Хаусмен Альфред Эдуард

Витковский Евгений

Избранные стихотворения

Избранные стихотворения[1]

Секрет полишинеля

Чего только не наворотила Европа за последние двадцать пять веков в своем отношении к сексу: от обожествления гермафродитов в античные времена и бисексуальности как единственно правильной и естественной для человека возможности — до смертной казни, назначаемой лицам, всего лишь заподозренным в нетрадиционной сексуальной ориентации. Привело это, помимо миллионов трагедий, к появлению тысяч и тысяч художественных произведений, порожденных чаще всего желанием сказать одними словами то, чего нельзя сказать другими, к бесконечному утончению искусства эвфемизма.

Вот таким сплошным эвфемизмом стала поэзия и жизнь одного из величайших европейских поэтов рубежа веков — Альфреда Эдуарда Хаусмена, поэзия совершенно у нас неизвестная или известная в столь недобросовестных (за самым малым исключением) переводах, что нынешняя книга почти целиком переведена заново. В нее вошли примерно две трети поэтического наследия Хаусмена; за полвека литературной работы создал он совсем немного, издал два небольших поэтических сборника да оставил нам в наследство груду черновиков, из которых потомки с трудом собрали еще примерно столько же.

Родился будущий поэт 26 марта в Фокбери, графство Ворстершир; он был старшим из семи детей адвоката Эдварда Хаусмена и Сары Джейн Хаусмен. Его брат Лоренс (1865–1959) и сестра Клеменс (1861–1955) также стали известными писателями. Еще в школе Альфред выделяется блестящими способностями, получает поэтические премии, — но пока что это была лишь игра. Восемнадцати лет, в 1877 году, Хаусмен выигрывает открытую стипендию и поступает в Сент-Джонс Колледж Оксфордского университета, где изучает классическую филологию: одних трудов Хаусмена в этой области хватило бы для бессмертия… но это было бы бессмертие в подстрочных примечаниях, в справочных изданиях по древним литературам. Судьба распорядилась иначе, судьбой его оказалась поэзия. Забегая вперед, отметим, как именно его стихи вошли в английский язык: обычай называть свои произведения строчками из каких-нибудь известных произведений свойствен не только некоторым отечественным литераторам — англоязычные поступают так же. В Америке даже подсчитывают, чьи строчки встречаются в заглавиях чаще прочих. Оказывается, что на первом месте — Библия, на втором — Шекспир, а на третьем — Хаусмен.

Именно в университете все и случилось. В 1881 году Хаусмен неожиданно провалился на выпускных экзаменах; возможно, причиной этому послужила несчастная любовь к однокурснику, Мозесу Джексону. ВОЗМОЖНО. Современные исследователи кое-что выяснили на этот счет. Всю свою жизнь и довольно долго после смерти Хаусмен считался человеком-загадкой. Он не имел семьи, его частная жизнь оставалась закрытой для всех, даже для братьев и сестер. Неизменно мрачный тон его поэзии, постоянные мотивы смерти, самосожаления, безнадежности, неудачной любви и одиночества всегда порождали много вопросов. Подлинный смысл некоторых его вещей казался тайной за семью печатями, — не для тех, разумеется, кто умел читать между строк, ну, и для людей одной с Хаусменом ориентации, смертельно опасной в викторианском обществе, не облегчавшей жизнь и позднее. Теперь считается, что эта тайна открыта. Адресат значительной части хаусменовской лирики — его сокурсник по Оксфорду Мозес Джон Джексон, оксфордский первый призер, атлет и, видимо, просто добродушный и отзывчивый парень. Об их отношениях точно известно следующее. На четвертом году учебы в Оксфорде Хаусмен вместе с Джексоном и Альфредом Поллардом снимали пять комнат на троих в доме напротив своего колледжа. Сначала Хаусмен был одним из лучших студентов, но положение стало быстро меняться, и дело закончилось тем, что он полностью провалил все последние экзамены (Джексон и Поллард заняли на них первые места). Год Хаусмен преподавал в школе, потом вернулся в университет и с немалым трудом получил «диплом без отличия».

Всё это совпало по времени со смертельной болезнью отца Хаусмена и серьезными финансовыми трудностями в семье. Карьера рухнула, и нищета стучалась в дверь. Но через некоторое время Хаусмену удается поступить на службу в лондонское патентное бюро. В этом ему помог Джексон, работавший там же. В Лондоне Хаусмен снимал одну квартиру вместе с Мозесом и его братом. После работы он просиживал вечера в библиотеке Британского музея, готовя свои первые научные работы, которые вскоре обеспечили ему известность и место в лондонском университете. В 1887 году Мозес Джексон сообщает Хаусмену о своей женитьбе и о предстоящем отъезде в Индию. Принято считать, что именно это потрясение и вызвало к жизни истинный свет в поэзии Хаусмена. Английские историки литературы не ограничились установлением этого факта и продвинулись весьма далеко в изучении частной жизни Хаусмена после 1887 года. Скажем здесь только, что известное и в России (после перевода, сделанного С. Маршаком, кстати, сильно исказившим оригинал) стихотворение Хаусмена «Oh who is that young sinner» описывает атмосферу в Англии во время процесса Оскара Уайльда, которая не могла не подействовать на Хаусмена самым тяжелым образом. Трудно сказать, насколько сочувствовал Хаусмен лично Уайльду. Но в этом стихотворении парня ведут в тюрьму всего лишь за то, что он — рыжий. Эвфемизм: рыжий — значит ирландец. Ирландцем Уайльд, конечно, был, но вели его в тюрьму не за это и не это объединяло его с Хаусменом. И такова была эпоха, что стихотворение в прижизненные сборники Хаусмена не попало, да и не могло попасть, скорее всего. Даже другой выдающийся поэт, лощеный денди, французский граф Робер де Монтескью-Фезансак (1855–1921) за всю жизнь так и не рискнул признаться в своей «ориентации», хотя во Франции это ему ничем особо не грозило. Но если граф, прямой потомок исторического д'Артаньяна, предпочитал помалкивать о том, что от женщин его тошнит, скромному служащему патентного бюро и филологу-античнику тем более оставалось лишь молчать, молчать и молчать.

Хаусмен был не только поэтом. Всю вторую половину своей жизни Хаусмен-ученый считался первым авторитетом в классической филологии в Европе: им изданы и прокомментированы труды многих латинских авторов, его статьи и переводы до сих пор цитируются и переиздаются (наиболее известно трехтомное кембриджское издание его научных статей, вышедшее в 1972 году). Его считают последним великим английским стилистом, его лекции и критические разборы — это классическая английская проза, ясная, точная, ироничная. Среди листьев его венка есть и такой — одно из фирменных блюд в парижском ресторане «La Tour d'Argent» (он был его частым посетителем) до сих пор носит его имя.

Но это из области анекдотической: мало ли кто придумал сыпать на лимон молотый кофе и закусывать им коньяк, мало ли почему макароны с грибами носят гордое название «макароны по-шаляпински», да и св. Бернар Клервосский уцелел в истории не только потому, что его имя дано породе собак. Прежде чем говорить о поэзии, нужно сказать о Хаусмене-филологе. Чуть ли не тридцать лет жизни (1903–1930) истратил он на очень странное дело: подготовил к печати, откомментировал и выпустил в пяти томах «Астрономику» римского поэта Марка Манилия, старшего современника Иисуса Христа. С точки зрения астрономии, возможно, этот древнейший из сохранившихся римских астрологических трактатов, безусловно, важен (издан и по-русски — М., 1993); но с точки зрения поэзии произведение это, по крылатому выражению В. Ф. Ходасевича, «ниже нуля». Хаусмен всерьез занимался Эсхилом и Ювеналом, но к филологии относился без личностных оценок и считал, что им в работе филолога вообще не место. М. Л. Гаспаров писал об этом: «Если мы представим себе науку, которая занимается тем, что переделывает свои объекты, — это будет что угодно, но не наука. Мы знаем, что совершенно избежать этого нельзя: перед нами всегда не изолированный объект, а контакт объекта с исследователем. Но задача науки — свести это к минимуму. В частности — не примешивать к исследованию оценку, к науке — критику. Не делить цветы на красивые и некрасивые. Английский филолог-классик А. Э. Хаусмен — сам очень талантливый поэт — говорил: "Если для вас Эсхил дороже Манилия — вы не настоящий филолог"».

Но такая точка зрения возможна лишь в идеале, и сам Гаспаров пишет о том, что если приходится в один день переводить безвестного, не очень талантливого баснописца давно минувших веков — и Овидия, это все-таки не одно и то же. Поэтому и Альфред Эдуард Хаусмен, оставивший нам так немного собственных стихов, все-таки не лорд Дуглас («Бози»), поэт, может быть, и одаренный, но чье имя кануло бы в Реку Времен, не будь оно связано с именем Уайльда. Хотя Дугласа и читают, и изучают, и даже переводят (увы, составителю этой книги тоже сей жребий выпал), но никому не придет в голову уравнять его поэтический дар с дарованием Хаусмена. И не потому, что вокруг — ни единого филолога. Просто «Бози» давно и хорошо издан… и пылится на той же верхней книжной полке, где стоят пять томов хаусменовского Манилия.

Внешняя канва жизни Хаусмена отчаянно бедна фактами. Он проработал десять лет в патентном бюро, но все более известными становились его работы в области классической филологии. В 1892 году он был приглашен на должность профессора латинского языка в Университетском колледже Лондона и прослужил там почти двадцать лет. Самое важное событие этих лет — в 1896 году в Англии вышла одна из самых совершенных поэтических книг поздневикторианской эпохи «Шропширский парень» («А Shropshire Lad»). Книга была издана за свой счет (после традиционного в таких случаях отказа издательства Макмиллан — история сохранила имя рецензента, не будем его вспоминать) Альфредом Эдвардом Хаусменом — даже имя поэта едва ли ассоциировалось с уже известным к тому времени ученым, специалистом по классической филологии, профессором Лондонского университета. Она была не сразу замечена, распродавалась плохо. Но во время первой мировой войны произошел перелом — после того как Хаусмен дал разрешение на помещение некоторых своих стихов в собрание, предназначенное для солдат в окопах: то, что любили и знали лишь немногие, стала знать наизусть вся Англия. Он много писал о молодых английских парнях… и здесь тоже был эвфемизм. Но профессор знал меру и не давал повода к инсинуациям: слишком жива была память о судьбе Уайльда.

В «Шропширском парне», вышедшем, когда поэту было уже тридцать семь лет, содержалось шестьдесят три стихотворения; в следующей и последней его прижизненной книге «Последние стихи» («Last Poems»), появившейся через двадцать шесть лег после первой, их было сорок одно. После смерти Хаусмена его брат, Лоренс Хаусмен (довольно известный в свое время литератор), издал то, что осталось в рабочих тетрадях, — еще около семидесяти стихотворений (в современных изданиях они делятся на две части — «Еще стихи» («More Poems») и «Дополнительные стихи» («Additional Poems»)). Это почти всё, — есть, впрочем, некоторое количество юмористических стихотворений, собранных воедино лишь в 1997 году, есть знаменитая пародия на античную драматургию (приводится в нашей книге в переводе М. Л. Гаспарова). Словом, сотни две стихотворений, почти исключительно миниатюр. Мало?.. Только количественно. По воздействию на англоязычную литеатуру XX века невероятно много.

О месте Хаусмена в поэзии можно говорить долго, перечисляя имена известных поэтов, восхищавшихся им и испытывавших его влияние (от Йейтса и Одена до Набокова), но проще всего сказать так: теперь стихи Хаусмена — это часть английского языка, а вершины его поэзии обязательно будут в своде лучшей мировой лирики, кем бы он ни составлялся.

Раз уж зашла речь о Набокове, необходимо отступление. Для Набокова Хаусмен — одно из пережитых влияний, важное условие в его литературной игре. В книге «Другие берега» — русском и во многом отличном от первоисточника варианте книги «Speak, Memory» — Набоков говорит о своих русских стихах кембриджского периода: «Как я ужаснулся бы, если бы тогда увидел, что сейчас вижу так ясно, — стилистическую зависимость моих русских построений от тех английских поэтов, от Марвелля до Хаусмена, которыми был заражен самый воздух моего тогдашнего быта». В английском варианте это место неузнаваемо — вместо Марвелла и Хаусмена там находятся поэты-георгианцы (очевидно, в первую очередь — неназванный Руперт Брук, которого Набоков переводил и которым восхищался). Зато в конце 13-й главы «Speak, Memory» Набоков, перечисляя немногие картины своей кембриджской жизни, оставшиеся в его памяти, упоминает рядом следующие три: «…П. М., врывающийся в мою комнату с экземпляром «Улисса», только что привезенным из Парижа; <…> Т., очень старый и немощный официант, проливающий суп на профессора Хаусмена, который тут же резко встает, как человек, Внезапно выведенный из состояния транса… Е. Харрисон (тьютор Набокова в Кембридже. — Прим. А. Кокотова), делающий мне неожиданный подарок — «Шропширского парня» — маленькую книжку стихов о молодых мужчинах и смерти».

Анекдот о супе подозрительно напоминает хрестоматийную историю об Альфреде Теннисоне, который, находясь на светском обеде, перевернул красивую тарелку, чтобы рассмотреть марку мастера, и вылил на себя всё содержимое. Возможно, что это аналог анекдота о декане в разбитом окне, выданного Себастьяном Найтом г-ну Гудмену в качестве своего кембриджского воспоминания. К слову, и Себастьян Найт — alter ego автора в набоковском романе «The Real Life of Sebastian Knight» — признается: «Я был бесконечно влюблен в страну, ставшую мне домом, <…> у меня бывали киплинговские настроения, бруковские настроения, хаусмановские настроения» (перевод А. Горянина и М. Мейлаха). В примечании к этому месту романа русский комментатор издания (Владимир Набоков. Романы. М., 1991) резонно пишет следующее: «О встречах (sic!) с Хаусменом — профессором Кембриджского университета — в обеденном зале (sic!!) колледжа и о его книге стихов Набоков вспоминает в английском варианте своей автобиографии "Память, говори"…» Думается, Набоков предвидел в будущем (пусть в отдаленном) появление такого комментария.

Вот так, пусть очень опосредованно, но всё же впервые повлиял Альфред Эдуард Хаусмен на русскую поэзию. Еще обширнее влияние Хаусмена на англоязычную часть наследия Набокова. Один из сложнейших и загадочнейших английских романов Набокова «Бледный огонь» («Pale Fire») буквально пропитан хаусменовскими мотивами. Читателю легко предположить, что Хаусмен — пятый участник цепочки взаимоотражений Набоков — Шейд — Кинбот — Градус. Вот кое-какие следы: годы жизни Хаусмена, заботливо указанные Набоковым в примечании к строке 920 поэмы Шейда, — 1859–1936, годы правления короля Земблы, поклонника Хаусмена, — 1936–1958 (разница в год — особая тема для Набокова), год смерти Шейда — 1959! И Кинбот, и Хаусмен (это стало широко известно приблизительно в то время, когда Haбоков писал свой роман) обладали ориентацией, столь часто обсуждаемой на страницах набоковской прозы. Стихи Хаусмена цитируются без упоминания автора в тексте романа, Кинбот прекрасно понимает сексуальную подоплеку знаменитого стихотворения Хаусмена «Атлету, умершему молодым», и дальнейшим примерам нет числа. «Бледный огонь» издан по-русски в двух переводах — один из них, первоначально выполненный Алексеем Цветковым, вдова Набокова отредактировала в духе своих представлений о русском языке и издала под собственным именем, второй выполнен С. Ильиным, и оба перевода сходны в том, что составить по ним представление об оригинале русский читатель пока не может.

Вернемся к Хаусмену. В 1911 году он становится профессором латинского языка Кембриджского университета; в Кембридже суждено ему прожить всю оставшуюся жизнь и там же умереть 30 апреля 1936 года, не увидев, как снова уходят на войну и снова гибнут дорогие его душе английские парни, вчера еще мальчишки. Событий, расположенных между этими двумя датами, немного: в 1922 году вышел адресованный Майклу Джексону сборник «Последние стихи», в 1931 году появилась в Германии совершенно скандальная статья-публикация «Praefando» («Непристойности»), собрание обсценных выдержек из латинских авторов. Написаны десятки статей, прочитаны десятки лекций — одну из них, быть может, важнейшую, читатель найдет в нашем издании; наконец, вышел в свет бесполезный пятитомный Марк Манилий.

Одинокий поэт словно закончил свои земные дела, ну, а то, что не закончено, оставил брату: тот и подготовил к печати посмертные сборники, о которых шла речь выше. Русские переводы Хаусмена впервые большой подборкой появились в «Антологии новой английской поэзии» (1937), однако переводы эти, как и практически все, изданные в СССР, в современном издании использовать оказалось невозможно: лишенные своей подразумеваемой тайны, стихи приобрели вульгарно-социальное звучание, да еще лишились филологической культуры автора. Лишь несколько стихотворений, переведенных поэтами-эмигрантами в 1950-е годы, оказались пригодны для переиздания.

Альфред Эдуард Хаусмен погребен рядом с церковью св. Лаврентия в Ладлоу, столько раз упомянутой в его стихах. Имя Хаусмена известно всему читающему миру. Теперь для русского читателя к этому имени прибавилась еще и книга его стихотворений, — многие мы приводим в нескольких переводах. Лишь в 2000 году у нас вышло в свет полное собрание стихотворений Оскара Уайльда — проклятый секрет Полишинеля мешал напечатать многие из них. Прочитать Хаусмена мешало иное — обычные наши лень и нелюбопытность. Да и легенда о Уайльде сложилась еще при его жизни, легенды же о Хаусмене нет… и, пожалуй, она не нужна. Хотя бы ради сохранения доброго имени Мозеса Джексона, которого Хаусмен любил до конца своих дней.

В заключение хочется принести благодарность издательству «Колонна» и основателю «Митиного Журнала» Дмитрию Волчеку, без чьей щедрой моральной и материальной помощи наше издание никогда бы не осуществилось.

Само издание подготовлено силами международного семинара поэтов-переводчиков, действующего при интернет-сайте «Век перевода» (www.vekperevoda.com) под руководством Е. Ваковского (Москва); членами семинара являются А. Беляков (Ярославль), В. Вотрин (Брюссель, Бельгия), Е. Галахов (Росток, Германия), М. Калинин (Рыбинск), Дж. Катар (Москва), А. Кокотов (Монреаль, Канада), Ш. Крол (Тель-Авив, Израиль), И. Полякова-Севостьянова (Сосновый Бор Ленинградской обл.), В. Резвый (Москва), Е. Фельдман (Омск), С. Шоргин (Москва). Активное участие в работе над книгой принял также Г. Бен (Лондон); кроме того, издательство благодарит академика М. Л. Гаспарова за разрешение использовать в книге его перевод «Отрывка из греческой трагедии».

Евгений Витковский, Алексей Кокотов

Шропширский парень (1896)

i

1887

На башне Кли{1} зажегся свет,

Он устремился ввысь,

И, словно бы ему вослед,

Везде огни зажглись.

На всех холмах огни горят:

Всем памятно сейчас,

Что пять десятков лет назад

Бог королеву спас.

Смотря на скопище огней,

Пылающих всю ночь,

Ребята, вспомним тех друзей,

Кто Богу смог помочь.

Они дрались от нас вдали,

Но нам не встретить их:

Герои эти не смогли

Спасти себя самих.

На склепах в Индии стоят

Шропширцев имена,

К могилам хэмпширских солдат

Льнет нильская волна.

За нашу родину они

Погибли на войне,

И зажигаем мы огни

В родившей их стране.

Чтоб королеву спас Господь,

Как в гимне мы поем,

И чтоб врагов перебороть,

Парней мы в битву шлем.

Не бойтесь: Бог ее хранит,

И мы — ее оплот.

Свой долг исполнит каждый бритт

И Бог ее спасет.

Перевод Г. Бена

1887

Зажгли мы ярко наш маяк,

Всем землям виден он,

Соседи дали тот же знак,

Пылает небосклон.

Огни в долинах и у гор,

Страна озарена —

Полвека минуло с тех пор,

Как спасена она.

Бог спас корону, но парням,

Что Богу помогли,

Не радоваться тем огням

И не топтать земли,

Где с небосводом заодно

Их души ввысь росли.

Они спасли корону, но

Себя лишь не спасли.

Светает в Азии. Восход

Могилы осветил.

В своем разливе каждый год

Их плиты моет Нил.

Они служили на войне

Виктории своей.

Огни горят по всей стране —

Мы молимся о Ней.

«Спаси, Господь, Ее», — поем,

Хор звонче во сто крат,

Знакомый голос слышен в нем,

И с нами тот солдат.

Спасет — сомнения развей,

Коль будешь столь же смел

И дашь таких же сыновей,

Как твой отец имел.

Перевод А. Кокотова

ii

Одетый в радужный наряд,

Стоит в цвету вишневый сад.

В лесу в снегу готовы ели

Встречать пасхальную неделю.

Но от семидесяти лет

Мне к двадцати возврата нет,

А даже двадцать лет назад

Уже мне было пятьдесят, —

Так в жизни наступала осень:

Уже мне не хватало вёсен.

Теперь я в лес пойти могу —

Смотреть вишневый сад в снегу.

Перевод Г. Бена

ii

Вишня, краше всех дерев,

На Пасху белое надев,

Стоит у перелеска там,

Снег развесив по ветвям.

Из жизненных моих семи

Десятков два уж отними,

Осталось весен пятьдесят,

А двадцать не придут назад.

Мне наблюдать цветенья час

Пятьдесят коротких раз.

Так я скорее побегу

Смотреть на вишню, всю в снегу!

Перевод О. Анстей

ii

Как лес неприветлив весною печальной,

Как гол накануне недели пасхальной!

А вишня уже приготовилась к ней:

Увешена белым вдоль тонких ветвей.

Стою и считаю: мои — семь десятков,

И прожиты два уже — и без остатка.

И два от семи мне придется отнять,

Останется мало: всего только пять.

Еще пятьдесят — не очень-то много

Мне весен встречать. И короткой дорогой

Осталось пройти и увидеть края,

Где снегом покрыта вся вишня моя.

Перевод А. Кокотова

iii

Новобранец

Оставь родимый Ладлоу,

С друзьями распростись,

Иди — и счастлив будь, пока

Здесь башня смотрит ввысь.

Вернешься в воскресенье,

Когда заря светла

И колокольня Ладлоу

Звонит в колокола.

Иль, может, в понедельник

Вернешься ты домой,

И зазвонят колокола:

«Вернулся наш герой».

Вернись домой героем —

Иль вовсе не вернись.

Ты будешь памятен, пока

Здесь башня смотрит ввысь.

Узнай в полуденных краях

Про плод своих побед:

Жалеет враг Британии,

Что ты рожден на свет.

А коль в полуденных краях

Твой смертный час придет,

То на сердца твоих друзей

Тяжелый ляжет гнет.

Оставь родимый Ладлоу,

Друзей в домах, в полях:

Ты всем им памятен, пока

На башне реет флаг.

Перевод Г. Бена

iv

Побудка

Просыпайся: сумрак мглистый

Тьмы завесу приподнял,

И корабль зари лучистый

На востоке воссиял.

Просыпайся: тень короче,

Тяжкий шаг ее слабей,

И шатер разбитой ночи

Истлевает вместе с ней.

Встань, ленивые убоги;

Утро в барабаны бьет,

Сокрушаются дороги:

«Кто-то там по нам пройдет?»

Просят города, селенья,

Колокольни, маяки;

Нет их чувству утоленья, —

Всех друзьями нареки.

Милый, встань: не преуспели

Те, кто солнцу изменил;

Стыдно нежиться в постели,

Если свеж и полон сил.

Крови странствовать охота,

Впрок дыханье не сберечь, —

Милый, встань: в конце похода

Всё равно придется лечь.

Перевод А. Белякова

iv

Reveille

Сумрак ночи в высях тонет.

Просыпайся, лежебока.

Солнце плещется в полоне

Алых отмелей востока.

Хватит нежиться в дремоте.

Свет расшвыривает дранки —

Крыша ночи вся в лохмотьях,

Пали наземь тьмы останки.

Полно, полно спать, ей-богу!

Чу! Подъем уж барабанят.

Ждет пустынная дорога —

Кто за край холмов заглянет?

Хоть маяк во мгле пролива

Виден с нашей колокольни,

Никогда еще сонливый

Не пленялся миром вольным.

В солнцем залитой постели

Спящий — счастья не имущий.

Просыпайся, в самом деле,

Спать — достойно ли живущих?

Глина спит, а кровь бродяжит,

Грудь покой хранить устанет.

Кончим путь, тогда и ляжем,

Спать нам времени достанет.

Перевод А. Кокотова

v

О, глянь, как лютики собой

Украсили простор,

Как с одуванчиками свой

Лелеют разговор!

О, можно ль мне с тобой пройти

Цветущим сим путем?

Мы налегке, рука в руке…

«Пойдем, мой друг, пойдем».

Ах, наша родина — весна,

Кровь — золотой нектар!

У счастья сходная цена,

Покуда мир не стар.

Но первой молодости цвет,

Увы, не навсегда.

Могу ли я обнять тебя?

«О да, мой друг, о да».

Есть и такие парни тут,

Горазды обокрасть:

Цветы бесстыдно оборвут —

И остывает страсть.

От них подальше сердце спрячь,

Любовь другая есть.

И в дождь, и в зной она со мной.

«Бог весть, мой друг, Бог весть».

О, ты, ей-Богу, не права!

Но затянулся путь.

Как зелена вокруг трава!

Пора и отдохнуть.

Что жизнь? Цветенья сладкий зной.

Мой свет, пообещай:

К мольбе убогой не будешь строгой.

«Прощай, мой друг, прощай».

Перевод А. Белякова

v

Везде одуванчики — только взгляни,

И в поле, и на меже.

Прислушайся, шепчут нам тихо они:

Такому не быть уже.

В том нету дурного, давай обойдем

Луга, соберем букет.

Ужели бояться нам за руки взяться?

— О да. Отчего же нет?

Для девушек день этот и для парней,

В крови — золотой пожар.

И будем сейчас веселиться скорей,

Пока еще мир не стар.

Весна простоит еще долго, но всё ж

Расцвет не вернуть никак.

Я руку свою вокруг обовью.

— Всё так, мой дружок. Всё так.

Ах, есть и такие, мне стыдно сказать,

Волочатся, чтоб украсть.

Как много готовых цветы оборвать

И бросить! Ну вот напасть!

Но будет спокойно со мною вдвоем,

Ты прочих должна забыть —

И всё для тебя отдам я, любя.

— Возможно, всё может быть.

Неужто не веришь? И город далек,

Ведь добрая миля есть.

Зачем мы стоим, словно нам невдомек,

Что проще намного сесть?

Весна отцветет, и ее не вернешь,

Вся жизнь наша как цветок.

Меня пожалей. Ты будешь моей!

— Нет, нет. И прощай, дружок.

Перевод А. Кокотова

vi

Если парень, бледен, слаб,

Рад от страсти удавиться,

Только ты одна могла б

Излечить его, девица.

Есть любовник у тебя.

Заплати за представленье,

И представит, не любя,

Он любовное томленье.

Заплати сполна, сполна,

Вспыхнут страсти не задаром…

Ночью ляжешь спать одна,

А любовник — с гонораром.

Перевод Е. Фельдмана

vii

Когда туман от Тима

До Ладлоу стоял,

Я в поле торопился —

На солнечный овал

Упряжку направлял.

Где черный дрозд укрылся

В листве от черных бед,

Насвистывал я песню,

И он свистел вослед —

Был прост его ответ:

«Приляг, веселый йомен!

Что толку зря вставать?

Друг тысячи рассветов

В конце ложится спать,

И в этом благодать».

Я пение услышал,

Клюв желтый уследил,

Схватил тяжелый камень

И бросил что есть сил:

Песню погасил.

Но душа осталась

Мелодией больна:

Где над тропой росистой

Тумана пелена,

Опять звучит она:

«Приляг, веселый йомен!

Ведь солнцу не свернуть,

И путь, к труду ведущий,

Принудит отдохнуть, —

То будет лучший путь».

Перевод А. Белякова

viii

Прощайте, дом, амбар, родник!

Прощай, Северн родной!

Запомни, Теренс, этот миг —

Я не вернусь домой.

Пылает солнце на лугу:

Кровь высохла — гляди!

А Морис всё лежит в стогу:

Мой нож — в его груди.

В урочный час нас дома нет,

Мать горевать должна:

Двух сыновей увел рассвет,

Останется одна.

Вот грешная рука моя —

Простимся в тишине;

Впредь ни покоса, ни жнивья

Моим рукам и мне.

Будь сильным, сохраняя стать,

Взыскуя чистоты,

До Ламмастайда доскакать

К закату должен ты.

Стог будет ждать меня вдали,

Овчарня помнить след,

Тарелка пребывать в пыли

И прокисать обед.

Перевод А. Белякова

ix

Уныньем залил лунный свет

Овцу и всё, что мог,

Хоть виселицы больше нет

У четырех дорог.

Вот так же раньше свет луны

Оберегал овец{2},

И неподвижно с вышины

На них взирал мертвец.

Мы в Шрусбери повисли в ряд,

Был глух последний стон, —

Здесь ночью поезда скорбят

О тех, кто днем казнен.

А тот, кто жив, не может спать,

Судьбы постигнув зло:

Он лучше многих мог бы стать,

Да вот не повезло.

И будет утренний финал

Затягивать нули

Вкруг шеи, что Господь создал

Отнюдь не для петли.

Прервется жизнь одним рывком,

И мертвый воспарит

Так твердо, будто босиком

На лестнице стоит.

Я буду караулить тьму,

И колокол пробьет

Наутро другу моему

Последних восемь нот.

Пусть спит от сущего вдали

Ровесник тех парней,

Которых овцы стерегли

В ночи минувших дней.

Перевод А. Белякова

x

Март

В зените — Солнца божество,

И два предвестника его

Засеребрились чистотой

На шерсти Овна золотой.

Крик буревестника… И вот

Разбит вещей привычный ход.

Все звери взволновались вдруг

Вступает мир в свой новый круг.

Лишь только хлынул свет с небес —

Искать нарциссы в дальний лес

Мальчишки двинулись гурьбой,

И в полдень — принесут с собой.

А вербы серебрятся, ждут —

За ними девочки идут.

Ломают ветки над прудом —

И каждая приносит в дом.

В домах, в полях — везде сейчас

Сердец желанья видит глаз.

Мое — сбылось бы… Мне нужна

В любви взаимность. Лишь она.

Перевод И. Поляковой-Севостьяновой

xii

Если снова толчея,

И народ возвеселился

В тех местах, где нынче я

Ненадолго поселился,

И в дому, где плоти пир,

Похоть с ненавистью правят, —

Пусть в дому, что пылен, сир,

Одного меня оставят.

Если люди те, что есть,

Позабыли тех, что были,

Значит, ненависть и честь

Люди тоже позабыли.

Кто есть кто у пар двоих,

Не гадай, застав их вместе:

Там всю ночь лежит жених

И не тянется к невесте.

Перевод Е. Фельдман

xiii

Когда мне было двадцать,

Мудрец сказал: «Смотри,

Раздай гинеи, фунты,

Но сердце — не дари.

Раздай рубины, жемчуг —

Пусть вольным будет ум».

Когда нам только двадцать,

Советы — лишний шум.

Когда мне было двадцать,

Мудрец сказал: «Гляди!

Отдать не сможешь даром

Ты сердца из груди.

Тебе расплатой станут

Печали и тоска…»

Мне — двадцать два. Я понял

Всю мудрость старика.

Перевод С. Шоргина

xiv

Нет легкости, чтоб душу

Всяк звать своею мог.

Не тороплюсь в дороге —

Ленив и одинок.

Ушла вся тяжесть в воду —

Молчать в том море мне…

Мои душа и сердце,

Бескрайний мир — на дне.

Безумен он безмерно:

Сквозь дня лазурный свет

Любому дарит душу,

Которой в теле нет!

Цветы не стали миррой.

Проходит день свой путь.

Вне вечности то сердце,

Покинувшее грудь.

По суетной дороге

Бреду я не спеша.

Дня судного в глубинах

Ждут сердце и душа.

Перевод И. Поляковой-Севостьяновой

xvi

Крапива пляшет на могиле,

А ветер — стыл.

Крапива пляшет на могиле

Того, кто сам себя убил.

Крапива пляшет, ветер в силе,

Луна в крови.

А человек лежит в могиле

Из-за любви.

Перевод М. Калинина

xviii

Я добродетелью блистал,

Когда любил я вас,

И в удивленье нарастал

Толпы хвалебный глас.

Не стали вы моей судьбой.

Прошел угар хмельной.

«Он снова стал самим собой!» —

Я слышу за спиной.

Перевод Е. Фельдмана

xviii

Когда я был в тебя влюблен,

Я чистый был и смелый;

Твердил народ со всех сторон,

Что я — как очумелый.

Теперь угас мой идеал,

Нет ничего былого,

И всюду говорят, что стал

Я сам собою снова.

Перевод Г. Бена

xix

Спортсмену, умирающему молодым

Когда ты выиграл забег,

Ты был нам богочеловек,

И, прославляя подвиг твой,

Мы все несли тебя домой.

Сейчас по этому пути

Тебя опять пришлось нести

Нам всем, скорбящим о больном,

Сквозь город в тот же самый дом.

Вовеки не вернешься ты

В поля, где слава — как цветы,

Которые сейчас цветут,

А завтра сникнут и умрут.

Твои глаза закрыты тьмой —

Они рекорд не видят твой.

Что крик болельщиков твоих,

Когда ты навсегда затих?

Уже не победишь ты тех,

Кто пережил былой успех

И славу вновь не обретут,

Хоть сами всё еще живут.

Так подними над головой

Величественный кубок свой,

Пока еще ты видишь свет

И не умолкло эхо лет.

Когда уйдешь ты в царство тьмы,

Все над тобой столпимся мы,

И не увянет твой венок,

Как вянет девичий цветок.

Перевод Г. Бена

xx

Люблю быть с небом тет-а-тет

Я наслажденья ради,

Но ничего на свете нет

Прекрасней водной глади.

Меня пленяет красота

Подлеска или луга,

Но свежесть их и чистота —

Дождей и рек заслуга.

На волны, быстрые как ртуть,

Смотрю я терпеливо.

И кажется: ещё чуть-чуть —

И сигану с обрыва,

Пока чудак, как я точь-в-точь,

Из тьмы, где рыбки зрятся,

Следит за мною и не прочь

Местами поменяться.

Перевод М. Калинина

xxi

Бридон Хилл

Над Бридоном в июне

Чист колокольный звон:

Объемлет оба графства,

Звучит со всех сторон —

Приносит счастье он.

Мы с ней воскресным утром

Здесь нежились в лугах,

Округой любовались,

Внимали пенью птах

Высоко в небесах.

Колокола звонили

До самых дальних сёл:

«Все в церковь, прихожане,

Молитвы час пришел».

Был сладок их глагол.

Я говорил любимой,

Пленен цветущим днем:

«О, свадебные звоны,

Под их мотив вдвоем

И мы во храм войдем».

Но сдался милый Бридон

Рождественским снегам:

Ты вознеслась так рано,

Пришлось расстаться нам —

Одна вошла во храм.

Бил колокол уныло —

Не жениха ль кляня?

Ты плакальщиц колонну

Вела во мраке дня —

Не дождалась меня.

Над Бридоном былая

Музыка всё слышней:

«Все в церковь, прихожане!»

О, звоны прежних дней!

Я скоро буду с ней.

Перевод А. Белякова

xxii

Когда по гулкой мостовой

Маршировал отряд,

Глазами встретился со мной

В строю один солдат.

Не сходятся гора с горой

И со зведой звезда…

И мы не встретимся с тобой

Нигде и никогда.

Объединяло что-то нас,

А что — не рассказать.

Но буду я и в смертный час

С тобой в душе шагать.

Перевод М. Калинина

xxiii

На ярмарку в Ладлоу парни идут табунами:

Горазды до девок и выпить любой не дурак.

Простые трудяги они с золотыми руками.

Как жаль, что не каждый до старости выдержит шаг.

На фабриках, пастбищах, кузницах, мельницах, фермах

Немало парней, про кого говорят: «Молодец!»,

Кто вышел умом и осанкой, товарищей верных,

Да только не каждый таким встретит жизни конец.

Эх, если б я мог угадать по заветным приметам,

Что именно этот бедняга умрет молодым!

Я руку пожал бы ему, обратившись с приветом,

А после смотрел бы, как пыль оседает за ним.

Провидческим даром, увы, я владею убого,

Не в силах дознаться — кто первым с дороги сойдет.

И снова чеканщик швырнет в переплавку немного

Блестящих монеток, не пущенных им в оборот.

Перевод М. Калинина

xxiv

Если взялся ты за труд,

Торопись, дела не ждут.

Если ж здесь потребны двое,

Позови — и я с тобою.

Позови — и я приду.

Что же медлишь ты? Я жду.

Если же я в землю лягу,

То не сделаю ни шагу.

Да, теперь, пока я жив,

Я приду на твой призыв.

Так зови, да поскорее —

Мертвым не приду к тебе я.

Перевод Г. Бена

xxv

Год миновал с тех самых пор,

С той встречи: я и он

Борьбой решали шумный спор,

И я был побежден.

От первых проблесков тепла

И до ненастных дней

Роз Харланд на прогулку шла

Лишь с лучшим из парней!

Вновь лучший с ней, но в этот раз

Не первый из борцов…

Милее тот, кто жив сейчас,

Десятка мертвецов.

Всегда у Фреда всё честь по чести,

И глиняный дом обжит.

Идем сейчас с Роз Харланд мы вместе.

В могиле Фред лежит.

Перевод И. Поляковой-Севостьяновой

XXV

Промчался ровно год с тех пор,

Когда я встретил Фреда,

И дракой кончился наш спор:

Он одержал победу.

Промчалось лето, и за ним,

Уже порой осенней,

Элиза с другом дорогим

Гуляет в воскресенье.

Но этот друг — совсем не Фред;

К ней ходит на свиданья,

Кто жив и кто на склоне лет

Оставит завещанье.

Дом Фреда — средь надгробных плит,

Вокруг — земля сырая.

Покуда Фред лежит и спит,

С Элизой я гуляю.

Перевод Г. Бена

xxvi

Я год назад среди полей

Гулял с любимою моей,

А тополь, шелестя листвой,

Беседовал с самим собой:

«Гулять да целоваться им

Вольно — влюбленным, молодым;

Поженятся иль нет — придет

Возлечь на ложе их черед,

Но ей лежать в могильном сне,

Ему — с другой наедине».

И правда: в нынешнем году

С другой любимой я иду,

И тополь так же надо мной

Шуршит серебряной листвой;

Безмолвен я, но, может быть,

Удастся милой различить

В шуршаньи листьев без труда:

Не за горами день, когда

Лежать в земле могильной мне,

А ей — с другим наедине.

Перевод В. Резвого

xxvii

«А кони мои? Всё в поле?

И новой довольны травой?

На сбруе звенит колокольчик?

Я слушал его, живой».

— Всё то же здесь. Топчутся кони,

И упряжь звенит у всех,

Хоть ты и лежишь под землею,

Что твой бороздил лемех.

«В футбол еще все играют

Там, на речном берегу?

Стоит ли вратарь в воротах,

В которых я встать не могу?»

— Да, мяч высоко взлетает.

Игра горяча, как встарь.

Сейчас он летит в ворота.

Поймает его вратарь.

«Наверно, моя невеста

Не слишком счастлива там?

Рыдать устала, родная,

В подушку по вечерам?»

— О, ей в постели нетрудно.

Ложится она не рыдать.

Пожалуй, она довольна.

Спокойно ты можешь спать.

«А друг мой себе нашел ли,

Пока я тут сох и тлел,

Постель хоть немного мягче,

Чем я отыскать сумел?»

— О да, старина, на зависть

Постель себе выбрал я.

И счастлива в ней невеста.

Не спрашивай только, чья.

Перевод А. Кокотова

xxviii

Уэльские марши

Стены Шрусбери слегка

Обняла Северн-река:

Два моста через поток —

Путь на запад и восток.

Флаг зари придет сюда

Сквозь Английские врата —

Вечер кровью изойдет

Там, где путь в Уэльс ведет.

Там, где полегли полки

Возле матушки-реки,

Там, где вороны пьяны

Древним праздником войны,

Где Северн-река несла

Вниз на Билдвоз волны зла,

Где героев вечный сон,

В рабство взял меня Саксон.

Грохот битвы старше нас,

Он рожден в недобрый час —

Не утихнет голос слез

Над отчизной павших грез.

В сердце у меня жива

Эта скорбная глава:

Бьются запад и восток,

Всяк по-своему жесток.

Наступают там и тут,

Кровь и пот рекой текут,

Смертью пахнет каждый миг,

Каждый воин — мой двойник.

Никому не распороть

Эту сросшуюся плоть,

Боль и ненависть сердец:

Ну когда же нам конец?

Ну когда же я, забыв

Отчей горечи мотив,

Упокоюсь на века,

Чтоб простила мать-река?

Перевод А. Белякова

xxx

Не первый я. Многим хотелось

Зла больше свершить, чем смелость

Позволила бы. И что ж —

Вновь ночь, и бросает в дрожь.

Так, верно, и их, бывало,

То в холод, то в жар бросало,

И в больших, чем мой, умах

Желанья удерживал страх.

Их тоже трясло в ознобе,

В одном им еще подобен —

В постель я улягусь ту же,

Где нет ни жары, ни стужи.

Что в душной ночи исцелит?

С могильных не дует плит

На лоб мой. И сводят с ума

И пламя, и лед, и тьма.

Перевод А. Кокотова

xxxi

Лес на холмах обеспокоен,

Вот ветра сильного порыв

Подлесок складывает вдвое,

Метелью листьев реку скрыв.

Терзал всё тот же ветер гневный

Лес, окружавший Урикон, —

То древний ветер в гневе древнем,

Но новый лес терзает он.

Я вижу римского солдата,

Взошедшего на этот холм,

В нем та же кровь текла когда-то

И тех же мыслей был он полн.

Как ветер буйный рвется в небо,

Так бунтовала гордость в нем, —

О, род людской спокоен не был!

И тем же я горю огнем.

Пусть ветер складывает вдвое

Подлесок — скоро стихнет он,

Давно уж пыль мой римский воин

И сгинул грозный Урикон.

Перевод А. Кокотова

xxxii

Из света, тьмы, из неба

Двенадцати ветров

Я дуновеньем жизни

Внесен под этот кров.

Мне скоро в путь бескрайний —

Я только вздоха жду…

Дай руку мне, поведай

Про радость и беду.

Проси чего захочешь —

Скорей, пока я тут;

Двенадцать румбов ветра

Опять меня зовут.

Перевод С. Шоргина

xxxiv

Новая любовница

«Уйди, ты мне противен, не буду я твоей;

Туда, где ты сгодишься, уйди, уйди скорей,

А здесь ты мне не нужен, твоей не буду я», —

Сказала на прощанье любимая моя.

Пойду туда, где я сгожусь, где ждет меня страна;

Мундир красивый, красный подарит мне она.

Его я буду чистить и гладить утюгом:

Солдатом королевы ходить я буду в нем.

Пойду туда, где я сгожусь, — служить своей стране.

Сержант меня невзлюбит, но будет добр ко мне:

Он даст мне завтрак и обед и угостит пивком.

Какая где невеста так поступит с женихом?

Пойду туда, где я сгожусь, пойду и встану в строй;

Нужны там многие, чтоб долг исполнить боевой.

И там, где будет строй редеть и поле — в мертвецах,

Наш враг меня увидит, и он почует страх.

Перевод Г. Бена

xxxv

Словно в сновиденье странном,

Злобно ширится вокруг

Жесткой дроби барабанной

Долгий и упорный звук.

Своего дождавшись часа,

Закружилась круговерть.

Это пушечное мясо

Марширует прямо в смерть.

Молодцы идут живые.

Пусть на запад и восток

Кости их лежат гнилые —

Не кончается поток.

Флейты свищут, горны воют,

Трубы весело дудят:

Сколько ни умрет героев,

Новых матери родят.

Перевод А. Кокотова

xxxvi

В ночи белея, путь лежит

Под полною луной.

В ночи белея, путь лежит

Прочь от моей родной.

Еще не время ветру дуть,

Вкруг тени залегли:

Стопы мои вершат свой путь

В мерцающей пыли.

Земля кругла, коль слух не врет,

Но путь прямым торят:

Влекись, влекись себе вперед —

Он приведет назад.

Пусть путник повернуть спешит,

Не скор возврат домой:

В ночи белея, путь лежит

Прочь от моей родной.

Перевод В. Вотрина

xxxvii

В холмах Уайра поезд наш

Пронзал изменчивый пейзаж,

А над закатной стороной,

Навек оставленная мной,

Вершина Кли издалека

Еще звала. Моя рука

Болела — было ей невмочь:

В то утро мы бежали прочь —

Друзья в родимой стороне

Чуть не сломали руку мне.

Рука, я говорил, прими

Разлуку с полем и людьми,

С землей товарищей моих —

Ты пожимала руки их.

Впредь будь чиста: случайный вздор

Навлек на нас с тобой позор.

Пусть знает Лондон, знает мир,

Чем славен гордый наш Шропшир.

На Темзе не должны считать,

Что сын Северна — подлый тать,

Забывший средь чужой земли

Друзей, оставленных вдали.

Я охладею, как мертвец,

Презрев богатство их сердец.

Я не забуду свой народ,

Покуда память не умрет.

Вернусь ли от столичных скверн

К тебе, мой Тим, к тебе, Северн?

Друзья, пусть дарит счастье вам

Зеленый холм, старинный храм,

Шум леса, плеск волны седой —

Вы сделали меня собой!

В мирских трудах при свете дня

Вы будете хранить меня,

Я пронесу, как верный друг,

До гроба крепость ваших рук!

Перевод А. Белякова

xxxviii

Вот западный ветер. Случалось ему

Друзей моих видеть милых.

Уносит к востоку в бескрайнюю тьму

Тепло их, вздыхая уныло.

Он грудь наполнял им, виски обвевал,

Играл волосами их вволю,

Язык их — слова из него создавал.

Но слов не услышу боле.

Их голос звучал, замирая и тая,

А после и вовсе стих.

Молчат имена, на восток пролетая, —

Мое и друзей моих.

Друзья, я на родине слышал вас ясно,

Но здесь ваша речь нема.

Меня вам уже не окликнуть. Напрасно

Зовете меня с холма.

Мы с ветром пришли из далекого края,

Где прожили так немного.

И в ночь нас уводит дорога пустая,

И вздохи слышны над дорогой.

Перевод А. Кокотова

xl

Повеял ветер злой зимы

Из дальней той страны,

Чьи фермы, шпили и холмы

Отсюда не видны.

Свою отраду там забыл

Я на свою беду;

По тем дорогам я ходил —

И больше не пойду.

Перевод Г. Бена

xl

Мне в душу мертвый ветер веет

Потерянной земли.

Что за холмами там светлеет,

Чьи шпили там вдали?

Я вспомнил ясно. В синей дымке

Могу теперь узнать

Свои счастливые тропинки,

Где мне уж не ступать.

Перевод А. Кокотова

xli

Утешителей я знал,

Если дома тосковал.

Всё в родимой стороне

Сожалело обо мне.

Был и долговечный холм

Человечьей боли полн.

С годом кратким мы вдвоем,

Зная о конце своем,

Шли дорогою одной —

Я за ним и он за мной.

Май пришел и распростер

Колокольчиков ковер,

Что синей воды, синей

Отраженья неба в ней.

С ветки желудь вниз упал,

Бледный крокус отцветал.

Осень шла в просторный дол.

С ней и я тихонько шел,

Как попутчик пешеход.

Облегчал мне душу год.

В сутолоке городской

Я один с моей тоской.

Будет каждый взгляд чужим,

Повстречавшийся с моим.

Он не горе разделить,

А меня лишь оценить

Хочет, полный суетой,

Уязвленный нищетой.

Здесь прохожий тороплив,

Слишком сам он несчастлив,

И для брата своего

Есть лишь злоба у него.

Перевод А. Кокотова

xlii

Веселый вожатый

Скитаясь утром рано

Тимьянной стороной

(Ручьи блестели. Залит

Весь мир был синевой),

Я юношу увидел

В тумане на лугах

С пером на круглой шляпе

И тросточкой в руках.

И дружественным видом

Был утру он под стать,

В глаза он заглянул мне,

Чтоб за собой позвать.

Куда? — спросил его я,

Но он не отвечал,

Показывал дорогу,

Смеялся и молчал.

И, за моими вожатым

С весельем устремясь,

Приязненные взгляды

Я всё ловил, смеясь.

Над пастбищами (были

Холмы внизу тихи,

Лишь только одиноко

Бродили пастухи),

Над крышами домишек,

Глядящих из садов,

Всех мельниц мимо, мимо

Далеких городов,

Всё что-то обещая,

Но слов не говоря,

Вожатый неуклонно

Куда-то вел меня.

И над страной цветущей

Вдруг начал ветер дуть,

Над каждой крышей флюгер

Указывал нам путь.

Вперед, за тенью тучи,

Летел, неутомим,

Вожатый мой. Спокойно

Я следовал за ним.

Как только буря мраком

Окутала холмы,

Заметил я, что в небе

Уже не только мы,

Что бурей в мире каждый

Был сад опустошен,

Что лепестков отцветших

Нес ветер миллион,

Что ураган воздушный

Поток наполнил свой

Из всех лесов осенних

Захваченной листвой,

Что унесенных смертью

Всех за собою влёк

Ликующий вожатый.

И впереди, далёк,

На крылышках сандалий

Летел по небу он,

С улыбкою веселой

Ведя наш легион.

Перевод А. Кокотова

xliii

Бессмертная часть

Рассвета ль первые лучи

Встречаю, грежу ли в ночи —

Моим костям твердить не лень:

«И снова ночь, и снова день.

Коль струпья чувства опадут

И мысли лягут в прах минут,

Душа и плоть сгорят навек —

Костьми продлится человек.

Язык, звучащий всякий час,

И мышцы, движущие нас,

И мозг, сей черепа улов,

С его жужжащим ульем снов —

Вся эта плоть в расцвете дней

Гордится силою своей:

Костям бессмертным, знай, спеши

Под игом бренныя души!

Закат далече и рассвет:

Ленивей ночи зверя нет,

Крадется, полноту суля,

Что будет долгой, как земля.

О вы, свершающие путь!

Вам невозможно отдохнуть, —

Ведь всяк, кто матерью рожден,

Рожать скелет приговорен.

На ложе праха верь во тьму,

Покорствуй долгу своему:

Потомство вечное яви —

Ночь жизни утром назови.

Усни далече от тревог,

Ни солнца жар тебе не впрок,

Ни ледяной зимы разбой, —

Ребенок выношен тобой.

Сосуд скудельный, не скорбя,

Мы обойдемся без тебя

В ночи грядущей, в новом дне».

Так кости говорили мне.

Недолговечен, уязвим,

Сегодня я хозяин им:

Плоть и душа, чета господ,

Угрюмых слуг влекут вперед,

Покуда не сгорела страсть

И мысли стелется напасть,

Покуда древней ночи стяг

Не взвился на моих костях.

Перевод А. Белякова

xliv

Быстро и чисто. Из пистолета.

О! Здесь ты, мой мальчик, прав.

Можно покончить с болезнью этой,

Только в могилу ее забрав.

О, ты подумал! Ясно представил

Что с тобой станет в недолгий срок.

Вовремя дуло в висок направил,

Благоразумно нажал курок.

Лучше сразу. Меньше позора.

Сам собой предан. Сам же в ответ

Взял и расчелся с душою, которой

Незачем было рождаться в свет.

Понял, что будущее — не за горами.

В нем — лишь болото, трясина, страх.

Выбрал стать прахом. Ты прав! Между нами,

Многие вещи — хуже, чем прах.

Душа-недоносок — всегда проклятье.

Каждый калека плодит калек.

Стоит ли жить, растлевая братьев?

Мальчик, ты умер как человек.

С жалостью ль, с завистью или с весельем

Мимо проходят свой и чужой.

Чистое празднуешь ты новоселье,

Необесчещен, вернулся домой.

Смерть всех утешит и успокоит.

Мальчик-мужчина, я знаю одно:

Этот венок мой немногого стоит,

Только увять ему — не суждено.

Перевод А. Кокотова

xliv

Пуля в лоб — легко, не спорю;

Смел ты, парень, — нечем крыть:

Не нашел леченья хвори —

И решил ее зарыть.

Ты обдумал это дело

И избрал дорогу в гроб,

Мудрым рано стал — и смело

Пистолет себе же в лоб…

Лучше рано, чем позднее,

Без мучений и стыда…

Вот бы трусу и злодею

Не рождаться никогда!

«Ждет нужда меня», — со страхом

Ты подумал в ранний час;

Хоть пошли доходы прахом,

Прах — не худшее для нас…

Всем погибель и утрату

Души падшие несут.

Мог сгубить ты душу брату —

Значит, верен был твой суд!

Тот грустя придет к могиле,

Этот — в зависти немой…

Ну а те, кто не грешили,

Пусть уходят прочь — домой.

Мирно спи на этом ложе!

Вот венок, что мной сплетен:

Дар не тот, что всех дороже,

Но прими — не вянет он.

Перевод С. Шоргина

xlviii

Уймись, душа, уймись, сними доспех картонный.

Тебе ли изменить божественный уклад?

С чего решила ты, что час глухой и сонный

Для нас с тобою был счастливее стократ?

О том, что мир жесток, а люди нечестивы,

Не знал я, задремав вдали от бурь и бед.

О том, что брата брат убьет из-за поживы,

Не ведал я, пока не родился на свет.

Теперь с неправдой я знаком не понаслышке.

Терзаясь: «Почему?», гляжу на мир земной

И радуюсь любой короткой передышке.

Уймись, душа, — добро не вечно под луной.

Божественный уклад неправеден от веку.

Рассудок никогда не хочет сердцу внять.

Предательство и страх привычны человеку.

Когда же я смогу смежить глаза опять?

Перевод М. Калинина

xlviii

Уймись, душа, уймись. Твоим оружьем хрупким

Глухонемой стены вовек не прошибешь.

Она тебя сильней. Что, если ты, голубка,

Немного стойкости у мысли позаймешь?

Подумай: прежде, там, в бездонности колодца

Ты вечность проспала, не зная ничего

О злобе человечьей. Что ж тебе неймется

В короткие часы сознанья твоего?

Теперь — с чего бы вдруг? — шатаюсь я по свету

И ясный воздух пью и радуюсь ему.

Уймись душа, уймись. Недолго длится это,

Перетерпи чуть-чуть и прянь обратно в тьму.

Болеет целый мир со времени Творенья,

Все чувства ни к чему. Испытаны давно

Страх, ужас, ненависть, презренье, возмущенье.

Зачем поднялся я? Когда вернусь на дно?

Перевод А. Кокотова

lii

Настоящий влюбленный

Он свистом звал ее в ночи,

Где клятвы всех сильней,

Очей влюбленные лучи

Таил в тени ветвей.

«Меня ты скоро меж людьми

Не сыщешь на Земле, —

Покрепче друга обними,

Пока восток во мгле.

Я буду в дальней стороне

И все-таки с тобой —

Ты первой и последней мне

Дарована судьбой».

Она пришла, отринув страх.

Сердца слились в одно.

Хоть ясно было в небесах,

В тени — еще темно.

«О милый, я дышу любя,

Но где же твой ответ?

Ты замер, будто у тебя

И вовсе сердца нет».

«О милая, сердечных сил

Хватало мне в пути,

Но я часы остановил —

Их вновь не завести».

«Что это падает, мой друг,

Подобьем влажных бус?

На языке откуда вдруг

Соленый моря вкус?»

«О, вероятно, этот нож

Всему виной — я сам

Им перерезал горло. Что ж,

Пора расстаться нам».

Немая ночь была чиста,

В ветвях терялся свет,

Когда влюбленная чета

Свершала свой обет.

Перевод А. Белякова

liv

Легло на сердце горе

При мысли о друзьях —

Цветущих, точно зори,

Девчонках и парнях.

У речек полноводных

Зарыли тех ребят;

В ночных полях холодных

Девчонки вечно спят.

Перевод В. Вотрина

lvi

День битвы

Вот рожок меня зовет

Нехотя идти вперед.

Пушки весело поют:

«Убеги иль сгибни тут!»

Значит, если я сбегу,

Много лет я жить смогу.

Побегу я во всю прыть —

Кто же хочет мертвым быть?

Но ведь кто сбежал, и тот

Всё ж когда-нибудь умрет.

Трус же будет погребен

Не под плач и не под стон.

Хоть опасен лучший шаг,

Предпочти его, смельчак:

Дай отпор и твердо стой —

И погибни как герой.

Перевод Г. Бена

lviii

В последний раз я в Ладлоу

Под бледною луной

С двумя друзьями вместе

Шагал к себе домой.

Но Нед теперь в остроге,

А Дик в земле сырой:

Один иду я в Ладлоу

Под бледною луной.

Перевод Г. Бена

lix

Остров Портленд

От Франции гладь звездных вод

До Англии легла;

В ночи тюремная встает

Портлендская скала.

Там, навсегда со свету сжит,

Свободу позабыл,

Вдали от родичей лежит

Тот, что мне другом был.

Пусть с миром навсегда уснет,

И видит сладкий сон,

И от былых дневных невзгод

В ночи спасется он.

Перевод В. Вотрина

lx

Мерцают за окном огни

И ни души вокруг.

На плечи куртку натяни —

Пора в дорогу, друг.

Забудь про всякий страх, когда

Пойдешь из дому прочь.

В пути за долгие года

Ты встретишь только ночь.

Перевод М. Калинина

lx

Померкший свет сгустился в мрак,

Огни горят чуть-чуть.

Так поднимись, возьми рюкзак,

Оставь друзей — и в путь!

Не бойся ничего: свой страх

Ты сможешь превозмочь.

Сейчас на всех твоих путях —

Одна лишь только ночь.

Перевод Г. Бена

lx

И ложные тоже погасли огни.

Стек на пол весь воск со свеч.

Иди. И спину свою разогни —

Мешок не оттянет плеч.

Не бойся. Чего там! Гляди не гляди,

Кругом беспросветный мрак.

Теперь на всем пути впереди

Всегда уже будет так.

Перевод А. Кокотова

lxii

«Теренций, это сущий вздор:

Ты в трапезе отменно скор;

Твое уменье пиво пить

Способно Вакха восхитить,

Стихи же, Господи прости,

До колик могут довести.

Корова старая мертва —

Покойся с миром, голова:

Сегодня нам вкушать, скорбя,

Мотив, что истребил тебя.

Поэту можно без затей

Замучить рифмами друзей,

Не вняв моленью их сердец:

Сыграй нам танец, наконец».

Ты тоже танцевать бы мог,

Свирель живее всяких строк.

Зачем садами хмель рожден,

На Тренте Бартон возведен?

Творцы ликеров там и тут

В искусстве Музу превзойдут,

Сильнее пенный солод их,

Чем Мильтона чеканный стих.

Эль — вот спасенье для парней,

С годами думы всё больней:

Взгляд в кубок оловянный кинь,

Реальность грубую отринь.

Ведь честность хороша в былом,

А злу не стать последним злом.

Я в Ладлоу намедни был,

На шумной ярмарке забыл

Свой галстук и пошел ко дну,

Пивную поглотив волну:

Мир расцветился без труда,

Я стал парнишка хоть куда,

На лоне грязевых зеркал

Я счастлив был, покуда спал.

Под сводом утренних небес

Мой дивный сон, увы, исчез:

Я был собой, мир был дырой,

Одежда — грязной и сырой,

Лишь сызнова начать игру

Мне оставалось поутру.

Покуда мир, что создал Бог,

Не более хорош, чем плох,

Покуда солнце и луна

Дарят несчастьями сполна,

Я жить хотел бы по уму,

Всегда готовый ко всему.

Пускай товар, ценимый мной,

Не столь игрист, как эль земной,

Из древа рода своего

Я для тебя извлек его.

Сей горький вкус узнай сейчас,

Чтоб не сломиться в горький час,

Умом и сердцем в злые дни

Ты мне окажешься сродни.

В угоду бедам и годам

Я дружбы нашей не предам.

Царь на Востоке был: цари

Там пировали до зари,

От сотни блюд часы подряд

Подспудно получая яд.

Царь начал собирать с нуля

Все яды, что родит земля.

Он с малых доз сполна познал

Ее убойный арсенал

И улыбался, с виду прост,

Заздравный подымая тост.

Приправив мясо мышьяком,

Следила чернь за ним тайком,

Стрихнином напитав вино,

Глаза поднять боялась, но,

Вся с лицами белей рубах,

Вкушала ядовитый страх. —

Нам летописи подтвердят,

Что умер старым Митридат.

Перевод А. Белякова

lxiii

Я над цветами спину гнул,

Чтоб в городе продать их.

Никто на них и не взглянул —

Не шли, наверно, к платью.

И я развеял семена их.

Пускай парнишка милый

Сорвет цветок, не вспоминая

Лежащего в могиле.

Хоть трудно выжить семенам —

Их губят птицы, зной, —

То тут зажжется вдруг, то там

Звезда во тьме ночной.

Пусть невезучим, как и я,

Даст каждою весной

Немного радости земля,

Покинутая мной.

Перевод А. Кокотова

Последние стихи (1923)

/Уже не ступим в лес,

Там лавров больше нет.

О, легких листьев тень!

Для Муз покров исчез…

А год стянулся в день,

Вечерний гаснет свет:

Да, лавров больше нет,

И мы не ступим в лес.

О, путь исчез, исчез

Под вековую сень,

В лес древний, до небес:

Блеск лавров там исчез…/

Перевод С. Шоргина

(по мотивам Теодора де Банвилля)

i

Запад

Неизбывна боль внутри.

— Друг, на запад не смотри!

Солнцу смерть уже видна

Дня, допитого до дна.

Фронта линия ясна:

Одинокая сосна,

Где застыли на краю

Облака в немом строю.

Хмуры братья и мужья,

Хмуры женщин сыновья

С думой вечною о том,

Где их родина и дом.

Мир широк, и в мире есть

И бесчестие, и честь.

В нем за тридевять земель

Есть компания и эль.

Но на запад молча сам

Я гляжу по вечерам,

И мой друг на сходе дня

Молча бродит вкруг меня.

Друг, на запад не гляди:

Сердце вырвешь из груди.

Не носи свою мечту

За предельную черту.

Там, где в чуждую страну

Нас призвали на войну,

Там за удочкой сейчас

Кто-то замер вместо нас.

Не вводи души в обман,

Не гони ее в туман,

Не оставь своих одежд

У несбывшихся надежд.

На реке, зовущей нас

Каждый день и каждый час

Нами нынче ни одна

Не разбужена волна.

Пусть обширен белый свет,

О возврате речи нет.

Где ты есть, и дальше будь,

О земле родной — забудь.

Попадание и взрыв, —

Вечен станет наш призыв.

Жив — судьбу благодари,

Но на запад — не смотри!

Перевод Е. Фельдмана

iii

Ее исчезли чары,

Страх перед ней пропал,

Засохли яды в жилах,

В руке врага — кинжал.

И королева мрака

Воскликнула, скорбя:

«О юный мой убийца,

Ждет завтра смерть тебя!»

О королева мрака!

Наверно, ты не лжешь.

Пускай умру я завтра,

Но нынче ты умрешь.

Перевод Г. Бена

v

Гренадер

Я королевой призван был.

Капрал твердил с побудки:

«Солдат получку заслужил

В тринадцать пенсов в сутки».

За эти деньги в должный срок

Снял штатское с себя я

И дошагал туда, где лег,

И больше не шагаю.

Во рту — сухмень, в глазу — слеза,

В затылке — грохот жуткий:

Вполне я расплатился за

Тринадцать пенсов в сутки.

Меж королевою и мной

Закончены все счеты,

А завтра снова встанет в строй

Пополненная рота.

И за сегодня, знать, скостят

Мне плату не на шутку:

В гробу не стоит ведь солдат

Тринадцать пенсов в сутки.

Перевод Г. Бена

vi

Улан

Из дома ушел я в уланы

(Кто с храбрым не ляжет в кровать?),

Из дома ушел я в уланы —

В могилу верхом гарцевать.

Приказано: без промедленья

Взять с бою чужую страну.

Я с храбрыми был в наступленьи

И с ними навеки засну.

Они по себе научали

Как следует бой принимать

И гибель достойно встречали

(Кто с храбрым не ляжет в кровать?).

Так вот вам ответ, без обмана:

Из дома уйду я в уланы

(Кто с храбрым не ляжет в кровать?).

Я с храбрыми лягу под плиты

На глиняные топчаны.

И, завоеваньями сыты,

Придут эскадроны с войны.

И ветер взъерошит султаны,

Девчонки начнут ворковать,

Торжественным зрелищем пьяны:

«Кто с храбрым не ляжет в кровать?»

Так вот вам ответ, без обмана:

Из дома уйду я в уланы

(Кто с храбрым не ляжет в кровать?).

Перевод В. Резвого

vii

Вновь музыка слышна

В тиши долин зеленых,

Тревожит холмы она

И слух влюбленных.

Минуя лес и луг,

Минуя жизнь — куда-то.

Под флейту и мерный стук

Идут солдаты.

Дана солдату власть

В день мрачный иль погожий

Сердца служанок красть,

Мужские — тоже.

Заслышав шаг солдат,

И парень, и зазноба,

Под кустиком лежа, в лад

Вздыхают оба.

И — смерть вздохнет в ответ.

Преграды вдруг не стало:

В безмолвье, солдатам вслед,

Прогрохотала…

Перевод И. Поляковой-Севостьяновой

viii

В дом с войны ведет дорога.

После воинских трудов

Посиди в тиши немного,

Покоритель городов.

«Здравствуй, друг!» — кругом несется,

Мир настал, конец войне.

На лугу твой конь пасется,

Вон уздечка — на стене.

Отдыхай, солдат, по праву!

И раскисшая земля,

И сражения во славу

Кайзера и короля —

Всё прошло, и ждет награда.

Конь, пасись! Ржавей, узда!

Сядь, солдат! Тебе здесь рады.

Приходи сюда всегда.

Перевод И. Поляковой-Севостьяновой

ix

Каштан роняет факелы, кружится

Боярышника цвет — поди поймай!

В плену дождя — домов слепые лица.

Дай кружку, милый! Умирает Май.

Весна продлила оскуденье наше,

Богатый собран урожай невзгод.

Грядущий май, наверно, будет краше,

Но с ним придет наш двадцать пятый год!

Уж верно, мы не первыми в таверну

Ретировались, буре за стеной

Отдав мечты и проклиная скверну,

Которой создан грубый мир земной.

Несправедливость властвует судьбою:

Сродненным душам воздаянья нет.

Веселье позади, и нам с тобою

Нести до гроба убиенный свет.

Несправедливость… Дай же кружку, милый!

В подлунном мире мы — не короли.

Удел людской — вот наш удел унылый:

Хотим Луну, а ляжем в прах Земли.

Сегодня туча к нам явилась в гости —

Ей завтра быть вдали от этих мест,

Иная плоть сожмет иные кости,

Иную грудь уныние изъест.

Нам вечность дарит беды непреложно,

Наш гордый прах — ее прямая цель,

Но эту ношу выдержать возможно.

Подставь плечо под небо. Пей свой эль.

Перевод А. Белякова

ix

Каштан бросает факел; рвут ветра

С боярышника за цветком цветок;

В незрячих окнах — ливень до утра.

Дай кружку, милый; маю вышел срок.

Прожитых весен убывает счет —

Стал на одну скуднее наш запас;

Погожим май вернется через год,

Но… двадцать пятый год пойдет для нас.

Нет, мы не первые в тавернах пьем.

Пока всё то, чем дорожат сердца

Швыряет в бездну буря, — и клянем

Мир и тупую злость его творца.

Таков небесный произвол — отнять

У обреченных душ всё, что ни есть

Ътрадного, пока, глупцам под стать,

Бредем к могиле, для чего — Бог весть.

Пусть произвол; дай кружку, милый друг, —

Мы не царями родились на свет,

Удел наш — тот же, что у всех вокруг:

О чуде молим, но ответа — нет.

Сегодня в небе нависает мрак,

А завтра туча минет стороной;

Плоть облечет уже не наш костяк,

И мыкаться душе — в груди иной.

Терзать охваченный гордыней прах —

Бессрочной вечности слепая цель;

То внове ль нам? — снесем и боль, и страх.

Взвали на плечи мир — и пей свой эль.

Перевод Дж. Катара

xi

Лишь рассвело — забот не счесть:

Встань, вымойся, костюм надень…

Я должен думать, пить и есть,

Работать (для чего — Бог весть),

И так вот — каждый день.

Всё как обычно — чист, одет…

Но отдохнуть бы мне сейчас.

Терзает боль — сильнее нет.

Что должен — делал много лет…

И сделаю не раз.

Перевод И. Поляковой-Севостьяновой

xi

На небе солнце золотится,

Оно встает, и я встаю:

Мне надо завтракать и бриться,

Потом зачем-то торопиться

Работу выполнять свою.

Как часто, соберясь в дорогу,

Я рано должен был вставать!

Так дайте отдых, ради Бога!

Пять тысяч раз я делал много

И много сделаю опять.

Перевод Г. Бена

xii

Закон людей, закон от Бога,

Кто хочет, пусть исполнит строго.

Но только мне не нужен он,

Себе оставьте свой закон.

Займусь своими я делами,

А вы — свои устройте сами.

Поступки ваши я сужу,

Но вам законом не грожу.

Ведите жизнь по вашей воле,

В мою не вмешиваясь боле…

Но эти речи им претят —

Они сломить меня хотят,

Чтоб я их тешил до упада

Под страхом тюрем, плахи, ада.

Взбесились человек и Бог —

Кто это выдержать бы смог?

Отнюдь не я, пришелец пленный

В не мною созданной Вселенной.

За ними правда или нет,

В их глупой власти — целый свет;

И коль, душа, нам хода нету

С Земли на лучшую планету, —

Блюди, как можешь, до конца

Закон людей, закон Творца.

Перевод Е. Галахова

xiii

Дезертир

«Проснись, я слышал, будто в штабе

Бил барабан!»

«Так то телегу на ухабе

Тряхнуло. Спи, буян!

Тебе нет вовсе угомону,

Всё не до сна!

Ты лучше б застрелил ворону,

Кричащую: "Война!"»

«Я слышу горн! Тревогу, статься,

Трубят посты.

Мои друзья собрались драться!

А что же я — в кусты?»

«Опять в дорогу приневолишь

Тебя собрать?

Сейчас полпятого всего лишь,

Давай-ка лучше спать!»

«Молчи, решенья не сменю я,

Назавтра — в бой!

Зазря ты распустила нюни —

Уйду, и Бог с тобой!

Обильна будет смерти жатва,

Но долг есть долг. Прощай, я ухожу».

«А клятва?!»

«Какой в них нынче толк?»

«Могила воину милее

Одра любви.

Напрасно верила тебе я,

Обман у вас в крови!

На запад следуют герои

И на восток

С молитвою, чтоб ретивое

Пробил свинца кусок.

Идут они, судьбою схожи,

Идут, пока

Со смертью не разделят ложе

На вечные века».

Перевод М. Калинина

xv

Восемь часов

Стоял и слушал он, как с башни

При ярком свете утренних лучей —

Один, два, три, четыре — звон всегдашний

Слетал на площадь и людей.

И он под виселицей клял постылый

Земной удел свой, что его сгубил.

И тут-то башня напрягла все силы —

И час пробил.

Перевод Г. Бена

xvii

АСТРОНОМИЯ

Сошли Медведицы с небес

За снежных гор изгиб.

Когда б товарищ мой воскрес,

Что в Африке погиб!

Одним медали и чины

И список теплых мест.

Над ним — как символ тишины —

Зажегся Южный Крест.

Не заглянуть за край земли

Бедняге никогда.

В могильной теплится пыли

Полярная Звезда.

Перевод М. Калинина

xviii

На холм и камень струится дождь.

Башмак в грязи увяз.

Спокойной ночи, мальчик мой.

Всё сделано. Пора домой.

И я уйду сейчас.

Назавтра ранить не будет так

Отсутствие твое.

Избавит время нас от слез,

Излечит боль, что ты принес,

Уйдя в небытие.

Дорога бежит, огибая холм,

Там — ширь, и даль бурлит.

И целый мир бессмертья ждет.

Но память — здесь, и мысль бредет

Среди могильных плит.

Не вечно с неба сочится дождь.

И будут дни чисты.

Мой путь в чудесные края

Разделят добрые друзья,

Не худшие, чем ты.

А ныне — дом разрушен и вновь

Не будет возведен.

О человек! Лежать во мгле,

В размокшей от дождя земле

Когда-то был ты рожден.

Перевод И. Поляковой-Севостьяновой

xviii

Вода стекает с камня в глину,

Чтоб хлюпать под ногой.

Всё сделал я, что должен был,

Я отвернулся, я забыл,

Я ухожу домой.

Прощай, мой друг; ничто не вечно

И наша дружба тоже.

И завтра будут позади

Моя госка и боль в груди —

Всё время уничтожит.

И мир мне ширь свою откроет

С дороги на холме.

Смогу я быстро в пыль стереть

Воспоминанья все. И впредь

Сюда нет ходу мне.

Не круглый год дождю идти,

Хоть низко тучи кружат.

Еще увижу небо я,

И обойдем мы все края

С другим, тебя не хуже.

Дом рухнул. Не отстроишь снова.

Нельзя помочь беде.

О мать! Как, счастия полна,

Рожала, мучаясь, она

Тебя — лежать в воде.

Перевод А. Кокотова

xxi

Кончают танец феи

У светоносных вод;

С востока, розовея,

На нас заря плывет,

Огарки дотлевают,

Впускают ставни свет.

И юноша вздыхает:

На плату денег нет.

Перевод Г. Бена

xxii

Цветы вокруг терновника,

Шипа — ни одного;

В апреле — час любовника,

Час лжи и час его.

Но в сентябре загублено

Несжатое жнивье;

И это — час возлюбленной,

Час правды, час ее.

Перевод Г. Бена

xxiv

Эпиталама

Гименея пробил час,

Сын Урании — средь нас,

Любящих веселый друг,

Бог союзов и разлук.

Шафер благостно притих,

Ищет милую жених:

Друг тебя подводит к ней —

Той, что любит всех сильней.

Сонным солнцем осиян,

Затихает Океан.

Сумерки следят тайком

За счастливым женихом,

И звезда с ночных высот

Бодрствовать в постель зовет.

О счастливец! Геспер дал

Всё, о чем жених мечтал.

Всех, кто утром вышел в путь,

Геспер хочет в дом вернуть.

Ожидают испокон

Сына — мать, овцу — загон,

Птицу — гнездышко в нощи,

Ты ж невесту отыщи.

Сокровенною мечтой

Полон кубок золотой,

Средоточье светлых грез

Ты сквозь тернии пронес,

И сегодня без потерь

Тайну Господу доверь.

Отлетели шум и свет

В дальний край, где ночи нет.

Тени спутали пути —

В поле тропку не найти,

И вокруг земной оси

Тишина на небеси.

Звезды сладостный уют

Ложу брачному дают,

Чтобы дети сей земли

Гниль времен превозмогли.

Всё вокруг спокойно спит —

Ни волнений, ни обид.

Спи среди земли родной

И, свершая путь земной,

Ангелам семьи доверь

Охранять родную дверь.

Перевод А. Белякова

xxv

Оракулы

В Додоне гору видел я, там Зевса был оракул —

Огромный дуб, а на дубу — листвы священной дрожь,

Из-под корней источник бил, который пел и плакал,

А эхо множило вокруг божественную ложь.

Я с любопытством оглядел древнейшей веры завязь,

Святыню вопросил, и мне прошелестел ответ.

Из углубления в скале сивилла показалась

И крикнула, что я умру и мне надежды нет.

Сивилла, милая, твой крик в душе моей остался,

Но только пену с губ смахни, себя не бей ты в грудь.

Ты говоришь, что я умру, — а кто бы сомневался?

Какая разница — в воде или в вине тонуть?

«Грядет с востока грозный царь, безжалостный в гордыне.

К Элладе воинство его за валом катит вал.

Но без причины льющий кровь — погибнет на чужбине».

Спартанцы ждали. Легкий бриз их волосы трепал.

Перевод М. Калинина

xxvi

Луна встает, моя любовь,

Ветра грозят дождями.

Лежим мы врозь, моя любовь,

И море между нами.

Не знаю я, моя любовь,

Дождь льет ли над тобою.

Ты тоже спишь, моя любовь,

Не зная, что со мною.

Перевод Г. Бена

xxviii

Лучи зари грустны, как мрак,

А вечер — злой и хмурый.

В ночи, дрожа, лежит бедняк.

Уходит год понурый.

И в жизни горестной моей

Мне утешенья мало,

Что в мире множество людей

Удач совсем не знало.

Перевод Г. Бена

xxix

Ты от грома не проснешься,

Не разбудит и набат.

Пусть звезда с небес упала,

Пусть гроза сметает скалы —

В страхе ты не встрепенешься,

Позади война, солдат.

Марш, победа — где они?

Ляг и мирно отдохни…

Позади — муштра, атака,

Раны, жар и лазарет.

Смолкли барабан с трубой,

Что мужчин бросают в бой.

Флейты вопль звенит из мрака,

Льется кровь. Твоя? О нет.

Юность кровью истекла.

Отдохнуть пора пришла.

Спи, мой друг. Француз ликует!

Лондон в пепле, Виндзор пал…

Плащ из глины скрыл тебя.

Мы в окопах — без тебя.

Полк безглавый атакует,

Плыть на дно — наш час настал.

Храбрость, дружба, бой, мечты…

Не проснешься больше ты.

Перевод И. Поляковой-Севостьяновой

xxx

Грехоцвет

В раздумьях не заметив,

Как день сошел на нет,

С могилы на распутье

Сорвал я грехоцвет.

В могиле той закопан

Самоубийцы прах

На четырех дорогах,

На четырех ветрах.

Поник бесцветный венчик,

Но заиграл рассвет,

И стал небесно-синим

Невзрачный грехоцвет.

Он отгоняет порчу,

Взрастя во тьме ночей

Из сердца, что страдало

Других сердец горчей.

Добро не просто сделать

Покойнику в ответ,

Но в ладанку на шею

Зашил я грехоцвет.

Перевод М. Калинина

xxxi

Адовы врата

Пустошью лежал наш путь.

С неба оседала муть

Сумерек. Вдали стоял

Город, как скопленье скал,

Как гранитная гряда,

Не давая никогда

Тени. А на гребнях стен

Тлел костров сигнальных тлен.

И сказал вожатый мой,

В город мрачный и немой

Ткнув лучиною перста:

«Это — Адовы врата».

У подножья стен во мгле,

По обугленной земле

Искры бегали. На миг

Долу взором я поник.

Спутник тут же произнес,

Упреждая мой вопрос:

«Там, в подземной глубине,

Грешники горят в огне…»

В небе с примесью свинца

Чахли звезды. До конца

Скорбный путь я оглядел,

Список дум своих и дел

В голове перелистав.

Вспомнил всё, в чем был неправ;

О растраченных годах;

О морях и городах,

Где в бродячей жизни был;

Вспомнил всех, кого любил.

Жизнь бродягу привела

К бездне ужаса и зла,

Где рассветный луч немел,

Где зловещий замок мрел,

Где у закопченных врат

Страж бродил вперед-назад,

Гладила мушкет ладонь,

А одет он был в огонь.

Увидав солдата стать,

Тут же стал я вспоминать,

Почему — и сам не знал,

Как когда-то воевал,

О походах боевых,

Биваках и часовых.

Вздыбился под небо ад,

Черен был тяжелый взгляд,

И земля в ответ ступне

Горестно молчала. Мне

Было странно, но солдат

Двигался как автомат

И ни разу не взглянул

В нашу сторону. Смекнул

Я — у воина огня

Вместо сердца головня.

Вдруг я стал белей холста —

У подъемного моста

Смерть и Грех встречали нас.

Смерть — с ключом, а Грех тотчас

Меч владыке протянул.

Я безносой подмигнул:

«Славный у тебя оскал!»

Стражник голос услыхал,

Обернулся… Что за бред?!

Это был дружище Нэд!

Нэд к воротам встал спиной

И пришедшего со мной

Взял на мушку. Между тем

Город загудел, совсем

Как в колоде пчельный рой,

Как народ, встречавший строй

Славной армии своей,

Приторочившей трофей

К королевскому седлу.

Ад владыке пел хвалу,

Поднимая страшный гул,

И ворота распахнул.

Но глазам вошедших в раж

Здесь предстал мятежный страж,

Коему доспех ковал

Лучший в пекле арсенал.

Справа — Смерть, а слева — Грех

Были к Нэду ближе всех,

Но напасть на бунтаря

Побоялись, и не зря.

Сатана, рассвирепев,

На него обрушил гнев

Яркой молнией. Мушкет

Тихо кашлянул в ответ.

Рухнул наземь Сатана.

Содрогнулся ад до дна.

И многоголосый стон

Полетел под небосклон.

Ужас был низложен вмиг.

Оглядевшись, я постиг:

С другом мы вдвоем стоим

Перед городом пустым.

Помолчали мы чуть-чуть

И пошли в обратный путь

В нерушимой тишине.

Шелушилось на броне

Меркнущих солдатских лат

Пламя вечное. Свой взгляд

Не умел я отвести.

Вместе мы на полпути

Оглянулись — город спал

И в погоню не послал.

Перевод М. Калинина

xxxii

Я жаждой вскормлен жгучей.

Мальчишкой — как мечтал!

(Вокруг был лес дремучий,

Мир юностью блистал.)

Не бой и не томленье —

Мечтал друзей собрать,

Что за мои стремленья

Пошли бы умирать…

Нашел их. Всяк был верным

И храбрым до конца.

И сердцем я безмерным

Их поглотил сердца.

Я не сберег их души.

За море лег их след.

Они нашли шесть футов суши,

И всё. Их больше нет.

Перевод И. Поляковой-Севостьяновой

xxxv

Я часто в бытность малышом

На ярмарке гулял.

Купить хотел я всё кругом,

Но кто бы денег дал…

Шумит как прежде балаган,

Давно плачу я за Себя…

Но где же мальчуган —

Горящие глаза?

Трещит от мыслей голова.

Я обречен страдать

Из-за того, что дважды два —

Четыре, а не пять.

Перевод М. Калинина

xxxvi

Революция

На запад катятся колеса мрака,

И яркую зарю родил восток,

А злую темень призраков и страха

Прогнал ласкающих лучей поток.

Но над землей от края и до края —

От Альп до тихоокеанских вод —

Крадется ночь, от нас луну скрывая,

Тьма грозная к нам медленно ползет.

Хоть светит в небе солнце золотое,

Полуденные башни бьют в набат:

Немою мглой, рожденной под землею,

Того и жди, весь будет мир объят.

Перевод Г. Бена

xxxvii

Эпитафия армии наёмников

В тот час, когда валились неба своды

И колебались основанья гор,

Наемных этих войск погибли взводы,

Усердно выполняя договор.

Они плечами небо поддержали,

Остановили буйный сдвиг земли,

Что Бог покинул, честно отстояли

И за паек вселенную спасли.

Перевод А. Браиловского

xxxvii

Эпитафия армии наёмников

Весь небосвод накренился огромный,

И содрогнулась земная твердь.

Вы не оставили труд свой наемный,

Приняли плату и приняли смерть.

Бог отступился. Вы не отступили.

Слово есть слово. И потому

Мир от погибели вы сохранили,

Наняты сходно в помощь ему.

Перевод А. Кокотова

xl

О звуках гаснущего лета

И майской белизны,

О дивных песнях чародейки

Мне речи не нужны —

Мы с нею так давно знакомы

И так давно дружны.

Сосна роняет шишки в хвою

Близ сонного пруда,

Кукушка попусту считает

Грядущие года,

Цветок осенний просит верить,

Что позади беда.

Взгляни: сияют под лучами

На травах жемчуга,

И строгим строем под луною

Всю ночь стоят стога,

Пестреет вихрь листвою буков,

Раздетых донага!

Владей, как я владел порою, —

Отныне всё твое:

Холмы, и долы, и дорога,

И вязы вдоль нее, —

Край, где мой лес многоколонный

Прошепчет про житье.

И знай, что разума и сердца

Природа лишена,

Ей наши судьбы безразличны

И наши имена,

И чьи следы остались в росах —

Не ведает она.

Перевод С. Шоргина

xl

Не говори мне, — слова излишни, —

О чем колдунья поет

Под сводами убеленного терна

Под отзвук сентябрьских нот, —

Мне ведомы все ее повадки,

Мы в дружбе не первый год.

На бурый мох у сонного плеса

Бросает шишку сосна;

Весь день кричит в никуда кукушка,

В долинных рощах — одна;

И радость странствий баюкает сердце,

Вычерпанное до дна.

Неверный отсвет роняет в травы

Изменчивая пора;

Призваны в строй под лунами жатвы,

Снопы стоят до утра;

И буки к зиме срывают одежды,

Пятная листвой ветра.

Прими в удел, как я, эту осень,

Всё, что без спора отдам, —

Страны, где вязы в полях, и дорога,

Блестя, уводит к холмам,

И шорохом полнятся чащи леса —

Многоколонный храм.

Ибо природа — бездумна, бездушна,

Ей ни к чему ответ,

Что за чужак, преступив границу,

В лугах оставит свой след;

Не спросит, с зарей рассыпая росы,

Мои они или нет.

Перевод Дж. Катара

xl

Не говори, о чем колдунья

Поет, напев творя,

В цветеньи майском белоснежном,

В отавах сентября, —

Я знаю все ее повадки,

Не говори же зря.

Сосна роняет шишку наземь

Над тихою водой;

Весь день кукушки кукованью

Внимает лес густой;

И сердце смертное смущает

Бессмертник золотой.

Ложатся блеска переливы

На травянистый луг;

Или стоят снопы рядами

И свет луны вокруг;

Или, ветрам отдавший листья,

Ждет зиму мощный бук.

Оставь мне время года, сам же

Хоть всем владей в стране,

Где горный путь над долом вязов

Сверкает в вышине,

Где шорох колоннады леса,

Принадлежащей мне.

Ведь бессердечной и бесстрастной

Природе всё равно,

Не скажет луг, что в нем пришельцу

Ступать запрещено,

Иль поле росное под утро, —

Что не твое оно.

Перевод Ш. Крола

xli

Звон отпевания любви{3}

Раз вечером, после работы

Домой возвратившись с полей,

Сойдутся соседи. И кто-то

Вдруг вспомнит о флейте моей.

Лишь свет по лугам разольется,

Решатся за нею послать.

И флейта найдется,

И станут они танцевать.

И каждый почувствует счастье

Средь этих занятий простых —

И дедушка, глядя с участьем,

Как ветер кружит молодых,

И я, над землею поднявшись,

За музыкой вслед устремясь,

И день, задержавшись,

На звук ее оборотясь.

Взглянув, как танцор загорелый

С зазнобою пляшет своей,

Том Энни обнимет несмело

И тоже закружится с ней.

Глаза она тихо поднимет.

Как сладко обоим молчать!

И музыка с ними,

И флейте весь вечер звучать.

Вдали уже ночь. Нам же света

Довольно еще над землей.

Лучами равнина согрета,

Уснула, не тронута тьмой.

Но нет — зеленеющий клевер

Растаял средь быстрых теней.

И милый наш Север

Уже всё темней и темней.

Пусть тени еще торопливей,

Мне с флейтой не страшно моей.

Быстрей, веселее, счастливей

Танцуйте, кружитесь за ней.

Стемнеет — и вечер как не был,

Назавтра уйдете в поля,

А музыка в небо. И в землю я.

Перевод А. Кокотова

xli

Отходная любви

Когда юнцы с работы

Придут к закату дня,

Развлечься им охота —

И вот зовут меня,

Потанцевать желая

Вечернею порой.

И я играю

На флейте под луной.

В погожий вечер пляски —

Они нужны всем нам:

Парням даруют встряску

И бодрость — старикам.

На флейте я играю

Для пляшущих впотьмах,

И усыпляю

Я солнце в небесах.

Не сводят глаз танцоры

С возлюбленных своих,

И Энди пляшет с Дорой,

С Алисой пляшет Дик;

Девчата смотрят с лаской

В глаза своих парней,

И эта пляска

Чем дольше, тем бойчей.

Темнеют горы Венлок{4},

Свет — в Абдоне под Кли{5};

Меж ними тихо дремлет

Зеленый пласт земли.

Пока трава густая

себе хранит лучи,

Страна родная

Спит в сумрачной ночи.

Так сотни раз на флейте

Играл я ввечеру.

Что ж, оценить сумейте,

Друзья, мою игру.

И, что всего уместней,

У всех стезя своя:

Уйдет на воздух песня,

И в землю — я.

Перевод Г. Бена

Ещё стихи (1937)

i

Пасхальный гимн

О, если Ты в сирийской спишь сени,

Не зная, что вотще окончил дни,

Не видя ни огня, ни темноты

Той злобы, что смирить пытался Ты,

Но лишь раздул огонь на угольках, —

Сын Человеческий, почий в веках.

Но если Ты покинул гроба тишь

И подле Вседержителя сидишь,

И помнишь Ты в обители высот,

Как лил Ты слезы и кровавый пот,

Как нес Ты крест и как Твой взор угас, —

Склони его с небес, спасая нас.

Перевод Е. Галахова

i

Пасхальный гимн

Ты, что в саду сирийском спишь безгласно,

Не ведая, что умер Ты напрасно,

И в страшном сне увидеть бы не мог

Ту ненависть, которую разжег,

Своей кончиной сжечь ее желая.

Так спи спокойно, зорь земных не зная!

Но если, с гроба откатив плиту,

Ты в горнюю вознесся высоту

И памятуешь в доле величавой

Страдания Свои, Свой пот кровавый,

Свои многострадальные пути,

Взгляни на нас, спаси и защити!

Перевод Г. Бена

i

Пасхальный гимн

Если, не зная, что в смерти Твоей смысла нет,

Спишь Ты в Сирийском саду том две тысячи лет;

Если и в смертном своем Ты не видишь сне,

Как всё выше и выше, ночью и днем, в дыму и огне

Ненависть всходит, что хотел погасить Ты, но только раздул,

Что, если так? Сын Человеческий, спи, Ты надолго уснул.

Но если могила пуста и камень отброшен прочь,

Если сидишь одесную Отца, и вечная кончена ночь,

Если уксусный вкус еще помнит Твой рот,

Если помнишь Ты крест Свой и смертный пот,

Если помнишь тоску Свою в вечер последнего дня,

То склонись с небес, и увидь, и спаси меня.

Перевод А. Кокотова

ii

Раздвинул воды и провел,

Не бросил в западне.

И после рядом, скрытый, шел

То в туче, то в огне.

И дальше влек их на восток.

Всемощною рукой

Сквозь распри, голод и песок

Вернул Он их домой.

Я слов пророка не слыхал.

Синай снопом огня

В ночи библейской полыхал

Для них, не для меня.

Передо мной Гора Громов

Стоит во тьме, нема.

Не шлет мне знамений и снов,

Молчат ее грома.

Хоть прозреваю я вдали

Обетованный край,

Я не достигну той земли,

Другим обещан рай.

И без него моей судьбой

Дано мне умереть.

Его я вижу, но другой

Им сможет овладеть.

Я знаю — путеводных вех

Мой темный путь лишен.

Мое пристанище — средь тех,

Кто даже не рожден.

И прах мой ветром на восток

Взметется высоко

И после пылью на песок

Опустится легко.

Перевод А. Кокотова

ii

Отхлынуть Бог велел волне —

По дну прошел народ.

Сокрыт то в тучах, то в огне,

Бог возглавлял Исход,

Евреев вел сквозь глад и мор,

Раздоры и войну,

Пески пустынь и цепи гор —

В родную сторону.

А я, увы, не слышал гром

В Синайской вышине,

Пророк с сияющим лицом

Не нес скрижали мне.

Пылали грозно небеса,

Глас Господа звучал…

Израиль видел чудеса,

А я их не встречал.

В обетованную страну

Волшебной красоты

Я сам вовеки не шагну, —

Но там мои мечты.

С тоскою о земле святой

Я век свой доживу, —

А кто-то встретится с мечтой

Моею наяву.

Но я к неведомым пойду,

Кто вовсе не рожден,

Своих наследников найду

Средь призрачных племен.

Перевод С. Шоргина

ii

Когда Израиля сыны

Египет покидали,

Чрез хлябь ступали, спасены,

Не замочив сандалий.

Их Бог сквозь голод и мечи,

Сквозь похоть и гордыню,

Столп дыма днем, огонь в ночи

Провел через пустыню.

Я у Хорива не стоял,

Не видел молний блики,

Меня на путь не наставлял

Пророк огненноликий.

Дым растворился в вышине,

Горы не внемлю грому,

И не даны знаменья мне,

Как племени святому.

Страна, куда мне не дойти,

Из дали несказанной

Манит меня, но нет пути

К земле обетованной.

И в недоступный мне предел

Войдет стопа иная,

Другим наградою — удел,

Что я умру, не зная.

А я туда отправлюсь, где

Обитель нерожденных,

И унаследую в среде

Народа погребенных.

Перевод Ш. Крола

vi

Обману править

Не дал я мною

(Укрыт бронею

Был Всеблагим).

С надеждой лгущей

Нам не расстаться,

Но заблуждаться

Пришлось другим.

Мечты их были

Так преходящи,

О предстоящем

Был легок сон.

А я тревогу

Носил с собою

И вышел к бою

Вооружен.

Перевод А. Кокотова

vii

Случится звездопад,

Звезда ль падет одна,

Но звездных мириад

Всё так же высь полна.

Не выправит весь труд

Извечный недочет;

Дожди над морем льют,

Но соль в нем не прейдет.

Перевод В. Вотрина

vii

Я видел, как звезда

На землю низвергается,

Но в небе никогда

Она не потеряется.

Труд силы не найдет

Нарушить суть исконную:

Над морем дождь идет,

И всё ж оно — соленое.

Перевод Г. Бена

viii

Пусти меня туда, где лес

Стоит вечнозеленый.

Тут зелени и след исчез,

Редеют скорбно кроны.

Увы, тот брег уж позади,

Желанный самый брег,

И край постылый впереди,

Где жить мне целый век.

Всё в прошлом. Поиски напрасны.

Назад не рвись упрямо.

Пускай в сетях и тянут красных

Закат из океана.

Перевод А. Кокотова

ix

Когда почки, как пыль, облепили вяз

И начали липу, как дождь, окроплять,

Вперед я должен идти сейчас,

Чтоб жизнь впивать опять, —

Вперед мимо дач, укрытых в кусты,

Вперед, где листвой расцветает сад,

И стоять на лугу, на котором цветы,

Весь мир покрыв, лежат.

Перевод Г. Бена

xi

Дождливые Плеяды,

Промокший Орион.

Уже три ночи кряду

Я забываю сон.

Пытаются Плеяды

Найти в потемках ту,

Кого забыть мне надо,

А мне — невмоготу.

Перевод М. Калинина

xii

Друзья простятся навсегда.

Всё началось — и всё пройдет.

Сердец правдивых прямота

Умрет, как человек умрет.

Но эта гибельная страсть

И безответной жить должна.

Перед судьбой должны мы пасть:

Костяк отчаянья она.

Перевод Г. Бена

xiv

Во тьме я ферм не различаю.

На колокольне я стою.

Приходит ночь, пейзаж скрывая

В родном краю.

Меня там девушка не встретит

И мне не улыбнется друг,

Меня и пес не заприметит:

Всё спит вокруг.

Никто не ждет меня там в гости

И мне никто не будет рад.

Я знал лишь тех, кто на погосте

Теперь лежат.

Перевод Г. Бена

xv

О радость редкая, помедли:

Ведь ты угаснешь всё равно;

Не уходи в свой путь последний,

Хотя уйти тебе дано.

В полночном Сестосе на башне

Леандр у Геро в сердце спит;

Там факел догорел всегдашний,

И, угасая, он шипит.

Пролив, что делит части света,

Ему способен сострадать:

Проплыл он расстоянье это

И должен переплыть опять.

Перевод Г. Бена

xvi

Как ясно! Как светло!

И счастье снизошло,

И в небе надо мной

С востока льет заря

Лучи, восторг даря.

День радует, паря

Свободно над волной!

Сейчас я полон сил.

Потерь сполна вкусил, —

На что ушли года?

Клянусь я жить скромней!

И вспять движенье дней

Направлю. Клятв верней

Не знал я никогда.

…Кровавый блеск небес

На западе исчез.

Как гибель тяжела!

Уходят звук и свет.

И будущего нет —

День пал. Надеждам вслед —

Лишь сожалений мгла.

Перевод И. Поляковой-Севостьяновой

xvii

С колокольною тоской

День проплелся на покой.

Вечер уползает прочь.

Крадется шептунья ночь.

Не кляни мертвящий свет,

Не кляни шипящий бред.

Ночь с душой твоей вдвоем

Будут плакать о своем.

Перевод М. Калинина

xviii

Как зори майские горят

В дни юности для нас!

Еще прекрасней, говорят,

Огонь влюбленных глаз.

Девица! Прялку брось свою!

Пойдем в луга — я напою

С три короба сейчас!

Движенье в недрах! Блеск лучей!

Безмолвья кутерьма!

Трель соловья, что всё бойчей

Летит из-за холма.

Идем к нему! Я в том лесу

Тебе страданье принесу —

И буду щедр весьма.

Перевод И. Поляковой-Севостьяновой

xxiii

Всю сумрачную переправу

Обол во рту храня,

Кого на пристани далекой

Увидишь? Не меня.

Лакея, верного по праву,

Раба, чей дух в золе,

Ты в праведном не сыщешь граде,

В загробной той земле.

Перевод А. Белякова

xxiv

Исчезнут скал пласты

И вера тоже;

Дерн надо мною ты

Не трогай всё же.

Узлы любви плетут,

Расстаться чтобы.

Подруга ляжет тут,

Кто лгал до гроба.

Перевод В. Вотрина

xxv

Снежинки падают, крутясь,

В день моего рождения —

В тот час, когда, на свет родясь,

Я плакал без стеснения.

А нынче больше у меня

Причин для меланхолии:

Сегодня умираю я,

Чтоб не родиться более.

Перевод Г. Бена

xxvi

Ты любишь жизнь свою, скажи?

В твоей душе ничто не ноет?

Смотри: вот нож, как все ножи,

Он двадцать пенсов стоит.

Но коль он сердце мне проткнет,

Тогда в мирском круговороте

На землю рухнет небосвод,

И вмиг вы все умрете.

Перевод Г. Бена

xxx

Ну ладно, больше мы не друзья.

Так руки пожмем на прощанье.

Что сказал я и сделал — всё было не так.

У меня в голове — сплошной кавардак.

Так удачи тебе, до свиданья.

Но если трудно будет тебе

И ты попадешь в беду,

Вспомни того, кто тебя любил,

Кто тебе искренним другом был:

Свистни — и я приду.

Перевод Г. Бена

xxxi

Была ты недовольна,

Что я тебя любил,

И обещал умерить

Я свой любовный пыл.

Мы распростились сухо,

И милая моя

«Забудь меня», — сказала;

«Забуду», — молвил я.

Когда пройдешь ты мимо

Могилы, где я лег,

И там тебе навстречу

Не вскинется цветок,

Тогда помедли, глядя

На мой мемориал,

Признав: тебя любил я,

Но слово я сдержал.

Перевод Г. Бена

xxxiii

Любили мы с друзьями

Ходить на старый пирс.

Коряга меж камнями

Напоминала тирс.

Вытягивались лица

У нас, когда вдали

Нам виделась граница

Неведомой земли.

Земля навроде рая.

Туда бы по волнам!

Там девушка любая

Обрадуется нам.

А мы здесь, в захолустье,

Свой коротаем век

И, не скрывая грусти,

Глядим на дальний брег.

Кляня свою судьбину,

Домой шагали мы,

И нам смеялись в спину

Английские холмы.

Мы шли подобьем строя,

С досадой в кулаках:

Не нами город Троя

Повержен был во прах.

Темнело. Звезд сияло —

По пальцам сосчитать.

Шотландия зевала.

Уэльс ложился спать.

Мы шли, а наши лица

Разрисовала мгла —

Закрасила глазницы

И скулы подвела.

Перевод М. Калинина

xxxiv

Играет молодая кровь,

Мелькают мили пыльные.

Свистят мотив «любовь — морковь».

Идут ребята сильные,

Высокие и стильные.

Но плечи их и спины их

Несут следы усталости.

И я, как молод был и лих,

Шалил, — но, кроме шалости,

Познал забот не в малости.

На зимнем поле мяч гонять

Мешают грязь и лужицы.

Пора свой летний дух унять,

Ведь мир, как дух ни тужится,

С другим порядком дружится.

Хотя и в нем порядка нет:

О жизни я условился,

А он, сорвав мой майский цвет,

Внезапно засуровился.

Я к смерти приготовился.

Однако жив на свете я,

Где боги безучастливы.

Ведь мы, Адама сыновья,

Не столь уж и несчастливы,

Скорее мы опасливы.

Играет молодая кровь,

Дела кипят сердечные.

Природа вычеканит новь,

Но думы бесконечные

Все — те же, все — извечные.

Перевод Е. Фельдмана

xxxv

На полпути остановилась,

Нарушив заповедь, жена —

И в столп из соли превратилась:

Доныне там она.

Кипели чаны осужденья,

И сера пала на Содом.

А он к горе грехопаденья

Пошел своим путем.

Перевод Г. Бена

xxxvi

Здесь мы лежим, что выбрали верней

Смерть сраму жить в краях, что нас вскормили.

Жизнь — мелочь, что особенного в ней?

Но не для юношей, — мы ими были.

Перевод В. Вотрина

xxxvii

Я сердце подарил не на свиданье,

Когда заката догорала нить.

Его оставил я на поле боя

Врагу, который мог меня убить.

Он подбегал, размахивая саблей,

Я выстрелил навскидку и попал.

Тогда он мне в лицо расхохотался

И поцелуй по воздуху послал.

Перевод М. Калинина

xxxviii

Средь городов, лесов, полей

От Божьего диспетчера

Получит множество людей

Пожертвованье вечера.

Они получат сладкий сон,

Трудами утомленные,

И им куда дороже он,

Чем утро оживленное.

Но счастлив тот, кто навсегда

В ночь вечную провалится,

Где в небе ни одна звезда

Во мраке не появится.

Перевод Г. Бена

xxxiv

Я выбрал мирную судьбу,

Как только грянул бой.

Мои товарищи — в гробу,

А я — пока живой.

Присягу преступив свою,

Бежал я — и забыт.

Но помнят их в родном краю,

И не грозит им стыд.

Перевод Г. Бена

xl

Не имя, а номер призвали,

Послали вновь

В мир тьмы, немоты и печали,

Где боль и кровь.

Так годным для бойни предметом

Он стал вполне —

И дешев Короне при этом,

Но дорог мне.

Так гибнет в трясине кровавой

И гаснет знак

Полета, вершимого славой

Во прах и мрак.

Перевод С. Шоргина

xliii

Забыв о сновиденьях,

Взор устремляю ввысь.

В своих ночных владеньях

Там маяки зажглись.

Приюты постоянства!

Как ярок этот свет!

И пустота пространства

Пылает им в ответ.

Огни предупреждают —

И не спешат помочь.

Мир краха ожидает,

К утру летит сквозь ночь.

Перевод И. Поляковой-Севостьяновой

xlv

Земля и вода,

Песка полоса.

Сушить невода,

Смотреть в небеса.

Построить дворец,

Каналы пустить

И пару сердец

Зонтом начертить.

Нахлынет волна

И струи воды

Сотрут письмена,

Дворцы и следы.

Что здесь, в волоске

От пасти ночной,

На зыбком песке

Не сгинет со мной?

— Ничто. Волосок

Уже невидим.

Лишь ровный песок

Остался один.

Перевод А. Кокотова

xlvi

Бискайский залив

Моряки и сухопуты, сядем вместе на причале.

Расскажу я вам сегодня сказку о своей печали.

Видите — покатым пирсом в воду врезалась земля?

Там не раз бродил под вечер со своей печалью я.

Солнце к западу проплыло, в пламени пурпурном тая,

А в кильватере светила шла трирема золотая,

Корпус, парус и оснастка золотом слепили взгляд.

Я сказал своей печали: — Вот бы нам уплыть в закат!

Мы доверим наши судьбы огненной волне прилива.

Поплывем по следу солнца радостно и терпеливо.

За спиной оставим страны, где потемки и туман.

На крыле своем трирема нас возьмет за океан!

А трирема повернула и вонзилась в берег носом.

Капитан оперся на борт, обратясь ко мне с вопросом:

— Можешь мне помочь, бискаец, я измаялся совсем?

Я смотрел, не отрываясь, на его блестящий шлем

И молчал, а он продолжил, улыбнувшись несчастливо:

— Помоги моей печали, сын Бискайского залива…

Покачал я головою, неприступен и суров:

Кто живет у океана, тот не любит лишних слов.

Мы расстались с капитаном, — каждому свои печали.

Больше золотой триремы я не видел на причале.

Перевод М. Калинина

xlvii

К моим похоронам

О Ты, кто из горних просторов

Пустыней глухонемой

Детей своих в путь отправляешь,

А после зовешь их домой,

Кто много племен и народов

Из глины и праха слепил,

А после от света дневного

Их вечною тенью укрыл:

Мы ныне к покою и миру

Навеки нисходим во тьму.

Мы созданы были Тобою

И зову верны Твоему.

Перевод А. Кокотова

Дополнительные стихи (1939)

ii

О, когда бы мы с тобой

Были оба моряками,

Вместе плыли б мы весной

За добычею к Панаме.

О, когда бы мы с тобой

Были в армии солдаты, —

Видя, что проигран бой,

Мы ушли бы, как два брата.

Но теперь мы врозь с тобой,

Наша дружба позабыта, —

Пусть пиратствует другой

И спокойно спит убитый.

Перевод Г. Бена

iii

В Эдеме, Господом любим,

Жил счастливо Адам,

И плод познания над ним

Висел, не тронут, там.

Но как недолог счастья срок,

Адам узнал, когда

Его изгнал могучий Бог

Из рая навсегда.

Так здесь не задержусь и я —

Мне отдыхать невмочь:

В груди болит душа моя

И властно рвется прочь.

Перевод Г. Бена

iv

Даю по уговору

Не дар, а лишь заём;

Но только кредитора

Не укоряй потом.

Получит смертный то лишь.

Что смертный лишь дает.

Отсрочку ты отмолишь,

Но всё же срок придет.

Хоть смерть нас всех сильнее,

Любовь порой сильна.

Срок времени длиннее,

Но и она длинна.

Перевод Г. Бена

vi

Не спрашивай, боясь, что я отвечу.

Смолчали все, и мне ответить нечем.

Погибли сотни молча — и забыты.

Не спрашивай, боясь, что я отвечу,

Как тот был слаб, а тот — прочней гранита,

А тот был храбр — как лев, бросался в сечу,

А тот меня любил, — и все убиты.

Не спрашивай, боясь, что я отвечу.

Перевод Г. Бена

ix

Коль с ночи до прихода дня

Звонят колокола,

То сердце ноет у меня

За все мои дела.

Перевод Г. Бена

xiv

«Страна в потрясенье снова?

Умом повредился мир?

Качнулась земли основа?»

«Довольно трепать мундир».

«В народе ведутся речи,

Чтоб дрогнувший небосвод

Всем миром принять на плечи?»

«Тебе — отдохнуть черед».

«Мы наголову разбиты?

Захватчики нас теснят?

Но мы с ними будем квиты!»

«Оставь петушиться, брат».

Нечистый в безумном танце

Служивого закружил.

И пряжки звенят на ранце

Над холмиками могил.

Перевод М. Калинина

xv

Тому уж минуло пять лет.

Твердил я: «Бед страшнее нет.

Пора мне путь закончить свой».

Беда пришла. А я — живой.

Я не боюсь. И в этот раз

Не грянул мой урочный час.

Я все страданья соберу, —

Но лишь от старости умру.

Укрыв пустою синевой

Бездушный мир, где бед — с лихвой,

Творила Господа рука

Мощь и надежность на века.

Удар — и раскололась сталь.

Базальт прочнейший пылью стал.

Алмаз застыл в сияньи… Вдруг —

Сто тысяч искр летят вокруг.

Где он, последний наш оплот?

Что держит нас и чем живёт

Наш мир в движении его?

Лишь сердце. Больше ничего.

Перевод И. Поляковой-Севостьяновой

xviii

Что за грешника младого там в наручниках ведут?

В чем таком он провинился, что кругом его клянут?

Отчего по виду скорбен он едва ли не до слез?

Знать, ему свободы стоил небывалый цвет волос.

Оскорбителен природе человека — сей окрас,

За него во время оно вздернуть следовало враз;

Впрочем, виселицу вряд ли стоит принимать всерьез, —

Вот содрать с него бы кожу за ужасный цвет волос.

В поведеньи его воля чрезвычайная видна —

Красить голову украдкой в невозможные тона;

Но ведут его без шляпы, чтобы громко произнес

Приговор судья суровый за отвратный цвет волос.

Осужден топчак давить он, иль трепать канат морской,

Иль долбить в Портленде камень что в мороз,

что в лютый зной, А в коротких промежутках может этот камнетес

Возводить хулу на Бога за несчастный цвет волос.

Перевод В. Вотрина

xxi

Канун Нового года

В загашнике года было

Немало холодных дней.

Звонили в церквях уныло,

И делалось всё темней.

В Господне жилище даже

Назойливый мрак пролез,

Здесь — матовые витражи

И фресок дремучий лес.

Пыталось глухое эхо

До самых стропил взлететь:

Рыданья и взрывы смеха…

А кто-то пытался петь.

Во множестве те здесь были,

Кого называть нельзя.

Их лица как воск оплыли,

В огне вековом сквозя.

Короны, тиары, митры

Сияли на головах.

Но белым с одной палитры

Все лица раскрасил страх.

Под тяжестью дуг соборных,

Незыблемых сотни лет,

Стояла толпа покорных

Тому, кто дает нам свет.

Разрушив былой оракул,

Молитва взяла их в плен,

Но только никто не плакал

И не преклонял колен.

«Пока мы здесь, соглядатай, —

Услышал я, — зорче взгляд.

День завтрашний станет датой

Сверженья богов во ад.

Закончим свои мытарства

Мы с первым лучом зари.

Разрушены будут царства,

Повержены в прах — цари.

Оставив междоусобья,

Теперь мы поем псалмы.

Что смотришь ты исподлобья?

Назавтра исчезнем мы.

Владыки владений мнимых,

Святые, в ком ни на грош

Нет святости, — средь гонимых

И проклятых нас найдешь.

Бессмертных и бесконечных

Сочтутся назавтра дни».

И смолкли от мыслей встречных,

Забыв обо мне, они.

Вниманье свое вернули

К молитвенному труду

И горестно затянули:

«Господь нам послал звезду…»

Бегом из вчера в сегодня

Я кинулся впопыхах.

Диковинно речь Господня

В нечистых звучит устах!

Перевод М. Калинина

xxii

P. Л. C.{6}

Моряк из морей вернулся домой,

Обплавав почти полсвета,

И судно сгружает на берег родной

Добычу со всей планеты.

Охотник с гор вернулся домой,

Успев хорошо порезвиться,

И сложены в сумке его большой

И мясо, и всякая птица.

На вечернюю пустошь сошел покой,

В тихих звездах — водный простор.

Моряк из морей вернулся домой,

И охотник вернулся с гор.

Перевод Г. Бена

xxiii

Олива

Над кочкою сурепки

Олива зацвела,

Укоренилась крепко

И ветви развела.

Семье гелиотропов

Олива тень дает.

Не выйдет из окопов

Любитель-садовод.

Не будет видеть парень

Оливки в блеске рос,

Но древа главный корень

Ему в могилу врос.

Перевод М. Калинина

Шуточные стихи (1997)

Крокодил, или Общественное приличие

Не смейтесь: мне совсем не мил

Коварный нильский крокодил.

Его дурное поведение

Меня приводит в возмущение.

В Египте, где могучий Нил

К пескам пустынь приносит ил,

На берегу его зеленом

Ребенок ходит обнаженным.

Ах, где наш Лондонский совет?

Увы, его в Египте нет!

Меж тем, покинув сонный Нил,

Ползет на берег крокодил.

И он, приняв солидный вид,

Ребенку грозно говорит:

«Дитя! Твой облик мне не нравится.

Вдруг европеец тут появится

И на тебя направит взор?

Вообрази, какой позор!

Твое нагое неприличие

В культурных странах не в обычае.

Приди ко мне, дитя срамное,

Прикрой свой стыд хотя бы мною».

И исчезает в водах Нила

Малыш, одетый в крокодила.

Вид у него теперь приличный,

Но ждет его конец трагичный.

И мать его в пустынном крае

Рыдает, не переставая.

Таков ее надрывный стон,

Что весь Египет потрясен.

Но иероглифы рыдания

Вернуть дитя не в состоянии.

И крокодильи слезы льет

Сам крокодил средь нильских вод;

Но эти слезы, твердо верю я, —

Одно сплошное лицемерие.

«Ветра ли воду поднимают

Иль снег в горах Уганды тает?» —

Осведомляется феллах.

На затопляемых полях

С каирских стен хедив{7} в смятении

Глядит на это наводнение

И говорит: «Разлился Нил:

Опять приходит Крокодил».

Волна вздымается большая,

Пол пирамиды заливая,

А грозный сфинкс водой покрыт

До носа, что давно отбит.

Перевод Г. Бена

*** (Тропой альпийской…){8}

Тропой альпийской в снег и мрак

Под проливным дождем

Священник шел, державший стяг,

И странный был на нем

Девиз, который мог бы нас

Повергнуть в изумленье:

«Купите в лавке фрау Грасс

Целебное варенье!»

«Куда, безумный, ты идешь? —

Старик ему сказал. —

Ведь ты погибнешь ни за грош:

Там трудный перевал,

А по нему шумит поток,

Вовсю метет пороша».

Но был ответ как звонкий рог:

«На мне — мои галоши!»

Сказала дева: «Отдохни!

Путь долог, ночь темна.

На грудь мне голову склони,

Хоть я весьма скромна».

Был ласков блеск ее очей,

Но, горечью объят,

Со вздохом он ответил ей:

«К несчастью, я женат».

Перевод Г. Бена

*** (Ужасно римским папой быть…)

Ужасно римским папой быть!{9}

Ой-ой!

Крест на меня не возложить

Святой.

Такого не допустит Бог

Благой.

И, подведя трудам итог,

Сам папа мог бы возопить:

«О Боже! Как ужасно быть

Мной!»

Перевод Г. Бена

*** (Сидел римский поэт Лукан…)

Сидел римский поэт Лукан,

И его укусил тукан.

И Лукан закричал в истерике:

«Или был ты настолько рьян,

Что аж пересек океан

Из далекой Южной Америки

И в древний Рим прилетел,

Где меня укусить сумел?

И вот я страдаю ныне

И матерюсь по-латыни».

Перевод Г. Бена

Амфисбена{10}

«Слыхали мы: сейчас в саду, Елена,

Ты вдруг ужасно громко завопила».

«Ах, наступила я на амфисбену;

Она меня пребольно укусила;

Укусила же притом

За носок меня хвостом,

А ртом меня за пятку укусила».

«О, я твое страданье понимаю.

А после этого что сделала ты там?»

«Ах, ножницы садовые взяла я

И разрезала двуходку пополам;

И такой раздался хруст,

Что обедать я боюсь,

Ты бы тоже не хотела, будь ты там».

«Что же эти половинки делать стали?»

«Ах, бежать они пустились со всех ног,

И притом они в две стороны бежали:

Одна — на запад, а другая — на восток.

У тех, кому не жаль меня,

Наверно, сердце из кремня.

ак я пойду наверх и отдохну часок».

Перевод Г. Бена

*** (Сидел римский поэт Лукан…)

Ты знаешь, юный Алджернон,

Кто был Марк Туллий Цицерон?

Писал он о французском плуте

По имени De Senectute{11}.

А кто такой Гораций Флакк?

Его избранником был Вакх.

А кто был Флавий Авиан?

Он был античный донжуан.

А Деций Мус был кто такой?

Он был их общества герой.

Волкаций Седигит — когда

Он жил? Ах, ты не знаешь снова?

Не будем уточнять года —

Он жил до Рождества Христова.

Обильны римские анналы —

Для всех там места есть немало.

Перевод Г. Бена

Африканский лев

Лев любит плохого ребенка сожрать

Среди африканских степей,

Но он справедливо не хочет съедать

Невкусных хороших детей.

Когда он случайно откусит порой

Такого ребенка кусок,

Он с ревом и фырканьем мчится долой

На запад, на юг, на восток.

Так что, льва повстречав, о хороший малыш

Ты от этого льва не беги,

Поскольку лишишься, наверно, ты лишь

Руки, головы иль ноги.

Перевод Г. Бена

*** (Целый день рогатый скот…)

Целый день рогатый скот

В поле водит хоровод;

И, с пернатым хором в лад,

Насекомые жужжат;

Жаворонок во весь дух

В небесах поет за двух;

И любовники в стогу…

Тише, Муза! Ни гу-гу!

Перевод Г. Бена

Слон, или Сила привычки

На морде хобот, сзади хвост —

Обычный слон во весь свой рост.

На морде хвост, а хобот сзади —

Такого нету в зоосаде.

Как ни крути, порядок прост:

Не может спереди быть хвост.

Перёд — где хобот, только там:

Привычка так диктует нам.

Перевод А. Петровой

Отрывок из греческой трагедии

Алкмеон, Хор

X. — О ты, прекраснокожанообутая

Глава пришельца! Как, какие поиски,

Кого, зачем, отколь тебя доставили

В пределы наши славносоловьиные?

Я, вопрошая, жажду услыхать ответ, —

Но ежели случишься ты и глух и нем,

И не поймешь ни слова из речей моих,

То возвести об этом мановением.

А. — Я беотийской тек сюда дорогою.

X. — На веслах ног или под гривой паруса?

А. — Сгибая в такт чету моих конечностей.

X. — Под омраченным Зевсом или солнечным?

А. — Не грязью блещет обувь, но сестрой ее.

X. — Узнать твое мне имя будет радостно.

А. — Не каждому даруется желанное.

X. — Во что, скажи, разит твое присутствие?

А. — Язык пастуший, спрошенный, поведал мне…

X. — О чем? Того не знаю, что не сказано.

А. — И не узнаешь, если перебьешь опять.

X. — Вещай: сдержу я речь мою безмолвную!

А. — …Что дом сей — Эрифилы, а не чей-нибудь.

X. — Не посрамил он горла мерзкой ложию.

А. — Войду ль в чертог, раскрыв перед собою дверь?

X. — Ступи на сей порог стопой удачливой!

И, о мой сын, во-первых, помни: добрым будь,

А во-вторых, о сын мой, помни: злым не будь,

Затем, что это лучше, чем обратное.

А. — Гряду в сей дом стопами и поспешностью!

Хор

Строфа

В тяжком пытаньи

Из плохо переваренных умом дум

Трудно рождалось слово;

Взвесив его стократно,

Я смог, наконец, всё рассудив, решить так:

ЖИЗНЬ НЕНАДЕЖНА!

Эту высокую истину я начертал

На размыслительном воске

Невосковых скрижалей,

И не пером ее запечатлев!

Я повторяю: В ЖИЗНИ, говорю я,

ЕСТЬ НЕНАДЕЖНОСТЬ!

Не полеты вещающих крыл

Раскрыли мне тайну,

Не дельфийский треножник ее изрыгнул,

Ни Додона:

Своим умом, утробою своей

До всего дошел я.

Антистрофа

Надо ли вспомнить

О той, кого любил отец богов, Зевс, —

Той, кому злые боги

В странной заботе дали

Две пары копыт, пару рогов и один хвост, —

Дар нежеланный! —

И отослали в далекие страны затем,

Чтобы она училась,

Как пережевывать жвачку.

И вот, в зеленых аргосских полях

Она, бродя по травке и крапиве,

Ими кормилась!

Пусть питательна эта еда,

Но мне не по вкусу!

Пусть Киприда не выберет троном своим

Мою печень!

Зачем я вспомнил Ио? почему?

Хоть убей, не знаю.

Эпод

Но вещее сердце мое

Уже заводит само

Напев, не зовущий в пляс;

Но вот предстает дворец

Обоим моим глазам

(Вот правый, и левый вот) —

Бойнею, так сказать,

Где столько шерстистых смертей

И кораблекрушений коров.

И веду я плач на Киссийский лад,

И на громкий стук,

На моей груди разрывающий лен,

Отвечает в такт

Головы моей бедной биенье.

Голос Эрифилы, Хор

Э. — О! челюсть топора в меня вгрызается,

Язвя меня не в шутку, а доподлинно.

X. — Мне кажется, я слышу из покоев крик,

Не схожий с криком тех, кто скачет в радости.

Э. — Ах! он опять хватил меня по черепу:

Никак меня убить он хочет до смерти.

X. — Пусть не винят меня в поспешномыслии,

Но я скажу: кому-то там невесело.

Э. — О! о! еще удар доводит счет до трех,

Хотя об этом вовсе не просила я.

X. — Коль это так — твое здоровье бедственно,

Зато непогрешима арифметика.

Перевод М. Гаспарова

Имя и природа поэзии

Следует задать прямой вопрос: до какой степени человек, сам не являющийся поэтом, по крайней мере in posse, может быть компетентным критиком поэзии, или пусть и не всегда компе тентным, но хотя бы (в доступной ему области) полезным?

Но есть и еще одно различие. Допустим, что этот человек — поэт, но поэт плохой. Что тогда?

Кольридж. Anima Poetae

Лесли-Стивенская лекция[2] за 1933 год. Прочитана в Кембридже 9 мая того же года

Моя первая обязанность — сказать, что я ценю честь, оказанную мне теми, кто распоряжается выбором чтеца для Лесли-Стивенской лекции, и благодарен им за этот знак благожелательности. Вторая моя обязанность — сказать, что я осуждаю их решение и сожалею об этом выборе. Первый и единственный раз я выступал здесь, в здании Сената, ровно двадцать два года назад, когда произносил речь при вступлении в должность. Говоря о том, чего университету не следует ожидать от меня, я выразился тогда так:

Является ли дар литературного критика лучшим из тех. что хранятся в небесной сокровищнице, я сказать не могу, по, вероятно, Небеса склонны считать именно так — ведь совершенно ясно, что этот дар отпускается ими наиболее скупо. Ораторы и поэты, мудрецы, святые и герои редки в сравнении с ежевикой, но не с возвращениями кометы Галлея; появление литературного критика — событие более редкое. И когда — только раз в одно или два столетия — литературный критик всё же появляется, кто в этой обители математиков может сказать, каковы шансы, что он появится среди немногочисленных классических филологов? Поскольку последний раз это чисто случайное сочетание явил в себе Лессинг в восемнадцатом веке, то такой следующий человек должен появиться очень нескоро, и если ему суждено появиться столь рано, как в веке двадцатом, то всё что я знаю о нем, — это только то, что он — не я.

Я кое-что приобрел и кое-что утратил за эти двадцать два года, однако, хоть я и приобрел не столь много, чтобы стать литературным критиком, я всё же не так много утратил, чтобы вообразить, будто я им стал.[3] Поэтому вам не следует ожидать от меня авторитетного тона, который пристал настоящему литературному критику и был принят некоторыми из тех, кто вообразил себя таковым. Для того чтобы услышать Иегову, мечущего громы с Сиона, или попасть в Малую Скинию,[4] вам надо отправиться в другое место.

Но всю жизнь лучшая литература на нескольких языках была моим излюбленным отдыхом, а ведь хорошая литература, читаемая для удовольствия, должна, будем на это надеяться, дать что-то хорошее и читателю: увеличить скорость его соображения — пусть еще медленного, отточить его проницательность — пусть еще недостаточно острую, и, наконец, сделать зрелым его личное мнение, до той поры еще не сформировавшееся. Но личные мнения, сообщаемые как истины с уверенностью превосходящих знаний и большей проницательности, всё равно остаются лишь личными мнениями. Я надеюсь, что ради краткости и вашего собственного удобства вы раз и навсегда примете к сведению мое отречение, и если я в последующем буду говорить, что дело обстоит так-то и так-то, вы не будете настаивать, чтобы вместо этого я сказал, что я осмеливаюсь представлять его так и что я смиренно уступаю право сделать заключение вашему, лучшему разумению.

Есть один литературный предмет, о котором, мне кажется, я могу говорить с пользой, поскольку он также является и научным — и, стало быть, ученый может обращаться с ним без всякой самонадеянности и на самом деле справится с ним лучше большинства литераторов. Приемы стихосложения, которые я первоначально хотел сделать сегодняшней темой, основаны на ряде принципов, которые неизвестны большинству стихотворцев: их удачи, когда это удачи, случаются благодаря инстинктивному такту и природной верности слуха. Эта скрытая основа ремесла, включающая естественные законы, которыми обусловлено стихосложение, а также тайные пружины наслаждения, приводимые в действие хорошими стихами, мало исследована критиками. Несколько страниц у Ковентри Патмора и Фредерика Майерса,[5] если я могу судить, включают всё или, по крайней мере, всё сколько-нибудь ценное из того, что написано по этому поводу{12}, — и к этим страницам я, пожалуй, мог бы еще кое-что добавить.

Но из этого не сделаешь хорошей лекции — во-первых, из-за скудости материала, во-вторых, из-за его сухости и, в-третьих, потому что слушателям было бы трудно следить за изложением всё, что я могу сказать, много яснее и лучше было бы изложить письменно. По этим причинам я отказался от своего намерения и выбрал взамен предмет гораздо менее четко очерченный и поэтому гораздо менее подходящий моим способностям, но все-таки пригодный к рассмотрению с известной степенью точности — я и надеюсь его с этой степенью точности здесь рассмотреть.

Когда кто-то начинает обсуждать природу поэзии, первым препятствием на его пути является присущая слову «поэзия» неопределенность и большое число допустимых смыслов, которые можно приписать ему. С точки зрения языка, вполне возможно сказать «проза и поэзия», имея в виду «прозу и стихи». Но это расточительно: мы растрачиваем ценное слово, пытаясь натянуть его на значение, точно покрываемое более широким термином. Ведь стихи могут быть, подобно «Рассказу о сэре Топасе» в оценке хозяина харчевни Табард, «прескверными виршами»;[6] и именем «поэзии», сужая его, обычно называют стихи, которые в крайнем случае можно назвать просто «литературой» и которые отличаются от прозы только своей метрической формой, превосходя прозу лишь за счет присущей этой форме миловидности и сжатой выразительности. Кроме того, бывают стихи, доставляющие живое наслаждение, и причина этому наслаждению — талант и внешний блеск автора.

Now Gilpin had a pleasant wit

And loved a timely joke,

And thus unto the Callender

In merry guise he spoke:

I came because your horse would come;

And, if I well forbode,

My hat and wig will soon be here:

They are upon the road.[7]

Превосходно; но в ответ на просьбу дать пример поэзии никому и в голову не придет процитировать эти стихи. Правильный пример вовсе не обязан быть менее простым, ясным и прямолинейным, однако ему следует быть чуть более возвышенным.

Come, worthy Greek, Ulysses, come,

Possess these shores with me:

The winds and seas are troublesome,

And here we may be free.

Here may we sit and view their toil

That travail in the deep,

And joy the day in mirth the while,

And spend the night in sleep.[8]

И тут мы уже не трясемся галопом вместе с лошадью Гладильщика, а взлетаем вместе с Пегасом. В самом деле, начинающий стихотворец не может поступить лучше, запомнив эту строфу наизусть не столько как образец, сколько как пробный камень, который надо всегда иметь с собой. Эти стихи совершенны так же, как их звучание и движение. Они состоят из самых обыкновенных слов, но свободны от малейшей примеси прозы; и хотя поэзия может приблизиться к небесам гораздо ближе, она никогда не пользовалась крылом надежнее и легче этого.

Я назвал стихотворение совершенным, и совершенство — это высшее требование, которое мы можем предъявлять вещам, но поэзия способна к гораздо большему, и, следовательно, гораздо больше от нее надо ожидать. Существует представление о поэзии, не сводящееся только к чистоте языка и плавности версификации (они доставляют лишь простое и, если можно так выразиться, неокрашенное наслаждение). Это представление требует присутствия некоей субстанции, действующей специально и легко узнаваемо. Сравните строфу из стихотворения Дэниэла вот с этим отрывком из «Кукушки» Брюса или Логана:

Sweet bird, thy bower is ever green,

Thy sky is ever clear;

Thou hast no sorrow in thy song,

No winter in thy year.[9]

Новый элемент прокрался внутрь этих стихов: в них ощутимо присутствие чувства.

Я думаю, что передать чувство — не сообщить мысль, а заставить читателя ощутить внутреннюю вибрацию, соответствующую той, что чувствовал автор — и есть исключительное назначение поэзии. Даже когда стихи не столь красивы и обаятельны, как эти строчки Джонсона

His virtues walked their narrow round,

Nor made a pause, nor left a void;

And sure the Eternal Master found

The single talent well employed[10]

— они всё еще могут обладать нужной силой и вызывать нужный отклик.

Выше этого я сейчас не хочу восходить по лестнице поэзии. Я выбрал эти два примера, потому что их можно назвать совсем простыми, почти бедными, — они содержат разве лишь обещание тех вершин, которых может достичь поэзия. Здесь нет величественности, великолепия и силы, эти стихи не исполняют восторгом, не внушают благоговения; они не пронзают сердце, не потрясают душу, не останавливают дыхание.

Но они — поэзия если не в самом высшем смысле, то, во всяком случае, в высшем из смыслов, поддающихся определению.

Duncan is in his grave;

After life's fitful fever he sleeps well.[11]

Даже для этой поэзии другого имени нет.

Я сказал, что возможных значений для слова «поэзия» настолько много, что разговор о природе этого понятия затруднителен. И тем более нам не следует увеличивать путаницу, обращаясь с этим термином вольно, насильственно прикрепляя его к совсем другим вещам, уже имеющим свое название, или к вещам новым, для которых название еще должно быть изобретено.

Было целое столетие в Англии, в котором место поэзии было узурпировано чем-то совершенно другим, тем, что имеет свое специальное и вполне точное название остроумия. Это не остроумие в его современном смысле, а то, что Джонсон определил как «сочетание несходных образов, обнаружение тайного сродства внешне непохожих вещей». Такие находки не более поэтичны, чем анаграммы; удовольствие, которое они доставляют — чисто умственное и поверхностное, однако именно этот сорт удовольствий искали и находили в стихах образованные люди в течение большей части семнадцатого века. Некоторые поставщики этих удовольствий были, по случайному совпадению, значительными поэтами, и, хотя в целом их стихи были дисгармоничны — нарезаны и связаны в охапки лишенными слуха математиками, — кое-какие из них были красивы и даже великолепны. Но поставщики удовольствий очаровывали не этим и не этим хотели очаровывать. Сравнение и метафора, вещи для поэзии несущественные, поглощали всё их внимание, ценясь тем выше, чем дальше приходилось идти за ними. Притом эти вещи вовсе не считались полезными, помогающими прояснить смысл или оживить то или иное понятие, они не служили даже орнаментом, никто не заботился о том, чтобы возникающий образ обладал сколько-нибудь самостоятельной силой: целью было ошеломить новизной и позабавить изобретательностью публику, только и желавшую быть ошеломленной или позабавленной.

Наслаждение, пусть и роскошное, черпаемое в описании глаз Марии Магдалины, как

Two walking baths, two weeping motions,

Portable and compendious oceans,[12]

— всё же не поэтическое наслаждение, для такого товара слово «поэзия» — неподходящий ярлык.

Условие соответствия названия предмету должно соблюдаться особенно строго, когда та вещь, которой мы столь восхищены, что хотим присвоить ей наиблагороднейшее из всех доступных нашему языку имен, нова. Нам следует остеречься использовать слово «поэзия» так, как химики используют слово «соль». Соль — это кристаллическая субстанция, определяемая по ее вкусу; слово «соль», столь же древнее, как и наш язык, принадлежит народу, который знает, что оно означает. Это слово — вовсе не собственность науки, имеющей от силы триста лет от роду, науки, которая, имея нужду в новом термине для обозначения «кислоты, у которой весь водород замещен каким-либо металлом», лениво удовлетворилась старым и неподходящим словом «соль», вместо того чтобы измыслить что-нибудь поновее и попригоднее. Правильно будет выбрать примером для подражания того самого химика, который, встретив или думая, что встретил, до той поры безымянную форму материи, не стал воровать для нее чужое имя, а самостоятельно выдумал ей должное новое, расширив словарь современного человека полезным словом «газ». Называя словом «поэзия» то, что не напоминает ни формой, ни содержанием ни одну из ранее называвшихся этим именем вещей, мы не только дурно используем и портим язык, но еще и становимся виновными в неуважительном и кощунственном поведении. Имя поэзии может оказаться слишком убогим для обозначения обсуждаемого предмета: этот предмет, будучи определенно чем-то другим, возможно, окажется и чем-то высшим. Когда Господь ниспослал с небес хлеб, и люди ели то же, что и ангелы, и дети Израиля видели среди пустыни маленькие, не больше частичек изморози, круглые капельки, то они не стали называть их перепелами: они встали вровень с произошедшим событием, сказав друг другу: «это манна».[13]

Существует еще и фальшивая поэзия: подделка, сознательно изготовленная и предложенная вместо подлинной вещи. В английской литературе главнейшим примером такой подделки являются произведенные в изобилии и одобрявшиеся и высшими и низшими слоями стихи, принадлежащие периоду, который в чисто литературных целях вольно называется восемнадцатым столетием.

Восемнадцатое столетие — это не отрезок времени, совпадающий с сотней лет, случайно выделенной хронологией, а более долгий период — от «Самсона-Борца» (1671) до «Лирических Баллад» (1798), период, являющий собой подлинное единство и включающий в себя, как неделимое целое и как наиболее мощный инструмент влияния, все зрелые вещи Драйдена.

Более пятидесяти лет назад Мэтью Арнольд, говоря о низкой оценке поэзии восемнадцатого века Вордсвортом и Кольриджем, сделал предупреждение, что, согласно многим признакам, восемнадцатое столетие и его суждения снова входят в моду. Я помню, что когда-то думал про себя: «Уж этого наверняка не случится», — и на этом примере вы видите, что значит быть литературным критиком. Уже довольно давно возникла склонность к пересмотру вердикта, произнесенного девятнадцатым веком в отношении поэзии восемнадцатого. Сильно желание представить этот уничижительный вердикт как выражение неприязни к поэзии, отличной от своей собственной. Это заблуждение. Поэзия восемнадцатого века низко ценилась в девятнадцатом не потому, что она отличалась от его собственной поэзии своей формой, а потому, что она даже в своих высших образцах отличалась по качеству так, как не отличалась лучшая поэзия девятнадцатого века от поэзии всех тех — древних или новых, английских или иных — веков, которые были признаны великими веками поэзии. Измеряемая таким мерилом, поэзия восемнадцатого века, даже когда она не дефектна, а, напротив, хороша и глубока, стоит мало.

Английская литература восемнадцатого века великолепна и является источником наивысшего наслаждения. Высочайший уровень ее мастерства в своем постоянстве превосходит всё, что было до или после нее. И хотя специальной целью и характерным достижением этого века было изобретение и введение в обиход здоровой, искусной и атлетической прозы, занявшей место громоздкой, витиеватой и самовлюбленной прозы Мильтона или Джереми Тэйлора и ставшей надежным орудием точной мысли, всерьез стремящейся к истине, этот век создал и поэтические шедевры. Вполне возможно, что любое английское стихотворение, превосходящее своей длиной лирическое, — пусть даже «Рассказ монастырского капеллана» или «Сказание о старом мореходе», — уступит в совершенстве «Похищению локона». Но влиятельной частью общества, господствовавшей в восемнадцатом столетии и дававшей направление литературе, была интеллигенция, и это повлекло, по выражению Мэтью Арнольда, «заглушение и подавление поэзии», «вторжение холода в образную жизнь души». Человек перестал жить глубиной своей природы, преимущественно занявшись мыслями, не выходящими за сферу понимания; он зажег свечи и спустил шторы, отгородившись от луны, покровительницы поэтов. Стихи продолжали создаваться, и большая их часть была великолепной литературой, но если что-то является великолепной литературой и, кроме того, еще и поэзией, то это что-то определенно не будет великолепной поэзией. Поэзия восемнадцатого века была лучше всего, когда она не пыталась быть поэтичной. В действительности поэзия восемнадцатого века — это имя, используемое для обозначения двух вещей, которые должно различать. Одна из них — добротная, здоровая, будничная вещь, умело выполняющая пользующуюся уважением и вполне достойную, хотя и не слишком возвышенную, работу. Сатира, полемика и пародия, к которым из-за особенностей своего гения был привержен восемнадцатый век и в которых его достижения остались непревзойденными, являют собой те отрасли искусства, где поэзия не чувствует себя дома и где, за исключением тех случаев, когда она используется с величайшей осторожностью и тактом, она может быть по настоящему вредной и неуместной. Заключение «Дунсиады»[14] безусловно может быть названо возвышенным, однако эта интонация благоразумно припасена к самому концу. Ту крупицу поэзии, которую легко может вместить сатира, пожалуй, можно найти в стихах, подобных вот этим:

Riches, like insects, when conceal'd they lie,

Wait but for wings, and in their season fly.

Who sees pale Mammon pine amidst his store

Sees but a backward steward for the poor:

This year a reservoir, to keep and spare;

The next a fountain, spouting through his heir,

In lavish streams to quench a country's thirst,

And men and dogs shall drink him till they burst.[15]

И насколько это добротно сделано! Но подобные писания, хотя и были славой и гордостью своих создателей, всё же не могли их удовлетворить. Авторы этих стихов чувствовали, что в конце концов всё это не может ни сравниться с поэзией других веков, ни совпасть с представлением о поэзии, которое смутно рисовалось в их головах, и устремлялись к чему-то другому, не столь прозаически приземленному. Это выглядело, как если бы страусиха пыталась взлететь. Сама по себе страусиха — подвижнейшее из созданий, смеющееся и над лошадью, и над ее всадником, и хотя, как нам говорят, Господь лишил ее мудрости и понимания, всё же он не настолько обделил ее, чтобы она не знала того, что она не жаворонок и не орел. К поэтам восемнадцатого века поэзия высоких и глубоких страстей не приходила спонтанно, чувства, способствовавшие ее приходу, не переполняли, требуя себе выхода, внутреннего человека; поэты опоясывали чресла и брали возвышенный тон, соревнуясь на ярмарке честолюбий. Создавать настоящую поэзию, по их мнению, означало писать нечто как можно более непохожее на прозу; для этой цели ими был выработан стиль, названный «блестящим и точным» и состоявший в неизменном использовании неподходящего слова вместо подходящего, прикреплении его, как орнамента, безо всякой заботы о соответствии тому, что они хотели украсить этим орнаментом. Этот стиль привлекал внимание, ошибиться в его распознавании было трудно, поэтому вскоре общественным мнением он был связан с самим понятием поэзии и единственный сочтен поэтичным{13}. По правде говоря, он был одновременно и помпезным и бедным. Обладая выбранным и поэтому ограниченным словарем, он не соответствовал множественности и утонченности своих задач. Он не мог описывать природу с чуткой верностью натуре, он не мог выражать человеческие чувства во всем их многообразии и сложности. Мутная, застывшая, непроводящая среда легла между автором и его трудом. И это омертвление языка имело и другие последствия: оно распространялось внутрь — омертвлялось само восприятие. То, что более не могло быть описанным, уже не замечалось.

Черты и характер этого стиля могут быть рассмотрены в жестком свете на примере драйденовского переложения Чосера. Рассказ рыцаря «Паламон и Арсита» не принадлежит к числу чосеровских удач, тут поэт не чувствует себя так совершенно дома, как, например, в «Прологе» или в «Рассказе о Шантеклэре и Пертелот», и ход его стиха несколько вял. Драйденовский перевод являет своего автора во всеоружии мощи и изощренности, большая часть этого труда может быть предметом искреннего и трезвого восхищения. И нельзя сказать, что переводчик был бесчувствен ко всем блестящим чосеровским странностям: ему достало ума сохранить в неприкосновенности такие строки, как —

Up rose the sun and up rose Emily[16]

или —

The slayer of himself yet saw I there[17]

Он понимал, что ни ему самому, ни кому-нибудь другому этих строк не улучшить. Но куда более часто в сходных ситуациях он всё же пытался улучшать, считая себя способным на это. По собственному свидетельству Драйдена, он верил, что то, чем он занимался, было «переложением некоторых «Кентерберийских Рассказов» на наш язык в соответствии с его нынешним усовершенствованием» и что «поскольку Чосер нуждался в современных средствах фортификации, то некоторые его слова должны быть оставлены, как устаревшие, не подлежащие защите укрепления». Продолжая, Драйден признается: «в некоторых местах, находя текст моего автора — из-за нехватки слов в раннюю пору нашего языка — недостаточным и не придающим мысли должного блеска, я добавлял кое-что от себя».

Поглядим на последствия. Чосеровская живая и памятная строка

The smiler with the knife under the cloke[18]

стала целыми тремя:

Next stood Hypocrisy, with holy leer,

Soft smiling and demurely looking down,

But hid the dagger underneath the gown.[19]

Снова:

Alas, quod he, that day that I was bore.[20]

Тут Чосер страдает от «нехватки слов в раннюю пору нашего языка». Драйден приходит ему на помощь и «придает мысли Чосера должный блеск»:

Cursed be the day when first I did appear;

Let it be blotted from the calendar.

Lest it pollute the month and poison all the year.[21]

Или снова:

The queen anon for very womanhead

Gan for the weep, and so did Emily

And all the ladies in the company.[22]

Если бы Гомер или Данте хотели выразить то же, сказали бы они это иначе? Но драйденовский Чосер нуждается в «современных средствах фортификации» и поэтому выражается так:

Не said; dumb sorrow seized the standers-by.

The queen, above the rest, by nature good

(The pattern formed of perfect womanhood)

For tender pity wept: when she began

Through the bright quire the infectious virtue ran.

All dropped their tears, even the contended maid.[23]

Разве не пало на Англию проклятие пророка Исайи: «лиши чувства их сердца, оглуши их и ослепи»?[24]

Одна только мысль, что когда-либо могла быть в силе тупость, которая принимала это непристойное пустословие за великолепную и точную речь, совершенно ужасна. Еще ужаснее видеть, как обильно, беспрерывно и с каким очевидным воодушевлением оно стекает с пера великого и заслуженно знаменитого автора. Но самое ужасное состоит в понимании, что он сам и был главным источником этого пустословия. Точность, состоящая в том, чтобы назвать Эмили «оспариваемой девицей», — это его точность, и «заразительная добродетель, струящаяся в светлом хоре» — это его собственный заразный порок. Его ученик Поуп настолько восхитился этим стихом, что дважды использовал его в своей «Илиаде».

Through all her train the soft infection ran.[25]

The infectious softness through the heroes ran.[26]

Но тот же Драйден, когда им самим испорченный вкус и уводящее на ложный путь честолюбие вдруг позволяли, мог, черпая в колодце чистой, животворящей английской речи, писать стихи даже лучше своей прозы. Насколько радостно высвистывать «блестящую точность» и слышать, как ветер отвечает на чистейшем родном языке:

Till frowning skies began to change their cheer,

And time turned up the wrong side of the year.

Bare benting times and moulting months may come,

When lagging late they cannot reach their home.

Your benefices twinkled from afar;

They found the new Messiah by the star.[27]

И такое случалось не только в родных ему областях сатиры или полемики, но даже и в книге «Басен» — там, где он пытает счастье в иной стране. Переводу «Цветка и листа» он предпослал девятнадцать собственных строк:

Now, turning from the wintry signs, the Sun

His course exalted through the Ram had run,

And whirling up the skies his chariot drove

Through Taurus and the lightsome realms of Love,

Where Venus from her orb descends in showers

To glad the ground and paint the fields with flowers:

When first the tender blades of grass appear

And buds that yet the blast of Eurus fear

Stand at the door of life and doubt to clothe the year,

Till gentle heat and soft repeated rains

Make the green blood to dance within their veins.

Then at their call emboldened out they come

And swell the gems and burst the narrow room,

Broader and broader yet their blooms display,

Salute the welcome sun and entertain the day.

Then from their breathing souls the sweets repair

To scent the skies and purge the unwholesome air:

Joy spreads the heart, and with a general song

Spring issues out and leads the jolly months along.[28][29]

Какая буйная красота и сила! Какая натура! Мне верится, что я восхищаюсь этим отрывком полносердечнее и чувствую его глубже, чем Поуп, Джонсон или современники Драйдена, потому что я живу вне подземелья, в которое Драйден их заточил, потому что мои уши не находятся в счастливом согласии со строем хора заключенных, распевающих гимны в тюремной часовне, а могут воспринимать дикую музыку, живущую на каждой ветке в вольном мире, вне тюремных стен.

Нельзя сказать, что даже этот отрывок полностью выдержит такое сравнение. Когда я пью Бароло Ставеккио в Турине, мысль, что в Дижоне есть вино получше, нисколько меня не смущает, она мне и в голову не приходит. Но лучшее вино все-таки есть; и лучшую поэзию, уж не говоря про Мильтона, можно отыскать даже в том криво выросшем поколении, которое предшествовало Драйдену. Среди кучи мусора — Парнаса времен короля Карла — рассеяны крохотные алмазы еще более чистой воды. У самого Драйдена лучшие стихи — редко больше двух строчек и ни разу больше четырех — можно отыскать в его бесформенной и скучной ранней поэме «Annus Mirabilis».

Его великий преемник Поуп, чья «Илиада» явила соблазн фальшивого стиля прельстительнее любого произведения Драйдена и стала, по словам Кольриджа, «главным источником псевдо-поэтической манеры», хотя и распахнул широкие ворота для других, выведя их на торную дорогу к разрушению, всё же сам шел с ними недолго. Он понял, что истинное влечение его таланта было к сатире и диспуту, и последние двадцать лет своей жизни неизменно следовал этому влечению, не делая новых попыток полетать на аэростате и сообщая своим произведениям поэтические достоинства только в той мере, в какой они могли их принять. Поэтический дар Поупа был скромнее драйденовского, он пользовался, вместе со своими современниками, менее богатым словарем, его мастерство версификации, пусть в целом и более ровное, всё же не достигает блестящей живости лучших драйденовских вещей. Что приближает его к настоящей поэзии, так это подлинный внутренний пыл. Поуп мог подыматься до высот благородства, недоступных Драйдену, в его теле была эфирно-огненная частица — душа, а у Драйдена не было ничего, кроме куска глины. Но даже в элегии «Памяти несчастливой дамы» его огонь не без дыма: подлинность чувства не вполне оправдана естественностью и чистотой стиля.

Монахини не страдают в узких кельях своих монастырей29А, и восемнадцатый век, за исключением некоторого числа недовольных, был удовлетворен тем, что предлагали ему его первые поэты.

«Абсолютно излишне, — говорит Джонсон, — отвечать на однажды заданный вопрос, был ли Поуп поэтом, иначе как встречным вопросом — если Поуп не был им, то у кого еще можно найти поэзию?»

Ее, доктор Джонсон, можно найти у доктора Уоттса.

Soft and easy in thy cradle;

Coarse and hard thy Saviour lay,

When his birthplace was a stable

And his softest bed was hay.[30]

Эти простые стихи и бедные рифмы — поэзия выше Поупа. Еще ее, Сэмюэль, можно найти у твоего однофамильца Бенджамена, дерева той же крепости,[31] что и ты.

When gentle ghost, besprent with April dew,

Hails me so solemnly to yonder yew,

And beckoning woos me, from the fatal tree,

To pluck a garland for herself or me?[32]

Поуп, подражая этим стихам, не смог приблизиться к ним ближе вот этого расстояния:

What beck'ning ghost along the moon-light-shade

Invites my steps and points to yonder glade?»

'Tis she! — but why that bleeding bosom gor'd, etc.[33]

Когда я слышу, как кто-то с определенным вызовом говорит, что Поуп был поэтом, я подозреваю его в намеренном использовании языковой двусмысленности для создания путаницы в мыслях. Верно, что Поуп был поэтом, но это одна из тех истин, которые столь любезны лжецам, поскольку отлично служат поводом для лжи. То, что Поуп не был поэтом, — ложь, но праведный человек, в благоговейном страхе стоя перед Страшным Судом на берегу пышущего серой огненного озера, предпочтет сказать ее.

Восхищаться такой поэзией столь же искренне, как Джонсон, оставаясь, подобно ему, совершенно ею довольным, невозможно, если не потерять способности понимать или даже распознавать при встрече поэзию более утонченную. Злосчастная правдивость Джонсона, позволившая миру узнать, как он был потрясен «Ликидом»,[34] достаточно дискредитировала его критические оценки; но обсудим еще его отклик на поэзию хотя и созданную в восемнадцатом веке, но чуждую этому веку и достойную других, — обсудим его отношение к Коллинзу. К самому Коллинзу Джонсон испытывал уважение и симпатию и, обладая добрым сердцем, должен был хорошо отозваться о стихах друга, но он был честным человеком и не мог этого сделать.

Как я уже сказал, первым препятствием в рассмотрении предмета поэзии служит естественная неопределенность этого понятия. Но ход обсуждения привел нас к другому, возможно, еще большему затруднению. Речь идет об определении компетентности судьи, иначе говоря, о чувствительности или бесчувственности воспринимающего. Способен ли я, встретив поэзию, узнать ее? Способен ли я ее воспринимать? Бесспорно и общеизвестно, что большая часть цивилизованного человечества к этому не способна; кто подтвердит, что я принадлежу к другой, меньшей его части? Я могу знать, что мне нравится и чем я восхищаюсь, моя любовь и мое восхищение могут быть очень сильными, но что делает меня уверенным в том, что то, чем я восхищаюсь, есть поэзия?

Будет ли причина этой уверенности сколько-нибудь серьезней, чем вот эта: «поэзия обычно считается высшей формой литературы, и мое самомнение не позволяет мне поверить, что то, чем я восхищаюсь, может быть хоть сколько-нибудь ниже самого высшего»?

Но почему бы и не допустить, что вы не можете воспринимать поэзию? Почему вы считаете способность к ее восприятию необходимой для самоуважения? Сколько великих людей, сколько святых и героев обладали этой способностью? Можете ли вы слышать писк летучей мыши? Вероятно, нет, но разве вы станете из-за этого думать о себе хуже? Станете ли вы убеждать себя и других, что на самом деле вы можете его слышать? Разве принадлежность к большинству столь уж непереносима и убийственна для самомнения?

Если человек нечувствителен к поэзии, то это не значит, что он не может получать удовольствия от стихов. Стихи редко содержат одну только поэзию и больше ничего, удовольствие могут доставлять и другие составляющие. По моему убеждению, большинство читателей, думающих, что они восхищаются поэзией, обмануты своей неспособностью анализировать собственные ощущения. На самом деле они восхищаются не поэзией, заключенной в лежащих перед ними стихах, а чем-то другим, нравящимся им больше.

Поясняя это, начнем с очевидного примера. Мне говорили верующие женщины, что самая прекрасная поэзия для них — это стихи Кебла.[35] Кебл — поэт, в его «Годе христианина» есть вещи, которыми может восхититься и атеист, но то, чем восхищаются там верующие женщины, как этого бы и желал Кебл, вовсе не поэзия. Я сильно сомневаюсь, что если попросить какую-нибудь из этих женщин указать лучшее стихотворение в книге, то ее выбор сразу падет на «Второе воскресенье после Пасхи». Похоже на то, что хорошая религиозная поэзия — у Кебла, или у Данте, или в книге Иова — точнее всех может быть оценена неверующим, он же будет более всех разборчив в доставляемых ею удовольствиях.

Опять же, в прошлом веке было очень много так называемых вордсвортианцев. Теперь их значительно меньше; но нельзя сказать, что число людей, правильно оценивающих поэзию Вордсворта, пропорционально уменьшилось: я подозреваю, что оно стало много больше. Вордсвортианцы, как говорил им Мэтью Арнольд, были склонны восхвалять своего поэта не за то, за что было нужно его восхвалять. Главное, что их привлекало, может быть названо его философией; они разделяли его веру в нравственность мироздания и устремленность происходящих событий к лучшему; они даже были готовы принять его концепцию природы как живого, чувствующего и доброго существа, концепцию столь же чисто мифологическую, как Дриады и Наяды. К его волнующим словам, которые пронзают сердце и вызывают слезы у тысяч людей, совершенно безразличных к его верованиям и мнениям, вордсвортианцы не были сколько-нибудь заметно чувствительны. Как бы справедливо они ни восхищались глубиной его проникновения в человеческую природу и благородством его морали, всё это — пусть гармонично и тесно связанное с поэзией — остается отличным от поэзии.

Когда я обращаюсь к своему разуму, стараясь яснее разобраться в существе дела, я не могу убедить себя в том, что существует что-нибудь подобное поэтическим идеям. По-моему, не бывает истин столь драгоценных, наблюдений столь глубоких, чувств столь возвышенных, чтобы их нельзя было выразить прозой. Самое большее, что я могу допустить, это то, что некоторые идеи, в отличие от всех остальных, позволяют выразить себя поэтически и что поэтическое выражение придает им усиление, возвеличивающее их и почти полностью преобразующее, и это усиление не может быть распознано и отделено иначе как анализом.

Whosoever will save his life shall lose it, and whosoever will lose his life shall find it.[36] Это самая важная истина из когда-либо сказанных и величайшее открытие в области морали из когда-либо сделанных, но я не нахожу здесь ничего, что я бы мог признать поэтичным. С другой стороны, когда Мудрость говорит в «Притчах»:

Не that sinneth against me wrongeth his own soul; all they that hate me, love death.[37]

— то это для меня поэзия: из-за тех слов, в которые облачена мысль. А седьмой стих сорок девятого псалма в Требнике,

But no man may deliver his brother, nor make agreement unto God for him.[38]

— для меня поэзия настолько сильная, что мне даже трудно прочесть этот стих без дрожи в голосе. То, что это действие языка, я могу подтвердить экспериментально: слова Библии, выражающие ту же мысль —

None of them can by any means redeem his brother, nor give to God a ransom for him.[39]

— я могу прочесть безо всякого волнения.

Поэзия заключается не в том, что говорится, а в том, как это говорится. Может ли она вообще быть выделена и изучена сама по себе? Ведь нельзя вообразить более тесного сочетания, чем сочетание слова с его смыслом. Существует ли чистая, беспримесная поэзия — поэзия, свободная от смысла? Даже когда, как это обычно и бывает, у стихов есть смысл, не всегда рекомендуется его извлекать.

«Поэзия, — говорит Кольридж, — доставляет наибольшее удовольствие тогда, когда она понята не полностью, а лишь в общих чертах», и полное понимание подчас может полностью уничтожить всё удовольствие. «Призрачный замок» — одно из лучших стихотворений По, но только до тех пор, пока мы удовлетворяемся кружением среди его образов и чувств и смутно понимаем заключенную в этом стихотворении аллегорию. Мы ощущаем неудобство (я, по крайней мере, его ощущаю), когда начинаем понимать, насколько эта аллегория точна в деталях, когда нам становится ясным, что волшебная дверь дворца — это рот Родрика Ашера, что жемчуг и рубин — это его зубы и язык, желтые флаги — это волосы, оперенный и бледный бастион — это его лоб, и когда нам остается только лишь надеяться — ибо это не более, чем надежда, — что парящие ароматы никак не связаны с маслом для волос.

Смысл подлежит разуму. Поэзия — нет. Иначе восемнадцатый век был бы способен дать куда лучшую поэзию. И в самом деле, кто из английских поэтов того века выделяется ясно распознаваемым на фоне современного им диалекта подлинно поэтическим произношением? Четверо: Коллинз, Кристофер Смарт, Коупер и Блейк. Что еще у них общего? Они все были сумасшедшими. Вспомним Платона: «Тот, кто без безумства муз в душе стучится в дверь поэзии и думает, что искусство сделает его поэтом, обнаруживает, что стихи, которые он пишет в трезвом состоянии духа, разбиваются наголову стихами безумца».

То, что разум не является источником поэзии, что он может мешать ее рождению и что ему даже нельзя доверять в оценке создаваемых стихов, лучше всего видно в случае Смарта. Когда он был в здравом уме, то ни премия, установленная в этом университете преподобным Томасом Ситоном, ни последовательное созерцание пяти отдельных свойств Высшего Существа; не могли побудить его к созданию стоящей поэзии. Единственное стихотворение, из-за которого его помнят, стихотворение, которое было должным образом оценено только в более мягком климате девятнадцатого столетия и которое вдохновило одно из лучших стихотворений двадцатого, было написано если и не в настоящем заключении, как это говорит предание, то, во всяком случае, сразу после освобождения.

И когда в восемнадцатом столетии — столетии разума и здравомыслия — собирали его поэтические труды, то это стихотворение исключили как «несущее печальные следы недавнего помрачения ума».[40]

Коллинз и Коупер, хотя и видели дома умалишенных изнутри, не писали там никаких стихов, а Блейк никогда не был настолько сумасшедшим, чтобы быть туда запертым. Но составляющие их натуры так или иначе бунтовади против централизованной тирании разума, их мозг не был тем троном, на котором этот великий узурпатор мог сидеть спокойно.

И так странно случилось, что именно в восемнадцатом столетии — столетии прозы и неглубокой или ненасыщающей поэзии — забил родник чистейшего вдохновения. Для меня самая лучшая поэзия — это поэзия Блейка. Я нахожу его лирический тон по красоте равным шекспировскому и превосходящим лирический тон любого другого поэта, я даже считаю Блейка поэтичнее Шекспира — пусть у Шекспира можно найти много больше поэзии, зато у Блейка поэзия составляет большую, чем у Шекспира, часть по сравнению со всем остальным: не смешиваясь с течением огромной реки, она может быть в чистом виде извлекаема из собственного небольшого источника. Шекспир богат мыслями, смысл его стихов трогает читателя, даже когда поэзии в них нет: смысл стихов Блейка часто совершенно неважен или даже в сущности отсутствует, и мы можем полностью отдаться его небесной мелодии.

Даже Шекспир, имевший сказать так много, подчас создает очаровательнейшую поэзию, не говоря ровно ничего:

Take О take those lips away

That so sweetly were forsworn,

And those eyes, the break of day,

Lights that do mislead the morn;

But my kisses bring again, bring again,

Seals of love, but seal'd in vain, seal'd in vain.[41]

Это бессмыслица, но это восхитительная поэзия. Когда Шекспир наполняет подобную поэзию мыслями — мыслями, которые стоят этой поэзии, — как, например, в

Fear no more the heat о'the sun[42]

или

О mistress mine, where are you roaming?[43]

— то эти песни — самые вершины лирики — действительно становятся более великими и трогательными, но я бы затруднился назвать их более поэтичными.

Итак, снова и снова Блейк и Шекспир сейчас и всегда дают нам либо чистую поэзию, либо поэзию со столь малым количеством примешанного смысла, что уже ничто другое, кроме поэтических эмоций, не ощущается, да и не имеет значения.

Hear the voice of the Bard,

Who present, past, and future sees;

Whose ears have heard

The Holy Word

That walk'd among the ancient trees.

Caling the lapsed soul

And weeping in the evening dew;

That might control

The starry pole,

And fallen, fallen light renew.

«О Earth, О Earth, return!

Arise from out the dewy grass;

Night in worn,

And the morn

Rises from the slumberous mass.

«Turn away no more;

Why wilt thou turn away?

The starry floor,

The watery shore

Is giv'n thee till the break of day.»[44]

Это таинственное величие было бы менее великим, будь оно менее таинственным, если бы зачатки идей, которые только здесь и есть, обрели форму и план и если бы намек сгустился в мысль.

Memory, hither come

And tune your merry notes;

And, while upon the wind

Your music floats

I'll pore upon the stream

Where sighing lovers dream,

And fish for fancies as they pass

Within the watery glass.[45]

Это не отвечает никакой реальности, «веселые ноты памяти» и всё остальное — лишь пустые фразы, а не вещи, должные быть воображенными; строфа только лишь опутывает читателя сетью бездумного наслаждения. Стихи, которые я сейчас прочту, вероятно, имели какой-то смысл для Блейка, и те, кто изучают Блейка, думают, что нашли этот смысл. Но этот смысл — разочаровывающая ерунда по сравнению с самими стихами.

My Spectre around me night and day

Like a wild beast guards my way;

My Emmanation far within

Weeps incessantly for my sin.

A fathomless and boundless deep,

There we wander, there we weep;

On the hungry craving wind

My Spectre follows thee behind.

He scents thy footsteps in the snow

Wheresoever thou dost go:

Through the wintry hail and rain

When wilt thou return again?

Dost thou not in pride and scorn

Fill with tempests all my morn,

And with jealousies and fears

Fill my pleasant nights with tears?

Seven of my sweet loves thy knife

Has bereaved of their life.

Their marble tombs I built with tears

And with cold and shuddering fears.

Seven more loves weep night and day

Round the tombs where my loves lay,

And seven more loves attend each night

Around my couch with torches bright.

And seven more loves in my bed

Crown with wine my mournful head,

Pitying and forgiving all

Thy transgressions great and small.

When wilt thou return and view

My loves, and them to life renew?

When wilt thou return and live?

When wilt thou pity as I forgive?[46]

Я не способен ясно выразить идеи, соответствующие этим великолепным стихам и отвечающие тому трепету необъяснимого волнения, который они вызывают в каких-то глубинах уже вне пределов разума. Наконец, возьмем вот эту строфу, адресованную «Обвинителю, Богу этого мира».

Tho'thou art worship'd by the names divine

Of Jesus and Jehovah, thou art still

The Son of Morn in weary Night's decline

The lost traveller's dream under the hill.[47]

Этому предназначается быть теологией, но я не могу вообразить, какой именно теологический смысл могли бы иметь эти стихи. Даже если этот смысл и есть, я не испытываю никакого желания его узнать: это чистая и самодостаточная поэзия, ни для чего другого места здесь нет.

У большинства поэтов, как я уже говорил, поэзия редко бывает чистой, без обычных сопутствующих вещей, с которыми она объединяется и уже неразличимо смешивается. Например:

Sorrow, that is not sorrow, but delight;

And miserable love, that is not pain

To hear of, for the glory that redounds

Therefrom to human kind, and what we are.[48]

Чувство, вызванное чтением этих стихов, состоит из нескольких частей, и одна из составляющих этого чувства основана на глубине и проникновенной правде выраженной здесь мысли. Или снова:

Though love repine and reason chafe,

There came a voice without reply, —"

'Tis man's perdition to be safe,

When for the truth he ought to die".[49]

Тут значительная часть вызываемых эмоций может быть приписана благородству чувства этих стихов. Но вот в этих шести простых словах Мильтона

Nymphs and shepherds, dance no more[50]

— что в них может вызывать слезы у читателя, и не только у одного? О чем здесь можно плакать?

Почему эти простые слова вызывают печаль, когда смысл их беспечен и весел? Я могу ответить только одно: потому что они — поэзия. Они находят дорогу к чему-то непонятному, скрытому в нас, к тому, что старше нынешнего устройства человеческой натуры, будучи похоже на островки болот, которые то тут, то там всё еще доживают свой век среди осушенных земель Кембриджшира.

В самом деле, на меня поэзия действует скорее физически, чем через посредство разума. Года два назад я, как и другие, получил из Америки просьбу дать определение поэзии. Я ответил, что способен к этому в той же мере, в какой терьер способен дать определение крысе, однако я думаю, что оба мы распознаем объект по той реакции, которую он у нас вызывает. Один из симптомов этой реакции, правда, вызванной совсем другим, описан Елифазом Феманитянином: «Дух прошел надо мною. Дыбом встали волосы на мне».[51]

Я знаю из опыта, что когда я утром бреюсь, мне надо следить за своими мыслями: если стихотворная строчка вдруг забредет в голову, кожа так ощетинивается, что бритва перестает работать. Этот особый симптом сопровождается дрожью в спине, есть и другой, состоящий в перехвате горла и приливе слез, есть еще третий, который я могу описать, только пользуясь словами одного из последних писем Китса: «всё, что напоминает о ней, — речь идет о Фанни Брон, — пронзает меня, как копье». Место проявления этого чувства находится где-то под ложечкой.

Мои суждения о поэзии неминуемо окрашены, может быть, я должен сказать «запятнаны», тем обстоятельством, что я соприкасаюсь с ней двумя разными сторонами. Я уже говорил здесь, что поэзия — термин чрезвычайно широкий, он настолько широк, что распространяется и на мои две книги, по счастью небольшие. Я знаю, как эти вещи рождаются, и, хотя я не имею никакого права предполагать, что какие-нибудь другие стихи возникли тем же путем, я все-таки верю, что некоторая поэзия — и вполне хорошая поэзия — именно так и появилась. Вордсворт, к примеру, говорит, что поэзия — это внезапный прилив могущественных чувств, а Берне оставил нам следующее признание: «два или три раза в своей жизни я сочинял что-то по намерению, а не порыву, но ни разу ничего путного не добился». Короче говоря, я думаю, что процесс сочинения стихов в начале своем скорее пассивен и непроизволен, чем активен. И если бы я должен был пусть и не определить этот процесс, то хотя бы назвать тот род вещей, к которому он относится, я бы употребил слово «секреция» — будь это естественная секреция, подобная выделению пихтой живицы, или болезненная секреция, подобная созреванию устричного жемчуга. Я думаю, что мой случай — второй: ведь хотя я и не могу обращаться со своим материалом с искусством устрицы, мне редко приходилось писать стихи иначе, как будучи очень нездоровым, и этот опыт — пусть и приятный — обыкновенно был для меня возбуждающим и опустошающим. Если вы примете на себя труд отбросить несущественные детали, я предложу вам некоторый отчет об этом процессе.

Выпив пинту пива за ланчем (пиво успокаивает мозг, а послеполуденное время — наименее интеллектуальная часть моей жизни), я выхожу погулять часа на два-три. Я иду, ни о чем особенно не думая, глядя лишь на природу по сторонам, и вдруг вместе с каким-то внезапным и безотчетным чувством в мой мозг залетает строчка-другая стихов, а иногда и вся строфа сразу, сопровождаемые, но не предшествуемые, смутным представлением о стихотворении, частью которого им нужно быть. После этого обыкновенно бывает перерыв около часа, затем, возможно, ключ снова начинает бить вверх. Я сказал «вверх», потому что, насколько я могу понять, источник этих предлагаемых мозгу указаний находится в той бездне, которую я уже имел случай упомянуть, — под ложечкой. Дома я записываю эти указания, оставляя пробелы, надеясь, что вдохновение придет и в следующий раз. Иногда оно приходило, когда я снова шел гулять в ожидающем и расположенном к восприятию состоянии духа, но иногда я должен был взять процесс сочинения в свои руки и завершить его усилием мозга, и это часто было связано с беспокойством и тревогой, пробами и разочарованиями и нередко кончалось неудачей. Случилось так, что я отчетливо помню происхождение стихотворения, завершающего мою первую книгу. Две его строфы — я не скажу какие[52] — пришли мне в голову так, как они напечатаны, когда я пересекал угол Хэмпстедской пустоши между трактиром Спэньярд и проходом к Тэмпл Форчен.[53]

Третья строфа пришла после некоторых уговоров за чаем. Нужна была еще одна, но она не приходила: я должен был сочинить ее сам, и это было трудным делом. Я тринадцать раз переделывал ее, и прошло больше двенадцати месяцев, пока я не получил то, что нужно.

К этому времени вы уже должны быть сыты анатомией, патологией и автобиографией и хотите разрешить мне отступить из чужой страны литературной критики, куда я вторгнулся. Я прощаюсь с ней навсегда. Я не хочу сказать, вместе с Кольриджем, что я вновь помещаю свой бессмертный дух в глубокий покой смиренного самодовольства, но всё же я возвращаюсь к подобающей мне работе с чувством облегчения.[54]

Примечания

1

Издательство приносит благодарность Дмитрию Волчеку и Алексею Кокотову, без чьей щедрой моральной и материальной помощи книга не могла бы выйти в свет.

Составитель и научный редактор Евгений Витковский.

Предисловие Евгения Витковского и Алексея Кокотова.

В оформлении использованы работы Эдварда Бёрн-Джонса.

2

Лесли Стивен (Leslie Stephen, 1832–1904) — философ, литератор, издатель, известный альпинист, первопроходитель одного из маршрутов на Монблан (1861), прототип Вернона Витфорда — одного из персонажей «Эгоиста» Дж. Мередита, отец Вирджинии Вульф. Институт Лecли-Стивенской лекции основан в 1905 году и предполагает прочтение один раз в два года публичной лекции, посвященной какой-либо литературной теме, в том числе критике, этике и биографии.

3

В числе слушателей лекции Хаусмена был крупнейший английский математик Г. Харди. Приведем любопытный отрывок из его книги «Апология матеметика» («А Mathematician's Apology»).

<.. > нет презрения более глубокого и менее всего нуждающегося в оправдании, чем презрение человека творящего к человеку объясняющему. Толкование, критика, оценка — дело второразрядных умов. Я вспоминаю, как во время одного из немногих моих серьезных разговоров с Хаусменом мы спорили об этом. Хаусмен в своей Лесли-Стивенской лекции очень определенно отклонил от себя титул «критика». Но он сделал это исключительно странно, выразив одновременно свое восхищение литературной критикой. Я был изумлен и возмущен. <…> Мне показалось плачевным, что великий ученый и прекрасный поэт может сказать такое, и, оказавшись рядом с ним в университетской столовой несколько недель спустя, я заговорил об этом. Действительно ли он имел в виду, что сказанное им должно быть воспринято очень серьезно? Кажется ли ему жизнь лучшего из критиков сравнимой в своей ценности с жизнью ученого или поэта? Мы говорили об этом в течение всег о обеда, и я думаю, что он в конце концов согласился со мной. Я не хочу объявлять свою победу в споре над человеком, который уже не может мне возразить, но «возможно, не полностью» — был его ответ на первый вопрос и «вероятно, нет» — на второй.

4

Числ IX, 15–23; Исх. XL, 39–40; Исх. XXXIII, 7.

Ср. также со следующим отрывком из диккенсовской «Лавки древностей» (гл. 41):

«Следует признать, что молельня эта до некоторой степени оправдывала свое название, будучи действительно очень маленькой скинией — скинией самых скромных размеров, с весьма скромным количеством скамей и скромной кафедрой, откуда некий скромный человечек (по ремеслу сапожник, а по призванию священнослужитель) произносил отнюдь не скромным голосом отнюдь не скромную по длине проповедь, если судить об этом по состоянию его паствы, ибо, хоть и скромная числом, она состояла большей частью не из слушающих, а из спящих». (Перевод Н. Волжиной.)

5

См.: Patmore, Coventry (1823–1896): Essay on English metrical laws (см.: «Poems of Coventry Patmore», 1879); Myers Frederic William Henry (1843–1901): Essays Modern.

6

См. «Кентерберийские рассказы» Чосера. Прескверные вирши («гут dogerel») — доггерели (строфы с разностопными стихами).

7

Фрагмент стихотворения «Забавная история Джона Гилпина, повествующая, как он забрел дальше, чем собирался, и как он целым и невредимым вернулся домой» Вильяма Коупера (William Cowper (1731–1800)). Вот вольный перевод:

Охоч был Гилпин пошутить,

И он не сплоховал —

И от него такой ответ

Гладильщик услыхал:

Насколь могу судить, я тут,

Раз эта лошадь тут,

А шапка и парик в пути,

Но скоро подойдут.

8

Это начало стихотворения Самюэля Дэниэла (Samuel Daniel; 1562–1619) «Одиссей и Сирена» («Ulysses and the Siren»). По всей видимости, первый стих четвертой строфы LP XL (Possess, as I possessed a season… — Владей владеньями, моими уж давно…) восходит именно к Дэниэлу. Вот перевод:

Улисс, иди ко мне, иди:

Весь этот берег — твой.

Бушуют волны впереди,

Здесь ждет тебя покой.

Мы будем издали следить

Их яростную рать,

Все дни в веселье проводить,

А ночью мирно спать.

9

Это фрагмент стихотворения «К кукушке» («То the Cuckoo») Джона Логана (1748–1788). Майкл Брюс (1746–1767) и Джон Логан учились вместе в Эдинбургском университете. Через три года после ранней смерти своего друга Логан издал, пользуясь семейным архивом Брюса, сборник «Стихотворения на разные случаи Майкла Брюса», сообщив в предисловии, что в сборник включены и стихи других авторов. В составе этого сборника была и «Кукушка». В 1781 году Логан опубликовал новый, исправленный вариант «Кукушки» уже под своим именем. Приведем вольный перевод этого фрагмента:

И ветка вечно зелена,

И небо как хрусталь,

Неведома тебе зима,

Неведома печаль.

10

Это фрагмент стихотворения Самюэля Джонсона «На смерть Д-ра Роберта Левета» («On the Death of Dr. Robert Levet»). Вольный перевод:

Из года в год всё тот же круг,

Упорно, тщательно, умело.

И сам Господь не сыщет вдруг,

Кто боле подходил бы к делу…

11

Дункан лежит в могиле,

От лихорадки жизни отсыпаясь.

«Макбет». Акт 3. Сцена 2. Пер. Ю. Корнеева

12

Это отрывок из стихотворения «Св. Мария Магдалина» Ричарда Крэшо (Richard Crashaw, 1613–1649). Вольный перевод:

Купален двух, двух плачущих движений,

С собой носимых малых океанов…

13

Ср.: «Вечером налетели перепелы и покрыли стан, а поутру лежала роса около стана. Роса поднялась, и вот, на поверхности пустыни нечто мелкое, круповидное, мелкое, как иней на земле». Исход, 16.13–14.

14

Сатира Александра Поупа (1688–1744).

15

Отрывок из «3-го послания» Ал. Поупа. Вольный перевод:

Богач, как куколка, лежит и крыльев ждет,

Чтоб, бабочкою став, отправиться в полет.

Вчера, Маммоной быв, от скупости иссох,

Ты лишь раздатчик днесь и спустишь всё до крох.

Богач — резервуар, чтоб прятать и хранить,

Наследник же — фонтан, чтоб всё вокруг облить.

Все набегут во двор: собаки, люди, чтобы

На дармовщинку пить, у-у, лопни их утробы!

16

Тут встало солнце, и Эмилья встала

(пер. О. Румера).

Этот чосеровский стих нашел свое отражение у Хаусмена. В шестом стихотворении книги «Последние стихи» есть строчка: «The sun is up, and up must I».

17

Самоубийцу я увидел там (пер. О. Румера).

И этот чосеровский образ встречается у Хаусмена: последний стих второй строфы стихотворения "Hughley Steeple" (ASL LXI): "The slayers of themselves".

18

С улыбкой на лице, с ножом в кармане.

19

Затем стоит Лицемерие, с злобно-праведным взглядом.

Мягко улыбается и притворно потупляет глаза,

Но прячет кинжал под платьем.

20

Увы дню моего рожденья.

21

Будь проклят день, когда я впервые появился,

Да будет он стерт из календаря,

Чтобы не загрязнял месяц и не отравлял год.

22

Рыдает королева Ипполита,

И плачет с ней Эмилия и свита.

(пер. О. Румера)

23

Он кончил говорить: немая печаль охватила стоящих рядом.

Королева, первая по своей природной доброте

(Черта совершенной женственности), заплакала о снисхождении:

Когда она начала плакать, сквозь светлый хор

Прошла заразительная добродетель.

Все обронили слезы, даже оспариваемая девица.

24

Ср.: «Да не узрят очами, да не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтоб Я исцелил их» (Исайя, 6.10).

25

Вся ее свита была заражена этой мягкостью.

26

Заразительная мягкость проникла в героев.

27

Разрозненные отрывки из поэмы Драйдена «Лань и Барс» (The Hind and the Panther). Очень грубый подстрочник:

Пока небо, изменив свой вид, не начнет хмуриться

И время не повернет к худшей части года.

(«Лань и барс», III, 437–438)

Придут пустующие времена и линяющие месяцы,

Запоздав, они не могут достичь своего дома.

(«Лань и Барс», III, 1183–1184)

Твоя благодать мерцала издалека,

Они нашли нового Мессию по звезде.

(«Лань и Барс», III, 175–176)

Любопытно, что следующий, 177-й стих третьей части «Лани и Барса»

Those Swisses fight on any side for pay

нашел свое отражение в «Эпитафии армии наемников» (LP XXXVII).

28

Вольный перевод:

Вот и последний пройден

Солнцем зимний знак,

Весенний поворот свершает Зодиак.

Овен уж позади, теперь нас ждет Телец, —

В владения Любви вступаем наконец.

Венера ливнями с орбиты сходит к нам,

Земле оттаявшей и полевым цветам

Она дарует жизнь. Но почки, не решаясь

Порога перейти, Борея опасаясь,

Колеблются еще. Но вот — поток тепла,

И кровь зеленая в их жилах потекла!

Они ободрены. Отважно набухают,

И первые ростки их стены разрывают —

И дальше ширятся, округу зеленя,

Благословенного идя на встречу дня.

Их сладкий аромат по воздуху разлит —

Дыхание их душ весь мир вокруг живит.

И полнит радость сердце, всё вокруг поет,

И месяцы свои весна ведет вперед.

29

Цитата из сонета Вордсворта «Nuns fret not at their convent's narrow room…»

30

Отрывок из «Гимна Колыбели» Исаака Уопса (Isaac Watts; 1674–1748). Вольный перевод:

В яслях твой Господь рожден,

Пусть груба та колыбель,

Тих Спасителя был сон,

Сено — лучшая постель.

31

Отсылка к названию книги Бена Джонсона (Ben Jonson; 1573–1637) «TIMBER; OR, DISCOVERIES MADE UPON MEN AND MATTER…» («ЛЕС; или Открытия, сделанные в природе вещей и человека…»). Эта книга начинается со следующего латинского пояснения: SYLVA Rerum et sententiaruni quasi dicta a multiplici materia et varietate in iis contenta. Quemadmodum enim vulgo solemus infinitam arborum nascentium indiscriminatim multitudinem Sylvam dicere: ita etiam libros suos in quibus vari? et divers? materi? opuscula temere congesta erant, Sylvas appellabant antiqui: Timber-trees.

Лес — Sylva — предметов и мыслей, состоит из множества различных материалов. Подобно тому, как мы обычно называем бесконечное смешанное множество деревьев лесом, древние авторы давали имя Sylva книгам, в которых были собраны и беспорядочно перемешаны небольшие вещи самой различной природы.

32

Отрывок из «Элегии леди Джейн Паулет» Бена Джонсона. Вот грубый подстрочник:

Когда тихий дух, обрызганный апрельской росой,

Столь торжественно зовет меня к тому тису

И, маня, уговаривает меня собрать венок с губительного дерева

Для себя и для нее…

33

Отрывок из «Элегии памяти несчастливой дамы» Александра Поупа. Подстрочник:

Что за манящий дух сопровождает мои шаги

Вдоль лунной тени и указывает на ту поляну?

Это она! Но отчего кровоточащее сердце…

Воспользуемся случаем привести следующий примечательный отрывок из Хаусменовской статьи о Суинберне.

«Если человек не слышит музыки суинберновского стиха, го он глух — он не услышит никакой музыки вообще. Но если он, подобно многим, находит мелодии Суинберна самыми лучшими, то слух его груб. Тот, кто называет Суинберна музыкальнейшим из поэтов, будучи рожденным сто пятьдесят лег тому назад, так же отозвался бы и о Поупе. Для слуха современников Поупа его стихи были самим совершенством; то обстоятельство, что стихи Шекспира и Мильтона им уступают, подлежало не обсуждению, а лишь разъяснению и извинению. Стихи Поупа и Суинберна адресованы — откровенно и почти исключительно — «внешнему уху», в этом они сходны и этому они обязаны своим признанием. Только «внешнему уху» они, пусть и по-разному, доступны и приятны: слышать их — удовольствие, точно так же как и читать их вслух. Но именно поэтому и можно сказать, что музыка этих поэтов второсортна. Читать вслух поэтов, чья музыка — музыка высшего рода, поэтов, столь не похожих друг на друга, как Блейк и Мильтон, не приятно, а затруднительно. Причина в том, что ни один чтец не может даже надеяться ей соответствовать. Эта музыка адресована внутренним отделам нашего слухового аппарата, лежащим между ухом и мозгом, — и вам надлежит либо нанять себе в чтецы какого-нибудь ангела, либо разрешить этим стихам звучать в тишине самостоятельно».

34

Имеется в виду стихотворение Дж. Мильтона: «Ликид. Элегия памяти друга, утонувшего в Ирландском море на пути из Честера» (1637).

35

Джон Кебл (John Keble; 1792–1866) — священник и поэт, автор книги «Год христианина: Мысли в стихах для Воскресных дней и Святых Праздников».

36

Спасший свою жизнь потеряет ее, потерявший — обретет ее.

37

Погрешающий против меня вредит собственной душе; все, кто меня ненавидят, любят смерть.

38

Никому не дано ни освободить брата своего, ни заключить с Господом договор о нем.

39

Никто из них никогда не сможет выкупить своего брата, нельзя дать Господу выкуп за него.

40

Речь идет о стихотворении «Песнь Давиду» (A Song to David, 1763) Кристофера Смарта (Christopher Smart; 1722–1771). Смарт пять раз (в 1750, 1751, 1752, 1753 и 1755 годах) завоевывал приз Ситона в Кембридже за лучшее стихотворение, посвященное одному из свойств Высшего Существа.

Говоря о лучшем стихотворении двадцатого века, Хаусмен имеет в виду «Гимн» («Song of Honour», 1918) Ральфа Ходжсона (Ralph Hodgson; 1876–1962)). В нашем понимании это скорее поэмы: «Песнь Давиду» — более 500 строк, «Гимн» — 220.

41

Прочь уста — весенний цвет,

Что так сладостно мне лгали.

Прочь глаза — небесный свет,

Что мне утро затмевали.

Но поцелуй молю отдать:

То была любви печать,

Любви печать.

Мадригал из «Меры за меру» (Акт 4. Сцена 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник). Впрочем, вот маленькое письмо Хаусмена от 16 мая 1933 года:

Мой дорогой Коккерел,

Благодарю Вас за письмо. О этот бедный старый Шекспир! Маккэйл подошел ко мне после лекции и сказал, что «Take О Take those lips away» — были стихами Флетчера. (John Fletcher; 1579–1625).

42

Для тебя не страшен зной

«Цимбелин». Акт 4. Сцена 2. Перевод П. Мелковой

43

Где ты, милая блуждаешь?

«Двенадцатая ночь». Акт 2. Сцена 3. Перевод Э. Линецкой

44

У. Блейк (1757–1827). Вступление к «Песням Опыта».

Слушай Барда Глас!

Все времена прозрев,

Он слышал не раз

Священный Наказ

Слова, что шло меж дерев.

Падших оно зовет,

Плачет вечерней росой;

Верша с высот

Созвездий ход,

Светоч зажжет над тьмой!

Воротись, о Земля, скорей!

Восстань из росных трав!

Рассвет сильней

Ночных Теней —

Он грядет, от сна восстав!

Слово тебя зовет!

Слушай, слушай меня!

А звездный свод

И берег вод

Исчезнут с приходом Дня!

(Перевод С. Степанова)

45

«Песня» У. Блейка. Вот грубый подстрочник:

Память, иди сюда,

Играй свои веселые мелодии.

И пока по ветру плывет твоя музыка,

Я буду разглядывать поток,

Где дремлют и вздыхают любящие,

И буду ловить фантазии, проходящие

За водяным стеклом.

46

У. Блейк. Из стихов «Манускрипта Россетги», ч. II:

Мой Призрак день и ночь теперь

Следит за мной, как хищный зверь.

А Эманация — мой грех

Оплакивает горше всех.

В бездонной глубине, в бескрайней,

Блуждаем втайне, плачем втайне.

Под вихрем, воющим в алчбе,

Крадется Призрак мой к тебе —

Узнать, обнюхивая снег,

Куда направишь ты свой бег.

Сквозь частый дождь и зимний град

Когда воротишься назад?

В гордыне ты затмила бурей

Блеск утренней моей лазури.

Ночь, — с ревностью и неприязнью, —

Слезами кормишь и боязнью.

Семь раз любовь мою сразил

Твой нож, семь мраморных могил

Я воздвигал, с холодным страхом,

И хмуро слезы лил над прахом.

И семь еще осталось милых:

Они рыдают на могилах.

И семь любимых, не тревожа

Мой сон, жгут факелы у ложа.

Мне семь возлюбленных, в постели,

На скорбный лоб венок надели

Из виноградных лоз и, в жалости,

Прощают все грехи — до малости!

Когда, сменив на милость гнев,

Вернешься — оживив семь дев?

Ответь, когда вернешься ты

Для всепрощенья и доброты?

(Перевод В. Потаповой)

47

Хотя Ты и почтен священными именами Иисуса и Иеговы,

Ты всё еще Сын Утра в конце томительной Ночи,

Мечта затерянного путника под склоном холма.

48

Печаль — не печаль, а радость,

И о несчастной любви слышать не больно,

Потому что из этого происходит слава человеческого рода

И всё то, что мы есть.

Вордсворт. Прелюдия. Глава 13, 245–249.

49

Хотя любовь ропщет и разум раздражен,

Звучит голос без ответа:

Погибель человеку быть в безопасности,

Когда он должен умереть за правду.

Р. У. Эмерсон (R. W. Emerson; 1803–1882). «Жертва».

50

Нимфы и пастухи, больше не танцуйте.

Мильтон. Arcades. Песня 3.

51

Книга Иова. Гл. 4.

52

См. примечание к стихотворению LXIII книги «Шропширский парень».

53

Районы Лондона.

54

Вот отрывки из двух писем Хаусмена брату Лоренсу, написанных сразу по следам лекции.

20 Мая 1933

Мой дорогой Лоренс,

Я писал ее против своей воли; то, что вышло, не стало предметом моей гордости, и я не рассылаю печатные копии, кроме как внутри семьи. Но ее здешний успех застал меня врасплох. Передают слова главы наших доктринеров — учителей молодежи: «Потребуется больше двенадцати лет, чтобы ликвидировать вред, причиненный им за один час»…

24 мая 1933

Мой дорогой Лоренс,

…Болезненный эпизод окончен; но я могу привести вот это предложение из раздела, мною вырезанного. «Не только трудно узнать правду о чем-либо, но, по моему опыту, даже зная ее, найти слова, чтобы ее высказать, не затемнив и не извратив, — усилие изнуряющее».

Я не говорил, что поэзия, не имеющая смысла, лучше, но только то, что ее легче всего по этому признаку опознавать.

Мне передали слова Киплинга о том, что я «совершенно прав», говоря про место под ложечкой. <…>

55

Первые восемь строк из стихотворения «Одиссей» Эндрю Лэнга (Andrew Lang; 1844–1912). Приводим стихотворение полностью:

Одиссея

Как странник, что, пространством утомлен,

Цирцеей убаюкан и вином,

В садах близ Прозерпины сморен сном —

Где остров Эя, с морем разлучен,

Забыл о нем, где слышен лютни стон,

Где тени страсти плачут о своем;

Как тот, кто счастлив в воздухе морском,

Кто солью странствий на губах пленен —

Так, к современным песенкам спиной

Оборотясь, зрит звезды человек,

Рев ветра за оградой из цветов;

Сквозь музыку томительных часов

Он слышит океана грозный вой,

Гром «Одиссеи», волн прибойных бег.

(Перевод Виктора Куллэ)

56

Отрывок из «Оды Весне» Томаса Грея (Thomas Gray; 1716–1771). Подстрочник:

Гляди! Светлые часы, свита прекрасной Венеры,

Появляются, раскрывая давно ждущие цветы

И пробуждая порфироносный год!

Аттическая птица поет…

Комментарии

1

Кли-Сент-Маргарет — город в Шропшире, местонахождение древнего аббатства.

2

Повешенного в цепях называли овцой под охраной лунного света.

3

Fancy's knell (букв. «Поминальный звон [по] любви») — цитата из пьесы Шекспира «Венецианский купец» (акт III, сцена 2), из вставной песенки «Скажи мне, где любви начало…» — в переводе Т. Л. Щепкиной-Куперник.

4

Венлок — город и горный кряж в юго-западной Англии.

5

Абдон — поселок под городом Кли-Сент-Маргарет в графстве Шропшир.

6

P. Л. С. — Роберт Луис Стивенсон. В стихотворении используются строки из стихотворения Стивенсона «Завещание»: «Моряк из морей вернулся домой», «Охотник с гор вернулся домой» (Перевод А. Сергеева).

7

Хедив — титул правителей Египта в период турецкого владычества (1867–1914).

8

Пародия на стихотворение Г. У. Лонгфелло "Excelsior!", начинающееся строками:

«Тропой альпийской в снег и мрак

Шел юноша, державший стяг,

И стяг в ночи сиял, как днем,

И странный был девиз на нем: Excelsior!»

(Перевод В. Левика)

В русском переводе пародии использованы строки из переводов В. Левика и Б. Томашевского.

9

Стихотворение написано после избрания нового папы, Пия XI, в 1922 году.

10

Амфисбены — семейство ящериц, которые водятся в Южной Америке и в Африке и ведут роющий образ жизни; они могут двигаться в норах хвостом вперед, поэтому некоторые считают, что у них две головы (на обоих концах их длинного тела, до 70 см.): отсюда их второе название двуходка.

11

De Senectute — трактат «О старости» древнеримского оратора и писателя Цицерона (106-43 до н. э.).

12

Я имею в виду вопросы, подобные следующим: чередование более сильных и более слабых ударений, присущее некоторым определенным метрам (и только им); существование немых и невидимых стоп, подобных паузам в музыке; причины, по которым одни строки с различным числом стоп находятся в гармонии друг с другом, в то время как другие могут сочетаться лишь при исключительной удаче и большом мастерстве; почему белые стихи могут быть только десяти или шестисложными, а восьмисложные стихи без рифмы отказываются звучать; как Кольридж, следуя новым принципам, заявленным им в предисловии к «Кристабель», сел между двух стульев; необходимые ограничения для перестановки ударений, которые соблюдал Мильтон и переступал Бриджес; почему из двух пар рифм, одинаково правильных и состоящих из тех же гласных и согласных, одна кажется внутреннему слуху богаче другой; роль аллитерации в стихах и как определение аллитерации должно быть сужено, чтобы она действительно могла играть эту роль, не теряя своего действия и не вступая в противоречие со своей целью.

13

Теперь уже стало привычным говорить, что и девятнадцатый век тоже обладал собственным поэтическим жаргоном. Это правда или очень близко к правде: в семидесятых и восьмидесятых годах все незначительные поэты и стихотворцы использовали одну, по общему мнению, поэтическую манеру. Она была вялой и подражательной, но не нелепой: ее главной чертой была своего рода увядшая миловидность.

As one that for a weary space has lain

Lull'd by the song of Circe and her wine

In gardens near the pale of Proserpine,

Where that AEean isle forgets the main,

And only the low lutes of love complain,

And only shadows of wan lovers pine —

As such an one were glad to know the brine

Sat on the lips, and the large air again…[55]

Атмосфера восемнадцатого столетия заставляла куда лучших поэтов писать много хуже:

Lo! Where the rosy-bosom'd Hours,

Fair Venus' train, appear,

Disclose the long-expecting flowers

And wake the purple year!

The Attic warbler pours her throat[56]

и т. д.

Content

Хаусмен Альфред Эдуард и др Избранные стихотворения

Избранные стихотворения

Секрет полишинеля

Шропширский парень (1896)

i

ii

iii

iv

v

vi

vii

viii

ix

x

xii

xiii

xiv

xvi

xviii

xix

xx

xxi

xxii

xxiii

xxiv

xxv

xxvi

xxvii

xxviii

xxx

xxxi

xxxii

xxxiv

xxxv

xxxvi

xxxvii

xxxviii

xl

xli

xlii

xliii

xliv

xliv

xlviii

lii

liv

lvi

lviii

lix

lx

lxii

lxiii

Последние стихи (1923)

i

iii

v

vi

vii

viii

ix

xi

xii

xiii

xv

xvii

xviii

xxi

xxii

xxiv

xxv

xxvi

xxviii

xxix

xxx

xxxi

xxxii

xxxv

xxxvi

xxxvii

xl

xli

Ещё стихи (1937)

i

ii

vi

vii

viii

ix

xi

xii

xiv

xv

xvi

xvii

xviii

xxiii

xxiv

xxv

xxvi

xxx

xxxi

xxxiii

xxxiv

xxxv

xxxvi

xxxvii

xxxviii

xxxiv

xl

xliii

xlv

xlvi

xlvii

Дополнительные стихи (1939)

ii

iii

iv

vi

ix

xiv

xv

xviii

xxi

xxii

xxiii

Шуточные стихи (1997)

Крокодил, или Общественное приличие

*** (Тропой альпийской…)

*** (Ужасно римским папой быть…)

*** (Сидел римский поэт Лукан…)

Амфисбена

*** (Сидел римский поэт Лукан…)

Африканский лев

*** (Целый день рогатый скот…)

Слон, или Сила привычки

Отрывок из греческой трагедии

Имя и природа поэзии

Примечания

Комментарии