Белый кафель, красный крест

сост. Алмат Малатов.

(сборник рассказов)

Алмат Малатов

От составителя

Врачам писать не привыкать

В последнее время опять стал актуальным жанр врачебной прозы. Той самой, основы которой заложили Булгаков и Вересаев. По прошествии времени оказалось, что проблемы, которые стояли перед их героями, практически не изменились – изменилось общество, медицина ушла далеко вперед, но людская природа осталась прежней. А именно с человеческой сущностью работают медики. Задумывая этот сборник, я хотел не только продолжить традицию медицинской прозы, но и показать «изнанку» людей, чья работа и жизнь связаны с чужим здоровьем.

И авторы, и тексты в этом сборнике самые разные. Израильтянка Виктория Нани, которая давно работает с психически больными людьми, описывает взаимодействие её мира с миром «других будней». Уролог Диланян пишет классические «записки молодого врача», который нарушает правила, чтобы спасти почти безнадёжного больного. Гинеколог Ника Муратова, работающая в Африке, показывает мир с совсем другими ценностями, другой культурой, подтверждая, что не существует «общечеловеческих ценностей»... Сергей Фаголов практически фиксирует будни «преддверия дурки» – известного питерского токсикологического отделения, где он работал когда-то санитаром. Татьяна Соломатина написала антиутопию – в созданном ею мире победили уринотерапевты и противники родовспоможения...

Врачебное сообщество довольно закрытое. Такова природа профессии, так исторически сложилось. Именно эта закрытость рождает мифы и стереотипы – о цинизме врачей, о том, что медики понимают человека как сложную ненадёжную машину... Если собрать все эти мифы в единый образ, то получится не человек, а «злая утка со скальпелем» из новеллы Полины Гёльц.

Именно поэтому мне не хотелось превращать эту книгу в очередной сборник медицинских баек. Гораздо интереснее показать взгляд медиков на профессию, на пациентов, на самих себя, в конце концов, на мир – чтобы читатель сам решил, насколько оправданы мифы о тех, кто носит белые халаты и ездит на машинах с красным крестом.

Алмат Малатов

Капкан

«Странно, трамваи не ходят кругами...» – запела из автомобильной магнитолы Земфира. Лариса не глядя, привычным движением нажала кнопку, переключая станцию. «Наколочки, наколочки, хоп – татуировочки, вместо рыжих цацек носят девочки-воровочки», – моментально откликнулось радио. К дому она подъезжала, подпевая во весь голос женской тюремной лирике, как будто хотела на выдохе отхаркнуть неприятный осадок от голоса Земфиры, поднявшийся откуда-то из солнечного сплетения. Не выхаркивалось. Да и не выхаркнется – знала Лариса. Вообще-то, к башкирской рокерше она испытывала большое уважение и считала её действительно талантливой. Но – не выносила её песен, откидывавших память на десять лет назад.

Тогда, в конце 90-х, её студенческий брак не то что трещал по швам – он уже благополучно треснул, и даже аккуратные, как косметический шов, разрывы зажили первичным натяжением.

Обычная история – на первом курсе медицинского сошлись два студента-общажника, к третьему поженились, к пятому поняли, что дальше им не по дороге, но к концу института всё еще продолжали жить вместе – каждый своей жизнью, изредка, в припадке половой ностальгии, – общей. Впереди их ждали выпускные экзамены, ординатура, и проще было какое-то время пожить вместе – исключительно из экономических соображений.

Миша регулярно отсутствовал по ночам, не забывая заранее предупредить жену – чтобы она могла «привести гостей». Лариса делала то же самое. Всё было в рамках приличий, вернее, ничего уже в этих рамках не было – только кусок общей биографии длиной в несколько лет.

Они разлюбили друг друга одновременно, поэтому не таилось теперь между ними ни ненависти, ни застарелых обид – просто они выросли, и оказалось, что им в разные стороны.

Миша, при всей своей кажущейся безалаберности, склонности к промискуитету и выпивке, уверенно шёл к профессии своей мечты – он собирался стать психиатром. Неразбериха в его жизни была, скорее, антуражем студенчества, чем следствием бесхарактерности – во всем, что касалось серьёзных жизненных вопросов, он был целеустремлён, как линкор.

Лариса же линкором не была. Скорее, моторной лодкой. К двадцати трём годам она ещё не решила, какую врачебную специализацию выбрать, но зато имела опыт работы в самых неожиданных сферах – от ведения «чёрной» бухгалтерии полукриминальной фирмочки до стриптиза. Так или иначе, деньги у неё водились всегда. Мишу она считала лицемером: знала, что за всеми его эксцентричными выходками скрывается педантичный, скучный профессионал, надёжный друг, предсказуемый, а значит, идеальный, муж. Идеальный для кого-нибудь другого. Не для Ларисы.

На последнем, шестом, курсе они с Михаилом толком и не виделись: он вечерами пропадал на собраниях студенческого научного общества, по ночам дежурил в дурдоме, на буйном отделении. Пару раз Лариса забегала к нему на работу по мелким надобностям – потеряла ключи, принесла какие-то срочно понадобившиеся бумажки... Сам воздух психиатрической больницы был другим – он пах тягучим, мучительным запахом больничной кухни, парами нейролептиков, пожизненным заключением, запахом выжженного на коже клейма социального изгоя. Для того чтобы попасть в туалет, нужно было пройти через отделение, и муж, открывая бесчисленные тамбурные двери ключом -«трёхгранкой», с усмешкой смотрел на Ларисину напрягшуюся от страха спину... Лариса действительно боялась. Но не того, что на неё вдруг прыгнет какая-нибудь тётка, выщипавшая себе на голове крест. Она боялась судьбы этих людей, как будто она может накрыть саму Ларису, и тогда от нее будут отворачиваться коллеги, друзья, а потом и родственники – муж рассказывал, как постепенно перестают приходить к хронически больным жёны, родители, дети... На пути из туалета кто-то из больных резким движением засовывает в карман Ларисиного халата вырванный из тетради лист. В ординаторской она разворачивает послание и читает Мише вслух:

От залысины к зрачкам

Мысль бежит по бугоркам

И к макушке мордопсиха

Хищно тянет клюв совиха

Лысина у старика

как конфетка из стекла

Муж криво улыбается и открывает папку, полную стихов и рисунков пациентов. Лариса кидает сверху «мордопсиха» и спешит уйти.

Она идёт по ночному городу, и ей кажется, что запах «скорбного дома» до сих пор исходит от её одежды. Пройдя несколько километров вдоль извилистого мрачного канала, сворачивает в переулок, подсвеченный неоновой вывеской ночного клуба. Ей надо выпить, ей надо оказаться среди «нормальных» людей: проституток, мелких бандитов, барыг, чтобы избавиться от горечи во рту, и «шампанским этот вкус не перебьёшь».

Лариса сидит за столиком «на двоих», готовая к тому, что сейчас кто-то из бычья начнет её клеить. «Эта схема проста», – вертится в голове строчка из Цоя.

Но за столик подсаживается парень совсем другого типажа. У него доверчивый (вернее, близорукий) взгляд, длинноватые волосы, недорогие шмотки и кружка тёмного пива в руках.

– Можно, я тут посижу? Все столы заняты.

И она кивает, отмечая про себя, что на подобный типаж обычно ведутся незамужние тётеньки «за 30». Что-то есть в таких мальчиках беззащитное, будящее жалость, от которой тает в животе. Хотя не такой уж он и мальчик, лет 27 ему – Лариса не зря проходила судебную медицину, возраст определяет неплохо.

– А вы часто здесь бываете? – Кажется, он всё-таки ее клеит.

– Часто. – Лариса включается в игру. Краем глаза она замечает «подругу семьи» – Ларисе эта девчонка знакома по ночной жизни, Мише – по работе: дважды в год она попадает к нему на отделение с диагнозом «Маниакально-депрессивный психоз; маниакальная фаза. Сопутствующие диагнозы: первичный сифилис, беременность 8 недель». Поэтому «корчить целку», мол, случайно зашла кофе попить, бессмысленно: сейчас эта веселушка заметит Ларису и что-нибудь ляпнет. Да и кто «случайно» заходит в такие места в вечернем гриме и на каблуках в 10 сантиметров?

– А я – в первый раз. – Собеседник смотрит на Ларису с уважением к «опытной женщине».

– Как тебя зовут-то, «Первый раз»?

– Костя.

– И на хрена ты тут, Костя?

– А ты на хрена? – неожиданно дает отпор «ботан» с пивом.

– А я тут напиваюсь. Хочешь, можем напиваться вместе.

Закончили они пить у Ларисы. Пришедший с дежурства муж разбудил дремлющего чутким похмельным сном Костика и молча показал на дверь.

Лариса проснулась к полудню.

– Это что за жеребёнок цвета блед?

– Это – школьный завуч. – Лариса потянулась и задела рукой батарею пивных бутылок. – Нашего круга, так сказать. Профессии уважаемой, нервной и малооплачиваемой.

– Встань, я бельё поменяю после твоего уважаемого. Я бы и тебя поменял, да не на что пока.

– Ну, это пока. – Лариса пошарила вокруг себя и нашла початую бутылку пива.

– Иди в душ, шалава, – добродушно ответил муж, – и сегодня гуляю я. А ты идешь... куда ты там обычно ходишь?

Вечером Лариса отправилась работать. За ночь у неё было пять выходов в стриптизклубе. Вот для чего в итоге пригодилась её детская художественная гимнастика и красивый бюст. Сто долларов от заведения да то, что насуют в трусы, составляло неплохую сумму.

«Сто дней до приказа, сто дней час за часом ждут солдаты сладких снов, ждут девчонки пааацаноов!» – грохотала модная в то время песенка. Лариса работала у шеста, чётко следя за дистанцией: достаточной для того, чтобы мужская рука могла сунуть купюру, но не могла схватить за ногу саму Ларису. Свет был выставлен так, что она видела только руки. С вытатуированными перстнями, с перстнями настоящими, с маникюром... Лиц она не видела (и слава богу), но улыбалась примерно туда, где должно было находиться это самое лицо.

Отработав номер, она влетела в гримёрку. Там уже переодевалась стриптизёрша рангом пониже – та, которая работала на столах и зарабатывала в основном на сексе с клиентами. Сквозь сероватый загар солярия на её бедре проступал отпечаток мужской пятерни. Девчонка замазывала его тональным кремом и подпевала очередной песенке. На мгновение Ларисе показалось, что зрачки маленькой дурочки блеснули розовым – как будто отразилась задняя стенка безмозглого черепа.

Лариса вытащила из трусов наличку. Рубли, доллары, финские марки – и записку. «Может, выпьем ещё? Я буду тебя ждать. Костя»

– Лорик, сходишь к французам в кабинку, а? – вбежал в гримерку Вовик. По штатному расписанию он значился «менеджером», но его обязанности больше подходили должности сутенера.

– Вовик, ты же знаешь, что не пойду, я женщина замужняя. Вон, предложи Лизке – ей вечно деньги на тональник нужны – синяки на коленках замазывать.

– Они тебя хотят! Ты ж наша прима!

– Потому я и прима, что трусов не снимаю. Ни у шеста, ни в кабинке. Отвянь, Вовик, а то шефу настучу.

– Ну да, ты у нас на особом положении. Ты с ним спишь, вот и кобенишься.

– А кто мешает тебе с ним спать и кобениться, дорогой?

Вовик густо покраснел: спать с шефом ему мешала исключительно гетеросексуальность последнего. Поэтому Ларисе он завидовал лютой завистью. А зря. На самом деле шеф был давним Ларисиным другом – еще с тех пор, как она фельдшерила на «скорой». Тогда она отвезла его с пулевым ранением к знакомому хирургу, который на дому обработал простреленное плечо и ни слова не сказал милиции. Хирург за молчание получил приличную сумму, а Лариса – работу и покровительство от хозяина. С шефом она никогда не спала: «Друзей не надо ебать, с друзьями надо дружить!» – часто говорил хозяин кабака.

К трём часам ночи работа была закончена. Костик сидел в окружении пустых пивных бутылок – бутылочное пиво дешевле разливного.

– А пойти-то нам некуда, – спокойно сказала Лариса, усаживаясь за стол.

– М-м-можно ко мне, – сказал хорошо поддатый Костя. Опьянение придавало ему какую-то беззащитность и странную привлекательность, и Лариса согласилась.

Костя жил в коммуналке посреди Невского проспекта. Жил он с мамой, но мама существовала внутри собственного мира: днем она в своей загородке смотрела телевизор, ночью уходила гулять с собакой, возвращалась только утром, собрав все пустые бутылки в округе. Так что к приходу Ларисы с Костей комната была свободна.

Лариса много позже разобралась в том, почему она рухнула в отношения с пьющим школьным завучем. Нравились ей совсем другие мужчины – брутальные, со звериными повадками, не слишком умные, от которых пахло криминалом и опасностью. В постели они брали Ларису, как вещь, и она испытывала от этого острое унизительное наслаждение.

С Костей было по-другому. Не он брал её – она затягивала Костю в своё лоно, как будто хотела «родить его обратно», вобрать в себя. Она была сильнее, а он нуждался в защите. Нуждался так, что через месяц она сказала мужу, что уходит. Пусть подыщет себе компаньона – снимать квартиру.

Муж пожал плечами и помог собрать вещи. На прощанье Лариса поцеловала его в щеку, он погладил её по голове, и то, что произошло минутой позже, прямо в прихожей, было тоже – на прощанье.

Лариса стала жить в коммуналке. Она нашла общий язык с соседями – хватило одного визита шефа с его «мальчиками», чтобы соседи стали тихо обходить её в коридоре. Глядя на то, как бедно и расчётливо живет Костина мать, Лариса попыталась её подкормить.

Старуха равнодушно отодвинула от себя тарелку с деликатесами и покачала головой.

– Вы меня не любите? – в лоб спросила Лариса.

– Любить мне тебя не с чего, но и ненавидеть тоже. – Костина мать закурила «Беломор». – Ты хорошая девка.

– Тогда почему не едите?

– Не хочу привыкать, Ларочка. Потом поймёшь.

...«Потом» случилось через пару месяцев. Лариса поняла, что Костя – алкан. Самый обычный, клинический алкоголик. Утро начиналось с пива, вечером они шли в гости, и там уже была водка. Возвращаясь домой, Костя догонялся тем, что оказывалось под рукой, – не важно чем, лишь бы покрепче. Лариса незаметно стала пить, не отставая, пока не поняла, что на носу госэкзамены.

К тому времени она уже знала о том, что Костя – безотцовщина, что родила его мать поздно, «для себя», от дворового алкоголика. Что в Питер они переехали из южного городка, обменяв двухкомнатную квартиру на комнату с доплатой, потому что Костя подсел на героин, нужны были деньги на лечение и требовалось увезти сына подальше от его знакомых...

С героина Костя слез самым распространённым способом: он «сел на стакан». Не успела Лариса осмыслить простенький тезис «А оно мне надо – жить с человеком, который во сне потеет перегаром?», как Костя пришел домой со странным выражением лица.

– Ты знаешь, у меня подозревают туберкулёз. Ты меня теперь бросишь, да? – виновато спросил он, вертя в руках большой картонный конверт.

– К тридцати годам большинство жителей мегаполисов инфицировано туберкулёзом, – спокойно сказала Лариса. – Покажи-ка снимки.

Она вытащила из конверта противно дрожащие рентгенограммы и подоткнула их под оконную раму.

– У тебя нет туберкулёза. – Лариса улыбнулась. – По крайней мере, на этих снимках его не видно.

– Но всё равно меня кладут на обследование.

– Ну, полежишь, отдохнёшь. От пьянства заодно.

На следующий день Лариса собрала передачку для Кости.

– Куда ехать-то, знаешь? – спросила Костина мать.

– Знаю, конечно. Мы в тубдиспансере туберкулёз и проходили.

– А он не там лечится, у него блат в больнице за городом.

– В какой это больнице? – вкрадчиво спросила Лариса.

– А в Усть-Ижоре.

Лариса почувствовала странный холод в солнечном сплетении. В Усть-Ижорской больнице можно было лежать только с одним диагнозом.

В тот день к Косте она не поехала. Позвонила мужу и сказала: «Кажется, мы влипли». «Приезжай», – ответил муж.

– Прекрати психовать. Я неделю назад сдавал анализы, у меня нет ВИЧ.

– Зато у меня наверняка есть.

– Сдай анализы – узнаешь.

– Я боюсь.

– А чего бояться? Он у тебя уже либо есть, либо его нет. Если есть – будет повод осмыслить собственную жизнь. Если нет – тоже. Езжай к своему завучу и выясняй детали.

На следующий день Лариса сидела посреди зимнего сада, служившего по совместительству курилкой – отделение было санаторного типа, – и смотрела на стайку курящих подростков.

– А помнишь, Витька рассказывал, как он по пожарной лестнице от начмеда сбегал?

– Какой Витька?

– Да ростовский, который умер под Новый год.

– А, понятно. И как, сбежал?

Позже, собирая материал для диссертации на тему «Особенности клинического течения ВИЧ-инфекции у детей и подростков, инфицированных в нозокомиальных очагах России», она познакомится с этими ребятами поближе. К тому моменту из 169 человек их останется 67.

...Костя вышел с видом нашкодившего котёнка. Сел рядом.

– Ну что, я правильно тебе диагноз поставила?

– Правильно. Нет у меня туберкулёза, у меня гепатит В хронический.

– И ВИЧ.

– Да. Ты теперь меня бросишь?

В этот момент у умной, циничной Ларисы что-то помутилось в мозгу. Откуда-то выплыло «Мы в ответе за тех, кого приручили» и напрочь блокировало способность мыслить рационально.

– Не брошу, – ответила она, и они долго сидели обнявшись.

У Ларисы началась другая жизнь. Сама собой определилась постдипломная специализация – инфекционные болезни. Среди друзей появились постоянные обитатели Усть-Ижоры вроде уголовника Игоряна, которого практически вытащили с того света, после чего он вернулся к привычной деятельности. Карман его куртки характерно оттопыривался, и Лариса знала: там – ствол. Появилась в её жизни Леночка – прозрачный шелушащийся скелетик, доживающий на постоянных переливаниях крови. Девчонка не могла есть из-за сильного грибкового поражения рта и пищевода, и Лариса тёрла ей бананы – эту скользкую кашицу Леночке кое-как удавалось проглотить.

За месяц до Леночкиной смерти Игорян женился на ней – «чтобы ей не было страшно».

Но в основном общалась Лариса с «мамашками» – родительницами ВИЧ-инфицированных детей. Почти все мамашки были серонегативными и разведёнными – отцы детей не выдерживали жизни «с клеймом на лбу», косых взглядов соседей и родительских комитетов.

Лариса регулярно сдавала анализы и уже знала, что заразилась гепатитом В. Анализы на ВИЧ были пока отрицательны. «Инкубационный период гепатита В – до полугода, – думала она. – Вот сдам выпускные и пожелтею». Но пожелтела Лариса аккурат за два месяца до последней сессии. В больницу ее уговаривали лечь долго, но согласилась она, только когда во время очередных уговоров упала со стула.

Везли её сразу в реанимацию – гепатит был тяжёлым, показатели биохимии – жуткими. Через две недели её перевели в ВИЧотделение – «Гепатит В, тяжёлая форма, контакт с ВИЧ-инфекцией».

А ещё через неделю она сбежала. В деканате её уже оформили в академический отпуск по болезни, но она сказала, что окончит институт либо сейчас, либо никогда. Зачёты ей поставили скорее из жалости: похудевшая до торчащих рёбер студентка была покрыта синяками поверх яркой, почти апельсиновой желтухи.

Институт она окончила. Гепатит прошел, а вместе с ним и странный амок, удерживающий её возле Кости, которого уволили из школы за прогулы и пьянство. На всю жизнь она запомнила простенькую истину: «Одна загубленная жизнь всегда лучше, чем две».

Лариса не помнила, как муж перевез её к себе, – он так и не нашел компаньона для аренды квартиры. Честно говоря, он его и не искал.

Лариса стала интерном кафедры инфекционных болезней, специализирующейся на ВИЧ-инфекции, и целыми днями пропадала на детском отделении. В тот день, когда она курила в зимнем саду с матерями инфицированных детей, радио впервые разразилось хитом новой звезды Земфиры: «А у тебя СПИД, и значит, мы умрём!»

Она увидела странно изменившиеся лица мамашек и в этот момент поняла, что никогда не будет поклонницей этой певицы. «А грамотно стартует баба, быстро раскрутится», – мелькнула в голове как будто чужая мысль.

Раз в три месяца Лариса сдавала кровь на ВИЧ – ей полагалось год находиться на учёте «по контакту». Анализ брали прямо в больнице, результаты приходили через неделю. Неделю она ждать не могла, поэтому, сдав анализ, неслась в НИИ Пастера – там делали за час, платно. С Ларисы денег не брали – её историю в лаборатории знали.

Весь этот час Лариса проводила в полуподвальном кафе напротив, глуша водку стаканами. Когда на подгибающихся ногах она приходила за очередным «отрицательно», внизу уже парковался муж – после получения результата силы оставляли её окончательно.

Последний анализ она пошла сдавать трезвой: шансы на то, что результат окажется положительным, стремились к нулю. Был первый день декабря – день всемирной борьбы со СПИДом. В учебной аудитории ребята из общественных организаций развешивали, пыхтя, лоскутные раскрашенные одеяла: каждый кусочек – чья-то погасшая жизнь. В Усть-Ижоре толпились журналисты – курили, хихикали, корчили брезгливые рожи. «Поздравляю тебя с днем СПИДа!» – поприветствовал корреспондент местного телевидения своего коллегу.

Лариса почувствовала, как медленно колыхнулась в ней вязкая, похожая на придонную грязь, ненависть. И в этот момент к корреспонденту подкрался Виталик.

История этого четырнадцатилетнего подростка служила подтверждением того, что судьба любит злые шутки. Восьмой ребёнок в многодетной семье, Виталик родился умственноотсталым. Инфицирован он был уже лет десять, но СПИД у него так и не развился. Единственные, любимые дети сгорали, как свечки, несмотря на терапию, а олигофрен Виталик, не нужный толком даже своим родителям, чувствовал себя прекрасно. От него старались держаться подальше – он мог воткнуть кому-нибудь в руку ножницы, а фантазии, которые он озвучивал, не пришли бы в голову даже Дину Кунцу. По уровню интеллекта он соответствовал пятилетнему ребёнку, а по степени агрессивности – опытному урке.

...Корреспондент радостно смеялся над собственной шуткой, когда Виталик ласково улыбнулся и сжал челюсти на его плече мёртвой хваткой бультерьера, буквально повиснув на нём. Лариса не торопясь докурила сигарету и лишь потом отодрала Виталика от бившегося в истерике сотрудника средств массовой информации.

– Он меня заразил! – визжал журналист, срывая с себя свитер.

Лариса посмотрела на внушительный синяк с чёткими отпечатками детских зубов и пожала плечами:

– Он тебя даже не обслюнявил. Не визжи.

– Возьмите анализы! Срочно!

– Только через три месяца, – спокойно сказала Лариса и отправилась сдавать анализы сама.

И результат был отрицательным. Лариса купила в палатке бутылку шампанского, открыла её, ломая ногти, и жадно хлебала из горла. Водители объезжали идиотку, пьющую шампанское на разделительной полосе, и даже не матерились: если молодая красивая женщина в десятиградусный мороз пьёт шампанское – значит, у неё большая радость. Или большое горе. А в большое, не зная броду, лучше не соваться.

Медицину Лариса бросила. Трезво взвесив, что позволить себе роскошь работать врачом она сможет, только если будет трудиться ещё где-то, она решила, что такое дорогостоящее хобби не для неё. С мужем они наконец-то официально оформили развод, а после и вовсе разъехались по разным городам. Шеф, который помог ей с переездом и новой работой, разбился в автокатастрофе. Всё осталось в прошлом. И если бы не эта чёртова Земфира в машине, она ни за что не набрала бы номер Костиной матери – сам Костя должен был, по её прикидкам, уже лет пять как мёртв. Несколько лет назад он как-то нашел её номер мобильного – у него случился очередной приступ алкогольного панкреатита, требовалось срочно капать дорогостоящий препарат, на который не было денег, и Лариса звонила в Питер бывшему мужу, просила купить этот чёртов «Контрикал», прокапать Косте...

– Чувство вины? – спросил Миша.

– Да.

– Давай адрес, сделаю.

– Ну как он? – перезвонила мужу Лариса через пару часов.

– Да уже практически никак, – Лариса почти увидела, как муж флегматично пожимает широкими плечами, – кахексия, весь в грибах, энцефалопатия, алкогольный панкреатит...

– Ты меня ненавидишь? – неожиданно спросила Лариса.

– Нет. Я даже его не ненавижу. Я вас обоих жалею.

...Она давно забыла номер телефона Кости, после того звонка сама сменила номер мобильного, даже когда-то вырвала страницу из записной книжки. И вдруг пальцы сами стали набирать: +7812275...

– Алло? – ответил на другом конце жесткий старушечий голос.

Лариса что-то говорила, старательно избегая вопросов «как?» и «когда?», и тут старуха с горечью сказала: «Не кружи, милая, ты ни в чём не виновата. И не присылай мне никаких денег – я не хочу привыкать».

На другом конце положили трубку, и раздался щелчок – как будто захлопнулся капкан. Дома Лариса залпом выпила стакан водки – как учил ее когда-то шеф, – не морщась, не закусывая. Нашла на антресоли потрёпанную книгу Экзюпери и методично разорвала её в клочья.

Татьяна Соломатина

Больное сердце

«Спасибо товарищу Р. Брэдбери за наше счастливое детство».

Дети, развлекавшие себя чтением книг, лёжа в очереди на трансплантацию сердца

Павел проснулся бодрым ровно в шесть безо всякого будильника. Выполнил получасовой комплекс специально разработанных физических упражнений. Тщательнейшим образом почистил идеально ровные белоснежные зубы специальным природным составом (измельчённая древесная кора, активированный уголь, пищевая сода, поташ). Затем принял душ, энергично растирая свою гладкую, чистую, не по возрасту упругую кожу натуральным мочалом, смоченным в отваре мыльного корня. Растёр себя докрасна грубым льняным полотенцем. Расчесал блестящие густые волосы без единого проблеска седины черепаховым гребнем. Вернувшись в спальню, выходящую окнами на восток в соответствии с последними требованиями натуральной архитектуры, раскрыл шкаф из ротанга. Надел свободную домашнюю рубаху из натурального шёлка, уютные кашемировые шаровары, тапочки тончайшего плетения из высушенной на нежном осеннем солнце осоки, выросшей на естественном болоте, и по отшлифованным вручную лиственничным полам отправился на кухню. Завтрак его был изысканно прост: стакан тёплой родниковой воды с биологическим лимоном, ягоды душистой лесной земляники со сливками из молока от коров, питающихся только утренними и вечерними росными травами предгорий, и хрустящий зерновой хлебец. После чего отправился на работу. Легко преодолев двадцать ступеней лестницы, ведущей из кухни в кабинет, Павел Алексеевич открыл окно, немного посмотрел в лазурное небо, затем подошёл к массивному дубовому столу и мягким касанием оживил монитор.

Здравствуйте, Ustinov!

Уважаемый Павел Алексеевич, приглашаем вас на празднование естественного рождения, которое состоится сегодня в 20.00 по адресу Лунный проезд, 12, кв. 79.

Искренне ваши Александр и Катерина Смирновы.

Начальник отдела маркетинга фирмы UP Corporation e-mail: smirnov@unikum_people.UPplaneta

Новый продукт уже запущен на конвейер, а внятного плана мероприятий Павел ещё не видел. Конечно, человеческий фактор важен. Но не слишком ли приоритетное значение отдаётся этому пресловутому человеческому фактору в последнее время? Прекрасно, что твоя жена ждёт ребёнка. Наша команда очень рада и обеспечит всё необходимое. Но это не повод пренебрегать служебными обязанностями. Надо бы ещё поработать над этим человеческим фактором. Слишком уж человеческое лицо в последнее время приобрела компания. Какое-то неестественно человеческое лицо. Что человеку хорошо, то для биочеловека – смерть!

Он кое-что записал в ежедневник (рисовая бумага ручной работы, обложка из кожи страуса, выращенного в специальных условиях) быстрым, но чётким почерком уверенного в себе руководителя. Ни тени эмоций не отразилось на его холёном лице (маски из дикорастущих киви, массаж осколками высокогорных ледников).

Не прийти на празднование естественного рождения считалось дурным тоном. С тех пор как на планете был окончательно узаконен биомеханизм родов, посещение этого мероприятия считалось не только почётной корпоративной обязанностью, но и своеобразным team building. Конечно, раньше – много раньше – не обходилось без накладок. Родственники, друзья и почётные гости уже за накрытым столом, готовые произнести заздравные тосты, а у роженицы не всё гладко. То вторичная слабость первого периода, то проблемы с потугами, ущемление последа и, как следствие, гипотоническое кровотечение. В результате event timing не соблюдался. Исполнение священного ритуала затруднялось или вовсе становилось невозможным. То женщина скончается, то новорождённый околоплодных вод мекония и слизи из родовых путей наглотается. Травмы родовые случались. Были, были проблемы. Но с тех пор как окончательно упразднили особей в белых халатах и дефектных, некондиционных женщин с репродуктивными проблемами, узкими тазами, инфекциями, проблемами гомеостаза и свёртывающей системы крови, всё нормализовалось. Сценарий празднования естественного рождения был отработан до совершенства и в последнее десятилетие проходит без сучка и задоринки, как это и положено в любом естественном, очищенном от искусственных действий, абсолютно здоровом сообществе. Те, что были много раньше, даже сроки толком рассчитать не могли. И ведь сколько параметров для вычисления задавали! И тебе время последних mensis, и дата coitus, и первое шевеление плода. Окружности животов измеряли, высоты стояния дна маток. Бесконечные исследования проводили. И ультразвуковые, и гормонального профиля, и цервикальной слизи, и старения плаценты. Ничего не помогало. Как только выкинули эту многопараметровую дорогостоящую аналитику на свалку истории – нате, пожалуйста! Всё нормализовалось. Точное время рождения можно назвать с высочайшей степенью достоверности. Прежде какой там день, неделю угадать не могли! Так и писали в историях: «Предполагаемый срок родов». Предполагаемый! Столько техники, помещений, прочих сущностных и существенных ресурсов, чтобы на выходе иметь формулировку «предполагаемый»?! Совершенно несовершенное время было. Даже вспоминать не стоит. От долгой памяти вообще один только непоправимый вред сердечной мышце. Зато теперь, после того как окончательно минимизировали затраты и доверились биоестеству, – вуаля! В восемь вечера прибыл, в десять уже можно домой отправляться. И время дорогих гостей цело, и счастливые хозяева довольны.

Устинов работал часов шесть, не прерываясь. Делал пометки в схемах, просматривал огромные массивы документов. Он обладал невероятной работоспособностью, что, безусловно, делало ему честь. Была ли то заслуга естественного образа жизни, невероятной ли силы воли, способности к концентрации внимания или неплохой генетики, точно сказать нельзя. Скорее всего, именно совокупность перечисленного и сделала Устинова тем, кем он являлся. Хотя в отношении генетики наверняка утверждать сложно. Позднее, конечно, поправки были внесены, но...

Павел родился гораздо раньше того, как естественные роды для популяции особей, населявших эту планету, стали окончательно и узаконенно естественными. Но чуть позже эпохи, когда все до последнего специалисты искусственного родовспоможения оказались вне закона. Его мать умерла родами, а у новорожденного мальчика на голове обнаружилась зловещего вида синюшная опухоль – выяснить, что это такое, было уже некому. Отец положил малютку в кровать рядом с тем, что часом ранее было его женой – в соответствии с рекомендациями новой программы ЕБУ (Естественного Безопасного Ухаживания) вновь появившийся на свет должен был лежать в кровати именно с матерью, – и пожелал сыну перед своим отходом ко сну лёгкой смерти. Но спустя пару часов был разбужен богатырским воплем, исходившим из комнаты покойной. К удивлению отца, мальчик не только выжил, но и спустя некоторое время зловещее уродливое нечто на голове младенца рассосалось. Прошло, как и не было. Правда, производство смесей для искусственного вскармливания было остановлено за несколько лет до рождения Устиновамладшего, а остатки изъяты из оборота и отправлены в открытый космос на непилотируемом модуле. Но Устинов-папа нашёл парню на чёрном рынке нелегальную кормилицу. Тогда это было ещё возможно – гуманная смертная казнь как для реципиентов, так и для доноров любых органов и биологических жидкостей была законодательно введена позже.

Алексей Устинов назвал сына Пашкой, зарегистрировал его, где положено, хотя и не без труда. По факту осложнённого появления в этом мире мальчик считался генетически дефектным материалом. Но лабораторий, могущих это подтвердить исследованиями, уже не существовало. Были перепрофилированы. Алексей Устинов проявил нечеловеческое упорство, и Пашка получил узаконенное право жить. А после получения узаконенного права уже никто не мог сказать, что он – генетический мусор. Выросший Павел Алексеевич, после того как окончательно случилось то, что случилось, был вынужден отправить Алексея Павловича Устинова на «демонтаж». «К сожалению»... Павлу нравились анахронизмы. Он был безупречным эстетом. «К сожалению, много лет назад...» Да-да-да. Так технически более грамотно и конструктивно гармоничнее. Эмоциональные атавизмы побеждены, но чистую красоту изложения, восприятия, построенную зачастую именно на мелких деталях, никто не отменял... По правде говоря, сложный вопрос. Эстетство – тоже слишком человеческое качество и биочеловеку ни к чему. Любые сомнения вкупе с поисками истины плохо сказываются на цвете кожных покровов и состоянии сосудов глазного дна. Да и о чём сожалеть и в чём сомневаться, если есть чёткие инструкции? Характер и происхождение инструкций не важны. Важно чёткое и последовательное их исполнение.

После полудня Павел Алексеевич встал из-за стола, переоделся в безупречно хлопковый спортивный костюм, надел идеальные кроссовки из натуральных дышащих материалов и совершил ежедневную пятикилометровую пробежку. Принял душ. Пообедал естественно-снесенными перепелиными яйцами (инкубаторы давно были упразднены), цветной капустой, выращенной на чернозёмной почве, открытой солнцу, дождям и ветрам, и выпил бокал выдавленного собственными руками сока корня сельдерея. После чего работал без перерывов до семи часов вечера.

В семь часов пятнадцать минут он уже был облачён в льняной костюм цвета натурального сливочного масла. В семь тридцать выехал из гаража на своём великолепном электроджипе. Дорога от его дома на Солнечном шоссе до Лунного проезда не займёт более получаса. Не должна занять...

Совершеннейшего из обоняний коснулся странный, смутно знакомый запах. Последний раз нечто подобное маленький Пашка Устинов унюхал в бункере перед уничтожением строго секретных образцов топлива не то давнего прошлого, не то и вовсе инопланетного происхождения.

Он съехал на обочину, пружинисто выпрыгнул из машины, миновал берёзовую рощу и вышел в чисто биополе.

Стопроцентному зрению его небесно-голубых глаз открылось странное зрелище.

Изрядно покорёженный обгоревший металлический монстр ужасно портил вечерний пейзаж. Из марева от ещё не остывшего металла стопроцентное зрение Устинова выловило троих в скафандрах, какими они изображались в книгах по древней истории. Один из них держал в руках газовый анализатор. Секундой позже на безупречный слух Устинова обрушился совершенно ненормальный вопль. Один из астронавтов (в этом никто и не сомневался) закричал, срывая с себя шлем:

– Мужики! Мало того, что мы живы, так ещё в этой грёбанной атмосфере есть кислород, чтоб она была здорова!!!

– Тоже мне догада! – ответил ему второй, тоже освобождаясь от шлема. – Глаза разуй! Трава – зелёная, небо – синее, роща и та – берёзовая! Из гелиевых луж она, что ли, выросла?!

– Стёпа, гений у нас, конечно, ты, но я должен был убедиться. – Первый ещё раз глянул на прибор. – Если бы не куча парсеков и световых лет за спиной, я бы сказал – Земля! Как есть Земля! Это же просто атмосферный клон какой-то, бога-душу-мать!..

Пока Устинов наблюдал, мужчины скинули скафандры и остались в костюмах, похожих на спортивные.

Странно всё это. Странно. Но самым странным Павлу показался не запах, исходящий от искорёженной груды металла. Не то, что люди эти похожи на обычных людей. И даже не то, что они говорят на понятном языке. А вот это: «Господи, как же я люблю дышать полной грудью!!!» ...Смутное воспоминание. Он уже давно забыл, что означает этот словесный оборот. Кажется, он имеет выраженную эмоциональную окраску и потому давно запрещён, как вызывающий необратимые изменения коронарных сосудов. Ещё главному инженеру UP Corporation показалось очень странным то, что из глаз так похожих на него самого созданий катятся крупные капли, в куда более обильном количестве, чем того требует увлажнение глазного яблока. Эти ненормальные давящие и стискивающие жесты. Выкрики «твою мать!» и развёрстые в уханье и аханье рты...

Это же слёзы! Но не те слёзы, которые секрет слёзных канальцев, а те, которые от радости. А ещё, кажется, они обнимаются и смеются. Нехорошо. Всё это увеличивает частоту сердечных сокращений, минутный объём и сердечный выброс!

Натискавши, нахлопавши друг друга и даже пару раз кинувшись в траву поодиночке, трое мужчин отправляются внутрь дымящегося остова и на руках выносят из его недр ещё одного.

«Почему он не идёт сам? Генетический мусор? Позже разберусь. Опаздывать на празднование естественного рождения противоестественно», – только и успел подумать Павел Алексеевич Устинов перед тем, как услышал:

– Смотрите! Смотрите! Там кто-то есть!

– Эй! Привет! Стой! – Один из четверых уже стремглав бежал к роще.

Павел без тени страха вышел к нему навстречу.

– Здравствуйте! Hello! Здоровэньки булы! Экипаж гиперпространственного звездолёта «Естественник» приветствует вас! – зачем-то на разных языках поведал ему неизвестный и принялся энергично трясти Павлу руку. Слишком энергично для принятого протоколом рукопожатия. Так ведь и кисть повредить недолго. – Рад, что планета обитаема! – буквально орал он.

За ним подбежали ещё двое. Последний, у которого с ногами не в порядке, остался лежать на траве, но энергично размахивал в направлении Павла правой рукой.

– Здравствуйте! – вежливо поприветствовал Павел, ещё не до конца проанализировав, как ему относиться к невербальной компоненте общения с незнакомцами.

– Так ты по-нашему говоришь?! – чуть не завизжали все трое хором. – Ну, ты даёшь, инопланетянин! Как называется твоя Планета?

– Эта Планета называется Земля. И я не инопланетянин. Я здесь живу. Я – землянин. Устинов Павел Алексеевич. – Паша достал из внутреннего кармана визитки и протянул инопланетянам. В том, что они действительно свалились на Землю неизвестно откуда, сомневаться не приходилось. Безусловно, они были очень похожи на него самого, но на Земле уже без малого тысячу лет никто не вёл себя подобным образом. Да и космические исследования ещё раньше отменили за ненадобностью. На планете создана идеальная биожизнь! Вот и отлично.

Троица недоумённо переглянулась.

– Земля? – переспросил тот, что подбежал первым.

– Земля. – Павел утвердительно кивнул.

– Так, ладно. С этим позже разберёмся. Я – Ключников Сергей Андреевич. Командир космического корабля, совершившего вынужденную техническую посадку. И – вы будете смеяться, Устинов, – я тоже землянин. Со мной бортинженер Иванников Степан Николаевич, бортмеханик Елизаров Семён Петрович и пилот Звягинцев Егор Владимирович. Егор ранен, слава богу, легко. Но нам в любом случае нужен врач.

– Нет, я не буду смеяться. Смех, слёзы, радость, горе – слишком неестественны. Сейчас, господа, прошу меня простить, я опаздываю на важное мероприятие. Так что с этим, – Устинов кивнул на изуродовавший безупречно естественный пейзаж корабль, – я позже разберусь. А врачей у нас, на Земле, нет уже достаточно давно. Но поломанную ногу можем поменять. Если биочеловек в остальном соответствует возрастной норме. Если нет – демонтаж рациональнее.

– Чего это её менять? Нормальная нога, просто слегка поломанная. И на что это её менять? На сало и колбасу? – удивлённо спросил Иванников. – Поломанную ногу надо лечить. У травматолога. Демонтаж – это что? Врач сказал в морг – значит, в морг? Вы что тут, совсем мышей не ловите?

– Мышей ловят коты и ястребы. Если это не забытый мною анахронизм, конечно. Врачей на Земле нет, господа.

Устинов развернулся и спокойно пошёл обратно к машине. Он и так задержался. Его безупречно естественная репутация может оказаться под угрозой, что недопустимо.

– Мужик! Ты что это... как тебя там... Устинов! И ты вот так спокойно уйдёшь от потерпевших крушение во время пересечения гиперпространства землян-инопланетян?

– Хотите, поедем со мной. У нас даже приветствуется приводить с собой знакомых на празднование естественного рождения. Мы уже знакомы, так что приглашаю. Решайте сразу, у вас две минуты. Или же я вернусь сюда в десять вечера, и мы разберёмся в вашей ситуации вместе.

Ключников даже восхитился хладнокровием этого странного Устинова.

– Степан, идём. Семён, остаёшься с Егором. – И, повернувшись к Устинову: – Мы мухой, только передатчики возьмём.

– Я жду вас в машине.

Павел лёгкой спортивной походкой направился к шоссе.

– Он ждёт нас в машине! Андреич, мы или умерли, или слишком сильно ударились об это всё... – Иванников махнул рукой в сторону бесконечно-безупречного пейзажа. – Всё это как-то слишком ненормально. Неестественно. Так не бывает, в общем. Земля. Атмосфера. Ровный, как мраморный подоконник, инопланетянин, который не смеётся, не плачет и не лечится. Точнее – не удивляется, не радуется, не боится и не задаёт вопросов. С бухты-барахты приглашает на какое-то диковинное празднование. Чего он там говорил? Естественного рождения? Это обряд инициации или что?

– Откуда я знаю? Может, самообладание у человека невероятное.

– У человека ли? – с сомнением произнёс Иванников.

– Стёп, мы можем сколько угодно размышлять на эту тему, но так ничего и не узнаем, пока не пойдём за ним. Это как-никак другая планета. Групповых осмысленных галлюцинаций не бывает. В принципе. В том принципе, который на нашей Земле. А Устинову и лечиться-то не у кого. На этой Земле врачей нет, как мы все вместе слышали на самом обыкновенном русском языке. Пошли, друг мой. У нас два пути – сотрясать атмосферу этой Земли догадками или действовать. Второй – эффективнее. Для получения разгадок. Елизаров, чини аппарат. Лови радиосигнал. Смотри за Звягинцевым. Действуй по ситуации.

– Павел Алексеевич, а почему вы не удивляетесь? – Иванников, устроившийся на заднем сиденье из натуральной тонко выделанной кожи, был неугомонен. – Инопланетяне прилетели. До чертей собачьих на вас похожие. Пару миллионов световых лет миновали на каком-то корыте, а вам – хоть бы хны. Ни спасателей, ни пожарной команды, ни спецназа, ни секретных служб каких. Карантин, может, стоило бы объявить? Может, вы от нас залетите? Ну, в смысле, с нами к вам прилетел вирус термоядерной ветрянки, и вы все вымрете, как марсиане.

Ключников чувствительно пнул товарища.

– Не залетим, – ровно ответил Устинов, и на его лице, отразившемся в зеркале заднего вида, Ключников впервые отметил некое подобие улыбки. Вернее, горькой кривой усмешки.

Машина Устинова легко скользила по идеальному дорожному покрытию. Если бы не эта идеальность и не то обстоятельство, что улицы слишком знакомого им обоим своими очертаниями города были пусты, командир и бортинженер могли бы решить, что они на Земле. На своей Земле.

– Здравствуйте, Павел Алексеевич! – Дверь открыл Смирнов. – Вы как раз вовремя.

– Саша, я не один, а со знакомыми. Ключников Сергей Андреевич и Иванников Степан Николаевич.

Мужчины обменялись сдержанными рукопожатиями.

– Проходите в гостиную.

Земляне с интересом осматривались. Хотя интересоваться, честно говоря, было особо нечем. Привычная обстановка. Ну, разве что, на первый взгляд, синтетические материалы полностью отсутствовали. Да мало ли у кого как крыша едет. Сейчас даже ночным горшком из горного хрусталя никого не удивишь. Но всё равно что-то было не так.

– Руки-то он нам пожал, но ни кто такие, ни «дорогие гости» или там «Пашины друзья – мои друзья!» не сказал, – шепнул Иванников.

– Если ты думаешь, что твоя наблюдательность наблюдательнее моей, то сильно ошибаешься. Просто заткнись! – прошипел командир.

– Это юмор?

Сергей вздрогнул.

– Просто у меня отличный слух, – пояснил Устинов. – Вот то, что вы сказали про вашу наблюдательность, которая не менее наблюдательна, чем наблюдательность господина Иванникова, – это юмор?

– Скорее тавтология. Жалкая попытка иронии. Где-то так.

– Я что-то такое смутно припоминаю... Юмор. Ирония. Жалость.

Друзья промолчали.

– Разберёмся, – сказал Устинов. – Пойдёмте. Не принято заставлять ждать. Тем более, наступает самый ответственный момент празднования естественного рождения. Сейчас мы все будем пить естественный ритуальный напиток. И не перешёптывайтесь, пожалуйста. Я всё слышу, и мне отчего-то неловко. Что для меня крайне противоестественно. У меня несанкционированно учащается сердцебиение вне специально разработанной для меня физической нагрузки. – Внимательный взгляд смог бы уловить лёгкий бриз растерянности на его лице.

– Здравствуйте! Я – пришелец-прораб! – возвестил поганец Иванников, войдя в огромную комнату, наполненную слишком красивыми людьми. – А это – скрипач! – мотнул он головой в сторону Ключникова.

Все обернулись и посмотрели на командира и бортинженера. Сергею стало не по себе. Собравшиеся были поголовно неестественно густоволосы. Неестественно стройны. Неестественно здоровы, что ли? Нет-нет, конечно, он и прежде встречал красивых высоких длинноногих натуральных блондинок с нежной кожей цвета крымского персика. И кудрявых брюнеток с полной грудью, тонкой талией, изящным изгибом спины и пухлыми коралловыми губами. И ровно-золотистых рыженьких, покрытых изысканным кружевом веснушек. Но чтобы столько и в одном месте? И мужчины! Как поразительно хороши собой мужчины! Какой там «чуть красивее обезьяны»! Бицепс в бицепс, торс в торс, ни одного пятнышка, ни одного прыща на морде. Такого в природе не бывает. Во всяком случае, с такой высокой статистической достоверностью. В любой человеческой компании всегда есть низкорослая пышка с начёсом, тощий синий чулок с тремя перьями неясного цвета, собранными в жалкий пучок, дядя с пузом, индивид с нечистой кожей и кто-нибудь с насморком или как раз к празднику выскочившим герпесом. Даже на церемонии вручения «Оскара»! И это нормально. А вот это сборище – ненормально! Даже у моделей на приёмах течёт макияж, а эти – неестественно красивы самым естественным образом. Кожа у всех матовая, ресницы загнуты вверх, губы слегка увлажнены. Кто они, чёрт возьми?! Он взглянул на Степана. Тот шутливым жестом «застегнул» рот на воображаемую «молнию».

– Прошу вас, пришелец-прораб и скрипач, – серьёзно сказала одна из неземных красавиц и подала Ключникову и Иванникову бокалы, наполненные прозрачной чуть опалесцирующей жидкостью.

Бортмеханик понюхал содержимое. Ничем особенным не пахло. Ни вином, ни чем-то неизвестным. Не пахло вообще ничем. Водой. Какой-нибудь трижды пропущенной через угольный фильтр. То есть вообще ничем.

– Наступает важный момент. И сегодня именно я прошу Павла Алексеевича Устинова открыть празднование естественного рождения, как ранее просили вы или попросите в будущем, – официальным тоном произнёс Смирнов и протянул бокал с таким же содержимым Устинову.

Тот принял, чуть поклонившись.

– Дамы и господа, вот уже в течение десятилетия я говорю одно и то же. И это замечательный показатель стабильности достигнутых результатов, – сказал Устинов и после паузы произнёс чуть громче: – За естественное рождение! За тот колоссальный прогресс, которого мы добились, следуя нашей природе. Пусть естественнорождённый будет здоров от самого первого до самого последнего его земного дня, и пусть весь его путь от истоков до исхода будет натуральным, как дождь, идущий с небес, и рациональным, как самая совершенная технология. Причастимся единственной разрешённой каждому из нас к естественному употреблению биологической жидкостью, несущей жизнь другому. – И опустошил бокал.

Вслед за ним вся компания поступила так же. Ключникову с Иванниковым ничего иного не оставалось, как пригубить.

– Павел, что это? – спросил Сергей. – На вкус – просто солёная вода.

– Это околоплодные воды, – ответил Устинов, и в его глазах на мгновение возникла вполне человеческая ехидная смешинка. Эдаким отблеском, нечаянным лучиком в тусклый день. Появилась. И тут же исчезла.

«Почудилось», – подумал Ключников.

– Где здесь гальюн?!!! – завопил Иванников и рванул прочь из роскошной гостиной.

– По коридору вторая дверь налево, – равнодушно-приятным голосом диспетчера напутствовал его Смирнов.

– Что это с ним? – спросил хозяин дома у Ключникова.

– Аллергия на околоплодные воды, – усмехнулся командир инопланетному землянину.

– Аллергия? – переспросил Смирнов. – У естественнорождённых не бывает аллергии на околоплодные воды. У естественнорождённых вообще не бывает аллергии ни на что. Степан Иванников генетический мусор? Почему его не демонтируют? – обратился он к Устинову.

– Саша, а как чувствует себя естественнородильница? – Павел Алексеевич направил разговор в другое русло.

– Естественно себя чувствует. Скоро она выйдет к нам с естественнорождённым.

Пока Иванников знакомился с устройством инопланетного санузла, Ключников разглядывал гостей. Они общались, разговаривали друг с другом. Но ни один из присутствующих не рассказывал анекдоты, не спрашивал, как дело прошло. И не потел. Он же неожиданно для себя покрылся испариной. Температура была вполне комфортная, и духоты в помещении совсем не ощущалось, несмотря на достаточно большое количество людей. Сергей Андреевич достал из кармана пачку сигарет.

– Здесь не курят, – сказал ему Устинов.

– А где курят?

– Нигде не курят. Курение на Земле запрещено. Производство запрещено, посадки табака уничтожены и более не культивируются.

Ключников хотел спросить что-то ещё, но в этот момент Смирнов заявил:

– Уважаемые гости, поприветствуем естественнорождённого и мою супругу Катерину!

В гостиную вошла ещё одна «голливудская дива», как окрестил про себя тутошних дам Ключников. На руках у неё ненатурально безмятежным сном спал слишком чистенький пупс, словно сошедший с рекламы памперсов.

– Спасибо, что посетили наше празднование естественного рождения. Мы с Александром благодарны за оказанную честь.

– Поздравляю! – Сергей решил проявить инициативу. – Мальчик? Девочка? – уточнил он, не сориентировавшись в гендерной принадлежности младенца по цвету белоснежнейших пелёнок.

– Я ещё не знаю, не смотрела, – ответила Катя Смирнова. После чего оголила прекрасную грудь и потыкала ею в рот естественнорождённому. Тот немедленно втянул сосок в себя и начал ритмичные сосательные движения.

Все присутствовавшие недолго аплодировали. Впрочем, достаточно сдержанно. Скорее как за успешно проведённую презентацию, а вовсе не как в театре на премьере или как аплодируют пилоту, удачно посадившему аварийный «боинг». Никаких выкриков, присвистов и прочих естественных проявлений обычной человеческой эмоциональности.

Вернувшийся из туалета Иванников взирал на происходящее с ужасом, хотя был известным любителем с удовольствием поглазеть на красивое женское естество или умилиться малышу. У него самого на Земле было трое. На своей нормальной Земле. Где принято шутить и улыбаться в ответ на шутку, говорить гостям «дорогие» и сразу после родов знать, что у твоего ребёнка между ног. На той Земле, где женщина рожает не в квартире, а в роддоме и после родов не выходит в вечернем платье, вращая бёдрами, как на подиуме, а лежит такая неприбранная, но такая прекрасная и из глаз её льются слёзы счастья.

– Ничего им не говорите и ничего у них не спрашивайте. Разберёмся с этим позже, – сказал Устинов, поглядев на своих окончательно растерявшихся спутников. – Не нужно портить праздник... – показалось? или в его ровный тон вкрались просительные и даже горькие нотки? – Людям, – добавил он.

– Людям?!!! Да какие же это, на хрен, люди? – прошипел Иванников. – Это какие-то...

– Стёпа. Тебя же попросили! – прервал бортинженера командир корабля. У Ключникова появилась догадка. Кажется, он стал понимать, в чём тут дело... Хотя нет. Это невозможно в принципе. Но даже если возможно, то зачем?!

– Охренеть! – говорил часом позже мятежный Степан, когда Устинов вёз их по пустынному проспекту. – Павел, я, конечно, плохо разбираюсь, что там у женщин внутри, так глубоко я никогда не проникал. – Он коротко хохотнул. – Но как отец троих детей, родившихся самым естественным, мать твою, образом, я точно знаю, что околоплодными водами от здоровой нормальной женщины такую компанию не напоить! И что это за хрень зелёная: «Я ещё не знаю, не смотрела»?!

Устинов хранил молчание. Изредка он морщил лоб, а однажды даже скривился и пожаловался пришельцам:

– В груди заныло.

– Это тебе надо к доктору. Это, Паша, сердце, – мягко сказал Ключников, внезапно перейдя на ты.

– На Земле врачей нет. И это только...

– Я не понимаю... – перебил Устинова Иванников.

– Павел Алексеевич, – вмешался командир, – на свой ритуал ты нас свозил, а теперь мы тебя на свой священный ритуал приглашаем. Знаешь, как называется натурально на наших русских языках?

– Как же?

– «Обмой новую планету», естественно! – Командир засмеялся, бортинженер загоготал, и – о чудо! – лицо главного инженера UP Corporation расплылось в улыбке.

Через поле навстречу им бежал бортмеханик Елизаров:

– Командир! Всё в порядке. Через пару часов к нам прибудет корабль «Гуманитарий». И там был трос, и там был врач... – Последние слова он почему-то пропел. И следом засмеялся:

– Отлично! Как Звягинцев?

– Молодцом. Подумаешь, нога поломана. Иммобилизация и стакан обезболивающего. Всё нормально. Вы как? Контакт установлен? – Семён покосился на Устинова.

– Ага. Сейчас продолжим устанавливать. Надеюсь, подотчётной ритуальной жидкости для протирки оптических осей было затрачено не более нормы?

– Никак нет! Я вообще оптические оси не протирал, а Егору выделил не веселья ради, а оказания медицинской помощи для.

– Оптическая ось это всего лишь воображаемая линия. На нашей Земле, – сказал Устинов. – И для её протирки никакая жидкость не требуется.

– А вот на нашей Земле мы всегда протираем оптические оси, Паш. Потому как если этого не делать, то можно потускнеть до смертельной скуки. Пойдём, и тебя сейчас научим. Петрович, закуска есть?

– Сейчас изобразим.

Компания расположилась у корабля. Елизаров раскрывал консервные банки и пластиковые упаковки.

– Я не ем ничего ненатурального. Или приготовленного по технологиям консервации.

– Мужик! Это не еда. Это натурально закуска, – сказал Павлу бортмеханик. – Так что есть тебе никто не предлагает, а вот закусывать придётся. Ритуал!

Он достал пять стаканов, на треть наполнил их спиртом и долил водой из пластиковой бутылки.

– Наступает важный момент. И сегодня я прошу Сергея Андреевича Ключникова сказать пару слов в честь контакта с внеземной земной цивилизацией, – шутливо-официальным тоном произнёс Елизаров. И протянул полный стакан с прозрачным, слегка тягучим, едко пахнущим содержимым командиру.

Тот принял, чуть поклонившись.

– Господа и господа, я говорю это впервые. И это прекрасно, – сказал Ключников и после паузы произнёс немного громче: – За контакт земной цивилизации с земной цивилизацией! За тот колоссальный прогресс, которого мы добьёмся, следуя нашим земным природам. Пусть контакт наш будет здоров! Причастимся единственной доступной нам сейчас ритуальной жидкостью, хоть она и запрещена к употреблению вовнутрь во время гиперпространственных перемещений и уж тем более во время контактов с представителями других цивилизаций. Но в любой инструкции для контактирующих есть пункт: «Действовать сообразно обстоятельствам». Вот я и действую. И к тому же, не тратить же ритуальную жидкость, в самом деле, на протирку оптических осей! Есть контакт! – И опустошил бокал.

Вслед за ним вся компания поступила так же. Устинову ничего иного не оставалось, как пригубить.

Ритуальная жидкость инопланетных землян обожгла вкусовые рецепторы и заструилась горячим ручейком по пищеводу. Остановилась где-то в привратнике желудка, на мгновение замерла и щедро растеклась по солнечному сплетению. В ушах зашумело, как при резкой смене атмосферного давления. Сердце ёкнуло от неожиданности, передохнуло и снова пошло.

– Серый, может, инопланетянину больше не наливать? – шепнул командиру бортмеханик, завороженно глядя на выражение лица хлебнувшего разбавленного спирта Устинова. – Может, они тут реагируют на этиловый, как мы – на метиловый. Может, у них тут бензин без солярки – пустая трата денег. С виду-то они такие же, но иди знай. Должны же хоть чем-то жители одной планеты отличаться от жителей другой!

– Нет-нет, не беспокойтесь! Мы абсолютно идентичны натуральным. Ну, то есть – вам. – Устинов выдохнул. – Жидкость, содержащая С2Н5ОН, воздействует на мой организм точно так же, как и на ваши. В умеренных количествах вызывает чувство... Господи, хорошо-то как! – Павел вдруг потянулся, раскинул руки и задрал голову к небу. – Какая красота! Как давно я не смотрел на звёзды. Ваши так же прекрасны?

– А то! – заверил его Елизаров, разливая по второму «коктейлю». – Ну, между первой и второй перерывчик небольшой!

– Очень даже большой перерывчик между первой и второй! – вдруг вставил Устинов.

– Это, брат Пашка, может, у вас, а у нас – пуля не должна пролететь.

– У вас, у нас, у тех, у этих. Большой, говорю, перерыв между первой и второй Землёй!

– Немалый, немалый. – Все согласно загомонили. – Световых лет эдак...

– Да я не о световых, а о самых обычных летах. Вот тебе сколько лет, Елизаров?

– Сорок два. Полёт нормальный.

– Сорок два, – передразнил его Устинов. – Я на восемьсот семьдесят девятую посадку захожу. Вот так вот!

– Во даёт, хренов сын Адамов! Как его со ста граммов-то разобрало. Ну, мужики, по второй! За здоровье и, в свете открывшихся обстоятельств, за долголетие.

Мужчины чокнулись и выпили.

Устинов подскочил, сделал сальто, прошёлся на руках и мягко приземлился на ноги. После чего сказал всей опешившей честной компании:

– В гробу я видал это долголетие.

– Люди тысячелетиями бьются над тайной бессмертия, а он, вишь, долголетие в гробу видал.

– Чего там биться? Нет никакой тайны бессмертия. Перед носом у вас бьётся.

Команда недоумённо переглядывалась.

– Ну, хорошо, не перед носом. Просто я анахронизмы люблю. Прямо в ухо ваша «тайна бессмертия» бьётся. Ключников, иди сюда. Иди-иди, не бойся. Землянин землянина не обидит.

Ключников подошёл к внезапно очеловечившемуся Устинову. Тот расстегнул свою батистовую рубаху, обнажив идеальной красоты торс, и ткнул пальцем в основание грудины:

– Слушай!

Ключников был готов услышать всё, что угодно: тиканье часового механизма, выходную арию тореадора из «Кармен» и даже глас божий. Но, прижав ухо к груди Устинова, услышал всего лишь... биение человеческого сердца. Прекрасное ритмичное биение обычного здорового человеческого сердца.

– Сердце. Простое человеческое сердце. Систола-диастола, – сообщил он в воцарившуюся тишину. Мужчины облегчённо вздохнули.

– Простое? Систола-диастола?! – возмутился Устинов. – Глас божий! Так и знай, олух царя небесного, простое биение человеческого сердца и есть глас божий! В нём и заключена так называемая тайна этого вашего бессмертия, которое вы зачем-то ищете, пока оно спокойно бьётся в груди каждого из вас. Люди живы сердцем, понял?! – Устинов почти кричал, прижимая руку к груди. – Сердцем живы! Не руками-ногами, не надпочечниками, поджелудочной и иммунитетом, не ротовой полостью и не прямой кишкой, и уж точно не умом с его рациональными до полного абсурда построениями. Сердцем... До поры до времени. Пока не перестанет биться сердце последнего человека. Вот до той поры и живы люди. – Он горько вздохнул. Внезапно скривился и схватился за левую грудь. – Вот, опять! Боли в проекции сердечного толчка – неблагоприятный прогностический признак. Пора. Пора бы, пока оно практически здоровое. Пора, а некому.

Друзья уже вообще ничего не понимали.

– Давайте по третьей, что ли, мужики?! Ведь именно так принято говорить, сердешные вы мои?

– Вовремя не выпитая третья – две первые насмарку, – сказал отвечавший за розлив Елизаров. – Звягинцев, тебе плохо? Что?! Нога? Болит?!

По лицу Егора катились слёзы:

– Болит, мужики. Только не нога. Плевать я хотел на эту ногу. Вот у пацана моего с сердцем беда. Порок. Тяжёлый, сочетанный. Не совместимый с нормальной жизнью. Ждём донорского. Он-то молодцом держится. Не плачет. Да только... Лежит, книги читает. Такие, где всё возможно. Фантастику. Во что же ему ещё верить? И так-то твоя жизнь от смерти тела другого зависит, так мудаки эти то законотворчеством занимаются, то кампании истеричные в средствах массовой информации запускают. Совсем трансплантологии дыхание перекрыли. Твою мать! Не дождётся, боюсь...

– Господи, спасибо! – вдруг завопил Устинов, и из глаз его покатились крупные капли, в куда более обильных, чем того требует увлажнение глазного яблока, количествах. – За веру. За то, чтобы нам было во что верить. – Главный инженер UP Corporation другой планеты Земля на глазах у изумлённых мужчин опрокинул в себя полный стакан слаборазбавленного спирта, крякнул и продолжил:

– Когда-то мы были самыми обычными людьми самой обычной планеты Земля. Не то Бог всё это слепил из глины, не то биологи из первичного бульона сварили. А может, как я теперь догадываюсь, космический корабль крушение потерпел с разнополым молодым экипажем на борту – достоверно неизвестно. Но жизнь была. Самая что ни на есть достоверная. Со своей эволюцией, своей историей. Со своей ноосферой. И вот в ту эпоху, на излёте которой я родился, люди вдруг решили возвращаться к истокам. Каковы эти истоки – никто толком не знал, потому что жили люди недолго – редко кто до восьмидесяти добирался – и уж дальше, чем через дедов-прадедов, до этих самых истоков не дотягивался. У каждого по-своему чердак худился – кто-то решил, что отныне и всегда будет ходить пешком. Кто-то только траву стал жевать. Но это всё мелочи. Самым организованным, самым сильным, собравшим под свои знамёна миллиарды фанатиков, стало движение: «Естественнорождённые». Они отказались от медицинской помощи, как таковой. Сперва от института родовспоможения, затем от прививок и медикаментозного лечения. Уровень материнской и младенческой смертности за пару десятилетий возрос невероятно. Но адепты движения не унывали. Напротив, – бесновались с утра до ночи, убеждая в том, что все земные беды происходят от завалявшейся у кого-то дома таблетки антибиотика. Они обладали столь колоссальными человеческими ресурсами, что вскоре заняли все ключевые управленческие посты. И, соответственно, получили доступ к неограниченным ресурсам материальным. Что ни день, выходила новая правительственная программа. То – борьбы с профилактикой маточных кровотечений, то – по упразднению вакцинации. На Земле начали бушевать эпидемии давно побеждённых и забытых инфекций, но обращённые в «Естественнорождённых» свято верили своим гуру: мол, это медицинские и фармацевтические лаборатории выращивают в своих страшных недрах новые вирусы тараканьей чахотки. Ежеминутно на человечество изливались горы дезинформации, час спустя становившейся достоверной в их подверженных внушению сознаниях. «Ещё один скончался в больнице!!!» – кликушествовали главари «Естественнорождённых», не доводя до сведения своих последователей, что в больницу «ещё один скончавшийся» поступил в терминальной стадии заболевания, возникшего в результате отказа от лечения. В общем, долго сказка сказывается, да скоро дело делается. Медицинскую помощь отменили, а фармацевтическую и прочую наукоёмкую индустрию перепрофилировали. А дальше – естественный ход неестественной эволюции. Сотенка-другая лет, и всех врачей, лаборантов, средних медработников, санитарок – всех-всех-всех, кто имел хоть малейшее отношение к зелёным пижамам и белым халатам, – приговорили к высшей мере естественного милосердия – гуманной смертной казни. Что на планете началось – отдаю на откуп вашей фантазии. Вы, астронавты, люди умные. У нас тоже когда-то такие были. Но их не стало, сами понимаете. Как не стало много кого. За обнаружение витаминки в бабушкином шкафчике – гуманная смертная казнь. За три капли корвалола – гуманная смертная казнь. Пытался жене в родах помочь – гуманная смертная казнь. Ещё полсотни лет – и диабетики, сердечники, астматики и прочие хроники сами вымерли. Но этого «Естественнорождённым» показалось мало. Тогда же впервые появилась формулировка «генетический мусор». Хромой? – гуманная смертная казнь. Шесть пальцев? – гуманная смертная казнь. У девушки вовремя не началось менархе? – гуманная смертная казнь. Хоть что-то не так – синеет пацан через пять минут игры в футбол? – гуманная смертная казнь.

– Твою мать! – выдохнул Иванников.

– Вот именно тогда они впервые и создали ЕБУ – Естественное Безопасное Ухаживание. Довели до абсурда сам абсурд. Ускорение ускорения в смысле физики процесса. Сыпь? – Казнь. Прыщ раньше десяти или позже пятнадцати лет? – Казнь. Диаметр гнойничка в двенадцать превышает допустимый диаметр? – Казнь.

– Так вот почему у вас сейчас все такие генетически и фенотипически идеальные? – спросил Ключников.

– Терпение. Я доберусь до того, почему у нас сейчас все такие. Тогда же ЕБУ стало вводить какие-то дикие ритуалы. Но человек – существо внушаемое и ко всему быстрее дрозофилы привыкающее. Один раз мочи попить – дикость, а на сто двадцатом бокале – уже традиционный напиток. И даже наблюдателей за исполнением правил ЕБУ ввели. Вот тут как раз моя мать и забеременела. Мною. И в родах умерла.

Устинов ненадолго замолчал.

– Когда-то, когда мне ещё было больно, когда я был яростен и жизнеспособен, я плакал. Потом – разучился. Но я вспомнил. Вы прилетели – не мог не вспомнить. Потому что вы – люди. Живые люди, сердце которых иногда сбивается с ритма, замедляет или ускоряет свой ход, когда вам плохо или хорошо. Вот и моё сердце начало вести себя точно так же сейчас. Но у нас ещё есть время. Мы успеем... Я спиртное не пил восемьсот с лишним лет. Но я сразу вспомнил, что от него на сердце теплеет. И от трёх рюмок счастье сильней, горе – больней, а сердце – быстрей. – Устинов грустно улыбнулся. – Мать умерла, и, как бы ни горевал отец, он даже показать этого не имел права. Никаких эмоций. Эмоции изнашивают сердечную мышцу, а в мире «Естественнорождённых» изношенным не место! Он прекрасно знал, как называется опухоль у меня на голове. Кефалогематома. У матери был узкий таз, а у меня – большая голова и потрясающая живучесть. Я прорывался в мир с упорством алмазного бура. Зачем? Чтобы оказалось то, что оказалось? Чтобы убить свою мать? Или вся наша Земля когда-то сошла с ума лишь для того, чтобы маленький сын пилота Звягинцева вашей Земли получил здоровое сердце от идеального донора? Я запрещал себе думать об этом без малого тысячелетие. Возможно, потому, что у меня не было последнего варианта ответа. Правильного ответа. Терпение, друзья мои. Осталось немного.

– Друзья... – тихо прошептал Егор.

– Да, я вспомнил это слово. У моего отца были друзья. Когда-то – они спасли меня. Мой отец, Алексей Павлович Устинов, являлся главным инженером протезного производства. Это был не простой завод, где производились обычные протезы, а секретный объект, где создавались, исследовались, испытывались и медленно, но верно внедрялись в клиническую практику биотехнологии. Кто-то очень-очень богатый, потерявший, например, в автокатастрофе руку, ногу или глаз, мог получить протез, ничем не отличающийся от родной руки, ноги или глаза. Биопротез. Они могли создать почки, печень, лёгкие, матку, предстательную железу. Фрагмент желудка или весь кишечник. Даже мозг. Единственное, как ни парадоксально, что они не могли создать, – человеческое сердце. Казалось бы, чего уж проще, та же поджелудочная устроена куда замысловатее сердца. Подумаешь, четырёхкамерный насос, состоящий в основном из мышечной ткани. Система приводящих и отводящих труб. Электрические водители ритма. Что такого? Хрен! Созданные ими сердца оказывались нежизнеспособными, и, после того как сын одного из арабских шейхов скончался в результате трансплантации биопротеза, программа «Искусственное сердце» была закрыта. Официально закрыта. Но вы же понимаете, учёные есть учёные. Они решились на слишком смелый эксперимент. Если по всем критериям настоящее, хоть и искусственно созданное, сердце не живёт в теле человека, рождённого живой женщиной, то, может быть, собрать этого живого человека по частям? И они его создали. Абсолютно натурального человека. Просто сразу взрослого. И в этом сразу взрослом человеке их лабораторно созданное сердце заработало, как часы. Это был прекрасный разумный человек, абсолютная фенотипическая копия моего отца плюс маленькая генетическая поправка – апгрейд иммунной, эндокринной систем и безупречная отладка механизма: «железы – органы–мишени». С его знаниями, его памятью, но... Он оказался абсолютно лишён каких-либо эмоций. В нём не было того, что люди называют «милосердием», «состраданием», «любовью». У него не было чувства юмора, в конце концов! Можете себе представить?

– Можем. У нас таких сколько угодно. Причём рождённых самыми что ни на есть живыми женщинами, – усмехнулся Иванников.

– Ошибаешься, Стёпа, – печально произнёс Ключников. – Даже лишённые чувства юмора, немилосердные, не сопереживающие и никого не любящие твари способны завидовать, испытывать злость, ненавидеть. Если же я правильно понимаю нашего друга, то созданный биочеловек не испытывал никаких эмоций. Я-то, старый дурак, было подумал, что вы роботы. Роботы, решившие рожать детей. Увидел эту «маму» с «новорождённым» и решил, что он из дверки на животе вынимается, а в сиське, прости господи, электропоилка спрятана!

– Вы были недалеки от истины. Фигурально, – усмехнулся Устинов. – Биоприставка к человеку делает его абсолютно живым, из плоти и крови, с бицепсом, трицепсом и пенисом. Совершенным биосозданием. Не роботом, в общеизвестном смысле, но... и не совсем человеком. И для совершенного функционирования этого «не совсем» потребовались совершенные условия... Как выяснилось чуть позже. Идеально сбалансированный микроклимат. Только натуральные продукты – как для внутреннего, так и для наружного использования. И в этом случае срок его жизни становился практически неограниченным. Он будет жить вечно. Не смеясь, не любя, не ненавидя. Функционируя. Потом даже компьютеры и запчасти для техники научились делать из натуральных материалов. Но это потом. А пока создатели биочеловека во главе с моим отцом – вы же понимаете, что в таком «конструкторском бюро» была большая команда отличных генетиков и врачей всех специальностей от иммунологов до высококлассных хирургов – решили «запустить» Алексея Павловича Устинова в мир. Да не просто в мир, а в самую его клоаку – организацию «Естественнорождённые». С целью её развала изнутри. Гуру с распростёртыми объятиями приняли его – прежде ярого противника. Они никак не могли добиться окончательного прекращения функционирования протезного производства. Естественно, оно было перепрофилировано ещё в самом начале, но официально медучреждением не являлось, в бумагах значилось как «UP Corporation». Те немногие, кто знал, что это за UP такое на самом деле, давно уже были гуманно казнены. И вот этот уникальный человек, Алексей Устинов, пришёл к ним сам. Сдался, так сказать. Чтобы через пару лет возглавить. Я к тому моменту слегка подрос, и у меня обнаружился порок сердца. Наблюдатели ЕБУ чуть не пустили меня в расход. Но благо я всё-таки Павел Алексеевич Устинов, а на сына главы «Естественнорождённых» у них рука не поднялась. Я по определению не мог посинеть от лёгкой пробежки. Скорее уж этих наблюдателей гуманно казнили бы за дефект цветовосприятия. Смех и грех. Чудом сохранённые отцом под видом инженеров и техников врачи меня обследовали, поставили диагноз и произнесли страшное слово: «трансплантация». Это было невозможно. Равносильно вынесению мне смертного приговора. Через два дня отец привёз меня в секретный бункер UP Corporation.

– Паша, мы здесь пробудем некоторое время. Скоро ты уснёшь, а потом проснёшься. Просто ты будешь спать дольше, чем обычно. И мы снова будем вместе. А если я вдруг перестану улыбаться и шутить, просто знай – я устал на работе. И ещё одно. В двадцатилетнем возрасте смени меня на моём посту. Если я не подчинюсь – донеси на меня в ЕБУ. Я написал тебе обо всём, что случилось, и оставил подробные инструкции к любому развитию событий. Бумаги будут храниться здесь. – Отец показал мне сейф. – Запомни шифр, он прост. Год, месяц и день смерти твоей матери. То есть – твоего рождения. В день своего двадцатилетия приди сюда, открой и прочти. Ты всё поймёшь. Никому и никогда после сегодняшнего дня не говори этого. Даже мне. Особенно мне. Ты понял, сынок?

Что я мог понять? Я был восьмилетним мальчишкой. Я скоро усну. А когда проснусь, мой папа перестанет шутить. В двадцать лет я должен буду прийти сюда, что-то прочитать, а потом убить своего отца, если он не согласится уступить мне свой пост? Я же ничего не знал! Ну, кроме того, что именно мой папа командует уже чуть не всей планетой, и его лицо смотрит на меня с плакатов, экранов телевизоров и откуда только можно. И что его наградили орденом ЕБУ за то, что примкнул к движению «Естественнорождённые», а затем и возглавил. Я даже гордился этим. Детям так легко внушить всё, что угодно. Особенно в рамках общегосударственной и тем более общепланетарной программы. Может, так и надо? Так и положено? Папа, который перестанет улыбаться? Сын, хранящий секреты от отца? И это даже героизм – укокошить собственного родителя? И я ответил:

– Да, папа.

Я уснул и проснулся. У меня слегка ныло в груди. Через пару дней прошло. – Павел замолчал.

– И даже шва не было? – удивился Иванников.

– Биотехнологии. Ускоренная регенерация и всё такое прочее. Вас интересуют детали или же неоспоримый факт: мой отец отдал мне своё сердце. Он отчётливо осознавал, что на этой Земле я донора не дождусь. И не потому, что люди перестали гибнуть, а потому, что трансплантология запрещена, как таковая. Вместе с медициной. Причём в числе первых. Была и нет. Уничтожена. И не сегодня-завтра жалкая кучка людей, ещё способных выполнить эту операцию, будет выслежена и пущена в расход. Или ещё за что гуманно казнена. За чих в общественном месте, например. Пассивные чихальщики страдают куда сильнее активных. Настоящим чудом было лишь то, что сердце отца мне подошло. Его сердце обладает уникальной особенностью – это универсальное донорское сердце. Подходит любому. Он всю свою жизнь пытался создать искусственное сердце, подходящее всем нуждающимся. Всё оказалось гораздо проще. Именно такое единственное сердце билось в его собственной груди. И теперь всё ещё бьётся в моей. – Устинов посмотрел на звёзды.

– Это единственное, что неподвластно биотехнологиям. Потому что даже ветер, который колышет ветви берёз на этой планете, – он создан. Нет-нет, он так же натурален, как и лён, из которого сшиты мои брюки. Но в этом ветре, в этом льне, в этих идеально чистых водоёмах и в этой абсолютно естественной атмосфере нет сердца. – Устинов вздохнул. – Отвечаю на твой вопрос, Серёжа, – Устинов обратился к командиру «Естественника». – Не из живота и не электропоилкой. И даже не в пробирке выращенный. Собранный на конвейере UP Corporation биомладенец. Перед сборкой биоребёнка биоженщина переукомплектовывается в биородильницу. Так что её молоко – самое что ни на есть настоящее грудное молоко. С самым оптимальным содержанием белков, жиров и углеводов и всего прочего. Иногда заказывают мальчика или девочку. Или, например, как Смирновы, не хотят знать, кого поставят. Пили же мы сегодня всего лишь физраствор, используемый в процессе производства готовой продукции. Раньше создавали только взрослых. Потом научились младенцев делать. Биолюдям захотелось не только есть натуральные продукты, но и выращивать натуральных детей. Сейчас вот новый продукт наладили к выпуску: биомладенец-индиго.

– Это-то вам на хера? – не изменил себе Иванников. Все прочие мрачно молчали.

Устинов пожал плечами и продолжил:

– Осталось совсем немного. Мой отец – мой биоотец, – вместо того чтобы уничтожить деятельность «Естественнорождённых», уничтожил деятельность людей. ЕБУ издало указ о запрете половых актов, как актов неестественных и приводящих к соприкосновению биологических жидкостей разных людей. И в такой политике моего биоотца не было ни добра, ни зла. Одна лишь голая рациональность. Действительно, если есть UP Corporation, о каком ещё более естественном рождении может идти речь? Я вырос, пришёл в бункер, прочитал – тогда я ещё умел испытывать эмоции, как умеете испытывать их вы, потому я не буду говорить вам о своих чувствах. Предложил Алексею Павловичу уступить мне место главного инженера. Он отказался. Я его демонтировал. Гуманно казнил. Или, выражаясь по-людски, убил. С течением времени люди вымерли. Биолюди поддерживают свою популяцию в комфортной для планеты норме. Они давно не чихают и не занимаются любовью. Хотя все органы как для первого, так и для второго у них имеются. Биолюди обладают всеми пятью чувствами людей, но лишены человеческой чувствительности. Они бессердечно идеальны, хотя в их груди есть четырёхкамерная биомышца со всеми требуемыми приносящими и уносящими сосудами, идентичными обычным людским сосудам. Только без атеросклеротических бляшек. Они живут в идеальных условиях и потому не стареют и не изнашиваются. Срок их службы почти неограничен. При малейшем сбое биочеловека его можно либо демонтировать, либо опционально воссоздать – по желанию. Желание обусловлено исключительно рациональными доводами. Допустим, в этом сезоне модно голубое – можно изменить цвет радужки. Или всё глазное яблоко. Если ваш биоребёнок нечаянно обжёг себе, скажем, руку, вы можете заказать естественную руку имеющемуся или новое естественное рождение. Я – главный инженер UP Corporation, и моя собственная уникальность заключается в том, что абсолютно ничего человеческого, созданного мужчиной и женщиной в единственном неповторимом экземпляре, кроме сердца, во мне не осталось. В идеальных условиях отрегулированного гомеостаза, отлаженной экологии и при отсутствии горя и радости оно может биться вечно. Я – старейший из живущих сейчас на планете и, естественно, пережил не одну катастрофу и не один несчастный случай, пока всё окончательно не стало так, как стало. Так я живу на этой Земле вот уже восемьсот с лишком лет, и до вашего прилёта я уже не помнил более естественного положения вещей. И только сейчас осознал, что вечно бьющееся лишь для самого себя сердце – это пустота. Поверьте.

Ключников, Иванников, Елизаров и Звягинцев стояли на главной палубе «Гуманитария». Егор смешно по-мальчишески прижимался носом к стеклу. Они смотрели на Землю. За их спинами стоял Павел Устинов.

– Не жалко? – Пилот потерпевшего аварию «Естественника» отлепился от стекла и, опираясь на костыли, повернулся к инопланетному землянину.

– Что?

– Где-то там осталась твоя непомерно огромная жизнь.

– Там осталась непомерно огромная усталость.

– Что я слышу! – Иванников потрепал Устинова по плечу. – Смотри, Пашка! Смотри во все глаза – вот она настоящая Земля. Там люди! Да ты одним своим появлением осчастливишь всю планету!

– Нет, друзья. Всё, чего я сейчас самым естественным образом желаю, это сделать счастливым одного-единственного человека на этой Земле. Маленького мальчика с больным сердцем. Фантастика, конечно, отличная штука для пацана, вы знаете, иначе бы не стали тем, кем вы стали. Но всё-таки не такая замечательная, как футбол.

Звягинцев, казалось, оцепенел. До него только сейчас дошло, зачем Павел полетел с ними.

– Но ты же тогда умрёшь, Устинов!

– Зато не умрёт моё человеческое сердце. Что же касается всего остального, – он похлопал себя по крепким бёдрам и улыбнулся, – надеюсь, на вашей Земле ещё есть самые обыкновенные патологоанатомы. Мне, как главному генному инженеру, интересно, найдут ли они хоть какие-то отличия тканей моего биотела от тканей тел обыкновенных людей, при условии пустоты за грудиной.

– Да ты же уже ничего не узнаешь!

Ох уж этот Иванников со своими ремарками.

Устинов улыбнулся. Приложил правую руку к груди и сказал:

– Сердце подсказывает мне: «Не важно, что узнаю или не узнаю я. Важно, чтобы человек оставался человеком».

Оганес Диланян

Сегодня я тебя выписал

...И звонит мне эта сука. Ну, знаете, в каждом учреждении есть такая: в душе огненно-рыжая, с косым глазом, отсутствующим внутренним миром и жестокостью, переходящей в садизм.

– Диланян, вы вообще собираетесь сдавать экзамен? – Визгливые нотки в голосе выдают уже совершённую ею оплошность, а то и подлость.

– Здравствуйте, Кираида Михайловна, – сквозь зубы здороваюсь я. – Конечно, собираюсь. Когда?

– Завтра у вас экзамен по философии. Адрес запишите, – тараторит, как старый добрый ручной пулемет Максим. С жидкостным охлаждением который. У меня от звука ее голоса всегда случается легкий приступ мигрени.

– Что? Как это – завтра??? – Моя челюсть, вопреки анатомическому строению, совершает несогласованное движение: строго вниз из-за изумления и резко вверх и вправо из-за охватившего меня вдруг бешенства.

– Да, завтра. Я, вообще-то, не обязана предупреждать тебя заранее, Оганес! – срывается на крик Кираида Михайловна.

– Вас, Оганес Эдуардович, – поправляю я ее. – Обязаны.

Она сбавляет тон.

– Я не должна бегать за каждым аспирантом. – Это её заявление звучит уже не слишком уверенно.

– Я не аспирант. Я соискатель. И это – как раз ваша обязанность. И об этом я буду говорить на следующем заседании ученого совета. Счастливо.

Итак, завтра у меня экзамен. Что я там помню по философии? Я же лет десять назад сдавал философию! Мда. На ум приходит веселый профессор Белкин и, как ни прискорбно, бутылка хорошей водки... Эх, молодость, молодость... Оценка «отл.» в зачетке не значила ровным счетом ничего, ведь первый семестр философии выпал на последний семестр анатомии, а второй – на физиологию... Безусловно, эти предметы гораздо более важные... Мда. Но что сделать с философией сейчас? Кандминимум, черт бы его разодрал на британский флаг...

Вдох-выдох... Какая там была у нас любимая фраза перед экзаменами? Давно это было... «Не ссы, братан, прорвемся!» Прорвемся! Неблагозвучно, но работает.

Итак... Выкинуть из головы мысли о покупке всей доступной литературы. Даже не притронуться к монографиям, где обозначена литера «Ф». Съесть наудачу грушу и со спокойной душой заснуть.

– Здравствуйте, доктор, проходите, проходите. На кандминимум? – Благообразный носитель бороды-эспаньолки вежливо улыбается, протягивает мне стопку билетов: – Тяните.

– А давайте вот этот, – тяну самый верхний. – Номер двадцать один. Очко, можно сказать.

– Ооо! Отличный билет! Глубокомысленные вопросы! Мы с вами славно пообщаемся на эту тему, – радуется профессор. – Будете готовиться?

– Профессор, согласитесь, я был бы слишком самонадеян, если бы попытался ответить с ходу, правда? – криво улыбаюсь я, сознавая, что НИ ЕДИНОГО СЛОВА не понимаю ни в одном вопросе.

– Конечно, конечно, доктор! Заходите в аудиторию, готовьтесь! Вот вам три листа формата А4, чистенькие, вот вам замечательная ручечка! Мы с вами славно побеседуем!

Уходит.

Вороватый взгляд. В аудитории сидит тетенька. Так. Смотрим внимательно. Ага. Диагноз ясен, прост. Начало недержания мочи, вероятно – миома матки. Недель 15, не меньше. Ну, или она беременна. Нет, скорее – миома.

– Простите за наглость, а вы преподаватель? – У меня просто нет иного выхода.

– Да, молодой человек, чем могу быть полезна? – Вымученная улыбка. Эгей, да у тебя ещё и эндометриоз и месячные болезненные!

– Вы знаете, я врач– уролог, урогинеколог... – называю я одну из своих ипостасей и по блеску глаз догадываюсь, что попал в точку. – Как понимаете, в философии – ни бум-бум! Вы не объясните мне смысл всех этих замечательных словес?

– Кхм... Мда... Так... Так-так-так... Ну, записывайте.

Дальнейшие полчаса пролили свет на доселе не известные мне термины.

...– Да и предать анафеме нужно всех тех, кто придумал всю эту гадость, – с явным отвращением закончила она. – Слушайте, а вот третьего вопроса я не знаю. У вас нет связи со Всевышним?

«Неужели ещё и шизофрения?» – Мысль была столь явственно нарисована на моём лице, что тетенька поспешила поправиться:

– С Интернетом, я имею в виду. По беспроводным технологиям, знаете ли...

– О! Есть! Спасибо вам!

Забегая вперед, скажу, что тетка эта через пару дней была прооперирована мной и бригадой гинекологов и избавлена от миомы внушительных размеров и стрессорного недержания мочи.

– Ну что ж, доктор, вы готовы? – Улыбка профессора не предвещала бы ничего хорошего, ежели бы не «связь по беспроводным технологиям».

– Конечно! Уже можно, да? – наивненько удивился я.

– Мы ждем вас! Проходите!

– Итак, первый вопрос... – Я собираюсь с мыслями, смотрю на ранние морщинки около рта. Ага. Тестостероновая недостаточность... Мужской климакс наяву. И онкофобия с довольно большой вероятностью... Прости, Господи, но надо сдать экзамен.

– Да, да. Мы все внемлем вам внимательно!

– Индукция. Энумеративная и математическая...

Индукция – это некоторый образ мышления индивида или коллектива... обратная дедукции... делится на... Тут я бы хотел оговориться и, хотя этого нет в вопросе, отметить, что индукция бывает полной и неполной! Я считаю, что это очень важно в научном, истинном понимании данной концепции, ввиду концептуализации науки в общем и философии в частности. Ведь ошибочно предполагать, что философия – наука неточная, правда ведь?

– Да, да, доктор, категорически! Речи ваши правильны!

– Я бы не хотел бездумно повторить то, что написано в учебнике, ведь тогда экзамен превратился бы в фарс! Тогда экзамен – это не что иное, как проверка способности человека запомнить некий объем информации, правда?

– Вы абсолютно и непреложно правы!

– И я бы хотел привести пример. Радикальная цистпростатэктомия, выполняемая при раке мочевого пузыря, выражаясь языком философии, имеет два концептуальных аспекта! Первая доказанная гипотеза о «золотом стандарте» лечения этого тяжкого недуга стадии до Т2С – это явный пример полной, математической индукции. А вот точка зрения о лечебном эффекте той же операции при стадии Т4 – это блестящий клинический пример неполной, энумеративной индукции...

– Коллеги... Я думаю, что мы не будем отнимать время у нашего уважаемого доктора и поставим ему оценку отлично, верно ведь? – Несколько вспотевший от моего напора профессор достаёт платок и нервно вытирает лоб. Две женщины, олицетворяющие комиссию, молча и потрясенно кивают. Таки я был прав – онкофобия... Хорошо, что остановил меня, а то у меня к двум другим вопросам примерами были рак простаты и яичка...

– Вот ваша ведомость, Оганес Эдуардович. Вы блестяще знаете философию. И... Будьте любезны вашу визитку, пожалуйста, – понизив голос, обратился ко мне профессор.

Кандидатский минимум позади. Конец мая. Лучик солнца пробивается через жалюзи, вносит в комнату молодую, беззаботную атмосферу зелени и счастья вокруг, отвлекает меня от убийственных, жестоких строк. «Рак предстательной железы. Аденокарцинома низкой степени дифференцировки. Глиссон – 5+4». Пациент, которому не дашь 75 лет, чуть щурится, явно наслаждаясь зайчиком солнечного луча на собственном лице. Но голос дрожит и обрывается:

– Они... Они сказали, что я по возрасту не подхожу для операции. – Голос дрожит, обрывается. – Предлагают Касадекс и Флутамид...

– Александр Тимофеевич... – Я, не в силах сохранять присущий докторам важный вид, снимаю очки, тру ладонями лицо. Надо найти какие-то слова, иначе это выражение глаз меня просто добьёт. – Александр Тимофеевич, я хочу быть с вами честным и откровенным...

В такие моменты ненавидишь свою работу. В очередной раз надо разбить броню человека, надо вбить ему прямо в центр мозга, что он не один. Что он может позвонить посередине ночи, если ему не спится. Как и что делать – здесь вопросов не возникает, для этого есть гайдлайны, есть исследования. Но надо, чтобы человек ни в коей мере не поверил в возможность болезни убить его. А как это сделать, если ты сам отлично знаешь, что гарантий нет?

– ...Гарантий нет. Оперироваться в вашем возрасте – несомненно – риск. Но!..

Человек цепляется за это «но» с явным выражением лица тонущего, которому протянули соломинку. И это хорошо.

– ...Но я в глазах не вижу противопоказаний к операции. – Я позволяю улыбке чуть-чуть тронуть мои губы. Я могу математически достоверно доказать, что его можно и нужно оперировать. Но здесь нужен иной подход. Мне надо, чтобы человек верил: смерть ещё очень далека от него.

Осталась еще одна сложная задача: так манипулировать словами, чтобы консилиум не пришел к паллиативной терапии.

– Пациент семидесяти пяти лет, при диспансерном обследовании обнаружен плотный участок в правой доле предстательной железы, ПСА – 3,5 нанограммов на миллилитр... Произведена секстантная биопсия, обнаружена аденокарцинома низкой степени дифференцировки, оценка по Глиссону – 5+4. При МРТ в малом тазу – данных за метастазы не выявлено, остеостинциграфия не выявила очагов накопления радиофарм-препарата в костях.

Вдох, выдох, пауза.

– Из анамнеза известно, что пациент живёт половой жизнью, ведёт здоровый образ жизни, катается на велосипеде. – На лицах участников консилиума появляются улыбки: Диланян, мол, волнуется. – Обследован всеми специалистами, противопоказаний к операции не выявлено.

– К какой операции? – встаёт онкоуролог всея армии, доктор медицинских наук Клирашев. – Вы с ума сошли? Ему семьдесят пять лет!

Это плохо. Это очень плохо. Бодаться с Клирашевым – это примерно как Моське нападать на слона. Абсолютно не к месту в голову лезет мысль: как звали слона – не помнит никто, Моську знают все. Но бодаться с Клирашевым – бесполезно. На каждый мой довод, мол, пациент, несмотря на возраст, здоров, он ответит контрдоводами, которые легко отыскать в любой истории болезни.

– ...У него сахар – 5,9! – продолжал бушевать Клирашев. – У него дивертикулез прямой кишки! У него была язва желудка.

Можно сказать, что его смотрел эндокринолог – диабета нет. Можно парировать, что дивертикулёз – не противопоказание. Вполне резонно можно возразить, что язва желудка в ремиссии, двадцать лет назад зарубцевалась и никогда не беспокоила пациента... Можно, наконец, сослаться на новый европейский гайдлайн, в котором увеличен пороговый возраст для операции... Но... Интересная штука мышление. Оно вдруг, без моего участия, выкидывает вопрос в зал. Вежливо выкидывает, надо сказать.

– Скажите, пожалуйста, Митяй Алеханович, а сколько вам лет? – Неуместность сказанного доходит до сознания, я краснею и умолкаю. Пауза.

– Оперируйте, – вдруг зло и резко бросает в зал Клирашев, встаёт и выходит.

...– Диланян, это было подло, – уже в ординаторской говорит Слава. – Этот пациент что, твой родственник?

– Нет. А почему подло?

– Потому что Клирашеву семьдесят два и у него повышение ПСА, – тихо говорит Слава. – И ты об этом отлично знал.

– У него, Слав, всего лишь обострение хронического простатита и аденома. Раком и не пахнет. Я сам делал биопсию, – бросаю на стол ответ гистологии. – Так что перед тем как говорить про подлость в следующий раз, ты подумай.

Операция. Лапароскопическая радикальная простатэктомия. Острый послеоперационный панкреатит. Три подряд бессонные ночи, постоянный контроль амилазы. Октреотид, от которого пациента мутит. Острый пиелонефрит, антибиотики. Александр Тимофеевич упорно не хочет вставать с постели: слабость. Нежелание жить.

Нервы. Собрать их в кулак, сжать. Побриться, помыться холодной водой. От кофе уже тошнит.

В палату.

– Александр Тимофеевич, здоровый мужчина не должен днём лежать в постели! – Несмотря на правдивость этой поговорки, я бы сейчас лег рядом с ним и уснул бы до момента, когда его надо выписать. – Стул был?

– Был.

– Температура?

– Нет.

– Улыбнись мне, Александр Тимофеевич. – Не знаю почему, но сейчас «вы» прозвучало бы нелепо. – Улыбнись, всё у тебя хорошо.

– Слаб я...

– Встань, походи, начинай питаться как следует – всё пройдет. Сегодня ты пойдешь на выписку, Александр Тимофеевич. Здоровым. И завтра я получу гистологию послеоперационного материала, где будет сказано, что всё удалено чисто, а в лимфоузлах метастазов не обнаружено. Ну-ка! Встали! – Куда там старому, немощному человеку сопротивляться веселому задору молодого доктора?..

...Душно. Открыты нараспашку все окна, но это, скорее, добавляет духоты. Душа ноет в предчувствии неспокойной ночи в относительно спокойном, практически неэкстренном госпитале. Ну, что может к нам поступить? Почечная колика? Справлюсь. Аппендицит? Холецистит? Панкреатит? Справлюсь. Ножевую сюда не привезут, а если и случится, что местные солдаты друг друга... Тогда пугаться не будет времени. Как не было времени пугаться в районной больничке с иглодержателем без бранш, когда привезли солдата с двумя литрами гноя за почкой... Анестезиолог не хотел давать наркоз, пусть умрёт без нас, говорил... Умрет же сейчас... Вот сейчас и умрёт... Выжил, но я до сих пор подозреваю, что выжил он скорее вопреки моим действиям. ... Язву с кровотечением не привезли бы... Роды – это точно не к нам, у нас из всего акушерского оборудования – одна щипца. Нет, нет, не оговорился. Просто не знаю, как назвать щипцы с одной браншей. Зато есть литература по теме. Фотография обложки книги под названием «Искусство повивания, или Наука о бабьем деле». Этой обложкой начмед бравирует, когда в госпитале некие темные личности пытаются провести гендерные сборища. «Бабы, повивайтесь, – рычит он, – бабьим делом займитесь!» Бабам тогда приходится спешно бегать и заваривать ему крепкий чай...

– Алло, Оганес, привет, Лаффиуллин беспокоит.

– И тебе салям алейкум и аллах акбар, Бекмухаммед Арифмамеджанович, – бурчу я в ответ заведующему отделением, понимая, что этот человек, внешне – абсолютно русский, полковник Российской Армии, звонит, только когда случается форменный хабах. Вообще, про Лаффиуллина стоит отдельную книгу написать, ибо это не просто доктор. Мощная мыслительная деятельность вкупе со способностью оказаться в совершенно диких и невозможных ситуациях порождают легенды, одну другой краше. Вот, например...

Однажды постучался к нему в кабинет очередной страждущий:

– Доктор, можно? Я тут вот результат посева спермы принёс...

– Если там у тебя бета-гемолитический стрептококк, то иди ты на хрен и там погибни, – лишенным всяких эмоций голосом произнёс Лаффиуллин. – Этого просто не может быть.

Он слыл человеком эксцентричным, но чтоб посылать пациента... Это было чересчур. Но пациент понимал, что перед ним, при бороде и очках, сидит зе бест. И ежели не он, то никто.

– Я трижды проверял! – чуть не плача, протянул он бумаги. – Вот фотографии чашки Петри!!! Там лаборант тоже сказал, что впервые такое видит!!!

– Невозможно. Мистификация. Галлюцинация. Схоластический экзистенциализм! – сорвался в крик доктор. – Пошёл вон из моего кабинета! Взял свои чашки Петри и бегом – ВОН!!!

На крик в кабинет вошёл главный врач.

– Дорогой мой, объясни, что происходит? – участливо спросил он. – Отчего ты кричишь на больных? Отчего шашлык не кушаешь, вино не пьёшь, девушкам на улице на ягодицы не смотришь?

– Вот, – с абсолютно отрешенным видом достал из ящика кипу бумаг Клирашев. – Двадцать пятого пациента отправляю на посев спермы в лучшую лабораторию города, с тотальным контролем европейского уровня, и вот...

Главврач давно уже забыл, чем отличается посев спермы от посева голосеменных. Но, зная, что Лаффиуллин в приступе злобы способен оторвать тот орган, который обычно лечит, очень аккуратно поинтересовался:

– И чем тебя не удовлетворяют результаты?

– Бета-гемолитический стрептококк не может жить в сперме, – голосом робота высказался Клирашев. – Это возбудитель ангины. А в лаборатории... Там внешний контроль всего, понимаешь? Лаборатория не лажает больше ни в чём! И они клянутся, что никто с ангиной и близко не подходит к чашкам Петри! Не чихают на них! Не кашляют! Не плюют в них... Не плюют? НЕ ПЛЮЮТ????????

– Э, дорогой, ты куда? – спросил в спину доктора главврач. – Что происходит??? Ты куда бежишь?!

– Здравствуйте. Мне необходимо сдать посев спермы, – нарочито громко сказал Лаффиуллин, заходя в лабораторию. Молодая администраторша покраснела и, бешено вращая глазами, показала на двух беззубых старух, которые в страхе от высказанного прижались друг к другу и молча дрожали.

– Пройдите туда, там специальная комната есть, – шёпотом сказала она.

Лаффиуллин прошел. Вот он уже открывал дверь. Вот уже входил в обитую красными обоями комнату, когда до его плеча дотронулась... Медсестра. Ну, или женщина, одетая в сестринскую форму, ибо бейджика на ней не было.

– Вам помочь сдать сперму? – как-то буднично спросила она. – Всего тысячу рублей.

Лаффиуллин перевел дух. Долгим взглядом посмотрел на эту несчастную в общемто женщину. И тихо сказал:

– Милочка... Горло ваше кишит стрептококками. Если вы не будете лечиться, то эта штука дойдёт до сердца... А при пороках сердца нарушается дыхание. Будет сложно делать минет с нарушенным дыханием...

Говорят, он её всё-таки уговорил посетить ЛОР-врача. Но лично я в это не верю.

...Словом, позвонил мне этот легендотворящий доктор и попросил госпитализировать пациента из страховой компании.

– Тебе сейчас привезут острую задержку мочи. Я, правда, не разобрался, что там, из страховой звонили... В общем, разобраться и доложить!

– Не приказывай, Бек. Я, как-никак, гражданский, – скалюсь я счастливо, ибо острая задержка – это хорошо. Ну, или я тогда так считал. Ведь острая задержка в типичном случае – это аденома или простатит. Это – катетер, обильно смазанный катеджелем (гель с лидокаином), вскрик мужчины преклонного возраста и его счастливый смех.

Но это – в типичном случае...

—... Бюрократию на потом. Пожалуйста... – Грузный мужчина изо всех сил старается не кричать. Он натурально воет сквозь сжатые зубы. Скулы выступают, кажется, сейчас раскрошит себе зубы.

– Одну вашу подпись. Прошу вас, это – ваше согласие на обследование и лечение. Я потом заполню...

Диагноз в историю болезни я писал уже потом, благодаря Бога за то, что сподобил дать пациенту подписать информированное согласие.

Основной диагноз: Рак предстательной железы Т4N2M1; Состояние после орхэктомии, комбинированной химио-, лучевой, антигормональной терапии; Нефростомия по поводу нарастающего гидронефроза, вызванного метастатическим поражением регионарных лимфоузлов; Острая задержка мочи.

Сопутствующий: Ишемическая болезнь сердца: стенокардия напряжения II-го функционального класса; Пароксизмальная мерцательная аритмия, состояние после проведённой антикоагуляционной терапии (варфарин, последняя доза – 36 часов до поступления), осложнённая гематурией 48 часов назад; Сахарный диабет 2-го типа, компенсация; Язвенная болезнь желудка и двенадцатиперстной кишки, ремиссия; Варикозная болезнь вен нижних конечностей; Гипотиреоидный зоб, состояние после тотальной тиреоидэктомии, лекарственный эутиреоз.

Все вышесказанное означает: рак простаты дал метастазы, несмотря на удаление яичек, проведённую тяжелую терапию. Просто когда он впервые пришёл к врачу, он был уже неоперабелен. Какая операция, если ПСА при первом обращении – выше ста? Выше ста – это прибор зашкаливает, такие значения не уточняют, нет нужды. Норма ПСА – до 4. Больше – тревога, УЗИ, биопсия. Когда он пришёл впервые к врачу, тот вынужденно развел руками и сделал ему в боку дырочку, проведя в почку трубочку – нефростому. И повесил мешок с другого конца, без перспективы когда-нибудь вынуть этот мешок. Потому что мочеточник был перекрыт массой лимфоузлов, где сидели презлые метастазы.

У человека – мерцалка. То есть сердце периодически начинает шалить. Предсердия, вместо того чтобы сокращаться, асинхронно трепещут. Ну и что, зачем человеку в такой ситуации разжижать кровь? Да ещё и варфарином, от которого он закровил в нефростомический мешок? Просто у человеческого сердца есть ушки. Смешно, правда? Ушки у сердца. Не любят их кардиологи, предпочли бы, наверное, обходиться без них, потому что в них, при мерцалке, образуются тромбы. Которые потом летят в лёгочные артерии, застревают где-то там и вызывают тромбоэмболию лёгочных артерий. А вот это уже смерть. И мат-перемат дежурного реаниматолога, когда он слышит выражение «ТЭЛА поступает!»... Помолчим уж о том, что эти самые тромбы легко так вызывают инсульты и инфаркты.

Остальную часть его диагноза можно пропустить. Сейчас важно ему катетером выпустить мочу...

Катетер не проходит. Я малость злюсь, надеваю катетер на металлический проводник. Не проходит. Я понимаю, что надо готовить троакарную цистостомию, операцию, при которой в мочевой пузырь вставляют трубку. Но я беру цистоскоп и пытаюсь провести хотя бы мочеточниковый, самый тонкий, катетер. Цистоскоп упирается в непреодолимое препятствие. Я глазом вижу, что мочеиспускательный канал заканчивается слепо, некуда ткнуться. Рак превратил простату в камень и не пропускает ничего... Гидроудар идет обратно, то есть не проникает даже вода... Ладно, где наша не пропадала, готовлю троакарную цистостомию. Новокаином обезболивается зона, где должен пройти троакар (это такая металлическая полая трубочка с заострённым концом), делаем маленький разрез, вводим троакар, попадаем в мочевой пузырь... О чем свидетельствует появление струи мочи из троакара. Быстро пальцем закрываем троакар, берем пластиковую трубочку и вставляем её в мочевой пузырь через троакар. Толкаем поглубже трубочку, вынимаем троакар, фиксируем трубочку к коже. Вот и всё... А в центрах, по типу наших, делается еще рентген и УЗИ-контроль. Делаю. Всё нормально.

До трёх часов ночи наблюдаю больного в отделении. Не кровит.

В 6:30 утра – телефонный звонок:

– Доктор, срочно! Больному плохо!

– Бегу.

Ноги в кеды, взгляд на часы, чувство сожаления по поводу потерянного часа сна, бег.

Больной сидит... В цистостомическом мешке – кровь. Чистая кровь, с умеренными сгустками... Бледный, в холодном поту, пульс част и сбивается... Давление падает... Не к месту вспоминается рассказ коллеги, где был такой возглас: «Ответственный дежурный – в шоковый зал реанимации!» Но нет у нас шокового зала реанимации, мы – плановое учреждение... Да и звать самого себя к больному как-то глупо.

– Анестезиологов сюда. Дежурного терапевта. Срочно готовьте плазму, совместите четыре единицы крови. Операционную!

– Четыре?

– Да, он литр потерял.

– Тогда одной единицы хватит...

– Он ещё потеряет, ДВС в ходу... – В нефростомическом мешке те же сгустки. ДВС – синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания – это хабах. Это хуже, чем хабах. Это... Впрочем, не будем ругаться, больница этого не любит. Больница – как татами, её уважать надо.

В это время появляются Лаффиуллин и Клирашев. Ну слава богу. Теперь есть страховка.

Реанимация, промывание пузыря, одномоментно работают анесты (анестезиологиреаниматологи): подогревается плазма, струйно вводится эритроцитарная масса...

Консилиум. Экстренный.

– Надо оперировать.

– ДВС в ходу... Он будет кровить, а мы не остановим.

– Откуда он кровит-то? – Это я задаю малость истеричный вопрос, потому что трубка стоит правильно, ведь сразу после цистостомии он не кровил, клянусь бородой моего отца!

– Диланян, это ДВС. Он так кровит не из большого сосуда. Нефростома стоит правильно, – говорит Клирашев как-то тихо, мол, не психуй.

– В общем, я восстанавливаю ОЦК, налаживаю систему промывки, там посмотрим. – Лаффиуллин безуспешно пытается запихнуть-таки катетер.

– Давай. Пока – общий анализ крови, биохимию, коагулограмму, анализ из стом...

– Твою мать! – ругается Лаффиуллин. – Ложный ход сделал!

– Ничего. Вынимай проводник, смотри, хоть в пузырь попал?

– В пузырь, – облегчённо улыбается Лаффиуллин. – Можно систему наладить.

– Езжай домой, Диланян. Нормально всё будет. – Клирашев смотрит на меня, молча берет за плечо и выпроваживает в курилку. – Дай сигаретку.

– Вы же не курите?

– Дай, тебе говорю...

Закуривает.

– Диланян, ты врач. Довольно успешный, надо сказать. Ты печатаешься в Европе, делаешь хорошие операции. Но запомни на всю оставшуюся жизнь: ты будешь их оперировать, а они будут умирать. Ты будешь делать всё правильно, а они будут кровить. Ты назначишь всё по гайдлайну, по протоколам, а кто-то не среагирует на твое лечение. В одном случае из тысячи ты ничего не сможешь сделать. Учись отпускать их.

– Но...

– Диланян! У него заболевания, несовместимые с жизнью. Он протянет максимум месяц. Это терминальный рак. Не трогай его, слышишь? Дай ему умереть.

– Не моими руками. – Тушу сигарету, выхожу.

– Езжай домой...

– Нет.

Вечер того же дня. Реанимация. Гемоглобин падает... Промывная система не работает... Он так же кровит... Дежурный хирург принимает очередной аппендицит, со скучным лицом заказывает операционную...

Я слоняюсь поблизости от реанимации. Пациент ещё в сознании. В очередной раз подхожу к нему:

– Вот видите, Оганес Эдуардович, до чего меня довели простым катетером? – улыбается он. Говорит с трудом, уже началась одышка. Крови мало, транспорт кислорода падает, мозг получает приказ дышать чаще...

Я стою и понимаю, что на моих глазах умирает человек. Умирает с улыбкой, он смирился с этой мыслью... Но ему все равно чертовски хочется жить...

– Скажите, пусть мне снотворный укол сделают, – просит он, – а то до утра не засну...

«Милый, ты до утра не...» – Хорошо, что мысль остается невысказанной.

Сейчас, вот сейчас начнут пищать датчики. Начнут закрываться глаза... Будет белесая плёнка на них, будут хрипы... Датчики начнут сходить с ума. Потом остановится сердце и загорится жёлто-красная лампа с противным, переходящим в чуть слышный ультразвук воем... Сейчас, сейчас... Анестезиолог толкнет меня, для порядку пару раз долбанёт током, потом пойдёт покурить. И откроется счёт моего собственного, личного кладбища. Ведь он после моей операции закровил...

Анестезиолог толкает:

– Диланян, гемоглобин держится.

– Сколько?

– Семьдесят. Уже час.

Но мне же запретили хоть как-то трогать его...

– Оперблок! Готовьтесь, ревизия мочевого пузыря!

– Через полчаса, – равнодушно зевает медсестра.

– Я через пять минут начну делать операцию на каталке.

– Поняла...

Ревизия мочевого пузыря. Разрез, открывается пузырь. Ни одной крупной ветки... Моя цистостома наложена правильно, классически, ход её прямой... Диффузно кровит стенка мочевого пузыря рядом с точкой прохождения троакара...

Грубый, очень грубый шов. Остановить, во что бы то ни стало! Иначе... Иначе он умрет.

Останавливаю. Сверху в пузырь ввожу еще одну, гораздо более толстую трубку. Контролирую кровотечение. Выхожу сухим настолько, насколько не выходил из плановых операций.

– Эй, что ты там сделал? – Анестезиолог шокированно смотрит на меня.

– Что такое?

– Гемоглобин растёт! Через полчаса после того, как ты закончил!

– Ну, льёте же кровь?

– Да хрен с гемоглобином! ДВС прекратился!

– Так быстро?

– Ага...

Сон. Несмотря на усталость – беспокойный и поверхностный больничный сон.

Утро, конференция.

– ...Известного конференции пациента ночью экстренно прооперировали, произвели ревизию мочевого пузыря, ушили стенки, остановили кровотечение. К утру состояние тяжёлое, с положительной динамикой крови. ДВС прекратился.

В зале наступает гробовая тишина.

– Кто прооперировал? – тихо, как бы нехотя, роняет слова Лаффиуллин.

– Диланян.

– Сделал-таки, – хмыкает Клирашев.

Я обречённо жду расстрела.

– Молодец. А теперь встал и пошел на хрен отсюда. Через час я позвоню тебе домой. Чтоб сам взял трубку.

Я улыбаюсь. В конференц-зале – смешки.

– Чего сидишь? Пошел на хрен отсюда, тебе сказали...

С Клирашевым шутить нельзя. Расстреляет... Я встаю и... Домой... Дома хорошо...

Я тебя сегодня выписал, острая задержка. Я выписал тебя, как мы пишем, «с улучшением». После всей эпопеи я тебя стабилизировал и выписал. Ты ходишь сам, хоть и с двумя мешками. Онкологи говорят, что пойдут на вторую лучевую. Что будут продолжать твою терапию. А они так говорят, только если видят, что ты проживёшь ещё хотя бы полгода.

Ты не умер от моей руки. Я тебя выписал...

Виктория Нани

Другие будни

Социальные работники бывают разные...

Лично я не ношу старикам по два килограмма еды на дом. Не занимаюсь психотерапией. Не отбираю детей у нерадивых родителей. Я не веду душеспасительные беседы с малолетними преступниками. Не организовываю группы поддержки для матерей-одиночек. Я занимаюсь реабилитацией.

Хорошее такое слово, длинное. С ним можно играть, пытаясь составить из него очень много коротких.

Рация.

Литера.

Билет.

Как помочь человеку, больному шизофренией, вернуться после длительной госпитализации в общество и не поехать еще раз мозгами от самого процесса? Как удержать его на этом зыбком островке послебольничной нормальности?

Формула достаточно проста и давно известна. Лекарства плюс крыша над головой плюс подходящая работа минус наркотики минус алкоголь плюс психологическая поддержка.

Я социальный работник. Моя работа – оказывать душевнобольным людям психологическую и социальную поддержку. Но иногда мне кажется, что мои клиенты способны на это много лучше меня...

14 сентября. Начало

Пришёл клиент.

Сел.

Встал.

Ещё раз сел.

Встал снова.

Пробежался к окну, посмотрел на улицу, бегом к креслу – сел.

Сидит.

Вдруг завертел головой, зашипел, зарычал.

– Вики, – говорит, – я плохо себя чувствую. Мне, наверное, нужно в больницу.

И снова забегал по комнате.

Успокаивала разными способами. Уговаривала всячески. Уже собиралась позвонить его психиатру.

А он все бегает по комнате и твердит, что ему госпитализироваться нужно.

– М., – говорю ему я, – вы хотите, чтоб и меня сейчас в психушку забрали? Если вы хоть на минуточку не замрёте, я своими ногами в лечебницу уйду.

Уселся, смеялся минут пять, успокоился совершенно.

По-моему, работает...

20 сентября. Супчик

Первая неделя работы. Совершила «самоотверженный» поступок с неожиданно обрадовавшими результатами.

Пришла навестить свою подопечную, славную пожилую и очень больную женщину, живущую в доме для душевнобольных, который я курировала. Оказалось, она уже два дня ничего не ест, потому что уверена: соседка (тоже моя клиентка), которая обычно готовит еду для всех жильцов, пытается её отравить.

Сидит эта совершенно чудная старушка, а перед ней тарелка борща. И не ест. Второй день не ест. Плачет почти, голодная, но к еде не притрагивается.

– Вы, – говорит, – Викочка, посмотрите, что в этом борще плавает. Она меня отравит. Не могу я это есть.

Я посмотрела. В борще плавала капуста и другие овощи.

Спросила, можно ли мне попробовать её борщ.

Р. с ужасом в глазах согласилась.

Я взяла ложку, зачерпнула погуще и с выражением полного кайфа на лице борщ этот попробовала.

А потом ещё немножко с ней постояла и пошла дальше.

Сегодня выяснилось, что она снова стала есть. Сказала девочке-инструктору, что, если Вики ест стряпню её соседки – нет никакого смысла подозревать последнюю в попытках отравления. Если, говорит, социальные работники едят и выживают, то нам, психам, бояться нечего...

2 октября. Гусеница

Сидела сегодня с двумя своими клиентами в садике около их хостеля.

Они на скамеечке, а я на маленькой табуретке – напротив.

Очень мирно так сидим, за жизнь общаемся.

Тут смотрю – по дорожке гусеница ползёт. Никогда такой не видела: толстенькая, нежно-зелёная в маленькую жёлтую крапочку, а вдоль спинки – серебряные точки. И глазищи такие солидные! Чёрные, с жёлтым же кружком внутри.

С одной стороны – я, как всякая приличная женщина, боюсь этих гусениц. Я всего, что ползает, боюсь. Я уже не говорю о том, что пресмыкается!

С другой – красота такая, что просто невозможно не восхищаться.

Сижу, стало быть, восхищаюсь вслух. Надо же, говорю, чего только мать-природа не изобретёт. Хотя выглядит, говорю, совершенно не по-земному. Просто не гусеница, а инопланетянин какой-то.

Один клиент покивал, а второй усмехнулся и говорит:

– Нельзя тебе, Вики, с душевнобольными долго работать... Вот уже и инопланетяне мерещатся.

14 октября. На кухне

Давай тут посидим. Здесь тихо. Хочешь кофе? Ры-ры-ры... А, ты же чай пьёшь всегда... Я тебе налью. Почему я плакал? Я тебе расскажу. На, держи. Она была артисткой. А я в тюрьме сидел. За что? Ры-ры-ры... За вымогательство. Мы с младшим братом у бакалейщика деньги отнять пытались. И помяли его немножко за прилавком. Под прилавком. А тут полицейский как раз... Ну, нас и посадили. Сидел год. А она приехала спектакль показывать. Про девочку из неблагополучной семьи. Одна на сцене была. Рыры-ры... Открой окно, пожалуйста. В шортиках коротеньких и в футболке драной. Глаза запуганные, зелёные. А сама вся тонкая такая, что, кажется, дотронься – лопнет, как мыльный пузырь. Я в первом ряду сидел. Мне тогда восемнадцать было. И смотрел на неё, как на диво дивное. Рыры-ры... А потом меня выпустили, и я поселился у двоюродного брата в Тель-Авиве. Брат работал на пляже, продавал мороженое... У тебя есть сигарета? Ры-ры-ры... А я на пляж не ходил. Там все смотрят и в море раствориться можно, столько соли. Я в театр ходить начал. Посмотрел, в каких она спектаклях играет, и ходил. Почти каждый вечер. На всё. Слышишь, как лает? Это у соседей новый котёнок. Она на него со вчерашнего дня лает. Так и жил. Днём спал, вечером ходил в театр. А потом стоял у выхода и ждал её. Но не близко. Ры-ры-ры... Боялся, что она меня испугается. У меня тогда борода была ещё длиннее, чем сейчас. Нет, бывает. Не спорь. Бывает. Под деревом стоял и ждал. Нет, не разговаривал никогда. Я тоже её боялся. Я дотронусь, а она лопнет. Или закричит. И тогда я решил, что я ей позвоню. Номер взял у одного парня, который у них реквизитом заведовал. Я ему диск виниловый подарил. Ры-ры-ры... Два дня думал, что скажу. Позвонил, а она сразу трубку взяла. Я представился и спросил, знает ли она меня. Она засмеялась и ответила, чтоб я не разыгрывал её и поднимался поскорее. Я молчал. Ры-ры-ры... Сказал, что она меня с кем-то спутала. Она трубку бросила. А у меня были всякие мысли о ней. Нет, не эротические. Я никогда с женщиной не спал в жизни. Мне этого не нужно. Ры-ры-ры... У меня были мысли о том, что она со мной разговаривает. Целыми днями. Говорит, чтоб я не брился, чтоб курил гашиш, чтоб не убирал, а то она заболеет. Или умр... Ры-ры-ры... Рыры-ры... Я не брился. Я только после последней госпитализации чуть-чуть бороду подстриг. А после того разговора у меня были мысли страшные. Она приходила в мои мысли и говорила: «Прыгай!» И я прыгал. Со стула, потом – со стола. Как-то раз спрыгнул с автобуса. После этого меня забрали в психушку. Брат пошёл в полицию и сказал, что у меня с головой что-то не так. Ры-ры-ры... Теперь я знаю, что это шизофрения. На самом деле, она обо мне даже не знает. А я её любил. С того дня, когда увидел в клубе в тюрьме. Шортики коротенькие, футболка с высунутым языком на ней и глаза зелёные и испуганные... Ры-ры-ры... Рыжая.

24 октября. Собеседник

Стою в психбольнице сегодня, время обеденное, жду, пока мой клиент со своим психиатром договорит, чтоб взять его выписку и отвезти в хостель. Курю. Смотрю по сторонам.

Подходит ко мне лысый мужчина в сером костюме на голое тело.

Обращается по-русски:

– Гражданочка, прикурить не найдётся?

В таких местах не приходится ничему удивляться. Даже сто лет неслышанному обращению «гражданочка».

Достаю зажигалку. Мужик прикуривает. Выпрямляется, смотрит на меня и говорит:

– Я замужем.

Можно было, конечно, отвернуться и уйти, но...

– Я, – говорю, – тоже.

– А ты за кем замужем? – интересуется мой собеседник (или собеседница?).

– Э-э-э... – мямлю я. – За мужчиной.

– А я, – радостно улыбается мужчина, показывая совершенно беззубые десны, – сама за собой!

– Экономично... – реагирую я автоматически.

– Гы-ы-ы, – хохочет он, блестя влажной лысиной, – пойду мужа кормить. Курит три пачки в день, а жрать, блин, не хочет.

И ушла, напевая.

Женщины – они все-таки исключительно ответственный народ...

3 ноября. Заводское

Позвонили мне сегодня днём с заводика, на котором некоторые мои подопечные трудятся.

Приезжай, говорят, скорее, тут твой клиент Р. буянит: заперся в туалете и оттуда материт весь свет, угрожая перерезать себе вены. Ни с кем говорить не хочет, требует, чтоб ты приехала и его в больницу отвезла.

Ну, поехала я. Еду и думаю: а если не согласится в больницу? А если я не успею? А если не удастся уговорить? А если...

Прихожу. Директор заводика, хмуро ухмыляясь, кивает в сторону общественных туалетов.

Еще издалека слышу вопли с отборными ругательствами на аборигенском.

Не очень уверенно стучусь.

– Кто это? – кричит мой клиент.

– Это я, – отвечаю, – Вики.

– А чем докажешь? – спрашивает. Имеет право. Шизофрения у него таки да, параноидальная.

– Ну, – говорю, – голос-то мой тебе знаком?

– Знаком,– соглашается он, – но Вики я обычно по улыбке узнаю. По голосу – это не то.

– Что ж, – вздыхаю я, – вылезай из туалета, друг, я тебе улыбнусь. Так и быть, мне не жалко. Только вылезай.

– Пусть, – отвечает, – все уйдут оттуда, я никого, кроме тебя, видеть не согласен.

Прошу всех удалиться, хотя оставаться один на один с разбушевавшимся Р. мне немножко неуютно.

Народ расходится, только начальник цеха Хаим остается прямо за дверью: подмигивает и молчит.

Я ему жестами показываю: уходи, мол, я справлюсь. А он головой крутит: и не подумаю, мол.

Ладно, говорю Р., что все ушли.

Дверь открывается, очень резко, начальник цеха отпрыгивает назад, к стенке, и замирает за дверью.

Мой клиент выходит из туалета с видом заключённого и руками, спрятанными за спину.

– Ты одна? – интересуется.

– Нет, – честно отвечаю я. – Хаим стоит за дверью на случай, если ты захочешь меня убить.

Р. заглядывает за дверь. Там стоит улыбающийся Хаим и потирает ушибленный затылок.

Р. несколько секунд пялится на него и деловито ему сообщает:

– Я там унитаз разбил, позвони сантехнику.

А потом – мне:

– Вызови неотложку, не поеду я на твоей машине.

– Почему? – удивляюсь я. – Тебе не нравятся «ситроены»?

– Нет, – отвечает. – Это твоему мужу не понравится запах, который после меня в твоей машине останется. И потом – я всё запачкаю.

И показывает порезанные (видимо, о разбитый унитаз) руки.

Перевязали, чем попало, отвезли его на «скорой», грязного и несчастного, в больницу.

По дороге твердил, что улыбка мне к лицу больше, чем усталость.

Не спорила. Зачем спорить, когда человек прав?

7 ноября. Страна дураков

Любимый клиент. Чувство юмора у него – дай бог каждому, несмотря на двадцатилетний стаж в параноидальной шизофрении.

Упала у меня монета (10 шекелей) в траву около дома. Искали-искали – не нашли. Все искали: и персонал, и сами жильцы хостеля – мои клиенты. Картинка была та ещё: восемь человек ползают по траве и ищут одну несчастную монетку. Все, кроме Р.

Р. стоит в дверях дома, курит и глубокомысленно наблюдает, как мы шарим руками в траве и тихонько ругаемся.

Я его увидела и говорю с улыбкой:

– Р., запомни: в этом месте через несколько месяцев вырастет небольшое деревце с монетками в десять шекелей вместо листиков.

Он затянулся и серьезно так мне отвечает:

– Не беспокойся. Не вырастет.

И паузу держит.

– Почему же это, – спрашиваю я обиженно, – не вырастет?

– Ну, – говорит, – потому что, во-первых, деньги на деревьях не растут, а во-вторых – потому, что твою монетку Б. (другой жилец, с манией величия и миллионами в швейцарском банке) только что в карман к себе засунул.

25 ноября. Тода раба

Один мой клиент сломал ногу.

В пятницу, накануне субботы. Упал на лестнице. Но сломал не голову, а ногу. Одну. В двух местах. Но ногу – одну. Но в пятницу.

Сообщил он нам об этом только в воскресенье утром.

Позвонил и говорит: нога болит, ходить невозможно.

Отвезли в больницу. Перелом оказался открытым.

Спрашиваю: как же ты до этого ходил, бедняга? Неужели не больно было?!

Нет, говорит, только брюки цепляло изнутри.

Операцию назначили на четверг, а пока отправили его к родителям во временном гипсе.

Семейство там глубоко религиозное, мама – маленькая сухонькая старушенция с теплейшей улыбкой на лице.

Приехала я проведать бедолагу и с мамой его поговорить.

Мама с порога улыбается, приглашает меня в дом. В доме обнаруживается полностью парализованный папа, который в таком состоянии находится уже восьмой год. И мой клиент с улыбкой от уха до уха – на стуле в гипсе.

Я в эту маму просто влюбилась. Она иврита почти не знает, дома говорят на йеменском. Единственная фраза, которой она оперирует на иврите, – это «тода раба» (большое спасибо). Добавляет всякие существительные и глаголы и – вперёд:

– Сын – нога – тода раба – не голова.

– Муж – кровать – тода раба – не больница.

– Вики – приехала – тода раба.

– Тода раба – лекарства – купить – сын.

– Четверг – больница – тода раба – операция.

Памятник ей поставить хочется, да не из чего. Одна – с двумя тяжело больными людьми! И столько нежности в ней, столько смирения...

Тода раба – тода раба – тода раба.

16 декабря. Стиральная машина

Инструктор у нас новый в хостеле. Мишей зовут. Очень клёвый мужчина, как раз на мой вкус и цвет.

По дороге домой заехала проведать своих дорогих подопечных. А тут как раз Миша пришел. У него смена вечерняя.

– Ой, – говорит, – Вик, чё расскажу!

Оказывается, в субботу работал он с нашими общими клиентами.

Послал одного вещи для стирки в машину заложить. Ну, тот пошёл.

Потом они сели в шахматы играть. Часа через полтора Миша смекнул, что стиральная машина уже наверняка остановилась, и напомнил М., что пора теперь выстиранное развешивать.

М. послушно встал и пошёл в подсобку. И тазик с собой взял. Красный, пластмассовый. Пустой.

Минут через пять возвращается в дом с пустым тазиком.

– А где вещи? – резонно интересуется Миша.

– Знаешь, Миш, – говорит ему М. озадаченно, и глаза его не мигают, – наверное, я и вправду сумасшедший.

Миша не то чтоб спорить стал, но все-таки причиной поинтересовался.

М. с совершенно осоловелыми глазами рассказал, что открыл стиральную машину, а внутри был только один не очень белый носок. Всего же остального он в машине не обнаружил.

– Миш, ну вот те магендавид, – клялся М., – я точно все внутрь запихнул. А открываю – ничего внутри. Я закрыл и снова открыл – ничего. Может, это Б. надо мной измывается? Но Б. ведь тут с тобой сидел весь вечер!

В общем, вся веселая компания занялась поисками пропавшего белья М. Тот периодически останавливался посреди дома и бормотал, что он настоящий сумасшедший и теперь это знает наверняка.

А ларчик, как обычно, открывался элементарно.

Миша спросил у М., что именно тот стирал. М. послушно перечислил: джинсы, одну рубашку и пару носков.

После чего всё вышеперечисленное было найдено. Быстро и без намёка на сумасшествие.

Такое малое количество белья просто прилипло во время отжима к барабану да так и осталось вне поля зрения после выключения машины. М. был счастлив и заявил, что с завтрашнего дня таблетки он принимать больше не будет.

После всего этого пришлось внушать ему, что душевное здоровье не зависит от количества белья, помещаемого в стиральную машину...

30 декабря. Дождь

Пришла сегодня в хостель. Стою перед входной дверью и, ёжась, докуриваю сигарету. А тут – ливень!

Выходит Р.

– Ну и погодка, – говорит.

– Да, – соглашаюсь я. – Зато можно будет сэкономить на мойке машины.

– А тебе, – улыбается он, – можно будет сегодня без душа обойтись, если ты продолжишь тут торчать перед дверью.

12 января. Про духов

Клиент поругался с соседом по квартире. Дал ему по морде.

Звонит покаяться и заодно на соседа мне пожаловаться.

– Он, сука, везде вёдра с водой понаставил. Пройти невозможно!

– Хм... Вёдра? Зачем?

– Вёдра с водой, говорит, духов отгоняют.

– Поняла. А вот ударил ты его совершенно напрасно.

– Ни фига не напрасно! Нет, Вик, ты скажи: ты его бородатую морду видела? Он же сам – дух!

При дальнейших расспросах выяснилось, что звонивший мне М. несколько месяцев прослужил воином-интернационалистом в Афганистане. После чего впервые в жизни попал в психиатрическую лечебницу...

19 января. Кошка

Л., моя клиентка, очень любит звонить мне по телефону.

Женщина она совершенно одинокая, поэтому других занятий, кроме как поесть, поспать, покурить и позвонить социальному работнику, у неё не имеется.

Утром Л. встаёт рано и сразу же звонит мне. Я не отвечаю. Я, может быть, сплю ещё. Или не сплю, но занята чем-нибудь важным. Например: матерюсь, продирая глаза и пытаясь запустить мобильником в стенной шкаф.

Не дождавшись ответа, Л. идет в соседний магазинчик за сигаретами. Возвращается домой и тут же мне звонит. Я в это время, скажем, умываюсь. Опять же – занята и не отвечаю. Л. немножко расстраивается, но перезванивает минут через 20, когда я как раз пью свой утренний кофе и проверяю почтовый ящик перед выходом на работу. Я ей, ясное дело, снова не отвечаю – рано ещё, да и кофе остынет.

Л. расстраивается ещё раз, но разве это её останавливает? Ни в коем случае. Л. курит сигаретку, пьёт очень крепкий кофе и звонит сообщить мне об этом как раз тогда, когда я выезжаю на работу. Снова – промах: я веду машину и так сосредоточенно это делаю, что ответить никак не могу.

Л. знает, что скоро я приеду на работу и перезвоню. То есть сразу после того, как зайду к себе в кабинет.

– Доброе утро, Л., – скажу я. – Как спалось? Лекарства приняла утром или снова кошке отдала?

Кошка там, кстати, очень интересно передвигается. Этакими восьмерками с лёгким скольжением по давно немытому полу. Она уже долгое время периодически принимает антипсихотические препараты, прописанные её хозяйке. Не знаю, как у Л., но у кошки постоянные перепады настроения и жуткая сонливость. Л. кошку любит, наливает ей в блюдечко молока и добавляет таблеток, когда я не вижу.

Л. моему звонку очень обрадуется.

– Вики-и-и-и-и!!! – закричит она радостно, – приезжай, мне так одиноко!!!

И засмеется.

– Прости, – скажу ей я, – сегодня никак. Сегодня у меня запланированы другие визиты.

– Вики – Вики – Вики!!! – захихикает Л. мне в левое ухо. – Я вчера с соседкой про тебя говорила.

– Да? – удивлюсь я. – И что же ты ей про меня сказала?

– Хи-хи-хи, – обрадуется Л. и снова закурит, – я ей сказала, что у меня в телефоне живет маленький социальный работник и ее зовут Вики. Нужно набрать ее номер раз шесть или семь, и тогда социальный работник тебе позвонит и спросит, как ты спала!!

– А если не спросит? – вздохну я.

– Спросит обязательно. В крайнем случае, поинтересуется, накормила ли я кошку. А кошка умерла вчера и лежит у меня на диване. Вики, Вики, Вики, приезжай! Мне одиноко и нужно кошку похоронить.

И я поеду. Поеду хоронить кошку и успокаивать Л., которая осталась без недельной дозы валиума и без кошки, постоянной его потребительницы...

12 февраля. Борщ по вторникам

Мой клиент Б. на меня сердится.

– Что же вы, – возмущается, – Вика, ко мне на борщ никак не приедете? Я каждый вторник его варю. А вы всегда по четвергам приходите.

– Ой, – говорю, – Б., а хотите – я на следующей неделе к вам в среду днём загляну? Во вторник никак не смогу – весь день по минутам расписан.

– В среду? – Б. в задумчивости потирает лоб. – В среду не надо.

– Почему? – интересуюсь. – Вы заняты?

– Да, – говорит, – в среду я целый день борщ доедаю, потому что мне в той же кастрюле в четверг гречку варить.

– А у вас только одна кастрюля?

– Да.

– Так, может, сходим в магазин и купим ещё одну?

– Эх, – вздыхает Б., – с вами, женщинами, лучше не связываться – одни расходы из-за вас...

6 марта. О настоящих джентльменах

Пришла в психиатрическую больницу знакомиться с новым клиентом.

Утром раненько, после выходных.

Новый подопечный сидит у психиатра и ждёт меня.

Мужчина в очках. Взгляд цепкий. Усы щеточкой. Бледное, почти жёлтое, лицо.

Психиатр говорит:

– Голубчик, это ваша новая социальная работница. Расскажите-ка нам, как вы себя чувствуете и какие проблемы вас беспокоят в последнее время...

Мужчина оживляется.

– Так, – говорит, – обо мне мы поговорить всегда успеем. Сегодня мы наконец-то поговорим о Шароне. (Бывший премьерминистр Израиля. – В.Н.)

– О-о-о, – вздыхает психиатр, – а давайте, голубчик, о Шароне в другой раз поговорим, а сегодня вы с Вики познакомитесь, она специально ради вас приехала...

– Нет! – восклицает мужчина. – Сегодня или никогда! Шарона убьют! Как убили Рабина! А я не могу дать этому случиться! Это же наш родной премьер-министр!! Мы его беречь должны! Заговор нужно предотвратить во что бы то ни стало! Руки прочь от Ариэля Шарона! Унитазы нужно остановить!!

– Кого остановить? – пытаюсь вмешаться я.

– Унитазы! Из них стреляют! Из них пуляют в премьер-министров и их приближенных!

Он наклоняется и извлекает из целлофанового пакета небольшой предмет, завернутый в газету, и справочник «Желтые страницы».

– Тут все написано, на сто сорок седьмой странице. Тут написано, как его убьют. Но шифр у меня. Я тут вообще всю ночь не спал, курил в унитаз!!!

– В унитаз... – эхом отзывается психиатр.

– Да!! Это заговор унитазов, и я в него курил! – Мужчина резко срывает газету с предмета, который принёс с собой.

Под обёрткой обнаруживается маленькая фарфоровая пепельница – в форме унитаза и с запахом, почти как у его «старшего брата», которого бросила на произвол судьбы нерадивая мать многодетного семейства. Чисто внешне маленький унитаз тоже выглядит непрезентабельно. Мы с психиатром делаем большие глаза и непроизвольно подаёмся назад.

Мужчина – вдруг – успокаивается и, улыбаясь, обращается ко мне:

– Ой... Да, что же я... Вы сказали, вас Вики зовут? А я себя веду, как деревня. Даже глупо как-то...

– Очень хорошо, голубчик, – радостно отзывается психиатр, – давайте сейчас поговорим о вашей реабилитации. Вот и Вики приехала специа...

– Да погодите вы с вашей реабилитацией, доктор, – отмахивается мужчина.

Он встаёт и прикладывает руки к сердцу:

– Вики! Послезавтра ведь восьмое марта! А вы – женщина. Позвольте вас поздравить и пожелать вам всегда быть похожей на розу, но не иметь колючек!!

– Спасибо, – выдыхаю я, – спасибо вам большое...

– Так, – говорит мужчина и садится. – А теперь вернёмся к Шарону и заговору. Он же наш родной премьер-министр!! Я не позволю...

Уложили в отделение. Но поздравить меня он всё-таки успел.

9 марта. Летальный алкоголизм

– М., вчера от тебя пахло спиртным.

– Вики, да я не пил!

– Увы, пил. Ты пойми: это не мой каприз. Тебе просто никак нельзя одновременно принимать лекарства и пить спиртное.

– Я не пил.

– А запах?

– А что запах? Запах – сам по себе, а я – сам по себе.

– В том-то и дело, что ты не сам по себе, а с этим запахом. Причём сильным. Ну, признайся: ты же вчера выпил?

– Не признаюсь.

– Ладно, не надо. Не признавайся. Но учти: будешь пить водку вместе с таблетками – будет тебе очень худо.

– Очень?

– Угу, отвратительно просто будет.

– Насколько?

– Вплоть до летального исхода.

– Ух ты...

– Ты понимаешь всю серьёзность положения?

– Угу...

– И к какому выводу ты пришёл?

– Ну, с летальным-то исходом...

– Что с ним?

– Взлечу ж на фиг! Стратосфера, холод собачий, то-сё... Завязал я, Вик, на кой мне этот космос?

29 марта. Лексикон

Сегодня один клиент кричал другому:

– Ты не шизофреник, блин, ты чмо амбивалентное!

4 апреля. Самый крутой псих

Ездила в очередной раз в психушку на смотрины нового клиента. А потом пошла навестить свою бывшую однокурсницу, которая работает в закрытом отделении.

Прохожу по центральной площади больницы, рядом с маленьким кафе.

Посредине площади стоит мужик в шортах, бумазейной рубашке с длинными рукавами и в кроссовках на босу ногу. В уголке рта – сигарета. Поломанная.

Справа и слева от него ещё двое клиентов, одетых не менее живописно.

Мужик, выделывая замысловатые жесты руками, орёт в стиле рэп на иврите:

– Нет – вы – скажите – мне – все – сейчас – кто – во – всей – больнице – самый – крутой – больной?!

Правый и левый, пружинисто приседая «а-ля пацак», вразнобой отвечают:

– Ты-ты-ты! Е-е-е-е, ты-ты-ты!!!

– Нет – мужики – все – вместе – сейчас! Кто – во – всей – больнице – самый – крутой – псих?!

Мужики приседают еще активнее, у правого от усердия даже выпадает пачка сигарет из нагрудного кармана.

– Ты – ты – только – ты!!!

Левый вдруг не выдерживает напряжения и отходит к столбику – помочиться.

«Самый крутой» ему кричит:

– Ты – куда – пошел – сукин сын – я – тут – самый – главный – крутой – ваще!

Клиент у столбика разворачивается и продолжает, в подобострастном полуприседе, мочиться в сторону «самого крутого».

Тот вдруг перестает петь-кричать, обиженно закусывает губу и уходит.

Двое оставшихся рэперов с нескрываемым обожанием смотрят ему вослед.

К ним – на несколько секунд – присоединяюсь и я.

Потом иду в отделение и думаю, что харизма – она и в психушке – харизма, да.

30 апреля. Микло

Не страшно, не грустно, не хочется выпить.

То есть страшно, конечно, мне всегда страшно в первой половине дня. Я сижу и смотрю на Микло. Микло никогда ничего не боится. Микло боится только тогда, когда я говорю ему, что ложусь в больницу. Я собираю свою большую синюю сумку, засовываю в неё бельё на неделю, пару свитерков – мне всегда холодно, даже летом. Джинсы, тапочки, шампунь, расческу. Всё, я готова. Пока, Микло. Я оставлю ключи соседке, и она выведет тебя погулять.

Не страшно, не грустно, не хочется выпить.

Грустно, грустно. Мне всегда грустно. Мне ничего не хочется. Мне ничего не можется. Я не ем неделями. Даже встать и сделать себе чашечку кофе я не всегда способна. Бедный Микло получает свой «Догли» два раза в день, а ведь раньше я варила ему супчик два раза в неделю. Хороший такой супчик. На косточках, с перловкой. Помню, когда Микло был маленьким, мы с ним выходили гулять в соседний парк. Я отпускала его, и он носился, как умалишённый, вокруг невысоких кустиков, а я смеялась, когда он вылезал из-под скамейки, на которой я сидела. Сейчас мы доходим только до угла нашего дома. У Микло там есть заветный уголок, где он поднимает лапку. А я стою и боюсь, что соседка с первого этажа начнет кричать и ругаться. Микло послушный: я тяну поводок, и он сразу понимает, что нужно поспешить. Микло тоже грустный.

Не страшно, не грустно, не хочется выпить.

Лучше не пить, конечно. Но когда я выпиваю, мне становится не так страшно и грустно. Я ложусь на кровать и смотрю в потолок. На потолке много блестящих звёздочек – их наклеил мой сын еще перед армией. Эта комната была раньше его детской. Если чуть-чуть прикрыть глаза, то звёздочки начинают мерцать. И я вижу улыбки моих детей. И тогда я пью снова. Мои дети меня любят, я точно знаю. Просто видеть маму всё время грустной – очень трудно. Раньше я звала их к себе на шабат. Готовила всякую еду, даже хлеб сама пекла. А теперь уже не могу. Только Микло меня не боится грустной, запуганной, пьяной. Микло ничего не боится. Только бы я не уходила из дому без него.

Микло, пойдём гулять, собачка моя дорогая?

Микло?

Микло?!

Микло, ну, где же ты?! Куда ты делся, пёсик? Микло!!!

...Я забыла, что я в больнице... Я вообще всё забываю в последнее время.

Знаешь, ты позвони моей соседке, попроси, чтоб надевала ему вязаный жилет по вечерам. По вечерам холодно, а он ведь никогда ни на что не жалуется... И я не буду. Я уже так привыкла отвечать на ваши расспросы...

Не страшно, не грустно, не хочется выпить...

Мне хочется домой, к своему Микло.

Ты позвонишь соседке?

Я позвонила соседке, и та рассказала мне, что обнаружила Микло мёртвым на коврике у кровати, под мерцающими звёздочками. Дети похоронили собаку в парке за домом. «Это был нежнейший пес, – сказала мне соседка. – Совсем слепой и очень умный».

3 мая. Контрацепция

Из беседы с клиенткой.

– А вчера ночью вы где были?

– У Григория.

– А в субботу?

– У Анатолия.

– А в среду, когда я вас ждала два часа?

– К Жене сходила, он соскучился...

– А еще, я помню, вы Марика упоминали одного, с которым работали на заводе.

– Не Марика, а Васю.

– Нет, позвольте, я точно помню, что был какой-то Марик.

– Был. Но он сейчас в психушке.

– Сейчас? И давно он там?

– С той недели.

– Так, ладно. Насчитали уже пятерых. Скажите, вы хоть предохраняетесь?

– Как это?

– Ну... противозачаточные средства. Пользуетесь ими?

– Как это?

– Контрацептивы.

– Как это?

– Презервативы!

– А?

– Кондомы!!

– Гондоны, что ли?

– Э-э-э... да. Они.

– Не пользуюсь я ими.

– Г., вы понимаете, ими пользоваться необходимо. Для вашего же здоровья. И потом – можно ведь забеременеть!

– Не буду. Я их боюсь.

– Боже! Кого вы боитесь?! Презервативов?!

– Вот когда вы это слово сами говорите – не боюсь, а так – да.

16 мая. Мороженое в пепле

– Самое вкусное свое мороженое мы уже съели, Вика.

Он сидит на стуле у окна и стряхивает пепел на пол. Пепел, подгоняемый дуновением вентилятора, красиво кружит по комнате, залетает под пыльный диван, под стол, медленно оседает на моих босоножках. Двигаю правой ногой, отгоняя пепел подальше. Мне не нравится грязная обувь.

– И самые красивые девушки уже никогда не посмотрят в нашу сторону.

Он еще не стар, у него правильные черты лица, приятная бородка, длинные пальцы и пристальный взгляд бывшего шахматиста. Мне неуютно от его взгляда, и я незаметно поворачиваюсь к нему боком.

– Человеку не нужны яйца. Яйца – они только для еды.

Яиц у него нет. Он их отрезал ножницами. Потом перенёс инфаркт, операцию на сердце и теперь ходит с палочкой, боясь упасть и что-то себе повредить.

– Одна из двух моих матерей была красавицей.

Два одинаковых портрета висят на стене в гостиной. Две черноволосые улыбающиеся женщины. Ну вот, даже я говорю, что две. Одна женщина. Одна и та же. Две одинаковые фотографии в разных рамочках. Мать дневная и Мать вечерняя. Они приходят к нему в разное время суток, и он подолгу с ними беседует.

– Я обновил записку на двери, вы видели, Вика?

На дверях висит записка: «Если ты войдёшь в мой дом – ты сделаешь мне честь, если пройдёшь мимо – одолжение». Я бы хотела сделать ему одолжение, но не могу. Сижу на низеньком продавленном диванчике, молчу и пытаюсь не смотреть на портреты матерей. Он не любит, когда на них смотрят.

– Не ешьте яиц, Вики, любое съеденное вами яйцо будет моим.

Я не ем яиц. У меня с детства на них аллергия. Сижу и думаю, что даже если б я их и ела... Впрочем, я думаю совсем о другом. Я думаю, что ему необходимо перейти жить в хостель, о том, что он не способен самостоятельно делать покупки, готовить, убирать, купаться, платить за квартиру, принимать лекарства...

Уже третий месяц я уговариваю его оставить свою государственную квартиру, описываю плюсы совместного проживания, теплого ухода, профессиональной помощи. Он не согласен. Он сердится. Он говорит, что все вокруг хотят его смерти, что и я хочу его смерти, что его родная сестра уехала в Америку, чтоб вступить в заговор с ЦРУ, что все мы умрем в страшных муках, что случится это очень скоро, что он будет хоронить нас всех, а меня он будет хоронить особенно торжественно, потому что я хороший человек и желаю ему добра, несмотря ни на что.

А я сижу, смотрю на пепел, оседающий на чёрной коже моих босоножек, и думаю о том мороженом, которое было для него самым вкусным в жизни.

О ванильном мороженом в вафельном стаканчике, которое покупала в детстве его молодая тогда ещё мама.

Та, что на фотографии – справа и слева.

В лёгком темном платьице в крупный белый горох.

13 июня. Капара...

Действующие лица:

П с и х и а т р – женщина среднего возраста, стаж работы в психиатрической клинике – лет тридцать. Похожа на старого нервного попугая, которому только что выдрали последнее перо из любимого хвоста. Обычно вызывает у своих пациентов смешанные чувства, подавляющее большинство которых – резко отрицательные.

К л и е н т к а – милая бабушка, марокканская еврейка, великий специалист по национальной кулинарии. Диагноз – шизофрения. Симптомы: неприятные голоса, призывающие бабушку выбрасывать из окна квартиры нижнее и постельное белье, визуальные галлюцинации в виде влезающих в её окно незнакомых мужиков с целью ее, бабушкиного, изнасилования. И другие, ещё менее приятные, галлюцинации, которых она боится настолько, что даже отказывается о них говорить. Любимое слово – «капара». (На иврите – «искупление». Но в данном случае, словечко сходно с грузинским «генацвале», которому в великом и могучем эквивалента нет.)

Приглашены на приём мы были к двум часам дня. Но минут сорок кантовались с бабулькой в тёмном коридоре поликлиники, ежеминутно вздрагивая от воплей нашего психиатра, доносившихся из-за двери. Причина воплей нам была непонятна. Бабуля испуганно поглядывала то на дверь, то на меня, периодически хватаясь за пуговицы блузки и разыскивая глазами открытое окно, через которое она смогла бы выбросить то, что было ПОД блузкой. Я дёргалась, нервничая не меньше её, и по-матросовски прикрывала единственное открытое окно своей, не побоюсь этого слова, материнской грудью.

– Вики, – прошептала бабуля, – мне нужно в туалет...

«Вполне понятно, что тебе сейчас туда нужно», – подумала я и пошла провожать её, не забыв предварительно проверить туалет на отсутствие окон, в которые можно выбросить трусы и лифчик.

Обошлось. Вышла одетая, но настороженная.

Наконец-то дверь кабинета доктора Б. открылась. В проёме возникла её всклокоченная тушка, угрюмо нам кивнула и предложила войти. Без слов. Одними жестами.

Мы зашли. Бабулька мгновенно растворилась в большом синем кресле, я же грациозно опустилась на стул напротив доктора Б.

И тут стул подо мной рухнул. Ну и я вместе с ним.

Бабуля ойкнула и бросилась мне помогать, а доктор Б., оглянувшись на минутку, продолжила что-то вбивать одним пальцем в клавиатуру компьютера.

– Стул поломан, – не глядя на меня, бросила она. И потом сразу обратилась к бабульке: – Как ты себя чувствуешь?

– Э-э-э...– промямлила бабуля, снова плюхаясь в кресло и глядя на меня с орущим в глазах непониманием.

– Я спросила тебя, как ты себя чувствуешь!

– Прости, капара, это ты у меня спрашиваешь? – Бабуля оглянулась на меня как раз в тот момент, когда я ошалело смотрела на психиатра, которая продолжала меня игнорировать.

– Сядь! – приказала мне доктор Б. – У неё что – галлюцинации? Она не понимает сути вопроса? Давно это с ней? Почему ты привела её только сегодня? Что она принимает? Где живёт? Когда была последняя госпитализация?

– Секундочку!!! – прервала я поток вопросов.– Доктор Б., что со стулом? Вы не могли предупредить, что он сломан?

– Я забыла. Поставь его в угол и возьми другой. – Тут она бросила взгляд на монитор и бешено застучала кулаком по столу: – А-аа, как я ненавижу эту программу, когда эти идиоты мне её наладят?!!! Где телефон? Где?

Она схватила трубку и стала неистово жать на кнопки телефона. Не дозвонилась, трубкой запустила в угол стола, крутанулась на кресле и снова посмотрела на мою бабульку, которая к тому моменту уже почти не дышала от страха...

– Ну, так что тебя беспокоит? Ты мне наконец расскажешь?

– Так, – ответила я за старушку, – о её самочувствии расскажу тебе я.

– Ладно, давай. Только быстро. Мне нужно бежать на совещание!

...Минут через пять мы с бабулей, получив рецепт на необходимое лекарство, уже стояли на солнцепеке у входа в клинику. Я курила, моя престарелая клиентка шумно вдыхала пыльный летний воздух.

– Вики, – сказала она мне, – если я когда-нибудь... что-нибудь... кого-нибудь... увижу или услышу... ты мне сразу скажи, что мы поедем на прием к доктору Б., – и у меня все пройдёт. Хорошо, капара?

23 июня. Общение на работе

– Да поймите же: если вы начнёте работать, то и мыслей в голове отрицательных поменьше будет. И голоса приумолкнут. Отвлечётесь. Будете вставать рано, одеваться, как все, ехать на автобусе на работу. Там работать, общаться с другими людьми, в конце концов! А то сидите взаперти весь день...

– Как вы?

– Что – как я?

– Общаться на работе – как вы?

– Например, как я.

– Не пойду работать.

– Ну почему же?

– Я не враг себе – целый день с психами общаться!

1 июля. Монолог матери

Понимаешь, это больно. Как будто в голове сто тысяч молотков. И давит сильно. Нет, не мигрень. У меня бывала мигрень в юности. Просто в голове молотки и шум. Ты не поймёшь, нет. Как будто кто-то открыл кран с водой и оставил течь. И стучит, и льётся, и булькает противно. А тут ещё малышка заплакала. Я к ней. Она рот открывает, а я слышу молотки. Говорю ей: молчи, маленькая, маме плохо, а она не понимает. Позвала мужа, попросила помочь. А он уставший с работы пришёл, сердится. Взяла таблетку клонекса, молотки чуточку приутихли, но появилась мысль, что я не выключила газ и воздух становится ядовитым. Положила малышку в кровать и побежала на кухню. Сто раз включала и выключала, пока не убедилась, что выключен.

Потом она уснула, а я сидела и курила на балконе. Шум воды не прекратился, но в какой-то момент я почувствовала, что он меня даже успокаивает. Выкурила полпачки за час. О чём думала? Ну, ты же знаешь... Когда беременела – никто об этом не думал, а теперь просто не могу избавиться от мысли: что будет с моей девочкой, если я снова попаду в больницу? Кто будет её купать, кормить, учить всему? Мать моего мужа? Она еле за собой смотрит, не то что... Муж ничего не умеет. Ни к чему не приспособлен. Подумала еще, что дочка вырастет, и её будут дразнить за то, что у нее мама шизофреничка. Или, не дай господь, она сама этим же заболеет. Ведь везде написано, что шизофрения иногда по наследству передаётся.

Сидела, курила, смотрела вниз с балкона. Мысль промелькнула: прыгну. Но нет – страшно. И это не решение. И тут снова молотки стучать начали. Громко, больно, настойчиво. И вода полилась, как будто у водопада стоишь у самого. Я выпила ещё таблетку, взяла подушку и легла прямо на пол у её кроватки. Никому не отдам её. И в больницу не пойду. Она без меня погибнет. А я – без неё....

18 июля. Раскаяние

Ночью отвозила буйную клиентку в психиатрическую больницу.

В состоянии острого психоза. Не моего – её.

Клиентка хотела на тот свет и поскорее, поэтому хваталась за руль моей машины посреди тёмного шоссе и кричала, что умрёт прямо тут, посреди ночного города, но не одна, а вместе со мной. С трудом, но доехали до больницы. Там она ещё очень долго меня материла, пока ее осматривал и расспрашивал дежурный врачпсихиатр, бедуин. Потом её все-таки положили в отделение.

Спустя пару дней звонит мне её лечащий врач из больницы. Приезжайте, говорит, Вики, нашу детку покачать, вашу клиентку навестить. Может, заберете её, спрашивает, она, вроде как, оклемалась.

Приезжаю в больницу.

Л. сидит в коридорчике с пакетиком пластиковым, ждёт меня.

Захожу. Она вскакивает, глаза испуганные, смотрит на меня с ожиданием.

– Здравствуй, – говорю ей я, – ну, как ты?

– Виконька, лапонька, – её губы дрожат, – ты меня ругать будешь?

– За что? – интересуюсь.

– Да за то, что я тебе тогда ночью наговорила.

– А я должна? – спрашиваю. – Сердиться на тебя – должна?

– Должна... – вздыхает Л. и мнет в руках синенький скромный пакет.

– Хм... А за что же мне на тебя сердиться?

– Ну... Я, – говорит, – тебя сукой звала немытой, говорила, чтоб ты сдохла поскорее, говорила, что ты подстилка арабская. Или бедуинская. Я уже не помню.

– Да, – отвечаю, – у тебя, дорогая, память очень хорошая.

– Хорошая, да. Так вот... Я попросить прощения хотела...

– Проси, и забудем об этом, идет?

– Прошу, – улыбается она. – Ты не немытая.

30 августа. Научное

Ходили вчера навестить В. – «бывшего ответственного работника» с Украины. Последние четыре года В. провёл в больнице. Теперь живёт с сыном и невесткой в маленьком доме на краю города и целыми днями что-то записывает в неизвестно откуда взявшуюся тетрадочку в клетку фабрики «Восход».

В. учит нас с инструктором Мишкой жизни. Говорит, что советская (sic!) наука намного опередила науку западную, в том числе – израильскую. В ходе лекции упоминает распыление, опыление и воспламенение.

Рубит рукой воздух. Супит брови. В голос напускает металла. Израиль ругает. Союз, наоборот, хвалит.

Мы с Мишкой сидим мышками – внимаем молча. Очень важно дать человеку высказать собственное мнение. Спорить-то мы все умеем, а выслушать...

– В., – спрашиваю я наконец, – вот вы в Израиль жить приехали. Вам тут нравится?

– Я бы, – говорит, – давно в Союз вернулся. Но у меня же тут сын! Он уже все на иврите выучил, русского почти не помнит.

– А если б не сын, – интересуюсь, – вернулись бы?

– Конечно, вернулся бы. Стал бы газеты на улицах продавать. Жил бы припеваючи. И семью бы кормил. В Союзе с голоду никто не умирает. Потому что наука там развитая!

– Есть, – говорю, – одно «но»... Союзато, как такового, давно уже нет.

– Ну и что?! – горячится В. – Главное – наука есть!

И ведь не поспоришь.

27 сентября. Серенада Солнечной долины

«...и я хотел оплатить 12 шекелей, а руководитель сказал, что сегодня в шахматы не играют, а там как раз шашлыки делали, и я пошёл в туалет, эти трубы, так не бывает, потому что шашлык стоит 17, мы покупали с Игорем, а Игорь высокий, мама скоро умрёт, а она говорит, чтоб я оплатил, почему нужны эти занавески, решение совсем неоднозначное, ты посмотри, лампа треснула, где мне взять шахматы, Тамара, назавтра нужно меня к врачу записать, у него кроссовки порвались, меня нужно в больницу проводить, не думай, говорит, о смерти, а мама всегда только таблетки пьёт, сыночка, если я умру, ты не играй в шахматы, сразу выпей что-нибудь, трубы совсем никакие, лопнут скоро, все дерьмо в квартиру польётся, а я открываю холодильник, и не помню, зачем открывал, ночью смотрел Нэшионал Джиографик, там слоны были, зубастые змеюки в голове, а она говорит – кончай жизнь самоубийством, когда приходит Тамара, нужно говорить поменьше, а ты почему на меня так посмотрела, не кричи, болван, мама умрёт, что я на улице делать буду, надо бы поесть, а то както нехорошо целый день, все деньги у Риммы в сейфе, тут ты звонишь, лампа – бумц! – треснула, если меня увидит кто-то в автобусе, ты ведь понимаешь, что никто не может этого понять, а я сижу мышка – мышкой, хочешь, я что-нибудь тебе сыграю?!»

Выныриваю из потока фраз.

– Хочешь, я что-нибудь тебе сыграю? – повторяет А. и смотрит на меня выжидающе.

– Хочу.

А. бежит к себе в комнату за электроорганом. В глазах его матери столько боли и жалости, что я отвожу взгляд.

– Я скоро умру, Викочка, – её голос похож на слабый шелест газетных страниц, – ты уж его не бросай тогда. Пока я жива, он хоть кому-то нужен, а умру...

Она плачет, а я просто сижу и глажу её руку. И говорю ей в сотый раз, что я его не брошу, что есть специальные пансионы, называются «хостели», где живут одинокие душевнобольные люди, что там и накормят, и проследят, чтоб лекарства принимал, и работу подходящую найдут.

Она слушает, кивает, плачет и пытается улыбнуться. Слёзы стекают по её морщинистым щекам, и я ловлю себя на мысли, что мне хочется собрать их себе в ладошку, обнять эту старушку, утешить, забрать из этого дома, где ни на секунду не бывает тихо, где её шелест никому не слышен, где она совсем одна – бродит по лабиринту слов и мыслей своего стареющего сына, не способная понять, не в силах помочь.

«...ничего нельзя понять, а клавиши западают, я ей сказал, что можно в „Желтых страницах“ найти номер телефона мастера, там ноль девять – это Эйлат, наверное, но она все деньги у Риммы хранит, я говорил, что по понедельникам нет приема у доктора Аллы, она целыми днями плачет, змеевидное чудовище с хрустальными глазами, чтоб им всем сгореть, собакам, мастерам, говнюки, сволочи, гады, придурки, дегенераты, не надо плакать, говорю, так она же не слушает, а трубы всё равно лопнут, даже лампа лопнула, я говорю, позови мастера, да разве слоны столько едят, я забыл лекарство выпить, даже не помню, когда ел в последний раз, ах ты чёрт, тут клавиша запала, мамочка, ты дурочка, какие ужимки у этих обезьян, я писал синей ручкой, а там паста вытекла, весь кроссворд заляпан, блин, так глупо ошибиться мог только ты, Штирлиц сделал хорошую мину при плохой игре, и больше никто не пишет, даже если марку наклеить и послать – никто не пишет, сыграю тебе Серенаду Солнечной долины, слушай, вот...»

Он садится в кресло, кладёт орган на колени, быстрыми движениями пальцев выбирает ритм, темп, инструментальное сопровождение и....

Why do robins sing in December?

Long before the Springtime is due?

And even though it’s snowing,

Violets are growing

I know why and so do you...

А. не смотрит на клавиши. Он смотрит прямо мне в глаза. А я... я настолько поражена его игрой, его приятным тенорком, его произношением, что просто не могу сдвинуться с места. Мне даже кажется, что я задерживаю дыхание.

Он откидывает голову на спинку кресла, руки слепо бродят по клавишам, наигрывая с детства знакомую и любимую мелодию, его глаза закрыты, на губах появляется лёгкая улыбка. Я боюсь вздохнуть, чтоб не спугнуть мелодию, чтоб не спугнуть тишину.

Why do breezes sigh ev’ry evening,

Whispering your name as they do?

And why have I the feeling

Stars are on my ceiling?

I know why and so do you.

– Только так и отдыхает, – шепчет его мама мне в самое ухо, – но, Викочка, когда он начинает играть в два часа ночи... Я киваю, совсем её не слушая, растворившись в этом внезапном подарке, подавшись вперёд – всем телом, всем существом – навстречу настоящему А., его голосу, его музыке...

When you smile at me,

I hear gypsy violins;

When you dance with me,

I’m in heaven when the music begins.

Начинаю подпевать, сначала тихо, потом чуть громче, потом встаю и сажусь рядом с ним на стул, пою и смотрю, как он дышит – спокойно, уверенно, лаская клавиши своими толстыми пальцами, которые я всегда видела только сцепленными у него на животе...

I can see the sun when it’s raining,

Hiding ev’ry cloud from my view;

And why do I see rainbows

When you’re in my arms?

I know why and so do you.

– Юууу... – выдыхаю я последний звук и замолкаю.

А. открывает глаза и сидит несколько секунд, совершенно не двигаясь.

Тишину нарушает его мама:

– Вики, по-моему, ему понравилось...

Смотрю на А.. Он молчит, опустив голову на грудь. Руки расслабленно лежат на клавишах.

– А., – зову я его тихонько, – ты в порядке?

– Да, – кивает он, немного помолчав, – мы больше не будем петь. Я спать хочу.

Он встает, почти роняет свой орган на пол. Отключает его от сети, уносит в комнату, закрывает дверь.

А я ещё немножко сижу в полной тишине, потом прощаюсь с его мамой, тихонько всхлипывающей в уголке дивана, обещаю ей позвонить и выхожу из этого дома, стараясь не расплескать музыки и ощущения призрачного счастья, о котором раньше знал только А.,

а

теперь

знаю

и

я...

Ника Муратова

Помочь нельзя оставить

– Сюда, пожалуйста, быстрее садитесь в машину, пока ваши чемоданы не привлекли внимание здешней шпаны! – прокричал местный паренёк с кожей цвета чёрного эбенового дерева. Только белки глаз да зубы выделялись на его лице, а все остальное для непривычного взгляда европейца сливалось в одно лоснящееся от жары и влаги полотно. Так нас встретил в аэропорту ПортаМорсби водитель, присланный офисом. Мы с Динкой проделали огромный путь и страшно устали. Три дня перелётов, непривычная жара и влажный климат, вагон и маленькая тележка леденящих душу фактов о криминальной обстановке в Папуа – Новой Гвинее превратили нас в заторможенных от усталости и страха пассажиров.

«Добро пожаловать в рай!» – гласила огромная надпись на стене здания аэропорта. Мы переглянулись. «В рай? И это после всего того, что мы слышали об этой стране, самой криминальной стране в мире?» Ну что же, в рай так в рай. Так мы прибыли в ПортМорсби, столицу Папуа – Новой Гвинеи, в страну новейшего каменного. В страну, где проживают более тысячи племён, разговаривают на тысяче разных языков, сохраняют языческую культуру и тысячелетние традиции. Все это перемешивается с достижениями цивилизации, создавая причудливый узор контрастов, вызывающих изумление у любого гостя.

Порт-Морсби, смесь высоток в центре города и домов на сваях, стоящих как на воде, так и на холмах, встретил нас довольно дружелюбно. По дороге из аэропорта мы все удивлялись пейзажу: ожидали буйную тропическую растительность, а вместо этого увидели редко высаженные пальмы вдоль немногочисленных дорог и траву на холмах. Однако когда нас вывезли в центр города, на побережье Кораллового моря, пейзаж сменился. В лазурной бухте с белым песчаным пляжем виднелись многочисленные и разнообразные лодки: в открытом море, в порту, в огороженной заводи яхтклуба. Вдоль дорог развесили ветви манговые деревья, буквально усыпанные плодами, кустарники с ало-розовыми цветами. Вообще цветы здесь повсюду – на кустарниках, деревьях, среди травы, везде, куда ни посмотри. И если бы не ужасающая грязь на улицах и пляжах, то город можно было бы признать красивым. Но городской пейзаж, для которого местные жители решили взять не самое лучшее, отвлекал от красоты природы и заставлял задуматься о разрушительной силе бедности.

Впрочем, задуматься нам пришлось об очень многих вещах, идущих в полное противоречие с той информацией, которую легко найти в Интернете, получить из западных источников. Но об этом можно написать отдельный рассказ...

Итак, прибыли мы в Порт-Морсби, и началась наша жизнь на другом краю Земли, среди людей с другим цветом кожи, другим менталитетом, другим темпом жизни. Динка приехала как волонтёр неправительственной организации по просветительской работе с женщинами, а я последовала за ней как турист, но в полной уверенности, что, будучи врачом, легко найду себе работу. Работу, однако, получить мне удалось не сразу, по объёму бумажных проволочек и бюрократии Папуа – Новая Гвинея не уступает многим прославившимся в этом плане странам. Добавлялся расизм наоборот: «Нам, чёрным, не дают просто так работу в белых странах, и мы здесь вам, белым, устроим такое же». Но в итоге все сложилось вполне удачно. Я начала работать врачом в одной местной клинике, где было родильное отделение, служившее и гинекологическим одновременно. Бедная, надо сказать, клиника. Посмотришь на неё, и сразу вспоминаются кинокадры о толпах больных, теснящихся на деревянных скамейках в нищей африканской больнице, отмахиваясь от назойливых мух, которых даже жара не берёт. Нечто похожее творилось и у нас. Надо признать, медсестры-папуаски старались вовсю. Не их вина, что не хватало образования, медикаментов и инструментов. Не их вина, что менталитет местных жителей не всегда идёт в ногу с медицинским прогрессом. Главное – они делали то, что могли. А я лишь помогала им в меру своих возможностей, которые в данных условиях были очень ограничены. Работали на глазок, вспомогательные средства здесь имелись максимально примитивные. Приходилось всё разглядывать, нюхать, щупать, слушать, не надеясь на современную аппаратуру. И делать выводы...

Жили мы с Динкой в доме на холме, с которого прекрасно была видна вся прибрежная часть города. Дом, выстроенный на склоне, ступенчато спускался по холму – спальни располагались над верандой, веранда над двориком, а задними стенами дом врезался в холм, так что окон там не было. Впрочем, нам хватало вида на бухту Кораллового моря, открывающегося с веранды.

Динка много ездила, бывало, мы не виделись неделями. Я же погрузилась в свою работу и порой возвращалась такая уставшая, что и не замечала, есть кто дома или нет.

Приходили в клинику в основном самые бедные, но не только. Больных было очень много. По делу и нет. Прослышали, что там появился врач (раньше были только акушерки), и стали обращаться за всякими разными консультациями, связанными в основном, но не только с акушерством и гинекологией и планированием семьи. Вопросы задавали иногда такие комические, что с трудом удавалось сдерживать улыбку. В первый же день пришёл к нам один парень – молодой, видно, что не из низов. Пришел он с просьбой перевязать маточные трубы его жене. Жёнушка сидит с малышом на руках – тот совсем крошечный, первенец. Я изумлённо спрашиваю, зачем им навсегда лишать себя возможности иметь детей в будущем? Оказалось, он думал, что можно трубы жене перевязать, а когда надо будет – развязать. Как шнурки. Было бы всё так просто! Объяснять, что к чему, я оставила акушерку, сама побежала в приёмный покой – привезли женщину с разрывом матки. Домашние роды, затяжные, ребёнок давно мёртв, мелкие части его свободно прощупываются под тонкой брюшной стенкой. Женщина сама в состоянии шока.

– Физраствор! Струйно! Кровь есть? Готовьте операционную!

– Сначала надо узнать, не свидетель ли она Иеговы, – заметила медсестра.

– А это зачем?

– Они отказываются от переливания. Недавно в госпитале умерла женщина из секты «Свидетели Иеговы» после родов. Кровотечение. Сколько её ни уговаривали, она всё равно отказалась, боялась из-за этого попасть в ад.

– А ребёнок?

– Выжил. Остался сиротой.

– Идиотизм. Ну идите, спросите у родни – кто там её привез...

Женщина оказалась доброй католичкой. Кровь нашли.

Во время операции обнаружили практически ампутированную матку. С нижним сегментом тело матки соединял лишь узкий кусочек ткани. Края матки по разрыву – чёрные, в животе полно крови, хотя сама матка уже практически обескровлена.

– Гангрена. Убираем матку, тотальная экстирпация.

– Родственники будут возмущаться. Им ещё дети нужны.

– Тогда пусть выбирают: или выносим им труп, или – живую женщину, но без матки.

– Может, не скажем, что матку убрали? А то муж разведется. А так – пройдут годы, пока обнаружат, что она не может иметь детей. Никто не поведет ее на УЗИ, они из деревни, больше полагаются на Бога, чем на врачей.

– Сами разбирайтесь. Я своё дело сделаю – спасу ей жизнь, с родней сами разговаривайте.

Так было поначалу. А потом и я научилась врать безбожно. Матку? Что вы, ради бога, конечно, сохранили! Родит вам ещё жена с десяток детей. Но её восстановление займет какое-то время. Ведь тяжёлую операцию перенесла, да, спайки и прочее. И ещё много умных слов. Только бы не выгнали женщину на улицу. За что? А за то, что по велению же старейшин деревни дома рожала, на заднем дворе, как принято издревле, и за то, что потом лишилась детородного органа ради спасения своей ничтожной жизни. Почему ничтожной? Потому что так оно и есть в обществе, где женщина – лишь машина для производства детей, не более. При этом статус женщиныжены тоже весьма призрачный. Страна католическая, но вопрос пациенткам «Единственная ли вы жена у своего мужа?» стал рутинным. Маааленький процент гордо сообщает, что «да». Процентов тридцать – «нет». Остальные задумчиво так отвечают: «Не уверена». В принципе самый честный ответ. Бывает, начинаешь лечить по методу «пролечи партнера» – и концов не найти: у мужа есть ещё жена, у той жены – ещё муж и так далее. Зачем им институт брака, если и без него хорошо живётся?

Однажды проводила беседу с медсёстрами. Просветительную. В конце стали задавать вопросы. Одна молодая медсестра спросила, нужно ли ей предохраняться, если муж уехал на год на заработки. Я изумлённо переспросила, а потом уточнила – планирует ли она интим с другим мужчиной в отсутствие мужа? Она обиделась – говорит, нет, конечно! Муж же в отъезде! «Так предохраняться надо или нет, доктор?» Я сказала, что нет, после чего одна пожилая акушерка попеняла мне: «Зря вы так, доктор, вот приедет её муж, а она беременной окажется, вы же и будете виноваты, что посоветовали не предохраняться!» Стала осторожнее с советами.

Проникнувшись бедностью клиники, я начала зондировать ситуацию насчет гуманитарной помощи и выяснила, что за большинством крупных спонсорских организаций стоит либо церковь, либо её фанатичные последователи. И поэтому они не хотят выделять денег для планирования семьи. То есть для родильного отделения ещё можно выбить какие-то средства, а вот для отдела по планированию семьи – практически невозможно. Хорошо хоть, не все спонсоры страдают этим странным симптомом, и есть ещё откуда получить помощь разумным женщинам, решившим взять свою судьбу в собственные руки и контролировать размер своей семьи.

А ведь помимо закупок контрацептивов сколько работы ещё надо проделать, чтобы просветить медсестёр насчёт самых элементарных вещей. К примеру, акушерки огорошили меня назначениями противозачаточных таблеток. На таблетках есть нумерация – по дням цикла, от первого и т.д. Чтобы женщине было удобнее. Так акушерки ещё удобнее придумали. Если пришла женщина, скажем, 11-го числа – они ей с 11-го и предлагают начать. Неважно, какой день цикла, важно – что в календаре. И так делалось всегда! Когда я им ошалело сообщила, что в таком случае таблетки просто не действуют, они покачали головами и сказали незабываемое: «Так вот почему многие возвращаются с беременностью! А мы думали – таблетки плохие!»

Акушерки объяснили, что так, мол, удобнее запоминать! А то, что дней в месяце 30—31, а в упаковке 28 таблеток, их не смутило. Они ведь грамотные все, английский знают хорошо, неужели за столько лет ни разу не прочитали инструкцию? Не говоря уж о пособиях. Видимо, нет. Впрочем, если самая распространённая рекомендация пациентке с инфекцией половых путей – ходи на пляж и мойся соленой водой, – то о чём тут ещё говорить?! Ну, скажем, гипертонический раствор не повредит, хотя и не спасёт. Но видели бы вы этот грязнущий пляж!!!! Там не то что больной – здоровый не захочет в воду зайти! Но что я могу сказать, когда нет денег на антибиотики? Критиковать легко. Предлагать – тяжелее.

* * *

В один прекрасный день подружка моя, Динка, исчезла. Я отчётливо помнила, что она собиралась вернуться во вторник из командировки в лагерь пострадавших от извержения вулкана. Во вторник она не вернулась, в среду тоже. После двух суток её непоявления я позвонила к её шефу, Саймону, австралийцу латиноамериканского происхождения. Саймон тоже был удивлён исчезновением Дины и даже не знал, то ли обращаться уже в полицию, то ли подождать ещё. Связи с лагерем не было. Однако полиция сама нашла его. Саймон позвонил мне рано утром на третьи сутки после пропажи Дины и сказал, что заедет.

– Что случилось?

– Приеду – расскажу.

Когда я запрыгнула в его пыльный «паджеро», Саймон показался мне более чем удручённым.

– У подруги твоей неприятности.

– Что случилось?

Мой возбуждённый мозг уже представил самые ужасные картины – убийство, изнасилование, несчастный случай, что угодно. Господи, ну во что еще вляпалась моя отчаянная подруга? Динка всегда была немного «без башки», порой я даже слушать не желала, что она творит и куда встревает, настолько безнадёжными казались мне её попытки улучшить мир, который не так уж и хотел изменений.

– Она в местной тюрьме, – мрачно произнёс Саймон.

– Где?

– В Бомане, в тюрьме.

– За что? Как она там могла оказаться без суда и следствия?

– Как раз ожидает суда и следствия. – Саймон был расстроен и зол одновременно. Неприятности сотрудника организации, конфликт с законом означал и удар по имиджу организации. И так НПО не слишком жаловали власти, а тут ещё такое...

– Надо позвонить юристу.

– Уже позвонил. Он приедет в тюрьму.

Бомана располагалась за пределами города. Высокие стены ограды, колючая проволока, вооружённые охранники. Камеры – небольшие, прилепленные друг к другу клетушки, казались безразмерными, так как вмещали в себя огромное количество женщин. Запах пота и грязи, тёмные помещения, сидящие на полу женщины... У большинства из них лица скорее покорные, чем озлобленные. Условия содержания настолько жуткие, что даже я, закалённая больничными запахами и ужасами, ощутила прилив тошноты. Представить, что Дина находится где-то среди этих женщин, на грязном полу, было просто невыносимо. Саймон оставил меня ждать в помещении для свиданий и отправился искать ответственного. Вскоре подъехал и юрист, мистер Фишер, низенький лысый немец с приличным брюшком и таким же пухлым портфелем в руках. Он не стал тратить время на разговоры и отправился вслед за Саймоном к начальству тюрьмы.

Минут через пятнадцать в комнате ожиданий появились и Саймон с юристом, и здешний полицейский. Они что-то оживлённо обсуждали на местном языке, пиджине[1], Фишер эмоционально размахивал руками, наседая на полицейского. У того лоснилось лицо и под мышками проступили пятна пота, полные губы то складывались в трубочку, и он качал головой, то расплывались в широкой улыбке. Он разводил руками и пытался что-то объяснить, но тут вступал Саймон, и полицейскому приходилось адресовать свои аргументы уже ему. Наконец они остановили поток взаимных выяснений.

– Капитан Ламо сейчас приведёт мадам Ляпину, – сказал мне Саймон, грозно посматривая на полицейского.

Тот пожал плечами и вышел из комнаты.

– Что произошло? – спросила я.

– Ошибка. – У Саймона раздувались ноздри, и вообще он походил на разъярённого быка. – Полный беспредел!

– Но ваша подопечная действительно оказалась соучастницей незаконной процедуры, – возразил Фишер. – Так что полной ошибкой это назвать нельзя. Полицейские действовали в рамках закона.

– Какие ещё рамки закона? Так можно кого угодно обвинить!

– Саймон, скажете вы наконец, что произошло? – Я уже еле сдерживалась, чтобы не сорваться на крик.

– Одной девушке сделали аборт в центральном госпитале. А Дина оказалась её сопровождающей.

– И что? Ничего не понимаю... За это сажают в тюрьму?

– В этой стране аборт – нелегален. Это преступление. Дину посчитали соучастницей преступления.

– Абсурд! – прервал Фишера Саймон. – Она не делала аборт своими руками, она не настаивала на аборте, не склоняла к нему девушку, не заставляла врачей. К тому же, мистер Фишер, вы и без меня знаете, что в Папуа закон об абортах унаследован от законодательства Англии девятнадцатого века. И с тех пор любой врач найдёт, как обосновать аборт в качестве меры, сохраняющей жизнь пациента. Почему на сей раз законники посчитали, что смогут доказать преступный умысел, я вообще не понимаю.

Уж я-то знала не понаслышке, что в случаях с абортами трудно что-либо доказать. Любой медик здесь давно изучил все ходывыходы, аборты делали направо и налево, и никого за это не сажали. Жизнесохраняющие показания никто не отменял, а придумать такие показания и записать их в истории болезни – дело плевое. И почему Динка не обратилась ко мне? Решила не вмешивать? Что за безрассудство!

Дина появилась в сопровождении потного капитана Ламо. Спутанные от липкой жары волосы, бледное худое лицо, синяки под глазами, взгляд, опущенный в землю. Ее было не узнать. Я вгляделась пристальнее: следов насилия вроде бы не видно, но она явно напугана, причём сильно напугана. Дина не смотрела ни на кого, даже на меня. Потрясение, казалось, завладело всем её существом. При виде этого тихого несчастья у меня похолодело всё внутри. Я бросилась к ней и прижала к себе:

– Ну, всё, всё. Всё уже позади. Ты можешь расслабиться. Всё позади. Ты выходишь отсюда. Тебе ничего не грозит. Ты в безопасности. Слышишь меня?

Динка безучастно кивнула, не произнеся ни слова.

– Я обращусь в посольство, – сказала я. – Пусть выразят протест. Саймон, вы тоже должны написать ноту протеста. Это же беззаконие!

– Право ваше, – процедил капитан Ламо. – Мы можем принести свои извинения. Но только если докажут, что действия полиции были незаконны. Потребуется время для расследования данного случая, вы же понимаете. Процедура имеет свою последовательность.

– Разберёмся. – Саймон подтолкнул нас к выходу. – Поехали.

В машине он дал Дине воды и включил кондиционер.

– Думаю, вы обе понимаете, что произошло, не так ли?

Он не трогался с места, барабанил пальцами по рулю.

– Нет, – отозвалась я.

– Дине теперь надо уезжать из страны. Это предупреждение всем нам, что они здесь, на территории своей страны, всесильны. Они привяжутся не к тому, так к другому.

– Я устала и хочу искупаться, – произнесла вдруг Динка глухим голосом. – Можем мы поехать домой?

Саймон кивнул и нажал на газ.

– Я подготовлю все документы, и мы отправим тебя под благовидным предлогом как можно скорее. Ты не сможешь продолжать здесь работать при таких обстоятельствах.

Мы попрощались у ворот нашего дома. Я, всё ещё потрясённая произошедшим, молча вошла в дом и плюхнулась в кресло. У меня было ощущение, что это не Динка, а я сама просидела несколько дней в тюрьме. Динка, не произнося ни слова, направилась прямиком в душ. Проведя там около часа, она наконец вышла. В длинной рубашке, с мокрыми волосами – капельки воды дрожали на кончиках повисших завитков. Она уселась в углу комнаты, словно загнанный зверёк, обхватила колени руками.

– Налить выпить? – спросила я.

Она пожала плечами:

– Дай сигареты. Они там, на подоконнике.

Закурила. С видимым удовольствием глубоко затянулась и задержала дыхание, давая возможность никотину начать своё действие.

– Не ругайся только, ладно?

– Не буду. – Хотя ругаться очень хотелось. Имея подругу-гинеколога, вляпаться в дело о нелегальном аборте надо ещё уметь. – Как всё произошло?

– А знаешь, кто виноват? Папа Римский.

– Ещё что скажешь?

– Думаешь, я сошла с ума? Нет. Просто именно от него идёт эта идиотская идея о том, что предохраняться – это грех. Аборт – ещё больший грех. Только рожать не грех. Беременеть, рожать, опять беременеть, опять рожать... До умопомрачения. До потери здоровья. До смерти. Ватикан... Сделали из папуасов католиков и теперь используют механизм управления их мозгами. Можно ли оценить вред от пропаганды против контрацепции из уст человека, которому миллионы людей верят безоговорочно? Можно ли оценить вред от пропаганды теории, что использование презервативов не защищает от СПИДа, из уст человека, позиция которого для миллионов важнее, чем все исследования мира, слова врачей и любые разумные доводы? Особенно здесь, где религия – главное образование людей? Можно ли оценить, сколько человеческих жизней пострадало от этой слепой веры? На чьей это совести?

– И ты думаешь, я этого не знаю? Не вижу ежедневно этих обескровленных женщин с продырявленными матками и полным брюхом инфекции? Что ты мне рассказываешь? Я только не понимаю, как ты могла пойти куда-то, когда могла бы просто обратиться ко мне. Не понимаю, и всё.

– Да девчонка не отсюда даже, из провинции, той, где недавно извержение вулкана было. Девочку изнасиловали. Она училась здесь, в Морсби. Забеременела. Сначала думала, что отдаст ребенка своей семье. А они возьми и погибни при извержении вулкана. И остальным членам клана ребёнок в лагере переселенцев не нужен – ни денег, ни еды. Когда живёшь на чужом клочке земли, не до чужих проблем.

– И ты решила, что сможешь её проблему решить?

– Я её в лагере пострадавших и нашла, буквально из петли вытащила. Она не хотела жить. Думала, нет выхода. Всё потеряно – семья, учёба, прошлое и настоящее. Только ребёнок от насильника и остался. И я решила привезти её в госпиталь недалеко от их лагеря. Ты ведь знаешь, что они делают это каждый день под прикрытием начавшегося выкидыша, инфицирования и так далее. И ничего. А тут...

– Как вас поймали?

– Она проговорилась кому-то из родни. Те, не знаю по какой причине, заявили в полицию. Там что-то внутрисемейное, проблемы... На ней решили отыграться.

– Да уж лучше бы сюда привезла.

– Не додумалась.

Не додумалась она. Зато теперь надо думать, как её саму побыстрее отправить.

– Что молчишь?

– Ты начинай собираться. Тебя твой начальник, по-моему, уже завтра готов будет посадить в самолет.

– Куда?

– Не куда, а откуда. Отсюда. Куда – не важно.

– Я не поеду.

– Не сходи с ума.

– Я не поеду. У меня не закончено одно дело. Мне нужно ещё пару недель.

– Но организация тебя просто вытурит. Они не захотят больше никаких конфликтов.

– Ну и пусть. Мне не нужна их опека.

– Ну да, конечно. Сидела бы ты сегодня в тюрьме без них как миленькая.

– В тюрьме не так уж плохо... Большинство сидит в ожидании решения суда годами, на процессы нет денег. У одной муж сбил кого-то на дороге, а её посадили за то, что она находилась рядом с мужем в машине. Соучастница, чтоб их... Ждёт решения суда уже два года. Ещё и ребёнок маленький на руках.

– Зачем ты мне это говоришь? Показать, что и ты готова два года ждать, пока докажут, что ты к аборту непричастна? Не прикидывайся смелее и глупее, чем ты есть на самом деле.

– Не знаю... Сама не знаю, зачем говорю. Я устала. Я хочу спать.

Я тоже хотела спать, у меня было накануне тяжёлое дежурство.

Заснуть долго не удавалось. Думала, что запросто могла оказаться на месте Динки. Вот захотят меня прижучить, как врача-иностранца, ведь найдут причину. Не спросила, не объяснила, рядом стояла. А что пыталась спасти жизнь – спишут на обязанность, долг, ответственность.

Чувство ответственности – очень странное чувство. Как, впрочем, и чувство долга. Пожалуй, легче всего живётся тем, кто либо ни во что не верит, то есть абсолютным атеистам, либо тем, кто верит во что-то, в кого-то безоговорочно, без сомнений, без оглядки. Первые, абсолютные атеисты, руководствуются только нормами и правилами, выработанными собственноручно, путем личных переживаний, опираясь только на свой опыт. Поэтому они никому ничего не должны, за свои поступки и жизнь они отвечают только перед собой, могут в любой момент изменить свои правила, как писатель, меняющий ход событий в своей книге.

Люди из второй категории живут по правилам, продиктованным им их Богом, их религией, их верой. У них есть написанные кем-то каноны, догмы, законы, свод правил, установка, как жить. Им легко и просто. На каком-то этапе своей жизни, одни раньше, другие позже, они пришли к выводу, что эта религия – самая верная, они обрели веру и с этого момента всё, что диктует им вера, стало неотъемлемой частью их жизни. Не надо думать, мучиться, как поступить, их Вера даст им ответ на любые вопросы, их духовный наставник разъяснит всё, что непонятно.

Между первыми и вторыми находится огромная масса людей «посередине». Мечущихся. В постоянном поиске. Они не являются счастливыми членами ордена безоговорочной веры, но в то же время подозревают, что Бог или некие высшие силы, влияющие на их жизнь, всё же есть. Верят в это с разной степенью интенсивности. Это посерединчатое состояние осложняет таким людям существование до ужаса. Зная, что есть определённые рамки, границы существования, возможность осуждения или поддержки со стороны не до конца известных сил, серединчатые не знают, чем руководствоваться, чтобы не нарушить эти неведомые правила. Ведь во внушаемые религиями правила они до конца не верят. Считаться лишь со своими личными моральными устоями не хватает духу, или мудрости, или ещё чего-то. Разметки на дороге жизни кажутся им стёртыми, а правила движения – спутанными. Они движутся, как в тумане, на ощупь, ориентируясь на свою интуицию и движение остальных.

Причём, говоря об ответственности, можно связать её не только с религией. Вернее, религией в жизни человека может стать что угодно. Скажем, для одних это работа, для других – семья, для третьих – деньги. Каждый поклоняется своему Богу и оправдывает свои поступки тем, что хочет его Бог. Врач тоже поклоняется своему Богу. Иногда начинает верить, будто сам и есть Бог. Это неверно, но это так. Это опасно. Это приводит к ошибкам. Динка, похоже, тоже возомнила себя вершителем чужих судеб. Не доведёт это до добра, ох не доведёт.

* * *

На работу к нам прислали микроскоп. Спонсоры постарались. И новые рецептурные бланки и формы для анализов. Зато нет сменных простынок для пациенток и тестов на беременность, которые нам ох как нужны. Выдали перчатки – все 12-го размера. А у меня – 6-й. Я тону в них!!! Шить во время операции просто невозможно, к тому же приходится надевать двойные перчатки. Либо самой придётся купить, либо стучаться к начальству. Впрочем, у начальства сейчас проблемы поважнее. Воды нет. В городе вообще нелады с водой. Дело в том, что землевладельцы, на земле которых находится водохранилище, давно уже требуют от правительства выплаты денег за аренду земли и всё никак не дождутся. На этот раз они решили перекрыть воду, пригрозив таким образом правительству. И что, вы думаете, сделало правительство? Заплатило? Нет, обратилось с душещипательной речью, где обвинило землевладельцев в страданиях детей и стариков, оставшихся без воды. Очень мудрое решение проблемы... Надеюсь, скоро поставки воды наладятся.

Приходится пересматривать свои подходы к обследованию пар на бесплодие. Когда пара приходит с проблемами бесплодия, принято начинать с обследования мужа (легче и быстрее выявить мужское бесплодие, прежде чем затевать долгую процедуру с женщиной). Здесь же – всё с точностью до наоборот. Оказалось, врач тянет до последнего с обследованием мужчины, так как в случае мужской «состоятельности» тот сразу же бросает жену, не дожидаясь, смогут её вылечить или нет. А зачем? Ведь он может всегда найти другую. Чем ближе общество к первобытному срою, тем сильнее работает закон джунглей. При этом женщины гордятся своими мужчинами. Иностранцы вот дружно негодуют: какие здесь мужчины злые, агрессивные, да как плохо относятся к своим жёнам, бьют и так далее. Но, на мой взгляд, негодовать надо по другому поводу – женщины здешние совершенно этим не возмущены! Сколько приходит ко мне пациенток, по ходу дела рассказывающих, что потеряли ребёнка после того, как муж поколотил ногами по животу, или что муж дома не живёт, а если приходит, то только для того, чтобы принести новую инфекцию, и тому подобные истории. Думаете, они это с возмущением рассказывают? Отнюдь. По-моему, если соседская свинья забежит на их двор, это вызовет больший шквал негодования. Когда я пытаюсь встряхнуть их: «Ну, как же так? Это же ужас! И вы хотите ещё ребенка от такого мужа?» – в ответ слышу (спокойно, с улыбкой и даже с оттенком гордости): «Наши мужчины такие, да».

Бесконечные семинары и проекты по искоренению насилия в семьях, спонсируемые извне, не приведут ни к каким результатам, пока сами женщины будут воспринимать этот факт как нормальное явление. Грустно и обидно за этих женщин и их дочерей. Сегодня привели девочку, изнасилованную под дулом пистолета. Больше всего поразили глаза. Я не знаю, сколько ей понадобится времени ужиться с этим.

Правда, иногда и такое услышать можно:

– Доктор, я так рада, что вы нашли у моего мужа бесплодие!

– Почему?

– Так он столько измывался надо мной, мол, это я ущербная, грозился выкинуть меня из дому! А теперь пусть только пикнет!!!

Но подобное случается редко. Чаще все же мои пациентки запуганные, бесправные. Им нужен ребёнок и только ребёнок. Всем отделением уговаривали двух мамочек на перевязку труб.

Одна, с пороком сердца, еле выжившая в эти (вторые её) роды, орала на врачей, что они насилуют её волю, что она не хочет перевязки, что если она и умрёт, хоронить будет её семья, а не врачи, так какая им разница? А ребёночек – просто ангелочек. А она еле дышит даже вне родов...

Вторая, ВИЧ-инфицированная, рассуждала, что ей всё равно умирать, зачем ещё мучить себя дополнительными процедурами. А пожить дольше для своего ребёнка и не родить ещё одного с возможностью заразить его – это её как-то мало заботит.

Так и не смогли уговорить ни первую, ни вторую. Права человека. Да.

Динка вот всё продолжает бороться за права женщин. По-своему. Она так и не уехала. Зато дело об аборте получило продолжение. Через несколько дней после освобождения Динки из тюрьмы я пришла домой и удивилась звукам на втором этаже нашего дома. Динка была вновь в отъезде, и я не ожидала гостей. Голосов не было слышно, лишь шаги. Я поднялась. На лестнице показалась Динка, выглядела она устало:

– Поднимайся сюда. Мне нужна твоя помощь.

– Ты когда приехала?

– Недавно. Пойдём.

Окна нашей гостевой спальни были зашторены плотными цветастыми занавесками, но солнечные лучи всё равно пробивались сквозь них, разрушая задуманный полумрак. Небольшая комнатка вмещала в себя лишь кровать и стул рядом с ней. Возле кровати стоял пластиковый тазик с водой. На кровати лежала молоденькая папуаска. Она спала. Пышные кудрявые волосы подчёркивали ненормальную худобу девушки, обтянутые кожей скулы. Дина подошла к ней и осторожным движением обтёрла мокрым полотенцем.

– Приподними её, я хочу поменять простыни, они влажные.

Я приблизилась к кровати. От девушки несло запахом гноя и близкой смерти. Да, да, у смерти есть какой-то необъяснимый запах. А может, это просто врачебная интуиция. Я пощупала пульс. Слабый, нитевидный. Слизистые коньюктив – почти белые. Она даже не реагировала на мои прикосновения.

– Кто это?

– Та самая девушка, из-за которой меня хотели упечь за решётку.

– Как это – та самая? И что она здесь делает? Она при смерти, зачем ты её приволокла домой?

– Так и есть. Когда они поймали нас в госпитале на месте, так сказать, преступления, они её тоже, естественно, арестовали. Но кто-то из акушерок успел вручить ей таблетки, вызывающие аборт. Она их выпила, и в тюрьме у неё началось сильное кровотечение. Она бы там умерла. Сегодня рано утром я взяла её под залог.

– Дина, её необходимо срочно везти в больницу. Как я смогу ей помочь здесь? У меня под рукой нет ни инструментов, ни крови, ничего.

– Но, наверное, теперь, когда она умирает, лечить её – легально?

– Я бы и раньше ей помогла так, что комар носа не подточил бы. Но ты же сначала делаешь, потом думаешь. Давай обернем её одеялом и отнесём в машину. Похоже, времени у нас мало.

Молодую женщину мы спасли. Кровь, антибиотики, кюретаж матки, окситоцин. В этой стране смерть оказывает женщинам услугу своим приближением, даёт им право на нормальную медицинскую помощь. В одиночку мы не в состоянии с этим бороться. Можем помочь единицам, а что делать остальным?

Радует, что акушерки меня поддерживают. Они и сами понимают абсурдность сложившейся ситуации. Недавно они буквально грудью встали на мою защиту. Случилось это, когда вождь одного племени пришел ко мне с делегацией делать строгий выговор – не надо, мол, учить их женщин тому, что двое детей – это хорошо, а десять – уже не очень.

Причина весьма простая. «У нас в деревне, – сказал он, – одна забота – как защититься от соседних племен во время межплеменных войн. Если у нас в каждой семье будет по два ребенка, кто будет защищать деревню? Всех перебьют. А если шестьсемь – то половину перебьют, а половина даст отпор. Образование? Зачем оно нам? Земля нас кормит, что ещё надо? Нам нужны люди – чем больше, тем лучше. Здоровье женщины? Главное – чтобы мужчин было побольше здоровых. Иначе нас не будут бояться другие племена. А вы, доктор, вредите нам!»

Делегация имела весьма грозный вид, кабаньи клыки в ноздрях, татуировки. Стало страшновато. Но тут вступились мои помощницы, в один голос дав отпор незваным гостям. Уж не знаю, что они там сказали, но гости ушли, пожав мне руку.

* * *

Я уже поняла, что спрашивать женщин о жалобах здесь надо долго и терпеливо, так как только к концу выяснишь, в чём дело. Но сегодняшний случай – исключительный по содержанию. Женщину направили из одной клиники через другую, в общем, ко мне она попала уже после трёх записей осмотров. Везде написано одно и то же. Кровотечение четыре дня, слабость и т.д.

– Задержка была?

– Да нет.

– На беременность проверяли?

– Нет.

– Деньги на тест есть? Проверим?

– Хорошо.

Дальше спрашиваю. Прикидываю, обдумываю, что с ней делать, и уже в конце задаю вопрос:

– Что-то ещё необычное заметили в своём состоянии?

– Да, доктор. В воскресенье заметила, как выпал ребенок размером в ладонь.

И ни в одном, ни в одном из осмотров не отмечено, что женщина-то была беременна 20 недель! И сама она начинает рассказ с чего угодно, но не с этого! Незначительная деталь... И ведь не скажет, что больно, что страдает. Вообще, любопытно, что папуасские женщины очень терпеливые, они практически беззвучны во время родов. То есть терпеливы к боли, лишь иногда стонут. Крик в родовом отделении – редкость. При этом обезболивание здесь – непозволительная роскошь (я не говорю об операциях, конечно). Про другие страны не знаю, но знаю, что у нас дома, в наших роддомах, крик, а то и истерика во время родов – обычное дело. И это понятно – боль-то ужасная. Непонятно, почему папуасские женщины так стойко терпят её? Неужели настолько привыкли к боли и страданиям с детства, что уже и не замечают?

Впрочем, это характерно для многих развивающихся стран. Когда я работала в Западной Африке, в Гамбии, наблюдала ту же картину. Женщины привыкли терпеть боль. Привыкли не жаловаться. Там я вообще не могла на своих пациенток без боли в сердце смотреть. Ведь более 80% из них подверглись так называемому женскому обрезанию. Им в раннем детстве вырезают либо клитор, либо и клитор и малые половые губы, концы раны затем сшивают или просто складывают вместе, оставляя лишь небольшое отверстие для менструальных выделений. А в день свадьбы вновь разрезают, отдавая мужу для акта любви, который ничего, кроме боли, в женщине, естественно, не вызывает. В Папуа – Новой Гвинее девочек не обрезали, но об этой традиции мне напомнила встреча с писательницей из Западной Африки, которую притащила к нам домой конечно же Динка. Она любила приводить в гости необычных визитеров. На этот раз привела писательницу, Разинат Мухедди, которая собиралась вскоре опубликовать книгу, посвящённую обрезанию девочек. В современной Нигерии эта варварская процедура стала уже редкостью, но проблема всё же ещё не решена до конца. Разинат долгое время работала в сообществах по просвещению женщин о вреде обрезания и накопила немало интересной информации. По её словам, девочкам в Нигерии раньше внушали, что, если они не обрезаны, это видно даже по походке и замуж их никто никогда не возьмёт. Девочки верили, конечно.

Муж обрезанной женщины часто оставался недоволен её холодностью и жалобами на боль в постели и в итоге требовал у её родни дополнительную плату за такую жену. Кроме того, заканчивалось это тем, что он изменял, причём как раз с теми самыми «грязными», необрезанными женщинами, на которых никто не хотел жениться. Часто Разинат слышала рассказы о том, что женщины, в отчаянных попытках узнать, что же с ними не так, пробовали искать связи на стороне, пить всякие настои, полученные от колдунов, с целью оживить свое либидо. Стремясь поставить изначально во главе угла снижение сексуального желания у женщины, укрепить её верность мужу и тем самым уберечь семьи от разрушения, в итоге сторонники жестокой традиции добились противоположного.

В тот вечер, когда к нам в гости пришла Разинат рассказать о своей книге, меня угораздило привести с собой коллегу, ганийского доктора Одойа, гинеколога, которая жила и работала в центральном госпитале Порт-Морсби последние лет десять. Одойа была из тех женщин, присутствия которых нельзя не заметить. Говорила громко и не церемонилась, если не соглашалась. К тому же она имела весьма скептический взгляд на идею о необходимости превращения стран «третьего мира» в подобие стран развитых, считала, что у каждого свой путь.

Я решила, что доктору Одойа будет интересно послушать писателя со своего континента, но не учла, что её взгляд на проблему может не совпадать с позицией Разинат. И конечно же в разгар пламенной речи Разинат доктор Одойа не выдержала.

– Мы должны положить конец этому варварству, – взывала Разинат. – И мы, и врачи, и общественные деятели. Все должны принять участие. Мы должны действовать через умы людей, привлекая весь мир к проблеме, к осуждению...

– Вы думаете, мировое осуждение поможет? – поинтересовалась Одойа, изломив брови. Её цветастый тюрбан на голове слегка колыхнулся.

Разинат несколько опешила. До этого ей никто не возражал.

– Поможет показать, что африканцы не правы, продолжая эту традицию.

– А судьи кто? Европейцы?

– Но они-то, по крайней мере, не калечат своих детей.

– Вы как-то идеализируете европейцев. Впрочем, как большинство людей, оказавшихся на перепутье культур.

– Но Одойа, – вмешалась я, – ты же не станешь защищать обрезание! Уж кому-кому, как не тебе, знать, к чему это приводит у бедных девочек. Помнишь, как мы обсуждали наших пациенток с зарубцованными мочевыводящими отверстиями? С инфекцией? С кровотечением? А акушерские свищи чего стоят? Или, по-твоему, выведение мочи и кала через влагалище после родов достойная плата за традиции?

– Подожди, – невозмутимо ответила Одойа, поправив рукава необъятного платья. – Это всё понятно. Но давайте посмотрим на это с другого угла. Возьмём тех же безгрешных европейцев, к мнению которых мы так охотно апеллируем. Что они делают со своими детьми? Отправляют двенадцатии тринадцатилетних дочерей под нож – на пластическую операцию, дабы исправить лопоухость, выровнять носик, заменяют здоровые зубы металлокерамикой идеальной формы, а уж чего стоят многочисленные диеты?

– Но это же из чисто эстетических соображений, ради красоты, а не ради ублажения блюстителей безумных традиций, – произнесла Разинат, не понимая, как вообще можно об этом спорить.

– Как посмотреть. Кто сказал, что лопоухость или кривые зубы некрасивы? Общество. То есть общество задало параметры, а люди бросаются следовать этому, даже путём операций. Отбросим в сторону гигиену и условия, в которых это всё делается. Оставим только суть. И обрезание, и косметические операции у подростков имеют единую цель – удовлетворить запросы общества, в котором они живут, улучшить шансы девочки создать семью, в конце концов.

– Ну знаете, доктор, – протянула Разинат, совершенно растерявшись от такого разговора. – Пластические операции хоть делают людей счастливыми, меняя внешность к лучшему по субъективным меркам, а варварское обрезание – только калечит.

Одойа улыбнулась покровительственной улыбкой:

– Счастливыми? Весьма относительно. Пластическая хирургия очень немногих делает счастливыми, потому что чаще всего оказывается, что нос, глаза, грудь – новые, а проблемы всё те же. Никто не именует женщину, которая ради традиционного восприятия «большая грудь, миндалевидный разрез глаз, тонкий нос – это красиво» ложится под нож, – дикаркой или варваркой. Все понимают, что по субъективным причинам ей это необходимо.

Разинат вспыхнула. Она и сама делала пластическую операцию, исправляя форму носа. Специально ездила ради этого в Англию. Счастье её продержалось несколько месяцев, до очередной неудачи в личной жизни. Но ведь доктор Одойа не её имела в виду?

– И потом, – продолжала Одойа, заведясь, – африканская мать отдаёт дочь под нож повитухи, повинуясь тем же страхам за счастье своего ребёнка. Необрезанную замуж не возьмут, и жизнь у неё не сложится, и в общине осудят, и семья изгоем станет. Тут ведь много факторов.

– А мне кажется, – тихо сказала Динка, до этого хранившая молчание, – главное отличие – это осознанность выбора. Африканских девочек никто не спрашивает. Это ведь не норма.

– Нет, не норма. Но уверена, при сложившемся давлении общества они бы соглашались на это, если бы хотели продолжать свою жизнь в рамках их родной общины, выйти замуж, родить детей. Потому что для них это – норма. Все те, кто кричит «ах, дикари!», забывают о праве африканцев на собственную норму.

– И что же, по-вашему, ничего делать не надо? – возмутилась Разинат, скомкав салфетку в руке.

– Надо. Но действовать не простым осуждением и криками «ату!». Надо создать условия, когда это перестанет быть нормой. Когда женщина окажется защищённой и сильной, а значит, не будет в такой мере зависеть от влияния общины. Хотя это очень сложно.

– Но ведь в некоторых африканских странах этого всё же добились, – сказала Динка. – Но начинали не прямо с вопроса обрезания, а с вопросов образования, увеличения количества рабочих мест, укрепления позиции женщины. После этого стало возможным обсуждать и запрещать обрезание эффективно. И есть страны, где это практикуют единицы. Есть, где это осталось в виде наказания за прелюбодеяние, например. Хотя до конца пути ещё ох как далеко.

– Согласна я с вами, Дина, – вздохнула Одойа. – Просто хочу дать вам возможность посмотреть на это с другой стороны. Обвинять легко, а найти эффективный путь решения проблемы – сложно. Дайте женщине образование, работу, экономическую независимость, и она сама начнет решать, что ей делать с собственным телом.

Заметив, что Разинат спасовала и не могла найти аргументов, я сменила тему разговора. А после встречи мы ещё долго говорили с Динкой о том, что такой подход к проблеме, как простое осуждение традиций, не даёт никаких результатов. Трудно быть богом, да, но только ещё труднее не опуститься до банального разделения стран на «первые» и «третьи», примеряя стандарты привычного к миру, который просто не понимаешь.

* * *

«Добро пожаловать в рай!» – гласят надписи повсюду в Порту-Морсби. Но это для туристов. Сами папуасы перефразируют приветствие:

– Добро пожаловать в страну неожиданностей!

Пожалуй, соглашусь с ними. Самое интересное, что они, коренные жители Папуа – Новой Гвинеи, не считают, что живут плохо. Они не видят, что по нашим меркам жизнь их просто ужасна. Они никуда не торопятся, не жалуются на жизнь и по-своему счастливы. Иногда я думаю, что им тоже жалко нас – вечно спешащих куда-то, вечно недовольных тем, что имеем, вечно борющихся за лучшую жизнь... Развитые страны помогают развивающимся уже более пятидесяти лет. Ежегодно на среднестатистического африканца, к примеру, приходится около двадцати четырёх американских долларов внешней помощи, что составляет почти половину его годового дохода. Но результат – минимальный. Большая часть денег уходит в карманы коррумпированных правительств, в реальности африканцу остается не больше трёх-четырёх долларов в лучшем случае. То есть ровно столько, чтобы Африка не захлебнулась в нищете окончательно. Гуманитарные организации врываются в развивающиеся страны со своими проектами, пытаясь всё переделать там на западный лад. Но пока это не принесло ожидаемых результатов. Африка – это Африка. Как Папуа– Новая Гвинея – это Папуа—Новая Гвинея. Это действительно другая планета. Другой мир. Мы их жалеем, и это наша ошибка. Если мы поймём, какие они, как они живут, нам легче будет принять, что они просто другие, и это не хорошо и не плохо. Это факт. Мы думаем, что можем изменить их жизнь, переделав под «наши» стандарты. А они не хотят других стандартов. Они хотят лучше жить, но так, чтобы при этом ничего в укладе их жизни не изменилось. Зачем нам, белым, техника, новые технологии? Потому что мы без них, как без рук, уже не проживём. А они проживут. Они поприветствуют цивилизацию, но обойдутся и без неё, если так звёзды расположатся. А мы, в частности, врачи, готовы лишь предложить свои знания, свои руки, чтобы помочь вылечить тех, кто в этом нуждается. И обучить других, не ломая их, оставив после себя команду обученных специалистов, способных продолжить налаженную нами работу. И тогда можно будет уехать домой с легким сердцем, завоевав уважение и признание, с чувством громадного удовлетворения от проделанной работы и с любовью к стране, где провёл не один год и вылечил не одного пациента. Эти страны становятся словно бы частью твоего существа. Хотя, возможно, о тебе самой никто и не вспомнит через пару лет – всё равно крупица тебя останется там, и однажды ты опять соберёшь чемоданы и сядешь в самолет...

Сергей Фаголов

Токса

Все совпадения фамилий персонажей с реальными людьми носят абсолютно случайный характер.

В питерскую токсикологию я устроился в середине 80-х.

Студентство – занятие благородное, но надо же и выпивать на что-то. Не говоря уже про изредка пожрать. Посанитарив в нескольких местах и даже в аптеке грузчиком поработав, пришёл я к целой серии неутешительных выводов.

1) В больнице и без меня уже всё украдено.

2) В аптеке все воруют согласно субординации, а я всего-навсего грузчик. Mожно было, конечно, попереть полбочки вазелина. Но на фига?

3) Очень нужны деньги.

В общем, надо было что-то делать. И тут встречаю на улице знакомую, которая говорит, что у них в больнице человека в приёмный ищут. А там надбавки, график удобный, все дела. «Судьба», – подумал я.

– Да ты ведь ещё единоборствами всякими занимался! Всё, приходи завтра!

И разбежались. Фраза про единоборства меня озадачила. Но надбавки были интереснее.

В общем, пришёл я назавтра. Быстро (как-то очень быстро) провели через кадры. А работа, говорят, – ничего сложного, на месте и разберёшься. Вот прямо сейчас на смену и заступай!

Опа... А с другой стороны, почему нет?

Приводят меня на место, и тут до меня что-то смутно доходить начинает. Запашок. В общем, воняет. Сильно воняет. Блевотиной и ещё много чем.

За столом сидит Лариса. Дежурный доктор (в прошлом мастер спорта по вольной борьбе, как потом выяснилось) на её фоне выглядел неубедительно и как-то терялся. Сидя вполоборота, она спросила:

– Это что за?

– Это Серёжа, – неуверенно как-то ответила старшая сестра больницы.

И тут из-за железной двери озвучили что-то вроде:

– Б...-козлы-нах-порву-б...-нах-я-в-Mордовии-семерик-б...-мотал-порву-всех-нах.

С надрывом, от души, надо сказать, было исполнено. Мне почему-то стало тревожно и маятно. Старшая под шумок слиняла, оставив меня во всём этом. Стою. Молчу. Народ тоже держит паузу и чувствует себя явно неуютно.

– Да мы тут, эта, обедаем. Ты сам-то ел?

– Обедал уже, – говорю.

И тут Лариса, посмотрев на меня оценивающе, спросила:

– А выпить – выпьешь?

– Ну... да!

Атмосфера слегка разрядилась. Уже не таясь, доктор вынул из шкафа бутыль «Молдавского Белого» и накатил мне по краешек. Отступать было некуда.

Тогда я, «чтобы в присутствии дамы выглядеть хватом, исполнил стакан в полтора выхлеба прогнувшись».

– В общем, баба´нькой[2] будешь, – ехидно сказала Ларка. С этого момента мы подружились.

И вот сижу я в «приёмнике», никого не трогаю. И тут шум, гам, менты, «скорая»:

– Это ваше!

– Да пошли вы!

– А он растворитель пил!

– А суицид кто лечить будет!

Бардак, короче. Привезли какое-то чмо приблатнённое. Он растворителя выпил и давай прохожих цеплять. Его и повинтили, а он по дороге в отделение сигаретным фильтром запястья поцарапал: «Жить не буду – менты достали». Баклан кухонный. А делать-то что? Растворитель пил? Пил. Его только ленивый не пил. Вены резал? Ну, громко сказано, но, в теории, мог. В итоге всем ясно, что пациент – дурошлеп городской, обыкновенный. А официально? Цитирую: «Отравление суррогатами алкоголя, суицидная попытка». Придётся лечить, ибо профиль наш.

А от чего лечить-то? Сую его в отсадник, иду учиться дальше.

Через какое-то время решил проверить, как у него дела там. Смотрю в глазок – никого. Открываю, захожу. И понимаю, что попал. Этот гад за дверью прятался, в слепой зоне. Я зашёл, а он мне сзади на шею. Ладно, плавали. Резко бью затылком в лицо, локтём в печень, пяткой по голени. Мимо. Удар держит.

Причём душит конкретно, грамотно. Пытаюсь его через спину бросить – тут же получаю под колено. Падаем. Душит, сука. При этом пытается ещё и шею сломать. Мало того, что он явно сильнее, так ещё и боец опытный. Ноги мои своими отхватил, позвоночник трещит, больно и душно. Дзюдоист хренов. Чую, кирдык мне приходит. Дышу уже через раз, сознание спутанное, и что самое обидное – за ту же зарплату.

И тут вбегает Лариска. Про неё, на самом деле, отдельную книгу писать надо. В жанре героической саги. Метр восемьдесят два, грудь – ну даже не знаю. Не меньше пятого. Дежурная сестра. Наставник, ветеран движения, друг, профи. Надёжная, как атомный бункер. И, как атомная же война, беспощадная.

– Сука!!! МОЮ НЯНЕЧКУ[3] ОБИЖАТЬ!

И тут чувствую – свобода! А дальше – как в финале чемпионата мира по боксу. Этот ублюдок даже закрыться не успел.

Прямой в печень-апперкот-джеб. Классика! ...семь, восемь, девять. Аут! Туловище.

Ларка ко мне кидается, губы дрожат:

– Сергуня! Ты как? А? Нормально? Может, спиртику?

А я и сказать-то не могу ничего. Связки отекли, сосуды в склерах полопались, шея как из-под поезда... Только глазами лупаю благодарно.

К груди меня прижимает (тут я, кстати, чуть реально не задохнулся), аккуратно так, чтоб ещё больше не повредить. И по голове гладит, как маленького. Ничего, отошёл.

А через 10 минут привезли девушку Таню двадцати пяти лет, нажравшуюся барбитуратов, и я впервые в жизни затолкал желудочный зонд в лёгкие, получил за это справедливое замечание старших товарищей и больше так никогда не делал.

А козла этого мы обратно ментам сдали. Упакованного. С характеристикой. Пусть там попробует кому-нибудь шею свернуть, ниндзя уценённый.

Но главным контингентом у нас были суицидники. Которые или таблеточек нажрутся, или ещё какой дряни ядовитой. Плюс наркоманы с передозом.

Господи, чего только народ не жрал! Отдельный трактат написать можно. А вот наверняка отравиться – это искусство целое. Тоже, как выяснилось, уметь надо.

Так вот. Привозят тётеньку. Лет пятидесяти пяти. Чего уж там у неё в жизни не срослось, не помню, но решила она это безобразие прекратить. При этом ничего умнее не придумала, как уксусу выпить. Некоторые уксусной эссенцией травиться пытаются, но её не выпьешь. Глотка сразу спазмируется, ожог полости рта, но не более. Чаще всего. И хрен бы с ним, но суицид, однако. А это уже в психиатрической юрисдикции. Значит, надо лечить, чтобы потом с психиатром познакомить. А какое тут лечение показано? Промывание желудка, да и всё, пожалуй.

Официальный порядок гласит – промывание производится бригадой «скорой». Если возможность есть. Если нет – то уже у нас. Вы пробовали когда-нибудь промыть желудок человеку, который этих ваших устремлений не разделяет? И не советую. Особенно, если в пределах досягаемости нет специального зонда и спецкресла. Вот они и не мыли почти никогда. У нас-то удобнее, быстрее, родственники под ногами не путаются, всё необходимое под рукой.

И тут доктор, который тётеньку привёз, начал говорить. Много и не по делу.

Наезжаeт: мол, грязно тут, то не так, это не так, то, что так, – тоже не так.

Разозлил он меня. Твоё-то какое дело, милай? Ты больную промывал? Нет? Ах, не мог? А что так? Ай-ай-ай... Так возьми зонд в ручки, вон он, в ведёрке свернулся. А фельдшерица твоя толстозадая всячески пусть содействует. Я же пока бумаги оформлю, моё дело маленькое. Только зонд в лёгкие не засунь, ладно?

Сижу, документы заполняю. И чувствую, что-то не то. До боли знакомый звуковой ряд что-то лишнее содержит. Какое-то «шарк-шарк-шарк» вклинивается в привычное уху «aaa-оооо-буээээ». А там его быть не должно. Звучит фальшиво и настораживающе. Выпрыгиваю из-за стола, влетаю в промывочную... Опоздал.

Что за «шарк-шарк-шарк» меня так напугал, спросите? А это умный доктор решил уксус в желудке у тёти нейтрализовать. Содой, которую он с этим звуком в ковшике растворил. Химию вспомнил, отличник. А то, что оба желудочных сфинктера спазмированы и углекислому газу, в процессе реакции выделяющемуся, куда-то деваться надо?.. Не, это уже второй вопрос, сложный.

Когда я влетел, он ковш с содой уже внутрь залил. Тётенька и взорвалась. Натурально. Изнутри. Добилась своего, болезная.

Доктора потом всяко наказывали, я отбрыкался, но усвоил: дурак при исполнении – он страшный.

А если он при этом ещё и врач – то страшнее некуда.

Особенно ярко в нашей повседневности играла всеми своими гранями тема алкоголизма. Сама по себе проблема в России имеет свою специфику, непонятную западному обывателю. Поскольку буржуазная ограниченность не позволяет ему взглянуть на вопрос, разорвав шаблон ассортимента стандартного liquor store.

По части употребления спиртосодержащих жидкостей мнений существует множество. Сторонники идеи, что пить надо меньше, ровно как и считающие, что, наоборот, пить надо больше, сходятся в главном – пить надо. Дальше – вопрос ассортимента, возможных сочетаний напитков, фантазии и настроения. Точек зрения на эти вопросы много, ибо на вкус и цвет – главное, чтобы хватило. Хотя ещё раз всё равно бежать придётся.

Кто-то предпочитает водку, кто-то коньяк. Кому-то ближе портвейны. Ассортимент современных винных, парфюмерных и хозяйственных магазинов даёт достаточный простор для самовыражения трудящихся. Всё зависит от темперамента и финансовых потенций. Один мой знакомый, преподаватель ВУЗа, между прочим, всем коньякам предпочитал одеколон «Айвенго». Ну, каприз у человека!

Даже если рассмотреть вкратце годные к употреблению жидкости – толстенный фолиант получится. Одеколоны, клей БФ, разная бытовая химия, медицинские настойки и прочая – всё это люди пьют и при определённом навыке живут до ста лет. Или до двадцати пяти. Тут как повезёт.

Но ведь такое иногда употребляют! Вот взять чемеричную воду. От вшей. От блох тоже, говорят, хорошо помогает. Это ж только название – вода. Настойка это, на спирту, соответственно. Но чемеричная. На чемеричном корне. Ядовитом очень. Даже вши дохнут, а им ядерный взрыв – тьфу.

Штука, на самом деле, очень удобная в плане диагностики. Если за 25 метров слышно, что больной трудолюбиво и безостановочно блюёт – садись, пиши диагноз. «Отравление чемеричной водой». 100 из 100. Если бы олимпийский комитет одобрил соревнования по скоростному блёву в длину – чемеричники были бы вне конкуренции. Тут только уворачиваться успевай, предварительно взяв поправку на ветер. Бо после того как – халат можно выбрасывать.

Ну, скажете, бывает. Ошибся человек. Фармакологию в своём ПТУ прогуливал, не знал побочных эффектов. Первый раз. Но ведь они раз в две недели поступали!

– Ты что, забыл, как от этой дряни лечился?

– Не..бу-ээээ..т.

– А зачем опять пил?

– Но ведь.. бу-эээ-ыыы-ооо.. на спирту же..эээ..

Про парфюмерию и бытовую химию – тут тоже многотомные труды писать можно.

Kак-то в отсаднике бомжик отсыпался. Под динамическим, так сказать, наблюдением. (Это чтоб блевотиной не захлебнулся, прошу прощения у дам.) Из бывших интеллигентов. То про конвертацию рубля пургу гнал и даже Сальвадора Дали зачем-то приплёл. Начитался предисловий и харизматического эрудита изобразить пытался. Полночи, зараза, бубнил, пока не уснул крепким, но чутким сном алкоголика.

А под утро смотрю – в себя вроде пришёл и на волю запросился. Мне-то что, жалко, что ли? Вот только на улице минус двадцать. Бомжик же – в свитерочке сиротском, штанах с кедами и, плюс–минус, всё. Я ж не зверь, выдал ему, что Б-г послал, а другие амбулаторные больные побрезговали. Шапку какую-то, шарф, даже перчатки нашёл. А он стоит и мямлит. Пригляделся – а мужика-то конкретно колбасит. Трясёт так, что у меня сейф ходуном ходит. Это вам не интеллигентское похмельное томление с трёхсот граммов андроповки. Тут клиника с патогенезом, всё по-взрослому. Короче, человека надо спасать. А как? В тумбочке шаром покати – бойцы из пьяной травмы заходили харчиться. Следовательно, одеколона можно даже не искать. Спирт отделенческий – тоже, как бы это помягче... Да и не распространялось моё человеколюбие так далеко – спирт на бомжей переводить. Самим не хватает. Но делать что-то для спасения человеческой жизни надо! Пошёл скрести по сусекам.

Нашёлся сиротливый, пыльный флакон дезодоранта «Круиз» производства братской Болгарии. Далее остро встал вопрос чисто технического свойства – как? Hе под язык же пшикать. Да и не было твёрдой уверенности, что ночной кошмар балканских парфюмеров внутрь можно. Вон, даже народ из спецухи побрезговал, а это о многом говорит. Сижу в раздумьях. И тут бомжик, осторожно так, флакон у меня из рук извлекает и оглядывается. По глазам вижу – стакан ищет. Даю. Дальше – иллюзион. Куском пластыря заклинивает пимпочку на флаконе, в стакан его опустив предварительно, и с видом превосходства мастера над практикантом просит ещё один стакан. Для запивки. Степенно так, уже без ажитации. Водички из-под крана набрал и лицом зашевелил хищно, в предвкушении.

И тут в воздухе запахло... Mеня аж чуть из помещения не вынесло! Карбофос нюхал, изонитрилы нюхал, метилмеркаптан! Но «Круиз» – это я вам доложу...

– Ты, козёл!– говорю. – Мне ещё смену напарнику сдавать! Он же меня в сортире утопит!!! Ему тут сутки сидеть без вентиляции!

В этот момент дезодорант себя исчерпал. Чёрт с ним, с запахом, но неужели выпьет?! В отчаянной решимости досмотреть этот триллер до конца затихаю и жду развязки.

И тут этот лишенец заглатывает дезодорант, даже флакон из стакана не вынув, лишь пальцем его аристократично придерживая. И, степенно так, водичкой осаживает. Дальше – как в кино. Руки трястись перестают, сам розовеет, взгляд проясняется. Ожил человек! А вы говорите – суррогаты, суррогаты. В общем, «жизнь в очередной раз победила смерть неизвестным науке способом».

Он мне на радостях весь отсадник так от продуктов жизнедеятельности отскрёб, хоть комиссию из горздрава приводи! И ушёл. B честно заработанных перчатках.

Опять же, поскольку половина контингента поступала либо в наручниках, либо со справкой об освобождении, с правоохранительными структурами приходилось контактировать постоянно, от ДПС до прокуратуры. То они нас защищали, то, наоборот, изо всех сил от них защищаться приходилось. Странны и запутанны были наши отношения.

Привозят мужика по «скорой». Что характерно, из ментовки. Mужик – никакой совсем. Кома – два. То есть на внешние воздействия ещё реагирует, но неохотно и вяло. И выхлоп от него такой, что аж глаза ест.

И вот не нравится он мне, и всё. Ну, сами посудите. Одет очень пристойно, даже дорого. Ни денег, ни документов, ни прочих материальных ценностей жёлтого металла. А судя по хабитусу, должны бы быть. Ну, хотя бы гайка типа «перстень-печатка», граммов на семьдесят. А нету. И запах какой-то подозрительный. Как будто менты «скорую» вызвали, сдали его, а он уже в машине граммов девятьсот опростал. Или даже литр. Cвежий уж больно выхлоп. До перегара ещё часов пять. Вот вы спросите – а твои какие проблемы? Есть больной, лечи. Нет, тут не так просто всё.

Дело в том, что менты (плохие, естественно, которые оборотни в погонах) что делали? Берут человека с улицы, лишают имущества, огуливают рукавицей с песком по затылку пару раз, стакан водки (или чего не жалко) в рот, и в «03» звонят:

– Мы тут невнятного товарища подобрали, а от него пахнет. Не иначе, отравление! Суррогатами алкоголя!

Очень модное слово было. Даже лосьон «Пингвин» им обзывали. А народ пил и нахваливал. Апельсиновый ликёр в чистом виде, только вдвое крепче. Деликатес, если кто понимает, конечно.

В итоге – лечишь интоксикацию, а там череп. Больной помер, а ты отписывайся, почему такой мудак и от черепа его не лечил. А это вообще не наш профиль, на это травматологи есть.

Стараясь не дышать, заглядываю я этому деятелю в глаза. Ну, что и требовалось доказать. Один зрачок больше другого раза в два. Анизокория[4]. Соответственно, череп. Причём ментовского авторства явно.

Теперь быстро. Вызваниваю дежурного лекаря, объясняю про ментовский череп. Тот прилетает, весь в мыле, я звоню в нейрохирургию, все забегали, все при деле. И тут смотрю, доктор заскучал как-то, огонь в глазах погас, даже плечи поникли. Я аж вспотел.

– Что, всё?..

– Серёжа, иди на хрен. Я уже вторые сутки на работе, а ты меня дёргаешь. Даже пожрать не успел.

– A череп? Там же анизокория такая, что...

– Слушай, ты эту свою анизохерию нашёл, ты её и лечи.

– ???

Подскакиваю к каталке. Веки мужику раздвигаю, смотрю. Так вот же она! Не делась никуда. Не ошибся, не показалось. Клиент живой ещё, слава Б-гу.

И тут усталый доктор, с тоской на меня глядя, подходит к товарищу с другой стороны.

Дальше попробуйте поставить себя на моё место.

Врач, склонившись над телом больного, медленно достаёт из кармана психиатрический ключ. (Hа самом деле, ручка дверная обыкновенная. Страшная вещь в умелых руках.) Медленно раздвигает больному веки. Медленно, но сильно, бьёт его ключом в глаз. Tихий, надтреснутоглухой звук заметался между стен приёмного покоя...

Глаз был стеклянный. Соответственно, анизокория у него была хроническая. По жизни. А я начитался учебников и полез спасать человечество, не дав доктору нормально пообедать. За что и был наказан, схлопотав наряд вне очереди в виде командировки за портвейном по морозу.

Напряжённее всего работалось в праздничные дни.

Pасскажу, как мы новогоднюю смену работали. Году в 88-м. Или 87-м. Не помню точно, да и не важно это. Какие-то отдельные моменты ужe и не вспомнить, но атмосферу праздника передать попробую.

С утра – подготовка. Все топчаны из отсадника вон, каждый квадратный сантиметр на счету. Сейф вычищен. Ручки шариковые, пять штук. Должно хватить. Так, мешки для одежды, зонды, диагнозорасширитель, ремни. Чего забыли?

Ага, маркеры. Вроде всё.

– Лар, времени сколько?

– Три.

– Ну, сейчас начнётся.

Накаркал, однако.

– Серёга, принимай. Интоксикация алкогольная.

– Понеслась!

...

– Алё, «скорая», охренели совсем! Куда тащишь! На пол клади!

– Сергуня, в дальний угол его, перегружать замахаешься потом.

– Лар, записывай! Неизвестный номер одиннадцатый, ватник синий, брюки коричневые, без обуви.

– Я те сейчас повыступаю, а ну лёг!

– Эй, четвертая станция, чё за бабушка? Какое сердце?!! Это не к нам, это за угол, не мешай...

– Серёж, сколько машин в очереди?

– Семь вроде. Не, вон восьмая.

– Перекур, позвони, чтоб чаю принесли.

– Да сами вы обалдели чай пить, не колышет меня твой вызов! Да на, только он без сахара.

...

– Ларк, пиши. Неизвестный номер... Стоп. Как фамилия? Ларис, Михайлов он, говорит.

– Да по мне хоть Пердыщенко-Задунайский, лишь бы утром вспомнил, кто он.

– Двадцать вторая, это что за фигня? Какой суицид? До завтра подождать не могла? Ну ё.., двенадцать машин в очереди.

– Сколько у нас всего?

– Сорок шесть, двадцать семь неизвестных.

– Намана... Эй, у вас клиент убегает! Хехе, шутка! Сам туда иди! Угу, и тебя с праздничком!

– Ларис, отсадник полный.

– Кого можно – на бочок, ноги заплети, ещё влезет. А нет – вторым слоем.

– Времени сколько?

– Полвосьмого. Вечера.

...

– Чего у вас? Ага, привет. Так, мужик, быстро раздевайся. Что? Дома будешь женой командовать!!

– Да ты чё! Я ж водила из бригады. Суицид вон привезли.

– Извини, братан, не признал. Так, мужик, быстро раздевайся. Что? Дома будешь женой командовать!!

...

– Ларк, неизвестный номер пятьдесят один, куртка чёрная, джинсы, ботинок один, чёрный.

– Стильный мужчинка. Вон в уголок его, где ещё не наблёвано.

– Да тут везде наблёвано.

– Неизвестных – шестьдесят четыре. Штабелем. Отпустили сколько?

– ХЗ, утром проверим. Ты где номера писал?

– Да где придётся. На руках, на лбу. Маркеры хорошие, несмываемые. Разберёмся.

– Полпятого утра. Скоро выписывать начнём.

– Не говори. Давай хоть по бутерброду съедим.

...

Девять утра. На полу – последний мальчик из выписных. Лет шестнадцати. В костюме. С галстуком. Хороший, домашний, только никакой. Бывает, первый раз, наверное, так нажрался. Ну да ладно, папа ему, бедолаге, дома всё объяснит.

– Эй! Давай-ка вставай! Всё, домой! Домой! Ножками! Алё-о!

– Всё! Я сказал – ВСЁ!

– Чё всё?! А ну завязывай хамить! Встал – пошёл!

– Я... не хамлю. Я... Всё, говорю, ВСЁ!!! Никаких больше Новых го´дов!!!

– М-да. Тут ты прав...

...

Или вот – 8 марта. День особенный. Потому что российские эмансипированные тётки так отрывались наравне с сильным полом, что временами его даже перепивали. Не то чтобы они в другие дни тушевались, но 8 марта – это было святое в плане нажраться и загреметь к нам с алкогольной интоксикацией. Я, как вы понимаете, достаточно специфическую социальную прослойку имею в виду. И хоть никакого эстетического чувства её представительницы не вызывали, в праздник отношение к ним смягчалось. На запахи источаемые невзирая. Какие ни есть, а всё ж – дамы! Их день.

Вот сидим как-то на смене, как раз в Международный Половой Праздник имени Женщин. В отсаднике, под утро уже, пара подотчётных тётенек копошится. Самоё себя ещё не осознали, но уже обделались по полной программе. Похмельное утро – это, знаете ли, не каждый организм выдержит, особенно когда является оно в казённом доме, на полу, за решёткой. Ну, благо, всё равно им же убирать, поэтому претензий за антисанитарию никто не предъявляет. А запашок-с, так у нас и не парфюмерная фабрика «Северное сияние», дело привычное.

И тут одна, как альпинист, по отвесной двери до смотрового окошка добралась и давай в него барабанить. Не, красавица, влажная уборка помещения за собой – это альфа и омега устава заведения! Не пойдёт.

Подхожу и довольно ласково, хоть и с укоризной, сообщаю ей o своём отношении к происходящему (дышать аккуратнее стараюсь, бо очень пахучая тётенька попалась).

– Слушай, ты б заткнулась, что ли. Шесть утра на дворе!

– Сынуленька, я Власова!

– И?

– А вот на Власову... сумочка записана... должна.

– А ещё пару часов не потерпишь?

Ухожу вздремнуть полчасика. Ан нет – барабанит, что твой заяц с батарейкой в заднице.

– Ну чего тебе, жертва аборта? Из шланга полить, чтоб замолчала, а, Дама-с-Фекалиями?

– Не, сынуленька, не надо. Ты мне сумочку бы принёс...

По опыту знаю – не отвяжется. Скандалить сил нет, да и пустое это. Если вспомнила про личную собственность – сливай воду. Не заткнётся, пока в целости оной не удостоверится.

– Какая сумка была? От Гуччи, небось, с тыщей рублей внутри?

– Не, хороший мой, што ты! Белая такая, не новая уже, с ручкой. Ты её мне принеси!

– Ой! А если нет, то что? Ты и меня обоссышь?

– Тьфу на тебя, ты с виду же хороший мальчик, сумочку принеси, будь ласков... пжалста...

И смотрит радостно из-под облёванного перманента. Тут дешевле пойти навстречу. Иду, смотрю по акту, нахожу сумку. Белая. Во всяком случае, была когда-то. Несу.

– Вот спасибо. А там внутри, сынуленька, у меня что-то есть!

– Всё на месте, на, можешь проверить.

– Нееееет! Ты сам посмотри.

Вы в бомжовские сумки руками лазали когда-нибудь? Но мне уже всё равно было. Лишь бы отстала, а там – полчаса законных придавить, у батареи. Лезу. Тошнит, но спать хочется сильнее.

– Ну, что у тебя тут?

– Конфетки... (умильным голосом, кокетливо так).

– КАКИЕ КОНФЕТКИ В ШЕСТЬ УТРА???!!!

– Шоколадные...

В остервенении вытряхиваю сумку на пол. Хорошо, что туда только блевали. Могли и насрать, были прецеденты. За уголок выуживаю безжалостно, в кашу, растоптанную коробку какой-то соевой дряни.

– На тебе твои конфеты, отвали только!

– Нет, сынуленька... Это – тебе! С чайком покушаешь...

И вроде озверевать полагается от подобной публики, ан нет – чаще наоборот получалось. Да и чего злиться? Хороший человек, о ближнем заботится. Даже в нелёгкую пору похмелья и расслабленности сфинктеров.

Или вот привезли знакомого старого, Вову. Вова у нас часто гостил. Дурак был законченный, но тут уж что кому на роду написано. Мы к нему, в общем, неплохо относились. Когда не безобразил. А тут Вова набезобразил-таки. Нажрался циклодола – и полквартиры разнёс. Это лекарство такое. От болезни Паркинсона. Циклодол – штука интересная, если много съесть. Такое показывают, что не дай Господь. Меня как-то им для науки накормили, так потом впятером вязали, еле справились.

Упаковали Вову на отделение, пригрозили для порядка и дальше работаем.

Я себе по «приёмнику» шустрю, и тут звонить начали. С отделения. Болтать особо некогда, поэтому объяснять ничего не объясняют, но просят зайти. А мне тоже недосуг. Самим, что ли, не справиться?!! Раз позвонили, два, три... И тут слышу топот. Пришли. Человек пять. И в глазах у всех – нехорошее.

Короче, бегу на отделение от греха, пока до членовредительства не дошло. И ещё изза дверей слышу – зовут. Меня причём. Жалобно так, но громко очень. Вовиным контральто. На четыре октавы.

– Серёооооога!!! Серёгаааааа!

Он, оказывается, таким образом уже час надрывался. Без передыху. Полвторого ночи на дворе – коллектив нервничает.

Захожу в палату, а там тоже нервные все, особенно зек у двери. Но его хоть наручниками пристегнули.

– Чего тебе, Вова?

Ласково так спрашиваю, но строго. Он так ко мне рванулся, что чуть ремни не порвал, которыми его привязали. Глаза горят, дрожит весь и шёпотом на всю палату выдаёт:

– Серёга, слышь! Куртка моя где?

– Какая куртка, Вова? Ночь на дворе! Я тебя щас жгутом удавлю...

– Тсс... У меня там под подкладкой ещё циклодол есть. Ты не нашёл просто. Давай его съедим, а? А я орать не буду. Лады?

И рожа такая благостная-благостная.

При всей весёлости работы с алкашами и токсикоманами основной темой всё же был суицид. Через самоотравление чем ни попадя. Bпрочем, суициды тоже самые разные встречались. Были серьёзные, были наглодемонстративные.

Например, извечные пятнадцатилетние «он меня не любит!» и пять таблеток анальгина в качестве страшного и мгновенного яда. И смех, и грех. Но ведь что обидно – возвращаются. Через пару месяцев, глядишь, опять привезли. Опять «не любит». Нет, не тот, что в прошлый раз. Другой уже. Тут уже мухи отдельно, котлеты отдельно. В пятнадцать лет – оно же очень серьёзно всё. Сложно объяснить, что всё пройдёт, устаканится. Сложно. Но можно, если ребёнок вменяем, просто перегрелся от избытка чувств и гормонов. С кем не бывало.

А иногда – ну такие попадались! В глазах пустенько, сама анальгину попила, сама подружке позвонила. Чтобы та «03» набрала и всех заинтересованных лиц до кучи. Так и привозили иногда, с группой поддержки.

Сама, засранка, кобенится, орёт: «Жить не буду! Не надо меня лечить!» И то верно. От анальгина какое лечение? Однако общественность уже на взводе, все наскипидарены до температуры кипения. Косятся недобро и того, который «не любит», порвать готовы. А он, бедный, в уголке стоит, и так тоскливо ему... По глазам видно.

Здесь что главное? Хорошо подготовленный экспромт. С полоборота срываюсь на крик (тут важно всех посторонних убрать, от греха):

– Ах ты, тварь такая!!! Жить не хочешь? Да и не надо! Кому ты сдалась?! Да тебе полчаса осталось! Не хочешь? Ну и пошли в морг. Пока дойдём, как раз и всё!

Очень желательно, чтобы истерика правдоподобно выглядела. Тренировкой достигается. После чего хватаешь это чучело и ведёшь в морг. Благо он всего этажом ниже был. Далее – по порядку. Сначала дверь в холодильник открыть, визжащую дуру затолкать внутрь и только потом свет включить. Ибо сперва запашок, а потом, одним ударом – визуальный ряд. Всё-таки Институт «скорой». И в морге всего на выбор – и с ДТП, и из-под поезда, долго перечислять. Впечатляет, в общем. Даже кто привычный. Я, хоть и знал, что внутри, всё равно вздрагивал каждый раз.

Дальше – успеть поймать. Это главное. Потом – ничего не сломать, пытаясь удержать. И себя в обиду не дать тоже важно. Сложно жене потом объяснять, почему именно на твоей роже кто-то маникюр затачивал.

Всё. Противник деморализован, просится куда угодно, лишь бы отсюда. Жить хочет и даже очень.

Работа в таком горячем цеху, как токсикология, кругозор будущего врача расширяла, как ни одно другое отделение.

Вот, например, весьма поучительная история о недопустимости спешки и поверхностной оценки состояния больного при постановке диагноза.

Вы, что такое «отзвон», – знаете? Ну, это когда койко-места в больнице кончаются, никого не принимаем. Если только что-то очень серьёзное. А тут удача, причём редкостная. Накануне спирт выдавали. И вот сидим мы в общем «приёмнике», в большой коллектив влившись, отдыхаем вдумчиво. Кто как. Люди с претензией – те спирт глюкозой разводят, охладив предварительно, и пьют аккуратно, маленькими глоточками смакуя. Демократическая общественность пьёт, как есть – тёплый, неразбавленный, из чайных чашек. Больничной запеканкой закусывая. А если кто здоровьем ослаб – те портвейном запаслись и бухают по облегчённому протоколу.

(Понимаю, насколько данное описание напоминает соответствующий пассаж из бессмертного произведения «Москва– Петушки», но ничего с этим поделать не могу. Потому что именно так всё и происходило.)

Разомлели все: кто на гитаре бренчит, кто санитарок за попы хватает – хорошо...

И тут в запертую наружную дверь стучат, причём настойчиво. Выглядываем – ни тебе «скорой», ни халатов. Стоит мужик и до нашего помещения колотится. Ну, мало ли, отправляем девочку проверить, что за на фиг, а затем выгнать наглеца без права на возвращение. И тут видим, что дверь она открывает и мужика внутрь ведёт. А он руками машет, объясняет чего-то. И видно, что чувствует пациент себя неважно. Санитарка же идёт белая вся, с глазами по три рубля одной монетой, и только рот открывает-закрывает.

Народ, издалека на это дело посмотрев, по походке диагноз ставить начал.

– Аппендицит.

– Да ну, стал бы он при аппендиците так скакать резво!

– Не, мужики, на панкреатит похоже. При нём боли опоясывающие, точно.

– Сам ты панкреатит! Мужик под пятьдесят, откуда? Была бы баба – тогда да.

– Да не, а может, у него колика? Печёночная. Холецистит это.

В этот момент товарищ подходит к стойке и, дыша перегаром, на живот себе показывает.

– Не, ну бл..., сидели, как люди, а он, бл..., на хрен, во! Я ему чё, ни хрена, нормально всё. А он, бл... – во! А на хрен, когда нормально сидим? Больно, сука. Он, сука, гондон, мне во чего... А так нормально сидели, бл... Козёл, на хрен.

Доступно так анамнез изложил. Доходчиво.

Тут, кто ближе сидел, через стойку перегнулись, и я в том числе. Посмотреть. А у мужика из живота нож торчит, по рукоять почти. И не кровит уже. Они с соседом на кухне за жизнь беседовали. Сосед остался неудовлетворён, видимо, формой аргументации по какому-то из обсуждаемых вопросов. И переаргументировал посвоему. Благо, в доме напротив дело было. Идти недалеко.

Панкреатит, в общем, как и было сказано. Ага.

Ну, народ, хоть и выпимши, забегал. Страдальца этого на каталку и в шоковую, чтоб не бегать далеко. Нож вынули, пузо заштопали, недели через две домой ушёл. Ничего важного не зацепило, как по пьяни и полагается. Был бы трезвый – или печень, или кишечник распороло бы. Как пить дать.

Бывали и курьёзы совсем невнятные.

Сижу, тружусь. Знакомые ребята с 4-й станции заходят. Хихикают.

– Ну, здорово! Привезли чего или так?

– А то! Вон, суицид принимай!

– Где?

– Да вот же!

– Ой...

Бабулёк. Лет 150-ти на вид, но на ногах стоит. Росту – ну метр двадцать, никак не больше. Усохла, наверное. Морда лица распухшая настолько, что глаз вообще не видно, одни губы и щёки.

– А чего это с вами, бабуленька? – спрашиваю.

– Да ты брось, Серёга, она уже лет двадцать ничего не соображает. И не разговаривает совсем. Ты гляди, чего она нажралась! Только перчатки надень.

И упаковку полиэтиленовую на стол бросают, початую изрядно. А там – отбеливатель какой-то промышленный, чистый хлор, если по запаху судить. Как бабку насквозь не прожгло, ума не приложу. Вяленая была, что ли? А бабулёк стоит, глазами моргает, оживилась вся. И где она только эту дрянь нашла?

– Мужики, а с чего вы взяли, что суицид? Может, у неё органолептические девиации в фазе обострения? Токсикоз какой, на фоне ложной беременности, а?

– Не, ну ты скажешь! А куда её, с таким ожогом?

И то верно. Ожог – что-то с чем-то. Случай явно наш. А суицид не суицид – она разве скажет, если и так уже двадцать лет молчит?

Начинаю бумаги оформлять, промыватьто всё равно бесполезно, только хуже будет. Пишу историю, со «скорой» шуткамиприбаутками перекидываемся. Бабусика же на стульчик посадили. Во-первых, чтобы не отсвечивала, а во-вторых, чтоб не рассыпалась по ходу дела, мало ли.

И тут боковым зрением замечаю – чтото неправильное происходит. Поворачиваюсь – а бабулёк жестом фокусника свежую упаковку отбеливателя откуда-то выудила, не менее сноровисто вскрыла и шустро так, щепотью, его себе пихает в то место, где у неё когда-то рот был! Вот зараза. Отбираю упаковку, попутно пытаясь не обжечься.

Вы бы видели это возмущение! Свиристит, отбеливателем плюётся – только уворачиваться успевай, чтоб глаза не выжгло! Кое-как упаковали, чтобы остатки бабушки не попортить, и на отделение переправили. От греха. А то мало ли, где и что у неё ещё заныкано.

А ведь все эти больнично-скоропомощные развлечения накладывались на институтскую программу, которую хочешь не хочешь, а учить и сдавать приходилось. Зачастую на фоне полутора ставок, а это – сутки через двое. А что в рабочие сутки в институте пропускаешь – то по вечерам отрабатывать. Надо отдать должное факультетскому начальству – с пониманием относились. Всё-таки мы все по специальности трудились, премудрости профессии с самых низов постигая. Полы мыли, санитарили, позже фельдшерили. На сон времени, правда, почти не оставалось. Досыпали на лекциях, если туда попадали. На практических занятиях, впрочем, тоже. На анатомии, помню, хорошо спалось, под формалин. Оно, конечно, не эфир и не хлороформ, но тоже ничего было. И ведь на всё времени хватало! И на пьянство, и на прочие безобразия. И даже учились неплохо. Молодые были.

Вот как-то ночью сижу у себя в «приёмнике». Звонят – открываю. А там одногруппник Дима, с 12-й станции. Привёз гастарбайтера суицидного. Фамилию его до сих пор помню (не Димину, у него другая) – Насруллаев. С двумя «л». Значимая такая фамилия, в четыре утра особенно. Насруллаев поссорился с женой и через это решил сделать конец своей жизни, немножко тазепаму поев. То ли препарат просроченный попался, то ли тех трёх таблеток оказалось маловато, но сволочь Насруллаев был бодр и разговорчив. Однако оформлять-то всё равно надо. Психиатр разберётся, а наше дело маленькое. Заполняю бумаги. А Дима хоть в конце смены, но тоже бодрый. Нервничает, ему утром зачёт по химии пересдавать. Я тоже нервничаю, потому что не менее нервный Насруллаев мельтешит и нервирует нас с Димой с каждой минутой всё больше и больше.

– Так, Дим, паспорт его где?

– Да вот, держи. Слушай, а что там с альдегидами этими? Они то ли окисляются, то ли нет.

– Окисляются, не волнуйся. Год рождения? Шестидесятый? Да не твой, мудака этого.

– Ты, слушай, кому «мудак» говоришь? Зачем мудак? Да! Мудак!!! На этой сука женился, всё ей покупал – мало! Сапоги купил, туфли-шмуфли – мало ей, билят, всё.

– Слушай, а эти все, тригалогениды, они окисляются?

– Кто? Какие-такие гниды? Дима, зачёт – по химии, при чём тут вши?.. Так, проживает по адресу... Там точно только тазепам?

– Точно вроде. Я про хлороформ, йодоформ этот.

– А! Не, йодоформ, по-моему, не окисляется. Если не вру.

– Слушай, ну зачем женщин такой сука, ты мне скажи! Я ей всё, да, ресторан-шместоран, она мне – на хрен иди! Я так жить не буду, она виноватый, ты понял?! Ты меня зачем лечить привёз?

– Не засти, страдалец, задолбал. Я тебя не привёз, это он вот. Я тебя вообще урою сейчас, вместо лечения. Кстати, там, в зачёте, ещё эфиры есть, я вопросы видел. Гепатитом болел?

– Я? А, тьфу.. А что за эфиры, чего хотят?

– Да там вроде в общем виде всё, по верхам. На станции пролистаешь, не сложно. А ну заткнись, блин, достал! Это я не тебе, Дим.

– Да ясно, что не мне.

– Деньги, ценности при себе есть?

– Слушай, я тебе денег дам! Да! Можешь забирать этот сука, што хочишь, с ней делай, вапще забирай совсем! Мне не надо, я жить не буду...

– Не, я со своей не знаю, что делать, а тут ещё и твоя. Дим, тебе не надо? Он и денег даст.

– Нах, у меня зачёт завтра. Нет, сегодня.

– Слышь, нам обоим не надо, сам разбирайся. Переодевайся вон, в халат и тапочки.

– А ты вечером что сегодня? Да не ты! Ты вечером в дурке будешь, если не заткнёшься.

– Я на сейшн, Гриша-Шлягер из Ферганы вернулся.

– А-а... не, мы в общаге бухаем, там день рождения у кого-то, подъезжай после сейшена.

– Если не убьюсь в умат с устатку – подгребу. Вечером ещё лабу по физиологии отрабатывать, зараза.

– Ну, лады, в полдевятого в кофейне.

– Давай. Сопроводиловку оставь только.

Так и жили. Сегодня так уже не получается, силы не те. А тогда легко всё было, ни тебе давления, ни тебе радикулита.

А ещё частенько с детьми дело иметь приходилось, поскольку иные пили взрослее взрослого, а в вытрезвитель их нельзя было. Не водилось тогда детских вытрезвителей. Не говоря уже про двенадцатилетних мутантов с диагнозом «хронический алкоголизм, полинаркомания, токсикомания». А куда денешься – такой вот экстремальной педиатрией тоже приходилось заниматься.

Мальчика привезли. Обычный такой мальчик, ничего особенного. Тринадцати лет. Пьяный только сильно. А так как в вытрезвитель его, мальчика, нельзя, то его к нам, в лечебное учреждение. Порядок такой. Наверное, чтобы в вытрезвителе его плохому не научили. Как будто у нас можно было научиться хорошему!

Так вот. Мальчик. Одет – не то чтобы стильно, но с некоторой претензией. Пиджак 48-го размера на голое тело, штаны тренировочные, сапоги кирзовые. То есть с претензией одет, но неброско. Благо, лето на дворе и не холодно.

В таких случаях обычно родителям звонят. Чтоб забрали от греха. А мальчик даже телефон дал домашний. Вообще, довольно воспитанно себя вёл. На хрен всего раз пять послал и зарезать обещал всего два раза. Не то что некоторые.

Звоню я ему домой, а там папа. Я объяснил ситуацию, но чувствую, энтузиазма на том конце провода не вызвал. Папа, судя по всему, уже парой портвейнов после работы освежился и прерывать отдых не намерен.

– Да удави ты его там, нах...

Конец цитаты. И трубку бросили невежливо.

Пришлось оставить мальчика. Выпустишь – через час опять привезут. А заведение наше, надо сказать, довольно спартанских правил придерживалось. И отдельных помещений для М и Ж не предусматривало. Площадей не хватало остро. А как назло, в отсаднике уже тётенька отдыхала. Нет, тётенька – это, конечно, громко сказано. Но существо явно женскополового типа. По некоторым признакам. Только грязное очень.

Ну, да и ладно, не впервой. Я с мальчиком инструктаж по правилам поведения в закрытых помещениях провёл и дальше работаю. Но вот тихо как-то. Подозрительно это, когда тихо. Заглядываю тревожно в отсадник – так и есть. Пристраивается мальчик к тётеньке, явно с целью удовлетворения потребностей в половом сексе.

Я, как рвотный спазм подавил, так и говорю ему:

– Мальчик, ты ж посмотри, на кого ты карабкаешься. Такой молодой, а уже неразборчивый. Может, у неё триппер!

– А у меня самого триппер, – мрачно сказал мальчик хриплым баритоном.

Интересное поколение росло. Многообещающее.

Но каким бы увлекательным местом работы ни была токса, осторожность следовало соблюдать ежеминутно. Под статьёй мы ходили постоянно – не успел глазом моргнуть, а ты уже под следствием.

Привезли придурка. Гадкий какой-то был, неприятный. Что внешне, что в общении. Чем-то от него веяло таким, нехорошим. Решили в отсаднике оставить, от греха. А в отсаднике бомжик спал. Суровый такой, ощутимо утомлённый жизнью. Поэтому одеколона в него поместилось – не в каждого столько пива войдёт. Опять же, кома комой, но на отделение его чтобы отправить – на санобработку полдня угробить надо. А возможностей таких не было, работы море. Да и к утру проспится ведь, как новенький будет. Не впервой.

Лучше бы он, бедолага, помылся.

Закидываем пассажира в отсадник, но, по трезвом размышлении, руки ему за спиной ремнём прихватываем. Во избежание. А дальше – как обычно. Тяжёлый день был, везли и везли.

Через пару часов дежурный доктор вдруг напрягся:

– Серёж, загляни в отсадник, неспокойно чего-то.

– Да ну, тихо вроде.

Ну да если этот доктор чего-то сказал, лучше прислушаться. Он никогда зря ничего не говорил. Открываю дверь, заглядываю... и запястьям стало сразу холодно. Почему? А от предчувствия скорых наручников.

На полу огромная лужа крови, в которой лежит бомжик. Без ушей. Эта сволочь, которая со связанными руками, ему их отгрызла. Ага. Зубами. Когда я влетел, он ему уже теми же зубами ширинку расстёгивал...

Недоглядели. И объяснять это, похоже, придётся следователю.

Кидаюсь вперёд, чикатиллу эту к стене отбрасываю, бомжа переворачиваю. Живой. Ору, как будто это мне уши откусили – бинты, перекись, ментов! В голове пусто, а в воздухе ощутимо пахнет парашей.

Народ бомжика перевязывает, а я ухо пытаюсь у ублюдка этого изо рта достать (одно он сожрал-таки), может, пластику ещё можно будет сделать. Оба в кровище, только он улыбается, а я нет.

В этот момент менты подъехали.

– Ну Серёга, ну чё там у тебя? Сам не можешь жизни научить? Давай, веди баклана своего в машину.

– Вот ты его и забирай, вон он, в углу сидит.

– О бля.. во у вас тут дела... ААА!!! Сам его веди!

Просто эта гнида через весь отсадник плюнула в мента жёваным ухом, которое живописно шмякнулось тому под ноги. Нестандартный ход, согласен, даже бывалого мента проняло. Он-то на хулиганку банальную ехал. А наш доктор Лектер, в довершение антуража, хохочет демонически из угла. Тарантино бы к этому делу приставить – все «Оскары» наши.

Клиента переправили в отделение, бомжик забинтованный спит, чисто Мумия-2. Голливуд сраный.

До утра пытаемся сообразить, как из этого дерьма вылезать. Вариантов, прямо скажем, немного.

А к утру пациент ожил. Встал, пописал интеллигентно в угол и стал проситься на выход.

– Мужик, ну ты как? В смысле, чувствуешь себя?

– Да нормально, уши вот только. Болят.

– А чего с ушами-то? Застудил, небось?

– Не, я, понимаешь, обходчиком работаю. Путевым. В метро. Вот мне электричкой уши и отдавило. Прикинь?

– Оба?

– Оба.

Ну, оба в дурку и уехали. Чикатилла в Серпы[5], бомжик на Пряжку[6]. А мы отписывались полгода где-то. До сих пор, как вспоминаю, не по себе делается. Хороший срок поднять могли, жирный.

Иной читатель возмутится, а зря. Не можешь спасти больного – спасай себя. Устав такой. Кровью писанный.

Надо сказать, в плане ознакомления с медициной как таковой токсикология предоставляла самые широкие возможности. Тут тебе и психиатрия, и соматика любая, даже гинекология.

Сижу среди ночи, к экзамену какому-то готовлюсь. И тут девушку привозят. Ну вообще ничего не известно про неё. Кроме того, что без сознания. А чего к нам? Так мама девушки упаковки от каких-то лекарств у неё в комнате нашла, после чего «скорую» сразу и вызвала. Нет, упаковки она выбросила. Наверное, чтобы девушку лечить проще было. Как всегда всё. Ну, лаборатории-то для того и существуют, чтобы подобные факты хоть как-то в соответствие с реальностью приводить. Отправил кровь на бензодиазепины, барбитураты и всё прочее, чем девушки обычно травятся, «скорую» отпустил, девушку бессознательную на отделение оформляю. И тут смотрю – не то чего-то. Девушка сама стройная, фигурка точёная, а животик у неё того, выпирает явно.

Tут возможны варианты. Потому как если это просто животик – ладно. А если там кто-то живёт? На фоне тяжёлого отравления чёрт знает чем? Совсем другой коленкор. Поскольку это уже не наша епархия и куча головной боли. Звоню в ординаторскую.

– Тут это, девушка поступившая, беремчатая, похоже, весьма.

– Твою мать, – лаконично ответили на том конце провода.

Доктор дежурный тоскливо посмотрел на всё это и велел вызывать гинеколога. А сам спать ушёл. Вот что хорошо в медицине – всегда, по любому вопросу, можно найти специалиста с соответствующим дипломом. В том числе и по женскополовым внутренностям. Разбудил я одного такого, сижу. Смотрю. Доктор помял девушку без удовольствия совсем, перчатку надел, два пальца вперёд выставил и внутрь девушки руку засунул.

Я вообще обожаю гинекологов во время внутреннего осмотра, без зеркала когда особенно, на ощупь. У них такие лица задумчиво-сосредоточенные всегда.

– Ну что?

– Что, что! Четвёртый месяц, похоже. Что...

И чего-то в сопроводиловке написал нечитаемое.

На том и порешили. Отвёз я девушку на отделение, на койку переложил, уходить собираюсь. И тут сестра дежурная, чуть не плача, говорит:

– Сергунь, поставь ей ка´палку и катетер. Сил нет, ну пожалуйста!

А мне что, трудно, что ли? Я поставил. Сначала ка´палку, потом катетер. И тут началось.

Нет, ничего такого особенного не началось. Я пакет для мочи успел подключить, а через минуту поменять на новый. Это ж надо, сколько в обычный мочевой пузырь некрупной девушки помещается! Все три с лишним месяца беременности, и ещё миллилитров двести пятьдесят. Где-то так. Никакого выпирающего животика. Всё. Как минимум беременность мы ей вылечили.

Ну, и об упомянутой психиатрии, без неё никак.

Вот что вы знаете про делирий? Наверняка немало. Как писал классик, у нас в стране никто не знает, от чего умер Пушкин, но любому знаком хотя бы один случай белой горячки. Да, это тоже делирий. Частный его случай, алкогольный. А бывают ещё димедрольные, амитриптилиновые, да какие хотите!

Чем хорош и чем плох делирий? Плох он, прежде всего, своей непредсказуемостью. Вот сидит человек, с дверной ручкой беседует интеллигентно, а потом как ломанётся! А главное – откуда силища такая?! Ремни сыромятные рвут, как бумагу, через стены ходят, кручёную арматуру зубами перегрызают, как спагетти!

Поэтому делирий заставляет вести себя с ним крайне осторожно. Главное – понять, на что пациента пробило. И присоединиться к этому празднику. Но аккуратно. Заразное оно. И для рассудка вредно, если помногу.

Вот вам пример из жизни. Одновременно в «приёмнике» находятся два делирия и один реанимационный больной. Понятно, что последнего надо срочно спасать, но куда девать двух первых? Загадка про волка, козу, капусту и лодку. Оставлять этих двух придурков опасно, но делать нечего. Рискую.

Первому:

– Мужик, чё за дела? Жуки? Где? Ааа, эти. Эти да. Но чёрные – полное фуфло. Беспонтовые. Ты красных лови! Они знаешь, какие дорогие? Рублей по 300 штука! Вот тебе коробок, ищи красных и собирай! Во!!! Лови его! Вoт так, коробку приоткрой, ага. Один есть. Дальше сам.

Второму:

– Так, а ты чего? Корабль? Где? А, в ванной. Так и что, он тут всё время плавает. Ты, главное, его в фарватер загоняй. Буйки видишь? О! Сядет на мель – кранты. Ты его аккуратно так, ага, молодец. Следи за буйками только!

Теперь быстро в реанимацию, а то разбегутся. Кто знает, насколько у них завода хватит.

Бегу обратно... Дверь не захлопнул! Издалека видно. А навстречу хирург из общего, недавно устроился. Подходит и спокойно так, слова подбирая, говорит:

– Сергей, вы знаете, у вас там дверь не закрыта, а внутри молодой человек корабль какой-то по ванне гоняет. А второй собирает по стенам насекомых. Вы в курсе?

– Что, неужели на мель посадил?!? Чёрт...

И внутрь вламываюсь, пока клиенты не разбежались. Доктор за мной заходит. Уфф... На месте все. Первый уже семь красных поймал. Это ж триста на семь, две сто получается!

В общем, хирург был удивлён. Потом, правда, привык.

Ну, и без уголовщины, конечно, не обходилось. Контингент случался самый что ни на есть разнообразный.

Сижу на дежурстве, тихо. В активе – пара бомжиков, на обед отбивные ожидаются, в сейфе спирта ещё литра два. Хоть в автономку уходи.

А оно ведь как, расслабишься – тут тебя и... Накаркал.

– На, получай клиента. По твоей части.

– Чего там?

– Растворитель какой-то.

– И что? Ладно. Документы у него есть?

– Вот, всё что было.

Опаньки. Это называется – пожар в караульном помещении. Справка об освобождении, шесть ходок, в среднем по пять лет. Статья одна – кража (145-я, если память не изменяет). Дядечка лет пятидесяти—шестидесяти, никаких наколок, сухой, жилистый, как корабельный канат. При этом абсолютно вменяем, и глаза... Ну, очень недобрые. Это, знаете ли, не по подворотням гопников пинать, другая лига. А я один, двадцати двух лет от роду, и совершенно не заинтересован в приключениях такого свойства на рабочем месте.

– Мужики, а вы его посмотрели?

– Ну, так, в общем.

– Не, не пойдёт. Уважаемый (к урке этому), мы вас обыскать обязаны, уж не обижайтесь, порядок такой.

– Да пожалуйста. (Надо сказать, вёл он себя вообще предельно корректно.)

Уж искали-искали, все швы прощупали. Вообще ничего. Ну и слава Б-гу. Определил клиента в отсадник. Выпроводил бригаду, ментам позвонил, картину обрисовал, на всякий случай. Чтоб готовы были, если что. Кайфую дальше, но ухо востро держу – мало ли. И как-то так смена и прошла. В тишине. Утром начинаю выписку контингента.

Захожу к подопечным и чуть не теряю дар речи. Сидят два бомжика вместе с уркой, чайком балуются. Горячим. Из литровой банки.

Тут пояснить надо. Дело в том, что отсадник – герметичное помещение без окон, с железной дверью, запирающейся снаружи на нефиговый швеллер. Внутри, из мебели – скамейка садовая (в парке одолжили) и два топчана больничных, смотровых. Всё. Ни одного предмета больше. Кранов и прочей сантехники тоже.

Вопрос – как весь этот набор для чайной церемонии попал внутрь, если на выходе был я?! Нет, я засыпал урывками, но не настолько же! Да и швеллер был с моей стороны.

До сих пор понятия не имею, что это было. Уж расспрашивал я этого дядьку и так, и эдак. Ну, лезвие как-то пронёс, хоть и не видел я его, проводку из стены выковырял – это чтоб воду вскипятить. Чай заныкал как-то непонятно – допускаю. Но литр воды в стеклянной банке!

Так и не рассказал ничего.

«С моё поживёшь – сам разберёшься», – пробурчал только. Забрал справку об освобождении и ушёл. В общем, повезло. Если бы он на свободу ломиться начал, последствия могли бы быть самыми разными. Хотя частенько и в рукопашную ходить случалось. И на ножи, и на отвёртки, и на всякий прочий инструмент. Но Б-г миловал. Везло, чаще всего.

Клиента привезли как-то. В гражданском, но при военном билете. Капитан морской пехоты. Я аж охнул, когда это чудо увидел. Бульдозер Caterpillar видели? Так вот фигня этот ваш бульдозер. Сколько там у терминатора того алкоголя в крови было – не помню, врать не буду. Он только слабо шевелился по прибытии. И то хаотично. Хорошо отдыхал, с размахом. Судя по всему.

Cгрузили его кое-как, чтоб проспался слегка. Oн и проспался. А тут – замуровали! Но дверь нашёл. За решётку руками взялся и ну домой проситься. Нет, говорить он ещё не мог. Поэтому просился действием. Дверь крепкая была, сварная, с решёткой. Вот её, родимую, он и начал выламывать, за решётку ухватившись. Ручками своими изящными.

И решётка начала-таки поддаваться. Вместе с дверью. И со стеной заодно.

Я его и так, и эдак уговаривал, зайти-то страшно. Не слышит. И не видит тоже. Делать нечего, «иду на вы». Открываю дверь, короткий разбег беру и резко бодаю головой в живот. Есть! Клиент даже сел от неожиданности. И тут же, уж не знаю как, ухватил меня за ногу. И к себе тянет, хоть явно видит меня не в фокусе.

Подумать я ничего не успел, рефлексы сработали. Даже не помню, какие. И не спрашивайте, как я вырвался, сам до сих пор не знаю. Но делать-то что-то надо. Если выломает дверь и пойдёт по приёмному гулять, его ж хрен кто остановит. Только стрелять на поражение. A из кого стрелять, из желудочного зонда?!

Срочно звоню в спецуху, вызываю подмогу. Через минуту уже затопали по коридору. Чип и Дэйл cпешат на помощь. Пятеро амбалов, у самого цивильного – всего одна ходка к хозяину. Bатнички на халаты небрежно накинуты, всё – чисто по моде.

– Ну, Серёга, блин, чё у тя там? Сам не можешь, что ли?

Ну, я товарища через решётку и показываю, пока есть через что показывать.

– Ох, ну ни хрена себе! Это кто?

– Клиент, кто...

Bатнички в угол побросали, халаты следом. Построились профессионально. Дальше – экшн!

Первый пошёл, второй пошёл... шестой пошёл.

– ...AAA... гад...сука... Вова, вали его... рукааа!.. под колено! Серёга, сбоку заходи... под ноги ему...

И так минут десять. Может, и пять, но нам дольше показалось. Как он никого не покалечил, не знаю. Жалел, наверное. Если вообще понимал, что происходит. Он просто в дверь хотел выйти, всего-навсего.

В итоге – шесть мудаков во главе со мной небрежно разбросаны по отсаднику, в середине – капитан. И сдаваться не собирается.

Тут заходит хирург из спецухи, бойцов своих потерявший. Армянин, красавец, метр пятьдесят пять, на каблуках, в колпаке высоком. При усах весь и с кавказским акцентом. Оценил расклад, хмыкнул.

– Ээ... Дима, да, ты иво на сибя так, да, отвлеки. Ай, Вова, чего сидишь, а? Сбоку зашёл, да. Вот так.

Жестом маэстро достаёт из кармана капроновый шнур с гайкой на конце, прицеливается неспешно и резко накидывает девайс клиенту на шею. На себя, пять секунд, семь, всё. Можно вязать, причём чем быстрее, тем лучше. Посмотрел на нас с превосходством и к себе пошёл. На каблуках.

Мы потом несколько месяцев тренировались. Научились вроде, немного. Но до настоящего гаучо нам всем как до звезды было.

Pассказывать о токсе и не упомянуть про наркоманов – было бы несправедливо. Их множество, самых разных, через нас проходило. Но вот один – тот как-то особенно запомнился.

Витя был настоящим, кремнёвым торчком. Не имея вообще никакого образования, в прикладной экстремальной химии он был где-то на уровне член-корра. Хотя не о том речь. Загремел он к нам, как водится, с передозом, но молодой организм, вкупе с нашими усилиями, победил. Правда, уж не знаю зачем, по дороге Витя подхватил пневмонию и застрял у нас на пару месяцев.

Вот что хорошего, когда на отделении трётся торчок? Иные сморщатся, а самые недальновидные администраторы от медицины ещё и выписать попробуют. Что есть глупость несусветная. Сами посудите.

Реанимация. Очень тяжёлая тётенька, во всех смыслах. То есть сто тридцать кило, насквозь пропитанные аминазином и антидепрессантами. Давление – ноль на ноль, пульс не прощупывается. Каждой сестре даётся по два подхода. Вес не взят, то есть ка´палку не поставили. А как? У неё и на нормальном давлении до вен только после тотальной липосакции добраться можно, а тут? Однако время идёт. Тётенькина тушка истыкана иглами, как бык бандерильями, и постепенно помирает. Вот вы, вы что бы сделали? Правильно. Можно и подключичный катетер, и много чего хирургическиоперативного сделать. А зачем, когда есть Витя?!

– Витя, ты где шляешься?

– Ну, чего?

– Да вот.

– А, фигня.

Дальше – для истинных ценителей. Витя берёт иглу, пренебрегая жгутом, пальцами пробегает по предплечью, после чего одним движением, не глядя, иглу втыкает. Строго в вену.

Вы будете смеяться, он целые семинары для анестезиологов-реаниматологов проводил, с демонстрациями. Поверьте, в институте такому не учат.

Фраза про неограниченность человеческих возможностей всему прогрессивному человечеству уже давно набила оскомину. Что, однако, не отменяет самого факта. Вот вы задумывались, к примеру, сколько таблеток может съесть человек за один присест? Я вот задавался этим вопросом регулярно, благо экспериментальных данных под рукой было завались. Кто-то по 50—70 штук упромысливать ухитрялся. А когда речь о психотропах идёт – это уже серьёзная заявка на победу, согласитесь. Но вот один клиент всех переплюнул, причём небрежно так.

Сижу у себя, кроссворд разгадываю. Слышу – везут кого-то. И точно – дружественная 4-я подстанция, дурака везёт. Мужик габаритов изрядных, на каталке, но сидя. Уже интересно. И при этом на одной ноте тянет: «..аидитевывсеаидитевывсeаидитевывсeа..»

И слюни пускает.

– Мужики, а чего клиент сидит?

– А ты его уложи, попробуй. Встаёт.

– А что сожрал-то?

– Да аминазину. Но много. Угадаешь?

– Ну, штук двадцать пять—тридцать. Он же учётный пассажир, давно на нём сидит.

– Хых. А шестьсот не хочешь?!

– Не, не бывает. Он на второй сотне бы уже вырубился.

– По упаковкам – ровно шестьсот штук. Он их давно коллекционировал.

– Но как?

Начинаю клиента расспрашивать. Интересно же! Ну, он меня тоже поначалу послал, а потом посмотрел, что я не иду никуда, и всё, как на духу, рассказал:

– А яааа фсее таааблетки в стуупкеее пееестикоом растёооор, а поотооом лошкоой съееел. И запивааал быыыстрооо...

М-да. Вот такая суицидная смекалка. И что? Да ничего! Промыли, прокапали и в дурку отправили, по новой аминазин коллекционировать. Ибо, как ни тривиально это звучит, возможности человеческого организма действительно практически безграничны! А если речь идёт о дураке с фантазией – то вообще не знаешь, чего от него ждать.

А какие люди работали на токсикологической «скорой»! Каждый – ходячая легенда, в жизни видевшие столько и такого, что хватило бы на трёх Хичкоков и взвод Тарантин под командованием Стивена Кинга.

Однажды приезжает наша бригада. Hарод они спокойный были, токсикологов вообще мало чем проймёшь.

А тут – ну не в себе мужики.

– Серёга, спирт есть?

– Ща, а что стряслось?

– Да вот, на дихлорэтан съездили. Наливай.

– А что стряслось-то?

Тут в «приёмник» закатили туловище. Было оно забинтовано дo самых глаз, босое, большие пальцы на руках и ногах капроновым шнурком стянуты. Серёжа-маленький вязал, его узлы, фирменные. Туловище воняло растворителем, капало кровищей и билось на каталке так, что Серёжа его еле удерживал. А весу в Серёже сто двадцать кило, очень серьёзный мужчина. Стальные шины Крамера в трубочки от скуки сворачивал. Тут мужики анамнез и выдали.

– Не, ну представь. Заходим, дверь выломана, кровищи на полу – как кран прорвало, и этот чудик с ножом мечется. Ну, Серёжа его успокоил, а на мужике лица нет. В натуре, нет. Уши и нос себе отрезал, орёт, явно белку поймал.

– А дихлорэтан?

– Так это потом поняли, когда флакон нашли, да и запашок от него, сам понюхай. Мы с вызова ехали, а соседи «скорую» вызвали, так нас с дороги завернули.

– Ни фига не понял, ладно. Ну, уши, ну, нос – откуда кровищи столько?

– Так он себя потом порезал, а до этого родителей престарелых топором вообще в кашу порубил. На мясокомбинате бывал – такого не видел.

Мужики остограммились, Серёжа – так и с каталки не слезая, он на клиента просто сверху сел, устал.

– Не боись, мы в реанимацию его закатить поможем. Во! Слушай, а давай приколемся. У нас тут уши и нос его в салфетке, собрали с пола, пришивать всё равно без толку, до утра не дотянет, так мы девкам на стол положим!

Ничем не проймёшь, такой народ. Им бы только шутки шутить.

Естественно, не только из трэша, мордобоя и блевотины всё состояло. Бывали, хоть и редко, смены тихие, благостные, когда прекрасное мгновение хочется остановить навсегда.

Cидим однажды на дежурстве. Ларкины домашние пельмени с обеда перевариваем. Батареи шпарят, тепло, хорошо! С утра бомжик амбулаторный в порядке трудотерапии отсадник отдраил до блеска. И не воняет почти. Благорастворение на воздусях, да и только!

Ларка на топчане прикорнула, дремлет. А я, ноги на стол положив, журнал листаю. Чифирь маленькими глоточками отхлёбываю, курю – эх, так бы и сидел до утра! Дым партагасный колечками прицельно по комарам выпускаю, в кого попал – те юзом летать начинают. Охочусь, типа! Комары у нас круглый год не переводились.

Дочитал журнал, решил записи регистрационные в порядок привести. А то у Ларки почерк – она через полчаса сама уже прочитать ничего не может. Листаю наш кондуит с поступлениями.

– Лариска, нет, ну ты посмотри! За два дня привезли пятерых Мухиных, из них трое – дураки учётные, а два – просто мудаки по жизни. И не родственники вроде! Это к чему, интересно?

А Ларка, на другой бок поворачиваясь, отвечает:

– Это, Сергуня, одно из двух. Или вы...т, или обсеришься.

И засопела в подушку.

Tакие смены – раз, два в году случались. Не чаще. За что и ценились безмерно.

О питерской токсе можно рассказать ещё очень много самых разных историй. Это лишь отдельные, обрывочные воспоминания, записанные через много лет. Просто стало ужасно обидно, что те события, атмосфера места и времени – начинают постепенно забываться. A oни этого не заслужили.

Ни время, ни место. Ни события, ни атмосфера.

Иерусалим, октябрь 2009

Полина Гёльц

Хирургический фикшн

1

Винчестер – маленький городок, расположенный в центре в Западной Вирджинии. Для того чтобы охарактеризовать данное место одним словом, необходимо взять с полки «Толковый словарь». Открыть страницу с перечислением слов на букву «Г» и ткнуть жёлтым ногтем в слово «глушь».

Над неровной зелёной поверхностью лесной чащи летел небольшой пассажирский самолёт. Самолёт подскакивал на воздушных ухабах. Пассажиры зевали, наблюдая за изменениями линии горизонта в иллюминаторах. Сонная стюардесса заперла дверь туалетной кабинки, расположенной в конце салона, и сердито приказала пассажирам пристегнуть ремни.

Когда маленький самолёт приземлился в маленьком аэропорту города Винчестера, к серебристому дюралюминиевому борту подкатили трап. На лётное поле начали спускаться пассажиры. Десяток заезжих бизнесменов. Бородатые охотники с зачехлёнными ружьями. Пара старушек, приехавших повидаться с детьми, волею судьбы заброшенными в дремучую глушь Северо-Американского континента. Семейная пара, решившая незадолго перед Рождеством навестить родителей. Последней из покинувших борт небольшого самолётика оказалась маленькая женщинка с огромными, не по возрасту детскими глазами. Она волокла за собой неподъёмного вида дорожный чемодан.

– Доброе утро, миссис Ингрид Зорг. Добро пожаловать в Винчестер! – сказал усатый полицейский. Сказал и поставил печать в её паспорте.

– Доброе утро, мэм, – сказал дежурный шофёр, прибывший в аэропорт по поручению руководства городской больницы.

Шофёр любезно придержал дверь битого микроавтобуса, помогая гражданке Зорг подняться в салон. После чего он открыл заднюю дверцу и втолкнул внутрь гигантский зорговский чемодан:

– Боже! Что вы везёте? Кирпичи и гранаты?

– Трусы и бюстгальтеры, – слегка огрызнулась гражданка Зорг, прибывшая на Северо-Американский континент из одной страны бывшего социалистического лагеря. В командировку.

2

Гражданку Зорг временно поселили в старинной гостинице, некогда перестроенной из складского помещения. Через гостиничное окно был виден городской пейзаж: квадрат кирпичной стены и унылый перелесок. Когда над городом сгустились синие сумерки, Ингрид вышла на улицу, чтобы купить себе сигарет. Чужой город тонул в темноте. Незнакомые пустые кварталы петляли непонятным образом. Она отправилась бродить по улицам в поисках табачной лавки. На заколоченном подвальном окне одного из домов было написано «Don’t give up».

Всё правильно. Никогда не нужно сдаваться.

Над крыльцом небольшого строения в конце переулка висела кривенькая неоновая вывеска «Shop». Ингрид зашла в шоп. За прилавком стояла маленькая испанская девочка.

– Вам чего надо? – спросила девочка.

– Твоих маму или папу.

Девочка куда-то убежала. Из темноты дальних помещений продуктовой лавочки донёсся громкий детский шепот:

– Мама! Папа! К нам пришёл покупатель!

Через пять минут в лавочку спустились сонные мама и папа, которые продали гражданке Зорг желанную пачку сигарет.

Дымя сигаретой, Ингрид продолжила прогулку по ночному Винчестеру. На крылечках старинных домов лежали тыквы. Свежие тыквы и тыквы, слегка подгнившие. Иногда мимо неё проходили лохматые собаки, выгуливавшие своих хозяев.

3

Утром гражданка Зорг приехала в больницу города Винчестера. На стене в приёмном покое висел стенд с пожелтевшими вырезками газетных заметок. Героем заметок выступал некий зубной врач. Турок с непроизносимой фамилией. Подробности жизни турецкого врача оказались типичными для многих иммигрантов, приехавших на чужой континент молодыми и успевших покорить его:

В возрасте 23 лет приехал в Америку.

Днём учился. Ночью работал.

Обычная трогательная биография бедного переселенца.

Ингрид читала заметки, и вдруг её тронули за плечо. Маленький человек с огромным носом пожал тонкую, почти детскую руку:

– Привет! Это ты про меня читаешь? Только не пытайся выговаривать мою фамилию. У нас тут всё просто. Я буду доктор Яу.

Из-за спины доктора Яу показались ещё трое. Лысый коренастый мужик в белом халате. Следом человек со страшным лицом и тяжёлым подбородком профессионального палача. И наконец, в кадре появился высокий блондин, похожий на слегка оплывшую восковую свечу.

Лысый мужик подошёл очень близко к гражданке Зорг, схватил её за руку и до хруста сжал слабое дамское запястье:

– Меня зовут доктор Далмер. У нас тут всё просто. При пациентах я – доктор Далмер, а в курилке – просто Курт.

Яу снизу вверх посмотрел на лысого Далмера:

– Он – мальчишка! В моём присутствии называй его мальчишкой. И только мальчишкой. Они все – мальчишки. Все трое.

Далмер бросился в объяснения:

– Вообще-то я – оружейник. Учился кузнечному и оружейному делу. Рано женился и рано встал на ноги. Брат моей жены – дантист. Я часто помогал ему делать вставные челюсти и настолько увлёкся, что на старости лет поступил в медицинский. В прошлом году я получил диплом врачастоматолога и теперь прохожу ординатуру. Мне – пятьдесят, а меня дразнят мальчиком.

Очередь дошла до человека со страшным лицом:

– Меня зовут Бучер. Доктор Бучер. Я – челюстно-лицевой хирург.

Доктор Бучер улыбнулся страшными ровными зубами. От его улыбки повеяло смертным дыханием морговских холодильников.

Высокий блондин протянул гражданке Зорг тонкую восковую ладонь. Когда восковая ладонь доктора Вайза обхватила маленькую ладошку приезжей дамы, между ними возникло внезапное притяжение:

– Меня зовут доктор Вайз. Келси Вайз. Я – стоматолог. Ортодонт.

Доктор Далмер и доктор Бучер начали показывать пальцами на коллегу:

– Глупый Келси не хочет жениться!

Вайз нервно зашипел и отмахнулся. Некоторое время назад ему исполнилось сорок лет. Большую часть которых он прожил в совершенном одиночестве. Со стороны казалось, что доктор Вайз сторонился женского пола, хотя на самом деле под неприятием скрывалось терпеливое ожидание.

4

– Ты можешь одновременно говорить и работать? – громко крикнула Маузи, неугомонный зубной техник доктора Яу.

– Могу! – огрызнулся Яу, подтачивая края вставной челюсти.

Закончив стачивание, доктор Яу подошёл к пациенту:

– Откройте рот! Откройте рот пошире. Пошире, пожалуйста. Откройте рот так, чтобы мне не пришлось вас ударить.

– Яу шутит, – на всякий случай пояснила Маузи, на секунду показавшись из-за спины старого турка.

Ингрид и Маузи вышли за дверь и отправились в мастерскую.

– Не пугайся. У меня в мастерской – грязно.

Маузи открыла тяжёлую деревянную дверь и пропустила Ингрид вперёд. Взгляду новичка открылось нечто, напоминающее последствия взрыва водородной бомбы. На рабочем столе стояла пластиковая лампа, неоднократно прожжённая газовой горелкой, вследствие чего потерявшая свою форму. Всякая вещь, находившаяся в этой странной комнате, нуждалась в табличке с указателем:

Раньше «это» было лампой.

Раньше «это» было раковиной.

Раньше «это» было креслом.

Маузи открыла дверцу того, что раньше было шкафом, и достала кожаный ящичек. Внутри ящичка лежали: глаза, уши, носы и щёки, то есть протезы глаз, ушей, носов и щёк.

– Изготовление лицевых протезов – это очень просто. – Маузи включила компьютер, на экране которого вскоре возникла галерея портретов постонкологических больных. На лице «до» отсутствовал один глаз и один нос. На лице «после» присутствовали оба глаза и один нос.

– Самое сложное – правильно подобрать цвет силикона, – сказала Маузи.

Маузи говорила, а Ингрид подробно записывала сказанное в блокнот, сидя на высоком стульчике посреди чужой мастерской.

В дверном проёме показался доктор Яу.

– Я пришёл спросить... – неуверенным голосом начал он.

Маузи порылась в мусорном ведре и извлекла из него видавший виды зубной слепок. Затем размахнулась и бросила слепок в сторону Яу. Старик ловко пригнулся. Слепок просвистел над его головой и разбился о стену. При внимательном рассмотрении стены были видны многочисленные выбоины и вмятины.

Доктор Яу широко улыбнулся:

– Не обращай внимания. Маузи шутит. А что? У нас тут – глушь. Дикие леса и дикие нравы.

Маузи крикнула в сторону коридора, обращаясь к Яу:

– Позови Кассандру. Пусть она придёт сюда с метлой и подметёт пол!

– Кто такая Кассандра? – спросил доктор Яу, наморщив желтоватый лоб, тоном своим напоминавший старинный пергамент.

– Кассандра – твоя ассистентка, – пояснила Маузи.

– Ассистентка? Да что ты говоришь? – удивился Яу. – И давно она у меня?

– Несколько месяцев кряду, но не более полугода.

Доктор Яу тяжело вздохнул:

– Я не помню никакой Кассандры. Что вы от меня хотите? Я работал врачом добрые шестьдесят лет. За это время у меня сменилось множество ассистентов и ассистенток.

– А меня ты помнишь? – спросила Маузи и нагнулась к мусорному ведру в поисках другого старого слепка для метания.

– Тебя помню, – ответил доктор Яу и на всякий случай заранее пригнулся. – За последние двадцать лет совместной работы ты успела порядком примелькаться.

5

Когда за окнами больницы приключился вечер, сотрудники доктора Яу сняли белые халаты и поехали в ближайший кабак. Армейский джип доктора Яу медленно передвигался по узким улочкам с односторонним движением. Джип петлял между тёмными окнами брошенных домов, за разбитыми стёклами которых мельками подозрительные тени. Внезапно машина выскочила на широкую улицу. Широкую в масштабе города Винчестера. Там, сияя в окружении множества золотистых огней, возвышалось здание Винчестерской оперы.

Доктор Яу вполоборота повернулся к гражданке Зорг. В неясном свете редких уличных фонарей проявился его демонический восточный профиль:

– А что? У нас тут – глушь. Дикие леса. Дикие нравы. И почти никаких развлечений, за исключением охоты и оперы. Летом – охота. Зимой – опера. Если ты задержишься здесь до лета, то мы поедем к мальчишке и будем охотиться. У мальчишки Далмера есть свора гончих псов. У мальчишки Вайза есть винтовки.

– Называй меня просто Келси, – нервно прошептал Вайз, недовольный, что его обзывают мальчишкой. Он находился на заднем сиденье, рядом с гражданкой Зорг. Его бескровная рука легла на дамское колено и ловко обхватила коленную чашечку. Обхватив коленную чашечку, рука удовлетворённо замерла.

Армейский джип доктора Яу подпрыгнул, провалившись в дорожную выбоину, не замеченную в кромешной темноте ночных улиц.

За столом, накрытым накрахмаленной белой скатертью, собралась тёплая компания, состоявшая из самого доктора Яу, его жены – Абир, невероятно красивой восточной женщины неопределённого возраста, доктора Курта Далмера, доктора Вайза, неугомонной Маузи, грустной Кассандры, её жениха и гражданки Зорг.

– Сколько тебе лет, говоришь? – спросил Яу, слегка перегнувшись через стол.

– Тридцать, – ответила Зорг, – а вам?

– Мне – восемьдесят восемь, – сказал Яу, облик которого не нёс на себе никакого отпечатка обозначенного возраста.

– Лет десять назад Яу пытался выйти на пенсию, – заметила неугомонная Маузи.

– Пытался, – засмеялась Абир. – Через неделю я уволила его с пенсии. За невыносимость.

Доктор Яу разлил вино по фужерам. Он зыркнул на жену:

– Абир, пей, но знай меру, чтобы мне не пришлось нести тебя домой.

– Сам знай меру, – ответила красавица Абир.

– Яу, расскажи, как ты танцевал в прошлом году, – попросила неугомонная Маузи.

– Как я танцевал? Я хорошо танцевал. Люблю танцевать с молоденькими девушками. Я утанцевал одну девушку. Утанцевал вторую. Потом третью. Потом у меня стало плохо с сердцем и мне пришлось сесть на диванчик. А что вы хотите? Мне – восемьдесят восемь лет.

– Доктор Яу никогда не выйдет на пенсию, – на всякий случай пояснила Маузи.

– Кроме того, Яу никогда не умрёт, – сказали остальные зубные врачи.

Все согласно кивнули и подняли тост.

Когда ужин подошёл к концу, собравшиеся вышли на улицу. Их окружила невероятная темнота. Под одиноким фонарём ресторанной парковки стоял армейский джип доктора Яу. Яу вызвался развезти всех по домам. Доктор Вайз предложил Ингрид прогуляться пешком. Они пересекли светлое пятно, отбрасываемое одиноким фонарём, и исчезли в темноте. Две спины слились в одну тёмную кляксу.

6

Следующим утром неугомонная Маузи снова вытащила коробку с ушными и глазными протезами.

– Будешь уезжать – возьмёшь себе ухо на память!

Ухо – за ухо. Зуб – за зуб.

Посмотрев на уши и зубы, Ингрид вышла за дверь.

Она молча прошла мимо множества пограничных постов. Коридор отделения оперативной хирургии находился в бункере, расположенном ниже уровня моря. Перед ней раскрывались тяжёлые стальные двери. Чужие люди в синих пижамах и белых тапочках вкатывали и выкатывали больничные постели. Около одной из стальных раковин для тщательного мытья рук маячила знакомая согбенная спина. Чёрная-чёрная фельдшерица Селена мыла свои чёрные руки, густо намылив их жёлтой пеной хирургического дезинфицирующего средства.

Гражданка Зорг обратилась к фельдшерице Селене:

– Я пришла помогать снимать слепок с новорожденного. Когда начнёте?

– Младенчик – второй в списке. Мы ещё не приступили к первому, – не оборачиваясь, сказала Селена. Чёрные фельдшерские руки, обнажённые до локтя, старательно намыливали друг друга жёлтой губкой для прехирургического мытья.

Мимо прошёл свирепый челюстно-лицевой хирург Бучер. У доктора Бучера было свирепое лицо палача. При этом он был человеком добрейшей души. Странно было видеть добрейшей души человека, которому по загадочному стечению обстоятельств досталось лицо свирепого палача. Однако это – гораздо лучше, чем иметь дело с палачом, которому досталось лицо хорошего человека. Доктор Бучер обратился к гражданке Зорг:

– Привет. А где доктор Вайз?

– Доктор Вайз подойдёт позднее.

Бучер широко улыбнулся ровными страшными зубами:

– Ты видела операцию по пересадке кости бедра в расщелину заячьей губы? Нет? Тогда заходи в операционную. Посмотришь.

Ингрид аккуратно вымыла руки и зашла в операционную, распахнув дверь плечом. Хирургические сёстры накрывали операционный стол. На одну персону. Под одну персону.

Пластический хирург, доктор Сандерс, сидел в углу за канцелярским столом и сосредоточенно воевал со своим айподом:

– Кто-нибудь знает, как подсоединить колонки к айподу?

Никто не ответил на поставленный вопрос. Вопрос повис в воздухе, между белыми простынями и синеватыми софитами для освещения операционного стола. Дверь распахнулась. Внутрь операционной вкатили коляску с подростком.

Следом за креслом в помещение вошёл лысый человек с большими голубыми глазами:

– Здравствуйте, ребята.

– Здравствуйте, доктор Моррис.

Анестезиологу Моррису подали маску и перчатки.

Из дальнего угла операционной возникла тень женщины с жёлтым сушёным лицом и безучастными глазами. Тени подобного рода встречаются в любой операционной любого госпиталя. Обыкновенно эти тени отзываются на имя Мэри Ан или вроде того. Спросите Мэри Ан: где и когда её засосало в медицину? И она расскажет вам о спасении раненых во времена высадки союзников в Нормандии.

Мэри Ан стара, как письма с фронта.

Мэри Ан неизменна, как запах и вкус медицинского спирта.

Мэри Ан вечна, как египетский сфинкс.

Ингрид Зорг села на высокий стульчик без подлокотников. Лица хирургического персонала спрятались за масками, удивительно напоминающими утиные клювы. Некоторые утки склонились над телом. Доктор Моррис дал наркоз, детская нога два раза дёрнулась в такт дыханию, и тело затихло. Мэри Ан вышла из комнаты и вернулась обратно с ведёрком коричневой жижи стерильного свойства. Она обратилась в доктору Сандерсу:

– Вам, голубчик, какое бедро помыть: правое или левое?

Сандерс был занят изучением инструкций к колонкам айпода:

– Вы же знаете, что я не придирчив. Мне всё равно. Какое помоете, такое и прооперируем. Сейчас какой стороной развернули? Левой? Значит, быть по сему.

Мэри Ан достала мерзкого вида кисточку и принялась красить бедро в цвет тёмной умбры. Доктор Бучер лениво потянулся к шприцу. Мэри Ан молниеносно потянулась к бумагам и шлёпнула Бучера хирургическим протоколом, молниеносно схватила хирургический протокол и шлёпнула бумагами Бучера:

– Ишь ты, какой прыткий! Куда поскакал? Я ещё не зачитала хирургический протокол.

Сандерс на секунду оторвался от чтения инструкций к айподу и обратился к Бучеру:

– Дай ей зачитать протокол, иначе она не успокоится.

Мэри Ан встала на стульчик и торжественно продекламировала следующее:

– Пациент Джон Ду, тринадцать лет. Односторонняя расщелина твёрдого нёба. Сегодня мы планируем пересадить часть бедренной кости в ротовую полость с целью закрытия односторонней расщелины. И попутно доктор Бучер удалит два коренных зуба и один клык.

Мэри Ан спустилась со стульчика и спросила присутствующих: есть ли у них вопросы?

Хирургическая бригада зааплодировала. Тело укрыли синими простынями, так что от него остались два квадратика живой плоти. Квадратик рта и квадратик бедра. Доктор Сандерс встал со своего стула и спросил:

– Кто-нибудь знает, как подсоединить колонки к айподу?

Мэри Ан резко развернулась и отвесила Сандерсу звонкий подзатыльник. Старая фельдшерица молча забрала докторский айпод и воткнула штеккер в дырку разъёма. Из колонок донеслись звуки аргентинского танго.

Нестерильная медсестра внесла несколько синих гаунов. Гаун – одноразовый хирургический халат, выделанный из непонятного синтетического материала. Это – не бумажка и не марля, а нечто неопределённое, фактурой своей напоминающее вафельное полотенце в мелкий рубчик.

Чёрная-чёрная фельдшерица Селена нырнула в гаун, стараясь не касаться рукавов стерильно вымытыми руками. Нестерильная медсестра оторвала пояс с биркой на конце. Селена закрутилась вокруг своей оси – так, чтобы нестерильная медсестра могла завязать концы Селениного пояса спереди. Селена, в свою очередь, подала гаун свирепому доктору Бучеру, который тоже закрутился вокруг своей оси в такт аргентинского танго. Когда чёрная Селена завязала концы Бучерового пояса, тот задорно постучал каблуками и щёлкнул почти стерильными пальцами. Если бы не тяжёлый взгляд МарьИванны, то операционная огласилась бы звуками фламенко.

Доктору Бучеру и фельдшерице Селене подали перчатки.

Злые утки с клювами в виде масок склонились над неподвижным телом. Пластический хирург Сандерс попросил скальпель и произвёл надрез в области бедра. Челюстно-лицевой хирург Бучер попросил шприц и сделал укол локального обезболивающего. Анестезиолог Моррис попросил карандаш и уселся разгадывать кроссворд. Рядом с Моррисом находился аппарат, следящий за функциями жизненных систем организма. Хрупкая линия биения сердца поднималась вверх и вниз. Пикающие звуки, соответствующие сердечному ритму, слышались яснее, чем музыка из Сандерского айпода.

Фельдшерица Селена поднесла Сандерсу полупрозрачную пластиковую баночку. Сандерс аккуратно подковыривал берцовую кость и бросал кровавые комочки на дно банки.

– Эй, Сандерс, ты почему такой грустный? – спросил доктор Бучер, методично раскачивая детский коренной зуб. Зубу случилось вырасти под языком, перпендикулярно остальным зубам.

– Потому что в выходной шёл снег с дождём. Я не смог поиграть в гольф.

– Да. С выходными нынче не везло. Дождь и слякоть. Я тоже почти не играл.

В дверях операционной появилось бескровное лицо доктора Вайза:

– Здравствуйте, мальчики и девочки!

– Здравствуйте, доктор Вайз!

Вайз тихо просочился внутрь и вник в смысл беседы о гольфе. Он пожаловался собравшимся:

– У меня никак не получается забить мяч в первую лунку с трёх ударов.

Доктор Бучер сделал шаг назад и обратился к доктору Вайзу:

– Это потому, что ты неправильно держишь клюшку. Клюшку надо держать вот так. – Бучер взял в руки тяжёлые стоматологические щипцы с загнутым клювом, обыкновенно используемые для удаления зубов нижней челюсти. На краешке высокого столика для инструментов лежал комок окровавленной ваты. Бучер размахнулся щипцами, как клюшкой для гольфа. Кровавая вата взлетела со столика и упала в мусорный бак, описав идеально полукруглую траекторию. Моррис захлопал, а Мэри Ан так посмотрела на Морриса и на Бучера, что они моментально затихли. Моррис уткнулся в газету с кроссвордами, а Бучер в ротовую полость. Коренной зуб из последних сил держался за своё место всеми кривыми корнями.

Доктор Сандерс спросил квадратик свежей марли.

Доктор Бучер спросил щипцы другой формы.

Доктор Моррис спросил: как называется столица Нидерландов?

Ритм детского сердцебиения убыстрился внезапно. В течение нескольких секунд подскочив со 101 до 124 ударов в минуту. В операционной возникла абсолютная тишина. Сквозь песню Уитни Хьюстон «I will always love you» доносилось тиканье часов в нагрудном кармане нестерильной медсестры. Слышно было, как дышит сидящий на высоком стульчике доктор Вайз. Моррис отбросил кроссворд и нажал некоторые кнопки на своей дьявольской машине. Взял шприц и обошёл тело по периметру, как шаман с бубном в руках. Затем скрылся под грудой синих простыней. Мэри Ан встала со стула и сменила висящую под лампами баночку с кровью. Баночка была багряна. Баночка была полна.

Когда частое пиканье сменилось более спокойным, Моррис вернулся к своей газетке. Сандерс передал Бучеру баночку с комочками кости. Бучер аккуратно упаковал Мэри Ан кость в надрез и попросил кривую иглу для финальной штопки. Сандерс попросил кривую иглу для вышивания на бедре. Моррис попросил новый карандаш и неожиданно для себя нарвался на подзатыльник проходившей мимо Мэри Ан.

– Какой тебе карандаш? Совсем ослеп и оглох? Мальчики зашили. Буди, – произнёс добрый Цербер оперативной хирургии.

Тело переложили с операционного стола на передвижную каталку и выкатили за дверь. Бучер ушёл завтракать. Сандерс подскочил к Моррису, отнял его газету и жадно предался чтению утренних новостей:

– Вы посмотрите, что делается с ценами на газ!

Доктор Вайз ухватился за спинку стульчика, на котором сидела гражданка Ингрид Зорг. Он подтянул стульчик поближе к себе и прошептал в дамское ушко:

– Сейчас злые утки уберут операционную и принесут младенчика. Когда Моррис закончит возиться с трубками и сядет читать, а Сандерс начнёт петь – ты начинай размешивать пасту. Мы снимем слепок и уйдём из этого сумасшедшего дома.

7

Доктор Вайз и Ингрид Зорг вышли из операционной и направились в сторону больничного лифта. Они поднялись на первый этаж госпиталя и выглянули в окно. За окном открывался нерадостный пейзаж провинциального городка Винчестера, потерянного среди густых лесов Западной Вирджинии. Городское небо было низким и угрюмым. Шёл дождь. От пейзажа веяло такой невыразимой безысходностью, что Ингрид почувствовала, как к её горлу подкатил коварный комок внутренней тоски. Доктор Вайз, внимательно наблюдавший за движениями тонких губ гражданки Зорг, по-дружески обнял женское плечо:

– Не плачь. Ты ещё не застряла в Винчестере навсегда. Побудешь тут некоторое время и уедешь обратно. Уехав, ты будешь без нас скучать. Это только в первые десять лет пребывания в лесной глуши кажется, что здесь нет никакой жизни. Это в больших городах нет жизни. Я какое-то время жил в Нью-Йорке, потом в Бостоне. Там много людей и много суеты. Никому нет до тебя никакого дела. Все вокруг чужие, и если бы не эта суета больших городов, то в них можно было бы умереть от тоски.

Ингрид глубоко вздохнула. Вздохнув, она осмотрелась по сторонам. Размеры провинциального городка не вязались с размером госпиталя.

– Слушайте, зачем в маленьком городе был построен такой огромный госпиталь? – спросила она доктора Вайза.

– Потому что здесь везде глушь. Винчестер – богом забытое место, вокруг которого нет ничего, кроме леса. Лес простирается на многие сотни миль. Однако и там, и здесь живут люди. Люди – такие твари. Люди живут везде, где только могут. Некоторые пациенты тратят по шесть—десять часов езды в машине, чтобы добраться до нас.

Ингрид вздохнула. Доктор Вайз взял её под локоть. Они потихоньку вышли на улицу и пересекли больничную парковку по направлению к машине доктора Вайза. Приёмный покой и операционные находились в одном крыле большого здания, а отделение, где принимал доктор Вайз, – с другой стороны. Доктор Вайз ленился ходить пешком. Героям нашей повести нужно было проехать полквартала, чтобы обогнуть здание госпиталя. В дневное время улочки Винчестера выглядели унылыми закоулками. В какой-то момент машина остановилась посреди дороги. Впереди резко притормозил жёлтый школьный автобус. Автобус остановился, потому что через дорогу гнали табун лошадей.

Доктор Вайз повернулся к Ингрид и заговорил неожиданно мягким голосом:

– Видишь, у нас тоже бывают дорожные пробки. Винчестеру присущи все прелести больших городов.

Через дорогу от госпиталя находилась автозаправка. Около одной из колонок стоял мотоцикл. На заднем сиденье мотоцикла находилась клетка с курами. Возле другой колонки стояла лошадь, впряжённая в телегу.

– Лошадь на заправке? Зачем лошадь? – Ингрид растерянно захлопала пушистыми ресницами своих не по возрасту детских глаз.

Доктор Вайз бросился в объяснения:

– При заправке имеется небольшой магазинчик. Хозяин лошади зашёл внутрь за табаком и другими нехитрыми товарами. А куда прикажете девать лошадь? Лошадь куда? Вот он и привязал лошадь к колонке, чтобы она не ушла.

8

В больничной ординаторской кипел серебристый чайник с мятым боком.

– Маузи бросалась в меня старыми слепками и промахнулась, – пояснил доктор Яу, наливая себе чашку свежего утреннего чая.

Яу внимательно посмотрел на свою асситентку и улыбнулся:

– Говорят, что ты – Кассандра. Я тебя запомнил. Как твои дела, Кассандра?

Кассандра сказала, что прошедшим утром её мужчина видел очень странную сцену. Хмурым зимним утром Кассандрин мужчина ехал на работу. Проезжая через свой район, он заметил женщину с ломом в руках. Женщина методично колола лёд возле своего дома. Женщина-ледоруб посторонилась и пропустила грузовик с чужим мужчиной внутри. Образ женщины с ломом прочно запал в его память. Возвращаясь домой, мужчина слегка притормозил возле того места, где утром кололи лёд. Напротив чужого дома красовалась аккуратно высеченная пентаграмма непонятного свойства и предназначения. Кассандрин мужчина был настолько поражён увиденным, что даже не сообразил сфотографировать увиденное. Слушателям пришлось заочно поверить сказанному, ибо персонаж, увидевший пентаграмму, ни в какой форме не страдал художественным воображением.

Маузи поднесла ко рту горячий чай и хрюкнула в чашку:

– Фрики бывают разные. Я слышала, что где-то есть клуб городских ведьм.

Сидящие за столом в ординаторской стали смеяться. Они спрашивали:

– Летают ли местные ведьмы на мётлах? Пьют ли они кровь новорожденных младенцев? Наводят ли порчу? Что они делают, эти городские ведьмы?

Маузи пожала плечами:

– Что делают? Служат чёрные мессы. Учат друг друга всяким глупостям, вроде начертания пентаграмм.

Кассандра взяла в руки вилку. Вилочные зубчики проткнули румяную утреннюю булочку. Кассандра укусила кусок булочки остренькими белыми зубками:

– Если есть Бог, то должен быть и Сатана. – Логика говорящей не вызвала никаких сомнений.

Гражданка Зорг молча приподняла лимонную дольку над чашкой горячего чая и выкрутила её, наблюдая за падением прозрачных капель в прозрачную коричневую жидкость:

– Ни Тот, ни Другой не прислушиваются к просьбам трудящихся людей.

Маузи возразила:

– Мои молитвы всегда сбываются. Однажды, в молодости, у нас с мужем совсем не было денег. Я мысленно попросила божечку, чтобы он дал нам шестьдесят долларов на еду. Спустя пять минут муж посмотрел себе под ноги. На дороге лежали шестьдесят долларов, свёрнутые трубочкой.

Разговор о потустороннем продолжился. В ходе беседы выяснилось, что только гражданка Зорг слабо верила в существование загробной жизни.

Маузи рассказала странную историю о давнем посещении ею церкви в «хорошую пятницу»:

– Я очень хотела подойти к исповеди, но у меня на руках вертелся маленький ребёнок. Я посмотрела по сторонам в надежде увидеть знакомое лицо и попросить когонибудь одну минуту подержать вертящееся чадо. У меня за спиной появилась приятная старушка с благородным профилем и добрыми глазами. Старушка спросила:

– Хотите, я подержу вашего ребёнка?

Маузи отдала дитё старушке и ушла покаяться в своих нехитрых грехах. Выйдя из исповедальной кабинки, Маузи поблагодарила старушку, забрала ребёнка и отправилась домой. Мысли о внезапно возникшей старушке не покидали её. Вечером того же дня Маузи позвонила священнику:

– Скажите, а кто была та старушка, которая исповедовалась следом за мной?

Священник сказал, что следом за Маузи исповедовался мужчина. И не мог вспомнить никого из женщин, кому подошёл бы словесный портрет.

Маузи не находила себе места. Образ доброй старушки, державшей на руках её маленького ребёнка, всецело занял мысли. Маузи отыскала старый церковный справочник и внимательно рассмотрела фотографии прихожан. Среди прочих фотографий было обнаружено лицо старушки. К лицу прилагалось имя «Магдалена Свейз» и домашний адрес.

Маузи позвонила по указанному телефону, чтобы поблагодарить добрую старушку. Взрослый сын, мистер Свейз, очень удивился звонку:

– Последние два года мама жила в доме престарелых. У неё была сильно прогрессирующая болезнь Альцгеймера. К сожалению, мама практически не выходила из вегетативного состояния. А утром «хорошей пятницы» она скончалась.

Мистер Свейз сообщил также, что во время полноценной жизни его матушка всегда ходила в церковь в «хорошую пятницу» и очень любила присматривать за детьми.

Собравшиеся в ординаторской искренне пожалели, что ещё не вечер. Что нельзя затопить камин, зажечь свечи и засидеться за полночь, рассказывая страшные истории. За окнами больницы стояло унылое осеннее утро. Персоналу больницы нужно было принимать больных.

9

Маузи и Ингрид вернулись за кулисы стоматологического театра военных действий, в мастерскую. Кассандра исчезла в недрах приёмного покоя, чтобы через некоторое время прибежать в больничную мастерскую с просьбами о помощи. Маленькая глупая девочка, которая всего год назад закончила стоматологическое училище, несколько растерялась:

– Ингрид, я пыталась снять occlusal film (стоматологический рентген верхней челюсти в проекции сверху) и у меня ничего не получилось. После проявки – все плёнки выходят белыми.

Ингрид встала из-за стола и вышла в рентген-кабинет.

Пациент сидел на высоком стульчике, покрытый свинцовым фартуком.

Ингрид сказала Кассандре:

– Показывай, что ты делала.

Бедная Кассандра трясущимися руками вставила в рот пациента рентгеновскую плёнку в упаковке. Плёнка была упакована в несколько слоёв. Снаружи – пластик, чтобы плёнка не намочилась в слюне. С нижней стороны к пакету приклеена сиреневая бумажка с инструкциями о том, как и куда вставлять плёнку. Между плёнкой и пластиком находился конверт чёрной бумаги, чтобы плёнка не засветилась. И ещё тонкий лист свинца, чтобы снизить уровень радиации, проникающей через пакет плёнки. Это – важно. Помните про свинец. Свинец находится снизу. Если пакет с плёнкой положен сиреневой стороной к источнику радиации, то снимок не получится.

Бедная Кассандра трясущимися руками вставила в рот пациента рентгеновскую плёнку в упаковке.

Пациент – в кресле.

Плёнка – во рту у пациента.

Сиреневой стороной вниз.

Всё шло по плану.

У человека в кресле была заячья губа. Рентгеновский снимок требовался, чтобы определить размеры фистулы в кости верхней челюсти. В коридоре маялся пластический хирург Сандерс. Щурил и без того узкие глазки. Беспрестанно зевал и искренне пытался стоять прямо, чтобы выглядеть выше своего роста.

Кассандра подтянула жерло рентгеновской машины к голове человека, сидящего в кресле. Согласно учебнику стоматологической радиологии и рентгенографии, жерло должно было смотреть на человека сверху вниз.

– Кассандра, зачем ты подтянула машину к нижней челюсти?

Маленькая глупая Кассандра отчитывалась тоном нашкодившей третьеклассницы:

– Маузи сказала, что неважно, куда направлен поток рентгеновских лучей: вверх или вниз. Главное, чтобы к голове.

Маузи услышала своё имя, отвлеклась от полировки ногтей и прибежала на скрытый зов, почти сбив с ног скучающего доктора Сандерса. Сандерс не принимал никакого участия в мизансцене. Не спрашивайте: почему. Если вы часто имеете дело с пластическими хирургами, то сами знаете об их специфическом восприятии окружающего мира.

Ингрид сходила в мастерскую и принесла слепки непонятно чьих зубов для демонстрации. Гражданка Зорг внимательно посмотрела в серые глаза Маузи и серые глаза Кассандры:

– Слушайте меня внимательно: вот – источник рентгеновских лучей, вот – плёнка. Интересующая нас часть тела обязательно должна находиться между источником радиации и сенсором. То есть если бы мы делали рентген ноги, то было бы очень важно поместить ногу между плёнкой и аппаратом. Причём если бы речь шла о снимке левой ноги, то решающим фактором в успехе предприятия был бы именно выбор «правильной ноги». Правильно размещённая правая нога не позволит нам получить снимок левой ноги.

Маузи недоверчиво засмеялась:

– Я двадцать лет работаю в стоматологии. Мы всегда снимали рентгены подобного рода хоть снизу, хоть сверху.

– Правильно, Маузи. Если интересует верхняя челюсть, то жерло – сверху. Если нижняя, то – снизу.

Кассандра поочерёдно смотрела на говорящих и не знала, кому верить.

Доктор Сандерс подошёл близко к дверям и улыбался на манер Великого Будды. Ингрид обратилась к Сандерсу за моральной поддержкой:

– Вы собираетесь что-либо сказать по этому поводу?

– Ни в коем случае. Этот диалог настолько прекрасен, что любое лишнее слово может нарушить гармонию.

Доктор Сандерс сладко улыбался и созерцал происходящее непонятным для окружащих восточным манером. Маузи ушла, громко стуча стёртыми каблуками. Ингрид надела перчатки, сделала снимок и положила его в проявочную машину. Через несколько минут на прозрачной плёнке проступило изображение чужих зубов. Кассандра ловко подхватила мокрый снимок и удалилась с места событий.

Ингрид отправилась навестить доктора Вайза:

– В этой больнице происходит интеллектуальная катастрофа. Меня искренне пугает отсутствие здравого смысла в головах сотрудников. Попросите доктора Яу, чтобы он на досуге прочитал сотрудникам лекцию на тему «Введение в стоматологическую радиологию». Или прочитайте её сами. Это очень опасно, когда трудящиеся медички перестают понимать, что для рентгена зуба необходимо, чтобы в кадре присутствовал зуб.

Доктор Вайз слегка прикоснулся к рукаву гражданки Зорг:

– Ингрид, не у всех людей есть такое широкое пространственное мышление, как у тебя.

– Речь не идёт о пространственном мышлении. Речь идёт об элементарном здравом смысле. Скажи мне: как эти люди подтирают свои жопы? Если правильно разобраться в теме грамотного подтирания жопы, то оно легко окажется на соседней полке с высшей математикой.

Она закончила своей монолог и вышла из докторского кабинета.

10

Ближе к полудню гражданка Зорг вернулась в подземелья госпитального операционного бункера. Недалеко от входа она увидела доктора Вайза. Высокий блондин, лицо которого напоминало оплывшую восковую свечу, переминался с ноги на ногу.

Регистраторша, сторожившая вход в бункер, велела им надеть белые противочумные костюмы. Костюмы были безразмерные, на молнии спереди. Доктор Вайз стал возмущаться, что в противочумном костюме он будет неприлично выглядеть, а Ингрид Зорг прошептала ему на ушко, что хирург Бучер будет очень смеяться, когда увидит противочумные костюмы, и поэтому не станет одолевать доктора Вайза с темой необходимости женитьбы.

Вайз кивнул и согласился.

Они прошли по больничному коридору, где не было окон, а всякая дверь вела в операционную. Сквозь маленькое окошко, врезанное в дверь операционной, виднелись спины медицинских сестёр, раскладывающих инструменты. Над цинковыми раковинами, расположенными перед входом, лежали жёлтые губки для мытья рук.

Когда хирург Бучер увидел бесформенных белых привидений, он подскочил с табуретки и закричал:

– Мама мия! Что с вами?

– Нас заставили надеть «это».

В помещение операционной вошёл человек с лицом Кевина Костнера. Человек тянул за собой кровать на колёсиках с лежащим на ней другим человеком. Другой человек улыбнулся и помахал всем рукой:

– Здравствуйте, тёти и дяди.

Внимательные утки в хирургических масках склонились над пациентом, ласково кивнули в ответ на его приветствие, и в операционной воцарилась мёртвая тишина.

Появился анестезиолог Моррис со свежим журналом «Лучшие курорты Европы» в руке. Когда Моррис дал наркоз, тишина внезапно кончилась. Стоматолог Вайз показал пальцем на хирурга Бучера:

– Вот увидите, он сейчас разведёт кровищу.

Старая кобра Мэри Ан поднялась на стульчик и зачитала протокол грядущего оперативного вмешательства:

– Сначала доктор Бучер вырвет лишние зубы, растущие в складке между губой и верхней челюстью. Доктор Вайз приклеит брекеты. После этого Бучер вырвет третий моляр.

Бучер не стал спорить. Он бережно приоткрыл складку между губой и верхней челюстью и аккуратнейшим образом вырвал растущие в ней лишние зубы.

Приклеивая первый брэкет, Вайз поцарапал десну пинцетом. Из рыхлой детской десны потекла тонка струйка крови. Увидев кровоточащую десну, хирург Бучер радостно засмеялся. Он забегал вдоль операционного стола, громко хохоча и показывая пальцем в сторону коллеги:

– Вы посмотрите на Вайза. Он сказал, что я разведу кровищу. А сам! А сам!

Доктор Вайз суетливо промокал кровь стерильной марлей и всем своим видом старался показать, что ничего не произошло.

– Что ты, Мэри Ан, делала вчера вечером? – меняя тему, спросил он.

– Мы с женой ходили на танцы, – сказал хирург Бучер и сел на высокий стульчик, стоявший недалеко от операционного стола. – Моя жена очень любит танцевать, только раньше у нас хронически не хватало времени. В этом году младшая дочка поступила в колледж, и мы с женой остались одни. Совсем одни, в огромном пустом особняке. Мы стали брать уроки бальных танцев. Знаешь, Вайз, у нас хорошо получается аргентинское танго.

Легко представить себе, как огромные руки человека, похожего на палача со средневековых картинок, поддерживают нежную талию маленькой женщинки. Его жены. Бучер легко опрокидывает её назад, чтобы немедленно притянуть обратно к себе. И закружиться, дружно отбивая ритм каблуками.

Вайз кивнул, не поднимая головы, склонённой над безвольно раскрытым ртом. Доктор Бучер, сидевший на высоком стульчике, продолжал говорить, обращаясь к доктору Вайзу, который был убеждённым холостяком:

– Скажи мне, старина Вайз, отчего ты не женишься? Ты бы женился. Жениться – это хорошо.

– Не хочу, – буркнул Вайз и, не глядя, протянул руку за новым брэкетом. Гражданка Зорг подняла пинцет, удерживающий брэкет, и вложила его в тонкую полупрозрачную руку доктора Вайза. Доктор Вайз лукавил. Он протестовал не столько против темы женитьбы, сколько против назойливых увещеваний доктора Бучера.

Бучер не отступал, приставая к Вайзу:

– Ну скажи, вот чего ты делал вчера вечером?

Доктор Вайз пожал плечами:

– Пришла домработница. Я вручил ей метёлку и сто долларов за труды. Сказал, чтобы она надела сеточку для волос, когда станет протирать хрусталь. Потом я взял в руки французский батон, воткнул в зубы гаванскую сигару, замотал горло кашемировым шарфом, надел шляпу и вышел за дверь.

Ингрид Зорг никак не вмешивалась в разговор. Однако ей было не понятно, для каких целей могли одновременно понадобиться: батон, сигара и шарф со шляпой? По выражению глаз доктора Бучера было видно, что ему тоже не ясна суть этой мизансцены.

– Слушай, Вайз, а зачем всё это? – спросил Бучер, вращая красными белками страшных, близко посаженных глаз.

Вайз сосредоточенно клеил брэкеты к зубам. Клеил. Зачищал остатки клея вокруг каждого зуба. И подносил к каждому зубу ультрафиолетовую лампу, которая способствует процессу отвердения стоматологического цемента. Вайз отвечал, не поднимая головы:

– Я поехал в городской парк, где гулял вокруг полузамёрзших прудов, пыхтя сигарой. Одновременно я крошил батон и бросал крошки диким уткам, которые обыкновенно плавают на поверхности воды.

Бучер снова засмеялся и махнул своей огромной рукой в зелёной стерильной перчатке:

– Моррис, ну скажи ему, чтобы он женился!

Анестезиолог Моррис на секунду оторвался от журнала «Лучшие курорты Европы» и сказал слово «угу», после чего снова нырнул в журнал.

Доктор Бучер продолжал:

– Дурак ты, Вайз. Вместо того чтобы платить деньги домработнице, ты лучше заведи себе жену. Жена будет убираться бесплатно, а это – такая экономия денежных средств.

Вайз отложил пинцет, поднял глаза и раздражённо посмотрел на Бучера:

– Да? Домработница получает сто долларов в неделю. В моём присутствии она никогда не афиширует свои капризы. Если вдруг начнёт выкидывать коленца – уволю в момент. Теперь скажи мне, Бучер, в какую сумму тебе обходится ежегодное содержание жены? И вот зачем это?

Бучер встал со стула и подошёл к Вайзу. Он наклонился к уху коллеги и прошептал нечто, не предназначенное для чужих ушей. Закончив шептать, он с довольным видом расправил плечи и произнёс во всеуслышание:

– А вот затем!

Предмет разговора навсегда останется тайной для посторонних. Можно предположить, что предметом разговора было нечто из следующего списка:

Оральный секс.

Анальный секс.

Секс вообще. Худо-бедно дали, и на том спасибо.

Ужин из трёх блюд. Плюс десерт.

Вайз на секунду задумался. После чего задал Бучеру ответный вопрос:

– Ну и как часто у тебя бывает «ЭТО»?

Бучер покраснел. Он бросился к пациенту и начал так сосредоточенно вырывать третий моляр, полностью скрывающийся внутри челюсти, как будто удаление этого конкретного зуба было основным и единственным смыслом его, Бучеровой, жизни.

Полупрозрачный Вайз наклонился к уху страшного Бучера. Перед тем как начать шептать, он с довольным видом расправил плечи и сказал во всеуслышание:

– Если сильно приспичит, то всегда можно...

Далее он прошептал одному Бучеру нечто сокровенное, не предназначенное для чужих ушей. Можно предположить, что предметом разговора было нечто из следующего списка:

Подрочить.

Сходить к проститутке.

Воспользоваться вечерней беспомощностью секретарши.

И, если разговор шёл о еде, то – посетить приличный ресторан.

Бучер полностью растворился в теме удаления зубов, а Вайз не отступал. Он неожиданно обнаружил прореху в Бучеровой полемической броне и клевал оппонента, уподобляясь хищной птице:

– Несчастное «ЭТО» стоило тебе бессонных ночей? Воплей? Соплей? Пелёнок? Теперь колледж детям?

Бучер поднатужился и вырвал упрямый третий моляр. Посреди операционной стояла огромная фигура в синем одноразовом гауне и в белой шапочке, из-под которой торчали оттопыренные красные уши. Руки в зелёных перчатках сжимали слегка окровавленные щипцы. Кончики стоматологических щипцов сжимали вырванный третий моляр. Один из корней зуба сломался при штурме и остался в десне. Предстояло отковырять потерянный корень. Бучер возвышался над остальным медперсоналом и громко рассуждал вслух, размахивая вырванным зубом:

– Знаешь, Келси, а я люблю нянчиться. Я, бывало, раньше возвращался с дежурства, а детишки начинали за мной бегать и кричать: «Папа! папа!» – и тянуть меня за штаны. Детишки такие милые и смешные. Я так толком и не нанянчился. Я пять раз слушал это «папа! папа!». И готов слушать это ещё и ещё.

Доктор Вайз наморщился. Видно было, как наморщился его высокий благородный лоб и как наморщилась его маска:

– Когда я ходил по парку с сигарой в зубах, то за мной следом бежали утки и утята. Они хватали меня за штаны и кричали: «Крякря-кря!»

Бучер взял в руки тонкую серебристую лопатку для подковыривания потерянных корней. Он искал сломанный корень и продолжал рассказывать, не обращаясь к кому-то конкретному:

– Сначала детишки бегали за мной и тянули меня за штаны. Потом начался футбол, баскетбол, бассейн и гимнастика. Все мальчишки играли, а дочка занималась гимнастикой. Я и сам не заметил, когда домашний телефон стал захлёбываться от звонков:

– Пожалуйста, позовите доктора Бучера.

Жена Бучера снимала трубку и отвечала звонившим молоденьким девицам:

– Вам какого доктора Бучера? Старшего? Среднего? Младшего? Самого маленького? Или бэби-Бучера?

Спина хирурга Бучера неожиданно напряглась. Он нашёл сломавшийся корень и пытался подцепить его пинцетом. Когда Бучер вытащил упрямый обломок, все вздохнули с облегчением.

– У меня все сыновья – хирурги, – сказал Бучер, выкладывая осколок корня на стерильную салфетку. – Старший, Билл, – отличный хирург, остальные – доучиваются.

Доктор Вайз сник и замолчал. Его тяготило само одиночество и постоянные напоминания о нём. Кроме того, присутствующим было понятно, что исход полемической борьбы сложился не в пользу доктора Вайза. Ведь сколько ни корми утку белым хлебом, из неё никогда не вырастет приличный хирург. Хирургические маски, скрывающие лица медиков, делают людей похожими на уток. Но нет такого французского батона, чтобы выкормить из утки – хирурга.

В неторопливую беседу за операционным столом внезапно включился анестезиолог Моррис:

– Мой сын недавно защитил докторскую по философии. – В голосе Морриса звучала гордость.

Хирург Бучер покачал головой:

– Моя дочка тоже сначала собиралась учиться на факультете журналистики. А потом передумала. Будет учиться на психиатра. А что? Психиатр – тоже врач. Моррис, ты не переживай. Философия – это тоже какое-никакое занятие. Главное, чтобы ребёнок не кололся и не бомжевал.

Моррис посмотрел на Бучера беззащитными детскими глазами. И ничего не ответил.

11

Когда двери операционной закрываются, то кажется, что весь мир состоит из этого огромного подземного бункера, наполненного духом всеобщей стерильности. Всё, что выходит за пределы бункерного бытия, не укладывается в рамки понимания больничных гномов. В такой же степени, в которой всё происходящее в бункере не укладывается в рамки понимания для наблюдающих извне.

На операционном столе лежало существо размером с кошку. И это существо было человек. У человека не хватало одной ноздри. Нёбо отсутствовало. Присутствующим велели заглянуть в багровую дыру. Нужно было знать, как выглядит расщелина, чтобы правильно изготовить устройство, её закрывающее.

Фельдшерица Селена посмотрела на бейджики вошедших и списала фамилии в оперативный отчёт.

Анестезиолог Моррис вставил прозрачные трубки.

Человек-кошка замер, раскинув тонкие руки.

Жизнеподдерживающая машина издавала равномерные звуки, каждый из которых соответствует биению сердца.

Гражданка Зорг размешала стоматологическую пасту.

Доктор Вайз снял слепок и вложил его в протянутую руку Ингрид, которая завернула слепок к мокрую салфетку и вышла за дверь.

Когда все лишние зубы оказались вырваны, когда все необходимые брэкеты были приклеены на свои места, тогда Ингрид вернулась в отделение. Она шла пешком. Пешеходная прогулка заняла пять минут. На вечерней улице стремительно темнело. Бесконечный осенний дождь неожиданно сменился заморозком. Ближе к концу дня окна больницы совершенно замёрзли. Сквозь заледеневшее стекло с трудом можно было рассмотреть почти остановившееся дорожное движение. Немногочисленные машины скользили на чёрном льду и ехали очень медленно.

Ингрид и Маузи выключили свет, сели на угол стоматологического кресла и начали рассказывать страшные истории о вампирах и порвавшихся презервативах.

– Хотите, я расскажу вам страшную историю? – Из темноты коридора вырисовалась нечёткая тень Кассандры.

– Хотим.

– Я сейчас слушала радио. На центральном шоссе разбилась машина. Все пассажиры погибли.

Какое-то время собравшиеся молча смотрели на сумерки за окном.

– Давайте пошлём смс-ку доктору Вайзу? – предложила Ингрид.

В смс-ке значилось следующее:

«...отрезаны от мира тчк высылайте сенбернара с бочонком бренди...»

Ответ пришёл не сразу. Видимо, высланный сенбернар по дороге встретил товарищей и запил в дорожном трактире.

Спустя какое-то время Келси Вайз отозвался ответной смс-кой:

«...если мы отрезаны от мира, значит, ты останешься здесь».

Окна больницы превратились в чёрные прямоугольники. Ингрид собралась ехать к себе в гостиницу, где ей предстояло жить в течение нескольких следующих недель. Правая сторона машины, взятой напрокат, оказалась покрыта сантиметровой коркой неровного льда. Ингрид включила мотор и отскребла пару смотровых дырок. Для ориентирования на местности.

Городское дорожное движение впало в кому. Ингрид ехала узкими тёмными проулками. Ехала, избегая центрального шоссе, которое издали сверкало мигалками полицейских машин и напоминало дорогу войны. Правое переднее стекло, расположенное со стороны пассажирского сиденья, не оттаивало. Заглушка поддувала почему-то оказалась закрыта. Ингрид попыталась дотянуться до заглушки и не дотянулась. Почти не глядя, она подхватила лежавший рядом нескладной зонтик. У зонтика была загнутая деревянная ручка и стальной штырёк, которым так приятно было шкрябать по полу больничного вестибюля. Зонтик оказался прекрасным пультом дистанционного управления.

Ингрид подумала: «Что будет, если я открою окно с пассажирской стороны? Упадёт ли ледовая корка?»

Окно открылось. Лёд так и остался торчать, повторяя форму стекла.

Ингрид подумала: «Что будет, если ткнуть ледовую корку зонтиком?»

Если бы машина стояла на месте, то корка упала бы на улицу. Недооценка турбулентности потоков воздуха снаружи машины привела к тому, что сантимеровая ледовая корка влетела внутрь.

Когда Ингрид доехала до гостиницы, оказалось, что дорога к гостиничному гаражу совершенно заледенела. Передние колёса машины въезжали на небольшой округлый уклон, соединяющий улицу и дорогу к гаражу. Потом колёса буксовали. Машина злобно рычала и скатывалась обратно на улицу.

Городская гостиница располагалась на довольно тихой улочке. Впрочем, все улочки провинциального города Винчестера были довольно тихими.

Ингрид оставила машину с моргающими задними фарами и вбежала в гостиничный вестибюль:

– Хелп! Хелп!

– Что случилось? – крикнул ей крупный мужчина, работавший на ресепшене.

– У меня ума нету! – громко ответила она.

– Это бывает, – спокойно ответил крупный мужчина и не оторвался от монитора.

В конечном итоге гостиничный клерк вернулся с улицы, хлопая большими руками, спрятанными внутри больших рукавиц:

– Готово!

– Как вам удалось выехать с улицы?

– Я не стал заезжать. Я посыпал дорогу песком и вручную затолкал машину на тротуар.

12

Всю ночь за гостиничными окнами выла суровая лесная метель. Порывы ветра судорожно ударялись в оконные стекла. Оконные рамы вздрагивали и скрипели. Ночная метель терзала город, одновременно посыпая его сухими хлопьями снега. Гражданке Зорг снились гончие псы доктора Далмера. Собаки бежали по скрипучему нелипкому снегу и терялись в метельной пелене. Внутреннему взору спящей открывались многочисленные собачьи следы возле её ног. На отпечатки собачьих лап падали крупные хлопья снега. Следы собачьих лап быстро теряли свои очертания. Собачий лай то приближался, то отдалялся. Иногда собачий лай сменялся воем ветра, а иногда тишиной. Ближе к рассвету собачьи морды растворились в пелене ночных видений, а их приглушённое гавканье прервалось звонком будильника.

Ингрид неохотно выбралась из постели. В комнате было холодно. Пейзаж за окном выглядел совершенно белым. По странному стечению обстоятельств под окнами гостиницы прошёл неизвестный человек с выводком борзых. Можно предположить, что многие жители города Винчестера увлекались охотой и держали в своих домах своры охотничьих собак.

Ингрид отправилась принимать утренний душ. За стеклом душевой кабинки был виден хрупкий силуэт тонкой женской фигурки. Когда стекло душевой кабинки запотело, очертания женского тела сделались почти неуловимыми. За окнами гостиничного номера брезжил унылый зимний рассвет. Солнце с трудом пробивалось сквозь тяжёлые сизые тучи. Очертания предметов и людей делались призрачными и иллюзорными. После ночной метели природа сделалась необыкновенно тихой. В мире наступила некая вселенская тишина. Город Винчестер затих, засыпанный ровным слоем снега. В больничном вестибюле царило утреннее безмолвие.

13

Зато в подземном бункере, где находились операционные, происходило некоторое движение. Сонные медсёстры катили тележку с сонным подростком. Первого человека приняли очень тихо.

Тихо усыпили. Вырвали, что сочли нужным. Тихо разбудили. Тихо увезли.

– Хорошее утро. Тихое, – сказал анестезиолог Моррис.

В операционную вкатили кровать со вторым человеком:

– Пожалуйста, пересядь с кровати на стол.

– Не пересяду. – Человек спрятался под груду тёплых белых покрывал и одним глазом косил на медиков из норки.

– Пожалуйста, вылезай.

– Не вылезу. Не вытащите. Живым не дамся. Вот вам! Вот вам!

Плюшевый медведь в детских руках превратился в оружие массового поражения.

– Мой хороший. Мой золотой. Вылезай. Сделай милость и дыхни в эту маску. Дыхни один раз. Всего один раз. – Келси Вайз ласково уговаривал прячущегося смилостивиться и сдаться.

В углу, за канцелярским столом, сидела безучастная МарьИванна. Жёлтый коготь МарьИванны стучал по стеклу наручных часов:

– Время тикает. Время уходит.

– Не уговаривайте, не дыхну. Я вас всех насквозь вижу. Я знаю, что вы где-то прячете иглу, – шептал человек, спрятавшийся в груде одеял. Выражение глаза прячущегося зверька с каждой минутой делалось всё злее и злее.

– Давай я тебя обниму, – упрашивал доктор Вайз.

Зверёк выбрался из-под одеял и замер, прижавшись к врачу.

– Смотри на девочек. Девочки молодые. Симпатичные. Смотри не отворачиваясь.

Анестезиолог Моррис искал хорошую вену.

– Вены плохие. Плохие вены, – шептал Моррис, не сумев приладить иглу к внутренней стороне локтя.

– Вены плохие. Плохие вены, – шептал Моррис, не сумев воткнуть иглу во внутреннюю сторону запястья.

– Вены плохие. Плохие вены, – шептал Моррис, не сумев вставить иглу в вены голени.

Человек, полулежавший на столе, неожиданно согнулся и приготовился громко кричать. У него на лбу вздулась жирная синяя вена.

– Хорошая вена. Вена – хорошая! – жадно прошептал Моррис, воспользовавшись веной на лбу.

Тело пугливого зверька расслабилось и растеклось по рукам медперсонала.

Тело положили горизонтально и укрыли тёплыми белыми покрывалами.

Моррис сел на стульчик и не стал читать журнал «Гольф дайджест», а только обмахивался им и какое-то время смотрел в пустоту перед собой:

– Даже не пытайтесь пересказать комулибо, в какое место воткнули иглу для внутривенной седации. Вам всё равно не поверят. И никогда не забывайте об увиденном, потому что это был первый и последний раз в вашей жизни, когда вам довелось стать свидетелями подобного явления.

Моррис привстал со стульчика:

– МарьИванна, вы работали в операционных со времён Второй мировой. Видели ли вы нечто подобное?

МарьИванна отрицательно покачала своей безучастной головой. Ни один мускул жёлтой маски её лица не подвинулся в попытках придать лицу какое-то другое выражение:

– Я, голубчик, много чего видела. Ты за всю свою маленькую жизнь не видел и десятой части того, что видела я. И это – хорошо. Считай, тебе повезло, что ты не видел ужасов войны. Война. Война. Нынче в газетах пишут, что войны это – удел героев. Они всё врут. Когда я закрываю глаза, то вижу кровавое человеческое мясо. Мясо плачет. Мясо шевелится. Мясо. Мясо. Мясо и раздробленные кости...

МарьИванна не хвасталась, просто груз её жизненных впечатлений был тяжёл для одного человека:

– Я много чего видела, но такого не видела никогда.

– Хорошее утро. Особенное, – сказал Моррис, продолжая обмахиваться журналом «Гольф дайджест».

14

После операции врачи и фельдшеры собрались в крошечной кухоньке, расположенной в задней части подземного бункера. Казалось, что гигантская чёрная кофеварка закончила процесс перегонки воды сквозь молотый кофе. Чёрная водичка нацедилась в стеклянный горшок и тихо булькала, в ожидании желающих приложиться. Все уселись и приготовились завтракать чем бог послал. Доктор Келси Вайз обедал хлебом с ореховым маслом. Люди, которые давно знали доктора Вайза, утверждали, что он всегда питается исключительно ореховым маслом. Чёрная-пречёрная фельдшерица Селена кушала стручки гороха – из желания похудеть. Кассандра пила шоколадный коктейль «похудей быстро». Средство не оказывало никакого терапевтического эффекта.

Доктор Яу открыл холодильник и предложил публике маленькие баночки диетической пепси-колы. Публика отказалась по разным причинам. Доктор обратился к гражданке Зорг:

– Хотите колу?

– Не хочу колы. Хочу пива.

Услышав о пиве, Кассандра ударилась в воспоминания:

– Хорошо помню, как первый раз в жизни выпила пиво. Мне как раз исполнился двадцать один год. Я выпила полбанки пива и была пьяная и дурная. Не помню, как дошла до дома и как добралась до постели.

Кассандра посмотрела на собравшихся и спросила каждого об их реакции на стакан пива в возрасте двадцати одного года. Согласно американскому законодательству, граждане, не достигшие двадцати одного года, не имеют права употреблять алкогольные напитки. Сухой закон строг. Многие граждане так и доживают до взрослого состояния, не вкусив запретного плода.

Неугомонная Маузи улыбнулась уголком рта:

– Я немного старше всех остальных девочек. В моё время выпивать начинали с восемнадцати. Помню свой первый стакан пива, выпитый на выпускном вечере. Я была пьяная и дурная. Не помню, как добралась до дома. Не помню, кому дала в придорожных кустах. Зато, когда я выпила в двадцать один год, то держалась молодцом. Была пьяная, но не дурная. Помню, как дошла до дома и что точно никому не дала по дороге.

Яу скромно промолчал, не разгласив свою историю. Он на какое-то время погрузился в раздумья и улыбался, источая внутренний свет. Однако история его первой рюмки останется для нас тайной.

Очередь дошла до гражданки Зорг:

– Ингрид, расскажи, как ты себя вела, выпив пива на двадцать первом году жизни?

А что было рассказывать? Речь шла о другом времени и о другой стране, в которой не было чётко выраженного сухого закона на фоне тотального отсутствия контроля над детьми. Свою первую рюмку вина Ингрид выпила в возрасте двенадцати лет.

– У одних родителей украли пачку сигарет, а у чьих-то других родителей украли полбутылки вина. Хлеб купили. Буханка чёрного хлеба стоила двадцать копеек. Внимательно обшаренные складки детских карманов предоставили необходимую сумму. Хорошо помню вкус липкого дешёвого вина, выпитого на траве городского парка, среди желтеющей листвы ранней осени. Помню верхушки деревьев, медленно начавшие вращение вокруг своей оси. В период от двенадцати до двадцати одного года уложилось множество жизненных событий. Стакан пива, выпитый в рубежную дату – двадцать один год, – оказывал протрезвляющий эффект. Пиво пили по утрам, похмеляясь после вечерней водки. Минеральная вода плохо помогала от похмелья, а пиво всегда помогало собраться с мыслями.

И Кассандра, и Селена, и неугомонная Маузи воскликнули в один голос:

– А куда смотрел комитет по надзору за детьми?

– Комитет смотрел в окно. Смотрел и приговаривал: орлы растут.

Тема алкогольных возлияний продолжилась. Доктор Яу пил мало. Он пил мало не в силу того, что заботился о своём здоровье, а потому, что ему просто не разрешали пить много. Маузи сказала, что она любит сухое мартини. Кассандра сказала, что любит вкус кофейного коктейля «макиото». Гражданка Зорг очень любила виски комнатной температуры. Любила – очень, но пила редко. Кассандра сказала, что недавно приобрела бутылку виски и собиралась приобщиться к потреблению крепкого алкоголя:

– Прости, Ингрид, но мне совершенно не нравится этот вкус.

– Нету человека, которому нравился бы вкус виски. Дело – не во вкусе, а в качестве хмеля после употребления. Знаешь, Кассандра, от вина наступает сонливость, от пива – дурь и немедленное желание помочиться. От виски, выпитого после правильного обеда, возникает здоровый кураж. После трёх-четырёх хрустальных стопок, бодро поднесённых к губам человека, возникает обманчивая ясность сознания, счастье и гордость за факт своего существования.

Главное условие правильного употребления спиртного состоит в том, чтобы выпить, покуражиться и спокойно уйти домой, не обронив шляпы и перчаток.

15

Пользуясь случаем, Кассандра пригласила всех присутствующих на свою свадьбу. Она давно собиралась выйти замуж за мужчину, с которым прожила более десяти лет.

– Правда красавец? – спрашивала Кассандра, показывая публике фотографию лысого бородатого чудака с очками на крючковатом носу.

– Правда, – отвечали ей гости. Это была ложь во спасение.

Приготовления к свадьбе заняли почти год.

– У нас будет два свадебных торта – один с улыбающимся лицом, а другой в виде радиоуправляемого автомобиля, – говорила взволнованная Кассандра. Её мужчина играет в машинки с дистанционным управлением.

Приготовления к свадьбе занимали всё пространство Кассандриного мозга. В толстом файле с надписью «Свадьба» на обложке были расписаны все детали предстоящего события:

– Свадьба назначена на конец февраля. Мы подъедем к месту бракосочетания на белом лимузине. Жених выйдет из машины в белом фраке. Я буду в белой фате. Мои племянники в белых сюртучках будут нести подушечки с кольцами. Племянницы в белых платьях будут раскидывать лепестки белых роз.

Свадьба не могла состояться раньше, потому что брачующиеся хотели дождаться, когда брат жениха выйдет из тюрьмы, а сестра невесты выпишется из наркодиспансера.

Брат жениха сидел в тюрьме за вождение машины в пьяном виде. Сестра невесты находилась на принудительном лечении от наркотиков.

День бракосочетания приближался. Больничные гномы ежедневно получали отчёт о проделанной работе. Кассандра лично проштамповала картонные коробочки для маленьких свечек. На коробочках – морды со смайлами. Свечки – в подарок гостям. Кассандра заказала тортики и свежие ветки мимозы для украшения помещения.

Объехав множество мест, Кассандра решила сыграть свадьбу в маленьком особняке в самом центре города. Симпатичное место. Трёхэтажный особнячок с многочисленными каминами. Лепнина на потолке. Особняк представлял собой одно из исторических мест города Винчестера. Раньше домик принадлежал какой-то состоятельной семье. В старинных коридорах до сих пор шелестят тени шёлковых юбок. Фантомы дам с веерами поднимаются по широкой лестнице, опираясь на резные перила вишнёвого дерева. Дворецкий до сих пор жив, хотя изрядно постарел. Старческий рот сложен наподобие гармошки. Когда дворецкий разливает чай, у него трясутся руки. Лакей с глупым лицом и плотоядными губами курит на крыльце, слегка потискивая потную кухарку. Персонажи нового времени гармонично вписываются в интерьеры времени прошедшего.

Кассандра каждый день пила коктейль для похудения, чтобы непременно поместиться в атласное свадебное платье, а её лысый жених пил пиво и ел белый хлеб, чтобы набрать вес и не выпасть из белого свадебного смокинга. За обедом Кассандра жаловалась на лучшего друга своего жениха.

– Дени не уверен, что сможет быть свидетелем. У него не в порядке с головой, но он не хочет принимать лекарства.

– В чём выражается непорядок с головой?

– Дени не хочет работать. То есть он иногда устраивается на работу, но если в компании происходит сокращение штатов, то Дени всегда поднимает руку с просьбой уволить его и потом длительное время живёт на пособие по безработице. Дома у Дени нет кровати. Он спит в кресле. Дома у Дени нет обеденного стола. Он обедает за столом для игры в билльярд. Дени никогда не убирается дома. Подвал здания зарос чёрной плесенью. На чердаке живёт семья опоссумов, а в гараже – семья енотов. Дени отказывается надевать белый смокинг, спрашивая разрешения прийти на свадьбу в джинсах и кроссовках.

Кассандра сказала, что если Дени откажется надевать смокинг, то ему откажут от дома. Дени согласился принимать свои лекарства от головы, чтобы не испортить свадебную церемонию.

Наступила февральская пятница високосного года. Несуществующий день. Кассандра и её жених специально решили пожениться в несуществующий день, чтобы отмечать юбилей свадьбы каждые четыре года.

Узкое шоссе петляло между косыми домиками чёрных районов города. Сквозь талый снег просматривалась прошлогодняя трава. В закутке, между двумя кирпичными стенами, находилось странное здание с одиноко торчащим дымоходом. На окнах решётки. Со стороны парковки домик казался заброшенным и страшным. Словно это был домик с привидениями. Гости поднялись по высокой лестнице и открыли тяжёлую резную дверь. Около двери стояла литая корзинка для зонтов. Изнутри домик выглядел совсем по-другому. В золочёных зеркалах отражались фигурки вертлявых племянников Кассандры. Очкастые мальчики в белых смокингах дрались возле камина.

Вошедших приветствовал высоченный жених, похожий на трость с блестящим набалдашником. Жених был весь в белом, у него была блестящая лысина и белые лакированные ботинки. Гости по очереди обняли жениха. В кресле под лестницей сидел несчастный Дени. Дени закрывал лицо руками. Раскачивался взад-вперёд и повторял нараспев:

– Эти люди заставили меня надеть белый смокинг и туфли.

К гостям подошла свидетельница невесты. Пышнотелая дама амбициозно сообщила, что Кассандра – наверху. В одной из комнат. Когда свидетельница поднималась по лестнице, стало заметно, что у неё дрожала мышца голени. Дрожание голени выдавало отсутствие привычки ходить на каблуках.

В холле появилась девушка редкой красоты. Дочь жениха. Грех его молодости. Бедная девочка приехала из какого-то южного штата. Она никогда ранее не видела настоящего снега и не была лично знакома со своим отцом. Бросалось в глаза, что она чувствует себя не в своей тарелке. Лысый чудак в белом фраке подошёл к дочери. Ингрид отвернулась, чтобы никоим образом не встревать в интимный момент знакомства.

Племянники в белых фраках украдкой ели вафли, приготовленные для гостей. Тёплые вафли в клубничном сиропе поразительно быстро исчезали в детских ртах. Сладкие пальчики маленьких мальчиков постоянно дёргали чёрные отутюженные штанишки. Мальчики бегали вверх и вниз по лестнице, их мама тяжело вздыхала, наблюдая за траекторией движения отпрысков. Все понимали, что забег по лестнице – это не самое худшее, что могло произойти.

Собравшиеся прошли в гостиную с небольшим камином и круглыми столами. Жених и свидетели выстроились возле зеркала невероятной высоты и ширины. На заднем фоне появилась фигура священника в чёрном костюме. Гости баловались мыльными пузырями. Невеста всё не шла. Потом в коридоре раздался тихий топот многих ног, и в гостиной появилась сама Кассандра в белом платье и белой фате. Вокруг неё суетились вертлявые племянники, липкие пальцы которых постоянно хватались за подол её белого платья.

Священник прочитал молитвы. Он спросил жениха:

– Берёшь ли ты гражданку Кассандру в качестве своей любимой жены?

Лысый жених выдержал драматическую паузу, задумчиво почесал лысину и согласился.

Кассандра неожиданно заплакала, как будто они не прожили вместе долгие десять лет. Словно они познакомились только вчера и решили пожениться спонтанно, покупая кота в мешке на жизненной лотерее. Стоящие в первом ряду протянули Кассандре коробку с носовыми платками. У неё было совсем другое лицо: тонкий профиль и тонкие губы. Ей безумно шла паутинка фаты.

Когда церемония закончилась, новобрачные стали танцевать медленный танец. Муж наступал на ноги жене. Длинные пальцы елозили по дамской спинке. Невидимые заусеницы на ногтях мужа цеплялись за фату жены. Она придерживала фату, как могла. Движения танцующих выдавали отсутствие умения танцевать.

Гостей пригласили к столам. Официант с глупым лицом и плотоядными губами обнёс всех вафлями и жареным беконом. Священник в чёрном костюме сел за столик, где сидели гражданка Зорг, неугомонная Маузи, страшный доктор Бучер и похожий на оплывшую восковую свечу доктор Вайз:

– Где вы работаете?

– Мы все работаем в госпитале. – Сидящие за столом подробно объяснили цели и задачи своей работы, стараясь не пользоваться специальными терминами. Они полагали, что священник может не знать медицинских тонкостей и не уловить смысла сказанного.

Человек в чёрном внимательно выслушал объяснения своих новых знакомых и сказал:

– Вообще-то, я – доктор Стенли. Стоматолог. Я веду небольшую частную практику в небольшом городке за сотню миль от Винчестера. Свадьбы в свободное время – это моё хобби.

Кассандра работала у дантиста и женилась у дантиста. Дантист ехал на дантисте и дантистом погонял.

Молодой муж и его свидетель отлучились на некоторое время. Из окна гостиной было видно, что они курят на крыльце. Рядом с ними курил официант с глупым лицом и плотоядными губами. Жених вернулся обратно в синей спортивной шапочке, странно дополнявшей белый смокинг. Свидетель вернулся обратно в джинсах и кедах.

Гости спокойно пили шампанское и кричали что-то вроде «горько». Свадьба закончилась. Когда публика выходила за дверь, Кассандра сказала, что сначала они с мужем съездят в свадебное путешествие, а потом начнут подготовку к своим похоронам.

16

После свадебной церемонии все высыпали на улицу и приготовились расходиться по домам. Ингрид направилась к себе в гостиницу. Доктор Вайз вызвался в провожатые. Они молча миновали пару кварталов. Вайз сжимал локоть гражданки Зорг и мялся, не решаясь сказать нечто важное.

– Ну, в общем... – начал он и внезапно покраснел. Его бледное лицо покрылось тонкой сеткой капилляров, неожиданно проступивших сквозь белую кожу.

– Я хочу... Я хотел... – Келси Вайз запутался в словах и начал рыться в кармане. Он извлёк из заднего кармана маленькую коробочку. Протянул её гражданке Зорг и открыл рот, ожидая реакции на содержимое коробочки.

Внутри коробочки лежало кольцо – такие дарят при помолвке.

– В общем, не уезжай. Оставайся с нами. Оставайся со мной.

Ингрид осмотрелась по сторонам. Маленький город, в который её занесло случайно и временно, принял гостью в свои объятия и отказывался отпускать.

Гражданка Зорг примерила себя к этому городу, потом – к городу в одной из стран социалистического лагеря, в котором она жила последние два года – после развода с мужем.

– Может быть, у тебя осталось дома что-то важное? – встревоженно спросил Келси. – Семья, карьера, родители?

– Всего лишь свидетельство о разводе, – усмехнулась Игрид и только после этого примерила кольцо. И уже не смогла его снять.

1

Пиджин – один из трех официальных государственных языков ПНГ, наряду с английским и языком моту. По составу является видоизменённой версией комбинации английского и немецкого языков – наследством бывших колонизаторов.

2

Бабанька (токс.) – то же, что и нянечка.

3

Нянечка (токс.) – Ларкин термин. Означает дежурного санитара. Ну, это просто. Санитар – санитарка – нянечка. Так и повелось. И будь ты хоть двухметровым лысым и бородатым амбалом – всё равно нянечка.

4

Анизокория – клинический симптом, при котором отмечается разный диаметр зрачков. Чаще всего говорит о черепно-мозговой травме.

5

Серпы – Институт судебной психиатрии им. В.П. Сербского в Москве.

6

Пряжка – питерская городская психиатрическая больница № 2.

Content

Белый кафель, красный крест
сост. Алмат Малатов.
(сборник рассказов)

Алмат Малатов От составителя Врачам писать не привыкать

Алмат Малатов Капкан

Татьяна Соломатина Больное сердце

Оганес Диланян Сегодня я тебя выписал

Виктория Нани Другие будни

Ника Муратова Помочь нельзя оставить

Сергей Фаголов Токса

Полина Гёльц Хирургический фикшн

1