Джимми Баффетт

Соленый клочок суши

Питси, Джей и Груви

посвящается

* * *

Это очень печально, когда забывают друзей. Не у всякого есть друг.

И я боюсь стать таким, как взрослые, которым ничто не интересно, кроме цифр.

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц»[1]

Мы плаваем внутри безбрежной сферы,

Вечно дрейфуя в неопределенности,

Влекомые из одного конца в другой…

Паскаль

От автора

30 ноября 2001 г.

Коконат-Гроув, Флорида

Вчера умер Джордж Харрисон.[2] Я узнал об этом сегодня утром, проверяя электронную почту перед тем, как разбудить Камерон. Я пообещал ей сделать это еще вечером, Я вышел на балкон отеля и посмотрел на восток, скользнув взглядом по ржавеющим крышам ангаров компании «Пан Америкэн» и гниющим деревянным бакенам вдоль когда-то оживленных спусков для «клиперов».[3] Еще не так давно они здесь садились и взлетали, отправляясь в первые рейсы из залива Бискейн. В свое время они тоже канули в небытие.

Всякое физическое тело рано или поздно умирает, но память о хороших людях и добрых делах живет вечно. Поэтому я не стал произносить никаких молитв, а просто представил себе Джорджа Харрисона. Вот он поднимается на борт «клипера» с гитарой в руке; его приветствуют капитан Гарднер Маккей[4] и ответственный за развлечения на борту Фред Нил.[5]

Самолет отрывается от шелковой глади бухты и устремляется к восходящему солнцу над Эллиот-Ки и далеким мерцающим водам Гольфстрима. Начинается их последнее приключение. Хорошенько повеселитесь, ребята.

Смерть не остановить: сегодня Джордж Харрисон; на прошлой неделе Гарднер Маккей; в июле Фред Нил. Пора мне приниматься за работу.

24 декабря 2003 г.

Палм-Бич, Флорида

К несчастью, с тех пор список летящих этим рейсом увеличился. К экипажу присоединились Гордон Ларимор Грей ІІІ, второй пилот; Джеймс Дилэйни Баффетт и Мэри Лорейн Питс Баффетт, молодожены – свой медовый месяц они проведут уже в вечности.

1. Душа маяка

Талли Марс устраивается на работу

Бывают «хорошие парни» и «плохие парни». В детстве я хотел быть таким, как Рой Роджерс,[6] ковбои всех времен, классный парень. Рой и его конь Курок скакали из одного кинофильма в другой, спасали попавших в беду, при этом, кажется, ни разу не вспотев, не получив ни единой царапины и не измяв безупречно отутюженных голубых джинсов. Когда наступал вечер, Рой присаживался к костру и с ребятами из группы «Сыновья первопроходцев» убаюкивал солнце своими песнями. Вот это я называю настоящей работой.

Как-то раз, давным-давно – в другом месте и в другое время – я играл в Роя с приятелями. Это было в холмах над Хартэйком, штат Вайоминг. Там я вырос. Во весь опор мы гнали лошадей через осиновую рощу у нашего небольшого ранчо. Как настоящий сорвиголова, я ринулся к линии финиша, обогнал своих друзей и обернулся, наслаждаясь победой. Помню, очнулся уже на земле. Кровь заливала лицо, левая рука согнулась как-то неестественно, а все тело пронизывала боль – много боли. Именно тогда я впервые узнал, что жизнь – вовсе не кино.

Выздоравливая, я нашел для себя нового героя в лице Буча Кэссиди.[7] С ним я и повзрослел. Он не был безупречен и совершал ошибки, но это больше отвечало моей реальной жизни. Властям он показывал нос. Выражаясь современным языком, Буч Кэссиди ни под кого не прогибался. Он был сам себе хозяин. Он убежал в Патагонию.

Запад менялся, а вместе с ним менялся и я. Теперь, оглядываясь назад, я хочу поблагодарить старину Роя, Он научил меня тому, что, упав с лошади, надо снова забираться в седло и ехать дальше. Буч показал мне, кем надо быть: хозяином своей жизни и в то же время – просто хорошим парнем с парой дурных привычек. Знакомьтесь, я – Талли Марс.

Несколько лет назад я покинул Вайоминг. Решив, что лучше быть тропическим экспатриантом, а не старшим рабочим на пуделином ранчо, я выкинул массажный стол в окно. Окно, как и дом на ранчо, принадлежало моей бывшей хозяйке – современной ведьме Тельме Барстон. В тот же день я пустился в свой долгий путь к свободе, поклявшись впредь работать только на себя. До встречи с Клеопатрой Хайборн я держал слово.

Клеопатра Хайборн – мой теперешний босс – привезла меня на этот пропитанный солью клочок суши на южных Багамах и наняла восстанавливать стопятидесятилетний маяк на Кайо-Локо. Ее собственный. Она выменяла его у правительства Багам на кой-какую недвижимость на Бей-стрит в Нассау.

Клеопатре сто один год, но она выглядит на восемьдесят – и ни на день старше. Она капитан великолепной шхуны «Лукреция» – подарка отца на восемнадцатилетие дочери.

Клеопатра просто игнорирует процесс старения. Ее глаза остались пронзительного зеленого цвета, а речь сохранила мелодичность островного акцента, представляющего нечто среднее между ямайским и кубинским. Не существует такого романского языка и карибского диалекта, на котором бы она говорила хуже коренных жителей; нет ни одного островка между Бимини и Бонэром, на который бы не ступала ее нога. У нее по-прежнему великолепная осанка – она приписывает ее тому, что с двадцати лет занимается йогой; искусству которой ее обучил сам Ганди. Она не носит ни слуховых аппаратов, ни очков. Ее кожу не тронул ни возраст, ни океан, ни ультрафиолет. Она никогда не курила сигарет, но ежедневно выпивает свою порцию рома, а если плохо себя чувствует – попыхивает опиумом. А еще она знает толк в кубинских сигарах.

Она живет на рыбе, рисе и тропических фруктах, а коллекция снадобий, чаев и эликсиров держит в тонусе ее мозг и чувство юмора. Она ругается как матрос, которым, кстати, и является, и слывет заядлой любительницей кубинского бейсбола.

Хотя Клеопатра говорит, что на тот свет пока отнюдь не собирается, есть одно важное дело, которое она не хочет откладывать. Вот тут и появляюсь я. Чтобы восстановить маяк – ее последнее пристанище в этом мире. Сама же она ведет поиски настоящей линзы Френеля – важнейшей детали этого и многих других старинных маяков.

Как же ковбой докатился до смотрителя маяка, спросите вы? Что ж, на биржу труда я не обращался. Как я попал из седла на палубу шхуны, а оттуда – на башню этого маяка, остается загадкой даже для меня. Местные жители говорят: жизненные перипетии есть куплеты и припевы твоей собственной неповторимой песни. Когда она заканчивается – ты умираешь. И я, пожалуй, с ними соглашусь. Пока я еще пою, но скажу, что приключения – это совсем не кузены, нагрянувшие неожиданно к вам в гости из города. Вы должны сами найти их. Вот так я и очутился на Кайо-Локо.

В первый раз я увидел Кайо-Локо с палубы «Лукреции». Все мои знания о маяках на тот момент сводились к тому, что устройства эти, во-первых, представляют собой световую сигнализацию, а во-вторых, обозначают некие неприятности. Я слышал несколько рассказов о маяках, даже встречал парня, у которого на их счет имелась парочка теорий, но это все. Я сидел рядом с Клеопатрой в шлюпке, которая везла нас от шхуны к берегу. Маяк казался таким огромным, что мне пришлось запрокинуть голову до предела. Только так я сумел увидеть его верхушку.

– Вот и он, – сказала Клеопатра. – Я его выменяла у этих раздолбаев из администрации Нассау на здание для музея Джанкану[8] на Бей-стрит. Думаю, все остались довольны. Нам теперь нужно только отремонтировать башню и привести в порядок сам маяк.

– Нет проблем, – отозвался я, пожимая плечами. После того, что мне довелось недавно пережить, ремонт старого маяка казался детской забавой.

Дно шлюпки царапнуло по песку, и Клеопатра спрыгнула на берег, словно подросток. Я рассмеялся. Три месяца назад моя жизнь ползла черепахой. Я сидел на пляже в Мексике и никак не мог дождаться, когда же кончится день. И тут вдруг корабль отвозит меня в совершенно незнакомое место. Место, которое отныне должно стать моим новым домом.

Соломон, первый помощник капитана Клеопатры, бросил якорь в песок. Стоит лишь взглянуть на его мощное тело, добрые глаза и обветренные руки, как тут же понимаешь: именно этот человек должен управлять твоим судном и командой.

– Я останусь с лодкой, капитан, – сказал он.

– Тогда я буду гидом, – ответила Клеопатра и кивнула на узкую тропинку, убегающую в дюны. – Добро пожаловать на Кайо-Локо, Талли Марс.

Утоптанная дорожка петляла меж невысоких дюн, исчезая на верхушке холма в зарослях «морского овса». Остановившись на вершине, мы оглядели старые развалины. За исключением самой башни, все вокруг выглядело так, словно кто-то сбросил сюда бомбу. Показались бетонные стены – когда-то это был домик смотрителя. Окна были выбиты, а крыша частично сгорела.

Мы продвигались вперед по заросшим дорожкам, осторожно отодвигая колючие ветви бугенвиллии, «морского винограда» и цветущего гибискуса. За ними пряталась еще большая разруха и запустение.

– Это старое водохранилище, – пояснила Клеопатра, когда мы шли через большой прямоугольник. – Одно из первых мест на земле, где из морской воды стали делать пресную. Проклятые англичашки находят странную прелесть в забытых богом уголках, но надо отдать им должное – устраиваться они умеют. Даже в таком захолустье, как это. Когда смотрителем маяка был отец Соломона, это место казалось маленьким раем. Он разбил тут огород, сажал цветы вдоль тропинок и даже лужайку подстригал.

С более близкого расстояния выяснилось, что даже башня испытала на себе разрушительное действие соли и морской воды. Я взглянул на отслаивающуюся краску и трещины во внешней стене.

– Доброе утро, Святой Петр, – промурлыкала Клеопатра, остановившись перед большой и толстой паутиной, растянувшейся поперек тропинки. Ткач, отвратительный фиолетовый с желтым паук размером с мою ладонь, висел тут же и был готов защищать свою территорию. Да уж, такую паутину безнаказанно не смахнешь.

– Вы знаете этого паука? – спросил я Клеопатру.

– Он совершенно безобиден, если, конечно, его не доставать, – ответила она.

Мы обошли Святого Петра и двинулись сквозь низкий кустарник между двумя небольшими строениями. Неожиданно из подлеска выскочил енот и стремглав помчался к берегу.

– Мне казалось, вы говорили, этот остров необитаем, – заметил я.

Клеопатра не ответила.

Я молча оглядывался по сторонам, и мысли меня посещали самые невеселые. Вдруг раздался удар. Я обернулся. Рукояткой своего мачете Клеопатра старалась сбить висячий замок, прикованный цепью к большой железной двери у основания маяка. По пути мне пришлось перебираться через токсичную кучу разлагающихся свинцово-кислотных аккумуляторов, валявшихся вокруг башни. Новые смотрители уже электрифицированного маяка просто выбрасывали старые батареи из окон, и это придавало домикам и прилегающей территории резиденции смотрителя особенно разбомбленный и запустелый вид.

Я перевел взгляд с булыжника под ногами на гигантскую башню и голубое небо над ней. По пути на Багамы Клеопатра поведала мне историю о том, откуда взялся этот маяк и как он сюда попал. Хотя он знавал и лучшие времена, вид его по-прежнему был весьма внушителен. Я стоял и смотрел вверх, ломая голову над тем, как его, черт возьми, вообще построили.

– Здешний проклятый соленый воздух разъест все что угодно. Я повесила этот замок всего месяц назад.

Я решил помочь. Несколько точных ударов большим камнем – и висячий замок отскочил. Железная дверь распахнулась, скрипнула, взвизгнула и глухо ударилась о стену.

Внутри было темно, жарко и стояла отвратительная вонь.

– Вот, – сказала Клеопатра, вручая мне электрический фонарик.

Освещая себе путь, я осторожно двинулся за ней. Она проворно скакала по ступенькам винтовой лестницы, словно Бекки Тэтчер. Я старался не отставать.

Мы взбирались наверх, вдыхая затхлый влажный воздух, бог знает как давно пойманный в ловушку башни. Шаги наши гулким эхом отражались от обитых железом цилиндрических стен. Стайка пушистых летучих мышей прощупала нас своими радарами, порхая вокруг моей головы.

– Не беспокойся, – крикнула Клеопатра. – Я расскажу тебе, как выгнать их, когда ты сюда въедешь.

Виток за витком мы поднимались все выше, пока наверху не показались тонкие лучи света. Клеопатра остановилась – прямо над нами виднелась ржавая крышка люка.

– Мне всегда нравилась эта часть, – сказала она. – Она напоминает мне о встрече с Томасом Эдисоном.[9] В ту ночь он врубил свой генератор – и Бруклинский мост засветился. Это было в день трехсотлетия основания Нью-Йорка.

– Вы знали Томаса Эдисона? – спросил я.

– Не я, мой отец. Отец вез меня во Францию в пансион, и мы были в Нью-Йорке проездом. Просто оказались в нужном месте в нужное время. – Клеопатра медленно двинулась вверх. Я шел следом. – В целом, электричество пошло человечеству на пользу. Только вот для смотрителей маяков его появления стало настоящей катастрофой. В моем списке изобретений Эдисона на первом месте стоит проигрыватель – куда более полезная вещь, чем лампочки или кино. – Клеопатра вытащила свайку[10] из футляра на ремне и вонзила ее в петли. Крышка со скрипом поддалась. – Готов? – спросила она.

Нас окатило солнечным светом. Подтянувшись, мы пролезли в дыру в небе и очутились в стеклянной комнате, купающейся в лучах утреннего солнца. Отсюда «Лукреция» выглядела игрушечной лодочкой на гладкой поверхности кристально чистой воды лишь в несколько дюймов глубиной. На самом же деле до дна в этом месте было футов тридцать.

Несколько матросов ныряли за раковинами. С башни маяка открывался вид на весь остров, обрамленный бирюзовыми пятнами отмелей и темно-синей лентой океана вдали. Клеопатра указала на канал Китов, холм Рыбы-парусника и мыс Орлика. В недалеком будущем мне предстояло их изучить так же хорошо, как и свою лошадь.

– Невероятно, – вот и все, что мне удалось из себя выдавить.

– Такую красоту грех не спасти, как по-твоему?

– Ага.

– За исключением этого, – добавила она, указывая на жуткую путаницу старых проводов, самодельные распределительные короба и стробоскоп на верхушке длинной, узкой шахты. – Это должно исчезнуть. Линза, появившаяся здесь вместе с маяком, была не просто плодом инженерного гения. Она была произведением искусства. Линзы, призмы и источник, создававшие луч света, – все вместе это называется «бычьим глазом», потому что выглядит как мишень из прозрачного стекла. Французский физик Огюстен Френель придумал его в начале XIX века.

– Как это работало? – спросил я.

– Хрустальные линзы, скрепленные латунными пластинами, фокусировали свет горелки в ярчайший пучок, направленный к линии горизонта. Вся конструкция весила около четырех тонн и плавала в круглом чане почти в тысяче двухстах фунтах ртути. Это позволяло ей двигаться почти без трения. Она вращалась с помощью часового механизма из тросов и грузиков, который каждые два часа заводил смотритель маяка. Луч света, пронзавший темноту, был виден за двадцать миль. – Клеопатра замолчала, словно вспоминая, как это выглядело в действительности. – Ничто в мире не сравнится с ее светом. Моряки называют ее душой маяка.

– Полагаю, вся эта красота оказалась слишком сложной для двадцатого века, – заметил я.

– Такой красивой вещи место в музее – не здесь. Основание перерезали паяльной лампой и просто выпихнули все это в окно. Остальное довершила сила тяжести. Вот так душу маяка вырвали и разбили о камни, а латунную раму продали на металлолом. – Клеопатра глубоко вздохнула. – И вот чем ее заменили, – добавила она, указывая на прожектор. – В современном мире просто нет времени для ручной подкачки керосина или завода часов. Именем прогресса они превратили маяк Кайо-Локо в гигантский тостер.

Виток за витком спускались мы вниз по лестнице. Виток за витком плела Клеопатра свою сеть. Она не могла позволить себе умереть, пока «бычий глаз» не будет найден и маяку не вернут его душу.

– В супермаркете ее не купишь, – сказала она мне. – Это иголка в стоге сена, но я найду ее. А тем временем нам нужно все здесь привести в порядок. Следует вернуть маяку его прежний вид. Для этого ты мне и нужен.

Выбравшись из мрачных недр башни и очутившись на свежем воздухе, Клеопатра запустила руку в карман брюк и вытащила ключ.

– Талли, я достаточно пожила на свете и знаю, что лапша на ушах – ядовитее всех нефтеперерабатывающих заводов в Техасе, так что перейду сразу к делу. Я знаю, все это, Должно быть, звучит безумно, особенно из уст чокнутой стану и, которая подцепила тебя на пляже в Мексике, но я уверена – судьба свела нас не случайно. Кажется, я там вытащила твою задницу из беды, так что по законам кармы ты мне должен.

– Не могу не согласиться.

– Короче, мне пришло в голову, что ты бы мог поболтаться тут некоторое время и отремонтировать все, пока я ищу линзу, – заключила она.

– Не вопрос, – ответил я. В тот момент тайное убежище в какой-нибудь глуши было как нельзя кстати.

– Работенка непростая, но я почему-то уверена, что ты справишься.

– Думаю, справлюсь.

Клеопатра заключила меня в долгие объятия. Святой Петр, спустившийся на паутинке с ветки «морского винограда», подглядывал за нами.

– Прежде чем мы уйдем, я хочу показать тебе еще одну штуку. Посмотришь, и мы уйдем.

Мы прошли мимо сломанной радиоантенны и обогнули башню. Клеопатра расхохоталась.

– Знаешь, когда я была гораздо моложе, я наняла одного ковбоя. Они не очень-то любят обниматься, зато дело свое знают, – сказала она. – Вон там, – она указала на изъеденный ржавчиной предмет в форме полумесяца, валявшийся у основания башни. Ветви «морского винограда» пробрались в болтовые отверстия, и кусок металла стал частью дерева.

– Что это? – спросил я.

– Это старая оправа «бычьего глаза» – эти засранцы и ее тоже выбросили из окна. – Клеопатра взглянула на башню и простирающееся над ней небо цвета индиго. – Сначала я хотела вырезать ее и повесить на дверь как напоминание о том, что должна сделать, но потом решила оставить на прежнем месте. Здесь она значит больше.

– Мне нравится ваш подход, босс, – сказал я. – Я тут приберусь, а вы отправляйтесь искать линзу. Мы вновь зажжем душу маяка.

Она промолчала, но на ее большие зеленые глаза навернулись слезы. Святой Петр внезапно появился на одной из ветвей «морского винограда» – ни дать ни взять очевидец величайшего исторического события. Наконец Клеопатра вручила мне ключ от двери башни.

В тот день я стал смотрителем маяка Кайо-Локо.

2 Песня океана

В Хартэйке, штат Вайоминг, еще до того, как Тельма Барстон вступила во владение ранчо, я жил на склоне горы с большой снежной шапкой на верхушке, в небольшом трейлере «Эйрстрим», украшенном пальмами и розовыми фламинго. Место для фургончика я выбрал неслучайно: здесь не было ни деревьев, ни линий электропередач. Только так я мог принимать четкий сигнал с небес.

Сигнал поступал через радиоприемник, принадлежавший еще моему отцу. Это был «Гэлликрафтер Эс-40Би» – коротковолновая модель, которую он купил в Сан-Франциско в день демобилизации из военно-морского флота. Папа вернулся в Вайоминг в цветастой гавайской рубашке и ковбойской шляпе и окунулся в гражданскую жизнь лесничим. Год спустя он женился на моей матери. В первый раз он увидел ее на родео. Она была чемпионкой по скачкам вокруг бочек. Пока отец заведовал местным парком из своей хижины в густой хвойной роще чуть в стороне от шоссе, мать управляла ранчо.

«Гэлликрафтер» был самым ценным приобретением моего отца. Это удивительное радио могло принимать не только кантри-музыку местной станции в Джексон-Хоул, но и полинезийские мелодии с его излюбленных Гавайев – надо было лишь перевести стрелку на большой зеленой шкале с левого боку и покрутить крошечную ручку с надписью «Чувствительность».

Еще в детстве он обучил меня, как настраиваться на мир – от пожарной башни на вершине горы до «Би-би-си» из Гонконга. Мне нравилось смотреть, как на индикаторе растет уровень сигнала, а электронные лампы начинают светиться ярче. Это, конечно, было само по себе красиво, но главное – это означало, что скоро музыка заиграет громче и исчезнут неприятные потрескивания.

Покончив с обязанностями на ранчо, я слушал радио и читал заметки в «Попьюлар Сайенс» о людях, принимавших радиосигналы золотыми пломбами в зубах. Я мечтал стать одним из них – этакой «радиоголовой». Увы, этого не произошло. Мои коренные зубы продолжают молчать, но радиоприемник отца я храню до сих пор. Именно по нему я услышал о сходе лавины. Она погребла его под собой, когда он пытался спасти выживших в авиакатастрофе в горах Биттеррут.

Несколько следующих дней отчаяния и оцепенения я засыпал взрослых вопросами, на которые они не могли или не хотели отвечать. Что произошло? Где он? Что мне делать?

Так и не дождавшись помощи, я решил вызвать отца по радио. Нужно мне было одно – высокая башня, откуда бы я мог послать сигнал на небо. Если бы у меня была достаточно высокая башня, рассуждал я, я бы до него добрался. Тогда единственный раз я убежал из дома. Мне было восемь лет, и хотя я жутко тосковал по отцу, я не злился; я просто старался оставаться на связи.

Я взял радиоприемник и отправился в путь, передвигаясь где автостопом, где пешком, где на лодке. Я побывал на всех высотных зданиях в штате Вайоминг. В итоге на секретной радиобашне Стратегического авиационного командования близ Шеридана меня схватила военная полиция. Удостоверившись, что я не иностранец, не шпион коммунистов, а просто маленький мальчик, потерявший папу, они отправили меня домой.

Моей матери ничего не оставалось, как рассказать всю правду: отец больше не вернется. Несколько недель я рыдал без остановки. Но однажды утром, лежа в своей комнате и слушая гавайские гитары на волнах из Гонолулу, я вдруг понял одну вещь. Радио по-прежнему оставалось для меня окном в мир – даже в тот, где папа был жив. Жизнь непредсказуема; есть множество вещей, которые можно увидеть и сделать, достаточно лишь настроиться на нужную волну.

Электронные лампы старого приемника жужжали и светились еще много лет, прежде чем я выдернул вилку из розетки и сказал себе, что настало время передавать, а не принимать.

Я жил в своем маленьком трейлере и работал ковбоем. Но в одни прекрасные выходные со стороны Альберты с грохотом пришел слепящий снежный буран. Когда на следующее утро буря двинулась дальше, я занялся расчисткой тропинки от трейлера к загону. Разгребая снег, я почти не обращал внимания на то, что делаю, как вдруг увидел раковину моллюска. Она вылетела из-под лопаты и упала в сугроб.

Я отшвырнул лопату и принялся аккуратно раскапывать снег руками – находка была редкой удачей и к тому же очень хрупкой.

– Будь я проклят, – пробормотал я, вытащив маленькую ракушку. Я осмотрел ее в лучах утреннего солнца и поднес к уху. Так учил меня делать старый шаман, подаривший мне ее еще в детстве. Лицо мое разгладилось улыбкой.

Раковина была моим талисманом удачи, но месяц назад она исчезла. В мой трейлер ворвалась банда енотов – они перевернули все вверх дном и удрали, прихватив из кухни связку радужной форели. Осмотрев место преступления, я с грустью обнаружил, что вместе с рыбой пропала с подоконника и моя раковина. Я рассвирепел; это недобрый знак.

Человека, подарившего ее мне, звали Джонни Красная Пыль. Он был старым приятелем моего отца. Они вместе воевали с японцами на Аляске во время конфликта, позже названного «Забытой войной», пережили пули и страшный мороз, а в награду за свои старания получили назначение на Гавайи, где и провели остаток военных лет.

После войны отец возвратился домой в Вайоминг, а Джонни отправился в резервацию в Восточной Монтане и взялся за свое старое ремесло шамана. Мы с отцом навещали индейца каждую осень во время ежегодной «Ярмарки Кроу» в Литл-Бигхорне, на которую собираются все племена. Папа верил в магию индейцев и передал эту веру мне.

– Талли, городские жители каждый год ходят к доктору на обследование, а парни из семьи Марсов подзаряжают свою полосу везения у Джонни Красной Пыли.

Больше всего мне запомнился наш с отцом последний визит. Мне только что исполнилось восемь, и до несчастного случая оставалось всего несколько недель.

Обычно в гостях у Джонни мы только и делали, что ели, рыбачили и смотрели ритуальные танцы. Но в тот год все было иначе. Однажды поздно вечером, когда смолк барабанный бой, Джонни Красная Пыль присел к тлеющему костру, взглянул на моего отца и сказал:

– Время пришло.

Следующее, что я помню, – я оказался в самой середине какой-то церемонии. Папа с Джонни курили длинную трубку. Джонни что-то пробормотал на неведомом языке, потряс своей сумкой вокруг моей головы и высыпал ее содержимое на землю.

Из нее вывалились деревянный геккон, хвосты гремучей змеи, когти медведя, наконечники для стрел, волчьи зубы, лунные камни и полосатая фиолетово-белая раковина моллюска. Ракушка упала прямо мне под ноги. Джонни взглянул на меня, улыбнулся и сказал:

– Подними ее.

Я подчинился.

– То, что ты сейчас держишь в руках, называется Strombus Listen, или раковина Листера.

Я посмотрел на прекрасную маленькую ракушку с фиолетовыми и белыми полосами вдоль всей поверхности до самого острия.

– Эту ракушку достали со дна Индийского океана, и как она попала в Вайоминг, по-прежнему остается загадкой, которую даже я не в силах разрешить. Но я знаю одно: если ты поднесешь ее к уху, произойдет нечто волшебное.

Дальше меня можно было не подначивать. Я приложил ракушку к уху и слушал дольше минуты.

– Что ты слышишь?

– Кажется, я слышу музыку.

– Я тоже такдумаю, – сказал Джонни Красная Пыль. – Это песня океана.

– Что-что? – переспросил я.

Старый индеец оторвал ракушку от моего уха и положил ее в карман моей рубашки.

– Когда придет время, поймешь, – ответил он.

Мы с папой вернулись на ранчо. Я тогда понятия не имел, о чем он говорит, и все же каждый вечер подносил раковину к уху и засыпал под ее песню, словно она была спасательным жилетом, а я тонул в море.

Все свои детство и юность я хранил эту раковину и за всю жизнь потерял ее лишь однажды. В то утро, когда я нашел ее в снегу, солнце светило с такой силой, что я ошущал его тепло каждой клеточкой своего тела. Ракушка была знаком.

Вечером того же дня к моему трейлеру подъехал один из ковбоев и передал мне записку от дочери Джонни Красной Пыли. Если я снова хочу увидеть старого индейца, мне следует отправляться в путь немедля.

Последний раз я видел его пять лет назад. Я приехал в Восточную Монтану на охоту и наведался в резервацию. Но на этот раз я нашел его не в резервации, а в госпитале для ветеранов в Бьютте. Его сморщенное высохшее тело безвольно лежало на кровати, укрытое от вечернего солнца застиранными простынями. Окна были задернуты темными шторами. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, что кончина Джонни Красной Пыли таилась в пачке сигарет «Мальборо», лежавшей на прикроватной тумбочке. Лицо старика скрывала прозрачная кислородная маска.

Услышав скрип двери, он очнулся, сорвал маску и поприветствовал меня старой, до боли знакомой улыбкой.

– Ты нашел ее, – вот и все, что он сказал.

Я взглянул на раковину, лежавшую у меня на ладони.

– Ну, давай поболтаем, – проворчал он. – У меня осталось не так уж много времени. Черт, да впусти же немного света в эту дыру!

Он потянулся к пачке, прикурил, затянулся и тут же страшно закашлялся. Вскоре кашель утих, и он сел, зажав сигарету в пожелтевших от табака пальцах.

– Гвозди в крышку гроба, – тяжело дыша, прохрипел он, смотря на сигарету. – Вот кто они такие, эти сукины дети, Талли. Гвозди в крышку гроба. А-а, черт с ним, я и так одной ногой в могиле.

Я положил ракушку на столик рядом с кроватью.

– Я потерял ее и думал, что уже не найду. А потом сегодня утром…

– Я знаю, – хрипло выдохнул он. – Что ж, думаю, лучще рассказать тебе всю историю до конца.

И с этими словами Джонни Красная Пыль вновь разжег в моем сердце магию, в которую научил меня верить отец. Он затушил сигарету, прижал кислородную маску к лицу, сделал несколько глубоких вдохов, сел и крепко сжал мою руку.

– Талли, в песне океана нет слов, но в ней содержится одно нехитрое послание: мы не должны забывать о том, откуда пришли. Песня заключена в воде, из которой состоим и мы сами. Большинство людей не замечают ее, она доступна лишь избранным. Ты один из тех счастливчиков, что несут ее в своем сердце. Но будь осторожен: это беспокойная песня, гонимая ветрами и течениями. Она может превратить тебя в бревно, которое прибивает то к одному, то к другому берегу. Но ты однажды найдешь нужное место и пустишь корни. Отправь мне открытку, когда доберешься туда.

Прежде чем я ушел, он попросил меня подать ему старую холщовую сумку, лежавшую в углу палаты. Я выполнил просьбу, и тогда он начал смеяться и хрипеть одновременно. Секунд через десять приступ кашля утих, и он извлек из недр видавшей виды парусины потертый кожаный мешочек. Именно из него он когда-то достал мою ракушку. Вот и сейчас он запустил трясущуюся руку внутрь и вытащил маленького вырезанного из дерева геккона на кожаном шнурке.

– Надень-ка его, – сказал он. – Отныне он будет сопровождать тебя во всех твоих странствиях.

Я взял брелок и повесил на шею.

– Может, сейчас тебе так и не кажется, но ты направляешься домой. Раковина будет напоминать тебе о том, куда ты идешь, а геккон станет твоим товарищем в пути, так что тебе никогда не будет одиноко.

– Что-то подсказывает мне – в будущем меня ждет долгое путешествие, – сказал я.

– На любой работе дерьма хватает. Тебе просто надо найти такую, где его поменьше. Насри на ранчо, живи своей жизнью.

Я обнял Джонни на прощание, вышел из палаты и еще долго стоял на ступенях госпиталя, глядя на его окно и зная, что больше никогда его не увижу. Помахав пустому оконному проему, я поднес раковину к уху и понял, что время пришло.

Джонни оказался прав. Очень скоро все изменилось. Неделю спустя ранчо в Вайоминге, где я проработал большую часть своей жизни, купили калифорнийцы, чтобы разводить пуделей. Это меня как громом поразило. Новая владелица Тельма Барстон привнесла новый смысл в титул «Злая Ведьма с Запада». Ей стоило бы сменить имя на Бастинду. А потому рано или поздно, но мы схлестнулись. Сражение на пуделином ранчо в Хартэйке вряд ли войдет в учебники истории, но тот день изменил всю мою жизнь. Не осознавая, что делаю, я выкинул массажный стол Тельмы в окно. Час спустя я поставил раковину на приборную панель моего пикапа, сунул в пищевой отсек лошадиного фургона седло, коллекцию произведений искусства из двух картин, одежду и радиоприемник, загрузил Мистера Твена, потер деревянного геккона на шее – и ни разу не оглянулся. Я вез своего коня к морю.

3. Святая покровительница молний

Одна из многих жемчужин мудрости, подаренных мне капитаном Клеопатрой Хайборн, звучит так: «Странное удовольствие получаешь от шторма, когда плывешь на непотопляемом корабле».

Только вот дело в том, что я не был знаком с Клеопатрой, когда вышел в открытый океан первый раз в жизни. С собой у меня тогда были только мои талисманы: геккон Джонни Красной Пыли, раковина моллюска и картина. Услышав рассказ о том, как я ее нашел, капитан Кирк Паттерсон разрешил повесить картину на переборке рулевой рубки на время нашего путешествия в рай. На удачу.

Да, это звучит диковато, но я – ковбой с коллекцией произведений искусства: всего две картины, но они проехали со мной почти через всю страну, от Вайоминга до Алабамы. Именно там я познакомился с Кларком Гейблом, объездчиком лошадей-каттеров.[11] Он и представил меня капитану Кирку, владельцу креветочного траулера. Кирк согласился перевезти нас с Мистером Твеном через Мексиканский залив на Ки-Уэст, а оттуда – на полуостров Юкатан.

Одной из картин, которые я вез с собой, была очень ценная гравюра. Я свернул ее трубочкой, убрал в водонепроницаемый мешок и спрятал под своей койкой. Она принадлежала моей прабабке, в молодые годы сбежавшей из родного Теннесси в Эквадор. Ее историю и историю того, как это произведение попало ко мне в руки, я расскажу позже. Другой шедевр назывался «Святая покровительница молний».

Мое увлечение искусством началось одним весенним утром на блошином рынке на окраинах Шайенна, штат Вайоминг. Я отправился туда на ежегодную ковбойскую версию Марди-Гра[12] – Дни Фронтира.[13] Легенды, культурные и исторические события, породившие народные празднества, вроде этого, еще представляют некий интерес для посетителей, но скорее – это просто повод для всеобщей гулянки. В такие дни местные власти и религиозные лидеры закрывают глаза на распутство и пьянство, и город получает огромные прибыли. Признаюсь, я действительно ездил в Шайенн не только встретиться с друзьями, но и в надежде закадрить пару девчонок.

В качестве временной стоянки на предстоящую неделю я наметил кинотеатр под открытым небом на окраине города. На время его превратили в стоянку для трейлеров. Утром, прежде чем отправиться на гулянья, я вывел свою лошадь на прогулку, и сам не заметил, как очутился в центре гигантского блошиного рынка, раскинувшегося прямо у въезда в кемпинг.

Не сказать, чтобы я любил шататься по магазинам, да и блошиные рынки никогда не вызывали у меня энтузиазма, но в тот день по какой-то необъяснимой причине я остановился у одной из палаток. Внимание мое привлекла картина.

Если изображенная на ней праведница молила о спасении, ее молитвы были услышаны. Она возлежала на огромном белом облаке, а лучи света, исходившие от ее босых ног, чертили на штормовом небе зигзаги молний. На поверхности океана лучи от ее ног встречались с лучом маяка. Там, где два луча пересекались, образовалась полоска спокойной воды, по которой к небольшой тихой бухточке позади маяка плыл крошечный парусник.

Картина лежала в большой картонной коробке из-под антиблошиных ошейников с надписью «Хартц Маунтин» поверх кучи типичного хлама: пластиковой посуды, старых, еще восьмидорожечных кассет Мерла Хаггарда,[14] потертой доски для игры в «скраббл»[15] и около дюжины пар роликовых коньков.

Я начал продираться к коробке, чтобы рассмотреть картину получше, но мне преградил путь лысый байкер в кожаных штанах и жилетке. Татуировки покрывали его руки от запястий до плеч. Он вытащил картину из коробки и поднял ее вверх, сравнивая изображенную на ней женщину с жалким подобием Пресвятой Девы Марии, растянувшимся через всю его правую дельтовидную мышцу.

– Эй, Шпилька! Глянь-ка на это, детка! – заорал он подруге сердца, тоже облаченной в воловью кожу. Она стояла у другого конца стола, вертя в руках автоматический пистолет 45-го калибра армейского образца, как заправский сержант морской пехоты. – Она прямо как Сэлли Филд[16] в том телевизионном шоу. Когда я был церковным служкой, оно мне страшно нравилось. Как оно называлось, это шоу? По коду, у меня провалы в памяти.

Девушка с пистолетом взглянула на картину.

– «Летающая монахиня». И ни хрена она на нее не похожа, Барт. Лучше поищи-ка в этом дерьме пару бифокальных очков.

Она открыла казенник и уставилась на владелицу лотка с хламом. Старушка сидела в электрическом кресле-коляске и усердно мусолила «Кэмел».

– Сколько возьмешь за пистолет?

– Предлагаю сделку. Пистолет и картина для твоего дружка – за пятьдесят баксов.

– Только пистолет, – огрызнулась Шпилька.

– Сорок пять баксов, – ответила женщина.

– Продано.

Барт швырнул картину назад в коробку; Шпилька расплатилась и заткнула оружие за пояс. Вскочив на мотоциклы, они с ревом исчезли из виду.

– Значит, картина стоит пять долларов? – спросил я у старухи в кресле-коляске.

– Нет, она стоит десять долларов, – ответила она.

– Но я только что слышал, как вы предлагали ее за пять долларов женщине, купившей пистолет.

– Верно, ковбой. Я предлагала ее в довесок. Знаешь ведь, когда покупаешь картофель фри с чизбургером, все это стоит на пять-десять центов дороже одного бургера. Этот пистолет и эта картина шли вместе.

– Мэм, я вижу очевидную связь между чизбургером и тарелкой картошки, но будь я проклят, если смогу найти нечто общее между автоматическим пистолетом и религиозным произведением искусства.

– Ага, так мы теперь крутые бизнесмены, да? Я скажу тебе вот что, мистер лучший-выпускник-фермерского-факультета-Гарварда, – сказала старушка. – Гони шесть баксов, и я прибавлю пару роликовых коньков.

– Вот что. Я дам пять долларов, и вы оставите коньки себе.

– По рукам! – старуха вдавила кнопку на подлокотнике инвалидной коляски и повернулась. – Говорю тебе, с такой бляхой на ремне, как у тебя, и светлой головой, что прячется под этой шляпой, ты запросто можешь стать чертовым президентом этих Соединенных Штатов, сынок. Подожди, я дам тебе пузырчатую пленку – завернешь свою картину. – И она куда-то поехала сквозь полосу препятствий из вешалок для одежды, картонных коробок и любителей распродаж. За ней тянулся след сигаретного дыма – ну просто вылитый «Ф-14» в небе.

Ожидая ее возвращения, я решил получше рассмотреть приобретение. С обратной стороны была приклеена карточка. Перевернув картину, я начал читать.

На выцветшей желтой бумажке от руки было написано, что изображенная на картине женщина – святая Барбара, покровительница попавших в грозу моряков. В кратком житии говорилось, что ее причислили к лику святых после того, как ее злого отчима поразила молния. Правда, перед этим он успел отрубить ей голову за какой-то незначительный проступок.

Моя картина отправилась домой в одеяле из пузырчатой пленки.

Тогда я еще понятия не имел, что она приведет меня в мир, где маяки не только еще существуют, но и по-прежнему служат проводниками для заблудших душ.

Наши с Мистером Твеном странствия, начавшиеся в Хартэйке, занесли нас в прибрежный городок Хит-Вейв, Алабама. Мы поднялись на борт «Карибской души» – креветочного траулера капитана Кирка – и я потер деревянного геккона на шее. На удачу.

Мы пустились в путь через Мексиканский залив, и святая Барбара смотрела поверх наших плеч. Водная гладь была плоской, словно блин, солнце медленно опускалось за горизонт на западе. Перед тем как покинуть город, я неожиданно столкнулся с кое-каким неприятным дельцем из прошлого, так что шанс сменить «додж» на корабль принес мне невероятное облегчение. Я подносил ко рту первый кусок пирога нового мира.

Алабама осталась позади. Полуостров Юкатан лежал впереди по правому борту. Я отбывал свою вахту у штурвала, грезя об исследователе Джоне Ллойде Стивенсе – первом американском путешественнике, ступившем на Юкатан и открывшем древние города индейцев майя. Когда-то они составляли могущественную империю – и именно к ним я сейчас и направлялся.

Капитан Кирк стоял у открытой двери в рулевую рубку и смотрел в бесконечное звездное небо. Я был слишком взволнован и спать не мог. Капитан Кирк заметил, что в этом нет ничего особенного, такое всегда случается, когда оставляешь сушу в первый раз и снова начинают отрастать жабры. Он сказал, что я привыкну.

Я старался быть таким же невозмутимым, как Кирк, но ничего не получалось. Слишком уж долго я мечтал об океане. Конечно, рулевая рубка креветочного траулера – это вам не мерно покачивающаяся на волнах палуба парусной шхуны из киноверсии «Отважных капитанов»,[17] завладевшей моим воображением еще в детстве. Но я был в полном восторге и от «Карибской души».

Стоило выйти в открытое море, как капитан Кирк ожил. Судя по всему, на раскачивающейся палубе он чувствовал себя гораздо комфортнее, чем на твердой земле. Мы развлекались, вспоминая необычные обстоятельства моего прибытия на борт. Я рассказал ему о своем путешествии с гор к океану и сложных чувствах к женщине, которую повстречал в Арканзасе, – Донне Кей Данбар. Я даже набрался смелости и признался ему, что хотя я мечтал о такой поездке всю свою жизнь, толчком к ней послужило весьма неприятное событие. Дело в том, что в Вайоминге я совершил преступление. Я заверил его, что никого не убивал, не бегал за жертвой с топором, а он уверил меня, что будь я им, меня бы не было на его судне. Оказалось, что однажды он и вправду вышел в море с таким вот типом, и теперь знал, как они себя ведут. Наконец, я спросил его, почему он вообще пустил меня на свой корабль вместе с лошадью.

– У меня есть друг из Вайоминга, он парень что надо. Ты мне его немного напомнил, – вот и все, что он мне ответил.

Когда я закончил рассказывать Кирку о Тельме Барстон и о том, как из-за нее выписали ордер на мой арест, Кирк поведал мне немного и о своей жизненной тропе. Он вырос в семье рыбаков, работал на семейном чартерном судне палубным матросом, затем стал помощником отца-капитана, вместе с ним бороздил чистые воды за барьерными островами у Алабамы, Миссисипи и Луизианы в поисках саргана и крупных акул. Ему не было и двадцати, когда он отправился во Вьетнам. Он служил в дельте реки Меконг помощником боцмана на разведывательном катере. Однажды его отряд попал в засаду, и Кирка буквально выбросило взрывом из воды. Он выжил, но поклялся впредь избегать рек и провести остаток своей жизни в открытом океане. Так он и поступил.

Наше судно мерно двигалось на юго-запад. Звезды, вначале казавшиеся лишь огоньками в темном небе, проступали все отчетливей, словно дорожные знаки Вселенной, ожившие небесные создания. Я не мог заснуть даже после вахты у штурвала. Оставшись в рубке, я читал книгу об индейцах майя и ждал восхода солнца. Оно появилось в сопровождении стайки дельфинов, резвившихся перед самым носом корабля.

Когда солнце взошло в третий раз, на горизонте появились очертания прибрежных зданий острова Ки-Уэст. Я думал только о том, что, должно быть, пережил в подобный день на подобном острове на Багамах Колумб. Хотя мои два с половиной дня в море никогда не сравнятся с подвигом Адмирала Океанов, я чувствовал в нем родственную душу. Для меня это было целое достижение. Подумать только, ведь мы оставили позади гигантское количество соленой воды. Талли Марс и его верный конь пересекли Мексиканский залив. Ки-Уэст чуть не поглотил меня, как одна из тех черных дыр Вселенной, что засасывают все и вся. День начался с бегства от полицейского. Он гнался за мной по пляжу, куда я отвел Мистера Твена на утреннюю пробежку. Потом я прокатился на паровозике по старому городу, выслушал уйму историй о невероятных событиях, происходивших на этом острове, осмотрел великолепные старые дома морских капитанов и богатеньких мародеров, грабивших разбившиеся здесь суда. Признаться, после всего у меня возникло мимолетное желание покинуть капитана Кирка с его «Карибской душой» и испытать удачу в этом пиратском городке. И хотя я отправился в Мексику, меня не покидало странное ощущение, что Ки-Уэст еще возникнет на моем горизонте.

Через два дня мы снялись с якоря у форта Джефферсона – напоминания о временах Гражданской войны на островах Драй-Тортугас. Мы готовились к большому прыжку через Мексиканский Залив на полуостров Юкатан.

Понятное дело, лошадь, разгуливающая по носовой палубе креветочного траулера посреди океана, не могла не привлечь внимания. Я уже начал привыкать к визитам местных любопытных рыбаков, но тут появился этот парень. Он подгреб к нам в шлюпке от большого катера и забрался на борт.

– Ты словно из той песни Лайла Ловетта,[18] – сказал он.

Я тут же узнал Вилли Сингера. Он был одним из моих любимых музыкантов, и его песни помогли мне скоротать парочку довольно суровых зим в Вайоминге.

В отличие от большинства эстрадных артистов, Вилли Сингер становился популярнее по мере того, как старел. Правда, он не очень-то пекся о славе. Он по-прежнему писал отличную музыку, но на первые полосы газет попадал благодаря другим своим подвигам. Они-то и помогли ему сколотить состояние.

На пятом десятке он вдруг занялся серфингом, влюбился в это дело и проводил большую часть свободного времени на доске в погоне за волной. Между делом Вилли Сингер вложил деньги в поиск затонувших сокровищ и даже сам принял участие в экспедиции. На Филиппинах они нашли испанский галеон, следовавший из Манилы в Перу по древнему Жемчужному пути. Корабль вез самый большой из обнаруженных до сих пор грузов старинного черного жемчуга и китайского фарфора. Кроме того, на борту оказалось несметное количество золотых слитков, изумрудов и, разумеется, мечей, пушек, медальонов и инкрустированных драгоценными камнями распятий.

История попала в заголовки газет по всему миру. Я отчетливо помню фотографии Вилли в журнале «Лайф». Вот он сидит на палубе спасательного судна с гитарой в руках и поет команде. А вот – стоит на постаменте из слитков золота с затонувшего корабля. Вокруг люди в купальных костюмах с винтовками М-16 на плечах.

Если бы я искал для себя современного героя, им стал бы Вилли Сингер. Все всяких сомнений. А потому, увидев его в маленькой шлюпке, покачивающейся на волне, и с линем в руках, я просто обалдел. Он очень заинтересовался Мистером Твеном на палубе и спросил меня, что делает лошадь на креветочном траулере.

Поначалу я лишился дара речи, но в итоге умудрился выдавить из себя какую-то ерунду. Вилли рассказал мне, что приехал сюда делать фотографии на обложку своего альбома и до смерти соскучился по свежим креветкам.

Я выразил сожаление, что наше судно не оснащено для ловли креветок, и взамен предложил большого морского окуня, которого заколол острогой еще днем. Мы заключили сделку: я отдал окуня, а он поставил автографы на дюжине кассет, имевшихся у нас на борту.

Через пару часов мы ужинали на берегу с Вилли и командой фотографов. Вилли играл на гитаре, пел и рассказывал удивительные истории о том, как нашел сокровище. Как подтверждение он вытащил из кармана рубашки жемчужину размером с катышек жевательной резинки и пустил ее по кругу. Каждый оглядел ее и потрогал.

Я мог бы слушать Вилли до рассвета, но капитан Кирк сказал, что на сегодня хватит. Нас ждал прилив и путешествие длиной в пять сотен миль.

Я попытался заснуть, но тщетно. Я лежал с открытыми глазами и размышлял об испанских судах, бороздивших вот эти самые воды, где мы сейчас стояли на якоре. В свое время на рифах островов Флорида-Киз они рассыпали уйму драгоценностей. Похоже, охотник за сокровищами – не такая уж плохая работенка. Наконец я уснул, хотя в голове моей вертелись тысячи вопросов, которые я так и не задал Вилли Сингеру.

На следующее утро мы подняли якорь, завели двигатель, поставили кассету с записями Вилли (на удачу) и отправились в путь. Мы пересекали Мексиканский Залив, а я все грезил о Жемчужном пути. Надо обязательно включить его в список мест, где стоит побывать.

В первый раз я увидел Пунта-Маргариту на карте под заостренным грифелем кедрового карандаша капитана Кирка. Он учил меня прокладывать курс и переводить градусы широты и долготы в мили. Под его присмотром я положил линейку вдоль линии курса, идущей от форта Джефферсона (где мы сейчас и находились) до мыса Сан-Антонио на западной оконечности Кубы. Далее линия шла до южной оконечности Юкатана, потом пятьдесят миль к югу от Тулума, огибала крошечный полуостров Пунта-Альен и заканчивалась на небольшом островке в форме крокодила. Хвост указывал на северо-восток, на высотки и отели Канкуна, а широко раскрытые челюсти – на юг. Между ними шел глубокий канал, окаймленный мангровыми зарослями и отмелями. Остров назывался «La piedra del cocodrilo», или Крокодиловый Камень. Пунта-Маргарита была носом этого крокодила.

По словам капитана Кирка, так окрестили это место индейцы майя. Испанцы оставили название, изменив своей привычке перепомазания и переименования каждого уголка в Новом Свете в честь католических святых и мучеников. На первый взгляд Крокодиловый Камень представлял собой воплощенное великолепие джунглей. Пальмовые рощи, кристально чистая вода и песчаные пляжи заставили первых европейцев поверить, что они в раю. Но очень скоро завоеватели обнаружили, что за прекрасным фасадом острова таилась тьма-тьмущая всяких ядовитых рептилий, пресноводных и морских крокодилов, крупных кошек, огненных муравьев и тучи москитов. Прибавьте к этому стихийные бедствия, свойственные этим широтам, – ураганы, землетрясения и периодические столкновения с метеорами, – и вот этот крохотный кусочек рая уже превращается в ад кромешный.

Индейцам майя потребовался не только упорный труд, но и искусство магии, чтобы посреди всех этих красот и опасностей создать цивилизацию. Испанцы же вторглись на эту землю, прокладывая себе путь огнем и мечом. Успех оказался лишь временным. Поэтому пираты и спасшиеся после кораблекрушения матросы, в итоге основавшие и назвавшие деревню Пунта-Маргаритой, подошли к делу более практично: они научились сосуществовать с дикой природой.

Во времена племенных войн, европейских завоеваний, восстаний за независимость и прочих перипетий истории о Крокодиловом Камне напрочь забыли, оставив его тем, кто осмеливался там жить. Никто никого не приезжал искать на Крокодиловом Камне.

Пунта-Маргарита всегда была прибежищем пиратов. Его основали еще во времена Черной Бороды,[19] скрывавшегося в этих водах в XVIII веке. Индейцы научили его проходить по тайному каналу, и многие годы он прятал здесь свое судно. Если бы тогда выпускали путеводители, о Пунта-Маргарите писали бы что-нибудь в таком духе:

НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ!!!!!

КРОКОДИЛЫ, ПИРАТЫ, ЯДОВИТЫЕ ЗМЕИ И ВРАЖДЕБНЫЕ ТУЗЕМЦЫ!!!!!

Черная Борода покинул эти воды и встретил свою смерть в Америке, на реке Джеймс. Там его убили и обезглавили. Основал деревню Пунта-Маргарита совсем другой пират – Жан Лафитт. Когда его провозгласили героем битвы за Новый Орлеан, он решил завязать с преступным прошлым, но бизнесменом оказался никудышным. Вскоре он переехал в Галвестон и вернулся к прибыльному и хорошо знакомому ремеслу: стал захватывать и грабить корабли в Мексиканском заливе. Разделавшись с испанцами, он принялся за суда Соединенных Штатов. Те натравили на него военно-морской флот. Он бежал на юг и успел попасть на Юкатан.

Хотя его штаб располагался на побережье Мексиканского залива близ Джилам-де-Браво, у него имелось множество укрытий, растянувшихся до самого залива Вознесения. Но самым излюбленным убежищем Лафитта был Крокодиловый Камень. Маленькая бухта лежит между двумя мысами и охраняется коварными прибрежными рифами. Лавировать между ними он научился у местных рыбаков майя.

Деревня Пунта-Маргарита возникла как побочный продукт празднования Марди-Гра. Лафитт был вынужден искать приюта в бухте от злого зимнего шторма и не успевал вернуться на север, чтобы там отпраздновать освященный веками Жирный Вторник. Нисколько не смутившись, Лафитт приказал команде соорудить на берегу укрытия и построить большую сцену и платформы на колесах.

Так в деревню пришел Марди-Гра. И остался. После оргии погода улучшилась, и Лафитт добрался домой на Пепельную Среду – первый день Великого Поста. Но в тумане похмелья после Марди-Гра он позабыл на берегу пяток кутил. Бушевавшие в ту зиму штормы помешали ему вернуться в Пунта-Маргариту. Брошенные служители культа вскоре привязались к суровому окружению и послали Лафитту записку. В ней говорилось, что они вполне счастливы и желают остаться на острове.

Лафитт удовлетворил их просьбу. Рыбаки майя, сушившие на пляже рыбу, быстро прониклись любовью к новоприбывшим и добру, попадавшему им в руки благодаря пиратскому ремеслу.

Жан Лафитт провел последние годы жизни – уже старым, но богатым и счастливым пиратом – на волшебных берегах Юкатана. Его похоронили в песке под насыпью из раковин моллюсков и пальмой на берегу залива Кампече. Не меньше его оплакивали и в Пунта-Маргарите.

Жизнь продолжалась, лучшие дни пиратской братии остались позади. Маргаритянцы скооперировались с индейцами и взялись за ремесло грабителей потерпевших крушение судов, эту экономическую артерию любого города или деревни, от которой до коралловых рифов рукой подать. Все было просто: они ждали, пока очередное судно сядет на риф, что, кстати, случалось с удивительной регулярностью на протяжении почти сотни лет, а потом грабили его.

Грабеж давал вполне приличный доход местным жителям, наживавшим и спускавшим деньги одинаково легко. Уж они-то умели хорошо жить. Построили даже оперу, куда частенько наведывались великие певцы со всего мира. Стоило с дозорной вышки раздаться крику «Крушение у берега!», как от рифа и обратно начинали сновать быстрые лодки.

Поскольку в самой деревне достойной прачечной не имелось, наиболее состоятельные грабители посылали свое белье в Новый Орлеан на ходившем по расписанию судне.

Но рано или поздно все хорошее подходит к концу. Навигационная техника совершенствовалась, крушения случались все реже, и с появлением разметки канала деньки мародерства канули в лету. Опера сгорела, а прачечное судно затонуло. Пунта-Маргарита снова превратилась в обычную рыбацкую деревушку, а ее жители вернулись к менее гламурной жизни и стали ловить омаров, морских окуней и люцианов, живших под рифом – в отличие от кораблей, на него наскакивавших.

Капитан Кирк нашел Пунта-Маргариту в ходе своего первого плавания по коварному каналу. Он пробирался на юг к местам ловли креветок около Гондураса. Огибая западную оконечность Кубы, он попал в шторм и случайно наткнулся на пару рыбаков в маленькой лодке. Суденышко швыряло из стороны в сторону. Чудом ему удалось перебросить им линь, и не успели их втащить на борт «Карибской души», как лодка затонула.

После того как в окоченевших рыбаков влили достаточно кофе и шоколада, они рассказали, что живут в деревне Пунта-Маргарита. Кирк сказал, что слыхал о ней, но никогда не был там из-за окружавших ее предательских рифов. Рыбаки пообещали провести его через канал, если он отвезет их домой.

Они уже собирались пришвартоваться к острову, как на песчаную улицу вдоль берега вышла похоронная процессия. Жрец ненароком поднял глаза и, увидев на креветочном траулере спасенных рыбаков, начал тыкать в них пальцем и чуть с ума не сошел, болтая о каком-то чуде. Судя по всему, рыбаки прибыли домой в самый разгар собственных похорон.

Что ж, для жителей деревни капитан Кирк вернул этих мужчин из царства мертвых. Туземцы провозгласили его героем, он влюбился в это место и начал планировать свои операции по ловле креветок уже с острова. Скоро он сообразил, что заработает больше денег, поставляя на остров товары из Америки, чем выуживая креветок из океана. Он превратил свой корабль в грузовое судно и открыл регулярный рейс между Алабамой и Пунта-Маргаритой.

Когда туристический бум охватил прибрежные города к северу, хорошая дорога стала заканчиваться в Тулуме и Пунта-Маргарита вернулась к натуральному хозяйству. Местные жители были не против. Пусть деревня остается тем, чем была всегда – отдаленным поселением странной смеси детей пиратов, рыбаков-индейцев и случайно попавшего сюда гринго, капитана креветочного траулера.

По моему очень даже подходящее место для ковбоя, палубного матроса и коллекционера произведений искусства в одном лице, ударившегося в бега.

4. Мне снится сон про Колумба

Я лежал в своей каюте и читал. Уже наступила ночь, когда капитан Кирк попросил меня подняться в рулевую рубку и там, в красном сиянии компаса, объяснил мне несколько вещей. Он сказал, что совершал это плавание сотни раз, но ни один рейс не был похож на предыдущий. Дело в том, объяснил он, что на западной оконечности Кубы суша круто уходит вниз, образуя гигантскую впадину больше шести тысяч футов глубиной. В этой впадине старина Гольфстрим изгибается и толкает одно из мощнейших течений на Земле вокруг Флориды, вдоль восточного побережья, через Атлантику. Выдыхается оно только у побережья Ирландии, хотя даже там благодаря остаткам теплой тропической воды еще могут расти пальмы.

По краям течения сила движущейся воды, вихри и противотечения в компании опасных рифов у самых берегов могут в мгновение ока превратить тихие воды в сущий кошмар. При хорошем раскладе мы пересечем пролив ночью, сказал капитан Кирк. Погода нам благоволила, но, как всякий мудрый моряк, он предупредил:

– Я все сказал. Просто помни, Талли, что мы в море и в один миг все может полететь к черту.

В ту ночь мне снился Колумб. Он стоял в своей каюте на «Санта-Марии». Передним на столе из красного дерева были расстелены карты. Он взглянул на меня и сказал: «Помни, Талли, главное – не паниковать, и все будет хорошо».

Восходящее солнце принесло с собой ясный день – как по заказу для нашей переправы. Наскоро позавтракав яичницей-болтуньей и жареной рыбой-ворчуном, капитан Кирк вставил в магнитофон собственноручно записанный сборник «Лучшие хиты Малых Антильских островов» (так он его называл). Подняли якорь, Джеймс Тейлор[20] запел о пьяном сне капитана Джима, и наше судно отправилось к полуострову Юкатан. Старый форт остался далеко позади, но мои тревоги потерять из виду сушу рассеялись как дым.

Это был восхитительный день. Я тренировался сращивать тросы, больше узнал об искусстве навигации, учился читать карту. Вахту у штурвала я отбыл с гораздо большей уверенностью, чем в свой первый день на «Карибской душе».

Перед обедом мы подцепили на крючок здоровенную рыбу-ваху, втащили ее на борт, разрезали на куски и пообедали сэндвичами с жареной рыбой и кубинскими булочками, которыми запаслись в panaderia[21] на Ки-Уэст.

Незадолго до заката я вылез из гамака, ополоснулся пресной водой из шланга, потом смыл соль с Мистера Твена. Моя вахта длилась с шести до полуночи, и я горел желанием поскорее взяться за дело. И тут я заметил капитана Кирка. Он смотрел на юг – на крошечные, едва различимые вспышки слева по носу.

– Надо за этим присматривать, – сказал он, не отрывая взгляда от горизонта.

– За чем? – не понял я.

– Может статься, сегодня вечером ты впервые вкусишь настоящего шторма, Талли.

– Вы же вроде говорили, что будет ясно.

– Говорил. Но боги, похоже, передумали.

– И что мне делать? – спросил я.

– Живи и учись.

По-моему, больше всего на свете люди боятся темноты – она лишает нас преимущества. В темноте нам приходится полагаться на инстинкты выживания, но у человеческих особей они давненько не в чести. Бушующее море швыряет корабль из стороны в сторону, ночь черна как смоль. Вот тут и понимаешь, что изобразил святую покровительницу молний, скорее всего, именно моряк.

Когда я положил руки на потертые деревянные рукояти штурвала в первый раз, капитан Кирк дал мне простой совет: «Рулевой может править, но судно обычно само знает, куда ему идти. Оно больше похоже на лошадь, чем на пикап. Просто отпусти поводья».

Я обожаю вести корабль. Это ни с чем не сравнимое удовольствие. Ветер, волны и борьба судна с этими стихиями обостряет все чувства разом. Все предыдущие дни светило солнце, а по воде бежала легкая зыбь, и все, что требовалось, – лишь слегка направлять «Карибскую душу». Но в ту ночь у побережья Кубы все изменилось.

Я больше не был расположен неспешно ехать на Мистере Твене, время от времени легонько натягивая поводья. Я мчался верхом на четырехтонном зебу, мертвой хваткой вцепившись в веревку.

Слабое мерцание на южном горизонте превратилось в длинные яркие вспышки молнии. В долю секунду они соединяли океан с похожим на гигантскую наковальню облаком, таившим в себе необузданную энергию.

Шторм настиг нас к закату. Капитан Кирк приказал мне оставаться у штурвала, а сам с остальной командой приступил к борьбе со стихией на передовой – процедуре рутинной, за одним исключением: на палубе была лошадь.

Мистера Твена переместили подальше от такелажа на корму, где он мог бы благополучно перестоять шторм. Он сохранял спокойствие и, казалось, был подготовлен к шторму куда лучше меня.

Я стоял в рулевой рубке и поглядывал то на компас впереди, то на вспышки молнии с левого траверза, то на изображение святой Барбары позади.

Наконец шторм добрался и до нас. Он был и ужасающим и бодрящим одновременно. Раньше, дома, мне уже приходилось мчаться сквозь бураны и убегать от торнадо, но буря в океане – дело совсем другое. К моему удивлению, капитан Кирк просто уселся у меня за спиной и разрешил мне вести судно и дальше.

– Держись против волны, Талли, и все будет хорошо.

– Вы точно не хотите взять штурвал? – повторил я несколько раз.

– Нет, у тебя отлично получается. Все уляжется примерно через полчаса. Это просто маленький грозовой фронт.

Хотя капитан и разрешил мне вести судно, он постоянно сверялся с картой, спутниковой системой навигации и радаром. Ему не пришлось напоминать, что наша первоочередная забота – разумеется, безопасность судна. Но ко всему прочему мы вовсе не хотели, чтобы нас занесло в кубинские воды. Несмотря на успокаивающий голос капитана Кирка, меня осаждали видения судна на рифе, столкновения с мчащимся китом и полуночной встречи с кубинским патрулем.

Внезапно все это перестало казаться такой уж ерундой. Не могу сказать, что было сначала: взрыв, а потом искрящаяся электрическая дуга, выстрелившая из темного неба к аутригерам, или наоборот, но испугался я не на шутку.

Вспышка слепящего света – и я оказался в мире Рэя Чарльза.[22] Правда, штурвал я не выпустил. Душа еще не успела вернуться из пяток, чтобы помочь мне заорать «ПОМОГИТЕ!», как луч фонаря осветил компас.

– Близко. Но пока что мимо, – спокойно произнес капитан Кирк. Он быстро приладил эластичный ремешок фонаря мне на голову и направил луч на компас. – Лево руля на десять градусов. Держись этого курса, пока я не вернусь. Мне надо кое-что проверить. Кстати, чем ты кормишь свою скотину? Никогда не слыхал о лошади, которая бы не боялась молнии. Чем бы ты ее ни кормил, мне бы это тоже не помешало.

Как обычно Мистер Твен намного опережал меня в спокойствии, хладнокровии и невозмутимости.

– Система навигации не работает, – сказал я.

– Это я и собираюсь проверить, а пока у нас остался один компас. Правда, до появления электричества ничего кроме него и не было. Чудно, да? Без электричества, конечно, никуда, но хлопот с ним не оберешься. Просто держись этого курса, пока я не вернусь. Кстати, не мешало бы помолиться святой покровительнице молний.

Дверь рубки открылась, впустила порыв шквального ветра и выпустила капитана Кирка. Я остался на мостике один и потянулся к своему талисману.

Во сне Колумб сказал мне: «Талли, только не паникуй». Я старался не забыть об этом и, сражаясь со штурвалом, шептал эту фразу и молился святой Барбаре одновременно. «Русские горки» под тропическим ливнем по десятифутовым волнам мне уже порядком надоели. Я переводил взгляд с компаса на большую стрелку светящегося циферблата моих часов, но время от этого не шло быстрее. Через десять нескончаемых минут молния снова прорезала темноту, но она явно смешалась к северу – как и предсказывал капитан.

– Спасибо, мэм, – прошептал я.

В рубке было темно, хоть глаз выколи. Я почувствовал, что волны чуть поутихли, и, перестав что есть мочи сжимать штурвал, наконец-то перевел дух. Звезды давно исчезли в завесе шторма. Неожиданно я увидел впереди яркое мерцание. Галлюцинация? Сначала я подумал, что это одно из тех пятен, что проносятся перед глазами, когда кто-то щелкает вспышкой фотоаппарата прямо в лицо. Хотя нет, это пятно, кажется, не движется. Я на минуту выключил фонарь у себя на голове. Снова вспышка. Я сосчитал до четырех – и она повторилась.

Так я впервые пережил невероятное облегчение, которое приносит душа маяка.

– Черт возьми! – воскликнул я. – Это же маяк Сан-Антонио! В самую точку! Именно здесь он и должен быть. Компас работает!

В тот же миг возобновилась подача энергии в рулевую рубку: замерцали экраны, запищал радар. Жужжание гироскопа автонавигатора показалось мне настоящей музыкой.

Буквально через пару секунд в дверях появился капитан Кирк. Ни дать ни взять актер, вышедший на поклон.

– Все в порядке. Прямого попадания не было. Просто повыбивало предохранители. Эта старушка, может, снаружи и пообтрепалась, зато внутри она Терминатор. Парень, у которого я купил ее, служил капитаном на «Трайденте».[23] Он любил не только ловлю креветок, но и живучесть конструкции торпедной подлодки. Как делишки?

– Вроде бы хорошо. Я вижу маяк.

– Иди ты! – воскликнул Кирк. – Блин, мистер Чехов,[24] вы превратились в отличного рулевого.

Кирк взглянул на мерцающий зеленый экран радара и подкрутил какие-то ручки. Словно по мановению волшебной палочки Мерлина, на положенном ей месте появилась береговая линия Кубы.

Через полчаса то, что я сперва принял за галлюцинацию, превратилось в огромный луч, затмевающий собой звезды. Он скользил по поверхности бушующего океана, словно ангел-хранитель, спешащий к нам с наветренной стороны.

Маяк сделал свое дело. Куба осталась позади. Когда я снова взглянул на часы, было уже четыре утра. В облаках появился узкий просвет, и отраженное сияние звезд повстречалось с ярким лучом, исходящим от мыса Сан-Антонио. В ту ночь я увидел маяк в действии первый раз в жизни, но точно не последний. Шторм стих, и напряжение спало.

– Отличная работа, Талли, – сказал капитан Кирк и похлопал меня по плечу. – Когда доберемся до города, куплю тебе выпить. А сейчас отдохни. Пойди взгляни, как там твоя лошадка.

Я размял затекшие пальцы. Застегнув молнию штормовки, я повернулся к двери рубки и тут заметил, что «Святая Барбара» перекосилась. Я поправил ее.

В тусклом свете приборов казалось, что она мне улыбается.

Шторм похулиганил и отпустил нас – отправился вдоль кубинского побережья на поиски новых жертв. Вся команда сбежалась в рулевую рубку. Я чуть не лопался от адреналина. Только когда позади нас небо просветлело и капитан Кирк приказал мне отойти от штурвала, я осознал, что за всю ночь не сомкнул глаз. Я был выжат как лимон. Словно кто-то выдернул меня из розетки. Я рухнул в койку и проспал до полудня.

Меня разбудил запах жареного лука. Команда готовилась к заходу. Мы уселись на корме и перекусили сэндвичами. Штормовой ветер утих до легкого бриза, а гигантские валы уступили место плавной качке. Пообедав, я устроил Мистеру Твену душ из пресной воды. Похоже, он был очень доволен. Около четырех часов пополудни над горизонтом, словно титры, побежали береговые облака. За ними показались деревья, пляж и, наконец, дома и люди на берегу.

– Возьми штурвал, – сказал капитан Кирк.

Я с радостью откликнулся на приглашение доставить судно по каналу к конечному пункту назначения, но возникла одна маленькая проблемка. Я не мог найти канал. В лучах заходящего солнца чистые зеленые воды стали похожи на шоколадную глазурь, и отличить мелководье от глубоких мест стало невозможно. В довершение всего перед самым носом внезапно появилось минное поле из сотен вершей, корзин для ловли омаров и тонких деревянных шестов, на которых сидели ржанки.

Я проверил эхолот: по-прежнему десять футов под килем. Мельком взглянув на карту, я забеспокоился. Вокруг Пунта-Маргариты я видел только знаки, предупреждающие о мелководье, и множество крошечных черепов со скрещенными костями – обозначения рифов и мест кораблекрушений. Капитан Кирк как ни в чем не бывало стоял в дверях.

– Шкипер, у меня небольшая проблема. Я не вижу канала.

– Дай-ка взглянуть, может, я смогу поправить твое зрение. Вот… – Он прошел в рулевую рубку, открыл шкафчик под радаром и вынул из деревянной шкатулки крохотную медную пушку. – Старина Жан Лафитт разметил канал еще в те времена, когда тайные убежища действительно были тайными убежищами.

– Что ж, он славно потрудился, – сказал я, кладя руку на рычаг. Глубина упала до шести футов.

Капитан Кирк покачал на руках пушечку, словно младенца, вышел и опустил ее в крепление на левом леере.

– Можешь не тормозить, Талли, – спокойно произнес он. – Видишь тех птиц вон там?

– Конечно.

– Смотри внимательно.

Я сделал, как приказано, и сосредоточил все свое внимание на птицах. И тут меня осенило. Одни были настоящими, а другие – всего лишь макетами. Кирк щелкнул казенником и вставил в магазин большой толстый патрон.

– Когда местные индейцы, с которыми торговал Лафитт, показали ему тайный канал от Мексиканского Залива до Крокодилового Камня, он придумал довольно оригинальный способ отметить, а потом замаскировать фарватер. Он изготовил набор цветных деревянных муляжей – пеликанов, цапель и фламинго – и расставил их вдоль границ канала среди местных ржанок, прочесывающих здешние отмели и рифы в поисках пищи. Когда ему нужно было войти в гавань, он делал так. – И Кирк дернул за шнур, приделанный к пушечке. Из дула вырвался оглушительный грохот.

Команда издала радостный вопль и захохотала. Даже Мистеру Твену взрыв понравился, а у меня от неожиданности душа ушла в пятки.

– Вот твой канал, – сказал капитан Кирк. Я проследил за направлением его руки. Живые птицы сорвались со своих насестов, а оставшиеся муляжи указывали дорогу к Пунта-Маргарите.

Пока я лавировал по каналу, раздалось еще несколько пушечных выстрелов: птицы собрались снова усесться на шесты. Поначалу маленький остров неподвижно висел прямо по курсу, словно далекая планета. Но вот показались пальмы, норфолкские сосны, причалы, выцветшие жилища креолов, яркие обшитые вагонкой карибские домики и традиционные прибрежные хижины майя, раскинувшиеся вдоль розоватого песчаного пляжа. Меня охватило странное чувство: либо я здесь был раньше, либо здесь мое место. У пристани столпилась кучка местных жителей. Они смотрели и махали руками, а Кирк в это время обучал меня искусству швартовки. Каким-то чудом мне удалось аккуратно подогнать судно к сваям, и команда закрепила его линями и кранцами.

– Добро пожаловать в Пунта-Маргариту, Талли, – сказал капитан Кирк с улыбкой.

Первое что мы сделали – это переправили на берег Мистера Твена. В Пунта-Маргарите при сильном отливе между палубой и причалом остается брешь футов в пять. Бегал Мистер Твен, конечно, хоть куда, но вот прыгун из него был никакой.

Впрочем, мы мгновенно отыскали решение. Еще на островах Драй-Тортугас команда превратила один из больших деревянных стабилизаторов в импровизированную платформу. На ней можно было спускать Мистера Твена в воду или переправлять на берег.

Воспользовались мы ей и на пристани Пунта-Маргариты. Правда, на этот раз мы собрали здоровенную толпу. Мистер Твен пристально наблюдал за всем процессом и в один миг стал знаменитостью. Когда мы подняли его в воздух, на пристань высыпала почти вся деревня. Он висел между морем и небом, и, кажется, наслаждался полетом.

Есть что-то странное и сверхъестественное в парящей над водой лошади, и стоило ему приземлиться, как местная ребятня уже окрестила его лошадью-ангелом. Под этим именем он и по сию пору известен среди коренного населения Пунта-Маргариты.

Как только Мистер Твен целым и невредимым оказался на берегу, я привязал его к пальме. Составить ему компанию сбежалась целая толпа юных фанатов. Мы отдраили палубы и прибрались на судне. Кирк принял работу. Закончив с инспекцией, он улыбнулся и возвестил:

– Кажется, пришло время для коктейля.

5. Страна потерянных мальчишек

Джонни Красная Пыль как-то сказал мне, что люди, которые любят животных, – самые лучшие люди на свете. Предложение капитана Кирка было очень заманчивым, и, по правде говоря, не имелось ни малейшего повода не выпить. Но после такого продолжительного путешествия, да еще и со штормом, я был обязан позаботиться о лошади, и лишь потом мог позволить себе расслабиться.

Капитан Кирк понял. Он и остальные ребята отправились в бар. Перед уходом он связался с кем-то по ВЧ-рации и сообщил, что договорился со своим другом по имени Баки Норман о выпасе Мистера Твена на территории его рыболовной базы. Только сейчас он признался мне, что Баки и есть тот самый ковбой из Вайоминга, которому мы с Мистером Твеном в некотором смысле обязаны своим приглашением на борт «Карибской души».

Когда человек в бегах – как я – и между ним и его прошлым протянулась пара тысяч миль, не очень-то приятно натыкаться на кого-то из родных краев. Во время плавания капитан Кирк несколько раз упоминал «друга из Вайоминга», но никогда не говорил, что этот парень живет в Пунта-Маргарите.

Допустим, в мире существует примерно две сотни людей. Тогда везде, куда ни поедешь, обязательно столкнешься с кем-то, кого знаешь, или с кем-то, кто знает того, кого знаешь ты. А если у тебя на хвосте полиция – ничего хорошего от такой встречи не жди. Тут же в моей голове завертелись беспокойные мысли. Не полицейский ли случайно брат этого парня? Не рыбачил ли он с бывшим мужем Тельмы Барстон? Не прельстится ли он вознаграждением, которое, как я слышал, предложили за мою поимку?

– О чем думаешь? – спросил Кирк.

– Да так, ни о чем, – отмахнулся я.

И Кирк рассказал мне, как добраться до Баки. Мне надо было ехать прямо по главной улице городка, упирающейся в пляж. Потом я должен был свернуть на юг и скакать вдоль берега до зеленого причала с полудюжиной славных маленьких яликов. Дальше мне следовало разыскать огромного вырезанного из красного дерева крокодила с часами в пасти. На нем будет вывеска «Рыболовная база «Потерянные мальчишки». Там меня и встретит Баки.

Я пустился в путь с тяжелыми мыслями. Может, лучше повернуть Мистера Твена и убраться прочь из города, думал я. Когда-нибудь же попадется мне деревня без гринго – вот там и остановлюсь. Призрак разъяренной владелицы пуделиного ранчо не отставал от меня, как капитан Крюк. Он не так уж далеко. Мною овладевала паранойя. К счастью, открывающиеся передо мной красоты маленького островка быстро вытеснили страхи, и я успокоился. С каждой секундой я все сильнее влюблялся в это место. Меня захватила не история, которую я слышал от Кирка, не очарование городка, а, скорее, ощущение того, что здесь мое место.

Я думал, что наше с Мистером Твеном появление на песчаных улицах Пунта-Маргариты вполне сойдет за парад по случаю Марди-Гра, и сзади соберется толпа любопытных. Но хотя я и был единственным всадником на улице, запруженной машинками для гольфа, мопедами и велосипедистами, местные жители не обращали на меня никакого внимания. Подумаешь, просто парень, едет по городу на лошади-ангеле.

Всем известно, что старина Жан Лафитт был охоч до золота, серебра и драгоценных камней, но он оказался еще и заядлым садоводом. Кирк рассказал мне, что, как и многие капитаны до него, в своих плаваниях по Карибскому морю Лафитт изучал и коллекционировал растения. Отобранные экземпляры он привозил домой. Здесь они росли и цвели, со временем превратившись в вечный памятник его грезам о тропическом рае. Кроме того, он был в некотором роде еще и специалистом по охране окружающей среды. Именно с его подачи здесь начали выращивать сосновые леса, и твердую древесину перестали изводить на топливо.

Лафитт торговал с индейскими племенами в южной Флориде. Они рассказали ему о плетеных гамаках, целебной силе и питательной ценности диких цитрусовых, растущих в топях. Используя эти знания, он пополнил местную флору апельсиновыми, грейпфрутовыми и мандариновыми деревьями. Вскоре коллекцию пирата пополнили гуава, гранат, хлебное дерево и акки с соседних островов.

Благодаря садоводческому пылу Лафитта и вопреки разрушительному действию двух веков ураганов Пунта-Маргариту по-прежнему укрывали от яростного тропического солнца древние ветви палисандра, красного дерева, кедра, бакаута и кизила.

Неожиданно в воздухе повеяло манящим ароматом барбекю. Он смешивался с дымом и запахами цитруса и жасмина. Мы повернули на пляж, и Мистер Твен задрожал. Ему не терпелось пуститься вскачь, и я отпустил поводья. Его называли квотерхорсом[25] не просто потому, что это звучало красиво. Чувство дистанции было у него в крови, и я дал ему волю.

Во весь опор мы мчались по пляжу. Мои опасения насчет встречи с земляком постепенно улетучивались, как проносившийся мимо пейзаж. Мы скакали по обнаженному отливом берегу, поднимая тучи брызг. Наконец вдалеке показался зеленый причал.

Завидев огромного деревянного крокодила под вывеской «Потерянные мальчишки», Мистер Твен шарахнулся в сторону. Никаких «федералес» не было – просто еще один гринго.

– Ты, должно быть, Талли. Я Баки Норман, – представился он.

Я спрыгнул с лошади, и мы пожали друг другу руки. Я ожидал встретить долговязого, загорелого экспатрианта с выгоревшими на солнце волосами в обтрепанных джинсовых шортах и вьетнамках, но Баки оказался вовсе не таким. Из-под широкополой соломенной шляпы выбивались рыжеватые локоны. На шляпе красовалась ярко-красная надпись «Никогда не вырастай». Рыбацкие брюки и рубашка с длинными рукавами, застегнутая по самый воротничок, скрывали его богатырское тело (в нем было не меньше шести футов с гаком) почти целиком. Наружу торчали только кисти и шея, усыпанные веснушками.

– Добро пожаловать на базу «Потерянные мальчишки», – сказал он.

Мистер Твен изучил обстановку и, похоже, остался доволен. Я привязал его к кокосовой пальме.

– Приятно познакомиться, – сказал я.

– Взаимно. Что так долго? – поинтересовался Баки.

– Осматривал достопримечательности, – ответил я.

– Хорошее животное, – сказал Баки, кивая на Мистера Твена. – Большинство четвероногих тут на острове лазают по деревьям, и у них раздвоенные языки. В любом случае, официально мы пока не открылись, так что на лошадиное дерьмо жаловаться пока некому.

– Спасибо тебе огромное, что пустил нас к себе.

– Ну, это не братская любовь, – отмахнулся Баки. – Кирк сказал мне, что ты не только моряк, но и рыбак из Вайоминга. Откуда ты?

– Хартэйк.

– А я из Симмонс-Крика.

– Я рыбачил там! – выпалил я, зная, что туда стекались любители удить на мушку со всего Запада. Они с радостью заплатили бы любые деньги, подарили свою почку или отдали первенца, лишь бы заполучить местечко на этом клочке холодной, чистой воды, когда выводятся ручейники.

– Да, там потрясающее местечко, но теперь ты в мире соли. Дай-ка я тебе здесь все покажу.

Остров Потерянных Мальчишек был моей любимой частью «Питера Пэна». Баки показал мне свой лагерь. Поразительно: жизнь имитирует искусство. Мы свернули с пляжа на тропинку и пошли меж заросших «морским овсом» дюн мимо пещеры, вырезанной в скалистом берегу морем.

Сам лагерь расположился на крошечном полуострове и состоял из группки небольших строений с крышами из пальмовых листьев. Все они были выкрашены в яркие карибские цвета. В воздухе висел запах свежей краски и скипидара. У незаконченного коттеджа с красной крышей я увидел пильные козлы и груду бревен. Главное помещение клуба с большой закрытой верандой находилось в дальнем конце анклава и смотрело на воду. В центре лагеря рос колоссальный баньян, его толстенные ветви почти достигали земли. С них свисала гроздь веревочных гамаков. Все дерево до самой макушки увивали плющи, сети, веревочные и деревянные лестницы. На верхних ветвях примостился домик из прибитого к берегу леса. У основания дерева бамбуковый забор окружал клочок густой зеленой травы.

Баки отодвинул снятые с петель ворота в загон, и Мистер Твен, неторопливо войдя в свою новую обитель, сразу принялся щипать траву.

– Как ты нашел это место? – спросил я.

– Его нашел Кирк.

– Как вы, ребята, познакомились?

– Лучше обсудим вон там, – сказал он, указывая на вершину дерева. – Высоты не боишься?

– Да нет вроде.

– Тогда полезли.

Баки ухватился за плеть вьюна и взобрался на нижнюю ветку, откуда начинались ступени. Как Чита за Тарзаном, я повторял все его движения.

Смерив расстояние до земли, я понял, что нахожусь не ниже уровня верхушки корабельной мачты, а до вершины дерева оставалось примерно столько же. Огромное рыжее солнце неподвижно висело над водой, словно поджидая, пока мы доберемся до вершины. Вот долезем, и оно с легким сердцем скроется за горизонтом.

Пока мы карабкались по деревянным лестницам и ветвям к домику, Баки рассказывал:

– Все началось с простой дозорной платформы. Икс-Ней говорит, что с этого дерева веками просматривали горизонт. Вдруг враг или гроза, или еще что. Мы с нее следили за ветром, любовались закатами и наблюдали в телескоп за звездами.

– А кто такой этот Икс-Ней?

– Он мой старший гид – и пока единственный. Сейчас его нет на острове, но ты скоро с ним познакомишься.

Когда мы наконец добрались, я уже задыхался. Вид с вершины дерева открывался невероятный. Город лежал как на ладони. С окруженной перилами площадки судовой трап вел на другой уровень. Баки поднялся по ступеням, мы протиснулись в люк и очутились в импровизированной обсерватории. Под водонепроницаемым колпаком стоял большой латунный телескоп.

– Взгляни-ка, – сказал Баки.

Я закрыл правый глаз, прижал левый к объективу и повертел колесико в основании. Размытое пятно превратилось в четкие образы мира, раскинувшегося внизу. Я видел и птиц на шестах вдоль канала, и волны, разбивающиеся о далекий риф. Прямо под нами я заметил силуэт капитана Кирка, четко вырисовывающийся на фоне заходящего солнца. Он стоял на отмели и, забросив сеть, выводил косяк кефали.

– Он проторчит там до темноты, – сказал Баки. – Выпьем?

Он скользнул за крошечную барную стойку, вытащил бутылку гаитянского рома, пару лаймов, лед и включил привязанный к ветке магнитофон. Раздалась знакомая мелодия. Я потягивал напиток и пожирал глазами вид под безупречный аккомпанемент. Джони Митчелл пела о кафе «Русалка».[26]

– Обожаю эту песню, – сказал я.

– Ты слышал ее много раз на судне, верно?

– Ага.

– Мы с Кирком встретились благодаря Джони.

– Как так? – не понял я.

– Ну, моя бывшая подружка из Денвера взяла меня с собой в Новый Орлеан на джазовый фестиваль. Бывал там?

– В Новом Орлеане – да, но не на джазовом фестивале.

– Это было семь лет назад, и с тех пор я не пропустил ни одного. В общем, это случилось в одном местечке, называется «Кафе Бразил». Целый день мы провели на фестивале, а потом моя подружка затащила меня в центр города в бар «Эль Марокко», где, по слухам, Боз Скэггс[27] собирался играть джем с «Братьями Невилл».[28] Естественно, мы были не единственными, кто слышал звон. Улица перед клубом оказалась забита людьми и автомобилями. Джорджия – так ее звали – сказала, что либо прорвется внутрь, либо умрет. Я ответил, что люблю Боза не меньше, но толпу не выношу. Она направилась через двери прямиком в царившее внутри безумство, а я пошел вниз по улице в «Кафе Бразил». Здесь было гораздо меньше народу. На сцене в плетеном кресле сидела Джони Митчелл в компании одного-единственного барабанщика. Это было просто волшебно. Джони незаметно проскользнула на сцену между выступлениями других музыкантов и пела. Капитан Кирк стоял рядом со мной у стойки бара. Когда она смолкла, мы оба разразились аплодисментами и вызвали ее на бис. Сойдя со сцены, она направилась к нам и представилась, а узнав, что мы не знакомы, представила нас друг другу. Зазвучала сальса, и мы пошли танцевать вместе с Джони. Втиснулись между итальянской свадьбой и компашкой военных пилотов из Билокси. Вскоре толпа обнаружила присутствие Джони, и она это почувствовала. Она поцеловала нас обоих, пожелала спокойной ночи и прыгнула в…

– Большое желтое такси, – вставил я.

– На самом деле, с шашечками, – уточнил Баки. – Я вернулся к «Эль Марокко». Боз и вправду был на сцене, и все там словно с ума посходили. Я сказал Кирку, что мне надо убить два часа до встречи с Джорджией. Кирк рассказал мне о ресторанчике на углу. Именно там, в заведении под названием «Порт захода», за плошкой супа из бамии и красных бобов, мы узнали, что оба обожаем рыбалку.

Вдалеке послышался громкий всплеск. Мы с Баки посмотрели вниз. Под нами стоял капитан Кирк с сетью, полной бьющейся кефали. По пятам за ним следовала маленькая песчаная акула и пристально наблюдала за ловлей.

– Эта акула скорее найдет себе на обед мертвого кита, чем дождется свежей кефали от этого типа.

Я громко рассмеялся, вспомнив собственный опыт с кефалью еще в Алабаме.

Баки продолжал:

– Короче, мы заговорили о Юкатане. Кирк сказал мне, что прочно здесь обосновался. Еще он сказал, что в бухтах вдоль южной оконечности Крокодилового Камня уйма великолепных неисследованных отмелей с альбулой и тарпоном. Если я когда-нибудь сюда попаду, пообещал он мне, он отвезет меня на отмели.

– Судя по всему, ты поймал его на слове, – сказал я.

– Моей семье принадлежит магазин рыболовных снастей в Вайоминге и очень успешное туристическое агентство, мы устраиваем туры по рыбным местам. Предполагалось, что всю свою жизнь я буду им управлять, а, состарившись, передам детям. Так было до того, как я наткнулся па Кирка. Никогда не забуду нашу первую встречу. Она разожгла мое любопытство. Я читал все, что попадалось под руку, о рыбалке на южном Юкатане. Однажды, когда я работал гидом на реке Снейк, я встретил парня, который тоже бывал в этих краях. Он рассказывал удивительные истории, говорил, что воды залива Вознесения и острова Эспириту-Санто кишмя кишат альбулой, и, самое главное, трахинотом. Правда, заметил он, отправляться на рыбалку, приходится с пистолетом: от крокодилов покоя нет. Все это звучало слишком невероятно. Не знаю, в курсе ли ты, но в мире рыбалки на мушку разыскать тропические воды с большими косяками трахинота – все равно что найти золото.

Покончив с рыбацкими байками, Баки прочитал мне краткий курс новейшей истории Пунта-Маргариты. Мексиканское правительство, сказал он, объявило бухты и почти два миллиона акров тропических лесов, болот, мангровых зарослей, лагун и окружающих их коралловых рифов охраняемой зоной и дало им майянское название – «Сиан Ка'ан». Территория эта почти не развивалась; цель создания биосферного заповедника заключалась в том, чтобы так все и оставалось, а для рыбака это означало, что рыбы будет вдоволь. Баки с трудом дождался следующего отпуска. В первый же день он вскочил на самолет и прилетел в Мексику на встречу с бывшим партнером по танцам.

Кирк встретил Баки в аэропорту Канкуна, и они вместе отправились на юг, пропрыгав по шикарным рытвинам мексиканской грунтовой дороги до самой паромной переправы в богом забытом уголке.

– Мы сели на паром, идущий в город. Кирк привез меня сюда и сказал, что это место свободно. Как говорится, остальное уже история. Я попался на удочку, как трахинот. Забросил семейный бизнес и переехал на Пунта-Маргариту.

– Раньше здесь все было по-другому, да? – спросил я.

– Черт, конечно, да. Ну и лопухнулся же я, – сказал Баки со смехом. – Парень, у которого я арендовал землю, был кантри-вестерн-звездой из Нэшвилла. Он планировал переехать сюда – разводить лошадей, основать оффшорный культ. У него не срослось. На моей памяти впервые в этом загоне оказалась живая лошадь. Но бамбук красивый. Он вечен.

– В отличие от поп-звезд, – заметил я.

– Ты когда-нибудь слышал о Шоне Сперле? – спросил Баки.

– Не думаю, – сказал я, порывшись в памяти.

– А как насчет Текса Секса?

– Текс Секс. Ну разумеется! Я видел его однажды на «Днях Фронтира» в Шайенне. Этот парень притягивает баб как магнит. Никогда не видел столько красивых телок в одном месте. Они набились в закуток перед сценой, словно лосось на нересте.

– Шон Сперл – настоящее имя Текса Секса.

– Да ладно! Текс Секс жил в Пунта-Маргарите?

– Я бы сказал, он бывал здесь наездами… Но это совсем другая история.

– Я не тороплюсь, – сказал я.

6. О том, как кошмары превращаются в мечты

Как всё и вся в тропиках, рыболовная база «Потерянные мальчишки» имела собственную историю, и Текс Секс определенно был ее неотъемлемой частью. Еще одно чудачество гринго – пропитанное алкоголем, перегревшееся на солнце видение рая, управляемое самонадеянностью и полным отсутствием каких бы то ни было географических познаний о данном регионе.

Несколько лет назад Текс Секс шокировал музыкальный мир заявлением о своей ранней отставке. Это случилось на пике его короткой, но очень успешной певческой карьеры. Тем самым он все равно что сбросил водородную бомбу на головы миллионов его поклонниц от тридцати пяти до сорока пяти лет. А ведь они составляли костяк его армии фанатов, к тому же приносивший приличный доход.

Текс Секс ракетой взмыл из мрака безвестности и был немедленно избран кантри-исполнителем года. Своим домом он называл Лаббок, штат Техас, хотя спустя две недели после его рождения семья переехала в Чикаго. Отец Шона устроился на работу в «Крафт Фудс». Именно эта компания в свое время изобрела единственную пищу, которую он признавал, – плавленый сыр «Велвита».

Мозги Шона тоже мало чем отличались от плавленого сыра. Он вылетел из предпоследнего класса школы, перебрался в Фон-дю-Лак, штат Висконсин, и, устроившись на работу в зал игровых автоматов, сделал то же, что и всякий повернутый на сексе американский подросток мужского пола – основал свою группу.

«Ректальные термометры» так и не вылезли из гаража, в который их пустила бабушка бас-гитариста. Они развалились за неделю до своего первого концерта, когда ведущий гитарист застукал свою подружку и Шона трахающимися в кустах.

Усилки «Маршалл» изъяли за неплатеж, и Шон нанялся разносчиком пиццы «Домино». Однажды ночью в одном из местных караоке-баров он заново открыл в себе техасские корни. Осушив нескольких порций текилы и «Ягермайстера», с подначки коллег, он пробубнил в микрофон слова песни «Друзья из низшего света» Гарта Брукса.[29] Как ни странно, его исполнение не только принесло ему победу на вечернем состязании и бутылку дешевого шампанского, но и было замечено управляющим похоронной конторы из Милуоки по имени Аарон Сегал. В тот же вечер он представился Шону, вручил ему визитку и сказал:

– У меня есть связи в музыкальном бизнесе.

Похоронный бизнес, тоскливый до безумия, имел одно ценное преимущество – парк длинных черных лимузинов. Помимо основных клиентов они частенько возили знаменитостей, приезжающих в город с концертами. Аарон Сегал хотел попасть в шоу-бизнес не меньше, чем Шон Сперл, и эти самые лимузины и были его «связями».

Аарону было наплевать, что Шон не умеет петь и паршиво играет на гитаре. Благодаря его поразительному сходству с Брэдом Питтом, которое Аарон Сегал планировал использовать на все сто, ему это и не требовалось. Путешествие Шона к успеху началось за рулем лимузина, оплачивавшим счета, пока Аарон разрабатывал свой план. Он заключил с Шоном долгосрочный контракт, заделал ему дырки в зубах и платил ему жалованье раз в неделю.

Однажды вечером магия, которая и есть шоу-бизнес, улыбнулась Шону Сперлу. Он вез женщину средних лет по имени Дарси Трамбо на концерт кантри-музыки, устраиваемый после матча «Пивоваров» в Милуоки. Дарси Трамбо была родом с берегов Джерси, получила в Принстоне степень по журналистике, но выбрала другую работу – следовать за «Иглз»[30] с их туром по стране. После шоу в Нэшвилле она отстала от каравана. Придя в себя, она огляделась, и то, что она увидела, ей понравилось. Дарси решила остаться в Нэшвилле и прошла весь путь от официантки и секретаря в Мьюзик-Роу[31] до ведущей шоу лайн-дэнс[32] на «Нэшвилл Нетуорк». Она тоже просто ждала, когда что-нибудь стоящее само подвернется ей под руку, и каким-то образом распознала его в водителе лимузина в Милуоки.

Дарси Трамбо сидела на заднем сиденье длиннющего лимузина, украдкой поглядывая на Шона в зеркало заднего вида и подкидывая своему водителю вежливые вопросы, не требовавшие сложных ответов. Когда Шон распахнул перед ней дверцу у служебного входа на бейсбольный стадион, она остановилась, смерила его взглядом с головы до пят и спросила: «Не хочешь пойти со мной?» Так начались их отношения, а вместе с ними – и новая карьера Шона. Дарси откупилась от Аарона Сегала и стала менеджером Шона, подписав для него контракт с «Брюлик Рекордс». А потом начала делать из него звезду.

На это не потребовалось много времени. Она его холила, одевала, трахалась с ним и оплачивала его уроки пения и игры на гитаре. Она поменяла его имя на Текс Секс и сняла ему клип, совместивший в себе избранные моменты «римских оргий» и чемпионата по родео в Лас-Вегасе. Волны протеста членов христианской коалиции прокатились по всей Америке – они требовали запретить продажу порнографического ролика в магазинах звукозаписи и офисах «Брюлика» в Нэшвилле.

О лучшей рекламе нельзя было и мечтать. Первый альбом Текса Секса разошелся тиражом в 4 миллиона экземпляров. Они участвовали в гонках, и Дарси Трамбо лидировала.

Меньше чем за год Текс Секс стал большой шишкой в сфере кантри. Его жизнь пестрела, словно калейдоскоп: красивые женщины, спортивные машины, реактивные самолеты, голливудские особняки. Именно в тот момент, когда все складывалось просто супер, Шон Сперл, иначе известный как Текс Секс, совершил эту удивительную, но частую ошибку многих недалеких знаменитостей. Он пустился на поиски глубинного смысла своей жизни и своей карьеры. С огорчением обнаружив, что такового не имеется, он созвал в Нэшвилле пресс-конференцию и объявил о своем уходе со сцены. Дарси находилась в Лондоне – устраивала его первое европейское турне, – когда Текс Секс поднялся на борт личного самолета и приказал пилоту лететь на юг, в Мачу-Пикчу. Он видел передачу о затерянном городе инков по каналу «Нэшнл Джиогрэфик» и рассчитывал найти там ответы на свои вопросы.

Над Мексиканским заливом в самолете возникла проблема с герметизацией, и пилот произвел вынужденную посадку в Канкуне. Пока ждали запчасти, Текс Секс отправился в бар. Там его узнал продавец «Джет-Ски» из Хьюстона. Он сказал, что в Мексике тоже есть затерянные города, и показал на карте Тулум. Текс Секс купил ящик пива «Дос эквис», взял напрокат джип и отправился на юг по трассе 403. Пытаясь разобраться в дорожной карте, он проскочил нужный поворот и заблудился. Пиво и горючее у него кончились примерно в четверти мили от переправы на Пунта-Маргариту. Туда его и направили – к единственному во всей округе телефону-автомату. По чистой случайности он взошел на паром и через некоторое время пришвартовался в баре «Жирная игуана». Текс Секс так и не добрался до телефона, зато нашел табурет у стойки бара. Продегустировав почти все местные коктейли с ромом, он рухнул с табурета, заработав восьмидюймовую рану в форме полумесяца вокруг левого уха. Шон Сперл, известный также как Текс Секс, немедленно провозгласил о своей страстной влюбленности в Мачу-Пикчу и признался, что был новым воплощением Сына Солнца.[33]

– Ты пьяный гринго в пляжном баре в Мексике, – сказал ему один из местных жителей.

– Как тебя зовут, амиго? – спросил человека Текс Секс.

– Икс-Ней. А тебя? – поинтересовался маленький индеец в углу бара.

Затуманенный алкоголем мозг Текса Секса отказывался воспринимать информацию. Он слышал только собственный голос.

– Мои инкские братья и сестры, вы нашли меня, и за это я намерен вознаградить вас. Я желаю навсегда поселиться на этом берегу среди вас, – объявил он.

– Я сообщу прессе, – сухо ответил Икс-Ней, обрабатывая кровоточащий скальп Текса Секса.

Заявление Текса Секса о результатах процесса самопознания не встретило большого энтузиазма среди сидевших в баре рыбаков. Они смотрели бейсбол. Играли «Щенки». Но когда Сэмми Coca запустил мяч в центральную часть аутфилда, разбив «Метов» во второй половине девятого иннинга, они пустились в пляс. В этот момент в бар посчастливилось зайти капитану Кирку. Он сразу же узнал окровавленную фигуру, виснувшую на Икс-Нее.

Пока Сэмми обегал базы, Икс-Ней и капитан Кирк отнесли Текса Секса на судно, зашили ему голову и положили проспаться. Капитан Кирк велел команде присмотреть за гостем, а сам отправился на рыбалку.

Вернувшись, он увидел, что события приняли неожиданный оборот. Перед вертолетом «хьюи» без опознавательных знаков, приземлившемся на крошечной площадке посреди деревни, выстроились мексиканские и американские военные и иммиграционные чиновники. Разговор повел человек в штатском, стриженный под машинку, в темных солнечных очках.

– Мы расследуем возможное похищение очень известного американца, – обратился он к капитану Кирку.

– Вы имеете в виду Текса Секса?

– Если вы располагаете какой-либо информацией о похищении Шона Сперла, советую поделиться ей с нами прямо сейчас.

Мексиканская полиция выдвинулась на шаг вперед.

– Я ничего не знаю о похищении, зато знаю, что пьяный остолоп, который именует себя Тексом Сексом, недавно свалился с табурета в баре «Жирная игуана» и разбил себе башку. Я зашил рану и оставил его на своем судне. Я знал, что кто-то приедет за ним, но не думал, что это будет так скоро.

Кирк провел штурмовую группу к креветочному траулеру.

Текс Секс по-прежнему был в отключке и громко храпел на своей шконке. Личность Текса Секса подтвердил бармен из «Жирной игуаны», появившийся со стопкой компакт-дисков. На каждой обложке красовался портрет Текса, и собравшиеся единодушно согласились с тем, что пьянчужка на шконке и изображенный на них певец – одно и то же лицо.

Буквально через несколько часов на место прибыли съемочные группы филиалов «Фокс» в Мехико-Сити, Далласе и Голливуде и засняли «спасение и эвакуацию Текса Секса из кишащих змеями джунглей полуострова Юкатан» – именно так обозвали происходящее неосведомленные репортеры. «Карибскую душу» взяли в оцепление служащие мексиканского военно-морского флота.

Летя на юг от границы на реактивном самолете, четверть которого принадлежала ей лично, Дарси Трамбо изучала последние новости из своего офиса. Телеграфные агентства пестрели различными версиями случившегося, и каждая была раздута вне всяких пропорций. Дарси улыбнулась и попросила стюарда подать «Маргариту».

Текс Секс проспал всю рубку вокруг его пропажи в кубрике «Карибской души». Придя в себя и открыв глаза, он увидел склонившегося над ним солдата. Парень вылетел из каюты, и миг спустя Текс Секс уже смотрел в суровые глаза Дарси Трамбо.

– Прочти, – сказал она, сунув ему листок бумаги.

С помощью отряда особого назначения, занятого на учениях в близлежащих джунглях, Текса Секса пронесли мимо ряда камер, микрофонов и вспышек фотоаппаратов к поджидающему военному вертолету. У входа Текс Секс с трудом сел. Под бдительным надзором Дарси он зачитал слова благодарности жителям Пунта-Маргариты и разрекламировал свое предстоящее появление в экстренном выпуске новостей телеканала «Фокс».

– Я вернусь, – сказал он и уже из дверей вертолета прокричал: – Mi casa es su casa, amigos![34]

Двигатель загудел, вращающиеся лопасти винта устроили небольшую песчаную бурю па пляже, вертолет поднялся вертикально вверх и полетел над водой на север. Мгновения спустя Пунта-Маргарита вновь погрузилась в привычную тишину.

Текс Секс не вернулся, но, к всеобщему удивлению, через месяц на почтовом пароходе, нагруженном дюжиной контейнеров с частями сборного деревянного дома, в Пунта-Маргариту прибыл архитектор из Санта-Фе. Мечта Текса Секса сбылась. Землю под дом купила у торговца произведениями искусства из Мехико-Сити оффшорная компания с ограниченной ответственностью «Далекий горизонт». На самом же деле приобрела участок и построила дом Дарси Трамбо, убив этим двух зайцев. Текс Секс был счастлив и тихо мечтал о своем возвращении. Она прекрасно понимала, что Шон Сперл никогда больше не ступит на полуостров Юкатан.

Через полгода после падения с табурета все устаканилось. Текс Секс вернулся из отставки и объявил о туре в честь своего возвращения. Он даже написал песню. Она была основана на его коротком пребывании в Пунта-Маргарите и называлась «У меня есть шрамы, чтобы это доказать». До сих пор она остается его самым продаваемым синглом. Копание в себе не улучшило ни его голос, ни его игру на гитаре. Зато он стал носить короткую прическу, подчеркивавшую шрам вокруг левого уха, и стал заявлять со сцены, что на одну треть он – коренной американец. Это страшно удивило Дарси Трамбо, но покуда деньги текли рекой, ей было наплевать.

Строительство дома остановилось, а неиспользованные детали рабочие оставили валяться на участке. Сам участок джунгли почти уже отвоевали назад, когда к берегу пристал Баки Норман со своей мечтой о рыболовном лагере. Он и подобрал бамбуковую эстафетную палочку. К тому времени Текс Секс открыл для себя Кабо-Сан-Лукас, куда лучше Пунта-Маргариты соответствовавший представлению Дарси Трамбо о том, каким должен быть настоящий остров. Баки заключил с Дарси договор об аренде земли с правом последующей ее покупки, и история острова повторилась в миллионный раз. В Пунта-Маргарите снова появился человек, превращающий чужие кошмары в свою мечту.

7. Блины правят миром

Я мог бы весь вечер сидеть в домике на дереве и слушать Баки. Вероятно, так бы я и поступил, но боги океанских переправ и торжеств этого бы не простили.

Спуститься с дерева нам приказал капитан Кирк. Проведав дремлющего Мистера Твена, которому в этом состоянии, в сущности, было наплевать на все наши заботы, мы запрыгнули в джип Баки и отправились в город – в «Жирную игуану».

Из привязанных к пальмам видавших виды динамиков неслись сальса и рок-н-ролл. Капитан Кирк и Баки представили меня жителям Пунта-Маргариты. За одним коктейлем следовал другой, потом начались многочисленные тосты, и мы перешли на текилу. Историю нашей встречи со штормом рассказывали и пересказывали до глубокой ночи, причем размеры волн с каждым разом все росли.

Проснулся я совершенно разбитым. Смутно припоминая, как добрался до «Карибской души», я осторожно вылез из койки и, истекая потом раскаяния, пытался сосредоточиться на стрелках наручных часов. Тщетно. Я открыл дверь, в каюту ворвалось ослепительное жаркое солнце, и я ринулся за темными очками. На судне не было ни души, зато на берегу вовсю кипела утренняя деятельность.

– Классная вечеринка была вчера, – с улыбкой прокричал маленький человечек, проплывая мимо траулера.

– Спасибо, – сказал я. Я понятия не имел, кто это.

Несколько рыбацких лодок скользили по каналу к заливу в поисках омаров и морского окуня. Этих ребят на вечеринке я не видел точно. Они плыли на работу, и это напомнило мне, что я никоим образом не хотел повторения вчерашней ночи. Я спустился на пляж. Остатки голубой агавы еще циркулировали у меня в крови, а пластинку в голове заело на строчке из песни Джона Хайатта.[35] Я решил прогнать боль песней.

О, как больно, когда эти парни

Разбивают отличные гитарки.

Так я добрел до «Потерянных мальчишек». Мистер Твен беспечно жевал овес. Один из рабочих, слава богу, прекратил колотить молотком по незаконченному коттеджу и сказал, что Баки покормил лошадь и отправился в город. Он просил передать, что ждет меня за завтраком.

С моря подул легкий бриз, и мне в нос ударил собственный запах. Необходимо срочно и целиком окунуться в соленую воду и поскорее смыть запах сигарет с одежды, промыть мозги, отстирать грехи с души. Я снял рубашку, бросил ее у берега и, войдя в чистую спокойную воду по колено, рухнул лицом вниз и лежал так, пока хватало дыхания. Прямо как очередной злодей, подстреленный Клинтом Иствудом. Под водой я поклялся никогда больше так не надираться.

Вполне может статься, что несякнущие реки спиртного извели в этих краях больше экспатриантов, чем встречи с пиратами, индейцами и летучими разносчиками заразы вместе взятыми. Если я действительно собираюсь задержаться в Пунта-Маргарите, мне следует вести себя как рыбаки, которых я видел утром, а не как алкаш, каковым я был прошлой ночью. Я проделал весь этот длинный путь не для того, чтобы закончить свою жизнь еще одним спившимся гринго.

Я отплыл от берега и попал в глубокую, освежающую воду. Через полчаса мое сердце стало биться ровнее, кровь заструилась по жилам, и я понял, что, несмотря на то, что пока не расплатился с банком дурных привычек[36] за билеты на вчерашнее веселье, я выживу.

Раскинув руки, я плыл на спине и смотрел в утреннее небо. И в блаженной тишине принял второе решение. В этих краях нет скота, который надо пасти, и нет заборов, которые надо чинить. Если я хочу остаться, приносить пользу и жить достойной жизнью в тропиках, мне следует подыскать иную работенку. Я выбрался из воды, вернулся на судно, принял душ и натянул чистую футболку и шорты. Я собирался на охоту за работой, но сперва нужно поесть блинчиков.

Капитан Кирк и Баки завтракали за пластиковым столиком под выцветшим зеленым тентом перед кафе «Рыболов» напротив «Жирной игуаны». В тихой маленькой гасиенде кипела жизнь. В воздухе витал запах горячего кофе. Я узнал несколько участников вчерашней вакханалии и немедленно приступил к изучению испанского, сказав им «Hola».[37] Капитан Кирк доел яйца, схватил кружку кофе и отправился поболтать с ребятами за столиком на веранде. Мы с Баки сидели в тени огромной норфолкской сосны – настоящий оазис.

– Попробуй-ка банановые блинчики с кокосовым сиропом. Помогает, – сказал он.

– Спасибо. Я просто хочу, чтобы ты знал. Обычно я так себя не веду, – сконфуженно пробормотал я.

– Так поступают все моряки после длительного и тяжелого плавания, – сообщил Баки.

– Но я-то не моряк.

– А Кирк мне сказал совсем другое. Блин, я в свою первую ночь здесь вел себя куда хуже. Я напился в хлам и потом сделал это. – Баки расстегнул рубашку, обнажил левое плечо и повернулся. От его лопатки до поясницы растянулась обнаженная принцесса индейцев майя, совокуплявшаяся в миссионерской позиции с крокодилом, у которого вместо пасти был птичий клюв. Каждой рукой принцесса душила по змее.

– Охренеть! – воскликнул я. Зрелище было омерзительное. – Кто это придумал?

– Не помню. Потом мне рассказали, что я попросил Хило, спеца по татуировкам, набить мне то, о чем он в данный момент думал, – улыбнулся Баки.

Каким-то чудом прошлой ночью мне удалось уберечь собственное тело от всяких там рисунков, но это, кажется, единственное, что я пропустил.

Баки застегнул рубашку и сказал:

– В этих краях надо быть осторожнее с мимолетными желаниями. – Он помахал официантке. Та принесла кофейник и наполнила его кружку. Сделав глоток, Баки продолжил. – У меня тут возникла одна проблемка. А вот для тебя она вполне может оказаться большой удачей. Думаешь плавать с Кирком и дальше?

Вопрос меня удивил. Мне даже в голову не приходило, что я смогу работать на Кирка.

– Он меня об этом не спрашивал.

– Еще спросит. То есть, если ты не хочешь работать у нас на базе.

Я не мог поверить своим ушам. Еще час назад меня глодала совесть, я ломал голову над собственным будущим и не знал, что мне делать. Теперь у меня было не одно, а целых два предложения работы.

Прибыли мои блинчики. Я немедленно занялся ими, щедро смазав их маслом и утопив в сиропе.

– Ты когда-нибудь читал книгу под названием «Не останавливайте карнавал»?[38] – спросил Баки.

Залпом осушив большой стакан ледяного молока, я кивнул:

– Конечно.

– Это библия экспатриантов. Прежде чем арендовать базу у Текса Секса, Кирк и я прочли ее трижды. Мы хотели убедиться в том, что опасности, с которыми столкнулся Норман Пейперман, никогда не коснутся «Потерянных мальчишек».

– Кирк – совладелец базы?

– Да. Разве можно мечтать о лучшем партнере?

– И то верно. Ну, так что случилось, когда вы прочли книгу?

– Мы ошиблись, как и все остальные, кто думал, что сможет взять верх над Карибами.

– Но место выглядит суперски, и ты вот-вот откроешь свое дело, – возразил я.

– Точно. Но как только начнешь думать, что повернул за угол и видишь свет в конце туннеля – БАМС! – происходит что-то из ряда вон выходящее. – Баки поднял левую руку и выставил забинтованный указательный палец.

– Что случилось?

– Норман Пейперман называл это правилами острова Кинджа.

– То есть?

Баки снял повязку, и я увидел неровную темную линию стежков, зигзагами идущую вокруг кончика его пальца.

– Вчера ночью, или, лучше сказать, сегодня рано утром я оставил вас, парни, потому, что мне надо было рано вставать. Я пообещал отвезти пару американских ребят на рыбалку. С одним я уже встречался в Вайоминге, он приехал сюда со своим приятелем, который – слава богу – оказался хирургом из Гарварда. Они остановились всего на день, чтобы осмотреть базу по пути к заливу Вознесения. Я просто хотел заручиться парочкой будущих клиентов. Мы поймали несколько альбул, и ребята были просто счастливы. Мы уже было решили, что на сегодня хватит, когда на мелководье заплыла эта гигантская барракуда. Я посоветовал парню забросить удочку в последний раз. Рыбина заглотнула наживку, и началась борьба. Через десять минут тварь была у самого борта, и мы уже собирались снять ее с крючка, но тут она взбесилась, мотнула головой и – ам! Дальше я помню только кровь. Долбаная барракуда отхрумкала кончик моего пальца, он болтался на куске кожи, словно «Чикен Макнаггетс». Ну, товарищ моего старого клиента оказался первоклассным пластическим хирургом. Мы ломанулись на базу, я вызвал по рации Кирка, и он примчался к нам с аптечкой. Доктор уложил меня на стол для пинг-понга и пришил палец. Это хорошие новости.

– А плохие?

– Я левша. Палец-то на месте, но я не могу держать вилку, не говоря уж о том, чтобы завязать узел или забросить мушку. А мне нужно обучать моих гидов: скоро ведь открытие сезона. – Баки взглянул на свой искалеченный палец и слегка поморщился от боли. – Как давно ты удишь на мушку?

– Я рыбачил на реках Вайоминга с самого детства, но первый раз забросил лесу в морскую воду только с «Карибской души». Мы стояли на якоре у острова Тортуга, и я несколько часов баловался на отмелях у форта.

– Единственное отличие – это ветер, – сказал Баки. – Плюс размер и скорость рыбы, разумеется.

Слушая Баки, я вдруг вспомнил одно объявление, которое прочел в рыболовном журнале, когда сходил с ума на пуделином ранчо. Оно гласило: «Требуется гид по отмелям. Опыт работы не обязателен. Контактная информация: Вон, база "Последний манго", Исла-Мухерес». Я чуть не ответил.

Баки сделал глоток кофе и, облокотившись на стол, заглянул мне в глаза.

– Я тебя не кину – мы не можем позволить себе пропустить открытие сезона. Первые клиенты будут здесь уже через две недели. Я хотел обучить Икс-Нея и еще одного гида. На этот год их бы хватило. Потом я бы натаскал еще несколько гидов из местных. Но с этим гребаным пальцем я не могу ни забросить удочку, ни оттолкнуть лодку от берега. Я все обсудил с Кирком. Он собирался предложить тебе работу на своем траулере, но ты нас очень выручишь, если ненадолго останешься на базе… Разрешение на работу я тебе добуду, – продолжал Баки. – У меня есть хороший друг, он работает на правительство, так что с этим проблем не будет. За неделю вникнешь в некоторые тонкости ремесла. Больше времени у нас нет. Дам тебе книги, которые нужно прочесть. Кстати, Кирк тут привез мне видеомагнитофон и обучающие кассеты. Я собирался ставить их гостям на базе. Я смогу платить тебе только пару сотен в неделю, но со времен Текса Секса остался старый коттедж. Считай, он твой – бесплатно. Конечно, там надо будет кое-что доделать, подчистить, но за ним есть маленькое поле, которое наверняка придется по душе Мистеру Твену. А когда сезон закончится, там и посмотрим.

Я был ошарашен.

– Ты предлагаешь мне работу? – Я старался выглядеть невозмутимо. – Когда начинаем?

– Вчера, – ответил Баки.

Не знаю, что такого во всем этом сахаре, тесте и растопленном масле, но после моих ковбойских ночей в Вайоминге подобный завтрак превратился в насущную необходимость. Я называл его «подгузником» – из-за способности впитывать излишек алкоголя, гуляющий в крови монстра вечеринок. Эти блинчики и неожиданно возникшие планы на ближайшее будущее оказались потрясающим лекарством от похмелья.

Подойдя к траулеру, мы сообщили капитану Кирку о моем решении работать на Баки. Он был очень доволен. Он собирался в обратный рейс на Хит-Вейв и отплывал с приливом в десять.

Я выполнил свои последние обязанности в качестве члена команды «Карибской души», погрузив на борт мебель ручной работы для дома на берегу залива Пердидо. Закрепив груз, отнес свои скромные пожитки в старенький джип Баки. Коллекция произведений искусства Талли Марса ехала со мной впереди. Изображение святой Барбары я держал на руках, чтобы у нее был хороший обзор, а вторую картину, свернутую трубочкой, подоткнул сзади для сохранности. Мы ехали на базу «Потерянные мальчишки» – в мой новый дом.

Распаковав вещи, я оседлал Мистера Твена и поскакал назад в город проводить «Карибскую душу». Когда мы добрались до пристани, Кирк уже загрузился и был готов к отплытию. Я смотрел на него и думал, что же ему сказать. Я должен был поблагодарить его за очень-очень многое. С другой стороны, я знал, что он смутится, начни я разглагольствовать о том, как он придал моей жизни новое направление. Капитан Кирк – человек немногих, но верно подобранных слов. Он мудрый командир – один из тех редких людей, что ставят благополучие других превыше своего. За это он получил медаль во Вьетнаме, хотя и никогда об этом не говорит. Он живет настоящим, не думая о том, что случилось вчера или что произойдет завтра.

Он спустился вниз, потрепал по холке Мистера Твена, и мы пожали друг другу руки.

– Увидимся через пару недель. Позаботься о моих инвестициях, – сказал он с улыбкой. В следующий миг он уже выкрикивал команды.

Отдали швартовы, капитан Кирк развернул судно и двинулся на север. Несколько секунд толпа на пристани махала ему вслед, а увидев, как «Карибская душа» совершила свой первый поворот к Птичьему каналу, разошлась. Каждый отправился по своим делам.

Я легонько пихнул Мистера Твена в левый бок, и он повернул на юг. Похоже, он и без меня знал, куда мы едем.

«Потерянные мальчишки» встретили меня визгом бензопилы, ударами молотков и барабанами Тито Пуэнте[39] из забрызганного краской динамика. Бригада рабочих наносила последние штрихи на постройки базы.

Я свернул с пляжа и поехал через рощицу апельсиновых деревьев за лагерем. Всю дорогу я старался уяснить себе тот невероятный факт, что теперь я буду здесь жить. Распаковывая вещи, развешивая картины и кормя лошадь, я несколько раз останавливался, смотрел на безбрежное изумрудное море и щипал себя. Мне надо было убедиться, что все это не сон.

Вечером Баки и я сидели на берегу с парой местных плотников, подрабатывавших в нашем прибрежном имении. Мы развели костер из скорлупы кокосовых орехов и жарили на огне моллюсков и хвостики омаров.

Баки придумал забавную игру в истории. Называлась она «Последняя вечеря» и сводилась к следующему: мы разрешали этим злым, мстительным тварям – слепням то есть – сесть себе на руку или ногу и укусить. Далее произносилась эпитафия жрущему свой последний ужин насекомому, после чего маленького ублюдка прихлопывали. Речи оценивались на голосовании всеми присутствующими, и лучший оратор получал бутылку вина.

– Я просто хочу превратить уничтожение кусучих насекомых в спорт. А то все нарды да «скраббл», – пояснил Баки.

Мы поедали омаров под острым индейским соусом «Agua del inferno». К восторгу моего учителя я самостоятельно перевел название:

– Бьюсь об заклад, «Воды ада» дадут фору «Табаско», – сказал я Баки.

Перец жег губы, и время от времени мы прикладывались к бутылкам холодной «Короны». Мы подняли тост за счастливые звезды у себя над головами. За весь день я так наулыбался, что заболели щеки. Головокружительные перемены – только утром я съехал с траулера, и вот уже любуюсь закатом на крыльце моего пляжного домика – так увлекли меня, что я напрочь позабыл о своей главной задаче: изучить книги и кассеты, которые дал мне Баки, мой ускоренный курс рыбалки на отмелях. На этом мое участие в пляжных посиделках завершилось. Я вдруг понял, что у меня еще куча дел.

– Все нормально, – беспечно отозвался Баки. – Я сказал Икс-Нею, что ты никогда не удил в морской воде, ко зато умеешь забрасывать против ветра.

– Икс-Ней возвращается? – спросил я. – И что это вообще за имя такое?

– Индейское, – ответил Баки. – Но Икс-Ней не просто майя. Он хунан.

– Шаман? – переспросил я.

– Как ты догадался?

– Шаманом был лучший друг моего отца, – ответил я.

– Это уже интересно, – сказал Баки, изумленно качая головой.

– Когда начинаем? – спросил я.

– Как только он вернется.

– Я помню, ты говорил, что сейчас его на острове нет. Где он?

– На прошлой неделе боги неожиданно призвали его в Шибальбу.

– Это далеко?

Баки рассмеялся:

– Ну, по шоссе 307 туда не доберешься. Шибальба – девятиэтажный мир иной, преисподняя, где шаманы ищут мудрость духов. Туда ведет тайная крутая тропа. Она проходит через ряд пещер, войти в которые могут только шаманы. Это очень опасное место. Там уйма змей и драконов. Сама дорога устлана шипами, а по обеим ее сторонам – либо стремительные потоки, либо бездны. Там живут злые демоны, осмеливающиеся бросать вызов богам.

– Думаю, я подожду, пока он вернется, – сказал я.

Икс-Ней, вместе с которым мы должны были тренироваться, не объявился и к середине моей первой недели обучения. Я набросился на искусство ужения в морской воде, словно сам был голодной рыбой, и жадно поглощал информацию. Одновременно я влюблялся в красоту и безмятежность самого процесса выслеживания крупной рыбы на мелководье и ее ловли на тоненькую леску маленькой удочки. Я попался на крючок.

Я зачитывался книгами о рыбалке до поздней ночи и засыпал под симфонию сверчков и древесных лягушек, уронив книгу на грудь. Однажды ночью мне приснился кошмар. Я попался в плен к пиратам. Они смотрели, как я отчаянно пытаюсь забросить удочку, и кричали что-то наподобие: «Никакой он не гид! Давайте вздернем его!» От виселицы меня спасли первые лучи солнца. Я вскипятил котелок воды для чая, вывел Мистера Твена на прогулку и следующие несколько часов до возвращения Баки тренировался на свежем воздухе: учился закидывать мушку.

На берегу мы проторчали около часа. Баки поделился со мной профессиональными секретами, помог отшлифовать совершенно необходимую «двойную тягу», и наконец объявил, что я готов к рыбалке.

На новеньком причале за базой мы сели в один из яликов. Разглядев лодку, я просто обалдел; она была вовсе не похожа на отполированные ялики из книги Лефти Крея.[40] Я сказал об этом Баки. Он объяснил, что недавно купил ее у старого рыбака майя в Пунта-Альен. Бедняга столько лет щурился на солнце, что ослеп, и ему пришлось распрощаться с морем. Правда, перед тем как окончательно потерять зрение, он изобразил на корпусе посетившее его видение.

Борта лодки покрывали вереницы майянских богов. На корме они соединялись с большим зеленым хвостом крокодила, а на носу перетекали в два гигантских глазных яблока. Старик объяснил, что глаза принадлежали богу рыбалки по имени Чак Квайаб Шок. Он не только дарил хороший улов, но и пожирал тонувших рыбаков. Индеец сказал Баки, что ему нужны деньги на операцию – удалить катаракту, – и продал лодку с одним условием: никогда ее не перекрашивать. Баки назвал ялик «Барилете».

– Что значит «Барилете?» – спросил я.

– Скипджек, – ответил Баки. – Судно на все случаи жизни. Здесь нет плоскодонок, но, сказать откровенно, местные лодки меня вполне устраивают. Нам нужно лишь слегка модифицировать твою лодку.

– Мою лодку? – переспросил я.

– Ты будешь гидом, Талли, – сказал Баки. – Значит, тебе нужна лодка. Это самое меньшее, что я могу сделать.

Я не знал, что и говорить.

Остаток дня мы провели на мелководьях залива Вознесения и в лагунах, среди невероятных красот природы. Ничего подобного я раньше не видел. Скоро это должно стать моим новым «офисом», но в тот день я даже ни разу не забросил удочку. Я просто наблюдал за Баки и внимал его указаниям.

Я изучал приливы и отливы; орудовал веслами; приучал глаза к мерцающей воде, илу и рыбе; поднабирался испанских рыболовных словечек. Все эти уроки я получал в одной классной комнате с крокодилами, обезьянами, ламантинами и бесчисленным разнообразием водоплавающих птиц, наблюдавших за моими успехами. Внезапно нас заметила огромная стая голубых цапель. Они немного покружили над нами и отправились, пронзительно крича, к своим гнездам в мангровых зарослях. Я чувствовал себя Алисой в Зазеркалье. Никогда не видел таких прекрасных мелководий.

Наступило еще одно утро, а Икс-Ней так и не появился. После тренировки я присоединился к Баки за обедом в столовой, и мы продегустировали блюда от нового шеф-повара. Икс-Ней пристроил на базу одного из своих кузенов, раньше тот готовил в отеле «Времена года» в Торонто. В тот день мы отведали сэндвичей с омаром и картофельного супа с луком-пореем, и запили все это бутылкой розового. Баки учился есть здоровой рукой.

Пока я наслаждался эспрессо и готовился удалиться в свой гамак на сиесту, Баки позвали к телефону. До меня долетали лишь обрывки разговора. Шеф беседовал с первыми клиентами, которых мы ждали через неделю, и уверял их, что все в полном порядку. Врал, конечно. Наконец он попрощался, вышел из кабинета, выразил повару свое восхищение и сказал:

– Пойдем! Время для соло, Талли.

На причале он сунул мне переносную ВЧ-рацию и коробку с мушками.

– Попробуй их на трахиноте, может, какая и сработает. А у меня тут дела горят. Ты справишься. Я буду на канале семьдесят один.

Я заглянул в большие глаза на носу «Барилете», вскочил в ялик и дернул стартер. Подвесной мотор прокашлялся и обдал меня двухтактным масляным выхлопом. Я отвязал лодку и двинулся по узкому каналу в лагуну, чувствуя себя единственным человеческим существом на всей планете.

Через двадцать минут, сев на мель всего один раз, я нашел место, которое искал. Я бросил якорь, надел сапоги, намазался солнцезащитным кремом и проверил лесу с мушкой. Потом мы с мушкой спрыгнули за борт и очутились по колено в воде.

Следующие четыре часа прилива я бродил вдоль берега, высматривая разоблачающее альбулу облако ила или указывающий в небо раздвоенный хвост кормящегося трахинота. Ни черта я не поймал, но мне было наплевать. Я буквально ходил по воде и впитывал новый опыт, словно губки, усыпавшие дно лагуны. Ближе к кульминации прилива я забрался в «Барилете» и, найдя местечко, где манговые заросли вдавались в берег, я укрылся от солнца. Потом я чуть-чуть вздремнул и искупнулся. Вернее просто полежал на волнах, наблюдая через маску за перипетиями пищевой цепочки. Угощаясь ледяным тингом[41] и наслаждаясь тишиной своего нового офиса, я вдруг заметил, что течение изменилось. Настало время рыбалки.

Я углубился в заповедник – так далеко Баки меня не возил – и затаился, отдавшись на волю течения. Я ни к чему не прислушивался. Зато все видел.

Неожиданно я задремал. Разбудил меня глухой удар по днищу. Оказалось, что течением ялик вынесло на мелководье. Я сел на мель. Я вскочил, осмотрел дно лодки, и не найдя ни одной пробоины, перегнулся за борт. Выяснилось, что я торчал на подводной скале на краю длинной незнакомой отмели.

Я вылез, чтобы столкнуть лодку на воду, но тут мимо меня со скоростью молнии промчались две маленькие лимонные акулы. С ловкостью гимнаста я запрыгнул обратно. Акулы гнались не за мной; они охотились на косяк алозы, серой тенью кравшийся по дну.

Вскоре я обнаружил причину – твердую и острую верхушку раковины. Мне удалось сдвинуть ее – и лодка снова была на плаву.

Я огляделся, но не увидел ни одного ориентира из тех, что показывал мне Баки. Потерялся… Солнце кренилось к западу, и щербатая луна уже притягивала к себе воду с отмелей. Я сел и задумался. Мне ужасно не хотелось этого, но делать нечего – придется вызывать Баки на помощь.

Я уже собирался залезть в свою рыбацкую сумку, когда из-за кучевых облаков показалось заходящее солнце. По воде забегали тени, и луч света, словно сигнальное зеркальце бойскаута, отразился от раздвоенного хвоста гигантского трахинота. В сотне ярдов от ялика он резвился на мелководье, поедая мелких ракообразных. Судя по всему, он направлялся прямо ко мне. Я отшвырнул рацию и схватил удочку. Я мог бы провести ночь, скармливая себя полчищам москитов, лишь бы поймать такую рыбину. Игра стоила свеч.

Неслышно, словно ржанка, я выбрался из лодки и начал подкрадываться к жертве. Тут я заставил себя остановиться и сделать несколько глубоких вдохов – не хватало еще задохнуться от волнения. Рыба чертила зигзаги на мелководье, лакомясь закуской.

Внезапно меня охватило полнейшая неуверенность в собственном навыке забрасывать мушку. Может, плюнуть на удочку, наброситься на рыбу с голыми руками и втащить ее на борт? Но я собрался с духом. В следующий миг я замахнулся и бросил мушку. Леса побежала.

Каким-то чудом я забросил мушку именно так, как учил меня Баки. Мушка плюхнулась в воду прямо перед носом у рыбины. Та кинулась на нее и потащила по дну. Я быстро пробежал пальцами по геккону на шее и начал потихоньку стравливать леску, как учил меня Баки. С трудом удержался, чтобы не подсечь. Наконец мое терпение и удача принесли свои плоды – леса в левой руке натянулась.

Я осторожно поднял удочку – и дернул.

В тот же миг рыба инстинктивно ринулась к глубокой воде у заросшей мангровыми деревьями косы. Я поддерживал натяжение ускользающей лесы и мертвой хваткой вцепился в удилище. Вместе со скачками мощной рыбы прыгали и мои руки, и сердце. В первый заход я отмотал чуть ли не три сотни ярдов лески, пока наконец не заставил рыбину повернуть.

Только тридцать минут и еще шесть заходов спустя мне удалось подогнать измученную рыбу в зону досягаемости. Пока я снимал ее с крючка и реанимировал, держа за большой черный хвост и водя ею туда-сюда по дну, рыбина не сводила с меня больших глаз. Потом она восстановила силы и уплыла. Смотря, как она удаляется, я ухмыльнулся, как Чеширский Кот, и издал такой вопль, что его запросто могли услышать папа и Джонни Красная Пыль у себя в раю.

Я прислушался к эху своего голоса и чуть не схватил инфаркт, когда позади меня справа раздалось вовсе не эхо, а чудовищный вой. Я обернулся. В десяти футах от меня стоял полуголый индеец в шортах «Найки». На кожаном ремне болтался автоматический пистолет 45-го калибра. Я бросил удочку и поднял руки.

Индеец расхохотался:

– С дорогой удочкой так не обращаются, – сказал он. – Опусти руки, друг мой. Пистолет только для защиты. Ты, должно быть, и есть тот ковбой. – Он воткнул свое бамбуковое копье в песчаное дно и направился через отмели ко мне. – Баки послал меня за тобой.

– Ты Икс-Ней? – спросил я.

– Я – Икс-Ней.

– Талли Марс, – сказал я, протягивая руку.

– Я знаю, – сказал он, пожимая ее. – Ты поймал славную рыбу. Думаю, из тебя получится хороший учитель.

Икс-Ней непринужденно улыбнулся, обнажив большую щель между передними зубами. В нем было футов пять с хвостиком – одни мышцы, никогда не видевшие спортзала. По воде он двигался, словно птица.

– Знаешь, – сказал он, – что поражает меня в ужении на мушку больше всего? Больше всего меня поражает, как можно одурачить такие осторожные создания с помощью волос, клея и перьев. Это похоже на волшебство.

– Это и есть волшебство, – отозвался я. Ко мне вернулось самообладание, и я немного расслабился. Я поднял удочку и принялся наматывать лесу, ломая голову над тем, не послал ли Икс-Нея Джонни Красная Пыль. Спокойствием я наслаждался недолго: подняв голову, я увидел перед собой Икс-Нея, целящегося в меня из пистолета.

Раздался выстрел. Я ощупал грудь в поисках дыры от пули и стал ждать, когда накатит боль. Но больно почему-то не было.

Икс-Ней смотрел правее места, где только что стоял я. Я проследил за его взглядом и увидел трехметрового крокодила, спешащего к берегу. Судя по оставленной колее в иле, гигантская тварь заприметила меня, когда я сражался с рыбиной, и все это время плыла по моим следам.

– Пора возвращаться домой, Ковбой, – сказал Икс-Ней и вскочил в ялик. – Ты поведешь, а я буду указывать.

Всю следующую неделю мы с Икс-Неем провели согласно обещаниям, которые дали друг другу в день знакомства. Я учил его рыбачить на мушку, а он рассказывал мне о Крокодиловом Камне. От него я узнал о своем новом доме столько же, сколько он – о забрасывании удочки и завязывании узлов от меня. В конце недели Баки устроил проверку, по итогам которой объявил нас гидами по отмелям. Это было за день до прибытия наших первых клиентов. Мы отметили успешно пройденные собеседования в «Жирной игуане».

База открылась в срок, прибыли рыбаки, и мы взялись за работу. С самого начала мы поняли, что перетренировались. Большинство наших первых клиентов спустились со Скалистых гор и приехали на юг не столько ловить рыбу, сколько спасаться от морозов. Есть большая разница между горными ручьями Вайоминга, Айдахо и Монтаны и отмелями залива Вознесения. К счастью, что мне, что Иск-Нею искусство закидывания против ветра далось легко, а самой базе улыбались боги рыбалки. Дело в том, что с тех пор, как остров объявили заповедником, ловля сетями была запрещена Естественно, это сказалось на размере популяции альбул – в радиусе тридцати футов теперь можно было найти уйму подходящих мишеней.

Большинству наших клиентов удавалось наловить рыбы. Это удовольствие, плюс коктейли в домике на дереве, блюда нашего невероятного шеф-повара майя и парочка веселых ночек в «Жирной игуане» мгновенно превратили «Потерянных мальчишек» в хит сезона. Наши первые клиенты вернулись в Скалистые горы с фотографиями, на которых были запечатлены они сами с загорелыми лицами и крупными альбулами в руках. Бизнес пошел в гору.

Палец Баки зажил, и он сразу же приступил к работе – начал обучать еще двоих местных гидов.

Когда мы не рыбачили и не исследовали святилища заповедника, Икс-Ней рассказывал мне о мире индейцев майя. Баки Норман научил меня рыбачить на отмелях, а Икс-Ней показал мне дорогу к Шибальбе.

Мистер Твен прекрасно себя чувствовал в бамбуковом загоне, и о лучшем положении дел нельзя было и мечтать. Но скоро все изменилось.

8. Храм для одного

Любители рыбалки на отмелях – странная компашка. Это И неудивительно, ведь за своим уловом они отправляются в самые отдаленные уголки планеты.

Для большинства рыбалка – это просто удочка и банка червей. Насадил червяка на крючок, перебросил через перила моста – и готово. Но для фаната мелководий рыбачить – значит путешествовать. Тварей, которых они ловят, найти нелегко – в очень уж дефицитных местах они обитают. Один из наших клиентов, очень успешный бизнесмен со Среднего Запада, владелец бейсбольной команды высшей лиги и авиастроительного завода в Канзасе, подытожил это так.

– Талли, – сказал он мне, – когда я был молодой, то колесил по миру в поисках хорошего места, как Индиана Джонс. Я жил в спальных мешках, питался ящерицами, пил лосьон для тела. Я бы вошел в озеро серной кислоты, скажи ты мне, что там есть альбула. Теперь, когда я отправляюсь на рыбалку, я хочу быть не больше чем в часе езды от телятины в лимонном соусе, и спать на хлопковых простынях в номере с кондиционером. Вот почему я приехал на базу «Потерянные мальчишки».

Баки ухватил идею торговли земными благами в дебрях лучше, чем кто-либо другой, и «Потерянные мальчишки» стали просто нарасхват. Он предлагал туристам четырехзвездочные апартаменты и первоклассную еду, но кроме того объяснил нам с Икс-Неем, что мы должны учить других гидов быть не просто гидами, но наставниками и товарищами клиента.

Вскоре слух о рыболовной базе «Потерянные мальчишки» уже кружил по побережью Юкатана, словно надвигающийся ураган, и быстро пробивал себе путь в мир рыболовов: о нас говорили на пристанях, коктейльных вечеринках, заседаниях совета директоров, в магазинах снаряжения. В ту первую зиму от клиентов не было отбоя. Гости прибывали на шикарных яхтах, в частных самолетах и вертолетах.

Мистеру Твену пришлось делить свое любимое маленькое пастбище с импровизированной посадочной площадкой. А потому, когда Баки сообщил нам, что следующая партия рыбаков из Бирмингема, Алабама, появится на гидроплане, никто даже бровью не повел. Удивило нас только то, что они забронировали всю базу на целую неделю. Втроем. В пять часов пополудни в назначенный день я уселся с биноклем в домике на дереве и вперил взгляд в горизонт. Услышав далекий гул двигателей, я посмотрел в сторону, откуда доносился звук.

Я не верил своим глазам. Розовый гидроплан. Цвет немедленно напомнил мне о Тельме Барстон и ее розовопуделином набеге на Дикий Запад, но объявлять о своем прибытии таким вот образом вовсе не в ее стиле. Если она по-прежнему за мной охотилась, она появилась бы ночью, чтобы застать меня врасплох.

Чем ближе подлетал самолет, тем отчетливей я различал фюзеляж. Яркая раскраска в действительности оказалась изображением гигантского фламинго, покрывавшим весь корпус и нижнюю сторону крыльев.

Если человек предпочитает летать на розовом самолете, он либо псих, либо мечтает привлечь к себе внимание. Caмолет уже заметили в лагере, и весь персонал ринулся к причалу с фотоаппаратами. Несмотря на безумный цвет, машина с удивительной грациозностью скользила к пристани, обрамленной лучами солнца над Крокодиловым Камнем. Зрелище напоминало один из тех старых рекламных плакатов, что я видел в магазине на Ки-Уэст.

Самолет медленно подходил к причалу на холостом ходу. Я соскочил с дерева и присоединился к толпе. Икс-Ней испытывал свой новый фотоаппарат «Никон», стараясь запечатлеть самый яркий момент.

– Что ты знаешь об этих людях? – спросил я Баки. Мы стояли у причала и ждали, когда надо будет схватить канат и помочь со швартовкой.

– Там три гостя и два пилота. Они зарегистрировались под именем Смит и прислали чек из нью-йоркского банка. Заплатили вперед за целую неделю за всю базу.

– Может, они кинозвезды? – предположил Икс-Ней.

– Скорее торговцы дурью. У них больше шансов пропереться от рыбалки на отмелях, чем у кинозвезд, – возразил я. – Ты знаешь хотя бы одну звезду, которая рыбачит? – обратился я к Баки.

– А Том Брокау[42] считается? – спросил Баки. – Он приезжал сюда незадолго до тебя, и я рыбачил с ним целый день. Так здорово встретить кого-то, о ком слышал. К тому же он классный парень.

– Но Том Брокау никогда бы не прилетел на розовом самолете, – вставил Икс-Ней.

– Это точно, – согласился Баки.

Пилот умело поймал ветер и направил нос самолета к пристани. Второй пилот исчез со своего места и, выпрыгнув из переднего люка, бросил канат в мою сторону. Двигатели смолкли, и машина подошла к причалу. Баки придержал хвост, и я завязал беседочный узел.

Второй пилот уже бежал по пристани назад к самолету, торопясь открыть дверь салона. Мы последовали за ним. Дверь открылась, и из самолета вышла прекрасная женщина.

– Привет, Ковбой.

Мне в лицо словно гранату швырнули. На фоне моря и неба стояла не кинозвезда, не Том Брокау и даже не Тельма Барстон. Там стояла Донна Кей Данбар.

Я не видел Донну Кей больше года – с того самого злополучного уик-энда, когда я кинул ее в Белиз-Сити. Три месяца спустя я послал ей нескладную записку с извинениями, но она так и не ответила. Правда, на то у нее были веские причины. Прошло уже больше года с тех пор, как я пригласил ее на свидание, послав выигрышный лотерейный билет на десять штук и самое любовное из всех любовных писем, которые только умудрился сочинить в своей жизни. Но чем меньше времени оставалось до встречи с ней, тем холоднее становились мои ковбойские ноги. Как любой темпераментный американский мужчина, приходящий в ужас от определенного рода обязательств, я, что называется, попал. Я послал ту записку – и напрочь о ней забыл. Несмотря на смешанные чувства (эта женщина действительно была мне далеко не безразлична) легче всего оказалось запихнуть воспоминания в черную дыру в дальнем уголке памяти с пометкой «БЛИЗКИЕ КОНТАКТЫ. ИНТИМНО». Я искренне полагал, что с Донной Кей все кончено, и не ожидал получить от нее даже весточки. Что уж говорить о том, чтобы увидеть ее еще раз. А сейчас она стояла в двух шагах от меня, наведя на мое лицо видеокамеру.

Мне оставалось одно – помахать, как делают футболисты на боковой линии, неловко представить ее Баки и Икс-Нею и спросить себя, зачем она здесь. Баки поднял брови иодарил меня вопросительным взглядом, а Икс-Ней просто усмехнулся.

Донна Кей сияла. Казалось, она не приехала в отпуск, а только что из него вернулась. На ней были экзотические брюки на шнурках, разрисованные африканскими животными. Блузка без рукавов великолепно сочеталась с голубизной Карибского моря и выгодно подчеркивала ее тонкие, загорелые руки. На одном плече висела парусиновая сумка, а из-под бейсболки с надписью «Кардиналы Сент-Луиса» выглядывал белокурый хвост. Не успела ее нога ступить на пристань, как она обхватила мое лицо и подарила нежный, сладкий поцелуй в губы. Запахло цветками апельсина, и я зажмурился от удовольствия, наслаждаясь вкусом ее помады, приправленной цитрусовым ароматом.

Когда я открыл глаза, рядом с ней уже стояли двое мужчин. Старший Донне Кей в отцы годился и был ходячей рекламой каталога одежды – из тех, что рассылают по почте. Он был одет в ярко-зеленые рыбацкие брюки и розовую рубашку. Островной наряд увенчивали солнцезащитные очки в черепаховой оправе и белая шелковая бандана, плотно повязанная вокруг головы.

Второй мужчина был вдвое ниже и вдвое моложе. На нем красовались белые брюки и длинная муслиновая рубашка навыпуск. Крупный тип обильно потел, и он подал ему шелковый платок. Нетрудно было догадаться, что это за парочка.

– Талли, я хочу представить тебе Сэмми Рэя Кокоца… моего босса. А это Дель Мундо, его начальник штаба.

Сэмми Рэй пожал мне руку и смерил меня взглядом офицера иммиграционной службы.

– Я много слышал о тебе, Ковбой, – сказал он, по-южному растягивая слова и слегка шепелявя.

Я понятия не имел, что ответить.

Подошел Баки:

– Здравствуйте, мистер Кокоц. Я Баки Норман, владелец. Добро пожаловать к «Потерянным мальчишкам», – и протянул руку.

Сэмми пожал ее, и его потное лицо озарилось широкой улыбкой.

– Очень приятно, – сказал Сэмми взволнованно. – Здесь просто невероятно – прямо как в вашей брошюре. А что по поводу рыбалки и кондиционеров?

– Они жужжат, как храм, полный буддистских монахов, – вставил я.

Дель Мундо бросил на меня быстрый взгляд.

– Неделька, похоже, выдастся отличная, – сказал Баки. – Ветер стих, никаких штормов на горизонте. Ваши пилоты присоединятся к нам за обедом?

– Да, сэр. Вон тот – это второй пилот Дрейк.

Человек, подошедший к Дель Мундо, коснулся шляпы.

– А Уилл где-то в самолете, – равнодушно прибавил Сэмми.

За розовым алюминиевым фюзеляжем в переднем отсеке самолета раздался голос:

– Приятно со всеми познакомиться! – Из открытого люка высунулась рука и помахала. – Сэмми, я тут задержусь ненадолго. Мне надо проверить топливный насос.

Рука исчезла.

Дрейк, Икс-Ней и я взвалили на плечи спортивные сумки и футляры с удочками и потащились вперед.

– Ну, давайте-ка я вам все покажу, – вызвался Баки.

– Донна Кей сказала, что вы заправский рыбак, – обратился Сэмми ко мне.

– Думаю, она путает меня с моим боссом, – сказал я.

– Сэмми Рэй начал совсем недавно, – прибавила Донна Кей.

Я изо всех сил старался казаться гостеприимным.

– Что ж, вы приехали в нужное место. – На большее я был не способен.

– Мистер Твен! – воскликнула Донна Кей, завидев мою лошадь на пастбище, и побежала вперед.

– Дель Мундо скажет, куда положить сумки, – объявил Сэмми Рэй и, зашагав быстрее, пошел рядом с Баки. – Ну, давайте поболтаем о рыбалке.

Они оставили нас позади и направились к базе. Я показал Дель Мундо дорогу к коттеджу Сэмми и остановился посмотреть, как Донна Кей гладит Мистера Твена. Черт, похоже, она больше рада видеть мою лошадь, чем меня! У меня неприятно засосало под ложечкой – словно у ребенка, которого монашки уличили во вранье. Да уж, следующая неделя на базе «Потерянные мальчишки» явно выдастся интересной. Оставалось только гадать насколько именно.

Приземление розового самолета с Сэмми Рэем Кокоцем на борту взволновало персонал и местных жителей, собравшихся на берегу, не меньше чем печальный мексиканский праздник – День мертвых. Но очень скоро гидроплан стал обычной частью тропических декораций. Сэмми Рэй удалился в свой коттедж, а Баки корпел над подвесным мотором своего ялика. Повар, судя по аппетитным запахам, доносившимся из кухни, трудился над ужином. Сэмми и Икс-Ней уселись на веранде вязать мушки на трахинота для утренней рыбалки. Дель Мундо занимался йогой на берегу, а я пытался догадаться, что они все тут делают. Я нервничал.

Донна Кей попросила разрешения взять Мистера Твена на короткую пробежку перед ужином, и я не стал возражать. Я как раз седлал для нее лошадь, когда дверь ее коттеджа скрипнула и Донна Кей подошла ко мне.

Не знаю, что уж такого особенного, если красивая женщина надевает костюм для верховой езды, но я от такого зрелища глаз оторвать не могу. Плавной скользящей походкой Донна Кей подошла к загону. На ней была белая рубашка без рукавов, стянутая узлом чуть выше загорелого пупка, и джинсы на бедрах. Волосы по-прежнему собраны в хвост на затылке. Она была в солнечных очках и пахла лосьоном от солнца «Коппертоун».

– Когда ты в последний раз ездила верхом? – спросил я.

– Вчера, – заявила она. – У Сэмми Рэя есть конюшня в Алабаме. Он держит лошадей для поло и каттеров. Несколько месяцев назад подарил мне одну.

– Что ж, если останешься на берегу, ушибиться будет не обо что. После того как я однажды чуть не снес себе башку, я всегда подстригаю низкие ветки. Мистер Твен знает этот пляж наизусть, так что веселись.

– Спасибо, Ковбой, – сказала она. Она взяла поводья и ухватилась за луку седла, но дотянуться до стремени не смогла. – Не поможешь, Талли?

Я обхватил ее за талию и приподнял. Ее бедра прижались к моим плечам, и я страшно возбудился.

Было невозможно не думать о Донне Кей Данбар в отеле Французского квартала[43] – в постели, обнаженную. Именно эта картина и стояла перед моими глазами, когда я прилаживал стремена.

– Увидимся, – выкрикнула она и галопом помчалась к пляжу.

Я направился к краю пирса. Мне надо было искупнуться – заставить эндорфинчики усмирить тестостероновое буйство. Я нырнул и сделал несколько кругов вокруг розового самолета. Как еще одна сдерживающая мера, в ход пошла работа. Одно дело тащило за собой другое: я вымыл корпус своего ялика, вычистил отсеки для рыбы, убрал наросты с ватерлинии. Потом уселся на причале и занялся потекшей трубой пресной воды.

Свешиваясь через край пристани и заматывая трубу изолентой, я ненароком поднял глаза и увидел, что ко мне идет Донна Кей.

– Отлично покаталась. Мистер Твен знает свое дело, – сказала она, оглядывая полдюжины пришвартованных лодок. – Дай угадаю, какая из них твоя. – В ее голосе звучала легкая насмешка. Она подошла к желто-зеленому ялику с глазами бога рыбалки на носу и остановилась.

– Как ты догадалась? – спросил я.

– Не знаю, Талли. Она просто похожа на твою лодку, – она посмотрела на большие розовые буквы. – Что значит «Барилете»?

– Это скипджек по-испански. Ну, знаешь, рыба такая.

– А кто его так раскрасил?

– Ну, это длинная история, но плавает он здорово.

– И его трудно не заметить, – сказала Донна Кей.

– Он в полной боевой готовности. Погода вроде не должна испортиться. Собираюсь устроить ему испытательный пробег. Хочешь со мной?

– Круиз перед ужином? Почему нет? Только переоденусь. Я мигом. – И она побежала по пристани.

– Захвати купальник! – заорал я ей вслед.

Она вернулась через пару минут в шортах. Я помог ей забраться в лодку, дернул шнур стартера, и мотор заработал. Я отбросил линь, и мы отчалили.

Донна Кей упала в бирюзовый шезлонг посреди лодки, вздохнула и оглядела вечерний пейзаж.

– Вот это способ заканчивать день, – сказала она.

Я направил «Барилете» на юг параллельно береговой линии. Теперь мы сами создавали себе ветер, и нас овевал прохладный бриз.

– Я часто выбираюсь сюда по вечерам. Тут красиво. И спокойно, – сообщил я.

– Куда мы плывем, капитан?

– Долой проторенные дороги! Не так далеко отсюда есть милые аккуратненькие руины майя. Вернемся до темноты.

– Звучит зама… Черт! – взвизгнула Донна Кей и вскочила на ноги. Прямо перед нами лениво плыл большой крокодил. – Талли, это аллигатор! И так близко к базе.

– Вообще-то это морской крокодил.

– Боже!

– Не беспокойся, пока никого не съели.

– Они кажутся такими… такими древними, – сказала Донна Кей.

– Индейцы майя верят, что земля – это спина огромного крокодила, отдыхающего в заводи кувшинок.

Крокодил глотнул воздуха и погрузился под воду, оставив за собой след из пузырьков.

Донна Кей осторожно села в свое кресло.

– Талли, я доверяю тебе, но я бы предпочла отплыть отсюда подальше. Я хочу еще погулять по спине огромного крокодила.

Я вышел из канала и повернул на север. Примерно двадцать минут мы молча плыли вдоль пустынного берега. Наконец я нашел ориентир, который искал, повернул к берегу и вошел в небольшую бухточку. Ее показал мне Икс-Ней несколько недель назад.

Я притормозил и быстро отыскал группу кораллов, отмечавших собой вход. Вручил Донне Кей ведро с прозрачным дном и показал, как держать его за бортом, чтобы видеть дно.

– Удивительный риф. Никогда не видела столько рыбы.

– И никогда не увидишь. Этот риф сделали Икс-Ней и Баки, и почти никто о нем не знает.

– Боже, только взгляни на эту гигантскую барракуду, – охнула она. – И как люди создают подобные вещи?

– Прошлой зимой они работали над одним проектом на Исла-Мухерес – создавали искусственные рифы из сотен разбитых последним ураганом судов. Не все развалины добрались до места назначения. Многие остались здесь. Об этом-рифе не известно даже местным рыбакам. Кроме того, он расположен слишком далеко на юге и слишком опасен для рыбацких лодок из Косумеля и Плайя-дель-Кармен. Мы назвали его «Закусочный». Хочешь взглянуть поближе?

– Черт, я забыла купальник.

– Может, это твой единственный шанс его увидеть. Если поднимется ветер, мы уже не сумеем сюда попасть. Кроме того, все это я уже видел.

– Это было давно, – парировала Донна Кей. – Ты останешься в лодке.

– Нет, лучше я подгоню лодку к берегу, поставлю па якорь и буду ждать тебя вместе с полотенцем.

– Это далеко?

– Да вон там, в двадцати метрах. Можешь заплыть с рифа.

– Ладно. Отвернись.

Я подчинился и через несколько секунд услышал всплеск.

– Можешь подать мне маску и трубку? – Донна Кей из воды цеплялась за борт ялика. Я перегнулся и вложил в ее протянутые руки снаряжение. Она приладила их как настоящий профи, и поплыла к рифу, бултыхая ногами. Солнце освещало ее обнаженное тело.

Я направился к берегу, опустил якорь, заглушил мотор и вылез. Затем вытащил из сумки полотенце и разложил ее одежду на кресле.

Она пробыла в воде около пятнадцати минут. Я хотел было позвать ее, но она уже сама плыла назад. Пока она вытиралась и одевалась в лодке, я стоял к ней спиной.

– Никогда не видела так много рыбы. Все равно что персональный аквариум.

– Если погода не испортится, мы сможем вернуться и провести тут хоть целый день. Просто я очень хотел показать тебе алтарь.

Последнее слово заставило ее на миг оцепенеть.

– Какой алтарь?

– Иди за мной, – сказал я и направился к груде огромных известняковых валунов в конце пляжа. Донна Кей выпрыгнула из лодки и пошла следом, на ходу болтая мокрым хвостом.

В расщелину между двумя валунами вела узкая тропинка.

– Только после вас, – сказал я.

Мы присели на корточки и, втиснувшись в расщелину, проковыляли метров двадцать. Наконец во мраке показались лучи вечернего солнца, освещавшего выход. Мы очутились в тупике – перед нами была на первый взгляд сплошная скала и клочок песка размером с пляжное полотенце.

– Ну, Талли, подожди минутку, – выдохнула Донна Кей.

– Мы еще не пришли, – сказал я и пересек крохотный пляж. Протиснулся в крошечную дыру размером с иллюминатор и, спрыгнув с выступа, приземлился на утоптанную тропинку. – У меня получилось, значит, и у тебя получится. Не успел я договорить, как Донна Кей приземлилась рядом со мной. Валуны образовывали естественную эхокамеру, и мы услышали плеск разбивающихся волн.

– Что это за место? – спросила Донна Кей.

– Пойдем, – сказал я.

Мы на цыпочках прошли вдоль зазубренного края одного из самых больших валунов и, спустившись по каменной лестнице к океану, оказались у крошечного храма майя – не больше телефонной будки. Вереница ступеней вела к маленькой синей заводи. Внизу одинокий луч солнца освещал глубокую воду.

– Легенда гласит, что мореплаватели майя приходили сюда вознести молитвы и принести жертвы богам, и тогда боги посылали им видения грядущих плаваний.

– Я думала, с тех пор, как ты повзрослел, у тебя аллергия на религию, – заметила Донна Кей.

Она медленно шла по ступеням алтаря, не отрывая глаз от воды в синей заводи, что колыхалась в такт вздымающемуся океану, отражающемуся от скал.

– У меня всегда были проблемы со слепой верой и всеми этими историями из Библии, – сказал я.

– Да, кажется, будто их создали, чтобы напугать людей, а не помочь им разобраться, что они здесь делают, – согласилась она.

– Точно, – сказал я. – Это место куда лучше всех церквей, в которых я бывал. Меня больше удивляют омары, превращающие капот автомобиля в подводное царство, чем Моисей, перед которым расступилось Красное море.

– Что для одного – храм, для другого – место рыбалки, – вставила Донна Кей и улыбнулась.

– Аминь, – прибавил я.

Без всякого предупреждения Донна Кей ласточкой нырнула со ступеней алтаря в синюю бездну. Я инстинктивно последовал за ней. Мы разрезали водную гладь в десяти футах друг от друга и поплыли навстречу. Я мечтал заняться любовью с Донной Кей прямо сейчас, в священной завода под алтарем мореплавателей. Я притянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Я откинул волосы с ее глаз и крепко поцеловал в соленые губы. Руки скользнули под кофточку и обхватили груди. Я чуть приподнял ее из воды и ощутил, как все ее тело напряглось, словно кто-то щелкнул переключателем.

– Донна Кей! Донна Кей! – раздался пронзительный голос. Мы отскочили друг от друга.

На ступенях с гидом стояли две седовласые женщины с фотоаппаратами на шее. Как они туда попали, я понятия не имел, но нам не оставалось ничего другого, как приветственно им помахать.

– Ты можешь в это поверить? – воскликнула одна. – Мы проплыли на корабле тысячи миль и наткнулись на владелицу нашего любимого ресторана. Умора.

Донна Кей подплыла к ступеням. Несколько мгновений я просто покачивался на воде, гадая, какие еще сюрпризы меня ожидают.

Вспышка страсти прошла. Момент упущен. Все слова, все вопросы и объяснения мы отложили на потом. Домой плыли в тишине. Ветер сушил нашу мокрую одежду. Я правил лодкой, а Донна Кей сидела в кресле, теребя свой хвост. Складка на переносице говорила о том, что она размышляет. Я знал что рано или поздно мне придется держать ответ за все обиды, нанесенные этой женщине, но старался не думать об этом. Нам так о многом надо было поговорить, столько задать вопросов друг другу. Но вот Венера задернула занавес ночного неба над восточным краем горизонта, и мы превратились в жокеев верхом на этом огромном, непредсказуемом крокодиле, имя которому – жизнь.

9. Рыбацкие байки

Сумерек оказалось как раз достаточно, чтобы осветить разметку канала, а значит, и путь к «Потерянным Мальчишкам». Не успел я причалить и завязать булинь, как Донна Кей спрыгнула на пристань, нервным голосом поблагодарила меня за вечер и побежала по тропинке к своему коттеджу, вдруг став такой же далекой, как любой другой выгодный клиент. Промывая рыболовные снасти и прибираясь на лодке, я задал себе важный вопрос: действительно ли я хочу, чтобы в мою жизнь вернулось нечто столь же сложное, как женщина.

Я знаю, это звучит странно, но с моего прибытия в Пунта-Маргариту и до того момента, как открылся люк гидроплана, я был так увлечен заметанием следов, изменением своей жизни и обучением на гида, что женщины каким-то образом напрочь выпали из моего поля зрения.

Наверное, один из этих модных радиопсихологов сказал бы, что раз я приехал в «Потерянные мальчишки», значит, убегал от глубоко сидящего страха перед отношениями. А я вот смотрел на это иначе: я нашел дело, в которое уходишь с головой. Теперь мне было совестно: я даже не думал о Донне Кей, по крайней мере, с тех пор, как подставил ее, не явившись в Белиз-Сити. Кроме того, рассуждал я, она пригребла себе остаток от десяти тысяч баксов с лотерейного билета, который я ей послал. Ну разве это не достаточная компенсация за мои грехи?

В сексуальном плане я стал вроде монаха, а самая жуть в том, что это не особенно меня тревожило. То есть до тех пор, пока я снова не увидел Донну Кей. Когда к ужину Донна Кей появилась на веранде, положение только усугубилось. Она выглядела как кинозвезда сороковых годов. На ней был полупрозрачный цветастый саронг – и никаких туфель. Волосы спадали на плечи, а на шее висела одна единственная жемчужина под стать серьгам.

Баки мигом вскочил на ноги, отодвигая ей стул. Донна Кей села, оставив позади себя аромат цитрусовых духов. Слава богу, рядом с ней сел Баки. Я занял место в дальнем конце стола рядом с Сэмми Рэем и потянулся к вину, не переставая спрашивать себя, какого черта ей тут надо.

Когда я увидел ее на пристани, моим первым побуждением было отскочить в сторону и броситься наутек. Я думал, она приехала мне отомстить, настучать мне по башке скалкой или чем потяжелее за то, что я бросил ее в Белизе. Но гляньте: вот мы здесь, мирно ужинаем в тропиках. Хорошая, конечно, вечеринка, только вот я чувствовал себя настоящей пиньятой.[44] Того и гляди меня стукнут палкой, но вот что вывалится наружу?

На мое счастье, голубой и богатый начинающий рыбак на мушку из Алабамы мог бы сколотить себе еще одно состояние, стань он комиком. В тот вечер он просто уморил нас историями о своих подвигах в не таких популярных, но дико экзотических уголках света. После обломившегося романтического момента с Донной Кей и бесконечного возвращения домой в тишине хохот стал для меня настоящим спасением. В бар вошел Дрейк, но второй пилот до сих пор не показывался. Зазвонил колокольчик, приглашающий к ужину, и все расселись за столом.

Из кухни тут же вынесли еду. Рассказы и беседы подогревали несколько бутылок красного бургундского «Конти ля Таш» урожая 1985-го. Разливал Дель Мундо. По случаю ужина он вырядился в смокинг. Я не знаток вин – то есть я им не был, пока не попробовал эту вещь. «Матеушу» до «Ля Таш» ох как далеко.

Темой вечера довольно долго оставалась рыбалка. Но тут Баки ненароком упомянул, что прежним владельцем был Текс Секс.

– Я знавал Текса Секса. В другой жизни, – сказал Сэмми Рэй. – Ты знал, что он гомик?

– Сэмми Рэй думает, что все гомики, – вставил Дель Мундо.

– Ну, это типа как рыбалка, в некотором смысле, – сказал Сэмми Рэй.

– Что? – не понял Икс-Ней.

– Быть гомиком, – терпеливо пояснил Сэмми Рэй. – Все позакидывали свои удочки в воду, но никогда не знаешь, что попадется на крючок.

– Осторожно, в океане полно острых зубов, Сэмми, – предостерегла Донна Кей.

Сэмми Рэй передернулся, взвизгнул и прикрыл руками свое хозяйство.

– Но не там, куда мы поплывем завтра, – успокоил Баки.

– Я пытаюсь. Я правда пытаюсь, – сказал Дель Мундо. – Я заставил его ходить на курсы «самый обаятельный и привлекательный» и в школу этикета, а толку никакого. Он так и остался деревенщиной. – Дель Мундо покачал головой.

– Давай! Бей меня, трахай меня, заставь выписывать большие чеки, – откликнулся Сэмми Рэй. – Как его не режь, а Текс Секс – пидор, что не особенно способствует карьере в кантри-музыке. Послушай того, кто в этом знает толк. Передайте «Ля Таш», пожалуйста.

Весь стол чуть не лопнул от смеха. За дверью в кухню один из официантов перевел разговор поварам. Раздался взрыв дикого хохота.

– Мы увидим акул? – спросил Сэмми Рэй.

– Больших, – ответил Икс-Ней. – Но они только пососут вам.

– Черт, парни, поехали прямо сейчас, – заржал Сэмми Рэй.

Вино подействовало, и я чуть не совершил фатальную ошибку: засмеялся, жуя морковку.

В следующую секунду я уже не мог продохнуть. И говорить, соответственно, тоже. Все по-прежнему смеялись над Сэмми Рэем, который принялся изображать акулу. Никто не заметил, что меня насмерть душил овощ.

Я встал со стула, словно Франкенштейн, но все подумали, что я тоже что-то изображаю. Перед глазами поплыли пятна, и я уже отдавал концы, когда кто-то резко меня повернул и заглянул мне прямо в глаза. Лицо показалось знакомым, но в панике я никак не мог помножить два на два.

– Можешь говорить? – спокойно спросил человек.

Я только захрипел. Человек обхватил меня за талию и со всего размаху засадил мне сжатыми кулаками прямо в живот.

Морковка выскочила и, перелетев через стол, капсулой «Аполло» свалилась в бокал Сэмми Рэя.

Ловя ртом воздух, я ощупью вернулся к стулу. Только теперь все сообразили, что со мной что-то не так.

– Теперь ты можешь говорить? – спросил знакомый голос.

– Да, – прохрипел я.

Дыхание вернулось в норму, и голова потихоньку прояснялась. Я взглянул на своего спасителя и уже собирался поблагодарить его, как в моем мозгу наконец-то зажегся свет.

– Вилли Сингер, – прошептал я, не веря своим глазам.

– Привет, Ковбой. Как поживает твоя лошадка?

Дель Мундо оказал мне первую помощь в виде полного бокала вина. Я только что проделал невероятное путешествие ко вратам царства мертвых и обратно к ужину и, вернувшись, к своему дикому удивлению оказался сидящим рядом с Вилли Сингером.

Вилли отлично помнил нашу первую встречу на острове Тортуга, где мы обменяли морского окуня на автографы. Он сказал мне, что даже сочинил песню о том вечере и записал ее для своего нового альбома, который делал на Тринидаде с сонмом певцов калипсо старой школы.

Вилли, как выяснилось, был родом с Миссисипи и приходился дальним родственником Сэмми Рэю Кокоцу. Они даже вместе писали песни, когда Сэмми Рэй еще активно занимался музыкальным бизнесом. Один из пилотов Сэмми заболел, и он позвонил Вилли, чтобы узнать, не хочет ли тот съездить на рыбалку и заодно – выручить родственничка. Тот, как выяснилось, и сам планировал поехать на Юкатан. Так что все срослось просто великолепно. Вилли должен был занять место пилота в самолете Сэмми, и пока тот и Донна Кей рыбачат, слетать в Мерилу, где у него было кое-какое дельце.

Мне срочно требовалось выпить. Я чуть не умер, а женщина, которую я надул, появилась вместе с одним из моих вечных героев, не говоря уж о Сэмми Рэе. Травить байки, судя по всему, было в их семейных традициях, и Сэмми Рэй и Вилли принялись перекидываться возмутительно веселыми историями со скоростью молнии. Скоро мы все уже рыдали от смеха.

Разумеется, Сэмми Рэй тоже вложил деньги в охоту за сокровищами Жемчужного Пути. Когда Баки спросил, сколько им удалось на этом заработать, Вилли просто пожал плечами и сказал:

– Достаточно, чтобы продолжать искать.

Сэмми Рэй вмешался и заявил, что они сорвали на двоих тридцать миллионов. Это было слишком невероятно, и все мы хотели услышать подробности. Сэмми подстрекал Вилли рассказать нам о его последнем приключении, и тот сдался.

Вилли купил новый самолет. То есть на самом деле это был старый самолет и, как и все старые самолеты, имел свою историю. Вилли в то время работал на звукозаписывающей студии в Сосалито. Однажды он взял выходной и на машине отправился в винную долину. Извечный туман, обволакивающий Залив Сан-Франциско, отступил с побережья. Вилли заблудился и в итоге оказался аж на полуострове Тибурон. Пытаясь сообразить, где он находится, Вилли, как и большинство людей, отказывался спросить прохожих. Поколесив по дорогам еще полчаса, снова и снова натыкаясь на один и тот же старый заброшенный маяк, Вилли наконец-то решил остановиться и поискать помощи.

У дороги к маяку в земле сидел огромный ржавый якорь. Висевший на цепи знак гласил: «ЭКВАТОРИАЛЬНЫЕ АВИАЛИНИИ. ВЪЕЗД ВОСПРЕЩЕН».

Вилли скользнул за ограждение. Все вокруг выглядело таким заброшенным, что он ни капли не удивился бы, водись тут привидения. Но из здания позади башни доносилась музыка. Это была «Нитка жемчуга» Гленна Миллера.[45] Вилли завернул за угол и… остолбенел. В заброшенном шлюпочном ангаре стоял самолет.

За столом рядом с воздушной машиной какой-то полуголый старик корпел над моделью самолета. Его кожа походила на дубленую шкуру и вся пестрела выцветшими татуировками. Он носил пару крошечных проволочных очков и вылинявший военный берет. Из уголка его рта торчала сигарета.

Вилли окликнул его, но старик даже не поднял глаз, с головой увлекшись крошечными деталями.

Подойдя ближе, Вилли увидел, что модель состоит из бамбуковых палочек и спичек и является точной копией древнего гидроплана, стоявшего в поле.

Наконец старик поднял голову.

– Заблудился? – спросил он Вилли.

– Ага.

– Как и все остальные, – сказал старик. – Присаживайся.

Оказалось, что старика зовут Берт Браун и что он владелец самолета и недвижимости, которую превратил в авиамузей. Он рассказал Вилли свою историю – как летал на клиперах «Пан Америкэн» через Тихий океан, а после войны удалился в округ Сонома и стал виноделом.

– Я искал романтики, но виноделие оказалось простым фермерством. Летать было веселее, – признался он Вилли.

Он купил на Аляске старый гидроплан «Де Хэвилленд Бивер» и занялся предпринимательством, устроив оперативную базу в эллинге к северу от Сосалито.

Примерно в это время Соному охватил настоящий винный бум, и Барт крайне выгодно продал свои виноградники. Он понятия не имел, что делать со всеми этими деньгами и перво-наперво улетел на Гавайи. Там он прочел в газете о том, что местная контора отказывается от летающих лодок и переходит на обычные самолеты.

Вышедшим в отставку гидропланом оказался гражданский «Эс-43», чуть меньше четырехдвигательных летательных аппаратов «Эс-42», на которых старик бороздил Тихий океан. Он сказал, что их называли «бэби-клиперами».

Первоначально этот самолет купил Говард Хьюз,[46] намереваясь совершить на нем кругосветное путешествие. Он модифицировал его, установив мощные двигатели и большие топливные баки, сделал роскошную отделку внутри. Но во время пробного полета над Лейк-Мид в Неваде гидроплан чуть не разбился, и Хьюз переключился на обычный самолет. «Эс-43» продали авиакомпании в Гонолулу. В итоге самолет пошел с аукциона.

Берт Браун отдал за него сущие гроши, и нанял команду, чтобы переправить его домой в Сосалито. Он мечтал завершить путешествие, которое затевал Говард Хьюз. На правительственном аукционе он купил старую маячную станцию с условием, что будет следить за работой маяка, втащил самолет на старый причал и превратил шлюпочный ангар в базу по подготовке к полету. Двадцать лет спустя Борт Номер Один «Экваториальных Авиалиний» по-прежнему сидел на причале.

– И на старуху бывает проруха, – сказал Берт. – Я немного сбился с пути.

История немедленно заразила Вилли, и он рассказал Берту о своих недавних приключениях и немалом состоянии. Несколько бутылок пива спустя Вилли предложил купить самолет. Берт сказал, что продаст его, только если он совершит на нем полет вокруг света. Они пожали друг другу руки.

Это было год назад, и теперь полет должен состояться. Как только Вилли отвезет Сэмми Рэя домой в Алабаму, он отправится в Сан-Франциско на последний испытательный полет и там будет ждать погоды для обратного рейса Борта Номер Один «Экваториальных Авиалиний» в Гонолулу. Он назвал его «Летающей жемчужиной» и вот-вот собирался совершить на нем кругосветное путешествие: полпути – по воздуху, полпути – на гребнях волн.

Меня так увлек рассказ Вилли, что я даже не заметил, как Донна Кей встала и вышла из-за стола.

Ужин плавно перетек в десерт, частью которого была и новая порция рыбацких баек. Сэмми Рэй демонстрировал Икс-Нею и другим гидам новую подводную видеокамеру, которую привез с собой, а Баки принес сигары и принадлежности для вязания мушек. Дель Мундо пожелал всем спокойной ночи и отправился в свой коттедж рисовать. Я извинился и пошел отлить. Писая по ветру и пялясь на застывшую над гигантским баньяном луну, я ощущал приятное действие вина и размышлял о звездах, галактиках и космических кораблях.

– Я по-прежнему хочу увидеть этот дом на дереве.

Я чуть не подскочил.

– Я тебя напугала? – спросила Донна Кей.

– В моем медицинском справочнике это называется остановкой сердца, – неожиданно зло отозвался я.

Донна Кей заметила, что я застегиваю ширинку.

– О боже. Прости, – сказала она.

– Извинения приняты, – сказал я и обернулся.

Передо мной стояла Донна Кей в шортах, топе с открытой спиной и бутсах. Пока я завороженно слушал Вилли, она, должно быть, вернулась в свой коттедж и переоделась.

Она захотела подняться в домик на дереве, как только его увидела. Еще в лодке я пообещал взять ее наверх после ужина, когда насекомые закончат лакомиться человеческой плотью и поднимется легкий бриз.

– Я подумала, что мы могли бы доесть наш десерт с видом на море. Шеф-повар завернул торт и остатки «Ля Таша», – сказала Донна Кей, взваливая на спину рюкзак. – Кроме того, за столом уже начали нести всякую ерунду. Послушай, прежде чем ты побежишь искать свою удачу с Вилли или Сэмми, мы должны кое-что обсудить. – Она поправила рюкзак и взглянула на макушку баньяна.

Я молча полез вверх. Моя фантазия о корабле и охоте за сокровищами только что подорвалась на торпеде фразы, произнесенной очень целеустремленной женщиной. Возвращать долги – просто кошмар.

В ветвях большого баньяна таинственно завывал ветер, а внизу маленькие белые барашки, разбиваясь о причал, покачивали вереницу пришвартованных яликов. Вокруг моей головы кружились опадающие листья, и по спине почему-то забегали мурашки.

Все непредсказуемое индейцы майя наделяли душой. Икс-Ней говорил, что если поднимается бриз, а туч нигде не видно, он несет с собой духов. Восхождение на баньян в ту ночь подтвердило его теорию.

Я сказал Донне Кей, что хочу проверить подъем и развесить для нее несколько фонариков. Вооружившись гирляндой лампочек, я начал знакомый, но все еще потенциально опасный подъем. Я, конечно, не сэр Эдмунд Хиллари, покоряющий Эверест, но лазать по деревьям в тропиках, ночью, с головой, полной бургундского, да еще и в компании духов – тоже подвиг немалый.

Пока я карабкался вверх, Донна Кей щебетала с Мистером Твеном у загона. Добравшись до первой большой горизонтальной ветви, я вдруг почувствовал, что не один на дереве.

Я повесил первый фонарь и крикнул Донне Кей, видит ли она его.

– Прекрасно, – ответила она.

В этот момент налетел мощный порыв ветра. Сук, на котором я стоял, затрясся. Я схватился за первое, до чего смог дотянуться, – за плеть вьюна. В тот же миг сквозь шелест веток и листьев пробился знакомый скрипучий голос Джонни Красной Пыли.

– Я учил тебя работать головой, слушать свое сердце, но большего учителя дать не могут.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я, выпустив плеть.

– Я ничего не говорила, – крикнула мне снизу Донна Кей.

– Вот что я имею в виду, – ответил Джонни. – Однажды утром ты разгребаешь снег у двери своего трейлера в Вайоминге и находишь потерянную раковину моллюска. Она приказывает тебе встретиться со мной, потому что у меня есть ответы на мучающие тебя вопросы. Я даю тебе геккона, ты улавливаешь суть и отправляешься в путешествие, которое изменит всю твою жизнь. По пути к океану на окраинах Блайтвилля, Арканзас, на твой пикап нападает невидимое облако аромата поджаренного лука. Неизвестная сила влечет тебя на стоянку кафе «Жуй-Болтай». Ты идешь по запаху и находишь его источник – раскаленную плиту, у которой стоит прекрасная официантка.

– Талли, с кем ты разговариваешь? – крикнула Донна Кей снизу.

– Это просто ветер, – отозвался я.

– До макушки еще далеко?

– До макушки еще не далеко.

Джонни продолжал:

– Меньше чем через неделю, после чизбургеров в гриле «Камелия» и пары медленных танцев в «Сторивилле» в Новом Орлеане, ты занимаешься любовью с этой официанткой на кровати с балдахином во Французском Квартале. Чуть позже, но на той же неделе, ты останавливаешься в Алабаме купить себе хот-дог и встречаешь ковбоя по имени Кларк Гейбл. В деревушке Хит-Вейв на Снейкбайт-Ки он знакомит тебя с капитаном креветочного траулера Кирком Паттерсоном. Капитану Кирку нужен помощник. Ты соглашаешься на работу, а он – взять на борт Мистера Твена. Все идет, как ты планировал. Но тут дерьмо попадает в вентилятор. Ты бросаешь свою официантку, причем – в довольно поганом эмоциональном состоянии. Потом ты делаешь ноги и причаливаешь в Пунта-Маргарите, где все, кажется, предпочитают не распространяться о своем прошлом. Это тебе подходит, ведь ты всегда удачно избегал подобных разговоров и с Донной Кей, и с Кирком, и с твоим новым работодателем в «Потерянных мальчишках».

– Это несправедливо, Кирку я рассказал, – возразил я. Снова поднялся ветер.

– Жизнь вообще несправедлива. Сначала ты должен был сказать ей. Ты не слушаешь свое сердце. Ты живешь-поживаешь, и тут официантка Донна Кей снова впрыгивает в твою жизнь. Ты хочешь отыметь ее в священной заводи, но она пришла в поисках ответов. Готовься.

– Я просто с толку сбит, – сказал я.

– Что болит? – крикнула Донна Кей.

– Я говорю, какой вид, – заорал я в ответ. – Не так-то просто одновременно разговаривать с духом и с женщиной, – прошептал я духу.

– Смешанные чувства сбивают с толку не хуже, чем шведский стол, – прибавил Джонни, – но смятение духа – признак жизни.

Я добрался до лестницы, повесил еще один фонарь и крикнул Донне Кей:

– Видишь?

– Прекрасно. Я поднимаюсь.

– Ну, я вижу, тут наверху есть место только для двоих.

– Но мне нужно знать больше, – сказал я.

– Просто помни, что удовлетворенность – качество, больше подходящее коровам, нежели их пастухам. Ты ищешь истину. Кто знает? Может быть, сегодня ночью на верхушке этого дерева ты найдешь ее частицу.

Ветер внезапно стих, пропав с ветвей дерева, словно по мановению волшебной палочки. Ночь снова стала тихой и спокойной. Снизу послышалось шуршание, и я увидел карабкающуюся ко мне Донну Кей.

– Когда следующий привал? – спросила она.

– Этажом выше.

10. Каждому на голову должен упасть человек-кокос

Донна Кей стояла у телескопа и вглядывалась в тропическую темноту, поедая свой шоколадный торт пластиковой вилкой. Луны не было, и все небо заполнял пыльный ореол Млечного Пути. Планеты и звезды дарили нашему укрытию над пологом джунглей свой пронзительный свет. Как это было далеко от кафе «Жуй-Болтай» в Блайтвилле, Арканзас, где мы познакомились. Она была сельской девчонкой, умела превращать объедки в изысканные блюда и любила ездить в город на танцы. Я – ковбоем, мечтающим о море. Новый Орлеан, с его странным ощущением места и времени, включил свою магию и швырнул нас вместе, словно креветок в котел гумбо. Только в нашем случае он соединил нас, развел, а потом закинул на большое дерево посреди Мексики. Я был уверен: здесь и сейчас что-то навсегда изменится в моей жизни.

– Шикарный насест, – сказала Донна Кей и вздохнула.

Я сидел у бара и тоже ел торт. Я любовался этим видом десятки раз. Он никогда мне не опротивеет, но сейчас я не хотел мешать Донне Кей.

– Когда я сижу здесь, мне хочется стать пиратом, – вставил я.

– Так и не избавился от своей пиратомании?

– Да вроде как нет.

Неприятное волнение, охватившее меня за ужином и исчезнувшее с голосом Джонни Красной Пыли, вернулось, как только закончился подъем. Я знал, что у Донны Кей на уме еще что-то, но пока она молчала. Это так на нее не похоже. Она человек очень прямой, и светская болтовня вовсе не в ее стиле. Нам нужно было многое сказать друг другу, начиная с того, почему она решила сделать мне сюрприз и выскочила из гидроплана в нашей тихой гавани, и заканчивая тем, почему я не появился в Белиз-Сити и каковы теперь наши отношения. В тот вечер на макушке дерева я чувствовал себя очень неуютно. Я не знал, начнется ли разговор с упреков, но точно знал, что начну его не я.

Понимаете, я совсем не умею общаться. Я никого в этом не виню, но я провел большую часть своей жизни с коровами и лошадьми, а они гораздо проще, чем женщины. Я прекрасно понимал, что у меня был целый год, чтобы связаться с Донной Кей. Я не мог объяснить даже себе, почему я не попытался этого сделать, ведь все это время она значила для меня очень-очень многое. Думаю, я просто испугался. И, судя по моим вспотевшим ладоням, боялся я и сегодня вечером. Вопросы против правил – как, например: «Ну, так чем ты занималась?» – или «Что тебя сюда привело?» – или «Что все это значило в синей заводи?» – казалось, просто не имели правильных ответов. Все что я смог придумать – вот это:

– Ну и что за история с Сэмми Рэем?

– Он мой партнер, – ответила Донна Кей.

– Я думал, он твой босс, – сказал я.

– И то и другое. – Донна Кей поставила свою тарелку на барную стойку и, проскользнув мимо меня к гамаку, удобно свернулась в нем калачиком. Левой ногой она оттолкнулась от деревянного настила на полу и начала медленно раскачиваться.

Из своего только что свитого гнезда в гамаке Донна Кей поведала мне историю Сэмми Рэя Кокоца – человека, высадившего ее здесь, на берегу, у базы «Потерянные мальчишки».

Согласно Донне Кей, Сэмми Рэй Кокоц выбрал неверный поворот. Но то, что стало ошибкой для него, оказалось большой удачей для нее. Это случилось однажды вечером после его ежегодного паломничества в поместье Элвиса Пресли. Он выехал из «Грейсленда», не туда свернул на магистрали между штатами и, не успев сообразить, что происходит, пересек Миссисипи. Заблудившись в Арканзасе, припарковал свой розовый «кадиллак-эльдорадо» у кафе «Жуй-Болтай» и отправился за чизбургером и советом, как вернуться в Алабаму.

После возвращения из Белиз-Сити разочарованная Донна Кей с головой окунулась в работу. В «Жуй-Болтай» она быстро поднялась по карьерной лестнице, превратившись из официантки в повара, а ее кулинарный талант нашел глубокий отклик в сердцах и желудках местного населения и приезжих от Мемфиса до Мобила. При Донне Кей «Жуй-Болтай» был коронован как лучший ресторанчик штата Арканзас, где подают чай, горячее и три гарнира на выбор. Донна Кей была не обыкновенной поварихой какой-то там забегаловки, а Сэмми Рей Кокоц – не просто еще одним голодным клиентом.

Его настоящее имя было Саймон Коэн-младший, сын Сая и Долли Коэн. Перед войной они бежали из Европы и в итоге оказались в Пенсаколе, Флорида, где брат Сая учился на пилота военно-морского флота США. Сай не любил летать. По профессии он был фермером и счел картофельные поля, арбузные плантации и сады пекана в округе Болдуин более соблазнительными. Супруги переехали в Фэрхоп, Алабама, где Сай открыл продуктовый магазин, а Долли давала уроки игры на фортепьяно.

Магазинчик Сая со временем превратился в местный фермерский рынок, который он снабжал свежими продуктами с дешевой земли, начав скупать ее маленькими клочками. Когда мигрирующие жители северных городов открыли для себя качество жизни на умеренных берегах залива Мобил, маленькие фермы превратились в большие фермы, а обрабатываемая земля – в поля для гольфа и фешенебельные жилые кварталы. Сай Коэн сколотил состояние, и семья жила припеваючи. Несколько раз в год он, его жена и Саймон-младший ездили в Нью-Йорк смотреть шоу на Бродвее, а летом отдыхали на средиземноморском побережье Италии.

Но все это внезапно закончилось одной туманной ночью в июле 1956-го, когда семья возвращалась из Европы на роскошном лайнере «Андреа Дориа». У острова Нантакет «Андреа Дориа» столкнулся с океанским лайнером «Стокгольм». И затонул. Сай и Долли Коэны погибли мгновенно, а юный Саймон чудесным образом выжил. Его нашли в обломках носовой палубы «Стокгольма», крепко прижимающим к себе плюшевого медвежонка.

Травмированный Саймон-младший – и медвежонок, которого он и по сей день держит при себе, – вернулся в Алабаму, где его вырастили ортодоксальные тетушка Ширли и дядюшка Мерв.

– До катастрофы он был таким милым еврейским мальчиком, – твердила как попугай его тетушка любому, кто соглашался ее слушать.

Может, все дело в потрясении от гибели родителей или это просто следствие еврейского воспитания в Алабаме, но так или иначе, а Саймон-младший нашел свою собственную тропинку в этом мире.

В восемнадцать лет его шествие по ней чуточку облегчилось: земельные владения родителей принесли ему семнадцать миллионов долларов наследства. Осенью 66-го молодой мультимиллионер из Фэрхопа купил дяде Мерву и тете Ширли дом в израильском кибуце и посадил их на пароход в Нью-Йорке. Днем позже он официально изменил свое имя на «Сэмми Рэй Кокой,», купил квартиру в Гринич-Виллидж, и вышел из своего чулана в свет, чтобы заниматься делом, которое любил больше всего на свете, – музыкой.

Унаследовав хватку Мидаса от своего отца и проворные пальцы от матери, Сэмми Рэй Кокоц стал одним из известнейших в Нью-Йорке авторов песен – сперва эпохи фолка, потом фолк-рока, а затем и диско. К счастью, вычурность стиля вместе с плоскостопием и толстым кошельком уберегли его от Вьетнама. Он вкладывал деньги в клубы, мюзиклы, недвижимость на Ки-Уэсте и Огненном острове, в компьютеры и развитие технологии липосакции. Он содержал армию юношей с модельной внешностью, исполнявших любую его прихоть, и даже купил яхту, на которой катался вокруг Манхэттена и веселился до самого рассвета, хотя туманные ночи по-прежнему приводили его в содрогание. Можно подумать, что Сэмми Рэй был счастлив, ведь у него были слава и деньги, но к сорока годам он только и успел что устать до смерти. Он был одинок и хотел домой.

Сэмми Рэй вернулся в Алабаму, купил большое скотоводческое ранчо и пекановый сад на реке Магнолия к югу от Фэрхопа и назвал свое владение «Розландия». Следующие десять лет Алабама была базой для его странствий. Они начались на Карибах, но в итоге завели его на другую сторону света.

Однажды он купил большой реактивный самолет, летавший через океаны. Полетами он и занимался следующие несколько лет – по пути скупая шикарные отели. За все эти годы странствий он ни разу не пропустил своего ежегодного паломничества в «Грейсленд» – отдать дань уважения Элвису и набраться идей для своего собственного особняка на берегах реки Магнолия.

Совершив последний рейс в Мемфис и накатавшись по проселочным дорогам Арканзаса, Сэмми Рэй очутился у стойки в «Жуй-Болтай». Попробовав курочку, клецки и банановый пирог с кокосом от Донны Кей, Сэмми Рэй Кокоц упал на одно колено и начал цитировать Торо.[47]

– Тот, кто различает истинный вкус пищи своей, никогда не станет обжорой; тот, кто нет – будет им всегда, – страстно читал Сэмми испуганной Донне Кей, переворачивавшей бургеры за прилавком, у которого теснились едоки.

Сэмми Рэй Кокоц превратил свой монолог в щедрое предложение о работе в качестве личного шеф-повара в «Розландии». Оставшаяся наличность с моего лотерейного билета казалась Донне Кей грязной, и тогда она улучшила свою карму: подарила все деньги приюту для женщин, ставших жертвами насилия. Она только что успела расстаться с мечтой о собственном ресторане, когда Сэмми предложил ей работу.

Пришла в себя Донна Кей уже в реактивном самолете Сэмми, который он выслал за ней в Блайтвилл.

– Он называется «Фалькон-50» – французский и очень быстрый, – сказал ей элегантный пилот.

– И вот, значит, сижу я в кожаном кресле на высоте сорок одна тыща футов, эта ракета несется со скоростью пятьсот пятьдесят миль в час, а я потягиваю свежевыжатый апельсиновый сок и хрумкаю горячий круассан. Что-то подсказывало мне, что моя жизнь скоро изменится – и изменится к лучшему.

Через сорок минут самолет опустился над береговой линией залива Мобил, и Донна Кей сошла по трапу на побережье Мексиканского залива. Эту особую атмосферу она ощутила еще тогда, в Новом Орлеане.

– Как бы не пристраститься к этому виду транспорта, – сказала она пилоту.

– Говорят, это похуже героина, – ответил пилот, улыбнувшись и приподнял шляпу. – Добро пожаловать в Алабаму.

В парковочной зоне рядом с самолетом остановился длинный лимузин. Шофер по имени Брансфорд вежливо поздоровался, мигом убрал единственный чемодан в багажник и усадил ее на заднее сиденье. Пятнадцать минут спустя Брансфорд притормозил и свернул на красную дорогу мимо вывески «Добро пожаловать на пристань Уикс-Бей». Там Донну Кей передали команде ослепительного быстроходного катера, больше похожего на лакированное фортепьяно, чем на корабль.

Донна Кей растянулась в кресле на корме судна-фортепьяно и огляделась. Вид был что надо. Над головой кружили пеликаны, а из воды выпрыгивали крошечные кефали. Когда они сворачивали из залива в русло реки, поверхность воды легко вспорол спинной плавник дельфина.

Они медленно двигались сперва вверх по течению мимо коттеджей, особняков и причалов, затем по длинной излучине реки. Там, на краю деревянного пирса, под парой одинаковых флагштоков стоял человек. Утренний бриз развевал американское знамя – и большой розовый флаг с одной единственной буквой «Р».

Ее встретил Дель Мундо, который представился начальником штаба мистера Кокоца. Пара крупных золотистых ретриверов – Сай и Долли – охотилась на берегу за крабами. Появился официант в накрахмаленной льняной куртке, держа поднос с двумя стаканами холодного чая, украшенными мятой и кусочками ананаса.

– Сладкий или несладкий? – спросил он.

– Сладкий, – ответила Донна Кей.

Становилось все жарче. Пока она с наслаждением потягивала чай, Дель Мундо успел сообщить ей, что у Сэмми Рэя встреча, но он скоро с ней увидится, и что пока он просил его, Дель Мундо, отвезти ее на экскурсию по владениям. В конце пристани их уже ждал запряженный лошадьми экипаж.

– Я чувствовала себя так, словно попала в кино, – призналась мне Донна Кей. – Я только надеялась, что Сэмми Рэй окажется больше похож на Кэри Гранта, чем на Винсента Прайса.

Экипаж медленно катился по травяным дорожкам. Сай и Долли трусили позади. Дель Мундо указывал на скульптуры и подстриженные сады азалий, камелий и кизила и рассказывал, что они значат для мистера Кокоца. Они объехали коттеджи для гостей, а затем добрались и до жилых помещений шеф-повара, которые, как заметил Дель Мундо, шли в комплекте с джипом, велосипедом и катером, пришвартованным у маленького пирса позади коттеджа.

– Чем именно занимается начальник штаба? – спросила Донна Кей не подумав, и тут же пожалела об этом. Но было слишком поздно.

Дель Мундо подавил смешок.

– Всем, милая, – сказал он и продолжил экскурсию как ни в чем не бывало.

Донна Кей вылезла из коляски и обошла симпатичный маленький коттедж, который станет ее домом. Она уже представляла себя в плетеном гамаке в тени двух магнолий и с видом на реку. Неожиданно из рации Дель Мундо раздалось бормотание. Дель Мундо что-то ответил, потом повернулся и сказал:

– Мистер Кокоц может вас принять.

Сэмми Рэй Кокоц стоял на огромной веранде главного дома «Розландии». Он был одет в белые льняные шорты и цветастую гавайскую рубашку, разрисованную кокосовыми пальмами и гитарами, и габаритами своими походил на Марлона Брандо в старости – ну, может, чуть поменьше. Он лично провел Донну Кей по главному дому н закончил экскурсию на застекленном балконе с кондиционерами. Отсюда открывался вид на реку Магнолию до самого Уикс-Бей.

Сэмми Рэй перешел к делу. Он сказал Донне Кей, что ему очень нравится, как она готовит, но что, как это ни печально, еще ни один шеф-повар не задерживался в «Розландии» дольше трех месяцев. Это Сэмми объяснял тем, что он, в сущности, старый педик, страдающий климактерической депрессией, и настоящий геморрой для окружающих. Он посетил всех психиатров, гипнотизеров и йогов в Пенсаколе, но ничто не помогало лучше, чем странствия по миру на реактивном самолете. Чаще всего он, соответственно, питался вне дома, и в этом и заключалась основная проблема с предшественниками Донны Кей. Их сводил с ума не огромный объем работы, а полное отсутствие таковой.

Донна Кей просто спросила Сэмми, когда ей начинать.

Донна Кей побила рекорд выносливости шеф-поваров «Розландии» на два месяца, после чего Сэмми Рэй снова оказался на коленях. Он примчался в Фэрхоп аж из Таиланда, лишь бы упросить ее остаться.

Она сказала ему, что влюбилась в жизнь в Уикс-Бей, и знала, что здесь ее место. Она поблагодарила Сэмми Рэя за то, что он дал ей возможность поработать в «Розландии», но заявила, что хочет пойти дальше и надеется открыть свой собственный ресторанчик в Фэрхопе.

Они сидели на том же балконе, где разговаривали в первый раз, и именно там Сэмми Рэй перевел их отношения на новый уровень, сказав:

– А как насчет магазинчика приманки?

Сэмми Рэй владел флотилией креветочных траулеров и перерабатывающим заводом в Бон-Секур. Там у него имелся ресторан с магазинчиком приманки, имевший не такую уж успешную историю: сперва кабак, затем ресторан здорового питания и наконец байкерский бар. В настоящий момент он пустовал: всему виной последний ураган и жалобы соседей на хеви-метал. Сэмми Рэй Кокоц пообещал Донне Кей, что если она останется в «Розландии» еще на три месяца и найдет себе достойную замену, он отдаст ей магазин вместе с рестораном и поможет закрепиться в бизнесе.

Сидя на баньяне, Донна Кей глотнула вина и продолжала:

– Вот почему я не писала тебе… после этой… записки и всего остального.

Вдоль невидимого горизонта медленно двигалась группка ярких огней.

– Что это? – спросила Донна Кей.

– Мне бы хотелось сказать, что у нас гости с другой планеты, но это просто плавучее казино, идущее в Косумель.

– Может, даже Сэмми Рэя, – сказала Донна Кей.

– У него есть круизные суда в Карибском море?

– Милый, Сэмми Рэй Кокоц скупает все на свете, и мне ни за что не уследить за всеми его приобретениями. Я знаю только, что он специалист в своем деле и честный партнер. – Она сделала паузу. – Сэмми Рэй – человек слова. Он выполнил данное мне обещание. Взамен я натаскала нового шеф-повара и научила его любимым блюдам Сэмми Рэя. В общем, все остались довольны. Что касается меня, то прошлой осенью на всем восточном побережье залива Мобил не было женщины счастливее Донны Кей Данбар, гордой владелицы «Маринованной устрицы». Мы работаем уже пять месяцев и за это время появились в журнале «Сазерн Ливинг» и на «Тудэй-шоу».[48] Даже «Братья Оллмэн»[49] остановили свой автобус и однажды у нас пообедали.

– Так ты знаменитость? – спросил я.

– Ну, у меня есть кулинарное шоу на местном канале в Пенсаколе. Помнишь дамочек в твоей потайной заводи?

– Разве такое забудешь?

– Короче, я получила свои пятнадцать минут славы. Теперь люди просят меня подписать меню и передники.

– Я так рад за тебя, – сказал я. – Значит, вот из-за чего была вся эта шумиха в заводи, эти две дамочки с фотоаппаратами и все такое.

Донна Кей рассмеялась. Она вылезла из гамака, подошла к перилам и, свесившись наружу, стала смотреть, как за облаком исчезают огоньки корабля. Наступила долгая тишина. Наконец она сказала:

– Талли, я сюда не просто на каникулы приехала. Мне нужно поговорить с тобой.

– Ох-хох, – пробормотал я.

– Нет-нет, это не про то, почему ты меня кинул в Белизе. Я хочу сказать, черт, я тогда здорово разозлилась, но именно благодаря этому моя жизнь приняла новый оборот, и я смогла простить тебя. В общем, я просто поняла, что ты такой, какой есть. Я сомневалась, что ты изменишься, и вовсе не была уверена, что хочу тебя изменить. Хотя ты мне ужасно нравился. – Донна Кей умела запихнуть уйму информации в несколько фраз. Она подошла к барной стойке и сделала большой глоток вина.

Я примерз к табурету. Ноги стали ватными, ладони вспотели. Я собрался с духом и стал ждать продолжения.

– Талли, скоро все в моей жизни изменится.

Я уже догадывался, что она скажет. Сейчас она начнет просить меня вернуться с ней в Алабаму, бросить мою жизнь здесь и возобновить отношения. Наконец-то мне придется лицом к лицу встретиться с тем драконом, что я привез с собой на Пунта-Маргариту.

Так что когда я услышал слова:

– Талли, я выхожу замуж, – я не сразу сообразил, в чем дело. Тут я почувствовал, как Донна Кей сжимает мою руку.

– Ты меня слышал? – спросила она.

– Да, ты сказала, что хочешь выйти замуж, – прошептал я. – Донна Кей, я не могу. Я должен тебе сказать кое-что… о той поездке в Белиз. И вообще обо всем. Ну, почему я не мог вернуться…

– Талли, постой! – сказала она, беря мою вторую руку. Она повернула меня к себе лицом и пристально посмотрела мне в глаза. – Слушай внимательно, – медленно произнесла она. – Я выхожу замуж. Ты остаешься здесь.

Я чувствовал себя полным идиотом.

Донна Кей села рядом.

– Так вот почему ты уплыла от меня у алтаря?

– Это было соблазнительно, поверь. Просто я не смогла.

– Конечно нет, – пробормотал я покорно. – Ну и кто же этот счастливчик?

– Помнишь Кларка Гейбла?

11. Дом луны майя

В наше время мир полон жертв и закоренелых нытиков, и я изо всех сил стараюсь не стать одним из них, хотя это очень нелегко. Донна Кей выходит замуж, а я не вхожу даже в список потенциальных женихов.

Мне нравился Кларк Гейбл – он был тренером лошадей-каттеров, с которым я познакомился в Алабаме. Это он свел меня с капитаном Кирком, а Кирк представил его Донне Кей. Но эта новость здорово задела мою гордость. Она накатила на меня, словно лавина, гигантская волна, разбивающаяся о нос корабля. Я автоматически перешел в режим выживания.

Чудом мне удалось сдержать порыв рухнуть на колени, залиться слезами и закричать Донне Кей: «А как же я?»

Непокорная волна поглотила меня, смыла на корму – но я удержался на палубе. Мысли о романтических отношениях с Донной Кей превратились в обломки: шторм стих, и они потихоньку рассеивались в море.

Я разлил по бокалам остатки «Ля Таш». Донна Кей сделала глоток вина и в присущей ей деловитой манере поведала мне историю своей помолвки. Краткое изложение мелодрамы в трех актах. Первая часть называлась «Талли Марс надувает меня в Белиз-Сити и уезжает в Пунта-Маргариту». В ее интерпретации – эгоистичный, бессовестный, типично мужской, непростительный поступок.

Хотя с тех пор прошел уже год, она все помнила очень живо. Она освежила мою память: за весь этот год, кроме одной записки с извинениями, да и то хромыми, она не получила от меня ни единой весточки. Акт второй мог бы называться «Сведение счетов». Но Кларк был честный и заботливый малый, и то, что рассказала Донна Кей, свидетельствовало о его чувствах к ней: как он помогал ей переделывать ресторан, как дрессировал ее лошадь, как возил ее на остров Хорн и в Новый Орлеан на выходные и как, наконец, задал главный вопрос. Я просто злился на себя, что парень, которого описывает Донна Кей, – не я.

Она сказала, что Кларк очень хотел поехать с ней, но чувствовал себя не в своей тарелке: он был уверен, что увел Донну Кей. Она заверила его, что между нами только прошлое и что ей будет легче объяснить все самой.

Когда мы слезли с баньяна, Донна Кей опять казалась прежней. Едва она очутилась на земле, к ней тут же вернулась обычная уверенность и прямота. Спуск в темноте потребовал от меня много сил, и не успел я ступить на землю, как мои колени задрожали. И не только от физической нагрузки.

– Все очень просто, – сказала мне Донна Кей. – Мы оба мечтали, но мои мечты отличались от твоих, и я должна была их осуществить. Я попала в Алабаму, а ты добрался до «Потерянных Мальчишек». Не думаю, что нуж…

– Ты не знаешь всего, – сказал я, оборвав ее на полуслове.

– Талли, я не закончила, – возразила она.

Что-то нашло на меня. Я не мог отпустить ее вот так, не рассказав ей о том, с какими намерениями год назад поднимался на палубу креветочного траулера.

– Ты не знаешь всего, – повторил я.

– Конечно знаю. По какой-то причине ты бросил меня и вот теперь, когда я выхожу замуж, хочешь получить второй шанс.

– Нет, ты ошибаешься. Ты думаешь, ты все знаешь, но это не так, – сказал я. Я злился, потому что она меня не слушала, и мой голос это выдал.

– Чего я не знаю? – спросила она.

– По твоей версии я – просто эгоистичный экс-бой-френд, сбежавший и получивший по заслугам. Донна Кей, ты даже не спросила меня, что произошло.

– Что ж, ради бога, давай послушаем, – сказала она и тихо прибавила: – Талли, я никогда раньше не слышала, чтобы ты так говорил.

– Ты меня вынудила. Я знаю, во всем виноват я, я один, и я признаю свою вину. Я знаю, я должен был сказать тебе раньше, но я этого не сделал. Сейчас уже ничего не изменишь. Я хочу, чтобы ты вышла за Кларка. Кларк пустил корни, а я не могу. Во всяком случае, не сейчас, это точно. Может быть, никогда. Ты выбрала правильного человека.

Донна Кей ничего не сказала. Она повернулась, подошла к дереву и молча полезла вверх. Я последовал за ней. В эту ночь в домике под луной майя я наконец собирался произнести речь всей моей жизни. Для одного-единственного слушателя.

– Я знаю, это выглядит подозрительно. Да, я удрал в Мексику на креветочном траулере и бросил тебя, но на то была причина.

– Я слушаю, – сказала Донна Кей. – Как долго – зависит от твоей искренности и честности.

Я сделал глубокий вдох, посмотрел на луну и начал:

– Дни, проведенные с тобой, – одни из самых счастливых в моей жизни.

– Это называется стадией медового месяца, – заметила Донна Кей.

От ее резкого ответа я слегка оторопел, но быстро собрался с мыслями:

– Хорошее название, – согласился я. – Потому что это и вправду было похоже на медовый месяц. Я наслаждался каждой минутой. Но я знал: это не может длиться вечно. Я знал это еще до того, как меня похитили.

– Похитили? Ну, Талли… – начала Донна Кей прямо как учительница, уставшая от оправданий.

– Это правда, клянусь, – взмолился я. – Пожалуйста. Это очень важно для меня, но я должен начать с самого начала. Покидая Вайоминг, я хотел только одного – ехать вперед и никогда не оглядываться. Как Буч Кэссиди. Мне осточертела моя прежняя жизнь. Мне нужна была передышка. Я никогда не видел океана. Я мечтал путешествовать, но это еще не все. Потом я вошел в «Жуй-Болтай» и там увидел тебя. – Я придвинулся ближе к ее гамаку. – Донна Кей, я был влюблен в тебя до того самого момента, как ты сказала, что выходишь за Кларка.

Донна Кей не пыталась меня остановить, и стоило плотине прорваться, как река слов хлынула сама собой. Казалось, за меня говорил кто-то другой.

– В общем, я решил, что ты захочешь делать то же, что и я. Это было наивно с моей стороны, да, но я верил, что все получится великолепно.

– Эту ошибку допускает большинство мужчин, – вставила Донна Кей.

– Знаю. Я хотел, чтобы ты приехала в Мексику, навестила меня и влюбилась в меня и в тропики одновременно. Мои проблемы в Вайоминге остались бы далеко позади. Мы бы жили счастливо. Ты открыла бы свой ресторан на берегу. Я помогал бы тебе на кухне, учился бы делать омлеты, затеял бы собственный рыболовный бизнес. Мы бы вместе состарились под тропическим солнцем и тенистыми пальмами Мексики.

– Звучит как «Швейцарская семья Робинзонов»,[50] – сухо сказала Донна Кей.

– Не совсем. – Я встал со стула и подошел к перилам, чтобы Донна Кей не увидела слез, навернувшихся мне на глаза. – Я был не совсем свободен и не мог осуществить свою мечту и жить с тобой. Дело в том, что я кое-что прятал. Ложь.

– Какую ложь? – Донна Кей по-прежнему была настроена скептически.

– На самом деле я был вовсе не беззаботным ковбоем, шатающимся по стране. В Вайоминге я совершил преступление.

– Какое преступление? – тут же спросила Донна Кей. Она вдруг занервничала. – Ты кого-то убил?

– Нет, ничего такого. Это было на ранчо. Я поскандалил со своим боссом Тельмой Барстон. Она тиран каких мало. Все закончилось тем, что я выкинул ее стол в окно. Она сообщила в полицию, наплела какой-то бред о нападении, и очень скоро я попал во все газеты Вайоминга. На мой арест выдали ордер, а за мою поимку обещали жирную награду. Я дал деру.

– Ты, должно быть, шутишь, – отмахнулась Дойна Кей.

– Хотел бы, да нет.

– Продолжай, – сказала Донна Кей.

Она слушала.

– Тельма – не та женщина, над которой можно смеяться безработному ковбою. Чтобы меня выследить, она даже наняла двух охотников за скальпами.

– О боже. Охотники за скальпами. Я думала, они бывают только в старых фильмах, – сказала Донна Кей.

– В фильмах ужасов, – уточнил я. – За неделю – с ее-то политическими связями в Вайоминге – они сфабриковали против меня обвинение и увеличили сумму вознаграждения до двадцати штук. Это здорово подстегнуло местных жителей – все хотели найти Франкенштейна. Газеты изображали меня Чарльзом Мэнсоном[51] верхом на лошади. Это случилось, пока мы с Мистером Твеном ехали через всю страну к побережью. Я не смотрел новости, не читал газет и был уже на пути в Алабаму, когда впервые об этом услышал. А тем временем два охотника за скальпами были уже в пути – я не шучу, их звали Уолдо и Уилтон Стилтоны.

Донна Кей покачала головой и рассмеялась:

– Скажи, что это просто байка, Талли. Это слишком жутко, чтобы быть правдой.

– Как я мог придумать такие имена, как Уолдо и Уилтон Стилтоны? – спросил я.

– Да, наверное, не мог, – согласилась она.

– Дальше еще хуже, – продолжал я. – В прошлом месяце у меня был клиент, он пишет для «Нью-Йоркера». Однажды на закате мы пили коктейль в «Жирной игуане». Кто-то упомянул о том, что я из Вайоминга, – и Стилтоны снова возникли на горизонте. Этот парень когда-то писал статью о современных охотниках за головами. Угадай, кто были его главными героями?

– Уолдо и Уилтон, – тут же отреагировала Донна Кей.

– Точно. Парень сказал, что их прадед был ирландским иммигрантом, поменял себе имя на Парк Стилтон. Парком он стал потому, что когда он сошел на берег, ему пришлось спать в Бэттери-Парке. А Стилтоном – потому, что всю свою первую неделю на берегу он питался огромным кругом сыра «Стилтон», который украл. Я не шучу, это все было в статье – он показал ее мне.

– Талли, как ты все это помнишь?

– Они охотились за мной из-за денег. Братья Стилтоны были бездельниками в третьем поколении. В свое время их семья совершила классический переход от вооруженного грабежа людей до ограбления их перьевыми ручками. Прадед Стилтон мародерствовал, грабил и убивал, прокладывая себе путь через Скалистые горы, пока его не повесили на окраине Ливингстона, штат Монтана. Его сын Парк-младший сообразил, что заработает больше денег, если будет ловить преступников, а не станет преступником сам. Он принял присягу, получил значок и начал выслеживать своих друзей ради награды.

Прикрывая одних железнодорожных магнатов и запугивая других, они сколотили семье состояние, а деньги в свою очередь купили ей уважение. Политическая деятельность была для них исключительно вопросом времени. Как только несколько Стилтонов выучились на бухгалтеров и юристов, они тут же превратились в столпов Западного общества.

Но не все из них оказались преступными гениями. Это и привело Уолдо и Уилтона Стилтонов в мою жизнь и, косвенно, в твою. Потребовались все связи отца с местными политиками, блюстителями порядка и членами школьного совета в Миссуле, чтобы они остались в средней школе и не угодили за решетку.

Окончание школы близнецы Стилтоны отметили тем, что поехали за «Металликой»[52] в их турне по Америке. В дороге они решили не следовать семейной традиции, а записаться в школу шоферов в Солт-Лейк-Сити и водить рок-звездам лимузины. А еще в то лето они поставили перед собой цель – засунуть свернутые двухдолларовые купюры в трусики одной тысяче стриптизерш. Они остановились на цифре восемьсот девяносто шесть, когда папочка приказал им вернуться домой в Монтану и либо заняться настоящим делом, либо распрощаться с семейными денежками.

Он уже спланировал их будущее. Чтобы держать их подальше от семейного бизнеса, но при этом занять каким-нибудь трудом, он создал для них собственную компанию. В одну веселую недельку Уолдо и Уилтон купили новые пистолеты и наручники и с помощью брошюр с ответами сдали письменный экзамен. Они получили свидетельства, которыми украсили стены своих новых кабинетов – а также ламинированные удостоверения и бесплатные фуражки с эмблемами. После этого они приступили к работе в трех штатах, выслеживая не платящих алиментов папаш и изымая за неплатеж пикапы. Теперь это, видите ли, называется «агенты по принудительному взысканию платежей». В сущности же они обыкновенные охотники за скальпами… Поначалу мне удавалось оставаться вне зоны охвата радара Стилтонов.

– Это начинает звучать как сюжет плохого фильма, – сказала Донна Кей.

– Дальше еще хуже, – сказал я. – Они никак не могли меня найти. Тельма огорчилась и слегка надавила на их отца. Я услышал об этом и просто не поверил своим ушам. Я не собирался возвращаться в Вайоминг и торчать в тюрьме ради удовольствия этой фашистки. Я направлялся в Мексику и хотел рассказать тебе, почему.

Я снял полупустую бутылку рома с полки бара.

Мне надо выпить. Ты как? – спросил я.

– Конечно, но я не очень уверена, хочу ли услышать конец истории, – Донна Кей протянула руку и взяла стакан.

– Не волнуйся. Ничего особо страшного не случилось.

Мы чокнулись и глотнули рома. Я продолжил:

– Ты когда-нибудь слышала о Галактической Федерации Рестлинга?

– ГФР? – переспросила Донна Кей, словно эта аббревиатура была для нее не таинственней «Ай-Би-Эм». – Сэмми Рэй – совладелец этого цирка.

– Охренеть. – Я сделал еще один глоток рома. – А о Келли Брюстере слышала?

– Конечно. Он чемпион мира – или был чемпионом мира, пока Рик Флэр не стукнул его по голове ходулей «noro»[53] и буквально не сплясал чечетку на его башке.

– Ну так вот, наряду с выслеживанием меня по всей стране, Стилтоны подвязались в шоу-бизнесе. В качестве телохранителей Келли Брюстера.

. – А ты-то как спутался со всей этой шайкой?

– На «Метании кефали».

– О боже, как тебя туда занесло?

– По ошибке, разумеется. Я пошел за рыбным сэндвичем. Откуда мне было знать, что на нашей планете есть место, где люди швыряют дохлую кефаль через границу между штатами как предлог для пьянки и конкурса красоты?

– Страна катится ко всем чертям, – вздохнула Донна Кей. – Это называется конкурс «Мокрая футболка», Талли, а не Гребаная Мисс Америка.

– Какая разница, – ответил я. – Суть в том, что я не мог отличить Келли Брюстера от Келли Макгиллис.[54] А он был почетным судьей в «Метании кефали». Вот так-то он и Стилтоны очутились в Алабаме.

– Похоже, все в этой мыльной опере очутились в Алабаме, – вставила Донна Кей и махнула мне рукой, чтобы я продолжал. – Думаю, я не прочь услышать остальное.

– Это было за день до моего отъезда на Ки-Уэст. Кирк предложил мне сходить перекусить во «Флору-Баму», попить пивка, прогуляться по пляжу. Когда я попал туда, «Флора-Бама» была больше похожа на рок-концерт, чем на бар. Был ведь у меня порыв уйти оттуда, но я проголодался. Пристроился в конце устричного бара, подальше от всего действа, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания. Я ел рыбный сэндвич, с головой спрятавшись за журналом «Острова», и думал о будущем и о свидании с тобой. Правда. Я не заметил толпы здоровых развязных мужиков на другом конце бара, сбившихся вокруг высоченной насыпи из устричных раковин и горы пустых бутылок из-под пива «Дикси». Я не узнал ни светлого ежика, ни покрытых татуировками бицепсов, ни двухсот пятидесяти фунтов силы и сексуальности в форме Келли Брюстера, когда он разгрызал банку пива пополам своими золотыми зубищами. Две местные девицы в крошечных трусиках и разноцветных футболках с дырками просто с ума сходили. Не видел я и Уолдо с Уилтоном, стоящих позади них. Зато они видели меня.

Я вышел из «Флоры-Бамы» и уже собирался вернуться в Хит-Вейв на судно. Но Стилтоны подстерегли меня на парковке. Я сражался как дьявол, но они стукнули меня дубинкой по голове, и я отключился.

Меня запихнули в заднюю часть «универсала». Когда я очнулся, голова раскалывалась, а в легких страшно жгло.

Чудом я включил режим выживания и начал соображать. Первое, что я понял: мы не двигаемся. Потом я услышал голос Уилтона. Я открыл глаза. Уилтон Стилтон сидел за рулем. У него на коленях восседала победительница конкурса Мисс Кефаль «Мокрая Футболка», а сам он хвастливо рассказывал в свой сотовый Тельме Барстон, какой я, мол, тупой мудозвон. Одной рукой он держал телефон, а другой играл с узлом лифчика Мисс Кефали. Уилтон сказал Тельме, что Уолдо поехал в аэропорт и что к утру я уже буду в тюрьме Хартэйка.

Я решил, что осуществлю свой план побега, как только Уилтон заведет машину. Тихонько выберусь из-за кучи чемоданов на заднее сиденье, а в удобный момент выпрыгну и ломанусь к берегу. Шум двигателя должен был меня прикрыть.

Итак, я ждал, когда машина заведется. Но нет, он только включил радио погромче. Пока Джерри Гарсиа[55] пел об алых бегониях и затянувшейся карточной игре, я сделал свой ход. Я не мог поверить своей удаче. Уилтон растянулся на сиденье, откинулся на подголовник и, глядя в открытый люк машины, постанывал от удовольствия. Потом он стал подпевать Джерри, а светлые волосы Мисс Кефали методично запрыгали у него на коленях.

Когда Уилтон заголосил: «Давай, детка», – а машина стала раскачиваться из стороны в сторону, я подорвался. Не знаю, кем была эта девица, свихнутая на «Грейтфул Дэд», но для меня навсегда она останется ангелом-хранителем, бросающим кефаль. Я бежал сломя голову к пристани и «Карибской душе». Там я постарался вести себя как ни в чем не бывало и спрятался в трюме. Капитан Кирк успокоил меня, и мы очень вовремя отправились в тропики.

Оглядываясь назад, я понимаю, что должен был вернуться в Вайоминг и ответить за свои проступки, но в то время я даже не рассматривал подобный вариант. Лучший способ избежать неприятностей, полагал я, – просто исчезнуть на некоторое время. Стилтоны снова стали телохранителями борцов. Из своих источников на западе я узнал, что Тельма Барстон была настроена решительно как никогда. Ей приперло найти меня и отправить назад в Вайоминг. Эта женщина совсем полоумная. Мне ничего не оставалось, как бежать из страны и ждать, пока истечет срок давности или Тельма перегорит. Выиграв в ту лотерею, я написал тебе и послал выигрышный билет.

Я сделал паузу.

Донна Кей молчала.

Я огляделся. В ветвях дерева не было никаких призраков – только вечерний бриз.

– Вот и все, – прибавил я.

Донна Кей вылезла из гамака, молча подошла к перилам и посмотрела на залитый лунным светом океан.

– Боже, не знаю, что и думать. Либо тебе здорово не повезло, либо ты выдумал всю эту историю. Если так, то ты самый жалкий человек на свете, раз пытаешься заставить меня поверить во всю эту брехню. – Она повернулась и пристально на меня посмотрела. – Талли, ты никогда не производил на меня впечатления мужчины, который пойдет на обман, лишь бы избавиться от своих обязательств. Задал ты мне задачку.

– Я знаю, это дико, но это правда. Донна Кей. Клянусь.

– Талли, я приехала сюда потому, что мне надо было вернуть один должок. Я хотела начать свой брак с чистого листа, без всяких там незаконченных дел из прошлого. К тому же, по-моему, ты поступил со мной несправедливо. Зашел и вышел из моей жизни, словно я какой-то порт. Я хотела сказать тебе это в лицо. То, что я влюбилась в Кларка, конечно, помогло, но я не могла сделать этот серьезный шаг, не удостоверившись, что поступаю правильно. Я приехала сюда излить на тебя гнев, а получилось, что большую речь произнес ты – человек столь немногословный.

По крайней мере, теперь ты знаешь все. Вот почему я исчез. Прости меня за боль, что я тебе причинил.

Я закончил. Больше слов не осталось. Все уже сказано. Я был выжат до предела, но чувствовал себя так, словно у меня гора с плеч свалилась.

– Как я понимаю, это значит, что ты не приедешь на свадьбу? – спросила Донна Кей.

Я улыбнулся и покачал головой:

– Ну, еще и не такое бывает, Донна Кей. Если это приглашение, тогда я поработаю над письменным ответом.

Мы во второй раз спустились с дерева, и я проводил будущую чужую невесту до ее коттеджа. Финальный акт пьесы, в которой главные роли играли Талли Марс и Донна Кей Данбар, завершился, и хотя все вышло не совсем так, как я планировал, Донна Кей по-прежнему оставалась моим другом.

У дверей коттеджа она тихо пожелала мне спокойной ночи и дружески клюнула в щеку. Это был не киношный любовный поцелуй, но удался он на славу: я почувствовал себя прощенным. А потом (ну точно как героиня мелодрамы) она исчезла за бамбуковой занавеской.

12. Будь я похож на молнию

И снова мне помог выбраться из болота не кто иной, как Мистер Твен. Всю ночь мне снились какие-то страсти, а разбудило знакомое и предсказуемое ржанье моего коня в загоне.

Хотя еще даже не рассвело, настало время отвести лошадку к берегу.

Донна Кей привезла на базу «Потерянные мальчишки» не только известие о своем браке – она привезла с собой еще и отличную погоду. Я вскарабкался, держась за холку, на борт Мистера Твена и повернул его к востоку. Начинался великолепный тропический день. Призрачные ночные ветры улеглись, им на смену пришел ласковый бриз. Бухту ковром устилали легкие волны. Мистер Твен норовил пуститься вскачь, да и мне не мешало бы проветриться: в голове спуталась паутина.

По плану мы должны были встретиться на пристани в девять. Сэмми Рэй и Баки как раз успеют к приливу на южной стороне бухты, Вилли полетит в Мериду, а я останусь развлекать Донну Кей. Я понятия не имел, что она захочет делать. Несмотря на наши прошлые отношения и откровения в доме на дереве, она по-прежнему оставалась клиентом, а я – гидом.

Я мчался галопом, поднимая тучи брызг, и пытался хоть немного оторваться от Джонни Красной Пыли, алабамского свадебного звона и этого ноющего вопроса: «Что я, черт возьми, делаю со своей жизнью?!»

– «Лишь я на лодке на лошадке поплыву», – пропел я неподвижным оранжевым морским звездам, распластавшимся на отмелях и понятия не имевшим, кто такой Лайл Ловетт.[56] Мы скакали вдоль берега к городу, а я все повторял эту строчку, как заезженная пластинка. В конце пляжа я повернул Мистера Твена, и мы ринулись в разбивающиеся о берег волны. И закончилось все так, как я всегда ощущал себя с Донной Кей, – я погрузился с головой.

Через некоторое время мы с Мистером Твеном вернулись поближе к берегу, растянулись в чистой карибской воде и, лежа на боку, поглядывали друг на друга. Мистер Твен смотрел на меня с этим своим выражением в больших карих глазах: «Ну и что дальше?» – а у меня не было ответа.

Мы пустились в обратный путь. Маленькое грозовое облако на мгновение затмило солнце. Мистер Твен замер. Сквозь серую пелену дождя под темной тучей выгнулась обжигающая вспышка молнии и, ударив в океан, подняла к небу облако водяных брызг. Снова вышло солнце, но что-то навсегда изменилось. Я посмотрел на часы. До встречи на пристани оставался еще час. Я понятия не имел, что уготовил мне наступающий день, но одно знал точно: он начнется с завтрака.

Я повернул Мистера Твена к городу – царству кукурузной каши с сыром и huevos rancheros.[57] Я потер талисман и стал напевать своему коню:

Будь я похож на молнию,

К чему мне были б кеды?

Я приходил и уходил бы почем зря.

Пугал бы поддеревьями.

Пугал под фонарями,

Но не гонял лошадку бы в моря.

13. Бабушка-призрак

Я направился по Мэйн-стрит в кафе «Ла Косина». Пока я расправлялся с завтраком на крохотной круглой площади в конце главной улицы Пунта-Маргариты, на противоположной стороне круга появилась старушка с раскладным брезентовым стульчиком и мольбертом. Она несколько раз обошла вокруг фонтана и наконец выбрала вид на церковь. Разложив хозяйство, она села и вытащила из парусинового мешка большой блокнот для набросков.

Незнакомка была точно американкой, но не туристкой. У нее был закаленный вид, свойственный всем настоящим путешественникам. Кроме того – она рисовала! Меня это заинтриговало. На ней была длинная юбка цвета хаки и синяя рабочая блуза. Лицо скрывала выцветшая широкополая шляпа.

Я потягивал остатки Кофе и наблюдал, как ее рука превращает чистый лист бумаги в произведение искусства. Вдруг ее карандаш замер, она неспешно, словно в замедленной съемке, повернулась, взглянула на меня и улыбнулась, пробрав меня до самой моей тропической души.

Если визит Джонни Красной Пыли прошлой ночью оказался недостаточен, то старушка, рисующая на площади, точно напомнила мне, что я был не первым членом семьи Марсов, убежавшим в тропики. Титул Первого Тропического Экспатрианта принадлежал моей почти прабабке – Саре Сойер Марс, больше известной своим правнукам как «Бабушка-Призрак».

На мой взгляд, связывает некоторых людей с понравившейся им картиной не желание нарисовать ее самим, а скорее желание оказаться в месте, изображенном художником. Знаю, ковбоям вообще-то не свойственно становиться коллекционерами произведений искусства, но я ничего не могу с собой поделать: это у меня в крови. А началось все с Бабушки-Призрака.

Искусство связало меня с тропиками задолго до того, как я купил святую Барбару на блошином рынке и, сняв свои ковбойские сапоги, впервые утопил босые ноги в песчаном пляже. Может, после исхода из Вайоминга я и продал свой грузовик, трейлер и большую часть сувениров, которые копил годами, но мой конь и две мои картины остались при мне.

Я уже рассказывал историю «Святой покровительницы молний». А вот вам история другой картины из коллекции Талли Марса. Картина называется «Сердце Анд», а ее автор – великий американский художник-пейзажист Фредерик Эдвин Чёрч. Чёрч был представителем так называемой «школы реки Гудзон» и в перерывах между путешествиями на край света в поисках вдохновения жил на реке. Хотя я называю его картиной, мой Чёрч на самом деле – черно-белая гравюра. Оригинал висит в музее Метрополитен в Нью-Йорке. В первый раз я увидел ее подростком на школьной экскурсии. Ее красота буквально иссушила мой разум и мое тело. Я стоял и упивался ей, пока музей не закрылся.

Фредерик Чёрч был не только художником, но и чем-то вроде Джорджа Стрейта[58] или Дейла Эрнхардта[59] своего времени. До Гражданской войны, когда изобразительное искусство, книги и живая музыка были единственными развлечениями, люди пристально следили за карьерами художников, как сегодня они следят за гонщиками и кантри-звездами. Чёрч был не только живописцем, но и исследователем. Прочитав книгу легендарного немецкого исследователя Александра фон Гумбольдта «Космос», он покинул свой уютный дом и студию на берегу Гудзона и отправился в джунгли Южной Америки.

Описание тропиков фон Гумбольдта сразило Чёрча наповал, и он предложил знаменитому исследователю свои услуги в качестве иллюстратора. Вот так мистер Чёрч отправился в южную Америку с фон Гумбольдтом.

Теперь вспомните: все это происходило до появления фотоаппаратов, и только художники и скульпторы могли запечатлеть поразительные зрительные образы. Чёрч поставил в джунглях свой мольберт и начал рисовать таинственные пейзажи Южной Америки, стараясь передать красоту тропиков и познакомить людей с местами, которые они никогда не увидят воочию. Ему удалось превзойти свои самые смелые мечты. На холсте один за другим оживали водопады, вулканы и непроходимые дебри. Когда он привез эти видения домой, художественным критикам в Нью-Йорк Сити пришлось дать работам мистера Чёрча новое название. Они назвали их «героические пейзажи» – и не соврали.

«Сердце Анд» разожгла мою страсть к тропикам задолго до того, как я сюда приехал. Познания ковбоев в искусстве обычно ограничиваются скульптурами Фредерика Ремингтона[60] и картинами, изображающими снятие скальпа генерала Кастера в битве при Литтл-Бигхорн, что висят в барах по всему Западу над логотипом «Будвайзер». Но у меня все было по-другому. Об этом позаботилась Бабушка-Призрак.

Картина «Сердце Анд» была написана в 1859 году и выставлена в галерее Чёрча в Гринич-Виллидж на острове Манхэтген. На выставку стекались целые толпы. Это было искусство и развлечение: два в одном.

Среди посетителей «Студии на 10-й улице» в апреле 1859-го были Джубал и Сара Сойер Марсы, мой прадед и моя прабабка.

История гласит, что новобрачные приехали из восточного Теннесси в Нью-Йорк по делам. Джубал руководил преуспевающей флотилией пароходов на реке Теннесси и имел массу деловых связей в Нью-Йорке. Сара с готовностью покинула побережье ради гор Камберленда, сочтя это частью своих супружеских обязательств. Она искренне полагала, что, как и большинство жен того времени, без труда сменит место обитания, ведь это часто бывает после замужества. Но Сара Сойер Марс не была женщиной гор. Она была красавицей из прибрежного города Чарльстон, и ее корни намертво переплелись с образом жизни на низменности. Вскоре новая обстановка стала ее угнетать.

Джубал решил, что путешествие в Нью-Йорк «пойдет ей на пользу», и приготовил ей сюрприз. Той весной город только и говорил, что о картине известного художника Фредерика Чёрча. Джубал отложил свои деловые встречи и повел жену на выставку. После этого они собирались поужинать в одном из лучших ресторанов Нью-Йорка.

В тот вечер они отправились на специальную платную выставку одной картины и в итоге нашли студию. У входа к стволу дерева была прибита гвоздем следующая вывеска, написанная большими красными буквами: «СЕРДЦЕ АНД». Джубал и Сара бросили два четвертака в кассу, подписались на черно-белую гравюру с картины, встали в очередь примерно из тысячи заинтересованных нью-йоркцев, и терпеливо, как и все южане, принялись ждать.

Наконец они добрались до расставленных перед картиной скамеек и сели. В помещении было темно, и лишь картину освещали газовые рожки. С потолка свешивались сухие пальмовые ветви, которые Чёрч привез из Южной Америки. Они помогали создать атмосферу тропиков. Сама картина была оформлена так, что создавалось ощущение, будто смотришь в окно. На ней был изображен крошечный кусочек тропического ландшафта, но в этом образе уместилась вся Южная Америка.

Не знаю уж, как на остальных, а на мою прабабку все это произвело впечатление. Когда билетер махнул им с прадедом, чтобы они освободили скамейку, Сара Сойер Марс не сдвинулась с места. Она отвечала отказом на все просьбы, уговоры и, наконец, приказы уйти моего прадеда, управляющего галереей и даже самого художника. Она ничего не говорила, а только безотрывно смотрела на картину. В итоге полиции пришлось выносить ее вместе со скамейкой.

Джубал Марс сопровождал свою жену в полицейской карете и сидел рядом с ней на скамейке по пути в отель. Когда они приехали, Сара снова всех шокировала. Она спокойно встала, взяла под руку моего прадеда и вышла из фургона, спросив, не могли бы они выпить чашечку чая.

Они легли спать, а на следующее утро моя почти прабабка исчезла, оставив записку. В ней говорилось о том, что сотворила с ней картина, о том, что она ничего не могла с собой поделать и уехала в тропики, куда, как ей казалось, ее звала сама судьба. Она писала, что картина не только запечатлела пейзаж, но и показала ей окно в мир – ее мир. Сара Сойер Марс вылезла в это окно – и не вернулась.

Мой прадед некоторое время пребывал в шоке. Он вернулся домой в Теннесси, отправился на войну, чудом остался в живых, после окончания боевых действий переехал на запад в Вайоминг и женился вторично. Моя почти прабабка исчезла в джунглях Южной Америки.

На семейных встречах шепотом рассказывали истории о ее похождениях. Она убежала с художником в Париж. Она сошла с ума и умерла от лихорадки на Амазонке. Ее убили пираты. Свою настоящую прабабку я запомнил доброй, ласковой женщиной. Она пеклась о своей семье и никогда не покидала округа, в котором родилась. Бабушка-Призрак была запретной темой в нашем доме, но, разумеется, и взрослые, и дети шептались о ней в углах гостиной и рассказывали небылицы у костров в горах. Но по-настоящему раскрыл ее тайну именно я.

Однажды летом во время сбора всей семьи на ранчо моего прадеда мы с моими озорными кузенами рылись на чердаке. Мой двоюродный братишка Бакстер случайно рассыпал содержимое старой кедровой шкатулки. Ползая по полу и собирая хлам, я наткнулся на выцветший желтый конверт с пометкой «САРА СОЙЕР МАРС. НЕ ВСКРЫВАТЬ». Я запихнул конверт в карман, а ночью прошмыгнул на чердак и распечатал.

Из конверта вывалилась перевязанная лентой кипа старых побуревших фотографий. На самой верхней была запечатлена молодая женщина на берегу – в руках она держала письмо, которое собиралась бросить в деревянный почтовый ящик. Издали на нее смотрели две огромные черепахи. На обратной стороне карточки были нацарапаны следующие слова: «САРА СОЙЕР МАРС, ПОЧТОВЫЙ ЗАЛИВ, ГАЛАПАГОССКИЕ ОСТРОВА, 1859». Остальное рассказали другие фотографии. Она отплыла из Нью-Йорка в Панаму, пересекла Панамский перешеек на поезде и отправилась в Эквадор. Сойдя на берег в Гуаякиле, она поднялась по реке до Кито, повторив путь Фредерика Чёрча в Долину Вулканов. На последнем снимке она рисовала у горной тропы, позади нее виднелся вулкан.

Бабушка-Призрак больше не была призраком. К фотографиям прилагался конверт, обвязанный выцветшей синей лентой, из-под которой торчал давно уведший цветок. Письмо было адресовано «ПОТОМКАМ ДЖУБАЛА МАРСА». Я вскрыл конверт швейцарским армейским ножом, достал письмо, сел в старое кресло-качалку и при свете карманного фонарика начал читать.

Письмо начиналось с цитаты из Александра фон Гумбольдта:

Почему не можем мы быть оправданы в нашей надежде, что писание пейзажей в. будущем расцветет новой и еще неизведанной красотой? Высокоодаренные художники станут часто проходить по узкой границе Средиземного моря и постигнут с первозданной свежестью непорочного молодого ума живой образ многогранной красоты и величия влажных горных долин тропического мира.

Дальше шло следующее:

Дорогая семья,

я лежу здесь в вечерней прохладе, в миллионный раз смотрю на пылающую в сумерках коническую вершину Урубамбы, и мне кажется, что наступил подходящий момент, чтобы написать эти слова фон Гумбольдта. Именно они вдохновили меня много лет назад. К вам обращается Сара Марс Менендес, известная некоторым из вас как Бабушка-Призрак. Надеюсь, я не слишком часто к вам являлась. Обещаю не делать этого и в следующей жизни тоже. Я собираюсь покинуть этот мир, и настало время загладить свою вину. Я часто думала о том, что было бы, если бы я сделала как полагается, вернулась из Нью-Йорка в Теннесси вместе с Джубалом и потом лишь с грустью смотрела бы на эту замечательную гравюру. Сейчас, лежа здесь, в Долине Вулканов, слушая пение птиц, раздающееся за окном, и любуясь пейзажем, который я так полюбила, я понимаю, что я, может, поступила и не как надлежало, зато так было лучше для меня.

Простите, если я принесла вам неприятности. Я знаю, Джубал был прекрасным отцом, и о Бесси я слышала много хорошего. После себя они оставят гордое имя семьи Марсов и прочное наследие. Я умираю одинокой. Грустно, но это часть цены моего билета на свободу, и я ни о чем не жалею. Жизнь здесь научила меня тому, что в мире есть куда больше дорог, по которым можно проложить свой жизненный путь, чем те, что уготовили вам другие. Разумеется, иногда я думала, могло ли все сложиться иначе. Но, в конце концов, я сама сделала свой выбор. Я нашла дом, и здесь, в джунглях, я умираю счастливой. Меня похоронят у реки, дарующей жизнь здешним краям. Оглядываясь назад, я понимаю, что этим невероятным переменам в моей жизни я обязана Джубалу.

Есть такие люди, которые прекрасно чувствуют себя, сидя дома в кресле у камина. Но есть и те, кто предпочитает смотреть из окна и гадать, что же там за горизонтом. Не существует большей красоты, чем та, что обрушивается на нас случайно. Именно по чистой случайности Джубал повел меня взглянуть на эту картину, заставившую меня покинуть проторенную тропу и выбрать ухабистый, но более интересный путь. Быть может, в Америке есть другой Марс, сын или дочь, кто, как и я, чувствует стремление бежать, кто видит жизнь не как мерцающую свечу, но как факел, освещающий непознанный мир. Если так, прими этот дар и делай с ним что хочешь. Повесь ее и мечтай о далеких краях. Или используй ее как карту, чтобы туда добраться. И если ты действительно решишь странствовать, пожалуйста, оставь местечко в своем сердце для меня. Ведь если я буду жить в ваших сердцах, значит, я не умерла.

С любовью,

Сара Марс Менендес Отавало, Эквадор 10 февраля 1931 г.

«Что еще за картина?» – прошептал я себе под нос. Я перерыл весь чердак и наконец нашел то, что искал. Деревянный ящик, погребенный под кучей ставен и мотками проволоки, судя по сохранившимся погрузочным ярлыкам, прибыл из Отавало, Эквадор. Я нашел клад.

Я вскрыл ящик, и на меня пахнуло экзотическим ароматом; я до сих пор помню этот запах. Внутри лежала рамка из красного дерева. Не знаю, обязан ли я этому Фредерику Черчу и его джунглям или словам Сары Сойер Менендес, но я уверен: в тропики меня привел один из них. Видение тропиков мистера Чёрча сделало свое дело. Его работы зажгли огонь в моей душе и тронули сердце. А что касается Бабушки– Призрака, что за картина без истории о том, как ты полюбил или приобрел ее? Те же чувства, что приклеили ее к той скамейке в Гринич-Виллидж почти сто пятьдесят лет назад, сейчас удерживали меня на пластиковом стуле на песчаной улице в деревне Пунта-Маргарита.

Внезапно тишину нарушил рокот самолетных двигателей. Вилли Сингер улетал в Мерилу. Через несколько секунд розовый самолет прогудел почти что над моей головой. Я инстинктивно помахал рукой, как делают большинство людей, когда видят низко летящий самолет, но в ответ махнул мне вовсе не Вилли Сингер. Это была Донна Кей. Она направлялась в новую жизнь, прямо как Бабушкин Призрак.

Я смотрел вслед самолету, пока он не исчез за кокосовыми пальмами, и думал о том, как, должно быть, Вилли Сингер сейчас наслаждается видом из кабины. Почему-то я был уверен, что наши пути еще пересекутся. Я допил кофе, расплатился, сунул письмо в безопасные недра водонепроницаемого мешка, и мы с Мистером Твеном направились к художнице. Она смотрела на нас и улыбалась. Я взглянул на эскиз.

– Прекрасная работа, мэм, – сказал я.

– Хочешь в нее попасть? – спросила она с улыбкой.

– Я и так там.

14. Всем из бассейна

В то утро, когда Донна Кей улетела с Вилли, боги погоды подарили нам великолепный день для рыбалки. Такой погоды мы в здешних краях давненько не видали. Прилив совпал с прохладными утренними часами, а Икс-Ней вернулся с заповедных отмелей с сообщением, что там появились пятнистые крабы – любимое лакомство трахинотов.

У загона мы встретились с Баки – он-то и поведал мне все эти новости. Я сказал ему, что Донна Кей улетела на гидроплане и что на рыбалку я не поеду. Он знал, что Вилли собирался в Мерилу в поисках чего-то там для своего кругосветного путешествия, но известие об отъезде Донны Кей его ошеломило. Он хотел было остаться и меня утешить, но разве я мог позволить ему пропустить такой великолепный день? Да он и сам был как на иголках. Я сказал ему, что он должен ехать.

– Почему бы тебе не взять джип и не съездить в Канкун на несколько дней, чтобы остыть? – спросил он. – А с Сэмми мы с Икс-Неем отлично управимся и без тебя.

У тебя клиенты. Не беспокойся обо мне. Хотя я подумаю об этом, – сказал я, обливая Мистера Твена пресной водой из шланга.

Тишину утра нарушил Сэмми Рэй, неожиданно возникший из дверей базы. Дель Мундо не отставал от него ни на шаг.

– Ты должен позвонить этому парню из Марокко, – шипел Дель Мундо.

– Я еду на рыбалку, лапулька, – огрызнулся Сэмми.

Тут они заметили нас, и склока закончилась. Дель Мундо ретировался, а Сэмми Рэй, изобразив на лице счастливую улыбку и насвистывая мелодию из «Острова Гиллигана»,[61] направился к нам. С головы до пят он был облачен в муслиновый наряд, явно сшитый на заказ. На одном плече висела рыбацкая сумка, на другом – новехонькие удочки. Голову венчала рыбацкая шляпа с длинным козырьком, а нос, уши и рот были густо намазаны солнцезащитным кремом. Он был больше похож на циркового клоуна, чем на рыбака.

– Вы знали, что она уезжает? – спросил я.

– Я узнал об этом только сегодня утром. Она разбудила меня и спросила, не сможет ли Вилли подбросить ее в Канкун.

– А еще что-нибудь она сказала?

– Только то, что поверила в твою историю. Ну, нам пора. Надо успеть к приливу, знаешь ли.

– Знаю.

– Увидимся вечером. – Он пошел прочь, затем обернулся и произнес: – Талли, так лучше для вас обоих.

– Думаю, да, – вздохнул я.

Сэмми Рэй похлопал меня по плечу и вразвалочку направился к концу пристани, во все горло крича улыбающимся гидам:

– Que tal, amigos?[62]

Со своего наблюдательного пункта в домике на дереве я смотрел, как они все грузятся в ялик. Баки дал полный ход, и судно зигзагами двинулось по каналу, вспугивая птиц с насестов. Они быстро скрылись из виду, и я улегся в гамак. Да уж, для одного ковбоя прошлой ночью было слишком много переживаний.

Я проснулся через полчаса и почувствовал себя гораздо лучше. Я решил поймать Баки на слове и взять джип. Я не сомневался, что от этого ржавого драндулета по дороге обязательно что-нибудь отвалится, но пора уже куда-нибудь сгонять. Почему бы, собственно, не в Тулум.

Вождение автомобиля – одна из тех вещей, к которым так привыкаешь в Америке и без которых запросто обходишься на острове. Мой конь и мой велосипед служили мне верой и правдой в течение всего моего пребывания на острове, и четыре колеса мне казались ни к чему. Но в то утро я был готов к путешествию по дорогам.

Я немного поплавал, чтобы окончательно проснуться, побросал все самое необходимое в рюкзак и запрыгнул в джип. Я пронесся по городу, всем помахал, потом сел на паром до материка и помчался по песчаной дороге на север – в Тулум.

Наверное, я был недостаточно внимателен. Да и машину не водил уже лет сто. Это меня и сгубило. Издалека здоровенная лужа на дороге казалась обычной лужей и ничем больше. К тому же я сидел в джипе, а эта машина получила свои нашивки еще во Вторую мировую. Так что я даже не удосужился притормозить. То есть пока лужа не превратилась в выбоину размером с бассейн.

Я понял, что нахожусь практически по уши в дерьме. Машина по самый капот погрузилась в мутную жижу.

Первая мысль, которая пришла мне в голову: я угодил в страшную трясину. Ну как в кино обычно бывает: тех, кто паникует, потихоньку засасывает, а тех, кто не дергается, в итоге спасает сценарист. Рядом оказывается виноградная лоза, несчастные люди-изюмины хватаются за нее – и вылезают из своего пудинга. Я же сидел в стальной громадине – и никакой лозы поблизости. Около трех минут я не шевелился и наблюдал за уровнем воды на ветровом стекле. Слава богу, я не тонул.

Единственным утешительным событием во всем этом бардаке было то, что мой водонепроницаемый мешок с полотенцем, сменой одежды, раковиной-талисманом и книгой сам собой переплыл с заднего сиденья вперед. Я схватил его, повесил на зеркало заднего вида, осторожно выполз из-за руля и выплыл из машины. К моему восторгу под ногами оказалась не тина, а твердый песок. Я выбрался из выбоины и уставился на кошмар, который натворил.

До сих пор день складывался не очень-то здорово. Моя бывшая подружка улетела, а я утопил джип.

Я уже было собирался впасть в депрессию, но тут услышал из джунглей чиханье двигателя. Похоже, удача начинала мне улыбаться – из-за поворота показался раздолбанный пикап, изрыгающий клубы дыма. В водителе я узнал местного рыбака по имени Чино. Он продавал нам наживку. В отличие от меня, у Чино хватило здравого смысла объехать рытвину. Он притормозил.

– Hola, hermano,[63] – сказал он с сардонической улыбкой. – Еще одна атака гигантской игуаны, а, Талли? – усмехнулся он, осмотрев затопленную машину.

– Нет, это все пришельцы с Плеяд. Они подстроили эту ловушку.

– Такое часто случается, – сказал Чино деловым тоном, шаря рукой в кузове своего грузовика. Он вытащил трос и привязал один конец к своему бамперу. – Я готов.

Я забрался в мутную воду и быстро очутился по пояс в грязи.

Чино присвистнул:

– Ничего себе рытвинка.

Я привязал джип и выбрался на сушу. Чино завел грузовик, газанул и, вытянув джип, подтащил его к обочине. Вода хлестала из него так, словно это был гигантский пульверизатор, а не машина. В ближайшее время он никуда не поедет, это точно.

– Я еду в Плайа-дель-Кармен, но не тороплюсь. Могу отвезти тебя на базу, если хочешь.

– Этот джип больше никуда не поедет, Чино. Я позвоню Икс-Нею из Тулума. У меня там дела.

– Еще какие, – засмеялся он.

Прежде чем запрыгнуть в грузовик, я схватил свой водонепроницаемый мешок и бросился к океану сквозь заросли карликовых пальм. Сорвав промокшие, грязные шорты и футболку, я скоренько ополоснулся, переоделся и снова почувствовал себя человеком.

Было раннее утро, но Чино явно жил завтрашним днем. Из кармана рубашки он вытащил жирный косячок и, прикурив, протянул мне.

– Это называется da kine.[64] Я достал ее у этой растаманской группы, что играла в «Игуане». Крепкая штука. Секунд на десять думать забудешь о женских кисках.

Я расхохотался. Впервые с тех пор, как встал из-за стола вчера вечером. Это был очень долгий вечер.

– Десять секунд? – переспросил я, беря косяк.

После скоропалительного отъезда Донны Кей и теперь вот этой неприятности с джипом я был только рад помочь ему превратить его марихуану в пепел. Всю дорогу мы передавали косяк друг другу.

Довольно быстро меня вштырило. Я сидел и таращился на верхушки пальм, пролетающих мимо, и мелькающий в просветах между деревьями океан.

Чино включил радио, и нам запела Селия Крус.[65]

– Ну как, дрянь действует? – спросил он.

Я кивнул и улыбнулся:

– Похоже на то. Я думаю только о сиськах, amlgo.

В первый раз я увидел эти руины, сидя верхом на своей лошадке. Вскоре после моего прибытия на Крокодиловый Камень, Икс-Ней показал мне тропинку, идущую вдоль берега от паромного причала Пунта-Маргариты до самого Тулума. В «Жирной игуане» я познакомился с одним американским географом. Он там работал и вызвался показать мне развалины. Я решил отправиться в путь рано утром и разбить лагерь на маленьком пляже под утесом. Мне очень хотелось взглянуть на это место в лучах восходящего солнца.

В то утро я проснулся до рассвета, искупнулся и погнал Мистера Твена по отвесному берегу к древнему городу.

Как только мы добрались до вершины утеса и руин, над восточным горизонтом поднялось солнце. Я ожидал увидеть толпу охотников за древностями и ученых, собирающих образцы породы для исследований, но там никого не было. Я сидел на коне, окруженный тишиной и историей.

Мгновение я был королем Тулума. Я созерцал свое королевство руин и размышлял над вопросами бытия. Ответов на них я не знал, а потому решил обследовать владения пешком. Привязал Мистера Твена у основания пирамиды Эль-Кастильо и стал подниматься по лестнице на вершину. Судя по крошечным ступеням, в стародавние времена здесь обитали очень миниатюрные люди.

По пути наверх я миновал нечто похожее на старый алтарь и подумал, не здесь ли они приносили в жертву девственниц. С вершины я окинул взглядом панораму королевства и объявил, что все в полном порядке. Я сделал несколько фотографий и спустился к своему коню.

Духовная возвышенность утра и мое правление руинами оборвались в долю секунды. В мгновение ока я превратился из Короля Рассвета в Нарушителя-гринго. Рядом с Мистером Твеном стоял злобный охранник в грязной униформе. Он указывал на меня своим карабином М-16 и что-то кричал по-испански. Мое царствование закончилось. Похоже, он собирался меня не только пристрелить, но и сожрать, если я не выполню его приказ.

И хотя ситуация была не из приятных, я пытался вспомнить, где же я видел этого парня.

Не знаю, ускоряет ли мыслительные процессы адреналин, но что дуло карабина заставляет соображать быстрее – это точно. Я действительно его знал. Разумеется, он не приходил в «Жирную игуану» в форме, но это лицо было мне знакомо.

Его звали Гектор, и он был фанатом Джимми Хендрикса.[66] Он регулярно наведывался в бар и всегда выбирал песни Хендрикса в нашем музыкальном автомате. Я разделял его музыкальные пристрастия и однажды вечером, когда он бросал монетку в музыкальный автомат, спросил его, как он стал таким ярым поклонником Джимми.

Оказалось, подростком он жил в Сан-Франциско и работал на поставщика провизии, обслуживавшего все концерты Билла Грэма.[67] Я думаю, Хендрикс правда любил мексиканскую пищу, и Гектор действительно его видел. Джимми расписался у него на бейсболке, и Гектор никогда ее не снимал.

– Гектор! – выпалил я. – Я – Талли, фанат Хендрикса из «Жирной Игуаны».

Гектор опустил карабин. Не успел я оглянуться, как мы пили кофе в его сторожке. Все стены были увешаны обнаженными девушками из журналов, постерами с Хендриксом и фотографиями Лас-Вегаса.

Именно здесь, в этой каморке, я впервые встретился с доктором Дестином Уокером. Доктор Уокер изучал окна башни. По легенде, индейцы майя использовали их как некую систему маяков и с их помощью проводили свои торговые суда через коралловый риф. Ученый хотел знать, так ли это на самом деле.

После длинной беседы с доктором Уокером в тот день я был околдован Тулумом. Кроме того, я начал чаще думать о мире волшебных маяков, возвышающихся на скалистых берегах и уберегающих нас от опасности. Я зачастил на руины. Доктор Уокер даже периодически нанимал меня помочь ему с исследованиями.

В день отъезда Донны Кей я отправился на руины в поисках той самой утренней магии, но после того, как мой джип подвергся нападению пришельцев, я очутился в несколько ином Тулуме, нежели тот, что предстал глазам первых испанцев.

В 1518 году испанская экспедиция, возглавляемая Хуаном де Грихальвой, покачивалась на волнах Карибского моря. Все взоры были устремлены на высокий утес, вклинившийся между синим небом и бирюзовым морем. Там, вдалеке, растянулся красно-бело-синий город. Тулум показался им таким же большим, как покинутая Севилья в Королевстве Инквизиции.

Нога испанца ступила на землю Тулума не сразу: майя храбро сражались с завоевателями. Но в конце концов порох взял верх над стрелами. Вот и все. Старый шовинизм – извините-подвиньтесь, идут Великие нации Европы – сломил индейцев, и вооруженные религиозные фанатики в доспехах, изнуренные болезнями, охваченные жаждой золота, самопровозглашенные крестоносцы из цивилизованного мира наконец-то сумели высадиться на берег. Штука в том, что после всего этого кровопролития во имя Бога и Родины свалить через три месяца их заставили какие-то москиты.

Чино высадил меня, мой водонепроницаемый мешок и мой кайф у главного входа на территорию развалин. Парковка была забита туристическими автобусами, ежедневно возившими от отелей в Канкуне до руин и обратно уйму гринго. В отличие от своих предшественников испанцев эти гринго были вооружены не стальными шлемами и мушкетами, а фотоаппаратами «Инстаматик» и видеокамерами.

Я купил билет и влился в толпу посетителей, снующих вокруг как муравьи. Сегодня эта толкотня была для меня желанным зрелищем. Я уже давно не был так близко к реальному миру и теперь с удовольствием и весельем наблюдал, как они предаются своим отпускным обязанностям: фотографируют, позируют перед камерами, едят мороженое, покупают футболки, орут что-то своим непослушным детишкам на четырех-пяти разных языках. Я справился о Гекторе, но охранник сказал мне, что он уехал в город на обед.

Я обошел толпу у основания Эль-Кастильо и побрел к берегу. Он тоже был битком набит туристами, но мне посчастливилось найти свободное местечко в тени утеса. Я расстелил полотенце, снял рубашку, вытащил книгу, купил хот-дог и пиво у пляжного торговца и пошел в отпуск.

После нескольких бутылочек я отправился прогуляться по пляжу мимо алтаря на северной оконечности городка. Я по-прежнему был слегка под кайфом, и усевшись на камни, принялся наблюдать за стаей пеликанов, «бомбочкой» нырявших прямо в косяк цихлид. Интересно, думал я, сколько раз за свою жизнь ныряет пеликан?

Мне надоело считать. Угол солнца изменился, и яркое мерцание на воде погасло. Начали собираться серые облака.

Я вернулся на свое место в тени утеса и перенес вещи под крышу хижины на берегу. Громкоговорители на парковке разразились объявлением, что автобусы отправляются, и пляж и море начали пустеть.

Пока мои соотпускники, готовясь к отъезду, собирали сумки и сувениры, я махал им рукой. По этому случаю я воспользовался творческой комбинацией махов, которым выучился еще в Хартэйке, когда участвовал в родео. Не очень-то просто держать флагшток одной рукой и приветствовать толпу другой – тут, знаете ли, надобно уменье. Я научился смешивать разные стили махания, начиная с маха «откручивание лампочки» и заканчивая махом «мытье окон» или нестареющим махом «Папа Римский». Последний был особенно сложен: я поднимал вверх обе руки, коленкой прижав флагшток к седлу. На родео я всегда имел огромный успех. Зрители махали в ответ, свистели и хлопали. Правда, на берегу в Тулуме люди смотрели на меня так, словно мне надо в психушку.

– Автобус уезжает, сэр, – прокричала мне одна властная американка.

Я помахал ей и сказал:

– Я не еду в автобусе, мэм, – и услышал, как она сказала своему мужу, ковыляя мимо:

– Он что, поедет на крыше?

Все это махание меня утомило. Кроме того, я по-прежнему не имел представления, как, черт возьми, доберусь домой. Я позвонил на базу с платного телефона у сторожки, но нарвался на автоответчик. Они еще рыбачили. Выражение лица Сэмми Рэя сегодня утром обещало рыбалку до заката. Я оставил сообщение о джипе и сказал, что придумаю, как вернуться.

Мой день в стране чудес прошел без всяких мыслей о том, как может произойти это самое возвращение. А потому, решил я, самое время составить какой-нибудь план. Я расстелил полотенце на водонепроницаемом мешке и устроил импровизированную подушку. Надо же думающему человеку куда-нибудь положить голову.

Через какое-то время думающего спящего человека разбудили странные звуки. Я открыл глаза и увидел Гектора. Он перебирал воображаемые струны своего М-16 и пел «Со сторожевой башни».[68] Призыв Гектора сопровождался шелестом первых жалящих капель дождя. Солнечные лучи быстро уступили место внезапному шквалу, солнце спряталось, а горизонт заволокло туманом. Совсем близко ударил гром, вспыхнула молния, и я ринулся с пляжа в убежище под нависающим утесом.

Гектор бежал следом.

– Ты видел большую лодку? – спросил он по-испански.

– Какую лодку?

– Да вон ту, – ответил он, тыча карабином в сторону берега. Я посмотрел на серый океан. Сначала я ничего не видел, а потом услышал звон судового колокола. Мгновения спустя огромный бушприт внушительного парусного судна проткнул завесу дождя и тумана. За ним последовали грациозные очертания длинного зеленого корпуса.

Я мог поклясться, что вижу очень старую женщину в желтом непромокаемом плаще (или это травка до сих пор действует?). Она выкрикивала приказы команде, проворно сновавшей по палубам одной из самых красивых двухмачтовых шхун, которые я только видел в своей жизни.

– Увидимся позже, Талли. Мне надо работать, – крикнул Гектор и побежал под дождем на вершину утеса.

Я едва расслышал его. Снова ударил колокол, очередную команду передали серией выкриков, и большой якорь, качавшийся на стальном тросу под бушпритом, с шумом упал в воду.

15. Шхунная лихорадка

Если первая встреча с Клеопатрой Хайборн в тот вечер на берегу в Тулуме – начало одиссеи к далекому берегу Кайо-Локо, то ее судно – острие крючка, которым она втащила меня на борт.

Я подхватил «шхунную лихорадку» в раннем детстве, еще в Вайоминге. Носителями вируса были «Отважные капитаны», Бабушка-Призрак, сочинитель песен по имени Фред Нил, писатель по имени Патрик О'Брайан[69] и капитан Адам Трои.

Капитан Трои не был призраком из моего прошлого или какой-то семейной страшилкой. Если верить моей матери, он был намного хуже. Он – актер, а его настоящее имя – Гарднер Маккей. Он играл шкипера шхуны «Тики» в сериале «Приключения в раю».[70] Он попадал на экран нашего телевизора прямиком из павильона киностудии «Двадцатый век – Фокс» в Голливуде. Чтобы узнать о Гарднере Маккее, мне не пришлось идти в библиотеку: он сам постучался в дверь нашего дома в Хартэйке. Прямо с обложки журнала «Лайф». Я с жадностью набрасывался на любую информацию о своем новом герое.

Гарднер Маккей родился в семье потомственных кораблестроителей и моряков. Он дрессировал львов, играл за студийную баскетбольную команду и, если верить статье в журнале, не особенно пекся о славе.

Телевизионное плавание «Тики» длилось три года. Я был на борту все тридцать одну серию, хотя рос в мире коров, ранчо и снега. Я четко помню, что последний эпизод шоу назывался «Макет рая». Именно этим мне и казалась шхуна «Тики».

И вот, десяток или три десятка лет спустя, я стоял под дождем на тропическом берегу, и в мою жизнь снова вернулась шхуна. Команда спустила шлюпку и под руководством самой настоящей морской ведьмы направилась к берегу.

Если провел много времени среди кораблей и вдруг видишь, как к пристани или берегу плывет маленькое судно, просто инстинктивно подходишь ближе – чем помочь или линь подхватить. Эта привычка, вкупе с интересом к самому паруснику, бросившему якорь у руин, и погнала меня к берегу, куда направлялся тендер со шхуны.

Моя помощь не потребовалась: двое из четырех крепких чернокожих гребцов выпрыгнули из шлюпки и держали ее, стоя по колено в воде, пока выбирались остальные. За ними последовала женщина. Скоро она будет прокладывать курс и моей жизни.

Старушка проворно зашлепала ко мне по воде. Она была одета в зеленую соломенную шляпу с большими полями; из-под синей ленты торчал увядший цветок розового гибискуса. Декорациями к этому спектаклю служила зеленая шхуна, мерно покачивающаяся на бирюзовых волнах. Тем временем серые тучи порвались, как папиросная бумага, и заходящее солнце вновь появилось над горизонтом. Вот это было зрелище для ковбоя из Вайоминга.

– Эй, гринго! – крикнула старуха, обращаясь ко мне. Ее голос и взгляд заставили меня буквально примерзнуть к песку. – Я ищу Дестина Уокера. Слыхал о нем?

– Парень, помешанный на маяках? – спросил я.

– Мне он известен как доктор Уокер из Национального географического общества.

– Да, мэм, я его знаю. Недавно я выполнял для него кое-какую работу здесь, в Тулуме. Это было около месяца назад, – неловко ответил я.

– Эй, да ты просто кладезь информации, юноша. Ты кто будешь?

– Талли Марс.

– Скажи мне, Талли Марс, ты из тех пляжных лоботрясов, что околачиваются в Мексике без дела, или из тех, что пытаются тут его найти?

– Нет, мэм. Я живу здесь.

– Пусть так, но ты точно не отсюда.

– Не-а. Вообще-то я из Вайоминга. Я рыболовный гид.

– Помнится, ты говорил, что работал с доктором Уокером в Тулуме.

Один вопрос тащил за собой другой. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Любому другому я бы посоветовал не совать свой поганый нос в мои дела – но только не Клеопатре. В ней было что-то особенное. Я покорно выдавал запрашиваемые сведения.

– Я работал на полставки: мне были интересны его эксперименты с маяком. Но моя настоящая работа…

– Тпру, тпру, тпру! – прервала она. – Сынок, ты только что произнес волшебное слово. Какие такие эксперименты с маяком?

Я вкратце объяснил ей суть экспериментов доктора Уокера с окнами и светом.

– Ты живешь в Тулуме, сынок?

– Нет. Я гид на рыболовной базе в Пунта-Маргарите, – ответил я.

– О, страна пиратов, – просияла она. – А ты пират, сынок?

– Нет, мэм. – Я уже порядком нервничал.

И должно быть, Клеопатра это заметила, потому что замолчала и пристально взглянула на меня.

– Расслабься, юноша. Я – не закон, – наконец сказала она с усмешкой.

– Это ваше судно? – спросил я.

– Ага. Называется «Лукреция», – ответила Клеопатра.

– Хорошее имя, – пробормотал я.

– Так звали мою мать. Но вернемся к первому вопросу, – сказала Клеопатра. – Дестин Уокер?

– Ах да. Они закончили работы примерно две недели назад.

– А куда отправился доктор Уокер?

– Он говорил, что собирается в Белиз, на островок в архипелаге Тернефф под названием Отмель Полумесяца. Там есть старый маяк, его здорово потрепало ураганом, и он собирался помочь местному обществу по охране памятников отремонтировать его.

– Что ж, ценная информация, и мне ни за что в жизни было бы ее не получить, если б я не решила нанести визит этому туристическому городу майя. Доктор Уокер занят благородным делом, жаль только, что это ни черта не поможет мне с моими поисками.

– А что вы ищете? – спросил я.

– Это, Талли Марс, длинная история, и лучше обсудим ее за ужином. Не желаешь ли присоединиться ко мне на борту сегодня вечером?

Все, на что я надеялся, – сфотографироваться на фоне шхуны, и вопрос Клеопатры оглушил меня, словно бортовой залп с корабля Джека Обри. Мысль о том, что я смогу подняться на борт шхуны, даже не приходила мне в голову.

– Я… я не одет для ужина, – выдавил я.

– Ты отлично выглядишь. Может быть, вы сочтете нас несколько неформальной компанией, «о смею предположить, это в вашем стиле, сэр. Думаю, сегодня у нас будет свежая дорада и парочка бутылок доброго чилийского вина.

Мгновение я просто молча стоял и пытался сообразить, происходит все это наяву или во сне.

– У тебя уже есть планы на вечер?

– Нет. Признаться, в последнее время моя бальная книжка пустует, – сказал я. – Я просто не знаю, что сказать.

– Начни с «я принимаю приглашение», – подсказала Клеопатра.

– Я принимаю приглашение.

16. Ужин и шоу

Сидя в безупречно белом тендере, я чувствовал себя так, словно сбылась еще одна моя мечта. Команда гребла к большой шхуне. Человек на румпеле представился Роберто, вторым помощником капитана, и помог забраться в шлюпку. Капитан Хайборн примостилась рядом. Одну руку он держал на румпеле, а другую предложил ей, и она устроилась поудобнее. Роберто говорил на восхитительном островном английском, глотая гласные и пересыпая речь красочными метафорами.

Его команда заработала, словно единый отлаженный механизм. Шлюпка выполнила пару маневров и помчалась прочь от линии прибоя. Роберто отдавал указания и корректировал курс.

Как только мы очутились на глубине, сидевший на носу парнишка вытащил отполированный панцирь черепахи.

– Давай, Бенджамин, – сказал Роберто, и мальчик начал выстукивать ритм маленькой колотушкой.

Гребцы подхватили темп, и Роберто разразился чем-то вроде ритмичного туземного напева. Это был точно не испанский. И не французский, кажется. Похоже, Роберто задавал вопрос, а команда отвечала. Музыка будто сняла бремя, и шлюпка проворно заскользила по волнам.

Я откинулся назад и наслаждался поездкой. С каждым взмахом весел шхуна впереди становилась все объемнее и реальней. У меня сложилось впечатление, что скоро в моей песне появится новая строка, и «Лукреция» каким-то образом будет ее частью.

Вскоре мы уже проплывали под носом быстроходной океанской шхуны. Я увидел крупные звенья якорной цепи и массивный отполированный бушприт. Он крепился цепью и стальным тросом и, казалось, охранял вырезанную из дерева фигуру внизу. Но это была не дева с грудями, торчащими навстречу волнам. Нет, вместо этого корабль вел дельфин из тика. На дощечке под носовой оградой черными буквами готическим шрифтом было выложено имя «Лукреция».

– Сколько в ней? – спросил я.

– Сто сорок два фута от носа до кормы, – гордо ответила Клеопатра.

– Она такая большая, но на вид быстрая, – тихо сказал я.

– Ты не ошибся. Предполагалось, что она будет гонять из Новой Шотландии в Гранд-Бэнкс. Там бы ее трюмы набивали треской, и она бы шла обратно.

– Как в «Отважных капитанах»? – спросил я.

– Она – одно из судов, которые были в «Отважных капитанах».

– Не может быть! – ахнул я, подумав о том, сколько раз я, оказывается, уже видел эту шхуну, мчащуюся назад в Глостер. Мачта сломалась, и Мануэля Фиделло[71] придавило обломками.

– Сынок, мне сто один год. У меня нет времени ездить тебе по ушам.

Я хотел расспросить Клеопатру о голливудском прошлом «Лукреции» и задать ей тысячу других вопросов, но шхуна своим присутствием лишила меня дара речи. Она была живым, дышащим произведением искусства. Воздуху ватерлинии полнился запахами работающего корабля, и «Лукрецию» окружало невидимое острое облако гудрона, приперченного дизельным выхлопом. Я услышал низкое гудение генератора, исходящее откуда-то из середины корпуса, а где-то внутри, казалось, играло танго. Когда шлюпка медленно поплыла вдоль длинной голубой ватерлинии, запахи машинного отделения уступили место ароматам камбуза. На борту «Лукреции» готовили что-то вкусное. Желудок заурчал, а ум, несмотря на голод, вознесся к небу по мачтам и такелажу. Я задрал голову и оглядел такелаж до самых верхушек двух одинаковых мачт. В этот момент я потерял равновесие и чуть не вывалился из шлюпки. Резким движением Роберто усадил меня на палубу. Одной рукой он орудовал веслом, не отставая от других гребцов, а другой теперь придерживал меня. Только чудом избежав беды, я вспомнил, что нахожусь в море.

Пара матросов, одетых в шорты цвета хаки и синие рубашки, разгуливали по сходням в ожидании нашего прибытия.

– Соломон, у нас будет гость к ужину, – выкрикнула Клеопатра крупному чернокожему мужчине, стоявшему на вершине лестницы.

Одно неверное движение – и многотонная шхуна разнесет наше суденышко в щепки. Чем ближе мы подплывали к трапу, тем сильнее раскачивалось судно. Но к моему удивлению, Клеопатра не суетилась, команда не цеплялась за весла да и люди на трапе были абсолютны спокойны. Как ни в чем не бывало они состыковали маленькую лодку с большой и закрепили ее.

– Молодые – вперед, – заявила Клеопатра и жестом приказала мне подниматься.

* * *

Раздался удар судового колокола. У меня все еще звенело в ушах – и тут Соломон, первый помощник капитана, гаркнул басом:

– Свистать всех наверх! – Он говорил на прекрасном багамском диалекте и казался такой же частью корабля, как мачта или перо руля. Я сразу понял: этот человек знает, что делает, и ему надо подчиняться всегда и во всем. Моряки вылезли из люков, соскользнули с такелажа и быстро выстроились в большой аккуратный овал перед штурвалом. – Тут все, кроме кока, капитан, – донес Соломон Клеопатре.

Я насчитал шестнадцать молодых черных лиц и четырех «юнг» – тех счастливых ребятишек, которым удалось осуществить свою мечту и заполучить место в команде шхуны. Как и следовало ожидать, на судне Клеопатры Хайборн треть команды составляли женщины.

– Леди и джентльмены, это наш гость мистер Марс. Он будет ужинать с нами. Он так же помешан на маяках, как и я.

Все посмотрели на меня. По ряду пронесся смешок, и команда заулыбалась. Наверное, в своих купальных трусах до колена, безрукавке и шлепанцах я действительно больше всего был похож именно на пляжного лоботряса. Но у меня сложилось впечатление, что здесь уже привыкли к довольно необычным гостям капитана.

– Наслаждайтесь закатом. Мистер Соломон, пожалуйста, назначьте вахту. Это все, – бросила Клеопатра.

Команда вернулась к работе, а я остался на месте, не зная, чем помочь.

– Кажется, ты хочешь поработать, – предположила Клеопатра.

– Я никогда не был гостем на судне. Я только работал на одном.

– Я тоже.

– Они все такие молодые, – прибавил я, наблюдая, как команда снует по палубе и такелажу.

– Дело не в этом, просто ты становишься старше, – ответила Клеопатра.

– Как можно заполучить такую работу? Боже, я бы убил, лишь бы помолодеть и работать на судне.

– Белые ребята – из морского колледжа в Мэне. Они здесь на три месяца. Остальная команда – из Даигриги, городка на юге Белиза.

– Это откуда группа «Панцирь Черепахи», верно? – спросил я.

– Откуда ковбой из Вайоминга знает о группе «Панцирь Черепахи»?

– Я видел их в Новом Орлеане.

– Все они гарифуна, – сказала Клеопатра.

– Это еще что такое?

– Не что, а кто. Я преподам вам небольшой урок истории, мистер Марс. Гарифуна происходят от карибов Желтого острова, живших в бассейне реки Ориноко в Венесуэле. Оттуда они завоевали большую часть Карибских островов и перемешались с араваками. Эта смесь дала начало островным карибам. В конце XV века они поджидали на берегу первых европейцев, готовили их и ели. Через пару сотен лет у острова Сент-Винсент потерпел крушение корабль работорговцев. Те, кому удалось избежать пуль и добраться до берега, попали в плен к индейцам. Они смешались, и получились гарифуна.

– Как они попали из Сент-Винсента в Белиз? – спросил я.

– Благодаря любезности европейских захватчиков, мистер Марс. Гарифуна изо всех сил сопротивлялись вторжению бледнолицых и держались за свои традиции. Они сражались и убивали испанцев, британцев и французов, но в конце концов и их завоевали. К этому времени они уже всех порядком достали. Их сослали на острова Гондураса. В итоге они обосновались на побережье близ гондурасской границы. В отличие от множества других исчезнувших культур, гарифуна, благодаря столь отдаленному месту обитания, смогли сохранить обычаи своего народа. Они потрясающие певцы и моряки. Они служат у меня на «Лукреции» дольше, чем ты пробыл на этой планете. Сейчас моя команда большей частью из Дангриги. Это самый большой город в тех краях. Он частично африканский, частично индейский и, разумеется, не без пиратского прошлого.

– Похоже, на это место стоит взглянуть, – сказал я.

К нам подошел Соломон и обратился к Клеопатре:

– Капитан, простите, что помешал. Если будете подыматься, то пора.

– Благодарю, мистер Пиндер, – ответила она.

– Следуйте за мной, миста Марс, – сказал Соломон Пиндер.

Я попрощался с Клеопатрой и проследовал за первым помощником капитана к трапу, ведущему в недра корабля.

– Когда-нибудь бывали на шхуне, сэр? – спросил он.

– Нет, не был, но всегда об этом мечтал, – сказал я ему.

– Если вы здесь, кому-то было угодно, чтоб мечта сбылась. Тут у нас полурубка.

Вспомните, мой мореходный опыт до этого момента ограничивался рыбацким яликом и креветочным траулером. Не в обиду будет сказано, но старенькая «Карибская душа» капитана Кирка – далеко не самый опрятный корабль в океане. А вот «Лукреция», похоже, да.

Внутри полурубки было идеально чисто. С обеих сторон прохода разместились шконки, на блестящих медных крючках в углу аккуратно висела одежда для защиты от непогоды, бинокли и прожектора. Я хотел остановиться и все рассмотреть, но Соломон, судя по всему, торопился. А значит, и я тоже. В штурманской рубке на столе среди карандашей, указок, циркулей и других инструментов лежала развернутая карта Тулума. Полки вдоль стен были до отказа забиты книгами по навигации. У противоположной стены расположился огромный радар и несколько хитроумных радиоустройств.

– Вот, пришли, – объявил Соломон. – Гостевая каюта. В шкафу разные палубные туфли, шорты и рубашки. Да, вот еще. На столе фотоаппарат. В вашем распоряжении, если хотите поснимать.

С этими словами он вышел из каюты.

Оставшись в одиночестве, я вдруг понял, что был бы счастлив навсегда поселиться в этих четырех стенах, присоединиться к команде и отправиться в кругосветное плавание. Каюта пахла полированным деревом; стены были увешаны черно-белыми снимками «Лукреции» в дюжине различных экзотических портов. В середине висел масляный портрет красивой женщины, идущей по пляжу в длинном голубом платье прошлого столетия.

Шконки были застелены синими покрывалами с вышитыми белыми якорями. Подобранные в тон наволочки усеяны звездами. Над каждой кроватью висел небольшой фонарь, а в углу даже примостился маленький камин. Я мог бы здесь жить.

Я открыл дверь шкафа, и мне в лицо пахнул свежий аромат кедра. Порывшись, я нашел одежду нужного размера, и в долю секунды превратился из пляжного лодыря в члена экипажа. Я убрал фотоаппарат в карман, натянул парусиновые туфли, достал из водонепроницаемого мешка свою счастливую раковину и положил ее на книжную полку.

– Миста Марс! – услышал я крик Соломона.

– Спасибо тебе, Джонни Красная Пыль, – прошептал я ракушке, потер ее на удачу и бросился из каюты в полурубку, а оттуда вверх по трапу, где меня ждал Соломон.

– Куда идти? – спросил я.

– Наверх, – ответил он.

– Куда наверх, мистер Соломон?

Соломон рассмеялся.

– Во-первых, миста Марс, можете отбросить этого «миста». Лестно, только я просто Соломон.

Он держал в руках толстый брезентовый ремень, а к ремню был прикреплен здоровый крюк. Соломон повел меня вниз по ступеням.

– Наденьте это, миста Марс. Капитан поведет вас наверх.

– Куда наверх? – снова спросил я.

Соломон улыбнулся и указал на верхушку мачты, где на ветру развевался длинный треугольный вымпел.

– Туда, – сказал он.

Я поблагодарил бога за свой опыт древолазания на базе «Потерянные мальчишки» – но дерево-то не двигалось! Казалось, я ни за что не поспею за древней старухой, карабкающейся вверх по выбленкам. Если верить тому, что я читал о старых шхунах, на верхушке грот-мачты нас должна была ждать марсовая площадка. Данные мне инструкции оказались просты до невозможности: держись крепко и никогда не ставь обе ноги на один линь. Если боишься высоты, не смотри вниз.

Я несколько раз останавливался, чтобы взглянуть вниз на судно, но Клеопатра немедленно приказывала мне лезть дальше.

Едва попадаешь на такелаж, судно кажется отдельным миром. Клеопатра сказала мне, что вся ее команда, даже кок и посудомойка, умеют ставить паруса, управлять судном и лазить по такелажу. Одним это нравится, другие терпеть это не могут, но в море это жизненная необходимость.

– Похоже, ты в этой паутине как дома, – крикнула мне вниз Клеопатра.

– Так оно и есть, капитан. Так оно и есть.

Только оказавшись на самой верхотуре, в безопасности «вороньего гнезда», я понял, почему мы так спешим: нижний край солнца выскользнул из-за облака, и через несколько минут оранжевый шар света начал растворяться в руинах майя на утесе.

– Будто в другом мире, правда? – сказала Клеопатра.

– Так всегда.

В ту ночь изумрудной вспышки[72] не было. Хотя кому она нужна, если есть такой наблюдательный пункт и можешь следить за тем, как день превращается в ночь. Судно плавно покачивалось на волнах за рифом. На востоке начали появляться первые звезды.

– Так над чем работал здесь Дестин? – спросила Клеопатра.

Я указал на Эль-Кастильо.

– Видите вон те окна на вершине башни?

– Вижу, – сказала Клеопатра.

– Майя называли их окнами в мир. Согласно теории Дестина, майя использовали некую световую систему, чтобы проводить свои корабли через прибрежные рифы. Это позволило им выйти в море и странствовать по всему миру, а не барахтаться в прибрежных водах. Кроме того, он считал, что это может доказать тот факт, что древние мореплаватели майя преодолевали куда большие расстояния, чем можно себе вообразить.

– Например, до Египта, – мечтательно протянула Клеопатра. – Остров Фарос.

– Где это? – спросил я.

– Остров Фарос располагался в устье Нила близ Александрии. Легенда гласит, что местные жрецы зажигали сигнальные огни в 600-футовой башне – их было видно с моря за тридцать миль. Пятнадцать сотен лет костер, дымящийся днем и пылающий ночью, направлял корабли со всего мира. – Она замолчала и взглянула на башню. – Может быть, даже отсюда.

– Я не слишком в этом разбираюсь, но история мне нравится.

– И мне. Ну, так и что же вы, детективы, разузнали про окна в мир? – спросила Клеопатра.

– Просто поразительно. Фонари в окнах башни образуют на поверхности воды дорожки. Яркое пятно света в том месте, где дорожки пересекаются, указывает безопасный путь. Тот, который сотворила мать-природа, а не рукотворный канал, по которому плыли вы. Фокус – в знании того, как расставить фонари. Это вроде кубика Рубика. Доктор Уокер считал, что этот секрет представлял большую ценность, а потому был известен только избранным жрецам.

– …и штурманам, с которыми они этим секретом поделились.

– Ага, – согласился я. – Больше никто не знал, свет в каких окнах проводит через канал. Неверный свет в неверном окне – и тебе крышка.

– Полагаю, теперь ты тоже владеешь этой древней информацией? – спросила Клеопатра.

– Я и Икс-Ней.

– Кто такой Икс-Ней?

– Он шаман и рыболовный гид. Мы работаем вместе. А еще он мой лучший друг.

– И ты плавал по этому каналу?

– Да. Это была наша работа: мы следовали за лучом света и проверяли глубину.

– Значит, ты можешь проплыть по этому каналу даже ночью?

– Доктор Уокер полагал, что система работала на восходе, и в расчетах задействованы положение солнца и маленький храм вон там, на северном берегу. Но мы проплыли по каналу с одним только светом. Похоже, все работает, – сказал я гордо.

Клеопатра отцепила карабин и вылезла из «вороньего гнезда» на такелаж.

– Мне бы тоже хотелось это сделать, – сказала она.

– Сделать что?

– Проплыть по каналу, – невозмутимо пояснила она. – Мы вошли через тупой, старый, размеченный, выкопанный канал, где пройдет любой одноглазый пьяный капитан креветочного траулера. Думаю, мы должны сделать это, как в старые добрые времена. Соскочить с крючка и довериться богу и опытному местному лоцману. – Она ткнула меня в грудь костлявым пальцем. – Это я о вас, мистер Марс.

Я чуть не свалился с такелажа от смеха. Я был уверен, что она шутит. Кроме того, я думал о последствиях: как знать, чем закончится попытка разбудить посреди ночи вооруженного до зубов Гектора от его текиловых снов.

– А мне бы хотелось поймать двадцатифунтовую альбулу на леску для окуня, но это невозможно.

– Разве? – возразила Клеопатра. – Что ж, поскольку ты владеешь тайной древних, Талли Марс, давай заключим небольшое пари. Ты мне утроишь световое шоу на рассвете, а я прокачу тебя на своей шхуне.

Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел сообразить, что говорю:

– Мой джип застрял в грязи в тридцати милях отсюда, и буду рад, если вы подбросите меня домой.

Несколько секунд Клеопатра молчала, а затем рассмеялась.

– А ты смелый, сынок, – сказала она. – По рукам.

– Когда вы хотите отплыть? – спросил я.

– Сначала ужин, потом шоу.

17. Танец жизни и смерти

Давайте взглянем правде в глаза: такие люди, как Клеопатра Хайборн, встречаются не каждый день. Я был так взволнован невероятной возможностью лечь спать в гостевой каюте и вернуться в Пунта-Маргариту на этой шхуне, что не мог думать о еде. Я принял душ, побрился и сменил одежду (Соломон сказал, что без этого никак, если ужинаешь с капитаном).

Пока я не спустился в столовую, я искрение полагал, что в синих бермудах и белой тенниске выгляжу элегантно. Соломон встретил меня с улыбкой. На нем были светлые брюки и… галстук, как и на мужской половине ученой парочки, которую Соломон представил мне как «других гостей». Супруги Эстрелла занимались историей инков в Коста-Рике. Они поженились совсем недавно и плыли с Клеопатрой до карибского побережья Панамы. Там они собирались сойти на берег и вернуться в Сан-Хосе.

Соломон намекнул мне, что на борту «Лукреции» за ужином никто не скучает. В стиле капитана Хайборн было всегда иметь при себе коллекцию «молодых ростков». По словам первого помощника, текущая миссия Клеопатры обеспечивала на борту непрерывный поток ученых, студентов и чудаков. Нетрудно сообразить, в какую категорию попадал я.

Я спросил экспертов по инкам, занимаются ли они серфингом, и начал рассказывать о том, какие в их стране первоклассные прибойные волны, – но они как-то странно на меня посмотрели. С таким же успехом я мог бы рассуждать о бунгало на луне.

Рядом со мной нарисовался официант с блюдом моркови. Я отпрянул, словно он подсовывал мне гадюку.

– Полезно для старого зрения, мистер Марс, – сказала Клеопатра, входя в каюту в цветастом муму.[73] За ухом торчал цветок гибискуса, а седые волосы были собраны в лучок на макушке. – Я слышала, что даже смертники в самых грязных и вонючих темницах всегда переодевались к ужину. Говорят, это не дает им сойти с ума и помогает оставаться людьми. Присаживайтесь, прошу вас.

Я с удивлением отметил, как сильно она сейчас отличается от того морского волка, с которым я только что лазил по такелажу. Я никак не мог поверить, что ей больше ста лет.

– Вы познакомились с другими гостями, мистер Марс? – спросила Клеопатра.

– Да.

– Садитесь рядом со мной. Нам надо многое обсудить сегодня вечером.

Я опустился на стул и под ее пристальным взглядом нервно пододвинулся к столу. Соломон уселся на другом конце и ободряюще подмигнул мне.

– Должна сказать, вы выглядите превосходно, мистер Марс.

– Спасибо, мэм, – ответил я, разворачивая большую льняную салфетку и кладя ее на колени.

В обычный вечер я в один миг бы проглотил блюдо авокадо и свежих пальмовых сердцевин, которое поставил передо мной шеф-повар, но в последние дни все встало с ног на голову. Я медленно жевал и думал думу. Я ломал голову над тем, как справиться с Гектором – сторожем и по совместительству фанатом Хендрикса. Я понятия не имел, как я поплыву по каналу один, без Икс-Нея и доктора Уокера. Конечно, я помнил основные моменты, но тогда в башне был доктор Уокер, а не Гектор. Удастся ли мне удержать судно на глубокой воде? Поставит ли Гектор свет в верных окнах? Получил ли Баки мое сообщение о джипе? Я перестал жевать и проглотил. Хорошо пошло. Я сделал глоток чилийского вина. Это был не «Ля Таш» Сэмми Рэя, но тоже ничего. На мгновение все вопросы отпали. Я сделал еще один глоток и настроился на музыку.

Как и все остальное на «Лукреции», мелодия и голос были старые, но элегантные. Это было то же танго, что я слышал, когда мы подплывали к шхуне. Музыка лилась из старинного проигрывателя на карданном подвесе, благодаря которому игла не скакала вместе с кораблем.

– Кто эро поет? – спросил я Клеопатру.

– Это, мой юный друг, Карлос Гардель, певчая птица Аргентины.[74] – В ее голосе слышалось благоговение.

– Моя мама тоже любила танго, – сказал я.

– И вы никогда не слышали о Гарделе?

– Я всегда считал танго маминой музыкой, а значит, слушать это я не очень-то хотел. Кроме того, в Вайоминге большого спроса на танго не было, – признался я.

Музыка задала настроение вечеру, а вино помогло забыть о делах. Мысли о Гекторе уступили место голосу Карлоса Гарделя и истории, которую поведала нам Клеопатра.

– В первый раз я увидела Карлоса Гарделя, когда мне исполнилось тридцать. Я везла партию поло-пони богатому ранчеро близ Буэнос-Айреса. Что это был тогда за город! В подарок на день рождения мой агент отвел меня на Гарделя в «Театро Колон». Записи – это, конечно, хорошо, но они не сравнятся с живым исполнением настоящего артиста. Накал, страсть в голосе, чудесные пальцы гитариста, зал, подпевающий каждой песне. Можете мне не верить, но этот вечер привел к длительному и серьезному визиту в исповедальню. Тогда я все еще верила во всю эту догматическую хрень. Думаю, тот концерт стал началом моего дезертирства из католицизма к танго.

– Танго… Что это? Танец, музыка или и то и другое? – спросила профессорша.

– Это жизнь и смерть, разыгранные в нескольких куплетах, и цепляющий припев. – В ее голосе зазвучала грусть.

– Как называется песня? – спросил я.

– «Тото у obligo», – не задумываясь, ответила Клеопатра. – Это была последняя песня, которую спел Гардель. Он погиб в авиакатастрофе.

– Когда это случилось?

– О боже, еще до твоего рождения, сынок. Он давал свой последний концерт в колумбийском городе Медельине. Его последнее шоу закончилось вскоре после полуночи, а утром его самолет разбился. Наверное, это была самая длинная и самая печальная похоронная процессия в истории. Его тело доставили из Колумбии в Нью-Йорк на океанском лайнере, а оттуда – в Аргентину. Я прилетела в Буэнос-Айрес на старом клипере «Пан Америкэн». Но в тот раз я не наслаждалась полетом. Это было грустное время, знаете ли: Гардель умер, начиналась война. Но музыка продолжает жить в сердцах его поклонников. Каждый день на кладбище Чакарита в Буэнос-Айресе они поют его песни и вкладывают зажженную сигарету в руку статуи перед его могилой.

– Похоже на «Грейсленд», – сказал я.

– Лучше, – ответила Клеопатра. – То есть я не имею ничего против Элвиса. Мне нравились все его ранние работы – пока эти чертовы корпоративные сволочи в Америке не решили его осадить и отправить черт знает куда. Но Гардель… в общем, в Аргентине есть одна пословица о Гарделе – «Cada dia canta mejor».

– День ото дня он поет все лучше и лучше, – перевел я.

Клеопатра указала своим бокалом на «Виктролу»,[75] и я присоединился к ней в молчаливом тосте за этот голос из прошлого.

– Exactamente![76]

Ужин на борту «Лукреции» совмещался с курсом удивительных лекций. Клеопатра оказалась профессором жизни. То количество знаний, которым она с нами поделилась, было просто невероятно. Теперь я знал, как правильно называются мачты и такелаж шхуны: я прикасался к ним, и морские термины навсегда отпечатывались в моей голове. От археологов с Коста-Рики я узнал, что еще в расцвет цивилизации инков верховный инка питался свежей рыбой, которую ему каждый день доставляли с моря во дворец в Куско. А ведь тогда не было никаких фургонов службы доставки. Они объяснили, что вдоль дороги от океана до дворца в две сотни миль – от уровня моря до трех тысяч метров – расставляли бегунов. А еще в тот вечер я услышал музыку Гарделя, которую теперь смогу узнать так же легко, как Вэна Моррисона.[77]

Что ж, судя по началу можно было предположить, что разговор сведется к теории мироздания и философии, но Клеопатра выбрала неожиданное направление – и мы заговорили о кубинском бейсболе.

– Вы знали, что когда Фидель Кастро вышел из Сьерра-Маэстры, направляясь в Гавану на смертельную схватку с врагами, он остановился в бакалее в маленьком городке Гуиза? И что сделал он это исключительно для того, чтобы поговорить с местными болельщиками о первенстве по бейсболу в Милуоки?

– Нет, – ответили в унисон изумленные ученые.

Сказать, что Клеопатра Хайборн была любительницей бейсбола – это ничего не сказать. Она была так же бесстыдна в своей страсти к бейсболу, как проповедник, продающий за деньги молитвы по телевидению. К тому же равно одержима – особенно когда дело доходило до обращения «неверных» в бейсбол, в который играют кубинцы, в частности, молодой питчер по имени Эль Коэте. Ракета.

Остаток ужина прошел за обсуждением карьеры Эль Коэте с момента его рождения и до появления на Олимпийских играх. Он участвовал в них, несмотря на смерть отца. Ему он посвятил несколько великолепных подач, которые принесли его команде золотую медаль. Чтобы оживить свое повествование, Клеопатра указала на фотографию в рамке. На ней была запечатлена она сама рядом с очень высоким красивым молодым человеком в бейсбольной форме. На его груди красовалась выцветшая красная надпись «ИНДУСТРИАЛЕС». Они стояли на основной базе на стадионе в Гаване.

– Думаю, бейсбол просто у меня в крови – я ведь на самом деле кубинка, – объяснила Клеопатра семейству Эстрелла. – Бейсбол попал на Кубу из Америки незадолго до американской Гражданской войны и быстро стал символом настоящих кубинцев. Испанские правители, сошедшие на наш берег вслед за конкистадорами и основавшие колонию, презирали эту игру. Они называли ее повстанческой игрой. – Она смолкла, потом продолжила: – Кроме того, бейсбол ведь пришел из Соединенных Штатов, это было современно, прогрессивно. Играть в него – значило осуждать испанские традиции, которые представляли бои быков. В итоге бейсбол стал излюбленным видом спорта испанских креолов, но если сначала он был лишь способом проведения досуга для среднего и высшего классов, то скоро им увлекались уже все слои общества по всему острову. Так осталось и до сих пор, несмотря на бесконечные завоевания, ураганы и революции.

Ученые насытились бренди и бейсболом до отвала и не стали дожидаться кофейного иннинга. Они встали из-за стола и вежливо извинились, прикрывшись безупречным алиби – якобы им надо просмотреть кое-какой материал для своих исследований.

А я остался. Я никуда не спешил. Я ковырял ложкой кокосовый шербет и налегал на кофе. Мой шанс выиграть путешествие домой начнется в три часа утра, и я решил играть всю ночь.

Несколько дневальных в белых куртках начали убирать со стола, и Клеопатра отвела меня в полурубку. Я присел на кушетку. Повертев ручки одного из больших радиоприемников, она остановилась на сальсе и плюхнулась на койку напротив меня.

– Хорошо ловит сегодня, – сказала Клеопатра, положив ноги на подушку. – Должно быть, радиостанция с Соснового острова.[78] Хочешь сигару?

– Нет, спасибо, – ответил я.

– Кубинские, – пояснила она с улыбкой.

– Почему-то курение – один из тех немногих пороков, которых мне удалось избежать в юности. Бог знает, как это вышло.

– Мне повезло меньше, – вздохнула Клеопатра, закуривая толстую сигару в форме небольшой торпедки. Она высунула снаряд в иллюминатор полурубки, и легкий бриз тут же подхватил густой дым.

– Штурман Талли. В этом есть что-то древнее и очень надежное, ты так не думаешь?

– Ну, на самом деле никакой я не штурман, но хотел бы им стать.

– Это можно устроить, – сказала она, и на моем лице отразился вопрос. Клеопатра взглянула на часы. – Итак, у нас есть восемь минут – потом начнется бейсбол. Хочешь услышать краткую версию истории о том, почему стооднолетняя старуха помешалась на бейсболисте из коммунистической страны, который ей во внуки годится?

– Этот вопрос уже приходил мне в голову.

Клеопатра затянулась и выпустила кольцо дыма.

– Если нам повезет, мы всю жизнь можем цепляться за кусочек своего детства. Мягкое прикосновение любимого одеяла или плюшевого медвежонка; мордочка первого щенка; музыка у лотка с мороженым. Если нам повезет, эти воспоминания не дадут нам слишком быстро состариться. Шоколад – его бы я тоже добавила к своему списку. Его дед был величайшей любовью всей моей жизни.

Его звали Луис Вилья, и он был первым бейсменом «Балтиморских Иволг», который играл обеими руками. У всех кубинских игроков есть прозвища. Прозвище Луиса было Мантекилья – сливочное масло. Поклонники были уверены, что замах его гладок, как масло. Он родился в крошечной рыбацкой деревушке Шоколад близ самой восточной точки Кубы.

Деревня раскинулась посреди леса деревьев какао, окруженного горами Баракоа, – отсюда и название. Даже сегодня в Шоколад не ведет ни одна дорога. Добраться до нее можно только на лодке. Ветры судьбы занесли меня туда по пути из ямайского Порт-Антонио. Мы шли в Тампу с трюмом, полным кофе «Синяя гора». У Кабо-Бабо мы попали в жуткий шторм, и нам потребовалось почти два дня, чтобы обогнуть Кубу с востока. Когда шторм стих, мы заметили слева по носу маленькую рыбацкую лодку. Мачту у нее сдуло, и беспомощное суденышко едва держалось на плаву. На борту оказался очень трудолюбивый молодой рыбак. Он пригоршнями вычерпывал воду из лодки. Увидев нас, спрыгнул в воду и поплыл к спасательному кругу, который мы ему бросили.

Мы втащили его на борт и отогрели. Ему было не больше двенадцати. Он сказал, что отправился рыбачить один и подцепил на крючок гигантского тунца. Он-то и утащил его от берегов родной деревни Шоколад в открытое море. Мы решили отвезти его домой.

Когда мы встали на якорь в гавани деревни, над «Лукрецией» появилась двойная радуга.

В ту ночь жители деревни устроили грандиозное торжество, а на следующее утро, когда мы стали готовиться к отплытию во Флориду, я вышла из каюты и не поверила глазам. Туманные горы, покрытые зелеными джунглями, а на их фоне – шаткий городской причал, раскрашенный во все цвета радуги.

Похоже, прощаться с нами высыпала вся деревня. Одинокая рыбацкая лодка отделилась от берега и направилась к нам. У румпеля стоял очень высокий, красивый мужчина. Поравнявшись со шхуной, он обратился ко мне на безупречном английском. Сказал, что мальчик, которого мы спасли, – его младший брат, и протянул мне небольшую шкатулку. Внутри лежал серебряный крест, украшенный крошечными изумрудами. Мужчина сказал мне, что, по легенде, распятие везли на одном из кораблей Колумба. И теперь жители деревни хотят подарить его мне в благодарность за спасение его маленького брата.

Клеопатра указала на трап между полурубкой и нижней палубой, где на стене висел крест, очень похожий на тот, который она только что описала.

– Это он? – спросил я. – Настоящий?

– Я не проверяла. Поверила мужчине на слово. Он сказал мне, что его зовут Луис Вилья. Он родился в Шоколаде, но большую часть года жил в Балтиморе, где играл в профессиональный бейсбол за команду «Иволг». Он сказал, что если я когда-нибудь окажусь летом в заливе Чесапик, он будет счастлив сводить меня на игру и поесть вареных крабов. Это было в ноябре. В мае следующего года я повезла в Балтимор партию ананасов. Я нашла Луиса Вилью, получила свой крабовый ужин и сходила на бейсбол. С тех пор я и подсела.

Клеопатра снова сверилась с часами и налила нам по капле бренди из хрустального графина.

– Здесь я умолкаю.

– Но у нас есть еще три минуты до начала игры, – запротестовал я.

– Утром тебя ждет кое-какая работенка, ты не забыл?

– Нет, капитан, и верьте, я собираюсь выиграть пари. Но Эль Коэте-то тут причем?

– Мы с Луисом полюбили друг друга. Он просил меня выйти за него замуж и сойти на берег бесчисленное количество раз, но я боялась. Чего – сама не знаю. В итоге Луис женился на домашней девушке. Они переехали во Флориду, чтобы жить поближе к ее родственникам. У них родился сын. А через год Луис погиб в автомобильной катастрофе. Жена отвезла его тело на Кубу, похоронила в деревне Шоколад и осталась там навсегда. Я так и не встретила человека, который мог бы сравниться с Мантекильей. Я перестала искать и просто поплыла дальше.

Все годы диктатуры Батисты, революций, ураганов, русских ракет и эмбарго радужный причал по-прежнему сиял в лучах солнца, а сыновья и внуки Луиса Вильи все так же играли в бейсбол. Я старалась не терять связь с этой семьей. Почти каждое свое плавание я придумывала предлоги, чтобы остановиться на Кубе и посмотреть, как два поколения семьи Вилья играют в бейсбол. Эль Коэте – в некотором смысле мой внук.

Клеопатра замолчала, взглянула в иллюминатор на восходящую луну, затем протянула руку и переключила радиостанцию.

– Ну, сынок, тебе пора спать. Спокойной ночи.

– Как спокойной ночи? – не понял я.

– Да. Я буду слушать игру, а ты пойдешь спать. Помнится, у нас пари. Оно ведь так важно для тебя, да и кроме того, не хотела тебе говорить, но я и сама надеюсь, что у тебя все получится.

Я подчинился приказу капитана и удалился в гостевую каюту. Кровать была застелена. Фонари изливали мягкий янтарный свет.

Я разделся и скользнул под простыни. Интересно, смогу я заснуть? Я снова посмеялся про себя над мыслью о том, где я сейчас нахожусь и как сюда попал. Да, это куда круче, чем спать на пляже.

Рост шесть футов шесть дюймов, вес 220 фунтов. Словно пеликан на насесте, Эль Коэте устроился на вершине импровизированной песчаной насыпи на пляже. Из-под его бейсболки струились ленты пота, но он вовсе не нервничал – просто жарко.

Он положил блестящий бейсбольный мяч в потертую кожаную перчатку, сошел с круга питчера и взглянул на ранчеро в униформе джунглей на третьей и второй базах. Казалось, его вовсе не беспокоил тот факт, что на каждой позиции, за исключением кетчера, стояли босоногие дети индейцев в одних лишь набедренных повязках.

Икс-Ней в рыбацких шортах и с пистолетом на боку принимал. Обычно болтливые деревенские рыбаки в напряженной тишине следили за игрой из своих лодок и с пляжа.

Почти обнаженный инфилдер смеялся и поддразнивал игроков в дагауте противника, ожидая следующего бэттера. Вышел Че Гевара в хаки и привычном берете. Позади него в судейской будке стоял молодой человек в рваной форме морского офицера.

– Играйте в бейсбол и помните о «Мэне»,[79] – гаркнул он.

Че Гевара занял место бэттера. Эль Коэте подал шикарный подкрученный мяч, который Че запустил в воду. Воцарилась мертвая тишина.

И вот следующая подача. Слайдер по внутреннему углу базы. Че так и не увидел летящего мяча. Тот ударился о рукоятку его биты и разнес ее в щепки. Чес напыщенным видом подошел к берегу и направился к концу причала. Маленькая акула-молот выпрыгнула из воды. Че схватил рыбу за хвост и вернулся на свое место. Он взглянул на питчера и сплюнул.

– Давай же, давай же, – приговаривал он, дразня Эль Коэте.

– Ты не можешь бить по мячу акулой^1. – заорал Эль Коэте на партизана.

– Ты не можешь провести революцию и запускать фастбол мимо меня! – прокричал Че в ответ.

Деревенские жители ответили громкими аплодисментами, свистом и криками.

Эль Коэте ответил фастболом на угол, и Че снова размахнулся слишком поздно.

– Третий страйк! – выкрикнул судья.

Че зашвырнул акулу назад в море, взял с ближайшей скамейки пулемет и направился в горы.

– У меня есть дела поважнее, чем играть в эту глупую империалистическую капиталистическую сраную игру, – сплюнул он и исчез в джунглях под свист толпы.

Стоя на насыпи питчера, Эль Коэте неотрывно смотрел на длинную лодку. Она отделилась от трех кораблей и теперь шла к берегу. Гребцы подогнали лодку к причалу и один за другим выбрались на берег. На них были железные шлемы испанских конкистадоров XV века. Правда, никаких шароваров и красных чулок. На испанцах была бейсбольная форма в тонкую полоску. На груди красовалась надпись «Санта-Мария». Вместо мечей, мушкетов, пик и копий они несли в руках деревянные биты.

Они браво маршировали по причалу. Подошли к инфилду, старший сделал шаг вперед.

– Я – Христофор Колумб, Адмирал Океанов, слуга Фердинанда и Изабеллы, короля и королевы Испании. Мы пришли поиграть в бейсбол.

– Бейсбол – не испанская игра! – заорал с базы Икс-Ней. – Вы убиваете быков ради забавы! Бейсбол – повстанческая игра!

Толпа одобрительно заревела.

– Это мы еще посмотрим, – бросил Колумб.

Неожиданно появился священник и вручил Колумбу деревянную биту в два раза больше тех, что были у его команды. Колумб припал на колено, опустив голову, склонился над гигантской битой с надписью «Луисвилльская дубина», перекрестился и прошептал молитву. Поднявшись, он направился к основной базе.

– Играем! – крикнул судья.

– Извините меня, падре, – сказал Колумб, проходя мимо священника, – но Адмирал Океанов на базе. Давай-ка посмотрим, что у вас, serpenteria.[80]

– Мы будем играть с тобой за нашу страну! – заорал Эль Коэте со своей насыпи.

Колумб несколько раз ударил здоровенной битой о землю, сделал пару пробных замахов, сплюнул и сказал:

– Идет.

– Vayamos,[81] Эль Коэте! – заголосил весь малолетний инфилд в унисон.

– Эль Кр-э-те! – вторили рыбаки и остальная толпа с берега.

Рыба начала выпрыгивать из моря, неслышно скандируя ртом.

Эль Коэте готовился к броску. Он плотно натянул бейсболку на свой чисто выбритый череп, сделал гигантский вдох и начал выполнять виндап. Его тело свернулось в катапульту, способную запустить мяч со скоростью более ста миль в час в направлении Адмирала Океанов. Подняв ногу к небу и вытянув длинную левую руку за спиной, он бросил последний взгляд на Колумба. Тот стоял на базе в полной готовности.

Спектакль удался: никто из участников игры не рассчитывал, что мяч полетит так медленно. Эль Коэте смотрел на адмирала. Тот старательно искал мяч, который никак не прилетал. Колумб принял стойку, сделал мощный замах, но махнул гигантской битой прежде, чем мяч добрался до базы.

Толпа обезумела.

– Я мог бы приказать инквизиторам сжечь тебя на костре! – закричал Колумб Эль Крэте.

– А в какой лиге они играют? – заорал в ответ Эль Коэте, готовясь к следующему броску.

– Второй страйк, – крикнул судья.

– Аутсайд, – запротестовал Колумб.

– Может быть, – согласился судья.

Бейсболисту известна только одна единица времени. Обычные часы здесь не применимы. Время для бейсболиста исчисляется ни днями, ни минутами или секундами. Оно измеряется иннингами, мячами и страйками. Колумб мог думать, что сейчас 1492 год, но для Эль Крэте шла вторая половина девятого иннинга, ранчеры на второй и третьей, два аута, ни одной подачи мимо страйк-зоны и два страйка.

Сидящие на берегу и в лодках начали скандировать знакомую четырехсложную фразу, звеневшую на стадионах по всему острову последние двенадцать лет:

– Эль-ко-э-те! Эль-ко-э-те!

Вилья начал выполнять виндап. Мяч прорезал в небе дыру и ринулся к базе, оставляя за собой след, словно комета.

Колумб крепко сжимал гигантскую биту и начал отсчет: «Раз, два…»

– Три! – объявил голос в моем ухе.

– Подождите! Игра еще не закончилась. Они ведь играют за независимость Кубы от Испании и… – пробормотал я.

– Миста Марс, сейчас три утра, вы на «Лукреции». Пора к охраннику, осветить канал. У вас плохой сон.

Я узнал голос Соломона. Постепенно мои глаза привыкли к мраку каюты.

– Нет, Соломон, это был хороший сон. Но игра не закончилась.

– Она всегда не заканчивается, – сказал Соломон. – За работу!

18. Прыгни – и сеть натянется

Стряхнув остатки сна, я оделся и через минуту уже был готов. Положил свою счастливую раковину в карман и вышел из каюты. Соломон уже приготовил шлюпку, и мы в полной тишине отправились на берег.

Вчерашний ветер утих, ночное небо стало кристально чистым, в воде отражались звезды.

Я чувствовал себя так, словно мы замышляли предрассветное нападение на ничего не подозревающего врага. В некотором смысле так оно и было. Наша миссия заключалась в том, чтобы высадиться на берег, захватить врасплох спящую армию из одного человека, втереть ему очки и заставить сделать то, чего он никоим образом делать не должен.

Несмотря на крепкий бодрящий кофе в моем желудке, я все еще думал о своем сне и неизвестном исходе игры. Клеопатра казалась довольной и тихонько напевала себе под нос. Теперь-то я знал, что это была за мелодия – Карлос Гардель. Соломон вывел шлюпку на мелководье, мы выгрузились и полезли на утес.

Я и вправду ожидал увидеть, как Колумб и Эль Коэте заканчивают игру. Но когда мы поднялись на вершину, нашему взору предстали лишь тенистые, безлюдные руины Тулума. У линии прибоя в шлюпке стоял Соломон, и я знаком дал ему понять, что у нас все в порядке – пока в порядке. По дороге в сторожку Клеопатра нарушила утреннюю тишину, и я услышал подробный репортаж об игре: «Индустриалес» выиграли у своих ненавистных соперников из Сантьяго – 9–0. Эль Коэте подал три «сухих» мяча. Я рассказал ей о своем сне.

– О, этот сон снится мне все время, – заметила она.

– И кто выиграет? – спросил я.

– Если не ошибаюсь, я об этом узнала, когда мне стукнуло девяносто три.

– Отлично.

В зарослях мангровых деревьев и пальм висел утренний туман. Мы шарили лучами фонариков по руинам и медленно, однако неуклонно приближались к сторожке у главных ворот.

Клеопатра шла позади. Интересно, думал я, чего мне будет стоить выиграть это пари. Мне потребуются деньги, а их у меня нет.

Вчерашний день уже казался древней историей. Я нырнул в океан, чтобы смыть с себя грязь, напрочь позабыв о деньгах в кармане, на которые собирался кутнуть в городе. Только переодевшись в гостевой каюте на борту «Лукреции», я обнаружил пропажу мокрой пачки двадцатидолларовых банкнот. Я перерыл свою грязную одежду и рыбацкий мешок в поисках пяти сотен баксов – они пригодились бы мне, очутись я в Канкуне. Наверное, пока я мирно похрапывал, смешав дурь с пивом, какой-то пляжный оборванец положил на меня глаз и сорвал джек-пот. У меня осталось только пятьдесят долларов, которые я всегда ношу в бумажнике. Маловато, конечно. Ради такой мелочи Гектор вряд ли согласится начать свой день до рассвета. Надо придумать что-то еще.

Разумеется, в банке у Клеопатры денег было побольше, чем у меня, но мы поспорили, что канал-то освещу я, а ее на мякине не проведешь. Кроме того, я вовсе не хотел сесть в лужу из-за каких-то там формальностей и продуть свое возвращение домой на «Лукреции». Поэтому я решил сделать все один и не стал делиться с ней своими опасениями.

Сторожка появилась в луче фонаря в сотне метров впереди. Я понятия не имел, что предложить Гектору. Я мог остановиться, объяснить ситуацию Клеопатре и попросить совета – или продолжать себе идти к сторожке с деловым видом. Авось что-нибудь придет в голову. Клеопатра молчала. Все ясно, это моя игра. Я пробормотал молитву богам озарения и приблизился к хижине.

Я был всего в двадцати ярдах от входа, когда боги услышали мои молитвы и я получил ответ на свой вопрос. Он пришел из динамиков в хижине Гектора, а доставил его моим благодарным ушам сам Король.

«Вива Лас-Вегас!»[82] – пел Элвис. Лас-Вегас! Вот ответ. Страсть Гектора ко всему, что имело отношение к Вегасу: игровым автоматам с миллионными выигрышами, огромным бельгийским вафлям, стриптизу и бьющим фонтанам – вот та морковка, которой я буду размахивать перед кроликом. Я предложу осуществить его мечту. Да здравствует Лас-Вегас. А о том, как это оплатить, я подумаю позже.

Дверь открылась, и я увидел Гектора. Он походил скорее на пленника, чем на охранника. Вырубив Элвиса, он держал в руке карабин. Судя по его всклокоченному виду, он заснул в одежде, даже не выключив музыку, и наверняка принял на ночь пару стаканчиков сока голубой агавы. Кажется, он был не очень-то рад нас видеть.

Я уже собирался принести извинения и представить свою спутницу, как Клеопатра обратилась к Гектору по-испански. Атаку она начала с заградительного огня из комплиментов Элвису.

– Он еще на Хендриксе сдвинут, – прошептал я Клеопатре.

– Кто такой Хендрикс? – прошипела она в ответ.

Что бы там ни сказала она Гектору, но мрак на его лице сменился улыбкой. Я никогда не видел, чтобы этот человек так много смеялся. С того первого дня, когда он меня чуть не пристрелил, я неплохо продвинулся для гринго, но я никогда не видел ничего подобного: Клеопатра в действии.

Гектор жестом предложил нам сесть. Проходя мимо развешанных по стенам вырезок из журналов и огромного плаката с Джимми Хендриксом, поджигающим свою гитару, я ткнул пальцем.

– Это Хендрикс, – прошептал я Клеопатре.

– Зачем сжигать такую прекрасную гитару? – спросила она.

– Напомните мне, чтобы я рассказал вам об этом позже. Что сказал Гектор?

– Он говорит, что мы сбрендили, но хочет знать, что за это получит.

– Я знаю, – сказал я. – Я попытаюсь объяснить ему мой план. Если не выйдет, мне придется просить вас переводить.

– Кажется, это не нарушает условий пари. Я согласна, – заключила Клеопатра.

На своем самом лучшем испанском я медленно объяснил свой план Гектору. Когда я закончил, он сел на койку и погладил свой карабин. На мгновение он задумался, но потом губы его расплылись в широкой ухмылке.

– Лас-Вегас, melones grandes alli.[83] Это идти, но доллары тоже. Я думаю, два сотня на стриптиз.

Куда катится этот мир? Поначалу мне было стыдно. Я вспомнил о своем герое, Джоне Ллойде Стивенсе, человеке, вызволившем руины майя из-под камуфляжа джунглей, чтобы показать их миру. Что он подумал бы обо мне, узнай, что я сижу в Тулуме и торгуюсь с местным за стрип-бар? Правда, я думаю, мистеру Стивенсу лучше других было известно: для того чтобы справиться с заданием, надо делать то, что надо делать. Я почти договорился с Гектором – почти, но еще не совсем.

– Как насчет полтинника? – рискнул я и потянулся за одинокой купюрой в кармане.

– Не пятьдесят. Два сотня, – упрямо повторил Гектор. Я уже собирался сделать второе предложение, но до этого не дошло. Клеопатра вынула руку из кармана штормовки, и свет фонаря отразился от маленького золотого самородка. Она протянула его Гектору. Тот схватил его, осмотрел и спросил:

– Es oro?

– Si es oro.[84]

Он опустил его в карман рубашки, что-то сказал Клеопатре по-испански и пожал нам обоим руки. Затем встал, открыл дверь и жестом приказал нам следовать за ним.

– Он говорит, пятьдесят сейчас, две сотни на следующей неделе и золотой слиток, чтобы покрыть расходы, – прошептала мне Клеопатра. – Вовсе не плохая сделка, мистер Марс.

Через несколько секунд мы уже стояли перед лачугой позади караулки. Гектор вынес два гигантских факела на длинных шестах и галлон керосина, потом снова убежал внутрь и на сей раз вернулся с магнитофоном на шее. Идя за ним в башню, я чувствовал себя на миллион баксов. Я знал, что канал есть, а теперь у меня появилась возможность разыскать его в темноте.

– Ты ведь не имел представления, как все провернуть, пока не попал в сторожку, да?

– Все вышло так, как я и надеялся, – сказал я как настоящий политик.

– Это не ответ. Соломон сказал мне о том, что у тебя на пляже украли деньги.

Я улыбнулся. По дороге я смотрел на размытое зарево Млечного Пути в безоблачном небе и думал, что Джонни Красная Пыль, наверное, сидит там, у себя наверху, и здорово веселится.

– Я просто последовал совету, который мне дал старый шаман в Монтане.

– И какому же?

Я нащупал маленького деревянного геккона у себя на шее, потер его и сказал:

– Прыгни – и сеть натянется.

19. И ветер плачет: «Мэри…»

Вдохновленный предстоящим уик-эндом в Лас-Вегасе, Гектор прыгал по крутым ступеням башни, как троеборец. Я объяснил ему, как нужно расставить факелы.

Мы вернулись на «Лукрецию» и разбудили штурмана и третьего помощника. Вместе с нами они сели в шлюпку. Клеопатра оставила Гектору рацию, чтобы мы были на связи.

Клеопатра стояла рядом с Соломоном и поглядывала то на красное сияние компаса, то на освещенные окна башни. Соломон держал штурвал и точно следовал всем инструкциям капитана.

Молодой штурман в резиновой лодке прощупывал глубину невидимого канала под нами и выкрикивал цифры и время третьему помощнику, который записывал их в непромокаемом журнале.

Строго придерживаясь пути, который указывал нам маяк, мы на холостом ходу двинулись к рифу. В какой-то момент его надводная часть оказалась не больше чем в десяти футах от левого борта – мы ясно видели ее в луче прожектора. Но под нами по-прежнему было двадцать футов воды.

– Отметь это, – крикнула Клеопатра помощнику.

За десять минут мы проплыли по каналу, и шум волн, разбивавшихся о торчащие из воды верхушки кораллов, раздавался уже позади шлюпки. Мы прошли по каналу так же, как это делали майя.

– Сработало! Будь я проклята! Сработало! – пробормотала Клеопатра, глядя на окна башни, сияющие на фоне темного утреннего неба.

– Точно, – согласился Соломон.

– Мистер Соломон, давайте сделаем это еще раз.

– Зачем еще раз? – не понял я.

– Не беспокойся, сынок. Ты выиграл пари. Мы везем тебя домой, но прежде мы проплывем по каналу на «Лукреции».

– Срань господня! – Иначе я не мог ответить на заявление Клеопатры. Всю дорогу я надеялся найти канал, и когда это наконец свершилось, мне казалось логичным вернуться на «Лукрецию» и позавтракать. Потом мы не торопясь обогнем риф с юга и выйдем из нормального, размеченного канала, по которому шхуна приплыла на якорную стоянку. Мне даже в голову не приходило, что Клеопатра задумает вести «Лукрецию» по пути майя.

Мы подплыли к стоящей на якоре шхуне, но команда едва заметила нас. На палубе полным ходом шли приготовления к отплытию. Все это было для меня очень волнительным, но в то же время чуждым и жутковатым.

Переместить «Лукрецию» – 142-футовую шхуну с двумя мачтами более 100 футов высотой и 11 000 квадратных футов парусности – из одного места в другое – это что-то новенькое. С таким я еще не сталкивался. Я приготовился наблюдать со стороны, дабы не путаться под ногами.

Как только мы пришвартовались, Соломон и Клеопатра поднялись на борт, а к нам спустились двое матросов и прицепили тендер к шлюпбалкам, висевшим за кормой.

– Мистер Марс, – крикнула Клеопатра. – Ваше место наверху, у штурвала. Поторопитесь.

Я передал по рации, чтобы Гектор не гасил факелы, пока я не скажу, и перебрался из шлюпки к штурвалу «Лукреции».

Не успел я туда добраться, как на судне воцарилась непривычная тишина. Грот и фок были распущены и готовы к поднятию. Большая часть команды стояла рядом и держала фалы, которые с минуту на минуту поднимут эти гигантские куски парусины. Несколько человек суетились вокруг капитана, готовясь поднять якорь в ту же секунду, как от штурвала донесется приказ.

Высоко на такелаже раздавался скрип и стоны. Корабль оживал. Большой американский флаг, развевающийся на гафеле грот-мачты, показывал, что бриз по-прежнему дул с юго-востока и начинал крепчать. Узкая полоска розового неба подсвечивала пушистые серые облака на востоке.

– Мистер Марс, могу я отвезти вас домой? – спросила Клеопатра.

– Есть, капитан, – сказал я.

– Не одолжите мне на секундочку вашу рацию?

Она взяла у меня рацию, вызвала Гектора в башне и объяснила, что сейчас произойдет. Гектор взволнованно ответил, что готов.

– Мистер Соломон, пусть Роберто заберется на мачту и прихватит с собой очки ночного видения. Мы поднимем грот, кливер, фок и фок-стаксель – в этом порядке. Как только все будет готово, возьмем курс на риф и пройдем по каналу майя до рассвета.

– Есть, капитан, – ответил Соломон и зычным голосом повторил команду Клеопатры, прибавив: – Навались, лукречане!

Судно пробудилось. Якорь подняли, и шхуну развернули против ветра. Роберто быстро карабкался вверх по такелажу. Поставили паруса. Они заполонили собой небо и скрыли утренние звезды. Несколько секунд они вяло подрагивали на ветру, но стоило Клеопатре отдать приказ «лево руля», как они надулись и распрямились. Шкоты и брасы подтянуты, лебедки защелкнуты. То тут, то там раздавались непонятные мне слова. Те, для кого эти непонятные слова были приказами, мгновенно их выполняли. Я почувствовал, как смещается вес моего тела – судно мягко накренилось на левый борт, и пейзаж начал меняться. Мы двигались.

Небо посветлело, мы развернулись и пошли обратно на север. Только сейчас я понял, что имела в виду Клеопатра, когда приказала третьему помощнику поставить отметки. На волнах подпрыгивали три пары флуоресцентных буйков, отмечая полосу глубокой воды.

Заметив, как я вытаращился на буйки, Клеопатра улыбнулась и сказала:

– Просто для подстраховки, мистер Марс. Вдруг Гектор замечтается о старых добрых шестидесятых.

Под бдительным надзором капитана Соломон поставил корабль в двух сотнях ярдов от берега.

– Разверните по курсу ноль-шесть-пять, мистер Соломон.

Я крутанул штурвал, и шхуна мгновенно начала поворачивать. Как только мы взяли курс, скорость ветра почти сразу увеличилась на десять узлов.

Я теребил в руках раковину Листера и смотрел на Клеопатру. Все ее ощущения и инстинкты сосредоточились на шхуне. Она смотрела то на небо, то на море, то на свет в башне.

– Сейчас стояние прилива, мистер Соломон. Течение слабое, ветер усиливается. Думаю, мы можем обойтись кливер-топселем и шпринтовым парусом.

По команде два паруса взмыли вверх, безупречно вписавшись в такелаж, словно кусочки мозаики. Шхуна накренилась еще больше, и я схватился за скамью справа, чтобы не упасть.

– Не волнуйтесь, мистер Марс. Она умеет носить паруса.

Корабль как бы сокращался, словно гигантская мышца. Он то вздымался на гребне волны, то падал вниз. Вода с шумом прокатывалась по корпусу. За кормой тянулся гладкий след.

– Девять узлов под килем, – сообщил Соломон.

– Мы идем галсом и рассекаем канал надвое. Я уже вижу глубокую воду впереди. Вот такой и должна быть первая поездка. Ослабьте грот.

Я взглянул на башню. Освещенные окна были выстроены в линию, точь-в-точь как тогда, в тендере, но теперь, кроме света, из башни лилось еще кое-что. Над водой бриз нес музыку из магнитофона Гектора, и «Лукреция», казалось, мчалась не только на волнах. Будто песня подгоняла ее вперед. Команда гарифуна мгновенно почувствовала это и начала отстукивать ладонями ритм на палубе, мачтах и рангоутах. А я начал подпевать Джимми Хендриксу:

А будет ветер помнить хоть когда-то

Те имена, что в прошлом он шептал?

И вот с клюкой своей, сей мудрый старец

Так тихо скажет: «Твой черед настал…»[85]

Юнги из Америки дружно подхватили припев, и в следующий такт гарифуна, потомки рабов, индейцев и пиратов, полили этот психоделический пирог собственной глазурью. Пока мы все пели «Ветер плачет: „Мэри…“», шхуна плыла подревней тропе майя. Под гитару Джимми Хендрикса мы шли мимо буйков, расставленных Клеопатрой, прочь из канала на глубокую, глубокую воду.

– Двенадцать узлов, – выкрикнул мистер Соломон.

– Ведите ее, мистер Марс. Это ваш канал, – приказала Клеопатра.

Я испугался, но сейчас явно не место и не время вежливо отказываться. Это было не приглашение, но приказ. Иногда ты просто должен встать на базу.

Я вручил Клеопатре свою раковину и принял штурвал.

– Откуда у тебя раковина Листера? – спросила она. – Я их не видела с тех пор, как последний раз была в Калькутте.

Я взглянул на девяносто футов палубы впереди – палубы шхуны, мчащейся через узкий канал, освещенный вычислениями майя, которые, хочется верить, проведут нас через коралловый риф. Нет, сейчас явно не время для рассказа про Джонни Красную Пыль.

– Потом расскажу, – сказал я.

– Насколько я понимаю, это талисман, приносящий удачу? – спросила она.

– Да, мэм.

Уголком глаза я видел, как Клеопатра потерла раковину между ладоней.

– Тогда будем надеяться, что удача в ней не кончилась. Просто следи, чтобы бушприт был под прямым углом к горизонту, и не налегай на штурвал.

Я сделал, как сказала Клеопатра. Штурвал оказался удивительно послушным и отвечал на малейшее прикосновение. «Лукреция» знала, куда ей плыть, и я просто составлял ей компанию.

Ветер дул прямо в траверс, паруса изогнулись, и скорость увеличилась до четырнадцати узлов. Держась за штурвал «Лукреции», я вдруг понял, что переживают астронавты в открытом космосе.

Четырнадцать узлов – это немного меньше двадцати миль в час. По меркам суши, на такой скорости разрешено ездить по территории школы. Вроде бы не так уж быстро, но раньше в мире не существовало транспортного средства, способного обогнать ее.

Казалось, прошли секунды с тех пор, как Клеопатра предложила мне взять штурвал. Свет Эль-Кастильо затмили лучи восходящего солнца, и штурман объявил, что от бухты «Потерянные мальчишки» нас отделяет меньше часа пути.

Я так мало времени провел на борту «Лукреции»… Меньше суток прошло с тех пор, как я покинул «Потерянных мальчишек», но я будто успел слетать на луну и обратно. Как астронавты, я не хотел возвращаться домой. Но у меня не было выбора.

Я оставался за штурвалом. Мы шли параллельно берегу точно на юг. Одной рукой я вел судно, другой держал свой завтрак – сэндвич с яйцом. Соленый воздух и брызги прояснили голову. И я решил, что не стану горевать по Донне Кей, а буду с теплотой вспоминать, как нам было хорошо вместе. Я не забуду нашего прошлого, но и сожалеть о нем незачем. Я извлек из всего этого хороший урок. С сегодняшнего дня начну учиться общению и перестану избегать отношений… Из-за штурвала «Лукреции» будущее казалось многообещающим и безоблачным. Вчера утром я сбросил шкуру жертвы в той луже грязи и попал с пляжа на этот корабль. Я расплылся в улыбке. Подумать только, я не просто был на шхуне, я управлял ею!

Но вечеринка подходила к концу. В поле зрения показался Пунта-Альен, и мистер Соломон приказал взять лево руля на несколько градусов. Я повернул штурвал.

Клеопатра прислала из кубрика записку, в которой просила меня спуститься. Соломон принял штурвал, и я сошел по трапу. Из дверей камбуза на меня пахнуло ароматами жареного лука и бекона.

Клеопатра сидела за столом под фотографией броненосца «Мэн» и что-то писала в толстом журнале.

Я постучал в открытую дверь.

– Вы хотели меня видеть, капитан?

– Входите, мистер Марс, присаживайтесь. – Она повернулась ко мне. – Что ж, у меня для вас хорошие новости, сэр. Я связалась с доктором Уокером. Он именно там, где вы сказали – на Отмели Полумесяца. – Клеопатра закурила кубинскую сигару и, сделав несколько долгожданных затяжек, расхохоталась. – Он не мог поверить, что мы провели «Лукрецию» по каналу майя.

– Да я и сам не могу.

– Я всегда стараюсь прислушиваться к своим ощущениям, и сегодня утром они меня в очередной раз не подвели. Но за это надо благодарить вас, мистер Марс. Этот световой фокус я надолго запомню, – сказала она.

– Думаю, нам надо благодарить тех мореплавателей майя, что ходили в Египет, – отозвался я.

– Верно, мой мальчик. Верно. А теперь к делу. Мы направляемся на Отмель Полумесяца. Хочу помочь доктору Уокеру закончить его работу на маяке. Потом он присоединится к нам на борту. Мы плывем в Панаму. У меня есть кое-какие зацепки. Говорят, когда французы впервые пришли в Панаму и попытались прорыть канал через перешеек, в Колон отправили тонны оборудования. И среди него были две линзы Френеля. Когда их грандиозная затея провалилась, лягушатники собрали манатки, оставив в джунглях трупы двадцати двух тысяч соотечественников. И еще кучу всего. Один человек в Колоне говорит, что знает, где линзы.

– Хорошая новость, – сказал я.

– Или обычный треп, – огрызнулась она. – В закоулках и пивнушках Карибского побережья не секрет, что одна богатенькая столетняя дамочка ищет линзу и что она отдаст за нее все что угодно. В любом случае стоит проверить. Кроме того, я давно не бывала в Панаме. Это чудесная страна, и недалеко от Гаваны. Я должна быть там к первому числу следующего месяца. Хочу посмотреть кубинский «Матч всех звезд».

– Похоже, ваша бальная книжечка заполняется, – вставил я.

– Талли, ты убил кого-нибудь в Монтане? – спросила она вдруг.

– Нет, мэм. Я никого не убивал, и было это в Вайоминге, а не в Монтане. Я разбил окно в доме своей бывшей работодательницы. Вот и все, что я натворил. Честно.

– Я тебе верю. Ты совсем не похож на Пабло Эскобара.[86] Но в этих водах приходится держать ухо востро, когда берешь человека на работу.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу предложить тебе стать членом экипажа «Лукреции» – начиная с сегодняшнего дня. Наши перуанские гости покинут нас в Панаме, а с ними и некоторые наши морячки из колледжа. Ты чувствуешь океан и шхуну, это видно.

Каюта погрузилась в тишину. Клеопатра ждала моего ответа, а я пытался придумать, что сказать. Вот опять я вынужден принимать одно из тех внезапных решений, что меняют жизнь раз и навсегда.

– Сколько у меня есть времени на раздумья?

– Я бы сказала – минут двадцать.

– Вполне достаточно, – сказал я.

Я забрался на такелаж, чтобы подумать. С каждой минутой край Крокодилового Камня становился все больше и больше. «Лукреция» не теряла времени даром. Корабль пульсировал от самого корпуса до такелажа, и я всем телом чувствовал его мощь.

Вскоре мы обогнули мыс. Прямо перед нами в лучах солнца блестела Пунта-Маргарита. Я даже видел очертания дома на верхушке гигантского баньяна.

– Готовься к спуску стакселей! – прокричал помощник капитана внизу. Команда засуетилась по палубе, и я начал спускаться. Я принял решение.

Пока мы неслись по каналу под облаком парусины, оставляя за собой пенный след в четверть мили, я вспоминал разговор с летчиком-истребителем ВМФ в одном баре. Было это несколько лет назад. Стояла ясная погода, и мы смотрели на «Синих ангелов», проводивших учения прямо над нашими головами. Один вид этих ракетоносцев, бросающих вызов силе тяжести, внушал мне благоговейный страх.

Летчик только пожал плечами.

– Это еще что, – сказал он. – Главное шоу происходит дома.

Он пояснил, что большинство воздушных сражений проходят без зрителей, и никто не видит удивительных маневров современной авиации. Но как только битва заканчивается, уцелевшие возвращаются и на подлете к авианосцу демонстрируют все, на что способны.

– Почему? – спросил я.

Лукавый пилот снова пожал плечами, улыбнулся и взглянул на делающие петли реактивные самолеты.

– Потому что там публика.

В то утро меня прямо-таки распирало от тщеславия. Я был абсолютно уверен, что меня встретит флотилия яликов, толпа рыболовных гидов и весь остальной персонал со щелкающими фотоаппаратами. Я принял позу Эррола Флинна[87] на правом леере, поднес к глазам бинокль и прикинулся настоящим морским волком.

– Готовься к спуску стакселей! – закричал Соломон снизу.

Я повторил команду для пущего эффекта.

Я так увлекся деятельностью на палубе и на такелаже, что даже не смотрел на своих зрителей. А когда наконец бросил взгляд в сторону, то увидел лишь пустой канал. Все ялики мерно покачивались на своих местах у причала, но во всем лагере, казалось, не было ни души.

Я никак не мог переварить происшедшее, но суматоха с парусами, шкотами и фалами быстро заставила меня забыть об отсутствии встречающего комитета.

Я обернулся и увидел Клеопатру. Ей, похоже, было очень весело.

– Ну, мистер Марс?

Я молча стоял под обвисшими парусами. Эррол Флинн покинул мостик.

– Похоже, меня надо будет подбросить до берега, – смущенно пробормотал я.

– Насколько я понимаю, ты сходишь на сушу, – подытожила она.

– Да, мэм, хотя я рассчитывал на несколько другой прием, – сознался я. – У меня здесь работа. Как бы я ни хотел остаться и как бы я ни был благодарен вам за предложение, я дал слово и должен его сдержать.

– Понимаю, – сказала Клеопатра. – Что-то мне подсказывает, что у тебя еще будет возможность попозировать. Кстати, не забудь об обещании, которое ты дал нашему фанату Хендрикса.

– Я даю вам слово. Я отвезу Гектора в Город Грехов.

– Знаю, что отвезешь, Талли, – ответила она и взглянула на береговую линию. Вдоль ватерлинии судна вода быстро текла к морю. – Талли, я хочу тебя попросить еще кое о чем. Никаких обещаний, просто услуга. Ты честно выиграл пари. Понимаешь, мне начинает казаться, что я уже никогда не найду свою линзу. Я уже не помню, сколько лет прошло с тех пор, как это стало моим единственным крестовым походом, но, боюсь, мне может не хватить времени. Этот твой друг, этот Вилли, который летит к Тихому океану – ты мог бы попросить его поискать линзу для старушки? – В ее голосе звучали нотки, которые я раньше не слышал. Я понимал, что капитану Клеопатре Хайборн было нелегко просить о помощи.

– Конечно, – ответил я.

В следующий миг она обняла меня и крепко прижала к себе. А через мгновение снова стала капитаном.

– Мистер Соломон, мистер Марс покидает нашу шхуну. Но его надо подбросить до берега. Пожалуйста, поторопитесь: начинается отлив.

Я смотрел, как команда спускает шлюпку и занимает места у весел, и еще раз взвесил свое решение. Но лодка была уже на воде, а солнце склонялось к западу. Я чувствовал, что кораблю не терпится вновь пуститься в плавание.

– Я рада, что судьба свела нас вместе. У тебя всегда будет место на «Лукреции».

– Спасибо, капитан.

– Нет, это тебе спасибо за интересный денек. Просто помни, жизнь иногда швыряет нам крученые мячи. Так что если что-то изменится в ближайшие две недели, мы будем на Отмели Полумесяца. Потом можешь оставить сообщение в «Судоходной компании Хайборн» в Майами. – Она протянула мне визитку с телефоном.

Соломон объявил, что шлюпка готова. Я перелез через борт и, спустившись по трапу, занял место на румпеле рядом с ним. Гребцы взмахнули веслами.

– Возвращайся, мы всегда будем рады тебе! – прокричала Клеопатра. – А главное, не меняйся. Таких, как ты, осталось немного.

На пристани я попрощался с Соломоном и командой и какое-то время постоял на берегу, глядя вслед удаляющейся шлюпке. По пути на базу я встретил Гонсалеса, нашего садовника. Он ковырялся на грядке с помидорами и либо не видел моего прибытия, либо не счел это чем-то из ряда вон выходящим. А из ряда вон выходили новости, которые он мне сообщил. Оказалось, что Баки, Сэмми Рэй и все гиды отправились на Ки-Уэст. Поднялся ветер, сказал Гонсалес, и рыбалка накрылась. Жирный мужик в розовых шортах повез всех на своем самолете во Флориду на уик-энд.

Вилли уехал. Так я и знал. Я упал духом. Он отправится в свое кругосветное путешествие, и мне уже с ним не связаться. Я не смогу выполнить обещание, данное Клеопатре.

Я решил залезть на старый баньян и во всем разобраться. Из домика я смотрел, как «Лукреция» разворачивается по ветру и поднимает паруса. Они распрямились с таким треском, что я услышал его даже на дереве. Почти сразу шхуна накренилась на правый борт. Несколько раз сменив галс, она обогнула мыс и стала уменьшаться, оставляя меня далеко позади, на суше. Я направился к гамаку. Последние деньки выдались слишком уж насыщенными для одинокого ковбоя, и сон меня накрыл, словно туман.

Я проснулся через полчаса. Мне снился жуткий сон, в котором Джонни Красная Пыль задавал мне вопросы в зале суда. На скамье присяжных сидели еноты в костюмах, а судьей была Тельма Барстон. Я чувствовал: что-то не так, – но никак не мог сообразить, что именно. И тут словно кто-то гаркнул мне в ухо: «Слышь, раздолбай, ты забыл свою счастливую ракушку на шхуне».

Но подумать об этом я не успел – снизу раздался голос:

– Здесь кто-нибудь есть?

Перво-наперво мне пришло в голову сорвать большой кокос с ближайшей пальмы и запустить в незваного гостя. Но это могло привести к смерти или тяжким телесным повреждениям, а я вовсе не хотел, чтобы к моему и без того растущему списку забот прибавилось еще и это. Я уже решил затаиться – вдруг незнакомец уйдет – но что-то подсказало мне, что стоит обозначить свое присутствие.

– Я наверху, – крикнул я и начал слезать с дерева.

Я приземлился рядом с джипом последней модели – теперь такой легко можно взять напрокат в Ривьера-Майя. Стоящий около машины парень протянул руку и с широченной улыбкой представился Элопсом Бобом, владельцем магазина мушек в Штатах. Он поведал мне, что рыбачил в заливе Вознесения и, первый раз в жизни забросив удочку на неуловимую, ценную рыбу мелководий, подцепил трахинота, тянущего на мировой рекорд.

Я сразу подумал, что он врет. Так делают большинство рыбаков. Но он достал из кармана фотографию. На ней был запечатлен он сам и трахинот размером с капот его желтого джипа. Я чуть не сдох от зависти.

– Милая рыбка, – выдавил я.

Потом Элопс Боб сказал мне, что встретил Баки в Форт-Лодердейле на выставке, посвященной рыбалке на мушку. Баки пригласил его взглянуть на базу, если он вдруг окажется в наших краях. Я был вовсе не в настроении для экскурсий, но это ведь часть моей работы. Я быстро провел Элопса Боба по базе. Он сказал мне, что у него есть еще пара часов. Потом ему надо вернуться Канкун: он летит в Майами.

– Ты из Майами? – спросил я.

– Нет, из Маратона.

– Иисус в бермудах! – брякнул я.

В этот момент я заметил пару альбул на отмелях у канала и указал на них Элопсу Бобу – он, как и ожидалось, чуть не описался от восторга.

– Хочешь прокатиться и поймать несколько рыбешек? – спросил я, заранее зная ответ.

Мы бросились к базе. Я подобрал ему удочку и сапоги для его гигантской лапищи и показал дорогу к каналу.

Когда Элопс Боб ушел, я помчался назад в офис, нашел адрес отеля в Ки-Узст, где остановились Баки и Вилли, и оставил им сообщение. После этого быстренько набросал Вилли письмо.

Я нашел Боба рядом с джипом и щелкнул его у огромного дерева.

– Боб, – сказал я, – мне надо отправить письмо другу в Ки-Уэст. Ты не мог бы…

Он со смехом прервал меня:

– Черт, после того, как я поймал тех двух рыб за тридцать минут, сынок, я бы вплавь доставил твое послание куда угодно. Я ужинаю с другом в Ки-Уэст и с радостью его заброшу.

Элопс Боб попрощался и сказал, что добавит нам работенки.

– Берегись рытвин, – прокричал я ему вслед.

Баки будет в восторге, когда узнает о новых клиентах, но главное – я сдержал свое обещание Клеопатре.

20. Привет из иного мира

Кому: Вилли Сингеру

От: Талли Марса

Рыболовная база «Потерянные мальчишки»

Дорогой Вилли,

Ну, как ты понимаешь, с тех пор, как ты улетел с «Потерянных мальчишек», ничего такого не случилось. Жаль, что мы не пересеклись, когда ты прилетал за Сэмми Рэем. У меня было одно незаконченное дельце в Тулуме. Назад меня привезла на шхуне моей мечты капитан Клеопатра Хайборн. Должен сказать, это был один из самых потрясающих дней в моей жизни, и все это счастье свалилось мне на голову очень вовремя. Самолет увозит из моей жизни одну женщину, но в тот же день у древнего города бросает якорь великолепное судно, и в моей жизни появляется другая. Я не писатель, но, может быть, где-то здесь ты усмотришь название новой песни.

Уверен, ты в курсе всех хороших известий. Отмели кишмя кишат трахинотом, и слухи о нас распространяются с бешеной скоростью. На следующей неделе к нам приедет порыбачить парень из «Спорте Иллюстрейтед», и Баки страшно взволнован предстоящей рекламой. Кажется, база пользуется успехом. Я собираюсь дождаться здесь закрытия сезона, как и обещал Баки, а потом, надеюсь, соберу вещички. Капитан предложила мне работу на шхуне «Лукреция». Такая возможность представляется не каждый день, сам понимаешь, я не могу ее упустить. Кстати, раз уж мы заговорили о больших судах, как поживает «Летающая жемчужина»?

Я знаю, ты наверняка по уши в работе, готовишься к перелету в Китай, так что постараюсь покороче. Знаешь, у меня к тебе очень необычная просьба. Конечно, один раз ты уже спас мою жизнь за ужином… Короче. Ты, кажется, разбираешься в маяках, а я вот тоже ими заинтересовался, когда услышал историю капитана Хайборн. Она ищет линзу «бычий глаз». Когда-то давно она стояла на маяке на Кайо-Локо, а этот маяк принадлежит капитану Хайборн. Еще она называется линза Френеля. Они очень редкие, и Клеопатра никак не может ее достать.

Я понимаю, это странная просьба, но никогда не знаешь, что будет завтра. Если бы я не поднялся со своей лошадью на борт того креветочного траулера в Алабаме и не пересек залив, мы, вероятно, никогда бы не встретились и я не писал бы тебе это письмо. Я просто подумал, что раз ты будешь лететь над всем Тихим океаном на пути в Гонконг, не мог бы ты черкнуть мне пару строк в «Потерянные мальчишки», если увидишь или услышишь что-нибудь об этой линзе? Я с радостью обменяю ценные сведения на пару часов рыбалки на мушку в лагуне. Эти рыбины пока никуда не торопятся, и я тоже. Так что мы будем тебя ждать. Счастливого полета.

Твой друг

Талли Марс

21. Тихий час

Ну. знаете, как это бывает: решишь провести пару дней в Ки-Уэсте – и застрянешь там как минимум на неделю. Именно это и произошло с Пятью Рыбаками Апокалипсиса, как окрестил Сэмми Рэй свою свиту после их внезапного отъезда в Америку.

Об этом и многом другом мне поведали Баки и Икс-Ней, притащившись на базу неделю спустя. Я услышал рассказ о том, как Сэмми Рэй нарядился как Либерачи[88] и пел с группой сальса; невероятную историю о поимке шести рыб-парусников на мушку посреди Гольфстрима; отрывочные воспоминания о вечере в стриптиз-баре с группой чехословацких танцовщиц. Но ни одно из этих известий не принесло мне большей радости, чем сообщение о том, что Элопс Боб разыскал Баки и доставил мое письмо Вилли прямо перед тем, как тот отправился к Западному побережью. Вилли сказал, что, если представится возможность, он будет просто счастлив помочь Клеопатре с ее поисками. Кроме того, по словам Баки, Сэмми Рэй тоже очень этим заинтересовался. Один бог знает, чем все это может кончиться.

На следующий день после их возвращения мы с Икс-Неем автостопом (как это ни печально, утопленный джип Баки вряд ли уже куда-нибудь поедет) добрались до Тулума, чтобы я смог выполнить слово, данное Гектору. Из-за всей этой истории с джипом я чувствовал себя просто ужасно, но Баки сказал, чтобы я выбросил это из головы: машина и так была на последнем издыхании.

Мы нашли Гектора на руинах у самого пляжа. Он припал к земле с биноклем и таращился на компанию канадских девиц в крошечных бикини. Я сообщил ему предполагаемый маршрут его поездки в Лас-Вегас и, воспользовавшись случаем, сдал в печать пленку со снимками «Лукреции» в сувенирном магазине Тулума. Пять Рыбаков Апокалипсиса – не единственные гиды, которым было что порассказать. Я решил поведать товарищам свою удивительную историю сегодня вечером за ужином в «Потерянных мальчишках» и по примеру Альбулы Боба и его рыбины хотел заручиться доказательствами.

Я сидел на скамейке в тени близ сувенирного магазинчика, когда появился Икс-Ней с широченной ухмылкой на лице.

– Я нашел решение твоей проблемы, – сказал он.

– Какой проблемы? – не понял я.

– Ты ведь переживаешь, что утопил джип Баки, – сказал он.

– Да, но еще хуже я чувствую себя из-за моей ракушки, – ответил я. Я не расставался с ней с тех самых пор, как выкопал ее из сугроба в Вайоминге.

– Все не так плохо, как ты думаешь, – сказал Икс-Ней. – Ты не оскорбил свой талисман. Он просто отслужил свое. Как, по-твоему, лампы с джинами оказывались на берегу? Они терялись, их находил кто-то еще. Просто твое время вышло. На твоем месте я бы не стал беспокоиться.

По-моему, в этом был смысл. Икс-Ней протянул мне газету на английском. Я пробежал глазами первую страницу.

– Тут ничего стоящего, – сказал он, вырвал газету у меня из рук, развернул и отдал обратно, указывая на объявление разделе «Автомобили». – Это из Белиза, – прибавил он.

Я прочитал объявление вслух:

– «Лендровер-110» 4 x 4. Полноприводный, с вакуумной блокировкой межосевого дифференциала; сделан для военных целей; модификация ходовой части 4 x 4 позволяет буксировать тяжелые транспортные средства и выполнять функцию техпомощи; 3,9-литровый 4-цилиндровый дизельный двигатель «Исудзу», прямое впрыскивание топлива; турбонаддув; надежная четырехскоростная коробка передач с двухступенчатой интегральной раздаточной коробкой; крепления для пулеметов. Цена: $ 11 000.

– Крепления для пулеметов? – спросил я. – Мы собираемся на войну?

– Никогда не знаешь, что может случиться завтра. До прибытия следующей партии клиентов остается почти неделя, так что мы смело можем отправиться в Белиз и взглянуть на него.

Идея была отличная, хоть я и побаивался пересекать границу: ордер на мой арест пока ведь не отзывали. Но Икс-Ней знал, как проехать по этим краям и остаться незамеченным. Прочитав мои мысли, он сказал:

– Я знаю короткий путь вдалеке от проторенной дорожки. Мы будем в безопасности.

– Я подумаю об этом и поговорю с Баки сегодня вечером.

– Кажется, у нас намечается одно неотложное дельце на юге, – прибавил Икс-Ней.

Я открыл рот.

– Что ты сказал?

– Я сказал, кажется, у нас намечается одно неотложное дельце на юге.

– Ты стал смотреть кино?

– Нет. А в чем секрет? – спросил Икс-Ней.

– Да никакого секрета. Просто ты только что процитировал один из моих любимых фильмов – «Человек, который хотел стать королем».[89]

– О чем он? – поинтересовался Икс-Ней.

– Ты шутишь, да? – спросил я.

– Нет. Ты же знаешь, я не смотрю кино. В моей голове и так много всего творится.

– Это классика, – сказал я.

– Наша цивилизация тоже классика. О чем он? – не унимался Икс-Ней.

– Это история о двух отставных британских солдатах. Они решают, что Индия для них мала.

– Индия очень большая страна, – возразил Икс-Ней.

– Но не достаточно большая для Пичи Карнахена и Дэниела Дравота, – сказал я со смехом. – В фильме их выгнали из страны. Они подписывают между собой контракт, свидетелем которого становится Редьярд Киплинг, известный писатель. А затем отправляются на поиски пропавших сокровищ Александра Великого и по ходу дела становятся королями Кафростана. Они захватывают караван с оружием, направляющийся в Хайберский проход, пересекают Афганистан и чудесным образом прибывают в конечный пункт назначения. Их первоначальные намерения далеки от благородных. Они просто хотят ограбить страну, а потом убежать в Лондон и уйти в отставку богатыми людьми.

– До боли знакомый сюжет на сцене мира, – заметил Икс-Ней.

– Да уж, но я думаю, он бы тебе понравился.

– Кто играет?

– Майкл Кейн и Шон Коннери.

– Джеймс Бонд, – протянул Икс-Ней.

– Помнится, ты говорил, что не смотришь кино.

– Бонд сперва был просто героем романов Яна Флеминга. Боже, двадцатый век иногда огорчает. – Икс-Ней забрал у меня газету и уткнулся в нее носом. Мгновение он молчал, а потом на его лице появилось это потустороннее, как я его называю, выражение. – Ты говоришь, они отправились в Кафростан, чтобы стать королями?

– Да.

– А ну-ка, взгляни. – Икс-Ней отдал мне газету и, ткнув пальцем в нижнюю строчку объявления о «лендровере», зачитал адрес: – Сержант Арчибальд Мерсер (в отставке). – Тут Икс-Ней сделал паузу и медленно, с расстановкой произнес следующую фразу: – «Кафрские Сафари», Коричная излучина.

Нам повезло: от Тулума до самого паромного причала Пунта-Маргариты нас подбросил рыбак из Пунта-Альен. Всю дорогу Икс-Ней только и говорил, что об этой тачке в Белизе.

– Возможно, его уже продали, – сказал я.

– А я получаю другие вибрации, – ответил он.

Пересекая канал на пароме, мы сидели на носу и смотрели, как мимо проплывали знакомые очертания суши и морской пейзаж.

– Помнишь это место? – спросил Икс-Ней, глядя на юг.

– Конечно, – сказал я. – Тихий Час.

У каждого хорошего местечка для рыбалки было прозвище, и Тихий Час оправдывал свое. Прямо у берега я заметил хвосты небольшого косяка альбул, лениво плававших по кругу у песчаной отмели в форме полумесяца. Неподалеку затаилась, присматривая за ними черным глазом, барракуда. Обычно это сулило альбулам крупные неприятности, но не здесь и не сейчас.

Икс-Ней раскрыл секрет этого места на следующий день после того, как спас меня от нападения крокодила. Тогда-то и мы познакомились, если помните. Мы забрались на дерево пообедать. Мы лакомились в тени сэндвичами с ветчиной и сыром – и тут я заметил двух огромных снуков, неподвижно лежащих в воде. Мимо медленно проплывала шестифутовая акула. Я был уверен, что акула тоже решит пообедать и бросится на рыбу, но она обогнула снуков и исчезла в зарослях «черепашьей травы».

– Странно, – заметил я.

– Вовсе нет, – возразил Икс-Ней. – Так всегда происходит между приливом и отливом. Большую часть времени рыбы плавают туда-сюда и либо едят сами, либо стараются, чтоб не съели их.

– Я знаю кучу людей, которые делают то же самое.

– Но рыба знает, что ей нужен перерыв, и это происходит как раз между приливом и отливом.

– Что-то типа всеобщего тайм-аута?

– Я называю это Тихим Часом, – сказал Икс-Ней. – Хорошо бы и люди так поступали.

– Как это?

– Нужно думать больше как рыба, чем как человек. И искать в жизни момент между приливом и отливом, водовороты и заводи, чтобы перевести дух и подумать о хорошем.

Когда мы вернулись к «Потерянным мальчишкам», мальчишки за минусом Баки уже собрались вокруг стола для домино. Радио по-испански вещало о погоде. Последний луч солнца цеплялся за горизонт на западе, но к востоку уже начали проклевываться звезды. Некоторое время я следил за игрой, а потом взял лошадь, и мы отправились прогуляться по берегу. Вернувшись, я объявил всем собравшимся, что хочу кое-что рассказать. Баки по-прежнему торчал в офисе, а я не хотел, чтобы он пропустил живописный рассказ о моей поездке домой на «Лукреции». Я отправился за ним. Кроме того, мне нужно было поговорить с ним о «лендровере». Поднявшись по ступеням веранды, я услышал, как шваркнули телефонную трубку, а затем раздалось очень громкое:

– Блядь!

Я просунул в дверь голову:

– Похоже, сейчас не самый подходящий момент для обсуждения деловых вопросов, но мне правда надо у тебя кое-что спросить.

– Ну, проблемы с канализацией меня сейчас волнуют меньше всего, – сказал он, вручая мне скомканный лист бумаги. Я развернул страницу и начал читать. Бланк был исписан именами юристов и адресами контор от Нью-Йорка до Найроби.

– Срок аренды заканчивается через полгода. Они нашли покупателя на землю. И если я не смогу воспользоваться правом первого выбора…

– Сколько они хотят? – спросил я.

– В десять раз больше, чем заплатили. Эх, надо было мне тогда наскрести денег и купить ее.

– Но они же не могут не видеть, как тут все изменилось. В том, что земля подорожала, только твоя заслуга.

– Дарси Трамбо видит только долларовые значки. Кроме того, я слышал, что Текс Секс опустился чуть не на последнюю строчку хит-парадов. А еще ходят слухи, что покупателями будут китайцы. Ну ладно, хватит о моих проблемах. Талли, что за дело ты хотел обсудить? – Он уронил коробку мушек, и по комнате закружились сотни маленьких перышек.

– Я хотел купить внедорожник вместо джипа, который я потопил.

– Талли, я же сказал тебе, что это пустяки.

– А для меня не пустяки.

– Ну, покупка машины – не работа. Это удовольствие, – сказал Баки, вставая из-за стола, заваленного письмами, конвертами и принадлежностями для вязания мушек. – Это дерьмо может подождать.

Мы уселись на веранде, и я рассказал ему о том, что Икс-Ней вычитал в газете и что мы хотели съездить в Белиз на выходные. В итоге мы договорились, что поделим расходы. Баки сказал, что это справедливо, и я не стал спорить. Он вернулся в офис, достал из сейфа пять с половиной штук сотенными и протянул их мне.

– Вот моя половина, – сказал он. – Когда вы поедете?

– Как только свяжемся с владельцем и удостоверимся, что «ровер» еще не продан.

Баки взглянул на заваленный стол.

– Располагайся! – сказал он.

Что ж, делу время, потехе час, и хотя я умирал от желания поскорее связаться с сержантом Мерсером в Белизе, мне еще надо было устроить шоу.

– Вы не единственные, кто недавно поразвлекся, – начал я и пустил по кругу фотографии. Пока публика разглядывала снимки при свете костра и фонарей, я рассказывал историю моей незабываемой поездки домой.

После того как все отправились на боковую, я вернулся в офис и почти час сидел на телефоне, пытаясь связаться с сержантом Мерсером в Белизе по номеру, указанному в объявлении. Когда я наконец прозвонился, мне ответили, что он на сафари. Я спросил о внедорожнике, и человек на другом конце провода сказал, что его еще не продали. Я попросил передать, что мы приедем на него взглянуть. Затем проведал Мистера Твена и улегся в койку.

В ту ночь я был слишком взволнован и уснуть не мог. Поворочавшись с боку на бок, я встал и начал собирать вещи в дорогу. Вскоре после полуночи в офисе зазвонил телефон. Я бросился на базу, разбудив Мистера Твена свои топотом, но не успел влететь в двери, как телефон смолк.

– Черт! – громко выругался я, но тут зажужжал факс.

Сержант Мерсер сообщал время и место нашей встречи, которая должна будет состояться через три дня.

По дороге к своему коттеджу я думал о том, что именно в Белизе обещал встретиться с Донной Кей. Теперь я отправлялся туда покупать «лендровер». Неприятно, конечно, но это ясно говорит о моих приоритетах.

Я сел за бамбуковый столик, над которым висели мои картины, и задумался о тропической карусели, на которой, помимо меня, кружились странствующий пилот и морской капитан. Я взглянул на свою коллекцию произведений искусства и улыбнулся. Добрые друзья, непредсказуемые дни, пестрые мили – как далеко они увели меня от бури, разразившейся в моей душе с неожиданным прибытием и внезапным отъездом Донны Кей Данбар. Да и ладно. Переводя взгляд с одной картины на другую, я вдруг понял, что скучаю не по ней, а по «Лукреции» и капитану Хайборн.

Когда я проснулся на следующее утро, моя голова лежала на столе, а в дверь стучался Икс-Ней.

– Мы едем, – сонно проскрипел я.

– Я знаю, – сказал он.

– Откуда?

– Мне это приснилось, но в моем сне было кое-что странное.

– Про «лендровер»?

– Нет, кое-что другое.

– Ну, ты не узнаешь, пока туда не попадешь, – сказал я.

– Насколько я понимаю, это значит, что у нас неотложное дельце на юге, – сказал Икс-Ней с улыбкой.

– Точно.

22. Место, названное в честь святого духа? Подойдет

По расчетам Икс-Нея, мы могли обернуться за четыре-пять дней, в зависимости от погоды, и быть дома за день до прибытия следующей партии рыболовов. Но покупка «лендровера» в джунглях – это вам не в автосалон за «фордом» заскочить.

Наше путешествие началось в погожий солнечный день. Мы пронеслись по лагуне от «Потерянных мальчишек» до Пунта-Альен и сели на каботажный паром. На нем мы должны были добраться до Амбергрис-Кэй и курортного города Сан-Педро. Там мы пару часиков отдохнем, а потом сядем на дневной паром в Белиз-Сити – наш конечный пункт назначения.

Путешествовать в «банановых республиках» беглецу не так опасно, как в старых добрых Соединенных Штатах, но инцидент со Стилтонами оставил свой след. Хоть у меня и был фальшивый паспорт, Икс-Ней сказал, что мы пойдем в обход, минуя главные пограничные КПП, особо въедливых таможенников и их компьютеры. Кроме того, он взял для меня специальный костюм. Он сказал, что я должен выглядеть либо как турист, либо как серфер – а не как побывавший в переделках экспатриант. Я выбрал серфера. Мой камуфляж состоял из уродливой гавайской рубашки из вискозы, мешковатых штанов до колена, сандалий «Биркенсток» и идиотской шляпы с загнутыми кверху полями. Мягко говоря, я был не очень доволен своим нарядом, но решил положиться на мудрость Икс-Нея.

Каботажное грузовое судно называлось «Л'Остра Эн-кантадора», или «Очаровательная устрица». Может, когда-то она и была очаровательной, зато сейчас ей точно требовалась подтяжка лица на верфи. Как бы там ни было, плыть она могла. Икс-Ней, разумеется, лично знал капитана Кларо и представил меня как своего друга.

С двумя свистками «Л'Остра Энкантадора» скользнула от причала, и капитан Кларо направил ее на юг вдоль побережья. Икс-Ней встретил на борту своего старого друга. Пока они разговаривали, я примостился в тихом уголке, распаковал свой плейер, вставил диск Вэна Моррисона, свернул полотенце в подушку и запел «Мою окна».[90]

Я задремал. Разбудили меня детские крики и смех. Постепенно придя в себя, я увидел, что индейские мальчишки превратили кормовой свес в футбольное поле и гоняли по нему видавший виды мяч. Неожиданно кто-то ударил по мячу головой, и он полетел влево с молниеносной скоростью. Я машинально поднял руки, но мяч летел слишком быстро и, естественно, угодил мне прямо в переносицу. Из глаз посыпались искры, накатила острая боль, и я рассвирепел.

– Дети – один, Ковбой – ноль, – объявил Икс-Ней, присаживаясь рядом со мной. Он что-то сказал игрокам на языке майя, и все рассмеялись.

Я не понял юмора. Малыш, который пнул мяч, был похож на крошечную статую в грязной футболке и шортах. Он застыл на месте и, судя по всему, страшно боялся взбешенного гринго. Выражение его лица напомнило мне маленького Талли Марса. Он же просто ребенок. Вот он резвится, веселится, но тут происходит что-то неожиданное, и его вот-вот накажут. Я знал все это. Со мной такое случалось тысячу раз.

– Как по-испански «хороший удар»? – спросил я Икс-Нея.

– Забудь про испанский, – отмахнулся Икс-Ней. – Пора попробовать твой майя. Тогда они не так будут тебя бояться.

Маленький футболист майя, забивший гол мне в башку, был явно озадачен, когда вместо того, чтобы заорать на него, я расхохотался.

Я поднял футбольный мяч и посмотрел на малыша.

– Ba'as ka beetik! – спросил я.

– Ma'ya'ab? – пробормотал он.

Я взглянул на Икс-Нея. Он незаметно махнул рукой, приказывая мне продолжать.

– Bix a k'aaba?

– Карлос in k'aaba – сказал он мне.

– Как будет «нога»? – прошипел я Икс-Нею.

– Hatsutzi, – шепнул он.

– Карлос, и yaan hurt hatsutzti okkk.[91]

Лед растаял. Мы улыбнулись друг другу, и я бросил ему мяч. Игра мгновенно возобновилась.

– Я горжусь тобой, – похвалил Икс-Ней.

– Мой майя был настолько хорош?

– Нет, твой майя был паршивый. Но я люблю, когда страх тает от улыбки.

Шло время. Мы двигались на юг, и постепенно менялась погода. С юга надвинулась синевато-серая завеса, а вслед за ней на горизонте показались рваные облака. Ветер крепчал. Судя по тому, как капитан Кларо обращался к своей молодой команде, я понял, что скоро нам может прийтись туговато. Но остальные пассажиры ничего не замечали.

Кто-то взял гитару, и, пока солнце неторопливо погружалось за горизонт, мы убаюкивали его своими песнями. Настало время ужина. Семьи звезд футбола пригласили нас с Икс-Неем за свой столик, и мы славно поужинали маисовыми лепешками с рыбной начинкой и свежими авокадо.

Ночью погода разыгралась не на шутку. Хляби небесные разверзлись, и в течение каких-то минут ветер набрал почти штормовую силу. Вспышки молнии то и дело освещали палубу.

Капитан Кларо разрывался на части, и мы вызвались помочь задраить люки и привязать к чему-нибудь немногих бродивших по палубе пассажиров, чтобы их не смыло.

Внезапно из мрака появилась огромная волна и угрожающе нависла над судном. Я прошептал молитву святой Барбаре. Волна разбилась о фок-мачту и, каскадом обрушившись на палубу, ворвалась в рулевую рубку.

Когда вода схлынула, мы обошли пассажиров, съежившихся на корме. По счастью, никого не смыло. Привязывая к леерам остальных, я взглянул вверх и увидел, что радарная антенна остановилась. Через секунды на всем корабле вырубился свет. Это плохо.

Икс-Ней встал у штурвала, а я вместе с капитаном Кларо спустился в машинный отсек, чтобы найти неисправность.

Нам удалось подключить аварийный источник питания. Капитан Кларо включил спутниковую систему навигации и примерно определил наше местонахождение, которое и показал нам на карте. Оттуда мы пустились через минное поле рифов и отмелей, отделявших яростный шторм от защищенных вод бухты Эспириту-Санто. Каким-то чудом все обошлось, и мы бросили якорь.

Сошло бы любое убежище от этого шторма. Тем более если оно называется в честь Святого Духа. На рассвете шторм немного стих, и капитан Кларо снова вывел «Л'Остра Энкантадора» в открытое море. Хотя нас по-прежнему пошвыривало из стороны в сторону, я с восхищением смотрел на огромные пустынные пляжи, проплывавшие мимо. Промоченные дождем день и ночь прошли относительно спокойно, и к рассвету мы уже могли различить вдалеке канал, ведущий в деревню Шкалак.

– Неспокойное море хорошенько потрепало нас в канале, но в итоге мы благополучно пришвартовались у паромного причала. Капитан Кларо сообщил, что не поплывет на Амбергрис-Кэй и Сан-Педро. Судно нуждалось в ремонте и отправлялось на маленькую верфь в деревню Сартанеха, на другой стороне бухты Четумаль в Белизе. Он спросил нас, поедем ли мы с ним.

Икс-Ней хотел пройти таможню в Сан-Педро, у него там была знакомая сотрудница. Но теперь наши планы менялись, и я забеспокоился. Он отошел поговорить о чем-то с капитаном Кларо. Скорее всего, обо мне. Через несколько минут они улыбнулись и пожали друг другу руки. Икс-Ней сказал мне, что все уладилось. У капитана есть друг на таможне в пограничном городе Коросаль. Он проведет нас через таможню, а потом его племянник отвезет нас в Белиз-Сити на тендере.

Вернувшись на борт «Л'Остра Энкантадора», мы запуск тили трюмные помпы и отправились вверх по течению. У Сартанехи к нам подошло каноэ, и на борт поднялся невысокий мужчина. Он оказался местным лоцманом и провел нас по маленькому каналу к деревне.

Икс-Ней рассказал, что в этой части Белиза больше мексиканцев и майя, чем коренных жителей. После «Войны каст», народного восстания против испанской власти, сократившего индейское население почти вдвое, здесь поселились беженцы.

– Это была бесславная для обеих сторон война, – сказал Икс-Ней.

Кучка индейцев наблюдала, как мы подводим наше многострадальное судно к пристани. Как только мы пришвартовались, Икс-Ней и капитан Кларо запрыгнули в такси и отправились в Коросаль улаживать дела с таможней. Мне же было велено «на всякий случай» остаться на судне. Я занялся чтением газеты недельной давности и незаметно погрузился в сон.

Через час меня разбудил голос Икс-Нея. Не успел я скатиться со шконки, как он вошел в каюту.

– Готово, – объявил он и вручил мне мой поддельный паспорт со свежей печатью. – Если на судне вдруг объявятся таможенники или ребята из иммиграционной службы, веди себя так, словно ты слепой и страдаешь морской болезнью. Капитан сказал им, что именно по этим причинам ты и не смог прийти лично.

– Прикинуться слепым, которого тошнит? Это я запросто, – сказал я.

Икс-Ней принес с собой факс от сержанта Арчибальда Мерсера. В нем уточнялось время и место нашего рандеву – 09:00, городской рынок, южный конец разводного моста. Да уж, похоже, такую встречу лучше не пропускать. Несмотря на шторм и отклонение от первоначального плана, на свидание мы вполне успевали. Племянник капитана Кларо привезет нас в Белиз-Сити на рассвете – времени у нас будет хоть отбавляй.

С первыми лучами солнца мы попрощались с «Л'Остра Энкантадора» и капитаном Кларо и перебрались с борта его судна в поджидающий «зодиак». Штормовые облака, все эти дни висевшие над головой, исчезли, небо очистилось, и мы продолжили путь по каналу мимо прибрежных островков. Около восьми утра миновали мангровые заросли каналов Затопленных Отмелей и впереди показались очертания Белиз-Сити. У входа в Холовер-Крик нас встречал высоченный белый маяк.

По какой-то непонятной причине в водах Белиза я чувствовал себя как дома. Может быть, потому, что я был беглецом, а за свою длинную пеструю историю эта страна повидала их немало. Белиз-Сити – не круизный порт. Это один из последних настоящих аванпостов Карибского моря. Он процветал почти четыре сотни лет, несмотря на ураганы, войны и эпидемии, и был построен и населен исследователями, охотниками за сокровищами, рабами, каторжниками, преступниками, миссионерами, контрабандистами, пиратами, колониальным всезнайками, богами майя и даже, как утверждают некоторые, космическими путешественниками. Он был и соблазнителен, и опасен одновременно.

Нас немедленно осадила толпа таксистов и уличных торговцев, предлагающих все – от крэка до фаршированного голубого марлиня весом четыреста фунтов.

Слава богу, Икс-Ней контролировал ситуацию. Он с полным спокойствием выдержал атаку двух десятков галдящих наперебой таксистов и ткнул в одного пальцем.

Я прошел вслед за Икс-Неем к видавшему виды «мерседесу» и уселся на заднее сиденье. До встречи на мосту у нас оставался еще час.

– Перекусить хотите, пацаны? – спросил водитель, маленький, коренастый, наголо бритый негр в ядовито-зеленом тренировочном костюме. На шее у него болталось фунта три золотых цепей. – Я Гудок, – сказал он, протягивая руку. – Зовите меня так, потому что это дело я обожаю.

С этими словами он запрыгнул на водительское сиденье и тяжело оперся на металлическую часть руля в форме полумесяца.

Из-под капота раздалось жуткое «УУУУУГА-УУУУУГА», машина отъехала от обочины и помчалась вниз по улице.

– Он с американской подлодки. Купил его на развале в Майами пару лет назад. Вот так я и получил свое погоняло.

– Я так понимаю, ты нас в какое-то определенное место везешь? – спросил я.

– Ага, точно. Я, браток, в своей стране все знаю. Вы поди в Белизе первый раз?

Я прямо видел, как за его зеркальными очками побежали долларовые значки, как в игровом автомате.

– Нет, мы хорошо знаем твою страну, – ответил Икс-Ней.

– Это вам только так кажется, чуваки. Лучше меня здесь никто не ориентируется и я готов устроить вам экскурсию в этом шикарном прохладном «мерсе» за какие-то вшивые двадцать баксов.

Принять решение было нетрудно: час на уже изнемогающих от жары улицах города или завтрак с Гудком и экскурсия по городу в машине с кондиционером.

– Сначала завтрак, потом экскурсия, – сказал я.

– Как скажешь, босс.

Через несколько минут мы уже вкушали крепкий кофе, булочки с корицей, яичницу и кукурузную кашу с сыром, сидя за пластиковым столиком под розовым зонтом на тротуаре оживленной улицы. Заведение называлось «Выпечка Пита»… Была суббота, а в тропиках это значит – базарный день. Влажные улицы уже наводнили грузовики, ручные тележки и велосипеды. Из машин и переносных приемников орала музыка, причем совершенно разная, и получалась жуткая какофония. Я купил «Белиз Тайме» и листал страницы в поисках чего-нибудь интересного.

– В эту парашу только рыбу заворачивать, – фыркнул Гудок.

– Гудок, ты когда-нибудь слышал о парне по имени Арчибальд Мерсер?

– У-у-у. Крутой чувак. У англичан есть военная база в джунглях – так он тренировал их киллеров. Потом бросил армию. Теперь у него сафари вверх по реке, но в городе он редко бывает. А что?

– У нас есть дело к сержанту Мерсеру, – сказал Икс-Ней.

– Я могу отвезти вас к нему после экскурсии.

– Мы встречаемся с ним на разводном мосту в девять.

Я взглянул на часы. До встречи оставалось еще полчаса, и мы решили прокатиться по городу. Как только мы забрались в «мерседес», поднялись окна и загудел кондиционер. Не успел я толком расслабиться, как в салоне с визгом завелись динамики. Подняв глаза, я увидел Гудка с микрофоном в руке.

– Представьте, что наша страна – это нога, – начал Гудок. Его правая рука, похоже, была намертво приварена к кнопке на руле. Он гудел на все и вся, что попадало в его поле зрения. – Пятка, чуваки, начинается около Гватемалы, а пальцы – это острова, которые болтаются в Карибском море.

Экскурсия началась, и остановить процесс уже не было никакой возможности. Не обошлось и без музыкального сопровождения. Гудок поставил кассету в магнитолу и из задних колонок раздалась песенка под названием «Жарко, жарко, жарко». Под звуки калипсо Гудок продолжил знакомить нас с достопримечательностями. Текст он, похоже, знал назубок.

Мы проехали мимо полицейского. Он сидел на скамейке в парке и спал, уронив голову на грудь. Гудок решил его разбудить. Нажал на кнопку, и улицы Белиз-Сити огласила увертюра к «Вильгельму Теллю».

– Здорово, Гудок! – закричал сидевший перед столярной мастерской старик с голым торсом. Он улыбнулся нам беззубой улыбкой и приподнял наполовину опустошенную пинту рома.

– Говорят, этот город построен на бутылках из-под рома и стружках красного дерева. Может, бред, а может, и нет.

Когда мы проезжали мимо круизных яхт, стоящих на якоре в бухте, Гудок протрубил подъем.

Белиз-Сити – это вам не путешествие в Гранд-Каньон. Минут через двадцать Гудок объявил, что экскурсия окончена, и мы едем к рынку. На улицах царило возбуждение. Мы с трудом продирались сквозь толпы людей, машин, тележек и грузовиков. Все двигались крайне медленно и в одном направлении – к старому колониальному рынку.

На Куин-стрит мы попали в пробку. Гудок перепробовал весь свой ужасающий арсенал мелодий, но мы не сдвинулись ни на йоту. Тогда мы решили вылезти и пройти оставшийся отрезок пути до моста пешком. Мы расплатились, оставив Гудку щедрые чаевые.

Не успели мы выйти из машины, как нас снова окружила крикливая толпа. Пара холодных глаз приклеилась к моему рюкзаку, в котором я спрятал деньги на грузовик. Я одарил парня взглядом, который мог проделать дыру в криптоните, и он быстро оглядел толпу в поисках менее угрожающей мишени. Я поплотнее прижал к себе рюкзак, и, отчаянно работая локтями, мы преодолели еще сотню ярдов. Наконец мы увидели мост и ржавую покореженную табличку, гласившую: «Старый колониальный рынок». Я посмотрел с моста вниз и расхохотался. Дежа вю.

– Что смешного? – спросил Икс-Ней.

– Понимаешь, в чем дело, – сказал я. – Если надеть тюрбаны на головы, всех этих людей внизу, получится первая сцена из «Человека, который хотел стать королем».

– Я просто обязан посмотреть фильм, который произвел на тебя такое впечатление, – сказал Икс-Ней. – Кажется, кино для гринго – все равно что мифы для майя. Но это не Индия, Талли. Это Белиз.

Икс-Ней, как всегда, уловил самую суть. Люди всех цветов, словно сельди в бочке, набились в проходы между длинными рядами ларьков. Они кричали на множестве языков, и их крики смешивались с карибской музыкой, рэпом и религиозными гимнами, которые вживую исполнял хор. Сигналили машины, голосили зазывалы, визжали обезьяны, чирикали птицы. А посреди всего этого танцевали кришнаиты в оранжевых балахонах.

Вдруг раздался крик. Я обернулся. Какая-то женщина потеряла равновесие и врезалась в меня, чуть не столкнув с лестницы. Когда мне наконец удалось повернуть голову, я оказался лицом к лицу с черепом одного из двух длинных, освежеванных, очень мертвых животных, висевших у нее на спине.

– Господи боже мой! – заорал я Икс-Нею, шарахнувшись в сторону. – Ну как это называется?!

– Обед, – спокойно ответил он. Мертвые создания оказались освежеванными игуанами. – На вкус – как цыпленок.

Было ровно девять часов – время нашего рандеву с сержантом Мерсером. Мы повернули назад, и я быстро его засек.

Хотя я и ожидал увидеть нечто подобное, внешность его произвела на меня сильное впечатление. Он по-военному прямо стоял на мосту, возвышаясь над другими примерно на фут, и сверялся с карманными часами на золотой цепочке. Часы держались на брюках с помощью гигантского тигриного когтя. Несмотря на безумную жару, он облачился в куртку «сафари» и безупречно белый тропический шлем. У него были длинные густые бакенбарды и кустистые усы. Судя по топорщащейся на правом бедре куртке, на ремне висел пистолет.

– Он выглядит так по-английски, – заметил Икс-Ней.

– Он выглядит как Дэниэл Дравот.

– Друг Пичи?

– Да.

– А в том фильме был «лендровер»?

– Нет, это происходило до того, как изобрели автомобили.

– А хороших ребят убили?

Я не ответил.

Сержант Мерсер заметил нас и приподнял тропический шлем.

– Люблю людей, которые не опаздывают, – сказал он, захлопнул крышку часов и протянул мне ручищу. – Арчибальд Мерсер, сержант артиллерии Вооруженных Сил Ее Величества в отставке. Можете называть меня просто Арчи. А вы, должно быть, мистер Норман.

– Нет, Норман – это мой босс на базе. Я просто гид. Меня зовут Талли Марс, а это Икс-Ней.

– Лопни мои глаза, он типичный Билли Фиш,[92] – расхохотался сержант, пожимая руку Икс-Нею.

– Кто-кто? – переспросил Икс-Ней.

Арчи не расслышал вопроса.

– Пойдемте, пойдемте. Бьюсь об заклад, вы, ребята, проделали долгий путь и вам не терпится посмотреть «ровер». Он настоящий красавец. Добираться нам около часа, вверх по реке. Вы бывали в Белизе раньше?

– Я первый раз, – сказал я.

– А я много раз, – сказал Икс-Ней. – Я учился у Аттунаки.

– Великого шамана? – спросил Арчи. – Я хорошо его знаю. Классный парень. Так значит, вы тоже гид, Икс-Ней?

– Да, но до этого, когда я был в Белизе, я работал на «Нэшнл Джиогрэфик».

– Неужели?

– Мой кузен – археолог в Мериде. Специализируется на позднем классическом периоде майя с VII по X век. Я работал на него в Альтун-Ха, Тикале и Караколе, – сказал Икс-Ней.

– Удивительная цивилизация. Как человек джунглей, я преклоняюсь перед тем, что сотворили ваши предки из дебрей. – Арчи резко повернулся и зашагал вперед. Мы машинально последовали за ним, как парочка молоденьких новобранцев.

– Лодка внизу, – гаркнул он и повел нас к шлюпочному причалу. Там мы поднялись на борт свежевыкрашенной панги, на которой красовалась надпись «Кафрские Сафари». Старенький навесной мотор прокашлялся, чихнул и, изрыгнув облако дыма, ожил.

– Икс-Ней, не поможете мне с булинем? – попросил Арчи.

Икс-Ней отвязал лодку, и мы отошли от причала.

– Располагайтесь и просто наслаждайтесь плаванием, – сказал Арчи и повел шлюпку сквозь маленькую флотилию парусных лодок, стоявших на якоре посреди реки в ожидании следующего развода моста. – Превосходная конструкция. Чтобы развести этот мост, достаточно четверых. Построен в Ливерпуле в 1923-м… на века!

Когда мы подплывали к мосту, я заметил Гудка. Он стоял в пробке и показал мне знак мира двумя пальцами из окна своего «мерседеса».

– Сотни ураганов, но ни одной революции – в отличие от всех этих чертовски неспокойных стран вокруг, – сказал Арчи. – Некоторые говорят, что жизнь в Белизе замерла, что мы впали в кому, но вы сами все увидите.

Мы заплыли в тень моста, и воздух мгновенно стал прохладнее.

– Портки Господни![93] – выпалил Арчи, будто дал очередь из миномета. Безмятежность момента была убита наповал. – Черт, чуть не забыл. – Он вытащил из кармана конверт. – Это вам. Принесли к моему порогу на рассвете.

Я оставлял Баки адрес «Кафрских Сафари» на тот случай, если, пока меня не будет, придет весточка от Вилли. На конверте стоял штемпель Гонолулу. Я сразу же развернул письмо…

23. Ну, привет, ковбой

Кому: Талли Марсу

От: Вилли Сингера

Гонолулу, Гавайи

Ну, привет, Ковбой!

Рад был получить от тебя весточку. Жаль, что мы не успели попрощаться лично, но обстоятельства были, мягко говоря, неподходящими. Ты ведь знаешь, я был не в курсе, что Донна Кей летит со мной, пока она не вышла на причал в то утро.

Что касается твоего вопроса о линзе для маяка, скажи своему капитану, что я в деле. Я и сам повернут на маяках. Многие годы я проводил лето на острове Нантакет. Детьми мы вечно ходили к заброшенному маяку у Матамой, раньше он отмечал вход в пролив Нантакет. Что это было за место! Я пролетел над большинством старых маяков на Багамах, но с Кайо-Локо не знаком. Должно быть, он где-то подальше. А еще я один из немногих известных мне людей, которые своими руками зажигали калильную сетку линзы «бычий глаз» на маяке Хоуптаун, так что я знаю, о чем речь. Это и вправду раритет.

Из-за неожиданного поворота событий мы берем новый курс на Восток. Сделаем небольшой крюк. Сначала летим на Самоа, затем на Таити, а потом – в Новую Каледонию. Там стоит самый большой маяк Тихого океана. Называется «Маяк Амеди». Я проверю там все, порасспрошу, узнаю, не завалялся ли у них запасной «бычий глаз». Черкну тебе пару строк, если что-то выплывет. Надеюсь, ты не против, что письмо такое длинное, просто в Нью-Йорке ко мне подошел один издатель и предложил написать книгу о моих путешествиях, а я ни черта не пониманию в писании книг. Мне посоветовали начать с длинных писем и описывать в них путешествия. А поскольку ты единственный человек, который за последний год написал мне письмо, я подумал, что мог бы испробовать свои навыки письма на тебе. Если они будут слишком длинными или ужасными, скажи мне об этом прямо – и я стану посылать открытки. Ну, приступим.

Я слышал по кокосовому телеграфу, что Сэмми Рэй посылает тебе пачку раздутых газетных вырезок о нашем незапланированном отлете из Сан-Франциско.

Между нами говоря, полет под мостом Золотые Ворота не мог не состояться. Я сделал это ради Берта. Он стоял на мосту, а я пролетел под ним. Клянусь тебе, я видел ухмылку на его лице. Игра стоила свеч.

К тому времени как авиадиспетчер в Сан-Франциско сообразил, что происходит, мы уже были далеко. Я ему сказал, что мой маневр объяснялся чрезмерным грузом топлива, отсутствием встречного ветра и уймой других проблем, ну и голос такой соответствующий сделал – мол, само раскаяние. Но диспетчер был очень занят: у них там куча самолетов не могла сесть из-за тумана, и он сплавил меня следующему парню, который сказал, что теперь мне придется отметиться у властей в Гонолулу.

Ну а когда мы добрались до Гонолулу и посадили «Летающую жемчужину» в Перл-Харборе, можно было подумать, что сам Линдберг[94] воскрес из мертвых. Мы попали во все местные газеты и даже на телевидение. Это, вкупе с обычным гавайским гостеприимством, возвело нас в ранг героев, и полет под мостом просто стал частью события.

Я оставил команду праздновать и отправился к шефу местного отделения ФАА[95] в аэропорту. Он был очень суров. Цитировал мне правила о мосте Золотые Ворота, перечислил все наказания от лишения лицензии до крупных штрафов. А потом просто сказал, чтобы я больше так не делал. Он попросил разрешения осмотреть самолет, и я с радостью согласился. Он прошелся по «Жемчужине», а потом мы пару раз щелкнулись. перед самолетом вместе с командой. Он пожелал нам удачного путешествия и вернулся в свой офис.

В детстве я обожал «Путешествие на "Снарке"» Джека Лондона. Может, из-за этой книги я и отправился в странствия. Недавно решил ее перечитать – все-таки маршрут у нас один, хотя все остальное, конечно, отличается. То, что он пишет о Гонолулу, ни в какое сравнение не идет с тем, что мы здесь увидели. Думаю, Джек Лондон был бы в шоке от современных Гавайев. Правда, он видел, как все начиналось. Вот почему он отправился в плавание. Старина Джек прекрасно понимал, как быстро меняется мир.

Сэмми Рэй на Гавайях тоже нарисовался и страшно удивил меня, привезя с собой Берта. На нас понадевали гирлянды из цветов – Сэмми Рэй, разумеется, был просто в восторге. После того как операторские группы собрали манатки и отправились по домам, он принес ящик шампанского и предложил выпить за успешное завершение нашего путешествия. К нашему счастью, на следующее утро пришли новости с материка и смели нас с обложки «Стар-Буллетин». Одна женщина с Мауи[96] сорвала джек-пот в Лас-Вегасе – аж пятьдесят лимонов, и история о старом гидроплане быстро уступила место новоявленной местной мультимиллионерше. Правда, часть фанатов осталась при нас. Они приходили и таращились через забор на нашу великолепную машину, а мы тем временем готовились к следующему этапу полета с диспетчерами из Перл-Харбора, которые следят за всем с американской военно-морской базы на острове Мидуэй.

Я тебе сейчас такое расскажу, что ты просто обалдеешь – особенно после нашего разговора в «Потерянных мальчишках» о всяких там влияниях и героях. Посмотреть на наш самолет пришел сам Гарднер Маккей. Он был великолепен. Я узнал его сразу – просто чуть постаревшая версия капитана Адама Троя. Они с женой пригласили меня поужинать в клубе «Каноэ», и он поделился со мной воспоминаниями о полетах из Европы до Нью-Йорка на старых клиперах.

На следующий день я пригласил их составить нам компанию во время пробного полета над бухтой. Если ты еще не видел пленку «"Жемчужина" над Жемчужиной»,[97] как ее здесь называют, я прослежу, чтобы Сэмми Рэй прислал тебе копию. Должен сказать, она вышибла из меня слезу. После двух дней купания в лучах славы в президентском номере отеля «Ройял Гавайан», великолепных тайских блюд у «Кео» и пары сеансов серфинга с красавицами Вайкики[98] мы вернулись к подготовке перелета на Мидуэй. Как и военно-морской флот США во Второй мировой, в той части Тихого океана нас поджидали неприятности.

Мы отметили на карте острова Некер, Лайсан и Лисянского. «Жемчужина» вела себя превосходно. Мы вылетели из Гонолулу, и вскоре посреди темно-синего океана показался зеленый круг – путь к острову Сэнд в лагуне атолла Мидуэй.

Мидуэй был одним из заправочных пунктов первоначального маршрута «Пан Америкэн» в Китай. Там даже гостиницу построили. Назвали ее «Виллой "Туповилль"» – в честь гнездящихся здесь альбатросов. Хуан Трипп, владелец и глава «Пан Америкэн», привез на Мидуэй все земные блага родины, включая катера из красного дерева. Они перевозили пассажиров клиперов к причалу, а оттуда уже микроавтобусы доставляли их в гостиницу.

Летать в те времена на клипере через Тихий океан – это все равно что сейчас на «конкорде». Ты знал, что в 35-м году цена билета из Сан-Франциско до Макао равнялась двум зарплатам среднего американца? Это была авиалиния для богатых и знаменитых. Здесь даже бывали ребята с Ки-Уэста: Эрнест Хемингуэй и капитан Тони.[99] Но война все изменила. Битва при Мидуэе стала поворотным пунктом войны в Тихом океане. Судя по всему, поворотным пунктом она собиралась стать и для нашего предприятия.

Я спокойно ковырялся себе в старом разбомбленном ангаре для гидропланов – и тут получаю известие от командующего военно-морской базой, что баржа с нашим топливом затонула в шторме у острова Уэйк. База с радостью предоставила бы нам горючее, но у них было лишь топливо для реактивных самолетов. Единственный выход – вернуться на Гавайи и организовать другую поставку.

То, как человек воспринимает неприятности, зависит, скажу я тебе, от климата – и вообще от окружающей обстановки. В раю ко всему относишься проще. Мы воспользовались гостеприимством ВМФ и совершили экскурсию по памятникам битвы. Я буквально ощущал дух великого сражения. Это такая же часть атолла, как коралловые рифы, крабы, птицы, люди и пальмы.

В тот вечер мы поужинали в Офицерском клубе. Хотя нас приглашали остаться, мы решили как можно скорее вернуться в Гонолулу, чтобы уладить проблемы. Поздно вечером я решил взглянуть на самолет. Я шел по старой взлетной полосе под безбрежным звездным небом, а полная луна отражалась от выбоин в цементе, оставленных здесь японскими пулеметами пятьдесят лет назад. Глядя на старую «Жемчужину», я думал, сколько еще на земле мест, таких, как это. Когда-то оно было свидетелем кровавого конфликта – а сейчас здесь почти что рай. Нетрудно догадаться, что в ту ночь мне снились гидропланы и сражения.

Наше возвращение на Гавайи фурора не произвело. Нас встречали всего несколько зевак. Мы вырулили в дальний угол аэропорта, где нас уже поджидала команда решателей проблем. В итоге сошлись на том, что будем просто ждать, пока в Мидуэй придет другая баржа. Это означало задержку по крайней мере на две недели. Я страшно огорчился.

Чтобы убить время, мы начали текущий ремонт, и весь следующий день я был занят отверткой и мрачными мыслями. Вдруг кто-то позвал меня по имени. Я увидел под крылом молодого блондина в шортах и футболке с эмблемой пива «Хинано».

– Думаю, я могу решить вашу проблему с горючим прямо сейчас, – сказал он, и я соскользнул с носа самолета так поспешно, словно скатился с горки в аквапарке.

Парня звали Бен Купер. Я сразу узнал техасский акцепт. Бен сказал мне, что видел нас по телевизору и слышал о наших неприятностях на Мидуэе. Он рассказал, что служил там на флоте, но демобилизовался и теперь работает на Службу рыбного и охотничьего хозяйства США – управляет частным птичьим заповедником на острове Минола.

Я старался быть вежливым, но прямо заявил ему, что никогда не слышал о Миноле и спросил его, какое это имеет отношение к моей проблеме.

– Тогда слушайте, – ответил он и в бессвязном техасском стиле поведал мне историю, которая прозвучала музыкой для моих ушей.

Похоже, инженерный корпус проводил в этом районе какие-то съемки и заказал из Новой Зеландии старый самолет с поршневым двигателем – «Ди-Си-4». Несмотря на протесты и заявления о вреде, который они могут нанести птицам, военные получили разрешение использовать спуск в Миноле. Ну и как обычно, что-то пошло вкось, и войска перевели на Аляску. А вместо них появилась баржа с топливом, которое заказали инженеры. Судя по всему, какой-то клерк в Управлении общей бухгалтерской отчетности в Вашингтоне заснул над клавиатурой, потому что вместо шести тысяч галлонов авиационного топлива прибыло двадцать шесть. Я не мог поверить своим ушам.

Бен Купер сказал мне, что на барже в гавани Минолы осталось еще девятнадцать тысяч галлонов высокооктанового авиационного топлива. Они сообщили об ошибке в Вашингтон, но ответом был привычный перевод стрелок и предложение извести горючее на газонокосилки. Бен сказал, что можно подстричь все газоны на планете, и все равно останется.

– По мне, так горючее надо отдать вам. Лучшего применения ему не найти. Но есть одна заковырка, – сказал мне Бен. В ответ я предложил ему выпить пивка и продолжить обсуждение уже на пляже.

Как и любой затерявшийся в океане остров, Минола имела свою историю: обычные байки про пиратов, китобоев, каннибалов, сокровища и разбившиеся НЛО. Но кроме того – война. На острове базировались самолеты и гидропланы ВМФ, связывавшие Гавайи с Тихоокеанским театром военных действии. Остров приписан к Гавайям, но на самом деле он находится в частной собственности. Если решишь отыскать Минолу на глобусе, придется здорово поднапрячь глаза.

Остров лежит примерно в тысяче миль к югу от Гонолулу и в пяти градусах к северу от экватора в экваториальной штилевой полосе; а это означает легкие бризы, прибойные волны, множество птиц и – ты готов? – лагуну, полную огромных альбул. Ну, шесть бутылок «Хинано» спустя, Бен сказал мне, что мы получим горючее, если он полетит туда на «Жемчужине». Я немедленно провозгласил его «офицером по добыче топлива» и подарил шляпу и футболку, чтобы все было чин-чином.

Посещение Минолы, правда, не входило в наши первоначальные планы… Но мы недолго думая достали карты и проложили новый маршрут – от Минолы до Гонконга. Погода прекрасная, и утром мы улетаем. Когда окажусь на месте, дам тебе знать, как там с рыбалкой.

А ты держи нос по ветру и следи, что творится у тебя за спиной. Передай мои наилучшие пожелания ребятам, а я передам привет Сэмми Рэю, когда увижусь с ним на Таити. Самолет в твои края улетает через час, и я хочу успеть забросить письмо на борт.

Твой друг

Вилли Сингер

24. Иногда в воздухе просто магия витает

Речная прогулка подходила как нельзя лучше для чтения письма Вилли. Мы скользили по мангровым тоннелям под какофонию пронзительных криков и свиста местной популяции зимородков и цапель. Как только мы вернемся в «Потерянных мальчишек», я сразу же отвечу Вилли и напишу Клеопатре. Я был рад, что он в деле, и страшно завидовал его улову.

– Новости из дома? – спросил Арчи.

– Нет, просто выполненная миссия, – ответил я.

– Это всегда приятно, – заметил Арчи и указал на стайку небольших ястребов, кружащих над водой. – Я называю это место аллеей Закуски. Те большие дыры в иле – домики голубых белизских крабов. Ох и вкусные мерзавцы!

Мы выплыли из зарослей и очутились на пересечении с каналом Бёрдон. Как рассказал нам Арчи, этот прямой как стрела безопасный путь к рынку был проложен в двадцатых годах. Высоко в небе над джунглями в восходящих потоках теплого воздуха парили грифы, пеликаны и фрегаты. В нависающих над водой ветвях шмыгали обезьяны и ящерицы. На илистых отмелях подставляли бока солнцу несколько крокодилов.

Узкий канал постепенно перешел в приток реки Белиз.

Неожиданно шлюпку облепила гигантская стая коричневых бабочек с большими оранжевыми пятнами.

– Их называют «мангровыми шкиперами», – сообщил Арчи.

Икс-Ней внимательно слушал Арчи, равно зачарованный и его экскурсией, и манерой поведения.

– Это милая маленькая страна, милая маленькая страна, – произнес Арчи, ведя шлюпку вверх по течению. – Здесь есть ром, женщины, плодородная почва, пиратские истории, прошлое майя, горы и вода в изобилии. В таком месте человек может запросто осесть, пока не подвернется что-нибудь получше.

– Прикрывая базы, – вставил я.

Арчи сделал паузу, раздумывая над бейсбольной метафорой.

– Ну, можно сказать и так. Просто во время этих путешествий вокруг солнца я не раз видел, как рай превращается в ад. Человек должен быть готов сорваться по первому требованию – мгновенно, не важно, подходящий для этого момент или нет.

– Как вы здесь очутились? – спросил Икс-Ней.

– Благодаря любезности Ее Величества Королевы Англии, через Третью десантно-диверсионную бригаду Королевской морской пехоты, сынок. После Фолклендской войны[100] и службы в Ираке и Пакистане меня назначили сюда инструктором в военный учебный лагерь в джунглях на Маунтин-Пайн-Ридж.

– Мне так нравится здешний сосновый лес. А еще водопады, – сказал Икс-Ней. – У нас на Юкатане нет ни сосен, ни рек, Одни сеноты.[101]

– Ах, сосны, – вздохнул Арчи. – Когда пришло время решать, оставаться на дополнительный срок или уходить в отставку, я понял, что военной службы с меня уже хватит. Я повидал мир, в меня стреляли и промахивались от Белфаста до Кафростана.

– Я думал, Кафростан не настоящий, – прервал Икс-Ней.

– Он настоящий настолько, насколько вы захотите. Типа вашей преисподней, – прибавил Арчи.

– Шибальба. Я понял, – сказал Икс-Ней.

– Вы были в Хайберском проходе? – спросил я.

– Был. Я вырезал на тамошних покрытых солдатской кровью скалах свое имя рядом с именами лучших из лучших. Но, молодой человек, вы прерываете мою историю.

– Извините, – сказал я. Одна из вещей, которым я научился за время своих странствий, – никогда не перебивать рассказчика, если его понесло. Я настроился на прием, и Арчи продолжил:

– Так вот, исследовав несколько наиболее любопытных уголков планеты, я подумал, что настало время попробовать себя в чем-то еще. По всему Белизу люди наживались на шумихе вокруг экотуризма, и я решил, что стоит поучаствовать в параде. Я знал каждую тропинку в джунглях, каждый водопад, сталагмит и сталактит, но не имел опыта в туристическом бизнесе. Эту страну основали пираты, нельзя забывать об этом. Здесь отличное место, чтобы облажаться и начать все сначала. И тогда я подумал: если хочешь научиться выживать в джунглях – поезжай в Белиз. А если хочешь научиться выживать в туристическом бизнесе – отправляйся в Орландо. Я хотел открыть свой собственный тематический парк. Просто удивительно, что можно заставить людей купить, если красиво упаковать.

– Вы поехали в Диснейленд? – спросил Икс-Ней.

– Вы умеете читать будущее, да? – как-то странно произнес Арчи. – Я сам верю в видения. Именно в Диснейленде мне предстало видение моего финансового успеха. Там я решил, как именно сколочу свое чертово состояние.

– И каково было ваше видение? – спросил Икс-Ней.

– В первый раз, когда я попал в «Волшебное королевство», я был шокирован огромным количеством сердитых взрослых и ревущих детей на выходе. Дети были перегружены сахаром и пыхтели, как гватемальские вулканы, а в родителях было по сотне фунтов лишнего веса. Они потели и орали, как строевые сержанты. «И это называют "Волшебным королевством"?» – подумал я. И тогда мне в голову пришла идея «Мира кошек».

– «Мира кошек»? – хором переспросили мы.

Арчи расхохотался:

– Ну, я наложил лапы на кусок земли прямо у Буэна-Виста-драйв и построил там «Мир кошек». Все было довольно просто. Мы одевали лабораторных крыс в крошечные свитера, цепляли им уши, а потом давали нашим клиентам скармливать их компании голодных бездомных кошек. Кошек мы держали в специальном павильоне, из которого сделали джунгли. Все выглядело очень правдоподобно, можете мне поверить. По земле скользила парочка питонов, а на ветке мангового дерева сидел говорящий тукан… Это сработало, – продолжал Арчи. – К нам выстраивались целые очереди. Вы бы видели счастливые улыбки на лицах тех, кто выходил из моего парка. Я называл это посттравматическо-паркотематическо-стрессоснимающей терапией. О нас написали в местной газете, и мы даже попали на обложку одной из тех газетенок, что продаются в супермаркетах. Мы заколачивали огромные бабки. Но тут появился какой-то бесхребетный юристик – выблядок овечий! – и помощник шерифа с приказом о прекращении незаконной деятельности. Они не просто закрыли меня – они пинками выдворили меня из чертовой страны. Меня вышвырнули из страны свободных! Но с этими американскими крысами лучше даже не связываться. Так что я вернулся в Белиз, но в Орландо я потратил время не зря. Я начал думать в другом направлении, и мне в голову пришла еще одна идея. Сафари. Мое состояние лежало на моем собственном заднем дворе. Я купил пару старых «лендроверов» в учебном лагере, починил и раскрасил: на одном нарисовал леопардовые пятна, а на другом – тигриные полоски. Я целыми днями торчу в джунглях. Ношу с собой оружие, но никто не стреляет в ответ. Это приключение с подстраховкой. Я веду людей в буш, они берут с собой фотоаппаратики, щелкают на память деревья, змей и живую природу, а в конце дня я рассказываю им о войне в нашем тики-баре за стаканчиком прохладительного. Круто я устроился?

– Да уж, – согласился Икс-Ней.

– Да, неплохо, Дэнни, – прибавил я. Мне тут же захотелось запихнуть эти слова обратно в рот, но было слишком поздно.

Арчи взглянул на меня лукаво, немного помолчал, а затем вдруг гаркнул:

– Портки господни! Снова билеты? – и разразился хохотом.

– Вас зовут Дравот, сэр? Я должен вам передать, что Пичи уехал на восток на неделю, – ораторствовал я.

Мы с Арчи смотрели друг на друга, а Икс-Ней пристально разглядывал нас обоих. Словно по взмаху дирижерской палочки, мы одновременно произнесли:

– Ради сына вдовы.

Арчи протянул руку, и я пожал ее.

– Но раджа – независимый правитель. Он ни перед кем не отчитывается, – сказал я. – Как ты планируешь надавить на него?

И снова мы ответили хором:

– Сказав ему, что мы корреспонденты из «Северной звезды».

И тут мы чуть не перевернули шлюпку, надрываясь от смеха.

– Я должен посмотреть этот фильм, – сухо сказал Икс-Ней.

– Это можно устроить, – отозвался Арчи. – Прямо у меня в лагере.

Мы замолчали. Лодка неспешно двигалась вверх по реке. Похоже, настал один из тех моментов, когда надо остановиться, оглядеться по сторонам и подумать, как, черт возьми, ты вообще сюда попал. Я прошел через этот ритуал несколько раз, но ответ всегда был один: иногда в воздухе просто магия витает.

25. Не Шеклтоны, не Магелланы

Наверное, все дело в том, что я долго жил один. Поэтому когда вдруг встретил человека, разделяющего мои интересы, я и пришел в такое возбуждение. Мы с Арчи знали друг друга меньше часа и, тем не менее, вели себя как пара фанатов на эстрадном концерте.

– Это сразу за поворотом, – наконец сказал Арчи, и через несколько минут уже привязывал шлюпку к причалу. Я немедленно захотел окунуться.

– Здесь есть крупные рептилии? – спросил я.

– По неведомой причине крокодилы не болтаются на этом берегу реки.

Я стянул с себя футболку и спиной кувыркнулся в освежающую воду. Несколько минут я изображал из себя ламантина, потом вылез на берег у дорожки из красной глины, бежавшей через заросший травой холм.

Маленький индеец в футболке с надписью «Кафрские Сафари» вручил мне полотенце. На песке лежали несколько ярко-желтых каноэ с тем же логотипом, что и на майке мальчика.

– Добро пожаловать в Кафростан Центральной Америки, – сказал Арчи, когда я вошел в главное здание, и протянул мне стакан свежевыжатого сока папайи. На такой жаре он пришелся очень кстати.

– Почему ты не назвал его «Мир кошек-2»? – спросил я.

– Не смеши, – отмахнулся Арчи. – Все это я оставил в Орландо. Мы больше не приносим в жертву мышей. Времена изменились. Сегодня это экотуризм. Здесь в Белизе все сходят с ума по ягуарам. Видим мы их редко, но какая разница. Название «Кафрские Сафари» вызывает в головах картинки, а они продаются ничуть не хуже оригинала. Думаешь, нормальный человек стал бы платить огромные деньги за то, чтобы отправиться в джунгли, поймать рыбку, а потом ее выпустить?

– Я что-то не вижу связи, – сказал я, присаживаясь в деревянный шезлонг на веранде.

– Да нет здесь никакой связи. Просто дело в том, что мир больше не населяют каннибалы, джунгли не кишат львами, и умереть от желтой лихорадки теперь не так уж легко. Не то чтобы мы превратили Землю в более безопасное место – совсем наоборот, на мой взгляд, – но мы располагаем знаниями и умеем отделять миф от реальности.

– Ты начинаешь говорить как шаман, – сказал Икс-Ней.

Арчи рассмеялся.

– Нет, нет, нет. Все не настолько сложно. Мы просто убедились, что на свете нет морских чудовищ и драконов, с которыми нужно сражаться. Только обычные явления – ураганы или извержения вулканов. А значит, рядовой человек чувствует себя в большей безопасности и чаще осмеливается высунуть нос на улицу. При этом он уверен, что его не задушит анаконда и не сожрет лев. Мы существенно сократили риск. Так что одни идут ловить вашу альбулу, а другие приезжают в мои джунгли в надежде мельком взглянуть на ягуара. Наши клиенты – не Шеклтоны[102] и не Магелланы, хотя и представляют себя именно таковыми. Но ведь для нас это вовсе не так уж и плохо, не так ли?

– Я понял тебя, Арчи, – сказал Икс-Ней с легкой улыбкой.

Лагерь «Сафари» напоминал заброшенный аванпост, которым, кстати, и являлся. Арчи поведал нам, что купил его у британцев, когда те начали сокращать свой контингент в Центральной Америке. На вершине холма стояло несколько маленьких коттеджей для гостей с видом на реку. Рядом с травяной взлетной полосой примостился старый ангар.

– Ну, джентльмены, чем займемся? Обед или шоппинг? – спросил Арчи.

Маленькая индианка подлила нам сока. Икс-Ней заговорил с ней на языке майя, и она улыбнулась.

– Думаю, мы сначала взглянем на то, зачем приехали, – сказал я.

– Отлично.

Мы направились по полосе к ангару.

– У тебя есть самолет? – спросил я.

– У меня есть коллекция подержанных запчастей, которые когда-то были самолетом, но, как вы сами знаете, джунгли требуют мзду за летающие машины – и за все остальное тоже.

Он открыл дверь ангара. В углу действительно стоял старый самолет, а рядом расположился тягач, коллекция каноэ, старых навесных моторов, велосипедов и «лендровер» – на первый взгляд в ужасающем состоянии. Капот открыт, на крыле разложены детали двигателя.

– Портки господни! – рявкнул Арчи. – Он пропал. Какого дьявола?

Не успел я спросить, что именно пропало, как Арчи резко повернулся на каблуках и вылетел из сарая, обдав нас облаком пыли.

Через несколько минут он появился вновь.

– Господа, джунгли снова нанесли удар. Похоже, картер пробило, и ребятам пришлось воспользоваться вашей машиной. Это случилось уже после того, как я отправился вас встречать. Никто меня не предупредил. Мне страшно неудобно.

– Когда они вернутся? – спросил я.

Арчи испустил разочарованный вдох.

– Не раньше чем через два дня.

Это плохие новости. Нам надо было вернуться на базу в понедельник, а без машины мы надолго застрянем в этом транспортном болоте третьего мира.

– И что же нам делать? – спросил Икс-Ней.

– Может, пообедаем и обсудим варианты? Что скажете? – спросил Арчи.

Я лично считаю – грех отказываться от бесплатного угощения. По-моему, решать проблемы стоит исключительно на сытый желудок.

– Неплохая идея, – сказал я и произнес коротенькую молитву, чтобы дама с игуанами, в которую я врезался сегодня утром, не делала поставки в «Сафари».

Мы уселись на веранде и пообедали жареной курицей, свежими лягушачьими лапками, рисом с фасолью и ломтиками авокадо. Арчи предложил вина, и хотя была только середина дня, мы с Икс-Неем с удовольствием распили с ним бутылочку охлажденного розового.

Пока мы ели, из-под стола вышел маленький оцелот и забрался Арчи на колени.

– Красавица, не правда ли? Есть вот только один изъян, – сказал он, подняв ее правую заднюю лапу, от которой осталась только половина. – Проклятые браконьеры. Я уже давненько не убивал людей, но если мне попадется один из этих чертовых кошачьих браконьеров, я привяжу его к муравейнику, помяните мое слово.

Кошка на коленях у Арчи ласкалась и требовала внимания.

– Как ее зовут? – спросил я.

– Тренога.

Арчи налегал на розовое, подогревавшее и его истории, и его предпринимательский талант. В какой-то момент он выскочил из-за стола и через пару минут вернулся с пачкой цветных фотографий «лендровера».

– Ну разве не красавец? Раз уж вы по моей вине терпите неудобства, я вам сделаю значительную скидку, – сказал он, сияя.

«Лендровер» на фотографии был весь Арчи. На горчично-желтом внедорожнике красовались большие черные пятна. На капоте была крайне неумело изображена голова ягуара с клыками и тому подобным. Художник явно надышался нитрокраской.

– Хорошо нарисовано, а? – спросил Арчи. – Если бы вы знали, как мне не хочется с ним расставаться.

Икс-Ней указал на фотографию.

– Почему не сняли крепления для пулеметов?

– Никогда не знаешь, когда придется отстреливаться. – Арчи сделал паузу, а потом разразился хохотом. – Я шучу, Билли Фиш. Ребятишки от них тащатся, вот и все.

Потолочные вентиляторы на затененной веранде и прохладный ветерок с реки отчаянно сопротивлялись полуденной жаре. Официант принес кофе.

– Кажется, у меня есть план, – сказал Арчи. – Талли, мне показалось, что ты был немного разочарован, когда говорил о том, что вам не удалось попасть в Сан-Педро. Дело в том, что завтра нас как раз покидает одна компашка. Чартерный самолет завтра на рассвете везет их в Сан-Педро. У них найдется пара лишних мест. А у меня есть уютное бунгало на местном курорте под названием «Ренальдо». В эти выходные оно пустует, и вы можете им воспользоваться – бесплатно. Потом сядете на паром в Белиз-Сити, и я встречу вас в городе с «ровером». Покатаемся вместе, и если он вам понравится, вы отправитесь на нем домой. Что скажете?

– Звучит слишком хорошо для правды, – сказал я. – Но мне надо позвонить боссу, узнать, можем ли мы остаться еще на несколько дней.

Арчи снова метнулся из-за стола и на сей раз вернулся с большим спутниковым телефоном. Он протянул его мне.

– Пожалуйста. Просто направь в небо и набирай.

Через несколько минут одну базу в джунглях соединили с другой. Ответил Баки. Капитан Кирк только что вошел в порт, и вдвоем они смогут прикрыть нас, пока мы не вернемся. Еще он пожелал нам хорошо повеселиться в Сан-Педро. О лучшем боссе нельзя и мечтать.

– Заметано, – сказал я, ухмыляясь.

Вскоре после ужина клиенты вернулись с сафари, и мы познакомились с нашими будущими попутчиками. Ими оказалась семья из Южной Каролины, которую Арчи представил как семейство Клемсонов. Папа называл себя Большой Си, маму звали Лиз, а их трое детей подросткового возраста вели себя так, словно и вправду наслаждались компанией друг друга.

Легли спать мы рано. Я слегка захмелел, и сказал Икс-Нею, что хочу проветриться перед сном и взглянуть на звезды. Завернутый в одеяло, как маисовая лепешка с начинкой из человечины, я попал под чары ночного неба.

Посреди ночи меня разбудили голоса.

– Проклятые боеприпасы кончились, – услышал я и мгновенно узнал голос. Я выбрался из одеяла и пошел на звук – в комнату отдыха в главном здании «Сафари». В зловещем голубом сиянии телевизора примерно в метре от экрана в кресле восседал Икс-Ней. «Человек, который хотел стать королем» его заворожил.

Я стоял в дверях и смотрел эпизод, который знал как свои пять пальцев. Это было ближе к концу фильма, и Дэниела Дравота и Пичи Карнехана только-только разоблачили: они оказались никакими не богами или королями, а просто жадными солдатами удачи. Их окружила толпа рассвирепевших жрецов. Выхода не было.

– Мне искренне жаль, что тебя убьют и ты не поедешь домой богатым, как ты того заслуживаешь. И все из-за моего чертового высокомерия и проклятой надменности. Ты можешь простить меня?

Я повторил слова вместе с Пичи:

– Да, Дэнни. Могу. Дарую тебе полное прощение.

– Тогда все в порядке, – повторил я с Дэнни.

– Ш-ш-ш, – зашипел Икс-Ней, не отрывая глаз от экрана. Я сел и стал смотреть вместе с ним.

Побежали титры, и меня до смерти напугал низкий голос Арчи, запевший песню из фильма:

– «Сын Бога, собравшись, идет на войну, но он не взыскует богатства и славы».

Я пропел в ответ:

– «Избранников Духа славный отряд, мы ими гордимся по праву».[103]

Уже дуэтом мы продолжали:

Двенадцать апостолов верят в мечту,

Им нипочем ни крест, ни потрава.

Скоро мы пели во все горло:

Но перед сталью тирана,

Пред кровавою гривою льва

Смерть ощутив, их склонилась глава.

Мы пропели до конца и оба держали последнюю ноту. Потом Арчи сжал кулаки, резко опустил руки, и песня закончилась.

Икс-Ней смотрел на все это с типичным для него стоическим хладнокровием.

– Мы должны назвать машину «рыбомобилем» – в честь Билли Фиша[104] и потому что мы зарабатываем на жизнь рыбалкой, – наконец сказал он.

– Ты – шаман, – сказал я.

Икс-Ней рассмеялся чему-то, а потом серьезно произнес:

– Боги послали тебя сюда не просто так.

– Вопросов куда больше, чем ответов, – сказал Арчи.

– Если тебе нужны ответы, может потребоваться путешествие в преисподнюю.

– А это может подождать, пока мы не проведем выходные в бунгало Арчи и не привезем «рыбомобиль» домой? – спросил я.

– Думаю, да, – ответил Икс-Ней.

Когда я вышел на улицу и побрел к взлетной полосе, небо на востоке уже светлело, но луна, похоже, решила бросить вызов силе притяжения и упрямо цеплялась за рассвет.

– На луне крольчиха, – сказал Икс-Ней.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил я.

Он показал на желтую сферу:

– Видишь тени на поверхности? Это значит, в твоей жизни есть дружба. Происходит что-то очень важное. Это знак.

– Нет, там просто человек, – возразил я с уверенностью школьника, отвечающего на уроке физики. Икс-Ней засмеялся.

* * *

Пытаться заснуть снова было просто бесполезно, так что я пошел в коттедж и собрал вещи. Вскоре над головой послышался рев двигателей. Голоса с южным выговором, смех – Клемсоны махали мне руками из кузова грузовика. За рулем сидел Арчи.

Ясное небо, словно эстафетную палочку, у вечера подхватило утро. В голубом небе не было ни облачка. Клемсоны сели в «сессну-караван», Большой Си занял место второго пилота. Я поднялся на борт последним.

– Постарайся не нажить неприятностей, – сказал Арчи с усмешкой, когда я поднимался по трапу.

– Я думал, мы за этим туда и отправляемся, – сказал я.

– Ты знаешь, о чем я говорю, – возразил он.

Хотя мы это не обсуждали, он явно понял, что я приехал в страну нелегально. И похоже, искренне за меня беспокоится.

– В «Ренальдо» просто спросите Сандру. Она позаботится о вас. – Арчи передал мне ключ с деревянным брелоком в виде рыбы и добавил: – Предположим, я должен сказать тебе, что я чужестранец, едущий на Восток искать то, что о нем написано.

– Тогда я бы ответил: «Откуда вы?» – ответил я.

– С Запада, – сказал Арчи. – И я надеюсь, что ты дашь мне совет.

– Ради сына вдовы, – сказали мы вместе.

Глядя друг другу в глаза, мы обменялись крепким рукопожатием, и Арчи вручил мне визитку.

– Это мой номер. Позвони, если я тебе понадоблюсь.

Я убрал визитку в бумажник.

– Adios, Клемсоны, – крикнул Арчи. – Приезжайте к нам еще! А что касается вас двоих, буду ждать вас в городе с «рыбомобилем». – Двигатель набирал обороты. – Позаботься о нашем мальчике, Билли Фиш! – бросил Арчи Икс-Нею.

– Постараюсь! – крикнул в ответ Икс-Ней.

Самолет побежал по травяному ковру и, оставив землю внизу, направился к восходящему солнцу. Мы летели на пляж. И я найду там нечто большее, нежели пару ракушек и вынесенные на берег щепки.

26. В эпицентре

– Мистер Марс! Пристегните ремни. Мы приземляемся в Сан-Педро.

Я проснулся и взглянул на часы. Мы находились в воздухе всего полчаса, но унылые гористые просторы, окружавшие «Сафари», уже уступили место пестрым домикам, прозрачной воде и мангровым зарослям, окаймляющим берег.

Мы попрощались с Клемсонами и направились в оживленный маленький аэропорт. Икс-Ней сразу заметил привлекательную местную девицу в новенькой униформе. Бейджик на груди сообщал, что ее зовут Консуэло. Она спросила, приехали ли мы в Сан-Педро на весенние каникулы. Икс-Ней положил конец ее догадкам, заговорив на местном креольском диалекте. Я снова пребывал в облачении «серфера», которое, кстати, прекрасно подходило к образу гринго на весенних каникулах. В Сан-Педро я чувствовал себя отлично: вокруг ни полицейских, ни таможенников. Разумеется, я знал о феномене весенних каникул и даже видел по телевизору фильм об этом современном ритуале. Заключался он в том, что студенческая братия срывалась с насиженных мест и мигрировала, словно стая возбужденных птиц в брачный период, в более теплые широты, ища возможности напиться и спариться.

Икс-Ней наконец вспомнил обо мне и представил меня Консуэло, перейдя на английский. Он сказал, что просто очарован таким явлением и был свидетелем отправления этого ритуала в Канкуне. Он описал конкурс «Мокрая футболка», на котором едва одетые студенточки водили хороводы, а мужчины в длинных шортах обливали их из гигантских водяных пистолетов.

– И после этого они называют нас язычниками?

От последней реплики Консуэло громко расхохоталась. Она сказала нам, что в весенние каникулы отели Сан-Педро перегружены, и если мы заранее не бронировали номер, найти жилье нам будет крайне трудно.

– У нас бунгало в «Ренальдо», – объявил я. – Так что все в порядке.

– «Ренальдо»? – воскликнула девушка, отпрянув, словно я заорал «Кобра!». – Это же эпицентр весенних каникул.

– Я всегда думал, что могу спать под любой шум, – сказал я.

– Вот и проверите. Кстати, если хотите вкусно поесть, моя тетя держит лучший креольский ресторанчик в городе. Это всего в паре кварталов от «Ренальдо». Да, и не забудьте оставить место для ананасового пирога.

– Не хотите ли составить нам компанию? – поинтересовался Икс-Ней.

– Было бы здорово, но у меня встреча. Если я вам понадоблюсь, я буду на шестнадцатом канале.

Я вручил Икс-Нею нашу рацию.

– Назначаю тебя ответственным за связи с местной общественностью.

Должен сказать, я не очень-то большой любитель крупных городов, но город, где все улицы из песка, – знак хороший. Мы уже шли к отелю, когда мрачная туча вдруг закрыла солнце и хляби небесные разверзлись. Несмотря на хмурое небо, дождь и ветер, Сан-Педро искрился жизнью. Город будоражила утренняя энергия, ведь сегодня пятница, и надо непременно успеть завершить все дела перед выходными. Весенние каникулы обещали зазвучать ночным крещендо.

Вместе с толпой туристов, студентов и местных жителей мы укрылись от непогоды под навесом кафе и смотрели, как уличные торговцы в дождевиках всех цветов радуги накрывают свои лотки, заваленные футболками, открытками, украшениями из черного коралла, париками из африканских косичек и плетеными гамаками.

К счастью, через несколько минут дождь прекратился. Мы решили купить «коко-фрио». Продавец устроил целое представление, обезглавив два больших кокоса с точностью хирурга, и кинул внутрь по соломинке.

– Смешай это с ромом, братан, – посоветовал он, когда я расплачивался за напитки. – Никакого похмелья, будь спок.

– Может быть, позже, – сказал я.

Мимо «Ренальдо» не смог бы пройти даже слепой. Даже если бы вы не заметили гигантские иероглифы майя на вывеске, толпа ребятни, входящей и выходящей из ворот и пинкфлойдовская «Темная сторона луны»,[105] на клочки рвущая динамики, уж точно привлекли бы ваше внимание. Короче, мы его нашли. И тут же узнали эмблему над входом.

– Опять крольчиха на луне! – воскликнул я.

– Богиня дружбы, – уточнил Икс-Ней. – Так давай проверим их гостеприимство.

Найти Сандру оказалось нетрудно. Она была самой старой и самой белой женщиной за конторкой. Судя по всему, в молодости – сногсшибательная красотка.

– Я ждала вас, мальчики. Арчи такой душка, правда?

Мне внезапно представилось, как Сандра и Арчи, обнаженные, лежат на пустынном пляже и попивают прохладное розовое вино. Она поймала мой взгляд и ответила таким же.

Сандра оглядела меня с головы до пят, и я вдруг на собственной шкуре испытал, что женщины могут делать с нами, мужчинами, одним только взглядом. Это все равно что просветить эмоциональным рентгеном. Женщины способны проводить некую энергию через тело мужчины без всяких суперсовременных гамма-сканеров – одними глазами. Сандра составила верное представление обо мне: абсолютно неуместный в джунглях ковбой, хочет прикинуться серфером, но не тянет. Впрочем, поскольку к Сандре нас направил Арчи, я чувствовал себя в относительной безопасности. Дождь начался снова, и Сандра раскрыла над нами большой зонт.

– Пойдемте, мальчики. Покажу вам бунгало.

Мы прошли мимо бассейна и бара, где компания вымокших студентов пила, болтала и курила сигареты. Из больших динамиков, висевших на голых стропилах крыши бара, раздавалась одна-единственная фраза «кирпичный дом», с трудом пробивавшаяся сквозь шум дождя. Все подпевали. Две очень привлекательные блондинки у края стойки передавали друг другу сигарету и явно наслаждались вниманием юношей, толпившихся вокруг словно придворные шуты. На мгновение та, что была повыше и посимпатичней, отвернулась от своих обожателей, посмотрела на меня, улыбнулась и махнула рукой. Затем повернулась к толпе мужчин, исполнила пару отточенных движений тазом и сорвала бурю оваций.

– Ты ее знаешь? – спросил Икс-Ней.

– Не думаю. – Такие девушки не зависали в ковбойских барах.

Мы шли по аллее, окаймленной ракушками, кустами гибискуса и пальмами, немного спасавшими от ливня. Все вокруг было украшено в стиле майя.

– Что бы подумали мои предки? – вздохнул Икс-Ней.

Мы миновали четырехэтажный бетонный корпус. С балконов свешивались молодые люди, в воздухе отчетливо пахло коноплей.

– Эй, Сандра, покажи нам свои сиськи, – выкрикнул прыщавый юнец.

– Осторожно, милый, – сказала Сандра. – Я помню свое первое пиво.

Наконец Сандра указала зонтом на крытое пальмовыми листьями бунгало у пляжа.

– Su casa,[106] – сказала она.

– Эй, chico,[107] мы на настоящем курорте! – воскликнул Икс-Ней.

– Невероятно, – прибавил я, разглядывая бамбуковое сооружение. Будто с обложки одного из тех журналов с рекламой тропических отелей, что раздают в самолетах.

Жизнь полна сюрпризов, и именно это и делает ее такой интересной. Всего сутки назад мы вычерпывали морскую воду из затопленного грузового трюма, как пассажиры третьего класса на «Титанике». А сейчас – бросаем свои рюкзаки на веранде прибрежного бунгало с вентиляторами на потолке, гамаками, свежими фруктами, цветами и приветственной бутылкой красного вина на ротанговом столе.

– Спасибо тебе, Арчи Мерсер, – сказал я. – Как ты думаешь, вырастать надо? – спросил я Икс-Нея.

– Лично я нахожу довольно трудным избавиться от детских привычек.

– Боже, по-моему, я только вчера дрожал от холода в трейлере, покрытом снегом, и загонял колья с пластиковыми фламинго в промерзшую землю. И в то же время все это кажется мне древнейшей историей.

– Это потому, что так оно и есть. Помни, ты на земле древнейшей истории.

Мы бросили монету, кто первый пойдет в душ. Я проиграл, но это меня устраивало как нельзя лучше.

– Думаю, я лучше пойду поплаваю, – сказал я.

– Тебя манит бассейн или русалки? – спросил Икс-Ней.

– И то, и то.

Вода меня освежила немного, но резвящихся девушек в бикини я не обнаружил. Я заказал чизбургер и пиво и уселся за опустевшую стойку. Спросил бармена об одном сооружении, которое заметил на пляже. Оказалось, что каждый отель на острове устраивает собственные особые вечеринки, и завтра ночью сиять предстояло «Ренальдо». Когда я поинтересовался, что бы это значило, он сказал, что это совершенно секретно. Еще он сказал, что сам Ренальдо, владелец, прилетит из Майами с кучей знаменитостей, и вечеринка будет посвящена открытию сезона. Послушать его, так я ни в коем случае не должен был ее пропустить.

Гроза миновала, и тропическое солнце вновь заступило на дежурство. Жара вернулась. Я переместился в патио и в тени зонта съел свой бургер и выпил пиво. Обстановочка, правда, была не самая безмятежная: из гигантского павильона, в котором пряталась вечеринка-сюрприз, раздавался стук молотков и жужжание пил. В довершение всего девушки, которых я видел у бассейна, теперь переместились на пляж и, оседлав пару гидроциклов, кружились в шумном и беспечном механическом балете. Вокруг них нарезала широкие круги брызжущая тестостероном толпа.

Я был так поглощен девушками и своими фантазиями, что не сразу заметил незнакомца, подошедшего к моему столику. Он был чисто выбрит и одет в белые брюки и аккуратно выглаженную гавайскую рубашку. Волосы его были зачесаны назад.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спросил я.

Услышав знакомый смех, я понял, что незнакомец – просто вымытый Икс-Ней. Его вид меня буквально ошарашил.

– Твоя очередь, amigo, – сказал он.

Я никогда не видел его в такой одежде. С тех самых пор, как мы познакомились на отмелях Пунта-Маргариты, он только и носил, что шорты, футболки и пляжные шлепанцы.

– Это правда ты? – сказал я.

– Ну а кто еще? Думаю, пока мы на острове, нам лучше бы заново познакомиться с нашими культурами. Мы слишком долго были в джунглях, мой друг. Я обедаю с Консуэло. Она отложила свою встречу. А там видно будет.

– Завтра ночью большая вечеринка на пляже, – сказал я.

– Может, там и встретимся. Помни, если кто-нибудь спросит, ты – серфер из Галвестона.

С этими словами Икс-Ней направился к вратам майя. Я мельком увидел Консуэло в топе и облегающих джинсах. Залезая в гольф-карт, она помахала мне рукой, и они умчались.

«В чужой монастырь…» – подумал я. И тут почувствовал на себе чей-то взгляд. Я обернулся и увидел девушек на гидроциклах. Они улыбнулись и помахали. Поскольку воспитали меня мальчиком вежливым, я помахал им в ответ и отправился в свой номер.

27. Тысяча один… тысяча два

Не знаю, кто первый додумался до сиесты: то ли индейцы, которые оказались здесь первыми, то ли испанцы, которые поняли, что шататься в жару по тропикам с доспехами, мушкетами, мечами, шлемами и огромными распятиями без привала просто невозможно. Кто бы это ни был, снимаю перед ним свою ковбойскую шляпу. Дневной сон не принят на Западе с его «от-рассвета-дозакатным» подходом к тому, как нужно проводить день. Но очутившись во влажном климате побережья Мексиканского залива, я быстро осознал необходимость вздремнуть пару часиков после обеда.

Сиеста принесла с собой не только отдых, но и развлечения: мне снился сон о гигантском марлине. Он парил в воздухе, а его голова торчала в окне нашего бунгало и говорила нежным монотонным голосом, как компьютер Хэл в «Космической одиссее 2001 года».[108] Рыба сказала мне, что если я сейчас не встану, то вечером не смогу пойти на рыбалку. Успокаивающий голос марлина внезапно сменили пронзительные звуки электрогитары. Я сразу узнал манеру Эрика Клэптона.[109] Гитара Эрика оказалась вовсе не во сне – музыка была вполне реальная и доносилась из бара у бассейна. Она-то меня и разбудила.

Я открыл глаза и убедился, что по-прежнему нахожусь на берегу океана, в бунгало Арчи Мерсера. Я лежал под балдахином на кровати из красного дерева и наблюдал, как лопасти вентилятора стараются не отставать от гитары Клэптона. Я решил им немножко помочь. С вентилятора свисал длинный плетеный шнурок с медным кольцом. Я продел в кольцо палец ноги, дернул, и лопасти набрали скорость. Я рывком сел на кровати и выглянул в окно. Вид на океан что-то загораживало.

Пока я спал, к соседнему бунгало прикатила большая грузовая платформа, и в данный момент бригада рабочих разгружала генераторы, прожекторы, аудиосистему и гигантские черные предметы, похожие на «Лего»-версию реактивного двигателя. Итак, мы оказались прямо на линии огня.

Я решил посмотреть, что происходит, и вышел на улицу. В нескольких метрах от меня тощий негр с длинными дредами рубил мачете пальмовые ветви.

– Похоже, у тебя места в первом ряду, брат?

– Похоже, – согласился я.

Рядом с ним белый парень в футболке с надписью «Пузыри Д'Нас – Хьюстон и мир» орал в переносную рацию. В другой руке он держал длинный воздушный шланг, тянувшийся от гигантского компрессора к цилиндрической махине из пластика.

– Это точно не детский бассейн, – заметил я.

Парень посмотрел на меня и улыбнулся.

– Здорово, сосед, – сказал он с техасским акцентом.

Я опустился в кресло на веранде и смотрел, как таинственный объект медленно принимает форму надувного детского аттракциона. Я уже видел такие на ярмарке в Хартэйке.

– Это же надувной замок-батут, – сказал я прорабу.

– Можно и так назвать.

Я вернулся в бунгало, чтобы принять душ. Два дня я плавал в морской воде и потихоньку превращался в гигантский пикуль.

Меня всегда поражало, как горячий душ успокаивает нервы и помогает сбросить груз забот. Я стоял с закрытыми глазами, весь в мыльной пене, и уже собирался ополоснуться, когда почувствовал внезапный укол в левую ступню.

– ЧЧЧЧЧЕЕЕЕРРРРТ! – завопил я. Воспользовавшись моей мыльной слепотой, меня укусил тарантул или ядовитая змея.

Я открыл глаза, но тут же зажмурился от резкой боли. Слепой и скользкий, как угорь, я принялся шарить вдоль стены в поисках занавески. И тут эта тварь, кем бы она ни была, нанесла следующий удар.

– Черт подери! – заорал я.

Я хотел бы опрометью броситься прочь, но из душевой кабины мне пришлось выползать шаг за шагом. Одна моя нога была уже за порогом, а другая еще внутри, когда я услышал откуда-то снизу шум, сильно напоминающий хихиканье. Через мгновение оно превратилось в хохот.

Я рассвирепел. Ощупью добрался до вешалки с полотенцами, протер глаза и, вытащив из рюкзака свой револьвер 38-го калибра, ринулся на улицу. Зрение постепенно возвращалось. Я скрючился, забрался под бунгало и осторожно двинулся к дальней стене, целясь в направлении смеха.

– Ладно, маленькие ублюдки, вылезайте оттуда, – прорычал я.

Душ я не выключил, и вода стекала в песок под моими ногами. Тут я услышал женский голос:

– Не стреляйте.

Две фигуры сгорбились и поползли ко мне. Наконец они выпрямились во весь рост и подняли руки над головами. Это были две девушки из бассейна. Дуло пистолета смотрело прямо на них. Из музыкального автомата в баре послышалась песня «Я застрелил шерифа».[110] Да уж, более удачной озвучки я не припомню ни в одном фильме.

Я сразу решил, что они симпатичные, но при ближайшем рассмотрении они оказались просто красавицами. Сказать, что они были хорошо сложены – значит не сказать ничего. Одна была почти шести футов ростом, а другая – всего на дюйм-другой ниже. У одной – короткие светлые кудряшки, у другой – прямые длинные волосы. Они были одеты в одинаковые коротенькие футболки без рукавов, а поскольку они так и стояли с поднятыми руками, я не мог не заметить линию загара между животом и белой кожей безупречных грудей. На одной майке было написано «Подделка», на другой – «Настоящая». С такого расстояния я не очень понимал, в чем разница, но не сказать, чтоб это меня заботило.

Высокая девушка носила на талии золотую цепь, на которой висел крохотный кошелечек. В руке она держала дымящийся пистолет, или, точнее, дымящуюся проволоку – выпрямленные плечики для одежды. Они просунули ее в водосток и тыкали мне в ногу.

– Мы сдаемся, – сказала высокая девушка.

– Не смешно было.

– Нет, смешно. Я – Даун, – сказала она, и обе захихикали.

– Ну еще бы, – ответил я с сарказмом.

– А я Кристмас. Мы двоюродные сестры, – вмешалась вторая девушка.

– Не вижу семейного сходства, – ухмыльнулся я. Кристмас была передающей антенной, явно лишенной каналов, установленных на прием. Даун казалась больше слушательницей. Кристмас пустилась с места в карьер:

– Мои друзья обычно называют меня Ноэль-Кристмас.[111] Кажется, что имя слишком длинное, но на самом деле это не так. По-моему, звучит… Ну, понял? Это как Рождество, только не совсем, понимаешь?

– Ну да, это как родиться под Новый Год, получить от родителей имя Санта-Клаус, а в анкете для получения водительских прав написать «Северный Олень». Но давай к делу, – оборвал я, по-прежнему кипя от злости из-за вторжения в мой душ и в мою частную жизнь.

– Вот именно! – пискнула Ноэль. – Ты все понял. Видишь? Парни постарше – они, такие, типа, глубокие, в корень зрят.

– Ага, но в глубине я все равно мелковат, – огрызнулся я.

– Мы просто хотели немного повеселиться, – проворковала Даун. Я смотрел ей прямо в глаза, чтобы не пялиться на ее грудь. И тут ее взгляд скользнул по мне, по моему телу.

– А я хотел принять душ, – сказал я, внезапно занервничав.

– Послушай, капитан Тестостерон, охлади турбины, – зашипела она угрожающе. Это было что-то новенькое. – Дождь чуть не испортил нам вечеринку, а потом появился ты, угрожаешь тут нам. Предлагаю тебе убрать эту штуку, потому что стоит нам закричать «Насилуют!» – и вон те рабочие с другой стороны твоего бунгало примчатся сюда через секунду. Не думаю, что у них возникнут затруднения с тем, кто здесь кого достает.

– Классный загар, – вставила Ноэль-Кристмас. Вот тут-то я наконец понял, что стою на пляже с голой задницей, направив мало того что револьвер, так еще и свой член на двух великолепных женщин. И это называется не высовываться?! Безуспешно пытаясь прикрыться револьвером, я попятился на веранду.

– Можешь опустить пистолет, Талли. Мы не собираемся тебя грабить, и мы никуда не убежим.

– Откуда вы узнали, как меня зовут? – спросил я.

– Это маленький остров.

Я пятился по веранде, а они шли за мной по пятам.

– Куда вы идете? – спросил я.

– Мы тебя подождем. Вымойся. Мы будем здесь.

Даун и Ноэль-Кристмас упали в кресла на патио. Я убрал револьвер, ринулся назад в душ и ополоснулся.

– Я верю в карму! – заорал я из ванной. – Вас еще ждет расплата за такое поведение.

– Я тоже верю в карму, – крикнула Даун.

Вытираясь, я наблюдал из крошечного окна ванной комнаты, как трудятся рабочие напротив. Они не теряли времени даром, и рядом с моим бунгало уже возвышалась целая пластиковая деревня. Около замка-батута появился гигантский бассейн и огромная резиновая женщина. Я натянул сухие шорты и футболку. Свернув за угол и выйдя на патио, я ощутил резкий запах марихуаны. Разумеется, он шел с моей веранды.

Я остановился и посмотрел в маленькое зеркальце, висевшее на стене. Я попытался отгородиться от этих женщин и притворился, будто прошу их покинуть мое патио и больше никогда не возвращаться. Нет, не выходит. Я никогда не встречал таких женщин в Вайоминге. Я положил глаз на территорию колледжа с тех пор, как побывал на встрече выпускников Университета Вайоминга два десятка лет назад. Кроме того, я довольно много времени провел сначала на корабле, а потом в джунглях.

– Довольно одиночества! – заорал мне в ухо сидящий на моем левом плече воображаемый черт.

– Ты им в отцы годишься, – крикнул ангел на моем правом плече. Интересно, они просто отыгрались на мне за свой испорченный праздник, или я их и вправду заинтересовал?

– Это не важно, – донесся ответ с темной стороны.

– У тебя нет никакой защиты, – предостерег Оби-Ван.[112]

Ничего не помогало. Выбросить двух прекрасных, почти обнаженных, решительных женщин (да еще и с травкой) из своей жизни – да на это не способен ни один гетеросексуальный мужчина в тропиках во время весенних каникул.

– У тебя здесь есть что-нибудь выпить, Талли? – донесся голос Даун с веранды. Я без колебаний схватил со стола бутылку вина и направился к двери. У меня были гости.

Ноэль-Кристмас покачивалась в гамаке, а Даун разлеглась в плетеном кресле, положив длинные загорелые ноги на подлокотник. В руке она держала здоровенный косяк. Я откупорил вино своим швейцарским ножом и разлил по бокалам.

– Мерси, – сказала она с улыбкой.

– Так почему вы, девушки, выбрали для своих каникул именно Белиз?

– Ну, типа сюда все едут из Техасского Университета, – ответила Ноэль-Кристмас. – Мы учимся в Остине, но сами мы из Лос-Анджелеса – Беверли-Хиллз.

– И что у вас за специализация? – спросил я.

– Как сказать… Мальчики. – Ноэль-Кристмас громко хихикнула.

– А у тебя? – спросил я, глядя на Даун.

– Геология. Мне нравятся старые вещи. А ты что здесь делаешь, Талли?

– Я, типа, жертва непогоды, – ответил я.

Даун уловила насмешку. А вот Ноэль-Кристмас – нет.

– Типа, все мы жертвы в этом мире, да ведь? – прибавила она.

– Корабли, попавшие в шторм, – философски протянула Даун. – Так чем ты занимаешься?

– Серфингом, – сказал я. Взял протянутую самокрутку и уселся в свободное кресло. Через две затяжки я поймал себя на мысли, что если мне когда-нибудь выпадет шанс попасть в притон курильщиков опиума в каком-нибудь экзотическом порту – Шанхае, Сингапуре или Гонконге, – я бы с удовольствием прихватил с собой Даун. Она сделала большой глоток из бокала, облизнула губы, затянулась, задержала дыхание, а потом выдохнула. В этот момент она была очень похожа на молодую Катрин Денев.

– Ты кажешься опытным мужчиной, Талли. Что говорит твой опыт о попадании в шторм?

Я редко курил марихуану, но эти девушки умудрились раздобыть то, что Чино и мои друзья-островитяне называли da klne. Я снова взял косяк. На нем остались пятна помады и легкий аромат духов. Я слишком сильно затянулся, не смог удержать дым в легких и закашлялся.

– Осторожнее, кахуна, – сказала Даун.

Не знаю, было ли это от кашля или от конопли, но моя голова точно стала легче.

– Что ты хотела узнать? – спросил я.

Даун рассмеялась, подняла свои длинные светлые волосы и завязала их в узел на затылке.

– Я спросила, что говорит тебе твой опыт о попадании в шторм?

– Ах да, – сказал я, вспоминая. – Направляешь нос судна против волны и стараешься не паниковать.

– Ты думаешь, ты в беде, сидя здесь в этом шторме с нами?

– Я бы не назвал это бедой. Я назвал бы это интересной и почти пророческой ситуацией.

– Во дает, – сказала Ноэль-Кристмас.

– В каком смысле? – спросила Даун.

– Икс-Ней – это мой друг, он тоже здесь – он шаман и он сказал, что мы должны вновь познакомиться с нашими культурами.

– Серьезное наблюдение, – заметила Ноэль-Кристмас и вздохнула.

– Если тот маленький индеец, которого я видела в гольф-карте с одной из симпатичных местных девиц – он, тогда понятно, о чем речь. Он хочет с ней переспать, – вставила Даун. – Я знаю из достоверного источника, что когда мужчина смотрит на женщину, он не может продержаться и пяти секунд, чтобы не подумать, как бы ее трахнуть. А ты хочешь меня трахнуть, Талли?

Она словно бомбу на меня сбросила. Ни одна женщина мне такого вопроса не задавала. Я растерялся. Собраться с мыслями мне помог голос Ноэль-Кристмас. Она считала:

– Одна тысяча один… одна тысяча два…

– А ты? – выдавил я.

– Что я? – выпалила Даун.

– Хочешь меня трахнуть? – спросил я.

– Не сейчас, – ответила она деловито. – У нас есть планы на вечер, и нам нужно идти. Но завтра будет новый день, и никогда не знаешь, что он принесет. – Она встала и неторопливо потянулась, как только что проснувшаяся кошка.

– Можем мы извиниться за нашу маленькую атаку и угостить тебя ужином в городе завтра вечером? – спросила Даун.

– Кажется, я свободен.

– «Брюхо зверя». Восемь часов. И не опаздывай, – сказала Даун. И они удалились, считая вслух:

– Тысяча один… тысяча два…

28. Небольшая семейная прогулка

В тот вечер я сидел один в ресторане тети Консуэло и снова и снова проигрывал в памяти прошедший день. Понятное дело, после ганджа меня пробило на еду, и я устроил настоящий пир: паэлья с ломтиками тунца, морским окунем, жгучими перчиками, чесноком и жареными крабами. Огонь на языке пришлось тушить несколькими бутылочками пива «Великий» и ананасовым пирогом, который рекомендовала Консуэло. Ее тетя сказала мне, что Икс-Ней и ее племянница уже были здесь, но уехали смотреть на какие-то развалины.

Хотя был вечер пятницы и Сан-Педро трясло, как провод под напряжением, я решил, что с меня на сегодня хватит развлечений. И потом, этот намек Даун… Я решил, что неплохо бы отдохнуть, и сторонился громкой музыки и битком набитых баров.

Я спокойно гулял себе по улице, когда Клемсоны чуть не сбили меня своим гольф-картом.

– Талли, ты обязательно должен попробовать одну из этих сигар, – воскликнул Большой Си. – Кстати, я заказал гидроплан, чтобы съездить взглянуть на Синюю Дыру. Ну, знаешь, куда Жак Кусто[113] водил «Калипсо»? Мы собираемся посадить самолет прямо на воду и поплавать. Почему бы вам с Билли Фишем к нам не присоединиться?

Большой Си стеснялся называть Икс-Нея прозвищем, которое придумал Арчи, и в течение всего полета обращался к нему Билли.

– Только я, – сказал я. – Билли здесь нет – изучает руины.

– Мы улетаем из аэропорта в восемь. Если соберешься, мы будем рады.

Большой Си нажал на газ, дал гудок и влился в поток уличного движения.

Бар в «Ренальдо» превратился в зоопарк. Про бассейн я просто молчу. Сооружение перед моим бунгало увивали гирлянды лампочек, прямо как на Марди-Гра. Но мне до этого бардака дела не было. Я заснул под «Великолепную семерку», которую показывали по спутниковому каналу.

На следующее утро я встал вместе с чайками и обрадовался, что увильнул от пули самобичевания. Икс-Ней в тот вечер не возвращался. Я вышел на пляж, искупался, потом позавтракал в кафе на улице.

В аэропорту все было тихо и спокойно. Гидроплан я заметил сразу: он стоял близ ангара на восточной стороне поля и здорово отличался от машины Сэмми Рэя. Это была «амфибия» – обычный самолет, только с парой поплавков, высоко поднимавших его над рулежной дорожкой. Пилот Джералд объяснил мне, что лучше попасть в Синюю Дыру до того, как туда прибудут ежедневные чартерные суда. Через несколько минут подъехали Клемсоны.

Полет над пастельным узором из кораллов и песка был, конечно, впечатляющим. Но вид на Синюю Дыру с тысячи футов превзошел все мои ожидания. В темно-синей воде посреди гигантского шельфа расположился идеально круглый и абсолютно лунный кратер.

– Где мы сядем? – спросил Большой Си.

– Вон там, – ответил Джералд. Мы начали снижаться над Синей Дырой. Джералд умело скользнул поплавками в нескольких метрах над торчащими из воды ветвистыми, как оленьи рога, кораллами и, поцеловав водную гладь, остановил самолет точно в центре расселины.

– Твою мать! – причитал Большой Си. – Вот это я называю осмотр достопримечательностей.

Синяя Дыра стала первой из нескольких остановок, запланированных на тот день. Джералд показал нам все красоты прибрежных атоллов. Мы ныряли за омарами, собирали раковины, осмотрели древний рыболовный порт майя, поплавали у островков, словно сошедших с открыток. На обратном пути в Сан-Педро мы пролетали маяк, высившийся на краю маленького острова.

– Это Отмель Полумесяца, – сказал Джералд.

Не успел я сообразить, почему название кажется мне таким знакомым, как Джералд резко повернул самолет вправо. Прямо подо мной возник старый маяк. На лесах стояло несколько человек и махали самолету руками.

Теперь я вспомнил, где слышал об Отмели Полумесяца. Я думал о Клеопатре, когда мы прогудели над кокосовыми пальмами, и там, в середине гавани в форме полумесяца, стояла на якоре «Лукреция».

– Вот это я называю крутым парусником! – воскликнул Большой Си. – Я бы отдал миллион баксов, лишь бы прокатиться на этой малышке.

Я улыбнулся и вспомнил свое бесплатное плавание.

– Пора домой, ребята, – сказал Джералд и развернул самолет.

– Я молча сидел, размышляя о том, что произошло только что. Все так странно. Не нужно быть шаманом, чтобы понять, что мозаика моей жизни начала складываться сама собой. Внезапное появление «Лукреции» было знаком.

Вид шхуны заставил меня задуматься, действительно ли я принял верное решение, отказавшись поехать с Клеопатрой. Вскоре я заметил, что все семейство Клемеонов задремало. Они улыбались во сне, завернувшись в невидимое одеяло защиты и уюта семейных уз. А я, быть может, навсегда останусь лишь наблюдателем такого довольства жизнью. По правде сказать, я действительно хотел одного – снова вернуться на судно капитана Хайборн. Я закончу нашу с Икс-Неем доставку «рыбомобиля» на «Потерянных мальчишек», отправлю Мистера Твена на пенсию, а потом как-нибудь вернусь на «Лукрецию».

И тут я вспомнил вчерашний вечер. Новый курс моей жизни определенно может подождать, ведь сегодня я ужинаю с Даун.

На записке, приколотой к двери бунгало, стояла цифра «8». Бумага была покрыта узором из ракушек и пахла марихуаной и духами. Я собирался на свидание.

Еще два дня назад я не мог и вообразить, что буду поливать себя одеколоном и ужинать со сногсшибательно красивой женщиной. Больше того, она ясно дала мне понять, что после еды мы, скорее всего, займемся сексом. Если я буду хорошо себя вести.

Я не совсем понимал, что это значит. В Хартэйке для ужасного момента, когда партнер хочет, а оборудование не работает, есть специальное название. Это называется «крутой, сексуальный и безобидный». Я вовсе не хотел, чтобы такое случилось со мной.

Я стоял перед зеркалом и смотрел на принаряженную версию мнимого серфера. На мне были джинсы, белая гавайская рубашка с голубыми досками для серфинга на рукавах и «выходные» шлепанцы. Сандра передала мне сообщение от Икс-Нея. Они с Консуэло поехали смотреть птиц на соседний островок Джамбо и вернутся только утром. Я понятия не имел, прочел ли он мои мысли на расстоянии – главное, что бунгало будет в моем распоряжении целую ночь. Я выключил свет и направился в бар.

В переполненном заведении орала музыка. Я протиснулся к стойке сквозь толпу пьяных студентов. Все они собрались здесь в ожидании, когда откроются двери большой вечеринки «Ренальдо». Подростки развлекались тем, что напивались вусмерть и занимались сексом. Мне всегда казалось, что на таких сборищах упившихся больше, чем трахнувшихся, но быть среди вторых более почетно.

Наконец мне удалось привлечь внимание бармена, сновавшего среди жужжащих блендеров. Похоже, ему стало легче, когда я попросил его просто налить мне текилы и рассказать, как пройти к ресторану.

– Вы уже бывали в «Брюхе зверя»? – спросил он.

– Нет.

– Веселенькое местечко.

– А как еда?

– Там это не важно, – ответил он и вернулся к блендерам, питавшим факультативные занятия будущих лидеров нации.

На трамплине у бассейна лежала какая-то девица. Подружки обмазывали ее взбитыми сливками и поливали шоколадным соусом. На другом конце бассейна квартет накачанных парней раскачивал за руки за ноги другую красотку. В кульминационный момент тоненькая бретелька ее лифчика лопнула и под рев толпы девушка полетела в воду, торчащими сосками указывая на первую вечернюю звезду.

29. Отведите меня в ваш блендер

От «Горячей штучки» Донны Саммер,[114] казалось, вибрировали улицы. Я пошел на музыку.

Найти «Брюхо зверя» не составило труда. Вход в заведение был оформлен в виде гигантской оскалившейся морды ягуара и освещался пульсирующим светом стробоскопов. Глаза мерцали ярко-красным светом, а из пасти время от времени с шипением вырывался пар. Я решительно шагнул в пасть и позволил зверю проглотить себя. Когда дым рассеялся, я оказался перед милой девушкой в шелковом кимоно с охапкой меню в руках. Она улыбнулась и спросила, с кем у меня назначена встреча. Только тут я понял, что не знаю фамилии ни Даун, ни Ноэль-Кристмас.

– Они из Техаса, и они просто красавицы, – вот все, что я мог про них сказать.

– Вы, наверное, Талли? – спросила она.

– Да.

– Они в баре с Ренальдо, – сказала девушка.

Я преодолел полосу препятствий из небольших столиков, за каждым из которых сидело вдвое больше людей, чем должно было. Во чреве ягуара, как я и предполагал, было темно. Черно-белые изображения масок маня, змей, крокодилов и ягуаров покрывали стены и потолок. Бар располагался в огромной клетке из толстого бамбука. Длинноногие девушки в откровенных нарядах проносились над головами посетителей на свисающих с потолка лианах.

В забитом под завязку баре толпились представители всех слоев островного общества: от пляжных лоботрясов до светских львиц. Дюжина официанток в леопардовых бикини сновали туда-сюда с напитками и едой. Далеко же меня занесло от «Потерянных мальчишек».

Пытаясь отыскать девушек, я окунулся в этот людской водоворот. Я улыбнулся и поздоровался по крайней мере с дюжиной человек, которых никогда в жизни не видел. Потом кто-то всучил мне стакан, хотя выпивки я не заказывал, и, сам того не заметив, я влился в празднование чьего-то дня рождения. Я пел и танцевал вместе с остальными, когда на плечо мне легла рука. Я обернулся и увидел Даун.

На ней была бежевая плиссированная мини-юбка с широким отделанным бахромой поясом и прозрачная кофточка, стянутая между ложбинкой на груди и голым пупком. Даун пахла кокосовым маслом, ее загорелое тело усыпали золотые блестки. Она потрясающе выглядела.

– Классно выглядишь, – сказала она.

На ум мне не пришло ничего лучше, чем:

– Тысяча один… Тысяча два.

– Позже, красавчик. Может быть, – ответила она и, вырвав меня из деньрожденной компании, повела в угол бара, где Ноэль-Кристмас болтала с двумя разодетыми в пух и прах мужчинами. Она была в черном верхе от бикини и джинсах с самой низкой посадкой, которую я только видел. Она притянула меня к себе.

– Талли, это Эдвард и Ренцель. Они из Нью-Йорка.

На Эдварде были джинсы, тоже, мягко говоря, с заниженной талией, и рубашка с длинными рукавами, завязанная в стиле калипсо. Ренцель был в черном костюме без рубашки.

– Значит, это и есть ваш голый парень. Что привело вас в Сан-Педро? – спросил Ренцель.

Отвечать на вопрос мне не пришлось, потому что музыка вдруг заиграла в два раза громче и все пространство заполнил собой голос Донны Саммер. Все радостно завопили и направились к уже и без того переполненному пятаку. Ноэль-Кристмас взвизгнула, схватила Эдварда и Ренцеля и потащила их в толпу.

– Поешь сначала, танцевать будешь потом, – сказала Даун. Она взяла меня за руку и повела сквозь толпу.

У выхода из клетки нас перехватила официантка и провела мимо кабинок и столиков в похожую на пещеру комнату. Она усадила нас на мягкие подушки и, уходя, задернула за собой бисерную штору.

– Что это? – спросил я.

– Извинение со всеми причиндалами – если, разумеется, ты не пришел сюда с пушкой.

– Я не нарываюсь на неприятности, – сказал я. – Просто за время своих странствий я побывал в некоторых местах, где без пистолета никуда.

– Не сомневаюсь.

Низкий стол был украшен свечами и гардениями. В ведерке со льдом уютно пристроились две бутылки шампанского, накрытые белоснежным полотенцем.

– Как твоя нога? – спросила Даун. Она слегка коснулась меня под столом босой ногой.

– С каждой минутой все лучше и лучше.

– Шампанского? – предложила она.

– Конечно.

Я хотел было взять бутылку, но Даун оттолкнула мою руку.

– Сегодня угощаю я, – сказала она и потянулась к ведерку.

Ее блузка распахнулась еще больше и обнажила груди. Я перестал считать.

Она налила два бокала шампанского.

– Скажи тост, – приказала она.

Я поднял бокал.

– За встречи в джунглях, – провозгласил я, поднося бокал к губам. В меню «Жирной игуаны» шампанского не было, да и ни к чему оно там. А вот сейчас ледяные пузырьки пришлись очень кстати.

– «Кристаль» 88 года. В Сент-Бартс его называют Карибским «Кул-Эйд».[115]

– Я не знаю, где Сент-Бартс, но на «Кул-Эйд», который пробовал я, это ни капли не похоже.

Когда наконец появился официант, мы уже допивали вторую бутылку. Он задернул занавеску и подал нам меню. О еде я сейчас думал меньше всего.

– Закажи за меня, – сказал я Даун, и мы вернулись к шампанскому.

Прибыло блюдо моллюсков в кляре. Я ковырял их вилкой, как страдающий анорексией подросток. За ними последовали крошечные порции запеченного кальмара, жаркое из перепела и креветки. Даун сказала, что это называется «тапас». И принялась за еду. Время от времени она брала лакомый кусочек пальцами и клала мне в рот.

Одни гости приходили, другие уходили. Ноэль-Кристмас, Эдвард и Ренцель привели с собой Ренальдо, владельца отеля, и представили нас друг другу. Он был очень возбужден и мог говорить только о своей вечеринке. До нее оставалось меньше часа, и она обещала побить все рекорды.

Несколько раз мы сходили на танцпол, забитый разгоряченными дрыгающимися под музыку телами.

Где-то ближе к полуночи официантка в леопардовой шкуре начала танцевать, перешагивая с одного столика на другой, слизывая огонь с пальцев и подавая пылающие бананы тем, у кого еще осталось место для десерта.

Шампанское делало свое дело. Я был пьян и счастлив.

– Интересный способ подавать бананы, – сказал я Даун.

– У меня на десерт есть кое-что поинтересней.

Мы вернулись с переполненного танцпола в свой закуток. На столе появилась вазочка с одним крошечным шариком мороженого и двумя ложками.

– И это все? – спросил я.

Даун задернула за мной занавески, присела к столу и взяла ложкой маленький кусочек мороженого. Я смотрел, как он исчезает между ее губами.

– Хочешь? – спросила она.

– Я не очень-то большой любитель ванили, – признался я.

– Говорят, убранство стола составляет девяносто процентов впечатления об ужине. Возьмем этот маленький кусочек ванильного мороженого. Смотреть не на что, да и на вкус не очень, да?

– Точно.

– Но если ты дашь ему интересное название и подашь по-особенному, он перестанет быть просто мороженым.

Мысли о мороженом давались мне с трудом. Куда больше меня интересовала женщина с ложкой.

– Допустим, – пробормотал я.

– Тогда давай-ка посмотрим, сможем ли мы сделать этот десерт немного интереснее.

С этими словами Даун поставила наши бокалы для шампанского рядом и наполнила их. Потом медленно развязала блузку, наклонилась, обмакнула свои груди в шампанское, и положила на каждую по маленькому кусочку мороженого.

Я потерял дар речи и просто ждал. Кажется, в любую минуту я могу превратиться в соляной столб. Даун наклонила голову и, облизав левую грудь, посмотрела на меня.

– Это называется «материнское молоко». Вторая – для тебя.

Я инстинктивно оглянулся на бисерные занавески. Повезет же мне, если в тот момент, как я буду слизывать шампанское с груди восхитительной женщины, зайдет помощник официанта с кофе.

– Я буду приглядывать, – успокоила Даун, и я склонил голову.

Даун целовала мой затылок, а я кружил языком вокруг ее безупречного розового соска. Наконец она подняла мою голову, заглянула мне в глаза и сказала:

– Видишь, Талли, требуется всего лишь капелька воображения.

Я хотел заказать галлон мороженого и ящик шампанского, утопить ее в нем, замуровать вход и облизывать ее грудь вечно – но в этот момент занавески распахнулись.

– Вот вы где, – воскликнула Ноэль-Кристмас, даже не обратив внимания на компрометирующую позу, в которой она нас застукала.

Я выпрямился, будто кол проглотил, взял салфетку и начал вытирать молочную жидкость с лица. Ноэль-Кристмас изъявила желание сесть, я поправил брюки и сделал безуспешную попытку встать.

– Люблю мужчин с хорошими манерами, – бросила Даун, небрежно застегивая блузку.

– Ну, момент настал, – объявила Ноэль-Кристмас.

– Какой момент? – не понял я.

– Начинается вечеринка! – В дверях показалась голова Ренальдо. Он вошел и тут же обхватил Ноэль-Кристмас за талию.

– Ренальдо, скажи, в чем большой секрет, – взмолилась она.

– А что мне за это будет? – спросил Ренальдо развратным голосом.

– Я, – ответила Ноэль-Кристмас и провела языком по его щеке.

– Это грандиозная пенная вечеринка, – сболтнул Ренальдо.

– Обалденно! – взвизгнула Ноэль-Кристмас.

– А что такое пенная вечеринка? – поинтересовался я.

Ноэль-Кристмас уставилась на меня, будто я просил сформулировать закон ядерного расщепления.

– Талли, – сказала она – Ты что, с луны свалился? Пенные вечеринки – это это. Типа, представь себе водопад, ага? – Она сделала паузу и посмотрела на меня выжидающе.

– Понял, – сказал я.

– А теперь представь воздушную, приятную, скользкую, пахнущую «пинья-коладой» пену. Она струится по твоему телу, и все сталкиваются друг с другом.

– Вроде как кубики льда в блендере?

– Талли, ты бесподобен, – воскликнула Даун.

– Тогда, дамы, – ответил я, – отведите меня в ваш блендер.

30. Плавучий ковбой

Ренальдо усадил нас в красный «кадиллак» 58-го года, и мы отправились на вечеринку. Даун откуда-то достала еще одну сигарету с марихуаной, на сей раз – с тампон толщиной, и мы раскурили ее по дороге – к восторгу водителя Ренальдо. Он поставил Боба Марли, и мы во все горло заорали «Одна любовь»,[116] не попадая в ритм и истерически хохоча. Меня не покидало ощущение, что я попал в кино – только в кино парень вроде меня мог очутиться в одной машине с такими девушками, как Даун и Ноэль-Кристмас.

Ренальдо вышел из машины, его моментально окружила толпа и, подняв долгожданного спасителя на руки, отнесла к месту вечеринки. Девушки объявили, что идут переодеваться.

– Ты классно выглядишь. Зачем?

– Затем, что так делают все девушки, – отрезала Даун.

Эдвард и Ренцель собирались на пляж и звали меня с собой. Я вежливо отказался и побрел к месту действа – от шампанского и ганджа меня колбасило так, как никогда в жизни! На пальме у ворот висело объявление: «ЛЮДЯМ С ОСОБЕННО ЧУВСТВИТЕЛЬНОЙ КОЖЕЙ ИЛИ КОЖНЫМИ ЗАБОЛЕВАНИЯМИ ПЕРЕД ПОСЕЩЕНИЕМ ПЕННОЙ ВЕЧЕРИНКИ НЕОБХОДИМО ПРОКОНСУЛЬТИРОВАТЬСЯ С ВРАЧОМ».

Мой штурманский талант здорово пострадал от травки и шампанского, но в итоге мне все-таки удалось сориентироваться в бурлящем море людей и найти бунгало Арчи. Все вокруг разительно переменилось. Замок-батут, который я видел днем, превратился в эпицентр. С двух сторон к нему примыкали огромные надувные бассейны. В центре каждого возвышался шестиметровый пенис. Вокруг были расставлены колоссальных размеров динамики. Народ в переполненных бассейнах отрывался вовсю.

– «Тряси, тряси, тряси. Тряси, тряси, тряси. Тряси своим добром»,[117] – пел я вместе с «Кей-Си».

Вернулись девушки. Ноэль-Кристмас была одета в трусики-бикини (не больше гигантского пластыря) в стиле милитари и коротенький топ. На ее груди стекляшками было вышито слово «СУКА». Когда она повернулась, выяснилось, что сзади написано «БОГИНЯ».

– Этот прикид олицетворяет мою расщепленную личность. Ну, знаешь, типа когда у меня месячные на вечеринке.

– Как сегодня, например? – спросил я.

Ноэль-Кристмас хихикнула и мне в лицо брызнуло шампанское, которое она глушила прямо из бутылки.

– Нет, глупенький, сегодня у меня только овуляция.

– Это женские дела, – пояснила Даун.

– Ты похожа на Барбареллу,[118] – сказал я, оглядывая вечерний наряд Даун.

– А кто это? – спросила она.

– Неважно. Я опять выдал свой возраст. Скажем так: в устах мужчины моего возраста это величайший комплимент.

– Принимаю.

– Значит, мы навели мосты между поколениями? – спросил я.

Я разглядывал облегающее розовое бикини, просвечивающее сквозь полупрозрачную накидку Даун.

– Этот купальник выглядит как нарисованный, – сказал я шутливо.

– А он и есть нарисованный, – ответила она, положив руку мне на плечо и прижавшись ко мне бедрами. Она взяла мою руку и провела ей по лифчику бикини – вместо ткани я прикоснулся к ее голой коже.

– До чего техника дошла! – сказал я.

И тут по толпе словно пробежал ток: Ренальдо, облаченный в длинные шорты и смокинг, забрался на сцену. Из спины у него торчал гигантский плавник.

– Пойдем, кахуна, – сказала Даун, хватая меня за руку.

– Вы, девушки, делаете это каждый вечер? – выдавил я.

– Нет, только по выходным, – ответила Ноэль-Кристмас. Она схватила меня за другую руку и потащила в толпу.

В качестве маяка во всем этом безумии я наметил для себя татуировку в виде розы ветров, украшавшую ее поясницу чуть выше трусиков.

– Ты когда-нибудь слышала о святой покровительнице молний? – спросил я.

– Нет, но как ты узнал, что я католичка?

– На тебе написано.

Мы вошли в надувной замок и умудрились протиснуться к сцене, где рядом с диджейским пультом стоял Ренальдо. Он начал обратный отсчет:

– Десять, девять…

– Восемь! – мгновенно подхватила толпа.

– Ты готов? – завизжала Даун мне в ухо.

– К чему? – спросил я.

– Три, два, один! – прогремела толпа.

Я моментально узнал вступление одной из моих любимых песен – «Адвокаты, пушки, бабки» Уоррена Зевона.[119] Толпа взорвалась, и все обитатели надувного замка в едином порыве принялись танцевать и петь:

Пошел домой с официанткой —

Так и раньше со мною бывало.

Но откуда мне было знать,

Что русские ее завербовали?

В первую секунду из-за шума и пронзительного визга вокруг я подумал, что кто-то и вправду выстрелил в толпу из пистолета. Но тут я увидел звездный узор над верхушками деревьев и понял, что это всего лишь фейерверк. Я смотрел в небо, двигался вместе с толпой и пел гимн. Ночь перешла в иное измерение.

Теперь скрываюсь в Гондурасе,

Я опасный человек

Высылай адвокатов, пушки и бабки —

От дерьма не отмыться вовек.

На мгновение я задумался над строчками, поразительно точно отражавшими мою жизнь в бегах, но обстановка не слишком располагала к философствованиям. Может, я и прятался, но дерьмо в вентилятор пока еще не попало.

И я вернулся в мир фантазий. В углах замка появились четыре человека, переодетые в агентов ФБР Каждый направлял в толпу толстый шланг.

– Это вам не детские игры в лягушатнике! – заорал я, стараясь перекричать музыку.

– Ты устареваешь на глазах, Талли.

– Я слишком стар, чтобы устареть.

– Так сразу и не скажешь, – сказала Даун.

– Разве это не удивительно, как мы, американцы, умеем превратить обычную пену для ванны в пенную вечеринку? – воскликнула Ноэль-Кристмас.

– Ага, это прямо как запустить человека на луну.

Мелодию Уоррена Зевона сменило то, что Даун назвала гимном металлистов, – «Добро пожаловать в джунгли» «Guns N' Roses».[120] Моя партнерша танцевала так, словно этим зарабатывала себе на жизнь. Она рассказала мне, что однажды ей случилось делать минет самому Слэшу в туалете после концерта в Санта-Монике.

Внезапно на наши головы хлынули потоки пены. Все будто с ума посходили. В мгновение ока нам всем в буквальном смысле намылили задницу. Вот тут-то полетела одежда. В воздух взмыли купальники и плавки.

Даун прижалась ко мне всем телом, взяла мои руки и положила на свою тонкую талию. Когда пена достигла уровня груди, она сказала:

– Держись поближе. Здесь могут плавать настоящие акулы, которые так и норовят ущипнуть за задницу. Они-то уж не упустят шанса воспользоваться наивностью юной студентки.

Я расхохотался.

– Не видел таких, – сказал я.

– Извращенцев? – спросила она.

– Нет. Молодых невинных студенток.

Внезапно я ощутил чужую ногу между своих и в следующий миг полетел на дно. Даун прикрывала меня телом, как тайный агент президента.

– Проверим трубу заодно, – сказала она.

Мы снова всплыли на поверхность среди резвящейся, скользкой, за-задницу-хватающей человеческой массы.

В этот миг у гигантской пенной машины прорвало трубу, и вся пена начала извергаться прямо из нее, а не из шлангов.

Даун расстегивала мою рубашку и покусывала меня за живот. Правда, получать настоящее удовольствие от этой щекотки мне не удавалось: я понимал, что через несколько минут мы все утонем в пахнущей «пинья-коладой» пене.

К машине подбежали еще четыре человека и занялись поломкой. Я расслабился и наслаждался укусами прекрасной женщины. И оставался бы в этом трансе вечно, если бы вдруг не почувствовал на спине острый коготок.

– Эй, взгляни на свою хибару, Талли! Вот уроды, а? – заорала Ноэль-Кристмас.

Уровень пены доходил мне как раз до подбородка. Я обернулся. Ноэль-Кристмас с обнаженной грудью стояла в объятиях Ренальдо, на лице которого застыло блаженство. А за их спиной низвергался пенный водопад. Прямо на бунгало Арчи Мерсера.

– Я штурман. Доверься мне, – сказал я, крепко сжимая руку Даун и оглядываясь по сторонам.

– Куда мы идем? – спросила она.

– Оценивать ущерб, – ответил я.

Я сделал глубокий вдох и, погрузившись в пену, стал пробираться через лабиринт ног и тел. Мы то и дело отмахивались от жадных, шарящих рук и с боем прокладывали себе путь сквозь море людей, двигающихся в противоположном направлении – к сцене. Оказавшись в нескольких метрах от веранды, я увидел, что из окон течет пена.

– А вот и повреждения, – сказал я.

Мы проплыли по реке мыльных пузырей до самой веранды. Длинное путешествие в мыльной воде явно нанесло тяжелый урон бикини Даун, и по ее ногам побежали тоненькие ручейки цветной воды. Я глядел на ее обнаженное тело с самыми малюсенькими на свете белыми полосками от купальника.

– Ну, если ты штурман, тогда я – директор круиза. Чем бы вы хотели себя развлечь, мистер Марс? Мы уже поужинали.

– Дай-ка подумать, – протянул я. – Одна тысяча один… одна тысяча два…

Она прижала два пальца к моим губам и сказала:

– Можешь перестать считать.

31. Живот к животу

Скорее всего, шансы на то, что мне выпадет еще один подобный вечер, будут стремиться к нулю всю мою оставшуюся жизнь. Я прекрасно отдавал себе в этом отчет и, невзирая на концентрацию алкоголя и тетрагидроканнабинола[121] в крови, приказал себе запомнить все то, что сейчас произойдет. Очень уж мне хотелось рассказать эту историю в баре, когда мне стукнет восемьдесят. Посетители будут снисходительно улыбаться и думать: «Во старик завирает!» Но когда они посмотрят мне в глаза, то поймут, что это самая что ни на есть правдивая история из моей профуканной молодости.

Мы стартовали на веранде, добрались до кровати и часом позже фишинировали в душе – с которого, кстати, все и началось. В какой-то момент я испугался, не случится ли со мной то же, что с лососем после спаривания. Но мои брачные игры с Даун закончились полным успехом.

После такого надо было срочно поплавать в океане – вымыть тело и душу. Удивительно, но в воде мы оказались одни.

Оргия в надувном замке шла полным ходом. Судя по всему, машину наконец-то удалось заставить работать должным образом и изрыгать пену в нужном направлении. Вечеринка продолжалась. Мы по-собачьи доплыли до берега, и наши животы коснулись черепашьей травы на дне. Я бултыхал в воде ногами и смотрел на луну и звезды.

– Боже, я хотела это сделать с самого первого дня, как мы познакомились, – вдруг сказала Даун.

Я рассмеялся:

– Да, это и в самом деле удивительный прогресс в наших отношениях. Прошло ведь уже больше суток.

Мы лежали рядом и покачивались на волнах. Легкий ветерок принес с вечеринки сиплый голос Боба Сигера.[122] Несколько креветок выпрыгнули из «черепашьей травы» передо мной и запрыгали по воде, спасаясь от небольшой барракуды. Я протянул руку, и, к моему удивлению, одна из креветок приземлилась прямо мне на ладонь. Я взглянул на ее извивающиеся ножки и фосфоресцирующие глаза.

– Я знаю, каково тебе, приятель, – сказал я и бросил ее подальше от хищной рыбы.

Даун перевернулась на живот и, хватаясь за дно коготками, подползла ко мне.

– Мы встречались раньше, Талли, – сказала она, распластавшись на мне как гигантский Скат.

– В другой жизни, наверное, – ответил я со смехом.

– Ага, что-то в этом роде.

Может, всему виной сочетание полной луны, шампанского, марихуаны и того факта, что я не спал с женщиной почти год. Я успел навести на эту женщину пистолет, стоя перед ней в чем мать родила и демонстрируя эрекцию, разрешить ей заплатить за мой ужин, слизать ванильное мороженое с ее грудей, сходить с ней на пенную вечеринку и четыре раза трахнуть – а знал ее только как Даун. Кажется, я позабыл, как следует себя вести в приличном обществе. Я заглянул ей в глаза и спросил:

– Как твоя фамилия?

– По-моему, фамилии в тропиках значения не имеют, – отмахнулась она, пододвигаясь вверх, пока мы не оказались живот к животу, как поется в той старой песне калипсо.

– Кажется, ты наскочила на риф, – заметил я.

– Надеюсь, – улыбнулась она. – Похоже, я застряла здесь до прилива.

Где-то посреди ночи, когда прилив спал, пенная вечеринка начала сворачиваться. Толпа потихоньку рассасывалась. Пора вылезать из воды.

– Надо найти Ноэль-Кристмас, – сказала Даун и направилась к моему бунгало, не обращая ни малейшего внимания на собственную наготу. Я же со своим пуританским воспитанием полетел за ней как угорелый.

К моему удивлению, бунгало выжило, хотя на потолке еще болтались клочья пены, а в воздухе висел запах «пинья-колады».

– Да, такой уборки это место еще не видывало, – сказала Даун, застегнув верхнюю пуговицу моей второй гавайской рубашки, которую вытащила из шкафа. – Могу я позаимствовать у тебя и шорты тоже?

Я бросил ей шорты из рюкзака, а себе достал сухие плавки.

– Куда пойдем? – спросил я.

– Я пойду к себе, посплю пару часиков. Почему бы нам не подождать утра? Глядишь, оно принесет что-нибудь интересненькое, – сказала она с улыбкой, взглянула на часы, поцеловала меня и выскочила за дверь.

– Какой у тебя номер? – спросил я, вспомнив, что даже не знал, где ее найти.

– Последний этаж, последняя дверь налево, – крикнула она и исчезла в ночи.

Я смертельно устал, но о сне не могло быть и речи. Я сидел на кровати, пытаясь восстановить в памяти весь этот удивительный вечер, как вдруг вспомнил, что вместе с шортами одолжил Даун свой бумажник.

Я вскочил на ноги и ринулся к главному корпусу.

При виде крупного мужчины, стоящего под прожектором, у меня чуть не остановилось сердце. Мигом протрезвев, я шмыгнул за кокосовую пальму. Человек оглянулся и направился по тропинке в мою сторону. Вот так, без всякого предупреждения, в мою бочку с шампанским свалилось говно по имени Уолдо Стилтон.

Биение в моей груди немного утихло, когда Уолдо свернул к автомату с конфетами у бара. Спрятавшись в тени пальм, я смотрел, как он бросает мелочь в щель и вытаскивает «Баттерфингер». Он зажал его в кулаке и начал грызть, одновременно разговаривая с кем-то по рации.

Спотыкаясь и пошатываясь, народ расходился. Я стоял за деревом, абсолютно беспомощный, и проклинал себя за то, что ослабил бдительность. Был ли Уолдо здесь один или с ним был Уилтон? Уведомили ли они полицию? Когда вернется Икс-Ней? Что мне делать с бумажником? Как, блядь, я смоюсь с острова без денег и с поддельным паспортом?

Каким-то чудом я заставил себя успокоиться и мыслить яснее. Я вспомнил, что в бумажнике у меня лежит номер спутникового телефона Арчи. Я не хотел впутывать Даун в свои проблемы, но мне позарез нужен этот бумажник. Как только добуду номер, позвоню Арчи. Я не сомневался, что он все поймет и поможет мне. Я свяжусь с ним, а потом залягу на дно, пока не придет помощь.

Спасение пришло ко мне в обличие сорокового президента Соединенных Штатов. Должно быть, кто-то выбросил свой маскарадный костюм. Я надел резиновую маску Рейгана и изо всех сил постарался выглядеть пьяным кутилой, возвращающимся с вечеринки. Вываливающиеся из отеля люди проходили мимо меня и махали.

– Классно погуляли, мистер президент, – крикнул кто-то, и я помахал в ответ.

Оказавшись наконец в здании, я ринулся к двери Даун.

– Талли, – удивленно сказала она, отворив дверь. – Ты как будто привидение увидел.

– Прости за беспокойство, но в шортах мой бумажник, а он мне вроде как нужен.

Я старался не выдать голосом охватившей меня паники.

– Что-то не так? – спросила она.

– Нет, но мне надо позвонить Икс-Нею, а его номер в бумажнике.

– Талли, сейчас полпятого утра.

– Он рано встает, – сказал я. Я безумно боялся, что если Даун пригласит меня войти или начнет задавать дополнительные вопросы, я начну болтать как идиот.

– Одну секундочку, – сказала она и захлопнула дверь перед моим носом. Через несколько секунд она вернулась и просунула в щель бумажник.

– Отдохни немного, – сказала она, высунув голову и чмокнув меня в лоб. Дверь закрылась. Минуту я стоял и думал о том, как все это странно. Я четыре часа занимался бешеным сексом в пене, на полу, в душе и под водой – и вот на тебе, наш роман с Даун закончился каким-то чмоканьем. Это больше подошло бы для первого свидания. Золушка исчезла, и моя карета быстро превращалась в тыкву.

Я пулей пронесся по коридору, крадучись миновал двор и ринулся в бунгало. Я набрал номер.

– Алло, – раздался голос из космоса.

Я вздохнул с облегчением. Соединили.

– Арчи? – крикнул я.

– Вы позвонили на мой спутниковый телефон, – продолжал голос.

– Черт! – заорал я и шваркнул трубку.

Запихивая вещи в рюкзак, я мысленно проигрывал план побега. Я попытался дозвониться Арчи еще раз, но без толку.

– Сраный автоответчик! – заорал я и метнул аппарат в стену. Я застегнул рюкзак и уже собирался взвалить его на спину, как обнаружил пропажу пистолета. Я ощупал потайной карман, но там его не было.

– Ты не это ищешь? – прошептал сзади чей-то голос.

Я обернулся и увидел знакомое лицо Уилтона Стилтона, стоявшего в шести шагах от меня. На указательном пальце левой руки он крутил мой пистолет, а правой целился в меня каким-то странным оружием.

– Привет, обмудок, – рявкнул Уилтон.

И тут я увидел вспышку синего света. Я проследил ее путь до своей голой груди – и отрубился.

32. Кто-нибудь, позовите колдуна

В свою бытность ковбоем я пользовался электрострекалом и охотился с ребятами, надевавшими шоковые ошейники пойнтерам и ретриверам, слишком далеко убегавшим от человека с ружьем. Эти приспособления служили мгновенными привлекателями внимания – когда тебя долбанет током, ты хочешь не хочешь, а задумаешься о том, что от тебя хотят. Электрошоковое ружье – такой ошейник для человека. Именно из него Уилтон стрелял мне в грудь. И оно действительно привлекло мое внимание. Причем на полдня. Я открыл глаза, и резкий визгливый голос произнес:

– Уолдо, он не умер!

Я лежал на животе, руки крепко связаны за спиной, а во рту ощущение, будто мне в глотку высыпали мешок мела. Мозг не работал, голова раскалывалась. Неудивительно – она приняла на себя прямой удар электрической торпеды. Я сделал глубокий вдох и прохрипел:

– Воды!

– Стоячей или мелкой? – спросил Уилтон и расхохотался собственной шутке.

Меня перевернули и прислонили к прохладному, камню. Перед глазами поплыли красные пятна и маленькие пузырьки. Кто-то полил мне на голову воды.

– Ну, разве мы не пожили, как богатые и знаменитые, мистер Марс? Ты доставил нам с братом уйму неприятностей в Алабаме, но теперь твоя задница в наших руках. Никуда ты больше не поедешь. Если только в тюремную камеру в Вайоминге.

Мне было все равно. Единственное, что я хотел – это пить.

– Слушай, мы ведь не хотим, чтобы он сдох до того, как приедет Барстон. Лучше его накормить. Только проверь систему, – приказал Уилтон Уолдо.

Наконец я увидел их обоих. Они были одеты в какое-то подобие военной формы и зеленые бейсболки.

– Где я? – квакнул я.

– В серии «Звездного пути», придурок. В транспортере. А мы клингоны. Мы захватили твой корабль и теперь везем твою глупую задницу куда-то далеко-далеко. Развяжи его, пусть пожрет, но сперва проверь систему.

Уолдо подошел ко мне сзади и что-то обвязал вокруг моей шеи. Потом я услышал щелчок и ощутил вес ошейника.

– Сдвинешься хоть на дюйм, и я выбью из тебя душу, усек? – пригрозил Уолдо и развязал мне руки.

– Я никуда не спешу.

Я растер запястья и вытянул затекшие руки. Ноги оказались прикованы к большому камню. Это какая-то пещера. Значит, я не в Сан-Педро и ни на одном из прибрежных островов – все они были плоские и песчаные.

Уолдо поставил пару пачек сырных крекеров и бутылку воды так, чтобы я мог дотянуться, и отступил назад, не убирая большого пальца с кнопки шокового ошейника.

Давясь крекерами, я начал вспоминать обрывки недавних событий, но никак не мог расставить их по порядку. Я помнил шум лодки, голоса и боль – много боли.

Единственное, на что я надеялся, – это что Икс-Ней вернулся, обнаружил пропажу друга-гринго, и либо он, либо Сандра связались с Арчи. Нет сомнений, что Стилтоны не собираются обращаться к властям. Они спрятали меня и проведут экстрадицию самостоятельно. Я очень надеялся, что у Икс-Нея работает эта его шаманская штуковина, и послал в космос срочный призыв всем шаманам.

– Подними его, – приказал Уилтон, вернувшись в пещеру. – Это самолет. Барстон сядет через две минуты.

Они рывком подняли меня на ноги, связали руки за спиной и толкнули вперед.

– Если бы все зависело от меня, козел, я отправил бы твою жопу через границу в грузовом контейнере с температурой в две сотни градусов, или пустил бы на корм крабам. Но Тельма Барстон наняла тюремный самолет, чтобы отвезти тебя домой. Там даже есть камера и два охранника. Пора познакомиться с попутчиками.

Они вытолкали меня из пещеры, и я ослеп от яркого солнечного света. Уолдо проорал какие-то команды, и я с трудом поборол желание обернуться, съездить ему по яйцам, а затем получить свою щедрую порцию энергии из шокового ошейника. Он толкнул меня к дереву и привязал к стволу. Постепенно глаза привыкли к свету. Мы стояли рядом с заброшенной взлетной полосой. Вокруг на целые мили не было ничего, кроме зарослей кустарников да пучков жухлой травы. Наверное, решил я, я на материке, в каком-то отдаленном уголке Белиза, и увидев двухмоторный самолет и двух охранников в униформах, понял, что торчать мне здесь осталось недолго.

Шум лопастей возвестил о прибытии гостей. Вертолет покружил над полем и сел в облаке красной пыли за тюремным самолетом.

Пилот заглушил двигатель, вышел из кабины и распахнул пассажирскую дверь.

– Мы поймали говнюка, мисс Барстон! – заорал Уолдо.

Ну вот и все. Психованная Тельма наконец-то меня выследила. Я не видел ее с того самого дня, когда разбил окно в ее гостиной.

Сидя под палящим тропическим солнцем, прикованный к дереву, я вдруг подумал, что, может, стоило распрощаться с ней более мирным способом, но если б у лягушки были крылья, она бы не ушибла свою задницу о камни… Ладно, никакие «если бы да кабы» здесь ни при чем. Я сделал то, что сделал. Теперь Тельма Страшная и Ужасная явилась, чтобы получить реванш.

Из салона вытянулась ее рука, и пилот помог ей спуститься.

В этот момент налетел порыв ветра, взметнув столб пыли, и мне пришлось отвернуться. Ветер стих, и я снова открыл глаза.

– Вот ваш парень, мисс Барстон, – гордо сказал Уолдо, подходя к вертолету.

Это была Даун.

Даже если бы Уолдо Стилтон нажал кнопку шокового ошейника, не знаю, что сильнее бы меня оглушило: ток или появление Даун. Во-первых, на ней были обтягивающие джинсы и топ с открытой спиной, завязанный над пупком, а такое невероятное количество одежды я видел на ней впервые.

Она подошла ко мне с важным видом, взглянула на часы из-под ветрозащитных очков и приказала Стилтонам отойти, что они и сделали.

– Достаточно, мальчики, – сказала она своим телохранителям. – Мне надо поговорить с моим другом наедине.

Стилтоны подошли к пилоту и тюремным стражникам, а Даун опустилась на землю рядом со мной и клюнула меня в щеку.

– Удивительно, и как только наши взаимоотношения дошли от «Незнакомцев в ночи» до «Цепи с ядром»[123] всего за какие-то двое суток, – заметил я.

Даун подняла палку и начала рисовать в пыли.

– Ах, Талли, – воскликнула она со смехом. – Мы действительно встречались раньше. Ты не помнишь, да? – И кокетливо ткнула меня пальцем в коленку.

Что-то начало вырисовываться в липучей жаре белизского буша, но я никак не мог различить, что именно.

– Ты имеешь в виду – до бассейна? – спросил я.

Я порылся в памяти: родео, обезьянники, ковбойские бары, стрип-клубы и даже пара японских бань – ни в одном из этих мест я точно ее не встречал.

– Я тебе подскажу. – Даун сделала паузу, а затем, наклонившись, прошептала мне в ухо: – Энни Оукли[124] в «поло».

Я подумал, повертел эту фразу так и сяк… Ага, вот оно! Нашел!

– Боже правый! – заорал я. – Тельма Барстон – твоя мать, да?

– Моя злая мачеха, – ответила Даун небрежно.

– Тоном ниже, придурок, – гаркнул мне Уолдо.

Даун бросила в его сторону злобный взгляд и, как заправский метатель ножей, бросила в него палкой. Удар пришелся точно в пах. Уолдо схватился за яйца и рухнул на землю, постанывая от боли.

– Уолдо! – рявкнула Даун. – Когда мне потребуется твое мнение, я тебе сообщу… – Помнишь? – она легонько толкнула меня в плечо. – Это было сразу после того, как моя гребаная мачеха и мой отец купили пуделиное ранчо и переехали в Вайоминг. Тельма, фашистка сраная, вызвала меня и мою двоюродную сестру из Калифорнии, чтобы мы «зарабатывали себе на жизнь своими руками». – Последние три слова Даун выплюнула, будто ей попалась тухлая устрица.

– Да, Хартэйк, штат Вайоминг – это не Беверли-Хиллз, правда? – сказал я.

Даун рассмеялась.

– Мы видели, как ты чинишь заборы, и решили, что ты классный. А еще мы слышали, что ты сумасшедший. Нам захотелось посмотреть поближе, так что однажды мы подъехали к твоему трейлеру. Я все еще помню этих розовых фламинго в снегу. Мы кружили вокруг твоего трейлера, и тут ты неожиданно подъехал к нам верхом. Ты посмотрел на нас и сказал…

– А вот и две маленькие Энни Оукли в «поло», – вставил я. Я отчетливо помнил то утро. Вот они стоят на фоне чистого голубого неба и заснеженных гор – два испорченных малолетних продукта разбитой семьи в совершенно одинаковых костюмах «поло» – и пытаются флиртовать со мной в один из худших дней в моей жизни. До сих пор.

– Господи, да тебе было лет двенадцать.

– Вообще-то шестнадцать. Я поздний цветок, – ответила Даун почти что детским тоном.

– Как давно это было? – спросил я.

– Талли, – бросила Даун со свойственной ей небрежностью. – Можешь не считать. Мне только что исполнилось восемнадцать.

– У тебя есть какие-нибудь документы? – осведомился я.

– Талли, я втюрилась в тебя с того самого дня. Когда я услышала, что тебя уволили за то, что ты устроил погром в доме Тельмы, то страшно огорчилась. Эта стерва меня просто взбесила.

– Меня не уволили. Я сам ушел.

– Я знаю. Она просто сука.

– Так значит, вы не ладите? – спросил я.

– Когда дело касается Тельмы, ребенок внутри меня превращается в маленького противного чертенка, – ответила Даун, и ее глаза стали совсем холодными.

– Тогда ты не могла бы мне объяснить, почему ты сидишь здесь свободная как птица, а меня – твою первую любовь – бьют током, избивают и заковывают в цепи?

– Думаю, могу, – ответила Даун, взглянув на часы. – Но это будет краткая версия.

И Даун поведала мне историю своих полных ненависти отношений с мачехой. Они продолжались до тех пор, пока Даун не окончила среднюю школу, а случилось это всего за две недели до смерти отца.

– Он умер от сердечного приступа, и клянусь, это она свела его в могилу, – горько сказала Даун. – Разумеется, все деньги достались Тельме. Мой отец пытался поговорить с ней о тебе и об этой ее одержимости. И я тоже.

Большего она сделать, разумеется, не могла: из «соображений финансового характера», как она сама выразилась. Побочным продуктом собачьих авантюр Тельмы стало открытие крупных залежей природного газа в земле ранчо. Тельма теперь стоила целую кучу денег, а падчерица была ее единственной наследницей.

Через полгода Даун должна была получить крупную сумму, но пять месяцев назад она вывела мачеху из себя. Даун и ее двоюродная сестра Ноэль-Кристмас угодили в тюрьму в Остине. Их сфотографировали в баре – обнаженными, верхом на паре участников родео.

Тельма пригрозила урезать ее содержание и лишить ее наследства. Это означало, что ей и в самом деле придется искать себе работу. Одна мысль об этом приводила Даун в ужас. Оставшиеся три месяца учебы Даун залегла на дно и действительно училась – даже попала в список отличников. Все это было уловкой, чтобы заставить Тельму отпустить ее на весенние каникулы в Белиз, Мачеха согласилась, но только при условии, что братья Стилтоны, частный полицейский отряд Тельмы, поедут с ней и будут за ней присматривать.

Даун презирала Стилтонов. Их послали вытащить ее из тюрьмы после инцидента с объездчиками быков, и она была вынуждена лететь с ними домой в одном самолете. Те три часа с Уилтоном и Уолдо оказались для нее хуже пытки. Но это был единственный способ попасть на пляж, и Даун согласилась.

Вот так Даун и Ноэль-Кристмас прилетели в Белиз вместе со Стилтонами. Дон планировала откупиться от братьев и спровадить их в Канкун. Как только они пересекли границу, Стилтоны с радостью пошли на сделку.

– Уолдо и Уилтон были уже на пути в Канкун, когда ты прошел мимо бассейна, – сказала она. – Сначала я не могла поверить своим глазам. – Она глубоко вздохнула и заглянула мне в глаза. – Талли, это было самое тяжелое решение в моей жизни. Я вынуждена сдать тебя. Тельма просто бредит твоей поимкой. Для нее ты настоящий Чарлз Мэнсон спортивного инвентаря и венецианских окон. Я перехватила Стилтонов в тот момент, когда они уже поднимались на борт самолета в Канкун. Надо сказать, они не самые большие твои поклонники: ведь после того, как ты сбежал от них в Алабаме, им здорово урезали жалованье. Разумеется, эти идиоты хотели ворваться в твое бунгало, словно спецназ какой-то, но я сказала им, что ты для этого слишком умный. И вот тогда мы с Ноэль-Кристмас придумали план, как выманить тебя из душа. – Она рассмеялась и озорно на меня посмотрела. – Признайся, это был хороший план. Кроме того, мне удалось и рыбку съесть, и кости сдать.

– Не совсем понимаю, что ты хочешь этим сказать, – сказал я.

– Это значит, что я могла осуществить свою подростковую фантазию и только потом отдать тебя Тельме. Так и произошло.

Мгновение мы сидели молча, а потом Даун коснулась моей руки.

– По крайней мере, мы здорово повеселились на этой пенной вечеринке, – сказала она наивным, почти младенческим тоном.

– Ara. Уверен, это поможет мне продержаться в тюрьме, – сухо отозвался я.

– Да ты выйдешь очень быстро, Талли. Как только ты очутишься в тюрьме, я планирую поместить тебя в одно из этих мест, куда отправляются политики и финансовые мошенники. Говорят, это как загородный клуб, – просияла она.

– С решетками, – прибавил я. – Даун?

– Что, Ковбой?

– Могу я попросить тебя об одном одолжении?

– Все что угодно, кроме свободы.

– Не делай мне никаких одолжений.

– Что-то подсказывает мне, тебе не очень понравился мой план. Ну ладно, – вздохнула она. – Талли, у меня правда не было выбора.

Тишину утра нарушил пронзительный гул двигателя моей воздушной тюрьмы.

– Его нет у большинства из нас, – крикнул я в ответ, стараясь перекричать шум.

Прихрамывая, к нам подбежал Уолдо.

– Мисс Даун, если мы хотим встретить миссис Барстон, нам лучше поторапливаться.

– Позвони Тельме и скажи, что едешь. Я возвращаюсь на пляж, – сказала Даун.

С этими словами она наклонилась, поцеловала меня в губы и надела очки.

Когда теряешь свободу, чувствуешь себя довольно паршиво, скажу я вам. Я искушал судьбу и вот – попал в передрягу. Мое будущее вдруг стало таким же унылым, как и пейзаж вокруг.

Вдруг боковым зрением я заметил какое-то движение. Дикая пятнистая кошка зигзагами кралась сквозь заросли, при этом как-то странно подпрыгивая.

– А это что еще за зверь? – рявкнул Уолдо.

– Таких не часто увидишь, – сказала Даун.

А мне вот уже доводилось. В Белизе не так много трехногих оцелотов. Это была Тренога, любимица Арчи. Она замерла и смотрела прямо на меня.

У нас с Мистером Твеном такое часто случалось, и я прекрасно знал, что животные умеют общаться с людьми. Глаза Треноги рассказали мне все. Она не просто отправилась на пешую прогулку из «Кафрского Сафари». У нее на то была веская причина.

– Легкая мишень, – сказал Уолдо, поднимая пистолет.

И снова Даун одернула поводок. На этот раз ее орудием стал здоровенный комок земли. Он угодил Уолдо в голову. Уолдо испустил дикий вой, и Тренога бросилась в укрытие.

– Уолдо, ты что, не догоняешь? По-твоему, мы привлекли к себе недостаточно внимания всеми этими самолетами и вертолетами? Тогда валяй, пали по калечным зверушкам. Так мы поднимем на ноги все местное население. Идиот! Мы же похищаем американского гражданина и нелегально вывозим его в Вайоминг.

Даун встала и отправилась переговорить с Уолдо, но я не обращал на их разговор никакого внимания. С другой стороны взлетно-посадочной полосы к нам стремительно приближалось облако пыли.

Черт возьми, это же егерь! Слава богу, Уолдо не пристрелил эту кошку, – охнул Уилтон.

Но это был не егерь. Из пыли возник «ровер» знакомой окраски. Тренога оказалась права, и одно я теперь знал точно: пока еще я не сидел в тюремном самолете, а ко мне на выручку на бешеной скорости мчался «рыбомобиль».

33. Пора палубных тапочек

Все вокруг разбежались. Но на мне-то были цепи, поэтому я остался на месте и постукивал ногой в пыли, тихонько напевая слова Фонтеллы Басс,[125] но с одним небольшим лирическим изменением:

Давай, Арчи, спаси меня

Давай, Арчи, спаси меня

Давай, Арчи, спаси меня

«Лендровер» приблизился к дереву, и я увидел, что Арчи не один. Из люка высунулась чья-то голова и направила на нас видеокамеру. Баки и капитан Кирк стояли в кузове, беспрерывно щелкая фотоаппаратами – настоящие папарацци. Оператором оказался не кто иной, как Икс-Ней, переодетый в англичанина. Они приехали меня спасать.

И вот тут я понял, что не возвращаюсь в Вайоминг. «Ровер» остановился прямо перед самолетом, и из окошка высунулась голова Арчи.

– Прошу прощения, – сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. – Но вы не видели тут оцелота с тремя лапами? Мы снимаем его для «Би-би-си», но маленький негодник, кажется, сумел от нас удрать.

Появление этой компании привело Даун, Стилтонов и команду в явное замешательство. Я прикусил язык и просто ждал, чем все закончится. Арчи встал поперек взлетной полосы и преградил самолету путь.

– Послушайте, ваш-высочество, уберите свой тарантас. Мы взлетаем, – приказал Уолдо.

– Меня зовут Арчи. Арчи Мерсер. – И отставной сержант широко ухмыльнулся.

– Да мне посрать. А ты, – огрызнулся Уолдо, указывая пальцем на Икс-Нея, – опусти эту чертову камеру.

– Ну, не стоит так грубить, мистер Обезьян.

– Меня зовут Уолдо. Уолдо Стилтон.

– Ну, здравствуй, говно-вместо-мозгов, – прошипела Даун, направляясь к «роверу».

– Так, Уолдо, что же привело вас в нашу маленькую страну? – спросил Арчи уже более суровым тоном.

– У нас пикник, – огрызнулся Уолдо.

– И, полагаю, вон тот закованный в цепи малый наказан за то, что не захватил картофельный салат?

– Угадал, но это не твое дело. Последний раз вежливо прошу убрать машину.

Неожиданно из-за кустарника вышла Тренога и встала между Стилтонами и самолетом.

– А вот и она! – услышал я крик Икс-Нея.

– Мы должны сделать этот снимок, если вы не против, – объяснил Арчи.

– А ну бросьте сраные камеры! – заорал Уолдо.

Даун, почувствовав, что Уолдо выходит из-под контроля, вмешалась:

– Мистер Мерсер, пожалуйста, фотографируйте. Но вы нас очень обяжете, если уберете свою машину, поскольку нам нужно лететь.

– Он едет с вами? – спросил Арчи, показывая на меня. Он незаметно подмигнул мне.

– Не твое собачье дело, говноеб, – прорычал Уолдо.

– Мистер Стилтон, какой язык! – ахнула Даун.

Она пыталась казаться хладнокровной, но я-то видел, как она хотела выцарапать Уолдо глаза.

– Заткнись, сука! С меня довольно твоей испорченной богатой задницы! – рявкнул Уолдо, выхватил из-под рубашки пистолет и, подойдя к «роверу», направил дуло на Арчи. – Бросайте камеры и валите отсюда.

Арчи и компания убрали камеры.

– Так-то лучше, – сказал Уолдо с улыбкой. – Теперь убирай свой говновоз.

– Уолдо, возьми себя в руки, – шикнул Уилтон, подходя к брату.

– Стой где стоишь, гнида. Всю мою ебаную жизнь ты говорил мне, что делать. Довольно! Это мой ошейник. Я везу Марса в Вайоминг. Ты выбываешь из игры.

Даун бросилась к Уолдо. Он обернулся и направил пистолет на нее. Воспользовавшись ситуацией, мои спасители вдруг исчезли из поля зрения.

– Стой на месте! – орал Уолдо Даун. – Ты здесь больше не главная!

– В этом ты абсолютно прав, – объявил Арчи. Уолдо обернулся и только собрался опять взять на мушку «ровер», как задняя дверь распахнулась, заехала ему прямо по лицу и сбила с ног.

Пистолет отлетел в сторону. Арчи, Икс-Ней, Баки и капитан Кирк больше не держали камеры. Вместо этого они навели на Даун, Уолдо и экипаж тюремного самолета целый арсенал винтовок.

Через несколько секунд все было кончено. Уилтон и тюремные надзиратели сдались без единого звука, а Даун бросилась на землю и заревела. Ее великолепные груди вздымались и опускались в такт визгу:

– Вот где, блядь, мои денежки! Мне придется найти работу – обслуживать столики!

Икс-Ней и Кирк занялись ошейником и цепями.

– Как вы нашли меня? – спросил я.

– Твой крик о помощи услышали боги майя, – сказал Икс-Ней, освобождая мои руки и ноги.

– Может, и боги, конечно, но немалую роль в спасении твоей задницы сыграло твое сообщение на автоответчике. Это ты здорово придумал, – вставил Арчи.

– Я не оставлял никакого сообщения.

– Знаю. Но дебилу Уолдо не пришло в голову выдернуть телефонный провод из розетки. После того как он оглушил тебя электрошоком, его дружки в точности описали место, куда вы направлялись. И все это записалось на мой автоответчик. Я позвонил Сандре, и она разыскала Икс-Нея. Как только он нашел Баки, Кирка и меня, все, что нам оставалось – это придумать план. Здорово выгорела эта штука с фото-сафари – не думаешь?

– Где мы?

– Ну, уж не в Марваре, братишка. Мы в округе Коросаль. И лучше бы нам побыстрее сбагрить эту компашку хищников и побеспокоиться о том, куда едешь ты.

Баки и Кирк отвели Уилтона, тюремных надзирателей и пилота в самолет, а Арчи помог подняться на борт ослабевшему Уолдо. Его нос стал похож на кусок пластилина. Из ноздрей струилась кровь.

Я проводил Даун к вертолету, помог ей пристегнуть ремень и, поскольку она ничего не сказала, вернулся к самолету. Арчи привязал Уолдо к сиденью и спустился на землю.

Я пребывал в полном смятении и решил, что должен спросить совета.

– Я подумываю сдаться – не Тельме, а полиции Вайоминга. Когда-то же надо перестать бегать. Я не хрчу, чтобы вам, ребята, вечно приходилось спасать мою шкуру.

– Талли, тюрьма – не самое подходящее место, чтобы думать о будущем, – сказал Арчи. – Окна очень маленькие.

– Но что мне остается?

– Последуй нашему маленькому плану. Ты благополучно выберешься из страны и осядешь в каком-нибудь тихом местечке. Поживешь там, пока не истечет срок давности, а потом снова станешь свободным человеком, – сказал Арчи. – Но сперва мы должны избавиться от этих тухлых яиц.

Пассажиры были связаны и примотаны скотчем к своим креслам. Уолдо пытался говорить, но так как из носа у него капала кровь, а внезапный удар дверью «ровера» здорово взболтал мозги, выходило нечто неразборчивое. Как будто он бормотал в мегафон.

Арчи подошел к кабине пилота.

– Капитан, мне все равно, куда вы летите, лишь бы на север. Главное, не развязывайте этих подонков, пока не окажетесь в пятистах милях от границы Белиза. Но знайте: если вы попытаетесь сюда вернуться, я сообщу местным властям ваше точное местонахождение и скажу, что вы везете на борту три фунта кокаина.

Темно-синяя рубашка пилота стала под мышками почти черной.

– Что вы будете с ним делать, когда доберетесь до Штатов, – дело ваше. Если вы, конечно, сумеете его найти.

– Вы, должно быть, шутите! – обалдел пилот.

– Боюсь, что нет. Либо летите, либо готовьтесь умереть, – отрезал Арчи. – Все решат, что это просто очередные разборки наркомафии.

Двигатели взревели. Даун сидела на переднем сиденье вертолета и дулась.

– Полагаю, теперь ты счастлив, – проворчала она, когда я подошел к ней вместе с Арчи.

– Я бы назвал это скорее облегчением, чем счастьем.

– Талли, я бы позаботилась о тебе. Даже сейчас. Мы все еще могли бы это сделать. Ты мог бы поехать со мной. В конце концов…

Арчи начал копаться в карманах ее джинсов.

– Отпусти меня, английская свинья! – завизжала она.

В носке Даун Арчи нашел сотовый телефон. Он вытащил его, бросил на землю и растоптал.

– Так, с этим покончено… А вот что нам делать с тобой?

– Я лечу на пляж, – заявила Даун, устраиваясь в кресле.

– Но только не в этой машине и не сегодня, – сказал Арчи. Он рывком вытащил ее из вертолета и громко свистнул. Из-за кустарника выскочил второй «лендровер». В нем сидели рабочие с «Сафари», тоже вооруженные до зубов. Они заткнули Даун рот кляпом, и последнее, что я увидел – это ее прекрасные золотистые волосы, развевающиеся на ветру, когда ее грузили в кузов. «Ровер» исчез за кустами, и Арчи вернулся к вертолету.

– Уинстон, – обратился он к пилоту. – Чем меньше об этом будут знать, тем лучше. Ты ведь понимаешь, о чем я? Как только мы выберемся из округа, ее отпустят. Целой и невредимой.

– Понял, – ответил пилот, заводя двигатель.

– Я так и не попрощался, – сказал я Арчи.

– Я попрощался за тебя, – ответил он.

Вертолет оторвался от земли и направился на юг. Через несколько минут шум двигателя стих, и воцарилась тишина, которую нарушали только ветер, да пение птиц. С ревом подкатил «рыбомобиль». За рулем сидел Икс-Ней.

– Отличная тачка.

– Тачка просто супер, – прибавил Баки.

– Ну ты, я думаю, понял, что мы его берем.

– Да, – сказал Баки.

– Но я сомневаюсь, что еду к «Потерянным мальчишкам» вместе с вами, ребята, – сказал я.

– Талли, – вмешался капитан Кирк. – На твоем месте, думаю, я бы уже надевал свои палубные тапочки.

34. В деле

Прежде чем Икс-Ней нажал на газ, Баки вручил мне конверт.

– Это пришло, пока тебя не было. Умеешь же ты выбирать приятелей по переписке, Талли, – сказал он.

Судя по почерку, это было очередное письмо от Вилли Сингера. Я собирался ответить ему еще в прошлый раз, но как-то, мягко говоря, времени не было. Я пообещал себе написать ему сразу, как только представится возможность.

Я сидел в машине, подпрыгивающей на кочках, и держал в руках толстый конверт. Мои спасители не только выхватили меня из лап Злой Ведьмы и ее летучих обезьян, но и задумали спрятать в безопасной гавани где-нибудь посреди океана.

Что-то мне подсказывает, эта поездка в «рыбомобиле» будет долгой. Ну и хорошо, потому что это было весьма длинное письмо. Я начал читать.

Кому: Талли Марсу

От: Вилли Сингера

Нумеа, Новая Каледония

Французская Полинезия

Дорогой Талли,

пожалуйста, сообщи капитану Хайборн, что как ее южно-тихоокеанский агент по розыску души для маяка Кайо-Локо, я добился определенного успеха. Скоро ты поймешь, о чем я. Но начнем с того, на чем я остановился в прошлый раз.

После того как мы стартовали с Минолы, я начал собирать все материалы по маякам, какие только мог достать, и неплохо продвинулся. Во всяком случае, мне так кажется. Наш путь в Новую Каледонию – это целое приключение. Пару раз я даже возносил молитвы твоей святой покровительнице молний.

Перелет на Таити начался без сучка без задоринки, и «Жемчужина» шла, как швейцарские часы. Но когда мы пересекали экватор, погода скорчила нам страшную рожу. Мы летели зигзагами и подобрались почти к островам Кука, чтобы обойти шторм. Хочу сказать тебе одну вещь о шквалах на экваторе: они переводят дождь на новый уровень. Временами мы летели через такой плотный ливень, что казалось, я веду подводную лодку, а не самолет. Временами – проносились лишь в нескольких футах над огромными волнами, иначе было просто не разглядеть горизонт. Ни разу в жизни я не радовался солнцу больше, чем когда оно наконец прорезалось сквозь облака к северу от Бора-Бора. Ну а до Папеэте мы добрались без происшествий. Ни одно средство передвижения не вызывает столько интереса, как старая летающая лодка. Начальник порта, вышедший нам навстречу на лоцманском судне, сказал мне по рации, что мы были первой летающей лодкой, севшей в бухте Папеэте за последние тридцать лет. Французам только дай закатить пирушку – а тут такой здоровый двухмоторный предлог! Я взлетал и садился в десятках тропических портов, но так меня еще никогда не встречали. Представь себе: флаги, ленты, парад кораблей, сотни танцовщиц хула-хула шлют нам воздушные поцелуи с берега, дети бросают гирлянды цветов в воду с маленькой баржи… Кстати, эти цветы указывали нам путь по каналу к месту стоянки.

Том Профит, мой старый друг и импресарио (именно он устроил мой первый концерт на этом острове), плыл в головной лодке в компании танцовщиц и какого-то незнакомца. Как только мы пришвартовались и сошли на берег, началась вечеринка – тут Том и представил меня своему партнеру Филиппу Парфе – культурному атташе Французской Полинезии.

Любая страна, любой островок чуть больше почтовой марки имеет собственного министра культуры или культурного атташе. Вся их работа, похоже, – выпивать с гостями и светиться в местных газетах и на телевидение с заезжими знаменитостями.

Филипп Парфе, скажу тебе, просто создан для этой роли. Шесть футов ростом, седые кудри, на вид он типичный француз, но в то же время в его лице есть что-то полинезийское. Он был одет в синие брюки (явно от солидного портного) и белую шелковую рубашку, на шее висела гирлянда свежих цветков жасмина. Когда я собрался пожать ему руку, прекрасная девушка в традиционном наряде выступила вперед и, надев на меня такую же гирлянду, расцеловала в обе щеки.

Парфе говорил на безупречном английском. Он ласково взял меня под руку и отвел на сцену. Там я выслушал приветствия от майора, дал интервью местной газете, выслушал с десяток тостов под шампанское и отведал свежих устриц из Новой Зеландии. Прибавь к этому десять часов полета в ужасных погодных условиях, и поймешь, что к тому времени, как моя голова коснулась подушки, я был уже до смерти уставшим парнем. Я проспал весь день, что для меня просто неслыханно.

Рано утром зазвонил телефон. Это был Филипп.

– Я приглашаю вас на завтрак. Там будут журналисты. Они хотят расспросить вас о вашем фильме.

– Каком фильме? – не понял я.

– Том, о котором вы мне рассказывали.

– А, вы имеете в виду любительскую съемку нашего путешествия?

– Нет же, документальное кино, которое вы продюсируете и режиссируете. О вашем легендарном перелете через Тихий океан. Этот фильм обеспечит вам свободный транзит через острова.

– Я не вполне вас понимаю.

– Поймете, как только проснетесь. Я буду ждать в вестибюле с крепким кофе.

Филипп приветствовал меня огромной кружкой и утренней газетой. На первой странице «Ле Пеш» красовалась гигантская фотография заходящей на посадку «Летающей жемчужины».

– Вы сегодня очень популярный человек на этом острове, Вилли, – сказал он с самодовольным видом.

За завтраком Филипп объяснил причину такой шумихи вокруг нашего визита. Из-за недавних мятежей в Новой Каледонии и ядерных испытаний во Французской Полинезии военные с подозрением относились к любым заезжим эксцентрикам и могли доставить нам кучу проблем. А мы были совсем не похожи на обычных туристов.

– Я придумал для вас легенду. Надеюсь, она поможет избежать неприятных столкновений с этими параноидными десантниками. Ближайшие несколько дней вам лучшее прикидываться кинозвездой.

– Зачем? – не понял я.

– Видите ли, мы, французы, изобрели не только дипломатию, но и бюрократию. Для каждого правительственного чиновника проще и безопаснее сказать «нет». Но если дело касается кинобизнеса – все меняется. Голливуд – это объезд любого бюрократического тупика. Кинозвезды получают больше внимания, чем дипломаты или президенты. Ничто не смазывает шестеренки этой системы лучше, чем мысль о звезде, приезжающей в город, а вы, мой друг, теперь кинозвезда. Конечно, в том случае, если вы хотите попасть в Новую Каледонию.

– Хочу.

– Тогда заканчивайте завтрак. Мы опаздываем.

– Куда? – спросил я.

Вскоре я получил ответ. Мы вышли из ресторана, и нас мгновенно окружила толпа репортеров. Думаю, Филипп решил, что я могу сбежать. Одной рукой он махал журналистам, а другой крепко держал меня, словно ястреб добычу. Я тоже покорно махал и улыбался.

– Как долго вы будете снимать на Таити? – закричал репортер из толпы.

– Пока не надоест.

Толпа слегка смутилась, но записала мой ответ, а Филипп срочно потащил меня в поджидающую машину.

Несколько дней мы наслаждались статусом знаменитостей. Статья в газете представила все так, будто мы собирались снимать полинезийский римейк «Унесенных ветром».[126] И это сработало. Незнакомые люди махали мне на улице и предлагали угостить рюмочкой-другой. Проходившие мимо женщины улыбались. Жандармы обращались ко мне по имени. Но пришло время уезжать. Мы попрощались с нашими друзьями на Таити и отправились в Новую Каледонию, полагая, что нас ждет не менее теплый прием. Как же, теплый. Теплее некуда.

Не хотелось бы говорить, что полет над Тихим океаном – штука рутинная, но все шло своим чередом, и нам только и оставалось, что наслаждаться видом. Паго-Паго встретил нас типичным примером разгильдяйства, которым славятся жители стран третьего мира. В бензовозе, припаркованном перед нашим самолетом, кончилось горючее. Здоровенные самоанцы уже готовы были устроить перестрелку, но мы взяли на себя роль миротворцев ООН, умудрились заправиться и продолжили путь в Новую Каледонию. Восемь с половиной часов прошло без происшествий. Я сидел в кабине, перечитывая заголовки таитянской газеты, когда Холлис, мой второй пилот, заорал:

– Боже, ты только взгляни на это! – Я отшвырнул газету. Прямо по курсу стоял маяк. Казалось, он доходил до самого неба.

А теперь несколько фактов. Маяк Амеди составляет примерно 185 футов в высоту и расположен на берегу канала Пасс-де-Булари, идущего через самую большую лагуну в мире – примерно в десяти милях от Нумеа, столицы Новой Каледонии. Он был построен в 1862 году при Наполеоне III и никогда не простаивал без дела.

Я оставил Холлиса за штурвалом, а сам пошел в хвостовую часть, высунул камеру из люка и заснял наши круги вокруг башни. В конце концов, мы же снимаем фильм! Под нами у причала стояли экскурсионные лодки и пара шлюпок. Люди неистово махали нам руками. Мы снизились до двухсот футов и сделали виток вокруг самой вышки. Уверен, они не рассчитывали увидеть такое шоу!

Мы направились в аэропорт и приготовились к очередному торжественному приземлению, но на земле нас встречали вовсе не толпы усыпанных цветами танцовщиц хула-хула. Нас приняли, обыскали и допросили не слишком дружелюбные французы. Они оказались представителями Главного управления внешней безопасности – французского эквивалента ЦРУ. Это они подорвали гринписовский корабль «Воин радуги» в Окленде еще в 85-м. Он направлялся к атоллу Моруроа архипелага Туамоту, где французы проводили испытания ядерного оружия. С такими парнями не шутят.

И вот мы стоим, как идиоты, в своих шортах и футболках и из кожи вон лезем, изображая из себя кинозвезд, как наказывал Парфе. Сначала я подумал, что все это розыгрыш – особенно после всей той шумихи в прессе и уверений Парфе, что на французской земле мы могли ехать куда угодно и делать что угодно. Но увидев, что члены встречающей делегации одеты в камуфляж, а на плечах у них автоматические винтовки, я понял, что местные газеты они читают не часто. Полагаю, мы подходили под описание смутьянов – и именно так с нами и обошлись. Примерно четыре часа нас продержали в крошечной комнатушке. Наконец к нам вошел очень низенький офицер, дымя сигаретой. Он заявил, что мы не можем въехать в его страну – отмахнулся от нас, как от тухлого сыра.

Я попытался ему объяснить, что, должно быть, вышла ошибка, что Филипп Парфе…

При упоминании о Парфе мышцы на шее человечка нервно задергались.

– А, эта устрица, – раздраженно бросил он.

И тут дверь отворилась, и я услышал чей-то голос:

– Belons, Capitaine. Je prefer les belons. Et vous?[127]

Лицо заядлого курильщика побагровело.

В последний раз, когда я видел Филиппа Парфе, он распевал песни Фрэнка Синатры в караоке на банкете в честь нашего отлета. Сегодня он был воплощением деловитости, и я с превеликим удовольствием наблюдал, как культурный атташе затыкает этого барана за пояс. Он показал офицеру какие-то бумаги и устроил ему разнос. Потом Парфе указал на дверь, и военные мигом освободили помещение. Таможенники заулыбались, проштамповали наши паспорта и пожелали приятно провести время в Нумеа. Филипп разместил нас в отеле и в качестве извинения пригласил на ужин. За едой он сказал мне, что договорился насчет маяка.

– Неплохо было бы начать фильм с кадров Амеди, вам не кажется? – сказал он и подмигнул мне.

На следующее утро у причала ждало правительственное судно, чтобы отвезти нас на остров. Но когда мы вышли из такси на пристани «Клаб-Мед», нам сообщили, что Филипп занят и не сможет сопровождать нас к маяку.

На судне нас любезно приветствовал капитан. Он раздал спасательные жилеты, и как только мы отплыли от пристани, взял на себя обязанности экскурсовода. Я спросил, не установлена ли на маяке линза Френеля.

– Ну да, установлена, – ответил он. Мне показалось, вопрос ему не понравился.

На причале нас встретил смотритель маяка и его подчиненные в безупречно накрахмаленных униформах. Я хотел расспросить их про «бычий глаз», но всю дорогу до башни они молчали. Талли, эта линза похожа на маленький стеклянный собор, вот и все, что я могу тебе сказать о ней. Но там, на маяке, я вдруг понял: скоро произойдет что-то очень хорошее. Экскурсия завершилась, и нас отвели вниз. Перед отъездом мы несколько раз щелкнулись со смотрителем маяка. Я пытался узнать у него про линзу, но он проигнорировал мои вопросы и просто сказал:

– Мсье Парфе.

Филипп встретил нас на причале.

– Ну, теперь вы настоящие знаменитости в Новой Каледонии, – сказал он, вручая мне газету, пестревшую фотографиями с той вечеринки на Таити. Журналисты раздули сенсацию из нашего скромного визита и предполагали, что мы вернемся на остров снимать кино. Вот тут Филипп упомянул о том, что местная телекомпания хотела бы заснять наше отправление и демонстрационный полет вокруг маяка.

Я знал, что вопрос – просто формальность, ведь ответ Филипп знал заранее. Но это было частью его игры.

– Идите за мной, – сказал он и повел нас к причалу.

Мы ехали в микроавтобусе за полицейской машины, в которой сидел Филипп. Я все думал, как мне разузнать про «бычий глаз», но тут мы свернули в аэропорт. Я понятия не имел зачем. Внезапно мне пришло в голову, что скорее всего мы окажемся в воздухе на пути в Вануату уже через несколько минут, а я так ничего и не выяснил про линзу. Мои опасения подтвердились: мы проехали в ворота аэропорта.

Вокруг «Жемчужины» столпились представители прессы, а рядом стоял вертолет с работающим двигателем. На этот раз мы прошли таможню довольно быстро. Филипп отдал мне наши документы и паспорта. Я хотел задать ему вопрос о маяке, но тут он обнял меня и расцеловал в обе щеки. Зажужжали видеокамеры, защелкали вспышки.

– Кстати, – сказал он тихо, когда мы шли к самолету. – Если произведешь своим самолетом такой же фурор в Люганвиле, разыщи в аэропорту кого-нибудь, кто сможет отвести тебя к моему другу Уолтэму. Думаю, он поможет тебе с твоим «бычьим глазом». Улыбайся в камеры и не задавай вопросов.

По его тону я понял, что это не очередная рекламная уловка. Он говорил серьезно.

Итак, ребята готовят самолет к полету, и я спешу закончить письмо. Я выброшу его в окно Парфе перед самым взлетом. Он уже пообещал мне, что отправит. Я улетаю искать этого Уолтэма. У меня странное чувство, что я напал на след.

Вилли

P.S. У тебя на твоей базе есть такие? Фотография, которую я прикладываю к письму, – это три четверти самой большой альбулы, которая когда-либо попадалась мне на удочку. Я поймал ее в Миноле. Сначала подумал, это чертова барракуда! Правда, акулы добрались до нее раньше, чем я ее вытащил из воды. Если бы они не откусили от рыбины треть, она бы потянула фунтов на двадцать, не меньше. Не забудь показать Икс-Нею!

35. В поисках нейтралки

Я рассмотрел снимок гигантской обгрызенной альбулы, тянущей на мировой рекорд, и спрятал письмо в карман, чтобы не умереть от зависти. Думаю, смех может излечить все на свете, а над письмом Вилли я хохотал до колик. Правда, веселье скоро кончилось: мое тело напоминало мне о встрече со Стилтонами. И тем не менее я мог только смеяться над тем, что только что произошло со мной и с Вилли. Мы оба избежали беды с помощью друзей. Я не могу этого объяснить, но уверен в том, что такие совпадения случайными не бывают.

Я смотрел на тростниковые поля за окном и думал о Даун. Несмотря ни на что, я жалел эту роковую красотку, которая чуть не отправила меня в тюрьму. Как будто это было одним из пунктов развлекательной программы: сначала пенная вечеринка, потом шоу «Талли Марс и летучие обезьяны». Но я понимал, что женщина, способная на такие интриги, не пропадет. Возможно, в следующий раз я увижу ее под руку с нападающим «Далласских ковбоев»[128] или трофейной женой какого-нибудь непристойно денежного мешка. У такой женщины, как Даун, и к тому же такой молодой, всегда есть запасной план. Я был на все сто уверен, что я – не единственный ключ от сокровищницы ее мачехи.

За руль пересел Арчи, а Икс-Ней, пристроившись на переднем сиденье рядом с ним, изучал хитроумные приспособления, кнопки и переключатели на приборной панели. Торопясь меня спасти, он совсем забыл про обещанный тест-драйв. Временами он вслух зачитывал куски из руководства по эксплуатации и задавал Арчи бесчисленные вопросы о «ровере». Арчи с охотой отвечал на все. Баки растянулся на заднем сиденье и спал. Он всю ночь гнал машину от «Потерянных мальчишек» до «Кафрского Сафари» и здорово вымотался. Я тоже смертельно устал, но о сне не могло быть и речи, пока между мной и моими преследователями не будет приличного расстояния. Капитан Кирк сидел рядом в наушниках и слушал свою Джони Митчелл. А я гадал, каков же следующий этап плана моего спасения. Я подозревал, что «Карибская душа» пришвартована в деревне Сартанеха, где мы с Икс-Неем сошли на берег вместе с капитаном Кларо. Скорее всего, Кирк добрался сюда по суше вместе с Баки и попросил команду перегнать судно в Сартанеху.

Мы придерживались проселочных дорог и ехали на северо-восток к побережью. Заросли кустарника за окном сменились тростниковыми полями, затем болотами и топями. Пейзаж напоминал юг Алабамы. Машин на дорогах почти не было, лишь время от времени нам навстречу попадались одинокие пикапы.

Я устало глядел в окно на кукурузные поля и банановые плантации, четко вырисовывающиеся на фоне розоватого вечернего неба. В какой-то момент я все-таки отключился, а когда снова открыл глаза, машина стояла на песчаной дороге, обрывавшейся у воды. Над нами парило огромное желтое облако бабочек.

– Как будто они прилетели попрощаться с тобой, Талли.

– Куда мы едем? – спросил я капитана Кирка.

– Мы – никуда, – ответил он.

Я был сбит с толку. Я думал, что «Карибская душа» только и ждет, когда мы поднимемся на борт, и на палубе уже стоит Мистер Твен. Прямо как тогда, в Алабаме. Но я видел перед собой только бабочек и пустынную бухту.

– Кирк возвращается со мной на базу, – пояснил Баки. – А вы с Икс-Неем встречаетесь с Клеопатрой.

В тот же миг бабочки запорхали, описали несколько больших кругов против часовой стрелки и желтой эскадрильей ринулись к деревьям на берегу. Секунды спустя послышался рев самолетного двигателя.

Поначалу я испугался, что это Стилтоны вернулись, но потом узнал этот низкий гул. Первый раз я услышал его, сидя в доме на гигантском баньяне.

– Вот и они, – сказал Икс-Ней, указывая чуть выше горизонта. Над бухтой, медленно снижаясь, делал вираж самый большой в мире фламинго. Это был Сэмми Рэй в своем гидроплане.

– Кто, из тех, кого я знаю, в этом не замешан, а? – спросил я.

– Тельма Барстон, – подсказал Баки.

Пока самолет Сэмми Рэя садился и причаливал к берегу, Баки рассказал мне следующее. Вскоре после того, как мы с Икс-Неем отправились в Белиз, в «Жирной игуане» объявился один из стилтоновских охотников за скальпами и стал задавать уйму вопросов обо мне. Баки и Кирк не смогли дозвониться до «Ренальдо». Поэтому они вместе с Арчи придумали план и поехали в Белиз, чтобы предупредить меня лично. Так что, когда я отчаянно пытался дозвониться до Арчи, они уже были в Белизе. Арчи связался с Клеопатрой на Отмели Полумесяца и ввел ее в курс дела. Она сказала, чтобы меня доставили на «Лукрецию». Туда-то я и направлялся.

– А как же Мистер Твен? – спросил я.

– Мы позаботимся о нем, пока все это дерьмо не утрясется. У Сэмми Рэя есть связи в Вайоминге. Он постарается тебе помочь. А тебе сейчас лучше отправиться в плавание.

Я хотел было возмутиться, что они все решили за меня, но как же хорошие манеры? Невежливо спорить с людьми, которые только что спасли тебя от тюрьмы.

– Ладно, – вздохнул я.

Я попрощался с Баки и капитаном Кирком и никак не мог найти слов, чтобы их отблагодарить. Главное, они знали: случись что, я сделаю для них то же самое.

– Привет, Питер Пэн, – воскликнул Сэмми Рэй. – Кажется, ты по самую задницу в крокодилах. – Он сидел на месте второго пилота. Вел самолет Дрейк.

Мы с Икс-Неем сели в гидроплан, и я поблагодарил Сэмми Рэя за участие.

– Может, я и старый гомик, но ненавижу пуделей не меньше тебя, – сказал он с усмешкой.

Мы помахали друзьям, самолет рванулся вперед, и иллюминаторы покрылись брызгами. Когда они высохли, мы были уже в воздухе. Оказалось, что мы взлетели из маленького устья реки, впадающего в бухту Четумаль. Через несколько минут пилот взял вправо, и береговая линия Белиза осталась позади.

– Как у тебя дела с Консуэло? – спросил я.

– Лучше, чем у тебя с падчерицей миссис Барстон. Пока ты тонул в море пузырьков, мы сидели на пляже и смотрели, как детеныши морских черепах вылупляются из яиц и тут же несутся к океану. И когда я смотрел на поджидавших их хищников – фрегатов в воздухе, барракуд в воде, – мне было видение, что ты в опасности.

– Так оно и было.

– Но больше нет.

– Что это значит? – спросил я.

– Это значит, что тебя не съели ни фрегаты, ни барракуды. Мои поздравления. Полагаю, твое путешествие только начинается.

– Ну, если тебе интересно мое мнение, эти последние несколько дней запросто пойдут за десять лет, – сказал я.

Шум двигателей изменился, и самолет медленно начал терять высоту.

– Пять минут, – крикнул Сэмми Рэй.

Я выглянул из иллюминатора и увидел макушки кораллов над поверхностью воды. Похоже, мы двигались вдоль рифа на юг.

– Знаешь, – сказал Икс-Ней голосом, который я научился распознавать как пророческий, – по сути, жизнь не сложнее коробки передач на «рыбомобиле». Но есть одно большое отличие.

– Какое?

– У «рыбомобиля» три основных передачи – передний ход, нейтраль и задний ход. У нас есть только две. В жизни нет заднего хода, Талли. Ты просто двигаешься вперед и время от времени пытаешься найти нейтралку.

– Вот твой билет отсюда, Талли! – закричал Сэмми Рэй.

Я посмотрел вниз. Безбрежная панорама зеленоватых отмелей внезапно уступила место группке мангровых островов, сидевших на коралловых столбах в окружении глубоких синих вод внутренней бухты, со всех сторон защищенной от ветра. Там, прямо посреди бухты, стояла на якоре «Лукреция», блестевшая в лучах солнца, словно гигантский изумруд. По обеим сторонам от нее выстроился целый ряд рыбацких яликов и каноэ.

Я похлопал Дрейка по плечу.

– Где мы? – спросил я.

– Это место называется Отмели Стрекоз.

Мы развернулись к югу и встали над каналом. Бенджамин, гребцы и Соломон смотрели в небо и махали нам из шлюпки.

Дрейк произвел великолепную посадку и заскользил по каналу, остановившись всего в сотне ярдов от «Лукреции». Он заглушил двигатели, распахнул носовой люк и бросил якорь. Роберто вел шлюпку параллельно нашему курсу, и когда якорь надежно закрепился, судно осторожно подошло к левому борту.

– Как мне бы хотелось поехать с тобой, малыш, – вздохнул Сэмми Рэй, идя по проходу к заднему люку.

– Как мне бы хотелось знать, куда я еду, – ответил я.

– Ну, я думаю, настало время это выяснить, – сказал Икс-Ней.

– А ты не знаешь?

– У нас не было времени обсуждать место назначения. Клеопатра просто сказала нам привезти тебя на «Лукрецию» и дала координаты. Я и сам жду не дождусь, когда узнаю твой новый почтовый индекс.

Мы вылезли из самолета и сели в шлюпку. Соломон схватил меня за руку, притянул к себе и обнял.

– Как приятно снова видеть вас на борту, миста Талли, – сказал он. – Вы к нам надолго?

– Это, Соломон, вопрос дня.

Я представил Сэмми Рэя, Дрейка и Икс-Нея Соломону и команде и пожал руки всем гребцам, встретившим меня очень тепло. Затем Соломон отдал команду, и они взялись за весла.

– У нас для вас маленький сюрприз, – сказал Соломон. Юноша на носу вытащил черепаший панцирь и начал выстукивать ритм. Команда, как и в прошлый раз, подхватила темп и запела припев из «Ветер плачет: "Мэри…"». Вот это прием!

Мы проплыли мимо фигуры дельфина. Икс-Ней и Сэмми Рей не произнесли ни слова с тех пор, как сели в шлюпку, и оба зачарованно смотрели на шхуну. Кажущийся маленьким и ничтожным рядом с высоченными мачтами и огромным зеленым корпусом, Икс-Ней сказал:

– Теперь я понимаю, почему мои предки думали, что такие корабли спускались с облаков.

– Надо и мне прикупить себе такую, – прибавил Сэмми Рэй.

– Что здесь делают все эти лодки? – спросил я Соломона.

– Прощальная вечеринка, – ответил он.

– Для него? – спросил Икс-Ней, указывая на меня.

– Нет, для нас, брат, – ответил Роберто со смехом. – Мы загрузили всю провизию для рейса еще в Белиз-Сити. Капитан всегда заходит на Отмель Пеликана, чтобы мы повидались с друзьями и семьями. Они все приплывают сюда из Дангриги. Мы отплываем сегодня ночью с приливом, и не увидим их целых шесть месяцев.

Мы двинулись вдоль правого борта. Соломон что-то быстро говорил людям в маленьких лодках, и те отплывали от корабля, чтобы нам было удобнее подойти. Наконец юный барабанщик бросил линь матросу на трапе.

– Мистер Марс, – услышал я знакомый голос Клеопатры Хайборн. Она стояла у трапа. – Насколько я понимаю, нас делегировали сюда в качестве средства передвижения, чтобы отделить ваши недавние причины от следствий.

– Благодарю вас, капитан, – ответил я. – Разрешите подняться на борт, капитан?

– Разрешаю, мистер Марс, – сказала она с улыбкой.

36. Довольно сносное бревно

Клеопатра взглянула на меня и потянула носом воздух.

– Мистер Марс, – сказала она. – Вы выглядите так, будто потерпели кораблекрушение, а пахнете хуже ловца креветок после трехдневного запоя.

– Разрешаете прыгнуть за борт? – спросил я.

– Разрешаю – при условии, что вы захватите с собой кусок мыла. После этого Соломон отведет вас в вашу каюту, где вы приведете себя в порядок и наденете соответствующую форму – отныне вы научный консультант «Лукреции».

Я сорвал с себя то, что осталось от моей рубашки, забрался на краспицы и ласточкой нырнул в синюю воду Лагуны Стрекоз.

Я человек не религиозный, но, смывая с себя грязь в соленой воде, испытывал такое духовное очищение, какое вряд ли мне доведется ощутить еще раз.

Тем временем самолет Сэмми Рэя буксировали с помощью резиновой шлюпки. Дрейк сидел верхом на носу и махал мне. Добравшись до «Лукреции», они передали линь на корму, и самолет отнесло течением за транец.

Когда я забрался обратно на борт, Клеопатра уже водила Сэмми и Икс-Нея с экскурсией по кораблю. Соломон встретил меня и проводил вниз. Спустившись по сходному трапу и пройдя мимо каюты, где я провел свою первую ночь на «Лукреции», я улыбнулся. Теперь я был не просто гостем.

Соломон провел меня через кубрик в небольшую каюту.

– Капитан сказала, что после всего, что с вами приключилось, вы захотите хорошенько отоспаться. Эта каюта ваша на все время плавания.

– Мистер Соломон, я лучше отстою вахту. Я правда чувствую себя превосходно.

– В таком случае можете присоединиться к нам на второй полувахте сегодня вечером.

Он сказал мне, что мы отплываем с приливом прямо перед закатом. Поскольку теперь он был моим боссом, я спросил, куда мы направляемся.

– Кайо-Локо.

Соломон вышел. На койке лежали шорты цвета хаки и синяя форменная рубашка.

Я побрился, принял душ, и, заскочив в камбуз, проглотил два огромных сэндвича с ветчиной. И отправился докладываться.

Я вышел на палубу и перед моими глазами предстало удивительное зрелище: Сэмми Рэй и Клеопатра танцевали румбу вокруг фок-мачты – и не они одни. Сама «Лукреция», казалось, раскачивалась под музыку из стороны в сторону. Прощальная вечеринка шла полным ходом.

– Хорошо выглядишь, Ковбой, – сказала Клеопатра, проходя мимо.

Весь передний отсек корабля заполонили кружащиеся тела. Похоже на пенную вечеринку без пены, правда, не совсем. Это была не бессмысленная пьяная оргия. Это был праздник жизни. Так происходило сотни лет, когда корабль отправлялся в плавание. Здесь были смех и слезы: остающиеся на берегу семьи прощались и желали удачи своим морякам.

Кто-то схватил меня за руку и потащил к танцующим лимбо.[129] Это был Икс-Ней. Я прогнулся вслед за ним под перекладиной, расположенной футах в двух от палубы, и мои новые товарищи по плаванию зааплодировали.

Знаменитая музыкальная группа из Дангриги под названием «Панцирь черепахи» устроилась на форпике. Два гитариста и три барабанщика облачились в причудливые наряды, сделанные из панцирей черепах всех форм и размеров. По какому-то тайному сигналу, известному только ударникам, барабанщики принялись стучать по панцирям. В этом совершенном ритме отчетливо звучало слово «Африка». К музыкантам присоединился Бенджамин со своим маленьким панцирем, и тут такое началось! Те, кто знали слова, пели. Те, кто не знал, просто раскрывали рот. И все до единого танцевали.

– Мистер Кокоц? – позвал Дрейк, вклинившись в толпу и похлопав Сэмми Рэя по плечу.

Сэмми Рэй обернулся, продолжая танцевать.

– Если мы хотим попасть назад в Пунта-Маргариту к рассвету, надо торопиться.

Сэмми Рэй стал похож на ребенка, который только что уронил в лужу свой полуметровый хот-дог.

– Думаю, пришло время прощаться, – сказал Икс-Ней, и я понял, что он имеет в виду.

Африканский ритм все еще звенел в наших ушах, когда Икс-Ней и Сэмми Рэй садились в резиновую шлюпку. Я развязал булинь, и Роберто повел лодку к самолету.

– У тебя очень обеспокоенный вид, – заметил Икс-Ней.

– Все происходит слишком быстро.

– Мир вращается со скоростью тысяча миль в час. Это еще ничего, – сказал Икс-Ней и улыбнулся.

– И я беспокоюсь о Мистере Твене, – признался я.

– Талли, мы сегодня вытащили тебя из такой передряги, а ты сомневаешься, что мы сумеем присмотреть за твоей лошадкой и картинами. Как только устроишься на Кайо-Локо, мы их тебе доставим. Тебе не о чем волноваться.

– Как ты узнал, куда я еду? – спросил я.

– Я же шаман, забыл? Кроме того, Клеопатра мне сказала. Похоже, место интересное.

– Думаю, я это скоро выясню.

Шлюпка подошла к хвостовому отсеку гидроплана, Дрейк запрыгнул на борт, и мы общими усилиями затолкали Сэмми в люк. В лодке, мерно подпрыгивающей на волнах, остались только я и Икс-Ней.

– Спасибо за все, Икс-Ней, – сказал я, беря его за руку. – Мне так и не удалось по-настоящему отблагодарить Арчи, Баки и капитана Кирка. Скажи им…

– Не надо ничего говорить, Талли. Для этого друзья и существуют.

Звякнула цепь – это Дрейк втащил якорь через носовой люк.

– Сэмми Рэй, пожалуйста, передай Донне Кей и Кларку мои наилучшие пожелания и скажи им, что мне жаль, что я не попаду на их свадьбу! – прокричал я в кабину.

– Хорошо, – отозвался Сэмми Рэй со смехом. – Ты всегда желанный гость в «Розландии». Да, и я постараюсь уладить дело с Тельмой.

– Я был бы страшно признателен.

– Береги себя. На твоем месте я бы держался подальше от всяких пенных вечеринок, – посоветовал Икс-Ней.

– В качестве хоть какой-то компенсации я дарю тебе мой ялик, – сказал я ему.

– Что? – спросил ошарашенный Икс-Ней.

– Все ты слышал. Он твой, и даже не вздумай отказываться. А то боги океана разгневаются.

Завращались пропеллеры, и двигатель ожил. Я отпустил крыло, и самолет заскользил по воде.

Роберто отвел шлюпку в сторону, и мы остались понаблюдать за взлетом. Судя по исчезающим у границ канала отмелям, начинался прилив. Я окунул босую ногу в океан – чувствовалось, что вода прибывает. Я смотрел на лагуну, корабль и самолет, и вспоминал день, когда загрузил Мистера Твена в трейлер и решил отвезти его на побережье. Даже в самых смелых мечтах я и представить себе не мог, что окажусь в таком месте.

Гул мотора вдалеке усилился, и самолет, оставив за собой белый пенный след, элегантно скользнул по гребням волн и взлетел. Выполнив грациозный поворот, он, едва не коснувшись мачт «Лукреции», начал медленно набирать высоту. Мы вернулись на шхуну.

Когда мы подняли шлюпку на палубу, солнце уже клонилось к закату, и прилив ринулся в лагуну. Вечеринка сворачивалась. Моряки прощались с родными. Вдруг я услышал знакомый звук, и по моей спине побежали мурашки. Соломон стоял на бушприте и трубил в большую раковину. Это была песня океана.

– Прилив! – выкрикнул Соломон – Лукречане, к отплытию!

Провожающие вереницей двинулись к трапу и расселись по своим лодкам. Они лучших других знали, что прилив ждать не будет.

Подняли якорь, расправили паруса, и «Лукреция» вышла из Лагуны Стрекоз в открытое море, подгоняемая течением и ветром с суши. Солнце скрылось за горизонтом, и очертания берега стали еле видны. Сменились вахты, и когда Клеопатра вышла на палубу, у штурвала уже стоял мистер Соломон.

– Я так не танцевала уже много лет, – сказала она и улыбнулась. Наступила долгая тишина. Потом она прибавила: – Ты думаешь о том, правильное ли решение ты принял, да?

– Вроде того.

– Это называется быть между Сциллой и Харибдой, – сказала она.

– Что-то греческое? – пошутил я.

– Греческое. Гомер.

– «Одиссея»?

– Тебе туго пришлось в Сан-Педро. Но это ерунда по сравнению с тем, что пришлось пережить бедному Одиссею.

– Что-то я не помню про Сциллу и Харибду.

– В своем легендарном плавании Одиссею однажды пришлось проплыть по узкому каналу. Смертельная опасность угрожала ему с обеих сторон. – Клеопатра оглядела паруса. – Думаю, мы можем поставить шпринтовый парус, мистер Соломон.

– Есть, капитан, – отозвался Соломон из-за штурвала и приказал вахте поднять парус.

– Итак, – продолжала Клеопатра, – Сцилла была прекрасной девушкой, возлюбленной Посейдона, бога моря, но соперница Амфитрита накормила ее колдовскими травами, и она превратилась в чудовище. Она была ужасна на вид: шесть голов, в каждой по три ряда зубов.

– Типичная Тельма Барстон, – вставил я.

– Драконы имеют множество обличий. Мягко говоря, Сцилла была недовольна своей судьбой. Она обозлилась на мир и поселилась на горе в пещере, выходящей на море. Когда мимо проходили корабли, каждая из ее ужасных пастей выползала из пещеры и хватала по моряку.

– Очень похоже, – сказал я.

Клеопатра одним глазом присматривала за поднятием паруса.

– Это еще не все, – продолжала она. – На другой стороне узкого канала, под необъятным фиговым деревом притаился страшный водоворот – Харибда. Трижды в день она поглощала воды пролива, а затем выплевывала обратно. Одиссей должен был проплыть между Сциллой и Харибдой.

– Там, куда мы направляемся, будет что-то вроде этого? – спросил я.

– Никогда заранее не знаешь. – Клеопатра посмотрела вдаль. – Впереди может быть водоворот или пара водоворотов – вроде того, что недавно засосал тебя во всю эту пену и выплюнул на Отмели Стрекоз.

– Там я и правда в третий раз почувствовал, что иду ко дну. Но всему виной моя собственная глупость, – сказал я.

– Я не уверена, что дело в глупости. Вам, мужчинам, свойственен один недостаток: вы часто думаете головкой, а не головой. А может быть, все дело в том, что ты забыл вот это. – Она вытащила из кармана раковину Листера, а потом едва ли не ласково прибавила: – Какова бы ни была причина, суть в одном: как и Одиссей, ты прорвался. Ты все еще здесь.

– Это да. – Трепещущими пальцами я взял раковину.

– Держись этой раковины, хорошо? – прибавила она.

Мы смотрели на сумеречное небо и первые звезды, что проклевывались сквозь черный таинственный занавес Вселенной.

– Подтяни стаксель немного, Роберто! – крикнула Клеопатра. Скорость мгновенно увеличилась. – Теперь все в порядке, мистер Соломон. – Она повернулась и заглянула мне в глаза. – Кажется, удача снова на вашей стороне, мистер Марс.

– Похоже на то, капитан.

– Сынок, я долго живу на этом свете и могу тебе сказать точно: чтобы спасти человека от себя самого, нужна удача. Но больше всего нужны друзья. Возблагодари за них свои счастливые звезды и эту твою ракушку. Они примчались к тебе на помощь потому, что тебя стоило спасти.

– Спасибо, – это было единственное, что я мог сказать.

– Знаешь, мы здесь не просто болтали. Мы обдумывали, как изгнать Тельму из твоей жизни. Сэмми Рэй думает, что она прячет в шкафу парочку скелетов и наверняка не хочет выставлять их на всеобщее обозрение.

Я даже не спросил, что они собирались делать. Я просто хотел тихо выполнять свою работу на судне, какой бы она ни была. Клеопатра продолжала:

– Так что держать тебя вне поля зрения и подальше от неприятностей – теперь моя работа. А твоя работа – помочь мне найти душу маяка. Ты ведь настоящий эксперт.

– Я согласен.

– Мистер Соломон! – выкрикнула она. – Давайте взглянем на карту. Я думаю остановиться в Порт-Антонио. Мистер Марс возьмет штурвал.

Соломон дал мне необходимые указания, и я принял вахту.

– Мы направляемся к Наветренному проливу. Куба с одной стороны, Ямайка – с другой. Постарайся не врезаться ни в ту, ни в другую, – прибавила Клеопатра.

– Есть, капитан – ответил я с улыбкой и положил руки на штурвал.

Я осмотрел весь корабль от бушприта до кормы. Последних лучей заходящего солнца как раз хватило для того, чтобы я смог различить странный объект у нас в кильватере. Я навел бинокль на таинственный предмет. Им оказался длинный черный ствол дерева, покрытый наростами и водорослями. На одном конце бревна торчала веточка чуть больше фута высотой, на кончике которой трепетали на ветру несколько зеленых листьев – ни дать ни взять крошечная мачта и паруса.

Я пробежал пальцами по деревянному геккону на шее, и на ум пришли слова Джонни. Он говорил мне стать семенем и, отдавшись на волю ветров и течений, следовать за песней океана к своему берегу. Пророчество Джонни исполнилось.

До сих пор я думал, что «Потерянные мальчишки» и есть тот самый берег, где я должен пустить корни, но сорняки моего прошлого оказались выше и опаснее, чем я полагал. Эта маленькая ветка-мачта подсказала мне, что я именно там, где должен быть, – поношусь по ветрам времени еще чуть-чуть.

Сходить на берег я пока совсем не хотел, да и «Лукреция» – довольно сносное бревно.

37. Запасная лампочка

Кому: Талли Марсу

Кайо-Локо

Or. Вилли Сннгера

Вануату

Дорогой Талли,

если мои предыдущие письма показались тебе длинными, то знай, что это была просто разминка. Сейчас ты держишь в руках самое настоящее длинное письмо. Задержи дыхание и вытянись под пальмой. Потому что у меня для тебя история.

Кто-то однажды сказал мне, что историй искать не нужно. Они сами тебя найдут. Думаю, именно так со мной и произошло.

Но даю задний ход.

Все началось с нашего отлета из Новой Каледонии, который, разумеется, организовал мсье Парфе.

Одним словом, наш отлет из Французской Полинезии не остался незамеченным. Мы обогнули маяк на Амеди в сопровождении не одного, а целых трех вертолетов и нескольких частных самолетов. Когда я говорил по рации с Парфе (он сидел в одном из вертолетов) и спросил его, что, черт возьми, происходит, он просто улыбнулся, помахал мне через небо и сказал:

– Вилли, Вилли. Неужели ты еще не понял, что французы никогда не ищут легких путей?

– Это еще слабо сказано.

Что ж, если день начинался вот так, я должен был сам догадаться, что по-другому он вряд ли закончится. Парфе упоминал о своем друге в Вануату. Француз посылает меня к человеку по фамилии Уолтэм – естественно, мне стало жутко любопытно.[130]

Мы взяли курс на самый северный остров цепи, Эспириту-Санту, и город Люганвиль. Там и начнутся мои поиски Уолтэма. Если смотреть на карту, архипелаг Вануату очень напоминает Наветренные острова в Карибском море. Разница в том, что в этом уголке мира действующие вулканы куда крупнее.

Погода всю дорогу была отличная. Кроме того, дул легкий попутный ветер, и мы оставались на высоте трех тысяч футов, где воздух прохладнее. Через пару часов над горизонтом показались горные вершины, и мы решили спуститься и взглянуть на них поближе.

Мы легко узнали остров с воздуха. Я читал о нем в своем летном справочнике, и он и вправду оказался похож на маленькую собачку, стоящую на задних лапках. Полет проходил нормально, только нас немного беспокоили сказанные на прощанье слова Парфе:

– Вам понравится Вануату. С 1969 года они никого не съели.

Все системы работали нормально. На первый взгляд нам вроде бы не угрожала возможность свалиться с неба прямиком в кипящий котел. Я сбавил мощность, и мы снизились почти до уровня верхушек деревьев. Показались балдахины тропических лесов, пляжи, заваленные прибитым к берегу лесом, множество пальм, согнутых пассатами. Вереница островов уступила место открытым водам пролива Бугенвиль. Пушистые кучевые облака говорили о том, что впереди большая земля – это был Эспириту-Санту.

Мы пролетали над историческими для гидропланов водами. После неожиданной атаки на Перл-Харбор и быстрого завоевания Филиппин здесь разгорелась война. Шло сражение за Австралию и Новую Зеландию. Вот тут-то пешки в этой шахматной партии – Соломоновы острова и «амфибии», кружащие над ними, – внезапно приобрели стратегическое значение. Гавани и бухты Эспириту-Санту за одну ночь превратились из сонных портов в базы для ВМФ США, который бился за острова Гвадалканал, Тулаги и Саво. На одном только Эспириту-Санту было расположено восемь военных аэродромов и несколько эскадрилий тяжелых амфибий. После всех этих лет, думал я, остался ли там хоть след гидропланов? Очень скоро я получил ответ на свой вопрос.

Эспириту-Санту, видно, кажется коренным жителям слишком уж католическим названием. Они называют и остров, и его главный город Люганвиль просто «Санту».

– Ноябрь 928WC, говорит Санту. Добро пожаловать. Добро пожаловать, – раздался взволнованный голос диспетчера, дававшего нам инструкции по посадке, пересыпанные комплиментами самолету.

После приземления «Летающую жемчужину» направили в отдаленный уголок аэропорта, где нас встретили таможенник, полицейский и съемочная группа местного телевидения. Операторы тут же нацелили на самолет свои камеры. В отличие от делегации, встречавшей нас в Новой Каледонии, откуда нас бы скорее всего депортировали, не спаси Парфе положение дел, чиновники Вануату оказались вполне милыми людьми. Они задавали вопросы о самолете и просили у меня разрешения сфотографироваться на фоне «Летающей жемчужины».

Когда они спросили, что мы здесь делаем, я просто сказал:

– Мы тут проездом. Летим в Гонконг.

Никто даже бровью не повел. Они проштамповали наши документы и паспорта, я заплатил пошлину, и мы все улыбнулись в камеру.

Обстановка была такой дружелюбной, что у меня появилось искушение спросить об Уолтэме. Но чутье подсказывало мне придержать язык. Жара не располагает к долгим церемониям, и потому торжественная встреча завершилась за какие-то пять минут. Я сказал команде, что мы останемся на ночь, и если мне не удастся связаться с мистером Уолтэмом, последуем нашему первоначальному плану: сначала летим на Соломоновы острова, затем на Филиппины, а оттуда уже в Гонконг.

Я отнес топливный заказ на вышку аэропорта, и мне сказали, что бензовоз будет через пару минут. Я скрестил пальцы на удачу и нырнул под крыло «Летающей жемчужины» – хоть какая-то тень – молясь, чтобы грузовик действительно приехал. К нашему удивлению, он показался через считаные минуты.

– Я – Джо Керосинщик! – раздался веселый голос из открытого окна бензовоза, остановившегося перед левым крылом. – Добро пожаловать на Вануату. Прекрасный самолету вас. Мы теперь такие нечасто видим.

Это был низенький человечек без передних зубов, из-под замызганной бейсболки с надписью «Доджерс» выбивались мелкие завитки черных волос. Он был одет в широкие длинные шорты и футболку с изображением Боба Марли. Он мне уже нравился.

– Могу я тебе чем-нибудь помочь, брат? – спросил он.

– Привет, Джо Керосинщик. Я капитан Уилл, и мы счастливы, что оказались здесь. Сможешь раздобыть тыщонку галлонов топлива для этой старушки?

– Не вопрос, брат. Все продумано. У меня тут авиатоплива хоть отбавляй, – сказал он с широченной беззубой улыбкой.

– Тогда давай заправляться! – крикнул я, залезая на крыло.

Оглядев аэропорт, я убедился, что присутствие здесь полумиллиона американских солдат, моряков и морских пехотинцев шестьдесят лет назад не прошло бесследно для города.

Пока мы заправляли самолет, Джо старался скрыть свое любопытство, но я узнаю фаната самолетов за милю. Когда мы закончили, я расплатился и пригласил его внутрь. Мы прошли через хвостовой отсек, где хранится все наше барахло (от спасательных плотов до рыболовных снастей и досок для серфинга), а потом направились через жилой отсек – кухня и спальные места, все увешано фотографиями – в кабину экипажа.

Джо Керосинщик осмотрелся и сказал:

– Долгий же вы путь проделали.

– И не говори, – согласился я.

Мы вошли в кабину, и он аж присвистнул, увидев все приборы и датчики.

– Давай, садись, – сказал я и указал на место пилота.

Он осторожно пробрался на сиденье, положил руки на деревянный штурвал, уставился прямо перед собой и затих – как в транс впал. Неожиданно он взглянул на меня и сказал:

– Вы из Флориды. Из Пенсаколы.

– Я из Миссисипи, – возразил я.

– Но на этом снимке вы в Пенсаколе, – сказал он с ноткой замешательства в голосе.

– Этот самолет бывал в Пенсаколе много раз.

– Флорида – хорошее место.

– Ты там был? – спросил я.

– Нет, – сказал он. И. немного помолчав, прибавил: – Но я много о ней знаю.

Что-то в том, как он произнес эти слова, заставило меня призадуматься. Шестое чувство хорошо развивается, если проводишь много времени в не столь густо населенных уголках мира, где одно обычно значит другое. Он как будто говорил: «Давай-ка выпьем пивка и поговорим». Так мы и поступили.

Команда поймала такси и поехала за нами в город. Я же ехал по улицам Люганвиля на мопеде Джо Керосинщика, держась за его плечи. Береговая линия походила на декорации к фильму о Второй мировой: бесчисленные ржавеющие ангары, куски прошлого, разбросанные вдоль дороги.

Я пролетел восемь тысяч рискованных миль через Тихий океан, но ни разу не было мне так страшно, как на мопеде Джо, вилявшем между грузовиками, машинами и туристическими автобусами. Наконец мы подъехали к заведению с вывеской «Кулидж-Бар» и остановились.

Это название вовсе не было данью уважения тридцатому президенту Соединенных Штатов. Сомневаюсь, чтобы мистер Кулидж вообще часто наведывался в подобные места. Бар назывался в честь старого пассажирского лайнера – тезки бывшего президента. Во время войны он использовался как военное транспортное судно и затонул у входа в гавань, наскочив на пару установленных американцами же мин. Сейчас его останки облюбовали дайверы.

«Кулидж-Бар» немного напоминал «Искусного рыболова» на Бимини и «Ле Селект» в Сент-Бартс – один из тех прибрежных баров, где любят собираться моряки, летчики, путешественники и заезжие бездельники. В тот вечер в «Кулидж-Баре» присутствовали все из выше перечисленных.

Джо Керосинщик исчез, а через минуту появился уже с парой бутылок пива «Таскер». Мы сели подальше от стойки, выпили, и мои товарищи заявили, что хотят осмотреть город. Мы договорились встретиться вечером за ужином.

Я еще должен был разыскать Уолтэма, и что-то подсказывало, что Джо мне в этом поможет.

Мы взяли еще пару пива. Отец Джо, как и большинство жителей острова, во время войны работал на военно-морской флот США. Он спросил меня, где был я, и я ему рассказал.

– Ты должен посадить самолет в гавани, брат. Устроить воздушное шоу. Местные просто с ума сходят по гидропланам! – возбужденно сказал он и с неожиданным раздражением прибавил: – Ну, кроме некоторых.

Мне, естественно, стало любопытно.

– Что за некоторые? – спросил я.

Джо Керосинщик огляделся и встал.

Давай-ка прогуляемся, капитан Уилл, – сказал он.

Любой нормальный человек вежливо отклонил бы эту просьбу о «прогулке», но я почему-то этого не сделал. В очередной раз удивляясь самому себе, я пошел с Джо.

Миновав китайские магазинчики, кава-бары, магазины, торгующие снаряжением для дайвинга, правительственные здания, мы вскоре очутились в небольшом парке у реки. Джо остановился за гигантским фикусом и, убедившись, что за нами нет хвоста, сказал:

– Ты привез послание от капитана Кида?

– Кого? – спросил я.

– Капитана Кида из Пенсаколы.

– Единственный капитан Кидд, которого я знаю, 5ыл пиратом из Нью-Йорка. Но англичане повесили его триста лет назад, – сказал я.

Джо Керосинщик, похоже, не оценил юмор.

– Есть другой капитан Кид, и он – бог. – В голосе Джо слышалось благоговение. – Капитан Кид был пилотом гидроплана из Флориды. Вы тоже пилот гидроплана из Флориды. Вас послал капитан Кид.

– Я же сказал. Я из Миссисипи.

– Но самолет-то из Пенсаколы.

Я не мог взять в толк, чего он от меня добивается и, чтобы сменить тему, решил задать свой вопрос.

– Джо, ты когда-нибудь слышал о человеке из Санту по имени Уолтэм?

Улыбка мгновенно вернулась на лицо Джо, и он погрозил мне пальцем:

– Вы, пилоты, такие сообразительные.

– Ты знаешь его? – спросил я.

– Я знаю его, а он знает вас. Но он не в Санту. Он на Дальвадо.

– Где это?

– Южнее, намного южнее.

– Мы можем туда слетать? – спросил я.

Этот вопрос заставил Джо Керосинщика громко расхохотаться. Он покачал головой:

– Могли бы, но не можете, – ответил он.

Услышав последнюю фразу, я окончательно перестал понимать, что происходит.

– На Дальвадо все не так, как на Санту. Правительство не слишком-то любит Уолтэма. Лететь туда – плохая идея. Нарвешься на неприятности. Но если вы правда хотите с ним встретиться, есть другой способ, – сказал он с улыбкой.

Не зря, выходит, я тогда промолчал в аэропорту. Интуиция меня не подвела. Судя по всему, он какой-нибудь наркоторговец или заговорщик, но если так, почему человек с такой родословной как Филипп Парфе, посоветовал мне с ним связаться?

Разумные решения – это скучно и неинтересно. Голос здравого смысла бубнил мне в ухо, что я должен бросить все это дело с Уолтэмом. Вероятно, он контрабандист или революционер и, упомяни я одно только его имя не тем людям, у нас тут же будут проблемы. Больше никаких сумасбродств – пора заводить «Жемчужину», выбросить из головы всю эту охоту за маяками, не отклоняться от курса и двигаться дальше – в Гонконг. Но другой голос – озорной, бесшабашный, романтический – не унимался: «Здесь что-то не сходится. Ты должен найти этого парня. У него есть большой ответ на большой вопрос. А если для этого тебе придется забраться в какой-нибудь глухой закоулок посреди острова, где много веков питались человечинкой, тогда не отступай, парень. Полный вперед».

Думаю, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, какого голоса я в итоге послушался.

К счастью, мне хватило ума позвонить своим ребятам в отель. Я сказал им, что еду на юг, а они пусть отдыхают, пока я не вернусь. Если кто-то станет спрашивать обо мне, они должны сказать, что я встретил старого приятеля в «Кулидж-Барс» и уехал с ним понырять и взглянуть на останки корабля времен войны у островов Торресова пролива. Вернусь через пару дней. Следующая здравая мысль придет мне в голову очень и очень не скоро.

Джо сказал, что нам надо встретиться с одним человеком по поводу грузового судна, и мы направились по глухим улочкам Санту в кава-бар по соседству.

Как я попал из кава-бара на один из самых отдаленных островов в одной из самых отдаленных стран южной части Тихого океана на грузовом пароходе – еще одно событие, которое можно смело записать на счет теории, что жизнь – это «русские горки». Добровольно покупаешь билет и разрешаешь привязать себя к креслу. Все начинается очень медленно. Маленький поезд заползает на вершину горки… и вот тут за дело берется сила тяжести, и тебе остается только вцепиться в сиденье.

Конечно, это не первый мой опыт со странными варевами. Лет пятнадцать назад я был в Рио: меня упросил приехать один мой друг, бразильский барабанщик. Он отвел меня на репетицию одной из танцевальных групп. Они назывались «Беха Флора». Полуобнаженные танцовщицы, конечно, привлекли мое внимание, но гораздо больше меня заинтересовали сами барабанщики. Они сидели в тесном кругу за танцовщицами и отби-вали ритм всю ночь напролет. Около четырех утра меня начало клонить в сон, а барабанщики продолжали себе колотить как ни в чем не бывало. Я спросил своего друга, на чем они сидят, ну, в смысле, кокаин или, там, экстази. Он протянул мне чашку и сказал:

– Это называется «напиток хулиганов». Специально для ударников.

– Что в нем? – спросил я.

– Никто не знает. Это тайна.

Сойдет. Я проглотил свою порцию одним махом и протанцевал до рассвета. Последнее что я помню, – как я пел серенады двум бразильским моделям. Мы растянулись на трамплине в горах над Рио и смотрели, как в утреннее небо взмывают дельтапланы.

Ты, наверно, думаешь, что после такого я решил держаться от стимуляторов подальше. Но не тут-то было.

Над кава-баром висела вывеска «Черная дыра». Это явно было предупреждение – но я вошел. Я спускался за Джо Керосинщиком в кроличью нору, продолжая слушать авантюрный голос своего внутреннего ребенка.

Из музыкального автомата орала музыка. Джо сказал мне, что это песня Дона Тики «Туземцы неспокойны».[131] Я сразу заметил, что в баре были только коренные жители, но хозяин заведения повел себя так, словно я – его давно пропавший родственник. Не успел я оглянуться, как на столик в углу поставили большую чашку мутной жидкости, и хозяин лично проводил меня к нему. Джо шепнул мне, что это кава.

После пива в «Кулидже» добавлять не стоило бы, но я не мог потерять лицо: Джо сказал, что выпить с хозяином каву – это большая честь. Отказаться – значит отказаться от дружбы, а я был здесь не для того, чтобы наживать врагов.

Джо объяснил, что маленькая половинка кокоса называлась отливом, а большая чаша из маниока рядом с ней – приливом. Я посмотрел, как хозяин проглотил свою порцию, облизнул губы и улыбнулся. Ему явно понравилось.

Как моряк я знаю, что чем больше под тобой воды, тем лучше – так что я осушил прилив. В отличие от модных коктейлей из разноцветных пластиковых меню в барах на Вайкики-Бич (у них еще такие милые названиями вроде «Кава-Коктейль» или «Кракатау-Киллер»), у настоящей кавы дерьмовый вкус – смесь воды из лужи и дизельного топлива.

Хорошие новости: меня не вырвало, как бывает, если обожрешься пейотом. Но после кавы, могу тебе сказать, одним глазом начинаешь видеть Бога, а другим – летучих обезьян из Фиолетовой страны.

Губы сразу онемели, а говорить я стал так, будто пластинку проигрывали не с той скоростью. Для сравнения: если бразильский «напиток хулиганов» – это дельтаплан, то чашка кавы – взлете авианосца на «Ф-14».

Джо показал мне фотографию старого грузового парохода, и я даже смутно припоминаю слова «Вот на нем мы и поплывем, брат». Вот только что, когда я взглянул на снимок, я увидел два судна. Через несколько минут у меня отказали ноги. Я как будто смотрел трехмерное кино без очков. Меня несли куда-то, я тыкал в небо пальцем и показывал Южный Крест, а затем поднялся по какому-то трапу – это было куда круче восхождения на Эверест без кислородной маски. Когда я проснулся на следующее утро – не спрашивай меня, как, – что-то подсказало мне, что я на палубе корабля, покачивающегося на волнах.

Я что-то помнил о песнях и плясках, метеоритных дождях и оранжевых всполохах в небе, но когда мой мозг вернулся в это измерение и на эту планету, Джо Керосинщик сообщил, что семнадцать из девятнадцати часов плавания на Дальвадо уже прошли. Неким таинственным образом я очутился в гамаке, привязанном к палубной лебедке, и свил себе маленький кокон.

Но самое странное: когда я поднялся на запах кофе и свежего хлеба, я чувствовал себя так, словно провел неделю на пятизвездочном курорте. Не знаю, почему, но не было никакого остаточного эффекта – ни головной боли, ни флешбэка. Онемение прошло, глаза ясные. Как будто за много лет я впервые до отказа зарядил свои батарейки. Правда, потом я вспомнил, что перед первой чашкой кавы в Санту я и спал-то почти ничего: то кемарил в самолетах, то ворочался на жестких гостиничных постелях. В одной моей любимой песне есть такая строчка: «Должен признать, мне нужно поспать».[132] Что ж, отдых я получил. И поскольку я продрых первые семнадцать из девятнадцати часов путешествия, то теперь был в великолепной форме и мог вволю насладиться оставшимися двумя часами плавания по миру, проносившемуся мимо меня со скоростью восьми узлов.

Корабль – допотопное торговое судно – напомнил мне лодки на реке Майами. Он назывался «Королева копры». Ржавые палубы заполонили люди, животные, фрукты, овощи и разнообразные средства передвижения: от скейтбордов и мопедов до большого дизельного генератора, привязанного к судовой надстройке и направляющегося на один из южных островов Вануату.

Джо был знаком с большинством пассажиров, и умудрился почти всем меня представить.

– Они все кидиане, – сказал он.

– Кто такие кидиане? – не понял я.

– Мы верим в возвращение капитана Кида и плывем на Дальвадо на великий праздник. Мы здесь для того, чтобы охранять его посланника.

– И кто он такой? – спросил я.

– Ты, – ответил Джо.

Невероятно – я стал частью причудливой мозаики культа карго[133] в южном Тихом океане. Я должен был раз и навсегда объяснить Джо, что у меня нет никакого послания от давно умершего пилота ВМФ из Пенсаколы. Но мне казалось, что момент не самый подходящий. Я не хотел разочаровывать всех этих людей и в тоже время думал о том, что история не очень-то благоволила посланникам. Кроме того, в моем разбуженном кавой мозгу беспрерывно стучала эта мысль о каннибализме.

Когда над серым горизонтом выглянуло солнце, кидиане собрались вокруг маленького переносного барбекю. Один старик открывал консервные банки с ветчиной и бросал толстые куски на раскаленную решетку. Я еще ё школе поклялся себе никогда больше не есть эту дрянь, но от голода (я ведь вчера так и не поужинал), соленого морского воздуха и запаха жареного мяса у меня заурчало в желудке.

Джо Керосинщик протянул мне чашку кофе и жестом пригласил сесть у огня. Потом заставил меня произнести несколько фраз на бислама – местном пиджин-диалекте. Кидиане были очень довольны моими стараниями и принялись похлопывать меня по спине и называть по имени. Я решил, что люда и животные уделяют мне столько внимания просто потому, что я единственный белый человек на судне. Простое любопытство, думал я.

Старик, занимавшийся барбекю, прокричал что-то на бислама. Все вокруг засуетились и стали протягивать ему руки, в которые он клал обуглившиеся куски ветчины. Наконец он ткнул куском мяса в меня. Я схватил его и начал жевать.

– Раньше он не казался мне съедобным, – сказал я.

Джо чавкал и слизывал горячий жир с пальцев.

– Старики говорят, что на вкус ветчина очень похожа на длинный пирог. Поэтому ее все так и любят.

– Что такое «длинный пирог»? – опять не понял я.

– Зажаренная нога миссионера, – как ни в чем не бывало ответил он, не переставая улыбаться.

Сборище кидиан продолжало пировать и смеяться.

У меня не было выбора – пришлось проглотить. Старушка, сидевшая рядом, видимо, почувствовала, что мясо я сегодня точно есть не буду, и поделилась со мной манго.

Море было спокойно, дул легкий ветерок. После завтрака я решил узнать детали своего «постприливного» плавания. Мне сказали, что я действительно видел небо в огне. Это был вулкан на острове Танна под названием Ясур, и когда мы проплывали мимо, он как раз извергался. Команда до сих пор отмывала с палубы вулканическую пыль. Джо Керосинщик рассказал, что английский исследователь капитан Джеймс Кук назвал гору Ясур самым большим маяком в Тихом океане потому, что она постоянно извергалась и ее было видно с пятидесяти миль. Что касается танцующего океана, объяснил Джо, ночью судно попало в большой косяк игривых дельфинов, устроивших целое акробатическое представление, и все, за исключением меня, перегнулись через леер.

Вскоре мы обогнули южный мыс острова Атофрум. Прямо по курсу лежал остров Дальвадо. Мне на ум тут же пришла картинка мифического Бали-Хаи – родины Кровавой Мэри.[134]

Я грешил было на каву, но скоро понял, что в глазах у меня вовсе не двоится. Дальвадо представлял собой пару безупречных конических вулканов, между которыми пролегал мостик низкой плоской суши. Из восточной вершины в пастельное утреннее небо поднимался длинный черный столб дыма.

– Маленькая – это Ками, а вон та высокая – Пуди, – пояснил Джо Керосинщик. – Отсюда мы все вышли и сюда же вернемся.

– Значит рай – это пара вулканов? – спросил я.

– Нет, нет, нет, – замотал головой Джо. – Кидиане верили, что когда-то Дальвадо был единственной сушей во вселенной, и вот тот вулкан, Пуди, был и остается первоисточником всего. По легенде в то время на Дальвадо было много диких животных: тигры, львы слоны и акулы размером с этот корабль. Жуткие твари пожирали людей на завтрак, обед и ужин. Ну, первый вождь Дальвадо по имени Хуакелле придумал план. Он решил распределить часть этой опасности по вселенной. Значит, он берет лаву из вулкана и бросает ее во всех направлениях и творит Европу, Азию, Африку, Австралию и Америку. Несколько капелек горячей лавы поймал ветер и рассеял в океане. Так получились остальные острова Вануату и вся Меланезия. Потом вождь приказал построить гигантское каноэ. На Дальвадо было много не только опасных животных – людей тоже было слишком много. Он отправил часть животных и людей в каноэ на новую землю. Большинство каноэ отправились в Африку, а несколько попали в шторм и разбились о рифы. Люди упали в воду, а когда они добрались до суши, оказалось, что соленая вода отбелила их кожу. Вот так вы и появились. После этого народ Дальвадо жил сам по себе. Он придерживался своих традиций, пока не объявились протестанты и не сказали: «Больше никакой кавы, больше никакой магии, больше никакого обмена женами – больше ничего. Всем читать Библию». Вот тогда пришел капитан Кид и все исправил.

Стоя на палубе грузового судна и глядя на вулкан, я поймал себя на мысли: такое описание сотворения мира кажется мне совершенно понятным и разумным.

Через полчаса далекий, похожий на мираж образ превратился в береговую линии, устье реки в маленькой деревушке. Джо Керосинщик сказал, что она называется Хуакелле, в честь первого вождя. В этой деревне он родился и вырос. Я спросил, там ли мы найдем Уолтэма, и он улыбнулся.

– Вам не надо искать Уолтэма. Он сам найдет вас.

Вдоль пляжа стояла флотилия грубых каноэ-аутригеров, а у берега покачивалось на якоре старое десантное судно. Как только мы бросили якорь внутри рифа, на берегу закипела бурная деятельность. Били барабаны, дети выскакивали из травяных хижин и махали руками с берега, почти голые мужчины стаскивали каноэ в океан, запрыгивали в них и гребли к нам. Но самое необычное приветствие устроила группа мужчин, переодетых в американских солдат. Они выкатили на пляж 40-мм гаубицу и дали пару залпов. Наше судно ответило протяжным гудком.

Я смотрел на все это и думал: «Черт возьми, куда я попал?»

Словно в ответ на мой немой вопрос Джо Керосинщик сказал:

– Мы уже дома, Вилли. Самое время поупражняться в вашем пиджин. На Дальвадо сейчас большой праздник, а вы приносите удачу людям. Подождите и сами все увидите.

Первое каноэ подошло к кораблю, и люди на палубе замахали руками и закричали. Гребцы в каноэ ответили тем же. Некоторые спрыгнули с палубы в воду и поплыли к приближающимся лодкам.

За маленькой армадой подошло десантное судно, и с борта свесилась вместительная грузовая сеть. Команда занялась погрузкой и разгрузкой, не обращая ни малейшего внимания на торжество вокруг. Сам корабль мгновенно превратился в трамплин для ныряния. На палубе заиграла музыка, произошел обмен цветочными гирляндами, и кристально чистые воды лагуны подверглись настоящей бомбардировке из кувырков, сальто и ласточек.

Джо Керосинщик полез на мачту, я последовал за ним. Часто ли тебя встречают как посланника богов на берегах отдаленного южно-тихоокеанского острова? Если ты в Полинезии, поступай как полинезийцы. И я спрыгнул в воду.

Может быть, во мне еще осталось немножко кавы, а может, я просто вспомнил, как нырял еще в школе. В любом случае, я сделал кувырок вперед и эффектно вошел в воду. Когда я всплыл на поверхность, гребцы на каноэ неистово хлопали и пели:

– Кид бок, Кид бок, Кид бок!

Потребуется пара дней, чтобы разобраться, чему они так радовались.

Когда я доплыл до ближайшего каноэ, прекрасная девушка на носу сняла с себя цветочную гирлянду и показала безупречные груди, отражавшие, словно зеркало, два вулканических пика-близнеца. Меня втащили на борт, и она набросила гирлянду мне на шею.

На берегу меня встретило еще больше объятий и цветов, а потом Джо Керосинщик заговорил с собравшейся толпой на пиджин. Когда он смолк, все заголосили и повели меня через деревню к одному из бараков. За нами с Джо шел большой человек с бамбуковой копией винтовки «M1» в руках. На нем не было ничего, кроме двух поясов с патронами и клочка материи, обернутого вокруг пениса. Они с Джо ввели меня в хижину.

Внутри все выглядело так, будто это капсула машины времени, вернувшейся из 1942 года: серый цементный пол, столы казенного образца, двухъярусные кровати, потолочные вентиляторы. На стене висели старые черно-белые фотографии американских моряков, самолетов и воинов-туземцев. В центре красовался увеличенный снимок старой летающей лодки «Каталина». Вдоль крыла вытянулся длинный ряд туземцев, а в середине стоял одинокий белый человек в форме морского офицера.

Я указал на фотографию.

– Капитан Кид? – спросил я Джо.

С торжественным видом он посмотрел на снимок и улыбнулся.

Да, это капитан Кид, – сказал он. – Вот почему мы здесь. – Мгновение Джо стоял, как паломник в Лурде, а потом хлопнул в ладоши. Это Беркли. Он хорошо говорит по-английски. Пока я не вернусь, он твой человек, – и Джо что-то сказал Беркли на пиджин.

– Я твой человек, – повторил Беркли с улыбкой.

– Это твоя комната, – сказал мне Джо. – Отдыхай. Завтра великий день. Я иду к семье. Увидимся позже. Если что нужно, скажи Беркли.

С этими словами Джо Керосинщик отдал честь и исчез в сияющем прямоугольнике дверного проема.

Вместе с Беркли я обошел деревню. Хуакелле несла на себе явные признаки столкновения нескольких культур. Сборные бараки стояли бок о бок с хижинами, покрытыми пальмовыми листьями. Рядом с орудием, которое притащили на пляж к нашему прибытию, на высоком бамбуковом шесте развевался американский флаг.

Еще когда мы летели в Эспириту-Санту на «Жемчужине», я прочел немного об этих островах. Оказалось, что во времена расцвета охоты на китов в Тихом океане на Дальвадо было поселение китобоев и лесорубов. Как обычно, матросы привезли с собой болезни и заразили остров. Туземцы сделали логичную для тех дней вещь – стерли поселение с лица земли.

На противоположном берегу реки виднелись следы тех событий: обугленные сваи причала, несколько выгоревших каменных зданий и кладбище на холме. Я перешел мелкую реку вброд и наткнулся на самодельный памятник из китовых костей на берегу.

Гуляя по кладбищу, я заметил на нескольких бамбуковых крестах английские фамилии, военные звания и надпись «ВМФ США». Надгробия были обложены раковинами и усыпаны свежими цветами. Я спросил об этом Беркли, но он не ответил на мой вопрос.

– Уолтэм все объяснит, – сказал он.

Мою экскурсию по руинам прервал чей-то смех. Выяснилось, что компания ребятишек перешла реку вслед за мной. Они отвели меня на пляж и затащили в воду. Сначала я думал, что мы просто немного поплаваем, но купание превратилось в самый настоящий аттракцион на воде.

Дети изображали самолеты, раскинув в стороны руки-крылья и гудя ртами-моторами. Они беспорядочно носились в мелкой воде, пока один из них что-то не прокричал. Остальные тут же выстроились клином и взяли курс на костяной монумент. Это было так заразительно! Я тоже превратился в самолет и присоединился к эскадрилье для бомбежки. Мы гонялись друг за другом к восторгу толпы, собравшейся на пляже. Снова начали скандировать:

– Кид бок, Кид бок! – Я чувствовал, что все это к чему-то меня приведет, но понятия не имел, что я там найду.

После водно-воздушной потасовки я спросил Беркли, как насчет перекусить, и через пару минут откуда ни возьмись появились девушки с жареными омарами, пои^1, нарезанными ананасами и ведром холодного пива.

После обеда я решил последовать совету Джо Керосинщика и вернулся в хижину, чтобы поспать. Закрывая глаза, я вдруг поймал себя на мысли, что если весь мир полетит к чертям, Дальвадо – не такое уж и плохое место. Вполне можно застрять здесь на какое-то время.

Не знаю, как долго я спал, но меня разбудил жуткий грохот. Очнувшись, я понял, что моя двухъярусная кровать движется. Я тут же вспомнил, как лежал в шикарном госпитале в Лос-Анджелесе со сломанной ногой, и вдруг началось землетрясение. Вместо того чтобы позаботиться о пациенте – обо мне то есть, – сиделки запаниковали и выскочили в коридор. Меня они бросили болтаться на растяжке.

Я – существо болотное. Жара, москиты, ураганы – я с ними вырос, так что мне они кажутся вполне естественными. А вот движение земли – нет.

Я вскочил и огляделся. Стены хижины тоже двигались, шум становился все громче. Вдруг все смолкло.

Это просто вулкан, – раздался голос из тени. И это был голос не Джо Керосинщика и не Беркли, если, конечно, пока я спал, они не успели пройти ускоренные курсы английского, – Как все и вся на этом острове, вулканическая активность приходит и уходит. Добро пожаловать на Дальвадо, капитан Сингер. Меня зовут Уолтэм. Я слышал, вы ищете меня.

Не успел я оглянуться, как уже сидел на пассажирском сиденье военного джипа. Уолтэм, верховный жрец карго-культа капитана Кида, ехал по заросшей травой дороге, окаймленной сандаловыми деревьями. К багажнику допотопного автомобиля были привязаны ремнями две очень современные доски для серфинга.

– Я знаю, вы занимаетесь серфингом. Видел ваши клипы и подумал, что вам может прийтись по вкусу эта перемена. Особенно после долгого путешествия из Санту. Это типа миниатюрного Вайкики, только без двух миллионов туристов и небоскребов.

Приглашение покататься на доске и новость, что Уолтэм бывал на Гавайях, только прибавили таинственности, окружающей мое прибытие сюда. Единственное, в чем я был уверен: не стоит задавать слишком много вопросов. Поэтому я просто слушал.

Уолтэм извинился, что не встретил меня сразу по прибытии, и сказал, что у него дел по горло, ведь завтра – День капитана Кида. Когда я спросил его об американских могилах, он, как и Беркли, уклонился от ответа:

– Я понимаю, что вы сбиты с толку, но обещаю, в свое время я все вам объясню. Мне куда проще разговаривать, когда я на пляже или ловлю волну. А вам?

Я сидел и молча разглядывал Уолтэма. Он вовсе не подходил под образ модели с обложки журнала о серфинге. Скорее он был помесью стареющего спасателя и борца сумо. Рост под шесть футов, кожа оттенка кофе с молоком, круглую лысину обрамляли светлые кудрявые волосы. Он был одет в камуфляжные шорты и безрукавку, каждый видимый дюйм его кожи от шеи до лодыжек покрывали татуировки.

Руки и плечи Уолтэма были мускулистыми, но внушительное брюшко говорило либо о склонности к полноте, либо о любви к пиву. В правой руке он держал здоровый косяк, казавшийся естественным продолжением руки. На жизнь он смотрел сквозь пару зеркальных «Рэй-Банов». На шее висела нитка с зубами акулы и черными жемчужинами, а из-за пояса торчал автоматический пистолет 45-го калибра.

Кем бы он ни был, он явно был здесь главным, и я понял, что его надо слушаться. Я не знал, что я делаю на Дальвадо. Серфинг – значит серфинг, почему бы и нет.

Мы выехали из-под балдахина деревьев, и перед нами раскинулся океан. Дорога бежала параллельно белому песчаному пляжу вдоль подветренного берега до мыса вдалеке.

Уолтэм включил радио и пел вместе с каким-то полинезийцем. Я хотел задать тысячу вопросов, но вести себя как суетливый белый человек мне не хотелось. Поэтому я просто наслаждался пейзажем.

– Ваше прибытие вызвало много шума в деревне, вы знаете?

– Я знаю, но не совсем понимаю, – отозвался я.

– Я бы сказал, вы оказались в нужном месте в нужное время. Не думаю, что ваше появление здесь – простое совпадение.

– Я знаю. Я был послан сюда с сообщением от капитана Кида.

– Я этого не говорил, – сказал Уолтэм со смехом.

– Но вы же лидер кидиан? – спросил я.

– Верно, но вам следует кое-что понять. Вы приехали из Флориды в канун Дня капитана Кида в этом вашем гигантском гидроплане из прошлого. На Дальвадо к этому не могут относиться как к совпадению. Понимаете меня?

– Тогда, может, вы объясните им, что я просто гость, а не посланник бога? – сказал я.

– Ну нет, – рассмеялся Уолтэм. – Я сказал им прямо противоположное. Я сказал им, что вы привезли послание от капитана Кида.

– Зачем вы это сделали? – воскликнул я.

Потому что они нуждаются в нем. И как их вожаку, мне приходится делать то, что я считаю для них лучше.

В первый раз за то недолгое время, что мы были знакомы, улыбка исчезла с лица Уолтэма. Он затушил самокрутку.

– В последнее время дела здесь идут не очень хорошо. Правительство не дает нам покоя. Мы – как растафарианцы Тихого океана. Подумайте сами, разве сумасшедшие люди на отдаленном острове, которые поклоняются самолетам и мертвому летчику, не легкая мишень? Они обвиняют нас в своих неудачах, но пока что мы здесь в безопасности. Они не приезжают на Дальвадо, потому что знают, что домой смогут вернуться только в расчлененном виде. Все ближайшие острова поклоняются туристскому доллару. Я спрашиваю вас, капитан Сингер, почему мы не можем поклоняться самолетам, чтобы никто нас не трогал?

– Во-первых, – сказал я, – мои друзья на островах называют меня просто Синга. Я бы сказал, что ваша свобода – угроза для них.

– Вы говорите как истинный посланец богов. Видите? Я знал, что вы именно тот, кто нам нужен.

– Так это вы меня придумали?

– Как я мог придумать вас, Синга? Вы существуете. Вас крутят по радио во всем мире, а сегодня вы здесь, едете в моем джипе.

– Не могу не согласиться, – сказал я со смехом.

Уолтэм прикурил очередной гигантский косяк, глубоко затянулся, выдохнул и продолжал:

– Мы все должны быть в определенных местах в определенное время. Вот, например, мы с вами сейчас должны быть здесь.

Мы обогнули скалистый мыс, и Уолтэм остановил машину. Под нами раскинулась бухта в форме полумесяца – девственная красота. Длинные безупречные линии глянцевых волн растягивались вдоль линии рифа почти по всей бухте до глубокого канала.

– Мы называем это место «Китайским ресторанчиком», потому что здесь можно заказать любой прибой, какой только пожелаешь. У нас есть трубы, длинные, превосходные левые волны и даже пляжные волны для ребятишек. Похоже, сегодня дежурным блюдом будет левая волна в милю длиной и по грудь высотой.

Вдалеке, прямо посреди пляжа, я увидел что-то напоминающее старую пирамиду.

– Раньше это было священное место? – спросил я.

– Вы имеете в виду ту пирамиду? Она китайская. Как и наш «ресторанчик».

– Выглядит такой древней, – сказал я.

– Она и есть древняя, – ответил Уолтэм. – Китайцы знали эти воды задолго до Магеллана и капитана Кука. В 1421 году они снарядили флот, чтобы исследовать мир, и открыли большую его часть, включая Америку. Это было задолго до того, как в море вышел Колумб. Он просто воспользовался их картами. Китайский флот остановился здесь на обратном пути из Антарктики, они плавали туда в поисках Канопуса[135] – их путеводной звезды в южном полушарии.

– Откуда вы все это знаете?

– Человек-Курица, – ответил Уолтэм. – Испанцы обнаружили азиатских куриц на всем западном побережье Северной и Южной Америки и на островах Тихого океана. Человек-Курица – профессор Уит из Англии. Он приехал сюда проводить какие-то исследования. Он был довольно убедителен, объяснил мне, как пирамида связана со звездами Южного Креста. Он сказал, что китайцы построили такие по всему миру.

– Они занимались серфингом? – спросил я.

– Нет, они серфингом не занимались, – сказал Уолтэм. – А мы занимаемся.

Мы спустились к подножию холма. Песчаная дорога закончилась, и мы поехали прямо по пляжу.

У пирамиды мы остановились. У этого места и впрямь была сумасшедшая энергетика. Я даже представил себе китайский флот, стоящий на якоре в бухте.

– Кто-нибудь еще знает об этом месте? – спросил я, разгрузив доски и прислонив их к пирамиде.

Уолтэм рассмеялся:

– Скажем, это частное владение. Несколько лет назад сюда приплыла на пакетботе группа бразильских нацистов-серферов. Привезли с собой доски, лагерное снаряжение, видеокамеры. Хотели присвоить себе «Китайский ресторанчик». Мы с Беркли встречали их на пляже. Вырядились в традиционные каннибальские костюмы с поясами из высушенных голов, засунули кости в нос, взяли копья – ну и пару автоматов Томсона. Эти хлыщи бросились в деревню китобоев и торчали там, пока через неделю за ними не вернулось их судно. Они вскочили на борт и направились на север. Через месяц это маленькое происшествие появилось в журнале про серфинг, и из мухи, разумеется, сделали слона. Зато с тех пор здесь никого не было.

Мы отгребли от берега, и я поплыл за Уолтэмом по маленькому каналу через риф. Если в моей голове еще и оставалась кава после той ночи в Санту, ее точно смыло вереницей левых волн, разбивавшихся о берег.

В перерывах между катанием по волнам мы плюхались животом на доски, и во время этих передышек Уолтэм рассказывал мне о себе. Родился и вырос он на Дальвадо. Его отец был членом местного партизанского отряда. Под командованием капитана Кида они совершали вылазки на японские военные базы на Соломоновых островах.

Отец Уолтэма отправил сына в Америку с заданием изучить страну и съездить в Пенсаколу, Флорида, чтобы узнать, вернется ли капитан Кид. Уолтэм сказал мне, что Пенсакола оказалась вовсе не раем, хоть он и видел «Голубых Ангелов», паривших над пляжем. Никто там не помнил никакого капитана Кида.

Уолтэм остался во Флориде и в итоге попал в Орландо, но долго там не задержался. Перебрался в Форт-Лодердейл, где провел еще пару лет – работал в ресторане «Май-Каи». Потом отправился в Калифорнию, а оттуда – домой, на Дальвадо.

Вскоре после его возвращения отец умер, и Уолтэма избрали новым вождем.

– Я видел Америку своими глазами, и я не мог сказать своему народу, что это ран.

Уолтэм сказал, что с того момента главной его целью стало помешать своему народу захлебнуться цунами меркантилизма.

Мы выбрались из воды незадолго до заката. Уолтэм вышел на берег с большим красным люцианом и вытащил из джипа гриль и посуду, а мне удалось стрясти несколько папай с дерева на краю джунглей. Мы ели рыбу и запивали ее холодным пивом из переносного ледника. Уолтэм сказал мне, что в другой раз мы бы заночевали у пирамиды и он бы рассказал про Южный Крест и пирамиду, но завтра самый главный день в году на Дальвадо, и нам надо отправляться домой.

Мы ехали в Хуакелле под багровым небом. С вулкана сошло несколько дождевых облаков, мы остановились и несколько минут стояли под дождем, смывая соль с наших тел.

Деревня опустела. Флаг с бамбукового шеста сняли, а тлеющий костер посылал в небо тоненькую струйку дыма. Уолтэм сказал, что все отдыхали перед большим торжеством, которое начнется очень рано, и предложил мне сделать то же самое. Он остановился у входа в мою хижину.

– Завтра вы будете моим почетным гостем, – сказал он. – На горе есть кое-что, что, я думаю, будет вам интересно. А перед сном поработайте над своей речью.

– Какой речью? – спросил я.

– Той, которую вы привезли от капитана Кида и которую вы произнесете завтра вечером на торжестве.

Не так часто в жизни приходится засыпать под гул вулкана, но после плавания на Дальвадо и вечера в «Китайском ресторанчике» я был вымотан до предела, и, когда моя голова коснулась подушки, мне было уже наплевать, если гора рванет и мы все взлетим на воздух.

Но этого не произошло. От своей комы я очнулся благодаря паре крепких тычков и, открыв глаза, увидел освещенное факелом лицо Беркли.

– Капитан, пора идти.

Чистка зубов достигла кульминации, когда я вдруг понял, что забыл про речь.

Незадолго до рассвета раковины затянули жутковатую симфоническую мелодию. Жители деревни Хуакелле начали собираться вокруг флагштока Я грыз кусочек ананаса и потягивал принесенный Беркли кофе, когда увидел Уолтэма. Он вышел из своей хижины в летной форме цвета хаки и старом шлеме, поверх которого были надеты летные очки. Форму морского офицера дополнял белый патронташ и кобура с пистолетом.

Уолтэм направился к флагштоку, и за ним выстроилась колонна из двадцати человек. Все были одеты в зеленые военные шорты. На обнаженной груди каждого красовались синие буквы «ВМФ США». Все несли бамбуковые копии пулеметов и винтовок «M1». Главнокомандующий довел свою маленькую армию до флагштока и на английском языке скомандовал:

– Отделение, стой!

В тот же момент вперед выступила еще одна группа мужчин и подняла американский флаг. Как только его подхватил тропический бриз, Уолтэм вынул свой позолоченный кольт из белой кобуры и пальнул в небо. Почетный караул спустил флаг и, сложив треугольником, вручил Уолтэму, который произнес короткую речь на пиджин. Затем он убрал пистолет и повернулся к мужчинам с бамбуковыми винтовками.

Жители деревни построились позади маленькой армии, и Уолтэм махнул мне рукой, призывая возглавить вместе с ним парад. Небольшая группа ударников в хвосте колонны начала отбивать ритм. Уолтэм повернулся ко мне и прошептал:

– Ну как вам наша религия?

Не успел я ответить, как он выкрикнул команду и указал на вулкан, проступающий в рассветном сером небе. Процессия двинулась. Мы шли сквозь джунгли, барабанщики били в барабаны, а жители деревни пели.

– О чем они поют? – спросил я Уолтэма по пути.

– Это история о капитане Киде и как он сюда прибыл. Хотите послушать?

Где-то между первым выстрелом Уолтэма и ритмом джунглей из моей головы напрочь вылетели все логические причины моего пребывания на этом острове. Я заразился возбуждением участников торжества.

– Да, – сказал я ему. – Расскажите, пожалуйста.

– Итак, – начал Уолтэм, – наша книга Бытия начинается с проклятых миссионеров. Мы не могли съесть их всех. Они – как большие угри на рифе: стоит им обернуть свой хвост вокруг куска коралла, как оторвать их становится практически невозможно. Не успели мы оглянуться, как Библия заменила собой религию наших предков, и вскоре миссионеры начали говорить людям, что кава – зло, танцы греховны, а обмен женами – прямая дорога в ад. Наступили плохие времена. Но все знали, что боги пошлют нам помощь. Потом началась война, и наши шаманы сказали, что им было видение воина, который придет с неба. Тогда мы сможем выбросить Библии в море и вернуться к своим традициям. Именно так все и случилось.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

Тропа вывела нас к водоему, образованному небольшим водопадом, низвергавшимся с вулканического выступа. Строй распался, и жители деревни ринулись в воду и стали резвиться как дети. То была поистине идиллическая картина.

Уолтэм вошел в воду по колено.

– Это называется Библейский Водопад. Именно здесь все и произошло. Одной безлунной ночью мой отец вместе с другими старейшинами деревни тайно собрал все Библии. Они принесли их сюда и бросили в океан. Жителям они сказали, что это божественный знак. Примерно через год после этого миссионеры уехали, и народ был счастлив. Для кидиан это священный водоем. Здесь все началось. А еще это отличное место для отдыха перед большим подъемом. Мне нравится, когда духовность и практичность смешиваются воедино. Сами знаете, такое не часто бывает.

Я нашел место в тени, присел на большой валун и, глотнув воды из фляги, задумался над своей речью.

– Мы отдохнем минут пятнадцать и продолжим подъем. Должны прибыть на место до заката, – сказал Уолтэм.

– Куда мы идем? – спросил я.

Уолтэм тоже отпил из фляги и указал на край кратера южного вулкана.

– Туда, – сказал он, закурил и под безмятежную песнь Библейского водопада продолжил рассказ: – Пророчество сбылось. Патрульный самолет, базировавшийся на Эспириту-Санту, возвращался с ночного задания. Он пролетал над Дальвадо, и тут началось извержение вулкана. Камни и лава взлетали в небо, как ракеты «земля-воздух». Подбитый самолет совершил аварийную посадку в джунглях Дальвадо. Все на борту погибли, за исключением пилота.

Уолтэм сделал паузу и, расстегнув часы на левом запястье, передал их мне. Это были старые механические часы с ручным заводом. Под заводской маркой на циферблате была выгравирована эмблема ВВС.

– «Часовая компания Уолтэма», – прочел я.

– Переверните, – сказал Уолтэм.

И я увидел надпись: «Л-ту ДЖ. Д. КИДУ – ПЕНСАКОЛА, 1940».

По рукам и спине пробежали мурашки. С тех пор как я впервые услышал имя Кида от Джо Керосинщика в «Кулидж-Баре» на Вануату, мне ни разу не приходило в голову, что история могла оказаться правдой. Но сейчас, держа в руках эти часы, я ощутил связь.

– Иисусе, – пробормотал я.

– Нет, Кид, – ответил Уолтэм. – Эти часы подарил моему отцу капитан Кид. Вот так я получил свое имя. Но я забегаю вперед, а нам надо двигаться дальше.

Уолтэм отдал приказ Беркли, а тот повторил его жителям деревни, по-прежнему резвящимся в водопаде. В тот же миг маленький парад выстроился. Подъем вскоре стал заметно круче, тропа петляла, исчезая в облаках, низко висевших над землей.

Уолтэм продолжал:

– Жители деревни, среди которых был и мой отец, вытащили лейтенанта Кида из-под обломков. Надпись на часах сказала им, кто он и откуда. Они похоронили погибший экипаж на кладбище. Это об их могилах вы спрашивали. Духи погибшей команды – наши ангелы. Капитана Кида отнесли в Хуакелле, и наши шаманы и знахари выходили его. Вскоре по деревне прошел слух, что с небес упал посланник богов. В Эспириту-Санту все были в шоке, когда лейтенанта Кида, считавшегося погибшим, доставили назад на базу в сопровождении целой вереницы каноэ… Его высадили на берег у военно-морской базы, и он подарил моему отцу часы и поблагодарил народ за то, что они спасли ему жизнь. Он пообещал никогда не забывать их. Это стало началом особых отношений между флотом США и жителями деревни Хуакелле. Капитан Кид убедил командующего базой, что мой отец и его народ – превосходные воины, бесстрашные в бою, и знают все островные диалекты. Так возник партизанский отряд… Если у капитана Кида была возможность, он подлетал к Хуакелле и сбрасывал ящики со всяким добром. Это были опасные времена даже для такого отдаленного острова, как Дальвадо. Японцы заняли часть Соломоновых островов и, чтобы получить контроль над морскими путями в Австралию, им нужен был Вануату. Лейтенанта Кида повысили до капитана и командира эскадрильи, и он организовал отряд особого назначения, состоявший из партизан и американских водолазов-разведчиков. Они не давали покоя японским базам на Соломоновых островах… После войны капитан Кид не вернулся в Пенсаколу, – продолжал Уолтэм. – Он поселился в Хуакелле, купил старый патрульный бомбардировщик «Каталина», а потом и грузовое судно. Бывший партизанский отряд занялся перевозками. Они скупили излишки военных материалов, которые оставили после себя американцы, и снабжали товарами жителей деревни и отдаленные поселения по всему Тихому океану. Но однажды капитан Кид отправился в регулярный рейс на остров Пентекост, и больше о нем никто не слышал. Отец и его люди долгие годы искали капитана по всему океану, но ничего не нашли – ни обломков, ни спасательных жилетов, ничего. Вот почему мы знаем, что он вернулся в Пенсаколу, Флорида. Вот почему мы молимся о его возвращении. Вот почему этой ночью мы снова зажигаем светильник, который укажет ему путь домой.

Подъем на вершину продолжался весь остаток дня. Радовало то, что, по мере того как мы набирали высоту, жара спадала. Нас периодически поливало дождем, но он был не настолько силен, чтобы потушить огонь в глазах Уолтэма и жителей деревни. С каждым шагом их энтузиазм, казалось, только усиливался.

К счастью, приверженцы капитана Кида выбрали потухший вулкан, а из пика Пуди, находившегося всего в нескольких милях от нас, вырывались облака пара, и я отчетливо слышал мерный гул.

Последний отрезок нашего восхождения проходил по густым джунглям, и мы на полчаса будто очутились внутри мокрой губки. Наконец показался край кратера. Под углом к небу располагался странный объект, явно не вписывающийся в окружающий ландшафт.

– Ждите здесь! – приказал Уолтэм и двинулся вверх по тропе. Я стоял на месте, как велено, а жители деревни проходили мимо меня и становились в полукруг вдоль кратера.

Уолтэм махнул рукой, и я начал подниматься. Воздух наполнили молитвы, пения и неистовый барабанный бой. Когда я взошел на вершину горы, шумная толпа расступилась передо мной, и я остановился как вкопанный. Передо мной лежала хвостовая часть «Каталины».

Потребовалась доля секунды, чтобы сообразить, что это останки самолета, на котором капитан Кид прилетел на Дальвадо. Обломкам было больше шестидесяти лет, но черно-белые полосы на хвосте, казалось, были нарисованы только вчера. Прямо под горизонтальным стабилизатором безупречно выведенные буквы складывались в слово «САКОЛА».

– Добро пожаловать на Саколу, – хором выкрикнули жители деревни.

С вершины открывался сногсшибательный вид на западную часть острова. Солнце медленно погружалось в яму между вулканами-близнецами.

Стоя у монумента, я на секунду подумал о том, какой же длинный путь мы проделали, чтобы взглянуть на обломки старого гидроплана. Не представляю, как им удалось втащить его на гору. Я решил, что мы пришли сюда отдать дань уважения и провести какой-то обряд на закате. Потом Уолтэм произнесет речь, представит меня, и я тоже что-нибудь скажу. Жители деревни немедленно возрадуются, и мы отправимся назад в Хуакелле. Как я ошибался!..

В какой-то момент лучи солнца осветили дно кратера, и, увидев это, толпа заревела.

Я заглянул в кратер и замер в оцепенении. Там, на дне, протянулся безупречно подстриженный газон длиной, наверное, три тысячи футов. Вдоль длинного прямоугольника взлетной полосы, окаймленного горящими факелы, выстроился конвой в униформе. Чуть левее центра над несколькими низенькими сооружениями возвышалась бамбуковая диспетчерская вышка.

Пока я смотрел вниз с открытым ртом, из джунглей донесся гул, но это был не Пуди. То был звук иного рода – приглушенный рев дизельного генератора. На вышке и маленьких зданиях под ней зажегся свет.

Голос из громкоговорителей эхом разнесся по кратеру:

– Проверка: раз, два, три. Проверка: раз, два, три.

И тут жители, танцуя, начали спускаться к взлетно-посадочной полосе. Торжество началось.

Внизу нас с Уолтэмом встретила странная группа авиаторов. Все носили наушники из кокоса, утыканного проволочными и деревянными антеннами. Уолтэм сказал мне, что это верховные жрецы Кида и хранители Саколы. В руках у каждого жреца был деревянный микрофон и они нараспев повторяли:

– Взлет разрешен, взлет разрешен.

Они разделились на две группы, взяли меня за руки и повели к взлетной полосе.

Я слегка занервничал, но они казались счастливыми и вовсе не голодными. У полосы все жители деревни выстроились в две колонны. Они изображали гул двигателей и размахивали руками. Жрецы присоединились к разминке и громко загудели вместе со всеми.

– Вы готовы к взлету? – спросил меня Уолтэм. – Я поведу первую группу. Вы возьмите вторую эскадрилью.

– Что мы делаем? – спросил я, стараясь перекричать рокот живых двигателей.

– Капитан Сингер, вы же пилот, разве нет?

– Да.

– Ну, так мы собираемся лететь. – Уолтэм вытянул руки за спиной наподобие крыльев.

– Эскадрилья к взлету готова, – раздался голос из динамика. Жрецы с воем понеслись по взлетно-посадочной полосе, как спринтеры на Олимпийских играх. Уолтэм и его эскадрилья последовали за ними.

– Вторая эскадрилья, взлет разрешен, – голос эхом разнесся по дну кратера.

Я не колебался. Я перевел рычаг управления вперед, и мой внутренний двигатель ожил. Я взлетел.

Кто говорит, что человеческим самолетам страшна сила тяжести? В таком месте и при таких обстоятельствах я был уверен, что несколько раз действительно оторвался от земли.

Полеты закончились. Я смотрел вверх на первые звезды ночного неба, взгромоздившиеся на последние оранжевые лучи заходящего солнца – но тут заметил в небе еще кое-что. Оно было ближе и оно двигалось. Толпа на взлетной полосе тоже это заметила. Откуда-то раздались гитарные аккорды, и вскоре все уже смотрели на таинственный объект и пели на безупречном английском языке:

Посадка разрешена, капитан.

Видите свой экипаж?

Стучит ваше сердце, несет ваша скорость —

Ждет вас Дальвадо наш.

Даже мормонский хор «Табернакл» не смог бы спеть лучше. Мелодичные голоса паствы эхом отражались от стен кратера. Объект начал принимать различимые очертания, и я понял, что это был дельтаплан. Пилот выписывал над взлетной полосой размашистые восьмерки. Неожиданно с неба посыпались крошечные парашюты, и все принялись их ловить.

Один прилетел прямо мне в руки. На отшлифованных морем стеклышках, привязанных к парашюту, было написано: «ПОСАДКА РАЗРЕШЕНА, КАПИТАН КИД».

Раздав сувениры, пилот дельтаплана сделал вираж влево и, зайдя с востока, изящно опустился на землю. Едва он коснулся взлетной полосы, пение оборвалось, и толпа разразилась громкими аплодисментами.

Уолтэм подошел ко мне:

– И эти библейские сектанты еще называют нас примитивным архаичным культом. Я купил этот дельтаплан у одного белого в Вилье. Хотел заняться туристическим бизнесом, но быстро упал с небес на землю – простите за каламбур. Я подумал, это слегка разнообразит наше ежегодное торжество. У этих телевизионных проповедников в Америке есть реактивные самолеты, но пастве они их почему-то не демонстрируют. А наш народ может посмотреть на свой самолет. Пилот, кстати, Джо Керосинщик. Хорошо летает, да?

Хорошо летает, – подтвердил я.

Галли, должен тебе сказать, я был воспитан ребенком Марди-Гра. Я поверил в магию карнавала с тех самых пор, как папа сажал меня к себе на шею и я ловил коробочки «Крекер-Джека», которые бросали взрослые, разодетые в пиратов, богов, чертей и героев мультфильмов. Я был экс-иезуитским церковным служкой, в которого треть жизни насильно впихивали католицизмом. Меня научили верить в Иисуса, оживлявшего мертвых и превращающего воду в вино, в этот пикник с хлебами и рыбой (кстати, мое любимое чудо), а еще в воскрешения, вознесения и Страшный Суд. Так что поверить, будто капитан Кид спустился с небес на дельтаплане и бросает подарки на парашютиках, мне не стоило никакого труда. Талли, должен признаться, мне начинала жутко нравиться религия, почитавшая летчиков.

– Ну, мне пора. Надо еще подготовиться к празднику, – сказал Уолтэм. – Увидимся позже на вышке. Беркли отведет вас. Только следите за приливом. Помните, вы – посланец нашего бога.

Его слова внезапно напомнили мне о речи, которую я так и не написал. Что же я должен сказать?

Как и предсказывал Уолтэм, в тот вечер миска кавы подверглась большому испытанию. Жители деревни веселились как летчики-истребители, вернувшиеся с боевого вылета, пели и танцевали всю ночь, а потом были еда и секс. Короче, классная вечеринка получилась. За несколько минут до полуночи, когда я наслаждался празднеством и отплясывал на луау,[136] подошел Беркли и сказал:

– Пора подниматься на вышку.

Маленькая армия Уолтэма стояла на часах у основания вышки, положив бамбуковые пулеметы и минометы на вершины укреплений из мешков с песком. Поднимаясь, я заметил, что уровень шума на вечеринке внизу упал на несколько децибел: генератор остановился, и кутилы направились к взлетной полосе. Все несли факелы – ни дать ни взять огромные светлячки, танцующие на ветру.

Я миновал лабиринт шипящих труб и клапанов и несколько больших напорных баков. На вершине башни я остановился перевести дух и взглянул вниз. Прямоугольник взлетной полосы по-прежнему был очерчен факелами. Вдруг раздался оглушительный голос – я чуть не рухнул с башни. Оказалось, я стоял прямо под динамиком.

– У нас гость. Он привез послание от капитана Кида.

Я подошел к двери в диспетчерский пункт, и толпа внизу заревела. Беркли провел меня внутрь. Я посмотрел на часы: без четырех минут полночь. Диспетчерская купалась в зловещем красном свете.

Уолтэм стоял у винтовой лестницы с фонарем в руках, возвышаясь над шестью своими людьми фута на три. Те стояли на часах перед поддельными экранами радаров. Я заметил, что Уолтэм переоделся. Теперь на нем была белая форма капитана ВМФ. На груди разместились десятки медалей, плечи украшали золотые эполеты, а на боку висела серебряная парадная сабля. Он взглянул на старые армейские часы и улыбнулся. Минутная стрелка вот-вот должна была встретиться с часовой у цифры «12».

– Добро пожаловать на вышку. Пришло время для послания, – сказал он и пошел вверх по лестнице, жестом приказав мне следовать за ним.

Мы оказались в маленькой круглой комнате. На столе стоял настоящий радиопередатчик, а посередине – какой-то очень большой предмет, накрытый брезентом. Мне, правда, было не до восхищения мебелью. Талли, я был панике. Вот я стою здесь, посланец бога без послания. Чтобы прикрыть мою задницу, ни кусты не загорятся, ни море не расступится. Знаешь, мне иногда снится такой сон: я стою на сцене, пою, но что-то не так. На мне нет брюк, или зал пустой, или группа играет не ту музыку.

Сквозь шум в голове до меня донеслись слова Уолтэма:

– Капитан Сингер, я знаю, вы не посланник капитана Кида, и я знаю, что вы не написали речь. На самом деле, послав вас, Парфе просто оказал мне услугу.

Как будто у меня в голове и так бардак не творился. Я был просто в шоке.

– Я не совсем понимаю вас, – пробормотал я.

– Синга, рай, в котором мы жили и которой любили, исчезает на глазах. Все, что мы пытаемся сделать здесь – это как можно дольше придерживаться веры наших предков. Правительство и миссионеры считают нас чокнутыми и стараются нас «модернизировать», но мы были здесь первыми. Я знаю, подобный образ мыслей не особенно помог коренному населению вашей страны, и они боролись сотни лет, пока боги не подсказали им открыть индейские казино. Теперь они копят деньги, чтобы самим решать свою судьбу. Что-то вроде этого хотим для своего народа и мы с Парфе.

Как, Парфе тоже в этом замешан? Если бы мне не предстояло зачитывать божественное послание, то я бы попытался найти какую-то логику в словах Уолтэма, сейчас же я смог только удивленно переспросить:

– Парфе?

Уолтэм хихикнул:

– Он, может, и выглядит как французский пиарщик, но родом он с этого острова – из нашей деревни. Он выбился в свет и уехал отсюда, но поддерживает связь со своей семьей и делает все, что в его силах, чтобы помочь нам выжить. Вот так вы здесь и очутились.

Наконец-то я начал кое-что понимать.

– Когда вы прибыли в Новую Каледонию в этом своем самолете и боги позволили ему спасти вас от властей в аэропорту, он понял, что вы оказались здесь неспроста, и связался со мной. Поскольку до Дня капитана Кида оставалось всего ничего, а народ пал духом, мы решили, что если деревня получит послание от капитана Кида, это пойдет ей на пользу.

Я улыбнулся:

– Значит, вы, два пирата, коварно заманили меня сюда. Но для чего?

– Чтобы показать людям, что боги по-прежнему заботятся о них.

– Получается, вся история о том, что вы знаете что-то о душе маяка, просто вранье?

– Нет, эта часть – правда.

– Тогда, если вы не против, я бы хотел получить доказательства, – заявил я.

– Давайте договоримся так, – перебил Уолтэм. – Вы произнесете речь, которая вселит надежду в мой народ, а я покажу вам то, за чем вы приехали. Но надо торопиться. Уже почти полночь. – Уолтэм протянул мне микрофон.

– Что мне говорить? – спросил я.

– Черт возьми, вы же артист. Что вы обычно делаете, когда забываете текст песни? Я видел такое в Орландо на одном из ваших шоу. Помните, публика спела песню за вас? Подумайте о вашем путешествии сюда, где вы были и что вы видели. Теперь вы знаете, что поставлено на карту. Вот и подумайте о чем-то, что приободрит их, заставит их поверить в будущее.

Я взял микрофон и вышел на мостик, волоча за собой шнур.

– Помните, речь должна быть короткой! – крикнул он из открытой двери.

Я щелкнул переключателем, и слова пришли ко мне. Я поприветствовал их на своем убогом пиджине, поблагодарил за все… и понеслось.

– Друзья, – начал я. – Как сказал Хэнк Уильямс,[137] я увидел свет.

Кто бы знал, что эти слова так скоро окажутся пророческими. Что я говорил потом, я уже не помню. Я просто сделал так, как советовал Уолтэм. Я думал о том, как я сюда попал и как это на меня повлияло. Жители деревни с факелами в руках стояли молча и не шевелились. Только ветер колыхал языки пламени. Не знаю, сколько времени я разглагольствовал, но когда я замолчал, толпа взорвалась возгласами одобрения и начала петь песню Кида.

Я поднес микрофон ко рту и присоединился к хору. В этот момент небо озарила слепящая вспышка света.

«О, черт, – подумал я. – Все это – правда».

Второй луч проткнул яркую серебряную дыру в небе и на мгновение осветил кратер и вершину Пуди вдалеке. Я обернулся. Свет исходил из башни. С первого взгляда я понял, что источником была линза Френеля, спрятанная под брезентом.

Уолтэм встал рядом со мной и помахал толпе. Я последовал его примеру и тоже помахал.

– Великолепная речь, мистер Посланец. Посмотрите, как они счастливы.

– Это же линза Френеля! – закричал я.

– Вам же обещали, что вы ее увидите. Помашите толпе. – Я махал, но мои мысли витали где-то далеко. Я запутался. Я нашел душу маяка, но я не мог взять ее с собой.

– Но это ваш маяк, не мой, – сказал я Уолтэму с укоризной. – Я никогда не смог бы забрать эту линзу у вас для Кайо-Локо.

– А я никогда бы не позволил вам отнять у нас наш священный маяк, – спокойно ответил Уолтэм.

– И что же, мать твою, мне теперь делать?! – вырвалось у меня.

Уолтэм серьезно на меня посмотрел, а потом его губы растянулись в дьявольской улыбке.

– Есть запасная лампочка, – сказал он.

Мое послание возымело свое действие. Веселье продолжалось до утра, но я свою бальную книжку сдал. Ты, наверно, удивишься, но я снова был готов вернуться к прочесыванию Тихого океана в поисках линзы Френеля.

Мы с Уолтэмом поднялись из кратера наверх, и я услышал, как внизу заиграла мелодия «Начинаем бегин» Арти Шоу.[138] Крошечные силуэты и тени лихо отплясывали на взлетной полосе.

Пока мы спускались по горной тропе, Уолтэм восполнял пробелы в своем рассказе. Это случилось где-то на исходе зимы 1942-го. Несколько недель капитан Кид занимался доставкой почты, развозил военных шишек по местным курортам, осуществлял полеты доброй воли для местных островных вождей, а потом получил новый приказ. Он должен был заручиться помощью своих партизан на Дальвадо и упросить их присоединиться к команде водолазов-разведчиков ВМФ. Под руководством Кида им следовало отправиться на острова Санта-Круз и захватить и вывести из строя пару маяков, размечавших канал между островами. Им дали особый приказ: сами маяки не уничтожать; оборудование демонтировать и погрузить на борт судна, которое отвезет их на Эспнриту-Санту.

Началось все плохо: погода испортилась, и Кид был вынужден совершить опасную посадку в океане посреди ночи. Но высадка прошла успешно, и миссию они выполнили. Оба маяка были захвачены с минимальными потерями, и первую линзу погрузили на борт торпедного катера, который тут же направился в Эспириту-Санту.

Однако во время погрузки второго маяка на менее быстроходное судно их засек японский патруль. Кид поднялся в воздух и кружил над ним, пока пулеметчики прикрывали свой корабль. В итоге японцы бросили погоню, но корабль был сильно поврежден. Киду и его команде удалось нагнать его только на островах Торресова пролива. Они вытащили тонущее судно на берег, партизаны сняли линзу и спрятали ее в пещере.

Тем временем обстановка на Соломоновых островах накалялась. Разразилась битва за Гвадалканал, и пропавшая линза исчезла с экрана радаров сил союзников. В конце войны линза, добравшаяся до Эспириту-Санту, оказалась просто еще одной единицей техники среди тонн самолетов, танков, машин, орудий, боеприпасов и других военных излишков, которые американцы просто бросили.

Капитан Кид нашел линзу Френеля на военном складе в Санту. Он хотел вернуться на Торресовы острова, разыскать вторую, пропавшую, и построить два одинаковых маяка на входе в лагуну в Хуакелле, но потом пропал вместе с самолетом. Отец Уолтэма, всю свою жизнь пытавшийся разыскать пропавшего друга, взял на себя задачу куда-нибудь пристроить уже имевшуюся линзу и соорудил из нее памятник Киду. Вот так возник культ Кида. Маяк в Саколе должен был привести капитана Кида домой.

Когда Уолтэм закончил свой рассказ, мы уже были внизу, где нас ждал джип. Я остановился и взглянул на горную тропу, думая о том, что произошло там, наверху. Я видел самолет, навсегда пропавший с экранов радаров, и дельтаплан, который на них никогда не появится. Начинался рассвет, прекрасный и чистый.

– Значит, второй маяк, спрятанный на островах Торресова пролива, и есть ваша запасная лампочка, – подытожил я.

– Точно, – сказал Уолтэм.

– И он все еще там?

– Не совсем. Но, думаю, я могу отвести вас к нему. Вы выполнили свою часть сделки. Теперь настало время и мне сделать то же. Давайте прокатимся.

И мы поехали назад к покинутой деревне Хуакелле. Уолтэм остановил джип перед главным бараком и вошел внутрь. Вернулся он со сложенным американским флагом и двумя мисками кукурузных хлопьев. Мы подняли флаг, а затем позавтракали.

– Я все устроил. Вас доставят к вашему самолету. У моего друга есть маленькая «амфибия» в Вилье. Я жду его через час. Он отвезет вас в Санту. И для вас, и для нас будет лучше, если вы сохраните этот визит в тайне.

– Вас понял, – сказал я.

Мы расправились с хлопьями.

– А теперь давайте найдем запасную лампочку, – сказал Уолтэм, и мы пошли к хижине.

Уолтэм подошел к стеллажам в глубине здания и принялся рыться в бесчисленных коробках и ящиках. На мгновение он исчез в этой куче хлама, а потом я услышал его крик:

– Помогите мне, капитан!

Мы стащили с полки ржавый картотечный шкафчик и поставили его на стол перед фотографией капитана Кида. Уолтэм вытащил огромную связку ключей и мгновенно нашел нужный. Запустив обе руки в открытый ящик, он пролистывал картонные папки. Наконец вытащил одну – старую, покрытую плесенью – и протянул ее мне.

– Думаю, это может вас заинтересовать.

В папке лежала стопка пожелтевших транспортных накладных и несколько фотографий, подписанных «ТОРРЕСОВЫ ОСТРОВА'42». На верхних фотографиях была запечатлена группа островитян и солдат в водолазных костюмах. Все были вооружены, но все улыбались. В руках они держали трофейные мечи и ружья. На остальных снимках даты не было, но они относились к другому, более позднему периоду. На них группа людей несла явно линзу Френеля из пещеры на грузовую платформу. На последнем снимке линзу с помощью лебедки укладывали в ящик на пристани. На заднем плане виднелся корабль.

– Вот запасная лампочка, – взволнованно сказал я.

Я смотрел на фотографии и никак не мог поверить, что наткнулся не на одну линзу «бычий глаз», а на целых две. Я заметил, что один из белых людей, запечатленных сразу на нескольких фотографиях погрузки, стоял на мостике корабля рядом с капитаном.

– Видите человека рядом с капитаном на мостике? – спросил Уолтэм.

– Да, – сказал я.

– Его зовут – или звали – Иэн Сэксон. Бывший офицер австралийского флота, владелец грузовых судов в Мельбурне. Это он вывез линзу с острова в Торресовом проливе. Только дело в том, что за день до отплытия старый Иэн подавился блинчиком в китайском ресторане и протянул ноги. Корабль и линза отплыли в Мельбурн на следующий день без него. Больше я о ней ничего не слышал.

– И вы говорите, что у вас есть запасная лампочка?!

– Не спешите, юноша. Эти фотографии, конечно, славные, но я думаю, страницы – простите за каламбур – прольют больше света, – сказал Уолтэм с уже знакомой мне лукавой улыбкой.

Я бросил фотографии и вытащил из папки бумаги.

– Взгляните на накладную из пароходной компании. Особенно на подпись капитана внизу.

– Срань господня! – воскликнул я.

– Имя вам что-то говорит?

– Сингер! – воскликнул я в изумлении. – Его звали Сингер. Капитан Стэнли Сингер!

– Похоже, это у вас семейное.

Через полчаса с севера донесся знакомый гул самолетного двигателя. Такси подано. «Сессна-185» на поплавках описала дугу и села в устье реки. Очевидно, пилот здесь не впервые.

Наблюдая за посадкой, я улыбнулся. Свои-то я вижу не часто. А про себя подумал: «Вот почему мы летаем на этих машинах: они могут добраться в такие места, как Дальвадо».

К самолету Уолтэм отвез меня на каноэ. Да уж, деньки выдались на славу. Я вспомнил слоган из «Звездного пути»: «Смело идти туда, где не ступала нога человека». А ведь я только что сделал именно это.

Уолтэм поздоровался с пилотом и представил меня. Потом мы переправили мои вещи из его челнока в хвостовой отсек самолета.

– За полет плачу я и счастливые жители Дальвадо, которых вдохновила ваша речь. Мы будем молиться, чтобы вы нашли свою линзу. Надеюсь, не забудете пригласить меня на премьеру маяка. Кстати, хочу вас предупредить, Парфе тоже придется позвать.

– Если я разыщу этого мистера Сингера вместе с линзой, я пошлю вам билет, – сказал я.

– Поосторожней с обещаниями. Мы, кидиане, можем превратить в религию все что угодно, – усмехнулся он. – А если серьезно, то я благодарю вас от лица моего народа за посильное участие в нашей борьбы за выживание. Я знаю, наш образ жизни чужд этому современному миру, но я верю, что его стоит сохранить. Я предпочитаю верить в капитана Кида и его возвращение, чем видеть, как мои люди превратятся в мелких поваришек и официантов в дешевых забегаловках.

С этими словами он вытащил из рюкзака потрепанную старую бейсболку в полиэтиленовом мешке. Над козырьком была надпись «ВП 23» и нашивка эскадрильи амфибий.

– Она принадлежала капитану Киду, – сказал Уолтэм. – Это подарок от всех ваших друзей на Дальвадо. Вспоминайте о нас, когда будете ее носить, а если встретитесь с нашим вождем в своих странствиях, передайте, чтобы тащил свою задницу обратно. Мы еще ждем. – Уолтэм крепко обнял меня и спустился в каноэ.

– Прошу разрешения на полет над Саколой, – сказал я, поменяв свою бейсболку на новое ценное приобретение, и поднес правую руку к козырьку.

– Разрешаю, – сказал Уолтэм и тоже отдал честь.

Мы развернулись и взлетели над Уолтэмом. Я смотрел, как он машет нам рукой из своей лодки. Мы набрали высоту и полетели к вулкану. Уже появлялись утренние облака, но я отчетливо видел кратер и жителей деревни, бредущих, словно муравьи, вниз по тропинке в Хуакелле. Они остановились и помахали нам.

Мы снизились и немного покружили над взлетной полосой капитана Кида, после чего снова набрали высоту. Выглянув из окна, я увидел, что «бычий глаз» спрятали под брезентом до следующего торжества. Верховные жрецы расхаживали по мостику, и я подумал про себя: «У одной души уже есть тело, вторая пока где-то гуляет».

Ну, Талли, к тому времени, как ты дочитаешь эту эпопею до конца, я уже буду в Австралии. Не беспокойся о моей мечте привести «Летающую Жемчужину» в Гонконг. Этот город никуда не денется. А я направляюсь в Мельбурн, куда человек по имени Стэнли Сингер привез линзу «бычий глаз». Я намерен разыскать его или его семью и душу маяка Клеопатры. Похоже, тебе все-таки удастся заполучить свет в эту твою башню.

Твой человек в Тихом океане

Вилли

38. Издалека

Когда смотришь с большого расстояния, все кажется не таким, как оно есть на самом деле. Наша планета выглядит спокойным голубым камнем, летящим в космосе, но на ее поверхности бушуют войны, мятежи и рок-концерты. Брызги в океане оказываются хвостом гигантского кашалота. Блики солнца на кургане в пустыне – древним озером. То, что ты принимаешь за крохотный коралл, оказывается 150-футовой башней маяка с коротковолновой антенной наверху. Маленькое пятнышко на голубом камне, которым кажется Кайо-Локо, – не худшее место на земле.

Музыка танго льется из моего старого «Гэлликрафтера» и эхом отдается в песчаных дюнах, и морской овес покачивается ей в такт. Голос Карлоса Гарделя доносится до меня из Эквадора, страны вулканов и Бабушки-Призрака, и я не думаю, что это совпадение. Я сижу на вершине дюны и смотрю на оживающий маяк Кайо-Локо. Кучи мусора вокруг и куча воспоминаний в голове.

Здесь, на южных Багамских островах, стоит великолепная погода, и трудно поверить, что сейчас середина зимы. С юго-востока дует нежный бриз. На небе ни облачка; оно такое чистое, что я почти различаю береговую линию острова Большой Инагуа, расположенного в тридцати милях к югу. Я смотрю на силуэт паруса, скользящий вдоль горизонта, и он напоминает мне об одном из бесчисленных приключений, случившихся со мной после того, как я покинул Белиз.

Кажется, все это было только вчера. Мы с Дайвером Пиндером стояли по колено в воде и заканчивали последнюю стену нашего моллюско-окуневого загона, который Дайвер назвал «Рыбным рынком Кайо-Локо». Дайвер – сын Соломона. Он работал гидом по отмелям и учителем на Кривом острове, но когда отец рассказал ему, чем мы занимаемся на Кайо-Локо, приехал с полной лодкой друзей и кучей инструментов. Он сказал, что его настоящее имя Соломон Пиндер III, но что это слишком путано. Так что с тех пор, как в два месяца он начал плавать под водой, мать стала звать его Дайвером. Логично, по-моему.

– Думаю, помощь тебе пригодится, – сказал Дайвер, осматривая фронт работ. – Знаешь, это был маяк моего деда.

Вот так мы подружились. С появлением Дайвера работа заспорилась. Тем временем Клеопатра и Соломон отправились на «Лукреции» в Корпус-Кристи, Техас, чтобы проверить историю об одной линзе, которую спрятали на ранчо во время Гражданской войны.

Я наконец чувствовал себя в полной безопасности: Тельма и Стилтоны далеко, и был рад-радешенек, что мог просто вкалывать в свое удовольствие, ни о чем не думая.

Мы наводили лоск на «Рыбный рынок Кайо-Локо» и уже собирались устроить обеденный перерыв, как гул радиальных двигателей и незабываемый розовый фюзеляж возвестили о прибытии на Кайо-Локо Сэмми Рэя.

Оказалось, что самого Сэмми Рэя на борту нет, но Дрейк, пилот, передал мне новости: Тельма Барстон умерла. Первой моей мыслью было, что меня наверняка подозревают в ее убийстве. Но после того, что я услышал дальше, мои страхи как ветром сдуло.

– Все обвинения с тебя сняты. – И он поведал о странной череде событий, последовавших за моим исчезновением.

После того как Стилтоны вернулись в Вайоминг с пустыми руками, Тельма окончательно тронулась. По словам Дрейка, она решила бороться за место в Конгрессе, освободившееся, когда решил уйти в отставку Зэкери Скотт Стилтон, коррумпированный дядя Уолдо и Уилтона. Как раз это расследование, предпринятое Кокоцем, дало результаты: оказалось, что Тельма регулярно предавалась изощренным садо-мазохистским забавам с литовским кинорежиссером в Майами. Больше всего ей нравилось, когда ее дружок катался на ней верхом. Всплыли видеозаписи: Тельма скачет в кожаном наряде с удилами во рту, а наездник подгоняет ее хлыстом. Сами понимаете, это чересчур для кандидата в конгрессмены. Тельма получила анонимную записку, в которой говорилось, что если она не заберет иск против меня, пленка попадет в руки репортера из «Майами Геральд». Тельма, разумеется, пришла в бешенство. Она прыгнула на свой снегоход и умчалась в горы. Парочка моих розовых фламинго еще стояла там наверху. Наверное, она решила отыграться на них и прихватила для этого с собой двустволку.

Лесничий, который нашел ее, сказал, что стрельба вызвала сход небольшой лавины. Она с грохотом скатилась с горы и превратила Тельму Барстон в эскимо. Даун получила свое наследство и, позвонив Баки на базу, сообщила, что теперь я свободный человек.

Дрейк вручил мне конверт от Сэмми Рэя. Внутри были все документы по моему делу. На каждой странице стояла большущая печать, гласившая «ДЕЛО ЗАКРЫТО». До чего же было приятно осознать, что больше я не должен скрываться от властей! И хотя теперь я мог ехать куда угодно, делать этого мне вовсе не хотелось. Кайо-Локо стал моим домом, а восстановление маяка – моей работой.

Вслед за известием о моей свободе объявились мой конь и Икс-Ней с новой версией «Барилете». Капитан Кирк любезно предоставил транспорт для лошади и ялика, а вместе с ними – моей коллекции картин, моему гардеробу (шорты, шлепанцы и пара футболок) и моему верному радиоприемнику. Новый ялик был просто изумителен – точная копия оригинала, вплоть до богов майя на носу. Икс-Ней сказал мне, что разрешил Сэмми Рэю сделать модель ялика, и Сэмми Рэй изготовил одну копию для себя и одну для меня в шлюпочной мастерской на Ки-Уэст. Мистеру Твену первое время пришлось пожить под открытым небом, пока я строил ему загон и стойло под маяком. Стоит сказать, он был только рад этому. Икс-Нею так понравился маяк, что он решил задержаться. Через полгода после того, как я впервые ступил на Кайо-Локо, дела стали налаживаться.

Так продолжалось много месяцев. Вилли Сингер был в Австралии, и мы все держали пальцы накрест, чтобы ему повезло и он привез нам линзу – если, конечно, Клеопатра не найдет ее первой.

Я делил свое время между уединением Кайо-Локо и палубой «Лукреции». На острове постепенно складывались кусочки нашей гигантской мозаики: сначала мы перестроили домик смотрителя маяка, затем пристань и эллинг. Наконец и сама башня начала принимать свою первоначальную форму.

Клеопатра приезжала и уезжала с Кайо-Локо, продолжая бесплодные поиски, но никогда не унывая. Мы всегда знали, что рано или поздно мы добудем свет. Она бесчисленное количество раз напоминала мне о других людях, которые сталкивались с непреодолимыми на первый взгляд препятствиями, и рассказывала мне истории о знакомых охотниках за сокровищами. Все они обладали слепой решимостью, которую в то время я еще не мог постичь. Не важно, искали они корабль два дня или двадцать лет. Мы ни разу не усомнились в том, что у Клеопатры все получится. Мы просто продолжали работать.

А однажды утром меня осенило. Я посмотрел на маяк и понял, что мы почти закончили. Тут я кое-что вспомнил, и на все пролился иной свет. Какое-то время назад «Лукреция» стояла в порту Макапа на Амазонке, где реку пересекает экватор. Недалеко от города на утесе стоял памятник, отмечающий экватор, – кусок гранита с высеченными на нем словами «MARCO DE CERO».[139] Я встал рядом с памятником, а Клеопатра меня сфотографировала. Это был мой день рожденья.

Фотографии иногда называют неподвижными кадрами, но Клеопатра напомнила мне, что они вовсе не таковы.

– На самом деле, – заметила она, – Земля вращается вокруг своей оси со скоростью тысяча миль в час, а с ней вращаемся и мы.

На обратном пути в Макапу она посмотрела в окно на зеленое пятно джунглей и сказала:

– Иногда кажется, что годы летят очень быстро. А потом понимаешь, что это тебе не кажется, а так оно и есть на самом деле.

Прошло много месяцев с тех пор, как мы получили письмо Вилли Сингера о линзе в Австралии. Я научил Клеопатру пользоваться спутниковым телефоном, и, куда бы она ни шла, всегда пристегивала его на талию. Но никогда не звонила в Австралию – она просто ждала, пока новости найдут ее сами.

Тем временем мы отплыли в Гавану, где Клеопатра отвела меня побриться и подстричься. Нашим пунктом назначения стала парикмахерская в центре Старого Города близ Плаза де Армас на Авенида Обиспо. Клеопатра сказала, что это самая старая парикмахерская в Новом Свете, и состояние здания это подтверждало. Должен признаться, сидя в кресле с горячим полотенцем на глазах, я немного нервничал, ощущая, как коммунист-цирюльник, дышащий ромом, орудует опасной бритвой.

Клеопатра болтала со свободными парикмахерами, попивая ром, а потом вдруг ошарашила меня: оказывается, она родилась в том самом кресле, в котором теперь лежал я.

– Взгляни-ка сюда, – сказала она.

Я открыл глаза и увидел на стене потускневшую картину, на которую сначала не обратил внимания. На ней были изображены пирамиды и старинные барки с египетской знатью.

– Думаю, мне лучше начать с самого начала, – произнесла она и рассказала историю «Лукреции», своей семьи и своего появления на свет в парикмахерской.

Как и Клеопатра, «Лукреция» отлично выглядела для своего возраста. Судно построили по экспериментальному проекту в Нидерландах в 1887 году. Владелец окрестил ее «Нептунией». Она ходила в торговые рейсы из Европы к островам Зеленого Мыса, а позже перевозила нелегальных иммигрантов из Африки на каучуковые плантации на Амазонке близ Манауса, Затем «Нептуния» стала возить бананы из Мартиники на Сан-Хуан и Виргинские острова.

«Нептуния» спокойно выполняла свои регулярные рейсы, а тем временем в мире происходили события, которые вскоре изменят ее судьбу. Весной 1895-го на пристань в Гаване ступил капитан Андерсон Мидор – новый военно-морской атташе посольства США. С собой он привез молодую жену. Этот год для Гаваны выдался жарким. Двумя месяцами позже революционный лидер Хосе Марти был убит в своей первой битве при Дос-Риос. Его смерть разожгла дело революции, и год спустя на улицах Гаваны уже шли ожесточенные бои. Под предлогом защиты американских граждан правительство США направило к берегам Кубы броненосец «Мэн».

Вечером 15 февраля 1898 года капитан Мидор поцеловал свою беременную на восьмом месяце жену и отправился ужинать с капитаном «Мэна», стоявшим на якоре в бухте Гаваны.

Судьба распорядилась так, что в тот вечер не более чем в полумиле от военного судна стала на якорь и «Нептуния». Пока весь город танцевал на улицах, празднуя Марди-Гра, революционеры в трюме «Нептунии» тайком разгружали ящики с оружием, контрабандой доставленные из Франции. Рано утром в бухте раздался страшный взрыв, и броненосец «Мэн» затонул. Услышав, что «Мэн» взорвался, Лукреция Кэннон Мидор выскочила из дома и села в посольский экипаж в надежде найти своего мужа. Но в дороге у нее начались роды.

Улицы были забиты людьми: толпы празднующих Марди-Гра плюс паника, вызванная взрывом. Доставить ее в больницу не было ни малейшего шанса, и тогда кучер отвез Лукрецию в парикмахерскую на Авенида Обиспо, где владелец принял роды. Под грохот стрельбы и крики, доносившиеся с улицы, он передал новорожденную девочку матери и спросил, как ее назовут. Лукреция посмотрела на картину с египтянами на стене.

– Клеопатра, – ответила Лукреция. – Назовем ее Клеопатрой. Я вижу, что это имя ей подходит.

Когда Лукрецию и ее новорожденную дочку усадили в экипаж, владелец парикмахерской отдал кучеру деревянный сундук размером с ящик из-под пива. На крышке были вырезаны пальмы, ракушки и рыбацкие лодки. Он сказал, что это ящик для игрушек малышки.

Клеопатра появилась на свет в тот день, когда погиб ее отец, капитан Андерсон Мидор. На рассвете испанские власти перехватили «Нептунию», пытавшуюся выскочить из гавани с утренним приливом. Но судно и ребенок еще встретятся.

Разразилась испано-американская война. Но Лукреция Кэннон Мидор, к ужасу своей семьи в Аннаполисе, не собиралась на родину. Вместо этого она поднялась на борт парома, идущего в Ки-Уэст. Лукреция влюбилась в тропики и не видела причин возвращаться на холодные берега залива Чесапик. Она планировала переждать войну на острове.

Лукреция посетила открытие мемориала погибшим на кладбище в Ки-Уэст, и власти США проинформировали ее о праве жить на военно-морской базе. Она вежливо отказалась и взамен подыскала небольшой домик недалеко от Флеминг-стрит, в маленьком переулке под названием Нассау-лейн. Обзаведясь жильем, она занялась тем, чем обычно занимаются женщины в такой ситуации: стала растить дочку и подыскивать нового мужа.

Тем временем моряк и кавалерийский офицер по имени Патрик Хайборн с началом военных действий оставил семейный судоходный бизнес в Ки-Уэст и атаковал высоту Сан-Хуан вместе с Тедди Рузвельтом. За проявленную отвагу он получил «Серебряную звезду». Когда Патрик вернулся домой, ему устроили торжественную встречу на Дюваль-стрит. Поклонницы бросали конфетти из окон и трубили в раковины, приветствуя сына своей родины. Патрик Хайборн принял почести с подобающей офицеру скромностью.

В первый же день его внимание привлекла очаровательная молодая вдова, которую представил ему командующий военно-морской базы Ки-Уэст. К концу бала тлеющие угольки обоюдной симпатии уже превратились в горящие искры. На следующее утро капитан Патрик Хайборн зашел к миссис Мидор и впервые увидел Клеопатру. Они решили воспользоваться великолепной погодой и отплыли на острова Маркесас-Киз, где устроили пикник под пальмами. Крошечная Клеопатра гонялась за мелкими рыбешками и смастерила парусник из кокосовой скорлупы и пальмовых веток.

Вскоре после этой встречи жизнь Клеопатры изменилась навсегда. Новый век принес нового отца.

Хайборны из Ки-Уэст происходили из клана лоялистов, не желавших принимать участие в американской революции, и после поражения британцев у Йорктауна решили выбраться из Доджа. Летом 1783-го они отправились на остров Абако на Багамах.

Жизнь на островах была напрямую связана со стихиями, и периоды благополучия и отчаяния чередовались как извечные приливы и отливы. В 1821-м по нижним широтам пронесся ураган. Когда он приблизился к Абако, молодой судостроитель Огастэс Хайборн сделал все необходимые приготовления. Он укрыл свою маленькую шхуну «Королевская раковина» в глубокой бухте, окруженной мангровыми зарослями, опустошил резервуар для дождевой воды под своим домом и, прихватив фонарь, пишу и воду, укрылся в прохладном темном подвале, чтобы переждать шторм.

После долгих часов свистящего ветра и проливного дождя он увидел голубое небо. Поначалу Огастэс предположил, что это только «око бури».[140] Но в итоге сквозь его утомленный непогодой мозг профильтровалось следующее: он увидел небо наверху потому, что дома там больше не было.

Выбравшись из подвала и оглядевшись, он увидел свой дом в целости и сохранности. Правда, в сотне футов от того места, где он его построил.

Огастэс принял это как знак с небес. Через несколько дней он поднял свой дом на палубу «Королевской раковины», попрощался с друзьями и семьей и проложил курс на Ки-Уэст.

Огастэс решил, что настало время сменить широты. Как и его предки, он отправился в погоню за мечтой о лучшей, более безопасной жизни. Но в случае Огастэса мечта сбылась. Ки-Уэст вырос на руинах индейской деревни, покрытой столькими скелетами, что испанцы прозвали его Кайо-Уэсо – остров Костей. В семи милях от берега вдоль условной границы Гольфстрима лежит одна из наиболее коварных рифовых систем в мире, еще со времен Колумба и конкистадоров предъявившая права на сотни кораблей и смешавшая кости моряков и пассажиров с костями местных индейцев.

Не успел Огастэс Хайборн перенести свой дом на остров, как на риф сел корабль. К нему сразу же направилось множество лодок, но Огастэс на быстроходной «Королевской раковине» был первым, и вся добыча досталась ему. Недолго думая он воспользовался своим судостроительным талантом и начал проектировать суда, которые бы обгоняли соперников. Кроме того, он строил грузовые шхуны, соединявшие Ки-Уэст с Гаваной.

Верфь Хайборна процветала. Вскоре к ней присоединилась грузовая компания, перевозившая пассажиров и провизию с Ки-Уэст в Гавану и на острова к югу.

Огастэс отошел в мир иной в семьдесят шесть лет и оставил состояние своим одиннадцати детям. Управлять семейным бизнесом в итоге стал младший сын Патрик, унаследовавший отцовскую деловую хватку.

Патрик защищал и расширял семейный бизнес, а также ответил на призыв родины – и вот, весной 1900 года он обзаводится семьей. А значит, ему нужен дом.

Лукреции не понадобилось много времени, чтобы найти то, что она хотела. Первое Рождество нового века Хайборны отпраздновали в своем новом доме в конце Спунбилл-лейн, одного из самых высоких мест на острове – шесть футов над уровнем моря. Они назвали его Хайборн-Хилл.

Дом и окружавший его чудесный сад были отрадой только Лукреции: ее муж и дочка были влюблены в море. Вскоре выяснилось, что Лукреция не может больше иметь детей, так что Клеопатра стала центром внимания и единственной гордостью и радостью своих родителей. Мать всеми способами пыталась удержать девочку на берегу, но Клеопатра рассматривала дом исключительно как место, где она ела и спала, когда не находилась на «Королевской раковине».

К тому времени как ей исполнилось пять, Клеопатра уже вовсю путешествовала с отчимом на его шхуне, набираясь знаний, которые будут служить ей верой и правдой почти целый век. Испанский она выучила, разговаривая с домработницами в Хайборн-Хилл, а местный патуа – с портовыми грузчиками на пристанях далеких портов, Фор-де-Франса и Порт-оф-Спейна. Патрик Хайборн учил дочь рыбачить, прокладывать курс, читать карту и ориентироваться по звездам – к недовольству матери, всеми силами пытавшейся заинтересовать Клеопатру учебой в школе и светской жизнью Ки-Уэст.

Жизнь Клеопатры резко изменила курс на семнадцатом году жизни, когда мать заболела. Несмотря на героические старания Патрика найти лекарство, Лукреция Кэннон Мидор Хайборн умерла от туберкулеза. Ее похоронили на семейном участке кладбища Ки-Уэст, примыкающем к мемориалу «Мэна».

Патрик Хайборн сдержал слово, данное умирающей жене, несмотря на протесты дочери. Клеопатра отправилась в школу-интернат во Франции. Правда, удача улыбнулась ей, и она вернулась на Ки-Уэст уже через полгода, спасаясь от конфликта в Европе, в итоге приведшего к Первой мировой войне.

Клеопатра вернулась к прежней жизни и вышла в море. Несколько лет она работала первым помощником капитана у своего отца на «Королевской раковине». Странное это было зрелище – в портах Карибского моря не часто увидишь прекрасную девушку, управляющую судном. Клеопатра Хайборн быстро заслужила уважение находившихся у нее в подчинении моряков.

В то утро, когда Клеопатре исполнилось восемнадцать, «Королевская раковина» мягко покачивалась на якоре в маленькой гавани Ле-Труаз-Иле по другую сторону залива от Фор-де-Франса. Когда именинница спрыгнула со шконки в крошечной каюте и поднялась наверх выпить чашку кофе, она увидела отца – тот сидел на леере прекрасной старой шхуны, пришвартованной рядом. Клеопатра в изумлении смотрела на великолепное судно, еще пахнувшее свежим лаком, краской и сосной. Она спрыгнула с палубы «Королевской раковины» на причал и направилась к отцу.

– Предыдущий владелец называл ее «Нептуния», но я пока не стал прибивать доску с названием, – сказал отец Клеопатры. – Это работа капитана. Сдаем рождения!

И он поведал ей историю о том, как «Нептуния» оказалась в бухте Гаваны в ночь ее появления на свет.

– Как ты ее назовешь? – спросил отец.

Слезы заструились по щекам Клеопатры, и она бросилась в объятия отца.

– «Лукреция», папочка. Я хочу назвать ее в честь мамы.

На следующее утро «Лукрецию» и «Королевскую раковину» провожали пушечные залпы. Они отплыли из Фор-де-Франса и помчались в Америку наперегонки – пятнадцать сотен миль к северу. Плавание завершилось за небывалый срок – восемь дней, – и когда на южной оконечности Ки-Бискейн показался маяк Кейп-Флорида, на финише их разделяли только тридцать секунд.

– Я выиграла, но я уверена, папа мне поддавался. Вот так я получила эту шхуну, – сказала мне Клеопатра. – После этого проносились мимо волны, штормы… и годы. Где-то по пути я вдруг поняла, что забыла осесть, выйти замуж, обзавестись семьей – но было уже слишком поздно. Кроме того, я была замужем за океаном. Иногда, конечно, я думаю, какова была бы моя жизнь, если б я осталась на берегу в Ки-Уэст. Но это не моя судьба. Может быть, я старуха, но чувствую себя маленькой девочкой в долгом путешествии.

В парикмахерской наступила тишина; затем с меня сняли мокрое полотенце, кресло скрипнуло и сложилось. Облако пудры окружило мою голову, и парикмахер принялся обмахивать меня кисточкой.

Клеопатра стояла рядом и улыбалась.

– Ты не против, если я посижу в этом кресле? Ты ведь уже закончил?

– Разумеется, – ответил я.

Она сидела и смотрела на потускневшую картину.

– Она тускнеет от времени – прямо как я.

Клеопатра оглядела парикмахерскую еще раз и снова перевела взгляд на картину.

– Я рада, что на стене висела не Елена Троянская. Не могу представить, чтобы меня звали Еленой. А теперь давай махнем в город, Талли.

На закате мы поужинали mojitos[141] и чили в баре отеля «Англетер», а потом отправились на бейсбольный стадион, чтобы увидеть истинную причину нашего приезда – финальную битву без пуль в постреволюционной Кубе.

Эль Коэте, подачами которого грезила Клеопатра, стоял на насыпи питчера в составе «Гавана Индустриалес». Противниками были не Колумб или испанские конкистадоры, как в моем сне, а ненавистные «Сантьяго де Куба». Миллионы американских долларов звали Эль Коэте с другой стороны Гольфстрима в надежде, что он дезертирует и станет играть в то, что кубинская пресса называла pelota esclava – «рабский бейсбол». Но Эль Коэте остался дома. Тысячи газетных статей были посвящены его решению, но на самом деле никто из репортеров не знал, почему он остался на Кубе.

– Ему нет нужды уезжать, – вот и все, что сказала об этом Клеопатра. Мы продирались сквозь толпу болельщиков, стекающихся на стадион. – Кроме того, Эль Коэте не умеет плавать.

Игра развернулась в классическую битву. Шестьдесят тысяч болельщиков собрались на стадионе за два часа до первой подачи. Крики, гудки, барабаны и литавры не прекращались. Больше того, они становились громче; работала магия Эль Коэте.

Толпа без остановки скандировала его имя. К концу игры все охрипли: Эль Коэте накостылял шестнадцати бэттерам, и «Индустриалес» порвали «Сантьяго».

Домашние игры закончились, и теперь «Индустриалес» предстояло провести два матча в Сантьяго. Как бы Клеопатре ни хотелось вместе с командой отправиться на выездную игру, путешествие по суше на автомобиле или поезде было для нее слишком. Мы возвращались на Кайо-Локо.

После игры мы с Клеопатрой встретились с Эль Коэте. Он пригласил нас на вечеринку в своем квартале, недалеко от стадиона. Никто не просил автограф, не было ни агентов, ни менеджеров, ни юристов, ни спонсоров, ни исступленных поклонниц, визжащих за полицейскими кордонами. Эль Коэте останавливался поболтать с людьми, сидевшими на ступеньках своих домов, заходил в их cocina,[142] а потом они с Клеопатрой обсудили свои семейные дела. Когда улицы опустели и все разошлись по домам, он отправился с нами прогуляться, повесив сумку с формой на руль своего велосипеда.

Мы остановились у уличного торговца и поели мороженого. Эль Коэте сказал Клеопатре, что обязательно постарается прийти к шхуне завтра утром перед отъездом команды в Сантьяго, и подарил ей мяч с игры. Даже что-то написал на нем на память. Она положила его в карман. А потом лучший питчер кубинского бейсбола (кстати, 15 миллионов кубинских болельщиков утверждают, что лучший в мире) сел на свой велосипед и покатил домой.

В Кохимар мы прибыли около полуночи. Наше такси обогнуло статую Эрнеста Хемингуэя в конце улицы и остановилось у ступеней к пристани. Там, под кубинской луной, зазвонил спутниковый телефон. Клеопатра передала его мне.

– Она в Майами! – заорал из трубки голос Вилли.

– Нет, мы в Гаване, – сказал я.

– Не ты! Лампа! Душа маяка! Она на свалке! На Майами-Ривер!

Ну, сами можете представить, какая суматоха началась. Клеопатра хотела отправиться немедленно, однако нам пришлось ждать утра, чтобы пройти таможню. Мы перезвонили Вилли Сингеру, и он поведал ей историю еще три раза, пока она не смогла наконец поверить, что цель ее поисков находилась на Майами-Ривер примерно в миле от дока «Судоходной компании Хайборн».

Вилли Сингеру удалось напасть на след своего давно потерянного родственника, капитана Стэнли Сингера, в Холланде, штат Мичиган. У него и вправду оказались документы и квитанции на линзу. Она попала в Австралию, где в 1957-м была продана застройщику на Кубу, который планировал использовать ее в качестве бутафории для казино. Потом пришел Фидель Кастро, и каким-то образом линзу контрабандой вывезли из страны. В итоге она оказалась на складе в Нассау, где ее купил торговец морским хламом из Майами. Он и прислал капитану Стэнли Сингеру запрос о маяке.

Вилли позвонил на свалку в Майами. Оказалось, что прежний владелец умер, но его сын знал, где хранится линза. Вилли даже не стал торговаться, просто спросил цену, переслал деньги и сказал, что ее заберут. Через два дня после звонка «Лукреция» проплыла под рождественскими украшениями на дамбе Брикелл и причалила у доков «Хайборн», где на грузовике «Сам-Вози» нас встречал Дайвер. Мы втроем направились по Ривер-роуд к свалке. Я слушал указания Клеопатры и смотрел в оба, пока Дайвер петлял по стоянкам трейлеров, между шлюпочными мастерскими и домиками на задворках Майами-Ривер.

– Стоп! – неожиданно закричала Клеопатра.

Дайвер ударил по тормозам, и я чуть не вылетел через лобовое стекло. Я ожидал увидеть тело на капоте или услышать вой раненой собаки под колесами грузовика. Мое сердце бешено стучало.

– Смотрите, – прошептала Клеопатра. Ее ясные зеленые глаза были широко раскрыты, а нижняя челюсть отвисла. Там, в углу свалки, за грудой ловушек для омаров, кабельных барабанов, грузовых контейнеров и ржавых спасательных шлюпок, стоял свет.

– Это, должно быть, бутафория, – сказал я. – Для кино или тематического парка, или чего еще.

Но Клеопатре лучше знать. Ей был сто один год, и она гонялась за душой маяка последние десять лет свой жизни.

– Нет, – сказала Клеопатра, качая головой. – Он настоящий.

– По-моему, это первоклассная елочная игрушка, – заметил Дайвер.

– А я знаю подходящее дерево, на которое мы ее наденем, – сказала Клеопатра.

Десять лет поисков по иронии судьбы привели Клеопатру на ее собственный задний двор. Потребовался весь остаток дня, чтобы бережно перевезти линзу со свалки в трюм «Лукреции». Когда дело было сделано, мы выстроились вокруг линзы и долго смотрели на нее. Никто никак не мог поверить, что мы наконец-то ее нашли. Клеопатра сказала:

– Думаю, мы просто обязаны встретить новое тысячелетие этим маяком.

Судя по всему, наша работа была еще далека от завершения.

На то, чтобы исполнить желание Клеопатры, у нас оставалось меньше трех недель. Понятно, мы трудились как бобры. Соломон знал о маяках больше всех на свете. Он быстро составил перечень частей, которые у нас уже имелись и которые нам потребуются, чтобы заставить маяк работать. Прежде чем мы подняли парус, я позвонил Сэмми Рэю и капитану Кирку, сообщил им радостное известие и продиктовал список необходимых покупок. Они немедленно взялись за работу.

Пока мы мчались в Кайо-Локо, Сэмми Рэй и Кирк подняли на уши всех фанатов маяков. Они отыскали горелку, ручные насосы, трубоарматуру и напорные баки. Сэмми Рэй завербовал молодого инженера из Массачусетского технологического института, который разработал и изготовил недостающие детали из титана. У нас на руках оказался маяк космического века.

Черпая знания из своих детских воспоминаний, Соломон сшил материал калильной сетки в «большие носки» – совсем как те, что он помогал делать своей матери.

По прибытии в Кайо-Локо Клеопатра узнала, что буксир, тащивший подъемный кран, который она заказала, сломался и застрял в Джорджтауне. Но это ее не смутило. Они с Соломоном быстро придумали хитроумное устройство, и с помощью мачт и такелажа «Лукреции» все-таки перенесли семисотфунтовый свет с палубы шхуны на башню.

Наконец на чартерном судне прибыли бочки ртути, которые Сэмми Рэй заказал в Уэст-Палм-Бич.

Рождество мы отметили под пальмой у пристани, которую украсили ребятишки, а на следующий день обменялись подарками и устроили восхитительный обед на пляже. А потом снова работа. Дела продвигались быстро. Помещения и проходы гигантской стальной башни заполнили трубы, провода и баки, поддерживающие линзу «бычий глаз». Сэмми Рэй прибавил свой собственный личный штришок и привез малярного подрядчика, воссоздавшего первоначальный цвет башни. Клеопатра даже разрешила раскрасить один из чуланов в ярко-розовый цвет. Мы решали проблемы по мере их поступления. Где-то в середине второй недели всей этой кипучей деятельности в один безоблачный день вдалеке раздался гул двигателей большого самолета. С неба спускалась серебряная летающая лодка.

– Заходи, ковбой, – затрещал голос по рации.

Вилли Сингер наконец-то прилетел на Кайо-Локо. Но он был не один. С самолета сошли диковатый человек в белой военно-морской форме и ухоженный пожилой мужчина в тропическом желто-коричневом костюме. Судовая роль не потребовалась: я и так понял, что передо мной Уолтэм и Филипп Парфе. Разумеется, Клеопатра и Вилли сразу нашли общий язык после того, как она рассказала ему о встрече Линдберга и Хуана Триппе на карнавале в Тринидаде. Парфе был само очарование, но времени пообщаться у нас не было. Пришлось отменить обещанную Вилли поездку на рыбалку. Вилли, Уолтэм и даже Парфе присоединились к нашей работе. Только утром 31 декабря, в канун Нового года, когда на огромные кольца, идущие по всей башне маяка, положили последние мазки красной краски, мы остановились. Соломон и Дайвер объявили, что работа закончена, и Вилли загрузил всех в «Жемчужину» – Клеопатра должна была увидеть Кайо-Локо с воздуха. В самолете она трещала без умолку.

Итак, незадолго до полуночи в последний день XX века на соленом клочке суши к югу от пролива Кривой Остров бригада фанатов маяков с фонарями на головах вереницей поднималась по заново отполированным ступеням маяка Кайо-Локо, словно гирлянда новогодних лампочек на елке. Икс-Ней, Вилли, капитан Кирк, Соломон, Дайвер, команда «Лукреции», местные жители, Сэмми Рэй, Уолтэм, Парфе и я передавали кувшины топлива вверх по лестнице, чтобы наполнить баки в первый раз почти за пятьдесят лет.

Клеопатра Хайборн тоже поднялась наверх вместе с друзьями и командой. Понятное дело, каждый хотел стать свидетелем величайшего момента.

– Готовы, капитан? – спросил Соломон, когда солнце начало погружаться за горизонт.

Клеопатра глубоко вздохнула, и я с удивлением заметил, что она нервничает.

– Готова, – ответила она.

И Соломон дал сигнал качать керосин. Потом отдернул занавес вокруг линзы «бычий глаз», и ливень крошечных радуг – заходящее солнце отражалось в стеклянных призмах – превратил стены маяка в гигантский калейдоскоп.

Соломон перегнулся через край огромного чана с ртутью, в котором плавала линза, и дотронулся до поплавка кончиком пальца.

– Готово, капитан, – сказал он. Это означало, что Клеопатре оставалось только одно – зажечь спичку и поджечь калильную сетку. Соломон вручил ей длинную деревянную спичку и кремень.

Я чувствую себя так, словно собираюсь зажечь самый большой чертов фейерверк в мире, – призналась Клеопатра, чиркая спичкой и поднося свою старческую руку к калильной сетке.

Раздался негромкий хлопок, керосин вспыхнул, и крошечное синее пламя превратилось в пронизывающее белое сияние, многократно увеличенное линзой.

Соломон запустил часовой механизм. Тросы натянулись, застонали, 1700-фунтовые противовесы начали свой спуск внутри башни, и ярчайший луч выстрелил из линзы в открытый океан, будто метеор, пронесшийся по небу. Душа маяка посылала свой сигнал. Маяк Кайо-Локо был снова в деле.

Осознание того, что мы совершили настоящее чудо, пришло не сразу. Не было обычного веселья, которое бы возвестило о начале нового года, не говоря уж – о начале нового тысячелетия. Мы просто сидели на пляже у костра; Вилли бренчал на гитаре, а Дайвер и Икс-Ней подыгрывали ему на конгах – великолепный аккомпанемент для наблюдения за гладким скольжением пяти лучей света, словно мечи прорезывающих темноту.

– Электричество и в подметки не годится, – сказала Клеопатра.

Всю ночь мы вели дежурство, по очереди залезая на башню каждые два часа, чтобы завести часовой механизм, пока на востоке не появились первые признаки нового дня.

Когда я полез на башню в последний раз, Клеопатра пошла со мной. Она потушила огонь, а я задернул занавес вокруг «бычьего глаза», чтобы на линзу не попадало солнце. Маяк отправился спать.

Мы вышли на мостик и посмотрели вниз. Панорама соли, моря, песка и неба была фактически нашей собственной маленькой планетой, которая снова открыла для себя светило.

Приятно, что новый год начинается с чистого неба и нежного бриза. Под нами среди целой флотилии, включающей «Карибскую душу», уйму рыболовных судов и яликов, розовый самолет Сэмми Рэя и «Летающую жемчужину» Вилли Сингера, мерно покачивалась на якоре «Лукреция». Пристань была почти пустой: только парочка пеликанов, усевшихся на сваи, готовилась нырнуть за своим завтраком в косяки рыбы, ходившие вдоль берега. Клеопатра молча наблюдала за ними, а потом сказала:

– Я вспоминаю тот вечер, когда увидела тебя на пляже в первый раз в Тулуме. Помнишь?

– Помню.

– А ты помнишь, что ты мне тогда сказал? Ведь именно поэтому наши отношения перетекли из вежливого разговора с пляжным лоботрясом гринго в приглашение отужинать на борту.

Я отлично помнил этот разговор. Ведь он навсегда изменил мою жизнь.

– Я спросил, что вы ищете, – сказал я.

– Ты когда-нибудь сомневался, что мы ее найдем?

– Нет, – ответил я.

Пока мы разговаривали, вокруг поручней порхала крошечная колибри. Она постоянно меняла направление, будто срикошетившая пуля, а потом вдруг нажала на свои воздушные тормоза и зависла в воздухе, трепеща крылышками не больше чем в двух футах от наших голов.

– Будь я проклята, – воскликнула Клеопатра. – Это красногрудая колибри. Что ты здесь делаешь? – спросила она маленькую птаху.

В этот момент крошечная птичка повернула и влетела через открытый люк в помещение с линзой. Обнаружив, что попала в ловушку за стеклом, она ударилась в панику.

Я бросился внутрь и попробовал подобраться к птице, надеясь, что смогу схватить ее и вынести наружу. А потом случилась поразительнейшая вещь. Она сама подлетела ко мне, присела на мою руку и спокойно там восседала, пока я нес ее наружу.

Знаешь, эти малыши летят от самого острова Кейп-Бретон в Новой Шотландии, чтобы перезимовать в твоих родных краях. Она сбилась с курса, – сказала Клеопатра.

Колибри на моей руке сидела так спокойно, что казалась фарфоровой. Я даже сумел разглядеть ее маленькие проницательные глаза, пристально глядевшие в мои.

– Мне знакомо это чувство, – сказал я.

– И мне.

И так же внезапно, как впорхнула в нашу жизнь, колибри выпорхнула из нее и несколько раз облетела башню. Потом выбрала новый курс, и мы оба поняли, что она летит к месту зимовки где-то в Центральной Америке.

– Она должна увидеть огни Гаваны к закату, после этого полетит по звездам, – сказала Клеопатра, а я представил себе, как это крошечное, но решительное существо летит над безбрежным простором Карибского моря, следуя единственному известному ему курсу.

– Интересно, она знает свой конечный пункт назначения? – спросил я.

– Немногие из нас его знают, – ответила Клеопатра. – Немногие.

39. В погоне за хвостом кометы

Я сделал то, ради чего сюда приехал. Маяк Кайо-Локо и домик смотрителя маяка выглядели как в свои лучшие времена.

Теперь, когда маяк снова работал, его надо было обслуживать. К моей радости, Икс-Ней попросил разрешения остаться на год и вместе с Дайвером поработать смотрителем. За это время они обучат делу пару местных мальчишек, проявивших к маяку интерес. Мистер Твен тоже стал островитянином. С момента его прибытия на Кайо-Локо он игнорировал лошадиное старение и выглядел лучше в двадцать три, чем в десять. Я слышал о квартерхорсах, которые доживали до сорока лет. Кажется, он собирался сделать то же. Островок он знал лучше всех. Что касается меня, то я выглядел как третий лишний. Конечно, у меня навсегда останутся моя маленькая каюта и моя лошадь, и я смогу вернуться к ним в любое время. Но море снова звало меня в путь. И не только меня.

Через неделю после второго рождения маяка все наши друзья и гости уехали, и Кайо-Локо снова превратился в тихое спокойное местечко. Маяк работал как швейцарские часы, и мой капитан отдал приказ к отплытию. Мы с Клеопатрой стояли на палубе и смотрели, как луч исчезает в кильватере «Лукреции». Судно направлялось в Старый Багамский канал. Я возвращался на Ки-Уэст.

Меня несколько смутила ее решимость поплыть в Ки-Уэст так скоро: я всегда думал, что мы восстанавливали Кайо-Локо для того, чтобы она осталась на острове и наблюдала за маяком. О целях плавания она ничего не сказала ни Соломону, ни мне. Мы знали только то, что у нее там есть какое-то дело.

Мы бросили якорь у Елочного острова и на шлюпке доплыли до старых доков «Креветочной компании Синглтона» в сердце города. Дюваль-стрит была забита людьми и, казалось, превратилась в место массовых гуляний, но в нескольких кварталах оттуда еще можно было найти старый Ки-Уэст.

У дока нас встретил кубинец примерно в четыре с половиной фута ростом, в красной рубашке гуаябера и потрепанной панаме – и почти такой же старый, как Клеопатра. Она представила его как Лупе Кадиса, и сказала мне, что он смотритель ее собственности.

Мы сели в отделанный деревом салон старого микроавтобуса.

– Я теперь нечасто здесь бываю, – сказала Клеопатра.

– Когда в последний раз? – спросил я.

– В 1988-м, – сказала она так, словно это было на прошлой неделе.

Мы проехали несколько кварталов по Симонтон-стрит, где безмятежная аура Ки-Уэст еще выдавала себя вереницей эксцентричных типов, передвигавшихся по улице на велосипедах и пешком. Я обозревал окрестности. Миновав ряд восстановленных старых капитанских особняков на Сазард-стрит, Лупе повернул направо в крошечный переулок Спунбилл-лейн. Узкая дорога упиралась в небольшой тропический лесок. Я вышел из машины и увидел прямоугольную «вдовью дорожку»[143] над густой изгородью из бамбука и бугенвиллии.

– Добро пожаловать в Хайборн-Хилл, – сказала Клеопатра, когда Лупе вышел из машины и распахнул скрытые зеленью железные ворота.

Не успели мы проехать и пары ярдов по окаймленной ракушками подъездной аллее, как впереди показался дом, заставивший другие особняки казаться архитектурой низшей лиги.

Дом выглядел древним, но, как и «Лукреция», пребывал в совершенном порядке. Его явно проектировали с учетом жары, соли и солнца: со всех сторон он был защищен балдахином пальм и баньянов. Передним раскинулась большая ухоженная лужайка «травы Святого Августина». Дорожка из коралловых камней вела к просторному переднему крыльцу, у которого, наполовину спрятавшись в земле, стояли два гигантских корабельных якоря. Сам дом выглядел так, словно его покрасили только вчера.

Оба этажа были обернуты верандами и резными перилами. Темно-зеленые багамские ставни закрывали окна обоих этажей, а неподвижный воздух терзала целая эскадрилья потолочных вентиляторов.

– Вот это я и хотела тебе показать. В этом доме я выросла, – сказала мне Клеопатра. – Это самый настоящий дом, который у меня только был, Талли. Я собираюсь побыть здесь несколько недель и собрать вещи. Хочу отвезти кое-что на Кайо-Локо. И мне бы хотелось, чтобы ты мне помог.

Это было ее первое упоминание о возвращении на Кайо-Локо. Разумеется, я согласился.

Следующие несколько недель я жил в домике для гостей под раскидистым красным деревом. Да уж, второе знакомство с островом здорово отличалось от первого, когда я приехал сюда палубным матросом на креветочном траулере. Последняя версия нравилась мне больше.

Лупе, его жена Кармен и я помогали Клеопатре составлять перечень коллекции сувениров, ценных вещей, фотографий, газетных вырезок и писем о ее семье и ее странствиях. Большей частью мы складывали их в коробки и отвозили в библиотеку Ки-Уэст, где их добавляли к архивам семьи Хайборнов.

Клеопатра держала меня в состоянии благоговейного страха и истерического смеха одновременно. Каждый вечер она заставляла меня записывать на пленку истории о ее семье, которые она рассказывала, потягивая ром. Это было так весело и просто, что я даже пожалел, что не додумался до этого с Джонни Красной Пылью. В наше время люди живут скучной, предсказуемой жизнью, настоящих искателей приключений почти не осталось – и тем ценнее их рассказы.

Кроме ежевечерних уроков устной истории мне прочли полный курс лекций по архитектуре и садоводству. Я чувствовал себя так, словно вновь очутился в школе и ожидал контрольной в любой момент. Но ее так и не последовало. Тем временем Клеопатра паковала свои сувениры в деревянные ящики, которые затем грузили на «Лукрецию».

Пока зима свирепствовала от замерзших железных гор Верхнего Полуострова в Мичигане до апельсиновых рощ Флориды, Ки-Уэст оставался не по сезону теплым, и я воспользовался погодой. Когда не работал на Клеопатру, я ездил на рыбалку.

Сэмми Рэй свел меня с Гарнеттом Вулси, строителем. Это он сделал копию моего ялика – а еще руководил бюро гидов в Ки-Уэст и Белизе и играл в местной группе калипсо. Гарнетт планировал открыть свою фирму по изготовлению мелководных яликов на заказ, и я подумал, что Сэмми Рэй имел к этому некоторое отношение: в последнее время он часто бывал в Ки-Уэст. Я провел немало приятных вечеров на отмелях к западу от Ки-Уэст и в мастерской, наблюдая за тем, как рождается очередная новая лодка. Даже купил подержанный велосипед и исследовал на нем остров – искал отдаленные и незнакомые закоулки. Ки-Уэст – остров маленький, но по сравнению с Кайо-Локо это целая страна.

Мы прожили в Хайборн-Хилл до февраля, а за день до нашего предполагаемого отплытия на Кайо-Локо в дверь моего коттеджа постучали.

– Я хочу показать тебе кое-что, пока еще не слишком жарко, – сказала Клеопатра, срезав три вьющиеся розы в саду.

Пройдя по Спунбилл-лейн, мы вышли на Анджела-стрит, где нас тут же загнал на тротуар рой мопедов, мчащихся по Пассовер-лейн. У ворот кладбища Клеопатра указала направо. Аллея называлась Магнолия-авеню, но росли на ней одни пальмы. Мы пошли мимо склепов и мавзолеев, усыпанных букетами живых и пластиковых цветов.

– Я должна была их навестить.

– Кого? – не понял я.

– Хороших ангелов и плохих ангелов. Думаю, начнем с плохих.

Я взглянул на огромный черный обелиск.

– Что это? – спросил я.

– Это не что, а кто, – заявила она. – Это мальчики Даймонды.

– И после смерти, видимо, хотели выделиться, – заметил я, оглядывая нелепый памятник.

– У Хайборнов были деньги, но мы ими не кичились. Этому нас научил мой отец. Правда, когда в нашу семью вклинились Даймонды, все изменилось, – вздохнула Клеопатра.

– Так это предки Доналда Г. Даймонда Третьего?

– Ага. Здесь лежат Доналд и Роналд – дрянь-люди, нувориши. Они мои сводные братья. А еще их трофейные жены и несколько бездельников – их отпрыски. И законные, и нет. Мачеха у меня была, в сущности, неплохая, но я редко ее видела. Большую часть времени я проводила в море. В нашу семью она пришла с большим прицепом в виде Роналда и Доналда. Только посмотри на это дерьмо, – бросила Клеопатра, с презрением глядя на высокий обелиск. – Они хотели, чтобы все знали, кто они такие – даже после смерти.

С левой стороны гигантского черного обелиска к ограде примыкали три больших гранитных надгробия, прятавшихся от палящего солнца под парой мраморных ангелов с десятифутовым размахом крыльев.

– Вот тебе доказательство, что за деньги хороший вкус не купишь, – сказала Клеопатра. – А теперь к хорошим ангелам.

Мы прошли мимо монумента до ржавых ворот за участком Даймондов. Над ними висел бронзовый якорь с надписью «ХАЙБОРН». Клеопатра вошла внутрь. Я последовал за ней.

Она подошла к тени поддеревом и положила первую розу на могилу Лукреции Мидор Хайборн, своей матери. Вторую положила на склеп отчима, Патрика Хайборна. Потом мы вышли, и сели на скамейке в тени.

– Доналд был таким подхалимом, – сказала она. – И к Роналду это относится. Мне приятно, что я пережила обоих этих жадных ублюдков. Мы с Тедди раскусили их, но было уже слишком поздно.

– Кто такой Тедди? – поинтересовался я.

– Самый младший и самый приличный из Даймондов. Вскоре после смерти моего отца, пока мы с Тедди были в море, троянский конь открылся. Роналд, Доналд и несколько злобных юристов состряпали план, как завладеть Компанией. Они покинули Ки-Уэст и переехали в Майами. Ну да ладно, это слишком скучно, – сказала она и вздохнула.

– Вовсе нет, – запротестовал я.

Клеопатра молча стояла перед простым надгробием Теодора Даймонда.

– Заметь, он на участке Хайборнов, а не Даймондов. А теперь пора тебе встретиться с моим папой. – И голос ее зазвенел, как у девочки на первом свидании.

Мы вышли с семейного участка, пересекли песчаную дорожку и подошли к американскому флагу. Под ним, окруженные железной оградой, лежали погибшие на броненосце «Мэн». Мы прошли мимо маленьких надгробий по периметру участка до могил офицеров.

– Ничего похожего на облегчение.

– Как так? – не понял я.

– Я пришла сказать до свиданья и здравствуй – как в той песне «Битлз».[144]

– Это была моя любимая песня на «Волшебном таинственном путешествии», – сказал я и подумал: как странно обсуждать музыку шестидесятых со старухой на кладбище.

Неожиданно Клеопатра расплакалась.

– У меня всегда одно и то же чувство, когда я сюда прихожу. – Она смахнула слезы рукой. – Я знала своего отчима и сильно любила его, но я никогда не знала отца. – Теперь она уже просто всхлипывала. – Надеюсь, я оказалась такой, какой он хотел.

Я положил руку на ее плечо. В первый раз с тех пор, как мы познакомились, она выглядела хрупкой. Я поддерживал ее, а она продолжала:

– Интересно, что бы случилось, если бы я осталась здесь с моей бедной мамой и была дочерью, о которой она мечтала.

– Ну-у, – протянул я. – Все, что я могу сказать – это бы обернулось плохо для меня совершенно точно.

– Почему?

– Потому что тогда я бы не встретил вас, и моя жизнь была намного скучнее.

Клеопатра вытерла глаза и засмеялась. Мне сразу стало лучше.

– Знаешь, а ты прав. Кто бы, кроме меня, вытащил твою задницу из тисков тех стриптизерш в Белизе?

– Может, не будем об этом здесь? – спросил я.

– Да ладно, не дуйся, – улыбнулась она.

В ее глазах снова сверкал огонек. С кошачьей скоростью она скользнула рукой по ветке фикуса.

– Смотри, – сказала она, разжимая пальцы. На ее ладони сидела маленькая древесная ящерица, которая тут же начала менять свою окраску с зеленого на более подходящую к новой обстановке. Клеопатра аккуратно взяла ящерицу пальцами за шею и поднесла к лицу. Та щелкнула челюстями, и, ухватившись за мочку ее левого уха, повисла в воздухе, раскачиваясь на ветру.

– Это не больно, – сказала она с детским смехом. – У нас была служанка из Мартиники, она мне показала этот маленький фокус. Она его называла «танцующая сережка». На, попробуй.

Не успел я сообразить, что происходит, как Клеопатра отцепила ящерицу от своего уха и подвесила к моему. Я почувствовал маленькие челюсти, цепляющиеся не на жизнь, а на смерть, и по моей спине пробежала дрожь.

– Это традиция у Хайборнов: ходить с ящерицами в ушах. Одна из тех многих вещей, которые отличали нас от Даймондов. Те поклонялись деньгам. Нас же учили любить мир природы. – Маленькая ящерица провисела в воздухе еще пару секунд, а потом упала. Клеопатра поймала ее и положила обратно на ветку.

Мы прошли мимо еще нескольких могил, а потом Клеопатра упала на колени и опустила последнюю розу рядом с надгробием, на котором значилось «КАПИТАН АНДЕРСОН МИДОР – МОРЯК, ОТЕЦ И ПАТРИОТ». Потом встала по стойке «смирно» и отдала честь.

Клеопатра взяла меня под руку, и мы побрели назад по Магнолия-авеню.

– Ну, я собрала свои вещи и поклонилась родителям. Прежде чем мы отправимся в плавание, мне нужно сделать еще кое-что. И сделать это лучше за парой рюмочек рома с кокосовым молоком.

– Хорошо.

– Я возвращаюсь домой. А ты возьми льда на портовом рынке, будь так добр.

Я смотрел, как она медленно идет к воротам кладбища. Казалось, что сегодня трость ей была нужна как никогда.

– С вами все в порядке? Я могу сходить за машиной, – предложил я.

– Отвали.

Я вернулся в Хайборн-Хилл с тающим льдом, но Клеопатры там не было. Не было и Лупе с Кармен. На кухне зазвонил телефон. Голос в трубке звучал очень официально. Говоривший представился доктором Мальтой. Он сказал мне, что у Клеопатры случился сердечный приступ и она теперь в отделении интенсивной терапии в госпитале «Флорида-Киз Мемориал». Ожидание в больнице не похоже ни на что другое. Люди переполнены мыслями о своих родных и любимых, но при этом не остаются безучастными к радостям и бедам соседей по скамейке в больничном коридоре. Кто-то родился, кто-то умер, кто-то поправился, кому-то стало хуже – все стараются поддерживать друг друга. Последний раз я был в больнице, когда навещал Джонни Красную Пыль. В комнате ожидания время течет еще медленнее, чем на Кайо-Локо или в море. Остается только ждать. Читать какую-нибудь ерунду в газете или журнале.

Часто мы проглатываем газетные статьи, журналы или даже целые книги, абсолютно не задумываясь над их содержанием, – на это не бывает времени. Но когда сидишь в комнате ожидания, в любую секунду готовясь к объявлению о жизни или смерти, держа в руках изученный от первой до последней страницы журнал, то ничего не остается, кроме как обдумывать только что прочитанное. Именно этим я и занимался, когда ждал новостей о Клеопатре. Последний час я провел в размышлениях над статьей об идиотах в Северной Флориде. Они перестреляли сотни пеликанов и цапель в заповеднике, а потом по пьяни похвастались этим в придорожном кафе. Их арестовали. В уме я придумал больше дюжины наказаний – от закапывания в песок, чтобы другие птицы могли выклевать им глаза, до публичной порки в перерыве бейсбольного матча.

Я был глубоко погружен в собственные мысли, когда ко мне подошел молодой человек в белом халате и сказал:

– Мистер Марс, здравствуйте, я доктор Мальта. Клеопатра хочет вас видеть.

Постучавшись, я зашел в палату. Клеопатра сидела на кровати и смотрела в окно на океан.

– Я не собираюсь помирать в этой чертовой больнице, – рявкнула она.

Через три часа мы уже мчались по Гольфстриму на восток. Холодный фронт добрался до Флоридского пролива, и температура упала на двадцать градусов за двадцать минут. Ветер дул прямо в корму со скоростью двадцать узлов. Рассекая волны, «Лукреция» неслась вдоль Кубинского побережья. Похоже, шхуна чувствовала, что на этот раз время терять никак нельзя. Клеопатра называла это ветром Марди-Гра.

Ее выкатили из госпиталя в обязательном кресле-коляске, но на обочине она выпрыгнула и самостоятельно дошла до поджидающего микроавтобуса. Лупе отвез нас на пристань. Я позвонил Соломону и сообщил, что мы полетим на Кайо-Локо на всех парусах, поэтому когда мы оказались на причале, шхуна уже была готова к отплытию.

Ветер не переставал дуть, и мы подняли все паруса до единого, бросив вызов холодному фронту. Скорость ни разу не опустилась ниже семнадцати узлов, и мы покрыли пять сотен миль от Ки-Уэст до Кайо-Локо за двадцать девять часов – в два раза быстрее, чем приплыли сюда.

Клеопатра устроилась в своей каюте с помощью доктора Мальты – молодого врача, которого она каким-то образом заманила на шхуну. Доктор Мальта родился в Пакистане и оказался заядлым моряком. По собственному опыту я знал, что отказать Клеопатре очень трудно. Доктор Мальта поднялся на борт с полным чемоданом медицинских инструментов и следил за состоянием Клеопатры.

При посадке Клеопатра отдала ему необычный приказ: не дать ей умереть, пока мы не доберемся до Кайо-Локо.

40. Секунды между светом и тьмой

Силы природы никогда не переставали меня удивлять. Шторм, рожденный в замерзшей, изголодавшейся по солнцу Арктике в десяти тысячах миль к северу, может покрыть это расстояние со скоростью вдвое больше скорости «Лукреции» и в семидесятиградусных водах Гольфстрима заставить человека промерзнуть до мозга костей.

К югу от Кэй-Сол-Бэнкс, на опасном мелководье, мы с Соломоном снимали показания секстанта. Я всегда считал, что видоискатель этого прибора движет небеса – ведь именно это мы и делаем с помощью зеркала и кое-каких мудреных вычислений. Мы двигаем отражение звезды на зеркале вниз по дуге секстанта и сажаем его на видимый горизонт, что дает угол, поддающийся измерению.

Наши с Соломоном расчеты подтвердили, что в Кайо-Локо мы будем следующим утром до восхода солнца.

Я спустился в каюту, чтобы сообщить Клеопатре. Но она спала, и я смотрел на нее и с грустью думал, что она выглядит так, как и должна выглядеть столетняя старуха. Доктор Мальта вместе со мной вышел из каюты.

– В чем дело? – спросил я.

– Мы мчимся наперегонки со смертью, – сказал он мрачно.

– И мы будем первыми.

Вернувшись на палубу, я сообщил о нашем разговоре Соломону. Он ничего не сказал, только посмотрел на такелаж, и по его лицу было видно, что он готов на все, чтобы выполнить последний приказ Клеопатры. Он созвал всю команду на палубу и приказал поднять шпринтовый парус.

– Пока ветер дует, она будет дышать, – сказал он.

Когда моя вахта окончилась, я не пошел в свою каюту, а свернулся калачиком на койке в полурубке, закрыл глаза и помолился за Клеопатру.

Не знаю, сколько я спал, но разбудило меня чье-то пение. С трудом продрав глаза, я увидел, что снаружи еще очень темно. Дул ветер, и мы быстро двигались вперед. Было холодно. Я надел шерстяной свитер и штормовку и влез в страховочные ремни. Шхуна градусов на двадцать накренилась на правый борт. Я пристегнулся к штормовому лееру и начал медленно и осторожно пробираться к рулевой рубке, борясь с волнами и ветром.

Сказать по правде, не знаю, дрожал я от холода или от страха за Клеопатру. Когда я наконец добрался до рубки, меня ждало очередное потрясение: у штурвала стоял Соломон, а позади него сидела Клеопатра в коконе из одеял и с большой ниткой фиолетово-золотых бусин на шее. Она пела доктору Мальте по-испански, а он измерял ей давление.

– Счастливого Марди-Гра! – сказала она с вымученной улыбкой. – Я все еще здесь – пока мы еще не встретились с Бабушкой-Призраком, – прибавила она. – Эту песню всегда пела мне моя мама. Она очень старалась воспитать меня хорошей девочкой и хотела, чтобы я держалась подальше от кораблей. У бедняжки ничего не вышло. Она мне, кстати, только что приснилась.

Доктор Мальта закончил процедуру и подоткнул ее руку под одеяло.

– Давай, посиди с нами, Талли, – сказала она и похлопала по скамейке рядом с собой. – У меня для тебя подарок. – Она вытащила вторую нитку бусин из-под одеяла и надела их мне на шею поверх куртки.

– С днем рождения, – сказал я.

– Ох уж этот день рождения, – она вздохнула, а потом рассмеялась. – Просто старая карга еще раз прокатилась вокруг солнца.

Я вытащил маленькую коробочку, которую приготовил еще в Ки-Уэст. Тогда я полагал, что мы будем праздновать ее сто второй день рождения на Кайо-Локо. Но сейчас, ютясь вместе с ней в рулевой рубке «Лукреции», я вдруг подумал, что это куда более подходящее место для вручения подарка.

– Открой за меня, Талли. Да, доктор Мальта, думаю, пока я могу пропустить рюмочку лекарства.

Доктор Мальта вытащил пинту рома из своей черной сумки и налил щедрую порцию в кофейную кружку, которую держала Клеопатра.

– Хочешь глоточек, моряк? – спросила меня Клеопатра.

– Не сейчас, капитан, – ответил я. Я развернул коробочку и вручил ей. Она подняла крышку.

– Талли, это же твоя счастливая ракушка! – воскликнула она.

– Теперь она ваша. Джонни Красная Пыль сказал мне, что она нужна для того, чтобы указывать мне путь. Я таскал ее с собой повсюду, а теперь пришло время ей немножко отдохнуть, и в Кайо-Локо, думаю, ей будет хорошо. Да и потом, что можно подарить женщине, у которой все есть?

Клеопатра повертела раковину в руках:

– Ты здорово придумал, Талли, но я не могу принять такой подарок. Мне бы очень пригодилась какая-нибудь хреновина, которая приносит удачу, но я уверена, ты еще найдешь кого-то, кому она нужна больше, чем мне.

С этими словами они наклонилась вперед, слабо меня обняла и вежливо, но настойчиво вложила раковину в мою ладонь.

Из полурубки вышел Роберто.

– Мы идем с невероятной скоростью. Будем в Кайо-Локо меньше чем через час. – Он пристегнулся к штормовому лееру и двинулся вперед к мачте, освещая себе путь фонарем.

– Значит так, – сказала Клеопатра. – Я благодарна тебе за все, что ты для меня сделал, но сейчас я должна кое-что тебе сказать.

– Не глупите, – сказал я со смехом. – Осталось меньше часа.

– А что, по-твоему, я собиралась сделать, когда туда попаду? Спрыгнуть с мачты и поплыть к берегу, как проклятый троеборец? О боже, я просто немного волнуюсь – надо бы мне последить за своим языком. Близится день суда, и мне бы лучше не выражаться. Сынок, я умираю. Не то чтобы я тебя бросала, просто я выхожу из игры. Так что слушайте и не перебивайте. – Она повернулась к Соломону: – Соломон, когда меня не станет, «Лукреция» твоя. Я имею в виду, ты будешь ее владельцем, а не просто капитаном. Да она и так была твоя все эти годы. У меня есть счет в банке, с которого ты можешь снимать деньги на текущие расходы и ремонт шхуны. Из этих же денег ты должен платить зарплату команде. А еще их хватит, чтобы построить новую школу на Дангриге. Я хотела бы, чтобы ты учил детей с Багамских островах морскому делу и сделал все возможное, чтобы сохранить на этих островах мореплавание. Если мы спасли маяк, то должны быть и суда, которым он будет помогать. Согласен?

– Есть, капитан, – ответил Соломон. Слезы бежали по его щекам.

– Доктор Мальта, вы были с нами не очень долго, но благодаря вам я еще дышу, к тому же вы меня вытащили из этой проклятой больницы. Эта клиника, которую вы хотите построить в вашей деревне в Пакистане, – считайте, что деньги у вас есть.

Доктор склонил голову и взглянул на нас, словно спрашивая, может ли он верить своим ушам. Мы кивнули.

– Талли, теперь ты. Разумеется, с тобой посложнее, чем с остальными. Ты сделал то, ради чего я привезла тебя сюда. Маяк обрел душу, а я – свое последнее пристанище. Я верю, что вы с Соломоном будете приглядывать за Кайо-Локо и не позволите ему снова прийти в упадок.

– Да, мэм, – ответил я, стараясь унять дрожь.

– И вот еще что. Ты уволен, – сказала она, потягивая ром. Соломон неожиданно прекратил рыдать, немного помолчал и разразился диким хохотом.

– Я не шучу.

Сначала я подумал, что у нее просто предсмертный бред или ее устами заговорил ром, но, заглянув в глаза, которые я так хорошо успел изучить, я понял, что она была серьезна как никогда.

Я понятия не имел, что ответить. В этот момент «Лукреция» врезалась в огромную волну, которая обрушилась на палубу сорокафутовым каскадом брызг, затопив рулевую рубку. Соломон чудом удержал штурвал, и вода в рулевой рубке, которая теперь походила на бассейн, начала убывать.

Клеопатра рассмеялась:

– Мы все выжившие – даже вы, доктор Мальта. Вы пережили ваш первый настоящий шторм. Но беда выжившего в том, что он часто танцует один. Он балансирует на детских качелях – на такой доске, положенной на бревно – и удержаться на ней непросто. С одной стороны – способность жить в одиночестве. С другой – тяга к общению. Как удержать равновесие? Быть выжившим – не так уж плохо, но есть риск оказаться последним на вечеринке, когда котел с пуншем опустел, а конфетти превратились в мусор под ногами – как у меня.

Клеопатра закрыла глаза и смолкла. Сперва я подумал, что она умерла, но из ее рта по-прежнему выбивалась тоненькая струйка пара. Она продолжила:

– Талли, я не хочу, чтобы это случилось с тобой. Вот почему я увольняю тебя с Кайо-Локо и дарю тебе Хайборн-Хилл. Осядь там на некоторое время. Ты сделал для меня больше, чем можешь себе представить, и Хайборн-Хилл покроет только малую часть моего долга перед тобой. Устраивай вечеринки, веселись, найди себе подружку, женись на ней, если захочешь, заведи детей и рыбачь сколько влезет. Ки-Уэст, конечно же, не культурная столица мира, но для начала сойдет.

– Маяк два румба по правому борту, – выкрикнул Роберто с передней палубы.

Клеопатра повернула голову, но маяка не увидела. Соломон накренил судно на правый борт и показал ей маяк.

– Он где-то там, – сказал я и указал вдаль.

– В такой темноте его должно быть видно еще лучше, чем обычно, – заметила Клеопатра.

Вся команда уставилась в темноту, и, когда пронизывающий белый свет прорезался сквозь ночь, по палубе разнеслись радостные крики и свист.

Я считал секунды между светом и тьмой.

– Четыре вспышки с интервалами по четыре секунды, – сказал я, оборачиваясь к Клеопатре. – Вы, как всегда, правы, капитан. Это Кайо-Локо. Мы дома.

Внезапно мы все притихли: ветер, ровно дувший с норд-норд-веста с тех пор, как мы отплыли из Ки-Уэст, начал спадать. А потом вдруг подул со всех сторон, словно никак не мог решиться, что же ему делать. Паруса забились на ветру, и такелаж громко задребезжал. Соломон держал судно ровно, готовясь отразить какой-нибудь внезапный удар.

Но ничего страшного не произошло – наоборот. Ветер упал до нуля, вой мгновенно прекратился, и «Лукреция» выровнялась. Потом в небе к востоку пронеслась падающая звезда с огненным хвостом, растянувшимся на половину небосвода, и исчезла.

Я завороженно глядел на оставленный ею след и вдруг услышал, как что-то упало. Когда я обернулся и посмотрел на Клеопатру, ее глаза были закрыты. На лице застыла улыбка, а у ног валялась разбитая кофейная кружка. Она отстояла свою последнюю вахту на борту «Лукреции».

41. На спине крокодила

Когда в Древнем Египте умирала царица, говорили, что ее душа отплывает по Нилу на золотой барке к следующей жизни, где она соединится с Ра, богом солнца. Принадлежности для этого путешествия готовили здесь, на земле, за годы до предполагаемого отъезда. Похоронная барка, выкрашенный золотой краской деревянный корабль ста пятидесяти футов длиной, была доверху набита монетами, драгоценными камнями, пищей, царскими сандалиями, книгами, музыкальными инструментами, несколькими доверчивыми и преданными слугами, любимыми кошками и звездными картами, вырисованными на листах папируса. Египтяне верили, что все это и вправду можно взять с собой.

Я не берусь утверждать, что женщина, обязанная своим именем картине в кубинской парикмахерской, была как-то связана с древними правителями Египта, или «Лукреция» была ее царской баркой, но, подобно египтянам, она точно знала, как именно хотела покинуть этот мир. В трюме «Лукреции» стоял гроб из красного дерева, который Клеопатра заказала в Ки-Уэст. Еще там были мешки ракушек и земли с Малекона в Гаване, деревянный ящик для игрушек из парикмахерской и бейсбольный мяч, который подписал ей Эль Коэте в ночь, которую мы провели с ним на Кубе. И, разумеется, ко всему этому прилагался подробный сценарий похоронной церемонии. Сценарий оказался коротким и простым – было бы глупо ожидать от нее чего-то другого.

Доктор Мальта и Соломон бережно перенесли ее с палубы в каюту. У нас не было времени плакать, горевать или размышлять о том, что произошло. Ветер возобновился, маяк на горизонте становился больше, и мы должны были добраться до Кайо-Локо. Жизнь двигается вперед, даже если имеешь дело со смертью.

Как только мы бросили якорь в Кайо-Локо, вся команда, за исключением гребцов шлюпки и Роберто, принялась приводить «Лукрецию» в порядок после ужасной гонки. Роберто руководил спуском плоскодонки на борт, затем они загрузили в нее все, что Клеопатра хотел взять с собой на тот свет, после чего в нее спустили гроб, и гребцы заняли свои места на веслах. Мы с Соломоном забрались в доверху нагруженную лодку и пристроились у румпеля. Роберто отдал приказ отчаливать, и мы повезли нашего капитана на берег.

Как только мы отошли от шхуны, Бенджамин, юный барабанщик, начал выстукивать ритм на черепаховом панцире, а гребцы запели песню, которую заказала Клеопатра:

И вот она уплыла ясным солнечным днем

На спине крокодила.

– Разве не видно, – сказала, – что он ручной,

Я прогуляюсь на нем по Нилу.

Крокодил подмигнул, и она помахала рукой —

Ей так весело было.

А в конце Клеопатра была у зверя внутри,

А веселье – на морде у крокодила.

Песня закончилась, И Роберто крикнул:

– Навались! И-и – раз! – и гребцы согласованно ударили веслами по воде; плоскодонка двинулась к берегу. Весла выносили плашмя, и по команде «Два!» так же согласованно весла скользили в воздухе по-над самой водой. Затем – опять плашмя, а следующий удар погружал их в воду. И так – до самого берега.

Я спросил Роберто, просила ли о подобной гребной хореографии Клеопатра. Он ответил, что нет, но это древний гарифунский обычай – только для вождей и шаманов: он переносит и тело, и дух человека к месту погребения. Так экипаж отдавал дань капитану.

На берегу нас встретил Дайвер, Икс-Ней и небольшая группа местных жителей, до которых уже дошло печальное известие о смерти Клеопатры. Соломон сообщил по рации сыну и попросил собрать большую кучу прибитой к берегу древесины и сложить ее близ соленого пруда на мысе Орлика. По инструкциям Клеопатра будет кремирована там. Потом ее пепел нужно было положить в ящик для игрушек, который она получила от парикмахера в Гаване, и закопать под пальмой на мысе Орлика с видом на юго-запад и берега ее не такой далекой родины – Кубы.

Словно так и было задумано, праздник Марди-Гра пришелся и на день ее рожденья, и на день смерти. Мы загрузили в повозку гроб, ящик для игрушек и другие вещи, которые Клеопатра велела похоронить вместе с собой, и запрягли Мистера Твена. Команда положила кипы красных, розовых и белых гибискусов на гроб, а Соломон залез наверх, чтобы придерживать груз. По его сигналу я натянул поводья, и мы двинулись вдоль паутины тропинок к той, что вела на мыс Орлика.

Ветра холодного фронта покрыли утро глазурью легкого холодка, но на береговой линии под защитой дюн было тепло. Отлив обнажил отмели, и резкий запах мелководья смешался с ароматом цветущего жасмина и запахом сосновых иголок из нашего леска. Волны в пару дюймов высотой накатывали на пляж, словно хотели пробраться на берег, а лучи солнца отражались от рыбьих хвостов в воде. Косяк альбул двигался туда же, куда и похоронная процессия, но обычно пугливая рыба почему-то вовсе не боялась шума повозки и песни, которую пел экипаж, шедший позади.

Когда мы начали подниматься по тропинке к мысу Орлика, косяк рыбы стал четко виден. Пока мы глазели на них, альбулы медленно повернули влево, словно эскадрилья реактивных истребителей, потом сделали полный круг и исчезли в синей воде. Круги замыкались повсюду вокруг меня, думал я, ведя лошадь. Кажется, только вчера я ступил на берег вместе с Клеопатрой.

Роберто установил на повозке радиоприемник и, когда все собрались на месте погребения, включил его. Плеск волн заглушил знакомый голос Карлоса Гарделя. Гроб из красного дерева поставили на поленницу, и Соломон зажег огонь.

Вот так ясным морозным утром на соленом клочке суши в спрятанном от чужих глаз уголке мира оранжево-желтые языки пламени погребального костра Клеопатры ярко горели в день Марди-Гра. Стая розовых фламинго, которых мы не видели на острове уже несколько месяцев, внезапно вернулась. Они сделали несколько кругов над огнем, а потом повторили маневр вокруг красно-белой башни Кайо-Локо.

Клеопатра не только нашла душу маяка. Она стала ее частью.

42. Ушел на рыбалку

Я не хочу, чтоб вы подумали, будто я легко пережил потерю друга и наставника. Но когда закончилась суета с организацией и проведением похоронной церемонии, я решил прокатиться по острову верхом и разобраться со своими мыслями и чувствами. Я долго ехал в тишине, и вот что мне пришло в голову: жизнь есть и всегда была борьбой. Рыболовная удочка у одних гнется сильнее, чем у других, и никто еще не сообразил почему. Точно так же, забрасывая удочку, никогда не знаешь, что клюнет на мушку: малек люциана размером с палец или тигровая акула, способная превратить в наживку самого рыбака. И все же мы все равно боремся с удочкой. Жизнь для меня – как рыба на леске. Когда она там, ее чувствуешь. Борешься с ней. Вытягиваешь леску. Разматываешь леску. Но если нить внезапно обрывается, ломается удочка или появляются тысячи других проблем, которыми рыбаки пользуются для объяснения скудного улова, – это чувствуешь еще сильнее.

Я смотрел на океан и размышлял. Неожиданно мои мысли прервал противный звук гоночной моторной лодки, и я вдруг вспомнил тот день, когда встретил современного патриарха Даймондской ветви семьи Хайборнов. Я сопровождал Клеопатру в Майами в доки «Судоходной Компании Хайборн», которые построил ее отец для содержания и обслуживания шхуны.

– Мой отец, упокой господь его душу, был достаточно мудр, чтобы защитить то, что он любил больше всего, – меня и мою шхуну. Если бы все зависело от этой деньги-хватающей, по-социальной-лестнице-карабкающейся, удачливой части моей семьи, управляемой Доналдом Говнетьим, эта пристань давно бы превратилась в роскошные кондоминиумы.

Я расхохотался:

– Похоже, он засранец просто царственный.

– Точно, – согласилась Клеопатра. – Его настоящее имя Доналд Г. Даймонд Третий, но Говнетий ему больше подходит. Он из таких людей, что мгновенно заставляет собеседника думать, что в уголовном кодексе Южной Флориды должна быть восстановлена публичная порка, а приводить в исполнение ее надо в «счастливый час» всех кафе по Коллинз-авеню.

Мы уже собирались покинуть Майами и отправиться на Кайо-Локо, когда к причалу подъехал большой «мерседес», и из него вышел Доналд. Судя по серьезному выражению его лица, он приехал сюда не для того, чтобы пожелать нам доброго пути. Одетый в синий пиджак, белые штаны и вельветовые туфли, Доналд аккуратно пересек грязный цементный причал, словно лавируя между ядовитыми змеями.

– Я услышал, что вы здесь, и приехал, чтобы переговорить о последнем из ваших фондовых опционов, о котором я вам писал, – выкрикнул он. Клеопатра проигнорировала его и уже приказывала Соломону отчаливать, но ее голос потонул в оглушающем грохоте выхлопных труб приближающегося гоночного катера.

– Ненавижу этих серунов, – зашипела Клеопатра. – Их превозносят по телику, но появились на свет они лишь ради одного – как можно быстрее перекачивать из Колумбии во Флориду кокаин. Большими партиями.

И вот из-за излучины реки появилась эта похожая на пенис штуковина с несколькими ожиревшими мужиками, голыми по пояс и с явным нарушением тестостеронового баланса. Судно выкрашено в ярко-желтый цвет, а на борту оранжевыми буквами с металлическим отливом выписано: «ПОЛ-У-ЗВЕРЬ». Мужчины в окружении девиц, явно метящих в порно-звезды, передавали друг другу бутылку шампанского.

Катер пронесся мимо нашей швартовки, пустив за собой мощную волну, которая секунды спустя ударила в «Лукрецию». Судно врезалось в причал, а команда бросилась за кранцами. Несколько тиковых досок у нас на палубе разлетелись в щепки. Я обернулся посмотреть на виновников, и тут увидел Доналда – он махал капитану катера. Тот усмехнулся и, обернувшись, показал нам голую задницу.

Клеопатру это не позабавило. «Пол-У-Зверь» отплыл примерно на сотню ярдов вниз по реке. Трое мужчин забрались на корму и стали писать в реку, потрясая своими дряблыми задницами под взрывы хеви-метал. Одна из девиц вопила, чтобы троица пописала перед объективом ее видеокамеры.

Вот тогда-то Клеопатра, до сих пор молча наблюдавшая за происходящим, попросила Роберто подать ей ружье. Он мгновенно вернулся с «M16». Доналд с причала заголосил:

– Нет, нет, тетя Клео! Мы не должны стрелять по воскресеньям из полуавтоматического оружия!

Она показала Доналду средний палец, передернула затвор, подошла к носу, присела за двумя большими мешками, прицелилась и выстрелила.

В следующий миг мы услышали вой серьезных неполадок в моторе – капитан катера пытался газовать, но тщетно. Из нижних отсеков всех трех двигателей повалил дым. И тут, словно бы этого было мало, в узкой речушке неожиданно столпились несколько буксиров и двухтонный сухогруз. Тусовщики покинули «Пол-У-Зверь» и, спасая шкуру, поплыли в грязной воде к берегу. В этот момент на катер и обрушился сухогруз.

Возникла страшная неразбериха, и мы ускользнули относительно незамеченными, что довольно удивительно для 142-футовой шхуны.

Когда мы отплыли, Клеопатра повернулась ко мне и вздохнула.

– Талли, это не тот город, который я знала подростком, когда мы с отцом мчались сюда наперегонки с Мартиники. Черт, на реке были пороги, и не так далеко от того места, где мы стояли. Тогда Майами был просто небольшим поселком, куда местные рыбаки и охотники приносили рыбу, мех и кожу аллигаторов. Талли, я почти так же стара, как этот город. Возраст – это как опиумный сон. Я уже не совсем уверена, что реально, а что нет. Я ловлю себя на том, что стала больше говорить – и, похоже, разговариваю не столько с людьми, сколько с призраками.

Я уже скучаю по такой мудрости. Надеюсь, мои воспоминания помогут заполнить пустоту в моей жизни теперь, когда капитан Клеопатра Хайборн взошла на борт своей позолоченной барки и отплыла в вечность.

Сидя на берегу прошлой ночью, я вертел в руках раковину Листера и думал над словами Клеопатры. Когда ребята включили маяк, я смотрел, как лучи прорезают горизонт. На западе чуть к югу от заходящего солнца появилась Венера. Казалось, наш маяк трогал ее своими лучами. Наверное, это был исторический момент – именно в этот миг я понял, почему Клеопатра меня уволила. Она знала, что если она этого не сделает, я никогда не покину этот остров.

– Она была права. Мне нужно уехать.

43. Шайка пиратесс

Клеопатра на смертном одре уволила меня, но даже этого оказалось мало, чтобы я оторвал задницу от насиженного местечка. А вот когда меня уволила собственная лошадь… В общем, я зашевелился.

Покидая Кайо-Локо, больше всего я волновался о Мистере Твене. Похоже, он прекрасно себя чувствовал, детишки с соседних островов не давали ему скучать, но я часто видел, как Мистер Твен стоит один у ограды по ночам и смотрит на запад, на Пунта-Маргариту.

Однажды мне приснилось, что я изобрел прибор, который мог уменьшить его до размера золотистого ретривера. Он забирался ко мне на коленки, спал на крыльце коттеджа и прыгал ко мне в ялик. Я уже подумывал связаться с Донной Кей и Кларком Гейблом, чтобы узнать, нельзя ли отослать его к ним на ферму в Алабаме, но случилось кое-что получше.

Разумеется, местные жители говорят, что кобыла, которая однажды ни с того ни с сего появилась в канале по пути к берегам Кэбин-Бой-Бэй, была даром, посланным Клеопатрой. Может, так оно и было, но скорее всего ее просто смыло за борт с проходящего мимо корабля. Или она сама приплыла с Кубы или Гаити. Откуда бы она ни взялась, Мистеру Твену было все равно. Мы назвали ее Океанией, и с момента их первой встречи они стали неразлучны.

Поскольку все мои тревоги о Мистере Твене отпали, предлогов оставаться на острове больше не было. Я пообещал себе разобраться со всеми делами до конца месяца. Потом я соберу вещи, и Соломон доставит меня в Ки-Уэст на «Лукреции». Но сначала я проведу несколько дней с Икс-Неем и Дайвером и вдоволь полюбуюсь тем, что мы создали. Мы сгоняли на Кривой остров, порыбачили с ребятами и посмотрели новую лодку Сэмми Рэя – она оказалась просто конфеткой.

Когда я впервые приехал на Кайо-Локо, меня поразило, как долго тянутся дни на жарком солнце. Теперь мне вдруг показалось, что они пролетают с тревожной скоростью. Вот она, моя последняя рабочая ночь на маяке Кайо-Локо. Остается только зажечь душу маяка еще раз и уехать.

Я поднялся на башню с Соломоном, Икс-Неем и Дайвером, и мы, как обычно, заправили топливные баки, завели часы и зажгли маяк. Потом всю ночь сидели в тишине и смотрели на лучи света. С каждым оборотом линзы «бычий глаз» мне в голову приходила история или воспоминание. В голове я проигрывал то, что произошло с тех пор, как я оставил Вайоминг и выбрал другой путь.

Утром мы потушили огонь, закрыли линзу и спустились по винтовой лестнице. Говорить было не о чем. Соломон направился к шхуне, а Дайвер пошел к своему коттеджу. Я не мог спать и попросил Икс-Нея прокатиться со мной верхом. Мы подошли к загону, оседлали Мистера Твена и Океанию и отвели их на последнюю прогулку по Кайо-Локо.

Я не большой любитель долгих прощаний и вечеринок, где все накачиваются ромом и распускают сопли. От этого всем только тяжелей. Икс-Ней понимал это лучше прочих – это ведь он научил меня упорству и терпению. Мы ехали по острову в тишине. Икс-Ней всегда был немногословен и не обладал пороком хвастаться и приукрашивать свои приключения, свойственным гринго. Когда мы подъехали к мысу Орлика и взглянули поверх могилы Клеопатры на океан, его мудрость снова восхитила меня. Я неожиданно заплакал – такое часто бывало последний месяц. Минутная слабость. Потом вытер глаза, высморкался и, несколько раз глубоко вздохнув, успокоился.

– Дружище, – сказал Икс-Ней. – Горе похоже на кильватерную струю за лодкой. Начинается огромной волной, которая следует за тобой по пятам и может тебя поглотить, если вдруг перестанешь двигаться вперед. Но если будешь продолжать движение, большая кильватерная струя в итоге рассеется. Воды твоей жизни снова станут спокойными, и тогда воспоминание о тех, кто ушел, начнет сиять так же ярко и так же долго, как звезды у тебя над головой.

Где-то между волнами горя и небом, полным сияющих воспоминаний, моя жизнь внезапно обрела здравый смысл. Я попрощался со своим старым другом и повернул лошадь к берегу.

Свое последнее утро на Кайо-Локо я предпочел провести в одиночестве и половить рыбу на острове Удачи. Это местечко нашли мы с Дайвером и пока держали в секрете от остальных. Утром я порыбачу, потом встречусь с «Лукрецией», мы втащим мой новый маленький ялик на борт, и я отправлюсь в свой новый дом на Ки-Уэст.

Океан был плоский, как блин, и путешествие через бухту Аклинс заняло чуть больше двух часов. Проплывая мимо Рыбных Отмелей, я заметил то, что поначалу принял за масляную пленку. Может, виновато сияние утреннего солнца или то, что я не спал всю прошлую ночь, но, к моему изумлению, пленка оказалась огромным косяком альбул в устье канала. Их буквально гнала к мелководью, как стадо коров, стая лимонных акул. Заостренные спинные плавники явно свидетельствовали о том, что они полностью окружили косяк. Пока они гнали альбул вперед, пара дельфинов собирала отбившихся и напуганных отставших внезапными, быстрыми выпадами. Сколько времени я провел на море, а никогда не видел, чтобы акулы и дельфины охотились вместе. Это знак. Впереди меня ждет необычный день.

Я давно уже не спал на пляже при дневном свете, но сказывалось действие бессонной ночи. Настало время немного вздремнуть, да и рыбачить можно будет только около одиннадцати.

Я нашел подходящее местечко для лагеря под защитой норфолкских сосен, бросавших одеяло тени на песок, собрал плавник и скорлупу кокосовых орехов в кучу, запалил небольшой костер и натянул гамак под двумя соснами. Легкий бриз разносил дым по лагерю, не подпуская слепней и мошек. Удочки я подготовил заранее, а лодку пришвартовал.

Прежде чем устроиться на ночлег, я взял маску и трубку и решил посмотреть, что творится в канале. Мелководье над отмелями незаметно перетекало в глубокий канал, минуя на своем пути большую клумбу «черепашьей травы», где я подобрал две раковины на завтрак.

Я плавал в неподвижной воде. В терминах пищевой цепи это как попасть в одну из закусочных вдалеке от проторенных дорог. Отлив – лента жидкого конвейера, подающая более слабых пловцов прямо на стол сонму созданий, в ожидании притаившихся возле устья канала. Мне потребовалась всего пара минут, чтобы различить длинные темные тени в десятке футов подо мной, курсирующие по дну.

Я насчитал двадцать рыбин, многие из которых тянули больше чем на сотню фунтов. Как только течение усилится, они поднимутся к поверхности. Значит, у меня есть два часа. Я поплыл назад к берегу, вытерся и бросился в гамак.

Я лежал в гамаке, смотрел на лунный серп в голубом небе – и вдруг осознал свое место в этом загадочном мире. Я покачивался в гамаке, а Земля кружилась, как гигантский гироскоп, летя по своей орбите вокруг солнца. Там, за синевой, двигались вместе с нами далекие невидимые планеты и Млечный Путь.

В школе это почему-то никогда не казалось таким грандиозным и таинственным. Может, стоит изучать астрономию не только через гигантские телескопы, но и с гамаков на безлюдном берегу? Чем раньше в жизни мы поймем, что мы часть чего-то волшебного и таинственного, тем лучше.

С этими мыслями я и уснул.

Несколько часов спустя меня разбудили люди, говорившие на каком-то неведомом языке. Мне потребовалось несколько минут, чтобы сообразить, что голоса доносились не из моего сна, а из открытого океана, и язык, который я слышу, – французский. Перевернувшись в гамаке, я увидел в канале прекрасный кеч футов тридцать пять в длину – он тащил на буксире небольшой тендер. Паруса были выставлены умело, и темно-зеленое судно мягко скользило по неподвижной морской глади. У грот-мачты находилось приподнятое основание выкрашенной в белый рубки с двумя иллюминаторами. Судно вверх по течению осторожно вел один-единственный матрос в желтой зюйдвестке.

Я был поражен красотой корабля и постановкой парусов. Кроме того, я как никогда был признателен за то, что кто бы его ни вел, этот кеч вторгся в мое тайное рыбацкое местечко на парусах, а не на моторе. Шум двигателя был бы равносилен фейерверку для моих тарпонов.

Я вылез из гамака, вытащил из сумки бинокль и внимательно изучил воду перед судном. Рыба спокойно плавала на прежнем месте. Я перевел взгляд на парусник и различил маленький французский флаг, развевающийся на мачте. За рулем стояла красивая женщина. По глазам было видно, что она плыла всю ночь.

Длинные волосы, собранные в «конский хвост», были перетянуты бечевкой для парусов. На первый взгляд ей было около тридцати – загорелая, держалась очень уверенно.

Пока я с интересом наблюдал за ней, она осторожно повернула суденышко против ветра, опустила и убрала грот, потом перешла в носовую часть и сбросила якорь. Судно выровнялось и стало мерно покачиваться на лине.

Я аплодировал ей. Хлопки эхом разнеслись по отмели, и это на мгновение ошеломило ее. Вот тут она и заметила меня. Помедлила, затем приветственно помахала. Нет ничего удивительного в том, что улыбка такой женщины заставила меня напрочь забыть о рыбалке, о которой я так долго мечтал.

Я отвязал ялик и направился к каналу. Солнце, спрятавшееся за облако, внезапно появилось снова, и на мгновение меня ослепило. Когда глаза привыкли к яркому свету, я увидел, что женщина сняла с себя всю одежда и расположилась на корме. То было прекрасное зрелище.

Я читал истории о моряках, попавших на необитаемый остров или слишком долго пробывших в море. Они принимали все – от ламантинов до акул – за прекрасных русалок. Но когда капитан на мгновение замерла, а потом нырнула в воду, я понял, что это не видение. Брызги спугнули несколько небольших рыб, плававших позади судна, но рыбалка меня уже не интересовала.

– Доброе утро, – сказал я, не доплыв до нее ярдов двадцати.

– Доброе утро, – ответила она на английском, но с французским акцентом. Улыбка была очень приятная.

Я пытался держаться хладнокровно, а она покачивалась на волнах, нисколько не смущаясь своей наготы. Она лениво плыла на спине обратно к судну. На корме было написано «Рев Бле – Кальви». «Голубая мечта».

– Далеко же вы заплыли от Корсики, – сказал я.

– Вы были на Корсике? – спросила она, продолжая работать ногами.

– Нет, но слышал, что там очень хорошо.

– Верно. Вы ловите на мушку? – спросила она.

Меня поразили ее познания.

– Да.

– Всегда хотела попробовать.

– Меня зовут Талли Марс, – решил представиться я.

– А я Софи Диамант.

– Приятно познакомиться. У вас великолепная лодка.

– Благодарю. – Она сделала паузу и осмотрела «Барилете». – Очень интересный ялик. А чье это лицо?

– Это бог моря индейцев майя. – Я удерживал ялик на месте шестом. Течение усиливалось.

– А вы далеко заплыли от Мексики, – сказала она с улыбкой.

– Не от Мексики, а от Пунта-Маргариты, – поправил ее я, думая, как много времени прошло с тех пор, как я покинул эти берега.

– Что ловите?

Прямо в этот момент рядом с яликом проплывала большая рыба. Моей лесы как раз могло бы хватить.

– Одну секундочку, – сказал я.

Я закрепил шест, осторожно соступил с настила и на цыпочках двинулся к носу, где лежала моя удочка. Я схватил ее, проверил, не запуталась ли леса, примерился и бросил мушку прямо между обнаженной Софи и следом, который оставила за собой рыба.

Я увидел, как за движущейся мушкой появилась черная тень, и почувствовал мощный рывок. Леса натянулась, и удочка почти согнулась пополам. До шоу оставались считанные секунды.

Я стоял под солнцем, потея больше от волнения, чем от жары. Долго ждать не пришлось. Крупная рыба резко выскочила из воды. Она была намного больше ста фунтов и гнула мою удочку, словно резиновую.

– Боже мой! – воскликнула Софи. – Это же тарпон!

Потом быстро заговорила по-французски, обернувшись к своему кечу.

Когда рыба выпрыгнула во второй раз, на палубе показалась маленькая девочка.

– Regarde,[145] Монтана! – кричала Софи, указывая на рыбу.

Девочка оказалась уменьшенной копией Софи – разница была лишь в цвете волос. Она была одета в ярко-красное платье и в одной руке держала большой круассан, а ее рот был измазан вареньем.

Рыба выполнила серию акробатических прыжков, причем на последнем полностью провернула тело в воздухе и исполнила кувырок назад. Крючок выскочил. Она сделала последний прыжок в знак неповиновения и скрылась под водой.

Маленькая девочка захлопала в ладоши.

– Вы показываете это всем девушкам, с которыми знакомитесь, мистер Марс? – спросила Софи.

– А вы кто? – крикнула мне маленькая девочка. Ее прямота застала меня врасплох, но не успел я ответить, как ее мать сурово заговорила с ней по-французски. Малышка внимательно выслушала свою маму, а потом сказала на безупречном английском:

– Меня зовут Монтана. Рада встрече с вами, мистер Марс.

– Можешь называть меня Талли, Монтана.

– Куда поплыла эта большая рыбина? – спросила она.

Я попытался придумать какой-нибудь подходящий ответ, но чувствовал себя крайне неловко. Вот он я, объясняю мир природы маленькой девочке, а ее обнаженная мать тем временем невозмутимо вылезает из моря, хватает полотенце с бортового леера и завертывается в него.

– Вы просто играете с ними или пытаетесь поймать? – спросила Монтана.

– И то, и другое, – ответил я.

– Видите вон ту? – спросила она.

– Где?

– Позади вас, глупый, – сказала она, хихикая.

– Монтана! – рявкнула мать.

Я посмотрел, куда указывала девочка. Широкие, разбегающиеся круги на поверхности явно говорили, что там действительно только что была рыба, но я не стал забрасывать. Когда я обернулся, Монтана уже исчезла в каюте.

– Она очень хорошо говорит по-английски, – сказал я.

– Ее отец был американцем, – отозвалась Софи, пробегая рукой по волосам. – Кажется, я бросила якорь на вашем месте рыбалки. Сожалею.

– Ничего страшного. Вы хотя бы идете под парусом, как настоящий мореплаватель.

– Мой дед учил меня, что двигатели называются вспомогательными потому, что их надо использовать только в том случае, если не можешь попасть туда, куда тебе нужно, по ветру. Но я все равно заняла ваше место.

– Рыба уйдет недалеко, – успокоил я.

– Ну, если вы ее не найдете, мы могли бы, по крайней мере, угостить вас завтраком – хоть как-то извиниться, что испортили вам рыбалку.

Монтана появилась со свежим круассаном и протянула мне руку.

– Хотите? – спросила она.

Я положил удочку и взял шест.

– Завтрак? С удовольствием!

– Тогда бросайте мне линь, – сказала Софи.

Когда я привязал «Барилете» к «Голубой мечте», из камбуза внизу донесся великолепный аромат свежей выпечки.

– Просто снимайте туфли и спускайтесь, – крикнула снизу Софи.

– У меня нет туфель, – сказал я.

– Тогда еда еще ближе.

Я спустился в каюту, и меня охватило чувство, что я уже был здесь. Странно. В отличие от просторных и темных помещений «Лукреции», судно Софи было крошечным, но светлым. Больше похоже на уютный домик. Тут были цветастые марокканские ковры и перегородки, увешанные фотографиями. С обеих сторон передней переборки висели две маленькие картины. Софи втиснулась в маленький камбуз. Она взбивала яйца в небольшой деревянной миске. С медных крюков над ее головой свисали сетки с фруктами и овощами. Монтана восседала за столом и рисовала в тетрадке.

– Привет, мистер Марс, – сказала она.

– Привет, Монтана, что ты рисуешь?

– Вас, – ответила она.

Софи готовила. Казалось, готовить пищу ей в удовольствие и не требует ни малейших усилий. Бекон шипел на сковороде, а она тем временем с ловкостью хирурга резала лук, зажав в зубах кусочек французского батона.

Живот начал предательски урчать. Я вспомнил, что не ел с самого рассвета, да и тогда всего лишь перекусил сэндвичем с арахисовым маслом.

– Кусок хлеба во рту – старый фокус, чтобы не заплакать, когда режешь лук, – сказала Софи. Она закончила резать, бросила кучу нарезанного лука в сковороду с беконом, а кусочек хлеба выкинула в открытый иллюминатор у себя над головой.

– Я все еще думаю об этой прыгающей рыбе. Это было удивительно, – сказала Софи, выливая яйца на горячую сковороду. – Я рыбачила всю свою жизнь, но в Средиземном море слишком мало рыбы. – Она искусно перевернула омлет. – Я никогда не думала, что такая большая рыба может прыгать так высоко.

Софи аккуратно выложила омлет на тарелку, украшенную кусочками манго и арбуза.

– Где вы раздобыли арбуз? – удивился я.

– В Доминиканской Республике. Пожалуйста, садитесь, – сказала она.

Я протиснулся мимо камбуза и нечаянно коснулся плеча Софи, когда она потянулась за полотенцем. На меня повеяло ароматом жасмина. Я сел напротив Монтаны.

– Ну, – сказал я, – утро еще не кончилось, и у нас еще осталось несколько часов. Хотите, попробуем после завтрака еще раз?

– Вы не шутите?

– Нет, не шучу. Мои друзья приедут только после обеда, а до того времени мне нечем заняться.

– Это было бы замечательно!

Она вытащила из духовки свежие круассаны и теперь намазывала их маслом. Я мельком взглянул на переборку с правого борта, увешанную снимками Софи и Монтаны. На одной из фотографий был запечатлен мужчина, висящий на выступе скалы.

Монтана продолжала рисовать, сильно хмуря лоб, и ее маленький розовый язычок высунулся из уголка рта.

– Как они так высоко прыгают? – по-деловому спросила она.

– Кто? – не понял я.

– Рыбы. У них же нет ног.

– У них зато есть хвост, – ответил я.

Она захихикала, продолжая рисовать, а потом сказала:

– Мой папа любит рыбачить. Я рыбачу с ним во сне.

– Правда? – отозвался я, внезапно почувствовав себя немного неуютно.

– Да. Мы ловим много разных рыб, но мне не нравится их трогать. Они скользкие такие, знаете ли, – она продолжала рисовать, а потом подняла глаза и указала на фотографию. – Это он. Мой папа упал с горы до того, как я родилась. Теперь он живет на небе. Он – звездочка, и я вижу его ночью. Он очень близко, но я не могу потрогать его. Иногда мне от этого грустно.

Не зная, что ответить, я снова посмотрел на фотографии.

Софи поняла, что мне неловко. Судя по всему, она уже не в первый раз попадала в такие ситуации. Она заговорила с Монтаной на французском: маленькая художница отложила карандаш и блокнот и соскользнула со стула.

– Будет здорово поймать живую рыбу с живым человеком, – сказала мне Монтана. Она одарила меня озорным взглядом и подняла рисунок, чтобы все его увидели. На картине был изображен мужчина в маленькой лодке и гигантская рыба с ногами, соединенные линией. К рыбьим ногам она пририсовала кроссовки с пружинами на подошве.

– Я нарисовала вашей рыбе ноги, – хихикнула она. Я собирался выдать какой-нибудь комментарий, но она уже исчезла в каюте.

Софи принесла две тарелки и поставила их на стол.

– Mon Dieu,[146] я не накрыла стол! – воскликнула она. – Пожалуйста, простите.

С этими словами она вытащила из ящика в камбузе две подставки под тарелки, приборы и тряпичные салфетки. В долю секунды стол был накрыт.

За завтраком Софи Диамант поведала мне свою историю.

Она родилась и выросла на Корсике в маленькой прибрежной деревушке под названием Кальви. Ее дед служил капитаном американского сторожевого торпедного катера на острове Ки-Уэст, Флорида. На Корсику его направили во время Второй мировой войны. Он влюбился в остров и дочь хозяина отеля, и домой решил не возвращаться. В приданое он получил отель, потом открыл на его базе дайвинговый клуб и постепенно поднял семью на ноги. После того как отец Софи трагически погиб в одном из учебных погружений, она сблизилась с дедом. Говорят, приключения у корсиканцев в крови, и Софи не была исключением. С раннего детства ей, конечно, приходилось уступать излишне опекающей ее матери, которая не отпускала ее далеко от дома. Но потом она выросла и отправилась в колледж в Париже, где увлеклась фотографией. Благодаря дружбе ее деда с легендарным Жаком Кусто она в итоге получила работу на «Калипсо». К тому времени как ей исполнилось двадцать пять, она уже дважды совершила кругосветное плавание. Во время ее последнего плавания, когда она находилась в Тасмании, мать и дед умерли. Мать похоронили рядом с отцом в Кальви, а дед перед смертью распорядился, чтобы его похоронили на Ки-Уэст – его родине. Софи Диамант осталась горевать одна в открытом море.

Благодаря своей работе с Кусто она заработала себе хорошее имя и теперь была фотографом-натуралистом. Это и завело ее в далекое и голое Мали, бывшее царство Сахары, известное как Французская Западная Африка. По заданию одного французского журнала она поехала снимать историю о племени, населявшем скалы Бандиагара. Племя называлось догоны. Оно тщательно охраняло землю своих предков – таинственного племени теллем, шаманы которого, по легенде, умели использовать свои магические силы, чтобы летать вокруг скал. Догоны сохранили свою древнюю мифологию: по ней обитающие в пустыне лисы предсказывали будущее, духи бродили на свободе, а камни и деревья охраняли высокие посмертные обители их предков.

На съемках Софи встретила отца Монтаны – инструктора по альпинизму по имени Ларри Мур. Хотя он жил в Монтане, родом, как дед Софи, был из Флориды.

– Я не переставала удивляться, – сказала она, – как такой великолепный альпинист, как Ларри, мог родиться во Флориде.

Ларри приехал в Мали, чтобы возглавить экспедицию по отвесным склонам Бандиагара. Ближайшие отели находились в тысяче миль, а хижины, которые сдавали местные жители, были переполнены, так что Софи, сирота с Корсики, делила палатку со скалолазом из Флориды. Софи узнала, что Ларри вырос на Флорида-Киз и работал на Ки-Уэст. Она рассказала ему, как ее семья связана с островом, и что она собирается сплавать туда на могилу деда. А еще передала ему истории, которые часто слышала от деда: об аллигаторах, индейцах, путешествиях в Гавану и красотах Флорида-Киз.

То, что рассказал ей о Ки-Уэст Ларри, лишь подогрело ее желание увидеть этот мистический город собственными глазами. Она буквально грезила своей поездкой на Ки-Уэст.

Странная штука жизнь. Я приехал на остров Удачи, чтобы побыть наедине со своими мыслями, порыбачить в одиночестве, а потом совершить гигантский прыжок в новую главу своей жизни. Но не успел оглянуться, как мне сервировала завтрак чаровница с Корсики, направлявшаяся туда же, куда и я. Когда Софи рассказала мне о своем желании съездить на Ки-Уэст, я сперва хотел поделиться с ней своими планами. Но чувствовал, что в истории Софи и Монтаны была какая-то недосказанность, и решил попридержать язык. Я рад, что интуиция меня не подвела.

Софи и Ларри с первого взгляда влюбились в одно из самых отдаленных и негостеприимных мест на планете. Они побыли неделю с догонами, а потом отправились в Дакар. Провели романтический уик-энду моря в экзотическом городе. Вечером перед тем, как Софи должна была лететь в Париж, они стояли на африканском побережье и смотрели, как солнце садится над безбрежным Атлантическим океаном. Ларри пообещал ей, что они еще будут любоваться закатом с площади Мэллори, когда он закончит свою экспедицию. Он построит лодку и отвезет ее в Ки-Уэст.

Софи улетела в Париж, а Ларри вернулся в Мали, чтобы встретиться со своими клиентами. Он должен был приехать к ней через месяц во Францию. Но не приехал. Ларри погиб, сорвавшись со скалы. Вот и все, что сказал ей по телефону голос из американского посольства в Париже.

Позже через друзей она узнала, что его убили догонские стражники, когда он попытался защитить своего клиента, случайно наткнувшегося на древнее теллемское захоронение. Что же касается французских и американских чиновников, то для них Ларри Мур был просто еще одним сумасшедшим скалолазом, попавшим не в то место не в то время.

Сотрудник посольства США в Тимбукту затребовал прах Ларри и переслал его родственникам во Флориде, где его развеяли в море. История его смерти не попала на первые страницы «Нью-Йорк Тайме» или «Ле Монд». О ней вскользь упомянули лишь в местных газетах Монтаны и «Ки-Уэст Ситизен» – да и то вкратце. Но для молодой женщины, ждущей в Париже, она пошатнула мир.

Известие о смерти Ларри прибыло в день, когда Софи узнала о том, что беременна. Она вернулась на Корсику, чтобы там родить ребенка, и с надеждой на то, что в родных краях ей будет проще пережить свое горе. Назвала малышку Монтаной в память о Ларри. Скоро она узнала, что за несколько дней до смерти Ларри сделал ее своей наследницей, и с изумлением получила чек на крупную сумму и письмо. В нем Ларри писал, что волновался о предстоящем восхождении и на всякий случай внес в свое завещание поправки. Он просил се потратить деньги на осуществление их общей мечты – построить судно и совершить плавание.

Софи немедленно начала поиски судна для своей новой миссии – приплыть на Ки-Уэст с дочерью и посетить могилу отца Монтаны и деда Софи. Она воспитывала дочку и следила за постройкой «Голубой мечты», училась штурманскому делу и готовила себя к невзгодам на переходе через Атлантику. Как только Монтана подросла, Софи приняла ее в команду юнгой, и, когда судно спустили наконец на воду, они тут же пустились в плавание.

– Вы совсем не едите, – упрекнула меня Софи.

Я был так зачарован ее историей, что не обращал внимания на завтрак – не очень-то вежливо по отношению к французскому шеф-повару. Я набросился на омлет, а она засмеялась моей рассеянности. Наконец я не вытерпел:

– Я тоже еду в Ки-Уэст, – объявил я.

– Вы шутите! В этом ялике? – охнула она.

– Нет-нет. У меня есть друг, у которого большущее судно. Он подберет меня здесь. Я, как бы это сказать, начинаю новую главу в своей жизни, – прибавил я.

– Вы знаете Ки-Уэст? – спросила она. – А на кладбище вы когда-нибудь бывали?

– Как ни странно, да.

– Там похоронен мой дед, – сказала она.

Софи сходила на камбуз и, взяв еще один круассан, положила его на мою тарелку.

– Вы должны поехать с нами, – сказала она. Я решил разрядить обстановку и спросил:

– Это значит, что меня захватила в плен шайка пиратесс?

– Если хотите, пусть будет так, – ответила она с улыбкой.

Завтрак кончился. Я помог Софи убрать посуду со стола и сложить ее в крошечную раковину на камбузе.

– Вы должны отвести нас на кладбище, – сказала она. – Я хочу услышать вашу историю о Ки-Уэст. Я буду кормить вас, научу управлять судном.

– Я и так умею, – сказал я. Я уже собирался описать ей свои морские странствия, как по трапу сбежала Монтана.

– Посмотрите, что я нашла, – взволнованно пролепетала она, бережно раскрывая ладони. Там сидела зеленая ящерка.

– Откуда она? – спросила Софи, беря ящерицу и пристегивая к уху Монтаны. Маленькая девочка захихикала и побежала вверх по лестнице.

Я замер с открытым ртом.

– Танцующая сережка, – прошептал я.

– Что вы сказали? – переспросила Софи.

– Мама! – закричала Монтана со сходного трапа. – Там большая лодка. Которая мне снилась. Она прямо там!

Софи выглянула из иллюминатора.

– Mon Dieul – воскликнула она.

Кофейная кружка выскользнула у нее из рук и разбилась. Дежа вю.

– Это шхуна тети Клеопатры! – услышал я крик Софи. Она перепрыгнула через осколки и помчалась вверх по лестнице на палубу.

Я совершенно растерялся и не знал, что делать. Неожиданно мое внимание привлекла старая фотография на переборке. Там среди остальных снимков висела выцветшая карточка – узнаваемый штурвал судна, которое спасло меня и изменило мой мир: его я не спутаю ни с каким другим. За штурвалом стояла молодая Клеопатра Хайборн и держала на руках маленькую девочку в синей матроске. Девочка была вылитой Монтаной, но я уже знал, что это не она, а Софи.

В мои мысли ворвался голос капитана. Она кричала, чтобы я поднялся к ним на палубу. Я подчинился. Меня встретила Монтана. Ящерица еще болталась на мочке ее уха.

– Почему вы плачете? – спросила Монтана.

Я ничего не ответил. Она схватила меня за руку и потащила к Софи, которая смотрела на шхуну в бинокль.

«Лукреция» на всех парусах легко резала волны, все ближе и ближе. Клеопатра Хайборн не только послала подружку моему коню, но и заставила меня поверить, что, в отличие от статуи Карлоса Гарделя в Буэнос-Айресе, я буду танцевать не один.

Я вынул из кармана раковину Листера и опустил ее в маленькую ручку Монтаны. Она посмотрела на ракушку, а потом заглянула в мои влажные глаза.

– Монтана, это тебе, – сказал я и нежно сомкнул ее пальчики.

44. Корабли, что еще предстоит построить

По-французски – Диамант. По-английски – Даймонд. Софи Диамант была единственной внучкой Тедди Даймонда, сводного брата Клеопатры Хайборн. В тот день на острове Удачи в мою жизнь вплыла ее внучатая племянница.

Думаю, Софи и ее дочь больше потрясло то, что Клеопатра дожила до ста двух лет, чем печальное известие о ее смерти, сообщить которое я счел своим долгом. На борту «Лукреции» их сначала встретили с радостью, а потом – узнав, кто они такие, – со слезами. Мы подняли все паруса и взяли курс на Кайо-Локо. Монтана даром времени не теряла и быстро подружилась с Соломоном, который взял ее с собой на верхушку краспиц.

– Тетя Клеопатра меня этому научила, – сказала Софи. Я взял ее руку, положил на леер, и мы полезли вслед за Соломоном и Монтаной в «воронье гнездо» так, как всех нас учила Клеопатра.

Нескольких матросов мы оставили на «Голубой мечте», а сами отправились на Кайо-Локо. Софи очень хотела увидеть маяк. Дорога была дальней, и чтобы им не было скучно, я отвел Софи и Монтану на бушприт, чтобы там рассказать им историю души маяка под шум волн.

Понятное дело, наше незапланированное возвращение на Кайо-Локо с живыми родственниками Клеопатры вызвало у команды маяка шок и бурную радость, причем – именно в таком порядке. Софи и Монтану встретили как морских богинь, приплывших, чтобы прекрасная история закончилась как полагается. Те в свою очередь сразу же влюбились в Кайо-Локо и несколько часов разглядывали ценные вещи из Хайборн-Хилла, которые Клеопатра перевезла в свой маленький домик. В маяке они вели себя как в храме.

Потом мы покатались на Мистере Твене и Океании по берегу. Конечной остановкой стал мыс Орлика. Там Монтана вынула из рюкзачка раковину и положила ее поддерево.

– Думаю, я буду приносить сюда по новой раковине каждый раз, когда буду навещать тетю Клеопатру, – сказала она.

Присутствующие взрослые могли ничего не говорить. Монтана видела остров таким, как мечтала Клеопатра.

На следующий день мы вернулись на остров Удачи, где нас встретил косяк тарпона. Казалось, рыбины просто ждали, когда их поймают. Мы согласились оказать им такую услугу и прежде, чем погрузить ялик на палубу «Лукреции», я взял Софи и Монтану на рыбалку. Каждая подцепила на крючок и отпустила по своему первому тарпону.

«Барилете» отправился на борт шхуны без меня. Я принял приглашение капитана Софи и записался в команду «Голубой мечты». Когда солнце начало заходить, мы направились на Ки-Уэст.

В тот же день, когда мы бросили якорь позади Елочного острова, я отвел Софи и Монтану на кладбище Ки-Уэст – и, стоя у могил их родственников, страшно волновался. Я показал семейные участки и надгробие Тедди, а потом ждал, когда Монтана наиграется с древесными ящерицами. Наконец она нарушила тишину, сказав:

– Теперь мне бы хотелось посмотреть на ваш дом.

Через несколько дней я отвез Софи и Монтану в Маратон. Софи попросила меня помочь связаться с отцом Ларри: ей очень хотелось, чтобы Монтана встретилась со своим дедом. Он был отставной летчик военно-морского флота, к тому же вдовец. Жил он в одиночестве на борту древнего катамарана, стоящего на приколе в гавани. Он был в восторге от знакомства с внучкой, о которой до сих пор только слышал.

Я в очередной раз сменил судно, к которому был приписан, Монтана и ее дед встали у штурвала, и мы вчетвером поплыли к краю Гольфстрима мимо маяка Сомбреро. Здесь когда-то развеяли прах Ларри, и Монтана бросила в воду маленький букет гибискуса. Софи и Монтана решили погостить у деда несколько дней. Я же вернулся на Спунбилл-лейн в Хайборн-Хилл.

Когда они вернулись из Маратона, я помогал Лупе стричь изгороди бугенвиллии вдоль подъездной аллеи. Софи и Монтана незаметно прошли по дорожке и подкрались ко мне со спины. Первое, что бросилось мне в глаза, – маленькая золотая цепочка, которую Монтана теперь носила на шее.

– Если вы не возражаете, – сказала Софи, – мы с радостью приняли бы ваше приглашение и остались здесь на некоторое время.

На некоторое время – и навсегда. Софи и Монтана украсили мою жизнь, для описания которой я с трудом подбираю слова.

Однажды, пока я шлифовал песком и покрывал лаком борта «Голубой мечты», ко мне в шлюпке подплыла Софи. Она поднялась на борт, поцеловала меня и повесила на бортовой леер знак «ПРОДАЕТСЯ».

– У меня хорошие новости, – сказала она.

Похоже, что в злонамеренных стараниях не подпускать никаких Хайборнов к семейным сундукам единственными наследниками доходов от судоходного бизнеса Доналд Даймонд Говнетий сделал прямых потомков собственной ветви. Угадайте, кого он не учел? Правильно. В его жизни объявилась моя корсиканская жена.

Да, мы поженились на Гаити, и теперь у меня есть прекрасная приемная дочь, которую я помогаю растить в Хайборн-Хилл и учу рыбачить.

Что там говорить – однажды после обеда для нас большим сюрпризом стало внезапное прибытие самолета Вилли Сингера. Он обозначил свое присутствие в небе над Ки-Уэст, когда я рыбачил с клиентом на отмелях к западу от судоходного канала. «Жемчужина» летела не больше чем в десяти футах над водой по левому борту от моего ялика. Пришлось многое объяснять обалдевшему и контуженному рыболову на носу, явно не привыкшему к тому, чтобы друзья здоровались таким странным способом.

В тот вечер за ужином Вилли рассказал нам, что получил известие о смерти Клеопатры, когда возвращался домой и, по иронии судьбы, находился в Вануату. Он передал новость Уолтэму и Парфе. К его удивлению, оба появились на следующий день в аэропорту Санту со священным деревом, которое попросили отвезти на Кайо-Локо и посадить рядом с могилой Клеопатры. То был дар и вечная связь с народом Дальвадо.

На следующее утро мы все уселись в самолет Вилли, взлетели из гавани Ки-Уэст и через три часа приземлились в Кэбин-Бой-Бэй. Икс-Ней, Дайвер, местные жители и несколько семей с проходящих мимо парусных лодок смотрели воздушное шоу. Дайвер сказал нам, что Соломон отвел «Лукрецию» в Нассау, чтобы взять на борт детишек, учившихся в его корабельной школе. После праздничного обеда на пляже мы отправились на мыс Орлика и посадили священное дерево из Дальвадо рядом с одинокой пальмой, росшей на могиле Клеопатры. Монтана принесла раковину из Ки-Уэст и положила ее рядом со своим первым подношением.

Мы приехали на день, а остались на неделю. Такое часто случается на Багамах, особенно когда погода хорошая. Мы с Монтаной катались на Мистере Твене и Океании дни напролет. Софи нашла, по ее словам, нечто магическое в бедном пейзаже Кайо-Локо и снимала своим новым цифровым фотоаппаратом. Каждый вечер в коттедже мы просматривали слайд-шоу на ее компьютере к несказанному удивлению местных жителей. По-моему, она была счастлива.

Я наконец отвез Вилли на обещанную рыбалку, но теперь его куда больше привлекала душа маяка, чем альбулы. Дайвер взял его под свое крылышко, и Вилли с радостью нес вахту каждую ночь. В конце недели он усадил всех нас на берегу вокруг костра и сыграл нам песню, которую написал для Клеопатры. Называлась она «Соленый клочок суши». Мы попросили его взять гитару на мыс Орлика и сыграть песню ей. Мы верили, что она ее услышит.

Однажды мы подцепили и отпустили альбулу, которая, по его словам, была больше всех тех, что встречались ему за время его странствий в Тихом океане. Потом Вилли позвонил Кокоцу, и они договорились встретиться в Гранд-Турке, где шла операция по подъему затонувших сокровищ. По дороге на встречу со старым другом он должен был забросить нас домой. Перед отлетом я сидел в кресле второго пилота и смотрел, как он вводит координаты мыса Орлика в спутниковую систему навигации. Он окрестил место аббревиатурой СКС – «Соленый Клочок Суши».

Мы взлетели и сделали несколько кругов над островом. Оставшиеся на острове поднялись на маяк и махали нам оттуда. Монтана посмотрела в иллюминатор на исчезающий внизу остров, повернулась к нам с Софи и сказала:

– Тут здорово, но я соскучилась по нашему дому.

Я тоже.

В Ки-Уэст прекрасная тропическая ночь. Я счастлив, потому что у меня есть любимая жена и дочка. А еще – мне хватило удачи и друзей, чтобы спастись от себя самого. Конечно, остались шрамы, но зато никаких сожалений.

Софи сидит за компьютером и работает над очередным альбомом фотографий. Дочка прикорнула у меня на руках, устав исправлять мой ужасный французский – я учу его, читая ей на ночь сказки на ее родном языке.

Все эти приключения с грохотом ворвались в мою жизнь верхом на штормовом ветре, но теперь его сменил бриз – слишком слабый, чтобы сорвать меня с места. Я спокоен за свое будущее и доволен жизнью.

Когда я думаю о своих приключениях, я всегда вспоминаю песню великого Джимми Хендрикса. Вот и сейчас я смотрю на Монтану, беру в руки гитару, и мы вместе поем эти незабываемые строки:

А будет ветер помнить хоть когда-то

Те имена, что в прошлом он шептал?

И вот с клюкой своей, сей мудрый старец

Так тихо скажет: «Твой черед настал…»

Но ветер помнит. Помнит все.

Эпилог

Выжившие

Наконец-то у меня появилась настоящая работа. Я проектирую лодки в компании «Лос Баркос» на Сток-Айленд, которой владеет Сэмми Рэй. Наши мелководные ялики славятся на всю округу. Да, а еще я изредка вспоминаю ремесло гида – если вдруг приезжают друзья или старые клиенты.

Альбом фотографий Софи купило крупное французское издательство, и во Франции книга мгновенно стала бестселлером. А еще она приняла эстафету у Клеопатры: руководит Обществом смотрителей маяков и курирует детский лагерь на Кайо-Локо вместе с Соломоном и Дайвером.

Эль Коэте получил известие о смерти Клеопатры по пути на стадион в Гаване. Он вышел на игру с траурной повязкой на рукаве, подал ноу-хиттер и посвятил свою великолепную игру в этом матче Клеопатре.

Соломон продержался на «Лукреции» немногим дольше меня. Он провел слишком много лет в море и наконец созрел для жизни на берегу, да и место где жить искать ему не пришлось – он поселился в домике смотрителя маяка на Кайо-Локо, а командование «Лукрецией» передал Роберто. Теперь он нянчит внуков, работает вместе с сыном на маяке и преподает морское дело в школе, о которой мечтала Клеопатра. Каждый день он навещает свою боевую подругу и приносит ей свежие цветы из своего садика.

Дайвер стал главным смотрителем маяка. Они вместе с отцом достраивают еще несколько домиков для родственников и друзей и планируют открыть библиотеку. Кайо-Локо возвращается к жизни.

Икс-Ней просто влюбился в Багамы. Он остался на Кайо-Локо и поселился в коттедже, где раньше жил я. Однажды в Кэбин-Бой-Бэй бросил якорь на поврежденном штормом шлюпе под названием «Мантекилья Суаве» таинственный моряк по имени Чап-Чап. Они с Икс-Неем сразу подружились. Неделю спустя я получил письмо от Икс-Нея, в котором он рассказывал о своем новом друге. Тот собирался временно обосноваться на острове и помочь Икс-Нею построить лодку для кругосветного плавания. Эти известия нас здорово удивили, но, черт возьми, после истории с душой маяка я стараюсь не употреблять такие слова, как «невозможно», «смешно» или «нереально». Несколько старых плотников с островов Аклинс и Маягуаны вызвались помочь, и начало строительству было положено. Сэмми Рэй, ставший важной шишкой (наши ялики славятся на всю округу!) финансирует эту авантюру. Икс-Ней уже знает, как назовет свою лодку: «Клеопатра».

Роберто не дает «Лукреции» скучать, занимаясь обычными грузовыми перевозками, но придерживается маршрута, пересекающего Багамы, Ки-Уэст и Белиз. Они с Соломоном ежегодно устраивают круиз по островам и рассказывают местным ребятишкам о мореплавании и маяках. По-моему, ничто не доставило бы Клеопатре больше радости, чем широко раскрытые глаза детей, познающих тайны вязания морских узлов, чтения созвездий и науку лазания по высоким снастям корабля, движущегося от острова к острову.

Мы часто видимся с командой базы «Потерянные мальчишки». Как только Сэмми Рэй заболел рыбалкой, он покинул Алабаму и переехал на Ки-Уэст. Там он купил остров под названием Бэлласт-Ки и построил на нем большой красивый дом. Еще он дал Баки денег на покупку базы «Потерянные мальчишки» у Текса Секса и Дарси Трамбо. Она по-прежнему остается одной из лучших рыболовных баз в мире. Теперь ею управляет Арчи Мерсер: он оставил Белиз ягуарам и перебрался на Пунта-Маргариту. Сэмми и Баки иногда путешествуют на двухсотфутовом переоборудованном канадском ледоколе под названием «Кочевник», который Сэмми Рэй купил для исследований отдаленных рыбных мест. Им управляет капитан Кирк и на нем есть все игрушки, которые могут понадобиться компании взрослых детей для глобальной рыбалки на отмелях, – вертолеты, кронштейны для гидропланов, две вспомогательные лодки для спортивной рыбалки и море вина. «Потерянные мальчишки» – теперь уже не просто рыболовная база, а целая сеть с филиалами на Таити, Сейшелах, Занзибаре и даже рядом с Кривым островом, неподалеку от Кайо-Локо.

Даун Барстон продула семейное состояние всего за два года, зато хорошенько повеселилась. После нескольких курсов лечения она встала на ноги и вышла замуж за агента по продаже автомобилей в Лас-Вегасе. Ноэль-Кристмас обрела веру и отправилась нести слово Божье в Африку.

Кстати, о состояниях. Охранник Гектор, в отличие от нее, поехал в Лас-Вегас и сорвал 30-миллионный джек-пот в отеле «Фламинго». Он ушел в отставку и открыл бар на Тулумском пляже под названием «Поцелуй небо».

Донна Кей и Кларк Гейбл живут в Алабаме со своими тремя детьми. Кларк по-прежнему обучает лошадей-каттеров, но только для своих нужд. Через несколько лет после свадьбы Донна Кей продала права на свое кулинарное шоу кабельному телевидению Атланты и теперь может смело меряться толщиной кошельков с Кокоцем. Когда Сэмми переехал во Флориду, Донна Кей и Кларк купили его «Розландию». Разумеется, они все там перекрасили.

Дерево из Дальвадо дало начало целому ритуалу. Люди, приезжающие посмотреть маяк Кайо-Локо и послушать историю о том, как он вернулся к жизни, привозят с собой деревья и сажают их на острове. Теперь на мысе Орлика есть целая роща, и Кайо-Локо уже не такой соленый клочок суши, каким был раньше.

Послесловие

10 мая 2004 г.

Бёрд-Рок, Багамы

Роман закончен, за исключением нескольких точек над i и палочек поперек t. Тысячи слов вычеркнуты и добавлены. Многие главы потеряны и найдены, некоторые через черную дыру компьютерного ада ушли в какую-то параллельную вселенную писателя. Мир за это время успел измениться навсегда. День 11 сентября заставил меня понять, что сегодня мы не просто наслаждаемся нашим эскапизмом – мы НУЖДАЕМСЯ в нем, и нуждаемся даже больше, чем когда-либо. Я потерял родителей и друзей, не говоря уж о множестве мушек на альбул и трахинотов, солнечных очков и ручек. Зато я нашел Кайо-Локо.

Идея романа, в сущности, возникла не так далеко от того места, где я стоял еще сегодня утром, приплыв к маяку Бёрд-Рок на своей байдарке из Питтстауна. Все началось довольно предсказуемо. Однажды поздно вечером мы сидели в баре, и разговор вертелся вокруг полетов на гидропланах и рыбалки на мушку. Меня представили одному парнишке, который приехал сюда восстанавливать маяк, расположенный неподалеку от отеля. Его звали Крис Оуэне. Он был родом откуда-то из Новой Англии и добирался сюда на своей лодке. В свое время именно он восстанавливал маяк Роуз-Айленд в Ньюпорте, Род-Айленд, и местные жители на Кривом острове так его и прозвали: Человек-Маяк.

Меня всегда завораживали старые маяки Багам – я даже бывал на нескольких, так что разговор на эту тему и идея восстановления одного из них сразу же привлекли мое внимание. Я оставил мир рыбалки и авиации экспертам, собравшимся вокруг блюда с моллюсками в кляре, и начал расспрашивать Криса. В мире писателей, где, чтобы заработать себе на жизнь, всегда надо что-то выдумывать, приходится самому искать историю. Она редко находит тебя сама. Этот разговор определил следующие пять лет моей жизни.

На следующее утро я планировал встретиться с Крисом в Бёрд-Роке еще раз и разузнать о его планах, но, как часто бывает в этих краях, вмешалась погода, и я никуда не поехал. Я отправился домой, а в следующий мой приезд Криса уже не было. Больше я никогда его не видел. Отель сменил хозяина, и проект восстановления маяка забросили – еще одна мечта умерла на пляже. Я молча поднимался по винтовой лестнице к маяку, ступая осторожно, чтобы не наткнуться на проржавевшие болты и сгнившие доски, которые Крис заботливо пометил полосками изоленты. Я открыл люк, вышел на мостик и наслаждался открывавшимся отсюда видом. «Ну и ладно, – думал я. – В реальном мире маяк вряд ли оживет, но на то я и писатель, чтобы вернуть ему жизнь в сердцах людей».

Почти тридцать лет назад я приплыл на лодке своих грез на один остров чуть южнее Бёрд-Рока и как-то утром разговорился в гавани с юными бродячими мореходами. Мы жевали круассаны и пили чай. Один такой морской цыган рассказывал об удивительной машине, которую, по его словам, он водил на острове. Судя по описанию, машина представляла собой помесь космического корабля из «Звездных войн» и гидроцикла. Когда я спросил его, где он держит автомобиль, он посмотрел на меня с озорной ухмылкой и указал на свою макушку.

– Вот тут, – ответил он.

В свое время Крис направил меня к Дэйву Гейлу в Абако. Дэйв руководит Обществом охраны маяков Багамских островов, и однажды днем я зашел к нему в гости. Я сказал ему, что хочу написать книгу о заброшенном маяке. Он и сам работал над книгой и любезно предоставил мне свои материалы. Остаток дня я провел в его офисе на Пэррот-Кэй за чтением историй о местах и людях, населявших мир маяков во времена их расцвета.

Уезжая с Пэррот-Кэй, я уже знал, куда идти дальше. Рассказы Криса Оуэнса вдохновили меня, а заметки Дэйва Гейла направили в нужное русло мое воображение. Вот так и получился вымышленный остров Кайо-Локо, который, надеюсь, вы полюбите так же, как я.

Маяк на Бёрд-Рок все еще заброшен, и захватывающая дух панорама, открывающаяся с мостика его башни, нисколько не изменилась. Только на северном берегу появились останки маленькой лодки, разбившейся о рифы, – некому было указать ей правильный путь. Может, однажды мечта о восстановлении маяка осуществится; а может, все мы постепенно исчезнем, и маяк останется таким, какой он есть сейчас, – заброшенный ориентир на устланном морскими раковинами острове. Но, по крайней мере, будет история.

Вот и все. Пора на рыбалку.

Дж. Б.

Примечания

1

Перевод Норы Галь. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Джордж Харрисон (1943–2001) – английский гитарист и певец, участник группы «Битлз».

3

Американская тяжелая летающая лодка.

4

Гарднер Маккей (1932–2001) – американский актер.

5

Фред Нил (1936–2001) – американский фолк-блюзовый певец и сочинитель песен.

6

Рой Роджерс (1911–1998) – американский актер, исполнитель музыки кантри, «поющий ковбой», выступал с группой «Сыновья первопроходцев».

7

Буч Кэссиди (Роберт Лерой Паркер, 1866–1908/09) – американский бандит, грабивший поезда и банки в 90-е годы XIX века.

8

Карнавал, главный национальный праздник Содружества Багамских Островов.

9

Томас Алва Эдисон (1847–1931) – американский изобретатель, создатель фонографа, лампы накаливания, электрического генератора и др.

10

Инструмент для работы с парусной оснасткой судна – толстый гвоздь или шип с большой головкой.

11

Специально тренированная лошадь, используемая при отделении неклейменых телят от их матерей.

12

Праздник-карнавал в Новом Орлеане и других городах Луизианы; проводится с 1699 г. в Новом Орлеане и начинается в день католического Богоявления, достигая своего апогея в последний вторник перед Великим Постом. Отсюда и название карнавала: Марди-Гра, или Жирный Вторник.

13

Старейший и самый масштабный праздник родео. Начиная с 1897 г. ежегодно проводится в последнюю неделю июля в г. Шайенне.

14

Мерл Хаггард (р. 1937) – американский певец кантри.

15

Настольная игра в слова, российский аналог – игра «Эрудит».

16

Сэлли Филд (р. 1946) – американская актриса кино и телевидения, режиссер, продюсер.

17

«Captains Courageous» (1937) – фильм американского режиссера Виктора Флеминга по одноименному рассказу R Киплинга.

18

Лайл Ловетт (р. 1957) – американский певец кантри, композитор, актер.

19

Эдвард «Черная Борода» Тич (Эдвард Тэтч, 1680–1718) – легендарный пират.

20

Джеймс Тейлор (р. 1948) – американский фолк-певец, гитарист, автор песен.

21

Булочная, пекарня (исп.).

22

Рэй Чарльз (1930–2004) – слепой американский блюзовый и соул-исполнитель.

23

Американская атомная подводная лодка.

24

Чехов, как и капитан Кирк, – один из героев популярного фантастического сериала «Звездный путь» («StarTrek»)

25

Четвертьмильная лошадь, первая порода, выведенная на территории Соединенных Штатов. Название породе дали скачки на дистанцию в четверть мили, в которых лошади проявили отличные спринтерские способности.

26

Джонни Митчелл (р. 1943) – канадская фолк-певица. Речь о песне «Carey» из альбома «Blue» (1971).

27

Боз Скэггс (р. 1944) – американский певец, гитарист и поэт. Один из основателей ритм-энд-блюзовой группы «The Wigs».

28

«The Nevill Brothers» – ритм-энд-блюзовая группа, основана в 1977 г.

29

Гарт Брукс (р. 1977) – американский исполнитель кантри-музыки.

30

«Eagles» – американская рок-группа, образована в 1971 г.

31

Квартал в южной части Нэшвилла, где сосредоточены студии звукозаписи и предприятия по тиражированию записей музыки кантри.

32

Танец в линию (англ.) – возник в Америке из «ковбойских» танцев.

33

Сын Солнца – титул верховного правителя империи инков, наместника бога Солнца на земле.

34

Мой дом – ваш дом, друзья (исп.).

35

Джон Хайатт (р. 1952) – американский исполнить рок-н-ролла, блюза и кантри. Далее приводятся строки песни «Perfectly Good Guitar» из одноименного альбома (1993) Джона Хайатта.

36

«Банк дурных привычек» («Bank of Bad Habits») – песня Джимми Баффетга из альбома «Barometer Soup» (1995).

37

Привет (исп.).

38

Новелла (1965) Германа Вука (р. 1915) – американского прозаика, драматурга и публициста, автора романов о войне и о жизни американской еврейской общины. По мотивам новеллы Джимми Баффетт написал одноименную музыкальную пьесу (1997).

39

Тито Пуэнте (1923–2000) – американский музыкант, «Король мамбо».

40

Бернард «Лефти» Крей – владелец торговой марки, специализирующейся на выпуске нахлыстовых удилищ, автор серии книг и публикаций по нахлыстовой рыбной ловле.

41

Традиционный ямайский грейпфрутовый напиток.

42

Том Брокау (р. 1940) – американский журналист, писатель, телеведущий.

43

Старинный франко-испанский район Нового Орлеана.

44

Начиненная сладостями и фруктами фигурка из папье-маше. На праздниках пиньяту подвешивают в воздухе, и дети с завязанными глазами пытаются расколоть ее палкой, чтобы посыпалось угощение.

45

Гленн Миллер (1904–1942) – американский композитор, аранжировщик, руководитель джазового оркестра.

46

Говард Хьюз (1905–1976) – американский магнат, кинопродюсер, авиатор.

47

Генри Дэвид Торо (1817–1862) – американский писатель, философ.

48

Программа на телеканале «Эн-би-си».

49

«Allman Brothers Band» – американская рок-группа, основана в 1968 г. братьями Дуэйном и Греггом Оллмэнами.

50

Фильм режиссера Кена Эниакина (1960).

51

Чарльз Мэнсон (род. 1934) – американский убийца. Мэнсон был главарем банды, состоящей из молодых людей обоих полов, известной как «Семья». В общей сложности банда убила 35 человек. В настоящее время находится в тюрьме.

52

«Metallica» – американская рок-группа, образована в 1981 г.

53

Детская игрушка из двух подножек и пружины для подскакивания.

54

Келли Макгиллис (р. 1957) – американская актриса.

55

Джерри Гарсиа (1942–1995) – американский певец, гитарист, фактический руководитель рок-группы «Grateful Dead».

56

Здесь и далее Талли поет песню Лайла Ловетта «If I Had a Boat» из альбома «Pontiac» (1988).

57

«Яйца ковбоя» (исп.), мексиканское блюдо – яичница с соусом сальса.

58

Джордж Стрейт (р. 1952) – американский кантри-певец.

59

Дейл Эрихардт (1952–2001) – американский автогонщик.

60

Фредерик Ремингтон (1861–1909) – американский художник и скульптор, автор широко известной скульптуры «Объездчик молодого мустанга».

61

«Gilligan's Island» – американский комедийный сериал.

62

Как дела, друзья? (исп.)

63

Привет, брат (исп.).

64

Марихуана высшего качества.

65

Селия Крус (1924–2003) – кубинская певица.

66

Джимми Хендрикс (1942–1970) – американский гитарист, певец, композитор.

67

Билл Грэм (1931–1991) – американский импресарио.

68

«All Along the Watehtower» – песня Боба Дилана из альбома «John Wesley Harding» (1967). Джими Хендрикс включил кавер-версию песни в свой альбом «Electric Ladyland» (1968).

69

Патрик О'Брайан (Ричард Патрик Расс, 1914–2000) – английский писатель, автор 20-томной эпопеи о капитане Джеке Обри.

70

«Adventures in Paradise» – американский сериал (1959–1962).

71

Герой фильма «Отважные Капитаны». Роль Мануэля принесла американскому актеру Спенсеру Трейси премию «Оскар».

72

Изумрудная вспышка (зеленый луч) – редкое явление, наблюдаемое в последний момент захода солнца за горизонт

73

Просторное гавайское платье, обычно – яркой расцветки.

74

Карлос Гардель (1890–1935) – аргентинский певец танго, киноактер.

75

Марка граммофонов, патефонов, проигрывателей и пластинок корпорации «Ар-си-эй».

76

Точно (исп.).

77

Вэн Моррисон (р. 1945) – ирландский певец, гитарист.

78

Второй по величине кубинский остров, сейчас носит название Хувентуд («Остров Молодежи»).

79

«Помни о „Мэне“» – лозунг времен испано-американской войны, возник после того, как при входе в бухту Гаваны 15 февраля 1898 г. взорвался и затонул американский броненосец «Мэн».

80

Зд.: змеиный рассадник (исп.).

81

Давай! (исп.)

82

«Viva Las Vegas» – песня из одноименного фильма (1964), в котором Элвис Пресли исполнил одну из главных ролей.

83

Там большие дыни (исп.).

84

– Золото?

– Да, золото (исп.).

85

Песня Джимми Хендрикса «Wind Cries Mary» из альбома «Are You Experienced?» (1967). Пер. Ронни Сафарова.

86

Пабло Эскобар (1949–1993) – колумбийский наркобарон.

87

Эррол Флинн (1909–1959) – американский актер, звезда приключенческого кино.

88

Владею Валентине Либерачи (1919–1987) – американский пианист, известный своими обработками классической музыки и сценическими костюмами.

89

Фильм американского режиссера Джона Хьюстона (1975).

90

«Cleaning Windows» – песня Вэна Моррисона из альбома «Beautiful Vision» (1982).

91

– Как дела?…

– Не очень…

– Как тебя зовут?…

– Меня зовут Карлос…

– У тебя очень хорошая нога (искаж. майя).

92

Персонаж фильма «Человек, который хотел стать королем».

93

Мерсер цитирует Дэииэла Дрэвота.

94

Чарльз Линдберг (1902–1974) – американский летчик. В 1927 г. совершил первый беспосадочный полет через Атлантику по маршруту Нью-Йорк – Париж.

95

Федеральное управление гражданской авиации США.

96

Один из Гавайских островов.

97

Pearl Harbor (англ.) – Жемчужная бухта.

98

Курортный район на о. Оаху, Гавайи.

99

Капитан Тони (Энтони Таррасино, р. 1916) – владелец знаменитого «Салуна капитана Тони», экс-мэр Ки-Уэста, Капитану Тони посвящена песня Джимми Баффета «Last Mango in Paris» из одноименного альбома (1985).

100

Англо-аргентинский вооруженный конфликт за контроль над Фолклендскими островами, закончившийся победой Великобритании, (апрель – июнь 1982 г.).

101

Сеноты (цоноты) – система подводных пещер, в пер. с языка майя – «колодец». Индейцы называли сеноты «вратами в царство мертвых» и, считая их воды священными, сбрасывали туда дары богам.

102

Эрнест Генри Шеклтон (1874–1922) – английский исследователь Антарктики

103

Церковный гимн «The Son of God Goes Forth to War» – слова Реджинальда Гебера (1812), музыка Джона Такера (1872).

104

Fish (англ.) – рыба

105

«The Dark Side of the Moon» – альбом «Pink Floyd» (1973).

106

Ваш дом (исп.).

107

Парень (исп.).

108

«2001: A Space Odyssey» (1968) – фантастический фильм режиссера С. Кубрика по роману А. Кларка.

109

Эрик Клэптон (р. 1945) – английский ритм-энд-блюзовый музыкант.

110

«I Shot the Sheriff» – песня Боба Марли и «The Waiters» с альбома «Burnin'» (1973). Наиболее известна в исполнении Эрика Клэптона, включившего ее в альбом «461 Ocean Boulevard» (1974).

111

Noel (фр.) – Рождество.

112

Оби-Ван Кеноби – персонаж киноэпопеи «Звездные войны».

113

Жак-Ив Кусто (1910–1997) – французский исследователь Мирового океана, фотограф, изобретатель, автор множества книг и фильмов.

114

«Hot Stuff» – песня из альбома «Bad Girls» (1979) американской певицы Донны Саммер (р. 1948), «Королевы Диско».

115

Растворимый фруктовый напиток.

116

«One Love» – песня из альбома «Legend» (1984).

117

«Shake Your Booty» – песня группы «КС & The Sunshine Band» из альбома «Part 3» (1976).

118

Героиня одноименного фильма R Вадима, представляющего собой смесь научной фантастики и эротических сцен (1968). В роли Барбареллы – американская актриса Джейн Фонда.

119

«Lawyers, Guns and Money» – песня из альбома «Excitable Boy» (1978).

120

«Welcome to the Jungle» – песня из альбома «Appetite for Destruction» (1987).

121

Активный компонент конопли.

122

Боб Сигер (р. 1945) – американский рок-музыкант.

123

«Strangers in the Night» – песня Фрэнка Синатры; «Ball and Chain» – песня Дженис Джоплин.

124

Энни Оукли (1860–1926) – американская женщина-стрелок.

125

Фонтелла Басс (р. 1940) – американская соул-певица.

126

Фильм американского режиссера Виктора Флеминга (1939) по одноименному роману Маргарет Митчелл.

127

Плоские устрицы, капитан. Я предпочитаю плоские устрицы, а вы?

128

Команда американского футбола г. Даллас, штат Техас.

129

Гавайский танец, при исполнение которого танцующие должны прогибаться назад под перекладиной.

130

Уолтэм – город в графстве Гемпшир, Англия. Известен тем, что в нем держали захваченных после Трафальгарской битвы в плен французов, включая знаменитого адмирала Вилльнева.

131

Дон Тики – совместный псевдоним Ллойда Кевделла и Кита Эберcбаха. Песня «The Natives Are Restless» из альбома «Skinny Dip with Don Tiki», исполнялась также Джимми Баффеттом.

132

Строка из песни Джимми Баффетта «Trying to Reason with Hurricane Season» из альбома «А-1 – A» (1974).

133

Термин, широко применяемый в культурной антропологии и социологии религии. Описывает разновидность новых религиозных движений, родившихся в эпоху колонизации и получивших наиболее яркое выражение в период Второй мировой войны.

134

Персонаж мюзикла Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна II «Южная Пасифика» (1949).

135

Самая яркая звезда в созвездии Киля и вторая по яркости на небе. Названа по имени предводителя флота царя Менелая из греческой мифологии.

136

Пир на открытом воздухе.

137

Хэнк Уильямс (1923–1953) – американский кантри-музыкант, считается одним из основоположников стиля.

138

«Begin the Beguine» – композиция Кола Портера, наиболее известная в исполнении Арти Шоу (Арнольд Якоб Аршавски, 1910–2004). американского джазового музыканта, «Короля свинга».

139

Нулевая отметка (исп.).

140

Центральная часть урагана, окруженная стеной кучево-дождевых облаков.

141

Напиток с ромом и лимонным соком.

142

Кухня (исп.).

143

Огражденная платформа на крыше прибрежного дома, где жены моряков ждали своих мужей.

144

Речь идет о песне «Hello Goodbye» с альбома «Magical Mystery Tour».

145

Смотри! (фр.)

146

Боже мой! (фр.)

Content

Джимми Баффетт
Соленый клочок суши

От автора

1. Душа маяка Талли Марс устраивается на работу

2 Песня океана

3. Святая покровительница молний

4. Мне снится сон про Колумба

5. Страна потерянных мальчишек

6. О том, как кошмары превращаются в мечты

7. Блины правят миром

8. Храм для одного

9. Рыбацкие байки

10. Каждому на голову должен упасть человек-кокос

11. Дом луны майя

12. Будь я похож на молнию

13. Бабушка-призрак

14. Всем из бассейна

15. Шхунная лихорадка

16. Ужин и шоу

17. Танец жизни и смерти

18. Прыгни – и сеть натянется

19. И ветер плачет: «Мэри…»

20. Привет из иного мира

21. Тихий час

22. Место, названное в честь святого духа? Подойдет

23. Ну, привет, ковбой

24. Иногда в воздухе просто магия витает

25. Не Шеклтоны, не Магелланы

26. В эпицентре

27. Тысяча один… тысяча два

28. Небольшая семейная прогулка

29. Отведите меня в ваш блендер

30. Плавучий ковбой

31. Живот к животу

32. Кто-нибудь, позовите колдуна

33. Пора палубных тапочек

34. В деле

35. В поисках нейтралки

36. Довольно сносное бревно

37. Запасная лампочка

38. Издалека

39. В погоне за хвостом кометы

40. Секунды между светом и тьмой

41. На спине крокодила

42. Ушел на рыбалку

43. Шайка пиратесс

44. Корабли, что еще предстоит построить

Эпилог Выжившие

Послесловие

Примечания