Алекс Норк

Еще не вечер

I

Виктор почти не раздумывал, когда предложили поработать на периферии в должности прокурора города.

В Московской прокуратуре он был из ряда «белых ворон», и без влиятельных связей. В ранге советника второго ранга, то есть подполковника, так можно долго еще сидеть, а тут повышение сразу, и возврат в Москву через пять-шесть лет ему гарантирован.

Однако не это, а психологическое состояние сыграло главную роль, — унылость в последнее время придавила, ощущенье незначительной жизни, но хуже всего — жизнь эта может так и дальше длиться и так, никакой, и закончиться.

А новое место хорошо уже тем, что он, во-первых, станет полным начальником прокурорской местной системы и, во-вторых, одним из главных лиц города; захотелось чего-то вроде первого парня на деревне, прямо перед отъездом он всем организмом почувствовал — ужасно этого хочет! К тому же, возникает реальная перспектива выслуги на генеральский чин. А что зазорного? Особенно если учесть — за все время московской службы находился в условиях, когда нельзя самому принять ни одного серьезного решения. Начальников дурных туча — какой-то тянущий в себя грязь пылесос… хотя и другие учреждения Земли русской не лучше сейчас.

Не надо, конечно, в наивность впадать — на новом месте без помех тоже не обойдется, только там все же другое соотношение сил — немало будет зависеть от него самого.

С годами только, и недавно совсем, пришло важное понимание опасности от — сверху над собой — человеческой дряни, от того, сколько ее — много или не очень. Вот в последние годы у него было «очень». И хоть на каждую гадость вырабатывается свой способ защиты, каждая в отдельности здоровой психике не угрожает, но, оказывается, и замечается иногда с трагическим опозданием: при каком-то количестве гадкие единицы складываются в интеграл — давящую человека мощную силу.

Совсем ближе к отъезду Виктор уже с удивлением взирал на себя самого — надо было раньше гораздо вырваться из этой опостылевающей жизни.

Город, так странно совпало, из трех на выбор — в числе их оказался его родной городок.

Раннего мальчишеского детства, откуда они с отцом скоро уехали после смерти мамы.

И где он не был с тех пор. Мама умерла после операции в московской клинике, и ее похоронили в Москве.

Когда месяц назад пришлось выбирать, не задумался даже — конечно, в родной свой город.

Менее суток в поезде, который приходит на следующее утро.

* * *

Он с первых часов не мог ни к чему приделаться — книга, газеты — всё не читалось, глаза уходили от строк. Спать днем вообще не умел, сидеть в немного душном купе с тремя все время говорящими пассажирами было томительно — он всегда быстро уставал от пустой человеческой речи.

Выбравшись в коридор, устроился стоять у окна — поезд проходил уже дальнее Подмосковье.

Начало июня, но лето в этом году запаздывает, прохладно.

Мимо пробегали дорогие кирпичные постройки в два-три этажа… в соседстве с бедными деревянными домиками — некоторым лет пятьдесят-шестьдесят — «накопили» трудяги за два поколения; не новое зрелище, а сколько б ни повторялось, всегда напрягает — к дикости нормальное человеческое сознание привыкнуть не может.

По определению.

Потому что нормальное.

Скоро Подмосковье закончилось, и пошла какая-то случайно населенная местность.

Поезд совсем ускорился.

Меняются километровые столбики, движенье такое быстрое, что планы почти бегут за окном — тихий близкий к полотну лес отодвинулся вдруг, уступил место полю, состав пошел на подъем и открывается даль: за полем идет перелесок, и снова другое поле, за ним — дорога с крошками-автомобилями, а дальше вьется, поблескивая на солнце, тонкой змейкой река; да всё это близко еще — там убегающий к горизонту простор, и сам горизонт не дается глазу — не исчезает, а уходит-уходит, обнаруживая все время какую-то новую твердь — бесконечность российскую — радость от встречи с ней!.. и грусть, потому что маленькой совсем видится рядом человеческая жизнь.

Не первый так раз — восторг готов охватить, да приходит тоска-победительница, и нельзя понять, куда делось прикосновение к нескончаемому, отчего так быстро ушло?

Неправильное здесь что-то.

В основе, в самой жизни, которую ведет человек.

На первой большой станции Виктор вышел, с намерением купить пирожок какой-нибудь и кефир. В дорогу продуктов не взял — один раз можно сходить в ресторан, а так — покупать что-то у местных.

Но на платформе никаких местных.

Зато здоровые парни в комбинезонах «Омон».

Правильно, тут им самое по назначенью занятие — бабок с пирожками гонять.

Потом еще около часа простоял у окна.

И отправился в вагон-ресторан.

Чисто, уютно вполне.

Дороговатые цены, но, в общем, приемлемо.

Хотел сперва для расслабления заказать сто граммов водки, однако в последний момент передумал.

Да, и что-то мешает…

Девка полуголая с большого экрана под безобразный ударный звон кричит ему прямо в лицо: «Ты встретишь меня, но уже без тебя!!»

То есть — абра с кадаброй.

Еще какие-то словечки… и идиотская угроза повторяется.

— Простите, у вас нет чего-нибудь другого?

— Чего другого?

— Ну, Джо Дассена, например, Иглесиаса?

— Этого нет.

— Тогда нельзя потише?

— Запись работает для всех присутствующих.

— Но это же гадость.

— Гадость! — поддержала женщина через столик.

Две служащие переглянулись, и «гадость» пошла под меньшую громкость.

Он все-таки не сдержался и, адресуясь к солидарной с ним даме, громко сказал:

— Как они сами такое выносят?

— А мы уже и не слышим, — ответили ему довольными голосами.

Свинина с гарниром оказалась вкусной, хорошо приготовленной, приятный пищевой процесс стал снимать раздражение.

Еще он выпил чаю с лимоном.

И отправился опять стоять у окна.

Часа через два прилег, соседи по купе дружно спали.

Повалялся с открытыми глазами, но к счастью недолго — надвигалась крупная станция.

Здесь не гоняли. Народ, старый и молодой, бегал вдоль вагонов с большими сумками, предлагая пиво, вяленую рыбу, разное съестное.

Он купил, не очень понимая, чего именно хочет, и кажется, больше чем нужно.

Поезд, поменяв тепловоз, двинулся дальше, время куда-то делось, взамен ему пришло спокойное безразличие.

День понемногу стал снижать яркость, уже за окном вечереющие поля или верхушки лесов, по которым скользят мягкие лучики солнца, но в верхушках этих нерадостность, отрешенность — не знают, зачем прошел этот день, для чего следующий, и лучики — мягкие, ласковые — им, похоже, не очень нужны.

II

Виктор проспал спокойно, без запомнившегося сна, а минут за пятнадцать до прибытия вдруг почувствовал, что немного волнуется.

Оттого что увидит город своего детства?.. Нет, неопределенное какое-то волненье.

Встретить должны из прокуратуры, номер вагона им сообщили.

Он взял чемодан, закинул сумку ремнем на плечо и заблаговременно двинулся в тамбур, чтобы не толкаться потом с выходящими пассажирами.

В тамбуре уже стоял проводник.

Через пять минут поезд пополз по перрону.

И вот, начал тормозиться совсем.

— Ой, кого это у нас милиция встречает? — произнес проводник. — Да еще сам городовой!

На перроне, почти точно у места выхода, стоял пожилой полковник милиции, еще какой-то офицер, и в синем — от прокуратуры — молодой человек с капитанскими звездочками.

— Меня встречают. Спасибо за поездку, всего хорошего.

Проводник почти стремительно открыл ему дверь.

Он не в форменной одежде — в легком пиджаке, майке и молодежных чуть комковатых брюках. Но одного взгляда достаточно — сразу узнали, офицер берет у него чемодан и сдергивает с плеча сумку, полковник подает руку.

— Приветствую вас, Виктор Сергеевич, с прибытием, можно сказать, на родную землю!

Молодой человек тоже протягивает руку, но робко, и представляется, с заминкой, помощником прокурора, краснеет слегка — понятно, теперь неизвестно куда «новая метла» пометет.

— Рад познакомиться, значит, вы мой помощник. А как узнали, что я из этих мест?

Они слегка отошли, чтоб не мешать высадке пассажиров, офицер уже понес по перрону сумку и чемодан.

Полковник — с хитроватой улыбкой, лицо приятное, хотя немного разъетое; впрочем, как им всем и положено в этом чине и возрасте.

— Ну, я бы вас, Виктор Сергеевич, не узнал с тех мальчишеских лет, а вы меня никак не припоминаете? А?.. На плечах у меня сиживали.

— Постойте… постойте, да что же это… Игорь?

— Так точно.

— Мой лейтенант! Простите, да я отчества вашего не знал никогда.

— Игорь Петрович, — подсказал ему молодой помощник.

— Сожалею, Витя, что не попал я на похороны батюшки твоего. Можно тебя по-старому?

— Ну а как еще.

— Операцию в районе проводили по задержанию банды.

Память — кусочки оттуда теснят друг друга. Сейчас у них у обоих именно так — пласт жизни, ушедшей, вдруг возвратился совсем живым, и сердце обрадовалось, а разум сказал: «вот так время и дальше поскачет, ни на что другое уж не рассчитывайте».

Двинулись по перрону на выход, среди спешащих, вклинивающихся людей трудно было продолжать разговор.

«Лейтенант Игорь» — адъютант его отца, молодой, стройный, всегда с улыбкой и шутками. И когда в выходные выезжали на газике к озерам или в лес за грибами, Игорь почти всегда был с ними. Господи, все помнится как вчера… а время летит, несет уже некоторых к границам жизни, вот у него всех самых близких и за эту границу перенесло. И самому уже тридцать девять, а Игорю было тогда… двадцать пять или двадцать шесть, значит, сильно за пятьдесят сейчас — конец службы идет.

От вокзала, сказали, всего десять минут езды.

По дороге он понял, это совсем другой город — не только очень разросшийся, но и со всеми претензиями на современный быт и блага: бутики с фирменными знаками, магазины красиво оформленные, ресторанные заведения… растяжки на их пути приглашают посетить концерт звезд московской эстрады.

И мимо места бывшего его родного дома проехали, где башня теперь стоит высоченная.

Наверно и лучше, что старого дома нет: неправильное что-то — увидеть вдруг окна, из которых он выглядывал, забравшись с коленками на подоконник, — пустые без него окна… живое внутри, никуда не ушедшее, не хочет сталкиваться с тем, что его уже нет.

Квартира служебная — большая трехкомнатная.

Положенная ему от предшественника, а тот был семейный.

Но что положено, то положено, и как сказал Игорь Петрович: «может, тут женишься скоро, семью, наконец, заведешь».

Еще сказал: «На знакомство в мэрию ехать не с кем сейчас. Мэр в отпуске где-то за рубежом, вице-мэр печень в губернской больнице от алкоголя лечит».

О делах решили поговорить часа через три у полковника в Управлении.

Виктор начал распаковывать чемодан.

В двух шкафах приятно обнаружилось большое количество вешалок.

Но успел воспользоваться только одной — в дверь позвонили.

Странно.

Еще более странно — женщина лет тридцати в модном брючном костюме.

Глаза интересные — темные, но вроде не карие, и цвет словно бы переменчивый.

Фигура тоже позвала посмотреть.

Он несколько замедлился с ответом, и с ним второй раз поздоровались.

— Да, здравствуйте. Вы к кому?

— К вам. Если вы — наш новый городской прокурор.

Сразу явилась мысль: обиженная пришла искать справедливости.

— А не могли бы прийти завтра в прокуратуру, я запишу на прием вашу фамилию.

— Ваш предшественник не был таким формалистом.

— Хотите сказать, он принимал на дому?

— Журналистов, да.

— Ах так…

Отказывать было совсем неловко.

Хотя вот, сваливаться сразу на голову тоже нехорошо.

Он жестом пригласил ее внутрь, а та, с просящей снисхождения улыбкой, произнесла:

— Вы же понимаете, какое значение для газеты имеет срочность новостей.

— Как называется газета? Садитесь в любое из кресел.

— Спасибо. — Гостья сразу устроилась и стала тащить из сумочки подзастрявший там записывающий аппарат. — Газета называется «Еще не вечер».

— Утренняя?

— Наоборот, вечерняя, — она взглянула искоса, опять ему понравился непонятно темный цвет ее глаз. — Вам название не по вкусу?

— М-м, затрудняюсь. Похоже, как это говорят, на прикол.

— Почти так и есть. Ваше имя и отчество я знаю, а меня зовут Мария Шестова. Я начну задавать вопросы? Всего несколько, вы не беспокойтесь.

— Пожалуйста.

— Получив назначение, вы, конечно, предварительно ознакомились с отчетами о криминальной ситуации в нашем городе. Как вы ее оцениваете?

— По категории средних городов она где-то на двадцать процентов лучше общего статистического показателя.

— Но люди все равно оценивают ситуацию здесь как мало благополучную.

— А где она… — он тут же махнул рукой, чтобы не шло в зачет. — Будем упорно работать, это я твердо могу обещать.

— Считаете ли вы, что меры уголовного наказания в России должны быть законодательно усилены?

— Считаю, и особенно в отношении рецидивистов.

— Несколько личный вопрос, если позволите, вы христианин?

— Во всяком случае, стараюсь им быть.

— Противник или сторонник смертной казни?

— Сторонник.

— А как же заповедь «не убий»?

Виктор терпеть не мог эту стандартную схему, и начал чуть громче нужного:

— Она адресована убийцам. Как заповедь «не укради» — людям, не считающим постыдным украсть. И хочу напомнить один эпизод из Евангелия: бесы, изгнанные Христом из одержимого, просили Его — «не губи нас», Христос обратил их в свиней и те почему-то вдруг попрыгали в море и утонули. Они, что, сами с собой покончили? — он одернул себя и продолжил спокойней: — Богословские комментарии об этом умалчивают, но очевидно — имел место факт уничтожения мерзости, существ вредоносных, опасных для нормальной человеческой жизни.

— А как же заявление главы правительства, что только Бог может забрать человеческую жизнь?

— Ответ на это уже давно дал философ Иван Ильин: «А кто знает, что не Бог движет моей рукой, когда я караю преступника». И во-вторых, вас, может быть, удивит, но я в свое время давал присягу Родине, а не ее руководителям, так что личное мнение государственного чиновника — всего лишь его личное мнение. Однако вернемся к богословию, — здесь прокурор, благодаря постоянным контактам со сверхкультурным приятелем, чувствовал себя весьма уверенно, — вытаскивать что-либо из священных текстов и буквально трактовать очень опасно. Самый простой пример — первая заповедь, данная еще Моисею: не делай другому того, чего не желаешь себе. Отчего бы в связи с этим не открыть все тюрьмы, не прекратить начатые уголовные дела?

Он сам услышал, как слова выдали вновь возникшее раздражение.

Впрочем, у гостьи мелькнула поощрительная улыбка.

— Верите в существование зла как такового?

— Тут дело не в вере… по многолетней практике знаю, что оно есть.

— То есть человек, например, может рождаться изначально порочным?

Прокурор чуть поморщился.

— Давайте аккуратней с понятиями: не порочным, а я бы сказал — с психическими наклонностями. В том числе с наклонностями к причинению вреда другим людям. Обратите внимание, маньяками и садистами именно рождаются, а не становятся, — это давно медицинский факт. Но если зло носит менее экстремальный характер, почему-то считается, что человек «сбился с правильного пути» и тому подобное.

— А разве так не бывает?

— Бывает. Но не трижды-четырежды.

— Предлагаете к таким больше применять кнут, чем пряник?

— Что вы имеете в виду под «пряником»?

— Ну, воспитательные меры, образование, вовлечение в культурную жизнь.

— Предлагаю вообще не использовать «пряники». Поверьте, некоторые люди понимают исключительно одну силу и сдерживают себя только от страха перед ней.

Из того, как гостья хмыкнула и качнула головой, можно было понять — она не вполне принимает сказанное, хотя сама до конца не знает ответа.

— Употребление наркотиков в городе, в том числе раннее — в школьном возрасте — не снижается, а растет. Существуют, на ваш взгляд, способы кардинально изменить ситуацию?

— Только два, но взятые вместе: значительное законодательное ужесточение наказаний наркоторговцев и увеличение оперативно-розыскных мероприятий. Последнее я подниму на максимально возможный уровень, — он приумолк перед неприятной для себя оговоркой: — Для этого, как вы понимаете, требуются человеческие и денежные ресурсы.

— И того и другого мало, не так ли?

— Именно так. Правоохранительные органы вообще продолжают финансировать по остаточному принципу. Наркотики — это деньги, а с деньгами нельзя бороться, имея пустыми собственные карманы.

Она, соглашаясь, кивнула и неожиданно спросила полуутвердительным тоном:

— Вам, конечно, уже известно о позавчерашнем, взволновавшем город, убийстве священника?

— Я пока не ознакомился с обстоятельствами.

Виктор порадовался своей быстрой реакции — людям сходу не объяснишь, что о делах говорят в рабочих кабинетах, а не на перронах вокзалов, — ни о каком священнике он еще ничего не знает.

Гостья, впрочем, не стала настаивать и попросила коротко рассказать служебную часть биографии.

Прокурор, довольный уходом от неудобной темы, подробно всё изложил.

И полагая, что это уже финал, приготовился встать из кресла, чтоб проводить гостью, однако неожиданно услышал:

— Дела по исчезновению людей в Черном лесу, вы будете их возобновлять?

— Исчезновения? — он ни о чем таком понятия не имел. — Поясните, пожалуйста, про что речь.

Она вдруг проверила его взглядом… хорошо, что не сделала так, когда спрашивала про священника. Виктор почувствовал — он слишком «распахнут» к этой привлекательной женщине.

Она что-то взвесила:

— Пожалуй, я выключу запись. Для первого раза достаточно, но вы обещаете, что будете сотрудничать с нашей газетой?

— Сотрудничество с прессой входит в обязанности прокуратуры. Так о каких исчезновениях вы говорили? И прошу прощения, не могу предложить вам ни чаю, ни кофе, на кухне всё пусто.

— Ради бога, не беспокойтесь. Об исчезновениях? А вы не помните, Виктор Сергеевич, во времена вашего детства здесь в городе, в Черном лесу, пропал мальчик?

Сразу почти и всплыло: лето, несколько подростков пошли вечером в лес разжечь костер — любимое занятие детворы того времени. Мальчики были старше него — лет одиннадцати-двенадцати… и в компании оказался, в том числе, их по подъезду мальчик-сосед… разожгли костер, потом, чтобы поддержать огонь, разошлись метров на тридцать в стороны, один не вернулся. Лес этот редкий, деревца небольшие, вечер только в начале — видно между деревьями… мальчишки заволновались, начали искать сами, потом прибежали на помощь позвать, и этот соседский — прямо к его отцу.

— Да, очень хорошо помню, всю милицию подняли на ноги, прочесали этот небольшой лес. Отец, между прочим, тут же сообщил в Областное управление внутренних дел, разослали приметы мальчика. Помню еще, отец из квартиры сразу дал по телефону приказ проверять все машины на районных дорогах.

— И никаких следов мальчика, как и следов нападения.

— Верно. Откуда вам известна эта история?

— О, у нас прошла целая серия публикаций об исчезновениях в Черном лесу.

— Были еще?

— Были, а последнее — неделю назад.

— Строго говоря, это еще не срок, чтобы констатировать пропажу, а кто пропал?

— Работник китайского ресторана.

— Наш?

— Нет, китаец.

— С этим делом я сразу же познакомлюсь.

— Боюсь, что по прокуратуре оно не заведено.

— То есть как?

Гостья неопределенно повела вверх бровями и встала из кресла.

— Очень рада была познакомиться.

Виктор почувствовал себя «при исполнении».

— Послушайте, Маша… можно вас так?

— Конечно.

— Маша, пропажа иностранного гражданина — это не комар начихал… Что вы улыбаетесь?

— Образ хороший.

— Я серьезно.

— Ну, если серьезно, поступила такая информация от одного нашего источника. Вполне возможно, недостоверная. У нас источников по городу — не один и не два десятка. Есть бесплатные информаторы, кто-то за небольшие деньги, бывает — и за бутылку водки.

— Значит, пока только слух?

— Скорее, так, — с выраженьем «за что купила» она сделала вид, что просит о снисхождении.

И сунула руку в сумочку:

— Вот моя визитная карточка, а это — визитка нашего кафе «Для своих». Буду рада вас видеть.

Их глаза встретились близко совсем, Виктор вспомнил, как лет в пятнадцать влюбился в школе в одну их девочку, в ее глаза тоже очень хотелось и тоже трудно было смотреть.

* * *

Через час он вошел в здание своей новой конторы, а еще через тридцать минут началось назначенное им общее ознакомительное совещание.

Плохо началось.

Сразу выяснилось, что предшественник не только забрал своего заместителя, но и опытного следователя «по особо важным», а еще один следователь ушел неделю назад на пенсию — недостаток кадров оказался уж слишком значительным.

Виктор озлился и первым делом у себя в кабинете набрал губернский номер — предшественника, который теперь его как начальник курировал.

Тот вежливо выслушал, несмотря на несколько взвинченный тон, и успокоил тем, что через пару недель пришлет двух молодых специалистов. Еще сказал, что с отцом знаком был неплохо, и совсем ласково пригласил, не особо откладывая, приехать для личной встречи.

Виктор остыл, прогулялся, осматриваясь, по новому кабинету и вызвал помощника.

— Вот что, Володя, скоро двух молодых пришлют, один из них займет твое место. А тебя перевожу в следователи «по особым», потом на советника третьего ранга представлю. Заменишь четыре звездочки на одну большую.

— Спасибо, Виктор Сергеевич.

— Ты со «спасибо» не торопись. Возьмешь дело священника. Милиция по нему материалы еще не представила?

— Нет пока. Но обещали к середине дня.

— В середине дня я сам у Игоря Петровича буду. В общем, готовься.

— Есть!

Все-таки рад парень и скрыть не может, да он и сам помнит, как был в такой же ситуации лет девять назад.

— Скажи мне, к нам заявления о пропаже людей какие-нибудь поступали?

— Давно не было.

— А ресторанов китайских в городе много?

Молодой человек удивился вопросу, но любопытствовать, к чему задан, не стал.

— Насколько я знаю — один. Может быть, забегаловки какие еще… я уточню.

Перед отходом из дома он положил в боковой карман кителя визитную карточку этой Марии Шестовой, и ту вторую — кафешную. Захотелось их рассмотреть.

На первой визитке указано, что гостья его никакая не журналистка, а главный редактор… кроме служебного телефона на обратной стороне ручкой написан мобильный.

Визитка кафе, по виду — не что иное как пропуск.

Тут же название: «Для своих».

Следующие два часа Виктор потратил на персональные разговоры с сотрудниками, общее ознакомление с делами, которые те ведут. И подошло назначенное для встречи с Игорем Петровичем время.

По московским меркам тут было недалеко, он отправился в милицейское управление пешим ходом.

Прохладный стоял июнь, в кителе в самый раз.

Люди на улице, конечно, кидали взгляды на погоны с тремя крупными звездами, Виктор поймал себя на маленьком от этого удовольствии.

Хотя впредь, конечно, незачем так светиться, надо пользоваться служебной машиной.

В приемную вошел минута в минуту и сразу наткнулся на какие-то съестные приготовления. Ясно, время обеденное, его угостить хотят.

Так и вышло — полковник, крепко пожав руку, сразу предложил пройти в комнатку отдыха за кабинетом, где уже был готов столик со скатертью, приборами и вазочкой с цветами посередине.

— У тебя ведь, Витя, сегодня еще день отдыха после прибытия.

— Я уже предварительное ознакомление провел.

— Понятно, не терпится. Ну и хватит для начала, спокойно теперь посидим.

— Но вы расскажите мне про ситуацию в городе.

— Конечно, куда мы от нее денемся.

Принесли закуски, хозяин поставил бутылку водки, мудреную какую-то, здешнего производства, и с радостью ее представил:

— Отменной очистки, спецпродукция — в продажу почти не поступает.

Прокурор про себя улыбнулся — ох, любит провинция такие полудетские штучки: привыкли еще с советских времен, чтобы было особенное, и только «для узкого круга лиц».

Выпили сначала за покойного отца Виктора, потом тоже уже за покойного отца Игоря Петровича. Тот, оказалось, умер всего два года назад, дожил до глубокой старости. Виктор плохо его помнил, даже не помнил лица, а так — общий вид: сильный, заметно прихрамывающий от фронтового раненья мужчина, здесь очень долгое время работал председателем городского совета, толковый считался и уважаемый.

Разговор с семейных быстро перекинулся на дела городские.

Тут, как во многих российских провинциях, уже отстрелялись, поделились и более или менее договорились. Группировки в основном занимаются бизнесом, самая крупная — строительным. Правда, и губернская одна компания в строительство влезла, но уживаются. Азербайджанцы контролируют два главных рынка, имеют пару десятков кафе-ресторанов и, почти как везде, «крышуют» таджиков и других азиатов. Здесь же основные каналы наркотиков. Активно препятствовать их поступлению среди тонн овощей и фруктов практически невозможно, хотя отдельные успешные операции проводились. «Напряженки» между местной молодежью и пришлыми случаются, но драк с серьезными последствиями уже приличное время не было. А «бытовухи» всякой и воровства, конечно, хоть отбавляй.

Поговорили о московских делах и опять вернулись сюда к городским.

Мэрия, само собой, делишками с землеотводом и прочими «разрешениями» промышляет, но предшественник Виктора их неплохо зажал. И «подходов» к нему не было — честный мужик. Хотя злые языки говорят, потому что дочка с мужем — продвинутые биологи, крупные деньги в Америке заколачивают.

— Ты, Вить, визит к нему не откладывай, он тебя в ряде вопросов лучше, чем я, сориентирует.

— А с убийством священника что?

— Предварительные материалы с час назад к вам отправили. Кто у тебя этим делом займется?

— Владимир. Я его на следственную работу по «особо важным» перевожу.

— Разумно, он толковый парень. А в общих чертах с этим убийством…

Хозяин прервался, потому что принесли шашлычки.

Соус к ним.

Запах очень хорошо приготовленного мяса со специями.

— Это откуда такая прелесть?

— Ребята съездили. Всего метров шестьсот отсюда у Черного леса азербайджанец шашлычную держит. Недавно открыл.

— Тоже торгует наркотиками?

— Вить, они все тут завязаны и перевязаны. Доскажу, пока шашлыки чуть остынут. Да… собор старый в центре города ты помнишь?

— Прекрасно помню, и вид его запущенный, обветшалый.

— Сейчас — в хорошем состоянии. И действуют еще шесть церквей. Убитый сначала работал вторым священником у протопопа в соборе, а год назад один наш авторитет — тот самый, что крупный строитель сейчас, — поставил у Черного леса, по случаю смерти брата, новую небольшую церковь. Так вот этот священник перешел, значит, туда как самостоятельный поп.

Хозяин наполнил рюмки и снова заговорил:

— Видимо, была попытка ограбления церкви. Священника ударили небольшой садовой лопатой в висок. Время эксперт называет между одиннадцатью вечера и первым часом ночи. Однако воров кто-то спугнул, выломали из иконостаса несколько икон… кажется, одну только выломали до конца — в общем, бросили все и сбежали.

— Почему во множественном числе, вы сказали «воров»?

— А-а, синяки обнаружены на подмышках и голенях. Ударили при входе, потом втаскивали внутрь.

* * *

К шести вечера Виктора доставили на машине домой.

Времени было достаточно, чтобы заняться своими делами — начать налаживать обиход.

Прежде всего — сходить в магазин, он привык в Москве, чтобы холодильник был с нормальным резервом.

Выпили они в разумных пределах, и, действительно, очень хорошей водки, но на вечер пару бутылок пива взять смысл имело.

Дом в центре города — рядом супермаркет, еще что-то продовольственное.

Воздух на улице показался заметно теплее, чем днем.

Исправляется, вроде, погода в сторону лета.

В супермаркете сразу стало понятно — ассортимент, как и в московских больших магазинах, цены… он никогда их толком не запоминал, но похоже — того же уровня.

Вспомнилось по материалам, которые он читал, что город очень даже не бедный. Здесь удобная транспортная линия — до столицы губернии всего час и полтора до столицы соседней губернии. Крупные склады работают — их дешево тут держать — разбрасывают потом завозную продукцию по удобному радиусу. С рабочими местами совсем неплохо, предприятия ожившие почти все, некоторые — на хорошем подъеме.

Из супермаркета он вышел с двумя большими пакетами, и у перехода на другую сторону улицы наткнулся на юношу школьного возраста в синей безрукавке поверх свитера, на которой крупными буквами значилось «Еще не вечер», рядом — сумка с газетами.

Виктор купил номер и сунул в карман пиджака.

Ужинать было рановато, сытный обед оставлял еще ощущенье достаточности.

Прокурор сел под торшер в кресло, развернул газету и, как всегда, начал смотреть ее с середины.

Газета на восьми полосах… со второй половины уже начинает пестреть реклама… сгущаясь и превращаясь почти в сплошную на восьмой полосе.

Что там вначале?

Политика.

Дают в виде сжатой информации, вытащенной, разумеется, большей частью из Интернета, но внятно, доходчиво для широкой аудитории.

А на второй полосе он сразу увидел свою фотографию. Не анфас, а в несколько вольном боковом ракурсе, и хорошо виден погон с тремя звездочками.

Сам так никогда не снимался.

Отретушированный фон, однако ясно — снимок мог быть сделан только сегодня на улице.

То есть госпожа Шестова не взяла с собой фотографа на тот случай, если прокурор не захочет сниматься. А так — взятки гладки.

Виктор начал читать.

В тексте его слова были переданы не прямой речью, но в целом без искажений. Дальше, однако, нахально повествовалось, что «по данным газеты от источника из московской прокуратуры» человек он не только принципиальный, но и с начальством конфликтный. Чуть ли не чтоб избавиться, его сюда и сослали. И в том же уверенном тоне и в смысле «ужо погодите», шли намеки, что в городе кое-кому теперь очень не поздоровится.

Насчет кому именно «не поздоровится», он сам еще никакого понятия не имеет, и Игорь Петрович прав — откладывать с визитом к предшественнику не нужно. Пожалуй, послезавтра и надо туда смотаться.

III

Черные вихри выплеснулись из земли, стали рваться наружу, бросились вверх и, не найдя пути, разбежались в стороны с такой силой, что заколебались ближние ветки, — возмущенное сознание требовало ответа: как такое могло случиться? Еще мгновенье назад казалось — все идет к нужному результату, по рассчитанному, с запасом времени плану… мозг хочет теперь пересчитать-проверить, но чувства бунтуют и не дают… мозг, чувства, он сам — всё отдельно и всё в раздоре.

Утро было гораздо теплее вчерашнего, прокурор сразу открыл дверное стекло машины, внутрь стал забиваться приятный ветерок.

— Это что? — он указал на овальное этажей уже в девять здание, за пластиковым строительным забором: — Действительно пятизвездочная гостиница строится?

— На плакате она пятизвездочная, — с ухмылкой ответил шофер, однако добавил: — Нет, Зубакин, конечно, нормально построит, на четыре звезды, надо думать, потянет.

— Зубакин, который из авторитетов строителем стал?

— Он самый.

В прокураторе в приемной уже сидел Владимир — служебная папка покоилась на соседнем стуле — он встал и вытянулся.

— С материалами по священнику, Володь?

— Да. Сейчас вам удобно?

— Очень удобно, проходи.

Вошли в кабинет.

Молодой человек подождал, когда сядет начальник, положил перед ним папку нужной для чтения стороной и сел напротив.

Прокурор поблагодарил, открыл папку…

Так, протокол осмотра… заключение судмедэкспертизы… фотографии с места преступления.

Он начал с фотографий.

— Ты рассказывай, я пока рассмотрю.

— Значит, история следующая.

Снимок с номером один в правом верхнем углу: человек лежит на полу, под головой что-то похожее на пиджак.

— Убит был ударом в висок концом небольшой садовой лопаты.

— Лопату, Игорь Петрович говорил, они на месте преступления бросили?

— Да, она есть на одной из фотографий.

Второй снимок, сделанный ближе: голова и плечи лежат на пиджаке, который развернут изнанкой.

— Дьякон тамошний сказал — лопата их собственная. Стояла всегда у заборчика, там сбоку от дорожки к входу в церковь цветочные клумбы.

Снимок головы убитого: струйка крови вдоль уха и вниз по скуле, но не дошла до шеи.

Помощник продолжал:

— Дьякон этот, мальчишка совсем. Прибыл после трех лет семинарии. О священнике рассказал очень мало.

— Черепную кость не пробили, но обширное внутреннее кровоизлияние, так в экспертизе сказано?

— Так. Это вы по малому количеству крови?

— В том числе. А что именно рассказал этот дьякон?

— Со священником ему мало удалось пообщаться. Тот его по делам службы инструктировал, но больше почти ни о чем не беседовали.

Еще фотография — волосы и борода с небольшой сединой… ага, голова очень характерно в сторону сдвинута.

— Говорил, убитый был с ним, что называется, на дистанции. Еще говорил, тот задерживался допоздна. Там вроде маленького кабинетика у него.

— Экспертиза контрактуру шейных мышц справа обнаружила?

— Обнаружила. Как вы это?

— Насмотрелся, Володь. Первые пять лет службы только убийствами и занимался. Не заметил дьякон в священнике опасливости какой-нибудь, ну, что-то на эту тему?

— Нет, я спросил, разумеется.

На других снимках фрагменты внутреннего церковного помещения… вон, икона валяется.

— Отпечатков на лопатке, она есть на фотографии…

— Я видел.

— Отпечатков не оставили.

— Протерли, не дураки же совсем. В смысле ценностей, на которые покушались, что дьякон сказал?

— В иконостасе, ну и отдельно, на стенах, под которыми подсвечники высокие стоят… — Прокурору удалось разглядеть: кровь прошла еще вбок по скуле под волосами и, наверное, прокапала на пиджак. — В иконостасе были две старые иконы ярославской школы пятнадцатого века, их настоятель городского собора на открытие церкви отдал. Одну пытались выломать, она, вот, удобно как раз стоит почти по центру. Видите, там стрелочка небольшая?

— Вижу. А та, что на полу валяется?

— Новое письмо, дьякон сказал — тысяч двадцать.

— Рублей?

— Да. Это что-то вроде серийной продукции. Мастерские выполняют их в основном по лекалам.

— А другая ярославская где?

— Очень неудобно расположена, сбоку вверху.

— Да, вижу вторую стрелку.

— У них, оказывается, для каждой иконы свое непростое место, в зависимости от того, что изображается, — поделился молодой человек как большим откровением.

— А на сколько эти ярославские тянут?

— Дьякон сам толком не знает. Но дорогие.

Прокурор поднял голову, что-то припоминая…

Потом вернулся в прежнее положение и быстро снял телефонную трубку.

— Чего мучиться, сейчас в Москву позвоним, всё узнаем.

Через полминуты молодой человек услышал, как шеф поприветствовал какого-то Яшу и стал спрашивать про иконы.

— Сюжет? Я тебе, сам понимаешь, могу сказать только сухим прокурорским словом, без богословского смысла.

Он стал вглядываться в фотографии и описывать.

Однако для человека на том конце, видимо, не очень толково.

— Не ругай меня, Яша. Я, как аксакал, что вижу, то и говорю… Чаша? Где нарисованы двое? Погоди, я лупу возьму.

Шеф быстро двинул на себя ящик и извлек лупу.

— Где двое, где двое… да, у одного в руках чаша.

Он еще с полминуты послушал и громко присвистнул.

— А года четыре назад у нас по убийству тоже иконы проходили, помнишь… цены по экспоненте растут? Значит, я от жизни отстал… Правильно говоришь, от уголовной жизни нам отставать нельзя. Однако получается, с реализацией преступники могут не очень себя торопить, отличный актив?.. Ну, спасибо тебе, родной… Да, очень помог.

Трубка опустилась, а глаза начальника уперлись в подчиненного.

— Растут, Володя, цены.

— И сколько?

— Обе на черном рынке при первой перекупке легко по пятьдесят тысяч баксов пойдут. А реально, сто пятьдесят и двести. Та, что с чашей, тянет на двести.

— Так ее и выламывали! Вернее, пытались.

Шеф пробарабанил пальцами по столу.

— Виктор Сергеевич…

— Слушаю.

— Иконы эти к нам на хранение принимать надо. Церковь пока заперта, вход опечатан, но надежности никакой.

— Не надо пока принимать на хранение.

— А как?

— Я с полковником этот вопрос вчера обсудил. Доступа в церковь сейчас ни у кого нет, сигнализация там самая современная, сунутся — сработает обязательно. Сергей Петрович еще вчера приказал закольцевать сигнал с их дежурки на всю дорожно-патрульную службу. Там от двух ближайших маршрутов езды меньше минуты, — в выражении лица молодого сотрудника появилось сомнение, прокурор понял причину: — Конечно, шансов, что второй раз сунутся, очень мало, но какие-то есть, а кроме того, все формальные подстраховки насчет принятых мер делать нужно.

— Подстраховки?

— Об этом я позже скажу. Теперь как можно скорей про этого дьякона разузнай — всю его подноготную.

— В смысле, что от него наводка могла идти?

— В этом самом. Какая семья, что за ним числится по семинарии. Думаешь, там среди современной молодежи святоши одни?.. Учти следующее обстоятельство: в семинариях сейчас учатся пять лет, с дальнейшей карьерой в академию и так далее, но через три года семинарист может выйти из семинарии для работы сельским попом или дьяконом в местах получше, вроде нашего города. Недоучился парень до хорошей карьеры. Вопрос? Короче — все справки о нем.

— Понял.

— Далее. Отправишься в собор к настоятелю, где убитый раньше служил вторым священником, тоже понятно, да? Только, Володь, в гражданской одежде, и очень вежливо веди разговор.

По селектору прозвучал голос секретарши:

— Виктор Сергеевич, из газеты «Еще не вечер» звонят, главный редактор.

— Надя, скажи, я скоро перезвоню. Теперь, Владимир, давай обстоятельства убийства проанализируем. Не нравится мне тут кое-что.

— А я не все еще рассказал.

— Досказывай.

— Кровь на пиджаке, на подкладке.

— Я уже заметил по фотографии, да, немного протекло, — прокурор взял снимок с крупным планом: — вот здесь около уха.

— В том-то и дело, что есть и в других местах — ниже головы значительно. Немного, но есть.

— Вот как?.. Странно. Ну-ну, твоя версия?

— Преступники не убивать шли, а просто ограбить.

— Вероятно вполне.

— Но увидели свет, там узенькое оконце в его кабинете. Стали раздумывать. На эти иконы, скорее всего, есть заказчик. А исполнители — чмо, отвязанные какие-нибудь.

— Продолжай.

— Стали раздумывать, аванс в таких случаях, дело обычное, какие-то деньги они получили. Раз взялись за работу — выполнить надо. А дальше вы сами от контрактуры шейных мышц подсказали.

— Молодец, въехал.

— Преступники заметили у изгороди небольшую лопату, которой очень удобно оглушить сверху по голове. Но у священника реакция сработала — дернул головой в сторону и получил концом прямо в висок.

— Весьма похоже.

— Однако сами они испугались. Жив, не жив — разбираться не стали, сняли с него пиджак, ну и, пока на пиджак укладывали, кровь еще в двух местах прокапала.

— Хочешь сказать, мокрое дело им не нужно, позаботиться решили о жертве?

— Да, вдруг очухается. Но страх уже появился, преступников напрягло. А дальше ерунды было достаточно. Вдоль Черного леса — дорога, гудка автомобильного могло им хватить, еще чего-нибудь в этом роде. Паника, и бежать.

— Ответь, пожалуйста, если шли по наводке на те две иконы, зачем выдрали дешевую, что на полу валялась?

— Просто, Виктор Сергеевич! — молодой человек от радости поднял голос: — Она рядом с ярославской стояла, вплотную, мешала просто. Выдрали, чтоб с ярославской аккуратно уже разобраться.

Шеф чуть подумал и довольно кивнул:

— Хвалю, Володя, хорошо выстроил. Знаешь только, что в данном сюжете паршиво?

— Что?

— На «висяк» к нам это дело просится. Отпечатков нет — это раз, два — ничего не взяли, то есть нет розыскных улик. Если отвязанные, как ты говоришь, чтобы не сталкиваться с заказчиком, сбегут в крупный город, на простую работу устроятся — это ж перекати-поле. И не факт, что заказчик после убийства вообще станет на них выходить.

Подчиненный погрустнел, по-детски совсем.

— Что же я, как следователь, с «висяка» начинаю?

— Ты не кручинься. Во-первых, все могло быть не так.

— А как?

— Могли идти намеренно на убийство. И лопатку приглядели заранее. Они ведь место, куда пойдут, предварительно изучали — это наверняка. Во-вторых, почему в такое позднее время священник им дверь открыл? Не знает, что церкви грабят?

— В двери есть глазок, и фонарь над входом дает сильный свет.

— Вот видишь, стал бы он открывать неизвестным людям?

— Преступники могли, например, сказать, что кто-то умирает и причаститься хочет.

Прокурор, не соглашаясь, мотнул головой и даже слегка повысил голос:

— Сказать могли, только впускать их внутрь ему не было никакой нужды. Кроме того, он должен был пойти взять священническое облачение, еще кое-какой, так сказать, реквизит. Ну, выманили, а потом в панике, как ты говоришь, всё это барахло с собой захватили?

— Нет, — подчиненный грустно вздохнул, — там бы и валялось.

— Теперь насчет «висяка». По такому делу о священнике, если следствие забуксует, обязательно будет серьезная проверка. Я не хочу быть циничным, Володя, но на «висяке» тоже можно набрать очки.

— Каким образом?

— Показать исчерпывающую, высокопрофессиональную работу следствия. Давай, поэтому, не грузись лишними мыслями и действуй по нашему плану.

Молодой человек повеселел:

— Свободен?

— Свободен.

Оставшись один, прокурор хотел было внимательно перечитать заключение медэкспертизы, но вспомнил о приятном — обещании перезвонить Маше Шестовой.

Сначала подошла секретарь, затем он услышал обращенный к кому-то мелодичный голос:

— Передайте этому обормоту, за дохлую статью в номер я ему голову оторву. Алло?

— Госпожа Шестова, нельзя так громогласно объявлять свои преступные замыслы. Мне прямо сейчас выписать ордер или вы предпочтете лично дать объяснения?

— О, господин прокурор! Очень приятно вас слышать. Если я раскаюсь в этом преступном намерении и дам признательные показания еще по нескольким, мне зачтется?

— Вплоть до незаключения под стражу.

— Тогда в восемь вечера. Вы легко доберетесь от своего дома пешком в наше уютное полуподвальное помещение.

Прокурор попросил секретаршу принести чаю и принялся внимательно изучать медицинское заключение.

Спокойствие пришло — неожиданное и словно чужое со стороны, — тупое, остановившее чувства и мысли.

Кроме одной — сделать уже ничего нельзя.

Время встало…

Снова пошло.

От другой мысли — холодной, как этот воздух перед рассветом, и такой же от всего независимой: надо восстановить справедливость, иначе мир окончательно потеряет себя.

Мир может зависеть от одного человека.

Новый шеф Владимиру нравился: легкий и действительно искренний, а не с той нарочитой непосредственностью, которой любят прикрываться некоторые начальники. К тому же, по всему ясно — отличный профессионал. С предыдущим «главным» проблемы, правда, тоже не возникали, корректный был человек. Но дистантный, с ощущением своего серьезного уровня; терпеть не мог повторять дважды, казарменный несколько стиль держал, холодком от него отдавало. И предупреждал напрямую: возиться с проверками не станет — сами заботьтесь, чтобы никаких компроматов на вас было, выставить из прокуратуры он всегда способ найдет. В мэрии его даже очень побаивались, хотя делишки свои обделывали. Но как-то он рулил ими, чтобы не зарывались.

* * *

У собора Владимир остановился, осмотрел брюки, поправил галстук.

Робость некоторая возникла — со священниками никогда разговаривать не приходилось, и, почти индифферентный к религии, относился он к ним, как к людям другого, малопонятного мира, отдаленного от привычного еще больше, чем мир, например, театральных кулис или иной какой-то экзотики.

Мысль озадачила — а как до этого настоятеля добраться, а если служба в храме идет?

Внутри… нет, службы не было.

Десятка два человек на большом пространстве.

Подсвечники массивные чеканной выделки, дорогие оклады икон, огромный иконостас — торжественно очень.

Та небольшая церковь у леса в сравнение не идет.

Служка какой-то сбоку продает свечи; в секциях лежат разные, цена по размеру.

Владимир подошел и тихо представился.

Тот не с первого раза понял, чего он хочет.

Потом понял, попросил подождать.

Быстро очень вернулся, следом за ним шел другой — в строгой черной одежде, шапочка с красным вышитым крестиком.

Владимир снова представился и услышал: «пойдемте».

Прошли из зала в боковой проход, лесенка вверх металлическая, старая очень, но крепкая еще и отменно начищенная.

Поворот по лесенке, снова вверх…

Дверь.

Провожатый вошел первым.

Владимир, следом за ним, оказался в маленькой темноватой прихожей.

Стало светлей от отодвинутой занавески, он ступил на порог комнаты средних размеров, дверь у противоположной стены вела далее во второе какое-то помещенье.

Тут похоже на кабинет: стол письменный с бумагами, кресло — обычное офисное — и два таких же для посетителей по другой стороне стола. Скромно вполне, непримечательно.

Провожатый постучал в ту дальше дверь, надо понимать — во внутренние покои, что-то ему ответили, он всунулся, прикрыв дверь за собой.

Скоро совсем она широко отворилась, вышел человек — небольшой, толстоватый, в простой темно-серой рясе, волосы седые, не особо учесанные, и такая же неприбранная борода.

— Здравствуйте, присаживайтесь, — хозяин проворно устроился за своим рабочим столом, — вы, полагаю, в связи с убийством?

— Совершенно верно, я бы хотел задать вам несколько вопросов о личности погибшего. Не очень вас этим обеспокою?

— Спрашивайте, сын мой, до службы времени еще много. Да, не желаете ли чаю?

Пить, в общем, немного хотелось, но деликатность предпочла отказаться.

Он показал кивком ожидавшему клирику, что тот может идти.

— Погибший раньше работал, — начал Владимир и сразу замялся, — э… служил — не знаю, как правильно выразиться — с вами в соборе.

— Одинаково правильно. Да, нес службу в соборе два года. До этого занимал место проректора губернской семинарии. — Гость уже обратил внимание, что настоятель говорит быстро и приятно молодым голосом. — Боюсь, впрочем, вас несколько разочаровать — покойный был необщительным человеком, уединенного склада. Беседовали мы с ним почти исключительно о текущих делах, даже по богословским вопросам, где он был признанным специалистом, не помню, чтоб приходилось всерьез разговаривать, — молодого человека сказанное совсем не обрадовало, и священник, это заметив, попытался ободрить: — Однако же вдруг вспомнится какая-нибудь деталь, вы спрашивайте.

Владимир отметил себе — покойный работал здесь в городе в целом недолго, отчего-то поменяв должность, и хотя он не разбирается в иерархиях, сомнений нет — проректор семинарии никак не меньше, чем рядовой батюшка в церкви на окраине города.

— Первое, с чего мы в таких случаях начинаем: были ли у убитого враги, не выказывал ли он, прямым или косвенным образом, опасений, страхов, признаков подозрительности?

Седая голова напротив, отрицая, качнулась:

— Никаких признаков не наблюдали, — и пояснил: — После убийства мы тоже обсуждали разные версии, — он сразу поправился: — Точнее, пытались.

— И ничего определенного?

— Увы.

— Информация, которую я сейчас сообщу, в интересах следствия пока не раскрывается. Вы понимаете?

Ему со снисходительной улыбкой кивнули.

— Преступники, судя по всему, не собирались его убивать. Их интересовали две ярославские иконы пятнадцатого века, переданные, как нам известно, в церковь из вашего собора.

Сообщение не то чтобы вызвало у хозяина замешательство, но как-то подействовало и затруднило ответить сразу.

— Вы ведь передавали для его церкви две эти иконы?

— Передавал.

Снова пауза.

— Простите, вас что-то смущает?

— Смущает… вы правильно сказали, — он снова заговорил в прежней манере: — Вы сами иконописным искусством не интересовались?

— Нет, не пришлось.

— Вот. Искусство это очень отдельное от прочих художеств. И разбираются в нем, естественно, очень немногие люди. Даже профессиональные художники в этом часто не смыслят. Хотя, разумеется, сами они, хе, другого мнения. Я с некоторым основанием говорю, так как прежде чем Бог обратил меня к вере, два курса Суриковского института в Москве закончил. Скажу теперь про детали: различить в иконостасе — а там больше двух десятков икон — достоинство этих двух, ярославской школы, совсем непросто. Тем более, церковь совсем недавно открыта и ее посещало незначительное число прихожан.

Владимир позволил себе возразить:

— А что особенного-то, если раньше иконы в соборе висели? Тут их и могли заприметить.

— Не могли, в том-то и дело. Они находились в запасниках. Собор, милостию Божьей, имел много хороших икон. В двадцатые годы, когда большевики организовали погромы церквей, тогдашний настоятель собора сумел договориться с местным главой коммунистов — а среди них и приличные люди случались: сдали все золотые оклады, прочее ценное, а те, со своей стороны, оставили собор в покое и даже службу в нем, хотя ограничили, но не запретили совсем. Прослышав, сюда из губернии, тайком, разумеется, везли наиболее чтимые в приходах иконы. А позже, при сталинских репрессиях, приносили и граждане — боялись люди, что обвинят «в чуждой идеологии». Теперь, с новым временем, мы начали передавать хранившиеся в запасниках иконы, но что касается икон исторической значимости — только в места, где обеспечены необходимые для них условия. Та церковь имеет кондиционирование — хороший температурный режим.

— Кто знал ценность ярославских икон?

— Я, наш старый служитель, которого уже нет два года на этом свете, сам покойный, — пожилой человек развел руками, — и те неизвестные нам люди, которым он об иконах рассказывал, — опять в его лице явилась задумчивость с оттенком недоумения. — Однако вот, есть в этом деле с иконами одна непонятность.

— Какая же?

— В той церкви имеется значительно большая редкость — псковская икона двенадцатого века, и она, несомненно, дороже любой из тех двух, а скорее — обеих вместе.

Владимир почувствовал в голове пустоту, и чтобы уйти из этого состояния, быстро спросил:

— Она тоже из собора?

— Нет, подарена была церкви одной прихожанкой — незадолго до своей смерти подарила. И об этой иконе в уведомлении, уж во всяком случае, находилось гораздо больше людей.

— Икона помещалась в иконостасе?

— Нет. В церкви, если помните, два небольших придела.

— А, такие выпуклости, типа эркеров, слева и справа?

Видно, невежественность молодого гостя досадила священнику, потому что легкое кривление лица он сдержать не сумел.

— Н-да, вот в правом приделе она и висела.

— Это что, можно просто подойти и снять?

Владимира почти что охватил ужас — не помнил он сейчас, что там висело или уже не висело, ужас прочитался хозяином, который поспешил скорей успокоить:

— Однако ее не украли. Я ведь выехал в церковь сразу, как пришло сообщение из милиции. Сам полковник, Игорь Петрович, допустил меня, когда еще тело убиенного не было увезено.

У Владимира завертелись цифры: две сотни тысяч за ярославскую пятнадцатого века, а псковская — двенадцатого — это еще дотатарский период, это вообще что такое, может и миллион?

— То есть… а если спектакль?

Он запустил руку в волосы и не сразу ответил, когда хозяин поинтересовался, что гость имеет в виду.

— Сделали вид, что шли за одними иконами, а взяли другую.

— Простите, зачем?

Теперь он не понял вопроса и посмотрел на священника.

— Зачем делать вид? — пояснил тот.

— С целью подмены. Отвлечь внимание на другие иконы — следственные органы решат, что кража не удалась, и псковская икона не будет объявлена в розыск. Не будет даже принята во внимание, понимаете?

Теперь хозяину захотелось поворошить свои волосы.

— Да-да. Я, конечно, не рассматривал икону, просто взглянул в ту сторону. Хм, за пять месяцев, что она там висит, нетрудно изготовить подделку, — мысль собственная ему не понравилась, брови от этого мрачно сдвинулись. — Потребуется теперь специальная экспертиза… впрочем, если желаете, я мог бы завтра сделать предварительный осмотр, возможно, он что-то скажет.

— Очень желаем.

У Владимира, между тем, уже слегка свербило внутри.

— Святой отец, простите меня, но как же было держать серьезные ценности в маленькой церкви? Человека, вот, и убили!

Священник, чуть погрустнев, произнес:

— Попущение Божье.

Захотелось чего-то вроде — «зачем же на Бога кивать?», но памятуя о вежливости, он сдержался и негромко спросил:

— «Попущение» — что такое, в каком оно смысле?

— Попущение разным бывает. Скорбным, когда взирая на нас Господь думает: что же сделаю вам, если сами к хорошему деланью не стремитесь. А бывает и попущение, видимое нами как злое событие, однако не от злого умысла исходящее.

«Вот заморочки!»

— Так у нас какой категории попущение, — у него нашлось вдруг нужное слово: — богооставленности?

— Не могу я о сём судить, сын мой.

— А по-моему, человеку концом лопаты в висок — зло в чистом виде. Ну как вот такое попущение? Священнику-то за что?

— Вы не сердитесь, — очень дружелюбно сказали ему. — Зло причиняющего может и не быть злом для претерпевшего.

— В том числе и убийство?

— Смерть постигнет всех нас. Разница в том, что неверующие или смутно верующие люди отодвигают ее всеми силами из сознания. Но истинно верующие не страшатся, их сознание измеряет каждый шаг и поступок, как если бы смерть случилась сейчас.

Владимиру не очень понравилась такая «интерпретация», но возражать было нечего — каждый живет, как ему нравится.

— И почему, сын мой, вы считаете, что внезапная немучительная смерть от зла была злом для усопшего?

Это совсем, совсем смешало недоумение и протест. Собственно, от такой психологии всего один шаг до «непротивления злу насилием», а там — и до ликвидации правоохранительных органов недалеко.

Владимир, желая дать выход негодованию, сосредоточился и сразу нащупал очень верную мысль.

— Вот вы сказали сейчас «смерть от зла». Заметьте, вы произнесли слово «зло».

— Заметил! — крайне весело согласился священник.

— Предположим, смерть от зла не всегда может быть, э… ну неважно. Однако это не ликвидирует само зло. Оно-то, как таковое, зачем нужно Богу?

— Совершенно не нужно. Но ведь зло идет не от Бога.

— Ладно, от сатаны. Почему же Бог его в самом начале, как там, когда тот начал превращаться в падшего ангела…

Удивительно — его справедливая и такая понятная мысль вызвала у старого человека почти детскую радость.

— А что Бог должен был с ним сделать? — в глазах неуместная к теме веселость. — Предложите, как сейчас принято говорить, альтернативу.

— Очень просто, и ничего нет смешного, в пыль его, подлеца, превратить.

Что же такое, это старика еще больше обрадовало.

— В пыль, хе-хе-хе? Пыль — всего лишь очередная форма материи. Не материя действует в мире, сын мой, а то, что ее наполняет. Да, но начало мирового действия вы очень правильно угадали, — он ласковым взглядом попросил дать время на продолжение: — Падший ангел… ангелы были Божьим твореньем, а всё сотворенное снабжается силой. Но сила толкает к самостоятельности.

Владимир все-таки не удержался:

— Ангелы ведь созданы хорошее делать.

— Отменно правильно! Только сие означает, что ангелы должны знать, что есть — «хорошее» и что есть — «плохое». Полное же знание об этом имеется только у Бога. Первое знание, таким образом, было получено ангелами, а не человеком, вот один из них и решил, что знает всё обо всём. Тут нет удивительного — любая в мире возможность означает, что это рано или поздно случится. Отправляться в дальний неизведанный путь, ожидая в нем всякого, — таково условие для рожденья истории. Или никуда не отправляться, то есть вообще не начинать ничего,

— Если я правильно понял, падший ангел был, таким образом, предусмотрен?

— Неизбежен, точнее сказать.

— Так, но ясно не до конца. Почему он стал вредить человечеству и сотворил зло?

Священник сдвинул брови, впрочем, без выражения гнева.

— Тут страшная путаница, сын мой, — он даже махнул от себя рукой, — падший ангел зло не сотворил — он узнал о нем после собственного сотворения. И наличие в мире зла увеличить вовсе не в его силах — это просто наличие того возможного, что не связано с деланьем доброго. Доброе, — прозвучало громче: — нужно делать. Порой всего лишь небольшими усилиями, но иногда и жертвенными. Всё остальное в жизни, как вам сказать, не белого цвета… немало черного, а больше — серого, оно как сильно разбавленный яд, не чувствуемый, но уничтожающий постепенно. И эта дрянь тоже падшему ангелу не нужна.

— Так что ж ему надо, для чего он старается?

— Для себя. Он уже не может выйти из спора с Богом, в этом его трагедия, — священник словно извлек что-то из памяти: — О, это был когда-то самый умный из ангелов, а ум не желает оставаться покорным. Мир, как хочу я вам донести, может быть сотворен лишь во всей полноте, и кто-то из ангелов должен был получить ум в крайней степени. Но даже простой человеческий ум всегда находится в каком-то конфликте с действительностью, и от этого рождаются недовольство, обида. А полнота мира требует обиды даже на само мироздание или, во всяком случае, на свою в нем судьбу.

— Ну и диалектика… постойте, ангел, стало быть, был обижен.

— Почувствовал себя так.

— А какого этого, ну, не хватало ему?

— Очень просто — его судьбой распорядились, не спрашивая о том. Человек волен в своем жизненном выборе, он может, в конце концов, выбрать смерть в борьбе за свою земную свободу. А ангел, назначенный служить Богу и людям, ничего этого, по замыслу о себе, не может.

— То есть опять — не может, но должен найтись, который сможет?

— Который захочет — правильнее сказать. И что ему оставалось в своей борьбе? Раз Бог учит не совершать ничего греховного — значит, он будет искушать грехом человека. Хотя занятие это для него нерадостное совсем

— Вот, теперь понял. Нет, маленький еще вопрос: а без ангелов было нельзя? Ну, что называется, «напрямую»?

— Напрямую… а вы своей волей сюда ко мне пожаловали?

Ответ подсказался из «классики»:

— Волею пославшего мя прокурора города.

— То-то.

Оба улыбнулись друг другу, Владимир хотел встать-попрощаться, но вспомнил вдруг, что с реалистическим образом сатаны сталкивался в литературе всего один раз, и редкая возможность беседы с таким человеком подтолкнула на, может быть, смелый слишком вопрос:

— А к Воланду из «Мастера и Маргариты» вы как, простите, относитесь?

Он даже голову слегка опустил, опасаясь, что сотворил неуместное что-то, бестактное.

— Ох, интересно вы, сын мой, сейчас спросили! — искренне прозвучало в ответ, и у Владимира, что называется, отлегло. — Да-а, очень в канву нашего разговора.

Хозяин улыбнулся, показалось — не только гостю, но и себе самому, потер руки, готовя ответ…

— У Булгакова была гениальная интуиция, — заговорил он. — А что это как не связь с миром, лежащим за пределами наших непосредственных знаний?

Гостю формулировка понравилась, он согласно кивнул.

— И вторая черта — непримиримость, стояние на своем. Михаил Афанасьевич на допросе в ОГПУ в 26-м году прямо сказал: советскую власть признаю как исторически состоявшуюся, а в революции был полностью на стороне белых.

Хозяин приостановился, заметив, что молодой человек этим фактом весьма удивлен.

— Не понимаю, как это ему сошло, — растерянно проговорил тот. — И зачем он вот так в открытую?

— Я вам про готовность к смерти раньше чуть говорил: важно не когда ты умрешь, а каким. У Булгакова, сын мой, была священническая натура, не по жизни, а глубоко родовая — кровная.

— Я знаю только, отец был профессором богословия.

— Оба деда священники сельские. Про бабушек нет точных данных, однако известно, что за простых, особенно сельских, священников замуж чаще всего отдавали поповских дочек.

Опять какая-то товарищеская манера, исходящая от настоятеля, подвинула Владимира на рискованное высказывание.

— Однако в жизни Михаил Афанасьевич был небезгрешен, а по вашим сейчас вот словам — даже мятежным был человеком.

Священник взглянул на гостя с показавшимся в глазах уважением.

— Вы очень точно смысл передали, очень. Мятежность, да, рожденная двумя полюсами: страстью к жизни и финальным ее ощущением. У натур средних тоже есть этот конфликт, но он мало говорит о себе, сокрытый под мелочами жизни. Однако недюжинная натура, слыша все голоса, различает среди них главный. А кровь и семейное воспитание напоминали ему постоянно про главную цель прихода Иисуса Христа в этот мир: показать людям — жизнь человеческая не находится в конфликте со смертью и не заканчивается на ней, показать своим жертвенным ради них претерпением. Собственно, в этом и метафизика романа, который не есть в обычном смысле роман, это раздумья последних двенадцати лет жизни Булгакова, осмысление глубинных своих ощущений, и опять — не для себя самого, а чтобы выразить людям. Это путь, с одним окончанием — и романа и жизни. Но путь, по которому он мог пройти только с Воландом.

Прозвучало так неожиданно, что гость вздрогнул.

— Вам это кажется странным?

— Кажется, — захотелось быть вполне откровенным: — даже очень странным.

— Я несколько не договорил про падшего ангела, о его обиде на Бога.

Владимиру, наоборот, представлялось всё завершенным, и он позволил себе:

— Вы сказали, обида была на служебную роль, на отсутствие выбора, дарованного человеку.

— Верно. Поэтому, во-первых, он выбор все-таки сделал: сопротивление Богу.

— Получается — выбор в том смысле, чтобы данное ему не принять.

— Именно так. И обратите внимание: талантливый человек никогда не принимает вполне данность жизни, его тяготят ее рамки. Мятежность Булгакова — проектность самого Воланда, вы правильно абсолютно почувствовали. А во-вторых, напомню о главном: это был самый умный и сильный ангел. И самый близкий, сначала, к Богу. Какую же судьбу он — избранный — считал вправе себе хотеть? Или спрошу по-другому: к кому мог создателя своего возревновать?

Подсказка совсем очевидная, однако Владимир почувствовал — он не может произнести Имя, и сказанное священником страшновато ему своей истинностью, от которой на мгновение мир стал много больше привычного.

Ответ, впрочем, и не понадобился, священник продолжал:

— А теперь вспомним финальную часть романа Булгакова, когда Воланд глядит на Москву с верхней площадки дома Пашкова.

— И к нему является…

— Да, апостол Матвей. В этом месте Булгаков не высказал напрямую словами, но сумел оставить главное впечатление, заложить его в подсознание каждому читателю — едкую, необоримую зависть Воланда ко Христу, и его укор Богу — зачем он, а не я! Но ведь сразу за этим неизбежно возникает вопрос: а смог бы я? И каждый раз, задавая себе этот вопрос, Воланд становится человеком. Вот вам разгадка падшего ангела, понятая до конца гениальным Булгаковым. Здесь же и судьба всей страдальной компании — бесконечный путь звездной печали, ведь и им неведом конец истории — срок Судного дня.

Ощущение верного, но необычного очень. И угаданное, а не показанное ведь самим Булгаковым.

— Простите, явного такого в романе я не помню.

Хотелось еще добавить — роман он зачитал в юности «до почти наизусть», и в классе был среди первых по цитированию и ассоциациям всяким.

— Вы правы, это домысливание. Но согласитесь, любое сильное произведение тем и сильно, что производит в нас умственные и чувственные движения — они погружают людей не только в сюжет, где мы, иногда, начинаем двигаться сами, но и в авторское ощущение мира, а оно не всегда до конца осознанно самим автором, — священник поднял руку для особенного внимания: — И надо понимать — не всякая глубина ощущения до конца выражается словом.

Вплоть до этой фразы все выглядело со справедливо претендующим смыслом, здесь же возражение явилось незамедлительно:

— А как тогда — сначала было Слово, и Слово было Бог.

— Вы сами сказали — Бог. А мы, в несовершенном к Нему подобии, несовершенны и в Слове.

Хозяин ласково улыбнулся и назидательно, чуть, добавил:

— Не бойтесь домысливания, без него далеко не все можно понять.

— Странно, — помолчав, произнес Владимир, — я и не знал, что Церковь стоит на таких интересных позициях.

Однако священник несогласно качнул головой:

— Нет, сын мой, не Церковь — отдельные умы Церкви в ее прошлом и настоящем. Официальная же доктрина опирается на Апокалипсис, где сказано, что все отошедшие от Бога силы объединятся против него в черное войско во главе с Сатаной.

Владимир быстро потер пальцами переносицу, очень не хотелось, чтобы хозяин заметил пробежавшую по лицу гримасу.

— Что, сын мой, вам не нравится?

— Однозначность. Если наперед известно, что дальше будет, исчезает самое ваше главное — выбор.

— Очень правильное замечание. Поэтому Апокалипсис был включен в Священное писание при многих мнениях против. И правильнее всего к нему относиться, как к предупреждению, предупреждению человеку.

— То есть вы хотите сказать, что человечество своим поведением продиктует тот или иной конец христианской истории?

— Пять с плюсом, сын мой! Да может ли быть иначе, если из-за человека, ради человека всё замышлялось и строилось? Вот и Сатана, — взгляд священника ушел мимо гостя куда-то в иное пространство, — смотрит на нас и думает: как ему все-таки действовать дальше?

Владимир на миг сам почувствовал «иное» пространство.

И образ мелькнул.

Кого-то очень сильного и чужого.

Пауза наступила… отстраненная ото всего тишина…

Ненадолго — сначала в сознании, потом звуками за старинным, заостренным кверху окном, и всем прочим физическим ощущением, объявился тот мир повседневности, откуда Владимир пришел и куда теперь пора возвращаться.

Прощаясь уже, он спросил о родственниках убиенного и узнал: у того есть двоюродная племянница в Петербурге, ей сообщили, должна вот-вот приехать.

Снаружи, на просторной у собора площади, легкий ветерок умыл прохладой лицо, заставив думать о текущем, о делах — прежде всего. Мысли стали выстраиваться от добытой сейчас информации.

Во-первых, следует обратить внимание шефа на странный переход убитого с должности проректора семинарии в столице губернии на простую, практическую, так сказать, работу — здравый смысл не очень-то соглашается.

Во-вторых, церковь строил Зубакин, который с убитым священником был на короткой ноге. Тут не Божье попущение, тут расчет, что за иконами в церковь никто из городских не посмеет сунуться. Не учли двух возможностей: наркоманов, которых не остановишь ничем, и «гастролеров», которым на Зубакина десять раз наплевать. Значит, можно доложить шефу, что розыскные направления все-таки имеются.

* * *

Прокурор решил не мудрить с одеждой и пойти в кафе так, как приехал: кожаный пиджак, удобные комковатые брюки, кроссовки; только вместо маечки, чтобы не выглядеть слишком уж вольно, приличную рубашку надел.

Место, куда идти, он посмотрел еще у себя в кабинете по городской карте — минут всего десять от дома, если быстро шагать.

Завтра к одиннадцати его ждут в губернии, машина подъедет к подъезду в половине десятого — не рано, но все равно в кафе не стоит засиживаться. А часам к трем он в город вернется, будет время еще поработать, и надо самому место преступление осмотреть.

Странную информацию Володя из собора принес. Третья икона… можно Якову в Москву не звонить, и так понятно, если учесть к тому же хорошую сохранность иконы, — цены огромадной. Володино предположение о подмене он сразу отвергать не стал — во-первых, легко проверяемо, а во-вторых, энтузиазм молодых специалистов — он себя таким хорошо помнит — охлаждать частыми указаниями на ошибки нельзя. Однако по сути ясно — если бы «шли» на эту псковскую, то не с лопатой — убили бы хладнокровно и профессионально. Причем дождались бы, когда священник пойдет домой, точнее — во время выхода. Пуля из ствола с глушителем, труп втаскивают внутрь, икона…

Прокурор нарисовал в уме общий план, расставил на нем фигуры и заставил двигаться… добавил машину, которая должна была стоять метров за сто, подлететь и забрать преступников…

Посмотрел на часы — получилось двадцать восемь секунд.

Еще раз прокрутил…

Двадцать семь.

Церковь на охранной сигнализации, но даже если бы она сработала, милиция не успевала на перехват.

Вне всяких сомнений, преступники просчитали бы всё именно как сейчас он.

Так что же, действовали непрофессионалы, как изначально предположил Владимир?

Но почему ярославские, если круг людей, знавших о псковской иконе, был шире? Или… или… круги были разные? Информация именно о ярославских иконах проскочила в чьи надо уши?

Дьякон этот молодой в первую очередь просится под подозрение.

Хотя, не менее вероятно — кто-то из «сметливых» прихожан.

Виктор, предположительно, уже достиг нужной точки, глаза стали искать кафе и почти сразу наткнулись на вывеску столбиком — «Для своих» у уходящей вниз лестницы с лакированными деревянными перилами.

Он подошел ближе — вниз несколько ступенек, охранник у двери; Виктор показал карточку-пропуск, его вежливо пропустили.

Помещение небольшое, аккуратное, стены обиты деревом — обстановка неброская и недорогая.

Семь круглых столиков — четыре из них свободны, дальше бар… присутствует несколько человек всего, госпожи Шестовой среди них нет.

Виктор сел за столик, посмотрел на часы — ровно восемь.

Можно было взять пива в баре — люди пьют разливное — но за стойкой бара нет пока никого.

Он просидел минуты три без малейшего к себе с чьей-нибудь стороны внимания — за спиной у входной двери раздались голоса и смех.

Две молодые женщины, двое мужчин… нет ее среди них.

Прокурор вернулся в прежнюю позу и увидел, к столику идет женщина… то есть вот она и идет.

Блуза белая с коротким, приспущенным синим галстуком, юбка такого же цвета. Юбка чуть выше колен.

Не так давно на служебной выпивке, с начавшимся уже перебором, заговорили про баб, кто-то поставил вопрос — чем отличается женщина от бабы? — и стали сходиться, что это всего лишь культура речи, но Яша заявил: «Нет, женщина от бабы отличается». — «Чем?» — «Благородством!» Победоносно у него получилось, и остальным вышел упрек — дескать, простого не разумеете. «А в физическом выражении, — пояснил он снисходительно, — у женщины это часто наблюдается в „хорошей породе“». Толстого еще привел — кусочек из «Воскресенья».

— Здравствуйте, очень рада вас видеть.

— И я, — он встал и слегка пожал ее руку.

Вот у Маши вся привлекательность именно в этом — не красота, а эстетичность — «порода».

— Вы сегодня в гостях. Не скажу, что каждый раз будем вас баловать, но сегодня — карт-бланш.

— Радость, которую не способен скрыть. Если б вы знали, до чего редко нашему брату-прокурору удается попользоваться на дармовщинку.

Весело блеснули ее глаза, на секунду явился ровный ряд белых зубов, он успел рассмотреть сейчас — глаза все-таки карие, но оригинально-светлого тона.

— Так что для начала?

— По-скромному — пиво.

Она быстро встала и направилась к бару.

Ноги на небольшом каблучке, не то чтобы очень красивые, но с правильными пропорциями. А правильное — уже этим самим эстетично.

Она зашла за стойку бара, покрутилась там чуть и скоро явилась с большим бокалом пива для гостя и небольшим, с вином, для себя.

— У вас тут самообслуживание?

— Наше заведение зарегистрировано как одно из подразделений газеты. Мы некоммерческий клуб. Продукты и напитки покупаются в торговой сети, микроволновка позволяет всегда иметь горячие блюда, овощные салаты быстро делаем сами — у нас даже соревновательность в этой сфере.

— Прекрасное заведение: ни кассового аппарата, ни разрешения санитарной службы. Ваше счастье, что у прокураторы хватает дел и не хватает кадров.

— Ой, не желаю никому зла, но значит, вы до нас доберетесь очень нескоро, — опять блеснули красивые зубы: — А правильнее, ха-ха, никогда.

— Вы выросли в этом городе, Маша?

— Нет. Я выросла в столице губернии. Там же закончила университет. Журналистику. Жила с дедушкой и бабушкой. Мама давно вторым браком в Москве, папы нет на свете. И когда мои старики умерли — почти в один год — присмотрела этот городок, где дешевле и можно завести свое дело.

— Квартиру продали?

— Четырехкомнатную, в сталинском доме. А здесь — однокомнатная, мне больше зачем? — прокурор кивнул, она договорила: — Половина времени на работе, досуг — здесь в кафе, — и улыбнулась с оттенком смущения.

— Судя по количеству рекламы в вашей газете, коммерчески вы неплохо движетесь?

— Неплохо. А как движется дело с убийством священника?

Прокурор усмехнулся, вспомнив газетную публикацию.

— И завтра появится: «По сведениям от информированного источника из нашей городской прокуратуры…»

— Напишем: «По некоторым данным…». И потом, мы можем с пользой для обеих сторон обмениваться информацией.

— На что вы меня толкаете?

— Виктор, не упрямьтесь. Мы опросили прихожан, соседей его по подъезду. Сэкономите время, при вашей нехватке кадров.

Пришла мысль — некоторой информации полезно дать «утечь».

— Священник помешал при попытке ограбления церкви.

— Там есть, что грабить?

— Есть дорогие иконы.

— Иконы были «заказаны»?

— Почти что наверняка.

— Однако преступники ничего не забрали, — ее голос прозвучал намеренно утвердительно.

— Значит, вы расспросили дьякона. Ну, собственно, мы с него подписку о неразглашении не брали. Да, кто-то спугнул преступников.

— Могу добавить: две иконы пятнадцатого века, ярославская школа.

Сразу мелькнула мысль: «Дьякон не знал о третьей иконе? Покойный священник сказал ему о двух и не сказал про очень старинную псковскую? Это почему?»

— Прихожане, которых мои сотрудники опрашивали, считают, что батюшка не мог открыть дверь незнакомым людям. Дверь после службы, когда задерживался, он запирал. В двери есть глазок, с улицы над входом яркий фонарь — закрытый, лампочку с него не свинтишь.

— А многих прихожан опрашивали?

— Не очень многих. Но свидетели важные. Там несколько бабушек, проживающих поблизости, которые на все службы ходили, со священником общались. Эти всё знают.

Сейчас их взгляды часто пересекались, и он вдруг почувствовал в глубине ее глаз контролера, следящего за его впечатлениями.

— Что еще они знают?

Опять за спиной у прокурора раздались голоса входящих — публика прибывала, Маша, поверх его головы, поздоровалась с кем-то.

— Еще?.. Батюшка жил один в небольшой городской квартире. А месяца уже полтора, когда стало тепло, засиживался допоздна в своей задней комнатке в церкви. Его ведь садовой лопаткой убили, верно?

— Вот об этом писать не надо, — прокурор, чуть досадуя, поиграл по столу пальцами: — Милиции следовало все-таки взять с дьякона подписку о неразглашении.

— Он, как мне сказали, безобидный молодой парень.

— Это мы тоже выясним.

— Обещаю, что про лопатку не будет пока ни строки. Со мной можно дело иметь, прокурор?

В ее зрачках заиграли крошечные бесята.

— И даже хочется.

Подошла и поцеловалась с Машей девица в пестрой рубахе и джинсах с дырками у колен. Еще какая-то в одежде «отвязанная» атрибутика… однако чистое всё — даже края белых у рубахи рукавчиков.

Серые большие глаза под высокими бровными дугами уставились на него:

— Ой, а вы наш новый прокурор! Мочить будете? Могу порекомендовать отличный недалеко отсюда туалет. Или, как там в Москве у вас говорят — сортир.

Нагловатая морда, хотя симпатичная, приятно подросткового стиля.

Девица хлопнулась на стул напротив и в задумчивости взглянула сначала на бокал пива Виктора, потом на Машин с вином.

— Яна — художник газеты, — представила та, — дизайнер, фотограф и всё на свете, очень талантливый ребенок.

— Я не р-ребенок! — рычание прозвучало скорее радостно, чем агрессивно, и сразу последовало тихо-задумчиво: — Чего б это кинуть внутрь, чем успокоить душу?

Манера разговаривать не очень считаясь с собеседником проявила себя и дальше, не решив алкогольную проблему, она спросила серьезным, как показалось, тоном:

— Вы верите в справедливость, прокурор? — и тут же: — Или, по-вашему, это детский вопрос?

— Какой же он детский, справедливость — фундаментальное понятие, без которого человеческие отношения не развивались бы дальше биологических.

— Зато сейчас прекрасно обходятся без такого понятия, я постоянно сталкиваюсь.

— А я ни разу не сталкивался с человеком, которому неизвестно понятие «несправедливость».

— Доказательство от противного?

— Вроде того. А что касается веры, она здесь вообще ни при чем. Верить в факт присутствия в человеке базовых представлений не нужно — они просто есть. Другое дело — справедливость как человеческая практика — она зависит от нас.

— От нас?! — Яна уткнула в него взгляд как в маленького ребенка. — Там в Москве сидит несколько пацанов, и только от них всё зависит, и на нас им — ть-фу!

Ответ понравился близкому кругу сидящих, а прокурор почувствовал себя в неуютном одиночестве.

Но разговор резко сдвинулся в философскую плоскость и открылись дебаты — а что есть вообще такое «мы»?

И очень скоро — как это «мы» способно влиять на нас же самих.

Прокурор, испытав облегчение, решил не вмешиваться, а подождать затишья.

Оно скоро и наступило — оттого что эта же самая Яна разрушила диспут, объявив: ей нужны два помощника, готовить на всех салат.

Однако не преминула, уже отойдя от их столика, повернуться и погрозить прокурору пальцем.

— Инфанта террибл, — вздохнула Маша с интонацией неизбежности.

Выбран правильный адрес — дорогой ресторан.

И хозяин-кавказец оказался на месте.

Охранник было начал подозрительно осматривать, но помогла элементарная психотехника — по сути, разговорный гипноз.

А теперь на него смотрят восточные глаза.

Уже не на него, а на кольцо с камнем.

Он не просит снять кольцо с пальца, значит, понимает «правила игры».

— Шесть карат. Если пройдем эту сделку, смогу предложить еще, и поинтересней.

— Сколько за него… хотите?

Хорошо, псиполе работает: сукин сын захотел сказать «ты», но спасовал, обломился.

— Половину цены ломбарда, но при условии, что быстро будет паспорт. И пять тысяч аванса сейчас. Рублей.

Нечего раздумье изображать — заметно же, что понравилось.

— Камень как будем проверять?

— Напротив ресторана — сквер. Получу деньги и паспорт, отдам кольцо, на время проверки посижу с вашими ребятами.

— Договорились. Фото передай через охранника, — это уже другое «ты», с партнерской улыбкой и протянутой рукой, — рядом в ателье срочно сделают. Поселковая прописка из соседнего района пойдет?

— Пойдет.

— Тогда завтра днем. Приходи, дорогой, в двенадцать. Покушать сейчас не хочешь?

— Отметим завтра.

— Вы обещали рассказать про Черный лес, Маша.

— О, история очень странная. Вам принести еще пива?

Прокурор решил сделать паузу.

Она подумала.

— Черный лес имеет большую историю, — еще подумала… — Но когда-то не было никакого Черного леса: липовая аллея от дороги к усадьбе — старый каменный помещичий дом со вспомогательными постройками, поля вокруг. Но при вас Черный лес уже был.

— Да, и мы в детстве иногда ходили играть в то место старого дома. Я хорошо помню заросшие рвы геометрически правильных контуров. Тянула таинственность следов прошлого, дети всегда большие фантазеры… хотя, что я вам говорю, детство к вам ближе.

Она в ответ качнула веками «мерси», но с грустью:

— Детство и от меня уже в неприятной далекости.

И сразу перенастроилась.

— Заросшие рвы, они ведь от фундаментов?

— Н-да… то есть, конечно, от фундаментов.

— Зачем уничтожать хороший каменный дом, вспомогательные к нему постройки, да еще вместе с фундаментом. Это же немаленький труд, а? Я уже не говорю о самом уничтожении хорошего еще хозяйственного объекта.

Виктор тут же вспомнил известный рассказ Шукшина и привел его в качестве аргумента:

— Помните, у Василия Макаровича, поддатый бригадир сносит неработающую церковь «на кирпич». У нас сколько дури подобной было?

— Я по Шукшину курсовую писала. Вы очень к месту пример привели, но важное кое-что забыли.

Прокурор вопросительно поднял брови.

— Помните, не вышло ничего у этих дураков со старой кирпичной кладкой?

— Да, только развалили верхнюю часть несколькими большими кусками.

— Вот. И одно дело, зацепив тросами, трактором дернуть, а другое — уничтожить целый комплекс до нулевого уровня включительно.

Виктор сразу, соглашаясь, кивнул — права, несравнимые случаи.

— И наконец, церковь при коммунистах была вражьей силой, а функциональные помещения, в которых работал Институт и жили люди, зачем подвергать уничтожению вместе с фундаментом?

— Какой институт, Маша?

— А-а, интересно? — она сделала паузу, и прокурор понял к чему.

— Постараюсь, со своей стороны, не остаться в информационном долгу.

— Институт по изучению физических аномалий. Считался каким-то академическим филиалом и формально занимался землетрясениями, ураганами и прочим, чего нет или почти не было в России.

— Хочется прямо так и спросить: а на самом деле?

— На самом деле финансировался НКВД, штат сотрудников по именам и званиям был законспирирован. В 37-м все документы по нему были уничтожены, а все строения срыли до основания. Нам удалось опросить нескольких «местных», которые тогда были детьми, по их свидетельствам трудились над уничтожением более сотни солдат, и целых два месяца; особую охранную зону вокруг объявили, со стрельбой на поражение в нарушителей.

— Так, но «гвоздь программы» не понимаю в чем.

— «Гвоздь» связан со специалистами Института.

— Ну, раз 37-й…

Виктор не стал договаривать, история слишком понятная — массовые репрессии, только расстрельных приговоров около четырехсот тысяч.

— Нет, не так всё просто. Спецотряд был должен забрать всех сотрудников Института скопом. Прибыл ближе к вечеру, дали приказ собрать к утру в дорогу только самое необходимое. Расставили плотно посты. А утром, когда настало время поднимать людей, обнаружили, что их просто нет. Вещи, пищевые продукты — все на месте. Людей — ни одной души.

— Непонятный побег?

— Во-первых, непонятно как. Во-вторых, за ночь далеко не убежишь, тем более, были и пожилые люди. Прибавьте сюда телеграфную связь, да и телефонная в то время налажена неплохо была, а в системе НКВД все виды связи особенно быстро действовали. Железнодорожные станции контролировались. В лесах тоже надолго не укроешься, они тут, кстати сказать, небольшие, идут вперемежку с полями.

— Маша, а насколько достоверно само исчезновение?

— В городе еще немало старых людей, чьи родители были всему свидетелями.

— Все-таки это уже не прямое свидетельство, а слух. Дальше, как я догадываюсь, на этом месте стал расти Черный лес. Люди ушли под землю. Люди-деревья, да? Этого нет у Стивена Кинга?

В заведении вели себя по-свойски, почти по-домашнему: переговоры между столиками слышались постоянно, а вмешательство в чужой разговор считалось естественным именно потому, что чужим здесь ничто не считалось. И крупный мужчина, устроивший раньше дискуссию о справедливости и о том, кто «мы», повернул стул в их сторону:

— У Стивена Кинга нет, а вот у великого философа Николая Лосского кое-что есть.

— Борис, — быстро представила Маша, — ведет у нас раздел научной и познавательной информации.

Тот улыбчиво кивнул и осведомился, известна ли Виктору фамилия Лосский.

— Работ его не читал, а фамилию, да, слышал от своего культурного очень приятеля. Он в московской прокуратуре экспертом по художественным произведениям работает. Правильнее сказать, подрабатывает, а вообще — доцент МГУ. Этот Лосский действительно великий философ?

Сразу несколько голосов подтвердили, и Виктору сделалось неловко от своих недостаточных знаний.

— Причем философ строгий, — продолжил Борис, — очень не любивший произвольных суждений, всякой безответственной мысли.

Он совсем повернул стул в их сторону, а из-за другого столика успели сообщить:

— К тому же, Лосский был превосходный логик.

— Верно-верно. А среди многих проблем, которые он рассматривал, есть и такая: насколько сознательное и психическое присущи природе вообще, а не только человеку и высокоразвитому животному миру. И именно логическими построениями Лосский приходит к выводу: и сознательное — разной степени глубины, и психическое — тоже различающееся глубиной и разнообразием реакций, должны быть крайне распространены в природе. Если говорить очень коротко, из его работ следует наличие психоидных и сознающих субстанций. Или сущностей, как их иногда называют. Они чрезвычайно разнообразны по силе, свойствам, моральным характеристикам.

— Но ниже человека, — добавил кто-то, пока «докладчик» отвлекся допить свой бокал.

Борис, еще не допив, остерег поднятым вверх указательным пальцем…

— «Ниже человека» — это, во-первых, какого? Могут быть и повыше. А во-вторых, сила сущностей, которых по старинке еще называют демонами, бывает и незначительной и очень большой. Возьмите, к примеру, того же Азазелло — самый древний дух из известных средиземноморским цивилизациям и самый могущественный.

Виктор удивился, однако не он один — два голоса спросили наперебой:

— Так это не выдуманный… не самого Булгакова персонаж?

— Конечно, нет.

Тучному Борису совсем не хотелось подниматься со стула, он красноречиво помотал пустым бокалом:

— Так что, рассказывать?

Жест поняли.

И поторопились исполнить.

Одобряя такую ретивость, докладчик не стал тянуть:

— К слову, Булгаков в своем «Мастере» вообще не использовал ничего случайного. Но, Азазелло! Демон пустыни. Демон над демонами. Да будет вам известно, когда совершался обряд отпущения грехов и черного козла изгоняли в пустыню, то приговаривали: «Для Азазелло, пусть его возьмет Азазелло». Обряд этот совершался издревле, он едва ли не самый ранний, и совершался он не только среди иудеев. Азазелло очень боялись. Считалось, что человек, встретивший Азазелло, мгновенно погибнет. Тем не менее, некоторые маги добивались с ним встречи.

— С какими целями? — раздался совсем молоденький голос.

— Ну, милый мой, с теми же, с которыми хотят приблизиться к сильным мира сего — ничего нового. Только вот, легенды гласят, этих магов потом больше никто не встречал. Известно также, что Азазелло носил одежду из козлиных шкур и голову козла на плече. Силой, не только демонической, но и физической, обладал сверхогромной.

«Там чудеса, там леший бродит, — повернулось в голове у Виктора, — русалка на ветвях сидит». Кстати, давно хотелось узнать, почему это водообитающее существо вдруг на дерево лезет — чего ей там? И залезать с хвостом очень трудно.

Нашлись еще знатоки, заспорившие о демонах, сущностях — хороших-плохих — и философах «с именами», вполне допускавших такие в природе явленья.

— Так, люди! — голос Маши прозвучал командой на построение. — Жду завтра от всех, кто раскрывал рот, предложений по публикациям.

И вернулась к Борису:

— Помнится, когда-то ты рассказывал мне немного об этом и сообщил, что Лосский допускал некую психо-сознательную деятельность даже у минералов.

— Молодец, хорошо запомнила. Как раз могу тебя предуведомить, что начал подготовку серии материалов о минералах. Они — основа основ природы.

— Очень интересно, даю зеленый свет. Только объясни сейчас, что значит — «основа основ».

— Молекулярные структуры оказываются устроенными в подобии с кристаллами, и это касается всей живой материи.

— Не с кристаллами, Боря, а с так называемыми кристаллическими упаковками, — в нескольких шагах от входа стоял молодой человек в модном темном костюме с хорошо подобранными рубашкой и галстуком, отличавшийся этим от помещавшейся здесь разношерстной компании.

Многие голоса поприветствовали явившегося, из них Виктор узнал имя — Макс.

А пока тот шел к их столику на приглашающий жест Марии, она сообщила:

— Директор нашего элитарного колледжа.

Удалось сделать первый и главный шаг в ситуации, которая сперва обернулась катастрофой, потом его сильной растерянностью, даже потерей самоконтроля.

От ощущения всего вместе вспыхнула злость на самого себя.

Сейчас всё установилось и выстроилось: злость обернулась требованием.

Возмездия.

Его главной теперь обязанностью.

Даже больше — действием по удержанию мира.

«Атлант» — это символ, указание человечеству, что каждый может вдруг стать востребованным.

…

Попались два парня восточного облика:

— Подскажите, где тут снять недорогую квартирку на несколько суток?

— Какой профиль у вашего колледжа?

— Физико-математический.

— Максим уже в двадцать четыре года стал кандидатом наук, — дополнила Маша.

— Да, я физик-теоретик, но в последние три года увлекся педагогикой. Знаете, каждый выпуск нашего колледжа уже дает нескольких талантливых ребят для университетских физматов. А сколько будет за двадцать лет? Разве их совокупные результаты можно сравнить с моими индивидуальными, останься я в физике как исследователь?

— Ох, подвижник ты наш, — прозвучал голос Бориса с ироническим очень оттенком.

Из ответа Виктор понял причину:

— Не завидуй, Боря. Во-первых, ты сам из Марии Александровны лопатой гребешь.

— Не бедствует, — с доброжелательной улыбкой подтвердила та.

— Во-вторых, я собирался бескорыстно растолковать тебе — что такое кристаллическая упаковка.

Раскаянье пришло не медля:

— Прости. И чего я схамил? Затменье нашло.

— В третьих, у меня еще есть интересная информация.

Стул одним рывком придвинулся к их столику.

— Сперва о кристаллах.

— О’кей. Один американский физик, фамилию я тебе потом сообщу, принес студентам кристалл, предложив каждому подержать в руках и мысленно спросить: «Откуда ты родом?». А через минуту, если что-нибудь придет в голову, написать на бумажке. Шестнадцать из девятнадцати написали «Бразилия».

— И попали?.. Любопытно, да, очень. Давай вторую информацию.

Молодой директор колледжа взглянул на прокурора, как на новенького, и начал со слов для него:

— У нас есть кружок индивидуального творчества, возник благодаря Марии Александровне.

— Не преувеличивай.

— Нет, именно вы натравили нас на Черный лес и этим дали толчок всему остальному.

Та намерилась опять возразить, однако прокурор оказался быстрее:

— Стоп. Вот здесь, очень прошу, яснее.

— Уж больше года, как газета будоражит этим лесом весь город.

— И будем будоражить! — Рука Бориса с бокалом пива поднялась в воздух. — Чтоб некоторые не думали…

Кто — «некоторые», что — «не думали», прокурор не узнал, потому что заявитель, вместо пояснения, счел более важным сделать пару хороших глотков.

Максим, не обратив внимания, продолжал:

— Мы включились. Инициативу проявили сами ученики — подростки любят загадочное. И прошлой осенью осуществили довольно большую работу. Заодно стал действовать семинар «Смелых идей».

— Провели в лес более десятка походов, — поощрила Мария.

— Да, а если точно — тринадцать. — Прокурора удивил масштаб «операции» и собеседник это заметил. — Почему так много в сравнительно небольшой лесок? А там скачет электромагнитное поле. Но не топографически — нам вообще не удалось составить карту локальных аномалий — скачет во временном режиме. Причем с непонятными ритмами и периодикой. И такое ощущение, что некий электромагнитный субстрат движется по территории леса.

— Ты не говорил, — произнесла Маша с таким будничным выражением, словно этот «субстрат» известен каждому, только вот детали некоторые с его передвижением непонятны.

Прокурор понял, что хочет пива.

Чтобы разбавить эту всю «хиромантию».

Просить не пришлось — Макс выразил то же желание.

— Так, про субстрат и кристаллическую упаковку потом, — заключил Борис. — Ты говорил, что на днях там что-то у вас скакало. Подробней давай.

— А нечего сказать подробней. Сильные колебания, штормило просто. Ребята недавно поставили несколько магнитометров, так что место примерное определить удалось.

— Опять новое?

— Да.

— Могу я позволить себе суммировать так, — не без робости попросил прокурор: — вся территория Черного леса представляет собой зону переменчивого активного электромагнитного поля?

Максим быстро закивал головой.

— Абсолютно точно. И вот оказалось, несколько моих кружковцев провели оригинальные весьма исследования, так казать, групповым эвристическим методом, — он хмыкнул, удивляясь чему-то неизвестному для других. — Возможно, мои фантазеры ближе к истине, чем всякие болтуны о параллельных мирах, червячных переходах и векторе времени — ведь это только слова, за которыми нет никакого нового смысла. Но его и не может быть там, где теория не отталкивается от новой смысловой базы.

— А твои отталкиваются?

— Именно, Боря, от простого чисто логического постулата. И возникает принципиально новая теория мироустройства. В субботу в два часа состоится официальный доклад, — Макс, на всякий случай, предупредил возможные опасения: — Формул почти не будет.

IV

Утром сегодня, когда проснулся, по-детски без всякой причины обрадовался — что-то сдвинулось в его жизни и волновало ощущением будущего, в котором только еще начинается жизнь, явилось радостное настроение «вверх», стёршееся почти уже в памяти.

И не успел вылезти из кровати, мысль правильная пришла: так как заключение настоятеля храма по псковской иконе, которая, совсем нельзя исключать, может быть истинной целью бандитских действий, так как заключение это — каким бы ни оказалось — с юридической точки зрения имеет ничтожную силу; нужен официально назначенный эксперт, причем через московскую юрисдикцию из-за резонансного дела. Иначе говоря, можно требовать Якова в командировку сюда. У него сейчас еще сессия — экзамены принимает, но пока московское начальство одобрит-подпишет, она к концу подойдет.

* * *

Гаишники автомобиль со спецномерами не останавливают — водитель, по дороге в столицу губернии, вовсю этим пользовался.

Хотя грубых нарушений не совершал. И пока Виктор прикидывал — сделать ли замечание или оно будет выглядеть как придирка, впечатления вчерашнего вечера отвлекли, он скоро перестал замечать дорогу.

Публика, после Яниного салата и баварских сосисок, опять захотела «про умное» — кто-то начал допытывать Макса насчет коллайдера в Швейцарии, и удастся ли через него узнать происхождение Вселенной.

Молодой человек отреагировал неожиданно резко:

— Ни черта они не получат, максимум — несколько новых античастиц. Мафия обычная, вы думали — в науке этого не бывает?

Публика загалдела, требуя объяснений.

— У Вселенной нет «происхождения» — всеобъемлющее не может быть описано понятиями, возникшими из какого-то внутреннего частного существования.

Такая декларация никого не устроила.

И понадобились усилия, чтобы установить относительную тишину.

— Попробую на примере: удастся ли на языке какого-нибудь племени острова Борнео описать не только сегодняшнюю цивилизацию, но и любую ее сколь угодно отдаленную перспективу?

— Сразил, брат, — на лице Бориса написалась растерянность, — мы здесь своим языком этого не опишем.

— А-а! — прозвучало вполне злорадно. — Мы, таким образом, как частное во времени, не видящее границ своего целокупного, описывать его не можем.

— Но ведь речь идет о происхождении, — напомнил кто-то, — а свое происхождение мы знаем.

— Не факт, даже если иметь в виду биологическую и цивилизационную историю человечества. И уж точно не знаем о происхождении жизни биологической как таковой, и о происхождении человеческого сознания — не знаем толком до сих пор, что это такое.

Опять возник разнобой: некоторые стали соглашаться, другие заговорили о Теории большого взрыва, и кто-то сослался на авторитет Ватикана, признавшего Теорию большого взрыва совпадающей с догматом о сотворении мира из ничего.

— О Ватикане тут — в православном мире — вообще говорить не буду, а о взрыве скажу.

Борис громко хлопнул ладонями, дабы прекратили между собой болтовню.

И взглядом пригласил Макса, возложив на себя роль ведущего.

— Утверждается, — начал тот, — какое-то время назад вместо нашей Вселенной существовала лишь сжатая масса крошечного почти диаметра и после ее взрыва пошел процесс расширения и образования того, что мы вот сейчас имеем. И невинно так заявляют, что сначала, кроме этой точки, больше не существовало ничего. Однако вот мы не знаем, что такое «ничего» или «ничто», в человеческом сознании нет такого образа или создаваемого умом представления, — предвосхищая вопрос, он сразу добавил: — Только прошу не путать «ничего» с пустотой. Пустоту мы еще можем как-то себе представить, но это представление обязательно будет пространственное. А никакого пространства по их теории не было. Тогда вопрос: а куда после взрыва эта точка могла расширяться? Отсутствие внешнего — это же идеальный изолятор.

— И что отвечают?

— Одни искренне не понимают вопроса, другим понимать невыгодно.

— А если модифицировать, предположив: изначально была точка и вокруг бесконечная пространственная пустота?

— Не выход из положения. Абсолютная пустота физике неизвестна, и ее, в свою очередь, не надо путать с космическим вакуумом, где всегда что-то есть: частицы, гравитация, электромагнитные волны. Однако не это главное. Возникает вопрос: была точка — неважно, в пространстве или без пространства — а сколько времени она так была? Если конечное время, то что-то происходило и раньше, то есть Теория большого взрыва не объясняет никакого возникновения. А если так было всегда, то так всегда бы и было.

— Как они изворачиваются?

— Вот тут гвоздь всей программы. Чтобы сделать теорию неуязвимой, они утверждают, что не было кроме точки не только материи и пространства, но и времени не было.

Докладчик сделал паузу, на несколько секунд повисла тревожная тишина.

— Позвольте-позвольте, — властно прозвучал голос немолодой дамы из задних рядов, — это ахинея форменная! Глаголы «быть», «существовать» отражают именно некие событья во времени — по существу самого языка.

— За исключением коннотаций, — добавил кто-то из молодежи: — «Пограничник должен быть бдительным», например.

Даме не понравилось:

— И без тебя все знают. Тут заменяемость всегда существует, скажем — «Пограничнику необходима бдительность». Второе: центр высказывания — слово «должен», а не «быть».

Молодой выскочка пробормотал извинение.

— Так вот, — заключила она, — в прямом применении глагол «быть» имеет обязательным условием время.

— Иначе говоря, эта модель, — начал Борис…

А довершил Максим:

— Исключает свое собственное описание.

— То есть, ересь?

— Проще — абсурд.

Публика зашумела в смысле: «да как же так, физика ведь строгая наука».

— Люблю иметь дело с филологами, — довольно сообщил Макс и поспешил слегка успокоить: — Экспериментальная физика, да, ответственная наука. Строго обстоит дело и в математическом моделировании частных процессов. А вот когда самая молодая среди наук — теоретическая физика — пытается узнать происхождение мироздания, объявляются нелепости и безобразия. В свое время известнейший физик — академик Зельдович, выступая перед высокой научной аудиторией по поводу Теории большого взрыва, предлагал подумать: «так что же было, когда не было времени»?

— О Боже, — вырвалось у той самой дамы, — какая нелепая выдумка!

А Виктору понравился не сказанный, но ясный вывод: пространство и время составляют неразрывную пару в том смысле, что бесконечны или конечны они обязательно вместе.

До губернии домчались минут за сорок всего.

И так как до назначенного времени оставалось еще более получаса, водитель предложил покатать шефа по городу, показать достопримечательные места.

Деньги, переданные в валюте, человек не стал пересчитывать, и не сомневался — там нет фальшивок. И паспорт, сказали, не какой-нибудь — настоящий, включая печать. Тоже нет причин для сомнений — уж очень выгодно этот кавказец приобрел драгоценность и не скрывает своих надежд продолжить такую коммерцию.

— Приходи вечером, все обсудим. Хорошим ужином угощу!

— Приду. И обсудим. Да, забыл тебе сообщить одну приятную информацию.

— Какую, дорогой?

— Кольцо можешь открыто на любую продажу выставить. Его в розыске нет.

…

Этих денег хватит намного, но не на всё.

Для страховки надо обязательно оставить за собой квартирку, где он переночевал, — чистенькая оказалась, удобная. Однако главное теперь во второй квартире.

Человек проверил, хорошо ли сидят в памяти адреса: названия трех улиц и отдельные на них номера домов.

Да, зафиксировались хорошо.

Но плохо, что адресов этих не так уж много.

Не катастрофично, впрочем, есть запасной вариант — лес, и надо осмотреть его уже сегодня со стороны дороги и погулять внутри.

Человек остановился и проводил взглядом двух парней, прокативших мимо на мопедиках.

Явившаяся идея ему понравилась.

Вон впереди, метрах в пятидесяти, вывеска еще вчера примеченного банка — солидного по всем рекламным параметрам. Сюда можно положить на хранение часть денег и драгоценности.

Однако сначала — проверка.

Человек не пошел к банку, а повернул, не доходя, в переулок.

…

Через десять минут он шел к банку уже с другой стороны. Повороты — надежный способ проверки, они показали — слежки нет никакой.

Прикинул, сколько денег положить, а сколько оставить…

Ступил внутрь, симпатичные девушки в фирменных блузах и юбках вежливо улыбаются.

Надо оставить с запасом: на одежду, в том числе — хорошую дорогую, и прочие расходы, в которых нет смысла себя стеснять.

Даже наоборот, нужно показывать свою серьезную обеспеченность, деньги здесь — лучшая рекомендация.

Делать, пока не вернется начальник, было нечего — следующие шаги зависели от его решений — и Владимир, чтоб одолеть бездельную скуку, отправился в мэрию выпить кофе со свежими пирожками.

Шло на жару.

Но еще не пришло, поэтому неторопливая прогулка по малолюдной в это время улице была приятна от внутреннего и окружающего спокойствия — бывают такие «гармонии», когда жизнь сама говорит, что жить хорошо!

Хорошо… однако скучновато немного, поэтому голова скоро не выдержала приятной, но, пустоты, и в ней завертелись полезные мысли.

Молодой дьякон фигура пока малопонятная. Запрошенная еще вчера информация по нему два часа назад поступила, и в связи с ней он сделал уже новый запрос. С иконой псковской надо скорей разобраться, у настоятеля сегодня службы в соборе нет, просил не церемониться — звонить ему, он подъедет для экспертизы. Идея с подменой иконы шефу тоже понравилась… вдруг Владимир почувствовал — возникла к ней дополнительная: что если убитый священник сам был участником криминальной схемы с подменой иконы?.. Предварительно договорились, что нанесут ему легкую травму, такого рода «алиби» в уголовных делах не новинка. Но имитацию нападения подельники превратили в нападение настоящее: убрали «своего». Действовали при этом не дилетанты, а хорошо подготовленные профессионалы. И никуда они не спешили, оказавшись внутри. Ярославские иконы и неожиданный побег — хорошо продуманный сценарий запутать следствие.

Недавно по известному телеканалу он видел передачу о подделках картин, там прямо говорилось — профессиональную подделку от подлинника отличить бывает, ну, крайне сложно.

Вспомнился еще раз странный переход священника с должности проректора семинарии на «практическую» работу… а почему, кстати, сюда? В столице губернии куча церквей, места там не нашлось?

* * *

Прокурор в генеральском кабинете сразу почувствовал к себе дружелюбие; оказалось, шеф его нынешний знал отца, когда еще начинал работать молодым следователем прокуратуры.

— И тебя, Витя, пару раз видел на воскресном отдыхе на озерах.

От воспоминаний скоро перешли на серьезное.

— Ты с мэрией держись на дистанции. Знаю, соблазнять будут. Участок, дармовой почти, для дачки предложат, еще что-нибудь — затягивать обязательно станут. Спуску не давай, но и в мелочи их не лезь. С мелким землеотводом они все равно обхитрят, десять причин придумают, ты тут время не трать. То же самое — приписки разные по ремонтам тепло-водосетей и прочего: по мелочи не уличишь, но показывать надо — контроль есть и «по-крупному» попадутся. О серьезных нарушениях кое-что наперед знать будешь. Вот тебе папочка. Тут материал на помощника мэра. По сроку давности ему еще два года на нас работать.

— То есть, осведомитель?

— И надо сказать, отрабатывает на все сто процентов. На связь с ним выходи по мобильному телефону, встречайся, таков уговор, только лично.

— Спасибо. Извините за неприятный вопрос: в самой прокуратуре у меня чисто?

— Пока чисто. Но чисто, Виктор, само по себе не бывает — люди должны постоянно чувствовать жесткий присмотр. Не знаю, какие правила ты для себя выработал, а у меня есть одно очень четкое: не доверять.

Он сам себе так не раз говорил — однако не получается, протестует что-то внутри.

— Тяжелое правило.

— А мы где живем?.. В тяжелой стране. Посмотри, чуть кому-то благополучнее стало, он уже патриот, верит в Россию, голосит про ее великое будущее. Хотя сам для этого будущего палец о палец не ударяет — всё внимание только на свой карман. Прав Чаадаев, цивилизацию мы упустили. Ведь цивилизация, если переводить с любого европейского языка, это и есть гражданское общество.

— То есть — соблюдение закона.

— Вот не совсем. Закон у нас, например, при товарище Сталине очень даже соблюдали, и если бы он захотел — уголовную шушеру задавил бы легко. Соблюдали бы почти на сто процентов. Но! Из-за страха. А как в Европе?

Принесли хорошо сваренный кофе.

Хозяин подождал, пока кабинет покинут.

— А в Европе — конкуренция, которая постоянно усиливалась с ростом населения. Конкуренция на всех уровнях: среди ремесленников, торговцев, верхнего владетельного сословия, которое нуждалось в военной поддержке своего населения и потому остерегалось очень его угнетать. А в результате вырабатывалась система обязательств, которая балансировала все интересы, другими словами — закон, соблюдавшийся в основном не из страха, а пониманием общей от этого выгоды. И параллельно формировалась антипатия к людям, законом пренебрегающим. У нас прямо наоборот: каждый над «нижними» — неподотчетный никому господин, то есть закон писан «нижним», не для него, — голос — спокойный, уверенный, но с напряженной ноткою всё же. — И при всех режимах так было: царском, коммунистическом, криминально-демократическом нашем. Что хорошего, спрашивается, такая система дать может?

— Отец, в начале 90-х, когда обнищанье резко пошло, очень переживал и говорил часто: «Ну что бедный для богатого сделает? В царской России этого не понимали, и возили всё до булавок из заграницы. Теперь так же пойдет».

— В самую точку!

— И считаете, изменений не будет?

— А их кто-нибудь хочет? Да, обиженные-придавленные хотят, только переведи их на ступеньку-две выше — сами начнут творить то же самое.

— Получается, выхода нет?

Хозяин улыбнулся как чему-то очень наивному:

— Так спрашивали во все века истории человечества. И во все века всё хорошее делали одиночки. Просто не бойся такой судьбы.

Он сделал глоточек кофе и сменил тему:

— Что там с убийством священника? Нам уже секретарь Патриарха два раза звонил.

— Перспектива раскрытия небольшая. Предварительная версия: действовали дилетанты, убивать не хотели, шли по чьей-то наводке украсть иконы, испугались — в результате ничего не взяли. Есть и другая версия, но очень пока сырая. И тоже тянет, скорее всего, на висяк.

— Ну, тем более, сам понимаешь, как важно провести весь комплекс следственных мероприятий, чтобы комар носа не подточил.

Виктор спросил к концу разговора про Черный лес — был ли там действительно засекреченный институт, и о пропаже людей.

Ожидал услышать в ответ про надуманную газетчиками чепуху, но вышло иначе:

— Мальчик не при тебе в том лесу пропал?

— При мне, из нашего даже подъезда.

Генерал сделал паузу — то ли вспоминая, то ли раздумывая, и в лице, показалось Виктору, появилось мрачноватое выражение.

— Да, так вот, потом, с интервалами в несколько лет, еще странности были — со взрослыми уже, не с детьми.

— И неоспоримо, что именно в Черном лесу?

— Оспоримо, конечно, не так очевидно, как с тем несчастным ребенком. Однако с большим подозреньем на Черный лес.

А про загадочный Институт и его сотрудников пошло совсем интересно, причем информацию генерал получил в свое время от старых сотрудников прокуратуры, работавших в те предвоенные годы.

— Барченко Александр Васильевич, Бокий Глеб Иванович — ты имена эти, думаю, знаешь?

Виктор знал про Особый отдел в ЧК, а затем в НКВД, который возглавлял Глеб Бокий, и про то, что чекист Бокий и ученый Барченко занимались паранормальными явлениями, точнее — руководили этим процессом, а покровительствовал поначалу всему странному для коммунистического материализма делу сам Дзержинский. И после него руководство НКВД считало направление деятельности актуальным, пока Сталин не уничтожил в короткие сроки и сам отдел, и всё почти тогдашнее НКВДэшное руководство. Бокий, к тому же, происходил из числа революционеров первого ряда, его ценил Ленин. Очень по-разному освещала эту фигуру современная политизированная история, но вот факт — Бокий, в бытность его председателем ЧК Петрограда, сдерживал и даже публично одергивал кровожадного психопата Зиновьева — первого секретаря РКПб Петрограда, то есть хозяина города и начальника по партийной линии самого Глеба Бокия. Бокия расстреляли в 37-м, и довольно скоро после ареста. Барченко же допрашивали и пытали значительно дольше.

— Институт этот, Витя, Бокий сформировал в 34-м году как филиал Московского института мозга, где Барченко уже трудился почти десять лет. Обрати внимание, 34-й — это год после сталинской коллективизации и первых крупных процессов с расстрельными приговорами.

— Шахтинское дело, троцкистские заговоры? Бокий стал подозревать, что развернется массовый террор в ближайшие годы?

— Несомненно. И не только подозревать. Они с Барченко могли знать кое-что из будущего.

Генерал сделал паузу и взглянул на Виктора с легкой иронией.

— Что удивляешься? Я вот перед твоим приходом стою у окна и с удобной позиции многое вижу — что с людьми произойдет через несколько секунд, но чего они пока не знают. По мелочи, да. — Он вдруг дернул щекой, по лицу прошла мрачная тень. — Один раз не по мелочи: вижу, по переулку мчится мотоциклист и вырулить хочет на центральную, вот под окнами, улицу. Перед ним на дороге пусто, но на подходе две машины на скорости восемьдесят, парня на повороте выносит…

— Со смертельным?

— Да. И заметь, знание будущего не всегда позволяет на него повлиять.

Пример показался Виктору неожиданно интересным, он соглашаясь, кивнул.

— А теперь давай вспомним: до уничтожения Сталиным Бокия, Барченко и их исследовательской системы разные руководители ОГПУ, а позже НКВД, не трогали Особый отдел, — он начал загибать пальцы: — Дзержинский, Менжинский, Ягода, их замы… Они, что, могли годами держать и оплачивать людей, у которых не было серьезных результатов?

— Но каких результатов?

— Неизвестно. Однако большие усилия прилагались нашими марксистами-материалистами к «другому», так сказать миру. Блюмкин вот, на Тибете вел разведывательную работу.

— Это я знаю.

— А про Рериха знаешь?

— Тоже на этом поприще?

— Тоже. Они с Блюмкиным, кстати сказать, находились в оперативном контакте. Еще кофе желаешь?

— Нет, спасибо. А про Институт в Черном лесу что-нибудь еще известно?

Оказалось — самое интересное впереди.

* * *

Владимир, одолев уже две трети пути из мэрии обратно в прокуратуру, вспомнил — шеф просил узнать про китайские рестораны в городе, а известный ему — рядом как раз, на параллельной улице. Там наверняка знают про своих коллег, если таковые в городе существуют.

Владимир свернул в переулок и уже через пару минут подошел к тому самому ресторану.

Два красных дракона над входом уставились друг на друга, вечером они ярко подсвечены и даже переливаются; он много раз проходил мимо, но не был внутри.

Двери разъехались — холл, пестро украшенный восточной атрибутикой, дальше за бамбуковой драпировкой вход в ресторанный зал, охранник вежливо с ним поздоровался и уважительно взглянул на погоны, вышел какой-то китаёз в белом шелковом кимоно, проговорил без сильного акцента, что здесь Владимиру очень рады. Он понял вдруг — приходить единственно с вопросом о конкурентах очень малоприлично.

Пройти за столик и заказать что-нибудь?

Нет, можно опоздать к приезду шефа. Да и непонятно, в какую сумму оно обернется.

Решение вынырнуло неизвестно откуда:

— Хотел узнать, можно ли заказать ужин на дом на шестерых человек? Но чтобы дома только блюда разогреть?

— Можно, господин капитан, — обрадовался китаёз и продолжил на хорошем русском: — У нас вице-мэр регулярно заказывает, другие уважаемые люди. Будете очень довольны, наши специалисты заказ привезут и сервируют стол, если вам будет угодно. Эта дополнительная услуга клиентами не оплачивается.

— Очень хорошо. Я могу взять с собой ваше меню? Мероприятие будет только через неделю.

Его попросили подождать несколько секунд, китаёз исчез за качнувшимися бамбуковыми палочками, а Владимир, излучив добродушие, обратился к охраннику:

— Молодцы! Вы ведь единственный китайский ресторан в городе?

— Единственный, — уверенно подтвердил тот.

— Филиал надо открывать.

Когда он свернул от ресторана назад в переулок, в сторону своей прокуратуры, его скоро нагнал человек лет сорока с чем-нибудь — лицо приятное, вид аккуратный; представился охранником ресторана — он только вот коллеге сдал смену. А дальше поспешно сообщил, что может быть полезен прокуратуре, но только здесь его кто-то из работников ресторана увидеть может. Виктор сразу пригласил встретиться вечером в одной удобной забегаловке, он придет туда в штатском.

* * *

Ехали назад не так быстро — транспорт прибавился. Прокурор велел «поосторожней с обгонами» и, перестав следить за дорогой, вернулся мыслями к случившемуся сейчас разговору.

К середине лета 34-го года центральное здание барской усадьбы переоборудовали под Институт, а жилые помещения расположили в двух флигелях. Территорию обнесли забором с колючей проволокой поверху, охрану на входе обеспечивало местное отделение НКВД. Сотрудники могли выходить в город, однако делали это редко, и начальство городское знало только директора Института — молодого еще человека, но уже с высокими научными званиями.

Бойцы караульной службы пробалтывались иногда про творящиеся внутри непонятные и страшноватые вещи. Много раз видели — и даже слегка привыкли — фиолетовое свечение над крышей главного здания, какие-то внутри него прозрачные шли потоки. Хуже было с появлявшимися иногда бестелесными силуэтами, которые тихо блуждали, хотя и без попыток приблизиться; скоро, правда, выходил из здания сотрудник, делал что-то, и силуэт исчезал; случались и другие пугающие «чертовщинки». А через пару лет эксперименты непонятного смысла стали проводить в очень большой военной палатке, типа штабной, которая ставилась в центре свободного внутри от построек пространства. Охранников на это время предупреждали, чтобы сидели в своей каптерке у проходной и не высовывались. Предупреждали не зря: нечто вихреобразное гудело и сотрясало воздух, а несколько раз, по всяким косвенным признакам, случалось там нечто совсем и непредвиденное, и у сотрудников на время мрачнели лица.

Бокий и Барченко наносили визиты в Институт раз в несколько месяцев, и с такой же частотой директор Института выезжал на несколько дней в Москву. Контакты, таким образом, осуществлялись почти ежемесячно.

Но грянул 37-й.

Сталин опасался Бокия и знал о его презрительном к нему отношении.

Был ли случайным арест Бокия в один день с Тухачевским? Как вообще эта могучая группа проиграла кавказскому деспоту — вполне прогнозируемому кровопийце. И вот Тухачевский, Якир, Гамарник, Корк, Уборевич, прекрасный профессионал Бокий оказались неспособными убрать своего палача. Даже о попытке такого рода с их стороны нет документальных свидетельств. А все они имели реальную военную власть и огромный авторитет. Только учениками Уборевича считали себя уже крупные тогда командиры, будущие маршалы Жуков, Конев, Малиновский, Мерецков.

Почему не убрали Сталина?

Виктор сказал себе «стоп» — это уже анализ собственных знаний, а не информации от генерала.

Итак, в мае 37-го был арестован Бокий, но еще за несколько дней до того сюда в город прибыл спецотряд НКВД из Москвы. Местному отделению действовать не доверили. Возможно и потому, что о приятельских отношениях здешнего начальника с директором Института многим было известно; и начальника этого в 39-м расстреляли, когда пошли репрессии внутри самого Наркомата внутренних дел.

Дальше генерал, почти слово в слово, сообщил то, о чем ему уже рассказала Маша: сотрудники — около тридцати человек — все исчезли, оставив свои вещи; и деньги у многих в ящиках служебных столов обнаружили. Ночь летняя лунная, посты с внешней стороны забора через каждые пятьдесят шагов легко просматривали свой участок — а наутро никого нет.

НКВДэшники в такой чреватой для них ситуации сдрейфили и обратились к прокуратуре, чтоб та со своей стороны всё заактировала и подтвердила. К тому же добавилась еще одна неприятность — командир отряда, выбравший себе для ночлега одну из комнат внутри во флигеле, тоже исчез.

Сообщили в Москву на Лубянку о происшествии и стали ждать самого худшего — расправы, попросту говоря. Местное партийное руководство тоже очень перепугалось — в заговоре обвинят или снимут с формулировкой «не обеспечили».

Однако всё обошлось, и даже без мелкого выговора. Группа начальников прибыла спецвагоном уже через сутки, с местными они говорили спокойно и по хозяйственным только вопросам: технику выделить, транспорт, питание обеспечить роте солдат, которую вызвали из губернского гарнизона. От прибывших начальников остался только один, и под его руководством солдаты за месяц раздолбали все строения вместе с фундаментом.

Виктор отвлекся на реакцию бокового зрения.

Он с утра совсем не мог узнать местность, а сейчас, в десяти километрах от города, почувствовал что-то зовущее и родное.

— Здесь, за сосняком, наши озера?

— Тут как раз.

— Как они?

— А что, охраняются, — водитель бросил на него хитрый взгляд: — половина береговой полосы ведь дорогими коттеджами застроена, и губернские тут приютились.

Рассказ генерала историей с загадочным исчезновением не ограничился.

В первые дни как немцы напали на СССР и все, начиная со Сталина, находились в оцепенении, объявился вдруг неизвестно откуда пропавший четыре года назад командир московского отряда. Находился он в крайнем волнении и молол несуразицу, за которую сразу попал в психиатрическое отделение местной больницы: говорил, что Тухачевский, и с ним целая группа, свергли и убили товарища Сталина. Что предатели изменили социализму: снова НЭП обещают ввести, и в политике всё меняют — договариваются, вот сейчас, с финской и польской буржуазией о каком-то союзе. Стали спрашивать о деталях, оказалось — «там у них» еще только 37-й год кончается, а его сюда отпустил директор Института, потому что он просился очень и тот его пожалел. А какой здесь у них год, по его мнению? Тот же, отвечает, 1937-й. Следователь НКВД простой вывод сделал: четыре года назад после, хотя и непонятного, но именно побега сотрудников Института, молодой командир отряда испугался неминуемого расстрела, сбежал и где-то отсиживался — у бабы какой-нибудь в погребе. Вероятней всего — сдурел, так как врачи категорически утверждали, это не симуляция, — сдуреешь, конечно, от такой жизни и постоянного страха.

А куда тот делся после сумасшедшего дома, осталось невыясненным.

Когда подъехали к конторе, прокурор, прежде чем войти, позвонил с улицы тому самому помощнику мэра.

Просьба — провести архивный поиск материалов по тому самому Институту. Чиновник удивился сначала, но когда Виктор добавил, что «за это ему зачтется», похоже — обрадовало; оно и понятно — не на своих доносить.

Поднявшись к себе, прокурор подписал три бумаги прямо в приемной и велел Наде подготовить постановление о выдаче трупа местному отделению Патриархии для отпевания и похорон — те обратились с просьбой еще до его приезда.

— И Владимир к вам просится, уже надоел.

— Пригласи.

— Здравствуй, Володь, как дела?

— А вы как в губернию съездили?

— Хорошо. Обращаться велел без стесненья к нему или, по мелочи если, к помощнику. Занимательно очень поговорили, расскажу потом кой-какие детали. Что в папочке у тебя?

— Это я на всякий случай. На словах будет короче.

— Давай на словах.

— По дьякону информация небезынтересная.

— Выкладывай.

— Парень толковый, учился в семинарии на четыре-пять. Никаких нарушений внутренней семинарской дисциплины.

— Благонравный?

— Именно так в факсе и сказано. Только у этого «благонравного» отец рецидивист. Три отсидки, все за кражи со взломом.

— Где батя сейчас?

— По постоянному месту жительства, во Владимирской области.

— И не отлучался?

— Пока проверяют.

— М-да…

— Следующая информация. Китайский ресторан у нас в городе один. Помните, вы спрашивали? — прокурор кивнул. — А вот охранник оттуда догнал меня в переулке — хочет сообщить, конфиденциально, важную для нас информацию. Встречаюсь с ним вечером.

Прокурор не успел отреагировать — селектор пикнул, Надя быстро проговорила:

— Вас Игорь Петрович срочно просит. Соединяю?

Голос полковника зазвучал в трубке:

— Здравствуй, Виктор. Сообщение интересное поступило. Квартиру убитого священника, похоже что, «навещали». Родственница приехала, завещание у нее на наследство — мой заместитель выдал ключи от квартиры. А полчаса назад она позвонила — подозрение, дескать, есть. Подъедем? С ней в любом случае надо потолковать.

— По какому адресу?

— А вы заезжайте сперва в Управление, меня захватите.

За короткое по дороге время прокурор только успел спросить у Владимира:

— Настоятель храма ничего не говорил о личных ценностях покойного, может, у него дома тоже что-то старинное находилось?

— Думаю, он дома у того просто не был.

— Почему так думаешь?

— Сам отозвался о покойном, как о нелюдиме. Сказал, они мало общались, и только по рабочим вопросам.

— Рабочим?

— Ну как их еще назвать, по производственным.

Полковник поджидал их на краю тротуара.

Поместился на заднем сиденье с Виктором рядом, сообщил водителю адрес и недовольно выдохнул:

— Совпаденьице, а?

— А почему нет, Игорь Петрович? — Володя развернулся к ним с переднего сиденья. — Мелких воров в городе куча, узнали, что хозяин погиб, и сунулись на удачу.

— Спасибо за идею, мы б до такой не додумались.

— Э, извините.

Пятиэтажный дом старой кирпичной постройки, у ближнего подъезда машина милиции.

Вышли.

Полковник, поискав по карманам, вынул бумажку и стал набирать код.

Отсутствие домофона подтверждало несклонность священника к широким общениям.

Поднялись на второй этаж.

На площадке три квартирные двери, срединная приоткрыта внутрь, и в проеме виден присевший на корточки человек с направленным фонариком на замок — вывинченный, торчащий наполовину наружу.

Увидев появившихся, встал:

— Здравия желаю, товарищи начальники. Могу кое-что сообщить.

— Сообщи, — дружелюбно согласился полковник.

— Замок не взламывали.

— Отмычка?

— И не отмычка.

— То есть?

— То есть — родные ключи.

— Хм… или кто-то когда-то сделал с них слепок. А почему не отмычка? — полковник сам же и предложил: — Никаких царапин?

— Ни малейших.

Сотрудник хотел что-то добавить, но начальник, отмахнувшись, обратился к коллегам:

— Этот специалист промаха не дает. Установи на место замок, и ты свободен.

Женский голос пригласил их войти, Владимир, пропустив старших, услышал еще один, только не человеческий — собака рыкнула пару раз из-за соседней двери, и судя по басам, очень немаленькая.

Коридор прямо от входной двери вел на кухню, слева — жилая комната, у ближней длинной ее стороны — кресло с торшером и диван-кровать, вдоль дальней — открытый книжный стеллаж, у окна письменный стол. У входа в углу небольшая икона с лампадой под ней, сейчас не горящей.

Женщина лет сорока, приятной внешности предлагает им сесть, где удобно, полковник сразу выбирает неширокий диван.

На письменном столе у окна листы бумаги, две книги, ручка, ноутбук в прозрачном чехле.

— Расскажите, прежде всего, что пропало, — предлагает полковник.

— Из вещей его вроде бы всё на месте. Деньги в ящике тумбочном — две тысячи рублей — не тронуты. Там же сберкнижка.

Она смутилась, оттого что два крупных чина переглянулись, и спешно начала объяснять:

— Большой бокал, он оказался разбитым — на кухне в ведре для мусора, а стоял здесь — на средней полке книжного стеллажа. Это венецианское стекло, понимаете, семнадцатый век, — она приостановилась, заметив у всех напряжение в лицах… и сосредоточилась для новой попытки: — Я скоро заметила, что нет венецианского бокала, который всегда стоял здесь, — она шагнула к стеллажу и показала рукой, — вот здесь посередине полки. В нем был цветок гвоздики, искусственный, но очень хорошего качества, — и снова заторопилась, — понимаете, эта деталь имеет значение…

— Вы не-е спешите, — замедляя слова, проговорил полковник, — у нас время есть, — и добавил, стараясь создать «атмосферу»: — Прокуратура, стекло антикварное с искусственным цветком, врубились?

И кивнул женщине продолжать.

— Я удивилась, что нет на месте, потом на кухне в ведре вижу ножку цветка и сверток бумажный, а в нем — бокал. Часть стенки отбита, но эту часть можно поставить на место — средства склейки стекла сейчас имеются замечательные, в общем, легко все привести к первоначальному виду — почти незаметно.

— А дорогая вещь? — спросил прокурор.

— Не дешевая, даже с таким изъяном. Но главное — эта вещь связывает многие семейные поколения. Один из предков брата, а столько же он и мой предок, привез бокал из Европы, где был в составе дипломатической миссии в 80-х годах семнадцатого века, когда царевна Софья с Голициным пытались развивать связи с Западом. Понимаете, — она для убедительности повысила голос, — выкинуть такое в мусорное ведро невозможно!

С одной стороны, аргумент прозвучал убедительно, с другой — Владимир понял по лицам, начальники подумали примерно как он: да мало ли что случается, возможно вполне, и не было никакого вора в квартире, а так — выкинул хозяин разбитую вещь от досады.

— Скажите, — полковник показал на икону в углу, — она ценность для коллекционеров имеет?

Женщина ответила, что имеет, хотя икона не очень старая — лет двести.

Прокурор, меж тем, подошел к книжному стеллажу.

— Вы в каком родстве?

— Троюродные.

— А кто-то еще из родственников у него есть?

— Никого.

— Вот здесь, примерно, помещался бокал?

— Да.

Прокурор покивал головой… и начал вглядываться в верхний край книжных корешков.

— За книгами или в них ваш брат ничего не мог прятать?

Женщина пришла в легкое замешательство… потом замотала головой:

— Нет, зачем прятать, сейчас ячейки есть в банках. И что такого он прятать мог? — видно было, даже немного расстроилась, оттого что ее родственника заподозрили в чем-то сомнительном.

Часы на стене негромким ударом отметили половину третьего, напомнив про время обеда; по взгляду полковника судя, мысль ему пришла именно эта.

«Уместно как раз пригласить Игоря Петровича на ответный обед, — решил прокурор, — и заодно Володю. А после надо посетить церковь у Черного леса, с вызовом туда настоятеля для экспертизы псковской иконы».

Еще он подумал о квартирных ключах, которые, согласно протоколу, лежали в ящике стола в церковном кабинете священника…

Женщина за его спиной говорила про покойного: что воспитывала будущего священника бабушка, очень религиозная, и образованная тоже очень, дворянского происхождения.

Вопрос о ключах не сформулировал себя до конца — внимание отвлекалось на рассказ.

В 37-м эту женщину посадили, а сына тринадцатилетнего — будущего отца священника — передали в детдом.

На письменном столе нет решительно ничего необычного.

Война, в 43-м году мальчик-детдомовец уже летчик, отличается быстро — орден за три сбитых самолета противника, пишет письмо Калинину с просьбой освободить из заключения мать.

Прокурор повернул голову назад к стеллажу — книги там поверху слегка запылились, стоят плотно, удобнее их вытаскивать, надавливая сверху пальцем у корешка, и на трех-четырех блоках остались отметки от пальцев, поэтому он и спросил — не спрятано ли. Отпечатки по таким следам зафиксировать невозможно… а вообще, они могут быть и от пальцев хозяина.

Обрадовало продолженье рассказа — Калинин добился освобождения матери летчика.

У каждого не слишком беззаботного человека имеются запасные ключи от квартиры…

Два года войны, ордена, двадцать семь сбитых вражеских самолетов.

Никакого смысла хранить запасные ключи дома, раз имелся свой кабинетик в церкви…

После войны — испытательные работы в быстро развивавшейся реактивной авиации.

Получается, найденные в столе церковного кабинета ключи — запасные?

Погиб при испытательном полете в середине 50-х, бабушка через год взяла к себе внука с согласия матери, которая вышла вторым браком замуж — жила в столице губернии и часто навещала сноху и сына. В этой самой квартире он с бабушкой и проживал.

— Вот оно что! — в голосе полковника прозвучала почти детская радость. — Так это объясняет, почему он сюда перебрался из губернской семинарии. Позвали родные стены?

— Брат так и говорил. И еще говорил: учебный процесс давно наскучил ему однообразием.

— Секунду, а бабушка его где работала?

— Завучем 1-й школы. Школа к концу ее жизни уже специальной английской была.

— Помню, только я во второй школе учился, в обыкновенной. Но вот папаша мой знал ее обязательно.

Полковник явно намерился продолжить воспоминания, прокурор поспешил вклиниться:

— Запасные ключи от квартиры у вашего брата были?

Женщина утвердительно кивнула:

— Они хранились в его церковном кабинете, в верхнем ящичке стола.

Игорь Петрович с Владимиром посмотрели на него каждый подтверждающим взглядом.

— А откуда вам это известно? — спросил он у женщины.

— Брат говорил. Даже не в последний приезд, а раньше. Сказал, что там, в кабинете, у него запасные ключи. На случай, если к моему приезду его вдруг срочно куда-то вызовут или мало ли что еще.

Прокурор еще раз оглядел просторную комнату… а почему священник засиживался допоздна там в своем кабинете, если дома удобно вполне и никто ничем не мешал? Психологически непонятное поведение.

— Коли так тебе шашлыки понравились, не откажусь.

Они вышли на лестничную площадку.

— Володь, а потом в церковь проедем.

— Там пешком пять минут, — полковник шагнул уже вниз по ступенькам, но приостановился.

Другие тоже услышали — порыкивание собаки и характерный металлический звук открываемой рядом двери. Мужской голос приказал собаке идти на место, дверь с их лестничной стороны приоткрылась, человек оттуда ступил одной ногой на площадку и поздоровался.

Приоткрыл рот, собираясь сказать, но застопорился.

Виктор решил помочь.

— Вы хотите сообщить нам что-нибудь? Будем благодарны за любую информацию.

Человек ободрился, улыбнулся:

— Сообщить. Хотя возможно, чепухой вам покажется.

— Нам и чепуха пригодится, — поддержал Владимир.

Напряжение этим снялось окончательно.

— Мы с собакой приехали с дачи два дня назад, то есть вечером следующего дня после убийства. Про убийство я еще ничего не знал. Легли спать, пес у меня спит на подстилке у порога комнаты, носом к передней. Я под утро просыпаюсь вдруг от его рычания, он сигналит мне — в стойку встает в направлении входной двери. Я подумал сначала — к нам кто-то лезет, нет — тихо, да и пес вел бы себя тогда агрессивней гораздо.

— Какой породы? — спросил полковник, равнодушно взиравший снизу.

— Доберман-пинчер.

— Хорошие сторожа.

— Я подумал, по лестнице кто-то прошел — пес и заволновался со сна.

— Бывает, — согласился полковник. — А в котором это часу?

— Светать начинало… в половине пятого что-нибудь.

— Так что получается, — когда сели в машину, просуммировал прокурор, — отмычки не применялись, а первый комплект квартирных ключей исчез. Стало быть, не случайные воры. Ключи они забрали там, из кармана покойного.

Полковник хмыкнул, мотнул головой, еще раз хмыкнул и вытащил из кармана мобильник.

Владимир произнес торопливо:

— Так в целях безопасности надо хотя бы один из двух замков дверных заменить.

Полковник заговорил в трубку как раз по этому поводу.

* * *

От входа в ресторан был виден сверкавший на солнце небольшой купол той самой церкви, но закрытой домиками, выходившими с этой стороны на шоссе.

Ресторанное заведение оказалось внутри симпатичным, уютным.

Только расположено слишком уж на отшибе.

Хотя, рядом шоссе с транзитным в обход города движением, и припарковаться тут не проблема. Но шоссе это старое, не основное сейчас.

Посетителей мало.

На явление высоких лиц города бурно отреагировали — официант и хозяин заведения оказались рядом, прежде чем гости успели сесть; хозяин-азербайджанец, лет тридцати, с рекламной картинки просто: правильные тонкие черты лица, усы узенькой черной щеткой, ласка и хитрость в красивых карих глазах.

Ехали сюда очень недолго, на обмен мнениями времени не было, и Володю прорывало от нетерпения:

— Объединять два эти дела надо!

— Ох, молодость, — полковник отпустил галстук и начал расстегивать китель, — энтузиаст ты у нас.

— Ясно ж, как божий день, что убийцы квартиру чистили.

— Погоди, во-первых, ничего не украдено. Или украдена неизвестная нам сейчас ценность. Или только искали, а ее там и не было. И как это всё связать с убийством и покушением на кражу церковных икон? Какую версию отрабатывать, как отчитываться потом на запросы сверху? — он откинулся на спинку кресла. — Ты, Виктор, что молчишь?

— В том же направлении думаю. В губернскую прокуратуру уже обращение от секретаря Патриарха пришло.

— Вот. Как пить дать, обратились и в Генеральную.

У молодого коллеги снова явился порыв что-то сказать, старшие товарищи выжидающе посмотрели.

— А как же ключи? Запасные лежали в столе, а основные, следовательно, в кармане пиджака. Преступники их забрали и следующей ночью проникли в квартиру, — он напомнил для усиления: — А бокал итальянский — семейная реликвия, как она выброшенной оказалась?

Очень ясные, казалось бы, аргументы не только не убедила, но вызвали кислые выражения лиц.

— Ты еще добермана соседского в дело включи, — посоветовал полковник, — и нам с твоим начальником точно по выговору влепят.

Прокурор, соглашаясь, кивнул, но добавил мажора:

— По существу ты прав, Володя. Только это интуитивная область пока.

— Верно, — начал полковник, — и если делать выводы в этой интуитивной области…

Официант поставил большое блюдо с зеленью, лаваш, порезанный дольками как цветок персик и уступил место хозяину — у того, на небольшом подносе, кроме заказанной бутылки сухого вина, стоял еще пузатый графинчик.

Виктор не успел возразить — полилась, с сильным акцентом, любезная кавказская речь: не отказаться от хранимого только для дорогих гостей многолетнего коньяка, из семейных, к тому же, подвалов.

Полковник сразу взял ответственность на себя — снисходительно кивнул, дозволяя наполнить им рюмки.

— По паре можно, — взял рюмку, поводил у ноздрей… — и даже нужно.

Выпили.

Владимир потянулся за долькой персика, но начальники, погрузив себя в послевкусие, этого делать не стали.

— Обрати внимание, Витя, годов коньяку не менее десяти, а светленький, и легкость какая, ароматичность. Эх, Кавказ бы в хорошие руки!

Владимир поторопился напомнить:

— Вы, Игорь Петрович, собирались сказать.

— Про Кавказ?

— Нет, раньше. Насчет интуиции.

— А-а, да…

Тот сначала отвлекся на блюдо с зеленью, выбрал там веточку укропа и веточку фиолетового базилика, сложил вместе и жестом порекомендовал прокурору.

Тот последовал…

Объединились затем во мнении, что так и нужно закусывать хороший коньяк.

— Выводы из интуитивной области, — подсказал Владимир.

— Да. Первый вывод: что-то искали, и это не деньги. Второй: надо затребовать информацию по банковской системе на предмет имеющейся ячейки по паспортным данным покойного. По банкам нашего города, прежде всего, и по столице губернии.

У прокурора замурлыкал мобильник.

Номер на экране он опознал сразу.

— Здравствуйте, госпожа Шестова… нет, я о вас не забыл… Спасибо, Маша, раз очень ждете, обязательно буду.

От полковника последовал иронический взгляд:

— Обаёвывает?.. М-да, интересная женщина.

— Красивая, — согласился Владимир, — заявлялась к нам, «бывший» ее несколько раз принимал.

— Вы, молодые люди, на красоту-то смотрите с опаской. — Полковник, наполнив рюмки, показал официанту забрать графин. — Красота сейчас — тоже товар. И, видно, в большой цене, раз сам Зубакин об эту Шестову обломался.

По лицу Владимира прокурор понял, что тому тоже ничего неизвестно.

А полковник довольно продолжил:

— Он же, Зубакин, намеривался обширное строительство развернуть на территории Черного леса. Дорогой жилой комплекс с развлекательными заведениями, услугами разными, а Шестова принялась своими историями Черный лес компрометировать. Кто, из людей с деньгами, вложит их в недвижимость с дурной репутацией, с какой-то энергетикой подозрительной? И Зубакин, разумеется, на нее наехал.

— А до нас эта история не дошла, — удивился Володя.

— У меня информационных каналов больше, — снисходительно кивнул старший товарищ. — Так вот, Зубакин наш как наехал, так и отъехал. Он, кстати, сегодня утром из загранпоездки прибыл и, думаю, визит к тебе, Витя, нанесет очень скоро.

Хозяин любезно вышел их проводить.

— Вы допоздна работаете?

— Двенадцать-час, — сверкнули белые зубы, лицо озарила радость. — Для дорогих гостей всю ночь будем работать, — руки, вперед-вверх ладонями, показали — к ним это прежде всего относится.

— В ночь, когда убили священника, ничего подозрительного не заметили?

Голова горестно покачалась, и произошел сбой в русской грамматике:

— Такой печальный событие.

Водитель с машиной отпущен был на обед, Игорь Петрович отправился по недалекой дистанции пешком к себе в Управление, а «прокуратура» двинула к церкви.

И когда вышли на шоссе, она, открывшись всем видом, потянула к себе. Похожая очень на знаменитую Покрова на Нерли… и не похожая: та благодатно-радостное несет, а эта — потерю, словно девушка в белом с опущенным взором и руками повисшими от глубокой печали.

— А кто архитектор?

— Не знаю. У настоятеля собора спросим. Можно ему звонить, чтоб приехал?

— Звони.

Какая-то группка людей внутри церковного палисада.

Человек в рясе среди них.

Скоро стало понятно — молитвенный процесс идет под открытым небом.

Явилось ощущение неделикатности, оттого что помешают своим появлением, сам собою замедлился шаг.

Однако человек в рясе, заметив их, быстро перекрестился и поспешил к декоративному заборчику.

Ожидая, отворил для гостей небольшую калитку.

Коротко, с небольшим поклоном, назвался:

— Дьякон.

Худоватый, довольно высокий парень; прокурор, протянув ему руку, отрекомендовал себя по всей форме.

Руку с поспешной вежливостью пожали.

У стены церкви, рядом с входом, стояло, кучкой, с десяток пожилых женщин, прокурор поздоровался сразу со всеми и извинился, что по служебной необходимости вторглись.

Его помощник, тем временем, снял печать и отпер входную дверь.

Прежде чем войти, Виктор осмотрел ее — стальная, с внешней стороны покрыта узорчато обработанным деревом, замыкается на два глубоких штыря — проникнуть со взломом практически невозможно.

Внутри много света, глазам привыкать не надо.

Здесь вот, недалеко от входа — вспомнилась фотография — лежало тело священника.

Первое впечатление от дьякона — парень немного волнуется, но это не похоже на страх.

— С вас показания уже снимали, однако нам часто приходится повторять вопросы.

Молодой человек сделал в ответ легкий поклон.

— Где тут, Володь, та новгородская?

— Псковская, Виктор Сергеевич, вон, справа от вас.

— Псковская, виноват, — пройдя с десяток шагов, он указал рукой на икону: — Вам известно, что это работа двенадцатого века? Не менее ценная, чем иконы, на которые покушались.

Молодой человек вздрогнул и замер, глядя на небольшое в темных красках изображенье.

И у Виктора колыхнулось внутри: вот история перед ним, множества поколений русских людей, которые приходили, молились на этот лик, их глаза упирались сюда, и от каждых, хотя в ничтожной малости, сохранилась печать — губы шептали просьбу, благодарность, заветное что-то, глаза передавали их образу — этот образ знает про все, про всю жизнь Руси, и владея огромным, смотрит, кажется, равнодушно на их жалкий кусочек времени — жалкий и короткостью своей и всем прочим.

Дьякон перекрестился с поклоном.

— А вы не знали, что она за икона?

— Не ведал.

— Если я правильно понял, батюшка покойный рассказал вам про две ценные ярославские иконы, — он поддержал стиль собеседника, — но не поведал про эту?

Молодой человек поднес руку ко рту и кашлянул.

— Не так, несколько.

— А как именно?

— Батюшка мне ничего не рассказывал об иконах.

Голосом громче, чем нужно, вмешался Владимир:

— Вы ж сами мне говорили: вон те две иконы — старые ярославские, большой рыночной стоимости.

— Про «рыночную» я, извиняюсь, вообще не говорил. И вы меня неправильно поняли, я лишь слышал, как батюшка указывал на них в беседе с другим человеком.

Прокурор показал глазами помощнику, что надо спокойнее, и спросил:

— Какому человеку?

— Журналистка здешняя. А я рядом при их разговоре стоял.

Сзади быстро заговорил женский голос:

— Газетчица наша к нему приезжала. Я как раз в церковь шла, а она на машине. Машину поставила и прямо за мною в церковь.

Прокурор повернулся — люди тихо просачивались внутрь, крестились и кланялись на иконы, а перед ним стояла средних лет, энергичного вида, тетка.

— Вот к батюшке, значит, — поспешила та, — газетчица подошла, а об чем говорили, я не слыхала.

— Спасибо, — он перевел взгляд на дьякона, но потом снова на тетку: — Что за газетчица?

— Да как же, вот, что не вечер.

— «Еще не вечер»?

Смешливая оказалась, ошибка ее позабавила:

— А всегда путаю. Читаю эту газету, а название путаю. Я на следующий день покупаю, из остатков за три рубля отдают, — и снова обрадовалась: — Мне новости-то не к спеху.

— Газетчица та как по фамилии? — спросил Владимир. — Не Шестова?

— Она самая!

И дьякон подтвердил:

— Сначала я ее встретил, представилась как главный редактор.

— Спасибо, — прокурор поблагодарил женщину с кивком и интонацией «до свидания» и снова повернулся к дьякону.

— Значит, вы присутствовали при разговоре.

— Не до конца. Разговор, собственно, меня не касался. Я скоро и отошел по делам.

— Перескажите, что успели услышать.

— М-м… представилась, сказала, что ей очень нравится в церкви, и наш иконостас, — молодой человек сложил у пояса руки, сосредоточился, стараясь воспроизвести всю последовательность: — Тут батюшка сообщил про ярославские иконы, что смотрят почти на нее. Да, и что рад будет видеть ее своей прихожанкой. А она стала говорить про какой-то круглый стул у них в газете, я, отходя, услыхал: «физическая и религиозная картины мира».

— Больше ничего?

— Более, при мне, ничего.

— Ладно, проводите теперь, пожалуйста, нас в его кабинет.

Дьякон показал рукой пройти к другой стороне церкви, а Владимир, покосившись на прихожан, решил принять свои меры:

— Граждане! В ближайшие дни мы выдадим разрешение на дальнейшую работу церкви, а сейчас всех попрошу. Нам нужно произвести дополнительный осмотр.

Люди послушно задвигались, оборачиваясь перед выходом и крестясь.

Прокурор показал головой в ту сторону:

— Кто-то мог слышать разговор о ценных иконах?

— Полагаю, никто.

— И сами вы никому не сказывали?

Молодой человек недоуменно приподнял брови.

— Понятно, — заключил прокурор, — не сказывали.

— И некому, — не жалобно прозвучало, а просто как факт.

Пошли куда-то вглубь-вбок, окунувшись в полумрак на секунду… дьякон открыл дверь в небольшое светлое помещение — метров десять квадратных всего.

Диванчик узкий вдоль стены с валиком для головы.

У входа в углу вешалка с несколькими священническими облачениями.

Дальше небольшой письменный стол, стул перед ним… на столе толстый «Молитвенник», сброшюрованные листы с надписью «Расписание служб», дешевенькие часы-будильник в пластмассовом корпусе и тефлоновый нагреватель справа на самом углу.

У стола сбоку три выдвижных ящика.

Прокурор подошел, потянул ручку верхнего и увидел незначительное содержимое: стопка чистых листов бумаги, две гелиевые ручки, коробка со скрепками, линейка, с ластиком карандаш.

И еще, стало быть, здесь лежали ключи.

Он посмотрел на Владимира, оставшегося стоять у порога, и показал пальцем внутрь ящика.

Тот, поняв в чем дело, кивнул.

Во втором ящике… чайные принадлежности… и еще две круглые батарейки, но не пальчиковые, а потолще.

Он протянул одну из них в сторону дьякона:

— А вот это к чему?

— Хм, к фонарику, надо полагать. Он ведь поздно иногда домой возвращался.

Третий — последний — ящик двинулся очень легко, показался сначала пустым, и почти так, если не считать тонкой брошюры с надписью на обложке «Лунный календарь».

Сразу последовал от дьякона комментарий:

— Для исчисления дат некоторых праздников используют Лунный календарь. Хотя…

Однако в ответ на вопросительный взгляд продолжение не последовало.

— Нет, ничего.

Только сейчас Виктор заметил на коврике у стены прикрытые материей вроде как — небольшие доски; проследивший за взглядом дьякон спешно проговорил:

— Иконы те самые, что воры не унесли.

— А почему вы назад не поставили?

— Затруднительно. У них сзади зацеп, чтобы, значит, навешивать на шуруп. Для этого надо снять сначала те, что сверху над ними. У меня времени не было. Да и разрешения вашего.

— Снимите материю, мне надо осмотреть.

Владимир подумал, шеф хочет взглянуть просто из любопытства, и удивился, когда тот, просидев с полминуты на корточках, велел дьякону дать ему из ящика линейку, а самому Владимиру сесть за стол и записывать.

Через минуту усидчивой работы с линейкой шеф продиктовал первую цифру, и скоро — вторую и третью.

Тут стало понятно, в чем именно дело, и сразу досадно — замеров следов на планках выломанных икон они не произвели, хотя надлежало не только замерить, но и сфотографировать. Эх, стыд-то.

С другой иконой шеф дольше возился.

И с напряжением, от чего стало слышно его дыхание.

Закончив, поднялся, размял слегка ноги и вдруг спросил дьякона по-учительски строго:

— Вы почему в семинарии полный курс не прошли?

Тот кашлянул сначала, и заговорил, заметно нервничая, хрипловатым голосом:

— В семействе, значит, нашем ладно не всё. Отец на стороне живет, когда не в тюрьме.

— То есть материальная помощь близким нужна?

— Нужна. Мать, брат-сестра — школьники, старая бабка.

— Бедновато живут?

— Куда уж…

Прокурор бросил на парня сочувственный взгляд, тот завершил объяснение:

— Я им житье немного поправлю, брат тоже в семинарию пойдет, тогда учебу непременно продолжу.

— Вот и славно, — поощрил прокурор.

Владимир тоже собрался рассмотреть следы на планках икон.

— Володь, не надо меня дублировать. Ты лучше позвони еще раз настоятелю — скоро он к нам?

* * *

Почти двенадцать ночи, но ни малейшего желания спать — слишком много информации для одного дня.

Нет, правильнее так: выросло вместе и число уравнений, и число неизвестных. Он теперь злится, не умея понять, что за новая возникла система — не просто подвижная, но кажется — враждебная лично к нему, убегающая при всякой попытке ее зафиксировать.

Состояние стало походить на нервическое — в поисках выхода прокурор взял рабочий блокнот и ручку.

«Лопатка» — пришло в голову первым пунктом. Даже без увеличительных фотографий следы на планках определенно показывают — иконы выламывали лопаткой, которой убили священника. Воры пришли похищать иконы без всякого инструмента?.. Неправдоподобно. Особенно если добавить еще одно обстоятельство, упущенное на первом, грубо-оценочном этапе: Владимир упорно повторяет — «преступников спугнули, они уже нервничали, оттого что, возможно, совершили убийство». И Игорь Петрович тоже не озаботился важной и почти очевидной деталью: воры выломали одну из двух ярославских икон, но кто мешал сразу сунуть ценную ярославскую в сумку. Не успели? Так испугались чего-то, что забыли вообще обо всем?

«Книга». На столике перед ним недорогое издание Лермонтова 1936 года — обложка картонная, матерчатый переплет без надписи. Цепляло его тогда у стеллажа замеченное что-то, но неосмысленное сразу. Цепляло позже… и выскочило, когда в восьмом часу уходил из служебного кабинета, намереваясь посидеть немного в кафе с Машей и симпатичными остальными. Пришлось отказаться — явилась вдруг отчетливая картина: следы пальцев на припыленных верхних обрезах книг — на тех, что с пустыми — без надписей — корешками, именно, вот, на них; заволновался даже от такой яркой вспышки памяти, жгуче хотелось быстрее проверить.

Сестра покойного помогала выбирать книги с пустыми корешками; их оказалось всего шесть, и скоро Виктор понял — нашел: вот эту, теперь она перед ним на столике.

Восемь вырванных листов в конце книги, листы старались рвать аккуратно и под самое основание, поэтому в том месте книгу почти разломили. Виктор сразу на месте разрезал и отогнул корешок — частицы старого сухого клея ссыпались вдоль разлома, свидетельствуя, что он появился не когда-то «тогда», а в сегодняшнее именно время.

На титуле красивым уверенным почерком дарственная надпись: «Дорогому сыну, желаю прочитать ее до конца». Даты нет, однако нетрудно понять — это не подарок священнику от его отца, который погиб, когда мальчику было всего три года. В таком возрасте детям книжек еще не дарят, к тому же — Лермонтов не детский совсем поэт, во всяком случае — не для самого младшего возраста. Сестра покойного тоже предположила, что книга назначалась не брату, а его отцу от деда. «То есть от мужа бабушки». — «А кто он был?» Женщина смутилась слегка, глаза ушли в сторону: «Работал в ЧК». — «В ЧК, в нашем городе?» — «Да. Но своему младшему брату — моему деду — она подробностей про мужа не сообщала. А арестована была вслед за мужем, которого, судя по всему, расстреляли».

Виктор положил книгу обратно на столик, взял блокнот и написал третью позицию — «Ключи».

Женщина, пока он просматривал книги, проверила ящики, а в шкафу — карманы одежды, и ничего не нашла.

Куда делся второй комплект? Правильнее, это был первый.

Естественной представляется только гипотеза, предложенная сходу Владимиром: ключи находились в кармане пиджака священника, их вынули грабители для визита в квартиру.

Те самые, что стремительно вдруг сбежали?

Плохо лепится.

Или попытка похищения икон инсценировка, а цель — нечто бывшее или предполагавшееся в квартире священника?

Однако убийство тогда никак не есть стечение обстоятельств.

Только вот, если намеренное убийство, не слишком ли тонко?

С технической точки зрения смертельный удар в висок, но очень дозированный, дело трудное, ненадежное — жертва может сознание потерять не сразу и крикнуть на помощь, или скоро прийти в себя, хотя бы на какое-то время, достаточное чтобы «ноль два» позвонить… у священника был мобильник, его не забрали.

И вообще к чему такая щепетильная игра, если шли не на иконы стоимостью в сотни тысяч долларов, а на что-то гораздо большее?.. Нет, никак не получается с инсценировкой.

А с побегом паническим получается?

Тоже нет, и «кто-то спугнул» — не слишком внятное объяснение, не поддается конкретизации — кто, чем, как спугнул?

Виктор посидел пару минут с пустой головой.

Вспомнился отцовский совет: «Расставь всех участников и сосредоточься на этой картинке — она может ожить, и что-то покажет».

Несложно.

На первый, и очень легкомысленный взгляд.

Мыслимое трудным — оказалось простым, но не в радость, а в полное отвращение. Ко всему уже, без разбора: не готов был узнать, что человеческая жизнь тоже товар, не из самого, причем, дорогого разряда; показалось, дело его бессмысленно — ничего не значит в таком сумраке человеческого сознания. Страх метнулся от явившейся бездны… он же и отрезвил — отступление невозможно на нравственном поле брани, даже если он останется во Вселенной один.

— Пистолет я тебе завтра передам, а с остальным надо пару дней подождать.

— Хорошо.

— Кушай, дорогой, выпьем еще вина.

Сделав две неудачные попытки сконцентрироваться, Виктор пришел в раздражение, и другого способа одолеть его, кроме чая, придумать было нельзя. Нервность, вдобавок, спровоцировала аппетит, тот потребовал, несмотря на позднее время, что-то отправить внутрь.

Виктор прошел на кухню — в холодильнике много разного — собрался обсудить сам с собой пищевой продукт, для сна мало обременительный…

…только вот аппетит отчего-то угас.

Рассеянность в голове, чаю надо выпить, и спать; он включил чайник и отправился назад под торшер.

Мысли вернулись к церкви — хорошо видится помещение… не в дневном свете, а в неярком ламповом, как сейчас… вид словно извне и немножечко сверху… силуэты… два человека кладут что-то на пол, идут вглубь… почти исчезают из поля зрения… нет, обозначились — один вытянулся вверх, другой снизу ему помогает… принимает от верхнего что-то, бросает рядом… еще принимает… смазалось, завертелось… свет стал гаснуть, погас совсем… Виктор, сопротивляясь, попытался вернуть ту сверху-извне позицию, вернуть происходящее…

Стоп, что вернуть?

Фу, ерунда!

Сам спровоцировал этот глюковый ролик, и сейчас в голове отчетливо некомфортное ощущение.

Впредь надо быть осторожнее.

Ну, не дается ему, что давалось отцу. Раньше не раз уже пробовал, и без серьезного результата. Вот и сейчас — Виктор помассировал на всякий случай затылок… некомфортность убавилась — а что «там» сейчас?.. Две фигурки, одна принимает у другой что-то, бросает себе под ноги…

Чайник на кухне начал тонко свистеть…

Под ноги!

Значит, две выломанные иконы должны были лежать у самого иконостаса. Но он помнит по фотографии — они лежали совсем не там, а метрах в трех к центру.

Их зачем так отшвыривали?

Странно, странно… и этот стремительный вдруг побег…

Чайник на кухне разорался совсем.

Прокурор заспешил к нему с легким негодованием, как к предмету самостоятельного поведения.

Неисчерпанные уравнения и неизвестные звали вернуться к себе.

Первый час ночи.

После ресторана захотелось пройтись по пустым улицам, дать отдых мыслям и нервам — нужно снимать напряжение, чтоб не растратить мобилизационный ресурс.

А оказалось, людей почти как днем: подростки полупьяные, девчонки вульгарные очень, и мат на каждом шагу.

Помоешность какая!

Небрезгливость у них ни к чему.

Захотелось уйти.

Как тогда.

И чувство такое же — чужого и ненавистного.

«Китаец». Володя забежал к нему сюда после встречи с охранником из ресторана и сообщил полученную от того информацию, полностью подтверждавшую слова Маши про пропавшего неделю назад китайского повара.

Только вряд ли он повар: со слов охранника, роль этого человека в ресторане была непонятная, нередко замечали его долгое отсутствие среди вечера или дня, а по манере общения с хозяином ресторана казалось, они, по крайней мере, на равных — китайским нормам такое не соответствует, почтение к начальнику всегда подчеркивается служащими в поведении. И совсем интересно: охранник как-то увидел в городе этого человека — совсем на себя не похожего, и не китайского, а нейтрально-национального вида, может быть даже и русских южных кровей, короче — это был хорошего качества маскарад.

«А что именно применялось для изменения внешности?» — «Парик под шатена, накладные усы, очки дымчатые. Но охранник сказал: голову на отсечение, это был он».

Серьезная маскировка, если, конечно, всё это правда.

Но Владимир, стараясь сказать много сразу, начал откуда-то с середины, прокурор попросил от начала: почему нужно считать, что пропал человек, может быть, уехал по каким-то причинам?

«Значит так. Приходит к ним мужик и спрашивает про этого китайца, имя его называет — ну, как положено. На охранника нашего как раз нарывается, он через день дежурит по двенадцать часов и в тот момент про китайца пропавшего еще ничего не знает, спрашивает мужика: „А в чем дело?“ Тот объясняет: китаец этот снимает у него квартиру; два дня назад он должен был зайти вечером, получить очередную плату за месяц вперед и квитанции забрать — по квартплате и за телефон… а предыдущим вечером они созванивались, обо всем договорились. Приходит он, значит, в положенное время, а дверь никто не открывает. Звонит по мобильному, там автомат отвечает: связь с абонентом временно отсутствует. Этот хозяин квартиры пошел к киоску пивка попил, покурил, заодно посмотрел на окна — сумрак уже, в его окнах свет не горит. Опять позвонил — нет контакта. Он обозлился и двинул домой — квартира жены в другой части города. Пока шел, еще пару раз звонил, и все с тем же нулевым результатом. И следующим утром, и днем. Мужик начал волноваться, мысли нехорошие — а если тот в квартире мертвый лежит? Ключи свои у него были, идет следующим вечером, открывает квартиру — там все в порядке: вещи, одежда в шкафу, в холодильнике продукты… а телефон продолжает молчать. Он в середине следующего дня и двинул искать в ресторан».

На случай если вдруг китаец объявится, мужик дал охраннику номер своего мобильного. И потому еще дал, что разговор с хозяином ресторана не получился: тот был растерян, испуган даже, объяснить, где его работник, не смог.

«Телефон хозяина квартиры у тебя?» — «Да, и уже звонил по нему, договорился на завтра в семь вечера посмотреть вещички пропавшего, — он поспешил, угадывая вопрос шефа: — Номер мобильного телефона китайца я взял, завтра запрошу, на кого и когда зарегистрирован». — «А общались они как? Китаец этот знал русский?» — «Свободно. Лет пять или шесть прожил в Благовещенске». — «Квартиру снимал дорогую?» — «Обычную, хотя двухкомнатную. С краю города у Черного леса».

Прокурор не успел скрыть реакцию.

Владимир, заметив, насторожился: «Виктор Сергеевич, тут секретное что-то?»

Он пока не хотел информировать помощника о загадочной истории Черного леса, а тем более о неясном и неприятно навязчивом для него присутствии этого леса в делах теперешних, совсем не хотел, но лицо слишком выдало и пришлось говорить.

Но вот правильно, что две головы лучше одной, даже если вторая очень еще неопытная. И вместе с этим подтвердилась старая истина — объясняя другому, лучше понимаешь проблему сам.

Выяснилось сразу, Владимир интересовался работой спецотдела Бокия и его научного товарища Барченко: читал в Интернете, смотрел телепередачи, и вообще по теме всякой экстрасенсорики оказался подкован. Сообщение про Институт поэтому вызвало у него чисто аналитическую реакцию: «А вы, Виктор Сергеевич, о способностях, например, Вольфа Мессинга хорошо информированы?» — «Вот ты о чем… про его побег из гестапо в Польше, про визит к Сталину без спецпропуска, да? — трудно было сразу не вспомнить — говорилось и писалось на эту тему в последние годы много. — Могу тебе больше сказать: родители отдыхали как-то в Сочи — дело было до моего рожденья еще — и посетили выступление этого Мессинга. Они рассказывали, что он демонстрировал считку мысли на расстоянии».

Владимира чтение чужих мыслей не интересовало, потому что уже готова была гипотеза: что если сотрудники Института ушли из охраняемой зоны так же примерно, как Мессинг ушел из гестапо или прошел, незадержанный, к Сталину.

«То есть транслировал чужой образ, хочешь сказать?» — «Да, или пустой образ, отсутствие человека. А документы на чужие имена сотрудники загодя имели — это элементарно, раз их курировал сам Бокий. Потом люди разлетелись по запасным, так сказать, аэродромам».

Неплохое объяснение, может быть даже — ключ к проблеме.

Однако остаются мешающие детали — как быть, например, с объявившимся через четыре года начальником отряда НКВД?

Владимир и здесь предложил рациональное объяснение: тот скрывался до поры до времени под чужим именем, а когда война началась, испугался, что до него докопаются; и люди, у которых он жил, испугались, им тоже не поздоровится.

В гипотетическом построении придраться тут было не к чему.

Уходя уже, помощник хлопнул себя по лбу: «Совсем забыл! Охранник этот просит в порядке ответной услуги перевести его брата в другую зону. Конфликт там у него, парень может сорваться». — «Статья не тяжелая?» — «Нет, кража материалов со стройки». — «Скажи, быстро решу, в Агентстве по исполнению наказаний мой сокурсник большой пост занимает».

Молодость страдает оптимизмом, видно как Владимир, будто батарейка от сети, заряжается от каждой новой информации, не замечая совсем, что информация пока только увеличивает число неизвестных, не уточняя ничуть самих уравнений.

Вот еще: почему местный авторитет Зубакин спасовал перед Шестовой?.. А Зубакин этот звонил уже в прокуратуру, Надя записала его на завтрашний прием в половине одиннадцатого.

Стрелки показывали уже час ночи.

V

В Москве дорога на работу занимала почти час, здесь на служебной машине — шесть-семь минут.

А организм просыпался по-старому раньше, и хотя Виктор следующим утром попробовал «добавить сна», через несколько минут стало ясно, что ничего не выйдет. И тоже кстати: можно делать все утром не торопясь, не поглядывать на часы, думать о чем захочешь, а не о том, чего, уходя, не забыть.

Уезжая из Москвы, надеялся, что на новом месте избавится от психического дискомфорта, начальственного пресса — прежде всего, думал о свободе, которую ему даст высокий должностной местный уровень. Сколько же разницы между мыслями о необремененной пошлостью жизни и реальном таком ее ощущении — явью не только нового психического состояния, но и новой физики мира: никакого тесного спешащего потока людей, стирающего часы его земного существования; никаких бессмысленных начальственных совещаний, осточертевших физиономий — часто не злых, не враждебных, но так же часто — не умных и безразличных почти ко всему, кроме материального и карьерного интереса. И та прежняя жизнь отодвинулась, стала терять реальность, освобождая место — он чувствовал — правильному и настоящему.

И с таким настроением Виктор вошел к себе в кабинет.

Через две минуты уже он получил заверения из Москвы от сокурсника, что парня — брата охранника — срочно переведут.

Поболтали немного о близких знакомых.

Потом Виктор набрал номер Якова.

Прослушал в трубке безответные позывные гудки, потом телефон отключили — надо полагать, сидит на экзамене.

Настоятель вчера, осмотрев икону, вывод сделал о «скорей всего» ее подлинности, объяснял различные на этот счет признаки, не вполне сохранившиеся сейчас в голове, но как выразился потом Володя: если делали не дураки, признаки подделки в глаза бросаться просто не могут.

Яшка через час позвонил сам.

Из московской прокуратуры его уже информировали по поводу экспертизы — конечно, приедет, только завтра еще последний экзамен.

Виктор попробовал было спросить, какова этой псковской иконы, навскидку, цена…

— Ты давай, меньше болтай об этом. Держи ее в сейфе с толстыми стенками!

Впечатлило.

И напугало немного — на все случаи жизни не напасешься, мало ли что… нет, завязывать надо с этим экспериментом.

Он, не медля, позвонил в Управление полковнику.

Тот обрадовался даже, сообщил — сам с сотрудником подъедет для изъятия икон как вещдоков.

Время подходило к половине одиннадцатого — к визиту Зубакина.

Краткую справку по нему Виктор уже прочитал.

Срок тот имел единственный, получил давно, когда еще заместителем начальника СМУ работал, — они там все проворовались и сели. В зоне связями кое-какими оброс, плюс брат — боевой офицер. Тот сумел подтянуть ветеранов, и они тут в девяностые годы задавили всякую другую братву. Позже, когда чеченцы сунулись, и с ними разобрались. А с азербайджанцами, которых уж слишком много, договорились. Сейчас все стабильно, без серьезных противоречий.

До назначенного оставалось несколько минут, прокурор подошел к окну.

А вчера они с настоятелем, при расставании, оба отчего-то притормозились, не доходя до его машины.

Виктор посмотрел назад на белую грустную церковь и окончательно определил для себя ее образ:

— Девушка-невеста, потерявшая жениха.

Реакция получилась самая неожиданная — человек вздрогнул, лицо приняло напряженное выражение.

— Вы так почувствовали?

Мысль промелькнула, что он ляпнул сейчас неуместное, но ушла — глаза священника ждали от него подтверждения.

— С первых секунд почувствовал, еще оттуда, с дороги.

Снова случилось преображение — радость, и с детским оттенком робости.

— Благодарен вам очень.

Виктор начал догадываться:

— Так это… вы, ваш проект?

Тот покивал головой.

Захотелось сказать приятное что-то, но в голове завертелось общее, не несущее смысла… и отвергнутое, открыло место простому вопросу:

— Но почему?

Сейчас они оба смотрели на церковь — юную и скорбящую.

— Вы Зубакина, влиятельного местного воротилу, знаете?

— Пока только со слов.

Священник помедлил и показал рукой:

— Там за церковью могила его младшего брата. В прошлом он профессиональный военный. В первую кавказскую войну служил командиром роты разведбатальона.

Сделав вступление, пожилой человек помолчал немного…

— Да, приходит ко мне, помнится, пять лет назад — это когда они с братом полного благополучия уже добились — приходит на исповедь. Опыт у меня большой, сразу чувствую — с тяжестью на сердце пришел. Спрашиваю о грехах, говорю о спасительном покаянии, но понимаю — не то, он слушает лишь из уважения к сану. Говорю просто тогда: «расскажи мне о самом главном». — Настоятель повернул голову к церкви… или туда, где за ней находилась могила. — Рассказывает: проверяли горное поселение, убедились, что нет там боевиков, и стали себе уходить спокойно. Выскакивает вдруг мальчишка лет четырнадцати и дает им в спины из автомата очередь — убивает одного наповал. Кто-то из бойцов поблизости подскочил, выбил у него автомат — ну и поставили сразу к ближней стенке, — священник прерывисто вздохнул, качнул головой, словно сам видел ту сцену. — Сбивчиво дальше пошло: почувствовал, говорит, сейчас случится непоправимое; и такие слова: «шар земной перевернется, я должен его удержать…» В общем, дал команду — расстрел отставить. Бойцы, сказал, так взглянули, что сейчас самого убьют… но зубы стиснули, подчинились. Только не простили они ему, и уже «на гражданке», при ежегодной встрече, спрашивали: «Как твой-то сейчас — кого убивает, взрывает где?» — священник, переживая, снова вздохнул. — Смотрит он на меня, спрашивает: «Батюшка, правильно я поступил?» — сильное его мужское лицо, и по нему слезы текут.

Виктор знал, как утаскивала людей за собой война — и афганская и кавказская — делала из нормальных людей преступников, наркоманов, а больше всего — гробила алкоголем, поэтому не удивился окончанью истории, хотя горькое это неудивление.

— Вернулся из Москвы после очередной такой встречи в День десантника и сорвался в последний уже запой.

Страшно, отвратительно, и не война, конечно, тут виновата, а люди эти — «власть предержащие», и никто из них пока даже морально не осужден. А трагичней всего, что все эти малые и большие «власть предержащие» — дети народа, ну не хочет народ строгостей к собственным детям!

Священник тронул его за плечо.

— Подвезти?

— Пожалуй что подвезите.

Лимузин черный на малой скорости возник у бордюра, но без сопровождения.

Или не сюда?

Сюда, прополз дальше и остановился у главного входа.

Фигура, в черном костюме, возникла из передней дверки и проворно открыла заднюю.

Появилась другая фигура — в костюме светло-сером, модной блестящей ткани.

Комплекция очень внушительная.

Виктор занял место в должностном кресле, взглянул еще раз на имя-отчество на листке перекладного календаря — Зубакин Борис Григорьевич.

Через полминуты секретарь доложила о посетителе, и в кабинете оказался тот самый крупный мужик, но не толстый — сбитый, сильной породы.

Прокурор поздоровался и показал рукой на кресло напротив.

Мужик, усаживаясь, назвал имя-отчество и начал очень конкретно:

— Я в связи с убийством священника нашего. Понимаю, что материалы следствия находятся в режиме неразглашения, но и вы понимаете, что я могу оказать реальную помощь, особенно если буду действовать не вслепую. Чем вы, так сказать, рискуете? — он подождал, давая прокурору подумать. — Вы же понимаете, что запретить заниматься своим расследованием мне не можете.

— Правильно трактовать ваши слова так, что вы готовы при успешном сотрудничестве предоставить нам живых преступников, а не трупы?

— О-ой…

— Вот-вот.

— Да зачем вам они живые?

— А кто даст показания на заказчика?

— Вот вам как раз не дадут. А нам дадут. Потом спросим с заказчика.

— Борис Григорьевич, вы ведь давно уже мирный строитель.

— А я и раньше… вы спросите у старых служащих прокуратуры — хоть один случайный человек, когда у нас тут разное творилось, пострадал?

— Спрашивал.

— Ну вот.

— То есть предлагаете мне самосуд, с пытками, да?

— А кого жалеть-то! — лапа в полтора нормальных размера вскинулась с ручки кресла и сжалась в кулак. — Вы же этих тварей знаете не хуже меня!

— Ваш брат бы эту идею поддержал?

Человек, напротив, отчетливо вздрогнул, глаза на миг уперлись в прокурора, потом ушли в сторону…

— Давайте не будем.

Посидели молча.

Молчание — как нейтральная полоса между ними, Виктор понял, если сделает сейчас первый шаг, другая сторона тоже пойдет навстречу.

— Расскажу вам всё, что есть по следственным данным.

Прокурор разглядывал визитную карточку, оставленную недавним гостем, и обдумывал самый конец разговора — про лес с дурной репутацией, который так и стоит нетронутым под застройку. Он спросил в лоб — почему тот отказался от своих планов и какой у них был конфликт с газетчицей Шестовой?

Ответ услышал откровенный и неожиданный: позвонил из Москвы один очень авторитетный человек, прозвучало — «из нашей среды», просил с Шестовой не вязаться и лес некоторое время не трогать.

Интересное вырисовывалось — что это за патрон у милой Маши на самом высоком криминальном уровне? И почему опять лес?..

Надя спросила, пускать ли Владимира.

— И будь любезна, сделай нам чаю.

Молодая физиономия выражала энтузиазм, прокурор ждал победного рапорта, но помощник сначала тактично поинтересовался, как прошла встреча с Зубакиным.

— Ничего пока существенного.

— А насчет Черного леса, конфликта с Шестовой?

В глазах прокурора вдруг явилась задумчивость…

— Виктор Сергеевич?

— А? Потом расскажу. Давай, сперва, свою информацию.

— Выяснил уже, что мобильный телефон записан на хозяина ресторана. На его имя выданы два номера, один давно…

— Как давно?

— Ну, несколько лет назад.

— Второй — три месяца назад, это практически совпадает с появлением нашего клиента в ресторане и началом квартиросъемки.

— Распечатка звонков по этому телефону?

— Разумеется. Я ее проработал, там все очень просто: связь у него была только с хозяином ресторана, и с каким-то номером в Китае, точнее — в Пекине. Да, еще с владельцем съемной квартиры.

— А последний звонок?

— В девять вечера предыдущего дня, когда он не появился в ресторане и не был уже на квартире. Вернее так, где-то в половине девятого у него была созвонка с владельцем квартиры, помните, я вчера рассказывал…

— Помню, да.

— Вот, а в девять, последний звонок — в Пекин.

— Постой, — прокурор пощелкал в воздухе пальцами. — Это что получается?

— А что?

— В Пекине который час, когда у нас девять вечера?

Владимир не сразу понял… потом дернулся в кресле.

— Как же я сам не подумал, ах ты, конечно, в Пекине час или два ночи!

— Нормально-нормально, не все мелочи сразу в голову лезут.

Он, чуть опустив голову, опять погрузился в задумчивость: слишком быстро мелькнула мысль и ушла — словно рыба, тронувшая крючок… может быть, мелкая, бесполезная вовсе рыбешка.

— Еще одна любопытная информация. Виктор Сергеевич?

— Давай.

— Вы вчера велели заскочить в контору, через которую китаец квартиру снял. Я там уже побывал.

— Молодец. Паспортные данные у них записаны?

— Есть ксерокс китайского паспорта, я переснял. Но занятно, китаец показал справку о трудоустройстве — что работник их ресторана, но вот девушка, их служащая, хорошо запомнила: среди трех на выбор квартир, одна была рядом совсем с рестораном, китаец же выбрал дом близко к шоссе и Черному лесу, сказал — он шума очень не любит.

Надя начала говорить по селектору… а слова дошли, когда он сам увидел — Игорь Петрович вошел в кабинет с приветственно поднятою рукой.

— Не иначе, как мозговая атака у вас?! Надеюсь, не помешал.

Кресло приняло его сильное тело, Виктор вспомнил, он, по-серьезному очень, в молодости занимался борьбой — вольной, кажется, на соревнования ездил.

— Ну-с, други, иконы я вывез. Ох, во-овремя, скажу я вам!

Оба уставились на него озадаченно.

И Владимир позволил себе легкий тон:

— А не будет с нашей стороны невежливостью спросить про подробности?

— Не будет, Вова. Там чай, я видел, у вас готовят…

Он не закончил, дверь в кабинет отворилась, и через пару секунд явилась Надежда с подносом — тремя на нем чашками и другим надлежащим.

— Хорошая будет хозяйка, — высказался полковник. — Ты, Вов, примечай.

— Ха, у нее в ухажерах два бизнесмена.

— Не болта-ай, — она проворно перенесла всё с подноса на стол.

Полковник сразу потянул к себе ванильный сухарь и чашку.

Остальным пришлось ждать и присоединяться.

— М-м, отлично заварено. — Гость начал макать сухарь и быстро с ним справился. — Ты, Володь, насчет этих бизнесменов не того… мы их пуганем, дорогу к Надежде забудут.

— Не тяните, Игорь Петрович.

Полковник показал кивком, что «сейчас», и, выдыхая от удовольствия, допил чай тремя большими глотками.

— Да. Как это назвать — опыт, интуиция — сработало такое что-то. Икона псковская висит рядом с оконцем. Там, как и на других, внешняя решетка. Оконца узкие, не пролезть, но смотрю я на икону, соизмеряю — элементарно все: окно с земли человеку по плечу, а дальше только протянуть руку. — Он взглядом проверил каждого, как проверяют на пониманье детей. — Иду проверить с той стороны. И сразу еще замечаю: березка там рядом с приделом, удобная очень березка, большую часть обзора со стороны закрывает — человек у окна с дороги будет виден только на малом ее участке.

Он опять проверочно на них поглядел.

— Но ведь решетка не спилена! — не удержался Владимир.

— Не спилена. И спиливать ее никто не будет — сейчас не каменный век. У меня у самого на даче мини-сварочный аппарат, французский. Работает от небольшого баллона, хочешь — сварит, хочешь — разрежет. Вот такой штукой и поработали этой ночью.

Теперь врезался прокурор:

— Значит — икона на месте?

— На месте. Два нижних и два боковых штыря обрезать сумели, а верхний слишком высоко оказался, не было на что встать. Попробовали отогнуть, по пазам видно — разворочены слегка. Не вышло — верхний штырь прочно держал. — Полковник посмотрел на пустую чашку. — Такая вот эпопея.

Прокурор нажал кнопку селектора:

— Надь, чашку еще.

Недавно совсем он ободрял Владимира, тем что все мелочи сразу не углядишь, теперь испытал на себе простоватую безответственность этого аргумента — не предвидел ведь сам такую возможность кражи.

Из всех троих полковник один сейчас испытывал бодрое самочувствие.

— Предлагаю, други, провести операцию по-голливудски!

— Это как? — сразу спросил Владимир.

— Засаду устроить не с внешней стороны, а в самой церкви.

— А захват?

— Вот тут, как раз, Голливуд. В церкви в засаде — двое, группа захвата находится за второй линией домов в машине, прибудет по сигналу секунд через тридцать пять-сорок. Ближе машину с ними ставить нельзя, преступники наверняка проведут разведку вокруг. По этой же причине нельзя базировать группу в лесу. Согласны?

Оба кивнули.

— В церкви двое моих ребят дают преступникам полную возможность спилить до конца решетку, открыть окно, а дальше — рука преступника попадает в наручник. Икона висела на крюке, на него заранее закрепят другой конец наручника.

— Преступники могут открыть огонь через окно внутрь церкви, — поторопился Владимир и сразу понял свою оплошность. — Ну да, ваши успеют отойти в стороны.

Надежда принесла чай, Игорь Петрович начал осваивать вторую порцию.

Прокурор потер переносицу.

— Не понимаю… — он отвлекся на удивленный взгляд гостя: — Я не про план, план хороший. Я про всю эту преступную операцию. Почему сразу не сняли ту псковскую икону — как самую дорогую? И этот их внезапный побег, чего они испугались так — привидения?

Гость попросил взглядом паузы…

— М-м, я сегодня чего-то проспал… и не завтракал, только кусок сыра съел, убегая. Ты, Витя, говоришь про псковскую, как самую ценную. А почему заказчик должен был им сообщать, что она, из трех, самая ценная? Зачем информировать всякое быдло, мало ли что придет им в голову.

— Логично, — подержал Владимир.

— А у побега причина, да, плохо представляется. Но только если подумать вокруг этого самого слова «они»… — полковник, не удержавшись, запихнул еще кусок сухаря, пришлось подождать. — Тут два варианта. Первый: преступников было всего двое. Второй вариант: кто-то еще у них находился на стреме. Во втором случае этот «кто-то» мог испугаться, например нашей ДПСовской машины — патруль там за ночь несколько раз проезжает — и отсигналил тревогу. А в первом случае они могли разделиться: один стал внутри заниматься иконами, другой — караулить снаружи.

Прокурор кивнул, но не то чтобы во всём соглашаясь, — он и сам вчера перед сном попытался представить себе ситуацию с таким разделением функций, и с машиной ДПС, разумеется, как главным предметом испуга. Но не получалось с темпами — патрульные заметили бы убегающих людей. Вот только если «контролеров» было двое и они наблюдали выезды на шоссе с ближайших дорог… но не слишком ли много «занятых».

— А что если покушения на иконы совершали не одни и те же, а разные люди? — сменил тему Владимир.

— То есть, на ярославские одни, на это псковскую другие? — переспросил полковник.

Мысль, конечно, относилась к разряду «всех возможных предположений», отвергать ее, как и принимать, не было никаких оснований.

Оттого что не возразили, молодой человек решил продолжать:

— Дьякон говорит, что про псковскую ничего не знал. Странно, однако, иконе выделено отдельное место, и что она старой работы, даже и мне понятно. Виктор Сергеевич, вы о ней запрос в Москву делали?

И полковник оживился:

— Да, сколько она, не узнал?

— Звонил, спрашивал, — неохотно признал прокурор, — отчитали меня по полной программе. Сколько стоит — непонятно, потому что икона относится к уникальным редкостям.

Владимир почувствовал, вода льется на его мельницу.

— Я не утверждаю, что в преступлении замешан дьякон, согласитесь — не очень как-то похоже.

— Согласились, — ответил за обоих полковник.

— Но вполне вероятно, что он знал, какая это икона, и кому-то проболтался. А теперь боится — и нас, и кому проболтался.

— Вот ты и попробуй с ним «по душам».

— Подождите, Игорь Петрович, это не все. Покойный батюшка говорил с Шестовой о ярославских иконах — это слышали, а почему отсюда следует, что он не говорил про псковскую? Только потому, что не слышали?

— Хм, — полковник повел глазами из стороны в сторону, мысль показалась ему основательной: — И почему умолчать о псковской, раз уж вообще начал говорить об иконах, да?

— Вот именно! Шестова могла рассказать у себя в газете, а дальше уж — «по секрету всему свету». И самый простой вариант: если батюшка легкомысленно говорил о ценностях в своей церкви с посторонними, это именно и означает, что он это говорил.

Владимиру, похоже, собственная формулировка понравилась, но полковник поправил:

— Попросту означает, что мог говорить еще с кем-нибудь.

Поняв, что перемудрил, тот заспешил перевести стрелки и обратился к шефу:

— Надо же рассказать Игорю Петровичу про исчезнувшего китайца.

— Вот и рассказывай. Я пока сделаю звонок от Надежды, чтобы вам не мешать, — вынырнула все-таки мысль, которая полчаса назад лишь дала знать о своем существовании.

Требовался теперь уточняющий звонок Зубакину.

Виктор напомнил ему — в разговоре об истории с Шестовой прозвучало: оставить Черный лес в покое на какое-то время. «Какое-то время» — что именно подразумевалось? Зубакин удивился — разве он так неопределенно высказался? Просит извинить в таком случае. А из Москвы его просили годик всего подождать.

Виктор поблагодарил, и в заключение услышал, что работу в «нужном направлении» уже начали.

Главное, впрочем, сейчас в другом — в замечательно сработавшей интуиции Игоря Петровича — очень может быть, что преступники окажутся у них в руках уже этой ночью.

Он взялся за ручку двери, чтобы войти в свой кабинет, однако Надежда, ответившая на телефонный звонок, показала ему на трубку, закрыла ладонью и прошептала почти:

— Газета «Еще не вечер».

Виктор подошел и взял трубку.

* * *

Теплое утро не отличалось ничем от вчерашнего, поэтому жара среди дня, как всё вдруг свалившееся, произвела неприятное впечатление. По пути в мэрию на обед они ускорили шаг — в тени было жарко и душновато, а проходить по открытому солнцу — неприятно совсем. Прокурор, впрочем, подумал и о пользе такого резкого поворота — завтрашний пикник у озер, на который его пригласила Маша, сильно выиграет от такой погоды. Завтра «открытие сезона», а вообще эти регулярные мероприятия проходят у них по субботам — выходным дням, когда газета содержит только рекламные объявления и раздается бесплатно.

— Что если не придут? — нервно спросил Владимир, и прокурор понял о чем. — Что если они вели наблюдение за церковью, видели, как туда приезжала милиция, что-то завернутое выносили… Что же еще кроме икон?

— Володь, не сыпь на рану, мне итак эта мысль постоянно в голову лезет. Да, могли организовать наблюдение, рискуют ведь очень многим — убийство на них висит.

— Однако если они те самые, а не другие люди.

— Нет, не «однако». Другие, как ты говоришь, сразу подумали бы, что на них убийство при поимке и повесят. Тут работают одни и те же люди, Володя. Но странно работают. Зубакину тоже так показалось.

— Кстати о Зубакине, вернее, о том звонке из Москвы в защиту Шестовой… — краем зрения прокурор уловил скошенный на него взгляд.

— Да?

— Я принципиальную схему: у журналистов контакты с криминалитетом высокого уровня не такая уж редкость.

— Ну, бывают.

— Сейчас из супербогатой Москвы деньги движутся в хорошие места в провинции. У нас место отличное: инфраструктура, порядок, хорошая экология.

— Не перехваливаешь?

— Ничуть, я ж относительно других мест. Опять же возьмите, молодежь у нас не особо спившаяся, годится на трудовые ресурсы, и можно еще из близких деревень привлекать.

— Инвестиционно перспективный город?

— Именно. А что здесь из серьезных мест не захапано? Один Черный лес.

— Логично.

Поддержка ободрила.

— Шестова получает задание на компромат Черного леса и деньги, разумеется. Тот московский авторитет обеспечивает ей прикрытие. Потом он через подставные фирмы сожрет всю эту территорию.

Правдоподобно, к сожалению.

Прокурор покивал головой и переменил тему:

— Ты, когда вечером пойдешь квартиру осматривать, прихвати участкового. И пусть хозяин квартиры ему заявление о пропаже жильца напишет, чтобы были соблюдены формальности.

— Будет сделано.

— И постарайся прощупать дьякона, только доброжелательно.

Не слышит сейчас и не видит почти ничего — горечь сковала, проникла в каждую клетку, застыла…

Надо напрячься, надо вернуть себя!

Ответить, вот этой девушке.

«Зайду… да… позже».

Голос слышен, но только звучащим внутри…

Смутно видна улыбка девушки-продавщицы…

Выйти быстрее наружу…

Жарко.

Машины, люди, деревья…

Небо… голова не кружится — уже хорошо.

Замедлить надо дыхание, оно слишком частое.

Звук вернулся… и вроде бы всё остальное уже в равновесии.

Но жарко очень.

Надо зайти, где прохладно, пульс… частый пока, мысль пугающая — что так вот и умирают, пугающая не смертью, а неисполненной, оборванной жизнью.

Он нормально всё видит, но плохо еще понимает — что видит.

Подросток, отвечая, показывает рукой: «Вон там ресторан».

После обеденного перерыва прокурор включился в дела, которые следовало в ближайшее время представлять на судебное производство.

Отработав, очень плотно, уже с двумя сотрудниками и пригласив третьего, он сразу не «въехал», отвечая по телефону Владимиру… тот сказал: сначала пойдет на осмотр квартиры, где проживал китаец, и только потом встретится с дьяконом, который будет сперва на отпевании и похоронах… наконец понял — это к тому, что информация поступит попозже вечером.

И только стал слушать доклад сотрудника, отвлек новый звонок — уже не прямой служебный, а через Надежду.

— Сестра покойного священника очень просит выделить ей всего минуту. Соединить?

— Конечно.

Женщина, поздоровавшись, стала извиняться за беспокойство, которое, наверное, причиняет зря прокурору — тот попытался свернуть это вступление, но все равно пришлось выслушать до конца. Суть оказалась короче: она, назад полчаса, нашла некую квитанцию и хочет ее показать, однако сейчас ей на отпевание и похороны…

— Вы сразу позвоните, и я к вам подъеду.

От непоправимой ошибки отделял один шаг. Траурный день затуманил мысли, оставил в стороне осторожность — она все же смогла прокричать, удержала у черты, за которой начинался провал.

Камеры наблюдения.

Конечно же, камеры покажут его — чужака — в дорогом костюме с букетом больших красных роз, который сейчас собирался купить, проследят от входа в собор, и не исключено — к нему подойдут сразу на выходе.

Да, ошибки удалось избежать.

Но не горя, бросившего вдруг куда-то за край.

Отняли… сколько же здесь у него отняли, и последнее расставание тоже отняли!

А с утра была Нина.

Не в памяти.

Тут: за спиной, в другой комнате, рядом.

Рядом шли по улице, он говорил ей, что делает все как должно, что волнуется немного, перед проводом в путь туда к ней…

Теперь снова один.

Как тогда.

И тогда они были близко совсем, тоже рядом.

И уже навсегда друг без друга.

Страшное ощущение: что всё здесь, а значит — как-то еще можно поправить… и что ничего уже нет — явь, которая ужасней любого кошмара, не имеющая права приходить к человеку.

Где-то тут, тоже недалеко от собора, он сидел, пил, не хмелел, губы шептали — Нина, Нина…

Пил, не хмелел, чувства теряли силы…

И от этого не сошел с ума.

Официанту очень понравился новый посетитель — культурным видом, одеждой хорошего вкуса и лицом — умным и волевым.

Клиент заказал рюмку бренди и бутылку «Бордо».

Но по поводу закусок коротко произнес: «Потом».

Владимир ушел с работы на два часа раньше, чтобы переодеться, спокойно чаю попить и двинуться потом на встречу с хозяином «китайской» квартиры.

Центр тяжести сегодня вообще приходился на вечер — особенная нагрузка ложилась, конечно же, на милицию. При мысли о ночной операции Владимир начинал даже чуть волноваться — очень хотелось представить себя ее участником, и оттого еще, что преступление, непонятное и неудобное для следственных действий, может быть просто и в один раз раскрыто — хороший был бы финал!

…

Через час с небольшим он снова шел по теплым, дождавшимся лета улицам, шел уже не в казенной форме с погонами, которая, впрочем, ему очень нравилась, а в легком спортивном костюмчике, белых удобных кроссовках. Хоть день уступал место вечеру, явившаяся в город жара словно подчеркивая свою неслучайность, не уступила ни градуса, однако солнце теперь не било в глаза, не подпекало на открытых пространствах — жара перестала быть атакующей и тихо повисла в улицах, переулках, приглашая всех к дружескому покою.

Владимир складывал путь по переулкам, которые хорошо знал и любил, — именно эту часть старого города, тесноватую для современных застроек, сильно ими не тронутую. Тут оставалось много еще и от средней руки купеческих домов, и от жилья разночинного люда, тут можно было касаться истории многих очень человеческих жизней, не только далекого прошлого — а и близкого, и современников… тут были все вместе и чувствовали так друг друга; чувства множились, существовали в огромном многообразии, — для него, выросшего и жившего в стандартной многоэтажке, здесь по-другому шло время — здесь оно шло, но никуда не уходило.

Сигнал мобильного телефона сообщил про поступившую эсэмэску — «историческое время» сменилось сиюминутным.

Владимир приостановился, сообщение от обслуживающей компании… он вчера просил уточнить, что именно с аппаратом клиента, теперь ему написали: «вне зоны достижимости сигнала».

— Интересно, — он произнес вслух, и стал думать: что может такое в данной ситуации значить.

* * *

Стрелки часов передвинулись заметно за шесть.

Виктор, закончив с последним делом, получил от Надежды стакан чаю и отпустил ее домой.

У текущей, незначительной по каждому отдельному результату работы, есть одно преимущество, когда сделаешь ее много сразу, маленькие гирьки складываются в большой общий вес, отчего является ощущение собственной значительности и вообще смысла жизни.

Утешает такое.

Особенно на фоне случившегося или ожидаемого поражения. А Виктора среди дня опять стали дергать мысли о нестыковках, несуразностях каких-то в поведении преступников. Угнетать начинало отсутствие под ногами опоры: мало хорошего, если не знаешь, как узел распутать, но хуже гораздо, когда, по сути, узла нет в наличии.

Сработал городской звонок, который, уходя, Надежда перевела в его кабинет, прокурор поднял трубку и услышал голос Игоря Петровича.

Тот вяло сообщил, что новостей пока нет — это значило, наблюдение в храме и на похоронах ничего не дало.

И спросил, как работа у Виктора.

— Четыре дела утвердил для судебного производства.

— О, молодец! А какие дела?

Виктор рассказал.

Потом выпил чай и включил Интернет, чтобы пробежаться по новостям.

А минут через десять снова зазвонил «городской».

Заговорила вернувшаяся с похорон сестра покойного священника.

— Выезжаю, — не дослушивая, сообщил прокурор.

Время — безотчетное, летящее неощутимо — останавливается вдруг и не понимает, куда направляло свой бег — слабость хочет бессмысленно продолжать, сила рвется нарушить. Слабость говорит сейчас тихим голосом: «ты ничего не изменишь», воля громко требует: «иначе не изменится ничего!». С ним сейчас воля; неважно, что дело для нее крошечное, несоизмеримое с тем-тогда… Он просил Глеба, не просил — умолял: «Две пули в кровавого паука, и все развалится, разбежится, исчезнет, как исчезла опричнина после смерти мерзавца Грозного. У них с маршалом скоро личная встреча — две пули в кровавого паука!» Говорил, умолял, в ответ голова кивала согласие, но взгляд, когда он ловил взгляд — там была пустота… Почему?! Ведь видно — черная кровь совсем уже подступает: «Убеди маршала — он уцелеет, а даже если и нет, что жизнь одна по сравнению с жизнями миллионов спасенных».

И снова Нина…

Как-то, еще в начале их жизни, она сказала, что счастье — неумное и не ведущее никуда, а скорбь уходит и в небо и в землю; с сарказмом говорила про глупенькие слова Толстого: «… семьи счастливы одинаково, а несчастливы каждая по-своему»; наоборот — горе космично, одинаково для правого и неправого, оно объединяет людей, а счастье — свое у каждого, отдельное, маленькое. Он скоро стал понимать, что расходится с ней по самому ощущению жизни. Мировой дом держится на опорах, каждая — своя грань мира, или до конца глубокое человеческое ее ощущение, оно не должно исчезать, поэтому появляются люди вровень этим опорам — люди одного смысла, одной идеи — рядом с ними нечего делать другим.

И тогда в разговоре у него не было шансов: «Значит, так уготовано России Богом — я с ней. И сына тебе не отдам». Словно закрылись крепостные ворота: он перед высокими стенами, можно кричать, что зло создается не Богом, а человеком, и одолевается человеком на радость Богу, и что маленького сына нельзя вовлекать в страдание, не выбранное им самим…

В крепости не услышат.

Официант заметил — вино у клиента кончается.

Подошел.

Тот, поворотом пальца, показал заменить бутылку.

— Слушаюсь. Но разрешите напомнить, даже хорошее вино создает излишнюю кислотность. Позволите принести подходящей легкой закуски?

Клиент повернул вверх к нему голову, в темных глубоких глазах отметилась с детским выражением благодарность.

Владимир, расставшись с дьяконом, позвонил шефу на мобильный, желая сообщить, что движется к его дому, оказалось, однако, шеф находится на работе и тоже заполучил — «интересное — новенькое».

Хотя идти было не очень-то далеко, Владимир проголосовал, чтобы быстро подъехать, и даже согласился на живодерскую для небольшого тут расстояния цену.

Шефа он увидел в приемной, тот разливал кипяток из тефаля в две чашки.

— Давай-ка, Володя, кофе для умственного ободрения.

— С удовольствием, вам помочь?

— Сахар с сухарями возьми.

Перешли в кабинет.

Кофе приятно тянул к себе запахом, но был слишком еще горячим.

Шеф первым начал информационный обмен:

— Наблюдение камерами в соборе и визуальные на похоронах ничего не дали.

Владимир даже выпустил это из головы. Хотя статистически, в рамках теории криминалистики, случаи появления преступников на таких мероприятиях — не очень большая редкость, ему заранее думалось — тут дохлая вероятность.

— Потом у меня будет нечто поинтересней. Давай теперь свои результаты.

— С квартиры, где жил китаец, начну. — Прокурор, соглашаясь, кивнул. — Сразу в глаза бросилось — человек не собирался куда-то в дорогу: одежда в шкафу, хороший костюм в том числе, обувь, белье… кстати сказать — барахло у него в основном не дешевое. В холодильнике продукты, купленные «с запасом».

— А документы какие-нибудь?

— Документов не нашли, но нашли банковскую карточку.

Молодое лицо засияло от ликования.

— Неужели успел проверить?

— Ага! Хозяин квартиры на своем жигуленке меня подбросил, я сразу к управляющему: постановления прокуратуры нет, но нам не надо сейчас знать какая на карточке сумма, просто скажите — активная карточка или пустая старая. Ну, мне скоро так, любезно сообщают: активная, а сумма немаленькая.

Ликование не исчезло, прокурор стал ждать продолжения.

— Помните, я говорил, что наш осведомитель из ресторана видел китайца в парике, с наклеенными усиками…

— Помню-помню.

— Причиндалы эти мы не нашли, но в ванне на полочке перед зеркалом я обнаружил клейкую палочку, китайского производства. И важная деталь: в ящике стола лежали двое затемненных очков, — во взгляде мелькнула интригующая недосказанность.

— Ты к тому, что в последний раз он вышел из дома вечером или ночью?

— Эх, что вы так сходу ловите!

— Давай, кофе пей. И ты сахар не положил.

Владимир засуетился, пролил немного на блюдце… очень хотелось до конца отчитаться, и кофе хотелось тоже.

— Ну и аппарат его телефонный, как мне сообщили, вне зоны достижимости сигнала. Еще мелочь одна любопытная…

— Пей-пей.

— Да… вы тогда в церкви обратили внимание, что у священника лунный календарь.

— Угу.

— И у китайца на тумбочке лунный календарь, только на их языке.

Шеф поднял брови и подержал их в таком положении… потом приступил к кофе.

Молодой человек, не услышав от начальника комментария, решил подтолкнуть:

— Священнику — понятно, а китайцу лунный календарь зачем?

Шеф ответил не сразу…

Допил кофе и отодвинул в сторону чашку.

— А священнику он зачем? Церковные праздники, Володя, на год вперед расписаны. С ними даже календари настенные продают.

— Точно! — тот, досадуя, хлопнул ладонью по столу. — Опять у меня элементарное невнимание.

— Не переживай, что там с дьяконом?

Приоткрылась дверь, всунулся один из сотрудников:

— Не ушли еще, Виктор Сергеевич, я на пару минут.

Владимир знал эти «пару минут» и, чтобы не торчать третьим-лишним, встал и отошел к окну.

Дьякон… просидели каких-то двадцать всего минут, а вышло — он побывал в другом мире, не в чужом личном, а в другом человеческом. С которым в своей жизни, к счастью, непосредственно столкнуться не приходилось.

Хотя не очень похвально радоваться, что родился и вырос в благополучных условиях, притом что благополучие это дано не всем и распределяется часто не самим человеком, а случаем. Вот такой случай довел семью, где рос будущий дьякон, до последнего края, когда жить было не на что, отец — в тюрьме по первому сроку, на селе нет работы, мать, бабка, он сам — все здоровьем слабеют от давно уже скудной пищи, страх реальный за маленьких сестру и брата… и слышит мальчик однажды, как бабушка молится и просит у Бога милости — забрать их всех отсюда, всех вместе сразу, правой рукой крестится, а левой слезы с лица вытирает… и мальчик, живший уже в унылой апатии, чувствует вдруг нужность свою, свою обязательность — от него сейчас зависит, чтоб не текли слезы у бабушки, чтобы сильней стала мать; если хоть что-то зависит, надо сделать всё свое до конца, в этом правда — его, и многих неповинных ни в чем людей, правда распятого Иисуса Христа, что глядит с наклеенной на стене иллюстрации, и не картинка это — он живой и ему сейчас во сто крат труднее…

— Володя?.. Устал?

— Нет, Виктор Сергеевич, обдумывал, пока вы разговаривали, то есть — что касается дьякона.

— Делись.

— Парень он честный, истинно верующий. Про икону псковскую действительно ничего не знал, хотя и полагал, что она какой-то старой работы, ну, семнадцатый-восемнадцатый век, например. У них в семинарском обучении история иконописи проходится на четвертом или пятом году.

— И то, полагаю, поверхностно.

— Вот именно! Настоятель собора мне рассказывал, что в иконописи даже не все профессиональные художники хорошо разбираются.

— Я в курсе. По иконам художественная экспертиза особая, настоящих специалистов очень немного.

— Парень, ну по всему, честный. Заметьте, сам сразу сказал про рецидивиста-отца.

— Тогда еще заметил.

— Информация о псковской иконе от дьякона, таким образом, ни к кому не уходила.

— Ладно, с дьяконом всё?

— Всё.

— О’кей. Слушайте теперь, коллега, мою информацию.

Он потянул на себя ящик, извлек помятый разграфленный листок со словами и цифрами и подвинул его к Владимиру — тот заметил синий штампик какой-то фирмы, сверху слово «Квитанция», номер.

— Сестра покойного разбирала бумаги и нашла оригинальный такой документ. Ты попробуй в нем разобраться, я чашки пока пойду сполосну.

Владимир взял бумажку и уловил поначалу, что слева идут, начерканные от руки, названия под номерами — всего их восемь, а справа — такой же столбик из цифр, цифры однозначные, и с десятичными значениями после запятой. Внизу, тоже рукой, написано какого числа принято и от кого — фамилия и инициалы покойного батюшки.

Почерк торопливый, не очень разборчивый… под первым номером значится «Графит», цифра справа — шесть с чем-то; «Кварцит» стоит вторым номером; третьим… Владимир не разобрал сразу названия и перешел к следующему, четвертому — «Горный хрусталь»… снова не разобрал…

Не стал читать дальше, посмотрел с задней стороны бумажку и положил на стол.

Через минуту вернулся шеф.

И радостно, от двери вопросил:

— Как тебе?

Владимир пожал плечами и честно, хоть может, не очень вежливо, ответил:

— Я без понятия.

— До чего у нас с тобой схожие впечатления.

Неясно, по какой это вдруг причине у шефа улучшилось настроение — бумажка явно ерундовая.

— Адрес на штампе квитанции, обратил внимание?

Владимир снова приблизил листок…

— Губернский.

— Разберись завтра с утра, что это был за заказ.

Такой поворот ему не понравился — а если ночью возьмут церковных воров? Выпадать из главных событий, из первого допроса преступников совсем не хотелось.

— Виктор Сергеевич, да церковное украшение заказывали, скорее всего. Я сейчас дьякону позвоню, он должен быть в курсе.

— Позвони.

Равнодушие в голосе шефа даже слегка разозлило — будто знает заранее результат.

…

Черт возьми, так и вышло — дьякон удивился сначала вопросу про какое-то непонятное украшение, а еще больше, когда услыхал названия: графит, кварцит… испуганно возразил — оно к геологии, а не к церкви.

Шеф, тем временем, сам всё взвесил:

— Завтра посмотрим, как события будут складываться. Можно кого-нибудь из сотрудников в ту мастерскую послать.

— По обстановке?

— Да.

Делать в прокуратуре уже было нечего.

Через пять минут вышли на улицу.

Владимир заторопился смотреть какой-то международный футбол.

Если душа не сломана, не искалечена служением злу, в ней живет инстинкт жертвенности: спасенье любою ценой многих себе подобных — истина исключает выбор.

Официант обрадовался, заметив, клиент, наконец, уже ест. Чаевые, прочие выгоды от работы в дорогом ресторане — большое, по теперешней жизни, благо, но не от этого к людям родится тепло. Вот богатый, видно, человек, многое для него доступно, а в глазах, как поглядел, беспомощность, пустота от потерянного чего-то.

Но почему маршал лишился этого природного чувства, почему не пристрелил гада?.. И апатия, охватившая Глеба, — сильного, совершенно бесстрашного… Он даже называл ему точную дату встречи маршала с гадом, говорил — всё так просто, сразу поддержат другие… хотя вдруг нашла муть-пелена, на такой близости ее не было раньше… ну и что, даже если посмеет убить охрана — для чего еще жизнь, если не бросить ее против зла?.. Сгустки зла, они есть… каплями попадают в каждого человека — мало совсем, или больше, или целиком заполняют его, рождая дьявола во плоти.

Они могли убить самого дьявола!

И Нина — «таков удел… назначено Божьей волей…», а может быть, Бог тогда обливался слезами от вашей покорности злу…

И сейчас, смотрит сюда на помойку человеческих душ и не грустит?

Виктор еще час назад отпустил шофера и тогда еще подумал, что с большим удовольствием прогуляется по городу вечером, хотя вечер в июне, когда сумерки являются лишь в одиннадцатом часу, почти перестает существовать.

Свет — как замечательно, когда его много!

Некуда спешить, никто не ждет — мир отдан ему во всей полноте.

В безветренных воздушных пространствах улиц, отдыхающих ото дня, отдыхало и время; застывая мгновеньями посылало ощущение неуходящего. Редко, но бывало так в его жизни: исчезают границы этого мира, исчезает его окончательность и всё становится в один ряд бытия; вот не странным кажется, что сейчас его видят отец и мама, радуются, что еще в середине жизни он немаленький уже человек, незапачканный, помогавший многим, и что будет дальше таким. И еще, в единстве миров исчезает то всё случайное, что накапливает личное «я», — и нескованное, оно чувствует не только себя, но и огромное общее, с которым, стало быть, окажется в конце концов вместе.

VI

Утро.

Виктор проснулся и сел на кровати.

Нет… сначала сел, потом только проснулся…

И чего-то важного не может понять.

Чего-то он сделать должен?

Или просто опаздывает?

На часах обычное для вставания время.

И сегодня ведь суббота, сегодня…

Сегодня ночью была засада! У него включены и городской и мобильный — звонка, не было звонка!

Значит, мимо…

Шанс, зыбкий, но такой привлекательный — развязался бы очень скверный клубок.

Договаривались, Игорь Петрович позвонит в любое время при случившемся задержании.

Не случилось.

Ладно, он спокойно отдохнет на озерах; время сбора назначено на одиннадцать часов.

Прокурор сбросил тонкое одеяло и отправился по-обычному начинать новый день.

Не хотелось спешить узнавать — почему там и что не вышло.

По большому счету — нет разницы.

«Зыбкий шанс, зыбкий» — повторилось опять в голове… получается, не верил он почти в ночной результат.

Отец учил: анализируй всегда интуицию, она плод глубины сознания.

Отец до многого доходил сам, не имея тех знаний, которые стали давать позже в университетах и академиях.

Ох, не хочется сейчас ее, интуицию, анализировать: очищать капустные листья до самой кочерыжки.

Прокурор и намерился отложить этот процесс.

Тот, однако, сам как-то собой запустился, уже во время чистки зубов.

И чем дальше, тем больше являлась уверенность, что сценарий не складывается, а распадается на автономные блоки.

Вот от начала самого: священник в районе полуночи дверь открыть мог только своим, зачем этим своим брать от забора лопатку и бить или оглушать его у порога? Именно там, потому что, по синякам на подмышках и голенях, потом тело внесли. И кровь успела стечь и прокапала на пиджак. И надо добавить, свои не стали бы нападать у освещенного входа — зачем? К тому же, хоть время позднее, могут увидеть из домов напротив или из случайной машины.

Тогда — «чужие».

Таились у входа, дожидаясь, когда священник пойдет домой?

Не получается, он бы поставил перед уходом помещение «на сигнализацию», но в милиции сигнала «на установку» не было, а там автоматика — недосмотр работника исключен.

Следующий блок: зачем приходили? Чтобы тащить потом «псковскую» через окно? Самую легко доступную псковскую икону должны были взять сразу, и хотя Игорь Петрович прав — заказчику незачем сообщать исполнителям, что она самая ценная, чисто психологически решают всегда первой самую простую задачу. А «ярославская» почему валялась в нескольких метрах от иконостаса, почему сразу не в сумку? И опять: что за странный побег, почему так испугались? Сюда же относится вопрос о способе действия: когда идут за такой ценной добычей, с жизнью человека не церемонятся, и «инструмент» для убийства подбирают максимально надежный.

Теперь третий блок — визит на квартиру священника.

Они? Или другие, как предлагает Владимир?

Что искали преступники среди книг — те самые страницы? Они вырваны недавно, это видно в лупу по волоскам. Но когда — «недавно»? Могло быть — и месяц назад. Если в квартиру залезли те же люди, что в церкви, значит — они, там в церкви, первым делом завладели ключами и только потом занялись иконами. Иначе не получилось бы при внезапном побеге. Выходит — в приоритетном порядке иконы не стояли на первом месте?

Бр-р… звенья есть, но в цепь они смыкаются.

Закончив бритье, он переместился, с мыслями вместе, на кухню.

Как объясняющий, напрашивается, да, вариант, который вчера предложил Владимир: убили свои, но… с ними священник находился в преступном сговоре. Тогда понятна лопатка, которой следовало нанести не опасный, но «с кровью», удар. И который «партнеры» заменили на настоящий. Однако и здесь возникают трудно одолимые возражения. Например, визит на квартиру покойного все равно остается загадкой, а уж стремглавный побег, тем более: действовали бы в обратном порядке — изъяли бы и уложили в сумку ценности, потом только сымитировали нападение на священника.

Городской телефон заставил заспешить, слишком заспешить — а вдруг все-таки что-то…

Владимир.

Поздоровался, сообщил: есть две «неположительные новости» — с которой начать?

— Давай со второй, про первую я догадываюсь.

— Но Игорь Петрович все равно ждет нас у себя в девять, там есть детали.

— Добро, у него и встретимся.

— А вторая — звонил охранник из ресторана, говорит — очень похоже, директор их поспешно смылся. Позавчера вечером его уже не было в ресторане, но только сегодня с утра сотрудникам объявили, что тот временно отбыл в Китай.

Виктор прикинул — просидит в Управлении никак не более часа, значит, успеет вполне к одиннадцати на озера с заходом в магазин, чтобы взять пару бутылок вина.

* * *

День с утра показывал, будет жарким.

Жара действительно начала прибавляться, и когда он по кромке леса приближался к озерам, идти старался, попадая под тень деревьев.

Насекомая живность, незаметная в предыдущие дни, объявлялась в траве и в воздухе. Стрекоза вдруг застыла в метре от его головы, Виктор вежливо приостановился… но продолжать знакомство та отказалась.

А скоро впереди запрыгал лягушонок, дурак тратил силы, не догадываясь скакнуть в сторону, так что пришлось нагнуться и отсадить влажное существо.

Солнечные лучи превращали зеленые листья в полупрозрачные, синее небо не имело конца, природа — теплая, светлая — предлагала и людям поискать в себе что-то подобное.

Для иных, впрочем, это бесполезное предложение — преступники ночью все-таки пришли за иконой, и только черный ангел их уберег.

Рассказывал старший оперативник, бывший в церкви в засаде.

«Примерно в половине второго послышались шорохи и сдавленные голоса, один из них — женский, второй — грубый мужской; женский — главный, мужской — подчиненный; находились там очень недолго; какое-то движение у окна, потом мужчина чертыхается злобно — оказалось, не может запустить сварочный аппарат, женщина понукает, бряцанье металлическое, женщина что-то в упрек говорит… и все кончается».

Не было счастья, да несчастье помогло негодяям. У старшего оперативника ситуация оказалась абсолютно «нештатная»: во-первых, момент, когда преступники стали двигаться от церкви уловить было нельзя, и прежде чем он начал себе задавать вопрос — что делать? — они могли уже отойти в лес; и почти наверняка так и было, потому что звуков транспортных средств он с напарником не услышал; выбегать из церкви, искать в лесу в темноте… поймают вряд ли, а шуму наделают; к тому же, не заподозрившие ничего преступники должны, исправив сварочный аппарат, снова явиться.

Засаду из церкви убрали еще до рассвета, тогда же, обходя церковь, наткнулись в траве у стены на длинный чурбанчик: прислонив к стене, можно встать на него и срезать легко верхний штырь. «А я всё думал, — не сдержав очередной зевок, проговорил Игорь Петрович, — почему один бандит другому на плечи не сел, и хватило бы как раз высоты». Владимира подтолкнуло на очевидную для всех констатацию: «Следовательно, мужчина был немаленький, а женщина — субтильная». — «Ты прав, Гораций», — лицо полковника отчетливо выражало: всю ночь он не спал и теперь только этого хочет.

Девушка-официантка в летнем кафе, заметив входящего мужчину, сразу подбежала к бару, сказать, чтобы потише звучала музыка — клиент «с хорошими чаевыми» ее не любит, или любит какую-то другую совсем.

Она подошла, с любезной улыбкой, принять заказ, и удивилась немного — раньше завтракал без спиртного, а сейчас захотел сто граммов хорошего коньяка.

Сегодня надо просто отдохнуть — он плохо спал от чрезмерного алкоголя.

Нервы вчера слишком опасно шатнулись.

К счастью, удалось задавить стресс русским древнейшим способом, и сейчас он спокоен… только слегка приведет себя в порядок вот этим, что уже от бара несут… спокоен оттого, что открылась причина, объяснившая сразу вдруг многое, и то, прежде всего, что поверхностное восприятие дает не упрощенную, а неверную картину — особенно когда ответов ждут вопросы не частные, а глубинные-истинные.

Истина требует знаний, ума и переживания, без последнего это лишь очередной изучающий шаг, он дает мнение, мысль, а в завершенье — высказывание; высказанная истина уже не есть истина — говорил Лао цзы.

Истина — распахнутая на миг дверь из человеческой кельи, чтобы в открывшемся мироздании бросить взгляд в его глубину. Темное, слабое, обидное-злое — бывшее, казалось, таким по сути, — перестает жить в отдельности, каждый лик, находя себя в общем, обретает новое, иногда другое совсем, выражение. Нина… как, недавно совсем, он был глуп, как виноват перед ней… Нина — лик мученичества, лик христианства в его начале — оно не может застыть в прошлом — должно являть себя живыми, не только иконными, образами.

Понятна сейчас и нелепость предположения о спаде воли тогда у Глеба. Он видел больше, видел укрепленность массовой катастрофы — чего еще нет, но будет наверняка. А «будет наверняка» означает: оно уже есть.

«Укрепленность» — вот ключ и к его здесь событию. События — рознь, как суть рознь физические предметы: одни легкие, другие не сдвинешь… или деревцо тонкое выносит страшную бурю, укрепленное небольшими, но достаточными корнями.

Он тоже не увидел, правильно сказать — ничего не знает про корни судьбы и жизни.

День вышел длинным.

Виктор вернулся домой без чего-то восемь, за окнами еще не убавился свет, и казалось — утро, когда уходил, так далеко-далеко, что оно совсем не сегодняшнее.

Утомленность приятная от многих впечатлений и ощущений: от холодной воды и горячего солнца… они с Яной в ребяческом соревновании уплыли почти что на середину… стройная спортивная девчонка, недавно сдала на коричневый пояс кун-фу, мужчины забеспокоились, когда ей вздумалось поиграть в приемчики… разновозрастная орава газетная удивительно гармонична: много остроумных приколов и шуточек, однако с отчетливым пониманием — где им граница… какое-то у них получается умножение сил: интересно продолжают друг друга, обсуждая культурные темы, нет примитива в мыслях — афоризмы, строки из классики для подтверждения своих слов или в споре с чужими… Машины глаза, в которые хочется и немного страшно смотреть…

И о ее конфликте с Зубакиным спрашивать не пришлось — они с Яной стояли у кромки воды, отогреваясь на солнце, она показывала на дорогие коттеджи по другую сторону озера с ехидными комментариями почти что по каждому. Один оказался зубакинским. «Знаете, как он на нас наехал? Не нравились ему, видите ли, материалы про Черный лес». — «Слышал что-то от своего помощника. А чем кончилось?» — «Ха, у Машки школьная подруга училась в Московском университете, вышла там замуж за одного аспиранта. А папаша у него оказался крупный московский… ну в общем, по вашему профилю человек. Машка позвонила подруге, и Зубакин этот сделался шелковым».

Что-то вроде облегчения Виктор почувствовал.

А коттедж… нет, нельзя сказать, что выделяется на фоне прочих.

Маша в седьмом часу стала прощаться, оказалось — ей ночным поездом сегодня в Москву, но через сутки она вернется.

И вся компания задвигалась, постановив перебазироваться в родное кафе, тем более что объявились кусачие комары.

Виктор решил не участвовать в продолжении.

Непривычные здесь для него времена-расстояния — проголосовал на шоссе у кромки леса, а через десять минут оказался уже у своего подъезда.

Звонок.

Говорил Володя — судя по посторонним, немного мешающим звукам, звонок с улицы.

— Я еще в губернии, но сейчас выезжаю. С заказом разобрался. То есть в смысле — что за заказ. Но в остальном дело темное, — прокурор хотел удивиться такому лексическому «изыску», но не успел, прозвучало: — Информация еще есть неожиданная, но требует уточнения.

Переспрашивать было со всех точек зренья бессмысленно, Виктор так и не понял, «информация неожиданная» — она вторая или касается всё того же заказа, по которому «дело темное» — то есть по квитанции, обнаруженной сестрою священника.

И размышлять об этом не тянуло совсем — организм, напитавшийся кислородом, солнцем, шашлыками, сухим вином, не желал никакой аналитики.

Вместо этого стал раздумывать — что сделать сначала… принять душ?.. выпить крепкого кофе?.. лучше, наверное, кофе… чтобы снять приятную утомленность…

Но не успел придумать, как снова зазвонил телефон.

Что-то было не так…

Что именно — он понял, только когда ответил в трубку Владимиру, который вернулся уже из губернии… в голове неотчетливость, а на часах…

Он проспал в кресле сорок минут.

— Еще раз объясни, где это кафе?

Любимое занятие жителей небольших городов в летнее время — погулять вечером в центре, где непременно встретится кто-нибудь из знакомых, и можно обсудить что-то из жизни других знакомых.

Людей дефилировало много, Виктор часто замедлял шаг, приноравливаясь к местному еще непривычному темпу.

Минут через десять он начал искать глазами назначенное заведение и скоро дошел до него.

И прямо до самого Владимира, который занял столик вплотную к стеклу на улицу и помахивал рукой, для большей себя заметности.

А когда шеф сел за столик, помощник категорически заявил — платить будет сегодня он, и предложил к кофе еще по сто граммов ликера.

— Ладно. Скажи, пожалуйста, ты что-то кроме того заказа узнал — я правильно понял?

— Узнал. Вернее, не узнавал, но так получилось…

Последовала пауза и взгляды по сторонам на близость к ним посетителей…

Прокурор уже обратил внимание — общий звуковой фон не позволяет слышать, что говорят по соседству негромким голосом, и, успокаивая, кивнул.

Опять что-то помешало Владимиру… и извиняющаяся улыбка зачем-то взялась.

— Я начну с заказа священника, если не возражаете.

— Ка-ак тебе удобней.

Тот опустил куда-то вниз руку и появилась полупрозрачная папочка.

Из нее — обычный машинописного формата листок.

Виктор увидел немножко грязноватую ксерокопию… непонятно чего.

Некая улитка-спираль… с крестиками на ней, у каждого крестика номер, всего их восемь.

Он, останавливая хотевшего сказать Владимира, поднял навстречу руку…

— Так, угадаю: восемь камней было в описи квитанции, и это их расположение?

— Да. Требовалось именно в данном масштабе закрепить камни на круглой пластине. Пластина из чистой меди. А сзади требовалось поставить кожаную лямку.

— Что за лямка?

— По его словам, чтобы, просунув два или три пальца, крепить на ладонь. И еще мастер должен был обточить камни под равносторонние одинаковые пирамидки.

Официантка подоспела, поставила кофе и ликерные штофики.

— Замечательно, — прокурор глотнул ликера, запил кофе и промокнул губы салфеткой.

Молодой человек повторил действия шефа.

— За-мечательно, — прозвучало уже ироническим тоном, — готов отдать погоны тому, кто объяснит, что это значит. — Ты как, не хочешь?

— Не-а.

— Жаль. Еще что-нибудь мастер рассказывал?

— По существу ничего. Священник был в гражданской одежде — приличный немолодой человек.

— И не спросил, зачем ему приличному такое изделие?

— Тот сам сказал: дескать, амулет просил сделать один якут, старый его приятель.

Прокурор чуть не присвистнул, даже губы в трубочку сложил, но в последний момент остерегся и получилось лишь негромкое фру-у…

— Ничего себе.

— Вы в каком смысле?

— А в таком, что в отличие от нас с тобой, — он повернул голову к залу, — ну и прочих, врать вот так священнику о-очень не подобает.

— Врать? А почему вы так сразу?

— Амулет, Володя, предмет языческого культа, связываться с ним христианину грех. И кроме того, почему якутский амулет — природный их, следовательно, нужно делать за тридевять земель на среднерусской равнине?.. Вот позвони его сестре, спроси — что у него были за связи с Якутией?

Прокурор повернул голову к улице за стеклом, не прислушиваясь к разговору и полагая известным ответ.

— Ну, убедился? И вот что интересно, — он еще раз взглянул на листок и отодвинул, показывая, что можно убрать, — вот что интересно: предмет такой — не иголка, он как небольшое блюдце. И где, спрашивается, этот предмет?

— Преступники могли взять. Там пять камней из восьми полудрагоценные, мастер сказал. И медь начищенную легко спутать с золотом, особенно если в спешке.

— Допустим-допустим. Но зачем священнику сей предмет? Кстати, вещица по совокупности материалов и работ не дешевая. Сколько сама работа стоила?

— Пятнадцать тысяч.

— И не меньше того за камни — приличные деньги.

Мелькнули сразу две мысли: в дело по расследованию убийства «изделие» пока не включать, и второе — попробовать завтра поговорить с Максом об этих камнях, выстроенных по спирали; завтра семинар, тот самый — с интересным докладом.

— Виктор Сергеевич?

— Я.

— Вы кофе почти уж выпили, и ликер. Может, повторим?

— Только мне уже без ликера.

Тот неохотно, но подчинился, и поманил официантку.

Никак не укладывалось поведение священника в связи с этим прибором… стоп, сознание подкинуло новое слово — «прибор».

Нет, не случайно.

Прокурор подождал, пока девушка отойдет.

— Володя, ты правильно понял — это не рисунок, а точный чертеж для мастера?

— Именно, там все точно по расстояниям… да, вспомнил, и пирамидки должны были стоять ребром к линии спирали, а выход спирали у них через центр нижнего ребра.

— То есть строгая вполне геометрия… Ты завтра с утра сделай мне копию этого чертежа и копию квитанции.

— Уже есть.

— Свои экземпляры в сейфе храни, в дело пока включать не будем.

Из какой-то школьной еще математики в памяти всплыло: «улитка Архимеда», кажется — радиус от центра там одинаково увеличивается вместе с углом, и слова учителя помнятся про идеальную конструкцию; равносторонняя пирамидка, кстати, из той же категории «идеальных». Что-то еще было по этому поводу… а, это уже в дискуссии у Маши в кафе, когда Макс говорил про кристаллы и о том, что идеальные формы обязательно каким-то образом заранее известны природе, иначе она не смогла бы работать, а отклонения от идеального она сама в меру случая производит; кто-то еще сказал: близится время возрождения платоновского идеализма.

Володя смотрит на него выжидательно.

Ах да, еще какая-то информация у него.

— Давай, что у тебя вторым номером?

Опять на стол легла полупрозрачная папочка.

Снова ксерокопия что ли?

Да, разворот паспорта — фотография брюнетки с короткой стрижкой, симпатичная мордочка мальчишеского фасона, совершенно ему не знакомая, глаза уже ловят фамилию… Шестова Мария… что за ерунда… Шестова Мария Александровна, год рождения, место рождения…

— Что это?!

— Я после мастерской в кафе рядом зашел перекусить, встретил там свою однокурсницу — она юрист в главной риэлторской компании города, — Владимир заговорил быстрее: — Поговорили о том о сем, я так, между прочим, спрашиваю: клиентка у вас примерно два года назад квартиру хорошую продавала, назвал фамилию, сейчас у нас главную газету ведет. Как, говорит, у вас? Она во Владивосток уехала, вышла замуж за рыбного бизнесмена, еще потом дачный участок продавала, мы ей деньги туда переводили, — он схватил ртом немного воздуха, — брюнетка, говорит, миниатюрная, очень хорошенькая. Чувствую, что-то не сходится, контора их недалеко, — воздуха не хватило, с ним оборвался и темп… — вот копия паспорта из их архивного дела, — он чуть передохнул. — Я у нас по прописке проверил — серия и номер паспорта у нашей Шестовой другие, но адрес предыдущей прописки совпадает — та самая проданная квартира.

Пустота в голове… остановка всего…

Принесли кофе…

Виктор обозлился на свою слабость, и это вернуло силы.

— Кем и когда выдан паспорт?

— Там всё совпадает, кроме серии и номера. У нашей Шестовой они принадлежат умершему человеку — сейчас, как положено, на пять лет в резерве.

Прокурор взял чашку, кофе еще был горячий, и начал пить маленькими глотками.

Владимира потянуло что-то сказать, но деликатность остановила.

Шеф, однако, уже заметил, что тому очень не терпится.

— Говори, Володь.

— В качестве гипотезы, Виктор Сергеевич.

— Да ради бога.

— Шестова сюда просто-напросто десантирована. Тем ее крупным московским авторитетом. Цель — попридержать пока Черный лес от Зубакина. Мы же это обсуждали: чтобы действовать обманным путем, без войны. Озлившийся Зубакин им тоже не нужен.

— Предположение это, Володя, и тогда не очень мне нравилось. Хотя реальное, — он кивнул продолжать.

— А выполняя свою функцию, Шестова, или кто она там на самом деле, обнаружила свой личный, дополнительный интерес.

— Иконы?

— Да. И люди, убившие священника, они из московского криминала.

Прокурор задрал голову с ничего не выражающим взглядом… потом вернул ее в прежнее положение.

— Не очень-то получается.

— Почему?

— Во-первых, если доводить твою логику до конца, то в преступлении должна участвовать сама Шестова.

— Я и хотел этим закончить. И женский голос, который слышали в засаде оперативники…

— Да. Но как быть с этой штукой с камнями? Профессиональные преступники никакой лишний предмет не возьмут, а тем более вещь сомнительной ценности. И как ты объяснишь их дальнейший визит на квартиру убитого?

Владимир сам теперь приподнял голову, и слегка открыл рот…

Сосредоточение, однако, не помогло.

— Не вяжется. Вы правы, не хватает чего-то.

— Вот что, подождем, какие будут результаты сегодня ночью. Спешить с допросом Шестовой смысла нет. К тому же, она сегодня вечерним поездом, — прокурор посмотрел на ручные часы, — ага, едет уже в Москву, вернется во вторник. Есть время у нас еще для умственного маневра.

VII

Ночь.

Черная глубина — без звуков, движения…

Сигнал — далекий и очень тревожный, очнувшееся сознание говорит про телефонный звонок — что-то случилось…

Виктор еще не успел открыть глаза, но уже разобрался — всего лишь будильник.

Звук противный, потому что долгий уже.

Ощущение тяжеловатое — словно вылез из колодца и давно не видел свет божий…

Однако физическое самочувствие при этом вполне здоровое.

Договаривались, при задержании преступников, ему обязательно позвонят.

Ночью не подняли, значит, задержания снова не было.

Можно теперь начинать спокойно рабочий день.

Впрочем, условно-рабочий, всё-таки воскресенье.

Но что же там было сегодня ночью?

Виктор подумал — полковника, возможно отсыпающегося, сейчас беспокоить не стоит; он набрал номер дежурного по управлению.

Представился…

Дежурный коротко сообщил: полковник прибудет на службу к двенадцати, а на словах приказал передать — «Не явились».

Чего-то другого хотелось при объяснении неудачи.

Хотя «другое» чувствовалось уже как несбыточное.

И сон тяжелый, наверное, оттого.

Корыстное хладнокровное убийство всегда открывало перед Виктором дверь в преисподнюю, именно куда-то туда, где всё противоположно человеческому, где мгновенно уничтожается вера, правда, где живут невидные существа, зорко наблюдающие всех, кто к ним приближается; преисподняя поселяет страх — следующая встреча с ней может произойти за любым углом или дверью.

Разум потребовал переключиться и делать сейчас то, что можно.

Родилась вдруг идейка: позвонить сейчас Якову и провести с его помощью маленькую проверочную операцию, дерзкую немного, однако не грозящую осложнениями.

Он взглянул на часы — да, время уже позволяет.

— Яша, с добрым утром тебя, дорогой. Слушай, есть у вас кто-нибудь из китайцев среди студентов… Аспирантка?.. Вполне годится. Будь любезен, возьми листок бумаги, запиши несколько фраз. Их нужно произнести по-китайски с твоего мобильного телефона… С твоего, чтобы не подставлять эту девочку. И дословно зафиксируй, что ей ответят…

Надиктовав, он попросил звонить с информацией сразу в любое время.

Молодец Яша — сходу ловит, когда серьезно.

* * *

В выходные сотрудники всякой прокуратуры работают по своему усмотрению; всегда кого-то подгоняют «горящие» сроки, и сегодня люди на службе были, причем те, как раз, которым «главный» требовался для разных согласований.

Виктор, включившись в работу, освободился, лишь когда стрелки сдвинулись за двенадцать, и только тогда вспомнил, что Игорь Петрович обещал к полудню быть у себя в Управлении.

Володя сунулся минут тридцать назад, но на вопрос — срочно ли? — мотнул головой.

Пауза, почувствовал Виктор, ему сейчас совсем ни к чему — станет вращать его в кругу черных мыслей.

Он уже вынул из кармана рубашки мобильник, чтобы звонить полковнику, но опять всунулась голова Владимира, однако с деловым выражением.

Прокурор показал на кресло напротив.

И пока не пошло о серьезном, спросил о совсем прозаическом:

— Слушай, а по воскресеньям столовая в мэрии работает?

Мысли помощника были в другой стороне.

— … буфет работает, но только до двух часов.

— Успеем. Оголодал я что-то на нервной почве.

— Тут звонил дьякон, буквально три минуты назад.

Прокурор кивнул.

И действительно, пожевать сейчас было бы в самый раз. Хотя аппетит преждевременный, и где-то он слышал, что у американцев много толстых именного из-за нервного образа жизни.

— Виктор Сергеевич…

— Звонил дьякон три минуты назад, — бодро отреагировал прокурор.

— Да. Поступила подтверждающая информация.

— В каком смысле?

— Вернулась одна их прихожанка, ездила к родственникам на Украину. Говорит, видела, как к священнику уже поздно вечером после службы заходила молодая женщина. Окна этой прихожанки на другой стороне прямо напротив церкви. Дьякон ее спрашивал — сможет ли опознать? И вроде бы черты лица та разглядела.

— А давно это произошло?

— Дьякон точно не понял, недели три-четыре назад.

— Пригласи ее сюда, и с дьяконом вместе. На сайте газеты есть фото Шестовой. Составь протокол опознания, пусть дьякон, как свидетель, подпишет.

Он почувствовал, наступило другое совсем состояние — злое, требующее борьбы.

— Виктор Сергеевич, тут ведь может быть ответ на вопрос, о котором мы слегка подзабыли.

Взгляд у шефа сделался настороженным: «подзабыли», похоже, ему не понравилось.

— Вы с самого начала этот вопрос ставили, и он в воздухе повис — почему батюшка преступникам дверь открыл?

— Ты хочешь сказать — открывал этой женщине? А рядом, не попадая в обзор…

— Угу, — буркнул Владимир, — я так и подумал, что вы так подумали.

Прокурор еще раз посмотрел на часы, где уже значилась почти половина первого, и решил не дергать сейчас полковника — у того своих дел достаточно, это во-первых, а во-вторых, в два часа в гимназии семинар, на котором надо обязательно побывать; к тому же, Игорь Петрович сам, если что, позвонит.

* * *

Гимназическое здание оказалось обычным школьным, и внутри не отличалось чем-то особенным, разве зелени было много, в том числе кактусов и еще каких-то растений не нашей природы.

Макс ожидал его в холле, до начала оставалось еще семь или восемь минут — Виктор решил воспользоваться удобной обстановкой и, поздоровавшись, попросил две минуты внимания.

— Вот взгляните, пожалуйста, любые ваши соображения нам могут помочь. Это схема: по спирали расположены ограненные под правильные пирамидки кристаллы, они обозначены крестиками; у каждого — номер. А на этом листочке указано, какому камню соответствует тот или иной номер.

Прокурор сделал шаг в сторону, чтобы в ожидании не висеть над душой.

Долго ждать не пришлось:

— Пирамидки все одного размера, я прав?

— Да. Извините, что сразу не сказал.

Внизу под спиралью Виктор подрисовал, как именно сориентированы пирамидки, по этому поводу вопросов не было.

— А спираль размещена на дереве или на меди?

— На меди.

Сейчас только пришло в голову: ну да, медь хорошо гасит наведенные токи.

Продолжая рассматривать, молодой человек бросал взгляд на список камней из квитанции.

— Так-так… понадобится справочник… который у меня в кабинете. Зайдем туда после семинара. Есть одна мысль, но надо ее проверить.

В классной комнате уже разместилось десятка полтора старшеклассников. Виктор обратил внимание прежде всего не на них, а на два семинарских девиза: первый, над учебной доской, гласил «Без теории не видишь факта» и принадлежал знаменитому академику Павлову, второй, на противоположной стене, — шведскому химику Берцелиусу: «Нет ничего практичней хорошей теории».

Дети приветственно встали, директор представил им гостя.

В летней гражданской одежде Виктор явно не произвел сильного впечатления.

Влетел запыхавшийся Борис, Макс представил также его и, заключив словами «теперь все в сборе», попросил докладчика начинать.

* * *

Женщина-прихожанка, видимо в силу очень укоренившегося стереотипа, заранее представлялась пожилой-простоватой, а увидел Владимир миловидную женщину лет тридцати пяти с умным интеллигентным лицом, и оказалось — она преподаватель городской музыкальной школы.

Он подумал, как лучше начать, но не понадобилось.

— Вы, верно, хотите узнать, когда и при каких обстоятельствах я видела ту выходящую от священника женщину?

— Да, это прежде всего. Потом я вам покажу фотографию, возможно, это она.

Ожидая гостей, он уже открыл сайт газеты и успел прочитать в постоянной их рубрике «История города» занятное кое-что с фотографиями нескольких старых строений — именно из тех переулочков, которые любил для прогулок.

Гостью он усадил в кресло сбоку-напротив, куда удобно потом повернуть экран, а дьякон поместился с другого края — в гражданской одежде он выглядел совсем незначительно, да и бедновато — рубашка с закатанными рукавами, не летняя, ношеная, на всякий, видно, сезон, брюки из очень дешевых, что продаются на вещевых рынках.

— Итак, это случилось ровно три недели назад, — начала гостья. — Я смотрела по телевизору фильм, он закончился в одиннадцать с чем-то, — заметив поднявшиеся вверх брови Владимира, она уточнила: — минут восемь-десять двенадцатого. Подошла к окну, чтобы открыть форточку и проветрить…

— А окна ваши выходят прямо на церковь? — Владимир тормознул ее вопросом, чтобы успеть черкнуть на листочке пришедшую на ум идейку, полезную очень.

— Несколько в сторону от нее. Влево, если относительно центра города. И фонарный столб почти напротив окна, свет на тротуар хорошо падает.

Владимиру так понравилась явившаяся идейка, что для сохранности он сунул листок в нагрудный карман.

И сообщил, чтоб подчеркнуть свое, не ускользающее внимание:

— Очень интересно.

— Хм, да, это сыграло определенную роль. Так вот, когда я подошла к окну, увидела, что из церкви выходят двое — священник наш и женщина. Не скрою, это вызвало у меня некоторое любопытство, потому что ситуация, как бы это сказать…

— Не совсем типичная, — быстро помог Владимир.

Дьякон опустил голову — ирония ему не очень понравилась, а женщина не сдержала улыбку.

Лицо ее, впрочем, тут же стало серьезным:

— Они прошли к калитке, постояли, очень недолго на противоположном от меня тротуаре, и разошлись. Эта посетительница перешла на мою сторону и направилась к центру, а священник по тому тротуару — в другую.

— К своему дому, — позволил себе подсказать дьякон.

— Ну-ну, — заторопил Владимир, — она перешла на вашу сторону и под светом фонаря?..

— Да, я неплохо ее разглядела.

— Давайте сейчас посмотрим.

Спавший экран от резкого поворота зажегся, Владимир смекнул, что надо выйти на «Главную» из статьи, которую недавно читал, пришлось повернуть немного экран к себе, гостья, облокотившись на край стола, стала следить.

Вот «Главная»…

— Она! — палец гостьи ткнулся в экран.

Он не понял куда именно, но среди этих фотографий сотрудников редакции… Шестовой не было.

— Нет, вы ушли вверх, — поправила гостья, — опуститесь назад немного… да… вот она.

Палец, чтоб стало совсем понятно, почти уперся в экран.

— А…

— Что такое?

— Давайте посмотрим еще фотографию.

Он поднялся верх до упора, где начиналось представление коллектива с его руководителя.

— Не-ет, причем здесь… — в голосе прозвучало недоумение, — та, на которую я раньше показывала.

Владимир взглянул на дьякона, зашедшего за спинку ее кресла, и вернулся вниз.

— А вы ее в церкви когда-нибудь замечали?

— Ни разу.

Он снова обратился к женщине:

— Скажите, они… как расставались?

Построить вопрос деликатным намеком не удалось, женщина, впрочем, сразу же догадалась:

— Никаких интимных признаков. По чисто интуитивному впечатлению — деловое что-то. И у нее, мне показалось, озабоченное было лицо.

* * *

После семинара мысли стали не очень в себе уверенными.

А мир — подозрительно зыбким.

Они зашли с Максом в его директорский кабинет, тот стал отыскивать нужный справочник.

Виктор еще раз похвально высказался о столь оригинально мыслящих детях.

— Да… только есть опасность, что уже через несколько лет многие из них, обучаясь в российских университетах, — ударение упало на «российских», — будут уже интересоваться работой за рубежом. Ага, нашел!

Раскрыв какую-то книгу, он стал в ней отыскивать нужное место, а прокурор, тем временем, включил мобильный телефон.

Сразу просигналила sms-ка.

… Владимир писал: «есть очень новая информация».

Слово «очень», надо понимать, присутствовало, чтобы подчеркнуть из ряда вон выходящее; ничего такого сейчас не хотелось — и без того слишком многое у них выходит из этого ряда.

Макс, хмыкнув довольно, стал помечать что-то на листке бумаги…

Прокурор отправил ответное sms-послание: «готовь чай, скоро буду».

— Ну, подтверждается моя авантажная мысль, — объявил хозяин и тут же предостерег: — Но это вполне в духе прошедшего сейчас семинара.

— Я уже ко всему готов.

— Помните, я спросил, на чем разместили спираль? Вы сказали — на меди.

— Это в связи с тем, что медь препятствует случайным токам?

— А эти токи возникают?.. — требовательно-учительский тон заставил прокурора напрячься. — Возникают от?..

— Ну, от каких-то контактов, — он пожал плечами, не зная, что к этому общему соображению добавить.

Однако оказалось — этого именно и достаточно:

— Точно! Или еще можно сказать — от взаимодействия. Существуют такие замки-запиралки на магнитном принципе. Там магниты разных размеров и, соответственно, силы. А здесь — одинаковые пирамидки, но плотность кристаллов разная. И вот, согласно справочнику, их плотность последовательно возрастает с приближением к центру. Даже кратность какая-то просматривается, но тут надо еще считать-уточнять.

«Контакт, замки-запиралки…»

— Так это, по-вашему, ключ?

Макс покивал головой, задумался… и Виктор вдруг понял, что в голову им пришло одно и то же:

— Камней восемь, и то, что мы слышали на семинаре — там тоже восемь.

— Может быть и простым совпадением.

Макс не спрашивал о происхождении спирали, понимая, что прокурор не может разглашать служебную информацию, но на прощание намеком предупредил:

— Электромагнитные явления еще во многом для нас загадка, Виктор Сергеевич. А в Черном лесу, я говорил, случаются локальные бури.

Прокурор благодарно пожал ему руку.

И выходя, вслед услышал:

— Будьте поосторожней. И всегда на меня рассчитывайте!

Владимир, получив ответную sms-ку, отправился к дежурному за ключом в секретарскую комнату, где хранилось много разного по чаевому предмету.

А минут за десять, как шеф вышел на связь, позвонил недовольный Игорь Петрович: где твой начальник, почему молчит телефон? Он поэтому перезвонил с сообщением, что начальник обещал скоро быть. Полковник ответил: тогда сам к ним минут через тридцать подъедет — информация кой-какая у него имеется.

Сам полковник не знал еще о лже-Шестовой, подробностей о камнях, спирали и том удивительном, чего не знал пока даже и Виктор Сергеевич.

Лучше было пройтись пешком до конторы, проветрить голову — средним шагом тут, примерно, пятнадцать минут.

Жалко, забыл сообщить Максу про догмат о сотворении мира «из ничего», родственный якобы Теории большого взрыва. Он спросил мнение настоятеля, когда тот позавчера его подвозил, и услышал сначала сожаленье об «услужливости христиан-католиков, поспешающих быть угодными общественной моде», а потом прозвучало более резко:

— Да и глупость ведь совершеннейшая. Догмат о сотворении мира из ничего еще в начале XX века прекрасно раскрыт религиозным философом нашим — князем Евгением Трубецким. В главном своем содержании он означает, что Бог, творя мир, не отторгнул от себя ни малой части: то есть не стал сам беднее — а значит, в тварном мире ему не может быть никакого противовеса или иной инстанции. И не использовал, творя, ничего чужеродного: то есть неотделим от всего сотворенного. Просто совсем, согласитесь? Ну и причем тут какой-то взрыв.

Прокурор подошел к родному учреждению вместе с подъехавшей патрульной машиной, из которой вылез Игорь Петрович. С собой он имел большой пакет из фирменного продовольственного магазина.

Поднялись наверх, где в секретарской уже суетился Владимир.

— Я тут сырку-колбаски взял, хлебца белого, — объявил гость, но на столе первым делом оказались бутылка коньяка и лимон. — Обсудим мою информацию, и у вас, я так понял, чего-то имеется.

Сейчас заметно стало, что Игорь Петрович неважно выглядит — отеки с синевой под глазами, и сами глаза красноватые от недосыпа, подключает, время от времени, к дыханью глубокий вдох — сердчишко, значит, недорабатывает.

В приготовительную работу включились все, однако полковник предпочел деловую часть не откладывать.

— Так вот, други, приходит сегодня письмо. На адрес Управления, но подчеркнуто, что мне лично. И сказано там, что отправитель может сообщить важную информацию по убийству священника. Володя, я бы не чаю, а кофейку лучше выпил, молотого.

— Сделаем. А автор письма — анонимный?

— Анонимный. И предлагает мне явиться завтра в половине девятого утра к церкви у Черного леса, прогуливаться у заборчика в районе калитки. При себе не иметь звукозаписывающих или передающих средств. Рассчитывает в этом смысле на мою полную порядочность.

— Письмо при вас? — спросил прокурор.

— Нет, я его зарегистрировал, как положено, оформил документально.

— Странное место встречи, — заметил Владимир.

— Почему?

— Во-первых, удобное для нашего наблюдения — дома по другую сторону, во-вторых, засаду можно устроить в лесу.

— Засаду легко, прогуливаясь, обнаружить, в том числе — подослав кого-нибудь для проверки. А возможно, кто-то подъедет на машине или на мотоцикле, прокатит быстренько и что-то расскажет.

— Полагаете — никаких мероприятий по задержанию? — спросил прокурор.

Полковник мотнул головой и поморщился:

— Правила игры, Витя! С осведомителями всегда нужно правила соблюдать.

Он аккуратно разложил нарезанные кружки лимона на блюдце, приготовления подходили к концу, тефлоновый нагреватель перешел на кипенье и выключился.

Стали рассаживаться…

Прокурор предложил: пока кофе-чай заварятся, они быстро проинформируют гостя о полученной вчера информации.

И взял на себя эту функцию:

— Благодаря случайному совпадению обстоятельств удалось установить, что Шестова Мария Александровна, закончившая губернский университет и так далее, является совершенно другим человеком, проживающим сейчас во Владивостоке.

Видно было, что полковник «впустил внутрь» с некоторой натугой.

— Про спираль из камней, о которой я вам уже говорил: стоимость вещицы не маленькая; священник солгал мастеру, что это якобы подарочный амулет. А сегодня директор колледжа — он же главный физик нашего города — предположил, что данное изделие — своего рода электромагнитный ключ и что как-то это может быть связано с Черным лесом.

Вторая информация, сложившись с первой, произвела в полковнике динамичный эффект:

— Приехали! Та-ак, срочно надо по сорок граммов, — он сам и принялся разливать. — Ой, други… ой, удивили… прошу.

Все подняли рюмки и взглядами пожелали друг другу хорошего.

Торопиться теперь было некуда, наступила приятная пауза для разрядки.

Виктор подумал, что его рассказ о сегодняшнем семинаре лучше поставить на последнее место, дабы не кружить людям головы, так как всякие попытки привязать что-либо к текущим расследованием непременно окажутся из разряда фантастических почти что догадок. Хотя… в реальности подтверждений немало: вот тот же начальник отряда НКВД, явившийся ниоткуда через четыре года после исчезновения, и явился с рассказами о событиях, не случавшихся в этом мире. А еще хорошо помнится документальная передача о московской молодой женщине, которая полезла в трансформаторный ящик и попала под сильный электроудар — не погибла, а исчезла на десять лет, кажется, появилась в 2000-м. Та, правда, про «место своего отсутствия» ничего не помнила… да, но сохранила биологический возраст. И еще американская подводная лодка — случай совершенно документальный — при испытательном пуске ракеты в подводном состоянии, переместилась почти мгновенно из Атлантики в Индийский океан. Экипаж тоже ничего не запомнил, но постарели лет на тридцать все сразу. В первом случае возраст женщины не изменился, но и не было никаких событий в этом мире, а во втором — будто люди преодолевали огромное расстояние в очень тяжелых условиях, то есть биологическая работа всех клеток их организмов оказалась огромной. Многое корреспондирует с тем, что он услышал сегодня на семинаре, но суть гораздо более сложного мироустройства не улавливается до конца, дает знать о себе лишь какими-то отраженьями.

Полковник констатировал, что время подошло ко «второй»…

Но не выпив еще, живо поинтересовался:

— Кто у нас следующий докладчик, ты, Володя?

— Давайте, я.

Быстренько закусив, он заговорил, стараясь в лаконичности следовать шефу:

— Одна прихожанка, отъезжавшая на некоторое время из города, дала показания: три недели назад, примерно в двадцать три десять, она видела молодую женщину, выходившую из церкви вместе со священником. Они направились в разные стороны. Без признаков интимного расставания. Женщина прошла мимо фонаря, близкого к окну прихожанки. Я показал ей на сайте газеты фотографии сотрудников…

— По-ня-тно, — заключил полковник, — можно, Витя, выписывать ордер на арест.

— Шестова вчера уехала в Москву до вторника.

— Ну ты смотри, вот, значит, отчего они этой ночью не пришли за иконой. Всё сходится, да.

— Это была не Шестова, — громко проговорил Владимир.

Оба вздрогнули и уперлись в него глазами.

— Это дизайнер газеты Яна… фамилия выскочила, где-то я записал…

Смешалось внутри: обида — протест — несправедливость — бессмысленность вселенной, ненужность себя самого… Чехов говорил, самое большое удовольствие — уважать человека, тогда самое горькое — потерять хотя бы еще одного…

— Витя?

Полковник уже о чем-то спросил, прокурор напрягся и догнал ушедшую фразу.

— Да, знаю ее. Они подруги.

— На пару, стало быть, действуют. Вот только не понимаю, зачем в квартиру священника лазали. Володь, запусти еще кипяточек.

Прокурор, сидевший ближе к графину с водой и нагревателю, показал, что сделает сам.

Нужна сейчас передышка.

И надо побороть противную, заблуждавшую внутри слабость.

— Представьте себе океан, по которому катятся волны, — начал он, вместе с разлитием в чашки.

Полковник слегка поперхнулся, Володя тут же дал полушепотом пояснение: речь идет о физическом семинаре.

— Авторы предлагают чисто логическое построение, и совершенно простое: вводится всего один постулат — мы живем на космической волне, или — в волновом космическом океане. Линейная скорость этой волны равна известной величине С — скорости света. Но здесь и сейчас. В другом месте космоса она может быть другой, и в нашей системе могла быть когда-то другой.

Полковнику идея сразу понравилась:

— Как это и есть в океане.

— Да, сейчас в Индийском океане у Цейлона, возможно, штиль, а у Мадагаскара штормит, — прокурор раздал чашки. — А дальше авторы новой теории рассматривают обычного водяного паучка.

— Это который бегает по воде, — пояснил полковник молодому коллеге. — Ты их в природе уже не застал.

— Для паучка события — всё то, что приносит волна. Пусть теперь паучок побежал по волне и набрал ее скорость. Представили себе?.. Тогда волновое пространство для него застынет. И он увидит — насколько ему позволяет зрение — события, которые расположены по его линии, то есть по его, в настоящий момент, расположению. Например, останься он на месте — вон там бревно, которым бы его накрыло. Ну и так далее. Таким образом, события, застывая, превращаются в пространство, а всё, что раньше было для паучка пространственным, например — звезды, начинает двигаться.

— Пространство и время поменялись местами, — поспешил заключить Владимир.

— Почти так, но докладчики неоднократно подчеркивали, что избегают произносить слово «время», предпочитая ему понятие «событийность». Время, по их мнению, получило незаконную самостоятельность — примерно так, как если бы сама по себе стала существовать длина.

— Хорошо, Вить, но ты все равно произноси слово «время», а мы будем понимать его в правильном смысле.

Полковник почти дословно повторил Бориса, который на семинаре предложил то же самое, но с аргументом — «чтобы крыша не ехала».

— И еще, — вмешался Владимир, — паучок этот видит не только свои по курсу события, но и вблизи тоже.

— Верно, однако это уже развитие «принципиальной схемы», не будем пока особенно отвлекаться.

— Нет, позволь, — возразил Игорь Петрович. — Я тоже лепту внесу. Видно, насколько позволяет зрение, ты сказал. Насколько позволяет окружающая среда — будет более точно. Вот море, мы в лодке, мы его до горизонта видим, если море спокойное. А при крутых волнах? А при шквале? Там хрен вообще что увидишь.

— Браво! Этот ваш «шквал» докладчики называли «интенсивный событийный процесс». Но продвинемся дальше: паучок еще раз набрал скорость волны и вернулся в первоначальную точку. Представили себе?

— Всё вернулось в прежнее состояние, — уверенно объявил полковник.

— Поспешили, Игорь Петрович. Что-то вернулось в начальное состояние, а что-то нет.

— Стоп-стоп! Дай-ка, Володя, листок бумаги.

Виктор понял, что наступил полезный антракт, который можно использовать с толком — в тефлоновом чайнике уже нет воды.

Шел шестой час, в коридоре висела тишина покинутого помещения — получившая свое законное время, она стала требовать того же во всем, и к Виктору стало возвращаться чувство покоя.

Игорь Петрович уверенно заявил: «действуют на пару» — это первое движение мысли, естественное вполне, но в сущности — очень прямолинейное. Они вместе работают, да, дружны… а что еще?

О преступном взаимодействии рано еще делать вывод — «на пару», но был еще как минимум один подельник мужского пола — тот, прежде всего, кто приходил спиливать решетку. Если «Шестовой» пришлось срочно уехать, что, спрашивается, мешало прийти за иконой этой ночью с тем подельником Яне? Ей не доверяют?.. Нет, не подчиняется единой логике это дело, очень вероятно, тут просто совпали по времени два векторально разных процесса, вернее — пересеклись.

И правильно указал полковник на непонятный визит в квартиру священника после его убийства. Зачем?

Разнородность какая-то везде и во всём.

Когда прокурор вошел, его уже ожидали, и от обоих веяло торжеством победителей.

— Одолели! А молодец, помощник твой, ну, молодец!

— Нет, — смутившись от похвалы, возразил Владимир, — это вы первый сказали: «совершает при подъеме работу».

Тот, не обратив внимания, предложил:

— Давай, расскажи начальнику, как мы всё поняли.

— Начинай, — поддержал прокурор.

Молодой человек взглянул на разрисованный ими листок бумаги.

— Итак, при первом наборе скорости света паучок перейдет как бы во второй мир, про который вы нам сказали. Теперь смотрим дальше. При второй скорости света пространство становится прежним и событийность, которую приносит волна, той же. То есть в третьем мире пространство и время совпадают с первоначальным состоянием. Однако в первоначальном состоянии волна поднимала на пик паучка, а здесь он должен совершить работу, которую раньше совершала волна. Вот мы нарисовали рядом двух паучков — один остался в первоначальном состоянии, другой проделал 2С-переход, и получается: первый приобретает потенциальный максимум на гребне волны, второй там делает максимальный расход. Разница в состоянии второго от первого — масса на два раза скорость света: получаем формулу полной энергии Эйнштейна — mc2.

— Вот так, Витя, провинциальные русские мужики, после небольшой дозы среднего коньячка, элементарно вывели формулу, которой восхищается мир. Эх, нам бы еще штаны застегивать научиться! — полковник сладко улыбнулся, словно увидел ту светлую жизнь.

— Молодцы, но кое-что я должен к вашему открытию добавить.

— Не доглядели? — полковник приостановил движенье руки к бутылке.

— А вот послушайте. Первый паучок, который никуда не бежал, качается на волнах, а тут появляется рядом его набравший две скорости света коллега. Как он выглядит для своего собрата? — Виктор заметил по лицам, что вопрос «не дошел». — Ну, у него ведь принципиально иное свойство, о котором вы только сами сказали.

— Иное, — покорно проговорил Владимир.

— Витя, мы уже подвергли себя сильному напряжению. Не требуй чрезмерного.

— Хорошо. Так вот, место, где появился второй паучок, будет отличаться совсем другим поведением волны: она там не поднимает, наоборот — там надо на нее подняться, затрачивая столько же энергия, сколько она дает на подъеме. То есть, волна в этом месте проваливается, наполняя некий объем.

Владимир наморщил лоб…

А полковник серьезно очень проговорил:

— Какие-то вещи, Витя, человеку до поры знать не надо, и лезть в них раньше срока опасно.

— Ладно, поверьте просто на слово: в состоянии двух скоростей масса, по отношению к первоначальному миру, превращается в пространственный объем, и наоборот — пространственный объем в массу. А всего таких миров, кроме нашего, семь. И на каждом переходе из одного мира в другой происходит взаимная трансформация: массы, энергии, пространства и времени.

Полковник, тем временем, наполнил рюмки:

— Давайте за наш мир, ребята. Хотя гадости в нем… — Он взгрустнул, но тут же ободрился: — Вот, чтобы меньше было ее.

* * *

Вечер не поздний.

Попрощавшись с полковником, они двинулись прогулочным шагом без определенного пока направления, но идти в многолюдие к центру совсем не тянуло, прокурор поэтому очень поддержал идею помощника погулять по старым мещанско-купеческим переулкам, благо, до них недалеко, и Владимир сказал — посидеть там, в случае чего, тоже есть где.

— Только, Володь, нам, знаешь, образ жизни нужно в перспективе дисциплинировать — с алкоголем поменьше и в спортзал ходить хоть три раза в неделю.

…

В той части города, куда скоро попали, Виктор в детстве не побывал. Да и вообще тогда мало что видел: по возрасту ему без взрослых дальше двух ближних дворов передвигаться не полагалось, в центр города — небольшой в то время и скромный — они иногда с мамой ходили, чаще всего — в кино, а так… с отцом в машине проскакивали по разным улицам, не запоминавшимся, разумеется.

Владимир оказался на удивление сведущим, и в манере профессионального гида оповещал — «а дальше мы увидим», «теперь за углом»…

Хотя ничего особенно примечательного в архитектурном или в историческом плане не было, но строенья — свидетели своего времени, точнее — разных времен, теснились тут в изобилии и их маленькими частными показаниями рисовалась картина огромной жизни; странно, однако и новое время вполне дружественно вписалось сюда вывесками с латинскими буквами и иномарками у неказистых домов.

За час с лишним они всё оглядели, и где-то прошли два раза, поэтому кстати как раз обнаружилась в полуподвале чистенькая, и с малым числом клиентов внутри, пивная.

От гулянья на теплом воздухе прорезались и жажда, и аппетит.

К нефильтрованному пиву заказали еще фаршированные перцы, а соленого, чтоб не выпить лишнего, решили не брать.

— Ну, спасибо тебе, Володя. И знаешь, от всей этой мемориальности ощущение такое, что люди здесь немного другие, причастные к прошлому. Иллюзия, конечно… хотя кто его знает, человек — это психология, и как-то по-своему она складывается на материальном фоне разных времен. Тебе не кажется?

— Не только кажется, я это физически чувствую.

Принесли пиво.

Прокурор сразу с удовольствием выпил полбокала, и помощник от него не отстал…

— Виктор Сергеевич, я вот вслед тому разговору, когда вы про научный доклад рассказывали, — он подумал, как лучше продолжить…

— Ну-ну.

— Где-то в курсе философии проходили — есть такая идея, что всё правильно мыслимое должно как-то реально существовать, она и в богословии присутствует, мне настоятель храма говорил.

— Н-ет, не могу сказать, что мне это знакомо.

— Хорошо, теперь я о другом, а потом попробую сложить вместе.

— Давай-давай.

Тот обрадовался доброжелательному вниманию.

— Сколько было передач про всякие точные предсказания; я Нострадамуса не беру, там дело не очень понятное, но наши — Мессинг, Вронский, в Америке — Кейси, и еще женщина известная очень, — прокурор тоже не помнил фамилию, но про ее феноменальные предсказания слышал. — Таким образом, статистический массив богатый. Теперь йоги, они тоже способны на многое. У меня приятель со школьной скамьи этим увлекся, сейчас сам в Москве группу ведет. Ну и я немножко эти дела знаю, — он поднял вверх указательный палец для важности своих дальше слов: — У йогов ведущую роль играют чакры, если снизу вверх — от красной до фиолетовой.

— Которая на макушке.

— Которая чуть над ней. А реально, речь идет о волновом спектре: внизу инфракрасный диапазон, на котором, или на следующем оранжевом, почти все люди находятся.

— Подожди, в каком смысле «находятся»?

— А в том просто, что чакры более высоких уровней у них не работают, то есть не включены, а чтобы включить, человеку надо развиваться по специальной методе от ступени к ступени. И тот, кто-то достигает самой верхней чакры, считается у йогов способным уже уходить в другие миры. А дальше мы переходим к физике: фиолет — ультрафиолет — высокочастотная чакра… — он ожидающе посмотрел на начальника.

— Хочешь сказать — выход на ту самую частоту космической волны?

— И появляется способность видеть будущие события — всё совпадает. Таким образом, первый теоретический переход в другой мир на практике подтверждается. А чем отличается от него второй переход?

— Ну, не знаю… в логическом отношении — ничем.

— Остается теперь только вспомнить, что правильная человеческая мысль всегда отражает что-то реальное.

— Вот здесь нечто зыбкое для меня. И знаешь, чем этот тезис слегка отталкивает?

— Чем?

— Чересчур простым уж решением.

Появились перцы и вазочки со сметаной.

Виктор показал официанту на пустые уже бокалы.

Засигналил его телефон.

Номер… Яшин.

Владимир откинулся на спинку кресла, ожидая окончания разговора.

Ждать почти не пришлось.

Шеф почти не говорил, только слушал, и с выражением озабоченным.

— Я просил приятеля организовать звонок в Китай, по тому номеру…

— Понял-понял.

— Позвонила одна учащаяся у них китаянка. Неважно уже, что я там предлагал сказать, но испугалась она сразу и отключилась. Там сначала мужской голос скомандовал кому-то в сторону: «Об исполнении доложить», потом в трубку — начальственно: «Слушаю!». Испугалась, что запишут ее голос, учтут звонок из Москвы, а потом ее вычислят. Вспомнила сразу со страха, что первые три цифры номера, относятся к той части Пекина, где сосредоточены правительственные учреждения.

Владимир сначала выпустил через рот весь имевшийся воздух, потом набрал новый.

— Получается, пропавший китаец — спецслужбист?

— Напрашивается такой вывод.

Прокурор почувствовал, что кроме удивления они сейчас ничего из себя не выжмут, а перцы стынут уже.

Неожиданную информацию обсуждать стали, когда покинули заведение.

Владимир взялся проводить начальника к дому.

В местном отделении ФСБ всего три офицера; их начальник — капитан по званию — приходил, на второй день приезда, Виктору представляться. Поговорили совсем недолго: занимаются они тут главным образом антитеррором, находятся в постоянном контакте с Игорем Петровичем; ничего сколько-нибудь серьезного по их части в последнее время не происходило. Ни о каких китайцах речь, конечно, не шла.

— Но ведь смотались поспешно оба, — резонно напомнил Владимир, — директор ресторана, получается, тоже из китайских спецслужб. Не слишком ли много для нашего города?

— Где, кстати сказать, нет ни одного объекта от «оборонки». А ты с осведомителем из ресторана когда последний раз связывался?

— Вчера разговаривал, тихо всё.

Владимир попробовал хоть за что-нибудь зацепиться.

— Если бы велась против них операция губернским управлением ФСБ или Москвой, предупредили бы и вас, и начальника городской милиции, или не обязательно?

Прокурор кивнул:

— Обязательно. Кроме тех специальных случаев, когда сама городская прокуратура находится под подозрением. Но, во-первых, это касается никак не шпионажа, а дел о коррупции, во-вторых… — он осекся и быстро извлек из нагрудного кармана мобильник. — А чего нам гадать-то, уж губернская прокуратура знала бы обязательно.

Владимир понял — шеф будет звонить их бывшему «главному».

Только не положено говорить о подобных вещах по доступным телефонным каналам, да и прохожие разные близко…

Шеф уже поздоровался и… выбрал, что называется, «детское решение»:

— У меня ничего такого не происходит? — «такого» было активно выделено ударением.

Улыбнулся… покивал головой… сказал, явно на приглашение, что «обязательно днями будет».

Сунул мобильник обратно в нагрудный карман.

— Нет, Володя, тут что-то другое, какие-то вторые или третьи игры. Только вот чьи?

Минут пять шли молча, к дневному уходящему свету добавился вечерний фонарный — несмелый, будто просящий у того, главного, разрешения.

— Виктор Сергеевич…

— Да?

— А что с Шестовой делать будем? И с этой, как ее…

— Яной. Тут мне одна мысль пришла, — прокурор не стал уточнять, что пришла вот прямо сейчас, — поговорить с Яной напрямую.

Владимир напрягся и приготовился уже возразить.

— Нет, — опередил прокурор, — про Шестову, во всяком случае поначалу, ни слова. Я про ее, Яны, опознание, протокольно зафиксированное. Пусть объяснит свой визит к священнику.

— Она может просто сказать, что он ее духовник. Религиозный визит, или в этом роде.

— Может. Но, во-первых, покажет что-то сама реакция. Во-вторых: если, как говорит Игорь Петрович, они с Шестовой в паре, та забеспокоится, но ее сразу трогать не будем.

— Она из Москвы послезавтра возвращается?

— Да, а завтра я поговорю с Яной. Милая девушка мне номер телефона оставила, на случай «если сможет быть полезна».

— Тьфу, чуть не забыл. Вы когда с Зубакиным разговаривать будете, попросите за этого дьякона. Парень летом рубашку зимнюю носит, видно — все деньги отсылает родне. У него там брат, сестра…

— Помню. Хорошо, что ты подсказал.

VIII

Глаза открылись до будильника сами — без двух минут восемь.

Сразу вспомнился сон.

Он в океане, вода мутно-желтая, в ней трудно держаться — движенья выходят неловкие и нет равновесия, волны хоть не крутые, но беспокоящие, и приходится все время отталкивать какую-то плывущую дрянь. Полено здоровое прет, норовя въехать ему прямо в голову… страх, попытка всеми силами увернуться… облегченье, что обошлось… но дальше как, куда плыть? Не видно ничего за ближайшей волной…

Противный сон, нервное состояние еще не исчезло, Виктор встал…

Душ контрастный сейчас снимет всю ерунду.

Помнилось еще из курса психологии: яркие сны странного содержания, и особенно принуждающие к чему-либо, являются результатом не до конца переработанных впечатлений — недоделанный сознаньем остаток сигналит о себе.

Каких впечатлений?.. Да, от вчерашнего, от всего вместе: миры, Яна, ключ-спираль, Игорь Петрович встречается со странным осведомителем уже через двадцать минут… Максим явно подозревает связь спирали этой с Черным лесом… спецслужбы китайские, их побег… вырванные страницы книги… телефон звонит…

У него звонит телефон.

Виктор поколебался немного, потому что уже готов был шагнуть под душ, и очень хотелось привести себя в бодрое состояние, но голос внутри приказал подойти, и сказал еще — утренний ранний звонок может быть важным.

Настойчивые сигналы не прекращались.

На определителе Зубакинский телефон с семерками и нулями, который хорошо запомнился по визитной карточке.

Виктор первым поздоровался по имени-отчеству.

Зубакин извинился за беспокойство в такое время, но дело не очень приятное, и он вынужден прямо открытым текстом, потому что черт его знает… в общем, есть информация о продаже оружия — карабин с оптическим прицелом, похоже, готовится «заказное», вот и решил не откладывать…

Виктор успел сказать «спасибо», что-то еще, а взгляд прилип к циферблату будильника, но не может понять, что на нем…

Сделать, что-то сделать, положить ненужную трубку…

Стрелки на циферблате — четырнадцать минут девятого.

У него шестнадцать минут!

Или меньше — полковник, скорее, явится раньше.

Но время есть!

Одеться…

Уже почти…

Обувь…

Удостоверение!

Машины, машины… две вильнули от него в сторону, грузовик ему вовсе не нужен…

Он стоит широко расставив ноги с раскрытым вперед удостоверением.

— Садитесь! — машина с другой стороны развернулась и встала на разделительной полосе.

Он уже внутри.

— Я главный прокурор города!

— Говорите, что нужно.

— К Черному лесу, к церкви у Черного леса!

— Секунду, соображу, как лучше…

— Нарушайте всё что угодно!

Он набирает цифру с номером полковника, а вдруг… нет, зажурчало, начал говорить автомат — да, требование было — ничего звукопередающего с собой, даже мобильного телефона.

Машина уже едет и скорость растет.

Пришлось несколько раз перевести дыхание.

Часы… а впрочем — теперь неважно, и отвлекаться не надо зря.

Сильный толчок от торможения, водитель выругался… глаза, как недавно на циферблате, упираясь в пространство, не видят, что там…

— К церкви подъедем на полном ходу, не снижайте скорость заранее… вы меня слышите?!

— Прекрасно слышу, не волнуйтесь так.

— Тормозим напротив человека, я на него покажу. Заднюю дверь разблокируйте.

— Понял.

— Я выскочу, суну его, и гнать дальше. Время?!

— Двадцать… шесть девятого. Мы уже у шоссе.

Через несколько секунд машина резко вывернула, Виктор сразу почти увидел церковь… как хорошо, что они с нужной стороны тротуара!

Мелькнула мысль, что всё это, возможно, полная ерунда.

Машина сместилась к тротуару, резко сработали тормоза, но он успел нажать ручку, дверца вперед откинулась.

Он не дышит от напряжения, но уже можно, хотя есть страх, что еще раз шарахнет… нет, уже ничего не случится, надо искать остановку…

Появились ощущения — неудобства, и что его ноги и полковника, который почти под ним, сильно торчат наружу.

— В закрытое место куда-нибудь.

Водитель сам уже сбросил скорость… они повернули… и тормозят.

— Всё, Игорь Петрович, сначала вылезу я.

Полковник застрял между задним сиденьем и передними спинками.

Ничего это уже мелочи.

А-а, вот отверстие в крыше машины от пули… даже не отверстие, а косой паз…

Били, ясно, из жилых зданий метрах в трехстах от церкви, с верхних или средних этажей.

Полковник выбрался почти…

Водитель, тоже рассматривает пулевую пробоину:

— Это мы вам всё компенсируем, и огромное спасибо за спасение.

— Меня, — полковник отодвинул их обоих сильными лапами. — Ну-с, ха, мне показалось по звуку, попали, когда мы едва успели отъехать.

— Да, — подтвердил водитель, поднес зажигалку к концу сигареты, но пламя не сразу попало в цель, — я только стал газ выжимать, — понадобилась пауза для затяжки, — стал выжимать… и справа сзади по крыше как будто градиной.

— Во-во, это метрах в двадцати, от места, где вы меня подобрали.

— Подальше, так — тридцать-сорок. А потом уж мы понеслись.

Прокурор достал мобильник, полковник показал — дать сначала ему, но обратился сперва к хозяину машины:

— Тут без всяких компенсаций и волокиты — на нашей ремонтной базе не только отремонтируют, но и всю машину посмотрят, что надо в порядок приведут.

Уже через минуту примчалась машина ДПС, откуда полковник начал по рации организовывать оперативно-розыскные мероприятия.

Прокурор, получив назад свой мобильник, позвонил Владимиру.

…

— Скажи, из квартиры, которую снимал китаец, видна церковь у Черного леса?

Оказалось — видна из второй комнаты.

— Свяжись с хозяином, необходимо проверить квартиру. Предварительно позвони в Управление, за тобой заедут два сотрудника. Возможно, из квартиры стреляли.

— А нам с вами, — он обратился к водителю, — придется отправиться ненадолго на место происшествия. Сейчас туда прибудут специалисты, надо максимально точно определить линию стрельбы.

— Давайте сделаем так, — попросил он, когда стали двигаться уже в обратном направлении, — проедем мимо церкви, развернемся к той стороне тротуара и повторим последний участок маршрута.

— Второй выстрел не получим?

— Если бы, — мечтательно произнес прокурор. — Нет, стрелявший уже далеко.

Они миновали церковь.

Виктор отметил, по той стороне тротуара, пока ехали, прошли всего двое — продуманно выбрано место: лежащего человека не сразу могли заметить; время для ухода у преступника получалось вполне достаточное.

Развернулись…

— Остановимся там, где я выскочил за полковником. По-моему, это чуть дальше калитки.

— Метра два или три.

Теперь поехали медленно…

— Вот здесь, — уверенно произнес водитель.

Машина встала.

Виктор вынул из кармана платок.

— Никакой гаечки у вас нет?

— Зачем?

— Завернуть и бросить платок при разгоне, там, где ударила пуля. По вашему сигналу, так что — настраивайтесь.

— М-м, в бардачке небольшая отвертка имеется.

— … ага, вижу, — отвертка оказалась подходящей по весу, прокурор завернул ее и сделал два узла по концам. — Сейчас попробуйте воспроизвести всё в уме. С момента, когда я здесь выскочил. Но пока только в уме. Итак… я выскакиваю!

Прокурор засек секундную стрелку — очень важно, чтобы время в мысленном отражении событий и при экспериментальной проверке оказалось почти одинаковым — тогда место попадания пули будет определено почти точно.

— Бросайте!

— Та-ак, очень хорошо. Теперь приготовьтесь, — прокурор высунул руку с платком из окна. — Я выскакиваю.

Побежала секундная стрелка… семь секунд — машина рванула…

— Бросайте!

Стрелка в момент, когда он разжал руку, показала меньше, чем минус секунду.

Машина сбавила, приостановилась, водитель собрался дать задний ход…

— Нет, подождите. Сначала я туда прогуляюсь.

Расстояние до платка, он почти сразу его увидел, было всего метров в сорок.

Виктор чуть пробежался и махнул рукой — подъезжать.

А с другой стороны появилась машина с мигалкой.

Пока прокурор регулировал остановку машины — дыркой от пули на уровне носового платка, — вылезли и подошли прибывшие, старший из них представился.

Прокурор показал на отверстие в крыше вблизи задней боковой дверки, люди, сразу поняв, начали действовать.

В косое отверстие вошла длинная бумажная трубочка — главный, в обе стороны, направляющий вектор.

Пуля, стало ясно, тут где-то недалеко за церковным заборчиком.

Рядом напротив двухэтажные дома старой постройки, но бумажная стрелка проходит мимо угла одного из них, а до второго слишком большое пространство.

Кто-то из сотрудников начал работать металлоискателем.

Вдали, из кандидатов «на выстрел», два здания: панельная девятиэтажка метрах в трехстах и блочная белая башня, эта немного ближе.

Просигналил мобильник.

Звонок был праздный — Игорь Петрович, томившийся ожиданьем, сообщил, что двое оперативников уже забрали Владимира и едут смотреть квартиру, спросил как дела.

— Работаем. Полагаю, минут через сорок буду у вас.

Полковнику, понятное дело, жутко хочется знать — как оно вышло так счастливо, что Виктор явился вдруг к нему на спасение, а самого его сейчас больше всего интересовали подробности, которые нельзя было утром спросить у Зубакина. Надо бы поскорее поехать к нему вместе с полковником, и кстати, в силу сложившихся обстоятельств, попросить, душевно, еще об одной услуге: назвать московского патрона «Шестовой» — придется сначала раскрыть, конечно же, что она не она.

А интересно, сон, предутренний, подходит под категорию «вещий»: волны несли события — появилось, грозящее смертью, бревно — он сумел, непонятно как, увернуться… очень возможно, что от этого страха позже явилась связка: оружие с оптикой — вызов на встречу полковника — новый, за его жизнь страх, да такой, что заставил сэкономить все возможные в те моменты секунды.

— Вроде есть, — прозвучало у него за спиной.

Он повернулся… двое оперативников, натянув резиновые перчатки, присели и начали аккуратно разгребать землю.

Если пуля там, надо сдвинуть автомобиль вперед сантиметров на шестьдесят-семьдесят — тогда это точно не из ближайшего дома.

Один из искавших что-то заметил:

— Вот-вот!

— Она, она самая, — довольно произнесли еще два голоса.

Пуля оказалась в руках у старшего, он, чуть подержав ее между большим и указательным пальцами, уверенно назвал оружие и калибр.

Помучив хозяина автомобиля движеньями вперед-назад, нашли, насколько возможно, окончательную позицию.

Первому посмотреть на направление бумажной стрелки предоставили прокурору.

Получилась… белая башня.

А вот этажи и окна стали определять коллективным мнением.

Процесс, впрочем, оказался коротким и без больших разногласий: подходили седьмой и восьмой этажи — по два окна в каждом.

Прокурор вызвал Владимира.

— Ты где?

— Стоим у дверей квартиры, хозяин будет с минуты на минуту. В квартире почти наверняка никого.

— Дом — белая башня?

— Да.

— А этаж?

— Шестой. О, лифт приехал… Виктор Сергеевич, хозяин прибыл… секунду… сейчас открываем дверь, и я продолжу.

— Давай.

Он в двух словах пересказал коллегам происходящее и приложил аппарат к уху.

Голоса отдаленные… и не очень разборчивые…

Старший оперативник еще раз примерился к бумажной стрелке:

— Шестой этаж? Если только стрелял стоя с плеча…

Владимир заговорил:

— Виктор Сергеевич, квартира точно в таком состоянии, как мы ее при осмотре два дня назад оставили.

— Ты вот что сделай: открой окно и помаши нам чем-нибудь.

Стали ждать…

Прокурор сначала услышал рядом удивленные возгласы… что за ерунда, им махали из окна с другого края дома.

Голос Владимира спрашивал что-то в отведенной от уха трубке.

— Да, видно. Там нет окна, поближе к центру?..

Нет? Ну, ладно. Осмотрите всё еще раз, я скоро перезвоню.

Тем временем установилось мнение, что стрелять из тех окон никак не могли.

— Да и шестой этаж не клеится, — поморщился старший, — глаза сами выше идут.

— С восьмого, с подоконника — ну просто идеально! — добавил его молодой товарищ, как если б сам с охотою это проделал.

Все улыбнулись, и даже виновник, понявший конфуз.

Прокурор позвонил туда в дом.

— Володь, как я представляю, от лифта по обе стороны секции с квартирами?.. Ты в левой секции, если смотреть на нас, так?.. Необходимо проверить две квартиры справа. Но этажи, Володя, седьмой и восьмой… Да, почти наверняка, оттуда.

* * *

По дороге в Управление, уже в милицейской машине, Виктор забеспокоился: он так стремительно выкинулся из дома, что бог его знает, как там с водой и газовыми конфорками — в памяти следа не осталось, что он делал перед звонком Зубакина.

Пришлось резко менять маршрут.

И на предложение «подождать» ответил отказом — сам скоро к ним в Управление доберется, потому что еще надо побриться и… так кое-что.

Главным «кое-что» было, конечно, позавтракать — организм отчетливо заявлял об этой необходимости — а полковник, ничего страшного, полчаса еще подождет.

Тем более, нужна информация по осмотру тех двух квартир.

Информация поступила гораздо раньше, чем он полагал, — успел побриться, но к завтраку приступить не успел, — Владимир сообщил: в квартире на седьмом нормальная пожилая пара, на восьмом не отвечали, соседи сказали — квартира недавно сдана; взломали при свидетелях, там — брошенный карабин.

— Делай протокольное описание и дуй к Игорю Петровичу, я буду там.

Распадается схема — китайцы остаются китайцами… а стрелял-то кто?

Или они сняли две квартиры — вторую для отвода глаз?

Нет, чересчур это как-то. И зачем им вообще стрелять в местного начальника милиции?

Когда Виктор добрался до Управления, туда уже привезли и допросили хозяина квартиры, откуда велся огонь.

Квартиросъемщик вышел на него через объявление. Паспортные данные его хозяин не записал — только фамилию, имя и отчество, причем со слуха, хотя тот и показывал паспорт.

Заплатил он вперед за два месяца, вид имел очень интеллигентный.

Однако по части самого «вида» сведения были слабенькие: лет сорока пяти, рост выше среднего — около ста восьмидесяти, волосы темные средней длины, очки с затемнением — неясен цвет глаз, нос правильный, усы, не то чтоб большие…

Хозяин сам был «после вчерашнего», а может быть еще и «позавчерашнего», в общем — тот еще описатель.

И нервничал — пришлось даже успокаивать, что не привлекут за незарегистрированного жильца.

Отправили все-таки составлять фоторобот и остались одни.

— Витя, спас ты меня. Спасибо за это говорить слишком мало…

— Ладно вам, Игорь Петрович, на плечах же у вас сидел, и поблагодарить за всё мы должны Зубакина.

— Зубакина?

— Позвонил утром с сообщением о недавней продаже в городе карабина с оптикой. Ну, меня, как волной, сразу к вам.

— Это ведь надо было так одно с другим сопоставить!

Полковник всем видом своим показал удивление.

И помрачнел.

— Слушай, а возьми он пониже этак на метр…

— Мы ведь рванули, он впопыхах стрелял.

Погружаться в произошедшее было совсем ни к чему.

— Вы сами-то кого подозреваете?

— Ой, уже измучил себя этим вопросом. Нет, ничего в голову не идет.

— Письмо покажите.

— Что? А, пригласительное это. Я же оформил его и сдал. Сейчас позвоню.

Когда принесли папку, пояснил и без того понятное:

— Отпечатков пальцев там не было.

Прокурор начал смотреть.

Удивило… нет, не то, что написано от руки, но что почерком, а не печатными буквами.

И другое нечто, не удивило, а напрягло.

Отозвавшейся памятью, будто знавшей про это письмо.

Но что?..

День тяжелый для головы.

Объявился Владимир.

Сразу стал громко докладывать:

— Оружие практически новое, глушитель заводского производства, несколько патронов оставлены на подоконнике. Никаких личных вещей. Скорее всего, их там попросту не было. Обнаружить сколько-нибудь отчетливые следы пальцев нигде не удалось.

Прокурор почувствовал раздражение от бодрого тоном рапорта с нулевыми, практически, результатами.

И несправедливость этого раздражения.

Почему-то опять явилась мысль, все ли в порядке дома — ведь уходил торопясь.

Да, тяжелый для головы день.

Дома…

Память открылась вдруг, обрадовала и утешила — в порядке всё с головой!

— Игорь Петрович, машину бы мне — буквально на пятнадцать-двадцать минут. А вы тут чаю к моему возвращению, а?

Он сделал, что мог.

Не вышло.

Силы-преграды — одолимое-недоступное…

События — звенья цепей, связывающих миры…

И как бы ни был значителен в какой-то момент человек, он слишком мал ко всему остальному.

Сделал, что мог?

Да.

Значит — он опять столкнулся с неодолимым.

И надо правильно понимать случившееся, для него это знак.

Знак — уходить.

Часы в вестибюле показывали — он обернулся за шестнадцать минут.

В кабинете еще только заваривался под колпаком чай, полковник, как и Виктор, не любил «из пакетиков».

— Это что у тебя?

— Лермонтов, из квартиры священника.

— Э… та, что ли, из которой листы выдрали.

— Именно. Только вы дарственную надпись не видели. Где письмо?

— Тут где-то… вот.

— Сравните почерк. Ты, Володя, тоже смотри.

Странное человек существо — вот сейчас отчего-то поднялось настроение, хотя радоваться никакого разумного повода нет. Скорее наоборот — расстрельное утро, а впереди — туман гуще прежнего.

— Тэк-с, заварка, надо полагать, уже готова, — сам себе объявил прокурор. — Конфетки, ба-ра-ночки…

Маленькие из самой высокосортной муки сушки незаслуженно обходятся молчанием среди исторических достижений России — одну, не удержавшись, он сразу засунул в рот.

— Что ж получается? — растерянно произнес Владимир.

— Да? — полковник поднял от бумаги глаза с никаким в них выражением.

— Почерк один к одному, Виктор Сергеевич, — голос молодого человека прозвучал детски жалобно.

— Знаю.

Прокурор взялся за разлитие чая.

Кроме отличных сушек у хозяина был еще абрикосовый джем.

— Витя, а чем ты доволен так?

— Вот, — он указал на продукты.

На лице помощника даже высветилась обида.

— Надо, Володя, радоваться, день сегодня счастливый. Во-первых, спасибо Зубакину и дурному сну, который меня насторожил. Игорь Петрович с нами сейчас…

— А не в морге, — досказал тот, и посетовал на себя: — Ну и быстро же человек привыкает к хорошему.

— Во-вторых, пуля, что нам вдогонку, тоже могла достать. В-третьих, у Зубакина наверняка есть какая-то уточняющая информация по оружию: кто продавал, кому продавал.

— Наверняка есть, — полковника мысль, что он здесь, а не в менее привлекательном месте, все-таки привела в хорошее настроение. — Ах, чай получился хороший! Пей, Володя.

— Но почерк! Дарственная на книге помечена шестым мая 1937-го года. Книга старая, и надпись на ней старая, к тому же — чернилами и перьевой ручкой.

— А ты пей, — пригласил прокурор. — И вообще, кто сделал дарственную, почти очевидно: это подарок отцу священника, которому тогда было тринадцать лет, от его отца, то есть от деда священника.

— Тогда ему сейчас… больше ста лет?

— Хорошо сохранился, — пробормотал, как об обычном, полковник.

Владимир шумно вздохнул, провел рукой ото лба к затылку… чая ему не хотелось, но другого не предлагали.

* * *

Коттедж Зубакина, который Виктор видел еще вчера с другого берега озера, не показался тогда среди прочих особенным, а теперь, когда подъехали, он обратил внимание, что на участке вокруг дома нет ни беседок под мрамор, ни бани с башенками и прочими украшательствами, зато розовых кустов много, на некоторых уже завязались бутоны.

Внутри, куда их сопроводил сам вышедший встретить хозяин, тоже не заметно особого шика — холл традиционно вполне оформлен: дерево, камень, большой камин… на его верхней панели фотопортрет.

Уже понимая чей, прокурор подошел ближе.

Старший лейтенант десантных войск, в летнем раскрытом на груди кителе… тельняшка, берет… лицо скуластое, небольшие жесткие усики, взгляд спокойный, уверенный — что-то в хорошем смысле типическое в этом лице, можно внизу написать: «Готов к защите Отечества».

Вспомнились те священнику на исповеди слова о чувстве, запретившем расстрелять мальчишку: «страшное что-то произойдет… мир перевернется…»

Виктор не знал сейчас — фантазия разыгралась или он когда-то действительно видел картину: руки вцепились в падающий земной шар — напряженные до предела они его не удержат.

Полковник с Зубакиным ожидали его в центре холла у стола темного дерева; молодой человек катил тележку с напитками.

Хозяин предложил откушать — второй час, время обеденное.

— Недавно чая с сушками напились, — полковник махнул рукою с досадой на легкомысленный этот поступок.

— Тогда сырку-колбаски.

Тот согласно кивнул, но прежде чем устроиться в кресле, торжественно произнес:

— Сначала о самом главном: сердечно благодарю вас, Борис Григорьевич, за спасение моей жизни.

Хозяин высоко вскинул брови.

Прокурор решил, что лучше ему «ввести в курс дела»:

— Игоря Петровича вызвали анонимным письмом на встречу у церкви к Черному лесу, сегодня в восемь тридцать. Я, спасибо вашему звонку, сумел отреагировать. Грохнули мимо — по крыше отъезжавшего автомобиля.

Виктору сразу вспомнилась сказка про медведя, которому очень не понравились чужие действия в собственном доме. Девочке Маше, правда, всё удачно сошло, но вот этот «медведь» прощать такое ни в коем случае не намерен; тут же возникли подозрения, что Зубакин может теперь «затемнить» канал продажи оружия, чтобы самому «разобраться».

— Борис Григорьевич, нам сейчас крайне необходимы совместные действия.

— Понимаю, — хозяин показал рукой, что все-таки надо присесть. — Откуда стреляли?

— Из двенадцатиэтажки, там метров триста.

Не дожидаясь вопросов, он рассказал детали, в том числе примерный облик стрелявшего, но про почерк в письме и на книге говорить не стал, не от задних каких-то мыслей, а простого соображения — не морочить человеку голову не годной для использования сейчас информацией.

Завершив рассказ, прокурор поймал на себе уважительный взгляд:

— Как вам это в секунды какие-то связать удалось?

Появилась вторая тележка; на стол, кроме «сырка-колбаски», поставили заливную осетрину, вареные языки, зелень и соусы.

Подождали, пока прислуга уйдет.

— Как понимаю, теперь слово за мной, — хозяин сначала приглашающе показал на расставленные блюда. — Вы меня простите, если я не раскрою канал поступления информации по продаже оружия? И юридических доказательств тоже нет.

— Простим, — согласился полковник и потянул на себя ручку спиртовой тележки. — Как сказал классик: «Грех такую закуску помимо водки». Я рюмку чистенькой, а вы?

Оба в ответ согласно кивнули.

— Оружие продавал хозяин ресторанчика у Черного леса. Он азербайджанец. Заведение сомнительное. Во-первых, убыточное: посетителей мало, и нет дополнительных промыслов — ни девочек, ни наркотиков, ни азартной, в ночное время, игры.

Полковник, хмыкнув недоуменно, прервал рассказ поднятой за общее здоровье рюмкой, и видно стало — отодвинувшиеся чуть утренние впечатления создали тот фон, на котором каждый вдох теперь доставлял ему радость.

— Ну-ну, — он, кивнув хозяину, захрустел редиской.

— Во-вторых, ресторатор этот контачит с двумя молодыми русскими мужиками; в городе они, как и сам азербайджанец, недавно, — Зубакин недовольно дернул щекой: — А вот отследить человека, которому продали оружие, моим ребятам не удалось. Место он подобрал для встречи тут в старой части города, завернул в арочку, сел на электромопед и смылся по пешеходным дорожкам. Не учли они такого варианта.

— Да как его учтешь? — справедливо заметил Игорь Петрович, желая, заодно, успокоить хозяина.

Тот, привстав, принялся накладывать им на тарелки.

Остановили разговор, чтобы поесть.

Зубакин с полковником решили еще по чистенькой, а Виктор перешел на белое полусухое. Его самого теперь подняло слегка на счастливые крылья — убить ведь могли запросто тем выстрелом по автомобилю или ранить серьезно. Интересно, а у стрелявшего нервы не выдержали — на риск пошел: и промах дать, и себя обнаружить. Или считал, что его уже вычислили, использовал последний шанс?

Полезли другие вопросы профессионального плана и сложились в один:

Хоть и хороший глушитель, но хлопок отчетливо слышится через открытые летом соседские фрамуги и окна. Затем: квартиру выбирали заранее, а могла подходящая и не найтись. Наконец, деньги сейчас тоже очень считают — зачем тратить многие тысячи долларов на дорогое оружие, когда достаточно было отследить маршруты полковника и совершить покушение обычным, так сказать, способом. Это, кстати, надежнее, чем вызывать на встречу в почти безлюдное место, куда полковник, из осторожности, мог и не явиться. Слишком зыбкий получается план операции, если смотреть на него с момента, когда он задумывался. А у покушения на начальника УВД города должны быть серьезные заказчики, по деньгам уже только, которые тянут «зелеными» на десятки тысяч. Кому понадобилось?

Зубакин коснулся салфеткою губ и почти повторил эту мысль:

— Я всё вертел в голове, за последние десять лет — от вашей еще от майорской службы — ну, никак из прошлых городских дел кандидата подобрать не могу, кто способен бы на такое. Вы сами, Игорь Петрович, кого предполагаете?

— Ой, говорил уже Виктору — изломал всю башку.

От подпорченного настроения он взглянул на бутылку.

Хозяин сразу налил, добавил вина в бокал прокурору и поднял рюмку для тоста:

— Город растет, а нормальных людей не прибавляется. Я за то хочу, чтобы вместе держаться, — он неуверенно вдруг взглянул на прокурора.

Виктор быстро двинул навстречу бокал.

А через несколько минут, когда темп насыщения снизился, он взглянул на полковника, предлагая ему эстафетную палочку.

Тот сначала поинтересовался:

— Как, Витя, это винишко?

— Очень хорошее.

— Тогда я тоже. Борис Григорьевич, у нас тут информация — хоть стой хоть падай.

— Да уж после предыдущей вряд ли сумеете удивить.

— А поглядим. Шестова наша, представьте себе, дама с фальшивым паспортом. И это притом, что настоящая Шестова в природе существует и биография ее полностью заимствована, — он сделал маленькую паузу. — Я понятно ситуацию обрисовал?

Виктор готов был поклясться: ни один артист не сыграет так ярко оторопелость — Зубакина стопорнуло… что-то было у него во рту, он попробовал с осторожностью прожевать…

Кашлянул, сглотнул…

— Когда-то, не помню где, рубрика была: «Удивительное рядом».

Все вспомнили, но тоже не вспомнили где.

— Не хочу на вас давить, Борис Григорьевич, — нежно проговорил полковник, — но сами ведь предлагали держаться вместе.

Зубакин сразу понял к чему.

— Да, кто ее московский покровитель. Сейчас скажу…

Нажал кнопку сбоку стола и велел подавать кофе.

Прозвучала фамилия.

Но, против ожидания, не криминального авторитета, а из тех «воротил», которые повылезли из хладных ленинградских болот.

— Ты, Витя, хорошо его себе представляешь?

— Вполне, — прокурор задумался. — Но вот чего не могу себе представить — какой ему тут в нашем городе интерес, — он посмотрел на Зубакина: — Была версия, что чьи-то излишки капитала могут потянуться сюда, на лакомую территорию — на Черный лес. Но не его профиль, совсем не его. И плюс к тому, в последнее время дела у него перешагнули наш местный масштаб.

— Мне тоже это известно, и я его в качестве конкурента здесь в упор не видел. Честно говоря, подумал — по женской линии что-то, он бабник был откровенный, не знаю, правда, как нынче. Нет, всё равно не понимаю — зачем конспирировать эту Шестову?

— Значит, — полковник, утверждаясь в пришедшей мысли, кивнул сам себе, — значит, кто-то другой его попросил.

— Так полагаете?

— Да, искали хорошо знающего вас человека.

— Хм, брату его я когда-то помог, — Зубакин насупливо помолчал… — Хочется очень надеяться, что никак это не связано с покушеньем на вас, Игорь Петрович.

Сила — гневная, беспокойная — не имея выхода себя приложить, задвигалась в большом человеке.

Сюда по дороге, они с полковником договорились не сообщать Зубакину о женском голосе — когда две ночи назад похитители пришли за псковской иконой, и хотя оно сейчас шло вразрез с принципом «держаться вместе», прокурор об этом ничуть не жалел.

За кофе обговорили действия на ближайшее время, и первым инициативу проявил хозяин: он свяжется с главными лицами азербайджанской диаспоры — они же и лидеры неформальные, пусть сами разберутся со своим продавцом оружия; «своего» они не сдадут. Но первое — чтобы ноги его здесь больше не было, а главное — все сведения о заказчике оружия он должен выложить.

План понравился тем еще, что никаких собственных силовых действий хозяин в виду не имел.

Правоохранители, в свою очередь, будут обо всём информировать «коллегу», в том числе о первом допросе Шестовой, задержание которой уже представлялось безотлагательным.

У полковника совсем прошло утреннее напряжение, а от съеденного-выпитого стала трогать сонливость.

Все приказы, включая контроль на вокзале и дорогах из города, были отданы, оперативная обстановка больше, пока, ничего не требовала.

— Завалюсь-ка я, Витя, спать часика на три? Я в Управлении, на своем удобном диване.

Прокурора это как раз очень устраивало, и что в Управлении — так как попытку повторного покушения не следовало совсем исключать.

* * *

Яна, когда он позвонил, отреагировала растерянно, даже пришлось переспрашивать, хорошо ли она его слышит — нужно сегодня встретиться; правда, девушек на встречи приглашают вовсе не этим, приказным почти, тоном, и, придав голосу, сколько можно, любезность, он предложил ей самой выбрать место и время.

К кому именно он идет — к преступнику, случайно втянутому человеку или вообще невиновному? Хотелось очень этого третьего варианта, но не шло в голову, каким, конкретно, таковой может быть.

Виктор начал искать глазами назначенное заведение и скоро дошел до него.

Поискал внутри Яну…

Она забилась в самый угол полупустого зала, но так, чтобы зал был хорошо виден весь.

Сделала ему приглашающий к столику жест.

Улыбнулась.

Сдержанно, не как прежде — «всем выражением».

Бокал с красным вином почти выпитый.

Глаза исподлобья, большие, и такого серого цвета, который бывает только в глазах и нигде больше в природе.

— Что вы так улыбаетесь?

— Как?

Он не был на той космической волне, где всё застывает и можно разглядывать будущее, чувства человеческие сами по себе космос, они говорили сейчас — перед ним… нет, не преступник.

Сознание человека, привыкшее к знакомым полочкам в родном помещении, противится, когда хотят вывести из него, чтобы показать нечто другое: не удивительно — а вдруг оттуда не удастся вернуться назад; сознание предпочитает обыденность — Виктор остро ощутил это за последние полчаса. «К чему-то надо сначала привыкнуть, и только потом стараться понять», — сказала Яна, когда почувствовала — от ее рассказа у него плывет голова. Очень точно сказала, так же говорил Макс и ребята на семинаре: наткнувшись на новое, люди стремятся найти ему название и этим вписать в существующий круг — всё что имеет имя, приобретает краски привычного мира, перестает быть чужим; потом это «новое» начинают изучать, стараясь отыскать оправдания данному имени, и изворачиваться будут до анекдотических крайностей, настаивая на том, что имя-обозначение дано было правильно, — и это плодотворная диалектика, потому что только всё вместе, и в том числе ощущенье границы с абсурдом, движет вперед.

Хорошо, что он был психологически подготовлен к несовершенству даже очень научного сознания, иначе его собственное сейчас действительно могло не вернуться, туда где «родные полочки».

Дед Яны — дитя коммунистических идеалов — и был тем самым очень молодым командиром отряда, направленным сюда из Москвы для этапирования сотрудников Института согласно дальнейшему ожидаемому приказу. Именно он исчез на четыре года, побывав в реальности, где история пошла по другой ветке.

— И наверное, там не было никакой войны с немцами, потому что Тухачевский сразу начал устанавливать военно-политический союз с финнами и поляками. Дед провел там всего полгода, и для его примитивно-партийного сознания каждый день почти становился стрессом: дружба со странами-буржуинами — новое правительство ведь стало восстанавливать отношения в рамках Антанты, право на выделение крестьян из колхозов в кооперативы с возвращением им долевой собственности, мелкотоварное предпринимательство. Он помнил мальчишкой «проклятый НЭП» — и что-то похожее очень на его глазах начиналось. А главное — убит его кумир Сталин, вместе с Ворошиловым, и якобы они, повздорив, стреляли друг в друга, но всем почти было понятно — это сделала новая военно-правительственная группировка.

— И были репрессии к старой?

— Куда-то их поссылали на периферию, но ничего зверского.

Здесь очутившись, скакнув на четыре года во времени в август 41-го, дед ничего не понял сначала, молол ахинею про покушенье военных на Сталина — тех самых, что давно уже были расстреляны. Подумали было сперва, что уклониться хочет от фронта, но две психиатрические экспертизы категорически не признали его симулянтом.

— Потом он стал понимать, что безобразно проспали войну, что этот кремлевский палач срубил не только Верховное, но и вообще кадровое офицерское командование.

— Сорок тысяч старших офицеров, — подтвердил Виктор. — Этот руководящий состав обеспечивал как минимум десятимиллионную армию. И никого не щадили: штабистов опытных, военных инженеров, даже картографов.

— Представляете, а там ничего этого не было. История без трупов, страха, подлостей… блин, ну как мне захотелось туда!

Она уже два раза подносила ко рту пустой бокал, заметно было — нервы ведут себя как хотят.

Прокурор, попробовав успокоить, сжал слегка ее руку, и показал официантке принести им по бокалу, однако вполне успокоить не удалось, на щеках девушки выступили красные пятна.

— Давайте, Яна, теперь про наши дни.

— Нет, скажите, сами бы не хотели жить среди нормальных людей, а не в этой параше?!

— Яночка, вас на весь зал слышно.

— Да черт с ним… ну давайте про наши…

Пошло все-таки поспокойней.

Дед окончил свою жизнь, когда Яна была еще в дошкольном возрасте, но она запомнила тетрадь, про которую он ей говорил: «Прочитаешь, когда станешь взрослой — вот когда получишь высшее образование и совсем поумнеешь». Дед, как сам объяснил в тетрадных записях, не хотел впутывать ее родителей в эту историю, и Яну предупреждал — не предпринимать никаких действий, пока коммунистический режим не сменится. Тетрадь она прочитала даже гораздо позже, чем «совсем поумнела», — будто какая-то сила удерживала. Прочитала четыре года назад, год ушел на перечитывание, обдумывание, а правильнее сказать — на то самое привыкание. Кроме подробного и очень притягательного описания другой той реальности, дед написал, что его «отпустили» от отчаянного желания вернуться, но не только: директор Института взял с него обещание связаться с его оставленным сыном и передать ему, что вся необходимая информация написана симпатическими чернилами на страницах подаренной ему книги лермонтовских стихов, надо только подвергнуть страницы подогреву над керосиновой лампой. Однако уже шла война, а сам дед попал в психушку, и хотя он считался психически неопасным, держали там восемь лет, так как «выздоровев» от другой реальности, дед вынужден был «потерять память» о собственной личности — не мог ведь продолжать быть исчезнувшим командиром.

Виктор сделал знак остановиться и назвал страницы из книги.

— Они?

— Верно, а…

— А еще предположу, что вы побывали в квартире священника и вырвали эти страницы.

На лице девушки возникло что-то вроде желания всхлипнуть.

— Прокурор… я ведь делаю признательные показания, а вы отнимаете у меня самое из них ценное.

Им принесли бокалы, он дружественно протянул ей свой, чтобы чокнуться.

Дальнейшее в контурных чертах уже стало понятно.

А через две минуты и подтвердилось.

Не так трудно ей было найти внука, зная фамилию, отчество и предположив, резонно вполне, что его назвали именем деда, — таким образом она вышла на проректора губернской семинарии.

Тот сначала отнесся скептично, и даже когда ознакомился с информацией, оставленной в книге, — мысль о переходе в иную реальность не согласовывалась с религиозными его представлениями. Хотя и не противоречила. Он так и говорил одно время, оставляя вопрос открытым. Потом переменил свое решение и объяснил тем, что «не хочет подчинять себя искусственной несвободе», говорил, что бабушка воспитывала его под знаком такого вот подчинения, истекающего из «узурпации человеком Божьего Промысла», и он не находит в желанье увидеть другую реальность никакого греха.

Виктор сразу же вспомнил, что в той модели у Макса такое перемещение ничем особо принципиальным не отличалось от наших привычных передвижений в пространстве. И собственная мысль добавилась — в тысячелетних человеческих представлениях любое передвижение всегда неразрывно связывалось с физическим его ощущением: каждого шага — пешком или на лошади, каждой волны — под парусами на корабле. И как бы люди средневековья отнеслись к тому, что из Испании в Индию можно переместиться всего за несколько часов?.. Как к дьявольскому — противоестественному их физической картине мира.

— Задача оказалась не очень простой. Внутри Черного леса, как показывали чертежи, проходит контур, а по нему движется энергетический узел. И для него предусмотрена ключ-спираль, — она уловила что-то в его глазах. — Вы о ней тоже знаете?

— По случайному обстоятельству: мы нашли квитанцию на заказ этой штуки. И какое-то время у вас ушло на добычу нужных камней, да?

— На всё уходило больше гораздо времени, чем мы изначально предполагали. Но дело всё же пошло к финалу, и узел ему удалось обнаружить.

— А причем тут лунный календарь?

Она взглянула пристально и с уважением.

— Прокурор, вы мне очень нравитесь не только уже как мужчина.

— Позволите предположение?

— Интересно.

— По нему можно было отслеживать движение энергетического узла?

— Прокурор, а махнем туда вместе? Только… у меня нет этой спирали.

— Вот теперь, Яна, давайте всё аккуратно и точно.

Девушка кивнула и помолчала, сосредотачиваясь.

— Узел он обнаружил предыдущей ночью, а следующей — должен был проверить его смещение. Ну, убедиться, что у нас всё правильно, и можно идти потом наверняка. Договаривались на половину двенадцатого, я опоздала немного. Удивилась, что полоска света видна — дверь до конца не закрыта, но значения не придала, открыла, быстро ступила внутрь…

Они оба увидели одно и то же, он — по фотографии, она — по живому еще впечатлению, плечи девушки дернулись.

— А… вынула уже телефон, чтобы вызвать милицию, и тут меня холодом облило, и мысль только — что уйти надо, уйти, что это страшным для меня может кончиться!

Он поспешил пригасить этот подъем напряжения.

— Но вы все-таки подошли к нему, чтобы проверить.

— Да, заставила себя. Пульса нет, и рука холоднее моей.

— На полу валялись иконы, — напомнил ей прокурор. — У вас не было ощущения чужого присутствия в церкви, преступники могли спрятаться в глубине. Не долетали шорохи, звуки?

— Вот что хорошо запомнила — абсолютную тишину. А иконы на полу я тогда вообще не осмыслила, позже гораздо мозги врубились. А когда пульс проверила, подумала — спираль у него где-то в кармане. Это диск такой — с крышку от консервной банки, ищу-ищу — нет его, нет, но ключи… Взяла автоматически, без всякой идеи, и голос внутри подгонял — «быстрей уходи!»

— Потом решили, что можете с помощью этих чертежей всё сделать сами.

Она кивнула.

Сняла небольшой пакет, висевший у края стула.

— Здесь всё.

— Спасибо. Вы эту историю…

Угадала и прервала:

— Никому, конечно.

— Хорошо. Завтра официально вас вызову в связи с опознанием одной местной жительницей. Скажете: да, была три недели назад вечером у священника, фотографировала по его просьбе иконы, через несколько дней фотографии отдала, расплатился он со мной наличными, с которых уплачу государству налог, как положено, в конце года. И всё! Про детали мелкие говорить: «не помню».

— Вы чудо, прокурор! — сказано был так убежденно, что, кажется, он покраснел.

Засигналил его мобильник.

Номер, вроде, знакомый…

И только проговорив в трубку «слушаю», он понял, что звонок от дежурного по родной прокуратуре.

Тот стал докладывать про какого-то директора ресторана… с азербайджанской фамилией: «явился, очень хочет вас видеть, говорит срочно…»

Соображение сработало не сразу, а когда сработало, девушка посмотрела на него удивленно, потом обеспокоенно, и спросила:

— Случилось что-нибудь?

Прокурор, чтоб успокоить ее, усмехнулся и сам почувствовал, что вышло «криво».

— Ничего плохого. Но день сегодня богат на события.

— Ой да, и чуть не забыла.

— Про что?

— Мне ехать в губернию Машку встречать. Позвонила, что прилетает сегодня вечером.

— Та-ак, — мысли завертелись — сориентировать ее или нет, последовал вывод: «не надо». — Однако вы, сударыня, триста граммов сухого внутрь кинули.

— На нервной почве, и забыла я совсем про Машкин звонок. Ну, мне выезжать только через полтора часа, и приму побольше «Антиполицая».

— Ладно, — прокурор вздохнул, на что-то решаясь: — Не в моих это правилах, но если остановят, сразу звоните мне. Сразу, до проверки на алкоголь.

— Я максимально осторожно поеду.

Из кафе им было в разные стороны, и только он успел попрощаться, как снова запел мобильник.

Тот самый «свой человек» из мэрии, о котором, за прочими событиями, он успел уже позабыть, сообщил — нашлись материалы, незначительные по содержанию, но отыскали всё что смогли; может их завезти сейчас — он на машине.

Очень кстати, Виктор объяснил, где находится.

И опять оценил преимущество небольшого города — если вы и кто-то обретаетесь в центре, встретиться можно через считанные минуты.

Серебристая «Тойота» скоро подкатила к его тротуару.

Виктор сел, поздоровался за руку.

Ему протянули сложенные вдвое отксерокопированные листы — три или четыре всего.

— Я молодым сотрудникам вчера по вашему заданию «субботничек» сделал, сам был на даче. Ну вот, они отыскали. Говорят, вероятность, что не всё проверили, практически нулевая. А это — списки сотрудников Института с указанием должностей.

— Спасибо.

Прокурор хотел сунуть листки в пакет, но был остановлен.

— Посмотрите под номером первым — мне сразу в глаза бросилась характерность одна.

Прокурор раскрыл листы.

Под первым номером значился директор Института.

— Фамилия, имя и отчество, Виктор Сергеевич, полностью совпадают с теми, что у убиенного священника нашего. Вас куда отвезти?

— К прокуратуре, если не затруднит. Да… И давайте договоримся: вы об этом списке ничего не знаете, и я вас больше никакими просьбами не потревожу, — он подчеркнул: — Вообще никакими.

Человек даже приподнялся слегка на сиденье.

— Не извольте беспокоиться, Виктор Сергеевич, не извольте беспокоиться!

— В прессу попадет, знаете ли, глупые сенсации какие-нибудь…

— Будьте покойны, и благодарен вам чрезвычайно!

Машина так бодро двинулась, словно ей передалось облегчение хозяина, Виктор стал рассматривать листки дальше.

После директора и его заместителя шли лаборатории — без названий, просто под номерами… начальники лабораторий, старшие научные и просто сотрудники… в конце Административно-технический отдел… во главе комендант… Виктор вскинул голову от бумаг, посмотрел вперед на дорогу, но глаза хотели назад… и боялись… да что же это?

— Подъехали, — поняв его взгляд по-своему, сообщил водитель.

Повернули за угол, Виктор увидел здание родной конторы, где его тоже ждал какой-то сюрприз, а он не разобрался еще со случившимся.

Попрощался, вышел.

И задержался у входа.

Мысль, противная чувствам, требовала довести себя до конца.

Холл их небольшой — дежурный работник прокуратуры, охранник-милиционер, дальше внутренний вход, запертый сейчас, как и положено, на решетку.

В холле никого больше.

— А где он?

— Отлучился ненадолго за сигаретами.

— Хорошо, откройте. Я буду у себя в кабинете.

Прокурор поднялся на второй этаж и, привстав на последней ступени, вынул мобильник.

— Да, Игорь Петрович, как поспали?

Тот сообщил — «хорошо, перебрал даже» — и поинтересовался, где Виктор находится.

— У себя в конторе. Сейчас подойдет клиент очень интересный. Разговор, думаю, будет недолгий. Сразу после него к вам в Управление.

Полковник ответил: «добро», и что чаем хорошим его обеспечит.

Еще в кафе, сразу после звонка дежурного, у Виктора протянулась цепочка: Зубакин провел работу с вожаками азербайджанской диаспоры — они «вызвали на ковер» продавца оружия — тот явился теперь в прокуратуру с повинной. Но и тогда же возник вопрос — зачем? Договаривались, что «своего не сдадут». А «повинная» по продаже оружия, из которого уже совершено покушение на убийство, смягчала, конечно, но не могла совсем отменить наказания.

Впрочем, теперь глупо гадать, тем более… дверь слегка приоткрылась:

— Можно?

— Да, входите.

Голос, он сам почувствовал, от показного спокойствия прозвучал у него громче нужного.

Не хотелось смотреть в лицо вошедшему.

— Садитесь.

— Благодарю вас, товарищ полковник, — Виктор не успел вздрогнуть на обращенье «товарищ», перед ним положили удостоверение. — Взгляните, пожалуйста.

Что… что такое?

«Министерство внутренних дел»… «капитан»… указано подразделение центрального аппарата…

Человек напротив вежливо улыбнулся и развел руками.

У Виктора всё стремительно закрутилось назад и встало от звука пули по крыше.

— Капитан, мне сообщили, что через вас прошло оружие, из которого сегодня стреляли. Это ошибка?

— Это не ошибка, но позвольте я всё объясню.

Виктор почувствовал прилив крови к лицу, гость, заметив, очень поспешно заговорил:

— Оптический прицел был отрегулирован на метр выше цели, точнее — при стрельбе с двухсот метров он давал отклонение на метр вверх, а если дальше — выше еще. Нам нужен этот человек, товарищ полковник. Оружие он заказывал через посредников. «Куклу» или холостые патроны передавать было нельзя, посредник мог проверить, оно так и случилось. К тому же, недоставало времени.

— Фу, капитан, дайте перевести дух…

В буквальном смысле потребовалось разок вздохнуть глубоко.

— Так. Ну, человека этого, я знаю уже, вы при передаче оружия упустили, — он поднял руку, чтоб не выслушивать оправдания. — А на кого готовится покушенье, не знали?

— Да если бы… понятия не имели.

— Вот между прочим, при контакте со мной, этого стрелка мы бы взяли обязательно.

— Неуклюже вышло, товарищ полковник, вы правы, — азербайджанец не только говорил без акцента, но и лицо изменилось с того «ресторанного» на умное, без конфетной красивости. — И время, я говорил, сильно нас поджимало.

«Даже ресторан под операцию открыли, и подразделение это… далеко нити идут».

— Курите, если хотите.

Прокурор достал из нижнего ящика блюдце для пепельницы.

— Спасибо, не откажусь.

Он вдруг понял, куда идут эти «нити» — нет, не далеко, тут надо говорить «высоко».

Очень!

Неприятно стало.

Будто он, правда, задрал голову, и замутило, как от нависшей скалы.

— Расскажите теперь, что это за нужный вам человек.

Ему ответили виноватым взглядом:

— Вот этого, простите, никак не могу. Попозже вечером прибудет майор — руководитель нашей группы, сообщит вам, а я лицо подчиненное.

— Как со мной свяжется?

— Позвонит по мобильному. Это Шестова, так она здесь у вас значится.

… скала отвесная — живая своей миллионной тяжестью… спираль, блеснув камнями, улетела во тьму… явились с концами в никуда разноцветные линии… «Тяжелый день для головы», — всплыла своя же собственная фраза.

У Нади в секретарской в аптечке есть нашатырный спирт.

Прокурор извинился — что на секунду покинет…

И быстро вернувшись, спросил еще от порога:

— Китаец ваших рук дело?

— Не совсем.

— А как «совсем»?

— Без подробностей, товарищ полковник?

Виктор, сев в кресло, кивнул.

— Это был серьезный агент. Но здесь его уже нет, — на «здесь» поставили ударение.

— Угу. А фамилия и имя непойманного стрелка такие же, как у убитого священника?

Во взгляде капитана мелькнуло удивление, смешавшееся сразу с почтительностью…

— Ладно, не отвечайте. За священником вы, конечно, следили. Про его убийство мне тоже ничего не сообщите?

— Нет, это могу, — гость замял остаток сигареты. — Да, наш сотрудник вел наблюдение, когда священник в одиннадцатом часу отправился к Черному лесу. Наблюдение, разумеется, вел через инфракрасную оптику.

— У священника была с собой садовая лопатка?

Гость прыснул от смеха.

— Ох, недаром майор говорила о вас: «аналитически опасен». Знаете, и что дальше произошло?

— Почти.

— Ну, собственно, деталей особенных я при всем желании передать не смогу. Священник передвигался по краю леса, наш сотрудник мог контролировать его метров с сорока-пятидесяти. Внезапно появилась вторая фигура, разговор какой-то очень короткий, священник замахнулся лопаткой, второй человек отскочил, потом перехватил эту лопатку, пошла борьба за нее, — гость неуверенно двинул плечами: — Наш приблизился метров на тридцать, и тут уже всё прекратилось — видимо, во время борьбы край лопатки угодил священнику в височную область. Технически это понятно, когда, знаете, вырывают на боковом движении.

— Очень правдоподобно. А дальше?

— Судя по всему, тот второй очень испугался. Погрузил на себя тело, лопатку прихватил и, насколько мог, заспешил через лес к дороге.

— К церкви?

— Да, вышел к церкви. Тут уже наблюдение велось обычным способом. Человек в церкви пробыл менее двух минут. Потом вышел, нырнул сразу за другой угол — и в лес. Я, по связи, приказал осмотреть священника, а через полминуты, узнав, что тот мертв, дал команду сотруднику уходить.

— А сможет он опознать того человека?

Голова мотнулась:

— Нет. И приметы самые общие: плотный, среднего роста, возраст средний… Одет был в какой-то полуспортивный костюмчик — так, в барахло.

— Убийство по неосторожности в результате случайного конфликта?

— Мы сразу подумали про попытку ограбления, или какой-то алкаш мог в грубой форме спросить у священника денег. У меня, между прочим, так чуть не убили отца — хорошо, мимо проходили двое крепких ребят.

— Похоже, да, на нелепый случай.

— Но майор сомневается. Говорит, такой тип сбежал бы сразу еще там, в лесу. А если бы его хватило на попытку спасти священника, не стал бы имитировать кражу икон, зачем ему… — гость прервался, — впрочем, это уже не моя компетенция.

Судя по тону, данные мысли ему серьезными не казались.

И по выражению лица — прокурору тоже, но в выражении этом гостю заметилась мрачноватость.

— Капитан, тут такая коллизия… Зубакин — человек не вполне управляемый…

— Простите, не очень пока понимаю.

— Да дело в том, что прямо перед вашим приходом звонил начальник нашего УВД. У него агентура хорошая, есть кое-кто и среди людей Зубакина, — прокурор, с беспокойством даже, предупредил: — Это строго между нами, конечно.

— Понимаю, товарищ полковник.

— Так вот, Зубакин грешит на вас, что вы организовали убийство священника.

— То есть…

— То есть из-за икон. Раз торгует оружием, такой мимо ценных икон не пройдет. Осведомитель предупредил, на вашу ликвидацию, вероятно, уже дана команда.

— Ну и дела, — гость машинально вытащил пачку и из нее сигарету.

— Не ехать же мне с вами сейчас к Зубакину — представлять вас как сотрудника МВД.

— Совершенно исключено.

— Вот. Предлагаю поэтому, отсидеться вам тут как минимум до приезда майора — чай, кофе в секретарской в шкафу. Дежурному я дам команду. А потом подумаем вместе с майором.

— Благодарю, товарищ полковник.

Внука часто называют именем деда — так назвали священника.

И полковника так назвали, тоже полное совпадение — с комендантом секретного Института.

Виктор, выйдя на улицу, сперва хотел проголосовать, но пришла здравая мысль позвонить в Управление — пусть везут на ближайшей патрульной машине.

Комендант, узнавший больше чем нужно, сумел, к счастью для себя, «не засветиться», под репрессии не попасть. От него информация пошла к сыну, от сына к внуку. Нет, не просто про связь миров: что-то большее кроется тут, и страшное очень — как и случается на новом витке познания, что-то, может быть, вроде «мирного» и «не мирного» атома, который один и тот же, но меняется от рук, куда попадёт. И уже сошлись здесь авангардами две нечистые силы: азиатская — способная обрести внезапно единую волю и заполнить собою всё, и «родная» — лишенная совести, ненасытная и оскаленная от страха потерять свои триллионы. В сознании Виктора побежали вдруг стрелки по незнакомому циферблату, и не циферблату даже — там не видно обозначений, но бегут быстро и пространство за ними сразу же исчезает…

— Приехали, товарищ прокурор.

Он поблагодарил, вылез… план оформился, действия понятны.

Официально всё останется как было — нападение на церковь и священника с целью похищения икон, которые, конечно, нельзя хранить вот так на отшибе. Дело будет «висеть», не в нем сейчас главное. Главное — закрыть двери в тот другой мир, куда не должна попадать отсюда зараза, и времени слишком мало на историческом циферблате.

Полковнику он скажет только нужное для решенья задачи — всё прочее останется тайной.

И тайн таких, наверное, немало у человечества накопилось.

* * *

— Витя, но ты же понимаешь кто у них шеф!

— Поэтому и надо проделать всё максимально быстро, — прокурор достал Янин пакет. — Давайте стол освободим. У вас как со специалистом-подрывником?

— Хороший.

— И средства в наличии?

— А как же, для операций по захвату помещений и прочих экстренных обстоятельств.

— Посылайте срочно за ним машину.

Яна на прощанье сказала ему — она сделала на контуре все отметины от крестика, поставленного в тот роковой день самим священником. Оттуда надо отмерять углы и расстояния. И есть ориентировка стрелкой на церковь.

— Эх, спиралька бы тут помогла, — невзначай, и мечтательно, произнес Виктор.

— Ну да, — без выраженья согласился полковник.

* * *

Вечер, но светлый еще совсем — не составит труда разобраться на местности.

Они идут уже редким лесом — от церкви по линии, прочерченной на схеме; листок у полковника, он уверенно шагает впереди — сам взялся вести их маленькую экспедицию, и Виктор сразу понял причину: там на опушке леса, метрах в трех от последних деревьев, должна быть отметина, сделанная священником — скорее всего, обнаженный грунт от срытой травы.

Он рассказал полковнику про указанную наблюдателем стычку священника с неизвестным и про вывод о случайном смертельном ударе — это многое сейчас упрощало.

— Оп-оп, не это ли вот местечко?

Виктор увидел уже, что «это».

Лейтенант взялся за лямки рюкзака:

— Здесь будем рвать?

— Нет, погоди.

Полковник стал вникать в схему.

— Так, Витя, встань на три шага вперед, чтобы я по тебе регулировал угол.

Прокурор начал выполнять роль геодезического шеста.

По схеме, он помнил, ломаная будет слегка удаляться от леса.

На девятой разметке процесс закончился.

— Ну-с, — полковник спрятал схему в карман, — мы у цели.

Виктор не был уверен — такую точность передвижения никак нельзя считать стопроцентной.

Лейтенант начал снимать тяжелый рюкзак, полковник подошел к Виктору почти вплотную, так что пришлось отступить на шаг…

Гуденье послышалось — словно басовитый комар…

Полковник походил чуть в стороны… гуденье усилилось… уменьшилось… усилилось…

— Товарищ полковник, — обратил внимание лейтенант, — у вас мобильный телефон звонит.

— Подождут, — он ткнул в землю пальцем: — Вот здесь.

И отошел, приглашая за собой Виктора, чтоб не мешать.

Гудки почти сразу угасли.

Он снова повернулся к лейтенанту, приступившему уже разгружать свой рюкзак:

— Тебе помощь нужна?

— Мне ваша помощь… вредна.

— Ишь какой.

— Не беспокойтесь, в лучшем виде всё будет.

— Глубинный, как договаривались?

— Локальное землетрясенье в три балла.

— Локально — это как?

— А вы отойдите еще метров на двадцать, там ничего не будет, кроме небольшого толчка, а здесь… землю выкинет вверх метра на два.

Заметно стало: трудится мастер — движения быстрые, точные; Виктор подумал с радостью — тут много времени не уйдет.

Они отошли, как положено.

Что скоро произойдет в действительности, они не знают, и Игорь Петрович, словно поймав эту мысль, говорит тихим голосом:

— Ну, Витя, ежели что, пострадаем за правду. Мне по возрасту уже недостойно бояться, — голова качнулась в сторону лейтенанта, — он человек одинокий…

— Я тоже.

Фотография вспомнилась, виденная, сегодня только, в доме Зубакина, застывшая в памяти, будто всегда там была.

А небо, небо, небо… без единого облака, с неяркой уже, ласковой синевой, небо любило всё что внизу, каждую жизнь человека, букашки, листика и говорило собою про общее счастье, которое только и есть настоящее. Полковник смотрел туда, задрав голову, лицо его, показалось, вернулось в их общее — молодость-детство…

Но отчего-то внутри у Виктора шевельнулась тревожность.

Он прислушался к звукам, шедшим от работавшего лейтенанта, — но не оттуда, а от леса, и в боковом зрении обозначился силуэт…

Так, свой пистолет вынуть поздно, полковник не успевает тем более, а ствол смотрит на них, надежда на лейтенанта… нет, человек хриплым голосом приказывает ему — руки за голову и подойти к остальным.

Что делать, что…

Прикрыть собой полковника — тот выхватит пистолет…

— В сторону! Или убью обоих.

— Спокойно, Витя. Наверно, это судьба.

Ствол перешел на полковника.

Выстрел.

Ствол дернуло вверх.

У Виктора ноги прыгнули сами, и заработало всё, чему когда-то учили — враг рядом уже, он выронил пистолет!… и опустился на колено у ног Виктора.

Что с полковником? Но сначала…

— Оставьте оружие, прокурор!

Маша отходит от деревьев, и Яна…

— Откиньте оружие ногой в сторону! Быстрее!

Темный брючный костюм на ней выглядит униформой, взгляд властный, злой, в руке — с чуть опущенным стволом пистолет.

— Майор, — раздается сзади, — не надо отдавать приказы старшим по званию.

Фу-у, жив! А у этого — мокрое пятно на правом плече.

— Я уполномочена министром внутренних дел — задание государственной важности. Можете с моего телефона позвонить-убедиться. Только не сметь вынимать оружие! Имею право, и буду стрелять.

— Бросьте, майор, все вы там в Москве одна шайка.

— Да как вы… молчать! Вас в порошок сотрут! Обоих!

Взгляд кобры — в зрачках пустота со смертельным исходом.

— Машка, не балуй!

…как из учебника — раз-два-три…

Яна бросает мимо него к полковнику пистолет.

Надо быстро найти — тут где-то в траве второй — и вызывать скорую помощь для раненого; этот человек теперь не опасен, к нему нет уже никакого чувства… вон второе оружие.

Едва он успевает подойти и поднять, как Яна хватает за руку и тянет вниз:

— Велели пригнуться!

Толчок!

Близко где-то выдернули из земли кусок…

Тугой воздух хлынул, хотел повалить… Яна вцепилась в его плечо… в воздухе, трясущемся как желе, не видно ничего кроме мутного движения, звук исчез…

И явился чем-то вроде негромко бурлящей воды…

Вставшее дыхание вдруг нормально пошло, воздух-желе отодвинулся, сузился… по сторонам от него чистое, видимое хорошо пространство…

Глаза сразу стали искать кто где…

Ни Шестовой, находившейся ближе к деревьям, ни, самое странное, раненого незнакомца.

Яна дергает его и тычет пальцем.

Там, где секунду назад колебалась воздушная масса, прозрачная пустота — полоска леса уходит дугою вбок, пространство впереди огромное до дальнего перелеска…

Полковник энергично отряхивает брюки, лейтенант, в сидячем положении, продолжает смотреть туда, где был взрыв.

— Ушел, — он поворачивает к ним голову и показывает рукой, — в гущу, что была там, ушел.

— Я тоже видел, как он исчезал, — полковник осмотрел брюки, удовлетворился их состоянием и полной грудью вдохнул. — Ох, мочили меня сегодня, мочили. Мочили, мочили!.. — он задумался. — Что-то напоминает, а?

— Булгаковских котов, которых душили-душили, — Яна, продолжая держаться за плечо Виктора, смотрела на него большими глазами серого цвета, которого нет нигде больше в природе.

Он прижал ее лоб к щеке — спасла ведь сейчас, и может быть, очень многих.

— Вот, Витя, такие у нас «некрасовские» девицы. Ты не пренебрегай.

Полковник вдруг быстрым шагом направился к месту взрыва.

Достигнув, потоптался там… два раза подпрыгнул.

И показал Виктору кивком и выраженьем лица — в порядке всё, «портал» не реагирует.

Засигналил мобильник — Яшин телефон на экране.

Голос бодрый и выпивший:

— Я прилетел! Уже на маршрутке к городу подъезжаю. Мне дальше куда?

Виктор обрадовался, ждать велел на конечной, на площади.

— Яна, как вы с Шестовой здесь оказались?

— На обратном пути я Машку за руль посадила — ну, от греха. И сижу себе сзади с банкой пива, болтаем. Ближе к городу ей звонят на мобильный, я сразу удивилась — ответы дает: «поняла», «есть». И бах, понеслись! Спрашиваю, в чем дело, отвечает: сиди тихо, мне не мешай.

Она хотела досказать, но слышавший всё полковник вывел главное:

— На прослушке мы с тобой, Витя. ФАПСа через наши мобильники слушает. И когда заговорили в Управлении о подрыве, те передали по инстанции, а там всполошились.

Яна посмотрела на него, потом на Виктора:

— И сейчас, значит, слушают?

— Да плевать, — проговорил прокурор. — В крайнем случае, в адвокатуру уйду.

— А меня Зубакин зовет начальником службы безопасности, ждет не дождется.

И произнес громко, всем-всем кто слушает:

— Нет, господа, нас, как котов булгаковских, замучаетесь душить!

Подъехавшая за ними машина приветственно просигналила.

Content

Алекс Норк
Еще не вечер

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII