Диана Бош

Улыбка бога

Прими слепоту за ясность зрения,

а глухоту за острый слух.

Восприми опасность как обещание покоя,

а удачу – как вестницу несчастья.

Избранное чаньское изречение

Два года назад. 2 декабря

«Жизнь – лишь мгновение между рождением и смертью». Александре никогда не нравилось это выражение. Первые детские победы и свежесть юношеских чувств, головокруженье от любви и горечь разлуки, рождение детей и их первые шаги, стремление к совершенству и радость достижений – как можно все это вместить в какой-то краткий миг! Нет, все, кто так считает, положительно сошли с ума.

Но теперь, когда она стояла у разверстой могилы отца, ее уверенность в своей правоте была изрядно поколеблена. Она вдруг четко и ясно поняла: жизнь – это мгновение. И от безжалостной правды ей хотелось кричать.

Дрожащей рукой Александра поправила выбившуюся из прически прядь светло-пепельных волос и оглянулась на мать. Та застыла, вытянувшись как струна и упрямо сжав губы. Казалось, она и сейчас мысленно продолжает искать виновных в том, что ее Илюша теперь не с ней.

«Рано так ушел, еще бы жить да жить...»

«...трагическая случайность...»

«Мир праху его. Хороший был человек», – перешептывались люди вокруг, и Александра с трудом сдерживалась, чтобы не зарыдать.

И вдруг со стороны тропинки, огибающей участок, где хоронили отца, до нее четко донесся голос: «Как послушаешь, что говорят на похоронах, так кажется, будто умирают только святые люди. Интересно, откуда тогда вокруг столько мерзавцев?»

«Да, да, – со смешком ответил ему второй, – словно единственное спасение для мира – это воскресить всех умерших и похоронить живых».

Александра резко обернулась, но увидела только раскачивающиеся ветки бузины да ярко-красную жимолость, сомкнувшуюся за спинами двух негодяев. Мать стояла чуть поодаль, по-прежнему сощурившись и скорбно поджав губы. Александра с тревогой вгляделась в ее лицо. Услышала она или нет? Очень не хотелось, чтобы эти слова причинили ей боль, на ее долю и так выпало слишком много страданий в последние дни.

Но Зоя Павловна и бровью не повела, и Александра с облегчением отвернулась. Характер у маменьки бурный, непредсказуемый, и к резким переменам настроения она весьма склонна. Никогда не знаешь, чего в следующее мгновение от нее можно ждать – вспышки гнева или безудержных рыданий.

Между тем гроб стали опускать в могилу. Мать, до этого выглядевшая как несокрушимая скала, вдруг покачнулась и начала оседать. Давний друг отца и его коллега Аркаша Килин тут же бросился к ней. Подхватив Зою Павловну под руки, он бережно усадил ее на лавочку, вкопанную кем-то между двумя могилами.

– Зоя, может быть, воды? – участливо спросил он, склоняясь к самому ее лицу.

– Аркаша, ты только не уходи, – мать вцепилась в его руку так, что побелели пальцы. – Побудь со мной.

Голос ее был очень тихим, Александра скорее поняла по губам, что она сказала, чем услышала. Но этого оказалось достаточно, чтобы ревность всколыхнулась в ее душе. Она покосилась на Килина и с раздражением подумала: «Прилип как банный лист».

Аркадий же ее недовольства не замечал. Впрочем он, похоже, вообще вокруг себя никого не замечал. Усевшись на краешек скамьи рядом с Зоей Павловной, он принялся ей что-то тихо нашептывать. А когда Александра нарочито громко кашлянула, он вместо того, чтобы смутиться, лишь горестно улыбнулся. Потом достал платок, высморкался и спрятал его в карман. В этот момент Александра подумала, что Килин явно нездоров: нос его покраснел, а глаза болезненно слезились.

Аркадий Львович действительно плохо себя чувствовал, но не столько из-за физического недомогания, сколько от стресса, связанного со смертью друга. Он вдруг поймал себя на мысли, что отчаянно, панически боится умереть. Помнится, в молодости у него напрочь отсутствовал этот страх. Откуда же он взялся сейчас? Отчего ему так остро, мучительно страшно, будто бы это он сейчас лежит в могиле и не может выбраться оттуда.

Килин тихо всхлипнул, вытер глаза и посмотрел на Зою Павловну. Она опять безучастно глядела в пространство.

Поймав на себе настороженный взгляд Александры, Килин натянуто улыбнулся и бесцветным голосом спросил:

– А где Виктор? Что, скоро он будет?

Александра пожала плечами.

– Не знаю. По времени уже должен бы приехать. Но что-то до сих пор нет никаких известий.

Аркадий Львович глухо кашлянул.

– Ну, даст бог, появится. Не могло же с ним тоже случиться... – сообразив, что ляпнул лишнее, он испуганно вскочил. – Ты только в голову не бери!

– К чему вы это сказали, – испугалась Александра. – Вам разве известно что-то нехорошее?

– Нет, нет! Прости меня, старого дурака, болтаю что попало. Неожиданно накатило, так муторно стало. Живешь вот, живешь, не ждешь никакой гадости, как вдруг – раз! – и все катится в тартарары, – он нервно оглянулся на Зою Павловну. – Зоинька, ты, главное, держись. Тебе сейчас нельзя духом падать, Илья переживать будет. Он же все видит оттуда!

И Килин показал узловатым пальцем куда-то вверх.

Зоя Павловна подняла него измученный взгляд.

– Да ты спятил, Аркаша, – устало сказала она. – Ничего он оттуда не видит, потому что того света нет.

– Как же нет, Зоинька? Откуда же ко мне мама недавно приходила? Видел ее, словно наяву. Стоит, улыбается, говорит: все хорошо у меня, Аркаша, не грусти.

Вместо ответа Зоя Павловна уткнулась лицом в ладони и заплакала. Плечи ее мелко тряслись, так что со стороны могло показаться, будто она смеется. Но когда она протяжно, навзрыд всхлипнула, иллюзия рассеялась.

– Слава богу, Зоя плакать начала, – облегченно вздохнула школьная подруга матери, Инна Семеновна Бабина, круглолицая и румяная, как матрешка с картинки. – Теперь ей легче станет.

– Да, – согласилась с ней высокая сухая старуха с желчным лицом и тонкими губами. С ней Зоя Павловна долгое время проработала в школе, и поэтому она считала себя едва ли не лучшей ее подругой. К Инне Бабиной, отстаивающей этот же титул, Нелли Олеговна – так звали старуху, относилась с иронией. Правда, сейчас горе Зои Павловны заставило обеих женщин забыть о своих давних спорах и помириться. – Ей лучше выплакаться. А то она все как замороженная, ни слезинки не проронила, – Нелли Олеговна сняла перчатку и скупым жестом стерла со щеки невидимую слезу.

– Возьмите платок, – протянула ей пахнущую ромашкой салфетку Бабина и, забыв положить пакетик обратно в карман, так и застыла с желтым прямоугольничком целлофановой упаковки в руках.

Аркаша по-прежнему нашептывал что-то Зое Павловне на ухо, а она все плакала, тихонько вздрагивая плечами.

Александра тоскливо оглянулась на аллею. Ей очень хотелось, чтобы брат Виктор был рядом, но он все не появлялся... Так уж получилось, что, когда пришло известие о внезапной гибели отца, Виктор не смог сразу вылететь из Нью-Йорка. Аэропорт закрыли из-за снегопада, и ему пришлось, сидя буквально на чемоданах, слать успокаивающие эсэмэс матери и сестре. Наконец сегодня ночью брат сел в самолет, и Александра теперь высчитывала, сколько еще времени осталось до встречи. В последний раз тоскливо посмотрев на аллею, она подошла к разверстой могиле.

– Прощай, папочка, – одними губами прошептала она и, зачерпнув горсть земли, бросила ее на гроб.

Глава 1

Настоящее время

Букет был необычайно хорош. Нежные алые розы и белые остроконечные лилии-звезды среди них. Александра смотрела на цветы завороженно. Потом прижала ладони к губам, словно хотела заглушить крик, и стремглав бросилась вон.

– Зина! Зина!!!

Секретарь вскочила и метнулась ей навстречу.

– Александра Ильинична, – растерянно пробормотала она, – с вами все в порядке?

– Откуда здесь этот букет? – резко спросила Александра.

– Так его... курьер принес. Из цветочного салона, – еще больше разволновалась Зина. – А что, аллергия у вас на них, да?

Не отвечая, Александра быстро подошла к букету и принялась осматривать его.

– Здесь была визитка? Или что-нибудь еще, может, записка какая?

– Н-нет, не было ничего, – заикаясь, ответила Зина и отрицательно затрясла головой.

– А квитанция? Где квитанция, дай мне посмотреть.

Она нетерпеливо встряхнула рукой перед носом секретаря, и та, испуганно озираясь на начальницу, бросилась искать в стопке бумаг нужную. Нашла, протянула Александре.

– Ах, да скорее же, – та буквально вырвала квитанцию из Зиночкиных рук и отошла к окну.

Пока начальница, присев на подоконник, разгадывала неразборчивый почерк, секретарь нервно суетилась рядом. Она заходила то справа, то слева, заглядывая Александре в лицо и пытаясь понять, что происходит. И, главное, нет ли в чем ее вины – вот что ее волновало больше всего. Но, конечно, Зину еще и распирало от любопытства: ей страшно хотелось узнать, чем такой милый букет мог разгневать хозяйку. А также кто таинственный отправитель, приславший цветы и тем самым – или чем-то еще? – впавший в немилость. Она ни за что бы не решилась сама об этом спросить, но ей повезло. Внимательно рассмотрев квитанцию, Александра отбросила ее в сторону и мрачно сказала:

– Сегодня тридцатое ноября. Ровно два года назад, вечером, в канун календарной зимы, у меня погиб отец. Разбился на автомобиле. Лицо и тело сильно обгорели – мы с мамой в морге с трудом его опознали. А потом на похороны кто-то прислал венок из живых оранжево-алых роз, переплетенных с белыми лилиями. Очень красивый. Венок тот был без ленты, и мы так и не смогли понять от кого он. А год спустя, точно в день гибели отца, я получила такой же букет, и не было ни записки при нем, ничего, что могло бы дать понять, от кого он. И вот сегодня – опять. Как думаешь, что это может означать?

– Не знаю, – Зина испуганно пожала плечами.

– Год назад я сама себе побоялась признаться, что присланные цветы слишком похожи на те давние, кладбищенские. Мне показалось это слишком абсурдным, и я списала все на простое совпадение. Но сейчас, как бы мне ни хотелось, я уже не могу прятать голову в песок. Два совпадения подряд – это уже система. И я должна выяснить, кто прислал мне этот букет.

Она встала и прошлась по приемной. Зина следила за ней напряженным взглядом.

– Кофе? – не выдержав, пискнула она.

– Нет, спасибо.

Александра вошла в кабинет и захлопнула за собой дверь. Сейчас, когда она проговорила свои мысли вслух Зине, ситуация с венком показалась ей еще более странной. Она подошла к окну, посмотрела на падающий снег, потом закрыла жалюзи и задернула плотные темные шторы. Свет ее раздражал, хотелось побыть в темноте и одиночестве.

Александра села на диван и, расслабившись, откинулась на мягкую спинку.

Она вспоминала.

Вот отец надевает пальто, завязывает белый шелковый шарф и машет рукой на прощание. Она тогда торопилась с детьми в школу и ответила ему на бегу, даже толком не взглянув. Как же она после жалела об этом! Александре казалось: не забудь она напомнить отцу, что вечером у близнецов в школе концерт, и трагедии бы не случилось. Он бы поспешил к внукам, а не гнал по Ярославскому шоссе в направлении Бабушкинского кладбища. Какая горькая ирония судьбы – разбиться почти у ворот кладбища.

Наверное, смерть всегда неожиданна. Даже когда из жизни уходит долго и тяжело болевший человек – это все равно шок.

Но когда все происходит внезапно, среди полного благополучия, здоровья, она ранит еще больше. Да нет, что там – это просто не укладывается в голове. Сначала Александра надеялась, что сообщение о гибели отца ошибка, и мысленно молилась, чтобы в морге оказался совершенно другой человек. А после неистово и безнадежно хотела вернуть прошлое, чтобы, вцепившись в папу, никуда его в тот день не отпустить.

Ах, если бы только так можно было сделать...

Когда-то давно Александра читала интернет-дневник девочки, разыскивающей своего отца после взрыва в метро. Девочка все время спрашивала у виртуальных друзей: «Куда мне звонить, что делать? Папа должен был ехать тем маршрутом...» Ей что-то отвечали, советовали, а она опять спрашивала, и ей опять писали...

Девочка металась между телефоном и компьютером, она мучительно надеялась на чудо, высматривая в сообщениях СМИ вести, которые могли бы перечеркнуть ее страх.

А потом она исчезла.

Последняя запись появилась спустя два часа. «Папа ехал в том самом вагоне. Теперь я одна».

* * *

Александра зажгла настольную лампу и взяла в руки букет. Повертела, внимательно рассматривая его. Ей хотелось найти нечто, указывающее на отправителя или хотя бы наталкивающее на дельную мысль. Но в голову ровным счетом ничего не приходило.

«Какая странная причуда: присылать в день смерти отца розы и лилии, – раздраженно подумала она, – и, главное, зачем?»

Она зажгла настольную лампу и начала машинально считать цветы, притрагиваясь к ним кончиками пальцев. Оказалось их ровно тридцать: пятнадцать роз и пятнадцать лилий. С раздражением кинув букет в мусорную корзину, она подошла с ней к двери.

– Зина, вынеси, пожалуйста, мусор. И немедленно. Не хочу, чтобы это оставалось здесь.

Секретарь испуганно вскочила и, схватив корзину, понеслась с нею во двор.

«Почему – розы и лилии?» – крутилась в голове навязчивая мысль.

– Почему? – вслух сказала Александра и придвинула к себе телефон.

Трубку долго не брали. Потом наконец в ней раздался недовольный голос матери:

– Надеюсь, ты разбудила меня по достаточно веской причине.

Зоя Павловна зевнула.

– Мама, мне прислали букет...

– О мой бог, – перебила ее маменька, патетически возвысив голос, – и из-за такого пустяка ты подняла меня ни свет ни заря!

Матушка Александры никогда особой последовательностью в суждениях не отличалась. К примеру, она могла поднять всю семью рано утром криком: «Пора вставать, лежебоки! Солнце уже печет!», и целый день после этого твердить, что только «тому, кто рано встает, бог подает». А назавтра совершенно спокойно заявить, что одиннадцать утра – это жуткая рань и вставать чуть свет она не намерена. К причудам своей матери Александра давно привыкла и выпад ее оставила без внимания.

– Ты не выслушала меня, мама. Мне прислали оранжево-красные розы и белые лилии. Помнишь, на похороны отца кто-то принес венок, и в нем были такие же цветы... Я хочу знать, может, отец любил розы и лилии? Отчего-то же именно их прислал неведомый отправитель...

В телефоне возникла гробовая тишина. Александра, испугавшись, что прервалась связь и она говорит с пустотой, осторожно напомнила о себе:

– Мам?

– Странные какие-то вопросы у тебя, – ворчливо отозвалась Зоя Павловна. – С чего бы твоему отцу цветы любить? Он, если ты помнишь, не садовником, а ювелиром был.

– Мама, ты когда-то учила нас с Витей не уходить от прямого ответа. Так и скажи мне, пожалуйста, есть ли что-либо, связывающее отца с этими цветами, или нет? Мне не понятно, почему выбраны именно розы и лилии?

– Знаешь, тебе все это мерещится. То показалось, будто на улице отца увидала, теперь вот возомнила, что он прислал тебе цветы.

– Почему ты думаешь, что я так решила? – насторожилась Александра. – Я ведь не говорила ничего подобного. Но сегодня годовщина гибели папы...

– Конечно, я об этом помню! – взорвалась мать. – А вот ты не забыла, что я в этот день всегда жду тебя с детьми у себя? Приехала бы ко мне вечером и обо всем расспросила, а не будила меня ни свет ни заря.

– Это как раз тот повод, когда можно и ночью разбудить! – вскипела Александра. – Потому что после похорон отца, если ты помнишь, мы еще долго гадали, кто прислал тот венок.

– Я не помню. И ни о чем я не гадала, ты путаешь. С Виктором, должно быть, это обсуждала, а приписываешь мне.

– Хорошо, пусть так. Год спустя, в день гибели отца, мне прислали такие же цветы. Конечно, тогда я наивно понадеялась, что это простое совпадение. Но сегодня мне опять несли розы и лилии! Как это можно объяснить?

На сей раз мать молчала дольше обычного. Потом отрывисто и сухо произнесла:

– Я думаю, что какой-то чудаковатый поклонник у тебя появился. Ухаживает за тобой раз в год, присылает букет и исчезает. Это, конечно, очень трогательно, но не естественно. Держись от него подальше.

– Ладно, мам, потом поговорим.

Александра с раздражением бросила телефонную трубку и встала. Глупо надеяться наскоком от маменьки какую-либо информацию получить: она всегда была скрытной. И от ответов умеет уходить гораздо лучше, чем Александра доискиваться до истины. Действительно, умнее было не звонить, а поехать самой.

В приемной Зина что-то сосредоточенно набирала одной рукой на клавиатуре компьютера, а второй успевала то и дело хватать трубку и отвечать на телефонные звонки. Увидев Александру, она многозначительно повысила голос:

– Александру Ильиничну? А кто ее спрашивает? Подполковник Лямзин?

Александра, услышав фамилию Эдуарда, сделала страшные глаза и провела ребром ладони по горлу. Зина понимающе ухмыльнулась.

– А ее нет. Будет после обеда. Куда уехала? Не знаю, мне не докладывала.

Александра кивнула и подняла большой палец, выражая одобрение.

Зина бегло улыбнулась. Она не сомневалась, что вскоре Лямзин позвонит снова и ей опять придется врать. Подобное уже происходило, когда Александра рассорилась с ним и укатила за границу отдыхать[1]. Зине было решительно непонятно, как можно добровольно отказаться от общества высокого, широкоплечего, да к тому же еще и до невозможности синеглазого брюнета? И потому поведение хозяйки она категорически не одобряла. Да помани он ее, Зину, хоть мизинчиком, она бы стремглав кинулась к нему. Вот почему так несправедлива жизнь – одним все, а другим – ничего?

Зина горестно вздохнула и, выдвинув ящик стола, достала из него шоколадный батончик. Рот наполнился сладкой массой, и ей сразу полегчало. Все-таки есть в жизни приятные моменты, когда если и не чувствуешь себя абсолютно счастливой, то уж не такой несчастной, как раньше, совершенно точно. Заметив, что Александра стоит в дверях одетая в короткую белую шубку и нетерпеливо крутит в руках ключи, она вскочила:

– Вы уезжаете?

– Да. Буду часа через три.

* * *

Александра неслась на своем новеньком красном автомобиле и вспоминала события двухлетней давности, тот день, когда она узнала о смерти отца.

Едва она зашла в дом, как услышала звонок телефона.

– Мам, ты где? – крикнула Александра и, не дождавшись ответа, схватила трубку. – Алло?..

Наверное, ее спина выдавала эмоции, а может быть, мать каким-то шестым чувством смогла все понять. Но когда Александра повернулась, Зоя Павловна стояла неподвижно, вперив в дочь застывший взгляд. И глаза ее были странно темными, словно состоящими из одних черных зрачков.

– Мам...

– Стоп! – Зоя Павловна выбросила вперед ладонь. – Я не хочу ничего знать.

Александра невольно отпрянула, но тут же, вскинув руки, как бы желая обнять мать, сделала к ней шаг:

– Мама, послушай меня... папа... умер... – Ее лицо исказилось гримасой плача, и голос прервался.

Но у Зои Павловны ничего в лице не дрогнуло. Она осталась такой же невозмутимой и бесстрастной, как всегда. Казалось, будто она мгновенно окаменела. Даже ее вечная легкая полуулыбка тоже стала похожа на ледяную улыбку мраморной статуи.

Иллюзия еще больше усилилась, когда Зоя Павловна неуклюже повернулась и на негнущихся ногах пошла в зимний сад. Она с трудом перенесла ногу через порожек и едва не упала, в последний момент удержавшись за стену.

Александра испуганно метнулась к шкафчику с лекарствами. Трясущимися руками достала корвалол, накапала тридцать капель в мензурку. Повернулась бежать к матери, но, почувствовав, как немеют лицо и руки, быстро выпила сама. Потом снова накапала лекарства, налила воды и бросилась в сад.

Нашла она Зою Павловну на качелях с большим полосатым козырьком. Мать сидела, сложив на коленях руки, и смотрела незрячим взглядом перед собой.

Александра, конечно, не считала себя большим специалистом в психиатрии, но что такое кататония слышала. И ее не могла не испугать странная неподвижность матери.

– Мама, я корвалол принесла. Выпей, пожалуйста. Мама! – Она повысила голос и легонько дотронулась до ее плеча.

Реакции не последовало. Тогда Александра слегка встряхнула мать и так и не добившись реакции, присела и крепко сжала ее плечи в своих руках.

Зоя Павловна подняла на нее тусклые безжизненные глаза и еле слышно произнесла:

– Я знала, что это случится.

– Что ты сказала, мам? Что ты знала?

Но больше добиться от Зои Павловны ничего не удалось.

Потом был морг. Они ехали туда в гробовой тишине, мать сидела с каменным, словно у античного идола, лицом и смотрела перед собой в пространство. Александра то и дело оглядывалась на нее, переживая.

К зданию больницы они тоже шли молча, мать не отвечала на вопросы Александры, игнорируя их. Только в самой покойницкой все изменилось.

Когда работник морга, проникновенно понизив голос, сказал: «Тело сильно изуродовано, я не рекомендую вам на него смотреть», Зоя Павловна разлепила плотно сжатые губы и с вызовом ответила:

– Я буду!

Александра, подавляя дурноту, вызванную страхом и запахами формалина и мертвой плоти, посеменила за ней следом. В большом промозглом зале их подвели к каталке с лежащим на ней телом. Санитар откинул простыню, и Александра в ужасе вскрикнула: лица у трупа не было. То есть оно, конечно же, было когда-то, но сейчас, обезображенное до неузнаваемости, превратилось в месиво, покрытое коричневой коркой и гарью.

– Это не он, – безапелляционно заявила мать, едва взглянув на труп, но судмедэксперт ее прервал:

– Не торопитесь. Смерть меняет человека, тем более, такая страшная.

Александра всматривалась в мертвого мужчину, и ничего не чувствовала. Ни любви, ни симпатии, ни жалости. Ей ранее казалось, что она должна испытать трепет узнавания, но ничего подобного не происходило.

Испугавшись своего странного бездушия, она решила: это оттого, что ее сознание не хочет принимать страшную правду о гибели отца.

Выйдя из морга, они с матерью еще питали надежду, что все происходящее ошибка. Иллюзии рассеялись, когда в милиции им отдали вещи, найденные в машине.

– Вот посмотрите. Это принадлежало Илье Григорьевичу Захарову?

– Да.

Последние сомнения исчезли, и Александра поникла. Она сразу узнала фирменную рубашку отца с его инициалами и шелковый шарфик, который она подарила ему на прошлый день рождения.

Так надежда, что все окажется нелепой ошибкой, рухнула, и пришлось признать: папа действительно погиб.

* * *

Александра остановилась на желтом сигнале светофора и машинально стала вертеть головой по сторонам, вглядываясь в лица водителей и пассажиров. Несколько месяцев назад ей вдруг почудилось, что в машине, остановившейся рядом, она увидела отца. С тех пор это стало ее навязчивой идеей. Ей все время казалось, что он где-то рядом, только она не замечает его.

– Эй, куда прешь! – гаркнул кто-то где-то близко, и она, вздрогнув, обернулась.

Толстая неопрятная бабища толкала тележку впереди себя, протискиваясь между тесно стоящими автомобилями и рискуя поцарапать их. Она грозила кулаком матерящимся в ее адрес водителям и энергично крутила указательным пальцем у виска, намекая на отсутствие у них умственных способностей. Александре почему-то стало смешно. Вот она никогда не умела так – наступая всем на мозоли, чувствовать себя при этом королевой. Тетка между тем пересекла дорогу и, втянув тележку на тротуар, размашисто зашагала прочь.

Сзади нетерпеливо засигналили, и Александра надавила на газ. Дорога шла мимо зоомагазина, где еще совсем недавно она вместе с Лямзиным покупала своим кошкам корм, и Александра невольно притормозила. Сердце сладко заныло, захотелось снова окунуться в атмосферу легкого флирта и праздника души. Все-таки Эдик был довольно мил. Во всяком случае, с ним не приходилось скучать. Но вспомнив, что именно он повинен в гибели ее подруги, она зло прикусила губу.

«Рано его прощать. Нечего расслабляться».

Эдуард Петрович Лямзин, старший оперуполномоченный уголовного розыска из убойного отдела Петровки, подполковник милиции, был ее давним поклонником. Познакомились они нестандартно: Александра попала под колеса его автомобиля[2]. К счастью, кроме разбитых коленок и испорченного грязью платья, ничего трагического не произошло. Потом они провели два великолепных и нескучных дня в старинном особняке, хотя для Лямзина, наверное, это были сутки полные тревог и хлопот. Он тогда почти не спал и умудрился в короткий срок раскрыть довольно запутанное дело. А она успела сполна удовлетворить свою ненасытную жажду приключений. Если бы на этом они и закончились! Тогда бы – она и Лямзин, наверное, до сих пор были бы вместе. Но провидение опять столкнуло их на узкой дорожке. При расследовании очередного дела погибла близкая подруга Александры[3], и простить это Лямзину она не смогла.

Да, в глубине души Александра понимала: Эдуард не виноват, у подруги просто сдали нервы. Но смириться со смертью близкого человека было тяжело, и очень хотелось найти козла отпущения.

«А ты уверена, что только поэтому рассталась с ним? – вкрадчиво спросил внутренний голос. – Может, ты просто не любила его?»

Наконец вдали показался дом матери. У него был такой веселый и легкомысленный вид – словно с картины Кинкейда, – что все, кто приезжал сюда впервые, ожидали увидеть и хозяйку ему под стать. И бывали немало удивлены, лицезрея мать Александры – чопорную, строгую, похожую на классную даму-англичанку. Кроме того, Зоя Павловна была довольно резкой в общении и любила резать всем правду-матку в глаза.

«Наверное, я просто чего-то важного о матери не знаю? Что она скрывает от всех и даже от меня? – в который раз думала Александра, разглядывая дом. – Ну не может жилище до такой степени быть не похожим на обитающего в нем человека?!»

Она заехала во двор и выключила мотор. Взяв сумочку, открыла ее и достала телефон.

– Два непринятых вызова, – вслух сказала она. – Разумеется, от Лямзина. Эдик, что ж тебе неймется-то?! И что мне теперь делать – не брать с собой телефон, или выключить его... А, ладно. Раз уже звонил, авось больше не будет. Успею с маман переговорить, надеюсь, это много времени не займет.

Решив так, она кинула мобильный обратно в сумочку, закрыла молнию и направилась к дому.

* * *

Зоя Павловна на кухне взбивала миксером крем.

– А, Александра, – сказала она, отрываясь от миски, – чего сейчас приехала и одна? Я же сказала: вечером. С Алисой и Митей.

– Мама, я и вечером приеду. Или ты способна вытерпеть мое присутствие в своем доме только один раз в день?

Она хихикнула и, подцепив пальцем немного жидкого теста, отправила рот.

– Не хами, – Зоя Павловна шлепнула дочь полотенцем по предплечью, – и пойди вымой руки!

Александра нехотя подчинилась.

«Черт меня дернул попробовать тесто, – угрюмо думала она, – теперь мама закусит удила и будет читать нотации, вместо того чтобы нормально поговорить. И все пойдет не так, как хотелось бы».

Дальнейшее ни на грамм не опровергло ее мрачных предчувствий. Когда она вернулась на кухню, Зоя Павловна стояла с воинственным видом и держала в руках мобильник Александры.

– Что это значит? – гневно спросила она. – Ты опять не отвечаешь на звонки Эдуарда? Этого изумительного человека!

– Я просто не слышала.

– Александра, не смей мне врать! Ну почему как что хорошее, так к чужому берегу, а как дерьмо, так все к нашему? – Она патетически воздела глаза к потолку. – Единственный раз приличный парень попался, так она от него нос воротит!

– Насколько я помню, ты еще совсем недавно его на дух не переносила!

– Не было такого, – парировала мать. – Ну вот чем он тебе не угодил?

– Мама, – рявкнула Александра, – ты обещала не вмешиваться в мою личную жизнь!

– Но я же тебя люблю. Кто еще скажет правду, если не я? Возьми трубку и немедленно ему перезвони.

– И не подумаю. – Александра вдруг успокоилась и, плюхнувшись на кривоногий плетеный стул, сцепила пальцы в замок, демонстрируя протест.

– Ах, вот как? Ну так я сама ему сейчас позвоню.

– А я тогда не приеду с детьми к тебе вечером. И ты будешь одна, – Александра лучезарно улыбнулась.

Зоя Павловна внимательно окинула дочь c ног до головы оценивающим взглядом и хмуро изрекла:

– Зря я тебя родила.

– Ну вот и договорились, – Александра засмеялась.

Подобные стычки происходили не впервые, и переживать из-за них она давно перестала. Совсем недавно, до ссоры Александры с Лямзиным, Зоя Павловна при каждом удобном случае едко высмеивала его и симпатию к нему дочери. А как только Александра начала поклонника избегать, мать сразу сменила гнев на милость. Она тут же заявила, что нашла наконец для себя идеального зятя, и это ни кто иной, как подполковник Лямзин.

– Тебе, конечно, это не понравится, но я все равно скажу то, что думаю... – Без сомнения, Зоя Павловна чувствовала себя уязвленной и очень хотела отомстить. – А думаю я, что моя дочь – малодушная трусиха, боящаяся прямого разговора. Что бы между тобой и Эдиком не произошло, глупо и жестоко не давать ему объясниться.

Александра строптиво дернула плечом.

– Вот как значит, уже «Эдик»?! А недавно был «этот твой» и «опер Лямзин». Лихо. Но ты забываешь, что из-за него погибла моя подруга, мама.

– Твоя подруга погибла из-за себя. А Эдуард Петрович не Господь Бог, чтобы все предугадать и предотвратить, – она нарочито выделила тоном имя и отчество. Потом встала и засунула форму с тестом в раскаленную духовку. – Ну вот, теперь бисквит не поднимется. Заболталась с тобой и совсем забыла, что пора его в печь сажать.

– Ничего ему не сделается. Если он от чего и осядет, так это от шума, который ты устроила.

– Много ты понимаешь, – буркнула мать. – Давай выкладывай, чего приехала. Опять, наверное, пытать меня будешь из-за цветов.

– Нет.

– Не-е-ет? – иронично протянула мать. – А зачем же тогда?

Она поставила на небольшой огонь молоко, добавила туда желтки, растертые с сахаром, и принялась медленно все помешивать, следя, чтобы крем не пригорел. Судя по умиротворенному выражению лица, к разговору Зоя Павловна потеряла интерес.

Александра пару секунд колебалась, наблюдая за матерью, потом решилась и резче, чем хотела, спросила:

– Скажи, что ты имела ввиду, когда при известии о гибели отца, произнесла: «Я знала, что это случится». Что ты подразумевала, мама?

Зоя Павловна на мгновение замерла, но тут же как ни в чем не бывало заявила:

– Ты ничего не путаешь? Я никогда ничего подобного не говорила.

Александра улыбнулась.

– Ах, мама, ты же сама учила нас с Витей никогда не врать.

– Что ты себе позволяешь! – Зоя Павловна с грохотом бросила ложку в мойку и убрала крем с огня.

– Бисквит сядет, – сказала Александра.

– Нет, вы только на нее посмотрите! Обвиняет мать во лжи! Я, по-твоему, виновата, что какой-то идиот присылает тебе кладбищенские цветы?! Чего ты сегодня как с цепи сорвалась?

– Мама, а почему, когда мне было всего несколько месяцев, отец оставил работу в Москве и перевез всю семью в Бронницы?

Зоя Павловна от неожиданности замолчала и застыла с раскрытым ртом. Но вскоре справилась с шоком и невозмутимо спросила:

– И как это, по-твоему, связано с предыдущей темой?

– А никак, – пожала плечами Александра. – Это к словам о честности скорее подойдет. Я, помнится, много раз спрашивала тебя об этом, но ни разу ответа так и не получила.

Зоя Павловна опять поставила крем на огонь и начала его сосредоточенно мешать.

– А что тут непонятного, – наконец сказала она. – Ему предложили место получше, он и переехал.

– С двумя маленькими детьми? В крошечную по сравнению с московской квартиру. Не смеши меня, мама.

– А чего ж ты не спросила обо всем этом у своего отца, пока он был жив, – вскипела мать.

– Ты же знаешь его, он всегда только отшучивался.

– Раз он не отвечал, значит, не твоего ума это дело, – желчно произнесла Зоя Павловна.

– Ты уверена, мама? Неужели я до сих пор не имею права знать – это ведь и моя жизнь тоже.

Мать сжала зубы, и на скулах ее заиграли желваки. Не глядя на дочь, она отошла к окну и, вцепившись пальцами в подоконник, напряженно уставилась в пространство. Ее прямая спина, шея и даже гладко зачесанные и собранные в строгий узел волосы, все выражало протест и негодование.

Александра молча сняла с огня заварной крем и отставила на край плиты. С болезненным интересом она наблюдала за матерью, ожидая взрыва эмоций слез или крика с обвинениями в былых обидах. Но ничего такого не последовало. Мать вдруг резко обмякла и, повернувшись, сказала:

– Садись, поговорим, – она прошла к столу и села напротив Александры. – Конечно, я сомневаюсь, что тебе будет приятно услышать о прошлом отца. О том, что мы скрывали и что тебе, в сущности, знать не следует. Но ничего не поделаешь, раз ты настаиваешь, слушай. Мы уехали из Москвы, потому что у твоего отца была любовница, и не просто любовница, а роман с его непосредственным руководителем. С женщиной, от которой зависела его карьера. Она уже успела много добиться в жизни, состоялась и готова была помочь Илье подняться вверх по карьерной лестнице. Но, как ты понимаешь, для этого он должен был сделать выбор. И он его сделал в пользу семьи.

Александра вытащила из стакана салфетку и свернула из нее кораблик. Потом щелчком отбросила его от себя:

– И как ее звали?

– Да какая разница! – вспылила мать. – Однажды на новогодней вечеринке мы даже с ней рядом сидели. Надо же, мне и в голову не могло прийти, что у моего мужа с ней связь! А потом как-то – я уже беременна тобой была на восьмом месяце, столкнулись случайно в магазине. Я покупала продукты с Ильей, а она шла навстречу. И она вдруг таким взглядом меня одарила, что я чуть со страху не померла. Она черная вся такая, со жгучими глазами. Мне бы еще тогда, дуре, понять, что не просто так ведьма на меня зыркает. Так нет же. Я сказала Илье, а он говорит: «Не обращай внимания. Горе у нее, детей она не может иметь, вот и смотрит так». Я ему и поверила. Потом только поняла, что не в детях дело: ревновала она меня к нему.

Мать встала и, осторожно приоткрыв крышку, заглянула в духовку.

– Поднялся-таки, – удовлетворенно кивнула она. – Теперь главное – не загреметь чем. А то осядет, и тогда все труды мои пойдут насмарку.

Глава 2

– Ричард, апорт! – Настя засмеялась и, размахнувшись, швырнула палку так далеко, насколько могла.

Собака бросилась бежать за ней. Уши пса подпрыгивали в такт скачкам, морда улыбалась, а хвост задорно торчал вверх.

– Ах ты моя собачка, умничка мой, – девушка ласково потрепала боксера по холке, когда он прибежал назад. Вынула палку из пасти, и только собралась кинуть снова, как услышала радостный вопль Александры, выскочившей из машины:

– Настя-а!

Ричард тут же весело гавкнул и побежал навстречу – целоваться.

– Не бойся, он не укусит, – заверила Настя, подбегая. – Такой дуралей, всех любит.

– У тебя, Настя, не может быть злобного пса, – засмеялась Александра.

– Слушай, Алексаша, здорово, что ты приехала! А я недавно вспоминала тебя, вот, думаю, давно не виделись, пора бы уже и встретиться. А ты машину сменила, да? Я даже не сразу поняла, что это ты, помню же, другая тачка была.

Непосредственность всегда была главной чертой характера Насти, и это придавало ей особое очарование.

– Ничего, что я без предупреждения? Была рядом, очень захотелось увидаться, – спросила Александра.

– Правильно сделала, что приехала. Ричард, домой! Все, идем ко мне, у меня такой кофе – закачаешься.

– Настя, а я точно не помешаю?

– Алексаша, ты с годами такой занудной становишься, – она взяла ее за руку и потащила по направлению к дому.

Ричард бежал впереди, весело скалясь, то и дело оборачиваясь и нюхая чужие следы.

– Как Лиза? – спросила Александра.

– В садике. А муж на работе. Так что нам никто болтать не помешает. Слушай, как удачно ты ко мне сегодня заглянула! Я ж последнее время с работы не вылезаю, а тут взяла, да и забила на все. Дай, думаю, возьму отгул. Как тебе Ричард? – без всякого перехода спросила Настя.

– Красавец. А куда делся твой дог?

Настя тяжело вздохнула.

– Знаешь, что я тебе скажу? Надо чаще встречаться. Мой Бася уж полгода как помер.

Александра ахнула:

– Отчего?

– От старости. Ты помнишь, он у меня седой уже весь был. – Настя всплакнула и промокнула слезы перчаткой. – А, да ладно. Ты не представляешь, как я его хоронила. Сама землю рыла и ревела белугой.

– А муж твой что ж? Почему не помог?

– Лешик? Дождешься от него. «Вытащи на свалку», говорит. – Настя передразнила мужа. – Ну, я плюнула, засучила рукава, подсунула под Басю лямки и потянула его во двор. Тащу и плачу. И Басю жалко, и себя – он же тяжелый был, девяносто килограммов весил. Еле доперла. В левом углу сада яму вырыла и похоронила свою собаку. Когда Лешик с работы пришел, я уже все закончила. Две недели проревела, никак успокоиться не могла. А потом ко мне это чудо приблудилось, – она потрепала пса по холке. – Тощий как жердь, тазобедренные кости и позвоночник торчат, уши в клещах, кожа в струпьях. Еще и избитый весь. Я его сразу в ветеринарку повела, вылечила, откормила. Объявления везде, где можно, дала, думала, хозяин найдется. Но никто не откликнулся. Так у меня Ричард и остался. Правда, он классный?

– Очень. И ушки такие симпатичные.

– Ага, мне тоже больше некупированные нравятся. Хорошо, что сейчас новые стандарты породы приняли, по которым ни хвосты, ни уши не купируются. – Настя открыла калитку ключом и пропустила вперед Александру. – Заходи.

Ричард с радостным лаем ворвался во двор и побежал к дому скачками, утопая в снегу.

* * *

Настя жила в старом частном секторе на окраине Москвы и все время переживала, что уже в следующем году дом обязательно пустят под снос: город-то разрастается. Пока участь эта ее обходила стороной, но к переезду в какую-нибудь высотку здесь же Настя была морально готова.

Из входной двери пахнуло жилым теплом, и Александра невольно заулыбалась. Сколько было проведено здесь счастливых часов. За детскими играми и позже – за невинной болтовней. Раньше они часто общались, но с замужеством Насти все изменилось. Александра до потери пульса невзлюбила Лешика, Настиного мужа, и он ответил ей взаимностью.

Подруги стали видеться все реже и реже, пока наконец встречи почти не прекратились. Александра даже звонить стала редко из-за того, что часто трубку брал Лешик. А если даже отвечала сама Настя, он крутился рядом и мешал им разговаривать, то и дело влезая в беседу и комментируя слова жены.

Изменилось все недавно, когда Настя заподозрила мужа в супружеской измене. Она не стала делиться с ним своими подозрениями и выспрашивать, что да как. Решила просто последить за его поведением. Но Лешик, словно почувствовав, что не все ладно в его семье, вдруг стал предупредительным и ласковым. Домой теперь он приходил вовремя, нигде не задерживаясь, а по дороге обязательно покупал коробку конфет или цветы. Настя рассказывала об этом со смехом, и Александра, слушая ее, думала, что подруга не верит в измену мужа. Она искренне радуется тому, что Лешик стал таким милым.

* * *

Настя поставила на огонь турку, насыпала туда сахара и подмигнула Александре:

– Сейчас приготовлю кофе по-богемному. Пробовала?

– Нет. А как это?

Настя засмеялась.

– Не знаю, может, я изобрела велосипед, но нигде такого рецепта не встречала. Придумала сама. Сначала насыпаем на дно турки сахар, расплавляем его до светло-коричневого цвета. Вот так, – она показала пузырящуюся лавообразную массу на дне. – Главное, не сжечь, а то горько будет. А потом уже льем воду и засыпаем мелко смолотый кофе. И главная фишка – в конце варки добавляем ваниль и молотый имбирь.

Она сняла джезву с огня и разлила напиток по чашечкам.

– Ну как? Нравится?

– Очень, – Александра зажмурилась от удовольствия.

Настя, медленно прихлебывая кофе, наблюдала, как подруга пьет. Но едва Александра закончила, протянула руку:

– Можно?

– Бери.

Настя взяла чашечку и повертела ее в руках, внимательно разглядывая узоры.

Александра ждала с интересом.

Подруга, высокая, тонкая, вся в черном, с волосами, выкрашенными в иссиня-черный цвет, на обывателей производила впечатление демоническое. Особенно ее «любили» бабушки. Они сначала таращились на Настю, широко открыв глаза и рот, а потом, издав сдавленный писк, судорожно крестились и пускались наутек, скороговоркой шепча молитвы.

Александре же было абсолютно все равно, как выглядит Настя – она любила ее всякой. Потому что добрее и отзывчивее человека, чем она, не существовало в всем мире.

– Э, да тебя никак беда ко мне привела, – проронила наконец Настя, продолжая разглядывать кофейные потеки на стенках чашки.

– Насть, да ты что! Какая там беда, – Александра отмахнулась и смущенно отвела глаза.

– Ладно, я не так выразилась. Не беда – проблема. Мужчина. Из прошлого...

То, что подруга обладает определенными способностями, Александра знала, и именно из-за этого приехала сегодня к ней. Ей хотелось, чтобы Настя или подтвердила, или опровергла ее подозрения. А главное – страхи: они измучили ее. Появившееся некоторое время назад чувство, что отец жив, постепенно переросло в уверенность. Теперь ночи не проходило, чтобы он не снился Александре. Она просыпалась в холодном поту и не могла потом целый день найти себе места, испытывая чувство вины. Если он жив, то где живет? Почему не дает о себе знать? А может, он болен и ему нужна помощь?

Она пыталась сама заглянуть в прошлое и будущее – раньше ей это удавалось, но поняла, что не может справиться с эмоциями. Горячее желание, чтобы папа обязательно оказался жив, мешало ей увидеть истину.

Однако сказать, что она приехала после долгого перерыва только для того, чтобы Настя помогла ей, было неловко. Вроде бы она здесь потому, что есть нужда, а то бы еще долго в гости собиралась. Но это, разумеется, не так. Александра скучала по Насте и приезжала бы гораздо чаще, если бы не ее противный супруг.

– ... и этот мужчина... – Настя помолчала, вглядываясь, – э, да это родственник какой-то, что ли?..

– Отец, – прошептала Александра.

Настя оторвалась от созерцания чашки и удивленно расширила глаза.

– Но он же умер...

– Да. Погиб. Я так и думала до недавнего времени. А вот теперь у меня появились в этом сильные сомнения.

Глаза Насти азартно загорелись.

– А хочешь, я тебе карты на него разложу?

Она любила всякие тайны, гадания и мистические ритуалы и была в этом большим знатоком. Когда дело касалось чего-либо мистического и таинственного, попробовать открыть эту тайну было для нее самым большим удовольствием.

– Хочу. Очень хочу, Насть.

Александра уже как-то раз спрашивала у известной гадалки, что произошло с отцом и жив ли он. Но получила весьма расплывчатый ответ. Гадалка сказала, что не видит его ни среди живых, ни среди мертвых. Это посеяло в душе девушки еще больше сомнений, и сейчас от общения с Настей она ждала чего-то такого, что помогло бы ей успокоиться и принять решение. Идти же еще раз к той же самой гадалке она не желала, да и это казалось ей неправильным. Инстинктивно Александре хотелось отгородиться от нее. Другое дело – Настя: с ней можно быть откровенной и рассказывать все, не таясь.

Подруга поманила ее за собой. Они вошли в маленькую комнатку, эдакий будуар колдуньи, и Александра ахнула от изумления. Комната в сине-черном бархате с магическими символами и жезлами на стенах разительно отличалась от той, какую она помнила. Настя зажгла свечи и задвинула плотно шторы.

– Сейчас проведем сеанс ясновидения, – она довольно засмеялась.

– Я хотела узнать... – начала Александра, но Настя ее резко прервала:

– Не надо! Я сама все расскажу. Ты отдыхай.

Она достала хрустальный шар, положила его перед собой и стала вглядываться, водя над ним руками.

Александра расслабилась, прикрыла глаза и незаметно для себя отключилась. Сколько пролетело времени, она не заметила, как вдруг до нее донесся голос:

– Э-эй, просыпайся!

– А я заснула, что ли, – испугалась Александра, вскакивая, – что это со мной?

Настя засмеялась.

– Не пугайся, у меня здесь все засыпают. Место такое, аномальное. Но это если расслабиться. А если мобилизоваться, то, наоборот, энергией переполнишься до краев и будешь видеть сны, будто наяву. Я потому себе здесь кабинет и соорудила.

Она перетасовала карты и протянула их Александре.

– Сдвигай колоду и снимай первую. Сейчас погадаю, а потом все сразу расскажу, что увидела.

Настя поместила карту, вытянутую Александрой, в центр, потом быстро разложила остальную колоду по кругу – шестиконечной звездой и, вглядевшись в них, сказала:

– Знаешь, мне хоть и странно это, но по всему выходит, что он живой. И встреча у тебя с ним была совсем недавно, – она недоуменно развела руками и посмотрела на подругу.

Александра кивнула:

– Да. Я заметила папу, когда он расплачивался с таксистом[4]. Увидела его со спины, поэтому уверенности, что не ошиблась, не было. Но я все равно очень быстро пошла к нему, почти побежала. И вот, когда между нами оставалось чуть более двух метров, он вдруг повернулся, и мы встретились глазами, – она судорожно сглотнула, – понимаешь, Насть, я видела его глаза, и готова поклясться: он узнал меня. Я уверена в этом, Настя!

Она замолчала и, схватив обрывок блокнотного листка, принялась нервно мять его. Глаза ее увлажнились, и Александра рассеянно уставилась в окно.

– Ну и что было дальше? – не выдержав, поторопила ее Настя.

– Это длилось мгновение, а потом он повернулся и быстро ушел. Я сначала опешила от удивления: слишком родные у него были глаза, чтоб вот так молча повернуться и уйти, а потом решила все-таки с ним поговорить. Кинулась следом, но не догнала. Он словно растворился в толпе. Насть, ну как это может быть? Если он жив, то почему не дает о себе знать? А если он потерял память, то кто тогда тот человек, с которым я столкнулась? Он явно узнал меня, а не скользнул взглядом как посторонний. И кого мы похоронили? Насть, я очень скучаю по папе, мне его постоянно не хватает. То и дело ловлю себя на мысли, что думаю о нем, как о живом: а что бы сказал папа, а как бы он поступил? Может быть, он потому и мерещится мне? Им я просто схожу с ума?

– Ну ты думай, что говоришь? – Настя постучала себя кулаком по лбу. – Несешь невесть что, как маленькая прям. Рассказывай давай все свои глюки, будем разбираться с ними.

– Да ничего особенного. Просто мне показалось, что в машине, остановившейся рядом на перекрестке, сидел отец. Я стала окно открывать, чтобы рукой ему помахать, а автомобиль тронулся и уехал. В общем, ерунда, бред.

– Ясно. Это все?

– Да. Почти. Остальное не важно.

– Алексаша, я же просила: говори все. Как доктору на приеме.

– Ладно, – вздохнула та. – Не знаю, важно ли это, но полгода назад я была в гостях у одной ясновидящей. Спросила у нее об отце. Так вот, она мне сказала, что не видит его ни среди мертвых, ни среди живых.

Настя вздрогнула и судорожно всмотрелась в карты.

– Как же так, я не могла ошибиться, – бормотала она, – вот авария, потом отсутствие, разлука. Вот дорога поздняя, потом дорога дальняя, мелкие неприятности – не вижу большой беды. Дальше – перемена места, возможно, другая страна. Ждет он чего-то, боится спешки... А фото отца у тебя есть? Хочу точнее посмотреть.

Александра согласно кивнула и, потянувшись к сумочке, открыла ее.

– Конечно. Вот, – она достала из кошелька маленькую фотокарточку на паспорт – такая пойдет?

– Вполне, – Настя положила фото перед собой и начала вглядываться в него, потом провела кончиками пальцев по поверхности и сделала несколько пассов руками, словно ощупывая что-то невидимое в воздухе. – Он жив, – медленно сказала она. – Это совершенно точно. Но его словно что-то скрывает, как покрывало полупрозрачное или дымка. Я вглядываюсь в его лицо, а оно все время тает перед глазами, ускользает.

Она болезненно поморщилась и надавила пальцами на веки, пытаясь снять жжение и боль.

– А что это такое? Что за полог? – спросила Александра.

– Не знаю. Сейчас попробую еще раз посмотреть.

Настя положила ладони на снимок и закрыла глаза. Сидела она так долго, при этом у нее стало такое сосредоточенное и напряженное лицо, что Александра боялась не только пошевелиться, но даже дышать. Тихо как мышка, она замерла на стуле и не изменила позы, даже когда почувствовала, что у нее задеревенела спина.

Наконец Настя заговорила:

– Лес. Река. Нет, скорее это озеро... Дом... Небольшой сруб, очень старый. Запах такой... ветхий идет от дома. Вижу мужчину, он будто из печи что-то достает...

– Отец? – ахнула Александра.

Настя вздрогнула и открыла глаза.

– Ну вот кто тебя просил орать? Все пропало, – она расстроенно моргнула, – я уже не смогу снова в это состояние войти.

Александра так огорчилась, что чуть не заплакала.

– Насть, извини. Я дура.

– Да ладно. Со всеми бывает, не парься.

– Но кого ты видела? Если это не отец, то кто?

Настя задумалась, вспоминая видение.

– Он пожилой. Во всяком случае, старше твоего папы, это совершенно точно. Я разглядела его ссутуленную спину и седые тонкие волосы. Илью Григорьевича прямо не видела, не буду врать. Но точно знаю, что он там был.

– Что с ним? Как жаль, что ты не разглядела.

– Если бы ты еще немножечко помолчала, может быть, я и успела бы разобраться. Хотя я тебя понимаю: все не выдерживают, начинают вопросы задавать. Теперь в следующий раз будешь сидеть тихо-тихо, пока я не закончу и не открою глаза. Поняла?

– Ага.

– И еще. Мне сейчас вот какая мысль в голову пришла. Думаю я, твоего отца м?ороком укрыли.

– Как это?

– Есть такой заговор, если над человеком его прочитать, то никто его долго видеть не будет. Нет, не в прямом смысле слова, разумеется. Это было бы просто замечательно, но такого еще не изобрели. А после морока на человека смотрят, но не видят. Как будто не узнают или внимания не обращают. Вроде бы он есть, не невидимка, а никому до него дела нет.

– П-ф, – Александра ошалело потрясла головой, – Настя, как это? Я ничего не понимаю.

Анастасия вздохнула.

– Никто не понимает. Я и сама толком не знаю – как. Но бывает такое. Заговор очень древний, я о нем от бабушки слышала. Но сама никогда в действии не видела. Да и делать бы ни за что не взялась.

– И это что, на всю жизнь, убрать никак нельзя?

Настя хихикнула.

– Алексаша, ну ты даешь! Я тебя прям не узнаю. Ты же вроде бы раньше всем этим интересовалась и какими-никакими способностями обладала. Чего ж не развиваешь, не читаешь по эзотерике ничего?

– Ах, да некогда мне, – устало отмахнулась Александра, – развивать. Они у меня только спонтанно проявляются. – Этим нужно или заниматься постоянно, или совсем не заниматься. Ты лучше сама все объясни.

– Ладно. Видишь ли, на всю жизнь заговоры не делаются. Во всяком случае, мне такие сильные колдуны не встречались.

– Может, я все-таки ошиблась, и мужчина действительно просто был на папу похож, – буркнула Александра.

– Ну, может. Я ни на чем не настаиваю. Но ты сама просила сказать, жив ли твой отец, и мой ответ: да.

Александра встала и уже собралась уходить, как вдруг вспомнила.

– Я же забыла тебе рассказать! – воскликнула она. – В тот самый день, когда я на дороге увидела папу, расплачивающегося с водителем такси, вечером мне на электронный ящик пришло письмо. В нем человек, представившийся моим отцом, писал, что жив, но не может пока открыто признаться в этом.

Глаза у Насти оживились:

– Нет, ну я тебя умоляю! Что ж ты мне голову-то морочишь, а? Почему сомневаешься все время?

Она забегала по комнате, всплескивая руками и возмущаясь. Александра слушала ее молча. И только когда подруга затихла, выплеснув эмоции, сказала:

– Насть, понимаешь, я не уверена, что это папа писал. Текст письма простой и короткий, электронный адрес, с которого оно пришло, – незнакомый, а почерк, как ты понимаешь, в интернете не разглядишь.

Настя озадаченно спросила.

– То есть ты сомневаешься, что это писал Илья Григорьевич?

– Сперва я жутко обрадовалась, когда прочитала его. Но потом первый восторг схлынул, и я начала сомневаться. Ну почему папа ни словом, ни полусловом не дал понять, что это именно он? Неужели это так трудно? Мой адрес есть в интернете, любой мог послать письмо.

– Ну, а вдруг у него просто не было времени пространно писать?

Александра пожала плечами.

– Позже бы написал. Нет, тут что-то не то.

Настя машинально села за компьютер, включила его и только потом спохватилась:

– А ты емелю-то его помнишь? Ну, электронный адрес то есть?

– Да, – Александра склонилась к столу и быстро написала: «1234qwerasdf» – На mail.ru.

– Как ты эту ерунду запомнила? – ошалело посмотрела на нее Настя.

– Да все очень просто: первые четыре клавиши трех рядов сверху. Клавиатуру я знаю хорошо, так что мне трудно перепутать.

Настя помрачнела.

– Ох, не нравится мне это.

– Почему?

– Да потому что такие странные имена емелькам дают, только когда пользоваться почтовым ящиком больше не собираются. – Она застучала по клавишам, – дальше – «mail.ru»?

– Нет, list.ru. Что ты собираешься делать?

Настя хохотнула.

– Что-что... Взломать! Меня Лешик научил кое-каким штучкам. Он хоть и малахольный временами бывает, но голова у него работает хорошо.

Когда программка начала перебирать варианты паролей, Настя встала и взяла с полки компьютерного столика шоколадку. Потом переломила ее пополам и не глядя сунула одну часть Александре.

– На, бери.

Та вдруг почувствовала сильный голод и с тоской вспомнила малосольные огурчики, которые купила недавно в супермаркете – они сейчас томились в холодильнике в ожидании ужина.

– Чего не ешь? – спросила Настя.

– Не хочется.

– Ну и зря, – она засунула шоколадку в рот и с наслаждением закрыла глаза. – Ммм, вкуснотища.

– Долго еще ждать?

– А ты что, торопишься? Пока все словарные варианты переберет, много времени может пройти.

Александра отложила так и не надкушенную шоколадку в сторону:

– Насть, мне ехать надо. Скоро дети из школы придут.

– Нет, я так не играю... – Настя искренне огорчилась. – А я-то думала, что мы еще чаю успеем попить, поболтать о том о сем. Теперь ты снова надолго пропадешь, и я буду скучать.

– Обещаю – в ближайшие выходные я у тебя. Если твой Лешик не имеет ничего против.

Настя подмигнула:

– Он будет только рад.

– Да?! И почему же это?

– Ты знаешь, он та-а-ак изменился! – Настя многозначительно закатила глаза. – Если честно, я уже хотела с ним разводиться, чуть заявление в суд не отнесла. Тянула все, потому что думала: как же Лизка будет без отца? И тут его будто подменили. Нет, что ни говори, а бывают в жизни чудеса!

Александра покосилась на счастливое лицо подруги и ничего не сказала. Ее бы такое поведение собственного мужа, если бы он у нее был, обязательно насторожило: раз так внезапно и сильно изменился, значит, тому есть веская причина. Может быть, он что-то скрывает и боится, что жена может его тайну узнать.

Но Настя выглядела такой счастливой, что «открывать ей глаза» и опускать с небес на землю решительно не хотелось.

– Ладно, поезжай. Если мне удастся пароль к ящику твоего отца подобрать, я тебе его сразу на твое «мыло» вышлю.

– Договорились. А точно удастся?

– Сама не смогу – еще кого-нибудь попрошу.

* * *

Целый день у Александры крутились в голове слова Насти. Ей казалось, что она старательно складывает мозаику из цветных кусочков и никак не может подобрать все детали. Упускает нечто важное, ценное, лежащее на поверхности и не замечаемое ею самой. И лишь потому головоломка не сходится.

Вечером выходить из дому не хотелось. Но при мысли о том, что скажет мать, когда услышит об отказе приехать, ей становилось физически плохо. Стандартный набор фраз был такой: «Ты безалаберная. У тебя все не как у людей. Ты всегда была ленивой. За что только тебя дети любят?!» Последний вопрос был, разумеется, риторическим, и на него не стоило отвечать.

Александра вздохнула. Выслушать все это, да еще чувствуя, что действительно не права – она была не в силах.

– Едем к бабушке! – изображая веселость, объявила она.

– Мам, я не поеду, – тут же заныла Алиса. – Мне для школьного концерта танец надо отрепетировать.

– Потом отрепетируешь.

– Мам, я хотел по телеканалу «Дискавери» передачу о Марсе посмотреть, – заскулил Митя.

– В другой раз посмотришь. Да и диск можно купить.

– Ну ма-а-м, – Алиса.

– Пожалуйста, мама, – Митя.

– Все! – гаркнула Александра, в отчаянии закрывая уши руками. – Это не обсуждается! Быстро собрались и поехали!

Алиса и Митя уныло поплелись одеваться.

– Бабушка приготовила ваш любимый бисквитный торт! – крикнула им вдогонку Александра.

Это подействовало, но слабо: дети лишь слегка ускорили шаг.

* * *

Заснеженная обледенелая трасса вызывала злость. И потоки машин, и отвратительно медленное движение – все бесило. Александра сжимала до боли в ладонях руль, чувствуя, что еще немного – и ее мозг взорвется от напряжения.

Спасение пришло с неожиданной стороны. Наглый старый «опелек» вывернул у нее перед самым носом, и она раздраженно нажала на клаксон. Дедуля, похоже, еще более древний, чем его потертая временем машина, повернул голову и неожиданно тепло и чисто улыбнулся.

Это длилось лишь мгновение, но и его хватило, чтобы Александру «отпустило». Она вдруг услышала смех своих детей, которые устроили веселую возню на заднем сиденье, увидела светлый вечер, и вереница машин уже не казалась ей такой нескончаемой. Раздражение испарилось. К дому матери она подъезжала в благодушном настроении.

Что сразу бросилось в глаза: вокруг дома не оказалось снега. И дорожки тоже были все чисты.

– Мам, – спросила Александра, переступив порог, – ты что, сама снег чистила?! Тебе же нельзя!

Зоя Павловна отличалась прижимистостью и на то, что можно, по ее мнению, сделать самой, деньги тратить не любила.

– Не болтай ерунды, с чего бы я стала лопатой грести?! Человека наняла. От тебя же помощи не дождешься!

Александра предпочла промолчать и не напоминать, что на прошлой неделе два раза предлагала расчистить дорожки и получила отказ. Спорить с матерью – себе дороже: все равно ее не переубедишь. Да и душевное равновесие, с таким трудом обретенное, жаль было портить.

* * *

В столовой уже сидели подруги матери. С одной из них – Инной Бабиной – Зоя Павловна училась в школе. Со второй – Нелли Рудиной – долгое время работала в школе, и их дружба была одновременно и вечным противостоянием «физиков» и «лириков»: Нелли преподавала детям физику, отрицала Бога и все сверхъестественное. Зоя Павловна с тем, что Бога нет, не спорила, но всегда добавляла: «Но какая-то сила все-таки есть!»

На что Нелли обычно ехидно фыркала и кривила в усмешке губы.

– Ой, кто это приехал, – засюсюкала Инна Семеновна, – Сашенька с детками!

Александра внутренне передернулась – она не выносила, когда ее так называли, да и фамильярного обращения не любила. Но внешне виду не подала – старый человек, что с нее взять.

– Здравствуйте, Нелли Олеговна. Здравствуйте, Инна Семеновна. Как поживаете?

Бабина только открыла рот, чтоб подробно рассказать, как у нее обстоят дела, но Нелли тут же ловко подцепила ее под руку.

– Пошли. Зое надо на кухне помочь.

И подмигнула, уходя. На что Александра ей ответила благодарным взглядом.

Алиса с Митей моментально испарились, скрывшись в своих комнатах на втором этаже, и Александра пошла на кухню. Там уже в полную силу полыхал спор.

– Нет, Нелличка, ты не понимаешь, – терпеливо внушала Инна Семеновна. – Главное в мире – любовь. Любовь – это и есть Бог!

– Инна, не уводи разговор в сторону. Ты мне собиралась привести доказательства существования Христа. Вот, пожалуйста, и доказывай.

– Ты безбожница! Как можно сомневаться в этом?

– Язычница я. А это не имеет ничего общего с безбожием. Ты мне лучше вот что объясни: почему такая набожная православная как ты занимает на полном серьезе астрологией? Вам разве религия этим заниматься позволяет?

Лицо Инны Семеновны тут же собралось в плаксивую гримасу. Она встала и, взяв сумочку, дрожащим голосом произнесла:

– Я совсем забыла, мне сегодня сторожа надо в детском саду подменить. Я пошла.

Зоя Павловна, которая резала сыр и на распри своих подружек внимания не обращала – они были привычны, подняла голову и удивленно спросила:

– Инна, ты куда? А как же годины Ильи? Ты же сама говорила, что годовщину смерти надо обязательно отмечать, потому что это рождение христианина для новой лучшей жизни!

– Я не могу, извини, – Инна Семеновна высвободила ладонь из рук Зои Павловны и поджала губы. – Мне действительно надо идти.

Она быстро, насколько позволяла ее грузная комплекция, пошла к выходу из дома.

– Лицемерка! – бросила ей вслед Нелли.

* * *

– Ну вот, – расстроенно сказала Зоя Павловна, вернувшись из прихожей, где она тщетно пыталась уговорить Инну остаться. – Ничего не помогло, она ушла.

– Скатертью ей дорога. Я тебя не понимаю, Зоя, ты что, не видишь, насколько она лжива и завистлива? Мне кажется, она даже рада была, когда с Ильей несчастье произошло.

– Ты говоришь страшные вещи, Нелли.

– А ты привыкла прятать голову в песок.

После этих слов Зоя Павловна бросила короткий взгляд на Александру: не слышала ли она. Дочь предпочла сделать вид, что занята выбором салфеток, и, вытащив из ящика стола ярко-малиновые с золотым тиснением, моментально улизнула.

Инну Семеновну, попавшую под «каток» по имени Нелли Олеговна, ей стало жалко, но лишь чуть-чуть. Последнее время она сильно изменилась, и Александра, сталкиваясь с ней, каждый раз недоумевала: а та ли это женщина, что была раньше? Может, ее подменили злобные тролли, но этого никто вовремя не заметил?

Хотя потом она одергивала себя, вспоминая, что «заскоки» у Инны Семеновны начались после смерти ее мужа. Это случилось, когда ей исполнилось всего сорок два. Не старый еще мужчина – ему на тот момент было пятьдесят шесть – скончался от мгновенной остановки сердца. Жена даже не успела ничего понять. Только что они занимались любовью, он застонал, а потом вдруг замер и завалился на бок с открытым ртом. Инна даже подумала, что он так неудачно шутит. Но когда стала его шутливо тормошить, чтобы вытащить из-под него свою ногу, поняла, что не может сдвинуть его с места. Муж Инны Семеновны был человеком грузным, но сейчас ей показалось, что он стал еще тяжелей.

Конечно, она испугалась. Вызвала тотчас же «Скорую», а когда та приехала, то констатировала смерть.

После этого Инна начала тихо сходить с ума. Она очень переживала, сильнее всего ее тяготила мысль, что теперь до конца жизни она останется одна. То, что у нее есть взрослая дочь, ее успокаивало мало. Дети, как известно, вырастают и вылетают из гнезда, и иногда даже с внуками бабушкам не дают играть.

Инна Семеновна бродила по форумам и очень радовалась, когда ей удавалось кого-нибудь собой заинтересовать. Правда, на аватаре у нее была изображена юная дева, а ник она себе взяла «нетривиальный» – Инна. Плюс мимоходом брошенные слова, из которых можно было понять, что посетительница молода и хороша собой, и отбою от поклонников просто не стало.

Два раза случились накладки. Придя на свидание и столкнувшись с Инной Семеновной – постаревшей до срока и разительно не похожей на свой виртуальный юный образ, поклонники не могли скрыть разочарование. И после этого она стала бояться встреч с реальными мужчинами. Спасение явилось в виде престарелого поэта. Не богат, не хорош собой, не удачлив, казалось, его характеристика состоит из одних «не». Но для Инны, сотканной из комплексов, это было как музыка. Она влюбилась словно девчонка, часами просиживала в аське, вызывая тем самым раздражение дочери, посылала эсэмски, если друг не выходил на форум, и звонила, если не получала от него ответа.

Самое страшное для Инны было не дозвониться. Тогда она рыдала на кухне, уткнув лицо в ладони, и ни в чем не находила успокоения.

Она все-таки взяла его измором, своего виртуального поэта. Приехала к нему в Дрезден, прожила две недели. Когда пришло время уезжать, взяла с него слово, что он приедет к ней и они поженятся.

Спустя год, благодаря ее настойчивости, они действительно зарегистрировали брак, но в их отношениях ничего не изменилось. Они по-прежнему общались по АйСиКью, она писала из Москвы, он – из Франкфурта. А когда он уходил спать, сославшись на усталость, она плакала в одиночестве.

Ее престарелый поэт жил в Германии на пособие и не хотел ничего в своей жизни менять. И ему, неработающему негражданину, не полагалось иметь жену из России.

* * *

– Садимся. Александра, где дети? Зови их за стол!

Зоя Павловна суетилась, выставляя последние яства, а Нелли Олеговна, накинув полушубок, вышла покурить во двор.

Вернувшись, она с порога сказала:

– Мне вспомнился день похорон, и как я о смерти Ильи узнала. У меня было жуткое потрясение. А как ты, Зоя? Наверное, не поверила сначала?

Зоя Павлова подняла на нее недоумевающие глаза. Потом, подумав, пожала плечами:

– Я не помню, у меня, видно, провал в памяти. До смерти Ильи события помню, время после похорон – тоже. А все, что случилось между этим – нет. Вместо воспоминаний у меня черное пятно.

– Мама была в шоке, – сказала Александра. – Я даже боялась, что это скажется на ее здоровье. Дала ей успокоительное, потом – снотворное, и только после этого она уснула.

– И я помню, бабушка была сама не своя, – серьезно добавил Митя.

– Да, а я спрашиваю: «Что с бабушкой?», – включилась в разговор Алиса, – и тогда Митя мне ответил, что дедушка ушел на небо, а бабушка сильно скучает и не может его отпустить.

Зоя Павловна всхлипнула.

– Зойка, не раскисай, все там будем, – Нелли Олеговна твердой рукой разлила водку по маленьким рюмочкам, – ну, давайте, девочки, не чокаясь.

Дальше вечер прошел без эксцессов. Зоя Павловна успокоилась, трогательно хлопотала вокруг внуков и все время улыбалась. Только в самом конце, перед отъездом, произошло нечто странное. Александра поднялась из-за стола, собираясь взять звонящий телефон, мельком взглянула в окно и вздрогнула. Ей почудилось там лицо отца. Ни слова не говоря, она бросилась к выходу, но когда открыла дверь и выбежала из дома, на улице никого не оказалось. Она в волнении походила под окнами, пытаясь разглядеть следы в доказательство того, что ей не померещился там человек, но чисто выметенные дорожки не сохранили ни единого следа.

Глава 3

Александра летела домой, как угорелая. Завтра Алисе и Мите надо в школу, а время позднее, и давно пора спать. Поглядывая в зеркало заднего вида на хитрые физиономии детей, она словно читала их мысли: «Утром мы проспим и не пойдем в школу».

«Вот почему так получается? – мрачно думала она. – Когда дело не касается занятий – они умные, любознательные и трудолюбивые дети. А как только начинается школьная рутина, так все. Приехали, стоп машина. Без контроля и шагу не ступят, чуть попустишь – будут целый день в интернете сидеть».

Она вздохнула и в который раз подумала, что гораздо легче для родительской нервной системы было бы сразу посылать детей в институт.

Дома, отправив их спать, она кинулась к компьютеру.

– Это где-то должно быть, – бормотала она, – непременно должно.

Пальцы ее быстро забегали по клавишам, Александра напряженно всматривалась в экран.

Через два часа поисков и блуждания по архивам разных СМИ, куда отправлялись все старые сводки происшествий, она наконец нашла нужную:

«В Москве на Ярославском шоссе в районе Бабушкинского кладбища вечером 30 ноября потерпел аварию автомобиль «Хонда». Водитель, совершая поворот на высокой скорости, не справился с управлением. Автомобиль вылетел с трассы, перевернулся несколько раз и, врезавшись в бетонное ограждение, загорелся. Прибывшие на место происшествия пожарные сбили огонь за несколько минут, но частично салон уже был поврежден. Водитель легкового автомобиля погиб».

И все. Почему Александре казалось, что она обязательно отыщет какие-то ответы на свои вопросы, она и сама теперь не понимала.

– Вот глупая гусыня, – пробормотала она, разочарованно морщась. Затем достала из сумочки телефон, включила, и из него сразу же ворохом посыпались эсмэски и сообщения о неотвеченных вызовах. Большинство из них, разумеется, было от Лямзина.

«А вот Эдику ничего не стоило бы достать для тебя нужную информацию, – ехидно напомнил внутренний голос. – И правильно сегодня маменька сказала: ты просто трусиха. Иначе бы давно с ним поговорила, а не отключала телефон».

– Я все смогу сделать сама, – строптиво сжав губы, процедила Александра.

Словно в насмешку над ней где-то во дворе захохотала птица. Кота Сильвера, который, раскинувшись на подоконнике, лениво созерцал окрестности, моментально «сдуло» с окна. Сердцем он, может быть, обладал храбрым, но и осторожность в жизни проявлял недюжинную. Сейчас он спрятался за креслом и, опасливо высунув морду, глядел на черное окно. Александра тоже невольно посмотрела туда, и сердце бешено заколотилось. Почудились тени, шорохи, скрип снега. Она встала и осторожно приблизила лицо к стеклу. Желтый свет фонаря очерчивал ровный круг, дальше снег тонул в индигово-синих тенях. Пусто и тихо. Кажется, даже ветер затих, прислушиваясь и ожидая чего-то.

Александра зябко поежилась и плотно задернула шторы.

– Пожалуй, мне пора спать, – растерянно пробормотала она. – А завтра с утра решу, как поступить.

* * *

Это утро было не лучше и не хуже предыдущих. Единственным отличием оказался ранний звонок Лямзина: если прежде он начинал терзать телефон после двенадцати часов дня, то сегодня не дождался и девяти утра. Александра, притормозив, машинально протянула руку, собираясь ответить, но передумала.

– Рано еще ему индульгенцию получать, пусть помучается, – вслух сказала она.

Свернув к зданию Госавтоинспекции, Александра припарковала автомобиль на стоянке и быстро поднялась по ступеням к входным дверям.

Дежурный, неказистый с виду лейтенант лет двадцати пяти, инквизиторским взором окинул Александру и осведомился:

– Вы куда?

– Мне к начальнику инспекции.

– Зачем?

– Я хочу узнать обстоятельства гибели моего отца.

– Для чего?

– Я его дочь. Отец погиб два года назад в дорожно-транспортном происшествии, мне важно прояснить обстоятельства его гибели.

– Зачем?

«Вероятно, у него встроенный автоответчик в голове, – с тоской подумала Александра, – или индивид на редкость несообразителен».

– Мне бы хотелось поговорить с инспектором, который выезжал на место аварии. Она произошла около Бабушкинского кладбища два года назад, – терпеливо повторила Александра, скрипя зубами от злости.

– С какой целью?

«Уже хоть какое-то разнообразие, – раздраженно подумала она, – еще часа полтора, глядишь – и до нормального диалога дойдем. А там, к вечеру, Бог даст, он меня и к инспектору пропустит».

Как выяснилось тут же, ее надежды оказались напрасны.

– Посылайте официальный запрос, – равнодушно буркнул дежурный и отвернулся.

Александре хотелось зарыдать. Она вылетела из помещения и трясущимися руками зашарила по сумочке в поисках сигарет, совсем забыв, что давно бросила курить. Не найдя, нервно оглянулась по сторонам и, увидев группу мужчин, уныло стоявших в отдалении, подошла к ним.

– Извините, у вас сигареты не найдется?

Один из парней тут же протянул ей «Парламент» и, сочувственно посмотрев на ее дрожащие руки, спросил:

– На лейтенанта Приходько, наверное, нарвались? Этот никогда ничего миром не решит, обязательно до скандала доведет.

Александра тоскливо взглянула на него и спросила:

– И как же мне поступать?

– Вы с ним поругались?

– Нет.

– Тогда попробуйте подойти еще раз, попросить. Может, он подобреет. Но если вы, девушка, хоть чуть голос на него повысили, или он почувствовал себя уязвленным, то ни за что не простит. И обязательно отомстит. Тогда лучше в его смену больше не приходите, ждите, когда дежурный сменится.

– Да он, получается, монстр какой-то.

– Не монстр, а злобный тролль, – хихикнул парень. – Да не расстраивайтесь вы так, попробуйте еще раз поговорить.

– Нет уж, спасибо, на еще один разговор с лейтенантом Приходько меня больше не хватит. И благодарю за сигарету.

Она попрощалась и торопливо пошла к своей машине. И только там, сев за руль и ткнув окурком в пепельницу, наконец успокоилась, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Посылать официальный запрос по совету вредного лейтенанта Приходько ей совершенно не хотелось, да она и не знала, как это делается.

Когда холод начал заползать под одежду, она встрепенулась и завела мотор. Приятное тепло обволокло ноги. Быстро, чтобы не передумать, она схватила телефон и набрала номер.

– Александра? Очень рад! – тут же ответила трубка голосом Лямзина. – А я как раз собирался тебе звонить.

Она перевела дух. То, что он явно обрадовался ей, а не взял дежурно-приветливый тон, или обиженно-высокомерный, было приятно. От нахлынувших эмоций у нее слегка закружилась голова, и она ответила несколько холоднее, чем хотелось бы:

– Да?! А зачем?

– Как, ты разве не слышала последние новости? – озабоченно спросил Лямзин, не обращая внимания на ее тон.

– Нет. А что передавали?

– Так ты еще ничего не знаешь! – нервно заорал в трубку Лямзин. – Где ты сейчас? Быстро, конкретно место называй!

– Я около ГАИ, – дрожащим голосом испуганно ответила она, – на улице Вешних вод. Да что происходит, ты можешь объяснить?

– Никуда не уезжай, стой там, я скоро буду!

Столпись вокруг нее сейчас гуманоиды или громадные обезьяны, подобные Годзилле, количеством штук пятьдесят – она бы уже ничему не удивилась. Если Эдуард Петрович Лямзин, не помня себя, орет страшным голосом в трубку, значит, произошло что-то очень серьезное.

Александра пугливо обернулась по сторонам. Ей подумалось, что улица странно пуста. Молодая женщина пробежала с коляской, свернула в ближайшую подворотню. Инвалид выехал из-за угла. Два подростка торопливо скрылись за дверями магазина. И это в разгар дня.

«Пожалуй, фантастические чудовища – это еще не самое страшное, что может быть, – подумала она. – К примеру, страшнее всего ядерная зима. Ох, надо прекращать начинать день с интернета. Совсем нервы расшалились».

Бывают в жизни моменты, когда ничего хорошего от нее не ждешь, и тогда любая сказанная кем-то чушь кажется правдой. Встав утром в дурном настроении и открыв страницу электронных СМИ, начинаешь верить, что конец света близок, следующее лето окажется аномально жарким, зима – небывало холодной, доллар скоро рухнет, и весь мир непременно накроет хаос. И счастья уже не будет никогда. Но стоит вектору настроения смениться на противоположный, и все покажется глупостью и чепухой, а былые волнения пустячными.

* * *

Лямзин лихо затормозил рядом с ее автомобилем, выскочил из него и почти побежал к машине Александры. Она навстречу ему открыла дверь, собираясь выйти.

– Что случилось? – тревожно спросила она. – Что-то очень плохое? Эдик, у меня дети одни, мне срочно нужно ехать к ним.

– Подожди, – прошептал он, нежно обнимая ее за плечи. – Я хочу сказать, что люблю тебя.

– Ненормальный, ты меня испугал! – Александра попыталась вырваться из его объятий, но он только сильнее сжал ее.

– И я никуда тебя не отпущу.

Он притянул ее к себе и поцеловал. Отпустил, только когда она перестала вырываться и затихла. Он бережно помог ей сесть на сиденье автомобиля, сам сел рядом и спросил:

– Ответь на один вопрос что я сделал такого, чего ты не можешь мне простить? Только без эмоций, трезво оценивая прошлые события.

Александра смотрела в его синие глаза и чувствовала, что все ее сильные аргументы и веские доводы куда-то улетучились. И ей совсем не хотелось снова их искать.

– Похоже, я схожу с ума, – пробормотала она.

– Это не страшно, сейчас нормой считается пограничное состояние. Итак, ты не делаешь резких движений, дышишь ритмично: вдох-выдох, вдох-выдох. Обещаю, тебе обязательно полегчает.

– Из-за тебя моя подруга погибла, – пожаловалась Александра.

– Посмотри на меня, – он взял ее лицо в ладони и осторожно повернул к себе. – Ты сама веришь в то, что говоришь? Я ведь не Господь Бог, и не в моих силах спасти чью-то жизнь, если человек решил умереть. Мы все на своем пути делаем выбор, и иногда он оказывается неверным.

Александра молча кусала губы.

– Да, ты прав, – наконец выдавила она, – мне было проще найти виновного в ее смерти, чем смириться с тем, что она покончила с собой.

– Полагаю, я прощен. Да? – он мягко улыбнулся.

Она кивнула.

– Да.

– Тогда давай к делу. Без причины в автоинспекцию, как я понимаю, никто не приезжает. Тебе моя помощь нужна?

– Да. Сапоги-скороходы мне, пожалуйста, и парочку дымовых шашек.

– Зачем?

– Чтобы напустить туману и проскочить мимо злобного тролля, который там, на входе, стоит.

– Это лишнее. Есть средство гораздо лучше.

– Да? Это какое же, интересно?

– Доброе слово, разумеется, – хохотнул Лямзин. – Ну-ка, пошли.

Он прошел вперед и поманил ее за собой.

Александра закрыла машину и поспешила за ним. Она считала, что такие «лейтенанты Приходьки» непобедимы и у Лямзина нет шансов. Но посмотреть на «цирк» все же было занятно.

– Коротко обрисуй мне суть дела, – бросил на ходу Эдуард.

– Я хочу узнать подробности гибели моего отца, – Лямзин шагал размашисто, и Александре приходилось почти бежать за ним, от чего речь ее все время прерывалась. – Он погиб в автокатастрофе два года назад. Однако сейчас у меня есть основания считать, что он жив. Но это между нами. Мне бы не хотелось о своих подозрениях рассказывать в полиции.

Кивнув, Эдуард направился к двери, но едва Александра двинулась за ним, как он повернулся и сказал:

– Подожди меня здесь, я скоро выйду.

Вместо того чтобы послушно ждать, она все-таки направилась к двери в надежде рассмотреть, как будет происходить укрощение лейтенанта Приходько. Но к ее глубокому разочарованию ничего особенного не произошло. Лямзин вошел и, не глядя, бросил в сторону дежурного: «Я к полковнику Иванову». И все!

– Однако, – разочарованно протянула Александра, – хотелось увидеть более глобальное сражение. Все-таки мне он голову минут десять морочил.

Впрочем, от нее не укрылось, что «тролль» вполне умеет натягивать на себя человеческую маску. Ну вот может же, когда хочет!

Она легко сбежала вниз по ступенькам, спрыгнула с последней и подняла вверх лицо. Небо было безоблачным, воздух – чистым, и вообще все казалось удивительным и прекрасным.

Странно, как меняется все вокруг, когда в душе поселяется покой. И воздух кажется прозрачней, и небо чище, и люди такие милые и добрые. Она слепила снежок, и пульнула им в дерево, раскинувшееся неподалеку.

Сидевшая на ветке ворона каркнула и вспорхнула, осыпав с нее снег.

* * *

К счастью, Лямзин не заставил себя долго ждать. Вскоре он вышел из здания и поманил Александру за собой.

– Сейчас мы вместе зайдем туда, – спокойно сказал он, – выберем место где-нибудь у батареи, мне кажется, ты замерзла...

– Нет.

– Ну нет, так нет. Все равно постоим у батареи, и ты мне быстро изложишь все, что раньше говорила. Но с некоторыми подробностями и уточнениями. Годится?

– Да. А затем?

– Все вопросы после. Пошли.

Мимо лейтенанта Приходько они прошли очень быстро, не останавливаясь, и, насколько Александра успела заметить, он проводил их подобострастным взглядом.

Свернув направо, они остановились у окна. Лямзин быстро скинул пальто, помог раздеться Александре и, свалив одежду на подоконник, достал блокнот.

– Давай говори.

Александра наморщила лоб и старательно, как ученица, продиктовала все, что смогла вспомнить.

– Достаточно. Остальное по ходу дела уточню. Сейчас мы войдем в кабинет, и там буду говорить только я. А ты должна молчать. Это понятно?

– Нет. Почему я должна молчать?

– Чтобы не сболтнула лишнего. Поэтому без команды – ни-ни.

– Ладно, – поморщилась Александра, – как с собакой прям: «Без команды голос – не подавать».

– Вот умница, я рад, что ты так хорошо все понимаешь. Значит, повторяем: если что-то потребуется уточнить, я так прямо и спрошу. Если же я вопроса не задал, но вдруг что-то произнес, по твоему мнению, не соответствующее действительности, не надо влезать в разговор и меня поправлять. Без самодеятельности, то есть.

– Да поняла я, поняла, – обиделась Александра. – Что я маленькая, что ли?!

– Лишний раз напомнить не помешает, – парировал Лямзин.

У него как раз об Александре именно такое мнение и составилось – взбалмошный и немного капризный ребенок. Но если бы он ей честно об этом сказал, новой ссоры было бы не избежать. Между тем он слишком дорожил отношениями с Александрой, чтобы поставить их под удар. Впрочем, именно то, что с ней не соскучишься, ему и нравилось.

Поднявшись по лестнице к кабинету начальника отдела, Лямзин прижал палец к губам, напоминая, что нужно молчать. Александра согласно кивнула. Он отстучал веселую дробь и, толкнув затем дверь, весело произнес:

– Здравствуй, Саша! Уделишь нам пару минут?

Полковник Иванов оказался симпатичным крепким мужчиной лет сорока двух-сорока пяти с легкой проседью в смоляных волосах. Он вскочил со своего места и радостно бросился навстречу Лямзину.

– Эдик, рад тебя видеть! Очень рад. Мне секретарь доложила, что ты здесь, поэтому я ждал. Где ты пропадал?! Совсем забыл старых друзей!

Они тепло обнялись, потом Лямзин посмотрел на Александру и сказал:

– Саша – мой близкий друг. – И, повернувшись к Иванову, добавил: – Кстати, она твоя тезка – Александра. Тоже мой друг.

– Друг? – лукаво улыбнулся Иванов. – Или все-таки подруга?

– Друг. Близкий и надежный. Саша, мне нужна информация по одному делу двухлетней давности, причем максимально полная. Желательно с подробностями, которые обычно ни прессе, ни родственникам не сообщают.

Иванов смущенно крякнул и опасливо покосился на Александру.

– Тебе нужна или другу?

– Мне, – уверенно ответил Лямзин. – Но друг имеет к этому прямое отношение.

– Ага. Ну ладно. Давай излагай.

Эдуард достал из кармана блокнот, куда недавно записал все, что сообщила Александра, мельком глянул в него и начал рассказывать напамять.

– Два года назад, вечером 30 ноября, на территории, прилегающей к Бабушкинскому кладбищу, произошла авария со смертельным исходом. От удара о бетонное ограждение автомобиль вспыхнул, подъехавшие пожарные довольно быстро потушили его, но водитель почти полностью обгорел. Родным на опознании предъявили вещи потерпевшего: рубашку, запаянную в целлофановый пакет – погибший забрал ее из стирки, куда отдавал накануне, и шелковый светлый шарф. И то и другое почти не пострадало. Рубашка лежала у тыльного стекла автомобиля, а шарф – на заднем сиденье. Поскольку генетическая экспертиза не проводилась, а у обгоревшего человека к тому же от удара было сильно повреждено лицо, вполне возможно, что при опознании произошла ошибка. Единственное, что определенно могут утверждать родственники: покойный был примерно того же роста. Поэтому мне бы хотелось поговорить с инспектором, который выезжал на место аварии, как его имя, фамилия. В общем, мне нужно все, что только есть по этому делу.

– Та-а-ак, – задумчиво протянул Иванов, – два года назад, говоришь... Регистрационный номер, марка автомобиля и цвет?

– А я не сказал? «Хонда Аккорд», цвет Монте-Карло, госномер... – Лямзин посмотрел в блокнот, – Д756МАИ.

– Хорошо, вы пока подождите здесь, я сейчас приду. – Уже в дверях полковник обернулся и спросил: – Чай, кофе будете?

Лямзин вопросительно посмотрел на Александру.

– Кофе, если можно, – кивнула она.

– Мне тоже, – сказал Эдуард.

Иванов исчез за дверью, и вскоре в кабинете появилась секретарь с подносом, на котором стояли две дымящиеся чашки кофе и ваза с шоколадными конфетами.

– Тебе «Мишку на севере» или «Белочку»? – деловито спросил Лямзин.

– Мне «Каракум».

Александра протянула руку и взяла конфету.

Лямзин откинулся в кресле и принялся за ней наблюдать. Мало того, что он с жадностью следил за каждым ее жестом, он настолько этим увлекся, что напрочь забыл о кофе.

Александра отправила конфету в рот, покосилась на Лямзина и, глотнув, ехидно сказала:

– У тебя сейчас такое выражение лица, будто тебе не терпится узнать, превращусь ли я после энного количества конфет в лягушку или нет.

Он засмеялся.

– Я просто соскучился. Очень сильно. Обещай мне...

Договорить он не успел: распахнулась дверь, и вошел полковник Иванов.

– Вам повезло, – с порога начал он, – на то ДТП выезжал инспектор Кравченко, он сейчас в отделе. Через пятнадцать минут будет здесь, и мы узнаем все, что он сможет по этому поводу рассказать.

У Александры вдруг, то ли от переизбытка эмоций, то ли от расслабляющего тепла, слегка закружилась голова. Она откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза.

Наблюдать из-за полузакрытых век за Лямзиным было забавно. Она видела, как он смеется, как разговаривает и как эмоционально жестикулирует, что-то рассказывая. Невзирая на свое полудремотное состояние, она поняла, что сначала речь шла о рыбалке, потом плавно перетекла к охоте, а когда мужчины стали обсуждать, какое оружие лучше – болтовик, штуцер или полуавтомат, и вовсе перестала их слушать.

Вскоре появился инспектор.

– Разрешите? – Майор замер на пороге. Рыжее от веснушек лицо его было напряженным, хотя он и пытался тщательно скрыть волнение.

– Да, Василий, заходи. Познакомься – это подполковник Лямзин Эдуард Петрович из МУРа. А интересует нас вот что. Два года назад в ноябре, вечером тридцатого числа, ты выезжал на ДТП со смертельным исходом. Мужчина на «Хонде Аккорд», цвет Монте-Карло. Помнишь?

Инспектор кивнул:

– Да, что-то такое припоминаю.

– Так вот, нам хотелось бы знать подробности.

Инспектор заговорил торопливо, словно боялся, что его перебьют:

– Там отказной материал. Авария с участием одного автомобиля, водитель погиб: врезался в бетонное ограждение. Хотя давно это было, я могу ошибаться, но помнится, водитель был пьян...

– Папа не пил, – тихо сказала Александра, открывая глаза и выпрямляясь.

– ... в салоне сильно пахло спиртным, так мне запомнилось. Конечно, лучше уточнить у следователя, обнаружен ли при вскрытии алкоголь в крови. Да, и в аварии признан виновным сам водитель.

Выслушав внимательно инспектора, полковник спросил:

– На что еще ты обратил внимание? Было ли нечто такое, что не вписывалось в общую картину?

Глаза инспектора погрустнели, он тяжело вздохнул и не слишком охотно сказал:

– Я приехал первым, из официальных лиц больше никого не было. Пожарная машина подъехала довольно быстро, но труп уже сильно обгорел. А вот что показалось мне странным – один ботинок, кажется, правый, оказался на пассажирском месте. Ну понятно, произошел сильный удар, но как может обувь так легко с ноги слететь? Я указал следователю на это, но тот только плечами пожал. Больше ничего сказать не могу. Пожар хотя и быстро потушили, но все-таки спереди салон машины огнем сильно повредило.

– Это все? – уточнил Иванов.

– Все, – развел руками Кравченко. – Вам лучше со следователем Фрименом поговорить, у него должно быть больше информации. Он и «отказное» может поднять из архива.

– Спасибо, Василий. Можешь идти, – сказал полковник и вопросительно посмотрел на Лямзина. – Ну что, помог рассказ майора чем или нет?

– Пока определенно трудно сказать, но с ботинком весьма интересно. Попробую поработать в этом направлении. Потерзаю расспросами следователя Фримена.

* * *

Когда они вышли из кабинета полковника Иванова, Лямзин обратился к Александре:

– Устала? Поедем к следователю сейчас или отложим на другой день?

– Нет! Что ты, какой другой день?! Ты не представляешь, как я жалею, что не сделала этого раньше. Но мы с мамой были в таком шоке, и нам столь убедительные привели доводы в пользу того, что погиб именно мой отец...

– Машина, как я понял, была его. Так? – Лямзин взял из рук Александры ее пальто и помог ей его надеть.

Она благодарно улыбнулась.

– В том-то и дело: машина принадлежала отцу, погибший находился на водительском сиденье, лицо сильно разбито, да еще и обгорело. Что мы могли при опознании разобрать? Хотя на меня гораздо большее впечатление произвели вещи, которые нам вернули. Шарфик шелковый – я сама отцу его дарила, и рубашка фирменная, которою отец в тот день должен был из прачечной забрать. Он обычно, когда садился в машину, пальто и шарф снимал и назад на сиденье бросал. Когда пальто нам не отдали, я просто решила, что оно сильно обгорело, – от пришедшей внезапно мысли, она обескураженно посмотрела на Лямзина. – Кстати, а почему нам не отдали пальто?

Они подошли к выходу, и Лямзин открыл перед Александрой дверь.

– Может быть, оно действительно сгорело?

– Пальто сгорело, а шарф – нет? Странно...

– Знаешь, давай-ка мы не будем гадать и спросим обо всем у следователя. Лучше расскажи, что заставило тебя спустя два года начать поиски отца?

– Разве я не говорила тебе? У меня все время было такое чувство, будто он жив. Но я относила это на счет того, что не могу смириться с его смертью. А две недели назад я столкнулась с ним нос к носу...

– Вот как? Но это же меняет дело, может, мы вообще не с того края заходим?

– Постой, не торопись делать выводы. Я увидела его на улице, издали. Сразу пошла навстречу. Отец как раз вышел из такси и расплачивался с водителем. Когда я оказалась совсем рядом, он повернулся и мы встретились с ним глазами. Понимаешь, – эмоционально воскликнула Александра, – мне кажется, что он узнал меня! И тогда у него не потеря памяти, и это однозначно был не его двойник, а он сам. Но потом отец сразу отвернулся и скрылся в толпе. Эдик, он просто ушел, будто меня и не видел!

У нее на глазах появились слезы.

– Но, – осторожно протянул Лямзин, – возможно, это все-таки ошибка?

Они подошли к своим машинам и стояли, разговаривая, около них.

– Вот ты как моя мама! Когда я ей все рассказала, она тоже отрезала: «Невозможно. Он мертв». А вечером мне на электронный ящик пришло письмо. Вроде бы от отца...

– Почему – «вроде бы»?

– Потому что ничего конкретного, из чего я могла бы заключить, что это пишет именно мой отец, и никто другой, в нем не было. Просто он сообщил, что жив, но пока не может появиться.

– Хм, интересно, – задумчиво протянул Лямзин. – А дословно текст помнишь?

Александра безнадежно махнула рукой:

– Да ничего особенного. «Я сейчас не могу всего рассказать тебе, но придет время, и ты узнаешь. Помни, я люблю тебя». И все. Такое письмо мог написать любой, кто знает, что у меня погиб отец. Если бы там было хоть какое-то подтверждение того, что это именно он!

– Значит, так. Сейчас ты садишься в машину и едешь за мной. Я поеду медленно, чтобы ты не отстала. Навестим следователя Фримена.

Александра с готовностью кивнула.

– Хорошо. Только, пожалуйста, не спеши. Знаю я, как ездить в связке: первый светофор проскочил, а второй не успел. И потом уже черта с два догонишь.

– Без паники, – ухмыльнулся Лямзин. – Если отстанешь – звони на мобильник. Я вернусь.

Александра скептически сказала:

– Смотри-ка почаще в зеркало заднего вида, провожатый. А то – «вернусь!», – иронично передразнила она его. – Лучше не теряй!

* * *

Следователя Фримена они застали попивающим чаек из чашки с кокетливыми заячьими ушками. Блестящая лысинка Алексея Карповича была окаймлена темно-русым, завитым в мелкий барашек венчиком, длинный хрящеватый нос нависал над узкими губами пессимиста, а маленькие, глубоко посаженные глазки его казались подслеповатыми и полусонными.

Впрочем, это впечатление скоро испарилось. Стоило только Лямзину задать вопрос о водительском полуботинке, оказавшемся на месте пассажира, как глаза Фримена сразу по-кабаньи насторожились.

– Какой такой ботинок? Вы что думаете, я могу помнить детали двухлетней давности аварии? – пошел он в атаку.

Лямзин примирительно улыбнулся:

– Конечно, нет. Я на всякий случай спросил, поскольку нам важно все, что известно об этом деле.

Фримен сразу стих. Он открыл ящик стола, достал оттуда ежедневник, полистал его, положил обратно и вынул другой.

– В ночь тридцатого ноября, – задумчиво бормотал он, перелистывая страницы, – два года назад... Что-то у меня было в тот день такое... А вот, вспомнил. У меня тогда во дворе собственного дома с автомобиля сняли зеркала. Я был страшно зол, опоздал из-за этого на работу. А когда приехал на место происшествия, первым дело обратил внимание на цвет автомобиля. Очень похож на мой. Так что вот запомнилось.

– Причины аварии помните?

– Да там все элементарно. Водитель не справился с управлением, и автомобиль занесло на повороте. К тому же мужчина был пьян. После, если мне память не изменяет, и результаты экспертизы это подтвердили.

Александра уже открыла рот, чтобы опять, как и в кабинете полковника Иванова, сказать, что папа не пил, но взглянула на Лямзина и прикусила язык.

– Чем была вызвана гибель водителя?

– Полученными при аварии травмами, – равнодушно пожал плечами следователь и брезгливо поджал губы. – Можете не сомневаться, все чисто: отказной материал не просто так возник.

– Да, но... – все-таки не выдержала Александра, но Лямзин так глянул на нее, что она сразу замолкла.

– Мне бы хотелось знать причины, которые привели к такому исходу. Понимаете, это личное: погибший мой родственник.

Фримен откинулся в кресле и иронично скривил губы так, что они стали похожи на лук, перевернутый рогами вниз.

– Что ж вы раньше не побеспокоились, родственник?

– Знаете, в наше время, имея доступ к электронным базам данных, родство гораздо проще установить, чем когда требовалось для этого лично ехать на место и перебирать ворох бумаг. Я узнал, что это мой родственник недавно.

– А, ну понятно, – равнодушно бросил Фримен. – Приезжайте ко мне послезавтра с запросом. Я к тому времени подниму из архива дело, и вы сможете снять копии всех документов.

– Спасибо, Алексей Карпович. Непременно.

* * *

Когда они вышли из кабинета, Александра, не выдержав, зашипела на Лямзина:

– Почему следователь так себя ведет? По-моему, он намеренно темнит! Он совершенно никак не отреагировал на твой вопрос о ботинке, соскользнувшем с ноги водителя и оказавшемся почему-то на пассажирском месте!

Лямзин засмеялся.

– А что, должен был?

– Конечно! Инспектор Кравченко уже помнил!

Лямзин опять засмеялся:

– Ты прелестна в гневе. Вот думаю, успокоить тебя или еще подразнить, чтобы насладиться зрелищем?

– Болван, – она оттолкнула его и пошла вперед.

Эдуард, посмеиваясь, шел за ней следом.

Александре всегда было трудно ориентироваться на местности и потому, выйдя из здания, она растерянно оглянулась. Спрашивать, куда дальше идти, не стала из строптивости: повернула, куда показалось более верным.

– Эй, не туда! – тут же окликнул ее Лямзин и, подбежав, взял за локоть.

– Странно, – пробормотала Александра, – а меня почему-то тянет именно налево.

– Борись с собой.

Он повел к оставленным в соседнем дворе машинам. Разумеется, двор находился в противоположной стороне от той, куда она направилась первоначально.

– Но все-таки почему Фримен так себя вел? Я не услышала от тебя объяснения.

– Потому что ты не стала слушать, а я уже почти готов был тебе рассказать. Но ты меня перебила, да еще и обозвала при этом болваном, – он рассмеялся.

– Ладно, я неправа. Ты не болван, а негодник. Изощренно играешь на моих нервах.

– На самом деле все очень просто: Кравченко – инспектор, и его память профессионально натаскана на технические детали. Для него авария, обстоятельства гибели пассажиров – это как для стоматолога полость рта или шов от аппендицита для хирурга. А Фримен – следователь, у него масса дел одновременно. Для него это текучка, рутина. Ну вот так в общих чертах. Понятно?

– В общих чертах – да. Но все равно он мне не понравился.

– Это дело вкуса. Слушай, а ты сейчас куда? Может, позавтракаем вместе?

– О, нет. Мне на работе надо появиться, там меня уже заждались.

– Ну как хочешь, – Лямзин безучастно посмотрел на серое зимнее небо, и Александра почувствовала себя неловко.

– А давай вечером у нас? Приходи, близнецы будут рады. Митя все время спрашивает, когда же ты придешь и научишь его драться нунчаками. Правда, он и сам уже пробует, чуть не разбил вчера вазу. А Алиска, похоже, немного в тебя влюблена. Она сначала красится, а потом спрашивает, не собираешься ли ты приехать.

– Вот как, – засмеялся Лямзин. – Пожалуй, я куплю ей в подарок что-нибудь из подростковой косметики. Или ты против?

Александра пожала плечами:

– У нее все есть. Сначала я пробовала ей запретить краситься, а потом поняла, что это себе дороже. Все равно она купит какую-нибудь дрянь и намажется, а у меня нервы в очередной раз будут потрепаны. Я и подарила ей косметику в стиле а ля натурель и книгу по искусству нанесения макияжа. Теперь все в порядке – и Алиса «сыта», и у меня голова не болит.

– Тогда что ей подарить?

– Если честно – не знаю. Мне легче Мите выбрать подарок, чем Алисе.

– Ладно. Я что-нибудь придумаю сам.

Глава 4

Два года назад. 25 – 30 ноября

Красная божья коровка торопливо перебирала ножками, норовя спрятаться подальше от следящих за ней глаз. Илья подставил руку, предлагая забраться на нее, но коровка затихла, выжидая.

– Красивая. Откуда ты взялась здесь среди зимы? Не иначе как с фруктами прилетела, – он взял листок бумаги, лежащий на серванте, и поддел им букашку. – Иди сюда...

Но едва лист коснулся ножек божьей коровки, как она расправила крылышки и взлетела к потолку.

Илью почему-то охватила досада.

Он положил листок обратно на старинный сервант, мельком отметив, что это чек из какой-то мастерской, и прошел к столу. Хозяин дома был невероятно старомоден. Квартира выглядела так, будто на дворе не двадцать первый век, а середина девятнадцатого. Конечно, этому способствовало и обилие антикварных вещей, и убранство комнат – стены, затянутые белым штофом в витых золоченых рамах, и двери, украшенные десюдепортами – панно, расположенными над входом, с причудливой барочной резьбой. Тяжелые бархатные шторы на шелковой подкладке наверняка почти не пропускали свет. Но сейчас они были широко раздвинуты и подвязаны витыми шнурами с крупными массивными кистями.

На небольшом бюро у окна лежал резной перламутровый нож. Рукоять ножа была выполнена сверху в виде двух переплетающихся драконов, под ними причудливой вязью шли иероглифы. По центру ее украшал изящный золотой поясок с бриллиантовой крошкой. Один из иероглифов Илья знал хорошо, он означал «опасность». Второй вроде бы читался как «покой». Рядом лежал и футляр для ножа: с твердым кожаным покрытием снаружи, изнутри он был выстлан алым бархатом и атласом.

– Любуетесь? – раздался рядом скрипучий старческий голос. – Это нож моего прапрадеда. Между прочим, середины девятнадцатого века изделие. Дед привез его из путешествия по Японии и с тех пор не расставался с ним. Только чудом эта прелестная вещица попала ко мне, да. Вы присаживайтесь, голубчик, заждались поди.

Хозяин жилища, Василий Савельевич Воронцовский, сухонький седой старичок, был похож на полуоблетевший одуванчик. Представлялся он всем не иначе как «князь Воронцовский», и если к нему обращались по фамилии без титула, Василий Савельич надолго обижался и замолкал. Об этом Илью Григорьича предупредили заранее, чтобы он ненароком не разобидел клиента. А еще сказали, что князь чрезвычайно разговорчив и прервать его бывает очень сложно.

И вот теперь Илья сидел и слушал историю рода князей Воронцовских, которые, по преданию, ведут свой род от самого Рюрика. И хотя никаких подлинных документов об этом пока не найдено, раскопать доказательства – только дело времени...

Илья слушал вполуха. В генеалогии он был не слишком силен, но никак не мог избавиться от ощущения, что «князь Воронцовский» звучит как-то неправильно. Будто это опереточный персонаж, сродни князю Орловскому из оперетты Иоганна Штрауса «Летучая мышь». Известно же, что граф Орлов существовал, а князя Орловского никогда не было. Однако заинтересованное выражение лица, несмотря на свои размышления, Илья Григорьевич сохранял терпеливо, надеясь, что князю когда-нибудь наскучит говорить. Но надежды оказались напрасными: тема происхождения рода не кончалась.

Когда Воронцовский начал в подробностях рассказывать о своей многолетней борьбе с бюрократией за право беспрепятственно посещать любые архивы, терпение у Ильи лопнуло. Улучив момент, когда князь запнулся, вспоминая точную дату рождения одного из своих многочисленных именитых предков, Илья Григорьевич быстро сказал:

– Это все чрезвычайно любопытно. А не тому ли вашему пращуру принадлежал крест, который мы сегодня хотим оценить?

Князь Воронцовский прекрасно понял намек и сразу поджал губы.

– Я понимаю, вам неинтересно то, что я рассказываю, молодой человек. Но что делать, вот такие мы, старики – все нам внимания не хватает, да собеседника поотзывчивей и подобрее хочется. Ладно, подождите минуточку, я сейчас вынесу крест.

Появился князь очень скоро с небольшим латунным ларцем в руках, украшенным чеканкой. Илья с удивлением глядел на старинный сундучок. И опять, в который уже раз за вечер думал, что обитель Воронцовского по количеству антикварных вещей скорее похожа на филиал музея, чем на жилую квартиру в современном доме. И в этом желании окружить себя стариной, на взгляд Ильи Григорьевича, было что-то чрезмерное, нарочитое. Словно Воронцовский хотел убедить всех, а может быть, прежде всего самого себя в своем высокородном происхождении.

Князь подошел к столу, торжественно поставил на него ларец и откинул крышку. Илья Григорьевич привстал и заглянул внутрь. Там оказалось одно-единственное украшение – византийский крест ослепительной красоты, усыпанный бриллиантами и рубинами. Он был выполнен в виде расходящихся от центрального круга четырех лучей, завершающихся лилиями. Крупный синий бриллиант помещался в центре, четыре белых, чуть поменьше, украшали лилии на концах креста, а между ними россыпью шли черные бриллианты и алые рубины. Крест был настолько красив, что даже у видавшего виды Ильи Григорьича захватило дух.

– Такие кресты известны с одиннадцатого-двенадцатого веков, на Руси они стали широко распространены несколько позже – в четырнадцатом-пятнадцатом. А вот эти белые полевые лилии, – Воронцовский указал на концы креста, – по-славянски назывались «крины сельные» и символически напоминали слова Христа о Своем Служении: «Я – лилия долин!» – говорил Господь. Голубой бриллиант в центре символизирует небо, черные – землю, а рубины – кровь, пролитую на полях сражений. Далекий предок был одарен этим крестом за верную службу царю, а мне он достался по наследству.

– Очень интересно. – Илья достал из футляра ювелирный монокуляр, привычным жестом вставил его в глаз и принялся изучать драгоценный камень в центре креста.

«Прозрачный синий бриллиант, – думал он, – природный Fancy Vivid Blue. Редкость несомненная. Недавно подобный был продан с аукциона «Сотбис» за девять с половиной миллионов долларов...»

Он долго разглядывал камни, украшающие крест, тщательно оценивая каждый из них. Черные бриллианты тоже оказались уникальны – прозрачные, не «отягощенные» массой графитовых включений, типа карбонадо. Разумеется, их стоимость была несколько ниже, чем у белых, но тоже достаточно высока.

Все это время Василий Савельич сидел молча, напряженно вглядываясь Илье в лицо. И только когда тот отложил в сторону монокуляр, нетерпеливо спросил:

– Ну, что скажете, голубчик? Какова цена этого волшебства?

– Учитывая стоимость каждого камня в отдельности и художественную ценность самого украшения, я бы вам рекомендовал выставить крест на аукцион с начальной ценой в пятнадцать миллионов долларов. Если понадобится моя помощь, я всегда к вашим услугам.

Сказал, и вдруг опять поймал себя на ощущении нереальности происходящего. Слишком алчно загорелись у Воронцовского вдруг глаза, когда он услышал о стоимости креста. Чересчур суетливо он попытался это скрыть, будто актер на сцене, который на мгновение вышел из роли. И это было странно – как можно владеть сокровищем и не знать даже примерной его цену?!

– Спасибо, голубчик, я подумаю, – Василий Савельевич стал по-прежнему невозмутим и аристократичен. – Тяжело, знаете ли, расставаться с фамильными драгоценностями, но если не будет другого выхода, я все-таки решусь. Такие цены сейчас на все, такие цены...

Воронцовский вздохнул и вытер скупую слезу, бежавшую по щеке.

* * *

День для ноября выдался солнечный, теплый. Воробьи радостно орали в ветвях, то ли вообразив, что пришла весна, то ли радуясь последнему теплому дню. Уже завтра обещали десять градусов мороза, и, пожалуй, все-таки птицы догадывались об этом.

«Вот она, детская непосредственность бытия, – думал Илья, подставляя лицо холодному осеннему солнцу. – Дети, птицы, животные – они радуются тому, что имеют, и не переживают о завтрашнем дне. Живут так, будто бы завтра никогда не наступит. Не зря в Библии сказано: «Будьте как дети». Мы же все время ожидаем страшное «завтра», которое, может быть, никогда не наступит, и отравляем тем самым себе жизнь».

Он улыбнулся и старательно выбросил все тревожные мысли из головы. На какое-то время пришло ощущение блаженства, будто он окунулся в нирвану. Сигнал опасности возник неожиданно. Он зародился черной точкой в мозгу и, постепенно заглушая ощущение счастья, начал расти.

Илья в смятении пытался понять, отчего вдруг у него на душе стало так тягостно и мрачно. Единственное, что пришло на ум – странный старик, князь Воронцовский. Какие-то мелочи, нюансы, не вписывающиеся в общую картину детали. Голос, поведение, речь. И чем больше проходило времени, тем острее вспоминалась его фальшь и тем тревожней становилось на душе.

«Да что тебе с того, в конце концов? – мысленно заспорил сам с собой Илья. – Ну хочется старику выглядеть знатным аристократом, ну придумал он себе родословную, забил квартиру антиквариатом – и что с того? Ты-то тут при чем? Выполнил свою работу и ушел. Никому ничего не должен. Но откуда у него этот крест, если он не по наследству ему достался? Такому изделию цены нет! Да, вещь дорогая, но тебе нет до него никакого дела. Может, он его в карты выиграл или получил в наследство от прабабки, наконец, купил. Ты-то ничего о его возможностях не заешь!»

Успокоив себя таким образом, Илья свернул в кофейню и сел за свой любимый столик в углу. Достал журнал, открыл и углубился в чтение. Тревога постепенно отпустила.

* * *

Пять дней спустя за этим же столиком произошло еще одно немаловажное событие, которое повлияло на весь дальнейший ход нашей истории. Выпив крепкий кофе с коньяком, чтобы взбодриться после рабочего дня, Илья достал газету. Он купил ее еще утром, но так и не успел открыть. На последней странице в глаза сразу бросился заголовок: «Происшествия. Загадочное убийство коллекционера»

Дальше журналист со знанием дела и смакованием подробностей описывал квартиру князя Воронцовского и сам способ убийства. Прочитав, что старику был нанесен удар по голове тупым тяжелым предметом, Илья сразу вспомнил бронзовый бюст Мольера, стоявший в прихожей, и зябко поежился.

– Господи, за что же его так? Божий одуванчик явно не заслужил столь жестокой смерти.

Перед глазами возник желтоватый гладкий череп с окружавшими его невесомым пушком. Старик хитровато щурился и грозил ему пальцем. И тут же воображение нарисовало как, должно быть, он выглядел после: кровавое месиво из мозгов и седых волос.

К горлу подступила тошнота.

«Одна из версий следствия, – писал дальше журналист, – убийство с целью ограбления. По показаниям анонимных свидетелей, из квартиры исчез драгоценный византийский крест. Накануне убийства покойный вызывал ювелира на дом, чтобы оценить необычайно дорогое старинное украшение. Пропало ли что еще из квартиры и кто из знакомых коллекционера причастен к убийству, пока выясняется».

По всему получалось, что старик был убит в тот же день, когда к нему приходил Илья. Труп пролежал несколько дней в квартире, пока соседка не заподозрила неладное и не вызвала милицию.

Тревога опять вползла скользкой гадиной глубоко в сердце и стала ворочаться там, вгрызаясь острыми зубами.

«Этого не может быть, – подумал Илья. – Нет. Это полнейший бред. У меня репутация, я достаточно известен в своих кругах. Никто не посмеет заподозрить меня в убийстве. Отпечатки пальцев! – тут же стрельнуло в мозгу и стало трудно дышать. – Я же там за все подряд брался...»

Илья нервным движением расслабил узел галстука и посмотрел в окно. Людской поток равнодушно тек мимо, все куда-то спешили по своим делам, и никому не было до него ни малейшего дела.

Только для Ильи все в момент изменилось. Кофе с коньяком стал безвкусным, а рабочие проблемы, которые казались такими актуальными и важными еще недавно, потеряли свою остроту. Почудилось, что все и он сам, набирая скорость, падает в пропасть.

«Прекрати, – одернул он себя, – еще ничего не известно. Нельзя в таком состоянии давать показания, коль скоро они потребуются: нервозность сразу станет заметна и вызовет подозрения».

Телефонный звонок вывел его из оцепенения.

– Я слушаю.

Звонила секретарь.

– Илья Григорьич, вы просили напомнить, что у вас сегодня встреча с клиентом. С тем, который хочет показать образцы изделий из золота.

– Спасибо, Оксана, я помню.

– Что-то случилось? – забеспокоилась секретарь, расслышав в голосе шефа озабоченность и усталость – Может быть, позвонить и отменить встречу?

– Нет, Оксана, все нормально. Я поеду.

– Да, и еще. Звонила ваш оператор из банка, ей не понравились какие-то операции с вашим счетом. Сказала, что на него поступила очень большая сумма денег и нужно кое-что уточнить. Просила позвонить обязательно, настаивала, что это очень важно.

Илья махнул рукой официанту, давая знать, что уходит. Не ожидая паренька, отсчитал деньги и подсунул их под блюдце. Затем накинул пальто и заторопился к выходу. Разговаривать с Аллой – оператором банка – при посторонних не хотелось.

Жизнь давно приучила Илью к осторожности, но сейчас он стал подозрительным до маниакальности. Его не оставляло чувство, что вокруг него сжимается кольцо. Найдя тихое безлюдное место, он позвонил девушке-оператору на номер ее сотового телефона.

– Алла? Это Илья Захаров. Вы хотели меня слышать?

– Ах, как хорошо, что вы позвонили, – затараторила она с явным облегчением в голосе. – Сегодня утром на ваш счет поступила крупная сумма денег.

– Вполне вероятно. Со мной просто рассчитались за товар.

Алла помолчала.

– Это были очень, очень большие деньги...

– Были? Они что, растворились?

– Вы только не волнуйтесь, Илья Григорьич, скорее всего, это какая-то ошибка, сбой системы...

– Алла, прошу вас, говорите по существу. – Илья вдруг понял, что по лбу его течет холодный пот, а в трубку он вцепился как в последнюю свою надежду.

– Пятнадцать миллионов долларов, – понизив голос, уважительно сказала Алла. – Причем они сегодня утром пришли, а уже через два часа на счете их не было.

– Что? – Илья подумал, что ослышался.

– Вы не переживайте, Илья Григорьич, думаю, это все-таки ошибка. Если бы сумма была меньше, я бы вам и сообщать не стала: мало ли какой сбой в системе произошел...

Алла еще что-то говорила, но у него в мозгу стучала только эта фраза: «пятнадцать миллионов долларов».

Ровно столько, во сколько он оценил византийский крест Воронцовского, если продавать его сразу, не прибегая к торгам.

* * *

Мимо пронеслась «Скорая», завывая сиреной, и Илья машинально проводил ее взглядом.

«Если это сбой, то недоразумение скоро разрешится и мне не стоит переживать, – думал он, идя по направлению к оставленному недалеко от кафе автомобилю. – А если нет? Тогда что это за деньги, и куда они исчезли? Да нет же, это совершенно точно какая-то ерунда. Надо просто выбросить все из головы».

Машина, его синяя «Хонда», оказалась «запертой» со всех сторон. Пришлось протиснуться между своим автомобилем и чужим, стоящим к нему вплотную, и, приоткрыв дверцу, надавить на сигнал. Действия это не возымело, не считая того, что из окна второго этажа высунулась всклокоченная голова и довольно нелицеприятно высказалась в адрес Ильи и его мамы. Хозяин же автомобиля, перекрывшего дорогу, так и не появился. Подождав еще пару минут, Илья в сердцах пнул ногой колесо иномарки, и она взвыла дурным голосом.

Отойдя чуть в сторону, он достал сотовый телефон и, перекрывая завывания сигнализации, прокричал в трубку:

– Оксана? Дозвонитесь моему клиенту, тому, что с образцами ювелирных изделий, извинитесь и попросите подождать там, где мы с ним договорились. У меня проблемы, я опаздываю.

– Хорошо, Илья Григорьич. Звонила ваша жена, просила напомнить вам: сегодня у детей Александры Ильиничны – Алисы и Мити, школьный концерт. Что ей ответить, если еще раз позвонит?

– Скажите, я постараюсь успеть, но не обещаю.

Машина вдруг перестала завывать, и последние слова показались слишком громкими из-за наступившей тишины. Илья обернулся. Пухленькая миловидная блондинка открыла автомобиль, перегородивший выезд его «Хонде», и запихивала покупки на заднее сиденье.

– Ну как же так можно, девушка! – укоризненно произнес Илья подходя.

– Я только на минуточку отошла! – Она белозубо улыбнулась. – А вы что, ждали, да? Ой, как нехорошо получилось. Мне показалось, я и двух минут там не пробыла.

Илья открыл рот, чтобы съязвить, что за две минуты она успела бы только нахватать одежды с вешалок, не меряя. И то вряд ли. Потом, оценив количество купленных вещей, решил, что это вполне может оказаться правдой: покупала оптом. Махнул рукой и молча сел за руль своего автомобиля. Девушка отъехала, освободив дорогу, и он покатил по направлению к остановке, где его уже полчаса ждал клиент.

Высокий, с глубоко посаженными медвежьими глазками, он почему-то вызывал антипатию. Но дело есть дело. Подавив раздражение, Илья нарисовал на своем лице улыбку и приветливо пригласил клиента сесть в машину.

* * *

Ошибка – это улыбка Бога. Как еще направить вас по верному пути?

Эти слова настойчиво вертелись в голове, и Илья от кажущейся их абсурдной простоты впал в оцепенение.

«Где, в чем мой промах, – думал он. – Да и был ли он? Может, я совершенно зря накручиваю себя?»

– Здесь налево, – хрипло сказал пассажир.

– Что? – Илья резко повернулся. За мгновение до этого он успел отключиться от действительности и забыть, что в салоне автомобиля он не один. – Далеко еще?

– Нет, не очень, – мужчина осклабился, и Илью покоробило от его ухмылки.

«Что же такого неприятного в нем есть? Меня буквально выворачивает наизнанку. И зачем только я поехал, – с тоской подумал Илья, – надо было все-таки отказаться. Может, съехать сейчас на обочину и извиниться? Пообещаю, что посмотрим образцы в другой раз».

Он повернулся к пассажиру, собираясь это сказать, но не смог. Это был бы единственный случай за всю его карьеру, когда он не выполнил своих обязательств. Илья вгляделся в безмятежное лицо пассажира, который что-то тихо напевал, раскачивая в такт мелодии головой, и ему стало стыдно.

– У вас не будет сигареты? – спросил Илья. – Я два месяца как бросил, но сейчас просто нестерпимо хочется курить.

«Господи, детский сад какой-то. И чего меня так колбасит?» – мрачно подумал он.

– Да, сейчас, – мужчина полез в карман.

И тут...

Полы куртки его оттопырились, и Илья успел увидеть что-то длинное, резное и перламутрово-белое во внутреннем кармане.

На мгновение он замер, соображая, почему предмет показался ему знакомым. И вдруг боковым зрением увидел, что пассажир тоже оцепенел. Илья повернул голову и встретился с настороженным взглядом маленьких темных глаз.

«Нож для бумаг, – понял он. – Тот самый, из квартиры убитого коллекционера. Бог мой, так это же он его порешил!...»

– Только попробуй дернуться, и я проделаю в тебе дыру, – «медведь» мерзко хмыкнул, и дуло пистолета больно впилось в бок. – И не забывай, мы знаем, где учатся твои внуки, да и дочь у тебя – отменная красотка.

Он мерзко захохотал, показав коронки коренных зубов.

Дальнейшее Илья помнил смутно. Кажется, он одновременно нажал на тормоз и резко крутанул вправо руль. На обледенелой дороге машину резко развернуло, закрутило по мостовой и на полной скорости выбросило в кювет. Потом они перевернулись несколько раз, и, ткнувшись со всего маху в бетон, остановились.

Несколько секунд Илья смотрел, как от двигателя поднимается белый парок, потом дернулся и резко обернулся к клиенту, только что грозившемуся убить его. Кровь из разбитой брови заливала глаз, мешая смотреть, но Илья сразу понял: пассажиру повезло гораздо меньше, чем ему. Голова «медведя» была неестественно вывернута, глаза мертво таращились в пустоту.

«Вдруг он все-таки жив?» – мелькнула абсурдная мысль.

Илья торопливо приложил пальцы к артерии на шее, пытаясь различить биение жизни. Но тщетно: пульса не было.

«Получается, что я виноват в смерти человека. Да, он направил на меня пистолет, и именно это послужило причиной аварии. Но все это нужно будет еще доказать. А чью сторону примет суд – мою или потерпевшего, неизвестно».

Илья, морщась от боли и приволакивая ногу, выбрался из машины, и, дотянувшись, взял с заднего сиденья пальто. Пассажирскую дверь сплющило и заклинило от удара, поэтому он даже не стал пробовать вытаскивать покойника через нее. Стал коленом на водительское сиденье, подхватил «медведя» под мышки, и вдруг понял, что должен попытаться выдать его за себя. Усадив труп за руль, он распахнул его куртку и достал из внутреннего кармана нож для бумаг. Там же оказались паспорт и водительское удостоверение на имя Мазурова Николая Николаевича. Да, сомнений не осталось – это был именно тот самый резной перламутровый нож с двумя драконами на рукоятке и изящным бриллиантово-золотым пояском под ними. Иероглифы «опасность» и «покой» теперь приобрели зловещий смысл как для погибшего, обретшего вечный покой, так для самого Ильи, не знающего, что с ним будет завтра.

«Бежать, – запульсировала в висках паническая мысль, – немедленно бежать».

Поверить в случайное поступление денег на счет в банке сейчас было непростительной глупостью, Илья прекрасно понимал это. Скорее, все произошедшее – это тщательно спланированное преступление, в сценарии которого почему-то произошел сбой.

«Бежать. Пока не поздно. Исчезнуть, «умереть» и воскреснуть только тогда, когда станет понятно, кто за всем этим стоит и зачем это ему нужно. Вернусь, когда никто и ничто не будет угрожать ни мне, ни моей семье».

Он затравленно оглянулся по сторонам, убеждаясь, что за ним никто не наблюдает. Сунул в карман нож для бумаг, чужие водительское удостоверение и паспорт. Затем забрал пистолет, бросил под ноги трупу свой мобильный телефон и захлопнул дверцу автомобиля. Илья торопился: над капотом поднимался дымок, и машина могла в любое мгновение вспыхнуть. Того, что правый ботинок соскочил с ноги Мазурова и остался лежать на половичке пассажирского места, Илья не заметил. А если бы даже и обратил на это внимание, то вряд ли стал бы тратить время на исправление ситуации.

Закончив, Илья решил не полагаться на случай, чиркнул спичкой и кинул ее на струйку вытекшего бензина. Потом, держась за бок и приволакивая раненую ногу, заспешил прочь. В темноту.

Глава 5

Настоящее время

– Немедленно приезжай! Немедленно!!! Ты мне нужна, я только тебе могу все рассказать! – рыдала в трубку Настя.

Она повторяла это как заведенная, а вместо объяснений, которые хотела услышать перепуганная ее истерикой Александра, только лила новые потоки слез.

– Жди, слышишь? Я сейчас приеду! – закричала та.

Она схватила сумочку, накинула наскоро шубку и выскочила на улицу. Как назло, сначала машина не хотела заводиться, потом из-за потока автомобилей никак не удавалось выехать на трассу, ведущую к району, где жила Настя, и, наконец, когда Александра все-таки перестроилась в левый ряд, в бок ей чуть не въехал какой-то полубезумный мотоциклист. К счастью, обошлось без царапин.

У маленького магазина Александра затормозила, решив, что не помешает запастись игрушкой для Лизы. Время шло к вечеру, и, значит, дочка Насти скоро должна прийти из садика домой. А поскольку Лиза – барышня общительная и говорливая, то самое разумное ее чем-нибудь на время беседы с Настей занять. Само собой разумеется, для ребенка четырех лет лучше, чем игрушка, ничего не придумаешь.

– Что вы желаете? – вытянулась в струнку перед потенциальной покупательницей продавщица.

– Куклу. Для маленькой девочки. Только быстро, пожалуйста, я спешу!

– Секундочку.

Девушка принялась метать на прилавок коробки с куклами и мягкими игрушками, но Александра только морщилась.

– Неужели вам ничего не нравится? – огорчилась продавщица.

– Нет. Вот у этих кукол явно не хватает волос: в середине скальп лысый. Эта зверюшка сама не знает, кто она такая, а вот эту отрубленную голову совершенно зря научили моргать: она от этого жутковато выглядит.

– Ой, нет, – весело засмеялась продавщица над словами непонятливой покупательницы. – Это голова – для причесок. На ней девочки могут опробовать любые способы и средства для укладки волос.

– Я и говорю: ужас. Лучше бы эта башка была похожа на обычного болвана, чем на «голову профессора Доуэля». – И тут взгляд Александры упал на большого пупса в оборках и пинетках, грустно приютившегося на верхней полке под самым потолком. К пупсу прилагался гардероб, состоящий из нескольких штанишек, кофточек и прогулочного комбинезона с капюшоном. – Вот эту коробку мне достаньте.

Продавщица кинулась подтягивать стремянку.

– Хороший выбор, – обрадованно щебетала она, торопливо карабкаясь ввысь. – Дорого, правда, никто не берет, вот мы и засунули ее на самый верх. А игрушка хорошая, к ней и коляска прилагается.

– Ладно уж, показывайте все, – вздохнула Александра, понимая, что кукла не зря оказалась под самым потолком, и «небольшой» подарок для Лизы на самом деле потянет на приличную сумму.

Очередной телефонный звонок от Насти раздался, когда Александра расплачивалась на кассе.

– Ну ты скоро? – уныло спросила она.

– Уже еду.

– Давай быстрей.

Сдачу Александра запихивала в кошелек на бегу, рискуя ее всю растерять.

Можно было сказать, что она неслась к Насте на всех парах, если бы не застревала постоянно в пробках. Мало-помалу возбужденное состояние спало, и мысли ее переключились на последние события.

Букет, странное поведение матери при известии о смерти мужа, человек, похожий на отца (или все-таки это был он?), письмо от него...

Она прокручивала все детали в голове, пытаясь выстроить из них стройную картину. Но чего-то, каких-то мелочей не хватало.

Когда наконец Александра вырвалась из потока и покатила быстрее, дорога внезапно закончилась огромной траншеей. Перед ней располагался знак, предлагающий проехать в объезд. К счастью, места эти Александра хорошо знала, так что заплутать она не боялась. Когда-то давно она жила здесь с родителями и ходила в начальную школу. Весело было, возвращаясь домой, сворачивать в соседние дворы и сидеть там на качелях или на скамейках, болтая с подружками. Александра ностальгически вздохнула. А потом в одиннадцать лет она поступила в хореографическое училище, и детство кончилось. Позже они всей семьей переехали из этого района, и с Настей Александра виделась только на каникулах. Как ни странно, их дружбу это не разрушило, хотя на какое-то время между ними и возникла отчужденность. Новые заботы у Александры, прежние у Насти – это все некоторое время вносило диссонанс в их отношения. Но потом девочки повзрослели и снова сблизились. Детская дружба оказалась сильнее мелких обид.

* * *

Из-за поворота показалась красная, из темно-красного кирпича, школа. Она ничуть не изменилась, только изгородь вокруг палисадника новая, да спортивные снаряды на площадке другие.

За следующим поворотом был дом Насти. То, что происходит нечто странное, Александра поняла, только когда подъехала поближе. У дома стоял дряхленький автомобиль Лешика, по недоразумению выкрашенный в странный цвет коровьей лепешки, ворота оказались настежь распахнуты, и по широкой протоптанной тропинке носились сам Лешик и Ричард. Муж Насти таскал какие-то вещи, загружая их в машину, Ричард искренне радовался жизни.

Суть происходящего стала более-менее понятна, когда на крыльцо выскочила разгневанная Настя и принялась метать в мужа флакончики лака для ногтей с криком:

– На! Забери! Чтобы ты подавился своими подарками!

Лешик увернулся от очередного пузырька, летящего ему прямо в глаз, и заорал:

– Да! Я считаю это правильным! Раз ты меня выгоняешь, то и подарки все верни!

Настя быстрым движением стянула с себя крошечные трусики и запустила их в мужа. Красная тряпочка «флагом» повисла на ракетке для большого тенниса.

Лешик рысью метнулся к машине и по дороге едва не снес Александру.

? Здрассьти, – буркнул и поспешно плюхнулся на сиденье. Рванул он с места так резво, что она едва успела отскочить. Но все равно ее обдало льдинками и снежной крошкой.

Александра отряхнула одежду и удивленно посмотрела на подошедшую Настю.

– И что это было?

– Пойдем в дом, – щеки Насти пылали от гнева. – Там все расскажу, не здесь.

Она взяла за руку подругу и решительно потянула за собой.

– Ой, подожди, – вырвалась Александра, – я же подарок Лизе купила!

Она кинулась обратно к машине и достала объемную коробку с куклой и прилагающимися к ней аксессуарами.

У Насти расширились глаза.

– Ну ты, мать, совсем с ума сошла, да? – Она постучала себя костяшками пальцев по лбу. – Зачем такие дорогие подарки покупаешь? Тем более что у Лизки день рождения еще не скоро, летом аж.

– Насть, я обратно подарок не заберу, даже и не думай, – Александра засмеялась.

Они вошли в прихожую.

– Ладно, пусть будет, зато теперь Лизка не станет нам мешать. – Настя быстро скинула куртку и сапоги и посмотрела на часы. – О, еще можно с полчасика посидеть, а потом придется за дочкой в детский сад идти. Или сразу сходим?

– Да как хочешь.

– Ага. Знаешь что, пошли-ка сейчас за Лизкой, чтоб потом не отвлекаться. У меня бутылочка красного вина заныкана, я думаю, надо выпить за свободу.

Она опять быстро, словно за ней гнались, оделась и, глянув на себя в зеркало, висящее на двери, подкрасила губы.

– Так что у тебя случилось-то? – спросила Александра. – Чего Лешик летел как ошпаренный?

– А, – Настя махнула безнадежно рукой, пряча помаду в сумку. – Вот говорили мне когда-то, что не пара он мне. А я все упиралась, упиралась. Не видела ничего плохого в нем.

– Не хотела видеть, – уточнила Александра.

– Наверное, ты прав.

* * *

Настя всегда была одной из самых близких ее подруг и единственная, оставшаяся с детских лет. В отличие от Александры, успевшей отметиться и в раннем браке, и довольно молодой родить детей, Настя замуж не торопилась. Причиной этому была не столько ее горячая убежденность в том, что замуж надо выходить после тридцати, сколько семейные проблемы.

Настя была поздним ребенком, маме ее исполнилось сорок три года, когда она родилась. Мать в дочке души не чаяла, и та отвечала ей горячей любовью. А когда Насте исполнилось двадцать пять, ровно через неделю после дня рождения случилось несчастье: мать слегла с инсультом. У нее парализовало левую сторону тела и отнялась речь. Врачи разводили руками: парализованные больные могут лежать годами. Да, улучшения бывают, но нужны сильные препараты.

Что стало причиной болезни – стресс или генетическая предрасположенность, Настя так и не поняла. Вычитала потом, что наиболее частая психологическая причина инсульта – ревность, ненависть и неспособность ничего в своей жизни изменить. Да, так и было. Мать не смогла простить бывшего мужа, когда он ушел к молодой женщине. Она ревновала его даже спустя пять лет, менялась в лице, если случайно видела на улице с другой женой. Как раз перед тем, как ее разбил паралич, у отца Насти родился ребенок. Девушка знала об том, но маме говорить ничего не стала – боялась бурной реакции, потока проклятий и слез.

Потом, сопоставляя факты и расспросив соседей, Настя поняла, что произошло. Мать увидела счастливую пару с новорожденным младенцем. Она в тот день вышла в магазин, а вернувшись, тут же легла. Сказала, что чувствует себя плохо. Встать она уже не смогла.

Но как ни старалась Настя, улучшения не наступало. Точнее, физически мать чувствовала себя лучше, она даже начала вставать и двигаться ползком. Но у нее помутился рассудок, и теперь ее нельзя было оставлять одну.

Деньги таяли, их постоянно не хватало. Однажды, после того, как Настя застала мать у газовой плиты с включенными конфорками, ей пришлось поменять работу. Нанять сиделку не было возможности – они и без того с трудом сводили концы с концами, а отдать мать в дом престарелых дочери не позволяла совесть. Насте казалось, что тем самым она предаст человека, которого любила больше всех на свете. Настя устроилась ночным сторожем и старалась весь день проводить дома.

Именно на этот период жизни пришелся ее роман с Женей, знакомым Александры. Молодой человек сказал, что он случайно проезжал мимо и, увидев Настю, груженную памперсами для взрослых и сумками с продуктами, не мог не предложить ее подвезти. Александра же решила, что на самом деле он намеренно подкарауливал девушку, потому что она ему понравилась.

– Помнишь, мы ходили на премьерный показ фильма с Анджелиной Джоли в главной роли и столкнулись в фойе? Тогда Женька куда-то торопился, но я успела заметить его заинтересованный взгляд, адресованный тебе, – заявила Александра после рассказа Насти о встрече. – Я не сомневалась, что он попытается найти тебя.

– А чего так сложно? – пожала плечами Настя. – Не проще ли просто попросить нас познакомить?

– Нет, ты не понимаешь. В этом ведь есть романтизм – случайная встреча, невинный разговор, ненароком зародившийся интерес. А что такое «познакомить»? Это уже некая нарочитость.

Конечно, о том, что Женя накануне дотошно расспрашивал ее о Насте, где она живет и где можно «случайно» встретить ее, она промолчала. Александра была очень рада за обоих друзей и радовалась их счастью.

Веселый, симпатичный Женя сначала очень понравился Насте. Мимолетный роман грозил перерасти в свадьбу, как вдруг Настя узнала, что ее друг довольно состоятельный бизнесмен. Другую девушку подобное известие только обрадовало бы, но не Настю. Она, образно выражаясь, сразу спряталась в раковину и закрыла за собой створку.

Евгений разыскивал Настю по всему городу, а она в это время сидела у Александры на кухне и рыдала.

– Настя, ты уверена, что поступаешь правильно? Мне кажется, Женя очень любит тебя.

– Ты не понимаешь, – ревела белугой та, – я тоже люблю его, но не хочу быть ему обузой!

– Разве он до сих пор не знает, что у тебя больна мать?

– Знает! Вот это меня и пугает. Зачем ему жена, обремененная проблемами, без престижного образования и с неясными перспективами?

– Но, может быть, ты все-таки предоставишь ему самому решать, нужна ты ему или нет, – возражала Александра.

– Ты не поняла. Он уже все решил. Вчера он приехал ко мне и сделал предложение. Сказал, что ему нужна только я, болезнь матери не помеха, и я могу не переживать. Якобы он готов сегодня же перевезти меня с мамой к себе в дом и нанять самую лучшую сиделку.

– По-моему, очень дельное предложение. И что ты?

– А я отказалась. – Настя опять заревела.

– Ты его не любишь, наверное?

– Люблю!

– Я ничего не понимаю. – Александра потрясенно замолчала.

После долгой паузы, во время которой Настя то всхлипывала, то скулила, немного успокоившись, она сказала:

– Я не хочу начинать жизнь в неравных условиях. Все равно кто-то из нас не выдержит мезальянса: или я, или он. И тогда обязательно последует разрыв. Лучше уж я сейчас один раз пореву, чем по самые уши погружусь в отношения, и буду потом локти кусать.

– Почему?

– Какая же ты непонятливая. Потому что потом будет еще больнее!

Через полгода Настя вышла замуж за неказистого и не слишком умного Лешика. Тогда он работал в небольшой фирме плотником, но потом, решив, что за такую сложную работу он слишком мало получает, устроился охранником в тюрьму.

Настя вскоре после свадьбы похоронила мать и родила дочку Лизу. Все взбрыки мужа, последовавшие вслед за заключением брака, она переносила стоически и предпочитала о прошлом не вспоминать. Но сегодня, видно, решила нарушить сложившийся обычай.

* * *

Они прошли два квартала к детскому садику, в котором находилась дочка Насти.

– Я здесь подожду, – Александра остановилась на крыльце.

– Пойдем со мной, увидишь Лизку в процессе социальной адаптации, или попытки выживания человеческого детеныша в современных джунглях.

– Кто детеныш, а кто – джунгли?

– Они там все и детеныши, и джунгли. Вот где бы я не хотела работать, так это в детском учреждении. У меня нервы не выдержали бы.

– Переживала бы за ребят?

– Поубивала б всех, – вздохнула Настя.

– А я не верю. Тебя любят и дети, и собаки, а это говорит о доброте и, как следствие, о профпригодности.

– Думаешь, доброты достаточно, чтобы работать воспитателем?

– Мне кажется, это главное. Все остальное может быть, а может и не быть, но без любви к детям к ним категорически никого подпускать нельзя.

Они поднялись по лестнице на второй этаж и заглянули в помещение группы. Лиза сидела, нахохлившись и сложив на коленях руки. На маленьком столике перед ней стояла чашка с молоком, на ручке которой висела... пенка.

– Мама! – Она увидела Настю и бросилась к ней со всех ног. – А Марь Васильевна сказала, что я не должна пенки снимать с молока, а вместе с ними пить. А если я откажусь, то она мне пенки будет на нос вешать!

Девочка не выдержала, слезы хлынули у нее из глаз.

– Отведи тетю Александру к своему шкафчику и достань одежду. Начинайте одеваться, а я сейчас приду.

Настя торопливо ушла и отсутствовала минут пять. Пришла разгоряченная и злая. К этому моменту Лиза уже стояла одетая и весело щебетала, а Александра завязывала ей шнурки.

– Идемте,? Настя махнула рукой и, не останавливаясь, пошла к выходу. Александра с Лизой поспешили следом.

Только когда девочка побежала вперед карабкаться на снежные горки и кататься на островках льда, Настя раздраженно сказала:

– Ну вот как тут не поубивать некоторых, а? Ведь просила же: не надо заставлять Лизу молоко с пенкой пить. Она даже кипяченое с трудом переносит, только пастеризованное пьет, а тут – с пенкой. Зачем насилием отвращение к еде у ребенка вызывать? Еще и «на нос повешу». Ну что это такое? – У нее от обиды за дочь задрожал голос.

– Странно. Мне кажется, с каждым годом все становится хуже и хуже. Когда я ходила в ясли, мне спокойно заменяли молоко на чай. Да, я, как и твоя Лиза, органически не выносила в детстве пенку и вообще кипяченое молоко. Я и сейчас его не люблю.

Они прошли мимо небольшого магазина, и Настя встрепенулась:

– Ой, я ж забыла творожки для Лизки купить. Она по утрам любит их есть. Постой здесь, я мигом!

Она скрылась за дверями мини-маркета, а Александра потрусила догонять девочку.

– Лиза, давай маму подождем!

– А где она? – мигом обернулась та. – Я к ней хочу!

И она, не обращая внимания на Александру, побежала к дверям магазина.

Пришлось поторопиться за ней следом. Настя уже стояла на кассе, и Лиза сразу прилипла к ней, как кусочек железа к магниту. Александре даже показалось, что она услышала характерный звук: «Чпок!»

– Мама, – громко заныла Лиза, – купи шоколадку. Ну купи шоколадку!

– У тебя аллергия, – попыталась сопротивляться Настя.

– Тогда купи орешков...

– Хорошо.

– И мармеладку еще! Купишь мармеладку? И жвачку, и чупа-чупс! – Лиза хватала сладости со стойки и бросала на прилавок.

– О, Боже мой, – простонала Настя, но смиренно заплатила за все и сложила в пакет.

– Насть, я ее хотела удержать, но не успела, – стала оправдываться Александра.

– А шоколадку? – заныла девочка, обследовав содержимое сумки.

– Лиза, нет! Ты же знаешь, что тебе нельзя.

– Мама, я шоколад хочу!

Настя схватила Лизу за руку и потащила по тропинке, не обращая внимания на ее вопли.

– Да ерунда, я даже не сомневалась, что Лизка следом за мной увяжется. Удивительно, что она задержалась и прибежала, когда я уже на кассе стояла. А не то концерт в магазине мне был бы обеспечен: у нее запросы там вырастают в несколько раз.

Лиза вырвалась и поскакала вперед, что-то напевая и то и дело ныряя в снег и вываливаясь в нем по самую макушку.

Проходившие мимо молодые люди уставились на девушек во все глаза, а один из них даже присвистнул от удовольствия. Еще бы, Настя и Александра представляли собой занятную пару: одна в белой шубке, светленькая и голубоглазая, вторая – вся в черном (любимый Настин цвет!), с волосами, выкрашенными в цвет «синий баклажан», и с макияжем, в точности как у героинь вампирских саг.

Да, Настя от природы обладала экзотической внешностью и старательно подчеркивала ее. Удлиненные, вытянутые к вискам глаза, пунцово-алые губы, высокие скулы и длинные прямые волосы. Ну чем не ведьма? Некоторые соседи так за глаза ее и называли, но она только смеялась. Похоже, их страх льстил ей.

– Смотри какие! – не выдержал первый парень, подталкивая друга локтем.

– Ангел и Бес, – ухмыльнулся второй.

– Эх, а я согласен быть третьим! Девчонки, возьмите меня с собой на правах Бога.

Настя с Александрой оглянулись и прыснули от смеха.

– Это что, он себя Богом назвал?

– Ну да, – Настя достала ключ и открыла калитку. – Заходи.

Навстречу из тепла жарко протопленного дома вылетел Ричард и ткнулся лобастой башкой Александре в ладони.

– Мальчик. Хороший, – погладила она его.

Лиза тут же дернула за ленты шапки, и те завязались в тугой узел. Настя, продолжая болтать с Александрой, сняла с дочки шубку и попыталась ногтями развязать узелок. Лиза дергалась, топчась на месте и снимая с ног ботинки. Она упиралась носком одного ботинка в пятку другого, пытаясь таким образом избежать наклонов. От ее дерганий ленты все время выскальзывали у Насти из рук, и у нее лопнуло терпение.

– Лизка, стой ровно! – цыкнула она.

– Давай я попробую, – предложила Александра, и подруга взглянула на нее с благодарностью.

– Ничего не успеваю, – пожаловалась она, выкладывая на кухонный стол пачку пельменей и замороженные котлеты. – Приходится полуфабрикатами питаться. Утром дочку в садик оттащу, в офис сбегаю, на вечер – работу на дом беру. Потом сижу до поздней ночи, баланс составляю.

– А Лешик твой что не помогает?

– Алексей? – Она впервые на памяти Александры назвала мужа полным именем. – Да когда он мне вообще что в доме делал. Эх, говорили мне умные люди: не суй голову в петлю. Не послушалась. Ему даже двор лень расчистить, вон, снегом все по пояс занесло.

Лиза тем временем, избавившись от шапки, раскидала в разные стороны ботинки, скинула шубку и побежала в комнату. Там она замерла в немом изумлении перед огромной коробкой с куклой. Глаза девочки расширились, рот приоткрылся, и на мордашке было написана гамма чувств от восторга до отчаяния: это совершенно точно не может быть моим!

– Лиза, бери! Это я тебе купила, – сказала Александра.

Лицо девочки моментально вспыхнуло от счастья. Она схватила коробку и тут же опасливо обернулась на Настю:

– Мама, можно?

– Конечно, возьми. Раз тетя Александра говорит, что это тебе, значит, так и есть. И не забудь сказать спасибо.

– Спасибо! – И Лиза, радостно взвизгнув, унеслась в комнату, волоком таща за собой коробку.

Когда ребенок затих, они уселись на кухне и Настя разлила по бокалам вино.

– А знаешь, у меня есть тост: выпьем за свободу от мужчин!

– А давай просто – за свободу, – осторожно поправила Александра, ожидая в ответ бури эмоций.

Но Настя согласилась на удивление легко.

– А давай! И еще – за разрушение цепей. Любых.

Когда Настя раскраснелась и слегка опьянела, она начала рассказывать о том, что произошло до приезда Александры.

– Представляешь, – вытирая платком глаза, печально говорила она, – Лешка пришел с работы, а у него рубашка в помаде...

– Насть, но это же еще ничего не доказывает! Может, в транспорте кто при резком торможении губами в него ткнул, – неожиданно для самой себя вступилась за Алексея Александра. Хотя она его терпеть не могла, но подругу, искренне переживающую разрыв, ей было жалко.

– Не-ет, – протянула уныло Настя, – это просто нереально.

– Почему?

Настя подперла кулаком щеку и пьяно улыбнулась.

– Потому что помада была с изнанки рубашки, и еще – в самом низу полы. Туда никак нельзя ткнуть случайно. Даже если эта женщина лилипутка – в чем я лично очень сомневаюсь: у Лешика не тот вкус, – то для того, чтобы «поцеловать» туда, ей пришлось бы вытащить рубаху из брюк.

– А может?.. – Александра запнулась, придумывая версию, и Настя выжидающе уставилась на нее.

– Ну-ну? Интересненько, что ты придумаешь.

Александра честно морщила лоб, подняв вверх глаза, но все-таки сдалась:

– Не знаю. Не могу ничего правдоподобного подобрать.

– Вот то-то и оно. Но если ты думаешь, что это все, то ты глубоко ошибаешься. Я не хотела рассказывать, потому что стыдно, ну да что уж там, раз начала... Он меня еще мерзкими насекомыми наградил, – и она глазами показала на низ живота.

– Да ты что!

– Ага. Я когда их увидела, чуть в обморок не упала. Зову Лешика, спрашиваю: это откуда? Он побелел, потом покраснел, потом начал какую-то чушь в свое оправдание нести. И, прикинь, я ему поверила! Пошла в поликлинику и там эту его версию честно преподнесла. Ты не представляешь, как надо мной ржали, причем и врач и медсестра.

Она обиженно засопела.

– Странно. А что ты им сказала? – спросила Александра.

? Ничего особенного. Заявила, что заразилась от мужа, который постельное белье в камерах собирает. Смотрю, они на меня как-то странно смотрят. Ну я и брякни: «Неужели не может быть, чтоб он через белье заразился?» А они мне: «Конечно. Если только он голым на этих простынях еще и поспал». Стыдно.

– Но можно в бане, сауне, к примеру, такую дрянь подцепить.

– Ой, я тебя умоляю, его ни в баню, ни в сауну на аркане не затащишь, сколько раз пробовала. Буркнет: «Не люблю», и все. В общем, прокололся мой муженек по полной программе.

– А он вообще моется? – опасливо спросила Александра.

– Моется. Под душем. Иногда принимает ванну.

Она опять налила вина в бокалы, всхлипнула, потом растерянно хихикнула и сказала:

– Не обращай внимания, у меня сейчас такое состояние, что хочется одновременно плакать, смеяться и куда-нибудь бежать.

– Можем побегать вокруг дома, я составлю тебе компанию, – на полном серьезе предложила Александра.

– К такому экстриму я не готова: там снегу по пояс.

– Вот и протоптали бы дорожку заодно.

Она не выдержала и рассмеялась, и Настя захохотала вслед за ней, вытирая слезы. Потянувшись за очередной салфеткой, она уронила на стол бокал, и вино растеклось красной лужей.

– Слушай, – размазывая его пальцем, спросила Настя, – а как Женя поживает? Ты давно его видела?

– Видимся иногда, но очень редко: он в Москве почти не бывает. Все больше за границей живет, – сказала Александра.

– Передавай ему от меня привет при встрече, – Настя вздохнула, и слезы опять закапали у нее из глаз.

– Насть, ты чего? – изумленно посмотрела на нее Александра. – Столько лет прошло! Неужели чувства еще не исчезли?

Настя быстро промокнула глаза.

– Все, давай пить кофе. Что-то я расклеилась совсем. Это последствия каторжной работы без выходных. А вот как наплюю на все да уйду в отпуск за свой счет! – Она мечтательно закатила глаза, но потом вздохнула: – И буду сидеть на подсосе. Мне при регулярной-то зарплате денег вечно не хватает, а уж если еще дома засесть...

– Настя, не юли, я все равно не отстану. И что это за манера – не отвечать на вопрос?! Мне интересно, почему все-таки ты ушла от Жени, если чувства были настолько сильны, что ты его до сих пор не забыла?

Настя вскочила, потом опять села и, заправив прядь волос за ухо, вздохнула.

– Понимаешь, мне все время казалось, что он лучше, чем я. Да, я понимаю – это комплексы. Но он такой успешный, красивый, правильный, с положением в обществе. А кто я? Девчонка из рабочей семьи, не получившая высшего образования и обремененная сумасшедшей матерью-инвалидом. Ну не могла я ему на шею повеситься сама, да еще и повесить ее.

– Настя! – Александра встала и, обняв подругу, прижалась к ней щекой. – Но ты же как минимум двоих человек сделала несчастными: его и себя.

– Я счастлива, – буркнула Настя, – у меня дочь растет.

– Это да, конечно. Но все-таки для полного счастья одного ребенка мало.

– Ой, я ж совсем забыла! – Настя обрадовалась, что нашла способ уйти от неприятной для нее темы. – Я же узнала пароль от почтового ящика твоего отца! Точнее, не сама, мне хорошие ребята помогли.

Она вскочила и бросилась в большую комнату к компьютеру. Там Лиза, разложив вещи на диване, переодевала пупса, сосредоточенно закусив губу. Она лишь на мгновение оторвалась от игры, бросив на них короткий взгляд, и снова погрузилась в нее с головой.

Настя включила комп, быстро набрала пароль и уступила место за столом Александре. Та кликнула мышкой на папку «Отправленные», но там оказалось только одно письмо, то самое, которое она получила когда-то. И больше в почтовом ящике ничего не было.

В комнату вошел черный кот, толстый и вальяжный, неожиданно легко запрыгнул на стол, прошелся по клавиатуре и, так же меланхолично спустившись к Александре на колени, свернулся там клубком.

– Настя, что это значит? Письма стерли?

– Знаешь, мне кажется, их тут никогда и не было. Почту, скорее всего, специально создали для одного письма и отправили его тебе.

* * *

Александра спешила домой. Из-за того, что половину рабочего дня она провела у Насти, все запланированные дела полетели в тартарары. И как ни лень ей было, пришлось немного задержаться на работе и доделать намеченное.

Она покрутила ручки настройки магнитолы.

«Без тебя – нет меня, я растворила-а-ась в любви», – взвыло радио женским голосом, и Александра поспешно выключила его.

Примитивные эстрадные песни она не любила, а примитивные эмоции, типа «растворения в любви» и тихого умирания вдали от объекта обожания, ее пугали. После бурных чувств, пережитых в юности, Александра предпочитала держать себя в узде. Такое поведение ее маменька в порыве праведного гнева, разумеется, называла «эмоциональной незрелостью».

– Ты не должна бежать от чувств, ты обязана научиться управлять ими! – горячилась она обычно.

– Не хочу, – возражала Александра, и тогда разговор непременно превращался в ссору.

Гораздо разумнее было на первую же реплику промолчать, что Александра и делала последнее время. Правда, иногда у нее на это не хватало терпения.

Сейчас, к счастью, маменьки рядом не было, поэтому меланхолично достав диск с записью «Времен года» Антонио Вивальди, она вставила его в проигрыватель и вслед за музыкой унеслась в рай.

«Лето». Александра больше всего любила именно эту часть цикла «Времен года». Под эту мелодию приятно размышлять или вовсе ни о чем не думать. Ей нравилось представлять, что за окном не снег, мороз и урбанистический пейзаж, а разогретый жарким полднем луг и журчащая студеная речка с ним рядом.

* * *

Когда она вернулась домой, Алиса лежала в постели с совершенно несчастным видом.

– Что случилось, ты не заболела? – испугалась Александра.

– Нет. Просто хочу спать.

Дочь зевнула и отвернулась к стене.

– Дай-ка я потрогаю твой лоб.

– Ну ма-а-ам, – увернулась от ее ладони Алиса, – я совершенно здорова.

Александра все-таки протянула руку и, убрав челку, прикоснулась ко лбу дочери.

– Да, действительно. Температуры нет.

Она органически не выносила, когда болели дети. Боялась их болезней до паники, до холодного пота, до полуобморочного состояния. И сейчас у нее сразу помертвело лицо и закружилась голова. Да, вроде бы особых оснований для переживаний нет, но Александра тем не менее занервничала. Ну не может такого быть, чтобы бойкая двенадцатилетняя девочка, которую и ночью-то в постель палкой не загонишь, вдруг вечером добровольно отправилась спать! Напряжение нарастало, Александра тревожно вглядывалась в лицо дочери и перебирала в уме все возможные причины ее недомогания, когда в комнату заглянул Митя.

– Мам, ты не переживай! – сказал он, увидев бледное лицо матери и сразу все поняв. – Алиска вчера в четыре утра легла спать, вот теперь и дрыхнет.

Он насмешливо посмотрел на сестру, а она показала ему язык.

– А ты-то сам откуда знаешь? – взвилась как ужаленная девочка. – Не спал, что ли, всю ночь за мной шпионил?

– Не говори ерунды, Алиска. Я когда воды попить вставал, тогда и видел.

– Врешь!

– Да подумай сама, если бы я тоже не спал, разве бегал бы так бодро, как сейчас?

– Вот иди и дальше бегай, чего ко мне пристал, – огрызнулась девочка, опять укладываясь на кровать и отворачиваясь к стене.

– Алиса, – Александра укоризненно покачала головой, – ты же обещала мне не читать по ночам.

Девочка села и, обхватив руками колени, состроила самую разнесчастную мину.

– Но мне не спалось, мам, – сказала она плаксиво. – Ты же сама знаешь, как тяжело, когда бессонница.

Александра улыбнулась и ласково ее потрепала по белокурой пушистой голове.

– Ладно, отдыхай. Но чтоб впредь не засиживалась за книгой до утра!

Алиса торопливо затрясла головой и так «честно» вытаращила глаза, что сомнений не оставалось: читать все равно будет. И сделать с этой тягой к ночному чтиву ничего не возможно, разве только установить жесточайший контроль. Александра это знала по себе – несмотря на все заперты, она умудрялась читать и при свете ночника, и прожектора, светящего в окно с соседней стройки, и с фонариком под одеялом, и с парафиновой свечой. От последнего способа, правда, пришлось поспешно отказаться, потому что весь пододеяльник оказался в безобразных парафиновых кляксах. Мать, собирая постельное белье, обнаружила их, и Александре изрядно влетело.

И это безобразие происходило несмотря на то, что маменька постоянно держала дочь в ежовых рукавицах. Контроль и дисциплина у Зои Павловны всегда были на высоте, она великолепно справлялась с любой проблемой.

Вот из самой Александры контролер вышел никудышный. Единственное, что из всего воспитательного процесса она умеет делать хорошо – так это баловать детей.

«Видно, придется снова отправить Алису к бабке на перевоспитание», – мрачно подумала Александра.

– Мамочка, я честно-честно больше не буду! – завопила Алиса, будто прочитав ее мысли. – Только не отправляй меня к бабушке, ну пожа-а-алуйста!

– Я что, думала вслух?

– Нет, но я все поняла по твоему лицу. – Алиса захныкала и прижалась щекой к руке матери. – Я буду послу-у-ушной...

– Хорошо. Я тебе верю. – Александра нежно коснулась губами упругой щечки дочери и прикрыла ее плечи одеялом.

Тревога улеглась, но от пережитого волнения все еще слегка кружилась голова. Думая, что Алиса уже спит, Александра, по-прежнему сидя на краю дочкиной кровати, уперлась локтями в колени и положила лицо в сложенные «лодочкой» руки. Сейчас ее терзали запоздалые сомнения: стоило ли ей влезать в дела отца? Просил же он ее в письме: немного подожди... А она не послушалась и теперь, вполне возможно, невольно навредила ему.

– Ма-ам, – испуганно дернула ее за предплечье Алиса, – ты чего?

Александра вздрогнула от неожиданности.

– Да так, ерунда, – она тут же убрала руки от лица и попыталась улыбнуться.

Но Алису фальшивыми улыбками было не пронять. Она проницательно вгляделась в глаза Александры и покровительственным тоном, чем сильно напомнила свою бабушку, приказала:

– Ты должна мне рассказать, что случилось.

– Почему «должна»?

– Потому что тогда тебе станет легче!

– Алисочка! – Александра засмеялась и прижала ее к себе. – Ты у меня такая хорошая. Я очень тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю. – Алиса уткнулась носом в волосы Александры, но тут же оторвалась и снова спросила: – Мама, так что произошло?

Опыт общения с дочерью подсказывал: ей легче уступить, чем отказать. Ни за что не отстанет, пока все не узнает. Но сказать правду в этом случае никак нельзя.

– Понимаешь, Алиса, – начала лихорадочно фантазировать Александра, – я прочитала в интернете не слишком приятные отзывы о себе, вот и расстроилась.

– Что-то серьезное о фирме написали? – по-взрослому забеспокоилась девочка.

– Нет-нет, пустяки. Некий аноним высказался в том смысле, что ему не понравилось общаться со мной. Дескать, я в разговоре с ним была груба. Я груба! – представляешь? Да когда я вообще себе с клиентами такое позволяла?!

– Мам, не расстраивайся. Это делается специально, чтобы тебе настроение испортить. И вообще, в интернете подобное называется «вброс дерьма на вентилятор».

– Алиса!!!

Девочка спокойно пожала плечами:

– А что? Так все говорят.

– Пусть все говорят, а ты не должна! Это некрасиво.

– Зато верно. Тем более, что наиболее полно отражает смысл происходящего. О чем-то или ком-то напишут гадости, сторонники вступятся, и – пошло-поехало. А, кстати, я вспомнила еще один термин для подобного поведения в сети – «троллизм». Те, кто пишет гадости – злобные тролли, понимаешь, мам? Им ни в коем случае нельзя отвечать, потом что этого они и ждут.

– Зачем?

– Какая ты непонятливая, – горестно вздохнула девочка. – Да оттого, что таким способом они поднимают свою самооценку.

– Надо же. И откуда ты только все знаешь?

Алиса зевнула и сладко зажмурилась, опять устраиваясь на подушке:

– Жизнь сейчас такая, мам, все надо знать. – Глаза ее закрылись, и она тут же сонно засопела.

– Ладно, отдыхай, завтра поговорим, – шепотом сказала Александра, легко касаясь губами лба дочери.

В соседней комнате весело лопотал телевизор, показывая что-то из жизни полярных сов. Выключив его, Александра заглянула в спальню к Мите. Мальчик сидел с книгой по истории на коленях и сосредоточенно читал. Увидев мать, он поднял голову и осторожно спросил:

– Мам, а можно мне пойти к Марку? Мы с ним договорились реферат вместе писать. По истории. Я, пока ты разговаривала, не хотел тебя отвлекать. Специально ждал, когда ты от Алисы выйдешь, чтоб спросить.

Александра взяла чашку из-под чая, забытую на подоконнике, и собрала в стопку рассыпанные книги. Потом повернулась к сыну:

– Митя, скажи, пожалуйста, как можно один реферат писать вдвоем? У вас что, коллективная работа?

– Нет, у нас разные темы. Но нам так интереснее работать, честное слово! И даже быстрее получается, чем по одному. Мам, ну пожалуйста!

– Ох, Митя, только не канючь. Ладно уж, иди. Но только смотри, ненадолго.

– Спасибо, мамочка!

Митю словно сдуло с дивана. Он быстро спустился по лестнице со второго этажа, накинул пальто и побежал на соседний участок, где жил его друг и одноклассник Марк. В доме воцарилась полная тишина. Даже кошки где-то попрятались и спали, а через плотно закрытые окна со двора не доносилось ни звука.

* * *

Когда поздно вечером приехал Лямзин, Алиса все еще спала. Митя же до сих пор не вернулся.

– Проблемы? – спросил Эдик, заметив ее нервный взгляд на часы и за его спину. Словно она ждала кого-то.

– Нет. Ерунда, – уклончиво ответила Александра и тут же набрала номер мобильного телефона сына: – Митя, пора домой! Пожалуйста, поскорее.

– И где твой парень? – поинтересовался Лямзин.

Руки его были заняты объемистым пакетом с торчащими из него перьями ананаса. Он не решался ставить его на пол, а Александра была так занята своими мыслями, что не догадалась пакет забрать.

– Представляешь, он сказал, что над рефератом удобнее работать вдвоем, и убежал к другу. К однокласснику. А я не нашла, что на это возразить.

– И правильно он тебе сказал, – поддержал Митю Лямзин, бесцеремонно всовывая продукты в руки Александре. – Я всегда вместе с другом рефераты писал. Сначала вместе один текст пишем, потом так же – другой.

– Дурдом. Мальчики явно иначе устроены. Мне всегда легче было работать одной.

– Да уж, мальчики – они не девочки, – согласился Эдик. – Я кое-что по дороге купил. Там фрукты, шоколад, и еще – на дне пакета – немного перекусить. Я сегодня пообедать не успел, так что пришел с сухим пайком.

Александра наконец очнулась от своих мыслей и сунула нос внутрь.

– Ты про поездки в Тулу со своим самоваром слышал? – озабоченно спросила она, оценив объем «сухого пайка».

– Ага, – ухмыльнулся Лямзин. – А что?

– А то, что это – то же самое. И вдобавок, в жизни не поверю, что в тебя столько продуктов может за один вечер влезть.

– Спорим, в меня все влезет? Ладно, не переживай за мою талию. Я по-товарищески рассчитывал на всех. Гость, тем более поздний, не должен слишком обременять хозяйку своими естественными потребностями. Ну, по возможности, конечно. А наоборот, обязан всячески ее лелеять и ей помогать.

– Ух ты, какая интересная теория. Расскажешь как-нибудь поподробнее, прям заинтриговал. Проходи, гость, на кухню, ужинать будем.

Эдик сел за стол и принялся рассматривать задрапированное нежно-лиловыми шторами окно.

– Я не понял, ты дизайн сменила, что ли? Вроде бы здесь что-то беленькое с розовеньким висело. Или мне приснилось?

Александра мельком взглянула на окно.

– Да, персиковые висели. Но кошечки благородно помогли. Гонялись друг за другом по дому, прятались на шкафах и на окнах. Кухонным гардинам повезло меньше всего: их изодрали в лапшу. Пришлось выкинуть. Вот повесила органзу из старых запасов, но, боюсь, придется их сменить.

– Почему? Мне нравится, симпатичные.

– Митя с Алисой отменным аппетитом не страдают, а синева штор отбивает у них последнее желание есть. Надоело с поварешкой над ними стоять, как церберу.

Тут дверь с грохотом распахнулась, и на кухню вальяжной походочкой бывалого морского волка вошел тот, кто никогда не страдал отсутствием аппетита: черный кот Сильвер. Он подошел к Александре и, задрав голову, неожиданно нежно и тонко мяукнул.

Кличку свою кот получил в детстве за необычный оттенок шерсти, напоминающий черненое серебро. Дети подобрали котенка на улице, худого, несчастного и голодного. Александра, ярая противница усыновления подкидышей, которые регулярно попадались на всех углах, на этот раз согласие дала: уж очень ей понравилась шерстка котенка. Но, как выяснилось позже, серебряный цвет оказался «заманухой»: Сильвер вырос и превратился в обычного черного кота. Правда, кличку свою вполне оправдал другим способом: характер имел дерзкий и наглый, ни в чем не уступающий книжному пирату тезке.

Увидев на столе около печки кусок размораживающейся говядины, он состроил страдальческую мину и шепеляво врастяжку провыл:

– Мя-а-авса.

У Лямзина вытянулось лицо.

– Мне показалось, или он действительно что-то сказал?

Александра вздохнула.

– Не показалось. Он в самом деле научился выговаривать слово «мясо», правда, получается у него очень коряво. Так, как будто это умственно отсталый мальчик с дефектами речи говорит. Но, в принципе, понять можно. Очень уж Сильвер мясо любит, вот и старается...

– Все коты любят мясо, но не все умеют говорить, – философски изрек Лямзин.

Александра пожала плечами:

– Я думаю, они эволюционируют. Вот сколько себя помню, в доме у нас всегда были кошки. Но чтобы они сидели так, как люди, и спали на спине, раскинув лапы – такого не помню. Ну, разве что изредка случалось. А этот придет, ляжет на постель, голова на подушке, передние лапы вверх, задние вытянет, ну ни дать ни взять гуманоид. Только в шерсти. Да и насчет тотальной кошачьей любви к мясу ты не прав. Дуся, к примеру, его вообще не ест.

– Дуся уникум. Она не кошка, а гибрид диванной подушки с ленивцем.

– Это да. Иногда я думаю, что, если ее не чесать, у нее точно в шерсти заведется моль, как у настоящего ленивца. – Александра поставила на стол тарелку с едой. – Приятного аппетита. Ой, как-то неудачно с рассказом про моль получилось.

– Не переживай, я такой голодный, что мой аппетит ничем не перебьешь, – он начал с энтузиазмом есть и тут же отложил в сторону ложку. – Я не понял, ты что, не будешь?!

– Мне не хочется, – зябко поежилась Александра, снимая со спинки стула шаль и кутаясь в нее. – И потом, я только что поела. Я лучше кофе себе сделаю.

Некоторое время они провели в тишине. Дождавшись, когда кофе поднимется шапкой, Александра разлила его в две чашки и, поставив обе на стол, села напротив Лямзина.

Некоторое время она молчала, собираясь с духом, а потом выпалила:

– Я хочу провести эксгумацию.

Лямзин от неожиданности поперхнулся.

– Ты хочешь – что? – Он отодвинул тарелку и положил на нее крест-накрест вилку с ножом.

– Чего не доедаешь?

– Наелся уже, – буркнул Эдик.

– Тогда кофе пей.

Внешне она осталась невозмутима, но глаза ее опасно сверкнули. Лямзин уже изучил характер Александры. Это было не слишком хорошим признаком, и могло означать только одно: гроза неизбежна. Поэтому он сразу смягчил выражение лица и проникновенно начал:

– Понимаешь, дорогая, все не так просто, как кажется. И вообще, от тебя я никак не ожидал услышать такую странную просьбу.

– Вот еще. Что удивительного в том, что я хочу убедиться: мы похоронили именно моего отца. Или, напротив, выяснить обратное. Разве есть что-то противоестественное в моем желании?

– Нет, разумеется, ничего. Но мне это в данном случае представляется нежелательным.

Он придвинул к себе чашку и отхлебнул кофе.

– Шоколад бери, – она даже не пыталась скрыть раздражение.

Резко смахнув невидимые крошки со скатерти ладонью, Александра взяла тарелку и с грохотом поставила ее в раковину. Потом достала из-под стола кошачьи миски и, вытряхнув из них заветрившийся корм в мусорное ведро, направилась в ванную. Лямзин проводил ее встревоженным взглядом. Ссориться с ней в его планы совсем не входило, но ее настроение ему категорически не нравилось.

Меланхолично откусив шоколад, он запил его горьким кофе и уставился в окно.

Когда Александра вернулась, Лямзин все еще сидел, глубоко задумавшись и ни на что не обращая внимания.

– Почему нельзя провести эксгумацию? – с вызовом спросила она.

Он медленно повернулся и всмотрелся в ее лицо.

– Вот скажи-ка, ты сама понимаешь, что говоришь? Мне уже с чисто исследовательской точки зрения любопытно: насколько взрослый адекватный человек может быть неразумен в своих желаниях? – Он откинулся на спинку стула, демонстрируя всем своим видом ожидание ответа, и сложил руки на груди.

– Конечно, я все понимаю.

– А мне кажется – не очень. Смотри, как вижу ситуацию я. Два года назад внезапно погибает твой отец. Причем, заметь, не просто так, а предварительно оставив завещание. Как будто он знал, что скоро ему на тот свет отправляться, и поторопился обеспечить дочь.

Александра смутилась:

– Это совпадение, в жизни еще и не такое бывает.

– Допустим. Но при этом у наследницы еще есть мать и брат, однако львиная доля состояния остается ей. Представила, как это выглядит со стороны?

Александра покраснела.

– Но Вите отец еще раньше обеспечил бизнес, а мама сама отказалась в мою пользу от всего!

– Ага. Но только это мы знаем с твоих слов. В то же время где гарантия, что Илья Григорьевич в последний момент не собрался вдруг изменить завещание? Сколько тебе досталось по нему, три ювелирных магазина?

– Один из них совсем маленький, – прошептала Александра, и глаза ее увлажнились. – Эдик, ты же меня ни в чем не подозреваешь?

– Прочувствовала? Что и требовалось доказать. Естественно, я тебя ни в чем не подозреваю, но стоит нам сейчас поднять шум, и те, кому выгодно было, чтобы твоего отца не стало, могут этим воспользоваться. И, заметь, если дело дойдет до суда, исход может быть любым. Неспроста же в руках у Фемиды весы – то одна перевесит чаша, то другая...

– Но...

– Подожди, я еще не все сказал. Теперь давай рассмотрим те случаи, когда ты вроде бы видела своего отца. Итак, вариант первый – это не Илья Григорьевич, а очень похожий на него человек. Да, я понимаю, версия так себе: двойники встречаются не так уж часто. К тому же тот мужчина, по твоему же собственному утверждению, явно тебя узнал. А, значит, был или раньше с тобой знаком, или знаком с твоим отцом. В окружении Ильи Григорьевича ты видела сильно похожих на него людей?

– Нет.

– Вариант второй, фантастический: этот человек знал тебя раньше, затем зачем-то сделал пластическую операцию, чтобы стать похожим на твоего отца. Версия, на мой взгляд, слабая, точнее – абсолютно бредовая. Прежде всего потому, что мотивы такого поступка очень сложно представить.

– Пусть так.

– И вариант третий. Он же самый реальный, на мой взгляд: это действительно был твой папа. И тогда выходит, что два года назад вы похоронили вместо него кого-то другого.

– Ну вот! Ты же сам это признаешь! В таком случае мы просто обязаны провести эксгумацию.

– Не торопись, попытайся для начала ответить на два вопроса: кто в могиле и почему скрывается Илья Григорьевич?

Александра потрясенно замолчала, ее лицо начало медленно наливаться краской. До нее наконец дошло, на что именно намекал Лямзин.

– Ты хочешь сказать, что мой отец убил того человека? Того, которого мы похоронили вместо него? – возмущенно спросила она. Грудь ее часто вздымалась, от волнения, она запиналась и не могла нормально говорить. – Эдик, ты в своем уме?! Папа не мог совершить преступления! Он... он просто не способен на это!

– Не кипятись, – умиротворяюще поднял ладони вверх Лямзин. – Я как раз ничего не утверждаю. Я просто хотел, чтобы ты поняла, как это выглядит для посторонних людей. И поднимать шумиху вокруг дела о гибели Ильи Григорьевича мне поэтому очень не хочется. Я считаю, что расследование нужно провести максимально тихо. И только когда станет ясно, что угрозы безопасности для Ильи Григорьевича нет, открыть карты.

Александра все никак не могла успокоиться. На глазах ее выступили слезы.

Вытащив салфетку из стоящей на столе пластиковой коробки, она быстрым движением промокнула глаза и взглянула на Лямзина.

– Я все поняла. Ты прав, лишнего шума поднимать нельзя.

– Ну вот и хорошо, вот и отлично. Налей-ка мне еще кофейку, – попросил он, придвигая к Александре чашку.

И едва она повернулась к нему спиной, Лямзин быстро открыл смс-сообщение, только что пришедшее на его сотовый телефон. На лице его отразилось удовлетворение. Его агент «Птица» писал, что у него есть информация и он готов встретиться. Вот только времени у него мало – этой ночью «Птице» нужно лететь по делам в Новосибирск, и потому встреча его с Лямзиным должна произойти немедленно.

– И что ты замолчал? – спросила Александра, ставя на стол чашку. – Я так и не услышала твоего предложения.

– Чтобы провести эксгумацию, сначала нужно возбудить уголовное дело, и тогда тихо провести расследование не удастся, – торопливо повторил он, – как я уже говорил раньше. Шумиха не в наших интересах, и тем более не в интересах твоего отца. Если он, конечно, жив. Да и мне сейчас необходимо срочно уйти. Извини, дела. Завтра обязательно позвоню.

Он торопливо поцеловал ее на прощание и исчез из кухни так стремительно, что Александра не успела ничего возразить. Она в растерянности прошла в прихожую, где застала Лямзина уже полностью одетым и с выражением крайней озабоченности на лице. Он еще раз чмокнул ее в щеку и, кинув короткое: «Пока», – сбежал по ступеням.

Она долго смотрела ему вслед, потом всхлипнула и поплелась на кухню. Там, сев на место Лямзина, она подперла щеку рукой и начала вспоминать.

Сколько она себя помнила, именно отец для нее всегда являлся самым близким человеком. Мама – нет. Она была скупа на ласки и никогда не баловала детей. Правда, этот пробел в воспитании с лихвой восполнял отец, и Александра его боготворила.

Трудно сказать, отчего мама вела себя так. Как сейчас понимала Александра, был в ней какой-то надлом, неудовлетворенность жизнью. Когда семья оставила Москву и переехала в Бронницы, мать пошла работать в школу и погрузилась по самые уши в работу. Недостатка в деньгах в семье не было, скорее всего, Зоя Павловна сделала это только для того, чтобы заглушить тоску по столичной жизни. Мать не любила Бронницы, ей было там скучно, и наверное, потому она часто раздражалась и на отца, и на детей.

С отцом же у Александры были связаны самые сильные и яркие впечатления детства и юности. О некоторых из них она не могла вспоминать без слез.

Однажды она чуть не умерла, и когда очнулась – конечно же, увидела рядом с собой папу[5]. Он тихо гладил ее по руке, не решаясь обнять: Александра была вся в бинтах. И ни слова упрека, что она, шестилетняя дуреха, решила спрыгнуть с зонтиком с горы.

Они тогда всей семьей отдыхали на юге, и Александра, не предупредив ни мать, ни отца, сбежала на море. Там ее, разумеется, ждали друзья. Идея у них была великолепная: спрыгнуть с зонтиком, как с парашютом, с горы.

Право прыгать первым оспаривали все, потом решили тянуть жребий. «Повезло» Александре.

Очнулась она, разумеется, в больнице.

* * *

Они всегда были очень похожи с отцом – оба светловолосые, стройные, с тонкими чертами лица. Нет, да что там похожи – Александра являлась его копией и внешне, и по характеру. И это почему-то очень раздражало Зою Павловну, ее маму. Отношения с ней, и так не слишком теплые, с годами становились все прохладней.

Впрочем, Александре всегда хватало для задушевных разговоров отца. Именно к нему она бежала со своими проблемами и заботами, и именно у него всегда получала поддержку. Брату Виктору в этом плане повезло меньше: отец был более строг с ним, чем с дочерью. Наверное поэтому, когда Вите исполнилось двадцать семь, он эмигрировал в Америку. Пытался звать с собой Александру, но она уперлась и не поехала. У нее тогда как раз случилась огромная любовь, закончившаяся коротким скандальным браком. Единственным плюсом в этой авантюре было рождение близнецов – Алисы и Мити.

Отец всегда говорил, что после его смерти оставит свой бизнес Александре. Но когда это случилось, она оказалась не готова. Ей до сих пор казалось, что она находится на чужом месте и живет чужой жизнью.

* * *

Агентом Лямзина был бывший мелкий жулик по прозвищу Птица. Семь лет назад из красной «Тойоты-купе», принадлежащей Кириллу Кругову, одному из замов префекта административного округа Москвы, пропала барсетка с документами и большой суммой в иностранной валюте.

Приехавшего на место преступления Лямзина чиновник чуть ли не на коленях умолял найти документы, обещая продвижение по службе и прочие блага. Его не столько волновали деньги, сколько то обстоятельство, что потеря удостоверения, загранпаспорта и визы в Великобританию влекла за собой массу неприятностей.

Лямзин потратил ночь на поиски жулика, использовав все свои связи с криминальными авторитетами. Те, в свою очередь, проникшись значимостью дела, поставили задачу перед своими «шестерками» непременно воришку найти. Кругову надо было через два дня улетать в Лондон, а шансы разыскать за столь короткий срок украденное почти равнялись нулю. Но ему повезло: жулик оказался молодым и неопытным, и не залетным гастролером.

Игорю Баландину на тот момент едва исполнилось восемнадцать лет, и решился он на воровство первый раз. Причина оказалась смешной и грустной – он слишком буквально воспринял слова Бальзака: «За каждым большим состоянием кроется преступление», и принял их как руководство к действию. То есть решил первичный капитал на свой бизнес заработать воровством.

Итак, к одиннадцати утра Лямзин уже сидел в кафе и устало слушал каящегося Баландина, обещавшего никогда в жизни больше не прикасаться к чужим вещам. Рядом на стуле стояла борсетка Кругова, в которой не хватало небольшой суммы денег – Баландин успел их потратить, но зато сохранились в целости все документы.

Игорь получил срок условно, а Лямзин за оперативно раскрытое преступление – грамоту от префекта, бутылку дорогого коньяка в благодарность от потерпевшего Кругова и его обещание помочь в любом случае, как только возникнут проблемы.

Впоследствии Баландину присвоили псевдоним «Птица», и он стал одним из лучших секретных осведомителей Лямзина.

Маленький и остроносый Игорь сейчас имел небольшой бизнес: торговал дешевыми ювелирными изделиями, которые привозил из Турции и Эмиратов. В Лямзине он видел покровителя, помогающего ему решать проблемы, периодически возникающие с различными органами власти.

Накануне Лямзин попросил его навести справки о бизнесе Ильи Захарова и о нем самом. Не было ли с кем конфликтов, не поступали ли угрозы в его адрес. Возможно, Захаров имитировал аварию, чтобы на время скрыться.

– Ну что, Игорь, есть какие-нибудь сведения для меня?

– Не знаю, окажется ли информация ценной, но кое-что удалось разузнать.

Лямзин обратился в слух.

– Говори.

– Некоторое время тому назад, перед гибелью Ильи Григорьевича, его фирма выиграла тендер на изготовление ювелирных изделий для представления косметики «Beautй». На этот же тендер претендовали его друг – Аркадий Килин и давний соперник и враг – Максим Гурнов. После разыгралась очень неприятная сцена, во время которой Гурнов обвинил Захарова в том, что он использовал нечестные методы борьбы. Килин первоначально принял сторону Гурнова, но потом одумался и помирился с Ильей. А с Гурновым Захаров остался в очень напряженных отношениях. По слухам, они терпеть друг друга не могли и по возможности старались не сталкиваться ни на каких мероприятиях. Злые языки поговаривают, что, когда пришло извести о гибели Захарова, в поведении Гурнова явно сквозило злорадство. А еще, он был на похоронах, но ни к вдове, ни к могиле так и не подошел. Стоял в отдалении молча, прикрыв лицо воротником.

– Спасибо, Игорь, это действительно интересно, – Лямзин протянул ему деньги, – давай соблюдем формальности: это твоему ребенку на мороженное.

Баландин привычным жестом сунул их в карман и черкнул расписку в получении.

– Спасибо.

– Когда ты возвращаешься? – спросил Лямзин.

– Через неделю. Буду нужен?

– Думаю, да. Я тебе позвоню.

Глава 6

Два года назад. Ночь с 30 ноября на 1 декабря.

Снег, мелкий и редкий в самом начале, теперь валил крупными хлопьями. Илья шел спотыкаясь, то и дело падая в сугробы и с трудом поднимаясь. Шум города уже давно стих вдали, и лес обступал его непроглядной темной стеной. Сколько времени прошло – Илья не знал.

«Бог мой, неужели я заблудился? – думал он. – Как глупо. Но явно я или кружу на месте, или иду неизвестно куда... Что будет, если у меня так и не получится выйти на дорогу, к людям? Должно быть, тогда я замерзну в снегу».

Он в очередной раз провалился в сугроб – под снегом оказалась неглубокая яма – и охнул. Травмированная нога была зажата чем-то, как тисками, и попытка вытянуть ее причиняла сильную боль. Осторожно, стараясь не оставить в яме ботинок, он попытался освободить ногу. Закусив губы и сосредоточившись, Илья осторожно развернул стопу и вытащил ее из западни. Потом, вспомнив о том, что надо избавиться от оружия, достал пистолет из кармана, тщательно протер – на всякий случай: вдруг найдут, и кинул в ту яму, где только что побывала его нога.

Страх постепенно отпускал.

«Нет, здесь невозможно заблудиться: город рядом», – попытался успокоить себя Илья.

Но память тут же услужливо подсказывала случаи исчезновения людей в лесу. От курьезных до трагических. За Лосиным Островом издревле водилась дурная слава: трупы здесь находили регулярно. Об одном таком эпизоде несколько лет назад писали все местные газеты. Тогда на Лосиноостровской улице в аккурат напротив дома номер двадцать семь нашли мумифицированный труп висельника. Экспертиза показала, что провисел там мужчина целых полгода, и никто за это время по лесочку вблизи дома не прошел.

Еще, рассказывали старожилы, есть здесь такие места, которые иначе как гиблыми не назвать. Бывает, опустится на землю плотный серый туман, и горе тому, кто в это время в лесу окажется. Так и будет кругами ходить три-четыре дня, пока не обессилеет или туман не рассеется. А раньше дороги не найдет.

«Идеальное место для философов, отшельников и убийц, – невесело подумал Илья. – Но я-то ни к одной из этих категорий себя не отношу».

Между тем, стало заметно морознее. Илья остановился, поднял воротник куртки и постарался закрепить его в таком состоянии. В перчатках этого сделать не вышло, а едва он их снял, пальцы скрутило холодом.

– Черт, – пробормотал он, с тоской вспоминая оставленный на заднем сиденье автомобиля шарф.

Небо заволокло тучами, и сориентироваться, хотя бы приблизительно, где он и откуда пришел, не получалось. Тишина стояла гробовая, только от мороза изредка поскрипывали деревья. И лес, и без того зловеще мрачный, в этот момент будто ожил и смотрел на Илью пустыми глазницами вековых сосен.

Куда дальше идти, Захаров не знал. Одно было абсолютно ясно: надеяться на чью-либо помощь не приходится. Искать его все равно никто не будет.

Он натянул на озябшие пальцы перчатки и снова побрел вперед. Когда внезапно показалась просека, Илья обрадовался. Подумал, что спасение близко, но увы: дорога была тупиковой и оборвалась так же внезапно, как и началась.

Стертые в кровь ноги болели, саднило обветренное лицо, когда он, вконец измученный, добрел до какого-то длинного забора. В разрыве туч появилась луна, и Илья смог осмотреться. Прошел вперед метров двести, разыскивая лаз. Нашел. Вот только, протискиваясь неудачно, повернулся и задохнулся от боли. Вылез, едва не теряя сознание, и поморщившись, засунул руку под куртку. Вытащил всю в крови – кровью пропитался и бок куртки. Вслед за этим подступила дурнота, небо поплыло, закружилось, и Илья мягко осел в снег.

* * *

– Очнулся? Ну и молодец, – голос был глуховатый, старческий.

Илья попытался сфокусировать зрение, но перед глазами по-прежнему стоял туман. Голова гудела, во всем теле чувствовалась отвратительная слабость. Глаза сами собой снова закрылись, и он полетел в бездну.

Из забытья его вывело влажное прикосновение к лицу. Большая белая собака сидела рядом и лизала ему щеки, преданно глядя большими, похожими на сливы, индигово-черными глазами.

– Собачка, – хрипло прошептал Илья, сам удивляясь шипению, которое вырвалось из его горла.

Он привстал, опираясь на локоть и дрожа от напряжения, и жадно напился из пластикового стакана. Воды было мало, только на дне, и мучительно хотелось еще.

– Где твой хозяин? Пусть мне водички принесет.

Пес, увидев обращенный на него взгляд, радостно гавкнул. Илья потянулся, собираясь погладить собаку, и тут же свалился обратно на постель. От этого небольшого усилия все перед глазами поплыло, комната завращалась как на карусели, и Илья снова полетел в пропасть. Проснулся он оттого, что в глаза било яркое солнце. В голове просветлело, и опять страшно хотелось есть.

Он огляделся. Старые бревенчатые стены, коричневые и запыленные в стыках. Вверху под потолком развешаны пучки целебных трав, косы лука и связки чеснока. Между выступающими потолочными балками, в самом центре – лампа, напоминающая древнюю керосинку. Ему показалось, что он провалился в детство и очутился в доброй рождественской сказке.

Словно в подтверждение его мыслей, дверь распахнулась и впустила клубы морозного свежего воздуха и покрытого снегом и инеем старика.

– Проснулся, касатик? – скрипуче произнес он. – Вот и ладненько. Сейчас кормить тебя буду.

Старик с грохотом сбросил дрова около горящей печи, снял телогрейку и повесил ее на вешалку у двери. Туда же кинул заячью шапку-ушанку, и она закачалась, как маятник. Илья смотрел на большой настенный календарь с отрывными листами и не верил своим глазам. Аккуратная красная рамочка обводила двадцать первое декабря.

– Какое сегодня число?

– Удивляешься? Три недели ты уже у меня.?Айки тебя нашел, – старик кивнул на пса, и тот, услышав свою кличку, встал и завилял хвостом. – Ты лежал, почти полностью занесенный снегом, только лицо было видно. Мы с Айки отрыли тебя и привезли сюда, в сторожку, на санях. Потом я обработал твои раны, закутал одеялами и оставил тебя согреваться. Ждал, пока тело не примет нормальную температуру. Перемерз ты сильно, да... И рана на боку опасение вызывала. Сейчас уже затянулась, слава богу, ребро, похоже, тоже срослось. Да и воспаления легких, к счастью, удалось избежать. Все остальное – травма ноги, разбитое лицо и более мелкие ушибы – было не столь опасно.

– Вы врач?

Старик тихо засмеялся.

– Я очень давно на свете живу, много успел узнать и испытать. Вот, к примеру, ты когда-нибудь чаем рану обрабатывал?

Илья отрицательно покачал головой.

– Вот то-то и оно, – кивнул старик, – а ведь чайная заварка и прекрасный антисептик, и шикарный адсорбент. Я бывший геолог, обошел с экспедициями всю Сибирь. А там, как ты понимаешь, всякое случалось. И болели, и сами себя лечили, и друг другу, чем могли, помогали. Да, забыл представиться: меня Константином Федоровичем зовут.

– А я Илья. Мы, кстати, от города далеко?

– Это смотря как считать, – мужчина усмехнулся. – Если по прямой, вроде и не очень далеко, а если кружить, так и не слишком близко.

– А вы как здесь, в лесной глуши, очутились, Константин Федорович?

– Когда на пенсию вышел, устроился на работу лесником. Поселился в этой избе – подальше от городского шума. Да так и живу здесь уж который год.

Лицо его посуровело, губы сжались. По всему видно стало, что дальнейший разговор о себе он продолжать не собирается. Константин Федорович взял стакан и плеснул в него немного яблочного сока.

Илья прекрасно понимал, что больше ему сейчас нельзя. Но это он понимал умом, а организм бунтовал и требовал «продолжения банкета». Выздоровление шло полным ходом, и есть хотелось просто зверски.

* * *

Еще через неделю Илья попробовал ходить. Медленно, держась за стенки и мебель, но все же сам. Он осторожно прошаркивал к окну и, сев на подоконник, подолгу смотрел на падающий снег и тянущиеся вверх крепкие стволы корабельных сосен. Всю жизнь Илья куда-то мчался, суетился, торопился жить. Он все делал на бегу, боясь не успеть, опоздать. И наверное оттого чувствовал себя загнанным зверем. А сейчас он вдруг поймал себя на мысли, что его словно обволакивает странное блаженство. Нега, нирвана, иначе не скажешь. И время такое тягучее, неторопливое, а день нескончаемо долгий, как в детстве.

Илья задумался. Почему же мы теряем позже это состояние тихого счастья, куда оно уходит? Может быть, исчезает со спешкой? Ребенок-то, он же совсем не зависим от времени, ему еще никуда не нужно торопиться.

Дверь отворилась и с шумом впустила Константина Федоровича. Старик громко постучал о половик валенками, сбивая с них снег, и начал раздеваться.

– Эх, хорошо-то как! – радостно сказал он, вешая одежду. – Такой день пригожий, душа радуется. Будто ангел от всего зла крылом все прикрыл.

Он поспешил к печи и, приподняв крышку на казане, довольно крякнул:

– Отлично получилось.

Аромат свежего борща разнесся по избе.

– Пахнет вкусно, – сглотнул слюну Илья.

– Так и хорошо, – Константин Федорович засмеялся, – это просто великолепно, что аппетит есть. Значит, организм на поправку пошел.

– А мне уже можно есть?

– Можно, можно. Давай топай к умывальнику, руки мой. Сейчас наливать буду.

* * *

«Три недели я провел без сознания, в бреду, – разглядывая свои тощие костлявые руки, думал Илья, – семья, должно быть, считает меня мертвым. А я и в самом деле едва не отправился к праотцам. Если бы не славный пес Айки – не было бы меня на свете. Надо будет ему мяса да костей сахарных купить, отблагодарить за добро».

Илья напрягся, пытаясь вспомнить, как все было, начиная с того момента, когда он упал в лесу в снег, но не смог. Потом в памяти все-таки смутно замельтешили диковинные образы. Чудилось, будто вырезал кто-то большим острым ножом в облачном небе «окно» и сквозь него глянули на землю звезды. Потом оттуда, из черной дыры неба, ударил белый луч, и тело Ильи невесомо поплыло вверх. Казалось, будто он уже поднялся к звездам и плавал среди них, освещаемый их мертвенным светом, когда теплое дыхание коснулось его лица. Белый волк с оскаленными клыками внимательно смотрел на Илью, свесив язык. Потом – скрип снега и шорох полозьев, крупные снежинки, залепляющие глаза и рот, и наконец теплый дух жарко натопленной избы. И после – какие-то бесконечные вязкие кошмары: бинты, запах камфоры, березового дегтя. Чудища, лезущие из щелей и щупальцами сдавливающее горло и грудь и не дающие дышать.

«Ну, хорошо, я спасен. Но дальше-то делать что? Как мне жить?»

Он вздохнул и обернулся на Константина Федоровича, будто ожидал от него услышать ответ. Старик понял его взгляд по-своему. Улыбнулся и махнул рукой в сторону стола:

– Присаживайся. Сейчас кушать будем.

Потом налил две миски остро пахнущего чесноком и лавром борща и выставил на стол тарелку со свежеиспеченными булками. Ощущение от пищи было пьянящее и такое сильное, что у Захарова закружилась голова.

Дождавшись, когда Илья утолит первый голод, Константин Федорович сказал:

– Ну что, мил человек, историю-то свою расскажешь? Или мне и дальше догадываться обо всем самому? Ты уж прости, сопоставил я кое-какие факты, вот и решил, что ты скрываешься от кого-то. Я не прав?

Илья отложил ложку. Долго сидел, раздумывая, потом поднял голову:

– Странная история со мной произошла. Даже не знаю, с чего начать.

– А ты просто рассказывай. Тогда я, может, и придумаю, чем смогу помочь.

Илья говорил долго и путано. Выкладывал все свои сомнения и тревоги. Повторялся, но, даже понимая, что пересказывает все не первый раз, не мог остановиться. Выговорившись, он посмотрел вопросительно на Константина Федоровича.

– Что скажете? Есть у меня шанс?

Старик сидел, склонив голову и молчал. Потом крякнул и, вытерев губы полотенцем и повесив его на спинку стула, произнес:

– Вот что я совершенно точно понял: тебе надо на какое-то время из большого мира исчезнуть. Пока ты не разберешься, кто и зачем тебе хотел навредить. Согласен?

Илья кивнул:

– Да.

– Тебя, как я понимаю, уже считают покойником, – продолжал Константин Федорович, – и если ты будешь появляться среди людей – непременно кто-нибудь тебя узнает. Если хочешь – можешь оставаться и жить здесь. Вдвоем веселее.

– Нет, это исключено. Я должен, мне необходимо во всем разобраться!

– И как ты это себе представляешь? Внезапно оживешь? А дальше что?

В этот момент в открытую форточку донесся звук тяжелого дыхания, и раздался скрип снега. У Ильи сжалось сердце. Все, что происходило после аварии, его бегство – нельзя назвать обдуманным шагом. Он действовал спонтанно, гонимый страхом, по наитию, чувствуя, что он должен так поступить. И вот теперь впервые задумался: а действительно, что дальше?

– Что мне говорить, если сейчас сюда войдут? – встревоженно спросил он.

Константин Федорович встал и выглянул в форточку.

– Не боись. Этот гость сюда не зайдет, лось он потому что. А вот то, что на тебе лица нет – это плохо. Бояться не надо, так ты сразу на себя внимание обратишь.

– Да, вы правы. Я не думал о том, что буду делать дальше, и сейчас мне стало омерзительно страшно. Но сидеть все время здесь – нет, я так не могу. Я должен выяснить, что происходит. А как я сделаю это, не появляясь в городе? Бред.

Константин Федорович горестно вздохнул.

– А я-то, старый дурень, размечтался. Думал, будешь помощником мне. Ладно, попробую тебе помочь. Результат не гарантирую, но попытка не пытка. Рискнем?

– Каким образом? – Илья насторожился, и старик в ответ рассмеялся.

– Ух, какой ты пуганый. Даже в предложении помощи пытаешься дурной умысел узреть.

– Жизнь такая была. Сложная, – Илья смутился.

– Ну так что, пробуем? Сегодня фаза Луны подходящая – новолуние. Следующего придется двадцать восемь дней ждать.

– А давайте!

– Вот и ладно. Знаю я один заговор, еще мой дед им пользовался, да и меня научил. Дает он как бы невидимость. Говорю «как бы», потому что на самом деле тебя видеть-то будут, вот только замечать перестанут. Будто ты мебель или часть стены. Понимаешь?

– Примерно.

– Сегодня самое подходящее время. Так что ты пока отдыхай, а я готовить все нужное начну.

Илья действительно чувствовал головокружение и тошноту. Или волнение так сказалось, или сил после болезни еще не успел набраться, но заставлять упрашивать себя он не стал. Подошел к постели и со вздохом облегчения погрузился в сон.

* * *

Проснулся только к вечеру. Константин Федорович сидел за столом и что-то писал. Заметив взгляд Ильи, поманил его к себе.

– Проснулся? Вот и хорошо. А у меня все сделано уже. Ждал только, когда встанешь, чтобы к делу приступить.

– Да, я готов. – Илья сел в постели и по-детски кулаками протер глаза.

– Ну и отлично.

Старик выставил на стол ступку с пестиком, положил в нее пучки трав, налил в миску воды и зажег свечи.

Илья наблюдал за ним, откинувшись на спинку стула и прикрыв веки. Опять в сон клонило, даром что только встал.

Константин Федорович, бормоча что-то себе под нос, тер в ступке травы. Он методично размалывал их в порошок, затем брал щепотью и сыпал на пламя свечи, читая заговор. Ароматный дымок тянулся к потолку, и Илья изумленно вглядывался в возникающие картины.

Вы разглядывали в детстве облака? Не правда ли, там можно увидеть все, что угодно – медведя, слона, горы, дельфинов...

Сейчас дым рисовал более изящно и страшно. Илье то чудились черепа с черными провалами глазниц, то всадник с косой на плече, несущийся куда-то вскачь. Потом померещилось огромное войско, марширующее по небу, и корабль-призрак, отплывающий из разрушенной гавани. Илья старательно таращил глаза и часто моргал, прогоняя мрачные видения. Когда, в какой момент он перестал отделять явь от сна, он и не заметил. А может быть, это даже и не сон был, и он грезил с открытыми глазами.

Ему вдруг привиделся один эпизод из его давнего прошлого.

* * *

Был яркий солнечный день. Илья с букетом цветов наперевес переминался с ноги на ногу у дверей детского сада. Жена Зоя велела непременно прийти, поздравить воспитательницу их сына Вити с днем рождения, вот только сама почему-то задерживается. Он последний раз оглядывается на ворота детского сада, надеясь увидеть Зою, и берется за ручку двери. Та внезапно распахивается, и перед ним возникает Карина – его непосредственная начальница и руководитель. За руку она держит маленькую хорошенькую девочку. Илья столбенеет от нахлынувших эмоций. Боже, как она хороша!

– Илья? – Карина улыбается и поправляет прядь мягких темных волос, упавших ей на лицо. Вечернее солнце играет бликами в ее карих, с оттенком янтаря, глазах.

Щеки у Ильи розовеют. Он смущен тем, что не смог скрыть своего волнения.

– Оказывается, ваша ребенок тоже ходит в этот сад? – он старательно изображает беспечность.

– Но в другую группу, – она смеется.

– Я не знал, что у вас есть дочь.

Она поправляет огромные белые банты в волосах девочки.

– Это ребенок соседки. Попросила сегодня забрать дочку из детского сада, сама не может. У нее вечерняя смена. Ну, мне пора, Илья. Встретимся завтра, на работе.

Она беззаботно машет ему на прощание рукой, и он, спохватываясь, тоже в ответ поднимает руку.

– Пока!

Все-то у него в жизни не так... С одной стороны, жена и маленький сынишка, с другой – женщина, к которой его безумно влечет. Тянет, как магнитом. И ему с каждым разом все труднее противиться этому чувству. Он еще не знает, как на его признание в любви отреагирует Карина, но отчего-то уверен: она поймет. И не прогонит.

* * *

– Илья! Илья, просыпайся, – старик испуганно трясет его за плечо.

– А? Что? – Захаров испуганно вскакивает. – Где Карина?

– Слава богу, жив. – Константин Федорович облегченно оставляет плечо Ильи и садится рядом. – В первый раз вижу такую реакцию на курения. Испугал ты меня, минуты три разбудить тебя не мог. Кто такая Карина?

Илья потрясенно молчал, все еще во власти видений. Потом мучительно застонал, обхватив голову руками.

– Господи, какой же я дурак! За полтинник уже перевалило, а я все не успокоюсь, все себя поедом ем. Думал, забылось давно, быльем поросло. Но нет. Была у меня когда-то женщина, которую я очень любил. Порвал с ней, потому что не решился оставить жену и детей. Но чувство вины!!! Мне казалось, что я давно избавился от него. А вот ничуть не бывало.

Он, болезненно поморщившись, потер левую сторону груди ладонью.

– Сердце болит? – встревожился Константин Федорович.

– Да, что-то давит последнее время.

– Ты, главное, не нервничай, худое в голову не бери, – он встал и подбросил в печь дров. – Тут что важно?

– Что? – эхом откликнулся Илья.

– Понять, что все – в руках божьих. И нам с тобой порой не дано понять, какой поступок правильный, какой ложный. Еще со времен Адама и Евы все перепуталось, и люди часто принимают зло за добро, а добро – за зло.

– Нет, я с этим совсем не согласен. Человек способен отделить зерна от плевел.

Константин Федорович пожал плечами, как бы показывая тем самым, что отказывается вступать в полемику:

– Твое право. Я свое мнение высказал.

Илья тоже спор продолжать не стал. Он встал и, набрав из ведра воды, поставил греться на печь. Посуда после обеда все еще оставалась грязной, и его это раздражало: чистюля по натуре, Илья не переносил в доме ни малейшего беспорядка.

* * *

Спустя неделю он отправился в Москву, несмотря на уговоры Константина Федоровича не торопиться. Пальто, в котором был Илья во время аварии, сильно пострадало, и надевать его в Москву значило бы привлечь к себе внимание.

– Вот, куртку возьми, – Константин Федорович достал из шкафа синюю летную куртку с меховым воротником, размера на два больше, чем он носил. – Она почти новая, я ее раза два надевал. В ней и не холодно будет, и не столь она приметная, как твое пальто. Оно дорогое, должно быть?

Илья неопределенно кивнул. Одежду он давно покупал, не глядя на цену, а только по двум критериям: насколько ему вещь нравится и идет.

Константин Федорович отправился его провожать, решив, что сам Илья проделать длинный путь по лесу еще не в состоянии. К станции они шли не торопясь, и по дороге старик беспрестанно напутствовал Илью:

– Смотри, не забудь мне папирос купить. «Беломор» бери. Другие не люблю. Да, и не задерживайся в Москве. Я тебя буду ждать с четырнадцати до пятнадцати ноль-ноль на остановке. Помни, что три часа дня – крайний срок. Мы и так за час домой не доберемся, как бы ни торопились. Большую часть пути придется в сумерках идти. А если стемнеет, то и вовсе беда: ночью в лесу нехорошо, легко можно заплутать. Так что смотри, не опаздывай.

Илья молча кивал и только сильнее стискивал зубы. Теперь он уже жалел, что решился на дальнюю дорогу – болела поврежденная грудь, и кружилась от слабости голова. Но гордость не позволяла ему в своей физической немощи признаться.

Глава 7

Настоящее время

Следователь Фримен меланхолично пил чай из своей «заячьей» чашки. Когда Лямзин вошел и протянул ему запрос, он поднял на него осоловелые глаза и вяло произнес жидким тенорком:

– А, это вы... – обернулся назад и снял с полки папку. – Вот копии постановления об отказе в возбуждении уголовного дела, протокола осмотра и судебно-медицинской экспертизы трупа. Все готово, возьмите.

– Спасибо.

– Желаю удачи, – скорбно скривил губы Фримен.

Лямзин в ответ вежливо улыбнулся.

– Благодарю. Пожалуй, единственное, на что мне сейчас приходится рассчитывать – так это на удачу.

Вернувшись на Петровку, Эдик разложил перед собой документы и начал их читать.

Из постановления об отказе в возбуждении уголовного дела ему стало ясно, что авария произошла по вине водителя. Результаты транспортно-трассологической экспертизы указывали на несоблюдение скоростного режима на скользкой трассе. К тому же водитель был не пристегнут ремнями безопасности, а подушки безопасности не сработали из-за неисправности блока управления.

– Нельзя пренебрегать техникой безопасности, Илья Григорьевич, – пробормотал Лямзин, откладывая лист в сторону и доставая судебно-медицинское заключение.

Там все оказалось еще более странно. Лямзин знал, что у водителя на груди при первичном ударе возникают полукруглые ссадины и кровоподтеки, повторяющие форму рулевого колеса. Даже несмотря на то, что труп обгорел, у него все равно должны иметься переломы грудины, а также костей от ударов о педали управления.

Но ничего этого в описании повреждений трупа он не нашел. Напротив, там были указаны травмы, более характерные для пассажира.

«...повреждение лицевых костей черепа, закрытые переломы надколенников, переломы вертлужных впадин и задние вывихи головок бедренной кости...»

И ни слова о переломах ребер, которые должны были в первую очередь найтись у потерпевшего такую аварию водителя.

– Так-так-так, Илья Григорьевич, – побарабанил пальцами по столу Лямзин, размышляя, – значит, все-таки вы живы. Что же заставило вас подставить вместо себя другого и причинить страдания своим близким? Интересно, кем же являлся для вас неизвестный пассажир? Кто-то же должен был его искать, по идее. В розыск подавать. Не полный же он изгой и сирота...

* * *

Звонок Лямзина застал Александру в магазине на окраине города.

– Кажется, я кое-что нащупал насчет твоего отца. Если хочешь, подъезжай. Когда будешь свободна.

– Что значит – «Когда будешь свободна»?! – возмутилась Александра. – Да я прям сейчас все брошу и немедленно выеду!

Сердце у нее от волнения билось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Умом она понимала, что вряд ли в кабинете Лямзина сейчас встретится со своим отцом. Весьма сомнительно, что такое событие может подпадать под категорию «кое-что нащупал». Но надежда, безумная спутница всех оптимистов, гнала ее вперед. Дрожащими руками Александра вставила ключ в замок зажигания, вырулила со стоянки, едва не задев соседний «Шевроле», и понеслась по направлению к Петровке.

Чтобы немного сократить путь и объехать возможную пробку, она свернула в небольшой переулок, и тут...

Нет, она положительно не собиралась ехать, эта машина. Она просто стояла у обочины и не подавала ни малейших признаков жизни. Но едва Александра подъехала ближе, практически перед самым ее носом машина – светло-бежевая «Лада» – вдруг тронулась и с ходу начала выполнять разворот. Теряться в таких ситуациях, к счастью, Александра давно перестала. Как ей удалось вывернуть влево руль и не въехать в бок «Ладе», она толком не поняла. Визг тормозов, резкий разворот, и жуткий удар машин бок в бок.

Вокруг собралась толпа. Из бежевой машины выскочил рыжий мальчишка, белый от страха, и трясущимися руками стал давить на кнопки мобильного телефона. Александра сидела в полной прострации, пытаясь понять, как с ней такое могло произойти. За много лет, что она водила машину, у нее ни разу не появилось даже царапины. Во рту от страха пересохло, в ушибленной ноге пульсировала боль. Она с трудом вылезла из машины и пошла разбираться с подъехавшими полицейскими.

После того, как все формальности были соблюдены и ей разрешили уезжать, ее ожидал неприятный сюрприз: «Хонда» не завелась.

– Давайте мы поможем вам отбуксировать машину к обочине. Позже подъедете, заберете ее, – предложил молодой гаишник. – Или будете ждать эвакуатора?

– Нет! – испуганно ответила Александра. – Лучше уж к обочине.

Она решила все-таки сначала съездить на Петровку к Лямзину, а потом уже решать, как забрать машину.

Закрыв замки и поставив автомобиль на сигнализацию, Александра попробовала поймать такси. Но, как назло, все машины пролетали мимо, не собираясь останавливаться. Они были уже или с пассажирами, или, вероятно, направлялись по вызову. Александра достала телефон, вспоминая, не записывала ли там когда-нибудь номер такси, потом огляделась по сторонам в поисках рекламы. Но ни того ни другого поблизости не было, хотя обычно – так ей казалось, – в глазах рябит от предложения различного рода услуг.

– Вам куда? – вдруг затормозила рядом с ней иномарка. Мужчина открыл пассажирскую дверь и наклонился, внимательно глядя на Александру.

– На Петровку, 38, – растерянно ответила она. Видит Бог, эту престарелую иномарку она совершенно точно не стала бы сама тормозить.

– Садитесь, – открыл шире дверцу мужчина.

Некоторое время они ехали молча. Шофер поглядывал на ее лицо и на коленки, слегка виднеющиеся из-под черной юбки, а потом вдруг резко произнес:

– Я женат.

Александра опешила. Она недоуменно посмотрела на него и, слегка передернув плечами, сказала:

– Поздравляю.

Дальше они опять ехали молча, как вдруг водитель выдал очередной перл:

– И жене своей я не изменяю.

Александра удивилась еще больше и даже слегка струхнула, прикидывая, как ей в этом случае поступить. Выпрыгнуть из движущейся машины ей казалось слишком экстремальным, но очутиться подальше от странного типа очень хотелось. Да, на первый взгляд водитель выглядел вполне адекватным и был похож скорее на интеллигента-инженера, чем на гориллу с баранкой и разводным ключом в руках. Но мало ли что бывает, про Чикатило ведь тоже долго не знали, что он маньяк-убийца.

– Я верен ей как мужчина, – продолжал псих, и Александра, вытаращив глаза, поспешно похвалила его:

– Ценное качество.

Она опять исподтишка, стараясь не вызвать в нем раздражения, окинула его внимательным взглядом. Меленький, тщедушный, с небольшими ручками и коротенькими пальчиками. Черты лица мелкие, хотя и не лишенные некоторой привлекательности.

Пока она решала, как поступить и что сказать, чтоб не разозлить психа, машина вдруг резко затормозила в довольно безлюдном месте.

– Выходите, я дальше не еду, – заявил водитель.

Учитывая, что они проехали меньше половины дороги, а псих обещал довести ее до Петровки, Александра опешила.

– Что? – машинально переспросила она, решив, что ослышалась.

– Приехали! Я дальше не повезу.

Выглядел при этом он таким разозленным, что Александра вылетела из машины с со скоростью спринтера на финише...

– Хороший дядя, – бормотала она, быстро уходя от дороги подальше, пока псих не передумал и не догнал ее.

Она затруднилась бы сейчас точно сказать, какое из чувств в душе преобладало: облегчение, что не придется и дальше ехать с ненормальным, или раздражение оттого, что подъехал странный тип к ней сам и предложил свои услуги. А в итоге увез ее из оживленного места и высадил на приличном отдалении от любого транспорта.

К счастью, дальше обошлось без приключений. Раздражение постепенно улеглось, и к Лямзину она влетела, уже почти иронизируя над собственными приключениями. Впрочем, со стороны ее возбуждение выглядело не вполне здоровым.

– Представляешь, – с ходу начала она, сбрасывая шубку и швыряя ее на соседний стол, – со мной сегодня сплошные недоразумения случаются. Сначала прямо передо мной решил развернуться автомобиль, при этом забыв зажечь сигнал поворота. Разумеется, маневр закончился аварией. Затем я поймала такси, но меня вышвырнули из машины на пловине пути.

– Ты, наверное, себя плохо вела?

– Судя по злости водилы, должно быть, – фыркнула она. – Хотя я и не поняла, чего натворила.

И она вкратце рассказала всю историю.

– Так все просто! – хмыкнул Лямзин, искоса рассматривая ее и пытаясь определить, действительно она не поняла в чем дело, или искусно притворяется. – Сначала товарищ занимался аутотренингом: «я не буду, я не буду приставать к красивой девушке...» А потом, когда понял, что все-таки будет, но ему гарантирован отказ, он взбеленился. И решил избежать удара по самолюбию, ударив первым.

– Фу как гадко и не по-мужски, – брезгливо сморщила носик Александра.

– Что «не по-мужски», то, что не пристал, или то, что ударил первым? – озабоченно спросил Лямзин, сдерживая смех.

– И то и другое, – она наконец рассмеялась.

– Ну вот и хорошо, настроение, кажется, у тебя улучшилось. Чай будешь? Мне улун только что привезли.

– Да, хочу. Можно, я сниму жакет, у тебя очень жарко, – и она, не ожидая его согласия, разделась.

– Топят на славу, отрицать не буду, – он взял из ее рук жакет и повесил на плечики в шкаф. Туда же отправил брошенную ею шубу. Затем включил электрический чайник и сел за стол.

– Я вот о чем хотел с тобой поговорить, – сказал он, – в протоколе осмотра места происшествия указано, что были найдены два обгоревших мобильных телефона. Мне нужны их номера.

Александра пожала плечами:

– У папы был только один.

– Ага, это хорошо, – он побарабанил пальцами по столу. – В общем-то я уже навел справки, на его имя было оформлено несколько номеров. Но поскольку с некоторых из них звонки продолжаются до сих пор, то логично предположить, что ими пользуется кто-то из родственников. Я так подумал.

– Да, Алисе и Мите папа брал телефоны на свое имя. Мы так и не переоформили их, у детей те же номера.

– Вот, что и требовалось доказать. Номер личного мобильного Ильи Григорьевича, которым он пользовался перед аварией, сохранился?

– Конечно. Знаешь, – доверительно сказала Александра, вынимая из сумки свой мобильник, – я так и не решилась стереть его номер. Рука не поднялась.

Она быстро написала на листке телефон отца и подвинула его к Лямзину.

– Ага, есть такой, – удовлетворенно кивнул он. – К счастью, – я узнавал, – последние звонки Илья Григорьевича можно определить, еще не уничтожили информацию. Ух, не рассчитаешься ты со мной никогда!

Он шутливо погрозил ей пальцем.

– В каком это смысле, – подбоченилась она, смеясь.

– Во всех. Шучу, шучу. Тут, понимаешь, мне еще надо голову поломать и придумать, под материалы какого оперативного дела подогнать наше расследование. Нельзя пока только на основании наших с тобой подозрений придавать ему официальный статус. Ладно, прорвемся.

Он отвернулся, достал с полки блокнот и начал в нем писать, проговаривая все вслух. Александра слушала, вытянув шею и внимательно следя за красивыми ровными буквами.

– Сделать запрос на основании судебного постановления, – пробормотал Лямзин, потом поднял голову и обратился к Александре: – Я хочу взять у оператора сотовой связи, которым пользовался Илья Григорьевич, детализацию его телефонных переговоров за месяц до гибели.

– Дета... чего? Это что значит?

– Не забивай себе голову. Попросту говоря, мне нужна распечатка всех входящих и исходящих вызовов номера. Я надеюсь, что Илья Григорьевич разговаривал с кем-то, кто прямо или косвенно связан с его исчезновением. Тогда у нас может появиться реальная зацепка. Но придется попотеть.

Александра слушала его, широко раскрыв глаза, и когда он замолчал, согласно кивнула:

– Конечно, тебе виднее, как поступать. Я все равно ничего в этом не понимаю. Меня заставь потерянную собаку найти, и я буду просто тупо бегать кругами и звать ее.

– А тебе и не надо понимать. Всякое важное дело лучше доверять специалисту.

– Тут ты прав, – она вздохнула.

– Ну что, поехали, разберемся с твоей машиной. Сейчас вызову нашего водителя, он большой спец, пусть глянет, что там неисправно.

* * *

Они сели в служебную машину – Лямзин с водителем впереди, Александра сзади, и поехали к месту аварии.

– Александра, познакомься, – обернувшись, сказал Лямзин, едва они отъехали, – это наш маг и кудесник – Иван Петрович Рясин. Техника в его руках сама рассказывает, где у нее болит. Вот.

Рясин обернулся и улыбнулся, растянув в ширину усы как у Буденного.

Водитель действительно оказался волшебником. Ему было достаточно пары минут, чтобы найти поломку, и еще некоторое время ушло на ее устранение. Закончив, он выпрямился, вытер руки салфеткой и удовлетворенно сказал:

– Ну вот и все. Принимай машину, хозяйка.

– Александра, если вдруг возникнут какие-то проблемы по ДТП, не раздумывая сразу звони мне. Поняла? – велел Лямзин.

– Хорошо, – она кивнула и вдруг почувствовала, что ей совсем не хочется его отпускать. Будто если Эдик сейчас уедет, она совсем осиротеет. Сама испугавшись того, что с ней происходит, она бодро улыбнулась и помахала ему на прощание рукой.

* * *

Вечером позвонила Настя.

– Алексаша, мне плохо, приезжай, – заныла она. – Ну будь другом...

Она всхлипнула и шмыгнула носом.

– Настасья, ты что, ревела?

– Почему – ревела? Я и сейчас реву. Не приедешь – будешь виновна в моей... э-э-э... – она замялась, не решаясь произнести слово «смерть».

– Ну, договаривай, – разозлилась на шантаж Александра.

– А, ладно, ни в чем не будешь виновна. Просто приезжай, и все. Мне правда очень хреново.

Тащиться к Насте на окраину, а потом домой, через всю Москву, стоящую в пробках, очень не хотелось. Да и засиживаться надолго у подруги не было никакой возможности – Александра обещала сегодня Алисе и Мите помочь с английским. Тем не менее, если Настя в раздрае, быстро от нее вряд ли получится уйти.

– Значит, так, сейчас собираешь Лизу, потом вызываешь такси и быстро едешь с ней ко мне домой. Я приглашаю тебя в гости с ночевкой. О деньгах можешь не беспокоиться: за такси туда и обратно я заплачу.

– Не-е, мне так неудобно, – протянула неуверенно Настя.

– Неудобно компьютерной мышкой муху с монитора сгонять. Давай живо одевайся – и ко мне. Я жду.

* * *

Настя приехала бледная, осунувшаяся и без малейших следов макияжа. Корни волос ее отросли, и хорошо стало видно, что никакая она не черноволосая ведьма, а обычная русоволосая женщина. К тому же испуганная и несчастная.

– Привет, родная. – Настя невесело улыбнулась и чмокнула Александру в щеку.

Лиза, едва раздевшись, унеслась в комнату Алисы играть. Девочка обожала компьютерные игры, а Алисе доставляло удовольствие возиться с малышкой и учить ее уму-разуму. Лиза считала Алису почти сестрой, смотрела на нее с обожанием и во всем старалась ей подражать.

Настя после тридцати капель настойки дикого пиона уже не плакала, а задумчиво и мечтательно смотрела в потолок.

– Знаешь, на что я сейчас подсела? – Она взглянула на Александру и подперла щеку рукой.

Судя по всему, вопрос был риторический, поэтому Александра ничего на него не ответила.

– Я вот так иногда сижу ночью, – продолжала Настя, – и часами смотрю через веб-камеру на утренний Токио. Это такой сюр, ты просто не представляешь. Завораживающий. Урбанистический пейзаж на фоне голубого неба. Чаще всего там, под глазом веб-камеры, ровным счетом ничего не происходит. Ну, разве что какая-нибудь птица пролетит, чайка или утка. Мне так кажется. Два раза видела, как, завывая, проехала «Скорая помощь». А потом опять все стихло, и тишина... Я смотрю на правильные четкие линии зданий, пытаясь представить людей, которые в них живут, и никак не могу. Или они пустые? Хотя нет. Наверное, японцы работают там. Последнее время все чаще и чаще ловлю себя на мысли, что я хочу туда – в эту строгую пустоту. И чтоб жить обязательно на последнем этаже и каждое утро просыпаться от крика птиц и видеть небо...

– А тебя не смущает, что в Японии постоянно землетрясения происходят? – сбила ее романтический настрой Александра.

– Алексаша, ты бываешь невыносимой занудой, надеюсь, тебе уже говорили об этом, – Настя отвернулась и нахохлилась.

– Прости. Я жутко боюсь стихийных бедствий, даже не знаю, почему. Никогда не смогла бы жить там, где есть хоть малейшая опасность извержения вулкана, подземных толчков...

– А мне все равно, что когда-нибудь там будет. Я сейчас хочу покоя и уединения, и это там есть.

Настя немного помолчала и вдруг спросила:

– Вот скажи, как ты относишься к утверждению, что современной женщине не нужен муж?

От неожиданности Александра поперхнулась.

– Я? Как-то не задумывалась об этом.

– Не ври, – насупилась Настя, – ты мне просто не хочешь говорить. Вот скажи, почему ты до сих пор одна?

Александра пожала плечами.

– Не знаю. Наверное, потому, что не хочу торопиться. Уже два раза обожглась, сколько можно.

– Вот видишь – это твоя жизненная позиция. А истиной в ней, знаешь, является что?

– Понятия не имею.

– Да тебе так удобно! Если бы было иначе, ты давно бы уже вышла замуж.

– Ну, знаешь, не всегда наши желания соответствуют нашим возможностям.

– Я тебя умоляю, – Настя скептически скривилась, – это у тебя-то нет возможностей?! Да ты просто этого не хочешь! – Она принялась загибать пальцы. – Умна, образованна, обеспечена, самостоятельна, ни в чем не нуждаешься. Что и требовалось доказать.

– А в старости? Тоскливо как-то одной жить.

– Я так понимаю, поскольку дети у тебя в наличии имеются, ты не про стакан воды хочешь сказать, который некому будет подать. У меня есть сосед, через два дома от моего живет. Ему недавно исполнилось шестьдесят. Пришел ко мне с бутылкой вина, сели мы на кухне, и он говорит: «А знаешь, Настя, какое одиночество самое страшное?» «Какое?» – спрашиваю. «Это когда полон дом людей, а словом перемолвиться-то и не с кем». Вот так. А ты говоришь: в старости вместе доживать...

– Это все-таки от самих людей зависит, мне кажется. Кому-то, может, и не везет.

– А вот как узнать, повезет, или нет? Я пять лет носки по всем комнатам собирала да стирала, а толку что? Уходя, все, что мы за пять лет купили, он забрал. Даже лаками для ногтей не побрезговал. «Верни мне все мои подарки!»

Они обе вспомнили позорное бегство Лешика с красным «стягом» на древке теннисной ракетки и засмеялись.

– Насть, мне кажется, ты рано стала раскисать. Кем на самом деле является Алексей, видели все. Кроме тебя, разумеется. Так что ждать ничего другого от него не приходилось.

– А, – Настя вяло отмахнулась, – я ничего уже не хочу. Буду как все жить – работа – дом, работа – дом. Лизка вырастет, выйдет замуж – внуков нянчить стану.

Она подняла глаза к потолку и, представив себе свое унылое будущее, горестно вздохнула.

– Ага, а Лиза посмотрит на маму, да и не захочет замуж выходить, – ехидно вставила Александра.

– Чего это еще? Я ей не выйду! Хотя, ты права, от Лизки всего можно ожидать.

Звонок телефона отвлек Александру от разговора, и она побежала к аппарату. Вернулась слегка раскрасневшаяся и довольная.

– Сейчас приедет Эдик, и вам будет о чем поговорить. Насколько я знаю, у него тоже была печальная история, связанная с браком.

– Бедненький. Жена-стерва попалась?

– Ну, что-то типа того. Я в подробностях не знаю, но на тебя надеюсь: выведаешь как да что – не забудь поделиться – и, засмеявшись, добавила: – Ладно, не принимай близко к сердцу, я пошутила. Все равно одна «кредитная» история не похожа на другую. Так что не надо ничего выведывать.

– Чего это тебя на банковскую терминологию потянуло?

– Помогала одной своей продавщице долг в банке погасить. Девчонка взяла кредит, да не рассчитала силы. Там же как: чуть просрочил – уже штрафы, пени. А если вовремя их не погасишь, сумма нарастает как снежный ком. Вот она и запуталась, не потянула.

– Знакомая история. Мы с Лешиком тоже в кредит влезали. И взяли-то немного – тридцать тысяч, и платили исправно. А когда по нашим подсчетам уже все с процентами выплатили, вдруг выяснилось, что мы должны банку еще двадцать две тысячи. Представляешь? Так жалко было отдавать.

– И как это получилось?

– Да Лешик в самом начале немного с платежом опоздал, но потом все перекрыл, а о том, что штраф уже выписали и на него пеню начислили, нам не сообщили. И не добьешься же распечатки платежей! А на этот штраф потом наросли новые штрафы и пени. Так и тянулось все, пока мы через скандал не вытребовали распечатку. Знаешь, когда мы кредит закрыли, я стала спокойно спать по ночам.

– Мама! – вдруг раздался истеричный вопль Алисы. – Лиза маленькую детальку от циркуля вдохнула!

Александра и Настя побледнели и бросились в комнату к девочкам.

– Как это случилось? – испуганно тормошила Алису Александра, пока Настя успокаивала плачущую Лизу.

– Я не знаю, – Алиса всхлипнула. – Я ей запрещала циркуль брать, а она все-таки его схватила и колесико маленькое такое скрутила. Я испугалась, что она потеряет его и я останусь без циркуля, и хотела забрать. А она решила спрятать его от меня, взяла колесико в рот и случайно вдохнула.

Алиса заревела.

Лямзин подъехал, когда обе женщины в нервном ознобе ожидали «Скорую помощь». Настя то смеялась, подбадривая Лизу, то плакала, не в силах сдержаться, и тогда ее Александра успокаивала.

– Поехали навстречу «Скорой», так быстрее будет, – скомандовал Эдик.

* * *

В больнице даже стены навевают тоску. Там пахнет хлоркой, фенолом, слезами и страхом. Там навсегда поселилась беда, а с радостью и счастьем оттуда стараются поскорее уйти. Больница – это место, где невольно впадаешь в меланхолию или того хуже – в депрессию. Нет людей, которые любили бы изредка там поваляться.

Этими мыслями, пришедшими в голову, едва она пересекла порог приемного покоя, Александра поделилась с Лямзиным.

В ответ он мягко улыбнулся:

– Не скажи, это кому как. Я после окончания школы попал в учебный полк в степном Забайкалье – Агинский Бурятский автономный округ, а там холод, голод, постоянный шальной ветер и отсутствие привычной буйной зелени. Маменькин сынок, только месяц назад как исполнилось восемнадцать, привыкший к размеренной уютной жизни в южном городе, я вдруг очутился в совершенно другом мире, где ранние подъемы, передвижение только бегом – так положено по уставу, хождение строем, ругань сержантов и офицеров, бельевые вши и постоянные, изматывающие душу и тело лишения. Не хватало всего – света, воды, еды... Знаешь, как переводится на сленге аббревиатура ЗабВО – Забайкальский Военный Округ?

– Как?

– Забудь-Вернуться-Обратно. И вот я там, в Забайкалье, стою в карауле. Ветер, мороз. Пальцы, если снимешь варежку и коснешься ими металлических частей «калашникова», примерзают к нему намертво. Отойти никуда нельзя, присесть – тоже. Должен отстоять свои положенные два часа на посту. А я чувствую, что заболел. Саднит горло, раскалывается голова, трудно смотреть. Но я стараюсь, таращусь. Борюсь с собой, чтобы веки не закрылись и я не отъехал в сладкий сон. Да, вот так странно: как может быть сон сладким на бешеном ветре с морозом? Видно, я просто тогда дошел до ручки. В общем, я все-таки сознание потерял. Провалился в горячечное забытье, очнулся уже в гарнизонном госпитале. А там – тепло, светло, уютно, кормят хорошо, врачи-медсестрички ласковые, добрые. Да мне после тех условий, в которых я служил, это раем показалось. И вот веришь, мне было абсолютно наплевать, чем в госпитале пахнет – пусть бы и вовсе клоакой и прокисшей пищей все провоняло, мне там нравилось. Так что все познается в сравнении, дорогая.

– Да, понимаю,? задумчиво протянула Александра. – А я тоже кое-что вспомнила... Нет, ни в какое сравнение с твоими «приключениями» это не идет, но для моей хлипкой натуры тоже стало событие. Мы в пятом классе в поход пошли. Я до этого очень привередлива в пище была, ничего не любила. А сало – даже самое вкусное, совсем на дух не переносила. В принципе, для балерины, которой нужно все время диету соблюдать, это не плохо, поэтому родители не парились. Не ест дочка – и не надо. И вот оказываемся мы в горах, усталые, измученные, по солнцепеку несколько километров шли, проголодались аж жуть. И тут выясняется, что продуктов-то и нет. Я уж не помню, куда они делись, потеряли их, или забыли где... Но вкус того кусочка старого-старого сала, желтого и прогоркшего, который наш вожатый откопал у себя в рюкзаке и разделил на всех, до сих пор помню. Он порезал шмат тонкими ломтиками, и мы ели его, замирая от восторга. Никто не отказался. Долго еще потом этот запах у меня умиление вызывал – я даже любила иногда старое сало посмаковать. Эдаким своеобразным деликатесом стало оно для меня.

Александра засмеялась.

– Вот видишь, и тебе есть что вспомнить. Как там Настя с Лизой, интересно? Если все нормально, я бы не отказался на радостях тебя поцеловать, – сказал Эдик.

– В принципе, тут можно найти укромный уголок, но сдается мне, это будет не слишком уместно.

– Да, ты права. Бедный ребенок.

В этот момент из дверей, ведущих в хирургическое отделение, вышла Настя. Она старалась бодриться, даже улыбалась, но едва подошла к друзьям, не выдержала и разрыдалась.

– Боже мой, какая же я дура! – причитала она. – Я думала, что предательство Лешика – горе. Но нет же, нет! Вот оно – горе, когда ребенок твой лежит, маленький и беспомощный, и ты ничем не можешь ему помочь. А все остальное по сравнению с этим – чепуха.

– Настя, что сказал доктор? – Александра пересела к ней поближе и обняла за плечи.

– Сделали снимок. Кусок циркуля – круглая такая штучка, с дырочкой посередине, она в самом низу правого бронха застряла. Сказали, будут оперировать. Сейчас как раз Лизу готовят, – и она опять заплакала.

– Все будет хорошо, Настенька, – утешала ее Александра, – здесь великолепные врачи.

– Может, нужно с кем-нибудь поговорить? – предложил Лямзин. – Я знаю хорошего хирурга. Детского как раз.

Настя оторвала ладони от лица и покачала головой.

– Я не знаю. Мне сказали, что все сделают как надо. Думаю, нет смысла кого-то еще искать. Времени просто на это не осталось.

Спустя пятнадцать минут в коридор выглянула медсестра и поманила Настю к себе:

– Мамочка, подойдите!

Настя испуганно вскочила и бросилась к ней. Вернулась, только чтобы попрощаться.

– Все, вы езжайте, я остаюсь здесь.

– Может, тебе что-нибудь привезти? – спросила Александра. – Из одежды, еды, например. Или почитать.

– Не надо. Халат мне дадут, читать сейчас все равно я не смогу – ничего в голову не лезет, а без еды перебьюсь. Жрать много вредно.

– Глупости только не городи, – возмутилась Александра. – Лиза есть попросит, что ты будешь делать?

– Ей нельзя, – вяло отмахнулась Настя, – велели не давать ничего перед операцией.

– Ну так завтра, когда от наркоза отойдет, чего-нибудь попросит. Даже не спорь. Мы быстро смотаемся в магазин, вкусненького купим для вас обеих и привезем. Я тебе на мобильник позвоню, чтоб ты вышла и взяла.

Александра накупила подруге всего – еды, соков, фруктов и кипу журналов, чтобы хоть как-то скрасить ей пребывание в больнице.

Отдавая Насте пакет, она сказала:

– Смотри, если что потребуется, обязательно звони. Поняла? – Та кивнула. – И если просто будет страшно или тоскливо, или захочется поговорить, тоже звони в любое время суток без церемоний! Настя, ты меня слышишь?

– Да.

Александра вытерла ладонью слезы со щек Насти и, поцеловав ее, попрощалась.

– Все будет хорошо, я это чувствую. Не переживай.

– Спасибо, Алексаша, я позвоню, – Настя слабо улыбнулась и, ссутулившись, пошла к Лизе в палату.

* * *

Уже засыпая дома после суматошного дня, Александра никак не могла избавиться от липкого ощущения, что она живет не так. И изменилось все в ее жизни именно после смерти отца.

Ей отчаянно не хватало музыки, жеста, танца. Ее тяготила необходимость тащить на себе ювелирный бизнес, который катился по накатанной колее и не притормаживал только благодаря тому, что отец в свое время великолепно его наладил. А если бы ей пришлось все начинать самой, она бы вскоре благополучно прогорела. Она не чувствовала в себе призвания к управлению людьми, у нее у самой хромала дисциплина, и ей трудно было требовать этого от других. Конечно, она старается, но оттого, что приходится воспитывать не только саму себя, но и других взрослых людей, ей бывает тошно. Больше всего на свете ей сейчас хотелось забыть о том, что она владелица крупного бизнеса, и вернуться к балетному станку. Вести занятия хореографии у девочек и отдыхать в выходные, а не когда выдастся свободная минута.

Но она не могла предать память отца и не выполнить его последнюю волю. Это его империя, его страсть, его судьба.

Александра тихо вздохнула и, перевернувшись на бок, вытерла слезы.

– Где же ты, папочка? – беззвучно прошептала она. – Мне так плохо без тебя...

Глава 8

Через месяц после аварии. Зима

Илья трясся в маршрутке и старался не застонать. Едва зажившие ребра болели, травмированная нога ныла, а к горлу то и дело подкатывала тошнота.

«Ну почему я не послушался старика? – мрачно думал он. – Не дай Бог еще в обморок грохнусь, тогда запросто за пьяного примут. Стукнут ногой по ребрам, сломав то, что только что срослось, а потом отправят в больницу. Это в лучшем случае – если успеют разобраться, что не пьян. В худшем, я окажусь в вытрезвителе. Ну и что тогда буду делать? Ни денег, ни документов, и даже имя свое не смогу назвать. Разве что этим самым Николаем Мазуровым представляться. Надо будет все-таки проверить, кем он был. Вдруг он беглый преступник или еще кто...»

На этой мысли глаза его закрылись и он стал проваливаться в дрему.

– Приеду, пойду, хоть краешком глаза гляну на дочь, – сонно подумал он. – Вот только папирос сначала Федоровичу куплю.

И тут он понял, что абсолютно не знает, где их покупать.

Пройдясь по нескольким магазинам и не обнаружив там «Беломора», он свернул в элитный магазин и купил вместо папирос сигары. На это ушли почти все его наличные деньги, но он особенно не переживал. Главное – добраться до банковской ячейки, и тогда у них с Федоровичем будут деньги. Экономить Илья не любил и не хотел.

Прежде чем ехать дальше, он решил получить хотя бы минимальную информацию о самом себе. Посмотрев по сторонам, Илья увидел одиноко стоящую на перекрестке девушку и направился к ней.

– Вы мне не поможете? – с надеждой спросил он. – Я приезжий, только-только с поезда и немного заблудился. Не могли бы вы позвонить по телефону, который я вам назову, и попросить позвать Илью Григорьевича? Я вам за звонок заплачу. – И, боясь, что девушка откажет, торопливо добавил: – Очень вас прошу, это мой школьный друг, он – владелец сети ювелирных магазинов. А больше я в Москве никого не знаю.

Лицо девушки при слове «ювелирных» просветлело, и она поспешно кивнула:

– Конечно, позвоню. Говорите номер.

Илья медленно, следя за тем, как она набирает, назвал ей все цифры и напомнил:

– Позовите к телефону Илью Григорьевича. А если его не будет – спросите, когда он придет.

Девушка молча кивнула, слушая гудки.

– Алло? – ответили на том конце провода.

Бойко протараторив все, что просил Илья, она сосредоточенно слушала ответ. А он внимательно наблюдал за ней. И вдруг лицо ее вытянулось, став испуганно-виноватым. Затем рука ее с телефонной трубкой безвольно опустилась, и девушка тихо произнесла:

– Мне сказали, что Илья Григорьевич умер. Больше месяца назад. Извините.

– А что с ним случилось?

– Автомобильная катастрофа. Разбился...

Вроде бы он и готов был к этому, но услышать о своей смерти из уст другого человека было странно и неприятно. Хотелось, глядя на испуганное лицо девушки, рассмеяться в ответ и сказать: «Ерунда, вот он я, жив!»

Хотя уже в следующее мгновение он осознал, что есть нечто, еще более странное: мир вокруг неуловимо изменился. Он стал враждебным, и в нем больше не было места Илье Григорьевичу Захарову, ювелиру, мужчине пятидесяти семи лет. Он исчез, перестал существовать.

– А где его похоронили? – Наверное, лицо у Ильи в этот момент было очень расстроенным, потому что девушка притронулась кончиками пальцев к его рукаву и сочувственно сказала:

– Мои соболезнования. Ваш друг, должно быть, был очень хорошим человеком, раз вы его так любите.

Он протянул ей деньги, но она обиженно затрясла головой:

– Не надо, уберите! У вас такое горе, а я буду деньги с вас брать?!

И, махнув на прощание рукой, быстро пошла по улице.

Илья долго смотрел ей вслед, думая о своем, потом медленно побрел к метро. Прохожие то и дело оглядывались на него. Высокий и худощавый, с тонкими чертами лица, он всегда привлекал внимание женщин. Но сейчас бросался в глаза контраст, несоответствие его облика и манеры держаться тому, как он был одет.

* * *

Подавив желание проехать в центр города на такси и напомнив себе, что нужно экономить, Илья спустился в метро. Количество людей, едущих на работу, его поразило.

Илья не был в метро уже лет десять и теперь, вертя головой по сторонам, понимал, насколько отстал от жизни. Толпа, сосредоточенная, мрачная и злая, влекла его за собой. И он невольно подчинялся ее ритму и заражался ее настроением. Доехав до станции «Охотный ряд», Илья поднялся наверх и направился по Моховой до Большой Никитской. Там располагался ювелирный магазин и центральный офис, где работала Александра. Тот самый, где еще совсем недавно именно он был хозяином, и который теперь – по завещанию – принадлежал его дочери. Напротив магазина располагалось маленькое кафе. Илья зашел туда, заказал чашку кофе и сел у окна наблюдать.

Ему повезло, долго ждать не пришлось. Вскоре подъехала машина, и из нее вышли его дочь и внуки – близнецы Алиса и Митя.

«Вы почему не в школе?» – чуть было не крикнул Илья, но вовремя удержался.

Александра показалась ему осунувшейся и бледной. И до того не отличавшаяся особой полнотой, сейчас она выглядела едва ли не изможденной, и у Ильи от жалости сжалось сердце.

Подавив порыв вскочить, немедленно догнать дочь и поговорить с ней, расплатился за кофе и бутылку минералки и, быстрым жестом дернув молнию на куртке, вышел на улицу.

Там дул пронизывающий северный ветер. В сочетании с морозом такая погода вызывала единственное желание: поскорее оказаться дома в тепле. Илья поднял меховой воротник, пряча в него лицо, засунул руки в карманы и ссутулившись направился к метро. На полпути остановился, вспомнив, что так и не купил Федоровичу «Беломор».

– Папиросы, – пробормотал он, – где же их сейчас берут? Может, в каком-нибудь ларьке? Или специальном магазине?

Увидев впереди вывеску табачной лавки, он ускорил шаг и направился к ней.

– Извините, это не вы перчатку уронили?

Голос показался ему знакомым, и Илья на ходу бросил:

– Нет.

«Марк Глазовский, – мелькнуло в голове. – Сейчас до него дойдет, что это я, и он кинется меня догонять».

От этой мысли его прошиб холодный пот, и Илья быстро свернул в первую попавшуюся подворотню. Он быстро шел вперед, стараясь оказаться как можно дальше от места встречи со старым знакомым. Хотя и понимал, что вряд ли Глазовский бросится его догонять.

– Эй, мужик, закурить есть? – Три фигуры отделились от серой стены в узком проходе и загородили ему дорогу.

– Не курю, – буркнул Илья, не глядя, и попытался между ними пройти.

– Ты смотри, дядя с нами говорить не хочет, – противным визгливым голосом сказал второй, – морду воротит.

– А мы его сейчас манерам научим, – засмеялся первый.

Илья почувствовал, как затылок пронзила резкая боль, и потерял сознание.

* * *

В лесной сторожке Константин Федорович готовил кулеш. Он так по привычке называл это блюдо, хотя прекрасно знал, что в оригинальном рецепте обязательно должна присутствовать крупа. Но все равно предпочитал готовить кулеш только из картофеля. Главное – это хорошо протомить вместе овощи и мясо, так, чтобы они стали похожи на густой суп, когда картошка почти полностью рассыпается и образует густую кашицу. В остальном рецепт кулеша был прост: кидай в кастрюлю все, что в погребе залежалось. Морковка, лук, капуста, болгарский перец, засоленная стручковая фасоль – в дело шло все. В конце варки он добавлял соль и пряности, и блюдо получалось такое, что, как выражался сам Константин Федорович, за уши не оттянешь.

Раньше его друзья специально собирались на Федорычев кулеш. Да вот жаль, почти никого уже в живых не осталось. Один за другим старая гвардия уходит – кто заболел, кто погиб...

И когда прекратились традиционные встречи давних друзей, Константин Федорович перестал готовить кулеш. Для кого? Одному такое блюдо грустно есть – оно требует задушевных разговоров. Вот для Ильи – да. С дорогой душой! Сейчас он приедет, сядут они за стол, и беседа будет литься рекой.

Айки вздрогнул и поднял уши. Потом вскочил и, глядя на дверь, вдруг тоскливо и тонко завыл.

– Ты чего? – испугался старик. – Думаешь, случилось что-то?

Он еще сам не верил тому, что произнес, но пес метался по дому, взвизгивая и скребя лапами дверь, а у Константина Федоровича заныло от недобрых предчувствий сердце.

Он обернулся на часы. Половина десятого. Илье еще рано вернуться, он даже в маршрутку вряд ли успел к этому моменту сесть.

А Айки выл тягуче, тоскливо. То на мгновение затихая, то снова начиная с взвизгивания протяжно выть.

Федорович накинул на плечи тулуп и вышел на воздух. Ветер гнал по небу серые тучи, и снег злыми колючками впился в лицо.

– У-у-у, – опять по-волчьи, задрав длинную морду вверх, «запел» пес.

Старик помрачнел.

– Что ты знаешь, Айки, расскажи. Это с Костей что-то случилось? – Он подошел и, присев около пса, лаково гладил его и трепал по холке. Слезы предательски застилали глаза, леденя веки на морозе. – Видишь, каким я на старости лет сентиментальным стал. Нервы совсем ни к черту. Ладно, что поделаешь. Если в назначенное время он не приедет, я сам отправлюсь в Москву. Костю... то есть. Илью искать. А ты сторожи дом. Понял?

Пес завилял хвостом и покладисто тявкнул.

Мысленно старик называл Илью именем своего погибшего друга и теперь ругал себя за это. Будто тем самым накликал на человека беду.

Он вернулся в дом, достал из тайника шкатулку с деньгами, взял половину. Потом подумал и сунул в карман оставшуюся часть.

– Ничего, скоро зарплата и пенсия. Проживем.

Время до момента выхода из дому тянулось страшно медленно, и Константин Федорович то и дело поглядывал на часы. С трудом дождавшись двенадцати часов, стал на лыжи и побежал к станции.

Илья не приехал ни в два, ни в три часа. Но Константин Федорович ждал его почти до четырех, томимый дурными предчувствиями и в то же время надеясь, что Илья вот-вот вернется.

Дождавшись очередной маршрутки и не обнаружив в ней Илью, он заходил в помещение небольшого магазинчика и стоял там у окна.

– Ну что, опять не приехал? – лениво протирая прилавок, спросила продавщица. – Кого хоть встречаешь, отец?

– Сына, – буркнул Константин Федорович.

– Сы-ы-на... Вона как... А я че-то думала, будто ты бобыль... А чего же...

Должно быть, она хотела спросить, почему сын отца к себе в город не забрал или еще какую-нибудь очередную глупость, но старик не дал ей договорить..

– Ты извини, мне пора.

Он нахлобучил шапку на голову и вышел в сумерки. Дольше ждать смысла не было: если Илья не приехал вовремя, значит, с ним действительно что-то случилось.

Старик сел в маршрутку, идущую в Москву, и, закрыв глаза, принялся молиться.

* * *

Когда он добрался к дочери своего давнего друга, десять лет назад умершего от инфаркта, было уже совсем темно. Он поднялся на верхний этаж высотного дома и надавил на кнопку звонка. В квартире заливисто залаяла маленькая собачка.

– Лия, фу! – грозно раздалось за дверью, и на пороге появилась розовощекая и голубоглазая толстушка Марина. – Константин Федорович, – всплеснула она руками. – Какими судьбами?

– Не прогонишь, Мариночка? – входя, спросил старик. – Помощь мне нужна. Человек пропал.

– Какой человек? Кем он вам приходится?

– Я не могу сказать. Было б можно – все рассказал бы. А так – просто поверь на слово. Хороший человек. И, чувствую, без меня он не справится.

– Ну ладно. Нет так нет. Проходите, Константин Федорович, тапочки на нижней полке, переобувайтесь и пальто снимите. Сейчас будем чай пить.

Чихуахуа, по кличке Лия, вертелась тут же, обнюхивая ноги и вертя хвостом, как вентилятором.

Старик неторопливо разделся, поставил в угол лыжи, рядом – свои ботинки и затем прошел вслед за Мариной к телефону.

– Вот, – она придвинула к нему аппарат и записную книжку, где красным фломастером был обведен семизначный номер, – звоните сразу в Бюро регистрации несчастных случаев. Я уже всю эту процедуру наизусть знаю, еще когда папа мой пропал в первый раз, проходила. Потом бабушку так же разыскивала. Нашла. Она головой ударилась – поскользнулась на льду и на время память потеряла.

– Да, Марина, я помню ту историю с Марией Власьевной. И с твоим отцом...

– Ладно, не буду мешать. Звоните, а я пока пойду, оладий напеку. Как раз перед вашим приходом тесто поставила.

Константин Федорович согласно кивнул и принялся нажимать на кнопки. С кухни ароматно потянуло жарящимися блинами.

– Ну что, – через полчаса спросила Марина, входя в комнату, – есть результат?

– Нет. Телефон то занят, то не отвечает.

Она вытерла руки о передник и взяла записную книжку.

– А вы правильно номер набираете?

– Конечно.

– Неужели не работают? – Марина задумчиво смотрела в пространство, вспоминая. – Мне кажется, я в любое время дозванивалась. Но я могу ошибаться.

На овальном столе посреди комнаты стоял открытый ноутбук. Она прошла к нему и, сев, легко застучала по клавишам. Потом быстро написала что-то в блокноте и подошла к Константину Федоровичу. Он все еще продолжал упорно дозваниваться.

– Бесполезно, – сказала она, – у них рабочий день уже закончился. Я только что в интернете посмотрела: Бюро работает с десяти утра до пяти вечера. Придется на все другие номера подряд звонить, больницы и морги проверять. Спиртным ваш опекаемый не увлекался, в вытрезвитель не мог попасть?

– Нет.

– Тогда это исключаем. Начинайте с милиции, потом звоните в «Скорую помощь». Я сейчас закончу готовить, тоже подключусь, помогу.

Константин Федорович, нажимая кнопки телефона и ожидая ответа, размышлял. Странно, но за короткий период времени Илья стал для него близким, даже родным человеком. Старик и сам не мог бы толком объяснить, отчего это произошло. Может, потому что ухаживал за ним, как за младенцем, пока Илья был в беспамятстве, а может потому, что до сих пор не смирился со смертью друга Кости. Но думать о том, что он больше никогда не увидит своего неожиданно обретенного «квартиранта», было больно. Настолько, что щемило сердце и слезы наворачивались на глаза.

Выслушав очередной стандартный ответ, Константин Федорович поморгал, чтобы согнать слезу, скупо по-мужски протер глаза кулаком и решился на самое страшное: звонить в службу перевозки умерших. Если и там ничего не знают, тогда не так будет болеть душа. Значит, Илья жив.

Он подробно, в который раз, описывал приметы, и только когда услышал в ответ, что такого не поступало, вздохнул с облегчением.

– Ну что? – Марина подошла неслышно, и он вздрогнул при звуке ее голоса. – Есть результат?

– Среди мертвых не обнаружен, это уже хорошо.

– Дайте-ка я по одному номеру позвоню. Есть у меня давняя знакомая, она работает в больнице. Им часто привозят тех, кого подобрали на улице без памяти. Правда, мы с ней давно не общались, но, надеюсь, она мне в помощи не откажет.

Старик встал и, вытащив «беломорину», пошел на балкон курить. Он смотрел на серое московское небо, на котором так редко видны звезды, и думал, что хотел бы после смерти стать ветром. Маленьким вихрем в бесконечной Вселенной, чтобы, летая, навещать тех, кого любишь – живых, и тех, кто уже никогда по утру не пройдет босиком по траве. Он так задумался, что не заметил, как скурил папиросу до основания.

– Константин Федорович! – Марина острыми ноготками дробно стучала в балконную дверь. – Я, кажется, нашла!

Его окатило теплой волной, в душе радостью разлилась надежда.

– Жив?

– Да. И похоже, именно он. Приметы совпадают.

– Я прямо сейчас поеду.

– Не надо сейчас. Вас все равно к нему не пустят, разве что продукты передать. Но вряд ли ему теперь до еды – сотрясение мозга у него. Я предлагаю вам у меня переночевать. А утром я попробую добиться, чтобы вас к нему пустили.

* * *

Спалось ему плохо. Лия, привыкшая к тому, что диван в большой комнате – ее спальное место, все время топталась по гостю, устраиваясь поудобнее, и самому Константину Федоровичу было не до сна. Он то вздрагивал от ужаса, представляя, что нашел не Илью, а кто-то другого, то резко садился на диване при мысли, что Илью могут искать те, кто раньше пытался его подставить и убить. То, что Николай Мазуров только исполнитель, он не сомневался.

Утром, ни свет ни заря, он уже был на ногах. То и дело выходил на балкон курить, нервозно поглядывал на часы и с трудом сдерживался, чтобы не разбудить Марину и не отправиться в больницу немедленно.

Наконец, в семь утра Марина поднялась. К больнице они ехали молча, только у самого входа она сказала:

– Я договорюсь, чтобы вас пропустили, но в палату подниматься не буду. Мне на работу пора, опаздывать нельзя. Да и не нужна я вам. Если что – звоните. Телефон вы мой знаете.

Лифт оказался сломан, второй постоянно был занят, и Константин Федорович решил идти по лестнице. Поднимался он медленно, то и дело останавливаясь и переводя дух. Ему страшно было ошибиться: стопроцентной уверенности, что найденный им Николай Мазуров – это Илья, не было.

У палаты он остановился, поправил белый халат и осторожно постучал. На стук никто не отозвался. Тогда он повернул ручку и приоткрыл дверь.

Утреннее солнце светило прямо в окно, сторона оказалась восточная. Справа у стены стояла пустая койка со сложенным вдвое матрацем, а слева «обжитая» с постелью. Скомканные простыня и одеяло и примятая подушка. Похоже, здесь пациент провел беспокойную ночь и только-только встал с кровати.

Константин Федорович беспомощно оглянулся, ища, у кого бы спросить, куда делся лежачий больной, и тут кто-то тронул его за рукав.

– Т-ш, – прошептал Илья, прикладывая палец к губам. – Слава богу, это вы. Больше в коридоре никого нет?

– Нет.

Илья вышел из-за угла и осторожно огляделся.

– Наверное, почудилось. Слышал я, как какой-то мужик обо мне расспрашивал. Точнее, о Николае. Но его почему-то отправили на третий этаж. Когда медсестра сказала, что ко мне отец пришел, я испугался: моего-то папы давно в живых нет. Вот и подумал, что это тот же самый тип сюда заявился. Или отец настоящего Мазурова.

Константин Федорович нахмурился.

– Не нравится мне это, уходить надо. Если и не родственник Николая, так еще кто-нибудь на тебя выйдет. Эх, зря я послушался, в город отпустил, рано тебе еще по улицам гулять. Одежда твоя где?

– Нет у меня одежды, унесли. Больничное все на мне.

– Ну, это мы сейчас, жди здесь.

Константин Федорович ушел, а Илья тревожно огляделся по сторонам. Сердце отчаянно колотилось, не давая дышать.

«Спокойно, спокойно, – мысленно уговаривал он себя, – стыдно умереть не от пули, а от страха».

Вскоре появился Константин Федорович и, сунув одежду Илье, сказал:

– Вот, надевай скорей. Заплатил немного кастелянше да наврал ей, что день рождения у меня. Дайте, говорю, в кругу всей семьи отметить, а то мало ли что... Она посмотрела на меня, вздохнула и отдала барахло. Наверное, решила грех на душу не брать, а то вдруг я до следующего дня рождения не доживу, – и он хохотнул.

– Живите, Константин Федорович, еще лет сто, не надо «мало ли что», – сказал Илья и, поморщившись от боли, с трудом надел куртку. Застегивал он ее уже на ходу.

Спускась по лестнице, Илья сильно побледнел, и Константин Федорович с тревогой спросил:

– Ты что-то выглядишь плохо, да и хромаешь. На лыжах-то идти сможешь?

– А мне ничего другого не остается. Раз уже Мазуровым интересовались, то обязательно найдут. Конечно, может, это простое совпадение. Но проверять на своей шкуре так это или нет, мне совсем не хочется.

Он опасливо покосился в окно шестого этажа, где они как раз сейчас проходили. Во двор в этот момент въехала черная машина, и из нее выскочили люди. Они быстро направились ко входу в больницу и скрылись за ее дверями. Константин Федорович тоже заметил машину и забеспокоился.

– Пойдем же скорее, не медли, – потянул он Илью.

Они успели спуститься на два этажа, когда внизу дробно застучали башмаки. Кто-то очень быстро поднимался по лестнице, практически едва ли не бежал.

– Сюда, – Илья толкнул дверь на четвертом этаже, которая, к счастью, оказалась не заперта. Переждав, когда люди поднимутся, они поспешно вышли из укрытия и спустились вниз.

Очутившись на улице, Константин Федорович отдышался и сказал:

– Я вот что подумал. Они абсолютно точно ищут не тебя.

– То есть?

– Эти люди ищут настоящего Николая. Так что нам можно не скрываясь идти. Скорее всего тебя даже в лицо никто не узнает.

– Конечно же, вы правы, Константин Федорович. Но дело в том, что если тот, кто ищет Николая, спросит в больнице Мазурова, то укажут именно на меня.

– Гм... Это так. В общем, истина одна: убираемся отсюда как можно скорее.

* * *

На восьмом этаже в палате, где лежал Илья, резко открылась дверь. Человек быстро подошел к кровати, где должен был лежать Николай Мазуров, и сдернул одеяло. Увидев скомканную простынь, чертыхнулся и бросился к лестнице. По пути вниз к нему присоединилась еще два человека, и они все вместе бросились к машине.

Глава 9

Настоящее время

Интуиция – главный инструмент в работе сыщика. В этом Лямзин был абсолютно уверен.

Неделю назад из Новосибирска позвонил давний приятель Эдуарда Петровича, Кирилл Скворцов, и попросил об одной услуге. Когда-то они вместе работали в московском угрозыске, но потом Кирилл женился и уехал с женой в Сибирск. К счастью, дружба не прервалась, и Эдуард и Кирилл не только поздравляли друг друга с разными праздниками, начиная с Нового года и заканчивая днями рождения родни, но и бывали иногда друг у друга в гостях. Поэтому помочь Скворцову для Лямзина было не в тягость.

– Эдик, окажи мне небольшую услугу. У меня в розыске находится один человек – Иванов Семен, уроженец Новосибирска. Он занимался мошенничеством, проходил по делу о подделке документов, паспортов. Недавно я узнал, что его жена, Наталья Аркадьевна Иванова, в настоящее время проживает в Москве. Так вот, я подозреваю, что Семен Иванов тоже живет с ней. Не мог бы ты навести справочки. Мне очень срочно надо, а посылать запросы, – это ждать недели. Нет резона, лишняя потеря времени только. Да и с ней самой хорошо бы неформально поговорить. Выяснить, какой она образ жизни ведет, чем занимается, ну и, разумеется, главное, не у нее ли живет супруг. Есть информация, что это именно так. Прописана она по улице Большая Остроумовская, тринадцать.

Разумеется, старому другу Лямзин не мог отказать.

* * *

Наутро была намечена поездка в офис сотового оператора, услугами которого пользовался два года назад Илья Григорьевич Захаров. Лямзин взял в службе безопасности компании детализацию телефонных переговоров – несколько распечатанных листов бумаги в прозрачном файле, и направился в сторону Сокольников, где жила «протеже» Кирилла Скворцова – Наталья Иванова.

Дом по Большой Остроумовской, тринадцать, оказался кирпичной шестиэтажкой, выкрашенной желтой охрой. Свернув во двор, Эдик остановил машину, вышел и, задрав голову, принялся рассматривать балконы и окна. По его нехитрым подсчетам получалось, что квартира сто двадцать восемь должна находиться на пятом этаже последнего подъезда. Идти прямо к Наталье Ивановой, действуя «в лоб», было бы неправильно. Эдик решил пойти в обход.

– Славик, – приглушая голос и прикрывая трубку рукой, чтобы не привлекать излишнего внимания, сказал Лямзин, – дай-ка мне информацию, которую я тебя просил собрать.

Прижимая телефон плечом так, что начала ныть шея, он быстро вытащил блокнот и принялся писать. В первом подъезде жил малолетний хулиган, состоящий на учете в милиции, на первом этаже пятого подъезда – ночная бабочка, скатившаяся из валютных жриц любви до дешевых девочек по вызову, на третьем шестого подъезда – тип, которого уже несколько раз задерживали в состоянии наркотического опьянения.

При нынешней ситуации, когда жители первого подъезда плохо помнят, кто живет в последнем, да и в своем-то подъезде далеко не всех по именам знают, Эдуард решил использовать наркомана, как повод.

Лямзин подошел к дому, уперся взглядом в домофон и с тоской вспомнил те золотые времена, когда двери в подъездах никогда не закрывались, а люди доверяли друг другу.

Конечно, можно методом тыка понажимать кнопочки – вдруг кто не «глядя» откроет, или представиться почтальоном, принесшим телеграмму, но ему было откровенно лень притворяться. К счастью, бороться со своим нежеланием вступать в дискуссии по домофону ему не пришлось: юная девушка со скрипочкой в твердом футляре подбежала к двери и открыла ее магнитным ключом.

– Дай Бог тебе пятерок, красавица, – смеясь, пожелал ей Лямзин, и она весело помахала ему стянутой с руки перчаткой.

Он медленно шел по лестнице, озираясь по сторонам и мысленно «всматриваясь» в квартиры. Это было похоже на состояние транса, в котором Лямзин пытался почувствовать, за какой из дверей окажется полезный ему человек. Конечно, те, кто попроще да поглупее, начали бы тарабанить во все двери. Но ему, во-первых, на это элементарно жаль тратить время, а во-вторых, уж очень не хочется поднимать шум. Идеальный вариант – точное попадание, когда в первой же квартире удается получить наиболее полную информацию. Тогда для подстраховки останется только в других квартирах сложившееся мнение закрепить. За долгие годы практики он уже привык к тому, что первое сенсорное ощущение часто оказывается самым верным. Именно та едва уловимая мысль, эмоция, которой мы чаще всего не придаем значения. В повседневной жизни так и происходит: мы поступаем как привыкли или как диктует нам логика. А потом спохватываемся: вот была же у меня мысль! В народе о таком человеке говорят – «задним умом крепок». Да, и Лямзин, чего греха таить, тоже регулярно совершал ошибки, но в ситуациях, когда нервы напряжены, ему удавалось собраться и сделать верный ход.

Сейчас он стоял на первом этаже, медленно «сканируя» каждую дверь, потом поднялся на второй и затем на третий. Отметил, что энергетически квартира наркомана кажется чем-то темным, вязким. Видно, действительно парень сидел на игле давно и прочно. И скорее всего, ему уже вряд ли можно помочь. Оттуда же, из сплошной черноты, шли всполохи красного огня – гнева матери. Похоже, женщина уже почти смирилась с медленной гибелью сына и только изредка вспыхивала, и тогда происходили ссоры.

Затем Лямзин осмотрел соседние квартиры. Судя по внешнему виду дверей и другим мелким признакам – тишине, слою не потревоженной побелки около половиков и пыли, в них либо не жили, либо появлялись очень редко.

Дальше он решил не подниматься. Спустился на этаж ниже и позвонил в дверной звонок.

– Кто там? – спросил глуховатый голос и закашлялся.

– Откройте, полиция, – он развернул удостоверение и поднес его к дверному глазку. – Старший оперуполномоченный подполковник Лямзин Эдуард Петрович.

Дверь приоткрылась, и в щель выглянуло маленькое личико, ровно половину которого занимали большие очки с толстыми линзами.

– А что случилось? У нас вроде бы спокойно все, – женщина вглядывалась щурясь и наклоняла голову набок, как птица.

– Можно я войду? Неудобно как-то в подъезде говорить.

– Да, конечно, – женщина посторонилась, пропуская визитера в дом.

Она зябко закуталась в вязаную кофту и прошла в большую комнату. Повернувшись, жестом поманила Лямзина за собой. В центре гостиной оказался стол, накрытый белой льняной скатертью, с дымящимися ароматными пирожками на нем и чашками чая. В левом углу, у окна, сидела белокурая женщина средних лет и делала вид, что читает газету.

– Извините, я вам помешал, – смутился Лямзин. – Но я постараюсь недолго вас задерживать. К нам поступила информация, что в вашем подъезде содержится притон. Приходят наркоманы, готовят зелье, вонь от него идет на весь подъезд. Хочу удостовериться, так это или не так. Вы сами ничего не замечали? Запахи какие-то странные, может быть, использованные шприцы на лестнице?

– Да-а, – нараспев протянула хозяйка, задумчиво подняв глаза вверх, – конечно, есть такое. Я замечала, даже поднималась вверх, чтобы понять, откуда разит. Вы знаете, на третьем этаже часто собираются странные люди. И глаза у них такие... пустые. Будто они в гипнозе или вообще зомби.

Лямзин невольно покосился глаза на книжные полки, которые тянулись вдоль стены до самого окна. В глаза бросились книги братьев Стругацких, Ефремова и Казанцева.

– Вы мне не верите? – перехватив его взгляд, обиделась хозяйка квартиры.

– Почему же, верю. Просто фантастику люблю, вот и залюбовался. У вас богатая библиотека.

Женщина зарделась.

– Это да. Книги моя страсть. Всю жизнь ими занимаюсь.

– А где вы работаете, если не секрет?

– Да какой там секрет, – она засмеялась, – товаровед в книжном магазине.

– А вот скажите мне, как любителю, почему в одном и том же книжном цены такие разные? Одна книжка вполне доступно стоит, а другая ну просто как паюсная икра. Я не о тех говорю, которые изданы на мелованной бумаге и с иллюстрациями, а о самых обычных, одинаково оформленных.

– Так у нас наценка на всю продукцию одна и та же. Если книга дороже – значит, мы ее получили по более высокой отпускной цене. Вот и вся арифметика.

– Ясно, спасибо. Вернемся к нашим «баранам». А те, кто на третьем этаже собирается, они в какую квартиру приходят, не знаете?

– Знаю. В сто девятнадцатую, к Митьке Сватову.

– А в соседних никто больше ничем подобным не занимается?

– Не думаю. У них на этаже никто постоянно не проживает. Одна квартира давно стоит пустая: хозяева за границей, а сдавать ее почему-то не хотят. В сто семнадцатой хозяева в загородном доме живут, тут только иногда остаются переночевать. А в сто восемнадцатой бабушка старенькая раньше жила. Сейчас ее дочь к себе забрала, приходит время от времени цветы поливать. Наверное, продавать квартиру будут.

– А на этажах выше? На четвертом? Вот, к примеру, над вами на пятом, кто живет?

– Хорошая женщина, бухгалтер. Да вот она, кстати, сидит, – и указала на блондинку, тихо, как мышка, затаившуюся в своем углу и старавшуюся даже не шелестеть листами газеты. – Познакомься, Наташа, это подполковник полиции, – Лямзин Эдуард Петрович, у нас по делам.

Лямзин от неожиданности закашлялся, но быстро справился с собой.

– Вы Наташа? Обожаю это имя. А чем в жизни занимаетесь, Наташа? Кроме бухгалтерии, разумеется.

– Ничем. Работа – дом. Хорошо еще, что Рита меня иногда развлекает, – она кивнула на женщину в очках. – То на посиделки вытащит, то в кино, то в театр.

– А вы что же, не замужем?

– Была. Но полгода как развелась.

– Ах, какая жалость, – вздохнул Лямзин, – примите мои соболезнования.

– Да что вы, это такое счастье! Я наконец-то жить в полную силу начала, а то света белого не видела.

– Тут я с вами солидарен, тоже давно развелся. А не появляется бывший в Москве, преследовать вас не пытается?

– Нет. Не знаю, где он, и знать не хочу.

Распрощавшись с женщинами и пожелав им приятно провести время, Лямзин ушел.

Из разговора выходило, что мужа Натальи Ивановой в Москве нет и с женой он не живет. Но, чтобы подстраховаться и проверить ее слова, Эдуард поднялся на пятый этаж к квартире сто двадцать восемь и позвонил в дверной звонок. В ответ заливисто зашлась лаем собачонка. Соседняя дверь тут же приоткрылась, и рыженькая конопатая женщина с прической типа «заросший пудель» стрельнула глазками и сообщила:

– А она внизу, в сто восьмой сидит. Вы на третий этаж спуститесь, да и позвоните. Наташка с Риткой там, они вместе чаи гоняют. Подружки! Других не зовут.

– А что муж ее, давно не объявлялся?

– Муж? – У рыжей маленькие поросячьи глазки моментально стали вполлица. – А у нее и муж есть?!!

– Ой, простите, я, наверное, ошибся, – мысленно посмеиваясь, «доверительно» сказал Лямзин. – Это же квартира Львовых, Людмила Сергеевна здесь живет? У нее еще муж и пятеро детей.

Блеск в зеленых глазках моментально потух, рыжая постно скривилась:

– Не-а. Даже не слышала про такую. Здесь Наташка Иванова проживает, в одиночестве. Вон, собака, да она, вся ее семья.

Несколько соседей, к которым он под тем же предлогом обратился, подтвердили: Иванова живет одна. Итак, пусть и с отрицательным результатом, но просьбу Кирилла он выполнил.

* * *

В кабинете на Петровке Лямзин разложил листы со списком всех телефонных звонков Ильи Захарова за месяц до его гибели и принялся их изучать. Отметив несколько наиболее часто повторяющихся, он поднял базу данных и узнал, кому принадлежат номера. Самый последний звонок Ильи перед гибелью был Оксане Козловой, секретарю. Предыдущий – оператору в банке, Алле Крюковой. Перед ним входящий – звонила секретарь, Оксана.

Лямзин решил начать с нее, по логике вещей ему показалось наиболее простым и вероятным сразу найти ее. Телефон фирмы Александры Эдуард знал наизусть, так что бодро набрал его и тут же услышал ответ Зины.

Девушка на том конце провода немало удивилась, когда голос Эдика Лямзина – а она конечно же узнала его! – попросил не Александру Ильиничну к телефону, а Оксану Козлову.

– А кто это? – от растерянности спросила она.

– Секретарь вашей фирмы. Думаю, предыдущий.

– Ах, да, – спохватилась она, – Оксана работала до меня, это точно. Но я ее не застала, потому узнать не успела. Извините, не сообразила сразу, что вы спрашиваете о ней.

– А как можно ее найти? Мне очень нужно.

– Ну-у-у, – Зина замялась, подбирая слова, – боюсь, это будет сложно.

– Ничего, мы трудностей не боимся. Диктуйте номер.

– Понимаете, Эдуард Петрович, – вздохнув, сказала Зина, – я пришла на место Оксаны, потому что она умерла. Погибла, попав под поезд.

– Когда?

– Еще полтора года назад. Там такая ужасная история... Оксана торопилась домой к больному ребенку, отпросилась пораньше с работы. Увидела свою электричку и побежала через пути. Хотела к приходу врача успеть, боялась опоздать. А с другой стороны – тоже поезд... В общем, хоронили ее в закрытом гробу.

* * *

После столь неудачно закончившихся поисков секретаря, энтузиазм Лямзина немного поугас. У него была такая примета: если сразу дело не идет, то и дальше будет со скрипом продвигаться. И надо же ему было начать с поисков именно Оксаны.

«Впрочем, так, чтоб все время везло, не бывает. Должны же существовать и проколы», – думал он.

Алла Крюкова, оператор, звонившая Илье Захарову в день гибели, разумеется, в банке уже не работала.

– Кто бы сомневался, – буркнул Эдик, кладя трубку. – Раз уж с начала не задалось, то теперь быстрого результата не будет.

Однако удача все-таки улыбнулась ему, и вскоре удалось выяснить домашний адрес Аллы. Оказалась она жительницей подмосковного Чехова, и Лямзин, не раздумывая, поехал туда.

По дороге заскочил к Александре.

– Не хочешь со мной прокатиться? – предложил он.

– Ой, – она растерянно оглянулась на приготовленный пакет с продуктами и плюшевую игрушку, – а я к Насте с Лизой собралась...

– К Насте, значит, – он задумчиво посмотрел на часы. – В принципе, нас никто не торопит, даже лучше, если во второй половине дня приедем. Ну что, рискнем?

– А, давай, – она засмеялась.

* * *

Настя выскочила навстречу им, порхая от счастья.

– Все нормально! Сделали бронхоскопию, вытащили эту циркульную штучку, так что обошлось без операции. Лиза сейчас спит, еще не отошла от наркоза.

– Насть, ты героиня, столько вытерпела, – Александра обняла ее и прижала к себе.

– Да что там я,? отмахнулась Настя. – Тут детки лежат с такими проблемами! У нашего соседа по палате пуговицу вытащили, у второго – колпачок от ручки. Маленький такой, который скручивается. Но самое ужасное, что они с этим оба полгода жили! Я просто в шоке. И мамы забеспокоились, только когда от кашля детей вылечить не смогли. Ребенок кашляет и кашляет, уже все что можно перепробовали, а толку нет. И выяснилось, что там ужас просто. Ну ничего, вытащили, гной вычистили, теперь поправляются.

– Я бы точно от ужаса померла. Поцелуй от меня Лизу, как проснется, и передавай ей большой-большой привет! Пусть никогда ничего в рот не засовывает.

– Хорошо, передам. Спасибо за игрушку, Лизка будет довольна.

– Когда вас обещают выписать? – спросил Лямзин.

– Вроде бы завтра. Я очень надеюсь на это, тут все-таки тоскливо.

– Ты обязательно позвони, если выпишут. Договорились, Настя? Я приеду и тебя с Лизой заберу, – сказала Александра.

– Ой, да мы сами! – Настя смущенно улыбнулась и махнула рукой.

– Только попробуй! Я обижусь и вообще больше никогда к тебе не приду. Слышишь?

Настя засмеялась:

– Хорошо, мой капитан. Слушаюсь! – Она, дурачась, козырнула.

– Вот то-то же. – Александра опять поцеловала ее и они с Лямзиным ушли.

* * *

Аллой Крюковой оказалась миловидная симпатичная шатенка с аккуратно подстриженными прямыми волосами. Она пригласила Александру с Лямзиным в дом и, поставив на печку чайник, села за стол.

– Нам сказали, что вы уже не работаете в банке, да и в Москве не проживаете, – начал Лямзин, – иначе бы мы не стали набиваться в гости.

Он улыбнулся, и Алла грустно улыбнулась ему в ответ.

– Да, я ушла. Мама заболела, еле ходит, пришлось перебраться к ней. Зарплата маленькая, конечно, да и скучно мне здесь. Ну что поделаешь, значит, такая судьба.

– А скажите-ка, Алла, вы же работали когда-то с Ильей Григорьевичем Захаровым. Я имею в виду, как оператор банка, разумеется.

Ее глаза увлажнились, и она потянулась за платком.

– Да, я помню его. Хороший был человек. Он мне нравился очень, – и покосившись на Александру, смущенно наклонила голову, – извините. Я знаю, что вы его дочь, вам наверное, это неприятно слышать.

Александра пожала плечами.

– Отнюдь. Папа – красивый мужчина, мне приятно, что он нравился женщинам.

– Вы тоже очень красивая, – девушка грустно улыбнулась.

– Алла, в тот день, когда погиб Илья Григорьевич, вы звонили ему. Не помните, зачем?

– Как не помнить, – она вздохнула, собираясь рассказать, и вдруг испуганно вскинула на Александру глаза, – а вы уверены, что это можно говорить? Все-таки конфиденциальная информация...

– Говорите, Алла. Эдуард Петрович на нашей стороне.

Она кивнула и начала:

– Утром в тот день я пришла на работу, все было нормально. Потом, спустя примерно час, вижу – поступила крупная сумма денег. Ну да Илья Григорьевич человек состоятельный, я этому значения не придала. Хотела ему чуть позже позвонить, сообщить, что деньги поступили: вдруг он их ждет...

– Это входило в ваши обязанности? – спросил Лямзин.

– Нет, что вы, – она зарделась, – просто мне приятно было лишний раз с Ильей Григорьевичем пообщаться.

– Ага. И что дальше?

– Беру листок бумаги, чтобы точно всю информацию записать, смотрю на экран и не верю своим глазам: денег нет!

– Сколько там примерно было? – заинтересованно спросил Лямзин.

– Пятнадцать миллионов долларов.

– Сколько?! – он аж поперхнулся от неожиданности.

– Да, именно такая сумма. Конечно, я занервничала. Решила Илье Григорьевичу позвонить, узнать, известно ли ему что-нибудь о судьбе этих денег. – Она замолчала, вспоминая.

– И что дальше?

– Он ничего не знал. Собирался приехать на следующий день в банк, выяснить что произошло, но погиб...

– И что это за деньги, вы как считаете?

– Я сначала подумала, что произошел сбой системы. Но все-таки решилась и проверила счет, с которого поступили доллары и куда потом ушли. Обе фирмы оказались подставные, так называемые однодневки. Мне кажется, Илья Григорьевич ничего об этих деньгах не знал. Нет, я даже уверена в этом, потому что слышала в его голосе растерянность и удивление.

* * *

Почти всю обратную дорогу они провели в молчании. Александра никак не могла успокоиться, соприкоснувшись так близко с памятью об отце, а Лямзин гадал, кто же все-таки виновен в произошедшем. Проверяя полученные по детализации телефонные контактные номера Захарова, Лямзин обратил внимание на несколько имен. Одно из них – Николай Мазуров – показалось ему наиболее подозрительным. Пришлось два дня потрать на то, чтобы установить, что Мазуров на момент покупки сим-карты работал охранником в фирме «Арсенал». Но если у Килина имелся мотив – к примеру, он и Илья могли не поделить сферы влияния в бизнесе, то что связывало владельца ювелирной фирмы и рядового охранника, представить было сложно. Именно поэтому Мазуров вызвал такой интерес у Эдика.

Глава 10

Год и одиннадцать месяцев назад

Январь выдался снежный и вьюжный, и кормушки то и дело заносило. Константин Федорович каждый день обходил их, расчищая снег и насыпая пищу зверям и птицам. Илья рвался помогать, но пока сил хватало только на самую близкую дорогу. Да и то старик сердился, говорил, чтобы помощник не усердствовал почем зря.

– Ты, Илья, не спорь со мной! – горячился он. – Слаб ты еще! К чему рисковать да забираться в глушь? Не приведи господь, случится что, тогда только на Айки надежда: я сам не скоро тебя найду.

Пес, услышав свою кличку, привставал и радостно тявкал.

Однако вскоре Константин Федорович перестал отказываться от помощи и даже оформил Илью на полставки в лесничество. На имя Мазурова Николая Николаевича. И теперь Илья получал хоть и крошечную, но зарплату.

– На, – Константин Федорович протянул Илье паспорт, – я оформил тебя по этому документу, но лучше его не свети нигде. Ты не слишком-то на этого Николая похож.

Илья, хмурясь, сунул паспорт в карман:

– Другого пока нет.

– Я смотрю, восстановление тобой своего честного имени затягивается. Значит, ты неизвестно когда своими документами пользоваться будешь. Мне так кажется. Но я могу и ошибаться.

Илья неопределенно пожал плечами.

– Наверное. Но мне хотелось бы верить в обратное.

– Есть у меня один человек... – Константин Федорович помолчал, глядя в пространство, и через некоторое время продолжил: – В общем так. Давай делай снимок на паспорт, и я буду тебе новый выправлять.

– Как это? – вытаращил глаза Илья.

– Как, как? – передразнил его Константин Федорович. – Руками! Не думаешь же ты без документы и дальше жить.

* * *

Накануне шел снег с дождем. Ночью ударил сильный мороз, и все покрылось ледовой коркой, прочной и толстой. Константин Федорович рано утром отправился на работу – расчищать кормушки и раскладывать корм. Но сегодня Илью взять с собой категорически отказался.

– Я ненадолго. А ты пока сваргань что-нибудь незамысловатое, да побыстрее. Чтоб к моему приходу готово было. Погода мерзкая, так что приду голодный и злой.

Надо сказать, что в свои семьдесят два Константин Федорович имел память отменную и на здоровье не жаловался. Сухощавый, поджарый, жилистый, он выглядел намного моложе своих лет. К Илье он относился по-отечески нежно, и это невероятно того трогало.

Илья начистил картошки, поставил ее на печь вариться, потом спустился в погреб, где стояла бочка с квашенной капустой и засаливалась в баллонах сельдь, достал того и другого и поднялся наверх.

В лесу завывал ветер. Илья с тревогой вглядывался в окно, переживая за старика и жалея, что не пошел вместе с ним. Несколько раз ему чудились шаги, и он открывал засов, вглядываясь вдаль.

Уже и картофель стоял на краю плиты, обильно политый маслом, и капуста с тонко нарезанным репчатым луком была готова, и сельдь разделана и сбрызнута уксусом, а Константин Федорович все не появлялся. Илья поймал себя на мысли, что старик за это время стал ему настолько дорог, что случись сейчас с ним что, это станет огромным горем для него. Долгие вечерние разговоры у горячей печи стали традицией. Казалось, они уже успели поговорить обо всем на свете, но каждый раз находились все новые и новые темы. И Илья дивился тому, как одинаково они рассуждают о многих событиях и в одном направлении мыслят. Но некоторые вещи стали для Ильи откровением, и он по-новому смог увидеть их после разговора с Константином Федоровичем.

Айки, который дремал у входа, вдруг вскочил и, скуля, принялся скрести лапами дверь.

– Ты что, брат? Что за страдальческое выражение морды, а? Ну иди, раз приспичило.

Илья выпустил пса, потом прикрыл дверь и окинул стол взглядом. Все готово, осталось только дождаться Константина Федоровича. А Айки за окном радостным лаем звал его с собой играть.

Илья накинул на плечи куртку, обулся и вышел на воздух, пес тут же кинулся к нему, держа в зубах палку.

– Хочешь поиграть? Ну, давай. Апорт!

– Ты чего тут палками раскидался, а? Рукой шевелить не тяжело уже, что ли? – ворчливо осведомился Константин Федорович, появляясь в воротах.

– Так я левой!

– Левой... Эх, молодежь, не любите вы себя беречь, – старик досадливо махнул рукой и, не слушая Илью, который говорил, что себя к молодым тоже давно не причисляет, вошел в дом. Вышел обратно быстро, с пустым ведром, и направился к колодцу.

– Сейчас поедим и будем чай пить. Ты-то, я смотрю, про чайник забыл.

Илья кивнул, соглашаясь, затем бросил последний раз палку Айки и, повернувшись к Константину Федоровичу, спросил:

– Давно хотел узнать у вас, Айки – он какой породы?

Совершенно неожиданно – вопрос-то вроде бы невинный! – старик помрачнел. Он долго сопел, посерев лицом и молча жуя губами, потом кинул в колодец ведро и, склонившись, смотрел, как оно летит. Заговорил, только когда вытащил его, полное воды.

– Айки – белая швейцарская овчарка. Подарок моего друга, теперь уже покойного. Он фанатом этой породы был, мог часами рассказывать о собаках.

– Простите.

Они вошли в дом, и Константин Федорович поставил на лавку рядом с дверью ведро.

– Не извиняйся. Откуда тебе было знать?! Костя утонул в реке, попав в водоворот... Да, он тезкой моим был, – пояснил старик в ответ на вопросительный взгляд Ильи. – Собака бросилась его спасать, и так они вместе и ушли под воду. Не знаю, как это случилось, Костя неплохо плавал...

– Соболезную.

Константин Федорович вытер скупую слезу:

– Да что уж, дело прошлое. Знаешь, Амур – река сложная, каждый год в ней люди тонут. Вот и Костя со своей Мадлен утоп... А Айки – это щенок Мадлен, собаки Костиной. Да, так вот получилось... – Он помолчал, глядя вдаль отстраненным взглядом. А ты... ты очень похож на моего друга. Нет, не внешне. Это внутреннее что-то, понимаешь?

Илья медленно покачал головой.

– Нет. Но я очень хочу понять, – он взял казан с картошкой и разложил ее по тарелкам.

– Ну как тебе объяснить... – Старик вымыл руки и тщательно вытер их полотенцем. – Это как будто ошибся номером телефона, разговариваешь с человеком, разговариваешь – а у него и голос, и манера говорить, и какие-то мелкие события в жизни – все схоже. И ты не понимаешь, что беседуешь совсем с чужим, пока не назовешь его незнакомым ему именем. Или не спросишь о событиях, о которых он понятия не имеет. И только тогда все проясняется...

– Да, бывает. То же самое в интернете – иногда под любой личиной узнаешь своего знакомого, какой бы он ни взял себе ник. А порой некто так похож на тебя самого или твоего друга, что просто оторопь берет.

Старик помолчал, о чем-то думая, потом неохотно сказал:

– Я в этих ваших новых штучках не разбираюсь. Это для меня какой-то птичий язык – сеть, интернет. А ты бы отдыхал сейчас побольше, не переутомлялся.

– Константин Федорович, да сколько ж можно отдыхать? – засмеялся Илья. – Я и так почти ничего не делаю.

– Раз я сказал – нужно, значит, и не спорь! – Старик надулся и засопел.

Молчание затягивалось. Они сосредоточенно работали челюстями, не глядя друг на друга, и тарелки быстро пустели. И только когда Илья налил в два стакана чаю и сел, Константин Федорович вдруг произнес:

– Ты только не серчай на меня, Илюша, но я тебе вот что скажу. В твоих бедах виноват только ты сам. Да. Как бы странно это для тебя сейчас ни звучало. Виноват и в том, что загнал себя, как ломовую лошадь, работая без отдыха, и в том, что жил без эмоций.

– Откуда вы знаете, что без эмоций? – поперхнулся чаем Илья. – И почему это – виноват сам?! Да я больше чем на сто процентов уверен: меня подставили, и не моя в том вина! И я обязательно узнаю кто и зачем. И отомщу.

– Узнаешь, узнаешь, – перебил его старик. – Но ты смотришь на следствие, а я – на причину. Ты вот подумай, проанализируй, что было такого, что привело тебя к случившемуся? Что запустило цепочку событий, с чего она вообще началась? Что-то должно было произойти, понимаешь? Такое, чтобы мир ополчился против тебя...

– Ерунду какую-то говорите, – вспылил Илья. – Все у меня было как всегда, не хуже, не лучше.

– Ну хорошо, пусть так. Но есть еще один момент: работа без отдыха. Понимаешь, переутомление – это очень опасная штука. Человек работает в напряженном режиме, работает, и так, в конце концов, к этому привыкает, что уже не замечает, как устал. Это становится нормой жизни. А потом наступает срыв, и под откос летит весь организм. Кстати, притупляются память, внимание, а это ведет к тому, что человек не замечает того, на что раньше бы обязательно обратил внимание. К примеру, недовольство окружения. Да и сам организм его балансирует на грани с патологией, между болезнью и здоровьем.

– Чушь, я все всегда держу под контролем.

– Вот! Что и следовало доказать.

– Да что же вам ясно-то? – взорвался Илья. – В чем я не прав? Разве плохо, что я ответственно подхожу к работе?!

– Ты не горячись. Видишь ли, жесткий контроль, если он продолжается достаточно долго, может повлиять на ситуацию и даже полностью развалить ее.

– Ну все, с меня хватит! – Илья вскочил и, путаясь в рукавах, надел куртку. Обида и злость охватили его, даже в глазах потемнело, и кровь стучала в висках.

Он выскочил из дому и, не разбирая дороги, понесся в лес. Константин Федорович проводил его недоуменным взглядом:

– И чего взбеленился? Видать, еще не готов ничего в себе поменять. Ну, ладно, беги. Остудись. Такой же горячий, как Костя... был...

* * *

Илья летел, не замечая ничего вокруг.

«Вот дурак, – думал он, – расчувствовался, разнюнился. Уже чуть ли не за отца родного стал его почитать. И тут на тебе. «Виноват во всем сам». Надоел квартирант, так бы и сказал, и нечего глупости придумывать».

Недавние раны ныли, и мучительно хотелось домой. К тем, кто его любит, кто всегда поймет и простит. Даже померещилось, будто пахнуло духами Александры и послышался смех внуков. Ощущения были такими острыми, что Илья остановился и ошалело завертел головой, надеясь увидеть родных. Но, разумеется, никого, кроме ветра и серых стволов деревьев, рядом не оказалось.

И тут он вдруг понял, что заблудился и не знает, откуда пришел и куда идти дальше. Илья стоял на поляне метров десять в диаметре, а вокруг его стеной окружал лес. Тропинок, выходящих на поляну, было много, но все они казались одинаковыми.

– Этого не может быть, – с нервным смешком сказал Илья.

Он медленно поворачивался вокруг своей оси, снова и снова вглядываясь в лес, и совершенно не понимал куда идти. Тем временем небо почернело и повалил густой снег. На тропинке справа, которая показалась ему самым вероятным путем, быстро заносились снегом заячьи и кабаньи следы, и только глубокие лосиные еще виделись.

– Быть убитым лосем и съеденным дикой свиньей – не слишком завидная участь, – пробормотал Илья, пытаясь сообразить, откуда же он все-таки пришел.

С ним и раньше случалось подобное: он всегда не слишком хорошо ориентировался на местности. Но обычно это происходило в городе, где проще было восстановить ориентир. Здесь же все, на его взгляд, выглядело абсолютно одинаковым.

– Я спокоен, я спокоен, – бормотал монотонно Илья, но психотерапевтическая мантра помогала мало. – Да куда же мне идти, черт побери!

Он крикнул это так громко, что с ближайшей сосны взлетела, хлопая крыльями, птица. И опять – только завывания ветра слышны да скрип стволов. Илья, нервно смесь, прошел к поваленному дереву и сел на него. Затем поднял голову и стал смотреть вверх, стараясь успокоиться. Там, в затянутом сплошным серым маревом небе, кружили яркие пятна. Это напоминало бы свет прожекторов, если б не отсутствие лучей. Скорее, похоже было, что кто-то светит огромным фонариком с той стороны экрана, а с этой Илья наблюдает за ним. Пятна то ходили чинно друг за другом по кругу, то хаотично разлетались, то слетались обратно и выстраивались в сложные фигуры.

– Раз, два, три... – начал считать Илья.

Световых пятен оказалось одиннадцать. Он и раньше видел в городе подобные, но всегда, особо не приглядываясь к ним, считал, что это или прожектора с ближайшей стройки, или огни с какого-нибудь торжества. Мало ли что происходит в мегаполисе?! Но сейчас пятна мелькали прямо над ним, а никаких строек и аттракционов рядом не наблюдалось...

Он любовался ими еще долго, уже не пытаясь понять, что это такое, откуда взялось и зачем. Как вдруг поймал себя на мысли, что раздражение ушло и в голове прояснилось. Поляна и лес вокруг не казались уже такими зловещими, и Илья с отчетливой ясностью понял, где находится сторожка Константина Федоровича. Он пошел по тропинке, все ускоряя и ускоряя шаг, и, наверное, перешел бы на бег, если б не залепляющий глаза снег и боль.

И вдруг где-то вдалеке послышался собачий лай, а потом голос Константина Федоровича:

– Айки, ищи!

* * *

Сидя с чашкой горячего чая в руках, Илья испытывал одновременно чувство вины и счастье. Его разморило от тепла, идущего от печи, и немного кружилась голова. И еще было ужасно стыдно за свою недавнюю вспышку.

«И чего я взбеленился? – думал он. – Просто как пацан себя повел. От удара по голове, что ли, у меня нервы расшалились? Взрослый человек, отец семейства! Сам от себя такого не ожидал».

– Я хочу попросить прощения за свое недавнее поведение, Константин Федорович. Наверное, вы в чем-то правы, но очень трудно признавать свои ошибки. Да, я все время в своей жизни куда-то бежал. Я не жил, а пытался везде успеть. Сделать это, и вот то, и еще это – и тогда, казалось мне, можно будет... Можно – что?.. отдохнуть? Я разучился расслабляться, отдых для меня всегда был отрывом от дела, и потому воспринимался болезненно. Когда ты в струе, на плаву – ты живешь. Застой же – маленькая смерть. Но я осознал все, только когда оказался насильственно оторван от того, что составляло мою жизнь.

– Не лететь против ветра, не быть уносимым ветром. Стать ветром. Не помню, кто это сказал – Марк Аврелий, или Ра-Хари...

– Кто такой Ра-Хари?

– Вроде бы русский дзен-буддист, мне рассказывали о нем друзья, привозили напечатанные самиздатом книги. Впрочем, неважно. Главное, что это отлично сказано, потому что мы живем только тогда, когда свободны.

– Свободны как ветер? Но это значит – без семьи, без детей?

– Когда ветер попадает в узкие улочки старого города, он носится в них и играет прошлогодней листвой. Но он не перестает от этого быть ветром.

Илья помолчал, размышляя.

– Кажется, я понимаю, что вы хотите сказать, – медленно произнес он. – И весенний бриз, и ураганный порыв – это все ветер. Но только он сам решает, каким ему быть.

– Люди забыли – как это: быть самими собой, – продолжал Константин Федорович. – Они все время пытаются что-то изображать, притворяться, играют, словно на сцене. Даже целый раздел в психологии изобрели, где разбирают, в какие игры играют люди. Но я не смею никого осуждать, потому что сам не безгрешен. Да, мне есть о чем сожалеть.

Старик поднялся и подбросил дров в огонь. Печь зашумела.

Илья терпеливо ждал, когда Константин Федорович продолжит свой рассказ, и он действительно заговорил снова:

– Мои родители умерли давно, сорок лет назад. А жены не стало, когда ей едва исполнилось двадцать три...

– Погибла?

– Нет. Заболела воспалением легких и сгорела за несколько дней. Я не знаю, почему Бог забрал ее такой молодой, но врачи ничего не смогли сделать. Детей у нас не было – не успели обзавестись. Вот так я и остался один, и никогда больше не женился.

– Почему? Сколько вам было, когда умерла жена?

– Тридцать пять. Я был старше ее на двенадцать лет и считал, что в ответе за ее судьбу. Смерть ее стала страшным ударом для меня, и даже мысли не возникло о новой женитьбе. Я полностью погрузился в работу. Да, мне казалось, что я правильно живу.

Он замолчал, вспоминая.

– И что было дальше?

– Вышел на пенсию, поселился в этой сторожке. Понимаешь, я искренне верил, что одиночество и покой – это единственное, чего я хочу. Сомнения стали посещать меня недавно. Я просыпался ночью от завыванья ветра, и меня тяготило одиночество. Тебя мне послал сам Бог, – признался он и, поймав внимательный взгляд Ильи, торопливо добавил: – Ты не думай, я не навязываюсь тебе. Если захочешь – уходи. Но мне кажется, тебе все-таки лучше пока остаться.

Илья согласно кивнул.

– Я тоже так считаю. Да вы не сомневайтесь, Константин Федорович, я ценю то, что вы сделали для меня. И, не сочтите это за лесть, я действительно привязался к вам. Порой мне кажется, что таким бы мог быть мой отец, если бы дожил до ваших лет.

– Давно он умер?

– Ему исполнилось тогда пятьдесят. На семь лет меньше, чем мне сейчас.

– Что думаешь делать дальше?

– Не знаю. Я должен сначала понять, кому могу доверять. Но пока боюсь появиться даже к близким. И не потому, что не верю им, а оттого, что могу подвергнуть их опасности. Вот съездил, поглядел на дочь, увидел, что магазином она занимается и все у нее нормально, и полегчало мне немного.

– Один ребенок-то у тебя?

– Нет. Еще есть сын. Старший. Но он в Америке, давно уже.

– Ты вот что: пока паспорт не сделаю – дома сиди. А потом можешь попробовать свое расследование вести, но только осторожно. Помни, что паспорт-то твой липовый. Только для отмазки и сгодится.

* * *

Спустя месяц, в феврале, Илья начал беспокоиться. Он то метался по комнате из угла в угол, то выскакивал во двор и начинал там что-то остервенело мастерить, то сидел, задумавшись и уставившись в одну точку. Константин Федорович молча наблюдал за ним, старательно избегая разговора. Наконец Илья не выдержал:

– Не могу больше ждать. Я должен что-то делать, должен!

Старик достал папиросу и, помяв ее между пальцами, меланхолично прикурил. Он делал это крайне редко, что означало сразу две вещи: нежелание разговаривать и крайнюю степень волнения.

– Эх, была не была, пойду, власти сдамся. Пусть лучше посадят, чем жить в неизвестности! – в сердцах воскликнул Илья.

Константин Федорович вздрогнул и с силой смял папиросу, вдавив ее в деревянную пепельницу:

– Глупо. Тебя посадят, и ты ничего так и не узнаешь.

– Ваша правда, – взорвался Илья. – Да, я дурак!

– На, – Константин Федорович полез в карман и вытащил из него паспорт на имя Мазурова Николая Николаевича, куда аккуратно была вклеена фотография Ильи. Как это сделано – он разбираться не стал.

Глава 11

Настоящее время

Два человека, связанные с делом Ильи Захарова, вызывали у Лямзина повышенный интерес – Аркадий Килин и Николай Мазуров. О Мазурове известно было мало: родился и вырос в Новосибирске, два года назад исчез, и в информационном центре значится как без вести пропавший.

– Ага, значит, сибиряк, – удовлетворенно произнес Лямзин, – сейчас мы о тебе, голубок, всю информацию узнаем.

Он набрал номер телефона Кирилла Скворцова. Тот ответил практически сразу:

– Да, Эдик, слушаю!

Лямзин рассказал ему о своем визите в дом на Большой Остроумовской, а потом перешел к просьбе.

– Кирилл, у меня тут вот какая проблема образовалась. Мне нужно собрать информацию на одного субъекта, который родился и, по всей вероятности, долго проживал в Новосибирске, причем очень подробную. Если у него есть там родня, то желательно с нею переговорить. Дело срочное, не требующее отлагательств. Заинтересован в результате я лично. Сможешь помочь?

– Конечно, какой разговор.

* * *

Кирилл позвонил через три дня, рассказал, что виделся с матерью и сестрой Николая. Вкратце история Мазурова выглядела так:

Родился в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, отслужил, после армии некоторое время работал в милиции участковым. Потом два года в уголовном розыске, уволился по собственному желанию в чине лейтенанта. Не женат. В Москву уехал в две тысячи пятом, сразу устроился на работу охранником в магазине. Проработал год – опять уволился по собственному. После чего устроился в частную фирму. Начал с работы охранником, но довольно быстро поднялся до должности телохранителя хозяина.

Деньги домой матери присылал исправно, но два года назад вдруг пропал.

Также мать назвала имя гражданской жены Николая: Неонила Хворостова, поживающая в Московской области по адресу: город Люберцы, улица 8-го марта. Точнее, никакая она, конечно же, ему не жена, потому что в сухих милицейских протоколах таких «жен», живущих в незарегистрированном браке, принято именовать сожительницами, и никак иначе.

* * *

Вроде бы обычная история и ничего в ней, кроме времени исчезновения, примерно совпадающего с датой возможной гибели Ильи Захарова, и нет. Но Лямзин чувствовал: он напал на след.

Неонилой Хворостовой оказалась крупная женщина средних лет, с руками и лицом сплошь покрытыми рыжими веснушками. Высокая и полная, она выглядела гром-бабой. Как выяснилось позже, характер ее полностью соответствовал внешности.

– Колька? – Лицо ее моментально стало злобным. – Трепач он, вот что я вам скажу. Обещал, что скоро разбогатеем, соловьем заливался. Говорил, уедем за границу жить, во Флориду. А вот фиг вам. Скрылся, даже «до свидания» не сказал.

– Когда вы видели его в последний раз, можете вспомнить?

– А че там вспоминать. У меня день рожденья пятого декабря, он обещал ресторан, поездку в Сочи и все дела. А сам взял и слинял. Гад.

– В каком году?

– Ну, не в этом же. Два года уж прошло, как его нет.

– Скажите, а фотокарточки его у вас не осталось?

Неонила воткнула руки в боки и со вкусом произнесла:

– Да что б ему на том свете так жарко было, как весело его фотокарточки в моей печке горели!

Лямзину стало противно.

– У меня есть все основания полагать, что Николай Мазуров уже два года как ваши пожелания, Неонила, с того света слушает.

Рыжая поперхнулась и замерла с открытым ртом.

– Что?! Правда? – наконец очнулась она.

– Я, собственно, потому к вам сегодня и пришел, чтобы окончательно убедиться, правда это или нет. Кстати, а что, с вами мать Мазурова не связывалась разве?

Неонила потерла задумчиво конопатый подбородок и пожала плечами.

– Да звонила она мне примерно через месяц, как Колька исчез. Денег он ей обещал, что ли, да не прислал. Ну, а я сгоряча и оторвалась на нее по полной программе. Наговорила всего, и что он у любовницы, дескать, другой живет, и что безответственный, и от проблем сбегает... Ну, она больше и не звонила.

– А что, у Николая действительно была любовница? Имя ее не можете назвать?

– Откуда я знаю? Ляпнула просто про другую, да и все. Судите сами, куда может деться сильный половозрелый мужик, если не к другой бабе!

Лямзин кашлянул. Конечно, он мог назвать несколько таких мест, куда вполне можно деться, но спорить не стал.

– Правда ваша. А что, никто больше не звонил вам, не спрашивал о нем?

– Нет.

– Понятно. Что ж, спасибо и на том. Извините за беспокойство, Неонила.

– А может, чайку? – спохватилась женщина.

– Рад бы, но тороплюсь.

* * *

Едва спустившись вниз, он достал мобильник и позвонил Скворцову:

– Кирилл, еще одна просьба по Мазурову. Ты не мог бы мне сбросить по электронке или на мобильник его фото?

– Да без проблем, я уже заранее отсканировал снимок, знал, что понадобится. Жди, сейчас вышлю.

Через две минуты пискнула ММС-ка: пришла фотография.

Лямзин, одной рукой держа руль, открыл сообщение. Взглянул мельком, отвел глаза, внимательно всматриваясь в дорогу. Опять посмотрел, отмечая в уме детали. Главное, что сразу бросалось в глаза: маленькие медвежьи глазки, прячущиеся под выпуклыми надбровными дугами. Неприятный взгляд, отталкивающая внешность.

Он отложил в сторону мобильник, пытаясь понять, отчего Мазуров кажется ему знакомым. Мимо пронесся, отчаянно дымя, «ГАЗ-66». Из-под тента выглядывали лица солдат, одетых в зимнюю камуфляжную форму. И вдруг Лямзин вспомнил.

* * *

Его командировка в Чечню подходила к концу. Всего пять дней – и здравствуйте, родные просторы! И на душе уже буйствовал весенний праздник.

В тот день Эдик с двумя офицерами на грузовом «уазике» отправился в Грозный, забрать боеприпасы и вооружение для новой смены. Ехали туда по моздокской трассе. Километров за тридцать до Грозного на обочине стоял «ГАЗ-66» с армейскими номерами. Из него выскочил молодой мужчина и принялся резко махать рукой, останавливая их.

Это был человек явно славянской внешности, одетый в камуфляжную форму без опознавательных знаков на погонах.

– Слушай брат, – обратился он к водителю «УАЗа», – аккумулятор сдох, помоги завести. Вас вон четыре человека, толкнули бы. Продукты везем для морпехов в Грозный.

Лямзин уперся плечом в борт, рядом стали два офицера и парень в камуфляже. Толкнули, грузовик завелся.

Мимо как раз проезжала армейская колонна министерства обороны, сопровождаемая бэтээрами с боеприпасами для реактивной артиллерии.

«Уазик» с Лямзиным и офицерами проследовал за ними, оставив «шестьдесят шестой» далеко позади.

Колонна ушла вперед. Лямзин с коллегами никуда не торопились и потому ехали спокойно, смеясь и без умолку болтая. На окраине города их машину остановили омоновцы, чеченцы, служившие на стороне федеральных сил.

Это так здорово, когда у тебя отличное настроение. Оно передается другим, они словно заражаются им от тебя, а ты потом обратно – уже от их смеха.

Замечательные, великолепные ребята оказались те омоновцы. Простояли вместе несколько минут, покурили, с удовольствием пообщались. Нашли общих знакомых, друзей. Расстались, пожав друг другу руки, попросили на обратном пути привезти сигарет.

Лямзин с товарищами перед тем, как поехать на склад, решили зайти на грозненский рынок. Накупили деликатесов – каспийской вяленой рыбы, балыка из осетрины, черной икры и консервов, с нанесенным на них знаком красного креста и полумесяца. Да, гуманитарной помощью от Международного Комитета Красного Креста рынок был просто завален.

В общем, день прошел прекрасно, и вечер обещал быть тоже великолепным. Даже то, что при подъезде к складу они попали под минометный обстрел, не испортило настроения: все давно были к этому привычны.

По дороге со склада «уазик» с воем обогнали несколько машин с проблесковыми маячками, «Скорых» и бэтээров. Подъезд к блок-посту, где ждали сигареты омоновцы, блокировала колонна машин. Стояли вооруженные люди – федералы и чеченские омоновцы.

Лямзин вышел из автомобиля и, взяв блок сигарет, стал пробираться между машинами и военными. То, что открылось его глазам, потом долго снилось в кошмарных снах: сплошное месиво из крови, тел и мозгов. Да, он был не новичок, много раз попадал под минометный огонь, участвовал в перестрелках. Но то, что он видел сейчас, было ужасно: почти никто из тех, с кем недавно он так весело шутил, не выжил. А среди напавших боевиков, как сообщил один из тяжелораненых омоновцев, был замечен русский: мужчина с маленькими, глубоко посаженными глазами. Огонь велся из пулеметов и автоматов почти в упор людьми, одетыми в камуфляж, выскочившими из кузова «ГАЗ-66» с армейскими номерами.

Именно тогда Лямзин впервые почувствовал дикий, животный страх. Раньше ему казалось, что умирать не страшно. Теперь он понял: жизнь начинаешь ценить, только увидев смерть воочию.

Он отошел в сторону и долго пытался отдышаться после того, как его вывернуло наизнанку.

* * *

В кабинете на Петровке Лямзин открыл электронную почту и долго вглядывался в лицо на фото. Потом опять позвонил Скворцову.

– Кирилл, проверь, пожалуйста, не был ли этот самый Мазуров в Чечне? И если служил, то когда.

– Эдик, ты не заболел часом, – озабоченно спросил Кирилл, – у тебя голос охрипший.

– Воспоминания не слишком приятные всплыли. Кажется, я этого Мазурова встречал. И воевал он тогда на стороне чеченских бандитов.

Положив трубку, он встал, в волнении прошелся по кабинету и, подойдя к окну, оперся лбом на кулак. Вынул из пачки сигарету и жадно закурил. Хотя вроде бы бросил.

На улице крупными хлопьями медленно падал снег, заметая дорожки, утром вычищенные дворником. Прошлое не хотело отпускать. В памяти то и дело всплывали картины из той давней командировки в Чечню, лица, раны, трупы... Разбитые дома, кричащие женщины, стреляющие мальчишки.

Ему не так давно наконец перестало сниться все это, но сегодня, судя по всему, «веселая» ночка была обеспечена. Усилием воли Эдик вернул себя к текущим делам. Разумеется, можно бы и дальше продолжать переживать, но по опыту он знал: нет лучшего лекаря, чем работа.

Сев обратно за стол, Лямзин разложил распечатки телефонных звонков и снова стал их изучать. Потом начертил на чистом листе бумаги схему, вписал в кружки фамилии, обозначил между ними связи и, отметив несколько имен, придвинул к себе телефон. Сейчас он точно знал, чьи телефонные звонки ему еще надо проверить.

* * *

Александра неслась на автомобиле в больницу. «Дворники» работали вовсю, но стекло то и дело залеплялось громадными «снежками». Снежинками этих монстров даже как-то неудобно назвать: огромные, склеившиеся в одну, они были похожи на белых мух.

Настя с Лизой уже ждали в вестибюле больницы, и девочка сразу радостно бросилась навстречу Александре.

– Лиза, я же холодная, с мороза, – засмеялась она.

– Тетя Саша, а мы сейчас к тебе или к нам?

– К нам! – рявкнула Настя. – Ты уже съездила в гости, всем хлопот доставила.

Девочка скривилась, собираясь плакать.

– Мама шутит, Лиза. В самое ближайшее время ты обязательно приедешь ко мне. Но пообещай нам, что будешь очень внимательной и аккуратной, а мы, в свою очередь, попрячем далеко-далеко все мелкие детали. Хорошо?

– Да! – Лиза прижалась к ней щекой.

– Тогда поехали? Карета уже ждет вас, юная леди!

Лиза вприпрыжку унеслась вперед.

– Ну все, теперь она с меня с живой не слезет, – вздохнула Настя. – Память у нее хорошая, даже не надейся, что она забудет про приглашение в гости.

– Так приезжайте почаще, я всегда рада.

– Ага. Где бы еще на это все время взять. Я сейчас замещаю главного бухгалтера, на меня всю работу свалили.

– А платят как?

– Платят по-прежнему, – Настя криво усмехнулась. – Видно, я мордой не вышла для более высокой зарплаты.

– Ну почему ты не хочешь бросить свою шарашку и перейти на работу ко мне? – возмутилась Александра.

– Э, нет, подруга, дружбу нельзя путать с деловыми отношениями. А то не будет ни работы, ни дружбы. – Настя засмеялась и тут же, заметив, что дочь собирается засунуть в рот комок снега, крикнула: – Лизка, не смей!

– Ох уж эти твои принципы. Ладно, предложение остается в силе. Как надумаешь – не забудь сообщить.

Они сели в машину, и, когда выезжали со двора, Настя вдруг сказала:

– Знаешь, ты все-таки была права.

Александра удивленно взглянула на нее, совершенно не понимая, о чем идет речь. Это вполне в духе Насти: через некоторое время вернуться к прошлому разговору так, будто бы его и не прерывали.

– Ты о чем?

– О семье. Вот лежала я с Лизкой в больнице и смотрела на других мам и детей. Папы приезжают, вокруг чад крутятся. Подарки, поцелуи, слезы... А моя Лизка смотрит на все это, и такие у нее глаза... Лешик был плохим отцом, он забывал ей на день рождения игрушки дарить. Так что есть он, или нет его – однопупственно. Но ведь бывает же иначе!.. Наверное, я просто неудачница. Но семья все-таки должна быть.

– Сказать, что я в шоке, это слабо выразиться. Что с тобой такое, Настя, произошло?

– Ах, – она безнадежно махнула рукой, – скажешь тоже. Просто ходила по коридору, ожидая, когда Лизку вывезут после бронхоскопии, и беспрестанно молилась. Знаешь, все-таки наркоз и все дела – это опасно. В общем, панически боялась я за нее. Хожу, молюсь и думаю: «Если вдруг что случится, как я буду после этого жить? Да я просто сойду с ума!» В общем, я тогда поняла, что хочу еще одного ребенка. И чтобы у него был отец. И чтобы он носил его на руках. Такое маленькое и недоступное счастье...

– А мне вот почему-то кажется, что все у тебя еще будет, Насть.

– Поживем – увидим.

* * *

Когда они подъехали к дому Насти и открыли калитку, Ричард выскочил с радостным лаем навстречу.

– Соскучился, бандит, – Настя потрепала его по холке. – Тебя соседка наша не обижала? Я попросила Нину по телефону, чтобы она покормила их – пса и кота.

– Хорошо, когда есть на кого положиться.

– Ага. Мы с ней всегда друг друга выручаем.

Телефонный звонок заставил Александру поторопиться. Она быстро выгрузила вещи Насти и села за руль:

– Все, я помчалась. Не забудь обещание, данное дочке: в ближайшие выходные жду вас!

* * *

Только в машине Александра решилась прочитать эсэмэсу от Лямзина. Подсознательно она ждала от него вестей, но одновременно сжималась от страха, боясь узнать что-то для себя неприятное.

Сообщение от Эдика было лаконичным: «Приезжай. Есть разговор». По всему видно, что длинных эсэмэсок он не любит. Впрочем, она его вполне понимала: зачем долго набирать сообщение, если можно быстро позвонить?!

– Алло, Эдик, когда я могу к тебе подъехать?

– Я тебе битый час звоню! – возмутился он. – Ну где ты пропадаешь?! Я же переживаю, в конце концов!

– Не надейся, я жива, – миролюбиво огрызнулась она.

– Ох, – он помолчал, – голова разболелась. Давай прямо сейчас приезжай ко мне, есть информация. Жду.

Глава 12

Три месяца после аварии. Март

С чего все началось? Эта мысль не покидала Илью. Он день за днем старательно прокручивал в памяти все, что предшествовало автомобильной аварии, разговаривая сам с собой и пытаясь предсказать, как бы повернулись события, поступи он тем или иным образом. Наконец, созрев, первого марта он вытащил листок, сел за стол и начал методично по пунктам записывать все более-менее значимые детали.

«Воронцовский, – Илья поставил напротив фамилии цифру один и обвел ее жирным кружком. – Мне показалось что-то странным то ли в нем самом, то ли в его поведении. Ах, да, его фамилия. Возникла ассоциация с князем Орловским, которого, как известно, не было в природе. Опереточный персонаж.

Но мне Воронцовского рекомендовали как потомка древнего дворянского рода. И рекомендовал мне его... да, вспомнил: владелец часовой мастерской, Яков Моисеевич Марцевич. Сказал, что лично с ними знаком, попросил оценить изделие. Что-то еще говорил об эмиграции и о престарелой тетушке Воронцовского, которая сумела сохранить в тяжелые военные годы византийский крест. А Воронцовский был в эмиграции, потом вернулся в Россию и оформил опеку над ней. После ее смерти по завещанию квартира на Старом Арбате и все имущество остались ему.

Но почему Марцевич обратился именно ко мне? Я не единственный ювелир в Москве. Хороший вопрос. Он сказал, что дело щекотливое и он поэтому может довериться только знакомому человеку, которому он доверяет как ответственному специалисту. Сказал, что у меня есть опыт успешного участия в аукционах. Да, это так. Но только ли у меня?»

Илья встал и нервно заходил по комнате, потом поставил цифру «два», обвел ее жирным кружком и написал: «Марцевич».

– Господи, у меня уже паранойя начинается, – застонал он вслух. – Чем милейший Яков Моисеевич-то передо мной провинился? Что хотел мне работой пособить? Да и Воронцовский наверняка не каждому доверился бы, он гарантий захотел.

«А мотив? Нигде мы не сталкивались, дорогу вроде бы ни одному, ни другому я не переходил. А кому переходил? Аркаше Килину. Полгода назад моя фирма выиграла тендер на изготовление ювелирных изделий для косметической фирмы «Beautй», на который претендовал он. Но из-за этого убивать?! Мы же вроде бы нормально общались потом...»

Илья написал цифру «три», «Килин», и поставил рядом знак вопроса. Поверить в то, что старинный друг и приятель мог пойти на убийство, проиграв в честной борьбе, было трудно. Но чем больше он думал об этом, тем наиболее возможной казалась ему именно эта версия: из всех троих только у Аркаши был мотив. Но от этой мысли Илью тошнило.

Он так сдавил ручку в кулаке, что тонкий пластик хрустнул.

За окном послышался скрип снега, и через мгновение дверь отворилась.

– Ну-ка, принимай рыбу! Сейчас уху варить будем. Подледный лов сегодня на славу вышел, вон сколько наловил. И сварить, и пожарить, и посолить хватит.

– Константин Федорович, – начал Илья, беря брезентовую сумку, – я давно собирался, и вот, кажется, дозрел. Мне нужно ехать в город.

Старик посуровел.

– Ну, нужно так нужно. Разве ж тебя остановишь...

* * *

На следующий день рано утром Илья уехал. Чувствовал он себя гораздо лучше, чем в первую свою поездку, но все равно переживал. Страх гвоздем торчал в памяти, казалось, стоит ему появиться в городе, и его непременно кто-нибудь узнает.

– Не переживай, – сказал ему на прощание Константин Федорович. – Я понимаю, ты имеешь полное право не доверять моим магическим опытам, но даже чисто логически: с такой бородой, какая у тебя отросла, тебя бы и мать родная не узнала. Ну, ладно, допустим, с матерью я перегнул. Но малознакомые люди определенно пройдут мимо и даже бровью не поведут.

Это заявление несколько успокоило Илью, но в глубине души тревога осталась.

* * *

Детективное агентство «Собака Баскервилей» располагалось в неприметном двухэтажном доме постройки середины прошлого века. В прихожей – мягкая мебель, большой телевизор на стене и улыбчивая секретарша. Все, как должно быть в уважающей себя фирме. Или желающей показать, как она себя уважает.

Степень уважения фирмы к себе сразу же вычислилась по ценам: они оказались запредельными. Мысленно сравнив свои финансовые возможности с запросами агентства, Илья извинился и пообещал вернуться, как только примет окончательное решение.

Разумеется, денег, которые он взял с собой, ему не хватило бы даже на половину задуманного им расследования.

Он вышел на улицу. Солнце, будто зная, что это первый день весны, вовсю сияло.

– Молодой человек, вы не поможете прочитать, что здесь написано? – Старушка, божий одуванчик, трясущейся рукой протягивала ему листок с написанными бисерным почерком словами. – Я даже в очках плохо вижу, совсем зрение у меня упало.

Она беспомощно улыбнулась.

Илья взял листок и прочитал:

– Частное детективное агентство «Филиппок». Печатников переулок, дом 15. Так это не здесь!

Старушка поправила очки и всмотрелась в вывеску над входом.

– «Собака Баскервилей», – медленно прочитала она. – Тьфу ты, ироды, второй раз сюда присылают. Да что ж они, читать не умеют, что ли? У меня же здесь все записано.

– Пойдемте, я проведу вас, – предложил Илья, – может быть, люди просто путают. Вон, рекламные указатели по всему пути к детективному агентству висят, вот у них и откладывается в памяти. А на название внимания не обращают.

Ситуация с навязчивой рекламой детективного агентства «Собака Баскервилей» хотя и казалась ему забавной, одновременно вызывала подозрения: реклама мощная, а клиентов нет. При том, что он старательно избегал внешней презентабельности, секретарь вцепилась в него как в последнюю надежду.

По дороге к Печатникову переулку Илья размышлял, как лучше поступить – отправиться в банк, где у него арендована ячейка, и взять достаточную сумму денег, или сначала поинтересоваться ценами в агентстве, а потом уже идти за наличностью.

Старушка оказалась говорливой, и все время что-то рассказывала, а Илья, думая о своем, все же успевал весьма к месту вставлять многозначительные междометья.

– Пришли, – сообщил он, – Печатников переулок, дом пятнадцать.

Старушка стихла, потом беспомощно оглянулась на Илью, и голос ее снова, как и в начале разговора, задрожал:

– А дальше-то куда идти? Обычный жилой дом... Никакого детективного агентства тут, наверное, нет.

– Как это нет? Раз адрес тот, что в записке, значит, где-то и агентство есть. А ну-ка пойдемте.

Он решительно свернул во двор и принялся внимательно рассматривать дом.

– Да вот же вывеска! – радостно ткнул Илья в небольшую табличку у четвертого подъезда. «Филиппок» – это то, что нам надо.

Но, оказалось, что приключения только начались.

– Не пущу! – Консьержка встала грудью, загораживая проход.

– Почему? – оторопел Илья.

– Ее пущу, – она ткнула пальцем в старушку, – а тебя нет! Ишь, бороду отрастил, моджахед.

Илья не выдержал и рассмеялся.

– Так она ж русая! Борода-то.

Старушка, чувствуя, что над ее спасителем нависла угроза быть несправедливо изгнанным, укоризненно сказала:

– Да ты что, дочка, не видишь – хороший он человек.

– Ишь ты, и в блондина покрасился, и линзы голубые вставил, чтоб только бороду не сбривать!

«Альфред, я тебя люблю, не бросай меня!» – взвыл маленький телевизор на столе. Консьержка не удержалась и, скосив глаза на экран, замерла с открытым ртом.

Этого Илье было достаточно, чтобы спокойно обогнуть любительницу сериалов и открыть дверь с вывеской «Детективное агентство». Старушка посеменила следом.

В отличие от «Собаки Баскервилей», помещение «Филиппка» было похоже на старую коммунальную квартиру, и, вероятно, ею и являлось. Захламленная прихожая, книги и журналы, стопками сложенные на подоконнике в кухне, и старорежимный фикус в кадке – милый сердцу символ мещанского уюта.

Навстречу старушке и Илье из комнаты слева вышел парень в джинсах и голубом пуловере. В руках он нес кипу бумаг, придерживая их подбородком.

– Вы ко мне? – спросил он, стараясь не открывать слишком рта, отчего звук получился задушенный и шепелявый.

– Вероятно, да, – ответил за обоих Илья.

Несмотря на внешнюю неказистость помещения, здесь ему понравилось гораздо больше, чем в предыдущем агентстве.

Парень вернулся тут же, уже с пустыми руками, и широко улыбнулся, открывая перед посетителями соседнюю дверь:

– Проходите! Кстати, меня зовут Андрей Игоревич Егоршин.

– Внучка у меня пропала, – грустно поведала старушка, и дверь за ними закрылась.

Правда, она тут же открылась вновь. Егоршин высунул в коридор голову и жизнерадостно мотнув ею в сторону «кухни», посоветовал:

– Вы вон там присядьте. На столе и журналы есть, можно полистать, если скучно станет. И электрический чайник там стоит, если хотите – кофе себе налейте. У нас секретарша заболела, так что извините. Самообслуживание.

Илья засмеялся.

Как-то ему легко стало от отсутствия официальности и обстановки, близкой к домашней. Он направился на кухню и, налив себе чашку крепкого кофе, стал вспоминать и мысленно перечислять все, зачем сюда пришел.

Что ему прежде всего нужно узнать? Разумеется, кто такой князь Воронцовский? Тот ли он, за кого себя выдавал, или нет. С кем он поддерживал отношения до того, как был убит, кому понадобилось, чтобы именно Илья пришел оценивать крест, и зачем? А еще – каким образом с Воронцовским связан Яков Моисеевич Марцевич? Он сказал тогда, что лично с ними знаком, но это надо проверить.

«Пойти бы да лично все вопросы задать. Так нельзя! Где гарантия, что Марцевич не кинется тут же в милицию», – раздраженно подумал Илья.

Да, и еще – обязательно проверить Килина. Из всех троих у него одного имелся повод желать неприятностей Илье. Хотя верить в его причастность к произошедшему было как-то особенно больно.

В этот момент дверь открылась, и из нее, пятясь задом, появилась старушка.

– Дай Бог тебе здоровья, внучок, дай Бог здоровья. Настоящий профессионал, – повернувшись в сторону Ильи, уважительно произнесла она и радостно заулыбалась.

– Нашлась внучка-то? – спросил Илья.

– Нашлась! Это моя самая младшая, от старшей дочери. Доченьки-то давно уж нету, а детей ее я вырастила. Маша вчера ушла утром в школу и пропала. Я места себе не нахожу. А вот Андрей Игоревич – она уважительно указала на вихрастого паренька, – сразу понял, в чем дело.

– Да ерунда, – отмахнулся тот, – тут дело легкое, сразу понятно, где искать. Пара звонков подружкам, разговор с каждой по душам, и вся информация у нас.

– Надумала она в Турцию сбежать, – качая головой, посетовала старушка. – Ну, я ей покажу!

И она, грозя сухоньким кулачком пространству, скрылась за дверью.

* * *

В кабинете у детектива Илья кратко изложил цель своего визита, аккуратно обойдя любой намек на его истинные мотивы.

– Мне нужна вся возможная информация, включая распечатки звонков с мобильных телефонов.

Андрей потер указательным пальцем переносицу.

– Когда, говорите, Воронцовский умер?

– В начале декабря прошлого года.

– Много времени прошло. Могла не сохраниться информация. Но я попробую достать. За дополнительную плату, разумеется.

– Деньги не имеют значения. Заплачу, сколько нужно.

– Отлично, – детектив встал, – давайте договоримся так. Ровно через две недели я вам позвоню...

– Я не пользуюсь мобильным телефоном.

Андрей вскинул на него глаза, в которых читалось искреннее изумление. Будто бы Илья только что признался, что самолично сорок лет водил евреев по пустыне.

– Ну... тогда вы мне позвоните, – он подвинул визитную карточку, потом покосился на бороду Ильи, – или сразу без звонка приходите, если вам так удобнее. Думаю, к тому моменту уже все будет готово.

* * *

Вернувшись домой, Илья взял ножницы и принялся ровнять бороду. Потом нашел помазок, мыло и, обильно взбив пену, начал подбривать щеки, оставив только небольшую аккуратную бородку. Сбрить ее совсем он не решился, посчитав, что так он все-таки будет менее узнаваем.

– Чего это ты вдруг? – спросил заставший его за этим занятием Константин Федорович.

– Меня сегодня за моджахеда приняли, – пожаловался Илья. – Женщина была явно не совсем адекватна, но в чем-то она права. Я пытался спрятаться, стать незаметным, а в итоге добился обратного эффекта. Не так уж часто по Москве ходят мужчины с окладистой, пусть и русой, бородой.

Константин Федорович смущенно кашлянул:

– Кхе, кхе. Тут ты прав. Хотел тебе сказать об этом еще тогда, когда ты в Москву собирался, но потом передумал. Решил, что если тебе так спокойнее, то оно того стоит.

* * *

Две недели, оставленные детективом Андреем Егоршиным на сбор сведений для Ильи, истекали.

Илья слегка нервничал, собираясь в Москву. Что он узнает нового и неприятного для себя? И как потом со всем этим поступить?

«Ерунда, главное, выяснить правду. Что с ней делать – можно будет подумать позже», – мрачно рассуждал он.

Но волнение не улеглось. Дорогу от Лосиного Острова до детективного агентства в Печатниковом переулке Илья не заметил. Ехал словно на автомате, погруженный в свои мысли.

Когда он вошел, Егоршин был не один.

– Филипп, – коротко представился второй парень, вставая и протягивая Илье руку.

– Николай Мазуров, – представился Захаров, отвечая на рукопожатие. – Поэтому детективное агентство называется «Филиппок»?

– Да, но не только, – улыбнулся Егоршин. – Филипп действительно был первым, кому пришла идея объединиться в детективное агентство, и, придумывая название, мы исходили из этого. А потом кому-то пришло в голову сравнить энергию и тягу к знаниям нашей команды с теми же качествами у Филиппка из рассказа Толстого. Вот так и вышло – без лишнего официоза и немного с иронией к самим себе.

? Оригинально, – засмеялся Илья. – А меня чем порадуете?

– Кстати, вам без окладистой бороды лучше, намного моложе выглядите. А вот распечатки телефонных разговоров, – он протянул три длинных полосы бумаги. – Тут переговоры Воронцовского за месяц до смерти и разговоры Килина и Марцевича за тот же период. И есть еще кое-что интересное по Воронцовскому.

Егоршин достал из папки распечатанные на компьютере листы.

– Воронцовский Василий Савельевич родился в тысяча девятьсот сороковом году, фамилия при рождении – Штейн. Отец – ювелир, мать – учительница. В армии не служил из-за плохого зрения, окончил торговый техникум, работал сначала продавцом, потом товароведом. Был осужден за должностное преступление на три года лишения свободы. Освободившись, занялся спекуляцией и был осужден еще на 5 лет. После выхода на волю занялся валютными операциями и посредничеством в торговле золотыми изделиями и антиквариатом. Опять был осужден. В возрасте сорока лет вышел из тюрьмы – условно-досрочное освобождение. Через три года эмигрировал в Америку. Чем там занимался, точно не известно. В тысяча девятьсот девяносто первом вернулся в Россию, поселился в двухкомнатной квартире на Старом Арбате у родной тетки. После ее смерти в наследство Штейну осталась та самая квартира, в которой он жил.

Примерно 25 ноября прошлого года Штейн был убит в своей квартире. Экспертиза установила, что Василий Савельевич получил удар тупым предметом по голове, после чего упал, сильно ударившись затылком о порог. Скончался от перелома основания черепа. Подозреваемым в убийстве считают Илью Захарова, ювелира. Нашлись свидетели, которые связали смерть Воронцовского с предшествовавшим визитом Захарова, во время которого тот должен был оценить крест старинной работы. Единственное, что исчезло из квартиры – именно этот крест. Судьба ювелирного изделия до сих пор не ясна: Илья Захаров 30 ноября ночью попал в аварию на своем автомобиле и погиб. Креста при нем обнаружено не было.

* * *

Услышав из уст детектива свое имя, Илья на мгновение замер, но быстро взял себя в руки и дальше слушал Егоршина, старательно сохраняя спокойствие. Но чем больше узнавал, тем меньше что-либо понимал. Допустим, бывший мошенник Штейн, помешанный на гербах и своем знатном происхождении, меняет фамилию и начинает кропотливо обустраивать свое жилище в стиле, призванном убедить всех, что он и в самом деле потомок знатной аристократической фамилии. Допустим, купил титул и окружил себя антиквариатом. Раздобыл где-то драгоценный византийский крест – в официальную версию с наследством Илье верилось слабо. Хотя он допускал, что и такое может быть.

Но какое Воронцовскому дело до Ильи? Или обращение к нему, как к специалисту, – чистейшей воды совпадение?

Эти мысли не оставляли его всю дорогу, он пытался вспомнить, не пересекались ли где дороги его и старичка Штейна. Но ничего толком так и не вспомнил. Домой Илья почти бежал. На душе отчего-то было неспокойно, какая-то странная тоска наваливалась на грудь и душила его. На последнем повороте у поваленной сосны Илья услышал резко оборвавшийся лай Айки и перешел на бег.

Подул ветер, и пахнуло дымом. Илья бежал, задыхаясь, предчувствуя беду. Когда он очутился рядом со сторожкой, она вся пылала. Времени оставалось считаные секунды. Илья на бегу сорвал с себя куртку, обмотал ею голову и плечи, выбил бревно, которым была подперта дверь, и ринулся внутрь. Константин Федорович лежал на полу ничком, затылок его был в крови.

Только вытащив из огня старика и убедившись, что он хоть и пострадал, но все-таки жив, Илья начал оглядываться в поисках Айки. Нашел он пса лежащим у изгороди, белая шерсть его была окрашена в алый цвет.

Глава 13

Настоящее время

– Тебе такое имя как Аркадий Килин о чем-нибудь говорит? – с ходу, едва Александра переступила порог, начал Лямзин.

Она недоуменно приподняла брови:

– Аркадий Львович? Ну конечно! Это старый друг моего отца, тоже ювелир. А почему ты спросил? – Вдруг лицо ее стало покрываться румянцем, и глаза заблестели. – Ты подозреваешь Килина? О, нет, не может быть.

Вспомнилось, как два года назад Килин на кладбище во время похорон отца утешал Зою Павловну. Александра тогда приревновала к нему мать, ей показалось, что он слишком рьяно демонстрирует скорбь и утирает безутешной вдове слезы. Позже, когда Килин приходил к ним на поминки, ей стало стыдно за те мысли. Его поведение после похорон было безукоризненным, и ни разу больше он не переступил грань дозволенного.

– Ты уверена?

– Надеюсь, что да.

– Вот только давай без этих штучек! – вспылил Лямзин. – Такой ответ означает одновременно и «да» и «нет». А мне хотелось бы немного конкретики.

– Мне трудно представить Килина в роли расчетливого преступника.

– Ну почему же. Он талантливый бизнесмен, так что рассчитывать наверняка умеет.

– Не мне тебе говорить, что это еще не повод подозревать человека в преступлении, – разозлилась Александра, – ты вот, к примеру, тоже неплохо считаешь, но это не дает мне...

– Букет, который ты получила тридцатого ноября, был послан из офиса Килина, – перебил ее Лямзин.

– Что? – отрывисто спросила она, широко распахивая глаза.

– Именно. Как можешь это объяснить?

Александра схватила со стола журнал и начала обмахиваться им как веером. Представить, что старина Килин, запросто бывавший в их доме, на самом деле коварный изменник и предатель, было очень трудно. При мысли, что это может быть правдой, она испытала тошноту.

– Да никак не буду объяснять, – наконец сказала она. – Спроси об этом Аркадия Львовича сам.

– Именно это я и собираюсь сделать. Примерно минут через двадцать он будет у меня. Ты перед его приходом спрячешься вон там, – он указал рукой на шкаф, отгораживающий небольшой кусок комнаты, – и сиди тихо, как мышь. Но при этом лови каждое слово Аркадия Львовича.

* * *

Килин вошел в кабинет смущенно, боком. Маленький, сухощавый, в светлом шерстяном костюме, он выглядел благочестиво, как сельский пастор. На первый взгляд, он являлся человеком, о котором можно подумать плохо в самую последнюю очередь. Весь такой аккуратный и чинный, и пахло от него лугом и свежестью. Но когда из года в год имеешь дело с закоренелыми негодяями, умело маскирующими под нормальных людей, – это не может не вызвать профессиональной деформации. Поэтому напоминать самому себе, что нужно быть бдительным, Лямзину не требовалось: он и так был настороже.

– Здравствуйте, Аркадий Львович, – поприветствовал он Килина. – Присаживайтесь вот сюда. Я много времени у вас не отниму, задам всего лишь несколько вопросов. Скажите, вы знали Илью Захарова?

– Да, конечно. Он был моим другом. К сожалению, слишком рано ушел из жизни. Погиб.

– А в каких отношениях вы находились с Захаровым перед его смертью, не возникало ли у вас конфликтов, ссор?

– Нет, что вы! Илья был очень незлобливым человеком, я с ним ладил.

– А за некоторое время до его смерти?

Килин осторожно покосился на Лямзина и заерзал на стуле.

– Вы что, на конфликт из-за тендера намекаете? И кто вам только настучал.

– Работа у нас такая, – развел руками Эдик, – все уметь узнать.

– Да ну, ерунда. Это было не всерьез. Да, Гурнов тогда полез на рожон, доказывал, что знает о нечестной игре Захарова. И, признаться, он был настолько убедителен, что я поверил. Потом мне стало очень стыдно за это: чуть многолетнюю дружбу из-за денег не предал.

– Как зовут Гурнова?

– Максим. Послушайте, вы же не на полном серьезе спрашиваете? – забеспокоился Килин. – Вы же не будете ему что-то предъявлять, или как там это у вас называется. Что вы вдруг расследовать гибель Ильи решили, все-таки два года со дня его смерти прошло? Не поздновато ли хватились?

– Была бы спина, найдется и вина. Как вы понимаете, вопрос ваш не ко мне: я раньше делом Ильи Захарова не занимался. Да и сейчас согласие дал из глубочайшего расположения к Александре Ильиничне. Знаете, о ком я говорю?

– Ах, вот оно как... Ну что ж, я готов рассказать все, что помню. Правда, знаю я мало. Да, Гурнов в запале много чего тогда Захарову наговорил. И извиняться не стал после – обиду затаил. Но я не думаю, что он мог всерьез желать смерти Илье. Поболтал – и остыл.

– Вы присутствовали на похоронах Ильи Захарова, Аркадий Львович?

– Конечно. Мы с Зоей Павловной хорошо знакомы, я не мог не прийти.

– А не помните, венок там был из живых цветов: оранжевые розы переплетены с белыми лилиями. Он не от вас?

– Нет, не припоминаю. А с чего такой странный вопрос?

– Спустя год в день смерти отца Александра Ильинична получила букет, который был составлен из тех самых цветов. Тогда она не придала этому значения. Но недавно, несколько дней назад – тридцатого ноября, она опять получила такие же цветы! И на этот раз мы смогли установить, кому принадлежал заказ.

– Ну-ка, ну-ка, интересно.

– А получается, что вам, Аркадий Львович, – проникновенно сказал Лямзин.

Килин вскочил и схватился за сердце.

– Это что же, вы меня в такой гнусности подозреваете?!

Лямзин быстро выдвинул ящик стола и достал корвалол. Накапал его на сахар и придвинул Килину.

– Успокойтесь, никто ни в чем вас не подозревает. Мне только хотелось, чтобы вы прояснили, каким образом вы оказались замешаны в этом деле. Согласитесь, немного странно было увидеть в графе «заказчик» название вашей фирмы.

– Не надо, – Килин отодвинул от себя кубик сахара, – лучше дайте сигарету.

Он прикурил и, нервно затянувшись, спросил:

– Когда, говорите, заказан букет?

– Двадцать девятого ноября, с указанием доставить тридцатого.

– Я был в городе, совершенно точно. Теперь уже мне интересно, что бы это может значить.

– А я должен побеседовать с вашим секретарем.

– Разумеется. В любое удобное для вас время.

Когда Килин ушел, Александра вышла из своего «заточения» и расположилась рядом с Лямзиным, нахохлившись.

– Ты ему веришь? – помолчав, спросила она.

– Я – да. А ты?

– Даже не знаю... – она помялась, – какое-то гаденькое чувство... Вот вроде и верю, и хочу верить, но откуда-то выскакивает бес сомнения: а вдруг это все же он?

– Не порть себе карму грешными мыслями. Я съезжу, побеседую с секретаршей и все тебе доложу.

– Обещаешь? – Она поднялась и, склонившись, положила ему руки на плечи. Ее светлые волосы отгородили их от мира как шатром.

Нацеловавшись, они оторвались наконец друг от друга, и Александра сказала:

– Я тебя вечером жду. А сейчас испаряюсь, извини – дела, – и она, звонко рассмеявшись, выбежала из кабинета.

* * *

Вечер пришел прозрачно-синий, с хрустальными звездами. Потянуло легким морозцем, и все вокруг, то ли от покрывшего землю белым ковром снега, то ли еще от чего, казалось волшебным. Наступала та сказочная пора, когда влюбленные гуляют по аллеям, играют в снежки или, смеясь, катаются на санках с горы.

В такие вечера особенно остро чувствуешь одиночество, и тогда торопишься скорее домой, или к подруге в гости, или в бар – да куда угодно, только чтобы оказаться среди людей. Пусть и не слишком интересных и абсолютно чужих.

Настя торопливо бежала домой, старательно прогоняя грустные мысли. Сегодня пришлось на работе задержаться дольше обычного: никак не сходился баланс. Потом супермаркет, продукты на несколько дней для себя и Лизы, корм для собаки и кошки, салфетки, бумажные полотенца – обычные совершенно некогда стирать, и большая коробка с пластмассовым конструктором для дочки в садик.

Хорошо еще соседка Лизу согласилась из группы домой забрать, пока Настя с работы не придет. А то сидеть бы бедной Лизке в детском саду с ночным сторожем.

И откуда только она взялась, та собака? Большая, лохматая, с обрывком веревки на шее, она стремглав неслась откуда-то, не разбирая дороги, а Настя, груженная сумками, оказалась на ее пути. Попыталась увернуться и в итоге упала, смешно и нелепо раскинув ноги и рассыпав всю поклажу.

Красивый серебристый «Шевроле», тут же остановился рядом, и из него выскочил мужчина. Настя ползала на коленках, собирая рассыпанные покупки и тихо плача. Было ужасно жалко себя и почему-то обидно. Только она еще не успела определиться, на кого обижается и за что.

Мужчина присел и, подняв пакет с кормом для собаки, поставил его рядом с уже собранной сумкой.

– Настя?

Она подняла глаза.

– Женя? Откуда?! Мне сказали, что ты за границей.

– Вчера приехал.

Вот отчего так несправедлива судьба?! Ну почему надо было столкнуться с принцем своих грез не тогда, когда прекрасно выглядишь и вся из себя отдохнувшая и счастливая? Ну почему это случилось именно сейчас, и она предстала перед ним не сказочной принцессой, а замученной, усталой, ползающей на четвереньках замарашкой. Да еще после того, как сидела на снегу враскорячку.

«Боже мой, он все видел!» – с ужасом подумала Настя, и краска стыда мгновенно залила ее лицо.

– Не ушиблась? Давай я тебя подвезу.

Вы прыгали когда-нибудь в ледяную воду? На это очень страшно решиться, особенно в первый раз. Помните, как обжигает она кожу и от нее ломит зубы, если вдруг, зайдясь в вопле ужаса и восторга, вы забудете закрыть рот?

Что-то подобное происходило сейчас с Настей. Сердце ее замирала от ужаса, а душа пела от счастья. Они неслись по ночной Москве, и никак не могли наговориться. Только когда пятиминутная дорога заняла полтора часа и они нарезали уже, наверное, десятый круг по району, Настя спохватилась:

– Ой, мне же надо домой!

– Я слышал, у тебя родился ребенок? Как ее зовут? – тихо спросил Женя.

– Лиза.

– А где она сейчас?

Настя занервничала, взглянув на часы:

– Соседка меня убьет. Тормози вот здесь, возле скворечника.

Она указала на столб с приколоченным к нему птичьим домиком, пустующим зимой.

– Настя, – Женя взял ее за руку, торопясь удержать, пока она снова не исчезла из его жизни, – ты познакомишь меня с ней?

Мысли бурей пронеслись у нее в голове, но из всех вариантов ответов она выбрала самый короткий:

– Да.

Глава 14

Полтора года назад. Лето

После пожара, случившегося в сторожке, Константин Федорович поправлялся медленно. Илья с ужасом вспоминал тот страшный день: как тащил на санях через лес пострадавшего старика и раненую собаку, как боялся, что не успеет доставить в больницу его живым, как корил себя за то, что не купил сотовый телефон и не может вызвать помощь. Добравшись до поселка, Илья нашел такси и отвез сначала Константина Федоровича в ожоговый центр, а потом Айки – в ветеринарную клинику. Он метался между двумя дорогими ему существами, попутно решая, что делать дальше. Где-то нужно было жить.

Первую ночь он провел рядом с Федоровичем в больнице. Потом, убедившись, что состояние старика стабильное и жизни его ничто не угрожает, поехал к собаке. Оттуда – срочно искать квартиру. Нашел. В Подмосковье, подешевле, прекрасно понимая, что деньги имеют тенденцию заканчиваться, как бы экономно их ни тратили. Сумма, что хранилась у него в банковской ячейке, была немалая, но и траты предстояли большие.

Айки он забрал из клиники в тот же день, как только снял квартиру. Собака быстро шла на поправку, и Илья все дни проводил у постели Константина Васильевича.

– Где собака? Айки жив? – первое, что спросил старик, придя в себя.

– Жив, жив. Не волнуйтесь, Константин Федорович. Он дома. Я и вас домой перевезу, как только можно будет.

– Куда?

Голос его был очень слаб, еле слышен, но Илья разбирал по губам. И от его вопроса немного смутился. Показалось, если сейчас он ответит прямо, как есть, доставит Федоровичу боль. Но как соврать – не знал. И оттого, что он замешкался с ответом, старик сразу все понял:

– Сгорела?

Илья кивнул.

– Я пока снял квартиру. Потом что-нибудь придумаем.

– Скорее бы... – старик погрустнел.

Ясно было одно: запереть его в городской квартире – значит, обречь на смерть. Не привык он сидеть в четырех стенах, ему природа нужна, лес, действие.

Илья предложил поставить домик у озера, только чуть ближе к трассе, чтобы легче было стройматериалы подвозить.

– Я согласен, – кивнул старик. – В лесничество только сообщи, они помогут.

– Константин Федорович, а вы знаете тех, кто с вами это сделал?

Старик отвернулся. Потом отрицательно качнул головой.

– Нет. Я не видел лиц. Но думаю, кто-то из браконьеров. Мало ли кому из них я дорогу перешел.

Это лишний раз убедило Илью в мысли, что забираться далеко в лес не стоит. И в помощь Айки нужно завести еще пару псов.

* * *

К июню постройка дома была закончена. Небольшой, но, тем не менее, намного более просторный, чем предыдущий, дом радовал светлыми стенами и яркой черепицей. Илья погрузился с головой в благоустройство и на время забыл о своем расследовании. Но оно само напомнило о себе.

Лекарства, которые прописали Константину Федоровичу, закончились, а в ближайшей аптеке их не оказалось. Илья сел в подержанную машину, которую недавно по дешевке купил в Мытищах у одного из местных жителей, и отправился в Москву. На углу проспекта Мира и улицы Бориса Галушкина остановился, собираясь зайти в аптеку. И тут... Да, он увидел Аркашу Килина. Своего старинного друга, а теперь уже, должно быть, заклятого врага.

Килин разговаривал с каким-то молодым человеком лет тридцати – тридцати пяти, и был так увлечен разговором, что никого вокруг не замечал. Прощаясь, он довольно потер ладони, чему-то радостно рассмеялся, и, пожав на прощание руку визави, отправился вверх по улице. Илья не удержался и поехал за ним следом.

Аркаша прошел почти два квартала. На углу у магазина «Автозапчасти» остановился, прикурил и, жмурясь, стоял там, пока не докурил сигарету до фильтра. Затем выкинул окурок в урну и, вместо того чтобы войти в магазин, как ожидал Илья, обогнул дом и вошел во двор. Тут Илья замешкался и не успел проследить, в какой именно подъезд свернул Килин. Но решил во что бы то ни стало выяснить, кто живет в этом доме и что связывает этого человека и Аркадия.

Куда идти со своими вопросами, Илья уже знал – в детективное агентство «Филиппок». На углу Трубной и Печатникова переулка пожилая женщина продавала цветы. Садовые, наверное, выращенные на даче в Подмосковье, они очаровывали простотой. Раньше Илья часто дарил жене и дочери цветы, и сейчас невольно задержался, испытывая желание непременно их купить.

«Зачем? – одернул он себя. – И куда потом с букетом идти?»

– Купите цветы! – моментально уловила его колебания продавщица.

Но он отрицательно качнул головой и быстро ушел.

В подъезде, где располагалось детективное агентство, все было как прежде – телевизор, стол, вязание на нем и женщина-консьержка. Только вместо предыдущей нервной тетки, назвавшей Илью в его первый визит «моджахедом», за столом сидела другая. Благообразная старушка настолько походила на бабушку из сказки, что для завершения традиционного образа ей не хватало только чепчика и передника в оборках. Она улыбнулась, и морщинки собрались лучиками у ее глаз. И все вокруг словно заиграло теплым светом.

– Как приятно видеть столь очаровательную леди, – не удержался от комплимента Илья. – Но у вас на столе кое-чего не хватает.

– Да? – удивилась женщина. – И чего же?

– Один момент! – Илья, радуясь, как мальчишка, тому, что может сотворить маленькое чудо, выскочил из подъезда и понесся туда, где видел цветы.

– Купите букетик! – обрадовалась ему продавщица. – Вам какие больше нравятся – колокольчики, лилии, аквилегии или, быть может, ирисы?

– А соберите-ка мне по вашему вкусу, – улыбнулся он.

От прикосновения к прохладным стеблям и тонкого свежего аромата, идущего от цветов, сладко заныло сердце. Как давно это было – свидания, любовь... Да и было ли вообще? Как быстро жизнь пролетела...

Он старательно отогнал от себя грустные мысли и вошел в подъезд, широко улыбаясь:

– Это вам!

– За что? – растерялась женщина и в умилении прижала руки к груди.

– За улыбку. Улыбайтесь почаще, это очень идет вам.

Илья не стеснялся своего порыва. Бешеный ритм жизни, ставший привычным в последние годы, изменил его. Да и всех людей вокруг. Они стали жестче, издерганней, грубее. Все на бегу, все быстро – чувства, слова, поступки. И на улыбку, доброе слово, даже на самую обычную вежливость не хватает времени и сил. Но за последние месяцы мир Ильи перевернулся.

«Делайте людям добро, и оно вернется к вам стократ», – так думал он сейчас. И потому за улыбку, в которой он успел разглядеть и тепло, и отзывчивость, и широту души, ему захотелось отплатить небольшим знаком внимания.

Последнее время он так и старался жить – не откладывать на потом то, что хочется сделать немедленно.

* * *

Это был его третий визит в агентство «Филиппок», но, как и в первые два, секретаря в зоне видимости не наблюдалось.

– Что, так и болеет секретарь? – спросил Илья у выглянувшего в коридор Егоршина.

– Болеет, – охотно согласился тот.

– Надо ее в принудительном порядке заставить закаляться и потребовать, чтоб соблюдала режим.

Егоршин хмыкнул. Он прекрасно понял, что посетитель догадался – никакого секретаря у них в «Филиппке» нет. Агентство новое, и ребята предпочитают экономить.

– Что у вас за вопрос ко мне?

Илья вытащил листок с адресом.

– В этом доме бывает человек, связи которого мне бы хотелось установить.

– Так вы хотите, чтобы мы последили за ним?

– Нет! Я хочу получить наиболее полный список жильцов дома, а представляет ли для меня кто опасность, или нет, я уж сам решу.

– Не доверяете, значит.

– Не в этом дело. Просто не могу раскрывать вам все карты.

* * *

Спустя неделю список был у него в руках. Илья внимательно стал читать его и уже на тридцать пятой квартире ткнул пальцем в фамилию:

– Вот он. Мой злейший враг и конкурент – Максим Гурнов. Аркаша, так значит, ты с ним заодно? Да как ты мог! Предатель.

– Я бы не торопился делать скоропалительные выводы, – сказал Егоршин. – Вы вполне можете ошибаться, и сам Килин, и Гурнов не имеют злых намерений. Не хотите доверить дальнейшее расследование нам?

Илья спохватился – он совершенно не собирался посвящать кого бы то ни было в свои проблемы и сболтнул вслух сгоряча. Он быстро сложил лист бумаги, сунул его в карман и, расплатившись, буркнул на прощание:

– Я подумаю.

На самом деле он по-прежнему боялся довериться постороннему. Врать в этой ситуации, прикрываясь чужим именем, было бессмысленно – истина все равно выплывет наружу в ходе расследования, а рассказывать сразу все начистоту Илья не рисковал. Точнее, он считал этот путь возможным только в том случае, если не останется другого выхода.

А сейчас нужно каким-то образом заставить Аркашу во всем сознаться – в том, что он знает, где крест, и почему был убит Воронцовский, Илья не сомневался.

Едва он вышел в подъезд, как ему навстречу поспешно вскочила консьержка.

– Постойте! – торопливо сказала она. – Я хочу поблагодарить вас за букет.

– Право, какие мелочи, – нервно отмахнулся Илья, мысли которого уже были далеко.

– Мне бы хотелось быть чем-нибудь полезной вам, – она спешно что-то написала на бумаге. – Вот мой адрес и телефон. Я бывшая медсестра, если вдруг вам понадобится моя помощь, совет – звоните в любое время. Я понимаю, что для вас это скорее всего ерунда, но чем могу...

Илья остолбенело смотрел на листок, и буквы расплывались у него перед глазами. Последние две недели он только и думал о том, где взять сиделку для Константина Федоровича – Илья не мог постоянно находиться дома со стариком, и в то же время боялся оставлять его одного. Но все оттягивал этот момент, опять-таки из страха перед незнакомыми людьми, которые могут узнать его тайну.

Делать сразу предложение женщине он не стал, решив поразмыслить обо всем как следует на досуге.

– Спасибо, я позвоню, – он повернулся уходить.

– Постойте!

Илья обернулся.

– Благодарю вас за цветы, – она прижала руки к груди, и глаза ее подернулись влагой. – По странному совпадению они оказались теми самыми, вернее, такими же, с какими когда-то давно пришел на первое свидание со мной мой покойный муж. Такое не забывается, вы же знаете...

На обратном пути домой Илья машинально крутил баранку старенького автомобиля и размышлял. А помнит ли он, какие цветы подарил на первом свидании Зое, своей жене? Нет, не помнит. В памяти отложились только прогулки по набережной, поцелуи украдкой. Он был очень молод, горяч и не слишком романтичен.

Но один букет он все-таки не мог забыть. У Карины, его непосредственной начальницы, тогда был день рождения, и Илью, как самого ответственного из молодежи, отправили покупать букет. Он долго стоял около цветочницы, не решаясь что-либо выбрать. Потом на все общественные деньги купил торжественный парадный букет, опоясанный золотой лентой, а от себя – очень понравившиеся ему нежные оранжево-алые розы с маленькими белыми лилиями. Они были похожи на звезды, внезапно загоревшиеся на закате. Он тогда и сам не понял, зачем сделал это. И только когда протянул Карине букет, его взгляд встретился с ее глазами. И в них он увидел то, что чувствовал сам и в чем панически боялся признаться себе. Любовь.

Воспоминание обожгло неожиданной болью, и Илья, резко нажав на тормоза, съехал на обочину. Мимо, сигналя, промчался черный «мерс».

– Да езжай ты, кто тебе мешает, – угрюмо буркнул Илья, затем достал из «бардачка» валидол и сунул под язык.

Поток машин мчался мимо, а он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и вспоминал.

Это был короткий роман, память о котором долго не давала ему спать. Он сам порвал отношения, узнав, что жена ждет второго ребенка. А через несколько месяцев, понимая, что ничего не может с собой поделать, прервал стремительно развивающуюся карьеру и увез жену, сына и новорожденную дочь из города.

Глава 15

Настоящее время

Секретарь Килина, Люба, сидела бледная как мел и тряслась от страха.

– Аркадий Львович, ну что же вы! – укоризненно покачал головой Лямзин, войдя и сразу оценив обстановку. – Испугали девушку. Не надо так, нужно уговорами и лаской. Правда, Люба?

Из глаз секретарши хлынули слезы. Она истерически затрясла головой, прижала кулаки к щекам и прорыдала:

– Я ничего не знаю!

– Аркадий Львович, вы не оставите нас одних? Где бы мы могли уединиться?

– Да пожалуйста. Вон кабинет пустой, располагайтесь. Я сейчас кого-нибудь из девочек попрошу сделать кофе, пока вы беседуете.

Вдали от проницательных глаз шефа девушка немного успокоилась и повеселела. Она с интересом поглядывала на Лямзина и даже кокетливо строила ему глазки.

– Люба, – отхлебнув горячий кофе, спросил подполковник, – вы не могли бы мне вспомнить, что странного или выбивающегося из рабочей рутины произошло двадцать девятого ноября.

– Я ничего не помню, – широко раскрыла она кукольные глаза.

– Охотно верю. Но если вы не вспомните, то автоматически попадете в список подозреваемых.

– В чем? – Улыбка сползла с ее лица.

– Убийстве, разумеется.

Девушка вздрогнула и побледнела еще больше.

– Что вы такое говорите, товарищ подполковник, да как я могу? – нервно залепетала она.

– Вы не поверите: все в беседе со мной, ну вот просто все, так и говорят! И такими овечками прикидываются, что слеза порой прошибает.

– Но я ничего не знаю!

– Кто, когда и зачем попросил вас заказать цветы для Александры Захаровой?

– Я... я... – Девушка начала рыдать, уткнувшись в ладони, потом подняла зареванное лицо и, хлюпая носом, спросила: – А вы не выдадите меня Аркадию Львовичу?

– Люба, вы сами уже выдали себя тем, что оплатили букет за казенный счет. Я понимаю, что для столь богатой фирмы – это мелочь, но за шалости надо платить. К тому же иногда они бывают смертельно опасны.

Она потерла ладонью нос и скороговоркой произнесла:

– Только не говорите ему, что я взяла деньги. Это Андрей Савельев меня попросил. Он такой обаятельный, красивый. Я не смогла ему отказать. Вышел из кабинета Аркадия Львовича, присел рядом со мной. Сначала шутил, анекдоты рассказывал, а потом нервно так на часы взглянул и говорит: «Ой, я же на самолет опаздываю! Улетаю сегодня в Сингапур». И так моляще посмотрел на меня. Попросил об одолжении, сказал, что не успевает заказать букет для знакомой, очень надо, мол. Я согласилась. Он дал денег на цветы, а я подумала: почему бы не заработать на этом? Ну, вы понимаете, денег же много не бывает... заказала в счет фирмы, а рубли себе забрала. Вы не скажете об этом Аркадию Львовичу?

– Я – нет. Но не гарантирую, что он не потребует от вас признания. Раз все вскрылось, вам придется озвучить какую-то версию.

– А что бы вы мне посоветовали?

– Внесите в кассу деньги и скажите, что собирались это сделать, но закрутились и забыли. Возможно, вам поверят.

Она понурила голову и горестно вздохнула.

Аркадий Львович, услышав имя Андрея Савельева, сделал большие глаза:

– Вот как? Что это он услугами моих секретарш пользуется, будто у него нет своих? Это заместитель директора фирмы «Арсенал», мы заказываем у них иногда оборудование. Хорошие ребята, никогда проблем с ними не было, ни разу не подвели.

* * *

– Я понятия не имею, кто такой Иван Васильев, – пожала плечами Александра, когда Лямзин рассказал ей о результатах своего визита в офис Килина.

– Что, прям абсолютно?

Она задумалась, глядя перед собой рассеянно, потом взяла снимок, посмотрела на Васильева и покачала головой.

– Красивый. Вряд ли я где с ним сталкивались, иначе бы запомнила.

– Что, думаешь, девочка соврала?

– А почему бы и нет. Не вижу никакого смысла в поведении этого Ивана. Чушь какая-то.

– Да? Ну и ладно, – спокойно заявил Лямзин, убирая снимок в папку. – Будем рыть, то есть искать, дальше. Какие планы на ближайшие выходные?

– Отоспаться.

– Это ты брось. Пока живы – надо жить, отоспимся на том свете.

Александра поежилась и зябко передернула плечами:

– Ну и юмор у тебя. Похоронный.

– Да что ты! – засмеялся Лямзин. – Самый что ни на есть жизнеутверждающий юмор! Главное в жизни – что?

– Что? – эхом откликнулась она, подтягивая к себе визитку ресторана, где они сидели, и начиная ее крутить по столу, как волчок.

– Впечатления! Мы приходим в этот мир, чтобы его познавать! А остальное все ерунда.

Официант принес кофе и тут же испарился.

– Вышколенные какие, – одобрительно кивнула ему вслед Александра, – интересный ресторанчик, ни разу здесь не была.

– Я сам недавно его открыл.

– Все-то ты знаешь, прям завидно... Ну, ладно, а какие у тебя планы на выходные?

– О, самые незаурядные. Предлагаю поход в зимний лес. С танцами под елкой, шашлычком, горячим чайком. Хотя я, чего там скрывать, предпочел бы что-нибудь погорячее.

– Что например? – состроила изумленное лицо Александра.

– Спиртное, разумеется.

– Ах, это... А я думала, ты глинтвейн имеешь в виду. Все-таки зима, мороз. Как его рекламируют? «Пылающий напиток зимы».

– Кстати, хорошая идея! Почему бы и нет.

– Отлично. Пойдем вдвоем?

– Зачем вдвоем?! Возьмем с собой детей и друзей.

Ресторанный оркестр заиграл стебно-ностальгическое: «Потому что нельзя быть красивой такой», и сидящий за столиком напротив изрядно подпивший мужчина пустил скупую слезу. Его лицо, когда-то без сомнения красивое, носило на себе отпечаток пристрастия к алкоголю и женщинам. В общем, у него была физиономия блудливого алкоголика, сентиментального к тому же. Он оторвал глаза от тарелки с остатками пищи и, столкнувшись взглядом с Александрой, поднял вверх свой бокал.

Лямзин тут же обернулся, грозно сдвинув брови, и мужчина приложил руку к груди, как бы прося прощения за свою вольность.

– Знакомый? – поворачиваясь, спросил Эдик у Александры.

Она отрицательно качнула головой, и волосы красивой волной повторили ее движение. У мужчины за соседним столиком опять увлажнились глаза.

– Я хочу взять с собой Настю. Мне кажется, ей одиноко после расставания с мужем.

– Может, они еще помирятся, – с удовольствием приступая к принесенному блюду, предположил Эдик.

Александра сделала большие глаза.

– Да ты что, не дай бог!

Он изумленно посмотрел на нее:

– Это почему еще? У них, насколько я помню, есть общий ребенок.

– Понимаешь, – поморщившись, словно от зубной боли, сообщила ему Александра, – способность зачинать детей еще не является признаком мужественности.

– Да? Как все, оказывается, безнадежно. И в чем бывший муж Насти повинен?

– Да сущая ерунда, – она сделала глоток вина, – мне об этом и вспоминать не хочется. Но если ты настаиваешь, то расскажу.

– Да уж, удовлетвори мое любопытство, пожалуйста.

У Лямзина после его неудачного брака сохранилось болезненное отношение к разводам, и подсознательно, когда он слышал о них, склонен был обвинять во всем именно женскую половину.

Александра внимательно всмотрелась в его помрачневшее лицо и отчеканила:

– Алексей забрал из дому все, что они купили с Настей за время совместной жизни: стиральную машину, холодильник и выдрал трубы в ванной. – С удовольствием наблюдая, как недовольство Лямзина уступает место искреннему удивлению, она продолжила. – Но и это еще не все. Он забрал простыни, пододеяльники и наволочки, кое-какую Настину одежду и даже нижнее белье. А еще потребовал вернуть лак для ногтей – она большая поклонница нейл-арта, и у нее было больше десятка пузырьков.

– Тьфу, – выражение изумления на лице Лямзина сменилось откровенной брезгливостью. – Правильно сделала, что развелась.

* * *

Субботний день выдался изумительный. Тихий, безветренный, с небольшим морозцем и искрящимся разноцветными искрами снегом. Лямзин, сидя за рулем, нетерпеливо вертел головой, вглядываясь в подъезжающие машины. Близнецы на заднем сиденье играли в «Камень, ножницы, бумага» и все время хихикали, устраивая легкие потасовки.

– Ну и где Настя? Почему она отказалась, чтобы мы заехали за ней с Лизой? – нетерпеливо спросил Эдик. – Есть уже хочется, а мясо еще пожарить надо.

– Сейчас будут, – меланхолично подставляя лицо солнцу, заявила Александра.

– А что она сказала-то? Точно можешь повторить?

– У нее был очень загадочный голос. И счастливый. Я думаю, она приедет не одна. И еще я предлагаю сегодняшний вечер продолжить у меня. Настю я уже предупредила. Не возражаешь?

– Пока нет. Я еще посмотрю на ее спутника, вдруг мне он активно не понравится.

В этот момент из-за поворота показалась серебристая машина, лихо зарулила на стоянку рядом с «мерсом» Лямзина, и из нее высыпались Настя и Лиза.

Алиса и Митя тут же бросились им навстречу. С водительского места неторопливо встал Женя и, улыбаясь, помахал рукой. Александра взвизгнула.

– Это кто? – настороженно спросил Эдик.

– Наш общий друг и по совместительству бывший жених Насти.

– Бывший? – скептически скривился Лямзин. – А чего ж она за своего хмыря замуж пошла?

– Это долгая история, я тебе потом как-нибудь расскажу. А сейчас пойдем, поздороваемся с ребятами.

* * *

На обратном пути произошло небольшое событие, во всяком случае, в жизни Лизы – совершенно точно. Уже вечерело, вокруг залегли синие тени, а деревья скрипом своим навевали мысли о бренном. Недаром, видно, древние верили, что в скрипучих деревьях плачут души невинно загубленных людей. Все шли молча, усердно стараясь не сойти с тропинки и боясь потревожить тишину.

– Мама, ослик! – вдруг раздался звонкий голос Лизы. – Можно я поглажу его?

Все остановились и не сразу поняли, куда показывает девочка. Первым сообразил Митя:

– Вон он, под елкой!

Маленький игрушечный Иа-Иа сидел под пушистыми ветвями, грустно опустив уши, и, похоже, плакал.

Так, во всяком случае, заявила Лиза, добавив:

– Он хочет, чтобы я его пожалела. Ну, мам, можно я его возьму? – На глазах девочки показались слезы.

– Лиза, он чужой. Игрушки не живут в лесу.

– Мама, но он же на меня смотрит! – Лиза расплакалась, горестно прижав ладошки к лицу.

Настя колебалась. С одной стороны, ей было жалко дочь, а с другой – она не решалась взять выброшенную кем-то игрушку и дать ребенку.

– Э-э-э... – замялась она, подбирая слова, – Лиза, у этого ослика есть хозяин. Сейчас он за ним придет и очень расстроится, если не найдет его на месте.

– Нет, он его выбросил! Злой мальчик оставил ослика в лесу умирать, и ему страшно! Скоро ночь, а он здесь один, ему холодно.

– Можно, конечно, поискать в магазинах другого такого же, – сказал Женя, – но, боюсь, это не поможет решить проблему.

– Согласен, – поддержал его Эдик, – здесь важен не факт наличия игрушки, а спасения данной особи.

– Настя, да уступи ты ей, – тихо на ухо сказала подруге Александра.

– Но... но это как-то неправильно, подбирать в лесу игрушку... – смутилась Настя и, обращаясь к дочери, предположила: – А вдруг он больной?

– Мы его вылечим, – убежденно заявила Лиза.

Сомнения разрешил Евгений. Он сошел с тропинки и, утопая по колено в снегу, зашагал к елке.

– Он новый, с биркой! – крикнул оттуда.

– Вот видишь, Насть, новый. Но мы его, сразу как приедем, засунем в стиральную машину и выстираем. Договорились? – наклонилась Александра к Лизе. Девочка согласно кивнула. – Вот и отлично. Значит, засовываем его в пакет, пусть там отдыхает. А потом, как только он высохнет, ты сможешь им играть.

– Только не забудь! – грозно приказала девочка.

* * *

Забыть о стирке найденного Иа-Иа было сложно. Лиза то и дело заглядывала в пакет и напоминала, что нужно срочно осла постирать. Поэтому первое, что сделала Александра, войдя в дом – отправилась к стиральной машине и засунула туда игрушку.

Лиза успокоилась и даже после вечернего чаепития без капризов отправилась спать.

– Все-таки что-то положительное в этом осле явно есть, – прокомментировала ситуацию Настя. – Дома я бы ее еще часа два уговаривала лечь в постель. А тут, только ради того, чтобы утром прижать к себе выстиранную игрушку, она сразу улеглась и уже спит. Даже ревную ее немножко.

Мужчины за столом тихо обсуждали что-то из политики, Настя и Александра уютно устроились у камина, укрывшись пледами, и смотрели на огонь.

– Насть, ты меня сегодня насмерть сразила своим появлением в сопровождении Евгения, – начала Александра. – И ведь молчала же как партизан! Расскажи, как у вас сейчас с ним?

Настя сладко зажмурилась:

– Не поверишь, я впервые в жизни счастлива. И это такое необыкновенное ощущение! – Она потянулась, закинув руки и слегка выгнув спину. – Понимаешь, я раньше все время боялась, что обо мне подумают, как посмотрят... А тут вдруг стало мне все равно, и я решила: а пропади все пропадом! Плевать, что подумают и сколько мне счастья отмерянно. Один раз живем. И перестала заморачиваться. Ну да расскажу все по порядку. Возвращалась вечером домой, споткнулась, упала. Точнее, собака большая с ног меня сбила. Шлепнулась я на попу, сижу и плачу, так себя жалко. Потом стала на четвереньки, стала ползать да рассыпавшиеся покупки с дороги собирать: корм Ричарду и всякие гигиенические причиндалы. А Женька просто подошел, присел рядом и начал мне помогать. Оказывается, он ехал мимо, видел, как я грохнулась. Знаешь, – понизив голос и наклонившись к Александре, сказала Настя, – он мне позже признался, что специально по улице, по которой я с работы возвращаюсь, ездил туда-сюда. Встретить надеялся. Ну, вот так мне повезло.

Она засмеялась.

– А как Женя с Лизой общается? – спросила Александра.

– Да Лизка с него не слезает просто.

– Умный мужик. Знает, что путь к сердцу женщины лежит через ее ребенка.

– Это точно. Если бы Лизка его в штыки приняла, я бы не раздумывая с ним рассталась. А так – просто благодать! – И она блаженно улыбнулась.

– Так уж и не раздумывая? – усомнилась Александра. – И не жаль было бы во второй раз Женьку потерять?

– Понимаешь, – став серьезной, сказала Настя, – ребенка ведь не обманешь, он душой людей чувствует. И потом – что это за жизнь была бы, если Женя игнорировал мою дочь? Я тогда и сама бы извелась, и его извела.

– И все-таки как ты решилась возобновить отношения? Для меня, признаться, это явилось приятной неожиданностью.

– Да как. Зажмурилась – и прыгнула. Как в холодную воду. И теперь стараюсь плыть и ни о чем не думать. Оказывается, отключать сознание иногда очень полезно. Тогда сама как ребенок живешь душой.

– Это точно, разум – большой проказник, – согласилась Александра. – Он так и норовит нагромоздить препятствий там, где их нет и быть не может.

Мужчины тем временем вышли на балкон. Эдик стоял, опершись спиной о перила, и смотрел на Александру. Она, заметив, помахала ему рукой.

– Что у тебя с отцом? – спросила Настя, проследив за подругой взглядом.

– Ищем. Я очень надеюсь, что он все-таки жив.

– Александра, – выглянул с балкона Лямзин, – ты не хочешь постоять здесь со мной?

Евгений пропустил ее, а сам вышел в комнату, оставив их наедине.

– Только я здесь долго не простою, – сообщила она, кутаясь в плед. – Холодно.

– Замерзнешь – уйдем. Не хотелось говорить при всех, что у меня есть новая информация.

– Вот как? Я вся внимание.

– Не могу порадовать тебя сообщением, что отец найден, но все-таки... В общем, я думаю, что мы знаем, кто похоронен на кладбище вместо Ильи Захарова.

– Да? И кто же? – напряглась Александра.

– Помнишь, я тебя спрашивал об Иване Васильеве?

– Да. Но я его не знаю.

– Это и неважно. Есть еще одно имя – Николай Мазуров. По вполне достоверным данным, полученным мною, они вместе работали в фирме «Арсенал» и были хорошо знакомы.

– Я ничего не понимаю, – жалобно протянула Александра. – Какие-то незнакомые Иваны, Николаи. Кто все эти люди?

– А захоронен под именем твоего отца Николай Мазуров. Я в этом практически на сто процентов уверен. Ну, на девяносто – десять процентов отвожу на нелепую случайность.

– Бред какой-то... Кто он такой, этот Николай, почему оказался в машине отца? И что плохого я сделала незнакомому мне Ивану, зачем он решил меня таким способом напугать. Зачем он присылал эти странные цветы?

– У меня есть все основания полагать, что скоро мы все узнаем. И еще. Поскольку совершенно точно установлено, что Мазуров и Воронцовский были знакомы – они разговаривали по мобильным друг с другом – по моей инициативе дело об убийстве Воронцовского подняли из архива, и я буду им заниматься вместе со Следственным комитетом.

– Это кто? Напомни мне, пожалуйста, что-то я не припоминаю.

– Ах, да, прости. Я не хотел раньше тебе говорить, но думаю, одной из причин исчезновения твоего отца было косвенное обвинение его в убийстве старика-коллекционера Воронцовского и исчезновении уникального византийского креста, ему принадлежащего. Есть показания соседки, ей запомнилось, как старик любовался этим украшением, показывая игру света в гранях камней. Так вот, именно Илью Григорьевича вызывал Воронцовский для оценки креста, вроде бы собираясь выставлять его на аукцион. Крест при осмотре квартиры не нашли.

Александра резко повернулась и впилась взглядом в его зрачки:

– Папа кристально честный человек, он не мог украсть, а тем более, убить, – с нажимом сказала она.

– Не волнуйся ты так. Я Илью Григорьевича и не подозреваю: слишком просто свалить на него всех «собак». Найдем. И крест, и твоего отца, есть у меня на этот счет некоторые мысли. Но о них утром.

* * *

Ночью Александру разбудила назойливо звучащая песенка, исполняемая детским мультяшным голоском: «Друг в беде не бросит, лишнего не спросит, вот что значит настоящий верный друг...»

Доиграв фразу, мелодия обрывалась, но тут же начинала звучать заново. Это было похоже на назойливый рингтон, который казался зловеще громким – несмотря на всю комичность ситуации – в тишине спящего дома.

Александра посмотрела на дисплей светящихся в темноте часов. Три ночи.

– Какой гад может звонить ребенку так поздно? – мрачно пробормотала она спросонья, не соображая, откуда доносится звук.

Несколько раз она кидалась в неверном направлении и убеждалась в этом только тогда, когда музыка начинала звучать снова.

– Ну Алиса, проснешься – уши надеру.

Почему-то она сразу подумала, что такой рингтон могла поставить себе только Алиса, для Мити это как-то слишком уж по-детски.

Спотыкаясь и чертыхаясь, она нащупала в кармане джинсов телефон Алисы и несколько секунд тупо смотрела на темный дисплей, слушая, как музыка играет в другой стороне. Алисе никто не звонил.

«Митя?!» Это казалось весьма сомнительным, если только мальчику захотелось пошутить.

Александра метнулась в комнату сына. Бесило все. Дурацкий рингтон, состояние сонливости – она чувствовала себя как зомби, которого подняли, но забыли разбудить. И, главное, незнакомый чудак, решивший непременно дозвониться кому-то в три часа ночи.

Митин телефон она не нашла. Но и музыка играть перестала. Забравшись обратно в постель, Александра только снова задремала, как вдруг безобразие началось снова.

– Найду того, кто звонит – убью, – мрачно пообещала она, влезая в тапочки и шаркая ими по полу. На этот раз она успела сообразить, откуда несется звук: от балкона. Мысленно успев перебрать всех, находящихся в доме, и прикидывая, в чью светлую голову пришла мысль поставить себе несолидный рингтон, Александра, наконец добралась до окна. И тут ее ждало разочарование: подоконник был девственно пуст.

К счастью, мысль, что она сошла с ума, не успела прочно укорениться в ее сознании. Музыка заиграла снова, и Александра поняла, кто виновник ночного шума.

Конечно же, это оказался ослик, который сох на батарее. Вероятно, от тепла в игрушке что-то замкнуло, и мелодия включалась сама.

– Кажется, я знаю, как ты очутился под елкой, брат, – доверительно сообщила ему Александра. Потом сняла его с батареи и задумчиво прошлась по комнате, придумывая, куда бы его спрятать. Причем желательно так, чтобы если ему вздумается опять «спеть», его не было бы слышно.

Впрочем, ослик, избавившись от раскаленной «жаровни», на которой он сидел, теперь вел себя покладисто. Во всяком случае, за время хождений Александры по дому он голоса ни разу не подал. Усадив его на кухне, она принесла туда же ноутбук и, откинув крышку, вошла в интернет. Собственно, никакой идеи у нее первоначально не возникло: просто хотелось чем-то заняться, раз сон все равно прошел. Но потом, сама не понимая, зачем делает это, она нашла старое письмо отца, присланное ей на электронный адрес, и написала на него ответ.

«Дорогой папа, ты зря беспокоишься. Я очень тебя люблю, и скорее умру, чем позволю кому-либо причинить тебе боль. Если будет нужна помощь, обратись к подполковнику Лямзину Эдуарду Петровичу. Это мой близкий друг, и он на нашей стороне».

Ниже она приписала домашний адрес и телефоны Эдика.

Окрыленная новой надеждой, она заснула с чувством выполненного долга. А едва забрезжил рассвет, уже была на ногах. Александре казалось, что ей непременно нужно поехать к матери. Пусть та не верит в то, что отец жив, и слушать ничего об этом не хочет, но все равно почувствовать поддержку Зои Павловны ей очень хотелось.

Выбраться к матери удалось только к вечеру. Все время что-то мешало, не давая отправиться в дорогу. Едва гости разъехались, выяснилось, что у Алисы и Мити температура, и пришлось вызвать врача. Потом кошка надумала котиться, и Александра с вытаращенными от ужаса и осознания ответственности глазами носилась по дому, собирая все необходимые для кошачьих родов вещи – бумажные полотенца, спирт, йод и шприцы. Все это она купила заранее и сложила в звериную аптечку. Но почему-то аптечка оказалась опустошена, а ее содержимое валялось по всему дому.

Выяснять, кто в том виноват, было некогда: кошке понадобилась ветеринарная помощь. И только когда в коробке уже копошились пять пестрых котят, Александра наконец вздохнула облегченно. Можно ехать к матери.

Свет горел во всех окошках. Обычно так Зоя Павловна боролась с депрессией и одиночеством. Но открывшаяся взгляду Александры картина ничего общего с тоской не имела.

Зоя Павловна сидела за столом в компании двух своих подруг и полноватого рыхлого мужчины. Он следил за ней масляными глазками, смеялся над каждой шуткой и то и дело хватал ее руку и подносил к губам. Мать кокетливо делала вид, что ухаживаний его не замечает, но по всему видно было, что на самом деле ей это приятно.

– Валет! – громко провозгласила Бабина и размашисто кинула карту в середину стола.

– Бита, – лениво отозвалась Нелли Олеговна и, собрав карты, отправила их в «отбой».

– Мама, кто это? – отозвав Зою Павловну в сторону и показывая кивком на престарелого мачо, спросила Александра.

– А что? – пожала плечами мать. – Сколько я еще должна быть одна? Два года уже прошло. Я же живой человек.

– И кто он?

– Какая разница? Человек!

– Мама, я не понимаю тебя. У этого мужчины есть какие-то иные характеристики, кроме физиологических, видимых глазу?

Зоя Павловна начала раздражаться.

– Я не поняла, ты что, пытаешься отчитывать меня? Тебе не кажется, что ты забылась!

Последняя фраза прозвучала слишком громко, и все сидящие за столом обернулись на них.

Инна Бабина встала и, неуклюже отклячив толстую попу, прошаркала, переваливаясь, к ним.

– Зоинька, Александрочка, – она обняла обеих за плечи, – не ругайтесь. Сегодня такой светлый день, ссориться нельзя.

– Ах, оставь, Инна, свои штучки. Видишь, у нас тут непримиримые противоречия. Конфликт поколений, так сказать.

Мать была раздражена, алые пятна разлились по ее щекам и шее. Грудь ее бурно вздымалась и, казалось, только воспитание удерживает ее от того, чтобы не разразиться бранью или не впасть в бурную истерику.

Александра отступила.

– Мама, прости. Да, ты права, это твоя жизнь, и я не могу вмешиваться в нее. Но что, если все-таки отец жив?

Зоя Павловна, почувствовав раскаянье в голосе дочери, немного остыла и сказала уже спокойнее и мягче:

– Я устала от твоих фантазий, Александра. Давай будем реалистами: твой отец мертв, и нужно смириться с этим.

– Но я уверена...

– Оставь! – прервала ее мать. – Даже если бы и так, это уже ничего не изменит.

– Что ж, я поняла. Прости.

Александра скупо кивнула всем на прощание и вышла. Машина, реагируя на ее нервное состояние, завелась не сразу. Тронувшись, она выехала со двора и отправилась к Насте. Грузить Лямзина своими проблемами с матерью ей казалось не правильным.

Глава 16

Семь месяцев назад. Весна

Берег реки. Лужайка. Лес. Озеро.

Илья преодолел последние метры бегом и взлетел по ступеням с резвостью мальчишки. Светлая чистая веранда – пол, похоже, только что помыт, и на нем еще кое-где видны следы не высохшей воды. Окно с видом на озеро открыто, и белую штору на нем развевает ветер.

– Ты, Любочка, не права, – мягко возражал Константин Федорович,? если есть возможность не платить, то кто же будет добровольно отдавать деньги?

– Но многие же жертвуют церкви десятину.

– О, я даже знавал таких! Никола Питерский – был такой бандит когда-то. Много душ невинных загубил, но церкви всегда исправно десятину жертвовал.

– Ну, не знаю. Мне кажется, это в природе человека – платить добром за добро.

– Вот за что тебя люблю, так это за идеализм, – засмеялся Константин Федорович. – Я думаю, если бы мир был на самом деле таким, каким его видишь ты, то все стало бы прекрасно!

– Не преувеличивай, – смутилась Любовь Алексеевна, но по голосу ее чувствовалось, что комплимент ей приятен.

– Истинную правду говорю. Потому что пока, как ни прискорбно мне это признавать, человек ради халявы готов на любые преступления. Особенно, если речь идет об очень больших деньгах.

– О чем спорите? – Илья вошел в гостиную, и сердце его сладко заныло.

Константин Федорович сидел в кресле у окна, а рядом с ним на стуле расположилась с вязанием Любовь Алексеевна. После того, как Илья в благородном порыве подарил ей цветы, а она, желая быть хоть чем-то полезной приятному человеку, написала ему свой номер телефона, он раздумывал недолго. Уже через неделю его собственное расследование дало некоторые плоды, и ему понадобилось выехать за границу. А для этого пришлось оставить на чью-нибудь добрую душу Константина Федоровича. Тогда старик еще не ходил и ему требовался постоянный уход.

– О любви людей к дармовщине, – обрадовался появлению Ильи Константин Федорович. – Здравствуй, Илюша! А мы тебя с утра ждем, замаялись совсем.

– Ах, Илья Григорьевич, как вы тихо вошли, я и не слыхала! Мыться с дороги будете или сразу кушать пойдем? – Любовь Алексеевна вскочила, бросив вязание и оглаживая руками кипенно-белый передник.

– Все буду обязательно, – весело засмеялся Илья. – Только вы мне сначала расскажите, как самочувствие у вас обоих? Не скучали без меня?

– Самочувствие великолепное, – ответил за двоих старик, – я тебе позже покажу, как научился ходить. Тяжело пока, но дело движется. А еще у нас сегодня по случаю твоего приезда праздничный ужин. Любушка наготовила разносолов, так что давай переодевайся да быстрее за стол.

* * *

Илья с наслаждением погрузился в ароматную ванну и задумался. После того, как он узнал о том, что Аркаша Килин только за последний год четыре раза летал во Францию, сомнений в том, что нужно искать крест там, у него не осталось. Чтобы выехать за границу, Илья на свой страх и риск воспользовался заграничным паспортом. Благо, как раз в день аварии утром он был в посольстве Франции, где получил годовую шенгенскую визу, которой собирался теперь воспользоваться для пересечения границы.

Некоторое беспокойство при прохождении пограничного контроля он испытывал, но, к счастью, все прошло благополучно.

* * *

Илья приехал в Париж теплым летним вечером, рассчитывая получить информацию о Килине, раскрыть тайну креста и всего, что связано с его похищением. Это позволило бы ему не только вернуть себе честное имя, но и понять, зачем его хотели убить.

Но все вышло совсем не так, как он предполагал.

Вместо пары недель Илье пришлось задержаться в Париже почти на год. Сейчас, оглядываясь назад, он и сам удивлялся тому, как был наивен. Надеялся наскоком, с ходу, вывести всех на чистую воду. К счастью, случайная работа, на которую он согласился скорее из любви к искусству, оказалась постоянным заработком.

В парке на садовой скамье, куда Илья присел отдохнуть, уже сидела милая парижская старушка. Ее нежного оттенка сиреневый шарфик был сколот большой старинной брошью. Пожилая женщина провела по нему рукой, поправляя, как вдруг случилась неприятность – застежка сломалась.

– О, мой Бог, – пробормотала старушка, тяжело склоняясь и поднимая украшение.

Больше она ничего сказать не смогла. Глаза ее наполнились слезами, она часто задышала и дрожащими руками подслеповато зашарила в ридикюле, вероятно, разыскивая лекарство. Илья испугался, что пожилую даму сейчас хватит удар, и вскочил, намереваясь помочь.

– Позвольте, я вызову врача.

Она отрицательно качнула головой, и тут же, найдя флакон с пилюлями, положила одну из них под язык. Затем прикрыла глаза и откинулась на спинку скамьи.

Когда женщина немного успокоилась, она рассказала, что старинная брошь – это подарок свекрови на свадьбу, и она неразрывно связана для нее с памятью о покойном муже.

– Позвольте, взгляну? Я ювелир. – Илья долго рассматривал крепление застежки, оценивая поломку, потом, полюбовавшись игрой света в камнях винтажного украшения, сказал: – Не переживайте, ее очень просто починить. Если бы у меня сейчас были с собой инструменты, я сделал бы это минут за пять. Причем абсолютно бесплатно, – добавил он, заметив немой вопрос в глазах старушки.

Ее совершенно бескровные щеки слегка порозовели, и она быстро-быстро что-то залопотала. Илья, не слишком хорошо понимающий беглую французскую речь, не сразу сообразил, что женщина предлагает ему пройти вместе с ней в ювелирную мастерскую. Там, по ее словам, срочно нужен мастер, умеющий выполнять любую работу.

Брошь пожилой даме Илья починил в тот же день. А хозяин мастерской, внимательно наблюдавший, как он работает, предложил ему остаться постоянно.

– Je ne veux pas[6], – отвечал Илья, немного кривя душой: на самом деле ему очень хотелось попробовать себя в новом качестве. Наверное, сказывалась детская тяга к авантюризму. Да и многие проблемы решились бы сами собой. Во всяком случае, Илья не сомневался, что, если он вдруг надумает остаться во Франции надолго, хозяин поможет и с проживанием, и с продлением рабочей визы.

– Что значит – «не хочу»?! – Хозяин не слишком был склонен прислушиваться к словам Ильи, настолько сильно он нуждался в работнике. И потому стал уговаривать его, предлагая приличную, на его взгляд, зарплату. Наконец, они сошлись на том, что трудиться Илья будет столько, сколько сам пожелает, когда сам захочет, уйдет. Захаров был уверен, что задержится максимум на неделю.

Поселившись в небольшой комнатке недалеко от мастерской, чтобы не тратить время на дорогу, Илья углубился в поиски. По информации, полученной им ранее, выходило, что Килин в Париже находится с четверга. Еще Захаров знал, что Аркаша прижимист и шиковать никогда не любил. То есть искать Килина нужно в гостиницах уютных, добротных, с хорошей кухней, но не в шикарных и супер-дорогих.

Действовал Илья каждый раз одинаково, избрав самую беспроигрышную, на его взгляд, методу. Он звонил, представлялся близким родственником и говорил, что привез для мсье Килина ценную посылку, которую тот очень ждет.

На десятом звонке ему повезло.

– Мсье Килин? – переспросил портье.

– Да, Килин, Килин!

– Мсье не предупреждал, что ему будут звонить.

Не дослушав возражений, Илья извинился за беспокойство и повесил трубку. Ему хотелось как можно скорее очутиться в отеле и попробовать исподволь что-нибудь разузнать. Оценивая свои шансы, Илья не мог не признать, что, сохраняя инкогнито, он вряд ли получит ценную информацию. Но он готов был идти ва-банк. Потому что единственное, что мешало ему вернуться к прежней жизни – это крест, точнее, его отсутствие.

Портье был молодой быстроглазый француз с настолько яркой внешностью, что стать работником сферы обслуживания он мог только по какому-то недоразумению. Наверное, он и сам так думал, и едва Илья обратился к нему с вопросом, белозубо улыбнулся и картинно развел руками.

– Мьсе, вы опоздали.

– Как так? – опешил Илья.

– Если бы мсье дослушал меня и не положил трубку, то узнал бы, что мсье Килин сегодня рано утром отбыл из отеля.

– Куда? – тупо спросил Илья, на самом деле вовсе не ожидая, что ему ответят, а просто по инерции.

– Откуда мне знать, – опять развел руками портье.

Илья окинул его внимательным взглядом и зачем-то спросил:

– Ты где учишься, не в театральном, случайно?

– Нет, но я участвую в театральных постановках, у нас своя студия, – сверкнул улыбкой парень.

– Все ясно. Удачи тебе.

Он попрощался, и вышел на шумную улицу.

От случившейся неудачи яркий солнечный день, сразу померк, и стало трудно дышать. Илья на ходу раздраженно сорвал с шеи шарф и, шагнув к Сене, хотел выбросить его, но потом передумал.

– Что толку злиться. Все равно этим делу не поможешь, – пробормотал он, опираясь на перила.

Склонившись над рекой, он вглядывался в ее неторопливое течении. Он стоял так, пока не почувствовал, что его неумолимо тянет вниз. Появились малодушные мысли о суициде, воображение Ильи даже нарисовало ему, как он летит с моста головой вниз, уходит на какое-то время под воду, и потом, ниже по течению, его безжизненное тело вылавливают рыбаки. Затем его осмотрят полицейские, найдут в кармане загранпаспорт на имя Ильи Захарова с полурасплывшимися, но вполне читаемыми буквами, и он умрет для своих родных во второй раз.

Илья резко выпрямился и провел рукой по лицу, стирая наваждение.

– Жози, немедленно иди ко мне!

Маленькая девочка, вся в розовом, подбежала к Илье и, не обращая внимания на крики пожилой мадам, протянула ему на ладошке конфету. Карамелька была аппетитная, яркая, из тех, что как самое-самое вкусное дети оставляют напоследок.

– А ты почему не ешь? – спросил Илья.

– Тебе нужнее, – малышка вприпрыжку понеслась обратно к бабушке и от нее помахала ему рукой.

– Мне нужнее... – Он задумчиво посмотрел на карамельку. Потом сжал ее в кулаке и, сунув в карман, быстро пошел по направлению к дому.

Удивительно, как иногда бывают прозорливы дети. Каким-то внутренним чутьем малышка поняла все – и то, что ему сейчас плохо, и то, какие мысли бродят в его голове, и, подарив конфету, надавила на самые чувствительные струны его души.

Да, разумеется, девочка не могла знать, что эта карамелька напомнит Илье о том, что есть люди – любящие, близкие, которым тяжело будет пережить его смерть. И несправедливо по отношению к ним сейчас раскисать. Но, прежде всего, напомнит о дочери, которую он нежно любил с тех самых пор, когда увидел ее крошечное личико в оборках белых кружев.

Илья представил, как Александре повторно сообщают о его смерти, и сердце болезненно сжалось. Его девочка не заслужила таких испытаний.

А, значит, он не имеет права сдаваться, хотя задача и кажется невыполнимой. Уже почти подойдя к дому, Илья вдруг резко повернул назад. Мысль, которая пришла ему в голову, была настолько проста, что он мог только удивляться, как не сообразил этого ранее. Конечно же, нужно попытаться разговорить портье!

Да, куда отправился, съехав из гостиницы, Килин, портье скорее всего не знает. Но, возможно, в гостинице произошло нечто необычное, запомнившееся портье, или же к Килину кто-то приходил из известных персон, которых француз сможет назвать. В общем, Захарову важна была любая информация.

Портье оказался на месте, но старательно делал вид, что Илью не узнает. Это не смутило Захарова, напротив, внесло в его действия решимость и боевой задор. Достав купюру достоинством в сто евро, он вложил ее в лист, вырванный из блокнота и сложенный пополам, и положил на стойку портье.

– Вы получите еще столько же за каждый заданный вам вопрос, если, конечно, сможете ответить на него.

Купюра моментально исчезла, а на лице парня появилась доброжелательная улыбка.

– Меня интересует ваш бывший постоялец Аркадий Килин. Вопросов немного, всего два: куда он уехал и с кем перед этим встречался. За каждое названное имя плачу отдельно.

Лицо парня моментально омрачилось, и он пожал плечами.

– Мсье не сказал, куда уезжает.

– Может быть, он упоминал Россию? Не говорил ли он, что возвращается на родину?

Парень задумался, вперив глаза в потолок, потом отрицательно покачал головой.

– Нет. Но он сказал, что домой ему еще не скоро. Я так удивился, отчего же он съезжает, что даже переспросил. Но мсье подтвердил: у него еще есть дела и он задержится.

– А может быть, вы видели, кто приходил к Килину? Или он встречался с кем-нибудь в фойе?

Портье опять повторил маневр с воздетыми к потолку глазами, и вдруг лицо его оживилось:

– Был, да! И я его знаю!

Он быстро защелкал клавишами компьютера и, найдя нужное фото, повернул экран к Илье.

– Вот он!

«Князь Сергей Белконский с супругой», – гласила подпись.

О состоянии князя ходили легенды, по слухам, оно достигало пяти миллиардов евро, но назывались и более внушительные цифры. Впрочем, как бы ни отличалась реальная величина состоянии от официально признаваемой, ясно было одно: Белконский – это тот человек, который вполне мог крест купить.

Илья без разговоров достал портмоне и добавил еще двести евро к заплаченным ранее ста.

– Приходите еще! – радостно закивал на прощание портье. – Мы всегда вам рады!

* * *

В стремлении непременно добиться разговора с князем Белконским Илья совершенно забыл о Килине. Аркаша перестал для него существовать на какое-то время, а зря. Потому что визит к князю закончился ничем.

Илья долго сидел в уютной светлой гостиной, выслушивая воспоминания о России престарелого отца князя, но когда явился сам Сергей Белконский, он буквально рассвирепел.

– Что вы здесь делаете? – гневно воскликнул он. – Убирайтесь немедленно!

Огорошенный Илья поднялся уходить, но тут за него вступился почтенный старец. Вскоре выяснилось, что такая странная реакция сына князя была вызвана недавним визитом некоего проходимца, представившегося режиссером из России и пытавшегося выманить деньги у расчувствовавшегося и прослезившегося старика.

– Я никакого креста не покупал, – ответил на прямой вопрос Белконский-младший. – Я купил брошь ко дню рождения своей жены, старинную, найденную мсье Килиным в одной частной коллекции. Он разыскивал ее специально для меня, не отрицаю. Я полагаю, что украшение принадлежало моей прабабке, или же оно очень похоже на то, которое хранилось когда-то в нашей семье. Поэтому ничем не могу вам помочь.

* * *

Утешение, которым обычно пользовался в таких случаях Илья, повторяя, что отрицательный результат – тоже результат, сейчас было мало эффективно.

В совершенно дурном настроении Захаров углубился в работу, успокоив хозяина ювелирной мастерской заявлением, что пока никуда не собирается уезжать Тот от радости довольно потер руки: работник был из тех, о ком можно только мечтать – не строптивый, трудолюбивый, он умел доводить вещь до совершенства.

* * *

Через пять дней, купив французские газеты в киоске, Захаров сразу же наткнулся на заголовок: «Уникальный старинный византийский крест выставлен на аукцион».

Холодный пот моментально прошиб его. Раздумывать было некогда. Наскоро предупредив хозяина мастерской, Илья прыгнул в последний вагон уходящего на Женеву поезда и, уже сидя там, принялся просматривать все новости, касающиеся аукциона. Да, сомнений не оставалось: это именно тот крест. Вот только начальную цену ему почему-то поставили намного ниже той, которую дал когда-то Илья в квартире покойного Воронцовского.

Но, как он ни торопился, к началу аукциона все равно опоздал, и когда он вошел в зал, лот с византийским крестом уже ушел.

Купивший драгоценность предпочел сохранить свое имя в тайне: на аукционе вместо него был представитель.

Забегая вперед, нужно сказать, что крест Илья все-таки нашел, но это оказалось совсем другое украшение. Именно этим объяснялась разница в исходной оценке экспертов с той, которую дал когда-то византийскому кресту Илья. Центральный камень – очень ценный голубой бриллиант, был утерян и вместо него вставлен другой, с современной огранкой. Как выяснилось, этот крест был куплен американским миллионером, и информация о нем все-таки просочилась в прессу. На одной из вечеринок на своей яхте изрядно набравшийся миллионер продемонстрировал крест гостям. Среди приглашенных оказался журналист, не преминувший написать об этом в прессе.

Илья добился встречи со счастливым владельцем реликвии, и то, что это другое украшение, понял, едва взяв его в руки.

Вот так и вышло, что, приехав в Париж на пару недель, остался в нем Илья надолго.

* * *

Когда Захаров вошел в столовую, стол был уже накрыт. Розовощекий и будто лет на двадцать помолодевший, Константин Федорович выглядел очень счастливым. Он следил влюбленным взглядом за Любовью Алексеевной, а от нее словно исходил свет. Так показалось Илье. И неважно, что это было оттого, что солнце заливало комнату. Все равно ее лицо светилось от радости.

– Вот видишь, Илья, как бывает. Я горел, думал, жизнь закончилась. Не выживу, скончаюсь от ран. Но все вышло по-другому. Бог не дал мне помереть, да еще и Любушку мне послал...

Старик еще что-то говорил, а Илья сыто жмурился и млел от давно забытого чувства дома. Для полного счастья ему не хватало только его собственной семьи – дочери, сына, внуков, жены. Он слушал старика и представлял, как в скором времени придет в дом к Зое, как кинутся ему на шею Алиса и Митя и будет плакать дочь Александра. Он нежно любил ее и знал, что она отвечает ему такой же искренней любовью.

– Ты знаешь, я забыла тебе сказать, – вырвал его из расслабленного блаженства голос Любови Алексеевны, – вчера приходили какие-то люди. Спрашивали Николая Мазурова. Уверены были, что он у нас живет. Ты не знаешь, кто это такой?

– А что ты ответила?

– Сказала, что они ошиблись...

– Люба, ну что ты мне сразу не рассказала! – досадливо упрекнул ее Константин Федорович, оглядываясь на Илью. – Вот ироды...

Илья почувствовал, как ледяной холодок пробежал по спине.

«Вот оно, – с ужасом подумал он, – начинается. Значит, мне тогда в больнице не померещилось, что искали Николая...»

Он резко встал, едва не опрокинув стул, и Любовь Алексеевна испуганно прижала руки к груди.

– О, господи... Случилось что?

Не отвечая, Илья вышел из столовой. Он не хотел быть невежливым, просто люди вокруг вмиг перестали существовать. Страх душил его. Не за себя, за близких, которые могут оказаться в опасности из-за него.

«Интересно, кто им на самом деле нужен? Покойный Николай или все-таки я? Мог ли кто-нибудь вычислить, что я совершил подмену?»

Он поднялся в свою комнату, быстро переоделся и побросал вещи в дорожную сумку. Как бы то ни было, ясно одно: оставаться здесь нельзя. Надо бежать.

Напоследок он взглянул в окно второго этажа и обмер: по дороге среди деревьев ехали два черных массивных автомобиля, и это здесь, где одна машина раз в пять лет на большой праздник появляется.

Илья сбежал быстро по лестнице, прислушался у дверей черного хода и, решив, что там безопасно, вышел. В тот же момент в доме зазвенел дверной звонок. Им пользовались только чужие, потому что свои знали: днем входная дверь никогда не закрывается. И потому сначала входили, а потом кричали, подняв голову вверх:

«Хозяева! Вы дома?»

Как будут дальше развиваться события, Илья смотреть не стал. Он был уверен, что стариков не тронут, как не тронули и первый раз. Но если догадаются, что он сбежал, то сразу кинутся в погоню. Эта мысль придала ему сил.

Нужно идти напролом через лес, потому что на трассе одинокий путник будет заметен. К тому же, не найдя Илью в доме лесника, его будут искать именно на дороге.

Когда Илья прошел около двух километров, не услышав за собой погони, напряжение стало спадать. Он достал мобильник, задумчиво покрутил его в руках и, вынув симку, бросил ее в лужу. Если его вычислили столь точно и быстро, едва он прилетел из Франции, значит, имели возможность. А как еще можно установить местонахождение человека, если не использовав данные мобильной связи?

От злости на самого себя и отвращения его мутило.

«Как я мог вести себя так беспечно? Потратил столько времени, и все зря. В итоге вернулся к тому, с чего начал: я беглец. Никому не нужный, всеми гонимый. Куда мне сейчас направляться? Прятаться у кого? Как Илья Захаров я не существую, а Николая Мазурова разыскивают... Стоп. А кто его разыскивает? Преступники? Подельники? Ну уж не милиция, это абсолютно точно не их методы. И сдается мне, этим людям, кем бы они ни были, нужно то же самое, что и мне: византийский крест. Так где же он может быть?»

* * *

Немного расслабиться удалось только в поезде метро. Илья откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза, и мысли его унеслись далеко. Привиделось солнце и море. Ему тогда исполнилось тридцать пять, и в тот свой день рождения он остался один. Это не было случайностью: накануне они с Зоей сильно поссорились. Она порвала свою путевку, а он в отместку отправился в поездку один. Это была не первая ссора – они ругались постоянно, но как-то все в этот раз оказалось «слишком». Слишком много слов, чересчур отрицательных эмоций, с переизбытком досады, и что самое главное – очень быстро пришедшее потом равнодушие.

Раньше после подобной стычки Илья долго кипел, а тут вдруг, едва самолет оторвался от земли, он забыл обо всем. Были только солнце, бьющее в иллюминатор, небо и он. Это чувство не прошло и тогда, когда Илья спустился на землю. Странное ощущение отрешенности, улыбки, глубоко спрятанной внутри, лени, замешанной на усталости, и неправдоподобное отсутствие желаний. Илья не верил, что так бывает. Он всегда фонтанировал эмоциями, идеями. А тут – тихое счастье и полная отрешенность от земного. Так прошла целая неделя.

Наверное, ему это было послано в назидание, чтобы не загордился, не возомнил себя божеством. Ведь только Боги умеют подчинять себе свои желания.

Она стояла на берегу моря и, освещенная закатным оранжевым солнцем, казалась смуглой статуэткой. Она подняла руки, вытащила гребень, и черные волосы рассыпались по плечам. Он любовался отстраненно, как прекрасной картиной, и очень гордился этим. Ему все еще казалось, что он равнодушен и спокоен. Илья прищурил глаза, откинулся на локтях и, склонив голову набок, наблюдал за купальщицей. А она взмахнула руками и поплыла. Нырок, красивый изгиб, и она, отфыркиваясь, показалась из воды.

Илья напрягся. Ему вдруг почудилась знакомой эта женщина. Тело сладко заныло, требуя движения. Кожа разогрелась, и желание окунуться в теплую, как парное молоко, воду стало невыносимым.

А женщина уплывала все дальше, мощными уверенными гребками опуская руки в воду и поднимаясь над ней. Илья привстал, вглядываясь вдаль, потом сорвался с места и побежал.

Она была действительно теплая, как парное молоко – морская вода. А он с каждым гребком приближался к прекрасной незнакомке, замирая от счастья и уже догадываясь, почти зная, кто она. Когда Илья был на расстоянии вытянутой руки, она вдруг повернулась и сказала:

– Илья, это ты?!

Он нежно обнял ее, а она прижалась к нему мягкими губами.

Они не расставались две недели. А когда пришло время уезжать, она просто сказала:

– Пожалуйста, не провожай. И не звони.

В глазах ее стояли слезы.

Он молча кивнул, но стоило ее автомобилю скрыться из глаз, пошел как пьяный, шатаясь, и упал в прибрежную траву. Лежал там до утра, глядя на звезды и не понимая только одного: почему он еще жив и у него не разорвалось о горя сердце.

Когда-то он оставил Карину из-за семьи, жены. А теперь она ушла от него к своему мужу. И неважно, какие были дополнительные мотивы – долги, обязательства. Илья понимал: за ту боль, которую когда-то причинил ей, он должен платить.

Оставшиеся два дня до конца отдыха он не чувствовал вкуса пищи, его не радовало ни солнце, ни море. А вернувшись домой, он с головой погрузился в работу, чтобы забыть обо всем. Да, работа позволяла ему хоть на время избавиться от тяжелой депрессии...

– Как глупо, – прошептал он, открывая глаза и рассеянно глядя перед собой. – Почему так бессмысленно устроен мир? Мы живем с теми, кого не любим, и любим тех, кого не имеем права любить...

На станции метро «Домодедовская» он встал и, покачиваясь как пьяный, вышел из вагона. Сидящая у выхода девушка брезгливо поджала губы и покачала головой. Алкоголиков она органически не выносила.

* * *

«Я устал... я устал... устал, – рефреном вертелось в голове, – как же я устал... Загнанных лошадей – что?.. Да, да, им перекрывают кислород, чтобы другим больше досталось. Загнать – это значит замучить гоньбою, изнурить ездою, гнать лошадь до упаду, до смерти, до порчи... Вот так и с людьми бывает. И кто они тогда?.. – Илья задумался. – Тоже загнанные?»

На двери магазина, куда Илья зашел купить бутылку воды и что-нибудь из закуски, висело объявление о наборе в общество анонимных алкоголиков.

Анонимные алкоголики, анонимные шопоголики, анонимные трудоголики...

Общество анонимных загнанных.

«Здравствуйте, я Илья. Мне пятьдесят семь, и я загнан».

Он сорвал крышку и рывком поднес к губам бутылку, расплескав содержимое. Часть его пролилась на грудь, Илья вытер ладонью одежду и тоскливо обернулся. Равнодушная серая толпа двигалась мимо, и никому не было ни малейшего дела до него, Ильи Захарова.

«Может, пойти сдаться полиции? – подумал он. – Тогда будет где переночевать. Если не арестуют, то хоть домой можно пойти, обрадовать родных...»

Он представил, как является в отделение, называет себя, и как потом отвечает на вопросы равнодушного офицера. Холодок моментально пробежал по спине, Илья зябко поежился. Решить проблему путем разрубания гордиева узла одним непродуманным поступком сразу расхотелось.

– Пира-а-а-а-жочки, пира-а-а-а-жочки, – мимо прошла молодая крепко сбитая девица с громким голосом и внешностью Мерилин Монро.

– Девушка! – крикнул Илья и махнул ей рукой. – Дайте-ка мне два. С картошкой.

Она окинула его дежурным взглядом и равнодушно кинула в пакет два пирожка.

Есть прямо на улице не хотелось. Илья прошел в ближайший двор, устроился в уголке, подальше от бесцеремонных чужих глаз, и с жадностью впился зубами в пахнущую жареным маслом мякоть. Начинка оказалась очень вкусной, заботливо приготовленной по-домашнему, и Илья едва не заурчал от удовольствия.

На душе после еды немного полегчало, и жизнь не казалась теперь такой уж отвратительной. И все-таки в гостиницу Илья пока идти не решался: страх, что его разыскивают, отбивал всякое желание показывать кому-либо документы. Оставаться в Москве тоже казалось опасным.

Илья доел пирожки, вытер губы и пальцы салфеткой и, встав, кинул ее в урну.

А что, если попытаться раскрутить ниточку с другого конца? Мазуров, пытавшийся его убить, он же где-то родился, с ним кто-то был связан. И его биография вполне может стать зацепкой.

Илья посмотрел на часы и быстрым шагом направился к метро. Пятница – день, не слишком располагающий к трудовым подвигам. Так что надо успеть.

* * *

В детективном агентстве «Филиппок» все было по-старому, только исчезла кадка с фикусом. Андрей Егоршин, увидев Илью, встал и пошел ему навстречу, широко улыбаясь.

– А вы опять к нам? Очень рад, очень рад.

– Взаимно.

Илья пожал протянутую руку и сел на предложенный Егоршиным стул.

– А где фикус? – спросил он, – Что-то я его не заметил.

– Погиб. Соседский кот обнаружил, что справлять нужду гораздо удобнее в тепле, а не морозить хвост на улице. Ну и повадился ходить в цветочный горшок, дверь-то у нас чаще всего открыта. А он, мерзавец, лапой легко любую открывает. Когда мы заметили, уже было поздно: цветок засох.

– Жаль, красивый был. Я вот по какому делу к вам. Мне нужны сведения о Мазурове Николае Николаевиче. – Илья придвинул к себе листок и написал на нем дату рождения. – Хочу знать о нем все, что только возможно.

– Хорошо. Когда сделаем, позвоним. Примерно дня два понадобится, максимум – неделя.

– Я сам в понедельник позвоню, – Илья встал. – Всего доброго, Андрей.

* * *

Возвращаться к Константину Федоровичу он так и не решился. Снял на несколько дней комнату у старушки в подмосковном Королеве и, с нетерпением дождавшись понедельника, позвонил Егоршину.

– Приезжайте, есть результаты, – с облегчением услышал он.

Мазуров оказался уроженцем города Новосибирска, там же жили его мать и сестра. Служил в Чечне, был ранен, попал в плен, бежал. Награжден медалью.

– Может быть, это не он? – усомнился Захаров.

– Если исходные данные верны, то он, другого с подобными нам не удалось отыскать. Вот, возьмите, – Егоршин придвинул к Илье лист.

– Спасибо. Когда избавитесь от визитов кота – скажите. Я подарю вам фикус: без него вроде бы чего-то не хватает.

– Договорились, – улыбнулся на прощание Егоршин.

* * *

Новосибирск встретил его проливным дождем. Илья несколько минут стоял, глядя через окно на улицу, потом решительно двинулся к двери. Попытка пересечь дорогу бегом не увенчалась успехом: спина и плечи моментально стали мокрыми. Он так же бегом вернулся в здание вокзала и отправился отыскивать магазин, где можно купить небольшой складной зонтик. Нашел довольно быстро, правда, не в ларьке, а рядом с ним. Немолодая женщина стояла с тремя мужскими зонтиками в руках, из тех, что называются одноразовыми. Цена была вполне умеренная, и Илья не раздумывая, купил зонт.

Задумываясь впоследствии обо всем, что произошло, он не мог не отметить, что все его поступки словно вели к определенной цели. Так, на обратном пути он увидел объявление, написанное от руки и, похоже только что прикрепленное к стене. Судя по отсутствию других подобных клочков бумаги, провисело бы оно недолго, его сорвали бы или нуждающиеся в жилье, или блюстители порядка. И не вернись он в здание вокзала и не отправься искать, где купить зонт, все могло пойти по-другому.

«Сдам комнату, недорого. Маргарита Тереховна».

Илья аккуратно снял объявление и направился к метро.

* * *

Маргаритой Тереховной оказалась женщина лет сорока – сорока пяти, слегка располневшая, но вполне миловидная.

– Я по объявлению, – пробормотал Илья, протягивая ей листок.

Она окинула посетителя беглым взглядом и шире открыла дверь, пропуская его в квартиру.

– У меня требования простые: вовремя платить, женщин не водить. О цене договоримся. Комнату будете смотреть?

– Буду.

Илья прошел вслед за ней и оказался в маленькой, но довольно уютной спаленке. Узкая кровать у окна, тумбочка и платяной шкаф – немного, но это все, что ему нужно.

Комната светлая, с большим во всю стену окном и геранью на нем.

– Очень от моли помогает, – почему-то смущенно объяснила Маргарита Тереховна, заметив пристальный взгляд Ильи.

А он смотрел на герань, усыпанную ярко-красными цветками, и вспоминал свою мать. У нее всегда на окнах стояла герань, и не от моли, а просто так. Она любила ее за неприхотливость, за буйное цветение круглый год и даже за запах – слегка металлический, который сразу появлялся, стоило только коснуться округлых листьев.

– Я согласен. Когда можно въезжать?

– Так сейчас, – удивилась вопросу хозяйка. Для нее это было, судя по тону, само собой разумеющимся.

– Ну и отлично, – повеселел Илья. – Тогда я в магазин.

* * *

Маргарита Тереховна оказалась сущей находкой для Ильи – не любопытна, покладиста, опрятна. Но у нее был один существенный недостаток: влюбленная женщина проходу не давала Илье.

То, что у нее в отношении него далеко идущие планы, стало ясно довольно скоро, но Илье долго удавалось обходить щекотливую тему стороной.

Денег на жизнь хватало. Маргарита Тереховна с самого начала попросила его кое-что по хозяйству починить, потом привела соседку с распаявшейся игрушкой сына, а вскоре к Илье уже выстраивались очередь.

Он молча паял и только диву давался, сколько на самом деле у людей хранится разного хлама. А еще радовался тому, что многому в своей жизни успел научиться, и как правильно держать паяльник в руках, знал с первого класса.

Его поиски уже можно было завершить. Хотя особо значимой информации для него так и не оказалось. Ничего примечательного ни в биографии, ни в связях Мазурова не нашлось. Обычный провинциал, обычные друзья – одни уже обрюзгшие и спившиеся, а другие просто махнувшие на себя рукой и доживающие свой век по инерции, уныло и скучно. Никаких общих знакомых и никаких ниточек, ведущих к нему, Илья так и не обнаружил.

Можно было возвращаться в Москву, но Захаров побаивался и все оттягивал момент отъезда. С одной стороны, он не знал, куда ехать и как поступать дальше. С другой – было немного жаль Маргариту. Она привязалась к нему, и его отъезд для нее стал бы ударом.

Пока он раздумывал, стоит ли остаться в Новосибирске насовсем, ситуация разрешилась сама собой.

Одним осенним промозглым вечером, когда, как принято считать, хороший хозяин и собаку из дому не выпустит, раздался мощный стук в дверь. Стучали по-хозяйски, перемежая грохот матом и остервенелым надавливанием на кнопку звонка.

Того, что произошло дальше, Илья никак не ожидал. Едва Маргарита открыла дверь, как в квартиру ворвался мужчина и, сверкая белками глаз и оскаливая зубы, гневно стал уличать Маргариту Тереховну в измене.

Страсти кипели поистине итальянские. Из дальнейшего страстного монолога незнакомца Илья понял, что это – муж Маргариты Тереховны и он «мотал срок в тюрьме», пока она развлекалась на воле, «хотел сделать сюрприз», а потому не сообщил о досрочном освобождении. На пороге дома счастливец наткнулся на добрую соседку, которая и пожалела мужика, рассказала, что «Маргаритка-то твоя – с каким-то приезжим спуталась! Живет, вон, в твоей квартире с ним». Конечно, то что на самом деле жилплощадь принадлежит Маргарите, соседку не волновало, страдальца – тоже.

Последовавшие за этим объяснение и бурное примирение супругов Илья досматривать не стал, он пошел в свою комнату собирать вещи.

Уже на улице его разобрал смех.

– На старости лет нежданно-негаданно оказался в роли любовника в шкафу. Бред какой-то.

Необходимости оставаться в Новосибирске теперь у него не было, и он отправился на поезде в Москву. И вскоре Илья был в столице.

Буквально через день произошло событие, потрясшее его. Он увидел Александру издали, как только вышел из такси. Она сидела на лавочке недалеко от фонтана и кормила крошками хлеба птиц. Торопливо расплачиваясь, он надеялся, что она не успеет заметить его, как вдруг сзади раздалось вопросительное:

– Папа?!

Он вздрогнул и обернулся, встретившись с ней глазами. А потом малодушно отвернулся и быстро слился с толпой.

Кажется, она бежала за ним следом, стараясь догнать. А он, почувствовав, как заболело вдруг, заныло сердце, свернул в аптеку и синеющими губами сказал:

– Валидол. Нитроглицерин. Что-нибудь от сердца, пожалуйста...

Женщина метнулась к нему, быстро расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке и протянула таблетку.

– Валя, звони в «Скорую помощь», быстро! – закричала она кому-то.

В больнице Илью напичкали таблетками и уколами, и ему стало легче. Он устало наблюдал, как паренек на соседней койке играет в онлайн-игру, и когда тот со стоном захлопнул ноутбук, проиграв, попросил:

– Можно мне на пару минут выйти в интернет.

– Пожалуйста.

Молодой человек подал ему компьютер.

Илья, торопясь, зарегистрировал почту на мейл.ру и, вбив в окошко «Кому» адрес дочери, написал:

«Александра, я прошу тебя сохранить это письмо в тайне. Поверь, я сейчас не могу всего рассказать тебе, но придет время, и ты узнаешь. Помни, я люблю тебя».

На душе стало легче.

Илья отдал парню ноутбук, откинулся на подушку и сразу уснул.

* * *

Провалялся он в больнице без малого три недели. Выйдя, поселился в Подмосковье, в частном доме. Чувствовал себя он после больницы ослабевшим и старым, если не сказать дряхлым, и мало-помалу его начала охватывать депрессия. Ему стало казаться, что впереди у него больше ничего нет и жизнь закончилась. Но как дожить до своего естественного конца, он не представлял.

Эта ночь была по-особенному неуютной и стылой. Илья долго ворочался в постели, пытаясь уснуть, но сон все не шел и не шел. Наутро уставший, с красными от недосыпания глазами, он вышел из дому и отправился в центр городка искать интернет-кафе. Нашел. В полуподвальном помещении стояло несколько компьютеров и сидели посетители: три подростка, женщина пенсионного возраста и девушка с ярким макияжем.

Илья открыл созданную для письма дочери электронную почту, собираясь снова написать ей, но неожиданно обнаружил там послание от Александры. Она писала, что все равно ищет его и просит прощения за это. Илья почувствовал, как увлажнились глаза, и торопливо зашарил по карманам в поисках платка. Пенсионерка с состраданием посмотрела на него. Отвернувшись к экрану монитора, где маячило лицо какого-то смуглого морщинистого мужчины, вбила в окошко Мессенджера: «I love you. I meet you». Вздохнула и вытащила платок. Окошко погасло, и слезы закапали у нее из глаз.

Илья опять вернулся к чтению письма. «Если будет нужна помощь, – писала дальше Александра, – обратись к подполковнику Лямзину Эдуарду Петровичу. Это мой очень близкий друг, и он на нашей стороне». Ниже следовали адрес и телефон подполковника.

Илья не стал ничего отвечать, просто закрыл почту. Немного было досадно оттого, что дочь все-таки не послушалась отца: просил же не вмешиваться в его дела и просто ждать.

Но позже, когда вернулся домой, ему стало совсем невмоготу, и он решился.

Илья отправился по указанному адресу – памятью он обладал феноменальной, и вскоре вошел в подъезд.

Подполковника дома не оказалось, и пришлось ждать его внизу. Илья выбрал место у подвала, между колясками и велосипедами, и старательно отходил в тень, когда кто-нибудь заходил в подъезд. Не хотелось привлекать к себе внимание и нарываться на лишние вопросы.

Время близилось к полуночи, и Ильей стало овладевать отчаяние: вдруг подполковник вообще домой не придет? Что ж ему, ночевать в подъезде?.. Все-таки не мальчик уже, кости болят.

Он несколько раз поднимался к квартире и звонил в дверь, надеясь, что интуиция его подвела и кто-то из грузных пожилых мужчин или молодых «щеглов», входивших в подъезд, мог быть Лямзиным. Но за дверью по-прежнему царила тишина.

Приехал подполковник домой в полпервого ночи, когда Илья уже устал ждать и с тоской думал, что ему все-таки придется ночевать в подъезде или идти домой пешком: на метро он уже не успеет. А на такси банально жалко денег. Мужчина – крепкий, черноволосый и высокий, с открытым волевым лицом, сразу понравился Илье. Именно так должен выглядеть близкий друг его дочери, подумал он. И без колебаний вышел ему навстречу из тени.

– Эдуард Петрович? – внезапно охрипнув, спросил Илья.

Лямзин, который как раз доставал из кармана ключи, крутанул их на пальце и согласно кивнул:

– Да. Это я.

Конечно же, он сразу узнал отца Александры. Прежде всего потому, что она очень похожа на отца, и у нее такие же, только светлее, пепельные волосы.

– Не говорите пока Александре, что я приходил к вам.

Конечно же, Лямзин его никуда не отпустил в ту ночь. Постелил на диване в гостиной, и когда Илья уснул, с трудом подавил желание рассказать все Александре.

Он знал, что ее невероятно обрадует это.

Глава 17

Они ехали по Садовому кольцу, то и дело останавливаясь на перекрестках. Лямзин бурно обсуждал последние политические новости, а Александра скучала, слушая его вполуха.

– Тебе не интересно? – вдруг долетело до ее сознания, и она бодро затрясла головой.

– Конечно, интересно! Как ты только мог подумать...

– Так вот знаешь, что в голову пришло, – продолжал Эдик свой монолог. – Когда-то нам навязывали патриотизм, долбили мозг лозунгами, запретами, препонами к выезду. А мы все смотрели на Запад. Теперь же, когда понятия стали расплывчаты, а национальная идея все еще не оперилась, мы стали вдруг осознавать себя. Да. Мы с ностальгией смотрим старые фильмы и тоскуем по тем временам, когда люди верили в светлое будущее. Все-таки с верой в душе жить легче. А если вместо веры предлагаются непонятные ценности да плюс на голову льются сплошным потоком обещания несчастий и кромешного ада, то руки опускаются.

– Запретный плод сладок, – лениво прокомментировала Александра, – вот и рвались все на Запад. Начни их выгонять – упирались бы.

– Тут ты права.

– А то! По себе знаю: заставь меня делать что-то, даже любимое, так весь азарт и пропадет. Это как будто ты идешь, а тебя то и дело в спину пихают.

– «Ветер кармы будет толкать тебя в спину, однако ни одна ветка не шелохнется. Это ветер твоей кармы, он лишь тебя толкает, потому что берет начало в тебе. Не бойся!» – процитировал Лямзин.

– Что? – не поняла Александра.

– Это «Тибетская книга мертвых». Читают ее как Псалтырь на четвертый день после смерти человека. Причем – несколько дней подряд, в зависимости от важности усопшего: чем он знатнее, тем дольше читают.

– Ну надо же, и тут привилегии.

– До некоторой степени. Думаю, все дело в деньгах: есть у родственников их достаточно – будут читать все сорок дней. Нет – хватит и трех.

– А зачем ее читают-то?

– Как наставление мертвым. Но эту книгу одновременно считают и наставлением живым. Не знаю, может, я и не прав, но мне кажется, эта цитата сродни принципу айкидо: используй энергию противника, чтобы победить.

– Чего вдруг тебя на восточную философию потянуло?

– День у нас с тобой сегодня серьезный. Вот я внутренне и мобилизуюсь.

– А, понятно, – задумчиво протянула она, на самом деле ни в чем толком не разобравшись.

Вопросов больше она не решилась задавать. Слишком уж целеустремленным и серьезным стало вдруг лицо Лямзина, и ей не хотелось спугнуть эту его внутреннюю сосредоточенность. Они подъехали к старому дому на Арбате и, оставив машину на улице, вошли в подъезд. У Александры почему-то стало бешено колотиться сердце. Эдик шел впереди, он оглянулся на нее, прижал палец к губам и, подойдя к высокой черной двери, вставил в замочную скважину ключ.

– Мы где? – шепотом спросила Александра, пугливо озираясь.

– Мы там, где нужно спасать твоего отца, – так же шепотом ответил ей Лямзин, и потом обычным тоном добавил: – Ладно, не шепчи. Мы тут одни.

– Ну ты, Эдик, и!.. – вспылила Александра. – Шуточки дурацкие у тебя!

– Да какие там шутки, одна голая правда. Да, смотри, руками ничего не трогай. Сядь где-нибудь скромненько и сиди. А я буду работать.

Он натянул тонкие перчатки и сказал:

– Это квартира убитого Воронцовского, в смерти которого подозревали твоего отца. А искать здесь я буду византийский крест. Есть у меня стойкая убежденность, что он именно тут спрятан. Мне пришлось соблюсти некоторые формальности: убедил руководство в необходимости проведения оперативного осмотра квартиры. Дальние родственники, которым досталось это жилье по наследству, давно проживают в Германии и сюда пока не собираются переезжать. Да, еще. Поскольку мы тут полулегально, напоминаю: если хочешь интерьер посмотреть – смотри, но руками ничего не трогай.

Александра торопливо кивнула. От мысли, что именно здесь был убит человек, ей стало нехорошо. Но она крепилась, старательно скрывая это.

Лямзин между тем методично обшаривал помещение. Он простучал стены, проверил коллекцию жуков и половицы паркета, осмотрел статуэтки. Маленький сейф в спальне тоже был пуст. К тому же его в свое время проверили первым, так что осмотр был скорее проформой. Александра в спальню заходить не решилась, только заглянула. Увидела кровать, ширму в японском стиле и старинный шкаф, весь в вензелях и завитушках. Но тут Лямзин сделал круглые глаза и жестом поторопил ее. Она незамедлительно подчинилась. Прошла к столу и нервно прилипла к стулу.

Эдик же ходил, всматриваясь, и даже, как показалось Александре, принюхиваясь, словно ищейка. Остановился напротив большой коллекции жуков, совершенно отвратительной на взгляд Александры, не выносившей никаких членистоногих, и с интересом на нее уставился.

– Вот это, – он указал на самый крупный экземпляр, – жук дровосек-титан. Самка. А рядом – тот, что чуть покороче и эже в ширину – ее самец. Кстати, по длине он, я думаю, будет сантиметров семнадцать. А его «жена» – все восемнадцать-девятнадцать. То есть эти экземпляры уникальные. Один такой может стоить от семисот долларов и выше. Хочешь потрогать?

– Фу. Я терпеть не могу жуков.

– Всех?

– Всех. Но в особенности – тараканов. Кстати, эти чем-то похожи на них, да к тому же они такие огромные и мерзкие, – она с отвращением поморщилась, – кошмарные твари. Мне кажется, ему палец дай, он его и откусит. Вон какие челюсти.

– Полагаешь? – с сомнением оглядел жуков Лямзин. – Нет, все-таки палец – это вряд ли. А вот карандаш – запросто перекусит.

– Спасибо, успокоил, – передернула плечами Александра.

Но Лямзин ее уже не слышал. Он внимательно вглядывался в коллекцию, рассматривая ее под разными углами. Поковырял защелку и изучил деревянную коробку со всех сторон. Потом повесил ее обратно на стену, открыл стеклянную крышку и почти уткнулся носом в самого крупного жука, находящегося в конце длинной шеренги.

– Так, так, так. Интересненько, – произнес он, берясь за хитиновый панцирь и пытаясь снять его.

Александра следила за его манипуляциями с напряженным вниманием. Не выдержав, она сказала:

– Ты его сейчас сломаешь, и покойный князь будет являться к тебе во сне.

– Исключено.

– Что именно?

– Явление Воронцовского. Думаю, он как человек, бывший при жизни не в ладах с законом, постарается со мной и на том свете не встречаться.

Лямзин вдруг что-то нажал, жук выехал вперед, и вместе с ним – узкий, как пенал, тайник. Он был не слишком велик – в точности величиной с дровосека-титана, но в нем великолепно поместился тот самый уникальный крест, который стоил больше пятнадцати миллионов долларов.

– Вот он, – удовлетворенно сказал Лямзин, взяв ювелирное изделие в руки. – Все, теперь можно облегченно выдохнуть и спокойно ждать.

– Чего ждать? – удивленно спросила Александра, вставая и беря крест в руки. – Боже мой, какая красота! Думаю, коллекционеры дадут за него хорошую цену – украшение уникально. Да, ты мне не ответил: ждем-то мы чего?

– Т-ш! – Лямзин приложил палец к губам и сделал страшные глаза. – Садись.

Он показал на стул, с которого только что встала Александра, и она испуганно плюхнулась обратно.

В замке заскрежетал ключ, и входная дверь открылась. Послышались шаги.

В комнату вошел высокий молодой человек, черноволосый и смуглый, дорого и со вкусом одетый. Он наткнулся на пристальный взгляд Лямзина и в нерешительности остановился.

– Проходите, что же вы стали, – подбодрил его подполковник. – Это я вам записку писал, можете не сомневаться.

– Вы Эдуард Петрович?

– Да. А что, не похож?

– Странные у вас методы, – недовольным тоном произнес мужчина. – Пишете туманные записки, присылаете в конверте ключи. Что это все значит?

Лямзин довольно рассмеялся:

– Однако вы здесь, значит, все было сделано правильно. – Он повернулся и сказал: – Познакомься, Александра, это твой брат, Андрей Савельев.

Девушка сидела ни жива ни мертва. Она с выражением искреннего изумления смотрела на молодого человека, а он впился взглядом в ее зрачки и не отводил глаз.

– ...и это он присылал тебе те цветы – розы и лилии, – выдержав паузу, продолжил Лямзин.

Она вскочила.

– Вы? Зачем! – слезы брызнули у нее из глаз. – Значит, и тот венок без подписи на кладбище – это тоже вы. Зачем вам понадобилось пугать меня? Что я вам сделала?!

Выражение лица Савельева стало насмешливо-жестким. Он сел, закинул ногу на ногу и, откинувшись в кресле, спокойно сказал:

– Лично вы – ничего. Простите, не хотел вас пугать. Ну, может быть, чуть-чуть. Не думал, что вы настолько чувствительная особа.

Он засмеялся.

– И все-таки объяснитесь, – лицо ее стало жестким. – Что значили те цветы? К чему столько трудов – три неясных поступка.

– Извольте, – похоже, ситуация забавляла Савельева, или он удачно справлялся с ролью. – Я родился в неполной семье, в отличие от вас. Меня воспитывала одна мать. Любящая, заботливая и очень любимая мною. Я так ее любил, что иногда думал – жизнь готов за нее отдать. И мне было невыносимо видеть, как она страдает. Иногда она сидела в своей комнате и, думая, что я уже сплю, перебирала какие-то письма, записки. А однажды я застал ее с обожанием глядящей на засушенные цветы. Несколько лилий и роз. На мой вопрос она ответила, что эти цветы – частица ее ушедшего счастья. Тогда я решил, что непременно прочитаю письма, которые она прятала от меня.

– Читать чужую переписку нехорошо, – покачал головой Лямзин.

– Обманывать женщин – тоже, – желчно усмехнулся Савельев. – Я все-таки вскрыл тайник и узнал имя того, кто причинил боль моей матери. Да, девушка, это был ваш отец. Вам повезло больше – вы родились в полной семье. Когда мать узнала, что беременна, мой отец, и он же – ваш, был от нее далеко. Она гордая женщина, не стала ничего ему сообщать. Время шло, и ничего не менялось. Позже появился отчим, который не любил меня, а только терпел. А она не любила его, но ради сына терпела. Матери казалось, что мне непременно нужно мужское присутствие в доме, чтобы вырасти настоящим мужчиной. Последней каплей стала сущая «мелочь». Как-то раз я увидел, как она, держа в руках засушенный букет, плачет над ним.

– И тогда вы задумали месть, – вставил подполковник.

Савельев бросил беглый взгляд на Лямзина.

– Да. Не буду отпираться, все так и было. Мать когда-то в разговоре упомянула имя Илья и сказала, что всему его научила. Я понял, что Захаров своей карьерой обязан ей. А несправедливость должна быть наказана.

– И вы что, решили убить моего отца? – Кулаки Александры сжались.

– Спокойно, девушка, – Савельев демонстративно отодвинулся. – Я всего лишь хотел разрушить его дело.

– Подставить Захарова, – подсказал Лямзин.

– Да называйте как хотите. Я решил запятнать его репутацию. Даже если бы Захаров потом оправдался, карьера ювелира была бы погублена навсегда. Для этого я пошел на большой риск: взял семейную реликвию и предложил Воронцовскому – за большие деньги, разумеется – разыграть отца, прикинувшись коллекционером. Суть идеи заключалось в том, что после того, как Илья Григорьевич оценит украшение, Воронцовский обвинит его в подмене. Нет, я не доверял князю. Он был только пешкой, и в его задачу входило пригласить оценщика, а потом – покупателя. За этот период времени я планировал подменить уникальное украшение на искусную подделку. А чтобы поверили в махинации Захарова с крестом, ему на счет были перечислены пятнадцать миллионов.

– Как вы их сняли?

– У меня свои секреты, – напыщенно заявил Савельев, но, наткнувшись на желчный взгляд Лямзина, сник и пояснил: – С помощью хакера. Для того чтобы списать деньги, были направлены фальшивые электронные платежные поручения, и всю сумму перевели на счета подставной фирмы. Остальное, я думаю, понятно.

– Какую роль во всем этом деле играл Николай Мазуров?

Андрей Савельев помрачнел:

– Да, с этим типом я промахнулся, не отрицаю. Мазуров – мой личный охранник. Перед тем, как принять на работу, я смотрел его послужной список: безупречная репутация. Бывший сотрудник милиции, был в плену в Чечне, бежал. Награжден медалью. Почему бы не взять его к себе личным телохранителем? Только когда Николай исчез, я стал наводить о нем справки, более глубоко копать. Узнал достаточно неприятные вещи: нашлись люди, утверждавшие, что он, будучи в командировке в Чечне, попал в плен и перешел на сторону боевиков. И вообще нечист на руку.

– Вы пытались разыскать его? – спросил Лямзин.

– Да, но безрезультатно. Один раз мне удалось напасть на его след, но он успел улизнуть.

– Когда это было?

– Недавно. Год примерно я не мог его никак засечь, потом мне вроде бы повезло. Но увы.

– А я объясню. Вы гонялись за мертвецом: он больше двух лет уж покойник.

– Не может быть! Я точно знаю, СИМ-карта была куплена по его паспорт.

– Понимаете, – снисходительно пояснил Лямзин, – паспорт – это еще не человек. Это только его имя.

– Но... – Савельев помолчал, раздумывая, но потом все-таки спросил: – Кто воспользовался им?

– А вы не догадываетесь? – усмехнулся Лямзин. – Ладно, расскажу по порядку. После того, как вы закрутили хитроумную комбинацию, думая, что все будет именно так, как хочется вам, в дело вступили другие силы. Николай Мазуров, в функции которого входило только охранять вас, решает начать свою игру. Он ставит прослушивающие устройства в комнате Воронцовского – как уж он догадался, что на этом можно хорошо заработать – решать вам: вы, вероятно, были не слишком осторожны, и охранник смог подслушать какой-то разговор. Так называемые «жучки» были найдены при осмотре квартиры. Итак, Мазуров в курсе, что вещь, которая находится у Воронцовского, очень дорогая и уникальная. Сомневаюсь, что он стал бы выставлять ее на аукцион, а вот продать крест со скидкой за быстроту – вполне реально. Его сожительница рассказала при разговоре, что Николай хвастался ей, что скоро разбогатеет. Он начинает следить за квартирой Воронцовского. Улучив момент, когда старик вышел, вскрывает квартиру и заходит туда. Думаю, он хотел выкрасть крест, но не нашел его. Дальше возможны два варианта: либо старик вернулся раньше времени, либо Мазуров специально дожидался его. И попытался выяснить, где тот прячет крест. Воронцовский не признается, возможно, возмущается. Происходит ссора, и Мазуров толкает старика. Да, мне кажется, он не хотел убивать, но так уж вышло. Обыскав всю квартиру, Николай убеждается, что креста в ней нет. И тогда он решает, что крест у Захарова. Именно поэтому он назначает ему встречу, во время которой происходит авария. Я правильно рассказываю, Илья Григорьевич?

Александра вздрогнула и изумленно уставилась на Лямзина, думая, что он не в себе. Савельев вскочил. Дверь в спальню, до этого прикрытая, распахнулась, и на пороге появился Илья. Худой, осунувшийся, но вполне узнаваемый и живой.

– Папа! – Александра порывисто вскочила и, подойдя, прижалась к его щеке лбом. – Я люблю тебя, папа!

Она подняла на него полные слез глаза, и он, обняв, поцеловал ее.

– Моя маленькая девочка...

– Папа, – вдруг вспомнив, что мучило ее последнее время, спросила Александра, – это ведь был ты? Тогда, на годовщину смерти, в окне дома матери. Или мне все-таки померещилось?

– Не померещилось, – Илья Григорьевич прижал ее к себе крепче, – я перед своим появлением даже специально нанял человека, чтобы он расчистил дорожки и убрал вокруг дома снег. Разумеется, заплатил ему, зная прижимистость твоей матери. А чтобы она поверила в искренность намерений рабочего, велел ему попросить мизерную плату. Такую, которую она согласится отдать. Очень уж мне хотелось посмотреть на тебя и внуков. Я так скучал.

Андрей Савельев, лицо которого за время этого диалога успело пройти стадии от крайнего изумления к откровенной злобе, прервал его:

– Хватит этих излияний. Где мой крест? Отдайте его немедленно!

– Спокойно, молодой человек! – Лямзин быстро встал перед ним, перегородив ему путь. – Ваш крест у меня, и Илья Григорьевич тут ни при чем, как бы вам ни хотелось обратного. И я даже больше скажу: вы вообще все поняли неправильно.

– Что вы имеете в виду? – губы Савельева изогнулись в недоброй ухмылке.

Подполковник взял телефон, который, как выяснилось, был включен и, не поднося его к губам, громко сказал:

– Карина Владленовна, вы все слышали? Можете подниматься.

На несколько секунд воцарилась гробовая тишина. Потом на лестничной клетке послышался стук каблуков, и в квартиру вошла статная женщина. Седые виски, красиво убранные волосы. В молодости она, вероятно, была ослепительной красавицей. Наверняка ей и сейчас оборачиваются вслед.

Она приветливо поздоровалась, окинула всех быстрым взглядом, задержав его на Илье Захарове, а потом повернулась к сыну.

– Ты дурак, Андрюшка, – без всяких предисловий сказала она. – Он не твой отец.

* * *

– А можно я задам один вопрос?

– Задавай.

– Эдик, как все-таки ты догадался, где находится крест? Да еще за такое короткое время?

– Это два вопроса. На какой из них отвечать?

– На оба.

– Ух ты. Ладно, так уж и быть, уважу, – он перехватил левой рукой руль, наклонился и правой вытащил пачку сигарет из бардачка. Последнее время он почти не курил, сведя количество сигарет до минимума, но бросить совсем не получалось. Стоило ему понервничать, и желание курить становилось нестерпимым. – Дело в том, что самой моей большой мечтой в детстве было найти живого дровосека-титана. Я лазал по деревьям, представляя, что это тропики Амазонки, и мечтал, как найду жука, и мне будут завидовать все соседские мальчишки. Из-за этой мечты я даже чуть было не сбежал из дому. Хотел пробраться тайком на корабль и уплыть в жаркие страны. Так вот о жуке-дровосеке я прочитал все, что смог найти в школьной библиотеке. И самым тщательным образом изучил строение его тела. Когда разглядывал коллекцию Воронцовского, я заметил, что в самом большом дровосеке что-то не так. Пригляделся и понял: дело в передних лапках. Они какие-то слишком упрощенные, не имеющие важных деталей. Помнишь, как раньше рисовали мультяшных героев? На руке у них было по четыре пальца. Издали ничего не видно, а вот если приглядеться да посчитать. Что бы ты подумала, если бы заметила такое?

– Не знаю.

– Точно, знаешь. Просто думать не хочешь. Ты бы решила, что перед тобой подделка. Кстати, очень неплохо выполненная, если не считать маленьких неточностей. Я бы ни за что не обратил внимания на них, не изучи раньше так глубоко суть предмета. И тогда возник закономерный вопрос: зачем портить отличную коллекцию пластмассой? Посмотрел более внимательно и увидел то, чего не заметили эксперты, осматривавшие квартиру после убийства: небольшой тайник, который открывается, если на спинку жука посильнее надавить. Теперь поняла?

– Да. Но как ты узнал, что драгоценный византийский крест спрятан в квартире?

– Дедукция, моя дорогая, дедукция. Дано: уникальное украшение. Действующие лица: Илья Захаров – твой отец, Николай Мазуров, князь Воронцовский и хозяин креста – Андрей Савельев. Мы предполагаем, что твой отец креста не брал...

– Как это? – возмутилась Александра. – Мы знаем это!

– Предполагаем, – спокойно возразил Лямзин. – Потому что когда человека нет, расспросить его невозможно. Далее. Николай Мазуров мертв, но при нем креста не было – это факт. Воронцовский драгоценность из дому не выносил, точнее, нет никаких данных, что он ее продал: крупную сумму денег обнаружили бы или на счетах, или наличкой. Конечно, остается вероятность, что Воронцовского подставили и крест он продал, а денег за него не получил. Но тут появляется информация, что Николая Мазурова очень активно разыскивают. Возникает закономерный вопрос – кто? Есть еще одна подсказка – показания соседки. Воронцовский показывал ей крест, и было это незадолго до его гибели. Все вместе наводит на мысль, что у уникального украшения все-таки имеется другой хозяин. И, найдя его, мы узнаем, кто заварил всю эту кашу. Следовательно, скорее всего крест находится в квартире Воронцовского.

– Но это же могло быть ошибкой?

– Могло. Но оказалось правдой.

– И вот ты так запросто приходишь и сразу находишь крест, а потом в дом сами собой стекаются все действующие лица.

– Вот за что я тебя люблю, так это за проницательность.

– Только за это?

– Не только, но она мне импонирует. Да, каюсь. Я все подстроил. Я был в квартире Воронцовского раньше и нашел тайник с крестом. Но, согласись, если бы я достал его из кармана, это было бы не так эффектно.

– Позер.

– Есть немножко.

– Не льсти себе, доза явно больше. Ладно, с крестом понятно, и с отцом моим тоже. А Андрей и Карина? – спросила она.

– Так я ж и их пригласил. Савельеву послал записку, в которой написал: если он хочет вернуть то, что потерял два года назад тридцатого ноября, пусть поторопится. А у Карины надавил на материнские чувства. Представился своим настоящим именем.

– Интересно, и что же ты ей сообщил?

– Я ей позвонил и сказал, что если она хочет помочь своему сыну выпутаться из затруднительного положения, то должна прийти в назначенное время по указанному адресу. Да, мы заранее встретились и переговорили. Она была в курсе всего.

– Хм, интересно... А?..

– Стоп, – прервал он ее. – Давай все потом. А сейчас у нас есть дело поважнее.

Он остановил машину и, выскочив, помог выйти Александре. Они зашли в маленький ресторан, где все было заставлено букетами белых роз.

– Извини, лилии брать не решился: мало ли какие у тебя возникнут ассоциации, – скромно заявил Эдуард.

Они прошли к столику в центре зала. Тихо играла скрипка, о чем-то плакала свирель. Эдик нервным жестом достал из кармана маленькую алую коробочку и протянул ошалевшей от происходящего Александре.

– Вот. Примерь.

– Что это? – Она нажала на кнопочку. Внутри оказалось восхитительной красоты кольцо.

– Извини, – с удовольствием наблюдая за отражающимися на ее лице эмоциями, сказал Лямзин, – купил у вашего конкурента, Аркадия Килина. Правда, с о-о-очень хорошей скидкой. Для тебя он поднял все свои тайные запасы, делавшиеся на особые случаи. Шучу. Просто мы с ним несколько часов выбирали модели, не в силах найти такую, которая была бы достойна твоей красоты.

Александра зарделась от смущения. Потом взяла кольцо и надела его на палец.

– Ну как, размер подошел?

Вместо ответа она обняла Лямзина и поцеловала.

– Александра, не могла бы ты еще раз в своей жизни рискнуть и согласиться стать моей женой? – после того, как они оторвались друг от друга, спросил он.

– А знаешь, я, пожалуй, соглашусь. Не могу не вознаградить затраченные усилия по выбору кольца, – она засмеялась.

Он отодвинул стул, предлагая ей сесть, и уже потом выложил на скатерть два билета в круиз.

– Ты можешь оставить на время свой бизнес и согласиться еще и на это путешествие?

– Какая прелесть, – она внимательно рассмотрела билеты и завороженно уставилась на Эдика, оперев подбородок на ладони. – Но можно я волью каплю дегтя в бочку меда?

Лямзин напрягся. По лицу его пробежала тень, и Александра, не рискнув и дальше пугать его, быстро произнесла:

– Я решила оставить бизнес. Вернусь к танцу, буду снова вести свою хореографическую студию, готовить девочек к поступлению в балетное училище. А может быть, придумаю что-то новое и оригинальное.

– Ну и?.. – вопросительно посмотрел на нее Лямзин.

– Что – ну?!

– Так где деготь-то? Я его так и не дождался, это все приятные новости.

Она засмеялась.

– Разве то, что вместо жены бизнес-вумен у тебя будет обычная учительница танцев – не плохое известие? Статус, мне кажется, не тот.

– Ты даже не представляешь, какой на самом деле это плюс! – довольно ухмыльнулся Лямзин. – После моего давнего-предавнего брака[7], в котором мне, если и не напоминали прямо, то не упускали случая ненароком подчеркнуть изначальное неравенство положения, я очень не хочу снова попасть в такой же. И это единственное в отношениях с тобой смущало меня. Иначе бы события развивались гораздо быстрее.

– На мой взгляд, наши отношения и так развивались достаточно быстро, поэтому испытание сомнением ты выдержал с честью.

– Спасибо, я знал, что ты оценишь.

Старик скрипач заиграл что-то ностальгически нежное, свет погас, и по залу поплыли сиреневые тени. Лямзин взял Александру за руку и повел танцевать. У нее слегка кружилась голова, запах сандала и мяты пьянил, а вокруг ей почудились родные и знакомые лица. Мама, отец, Аркаша Килин, Настя с Евгением... Вырванные из темноты светлыми бликами, казалось, они грезятся ей. Но вот музыка стихла, вспыхнул свет, и зал взорвался аплодисментами.

– Поздравляем!

Она повернулась к довольному Лямзину и нарочито небрежно спросила:

– А если бы я отказала?

– Но ты согласилась, – вполне резонно возразил он. – извини, не только у тебя есть дар к предвидению: я чувствовал, что могу рассчитывать на твое согласие.

– Но все же, а если бы? Что бы тогда стал бы делать ты, гости-то уже приехали.

– Тогда мы все дружненько отпраздновали бы счастливое окончание всех передряг твоего отца. А так – будем отмечать помолвку.

– Эх, Эдик, Эдик, – вздохнула Александра. – Ты все-таки неисправимый авантюрист. Это же надо такое закрутить: всех собрать, подговорить, подготовить. А кто руководил операцией, пока ты был занят?

– Настя, – засмеялся он, – кому же я еще могу столь ответственное мероприятие доверить. Тем более что она относится к группе остро сочувствующих. У них с Женей через три месяца свадьба.

– И она молчала! – ахнула Александра. – Даже обидно как-то.

– Прости ей. Она вся в хлопотах и делах, помогает будущему мужу с организацией новой фирмы.

– И все равно, Эдик, я считаю, что ты явно ошибся в выборе профессии. У тебя дар массовика-затейника, помноженный на способность собрать нужных людей в нужном месте.

Лямзин поймал за ленту воздушный шарик, шлепком отправил его в полет и, довольно улыбаясь, сказал:

– Я подумаю над твоими словами. Тем более что от твоего отца мне поступило предложение.

Музыка закончилась, и Аркаша Килин заспешил к ним семенящей походкой.

– Деточка, – ласково сказал он, – я тебя поздравляю с помолвкой и с тем, что весь этот кошмар с мнимой гибелью твоего папа наконец закончился. Как хорошо!

Он поднял вверх бокал. Александра взяла свой.

– Аркадий Львович, я виновата перед вами. Я не должна была плохо думать о вас.

– Сашенька, все ерунда. Поверь мне. Ничто не имеет значения, только любовь вечна. Потому что если человечество забудет о любви, его существование прекратится.

Бокалы со звоном соединились. К ним подошел Илья Григорьевич.

– У меня тоже есть в чем повиниться. Аркашка, старый черт, что ты делал в доме, где живет Максим Гурнов? Я видел тебя там. Решил, что ты с ним заодно, и все, со мной произошедшее – дело ваших рук. Так что я тоже перед тобой виноват.

Аркаша хитро улыбнулся.

– Эх ты, сыщик. Любимая женщина у меня там живет, к ней я ходил. А ты говоришь – Гурнов. Не делом единым жив человек, есть еще, слава Богу, и романтические чувства.

– Да, это так, – кивнул Илья, вспомнив Карину, и лицо его просветлело.

Эпилог

Спустя два месяца Илья и Карина сидели в маленькой кофейне на берегу океана и любовались на оранжевый закат. Они держались за руки, головы их то и дело соприкасались, и оба никак не могли наговориться. Так много всего произошло за те годы, что они не виделись, казалось, не хватит оставшейся жизни, чтоб всем поделиться.

– Почему ты тогда уехала, не прощаясь? – спросил Илья.

– Не люблю расставания, – ответила она. – Когда-то ты сделал выбор, и я не имела права вмешиваться. К тому же меня ждали дома муж и маленький сын.

– Кто его отец?

– Какая разница. Это был случайный в моей жизни человек. Когда ты ушел, мне стало так больно, что я думала: сойду с ума. Уехала, чтоб забыться, по первой подвернувшейся путевке. Когда вернулась, поняла, что беременна. Не стала делать аборт, а чтоб легче было смириться с разлукой, представляла, что ребенок твой. Наверное, это передалось сыну невербально, потому что точно знаю: никогда ничего подобного я никому не говорила. Андрей возомнил, что он твой сын только оттого, что видел, как я отношусь к тебе, – она опустила голову и помолчала. – Мне стыдно признаться, но я следила за твоей судьбой. Я знала о твоих успехах и собирала вырезки из газет. Все заметки, если они появлялись в прессе.

Илья испытывал неловкость и чувство вины перед Кариной и ее сыном.

– Надеюсь, у него все будет хорошо, – сказал он.

– Виноват – будет отвечать, – ее губы упрямо сжались. – Не думала, что он способен на такую низость.

– Милая, ты несправедлива к нему. Он, как мог, вступился за свою мать. Я не оправдываю его, но и не осуждаю.

– Ты не понимаешь. Когда я узнала, что он посмел использовать для своих гнусных замыслов фамильный крест, я была вне себя от гнева. И дело даже не в огромной стоимости украшения. Это реликвия, и передавалась она по наследству. Моя бабка в войну не тронула крест, хотя голодала. Хранила его в память о своем прадеде. Единственное, чем я могу оправдать поступок Андрея – для него лилии на концах креста, вероятно, символически означали те лилии, которые я хранила в память о тебе.

– Так прости же его!

– Ах, ладно, – она встала. – Я на самом деле не такая уж строгая и давно простила сына. Пойдем к морю. Мне не терпится окунуться в прибой...

* * *

Вы думаете, так не бывает?

Если в сорок лет жизнь только начинается, то после пятидесяти она входит в самый расцвет. И вкус у любви тогда терпко-сладкий, как у перезрелых ягод рябины, тронутых морозцем. А каждый день – подарок судьбы, расщедрившейся на трудное позднее счастье...

Примечания

1

Об этом подробнее рассказывается в романе Дианы Бош «Разносчик пиццы». Издательства «Эксмо». 2010 г.

2

Подробнее об этом рассказывается в романе Дианы Бош «Разносчик пиццы». Издательство «Эксмо», 2010 г.

3

Об этой истории рассказывается в романе «Забытый грех» Дианы Бош. Издательство «Эксмо», 2011 г.

4

Подробнее об этом рассказывается в романе «Забытый грех» Дианы Бош. Издательство «Эксмо», 2011 г.

5

Подробнее эта история рассказана в романе Дианы Бош «Разносчик пиццы». Издательство «Эксмо», 2010 г.

6

Я не хочу (фр.).

7

Эта история рассказана в романе Дианы Бош «Все совпаденья не случайны». Издательства «Эксмо», 2010 г.

Content

Диана Бош
Улыбка бога

Два года назад. 2 декабря

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Примечания