«Если» Журнал

Громов Александр

Ди Филиппо Пол

Суэнвик Майкл

Чведик Ричард

Саломатов Андрей

Моррелл Дэвид

Пециновский Йозеф

Шерред Томас

Ван Пелт Джеймс

Ковтун Елена

Байкалов Дмитрий

Кудрявцев Сергей

Володихин Дмитрий

Озеров Тимофей

Гонтов Игорь

Елисеев Глеб

Синицын Андрей

«Если», 2003 № 04

Проза

Андрей Саломатов

Незнакомка

Вот уже полтора года, как Сергей Павлович Толстиков трудился бухгалтером в артели глухонемых, которая выпускала похоронные венки, бумажные цветы, ленты и прочую мелкую ритуальную «бижутерию». Для того чтобы устроиться в артель, ему пришлось приобрести фальшивую медицинскую справку о своем несуществующем врожденном недуге. Зато теперь Толстиков имел приличную работу по своей специальности и неплохую зарплату, которой хватало даже на скромные безобидные развлечения: газеты и субботнее пиво.

За восемнадцать месяцев Сергей Павлович вполне освоил язык жестов, легко читал по губам и научился каллиграфии — слухоговорящий директор терпеть не мог неразборчивого почерка и раздражался, если кто из работников обращался к нему со своими каракулями.

Работать с глухонемыми было одно удовольствие — ни тебе шума, ни устной матерщины. Молчаливая очередь за зарплатой текла спокойно, кладбищенскую тишину нарушал лишь тихий шелест финансовых ведомостей и купюр. И только иногда, если поблизости не было начальства, некоторые позволяли себе выругаться вслух, считая скрытного бухгалтера глухим как пень.

Как всегда, Толстиков возвращался со службы самой короткой дорогой — вдоль изломанного щербатого забора, мимо небольшого консервного заводика. Миновав заросший лопухами пустырь, он направился к воротам проходной, но не дошел до них каких-нибудь тридцати метров. За спиной у него раздался грохот, да такой дьявольской силы, что конца взрыва Сергей Павлович так и не услышал, потому что оглох. Толстиков даже не успел обернуться. Уже через мгновение его настигла ударная волна, которая подняла Сергея Павловича в воздух и швырнула на поросшую лебедой кучу строительного мусора.

В клубах пыли исчезли солнце, небо и все, что окружало Толстикова всего секунду назад. Облако было настолько плотным, что какое-то время нельзя было ни дышать, ни видеть, словно его живого погрузили в некую воздушную суспензию. Затем на землю пролился редкий дождь из обломков кирпичной стены, но, к счастью, ни один из них не задел Сергея Павловича.

Совсем рядом с Толстиковым что-то мелькнуло в воздухе, упало, подкатилось к нему почти вплотную и остановилось. У Сергея Павловича так сильно гудело в ушах, что этот монотонный густой гул сопровождал его еще два последующих дня.

Ветер быстро унес пылевое облако в сторону, и только тогда Толстиков разглядел, что именно упало рядом с ним. Это была обезображенная взрывом, оторванная человеческая голова. Она лежала на правом ухе, смотрела прямо в глаза Сергею Павловичу и дергала веком — тик, очевидно, приобретенный уже после взрыва.

— Лежи-лежи, там еще один паровой котел, может рвануть, — одними губами сказала голова.

Поднаторевший в ежедневном чтении артикуляции, Толстиков без труда понял предупреждение и посильнее прижался к строительному мусору, однако взгляда от головы не отвел. Из истории он знал, что отрубленные головы еще некоторое время моргают и пытаются говорить, но чтобы так долго, он не мог себе представить. А голова тем временем продолжала шевелить губами:

— Когда взорвалось, я в цеху стоял у окна. Вот мне башку и оторвало. Тело осталось там, под стеной.

— Сочувствую, — растерянно ответил Сергей Павлович и сам не услышал своего голоса.

— Жаль умирать в такой прекрасный летний день, но, видно, судьба, — прочитал Толстиков по губам и вынужден был согласиться:

— Жаль.

Голова была права. День был отменным, какие нечасто случаются даже летом, и внезапно Сергей Павлович со всей остротой подумал, что действительно умирать лучше в один из подлых ноябрьских дней, на краю ойкумены, всеми забытым и нищим, исчерпав до дна жизненные силы и земные желания.

— Послушай, друг, — так же безмолвно обратилась к нему голова. — У тебя есть бумага и ручка?

— Есть, — стараясь не смотреть на рваные ошметки шеи, ответил Толстиков и подтянул к себе портфель.

— Напиши моей жене письмо, — попросила голова. — Понимаешь, она совсем слепая, осталась одна. Я хочу кое в чем ей признаться.

— Конечно, — торопливо согласился Сергей Павлович. Понимая, что времени у них нет, он быстро достал из портфеля чистый лист, авторучку и приготовился писать. — Говори, — поудобнее устроившись на животе, сказал Толстиков, и несчастный принялся диктовать:

— Дорогая моя Надежда Андреевна, — прикрыв глаза, одними губами произнесла голова. — Не удивляйся, что почерк не мой, у меня не стало рук…

— Она же слепая, — дописав фразу, вспомнил Сергей Павлович.

— Ах, да, — поморщившись, сказала голова. — Тогда вычеркни про почерк. Пиши дальше. Прости, что не сумел уберечься и оставляю тебя одну в этом жестоком мире, в котором трудно выжить даже зрячему. Понимаю, как тебе будет трудно, и скорблю, пока в состоянии это делать. Написал?

— Да, порядок, — от усердия высунув кончик языка, ответил Толстиков. Ему все время приходилось следить за движением губ и потом писать. И голова терпеливо ждала, когда он закончит, чтобы продолжить диктовать.

— Тогда давай дальше. Милая Надюша, не знаю, успею ли завершить письмо до конца, поэтому начну с главного, с того, что хоть как-то облегчит твою многострадальную жизнь. У меня есть небольшие сбережения, которые я храню дома. После того, как один за другим закрылись несколько банков… суки. «Суки» не пиши, — спохватилась голова.

— Да-да, я понимаю, — внимательно следя за движением губ, ответил Сергей Павлович.

— …несколько банков, — повторила голова, — я стал хранить деньги в книгах. Во втором томе полного собрания сочинений Николая Васильевича Гоголя лежат двести рублей. Возьми их, это тебе. В третьем томе полного собрания сочинений Ивана Алексеевича Бунина… Его Алексеевичем зовут?

— Да, кажется, — неуверенно ответил Толстиков, и голова продолжила:

— …лежат еще триста рублей. И их возьми. В пятом томе Большой советской энциклопедии ты найдешь еще восемьсот рублей. А в первом томе «Библиотеки отечественной фантастики» я спрятал целых две тысячи. Но и это еще не все, моя дорогая жена. В восьмом томе «Памятников философской мысли» хранятся двадцать долларов США, а в двенадцатом томе собрания сочинений Чейза ты обнаружишь еще пятьдесят долларов. Это все тебе.

— Хорошая у тебя библиотека, — не удержался Сергей Павлович, и голова с грустью, но и не без гордости заметила:

— Была у меня. Слушай, почеши нос, а то, сам видишь, нечем.

— В каком месте? — перестав писать, спросил Толстиков, потому что нос у головы был значительных размеров и занимал едва ли не большую часть лица.

— Самый кончик, — сказала голова и для убедительности скосила начинающие желтеть глаза к носу.

— Это к пьянке, — не подумав, усмехнулся Сергей Павлович. Он осторожно поскреб указательным пальцем кончик носа. При этом ему так хотелось сделать умирающей голове что-нибудь приятное, что он немного перестарался. Голова качнулась и едва не скатилась с кучи мусора вниз.

— Какая же теперь пьянка? — одними губами проговорила голова. — Все, отпился.

— Ничего-ничего, — не зная, чем еще утешить несчастного, сказал Толстиков и участливо добавил: — Пишем дальше?

— Да, — спохватилась голова. — А то чувствую, как иссякают силы. Пиши: А теперь, любимая моя, о главном. Мое положение человека, который стоит на пороге вечности после стольких лет счастливой семейной жизни, вынуждает меня признаться, что я не муж тебе. Восемь лет назад, когда с тобой случилось несчастье и ты ослепла, твой настоящий муж, мой сослуживец Иван Семенович Сидоров решил избавиться от тебя и уйти к любовнице, о которой ты, Надюша, не подозревала. Мы работали в одной котельной, и как-то за кружкой пива он рассказал мне о своих планах. Я в то время, неприкаянный холостяк, уже второй год безуспешно искал себе подругу жизни. Тут-то Сидоров и предложил мне поселиться с тобой в его квартире и изображать его — Ивана Семеновича. Мол, ты слепая и не заметишь подмены. Сам же он переехал ко мне, где до сих пор и проживает со своей Марией Игнатьевной. Для того чтобы ты не заподозрила обмана, мы записали на магнитофон голос твоего мужа — полтора десятка фраз, которыми вы обходились всю вашу совместную жизнь. А поменяли квартиру мы с тобой, чтобы меня не разоблачили ваши соседи.

Толстиков удивлено приподнял брови, и голова заторопилась:

— Да, да. Все эти восемь лет я обманывал ее.

— Да нет, я так, — смутился Сергей Павлович и уткнулся в лист бумаги. Когда он закончил последний абзац и поднял глаза, голова с отрешенным видом, продолжила:

— Все эти годы, Наденька, каждый вечер, возвращаясь с работы домой, я здоровался с тобой голосом Сидорова и перед лицом смерти, в свои последние секунды жизни желаю, чтобы ты узнала мое настоящее имя. По паспорту я — Александр Матвеевич Бурыгин. Таким, надеюсь, я и останусь в твоей памяти. На прощание хочу сказать, бесценная моя, что для меня восемь лет нашей совместной жизни были самыми счастливыми, самыми насыщенными. И я очень надеюсь… очень на…

Неожиданно лицо Бурыгина исказила страшная гримаса. Глаза закатились, стали видны лишь пожелтевшие белки, и Толстиков понял, что это конец. Последнее, что прошептали губы несчастного, был адрес, куда следовало отнести незаконченное письмо:

— Улица 26-ти Бакинских Комиссаров, — с трудом проговорила голова. — Дом двенадцать, квартира…

Еще некоторое время мышцы лица Александра Матвеевича беспорядочно дергались. Затем губы искривились в предсмертной полуулыбке, и голова затихла.

— Спи с миром, Бурыгин, — тихо произнес Сергей Павлович. Он убрал в портфель незавершенное письмо, тяжело поднялся с кучи и осмотрелся. Возле развалин консервного завода уже сновали люди в белых халатах, солдаты и милиция. Из-под обломков здания выносили искореженные трупы рабочих, укладывали их на носилки и запихивали в машины с красными крестами. — Не беспокойся, я сделаю, как ты просил, — твердо пообещал Толстиков и пошел к воротам.

Дом двенадцать по улице 26-ти Бакинских Комиссаров Сергей Павлович нашел быстро. На его удачу в башне был всего один подъезд. Это упрощало задачу отыскать квартиру, в которой проживала слепая супруга погибшего Бурыгина.

На лавочке у подъезда между чахлыми кустами отцветшей сирени сидели две старушки с насупленными лицами доморощенных контрразведчиков. Издалека завидев незнакомого гражданина, они обменялись короткими фразами и потом не спускали с него глаз до самого исчезновения Толстикова в подъезде. Но прежде чем войти в дом, Сергей Павлович обратился к ним за помощью.

— Здравствуйте, — мягко поприветствовал он старушек и, не дождавшись ответа, спросил: — Вы не скажете, в какой квартире живут Бурыгины?

Пожилые женщины еще крепче сжали губы и после минутной паузы, когда Толстиков отчаялся услышать ответ, одна из них недружелюбно проговорила:

— Нет здесь таких.

— Понятно, — без тени обиды или раздражения сказал Сергей Павлович и направился к дверям.

В пяти первых квартирах Толстикову не открыли. Зато из шестой вышел очень колоритный человек в трусах и майке. На вопрос о Бурыгине он заявил, что впервые слышит эту фамилию и вообще приехал сюда из Белоруссии всего на три дня, погостить и поискать работу. И только на предпоследнем этаже Сергею Павловичу попалась словоохотливая женщина. Она сказала, что живет здесь недавно и ни о каких Бурыгиных никогда не слышала. Затем, прикрывая рот ладонью и тревожно озираясь, она стала шепотом рассказывать о жильцах первого этажа, да с такими подробностями, что Толстиков кряхтел от смущения и все ждал, когда можно будет вставить последнее «прощай» и откланяться. А женщина перешла на жителей второго этажа, потом третьего, и так до тех пор, пока не прозвучала фамилия Сидоров. Тут-то Сергея Павловича и осенило — он вспомнил, что Александр Матвеевич жил здесь под чужим именем.

— У него слепая жена? — перебил Толстиков рассказчицу.

— Точно, — обрадовалась женщина. — Слепая, как сова. А сам он какой-то очень странный и даже неприятный. В отличие от вас. Знакомств ни с кем не заводит. Приходит с работы… а может, и не с работы, шмыг в дверь, только его и видели. Очень подозрительная личность.

— Спасибо, — поблагодарил Сергей Павлович за комплимент и, не давая ей развить тему об остальных странностях покойного и своих достоинствах, поинтересовался: — А в какой квартире они живут?

— Прямо надо мной, — ответила женщина и удивленно спросила: — Так вам кто нужен, Сидоров или Бурыгин?

— Вообще-то, мне нужна супруга Сидорова — Надежда Андреевна. Я из профсоюзного комитета консервного завода, — соврал Толстиков, чтобы не объяснять, какое отношение имеет погибший Александр Матвеевич к бывшему мужу слепой. — Там работает ее супруг, а Бурыгин — это двоюродный брат Сидоровой. Она очень долго его разыскивала. И вот он нашелся аж в самой Америке. У меня для нее письмо.

История об американском брате вполне удовлетворила всезнающую соседку Надежды Андреевны, и Сергей Павлович поспешил откланяться. Тепло попрощавшись, он поднялся на следующий этаж и позвонил в квартиру.

Открыли ему не сразу. Некоторое время из-за двери слышны были шорохи и шлепанье босых ног. Затем дверь чуть приотворилась и приятный женский голос спросил:

— Вам кого?

— Надежду Андреевну Сидорову, — ответил Толстиков и пояснил:

— Я от вашего мужа, Александра Матвеевича.

Супруга Бурыгина оказалась немолодой женщиной со слоновьими ногами и большим студенистым телом, которое колыхалось от малейшего шевеления. Чтобы сильно не раскачивать телеса, она перемещалась по квартире медленно и степенно, отчего походка ее напоминала движение тяжелого боевого корабля.

Судя по всему, Сергей Павлович оторвал хозяйку от мытья пола — в прихожей стояло ведро с грязной водой и тряпкой.

Вытерев руки о фартук, слепая познакомилась с внешностью гостя. Она тщательно ощупала его лицо, и Толстиков покорно выдержал эту неприятную процедуру. Он лишь заметил про себя, что ее мясистые ладони — сырые и пахнут половой тряпкой.

Хозяйка пригласила Сергея Павловича в комнату, и он покорно последовал за ней. Про себя Толстиков отметил, что квартира у Сидоровых чистая и уютная, хотя и видно, что здесь проживает незрячая. На стенах висело много семейных фотографий с подписями чернилами и на брайле.

По дому хозяйка передвигалась уверенно, и только остановившийся взгляд напоминал о том, что она ничего не видит.

— Я к вам от мужа, — волнуясь, напомнил Сергей Павлович и торопливо добавил: — От вашего мужа.

Толстиков присел на краешек дивана, Надежда Андреевна расположилась напротив. Она смотрела прямо перед собой, чуть левее его головы, и ждала продолжения беседы.

— Говорите, говорите, — подбодрила она гостя.

— Он погиб, — с трудом выдавил из себя Сергей Павлович, и после этих первых, самых трудных слов ему стало немного легче. — Погиб у меня на глазах. Понимаю, как вам больно. Примите мои искренние соболезнования.

— Погиб, — прошептала хозяйка, и глаза ее наполнились слезами.

— Взрыв на заводе, — пояснил Толстиков. — Александр Матвеевич успел продиктовать для вас прощальное письмо.

Оба немного помолчали. Сергей Павлович переживал за овдовевшую слепую женщину и ждал, когда ему будет позволено читать. Хозяйка же привыкала к мысли о смерти мужа и пыталась справиться с душившими ее слезами. Наконец она попросила:

— Читайте.

Письмо произвело на вдову сильное впечатление. Она даже поднялась и, словно зрячая, взад-вперед заходила по комнате.

— Он не успел закончить, — сказал Толстиков. — Умер фактически у меня на руках.

— Да-да, — рассеянно произнесла Надежда Андреевна и подошла к книжному шкафу. Она отодвинула стекло, уверенно достала первый том «Библиотеки отечественной фантастики» и перелистала его. Забрав оттуда деньги, Надежда Андреевна поставила книгу на место и потянулась за двенадцатым томом Чейза.

Пораженный тем, как слепая женщина хорошо знает расположение нужных книг, Сергей Павлович отложил письмо, которое все это время вертел в руках. Он раскрыл было рот, чтобы предложить помощь, но не успел.

— Я не слепая, — неожиданно призналась Надежда Андреевна. Она достала из книги пятьдесят долларов, сунула в карман засаленного халата и поставила книгу на место. В этот момент Толстиков вспомнил, что и сам он никакой не глухонемой, но в его обмане прослеживалась хоть какая-то логика. Здесь же он терялся в догадках. Зачем было жене Сидорова прикидываться слепой, он понять не мог.

— Да и не жена я Сидорову, — будто прочитав его мысли, сказала хозяйка.

— Простите, которому из них? — спросил Сергей Павлович.

— Обоим, — принимаясь за следующую книгу, ответила она. — И зовут меня не Надежда Андреевна, а Любовь Степановна Смурнова.

Это удивительное признание заинтересовало Толстикова, и, справившись с изумлением, он деликатно поинтересовался:

— А для чего нужен был… — Сергей Павлович поискал подходящее слово, но не нашел и бросил бесполезные поиски. — М-м… с позволения сказать, этот маскарад?

— Дело было так, — выпотрошив очередную книгу, начала Любовь Степановна. — Когда у Ивана Семеновича Сидорова ослепла жена Надежда Андреевна, он решил ее бросить. Мы в то время вместе работали на стройке сварщицами. Из-за этого она и потеряла зрение. Надя догадывалась о существовании любовницы Марии Игнатьевны. Знала она и о том, что ее муж собирается сплавить ее некоему Бурыгину — сослуживцу Ивана Семеновича. Надежда Андреевна случайно подслушала телефонный разговор мужа с Александром Матвеевичем. Но она не пожелала жить с незнакомым мужчиной, потому что у нее на примете давно был один безногий инвалид. Вот она мне и предложила выдать себя за слепую жену Ивана Семеновича и выйти замуж за Бурыгина. Он же никогда ее не видел.

— Значит, вы знали, что Александр Матвеевич — не Сидоров? — почему-то с горечью тихо проговорил Толстиков.

— Знала, — ответила Любовь Степановна. — Я в то время жила одна. Через брачное агентство подыскивала себе подходящего мужа. Но, как говорится, от добра добра не ищут, и я согласилась. А чтобы соседи Сидоровых меня не разоблачили, я хитро навела Александра Матвеевича на мысль обменять квартиру и уехать в другой район.

Любовь Степановна вытряхнула из второго тома Гоголя двести рублей, с шумом захлопнула книгу и вернулась на свое место.

— Дайте-ка мне письмо, — попросила она. Сергей Павлович протянул листок. Хозяйка быстро перечитала послание, глаза ее снова увлажнились, и она опустила голову на грудь.

— Жаль, — с грустью проговорила Любовь Степановна. — Жаль, что я так и не успела сказать Александру Матвеевичу, что эти восемь лет нашего супружества были самыми счастливыми годами в моей жизни. Как вы думаете, его похоронят за счет завода?

— Конечно, — успокоил ее Толстиков. — Производственная травма. То есть гибель на производстве. Вам, наверное, еще причитается компенсация за смерть кормильца.

— Компенсацию получу не я, а законная жена, с которой он так и не успел развестись. Мы же не расписаны. А я могу рассчитывать только на эти крохи, — вздохнула Любовь Степановна и похлопала себя по карману.

— Зато вам больше не надо притворяться слепой, — поднимаясь с дивана, сказал Сергей Павлович.

— Если бы вы знали, как было приятно чувствовать себя беспомощной рядом с таким человеком, как Александр Матвеевич, — прижав пухлые руки к груди, с тоской проговорила Любовь Степановна. — Кстати, вы очень похожи на него.

— Спасибо, — поблагодарил Толстиков и засобирался домой. — Желаю вам успеха. У меня еще куча дел.

Когда за ним закрылась дверь, Сергей Павлович прислонился спиной к стене и с облегчением вздохнул. Он выполнил свое обещание, вдова оказалась зрячей, а значит, финал можно было считать вполне удачным.

Был уже глубокий вечер, когда Толстиков наконец добрался до своего дома. На душе у него почему-то сделалось муторно, словно после разговора с головой Бурыгина, а потом с его внезапно прозревшей женой ему открылась некая доселе скрытая от него истина, суть которой сводилась к банальной формуле: жизнь прожить — не поле перейти.

Поднимаясь к себе на третий этаж, Сергей Павлович достал из портфеля магнитофон и перемотал пленку к началу вечернего разговора. Он делал это каждый вечер, по привычке, хотя супруга с самого начала их семейной жизни никого не узнавала и никак не реагировала на смену лиц и голосов.

Толстиков гнал от себя невыносимую по своей подлости догадку, что его прикованная к постели, парализованная супруга, с которой он прожил больше пятнадцати лет, на самом деле никогда не была женой Игоря Львовича Мамонова. Что в свое время, когда он изнемогал от холостяцкого одиночества, ему подсунули одну из лежачих подруг настоящей Софьи Петровны Мамоновой, и пятнадцать лет назад его дражайшая супруга носила совсем другое имя.

Сергей Павлович тихонько открыл входную дверь и вошел в квартиру. Из прихожей он успел заметить, как от окна к дивану метнулась крупная тень. Сразу обо всем догадавшись, Толстиков убрал приготовленный магнитофон и проследовал в комнату. Его большая, как аэростат, супруга неподвижно лежала на диване, смотрела в потолок и шумно дышала.

— М-да, — чувствуя себя обманутым и опустошенным, с горечью произнес Сергей Павлович и наконец поздоровался: — Ну, здравствуй, незнакомка.

Йозеф Пециновский

Лассо

Не могу сказать, чтобы вид напыщенной физиономии Вестера вызвал во мне что-либо, кроме отвращения. Его лысина сияла, подобно нимбу, на крошечном экране наручного телефона, так что я даже оглянулся, не слепит ли она глаза прохожих. «В чем дело?» — проворчал я, хотя, пожалуй, должен был радоваться, что такая акула изволила обратить внимание на столь мелкую рыбешку, как Марсель Дам, журналист без постоянного места работы.

— Не спешите, Дам, а то зашибете кого-нибудь, — неторопливо проговорил он, и я пожалел, что не могу стукнуть его по потной физиономии. — Лучше постойте, а то упадете от удивления, когда услышите новость.

— Меня не так-то просто удивить, кулек вонючий, — я нарочно употребил прозвище, которым обычно его величали за глаза. Оно намекало на вездесущую рекламу, превозносящую особую упаковку его печенья. Я предчувствовал, что будет дальше.

— Слушайте внимательно, Дам, а то превратитесь в студень раньше, чем этого жаждет наша общественность.

Упоминание о студне действительно заставило меня остановиться. Стоптанные подошвы моих сандалий буквально приросли к асфальту широкого тротуара перед зданием Министерства связи. Я не замечал, что мешаю движению толпы, хотя, собственно, следовало позаботиться о том, чтобы моего собеседника слышало как можно меньше народа. Но в тот момент у меня это просто вылетело из головы.

— Я вижу, вы меня поняли, это хорошо. Бросаю вам лассо, Дам. Сегодня в шестнадцать часов семнадцать минут. Коэффициент — сорок восемь.

Я с трудом перевел дыхание.

В мозгу замельтешили цифры и постепенно сложились в семизначное число. Сорок восемь — на это требовался миллион.

— Неужели я стою таких денег?

— Чего не сделаешь, чтобы развлечь массы.

Я напрасно силился вспомнить, когда и чем мог задеть его настолько болезненно, чтобы он решил выбросить на ветер такие деньги.

— Но ради всего святого, почему, Вестер?

Его одутловатое лицо стало еще шире от усмешки обманчиво беззубого рта.

— Скажем, речь идет о личной просьбе референтки Клаудии Росс. Аллергия на рыжих нахалов.

Он мог позволить себе оскорбления в адрес моей шевелюры. Прежде чем я успел ответить, его физиономия исчезла с экрана. Ведь он уже сообщил мне все, что хотел, и оповещение длилось предписанных тридцать секунд. Само собой, его уже зарегистрировали под соответствующим номером в Центре организации специальных рекламных акций.

Я попытался собраться с мыслями.

С шестнадцати семнадцати? Уже шестнадцать двадцать!

Это значит, что лассо уже начало за мной охоту. Но откуда?

Я затравленно огляделся, может быть, слишком поспешно. Теперь все зависело от того, заметил ли кто-нибудь, в каком я ужасе. А в ужасе я был, можете не сомневаться. Марсель, надо как следует все обмозговать. Речь идет о твоей жизни. О причинах будешь думать после, если у тебя хватит на это времени. Вестер, конечно, знает, где я нахожусь. Не сомневаюсь, что некий мужчина с лассо наготове уже пустился в дорогу и спешит сюда, как «скорая помощь». А я не готов к двухдневной гонке. Совсем не готов. Не говоря уж о том, что хорошая спортивная форма мне вообще не свойственна, я еще прибавил за зиму три килограмма и теперь задыхался даже на обычной лестнице. Кроме того, я не выспался, а при забеге наперегонки с лассо ничего хуже и придумать нельзя. Следующие сорок восемь часов мне не светит даже подремать, разве что удастся как следует спрятаться на пару часов.

Меня удивило, что я способен хладнокровно рассуждать в такую минуту. Я спрячусь там, где Вестер наверняка не станет меня искать. Под днищем подсвечника темно.

Я бросил телефон на тротуар и раздавил каблуком. Если Вестер станет мне звонить, он услышит лишь сигнал нарушения связи. Я знал, что за умышленное отключение от сети полагается изрядный штраф, но это казалось смешным, по сравнению с тем, что меня ожидало.

С притворным, но весьма убедительным спокойствием я двинулся вперед. Пока еще никто не обращал на меня внимания. Я был безымянным прохожим, как и все вокруг. А ведь уже через пару часов для тысяч людей я стану приятнейшим развлечением.

Вестеру и в голову не придет, что я решусь спрятаться дома. Это покажется ему величайшей глупостью. И он горы свернет, чтобы меня найти. Остановит все такси, проверит поезда, он способен вообще парализовать транспорт, отправить на поиски полицейских собак. Разумеется, рано или поздно до него дойдет, что я залег именно там, где он меньше всего ждал, но я уже буду как огурчик и в полной боевой форме. Потом пусть бросает лассо, сколько влезет.

Я обошел квартал и забрался в подвал собственного дома за три подъезда от того, в котором жил. По темному коридору (свет зажечь было страшно) я дошел до лестницы. Она упиралась в дверь, от которой у меня был ключ. Остановившись на секунду, я прислушался, но в доме стояла тишина. Тогда я мгновенно взлетел на шестой этаж, открыл и тут же захлопнул за собой дверь квартиры. Прислонился к ней и постарался перевести дух.

И тут я понял, что в квартире кто-то есть.

С расстояния шести метров в углу комнаты я ясно разглядел идеально свернутую спираль отливающего зеленым лассо, увенчанного пылающей красной головкой.

Лассо, конечно же, не стало мешкать и направилось ко мне.

Разумеется, я видел его не впервые. Такие штуки пару раз проползали мимо совсем близко от меня, но их головки всегда были зелеными. Это зрелище никогда особенно меня не волновало, и я совершенно не понимал, что в нем находят толпы энтузиастов, следящих за каждым движением отчаявшейся жертвы. Головка светилась красным только для преследуемого. И вот теперь я сам, как завороженный, глядел на этот нарост кирпичного цвета, приближающийся ко мне со скоростью четыре километра в час. С этой минуты лассо уже нельзя остановить. Оно будет скользить на определенной высоте (нарочно установленной так, чтобы в толпе его нельзя было заметить издалека) и неустанно стремиться вперед. Его цель проста — это я. У меня не осталось времени пожалеть, что раньше я так мало интересовался этой забавой. Час размышлений наступит потом. А теперь надо рвать когти. Скорость лассо я знал точно и понимал, что сбежать от него нетрудно. Однако я не ожидал, что оно сумеет проникнуть между ступеньками и перилами лестницы, и я непрестанно буду чувствовать его за собственной спиной. Ладно, лестницу я одолел. Настежь распахнул двери подъезда и изо всех сил захлопнул за собой их тяжелые створки. Я знал, что такая нехитрая преграда не способна остановить лассо, но хотел видеть, как оно с ней справится. Оно просочилось сквозь замочную скважину. На его скорости это не отразилось.

Моим естественным желанием было припустить по улице во весь дух. Бежать, бежать прочь и скрыться от лассо навсегда. Вот только я еще не слышал о человеке, которому бы это удалось. Находились, правда, счастливчики, выжившие в подобной гонке, но лишь потому, что на них набросили слишком короткое лассо и они смогли выдержать преследование физически. Погоня не случайно начиналась в ту пору, когда на улицах полно народа. Как в моем случае, например. Бежать — хотя и значило оставить опасность позади, но грозило привлечь внимание прохожих. А тому, кто первым опознает жертву, полагалось пусть и не слишком большое, но все же вполне приличное вознаграждение. Он становился объектом внимания прессы, попадал под прицел телекамер, его фото красовались на первых страницах газет. Его проницательность превозносили до небес, и мало кто способен был устоять перед соблазном. Бежать от лассо означало запечатлеть свой облик в памяти миллионов горожан, уже озирающихся по сторонам в опасении, как бы лассо не потеряло след. Если же я пойду быстро, но спокойно, то смогу сойти за обыкновенного пешехода, которого не интересует, что творится у него за спиной, которого все происходящее попросту не касается. Тем самым появится шанс, что эта тварь упустит меня из виду. Ведь лассо реагирует лишь на прямой визуальный контакт, в противном же случае может полагаться только на информацию толпы.

Конечно, я могу плюнуть на все и во всеуслышание заявить, что являюсь объектом охоты, а затем не торопясь уйти. Лассо движется со скоростью всего лишь четыре километра в час. Достаточно просто идти и идти — в течение сорока восьми часов. Но покажите мне человека, способного выдержать подобный марафон. Сорок восемь часов по четыре километра в час — это сущие пустяки, сто девяносто два километра ходьбы и бега без передышки… И только по идеальной прямой, потому что лассо умеет срезать углы.

Притворяться мне не пришлось. Я не сделал и десяти шагов, как заметил на другой стороне улицы микроавтобус. Из него, как иглы из кактуса, торчали объективы теле- и кинокамер. Вестер прекрасно все организовал. Зрители получат незабываемые впечатления с первых же минут погони. Я ухмыльнулся нацеленным на меня стеклам, ищущим на моем лице следы ужаса и паники. Их, наверное, можно было разглядеть, когда я бежал по лестнице, но теперь я старался улыбаться. Не знаю уж, с каким успехом. Затем я уже без опаски оглянулся и посмотрел на преследователя. Лассо, сохраняя заданные скорость и высоту, ползло за мной. Красная головка излучала смертельную опасность. Лассо слегка извивалось — конечно, это реакция на плохо выдержанное направление моей ходьбы. Но как идти идеально прямо?

Затем я заметил толпу, которая начала собираться на пустой улице вокруг такого редкого объекта наблюдений. С этого момента у меня за спиной кроме преследователя будут находиться тысячи любопытных, жаждущих моей смерти. Конечно, мало у кого из них хватит терпения тащиться за лассо дольше, чем пару часов, разве что на машине, если не остановит полиция или какое-то другое препятствие, вроде одностороннего движения. Однако количество людей будет все время примерно одинаковым. В поисках впечатлений и денег они сделают все, чтобы предупредить малейшую мою попытку скрыться.

Мой автомобиль стоял правыми колесами на тротуаре. Я и не чаял его здесь найти. Само собой, он был для меня спасением, но лассо находилось всего в пятидесяти метрах позади, и я не имел шансов успеть. Тогда я прибавил шагу и обошел весь квартал. Никто не препятствовал мне, это было строго запрещено. Жертве под ноги никто не смеет и перышка положить. Но кого винить, если случайно упадет щеколда, захлопнется дверь или машина въедет на тротуар? Такие вещи случались, но не теперь, не в первые минуты травли. Это было бы слишком заметно.

Когда я снова приблизился к машине, лассо еще не выбралось из-за угла. До него было метров сто, у меня в запасе оставалось не меньше минуты. Я молниеносно отпер дверцу и прыгнул за руль. Я старался все делать, как обычно, но, боюсь, дрожь в руках не входит в число моих повседневных привычек. Выжать сцепление, повернуть в замке ключ… Еще раз. И снова. Зеркало продемонстрировало мне, как из-за поворота вынырнула красная головка, сопровождаемая черной массой шумящей толпы. В двух метрах от меня остановилась машина телевизионщиков. Объехать ее я бы смог — запрет нарушен не был. Но стартер скрипел, как плохо смазанная ось, а мотор не издал ни звука. Тогда я выскочил наружу и поднял капот. На вид все было в порядке, пока я не снял крышку трамблера. Мы могли бы судиться с Вестером долгие годы, но я бы в жизни не доказал, что это он вынул «бегунок». Ненужные ключи я зашвырнул в канализационный люк, несомненно потешив сидящих у экранов зрителей.

Вестер вел один — ноль.

Я решил, что было бы неплохо исчезнуть из поля зрения лассо. Но до чего тяжело бежать на пустой желудок, да еще умирая от жажды! Да и попробуйте скрыться от лассо и кучи бездельников! Лассо еще ничего, но этот сброд не оставит тебя в покое. И все же я предпринял попытку, в безнадежности которой заранее был уверен. Я обогнал лассо на полкилометра и, когда оглянулся, уже не разглядел ни красного пятна, ни неистребимых охотников за сенсацией. К сожалению, им подобных хватало везде.

Я вскочил в запаркованное на стоянке такси и как можно более равнодушно прохрипел: «На вокзал». С таким же успехом я мог бы обратиться к носорогу.

У меня не было сомнений в том, что таксист меня слышит, поэтому я не стал повторять свою просьбу. Он продолжал что-то писать в блокноте, временами поглядывая на счетчик. Конечно, он мог бы отвезти меня в любой конец города, никто бы не стал ему мешать и не упрекнул бы ни в чем. Но водитель был реалистом и знал потребности масс. Поняв, что я не собираюсь вылезать, он включил телевизор.

Не могу отрицать, что человек на экране был в точности похож на меня. Голос комментатора разъяснял слушателям, какую большую услугу они окажут обществу, если сообщат, где данная особа находится, предупредят о ее попытках изменить внешность и прочих подобных вещах. Любая информация будет принята и оценена по достоинству. Однако наибольшую сумму получит тот, чьи сведения приведут лассо к жертве, когда она уже не сможет сбежать. Это называлось последним известием и приносило информатору триста тысяч. Затем я услышал рекламу нежного печенья Вестера.

Сидеть в такси не имело смысла, да и времени уже не оставалось. Пару секунд спустя после того, как я оказался на тротуаре, зеленая светящаяся змея проползла по заднему сиденью машины. Шофер помахал мне рукой и с ухмылкой пожелал счастливого пути. Я не мог его понять. Он ничего не заработал, да еще и лишился славы.

Я был голоден, но не смел остановиться. Не хотелось и заходить в кафе. Любое здание может стать ловушкой. В замкнутых помещениях лассо меняет тактику, а его скорость, хоть и постоянная, кажется более высокой. Впрочем, у меня имелся один знакомый бармен, мало того, он был мне кое-что должен. Оставалось только до него добраться.

Я догнал уходящий от остановки трамвай и присоединился к кучке людей, висевших на поручнях задней площадки. Держаться я мог лишь одной рукой и одной ногой. Лассо осталось позади, никто из пассажиров или обслуживающей трамвай бригады не успел его заметить. И все же… Не прошло и двух минут, как вагон остановился и водитель объявил, что нет тока. Случайность?

Ведь на каждом углу висят телеэкраны, и мое лицо теперь известно всем на свете. Моя популярность обогнала политиков, я более знаменит, чем чемпионы по боксу или звезды эстрады. С одним отличием — моя звезда не будет светить долго, она погаснет раньше, чем головка моего лассо.

Ешьте крекеры Вестера!

Я представил себе их вкус, и меня затошнило.

Мой шаг замедлился. Десятки рук указывали лассо правильный путь, хотя и не обязаны были этого делать. Лассо видело и чувствовало меня. Без ошибок и колебаний оно выбирало единственно верное направление. Я подпустил эту змею длиной теперь уже всего лишь сорок семь метров на расстояние вытянутой руки — хотел посмотреть, как оно ведет себя при близком контакте. Я знал, что рискую, но мне нужен был этот опыт, пока я еще находился более или менее в форме. Иначе, когда эта гадина настигнет меня, выбившегося из сил, я могу допустить ошибку. Затем я вновь двинулся вперед, держа лассо в пяти метрах за спиной. Идти так медленно было нелегко.

Я ступил на «зебру» перехода в тот момент, когда зажегся красный свет. И тут меня осенило. Я позволил милейшему шпагату приблизиться вплотную, а потом внезапно начал танец смерти. Едва не попав под трамвай, я прыжком перенесся на противоположный тротуар под противный визг тормозов спешащей навстречу машины. Оглянувшись, я увидел, что трамвай разорвал моего врага по крайней мере на семь кусков. Погасшая головка с обрывком шеи корчилась в судорогах на асфальте. Но и это продолжалось недолго: неумолимый капот проезжающего автомобиля накрыл ее и превратил в кашу.

Что ж, Вестер, я сравнял счет. Один — один.

Вообще-то любопытно глядеть, как разорванные части лассо начинают сползаться вместе, вновь образуя единый организм. Но на этот раз я вынужден был предоставить наблюдение другим. По крайней мере, я был уверен в одном: разрезанное на куски лассо являет собой редкое зрелище, и публика постарается не упустить ни одну из стадий метаморфозы. Внимание зрителей отвлечено, у меня есть возможность и время исчезнуть. Что я и сделал.

Кабачок Билла заявлял о себе пестрыми рекламными щитами еще за три квартала. Я непринужденно вошел внутрь и присел на крайний табурет у стойки бара. Помещение было полупустым, лишь на танцплощадке какая-то парочка сливалась в трогательном экстазе под звуки неритмичной музыки да с десяток столиков занимали скучающие посетители. Билл стоял за стойкой, его загорелое лицо глядело на меня сквозь розоватое стекло бокала. Таким образом он совмещал приятное с полезным.

— Чего тебе налить, старина? — услышал я его глухой голос. — Совсем забыл друзей, Дам, месяц на глаза не казался! Зная твои аппетиты, голову на отсечение даю — ты снабжаешь монетой конкурентов.

Он болтал, по обыкновению, всякую ерунду, называя меня по фамилии, как это было принято в кругу моих друзей. Я скользнул взглядом по полкам над баром и заметил рекламу печенья Вестера. У меня были сотни идей, как с ней поступить, но ни одну их них я не имел возможности претворить в жизнь.

— Виски. Двойное. Неразбавленное, — произнес я, дав ему понять, что знаю кое-что о его сомнительных привычках.

— Неужели так плохо? — он помрачнел. Я мог лишь надеяться, что до него не дошли вести о моем несчастье. Включенного телевизора поблизости не наблюдалось. Билл тщательно отмерил дозу и пустил бокал ко мне по стойке, словно лыжницу по бобслейной трассе, а затем придвинул мне лед.

— Трудные нынче времена, — проворчал он, и я уловил в его словах двусмысленность. Он, конечно, мне друг, но кто знает, как он поступит, если… Испытывать его мне не хотелось. Я украдкой удостоверился, что в баре все по-прежнему. Покрытая скользким пластиком горка, завершающаяся чем-то вроде ложа из пенопласта, была на месте. Билл использовал ее для удаления из бара докучливых посетителей. Единственным минусом путешествия по ней было то, что прохожие иногда пользовались пенопластовым корытом вместо туалета.

Билл продолжал болтать. В свободное время он мог трепаться ни о чем часами. Но в моем положении его глупые речи были мне только на пользу. Однако едва ли удастся спрятаться здесь на двое суток. Бар — чересчур оживленное место, а мое лицо слишком знаменито.

— Кстати, Дам, я ведь тебе друг. Это твое лассо как раз ползет по лестнице. Не хочу, чтобы тебя сожрали прямо у меня на глазах.

Я вскочил, как ошпаренный. Очень мило с его стороны! Если он знает, где сейчас лассо, то наверняка имеет представление и о том, как оно здесь оказалось. Но потехи ради решил меня все-таки предупредить. Ныряя с горки головой вниз, я услышал его слова: «Виски я запишу на твой счет!» Я подумал, что едва ли смогу расплатиться.

Я приземлился лицом в пенопласт и, пока вставал, увидел, что вокруг смеется и гримасничает по крайней мере тысячная толпа. Она притащилась за лассо, которое, естественно, не заставило себя долго ждать. Проклятая веревка съехала по горке с таким видом, будто получала от этого способа передвижения удовольствие.

А я даже не успел допить виски!

«Марсель Дам только что с минимальным упреждением покинул свое временное убежище в баре «Сирена». Мы покажем вам еще раз в записи его эффектный побег, по своей оригинальности не уступающий знаменитому сальто Абрахама. Учитывая, что преследователь гонится за ним по пятам, ему не остается ничего иного, как продолжать свое бегство. Любопытно, какие мысли роятся в голове нашего героя? Что еще он придумает, прежде чем пасть в неравном бою? Нужно признать, что его трюк с трамваем и временным выводом лассо из строя был хотя и действенным, но не слишком оригинальным. Однако Дам имеет репутацию человека предприимчивого, и как вы могли убедиться, глядя на экран, рассудительного и выдержанного. После двух часов поединка он ведет себя с расчетливостью опытного матадора, не удирает сломя голову, но выдерживает безопасное расстояние между собой и лассо, изучая при этом его тактику. Разумеется, он пока еще полон сил, но ведь мы находимся лишь в самом начале погони. Да, кстати, Марсель Дам наверняка регулярно ест печенье Вестера…»

Вот преимущество того, кто сможет бросить лассо. Пока длится погоня, он имеет исключительное право на рекламу, в том числе и за счет жертвы. С какой радостью я выбил бы у этого идиота микрофон!

Однако мне ничего не оставалось, кроме как сохранять достоинство и продолжать спокойно идти вперед. Я не мог себе позволить какой-нибудь постыдный или трусливый поступок, дабы не восстановить против себя общественность. Но я никак не ожидал, что микрофон внезапно окажется прямо у меня под носом. Телеведущий трусил за мной рысцой, его толстое круглое брюшко смешно колыхалось на бегу.

— Как вы считаете, Дам, выдержите?

Я остановился, возбудив в толпе удивление и отчасти восхищение собственным мужеством.

— Выдержу, — прошипел я, давясь от ярости, — но только потому, что в жизни в рот не брал этих поганых крекеров. Сущее дерьмо!

Я тут же пожалел о своих словах, но было поздно. Увы, после такой антирекламы сбыт печенья увеличится по крайней мере процентов на двадцать!

Я оттолкнул микрофон и едва не споткнулся о прислоненный к дереву велосипед, как будто нарочно оставленный мне каким-то тайным доброжелателем. Со стороны это казалось паническим бегством, но в действительности я хорошо знал, что делаю.

«Уважаемые зрители, — донеслось из динамиков, запущенных на полную громкость и перекликающихся с разных сторон улицы, — преследуемый Марсель Дам в эту минуту на украденном велосипеде марки «Мортимер» направляется к югу по улице Хемингуэя, приближаясь к пересечению с улицей Дарвина. Он удаляется с большой скоростью, и лассо за ним не успевает. Удастся ли Даму обеспечить себе надежную фору? Не наблюдаем ли мы именно сейчас решающую стадию погони? Дам пересек перекресток и движется к улице Беренштейна…»

Назойливый голос наконец-то стих, чего нельзя было сказать о шуме двигателя машины с телекамерами. Операторы непрерывно передавали информацию о моем передвижении в эфир, и лассо могло сокращать себе путь. Мне следовало двигаться только по прямой…

Но я быстро понял, что не уеду далеко. На улице Беренштейна по мостовой было рассыпано не менее двух килограммов гвоздей. Неизвестный энтузиаст явно находился среди тех, кто торчал в окнах соседних домов. И я должен верить в досадную случайность? Ведь никто не смеет каким-либо образом задерживать преследуемого! Если я выживу, то смогу подать в суд на того, на чьей совести эти гвозди.

Если выживу. И если у меня хватит денег. В противном случае это никого не интересует.

Я запустил велосипедом в толпу на тротуаре, надеясь, что набью хоть кому-нибудь шишку. Частичным отмщением для меня послужило то, что им пришлось срочно подмести улицу, чтобы дать проехать телевизионщикам. Но, конечно, камеры меня не упустили.

Через полчаса я оказался на месте, где заварилась вся эта каша. Я стоял перед собственным домом.

Как будто поддавшись панике, я вскочил в подъезд и захлопнул дверь. Паника была наигранной, но что греха таить, я и вправду был к ней близок. Уже целый час я обдумывал некий план, казавшийся мне удачным, и теперь боялся, как бы все не погубил досадный пустяк. Они решили, что я в западне, а я тем временем спустился по лестнице в подвал. Вот когда пригодилось мое участие прошлым летом по настоянию домовладельца в кампании по борьбе с крысами! Канализационную систему не только своего квартала, но и всего района я знал как свои пять пальцев. Я проник в нее через шахту, о которой кроме меня было известно лишь хозяину дома.

Они начнут обыскивать подъезд, а лассо в ожидании информации будет кружить по тротуару. Затем они осмотрят квартиры и, лишь удостоверившись, что спрятаться мне негде, примутся за соседние дома, а потом, возможно, вспомнят и про канализацию. Нетерпеливая толпа ворвется в подвал, и ни один метр труб не останется без внимания. Скорее всего, они притащат за собой и лассо, поскольку в темноте кто-нибудь непременно примет своего соседа за меня. А я тем временем окажусь совсем в другом месте.

Уже почти стемнело, и это мне было на руку. Шансы встретить кого-нибудь в доме, отстоящем от моего на четыре квартала, были минимальны, тем не менее канализационную решетку я сдвигал с максимальной осторожностью. Подняться на семь этажей по пожарной лестнице для меня было пустяком, а Маргита обычно оставляла окошко в ванной полуоткрытым.

Так было и сегодня. И вновь мне пригодился мой опыт. Несколько раз я покидал ее квартиру именно этим путем.

Мне продолжало везти. Она была одна и даже обрадовалась моему приходу. Боже, какое удивительное ощущение: после трех часов преследования наконец-то отдышаться и окунуться в прохладную воду. Я простоял под душем минут десять и еще успел побриться. Наконец-то я выглядел как человек. Если Маргита будет умницей, возможно, мне удастся здесь переночевать, а она, похоже, умницей будет. Она лежала на постели в полураспахнутом халате. О том, что он скрывает, я уже имел некоторое представление. Это зрелище обезоружило меня окончательно.

Достаточно было потянуть за блестящий шнур, опоясывавший ее псевдокитайское одеяние. Я гладил мягкое белое тело и рассеянно прислушивался к ее воркованию. Я совсем забыл, что по улицам рыщет наверняка уже пришедшее в ярость лассо и толпа жаждущих денег подонков разыскивает Марселя Дама по всему городу. Свет я оставил включенным — впрочем, мы и раньше так предпочитали. Я всегда полагал, что Маргита была бы мне идеальной женой, но она и слышать не хотела о прочном союзе. Теперь же меня только радовало, что о наших отношениях никто не знает.

Она отвечала на мои ласки с необычайным пылом, и я с головой окунулся в жар ее тела, соскучившегося по настоящему мужчине. И вдруг я услышал шорох.

— Это кондиционер, — прошептала она, но я уже вскочил с постели. Вожделение как ветром сдуло, я вновь вернулся к реальности. Отдернув занавес, скрывающий крошечную кухню, я обнаружил за ним скорчившегося парня с телекамерой, бесстыдно снимающего все, что творилось в квартире. Я понял, что все это время находился в прямом эфире, и если бы этот тип не выдал себя раньше срока, в их распоряжении оказались бы кадры, прославившие меня навеки. К сожалению, посмертно.

В ту же минуту сквозь закрытую дверь в квартиру проникло лассо.

Эта стерва наверняка смотрела телевизор так же прилежно, как и все остальные, и после моего исчезновения легко догадалась, куда я направлюсь. Оператор появился здесь еще до моего прихода. На что только она не была готова ради жалких трех сотен тысяч! И дело почти выгорело. Теперь Маргита отчаянно вопила, и я не знал, напугало ли ее лассо или разозлило крушение планов. Впрочем, вид лассо наводил на мысль, что этим планам еще суждено сбыться. Нечего было и думать прорваться в коридор мимо его светящейся головки. Остаться в квартире и играть с ним в кошки-мышки? Я не продержался бы и двух минут, тем более что Маргита наверняка подставит мне ножку, лишь бы сохранить свои тридцать сребреников. Единственное, что мне оставалось, — вновь вылезти из окна ванной на пожарную лестницу. Насчет того, что лассо не последует за мной, я не питал никаких иллюзий. К счастью, снаружи было светло — ведь я разыгрывал представление перед десятками обитателей этого двора и миллионами телезрителей. Догадываясь, какой путь я изберу для бегства, они заранее оснастили крышу прожекторами. Голый, как Адам без фигового листа, я съехал животом по железным перекладинам лестницы, и на этот раз речь действительно шла о жизни и смерти. Головка лассо дышала мне в затылок, казалось, ступеньки светятся красным. С нижней площадки я попросту спрыгнул, так как не имел в запасе ни секунды. И бросился к воротам под аркой, отделяющей двор от улицы.

Но ручку ворот я дергал напрасно.

Теперь у меня была возможность ощутить все оттенки переживаний загнанной в угол крысы. С единственным исключением — если бы, подобно ей, в отчаянном стремлении спастись я укусил бы своего мучителя, это не возымело бы действия. У меня не было сомнений в том, кто закрыл ворота. К счастью, мышцы работают даже тогда, когда рассудок молчит. Здесь, во дворе, я мог позволить себе немного поиграть с лассо в догонялки. Мне нужно было отдышаться, поэтому я пару минут прохаживался туда-сюда вдоль стен. Лассо слепо копировало мой путь. Затем я снова понемногу приблизился к воротам, а от них внезапно кинулся через весь двор к канализационной решетке. Она была тяжелой, как булыжник, как валун, как скала! Я еле увернулся от преследователя. Вновь короткая прогулка, теперь все надо не торопясь обдумать. Остается только пожарная лестница, но по ней придется карабкаться семь этажей. На улицу можно попасть лишь через единственную знакомую мне квартиру. Но удастся ли при подъеме сохранить скорость четыре километра в час? Сколько это будет метров в минуту? У меня не было желания считать. Да и смысла не имело — либо я успею, либо… О втором варианте не хотелось и думать. Я украдкой взглянул наверх. Маргита, разумеется, торчала в окне, как и прочие ротозеи, и лишь тут я сообразил: толпа что-то скандирует, но я не в состоянии понять ни слова. Сомневаюсь, однако, что они хотели меня подбодрить. Особенно Маргита. Как она, верно, рассвирепела, поняв, что вожделенные триста тысяч уплыли прямо из рук. Точнее, совсем из другого места.

Дышать, наполнять легкие кислородом, шагать спокойно и неторопливо. Затем оторваться от лассо как можно дальше. Сейчас! У меня всего одна попытка. Если я споткнусь, завтра обо мне напишут некрологи.

Пока мог, я перескакивал через четыре, потом через три ступеньки. Старался не замедлять ход на площадках. И ни разу не оглянулся — то ли потому, что это требовало времени, то ли оттого, что оглядываться не стоило.

Теперь я знаю: окна Маргитиной квартиры я достиг одновременно с лассо. И хотя итоги моего состязания с лестницей разочаровали большинство телезрителей, как я потом услышал, его в тот вечер по многочисленным просьбам транслировали снова и снова.

— Ты, свинья! — закричала Маргита, до которой лишь в эту минуту дошло, что богатство потеряно навсегда. Она схватила меня за руку, первой нарушив правило неприкосновенности. Ну конечно, ведь она хотела укрыть меня в своих объятиях, чтобы именно в тот момент, когда я сгорал от страсти, до меня добрался этот гнусный гад, а она насладилась бы сполна моими муками, тем, как мое тело распадалось, все еще переживая оргазм, прямо у нее на руках. Я развернулся и влепил ей оплеуху. На большее у меня не хватило времени.

Лассо коснулось моего предплечья.

Я дернулся, ощутив страшную боль. Кожа на месте прикосновения мгновенно расползлась и исчезла в утробе лассо. Сбегая по лестнице подъезда, я чувствовал себя так, как будто моя рука побывала в печке. К счастью, я вовремя увернулся, и серьезного вреда лассо мне не причинило. Может быть, мне все-таки удастся убежать от этой твари. Никто не успел запереть выход из дома, а может, попросту не посмел, потому что это выглядело бы слишком демонстративно. Да и потом, что за жалкий это был бы конец — в темном углу, без зевак и телекамер!

На улице меня ждала толпа и три машины телевизионщиков. Зрители охотно расступились. Позади осталось больше трех часов погони, я выбрался по крайней мере из двух смертельных ловушек. Можно ли вообще выжить в этой гонке?

Следующие три часа сохранили во мне лишь отрывочные воспоминания. Не знаю, куда я шел, о чем думал, с кем говорил. Мне казалось, что я бесцельно бродил по улицам, но каким-то чудом к девяти часам вечера я был одет. Значит, я заходил в магазин и, не имея денег, оделся против воли хозяина. Впрочем, он наверняка возместит убытки за счет рекламы. Я не испытывал голода и жажды, а это означало, что я навестил и какое-то предприятие общественного питания. Когда позднее я попытался проследить свой путь по карте, то выяснил, что с семи до десяти часов одолел почти пятнадцать километров. Наконец я пришел в себя и обнаружил, что кружу поблизости от площади Согласия, а за мной по идеальной дуге ползет зеленая гадина, в свете фонарей обретшая призрачный оттенок, — разумеется, не считая головки. На нее освещение не влияло, ведь она действовала непосредственно на центры восприятия цвета в мозгу жертвы.

Проклятый канат стал уже на шесть метров короче, но мне казалось, он не убавился ни на миллиметр. Толпа поредела, хотя мои муки все еще привлекали немало народа. Остальных, наверное, разочаровало, что я давно не пробовал ловких трюков — обычное бегство слишком примитивно и скучно для наблюдателей. Так что большинство зевак укрылось в уютных квартирах, не отрывая взгляда от экрана.

Я ходил по периметру квадратного бассейна, в центре которого бил фонтан, и не сознавал, что, стараясь увеличить дистанцию между собой и лассо, лишь удлиняю свой путь. Сообразив это, я подпустил преследователя на расстояние меньше двух метров, сорвав жидкие аплодисменты зрителей. Это слегка взбодрило меня и помогло осознать, что я нахожусь на пределе физических сил. За шесть часов погони лассо преодолело двадцать четыре километра, а я наверняка на пять-шесть больше. До сих пор я в жизни не проходил и десяти километров за раз. С собственными ботинками я давно расстался, а сандалии, отягчающие мои усталые ноги, годились для чего угодно, только не для длинных прогулок. Но идти предстоит еще долго, в этом можно не сомневаться. Вскоре на ногах появятся мозоли, и двигаться станет невозможно. Заявит о себе и молочная кислота, которую изнемогающие мышцы вырабатывают сейчас не менее рьяно, чем средних размеров химический завод. Сколько часов я еще выдержу этот ужасный темп? Если меня не осенит хоть какая-нибудь идея, к утру я буду мертв, а эта сволочь Вестер наживет на моей агонии как минимум пару миллионов.

Я все еще ходил вокруг журчащего фонтана и столба, фонарь на котором освещал площадь и ренессансное здание музея неподалеку. Во внезапном озарении я подошел к столбу вплотную. Конечно, мысль была безумной, я никогда не слышал, чтобы кто-то проделывал нечто подобное, да в тот момент я и не верил, что трюк удастся. Тем не менее я остановился у столба и подождал, пока лассо приблизится на расстояние вытянутой руки. Оно не заставило себя ждать. Отвратительная блестящая гадина. Мерзкий червяк. Тухлая макаронина. Внимательно наблюдая за ним, я обошел столб кругом. Мне пришлось нагнуться, чтобы не задеть тело зеленого чудища. Его головка в точности копировала мой путь. Замкнув круг, я обошел фонарь еще раз, а затем внезапно прыгнул прямо внутрь петли, которую лассо образовало у столба. Должен заметить, что я не акробат, а бетонное покрытие площади Согласия нельзя назвать мягким. Однако, сделав кувырок, я ухитрился вскочить на ноги. И бросил взгляд на лассо. Получилось! Оно полезло в собственную петлю, как баран под нож мясника. Я мгновенно оказался у хвоста, не опасного в отличие от головки, схватил за него и потянул изо всех сил. Если бы на такой отчаянный шаг я решился часов пять спустя, добром бы это не кончилось. Однако сейчас я мог благодарить Вестера за то, что он набросил на меня лассо достаточной длины. Я тащил лассо за хвост, едва не лопаясь от натуги, а головка неукротимо приближалась ко мне, пока не замерла на расстоянии двух метров. Узел был затянут.

Позже я имел случай убедиться, что мой трюк вошел в историю под названием «прыжок Дама» и нередко используется и поныне.

Понятно, я не стал ждать, пока лассо восстановит прежний вид. Я лишь надеялся, что ему потребуется на это достаточно времени. Пройдя сквозь аплодирующую толпу, я сосредоточился на том, чтобы шагать в быстром темпе, но не бежать. Вторая часть плана также на удивление удалась. За мной не увязался ни один любопытный, ни одна телекамера. Всем было интересно, как лассо выберется из тупика, и ни один оператор не рискнул получить от начальства взбучку за то, что упустил этот момент.

Я забрался в такси, мирно ждущее на стоянке метрах в пятистах от площади, и назвал место, удаленное от нее километров на двадцать пять. К моему изумлению, водитель послушно тронулся вперед.

Поведение таксиста было необъяснимо — я не мог поверить, что этим вечером в городе существовал хотя бы один человек, не знающий меня в лицо. Однако шофер сидел за рулем, как сфинкс, неспокойно ехал по указанному адресу, ни разу не взглянув в зеркало заднего вида и не задав себе вопроса, почему так нервничает его странный пассажир. Не прошло и получаса, как он доехал до места, описал плавный полукруг и остановился в самом темном углу.

— Приехали, начальник, — произнес он на обычном жаргоне таксистов. И тут мне пришла в голову неприятная мысль. Я мог, разумеется, выскочить из машины и припустить во весь дух, но он, скорее всего, легко бы меня догнал.

— Знаете, у меня нет денег, — робко сказал я, надеясь вызвать у него жалость.

Он рассмеялся.

— Откуда же вам их взять, Дам. Не нужно мне с вас ни гроша, я и так получу по крайней мере тысячу. Уносите ноги, да чтобы я не заметил, как, — через пять минут я звоню куда следует и говорю, когда и где вас видел. Ясно?

Я действительно все понял. Он был бы глупцом, если бы не повез меня и упустил деньги. Его логика на секунду показалась мне даже естественной. И впрямь, в тот момент он единственный мог сообщить, где меня искать, и было очень великодушно с его стороны предупредить меня о собственном доносе. Хотя почему бы и нет — на размере полученной им суммы это не отразится.

Через пару минут я уже прятался в неприметном подвале и радовался, что никого не встретил по дороге к убежищу. У меня было как минимум шесть часов, чтобы поспать и приготовиться к следующему изнурительному дню. Я лег прямо на каменный пол, намереваясь придумать очередной трюк. Но не придумал ничего, так как немедленно заснул.

Разбудил меня шум.

Кромешная тьма, в которой я прятался, легкомысленно считая себя в безопасности, начинала редеть, предвещая рассвет. Я не знал, который был час, но немедленно вспомнил о лассо, всю ночь равномерно приближающемся к указанной таксистом точке. Там оно остановится и начнет кружить, подав тем самым толпе сигнал к облаве.

Публика знала, что я не могу исчезнуть бесследно или спрятаться так надежно, что меня не заметит ни один из миллионов жителей города.

Шум в соседнем помещении становился все громче, затем я услышал, как открываются двери моего убежища. Измученные нервы не выдержали, едва отдохнувшие мышцы напряглись, не дожидаясь приказа. Я зашипел от боли, потому что при этом лопнула корка, покрывающая рану на левой руке. Но я уже прыгнул метра на полтора вверх и протиснулся через полуоткрытое окно подвала, хотя всегда был уверен, что для подобных целей оно может послужить лишь кошке. Я оказался в маленьком дворике, погруженном в сонную тишину. Застыв на месте, я смог, конечно, не увидеть, а, скорее, почувствовать, как кто-то открыл дверь моего подвала, сделал два-три осторожных шага, а затем бесшумно закрыл ее за собой. Это не могли быть преследователи — они не вели бы себя так тихо и принесли бы с собой фонари. Но если бы неизвестный заметил меня, он поступил бы единственно возможным образом. Собственно, и я бы сделал то же самое еще вчера утром.

Оставаться во дворе было опасно. Следовало пройти пару-другую кварталов и поискать новое укрытие. Лучше всего подошла бы канализация, но городские власти специально для таких случаев снабдили ее решетками. Подземные лабиринты превратились в ловушки, в которых погиб не один преследуемый. Я решил найти пустую квартиру, чьи хозяева уехали в отпуск или просто не ночевали дома. Там я мог бы переждать пару часов, пока меня не настигнет облава. Тогда позади оказалась бы добрая половина гонки, однако ее оставшуюся часть мне придется выдержать на ногах. Двадцать четыре часа ходьбы — это километров сто. Ну, Марсель, давай!

Я выскользнул на улицу, и у меня перехватило дух. Привалившись к облезлым воротам, я замер, не в силах сделать ни шагу. Все мои планы рухнули в один миг. Нет, во мне еще было достаточно сил, но мной овладело отчаяние. Я сдался на милость судьбе и просто ждал, пока лассо, которое я увидел шагах в пятидесяти от себя, подползет ко мне, обовьется вокруг меня и начнет меня переваривать. Как зачарованный, я смотрел на светящегося гада, ползущего, слегка извиваясь, невысоко над тротуаром. За ним следовало сотни три людей, в основном подростки в черных куртках, утыканных металлическими заклепками. На их злорадных физиономиях не было и следа сочувствия. Еще две секунды. Я почти чувствовал прикосновение этого чудовищного монстра, пожирателя беспомощных жизней, и рана на руке вновь начала нестерпимо болеть. А через мгновение у меня будет вот так же болеть все тело, эта боль проникнет в самое сердце, и я буду отчаянно выть, потешая столпившихся зевак.

Последний метр.

Я закрыл глаза.

Когда спустя секунду я поднял веки, то увидел лишь спины удаляющейся толпы. Перед ней струилось лассо, как раз заворачивающее за ближайший угол.

Это было не мое лассо!

Я мог бы сообразить это и раньше, почти в упор разглядывая его зеленую головку. Однако случившееся означало, что где-то поблизости прячется еще один несчастный, которого постигла та же участь, что и меня. Я не успел рассмотреть, какой длины было удаляющееся лассо, но так как погоня редко начинается ночью, можно предположить, что бедняга удирает уже восемь или девять часов. И лассо явно потеряло его след. Я понял это в тот момент, когда оно вновь вынырнуло из липовой аллеи и обогнуло меня по прежней траектории, все так же сопровождаемое молодчиками с кастетами и дубинками.

— Эй, старикан, не видел тут Филнея? — поинтересовался один из них, поигрывая бритвой. Его явно раздражало уже одно мое присутствие. Ночью толпа преследователей превращается в толпу убийц.

— Сам его два часа ищу, — еле выговорил я пересохшим ртом, стараясь приноровиться к интеллектуальному уровню собеседника. — Он не иначе в какой-нибудь заднице.

— Это я и без тебя знаю, кретин, — огрызнулся тот, однако оставил меня в покое.

Мне необычайно повезло. Он меня не узнал. Но он, вероятно, понятия не имел, что по городу одновременно кружат два лассо и что преследуемый одним из них рискнет оказаться на пути второго. Мне пришло в голову, что хорошо бы присоединиться к толпе — ведь под днищем подсвечника темно, — но они уже больше не вернулись. Я подождал еще минуту-другую, а затем вернулся в свое ночное убежище.

Ловко протиснувшись в окошко, я очутился лицом к лицу с самым испуганным человеком, которого когда-либо в жизни видел.

— Да не дрожи ты так, Филней, — попробовал я его успокоить, но напрасно. Он упал передо мной на колени и смотрел на меня, как на Господа Бога.

— Прошу вас, уходите, не выдавайте меня! Я ни в чем не виноват, все этот мерзавец Вестер…

Я опустился на пол рядом с ним. Странно было видеть родственную душу. С трудом верилось, что этот невзрачный тип мог насолить Вестеру так, что тот потратил на него еще один миллион. Я и не подозревал, что Вестер был способен одновременно бросить два лассо. Наверное, он решил подобным способом разделаться со всеми конкурентами сразу — а заодно и свести счеты с такими ничтожествами, как Филней и Дам.

Мой спутник немного пришел в себя, увидев, что я не хватаюсь за телефон. Но даже если бы я и хотел позвонить, телефона у меня не было давным-давно. А вот его запястье по-прежнему охватывал браслет.

— Что ты ему сделал? — поинтересовался я из простого любопытства. Он вздохнул.

— Да как-то раз в бассейне я приметил одну красотку. Женщины — моя слабость, знаете ли. Она со мной кокетничала, играла, как кошка мышью, считая меня ничтожеством, а я-то в ней видел Венеру. Разве я мог подумать, что это личная секретарша…

— Клаудия Росс? — перебил я его.

— Да, так ее и звали.

Красавица секретарша, умница референтка. Вестер использует ее в качестве приманки. Лассо невозможно никому бросить просто так, нужен законный повод. Вестер человек беспринципный, он легко мог зарегистрировать эту шлюху как свою официальную возлюбленную. И с тех пор любой мужчина, осмелившийся подойти к ней близко, рисковал быть обвиненным в посягательстве на семейный очаг и получить вызов. Разумеется, обвиняемый мог защищаться, мог в ответ тоже бросить лассо. Но для этого у него должны быть деньги.

Вал ненависти заставил меня скорчиться на полу.

Будь у меня средства, я отплатил бы Вестеру сполна. Но он хорошо знал: моего счета в банке не хватит, чтобы пустить по его следу и жалкий семиметровый обрывок. А в подобных обстоятельствах кто мне даст взаймы? Только псих, которому захочется день спустя самому стать жертвой преследования. Ясно, что всю свою рекламу компания Вестера финансирует исключительно с помощью лассо. Самый дорогой, но и самый надежный способ.

— Какой длины лассо он тебе бросил, Филней?

— Двадцать четыре метра, хватит с лихвой! У меня слабое сердце, я больше не выдержу. Мне нужно хоть немного поспать. Я всю ночь на ногах, все время убегаю.

— И где ты прятался?

Он неуклюже попытался изложить мне свой маршрут. Я не удержался и некоторое время обучал его основным приемам защиты от лассо. Похоже, он одолел не меньше пятидесяти километров, причем большую часть бегом, хотя достаточно было просто спокойно идти. И мне-то досталось как следует, а уж Филней был на пределе. Засыпая, он благодарил меня слабым голосом. Он совсем не знал жизни. А я уже кое-что понял, ведь еще накануне я имел возможность узнать, что за люди меня окружают.

Выждав с полчаса, я попытался растолкать его, но он даже не шевельнулся. Потерявшее след лассо и толпа бандитов все еще кружили неподалеку. Я включил его телефон и набрал номер.

— У аппарата Марсель Дам, — требовалось непременно назвать имя полностью. — Преследуемый Филней находится в подвале дома номер семнадцать по улице Садовой.

Этого было достаточно.

Не прошло и пяти минут, как я услышал на лестнице грохот тяжелых ботинок.

— Филней! — я тряс его изо всех сил, пытаясь привести в чувство. Мне удалось это как раз в тот момент, когда распахнулась дверь и в свете карманных фонарей внутрь вползло лассо. В первую секунду мне показалось, что у него красная головка, но это был просто обман зрения.

— Беги! — крикнул я, а затем безучастно следил, как Филней в отчаянии кружит вдоль стен и на четвереньках карабкается по ступенькам навстречу своему последнему рассвету. Он был так слаб, что потерял волю к жизни. Он так и не узнал, кто привел к нему лассо.

Когда минуту спустя я неторопливо вышел наружу, то застал его еще живым, но уже наполовину переваренным этой зеленой тварью, обвившейся вокруг него, как удав, и медленно превращавшей упругую ранее плоть в жидкое месиво, которое она затем с отвратительным звуком втягивала в себя. Толпа выла в экстазе, объективы телекамер крупным планом показывали искаженное лицо Филнея и его распадающееся тело.

Я досмотрел последствия своего поступка до конца, не ощущая ничего, даже смущения. Ведь я вел себя в строгом соответствии с законом джунглей, действующим при игре в лассо. Я пока еще оставался полноправным гражданином и сделал всего лишь то, что в данной ситуации сделал бы каждый.

Действительно каждый?

Прошло совсем немного времени, и толпа вокруг сожранного Филнея и расплывающегося лассо поняла, что ей предстоит еще одно развлечение. Мое собственное лассо с рдеющей головкой выплыло из-за угла, сопровождаемое небольшой группой наиболее выносливых зевак, к которым, однако, вскоре должны были присоединиться другие.

— Пошли за мной, ребята, — распорядился я и широко улыбнулся своим противникам. — Вас ждет еще столько интересного!

Я тщательно все рассчитал. За выдачу Филнея я, как последний информатор, получаю целых триста тысяч. А за сведения о себе самом, как ни абсурдно это звучит, мне причитается дополнительных десять тысяч. Если бы лассо поймало меня прямо сейчас, мое наследство увеличилось бы еще на двести девяносто тысяч, но такую радость я не собирался доставить никому. Ну, и кое-что было у меня в банке до начала погони.

До банка, однако, оставалось километров двадцать. На это расстояние у меня ушло больше пяти часов, любезно предоставленных мне моим дорогим, но, к сожалению, постоянно уменьшающимся лассо. В банк я вошел с упреждением в минуту. Я старался изо всех сил, чтобы лассо ни в коем случае не потеряло меня из виду.

— Я Марсель Дам, — сказал я служащему, напоминающему высохшую каракатицу. — Я хочу забрать все мои деньги.

Он равнодушно застучал по клавиатуре.

— На вашем счету триста двадцать тысяч, — безучастно произнес он.

— Добавьте к ним еще триста десять тысяч со счета Центра по организации специальных рекламных акций.

В зал вплыло светящееся лассо, сопровождаемое полусотней любопытных и двумя телекамерами. Остальных задержала снаружи охрана.

— Надеюсь, вы не возражаете, если при оформлении документов я буду прогуливаться? — любезно спросил я пришедшего в ужас чиновника, успевшего, впрочем, к этому времени убедиться в справедливости сведений насчет причитающихся мне сумм.

Он неуверенно кивнул. За всю его карьеру ему явно не приходилось иметь дело ни с чем подобным. Остановившись на секунду у окошка, я заметил, как нервно он пересчитывает деньги. Спустя короткое время они уже лежали на стойке. Я обошел еще два раза вокруг скамей из красного дерева и удивленно наблюдающих за мной клиентов. Во время первого круга я успел подписать квитанцию, на втором неторопливо пересчитал наличность.

Поблагодарив служащего, я покинул банк и снова отправился в путь. Мне предстояло пройти еще около пяти километров с лассо за спиной. Нужно было выдержать любой ценой, хотя ноги и отказывались мне служить.

Если мне повезет, это будут последние километры.

По дороге я заглянул еще кое-куда и избавился от так тяжело доставшихся мне денег.

В конференц-зал компании Вестера я вошел в тот момент, когда там шло заседание правления. Никто не посмел преградить мне дорогу. Скользящее в пяти метрах за мною лассо оказалось надежней любого пропуска.

Я из последних сил тащился вдоль деревянных панелей, увешанных редчайшими полотнами, и наслаждался смятением Вестера. Другие члены конторы по производству сухарей и вафель выглядели удивленными и с интересом ждали, что последует дальше. Однако я молчал, заставляя Вестера заговорить первым. Он не выдержал долго.

— Выведите отсюда этого проходимца! — закричал он.

— Ну что вы, Вестер, — усмехнулся я, хотя после стольких километров это было нелегко. Я чувствовал себя так, как будто побывал в камере пыток. К тому же говорить приходилось громко, ведь в этот момент я находился на противоположном конце зала от инкрустированного золотом председательского кресла. — Разве вам неизвестен закон о неприкосновенности преследуемого, дружище? Я могу убегать от лассо, куда вздумается, а ведь, если не ошибаюсь, этот предмет за моей спиной — плод ваших усилий? Так поглядите же на него хорошенько!

Говоря это, я приблизился к Вестеру вплотную.

— Так что вы хотите? — он перешел на более сдержанный тон.

— Да ничего особенного. Просто бросаю вам лассо.

Он побагровел и вскочил с кресла, лысина заблестела от пота. С этого мгновения начался тридцатисекундный отсчет.

— Сегодня с шестнадцати часов одиннадцати минут, Вестер, рекомендую запомнить время.

Я был предельно точен — прямо над моей головой висели настенные часы.

Он попытался что-то сказать, но голос ему не повиновался.

— Чего не сделаешь, чтобы развлечь общественность, Вестер, — ухмыльнулся я и начал следующий круг. Он глядел на мое лассо, как на святыню.

— Вы сошли с ума, Дам, — наконец прохрипел он. — Уходите прочь, и я велю уменьшить вам лассо на десять метров. Признаюсь, ваш трюк не лишен оригинальности.

— Вы очень добры, Вестер. Но я должен сообщить вам еще и коэффициент. Всего-навсего восемь, дружище, но я знаю, как его увеличить!

Время пришло. Одним прыжком я вскочил на стол и направился к Вестеру прямо по разложенным бумагам, лавируя между букетами цветов и бутылками с водой. Лассо я подпустил вплотную, а затем достал из кармана специальное устройство, которое приобрел за свои жалкие шестьсот тридцать тысяч. Я тщательно прицелился, наслаждаясь видом противника. На багровой физиономии Вестера застыл ужас.

Со всех сторон послышался шум падающих стульев. Боковым зрением я видел разбегающихся членов совета, покинувших своего президента в самую ответственную минуту.

— Не сходи с ума, Дам! — крикнул Вестер, но я уже нажал на курок. Это оказалось совсем нетрудно.

С невыразимым облегчением я наконец остановился.

Красный свет за моей спиной погас. Из передней части направленного на Вестера устройства начала выползать светящаяся зеленым змейка. Как только с установленной законом скоростью четыре километра в час на свет появились все восемь метров, те двадцать пять, что еще висели позади меня, послушно и легко соединились с ними.

Я упал на ближайший стул и уткнулся лицом в сукно стола. К потной щеке прилип какой-то циркуляр, но я был не в состоянии сбросить его на пол.

Я ничего не видел, но слышал отчаянный вопль Вестера и топот многих ног, а затем уже один только визг этого мерзавца. С каким удовольствием я бы взглянул, как его бесформенное тело кубарем катится по ступенькам! С какой жадностью я насладился бы ужасом в его глазах! Но на все это у меня не хватило сил.

У Вестера уже не осталось времени, чтобы дать кому-нибудь взятку и с лихвой вернуть мне свое лассо. Он был сожран зеленой гадиной менее чем в ста метрах от собственной конторы.

А я все лежал животом на столе, от отвращения к себе и всему миру глотая соленые слезы и грызя зубами дерево, чтобы не закричать в отчаянии.

Перевела с чешского Елена КОВТУН

Критика

Елена Ковтун

Бархатная эволюция

В 1996–1998 годах в нашем журнале была опубликована серия «географических» очерков о путях развития жанра в различных странах. Однако критики в основном рассматривали классические периоды в истории литературы той или иной страны. И завершали обзор концом восьмидесятых годов. В последнее время редакция получает немало писем с просьбой рассказать о нынешнем состоянии НФ. Мы постараемся это сделать, но историю тоже напомним.

Рядовой российский любитель фантастики знает о ее чешской «версии» не так уж и много. Читал (если он не слишком молод) «Фабрику Абсолюта» и «Войну с саламандрами» Карела Чапека. Может быть, вспомнит (если он действительно серьезный поклонник жанра) переводившиеся в 1960–1980 годы рассказы Йозефа Несвадбы, Вацлава Кайдоша, Ондржея Неффа. Вот, пожалуй, и все. А между тем чешская фантастика имеет вполне самостоятельную и весьма почтенную историю. Она уходит корнями в сказания пражского еврейского гетто XVI века, откуда пришел в нее предшественник чапековских роботов, оживший глиняный великан Голем. Ее питают средневековые философские трактаты, и в ее короне сияет религиозная утопия «Лабиринт мира и Рай сердца», созданная великим педагогом и просветителем Яном Амосом Коменским в XVII столетии. Она состоит в прямом родстве с немецкими легендами о докторе Фаусте. Недаром на одной из пражских площадей туристам до сих пор показывают дом, откуда дьявол унес мятежную душу ученого.

Но все это, так сказать, прелюдия. А маститый чешский фантастовед и автор многих научно-фантастических романов Ондржей Нефф насчитывает в ней целых четыре полновесных периода. Начальный длится до первой мировой войны. С ним связана фантастика романтиков: ей отдали дань и знаменитый автор поэмы «Май» Карел Гинек Маха, и создатель «франкенштейновского» романа «Порождения ада» Йозеф Иржи Колар. Традиция мистической, магической и «черной» фантастики была очень популярна в Чехии на рубеже XIX–XX веков, когда в Праге жили и творили Франц Кафка, Густав Майринк, Иржи Карасек. Однако магистральная линия развития чешской фантастики XIX столетия проходит в сфере НФ. С ее создателем Жюлем Верном познакомил чешскую публику один из первых и наиболее ярких писателей-реалистов Ян Неруда. Его творчеству были не чужды мотивы фантастики — об этом свидетельствует изданный в 1878 году поэтический сборник «Космические песни». Действующими лицами и даже лирическими героями в нем стали планеты и звезды, кометы и галактики. А в его фантастических фельетонах о Праге XX века легко обнаружить немало сбывшихся предсказаний: от воздухоплавания до женской эмансипации. Прогресс вызывает у автора не только почтение, но и улыбку: марширующая по улицам чешской столицы женская воинская часть с криком разбегается при виде обычной мыши.

Но по-настоящему пробудил чешскую фантастику от грез о сверхъестественном современник Неруды Якуб Арбес, создавший особый жанр «романето» — повествования о чудесах и тайнах с рациональным объяснением в конце. К примеру, убитый в сражении друг героя в романето «Мозг Ньютона» загадочным образом воскресает и приглашает рассказчика на пир, во время которого демонстрирует… машину времени. Приятели отправляются на ней в глубины прошлого. Уже в XIX веке чешская фантастика прочно связала свою судьбу с сатирой, создав немало ярких комических персонажей. Чего стоит, например, герой Сватоплука Чеха, пражский домовладелец пан Броучек, фамилия которого переводится как «букашка». Этот добропорядочный обыватель, больше всего на свете ценящий душевный покой и хорошее пиво, переживает череду головокружительных приключений. Замечтавшись по пути из трактира домой, он оказывается то на Луне, населенной прозрачными от вдохновения художниками и поэтами, то в Праге XV столетия, где от него с презрением отворачиваются суровые чешские протестанты — последователи Яна Гуса.

От пана Броучека прямой путь ведет ко второму этапу развития чешской фантастики (1918–1948 годы) и прежде всего к чапековским персонажам — бравому швейцару пану Повондре из «Войны с саламандрами», техническому персоналу концерна «R.U.R.» («Универсальные роботы Россума») из одноименной пьесы и другим незаметным героям, обыкновенным людям, на плечи которых ложится ответственность за судьбы человечества. Творчество Чапека отражает наиболее светлый период чешской истории XX века. Это годы Первой Чехословацкой республики, в которой под мудрым руководством президента Томаша Гаррига Масарика расцветали и ремесла, и науки, и искусства. Чешская литература 1920–1930 годов отличается удивительным разнообразием концепций, течений и стилей. Рядом с Чапеком в ней творили талантливые фантасты Иржи Гауссманн и Ян Вайсс. Первый опубликовал в 1923 году сатирическую антиутопию «Фабричное производство добродетели» и написал ряд юмористических рассказов, в которых, например, курс чешской кроны падает до «минус единицы», а открытие способа перевода духовной энергии в материю позволяет накормить весь земной шар… литературными шедеврами прошлого. Второй создал роман-гротеск «Дом в 1000 этажей» (1929), где научно-фантастические гипотезы причудливо переплетаются с мотивами сна, галлюцинаций и бреда, а затем в романе «Спящий в Зодиаке» (1936) поведал миру о человеке, чья жизнь подчинена календарному циклу. Из ребенка весной герой Вайсса летом превращается в зрелого мужчину и поздней осенью засыпает глубоким стариком, чтобы вновь проснуться младенцем в начале следующего года.

Между двумя мировыми войнами в Чехословакии не было недостатка и в авторах «твердой» НФ. Ей посвятили свое творчество и Карел Глоуха, и Ян Матзал Троска. Правда, их романы, охотно раскупаемые поначалу, не отличались большими художественными достоинствами и были быстро забыты. Та же участь постигла произведения Владимира Бабулы («Сигналы из космоса», «Планета трех солнц») и Франтишека Бегоунека («Акция L»), написанных в жанре приключенческой фантастики. В романах Бабулы и Бегоунека уже отчетливо прослеживаются черты соцреалистических утопий.

Третий и четвертый этапы в истории чешской фантастики приходятся на время существования социалистической Чехословакии. Это, соответственно, 1950–1960 и 1970–1980 годы. Послевоенная чешская фантастика в большей или меньшей степени повторила опыт литератур всех социалистических стран: ей была свойственна идеологическая ориентация на СССР. От писателей ждали эпических произведений, повествующих о светлом будущем. Наиболее популярные темы в это время: плодотворные контакты разумных рас, освоение космоса, совершенствование жизни на родной планете, формирование нравственного облика современников и потомков. В послевоенной Чехословакии, правда, не было талантов, равных И.Ефремову, А. и Б.Стругацким или С.Лему. Зато и панегириков светлому будущему, несмотря на призывы, насчитывалось немного. Были интересно пишущие в жанрах «жюльверновского» романа Людвик Соучек (трилогия «Дорога слепых птиц», 1964–1968) и философско-психологической фантастики Йозеф Несвадба (сборники «Смерть Тарзана», 1958; «Мозг Эйнштейна», 1960). Несмотря на диктат идеологии, чешская фантастика, как и подобная литература в СССР и странах Восточной Европы, имела ряд преимуществ даже перед «абсолютно свободной» англо-американской НФ. «Чешская» фантастика была социально активна, занималась общечеловеческими проблемами и долгосрочными прогнозами. У нее был устойчивый (и весьма широкий!) круг почитателей, в основном молодежи, но также в среде технической и гуманитарной интеллигенции.

В 1970–1980 годы в чешской фантастике, как и вообще в литературе социалистических стран, усилились критические ноты, выражающиеся, помимо прочего, в уходе писателей от глобальной социальной проблематики и утопий в сферу «вечных» философских проблем и интимных человеческих переживаний. Это заметно в творчестве молодых чехословацких фантастов поколения 1970-х годов — Ондржея Неффа, Ярослава Вейсса, Зденека Вольного, Людмилы Фрайовой — и даже у популярных беллетристов, лишь изредка обращающихся к фантастике (примером может служить роман Владимира Парала «Война с чудовищем», 1983).

И все же в начале 1990-х годов, после Перестройки и «бархатной революции», принята было считать, что эпоха «застоя» стала для чешской фантастики периодом нелегкого, почти подпольного существования и борьбы с коммунистическим режимом. Лишь с возрождением демократии, полагала критика, писатели-фантасты получат возможность явить всю полноту своего таланта. Увы, эти ожидания не сбылись. Как была использована обретенная свобода? Чешская фантастика и здесь в основном повторила опыт Восточной Европы. Прежде всего она отказалась от следования «советской» фантастической традиции — той самой, уэллсовско-чапековской, выдвигающей на первый план социально-философские романы, утопии и вообще «проблемную» фантастическую прозу. Даже понятий «научно-фантастический», «социально-фантастический» и т. п. более не встретишь на страницах чешских критических изданий, их сменили английские аналоги. Фантастика демократической Чешской Республики создала себе новый идеал и вместе со всем обществом решительно «повернула на Запад». После снятия запретов большими тиражами стала издаваться переводная западная НФ. Однако вместе с возвращением действительно интересных имен из прошлого на читателя обрушился неконтролируемый поток фантастического «чтива». Бульварные серии — триллеры, ужасы, боевики — оттолкнули от фантастики многих серьезных почитателей. Талант и силы чешских фантастов поглотило стремление выдержать соперничество, с одной стороны, с западной массовой фантастической прозой, с другой — с иными популярными жанрами (детектив, боевик, любовный роман).

Конечно, в напряженной борьбе за выживание чешская фантастика 1990-х годов обрела немало: сюжетную динамику, новизну проблематики, освобожденный от техницизмов язык. Ныне писатель легко нарушает казавшиеся ранее незыблемыми каноны и фэнтези, и НФ. Но в той же борьбе фантастика лишилась былых воспитательных и прогностических функций и оказалась вынужденной решать совершенно иные задачи. Главная проблема теперь заключается в том, как сохранить за собой (а для этого прежде всего развлечь) читателя компьютерной эры. В первые месяцы после чешской революции 1989 года процесс консолидации авторов, читателей и издательских мощностей в сфере фантастической литературы достиг апогея. Были созданы Синдикат авторов фантастики и Ассоциация любителей НФ. Однако продолжившийся в последующее десятилетие «бум» фантастической периодики (от солидного ежемесячника «Икария» до виртуального журнала О.Неффа «Невидимый пес»), как и многочисленные общества приверженцев фантастики не заслоняют печальной истины. Нынешняя чешская фантастика идет в основном по пути копирования западных образцов. Не случайно писатели предпочитают выступать под англоязычными псевдонимами: George P.Walker (Иржи Прохазка), Adam Andres (Вероника Валкова), Richard D.Evans (Владо Риша), Frank Skipper (Франтишек Новотный). Специализированные магазины фантастики радуют числом и длиною полок, но помимо переводов могут предложить читателю лишь модные «массовые» жанры: «конановский» боевик (Ярослав Йиран), киберпанк (Петр Гетеша, Карел Веверка), героическую фэнтези (Вилма Кадлечкова) и т. п. В чешской фантастике ныне чрезвычайно активны женщины. Роман Вероники Валковой «Ветемаа» (1993) — повествование об одиннадцати рыцарях и таинственной книге судеб, давшей название произведению — был удостоен премии «Икария». Произведения Дженни Новак (Яны Моравцовой) «Немертвый» (1994), «Кровь дракона» (1995) и «Тень ангела» (1997) написаны в духе повествований о Дракуле, но на голливудском материале. Кровавые чудеса с заметным эротическим оттенком сопровождают жизнь, а затем происходят в доме и на могиле знаменитого исполнителя роли графа-вампира, венгерского актера Белы Лугоши. Старшее поколение писательниц представляют Эва Гаусерова (сборник «Банкет мутантов», 1992; роман «Чокнутая», 1992) и Карола Бидерманнова (романы «Те, что летают», 1992; «Земля сумасшедших богов», 1995), внесшие в чешскую фантастику феминистские мотивы.

Из молодых авторов-мужчин популярен Иржи Кулганек, в последние годы зарекомендовавший себя мастером фантастического боевика (цикл романов, открытый «Временем мертвецов», 1999). Его произведения полны головокружительных приключений, побоищ и погонь при крайне расплывчатой и не важной для сюжета фантастической посылке. Представитель среднего поколения Владо Риша создает иронические романы о лентяе-толстяке Гуке, подвизающемся в мире традиционной героической фэнтези. Иногда, впрочем, Риша отвлекается и на легендарного Конана (роман «Конан и кровавая звезда», 1992). Старейший из активно издающихся фантастов Ярослав Белинский успешно работает над детективным сериалом о космическом полицейском Янге. В целом на протяжении 1990-х годов в Чехии произошло смещение центра тяжести фантастической прозы от НФ к фэнтези. Как показывают последние сборники рассказов начинающих авторов, издаваемые к ежегодному фестивалю чешской фантастики «Паркон», молодое поколение, воспитанное на эпопеях Дж. Р.Р.Толкина, просто не в силах выдумать занимательного сюжета, основанного на научной или хотя бы наукообразной гипотезе. Даже в интересной новелле Леонарда Медека «Трагедия на Дзете VIII» (2002) научно-фантастические декорации скрывают посылку в духе фэнтези. Высадившиеся на недавно открытой планете колонисты погибают при загадочных обстоятельствах. Разгадку находит капитан доставившего колонистов звездолета, но лишь благодаря тому, что сам является вампиром, по несчастной случайности «активировавшим» одного из пассажиров, тоже несущего в крови «упырический» ген. Помимо засилья фэнтези, вызывает опасения и очень заметная ныне «кастовость» чешских мастеров и почитателей фантастики, образующих в литературной среде обособленную группу. Не очень широкий круг «посвященных» включает и собственных критиков, и свои магазины, и клубы. А тем временем наиболее интересные процессы идут именно за пределами этой сферы. Фантастические посылки успешно используют в своем творчестве писатели не жанровые. Правда, речь в этом случае приходится вести не о традиционных направлениях, а, скорее, о фантасмагориях в духе притч Ч.Айтматова и А.Кима или неомифов европейских и латиноамериканских мастеров «магического реализма» подобных Г.Казаку, Г.Маркесу, Х.Борхесу. В таком ключе пишут Михал Айваз («Иной город», 1993; «Бирюзовый орел», 1998), Иржи Кратохвил («Бессмертная история», 1997), Милош Урбан («Семь храмов», 1999, и «Водяной», 2001). И тем не менее ситуация для научной фантастики в Чехии отнюдь не безнадежна. И ныне продолжает писать ее признанный патриарх О.Нефф, создавший в 1990-е годы трехтомную эпопею «Тысячелетие» и яркий роман катастроф «Тьма». Свидетельством творческого потенциала чешской НФ является и представленный в этом номере рассказ «Лассо» (в оригинале — «Бросаю тебе лассо, дружище») Йозефа Пециновского, одного из самых интересных чешских фантастов, публикующегося с середины 1980-х годов. Новелла дважды, в 1990 и 1994 годах, занимала по итогам опроса читателей журнала «Икария» первое место как «лучший чешский фантастический рассказ всех времен» и дала название авторскому сборнику, изданному в 1999 году.

Проза

Томас Шерред

Недреманное око

Мы были одинаково поражены, когда я сотворил десятидолларовую купюру. Жена сидела напротив, и глаза у нее вытаращились, совсем как мои. На какое-то время мы просто застыли, глядя на зелененькую бумажку. Наконец жена наклонилась через столик, осторожно потыкала в нее кончиком пальца и только потом взяла ее.

— Кажется настоящей, — задумчиво сказала моя жена. — И выглядит, как надо, и на ощупь такая же. — Дай-ка я посмотрю! Она протянула купюру мне.

Я легонечко потер бумажку между пальцами и поднес к свету. Крохотные завитушки, так тонко нанесенные на геометрическую сетку, выглядели четкими и ясными; лицо Александера Гамильтона казалось вычеканенным, глаза мрачно смотрели на запад. Бумага похрустывала в должной мере, цифры были напечатаны, как положено.

Ни единого дефекта не обнаружилось.

Моя жена практичнее меня. Она сказала:

— Хорошо, по-твоему, купюра выглядит настоящей, но я хочу знать, примут ли ее в супермаркете. Нам нужно масло.

В супермаркете десятидолларовую купюру приняли, мы за нее получили масло, немножко кофе, немножко мяса, а на сдачу я купил пару журналов. Мы отправились домой обдумать ситуацию и выгнали детей погулять, чтобы обсудить все без помех. Джин посмотрела на меня.

— И что дальше?

Я пожал плечами.

— Сделаем еще несколько купюр. Десятидолларовых. Или ты хочешь сказать, что больше они нам не требуются?

Но Джин совсем не дурочка.

— Не говори глупостей, Майк Макнолли. Эта десятидолларовая бумажка означает, что завтра у нас вместо макарон будет мясо. Но на мой вопрос ты не ответил. Дальше-то что?

Я сказал, что мне надо подумать.

— Обдумывать будем сообща, — заявила она, как отрезала. — Если ты намерен продолжать… это и меня касается.

— Верно, — ответил я. — Давай подождем, пока ребята не лягут спать, и тогда разберемся, что к чему. А пока достань-ка снова ту, другую купюру. Мне требуется новый аккумулятор, да и правая передняя покрышка долго не протянет.

Она признала, что это по-честному, и достала из сумочки другую купюру (тут следует указать, что это была единственная наша купюра, а до зарплаты оставалось еще три дня). Она положила купюру на кофейный столик передо мной, разглаживая складки.

— Ну ладно, — сказала она. — Действуй.

Я придвинул десять долларов чуть поближе к себе, положил локти на стол и сосредоточился.

Почти немедленно начал возникать дубликат — сначала общие очертания, затем цвет, точный рисунок букв и все положенные завитушки. Ушло на это секунд пять.

Пока Джин внимательно изучала дубликат, я сделал еще две купюры, то есть всего их стало три, не считая оригинала. Я вернул оригинал Джин, добавив один дубликат, и отправился прицениться к новым аккумуляторам. День был теплый, а потому я погрузил ребят в машину и захватил их с собой прокатиться.

Когда дети засыпают, а посуда вымыта и поставлена сушиться, в доме становится очень тихо. Слишком тихо — когда я думаю о том, как быстро маленькие дети вырастают и покидают родной дом. Но до этого еще далеко, особенно малышу. Джин принесла пиво, и мы включили канадскую программу без рекламы. Концерт Виктора Герберта.

— Ну?

Джин, я понял, немного нервничала. У нее для размышлений был целый день, поскольку дети под ногами не путались.

— Вижу, они их взяли.

«Их» и «они» — это купюры и люди, которые продали мне покрышку и аккумулятор.

— А как же, — сказал я. — Все в ажуре.

Джин поставила бокал с пивом и посмотрела мне прямо в глаза.

— Майк, то, что ты делаешь, запрещено законом. Ты хочешь сесть в тюрьму, хочешь, чтобы дети узнали, как их отец…

Тут я ее перебил.

— А ты укажи, — вызывающе потребовал я, — каким образом я нарушаю закон.

— Ну-у…

Я не дал ей договорить.

— Во-первых, эти купюры не фальшивые. Они настоящие — словно их напечатали в Вашингтоне. И не копии, поскольку «копия» подразумевает попытку воспроизвести оригинал. А эти ничего не воспроизводят, они подлинные. Я показал их тебе под микроскопом, и ты со мной согласилась.

Я был прав, и она это знала. Я не сомневался, что даже атомы в исходной купюре и дубликатах были идентичны.

Ей нечего было возразить. Она просто смотрела на меня, а ее сигарета тлела в пепельнице. Я включил радио погромче. Некоторое время мы сидели и молчали. Потом она спросила:

— Майк, а кто-нибудь еще в вашей семье делал что-либо подобное? Кто-нибудь, про кого ты знаешь наверняка?

Насколько мне было известно, нет.

— Мою бабушку посещали предчувствия, и примерно половина их сбывалась, а моя мать находила потерянные вещи. Тетя Мэри до сих пор видит безумные путаные сны. Вот, собственно, и все, если исключить тот факт, что моя мать родилась в рубашке, а когда я был еще совсем маленьким, она постоянно повторяла, что я научусь делать деньги, стоит мне по-настоящему захотеть.

— Ну, а как насчет твоей родственницы, которую сожгли живьем в Белфасте? — осведомилась Джин.

Я оскорбился.

— В графстве Монахан, то есть очень далеко от Ольстера. Это была моя двоюродная прабабушка Бриджит-Нора. И ее сожгли, потому что ее отец был испанцем и потому что во время Великого Голода у нее всегда хватало еды и золота, а не из-за того, что она была ведьмой.

— Твоя бабушка всегда говорила, что она была ведьмой.

— Давай рассуждать логично, — сказал я. — Бриджит-Нора родом из Коннота. Ну, ты понимаешь. Как валлоны и фламандцы или пруссаки и баварцы…

— Хватит об истории Ирландии. Ты сказал, что твоя мать…

— Да, она говорила, что я получу много денег, когда они будут мне особенно нужны. Но ты же сама мать и знаешь, как родители пророчат счастье своим детям.

Джин вздохнула и разлила последнюю бутылку пива по бокалам — строго поровну.

— Твоя мать, бесспорно, хорошо знала своего сыночка. «Когда они будут тебе особенно нужны!» Майк, если из этого ничего не выйдет, я устроюсь на работу. Я не могу дольше это терпеть — ни мяса, ни новой одежды, ни нормальной еды. Я больше не в силах сносить такую жизнь!

Да я и сам уже не мог больше терпеть. Перехватывать пятерку, ездить в машине, которая официально не существует уже двенадцать лет, заправляться бензином и маслом по системе «расплачусь в пятницу», носить костюмы, которые… ну, вы понимаете. А двум ребятишкам придется еще долго ждать, пока они поселятся в собственном доме, который их отец сумеет купить на свой заработок.

Я никогда ни перед кем на коленях не стоял, с тех пор как был малышом. Но в эту ночь я просто рухнул на пол перед Джин, и мы все друг другу выложили. Все то, о чем люди обычно умалчивают, но постоянно думают. Я сказал ей, чего хочу, и она поведала о своих надеждах, и мы вместе совсем разнюнились. В конце концов мы встали с пола и пошли спать.

Утром я поднялся раньше ребят, что для меня большая редкость. После завтрака я позвонил боссу и объяснил ему, куда он может засунуть свою работу. В это утро мы просидели на кухне почти два часа, изготовляя дубликаты десятидолларовых купюр, и Джин вела счет, пока у нас не набралось две тысячи долларов — холодной твердой зеленой наличности, — столько денег у нас никогда не бывало за всю нашу совместную жизнь (впрочем, и до этого тоже). Затем мы взяли ребят и поехали на такси в центр. И покупали, покупали, покупали. За наличные, не глядя на ярлычки с ценой. Ну, конечно, Джин иногда пыталась посмотреть, когда думала, что я не замечу, но я всякий раз отрывал ярлычок и засовывал в карман.

Велосипед, и мопед, и другие объемистые вещи мы распорядились доставить в дом, а остальное унесли сами. Жена хозяина квартиры была просто потрясена, когда мы вернулись домой в другом такси, багажник которого был набит пакетами. Она поспешила выразить нам соболезнование по поводу печального события, из-за которого мы уехали в одном такси, а вернулись в другом. Ничего серьезного, она надеется. Мы сказали, да-да, ничего серьезного, и захлопнули за собой дверь.

Ну, это было только началом. Два-три дня непрерывных покупок обеспечат вас жутким количеством всякой одежды. Через три недели у нас было все, что только мы могли надеть на себя, и мы начали серьезно подумывать о чем-нибудь для дома. Наша плита находилась при последнем издыхании еще до того, как мы ее купили, а мебель хранила царапины и пятна с тех дней, когда ребята еще ползали и разбрызгивали все, что могли.

Впрочем, мебель мы покупать не хотели, пока не найдем загородный дом, чтобы жить на лоне природы. Однако все дома, которые мы осматривали во время воскресных поездок, оказывались либо слишком дорогими, либо слишком далеко расположенными, либо еще что-нибудь слишком. А потому я позвонил в «Бар Арта», куда иногда заглядывал в дни получки.

— Арт, — спросил я, — ты помнишь агента по недвижимости, который навязывал мне коттедж, пока не узнал, что у меня нет денег его купить?

Еще бы он не помнил.

— Собственно говоря, он сейчас здесь, продает мне страховку. А что?

Я сказал, что поговорил бы с ним насчет нового дома.

— Ну так валяй сюда. Отцепишь его от меня. Мне новая страховка нужна не больше, чем солома в голове. Придешь?

Конечно, я сказал, что уже выхожу.

Агент — даже если его фамилия и играла какую-то роль, я все равно ее позабыл — ушел в булочную за хлебом.

— Он сейчас вернется, — сказал Арт.

Ну ладно, подождем. Я попросил у Арта крепкого пива. Бутылка была чересчур холодной, и я немножко погрел ее в ладонях. Когда бар полон, пиво едва успевает охладиться, а когда посетителей мало, как сейчас, бутылки — чистый лед.

— Арт, — сказал я, — газеты тут нет. Что ты читаешь, кроме «Нейборхуд шоппинг»?

Он оторвался от кассовой ленты, с которой сверялся.

— Не знаю, Майк. Вон целая пачка почты, которую я еще не просмотрел. Может, там есть «Бар ньюс». Сам погляди, а я пока посмотрю, сколько наличности вчера прикарманил ночной бармен.

Он придвинул ко мне груду всяких почтовых отправлений. Я прежде иногда помогал Арту, чтобы подзаработать доллар-другой, а он знал, что в пачке ничего не найдется, кроме обычных рекламных соблазнов, и не возражал, если я их почитаю.

«Бар ньюс» там не оказалось, и я лениво перебирал содержимое пачки, поглядывая на восторженную рекламу водопроводных кранов, фальшивых очков и средства для прочистки канализационных стоков. Но тут я наткнулся на одно любопытное объявление… Следует пояснить, что я читаю все, начиная от указателя маршрута на трамвае до аптечных сигнатурок и включая объявления «Разыскивается» на почте.

Это объявление представляло собой копию, какие адресуют мелким предпринимателям ближайшее почтовое отделение или отделение Федерального Резервного банка их округа. Оно ничем не отличалось от всех прочих: указания на недостатки, или ошибки, или небрежности в поддельных купюрах, всегда циркулирующих по стране. Однако это предостережение словно ударило меня током.

Оно гласило:

ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ЭТОЙ ДЕСЯТИДОЛЛАРОВОЙ КУПЮРЫ

Банкнота Федерального резерва, серия G, серийный номер G 69437088 D, год выпуска 1934, с 7 напечатанной в четырех углах банкноты. Портрет Александера Гамильтона.

ЭТО ИСКУСНАЯ ПОДДЕЛКА!

На первый взгляд, ее можно отличить только по приведенному выше серийному номеру. Особое предупреждение продуктовым магазинам и магазинам готового платья. Пока этих банкнот найдено мало, предположительно они — только первые образчики, своеобразная «проба пера». Если вы увидите такую банкноту, задержите того, кто будет ею расплачиваться, под каким-нибудь благовидным предлогом и позвоните…

Дальше шел номер федеральной службы.

Мне этого было достаточно. Я смял объявление и швырнул его на пол, словно жабу. Арт покосился на меня:

— Что случилось?

— Арт, — сказал я, — налей мне еще пива. Или лучше чего-нибудь покрепче.

Я выпил стопку и запил пивом. А к этому я совсем не привык и сидел, стараясь совладать с дыханием. Мне даже в голову не пришло, какого я свалял дурака, пока Арт не вернулся от кассы с поддельной десяткой в руке.

— Вот что, Майк, забирай-ка свою десятку. Заплатишь мне потом, если не хочешь получить сдачу одной мелочью. Час ведь еще ранний, а последние два типа расплатились двадцатками. Договорились?

Еще как!

— Конечно, Арт. Я знаю, как это бывает. — Я забрал десятку из его протянутых пальцев дрожащей рукой. — Собственно говоря, мне и не надо было давать тебе эту десятку. У меня хватит мелочи… — я высыпал пригоршню монет на стойку. — Выпей со мной, я угощаю.

Арт выпил еще пива, я допил свое, и вышел, и сел в машину, и сидел в ней, и тихонечко трясся в мужском варианте истерики. Домой я добрался благополучно и залез в постель, почти ничего не сказав жене. И пролежал полночи в размышлениях.

Нет, я себя мошенником не считаю и вовсе не хочу им становиться. Вообще, я как-то об этом не задумывался, потому что эти десятидолларовые дубликаты казались нам с Джин такими безупречными. Но мне теперь предстояло принять решение: продолжать ли наши занятия или вернуться к прежней собачьей жизни?

Деньги? Так правительство же их печатает, отсылает в банк, и оттуда они попадают к тем, кто их расходует. Пройдя через сотни или тысячи рук, каждый раз играя роль покупающего или продающего катализатора национальной экономики, они изнашиваются — бумага ветшает, а то и рвется. Тогда их собирают, отправляют назад в Вашингтон и уничтожают. Но не все.

Некоторые неизбежно будут утрачены — сгорят в огне или утонут в воде, а также будут закопаны в неизвестных тайниках безымянными скрягами, чтобы истлеть без пользы. Монетный двор выпустит миллиард долларов хрустящими зеленоватыми купюрами, которым предстоит вернуться туда ветхими и в количестве, уменьшившемся на тысячи пропавших купюр. Такое ли уж это преступление — восполнить потерю? Правительству придется напечатать взамен не больше, чем было напечатано в прошлый раз; люди, которые потратили эти деньги, ни на йоту не увеличат потери своих сбережений из-за инфляции; промышленность нисколько не пострадает, а может быть, сбыт даже увеличится.

Вот как я смотрел на это: никто ничего не потеряет, а одна семья выиграет. Но теперь какой-то банковский кассир опроверг мои рассуждения, острым взглядом обнаружив повторения одного и того же номера. Ни в чем не повинные люди, взяв мои дубликаты, понесли убытки, поскольку все поддельные деньги автоматически конфискуются. Дядя Сэм не терпит фальшивых символов. Быть может, из-за меня понесли убытки какие-то мои друзья, мои знакомые. И все лишь потому, что я по глупости использовал для всех моих дубликатов одну-единственную купюру.

Возмущенный потолок смотрел на меня сверху с омерзением, и я решил ничего не говорить жене. Я сам найду выход, не втягивая ее. Наконец я заснул — примерно через час после того, как перестал искать выход.

Встав утром, я «повторил» пятидолларовую купюру.

И все сошло отлично. Собственно, мне ничто не мешало сделать любую купюру на выбор. Просто та десятка была первой, а к тому же единственной в нашем доме. Ну и мне карман, полный десяток, был больше по вкусу, чем карман, полный пятерок.

Когда я изготовил первую пятерку, то открыл свой бумажник, извлек все имевшиеся в нем пятерки и сделал по дубликату с каждой. Потом обыскал сумочку Джин и проделал то же самое. Когда я закончил, у меня оказалось двенадцать дубликатов и двенадцать оригиналов. Гордясь собой, я откинулся на спинку кресла и начал прикидывать вероятность того, что какой-нибудь банковский кассир заметит идентичные номера на двух пятерках, если купюры эти поступят в банк с интервалом в два дня или в две недели.

Затем с пачкой купюр я отправился делать покупки.

Полагаю, разумней всего будет рассказать, чем я занимался в следующие несколько месяцев. От первой пачки пятерок я избавился в разных магазинах, тратя в каждом одну или две. Иногда мне удавалось обменять четыре пятерки на двадцатку или две десятки. Тогда я дуплицировал самую большую купюру, а затем расплачивался оригиналом и дубликатом в двух разных магазинах подальше друг от друга.

За два-три месяца я посетил больше офисов, больше баров и больше самых разных магазинов, чем за предыдущие десять лет. Однако без неприятностей не обошлось. Дело дошло до того, что продавцы, когда я входил в магазины, испускали шутливые стоны и жаловались, что, уж конечно, я миллионер, раз у меня всегда с собой только пятерки, или десятки, или двадцатки. Мне это не нравилось, пусть все и ограничивалось добродушным поддразниванием. Поэтому я был вынужден тратить массу времени на разъезды, так, чтобы как можно реже делать покупки в одних и тех же магазинах. В черную записную книжечку я заносил адреса всех магазинов, где побывал, с пометками, что там было куплено, зашифрованными моим собственным кодом.

Примерно каждую неделю я забегал в банк и клал на свой счет сумму, которая мне представлялась разумной. И до чего же было приятно входить в банк с чековой книжкой и пачечкой денег, чтобы положить их на свой счет! Собственно, впервые в жизни я пользовался услугами банка не для того, чтобы получить денежный перевод или кассировать сберегательную облигацию, которую по требованию моего босса покупал в согласии с планом налоговых льгот на суммы, расходуемые на заработную плату.

Дошло даже до того, что клерки в банке широко мне улыбались и говорили: «Дела, наверное, идут хорошо, мистер Макнолли!» А я в ответ сурово хмурился и жаловался, что страна летит ко всем чертям из-за высоких налогов. Я знал, что от меня ждут именно таких слов. Всякий, кто каждую неделю кладет деньги на свой счет, обязан ругать налоги. Чем больше сумма, тем громче вопли.

И мы купили новую большую машину. Ну, не совсем новую, но ей был всего год. Дилер, который мне ее продал, наверняка думал, что провернул выгодное дельце, сбыв такую пожирательницу бензина, но меня это не волновало. Чем больше бензина она сжигала, тем больше шансов было у меня остановиться еще у одной колонки и избавиться еще от одной купюры. И вообще, мне всегда хотелось иметь большую машину. Мою прежнюю я продал старьевщику, и у меня чуточку сжалось сердце, когда он утащил ее на буксире, а ее бамперы подрагивали на ветру.

Моя жена, которая так ничего и не узнала о том, как я чуть не вляпался, впервые в жизни получила всю одежду, все домашние приборы, все предметы скромной роскоши, о каких мечтала. Но она хотела купить дом.

— Майк, — сказала она, — на Туэлф-Майл-Роуд столько хороших домов! Давай купим такой, чтобы детям было, где играть.

Я сказал ей, что еще не время, и настоял на своем. В конце-то концов, моего банковского вклада только-только хватило бы на уплату за дом, а я не хотел рисковать, пока не получу возможности покрыть все расходы, которых потребует покупка нового дома.

И мы продолжали жить, где жили, и глаза у нашей хозяйки выпучивались всякий раз, когда мы возвращались с новой покупкой. Она пыталась что-нибудь выведать, но мы не откровенничаем с людьми, которые нам не нравятся.

Было только одно место, где меня подстерегали неприятности, и именно там мне они были нужны меньше всего. Естественно, я не мог не заглядывать в «Бар Арта». Я же много лет был тамошним завсегдатаем, и меньше всего мне хотелось, чтобы кто-нибудь решил, будто я зазнался. А сверх всего, я люблю играть в карты и люблю выпить пивка. Поэтому я продолжал заглядывать туда не реже, чем раньше, и старался придумывать ответы на все вопросы, которые на меня сыпались. Если Кто-то, кто всегда балансировал на краю банкротства — как и подавляющее число клиентов Арта, — вдруг является одетым с иголочки, ездит на новой машине и иногда может позволить себе угостить друзей пивом, вопросы не могут не возникнуть. Я говорил им, что делаю то и делаю это, но все равно не мог удовлетворить их любопытства.

Наконец я позвонил типу, который год за годом пытался всучить мне новые страховки. Он пришел ко мне и выдал одну из своих речей. Я притворился, будто записываю цифры, которыми он сыпал, а на самом деле фиксировал его профессиональный жаргон. Я купил у него несколько страховок и заучил его словечки и выражения. Когда в следующий раз кто-то у Арта спросил, чем я зарабатываю на жизнь, я объявил всем, что продаю страховки, и выдал им заученную речь. После этого они оставили меня в покое.

На исходе года мы купили наш дом. (Мы все еще живем в нем, если вам интересно. Загляните к нам как-нибудь, если окажетесь возле Атика-Роуд под Рочестером. Большой дом на дальнем углу, около поля для гольфа.) Уплатили всю сумму наличными за участок семьдесят футов на двести. Ребята влюбились в него с первого взгляда — тут, я полагаю, свою роль сыграли качели и горка на заднем дворе. И совсем скоро они стали коричневыми, как полинезийцы, и Джин стала темнее. Она ведь проводила (и проводит) больше времени, вскапывая клумбы во дворе и сажая цветы, чем я сплю.

Это была просто удивительная жизнь. Мы вставали по утрам, когда хотели — то есть летом, в дни школьных каникул, — и сидели-посиживали, пока у нас не возникало желания чем-нибудь заняться. А когда придумывали что-нибудь интересное, то исполняли, что нам захотелось, не подсчитывая заранее, сколько мы можем потратить. Если мы желали остаться ночевать в городе, то оставались, выбирая отель по вкусу. А когда мы регистрировались в этом отеле, то не начинали с вопроса, во сколько нам обойдется этот номер, и Джин шла со мной через вестибюль, не смущаясь своего костюма.

Когда у ребят наступили летние каникулы, мы отправились в большое путешествие, на этот раз к озерам Висконсина, а затем в горы Южной Дакоты. Когда мы вернулись домой в середине августа, почтовый ящик был набит обычными рекламными объявлениями, и, бегло их проглядев, я швырнул всю пачку в мусоросжигатель, что оказалось ошибкой. Случилось это в августе, а в сентябре к нам явился незваный гость.

Был чудесный денек индейского лета: легкий ветерок, теплое солнце и голоса детей, играющих во дворе.

— Моя фамилия, — сказал он, — Мортон. Фрэнк Мортон. Я сотрудник Налогового управления.

Джин чуть не хлопнулась в обморок.

— У вас такой симпатичный дом, мистер Макнолли, — сказал он. — Меня он всегда восхищал.

Я поблагодарил его.

— Нам он тоже нравится, мистер Мортон. И ребятам. Вдали от уличного движения.

Что еще сказать, я не нашел.

Он согласился.

— Собственно говоря, мой сын часто приходит сюда поиграть.

Я удивился.

— Ну, вы не могли его не видеть, — продолжал Мортон. — Такой карапуз.

Я сразу понял, о ком он говорит.

— Малыш Фрэнки? Ну, конечно же! Он очень любит пирожки моей жены. Ведь так, Джин?

Джин сказала спасибо за то, что я ей напомнил про пирожки в духовке, извинилась и ушла, бросив меня выпутываться в одиночестве. Но я не обиделся. Я же всегда говорил ей, что с самого начала и до конца это только моя идея, и если что-нибудь произойдет, я сам разберусь. И я знал, что теперь она стоит на кухне, прильнув ухом к двери.

— Собственно говоря, я здесь не поэтому, мистер Макнолли. В определенном смысле это, так сказать, своего рода дружеский визит.

Мне это понравилось.

— Всегда рад, мистер Мортон. Вы, наверное, живете в доме напротив бакалеи?

Так оно и оказалось.

— Я сказал, что это «дружеский визит», но отчасти все же и деловой. Я упомянул, что служу в Налоговом управлении.

И снова сердце у меня прыгнуло мне в глотку.

— Налоговое управление? Ах, да.

— Видите ли, мистер Макнолли, малыш Фрэнки так любит играть с вашими ребятами, что я подумал: не избавить ли вас от небольшой неприятности. Раз уж я живу на одной с вами улице, то могу оказать маленькую услугу соседу.

Я никак не мог понять, к чему он клонит. Мне оставалось только держаться повежливее и предоставить ему говорить дальше. Что он и сделал.

— Поскольку я работаю в Управлении, через мой стол проходит много всяких документов. На днях фамилия и адрес на одном показались мне знакомыми. Я взглянул еще раз и убедился, что они ваши. На нашей улице вы единственный Макнолли, вот я и подумал: надо бы заглянуть к вам по дороге домой и предупредить вас.

— О чем предупредить?

— Ну, — продолжал он, — это была обычная повестка, какие рассылает Управление. Видимо, тот, в чьем ведении находится ваше досье, отправил вам письмо с просьбой побывать у него и обсудить неясности с вашей налоговой декларацией. А вы, видимо, проигнорировали это письмо.

Я открыл было рот, чтобы ответить, но передумал. Мортон торопливо продолжал:

— Мистер Макнолли, я знаю, что почти все лето вы были в отъезде, а поскольку это мой департамент, и мы — соседи, я знаю, что письма иногда пропадают на почте, вот я и решил заглянуть к вам и сказать, что, видимо, вы этого вызова не получили. Было бы неплохо, если бы вы явились лично и объяснили, что произошло. В конечном счете это избавит вас от многих затруднений. Просто скажите им, что я заглянул к вам по-дружески.

— Он еще не выговорился, но, по-моему, суть заключалась в том, что ему не нравился этот его сослуживец, и он захотел предостеречь меня, чтобы я принял меры, пока меня не взяли за горло.

Мы еще немного поговорили о его сыне, и моих ребятах, и обо всем, о чем говорят только что познакомившиеся люди, а затем он ушел с извиняющейся улыбкой. Он уже ощутил, что сунул нос в чужие дела, и потому чувствовал себя виноватым. Я сделал, что мог, чтобы облегчить ситуацию, а когда он прощался, Джин вышла из кухни с тарелкой пирожков для его жены.

Мы смотрели, как он идет по косой, вымощенной плитками дорожке, которая обошлась мне в двести долларов; мы смотрели, как он энергично зашагал к своему дому в квартале от нашего. Я спросил Джин, не дать ли ей сигарету. Она покачала головой.

— Нет, не сейчас. — И рухнула в ближайшее кресло. — Что теперь будет с нами?

Я сказал ей, что все улажу.

Она издала тот саркастический смешок, который приберегает для особых случаев.

— Да, ты все уладишь. Я так и знала, что рано или поздно ты попадешься. — И она всхлипнула.

Я не знал, то ли взбеситься, то ли обнять жену. Когда женщина плачет, по-моему, ни то, ни другое не срабатывает. Я что-то сказал, но тут же понял, что толку не будет, а потому схватил шляпу и поехал покататься. И сел играть в карты у Арта, куда уже давно не заглядывал. Арт так мне обрадовался, что угостил пивом меня и всех остальных, а это для Арта большая редкость. Когда я вернулся домой, Джин уже легла и притворялась, будто спит.

На следующее утро, ясное и раннее, я уже стоял в очереди у справочной Налогового управления. Я объяснил, зачем пришел, и через некоторое время стоял перед человеком с моим досье.

Его отличали большие уши и скверный нрав. Фамилия его была Джонсон — мистер Джонсон для меня, как он дал понять.

— Вам очень посчастливилось, Макнолли, что Фрэнк Мортон потрудился помочь вам по-соседски, как он выражается. Но это — в сторону. Вы не заполнили декларации о доходах за прошлый и позапрошлый годы. Почему?

Я не собирался выходить из себя, зато знал, что могу довести до белого каления его. Не терплю чиновников с комплексом неполноценности.

— Ну, Джонсон, — сказал я, — по очень веской причине. Поскольку в прошлом и позапрошлом году никаких доходов не имел.

Это был именно тот ответ, который он хотел бы, но никак не ожидал услышать. И он начал перетасовывать свои бумаги, как очумелый, не в силах поверить в свою удачу.

— Что же, Макнолли, — заявил он, торжествуя, — это довольно-таки странное заявление. У вас есть дом, оцененный в десять тысяч долларов, причем его стоимость все возрастает. Я прав?

Конечно, он был прав. Там, где я живу, налоги низкие, большинство счетов оплачивает завод реактивных двигателей.

— И вы не получали никакого дохода в течение двух лет, Макнолли?

— Джонсон, — сказал я ему печально, — я очень законопослушный человек. Я прекрасно знаю правила налогообложения — чего я не знал, того не знал, — а кроме того, я очень бережлив. Все мои костюмы шьет жена, и она выращивает всю нашу пищу. Мне не требуется никакого дохода, но от скуки я подумываю поступить на государственную службу. Что-нибудь еще, мистер Джонсон?

Нет, ничего. Однако, «вполне возможно, мы вас потревожим в недалеком будущем, Макнолли». Когда я повернулся, чтобы уйти, он отчаянно что-то писал красным карандашом.

До конца года Налоговое управление никак не давало о себе знать, и к следующему маю мы с Джин практически о нем забыли. Однако летом я получил повестку.

Судебным разбирательством это не было. Судья отсутствовал, а при мне не было адвоката. Мы просто сидели в неудобных креслах лицом друг к другу. Упоминать имена особого смысла нет. Это была просто встреча для выяснения, нельзя ли все уладить без суда. Вероятно, потому, что судебные разбирательства требуют много времени и денег. Впрочем, держались они вполне корректно, но свелось все к следующему:

— Мистер Макнолли, у вас есть дом, автомобиль и счет в банке.

Счет в банке был не очень большой, о чем я и упомянул.

— Достаточно большой для человека без доходов. И мы можем доказать — да-да, до-ка-зать, мистер Макнолли, что за прошедшие два года вы потратили на покупку различных товаров почти тридцать тысяч долларов.

Мне оставалось только признать этот факт и выразить восхищение их обстоятельностью. Но их это ничуть не смягчило.

— Итак, мистер Макнолли, вы здесь именно по этой причине. Мы не видим смысла подвергать вас всем тяготам судебного процесса и сопровождающей его огласки.

Они ждали, чтобы я согласился с ними, и я согласился.

— В первую очередь, мистер Макнолли, нас интересует не точная сумма вашего дохода, хотя это крайне серьезный вопрос, который необходимо решить до того, как будет поставлена точка. — Тут я выпрямился в кресле. — Да, не столько сумма, мистер Макнолли, сколько источник. На кого вы работаете и как вы это делаете?

— Что делаю?

Они были очень терпеливы, подчеркнуто терпеливы.

— Как вы принимаете ставки, мистер Макнолли? Как вам передают ставки и как вы производите выплаты, когда выигрываете или проигрываете?

— Какие ставки? — спросил я с недоумением. — О чем вы говорите?

Если вам не доводилось видеть, как презрительно изгибаются коллективные губы, вы многое потеряли.

— Послушайте, мистер Макнолли. Да послушайте же! Мы все практичные люди. Нам известно, что у вас есть какой-то источник дохода. И узнать мы хотим — нам это крайне любопытно, — каким образом вам удается вести ваше дело без каких-либо средств связи?

Они помолчали, давая мне время осмыслить вопрос, после чего последовало:

— Мы будем с вами откровенны, сэр: мы в тупике. И настолько в тупике, что, возможно, мы могли бы договориться и разрешить вам уплатить вашу налоговую задолженность без применения каких-либо санкций.

Я засмеялся. Сначала засмеялся, а потом взвыл от смеха.

— Так, значит, это вы, — сказал я, — источник всех щелчков и треска, которые последнее время мы слышим в телефонной трубке! И, думается, вы источник всех тех легковушек и грузовиков, которые терпели поломки в пределах квартала от моего дома! И вы все-таки не установили, как я принимаю ставки и как произвожу выплаты. Побьюсь об заклад, что наш новый молочник и новый булочник из ваших!

Они дали мне посмеяться, но им это не понравилось. Один из федералов встал и грозно навис надо мной.

— Мистер Макнолли, для вас тут ничего смешного нет. Вы пришли сюда свободно и можете свободно уйти. Но в одном я вас заверяю: вы вернетесь сюда менее приятным и гораздо более официальным образом, как только мы передадим имеющиеся улики по инстанции.

Они все заметили, что меня это не обрадовало.

— Вы когда-нибудь задумывались, сэр, каково придется вашей жене и детям, если вам предъявят обвинения? Готовы ли вы понести наказание за то, что сознательно избегали уплаты налогов целых два с половиной года? Как бы вы там ни общались с сообщниками, вы не сможете вести игорное дело в тюрьме. Вы об этом подумали, мистер Макнолли?

Подоходный налог? Тут мелькнул один малюсенький шанс. Мне до жути не хотелось идти на это, но шанс есть шанс. Я знал, что не хочу впутывать Джин в то, что заварил. И детей втягивать в неприятности нельзя. Получат их сполна, когда станут взрослыми.

Федералы продолжали наседать на меня, а я продолжал размышлять. Малюсенький шанс все-таки лучше никакого. И тут они сами вывели меня из затруднения. Кто-то сказал:

— …и вы не можете сидеть тут и твердить нам, будто весь этот доход получали из воздуха.

Я перебил:

— Что вы сказали?

— Мы говорим о невозможности того, чтобы…

— Да нет. Чуть раньше. Что вы сказали про деньги из воздуха?

Коллективная ухмылка.

— Не будьте слишком уж буквальны, мистер Макнолли. Мы знаем, что у вас есть деньги, и мы хотим выяснить, где и как вы их получили.

И я им объяснил.

— Из воздуха, как вы и сказали. — Я вытащил бумажник. — Можете сравнить номера на этих купюрах. — И я протянул пачечку. — Получать деньги прямо из воздуха — наилучший способ. Никаких микробов.

Они взглянули на серийные номера, и сравнили купюры, и принялись визжать, как табун жеребцов, не получивших свое. И все еще визжали, когда я спокойненько ушел.

Возможно, они отпустили меня только потому, что я откровенно все выложил.

— Неважно, откуда они у меня, — сказал я на прощание. — Вы признали, что не можете отличить одну от другой. Если завтра вы придете ко мне домой, я вам покажу, откуда они взялись.

Один из них сказал, что у них есть другие улики, и в конце концов они меня застукают, пусть и через два года.

— Но разве вы не предпочтете выяснить все разом? Вы знаете, что я далеко не уеду, если попробую сбежать, а у меня и намерения такого нет. Дайте мне время все подготовить… нет, ни со мной, ни на меня никто не работает, если вы об этом подумали… и завтра вам все станет ясно.

Я не пытался оторваться от машины, которая следовала за мной до самого дома. Потом я уговорил Джин утром уехать с детьми к ее матери и выпил три банки пива, прежде чем сумел заснуть.

Утром я уже побрился, оделся и позавтракал, когда Джин и ребята укатили к бабушке. Я знал, что за ними увяжется какой-нибудь «хвост», но это и к лучшему. Не успела она выехать на улицу и скрыться из вида, как, точно по уговору, в бой вступила «морская пехота». Два невозмутимых человека, которых я прежде не видел. Зато я насмотрелся достаточно фильмов, чтобы определить кобуру под пиджаком.

Они были изысканно вежливы и вошли так, словно ступали по очень дорогим инкубаторным яйцам. Я выдал им дежурную улыбку и по банке пива на нос.

Они представились как Налоговое управление и Секретная служба, и я заморгал. Секретная служба-то тут причем?

Он мне объяснил.

— На Секретную службу возложена ответственность, — сказал он, — предотвращать и прекращать выпуск фальшивых денег.

Ну, я знал, что шанс был малюсенький. Мне оставалось только прогалопировать на лошади, раз уж я заказал седло. И я откашлялся.

— Что же, джентльмены, я пригласил вас сюда добровольно. Мне кажется, лучше будет распутаться с этим раз и навсегда. — Секретная Служба хмыкнул. — А наилучший способ — признаться во всем. Верно?

— Верно.

Я сунул руку в карман.

— Поглядите на них. Они фальшивые или настоящие? — И я протянул им пачку купюр.

Секретная Служба отошел с ними туда, где утреннее солнце свирепо светило в щели жалюзи, и достал из кармана лупу. Он простоял там довольно долго, прежде чем вернулся к нам и сел. Я спросил его:

— Так они настоящие или подделка?

Секретная Служба пробурчал:

— Настоящие. Но только на всех одинаковые номера.

— Прекрасно, — сказал я. — Вероятно, платят вам не слишком много. Захватите их с собой, когда будете уходить.

Температура упала на сорок градусов. Мне не требовалось быть чтецом чужих мыслей, чтобы понять, почему.

— Нет, я не стараюсь всучить вам взятку. Просто я подумал, что это наглядно объяснит то, что я сказал вчера… ах, да, верно! Вас же там не было! Ну, кто-то сказал, что деньги из воздуха не появляются, а вот эти как раз появились.

Налоговое Управление поверил мне не больше, чем Секретная Служба, о чем тут же поставил меня в известность.

Я пожал плечами.

— Значит, вам требуется кое-что поубедительнее.

Они кивнули.

— Сколько при вас денег? Нет, не монет, только купюры. Долларовые, пятерки, десятки, двадцатки… — Я попробовал сострить. — Поскольку ваши должности не выборные, думаю, что купюр покрупнее у вас не найдется. — На шутку они никак не отозвались, но вдвоем набрали около шестидесяти долларов в купюрах различного значения, и я аккуратно разложил их на кофейном столике.

— Ну, хорошо. Вот, что я имел в виду… — Я устроил их поудобнее перед стеклянным верхом столика. Первой купюрой в верхнем правом углу был доллар, и я велел им смотреть на поверхность столика рядом с ним, а сам уставился на бумажку и сосредоточился.

Поверхность стекла затуманилась, и начал возникать дубликат, симпатичный, зелененький, глянцевитый. Когда процесс завершился, я откинулся на спинку и велел им взять доллар вместе с его двойником и исследовать их, сколько душа пожелает. Пока они держали новую бумажку в солнечном луче и оглядывали ее под всеми возможными углами, я быстренько удвоил остальные купюры и пошел на кухню за пивом.

Они до того сосредоточились на первой бумажке, что даже не заметили моего исчезновения. Когда они обернулись ко мне, я сидел на своем месте с сигаретой, тремя новыми жестянками пива и выжидательной улыбкой на губах. Потом они поглядели на кофейный столик и увидели остальные дубликаты.

Секретная Служба посмотрел на купюры на столе, потом на те, которые держал в руке, потом на Налоговое Управление.

— Господи Боже ты мой! — сказал он и рухнул в кресло.

Понадобилось некоторое время, чтобы они наконец перевели дух, и немного сверх того, прежде чем они вернули себе способность задавать разумные вопросы.

— Вероятно, вы мне не поверите, — предостерег я. — Я и сам до сих пор не верю.

Секретная Служба снова посмотрел на Налоговое Управление.

— После этого, — сказал он, — я поверю чему угодно. Валяйте, Макнолли, вы сами поставили себя в дурацкое положение, так послушаем, как вы из него выберетесь.

Этого я спустить никак не мог.

— В дурацком положении не я, а вы. Я сотворю миллион таких купюр, если вы захотите, а нет, так в худшем случае проведу пару лет в тюрьме. Если мое положение совсем плохо, то пусть таким и остается. С другой стороны, если вы признаете, что я чист, как стеклышко, я пойду вам навстречу. Договорились?

Секретная Служба пробурчал:

— Моя обязанность устанавливать источник фальшивых денег. Тут тебе и конец, приятель.

Но я продолжал давить на него:

— Предположим, вы сможете сообщить, что покончили с источником. Предположим, вы сумеете доказать это и себе, и вашему боссу. Буду я очищен от всех обвинений? И если я просто уплачу налоговую задолженность, этого хватит?

Налоговое Управление замялся.

— Задолженность по налогам всегда можно уплатить вместе со штрафом, если нами установлено, что преступное намерение не имело места.

— Ну а вы как? — спросил я у Секретной Службы. — Согласны?

Но он был упрямым, не хуже меня.

— Нет, Макнолли. Ты перегнул палку.

Но я продолжал наседать.

— Предъявить мне вы можете только обвинение в наличии у меня денег, которые вы именуете фальшивыми. А на мой взгляд, никакой фальши в них нет. Может, печатную машину заело или еще какие-нибудь неполадки, оттого и номера получились идентичными.

— Ты создал эти бумажки здесь и у меня на глазах!

— Неужели? — сказал я. — А может, это цирковой фокус? Я отличный фокусник.

— Зрение меня никогда не обманывает. Ты изготовил эти деньги прямо здесь, передо мной. Я не знаю, как ты это сделал, но узнаю.

Вот он и сказал то, чего я ждал.

— Вы видели, как я делал деньги прямо у вас на глазах? Без печатного станка или какого-то другого приспособления? Как к этому отнесутся присяжные? Что они подумают о вашем психическом здоровье? И вашем? — я обернулся к Налоговому Управлению. — И ведь вы по-прежнему не знаете, как я это делаю, и никогда не узнаете, если я вам не расскажу. Правильно?

Налоговое Управление помотал головой и простонал:

— Боюсь, что так.

Секретная Служба выругался.

— И вы туда же? Хотите, чтобы этому… этому фальшивомонетчику все сошло с рук? Да ведь…

Тут я упомянул старую пословицу про синицу и журавля, и он так злобно хмыкнул, что сдул все купюры со столика. Их никто не поднял.

— Ну так как же? — не отступал я. — Поразмыслите, а я принесу еще пива.

— И не думай! — взвизгнул он и двинулся было за мной на кухню, однако Налоговое Управление толкнул его назад в кресло и наклонился над ним. Я слышал, как они отчаянно перешептываются, и делал вид, будто никак не найду открывалку для банок. Дал им пошептаться минуты две, а потом вернулся в комнату и нашел открывалку там, где ее оставил, вскрыл банки и развалился в кресле. Секретная Служба был темней грозовой тучи.

— Ну, решили что-нибудь? — осведомился я. — Буду рад сотрудничать, но только не под дулом пистолета.

Его брови сдвинулись еще более грозно.

— Где у вас телефон? Мне придется доложить начальству.

Налоговое Управление страдальчески поморщился.

Секретная Служба отошел к телефону и что-то забормотал в трубку. Минут через десять он вернулся и опустился в кресло.

— Он скоро придет. Подождем.

Ну, мы сидели и прихлебывали холодное пиво, пока не появился босс. Я как раз смотрел в окно и видел, как фургон телефонной компании высадил ничем не примечательного ремонтника и остался стоять с незаглушенным мотором.

Я опять проделал то же самое с кофейным столиком и купюрами. И всю комнату замусорил деньгами, прежде чем эти ребята сдались. Я уже побаивался, что пива может не хватить.

Босс сказал:

— Какие гарантии, что это прекратится?

— Когда вы узнаете, как я это делаю, вы сами сможете гарантировать. Итак…

Босс сказал:

— Нет. Прежде надо многое выяснить. Во-первых…

Я его оборвал:

— Выясним вот что. Я расскажу вам, как делаю деньги. Я отдам вам… приспособление. А от вас требуется только обещание, что за прошлое меня не привлекут. В моем предложении нет никакого подвоха — я больше не делаю денег, а вы оставляете меня в покое до конца жизни. Если одна из сторон нарушит свое обещание, договоренности конец, и другая может делать все, что сочтет нужным.

Он вцепился в оброненное мной слово:

— Приспособление! Вы их делаете, по-настоящему делаете? Это не оптическая иллюзия?

Я кивнул.

— Да, делаю. Прямо у вас на глазах. Если мы договоримся, вы заберете приспособление. А я никогда больше не сотворю и десяти центов!

Босс посмотрел на Секретную Службу, Секретная Служба посмотрел на Налоговое Управление, и они все посмотрели на меня, а я извинился, что покину их. Когда я вернулся из ванной, они явно нервничали. Заговорил босс:

— Макнолли, помоги вам Бог, если вы лжете. Мы пойдем на сотрудничество, потому что другого выхода у нас нет. Ну ладно, мы не предъявим обвинений за то, что вы уже совершили. Но если вы попробуете снова провернуть что-то в таком же духе, то пожалеете, что родились на свет. И я говорю серьезно. Это ведь может стоить нам всем наших должностей. Вы совершили тяжкое преступление, но остаетесь на свободе. Все ясно?

Свое предупреждение он пролаял, и я понял, что это не пустая угроза. Но и я говорил серьезно. А потому сказал, что меня это вполне устраивает.

— Тем лучше. Ну так выкладывайте. Как вы это делаете?

Я рассмеялся.

— Я открыл это совершенно случайно. Вы и сами можете. Вот этот кофейный столик…

Они поглядели на столик.

— Ну и что?

— Вы — начальник, — сказал я ему. — Начните первым. Просто положите какую-нибудь купюру на стекло и начните думать. О том, как было бы приятно получить еще одну, такую же. Думайте о том, на что уйдет ваше следующее жалование.

Надо отдать боссу должное. Мысль, что он поставит себя в дурацкое положение, была ему невыносима, но он попытался. По-настоящему попытался. Достал купюру из бумажника и скептически уронил на столик. Поежился под взглядами остальных двоих, бросил свирепый взгляд на меня, а потом попробовал сосредоточиться на деньгах. Ничего не произошло.

Он посмотрел на меня и открыл было рот…

— Это не розыгрыш, — сказал я мягко. — Вы первый, кто об этом узнал. Даже моя жена не догадывается.

Что было абсолютной правдой.

Он снова сосредоточился. Я сделал знак Секретной Службе и Налоговому Управлению отойти в сторону — боссу будет легче, если мы трое перестанем дышать ему в спину. И мы отошли на несколько шагов. Я отхлебнул из моей банки.

И чуть не захлебнулся, услышав, как ахнул босс. Я снова торопливо нагнулся над столиком. Все повторилось: туманная дымка, зеленый цвет и готовая купюра. Босс выпрямился и утер лоб.

— У-уф, — сказал он.

— Дайте, я попробую, — почти хором сказали Секретная Служба и Налоговое Управление. Они по очереди нагнулись над столиком. Все повторилось.

Тут они опустились в кресла, ожидая, что скажу я. Но я только откинулся на спинку, ожидая их вопросов. Первый мне задал босс:

— Как вы это делаете?

Я сказал ему абсолютную правду.

— Не знаю. Просто как-то вечером я сидел с женой и думал о наших долгах, и тут она вынула наши последние десять долларов и положила на столик, показать мне, на какой мы мели. И я сидел и грустно думал о жизни вообще. И вдруг, понимаете, перед нами оказались две десятки. Вот так.

Они все обернулись к кофейному столику. Босс сказал:

— Откуда у вас этот… портативный монетный двор?

— Наследство от родственников, — сообщил я ему и продолжал объяснять про баньши, эльфов и прочую нечисть. Он ни слову не поверил. В отличие от Секретной Службы. Позднее я узнал, что фамилия того была Келли. Тоже кельтские предки.

— Так что же нам теперь делать? — спросил босс с раздражением.

— Я ведь сказал вам, что вы можете забрать приспособление. — (Ничего другого я и не хотел.) — У меня есть дом, машина и достаточно денег в банке. Я всегда думал, что мог бы писать рассказы, если бы мне представился шанс. И все время ждал. А теперь вот дождался. Забирайте столик на здоровье.

Он поглядел на столик.

— И кто угодно может его задействовать? Кто угодно?

— Наверное. Вы же сами только что…

Без малейшего колебания он ударил рукояткой пистолета по столику. Раздался отчаянный звон, в котором чудилось что-то женское. Ковер усыпали осколки.

— Унесите эту… эту дрянь наружу, — скомандовал босс, и Секретная Служба вытащил деревянную подставку на крыльцо. Босс прыгнул на нее и топтал, пока не остались только щепки. А Секретная Служба самолично принес из фургона псевдотелефонной компании канистру с бензином.

Мы все смотрели, как горели щепки, пока от них не остался только пепел, который развеял ветер, едва я легонько поворошил его носком ботинка. Затем они ушли все вместе, не сказав ни слова. Никого из них я больше никогда не видел. А Келли узнал по фотографии в газете, когда он несколько лет спустя получил повышение.

Вот и вся история. Больше я никогда не делал купюры — слово было дано, столик разбит и сожжен, пепел унес ветер. Иногда я пописываю рассказы, но мой талант невелик, и продаю я лишь немногие. Хорошо, что у меня были деньги в банке, когда столик сожгли. Теперь ведь раздобывать их далеко не так легко, как когда-то.

Иногда я жалею, что лишился кофейного столика — как-никак семейная реликвия. И пока он у меня оставался, делать деньги было так легко, что жизнь казалась сладким сном. Но все-таки хорошо, что босс разбил его и сжег. Если бы он сохранил его на время, то безусловно выяснил бы, что это был самый обычный столик, а купюры изготовлял я, пока они тупо пялились в деньги. Причина заключалась в моих предках, исключительно моих. Но то, о чем они не знают, вреда им не причинит. Я сдержал свое обещание. Однако я не давал обещания не сотворять дубликаты чего-либо другого.

В настоящее время немало людей занимаются поисками и реставрацией автомобилей старых моделей. В будущем году я поеду во Францию присмотреться к «бугатти», модель 51. Двадцать лет назад одна машина обходилась в сорок тысяч долларов, а теперь их сохранилось всего четырнадцать. Типчик по имени Парди, живущий в Нью-Йорке, заплатит, насколько мне известно, приличную сумму за пятнадцатую. А в Европе я, кроме того, изучу в музеях редкие марки и монеты. Мне говорили, что это тоже очень выгодное дело — абсолютно законное и куда более прибыльное, чем сочинение рассказов, вроде этого.

Перевела с английского Ирина ГУРОВА

Пол Ди Филиппо

Нейтриновая тяга

Я знаю, почему Солнце не работает так, как, по мнению ученых, должно работать.

Мы с парнем, который называл себя Космический Пес, все там попортили, когда в 1951 году организовали ту клятую автомобильную гонку. Причем должен вам сказать: именно тогда я понял, что такое адская топка.

Я никому не рассказывал о нашем последнем поединке, на который мы сговорились, чтобы уладить наши разногласия. Да и кто бы мне поверил? Космический Пес не вернулся на Землю и не мог подтвердить мои слова. А свидетелей не было, кроме Стеллы Звездоокой. А она вообще никогда ничего не говорит, даже прожив со мной пятьдесят лет.

Но теперь, когда я состарился, когда того и гляди врежусь в Великую Стену Смерти, я решил, что пришла пора рассказать о том, как все было на самом деле. На случай, если вдруг машина Космического Пса начнет пожирать Солнце или того хуже.

Я демобилизовался в 1946 году и вернулся домой в Сан-Диего, где открыл автомастерскую на те несколько сотен долларов, что мне удалось скопить, и вложив умения, которыми щедро наградила меня армия взамен того, что мне старательно поджаривали задницу в котлах военных действий по всей Европе. «Выполняем любые индивидуальные заказы», владелец Обдалио Бенитес — это я. Мне удалось сделать из дерьма довольно прибыльное предприятие, которое приносило стабильный доход. Я превращал старые «кадиллаки» и «линкольны» в катафалки для местного похоронного бюро. Мне не раз приходилось задумываться над тем, как забавно сложилась моя судьба, ведь по ночам меня преследовали кошмары, в которых на голову сыпался злой свинцовый дождь, а вокруг текли реки крови. Разумеется, я просыпался с дикими криками, весь в поту. Стоило одной из сотни пуль отклониться в сторону всего на пару дюймов, меня бы самого прокатили на катафалке — если бы осталось что катать.

Первым, кого я нанял себе в помощники, был юный Хоакин Арнетт.

Да-да, вы не ослышались: именно Хоакин Арнетт, легендарный вожак «Разбойников на бобах», банды латиноамериканских полукровок, которые начали с того, что промчались, словно разъяренное племя ацтеков, по гоночным трассам Калифорнии, а закончили тем, что завоевали целую кучу престижных наград, обставив не одну высококлассную команду страны. К тому времени, когда в 60-х Хоакин решил завязать с гонками, оказалось, что он собрал больше трофеев и наград, чем любой из его соперников, а также вырастил двоих сыновей, с энтузиазмом продолживших его дело.

Но тогда, в сороковых, об этом еще никто не знал. Я нанял на работу тощего, улыбчивого и ужасно энергичного парня, с кожей чуть светлее моей, репутацией, которую ему еще предстояло создать, и маниакальной страстью к машинам и гонкам.

Сначала Хоакин собирал на помойке разные детали и приводил их в порядок. Водить он научился в девять лет. К моменту, когда он поступил ко мне на работу, Хоакин уже несколько лет занимался машинами — делал из кусков железа рамы, латал днища и капоты. Стоило ему добраться до моего оборудования, как он чуть с ума не сошел. Старые развалюхи, с которыми он возился в свободное время, носились по улицам и гоночным трассам быстрее ветра.

С 1948 года Хоакин выступал за клубы «Кукушек» и «Роудстеров» Южной Калифорнии. Но когда подкатил 1951-й, он решил организовать собственную команду. В нее вошли друзья детства — Карлос Рамирес, Эндрю Ортега, Гарольд Милер, Билл Глэвин, Майк Нагем и еще человек двадцать, — они стали называться «Разбойники на бобах», а потом, благодаря стараниям болельщиков, постепенно трансформировались в «Бобы» — имя, которое команда с гордостью носила, словно национальный символ.

Когда Хоакин только начал на меня работать, я водил жуткое страшилище — древний «паккард-32», купленный мной еще перед войной и честно простоявший на спущенных покрышках в гараже родителей целых пять лет. Тогда мне было в высшей степени плевать на то, в какой машине я езжу. Я считал автомобиль всего лишь транспортным средством, предназначенным для того, чтобы доставлять меня на свидания с Эрминией — Эрминией Рамирес, кузиной Карлоса.

Но, работая бок о бок с Хоакином и наблюдая за тем, с каким восторгом он собирает свои машины, я не мог не заразиться его страстью. Доводка автомобилей и участие в гонках — вот две ядовитых мухи, которые с яростью вцепились в мою задницу и ни за что не желали отпускать. Я и не заметил, как стал проводить все вечера и выходные, зарывшись по локоть во внутренности какого-нибудь «олдсмобиля-40» или «кадиллака». В результате я получал двигатель слишком мощный для городских дорог, но зато неистово жрущий трассу на высохших озерах.

Дело в том, что «Разбойники на бобах» гоняли свои автомобили в нескольких местах: на взлетных полосах старого аэродрома Парадиз-Меса, находившегося за городом, и по дну высохших озер Эль Мираж и Мьюрок — там, где можно не беспокоиться по поводу пешеходов, полиции и светофоров.

Когда я начал накручивать мили на своем новом «олдсмобиле» — ярко-оранжевом, словно тыква, с черными языками пламени по бокам и названием «Тигр», которое я старательно написал на капоте, сначала соревнуясь с «Бобами», а потом и с гонщиками из других клубов, я вдруг обнаружил, что забыл о своих ночных кошмарах. Не совсем, конечно, но достаточно, чтобы не слишком обращать на них внимание. Одного этого было бы достаточно, чтобы я навсегда заболел гонками — однако не следует сбрасывать со счетов и такие вещи, как шум ветра в ушах, скорость, безумное возбуждение и рев двигателя.

Но главное веселье началось, когда мы открыли нитро. Я имею в виду нитрометан, заменитель бензина, который произвел настоящую революцию. Сначала мы думали, что нитро — это страшная взрывчатка, и перевозили его в специальных оплетенных бутылях для кислот, завернутых в кучу тряпок.

— Отойдите в сторону! — кричали мы. — Это может взорваться в любую минуту!

Наши вопли наводили ужас на соперников до тех пор, пока они сами не открыли секрет нитро. А потом мы обнаружили, что нитро портит двигатели, и стали разбавлять его стандартным горючим — пополам. Но оно все равно давало нам кучу преимуществ, кроме того, мы день и ночь возились с нашими машинами и постепенно приближались к заветной цифре — 150 километров в час.

Я помню, как однажды Хоакин заявил:

— Знаешь, папаша Оби, скоро мы будем носиться по трассе, совсем как эти треклятые НЛО, о которых все только и болтают.

Я никогда не чувствовал себя настоящим членом команды «Разбойников на бобах». Не носил уродскую клубную футболку с дурацкой картинкой, изображавшей фасолину в сомбреро и маске, да еще на колесиках. И никогда не выходил с ними на линию старта, которую они называли «Рождественская елка», чтобы принять участие в официальных соревнованиях. Думаю, главная причина — возраст.

Когда я вернулся из армии, мне исполнилось двадцать шесть, а к 1951 году я пересек широкую красную черту тридцатилетия. Хоакин и все его приятели были намного моложе. Им нравилось дразнить меня, называя «папаша Оби» и прочими идиотскими прозвищами. Впрочем, надо отдать им должное: они никогда никого не унижали. И вообще им было плевать и на возраст, и на национальность. Несмотря на то, что большинство из них были испанцами, они совершенно спокойно приняли в свои ряды англичанина, ливанца, японца и филиппинца. И меня бы взяли, не задумываясь. Но нас занимали разные проблемы. Их интересовали только гонки. Я же имел собственное дело, а также подумывал — правда, не слишком определенно — о том, чтобы жениться на Эрминии и наконец остепениться.

Впрочем, я проводил с «Бобами» много времени и ни разу не почувствовал, что они меня сторонятся. В 1951 году практически каждые выходные я садился за руль «Тигра» и отбивал себе задницу, накручивая бесконечные круги по высохшему дну озера, заезд за заездом. Я вдыхал вонючие пары нитро, пока у меня не начинали слезиться глаза и щипать в носу, радовался, когда мне удавалось кого-нибудь победить, и горевал, когда проигрывал, а потом придумывал, что нужно подправить в моем любимом автомобиле, чтобы в следующий раз обязательно добиться успеха.

Да, такими были моя жизнь и мои радости, и временами мне казалось, что так будет всегда.

Но тут появились Космический Пес и Стелла Звездоокая.

В субботу днем казалось, будто солнце над старым взлетным полем жарит сильнее обычного, даже для Калифорнии. С полудня до трех часов я выпил шесть банок апельсиновой газировки, несколькими глотками размочив маисовые лепешки, которые мы купили у лоточника на шоссе Пасифик-Коуст, по дороге в Парадиз-Меса.

Мы с Эрминией сидели, свесив ноги, в одном из пустых трейлеров для перевозки похожих на взбесившиеся чудовища гоночных машин, которые никто в здравом уме никогда не принял бы за продуктовые фургоны и не пустил бы на улицы города, и пытались хоть как-то спрятаться от солнца под холщовым навесом, растянутым на четырех шестах. Так получилось, что въезд на поле видели только мы. Все остальные прятались под козырьками или следили за гонкой между Хоакином и каким-то парнем из Помоны. Хоакин сидел за рулем модели «29-А» с двигателем от «меркурия», а гонщик из Помоны — вывел на старт переделанный «виллис».

Именно в этот момент и появилась машина, каких до сих пор мне видеть не приходилось.

Она была новее цветного телевизора. Такой автомобиль мог бы сконструировать Раймонд Лоуи через пятьдесят лет для Всемирной ярмарки 1999 года. Низкий, обтекаемый, серебристого цвета, с дымчатыми стеклами, скрывавшими салон, он мчался на узких шинах невероятного золотого цвета и при этом производил не больше шума, чем подводная лодка, но, глядя на него, становилось ясно: перед тобой могучий зверь, которого невероятно трудно держать в узде.

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я вскочил на ноги и отшвырнул недопитую банку с газировкой. На Эрминию автомобиль не произвел никакого впечатления, и она продолжала преспокойно потягивать через соломинку свой апельсин.

Теперь я думаю, что именно в тот момент в наших отношениях и произошел перелом — когда Эрминия не смогла оценить великолепия этой невероятной машины.

Автомобиль притормозил в нескольких ярдах от меня. С двух сторон открылись двери.

Мне показалось, что они просто исчезли — так плавно скользнули в корпус автомобиля.

Сначала наружу выбрался водитель; вслед за ним, с другой стороны, появилась пассажирка.

Высокий тощий парень, шести футов ростом, он был одет в гавайскую рубаху дикой расцветки, с цветами, гитарами, досками для серфинга и пальмами, которые переплетались друг с другом, создавая и вовсе немыслимые картинки. Рубашку дополняли ярко-зеленые поплиновые штаны и сандалии, из которых торчали голые пальцы. Лицо незнакомца украшали роскошные цыганские усы и хилая бородка, а еще я обратил внимание на совершенно голый череп. Глаза диковинного гонщика скрывали темные очки.

Да, и еще кожа. Я не раз слышал выражение «оливковая кожа», но на самом деле имелась в виду просто смуглая. У этого же парня она была действительно оливковой — иными словами, тускло зеленого цвета, как у присыпанных пылью листьев эвкалипта.

Я пялился на необычную машину и ее водителя, а потом, словно случайно, увидел пассажирку.

Когда я служил в армии, я просто обожал комиксы, которые наши заботливые офицеры благородно поставляли нам, простым служакам, в огромных количествах. Ее звали Зенитчица Эйми, а художника — я запомнил его имя — Билл Уорд. Знаете, парни, надо отдать ему должное, красоток он рисовал классно! Даже на бумаге Зенитчица Эйми казалась такой соблазнительной и реальной (хотя, если честно, сомневаюсь, что на свет когда-либо появлялась крошка, похожая на нее), что сразу же хотелось ее облапать. Особенно, если ты сидел в окопе, да еще темной ночью.

Вернувшись домой, я пару раз видел рисунки Уорда. Он выпустил смешную книжку, где главную героиню звали Искорка, и должен вам сказать, что он стал рисовать еще лучше. Искорка выглядела раз примерно в десять роскошнее Зенитчицы Эйми, будто художник взял и соединил вместе сразу шесть красоток.

Девушка, выбравшаяся из машины, была родной сестричкой Искорки.

Короткие платиновые волосы, молочно-белая кожа (уж никак не оливковая, которой щеголял ее дружок), маленький вздернутый носик, полные соблазнительные губы и выразительная линия подбородка — совсем как корпус «феррари».

Оглядываясь назад, я вспоминаю, что издалека ее глаза не показались мне какими-то особенными. Наверное, я просто перестал соображать, когда взглянул на ее фигуру. Знаете, ребята, ничего подобного мне видеть не доводилось. У нее была шикарная грудь, напомнившая мне боеголовку ракеты, за такую Джейн Рассел удавила бы кого угодно, а голубой ангорский джемпер старательно подчеркивал все изгибы тела. Несмотря на длинный рукав и страшную жару, красотка чувствовала себя прекрасно и ни капельки не вспотела. Розовые обтягивающие джинсы демонстрировали миру потрясающую попку и ноги, за которые и умереть не жалко. Туфли на высоченном каблуке делали красотку почти одного роста с ее спутником.

Мне казалось, что у меня вот-вот остановится сердце от такой красоты. Но Эрминия заметила мою отвисшую челюсть и мгновенно надулась. Она презрительно посмотрела на девушку, заявила: «Шлюха!» — и швырнула банку с газировкой в кусты.

Я же двинулся к нашим гостям.

Когда я подошел поближе, то заметил три очень странные вещи.

Корпус машины был сделан из одного цельного куска металла, слишком тонкого, чтобы в нем могла прятаться дверь. Такого металла я вообще никогда не встречал; скорее, он походил на пластмассу.

Голый череп парня украшали шишки, расположенные концентрическими кругами, словно кто-то спрятал под кожу вафельницу.

А у девушки были очень необычные глаза — без зрачков. Там, где у людей есть такие черные точки, которые имеют обыкновение сужаться на ярком солнце, глаза незнакомки украшали сверкающие золотистые вспышки.

Впрочем, незнакомец не дал мне времени рассматривать гостей. Он протянул руку, и я ее пожал. Она оказалась сильной, но какой-то неправильной, будто ее сломали, а потом собрали снова, только в другом порядке.

И тут он заговорил:

— Зззип, доброе, чирп, хорошо, ззт, привет! Имя Космос, скрк, собака, ззз, перро, нет, зиип, пес! Имя Космический Пес есть. Сюда прибыть, ззт, чтобы гоняться, я.

Диковинная речь парня была пересыпана корявыми звуками: жужжание, щелканье и скрип, почти механические по своей природе — они встревали между словами. Словно склеенная сумасшедшим диск-жокеем пленка разговора в нью-йоркском кафе и рева последней модели пылесоса. Впрочем, дальше я не стану дословно передавать его речь, хотя и сейчас слышу его голос так же ясно, как и пятьдесят лет назад. Вам нужно только помнить, что всякий раз, когда я буду пересказывать наши с ним разговоры, в них постоянно присутствовали все эти щелчки и жужжание.

— Ну, — проговорил я, стараясь изо всех сил сохранять спокойствие, — здесь самое подходящее место.

Я умирал от желания заглянуть под несуществующий капот его автомобиля. А взгляды на приборную доску, которые я бросал через открытую дверцу — это сводило меня с ума! На панели было такое количество рычажков, кнопок, циферблатов и рукоятей, о каких ни одна машина просто не имеет права даже мечтать!

Но кое-чего не было вовсе. Например, педалей и руля.

Впрочем, все мысли о машине улетучились из моей головы в то самое мгновение, когда к нам подошла подружка Космического Пса. Она стояла так близко, что от моего дыхания шевелились шерстинки ее джемпера.

— Обдалио Бенитес, — представился я и протянул дрожащую, влажную от пота руку.

Красотка пожала ее маленькой сухой ладошкой с тонкими пальцами и наградила меня ослепительной улыбкой, но промолчала.

— Это Стелла есть, — сказал за нее Космический Пес. — Крипто-видовое, квази-супружеское приложение. Овеществленное женское начало и инсеминаторный приемник.

Я ничего не понял из его объяснения, но в тот момент мозги у меня все равно не работали. Мне показалось, будто миллион жужжащих пчел влился в мои вены, когда ее пальцы коснулись моей ладони.

Стелла по-прежнему приветливо улыбалась и молчала. Впрочем, я и сам не мог произнести ни единого слова.

Очень неохотно я выпустил ее руку и попытался сосредоточить все свои мысли на Космическом Псе.

К этому моменту все остальные «Бобы», их соперники и зрители собрались вокруг нас, чтобы посмотреть, кто к нам прибыл. Возбужденный шепот и восклицания звучали со всех сторон, уж больно необычной была машина и ее пассажиры. Все до единого парни находились на грани безумия, поскольку никак не могли решить, на что им смотреть раньше — на диковинную машину или на Стеллу. Женщины сбились в кучку и принялись шипеть, точно разъяренные кошки. Я одарил Эрминию ободряющей улыбкой, но она ее словно не заметила. В завязанной на животе кофточке и широких джинсах она вдруг показалась мне похожей на тыкву.

Наконец сквозь толпу протолкался Хоакин. Стянув потрепанный кожаный шлем (когда-то принадлежавший какому-то футболисту и теперь укрепленный асбестовыми пластинами), мой отважный друг заявил:

— Амиго, ты, похоже, прибыл к нам, чтобы поучаствовать в гонках.

— Да! Вероятность номер один. Гонки есть очевидная цель Космического Пса. Сжечь молекулы длинных цепей! Промчаться по планетарной поверхности! Плохо для остеокласта. Пожрать мои макрочастицы, всеобщие общественные хранители!

Я знал, что всем ужасно хочется спросить Космического Пса про его необычный цвет кожи. Но именно этот вопрос ни один из «Бобов» никогда не задаст вслух. Учитывая неписаный закон клуба, который гласил, что все люди равны — вне зависимости от национальности, — мы не могли сделать исключение даже сейчас.

Максимум, что мог позволить себе Хоакин, это спросить:

— Ты откуда?

Космический Пес поколебался несколько мгновений, затем ответил:

— Этрурия. Маленький уголок Европы. Земной континент, не спутник. Космический Пес и Стелла — этруски. Между собой мы говорим на древнем языке.

И тут Космический Пес произнес несколько предложений на каком-то диком наречии. Ничего подобного в Италии я и слыхом не слыхивал. Стелла молчала. Все наши принялись с умным видом кивать, готовые принять его объяснение.

— В Этрурии нет гонок. Должен в Калифорнию ехать за удовольствием.

Хоакин принял решение. Он выступил от лица всех «Бобов».

— Ну, приятель, Парадиз-Меса — главная гоночная трасса в наших краях. Давай поглядим, на что вы с твоей железкой способны.

Космический Пес захлопал в ладоши, словно пятилетний ребенок, впервые попавший в цирк.

— Весьма соблазнительно! Стелла, рядом с Обломом Бензедрином, пожалуйста, жди.

Не знаю, во что мне было труднее поверить: то ли в свое счастье, ведь Космический Пес оказал мне доверие и попросил присмотреть за Стеллой, то ли в события, которые произошли чуть позже.

Космический Пес запрыгнул в свою машину и взял в руки растягивающийся шлем, напоминающий толстую резиновую шапочку для бассейна. Внутри я заметил какие-то блестящие контакты — они полностью совпадали с шишками на голове Космического Пса. Он натянул шлем и будто исчез: таинственные двери материализовались, словно из ниоткуда.

Тихо, словно утренний туман, его машина тронулась с места, и толпа расступилась, пропуская ее на линию старта. Зрители заняли места, а Хоакин забрался в свой автомобиль.

Хоакин вылетел к старту под оглушительный визг колес, весь в клубах паров нитро. Получилось очень впечатляюще. Космический Пес, невидимый за дымчатыми стеклами, совершенно спокойно ждал сигнала к началу гонки.

Зажегся зеленый свет, и они сорвались с места.

Космический Пес пересек финишную линию, прежде чем Хоакин преодолел треть дистанции. Никто даже не успел засечь результат Космического Пса. Парни с секундомерами оказались слишком медлительными и не нажали вовремя кнопки.

Хоакин остановился на середине трассы, признавая полное поражение — ничего подобного я до сих пор не видел.

Я повернулся, чтобы посмотреть, как Стелла отнеслась к победе своего дружка.

И хотя красотка с сияющими глазами продолжала улыбаться, никакой особой реакции я не увидел, словно она ни секунды не сомневалась в исходе поединка. Она излучала какое-то животное приятие окружающей действительности — со всеми ее сюрпризами.

Примерно через минуту оба гонщика вернулись на линию старта. Космический Пес что-то сделал с дверью, она исчезла, и он выбрался наружу.

— Победа! Космический Пес выиграл! Еще гонка! Хотеть еще!

Мы взбесились.

Наша команда потратила целый день, до самого заката, пытаясь победить Космического Пса и его супермашину. Толпа скандировала имя, которое она дала его чудесному автомобилю: «НЛО! НЛО!» Мы были маленькими детьми против великана.

Когда пришла моя очередь выставить своего «Тигра», сердце сладко замерло в груди, несмотря на стопроцентную уверенность в поражении. А вдруг произойдет чудо, вдруг именно мне улыбнется победа? Что воскликнет Стелла — нет, я, конечно, имел в виду Эрминию!

Понятно, я проиграл.

В конце концов, когда Космический Пес надрал нам всем задницы, мы решили, что пора кончать и промочить горло. Космический Пес сделал глоток пива и поморщился, будто никогда не пробовал ничего подобного. Но уже через несколько минут он принялся поглощать банку за банкой, словно солдат, только что вернувшийся с поля битвы.

Вскоре Космический Пес пришел в благодушное настроение, и Хоакин задал ему вопрос, который мучил нас всех.

— На чем бегает твоя машинка, Пес?

— Нейтрино.

— Ты хочешь сказать — нитро?

— Да, нитро. Прошу простить язык, невольно исковерканный незнанием. Пожалуйста.

Хоакин задумался на мгновение, а потом спросил:

— Двигатель сделан по спецзаказу?

— Космический Пес вырастить сам двигатель.

Мы посмеялись над его ответом и перестали приставать с вопросами. Решили, что рано или поздно нам удастся хорошенько изучить чудесный автомобиль.

В особенности после того, как Космического Пса приняли в ряды «Разбойников на бобах», устроив церемонию посвящения.

Обняв Стеллу одной рукой за осиную талию, Космический Пес поднял другой банку с пивом и провозгласил:

— Жидкая дань будущим победам! Стручковые гегемонию установили есть!

Мы все дружно завопили, хотя и не очень поняли, чему, собственно, радуемся.

Подвиги «Разбойников на бобах», совершенные в течение следующих нескольких месяцев того далекого 1951 года, следовало бы записать золотыми буквами в книгу памяти для грядущих поколений. Однако никаких свидетельств не осталось, поскольку никто не потрудился заняться подсчетом побед «Бобов». Ни у кого не было времени, чтобы вести дневник или делать фотографии. Наши скакуны требовали постоянного ухода и внимания — то шину поменять, то починить забарахливший мотор. Никто из нас не ведал, что наши развлечения когда-нибудь станут легендой. Мы просто жили моментом — ревом двигателей, скоростью и победой.

Так что можете искать до посинения, вам все равно не удастся найти ни одной фотографии Космического Пса и его четырехколесного НЛО. Не говоря уже о том, что свидетелей тех событий осталось раз-два и обчелся. Впрочем, забыть о том, как Пес промчался по гоночным трассам Калифорнии, оставляя далеко позади соперников, просто невозможно. Тот, кто видел, как бесшумно срывается с места и мгновенно, словно советский «миг», набирает скорость его машина, будет всегда помнить свое потрясение и отвисшую от изумления челюсть.

Мы сражались с дюжиной клубов и всем до единого надрали задницы. До появления Космического Пса «Бобы» считались сильной командой, теперь же мы стали непобедимыми. Довольно скоро мы поняли, что нам пора расширять горизонты. Сначала выйти на Бонневильскую равнину, затем дальше, на самые престижные южные трассы.

Все в клубе переживали чистый экстаз, особенно Хоакин. Он всю жизнь мечтал взлететь на вершину мира. И не важно, что не сам он сидит за рулем машины. До тех пор, пока Космический Пес оставался членом его команды, он купался в лучах его славы.

А что касается самого Космического Пса, должен сказать: мне еще ни разу не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь был так безгранично счастлив. Вы думаете, он зарабатывал миллионы за свои победы? Ничего подобного. Однажды, разделав под орех команду из Лонг-Бич, Космический Пес опустошил двенадцать банок пива, затем забрался на крышу своего автомобиля и принялся декламировать какие-то этрусские стихи, которые звучали так, будто пылесос вступил в безнадежную схватку со стаей голодных койотов и в конце концов потерпел поражение.

Лично я чувствовал себя прекрасно. Но в моем случае дело было вовсе не в гонках. Рядом со мной была Стелла.

Мне так и не довелось узнать, почему Космический Пес захотел, чтобы именно я присматривал за его девчонкой. Выбрал ли он меня потому, что я был старше всех и казался самым надежным из «Бобов», или честь оберегать Стеллу выпала мне только потому, что Космический Пес увидел меня первым?

Этот вопрос, как правило, сметала буря чувств, жертвой которой я становился всякий раз, когда оказывался рядом с ней. Я сопровождал ее на всех гонках, приносил газировку, отыскивал самое удобное место. Находясь всего в нескольких дюймах от нее, я терялся в божественных изгибах сногсшибательного тела и сгорал от желания. Молчание только усиливало ее животную притягательность. Всякий раз, когда приходила моя очередь принять участие в гонке, я прикладывал немалые, почти нечеловеческие усилия, чтобы заставить себя отойти от нее.

Мне было очень непросто, но я ни разу не дал волю своим желаниям. Кодекс запрещал уводить девчонок у своих. А если Стелла и чувствовала ко мне что-нибудь особенное, она этого не показывала.

Стелла всегда держалась со мной безупречно вежливо. Ни разу не подала мне ни одного знака, не кокетничала, не шутила. Довольно трудно соблазнить того, кто не может поддержать разговор. Разумеется, в подобных вещах слова далеко не все, но по тому, как она со мной держалась, я не сомневался: она ко мне равнодушна.

Что же до Эрминии — ну, мы с ней постепенно охладели друг к другу. Она больше не приходила на гонки, и мы виделись примерно раз в неделю, ходили в кино, где съедали пару гамбургеров, потом, прощаясь, целовались перед ее дверью. Ее кузен Карлос спросил, что у нас не заладилось, а я даже не смог толком объяснить. Проклятье, я ведь даже ей не изменял! Я всего лишь присматривал за иностранкой, подружкой приятеля, когда он участвовал в гонках.

Не знаю, сколько еще времени я бы продержался, изображая из себя благородного рыцаря, но однажды все пошло наперекосяк.

У Космического Пса кончилось топливо.

Вся команда «Разбойников на бобах» отправилась в Парадиз-Месу, чтобы принять участие в гонке с парнями из Бейкерсфилда. Космический Пес и Стелла должны были приехать сами, без нас. Все, что мне удалось вытянуть из скрытного, косноязычного, зеленолицего «Разбойника»: они со Стеллой жили не в самом Сан-Диего, а где-то за городом. Впрочем, это была не самая интригующая тайна Космического Пса и его подружки. Но мы не хотели попусту злить нашего чемпиона и потому не приставали с расспросами.

Сверкая золотыми покрышками, изящная машина Космического Пса промчалась сквозь ворота. Все «Разбойники» и зрители, приехавшие из города, завопили, приветствуя непобедимого чемпиона, а парней из Бейкерсфилда охватило отчаяние, по их рядам пробежал холодок паники.

И тут случилось непредвиденное. Волшебная машина, которая до сих пор ни разу не заглохла и не подвела своего хозяина, вдруг замерцала; ее окутало прозрачное облако, словно она влетела в зеркальную стену. НЛО проехал полпути до линии старта и замер на месте.

Двери в очередной раз исчезли, и наружу вывалился Космический Пес, за которым последовала совершенно спокойная Стелла. Лицо нашего чемпиона, наполовину скрытое очками, которых он никогда не снимал, показалось мне более зеленым, чем обычно. В руках он сжимал черный цилиндр размером с пивную банку. Что-то выкрикивая на своем этрусском языке, Космический Пес бросился к нам. Вблизи я увидел, что по всей длине цилиндра идет тонкая, с волос, трещина.

Космический Пес взял себя в руки и перешел на относительно понятный нам английский:

— Трагический третичный выброс! Субатомная бомбардировка! Беспрецедентная аномалия, я не заметил! Все топливо пропало! Как Космический Пес будет гоняться?! Гонка жизнь Космического Пса есть!

По правде говоря, несмотря на то, что мы провели вместе несколько месяцев, нам так и не удалось изучить двигатель его автомобиля. Но мы особо не старались. Крошечный переносной резервуар для топлива — вот и все, что мы смогли увидеть во внутренностях его супермашины.

Хоакин дружески обнял Космического Пса за плечи: юный парнишка, который, ну прямо как родной отец, пытается утешить своего «сынка».

— Успокойся, приятель! Дай-ка, я посмотрю, что у тебя приключилось.

Космический Пёс с безнадежным видом протянул цилиндр Хоакину, который изучил его и бодро заявил:

— Какие проблемы, мы запаяем трещину за пару секунд, а потом наполним ее нитро. Где впускной клапан?

Космический Пес сделал движение, будто собрался вырвать остатки своих волос, которых, если вы помните, не было вовсе. И взвыл:

— Нитро, нитро! Ваше нитро не мое топливо есть! Не нитро — нейтрино! Все, что так удобно хранилось, теперь вырвалось сферически наверх и мчится к Оортову Облаку.

Никто, естественно, ничего не понял, однако Хоакин не отступал.

— А если мы запаяем эту штуку…

— Починить гравитационный модулятор-хранитель? Давай тогда просто заменим его на большой камень.

— Ну что ты злишься, Пес? Разве у тебя нет запасного цилиндра?

Космический Пес мгновенно успокоился.

— Правда! На родной… Дома! До краев заполненный мощными частицами!

— Ну вот и отлично. Сейчас мы кого-нибудь попросим отвезти тебя домой, ты возьмешь, что нужно, и вернешься назад. Никто и глазом моргнуть не успеет.

— Нет! Космический Пес один должен уйти. Компания не нужна и невозможна.

— А… понятно. Ладно. Кто может одолжить Псу свою машину?

— Пусть берет моего «Тигра», — сказал я, не успев хорошенько подумать.

— Облом! Ты истинный друг и товарищ. Космический Пес беречь твой артефакт. Я скоро вернусь!

Хоакин пожал мне руку и заявил:

— Спасибо, папаша Оби. Я знаю, как тебе дорог твой скакун. Но нам очень нужно, чтобы Космический Пес сегодня выиграл.

— Конечно, нет проблем. — Я пошел вслед за Космическим Псом к своей машине и отдал ему ключи.

Он скользнул за руль, подвигал переключатель скорости, пару раз нажал на педали, затем включил двигатель.

— Ты уверен, что справишься с такой машиной? Шлем тебе здесь не поможет…

— Идет загрузка информации. Закончено! Адье, брат мой!

Он сорвался с места и исчез в облаке пыли, быстрее, чем корейские коммуняки, отступавшие перед натиском армии Макартура[1].

Когда пыль осела, я увидел, что Стелла стоит в толпе зевак.

Я бросился к ней.

Не думаю, что Космический Пес ее оставил. Просто он так расстроился из-за поломки двигателя, что забыл про свою подружку. Гонщики — они все такие.

Впервые за все время у Стеллы вдруг появились какие-то эмоции. Должен заметить, выглядело это не слишком приятно. Ее обычная приятная улыбка сменилась озабоченной гримасой. Она вся дергалась и извивалась, а ее диковинные зрачки прыгали со скоростью бегущих ламп на вывеске над баром.

— Эй, Стелла, что с тобой? Не волнуйся, старина Космический Пес скоро вернется. Похоже, он разобрался с тем, как управлять моей машиной. Все в порядке. Хочешь выпить? Я возьму пару пива.

Я повел дрожащую от возбуждения подружку Космического Пса к переносному холодильнику, который стоял возле дальнего трейлера. Гонка началась, и все занялись делом: кто-то готовил свой автомобиль, кто-то сел за руль, остальные отправились на зрительские места. Мы со Стеллой остались наедине — впервые с того самого момента, как встретились. А Космический Пес куда-то мчался на моей машине.

Я наклонился, чтобы достать из льда две бутылки пива.

Когда я выпрямился, держа в руках бутылки, и повернулся к Стелле, то чуть не умер на месте.

Она по-прежнему оставалась в своем голубом ангорском джемпере, но успела стянуть брюки. Там она оказалась такой же платиновой блондинкой.

В следующее мгновение Стелла вцепилась в ремень моих брюк; я бросил бутылки, чтобы схватить ее за руки.

— Стелла, нет! Мы не можем! Не здесь!

Не обращая на меня никакого внимания, она ловко разделалась с верхней пуговицей моих джинсов. Звук поехавшей молнии показался мне громче рева двигателей машин, мчащихся по трассе.

В следующее мгновение Стелла подпрыгнула и обхватила меня ногами. Я больше не мог сопротивляться. Чтобы сдержать себя, мне пришлось бы приложить усилия, соизмеримые с теми, что требуются для решения задач по тригонометрии.

Я схватил ее за грудь, а она поудобнее устроилась, впуская меня внутрь своего огнедышащего вулкана. Но тут, несмотря на ее энтузиазм (да и мой собственный), я чуть не растратил весь свой пыл.

На Стелле был вовсе не джемпер. Верхнюю часть ее тела покрывал голубой мех. Я чувствовал себя так, будто обнимаю овцу.

Впрочем, под коротким мехом прятались самые невероятные буфера, какие мне когда-либо удавалось потрогать.

Я развернулся, чтобы прижать Стеллу спиной к борту трейлера, и… все закончилось гораздо быстрее, чем нужно, чтобы рассказать о самых потрясающих минутах в моей жизни.

Стелла не издала ни единого звука.

Когда все закончилось, и я немного отдышался, мы оделись и вернулись к ребятам.

Космический Пес приехал примерно через час. Поставив новый цилиндр с топливом в свою машину, он вернулся на трассу и утер нос парням из Бейкерсфилда.

Когда солнце зависло над горизонтом, он с гордым видом подошел к нам. За несколько футов до нашей парочки Космический Пес все понял — не имею ни малейшего понятия, каким образом. Он вскинул руки к небесам и застонал.

— Разрушен! Осквернен! Отпечаток моего гино-симбиота разбит вдребезги! Либо Облом, либо Космический Пес должен умереть!

В надвигающихся сумерках я сидел за рулем «Тигра» и, следуя за хвостовыми огнями автомобиля Космического Пса, мчался по шоссе на юг от Сан-Диего в сторону Энсенады. Меня переполняли самые разнообразные чувства — стыд, страх, гордость, гнев, счастье, — разобраться в них я даже не пытался. Да, конечно, я предал доверие друга. Но не я первый начал. Его девчонка сама бросилась мне на шею. Да еще как! Но отвечает ли она за собственные поступки? Может быть, Стелла — безмозглая дурочка, хоть и симпатичная, а я этим воспользовался? И в каком районе Италии рождаются девушки с голубым мехом и усеянными звездочками глазами?

Я решил не искать ответов на вопросы, которых не понимал, и сосредоточиться на дороге. Я не знал, куда мы направляемся, но честь требовала, чтобы я откликнулся на вызов Космического Пса.

В Парадиз-Меса «Разбойники» устроили импровизированный судебный процесс. Я во всем честно признался. Стелла во время слушания нашего дела продолжала хранить молчание. Космический Пес, как пострадавшая сторона, получил право выбрать для меня наказание.

— Космический Пес вызывает! Поединок с Космическим Трусом.

— Я не знаю, что ты задумал, Пес, — с мрачным видом сказал Хоакин. — Но такие гонки всегда кончаются чьей-нибудь смертью. Нам не нужны проблемы с полицией. Иначе «Бобам» конец.

— Не волноваться. Поединок не здесь. В далеком месте: только Облом и Космический Пес. Свидетелей нет.

— Ладно, — Хоакин пожал нам руки. — Пусть победит лучший из «Разбойников».

Я не слишком рвался играть в эту дурацкую гонку, особенно ночью. Но решал Космический Пес.

На полпути в Энсенаду, в центр безлюдной пустыни, где не видно было ни единого признака человеческого присутствия, Космический Пес включил сигнал поворота и съехал с дороги. Его фары, а потом и мои осветили пустое поле.

Но только в первую пару секунд после нашего появления. Затем прямо в воздухе, в двадцати метрах над нами появился огромный сверкающий огнями люк. В следующее мгновение на землю спустились рифленые сходни, и Космический Пес поехал по ним прямо в неизвестность. «Тигр» следовал за ним, но, по-видимому, машина действовала по собственной воле, потому что сам я буквально окаменел от изумления.

Мы остановились в огромном ангаре, заполненном необычными на вид приборами и инструментами и еще более диковинными запахами. Я заметил несколько веретенообразных машин — такие, наверное, снятся в жутких кошмарах офицерам наших Военно-воздушных сил.

Я выбрался из своего автомобиля и встал рядом с Космическим Псом и Стеллой.

— Это же космический корабль! Настоящий НЛО! А вы вовсе не из Италии. Вы инопланетяне.

— Истинная твоя правда, друг, предавший меня. Наконец границы примитивного взгляда на мир признаны. Не сомневаюсь, что все «Разбойники» знали правду.

Я задумался над словами Космического Пса.

— Наверное. Только мы не хотели в этом признаваться друг другу. До тех пор, пока ты выигрывал гонки за наш клуб, это не имело значения.

— Понято. Я тоже не хотел говорить. Слишком много удовольствия получал! Космический Пес больше никому не нужен на родной планете. Слишком необычный, слишком дикий, слишком шустрый. Только гонки с новыми друзьями его радость. Это большой секрет, никому не говори. Но тебе никогда вернуться не суждено. Так что никаких последствий мои признания не иметь.

— Отпусти меня, Космический Пес. Я на это не соглашался.

— Слишком поздно. Смотри.

На соседней стене ожил огромный экран. Земля, похожая на окутанный облаками синий набалдашник трости или рукояти переключения передач, застыла в нижнем углу заполненного звездами пространства.

— Куда мы летим?

— На самую жаркую трассу, которая здесь имеется. Твоя первичная.

— Что первичная?

— Твое Солнце, Солнце!

Я прислонился к боку своей машины.

— Мы будем играть в «Труса» на Солнце?

— Именно.

— Может, хотя бы объяснишь, зачем?

Космический Пес показал на свою ручную собачку по имени Стелла, которая выглядела так, словно мучилась жесточайшим похмельем в сочетании с тяжелым гриппом.

— Моя овеществленная сущность, которую ты психосоматически заразил. Больше не привязана только ко мне одному, но сейчас частично к тебе. Со смертью одного из нас она снова станет целостной.

Он еще что-то говорил про перепутанные мюоновые пары, и точки гормонального крена, и морфологический резонанс, а еще про квантовые мозговые структуры и телепатические живые существа, из которых сделана Стелла, и о том, как она запаниковала, когда потеряла связь с Космическим Псом, и тут же выбрала меня в качестве замены. Но я не слишком обращал внимание на его болтовню, потому что единственное, что я видел — это глаза Космического Пса.

Он снял очки, и я увидел хромированные глазные яблоки. Космический Пес поднял капот моего автомобиля, его глаза на гибких стебельках выдвинулись вперед, словно два телескопа, и он принялся изучать мотор моего «Тигра».

— Невозможно заменить. Придется вырастить новый.

Он подошел к какому-то шкафчику, достал баллончик со спреем и серебристое яйцо и начал поливать неизвестным составом двигатель моего детища, которому я посвятил столько часов упорного труда — и он рассыпался в прах. Затем Космический Пес бросил в освободившееся пространство яйцо, полил его из той же банки — только чуть сдвинул в сторону носик — и закрыл капот.

— Новый двигатель готовый, когда Меркурий пролетать. А теперь в рубку, где необходимая поддержка и пропитание.

Мы втроем прошли по антигравитационному коридору в рубку управления. Повсюду стояли экраны, мелькали мерцающие картинки космического пространства, от которых у меня голова тут же пошла кругом. Но самое сильное впечатление производил тот, где висело наше Солнце. Бушующая жаром печь увеличилась в размерах прямо у меня на глазах и вскоре заполнила весь экран. Но уже в следующее мгновение раскаленная оранжевая звезда снова превратилась в крошечную точку. Впрочем, я почти сразу сообразил, что цикл повторяется: Солнце увеличивалось, становилось меньше, снова расползалось по всему экрану, почти исчезало из виду — получалось, что на такой скорости мы доберемся до него очень быстро.

Мы с Космическим Псом сидели в диковинных, но очень удобных креслах, которые обтекали тело. Стелла с рассеянным видом бродила по рубке, готовила какую-то космическую еду. Наверное, я что-то ел, но впечатлений от ужина у меня не осталось. Все молчали, пока не заговорил Космический Пес. Его маниакальное стремление со мной поквитаться уступило место задумчивому спокойствию.

— Сопротивление Стелле оказать никакой человек инсеминатор не в силах. Это я признаю. А также свою вину и легкомыслие, что оставил ее на одного тебя. Однако наша дуэль на Солнце состояться должна. Мои сожаления глубоки, но ничего поделать невозможно.

— Наверное.

Довольно скоро мы миновали Меркурий, который промчался мимо, словно кусок засохшей грязи, вылетевший из-под колес автомобиля. Когда космический корабль наконец замер на месте, Космический Пес сообщил, что мы находимся ровно в миллионе миль от Солнца.

На экране в ангаре Солнце бушевало и кипело, словно разъяренный дикий зверь. Тут и там возникали гигантские вспышки, пожирали вакуум, падали на раскаленную добела поверхность, где царил хаос. Облака разноцветных газов мерцали и переливались, точно праздничный наряд цыганки. У меня возникло ощущение, будто я заглянул в пылающую задницу самого Сатаны.

Я в ужасе отвернулся и посмотрел на новый мотор под капотом моего «Тигра». Похожий на бесформенный серебристый комок, механизм просто плавал в свободном пространстве, ни к чему не подсоединенный.

— Этот ест нейтрино. Но не из маленького контейнера, который был на Земле, получает его из внешнего потока, исходящего из Солнца. Подумай о воздухосборнике на капоте своей машины. Мощь нейтрино, чтобы толкать твой автомобиль и искривлять космическую геодезию. Значительно скорости выше так.

— И как я буду им управлять? У меня нет на голове шишек, чтобы натянуть на них шлем.

— Тяга нейтрино настроена на твои рычаги управления. Педали, руль, передачу.

— Итак, мы с тобой помчимся к Солнцу, пока один из нас не сгорит?

— Нет. Состязанию конец слишком быстро, если жара решающий фактор. Защитное поле окружает твою машину, оно способно выдержать температуру десять миллиардов градусов по Кельвину. У Солнца только максимум десять миллионов.

— Тогда в чем опасность?

— Гравитация. Тяга недостаточно сильная, чтобы преодолеть притяжение Солнца. Слишком близко, и ты попал в западню, затерялся в турбулентности конвекционной зоны. Смерть придет, когда исчерпается ограниченный запас кислорода в машине. Не больно, и такая красота вокруг!

— Значит, тот, кто первым испугается и свернет, останется в живых и получит Стеллу.

— Да. Но победитель будет трусом, не настоящим гонщиком, куча дерьма, и должен жить с чувством непреходящего позора.

Я задумался. Логика инопланетянина казалась мне какой-то ненормальной, выходило, что «трус» завоюет Стеллу. Но тут до меня дошло: понятие чести. Я вернулся назад, в свое военное прошлое, когда чудом оставался в живых, высовывая голову из окопа на одно короткое мгновение, чтобы выпустить очередь в неприятеля, только потому, что не хотел, чтобы меня считали трусом. Может быть, у Космического Пса не такая уж извращенная логика.

— Если повезет, мы оба погибнем. Ну что, пора. Заводи.

Мы оставили Стеллу на капитанском мостике. Я сел за руль «Тигра» и заметил маленький экран, который каким-то непостижимым образом врос в приборную доску. Он тут же включился, и я увидел Космического Пса в его НЛО.

— Активировать экраны, — сказал Космический Пес, и тут же наши машины окружили мерцающие прозрачные оболочки, похожие на пузыри.

— Щиты не позволяют фотонам попадать на твои глаза. Внешние условия реконструированы на основе информации, поступающей на щиты, затем результат отображается на внутренней поверхности пузыря. Сложная симуляция, виртуальная, но очень точная.

Люк в корпусе корабля открылся, и машина, которую мы назвали НЛО, вылетела наружу. Я осторожно нажал на педаль газа, и «Тигр», точно послушный ребенок, выполнил мой приказ.

Оказавшись снаружи большого корабля, мы заняли позиции, уставившись носами в пылающую печь Солнца. Виртуальная линия старта — Рождественская елка — появилась на внутренней поверхности моего щита, вот-вот должен был загореться зеленый свет.

Я не стал ждать и сорвался с места на желтый, оставив Космического Пса позади.

Я решил, что эту гонку я выиграю, даже если мне придется прибегнуть к не слишком благородным методам. Или проиграю — все зависит от того, как посмотреть.

Страх и отчаяние, которые охватили меня несколько мгновений назад, на борту корабля, исчезли, стоило мне взглянуть на чудовищное Солнце. Я вдруг понял, что мне представился уникальный шанс, и я не мог от него отказаться.

Никто на Земле никогда не участвовал в подобной гонке, на машине, мчащейся к цели на нейтриновой тяге. Сидя за рулем самого удивительного в мире автомобиля, я устремился в объятия самого Господа Бога, к героической смерти и славе великого гонщика, имя которого войдет в легенды.

Если, конечно, Космический Пес окажется достаточно благородным и сообщит «Разбойникам» о моей победе.

— Не забудь рассказать Хоакину и парням, как я тебя обставил, — крикнул я, обращаясь к экрану.

— Фактическая невозможность! Космический Пес умрет здесь. Ты свернешь и трусом станешь.

Я посмотрел в боковое окно и увидел, что Космический Пес меня догнал.

— Ни за что! — взревел я и нажал на педаль газа.

Только сейчас я заметил, что мой спидометр тоже претерпел изменения — теперь он показывал единицы световой скорости — и стрелка замерла на отметке 0,01.

Похоже, наша гонка не займет слишком много времени.

— Приближаемся к границе фотосферы, трус! Поворачивай!

И хотя в кабине у меня было прохладно, я взмок от возбуждения. Огромные щупальца Солнца извивались, словно в фильме ужасов, огненные арки, способные без проблем поглотить Землю, вздымались прямо перед нами.

Я включил третью передачу.

— Я твоя тень есть! Машины равны, одна не может обогнать другую!

— В таком случае, приглашаю тебя в ад, Космический Пес!

В этот момент какая-то сила отвернула нос моей машины на девяносто градусов. Я принялся отчаянно крутить баранку, орал и ругался, но все было бесполезно.

— Ха-ха! Космический Пес побеждает! Я умираю в удовлетворении. Слушай меня, Облом. Капля за каплей человеческое тело более горячее, чем Солнце!

И с этими загадочными словами он помчался в самое сердце звезды.

«Тигр» вышел из фотосферы под прямым углом к тому месту, откуда мы стартовали. Я увидел космический корабль, который притягивал меня к себе вдоль невидимого луча.

Стелла вытащила меня из смертельной гонки.

Меня, а не Космического Пса.

Она вошла в ангар, как только он снова наполнился воздухом. Измученный и потрясенный я выбрался из машины.

Но когда я увидел довольную и счастливую Стеллу, то не мог не испытать радости.

Она бросилась мне на грудь, и мы занялись любовью прямо в ангаре, опираясь на капот моего «Тигра».

Мы утопили космический корабль — вместе с «Тигром», потерю которого я еще долго оплакивал — в Тихом океане, примерно в миле от берега. Но получилось это, в общем-то, случайно, Стелла не слишком хорошо умела управлять кораблем. Нам пришлось добираться до берега вплавь, и мы чудом остались в живых. Затем мы отправились в Сан-Диего, где нас встретили мой бизнес, «Разбойники» и Эрминия, наградившая меня ледяным взглядом. Я попытался продолжить жизнь с того места, где она прервалась на схватку с Космическим Псом, но ничего не вышло. Меня больше не занимали гонки, а работать простым механиком казалось бессмысленным. Кроме того, хотя Хоакин и его ребята ничего такого мне не сказали, я понял: они все дружно решили, будто я прикончил Космического Пса, чтобы заполучить его подружку.

В каком-то смысле так и было.

Мы со Стеллой перебрались в Сан-Франциско и открыли кофейню. Назвали ее «Гараж» и украсили плакатами и дешевыми сувенирами, которые не одобрил бы ни один настоящий гонщик. Стелла привлекала посетителей, как деньги манят адвокатов, и мы процветали.

Я нисколько не сожалел о том, что остался в живых: я был готов идти до конца, и меня остановило лишь вмешательство Стеллы. Я не знал, почему она так поступила, и как только мы вернулись домой, попытался это понять. Решение вытащить меня из пылающей преисподней стало единственным проявлением индивидуальности и инициативы, которое она продемонстрировала за все время нашего знакомства. Верная рабыня спасла нового «господина». Или она полюбила меня и предпочла остаться со мной, а не с Космическим Псом? Прошло несколько лет, и этот вопрос стал для меня чем-то вроде наваждения. Ответа от Стеллы я, разумеется, получить не мог — по крайней мере, словесного.

Но однажды она взяла листок бумаги и ручку и нарисовала примитивную картинку: Стелла входит в диковинную камеру, где превращается в комок слизи, а из другой камеры появляется новая женщина, которую Космический Пес встречает с распростертыми объятиями.

Очевидно, она боялась, что ее поменяют на новую модель спутницы — как машину, которая пробежала слишком много миль. Стелла знала, что я ничего подобного не сделаю.

Получив ответ на мучивший меня вопрос, я порой (не слишком часто) задумывался о судьбе НЛО Космического Пса.

Пораскинув мозгами, я решил, что защитное поле продолжает поглощать нейтрино, а задохнувшийся Космический Пес вращается по орбите вокруг Солнца или, может быть, застрял где-нибудь посередине. И таким образом влияет на поведение самого Солнца.

Когда астрономы в 60-х заговорили о том, что Солнце испускает недостаточное количество нейтрино, и у них перестало что-то там сходиться в теории, я понял, что не ошибся.

Но что я могу? Все, о чем я вам поведал, произошло пятьдесят лет назад, а Земля по-прежнему никуда не делась, верно? Ну, стало немного теплее, однако все дружно согласились: причиной тому всякие там химические элементы в атмосфере, и Солнце тут ни при чем. Просто я хотел кому-нибудь рассказать о том, как все было на самом деле, чтобы эта информация не умерла вместе со мной. На Стеллу я не рассчитываю. Да, разумеется, за прошедшие годы она ни капельки не постарела и наверняка продержится еще пару веков. (Видели бы вы, какими завистливыми взглядами провожают меня прохожие, когда она толкает мое инвалидное кресло, если мы выходим на прогулку. Надеюсь, когда я отброшу копыта, она найдет себе какого-нибудь симпатичного молодого человека, который будет о ней заботиться.) Но за все пятьдесят лет она не произнесла ни единого слова. Думаю, что она обладает умом, который не нуждается в словах. И потому вполне могу на нее положиться.

Порой мне кажется, я слышу голос Космического Пса, который говорит:

— Да, мой друг! Каждый гонщик одинокий ужасно!

Перевели с английского Владимир ГОЛЬДИЧ и Ирина ОГАНЕСОВА

Ричард Чведик

Мера всех вещей

Аксель первым заметил автомобиль, свернувший к нам с главной дороги, потому что стоял, как обычно, на столе возле панорамного окна гостиной. Он всегда «дежурит» там после завтрака и разглядывает окрестности в ожидании, когда на небе появятся облака (если их нет) или выглянет солнце (если его не видно), неуклюже переступая с ноги на ногу и балансируя задранным вверх хвостом, чтобы не поскользнуться на гладкой полированной поверхности. Рот Акселя при этом всегда широко раскрыт, демонстрируя остренькие ряды конических зубов — очень скромных, по сравнению с хищником, послужившим ему прототипом, а черные бусинки глаз горят восторгом изумления, словно Аксель каждую секунду открывает для себя какой-то новый, чудесный, восхитительный секрет.

— Чии-лаа-вееек! — завопил он на весь дом. — Чила-вееек приехал!

Я только что закончил уборку на кухне и занялся подсчетом съестных припасов. Недостатка в сухом корме пока не наблюдалось, но вот мяса и капусты хватит лишь на следующий день. Зато у нас был недельный запас апельсинов. Растворимый кофе почти закончился, но это человечья причуда, а значит, может подождать. Вообще-то мне давно пора купить новую бритву и расческу, и джинсы тоже не помешали бы или хотя бы крепкий кожаный ремень, однако к проблеме еды мои личные нужды отношения не имеют… Вздохнув, я меланхолически допил холодные остатки утреннего кофе и направился в гостиную.

— Чии-лаа-вееек!

Вся комната была залита ярким солнечным светом, все створки панорамного окна распахнуты настежь. К вечеру синоптики напророчили дождь, но в этот момент стояла теплая и радостная весенняя погода. Мало кого из завров обеспокоили взволнованные выкрики Акселя, поскольку он в своем лихорадочном энтузиазме постоянно предвещал то прибытие к Земле чужих боевых звездолетов, то испытание смертоносных лучей на беззащитном гражданском населении, то гигантскую приливную волну (мы живем в 400 километрах от океана), то осаду нашего скромного жилища частями Армии конфедератов, которые скрывались в окрестных лесах.

— Ты что, опять решил повалять дурака, Аксель? — раздраженно спросила Агнес, принимая грозную боевую позу со вздыбленным шипастым хвостом и встопорщенными роговыми пластинками на спине. — Ну смотри у меня, если ты снова соврал…

— Это правда! — возбужденно затараторил Аксель, указывая на окно крошечной передней лапкой. — Правда, правда, правда, ПРАВДА! Большая машина, очень большая и вся голубая, она едет сюда!

Я подошел к окну и подтвердил слова Акреля. К нам приближался темно-голубой «мерседес». Автомобиль как раз того сорта, что пользуется особенной популярностью у молодых мужчин, желающих похвастать перед всем миром своими личными достижениями. На секунду я задумался, а не было ли прежде у меня самого желания ощутить такую же собственную значимость, какую придает человеку подобная машина. Но так и не вспомнил. С другой стороны, когда я был мальчишкой, то, как и любой другой ребенок, желал абсолютно всего на свете.

— Это доктор? — осведомилась Агнес.

— Нет, она будет во второй половине дня.

— Надеюсь, не тот ужасный исследователь? Который хочет взять у Хетмана образцы тканей?

— Ученые, как правило, не ездят на «мерседесах», — заверил я ее.

— Я сама дам ему ткань на образец! — встопорщилась Агнес, с угрозой помахивая хвостом. — Его же собственную!

Классическая боевая стойка Агнес не так впечатляет, как могла бы, поскольку полная ее длина не превышает сорока сантиметров. Головка у Агнес не больше абрикоса, а нежные колючки на хвосте не выдержат серьезного сражения.

— Нет, — сказал я. И посмотрел вниз на Акселя, а тот поглядел вверх на меня. — Думаю, что к нам приехал посетитель.

— По-се-ти-тель! — шепотом повторил за мной Аксель, как будто бы впервые услышал это слово.

Конечно, Аксель слыхал его не однажды. Люди посещают нас не слишком часто, но и не настолько редко, чтобы каждый визит становился выдающимся событием. Чаще появляются шоферы-экспедиторы, которые доставляют заказанные мной продукты и хозяйственные мелочи. Доктор Маргарет Паглиотти навещает наш приют раз в неделю. Сотрудники Фонда Этертона регулярно проводят у нас инспекции. Но бывают здесь и другие посетители, которые приезжают просто для того, чтобы поглядеть на завров.

В наши дни большинство населения Земли о них даже не вспоминает. Самый маленький завр не длиннее десяти сантиметров, самый крупный — полтора метра ростом. Они, разумеется, не настоящие динозавры, просто их внешний вид смоделирован по природным образцам. Иногда до жути скрупулезно, во всех пугающих деталях, но гораздо чаще в смягченных, куда более симпатичных версиях — вроде тех забавных мультипликационных карикатур, которые ребятишки уже нескольких поколений видят на своих пижамках, тетрадках и упаковках школьного завтрака.

Собственно, этим зверушкам была уготована роль веселых товарищей по играм, друзей всех-всех-всех детей на свете. Современные — ходящие и говорящие — варианты древних плюшевых игрушек.

Вот для чего они были сконструированы, вот почему произведены на свет. Только для этого. Забудем на минуту, что фабриканты новых игрушек лелеяли планы по извлечению колоссальной прибыли, в каковых и преуспели (было распродано несколько миллионов завров). Забудем также, что разработчики новых игрушек имели собственный корыстный интерес, намереваясь убедить широкую публику в том, что биоинженерия и ее технологии совершенно безопасны и удивительно полезны во всех отношениях. Давайте забудем обо всем этом хотя бы на единственную минутку.

Итак, завры пришли в нашу жизнь, чтобы стать ласковыми приятелями и добрыми друзьями наших ребятишек. Чтобы дарить им любовь, разделять их беду и радость и получать взамен искреннюю заботу и привязанность мальчишек и девчонок. Вот для чего они были сотворены. Для этого и ничего другого.

Создатели долго размышляли, как бы их назвать. Живые игрушки? О нет, только не прямолинейное, неуместное упоминание о жизни! Это фактически приравняет завров к натуральным животным, и деятельность их творцов автоматически подпадет под несколько сотен правительственных постановлений и ограничений. В конце концов маркетологи предложили термин «Биоигрушка», и тогда кто-то из разработчиков, облегченно вздохнув, разразился определением: «Игрушка, смоделированная из биоинженерных материалов, которая с виду жизнеподобна, однако не является живой, удачно имитирует разумное поведение, но не обладает разумом».

Голубой «мерседес» доехал до конца подъездной дорожки и остановился там, где начинается посыпанная гравием площадка перед нашим старым домом, построенным еще во времена королевы Виктории. Я внимательно оглядел обитателей нашего викторианского дома.

Одна группа собралась в гостиной перед видеоэкраном, где демонстрировался древний фильм с Бастером Китоном. Здесь же всяческая малышня, величиной от мыши до белки, бойко разъезжала туда-сюда на тележках с приводом от батарейки — самокатах, как их называют завры. В столовой перед большим компьютером сидела другая группа, преимущественно малыши: это наверняка был урок географии, потому что тоненькие голоса старательно повторяли в унисон: «Хельсинки, Копенгаген». В другом углу столовой с комфортом расположились Пять Мудрых Буддозавров и потихоньку дудели в свои любимые пластиковые рожки. Дальше, через открытую дверь библиотеки, мне было видно, как Диоген и Хуберт (двое наших самых больших парней, очень тиранозавроподобных) аккуратно расставляли книги на полках (да, мы все еще пользуемся настоящими бумажными книгами, и даже те завры, которые не умеют читать, просто обожают их рассматривать, восхищаясь иллюстрациями, виньетками, старинными типами шрифтов и даже колофонами[2]). Там же, подле открытого окна, вся залитая солнечным светом, стояла медицинская кроватка Хетмана размером с человеческую колыбель.

Среди обычной меблировки на полах у нас разбросаны подушки, повсюду стоят самовыдвигающиеся и самоскладывающиеся стремянки, с помощью которых обитатели дома добираются до верхних полок. Древний лифт в виде кресла, которое у нас специально приспособлено для завров, постоянно курсирует между первым и вторым этажами, перевозя малышей и хромых, которым неудобно передвигаться по лестнице.

Это мир, в котором я живу, и я к нему привык. Однако многих посетителей наша обстановка поражает, а кое-кого даже угнетает.

— Ну что ж, — сказал я каждому, кто мог меня услышать. — Вы готовы принять посетителя?

Большинство восприняло мои слова с видимым безразличием, но некоторые завры тут же вспрыгнули на «самокаты» и укатили в дальнюю часть дома. Оставшиеся малыши поспешно вскарабкались на стулья и диваны, не желая очутиться под ногами чужого человека.

Чарли, золотистый трицератопс величиной с барсука, сразу отошел от видеоэкрана и заковылял к лифту в сопровождении своей верной подруги Рози. Дизайнеры проявили великолепное мастерство при конструировании глаз, слуховой системы, речевого аппарата и головного мозга завров, но конечности им явно не удались. Редко можно увидеть завра без какого-нибудь дефекта в походке, хотя многие из них, конечно, хромают совсем по другим причинам.

— Если это Джо, — обернулся ко мне Чарли, — скажи ему, что меня здесь нет. Скажи ему, что я умер!

Чарли всегда твердит одно и то же, каждый раз, когда к нам приезжает очередной посетитель, хотя за все эти годы здесь не появился ни один по имени Джо.

— Люди! — злобно пробурчала Агнес. — Кретины. Идиоты. Почему бы им наконец не оставить нас в покое?

Я заметил, что с Агнес нет Слагго, ее спутника жизни, и поинтересовался, куда он ушел.

— Кормит белок в лесу, — сказала она. — Или воробьев на дороге. Он всегда кого-нибудь кормит, словно полоумный Святой Франциск!

— Слагго никогда не кормит нас, — обиженно заявил крошечный теропод Пьеро, который стоял на спинке дивана вместе со своим лучшим другом втрое выше его ростом, темно-зеленым тиранозавриком по имени Жан-Клод.

— Карнозавры! — выплюнула Агнес с таким презрением, что все ее тельце бурно всколыхнулось. — Безмозглая обуза!

— Приятно видеть, что даже дивный солнечный денек не в состоянии изменить настроение Агнес, — красивым баритоном резюмировал Док, коричневый теропод почти в целый метр ростом. Дизайнеры снабдили его глаза тяжелыми веками, а губы вечной блаженной ухмылкой, поэтому при взгляде на Дока у посторонних обычно создается впечатление, что он успел где-то изрядно набраться.

— Такова уж ее природа, — философски заметил я.

Док уселся на пластиковую коробку, чтобы дать отдых усталым лапам, и обернул вокруг нее свой длинный хвост. Рядом с ним на полу затеяли игру с карандашом самые миниатюрные обитатели приюта, Слим и Слэм. Едва удерживая вдвоем тяжелый карандаш, они с восторгом выводили на листке бумаги дрожащие линии и загогулины.

— Природа, — с удовольствием повторил за мною Док. — Разумеется. Мы знаем: это такая штука, с которой нельзя манипулировать, если не позаботиться о всех мыслимых предосторожностях.

— Ненавижу, когда обо мне рассуждают так, словно меня здесь нет и я ничего не слышу! — незамедлительно взорвалась Агнес, нервно постукивая по полу хвостом.

— Я что хотел спросить, — негромко сказал мне Док, наблюдая за возней Слима и Слэма. — Хорошо ли ты спал сегодня ночью?

— А как же, — солгал я без запинки. Всю ночь меня мучили жуткие кошмары, но я почти ничего из них не запомнил. Осталось лишь тягостное впечатление, что мне все время приходилось прятаться в каких-то темных и невыносимо тесных местах. Может быть, я плакал во сне, кто знает.

— В самом деле? Ты уверен? — Док цепко взглянул на меня щелочками глаз из-под толстых морщинистых век.

— Конечно. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так, — произнес он своим глубоким музыкальным голосом. — Ты выглядишь усталым.

И тут мы услышали мягкий щелчок, с которым по обыкновению захлопываются дверцы безумно дорогих автомобилей.

— Пожалуй, — сказал я, — мне пора поприветствовать посетителя.

— Охранная система включена? — резко спросила Агнес.

— Система всегда включена, и ты это знаешь.

— Чушь! — презрительно фыркнув, она гордо удалилась под столик с лампой, придвинутый к большому дивану. — Не забывай, что я здесь и все вижу!

Как будто о присутствии Агнес можно хоть когда-нибудь позабыть…

Взглянув в окно, я увидел, что посетитель стоит перед крыльцом с таким видом, словно никак не может понять, стоит ему подниматься по ступенькам или нет. Его возраст я оценил в тридцать с небольшим — ненамного моложе меня. Высокий, сложение атлетическое, светлые глаза, крупные правильные черты лица, очень короткая стрижка. Во всем облике проглядывает деловитая серьезность, свойственная большинству профессионалов в наши дни, а усталые черточки на лбу сложились между бровями в специфическое хмурое «V». Одет с небрежной, но продуманной элегантностью: темно-голубой пиджак в спортивном стиле, легкие светло-серые брюки сидят как влитые, рубашка цвета бледной розы с расстегнутой верхней пуговкой. Чересчур смахивает на топ-модель, хотя сейчас многие так одеваются. Я бы и сам носил нечто эдакое, если бы мне пришлось жить среди людей.

— Посмотрите! — завопил Аксель, тыча в окно лапкой. — Там во дворе пришелец! — Он побежал за мной вприпрыжку, когда я направился к входной двери. — Возьми меня с собой! Ну возьми! Пожалуйста!

— Только если ты будешь хорошо себя вести, Аксель.

— Я буду, буду! Не скажу ему ни словечка, честно! Просто хочу посмотреть, как он достанет свой пистолет-пулемет. И-и ка-ак ДУ-ДУ-ДУ-ДУ-ДУ! ДУ-ДУ! ДУ-ДУ! Прямо через стенку!!!

Агнес демонстративно застонала из-под столика.

Я наклонился, подхватил Акселя и пристроил его на сгибе правой руки. По спине Акселя тянулся длинный безобразный шрам. Эта рана была очень глубокой и зажила лишь в физическом смысле.

— Доброе утро! — сказал я посетителю, выходя на крыльцо. Вид у меня, конечно, был непрезентабельный, но нельзя же наряжаться специально для гостей, если ты не знаешь, когда они возникнут.

— Доброе! — откликнулся посетитель звучным голосом. — Должно быть, вы и есть Гровертон?

— Ага, — кивнул я, переправляя Акселя на левую руку и протягивая незнакомцу правую. — Я Том Гровертон, а это Аксель.

— Хейя! — возвестил Аксель, приветственно поднимая лапку, но посетитель не обратил на него внимания. Я пожал руку этому человеку, хотя он не сказал мне, как его зовут.

— Вы кого-то ищете, не так ли? Большинство приходит к нам именно поэтому.

— Я даже не знаю, — неуверенно начал он, поколебавшись и словно сожалея, что не прихватил с собой адвоката. — Не знаю, может быть…

— Хейя! — снова попробовал Аксель.

— …здесь. Я, то есть мы… Мой брат и я, мы играли с ним, когда были еще маленькими. Конечно, прошло много лет, и шансы невелики, но я подумал, что, может быть…

— Хейя-а-а!!!

Посетитель взглянул на Акселя, коротко кивнул ему и продолжил:

— Может быть, он найдется у вас?

Я предложил ему подняться на крыльцо и присесть на скамейку.

— Давайте сделаем так. Попробуйте его описать.

— Он был… то есть, я думаю, он стегозавр. Длина тридцать пять сантиметров или вроде того. Сверху оранжевый, пурпур на брюшке. Между оранжевым и пурпурным несколько желтых пятен. Щитки в основном тоже пурпурные, в середине немножко оранжевые. Голова не слишком круглая… скорее, напоминает клюв. — Незнакомец не захотел садиться на нашу старую скамейку и продолжал стоять, засунув руки в брючные карманы. — Мой брат назвал его Эллиотом, — подумав, добавил он.

Аксель тихонечко всхлипнул и произнес драматическим шепотом:

— Эл-ли-от…

— Многие завры изменяют свои имена, когда мы предлагаем им убежище, — сообщил я бесстрастным голосом. — И честно говоря, я никогда не пытаюсь выяснять, кто каким именем себя называет, старым или новым. Но так случилось, что у нас действительно есть Эллиот, и он соответствует вашему описанию. Вы хотите с ним увидеться?

— Да! — выпалил посетитель с таким нетерпением, что, казалось, сам был этим потрясен.

— Надеюсь, вы понимаете, что сначала я должен спросить разрешения у самого Эллиота. Вас сильно разочарует, если он не пожелает с вами встретиться?

— Не знаю, не могу вам сказать. — На лице незнакомца проступило прежнее суровое выражение. — Боюсь, я все же не слишком хорошо понимаю, что вы имеете в виду.

— Суть проблемы такова, — начал я. — Многие завры получили крайне тяжелые травмы, прежде чем попали в наш приют. Некоторые из них выжили просто чудом. Встреча с кем-то из членов семьи, в которой прежде жил наш воспитанник… даже если этот человек лично ни в чем не виноват… неизбежно напомнит завру о том, что он вообще не желает вспоминать.

— И все-таки я не вполне понимаю. — Он сел наконец на скамейку, не забыв аккуратно поддернуть брюки на коленках. — Завры, они ведь просто игрушки, разве не так?

— Будь это так, вы бы приехали сюда?

Незнакомец отвел глаза и смущенно выдохнул.

— Ладно, хорошо. Как скажете, Гровертон.

Я кивнул и распахнул перед ним входную дверь.

Посетителя явно изумило количество зрителей, собравшихся перед видеоэкраном, где теперь демонстрировали чаплинские «Новые времена».

— Господи, сколько же их у вас?

— Девяносто восемь. Совсем немного, учитывая, сколько всего их было сделано. Знаете, некоторые посетители удивляются, почему наш фонд устроил для завров приюты, а не заповедники или резервации. Эти люди просто забывают, что у завров никогда не было другой — естественной, если можно так выразиться — среды обитания, помимо жилого человеческого дома. Дизайнеры специально сконструировали их для роли домашних любимцев.

И однако, с горечью подумал я, когда детям надоедало играть со своими живыми игрушками и постоянно заботиться о них, родители вывозили завров куда-нибудь подальше, в леса или парки, и там оставляли. А это намного хуже, чем выбросить на улицу кошку или собаку. У домашних зверей есть, по крайней мере, дремлющие природные инстинкты, которые способны пробудиться. Заврам в такой ситуации приходится начинать практически с нуля, вот почему они в огромных количествах погибали от холода, голода и жажды, попадали под колеса автомобилей и в желудки разнообразных естественных хищников.

Интересно, подумал я, приходило ли когда-нибудь в голову создателям завров, что их творениям суждено закончить свою жизнь в специальных приютах? Они уверили всех инвесторов, фабрикантов игрушек и потенциальных покупателей, что завры наделены относительно небольшим количеством строго ограниченных реакций на поступающие стимулы. Что завры не более чем органические компьютеры, что они способны лишь запоминать имена, узнавать лица и поддерживать несложную беседу. Правда, еще они умеют петь, в одиночку и хором, очень милую «Песенку динозавра»: жуткую псевдомузыкальную поделку — «Яр-ву, яр-ву! Яр-ву, ля-ля! Мы динозавры и любим тебя!..»

Да, подумал я, эти дизайнеры сказали всем-всем-всем: завры, конечно, удивительные создания, почти чудесные, высшее достижение современной науки на базе горстки модифицированных генов, однако их никоим образом не следует путать с живыми существами! О да, они способны реагировать на стимулы, умеют запоминать, классифицировать и выдавать информацию, но этого явно недостаточно, чтобы сделать завров по-настоящему живыми. Так сказали они…

Из библиотеки вдруг раздался звон колокольчика.

— Хетман! Это Хетман! — заверещал Аксель, отчаянно вырываясь из-под моей левой руки. И тут же поднялась какая-то суматоха на кухне, что-то раздраженно выкрикнула Агнес, поэтому я торопливо извинился перед посетителем и галопом помчался туда. Я поспел как раз вовремя, чтобы увидеть на кухонной мойке живую пирамиду: внизу был Жан-Клод, а на его спине топтался Пьеро, пытаясь отворить дверцу настенного холодильника.

— Идиоты! Кретины! — снова крикнула Агнес. — Немедленно слезайте оттуда!

— Да уж, ребята, — сказал я, снимая нашкодивших друзей с мойки и опуская на пол. — Не могли подождать до ланча, что ли? Вы же знаете, что сырое мясо есть нельзя.

— Не-е-ет, — поправил меня Пьеро. — Мы не хотели его есть. Мы это… сторожили, да. Мы сторожили мясо, чтобы посетитель его не украл!

— Уж лучше бы он украл тебя! — с отвращением рявкнула Агнес, и Аксель у меня под мышкой немедленно возбудился.

— Посетитель украдет Пьеро! Да-да! Унесет его прочь и выбросит в колодец! И тогда Пьеро будет падать, падать, падать и кричать, кричать… АААААААААААААААААААААААXXХ!

— Посмотри, что ты натворила, — упрекнул я Агнес.

— А не надо было делать карнозавров, — огрызнулась она. — Идиотская затея. Это же просто мясо, тупое мясо и больше ничего!

Пьеро и Жан-Клод поспешно выбежали из кухни. Агнес с достойным видом вернулась в свое укрытие, и тогда Аксель наконец успокоился.

Посетителя я нашел уже в столовой, где он внимательно наблюдал за группой завров, собравшихся у большого компьютера. На экране нарисованная ракета оторвалась от нарисованной Земли, вышла в нарисованный космос и полетела все дальше и дальше от планеты.

— Куда летит этот космический корабль? — спросил мягкий, но настойчивый синтетический голос системы.

Услышав этот вопрос, завры начали вполголоса совещаться. Малыш Тайрон, теропод размером с хомячка, склонился к своему приятелю Альфи, который что-то пробубнил ему на ухо. Тайрон кивнул и громко повторил вслух:

— Космическая станция «Валькирия»?

— Правильно! — радостно воскликнул компьютерный голос, и система лихо проиграла веселую мелодийку. Все присутствующие завры дружно зааплодировали.

Я взглянул на посетителя, который стоял, как соляной столп, взирая на этот урок космологии, и сказал ему:

— Некоторые из завров бывают очень умны. А некоторые не очень. Одни прекрасно разговаривают, а другие совсем не могут. Проблема в том, что не всегда удается отличить одно от другого… Есть завры, которые умеют говорить, но не хотят. Есть умные завры, которые ведут себя очень глупо. Все они когда-то получили очень тяжелые травмы и до сих пор от них не оправились.

Аксель опять заерзал у меня под рукой, потом поднял лапку и принялся махать Альфи и Тайрону.

— У меня создалось впечатление, — помолчав, сказал посетитель, — что все завры в вашем приюте связаны тесными эмоциональными узами. Вроде как бывает у мужа с женой или у родителя с ребенком, ну, вы понимаете. Но ведь всегда считалось, что завры не имеют пола…

— Не только вас удивляет их привязанность друг к другу, — ответил я, пожимая плечами. — Исследователи, которые работали с заврами, совершенно сбиты с толку. С репродуктивной точки зрения, тут вы правы, все завры изначально нейтральны. И вдруг один начинает называть другого супругом или родителем, третьего своим сыном, четвертого братом… Как будто необходимость установить родственные связи оказывается принципиально важнее генетики! А впрочем, кто знает? Уж точно не разработчики, которым сейчас известно о заврах гораздо меньше, чем в самый первый день их творения. Взять хотя бы продолжительность жизни: предполагалось, что она составит максимум пять лет… Вы видели в гостиной Дока? Ему уже стукнуло двадцать восемь. Агнес, которая прячется под столом, исполнится двадцать пять.

— Как ты смеешь, придурок! — грубо рявкнула из-под стола Агнес. — Ну чего уж, давай выкладывай ему все!

Есть вещи, о которых я никогда не расскажу посетителю, да и любому другому человеку. Например, про Бронте, которая вечно сидит на кушетке, согревая своим теплом осиротевшие птичьи яйца, которые регулярно находит и приносит ей Слагго. Из некоторых действительно проклевываются птенцы — крошечные малиновки, воробьята или зяблики, и Слагго кормит их, пока птички не подрастут настолько, что смогут выпорхнуть из окна. А недавно я обнаружил, что Бронте насиживает довольно крупное яйцо, совсем не похожее ни на одно из птичьих, которые мне когда-либо приходилось видеть…

Я повел посетителя в библиотеку, и мы понаблюдали, как завры читают, беседуют, слушают радио. В центре комнаты Фред и Джинджер старательно репетировали очередной танец. Пять Мудрых Буддозавров решили подключиться к синтезатору, и грянула полнозвучная какофония, в которой иногда возникала прелестная музыкальная фраза. В дальнем углу библиотеки, куда падали прямые солнечные лучи, стояла возле открытого окна кроватка Хетмана. Рядом топталась апатозавр Гермиона, которая в тот день приглядывала за ним.

— Все в порядке, — доложила мне Гермиона. — Это был просто дурной сон.

— Прошшу просстить, никого не хотел бесспокоить, — слабо прошелестел Хетман. — Случайно задел колокольчик во ссне.

— Господь всемогущий… — пробормотал посетитель, уставившись на Хетмана, и резко побледнел.

Хетман все время лежит в своей медицинской кроватке, с того самого дня, когда его доставили сюда. Задние ноги Хетмана переехал автомобиль, его передние конечности вырваны с мясом, а вместо глаз зияют выжженные впадины. Когда его нашли, никто даже не предполагал, что Хетман сможет протянуть больше дня или двух, однако он уже несколько лет живет в нашем приюте.

— Не извиняйся, Хетман, — сказал я. — Здесь всегда кто-нибудь есть, ты же знаешь. Мы сделаем все, что тебе потребуется.

— Я тоже здесь! — заволновался Аксель, заелозив у меня под рукой. — Я тоже все сделаю для Хета! Я всегда буду рядом! Можно, я останусь здесь, можно? Ты хочешь, чтобы я остался с тобой, Хетман?

— Конешшно, Акссель, — сказал Хетман своим шелестящим шепотом. — Постарайся, чтобы я не засснул. Расскажи мне еще раз про приливную волну, хорошшо?

Я поставил Акселя на пол рядом с кроваткой и бросил взгляд на посетителя. Резкое «V», проступившее между гневно нахмуренными бровями, казалось, глубоко отчеканено во лбу.

— Боже мой, какой мерзавец мог сотворить такое?!

Я промолчал. Вопросы подобного рода, даже если их задают риторически, вообще не имеют смысла. Когда завров выпустили в наш мир, их снабдили очень простой физиологией, требующей всего лишь воды, сухих пищевых гранул и туалетной коробки с наполнителем вроде кошачьего. В качестве бонуса они получили доброжелательность, мягкую и привязчивую натуру, набор заранее заготовленных фраз и несколько умеренно глупых детских песенок. С этим багажом завры оказались в руках состоятельных родителей, которые покупали их не столько для удовольствия собственных детей, сколько для того, чтобы позавидовали соседи. Что касается самих ребятишек, то им было сказано: это просто игрушки. И дети играли с заврами так, словно они просто игрушки… А это значит, что многие и многие из них были удушены, утоплены, растоптаны, заморены голодом или забиты насмерть.

Я мог бы рассказывать такие истории часами, бесстрастно классифицируя по типам разнообразные жестокости, трагедии и ошибки. Хуберт, например, замученный до грани безумия, использовал для самозащиты свои зубы тиранозавра и лишь случайно был вызволен у хозяев еще живым. Добропорядочный отец семейства, купивший Диогена, продемонстрировал ему коробку сухого корма и сказал: «Когда эта дрянь закончится, тебе тоже придет конец».

Такие и другие истории могло бы поведать каждое маленькое, странное, нечеловеческое личико в этом доме. Иногда я задумываюсь, а не поступал бы я сам с заврами точно так же, если бы родился и вырос в богатом влиятельном семействе?.. Я слишком честен перед собой, чтобы твердо сказать себе «да» или «нет».

После библиотеки я повел посетителя на второй этаж.

— Ужасно. Просто ужасно, — сказал он тихим голосом. — Этот ваш приют… Неужели те люди, которые их сделали, даже не задумались, что из этого выйдет?

Он выглядел настолько подавленным, что я постарался дать ему самый лучший ответ, какой только сумел придумать.

— В те дни каждый отдельный кусочек генома, каждый его крошечный фрагмент считали элементарным символом вроде буквы. А каждая буква, так думали разработчики, имеет простое денотативное значение. И если к букве К прибавить букву О и букву Т, то может получиться только КОТ и ничего иного. В реальности все это отнюдь не столь прямолинейно, но биоинженерам тогда и в голову не приходила подобная мысль.

Посетитель поднимался по лестнице медленно, внимательно изучая каждую ступеньку.

— Что же, нынешние инженеры усвоили этот урок?

— По крайней мере, они так думают.

Мы прошли мимо маленькой комнатки без окон, где хранится знаменитый картонный замок Тибора. Этот замок более всего похож на руины, однако Тибор — карликовая версия апатозавра с суровым бетховеновским лицом — возится с ним целыми днями, лелея грандиозные наполеоновские планы. Тут же на комоде стоит большая картонная коробка, которую Джеральдина — другой карликовый апатозавр — гордо именует своей лабораторией. Пока все эксперименты Джеральдины проходили гладко, но я, на всякий пожарный случай, держу в этой каморке пару огнетушителей.

Эллиот и его подруга Сирена, эффектный огненно-красный стегозавр, обыкновенно проводят время в рабочем кабинете Престона, крупного круглоголового теропода упитанной комплекции.

— Если вы подождете, я переговорю с Эллиотом, — сказал я посетителю.

Престон, как обычно, сидел за своим компьютером, очень медленно, но целеустремленно тыча в клавиши своими крошечными передними лапками с двумя неуклюжими пальчиками на каждой. Я описал посетителя Эллиоту и спросил, как он смотрит на то, чтобы увидеться с ним. Эллиот немного подумал и взглянул на Сирену, в надежде на совет.

— Это, должно быть, Дэнни, — сказал он слабым голоском, тише шепота. — Я рассказывал тебе про него, помнишь? Дэнни не сделал мне ничего плохого. Только уехал и бросил меня. — Эллиот подвинулся ближе к подруге и нежно потерся о плечо Сирены. — Хорошо, — сказал он мне, — я согласен. Я поговорю с Дэнни, если он хочет меня видеть.

Когда я провел посетителя в кабинет, тот был моментально сражен видом Престона, печатающего на клавиатуре компьютера. На экране монитора красовался последний абзац, в который посетитель буквально впился глазами:

«К рассвету толпа, захватившая Центральную площадь столицы, насчитывала уже более десяти тысяч аборигенов. Из окна на верхнем этаже Послу Земли были великолепно видны бушевавшие на площади волны народного гнева. Все бунтовщики надели красные банданы, все потрясали ритуальными пиками и размахивали знаменами многочисленных кланов, все они дружно выкрикивали крамольные лозунги, утверждая, что Мир Лорейра принадлежит им по праву рождения…»

— Это уже восьмой роман Престона, — сообщил я.

— Вы хотите сказать, что он… публикует свои сочинения?

— Не под собственным именем, конечно. Знаете, его книги весьма популярны…

Но тут незнакомец вдруг увидел Эллиота на письменном столе, и суровое выражение взрослого преуспевающего бизнесмена моментально улетучилось с его мужественного лица.

— Эллиот?..

— Дэнни?

Посетитель наклонился над столом так низко, что почти уперся подбородком в столешницу красного дерева.

— Столько лет прошло… — тихо проговорил он, глядя на Эллиота, и Эллиот понимающе кивнул. Потом посетитель поднял голову, взглянул на меня, на других завров. — Не знаю, будет ли это удобно… Но мы можем поговорить наедине? Только я и Эллиот?

Я кивнул, сделал знак Сирене и Престону и помог им добраться до коридора.

— Это не займет много времени, — заверил я их, а затем обернулся к Эллиоту: — Мы будем рядом, если тебе что-нибудь потребуется, хорошо?

Когда я закрыл дверь и повернулся, то обнаружил прямо перед собой Агнес, которая глядела на меня в упор с выражением твердым и жестким, как бразильский орех.

— Все в порядке, — сказал я Агнес. — Ничего не случится.

Я очень надеялся, что сказал ей правду. В том и состоит моя главная обязанность: чтобы ни с кем из наших завров больше ничего плохого не произошло. Агнес выбила на полу нервную дробь хвостом, продолжая пристально смотреть на меня. За ее спиной скопилась кучка любопытствующих, среди которых возвышались самые могучие наши парни — Сэм, Док, Хуберт и Диоген.

— Ничего не случится, — холодно повторил Док, глядя на закрытую дверь кабинета. — А если случится, кто-то об этом очень сильно пожалеет.

Наконец дверь отворилась, очень медленно, и появился посетитель. Глаза его подозрительно блестели, на щеках проступили неровные пятна румянца.

— Эй, Эллиот! — демонстративно выкрикнула Агнес. — Ты там как?

Я вытер холодный пот со лба и проводил посетителя к «мерседесу». Он не сказал мне ни слова, пока не сел в свою шикарную машину, и лишь тогда произнес «благодарю». Это было все.

Потом он уехал, и мы больше его не видели. Так оно обычно и бывает… Через неделю Фонд Этертона получил десять тысяч в виде анонимного пожертвования, предназначенного специально для нашего приюта. И так оно тоже иногда бывает.

Когда я вернулся в дом и снова поднялся наверх, все завры уже разошлись кто куда. За исключением, разумеется, Агнес, которая стояла возле кабинета хотя и не в боевой позиции, но с угрожающе поднятым хвостом. Похоже было, что она размышляет, не стоит ли дать мне этим хвостом хорошего шлепка, просто для вразумления и порядка.

Эллиот все еще сидел на письменном столе, на том же месте, где беседовал с Дэнни. Рядом с ним стояла маленькая пластмассовая фигурка, солдатик в каске и полевой униформе, какие обычно входят в комплект больших специализированных наборов. Должно быть, эту фигурку принес с собой посетитель — и здесь оставил.

— Что это? — спросил я.

— Это сержант Серж, — сказал Эллиот своим беззвучным голоском, не отрывая глаз от солдатика. — Раньше Дэнни оставлял его рядом с моей корзинкой, когда уходил в школу. «Смотри, это твой Серж, — так он обычно говорил, — теперь у тебя тоже есть игрушка, чтобы не было скучно». Но сам я думал про Сержа, что это фигурка мальчика Дэнни, моего друга. Так что у Дэнни всегда был я, а у меня всегда был Дэнни, то есть Серж. Но когда он уехал, и дела пошли неважно… Перед тем как меня забрали оттуда, я спрятал Сержа. Протолкнул его через вентиляционную решетку. Я подумал, если все они желают мне зла, они могут навредить и Сержу. Неужели он все эти годы провел в вентиляции?

— Вероятно, — сказал я. — Наверное, Дэнни только что его нашел, вот почему он сегодня приехал.

— Это было очень глупо, да? Что я спрятал Сержа?

— Ничего глупого в этом нет, — покачал я головой. Потом нагнулся, чтобы взглянуть на Сержа с уровня глаз Эллиота. — И что мы будем с ним делать?

— Не знаю. — Эллиот искоса посмотрел на фигурку одним глазом, а потом, повернув голову, другим. — Может, поставим Сержа в музее? Если я передумаю, мы его заберем. По крайней мере, теперь я буду знать, где он находится…

Наш музей — всего лишь комната на чердаке, не слишком большая, но очень тесно заставленная стеллажами. На полках сотни и сотни игрушек: куклы, трубы-барабаны, завидный ассортимент оружия, настольные игры и головоломки, деревянные домики с меблировкой и разнокалиберные пластиковые автомобили. Еще у нас есть галстуки, шляпы и носовые платки, расшитые вручную жилеты и легкие шелковые шарфики, старые семейные фотографии и пейзажи, любительски написанные темперой на картонках, маленькие записные книжечки в натуральной коже и большие детские книжки с яркими картинками. Все, что хранится в этой комнате, было когда-то оставлено кем-нибудь из посетителей для того или другого завра.

Я осторожно поднял Эллиота правой рукой и столь же аккуратно взял в левую Сержа.

— Давай мы сейчас его отнесем, и ты сам выберешь, куда его поставить.

Агнес неохотно убралась с дороги, когда я вышел из кабинета с Эллиотом и Сержем. Тут появился Слагго и подкатил к ней сладко пахнущий апельсин, и тогда она наконец сменила гнев на милость.

После полудня доктор Маргарет Паглиотти нанесла нам очередной визит. Она еще совсем молода, у нее длинные каштановые локоны и прелестные, темные и мягкие, средиземноморские глаза. Мы вместе прошлись по всему списку, по всем нашим девяноста восьми заврам. Каждого она осматривала, выслушивала, выстукивала, спрашивала, на что жалуется пациент, не чувствует ли себя слишком вялым или, напротив, возбужденным, хорошо ли спит, хватает ли еды…

Доктора Маргарет никак нельзя упрекнуть в поверхностном отношении к своим обязанностям, к тому же у нее великолепое чувство юмора, которое необходимо каждому, кто имеет дело с заврами. Когда Агнес при осмотре вдруг начинает буянить и хорохориться, доктор Маргарет быстро хватает ее за передние лапки и бесцеремонно целует в мордочку. После этого ошеломленная Агнес временно теряет дар речи и ведет себя относительно прилично.

Когда очередь дошла до Хетмана, я рассказал о его кошмарах во сне, поскольку сам он никогда об этом не заговорит, и поделился подозрением, что боли Хетмана за последние дни заметно усилились.

— Кстати, о ночных кошмарах… — Я чуть было не рассказал ей о прошлой ночи, но сразу передумал. В конце концов, это тоже человечья причуда, наподобие кофе. — Нет-нет, ничего.

Доктор Маргарет еще только ступила на порог библиотеки, как Хетман уже заговорил:

— Мой ангел прилетел! Как ваши дела, доктор?

— Как твои дела, мой старый друг? — Она склонилась над кроваткой и погладила Хетмана по голове.

— Немножечко усстал, — прошелестел он. — Немножко плохо ссплю, но я не жалуюсь. Вы здесь, доктор, и со мною снова происходит чудо, я чувсствую себя совершшенно здоровым.

Я еще не упоминал, что доктор Маргарет очаровательно краснеет?.. В тот день она обследовала Хетмана с особой тщательностью и спросила, не выписать ли обезболивающее посильнее.

— Не сстоит, — отказался Хетман. — Эти снадобья притупляют чувства, а их у меня и так немного осталоссь.

— И все-таки я выпишу рецепт и оставлю у Тома. Для начала можно попробовать полдозы. А если лекарство покажется слишком сильным, тебе не нужно его принимать.

— Благодарю васс! Ко мне приходят ангелы на земле, и потому я не тороплюссь на небеса…

Когда обход закончился, доктор Маргарет сказала, что хочет поговорить со мной, и я повел ее в свой директорский кабинет.

— Мне снова звонил тот исследователь из ТойКо, — сообщила она.

— Как, и вам тоже?.. Простите, доктор, я бы с радостью предложил немного кофе, но, увы… — Я подошел к письменному столу, взглянул на кресло и ощутил, как и давешний посетитель, что мне не хочется туда садиться. — Так или иначе, но ТойКо уже воспользовалась шансом получить у нас биоматериалы. И я не понимаю, зачем им понадобились новые образцы.

Доктор Маргарет непринужденно уселась прямо на стол и задумчиво посмотрела в окно.

— Я слышала, — сказала она наконец, — что это как-то связано с долгожительством завров. Ходят всякие слухи… Например, что правительство намеревается возобновить проект «Бессмертие».

— Замечательно, — промычал я, разглядывая потолок.

— Или это может быть нечто иное, — добавила она очень тихо, словно опасаясь, что нас могут подслушать. — Что-то такое, чего для завров вообще не планировали и вовсе от них не ожидали.

— Например? — резго спросил я.

— Я видела яйцо Бронте, — вздохнула доктор Маргарет.

Я отвернулся, подошел к окну и уставился на двор, но перед глазами у меня стояла совсем другая картина. В первый раз за много лет я вспомнил, как еще ребенком побывал в большом, роскошном универсальном магазине; мама взяла меня с собой, когда поехала за покупками в торговый центр. Доктор Маргарет чем-то неуловимо напоминает мою мать в молодости, может быть, поэтому я и вспомнил.

В отделе игрушек, в аляповато раскрашенном квадратном загончике, топталось около дюжины серых стегозавров, размером с нашего Слагго. Из четырех репродукторов на углах загончика разносилась развеселая «Песенка динозавра»: «Яр-ву, яр-ву! Яр-ву, ля-ля!..» Однако завры не выглядели такими уж веселыми, они робко прижимались друг к другу, сбиваясь в кучку, и тогда к загончику подошла продавщица и накричала на них.

— Улыбайтесь! — приказала она. — Все время улыбайтесь! Никто вас не купит, если вы не станете улыбаться!

Завры подчинились, но их улыбки больше смахивали на страдальческий оскал. А когда маленькая девочка в белокурых кудряшках и красном пальто бесцеремонно схватила одного своей липкой от сластей ручкой, на всех маленьких серых лицах одновременно возникло одинаковое выражение: ужас потери, вечная боль разлуки.

Когда моя мама заметила, что я не отвожу глаз от завров, она увела меня оттуда, очень мягко, но решительно.

— Забудь об этом, Томми, — сказала она. — Мы не можем позволить себе такую покупку. И кроме того, за завром надо ухаживать, а ты на это совершенно не способен. Помнишь, что случилось с твоей игуаной?

Первая часть ее высказывания меня не огорчила. Мои родители были честны в своей бедности и никогда не пытались обратить ее в символ какой-то особой гордыни или средство психологического шантажа. Однако вторая часть больно задела меня, потому что я любил свою игуану и заботился о ней так старательно, как только умел.

Но теперь, когда я живо припомнил сценку в отделе игрушек, меня поразил тот факт, что я (то есть мальчик Томми) проигнорировал обидные слова матери. Я взглянул на нее снизу вверх, очень серьезно и немного с сожалением, и объяснил очевидное: «Мама, я никогда не стал бы покупать одного завра! Я купил бы всех сразу, чтобы они никогда не расставались».

Мысленно повторив свои детские слова, я почувствовал определенное удовлетворение, поскольку истекшие с той поры годы показали, что прав был я, а моя мать ошибалась. Я не только способен позаботиться об одном завре, у меня их девяносто восемь, и я справляюсь один.

— Том? — Маргарет помахала рукой перед моими глазами.

— Что?.. Прошу прощения, вы что-то сказали, Маргарет?

— Да, что у меня есть еще одна причина для беспокойства.

— Какая же?

— Томас Гровертон. — Она с врачебной бесцеремонностью окинула меня испытующим взглядом. — Вы слишком много времени проводите здесь, Том. В обществе завров… И я не уверена, что это не сказывается на вашем здоровье. Я не уверена, что подобный образ жизни вообще подходит человеку.

Она смотрела на меня с таким серьезным и печальным ожиданием, как будто я уже успел разочаровать ее или обидеть, и в этот момент так сильно напоминала мою мать, что я не сразу сумел подобрать слова для ответа.

— Я счастлив здесь, Маргарет, — сказал я наконец, на миг коснувшись ее руки, — и сам не знаю, почему… Я мог бы, конечно, придумать какое-нибудь объяснение, но только все это будет неправдой. Правда в том, что здесь я среди друзей.

Маргарет нахмурилась. Ее безупречный лоб прорезали тоненькие беспокойные морщинки, а это была совсем не та картина, какую мне хотелось бы видеть. Поэтому я сразу вспомнил о необходимости пополнить запас кофе, и мы немного поговорили о достоинствах различных сортов.

После обеда немало завров собралось в гостиной, чтобы посмотреть по видео спектакль «Турандот». В перерывах между актами Аксель демонстрировал всем присутствующим, как надо правильно падать навзничь с дивана на подушку, разложенную на полу. Возможно, с несколько избыточным энтузиазмом (и-и тут подо мной разверзлась дыра! Да, да! Это дыра в пространстве и времени! Ооооо! И вот я падаю, падаю, падаю, ПАДАЮ, ПА-ДА-Ю… ААААААААААААААААААААXXXX!..).

В финале «Турандот» многие зрители присоединились к хору; не то чтобы завры знали текст наизусть, но с удовольствием выводили мелодию без слов.

В библиотеке Пять Мудрых Буддозавров надолго оккупировали стереосистему, чтобы прослушать в который раз записи Луи Армстронга. Они обожают его надорванный хриплый голос, эта музыка приводит их в состояние чистейшего восторга. В глубине души Буддозавры совершенно уверены, что великий Сачмо был одним из них: черный, победительный, радостный и печальный заврианский ангел.

Слагго, собрав вокруг себя малышей, рассказывал им сказки о древней Заврии, о героических приключениях отважных юных завров, которые вернулись на родину.

— Вы знаете, почему герои бросили все и отплыли в Заврию? — строго спросила Агнес, когда очередная сказка закончилась.

— Из-за людей! — дружно ответили ей те, которые умели говорить, поскольку все малыши успели усвоить, какой ответ наверняка устраивает Агнес.

— Из-за людей, — удовлетворенно кивнула она. — Люди! Они портят все на свете! Они испортили весь наш мир!

— ФУУУУУУУУ! — дружно выдохнули малыши, и Агнес опять довольно кивнула, дирижируя хвостом. — Фууууу, люди, фууууу!

Покоучив с мытьем посуды, я направился в библиотеку почитать вслух для Хетмана, как обещал, и пара дюжин завров последовала за мной, чтобы послушать. Хетман сам выбирает для себя книги, и теперь это был «Потоп» Генрика Сенкевича.

— Не понимаю, зачем они сюда приходят, — задумчиво сказал Чарли, когда я на минутку остановился, чтобы перевести дух; он все еще был под впечатлением от утреннего визита. — И что они думают здесь найти? Прощение? Душевное спокойствие? Не лучше ли позабыть о нас навсегда, если им хочется быть счастливыми? Я бы на их месте забыл.

— Нет, Чарли, — с трудом проговорил Хетман, борясь с одышкой. — Ты бы не забыл. Даже если восспоминания причиняют нам боль, забыть — все равно что умереть. Но ничто, живущее по-насстоящему, никогда в дейсствительноссти не желает смерти… В том и состоит мера всех вещей.

К вечеру все небо затянуло непроглядно черными тучами, и разразилась гроза. Гром и молнии выводят из равновесия даже самых разумных и рассудительных завров. Кто-то из них нервно пошутил насчет атавистической памяти о комете, погубившей динозавров. Возможно, это так, однако люди тоже не лишены подобного атавизма.

Когда приходит время сна, завры собираются в просторной спальне на втором этаже. Рассеянную и бестолковую мелюзгу приводят туда завры побольше. Самые сильные осторожно переносят кроватку Хетмана вверх по лестнице и закатывают в спальню. Я разыскиваю отставших и заблудившихся малышей под столами, креслами, диванами, на нижних полках шкафов, за кухонной мойкой и в странных закоулках, которые всегда существуют в каждом доме. Иногда, когда я уже повсюду выключил свет и лег в постель, до моих ушей доносится чей-то тихий безнадежный скулеж. Тогда я поднимаюсь, иду на звук и нахожу хнычущего малыша застрявшим где-нибудь под ванной или между книгами в библиотеке, а затем доставляю его наверх к товарищам.

Это правда, что они спят вповалку, сгрудившись в кучки, как описывает Анджей Улачек в своей поэме под названием «На острове, где динозавры живут». Крупный завр обычно лежит в середине кучки, а к нему по бокам притуляются завры поменьше. Правда ли, что все они при этом «плывут совместно в том же самом сне», как информирует нас упомянутая поэма, я точно сказать не могу.

В нашем старинном доме немало уголков, где можно чудесно поспать, но даже самые необщительные завры присоединяются к какой-нибудь группе. Тибор оставляет свой драгоценный замок, Джеральдина сворачивает нелегальную лабораторию, Бронте привозит на самокате яйцо, заботливо обернутое байковой тряпочкой. Док, Хуберт и Диоген снуют по спальне, раздавая подушки, накрывают большими одеялами сформировавшиеся кучки и ложатся последними.

Той ночью весь дом сотрясали оглушительные раскаты грома, за окнами голубовато-мертвенным светом вспыхивали слепящие разряды. Я проверил, как обстоят дела в большой спальне, прежде чем отправиться спать. Груды одеял на полу конвульсивно вздрагивали при каждой вспышке. Положив ладонь на ближайшую выпуклость, я почувствовал под одеялом непрерывную аритмичную дрожь, словно там работал старый захлебывающийся моторчик.

— Я в полном порядке, — сурово заявила Агнес из-под одеяла, но снова затряслась при звуке грома и еще тесней прижалась к Слагго. — Все в порядке, — сдавленно повторила она, — я знаю, что это всего лишь гроза.

— Меня тоже пугает сильный гром, — заметил я.

— Это глупо, глупо… Но я ничего не могу поделать!

Я отошел, чтобы не смущать Агнес своим присутствием. Чарли спал в обнимку с Рози и резко вздрагивал во сне. Трясущийся Пьеро свернулся в крошечный клубок между Бронте и Жан-Клодом. Тайрон обнял худенькой передней лапкой Альфи, который лежал неподвижно, глядя своими огромными, навсегда испуганными глазами на черные тени, которые метались по стенам и потолку при каждой ужасающей вспышке. Аксель, разумеется, не спал и сразу сел, увидев меня.

— Большая буря! — закричал он, дрожа всем телом и улыбаясь во весь зубастый рот до ушей. — Очень, очень большая буря! Все гремит, все взрывается! Бррруууууумммм! БА-БАХ! ТАРРРАРАХ!

— О-ох, ради всего святого… — простонала Агнес.

— Да, это очень большая буря, — сказал я Акселю и погладил его по голове. Я гладил его, пока он не успокоился и не устроился снова на подушке.

— Страх, — произнес внезапно Док глубоким голосом, напоминающим отдаленный раскат грома. — Это такая штука, от которой никак не избавиться.

— Да.

— Неважно, если ты вырос большим и сильным. Всегда найдется кто-то больше и сильнее тебя.

— Я знаю.

Долгий тяжелый вздох с шипением вырвался из его ноздрей и был заглушен рокотанием грома.

— Доброй тебе ночи, друг мой, — помедлив, сказал Док.

— Доброй тебе ночи, дружище.

Я вернулся в свою комнату и лег в постель, но заснуть не мог. Буря бушевала, не ослабевая, но дело было не только в громе и молниях.

Я отнюдь не суеверен, ничуть не склонен к мистике, но я часто думаю о смерти. А точнее, о том, как странно ограничен наш взгляд на жизнь. Мы знаем, что Вселенная существовала миллиарды лет до нас и будет существовать еще миллиарды лет. За все это невообразимое время есть лишь один краткий промежуток, когда перед твоими глазами внезапно распахивается маленькая форточка и тебе позволено взглянуть на мир… Но форточка почти сразу захлопывается, и едва ты его увидел…

Я ворочался с боку на бок, тяжело дыша и весь в поту, стараясь из последних сил не представлять свою последнюю минуту: буду ли я в панике кричать и плакать, когда настанет мой черед? Или сумею достойно пролепетать последнее «прости»?.. О человечьи причуды! Это такие штучки, от которых невозможно избавиться, ибо все на свете они норовят включить в себя, от самого крошечного завра до самого Господа Бога…

Но только не грозу.

Кругом гремело и грохотало все ужаснее, и мне показалось, что я слышу, как вибрирует горстка мелочи, оставленная на комоде. А потом я услышал чей-то голос из спальни завров.

Вероятно, это был Слагго или Тайрон. А может, кто-нибудь из робких завров, о ком я никогда бы не подумал, но только он (или она) пропел очень четко и ясно музыкальную фразу с дурацким словечком: ЯР-ВУ!

И еще раз: ЯР-ВУ!

К третьему «яр-ву» присоединилось несколько голосов, и уже довольно стройным хором в спальне пропели «ля-ля». Это была их старая-престарая песня, для которой их сконструировали в те далекие невинные дни, когда завры только что вышли из лабораторий. Даже самая незначительная мелодия может обладать удивительной властью, а противиться желанию, которое, по сути, встроенная необходимость, долго вообще невозможно. Завров учили петь для своих хозяев, а теперь они пели для себя.

Я слушал, как они дружно поют, невзирая на все громы и молнии, а потом присоединил свой немузыкальный голос к их слаженному хору: ЯР-ВУ, ЯР-ВУ! ЯР-ВУ, ЛЯ-ЛЯ!

Я пел с ними, пока гроза не ушла, пока не стихло вдали рокотание грома. И тогда мы все наконец спокойно заснули. Даже Аксель.

Перевела с английского Людмила ЩЁКОТОВА

Майкл Суэнвик

Мудрость Старой Земли

Джудит He-Промах была воистину лучшей. Многие до нее домогались ясности постчеловеческого мышления, и кое-кто, возможно, мог претендовать на приблизительное владение основами, но ей одной довелось постичь его в той мере, в какой обладает им обычный внепланетник.

Такое понимание не дается даром. Человеческий разум неповоротлив, едва справляется с выводами, а интегрировать их в общую картину способен еще хуже. Ему не хватает молниеносного и многогранного восприятия постчеловеческого мозга. Простейшую истину надо повторить много раз, чтобы вдолбить человеку то, что естественно и без усилий дается бороздящим космос отпрыскам человечества. Джудит выросла в Городе Полярной Звезды, где шаттлы, сбрасывая скорость, спускаются полого, дабы не повредить и без того тонкий озоновый слой, и потому с самого детства общалась исключительно с представителями новой ступени эволюции. Вполне естественно, что такая женщина повернется спиной к своему звероподобному роду-племени и станет пробивать себе дорогу наверх.

Впрочем, она все равно оставалась обезьяной, пытающейся выдать себя за философа. Сколь бы ни насиловала она свой мозг тягостными раздумьями, ей долго не давалась сокровенная мудрость постчеловечества, а именно: мысль и действие едины. Однако, раз постигнув ее, она усвоила эту истину более основательно и глубоко, чем сами новые люди. Канадка по крови, она могла черпать из запасов древней хтонической мудрости своего народа. За ее мыслью более цивилизованный разум был не в силах следовать.

Нельзя ожидать от такой женщины терпимости. Тем более — в отношении своего рода. Проклиная на чем свет стоит двух троллеподобных метисов, которые, потея, прорубали проход в буйных зарослях кудзу, она погоняла их окриками, точно кнутом.

— Свиньи, недоразвитые ублюдки, — плевалась она. — Дегенераты, жертвы инцеста! Если хотите снова вернуться домой, чтобы там трахать собак и сестричек, пошевеливайтесь!

Тварь покрупнее обернулась к ней, гневно блеснув глазами, пальцы так крепко сжали рукоять мачете, что побелели костяшки. Джудит только осклабилась, похлопав по кобуре анкха. Такое оружие землянам выдавали лишь изредка, оно было знаком внимания и уважения со стороны высших.

Тупая скотина вновь принялась за работу.

Стояла середина зимы; в эту пору участки джунглей, поглотивших среднеатлантическое побережье, проходимы. Правда, если у вас есть хороший проводник. Джудит была отличным проводником. Целой и невредимой она провела свою экспедицию в Летучие Холмы на юге Пенсильвании, а такое по плечу немногим. Нынешний клиент явился искать легендарный колокол свободы, который тщетно пытался обнаружить не один десяток экспедиций. Впрочем, это не ее дело.

Ее дело — выживание экспедиции.

Поэтому она ругала и гнала вперед дикарей, пока вдруг они не вышли на равнину из-под темной сени кустов и лиан.

Все трое мгновение стояли неподвижно, глядя на рощи и травяные холмы, укрывшие фундаменты того, что некогда было заводами или жилыми домами, бензозаправочными станциями, мукомольнями, торговым центром… Сам горизонт казался бугристым. Под каждой кочкой пряталась манящая тайна.

Почти полдень. А вышли они на закате.

Опустив на глаза компьютерные очки-бинокль, Джудит поискала в сером небе навигационные спутники. Нашла три маяка радаров. Приняв входящие сигналы, специальная программа вычислила местонахождение Джудит: менее сотни миль от Филадельфии. Они прошли больше, чем она ожидала. Эмфатичная функция высветила на карте местонахождение других членов экспедиции: трое, включая ее саму на равнине, остальные — один, потом двое, потом еще один — растянулись почти на полторы мили по вырубке. Вот это уже нехорошо.

Скверно. Совсем скверно.

— Поставьте палатки, — приказала она, опуская бинокль на ремне. — К еде не прикасаться.

Мужчины скинули на землю рюкзаки. Один, подняв над головой изотермический посох, будто копье, с силой вонзил его в землю. Всех троих окатило волной холодного воздуха. Тупоголовый радостно оскалился, открывая обломки желтых зубов.

Если она еще хоть на минуту задержится здесь, то не сможет заставить себя возвратиться в удушливые джунгли… Резко повернувшись на каблуках, Джудит поспешила назад. При ее приближении врассыпную бросились крысы, спеша исчезнуть в жаркой зеленой тени.

Первым, на кого она наткнулась, был Гарри Работай-До-Смерти. Бледный, дрожащий, он продолжал идти, ведь остановиться — значит умереть. Они разминулись без единого слова. Джудит сомневалась, что он переживет эту экспедицию. Во время их путешествия он подцепил какую-то заразу. В аптечке оставалось достаточно опиатов, чтобы хотя бы избавить его от страданий, но она их не предложила.

Полмили спустя ей встретились Лиза Дитя-Презрения и Мария Победа-Воли, они смеялись и весело болтали на ходу, однако, завидев ее, остановились и примолкли. Джудит подняла над головой анкх, тряхнула им, давая почувствовать, как аура оружия, словно наждаком, проходится по их нервам.

— Где внепланетник? — Женщины съежились от ее гнева. — Вы его бросили! Да как вы посмели! Думали, вам это сойдет с рук?

— Человек со звезд знал, что подвергает опасности остальных, — вкрадчиво объяснила Лиза, — поэтому сам попросил, чтобы мы его оставили. — Они с Марией, как и сама Джудит, были чистокровными канадками, чей генотип не пачкала зараза южных генов. С интеллектом у них все в порядке: животная хитрость, которая делала их опасно ненадежными, если переход становился особенно труден. — Он настаивал.

— Это было так благородно, — лицемерно добавила Мария.

— Я вам покажу благородство! Знаете, что случится, если вы сейчас же не отведете меня туда, где его бросили?.. — Она убрала анкх на место, но кобуру не застегнула. — Ну! — Ударами кулаков она заставила их развернуться и двинуться назад по вырубке. Приземистая мускулистая Джудит гнала их перед собой, как дворняг, которыми они, по сути, и были.

Внепланетник лежал среди сорняков, там, где его бросили. Одна нога у него была вывернута под неестественным углом. Носилки, которые соорудила для него Джудит, валялись под кустами.

Одежда у него была испачкана кровью, сетка выбилась из-под воротника. Но, несмотря на слабость, при виде Джудит он улыбнулся.

— Я знал, что вы за мной вернетесь. — Его руки вспорхнули жестом, означающим абсолютное доверие. — Поэтому старался не двигаться. Со сломанной костью вновь придется поработать. Но, уверен, вы это умеете.

— Клиенты у меня еще не умирали. — Расшнуровав накладку из двух дощечек, Джудит осторожно выпрямила ногу пострадавшего. Новые люди, большую часть жизни проводящие в микрогравитации, были значительно более хрупкими, чем их древние прародители. Кости у них легко ломались. И все же, пока она выправляла перелом, а потом снова связывала дощечки кусками нейлонового шнура, он не издал ни звука. Внепланетники умели управлять выбросом в организм эндорфинов. Осмотрев его шею на предмет клещей и мошки, она подоткнула на место москитную сетку. — Будьте поосторожнее. Тут полно скверных болезней.

— Моя иммунная система много крепче, чем вы думаете. Будь все мое тело таким же, я бы вас не задержал…

Как правило, женщины нравились ей больше мужчин. Мужчины у них все равно что тепличные растения: взбалмошные, вечно чего-то недоговаривающие, капризные, с десятком причуд, переполненные выспренными фразами… Красота статуй: сплошь скульптурные лица и мускулы, но эффект расхолаживает… Этот внепланетник, однако, был не таков. Смотрел он прямо в глаза и казался столь же надежным и прямодушным, как женщина.

— Валяясь здесь, я едва не взмолился о партии спасателей.

Джудит было решила, что он имеет в виду молитву Богу, но заметила, как его взгляд непроизвольно метнулся вверх — к облакам и спутникам за ними. Там, где людям требовались машины, внепланетники обходились точно подогнанными нейронными имплантатами.

— Они бы вам отказали. — Это Джудит знала наверняка. Ее мать Эллен Терпи-Все умерла в джунглях Висконсина, и все то время, пока ее пожирала гангрена, проклинала по открытому каналу спасателей.

— Да, конечно, одна жизнь ничто в сравнении со здоровьем планеты, — он иронично скривил губы. — И все же должен сознаться, искушение было велико.

— Положите раненого на носилки, — приказала она женщинам. — Несите осторожно. — И на квебекском диалекте, которого клиент, конечно, не понимал, добавила: — Еще раз такое выкинете, убью.

Она помедлила, давая троице скрыться из виду — ей нужно было подумать. Теоретически — она могла бы просто не позволять экспедиции растягиваться по просеке. На практике — женщинам с носилками за мужчинами не угнаться. Но если она не будет погонять метисов, те не станут работать. А зимних дней осталось не так уж много. Продвигаться быстро, только это сейчас и важно.

Ветер принес неожиданный взрыв смеха, потом наступила тишина.

Устало она двинулась следом. Не прошло и нескольких минут, как женщины позабыли и саму Джудит, и ее анкх. Она им почти завидовала. Ответственность тяжким грузом лежала на ее плечах. Джудит не смеялась с самого Гудзона.

Если верить показаниям бинокля, в Филадельфии есть склад припасов. Добравшись туда, они смогут снова перейти на полный рацион.

На опушке джунглей высились яркие грибы палаток. В одной из них умирал Работай-До-Смерти. Женщины подались с мужчинами в кусты. Даже по такой безбожной жаре и духоте они не могли или не желали сдерживать животную похоть.

Джудит сидела с внепланетником возле палатки, выкрутив изотермический посох ровно настолько, чтобы сделать сносным предвечерний зной.

— Зачем вы прибыли на Землю? — вдруг спросила она. — Здесь нет ничего, что бы стоило таких мучений. На вашем месте я бы давно повернула назад.

Долгое время внепланетник размышлял, как упростить сложные мысли, переводя их в понятные Джудит слова, но наконец сказал:

— Возьмем эволюцию. Организмы вовсе не развиваются от низших к высшим, как полагали наши предки: выползающая на сушу рыба, ее эволюция, возникновение млекопитающих, обезьян, неандертальцев и, наконец, человека. Напротив, организмы развиваются, приспосабливаясь к среде обитания. Обезьяна не может жить в океане. Человек не способен дышать жабрами. Каждый процветает в собственной нише.

Теперь возьмем постчеловечество. Наша среда обитания целиком и полностью искусственная: плавающие города, подземелья Марса, хабитаты Венеры и Юпитера. Жизнь в подобном замкнутом пространстве требует высокого уровня социальной интеграции. Вы, вероятно, могли бы выжить в такой среде — но не благоденствовать. Наша среда определена нами же, и, следовательно, в рамках этой системы мы венец эволюции.

Пока он говорил, его руки подергивались, сказывалась подавляемая потребность усиливать и разъяснять слова на вторичном эмоциональном языке жестов, каким новые люди пользовались параллельно с устным. Разумеется, внепланетник считал, что в этом языке рук и пальцев она ничего не смыслит. Джудит решила его не просвещать.

— А теперь вообразите себе существо со сверхчеловеческой силой и интеллектом, превышающим постчеловеческий. В нашей среде обитания ему пришлось бы туго. С точки зрения эволюции, такое создание выглядело бы тупиковой ветвью. Как тогда ему обрести самоосознание, как выразить себя, как понять, на что оно способно, а на что нет?

— И какое отношение это имеет к вам?

— Я хотел испытать себя, попробовать, что я могу в среде, которая не подстроена под мои сильные стороны и не потакает моим слабостям. Я хотел узнать, что я есть в естественном состоянии.

— Здесь вы естественного состояния не найдете. Мы живем в век посткатастрофы.

— Правда, — согласился он. — Естественное состояние утеряно, разбито, будто яичная скорлупа. Даже если… когда… нам наконец удастся восстановить его, собрать все осколки и склеить их воедино, оно все равно не станет естественным, а будет лишь тем, что мы сами решили поддерживать и сохранять как искусственный сад. Это будет лишь продолжение нашей культуры.

— Природа мертва, — сказала Джудит; эту идею она подхватила у других внепланетников.

Его зубы блеснули в улыбке — от радости, что она так быстро все схватывает.

— Вот именно. Даже в космосе экстремальные условия во время перелетов или освоения планет смягчены под действием наших же технологий. Думается, природа как таковая может существовать только там, куда пока не проникла наша всепожирающая культура. И все же… Здесь на Земле, в регионах, где воспрещено все, кроме простейших технологий, еще возможно страдать от боли или даже умереть… Ближе к аутентичному состоянию нам не подойти. — Он похлопал по траве возле себя. — Прошлое здесь можно потрогать руками, столетие за столетием, и можно ощутить силу земли. — Его руки непроизвольно взметнулись. «Это все так трудно, — сказали они. — Язык слов такой неуклюжий». — Боюсь, я не сумел точно выразить свои мысли.

Тут он, извинясь, улыбнулся, и Джудит увидела, насколько он устал, но все же не смогла удержаться от вопроса:

— Каково это, думать, как вы?

Этот вопрос она задавала множество раз, многим внепланетникам. И получила на него множество ответов, каждый из которых не походил на другой.

Лицо собеседника застыло.

— Лучше всего по этому поводу высказался Лао-це, — наконец ответил он. — «Путь, который можно назвать, не есть истинный путь. Имя, которое можно произнести, не есть вечное имя». Высшая мысль невыразима: мистерия, какую можно пережить, но нельзя объяснить.

Его руки и плечи передернулись странным жестом: этакое эволюционировавшее пожатие плечами. Его усталость можно было потрогать руками.

— Вам нужно отдохнуть, — сказала она, вставая. — Давайте я помогу вам добраться до палатки.

— Дорогая Джудит. И что бы я без вас делал?

В сумерках никто не заметил, как она зарделась.

К следующему закату выяснилось, что карты Джудит, пусть и были обновлены недавно, неточны. Речка с неправдоподобным названием Скукль сменила русло, оставив по себе болота, которые топографические утилиты в ее бинокле не могли отличить от твердой почвы. Две ночи экспедиция пробивалась на юг, столько раз отклоняясь к западу и возвращаясь на прежний курс, что, не окажись навигационных спутников, Джудит давно бы сбилась с дороги.

Потом зарядили дожди.

Выбора не было: внепланетника пришлось оставить. Ни он, ни Гарри Работай-до-Смерти в таких условиях передвигаться не могли. Джудит решила, что присматривать за ними будут Мария и Лиза. Она, как могла, «накачала» их, отдала запасной бинокль. После того как дождь прекратится, они должны собрать лагерь и догнать ее и метисов.

— Почему ты обращаешься с нами, как с собаками? — спросил метис, когда они снова тронулись в путь. Вода струями стекала с его пончо.

— Потому что вы не лучше собак.

Он выкатил грудь.

— Я большой и красивый. У меня хорошие мускулы. Я могу тебе дать много удовольствия.

Его товарищ делал вид, будто не слушает. Но Джудит было очевидно, что мужчины поспорили, можно ли ее соблазнить.

— Сомневаюсь.

Он оскорбленно ударил себя в грудь, и во все стороны полетели капли.

— Я такой же, как твои канадцы, ничуть не хуже!

— Да, — согласилась она, — к сожалению, это правда.

Когда дождь наконец перестал, Джудит только-только поднялась на небольшой холм, который топографические утилиты идентифицировали как один из отрогов гор Уэлш. Перед ней раскинулась панорама поросших травой и кустарником развалин двадцать первого века. Нечего утруждаться, запрашивая название города. По опыту все заброшенные города походили один на другой.

— Десять минут, — сказала она, и метисы побросали рюкзаки.

Лениво Джудит надела очки-бинокль, чтобы удостовериться, что Лиза и Мария, как было приказано, сворачивают лагерь.

И взвыла от ярости.

Оставленные Джудит очки-бинокль висели без дела на шесте одной из палаток. Хотя женщины этого не знали, запасной бинокль был завязан на основной, и через него Джудит могла следить за их действиями. Своих очков Джудит не снимала до самого лагеря.

Когда она явилась, подруги сидели у изотермического посоха, вокруг валялись обертки продовольствия и опиатов. Гарри Работай-До-Смерти лежал на земле возле женщин, его лицо с дурацкой ухмылкой смотрело в небеса. Мертв.

За пределами круга, лишь отчасти видимый в бинокль лежал внепланетник, все еще привязанный ремнями к носилкам. Похохатывая, он распевал во все горло. На наркотики женщины не поскупились.

— Слабак, — бросила внепланетнику Дитя-Презрения. — Даже не знаю, почему ты не захлебнулся под дождем. Вот оставлю тебя здесь, пока не умрешь, а потом помочусь на твой труп.

— Не стану я ждать его смерти, — задиристо объявила Победа-Воли. Она попыталась встать, но не смогла. — Через ми… через минутку!

Раскаты хохота замерли, когда в круг шагнула Джудит. Споткнувшись, остановились у нее за спиной метисы и застыли, неуверенно переводя взгляд с Джудит на женщин. Пусть тупые и недалекие, они тоже были поражены увиденным.

Наклонившись над внепланетником, Джудит отвесила ему звонкую пощечину. Тот, вздрогнув, недоуменно уставился на пластырь, который она ткнула ему прямо в лицо.

— Это детоксикатор. Он выведет из вашего организма наркотики. К несчастью, есть и побочный эффект: детоксикатор подавляет выброс эндорфина. Боюсь, будет больно.

Налепив пластырь ему на руку, она бросила метисам:

— Несите его по просеке. Я вас нагоню.

Те повиновались. Внепланетник коротко вскрикнул, когда начал действовать детоксикатор, потом снова умолк. Джудит повернулась к женщинам:

— Вы не сделали ничего из того, что я велела.

Она подняла анкх.

— А что сделала для нас ты? — гневно сжала кулаки Дитя-Презрения. — Ты выдавала нам половинную пайку, лишь бы твой любимчик ел досыта. Загнала нас до смерти. Таскай его повсюду! Ты думаешь, я дура? Я ведь не дура. Я знаю, чего тебе от него надо.

— Он клиент. Он платит.

— Да ты же для него просто безобразная обезьяна. Он скорее корову трахнет, чем тебя!

Победа-Воли повалилась на бок от смеха.

— Корова! — выдохнула она. — Чер-чертова корова! My!

Глаза Дитя-Презрения горели.

— Ты знаешь, как небесные люди называют таких, как мы с тобой? Грязные телки! Иногда они ходят в хлева за периметром Города Полярной Звезды, чтобы хорошенько поваляться в грязи. Но потом всегда моются и возвращаются в свои чистенькие хабитаты.

— My! Му-у-у!

— Вам меня не разозлить, — сказала Джудит. — Ведь вы просто животные.

— Я не животное! — Дитя-Презрения погрозила Джудит кулаком. — Я не позволю, чтобы со мной обращались, как с животным.

— Никто не винит животное в том, что оно таково, каково есть. Но никто не доверяет животному, которое показало себя ненадежным. Я дала вам второй шанс.

— Если я животное, то ты кто? А? Ты-то кто тогда, черт побери? — Лицо женщины раскраснелось от ярости. Подруга ошеломленно уставилась на нее с земли.

— Плохих животных, — процедила сквозь зубы Джудит, — нужно убивать.

Она выстрелила. Дважды.

Теперь, когда ее экспедиция настолько уменьшилась, нечего было и надеяться вернуться в Канаду пешком. Но здешние места изобиловали развалинами, фактически резервуарами химических ядов, оставшихся с тех времен, когда Землей правили люди. Если установить анкх на полную мощность, она сможет разжечь такой пожар, что в Городе Полярной Звезды взвоют сотни датчиков. Спасателям придется приехать, чтобы его остановить. Ее, разумеется, арестуют, но клиент будет жить.

Тут Джудит услышала громовой рев.

Высоко в небе возникла падающая звезда, настолько яркая, что нимб вокруг нее был черный. Прикрыв глаза от яростного света, Джудит разглядела крохотную темную точку.

Через кустарники она бежала напролом — так быстро, как только могла. Через несколько кошмарных минут она поднялась на небольшую возвышенность, где уже стояли метисы, а между ними — внепланетник. Все трое смотрели, как мягко садится на равнину шаттл, сжигая выхлопами турбин всю растительность вокруг.

— Вы все же их вызвали, — обвинила она внепланетника.

Он поглядел на нее сквозь слезы. Благодаря детоксикатору он был в сознании, чувствовал все чрезвычайно ясно и отвлечься ему было не на что. Оставалась только боль.

— Да. Мне пришлось, — Голос у него был отстраненный, все внимание он обратил внутрь себя, к имплантату, позволяющему ему переговариваться с экипажем шаттла. — Такое мучение… Вы даже представить себе не можете, каково это…

Вся ложь, с какой она прожила целую жизнь, оглушая, взвыла вдруг в голове Джудит. Ее мать умерла, не дождавшись помощи, которая тут же прибыла к этому человеку, стоило ему только позвать.

— Я только что убила двух женщин.

— Правда? — он отвел глаза. — Уверен, у вас были основания. Я сделаю так, чтобы это зарегистрировали как несчастный случай.

Помимо его воли, руки внепланетника шевельнулись, говоря: «Мелочь, пустое. Оставь все, как есть».

В боку шаттла открылся люк. Спустились изящные фигуры в белом, с белыми же аптечками первой помощи у пояса. Улыбнувшись сквозь слезы, внепланетник простер к ним руки.

Джудит отступила на шаг — в тень его пренебрежения. Теперь она просто одна из местных.

Две женщины мертвы.

И причины, почему она их убила, не имеют значения.

Запрокинув голову, она расхохоталась — свободно, от души. В это мгновение Джудит He-Промах была совершенно и полностью жива, так же жива, как и высокодуховный, не от мира сего народ, который бродит по лишенным воздуха планетам и живет в богатых и непостижимых хабитатах глубокого космоса.

В это мгновение — если бы кто-нибудь на нее посмотрел — в ней не было ничего человеческого.

Перевела с английского Анна КОМАРИНЕЦ

Видеодром

Герой экрана

Дмитрий Байкалов

«В глуши и дебрях чуждых нам систем»

Ему посвящена песня Владимира Высоцкого (ее строки — заголовок и подзаголовки статьи). За его спиной — почти пятьдесят лет творческой карьеры и более сотни сыгранных ролей. Недавно его признали лучшим актером Великобритании всех времен. До сип пор все новоявленные «киномачо» оглядываются на него — несмотря на то, что ему уже за семьдесят. Ни один из последующих исполнителей роли легендарного суперагента так и не смог превзойти его в элегантности, пластичности и обаянии.

«ВО РТУ СКОПИЛАСЬ ПЕНА И ГОРЬКАЯ СЛЮНА»

Начиналась же творческая карьера Шона Коннери весьма необычно. Большинство действующих ныне актеров в детстве или хотя бы в юности задумывались о будущих успехах на подмостках или на экране. У юного Коннери все обстояло совсем не так — и в театре, и в кино он поначалу видел лишь источник заработка. Лишь потом пришел вкус к настоящему творчеству. Чтобы понять, почему так произошло, стоит обратить взгляд на детские годы будущей «мегазвезды».

25 августа 1930 года в 6.30 вечера в Эдинбурге в семье наполовину ирландца, наполовину шотландца (впрочем, он всегда считал себя настоящим шотландцем) Джоя Коннери и его жены Эффи (урожденной Маклин) родился мальчик, которому дали имя Томас — Шоном его станут звать многие годы спустя. Семья влачила крайне бедное существование, на грани нищеты: у мальчугана даже не было своей кроватки, и до пяти лет он спал в нижнем выдвижном ящике комода в родительской спальне.

Все мы родом из детства, но у юного Томми никаких признаков актерского дарования не наблюдалось. Все его увлечения — футбол и комиксы, коих он перечитал великое множество. Потом прибавились лошади. Когда Томми было восемь лет, у него родился брат Нил, и без того бедственное положение семьи еще более усугубилось. Томми пришлось с раннего утра до школы ухаживать за лошадьми в молочной фирме, иногда помогая развозить молоко. Так, еще не достигнув десяти лет, он познал, что значит зарабатывать на хлеб. При этом успехами в школе он не отличался, выделяясь на фоне сверстников умением постоять за себя — а в бедных эдинбургских кварталах это было необходимым качеством. Фильмов в те времена мальчик смотрел немного, да и то лишь вестерны — из-за любви к лошадям.

Когда мальчику исполнилось тринадцать, ему пришлось бросить школу. Отец, работавший в то время на заводе «Роллс-Ройс», в результате аварии серьезно повредил руки и лицо и окончательно потерял работу. Томми пришлось тянуть на себе всю семью, с утра до ночи работая в трех местах. Такая унылая жизнь длилась несколько лет — из развлечений оставался только футбол.

Когда Тому исполнилось семнадцать, произошел случай, возможно, впервые обративший молодого человека к искусству. Юноша накопил денег на мотоцикл, однако идея встретила резкое неприятие отца, считавшего, что это — прямой путь в уличную банду. После скандала Том вдруг неожиданно потратил все свои деньги на… пианино, пообещав, что будет брать уроки.

В конце концов охота к перемене мест, столь свойственная молодым людям, овладела и Томом. Мечтая о дальних плаваниях, юноша неожиданно, огорошив родителей, подал заявление в Британский военно-морской флот. Однако дальних плаваний не случилось — ему пришлось служить на базе морфлота «Формидабль» в Портсмуте. Несмотря на очевидные преимущества морской формы — любовь девушек и уважение приятелей, — морская служба оказалась Тому не по душе. Привыкший к независимости, он тяжело переносил муштру. В результате нервного срыва Том попал в госпиталь и вышел оттуда военным пенсионером — это в возрасте 20 лет.

Возвращение в родной квартал было отнюдь не триумфальным. Том меняет работу за работой — то он столяр в мебельной фирме, то за деньги играет в футбол в командах малой лиги, иногда хватается за совсем уж случайные заработки — строит дороги, мешает цемент, развозит уголь. Добавим к этому уроки бокса, полученные в армии, и регулярные походы в тренажерный зал для занятий бодибилдингом и получим прекрасную мускулатуру. Это обстоятельство Том не преминул использовать, подрабатывая натурщиком и даже поучаствовав в конкурсе «Мистер Вселенная» в Лондоне (между прочим, бронзовая медаль). После конкурса Том остался в Лондоне и, вспомнив, что на родине был рабочим сцены, попытался устроиться статистом в известный мюзикл «Саут Пасифик». На собеседовании он сначала наплел продюсерам, что был известным в Эдинбурге певцом и танцором, а после того как был принят, ошарашил всех вопросом, сколько ему будут платить.

«НУ А В КИНО ПОТЕЛ»

Тогда и произошла встреча, во многом определившая актерское будущее Тома, который все чаще откликался на прозвище Шейн, данное ему друзьями в честь героя одноименного фильма начала пятидесятых с Алленом Лэддом в главной роли. Работая в мюзикле, много разъезжавшем с гастролями по Англии, Коннери близко сошелся с известным актером и режиссером Робертом Хендерсоном, исполнявшим в спектакле главную роль. Хендерсон, предвидя звездное будущее приятеля, приохотил Шейна к чтению классики и литературы о театре. Тогда-то Коннери понял, что нашел наконец профессию по душе. И он со всем шотландским упорством начал добиваться успехов и на этом поприще. И даже отверг предложение знаменитого футбольного клуба «Манчестер Юнайтед» (тут опять сработала меркантильная жилка: Коннери трезво рассчитал, что век футболиста недолог, а актером можно быть всю жизнь).

Шон, а его прозвище теперь трансформировалось именно так, получает одну из главных ролей в мюзикле, играет в других спектаклях и начинает пробоваться в кино. В 1954 году Коннери выступил статистом в фэнтезийной комедии «Лилии весной». Так что именно с фантастики началась кинокарьера будущей звезды. К осени 1956 года Коннери получил первую роль со словами в фильме «Обратной дороги нет». Затем были небольшие выступления в ныне забытых лентах: «Адские водители», «Замок с часовым механизмом», «Рискованная акция». Режиссером последней был Теренс Янг, крайне недовольный результатами своей работы, но именно тогда предрекший Шону большое будущее. Как мы убедимся позже, это будущее актеру принесла как раз работа с Теренсом Янгом.

Наконец удача поворачивается к Шону лицом, и он получает главную роль в телесериале «Реквием для тяжеловеса», рассказывающем о тяжелой судьбе бывшего боксера. После успешного прогона сериала по телевидению Шон становится популярным и даже подписывает долгосрочный контракт со студией «XX век Фокс». Но в кино ему все еще не везет — роли предлагают в основном эпизодические. В сериалах все обстоит успешнее — кроме стандартных ролей боксеров, полицейских и мошенников Шон получает роли в «Веке королей» (цикл экранизаций пьес Шекспира), играет Александра Великого в «Приключенческой истории» и Вронского в «Анне Карениной». Из киноролей того времени можно отметить участие в скандальном фильме «В другой раз, в другом месте» с суперзвездой тех лет Ланой Тернер (после этой ленты Коннери заметили и в Америке), а также, под занавес пятидесятых, роли первого плана в диснеевском «Дарби О'Гилл и маленький народец»[3], истории о стороже, который, упав в колодец, встречает эльфов и загадывает три желания. Концом этого периода была небольшая роль в «Величайшем приключении Тарзана». Отношения актера со студией «XX век Фокс» становились все более напряженными. Коннери сердился, и каждый звонок на студию превращался в ссору. И тут…

«БЫЛ ЭТОТ САМЫЙ ПАРЕНЬ — ЗВЕЗДА, НИ ДАТЬ, НИ ВЗЯТЬ»

Вспомнив успех телесериала по романам Яна Флеминга о приключениях агента Джимми Бонда, продюсеры Гарри Зальтцман и Альберт «Каби» Брокколи в начале 60-х решили профинансировать экранизацию одного из самых нашумевших романов Флеминга о похождениях Джеймса (теперь он был Джеймсом) Бонда — «Доктор Но». Фильм не имел ничего общего с суперпостановками того времени. Сюжет был гениален в своей простоте: агент 007 противостоит дьявольскому доктору Но, вынашивающему план уничтожения мира на своем пустынном острове, оборудованном под научную лабораторию. В качестве режиссера был выбран Теренс Янг. Тот самый Янг, пророчивший Коннери звездное будущее. К тому же Янг, посмотрев «Анну Каренину», убедился, что Шон значительно вырос как артист. Несмотря на протесты студии и неверие продюсеров, Янг умудрился «протащить» Коннери на заглавную роль. И не прогадал — после выхода фильма в 1962 году Шон в один момент стал суперзвездой и сразу же начал сниматься в сиквеле «Из России с любовью», упрочившем его славу и на ближайшие годы сделавшем имена Бонд и Коннери синонимами. Тогда же, в начале шестидесятых, Шон женился на Диане Сайленто, и у них родился сын Джейсон.

О сериале про Джеймса Бонда писалось много, в том числе обсуждалось — считать его фантастикой или нет. Суть сериала лучше всего подметил Владимир Высоцкий в песне о Шоне Коннери:

Вот так и жил, как в клетке,

Ну а в кино потел.

Различные разведки

Дурачил, как хотел.

То ходит в чьей-то шкуре,

То в пепельнице спит,

А то на абажуре

Кого-то соблазнит.

Тем не менее Коннери как артиста вскоре перестал удовлетворять однообразный имидж супершпиона в боевиках. Он искал «отдушины» — вроде съемок у самого Хичкока в триллере «Марни», участия в фильме «Холм» Сиднея Люмета о судьбе заключенных во время второй мировой войны или роли Руала Амундсена в советско-итальянском проекте Михаила Калатозова.

Но часто такими отдушинами становились фильмы фантастические. В анналы кинофантастики давно вошла притча Джона Бурмена «Зардоз» (1974). Герой Шона Коннери оказывается в некоем тоталитарном государстве, подавляющем в людях все человеческое. Масса голых бессмертных небожителей в футуристических декорациях компьютерного мира 2293 года. Остальное пространство населяют рабы, насильственно лишенные знаний. Варвар Зэд (Шон Коннери) случайно обретает знания и становится опасным… Параллельно со съемками «Зардоза» Коннери вел бракоразводный процесс с Дианой. В 1974 году он стал гражданином княжества Монако, а в мае 1975-го вновь женился. Его новая жена Мишелин будет предана ему многие годы.

«НАСТОЛЬКО ПОПУЛЯРЕН, ЧТО СТРАШНО РАССКАЗАТЬ»

Бешеная популярность и огромное богатство не останавливали Шона в творческом поиске. Он постоянно выбирал роли для себя нехарактерные. Еще одна будущая британская звезда, в то время начинающий режиссер из группы «Монти Питон» Терри Гиллиам предложил Коннери поучаствовать в своем фантастическом фильме «Бандиты во времени» (1981) в эпизодической роли короля Агамемнона, и Шон сразу согласился. Картина рассказывает о приключениях мальчика и целой команды гномов в разных временах и странах. Тогда же, в 1981 году, Шон сыграл шерифа, расследующего убийства на космической станции в фильме «Внеземелье», двумя годами раньше, в 1979-м, снялся в фильме-катастрофе «Метеор».

Но настоящее признание любителей фантастики пришло к Шону после «Горца» Рассела Малкехи, где Коннери сыграл роль Рамиреса — наставника Коннора Маклауда. Погибший в неравной схватке с врагом герой Шона был настолько популярен, что создатели сиквела «Горец: Ускорение» пошли на явные сценарные нестыковки, дабы оживить Рамиреса.

Надо сказать, что в начале восьмидесятых Коннери сменил имидж — к его благородной внешности очень пошла столь же благородная борода с проседью — поэтому, если режиссеру высокобюджетного фильма требовался кандидат на роль, скажем, короля Артура или Ричарда Львиное Сердце, то непременно обращались к Коннери. И подобных ролей у Шона скопилось немало.

После того как Коннери снялся у Спилберга в блокбастере «Индиана Джонс и последний крестовый поход» в роли отца Индианы, великий Стивен категорично заявил, что Коннери безусловно входит в пятерку самых лучших актеров за всю историю кинематографа. Но на родине, в Великобритании, Шона признавать не торопились. Даже несмотря на премию «Оскар», которую Коннери получил за роль старого полицейского Мэлоуна в гангстерской драме Брайана де Пальмы «Неприкасаемые» (1987). Долгие десять лет ему отказывали в рыцарском звании — говорят, сама королева была против, недовольная позицией актера, отстаивающего независимость родной Шотландии, финансово и морально поддерживающего Шотландскую национальную партию. Но в результате возмущенный «глас народа» победил. И 5 июля 2000 года Ее Величество провозгласила имя нового рыцаря — сэр Шон! Весьма символично, что событие это произошло как раз в Шотландии, в Эдинбурге, родном городе актера. А на церемонию он демонстративно заявился в килте, окрашеном в желто-зеленые цвета клана Маклинов, к которому принадлежала его мать.

А 2001 году по результатам опроса «The Orange Film Survey», в котором приняли участие более 10 тысяч англичан, Шон признан лучшим британским актером всех времен, он обошел и Энтони Хопкинса и Алека Гиннесса и даже самого Лоуренса Оливье. Но Шон не почил на лаврах. Сейчас он снимается в главной роли в фантастическом фильме «Лига экстраординарных джентльменов» Стива Норрингтона по мотивам одноименных комиксов Алана Мура. В фильме различные знаменитые литературные герои — Том Сойер, капитан Немо, Доктор Джекилл, Человек-Невидимка и другие — объединились по призыву английской королевы для того, чтобы выследить и уничтожить ужасного маньяка-убийцу. И Шон Коннери, играющий Аллена Квотермейна, несомненно, опять окажется на высоте. Как всегда!

Дмитрий БАЙКАЛОВ

ИЗБРАННАЯ ФИЛЬМОГРАФИЯ ФАНТАСТИКИ ШОНА КОННЕРИ

1955 — «Лилии весной» (Lilacs in the Spring)

1959 — «Величайшее приключение Тарзана» (Tarzan's Greatest Adventure)

1959 — «Дарби О'Гилл и маленький народец» (Darby O'Gill and the Little People)

1962— «Доктор Но» (Dr. No)

1963— «Из России с любовью» (From Russia with Love)

1964— «Голдфингер» (Goldfinger)

1965— «Шаровая молния» (Thunderball)

1967 — «Ты живешь только дважды» (You Only Live Twice)

1971 — «Бриллианты навсегда» (Diamonds Are Forever)

1974 — «Зардоз» (Zardoz)

1979 — «Метеор» (Meteor)

1981 — «Внеземелье» (Outland)

1981 — «Бандиты во времени» (Time Bandits)

1982— «Меч отважного — легенда о Гевейне и зеленом рыцаре» (Sword of the Valiant: The Legend of Sir Gawain and the Green Knight)

1982 — «Неправый прав/Человек со смертельными линзами» (Wrong Is Right aka The Man with the Deadly Lens)

1983 — «Никогда не говори никогда» (Never Say Never Again)

1984 — «Имя Розы» (Der Name der Rose)

1986 — «Горец» (Highlander)

1989 — «Индиана Джонс и последний крестовый поход» (Indiana Jones and the Last Crusade)

1990 — «Охота за Красным Октябрем» (The Hunt for Red October)

1991— «Робин Гуд: Принц воров» (Robin Hood: Prince of Thieves)

1992 — «Горец 2» (Highlander II: The Quickening)

1994— «Хороший человек в Африке» (A Good Man in Africa)

1995 — «Первый рыцарь» (First Knight)

1995 — «Правое дело» (Just Cause)

1996 — «Сердце дракона» (Dragonheart)

1998 — «Мстители» (The Avengers)

1999 — «Западня» (Entrapment)

2003 — «Лига экстраординарных джентльменов» (The League of Extraordinary Gentlemen)

Рецензии

Симона

(S1m0ne)

Производство компаний New Line Cinema и Jersey Films, 2002.

Режиссер Эндрю Никкол.

В ролях: Аль Пачино, Рэчел Роберте, Кэтрин Киннер, Вайнона Райдер и др. 1 ч. 57 мин.

Кино — мир сплошной лжи. В жизни все не так: актрисы безмозглы и страшны, актеры абсолютно никчемны, а продюсеры и режиссеры продажны и глупы. Да и зачем нужны актеры, если можно их заменить виртуалами? Вот и обезумевший от неудач режиссер Виктор Тарански втайне от всех с помощью компьютерного гения Хэнка создал виртуальную актрису — точь-в-точь как живую. Назвал новоявленный Пигмалион ее своей Гала… пардон, Симоной; сделал из нее обожаемую всеми кинозвезду, а из ее звездности — создал себе Имя.

И все бы хорошо — слава, деньги, почет. Однако жизнь Виктора превратилась в кошмар — все вокруг принимают Симону за реального человека, а сама она неожиданно начинает жить собственной жизнью. Пора раскрыть тайну, но как? Ведь никто не верит в подлог…

Эндрю Никкол («Гаттака») снял стильный и красивый фильм о взаимосвязи искусства и цифровых технологий. Но особенно впечатляет игра актеров. Аль Пачино в роли режиссера, хватающегося за соломинку в эксцентричном порыве вырваться из порочного окружения бездарностей, гениален, а фотомодель Рэчел Роберте столь органична в роли Симоны, что трудно распознать, где она, а где визуальные эффекты «Blackbox Digital». Непостижимо, как Никколу удается создавать искусственность, неотличимую от реальности? После «Шоу Трумана», снятого по его сценарию, «реалити шоу» заполонили телеэкраны — вероятно, скоро их наводнят синтетические актеры и рисованные ведущие. Ведь в рекламных роликах уже танцует виртуальный Фред Астер…

Сюжет «S1m0ne»(а в оригинале название выглядит именно так) примечателен тем, что впервые за последние годы с тоской вспоминается «Золотой век Голливуда» — время, когда личная жизнь кинозвезд была окутана ореолом загадочности, оставаясь тайной величия небожителей. Теперь мы знаем про них все, но так ли нам это необходимо?

Вячеслав ЯШИН

Вулканический удар

(Volcano high)

Производство компаний Sidus, SBS, Тега Source Venture Capital Co. (Южная Корея), 2001.

Выпуск на видео в России «Союз-Видео».

Режиссер Ким Тай-Гун.

В ролях: Хюк Янг, Шин Мин-А, Ким Су-Ро, Квон Санг-Ву и др. 1 ч. 50 мин.

В последнее время корейские фильмы стали частыми гостями на наших экранах. Как правило, это стильные боевики, которые по качеству спецэффектов мало уступают голливудским блокбастерам, но отличаются от них пунктирностью сюжета и явственно ощутимым бэкграундом из восточной мистики.

Действие картины происходит в школе под названием «Вулканический удар». Школу раздирает борьба группировок. Директор, обладатель древнего Манускрипта, впадает в транс и в течение всего действия, пока учителя-маразматики и студенты-бандиты ищут книгу, восседает в углу статуей Будды. Как и положено восточному боевику, в фильме много схваток — как простых кунгфуистских, так и в стиле «Крадущегося тигра, невидимого дракона» — с беготней по стенам, антигравитационными полетами, прыжками и метанием друг в друга концентрированных воздушных струй.

В школу прибывает новичок Ким Кьон-Су — вроде бы придурковатый двоечник, но на самом деле носитель сверхъестественных боевых талантов, которые он просто не хочет применять. Не желая вставать на чью-либо сторону, он регулярно оказывается бит, но стоически переносит эту маленькую неприятность. Есть в фильме и любовная линия: яблоком раздора между новичком и вожаками банд становится главная школьная красавица — предводительница девичьей банды. Разумеется, Ким все равно будет вынужден пустить свои таланты в ход, но уже против новых врагов: учителей, прибывших в школу в середине фильма. Эти крутые и неулыбчивые товарищи, едва появившись, сразу начинают ставить на место распоясавшихся недорослей. И тут становится окончательно ясно, что «Вулканический удар» — это замысловатая азиатская пародия на фильм Марка Лестера «Класс 1999 года», в котором на обуздание школьных банд посылались под видом учителей боевые роботы. В зрелищном финальном поединке под проливным дождем сходятся на стадионе два противника — Ким и главарь новых учителей. Объяснять, кто победит в этой апокалиптической битве титанов, думаю, не имеет особого смысла.

Андрей ЧЕРТКОВ

Повелитель луж

Производство кинокомпании «Ракурс» (Россия), 2001.

Режиссер Сергей Русаков.

В ролях: Саша Головин, Вася Цыганов, Юрий Гальцев, Сергей Баталов, Велимир Русаков, Анна Штукатурова и др. 1 ч. 30 мин.

Российское детское фантастическое кино — явление необычное для нашего времени. Вот и прокатная судьба фильма «Повелитель луж» сложилась непросто: снятая в 2001 году лента прошла малым экраном в середине 2002 года и лишь в феврале 2003-го появилась на лицензионном видео.

Имя режиссера Сергея Русакова прозвучало на отечественном кинопространстве десять лет назад, когда на экраны вышла картина «Пустельга» — жесткая драма о гибели детской мечты под гнетом тошнотворной реальности, снятая в германовской манере. И вот, спустя годы, такая метаморфоза: светлая, веселая сказка о виртуальности.

Четверо школьников — два слушателя Морского кадетского училища (отличник Ваня и троечник Фока), юный компьютерный гений Ромка и их подружка Настя — неожиданно проваливаются в мир некоей компьютерной игры под названием «Повелитель луж». Здесь правит зловещий доктор Смог, стремящийся, распространив игру по всей мировой Сети, захватить власть над реальностью. Конечно же, пережив множество приключений, школьники с помощью новых друзей победят Смога. Хотя фильм и видовой — действие происходит на море, в балтийских дюнах, в заброшенном кронштадтском форте и на парусной шхуне, — чувствуется скудость бюджета: компьютерные эффекты минимальны, костюмы и декорации кустарны, спасает лишь фантазия создателей. Поэтому и смотрится фильм с ностальгическим чувством — по советской детской фантастике, вроде «Острова ржавого генерала» или «Руки вверх!». Кстати, сценарист картины — Владимир Портнов, бывший главный редактор киностудии им. Горького, и сценарий, пожалуй, самая слабая сторона ленты.

Главную роль кадета Вани исполняет подмосковный школьник Саша Головин — звезда печально известного мюзикла «Норд-Ост». Юный музыкант и певец Велимир Русаков играет Ромку, а столь же юный актер театра Спесивцева Вася Цыганов — разгильдяя Фоку. Из взрослых ролей стоит отметить кинодебют известного юмориста, героя «Аншлагов» Юрия Гальцева.

Тимофей ОЗЕРОВ

Равновесие

(Equilibrium)

Производство компании Blue Tulip, 2002.

Режиссер Курт Виммер.

В ролях: Кристиан Бэйд, Эмили Уотсон, Шон Бин, и др. 1 ч. 47 мин.

Давненько мы не смотрели фильмов в жанре «посткатастрофы». И вот вам мир, который только оправляется после третьей мировой войны. В одном из уцелевших городов создан социальный строй Эквилибриум (Равновесие). Под управлением некоего Отца все люди обязаны подавлять свои эмоции с помощью специальных ампул. Все книги, предметы искусства, роскоши уничтожаются (вместе с хозяевами) полицией и Служителями — элитным подразделением супербойцов. Но и Служителям свойственно сомневаться, особенно если вовремя не ввести дозу «подавителя». Так и происходит с героем фильма, поначалу абсолютно безжалостным. Отсюда прямой путь в подполье (в прямом смысле — подпольщики живут под землей) к Чувствующим.

Рэя Брэдбери нет в титрах, но на его месте я бы подал в суд за плагиат. И наследникам Оруэлла с Замятиным предложил бы присоединиться к иску. Впрочем, и братья Стругацкие также пострадали: только Башни заменены на наркотик. В фильме настолько перемешаны сюжетные линии многочисленных антиутопий, что все происходящее выглядит штампом величиной с небоскреб. В первых кадрах мы видим уничтожение «Моны Лизы» — чем не рассказ Брэдбери «Улыбка». Да и Служители весьма напоминают Пожарных из «451° по Фаренгейту», только они гораздо круче. Вот и главный герой повествования (его играет набирающий сейчас популярность Кристиан Бэйл, еще ребенком дебютировавший в «Мио, мой Мио» Грамматикова) в качестве выхода из ситуации выбирает не бегство в лес, а, подобно Максиму Каммереру, с боем прорывается к «кощеевой игле» — логову Отца нации.

Несомненное достоинство фильма — боевые сцены, снятые в стробоскопно-рваном, клиповом ритме, столь модном после «Матрицы». Финал неоднозначен: герой нарушил равновесие, но стало ли от этого лучше? Сорок лет назад, чтобы доказать, что общество столь плохо, было достаточно показать, как сжигают книги. Теперь, по мысли создателей фильма, зрителей этим не заденешь, поэтому Служители сжигают и старые патефоны, и комиксы, и даже диски с компьютерными играми. А чтобы вызвать окончательную ненависть, безжалостно расстреливают милых щенков.

Тимофей ОЗЕРОВ

Карлик нос

Производство компании «СТВ» и студии «Мельница» (Россия), 2003.

Режиссер Илья Максимов.

Роли озвучивали: Альберт Асадуллин, Евгения Игумнова, Иван Краско, Виктор Сухорукое, Наталья Данилова, Игорь Шибанов. 1 ч. 20 мин.

Полнометражные мультфильмы, предназначенные не для телепоказа или выпуска на видео, а для полноценного кинопроката, появляются у нас крайне редко. Тем интереснее почин питерской студии «СТВ», известной своими игровыми постановками «Брат-2», «Кукушка», «Олигарх».

В основе сюжета этого анимационного фильма достаточно вольный пересказ классических сказок Вильгельма Гауфа «Карлик Нос» и «Маленький Мук». Причем драматургически эти сказки сочетаются в ленте без заметных смысловых «швов». Злой колдунье, живущей в заколдованном замке, понадобился сын сапожника Якоб — только он прикосновением руки может оживить древнее каменное чудовище, с чьей помощью колдунья мечтает обрести власть над миром. Но Якоб отказывается и превращенный в карлика с большим носом вновь появляется в городе, где за это время прошло семь лет…

По качеству прорисовки персонажей и по уровню анимации «Карлик Нос» не уступает полнометражным мультфильмам Голливуда, хотя бюджет рядовой диснеевской ленты превышает бюджет «Карлика…» на два порядка. Сегодня анимация — удовольствие дорогое. Особенно впечатляют скрупулезной проработкой задники и антураж (средневековый город, королевский дворец, замок злой колдуньи), а также яркие, сочные, насыщенные цвета. Под стать картинке и саундтрек — полноценный «долби» с искрящейся музыкой, голосами популярных актеров и мельчайшими звуковыми эффектами.

Увы, без ложки дегтя обойтись все же не удастся. Для современного зрителя, приученного диснеевской и спилберговской «семейной» анимацией к постоянной игре со смыслами, двойному дну в сюжете и постмодернистской пародийности в диалогах, мультфильм может показаться простоватым. Да, в «Карлике…» есть несколько по-настоящему смешных гэгов, но, наверное, их могло бы быть и больше. Чтобы родители, приведшие чад на сеанс, получили от просмотра и свою толику удовольствия.

Ефим ЛЕТОВ

Атлас

Сергей Кудрявцев

Голливуд смотрит в будущее?

«История фантастики — это история студий», — подобный тезис неоднократно озвучивался зарубежными кинокритиками. В какой-то степени это верно, ведь каждая студия обладает своим стилем и своими принципами отбора «исходного материала». Однако разобраться в этом может только специалист. Мы же предлагаем вниманию читателей короткий обзор, который, возможно, позволит самим сделать выводы о приоритетах и творческих спорах крупнейших компаний, занимающихся фантастикой.

У истоков американской фантастики стояла студия «Universal», породившая в начале 30-х годов четыре основополагающих ленты — «Дракула» Тода Браунинга, «Мумия» Карла Фройнда, «Франкенштейн» и «Человек-невидимка» Джеймса Уэйла. Позже инициатива перешла к компании «RKO Radio Pictures», которая не только сняла первого «Кинг Конга», но и поддержала в 40-е годы малобюджетные фильмы ужасов вроде «Людей-кошек» Жака Турнера. Появление недорогих картин независимых фирм оказалось настолько успешным, что все 50-е годы прошли под знаком подобного кинематографа, многие образцы которого (такие, как, например, «Нечто», «Вторжение похитителей тел») превратились позднее в крупнобюджетные римейки. А отдельные масштабные фантастические проекты больших кинокомпаний («Цель — Луна», «Война миров» и «Машина времени» продюсера Джорджа Пала, реализованные соответственно на «Universal», «Paramount» и «MGM») тогда чаще всего не оправдывали затрат.

Но постепенно приобщился к фантастике такой «мейджор» Голливуда, как «Twentieth Century Fox», создав в 50-е «День, когда Земля остановилась» Роберта Уайза и «Муху» Курта Нойманна, а в 60-е — «Фантастическое путешествие» и «Доктор Дулитл» Ричарда Флейшера, «Планету обезьян» Фрэнклина Шефнера. Кстати, последняя пользовалась особой популярностью, благодаря чему возникли четыре продолжения, снятые другими режиссерами. Поэтому «Fox» следует считать первооткрывателем фантастических киноциклов, наиболее прославленный из которых, разумеется, «Звездные войны». Своеобразный сериал, растянувшийся с 1977 года, остается самым кассовым в истории. Вместе с ним «XX век Фокс» с успехом перебрался в век двадцать первый, попутно выпустив циклы «Чужой» и «Хищник». В настоящее время начинает складываться киносериал «Люди Икс», заново сделаны ленты «Доктор Дулитл» (даже в двух сериях) и «Планета обезьян». Среди других коммерчески успешных проектов «Fox» в разные годы есть «День Независимости», «Большой», «Особое мнение», «Кокон», «Молодой Франкенштейн», «Бездна», «Предзнаменование».

Как можно убедиться, картина весьма пестрая — от научной фантастики до мистики. То же самое характерно и для компании «Warner Brothers», которая, помимо прежних циклов «Супермен» и «Бэтмен», ныне обзавелась (причем надолго) правами на экранизацию книг о мальчике-волшебнике Гарри Поттере, а также выпустит в 2003 году сразу два сиквела «Матрицы». Недавними хитами оказались «Скуби-Ду», «Дикий, дикий Вест», «Контакт», «Космический бросок». А если вспомнить, что на счету студии «Warner Brothers» находятся «Они» и «Музей восковых фигур» в 50-е годы, «Заводной апельсин», «Изгоняющий дьявола» и «Сияние» в 70-е, «Блейд-раннер», две серии «Гремлинов», «Битлджус» и «Иствикские ведьмы» в 80-е годы, то это вполне сопоставимо с достижениями «Fox».

Похуже сейчас обстоят дела у компании «Paramount», чей десятый (!) фильм из цикла «Звездный путь» существенно уступил по сборам предшествующим сериям. Но все можно поправить, подготовив давно обещанную четвертую часть самого популярного киноцикла этой студии — сериала об Индиане Джонсе. Кроме того, на смену авантюристу-археологу пришла из мира компьютерных игр его коллега в женском обличье Лара Крофт, о приключениях которой снимается вторая серия. А еще в коллекции «Парамаунта» есть «Призрак» (у нас предпочитают переводить как «Привидение»), «Столкновение с бездной», две части «Семейки Аддамс», «Без лица», «Сонная Лощина», римейк «Кинг Конга» и, наконец, классическая мистическая лента «Ребенок Розмари».

Фирма «Universal», почти два десятилетия гордившаяся первым местом в списке рекордсменов проката, которое занимал «Инопланетянин» Стивена Спилберга, теперь надеется уговорить мастера суперзрелищного кино на четвертую часть не менее успешного «Парка юрского периода». Может быть, пора подумать и о четвертой части фантастической комедии «Назад в будущее» Роберта Земекиса? Также «Universal» обладает двумя обновленными сериями «Мумии» и примкнувшим к ним «Царем скорпионов», двумя современными частями «Чокнутого профессора», такими кассовыми картинами, как «Каспер», «Смерть ей к лицу», «Как Гринч украл Рождество». И даже сверхзатратный «Водный мир», чуть было не потопивший эту студию, в итоге все-таки окупил себя с помощью телевидения.

Кстати, среди разорившихся компаний, успевших внести вклад в развитие кинофантастики, надо назвать, в первую очередь, «TriStar», являющуюся дочерней по отношению к «Columbia Pictures», которая, в свою очередь, принадлежит теперь «Sony Pictures». «TriStar» выпустила фильмы «Терминатор 2: Судный день», «Вспомнить все», «Капитан Крюк», «Короткое замыкание». A «Columbia» причастна к появлению «Доктора Стрейнджлава», «Близких контактов третьего вида», двух серий «Охотников за привидениями». На счету нынешней «Sony Pictures» — «Человек-Паук», две части «Людей в черном» и «Стюарта Литла», римейк японской «Годзиллы», «Дракула Брэма Стокера», «Джуманджи», «Волк» и «Пятый элемент».

Компания Уолта Диснея, прежде занимавшаяся производством и прокатом анимационных сказок и фильмов для семейного просмотра, конечно, продолжает это занятие и сейчас, уже в компьютеризированном виде («Корпорация монстров», «Лило и Стич», «Динозавр»). Но она входит составной частью в фирму «Buena Vista», пристрастия которой разносторонне и подчас далеки от детского кино. Достаточно привести перечень наиболее успешных лент — «Шестое чувство», «Знаки», «Армагеддон», «Кто подставил кролика Роджера», две серии «Санта-Клауса», «Феномен», «Дорогая, я уменьшил детей», «Дорогая, я увеличил детей», «Всплеск», «Арахнофобия».

Наконец, подлинным проводником «новой линии» следует считать независимую студию «New Line Cinema», которая добилась первых успехов благодаря циклу «Кошмар на улице Вязов», сделала резкий кассовый прорыв, сняв три серии «Подростков-мутантов черепашек-ниндзя». Далее последовали «Маска», «Смертельная битва», «Майкл». Существенно упрочили позиции киностудии три части «Остина Пауэрса». Ныне же «New Line» чувствует себя мировым триумфатором, ожидая выхода третьего «Властелина Колец». Вдобавок эта компания произвела две части «Блейда» и «Затерянные в космосе».

Большой успех последней серии о Джеймсе Бонде (картина «Умри, но не сейчас» относится к фантастическим в «бондиане», также, как и более ранние «Живешь только дважды» и «Мунрейкер») заставил воспрянуть духом давно объединившуюся фирму «MGM/United Artists». А ведь ей принадлежит такой шедевр кинофантастики, как «2001 год: Космическая одиссея» Стенли Кубрика, намного опередивший свое время. Кроме того, студия причастна к созданию «Военных игр», трех серий «Полтергейста», «Звездных врат», двух частей «Особи».

В любом случае, шансы каждой из перечисленных студий на ниве научной фантастики, «фэнтези» и мистики могут еще не раз измениться. А может, какая-нибудь новая крупная фирма (например, «DreamWorks», одним из совладельцев которой является Стивен Спилберг) или вообще никому не известная вдруг вырвется вперед и начнет диктовать моду на то, как должно выглядеть грядущее.

Сергей КУДРЯВЦЕВ

Проза

Александр Громов

Корабельный секретарь

Глава 1

НИЧЕГО КРУПНЕЕ МУХИ

Горело где-то на востоке, еще далеко, но запах дыма уже чувствовался, примешиваясь к резкой вони земляной смолы. К извечной, неистребимой вони. Потому жители островов и называют эту землю Потеющим континентом, что она и вправду потеет. Всегда. Непрерывно.

Черная смола — пот земли. Островитяне называют смолу битумом, хотя подчеркивают, что это все-таки не совсем битум в традиционном понимании и даже не очень-то мазут, а, скорее, недоделанная нефть, впрочем, тоже не такая, как на Земле. Во всяком случае, местный битум горит куда охотнее битума земного. Островитяне любят сравнения с Землей и до сих пор чувствуют себя землянами-колонистами, а не аборигенами. С их точки зрения, настоящие аборигены — жители материка, и даже не потому, что они забыли о Земле, а потому что они грязны, питаются всякой пакостью, какую удается выкопать в липкой от смолы земле, ведут беспрерывную борьбу за существование и сильно смахивают на озлобленных дикарей. Древний штамп: при слове «абориген» воображение первым делом рисует дикаря. «Туземец» — то же самое. Дикий нрав, изуверские ритуалы, кольцо в носу.

Слухи о людоедстве аборигенов сильно преувеличены. Во всяком случае, попавшего к ним старика, называвшего себя профессором, не убили и не съели. Он умер сам, не выдержав тяжелой жизни, но прежде чем он умер, жители материка узнали от него много нового, бесполезного для выживания, но любопытного. Старик любил поболтать и досадовал на себя, когда надолго заходился в кашле и не мог разговаривать. Потом он умер. И даже тогда он не был съеден, хотя не был и похоронен. На Потеющем континенте покойников кремирует сама земля.

Она вечно горит, то тут, то там, и чаще всего в нескольких местах сразу. Над Потеющим часты грозы; удар молнии воспламеняет земляную смолу, и по плоской унылой равнине начинает расползаться широкое огненное кольцо. Внутри него для огня уже нет пищи, и пламя спешит пожрать то, что вовне.

Земляная смола воспламеняется с важной медлительностью, дымное пламя не бежит по ней, а ползет. От надвигающегося огненного вала ничего не стоит убежать или даже уйти пешком. Весь ужас в том, что уйти, по сути, некуда — расширяющееся кольцо огня не остановится до тех пор, пока не наткнется на морской берег или на другие огненные кольца. А тем временем внутри кольца обожженная земля мало-помалу вновь начинает потеть смолой. Проходит несколько недель, и она опять готова дать пищу огню.

Старик профессор рассказывал странные сказки. Мол, в глубокой древности, так давно, что этого не может помнить никто, потому что люди тогда не жили здесь, на месте Потеющего материка расстилалось огромное мелкое море, наполненное всевозможной живностью со смешным названием «планктон». Умирая, планктон превращался в земляную смолу, и так длилось многие, многие века. Потом из воды поднялся континент, моря не стало, а суша оказалась перенасыщенной смолой. Когда-нибудь, говорил старик, избыток смолы окончательно выдавится на поверхность и сгорит, вот тогда-то всем станет хорошо. Жаль, что это произойдет еще очень нескоро…

Ясное дело, старик был полоумным. Как можно знать о том, что было тогда, когда люди здесь не жили? Кто мог им об этом рассказать, если не было никого? Без сомнения, старик выжил из ума. Такое может случиться только с островитянином — на материке люди не доживают до постыдной дряхлости ума и тела.

Безумный старик врал, утверждая, что бывает синее пламя, прозрачное пламя, бездымное пламя. Кто, где и когда видел такие чудеса? Пламя горящей земляной смолы всегда красно-багровое, а дым от него черный и жирный. Затмевая солнце, он поднимается высоко над пылающим кольцом, и только там, в вышине, его понемногу размывает ветер и, превратив в грязную дымку, уносит далеко-далеко. По силе ветра и густоте дымки любой подросток уверенно скажет, как близко к рингу подобралась стена огня.

Рингов — два, одним не обойтись. Каждый окружен рвом и земляным валом, хотя этой защиты недостаточно. Она нужна только для того, чтобы время от времени выжигать потеющую смолой землю внутри ринга, лишая пищи страшный внешний огонь. Сухой земляной вал — смола стекает с него в ров, — как правило, достаточное препятствие для того, чтобы выжечь ринг, не подпалив всю равнину. Иногда, очень редко по недосмотру, безалаберности или просто случайности нарочитый пожар все же вырывается наружу, и тогда всему племени приходится искать убежище во втором ринге.

Главное — выжигать тот и другой всякий раз, как только потеющая земля вновь обретает способность гореть. И внешний пожар лучше пережидать внутри того ринга, который был выжжен позднее.

На востоке пылала земля. Сгустившаяся дымка выдавала приближение огненного кольца надежнее, чем показали бы глаза, если бы кто-нибудь сумел подняться над равниной, как умеют это островитяне в своих диковинных железных птицах. Ветер дул с востока, а значит, огонь был еще далеко. Когда он приблизится, ветер переменит направление и начнет дуть на огонь. Огню всегда мало воздуха, он жадно всасывает его и глотает, сколько сможет.

С рассветом Хуум приказал перебираться в другой ринг, и никому не пришло в голову возразить. Чем раньше, тем лучше. Меньше спешки. От одного ринга до другого идти всего ничего, однако поздно заниматься переездом, когда стена огня и дыма уже стоит на горизонте — сам-то спасешься, но половину скарба не убережешь. Разумное слово вожака лишь констатировало необходимость, и, повинуясь необходимости, люди споро, но без ненужной суеты увязывали кожи кровель и водосборников, разбирали каркасы шалашей, вьючили на спины запасы пищи и бурдюки с водой. Матери несли детей. Стена огня была еще далеко, когда переезд закончился. И неспроста: запас времени лишним не бывает. Иногда то там, то тут земля вдруг начинает потеть не обычной, а особой, легкой смолой, иначе пахнущей, более текучей и куда охотнее горящей. Огонь по ней распространяется быстрее ветра, от него не убежит и самый быстроногий бегун. Такое случается чрезвычайно редко, но и редкостями не стоит пренебрегать. Беспечный, но везучий человек еще может прожить отпущенный ему природой срок — беспечное племя не имеет будущего.

Потому-то и нет на материке беспечных племен.

Никто не задумывался, существовали ли они когда-то давно, беспечные племена. Какая разница! Что толку думать о глупцах, если от них не осталось даже костей! Два, три пожара — и нет ничего, кроме праха. Пройдет дождь — и прах смешается с землей. После нескольких дождливых сезонов оплывут валы опустевших рингов, жидкой грязью заполнятся глубокие некогда рвы, и спустя еще несколько лет самый внимательный глаз не отыщет место, где жили люди.

Чавкала под ногами жирная смоляная земля, шуршал жиденький ковер отмирающих трав-эфемеров. Низкорослые, едва по щиколотку, растеньица успели пробиться, отцвести и дать семена в промежутке между двумя пожарами. Но этим семенам не было дано прорасти. Лишь сильный ливень из пришедших с моря туч мог выручить их, но ветер гнал не тучи, набрякшие от желанной влаги, а дым приближающейся стены огня.

Не страшно: после пожара травы взойдут снова. У них могучие корни там, в глубине, куда не достигает жар огня. Пусть несколько поколений трав даром разбросают семена на потеху огню — неважно, какому-нибудь поколению непременно повезет. И в следующем сезоне равнина вновь зазеленеет мириадами травинок — бесполезных, но радующих глаз. Огонь беспощаден, но жизнь все равно берет свое.

— Стея, смотри! — пискнул маленький Иай, влекомый за руку старшей сестрой. — Тут еда.

Сразу несколько мужчин обернулись на голос. В самом деле, в жухлом ковре внимательный глаз мог заметить чуть более светлое пятно. Если здесь вырыть яму глубиной по пояс взрослому человеку, наверняка наткнешься на зреющую земную манну. Один большой клубень или несколько мелких. Хорошая еда. А еще лучше заметить место и вырыть пищу после того, как над ней пройдет стена огня. Так вкуснее. Полоумный старик профессор нес какую-то чушь о колониях подземных микроорганизмов и поначалу даже отказывался брать манну в рот. Глупец! Чем же еще питаться? Съедобными корнями? Они лежат глубже, хуже утоляют голод, и не всякий человек, даже и не профессор, отличит съедобный корень от ядовитого, годного только для поделок, когда он высохнет на воздухе и затвердеет.

Потом-то, конечно, старик привык есть то, что дарует земля. Всякий перестанет привередничать, как только проголодается как следует.

И все-таки странно. Неужели на островах совсем нет земной манны? Да не может такого быть! Чем же питаются те странные, кто там живет?

Один из мужчин вырезал костяным ножом пласт липкой земли и положил его в центр пятна. Метка. Как только остынет земля, можно будет выкопать теплый клубень и перекусить.

Никто не сказал вслух, что чумазый карапуз Иай окончательно определил свою судьбу — со временем быть ему разведчиком и добытчиком, очень хорошим, может быть, самым лучшим в племени. Не носильщиком, не копателем, не гонцом — разведчиком. Как его отец, давным-давно сгинувший в степи. Один только долговязый Каар, баюкая уязвленное самолюбие, пробурчал, что, мол, не диво видеть каждую былинку тому, кто возвышается над этой былинкой от силы на локоть.

— А тебе, дядя Каар, с твоей высоты смотреть не страшно? — невинно поинтересовалось дитя.

Грохнули смехом. Стея шлепнула брата за непочтительность к старшим, но и сама не удержалась — прыснула. Каар набрал было в грудь воздуху, но не нашел слов, махнул рукой, рассмеялся сам. Мальчишка молодой, да ранний, с ним еще натерпишься, но не вступать же в перебранку с молокососом на виду у всех! Себе дороже.

Жирный дым полностью затянул горизонт. Последней подняли на вал слепую старуху Миану, втянули за ней ременную лестницу, стали ждать. Без команды вожака люди начали собирать в центре ринга каркасы шалашей и громоздить на них скупо смоченные водой кожи. Дети, старики и беременные женщины пересидят пожар в шалашах, остальные перетерпят и так. Не впервой.

Кое-кто из мужчин мочился на шалаш, стараясь брызнуть повыше. Плохо, что в конце сухого сезона мало воды, бурдюки не наполнены и на четверть. От жара сохнет и портится кожа, ломается на сгибах и долго не служит. Давно пришла в негодность и была брошена в пищу огню кожа полоумного профессора. Люди Потеющего материка не едят покойников, но забирают их кожу, и каждый знает, что будет освежеван после смерти. Так надо, чтобы племя жило. Нужны бурдюки, водосборники, нужна защита от огня. Что остается делать, если шкурки подземных роющих животных (которых к тому же трудно поймать) малы и непрочны, а на поверхности живут лишь мелкие крылатые существа не крупнее мухи?

И умершего хоронят дважды. В первый раз уносят подальше в степь тело, во второй раз отдают огню пришедшую в негодность кожу. И после первых похорон человек еще долгие годы продолжает приносить пользу племени.

А значит, он не ушел совсем, а еще жив какой-то своей частью. Поэтому племя оплакивает ушедшего во время вторых похорон, а не первых.

Нет хуже проступка, чем небрежно швырнуть кожу на землю или оскорбить ее каким-нибудь иным злобным и бессмысленным действием. Провинившийся должен просить прощения у племени и у души умершего, и нет никакой гарантии, что ему удастся вымолить прощение.

Наказания за серьезные проступки бывают двух видов — казнь и изгнание. Изгнание хуже — та же верная смерть, только приходит она медленнее, и изгнанный знает: племя, в котором он родился и вырос, считает его таким негодяем, что брезгует его кожей. Нет кары страшнее. Случается, что отчаяние убивает изгнанного раньше, чем голод, жажда и идущий по пятам огонь.

Если нет — все равно одному долго не уцелеть. Изгнанника не примет иное племя, он нигде не найдет укрытия. Да, от ревущей стены огня можно уйти пешком, но рано или поздно бездомный одиночка будет зажат огнем со всех сторон — ведь сухие грозы бывают повсюду, и если земля достаточно вспотела, каждая молния порождает расширяющееся огненное кольцо.

Прошло немного времени, и небо из серого сделалось черным. Сначала горячий воздух наполнился гудением — мириады крылатых существ не крупнее мухи спасались от жара и дыма. Центр стаи, похожий на крутящийся смерч, прошел стороной, и это было только к лучшему. Бывает, что от слитного движения неисчислимого множества ничтожных козявок перед огненной стеной рождается настоящий смерч, от которого добра не жди. Покойный профессор очень интересовался данным явлением. Быть может, насекомые инстинктивно провоцируют рождение торнадо, чтобы быть вознесенными выше огня и ядовитого дыма?

Если и так — кому это интересно? Насекомые не годятся в пищу и не стоят специального внимания. Унеслась стая — и была забыта. Затем фронт огня подступил к самому рингу, подпалил смолу, скопившуюся на дне рва, жадно облизал вал, пытаясь с ходу перемахнуть через насыпь, не справился с препятствием, обтек его и пошел дальше.

Никто из людей племени, пережидающих жару и духоту в шалашах, ямах, а то и просто на корточках, спрятав голову между коленями, не смотрел вверх. Впрочем, если бы кому-нибудь из них пришла в голову странная мысль взглянуть на бурлящее жирным дымом горячее небо, он вряд ли сумел бы заметить в нем быстро растущее пятнышко совсем иного пламени. А главное, это ровным счетом ничего не изменило бы в судьбе людей, спасающихся от огня за рвом и валом одного из двух рингов, принадлежащих племени.

В черной точке, венчающей факел небесного огня, из двух десятков человек, соперничающих между собой вычурностью одежд, выделялись двое. Оба носили скучную серую форму и сидели за переборкой, отделяющей их от пестрой массы пассажиров.

— Кажется, нам придется жарковато, — сказал один из них, скосив глаза вниз. — Кругом полыхает. Не сгорим?

— Небольшие проблемы со сбросом тепла, и только, — возразил второй. — Шлюпке — что. Вот туристы вспотеют и будут недовольны.

— Мы, кстати, тоже вспотеем.

— Мы — не они, ясно?

Оба пилота понимающе переглянулись: куда уж ясней. Туристы не простые. Элита. Соль земли не должна ощущать температурный дискомфорт. Кто когда-нибудь видел потеющую соль?

— В конце концов, они сами этого хотели, — рассудительно сказал первый. — Требовали, чтобы мы посадили их точно в огонь, ну и будет им огонь. Пусть любуются. А наш корабельный секретарь еще наврет им с три короба насчет реальной опасности сгореть заживо. Адреналиновым наркоманам это полезно.

— Им не страшно. Он ведь с ними. Защитник.

Оба засмеялись.

— Кстати, что он там делает? Не взглянешь?

— Языком мелет. Как всегда.

— И слушают?

— Раззявя рты. Просто удивительно.

— А чего ты хочешь? Нас бы с тобой они слушать не стали — скучно. Мы-то спецы, а он такой же лопоухий чайник, как и они сами. Чего не знает, о том наврет, и наврет красиво. А главное, он одного поля ягода с ними. Тоже соль земли, хотя и э-э…

— Низкосортная?

— Вот-вот. Залежалая и подмоченная.

Второй фыркнул. Шлюпка чуть заметно качнулась.

— Набок нас не урони, — попросил первый.

— Учи ученого…

— И поучу… Куда это тебя понесло?

— Вон там круглый пятачок, — кивком показал второй. — Огня нет. Наверное, там скальный выход или что-то вроде этого. Иду туда.

— Там даже два пятачка…

— Угу, вижу. Сажусь на правый.

— Хм. А почему не на левый?

— Надо же выбрать один какой-нибудь.

— А по-моему, левый симпатичнее…

— А по-моему, ты специально выводишь меня из себя. Будь добр, умолкни на пять минут, не бухти под руку…

Касание получилось достаточно мягким — тряхнуло лишь чуть-чуть сильнее, чем при посадке на автоматике по антиграв-лучу. Но откуда на Потеющем материке взялась бы антигравитационная установка, хотя бы самая примитивная?

Космическая шлюпка села на маршевых, и в течение примерно двадцати секунд пламя внутри ринга бушевало даже сильнее, чем вне его.

Глава 2

СТАРШИЙ УПОЛНОМОЧЕННЫЙ

Лицо дежурной тетки за окошечком напоминало харю глубоководной рыбы — застывшая бесформенная маска, наделенная множеством ненужных складок, толстыми щеками, низким лбом и большими бессмысленными глазами навыкате. Чувствовалось, что тетка находится не на своем месте, — ей бы в океанскую впадину, сидеть в засаде и глотать мальков не жуя, пыжась от сознания собственной значимости. На дне впадины она была бы царем и богом, вершиной пищевой пирамиды, ужасом всякой съедобной мелочи. Здесь, в фойе регионального бюро по трудоустройству, ей приходилось довольствоваться куда более скромной ролью фильтра для посетителей.

Но повадки были те же — глубоководные.

— Господин Прохазка принять вас не может, — с нелогичной смесью брезгливости и удовольствия проговорила она наконец, помучив посетителя долгой паузой. — Если бы старший уполномоченный принимал всех без разбора…

— У меня особый случай, — сдержанно сказал посетитель.

— У всех особый случай. Господин Прохазка вас не примет, понятно?

— Он занят? — осведомился посетитель. — Я могу зайти позже.

— Какое у вас дело? Кто ищет работу, тот может решить все вопросы прямо здесь.

— Тогда зачем вообще существует господин Прохазка?

Глубоководная Рыба потеряла терпение:

— Вам нужна работа или нет? Если да, давайте ваш большой палец, я посмотрю, что мы можем вам предложить. Если нет — отойдите от окна, вы не один.

Под неприязненное бормотание Глубоководной Рыбы: «Позже он, видите ли, зайдет…» — посетитель оглянулся. В фойе не было решительно никого. Да и кто мог бы польститься на скудный выбор рабочих мест, предлагаемый бюро по трудоустройству? Разве что клинический неудачник, которому нечего терять. Но в фешенебельном районе Большого Тамбова найдется немного таких безработных, кто согласился бы занять должность мелкого клерка или выполнять пусть лучше оплачиваемую, зато пыльную работу мастерового. Здешние обыватели метят куда выше, а значит, обойдут бюро стороною и еще фыркнут, заметив вывеску. Это раз. Кроме того, в соседнем Липецке, по достоверным слухам, открылось несколько выгодных вакансий, и тамбовские люмпены толпой двинули туда. Это два. Посетитель учел и третий фактор: послеобеденное время, благодушное настроение начальства и скуку персонала. И четвертый фактор: вопреки обыкновению присутственных мест, в фойе не было охраны.

Прикидывая свои шансы, он трезво признавал их незначительными. Но иного выхода не оставалось. Либо старший уполномоченный примет его и выслушает, либо к списку неудач добавится еще одна.

Воронеж, Липецк, Тула, Рязань, Муром… Быть может, повезет в Тамбове?

Как же, повезет, когда тут сидит этакая мегера…

Мегер и глубоководных рыб посетитель навидался предостаточно. Иногда он думал о том, что существует особая, никем не выведенная, но интенсивно используемая порода людей-барьеров, людей-отсекателей. По его наблюдениям, лучше всего с этой задачей справлялись женщины — пожилые стервы с неудавшейся личной жизнью и стервы помоложе, страдающие острой ненавистью ко всякой живой твари на почве хронической сексуальной неудовлетворенности.

Повернуться и уйти униженным, как в Смоленске и Вологде? Уйти со скандалом, смачно плюнув в окошко, как в Брянске? Ну нет…

— У меня к господину Прохазке личное конфиденциальное дело, — сказал посетитель как можно суше. — Вы не поняли. Я не спрашиваю у ВАС разрешения пройти, я просто пройду. А вы немедленно доложите обо мне господину Прохазке, если не хотите, чтобы господин Прохазка вышвырнул вас на улицу…

Совершив полуоборот, он направился в боковую дверь, стараясь держать уверенную, не слишком стремительную походку, хотя ему хотелось рвануть со всех ног, а сердце стучало значительно чаще обычного. Лоб предательски вспотел. Секунды две, а если повезет, то и больше, Глубоководная Рыба, выбитая из колеи рефлекторных вопросов и ответов, будет соображать, не является ли посетитель важной персоной, затем до нее дойдет, что посетитель никакая не персона, а просто наглец с улицы, но за это время он должен успеть скрыться за дверью — десять против одного, что она не помчится следом!

Хорош он будет, если дверь окажется запертой!

По идее, она должна быть отперта… но нет охраны. Обычно в фойе региональных бюро дежурит один секьюрити, редко двое. Совсем редко, чтобы никого. Допустим, охраннику приспичило. Дверь только одна, за нею наверняка коридор, там же и туалет… Когда страж ушел, посетителей не было. Иначе бы потерпел немного. Три против одного, что отлучившийся на несколько минут охранник поленился запереть дверь, чтобы на обратном пути не отпирать вторично.

Так и есть.

— Ку-уда-а?! — взвыла наконец Глубоководная Рыба, и сейчас же ее негодующий вопль был заглушен хлопнувшей за спиной дверью.

Вовремя. Навстречу, застегиваясь на ходу, вперевалочку шел по коридору охранник. При виде незнакомого посетителя он продолжил застегивание одной рукой, а вторую положил на рукоять дубинки. С рефлексами у него все в норме, а вот как с мозгами?..

— Господин Прохазка? — упредил посетитель вопрос вопросом, на ходу достав из внутреннего кармана зеленую книжечку и небрежно помахав ею перед носом охранника.

— Второй этаж налево.

— Благодарю.

Дежурная улыбка — и адью. Посетитель излучал уверенность. Два против одного, что окрик не остановит его до конца коридора. К наглости здесь не привыкли. Как правило, искатели свободных вакансий настойчиво-просительны, но при этом почти всегда скромны и тихи.

Сработало.

Секретаршу в «предбаннике» кабинета старшего уполномоченного посетитель оценил сразу: молодая, неопытная в своей профессии, а опытная, вероятно, совсем в других делах, за что ее здесь и держат… Тем лучше. Везет. Личные секретарши чаще всего относятся к одной из двух таксономических разновидностей: сексапилочки и мумии крокодилов. Прорваться через вторую разновидность — из области чудес. Зато первая разновидность сокрушается нахрапом.

Значит, шансы априори один к одному. И в данном случае выигрыш уже практически обеспечен.

— У себя? — небрежно-снисходительным тоном поинтересовался посетитель, пересекая «предбанник», демонстрируя угол зеленой книжечки и одновременно ощупывая фигурку секретарши откровенным взглядом — сверху вниз и обратно, на все не более полсекунды. Сканер.

— Он занят, — пискнула было секретарша, но посетитель не обратил внимания.

Господин Прохазка занимался важным делом: чистил пилочкой ногти. Ногти были ухоженные, розовые, кругленькие, и сам господин Прохазка был маленьким, кругленьким, розовым и очень ухоженным. Громадное кресло обнимало его с мягкой настойчивостью медузы, обволакивающей нежную рыбешку. Правда, в отличие от рыбешки, глаза старшего уполномоченного кое-что выражали: послеобеденное благодушие и скуку в равных долях. Заметную примесь недовольства визитом посетителя господин Прохазка не позаботился скрыть.

«Два к одному, что выгонит сразу, — подумал посетитель, едва переступив порог кабинета. — Бывало и похуже».

Не мямлить, не унижаться — сразу брать быка за рога. В этом был шанс. Нотка просительности допустима и даже полезна — строго в рамках корпоративного единства. Ни в коем случае не более.

— Как дворянин дворянина. Прошу.

— Меня? — осведомился старший уполномоченный. — О чем? Трудоустройство?

— В каком-то смысле да. Долгий разговор.

«Три к одному…»

— Хм. — Господин Прохазка глубокомысленно нахмурился. — Хм-хм. Э… А как вы сюда попали?

Посетитель покривил в улыбке угол рта.

— Представьте себе, пешком. Показал вот это и прошел.

Вид зеленой книжечки произвел на старшего уполномоченного необычное действие: он расплылся в улыбке, затем захихикал, но этого показалось ему мало, и буря веселья прорвалась раскатистым смехом. Трясясь и клокоча, господин Прохазка пошарил по внутренним карманам и вынул точно такой же документ — членский билет общества грибников, дающий право на грибной сбор в заповедниках и заказниках.

— Уволю разгильдяев, — выдавил он, сотрясаясь от смеха, — всех уволю…

Посетитель улыбнулся шире. Теперь он оценивал свои шансы как фифти-фифти.

— Покажите, покажите! — сотрясался господин Прохазка, протягивая за документом короткую розовую лапку. — Ваш? Точно ваш? Ха-ха. Свистунов Арсений Ефимович, дворянин, так? Это вы? Сделайте одолжение, приложите палец вон туда, порядок есть порядок… Пф-фф-хе-хе… Так вы грибник? С каким стажем? А скажите, гриб-баран в здешних лесах вам не попадался? Южнее? Да я сам знаю, что он к сбору запрещен, это я так, из чистого любопытства… А трюфели? Вы собираете трюфели? С поисковиком? Какой модели? Ну, это вы зря. Я вам вот что скажу: лучше хорошо натасканной свиньи для сбора трюфелей еще ничего не придумано, перед ее нюхом любая техника блекнет. У меня приятель свинозаводчик и настоящий спортсмен-грибник, он хрюшек сам отбирает, натаскивает и хорошим людям дает напрокат недорого. Хотите сведу? Хряк Чемпион у него — это, я вам скажу, нечто! Уникум! Зверь в триста кило весом, его от добычи отгонять запотеешь, один раз он озлился — на дерево меня загнал, зато на полметра вглубь чует, ей-ей! Но трюфели — ладно… А рыжики? Слегка присолить и на вертел — м-м-м!.. Бесподобно. Вы любите собирать рыжики?..

Едва успевая отвечать на вопросы, поддакивая и улыбаясь в нужных местах, посетитель приложил большой палец к настольному идентификатору личности. Последовало сканирование папиллярной сетки, затем легкое поскребывание известило о том, что несколько клеток эпителия были взяты на ДНК-анализ. Несколько секунд ожидания, короткий писк прибора — и господин Прохазка, не прервав разговора на любимую тему, вперился взглядом в идентификационные данные. Все было правильно: Арсений Ефимович Свистунов, тридцати одного года, потомственный дворянин, коллежский секретарь, не судим, в розыске не числится, в особых списках не состоит, в настоящее время находится в отпуске без сохранения содержания.

— Так чем я могу быть полезен? — вопросил господин Прохазка, временно исчерпав грибную тему.

— Прошу помочь. — Когда-то посетитель мямлил перед должностными лицами и злился на себя за робость; теперь он говорил бодро и напористо — сказывалась практика. — Мне необходимо подтвердить дворянство, причем крайне желательно сделать это в ближайшие пять лет.

Господин Прохазка зевнул.

— Так я и думал, — разочарованно сказал он. — Дети?

— Сын пяти лет.

— Так в чем же дело? Он болен? Ленив? Неспособен?

— Он здоров.

— И не дебил?

— Ни в малейшей степени. Он дворянин. И в этом вся проблема.

Короткая лапка старшего уполномоченного полезла чесать в затылке.

— Ничего не понимаю… Да вы садитесь, садитесь, не стойте… Объясните подробнее.

— Мой сын — незаконнорожденный, — объяснил посетитель, присев на краешек табурета. Его мать — баронесса в третьем поколении. Следовательно, он простой дворянин в первом поколении. Его дети также будут дворянами… если я не вступлю в брак с его матерью. Вся проблема в том, что я хочу это сделать.

Господин Прохазка обрадовался так, словно решил непосильную головоломку.

— Вот оно что. Ну да, конечно, при законном браке знатность передается по мужской линии. Следовательно, если вы женитесь на своей избраннице…

— То мой сын потеряет дворянство, как и его потомство, — закончил посетитель. — Ведь я наследственный дворянин во втором поколении. Во втором и последнем.

— Гм… В юридический отдел Департамента Геральдики обращаться пробовали? Дело, конечно, не верное, сомнительное и уж во всяком случае канительное, но мне известны случаи, когда…

— Обращался. Отказали наотрез.

Господин Прохазка всплеснул лапками:

— Что же я могу сделать? Не я принимал закон об эрозии знатности.

— И не я.

— Разумеется, вы бы его не приняли. А между тем с этим законом наша страна живет уже скоро триста лет, и хорошо живет. Дворянство — очень полезная опора государственной власти, и не надо позволять этой опоре загнивать на корню. Ненависть к развращенной аристократии во все времена вела к революциям. Привилегии дворянского сословия должны быть оправданы беззаветным служением отечеству, а как прикажете достичь этого? Давать дворянство исключительно по личным заслугам, начисто отменив наследование титулов? Пробовали — не вышло. Люди в своем большинстве устроены так, что желают передать свое достояние потомству, которое — заметьте — заслужило эти блага только тем, что родилось в удачной семье. Мы с вами, понятно, считаем наследование дворянства справедливым, но вот беда — мало кто из простолюдинов с нами согласен. У них свои понятия о справедливости, причем аргументированные ничуть не хуже. Как быть, а?

— Наверное, так, как уже есть, — пожал плечами посетитель. — Я вовсе не…

— Вот именно. Оставить так, как уже есть! Целесообразность как мостик между двумя полярными представлениями о справедливости! Черт с ними, с наследниками, пусть наследуют, но если есть пряник, то для блага страны должен быть и кнут. Иначе спустя несколько поколений дворянство просто-напросто выродится и перестанет быть полезным. Кнут! В наследовании имущества таким кнутом является налог на наследство, в наследовании титулов — понятие эрозии знатности. Князь, свежеудостоенный этого титула, имеет право, как вам известно, на четыре последующих поколения потомков-князей, граф — на три, барон — на два, а простой дворянин лишь на одно. Логика закона проста: если не желаешь, чтобы твои потомки растворились в море простолюдинов — старайся подтвердить дворянство примерной службой или каким-нибудь-полезным отечеству деянием. Скажем прямо — подвигом. Такая система во-первых, держит дворянство в напряжении, препятствуя процессам его естественного разложения, а во-вторых, позволяет рекрутировать в дворянское сословие наиболее талантливых и достойных простолюдинов, что идет сословию только на пользу, не говоря уже о пользе для страны. Как иначе прикажете сделать активной хотя бы часть населения?.. Ну, разумеется, среди наследственных дворян есть и бездельники, и моральные уродцы, и вообще люди недостойные, однако процент их невелик, а кроме того, их можно лишить дворянства, так что авторитет нашего сословия остается высоким. Сословное деление плюс закон об эрозии знатности — разумный компромисс между потребностями государства и интересами всех слоев общества, разве нет? Согласитесь, закон этот правильный, недаром за три столетия в него не было внесено никаких принципиальных изменений…

Несомненно, господин Прохазка был бы рад и дальше с жаром излагать избитые истины, известные каждому со школьной скамьи. К счастью, кабинетный служака не обладал тренированными легкими публичного оратора. Его румяное лицо покрылось бисеринками пота. Не докончив очередной фразы, он издал горлом смешной сиплый писк, часто задышал и замахал короткими лапками. Сами, мол, видите, закон есть компромисс, лучшего все равно не выдумать, и никто не виноват в том, что за гармонию в обществе приходится расплачиваться не всем, а только таким, как вы…

— Я вовсе не покушаюсь на закон, — тихо сказал посетитель. — Я просто хочу знать, как мне быть. Женившись на любимой женщине, я отниму дворянство у моего сына. Помимо того, что я его люблю и не желаю портить его будущее, он мне этого не простит.

— Останьтесь со своей избранницей в гражданском браке, — посоветовал уполномоченный, отдышавшись.

Посетитель вздохнул.

— Это самый легкий путь, но не самый желательный. Знаете, мнение родственников, фамильная гордость… Моему сыну уже дают понять, что он ущербен от рождения… Наконец, я сам хочу жениться!

— Ага, ага, — покивал господин Прохазка. — Значит, вам все-таки во что бы то ни стало необходимо подтвердить дворянство? Так?

— Истинно так.

— И чем же я могу помочь, скажите на милость? У нас ведь контора по трудоустройству, а не по раздаче незаслуженных привилегий. Служите и воздастся вам. У вас какой класс — десятый? Личное дворянство вами уже подтверждено, а вот потомственное… Н-да… до действительного статского советника вам, как говорится, семь верст и все лесом. Вы в каком департаменте служите? — Господин Прохазка впился взглядом в экранчик с данными посетителя. — В земской канцелярии? Совсем скверно… Если вам очень повезет, то лет через тридцать беспорочной службы вы в самом деле можете надеяться… но вам ведь надо гораздо раньше? Тогда я затрудняюсь даже что-либо вам посоветовать… вот разве что…

— Что? — спросил посетитель.

— Военная служба. Или… не привлекает?

Едва заметная гримаса.

— Не в том дело, что не привлекает… Хотя, по правде говоря, так оно и есть. Но не в том дело. Мне уже поздно рассчитывать на военную карьеру, элементарно поздно. Вот если бы я спохватился лет десять назад…

— Жаль, что десять лет назад вы были менее дальновидны, чем вам следовало быть. — В голосе старшего уполномоченного появились нотки осуждения. — Ну, тогда заслужите Владимира или Станислава.

— При моем чине? Еще скажите — Андрея Первозванного!

— Понимаю, это затруднительно. Однако возможно. Совершите какой-нибудь подвиг — пусть не на военной, а на гражданской стезе. И пусть о нем станет широко известно. Не пренебрегайте прессой, скромничать в таком деле вредно. Вы богаты?

— Если бы! — Посетитель невесело хмыкнул. — Всего-навсего не нищ.

— А связи?.. Хотя да, о чем я говорю. Будь у вас связи, вы не пришли бы сюда… Жаль. Если бы вы могли, скажем, организовать для государства беспроцентный заем на несколько миллиардов, Владимир четвертой степени уже гарантированно висел бы у вас на шее, естественно, вместе с потомственным дворянством. Хотя получить потомственное можно и без ордена, прямым указом государя…

Посетитель вздохнул:

— Не вижу способа заслужить эту милость, находясь на земской службе…

— А под лежачий камень вода и не потечет. Ищите подвига. Предотвратите, например, техногенную катастрофу. Остановите эпидемию. Сделайте мировое открытие. Придумайте, как накормить пятью хлебами голодающих в Африке. Достигните Северного полюса верхом на прирученном белом медведе. И главное — заставьте о себе заговорить. Ну и о России, разумеется. Заставьте хотя бы одних только россиян почувствовать, что Россия вовсе не бесполезная часть Всепланетной Конфедерации, и считайте, что подтвержденное потомственное дворянство у вас в кармане. Ну как?

Посетитель беспомощно развел руками.

К сожалению, для меня все это из области беспочвенных фантазий. Я всего лишь чиновник земской канцелярии, а не первопроходец-дрессировщик…

— Ну тогда заслоните государя от пули террориста. Тут везло даже простолюдинам…

— Откуда в наше время он возьмется? То есть не простолюдин, а террорист… Или вы предлагаете мне самому организовать покушение?

— Господь с вами! — Шокированный господин Прохазка всплеснул короткими ручками. — Как можно такое подумать! Это я просто пофантазировал, каюсь, не слишком удачно. Гм… Даже не знаю, чем вам помочь. Можно, конечно, посмотреть вакансии, но… сами понимаете…

— Шанс мал, — кивнул посетитель. — Понимаю. И все-таки, если вы не возражаете, я бы хотел взглянуть…

— Пожалуйста! — Старший уполномоченный пододвинул к себе монитор. — Так… Ну, это вас не заинтересует, это тоже, тут вообще нет никаких шансов… Убираю. Так, что у нас осталось?.. Хм, не много. Даже прискорбно мало, я бы сказал. Ведь должность начальника дежурной смены на станции аэрации вас не привлекает, не так ли?

— Не привлекает.

— Так я и думал. Хотя жалованье очень хорошее… Могу предложить еще должность старшего воспитателя в интернате для детей с острыми социальными отклонениями… Тоже нет? Хм. Инспектор по санитарному состоянию городских участков?.. Нет? Вы правы, раньше это называлось просто дворником. Так, дальше тут у меня вакансии конкурсные, посмотрим… Лектор-проповедник необаптистской церкви? Нет? Распорядитель-эвакуатор в молодежном клубе? Страховой агент? Младший редактор в журнале «Юный гельминтолог»? Нет? Так-таки нет?..

— Так-таки нет, — вздохнул посетитель.

— Да, подтвердить дворянство на таких должностях довольно проблематично, — согласился господин Прохазка и тоже вздохнул. — Разве что счастливый случай… Но ведь счастливый случай может выпасть вам и в вашем земстве, нет?

Посетитель сделал движение, по-видимому означавшее: да, разумеется, но такой случай пока не выпадал. Пожалуй, проще выиграть главный приз в лотерее. Теоретически возможно — но из области чудес.

— Неужели нет иных вакансий?

— По Тамбовскому округу — увы, увы. Погодите-ка… Скажите мне вот что: вам обязательно нужна работа в нашем округе?

— Мне? Конечно, нет.

Розовое личико господина Прохазки просветлело.

— Ну, разумеется, как это я сразу не сообразил! Тогда одну минуточку… Но обязательно в России, не так ли?

— Где угодно, хоть во Внеземелье.

— Серьезно? Что же вы мне голову морочите, так бы сразу и сказали! Где угодно — это проще. Сейчас, сейчас… Ага! С делопроизводством вы, надо полагать, знакомы? А с финансами? Есть вакансия судового бухгалтера на лайнере «Исполин». Что скажете? Баржа та еще, возит переселенцев по десять тысяч душ за один рейс. Для вашего класса должность в самый раз. Согласны?

— М-м… Больше ничего нет?

— Почему нет? Колониальная администрация прямо-таки заваливает нас заявками, но ведь вы, наверное, не захотите работать по контракту десять лет в какой-нибудь паскудной дыре в созвездии Мухи… Остается земной космофлот. Вот, скажем, корвету «Нахальный» требуется ревизор, контракт трехлетний, отдельная каюта, жалованье сносное, премиальные, особая плата за страх…

— За страх? — Посетитель встрепенулся.

— Разумеется, за страх. Если бы где-то приплачивали за удовольствие, я бы первый туда кинулся, хе-хе…

— Простите, но ведь на данный момент метрополия не находится в состоянии войны, не так ли?

— А что считать войной? — риторически изрек Прохазка. — Полицейская операция на одной из окраинных планет — это война или нет? А миротворческие миссии? Как всегда: войны нет, а трупы есть.

— Это намек?

— Что вы, никакого намека. Лично я не имею ни малейшего понятия о ближайших планах Адмиралтейства относительно данного корвета… да и странно было бы, если бы я их знал. Мне только известно, что судно военное и что иной раз за страх платят и в мирное время. Ну как, согласны рассмотреть?

— Вы еще спрашиваете! Конечно, согласен! В случае успеха не премину отблагодарить вас, чем сумею.

Господин Прохазка хрюкнул и вдруг широко улыбнулся. Упиваясь неожиданным, удивившим его самого сочувствием к ближнему, он пребывал в великолепном настроении и был не прочь проявить еще и щедрость:

— Один персонаж брал взятки борзыми щенками, а я беру грибными местами. Вы покажете мне свои излюбленные грибные места, и мы пойдем вместе собирать трюфели. С хряком Чемпионом. Когда вернетесь. И если вернетесь, разумеется…

Глава 3

НЕ «НАГЛЫЙ», А «НАХАЛЬНЫЙ»

В вагоне третьего класса благоухало, разумеется, не лавандой, хотя крошечный туалет, как ни странно, оказался в полной исправности. Арсений поморщился, но не удивился. В третьем классе всегда найдутся любители сделать лужу на полу в тамбуре, а следящего за порядком киберкондуктора, в принципе, можно обмануть — Арсений не знал как, он знал лишь, что это возможно. Жизнь люмпенов скучна, и они разнообразят ее по-своему.

Любопытно, что у многих из них хватило бы мозгов, чтобы вести куда более достойный образ жизни в должности квалифицированного мастерового, техника или даже инженера. Нет, не желают… Почему? Что это: своеобразная форма протеста против общественных устоев — или обыкновенная лень людей, знающих, что им не дадут помереть с голоду?

Третий класс… Всегда в голове состава, мчащегося со скоростью пятьсот верст в час. А вагоны класса «люкс» всегда позади. Глупо. Если откажет электромагнитная подвеска и весь состав брякнется на брюхо, всем достанется поровну. А если на полной скорости произойдет столкновение, сминаемые в гармошку головные вагоны все равно окажутся недостаточным амортизатором удара. В этом случае вся разница между отутюженным тайным советником с безукоризненными манерами и какой-нибудь завшивевшей образиной, гадящей мимо унитаза, будет заключаться в том, что образину расплющит сразу, а тайный советник проживет еще секунду-другую, так что, возможно, даже успеет осознать ближайшую перспективу и испугаться… Интересно, ему это очень надо?

Третий класс. Помойка. Виварий. Место, где тебя могут запросто оскорбить. Место, которое оскорбляет само по себе. Всем прекрасно известно, что в случае драки или какого иного бесчинства киберкондуктор мигом превращается в киберкопа: отключает вентиляцию и наполняет вагон усыпляющим газом. И все равно драки и бесчинства здесь нередки. Сиденья — жесткие, с глубоко вырезанными надписями хамского содержания, вдобавок безграмотными. И запах, запах… Неистребимый, несмотря на вентиляцию. Навечно въевшийся в пористый пластик обшивки.

Вагон скрипел и раскачивался; внизу под полом что-то ныло на высокой ноте с омерзительным упорством бормашины. За грязным стеклом мелькали пейзажи — так быстро, что болели глаза. И все-таки смотреть вовне было приятнее, чем изучать вагон и его пассажиров. Несмотря на отвратное амбре, хотелось есть, а еще больше — пить. Облизнув пересохшие губы, Арсений подавил желание поискать по карманам неучтенную купюру. Откуда ей там взяться? Отходя от билетной кассы, он пересчитал оставшуюся наличность: два имперских кредита и шестнадцать российских рублей, не считая мелкого никеля. Хватит на одну ночь в наидешевейшей гостинице, но на еду и бутылку воды уже не хватит…

Он солгал, что не нищ. Язык не повернулся признаться этому кругленькому благополучному уполномоченному в том, что поиски места продолжаются уже столь долго и тщетно. В том, что они распылили все накопления, и без того не слишком большие. Растаяли и деньги, взятые у друзей под честное слово. Теперь он беднее любого голодранца и может рассчитывать лишь на жалованье на новом месте службы. Быть может, дадут аванс?..

Возможно.

Худо, если нет.

И, что уж совсем противно, винить следует только себя самого.

Арсений скрипнул зубами. Амеба! Улитка мягкотелая, слизень голый! Вот уж точно, что теперь голый! Служил, да. Как все. Дослужился до коллежского секретаря, что к тридцати годам вполне нормально, то есть средне. Типичный середнячок. Аккуратный служака без инициативы, без честолюбия. А впрочем, будь ты хоть безмерно инициативным, хоть честолюбивым, как Цезарь, — в земской канцелярии это ровным счетом ничего тебе не даст, разве что лет через тридцать, как справедливо заметил старший уполномоченный…

Взять взаймы больше не у кого. Не у Риты же. Никакая финансовая структура, хоть государственная, хоть частная, хоть подпольная, не даст кредит без обеспечения. А обратись-ка хоть раз за государственным пособием по бедности — неминуемо попадешь под идентификацию личности и уж тогда можешь навсегда забыть о потомственном дворянстве. Самое обычное дело. Что бы потом человек ни совершил, считается: раз обратился за пособием, значит, неудачлив, безынициативен, бесперспективен, сам на себя махнул рукой. Пролетарий в римском смысле. Клеймо на всю жизнь. И о карьере забудь. Хорошо, если не лишат личного дворянства решением сословного суда, — был прецедент…

Арсений стиснул зубы до хруста. Стыдно! Жил — словно не жил, самодостаточный, всем довольный, не обретя ни друзей, ни врагов. Жил, как в вате. Дворянин по рождению, не по заслугам. Чересчур инертный, чтобы прыгнуть выше головы, чересчур здравомыслящий, чтобы прожигать жизнь. Вместо горения предпочел медленно тлеть и называл это тление жизнью. В меру работал, в меру веселился, в меру скучал. Иногда посещал вечеринки, никогда не напиваясь вдрызг, лениво флиртовал, вел никчемные разговоры, любил ходить в лес по грибы. Добропорядочный сверчок на своем малом шестке. Полезных знакомств — и тех не завел. Действительно, амеба! Даже не инфузория, не простейшее жгутиковое — те по крайней мере шустро плавают в капле воды, черт их знает зачем. Удивительно, что Рита сумела полюбить такую ленивую протоплазму и даже не захотела прервать беременность, несмотря на уговоры родни!

И все-таки сегодня кое-что сделано. Положено начало. Арсений улыбался, вспоминая, как лихо он прорвался на прием к старшему уполномоченному по трудоустройству. Вот так бы всегда!

А дальше — снова стыд и позор. Пришел клянчить место, словно навязчивый попрошайка! Да если бы этот самый Прохазка сам не оказался грибником, он и слушать бы не стал! Какое ему дело до очередного неудачника? Не видал он их, что ли?

Самое обидное, что уполномоченный прав. Система, не эксплуатирующая человеческое корыстолюбие, исторически обречена, но одного корыстолюбия мало. Добавить к нему честолюбие, узаконить привилегии высшего сословия и по возможности препятствовать превращению дворянства в замкнутый, а следовательно, вырождающийся класс — вот и решение проблемы. Лучшее или не лучшее — кто знает? Но работающее без серьезных сбоев вот уже скоро три столетия. Закон об эрозии делает свое дело — численность дворянства растет медленно, очень медленно. Зато престиж сословия на высоте. Кто, спрашивается, в Бестолковые века вытащил Россию из дыры? Дворянство и те, кто, не щадя живота своего, добивался этого звания. Даже самые ярые противники сословного деления не решаются отрицать данный твердо установленный факт. Именно дворяне за триста лет сделали империю такой, какова она есть, — а сейчас она, пожалуй, наиболее процветающий фрагмент Всемирной конфедерации.

Потому-то они и не путешествуют третьим классом…

А если им приходится это делать, то никто, кроме них, в этом не виноват.

Логично. До тошноты логично.

«А чего же ты еще хотел, голубчик? Кисельных рек?»

Почему-то эта горькая и одновременно самая светлая мысль прожитого дня, если не считать гениального тактического плана прорваться к Прохазке, успокоила Арсения. У него еще оставался последний шанс. В случае неудачи наличных денег не хватило бы даже на то, чтобы вернуться домой. В любом случае оставалось надеяться только на этот корвет… как его… «Наглый», что ли?

— Нет, не «Наглый», — со сдержанным раздражением отчеканил старший офицер. — Наш корвет называется «Нахальный», это я вам советую накрепко запомнить. Не «Охальный», не «Наглый», не «Развязный» и даже, представьте себе, не «Отмороженный», а именно «Нахальный». Запомнили?

— Запомнил, — кротко сказал Арсений. — Прошу прощения.

В голове у него еще шумело после действия усыпляющего газа в вагоне третьего класса, и понять причину столь крутого обращения с пассажирами Арсений никак не мог. Вроде никто на сей раз не дрался, не буянил… Быть может, киберкондуктор все же зафиксировал какое-то нарушение, оставшееся незамеченным большинством пассажиров, и отреагировал соответственно? Или — чего не бывает в третьем классе! — механизм просто-напросто был неисправен и сработал нештатно, уложив в мертвый сон четыре десятка ни в чем не повинных пассажиров?

Очень может быть.

Хотя, почему ни в чем не повинных? Придя в себя и злясь на бдительную технику, Арсений подумал: повинных. Еще как повинных. Почему путешествуешь третьим классом? Скуп? Так получай за скупость. Ленив заработать хотя бы на второй класс? Получай за лень. Попросту неудачлив? Получай же за… гм… за глупость, наверное. Умный и неудачливый — понятия взаимоисключающие. Кто имеет в голове мозги, у того и неудачливость спорадическая, преходящая, а кто неудачлив постоянно, у того под черепной крышкой не мозги, а… совсем иная субстанция.

Все равно обидно, конечно. Но привычно обидно.

Как оказалось, командир корвета отсутствовал, воспользовавшись правом краткосрочного отпуска, зато оказавшийся на борту старший офицер связался с охраной астродрома и велел пропустить соискателя места. Скорее всего, старшему офицеру было лень тащиться от корабля к помещавшимся на задворках астровокзала комнатам для переговоров, и в этом Арсений усмотрел добрый знак, хотя брести по полю к угловатой, снабженной, как костел, массой острых выступов, туше «Нахального» пришлось ему самому.

— Это не родное название нашего корабля. — Голос старшего офицера чуть-чуть смягчился. — Это название заслужено в бою с сепаратистами на подступах к системе Маркаба. В том сражении наше суденышко сумело приблизиться к неприятельскому флагману на дистанцию эффективного огня и нанести ему повреждения, что в конечном итоге предопределило удачный для нас исход битвы. До битвы наш корвет назывался «Осмотрительный» — трусоватое название, верно? Совсем не для нас. Вам понятно, на каком корабле вам выпало счастье служить?

— Понятно. Простите мою ошибку.

Голубые, ничего не выражающие глаза старшего офицера остановились на лице соискателя.

— Сэр.

— Так точно, понятно, сэр, — спохватился Арсений.

— Вы ведь гражданский, не так ли? Как говорили в старину — шпак? У нас военный корабль, а значит, вам придется привыкать. Стартуем завтра, так что привыкайте в темпе. Вы случайно не потомственный дворянин?

— Случайно, да.

— Так я и думал. И все равно любой офицер для вас «сэр», дворянин он или нет. Я, например, капитан-лейтенант, в недавнем прошлом простолюдин, но на субординацию на борту «Нахального» это ровным счетом никак не влияет. Вы запомнили?

— Да, сэр. Запомнил, сэр. Но почему любой офицер?.. сэр. Если, скажем, мичман…

— Ну и что?

— Как что, сэр? Корабельный ревизор по Табели о рангах[4] приравнен к…

Белесые брови старшего офицера удивленно изломились.

— При чем здесь ревизор?

Арсений почувствовал, что вот-вот попадет в какую-то дурацкую историю. Отвратительно заныло под ложечкой.

— Простите, сэр, но в бюро по трудоустройству…

Капитан-лейтенант фыркнул:

— Вечно они напутают. Нам нужен не ревизор, а баталер. Обыкновенный баталер и даже не старший, а просто единственный. Кому-то надо считать койки, подштанники и прочее барахло. Наш прежний баталер списан по болезни. Вы в каком чине?

— Коллежский секретарь.

— Зря.

— Почему?

— Потому что должность баталера не офицерская и выдумана не про вас. И вы не захотите, и Табель не велит. Вот если бы нам в самом деле был нужен ревизор…

— А он точно не нужен? — упавшим голосом осведомился Арсений, забыв прибавить «сэр». Впрочем, сейчас корабельная субординация для него не существовала — он не член команды и вряд ли когда-нибудь им станет.

— Абсолютно не нужен. У нас ведь корвет, а не линкор, нам ревизор по штату не положен. Или вы думаете, что Адмиралтейство специально для вас сделает исключение?

Ничего такого Арсений не думал. Он думал, и думал лихорадочно, совсем о другом:

— Значит, если бы я был, скажем, губернский секретарь…

— Тогда вы подошли бы нам, — последовал немедленный ответ. — А с вашим десятым классом — извините, нет. Если бы с двенадцатым — тогда да. Всего доброго.

— А…

— Извините, мне некогда.

— Но…

— Вас проводят. Вестовой!

Битых два часа Арсений слонялся без цели по территории астровокзала и привыкал к мысли о поражении. Не сознавая, что делает, потратил мелочь на стаканчик суррогатного кофе. Опомнившись, высыпал на ладонь остаток денег, пересчитал и скорчил болезненную гримасу. Теперь вряд ли удастся оплатить и наидешевейший ночлег.

Какой-то мальчишка, буксируемый мамашей по направлению к посадочным площадкам, увидев его физиономию, обидно засмеялся. Поделом.

Арсений огляделся. Человеческая река текла мимо него, пассажиры и встречающие были заняты своими мыслями и делами, а ему казалось, что все смотрят на него, только на него, и все смеются.

А может, плюнуть на все на это токсичной слюной и жить впредь, как жил раньше? До дома он как-нибудь доберется, и с прежнего места службы его, вероятно, еще не успели выгнать, хотя отпуск и просрочен…

Да, но Рита?.. А главное — сын. Мальчик, для которого он до сих пор не папа, а «дядя Арсений». И так будет всегда?

Всегда?

Мальчик станет взрослым, а он постареет и все равно останется только «дядей Арсением», другом семьи? Разве можно, не травмируя психику сына, признаться в том, что его родной отец такое ничтожество?

Нельзя. Невозможно.

На смотровой площадке, откуда открывался лучший вид на поле и где праздным зевакам за небольшую плату дозволялось понаблюдать за стартами и посадками в мощный бинокуляр, он выбрал наблюдательный пункт и несколько часов кряду следил за могучей тушей «Нахального» и подступами к ней. Один раз пришлось сбегать в туалет — еще одна монетка долой, — но остальное время Арсений был очень внимателен, радуясь про себя тому, что на земской канцелярщине не успел испортить зрение. Он видел, как на малой пассажирской тележке, влекомой автоматикой, проехал к корвету еще один соискатель, и видел, как он возвращался тем же путем. И этому не повезло.

В бинокуляр, разумеется, было бы виднее, но Арсению и без оптики показалось, что физиономия соискателя расстроенная донельзя. Ничего удивительного: искал места по себе, а предложили — кукиш.

Других соискателей не было. Вероятно, информацию о вакансии успели исправить.

Полицейский патруль заинтересовался было подозрительным человеком, битый час торчащим на смотровой площадке, и, откозыряв, отступил после папиллярной идентификации.

— Встречаете кого-нибудь? Советуем посидеть в кафе этажом выше. Чуть дороговато, зато вкусно и притом тот же вид на поле. И только для дворян.

— Спасибо, — с чувством сказал Арсений. — Непременно.

— Эта площадка общая, — пояснил полисмен. — Будьте осторожны, среди простолюдинов попадаются всякие…

«И среди дворян тоже, — закончил про себя Арсений. — Есть, например, такие, как я, готовые на все ради… Хм, ради чего? Если так пойдет дальше, я буду готов ограбить кого-нибудь ради пары империалов, чтобы добраться домой хотя бы третьим классом…»

— Учту. Кстати, не подскажете ли, где тут ближайшая кабина информатория?

— Этажом ниже.

Внезапно пришедшая в голову мысль показалась столь дельной, что Арсений немедленно обругал себя за то, что не додумался до нее раньше. Раз уж все равно собрался во Внеземелье, то…

Бывает же, что простолюдины получают дворянство за выдающиеся спортивные достижения! Редко, но бывает! Нет, на Земле в данной области рассчитывать не на что, здесь господствуют профессионалы, но вот во Внеземелье…

Кабина была общего доступа, бесплатная. Первым делом Арсений вывел на терминал общий реестр обитаемых миров, затем отсеял те из них, что были заселены недавно, и те, о которых было известно, что они отличаются стопроцентной лояльностью к метрополии. Если землянин сумеет посрамить будущих сепаратистов в каком-либо из их традиционных состязаний — о, этот землянин может рассчитывать на благодарность земных властей!

На экране осталось более половины списка. Арсений принялся вызывать общую информацию по каждой планете и последовательно тыкать в квадратики «Развлечения, культура, спорт и досуг», «Спорт», «Нестандартные виды». Командные соревнования он сразу отбрасывал.

Так… Планета Край Света. Излюбленные спортивные состязания поселенцев — метание утюгов на дальность, утюги специальные, спортивные, раскручивать за шнур запрещается… Не то. Планета Новый Гуам. Метание скамеек. Та-ак… Планета Тайга. Метание в цель включенных бензопил. (Интересно, что там у них за цель, но смотреть некогда.) Планета Бархан. Метание варанов (имитация, пластик), а также бурдюков. Господи, да что это у них сплошные метания… Планета Хлябь. Метание икры головонога бородавчатозадого. (Примечание: согласно условиям состязаний, вес икринки не ниже 50 кг.) Однако!.. Планета Туман. Метание аборигенов…

Арсений заморгал и не удержался — вывел детальную информацию. Содрогаясь от сарказма, он узнал, что квазиразумные аборигены Тумана, во-первых, ничего не имеют против метания их на дальность, если обеспечено мягкое приземление, а во-вторых, наделены даром эмпатии. Являя собой в спокойном состоянии шар-колобок, абориген способен вырастить ложноножку-щупальце, за которое его, собственно, и раскручивают перед броском, как спортивный молот. К выпусканию щупальца аборигена побуждают ласковым поглаживанием (обнаружение на ладони спортсмена следов наркотических препаратов ведет к дисквалификации), так что победу вовсе не обязательно одерживает самый мощный атлет — чаще тот, кто за отведенную правилами состязаний минуту уговорит колобок отрастить щупальце подлиннее.

Бр-р…

Самое главное заключалось в том, что ни на одной из этих планет сила тяжести не уступала сколько-нибудь существенно земной, так что на мышечную атрофию местных жителей рассчитывать не приходилось. Уже без особой надежды Арсений досмотрел список до конца, нашел какой-то невразумительный «бег на воздусях» и безуспешно попытался понять правила невероятно сложной интеллектуальной игры, придуманной на планете Эбермут.

Мимо.

Что, съел? Вкусно?

Даже если бы на какой-нибудь из обитаемых планет нашелся подходящий туземный спорт — как туда попасть? Туристом? Копить на поездку несколько лет? Для очистки совести Арсений запросил информацию о вакансиях на судах, приписанных к данному астропорту. Вакансия по-прежнему имелась всего-навсего одна — на «Нахальном». Но «Нахальному» он не подошел по чину…

Стоп!..

В первый момент мысль показалась донельзя дурацкой. И все же Арсений потратил еще пять минут на ее проверку.

Затем вернулся на наблюдательную площадку.

Много медленнее, чем хотелось бы, текло время. Уже в сумерках в сторону «Нахального» проследовал упакованный в мундир немолодой плотный господин с повадками не просителя, но хозяина. Арсений решил, что это не кто иной, как командир корвета.

Больше никого. Вакантное место баталера осталось вакантным. Арсений прождал для верности еще час, затем попросил дежурного связать его с «Нахальным».

— Соискатель, — лаконично представился он, радуясь отсутствию видеосвязи и надеясь, что его не узнают по голосу.

— Сожалею, но нам нужен баталер, а не…

— Я в курсе.

— Тогда жду. Вас пропустят.

Всю дорогу до «Нахального» Арсений спрашивал себя, не поступает ли он подобно идиоту? Ответ напрашивался положительный.

— А, это опять вы… — В голосе старшего офицера смешались неудовольствие и разочарование.

— Я согласен, — чужим сиплым голосом проговорил Арсений.

Капитан-лейтенант прищурился:

— На что это вы, интересно, соглашаетесь?

— Занять должность баталера. Сэр.

— Вот как? Вы согласны считать подштанники?

— Так точно, сэр. Согласен, сэр.

— Ничего не выйдет. Вы согласны, а Табель нет. И закончим на этом. Вестовой!..

— Подождите, сэр…

— Что такое? Вестовой!

— Сэр, я прошу меня выслушать. Всего одна минута, сэр.

— Ну? — Холодные голубые глаза проели Арсения насквозь. — Что вы мне можете сказать? Табель, понимаете? Табель! Что Петром Великим установлено, то не нам рушить. Один раз уже пробовали обойтись без Табели — напомнить вам, чем это кончилось? Идите, не отнимайте у меня время. Вестовой!

И вестовой появился. Не нужно было быть пифией, чтобы точно предсказать дальнейшее. «Проводите», — небрежный кивок в сторону Арсения — и адью. На борту посторонний — выпроводить постороннего. Выгнать вон безвредное, но ненужное насекомое.

Времени осталось на одну реплику. Арсений не был убежден, что эта реплика окажется спасительной.

— Подзаконные акты… Сэр.

Несколько мгновений голубые немигающие глаза смотрели на него озадаченно. Затем в них появилось любопытство, правда, несколько брезгливое, но все же старший офицер велел вестовому подождать пока за дверью.

— Ну? — буркнул он. — Что вы еще придумали?

Арсений заторопился:

— Согласно Дисциплинарному уложению от две тысячи сто… э… не помню какого года командир военного судна, находящегося в автономном полете, наделен полномочиями не только отстранять подчиненных от исполнения ими служебных обязанностей, но и временно, вплоть до рассмотрения персонального дела на Земле, понижать их в чине на один класс. Сэр.

— Ну-ну. — Старший офицер пожевал губами. — Допустим. Дальше что?

— Почему бы не применить этот параграф ко мне, сэр?

Старший офицер отреагировал кривой ухмылкой:

— До принятия вас в экипаж, так? Вы в своем уме?

— После принятия, сэр. Допустим, вы принимаете меня в качестве ревизора, затем — только затем, сэр! — выясняется, что такой вакансии на «Нахальном» не существует… ну а я как раз очень вовремя совершаю дисциплинарный проступок… скажем, вступаю в пререкания с вами, сэр. После чего передо мной встает выбор: покинуть корабль, пока мы еще на Земле, или продолжить службу в чине на один класс ниже. В должности уже не ревизора, но баталера. Сэр.

— А после окончания срока контракта вы потребуете восстановить вас в прежнем классе и заодно обвините нас во всех смертных грехах, верно?

— Обвинять совсем не обязательно, сэр. Не все штатские столь неблагодарны, сэр.

Некоторое время старший офицер хмурился, хмыкал и чесал подбородок.

— Все равно это нарушение.

— Крайне незначительное, сэр. Можно объяснить ошибкой, такие ошибки случаются сплошь и рядом, сэр.

— Ну допустим… Хм. Нет, это просто-напросто подлог, мне это не нравится…

Арсений прекрасно понимал, что сильнее всего не нравится капитан-лейтенанту — необходимость тревожить командира корвета. И пойдет ли командир на мелкое, но все же сознательное нарушение? Еще неизвестно, какие у них со старшим офицером отношения, не стучит ли на него подчиненный, не подсиживает ли…

Бывает, конечно, что командир и старший офицер живут душа в душу. Бывает. И не так уж редко.

Кажется, на «Нахальном» был именно такой случай. По крайней мере старший офицер не выставил соискателя вон, предварительно наорав на него во всю силу легких. Арсений немного приободрился.

— Хм. А что, давайте попробуем… Э, погодите! Вы ведь коллежский секретарь, у вас десятый класс?

— Да, сэр.

— Ничего не выйдет.

— Почему, сэр? — как можно наивнее спросил Арсений.

Он знал почему. И во время долгого ожидания на смотровой площадке продумал, как можно обойти затруднение. Очень просто. И достаточно фантастично, к сожалению.

— Вы еще спрашиваете! — взорвался старший офицер. — Почему? Да просто потому, что мы не можем понизить ваш чин на один класс, вот почему! Вы шпак! На гражданской службе нет одиннадцатого класса, а опускать вас до двенадцатого мы не имеем права! Ясно? Вестовой!..

— Одиннадцатый класс — корабельный секретарь[5] — существует, сэр, — тихо сказал Арсений. — Он просто не применяется с тысяча восемьсот… или семьсот… в общем, давно уже не применяется, сэр. Тем не менее не существует ни закона, ни указа, ни даже циркуляра о его отмене, сэр. Я проверял, сэр. Можете и вы проверить, сэр. Закона нет, есть только обычай, канцелярская практика, сэр, следовательно, вы можете…

— Вестовой, проводите… этого.

— Я ухожу, сэр, — поклонился Арсений, пятясь к двери. — И все-таки прошу вас подумать. Если до времени старта вы не найдете, кем заполнить вакансию, пошлите кого-нибудь поискать меня, скажем, на смотровой площадке астровокзала. Всего доброго, сэр.

Тележку ему не подали — пришлось идти пешком, держась разметки, чтобы ненароком не угодить под выхлоп стартующей или садящейся шлюпки.

Ждать пришлось долго. Хотелось спать, есть и пить — все сразу. Буфеты и кафе работали круглосуточно, дразня запахами, но Арсений твердо решил терпеть. Временами он задремывал, привалившись к поручню площадки, затем просыпался, обводил пространство вокруг себя мутным взглядом сонной совы и забывался вновь. В очередной раз он проснулся от того, что чья-то рука потрясла его за плечо. Опять полиция?

Нет, вряд ли. Потрясли совсем негрубо, деликатно даже. Хотя, может, прежний, знакомый наряд еще не успел смениться…

— В чем дело? — ворчливо осведомился Арсений. — Я не…

— Вас просят на борт «Нахального». — Вестовой помолчал в сильном сомнении и все-таки добавил: — Сэр.

Глава 4

СУХАРИ С ТМИНОМ

Баталер «Нахального» чиновник одиннадцатого класса Арсений Свистунов принял по описи расходуемое корабельное имущество — запасы пищи, воды и прочих напитков, комплекты спецодежды и индивидуальных средств защиты, а также многое другое, отметил кое-где мелкую недостачу имущества, еще не внесенного в реестр на списание, после чего трижды подтвердил свою ответственность за то, что успел проверить и что действительно имелось в наличии, — личной подписью, папиллятором и ДНК-идентификацией.

За всей этой рутиной он не уловил момент старта — «Нахального» бережно поднимали в стратосферу на антиграв-луче, и перегрузка почти не ощущалась. За три минуты до включения маршевых двигателей взвыла сирена, и опомнившийся Арсений кинулся искать свой ложемент. Ему показывали, куда надо бежать, но он заблудился, еще не успев изучить топографию внутренних помещений. Арсений читал когда-то, что служебные и жилые помещения военных судов проектируются по принципу максимальной простоты. Кой черт! Если это простота…

— Эй, давай сюда! — крикнул кто-то из кубрика, куда новоиспеченный баталер сунул нос только для того, чтобы убедиться, что это не его кубрик. — Чего бегать разинув рот? Падай здесь, тут у меня свободное лежбище.

— Простите, — замялся Арсений, — вы кто?

— Для тебя — ты, а не вы. Боцман Ферапонт Галилео, фамилия такая. А ты новый баталер, я знаю. Давай падай живее.

— А…

— Живо! Думаешь, тебя ждать будут? И рот закрой. Прикусишь язык, а это невкусно.

Когда навалилась перегрузка, Арсений оценил совет.

В десяти километрах от них висел «Атлант», медленно наползал на Луну и занимал половину поля зрения. Арсений на секунду зажмурился — показалось, что корвет падает на эту громадину.

— «Титаник», — иронически прокомментировал боцман Ферапонт. — Такой же монстр. И кончит когда-нибудь примерно так же. Как именно — ты в курсе?

— Я знаю историю «Титаника», — сказал Арсений, справившись с первым потрясением. — Но что тут общего, кроме размеров?

Боцман фыркнул:

— Элита всегда найдется, так? — Арсений кивнул. — Или, во всяком случае, те, кто полагает себя солью земли — всякие там потомственные титулованные бездельники, воротилы из списка «кто есть кто», прожигатели жизни, золотая молодежь и позолоченная шваль. Ну, этих не тронь! Эти хлыщи и прыщи желают вращаться исключительно в кругу себе подобных, не смешиваясь с плебсом. Стало быть, для них и созданы роскошные палубы, бары, танцевальные и игровые залы, рестораны и всякая дорогостоящая мишура. Опять же — лакеи в ливреях. Обычный стюард без ливреи — страшное оскорбление для них. — Боцман витиевато выругался. — Словом, корабль строился для них и принадлежит им. Но! Ты думаешь, это рентабельно?

— Не знаю. — Арсений пожал плечами.

— Вообще-то рентабельно, но на самой грани. На пределе. А кроме того, между механизмами корабля и палубами «люкс» обязательно должна существовать толстая прослойка — ну и чем, спрашивается, ее заполнить? Скажешь, каютами экипажа и всякими подсобными помещениями? Верно, но этого мало. На таком чудовище, как «Атлант», всего этого не хватит и на то, чтобы заполнить десять процентов необходимой кубатуры. А ну-ка скажи, что отсюда следует, а?

— Мне уже ясно, — сказал Арсений. — Отсюда следует необходимость первого, второго и третьего классов… четвертого случайно не придумано?

— Хватит и трех. Первый и второй, между прочим, небольшие, зато третий класс — ого! Вот он-то как раз и поднимает рентабельность с минимальной до приемлемой. Больше пяти тысяч душ! Пассажиры там, конечно, не круизные — вербованные простолюдины, переселенцы с чадами и домочадцами и все такое прочее. Есть даже отдельный загон для ссыльных и помещение для их охраны. Ясное дело, пассажиры первого класса, я уж не говорю о третьем, не должны попадаться на глаза элите из «люкса». Посему классы жестко изолированы друг от друга. И правильно, потому что иначе элита побрезгует «Атлантом». Вот и сходство. Пока существует элита, надобность в «Титаниках» не исчезнет, понял?

— Понял. А мы-то зачем?

— Как зачем? Охранять. Войны давно нет, но на периферии кое-где еще пошаливают. Мелкое пиратство. Думаю, напасть на «Атлант» и так никто не решится, уж больно он здоров, но на всякий случай мы пойдем в охранении. Кроме того, будем спасать пассажиров в случае катастрофы…

— Пассажиров какого класса? — быстро спросил Арсений.

— Третьего. Ты что себе думал? На верхних палубах полный комплект шлюпок и катеров, даже с небольшим запасом, а в третьем классе — голый шиш. Зато мы под боком… хм-хм… конечно, если в тот момент действительно окажемся под боком…

Арсений произвел в уме приблизительный расчет.

— «Нахальный» не сможет принять пять тысяч пассажиров.

— А я разве сказал, что сможет? — Боцман поднял бровь. — Он и пяти сотен не возьмет. Если ужать всех, как селедок в бочке, и самим спать стоя, можем принять сотни три, от силы три с половиной. Теперь понятно, почему я вспомнил о «Титанике»?

— И ничего нельзя сделать?

— Молиться. И им, — Ферапонт кивнул в иллюминатор, где «Атлант» затмил наконец Луну, — и нам. Молиться, чтобы рейс сошел гладко. Кажется, больше ничего придумать нельзя. Кто как, а я молюсь.

— Помогает? — не без ехидства спросил Арсений.

— Пока обходилось без больших ЧП… Кстати, ты никогда не видел, как такая махина уходит в подпространство? Полюбопытствуй, осталось полторы минуты.

Когда пришел срок, Арсений на мгновение зажмурился — ему показалось, что в центральной части «Атланта» внезапно вспух яркий шар холодного пламени. Понадобилось несколько секунд, чтобы понять: это обыкновенная Луна в полной фазе. Затмевающий ее лайнер исчез, не оставив после себя ни следа, ни сполоха. Лишь ровный свет равнодушной Луны, лишь россыпь звезд там, где ее только что не было, и красный уголек Альдебарана поблизости от лунного диска.

— Теперь мы, — сказал Ферапонт и с хрустом потянулся.

— Скоро? — с беспокойством спросил Арсений.

— Вот-вот. Туннелирование в подпространстве дело обычное, команду оповещать не станут…

— И я ничего не почувствую?

— Кто тебя знает. Тут ведь у кого как, заранее не скажешь. Некоторые вообще ничего не замечают, кое-кто жалуется на легкое недомогание, а иные маются жуткой мигренью. Я бы на твоем месте прямо сейчас слопал таблетку от головы…

Арсений так и сделал.

Койки, робы, пищевые запасы, барахло разное…

Винное и стимуляторное довольствие.

Подштанники.

Обеспечение условий хранения, инвентаризация, списание негодного старья, составление заявок на множество повседневно, рутинно необходимых изделий и материалов.

Скука смертная. Магазин «Тысяча мелочей»…

Вляпался.

— Разве меня не представят капитану, сэр? — спросил Арсений сразу, как корвет поднялся на орбиту.

— Во-первых, не капитану, а командиру корвета. Во-вторых, этого не требуется.

Арсений готов был поклясться — вопрос позабавил старшего офицера. Командир — фигура, величина, а кто ты? Букашка. Ничтожное существо, чья функция — копаться в гумусе. Вот и копайся в нем дальше, желательно молча.

Давно уже Арсений не чувствовал себя таким дураком. Обрадовался — вышел к звездам! На деле же сменил одно прозябание на другое, и кто сказал, что второе лучше первого?

Больше шансов отличиться? Да, пожалуй, немного больше. И все-таки можно прослужить баталером «Нахального» всю жизнь и так и не поймать случай за хвост. Потому что подходящий случай может вообще не представиться!

Нет сейчас нигде войны в космосе. Надежная техника почти не оставляет места для геройства в мирное время. «Почти» звучит несколько обнадеживающе, но что может сделать баталер в случае аварии? Починить что-нибудь на ходу? А что он в этом понимает? Заткнуть своей задницей пробоину от метеорита?

Даже не смешно. А кроме того, в подпространстве не бывает метеоритов.

И уж заодно полезно вспомнить: крупные аварии в космосе чаще всего заканчиваются гибелью корабля со всем экипажем, а устранение мелких — не подвиг.

Что еще?

Собрать компромат на командира и старшего офицера и по возвращении на Землю разоблачить их махинации? Ведь все мухлюют в меру сил и возможностей, все люди, все человеки, мало кому нравится быть белой вороной в стае черных, да и с начальством надо делиться, иначе недолго продержишься на своем месте… В сильном сомнении Арсений пожевал губами и отверг этот вариант. Нет, таким образом подтверждения дворянства не добьешься — ну какие, в самом деле, крупные махинации можно проворачивать на борту «Нахального»? Так, мелочь какая-нибудь с приписками, как и везде. Ну поблагодарят за раскрытие, ну руку пожмут… брезгливо, как Иуде, чтобы тут же вымыть ее с мылом… И правильно.

Вот если бы командир со старшим офицером и частью экипажа намеревались ограбить элитных пассажиров «Атланта» и выбросить их в вакуум, а сам лайнер использовать как мобильную базу для пиратской деятельности — о, это совсем иное дело! Тогда дворянство можно было бы считать подтвержденным — конечно, в том случае, если бы удалось проникнуть в замыслы негодяев, помешать им и при том уцелеть. Но какие есть основания подозревать начальство во всяких романтических глупостях? Решительно никаких. Не похожи на черных злодеев ни командир корвета, ни старший офицер, ни даже боцман Ферапонт Га лилео.

Космическое пиратство существует, факт есть факт. Как отрыжка войны, как результат послевоенных перегибов на местах. В успокаивающемся Внеземелье пиратство — даже не экологическая ниша, а так, узенькая щель для тараканов, которую рано или поздно зашпаклюют. Нынешние Флинты и Морганы рекрутируют себе подобных не из бесшабашных ловцов удачи — куда там! — а из тех, у кого нет ни малейших шансов выдвинуться или хотя бы выжить в правильно зарегулированном мире. Из тех, кто вне закона. Из глупого и трусливого отребья.

Из тех, кто с волчьим билетом и при том настолько слабоумен, что не задумывается о печальной перспективе космического разбоя в ближайшем будущем.

Служака с чистой анкетой не пойдет на это никогда. Он сыт, он уважаем, он мало-помалу продвигается по служебной лестнице, к выходу в отставку он почти наверняка дослужится до чина, дающего право на личное, а то и на потомственное дворянство. Станет ли мало-мальски разумный человек ловить неверные шансы, упуская верные, гарантированные общественной системой? Даже отпетых авантюристов система заставила работать на себя и играть в рамках предложенных ею правил.

Итак — минус в активе. Идея яркая, но нереальная, и шут с ней, мир ее праху. И что-то ничего другого на горизонте не видно. Значит — ждать случая отличиться? Год ждать, два… Сколько потребуется.

И быть готовым словить случай за хвост, пока это не сделали другие.

Что, кстати, у него прежде никогда не получалось. Кто-то всегда успевал раньше.

Придется учиться быть сжатой пружиной, готовой без промедления распрямиться в нужный момент. Оно и поздновато учиться чему бы то ни было, разменяв четвертый десяток, и уж тем более поздно перекраивать на новый лад самого себя, да уж, видно, судьба. Не век же оставаться мямлей и рохлей, как дразнили в детстве!

Ох, не хочется… И результат то ли будет, то ли нет.

Но разве он уже не ступил на этот путь, сначала нагло прорвавшись к этому надутому радужному пузырю Прохазке, а затем приняв вряд ли наилучшее, но зато СВОЕ решение — стать баталером «Нахального» и единственным на свете корабельным секретарем?

Изучив полный реестр имущества, находящегося отныне на его попечении, Арсений двое суток вникал в тонкости снабжения, в путаницу счетов, ордеров и накладных, актов расхода, порчи и списания. Приходилось заучивать наизусть бесчисленные параграфы служебных инструкций, циркуляров департамента снабжения флота, законов о материальной ответственности корабельных чинов в мирное и военное время, не говоря уже об Уставах Космофлота, и эти параграфы столь часто и явно противоречили друг другу, что Арсений только стонал. Не всегда выручали и подзаконные акты — приказы по Адмиралтейству, специальные разъяснения, судебные прецеденты. От непрерывного пользования мнемоусилителем в голове поселилась ноющая боль. Таблеток от мигрени Арсений больше не принимал: лучше больная голова, чем тупая.

В часы, отведенные корабельным распорядком для личных нужд, боцман Ферапонт звал новоиспеченного корабельного секретаря пропустить стаканчик-другой крепкого и сгонять партию в кости или, на худой конец, в шахматы. В ответ Арсений лишь страдальчески мычал и осторожно, чтобы не расплескать закипающее содержимое, мотал головой: рад бы, мол, но никак не могу, извини.

На третьи сутки Ферапонт не выдержал:

— Ну что ты мыкаешься, как швабра у лентяя? Давай сюда свои бумаги. Да не трясись над ними, я их не съем!..

Арсений с завистью смотрел, как боцман лихо расправляется с пухлой кипой документов. Иные он сразу отбрасывал в сторону, то фыркая, как лошадь, то отпуская замечания вроде: «Вот это отложи — пригодится подтереться». Некоторым бумагам Ферапонт уделял больше внимания, а одну даже пробежал глазами дважды, потратив на ее изучение никак не менее минуты. Потом перетасовал кипу, выбрав из нее более половины документов:

— Вот это тебе надо подписать, да?

Арсений кивнул. Жестом фокусника Ферапонт вытянул из похудевшей кипы две накладные.

— Эти не подписывай ни за что. Остальное либо безвредно, либо обычный мелкий мухлеж, никто не обратит внимания. А если и обратит — чепуха всмятку, на первый случай отделаешься выговором без занесения…

Арсений жадно просмотрел два отобранных Ферапонтом документа. Согласно первому, «Нахальный» принял на борт две тысячи упаковок поливитаминов; согласно второму, в его трюмах покоилось десять тонн пшеничных сухарей торговой марки «Золотая нива». На обоих документах уже красовалась размашистая подпись старшего офицера.

— А в чем дело? — изнывая от любопытства, спросил Арсений. — Уж что-что, а это я бы подписал…

— Хочешь оказаться крайним? Тогда подписывай. Начальство будет очень радо.

Арсений наморщил лоб. Ферапонт следил за ним с ухмылкой, не спеша прийти на помощь. Наконец Арсений сдался:

— Нет, не пойму, где подвох. Вроде все совершенно невинно…

— Невинно! — Боцман крякнул. — А количество? Наш рейс продлится не более месяца. Экипаж корвета — тридцать человек. Десять тонн сухарей — не многовато ли будет? А две тысячи упаковок поливитаминов? Кстати, упаковка — это не коробочка с сотней шариков драже, а сорок восемь таких коробочек. И заметь, это не попутный товар, иначе он был бы оформлен совсем иначе. По бумагам, он предназначен для экипажа. Для какой надобности, по-твоему, нужна такая прорва? Чтобы умертвить всех на борту гипервитаминозом?

Арсений пожал плечами:

— Ну, если на большой срок… Допустим, имеют место перебои со снабжением, вот старший офицер и вытребовал впрок…

— Чего-о? На Земле? Перебои с такой ерундой, как сухари и витамины?

— М-м… запас для «Атланта»?

— У мухи запас пищи для слона? На «Атланте» трюмы не пусты. Парень, тебе совсем мозги отшибло.

— Контрабанда? — прозрел Арсений.

— Уже теплее, — одобрил боцман. — По витаминам чистая контрабанда и есть, это ты в точку попал. А следовало бы тебе изучить сначала наш маршрут, а потом уже в бумажках ковыряться. Мы сопровождаем «Атлант», а он идет круизным маршрутом «Земля — Новый Тибет — Твердь — Рой — Архипелаг — Земля». Где в чем нуждаются? Я тебе скажу: на почве Нового Тибета не приживаются земные растения. Кое-что из местных травок-корешков съедобно, да и местное зверье ничего на вкус, я ихнее мясо пробовал, но, вот витаминов там нет и в помине. Ни в зелени, ни в сырой печенке скальных ящеров. Витамины туда с Земли завозят, и вывозная пошлина — ого-го!

— А синтезировать на месте? — удивился Арсений.

— Пробовали, — махнул рукой боцман. — Что-то у них там с экологией не получается, с выбросами предприятий. Вроде как они для местной жизни сугубо ядовиты, а очищать — дорого. В общем, новотибетцы покумекали и решили, что выгоднее витамины покупать. Они и сами продают кое-что уникальное да еще имеют доходы с туризма, так что живут — не тужат. И контрабанду, между прочим, всячески поощряют. В отличие от наших властей.

— С витаминами ясно, — покивал Арсений. — А сухари?

Боцман облизнулся в предвкушении.

— О сухарях особая песня. Можно, конечно, продать их где угодно, хоть на том же Новом Тибете, но это выгода малая. В накладной вообще не указано человеческим языком, что это за сухари. А они с тмином! Скажу больше, тмина в них не меньше, чем муки. Спецзаказ, понял? Ну так вот. На Тверди есть заповедный материк, населенный дикими аборигенами. Кто говорит — гуманоиды они, кто — нет. Нам — тьфу. По мне, гамадрил краснозадый больше похож на топ-модель, чем те аборигены на человека. Но не в том дело. С ними идет полуподпольно кое-какая меновая торговля, а тмин для них — наркотик. Понял смысл? Выковырял из сухаря тмин, а для этого, я слыхал, даже специальная машина придумана, нашпиговал тмином местный огурец — там во-от такие огурцы растут, — угостил огурчиком аборигена и дури его сколько хочешь, пока он под кайфом… Что? А, ну да, тмин на Тверди расти может. Пытались его там разводить, только лабуда получилась. Нет в нем каких-то там свойств, какие есть в земном тмине… а синтезировать активное начало пока не удалось, хотя местные жучки, и заправилы даже, уж сколько лет переманивают к себе лучших химиков, пытаются создать хотя бы эрзац… и еще долго будут пытаться. А пока что ввоз тмина на Твердь запрещен под страхом сурового наказания. Это тебе уже не заурядная контрабанда, это куда хуже. Вот подмахнешь не глядя еще одну бумажку — о списании испортившихся сухарей — и молись, чтобы унести с Тверди ноги. На Земле ты за такую подпись получишь в худшем случае года три условно, а на Тверди состариться в камере успеешь. Выйдешь лет в восемьдесят лысым и дряхлым. Усек?

Арсений кивнул. И сейчас же спросил:

— А как же подпись старшего офицера?

— Старшой только визирует твою подпись, балда! Если ты подписал — ты крайний, а он в худшем для себя случае виновен только в ослаблении контроля за подчиненными и отделается дисциплинарным взысканием. Сейчас он подписал вперед тебя, что вообще-то запрещено параграфом сто сорок один дробь це Уложения о материальном снабжении. Но, поскольку у нас на тот момент не было баталера, старший офицер прикроется параграфом восемнадцать Положения о нештатных ситуациях. А ты уже решил, что он взял всю ответственность на себя?

— А если я не подпишу?

— Во-от! — Ферапонт торжествующе улыбнулся. — Вот тогда, поскольку товар уже погружен, а мы находимся в рейсе, вся ответственность ляжет на старшого — если, конечно, он решится продать витамины в Новом Тибете и тмин на Тверди. Вопрос в другом: будешь ли ты помалкивать?

Арсений подумал и кивнул.

— Наш человек! — расцвел боцман. — Я так считаю: не хочешь неприятностей на свою шею — не рискуй. Но и за других не подставляй голову задарма! Живи сам и давай жить другим, верно?

— Я вот о чем хочу спросить, — задумчиво произнес Арсений. — Этот ваш прежний баталер, который заболел…

— Он не заболел, — перебил Ферапонт. — Он сел. Хотя официально-то, конечно, заболел… Как только к кораблю двинулись полицейские, тот парень был списан по болезни, о чем была сделана запись в судовом журнале. За минуту до ареста. Репутация «Нахального» не пострадала.

— Вот как… — Арсений почесал в затылке. — А прежний баталер, он…

— Был в доле. В малой доле, до смешного малой. А сел он один. Что из этого следует?

— Куда ни кинь, все клин, — удрученно подытожил Арсений. — Где же выход?

— Ищи, — посоветовал боцман. — Я за тебя искать не стану. Я с тобой лучше в кости сыграю, а?

— Лучше в шахматы.

— Тогда чур я играю белыми.

На пятом ходу Ферапонт возроптал:

— Э, ты куда конем пошел?

— На d4, а что?

— Ты защиту двух коней играешь или как? Так играй по теории. Ты должен был убрать коня на а5.

— Кому это я должен? Как хочу, так и хожу. Мало ли, что Чигорин играл иначе. Если можешь наказать — накажи.

Наказать Ферапонт не смог. На сорок седьмом ходу Арсений поставил красивый мат — пешкой.

— Реванш? — хищно спросил Ферапонт. — Или нет, давай теперь в кости. По маленькой, а? Пять монет на кон?

— Как хочешь. Только у меня денег нет.

— Поверю в долг до первого жалованья.

В кости боцман разгромил Арсения три раза подряд. Похоже, неприятностям с законом Ферапонт предпочитал небольшой, но верный доход с новичков, а если и занимался контрабандой, то по мелочевке, как все. Малую партию товара в худшем случае просто конфискуют, не навесив срок.

— То-то же! С тебя пятнадцать, не забудь.

— Я не забывчивый, — успокоил Арсений, и тут по корабельной трансляции грянул вызов:

— Баталера — к старшему офицеру!

Глава 5

ЗАБАВНИК

— Приказываю подписать!..

— Отказываюсь, — деревянным голосом отвечал Арсений, стоя навытяжку. Так меньше дрожали колени. — Сэр. В мирное время, согласно параграфу восемьдесят шесть Уложения о материальном снабжении, при отказе баталера или замещающего его лица принять на борт ненормативный груз всю ответственность за него несет командир корабля, сэр. Остальное меня не касается, сэр.

— Нет, вы видали, кэп? — Утирая пот со лба, старший офицер обернулся к нахохлившемуся командиру корвета. — Он отказывается! Он все параграфы Уложения успел наизусть вызубрить! Он, видите ли, не желает подчиняться! После того как мы пошли ему навстречу! Этому коллежскому секретаришке!..

— Виноват, сэр. Я корабельный секретарь, сэр.

— Тем более! Вы будете наказаны за неповиновение приказу.

— Слушаюсь, сэр. Прошу отразить в бортовом журнале точную формулировку приказа, сэр.

— Бюрократ паршивый!

— Как вам будет угодно, сэр. Позвольте посетить медотсек на предмет излечения от парши, сэр.

— Наглец! Вон отсюда! Нет, стойте! Почему отказываетесь выполнить приказ?

— Не хочу сидеть, сэр.

— Почему?!

Это прозвучало так дико, что Арсений не удержался от улыбки.

— Позволите не отвечать, сэр?

Командир «Нахального» тоже не удержался — сдавленно хрюкнул. Стянутая тугим воротничком шея старшего офицера пошла красными пятнами. На лбу снова проступили капли пота. Из него сумели сделать дурака — и кто? Баталер, секретаришка, дрожащее от страха насекомое!

— Мы постараемся избавиться от вас при первой возможности. Нам такие не нужны. Можете идти.

Арсений козырнул, развернулся и вышел.

В кубрике его ждал Ферапонт Галилео.

— Отбился?

— Вроде да. — Арсений безнадежно махнул рукой и повалился на койку. — А теперь думаю: может, лучше было подписать?

— Не дури. Сильно надавили?

— Пригрозили, что избавятся от меня. Лежу вот и думаю: как? Устранят физически или просто спишут в ближайшем порту?

Ферапонт фыркнул.

— Ты дал им понять, что не собираешься стучать?

— Сказал, что это меня не касается. Не знаю, поняли ли.

— Не считай их идиотами. Впрямую тебя не тронут. Избавиться от тебя — да, постараются, но так, чтобы они были как бы ни при чем. Улавливаешь?

— Спровоцируют ревизию?

— И попадутся сами? — Ферапонт развеселился. — Парень, ты не умеешь мыслить. Начальство, если захочет, всегда может сделать жизнь подчиненного невыносимой, а на военном судне это делается особенно легко. Но повторяю: напрямую никто этим заниматься не станет — ты ведь все понимаешь насчет поливитаминов и сухарей с тмином, а значит, имеешь на руках хоть слабенький, но козырь. На самый крайний случай. И вот этого крайнего случая они постараются не допустить, иначе им придется устранять тебя физически, притом маскируя убийство под несчастный случай, а это масса проблем. Я бы на их месте выжил тебя с корабля по твоему собственному желанию и без малейших претензий. Улавливаешь? Я бы обеспечил тебя по самое некуда неприятностями, исходящими не от командира или старшего офицера, а от кого-то другого. И через некоторое время ты сам — сам! — сочтешь за благо разорвать контракт и выплатить неустойку…

— У меня денег нет неустойки платить! — вскинулся Арсений.

— А если взамен тебе кинут вкусную косточку? Скажем, представят к награде, дающей право на потомственное дворянство? Разве ты откажешься влезть в долги?

— Предположим, не откажусь… Хм… — Арсений осмыслил и вскочил, как подброшенный. — Ты уверен?

— Ни в чем я не уверен, — отрезал Ферапонт. — Но я бы на их месте поступил именно так.

— Жаль, что не ты на их месте. А с чего ты взял, будто меня интересует подтверждение дворянства?

— Парень, ты меня удивляешь. Глаз у меня, что ли, нету? Я таких, как ты, повидал достаточно. Простолюдину иногда прямо-таки забавно смотреть, как вы пыжитесь изо всех сил, пытаетесь прыгнуть выше головы… Ну ладно, это дело ваше. Мешать не стану. Если хочешь, при случае еще раз намекну старшому, что пакостей от тебя ждать не надо, а с тебя за это еще пять партий в кости, идет?

— Две.

— Пять.

— Три. Вымогатель.

— Четыре. Соглашайся, это дешево.

Одну за другой Арсений проиграл все партии. Да и глупо было бы выигрывать.

Спустя несколько часов его вызвали в ходовую рубку. Похоже, командир «Нахального» заглядывал сюда нечасто. Не было его и сейчас — лишь старший офицер и навигатор дежурной смены.

— Я вызвал вас вот для чего, — начал старший офицер, едва Арсений отрапортовал о прибытии. Лицо начальства ничего не выражало, а в голосе, как ни странно, явственно слышались дружелюбные нотки. — Насколько я понял, вы уже успели разобраться с находящимся на вашем попечении имуществом?

— Так точно, сэр.

— Ну вот и хорошо. Теперь составьте график расхода, скажем, на десять дней вперед, сдайте имущество старшему матросу и отправляйтесь на «Атлант». У вас есть парадная форма? Поройтесь на складе или попросите кого-нибудь одолжить и отутюжьте как следует… Нет! Возьмите вот это. Вы должны выглядеть безупречно. Уловили?

— Э… не совсем, сэр.

— Вы не понимаете, для чего вы нужны на «Атланте»? Я объясню вам: это традиция. Пассажиры класса «люкс» не должны чувствовать себя покинутыми и вариться в собственном соку. Капитан «Атланта» почти всегда обедает за одним столом с пассажирами и то же самое рекомендуется делать свободным от вахты офицерам… но они не делают. Им это не нравится. Приходится устанавливать очередность, а так как мы идем в эскорте, то эта очередность распространяется и на нас. С сегодняшнего дня представитель нашего экипажа будет проводить все свободное время в самом лучшем обществе, какое только можно найти в здешних космических задворках. На ближайшие десять дней этот представитель — вы. Я на вас надеюсь. Вопросы?

— Почему я, сэр?

Старший офицер покачал головой:

— Плохой вопрос. Ответ вас унизит. Подумайте сами.

Арсений сглотнул.

— Но простите, сэр… Что я должен делать?

— Есть. Пить. Беседовать. Флиртовать. Если вы картежник, можете сыграть по маленькой. Танцуйте, веселитесь, развлекайте дам, не забывайте мужественно улыбаться, как положено офицеру прославленного корвета…

— Но я унтер-офицер…

— Сойдете за разжалованного. Отчасти это так и есть: мы ведь временно понизили вас в чине. Лгите, не стесняйтесь. Главное то, что вы дворянин, а значит, им подходите. Когда пассажиры будут совершать ознакомительную поездку по Новому Тибету, вы при необходимости выступите в роли гида. Это совсем нетрудно… при вашей памяти.

Так, подумал Арсений. Уколол-таки напоследок. Дал понять, что с неким баталером корвет расстанется безболезненно, — и более чем прозрачно намекнул на причину. Подстраховался, убрал ненужного свидетеля с глаз долой… хотя бы на время. И уж постарается, чтобы роль гида на Новом Тибете не оставила свидетелю ни одной лишней минуты!

Ай, прав Ферапонт!.. Ну что ж… наверное, все только к лучшему. Скажем прямо: мог ли задрипанный коллежский секретарь из земской канцелярии мечтать о том, чтобы несколько дней подряд повращаться в блестящем аристократическом обществе, завести полезные знакомства? Надо думать, классом «люкс» на таком лайнере путешествуют не переселенцы-рудокопы… Вот она — вкусная косточка. Мерси. Съем.

— Когда? — спросил Арсений. — Сэр.

— Чем скорее, тем лучше. Шлюпка ждет.

— Но как же… сэр? В подпространстве?

Навигатор издал смешок. Старший офицер презрительно скривил губы:

— Взгляните на экраны. Мы вынырнули два часа назад. Переодевайтесь и отправляйтесь немедленно.

— Ишь ты, — иронически присвистнул Ферапонт, оглядев преобразившегося Арсения. — Ну и ну. Аж с аксельбантом. Ты уж будь с ним поосторожнее: подадут жаркое — не урони в подливку.

— Учи ученого, — пробормотал Арсений, изворачиваясь перед зеркалом: не морщит ли где? Нет, парадный китель сидел как влитой.

— И в шлюпке не разевай варежку, — поучал боцман. — Там ведь искусственной гравитации нет. Ходили слухи, что один мичман ненароком едва не удавился этим самым аксельбантом. А у другого аксельбант на ухе повис, конфуз вышел… Ну-ка повернись. Хм, халтура. Шпак, как есть шпак. Выправки нет. Подбородок держи выше, брюхо втяни. Спина прямая, грудь вперед, лопатки чувствуют друг друга. Эх, поработал бы я над тобой, попади ты ко мне в выучку!..

— Бог миловал, — огрызнулся Арсений.

— Ты бы мне потом спасибо сказал. Каждый день мечтал бы меня убить, а потом все равно сказал бы спасибо. Спорим?

— Верю.

— Правильно делаешь… Опять ссутулился? Лопатки! Тяни одну к другой! Грудь бугром, а не ямой! Твоя задача — не уронить чести «Нахального» и вообще произвести на круизных туристов самое благоприятное впечатление.

— Вот сам бы и произвел… Почему я?

— Потому что ты им ровня, а я рылом не вышел. Меня в какие аксельбанты ни ряди, а на роже все равно написано: унтер. Оно им интересно? Да, вот что: ты с собой личное барахло прихвати, не забудь. Не думаю, что за тобой будут каждый вечер гонять шлюпку, а до Нового Тибета, между прочим, пять суток хода…

— Почему так много?

— Так вынырнули. Далековато, но в пределах допустимого. Уходить в новый нырок нецелесообразно. Теперь идем на маршевых, пассажиры скучают. Ничего, побудешь какое-то время душой общества, не ты первый… — Ферапонт ехидно осклабился.

— Что, — спросил Арсений, — так плохо?

— Увидишь. Возьми успокоительное, помогает. Главное — держи себя в руках. Не вздумай оскорбить кого-нибудь, а главное, не показывай, что считаешь их кретинами. Человеку легче принять обвинение в том, что он зарезал и расчленил свою бабушку, чем в глупости. Уловил?

— Это не ново.

— О как! — Ферапонт просиял. — Сам допер или вычитал где-то? Занятно мне знать, что ты о себе скажешь: умен, глуп?

— Я зарезал свою бабушку, — сказал Арсений и вышел.

На кителе Арсения отсутствовали знаки различия, однако он был уверенно представлен обществу как мичман с «Нахального». Арсений благоразумно удержался от поправки. И пусть мичман по Табели стоит рангом ниже корабельного секретаря — зато он офицер, и у пассажиров к нему совсем другое отношение.

Ужин за общим гигантским столом прошел гладко — Арсения не тревожили, но к нему приглядывались. Вряд ли здешнее общество привечало скороспелых дворян в первом поколении, ведать не ведающих, каким столовым прибором пользоваться для вкушания таких-то и сяких-то блюд и куда девать руки, если они ничем не заняты. Арсений ловил на себе взгляды, острые, словно стилеты. Что важнее — ни разу не ошибиться или казаться непринужденным? Хм. Пожалуй, отсутствие скованности при толике хороших манер будет оценено скорее…

Заскребли по полу отодвигаемые стулья. Ужин плавно перетек в великосветский прием. В себя. Напитков и сплетен. Бесшумно скользили с подносами вышколенные стюарды, действительно одетые в ливреи — не соврал Ферапонт! Прихлебывая игристое вино, Арсений размышлял, не присоединиться ли ему к какой-нибудь кучке беседующих бездельников. Нет, ни в коем случае. Еще рано. Сейчас главное не спешить, не суетиться, не попасть впросак, проявлять свойственную офицеру выдержку, слушать, будто не слушая, изображать легкую скуку и озабоченность чем угодно, только не ИМИ. Сами обратят внимание.

— …на планете Скрижаль. Мы с мужем отдыхали там в прошлом сезоне. Представьте, там самый изысканный местный деликатес — волосатая колбаса!

— Что вы говорите! Неужели и вправду волосатая?

— Совершенно верно. Когда ее режут, волосы на ее шкурке шевелятся. Это так смешно!

— Вы тоже это видели, дорогая? А вы не пробовали ее кусать? Если ее не резать, а кусать, то она пищит!

— Это так забавно!..

— Неужели, дорогая, вы могли бы откусить от целой колбасы?

— Ах, дорогая! Моветон, я все прекрасно понимаю. Но она пищит так уморительно… Кстати, тональность писка как-то зависит от цвета ее волос. Они там поговаривают о том, чтобы создать оркестр кусателей-виртуозов. Да и вкус, представьте себе, тоже зависит от цвета. Лично мне больше всего нравилась колбаса с рыжей шерсткой, в меру жестковатой, слегка вьющейся и не слишком длинной…

— Ужас! Ее хотя бы бреют, прежде чем подать на стол?

— Ни в коем случае — пропадает весь шарм…

— Кстати, о волосах, простите за тему. Вы представляете, какую шутку сыграл с леди Олимпией ее последний любовник? Этот негодяй преподнес ей какой-то диковинный шампунь «три в одном»: бальзам, кондиционер и эпилятор. Я уверена, что он купил его в магазине «Грязная шутка». И вот когда леди Олимпия помыла им голову… Что вы, дорогая, какие претензии? На упаковке все было указано честнейшим образом, но ведь наша милая Олимпия всегда была не в ладах с грамматикой… то есть это она так говорит, а по-моему, она просто совершенно не умеет ни читать, не писать…

— Это ужасно, дорогая. Шутка дурного тона. Я всегда говорила: все мужчины — грубые животные.

— Ах, я согласна: свиньи, хряки. Хуже того — боровы. Но согласитесь, иногда попадаются поросята, поросеночки…

Почувствовав на себе откровенный взгляд, Арсений счел за благо отойти в сторону.

— Офицер, вы не рассудите нас?

Арсений с готовностью повернулся.

— Да, мадам?

Возраст мадам Арсений определил лет в сорок пять с погрешностью не менее двадцати. Причем погрешность могла быть только в плюс.

— Капитан нам сказал, что путь до Нового Тибета займет целых пять суток. Объясните нам, милый Арсений — вас ведь зовут Арсений, я не ошиблась? — почему так долго? Это правда, что вы будете нашим гидом? Мы все в предвкушении красот Нового Тибета, мы ожидаем… и целых пять суток! Право же, это чересчур долго! Мы тут все умрем от скуки!

С улыбкой бывалого космического волка Арсений произнес первое, что пришло на ум:

— Метеоритная опасность, мадам.

— Но меня уверяли, что «Атланту» при его активной защите не страшна никакая метеоритная бомбардировка! Кроме того, я сегодня проторчала у иллюминатора целый час и не видела ни одной вспышки анни… анниги…

— Аннигиляции.

— Совершенно верно! Ужасно некрасивое слово, правда? Так вот, не объясните ли вы мне, почему…

— Охотно, мадам. — Врать так врать. — Данный метеоритный поток слишком опасен, поэтому корвет эскорта идет впереди и тралит фарватер. «Атланту» ничего не грозит, клянусь вам. А вспышек не видно потому, что они закрыты противометеоритным щитом.

— Неужели нельзя было проделать в этом щите хоть одно окошко, чтобы полюбоваться? Хоть ма-а-аленькое? Нет? Право же, я ничего не понимаю в вашей профессии. Космогония — это когда кого-то гонят, да? А кого? — Арсений был взят под руку. — Как боевой офицер вы должны это знать и объяснить мне все-все-все…

— Виноват, в настоящий момент я баталер, мадам. Это не офицерская должность.

— Вы разжалованы? Ах, как интересно! Умоляю, расскажите: за что?

Меньше всего на свете Арсению хотелось откровенничать с этой глупой подержанной куклой. Но он склонил голову в галантном полупоклоне:

— Если вы настаиваете…

— Господа, господа! Идите все сюда. Наш милый гид хочет рассказать нам что-то интересное о себе…

Гирю тебе на язык, подумал Арсений. «Гид хочет»! Кого здесь интересует, что он хочет?

— Пощадите мою скромность, мадам…

«Что-что пощадить?»

— Никакой пощады. Граф, идите скорее сюда. Милый Арсений, это наш дорогой граф Панасюк, глава известного клана… Граф, представьте себе, вот этот молодой человек дрался на дуэли! Надеюсь, из-за прекрасной дамы?

— Совершенно верно, мадам.

«Да, и дуэль была на зубочистках».

— Чем же кончилось дело? Нет-нет, вы обязательно должны рассказать! Я обожаю романтические истории, они возбуждают во мне надежды на то, что на свете еще остались настоящие мужчины. Итак, я жду подробного рассказа. Вас не ранили?

— Я был убит наповал, мадам.

«И кремирован».

— Вы несносны, негодник! Граф, не позволяйте ему смеяться надо мной! Этот милый шутник, конечно, не признается в том, что ранил противника и был за это разжалован…

«В учебно-развлекательные пособия для светских даунов…»

— Вы воевали? Я имею в виду, в последней войне с сепаратистами? Ужасное было время! Я была еще маленькой девочкой, но все-все помню…

«Маленькой девочкой!.. Лет тридцать пять тебе было, если не все сорок, рухлядь старая…»

— Мы патрулировали подступы к системе Маркаба, мадам.

— Ах, я видела фильм об этом ужасном побоище! Какие чудесные спецэффекты, какой эффект присутствия! Звуки, запахи! Клянусь, я была уверена, что мимо меня летят обломки линкора сепаратистов! Даже пригнулась. И этот мертвенно-белый свет Маркаба… Скажите, вы принимали участие в той битве?

— Разумеется, мадам. — Ложь опять далась легко.

— О, расскажите, расскажите! Я непременно хочу знать все подробности. Вы, наверное, служили на большом корабле? Командовали бортовой батареей или чем-нибудь вроде этого?

Улыбаясь, Арсений гнусно ругался про себя. Зато артикуляция работала безотказно и независимо:

— Что вы, мадам, в том сражении я командовал катером. Мы прорывались к флагману противника в тесной, практически незащищенной жестянке с покореженными дюзами и последней аннигиляционной торпедой на внешней консоли. Жестокий град — вот на что были похожи стаи управляемых снарядов, непрерывно извергаемых флагманом на атакующих. Приходилось финтить так, как никогда в жизни. Андроид-штурман выбыл из строя — у него от моих маневров, видите ли, закружилась голова. У андроида! Тогда я и два моих героических бортмеханика…

— Как их звали?

— Простите?..

— Как их звали? Милый Арсений, вы просто обязаны сообщить нам их имена. Иначе мы запутаемся. Итак, ваших бортмехаников звали…

— Негодян и Гайморидзе. А андроида никак не звали, он был номерной. К тому же он свалился без чувств. Нам же отступать было поздно, оставалось победить или умереть…

— Ах… И вы, конечно, победили?

— К сожалению, не мы. — Арсений обезоруживающе улыбался. — Корвет «Осмотрительный» успел раньше, теперь он носит имя «Нахальный», и я горжусь честью служить на нем. Я подал рапорт о переводе во время первого же затишья в боевых действиях. «Атлант» можно поздравить, он идет под охраной славнейшего корабля. Могу заверить прекрасных дам: им в этом круизе решительно ничего не угрожает…

— Кроме галантности офицеров «Нахального», не так ли? Милый Арсений, вы дивно куртуазны, я начинаю вас опасаться…

— Что вы, мадам! Как я могу себе позволить…

— Не «как», а «когда». — Шепот в ухо. — После десерта в моей каюте. В это время муж занят картами. Но где же ваши бравые бортмеханики? Они тоже перевелись на «Нахальный»? Я мечтаю с ними познакомиться.

— Ах, мадам! Они давно уже упокоились в земле, насмерть зацелованные восхищенными поклонницами…

— Негодник! Сознайтесь, что вы мне лжете из пустой ревности! Так я вас жду…

Когда в салоне не осталось почти никого, Арсений тронул за рукав офицера с «Атланта»:

— Разве за мной не пришла шлюпка?

— Что? А, нет. Не беспокойтесь, у нас найдется свободная каюта…

До своей каюты Арсений добрался только к утру.

Так началось то, о чем он потом всю жизнь старался не вспоминать. Чинные обеды. Выпивка. Надоевшие в первые пять минут светские разговоры, от которых под черепной крышкой делалось пусто и гулко, но голова все равно болела, блистательно подтверждая философскую теорию отражения, свойственного, как оказалось, даже пустоте. Роль душки и забавника, принятого в «круг». Танцы. Флирт. Та или иная постель.

Спал Арсений плохо, с бестолковыми снами. Снились секунды, секунданты и секундаторы, кареты с куретами, кураторы прокураторов и куранты на зиккуратах. Не говоря уже о курбетах, корветах, клевретах и кастаньетах. Снились злые Негодяны, безответственные Разгильдяны и вызванные ими на подмогу разнузданные Грубияны. Арсений просыпался с чувством мучительного стыда.

Умывшись, побрившись и выдув без соломинки бокал легкого коктейля, он запирал стыд в самый дальний чулан, репетировал перед зеркалом светские манеры и сочинял занимательные истории, разумеется, только общую канву, оставляя сиюминутной фантазии все живописные подробности. Фантазия его пока не подводила.

«А если подведет, — мрачно думал он, — сожрут и так. Все сожрут, что ни дай».

Иногда он давал волю сарказму — все сходило ему с рук. Арсений открыл, что прослыть оригиналом очень просто — достаточно чуть-чуть ослабить контроль над собой.

— Ах, что вы говорите! Вы варвар, истинный варвар! Готтентот! Я уверена, что ваши предки питались сырой человечиной… Ах, вон тот мужчина, что раскуривает сигару, — барон Бляхман, настоящий светский лев. Вы не знакомы? Теперь такие люди встречаются нечасто, всюду видно вырождение… А рядом с ним Дженкинс, шалопай из шалопаев. Представьте, он проматывает пятое состояние, я уже забыла чье, и уверяет всех, что хочет довести счет до дюжины… Нет-нет, нам туда! Вам обязательно надо с ним познакомиться…

И Арсения ловили за аксельбант и буксировали знакомиться с очередным бароном, графом, отставным полковником, светским львом, призером среди шалопаев или какой-нибудь иной достопримечательностью. В удручающем изобилии попадались жирные председательницы благотворительных обществ, увядающие жены министров, костлявые старики, состоящие более из протезов, нежели из живых органов, надушенные развратные дамы с острыми признаками интеллектуальной инвалидности, наглые отутюженные молокососы, резвящиеся на папины денежки, столетние женские мумии — истинные церберы у ворот «нашего круга», назойливо-ласковые комнатные собачонки, шумные дети на выпасе у тихих, как мыши, вечно испуганных гувернанток…

Молокососы оккупировали бары и сосали, знамо дело, не молоко. Большинство предпочитало коктейли по колониальным рецептам, причем по два сразу, с двумя трубочками во рту — контраст ощущений. Блюдя репутацию «Нахального», Арсений не ходил в «виварий», предназначенный для получения более изощренных удовольствий, чем заслужил сдержанное благоволение столетних мумий. Молодые щеголи, выбравшиеся из ранга молокососов, и молодящиеся престарелые составляли отдельное подмножество «круга». Чересчур жирных или излишне костлявых среди них было немного. В этом обществе люди следили за собой почти так же зорко, как за другими.

Ферапонта бы сюда, исступленно думал Арсений, обаятельно улыбаясь и механически неся какую-то околесицу. Хотя нет, его-то незачем, ему о «Титаниках» известно все… Тогда Прохазку! Что сказал бы кругленький уполномоченный, увидев это сборище? Продолжил бы с прежним воодушевлением тему общественной пользы? Нет, надо думать, всплеснул бы коротенькими лапками и забормотал в том смысле, что идеал недостижим, а пена всплывает всегда и повсюду, но ведь она всего-навсего пена… Угу. Так точно. Перегибы на местах.

А еще, наверное, уполномоченный сказал бы, что система сословного деления сильна не высшим сословием как таковым, а рекрутируемыми в него. Вернее, теми, кто, суча ногами, лезет из кожи вон, пытаясь попасть в число рекрутов…

«Мною, например, — подумал Арсений. — Я опора общества? Это ново».

Уже на вторые сутки он стал считать не дни, а часы пути до Нового Тибета. Планета еще не выглядела диском, но по крайней мере уже различалась в иллюминатор простым глазом — искорка, разгорающаяся с каждым часом.

И что дальше?

Перезнакомился со многими и пока еще не стошнило. Что странно. Допустим, цель оправдывает средства. Но по-прежнему нет никакого намека на план действий, а это уже никуда не годится. Попасть на верхние палубы «Атланта» и не придумать, как использовать открывшиеся возможности, — каяться потом всю жизнь. Скрежетать зубами, рвать на себе волосы, выть по ночам в подушку!

Именно в подушку. Или с намордником-глушителем. Чтобы тихо. Чтобы никому, никому на свете не показать, какое ты ничтожество!

Какое, какое… Самолюбивое! Намеренное любым, способом подтвердить дворянство, а там будь что будет. И обязательно остаться в живых — иначе зачем вся эта суета?

— Выпьете? — раздалось сзади.

Лощеный денди протягивал ему коньячный бокал.

— Простите, — отрицательно качнув головой, Арсений принужденно улыбнулся, — с меня уже хватит.

— Саймон Дженкинс, — назвался денди. — Вряд ли вы меня запомнили. Я тот самый шалопай из шалопаев. Не удивляйтесь, я не телепат, у меня всего лишь хороший слух. Вы не будете против, если я на несколько минут извлеку вас из этого бедлама? Есть тема для беседы.

— Да, но… — Арсений беспомощно огляделся.

— Немедленно, прошу вас. Дело не терпит.

— Дело чести?

Дженкинс улыбнулся:

— Только вашей, Арсений, только вашей…

— Хорошо, я иду.

— Встретимся на смотровом ярусе через пять минут. Полагаю, сейчас там никого нет. Выйдем порознь — не надо, чтобы нас видели вместе…

Глава 6

САМАЯ БОЛЬШАЯ ДУБИНА

— Итак, вы не офицер, — с удовольствием проговорил Дженкинс, рассматривая сквозь коньяк звездную россыпь в иллюминаторе, — хотя вас и представили нам как мичмана с «Нахального». Я сразу это понял. А вот кто вы такой на самом деле?

— Это вовсе не тайна. — Стараясь скрыть сковывающее напряжение, Арсений как можно небрежнее пожал плечами. — Если кому-то нравится считать меня офицером — пожалуйста, я нисколько не против. Хотя на самом деле я баталер.

— Вы были разжалованы? — Да.

Дженкинс лизнул коньяк, чмокнул губами и прищурился:

— Вы не точны в терминологии. Знаете, есть такой парламентский эвфемизм для обозначения беспардонной лжи. Не пытайтесь меня обмануть, это мало у кого получалось. Вы не были разжалованы. Вы никогда не служили в офицерском чине. Вы вообще начали служить очень недавно. Так?

— По какому праву…

— По праву наблюдательного человека, не страдающего зрительными аберрациями. Будь вы офицером, вы уже прислали бы ко мне своих секундантов. Кстати, хочу сразу предостеречь вас от необдуманных действий. Очень возможно, что наши интересы совпадают, так что не торопитесь делать глупости. Можете мне довериться, я не болтлив… Итак, я вас слушаю.

— А если…

— Если что? А, понял! Нет, если вы решите не раскрывать рта, ровным счетом ничего не случится. Держите свои секреты при себе, а я пойду в бар и закажу еще коньяку. Боже упаси меня вас шантажировать! И в мыслях не было. Дайте мне понять, что вы отказываетесь от моей помощи, и я тотчас забуду о вашем существовании. Только дайте мне это понять!

— Вы предлагаете мне помощь?

Дженкинс кивнул.

— Не понимаю, — пробормотал Арсений.

— Очень просто. Следите за моей мыслью. Вы, бесспорно, дворянин. Начинать военную службу в вашем возрасте уже поздно, но вы это сделали. Зачем? И почему вы выбрали Внеземелье? Рассчитываете на быструю карьеру? Не верю. Скрываетесь от правосудия? Категорически нет. Надеетесь разбогатеть? Даже не смешно. Остается одно: вы наследственный дворянин в последнем поколении, крайне нуждающийся в том, чтобы заслужить отличие. Не удивлюсь, если ради этого вы поступились выгодным местом службы или даже чином… Угадал? Чином, да?..

— Я корабельный секретарь, — сознался Арсений. Темнить далее не было смысла.

— Серьезно? — Дженкинс расплескал коньяк. — Вот черт… Нет, в самом деле корабельный секретарь?!..

Рассказ Арсения не занял много времени.

— Думаю, дворянство будет вами подтверждено, — сказал Дженкинс, — при моем непосредственном участии.

— Вы филантроп?

— А вы педофил? Знаете что, давайте-ка договоримся воздерживаться от оскорблений…

— Тогда зачем это вам?

Дженкинс покачал остатки коньяка в бокале. Вздохнул:

— Скучно… — И Арсений не удержался от улыбки.

— А почему вы сказали, что дело не терпит?

— Потому что в следующую минуту мне могла прийти в голову мысль занять свое свободное время чем-нибудь другим, и я оставил бы вас в покое, — любезно пояснил Дженкинс. — Теперь радуйтесь. Вы корабельный секретарь, а я, как всякий вырожденец, люблю раритеты. Вы меня заинтересовали, вы, на свое счастье, не оказались дурнем, и в результате вы приобрели полезного помощника. Предлагаю немедленно приступить к выработке тактики совместных действий…

Имея массу немного менее земной, планета Новый Тибет обладала чуть более разреженной атмосферой, но парциальное давление кислорода находилось в пределах нормы, не вынуждая туристов пользоваться дыхательными масками, если только не забираться слишком высоко в горы. А гор на Новом Тибете хватало с избытком. Из трех материков только один был населен достаточно густо по колониальным меркам — два других, где средние высоты превышали шесть тысяч метров, а снежные пики вздымались выше границы стратосферы, оставались практически безжизненными. Три-четыре поселения на узеньких прибрежных террасах с ограниченным плодородием — и все. Глубочайшие темные ущелья, где рычали на дне сердитые потоки, по своей негостеприимности не привлекали никого; к тому же они имели обыкновение внезапно превращаться в мышеловки, охотно принимая в себя губительные паводки, грохочущие камнепады и срывающиеся с обледенелых круч ревущие лавины.

Третий материк, самый маленький и также не лишенный горных систем, все же мог прокормить несколько миллионов человек и являл собой пример стабильно развивающейся аграрной колонии, не имеющей пока надобности в свирепых законах об иммиграции. Подавляющее большинство населения исповедовало буддизм и ламаизм, каждый пятый мужчина был монахом. Прибрежные общины жили преимущественно дарами моря. Кое-какие местные растения оказались съедобными и улучшились после столетней селекции. По обширным плоскогорьям кочевали стада завезенных с Земли яков и каких-то местных немаммальных копытных, годных в пищу. В горах водилась дичь. На прогретых солнцем склонах удавалось выращивать генетически модифицированный чай.

Сбив набекрень мнемоусилитель, Арсений читал дальше. Климат планеты ровный, сезонные изменения малоощутимы. Животный и растительный мир суши безопасен для человека, отказавшегося от мысли тащить в рот все подряд — некоторые виды ядовиты. Купаться в море, напротив, категорически не рекомендуется из-за обилия хищной фауны. Главный туристический центр планеты построен на высоте трех тысяч метров в ста сорока километрах к югу от внутриконтинентальной духовной столицы — Далхасы, которую в разговоре с переселенцами настоятельно рекомендуется не путать с земной Лхасой. Архитектурные ансамбли столицы живо напоминают древние постройки земного Тибета, выгодно отличаясь от них значительно меньшей ветхостью…

Покончив с географией, Арсений принялся за историю планеты, затем налег на мифологию, местные легенды и предания. Кое-что пришлось пропустить через программу «Цицерон», кое-какие занимательные подробности сочинить самому. От мнемоусилителя ныло в голове, зато набор баек был готов.

План действий — тоже. Почти.

— Вы получаете орден за спасение пассажиров «Атланта», а я получаю свое маленькое удовольствие, — внушал Дженкинс. — Горные области Нового Тибета — как раз то самое место, где вы можете получить одно, а я другое. Океана с хищной фауной нам не покажут, а жаль. Как насчет небольшого камнепада?..

Он был убедителен. В момент X тургруппа должна находиться на попечении некоего корабельного секретаря при минимальном участии посторонних, а еще лучше вовсе без такового. Рой практически не оставляет никаких шансов на успех операции — в этой астероидной колонии никто не выпустит туристов на вольный выпас, разве что покатают немного на катере среди небесных каменюк… Далее. Твердь — старая, сравнительно благополучная колония с развитым туристическим бизнесом, там все схвачено, шансы малы. Архипелаг? Хм. Все-таки Новый Тибет выглядит предпочтительнее…

— Примо: космический туризм здесь только-только начинает развиваться. Секундо: если я правильно вычислил психологию туземцев, он, то есть туризм, пребудет в начальной стадии развития еще много лет. Профессиональных местных гидов раз, два и обчелся, стало быть, для осмотра достопримечательностей будут сформированы очень большие группы, что нашу публику никак не устроит. Эрго: кое-кого из младших офицеров попросят выступить в роли гида. Вы должны дать себя уговорить.

— Мне уже вменили это в обязанность.

— Вот и отлично. Наберите в свою группу человек десять — пятнадцать самых безмозглых, желательно немолодых дам с видным положением в обществе. Словом, тех, от кого вас особенно сильно тошнит…

— А вас от них не тошнит? — фыркал Арсений.

— Рыбу не может тошнить от воды, — возражал Дженкинс, наставительно подняв палец. — Хотя вода ей иногда надоедает. Иной раз рыбе хочется немного полетать или хотя бы поползать… и умная рыба находит для этого средства. Но к делу!..

Ободрав брюхо, атмосферный катер сел на скальный уступ — пониже вершин, повыше дна ущелья. И вот уже полчаса Арсений вел группу вверх по тропе, теоретически проложенной отшельниками из пещерного города, а фактически неизвестно кем. Очень возможно, что обыкновенными пастухами. «Пещерный город»! «Отшельники»! Скорее всего, ни первого, ни вторых никогда не существовало в природе, но легенда есть легенда, а если к ней вдобавок приложить толику фантазии, она становится чрезвычайно привлекательной и многообещающей.

Никто не знал точного местонахождения пещерного города. Трудно знать то, чего нет. Арсений уговорил группу проверить гипотезу, всего лишь гипотезу, не больше. Есть тут одно ущелье, туристам его не показывают… В худшем случае выйдет чудесная прогулка по горам, полезная здоровью. Согласны? А какие там виды!.. Какие краски на закате! Арсений разливался соловьем.

Он сам пустил слух о совершенно неолитическом укладе жизни горных отшельников, о еще не изжитом рабстве, о вражде между общинами из-за украденных невест и угнанного скота, а главное, о неисчислимых сокровищах, хранящихся в священных пещерах, причем не о пошлом золоте и драгоценных каменьях, а о подлинных сокровищах искусства, древнего знания и тайной медицины. Рассказывая об эликсире бессмертия, он небрежно добавлял, что, скорее всего, это, конечно, выдумка, но… И «но» звучало чрезвычайно многозначительно.

Ну где же они?.. Может, за следующим поворотом?

Снова никого. Пусто…

Еще никогда ему не приходилось столько болтать, как в эти дни. К вечеру язык изнемогал от усталости и с трудом шевелился во рту. И сейчас, рассказывая на ходу очередную легенду, Арсений мысленно ругался черными словами, костерил себя и Дженкинса. Где он?! А ведь как многообещающе все начиналось!..

Ютящимся в третьем классе переселенцам на Новый Тибет пришлось, естественно, потерпеть — в первую очередь катера зависшего на орбите «Атланта» доставили круизных пассажиров в туристический центр, вполне сносный, по мнению Арсения, и гневно осужденный большинством пассажиров за убожество. «Это же хижина, милый Арсений! Лачуга этого… как его… дровосека!» — «Пастуха, мадам. Здесь на плоскогорье только пастухи и паломники. Почему бы нам не считать себя паломниками?» — «Но это ужасно!» — «Ужасно романтично, мадам, и гораздо приятнее, чем местным паломникам, которых кусают клопы на постоялых дворах…» — «Ф-фу, какая мерзость! Замолчите, чудовище! Нет, я немедленно по возвращении потребую деньги назад!» — «И вы будете правы, мадам, но сейчас все-таки улыбнитесь. Девятый Далха никогда не повернется к нам лицом, пока вы будете хмуриться…»

И Арсений принимался рассказывать о девятом Далхе, всегда изображаемом со спины и обязавшемся не показывать лицо, пока все люди вокруг не будут счастливы.

Разумеется, при таком условии паломникам придется вечно обозревать спину божества, но об этом Арсений не распространялся, равно как и о сущности буддизма, в котором не понимал практически ничего, напирая главным образом на внешнюю экзотику. Метод исправно действовал. Со своей стороны, Дженкинс хорошо подыгрывал, так что в конечном итоге вокруг Арсения собралась группа из дюжины престарелых дам и двух выживших из ума стариканов, хором заявивших, что иного гида они не желают.

Хорошая группа. Доверчивая. Ни одного ядовитого скептика, ни одного субъекта, раздражающего сильнее, чем можно терпеть.

Дженкинс развил бурную деятельность. Нашел троих пастухов, согласившихся за небольшую сумму сыграть роль похитителей людей. Приготовил реквизит. Снабдил Арсения небольшим пистолетом, заряженным парализующими ампулами. План был прост: на горной тропе (сумерки, жуть, шакалий вой) внезапно появляются одетые в шкуры местные андраподисты, вооруженные копьями и каменными топорами, вяжут всех, включая гида, куда-то тащат и бросают во временное узилище (пастушескую хижину). Страх. Стенания. Унижение. Клопы. В перспективе — беспросветное рабство. Арсений же, перерезав на себе ремни осколком кремня (осколок прилагается), вступает с бандитами в бой и «уничтожает» всех троих. После чего быстро-быстро ведет группу к заждавшемуся катеру, взлет, спасение, слезы и сопли, сигнал местным властям (указать точное место происшествия с ошибкой не менее пятидесяти километров), по единодушной и настоятельной просьбе спасенной элиты командир корвета представляет Арсения к награде, дающей право на потомственное дворянство, а заодно уж избавляется от несговорчивого баталера, соглашаясь на разрыв контракта без выплаты неустойки. Все. Финал-апофеоз.

Сомнения? Еще бы. Во-первых, Арсений не был так уж уверен в своих актерских способностях. Во-вторых, хотелось выдумать что-нибудь поумнее — план Дженкинса казался примитивным и даже глуповатым. «Вот и хорошо! — радовался Дженкинс. — Чем глупее план, тем лучше он сработает, уж я-то знаю. Главное — хорошая игра! И еще чтобы никого из старичья не хватил со страху кондратий…»

Пока что было не столько страшно, сколько холодно. Арсений сменил химический патрон в обшлаге куртки. Как только жгучее горное солнце свалилось за хребет, сразу стало зябко. Воздух налился густейшей синевой. Быстро смеркалось. Огромная голубоватая луна, повисшая между двумя остроконечными пиками, казалась озябшей и недоумевающей — какого рожна она тут висит и мерзнет? Всем хотелось в тепло.

Может, за следующим поворотом? Пора бы уже. Давно пора. Позолоченные бездельники устали и замерзли, им вообще в диковинку ходить пешком. Да еще по горам. Энтузиазм группы держится только на болтовне гида, да и та скоро перестанет действовать. Сперва намекнут, что пора бы и назад, потом откровенно захнычут — и придется поворачивать оглобли, быть может, в двух шагах от цели. Не обидно ли?

Уже спотыкаются. А вот как оступится кто-нибудь да засквозит вниз — вовек потом не отмоешься…

Может, за следующим поворотом?..

Сначала они с Дженкинсом едва не убили друг друга. «Каким надо быть ослом, чтобы перепутать ущелья! — кричал денди, яростно растирая обмороженные уши. — Я ему таких аборигенов нашел — смотреть жутко, йети, а не люди! Я двоим копья добыл с каменными наконечниками, а вожаку во-от такую дубину! Лично вырезал! И ошибся! Мог ли я думать, что самая большая на планете дубина не в лесу растет, а по горам туристов водит…» — «Сам такой! — распалясь, орал Арсений и размахивал картой. — Вот оно, ущелье, то самое, кто мне его показывал?» — «Да не это ущелье, а вон то, изделие вы деревянное, стоеросовое!..»

Они поругались, а через час Дженкинс пришел мириться, признав, что, вероятно, имело место недоразумение, в котором никто не виноват. По его лицу было, впрочем, видно, что он остался при своем мнении, но желает продолжить игру. Для порядка Арсений немного побрюзжал и вновь воспрял духом. Да, лучший шанс упущен, но что ж… будут, наверное, и другие шансы. Если готовить для них почву со всей тщательностью.

Усталых, замерзших и сильно недовольных туристов удалось привести в приподнятое расположение духа без больших проблем. В порыве едкого вдохновения Арсений поведал им о коварном горном эндемике — неприметной травке чах-чах, чьи флюиды, выделяемые обычно на закате, быстро доводят человека до анемии, оставляя его беззащитным перед бездушной жестокостью стихий. Когда на следующий день катера унесли круизных туристов на «Атлант», Арсений обнаружил, что стал очень популярен. Его подопечные расхваливали на все лады мудрую осторожность гида, благодаря которой они избегли верной смерти от лютого мороза и подлых флюидов. При этом получалось, что гид был изначально против опасной горной прогулки, а они… Что и говорить, даже старые хрычи расправили плечи, стараясь выглядеть настоящими героями-авантюристами, и наслаждались общим вниманием. Дамы ворковали, колыхались и кудахтали: «Милый Арсений, считайте себя в плену, мы вас теперь никуда от себя не отпустим…»

Шлюпка за Арсением не пришла. Нетрудно было догадаться, что его хотят использовать по полной программе, а главное, собираются держать подальше от «Нахального» по крайней мере до тех пор, пока из трюмов корвета вслед за поливитаминами не исчезнет и незаконный тмин. Арсения это более чем устраивало.

На сей раз штаб-квартирой послужила его каюта. Дженкинс притащил откуда-то второй мнемоусилитель, и в часы, выкраиваемые от светской жизни, оба прилежно изучали Твердь.

В первую очередь — туристические объекты.

Главным из них до последнего времени считался заповедник с интригующим названием Ущелье Каменных Мумий. Лет двести назад, когда несколько государств, основанных разными группами колонистов, начали выяснять между собой отношения, вдоль ущелья, отличавшегося от себе подобных только тем, что по его дну шла дорога на перевал, и именно поэтому переполненного беженцами, скользнул луч летаргатора — древнего варварского оружия, убивающего мгновенно и безболезненно. Люди просто окаменели. В буквальном смысле. А дальше произошло чудо.

Говорили о том, что «целям» элементарно не хватило «дозы». Может быть. Но вместо того чтобы мало-помалу разрушаться под действием времени, как случается со всякой органикой, испытавшей на себе действие летаргатора, мумии людей десятилетие за десятилетием сохранялись в неизменности, не подвергаясь эрозии и страдая разве что от камнепадов, лавин, мародеров и вандалов. Жизнь в них не прекратилась, но замерла почти на два столетия — до той самой минуты, когда более двух тысяч мумий внезапно ожили, до полусмерти напугав экскурсантов и чрезвычайно озадачив биологов. Многие из них (не биологов, а оживших людей) судились потом с администрацией заповедника, требуя оплаты регенерации пальцев, варварски отломанных любителями сувениров…

Ясно было только одно: главная приманка для туристов уже три года как прекратила свое существование. Оставались горные курорты, купальные курорты, не доступный туристам заповедный материк, населенный гуманоидными аборигенами, и по сути все. Не показывать же гостям промышленную зону. Планета с репутацией дорогого и модного туристического рая могла предложить довольно ограниченный набор экзотики. У Арсения сложилось впечатление, что на Твердь теперь летают отнюдь не поглазеть, а «отметиться», может быть, даже не вылезая из катера.

В общем-то, конечно, из номера в отеле. А кто не беден и азартен — из казино.

Дженкинс мотал головой, как атакуемая слепнями лошадь: «Не то…

И это не то…» Если на Тверди вообще существовал шанс отличиться, то его надо было разглядывать в лупу. Вдобавок эту лупу еще предстояло найти.

Глава 7

КАМЕНЬ НА КАМЕНЬ

«Одна голова хорошо, а две лучше», — приговаривал Дженкинс, но, кисло поглядывая на Арсения, кажется, имел в виду полторы головы, а не две. Совместные мыслительные усилия ни к чему не привели. Спасать туристов на благоустроенных курортах Тверди было не от кого. Заповедный материк? Да, туда можно было просочиться, связавшись кое с кем из местных жучков, но протащить туда группу, чтобы организовать на нее налет диких нелюдей, не представлялось возможным. Да и аборигены заповедного материка, по слухам, были существами чрезвычайно мирными, если только не обжирались контрабандным тмином. Попасться с тмином на пути к заповедному материку, а потом до старости любоваться небом в крупную клетку никому не улыбалось. Одним словом, мероприятие было признано невозможным или, вернее, очень дорогостоящим, не по карману даже Дженкинсу.

С полудня и до поздней ночи компаньоны вели светскую жизнь, делая вид, будто едва знакомы друг с другом, и урывали время от сна, пытаясь совместно выработать хоть какой-нибудь план. Дженкинс первым напал на мысль устроить техногенную катастрофу. Почти все равно какую, хотя, конечно, авария на энергостанции с угрозой термоядерного взрыва выглядела предпочтительнее прорыва канализации. Мысль пришлось забраковать. Во-первых, оба заговорщика не имели достаточного технического образования, чтобы учинить что-нибудь эдакое, а во-вторых, по той же самой причине Арсений вряд ли сумел бы отличиться при ликвидации аварии. Опять пшик.

— А если бунт? — ероша волосы, спросил Арсений.

— Какой еще бунт?

— На корабле. Бунт переселенцев с нижних палуб. Они живут розовыми надеждами, а на самом деле половина из них перемрет на новом месте в первый же год…

— Смотря какое место.

— Оазис, — пояснил Арсений. — Я кое-что о нем выяснил. Если немного сгустить краски…

Дженкинс поманил его пальцем, взял за лацкан и зашипел в ухо, как потревоженный аспид:

— Не вздумайте! Вы там были? В смысле, на нижних палубах? Я был. Свинячьи условия. Я бы там на третий день повесился, но они — не я.

— Тяжелы на подъем?

— Наоборот. Это джинн в бутылке — только откупорь! Но я против. И вам не дам. Без кровавой каши не обойдется, а это блюдо не по мне. Вы ведь это сгоряча предложили, не так ли? Не подумав?

Арсений поспешил согласиться. В последний вечер на Тверди он покинул общество, заперся у себя в номере и напился пьян. Стучался Дженкинс — Арсений не отпер. Кому не известно, что самая отвратная в мире картина — неудачник, скулящий от жалости к себе? Арсений знал это не хуже других. И знал, что он неудачник, никчемный неудачник с иссякшими ресурсами оптимизма. И жалел себя. Пил и жалел.

В такие минуты он ненавидел всех, даже Риту. Неужели она не знала, что ее избранник жалкое ничтожество? Ведь знала! Знала! Надо было забеременеть и родить, чтобы заставить его шевелиться по-настоящему. Она решила, что это единственный способ растормошить инертное бревно. А он не может! Он не античный герой, а самый что ни на есть заурядный чиновник десятого класса, вдобавок временно разжалованный до шутовского ранга корабельного секретаря. Не умеет он совершать подвиги, не обучен! Хитрить, интриговать — и то не выучился как следует. Потребитель коктейлей, салонный клоун, жалкая пародия на человека, давить бы таких без жалости, да некому…

Утром, бледный и серьезный, он отбыл на «Нахальный». Узрев Арсения, боцман Ферапонт присвистнул:

— Ну и ну. Вижу, укатали тебя… Белый, как глист. А что так рано?

— Десять дней. — Арсений указал на календарь. — О большем разговора не было.

— Может, еще будет, — сообщил боцман. — Ну как, преуспел? А чего рукой машешь? Ничего не вышло, что ли?

Арсений отрицательно помотал головой.

— Н-да, — сказал Ферапонт. — Бывает. Коли невезуха, так уж во всем. Ну и что ты собираешься делать дальше?

— Исполнять обязанности, — сухо ответил Арсений.

— Думаешь, тебя рады здесь видеть?

— Рады, не рады… Теперь-то что? Ведь витаминов и тмина в трюмах больше нет, верно?

Ферапонт захохотал:

— Их-то нет, зато есть кое-что другое… Ладно, молчу, тебе об этом знать не обязательно. Знаешь что, составь-ка прямо сейчас график расхода еще на десять дней вперед…

— Не понял? — Арсений поднял голову.

— А я думал, ты понятливее. Все равно ведь придется. Нет, никто тебе не прикажет второй срок подряд быть нашим представителем на «Атланте», это против традиций, тебя всего лишь убедительно попросят… и ты ведь не откажешься? Я так и думал. Начинай прямо сейчас, и мы с тобой еще успеем сгонять партию-другую в кости, а я пока поймаю какого-нибудь салагу, чтобы навел лоск на твои аксельбанты…

Боцман как в воду глядел. За час до ухода в очередной подпространственный прыжок Арсений вновь ступил на борт «Атланта» — отутюженный, взбодрившийся и готовый ко всем свершениям, какие только можно выдумать совместно с Дженкинсом.

Единственная обитаемая планета системы Альфа Овна, оранжевой звезды, издавна известной арабам под именем Гамаль, не могла предложить туристам ничего интересного. Большая, с полуторной силой тяжести, жаркая, почти сплошь покрытая пустынями, планета отнюдь не сулила приятного отдохновения. Колония Оазис близ Южного полюса была старая, но единственная. Говоря по совести, человечество в своей экспансии забросило на планету всего-навсего один абордажный крюк.

Тотальное преобразование биосферы оставалось в мечтах. После длительной войны с сепаратистами Земля стала гораздо осторожнее вкладывать средства в обустройство колоний. Стоит ли тратить годовой бюджет метрополии на создание колонистам почти земных условий существования, если первое, что они сделают после этого — попытаются отделиться? Сносные условия — это всегда приток поселенцев, торговля и процветание в не такой уж далекой перспективе. С жиру, как известно, бесятся. Например, исподволь начинают создавать многопрофильную экономику взамен однобокой. Экономическая независимость кружит головы. Если нельзя образумить колонистов простым торговым эмбарго, то это уже не колония, а отрезанный ломоть. В политике Земли и назначаемой ею местной администрации легко прослеживался примитивный, но бесспорный резон: с какой стати метрополия должна оплачивать будущие войны против себя, всех этих героев национально-освободительной борьбы, новоявленных Хуаресов, Боливаров и Вашингтонов, появляющихся вдруг, как чертик из коробочки, и собирающих вокруг себя толпы восторженно орущего пушечного мяса?

Если бы толпы еще понимали, что они лишь пушечное мясо, разменные фишки для всех этих игроков!.. Где уж. Не поймут никогда. Даже символично, что Гамаль находится в созвездии Овна. Удел толпы — блеять и давать себя стричь.

Нет, пока еще не Боливарам, а метрополии. Метрополия лишь стрижет стадо, не испытывая нужды в том, чтобы гнать его на бойню. Более того, она заботится об умножении стада, сбрасывая в него свои демографические излишки. И даже с толикой кормов.

«Атлант» не мог миновать Оазиса. Кое-кто летел туда по контракту, но для большинства пассажиров третьего класса здесь был конечный пункт путешествия и новая земля обетованная с дефицитом воды, каторжной работой и чахлой торговлишкой. Оазису предназначалось и кое-что из содержимого грузовых трюмов. Элитным туристам, недовольным задержкой, предлагалась обзорная экскурсия по такырам и барханам. Обилие тех и других гарантировалось, а больше ничем планета похвастать не могла.

Иное дело Рой. Пятую планету системы — полосатый гигант, очень похожий на Юпитер — окружало грубое кольцо из сотен астероидов размером от одного до тысячи километров, шарообразных и угловатых, битых взаимными столкновениями, и чудовищное количество метеоритного мусора. Остатки разорванного древним катаклизмом планетоида служили гигантским рудником — добыча металлов на астероидах считалась небезопасной, но прибыльной. В глубоких штольнях третьего по величине планетоида на месте полностью выработанного редкоземельного месторождения под устрашающей каменной толщей, по идее защищающей от метеоритной бомбардировки, был создан фешенебельный туристический центр.

Смельчаки могли подняться в лифте к самой поверхности и воочию понаблюдать сквозь прозрачные бронеколпаки за вспыхивающими там и сям искрами — ударами микрометеоритов о реголит. Большинство довольствовалось наблюдением того же на огромных экранах центрального холла или обеденного салона, создающих впечатление нахождения на поверхности избиваемой космической глыбы. Изредка на месте особенно яркой вспышки вспухало кучевое облако пыли и ощущался более или менее слабый сейсмический толчок — это означало, что в астероид вонзился и перестал существовать камень размером с кулак, а то и со шкаф.

Метеориты габаритами с катер и более обнаруживались радарами на подлете и отклонялись гравитационным лучом. Скрупулезные вычисления орбит показывали, что в ближайшие десять лет астероиду-турцентру ни в коем случае не грозит столкновение с космическим телом чересчур большой массы, с отклонением или дроблением которого возникли бы проблемы. Расчеты на больший срок были также успокаивающими, но куда менее определенными. Не хватало точности измерений и вычислительных мощностей.

На Оазисе у Арсения ничего не вышло: слишком короткая экскурсия, зависший над барханами распухший оранжевый шар Гамаля, адская жара, нехватка кислорода, из-за которой экскурсантам пришлось пользоваться дыхательными масками, присутствие поблизости двух пилотов космической шлюпки — и никакого конструктивного плана, надежда на голую удачу.

Арсений, правда, вовремя поддержал и тут же отнес в шлюпку пожилую леди, упавшую в обморок от жары и непривычно высокой тяжести… но что тут такого? Вот если бы внезапно налетела песчаная буря, или банда местных бедуинов, или какой ни на есть местный хищник с заранее раззявленной кинжалозубой пастью и стекающей на песок слюной…

Да пусть хоть дождевой червь, лишь бы он был достаточно крупным и проголодавшимся, чтобы напасть и напугать! И торопиться со стрельбой совсем не надо. Пусть бы он успел отъесть кому-нибудь из экскурсантов руку или ногу (для них одним биопротезом больше или меньше — все едино), а остальных довел бы до бегства с заполошным визгом — только тогда, не раньше, можно было бы нашпиговать тварь металлом. До того клиенты должны успеть попрощаться с жизнью. На всякий случай Арсений поменял в полученном от Дженкинса пистолете парализующие ампулы на разрывные пули.

И хоть бы хны! Никого. Даже пески — обыкновенные, не зыбучие…

Он тянул время. Выкладывал знания о планете и выдумывал байки одну занимательнее другой. Вместо часа экскурсия продолжалась полтора. Толку — ноль.

Смывая пот под струями душа на «Атланте», скрипя зубами от злости, Арсений дал себе слово. Рой. Здесь надо сделать все возможное. После Роя останется последний пункт круизного маршрута — Архипелаг. Но разве обязательно надо ждать последней возможности? И разве прозрачные бронеколпаки на астероиде так уж прочны?

— Практически непробиваемы, — ответил на вопрос техник-смотритель систем наблюдения. — Тут нужен камень массой не менее килограмма, летящий со скоростью минимум пятьдесят километров в секунду. Тогда — да, тогда может пробить. Вот только у нашего мусора относительные скорости, как правило, невелики — кольцо все-таки. Не хаос. Прямые попадания случались, да вот, кстати, след одного из них. А насчет серьезных повреждений не беспокойтесь, их не будет…

Уверенно-покровительственный тон техника действовал на нервы.

— А терроризм?

— Где, здесь? — Техник рассмеялся. — Не припомню. Кроме того, разрушение бронеколпака никоим образом не приведет к декомпрессии даже малой части комплекса. Это предусмотрено проектом. Поверьте, наши системы абсолютно надежны.

— Так не бывает.

Техник рассердился.

— Ну хорошо, исчезающе малая вероятность катастрофы действительно существует. Подсчитано, что по вине техники аварии второй степени тяжести и выше должны случаться в среднем один раз в три тысячи лет. Если, конечно, не пренебрегать профилактикой. Да на нас раньше свалится действительно большая каменюка!

— А вы часто ее проводите, эту профилактику?

— Как положено. А сейчас прошу извинить, я занят. Всего хорошего.

— Простите, — сказал Арсений. — Вот вы говорите: по вине техники… А по вине обслуживающего персонала?

— Защита от дурака имеется повсеместно. Вы удовлетворили свое любопытство?

Дженкинс только улыбнулся, когда Арсений перечислил препятствия к осуществлению плана. Кажется, этот денди вообще не обладал способностью впадать в уныние.

— Ждите и предоставьте действовать мне.

— Неужели есть идея?

— Еще не знаю. Да не стойте вы тут! Идите в холл, вас, наверное, уже ищут. Вращайтесь, веселитесь, танцуйте, вешайте лапшу и все такое. Будьте душкой.

— А вы?

— А я посмотрю, действительно ли ничего нельзя сделать. Адью!

Стены и потолок центрального холла лгали, будто выпирают из скальной толщи на поверхность. Зато прямо над головой разворачивалась феерия. Полосатый желто-коричнево-багровый шар с родимыми пятнами атмосферных вихрей медленно поворачивался, отбрасывая резкую тень на искрящуюся алмазную россыпь тонкого внутреннего кольца. Там и сям среди неподвижных звезд плыли горошины лун Роя, круглые и не очень, по-разному освещенные оранжевым солнцем, и бледной полосой через все небо тянулось внешнее кольцо космической пыли. Чпок! — раздавалось через неравные промежутки времени, и на холмистой равнине между зрителем и близким горизонтом на миг возникала вспышка и поднимался фонтанчик быстро оседающей пыли. Чпок! Чпок!

— Это великолепно, не правда ли, дорогая?

— Изумительно!

— Бесподобно!

— Милый Арсений, идите к нам, вы еще не видели… Ах, какая вспышка! Умоляю, скажите, это не опасно? Дайте руку. Вы чувствуете, как я вся дрожу?

— ВСЮ вас он еще не чувствует, дорогая…

— Ах, оставьте!.. Поверьте, если рядом нет настоящего мужчины, то жизнь прожита зря… да она и не затянется. Вы туда поглядите — это же настоящая бомбардировка! Сражение! А если метеорит попадет прямо в нас? Я положительно умираю от страха…

— Нет ни малейших оснований для беспокойства, мадам. Мы хорошо защищены, системы комплекса в порядке, персонал компетентен, регламентные работы проводятся вовремя. — Арсений расправил плечи. — Я проверил лично.

— Вы уверены? Поэтому вы так задержались? Ах, вы меня так успокоили… Скорее взгляните туда! Какой удар! Настоящая бомба! Фугас! Смерть, взрыв, аннигиляция! Князь, подите сюда, наш милый Арсений утверждает, что для тревоги нет никаких оснований…

Все начиналось сызнова. Арсений не сомневался: то, на что туристы таращатся сегодня со страхом и восторгом, завтра вызовет лишь слабый проблеск интереса, а послезавтра превратится в изрядно поднадоевший фон. Их и стараются не держать больше трех дней в одном месте, иначе заскучают…

Кому скука, а кто-то должен исхитриться достичь своей цели в три дня!

Все было хорошо. Снилась Рита.

Она взмахнула руками, как большая красивая птица, и взлетела; Арсений за ней. Он вдруг обнаружил, что летать совсем не трудно, и вовсе незачем надрываться, суматошно колотя воздух конечностями, надо только захотеть — и взмоешь ввысь. Это так просто! И ничто не давит, и дышится легче. Ау, люди! Вы, там, внизу, мелкие букашки, чинуши, корабельные секретари, люди толпы, кичащиеся своими ничтожными правами, — делайте, как я! Ах, не можете?.. Так чего же стоит ваша спесь, на что годятся ваши права? Ведь право взлететь, и взлететь выше других, есть у каждого. Ну же, ну! Надо только захотеть, слышите вы! Очень сильно захотеть, а остальное придет само. Неужели вы можете только мечтать и завидовать, где же ваша способность по-настоящему страстно желать? Эх вы, люди…

Рита куда-то исчезла, напрасно он искал ее глазами. Он поднимался все выше, и становилось все холоднее, вдобавок его начало трясти в турбулентных потоках. На миг Арсений ощутил ужас, поняв, что совершенно не умеет управлять своим телом, и сейчас же увидел Дженкинса. Тот почему-то не летал, а стоял возле кровати и ожесточенно тряс Арсения за плечо:

— Подъем!.. Вас ждут великие дела!

— Как ты вошел? — спросил Арсений, не заметив, что ненароком перешел на «ты», и начал жмуриться, прогоняя сон.

— Однако легче мертвого добудиться, — сообщил Дженкинс. — Как вошел? А замки отключились. Вообще все отключилось, кроме аварийного освещения. Гравитация — тоже. Чувствуешь, как легко? — Дженкинс подпрыгнул, свечкой взмыл к потолку и начал опускаться с медлительностью воздушного шарика. Засмеялся. — Чего ждешь, одевайся. Великие дела не могут ждать вечно.

— Это ты отключил? — Арсений нашарил сорочку и с третьей попытки попал в рукава.

— Я, не я — какая разница! — Дженкинс был невероятно доволен собой. — Слушай дальше. Отключились системы жизнеобеспечения, но это ладно, сутки-двое протянем и без них, не помрем. Хуже другое: точнехонько на нас летит камешек метров двухсот в поперечнике и будет здесь через три часа с минутами, потому что системы наблюдения и внешние гравитаторы тоже вырубились… Да одевайся же! Понял свою задачу?

Пока Арсений лихорадочно застегивался, Дженкинс успел выпалить подробности. Обыкновенная космическая глыба-бродяга, каких в Рое пруд пруди, сидела на близкой орбите и номинально входила в реестр потенциально опасных объектов. Следили за ней давно. Изначально она не представляла большой угрозы — ее просто хотели подцепить гравитационным лучом и перевести на другую орбиту, превратив опасность столкновения с обитаемым астероидом из маловероятной в нулевую. Рутинная процедура, выполнявшаяся прежде сотни раз. Служба противометеоритной защиты предпочитала авралам превентивные действия.

Сбой произошел в наименее подходящий момент. Одна за другой «посыпались» системы, отключился луч, но «большая считалка» еще действовала какое-то время. Результат вычислений новой орбиты космической глыбы был страшен. Чуть больше трех часов до столкновения. Место ударного контакта — почти точно над турцентром. Энергия соударения — более чем достаточна для обвала сводов бывшей шахты и полного разрушения технического обеспечения. Следствие: выжившие в дальних тупиках позавидуют мертвым, им придется умирать медленно, задыхаясь в темноте. Быстрые спасательные работы вряд ли возможны…

— А «Атлант»? А «Нахальный»?

— Не успеют даже на форсаже. Они сейчас по ту сторону планеты и вне Роя.

Арсений запустил пальцы в волосы.

— Зачем ты это сделал?!

— А что я такого сделал? — В глазах Дженкинса прыгали веселые чертенята. — Подумаешь, совратил младшего оператора «большой считалки»! Думаешь, он самоубийца? Он шутник и в деньгах нуждается. Ему тут скучно. В действительности глыба пролетит километрах в полутора от поверхности, а мы на нее полюбуемся. Красивое, наверное, зрелище…

— Фиктивная катастрофа? — прозрел Арсений.

— А ты что, мечтал о настоящей? Не дрейфь, опасности нет, все проверено и перепроверено… Живее, не то опоздаем. И учти, сейчас начинается твоя работа, только твоя. Я в стороне, я обычный испуганный турист. Твоя задача мужественно сеять панику. И мужественно ее предотвращать. Справишься?

— Постараюсь. А дальше?

— Полезешь в аварийную шахту и устранишь замыкание. Что?.. А меня это не касается, захочешь — разберешься. Там и младенец разберется. На самом деле те кабели вообще ни при чем, система должна автоматически переключаться на резервные, но пусть считается, что в программном обеспечении была «дыра». Тем временем мой шутник запустит одну свою программку-имитатор… Улавливаешь?

— В общих чертах, — сознался Арсений.

— А подробно тебе знать и не нужно. Помурыжь толпу как следует, заставь подрожать и полезай в шахту. Держи. — В ладонь лег крохотный флакончик.

— Это еще что?

— Краска. Седая. Выкрасишь ею полголовы. Вылезешь из шахты — все ахнут. Ну как не ходатайствовать перед начальством о награждении такого смельчака?

— А…

— Походишь седым до конца круиза, ничего с тобой не случится. А мой шутник разорвет контракт и смоется. Здесь еще нескоро поймут, что произошло на самом деле, а когда поймут, будет уже поздно. Сто против одного, что местные власти предпочтут не раздувать дело… Ну чего ждешь, вперед!

Коридор. Слева, почаще — двери номеров «люкс», справа, пореже — двери суперлюксов. Один гиперлюкс в торце. Непривычно скупое аварийное освещение. Бегом! Колотя по пути во все двери! Дженкинс веселился вовсю, по-ребячьи радуясь удачной шутке и малой тяжести. Оттолкнулся от пола, тараканом пробежал по стене. Арсений летел гигантскими прыжками, стараясь лишь не шарахнуться макушкой о потолок. В центральном холле погасли большие обзорные экраны, действовал только малый, служебный, и огромная планета на нем, освещенная сбоку, походила на гигантский чебурек. Сияло внутреннее кольцо, там и сям висели мелкие луны. Тускло светилась пыль.

Персонала — никого. Дженкинс подмигнул: оно и понятно. Инженерам и техникам не до туристов, а стюарды не то попрятались, не то их никто не удосужился разбудить. Оно только к лучшему — с любой точки зрения.

Туристы высыпали неглиже. Недовольное ворчание только что проснувшихся, возгласы удивления, испуга.

— Милый Арсений, что случилось? Ох… Я летаю! Барон, поймайте же меня скорее…

— С удовольствием. Господин офицер, будьте так любезны объяснить нам, что, собственно, происходит? Эта странная побудка…

— Возмутительно!

— Учебная тревога, наверное. Они тут на периферии всегда рады развлечься за наш счет…

— Безобразие!

— Не знаю, как вы, господа, а я пошел спать.

— Господа, предложите же кто-нибудь даме халат, холодно ей в пеньюаре…

— Почему света нет? Кто здесь ответственный?

— Господа, прошу внимания! — Всю веселость с Дженкинса рукой сняло. Играл он отлично. Арсений готов был поклясться, что денди отчаянно трусит, у него даже лоб вспотел, а челюсть прыгала. — Это я взял на себя смелость разбудить вас. По-моему, что-то случилось…

— Что случилось?

— Что?!

— Дамы и господа, спокойствие! — петушиным фальцетом крикнул Арсений. Прочистив горло, поправил тембр. — Думаю, для тревоги нет никаких оснований. Что случилось, я сейчас узнаю, а вас прошу спокойно разойтись по номерам и не впадать в панику…

Дженкинс исподтишка подмигнул ему, одобряя. Слово «паника» вне зависимости от контекста было как нельзя более кстати. Для подведения человеческой психики к опасной черте лучшего слова не придумано.

— Мы останемся здесь!.. — взвизгнул кто-то.

— Нет, пойдем и выясним все сами! Мы имеем право знать, что нас ждет, а они не имеют права скрывать от нас…

— Нет, пусть идет мичман! Господа, господа!.. Пусть идет мичман!

Арсений воздел руки, требуя тишины. Заткнуть рты всем без исключения, понятно, не удалось, но его хотя бы слышали. Да, конечно, он пойдет и все-все выяснит. От члена экипажа «Нахального» скрывать ничего не станут. Он вернется и обо всем расскажет… при том непременном условии, что уважаемые леди и джентльмены явят собой образец выдержки и хладнокровия. Беснование все равно ничего не изменит к лучшему и может только осложнить положение, если оно и вправду серьезно. Договорились?

Дженкинс чуть заметно кивал: молодец, все идет как надо, ты держишь их в должном градусе напряжения, а теперь иди, послоняйся где-нибудь вне поля зрения и скорее возвращайся…

Арсений сделал больше: поднялся на служебный ярус, наткнулся на мрачного охранника, пропущен не был, но выслушал мнение: «Кажется, дрянь дело». Подробностей цербер не знал, но Арсений сумел вытащить из него мнение о том, что накрылась вся система, включая, возможно, и внешнее слежение. От этой печки уже можно было плясать в разговоре с туристами, но главное — Арсений запасся свидетелем. Если последует разбор, можно будет указать источник общей информации. А частности он, Арсений, додумал сам. У него вообще развитый аналитический ум. А уж когда он учуял подозрительный дымок из аварийной шахты, у него отпали всякие сомнения в целесообразности немедленных действий… кстати, надо как-нибудь незаметно выяснить у Дженкинса, где она находится, эта чертова шахта…

Глава 8

СИГМА ОКТАНТА

Дженкинс помогал ему менять примочки. Арсений сидел на койке в своей каюте на «Атланте» и шепотом сквернословил. Все тело было в синяках и болело так, будто по нему ходили не люди, а слоны.

Затоптали. А чего он такого сказал? Вышел к ним с постным лицом, траурным голосом изложил про астероид, предложил помолиться, вот и все. Дженкинс сам говорил, что, прежде чем действовать, надо заставить толпу подрожать. А они вместо этого с воем кинулись наверх, словно бабуины, а не аристократы… и некий корабельный секретарь опрометчиво оказался у них на пути.

Обидное фиаско и двое суток лазарета в довесок. Переломов и внутренних повреждений, к счастью, нет, только ушибы, но какие! О том, чтобы лезть в какую-то шахту, не могло быть и речи. Если бы не малая тяжесть, можно не сомневаться — затоптали бы насмерть.

От Дженкинса он узнал, что было дальше. В давке несколько туристов получили незначительные травмы. Могло быть хуже, но Дженкинс, увидев, что корабельный секретарь лежит в отключке, быстро сориентировался в ситуации и дал условный сигнал своему сообщнику-оператору врубать свою хитрую программу — тот и врубил. Космическую глыбу-убийцу удалось отвести в сторону якобы в самый последний момент. К громадному облегчению публики и без малейшей пользы для Арсения.

Дженкинс не укорял — скорее, сочувствовал. Правда, немного снисходительно.

— Архипелаг, — хрипло проговорил Арсений.

— А что Архипелаг?

— Последний шанс. Теперь самый последний. Еще есть время придумать новый план.

Дженкинс равнодушно пожал плечами:

— Придумай.

— Не понимаю…

— Я выхожу из игры, — пояснил Дженкинс. — Это скучная игра.

Надоело. То ты путаешься в топографии, то грубо ошибаешься в элементарной психологии… Нет, с меня хватит.

В голосе Арсения прозвучало больше горечи, чем он хотел:

— Ты считаешь меня ни на что не годным?

— Возможно, просто фатально невезучим, — уклонился Дженкинс. — А какая, в сущности, разница?

— Я верну тебе все затраченные деньги, — с горячностью пообещал Арсений. — Не сейчас, но со временем…

— Да разве в деньгах дело? Прости, но я не люблю, когда мои усилия не дают результатов. Никогда не мечтал поменяться местами с Сизифом, нудная у него работа.

— А…

— Мешать не намерен, — успокоил Дженкинс. — Действуй сам, а я понаблюдаю со стороны. Не упусти удачу, и я первый тебя поздравлю…

О том, как он унижался, уговаривая Дженкинса помочь еще раз, Арсений потом вспоминал с мучительным стыдом. Ничего не вышло, Дженкинс ушел.

Теперь оставалось рассчитывать только на самого себя. Стиснув зубы, Арсений поглощал громадное количество информации о планете Архипелаг, что в системе Сигмы Октанта. Одна из старейших колоний… Культурное население сосредоточено на островах… так… субтропический климат, выращивание морепродуктов на обширном шельфе, нефтедобыча, продовольственная и энергетическая независимость, туризм, процветание, попытки правительства ограничить иммиграцию… ничего особенного. Местные легенды… черт возьми, скудно-то как!.. Ага! Если смотреть с Земли, Сигма Октанта — аналог Полярной звезды для Южного полушария, жаль только, что тускленькая… Ничего, сойдет и такая, сказать об этом надо обязательно. Правда, все равно не то. Нужна жгуче интересная информация о потенциально опасных местах, нужна завлекалочка для лакированных бездельников, чтобы они настаивали, требовали, молили устроить туда экскурсию. Организовывать опасность некогда и не с кем, надо лезть на рожон… Что может предложить планета? Океан? Гм. Воды много, а толку мало, опасных для человека организмов практически нет, ураганы и цунами редки… Ага, есть большой кусок суши, почему-то названный Потеющим континентом. Любопытно, почему пресловутое «культурное население» облюбовало острова, а не материк? Быть может, существует и «некультурное»?..

Арсений озадаченно поскреб в затылке. Улыбнулся. Его охватило предчувствие удачи — не в первый раз, но прежде все планы шли прахом, а сейчас такого просто не могло случиться. Он не допустит. Ни за что.

Очередной подпространственный прыжок остался позади, «Атлант» приближался к Архипелагу. Со смотрового яруса уже удавалось различать в оптику две цепочки островов, облачные массы над необъятным океаном и единственный материк неправильных очертаний. Спустя сутки легли на орбиту, и удачно: на первом же витке лайнер прошел над материком, погруженным в ночь. С высоты пятисот километров Арсений указывал на яркие окружности, четко проступающие в непроглядной темени:

— …содержит легкие фракции, поэтому местный битум, к сожалению, огнеопасен. Просачиваясь сквозь пористые породы, он повсеместно выступает на поверхность и только и ждет случая вспыхнуть от сухой грозы или человеческой оплошности. Тогда возникает огненное кольцо и распространяется до океана, если только не наткнется на себе подобное… Видите ту восьмерку? Это совсем недавно слились два кольца. А вон те огненные дуги — остатки очень большого кольца и — внимание! — внутри него на успевшей пропотеть битумом земле уже зародилось маленькое колечко. Видите? Видите? Вон там! А вон еще!..

— Вы сказали «человеческая оплошность»? — Даму передергивало. — Неужели в этом аду живут люди?!

О всякого рода отщепенцах и потомках преступников, когда-то ссылаемых на Потеющий материк, информации было немного, и Арсений вдохновенно досочинял недостающее. Да, дикари. Только дикари сумеют там выжить. Каннибалы? Трудно утверждать наверняка, мадам, но нельзя и полностью исключить. Видите ли, материк слабо исследован, островитянам он просто не нужен, им хватает нефти на шельфе, а этнография у них вообще не развита. Разумеется, дикари должны чем-то питаться помимо человечины… корешками какими-нибудь, наверное. А может, ловят летающих насекомых или норных грызунов. Полагаю, они не испытывают недостатка в огне для приготовления пищи…

Смешки. Шутка оценена. Душка-гид сдержанно улыбался и заканчивал рассказ, между делом успев вставить в него еще пару заготовленных острот. И добавлял главное:

— Жаль, что мы не увидим всего этого вблизи. Кажется, экскурсия на Потеющий материк не запланирована…

— Почему же?!

Арсений разводил руками: чего не знаю, мол, того не знаю.

Уже сутки он исподволь подогревал интерес туристов к Потеющему материку. Только там он мог на что-то надеяться. Счастливый случай — эндемик материка, на благополучных островах он не живет, это точно.

Арсений имел возможность в этом убедиться. Четыре дня субтропического рая, дивный пляж, диковинные местные деревья с изумительно вкусными плодами, белое в зените и желтое на закате солнце. Глупые разговоры, глупый флирт, и хоть ты голову о стенку расшиби — никакой возможности отличиться!

Мобилизовав все свое терпение, Арсений не отходил от «своей» группы. Запасы дежурных острот были на исходе, запасы тем для разговора — тоже. Труднее стало выдумывать на ходу. До профессиональных сочинителей Арсению не было никакого дела, но он уже начал понимать, что такое творческий кризис.

Задача оставалась прежней: находиться вблизи, но не маячить. Быть любезным, но не приторным, остроумным рассказчиком, но не болтуном. Привлечь к себе и не надоесть. Ни в коем случае не размагничиваться. Время от времени напоминать о материке, как бы невзначай.

Четыре дня пытки.

Космодром. Шлюпка. Подъем на «Атлант».

Вызов к капитану лайнера не прозвучал неожиданностью.

— Я вас прошу впредь не настраивать пассажиров на посещение мест, не значащихся в круизной программе!

— Слушаюсь, сэр. Однако я не…

— Замолчите, баталеришка! Ко мне обратилась группа пассажиров с настоятельной просьбой организовать для них посещение этого… Потного материка. К сожалению, среди них вице-президент корпорации «Астролайнз» и супруга министра по делам колоний. Я не могу отказать им в праве выпачкать ноги мазутом, если им взбрела в голову такая фантазия. А поскольку взбрела она не без вашего участия, вы отправитесь с ними в качестве гида. Сейчас же. Группа ждет. Я задерживаю отлет, даю вам шлюпку и не более одного часа на то, чтобы подышать тамошними миазмами. Марш отсюда!

Арсений козырнул и выскочил за дверь. В душе у него пели свирели и щебетали соловьи. Получилось! Получилось!..

Погодите, еще зазвучат фанфары!

За валом ринга грозно гудело пламя. Потрескивали кожаные кровли шалашей. В яме стало трудно дышать, рядом надсадно кашляла старая Миана, зато здесь почти не ощущался жар. Иай протестовал — почему ему велели сидеть в яме, словно он старый, или немощный, или младенец? Он здоров и уже большой! Он может за один раз перенести из ринга в ринг каркас шалаша из выпрямленных и высушенных корней да еще малый бурдюк в придачу! Полный бурдюк, а не пустой!

Обидно. Втолкнули в шалаш и велели сидеть в яме. Каар приказал, а как ослушаешься? Пожаловаться вождю — так ему некогда. Когда огонь идет стеной, лучше не соваться Хууму под руку, обязательно наградит таким подзатыльником, что на ногах не устоишь. Вождю некогда думать о каждом в отдельности, он должен думать обо всех сразу.

Каар, вредный дылда, отыгрался за шутку мальца — решил показать, что он, Иай, еще сосунок, и место ему в яме со слепой старухой, которая кашляет и плохо пахнет. И Стея не позволила выйти из шалаша да еще спихнула его в яму, сестра называется! Начальствует так, будто заменяет мать. Нечего сказать, замена! Мама, пока была жива, всегда находила слово, а не тычок. А кто с одного взгляда нашел гнездо зреющей земной манны — Стея, что ли? Или Каар? Да он со своей высоты собственных ног не разглядит!

Иай хотел бы переждать пожар вне шалаша, как большинство мужчин. Разве он не мужчина? Разве он не сумел бы перетерпеть жар снаружи? Ведь огонь не перемахнет через вал и не пожрет племя, не зря вал недавно подновляли, а что до волдырей от раскаленного воздуха, то у кого их нет? Поболят и пройдут, самое обычное дело.

Гудело пламя. Кольцо пожара обтекало ринг. Не сильный пожар, но и не слабый. Обыкновенный, средненький. Пожары — бедствие и благо одновременно. Земля постоянно выдавливает из себя пищу для огня, и плохо, когда этой пищи слишком много. Тогда кольцо огня гораздо шире, пламя дольше и яростнее гложет вал, внутри ринга дымятся кровли шалашей, в бурдюках закипает вода, и даже в шалашах слабые умирают от жара и удушья. О таких ужасах рассказывают старики, передавая потомкам мудрость предков, но и старики не видели ничего подобного своими глазами. Много поколений назад люди поняли, что надо не только содержать в порядке оба ринга, но и самим выжигать пропотевшую смолой степь, если запаздывают тучи, роняющие небесный огонь.

Горячий пот щипал глаза. Чесалось тело. Ничего, скоро наступит пора благодатных дождей, кожа перестанет свербить, и пройдут болячки. Иай как раз думал о падающей с неба воде, о настоящем ливне, после которого так легко дышится, и о полных бурдюках, и о том, как он будет, хохоча, бегать под дождем, когда, перекрыв ровный гул пламени, до слуха донесся гром.

Странно: он не смолкал. Грохочущий небесный звук не бил с размаху, как обычный гром, он давил сверху, наращивая усилие, вжимая в землю все живое. Кто-то из женщин успел издать испуганное восклицание.

А потом небо с ревом и воем низринулось на землю. И на земле не стало места, где можно спастись.

Кажется, снаружи кричали, но крики людей тонули в страшном реве неба. Жар стал нестерпимым, и в конце концов Иай сам закричал от боли и страха. Слепая Миана тоже вскрикнула и вдруг навалилась сверху, как будто была ровесником и хотела побороть его, подгрести под себя, она не давала ему шевельнуться, а сама все время шевелилась, суетливо и бестолково, рыдая и хрипя…

Прошла вечность, пока все кончилось. Вечность, наполненная болью и страхом.

Извиваясь, как подземный червь, Иай выполз из-под старой Мианы. Он понимал, что она мертва, но отметил это чисто механически, потому что был слишком занят болью собственных ожогов. Все же, несмотря на боль, он удивился: шалаш исчез.

Гудящий вал степного огня уходил прочь, швыряя в небо жирный дым. Точно так же он уходил и прежде, много-много раз. Людей спасал ринг, спасали шалаши и ямы. Кто мог подумать, что шалаш не устоит, не спасет людей?

Обугленное тело скорчилось, подтянув колени к подбородку, и Иай не сразу понял, что это долговязый Каар. Сейчас он казался маленьким и жалким. И от него неприятно пахло. Иай поискал Стею и нашел ее. Он нашел Хуума и остальных. Только один из соплеменников, такой же обгоревший, как Каар, слабо шевельнулся, прежде чем замереть окончательно.

Тому, что опустилось с неба прямо в ринг, не было названия. На бескрайней равнине никогда прежде не водились такие звери, к тому же летающие по воздуху. И дышащие огнем.

Дыхание чудовища выжгло ринг изнутри. Большинство шалашей завалилось или рассыпалось, устоял только один, крайний, но как раз он полыхал жарче всех. Языки огня бегали по жердям каркаса, и, шевелясь, как живые, чадно горели бесценные кожи.

А из раскрывшегося брюха чудовища выходили люди. Иай не знал, как выглядят островитяне, но ни на миг не усомнился в том, что это они. Прилетели и все изменили. Мир рухнул. Теперь никогда не будет так, как прежде.

Он не знал, что делать. Островитяне убили соплеменников своим чудовищем, но, может быть, они не хотели убивать? Не жалеют ли они сами о нелепой и страшной случайности? Не хотят ли исправить то, что натворили? Они странные, эти островитяне, о них рассказывают всякое. Кто знает, не умеют ли они оживлять мертвых?

Первый из вышедших, моложавый красивый мужчина в странном серебристом одеянии, покрутил носом и сказал что-то, обращаясь к остальным на сильно исковерканном человеческом языке. Из всей длинной тирады Иай уловил лишь слово «вонь».

Его заметили, но, кажется, не обратили внимания. Мужчина разразился новой тирадой. Ему явно что-то не нравилось. Рядом с ним на обожженной земле тлел клочок кожи от шалаша, и мужчина занес ногу и брезгливо пнул дымящийся клочок.

— Не-е-ет! — дико вскрикнул Иай.

Теперь ему все стало ясно. Он заметался в пойсках оружия. Уцелел дротик Хуума, хотя короткое древко частично обуглилось. Зато широкое костяное лезвие, которым одинаково удобно выкопать яму, убить норного зверька и подцепить клубень земной манны, не пострадало совсем. Прежде Иай и думать не смел прикоснуться к оружию вожака. Но Хуум ушел, а собственность ушедших принадлежит уцелевшим и продолжает служить племени.

Даже если от племени остался всего один человек.

Трудно бежать, больно. Все тело пылает. Но он добежит до врагов и сделает то, что должен с ними сделать. Потому что с врагами иначе нельзя. Нет, он не станет метать дротик издали — на бросок просто не хватит сил. Он добежит…

Островитянин выхватил из кармана какой-то небольшой блестящий предмет.

Иай не знал, что это такое. А если бы знал, то все равно не поступил бы иначе. Эти люди оскорбили самое святое — кожу. Они не должны жить. Души ушедших соплеменников звали к отмщению.

Арсений слышал, как позади завизжали женщины, и больше не колебался. Только не надо торопиться. Пусть дикарь сперва замахнется своим копьем. В идеале не мешало бы позволить оцарапать себя, но кто знает этих дикарей — вдруг острие отравлено?..

И так сойдет. Наконец-то удача! Великолепно. Блистательно. Даже не возникло необходимости изобретать опасность — случай представился сам.

До островитянина оставалось два шага, когда Иай словно налетел на стену. Грохота выстрела он не услышал.

Дженкинс упорно избегал встречи. Арсений сам нашел его на пустынном смотровом ярусе. Удаляющаяся Сигма Октанта, превратившись в невзрачную желтоватую горошину, уже никого не интересовала. «Атлант» готовился к финальному подпространственному прыжку. К Земле.

— Я слышал, вас можно поздравить? — вяло поинтересовался денди.

— Еще нет, — признался Арсений, отметив, что Дженкинс подчеркнуто перешел на «вы». — Но пассажиры ходатайствуют…

— Значит, награда у вас в кармане. Радуйтесь. За вас хлопочут влиятельные лица, и я, пожалуй, не стану им мешать. Вы ведь, как я слышал, спасли группу остолопов, застрелив кровожадного каннибала? Без сомнения, полумертвый мальчишка, весь в ожогах, всех бы вас убил и съел за один присест…

— Вот ваш пистолет, возьмите.

Дженкинс сделал отрицательный жест.

— Оставьте себе… герой. Конечно, вы не застрелитесь, но хотя бы не провоцируйте меня убить вас…

— Вы виновны не меньше моего.

— Да. Вы сделали меня виновным… Господи, да неужели у вас не было другого выхода?

— Ради сына, — тихо сказал Арсений.

— Всегда найдется ради чего, — меланхолично возразил Дженкинс. — Но посмеете ли вы рассказать сыну правду?

— Что вы можете знать об этом? — крикнул Арсений ему в лицо. — Разве вам приходилось выцарапывать, выгрызать принадлежащее вам по праву? Вам, кому все досталось от рождения? Вам, прожигателю жизни?!

На мгновение ему показалось, что Дженкинс сейчас ударит его. Захотелось драки. Ну же, чего ждешь? Начинай!

Чуда не произошло. Дженкинс не снизошел.

— Да, я прожигаю жизнь, — сказал он, отступив на шаг, чтобы ненароком не коснуться Арсения, — но только свою.

— Мальчишка все равно погиб бы! — кричал Арсений. — К тому же он дикарь, грязный дикарь! И он напал первым!..

Дженкинс круто повернулся на каблуках и пошел прочь, ничего не ответив.

Арсений прижал пылающий лоб к иллюминатору. Что ж… хорошо уже то, что денди удержался от изречения банальностей. Мол, ничтожество — и во дворянстве ничтожество, видовая принадлежность козявки не зависит от высоты ее полета. И это правда.

Можно знать ее. Но говорить о ней совсем не обязательно.

И все-таки он вернется с подтвержденным дворянством, и они с Ритой наконец-то вступят в законный брак, и он усыновит собственного сына. Разумеется, надо раздать долги и выполнить данное господину Прохазке обещание — пойти с ним по трюфели с хряком Чемпионом. Чего же еще желать?

Арсений догадывался, чего. Вероятно, Дженкинс считает его подлецом, но это не так. Подлец не захотел бы забыть то, что произошло на Потеющем материке, подлецу было бы все равно.

Забыть — нет, невозможно. Но выход, конечно же, есть — не вспоминать то, что никак не забывается.

Этому не надо учиться, это придет само. Главное знать, что в любой ситуации всегда найдется выход, отдушина, щель.

Особенно для очень мелких существ.

Всегда ли?

Арсений еще не знал, что всего минуту спустя он некстати вспомнит слова боцмана Ферапонта о том, что «Атлант» — тот же «Титаник» и когда-нибудь кончит сходным образом. Он не знал, что до конца полета не сможет избавиться от этой мысли, что она скрутит его, заставив просыпаться по ночам с пулеметным сердцебиением, а днем держаться поближе к эвакуационным палубам, потея от страха, ругая Ферапонта и сетуя на подлюку-судьбу, наотрез отказывающуюся оперировать категориями справедливости и несправедливости. Он не знал, что боязнь внезапной смерти останется с ним на многие годы, совершенно отравив семейное счастье. Все это ему еще предстояло испытать.

А пока — целую минуту — он искал в себе новую точку душевного равновесия и даже улыбнулся своему отражению в иллюминаторном стекле, почувствовав, что вот-вот найдет ее.

Дэвид Моррелл

Воскрешение

Энтони было девять лет, когда мать сказала ему, что отец серьезно болен. Энтони и сам заметил симптомы болезни — бледность и одышку, но его детство было таким безоблачным, а родители так любили сына, что он просто не мог вообразить беду, с которой те не сумели бы справиться.

— Но что же с ним? — взволнованно спросил Энтони. Он никогда не видел мать такой усталой и расстроенной. Она рассказала ему о клетках крови.

— И все же у него не лейкемия. К сожалению. Сейчас она почти всегда излечивается. А врачи говорят, что еще не встречали такой болезни. Она распространяется настолько быстро, что его не спасет даже пересадка костного мозга. Врачи подозревают: болезнь может иметь какую-то связь с его работой в лаборатории… с облучением после аварии.

Энтони кивнул. Он знал, что отец работает инженером по обслуживанию. Некоторое время назад в их доме раздался телефонный звонок, и отец посреди ночи помчался в лабораторию. Позже Энтони сообщили, что была авария.

— Но врачи…

— Они делают все, что только могут. Вот почему папе придется некоторое время провести в госпитале.

— Но я смогу его увидеть?

— Завтра, — устало пообещала мать. — Завтра мы поедем к нему.

Когда они приехали в госпиталь, отец уже не узнавал сына. Он был весь утыкан трубочками и трубками — они торчали из рук, рта и носа. Кожа стала серой, а лицо еще более худым, чем три дня назад, когда Энтони видел его последний раз. Если бы Энтони не любил отца столь сильно, то испугался бы. Но сейчас ему хотелось одного: сидеть рядом с ним и держать за руку. Но уже через несколько минут врачи сказали, что им с матерью пора уходить.

На следующий день Энтони с матерью вновь пришли в госпиталь, но отца в палате уже не было. Врач сказал, что он «на процедуре», отвел мать в сторону и поговорил с ней. Когда она вернулась, то напоминала восковую фигуру.

— Никаких результатов, — с трудом произнесла она. — Никаких. Болезнь так быстро распространяется… — Она едва выговаривала слова. — Через два-три дня…

— Неужели они ничего не могут сделать?! — воскликнул Энтони.

— Сейчас — нет. Может, никогда. Но мы будем надеяться. И попытаемся обмануть время.

Энтони понятия не имел, о чем она говорит. И позже не очень понял мать, когда она рассказывала о какой-то «крионике». Единственное, что он усвоил: больных людей замораживают, пока не будет найден способ победить болезнь. Тогда их размораживают и лечат.

Энтони прочел все, что смог найти о загадочной крионике. Подобные методы были испробованы пятьдесят лет назад, в конце двадцатого столетия. Врачи потерпели неудачу, потому что замораживание происходило недостаточно быстро. Но со временем техника усовершенствовалась, и медики, по-прежнему не одобряя крионику, уже и не отвергают ее. Однако процент успешного возвращения к жизни невелик. Но и в этом случае многие «размороженные» не получали того лечения, которое им было необходимо. Медицина двигалась вперед слишком медленно.

— Почему замороженных так мало, — спросил Энтони у матери на следующий день.

— Все это настолько экспериментально и рискованно, что страховые компании не берутся оплачивать расходы. У нас такая возможность появилась только потому, что лаборатория согласилась заплатить за процедуру — опять это слово. Но решать надо немедленно. — Она посмотрела сыну в глаза.

— Мы должны согласиться!

— Все произойдет так, словно он умер.

— Умер?

Мать неохотно кивнула.

— Но ведь он не будет мертвый.

— Правильно. Однако может случиться, что мы уже никогда не увидим его живым. Ведь способ справиться с его болезнью могут не найти. Тогда его даже не станут пробуждать.

Энтони и не подозревал о других проблемах, которые выпали на долю матери. Если отец умрет, они хотя бы получат страховку и смогут жить на эти деньги. Но если отца Энтони заморозят, то они станут отчаянно нуждаться в деньгах.

— Мы должны! — сказал Энтони.

— Да, — мать вытерла слезы и выпрямилась. — Мы должны.

Когда они ехали вместе с отцом в машине «скорой помощи», тот выглядел оболочкой человека. В здании без окон они шли рядом с каталкой отца — ее везли по неярко освещенному коридору в комнату, где их ждали врачи.

Поблескивали инструменты и гудели машины. Человек в костюме объяснил Энтони и его матери, что им надо подождать, пока отца подготовят к замораживанию. А потом они смогут проводить его к криогенной камере.

По контрасту с гудящими машинами в подготовительном помещении камера оказалась лишь нишей в стене длинного коридора с такими же многочисленными нишами по обеим сторонам. Каждая имела металлическую дверь со встроенным манометром. Энтони увидел, как обнаженное тело отца уложили на выдвинувшийся из ниши лоток. Но спина отца лотка не коснулась. Человек в костюме объяснил, что силовое поле будет поддерживать тело в воздухе. В противном случае спина примерзнет к лотку и станет источником инфекции, когда отца разморозят. По этой же причине на теле нельзя оставлять одежду, даже накрывать простыней, хотя Энтони, представив, как холодно будет отцу, страстно желал, чтобы того согревал хоть какой-нибудь покров.

Когда врачи отошли в сторону, вперед выступил мужчина в черной одежде, с белым воротничком и висящим на шее пурпурным шарфом. Он открыл книгу и прочел:

— Аз есмь Путь, Истина и Жизнь. — Чуть позже он прочел: — Аз есмь Воскрешение.

Тело отца скользнуло в нишу. Дверь захлопнулась. Раздалось шипение.

— Готово, — сказал человек в костюме.

— Так быстро? — удивилась мать.

— Если процесс не произойдет мгновенно, ничего не получится.

— Да ниспошлет ему Господь исцеление, — сказал человек в белом воротничке.

Несколько лет назад родители отца погибли во время пожара. Дедушка и бабушка Энтони со стороны матери были живы, но со своей маленькой пенсией они могли помочь только тем, что предложили ей и Энтони пожить у них. Сначала мать отказалась. В конце концов, она ведь работала помощником администратора в той же лаборатории.

Однако теперь, лишившись зарплаты мужа, она зарабатывала недостаточно, чтобы выплачивать кредит за дом. Для нее и Энтони дом в любом случае стал слишком велик, поэтому через полгода мать была вынуждена его продать, а на вырученные деньги купить в городе квартиру. К тому времени работа в лаборатории стала для нее невыносимой: слишком много болезненных воспоминаний о муже. Она винила лабораторию в том, что с ним случилось. Горечь в ее душе все нарастала, и кончилось тем, что она уже не могла заставить себя ходить туда. Мать уволилась, нашла менее оплачиваемую работу секретарши в фирме, торгующей недвижимостью, и уговорила сочувствующего риэлтора продать ее квартиру, не взяв за это комиссионные. И вместе с Энтони перебралась жить к своим родителям.

Все свободное время она проводила с сыном — теперь даже больше, чем до несчастья с отцом, — поэтому у Энтони появилось достаточно поводов узнать, что она чувствует и почему приняла такое решение. Однако больше всего мать раскрывалась, когда они навещали отца. Как-то раз она пожаловалась, что коридор с нишами напоминает ей колумбарий. Энтони тогда ничего не понял, и мать объяснила, но настолько невнятно, что он по-прежнему оставался в неведении. Лишь через несколько лет он узнал, о чем она говорила.

Посетители допускались к криокамерам с восьми утра до шести вечера, если только в тот день не размещали нового пациента. Сперва Энтони с матерью ходили туда каждый вечер. Постепенно промежутки увеличились: на второй день, на третий, затем раз в неделю. Иногда в коридоре им встречались другие посетители — одинокие люди или неполные семьи. Они скорбно смотрели на двери ниш, иногда оставляли памятные вещицы на узких столах, которые компания поставила посреди коридора: записки, фотографии, сухие кленовые листья, маленькие свечки в форме тыкв и так далее. Никаких имен на нишах не писали, поэтому посетители приклеивали к дверям таблички с именами: дата рождения, когда и чем человек заболел, когда был заморожен. Нередко добавляли короткую молитву или нечто трогательное и простое вроде: «Мы любим тебя. И мы скоро увидимся». Кое-где Энтони видел лишь имена, но большинство табличек обрело схожий вид. Одинаковая информация размещалась на них в одинаковой последовательности, словно за годы здесь сложилась определенная традиция.

Да, за годы. Читая таблички, он узнал, что некоторые люди в нишах лежат уже как минимум двадцать пять лет. И ему становилось страшно: а вдруг отца никогда не оживят? Этот страх усиливался всякий раз, когда мать возвращалась от некогда лечивших отца врачей, которые так и не приблизились к созданию лекарства против его болезни. Позже мать стала брать сына с собой, направляясь к врачам, хотя эти визиты становились все реже: каждый месяц, каждые три месяца, раз в год. Их ответы всякий раз оказывались удручающе одинаковыми.

К тому времени Энтони исполнилось пятнадцать. Он жаждал стать врачом и найти способ вылечить отца. Но на следующий год его дед умер от сердечного приступа, оставив лишь скромную страховку. Этих денег матери и бабушке кое-как хватало, чтобы содержать дом, но на осуществление планов Энтони средств не было.

Тем временем мать начала встречаться с риэлтором из фирмы по торговле недвижимостью. Энтони знал: нельзя требовать, чтобы она осталась одинокой. Через столько лет отец как будто умер, и матери надо устраивать свою жизнь. Но «как будто умер» вовсе не то же самое, что реальная смерть, и Энтони не смог скрыть огорчения, когда мать сказала ему, что выходит за своего друга.

— Но как же папа? Ты ведь все еще замужем!

— Я собираюсь развестись.

— Но почему же…

— Энтони, мы сделали все, что смогли. Но не сумели обмануть время. Не вышло. Я уже старше твоего отца на восемь лет.

— Ну и что!

— Я до сих пор люблю его, Энтони. Я не предаю его. Если бы даже его вылечили завтра, он бы не смог жить с женщиной гораздо старше себя.

По щекам Энтони катились слезы.

— Отец согласился бы с моим решением, — сказала мать. — Он бы понял.

— Я спрошу у отца, когда его оживят.

Когда Энтони исполнилось восемнадцать, его поразила внезапная мысль: отец находится в камере уже девять лет, половину жизни Энтони. Сын со страхом подумал о том, что, если бы не фотографии, он вполне мог забыть, как отец выглядел. Нет, поправил себя Энтони, не выглядел. Отец не мертв. Как только будут найдены новые методы лечения, как только его разморозят и вылечат, он будет прежним.

Энтони вспоминал ласковый голос отца — сказки перед сном. Как отец учил его ездить на велосипеде. Как отец помогал ему делать уроки по математике, как играл с ним, как рассказывал о своей работе в лаборатории. И как отец возил его в госпиталь, когда на дереве во дворе обломилась ветка, а Энтони упал и сломал руку.

Мать вышла замуж, и они переехали в дом риэлтора. Оказалось, новый супруг любит командовать. Его бесило, когда что-либо делалось не так, как ему хотелось. Мать была не очень несчастлива, и Энтони почти не разговаривал с ее мужем, даже в мыслях не называя его отчимом. Он старался проводить как можно больше времени вне дома и часто лгал, будто занимается спортом или сидит в библиотеке, хотя на самом деле навещал отца. Новый муж упорно твердил, что тем самым Энтони «проявляет неверность семье».

И еще риэлтор заявил, что не собирается платить бешеные деньги за то, чтобы Энтони смог учиться на врача. Он хотел, чтобы Энтони стал бизнесменом, и соглашался платить только за это. Поэтому Энтони налег на учебу, он получал только отличные оценки и подавал заявления на любые стипендии, о каких сумел узнать. В конце концов ему дали стипендию в колледже соседнего штата. В университете этого штата был превосходный медицинский факультет, и Энтони надеялся, что сможет туда поступить, когда получит диплом бакалавра. Он уже настроился ехать, но вдруг до него дошло, как тяжело ему будет без встреч с отцом. Это едва не заставило его переменить планы, но тут он напомнил себе, что отца может спасти только сам Энтони — если станет врачом и найдет способ его вылечить. Поэтому, попрощавшись с матерью, он послал к черту риэлтора и хлопнул дверью.

Энтони начал учиться в колледже. Через полгода учебы он получил письмо от матери. Та сообщала, что в лаборатории пришли к печальному выводу: надеяться на излечение отца бессмысленно. Последние случаи смерти пациентов после размораживания породили такие сомнения в крионике, что лаборатория решила прекратить ежемесячные платежи криокомпании за поддержание отца Энтони в его нынешнем состоянии. Риэлтор тоже отказался платить, заявив, что вообще не видит в этом смысла, потому что замораживание почти наверняка убило отца Энтони.

Подыскав работу официанта в ресторане и при этом ухитряясь учиться, Энтони еле-еле зарабатывал сумму, необходимую для выплат. Однако на втором курсе он получил уведомление о том, что криокомпания обанкротилась. Подписанный же матерью контракт снимал с компании ответственность за «форс-мажорные ситуации». Банкротство значилось одной из таких ситуаций.

Пациентов компании согласились принять более мелкие фирмы, но перевозка тел оказалась настолько сложной и дорогой операцией, что Энтони пришлось бросить учебу и устроиться в ресторан на полную ставку. В колледже он познакомился с девушкой, которая продолжала с ним встречаться, несмотря на его вечную занятость. Энтони не верилось, что он наконец-то обрел в жизни хоть что-то светлое.

Он перевез тело отца в другую криокомпанию, возобновил учебу, закончил второй и третий курсы. И робко предложил девушке выйти за него замуж.

— Я мало что могу предложить, но…

— Ты самый нежный, самый порядочный и самый трудолюбивый человек на свете. И я с гордостью стану твоей женой.

— Но нам будет трудновато, ведь мне надо платить за отца, и…

— Сначала мы станем жить на то, что зарабатываю я. А потом ты станешь врачом. Хватит и на нас, и на наших детей, и на отца.

— Сколько детей ты хотела бы? — пытаясь пошутить, спросил он.

— Трех, — не задумываясь, ответила она.

— Ты так уверена в этой цифре? — рассмеялся Энтони.

— Да, — серьезно ответила она. — Во всяком случае — не меньше.

— Ну что ж, попробуем!

— Быть может, к тому времени, когда ты станешь врачом, уже найдут средство вылечить твоего отца.

— Я в это верю.

В тот год, когда Энтони поступил на медицинский факультет, его мать погибла в аварии. Ее повторный брак оказался разочарованием, она начала пить. И за руль она села пьяной, не вписалась в поворот и рухнула в овраг. На похоронах риэлтор едва не сцепился с Энтони и его невестой. В тот вечер Энтони плакал в ее объятиях и вспоминал отца.

Вместе с невестой он поехал в криокомпанию. Все здесь было на грани обветшания: полы не грязные, но и не чистые, стены не поблекшие, но все же требующие покраски, освещение в комнатах — тусклое. Ячейки, где держали пациентов, сделаны чуть ли не наспех. Температурные датчики выглядели примитивно, по сравнению с передовой технологией прежней фирмы. Однако они все же годились для того, чтобы обеспечивать отцу безопасность…

Эта мысль мгновенно вылетела из головы Энтони, когда он всмотрелся в индикатор датчика и понял: температура в ячейке отца поднялась на градус за те несколько минут, пока он здесь находится.

— Что случилось? — спросила невеста.

Слова застряли у него в горле. Он смог лишь ткнуть пальцем в индикатор.

Энтони помчался по коридорам, разыскивая техника. Ворвался в офис и застал там лишь секретаршу.

— Мой отец…

Когда он договорил, встревоженная секретарша позвонила в комнату техников. Никто не ответил.

— Сейчас двенадцать. Наверное, техники ушли на обед.

— Бога ради, где тут у вас пульт управления?

Как выяснилось, пульт находился в конце того коридора, где лежал его отец. Пробегая мимо ячейки, Энтони уловил, что температура поднялась уже на три градуса. Он ворвался в пультовую, увидел на панели мигающие красные лампочки и подбежал к ней, пытаясь понять, что случилось. Среди многочисленных шкал он обнаружил группу из восьми индикаторов температуры, показания которых изменились. Энтони не сомневался: один из них показывает температуру в ячейке отца.

Он щелкнул тумблером под каждым из индикаторов, надеясь, что это поможет.

Лампочки продолжали мигать.

Он переключил тумблер в конце всего ряда.

Ничто не изменилось.

Он потянул рычаг. Все лампочки на панели погасли.

— Господи!

Переключив рычаг в прежнее положение, он затаил дыхание. И облегченно выдохнул, когда лампочки снова засветились. Восемь доселе мигавших лампочек теперь горели ровно.

Обливаясь потом, Энтони рухнул на стул. Постепенно он начал сознавать, что за его спиной кто-то стоит. Обернувшись, он увидел в проеме распахнутой двери невесту и секретаршу. Потом уставился на панель, где индикаторы температуры медленно возвращались к положенным значениям. Терзаясь мыслью, что лампочки начнут мигать снова, он полчаса не отрывал от них взгляда, пока с обеда не вернулись скучающие техники.

Как выяснилось, забарахливший клапан перекрыл подачу хладагента к восьми ячейкам. Когда Энтони выключил, а потом снова включил питание, клапан заработал нормально.

Теперь, находясь вдали от отца, Энтони не знал покоя. Он нервничал, каждый день звонил в криокомпанию, желая убедиться, что никаких новых проблем не возникло.

Он женился, стал отцом прелестной дочурки, окончил университет. Энтони повезло — он сумел найти место в интернатуре в родном городе и мог приходить к отцу. «Если бы отец проснулся и узнал, что я окончил университет, — думал он. — Если бы он вылечился и увидел, как его внучку привозят домой из роддома…»

Как-то ночью, когда Энтони дежурил в госпитале, к ним доставили коматозного пациента, оказавшегося тем самым риэлтором. Тот выстрелил себе в голову. Энтони сделал все, что мог, пытаясь его спасти, но ситуация была безнадежна.

Закончив интернатуру, Энтони стал партнером врача с хорошей практикой в родном городе. Постепенно он начал зарабатывать достаточно, чтобы позаботиться о жене после того, как она столько лет заботилась о нем. Она говорила, что хочет троих детей, и получила их быстрее, чем ожидала, потому что на второй раз родила двойняшек, мальчика и девочку. Но работа не позволяла Энтони проводить с семьей достаточно времени, ведь его специальностью стали заболевания крови, и он после обхода пациентов занимался исследованиями, пытаясь отыскать способ вылечить отца.

Ему потребовались сведения об экспериментах, которые проводились в той злосчастной лаборатории и погубили отца. Но лаборатория была помешана на секретности и отказалась предоставить ему какую-либо информацию. Тогда Энтони подал судебный иск, чтобы заставить лабораторию сотрудничать. Ему отказывал один судья за другим. А Энтони тем временем подсчитывал семейные праздники, на которых не было его отца: день, когда старшая дочка пошла в школу, день, когда близняшки научились плавать, тот вечер, когда младшая дочурка впервые сыграла на пианино «Палочки». Не успел Энтони опомниться, как ему стукнуло тридцать пять. Потом сорок. Как-то неожиданно все дети закончили учебу.

А он продолжал исследования.

Когда ему исполнилось пятьдесят пять, а старшей дочери — тридцать (она вышла замуж и родила дочь), лаборатория выдала нужную Энтони информацию вместе со старыми данными, которые она сочла незначительными. Однако обнаружил эту информацию не Энтони, а колледж в двух тысячах миль от него. У тамошних ученых были свои причины интересоваться излучениями, от которых пострадал отец Энтони. С помощью коллег, сделавших необходимые расчеты, Энтони разработал метод лечения, проверил его на компьютерных моделях, облучил такими же лучами крыс, увидел, что у них проявляются стремительно прогрессирующие симптомы, ввел им разработанное средство — и с замиранием сердца обнаружил, что симптомы исчезли столь же быстро, как и появились.

Энтони с женой стояли возле криокамеры, пока отца готовили к размораживанию. Он боялся, что техники допустят ошибку в ходе процедуры (это слово сразу напомнило ему детство), и что отец не оживет.

Когда раздалось шипение, и дверь камеры распахнулась, Энтони напрягся.

Отец выглядел точно таким же, каким он видел его в последний раз: обнаженный, худой, с серой кожей. Его тело поддерживалось в воздухе силовым полем.

— Вы разморозили его так быстро? — удивился Энтони.

— Если размораживание не произвести мгновенно, то ничего не получится.

Грудь отца поднималась и опускалась.

— Господи, он жив, — пробормотал Энтони. — Он и в самом деле…

Но — стоп. Самый главный фактор — время.

Энтони быстро сделал отцу инъекцию своего препарата.

— Его надо отвезти в госпиталь.

Он сидел в палате отца, постоянно отслеживая его состояние и строго по графику вводя новые дозы препарата. К его изумлению, отцу почти немедленно стало лучше. Порозовевшая кожа сделала очевидным то, что подтвердили анализы крови — болезнь отступала.

Ничего этого отец не знал. Пациент, возвращаясь к жизни, приходил в себя только через несколько дней. Энтони наблюдал за отцом, приветствуя каждое шевеление пальца, дрогнувшее веко. Через три дня он настолько встревожился, что велел провести еще одно сканирование мозга. Однако едва отца поместили в аппарат, несколько произнесенных шепотом слов заставили всех замереть.

— Где я? — спросил отец.

— В госпитале. У тебя все будет хорошо.

Отец попытался разглядеть лицо Энтони.

— Кто вы?..

— Твой сын.

— Нет… мой сын… еще ребенок.

На лице отца отразился испуг, и он потерял сознание.

Такая реакция не стала для Энтони неожиданностью. Но ему предстояло справиться с собственными чувствами. Пусть отец не видел, как он взрослел, и поэтому не узнал его, но ведь сам отец не постарел и выглядел точно таким, каким Энтони его запомнил. Единственная проблема заключалась в том, что воспоминания Энтони были воспоминаниями девятилетнего мальчика. А теперь, когда ему пятьдесят пять, он смотрел на своего тридцатидвухлетнего отца, который был немногим старше сына Энтони.

— Мэриэн умерла?

Энтони неохотно кивнул:

— Да. Погибла в аварии.

— Когда?

— Двадцать два года назад, — с трудом произнес Энтони.

— Нет.

— К сожалению, это так.

— Я был в камере сорок шесть лет? Но мне никто не сказал, что меня заморозят!

— Ты был без сознания. Почти мертв.

— Господи…

Отец зарыдал.

— Наш дом?

— Давно продан.

— Мои друзья?

Энтони отвел взгляд. Содрогнувшись, отец закрыл лицо руками.

— Это еще хуже, чем смерть.

— Нет! Вспомни, что сказал психиатр. Депрессия — обычное состояние после возвращения. Тебе придется научиться жить заново.

— Совсем как заново учиться ходить, — с горечью произнес отец.

— Твои мышцы не атрофировались. Вообще, ты не постарел ни на минуту.

— Но… как научиться жить снова? Никому не пожелал бы такого.

— Значит, по-твоему, нам с мамой следовало бы дать тебе умереть?.. Пойми, наша жизнь не изменилась бы, так что не кори себя.

— Моя жена погибла.

— Это никак не связано с тобой.

— Не стало моего сына…

— Я твой сын.

— Моему сыну две недели назад исполнилось девять лет. Я подарил ему новую компьютерную игру и уже предвкушал, как мы станем вместе разбираться с ней. Я уже никогда не увижу, как он вырастет.

— И все-таки я здесь, рядом. Мы еще наверстаем упущенное.

— Что — наверстаем? — Отец произнес это так, что слова показались пылью.

— Папа, — как давно Энтони не произносил этого слова, — это твой внук Пол. А вот твои внучки, Салли и Джейн. А это Питер, сын Джейн. Ты уже прадедушка.

У Энтони защемило сердце, когда он увидел, как посмотрел отец на правнука — почти такого же возраста, каким был тогда Энтони.

— Сорок шесть лет? И все изменилось за секунду, — пробормотал отец.

— Я помогу тебе, — пообещал Энтони. — Начну с самого простого. Расскажу обо всем, что происходило, пока ты был… Пока ты спал. Вместе мы справимся. Слушай, вот виртуальное видео…

— А что такое виртуальное видео?

— Сейчас это неважно. Просто выпуски новостей. Будем смотреть их по порядку. И постепенно доберемся до наших дней.

Отец ткнул пальцем в поразительно четкое изображение сорокашестилетней давности:

— Вот мое настоящее.

Отец очень хотел это сделать. И Энтони отвез его в колумбарий. Отец долго стоял перед нишей, где хранилась урна с ее прахом.

— Мгновение назад она была для меня жива. А в следующее… — Его глаза наполнились слезами. — Отвези меня домой.

Но когда Энтони направился в северную часть города, отец положил ему на плечо дрожащую руку.

— Нет. Ты едешь не туда.

— Но мы живем…

— Домой. Я хочу домой.

Тогда Энтони отвез его в старый район, где отец долго рассматривал обветшавшее здание. Двор зарос сорняками. Стекла выбиты. На крыльце не хватало ступенек.

— Тут была лужайка, — сказал отец. — Я так старался, чтобы на ней не было ни соринки.

— Да.

— И на ней я учил сына делать сальто.

— Ты учил меня.

— За секунду, — пробормотал отец. — Все сгинуло за секунду.

Энтони оторвал взгляд от чашки кофе (весь его завтрак), заметив, что в дверях кухни стоит отец. Они два дня не разговаривали.

— Хочу тебе сказать, — начал отец, — что я понимаю, чего это стоило тебе… Твоя боль, твое самопожертвование… И прости меня… Словом, пусть у меня сейчас в голове все перемешалось, но спасибо тебе.

Энтони выдавил улыбку, мысленно сравнив молодое лицо стоящего перед ним человека с той морщинистой изможденной физиономией, которую он утром видел в зеркале.

— Мне тоже очень жаль… потому что тебе сейчас невероятно тяжело приспособиться к новой жизни… А у нас с мамой было одно: ты смертельно болен. И мы были согласны на что угодно, лишь бы тебе помочь.

— Твоя мама… — Отцу понадобилось несколько секунд, чтобы продолжить. — Скорбь не проходит за несколько дней.

Теперь уже Энтони понадобилась пауза. Он кивнул:

— Я долго пытался свыкнуться с тем, что мамы больше нет. Мне и сейчас ее не хватает. Так что ты еще нескоро меня догонишь.

— Я не знаю, что мне делать.

— Для начала давай я приготовлю завтрак. — Жена Энтони уехала с утра защищать дело в суде. — Только для нас двоих. Вафли сойдут? В том шкафчике есть немного сиропа. И как насчет апельсинового сока?

Первым делом отец научился водить новые машины. Энтони счел это хорошим признаком. Но вскоре он обнаружил: отец пользуется вновь обретенной мобильностью не для того, чтобы исследовать открывшийся мир, а ездит либо навестить прах Мэриэн, либо к дому, которым он владел сорок шесть лет назад. Для него эти годы все еще были «вчера».

— Я видел на доме табличку «Продается», — сказал отец как-то за ужином. — Хочу его купить.

— Но… — Энтони опустил вилку. — Это же не дом, а развалина.

— Он будет как новенький, когда я его отремонтирую.

У Энтони возникло чувство, словно он спорит не с отцом, а с одним из своих детей, задумавшим какую-то глупость.

— Я не могу здесь, — сказал отец.

— Почему? Тебе все рады!

— Отец и его взрослый сын? Мы станем путаться друг у друга под ногами.

— Да мы прекрасно ладим!

— Я хочу купить свой дом.

Все еще не избавившись от чувства, что спорит со своим сыном, Энтони все же уступил.

— Хорошо. Я помогу тебе оформить заем. И сделаю авансовый платеж. Но если ты хочешь принять на себя подобного рода ответственность, тебе понадобится работа.

— Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить.

Отец воспользовался своими знаниями, чтобы стать подрядчиком по восстановлению старых домов. С ним пытались конкурировать другие подрядчики, но у отца Энтони имелось преимущество: он знал такие дома, ведь еще подростком подрабатывал, помогая их строить. И своими руками делал все в собственном доме, вполне типичном для тех лет. И что самое важное, он любил эти дома.

Особенно один из них — тот самый, в котором жила его семья. Закончив реставрацию, он отыскал и старую мебель. Когда Энтони приехал к отцу в гости, его поразило, насколько родной дом совпадал с воспоминаниями детства. Отец договорился с похоронным бюро и привез домой урну с прахом жены. Она стояла на полке в кабинете возле гостиной. А рядом, в рамочках, разместились фотографии Энтони и его матери какими они были в тот год, когда отец заболел.

Отец отыскал и старинный аудиоцентр, на котором проигрывал только мелодии и песни тех лет. Он даже нашел древний компьютер и игру, в которую хотел поиграть вместе с Энтони. Теперь он учил играть в нее своего правнука. Так же, как и делать сальто на лужайке.

Энтони исполнилось шестьдесят. Годы лишений остались в прошлом. Все меньше времени он проводил на работе. Энтони полюбил возиться в саду и даже построил теплицу. Ему помогал отец.

— Хочу кое о чем тебя спросить, — сказал отец как-то днем, когда теплица была почти готова.

— Что-то ты уж очень серьезно…

Отец разглядывал свои мозолистые руки.

— Видишь ли, хочу попросить у тебя разрешения…

— Разрешения? — Энтони недоуменно нахмурился, и от этого морщинки вокруг его глаз стали глубже.

— Да. Прошло уже пять лет. И я… Помнишь, когда-то ты сказал мне, что я должен научиться жить заново?

— И у тебя отлично получается, — с энтузиазмом заметил Энтони.

— Но если так, то… — отец еще больше смутился.

— Да что случилось?

Отец помолчал, а потом сказал чуть ли не с вызовом:

— Я искренне любил твою мать.

Энтони кивнул, пытаясь понять, что последует дальше.

— Я думал, что умру без нее, — продолжил отец. — Пять лет. И я даже не ожидал… Короче, я познакомился с женщиной… Она — сестра человека, чей дом я сейчас восстанавливаю. Мы хорошо узнали друг друга, и… Я что хочу спросить: ты не станешь возражать… не назовешь предательством, если…

У Энтони на глаза навернулись слезы.

— Стану ли я возражать? Да я хочу только одного: чтобы ты стал счастливым.

Энтони был шафером на свадьбе собственного отца. Мачеха оказалась ровесницей его дочери. На следующее лето у него появился сводный брат — на шестьдесят один год моложе него. Странно было видеть отца, ухаживающего за малышом так, как он, наверное, ухаживал за Энтони, когда тот был младенцем.

На вечеринке, устроенной в тот день, когда младенца привезли из роддома, кое-кто из гостей спросил Энтони, не заболела ли его жена.

— Она просто устала. Готовится к крупному судебному процессу, — отвечал он.

На следующий день у нее так сильно разболелась голова, что Энтони пришлось отвезти ее в свою клинику на обследование.

А еще через день она умерла. Убивший ее вирусный менингит сработал настолько быстро, что спасти несчастную оказалось невозможно. И лишь каким-то чудом ни Энтони, ни кто-либо из семьи не заразился.

Из Энтони словно высосали жизненные силы. Бродя по дому, он пытался набраться энергии, чтобы кое-как прожить очередной день. Ночью становилось еще тяжелее. Отец часто приходил и сидел с ним — молодой мужчина рядом с пожилым, — изо всех сил стараясь утешить.

Каждый день Энтони ходил на могилу жены. В годовщину ее смерти он рухнул на землю, срезая для нее цветы. После инсульта левую половину тела парализовало. Дети захотели поместить его в пансионат.

— Нет, — заявил его отец. — Теперь моя очередь присматривать за ним.

Так Энтони вернулся в родной дом, где был счастлив, пока не заболел его отец. За многие часы общения Энтони рассказал отцу (по его просьбе) множество подробностей о тех годах, когда он рос и взрослел, о ссорах с риэлтором, о двойных сменах, когда он работал официантом, о первом свидании с девушкой, которая потом стала его женой.

— Да, теперь я вижу всю твою жизнь, — сказал отец.

После второго инсульта Энтони возвратился в девятилетний возраст. Он не понимал, что компьютеру, на котором они играют, уже много-много лет. А игра эта была той самой, которую отец подарил ему на девятый день рождения, всего за две недели до роковой болезни.

Но в одно печальное утро он перестал быть даже девятилетним мальчиком.

— Его нервная система уже не выдерживает, — сообщил специалист.

— И ничего нельзя сделать?

— Мне очень жаль. При такой скорости… Через несколько дней…

Отцу Энтони показалось, будто у него в животе камень.

— Мы обеспечим наилучший уход, — добавил специалист.

— Нет. Мой сын должен умереть дома.

Отец сидел возле кровати, держа исхудавшую руку сына, и с болью вспоминал, как он ухаживал за ним в детстве, когда Энтони болел. В свои шестьдесят три года Энтони выглядел ужасающе старым. Дыхание было частым и неглубоким. Глаза оставались открытыми — остекленевшие, пустые.

Дети и внуки пришли с ним попрощаться.

— Наконец-то он обретет покой, — сказала вторая дочь.

— Эта теория уже дискредитирована, — сказал специалист.

— Она работает.

— В единичных случаях, но…

— Я один из таких случаев.

— Из немногих случаев. Пациент может не пережить процедуру.

— Так вы отказываетесь?

— Я пытаюсь объяснить, что после таких расходов и при таком риске…

— Завтра мой сын умрет. Криоген — единственный выход. А что касается расходов… Он упорно работал. У него есть сбережения. Мы можем себе это позволить.

— Но ведь нет гарантии, что когда-либо будет найден способ восстановления настолько поврежденных клеток мозга.

— Но нет и гарантии, что подобный способ не будет найден.

— Пациент не в состоянии дать разрешение.

— Ему не надо его давать. Я его душеприказчик.

— Все равно необходимо посоветоваться с его детьми. Есть наследство и риск судебного разбирательства.

— С его детьми поговорю я. А вы займитесь приготовлениями.

Они смотрели на него.

Отец Энтони не мог понять, почему они сопротивляются его идее.

— Послушайте, я вас просто умоляю. Ради любого из вас он поступил бы точно так же. Бога ради, не отказывайте ему в шансе на спасение!

Их взгляды стали жестче.

— Вам это не будет стоить ничего. Я ведь работаю… я буду работать еще больше… я заплачу за все. А право управления наследством перепишу на вас. Пожалуйста, не мешайте.

Отец Энтони стоял возле криокамеры, глядя на записочку, которую только что приклеил на дверь. Фамилия сына, год его рождения, дата, когда его поразил инсульт, и время, когда его заморозили. «Приятных тебе снов, — было приписано внизу. — Просыпайся скорее».

«Скоро», разумеется, понятие относительное. Энтони пролежал замороженным шесть лет, а медицина так и не нашла возможности ему помочь. Но ведь это не означало, что метод не будет найден завтра или через месяц. Надежда есть всегда, думал отец. Надо лишь подождать.

На длинном мраморном столе посреди коридора лежали вещи, оставленные родственниками других пациентов, например, семейные фотографии и бейсбольная перчатка. Отец Энтони оставил диск с компьютерной игрой, в которую играл вместе с сыном.

— Мы еще сыграем, — пообещал он.

Сегодня был день его рождения. Ему исполнилось сорок девять. Виски у него поседели, лоб прорезали морщины. «Скоро я буду похож на Энтони в тот день, когда очнулся после размораживания и увидел, как он склонился надо мной», — подумал отец.

Он не мог избавиться от удручающей мысли о том, что когда-нибудь ему исполнится столько же, сколько было Энтони, когда его заморозили. Но, если подумать, то, может, не все так плохо. Нам обоим будет по шестьдесят шесть. И мы сможем стариться вместе.

«Я буду сражаться за тебя, Энтони. Ты можешь на меня рассчитывать, клянусь. Я не позволю тебе умереть у меня на глазах. Потому что нет ничего ужаснее для отца, чем пережить сына».

Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

Интервью

Борис Стругацкий

«Если хочешь, чтобы что-то произошло через сто лет, начинай прямо сейчас», интервью

15 апреля — юбилей фантастики: Борису Стругацкому 70 лет! Да, именно так — юбилей будет праздновать фантастика, а не сам Мастер. Ибо все друзья Руматы и Максима, все собеседники Горбовского и Виконта, расслабившись и забыв о времени, поднимут бокал за неназначенные, но состоявшиеся встречи, тогда как сам юбиляр вместо здравиц и тостов будет выслушивать вопросы о новом произведении С.Витицкого, пытаясь утишить страждущих и утешить обиженных… А знаете, может быть, так и следует встречать свой юбилей настоящему писателю?

Редакция: — В романе С.Витицкого «Бессильные мира сего», опубликованном в первом номере журнала «Полдень, XXI век»[6] за этот год, на равных правах существуют три повести. Стоит в момент чтения изменить систему координат — и возникнет совсем другая история. Нет ли опасений, что читатель просто запутается в меняющихся смыслах, так и не добравшись до авторского послания?

Борис Стругацкий: — Такая опасность есть всегда. И как всегда, автор надеется прежде всего и в первую очередь на читателя, умеющего и любящего не только читать, но и перечитывать.

— Роман создавался не один год. Менялось ли повествование? Автор вносил коррективы в первоначальный замысел, в готовый текст?

— Скорее нет, чем да. Менялись отдельные сцены, появлялись герои, которых не было в первоначальном замысле, концовка переписывалась несколько раз. Но никаких существенных трансформаций сюжета и фабулы не происходило.

— Можно ли усмотреть в повести библейские мотивы?

— Если принять, что тема «Учитель и его ученики» может быть рассматриваема как библейская, тогда — да, библейские мотивы в повести имеют место быть.

— Мы имели в виду не только линию «учитель-ученики», но и образы двух детей (мальчика и девочки), которые представляются нам антагонистами. Так ли это?

— Они, разумеется, в известном смысле антагонисты («вода и камень», «лед и пламень»), но ничего сугубо библейского в этой линии нет. Это не Христос и Диавол. Ни в какой мере. Скорее уж это метафора обычной житейской коллизии: позарез нужен Учитель, а судьба подсовывает очередного тирана.

— Это произведение, как и первый роман С.Витицкого, насквозь пронизано современностью, фантастический элемент лишь оттеняет острую реалистичность повествования. Помнится, писатель под именем «братья Стругацкие» ответы на злободневные вопросы искал (и находил) в космосе или на Земле будущего. Автор считает, что сейчас это уже не «работает»?

— Времени прошло — без малого полвека. Тот антураж, который казался в конце 50-х ярким, свежим, новым, фантастически интересным, давно уже сделался скучным, молью траченным, облезлым каким-то, словно старая монета, почти уж вышедшая из употребления. Время «космических одежд» (о которых еще Лем некогда писал) ушло, и ушло, на мой взгляд, безвозвратно. «Главное — на Земле». Стругацкие поняли это в начале 60-х и всю дальнейшую свою жизнь актуализировали этот тезис. По мере сил своих и возможностей.

— Скажите, пожалуйста, Горбовский был или его не было? Был ли Атос-Сидоров? Хотя бы «человек нового времени» — Максим Каммерер? Если да, то как же они почти в одночасье исчезли? В повести С.Витицкого ни одного «наследника». Даже «кукушата» — люди лишь «как бы приличные», да и то на фоне времени.

— У каждого мира — свои герои. У нынешнего — свои. Да и потом, между названными Вами героями и «кукушатами» С.Витицкого — такая ли уж большая разница? И не есть ли, в конце концов, жестокий психократ Тенгиз — тот же Максим Каммерер, только прочно уже обосновавшийся и окончательно освоившийся в мире Неизвестных отцов?

— Многие работы АБС и первый роман С.Витицкого «Поиск предназначения» исследуют (в том числе) проблему соотношения цели и средств. Но никогда она не решалась столь жестко, как в новом романе. Автор раздвинул для себя границы возможного? Жестокое время требует жестоких решений? Началась эрозия традиционной морали? Что происходит?

— Жестокие цели требуют жестоких решений. Жизнь вообще довольно жестокая штука. Можно быть довольным своей жизнью, многие довольны — особенно те, кто «хорошо устроился». Но достаточно ли этого? Не означает ли это, что ты отдал себя на съедение жадно-прожорливой «свинье жизни»? Хорошо, если ты доброжелательно-спокойный наблюдатель этого зрелища (довольства-удовлетворенности) со стороны. А если ты — Учитель, демиург, творец, несущий бремя ответственности за свое творение?.. Что более жестоко тогда: стать жестоким хирургом — или позволить себе оставаться равнодушно-спокойным педиатром? Для подавляющего большинства из нас все это — вопросы сугубо риторические, ибо мы бессильны что-либо изменить, даже если бы и пожелали того. А если это в наших силах? Как тогда?.. Не знаю. Сила всегда в каком-то смысле жестока, бессилие — никогда.

— Желал ли сам автор или нет, но роман в умах читателей определенно замыкает линию homo novus: мокрецы — людены — птенцы «гнезда Стэнова». Причем замыкают печально: писатель явно не верит в возможность появления нового человека; более того — эти «острова», ранее декларативно вьи веденные за пределы «океана», сейчас просто захлестнуты волнами. Автор увидел «стоп-сигнал» на эволюции?

— Роман С.Витицкого (или повесть?) не есть картинка будущего. Это — картинка настоящего. И вывод из этой повести — не «стоп-сигнал эволюции», а гораздо менее категорический и более тривиальный: «Если хочешь, чтобы через сто лет что-нибудь произошло, начинай прямо сейчас, ибо Божьи мельницы мелят медленно». Автор увидел и еще кое-что в окружающем мире: «Эволюция уничтожает свои причины», — но вывод из этой теоремы остался за пределами повести (или все-таки романа?).

— «…Но не волк я, друзья, по натуре своей, и меня только равный убьет», — это, пожалуй, самые пронзительные строки Мандельштама — если знать его биографию. Герои романа по определению не знают равных, но ломают и героев. Однако, если даже они бессильны перед «веком-волкодавом», на кого уповать?

— На время. На эволюцию, которая не останавливается никогда — ни днем, ни ночью, ни в век мрака, ни в эпоху прогресса-процветания. Не останавливается даже тогда, когда мы бездействуем, ни даже когда ломаем свои и чужие судьбы. Что бы мы ни делали, «равнодействующая миллионов воль» влечет нас в будущее. Не доброе, не злое — незнакомое, чуждое, иное, чем наше настоящее и настоящее наших предков. Будущее наступит обязательно, а ощущение нашего бессилия имеет причиной лишь малость каждого из нас перед громадой Прогресса. Вы знаете, это ощущение «неизбежности будущего» — самое оптимистическое из того, что можно сказать, говоря об истории человечества вообще.

— Где истоки «оскотинивания» общества и человека? Реминисценции повести посвящены исключительно «каменному веку» им. И.Сталина. Прошлое достает героев, где бы они ни находились. Это альфа и омега всех наших несчастий? Или, может быть, начался «обратный отсчет времени»?

— Истоки оскотинивания — в скотской нашей природе. В сумрачной бездне генома, где заложены и Бог, и обезьяна «в одном флаконе». И каждая экстремальная историческая ситуация (в полном соответствии с теорией эволюции) обнаруживает и поощряет в человеческой толпе и горилл, и богов. А «каменные века» — все, сколько их было — только демонстрируют нам это положение дел. Сейчас вот, например, настало время, удобное для юрких, крепких, ловких, предельно эгоистичных, рациональных существ. Боги в нас — молчат. Им нечего сказать. Да и зачем? Не кровь же льется рекой — деньги всего лишь. Не палач пляшет на костях, а всего лишь торжествует Маммона. Необратимые поступки отнюдь не приветствуются, и даже кляп в глотку почитается мерой скорее исключительной. А раз так — неизбежно смягчение нравов.

— Роман звучит как реквием по интеллигентности (и интеллигенции). Автор действительно считает, что «человек воспитанный никому не нужен», или это все еще вопрос?

— К сожалению, это факт, обнаруживаемый из прямого наблюдения. Нужен человек образованный. Нужен человек дрессированный. Нужен, в конце концов, человек оболваненный… А воспитанный — не нужен. Зачем? Где найти ему применение в рамках нынешней системы ценностей? Не знаю. И никто не знает. Собственно, об этом даже не задумываются: ведь в Средние века не задумывались над проблемой, как сделать грамотными многочисленных холопов. Даже сам вопрос — «зачем?» — не мог тогда возникнуть. И не возникал.

— Скажите, Вы не планируете написать вторую часть «Бессильных…»?

— Нет, не планирую. Даже и в мыслях этого не было. Все, что следовало сказать, автор сказал. Прочее же — «возможно, но не обязательно».

— Пожалуй, впервые в творчестве авторов, АБС и С.Витицкого, роман лишен главного героя. Вместо него — калейдоскоп персонажей. Или же главный герой все-таки есть?

— Для автора главный герой — Стэн Аркадьевич Агре. Все прочие — его окружение, образующее «мир предложенных обстоятельств».

— А в чем Вы сами находите опору (если, конечно, находите)? Что Вам дарит надежду (если, конечно, она остается)? Или новый век — всего лишь новый виток противостояния тела и души с неизбежным балансом сил?

— «Если хочешь, чтобы что-то произошло через сто лет, начинай прямо сейчас». «Божьи мельницы мелят медленно». «Эволюция уничтожает свои причины». «Будущее, слава Богу, неизбежно». Что я могу к этому добавить?

— Борис Натанович, разрешите поздравить Вас с юбилеем, желаем Вам здоровья, сил и душевного равновесия… а себе и нашим читателям — новых произведений С.Витицкого.

— Спасибо.

Владимир Борисов, Эдуард Геворкян, Сергей Лукьяненко

Первый отклик

Как вы догадываетесь, наша постоянная рубрика «Экспертиза темы» в этом номере не вполне уместна. Поэтому на сей раз мы заменили ее нетрадиционной рубрикой «Первый отклик». Ну так и повод не вполне традиционный — появление долгожданного нового романа С.Витицкого. Первыми впечатлениями о романе мы попросили поделиться критика, участника фэн-группы «Людены», и двух писателей, принадлежащих к разным поколениям читателей. Что самое неожиданное и самое важное открыли для себя уважаемые «эксперты» в романе С.Витицкого «Бессильные мира сего»?

Владимир БОРИСОВ:

Во-первых, для меня важен уже сам факт выхода этого произведения. Автор не раз признавался, что работа идет трудно, и то, что он смог с нею справиться, в очередной раз преодолеть судьбу-злодейку (это не фигура речи, если вспомнить, что за время написания романа Борис Натанович перенес несколько серьезных операций), сделать новый подарок группе «Людены» и многочисленной армии читателей фантастики, уже само по себе замечательно.

Другим важным обстоятельством мне представляется то, что роман «Бессильные мира сего» сделан в лучших традициях творчества братьев Стругацких — он не похож ни на что, написанное ранее Аркадием и Борисом, а также С.Ярославцевым и С.Витицким. И в то же время он актуален и правдив, хоть и повествует о вещах фантастических. Одновременно он о том, что волновало Стругацких еще в начале 60-х годов, и о том, о чем Борис Натанович неоднократно писал и говорил в своих публикациях и интервью за последние десять лет.

Самое главное для меня заключается в следующих словах: «…Что-то загадочное и даже сакральное, может быть, должно произойти с этим миром, чтобы Человек Воспитанный стал этому миру нужен. Человечеству. Самому себе стал нужен. И пока эта тайна не реализуется, все будет идти как встарь. Цепь убогих пороков и нравственной убогости. Ненавистный труд в поте лица своего и поганенькая жизнь в обход ненавистных законов… Пока не потребуется вдруг и почему-то этот порядок переменить…»

Только при чтении романа (и параллельно в это же время и чуть раньше — книг Владимира Савченко и Станислава Лема) я сформулировал для себя, что именно должно начать подталкивать этот мир к необходимости появления массового Человека Воспитанного, то есть к созданию Теории Высокого Воспитания и ее реализации. Если коротко, то суть в следующем: отставание этической составляющей человечества от стремительного роста технологий в последние пару веков приводит к тому, что энерговооруженность отдельных людей становится очень большой, а вот поручиться за то, что эти отдельные люди смогут распорядиться своими возможностями высоконравственно, никто не может. Новый роман С.Витицкого это, кстати, прекрасно демонстрирует. Человечеству пора побеспокоиться о своей собственной безопасности, поднимая среднюю планку этики, иначе в один прекрасный день оно может исчезнуть с лица Земли лишь потому, что у какого-то отморозка появится возможность погубить его. И кому, кстати, как не фантастам, следует всячески помогать обществу осознавать это? Формировать общественное мнение? То есть писать не только «развлекаловку», книги не только о мечемашестве и жутких «месиловках», но и о тех изменениях, которые произойдут в ближайшем будущем или уже происходят в настоящем. Ибо «времени совершенно нет». Совершенно нет времени.

Эдуард ГЕВОРКЯН:

Мне кажется, что роман «Бессильные мира сего» блистательно завершает смутное время отечественной фантастики, а именно — период поисков, метаний и сомнений, столь характерных для 90-х годов. По крайней мере в той его части, где речь шла о праве выбора. Теперь есть такое право, а вот насчет выбора вопрос остается открытым. Характерная черта персонажей — покорное следование Року, Судьбе, Предначертанию… Собственно говоря, когда в финале выясняется, что основные действующие и бездействующие лица и есть воплощения судьбы, удивляться уже нет сил — такая безнадега проглядывает сквозь мудрость вымысла, что жить просто не хочется…

Самым интересным для меня в этом роскошном произведении была хитроумная, многослойная интрига, закрученная вокруг демиурга Сэнсея, психократа Тенгиза, несчастного реализатора альтернатив Вадима, зловещего Петелина и других фигурантов. Самым неожиданным — увидеть тонкие, видимые разве что искушенному глазу нити, связывающие текст с традиционными сюжетами фантастики. Впрочем, для любителя экзегетики здесь открывается большой оперативный простор: игра архетипов с хтоническими силами на фоне питерского неопрятного антуража — это прямо какой-то Gotterdammerung!.. Но будет ли трагедийный пафос романа понятен новой генерации читателей, вот что меня смущает. В конце концов, за гибелью богов следует рождение новых, и не всякий поймет, что это попросту игра одних демонов с другими. Разумеется, это сугубо личная оценка.

Как бы ни суетился homo sapiens, чему быть — того не миновать, и лучше не будет — вот горькая мысль, просвечивающая сквозь рваный ритм повествования. По крайней мере, пропиталось именно в этом ключе… Возможно, «Бессильные мира сего» есть эталон так называемой реалистической фантастики, когда чудеса удручают, тайны убивают, а достоверность воплощается даже не в протоколе, а в приговоре. Приговоре своему времени.

Но времена меняются, меняются литературные вкусы и пристрастия. Возможно, миссия писателя, задающего вопросы, на сегодняшний день у нас исчерпана. Вероятно, пора давать ответы, пусть даже неверные. Для меня очень важно, что в этом плане «Бессильные мира сего» тоже своего рода ответ. Или больше, чем ответ. Возможно, мы имеем дело с попыткой дегероизировать современную российскую фантастику.

Попыткой весьма героической…

Сергей ЛУКЬЯНЕНКО:

Честно признаюсь, будь этот роман подписан другим именем, нежели С.Витицкий, я не дочитал бы его до конца.

Не потому, конечно же, что это плохо.

И даже не потому, что это больно.

Мне кажется, что право писать такие произведения принадлежит только тем писателям, кто уже писал иначе.

Только тому, кто верил, что главное всегда остается на Земле. Что можно навсегда прогнать ленивую, хитрую обезьяну, сидящую в каждом человеке. Что жить — хочется, что время — еще есть.

Этот роман можно просто прочитать — следя за почти детективным сюжетом. Счастливы те, кто сможет прочесть «Бессильных мира сего» только так и никак иначе.

Роман можно долго и с удовольствием разбирать на аллюзии, самоотсылки, скрытые цитаты, искать прототипы или параллели с реальной жизнью. Литературоведам надолго хватит работы.

А можно провести линию — от «Отягощенных злом» Аркадия и Бориса Стругацких, через «Поиск предназначения» С.Витицкого к «Бессильным мира сего».

Все вовсе не так плохо, как нам казалось.

Все гораздо хуже.

Безнадежность. Беспросветность. Беспомощность.

И даже демиург способен лишь найти для ученика дверь в стене — а не сломать эту стену.

Я не дочитал бы этот роман, даже зная, кто его автор.

Но роман сам дочитал меня.

Спасибо, Борис Натанович.

Критика

Дмитрий Володихин

Желаете бобов?

Подобным вопросом милейшая красавица из одного классического британского фильма доводила главного героя до белого каления. «Нет, ну ты все-таки хочешь бобов?» У них там эта фраза звучала рутинно. У нас здесь, скорее всего, ответили бы: «Ты чо! Какие бобы?» — разумеется, если бы дело происходило на страницах какого-нибудь отечественного НФ-романа. Потому что герои отечественных НФ-романов бобов не едят. Они вообще потребляют крайне скудный ассортимент продуктов, да и о тех-то вспоминают исключительно редко. А до бобов ведь еще додуматься надо.

Нет, дело не только в том, что в 90-х резко упал уровень ремесленного мастерства, и сейчас мало кто всерьез разрабатывает антураж: пищу, одежду, жилище, внешность персонажей. Хотя и это, конечно, заметно. Основной фактор явно какой-то другой. И нельзя сказать, что литературе «пусков и поисков» чужды бытовые зарисовки, она все о высоком да о высоком. Ведь как хорошо помнится старое доброе «Молекулярное кафе» Ильи Варшавского! Или, скажем, совместный обед секретного агента Жилина и академической знаменитости Опира в повести «Хищные вещи века» братьев Стругацких… Да и космодесантник Леонид Горбовский, как известно, вкушал не просто снедь, а гречневую кашу… И ничуть эта самая гречневая каша не мешала — ни поискам, ни пускам, ни высокому.

А сейчас персонажи едят просто еду. Поглощают паек. Потребляют рацион. Или вообще на время романа забывают о существовании всего съедобного. В подавляющем большинстве случаев что значит для героев современного российского НФ-романа поесть?

Перехватить наскоро, пометать на стол случайное содержимое холодильника, по-быстрому сбегать за харчишками в продуктовый и так же по-быстрому затолкать их в себя. Вот, например, начало романа Дмитрия Янковского «Нелинейная зависимость». В первый раз главный герой питается тортом, потому что торт ему принесли знакомые. Во второй раз — кофе с печеньем, за которым ему как раз пришлось сбегать в магазин. В наибольшей степени представителен третий раз. Товарищ главного героя принес с собой две бутылки красного. К вину предлагается сыр, на что товарищ отвечает: «Тогда без вина сообрази что-нибудь погорячее». И слышит ответ: «Вот ты зараза… Сейчас вместо работы проторчим на кухне два часа». На что резонно парирует: «Не проторчим. Сунь кусок чего-нибудь в микроволновку и успокойся (курсив мой. — Д. В.). У меня с утра во рту ни крошки не было. Совесть имей». Апофеоз: «Андрей молча достал из-под стола пакет с картошкой, высыпал в блюдо несколько штук и поставил в печь».

А на самом деле лучше ничего не есть и никогда не спать. Вот пьют много — это да. Порой даже кажется, что в организмах центральных персонажей произошла массовая трансформация физиологии: питаться им больше не надо вообще, еду полностью и окончательно заменила выпивка. Сравнительные достоинства выпивки обсуждаются в подробностях, эрудиты блещут винными и коньячными марками, люди попроще поминают благородные и запаршивевшие породы водки. Ну и пиво, конечно. И виски. И бренди. И алкогольные коктейли инопланетного происхождения… «Процесс принятия» кочует из романа в роман, преподносится то под ироническим соусом, то как социальная зарисовка, а то и в черных тонах: «Злой яд! И что вы в ней нашли?!» Классическую, развернутую до мельчайших подробностей пьянку выдал Александр Громов в романе «Крылья черепахи». Действия обитателей дома отдыха средней руки обретают какой-то всенародный размах и эпическую глубину. Пьянка мила сердцу российского фантаста, и он, соответственно, рад поделиться с читателями добрыми зарисовками среды обитания. В целом это следует оценивать положительно: ведь не колются же! Кроме, конечно, отдельных недоумков.

Пища в большинстве случаев выступает в роли закуски. И тут живой опыт подпитывает писательское воображение. Закусывают яблоками, копчеными курами, ветчиной, огурчиками разных сортов, ломтиками селедки, пирогами, колбасами, заливным языком, бутербродами с икрой, котлетами, маслинами, шоколадом, экзотическими стимуляторами, комбикормом да и просто ничем (меню из романов Михаила Тырина, Евгения Прошкина, Олега Дивова). Вот характерный пассаж: «Закуска была добротная, но умеренная… обычный набор: картошка, селедка, дачные соленья и пара условно хрустальных салатниц. Рядом, на журнальном столике, по-домашнему стояла щербатая пятилитровая кастрюля с «оливье». Женщины что-то еще говорили про мясо в духовке. Запивать мама, как всегда, сварила компот». И при такой уймище харчей они все-таки воспринимаются как закуска, т. е. утрачивают самостоятельную ценность («Слой Ноль», Евгений Прошкин). В «чистом» виде еда может даже вызывать отвращение. У того же Прошкина, например, в романе «Зима 0001» центральный персонаж долгое время вынужден поглощать одну только рыбу; по замыслу автора, сам он осознать это неприятное ограничение не способен, зато подсознание постепенно вырабатывает в нем стойкий рвотный рефлекс. Пиком «табуирования» пищи-не-закуски является его же описание несвежей колбасы в романе «Слой Ноль». Прочитаешь и проклянешь саму необходимость питаться!

Приятное исключение представляют собой романы Сергея Лукьяненко «Спектр» и Алексея Бессонова «Черный хрусталь».

Главный герой первого из них, частный детектив Мартин Дугин — истинный гурман. Он не готовит пищу, а священнодействует. Он не ест, а завершает ритуал. Он не говорит о еде, а делится откровениями. Вот, например, одно из них: «…к каждой пище есть свой, географией и историей дарованный аккомпанемент. К вареной картошечке и малосольной селедочке не придумано ничего лучше простой русской водки, к пряной бастурме годится густой армянский коньяк… к нежным устрицам — белое французское вино, прохладное и легкое, к жирным и вредным для организма сосискам — чешское или баварское пиво». Жизнелюбие Мартина Дугина выигрышно выделяется на фоне окрыленных и слегка бесплотных искателей, героев киберпанка (этим «хард» и «софт» легко заменяют первое и второе), а также рейнджеров всех мастей, которые, судя по общей суровости вида, грызут на завтрак, обед и ужин автоматные гильзы, запивая их ружейной смазкой. Лукьяненко, видимо, специально сфокусировал внимание читателей на гурманстве Дугина. Вероятно, автор «Спектра» счел необходимым показать драгоценные домашние мелочи, уют «малой жизни», столь важный в реальности и столь чуждый современной НФ.

Упомянутый выше роман Алексея Бессонова — настоящее шоу для одинокого мужчины средних лет. Основные аттракционы: классные женщины, крутой прикид, суперхитовое оружие и эксклюзивная снедь. Эта самая снедь, в смысле еда, под стать прикиду, в смысле одежде. Кружевным манжетам, высоким сапогам и широкополым шляпам, естественно, должно соответствовать что-нибудь столь же романтическое. Водка точно не подходит, только благородное вино! На худой конец — ром, любимый напиток пиратов. Или, скажем, мясо, приготовленное на решетке. «Можно позавтракать, — сказал он мне, вынимая из сумки холодного гуся и вино…» Или какие-нибудь изысканные сласти, например, совершенно особенные вафли. А может быть, пирожные. Потому что Черные Мстители Испанских Морей — а герои у Бессонова примерно таковы — никогда не станут хлестать сивуху и заедать ее вареной колбасой. Они просто стилистически не способны на это…

Ну и, конечно, не будут они, уподобляясь женщинам, ставить на стол какие-нибудь кретинские овощи и дурацкие фрукты. Такого — и в мыслях нет.

И все-таки, как уже говорилось, Сергей Лукьяненко и Алексей Бессонов — исключения из общей традиции нашей современной НФ. А вот в фэнтези положение дел совершенно иное. Там авторы в большинстве своем обращают внимание и на пищу, и на одежду, и на внешность героев, и на прочие мелочи; там антураж чаще всего по-настоящему работает — либо на идею, либо на сюжет, либо на эстетику текста. Достаточно вспомнить гомерические трапезы тайного сыщика сэра Макса в многочисленных тавернах славного города Ехо. Там ведь каждый потребляемый продукт подробно комментируется, да еще прилагаются пространные комментарии по поводу достоинств и недостатков той или иной кухни, запрещенной или разрешенной на данный текущий момент поварской магии…

В чем тут дело? Может быть, играет роль пресловутая «психология пола»? Все-таки известные авторы российской НФ в большинстве своем — мужчины, а вот в фэнтези, напротив, очевидна успешная экспансия женщин. Так, может быть, в первом случае проявляется мужской взгляд на жизнь — более бесшабашный, более внимательный к обобщениям, более тяготеющий к действию и бегущий подробных описаний; а во втором случае чувствуется женский глаз, неторопливо изучающий, внимательный к нюансам, скрупулезно дешифрующий мелочи повседневной жизни и сторонящийся действия?..

А может быть, дело в другом: издатель требует от автора НФ действия, действия, действия. Быстрее. Еще быстрее. И еще быстрее. А на фэнтези махнули рукой: со времен Толкина там у одного на сотню получается — чтобы быстро и качественно в одном флаконе. Сами «условия игры» препятствуют этому. Может быть. Пока, во всяком случае, стопка «белой реки» и картонная тарелочка с нехитрой закусью могут считаться одним из главнейших символов отечественной НФ.

Рецензии

Бен Бова

Венера

Москва: ACT, 2003. — 376 с. Пер. с англ. С. Фроленок. (Серия «Координаты чудес»). 5000 экз.

Мода, вызревшая в конце XX века в западной НФ, набирает силу: сюжеты и образы, казалось бы, исчерпанные еще во времена «Золотого века», неожиданно вновь появляются на страницах научно-фантастических произведений. Первыми это сделали авторы «космооперы», возродившие в 80—90-е годы угасавшее направление НФ — причем возродившие на несравненно более высоком литературном уровне. Сейчас оживился интерес и к традиционной теме исследования космоса.

Завязка романа типична для классики НФ. Середина XXI века. Потрясенный смертью своего старшего сына, погибшего во время экспедиции на Венеру, богач-промышленник Мартин Хамфрис предлагает награду в десять миллиардов долларов тому, кто привезет на Землю тело погибшего. Вызываются двое: младший сын миллиардера Ван Хамфрис и старатель из пояса астероидов капитан Ларе Фукс (по своему характеру и манерам — копия незабвенного Вульфа Ларсена из «Морского волка» Джека Лондона). Корабль Вана стартует с Земли, планетолет его конкурента отправляется из окрестностей Юпитера. Они почти одновременно достигают планеты и, пытаясь опередить друг друга, начинают медленное погружение в бурлящую атмосферу Венеры… Даже общая «космография» расселения человечества по Солнечной системе в романе Бовы напоминает схемы, использовавшиеся в 40—50-е годы: обжиты Луна и Марс, ведутся разработки в поясе астероидов. На повестке дня — исследование Венеры, Меркурия и внешних планет. Автор модернизировал лишь политический антураж будущего и использовал новейшие научные данные о Венере. При этом текст композиционно выверен, интрига закручена мастерски. Жаль только, что ближе к концу романа Бова не удержался от некоторых откровенно мелодраматических ходов. Читать роман интересно, хотя подобное произведение могло быть написано и в начале 50-х годов — только вместо удручающей жары и ураганных ветров Венеры главными врагами героев оказались бы гигантские ящеры да бескрайние венерианские болота.

Глеб Елисеев

Евгений Прошкин

Слой ноль

Москва: ЭКСМО, 2003. — 480 с.

(Серия «Абсолютное оружие»). 10 000 экз.

Новая книга Евгения Прошкина сюжетно и тематически связана с его же романом «Слой». Те же реальности, или «слои», бесконечные двойники, интеллектуальные сущности, переносящиеся из тела одного двойника в тело другого. Только новый роман дает более широкую панораму всей этой системы; предыдущий по отношению к нему является своего рода сюжетной вклейкой. Гораздо важнее изменения иного рода. «Фирменный» центральный персонаж Прошкина (у московского писателя повествование ведется из точки, где главный герой в значительной степени сливается с автором, третье лицо становится почти что первым) представляет собой маленького человека, мечущегося и страдающего от всеобщего неуюта жизни. Никак не отыскать ему ни высоких смыслов, ни надежного материального комфорта, ни истины, за которую можно ухватиться, ни даже простого милосердия окружающих. Он твердо знает: нельзя убивать, насиловать — и не хочет, чтобы его самого мучили, унижали, лишали свободы. Все остальное в нем переменчиво. То есть, что нужно, он не знает. Так вот, Виктор Мухин, центральный персонаж романа «Слой Ноль», — концентрированная, «заматеревшая» версия прошкинского маленького человека. И эта «модель» способна оказаться родной, душевно созвучной для очень большого числа современных мужчин, в действительности живущих именно так. Здесь же намечена потенциальная траектория развития маленького человека: выход в том, чтобы становиться человеком «большим», сменить упрямство на твердость, сочувствие на деятельное добро, то есть выход прежде всего — в преодолении страха. А в прежних романах (за исключением, пожалуй, «Загона») этот «асоциал» так и барахтался от пролога до эпилога, ничуть не претерпевая душевной эволюции.

Кроме того, хотелось бы отметить возросшее «ремесленное» мастерство Евгений Прошкина, что особенно видно в описаниях материальной обстановки, эскизной чуткости, пристрастии к детализации портретов — и когда это касается внешности персонажей, и когда речь идет об их психологии.

Дмитрий Михайлович

Сергей Лифанов, Ирина Кублицкая

Приют изгоев

Москва: ACT, 2003. — 477 с. (Серия «Заклятые миры»). 7000 экз.

Нижегородские фантасты придумали новый фэнтезийный мир, который, должно быть, очень дорог авторскому сердцу, раз уж его описанию посвящена целая книга. На полутысяче страниц они подробно и со вкусом расписывают реальность-2 — некую империю со множеством провинций, где есть место клинкам и магии, где простой народ вкалывает, а наиболее влиятельные из аристократов ведут пышную придворную жизнь со сложным церемониалом и плетут интриги в борьбе за власть. В этом мире есть государство Талас, существующее на стенке многокилометрового Обрыва и узкой полоске Отмелей у края Великого Океана. В Таласе не одобряют убийства, здесь нет праздных людей, а царит справедливость и небывалый расцвет наук и ремесел. Утопия, словом. В Великом Океане есть острова и архипелаги — для любителей путешествий и приключений. Ну и, конечно, никак нельзя обойтись без Жуткой Пустыни, в которой обитает могущественный и злобный колдун. А кроме того, в романе наличествуют подробные очерки нравов и обычаев, изложенные в доступной форме принципы устройства местных технических новинок, описания таласской флоры и фауны. Однако, увлекшись конструированием мира, авторы напрочь забыли о сюжете, равно как и об основном конфликте, который должен объединять действия и отношения персонажей. Такого конфликта в «Приюте изгоев» нет, есть лишь отдельные, почти не связанные между собой сюжетные линии. Причем свое пренебрежительное отношение к сюжету авторы даже не скрывают — иначе разве вложили бы они в уста одного из своих персонажей, демиурга этого мира, следующие слова: «Чего тут не знать-то? Сюжет-то стандартный, ситуации отработаны сотни и сотни раз. Все известно заранее. Шестьдесят три стандартных положения, считая вариации».

Еще одна серьезная претензия относится к редактору книги, точнее, его полному отсутствию: сплошь и рядом пропущенные слова, грубые стилистические ошибки… Роман и так-то читается нелегко, а в этой ситуации вообще превращается в дорогу, полную колдобин.

Ксения Строева

Дэвид Брин

Риф яркости

Москва: ACT, 2003. — 633 с.

Пер. с англ. Д. Арсеньева. (Серия «Золотая библиотека фантастики»). 10 000 экз.

Завершив в 1987 году роман «Война за Возвышение», Дэвид Брин долго не возвращался к созданной им Вселенной Пяти галактик. Эта воображаемая Вселенная была жестоким местом, где могущественные инопланетные расы (галакты) соревновались в поиске животных, обладающих потенциалом для возникновения разума. Найденных особей постепенно развивали, проводя через длительный процесс Возвышения (приобретения интеллекта), а затем превращали в идеальных слуг. Однако в первой бриновской трилогии («Прыжок в Солнце», «Звездный прилив», «Война за Возвышение») важнейшие линии оказались не развитыми, главная история — повествование о бегстве земного звездолета «Стремительный» через всю галактику — не законченной.

Поэтому в середине 90-х фантаст опять вернулся к героям трилогии. Российские читатели, правда, узнали об этом весьма странным путем. В 2001 году в сборнике «Далекие горизонты» был опубликован рассказ «Искушение», из которого следовало, что действие трилогии-продолжения (вышедшей в свет на языке оригинала в 1996–1998 годах) связано с планетой Джиджо и с наследием загадочной цивилизации буйуров, некогда владевшей этим миром. Также было понятно, что судьба Джиджо тесно сопряжена с историей полета «Стремительного». Однако в «Рифе яркости», первом романе второй трилогии, такой четкости поначалу нет. Повествование автор начинает издалека, с демонстрации цивилизации Шести рас — потомков изгнанников, незаконно поселившихся на планете буйуров. Там крабоподобные квуэны, колесники-г'кеки, люди и другие разумные расы научились жить в мире, с трепетом ожидая, что их обнаружат галакты и накажут за преступления предков. Однако, когда небо над Джиджо наконец-то раскалывается от грохота двигателей космолетов, выясняется, что реальность намного сложнее, чем думали мудрецы Шести рас… Брин долго «запрягает», но быстро «едет» — постепенно разворачивающаяся экспозиция взрывается фейерверком событий ближе к финалу книги.

Глеб Елисеев

Джон Закур, Лоуренс Гэнем

Плутониевая блондинка

Москва: ACT, 2003.— 316 с. Пер. с англ. А.Юрчук. (Серия «Координаты чудес»). 5000 экз.

У «Корпорации МИФ», созданной воображением Р.Асприна, появились научно-фантастические конкуренты. «Плутониевая блондинка» заявлена как начало трилогии, от которой до сериала всего один шаг. Детектив Закари Джонсон — личность оригинальная во всех отношениях. Он не просто последний частный сыщик планеты, но еще и пародия на всех своих литературных предшественников. Его мир — «светлое будущее» по-американски, где правит Всемирный Совет, а бандиты и мафия служат лишь для того, чтобы обеспечить рабочие места полицейским. Лучший друг и напарник героя — компьютер, запрятанный в контактную линзу. За последние годы ни одного дела о каком-нибудь простом хищении Джонсону не доставалось, зато маньяки-ученые шли косяком. Пресловутая «плутониевая блондинка» — сбежавший андроид, желающий изничтожить весь род людской, предварительно перебив все компьютеры. Это бы ей удалось, но создатели (гигантская корпорация «Экс-Шелл») решились нанять человека со стороны, и в дело вступил Закари Джонсон.

Как и положено «маленькому детективному агентству», контора последнего частного сыщика состоит из Джонсона, его компьютера, секретарши-экстрасенса, полубезумного инженера и двух «внештатных игроков» — полицейского Рэнди и доктора Гевады. Вся эта братия отправляется на поиски обезумевшего андроида, а тот принимается чинить против них всевозможные козни, заручившись поддержкой различных злодеев и целой толпы уродливого вида громил. Впрочем, несмотря на все прелести жанра во главе с обязательным хэппи-эндом и явным намеком на продолжение, «Блондинка» не держит марки. Постоянные сноски на прошлое заставляют заподозрить, что это далеко не первая книга сериала. Плюс к тому весьма картонные шутки, а местами заведомая лубочность сюжета, объяснить которую просто: авторы не видят разницы между пародией и сатирическим детективом. Получается что-то среднее, смешанное, но не взболтанное.

Алексей Соколов

Святослав Логинов

Свет в окошке

Москва: ЭКСМО, 2002. — 320 с. 15 000 экз.

Роман С.Логинова представляет еще один вариант ответа на вечную загадку: что ждет нас за гранью смерти — иная жизнь или ничто? Оригинальным образом фантаст сумел совместить оба варианта: умерший человек оказывается на пустынной равнине среди бесцветной желеобразной субстанции, которую называют «нихиль», то есть «ничто». Новопреставленный гол и бос, и единственным имеющимся у него предметом оказывается кошелек с монетами. Монеты, конечно, не простые — на самом деле это людские воспоминания. Вспомнил кто-нибудь в мире живых покойника — и у него на том свете в кошеле монета прибавляется. С помощью этих монеток можно создать из нихиля все, что угодно — одежду, еду, оружие. Вообще любой когда бы то ни было виденный при жизни предмет. Можно вернуть себе молодость, изменить свою внешность, приобрести навыки и способности, невозможные в прошедшей жизни: например, владение абсолютно всеми языками, древними и новыми. В общем, пока у тебя есть деньги — то есть пока тебя помнят, — ты живешь. А когда они заканчиваются, то рассыпаешься серой пылью, уходишь в нихиль. И все…

Как известно, человек ко всему привыкает. Вот и после смерти люди приспосабливаются жить так же, как и при жизни. Выстроили город, создали индустрию развлечений, даже единую компьютерную сеть организовали, а в сети — виртуальный Дополнительный Город Доп-Таун, по образу и подобию выдуманного в мире живых (и в романе С.Лукьяненко «Фальшивые зеркала») Диптауна. Но «Свет в окошке» — не просто описание некоего мироустройства с особыми физическими и этическими законами. Это, в первую очередь, роман о человеческих взаимоотношениях. О том, как важны, необходимы нам любовь и память. И о том, как легко они теряются со временем… Название романа двузначно: во-первых, «свет в окошке» — так говорят о человеке, который кем-то любим, без которого просто не могут жить. А во-вторых, за этим образом закрепилось значение места, где тебе будет хорошо, где ты нужен…

Ксения Строева

Наталья Игнатова

Врагов выбирай сам

Москва: Армада — Альфа-книга, 2003. — 555 с.

(Серия «Фантастический боевик»). 13 000 экз.

Новая книга Натальи Игнатовой с необыкновенной точностью соответствует формату серии, в которой она вышла. Походы и батальные сцены выписаны ярко, сочно, нестандартно. Интересна и конструкция мира, послужившего полигоном для всего повествования: часть реальности-1 в результате масштабного террористического акта обособилась и ушла в путешествие по иным мирам. В результате здешние автомобили, ноутбуки и бронежилеты перемешались с тамошними магическими артефактами, демонами и драконами, а полковник спецназа (по совместительству нечистая сила большой мощи) становится командором рыцарей Храма.

Наталье Игнатовой удалось в этой мешанине установить четкую систему взаимодействия, «сдержек и противовесов». Иными словами, мир не разваливается, а живет, и динамика глобальных изменений, появляющихся в нем с ходом времени, тоже дана вполне аутентично.

Портят впечатление две вещи. Во-первых, маги, монахи и рыцари — все подряд — пользуются современным тусовочным жаргоном, щедро сеют вокруг себя прикольчики, словечечки, выраженьица… Много раз приходилось слышать: до чего же противно, когда голливудские парни вытягивают свой «Макдональдс», например, в реальность «Тысячи и одной ночи». Как будто наши лучше! Тоже ведь масса умельцев запустить народ. ру на просторы волшебной страны… «Че те так хреново, рыцарь?» — «Отвали, отче!» Кроме того, автор назойливо вбивает в читателя этические схемы какого-то неотамплиерства. Раскручивает длинные монологи и диалоги, иллюстрирующие, что поистине ценно, а что — нет.

Складывается впечатление, что очередная тусовка инфицировала автора очередной доморощенной идеологией, автор решил осчастливить массы ее изложением и создал «картину для народа». Да почему бы нет? Многие так делают! Только времена изменились, и основа должна быть тоньше, изящнее. А тут «художество» явно пострадало от «умности».

Дмитрий Володихин

Нил Стивенсон

Алмазный век, или Букварь для благородных девиц

Москва: ACT, 2003. — 446 с. Пер. с англ. Е.Доброхотовой-Майковой. (Серия «New Wave»). 5000 экз.

Жанр некоторых книг определить почти невозможно. Во всяком случае, если попытаться положить книгу Нила Стивенсона на какую-нибудь литературно-критическую полочку, то придется изобрести что-то неудобопроизносимое. Вроде «пост-нано-кибер-стим-панка». Приемля, как и все последователи киберпанка, любое, даже самое ужасное будущее, Стивенсон в то же время предпочитает строить сюжет не в детективной форме, обычной для этого направления, — он пишет нечто среднее между хроникой и «романом воспитания». Будущее в книге Стивенсона радикально преобразилось, по сравнению с сегодняшним днем. Правда, не при помощи компьютерных сетей, а благодаря нанотехнологии. В этом грядущем мире национальные государства рухнули, человечество раздробилось на множество культурно-национальных племен (фил), враждующих между собой. Среди них крупнейшие и сильнейшие — это Ниппон (Япония), Поднебесная (Китай) и Новая Атлантида. Вследствие успехов в нанотехнологии лидируют все же «атланты» — представители англосаксонских народов, живущие на искусственных островах и культивирующие традиции жеманной и чопорной викторианской Англии. Нил Стивенсон щедро рассыпает на страницах книги самые радикальные научно-технические гипотезы — от интерактивного обучения детей с помощью специальной книги-передатчика (отсюда, кстати, и возникла вторая часть названия романа) до создания живой компьютерной сети из тел членов секты Барабанщиков. Однако главный источник вдохновения американского фантаста — судьба европейских поселенцев в годы Боксерского восстания в Китае. В конце романа, как и в начале XX века, Поднебесная обрушивается на города в свободных экономических зонах. И вновь повстанцы, называющие себя Кулаками, нападают на «заморских дьяволов». История возвращается на круги своя. И кажется, что автора это даже успокаивает. В мире распада, дешевой нанопищи и жутких войн с применением нанозитов хотя бы вечные исторические ситуации остаются незыблемыми.

Игорь Гонтов

Михаил Тырин

Желтая линия

Москва: ЭКСМО, 2003. — 416 с.

(Серия «Абсолютное оружие»). 12 000 экз.

Два наших современника и соотечественника — неудачливый поэт и высокопоставленный адвокат в стесненных обстоятельствах — попадают в мир Цивилизации, то есть колоссального галактического сообщества. Польстились, бедняги, на посулы счастливой жизни в соответствии с единственно верным рецептом…

По тексту рассыпаны авторские подсказки: мол, никакие это не иные миры, а наше будущее. Все «инопланетные» народы антропоморфны, а также, судя по целому ряду ситуаций, их представители могут «скрещиваться между собой и давать потомство». Техника нигде не выходит за пределы легко представимого, а в большинстве случаев напоминает проржавевшую рухлядь из фильма «Кин-дза-дза». Общественное устройство — плоть от плоти того, к которому движется наш мир усилиями глобалистов. Это холодный, лишенный простого человеческого милосердия мир, люди там больше похожи на цифры, да и отличаются они друг от друга в основном количеством заработанных «уцим» (баллов, начисляемых за заслуги перед обществом). Тот, кто нащелкал побольше уцим, сладко ест и мягко спит, развлекается, как захочет. Тот, у кого с уцим проблемы, голодным не останется, но его пищей будет синтетический «комбикорм», а одеждой — роба. Быт предельно стандартизирован. Более того, Цивилизация на периферии ведет «колониальные войны», унифицируя еще не присоединенные народы под единый шаблон. Всех, кто сопротивляется, буквально выжигают. Тырин весьма изобретателен в изображении мелких деталей повседневной жизни Цивилизации. Наконец оккупационный контингент Цивилизации десантируется на Землю… По логике повествования, будущее вторглось в настоящее, «цивилизаторы» пришли, чтобы начать кройку и шитье себе подобных. Главные герои находят в себе силы воспротивиться такому будущему. В итоге новый роман Михаила Тырина получился стихийно антиглобалистским. И, надо отдать должное автору, с художественной точки зрения эта смысловая линия подана безупречно.

Дмитрий Володихин

Аллен Стил

Хронокосмос

Москва: ACT, 2003. — 349 с.

Пер. с англ. В. Ивушиной, В. Гришечкина.

(Серия «Координаты чудес»). 5000 экз.

В далеком будущем люди научились путешествовать во времени. Но производимые ими изменения прошлого столкнули хрононавтов с серьезными этическими проблемами. Некая сверхцивилизация, испытавшая на себе последствия подобных изменений, подводит их к мысли о вреде самих подобных исследований. Хрононавты корректируют историю XX столетия таким образом, чтобы предотвратить саму возможность появления машины времени. Это не краткое (слегка искаженное) изложение «Конца Вечности» Айзека Азимова. Это схема сюжета нового (на языке оригинала он вышел в 2001 г.) романа восходящей звезды американской НФ Аллена Стила. Впрочем, нельзя сказать, что Стил совершенно неоригинален. «Хронокосмос» — не плагиат, а римейк. В современной версии меньше романтики и философии, больше огня и железа. Экипажи машин времени не собирались вносить в картину истории какие-либо изменения. Оно так само собой получилось — и менее чем через сто лет привело к Концу Света. Конец Света (падение Луны на Землю) описан в ярких красках. А вызван он той самой сверхцивилизацией. Это не жители будущего, а космические «наблюдатели», рептилии в обманном облике ангелов, которые сами испытали последствия собственных экспериментов со временем и теперь «отслеживают» неразумных «братьев меньших». Герои терзаются вопросом: кто назначил «ангелов» судьями? Потом они об этой проблеме забывают и начинают возвращать историю к норме. В финале корабль «Оберон» не исчезает тихо, как его предшественник у Азимова. Нет, его забрасывают на Солнце — так, видимо, современнее.

Те тысячи читателей, которые ценят в фантастике прежде всего экшн и не считают повторение старых сказок на новый лад пороком, примут роман с благодарностью. Стил показал себя как истинный мастер лихо закрученного действия и катастрофных картин. Видимо, не зря «Хронокосмос», еще в формате повести, в 1997 году удостоился одновременно «Небьюлы» и «Хьюго».

Сергей Алексеев

Крупный план

Глеб Елисеев

Прозаические формулы

В фантастику люди приходят откуда угодно. И очень редко — из литинститута. Большинство писателей-фантастов и у нас, и на Западе начинают создавать научно-фантастические тексты, уже имея за плечами довольно основательное образование и значительный опыт работы по какой-нибудь специальности. И этот опыт неизбежно оказывает влияние на дальнейшее творчество фантаста. Уйти от него невозможно. Да и не нужно. Ведь из этого «дописательского» опыта и возникают обычно самые оригинальные идеи и самые неожиданные образы. Вот и в книгах американского математика и популяризатора науки Рудольфа фон Биттер-Рюкера, в 1980 году «превратившегося» в фантаста Руди Рюкера, хорошо заметно влияние бывшей профессии — в безупречной логике мышления, провоцирующей на самые непредсказуемые фантазии. Харлан Эллисон говорил, что не будь «Новой волны», он бы все равно писал рассказы в подобном стиле. Вот и Рюкер писал бы свои романы точно так же, даже не будь в истории НФ никаких следов киберпанка. Его книги, хотя и причисляются критиками к киберпанку, в действительности далеки от канона подобного рода литературы. Хотя бы потому, что в них нет Главного Супергероя киберпанка. Того, которого У.Гибсон называл «всеобщей матрицей», а его последователи — «киберспейсом».

По большему же счету, Рюкер — один из немногих реальных продолжателей дела Филипа Дика. То есть писатель, осмеливающийся задумываться над самыми сложными метафизическими проблемами. Уже первый его роман «Пространственно-временные бублики» (1981) продемонстрировал главные темы в творчестве Руди Рюкера — интерес к проблеме развития искусственного интеллекта (что и заставило читателей воспринимать его как участника «киберпанковского движения») и пристальное внимание к любым парадоксальным и невероятным научным теориям. В еще большей степени эти интересы проявились в тетралогии о роботах, написанной словно в пику благостным сочинениям о вечном господстве человека над искусственными созданиями. Тетралогия была начата в 1982 году. Уже первой книге «Software» сопутствовал успех — выйдя в свет в 1982-м, она получила в следующем году мемориальную премию имени Филипа Дика. Вторую часть тетралогии ожидала не меньшая удача — в 1988 году роману «Wetware» также была присуждена премия имени Филипа Дика. Именно эти две первые книги и выпустило издательство «АСТ» в серии «New Wave».

Собственно, вся тетралогия вырастает из одного романного события: в 2001 году роботы, разрабатывавшие месторождения на Луне, обрели разум во всей его полноте со свободой воли и способностью не подчиняться человеку. Началось долгое противостояние Земли и Луны, искусственного и естественного разумов. Однако книги Рюкера не являются очередной попыткой эксплуатации заезженного «синдрома Франкенштейна», этого набора извечных страхов создателя перед делом рук своих, присущего литературе о роботах. Фантаст выводит повествование на уровень метафизических рассуждений о том вызове, который бросает человеку Вселенная, будто бы постоянно испытывающая род людской на прочность. С авторами киберпанка его роднит стойкая уверенность в том, что человек способен выжить в самых нечеловеческих условиях. Вера в то, что люди способны обжить любой духовный и интеллектуальный ад. И двигаться дальше, подталкиваемые инстинктом, который так понятен Рюкеру — неистребимым любопытством.

Но, в отличие от Гибсона и Стерлинга, Рюкер силен не столько своим художественным, сколько научным воображением. Его главные герои — Стен Муни и Кобб Андерсон — выглядят психологически не слишком убедительно. Рюкер — мастер научно-фантастического вымысла. Да, на страницах его романов иногда мелькают сложные и запоминающиеся образы, вроде описания города Диски — обиталища разумных роботов-бопперов на Луне. Но эти картины — не главное. В книгах фантаста читателя завораживает жесткое сцепление и последовательное развитие фантастических идей. Он создает свои книги, словно стараясь преодолеть давление подсознания (не случайно в его романах так силен автобиографический мотив). Образы, порожденные бессознательным, он стремится облечь во внутренне жестко упорядоченный, формализированный текст. Поэтому в столь рационалистичном, «алгебраически» выверенном стиле преподносятся им даже такие «босхианские» картины, как описание воздействия на человеческое тело придуманного Рюкером наркотика «слив». Наблюдать за развитием идей в его романах столь же увлекательно, как следить за изящным решением математической задачи или за логикой философского рассуждения.

Нельзя пересказывать сюжет книг Рюкера — подобная попытка напоминала бы неожиданное объявление конечных результатов расчетов, сделанных гениальным ученым, в то время как сами расчеты оказались бы спрятаны от читателей. Переводить романы Рюкера непросто, но переводчики с честью вышли из многих трудных ситуаций. Тем обиднее читать российский эквивалент названия книг: «Софтуха. ехе» и «Мокруха. ехе», предложенный издательством. Боюсь, подобные заголовки способны отпугнуть читателей от умных и интересных книг талантливого писателя. Кроме того, невозможно представить, как в подобном стиле перевести названия оставшихся двух романов «Freeware» и «Realware». Что-нибудь вроде «Свободуха. ехе» и «Реалюха. ехе»?! Иногда стилистический «пуризм» лучше натужного «осовременивания».

Глеб ЕЛИСЕЕВ

Дмитрий Янковский, Александра Сашнева

На границе тучи ходят…

Издательство «Новая Космогония» продолжает успешно экспериментировать на отечественном книжном рынке, быстрее других привлекая авторов с очевидным творческим потенциалом. На наших глазах уже вспыхнуло несколько новых звезд, среди которых теперь и Виктор Альянсов. Его роман «Пограничник» нельзя назвать шедевром, но, несомненно, он полюбится сразу двум группам поклонников фантастики: боевой и одновременно психоделической НФ. Повествование начинается с описания грандиозной битвы. Автор продемонстрировал непревзойденное мастерство и умудрился создать поражающее воображение шоу, не использовав ни одного знакомого читателю предмета или понятия. Перед взором главного героя разворачиваются световые туннели, сетки координат, двух-, трех-, четырех- и даже пятимерные пространства. Да и сам герой легко меняет размерность, величину и даже агрегатное состояние. Несомненно, в этом эпизоде прослеживается детское увлечение Альянсова такими деструктивными произведениями мировой классики, как «Yellow submarine» («Битлз»), а также идеями Дали, Магрита и де Кирико. Кроме того, из всех этих построений просто неприлично торчит «хроно-синкластический инфундибулум» К.Воннегута.

Несомненно, одной из лучших находок Виктора Альянсова является то, что до конца первой главы мы так и не можем понять, кто же этот главный герой — робот, некий космический мозг или что-то еще более непостижимое. Он способен молниеносно перемещаться в пространстве, нанося удары по орбитальным нейроторпедам и киберстанциям. В финале главы автор снисходительно кидает первую кость — наконец-то он открывает лицо главного героя! И делает это изящно, пробуждая у читателя библейские реминисценции: «Вначале было слово и слово было %ЕХ1Т. И наступила тьма. И сказал Он: %PORT02:::DISCONNECT и стал свет. Но не было звука и не было осязания. Тогда сказал Он: %PORT03,PORT04:::DISCONNECT и стал звук, и осязание, и весь мир вокруг». Подобно тому, как первые строки Ветхого Завета являют нам сотворение мира, автор «Пограничника» возвращает из виртуальной битвы главного героя романа Ивана Скарабеева. Таким образом, Альянсов намекает на то, что во время только что оконченного сражения герой был подключен к компьютеру через телепатический чип. Но это только начало…

В стерильную обитель будущего, похожую на реальность замятинского «Мы», проникает нездоровый хриплый голос из иного мира. Голос появляется и пропадает в зачипованном мозгу героя, как краткая помеха. Лишь на несколько секунд автор позволяет нам увидеть девушку, одетую в рванье и шкуры, полную жизненной силы и необузданной сексуальности. Но вместе с Иваном Скарабеевым читателя начинает мучить навязчивый вопрос: «Откуда же эта девушка? И что она пытается сообщить?»

Дрожа от незнакомого вожделения, Скарабеев выходит из дома и оказывается в огромном летающем городе, который парит над планетой, затянутой облаками. Вместе с героем мы попадаем на зеленую цветущую лужайку, где в сладостной неге томятся прекрасные жрицы любви. Они окружают Скарабеева заботливым хороводом и удовлетворяют все его сексуальные запросы с радостью и готовностью, улавливая их телепатически. Надо заметить, что Альянсов удивительно тонко воплощает вечную мечту человечества (во всяком случае, одной из его половин) о возвышенности половых отношений. Но жрицы Небесного города фригидны, как модели «Плейбоя», в них нет и сотой доли той сокрушительной страсти, которую Скарабеев почуял во взгляде дикарки. Следуя за главным героем по улицам Небесного города, автор дает нам возможность рассмотреть его обитателей более подробно — эдакие красавцы полубоги и полубогини, время от времени замирающие в нелепых позах. Неожиданным броском Альянсов возвращает нас в уже знакомую по первым строкам книги виртуальную реальность и дает понять, что это не игра, а серьезная пограничная служба — с перестрелками, бомбежками, отступлениями и захватом территорий. Военная элита напрямую подчиняется приказам нейроклерикальной касты. Это и есть свобода, как ее понимают в прекрасном Небесном городе. Но тут случается непредвиденное.

Среди помех, повторяющихся во время атак-припадков, опять возникает рыжая дикарка, и Скарабеев различает два слова: «Свободная Ирландия». В мучительных размышлениях Иван вспоминает сокурсника по погранучилищу и начинает поиски товарища. Однако уже первые шаги приводят к серьезному нейронаказанию — Иван крепко получает по мозгам. Жрецы отправляют пограничника под домашний арест, но именно там его ждет следующий поворот интриги! Некий таинственный незнакомец давно подкарауливает Скарабеева. Пришелец вынуждает Ивана общаться не телепатически, как это делают все нормальные полубоги, а говорить при помощи голоса, губ и языка. Иван путается в словах, обливается потом, но это единственный способ получить секретную информацию. Дело в том, что усилия на артикулирование членораздельных звуков так велики, что вносят непоправимые изменения в нейроимпульсы и делают информацию недоступной для постороннего пользователя нейро-телепатической сети.

От пришельца Скарабееву становится известна печальная судьба его однокурсника. Оказывается, мир Небесного города так жестоко охраняет свой гомеостаз, что малейший намек на неблагополучие карается уничтожением памяти потерпевшего. Скарабеевский дружок упал и сломал ногу, в результате чего его память была стерта, а сам он отправлен в Нижний город, под облака.

И вдруг Скарабеев узнает, что на самом деле никакой границы он не охраняет, а просто играет в компьютерную игрушку. И здесь читателю начинает казаться, что тайна вот-вот раскроется, но… Беседа прервана на самом интересном месте! Иван вскрикивает от боли, поскольку опять крепко получает по мозгам. Незнакомец в мгновение ока выхватывает из кармана металлическую столовую ложку и со словами: «В этом твое спасение!» — тычет ей в нос Скарабееву. На протяжении двух страниц автор излагает рецепт обезболивающего зелья. Приняв зелье, Иван узнает от пришельца единственный путь спасения — через «Нуль-Т» мусоропровод в реальность Нижнего города.

Земля, пережившая экологическую катастрофу, нарисована Альянсовым весьма достоверно. Главный герой, оглушенный дозой зелья, оказывается на грани обморока, видя, как его спутник теряет топографическую маску и постепенно превращается в прекрасную рыжую дикарку. «Свободная Ирландия», — шепчет Иван и пытается схватить незнакомку руками, чтобы не упасть, и получает по мозгам в третий раз. На этот раз грубо — тяжелым предметом. Незнакомка заявляет, что ее зовут Аэлита, и она здесь вовсе не для того, чтобы Иван лапал ее, как «жриц» в садах Небесного города, а совсем для другого. Но цель ее визита раскроется позже. А пока им надо спешить к варщику зелья, иначе нейрожрецы так припечатают Скарабеева, что он навсегда утратит память.

Аэлита показывает Ивану жуткую реальность Нижнего города: мутантов (людей и животных), мрачные грязные заводы, на которых производят все необходимое для жизни Небесного города. Здесь Альянсов не блещет оригинальностью. Чудовища — вполне традиционный атрибут фантастики. Но автор довел традицию до высших степеней выразительности. Впервые столкнувшийся с реальностью герой Альянсова потрясен и потерян. К тому же на многочисленных экранах, расположенных буквально на каждом углу, появляются картины жутких сражений. Корабли пришельцев атакуют Землю, все взрывается, плачут несчастные дети, в воздух летят куски мяса, огонь, стрельба, трупы, взрывы, трах-тарарах! В воздухе Нижнего города воют сирены, жители бегут в убежища. Воспользовавшись шумихой, Аэлита увлекает Ивана через подземный ход в лагерь повстанцев, которые и открывают Скарабееву истинное положение вещей. И тут выясняется: все сражения, транслируемые на экранах Нижнего города, являются всего лишь зрелищем компьютерной игры, в которую играют две команды Пограничников. Но игроки уверены, что они несут серьезную боевую службу. Все эти нейрографики, нейротуннели и нейроторпеды, которые столь подробно описал Виктор Альянсов в начале книги, превращаются на экранах Нижнего города в кровавые подробности. Шоу необходимо нейрожрецам для того, чтобы удерживать Нижний город в нищете и бесправии, а также облагать население все новыми и новыми налогами. К тому же «внешний враг» объединяет всех жителей в патриотическом порыве. Единственный способ противостоять заговору — убить Супер-Нейро-Жреца, который недосягаем ни через нейро-сети, поскольку в его голове нет чипа, ни в реале, ибо находится в Небесном городе. Правда, есть еще одно оружие, которое годится для расправы над Супер-Нейро-Жрецом — это старинный меч, спрятанный в некоем тайнике. Где-то в старых библиотеках повстанцы отыскали половину секретного плана, но вторую часть можно найти только в глубине виртуального пространства.

Любовь к Аэлите убеждает Ивана, что повстанцы на стороне истины, и он решается им помочь. В этом же эпизоде автору особенно удалась полная высокого драматизма сцена встречи Скарабеева и его бывшего сокурсника, который так и не сумел до конца оправиться после нейрочистки. Далее Виктор Альянсов добротно, не очень отступая от канонов блокбастера, нагнетает драйв, вводя в качестве приема параллельный монтаж. Повстанцы ищут путь к совершенному оружию, а нейрожрецы стирают эту информацию. Люки, столбы и даже стены, управляемые суперкомпьютером, начинают вести себя подобно чудовищам из кошмарного сна или фильма ужасов, но герои Альянсова не ищут легких путей. Несмотря на то, что в Нижний город десантируются газовые роботы, повстанцы почти без потерь пробиваются к таинственному мечу.

А вот где именно находится это оружие — отдельная история. Дело в том, что писатель применил в книге игру, подобную той, что в свое время придумал Льюис Кэрролл. Сама история, изложенная Виктором Альянсовым, содержит подробный зашифрованный план, как найти этот клад. Но сцену расшифровки и нахождения волшебного меча коварный писатель опустил. И сделал это намеренно, так как на предыдущий свой гонорар он заказал в оружейной мастерской прекрасный меч из дамасской стали, с золотой инкрустированной рукоятью. Этот меч он тайно закопал в одному ему известном месте. Кстати, терпеливый читатель сможет распутать эту головоломку и откопать сокровище в реале, что является несомненным достоинством книги.

Итак, найдя заповедный меч, Иван Скарабеев сотоварищи проникает в Небесный город. Повстанцы легко справляются и с газовыми роботами, и с оживающими механизмами города, и с бойцами виртуального фронта. Красавцы полубоги оказываются совершенно не готовыми к рукопашному бою. Они затыкают носы, оскорбленные непереносимой вонью, исходящей от немытых повстанцев, и те берут их голыми руками. И хотя потери все-таки есть, Скарабеев с Аэлитой добираются до «сердца Кощея» — командного пункта Супер-Нейро-Жреца. Маленький горбун руководит всей Системой при помощи обычных древних кнопок, посылая в чипы Пограничникам и на экраны Нижнего города свой вымышленный образ. Альянсов легкими непринужденными штрихами набрасывает сцену, в которой главный герой доступно объясняет старикашке, почему тот должен умереть, и читатель уже собирается закрыть книгу, испытывая законное удовлетворение. Но впереди еще несколько страниц!

Что, казалось бы, может произойти? Ивана Скарабеева ждет легкая победа и шикарная награда — рыжая, темпераментная Аэлита! Но не тут-то было! Едва Скарабеев пронзает мечом грудь старика, Аэлита снова теряет голографическую маску и оборачивается лысым мужиком, одним из нейрожрецов. Перед нами — падший ангел, некогда изгнанный из Небесного города за дерзкий нрав. Он выхватывает меч из рук растерянного Ивана и пытается уничтожить героя. Следует привычная для киноблокбастеров драка в декорациях заброшенной фабрики. Иван, конечно же, убивает врага, попав тому в глаз ложкой для зелья. Враг повержен, но мы так и не узнаем, уничтожит ли Иван зловещий пульт или сам теперь займет место умерщвленного Верховного Жреца. Не узнаем мы и судьбу настоящей Аэлиты. Это заставляет предположить, что за «Пограничником», как ныне принято, последует продолжение истории.

Дмитрий ЯНКОВСКИЙ, Александра САШНЕВА

Банк идей

Начнем с упрека, адресованного журналу. По словам одного из ветеранов конкурса, в последний год «Если» «резко снизил градус фантастичности, ставя в «Банке идей» задачи, которые можно решить уже СЕЙЧАС, без всякого полета воображения».

Что ж, не будем спорить. Возможно, мы действительно увлеклись реальной проблематикой в подспудной надежде найти ответ на те вопросы, которые ставит сегодняшний день…

Кстати, сам автор письма ответа не дал, отказавшись на этом этапе участвовать в конкурсе. Поэтому приходится обращаться за помощью к другим участникам, которые отважно пытаются решить одну из главных социально-психологических проблем нынешних мегаполисов.

Задыхаясь от давки и смрада потных тел, Тойас Мидтманн, детектив Шотган-Сити, упустил момент начала драки. Давка была такая, что приходилось работать локтями и при этом закрывать глаза, чтобы не видеть массу голов, покачивающихся в такт движению монорельса. Толпа неохотно раздвигалась, давая ему место. Коп, ненавидящий людей, не должен находиться на службе общества, думал он. Будь он львом, разгуливающим по африканской саванне, где на горизонте поднимаются горы, окутанные жарким маревом… вот это счастье!

В себя его привели всполошенные голоса.

— Ты на меня с ножом попер? — заорал молодой головорез другому. Его лицо и бритая голова были на редкость правдоподобно разрисованы сценами лесного пожара. Языки пламени обрамляли холодные голубые глаза. Он многозначительно постучал по лезвию дуэльного кинжала, висевшего на его груди.

Далее мы пересказали начало рассказа. Герой по указанию диспетчера следует в биологический институт, где в одной из лабораторий заперлась ученая дама, намереваясь совершить самоубийство. Дама, талантливый генетик и биолог, занималась несанкционированными опытами с животными и, кажется, нашла решение вопроса адаптации человека к перенаселенному миру; мало того, успела запустить механизм его реализации. Полицейский, не желая того, становится участником процесса…

Был задан один вопрос.

ЧТО ПРЕДЛОЖИЛА ГЕРОИНЯ В КАЧЕСТВЕ ПАНАЦЕИ ОТ БЕД ПЕРЕНАСЕЛЕННОЙ ЗЕМЛИ?

Пусть и не в таком утрированном виде, как в рассказе, но «плечо друга» чувствует каждый из нас, отправляясь по утрам на работу. И чаще всего оно довольно жесткое, это плечо — «не тронь», «отойди», «когда же ты выйдешь»… В результате вместо обычных 50–60 писем мы получили около сотни. Характерно, что из небольших городов и поселков откликов совсем немного. А вот конкурсанты, проживающие в крупных городах, искренне желают предложить решение, но оказывается, что в рамках «сейчас» это сделать сложно.

Вариант 1: Большинство версий (каждый участник, напомним, имел право прислать три варианта решения) связано с подавлением гена АГРЕССИИ. Этим предлагают заняться В.Долгих из Краснодара, М.Лаптева из Екатеринбурга, К.Рогулькин из Омска, В.Постникова из Красноярска и многие, многие другие. К сожалению, чаще всего конкурсанты не очень задумываются, как это можно сделать в пределах условий задачи — то есть когда сам герой за короткое время становится участником эксперимента. Зато почти все читатели вспоминают уже осуществленный эксперимент имени С.Лема. К чему это привело, им тоже хорошо известно. (Причем, заметим, писатель был более снисходителен к человечеству: на гены он не покушался.) Поэтому некоторые конкурсанты предлагают различные вариации на тему «частичного подавления гена агресии»: например, только на особей своего вида. Но все это, согласитесь, уже совсем умозрительно…

Вариант 2: Определим этот вариант как игру ума. И на вооружение, даже архивное, брать не будем. Некоторые читатели, обозначив первым пунктом агрессию, вторым советуют ПОМЕНЯТЬ ЗНАК. В качестве образца «поведенческих норм» приводится группа млекопитающих подсемейства полевок. Конечно, вы узнали несчастных леммингов, которые, размножившись в опасных количествах, без песни, но добровольно гибнут в соленых волнах. То же самое рекомендовано и человечеству. Наверное, гениальному биологу несложно включить подобный механизм самоуничтожения у человека, но так ли уверены предложившие этот вариант конкурсанты, что окажутся в той половине популяции, которая останется на берегу?

Вариант 3: В.Трунов из Нижнего Новгорода, Д.Алешин из Санкт-Петербурга, К.Масохин из Владивостока и другие читатели предлагают жить по СМЕНАМ: часть граждан «активируется» ночью, часть — днем. Эта любопытная идея не первое десятилетие занимает фантастов: достаточно вспомнить блестящий рассказ Р.А.Лафферти «Долгая ночь со вторника на среду», цикл Ф.Х.Фармера, рассказы Г.Диксона, Л.Нивена. Правда, сами упомянутые авторы сомневались, что таким образом можно решить демографические проблемы, но кто знает…

Вариант 4: Впрочем, все это — вчерашний день! Сегодня в свои объятия манит виртуальная реальность, способная подарить покой любому числу страждущих. Стоит поместить в компьютер целый город, и проблема снимется. Биологу (вспоминаем условия задачи) в этой ситуации делать нечего, но за неимением лучшего решения Д.Сухин (Минск), Л.Семаго (Новороссийск), К.Тульев (Москва) и другие готовы согласиться и на этот путь.

Вариант 5: «Широк человек, слишком широк, я бы сузил», — говаривал Дмитрий Карамазов. Его совету решили последовать Э.Ткаченко (с. Новая Безгинка, Белгородская обл.), В.Колесников (Саратов), Б.Сухоруков (С.-Петербург) и солидарные с ними читатели. А если уж уменьшать, то раз в пять или даже десять! Представляете, сколько освободится жизненного пространства в этом варианте МИНИМИЗАЦИИ. Теоретически решение интересное, но как быть с масштабами остальной фауны и флоры?

Вариант 6: С помощью различных препаратов можно изменить реактивность каждой человеческой особи: например, заставить ее пребывать в состоянии эйфории (В.Сараскина, Томск; К.Ульяшов, Кемерово, и другие), отключить «чувство личной территории» (С.Козлов, Новосибирск; В.Дмитриев, Оренбург), предложить «социальный полусон» (Н.Гордиевская, Москва). Словом, если иного выхода нет, то можно построить цивилизацию наркоманов. Вопрос лишь в том, что первое понятие с трудом сопрягается со вторым.

Вариант 7: Некоторые читатели вспоминают тяжкое наследие прошлого — коммунальные квартиры. Е.Кузьмин (Харьков), С.Долгов (г. Балашиха, Московская обл.), Р.Иванчук (Ростов) предлагают поселить в одном создании две и более личности, которые будут контролировать тело попеременно либо сумеют договориться о корпоративных действиях. Сюжет в фантастике не новый: что из этого получается, отлично рассказал Роберт Шекли, но поэкспериментировать при желании можно.

Вариант 8: Хвала конкурсантам, вспомнившим, что героиня — биолог и работает с животным миром. Нам казалось, что отсюда лишь один шаг до разгадки. Многие его и сделали, но, к сожалению, не в ту сторону. Большинство конкурсантов заинтересовала идея муравейника или роя: стоит привить человеку «гены КОЛЛЕКТИВИЗМА», как он тут же начнет трудиться на общее благо. Правда, участники, выдвинувшие эту версию, тут же предостерегают: человек, вступивший на подобный путь, лишится самосознания, его индивидуальность будет поглощена «коллективным разумом». Слишком большая плата за решение сегодняшней проблемы… В более мягком варианте конкурсанты предлагают «подстроиться» под новую среду обитания: отрастив крылья, взмыть в воздух, нарастив жабры, уйти в воду. Привлекательная идея — но, пожалуй, одному биологу ее реализовать не под силу, здесь придется поработать многим научным коллективам на протяжении ряда поколений.

Итак, многие конкурсанты приблизились к разгадке авторского решения. Большинство из них рассмотрели природу возможных ответов человечества на вызов века и описали последствия принятых решений. Но своих, «работающих» версий, к сожалению, не нашлось (может быть, члены жюри связывали с этим этапом конкурса слишком большие ожидания). Ну что ж, будем думать дальше, ведь решать эту проблему все равно придется.

В итоге победителями признаны те конкурсанты, которые точнее всех определили авторский вариант и объяснили механизм эксперимента. Призерами стали Е.Кошелев (г. Боровичи, Новгородская обл.), А.Сушинцев (г. Сарапул, Удмуртия) и Д.Куваева (Москва).

Ну а теперь давайте послушаем разгадку.

Джеймс Ван Пелт

Подвинься!

Задыхаясь от давки и смрада потных тел, Тойас Мидтманн, детектив Шотган-Сити, упустил момент начала драки. Давка была такая, что приходилось работать локтями и при этом закрывать глаза, чтобы не видеть массу голов, покачивающихся в такт движению монорельса. Толпа неохотно раздвигалась, давая ему место. Коп, ненавидящий людей, не должен находиться на службе общества, думал он. Будь он львом, разгуливающим по африканской саванне, где на горизонте поднимаются горы, окутанные жарким маревом… вот это счастье!

В себя его привели всполошенные голоса.

Он поднял глаза к камерам слежения, трем шарикам с черными линзами, свисавшим с потолка. Две подмигивали красным глазком, но одна, что висела прямо над головой, тускло мерцала. Значит, либо в самом деле отключилась, либо индикатор не работал. Однако двое крутых парней, сцепившихся всего в нескольких ярдах от него, плевать на все хотели, тем более на камеры. Тойас протиснулся мимо парочки типов в аккуратных деловых костюмчиках, старавшихся подобраться поближе, чтобы поглазеть на драку. Однако остальные попятились и окончательно его сдавили. Коп поерзал, пытаясь вытащить электрошокер из кобуры, но верзила в сером пальто навалился на его руку.

— Ты на меня с ножом попер? — заорал молодой головорез тому, кто постарше. Его лицо и бритая голова были на редкость правдоподобно разрисованы сценами лесного пожара. Языки пламени обрамляли холодные голубые глаза. Он многозначительно постучал по лезвию дуэльного кинжала, висевшего на груди чуть пониже плеча рукояткой вниз, так, чтобы можно было быстрее его выхватить.

Второй, с темной бородой, затянутый в светлую кожу, деликатно держал свой кинжал большим и указательным пальцами, то вдвигая, то выдвигая его из ножен.

— А ты тянешь на меня?!

Их окружали лица: жадные, заинтересованные, любопытные, принадлежавшие, в основном, обитателям Шотган-Сити. Все мгновенно подались назад, расчистив пространство фута в четыре. Позади счастливчиков, стоявших в первых рядах, толпились менее удачливые, привставая на цыпочки, заглядывая поверх голов. Монорельс раскачивался. Мимо окон пролетало здание за зданием.

Сцена, на миг превратившаяся в живую картину, казалось, застыла во времени и пространстве. Человек в светлой коже повернул нож так, что лезвие зловеще блеснуло. Парень с огненным лицом положил руку на рукоять.

— Стоять всем! — завопил Тойас. — Полиция!

Дуэлянт с огненным лицом повернулся к нему, и монорельс тряхнуло. Его противник рванулся вперед, держа лезвие ближе к уху.

Кто-то взвизгнул. Пассажиры толкались так сильно, что Тойас на миг задохнулся. Монорельс подкатил к платформе и остановился. Двери впереди открылись, выпуская пассажиров. Позади него двери распахнулись, впуская пассажиров. Тойаса несло вместе с толпой. Он вертел головой, пытаясь углядеть парней. Ничего подозрительного. Только множество людей, стоящих на бегущих дорожках и эскалаторах, осаждающих киоски с соевыми продуктами и напитками.

Не пройдя и десяти футов, он споткнулся о тело. Парень с огненным лицом, лежа на спине, смотрел в небо пустыми глазами. Тойас для порядка пощупал пульс, хотя знал, что он мертв. Ножевая рана слева почти не кровоточила. Лезвие прошло через сердце. На редкость меткий удар для дуэльного кинжала, длина которого по закону не должна была превышать трех дюймов.

Шея была теплой и податливой. Влажной от пота. Тойас предположил, что парень погиб еще до того, как вышел из монорельса, но толпа вынесла его и дотащила до этого места, а потом разделилась. По щекам трупа по-прежнему ползли сполохи пламени. Фосфоресцирующие картинки еще жили на мертвой коже. Фальшивый огонь. Не дающий тепла.

Какая-то женщина задела Тойаса плечом. Несмотря на ее широко раскрытые глаза, он был уверен, что она его не видит.

— Осторожнее, — крикнул он. — Здесь убийство.

Но люди все шли и шли. Скорчившись над телом, он видел мелькавшие ноги и колени. Из расплющенной бумажной чашки медленно вытекал кофе, пока кто-то не отшвырнул ее пинком.

Тойас нажал языком на переключатель рации, вмонтированный в зуб, и вызвал труповозку, а также приказал установить слежку за монорельсом и просмотреть пленку с видеокамер, хотя весьма сомневался, что много увидит, разве что море затылков и смазанные лица. Еще один труп из пятнадцати — двадцати в день только на этом монорельсовом маршруте.

Писклявые голоса зазвенели в ухе: массовые волновые беспорядки докатились до Айдахо-спрингс, в Диллоне и Шотган-Сити бандиты захватили заложников. Потом посыпалась дюжина оповещений всех постов и патрульных служб о розыске преступника. Пока Тойас ждал, еще один коп потребовал перевозку для мертвеца. И так далее и тому подобное. Монотонное перечисление совершаемых каждую минуту преступлений продолжалось. Тойас почти не слушал, сосредоточившись только на своих вызовах, но вынужденное безделье действовало на нервы.

Люди переступали через труп. Тойас, как мог, отталкивал их, молясь, чтобы труповозка поскорее прибыла. Но людские волны неустанно накатывали: стадо покорно брело своим путем.

К тому времени как Тойас прибыл в «Беллами Лэбз», где ему предстояло арестовать Ринну Лавдей за незаконные генетические эксперименты, кончившиеся попыткой самоубийства, он превратился в некое подобие автомата…

О самом здании сказать было нечего. Бегущие дорожки, матово-серебристая облицовка дверей. Тойас поднял голову: небо, светящаяся синяя лента, разрезанная переходами и мостами, простиралось над крышами зданий. Тойас помчался вверх по магнитным рельсам. Толпа снова сгрудилась вокруг него, над ним, под ним, обдавая смрадом рыбы и дезодорантов, потной кожи. И Тойас снова подумал, что здесь не место воину масаи[7]. Ему бы следовало шагать по травяному ковру с копьем в руках, ощущая себя хозяином своей судьбы. Правда, вряд ли в мире остались хоть какие-то масаи, во всяком случае, на покрытых травой равнинах.

Дверной сканер дал добро на вход, и он очутился в широком коридоре, битком набитом перепуганными сотрудниками лаборатории. Молодой человек в медицинском халате резко повернулся, заслышав шаги. Что-то в его взгляде поразило Тойаса. Глаза парня растерянно бегали, а сам он буквально трясся. Нарисованная на щеке роза медленно вращалась, и Тойас вспомнил о мертвеце, по лицу которого полз огонь.

— Все будет хорошо, — утешил Тойас. — Это наша работа. Подобные случаи не так уж редки.

Младший детектив Клэнси махнул ему рукой с дальнего конца коридора. В новом мундире он выглядел совсем коротышкой, хотя нашивки полицейской академии ярко поблескивали.

— Она закрылась в задней комнате, на другой стороне лаборатории, вместе с пузырьком чего-то ядовитого. Никто не знает, что это такое.

Он вытащил электрошокер и, нервно похлопывая им по ладони, добавил:

— Я решил подождать вашего прихода.

— Ее лаборатория там?

Через узкое окно возле двери был виден еще один коридор с рядом дверей.

Клэнси кивнул и вытер рукавом лоб.

— Говорят, она взяла с собой все образцы ДНК. Может, с какими-то заразными болезнями, понятия не имею. Что-то экзотическое и неизлечимое. Вроде бы кожа слезает клочьями.

Тойас покачал головой.

— В генетических лабораториях подобного не водится. Худшее, что она сможет сделать — изуродовать твой рододендрон.

Дрожащий голос позади него выдавил:

— Ее специализация — модификации поведения животных на генетической основе и естественное ориентирование. Она находит характерные черты, которые нам нравятся в одних животных, и пытается заменить ими те черты, которые мы считаем неприятными в других.

Тойас обернулся. Еще один в медицинском халате. Близко посаженные глаза. Лет пятьдесят. На груди бейдж с именем «Хирохито Бливинс».

Бливинс протянул руку.

— Лавдей работает над проблемой голубей в городе. Превосходный ум. Чудесный человек, но чрезвычайно амбициозна. Узурпировала всю лабораторию, а это свыше ста квадратных футов площади. Остальных она просто выжила. Говорит, что ненавидит скученность. Мол, эти дармоеды ничего не делают. Обычно в лаборатории такого размера работают трое сотрудников. Но мы оставили все, как есть. Гении имеют право на эксцентричность.

Тойас попытался отступить, но коридор был чересчур переполнен.

— Не могли бы вы приказать этим людям разойтись по домам? Они мешают.

Бливинс покачал головой.

— Это почасовики. Стоит им покинуть здание, как они автоматически лишаются дневного заработка.

Тойас потер глаза, усилием воли загоняя обратно в глотку раздраженный вопль. Клэнси загрузил протокол и график личностных характеристик и профессиональных способностей Лавдей в карманный компьютер Тойаса. Коэффициент интеллекта буквально зашкаливает, но в университете особыми успехами не отличалась. Была полностью загружена все последние четыре года — редкость для большинства служащих. Безупречные характеристики. Прекрасные результаты. Должно быть, действительно ценный работник… В юности пыталась покончить с собой.

Клэнси через плечо Тойаса всмотрелся в экран.

— Какая серьезная дамочка.

На экране как раз появилось изображение Лавдей. Неулыбчивая блондинка с худым лицом, лет двадцати пяти.

— С чего это вдруг она так завелась? — спросил он.

— Я говорил с ней очень спокойно, а она вдруг словно помешалась, — принялся объяснять Бливинс. — Схватила пюпитр и швырнула мне в голову. Поверьте, без всякого повода. Она очень неуравновешенна. И всегда была такой, но без нее мы не можем обойтись.

Тойас предположил, что беседа была далеко не столь невинной, но вслух своих соображений не высказал. В протоколе значилось: Бливинс подал жалобу на несанкционированное использование компьютера. В памяти компьютера хранились записи о многочасовых исследованиях на человеческих наборах генов.

— Но ведь это вне сферы ее деятельности, не так ли? — задал вопрос Тойас.

— О, да, — кивнул Бливинс. — Совершенно иное направление. Она работает в области естественного ориентирования животных. Ее последний контракт — мутаген для ослабленной формы птичьей инфлюэнцы, необходимый в связи с проблемой голубей. Исследование людских генетических наборов не является частью ее контракта. Кроме того, она воровала компьютерное время и лабораторную площадь. Все отражено в моем докладе.

Тойас отдал Клэнси электрошокер и открыл дверь в опустевший коридор.

— А тогда? Почему она пыталась покончить с собой?

Клэнси взглянул на свой дисплей.

— Не сказано, но ее родители погибли за два года до этого. — Он стал читать дальше. — Похоже, их прикончили в ресторане. Кроме них были убиты еще шестеро. В отчете имена не упомянуты. Возможна связь.

— Дай мне час.

Дверь закрылась. Тойас прошел мимо открытых помещений к лаборатории Лавдей, вытащил наушник, и литания преступлений оборвалась. Его каблуки звонко стучали по полу, и он наконец сообразил, что не слышит людских голосов. В полицейском участке стоял непрерывный гомон, на улицах и в магазинах шел неутомимый торг, его крохотная квартирка в Шотган-Сити не могла защитить от звукового прилива ни днем, ни ночью. Ему почти никогда не удавалось побыть в одиночестве. Весь междугорный коридор, соединяющий города от Денвера до Солт-Лейк-Сити, едва не лопался под натиском людей. Толпа заполнила даже двойные туннели Эйзенхауэра, где располагался Шотган-Сити с его дорогами, домами и магазинами.

Тойас замедлил шаг, чтобы как следует насладиться тишиной. Глубоко вздохнул. Здесь воздух пах антисептиком, чистотой и немного химикатами. Не такой душный и сырой, как в монорельсе.

Он вышел на середину вестибюля и подумал, что если раскинет руки, словно крылья, то не достанет до стен. В своей квартирке он хранил пленку с фильмом: большой фламинго, взлетающий с берега озера Самбуру. Огромная птица упорно пробивается к небесам. Здесь он мог повернуться на каблуках с распростертыми руками — и ни к чему не прикоснуться.

Тойас огляделся. Клэнси и остальные пялились в стекло у него за спиной. Поэтому он держал руки опущенными, хотя впервые за сегодняшний день позволил себе расслабиться. Если бы в монорельсе не было такой давки! Если бы там было немного посвободнее, никакой схватки не случилось бы. Парень с огненным лицом и сейчас был бы жив, и языки пламени по-прежнему ползли бы по лбу и щекам. До того как началась схватка, те, кто был поближе, старались отодвинуться, но остальные напирали, не желая пропустить зрелище. Головы тряслись с каждым толчком монорельса, шеи вытягивались. Они хотели видеть, а те, кто был ближе, боялись за свою жизнь. Но никто не попытался остановить дерущихся. Тойас подумал, что всех их нужно было арестовать. Сообщники. Пособники убийцы.

Большинство людей носили кинжалы. Старики, дети, священники. Нож был модным аксессуаром. И пусть за пределами дуэльных залов его ношение было запрещено, никто не обращал на это внимания. Хорошо еще, что монорельс вовремя остановился у платформы. Давка, запах крови… вполне могла начаться цепная реакция с непредсказуемым исходом. Массовая резня… из-за чего? Из страха? Ненависти? Истерии? Неважно. Подобные вещи случались и раньше. Вроде стихийных беспорядков. Без всякого объяснения. Насилие вспыхивает в одном месте, перебрасывается в другое, оставляя за собой смерть и разрушения, и катится все дальше и дальше. Некоторые длились неделями и, подобно лесному пожару, охватывали десятки городов.

Дверь лаборатории Лавдей была прикрыта неплотно. Тойас распахнул ее ногой, позволяя панораме развернуться перед глазами, по мере того как открывается дверь. Женщины здесь не было. Длинный стол посредине чист, на полу валяется пюпитр — единственный признак беспорядка. На стене между открытыми шкафами, заполненными приборами и оборудованием, висят несколько постеров. Только оживленные животными пейзажи. Стадо коров мирно пасется на закате, спины кажутся золотистыми в косом свете. Сотня бизонов, настороженно подняв головы, смотрит в сторону, туда, где, кажется, вот-вот появится волк. Тойас коснулся постера, и он зашуршал под пальцами. Настоящий картон. Очень дорого.

— Ринна Лавдей! — позвал Тойас, подумав, что полузакрытая дверь в глубине лаборатории, должно быть, ведет в ее офис. Свет был погашен. — Меня зовут Тойас. Полиция Шотган-Сити. Ринна, мне нужно с вами поговорить. Ваши друзья тревожатся за вас.

— Бливинс не друг, — произнес голос из темноты. Горький смех. — Он жлоб, крохобор. Все подсчитывает убытки. В данный момент сокрушается о потерянном рабочем дне.

Шорох. Звон металла о металл.

— Тойас? Хорошее африканское имя. Вы крыса или змея, офицер Тойас?

Тойас присел на край стола. Ему нравилась пустая комната. Ему нравились постеры. И нет причин спешить. Пока никто не вызвал его по компьютеру, он недосягаем.

— Не знаю. Какая разница? — спросил он.

Она не ответила.

— Должно быть, хорошо работать одной в такой большой комнате?

Бливинс был прав насчет помещения: футов десять на десять, следовательно, на два фута длиннее и на четыре фута шире, чем его квартира в Шотган-Сити.

— Говорят, вы собираетесь убить себя.

Лавдей не ответила. Из лаборатории есть только один выход, а для этого нужно пройти мимо копа, так что ей не выбраться. Тойас вытянул ноги.

— Возможно, — выдавила она наконец. И при этом голос вовсе не казался напряженным. Усталым — пожалуй. Но не напряженным. — Крысы убивают себя. В отличие от змей, — добавила она.

— По какой-то определенной причине?

— Генетика. Это кроется в генах.

— Не знал, что животные способны покончить с собой, — покачал головой Тойас.

Она учтива. Вежлива. Немного сдержанна, пожалуй, но и только.

Собеседница шмыгнула носом в темноте и высморкалась.

— Не хотите выйти на свет и поговорить? — спросил он.

— Не люблю людей.

— А кто любит?

Тойас поднялся. Обошел комнату. Поразительно! Шаг за шагом без того, чтобы наткнуться на кого-то! Он легонько провел ладонью по стене.

— Змеи, — запоздало ответила она.

— Они любят людей?

— Нет, друг друга. Можете наполнить ящик змеями, и те не почувствуют разницы. Сотни змей проводят целую зиму в одной норе. Как-то писали о техасском фермере, который копал колодец и дорылся до их логова. Шар из спящих змей толщиной в десять футов!

Тойас наморщил лоб. Беседа принимала странный оборот. Но стандартная процедура в таких случаях была ясна: следует заставить предполагаемую жертву разговориться.

— Однако люди не змеи.

— Совершенно с вами согласна. По крайней мере, большинство из них, — заключила она, словно выиграла спор. — Но нельзя же их избегать! В следующем месяце я должна была отправиться в поход. Уже зарезервировала место в группе. Держала его четыре года. Три дня и две ночи в настоящем лесу. К тому же можно отделиться от группы и бродить повсюду в одиночестве. Говорят, там есть ручей и озеро. Я сама видела проспект. Представляете: один, всего один человек сидит на камне у самого края луга.

Тойас сочувственно кивнул. Последние три года он посылал запрос на разрешение посетить Маунтин-Кения-парк. Он хотел видеть Kere Nyaga[8].

Лавдей чихнула:

— Простите, аллергия, — извинилась она, сморкаясь. — Они аннулировали мою заявку.

— Почему?

Тойас остановился перед большим компьютерным монитором: скрученные цепи и полосы сплетаются друг с другом, у каждого изгиба буквенные и цифровые обозначения. Он поднял глаза к надписи вверху: сегмент гена человека, L14d.

— Люди не стремятся на природу. Парк закрыли. И не только его. Не осталось места, куда можно было бы сбежать. Слишком много людей-крыс. Нам следует избавиться от крыс.

Тойас вскинул голову и пристально уставился на дверь кабинета. Последнее заявление прозвучало как-то странно: то ли зловеще, то ли отчаянно. Он вспомнил опасения Клэнси. Неужели тот прав, и она создала новую болезнь? Вряд ли, конечно: малейший намек на подобное событие должен вызывать сотни проверок системы… но, может, она придумала, как обвести отдел безопасности вокруг пальца.

Он сунул руку в карман, нащупал комп и нажал кнопку экстренного вызова полиции. Сейчас спецотряд изолирует здание. Видимо, одному детективу не под силу отговорить эту особу от самоубийства. Вскоре десятки экспертов начнут изучать ее заметки и память компьютера, проверяя все, над чем она трудилась за время пребывания в лаборатории.

— Поэтому вы решили покончить с собой? Потому что лишились летнего отдыха?

— Нет. Дело не в этом.

Зловещие нотки в ее голосе куда-то испарились. Сейчас он казался просто измученным.

— Эксперимент не удался. Я думала, что решила проблему, но ничего не вышло. Я не смогла изменить крысу. Врачу Крыса, исцелися сам!

— Бливинс сказал, что вы работали с голубями.

Ринна рассмеялась.

— Эти дурацкие голуби! Знаете, чего требовал от меня город? Сделать, так, чтобы голуби не гадили повсюду! Миллионы долларов в год тратятся на очистку зданий. Они заключили со мной контракт на изменение этой неприятной привычки голубей. Думаю, я решила эту проблему. Голуби — неряхи. В отличие от кошек. Разрез там, соединение здесь, и все голуби начнут закапывать свой помет в землю. Нет, мой личный эксперимент я поставила на себе. И он провалился. Я генетически резистивна.

— Как это понимать? — переспросил полицейский, в основном, чтобы заставить ее говорить, пока не подойдет подкрепление.

Она опять чихнула.

— Гены не всех людей податливы. Некоторые сопротивляются мутагенным факторам лучше, чем остальные.

Скрипнул стул. Бледная рука появилась на дверной ручке, и дверь распахнулась.

— Вы один?

Она стояла в тени.

Он кивнул.

Постояв несколько минут неподвижно, — он чувствовал на себе ее взгляд, изучающий, оценивающий, — она сказала:

— У меня агорафобия. В сильной форме. Знаете, что это такое?

— Да.

Она ступила через порог, держась спиной к стене. Изображение на компьютере ей не льстило. Даже в резком свете ламп ее лицо было мягче, моложе. На щеках два красных пятна.

— Трудно дышать, когда вы здесь.

В руках ничего не было: ни яда, ни оружия. Ничего пугающего. Но, может, в кармане халата спрятан шприц? Стоит нажать, и…

Тойас двинулся в другой конец комнаты.

— Вы всегда были такой?

Она коснулась кнопки рядом с компьютером, и на экране появилась двойная спираль.

— С самого детства. Доктора называют это посттравматическим расстройством, выражающимся в страхе перед обществом. После гибели родителей мне стало хуже. Крысы в ящике.

— Крысы?

Она впервые взглянула прямо на него: глаза воспаленные, с лихорадочным блеском.

— Крысы вполне уживаются друг с другом, но не тогда, когда их чересчур много. Тогда они начинают кусаться и даже убивать собратьев. В отличие от змей. Среди стадных животных такого не наблюдается. Они вполне мирно ведут себя в загонах. Это генетическое. Маму и папу убили в ресторане. Ножами для масла и вилками. Ящик оказался переполнен. Крысы их достали. Так кто вы, крыса или змея?

В коридоре послышался шум, и дверь разлетелась в щепки. Лавдей взвизгнула, отпрыгнув к двери кабинета, но не успела увернуться от летевшего в нее клубка. И упала, накрытая тонкой сетью, Оперативники в масках ворвались в комнату. Сколько их? Пятнадцать? Двадцать? Тойас отскочил к стене.

— Она сказала что-нибудь? — крикнул кто-то. — Угрожала?

Еще один сунул ему в руки респиратор, но Тойас не стал его надевать. Оперативники открывали ящики, совали внутрь хоботки генетических сканеров; ручные приборы всасывали воздух в крошечные автоматизированные аналитические камеры.

— Ничего, — невнятно обронил один из оперативников из-под респиратора.

— Голубиная ДНК, — вмешался другой.

— Опять голубь. И кошка. У меня тут кошка.

От двери раздался голос Бливинса, переминавшегося за широкими спинами оперативников.

— Это разрешено! У нас есть соответствующие документы!

Он следовал за офицерами, показывая свидетельства на каждую очередную находку: собака, корова, осьминог, москит, еще что-то. Но никаких змей. Тойас покачал головой. Почему нет змей? Ведь именно этим, по ее словам, занималась Лавдей. Да и о крысах что-то не слышно.

Лавдей продолжала визжать.

— Что вы ищете? — спросил Тойас, морщась от сверлящего уши звука. — Могу я помочь?

Он двинулся по стене к Лавдей. Два офицера держали ее, пока третий водил сканером по стянутому сетью халату.

— В карманах ничего. Она чиста.

Офицер, обыскивавший Лавдей, поднял глаза на Тойаса.

— Если она создала патоген, значит, нуждается в способе его распространения. Порошки, таблетки, жидкий спрей. Другая команда обыскивает ее квартиру.

Второй офицер с размаху ударил коленом в спину Лавдей, заставив ее истерически вскрикнуть. Тойас схватил его за шиворот и оттащил.

— Она ведь не сопротивляется!

Из-под респиратора были видны только глаза незнакомца, темные и загадочные. Тойасу показалось, что тому нравится причинять боль. Лавдей замолчала.

Они сорвали со стен постеры, просканировали стены за ними. Опустошили шкафы. Разбили банки. Разлили и рассыпали химикаты. Разрезали обложки канцелярских книг. Всего за четверть часа лаборатория перестала существовать. Но смертельных вирусов или доказательств, что она работала над чем-то подобным, так и не нашли.

Из кабинета вышел офицер с расплавленным карманным компом Лавдей.

— Она сожгла его, — объявил он. — Мы, скорее всего, так и не узнаем, что там было.

Он бросил останки компа в пластиковый пакет для дальнейшего исследования.

Тойас держался поближе к Лавдей, сжимая ее ладонь.

— Она всего лишь хотела поехать в парк, — пробормотал он. Вокруг мелькали колени и ноги. Он отталкивал их, чтобы никто не наступил на несчастную. И почему-то вспомнил о мертвом парне из монорельса. Этим людям нечего делать здесь. Они пугают женщину, и от этого у него по спине ползет озноб. Слишком тесно. Слишком много насилия.

Офицеры встали возле Лавдей, обсуждая, куда следует ее отвезти — в полицию для допроса или в больницу на обследование. Женщина дышала через рот.

— Офицер Тойас, — прошептала она, — мне нужно высморкаться.

Скрученная по рукам и ногам, с заложенным носом, она казалась на редкость жалкой.

Тойас нашел салфетку в своей сумке и поднес к ее носу. Она шумно высморкалась. Когда Лавдей подняли, держа за руки и за ноги, она повернула голову, и ее покрасневшие глаза встретились с взглядом копа.

— Спасибо, — всхлипнула она, чихнув прямо ему в лицо.

После того как бригада ушла, Тойас оглядел комнату. Мусор подмели, но разбитое стекло тонкой пылью покрывало край лабораторного стола. Они забрали компьютер и записи ученой дамы. Постер болтался на одном гвозде. Тойас повесил его обратно. Овцы на склоне холма — такая огромная отара, что даже травы не видно. Только головы и спины. Из середины поднималась одинокая роза. Зелень листьев резко контрастировала с черным и белым руном овец.

Этой ночью Тойас не смог уснуть. Постоянный гул бегущей дорожки не давал покоя. Он ощущал, как толпа, толкаясь и теснясь, непрерывно течет за дверью. Он пытался рассматривать гравюры на стене: ярко освещенная гора Килиманджаро, восход солнца над Индийским океаном у побережья Кении, одинокий жираф. Но и это не помогало. Даже выключив свет, он, казалось, слышал дыхание соседей слева и справа. Тяжесть соседей сверху словно прогибала потолок. Иногда он слышал, как они ритмично двигаются в постели. И квартирка у них была не больше его собственной.

Наконец он задремал. И видел во сне, как ползет по длинному подземному туннелю: влажная глина падает ему на шею, скользит под ладонями. Дюжина поворотов — и туннель сузился. Теснее… еще теснее… пока не приходится ползти на животе. И тут потолок исчез. Пальцы впились в земляной край. Тусклый свет разлился по огромной комнате прямо под ним, где тысячи нагих людей, сплетаясь в объятиях, медленно двигались, словно гигантский живой клубок. Те, кто поближе, разделились, чтобы дать ему место в общей массе. Он выскользнул из дыры, положил ладони на руки и ноги, втягиваясь внутрь. Никто не проснулся, но некоторые подвинулись, позволяя ему глубоко внедриться в их неясное мерцание. Он уперся коленом в плечо, пробрался между двумя спинами: чужие ребра и позвоночники скользили по нему. Он плавал в море людей до тех пор, пока не оказался в самой середине. Хорошо. Теперь можно отдохнуть. Уютно и тесно, тепло и дружелюбно, мило и в самый раз… и тут он расслышал тихий треск, откуда-то из глубины. Началось что-то вроде вибрации. Нога над его головой похолодела. Бедро, прижатое к боку, стало скользким и чешуйчатым. Воздух гудел, и давление тел росло. Он задыхался. К его голове прижалась клыкастая морда с немигающими черными шариками глаз. Тварь проползла мимо. Змеи! Повсюду змеи! Ни одного человека.

Он застонал. Легкие ноют. Руки прижаты к бокам. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Он метался в темноте, сбросив одеяло. Кулак колотил в стену, и сосед раздраженно застучал в ответ, бормоча проклятья. Тойас громко пыхтел. Нос заложило, горло саднило. При свете ночника он отыскал салфетки, высморкался, но нос так и не прочистил. Он выпил таблетки и, когда антигистамин и деконгестант подействовали, снова заснул, на этот раз без снов.

На следующее утро, переступив порог квартиры, он первым делом справился о Лавдей. Карманный компьютер, считав информацию, показал, что женщину отправили в больницу на обследование, где поместили в отдельную палату. Что же, ей это понравится. Против нее не выдвинули других обвинений, кроме нарушения общественного порядка. Мигающая панелька внизу экрана сообщала:

ПОД СЛЕДСТВИЕМ.

Еще на одной он прочитал:

ВОЗМОЖНАЯ БИОЛОГИЧЕСКАЯ ОПАСНОСТЬ.

Он выключил компьютер, подождал свободного места и ступил на бегущую дорожку. Еще до того, как достичь символа, обозначающего границы Шотган-Сити и конца длинного туннеля, он чихнул раз десять.

— Простите, — повторял он раздраженным пассажирам. — Аллергия.

Деконгестант облегчал дыхание, но в носу свербило, а горло по-прежнему болело. Не сильно, но глотать трудно.

Он связался с полицейским участком и попросил прислать список порученных дел. Не так уж много. Всего три убийства. Во время поездки он все перебирал в памяти сон и, поразмыслив, справился о вчерашней драке. Как он и боялся, запись с видеокамеры не дала результатов. Ни лица преступника. Ни крови на ноже, ни свидетелей. Никакого особого сходства с другими подобными случаями, чтобы предположить серию. Возможно, случайное преступление. Один из многих актов насилия, совершенных человеком, никогда не делавшим ничего подобного ранее и не собиравшимся делать это впредь. Впрочем, вряд ли арест убийцы поможет мертвому парню.

Монорельс не остановился на первой платформе Диллона — слишком близок был очаг очередных беспорядков. Полиция перекрыла платформу, изменила маршрут бегущей дорожки и перегородила мосты и эскалаторы по всему району. Когда монорельс скользил мимо платформы, Тойас увидел орущих людей, толпившихся на краю и пытавшихся выйти. Крысы в ящике. Так назвала их Лавдей. Когда теснота становится невыносимой, крысы набрасываются друг на друга. Ящик слишком мал.

Лавдей спросила, кто он. Конечно же, он крыса.

Тойас снова чихнул. И даже не мог прикрыть рот рукой из-за давки. Стоявшая впереди него дама поежилась и вытерла затылок.

Мимо пролетела вторая платформа Диллона, а затем и третья. В вагоне поднялся злобный ропот. Людям, пропустившим остановку, предстояло брести вверх пешком, иначе до места работы не добраться. Большинство служащих были почасовиками. Им платили только за время, проведенное на службе, какой бы уважительной ни казалась причина отсутствия. Кто-то ткнул локтем соседа, завязалась перепалка, и несколько секунд вагон звенел яростными криками. Тойас судорожно стискивал свой комп. Набрав определенную комбинацию команд, он мог наполнить вагон сонным газом. Сколько времени прошло с тех пор, когда ему в последний раз делали прививку против газа? Действует ли она по сей день, останется ли он в сознании?

Крики постепенно стихли, он расслабился и облегченно сглотнул слюну. Горло болело.

В ухе квакнул сигнал вызова. Главное управление справлялось о его местопребывании.

— Чрезвычайное происшествие. Сойдите на Силверторн-4.

Тойас пожал плечами и поднес к носу салфетку. Монорельс сделал плавный поворот, и пассажиры послушно наклонились. Стоявший рядом человек пошатнулся и схватился за рукав Тойаса, чтобы не упасть.

— Простите, — буркнул он.

— Ничего.

Если не считать чиханья, Тойас чувствовал себя совсем неплохо. Не то что вчера, когда был готов ткнуть локтем каждого, кто посмел бы к нему прикоснуться. В конце концов люди не виноваты. Они опаздывают на работу.

Через минуту Силверторн, и он узнает, что там стряслось. Ну а тем временем он позволил мягкому покачиванию вагона убаюкать себя. Люди, прижатые к нему, двигались в едином ритме.

И тут Тойас увидел его, парня в светлой коже, вчерашнего головореза. Его рука опять покоилась на дуэльном кинжале. Тойас обратил внимание на поблескивающую полоску металла: это означало, что кинжал наполовину вынут из ножен. Парень вызывающе оглядывался. Темная борода всклокочена, глаза полыхают ненавистью. Тойас тронул языком передатчик и послал мысленный вызов. Еще несколько секунд ушло на то, чтобы вытащить из кобуры электрошокер. На этот раз его не застанут врасплох.

Монорельс замедлил ход у станции Силверторн. Парень свирепо разглядывал толпу, сжимая дуэльный кинжал, очевидно, в любую минуту готовясь выхватить его. Тойас поднял шокер. Если этот тип вынет кинжал, Тойас вовремя сумеет добраться до него. Невидимое противостояние продолжалось, пока монорельс не замедлил ход. Светлая Кожа на миг закрыл глаза, словно что-то его отпустило, и Тойас неожиданно понял. Вовсе не люди были объектом ненависти этого парня, а постоянная давка, чужие, бесцеремонные прикосновения. Он не хотел никого трогать, но так уж выходило. Крыса в ящике, готовая укусить, не умеющая держать в узде свои эмоции, и Тойас знал, что вчера он сам был на волосок от того, чтобы ударить ножом…

Двери открылись. На платформе выстроилась цепочка полисменов, стоявших заградительным барьером напротив выходивших из вагона пассажиров. Тойас пристроился позади парня, позволяя потоку нести себя. Он уже хотел опустить ладонь на плечо преступника, как его сдавили с обеих сторон.

Его развернули. На руках повисли полисмены. Тойас краем глаза увидел шлем, занесенный над его головой.

— Он уходит! — заорал Тойас, пытаясь вырваться. Но его держали крепко, и через стекло шлема он увидел, как Светлая Кожа ступил на бегущую дорожку. Полицейские окружили его, мешая пешеходам. Перед глазами поплыло лицо Бливинса, завинчивавшего шлем. Включился вентилятор, посылая по лбу волну сжатого воздуха, оставлявшего во рту сладковатый вкус. Полисмены молча потащили Тойаса в патрульную машину. Туда же сели Бливинс и какой-то офицер.

— Лавдей кашляла на вас? — спросил Бливинс. — Вы касались ее рук или лица? Подходили близко?

Офицер провел генетическим сканером по одежде Тойаса. На его плечах сверкали нашивки биотехника и капитанские погоны. Тойас никогда раньше не встречал капитанов и сейчас мучительно думал, что сказать.

— О черт, — выругался капитан. — Он влип по самые уши.

Бливинс побледнел.

— Это не наша вина. Мы тут ни при чем. Ее действия не были санкционированы лабораторией. Чистое пиратство!

— Что происходит? — удивился Тойас. Голова кружилась, все плыло, и он отстраненно гадал, успели ли они подмешать что-то в воздух.

— Если бы ваши люди сумели восстановить ее компьютер скорее, ничего бы этого не случилось! Вспомните, это мы доложили о ней!

Капитан откинулся на сиденье. Толчок означал, что машина поехала. Куда? Тойас прикрыл глаза, теперь уже уверенный, что его чем-то одурманили.

— Заткнись, Бливинс, — устало бросил капитан. — Суд решит, что делать с вашей компанией. Скажите лучше, как это остановить?

— Она связала мутаген с вирусом простуды. Это ее специальность, естественное планирование. Может, взять в карантин всю местность? Сдержать распространение?

Капитан обреченно вздохнул.

— Уже сделано.

— Это гены змеи? — осторожно выбирая слова, осведомился Тойас. — Она говорила что-то насчет змей. Теперь я умру?

Вопрос показался риторическим.

Бливинс повернулся к нему.

— Нет, не змеи. С чего бы это?.. Часть генетического набора коров. Мы пока еще не знаем, какая именно. И не поняли, чего она добивалась. Но это человеческий мутаген. У нее самой иммунитет.

Голова Тойаса бессильно болталась. Он был уверен, что они это видят, хотя вроде бы и не замечают. Мир казался маслянисто-мягким. И не все ли равно, куда его везут? Мотор машины жужжал, как рой африканских пчел, и он подумал о Кении. О бескрайних, продуваемых ветром равнинах, о давно вымерших животных. Только не о льве. Вместо этого он представил зебр, целое стадо, у водопоя. Жаль, что его там нет. Хорошо бы стоять вместе с ними, плечом к плечу, и тянуть теплую воду. Он почти чувствовал животных рядом, тесно прижимавшихся к нему полосатыми боками. Пыль, которую они подняли, уютным слоем ложилась на спину.

На секунду тонкое волоконце страха зацепилось за край сознания. Губы едва разомкнулись, с трудом произнося слова:

— Меня не запрут?..

Он увидел себя брошенным в пустую больничную палату. Инфекционный бокс. Не к кому прислониться. Некого коснуться. Некому руку протянуть.

Перед тем как отключиться окончательно, он еще успел сказать:

— Не позволяйте им держать меня… одного.

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Как видите, авторское решение активно не нравится самому герою. Наверное, и наших читателей не слишком привлекает идея изображать стадо коров. Будем надеяться, что человечество все же отыщет иные варианты, пусть и без особого полета фантазии, по поводу чего сетует наш уважаемый ветеран.

Но если хочется поднять «градус фантастичности», что ж, мы готовы. Слушайте новую историю.

Весьма преуспевающий, даже «культовый» писатель жаждет аудиенции Президента. Он обеспокоен судьбой своей страны, коммунистической угрозой, но, помимо прочего, озабочен и своими личными проблемами: издатели заплатили приличные деньги за то, чтобы его книга (по их мнению, крайне неудачная) оставалась в рукописи, однако она была выпущена «пиратами». Его литагент согласен как с негодованием автора, так и с оценкой книги издателями. «Эммет пришел в ярость, когда получил рукопись. Агент не стал объяснять недостатки романа, а лишь спросил: «Зачем тратить время на научно-фантастические бредни?» Окончательно добивает прозаика отклик случайного читателя: «Мне понравилась твоя книга, приятель. В ней все по правде. Маленькие люди — вот кто важен, верно? Маленькие люди, как ты и я». Но встретившись с Президентом, герой начинает испытывать смутную тревогу: тот выглядит слишком зависимым от своих советников и не очень хорошо разбирается в конкретных реалиях… Что происходит? — мечется разум писателя в поисках ответа. «Одинаковые костюмы, прически, четыре разрешенных темы для разговора: спорт, погода, телевидение и работа. И реклама. И доброжелательные люди, которые непременно попадутся на пути и посоветуют, как сделать свой бизнес, как жить, к чему стремиться».

В конце концов герой находит разгадку и принимает решение.

Конкурсантам предлагается ответить на два вопроса: ЧТО ПРОИСХОДИТ С МИРОМ и КАКОЙ МЕТОД БОРЬБЫ ИЗБРАЛ ИЗВЕСТНЫЙ ПИСАТЕЛЬ?

Понятно, что вариантов ответа на первый вопрос может быть множество — если искать их на территории НФ. Поэтому мы даем основной ключ: этот рассказ написан современным автором в память о великом мастере фантастики. Если вы догадаетесь, кто выступает в роли героя рассказа, то и второй вопрос будет решен без труда (хотя, заметим, не так однозначно, как поначалу вам покажется). Ищите ответ в психологической (и, естественно, литературной) плоскости. Ну а если кто-то предложит свой вариант борьбы, будем только рады.

Не забывайте: каждый отклик может содержать не более трех версий. Как всегда, три победителя получат комплект новых фантастических книг.

Желаем успехов!

Курсор

«Роскон-2003» состоялся с 13 по. 16 февраля в Подмосковье, в доме отдыха Управления делами Президента РФ «Планерное». Международная литературная конференция по проблемам фантастики «Роскон» проводится уже в третий раз. Сегодня это самый представительный конвент в России, собравший в этом году около трехсот участников из России, Украины, Белоруссии, Молдовы, Израиля, Италии, Англии, Польши и стран Балтии.

Открытие конференции состоялось 13 февраля. После представления участников с докладом о проекте новой литературной премии выступил Дмитрий Байкалов. По замыслам инициативной группы, членом жюри такой премии сможет стать каждый, кто профессионально работает в жанре фантастики, а голосование будет происходить по схеме, похожей на систему подсчета голосов на премию «Небьюла».

Основные мероприятия состоялись во второй и третий дни конвента. «Ноу-хау» фестиваля стали мастер-классы для молодых писателей. В этом году в роли ведущих выступали Василий Головачёв, Александр Громов, Сергей Лукьяненко, Г.Л.Олди и Святослав Логинов, причем каждый из пяти мастер-классов, кроме официально заявленных участников, собрал большое количество слушателей. Как и в прежние годы, был проведен киносеминар, сопровождавшийся показом короткометражных фантастических фильмов молодых кинематографистов. На этот раз демонстрировались не только современные фильмы, но и дипломные работы вгиковцев прошлых поколений (например, «Вино из одуванчиков» Родиона Нахапетова). Также в ходе фестиваля состоялись семинары по критике и публицистике, жанровой прессе, взаимоотношениям НФ и фэнтези, фантастики и интернета.

Итог второму дню подвела торжественная церемония вручения первой партии призов. Приз оргкомитета «Большой Роскон» за заслуги перед фантастикой был вручен редактору Беле Григорьевне Клюевой (мемуары Б.Клюевой опубликованы в предыдущем номере «Если». — Прим. ред.). Денежной премией была отмечена деятельность другого старейшего редактора и пропагандиста фантастики Нины Матвеевны Берковой. Премию «Алиса» за лучшее фантастическое произведение года для детей и подростков получила Валентина Дёгтева за книгу «Муза села на варенье» — вместе с Киром Булычёвым награду вручала исполнительница роли Алисы в фильме «Гостья из будущего» Наталия Гусева (Мурашкевич). Премию «Фантаст года», учрежденную издательством «ЭКСМО» и вручаемую самому успешному фантасту по итогам опроса крупных книготорговых сетей, получил Василий Головачёв. Премия оргкомитета «Роскона» за лучший тематический сборник была вручена компании «ИнтелБилд» за сборник «Пятая стена». В третий день конвента состоялся еще один киносеминар — «Неизвестный Булычёв». В рамках этого семинара были показаны кино- и анимационные экранизации произведений писателя, не известные широкой публике. Зрители смогли посмотреть мультфильмы «Кладезь мудрости» (по одноименному рассказу), «Копилка» (по одноименному рассказу), «Чудеса в Гусляре» (по рассказу «Паровоз для царя»), короткометражный фильм «Альтернатива» (по рассказу «Выбор», режиссер — дочь Ричарда Викторова, Анна), польский полнометражный фильм «Шесть дней Скрузя» (по повести «Умение кидать мяч») и другие работы. Перед собравшимися выступил режиссер фильмов «Шанс» и «Золотые рыбки» Александр Майоров. Большим успехом пользовался открытый «круглый стол» представителей издательств и редакций журналов (материалы «круглого стола» будут опубликованы в одном из ближайших номеров «Если». — Прим. ред.). На главной церемонии «Роскона» были объявлены обладатели основных призов по результатам голосования участников. В номинации «Роман» приз «Золотой Роскон» получил Сергей Лукьяненко за роман «Спектр»; «Серебряный Роскон» — Александр Громов за роман «Завтра наступит вечность»; «Бронзовый Роскон» — Ольга Елисеева за роман «Сокол на запястье».

В номинации «Повесть, рассказ» «золото» досталось Олегу Дивову за рассказ «Закон лома для замкнутой цепи»; «серебро» — Сергею Лукьяненко за повесть «Пограничное время»; «бронза» — Евгению Лукину за рассказ «Что наша жизнь?».

В номинации «Фантастиковедение» первый приз получил Андрей Шмалько за статью, выросшую из доклада на прошлом «Росконе» — «Фэндом, фэны, фэньё»; второй — Дмитрий Володихин и Игорь Чёрный за обзор «La femme cherche»; третий — Эдуард Геворкян за эссе «Медаль за взятие Каноссы».

Продолжается охота кинематографистов за произведениями писателей-фантастов. Российская компания «Новый русский сериал» уже приобрела права на экранизацию романа Ника Перумова «Алмазный меч, деревянный меч» и ведет переговоры с Сергеем Лукьяненко о правах на дилогию «Звезды — холодные игрушки»/«Звездная тень». Канал «Россия» и режиссер Валерий Тодоровский приступили к съемкам четырехсерийного римейка фильма Г.Казанского и В.Чеботарёва «Человек-амфибия».

Более 320 фантастов, членов SFWA, подписали обращение, призывающее не сворачивать космические исследования из-за катастрофы челнока «Колумбия». Наряду с соболезнованиями писатели предлагают всевозможную помощь, отмечая, что «исследования космоса — одна из самых старых амбиций человечества, нашедшая отражение в литературе задолго до того, как мы обрели технологические возможности для осуществления этого рискованного мероприятия».

Андрей Саломатов занял сразу два первых места на конкурсе сценариев Восьмого российского фестиваля анимационного кино. Сценарии написаны автором по мотивам собственных рассказов «Урок истории» и «Знакомые нашей елки».

Компания Диснея приобрела права на экранизацию романа Пирса Энтони «На коне бледном» (1983), первого из цикла «Инкарнация бессмертия». Адаптирует книгу для кинематографа Пол Гуай («Лжец, лжец»). Главную роль страхового агента, случайно застрелившего Ангела Смерти, сыграет Джами Фокс. В конце года на экраны выйдет очередная экранизация знаменитого романа Жюля Верна «За 80 дней вокруг света». Самым неожиданным в этой ленте режиссера Фрэнка Кораци станет роль Паспарту — ее исполнит Джеки Чан. За продолжение «Звездного десанта» взялся Фил Типпетт, работавший у Верхувена в первом фильме постановщиком спецэффектов.

Парк развлечений, основным героем которого станет граф Дракула, планируют построить румынские власти. Проект стоимостью более 30 миллионов евро развернется в курортном местечке на побережье озера Снагов, недалеко от места захоронения знаменитого вампира.

Семинар, посвященный кинофантастике, состоится в конце апреля в Москве. Организует семинар НИИ Киноискусства совместно с журналом «Если». Одной из тем семинара станет эволюция советской кинофантастики.

Стивен Кинг завершает «главную книгу всей своей жизни» — цикл о Темной башне. Финалом сериала, который Стивен начал писать еще в колледже, станут сразу три книги. Первая, «Волки Каллы», выйдет в свет в ноябре этого года, вторая — «Песня Сюзанны» — придет к читателям летом 2004-го, а выход последней, которая будет называться «Темная башня», запланирован на осень 2004-го. Кинг пообещал читателям, что на страницах этих книг они повстречают старых знакомых — Теда Бротигена из «Сердец в Атлантиде» и отца Каллагана из «Салимора удела». После завершающей трилогии Кинг в очередной раз обещает покончить с писательским делом.

Сталлоне выступит в непривычной для себя роли «главного злодея» в третьем фильме Роберта Родригеса о приключениях детей-шпионов. В ленте «Дети шпионов 3D: Игра окончена», который должен появиться на экранах в июне, Сталлоне сыграет давнюю Немезиду семьи Кортез и заманит юную Кармен в ловушку странной компьютерной игры.

«Эмеритус», премию, вручаемую SFWA знаменитым в прошлом фантастам, ныне отошедшим от активной деятельности, получит Кэтрин Маклин. Это произойдет во время «небьюловского уик-энда», который состоится с 18 по 20 апреля в Филадельфии. Тогда же будут вручены и основные премии «Небьюла». Из произведений-номинантов обращают на себя внимание романы «Американские боги» Нила Геймена, «Другой ветер» Урсулы Ле Гуин и «Кости Земли» Майкла Суэнвика; повести «Яйцо Бронте» Ричарда Чведика и «Цена магии» Бада Спархоука; короткие повести «Ад — это отсутствие Бога» Теда Чана и «Дни между» Аллена Стила; рассказы «Пес сказал: гав-гав» (читателям «Если» рассказ известен под названием «Демон из Сети») Майкла Суэнвика и «Маленькие боги» Тима Пратта.

Агентство F-пресс

Критика

Андрей Синицын

Ход ко́ном

В феврале редакция журнала «Если» провела очередной опрос среди посетителей сайта «Русская фантастика». Вопрос звучал так: «Результатам каких литературных премий по итогам года вы доверяете больше?» В голосовании приняло участие 245 респондентов, а ответы распределились следующим образом:

ЧИТАТЕЛЬСКИХ («Русская фантастика», «Сигма-Ф») — 31 %;

КОНФЕРЕНЦИЙ («Роскон», «Интерпресскон», «Звездный мост») — 19 %;

ПЕРСОНАЛЬНЫХ («Бронзовая улитка») — 11 %;

УЗКОГО КРУГА ПРОФЕССИОНАЛОВ («Странник», «Филигрань», «АБС») — 8 %;

ШИРОКОГО КРУГА ПРОФЕССИОНАЛОВ (аналог американской «Небьюлы») — 29 %.

Конвент и премия — близнецы-братья. Кто более матери-истории ценен? Ответ на этот нериторический вопрос знает лишь эта самая история-мать. Кто сейчас помнит, какие призы вручались на «Волгаконе-91»… А между тем о самом конвенте до сих пор ходят легенды. Другие же мероприятия подобного рода отмечены только тем, что тот или иной фантаст получил или, напротив, не получил премию за свой по всем признакам гениальный роман и выместил свое зло или, напротив, радость на ни в чем не повинных окружающих.

К началу XXI века понятие премия-конвент стало двуединым. Премия без конвента представляется рыбалкой без финальной тройной ухи под водочку. Конвент же без премии — паноптикумом заспиртованных уродцев из кунсткамеры. Понятия настолько слились, что некоторые конвенты называют именем вручаемой на нем премии, и наоборот.

Если пойти еще дальше, то можно озвучить следующую крамольную мысль: у рядового любителя фантастики вручаемая премия стала напрямую ассоциироваться с географическим положением места проведения конвента и, более того, с его организаторами. Иными словами, голосуй не голосуй — все равно получишь… В результате интерес к самим премиям стремительно падает.

Эта тенденция ярко проявилась на недавно закончившемся «Росконе-2003». Из почти трех сотен зарегистрированных гостей Кона в голосовании приняла участие лишь половина.

Здесь опять уместно вспомнить о вышеупомянутом дуализме. Кого-то тянет на Ян, кого-то — на Инь: некоторые приехали отдохнуть, найти себе новых друзей или подруг; других, в основном молодых авторов, интересовала возможность познакомиться с издателями или, на худой конец, с литагентами. В результате, во втором туре голосования приняли участие лишь те, кто был непосредственно заинтересован в его результатах, а также некоторые группировки, преследующие свои пиар-цели.

Все вышесказанное, как в громадном зеркале, отразилось в голосовании на сервере «Русская фантастика». Количество респондентов, по сравнению с предыдущими опросами, уменьшилось почти вдвое, что свидетельствует в пользу наших выводов. В их же пользу говорит и тот факт, что наибольшее доверие оказано читательским премиям. На Аллаха (читай: номинационную комиссию «Интерпресскона», жюри «Странника», мнение Б.Н.Стругацкого) надейся, а верблюда привязывай. В данной ситуации любителям фантастики особенно приятно, что между ними и фигуркой приза не стоит никто, кроме счетной комиссии.

В этой же канве понятен интерес к премии широкого круга профессионалов. Такой премии у нас еще фактически не вручали. В настоящий момент ее проект находится в стадии разработки, и она не отягощена никаким негативом. А в русском человеке всегда была сильна необъяснимая вера в светлое будущее.

Что касается отношения читателей к остальным типам премий, то очевидно следующее: доверия тем меньше, чем выше субъективность голосующих и, соответственно, закрытость премии. Самая закрытая из всех закрытых премий «Бронзовая улитка» только в последний момент опередила премию узкого круга профессионалов, что говорит, на наш взгляд, лишь о неизбывной любви читательских масс к творчеству братьев Стругацких и самому Борису Натановичу. Несомненно, на итоговый результат повлияло и ожидание нового романа С.Витицкого.

Золотую середину в списке занимают премии конференций. Это очень показательный факт, который говорит о том, что потребность в живом общении еще до конца не отмерла, и никакой интернет не заменит тепла человеческих сердец.

В заключение хотелось бы сказать вот что: не доверяйте никаким литературным премиям, верьте лишь собственному вкусу. Организаторы голосования на сервере, насколько мне известно, хотели включить пункт о недоверии всем премиям, но не стали этого делать — наверное, потому, что результат был бы очевиден.

Андрей СИНИЦЫН

Personalia

ГРОМОВ Александр Николаевич

Московский писатель-фантаст Александр Громов родился в 1959 году. Получил высшее техническое образование в Московском энергетическом институте. В течение многих лет работал в НИИ Космического приборостроения. Профессия, кстати, нашла прямое отражение и в книгах (автор — один из немногочисленных в России писателей, исповедующих «твердую» НФ), и в увлечениях писателя (А.Громов не только занимается астрономией, но даже сам собирает телескопы).

Литературный дебют А.Громова состоялся в 1991 году: в приложении к журналу «Уральский следопыт» был опубликован рассказ «Текодонт». В 1995 году увидела свет первая книга писателя — «Мягкая посадка». С тех пор А.Громов завоевал репутацию одного из самых последовательных «научных фантастов» с выраженной социальной идеей. Перу Громова принадлежат книги «Властелин Пустоты» (1997), «Год Лемминга» (1997), «Ватерлиния» (1998), «Шаг влево, шаг вправо» (1999), «Тысяча и один день» (2000), «Запретный мир» (2000), «Крылья черепахи» (2001), «Завтра наступит вечность» (2002).

За не столь уж длительный период выступлений на литературной сцене писатель сумел собрать внушительную коллекцию жанровых наград. Произведения фантаста неоднократно удостаивались премий им. А.Беляева, «Сигма-Ф», «Интерпресскон», «Роскон», «Филигрань», «Странник».

ДИ ФИЛИППО Пол

(DI FILIPPO, Paul)

Американский писатель Пол Ди Филиппо, которого часто называют «третьим автором киберпанка» (после Гибсона и Стерлинга), а также причисляют к паропанку (steampunk), родился в 1954 году в городе Вунсокет (штат Род-Айленд). Он обучался в колледже штата и, закончив его с дипломом программиста, в 1979–1982 годах работал по специальности. В научной фантастике Ди Филиппо дебютировал рассказом «Несбывшиеся ожидания» (1977), опубликованном в фэнзине, а первой профессиональной работой стал рассказ «Спасая Энди» (1985). С тех пор Ди Филиппо выпустил четыре романа: «Шифры» (1991), «Потерянные страницы» (1998), в котором описана «альтернативная» жизнь многих известных писателей, в частности, Томаса Пинчона, Франца Кафки и Филипа Дика (роман, естественно, номинировался на премию имени последнего), а также «Печень Джо» и «Мужество Маскрата» (оба — 2000, последний в соавторстве с Майклом Бишопом). Более сотни рассказов и повестей автора составили несколько сборников — «Паропанковая трилогия» (1995) и другие. Рассказ «Двойной Феликс» (1998) завоевал Британскую премию научной фантастики.

В последние годы писатель активно рецензирует новинки фантастики в журнале «Locus»(опубликовал более 350 рецензий) и в одной из ведущих американских газет «TheWashingtonPost», а также выступает как критик и теоретик жанра. Пол Ди Филиппо живет в городе Провиденсе (штат Род-Айленд) «с женой, старичком «Маком», спаниелем Джинджером и Буддой в сердце».

МОРРЕЛЛ Дэвид

(MORRELL, David)

Даже искушенным российским читателям фантастики имя американского писателя Дэвида Моррелла вряд ли знакомо. Однако об этом авторе, сами того не подозревая, знают буквально все, кто видел хотя бы один фильм о похождениях супермена Рэмбо в исполнении Сильвестра Сталлоне. Потому что литературного Рэмбо создал Дэвид Моррелл: его роман-дебют «Первая кровь» (1972) был экранизирован режиссером Тедом Котчеффом.

Писатель родился в 1943 году в канадском городе Китченере (провинция Онтарио), учился в канадском и американском университетах и закончил Университет штата Пенсильвания с дипломом филолога. Здесь же защитил диссертацию и преподавал американскую литературу в Университете штата Айова. А после успеха своих первых книг — шпионских боевиков, триллеров, детективных и «готических» романов — окончательно переключился на литературную деятельность. Фантастику — в основном, пограничную, с элементами «готики», «хоррора» и т. п. — Моррелл начал писать уже в последнее десятилетие, завоевав известность среди читателей этой литературы такими романами, как «Пятая профессия» (1990), «Категорический отказ» (1995), «Двойное изображение» (1998) и «Готика Рио-Гранде» (1999).

ПЕЦИНОВСКИЙ Йозеф

(PECINOVSKY, Josef)

Известный современный чешский писатель Йозеф Пециновский родился в 1946 году под Прагой и после окончания технического училища в Остраве работал химиком на бумажном комбинате. Литературный дебют состоялся в 1962 году, когда 16-летний школьник опубликовал в журнале свой первый научно-фантастический рассказ «Сигналы прекратились». Но первой книги — сборника юмористических НФ-рассказов — автору пришлось ждать более двух десятилетий: она вышла только в 1984-м.

К настоящему времени Й.Пециновский опубликовал несколько сборников рассказов: «Ее Величество», «Взять вес», «Нечто», «Имя все», «Шестая книга Моисея» и «Abbey Road». Рассказы писателя были дважды удостоены высшей чешской награды в области научной фантастики — «премии имени Карела Чапека.

САЛОМАТОВ Андрей Васильевич

Андрей Саломатов родился в Москве в 1953 году. После школы поступил в Московский геолого-разведочный институт, но не закончил его. Позже будущий писатель получил другую специальность — в Художественном училище им. 1905 года на факультете станковой живописи. Прежде чем полностью посвятить себя литературному труду, А.Саломатов сменил немало профессий и «мест обитания»: ловил змей в Средней Азии, валил лес на севере, в Крыму писал картины на заказ, работал бутафором в театре, литературным консультантом и редактором в московском издательстве.

В литературу А.Саломатов пришел в начале 1980-х. Выпускник легендарных Малеевских семинаров, он приобрел известность, в первую очередь, как детский писатель, автор остроумных сказочных и фантастических новелл о подростках. Эти рассказы позже составили содержание первой авторской книги «Наш необыкновенный Гоша» (1994). Особую популярность приобрел сериал о приключениях мальчика будущего и его инопланетных друзей на Земле и в космосе: «Цицерон — гроза тимиуков» (1996), «Цицерон и боги Зеленой планеты» (1997), «Сумасшедшая деревня» (1998), «Возвращение Цицерона» (2000), «Сыщик из космоса» (2000), «Фокусник с планеты Федул» (2001) и другие. Эта серия принесла автору литературную премию «Алиса» (2001), которой награждаются писатели за лучшее фантастическое произведение для детей.

В иной тональности работает «взрослый» Саломатов — автор психологических, с налетом сюрреализма повестей и рассказов, созданных на границе мэйнстрима и фантастики. Наибольшей известностью пользуется роман «Синдром Кандинского», впервые опубликованный в журнале «Дружба народов», а затем изданный в Париже. В 2003 году увидел свет первый сборник «взрослой» фантастики писателя — «Проделки Джинна». Рассказы и повести А.Саломатова были удостоены жанровых премий «Странник» и «Филигрань».

СУЭНВИК Майкл

(SWANWICK, Michael)

Американский писатель Майкл Суэнвик родился в 1950 году и после окончания университета работал в сфере информатики. Писать фантастику Суэнвик начал в 1980-е годы, дебютировав рассказом «Пир Святого Джаниса» (1980), и достаточно быстро завоевал репутацию автора глубокого, оригинального, разностороннего и неповторяющегося. Он одинаково хорошо себя чувствует и в «твердой» НФ, и в фэнтези, и в «мифопоэтике», и в жанре киберпанка, к которому его приписывают после выхода романа «Вакуумные цветы» (1987). В отличие от большинства своих коллег, Суэнвик в каждой новой книге старается пробовать что-то новое — тему, проблематику, а нередко стиль и жанр.

На сегодняшний день Суэнвик является автором нескольких романов — «Дрейф» (1984), «Яйцо гриффина» (1991), «Станции прилива» (1991), завоевавшего премию «Небьюла», «Дочь Железного Дракона» (1993) и других. Перу писателя принадлежат около шести десятков рассказов и повестей, лучшие из которых составили сборники «Ангелы гравитации» (1991), «География Неведомых Земель» (1997), «Буклет Boscone 37», «Лунные псы» и «Рассказы Старой Земли» (все — 2000). Кроме указанной премии «Небьюла» Суэнвик успел дважды получить премию «Хьюго» (в 1999 году за рассказ «Тот самый пульс машины» и в 2000 году за рассказ «Скерцо с тиранозавром»), Всемирную премию фэнтези (1996) и Премию имени Теодора Старджона (1990).

ЧВЕДИК Ричард

(CHWEDYK, Richard)

Американский писатель Ричард Чведик известен не только своими рассказами, публиковавшимися в журналах «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», «Amazing Stories» и других, но и поэтическими произведениями, выходящими в сериях «Twilight Tales». Живет в Чикаго, ведет курс писательского мастерства в колледже, занимается журналистикой, сотрудничая с рядом чикагских газет.

В рассказе «Мера всех вещей» (2001) впервые появились «игрозавры», а продолжающая ту же тему повесть «Яйцо Бронте» (2002) номинирована на премию «Небьюла».

ШЕРРЕД Т.Л.

(SHERRED, T.L.)

Научно-фантастическое творчество американского писателя Томаса Л.Шерреда (1915–1985), подписывавшегося обычно инициалами, невелико. По профессии инженер (он всю жизнь проработал на автозаводе в Детройте), Шерред успел выпустить единственный сборник рассказов, «Первое лицо, избранный» (1972), и всего два романа — «Остров инопланетян» (1970) и его продолжение, «Главная база инопланетян» (1985). Второй был написан в соавторстве с Ллойдом Бигглом-младшим и закончен последним, после того как в 1970 году Шерред пережил инфаркт и более к литературной деятельности не возвращался. Самым известным произведением писателя стал его дебютный рассказ «П — как в слове «попытка» (1947, в русском переводе — «Попытка»). Кроме того, часто включались в антологии его рассказы «Поиск уникального» (1953), «Выздоровление гарантируется» (1954) и «Баунти» (1972).

Подготовили Михаил АНДРЕЕВ и Юрий KOPOTKOB

Примечания

1

Генерал Дуглас Макартур (1880–1964) в начале 50-х годов командовал силами ООН в Корее. (Прим. перев.)

2

Выходные данные в старинных книгах, (Прим. перев.)

3

Дисней вынашивал этот проект много лет, но не дожил до съемок. (Прим. авт.)

4

Табель о рангах — законодательный акт в России XVIII–XX вв., определявший порядок прохождения службы чиновниками. Издан Петром I в 1722 г. Устанавливал 14 рангов (классов, классных чинов, 1-й — высший) по трем видали военные (сухопутные и морские), штатские и придворные. Упразднен после Октябрьской революции. Слово «табель» склонялось по женскому роду. (Прим. ред.)

5

Корабельный секретарь — по петровской Табели о рангах — чиновник одиннадцатого класса на гражданской службе. (Прим. авт.)

6

Опережая вопрос читателей, сообщаем: в ближайшее время роман также должен выйти в 12 томе собрания сочинений братьев Стругацких, подготовленном издательством «Сталкер». (Прим. ред.)

7

Народ в Кении и Танзании. (Здесь и далее прим. перев.)

8

Название горы Кения на языке кикуйя — Гора Света.

Content

«Если» Журнал и др «Если», 2003 № 04

Проза

Андрей Саломатов Незнакомка

Йозеф Пециновский Лассо

Критика

Елена Ковтун Бархатная эволюция

Проза

Томас Шерред Недреманное око

Пол Ди Филиппо Нейтриновая тяга

Ричард Чведик Мера всех вещей

Майкл Суэнвик Мудрость Старой Земли

Видеодром

Герой экрана

Дмитрий Байкалов «В глуши и дебрях чуждых нам систем»

Рецензии

Симона (S1m0ne)

Вулканический удар (Volcano high)

Повелитель луж

Равновесие (Equilibrium)

Карлик нос

Атлас

Сергей Кудрявцев Голливуд смотрит в будущее?

Проза

Александр Громов Корабельный секретарь

Глава 1 НИЧЕГО КРУПНЕЕ МУХИ

Глава 2 СТАРШИЙ УПОЛНОМОЧЕННЫЙ

Глава 3 НЕ «НАГЛЫЙ», А «НАХАЛЬНЫЙ»

Глава 4 СУХАРИ С ТМИНОМ

Глава 5 ЗАБАВНИК

Глава 6 САМАЯ БОЛЬШАЯ ДУБИНА

Глава 7 КАМЕНЬ НА КАМЕНЬ

Глава 8 СИГМА ОКТАНТА

Дэвид Моррелл Воскрешение

Интервью

Борис Стругацкий «Если хочешь, чтобы что-то произошло через сто лет, начинай прямо сейчас», интервью

Владимир Борисов, Эдуард Геворкян, Сергей Лукьяненко Первый отклик

Критика

Дмитрий Володихин Желаете бобов?

Рецензии

Бен Бова Венера

Евгений Прошкин Слой ноль

Сергей Лифанов, Ирина Кублицкая Приют изгоев

Дэвид Брин Риф яркости

Джон Закур, Лоуренс Гэнем Плутониевая блондинка

Святослав Логинов Свет в окошке

Наталья Игнатова Врагов выбирай сам

Нил Стивенсон Алмазный век, или Букварь для благородных девиц

Михаил Тырин Желтая линия

Аллен Стил Хронокосмос

Крупный план

Глеб Елисеев Прозаические формулы

Дмитрий Янковский, Александра Сашнева На границе тучи ходят…

Банк идей

Джеймс Ван Пелт Подвинься!

Курсор

Критика

Андрей Синицын Ход ко́ном

Personalia

Примечания