Игорь Алексеевич Акимов

Дот

Посвящаю спутникам всей моей жизни

Вовке Суммару и Вовке Елисееву

1

Пограничников было семнадцать. Политрук привел их на этот пригорок около восьми утра, чтобы сделать последнее и самое целесообразное из всего, что они могли: перекрыть шоссе. У них было два ручных пулемета, да еще у сержанта Тимофея Егорова снайперская токаревская самозарядка; у десятерых — трехлинейки, по одной-две обоймы на каждую, а трое — и вовсе с пустыми руками, вот так получилось. Но политрук видел их в бою, да и потом они не отстали, хотя и могли: пока пробирались через лес — остановился за деревом — и тебя уже нет. Куда делась винтовка — разве теперь вспомнишь? Без оружия они чувствовали себя нелепо, и чтобы компенсировать свою неполноценность, долбили саперными лопатками окаменевшую, пересохшую глину с необычным усердием. «Так не пойдет, — сказал им политрук. — Какой от вас прок, если вы будете просто прятаться от пуль?» И он пристроил двоих вторыми номерами к пулеметчикам, а третьему сказал: будешь при мне вестовым. Это успокоило всех. Безоружные оказались в привычной ситуации, а у остальных камень с души свалился: теперь никто не ждал, когда кого-то из них убьет, чтобы воспользоваться освободившейся винтовкой.

Если хоть однажды побывал в бою…

Представить это нельзя. Потому что бой — это встреча лицом к лицу с твоей судьбою. Как представить свою судьбу?.. Сколько ни представляй — все равно окажется иначе. Ты ждешь ее, ждешь — и вдруг она является, слепая, — оказывается, она слепая! — и эта слепая ведет за собой смерть. А смерти все равно — кого и сколько косить. Косит — где укажут.

Бой бесцеремонно вытаскивает наружу твою душу, как в судный час, и тогда от нее ты такое о себе узнаешь… Как было бы просто, кабы не было души! Ум — как послушная собака: что тебе надо — то исполнит; что б ты ни сделал — поймет; любое действие твое оправдает; иначе — как жить? Но душе не прикажешь. У нее — своя жизнь, своя цель: она ищет дорогу к Господу. Ты для нее — всего лишь временный партнер, вернее — временное средство передвижения, ведь она сидит у тебя на закорках. Она хочет жить с тобой в мире, она подсказывает тебе путь, да вот беда: этот путь всегда непрост, а если честно — он самый трудный, для ума — немыслимый. Потому что ум ищет комфорт, ищет — где бы полегче, а то и вовсе без усилий, по течению. Оно и понятно: чем больше у тела сил, тем больше у ума власти. Тем проще ему заглушить голос души. Но в бою, особенно — в самом первом бою, даже раньше — перед боем, — страх парализует ум, он умолкает, и вот тогда… тогда, уже никем не заглушаемая, душа показывает тебе, кто ты на самом деле есть. Как в зеркале. И этот образ — как мера — останется с тобой на всю последующую жизнь. Если такая тебе отпущена.

Когда попадаешь под бомбежку (в особенности — под первую, ведь под второй ты уже знаешь, что ее возможно пережить), и бомбы падают не где-то, а вокруг и возле, и земля под тобой ходуном ходит, дрожит, как живая, и рваные ошметки ее тела летят в тебя, чтобы тебя прикрыть, да только куда ей! — земля не может, не успевает, беспомощная перед вездесущей сталью, — это уже великая школа самопознания.

Когда сидишь в окопчике, а на тебя танки надвигаются, тупые, стремительные, а у тебя только винтарь, им разве что краску с брони сбивать, и как представишь, как эти гусеницы тебя размажут, расчавят… Да если и схоронишься в своей норке, зажмешься на дне, и водитель решит, что ты уже духовно убит, а потому не стоишь затраты драгоценных в бою секунд — все равно пехота добьет. Вон их сколько напирает! Даже если все патроны изведешь, положишь троих, ну, пятерых (коли повезет), — что это изменит? Ведь уцелевшие приметили тебя, видели, как ты в них палил, — не пощадят. И все, чем ты жил (сейчас уже и не вспомнишь, чем именно, но это была жизнь, твоя единственная жизнь, другой не будет) потеряет смысл, потому что тебя не станет. Был — и не стало. Стерли. Как жить потом, если все же уцелеешь?..

Но самое страшное — в атаку идти. Знаешь, что выживет один из десяти, может — один из ста, может — никто не вернется, все так и останутся гнить в этом поле; знаешь — но поднимаешься и идешь. Каждая складка земли, каждая кочка, воронка, каждая промоина обещает тебе жизнь; пусть не целую жизнь, пусть совсем небольшой ее кусочек. Вжаться, переждать — а там поглядим… Нет! — все так устроено, что поднимаешься и идешь, других вариантов тебе не оставили. Так устроено, что шанс на жизнь — только там, впереди, во вражеском окопе. И ты бежишь, ползешь, хоронишься, вжимаясь в землю, а пули долбят ее то слева, то справа, порошат в глаза, и сердце переворачивается от каждого удара, но все так устроено, что ты опять поднимаешься и бежишь навстречу вспышкам, навстречу пулям, зная, что каждая — в тебя, каждая — в тебя…

Если хоть однажды побывал в бою — ты уже другой человек. Не вчерашний. Не прежний. Другой. Бой оставляет тебя голым, свободным от условностей, которыми до сих пор жил. Впрочем — это еще нужно осмыслить, а для этого не у каждого хватит сил. Представьте: мир — прежний, правила — прежние, а ты — другой. Ты знаешь, что смерть — не где-то когда-то, смерть — вот она, рядом; может быть — завтра ваше последнее свидание; значит, нужно жить так, как хочу, иначе вообще ничего не успею… Но правила прежние, и все устроено так, что ты не можешь их не выполнять. И как тут быть? Как смириться с очевидной мыслью, что все предопределено, все написано наперед?..

Разумеется, ни о чем подобном политрук не думал. Хотя бы потому, что времени для этого не имел. Ни минуты. Бой начался на рассвете; теперь — если судить по солнцу — еще не было и восьми. Все это время он только действовал: стрелял, старался успеть во все точки, где пограничники оказывали сопротивление (командиры погибли в первые же минуты при попытке контратаковать), говорил им какие-то слова (важны были не сами слова, а деловитость и спокойствие, которые в политруке неожиданно проявились; неожиданно даже для него, но он и об этом не думал — он действовал), — и опять перебегал к очередному строению, из которого палили по врагу родные трехлинейки, безотказное и привычное оружие, на которое было бы грех жаловаться, да только за это утро пограничники успели узнать, как трехлинейка нерасторопна в современном ближнем бою. Укрываясь за бронетранспортерами, немцы почти без потерь приближались к нашим блокгаузам, и когда оставалось не больше полста шагов — в дело вступали их пулеметы. Которых было столько!.. А патронов немцы не жалели. И когда белые пунктиры тянулись к тебе отовсюду, и кипела на не слежавшихся брустверах земля, и бревна топорщились колкой щепой, — это было невыносимо.

Политруку было двадцать лет. Год назад, в эти же дни, он окончил училище в Сумах. Учиться на политрука было осознанным выбором: он имел харизму, ему нравилось работать с людьми, он никогда не уставал от разговоров с ними, и что необычайно важно — с ними ему было интересно. С каждым. Возможно, в нем пока было столько энергии, что он еще не узнал, что такое настоящая усталость, когда человек зажимается, прячется в раковину; когда становится ко всему равнодушным, даже к собственным мыслям; когда необходимость общаться вызывает только раздражение: ведь при этом нужно что-то отдавать (открыть глаза, найти общий знаменатель с человеком — попытаться понять его), — а этого «что-то» как раз и нет. Где уж тут найти силы для любви, которая одна — без усилия — решает все эти проблемы! Собственного опыта у политрука было не много, научить чему-то он не мог, разве что мнением поделиться — если этим мнением интересовались; но оказалось, что на практике это и не обязательно. Внимания к человеку было достаточно. С красноармейцами у него образовалась близость. Политрук был отделен от них, поскольку все-таки принадлежал к касте командиров, но в то же время был и как бы своим. Не для всех вместе, но для каждого в отдельности — своим.

Оставшись единственным из командирского состава, политрук не руководил боем, хотя его этому и учили. Сейчас в этом не было нужды. Надо было продержаться до подхода своих, пограничники именно это и делали, кто как умел, и политрук делал то, что у него получалось лучше всего: снижал уровень схватки до обычной работы. Немцев было так много, что могла дрогнуть и самая стойкая душа. Тут сгодились бы какие-то особые слова, которых политрук не знал, но его выручала непосредственность и душевная простота. «Ну, ты даешь!», «Ого, сколько положил гадов! Здорово. На полигоне у тебя похуже выходило…», «Как с патронами? Могу подбросить…», — эта будничность действовала безотказно. У него был наган, но подносить патроны было уже некому, поэтому он таскал сумку от противогаза с насыпанными в нее обоймами. Не было связи, но политрук об этом почти не вспоминал: свои должны вот-вот подойти, в этом он не сомневался. Он знал тех ребят; да они… да что тут говорить! — ведь они были такие же, как и он. Выручат. Его мучило лишь одно: некуда эвакуировать раненых. Погреб, где хранилась прошлогодняя картошка и старшина сберегал от жары бидоны с молоком, бомба разметала в первом же налете. Других мало-мальски пригодных мест не осталось: уже через полчаса застава вела бой в окружении, и потому каждое строение стало опорным пунктом. Что и говорить, если раненые остаются на линии огня… Вины политрука в этом не было, и все же он мучился этим. Он забывал о раненых лишь во время перебежек, но когда через минуту снова видел их, нужно было снова делать усилие, чтобы не показать, что ты выделяешь их, что именно они — главная забота твоей души. Все остальное политрук принимал, как данность. Он никогда не представлял прежде, каким будет его бой, как он будет стрелять в кого-то и как будут стрелять в него. Теперь он это знал. Бой как бой. Каким, наверное, бой и должен быть. Хотя мог бы сложиться и удачней.

Он не думал о себе. Не потому, что отличался особым мужеством. Просто он был настолько занят своим делом, и каждый миг его жизни был настолько наполнен его действием, что в его сознании не осталось зазора, в который мог бы втиснуться страх. У него не было постоянного маршрута — он старался успеть туда, где погорячее. Перебегал, полз, что-то говорил, иногда стрелял — если видел немца совсем близко. Потом все исчезло. Без боли, без удара. Потом он очнулся — опять же не от боли. Осознал, что живой. Потом политрук понял, что его несут — и открыл глаза. Его нес на спине… да это же Тимофей Егоров, догадался политрук. Лица он не видел, но другую такую же широченную спину еще поискать. Шея сержанта была мокрой от пота, и воротник потемнел; даже фуражка промокла насквозь.

— Остановись…

Политрук произнес это обычно, однако себя не услышал. Слово было, но смысл не воплощался в звуки. Одно из двух, понял политрук, либо я оглох, либо онемел. Либо и то, и другое сразу. Значит — одно из трех, поправил он себя.

Но Тимофей его услышал. Он остановился, взглянул через плечо в глаза политруку — и осторожно опустил его на жухлую траву, давно переставшую ждать дождя. Значит — оглох…

Пограничников было не много. Политрук попытался сосчитать — и не смог. Но он чувствовал, что в голове проясняется. Сознание, как накаляющийся свет, захватывало все большее пространство. На некоторых пограничниках были побуревшие от крови повязки. Политрук опять вспомнил раненых, которые уже не могли стрелять, которым оставалось только одно: терпеть. Терпеть — пока подоспеют свои, и с ними — квалифицированная помощь. Он был единственный, кого вынесли из боя.

— Это — все?..

Тимофей обвел товарищей взглядом. Кивнул.

— Что со мной?

— Контузия. — Тимофей произнес это обычно, но заметил, как политрук следит за его артикуляцией, и стал говорить раздельней, усиливая речь жестами. — По кумполу шарахнуло крепко. Но кости целы.

Только теперь политрук ощутил повязку на голове. Потрогал. Кровь успела присохнуть. Боли по-прежнему не было. Удивительно.

— Где мы?

— Еще сотни три метров — и выйдем на шоссе. К сорок второму кордону.

Политрук припомнил карту. Сорок второй кордон… Ах, да: там напротив — сразу за шоссе — высотка (политрук запамятовал ее номер, да это было и не важно), за нею — параллельно шоссе — длинное поле, на котором председатель колхоза собирался пересевать ячмень; потом опять лес…

— Где немцы?

Тимофей пожал плечами.

— Помоги встать…

Тимофей поднял его легко, даже не напрягся. Голова кружилась, передвигаться без опоры политрук пока не мог, но ноги держали. Так-то лучше.

— Пошли…

Раненые остались там… Эта мысль не отпускала. К счастью — и продолжения не имела: инстинкт поставил перед нею стену. Мысль билась в эту стену — раненые остались там… раненые остались там… — и только действие могло избавить от этих тупых ударов. Нужно действовать — вот в чем избавление. Только действие может нас оправдать, думал политрук. Хотя… хотя душа все равно не удовлетворится компенсацией, даже самой избыточной (это он не думал — он это чувствовал; значит — знал). Ум — удовлетворится, а душа — нет. Если бы политрук хоть немного был подкован в философии, он бы отметил: вот аргумент, что душа имеет совсем иную сущность, чем тело. Она имеет иную цель, а значит — и мерило у нее иное. Но политрука этому не учили; дальше азов марксистско-ленинской догмы и пока еще только формирующегося здравого смысла его философия не простиралась. Еще столько удивительного — о себе и о мире — ему предстояло узнать! Дело за малым: нужно было выжить. Пока — на первый случай — как-то пережить этот день. А потом — прожить всю отмеренную ему жизнь…

Лес кончился вдруг. Только что была чаща — несколько шагов — и открылся простор. Желтый снизу — и блекло-голубой, выбеленный солнцем до нестерпимой яркости — поверху. Никого. Ни своих, ни чужих. Если нападение немцев — только провокация, они не станут углубляться в нашу территорию и здесь не появятся. Если же это война…

Но где же наши? Уж им-то давно пора появиться. Может, мы с ними разминулись, — и они сейчас выбивают немцев с заставы? Но тогда бы ребята слышали звуки боя… Политрук поглядел на пограничников. Нет, не похоже, чтоб они к чему-нибудь прислушивались. Значит… значит, мы должны делать то, ради чего мы здесь.

Политрук кивнул в сторону пригорка, пограничники перешли булыжное шоссе и стали неспешно подниматься по глинистому склону. Теперь все они были на виду, и политрук без труда смог пересчитать их. Шестнадцать. Он — семнадцатый. Дальше думать не хотелось.

Пригорок был мало пригоден для обороны, и все же какое-то преимущество обещал. Но если придется отступать… На выгоревшем плешивом поле, где ячмень не поднялся и на тридцать сантиметров, не было ни одного шанса спастись. Все просто, как в тире.

— Окапываемся здесь, — сказал политрук. — Пулеметы — на фланги. Ячейки копать на максимальную глубину.

Он отгонял любую мысль о том, что им предстояло. Он сделал — что мог; а теперь что? — теперь только ждать. И надеяться, что первыми появятся наши.

Первыми появились немцы.

Из-за леса, который врезался в поле языком, скрывающим овраг (политрук это помнил по карте), один за другим выползли три легких танка. Не бог весть какое чудо военной техники (плакат с рисунками, схемами и техническими данными этого танка висел в учебной комнате заставы; на рисунке «танк в разрезе» были изображены и танкисты, весьма несимпатичные, надо сказать), но это были танки. Одно слово — и больше ничего добавлять не надо. Чем их остановишь?.. Танки катили неспешно, как телеги по сельской улице, — не хотели отрываться от пехоты. На броне каждого лепились автоматчики. Пехота брела следом по обочинам.

Вот так начинается война.

Она еще не началась толком, а уже показала свое рутинное лицо. Ничего удивительного. По всему видать — это не первогодки, это опытные вояки; других в авангард не пошлют. Небось, у каждого за плечами — не одна кампания. Для них война — что мать родна…

Это конец, понял политрук. Если б не танки!.. Если б не танки — мы бы держались на этом пригорке, пока хотя бы в одной винтовке оставались патроны. Когда в тебя стреляют не без толку, а прицельно, и прятаться не за что, — не очень то полезешь. У нас был шанс. Если б не танки… Политрук закрыл глаза и переждал, пока отпустит в груди. Теперь он вспомнил: ведь когда увидал пригорок — сразу почувствовал: не то… Не так ему это представлялось. Ну что стоило поверить интуиции, поискать причину ее протеста, по сути — сделать еще один шаг. Еще один шаг! — и ты бы вспомнил: танки. На этом пригорке от танков не было спасения… Понятно: воинского опыта — нуль; знания… вспомнил о пригорке — и сработала банальная связка: высота — преимущество обороняющегося. Но ведь было же чувство: что-то не то… Теперь очевидно, отчего это чувство возникло: пологий склон не представлял для танков ни малейшего затруднения. Что же! что помешало тебе вспомнить о них?..

Внутренний крик еще не затих — а политрук уже знал ответ. Раненые. Их неведомая судьба, мысль о которой он от себя гнал, — вот что заставило его ухватиться за первую же возможность снять с души груз. Хотя бы облегчить его. Раненые. Память о них требовала от него немедленного действия. Но ведь были еще и те, кто затаился рядом с ним в окопчиках. Они понимали ситуацию не хуже, чем он. Еще не поздно… пока немцы их не заметили — отползти назад, и под прикрытием пригорка, через поле, что есть духу… если прямо сейчас — можно успеть добраться до леса… уж кто-то наверняка успеет…

Политрук поглядел на пограничников. Никто не смотрел в его сторону, каждый готовился к бою. Неужели только у него такие мысли?.. Но ведь эти мысли — не от страха. Они — от сознания своей ошибки. Это я, я! привел ребят сюда на смерть…

Политрук поглядел на немцев — до них пока метров пятьсот; потом повернулся — и взглянул на лес за ячменным полем. Прикинул. Да, если не терять ни минуты — пожалуй бы успели…

Больше он не вспоминал об этом.

На внезапность рассчитывать не приходилось. Немцы, конечно же, только с виду были благодушны. Пожалуй, каждый поглядывает на лес, мимо которого они идут. Мало того, у них наверняка кромкой леса, за первыми деревьями, продвигается дозор: кому охота угодить под фланговый огонь. И пригорок они приметили. Удивительно, что никто до сих пор не взглянул на пригорок в бинокль, а то б они сразу разглядели на его лысине пунктир брустверных наростов, и уж наверняка вели бы себя иначе.

Едва политрук это подумал, как немцы остановились. Танки подняли и навели на пригорок стволы своих пушек, пехота залегла. Автоматчики неторопливо слезли с брони и схоронились за корпусами танков. Командир головной машины, укрываясь на всякий случай за крышкой люка, разглядывал пригорок в бинокль. Вот к нему подошел, судя по выправке, пехотный офицер. Разговаривают…

Кто-то потеребил политрука сзади за плечо. Вестовой. Он указал на Тимофея Егорова. Тот жестами показывал: немцы — Кеша Дорофеев и Карен Меликян, которые с гранатами уже сползали с пригорка к придорожному кювету, — затем положил ладонь на оптику своей винтовки — и пальцем опять указал на немцев. Понятно: хочет отвлечь внимание, чтобы немцы не заметили Кешу и Карена. Политрук кивнул. Тимофей выстрелил быстро; как показалось политруку — почти не целясь. Пуля раздробила приставленный к глазам бинокль танкиста, немец опрокинулся, его тут же втянули в башню. Пехотный офицер дернулся к кювету, но сообразил, должно быть, что за танком будет и надежней, и достойней, повернул — тут пуля и догнала его. Он упал плашмя, автоматчики выскочили из-за танка, поволокли его за вялые руки в укрытие. Скор на расправу сержант… пора и мне поработать, решил политрук, и выбрался из окопчика.

На гребне пригорка разорвались первые снаряды. Танки били прицельно, дистанция позволяла, но рыжая пыль уже через минуту скрыла позицию пограничников. Вслепую они не станут долго долбить, к тому же они теперь знают, что у нас не только пушек, но даже противотанковых ружей нет…

Передвигаться политруку было все еще трудно, земля так и не обрела устойчивости, но на четвереньках получалось. Удары воздуха от близких разрывов то и дело опрокидывали политрука, он неловко поднимался и пробирался к очередному окопчику. Тряс пограничника за плечо или за ногу — как придется, — и говорил в глиняную маску лица: «Стрелять только наверняка. Каждая пуля должна попасть…», — пожимал напоследок плечо и направлялся к следующему окопчику. Вот такая у него работа.

Каждая пуля должна попасть… каждая пуля должна попасть…

Отведя душу, танкисты прекратили пальбу, и машины, все так же неспешно, чтобы не подставлять под пули своих автоматчиков, двинулись вперед. Тяжелая пыль оседала быстро, и когда танки поравнялись с пригорком, видимость опять стала исключительной. Каждый камень на склоне, каждая складка, каждый куст люпина и дурмана были видны — лучше не надо. И если где-то на склоне затаился парень с гранатой — пусть только высунется.

Но Кеша и Карен были уже внизу. Влипли в дно кювета. Вот до танков пятьдесят метров… тридцать… двадцать… Пора.

У пограничников было три противотанковых гранаты; в самый раз — по одной на танк. Кажется — чего проще? Положи их точно — и тогда еще поглядим — кто кого…

Но это ведь не камушки в окно любимой девушке бросать. Если ты уже пережил один бой — ты успел узнать, сколько нужно мужества, ловкости и везения, чтобы уничтожить танк. У тебя единственная попытка; ты наедине со смертью; возможно — это твое последнее в жизни движение. Всю душу в него вложить — и то может оказаться мало…

Первым выпало бросать Кеше Дорофееву. На полигоне он это делал артистично. Казалось, завяжи ему глаза — и все равно гранаты будут ложиться точно в ровик. Но когда ты замер в кювете, незащищенный, по сути — на виду, ощущая всем телом, как вздрагивает под тобой раскаленная земля, оглушаемый надвигающимся грохотом двигателей и лязгом гусениц по камням, опустошенный страхом, который подсказывает тебе спасительное бездействие, — куда в такие мгновения деваются и тренированный глазомер, и отработанный бросок. Последние минуты ожидания сдирают с тебя наносное и придуманное. Остается твоя сущность. И гранату ты сжимаешь судорожно сведенными, неразлепимыми пальцами, словно впервые в жизни, и бросаешь ее, словно впервые в жизни, — без сноровки, одним только сердцем.

У Кеши хватило и мужества, и выдержки. Он подпустил головной танк на двадцать метров; что еще надо? — верная дистанция. Но бросок получился слабый. И граната не разорвалась сразу. Чуть подпрыгнув при ударе о булыжники мостовой, она перевернулась в воздухе и покатилась по дуге, постукивая по камням, под днище танка. Водитель оказался расторопным малым. Каким-то чудом он успел сдать назад, и граната, бесполезно лопнув смрадным тротиловым чадом, лишь взломала покрытие дороги. И теперь представлялось странным, что силой, способной лишь выворотить и разбросать несколько булыжников, собирались остановить и даже уничтожить стальное чудище.

Танковый пулемет, словно киркой, вспорол разрывными пулями обе кромки кювета; выскочили автоматчики, но их ждали — и встретили нестройными, но точными выстрелами с пригорка. Лишь двое уцелели. Приседая и стреляя по брустверам от бедра, они попятились и успели спрятаться за остановившийся танк.

Выстрелы пограничников отвлекли внимание немцев, Кеша это почувствовал — и поднялся… Что он при этом успел подумать? Что в нем успело перестроиться за те мгновения, пока над головой тупо вбивало в податливую землю и порошило сухим в глаза, которые нельзя было закрыть — ведь это же бой, ведь этот резкий солнечный свет и эта земля, забившая угол рта и прыгающая перед самыми глазами, — последнее, что суждено тебе увидеть в твоей иссякающей, уже перечеркнутой жизни…

Кеша встал во весь рост, привычно замахнулся и уверенно швырнул свою последнюю гранату точно в цель.

Залечь второй раз ему не дали. Пули догнали его, он сел на наружную кромку кювета, прямой, странно вытянувшийся вверх, и так сидел какое-то время, а потом упал на спину, в пыльную полынь, только ноги в кювет свисали. Но немцы все месили и рвали свинцом то, что еще только что было Кешей Дорофеевым, а сейчас металось и вздрагивало при каждом ударе, уже плохо различимое в облаке поднятой пулями пыли.

А всего-то, чего он добился, — сорвал гусеницу головной машины.

Зато удачливей был Карен Меликян. От его гранаты полыхнул мотор второго танка, и еще не все танкисты успели выбраться на броню, как внутри стали рваться снаряды. Танк шатало, он кряхтел, будто живой, лопался на сварных швах, но крепился из последних сил, чтобы не развалиться здесь же, посреди дороги, грудой броневых листов. И все, кто был поблизости, бросились от него в придорожный кустарник — подальше от греха.

Наконец взрывы закончились, появилось чадное пламя. Оно лениво облизывало броню. Разорванный по днищу, танк казался меньше, площе. Он смирился с судьбой и терпел аутодафе.

Если бы теперь немцы послали на пригорок третий, уцелевший танк — даже без пехотной поддержки, — он бы один передавил, зарыл в землю остальных пограничников. Но для этого надо было знать, что у пограничников не осталось гранат. Не имеешь информации — платишь временем. Впрочем, ждали немцы не долго. И пятнадцати минут не прошло, как в воздухе заныло — откуда-то ударили ротные минометы. Мины вроде бы и пустяковые, но стригут они чисто. Под их прикрытием пехота перешла дорогу и залегла в кювете. Дальше не рискнули: отдельные осколки залетали на дорогу и звонко стучали по булыжникам, заставляя солдат вжиматься в землю.

Пришло время исполнить соло уцелевшему танку. Он не спешил. Перевалил, едва качнувшись, кювет и без малейшего напряга покатил прямехонько к вершине. Пушка молчала, но пулемет постреливал, как бы приговаривал: не высовывайся — башку оторву. Осколки поскребли по броне, потом перестали, — ведь даже из ротного миномета, если удачно попасть, можно повредить танк. Теперь поднялась и пехота — и тут же залегла снова: трехлинейки били точно, к тому же — словно проснувшись — с фланга зачастил «дегтярев», да так удачно, что еще бы полминуты — и от наступавшего взвода вообще бы ничего не осталось.

Танк развернулся к пулемету — и вдруг рванул с неожиданной для этой махины прытью. Пулеметчик выскочил из своего мелкого окопчика, но и нескольких метров не пробежал — сломался под пулями. Танк сразу сбавил скорость, накатил на пулеметчика, повернулся на нем. Отсюда все окопчики пограничников были на виду. Танк двинулся к ближнему.

Тимофей очнулся от рокота мотора. Он словно выпал из глубокого сна. И правда — ведь только что он взбирался по лестнице на сеновал, куда от него удрала своенравная кошка Манька. Расстояние между перекладинами для него было великовато, взбираться было непросто, сбоку из щелей калитки, закрывающей слуховой проем, почти вертикально падали дымящиеся соломенной пылью солнечные лезвия. Это было так давно… и было ли вообще когда-нибудь?..

Тимофей не сразу понял, где он и что с ним. Сел. Вот бруствер, вот его винтовка. Танк поворачивается как-то странно. Ах, да, — он давит окоп… А вон и немцы. Их редкая цепь уже так близко…

Тимофей подтянул к себе винтовку. Стрелять сидя было неудобно — и он лег. Пока он сидел, солдаты успели его заметить, и три пули ударили рядом. Только теперь он ощутил, что по лицу течет кровь. Пощупал голову. Рана была тонкая и длинная, словно бритвой провели от виска к затылку. Осколок. А я, должно быть, поворачивался в этот момент — это и спасло, — вяло подумал Тимофей. Надо бы шевелиться проворней, тогда, пожалуй, успею прибрать еще хотя бы одного…

Он выглянул, выбрал здоровяка с засученными рукавами и с гранатой на длинной деревянной ручке за голенищем сапога, но почувствовал опасность справа — и повернул голову. Танк шел прямо на него. Передний лючок был открыт, водитель, захваченный инерцией своей страшной работы, подался вперед, его напряженные глаза ловили взгляд очередной жертвы… Тимофей снова сел на дне своего окопчика, провел рукавом по глазам, стирая пот и кровь, и успел дважды выстрелить (второй раз — почти в упор) в алебастровую маску, в которую за мгновение до смерти успело превратиться закопченное лицо водителя. Танк ударил Тимофея в грудь; Тимофей опрокинулся; потом его сдавило отовсюду…

2. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

Было уже около полудня, когда майор Иоахим Ортнер пересек границу на своем «опель-кадете». Как известно, «опель-кадет» — машина небольшая и без претензий, но это был тот случай, когда качество заставляет забыть о градациях. «Опель» майора Ортнера был собран по индивидуальному заказу, причем на этот заказ денег не пожалели, и это сразу видел каждый, кто хоть немного понимает в авто. Прежде всего — откидной верх. Он был не из плебейского брезента и даже не из свиной кожи, которую обычно выбирают практичные господа, поднявшиеся до среднего класса. Нет; он был из кожи носорога, серой, с изумительным палевым оттенком. Толщиной почти в палец, она была выделана так, что отзывалась на легчайшее прикосновение. Затем — все детали наружной облицовки, которые можно было сделать никелированными, именно таковыми и были, отчего «опель» производил праздничное, рождественское впечатление. Его панель и рулевое колесо были исполнены из полированной финской березы, а на благородство желтой кожи сидений (в тон крыше и панели) обратил бы внимание и профан. Наконец — движок. Майор Ортнер не боялся попасть в ситуацию Портоса, вынужденного скрывать под плащом дефекты своей амуниции. Сущность совершенства не только в отсутствии изъянов, но и в гармонии внешнего и внутреннего. Если бы сомневающийся попросил поднять капот, он бы обнаружил там произведение инженерного искусства. Мощь, экономичность и надежность. Германские идеалы, черт побери.

В машине было трое: кроме майора Ортнера — его денщик ефрейтор Харти (разумеется, Хартмут имел и фамилию, но так случилось, что при знакомстве майор пропустил ее мимо ушей, а потом не было случая, чтобы она понадобилась) и шофер. Шоферил пожилой силезец. Он был призван после аннексии, а к майору Ортнеру попал в конце прошлой недели. Ему нравилась машина; еще больше нравилась служба при офицере для особых поручений, который в тот момент выполнял интендантскую функцию. Это был всего лишь эпизод в деятельности майора Ортнера, однако силезец пока был не в курсе; он-то полагал, что попал как кот к тарелке со сметаной, и размечтался добывать — и посылать семье — кое-что из дефицита, на котором якобы сидел хозяин. Харти не спешил его разочаровывать. Майор Ортнер, который уже знал о новом назначении, тоже поддержал игру. Не из злорадства, помилуй Бог; любопытство — не более того. Нельзя сказать, что майор был психологом, но ему было интересно наблюдать людей в экстремальной ситуации. И наблюдение за реакцией шофера, когда тот узнал, что им предстоит фронт (за двое суток он так и не смог утешиться, поскольку пока не был способен производить идеи), скрасили скуку долгих переездов. Шофер не смирился и не смирится, понял майор. Обо мне он судит по себе, моя предыдущая служба доминирует в его сознании. Забавно, что возле меня то и дело появляются пройдохи. Правда, ему далеко до Харти, а набирать обороты уже поздновато: возраст не тот, ум закоснел в стереотипах, а жадность — слишком слабое динамо, чтобы обеспечить поступки. Напротив, жадность удерживает от них. Ну что ж, это удобно: это позволит мне не только командовать, но и манипулировать им. А кпд манипулирования куда выше, чем кпд дисциплины.

Всего два дня назад они выехали из Вены. Всего два дня — а в сознании майора Ортнера Вена осталась так далеко!.. Она осталась в какой-то прошлой жизни, и каждая новая минута отдаляла, отделяла майора от той жизни; ее живая целостность распадалась, теряла очертания, а в памяти — если обернешься — всплывали только отдельные моменты, отдельные детали. Но зато какие очаровательные детали!

На взгляд со стороны это была перемена судьбы. Еще бы! — после необременительной, наполненной приятностями жизни в самом милом городе Европы попасть на фронт, причем не куда-нибудь — в Россию… Но майор смотрел на это иначе. Во-первых (и сейчас, отдаляясь, это становилось все очевидней), в Вене он скучал. Причина этого была в энергии майора Ортнера. Энергии не выдающейся и не настолько яркой, чтоб она сразу бросалась в глаза, выделяла майора. Нет, его энергия была для внутреннего пользования, для души. Как у всех гармоничных людей. Или — если говорить попросту — у людей с творческим потенциалом. Будь майор Ортнер менее энергичным человеком, жизнь в Вене пришлась бы ему как раз впору, но у него была хорошая наследственность. Энергия требовала действия и результатов, а Вена могла предложить только растительную жизнь. Но что еще важнее (это во-вторых), перемена Вены на Россию была не делом случая, тем более — не неудачей. Это было частью плана, реализацией плана. План продумал не майор, а его дядя по матери, корпусный генерал; но майор полагал план разумным, и был готов пойти на временные трудности и даже риски. Впрочем, думать о смерти, когда едешь на войну, глупо и даже опасно: мысль лепит ситуацию. Иначе говоря — стремится материализоваться. Это майор усвоил еще на философских семинарах в университете. Тоже было неплохое времечко…

Надеюсь, уже понятно, что майор Иоахим Ортнер был из достойной немецкой семьи. В другое время, скажем, в конце прошлого века, в императорской Германии, можно было бы порассуждать, насколько эта семья была близка к высшим кругам. Но в нынешней, народной Германии, критерии стали иными, титул перестал быть козырем, а иногда мог и навредить, если ты оказывался в зависимости (а тем паче — в подчинении) у парвеню. Поэтому, не вдаваясь в детали, повторим прежнее определение: это была достойная немецкая семья.

Так сложилось, что мужчины в этой семье по обеим линиям — и материнской, и отцовской — выбирали воинское поприще. Многие из них сделали отличную карьеру, иным досталась и слава. Так великий воитель (и не менее выдающийся военный мыслитель) Мольтке был двоюродным прадедом майора Ортнера. Маленький Иоахим помнил всех своих доблестных предков поименно, что и не удивительно: копия генеалогического древа (оригинал отец хранил в банковском сейфе) была у него всегда перед глазами, — в темной раме из силезского дуба, исполненная изрядным каллиграфом. Идея проста, как выстрел: мальчик должен знать своих предков; их путь ему прокладывать дальше. Даже сейчас майор мог бы назвать не менее четырех предшествующих поколений.

Едва эта мысль возникла, как майор тут же усомнился: а не хвалюсь ли? Рисковал он не многим; подумаешь, ну, не вспомню; но оказалось, что и вспоминать-то не надо. Имена возникли в памяти сами собой, но не в звуке, а в графике, — в четкой готической графике его детства. Прав был отец. Мудрый был человек.

Вот как раз его отцу — редкий случай в их семействе — со службой не повезло. В феврале 16-го года, в Вогезах, переправляясь со своей ротой ночью на плотах через озеро, лейтенант Ортнер был обнаружен и обстрелян французской батареей. Уцелел лишь один плот, ну и те, кто смогли на нем уместиться. В их числе и лейтенант Ортнер. Но десятиминутное пребывание в ледяной воде (да и потом, пока обратно добирались, он ведь не в пуховике отогревался — стыл в своей насквозь промокшей форме, отвердевающей льдом на ночном ветру) сломало замечательный план его жизни. От переохлаждения у него испортилась кровь. Очевидно, безнадежно пострадала печень, потому что все усилия врачей были бесплодны. Лейтенант потерял больше двадцати килограммов веса; мышцы, которые каждый день — в любой фронтовой обстановке! — он формировал и укреплял по системе Мюллера, фактически исчезли; но самое ужасное — все его тело страдало от чирьев. И когда на этом фоне на левой голени возник прогрессирующий абсцесс, — врачи его просто не распознали. Когда спохватились — лечить было поздно. И лейтенанту отхватили ногу до колена.

Надо отдать ему должное — он не сдался. Освоил протез. Вернуться в строй он не рассчитывал, но ведь армия — это не только строй. Самое большое чудо (чудо — это к слову; если же называть своим именем: связи) — даже в годы депрессии он удержался в армии. Дослужился до полковника. Последние два года жизни он преподавал и набрасывал заметки для будущей книги, которую намеревался назвать «Мысль побеждает». Видать, был отравлен не только холодом, но и литературными лаврами великого предка.

После смерти отца Иоахим Ортнер просмотрел его заметки. Ничего особенного. Ремейк Мольтке и «Сунь-цзы». Но не компиляция. Отец входил в мир старых идей, как в неведомое пространство. Он удивлялся, восхищался, искал (не осознавая) поэтическое выражение закоснелых формул. Как при этом он был свободен!.. Если вблизи своей смерти человек становится самим собой, — размышлял Иоахим Ортнер, — значит, на самом деле его отец всю жизнь был поэтом, и мужество, с которым он шел по жизни, было мужеством самосохранения, мужеством сохранения своей души, которую он не открыл никому, даже мне…

Если бы Иоахим Ортнер умел плакать — он бы заплакал. Но плакать он не умел.

Сколько он помнил своего отца — это был небольшой, даже щуплый человек. Но держался он с таким спокойным достоинством, что уже через минуту его щуплость переставали замечать. Тогда же, после смерти отца, перебирая бумаги в его столе, Иоахим Ортнер обнаружил фотографию статного атлета в спортивном трико довоенной моды. Знакомые черты лица. Знакомые усы а ля император. Сперва Иоахим решил, что это один из его многочисленных дядьев, потом вдруг понял… Все мысли стерлись, остались только чувства. Наконец волна схлынула, и первое, что он подумал: вот кого любила моя мать. И затем: но она с ним осталась и после всего, что с ним произошло. Почему же отец никогда не показал мне, каким он был прежде?..

Это был урок.

Пожалуй, самый важный в жизни Иоахима Ортнера.

Был урок и помельче.

Чтобы проверить неожиданную мысль, Иоахим зашел в комнату своего детства. Родовое дерево было на месте. Впервые Иоахим смотрел не на имена, а на даты — кто сколько прожил. Большинство не дожили и до сорока; трое — нет, еще вот и вот — дотянули до пятидесяти; и только двое (один из них — великий Мольтке), похоже, умерли от старости. Впрочем, поправил себя Иоахим Ортнер, и отец умер, как говорится, своей смертью, — за письменным столом. Но он так и не дожил до пятидесяти…

Ах, папа, папа… Ведь что-то же в тебе было необычайное, если мама предпочла смерть жизни без тебя…

Иоахим Ортнер был вторым сыном. Старшего сразу направили по военной стезе. Младший — скороспелка, любимчик, умница — не проявлял ни малейшего интереса ни к оловянным солдатикам, ни к военной форме и ритуалам, и уж тем более — к истории войн. Зато музыка — ах! литература! живопись!.. Гимназия, затем университет; короче — классическое образование. Блестящий молодой человек. Он много обещал, но, увы, пока ничего не дал. Очевидно — ему пока нечего было отдавать. Этого, правда, никто не заметил — ведь он по-прежнему был блестящ, — кроме отца. Который однажды пригласил его к себе и сказал:

— Я часто думаю о тебе, мой мальчик. У тебя хорошее сердце. И счастливый нрав. За это тебя и любят. Из-за этого и обманываются на твой счет, принимая твой блеск за свидетельство таланта. Талант у тебя действительно есть, но не такой, как полагают твои друзья. Он небольшой, однако не это важно. Куда существенней то, что он — вторичный.

— Но разве талант может быть вторичным? — возразил Иоахим. На подобные темы он мог рассуждать квалифицированно — уровень культуры позволял. — Талант оригинален, такова его сущность. Даже если талант маленький — он все равно оригинален по определению. Иначе это не талант.

Иоахим не обольщался на свой счет, и уже хотя бы поэтому — из чувства самосохранения — до сих пор ни разу о себе серьезно не задумался. Он просто жил, а мыслей о реализации себя избегал.

— Видишь ли, сынок, — сказал старший Ортнер, — талант — не фиксированная данность, полученная от Бога раз и навсегда. Как и все в живой природе, он зарождается, развивается, созревает. На определенном этапе он проходит стадию подражания. Без этого не бывает: чтобы создать свой эталон, нужно сперва понять, как это делали другие — и попробовать действовать с помощью их эталонов. Это непростой этап. Если результат получается отличный — как отказаться от того, что приносит успех? Вот где требуется доминирующее чувство свободы, тончайшее ощущение малейшего дискомфорта, — дискомфорта оттого, что носишь костюм с чужого плеча. Вот где нужна энергия, способная преодолеть консерватизм разума — и сломать, как прокрустово ложе, чужой эталон… Далеко не всем это удается. Тебе, сынок, не удалось. Характером ты пошел в мать. Это замечательно, но немножко не то. Ты ярок, ты — светишь, но это не твой, это отраженный свет. Ты — не Солнце, ты — Луна…

Разговор был затеян неспроста. Незадолго перед тем Адольф Гитлер стал канцлером Германии. Старший Ортнер, всегда избегавший политики, почувствовал, что произошло нечто судьбоносное для страны, и — чтобы разобраться в этом — прочел «Майн кампф», книгу, о которой — с чужих слов — он до сих пор думал, как о дешевом памфлете. Книга оказалась окном в завтрашний день. Книга была написана не ему, не полковнику Ортнеру. Она адресовалась голодной улице и озлобленным бюргерам, которые потеряли то немногое, что имели, и ждали мессию, чтобы понять, что делать и куда им идти. Мессия пришел. Они его получили. Теперь весь лад страны будет адаптироваться под их вкусы. Поначалу — только их страны, затем — остальных, в последовательности, которую определит мессия. Какое-то время им будет сопутствовать успех, ведь кумулированная энергия толпы сметает любую помеху; но все закончится крахом. Почему? Есть закон природы: примитивное уступает место под солнцем более совершенному. Порядок бьет класс только на футболе, да и то до поры, пока класс не возьмется за дело всерьез.

— Германия обречена, — сказал полковник Ортнер сыну, поделившись своим впечатлением от «Майн кампф». — Не знаю, когда это случится, но это неотвратимо. Падение будет ужасным. Погибнет все лучшее. Я бы не хотел до этого дожить.

Он замолчал, и тогда, выдержав почтительную паузу, Иоахим сказал:

— Мне трудно поддерживать эту тему, папа; я пока не думал об этом. Но при чем здесь мои жалкие способности?

— Я не называл их жалкими, сынок, — сказал старший Ортнер. — Они не развиты — это очевидно. И как с ними быть — тебе выбирать. Но этот выбор определит твою судьбу.

— Каким образом?

— Видишь ли, поход, задуманный Гитлером, вынудит поставить под ружье всю нацию. Всех без исключения. Независимо от возраста, пола и талантов. Поэтому — если б у тебя был несомненный дар — я бы посоветовал тебе прямо сейчас, не мешкая, не выжидая, как развернутся события, — перебраться в какую-нибудь страну, которая точно не будет участвовать в предстоящей войне. Например — в Швейцарию или Швецию. Для воплощения себя. Но то, во что можешь воплотиться ты, вряд ли кому-нибудь покажется интересным. Даже тебе самому — ведь у тебя хороший вкус. Тебе это быстро обрыднет, ты разочаруешься, а разочарование в себе — слишком большая плата за любопытство.

Он задумался, затем быстро взглянул на сына.

— В случае эмиграции есть и компромиссный вариант…

Он опять сделал паузу, но теперь глядел прямо в глаза Иоахиму.

— Говори, говори…

Младший Ортнер не подал виду, но внутренне собрался. Ведь ясно же, что предстоит испытание.

— Можно эмигрировать не с какой-то высокой целью, а просто для того, чтобы спастись. Выжить. Я тебя пойму и помогу. Например, ты мог бы преподавать — у тебя для этого великолепные данные. Ты мог бы…

— Нет, — перебил Иоахим отца. — Исключается.

— То есть?

— Я никуда не поеду. Во всех вариантах.

Старший Ортнер вздохнул с облегчением.

— Спасибо, — сказал он.

Он встал из кресла; чуть хромая, прошелся по кабинету. Ему было хорошо.

— Я надеялся на такой ответ. И приготовил предложение.

Иоахим кивнул. Именно эти слова он ждал с первой минуты разговора. Правда, и по поводу таланта у отца получилось красиво, хотя лучше бы он этого не говорил. Видимо, это было необходимо отцу, чтобы освободиться, выплеснуть наболевшее.

Старший Ортнер остановился перед сыном.

— Поскольку, сынок, армии тебе не избежать, я предлагаю перехватить инициативу — пойти навстречу обстоятельствам. Видишь ли, генералы погибают куда реже, чем нижние чины; и даже старшие офицеры, по сравнению с младшими, имеют в сотни раз больше шансов выжить. Если до главных событий ты успеешь сделать военную карьеру…

Вот оно, ключевое слово: карьера.

Иоахим Ортнер был достаточно умен, чтобы не портить свое внутреннее зрение очками со светофильтрами. Жизнь он воспринимал такой, какова она есть. Он не возмущался ее грубостью и цинизмом, потому что рядом сосуществовали и нежность, и чистота. Его не травмировало предательство, потому что этот же человек в других обстоятельствах мог быть преданным. Все есть во всем. В каждом. И во мне тоже, думал он. Когда-то он пережил, как легкий насморк, романтическую пору. Эталон своего поведения (воздействие мамы) он лепил из идеалов. Но в любом эталоне тесно, а уж в романтическом — как в рыцарских доспехах — ни свободно вздохнуть, ни повернуться, и мир через зрительную щель шлема виден урезанным, оскопленным, лишенным вариантов. Потому этот эталон — чтобы не мешал нормально жить — пришлось засунуть подальше, на чердак, рядом с корзиной, в которую свалены детские игрушки. Сейчас уже трудно представить, как можно было этим жить, но ведь это было!..

Карьера…

Жесткое слово. Зато честное и чистое, без шелухи. Карьера не может быть смыслом жизни, ее целью, ее хребтом; это всего лишь курс через жизнь. Уж я постараюсь, подумал Иоахим Ортнер, чтобы этот курс, эта кость не стала моей единственной пищей. Я пришел в этот мир не для обгладывания костей, а чтобы наслаждаться плотью жизни.

Еще он подумал: как жаль, что я не могу вспомнить, что именно говорил д'Артаньян-отец уезжающему в Париж на поиски счастья сыну. Нечто эдакое: не обнажай без нужды шпагу… служи королеве (или все же королю?)… что-то про честь… И ни слова — вот уж это я помню точно — о служении Франции… Конечно, в ту пору государственность только складывалась, служили не родине (родиной была не страна, а то место, где родился), а сюзерену. И все же: как это замечательно, что люди воспринимали себя не песчинкой на огромном пляже, а самостью, у которой свой путь, которая напрямую общается с Богом, выясняет отношения с ним, и не очень-то принимает к сердцу недовольство соседних песчинок, о которые приходится тереться!.. Спасибо, отец, что ты ни разу при мне не произнес слово «родина». Впрочем, и слова «честь» я от тебя никогда не слышал, хотя уж ты-то всегда был человеком чести…

Замысел Ортнера-старшего был простой, но не прост для исполнения. Был задуман спектакль — по правилам жизни и неотличимый от жизни. Главным условием успеха был самоконтроль. Никаких импровизаций. Каждый шаг должен быть выверен, почва — еще до того, как на нее вступил, — проверена щупом, словно идешь по болоту. Значит, голова всегда должна быть ясной, она должна доминировать над чувствами, держать их в узде. Условие трудное: война — это царство эмоций, только они могут нейтрализовать страх, который как солитер высасывает жизненную силу человека. «На войне бояться пули глупо, мой мальчик, — говорил отец. — Страх унижает — и ничего не дает взамен. Чтобы победить тебя — он отнимает способность думать. А вот этого как раз мы и не должны допустить. На войне умный человек не оставляет пуле шансов. А почему? Мысль быстрее пули. Умный человек думает — и потому он все время на шаг впереди ситуации. Наш ум устроен так, что не может одновременно думать о двух вещах. Запомни хорошенько: война — это работа; как всякая работа — она требует мысли; когда думаешь — не боишься…»

Если попросту — предстояло делать все возможное, чтобы избежать непосредственной встречи с войной. А когда это все же случится (не по воле каких-то людей и обстоятельств, а в соответствии с замыслом создателя спектакля) — сделать этот контакт единственным и предельно кратким.

Разумеется, роль создателя спектакля и кукловода должен был исполнить дядя-генерал. Во-первых, он любил Иоахима. Своих детей не удосужился сделать, а Иоахим так был похож на его мать и сестру… Во-вторых, дядя-генерал был одним из творцов новой армии, вермахта, — ему и карты в руки. В третьих — дядя был циник и весельчак, слово «родина» он произносил так смачно, словно родина была наливным яблоком, которое он намеревается съесть. Это яблоко он бы не уступил никому. Даже министр Геббельс отмечал его красноречие. Естественно, дядя с энтузиазмом взялся за дело.

Когда началась война в Испании, Иоахим Ортнер был уже обер-лейтенантом. «Тебе надо бы туда съездить, поглядеть, что да как, — сказал дядя. — Сейчас формируется группа для инспекции наших частей. У тебя будет особая миссия, так что никто не станет досаждать тебе с рутиной. Надеюсь, твое любопытство будет не так велико, чтобы оказаться в окопах…»

После Испании, как подающий надежды офицер, Иоахим Ортнер попал в академию. Работал в штабе дивизии во время войны в Польше. Вместе с дядей побывал в командировке в России. «Я сделал промашку», говорил дядя, выдавливая лимон на непомерный ломоть жирной семги. Они сидели в большом зале «Метрополя» в Москве. Здесь все было не так, как дома. Эклектика интерьера, демонстративная роскошь, официанты (за километр видать — офицеры НКВД) висят над душой.

«Тебя нужно было направить к русским на курсы. Все равно какие — пехотные, танковые…»

«Ты серьезно считаешь, дядя, что нам есть, чему у них учиться?»

Вопрос еще не был произнесен до конца, а Иоахим Ортнер уже понял, что говорит глупость. Пить надо меньше, но разве с такой жирной пищей печень управится без соответствующей поддержки водкой? Вот язык и обгоняет мысль. Ну разумеется, ему было известно, что Генштаб вермахта уже перенял у русских концепцию современной наступательной войны, их теория массированных танковых ударов и принципы формирования механизированных корпусов уже преподаются в военных академиях Германии. Да мало ли каких золотых самородков немецким спецам уже удалось накопать в российской целине!..

«А чем, по-твоему, мы занимаемся?»

Племянник приподнял руки и кивнул: сдаюсь.

«Я же не о знаниях, — сказал дядя-генерал, — я о тебе. Это тебе цена уже сейчас была бы другая!..»

Наверное, еще и теперь было возможно наверстать упущенное, но дядя имел правило: никогда не догоняй ушедший поезд. Если что-то не пришло в голову вовремя, значит, твоя интуиция тормозила эту мысль. Есть информация, которую мы получаем, но не осознаем; тем не менее, она существует. Будем уважать неведомое, говорил дядя. Неведомое нужно принимать, а не бороться с ним.

К русской теме дядя вернулся весной 41-го. Он заехал в Вену, но встретился с племянником только через два дня. С ним была милая молодая женщина одного возраста с майором Ортнером — под тридцать; может, на год-другой постарше. Правильные черты лица, ухоженная, сохранившая нежность кожа, фигура без изъянов, хотя и со следами давней беременности. Как говорится, женщина с прошлым. Нет, не красавица, утвердился в первом впечатлении майор Ортнер, но в привлекательности ей не откажешь. И поставил диагноз: все дело в сексуальности. В сексуальности, которая не выдает себя ни единым штрихом, но просвечивает во всем. Это ее сущность. Она — не шлюха, она — женщина.

Генерал представил ее, как русскую княжну. Значит — дворянка, из бывших; банальный случай. Не было города в Европе, где бы майор Ортнер не встречал российских эмигрантов. И все они были из бывших. Некоторым, представляясь, не обязательно было называть свой титул, — порода и воспитание редактировали каждый их жест. Но в этой женщине доминировала простота. «Князь… князь… — Майор Ортнер сделал вид, что припоминает. — Это приблизительно то же, что и граф? на одном уровне?» — «Ну что вы, майор! — рассмеялась княжна. Вот откуда ее простота: она была еще и свободна. — Графы — служилое сословие. Вспомните этимологию: grafio — писарь. Графы — выслужившиеся писари, карьерная публика. А князья — помазанники Божьи. Истинные князья — от Христа, его кровная родня…»

Ее звали Екатерина. Катя. Катей она стала не сразу, только на второй день. Ее фамилию майор Ортнер не запомнил: что-то длинное, неудобопроизносимое, с окончанием «-ская». У нее даже в глазах что-то изменилось, когда она произносила свою фамилию. Буду с нею предельно деликатным, решил майор Ортнер.

По замыслу генерала, княжне надлежало обучить Иоахима разговорному русскому. На это отводилось два, максимум три месяца. Майору предстоит командировка в Россию, объяснил генерал княжне; командировка не длительная, но ответственная; и владение русской речью весьма желательно; как и русскими нравами. Княжна улыбнулась: «У господина майора получится…»

Генерал не стал объяснять племяннику суть предстоящего дела, а племянник не стал спрашивать. Придет время — узнаю.

Первый урок русского заладился не сразу. Майор Ортнер не мог заставить себя сосредоточиться. От сексуальности княжны уровень тестостерона и адреналина в его крови подскочил до критического, эмоции тянули на себя всю энергию — думать было нечем. Княжна мягко пыталась изменить ситуацию, но когда несколько ее заходов закончились ничем, она сказала — как всегда просто, словно предлагала ему чашку чая: «Вот что, Иоахим (до сих пор он был только „господином майором“)… А не перебраться ли нам в постель?» Он был ошарашен настолько, что в первый момент не мог произнести ни слова — и только кивнул. «С одним условием, — сказала княжна. — С этого момента мы говорим только по-русски». — «Но я не умею…» — сказал майор. — «Я вам помогу…»

Удивительно! — дело пошло сразу. Не пришлось ни напрягаться, ни сосредотачиваться, — фразы запоминались (точнее — впечатывались в память) сами. Словно всегда в ней были. Особенно легко давались майору Ортнеру идиомы. Оно и понятно: идиома подразумевает чувство юмора, которое майор Ортнер в себе еще со студенческих лет культивировал. Тогда он это делал не для того, чтобы нравиться, производить впечатление. Нет — его юмор был лекарством для самого себя, для своей души. Поняв однажды, что конформизм в его душе пустил такие корни, что для таланта в ней не осталось места, он не стал переживать. Что поделаешь! — видать, такова моя природа, мудро рассудил студент Ортнер. Нужно научиться жить с тем, что имеешь. А чтобы не озлобиться, не ломиться в закрытые двери, нужно научиться воспринимать все происходящее (и прежде всего — самого себя, ведь я — эталон моего мировосприятия) с юмором. Попробовал — получилось. У него образовалась репутация легкого человека. Вскоре контролировать себя уже не было нужды — он в самом деле стал таковым. Понятно, что чувство юмора — несомненный признак ума, — иногда рассуждал он. — Но ведь если сравнить чувство юмора с чувством, позволяющим найти путь к свободе (иначе говоря — с талантом)… Развивать это рассуждение он себе не позволял. Конформизм тем и удобен, что тормозит вовремя.

— Ах, Катьюша! — говорил майор Ортнер, обнаружив в себе новые успехи в освоении русской речи. — Вам бы двинуть свою методику в науку, застолбить патент, — то-то бы прославилась!..

Штудии закончились так же вдруг, как и начались. Три дня назад, в ночь на четверг (подумать только, всего три дня, а как жизнь перевернулась!), позвонил дядя из Мюнхена; потребовал: немедленно приезжай ко мне. Новый шофер-силезец вел «опель» аккуратно: ночь, горы; жизнь дороже времени. «Когда устанешь — не мучай себя, я поведу», — сказал майор Ортнер. Горная дорога, как и всегда в эту пору суток, была пустынна. Вокруг был мрак — ни вершин, ни долин. Серпантин укачивал. Майор Ортнер то дремал, иногда проваливаясь в глубокий сон, то равнодушно разглядывал — тут же о них забывая — дома придорожных селений. Сейчас они были на одно лицо. Казалось, что кто-то нарезал огромным ножом одно селение — и разбросал его куски, как ляжет, вдоль дороги.

Дядя сказал: завтра ты получишь предписание в действующую часть; будешь командовать пехотным батальоном; я постараюсь, чтобы ты получил такое задание, в котором можно отличиться, даже орден заработать; затем тебя отзовут на более спокойное место.

Идея простая: его карьера, которая до сих пор развивалась пусть и не стремительно, но достаточно успешно, вышла на уровень, когда для продолжения карьерного роста майор Ортнер должен был перейти в новое качество — из «офицер» в «боевой офицер». Посудите сами: одно дело, если офицер знает о войне только по учебникам и кинохронике, и совсем иное, если в его личном деле записано, что он побывал в бою, проявил отвагу и находчивость; что подразделение, которым он командовал, прорвало эшелонированную оборону противника и т. д. Иоахим Ортнер с самого начала знал, что когда-то через это придется пройти. Он никогда не пытался представить, как оно будет; не пытался и теперь. Нет смысла. Ведь все равно пойдет как-то иначе.

«И куда же?..» — спросил майор Ортнер. «В Россию», — тихо сказал дядя и приложил палец к губам. С Россией был пакт о ненападении, свеженький, еще горячий, как пирожок из печи. Все знали, что этой войны не миновать, но чтобы вот так, сразу… Красиво.

Следующий день прошел в рутинных хлопотах. Майор Ортнер совсем забыл о княжне, и когда она позвонила вечером: «Господин майор, вы не предупредили, что наше занятие отменяется…», — не нашелся сразу, что ей сказать. Голова была занята другим. Звонок был из прошлого, а прошлое — слишком тяжелый груз, чтобы его тащить через жизнь. От этого прошлого майор неосознанно уже освободился, но вот оказывается, что оно зацепилось коготком… «Ах, да… виноват… так случилось… Мне предстоит командировка… Пока не представляю, сколько она продлится, но как только вернусь — непременно свяжусь с вами…» — «Вы нарушили правило, господин майор. Мы условились разговаривать только по-русски…» Она все поняла, но — женская манера — оставила призрачный мостик. Мол, я была бы не против…

Свою дивизию на месте дислокации майор Ортнер не застал — она была уже в пути. Майор Ортнер отнесся к этому философски; уж что-что, а война от него не уйдет.

Он стал нагонять войну уже в сотне километров от границы. Вначале это были отдельные колонны; затем колонны пошли чаще; потом сплошняком. Пехота, артиллерия, танки; не только немецкие танки, но и французские, и бельгийские, и чешские. И в грузовиках были не только немцы, — он дважды обогнал итальянцев и один раз румын. Хорошо, что все это двигалось в одну сторону, так что пробираться не составляло труда. А в сложных ситуациях выручал экстерьер «опеля»: мужчины любой страны неравнодушны к автомобильной красоте. Приходилось пускать в ход и обаяние. Майор — не ахти какая персона, но если он не чинится, а руководствуется старой истиной, что ласковое слово и кошке приятно… Короче говоря, все получалось как надо.

В этих хлопотах майор Ортнер не заметил, как они пересекли границу. Пейзаж не изменился и дорога не изменилась, что и не удивительно: еще недавно это была одна страна. Солнце застряло над головой, часы подтверждали: дело идет к полудню; и желудок подтверждал, что завтракали они давно и всухомятку, и лучше бы этот эксперимент не повторять. Желудок напоминал, что в природе существуют харчевни, и в некоторых из них даже прилично кормят.

Такова была диспозиция и ход мыслей майора Ортнера, когда Харти обернулся к нему (Харти сидел рядом с водителем, во-первых, для того, чтобы подчеркнуть — для окружающих — статус майора, а во-вторых, чтобы избавить майора от неудержимого трепа Харти), и произнес жалобно-жалобно:

— Господин майор, разрешите остановиться на пару минут.

Хотелось бы знать, подумал майор Ортнер, он специально делает так, чтобы я читал его мысли, или же я настолько сжился с этим прохвостом, что мыслям уже не обязательно превращаться в слова, поскольку они доходят по адресу напрямую?

— Чего вдруг? — спросил он из протеста.

— Терпения нет — надобно отлить.

— А прежде не мог? О чем ты думал, когда час назад мы заправлялись?

— Об этом и думал, господин майор. Вот так и думал: дотерпи, дотерпи, сукин сын, пока не окажемся в России.

— Так мы уже в России…

Россия была пуста, плоска и обесцвечена солнцем. Майор Ортнер не думал, какой окажется Россия (в прошлый приезд, когда он вместе с дядей побывал в Москве, за окном вагона он не увидел ничего, кроме леса; лес был неухоженный, дикий, непроглядный; лишенный информации; теперь майор Ортнер въезжал в Россию значительно южней, и предполагал, что увидит другую страну; так и случилось), — так вот, если б ему сказали вчера: дайте определение — одним только словом — какой вам представляется Россия, — он бы ответил: сочной. Выходит — ошибся бы. Впрочем, ему было все равно.

— Так точно, господин майор.

— Если не секрет, — спросил майор Ортнер, — зачем терпел?

— Виноват, господин майор… — Пальцы, которыми Харти вцепился в спинку своего сиденья, побелели, а нижняя часть его тела едва заметно ерзала, движением пытаясь снять напряжение. — Все дело в примете. Есть у меня такая: если в новой стране, сразу после границы, отолью, — дальше все идет как по маслу. — Харти резко выдохнул: еще одна попытка снять напряжение. — Примета верная, господин майор. Только отлить надо убедительно. Не пару капель, а чтобы струя была, как у крепкого мужика…

— Ладно, — рассмеялся майор Ортнер, — ритуал — дело святое. Стоим три минуты.

«Опель» выехал на обочину и приткнулся позади сгоревшего, раскоряченного легкого танка. Харти выскочил, стал спиной к дороге, но запутался пальцами в пуговицах и даже присел от боли.

— Славный денек, майор, не так ли?

Речь медленная, скрашенная едва уловимой снисходительностью. Но ничего оскорбительного.

У майора Ортнера реакция отличная, в университете на турнирах по джиу-джитсу побеждал качков за счет ловкости и быстроты. Неторопливо повернул голову на голос. Генерал. Достаточно чуть наклониться в его сторону — и дотянешься рукой. Сидит в массивном «опель-адмирале», почти одногодок майора Ортнера. На шее Рыцарский крест с Дубовыми Листьями, на груди Железный крест, золотой Испанский крест с мечами, испанский же знак «За ранение» и штурмовой пехотный знак. Успел.

Правая рука майора Ортнера открывает боковую дверцу; правая нога наружу; перенес на нее тяжесть тела; приставил левую. Вытянулся.

— Так точно, господин генерал.

Теперь, когда они были лицом к лицу, генерал заметил на груди майора Ортнера такой же значок, какой носил сам.

— О! Оказывается, вы учились в той же академии, что и я! Будьте проще, майор. Ведь мы, как говорится, из одной миски хлебали.

Генерал даже не понял, что отдал мяч. Если разговариваешь с человеком, нужно не просто смотреть на него — нужно постараться его увидеть. Майор Ортнер не стал тушировать противника сразу, растянул удовольствие.

— В нашем выпуске это называлось иначе, господин генерал.

— То есть?

— У нас говорили: мы все сиживали на одном толчке.

Не хамски, а почтительно. Сам напросился.

— Вот как?.. Этого, впрочем, следовало ожидать: каковы времена — таков и контингент…

— Как утверждал великий Мольтке, — Майор Ортнер даже чуть поклонился, — материал всегда один: глина. И только от мастера зависит, что он захочет — или сможет — вылепить: ночной горшок — или голову Афины.

Генерал поджал губы. Но ведь отвечать все равно придется…

— Вы уверены, что такой текст есть у Мольтке? Я что-то не припомню…

— Не сомневайтесь, господин генерал.

— М-да… Ладно. Я к вам, собственно, по делу, майор.

— Да, господин генерал?

— Мой олух, — генерал указал на водителя, — перед дорогой не посмотрел свечи. И запасных не взял. Не поверите: каждые полчаса мотор перестает тянуть, приходится останавливаться. У вас не найдутся запасные?

— Сейчас узнаем, господин генерал.

Майор Ортнер взглянул на водителя. Взглянул не акцентированно — вот только этого недоставало. Ведь и так все ясно: идет игра; так поддержи ее! забей второй мяч. Всего трудов-то: разведи руки, изобрази растерянность на роже, пробормочи «виноват». Харти именно так и поступил бы… Нет — этот крестьянин засуетился, выскочил из машины — и к багажнику. Майору Ортнеру сразу стало скучно.

Зато генерал опять смотрел хозяином.

— Кстати, майор, как прикажете понимать, что ваш подчиненный позволяет себе стоять спиной, когда рядом находится генерал? Это что — тоже новые веяния?

У майора Ортнера застыло лицо, но он даже головы не повернул.

— Харти!

Харти вздрогнул, очнулся, поглядел через плечо, увидал генеральский мундир, встретился с ледяным взглядом… Штаны расстегнуты, руки заняты… Он повернулся и заставил себя вытянуть руки по швам.

— Виноват, господин генерал!

В глазах генерала блеснул еле сдерживаемый смех.

— Надеюсь, майор, вы помните, как квалифицирует такие ситуации дисциплинарный устав…

Генерал сделал знак своему водителю — и «опель-адмирал», неслышно тронувшись, влился в поток войск. Спасибо, что не распорядился поменять свечи на месте, а то бы мне и Харти этот денек запомнился надолго, признал майор Ортнер. Он взглянул на Харти, на его мокрые штаны.

— Что-то у тебя сразу не заладилось, ефрейтор. Может — повторишь попытку?

Ехать в след генералу не хотелось. Дадим ему пятнадцать минут, он успеет о нас забыть, а там как-нибудь разминемся…

Чтобы убить время, майор Ортнер подошел к лежавшему на брюхе, черному от копоти танку. Танк весь поник, и только его длиннющая фирменная антенна тянулась, тянулась ввысь, словно силилась поставить танк на катки. Это был чешский LT-38, классная машина; однажды майору Ортнеру довелось на таком прокатиться и даже пару раз пальнуть из пушки. Тоже чешской, шкодовской 37-миллиметровки. Незабываемое впечатление, едва не оглох. Разумеется, стреляли не в боевой обстановке, а якобы пристрелочно. Но все равно — что-то в этом было…

Майор Ортнер осмотрелся. Танк был подбит на дороге; когда он догорел, его оттащили на обочину: на дороге желтели песком дыры от вывернутых при этом булыжников. Следов от попадания снаряда не было. Неужели умудрились гранатой? Да ведь тут и затаиться негде. И пехота куда глядела?..

Верхний люк был открыт, но танк разворотило изнутри; вряд ли кто успел спастись. За последние годы майор Ортнер видел немало подбитых танков, эмоций у него они не вызывали. Хотя людей жалко.

Немного дальше валялась поврежденная сцепка из трех гусеничных траков. Выходит, русские успели подбить не один, а два танка. Ей-богу, неплохо. Но их позиция на пригорке не выдерживала и малейшей критики. Ведь сейчас не 16-й год, четверть века прошло, ни одна нормальная атака без танков не проводится. А у них против танков — ни одного аргумента, разве что гранаты (которыми, признаю, они удачно воспользовались). Но ведь это не серьезно! О чем же они думали, когда решили здесь закрепиться?..

Майор Ортнер возвратился к «опелю».

Водитель был воплощением готовности двигаться дальше; Харти даже глаз не поднял. Сидел на своем месте, постелив под мокрые штаны куртку; губы поджаты, разглядывает свои обгрызенные ногти.

— Не переживай, ефрейтор, с кем не бывает.

Майор Ортнер уже взялся за открытую заднюю дверцу, но не сел: что-то удержало его. Странное чувство. Словно он забыл что-то — и должен непременно вспомнить; обязательно вспомнить — и лишь затем ехать дальше. Он прислушался к себе. Ничего. Впрочем, нет, была ниточка, была мысль… еще не мысль, но потребность ее… что-то в его душе просило выхода, и он точно знал, что не должен ехать, пока не разрешится этой мыслью, пока не освободится от нее…

Пригорок…

Он притягивал взгляд майора Ортнера, заслонял никак не рождавшуюся мысль. Может быть, ответ — именно там?

— Вот что, Харти, — сказал майор Ортнер. — Я еще не придумал, как исполнить распоряжение господина генерала… — Он все еще колебался, но понял: если сейчас это не сделаю — потом буду жалеть. — А пока давай-ка сходим, поглядим, как люди воевали. Заодно и подсохнешь.

И неспешно пошел через дорогу, не сомневаясь, что его пропустят без помех.

Харти метнулся из машины, но услышал сзади: «Ты на войне, ефрейтор», — замер, обернулся на водителя, кивнул, прошел к багажнику, достал карабин, передернул затвор, убедился, что патрон в стволе, — и лишь тогда, поймав паузу между грузовиком и конной повозкой, везущей ящики со снарядами для противотанковой пушки, перебежал на противоположную сторону. Проходя мимо обгаженного и залитого солдатской мочой тела Кеши Дорофеева, Харти только головой покачал: во дают! Он чувствовал, что надо бы добавить и свою толику, тем более, что из мочевого пузыря наверняка можно было выжать на раздробленное крупнокалиберной пулей лицо хотя бы вялую струйку; но солдатский долг… Харти глянул на майора — тот уже подходил к вершине, его прямая спина была островком прочности в зыбком воздухе, — и старательной трусцой побежал следом.

Майор Ортнер шел между двумя полосами мятой земли. По следу танка. Он увидал этот след еще с дороги, — от того места, где танк перевалил через кювет, и до вершины. Две параллельные, прямые полосы. Танк ни разу даже на метр не отвернул, ни разу не выстрелил из пушки, — след выстрела всегда можно обнаружить на сухой земле и на снегу. Танкист знал, что те, в окопчиках, уже ничего не могут сделать ни ему, ни его машине, и просто ехал к ним, чтобы передавить их. Может быть, даже из пулемета по ним не стрелял, чтобы показать, что он их ни во что не ставит.

На вершине майор Ортнер ощутил лицом… нет, не ветерок, а прикосновение воздуха, как дыхание женщины. Здесь дышать было легче, чем на дороге. Танк начал с этого окопчика, развернулся на нем (из рыхлого суглинка торчала нога в обмотке и рваном ботинке из кирзы) — и стал давить их правый фланг. В двух местах вертелся; значит, видел, что солдат еще живой. Потом вернулся сюда и стал давить их левый фланг.

Сзади послышался звук шагов Харти; затем, прерываемый одышкой, его возбужденный голос:

— Видали, господин майор, как наши затейники изукрасили того — возле дороги? Как бисквитный торт!

Майор Ортнер закрыл глаза. Не ждал, что придется выбирать линию поведения… Вообще об этом не думал. И напрасно. Значит, придется это сделать сейчас — и на все время, пока будет находиться на фронте. Не притворяться, не подстраиваться (только этого недоставало!), — но спрятаться под маску. До сих пор ему не приходилось этого делать. Не было нужды. Естественно, валял дурака, изображал то, что от него ждали. Развлекался. Теперь же задача была иной: выжить. И если получится — не замараться. Ни словом, ни взглядом себя не выдать. Выжить. Ты в орде; придется жить по ее законам… Ничего, ничего, потерпишь, утешил себя майор Ортнер. Это не долго. Вот вернусь в тыл… Перспектива вновь оказаться в покинутом накануне мире, как большая птица, вдруг отлетела прочь. Птица не исчезла совсем, но уселась на выцветшей земле как-то непонятно, — то ли в двухстах метрах, то ли бесконечно далеко…

Майор Ортнер повернул голову и взглянул в глаза Харти.

— Тот парень подбил два танка…

— Один танк, господин майор.

Они говорили о разных вещах. Не трать слов, сказал себе майор. Это существо ничего не поняло — и не поймет. Никогда.

— Во-первых, ефрейтор, не перечь старшему по званию…

— Виноват, господин майор.

— … а во-вторых — у второго танка он сорвал гранатой гусеницу. Если б ты был внимательней — ты бы это понял сам.

Когда говоришь — снимаешь груз с души; хотя бы часть груза. Тогда легче думать. Но думать не получалось. Почему эти солдатики не ушли с позиции, когда увидали, что против них — танки?..

Ортнер поднял вмятую в землю винтовку. Мосинское старье. Оттянул затвор. Пусто. Из соседнего окопчика (из того, что утром было окопом) торчал приклад. Ортнер вытащил, проверил забитый сухой землей затвор. Тоже ни одного патрона…

— Почему же они не сдались, господин майор?

Если бы я это знал…

Двое все же пытались бежать. Одного застрелили на склоне, другой успел добраться до ячменного поля.

— Гляньте, господин майор! — позвал Харти, отгребая прикладом карабина землю. — Этот, вроде бы, еще живой.

Майор подошел. Зеленые петлицы — пограничник; в петлицах два малиновых треугольника — сержант. Танк прошел над ним, вдавив в землю; гусеница ободрала лицо и часть скальпа.

— Еще бы пару сантиметров — и черепушка — хрусь! — Харти смачно сплюнул. — И если бы я был шаманом, я бы по его мозгам прочитал, о чем он думал в последний миг своей жизни.

Дай бог памяти, подумал майор Ортнер, какой же это поэт написал, что нет зрелища более приятного, чем беспомощный, поверженный враг? Для малыша Харти — особая минута. Ведь сейчас он чувствует себя хозяином судьбы этого сержанта. Хозяином его жизни. Когда будет время и желание — надо бы подумать, что при этом происходит с душой…

— В последний миг он не думал — он стрелял, — сказал майор Ортнер. — Забери у него винтовку.

Харти с трудом расцепил широченную лапу сержанта. Это была токаревская самозарядка, майору приходилось держать такую в руках, когда был в России на маневрах. Оптика разбита, в магазине и в стволе — пусто, но один патрон Харти нашел у сержанта в кармане хабэшных бриджей. В кармане гимнастерки он обнаружил только удостоверение — и бросил не глядя.

— Подай-ка его мне, — сказал майор Ортнер.

ВКП(б). С первого взгляда майор Ортнер решил, что это большевистский партбилет, но вчитался — и понял, что сержант пока не был большевиком. Пока только кандидат. Удостоверение было выдано всего семь недель назад, 1-го мая. Майор Ортнер уже знал эту манеру большевиков: все события привязывать к их революционному календарю. Может — для торжественности? Или — чтобы легче запоминалось?..

Сержанту было двадцать два года. Сверхсрочник. Лицо крестьянское, хотя кто его знает. По плечам, по торсу и кистям рук видно, что силой природа его не обделила. Даже опрокинутый танком, он не выпустил винтовку. Характер. Впрочем — пока не открыл глаза и не проявил себя действием — кто может знать, какой у него характер…

— Не нравится он мне, — сказал Харти. — Не знаю — почему, но не нравится. Я бы его пристрелил… на всякий случай. — Харти вдруг придумал причину — и радостно добавил: — Все равно ведь не жилец!

Как элегантно он повернул ситуацию! — признал майор Ортнер. Я воспринимал все как бы со стороны, ощущал себя зрителем, — и вдруг оказываюсь судьей. Оказывается — это мне решать: белое — или черное, жизнь — или смерть. А Харти будет только исполнителем. Человеком, который ни за что не отвечает. Ему велели — сделал…

Еще до фронта не добрались, а душу майора Ортнера уже пытались нагрузить. А если она не совладает с этим грузом?

Убить — и забыть об этом?.. Не получится. Если бы это случилось в бою, даже в ближнем бою, даже в рукопашной, — тогда другое дело. Ты — или тебя. А вот так — без эмоций, без ненависти, как скотину…

Майор Ортнер понял, что не хочет быть судьей.

— Не пытайся показать себя большим дикарем, чем ты есть на самом деле, — сказал он Харти. — И потом: кто жилец, а кто нет — не тебе судить. Это Божий промысел.

Неплохо получилось — спихнул всю ответственность на Бога. Хотя известно, что как раз Он ни за что не отвечает. Он судит потом.

— Приведи его в чувство.

Харти неодобрительно поджал губы — и ткнул дулом карабина в ребра сержанта. Тот еле слышно застонал. Харти ткнул еще раз, потом сел на корточки — и от души дал пощечину. Повторить не успел — рука сержанта уже сжимала под горлом ворот его рубахи.

Серые глаза. Неподвижный, ничего не выражающий взгляд. Машина войны.

Харти не подкачал. Его оцепенение длилось не дольше секунды. Карабином он резко подбил снизу руку сержанта — и откатился в сторону. Сказал, улыбаясь:

— Черт! — растерялся. А надо было стрелять. В упор, в сердце.

Серые глаза не отпускали Харти. Затем, когда сержант понял, что опасность от Харти уже не исходит — медленно перевел взгляд на майора Ортнера. Взгляд как взгляд. Только очень тяжелый. Отчего в нем столько тяжести — майор Ортнер не стал разбираться. Просто ждал. Ему было интересно. Ведь этот сержант что-то думал и о нем. Что именно?..

Видать, оценка была не очень высокой. Во всяком случае, на лице она никак не проявилась. Рукавом рваной гимнастерки сержант смахнул землю со рта и повернулся к дороге.

Забитая войсками дорога — обычное зрелище тылов наступающей армии. Колонна выползала из-за леса, как червь из земли, и таяла в пыли и мареве где-то на востоке, в испятнанных редкими перелесками, распаханных холмах, которыми начинались предгорья Карпат. Несколько часов назад он видел на дороге разведгруппу — немного солдат и три танка, — теперь пусть поглядит на это. Майор Ортнер ждал какой-нибудь реакции, но прошло не меньше минуты, а ничего не происходило. Неподвижный взгляд, неподвижное лицо.

— Ты можешь встать?

Мало ли что: вдруг у него ноги раздавлены. Под слоем спрессованной земли не разглядишь.

Сержант взглянул на майора Ортнера; прислушался к своему телу; кивнул.

— Перед тобой офицер.

Ах, Катьюша! Какое удовольствие говорить с врагом на его языке! Уже одним этим я доказываю свое превосходство…

Сержант поднялся. С майором Ортнером он был одного роста, но плотнее и пошире в плечах.

— Ты один уцелел. Погляди, что осталось от вашей позиции…

Эту реплику сержант оставил без внимания. Он смотрел на руку майора Ортнера, в которой было его кандидатское удостоверение. Это дало майору зацепку, но — по своему обыкновению — он решил не спешить.

— Скольких наших солдат ты успел подстрелить?

— …и двух офицеров…

Вот первые слова, которые майор Ортнер услышал от врага на этой войне. Голос хриплый, жестяной. Сержанту трудно было говорить. Он попытался облизать губы, смочить рот слюной, но слюны не было. Оно и понятно: обезвоживание из-за потери крови. Ну и жара к тому же.

— Я не подстреливаю — я убиваю.

Это вызов. Не в голосе — голос ровный, нейтральный. Вызов во всей его сущности. Ты интересовался его характером — вот тебе и ответ. А ведь прав был Харти!..

— Ты дерзок, сержант… Это нехорошо.

Фразы складывались с едва заметной натугой, но были точными. Только что майор Ортнер едва не произнес «это есть нехорошо» (калька с европейской лексики), однако успел поправиться. Он понимал: одно дело — говорить с Катей, и совсем иное — с врагом. Проверим себя на более сложных фразах.

— В любой армии… офицер — всегда офицер; а сержант… — Майор Ортнер показал рукой где-то на уровне своего колена, даже чуть наклонился при этом. — Любая армия держится на дисциплине и субординации, и, как сержант, ты должен это помнить всегда, как «Pater noster»… не знаю, как по-вашему… Я верю, что ты хороший солдат, но это… — Майор Ортнер поднес кандидатское удостоверение к лицу сержанта. — …Это ты плохо придумал. Будущий большевик — не хорошо. — Уже произнося эти слова, он понял, что использует неправильную форму, но поправляться не стал. — Давай сделаем так: ты… — Слово вылетело из памяти, но майор Ортнер даже виду не подал — показал, что рвет кандидатское удостоверение. — И тогда ты для меня будешь просто хороший солдат.

Трудно разговаривать с человеком, у которого такой неподвижный взгляд.

Сержант взял кандидатское удостоверение и положил в левый нагрудный карман гимнастерки.

— Ты меня не понял?

— Понял.

— Ну что ж, это твой выбор. За него ты заплатишь своей жизнью. Ты к этому готов?

В следующее мгновение от подсечки майор Ортнер оказался на спине, упал как подрубленный, плашмя. А сержант уже повернулся к Харти. Счастье, что Харти так и остался в стороне, не подошел, сидел на корточках там, куда откатился. До него метра три, с места их не одолеешь прыжком. В глазах у Харти восторг. И голос такой неожиданно певучий: «Ну теперь ты мой!..» И карабин, как живой, скользнул из-под мышки в ладони, и уже выискивает своим единственным глазом местечко на груди врага, чтобы влепить в него свой свинцовый поцелуй. Но не спешит Харти, не стреляет. Куда спешить? — сначала удовольствие получим…

Сержант полуприсел, сделал ложное движение влево, с неожиданной легкостью отскочил вправо… карабин не отпускает, упирается взглядом в грудь. Тянет с выстрелом.

Одним прыжком — с прогибом — мастер джиу-джитсу! — Майор Ортнер уже на ногах. И коллекционный красавчик «вальтер» — игрушка! — уже в его руке. Но стрелять в спину…

Расслабленная спина сержанта едва уловимо напряглась. Он меня почувствовал, — понял майор. — Он меня почувствовал — и сейчас повернется…

В такие моменты не думаешь головой — тело само выполняет за тебя всю работу. Минимальный замах. Ощущение такое, словно ударил рукоятью «вальтера» не по телу, а по дереву. Майор Ортнер хотел попасть по затылку, но Харти опередил, выстрелил раньше; сержант подломился — и удар пришелся чуть ниже шеи. Тоже хорошо.

Неожиданно для себя, в машине майор Ортнер задремал. Он даже не заметил этого. Почувствовал тяжесть в теле, захотелось закрыть глаза, закрыл, а когда открыл — вокруг были горы. И тело легкое, и голова ясная. Вспомнил эпизод с пограничником — и пресек эту мысль. Чего мусолить? Было — и прошло. Любопытствовал, с каким народом придется иметь дело? Теперь знаешь. Точка.

Горы были невысокие, но красивые. Сумрачные еловые леса подступали к дороге. В ущельях влажный воздух стоял, как вода. Запах хвои был столь насыщенным, что казался материальным. Думать не хотелось. Хотелось просто быть. Просто быть — и больше ничего не надо.

Придорожные харчевни были забиты воинским народом, но в очередном маленьком городке майор Ортнер сообразил поискать в стороне, и буквально в двух кварталах они обнаружили полупустой ресторанчик на шесть столиков. Их покормили очень прилично. Борщ (слово новое для майора Ортнера и трудно произносимое; у него получалось только раздельно: бо-р-щ) был ароматным и легким; мясо свежайшее и поджарено мастерски: корочка хрумкая, а ткани нежные и налиты соком; и местные вина были хороши. Хозяин понимал по-немецки лучше, чем по-русски. Майор Ортнер поинтересовался у него, какой год был удачным для вина, и когда узнал, что 38-ой, попросил две бутылки именно этого года — белое и красное. Белое напоминало его родной рислинг, только у здешнего был оригинальный привкус, как от капли еловой смолы. А красное… терпкое, освежающее рот… как после ментоловых пастилок… с таким знакомым тонким ароматом… «Я его в Венгрии пил!» — вспомнил майор Ортнер, и хозяин согласно закивал: «Натурально, ведь мы — одна страна…» Майор Ортнер заказал у него, чтобы взять с собою, по три бутылки того и другого. Предупредил Харти: «И не думай! Я до трех считать умею…»

После этого он снова задремал — и проснулся вдруг, как от толчка. Ему приснилась мать. Вроде бы — чего особенного? — но мать ему не снилась никогда; вот в этом и особенность. Мать была в закрытом платье начала века — рукава с пуфами и широченная юбка; и высокая сложная прическа из того же времени. В жизни он ее такой не видел, разве что на фотографии. Мать была встревожена. Она плавно подошла (ее лицо было неразличимо, но он знал, что это она), сказала что-то важное, что-то поразившее его, и положила руку ему на плечо. От этого прикосновения он и проснулся. И сразу попытался вспомнить: что? что она сказала? Ведь он осознавал, что спит, и велел себе: запомни! и как только проснешься…

Майор Ортнер реально ощутил утрату чего-то необычайно важного. Что-то должно было войти в его жизнь, как-то повлиять на нее; пусть не сейчас — потом… Ах, мама, мама! Ты оставила меня, своего любимого сына, предпочла уйти с отцом… оттуда, сверху тебе виднее… может быть, ты хотела сообщить мне нечто, чего не успела сказать в жизни?.. а может быть — говорила, да я тогда не услышал?.. и теперь пора мне это напомнить?..

Вокруг ничего не изменилось. «Опель» в общем потоке плелся по извилистой дороге; Харти полушепотом рассказывал силезцу очередную скабрезную историю; справа по дну ущелья бежала шустрая, чистая речка; вот еще один поворот… И вдруг горы расступились, и открылась долина, стянутая излучиной реки. Дорога улетала через долину легкой стрелой, легкой оттого, что сейчас она была живой: червь полз по ней неспешно, свободно. Впереди был сияющий ослепительными облаками восток. Отраженный свет падал в долину, смягчая жесткий свет солнца, и от этого смешения возникал необычайный эффект: и река, и долина, и одинокие деревья на ней, и валуны, и каждая складка земли, и холм, который обтекала дорога, — все жило, все дышало, все излучало мир и покой. Мир и покой наполняли долину до среза покрытых лесом отрогов. Покоя было столько, что его хватило бы на всех…

Майор Ортнер похлопал водителя по плечу: «Остановись», — и вышел из машины.

Удивительное состояние: ни одной мысли. Вообще ни одной. Ни о чем.

Он снял фуражку, расстегнул куртку, вздохнул полной грудью.

— Господи, какая благодать!..

Он не видел текущей мимо массы людей, не слышал гула моторов, не чувствовал вони выхлопных газов. Он был один. Он был в раю. Бог был рядом.

— Я хотел бы жить здесь, — неслышно шептал он. — Всю жизнь прожить… и умереть — в такую же минуту…

Потом что-то сдвинулось — то ли в нем, то ли в воздухе, — и погасло. И он опять оказался на обочине дороги, в пыли и гари, в грохоте и вони. Зрение вернулось к нему, и тогда взгляд задержался на последнем островке только что утраченного мира — на холме. Холм был довольно далеко, на противоположном краю долины, но виден превосходно. В результате каких-то оптических эффектов и вертикальных токов разогретого воздуха холм то набухал светом, то обугливался. Казалось — он дышит. Уже все умерло вокруг, а он еще дышал. Потом и он погас. Способность мыслить вернулась к майору Ортнеру, и первое, что он подумал: этот холм идеален для контроля над долиной. Не может быть, чтобы русские этого не понимали, — пробормотал он и окликнул: «Харти, а ну-ка, подай бинокль». Цейс не подвел: холм был увенчан дотом. Молодец, майор, неплохо соображаешь…

Дот походил на огромный валун — покатый, тяжелый. Казалось, что земля выдавила его из себя, как мешавшую ей жить опухоль, и теперь эта опухоль обещала смерть окружающему пространству. Майор Ортнер осмотрел в бинокль склон возле дота — ни одной воронки от бомб и снарядов. Вдоль дороги — ни сгоревших машин, ни поврежденных танков. Кому-то повезло, что эта кобра оказалась без зубов…

3

Тимофей очнулся от боли.

Боль была в груди, где-то внутри, и отдавала под левую лопатку; но там не болело — только чувствовалось, как бы мешало.

Тимофей открыл глаза.

Он лежал на спине, а возле на коленях стоял пограничник, как показалось Тимофею — совсем мальчишка: кожа на лице еще не загрубела, сохранила прозрачность, и губы сохранили припухлость, и кости лица еще не обрели мужскую жесткость. К его гимнастерке были привинчены значки ГТО и «Ворошиловский стрелок». Где-то я уже видел этого интеллигентика, признал Тимофей, но тогда у него не было «Ворошиловского стрелка»…

Пограничник перевязывал ему грудь. Каждый раз, просовывая руку с бинтом под спину Тимофея, он напрягался — с силенками у него было не густо, — и если б не рыхлая земля, провозился бы с перевязкой до скончания века.

— Обожди… Сейчас помогу…

Только теперь пограничник заметил, что Тимофей очнулся.

— Слава богу!.. А я уж боялся, что вы не успеете оклематься, товарищ комод.

«Комод» — не отличимое на слух от «комотд» — командир отделения — было обычным обращением красноармейцев среди своих.

Тимофей повернулся на бок — и едва не закричал от резкой боли. Ничего, ничего, притерплюсь… Когда дыхание восстановилось — оперся на локоть. Еще усилие… Сел.

В стороне стояли трое немцев с винтовками, курили и лениво трепались; по позиции бродили несколько наших солдатиков весьма жалкого вида; они чем-то были заняты, но понять их цель Тимофей не смог — не было сил, чтобы думать.

— Что здесь происходит?

— Похоронная команда, товарищ комод. Наших прикапывают.

— Так ты с ними?

— А как бы еще я сюда попал?

— Понятно. Значит — сдался…

— А разве вы сдались, товарищ комод? Вы были без памяти — а уже в плену. — Соображает он быстро, отметил Тимофей. — Вот и у меня — та же история. Во время рукопашной так по черепушке звезданули…

— Покажи…

Не прекращая перевязки, пограничник повернул голову, чтобы Тимофей увидел его затылок. Крови почти не было, но ссадина серьезная. Удар скользящий. Если бы приложились напрямую — где б он сейчас был…

За эти пару минут ни один из немцев так и не взглянул в их сторону. Почти не шевелясь, одними глазами (шея была как деревянная), Тимофей осмотрел землю поблизости.

— Что-то ищете, товарищ комод?

— Винтовку. Их всего трое.

— Уцелевшее оружие убрали еще до нас. А от вашего инструмента, глядите, что осталось.

Пограничник дотянулся — и положил рядом с Тимофеем изувеченную самозарядку. Немцы сразу обратили на это внимание, насторожились, но поняли, что опасности нет — и опять расслабились. Один все же подошел. Мужик уже в возрасте, с мягким, добрым лицом. Свою винтовку он так и не снял с плеча.

— Зачем ему эта железяка? Вместо костыля?

Тимофей не понял ни слова; впрочем, тон и улыбка немца свидетельствовали, что ситуация мирная и угрозы не содержит.

— Сентиментализм, господин солдат, — ответил пограничник по-немецки. — Он любил свою винтовку. Хочет попрощаться.

— Понимаю. Настоящий солдат… Ты уверен, что он сможет идти?

— А у него есть выбор?

Немец опять улыбнулся и кивнул в сторону пленных красноармейцев.

— Если закончил — помоги своим товарищам.

Сидеть было трудно: земля то кренилась, то пыталась устроить карусель. Тимофей потрогал голову. Легкая повязка; боль слабая, тупая. Пожалуй, причина головокружения не в этой ране, а в потере крови…

Думать толком он пока не мог. Едва родившись, мысль начинала спотыкаться и таяла без следа.

Где же я видел этого парнишку?..

Тимофей взглянул на дорогу. Потом прикинул по солнцу. Прошло не меньше двух часов, а то и все три, — а на дороге ничего не изменилось. Немецкие войска шли сплошным потоком. Надо бы их посчитать, хотя бы танки, но откуда начинать счет? С этих, которые сейчас проползают внизу? Или с тех, что огибают ячменное поле? Или с того батальона, который уже втягивается в холмы? Но ведь этот батальон мог быть всего лишь хвостом колонны. И сколько их прошло за то время, пока я валялся чуркой…

В памяти опять всплыл шустрячок с карабином, следом — щеголь-майор. Опять — потому что это было первое, что ему напомнила память, когда он очнулся. Новые впечатления сдвинули воспоминание о них на задний план, но они никуда не делись, они все это время оставались здесь, потому что с ними было связано что-то очень важное…

Тимофей вспомнил — кандидатское удостоверение. И схватился за грудь. Пощупал под повязкой… На месте.

Только теперь Тимофей заметил, что гимнастерка на нем разорвана и часть полы исчезла: парнишка оборвал ее, чтоб зажать рану. Где же я его видел?..

Похоронная команда закончила работу и подтягивалась к охранникам. У каждого лопата. Да с таким оружием!.. Но для этих пленных красноармейцев лопаты были только инструментом. Это было настолько очевидно, что охранники не испытывали ни малейшей тревоги. Перед ними были сломанные люди. Даже если им дать сейчас настоящее оружие… Тимофей попытался это представить. Нет — сейчас и настоящее оружие не сделает из них бойцов. Не тот материал. Любой сержант знает, что боец начинается не с оружия, а с души. Может быть — еще вчера каждый из них был готов к подвигу… или считал, что готов… или считал, что в бою, рядом с другими, сможет преодолеть страх и держаться достойно. Но этим утром — всего несколько часов назад! — их представление о себе опрокинулось. Война оказалась другой — страшнее и проще, чем они представляли. То, чем они были, сломалось, — и пока ничего не образовалось взамен… Но я-то не сломался! — жестко прервал это вялое размышление Тимофей. Я знаю свой долг, и исполню его прямо сейчас…

Возвратился парнишка-пограничник.

Тимофей дотянулся до фуражки. Надел. Из-за бинта фуражка не держалась. Тимофей вытянул ремешок и затянул его под подбородком. Вот так.

— Помоги встать.

Он знал, что будет больно, и приготовился к этому, но боль ударила с такой силой… Тимофей вцепился в плечо парнишки, и таращил невидящие глаза, и рвал рот немым криком… Однако он предполагал, что так и будет, и потому поднимался спиной к немцам, чтобы никто не видел, чего ему это стоит. Никто! Парнишка — не в счет; он — свой… Тимофей переждал, пока возвратится зрение, и выпрямился. От этого опять ударила боль, но Тимофей не поддался, стоял ровно. Вот и дыхание восстановилось.

— Как тебя зовут?

— Так я ведь Гера Залогин, с Гольцовской заставы. Неужели не помните, товарищ комод?

— Что-то припоминаю…

— Вы к нам осенью приезжали — как спец — учить снайперской стрельбе. И в докладной порекомендовали определить меня к пулемету.

— Теперь вспомнил… — Говорить было трудно, каждое слово отзывалось болью. — И что же — определили?

— Конечно! Я хороший пулеметчик. Сегодня пятерых положил. Пятерых — это точно.

— Не врешь?

— Зачем врать? Это ж не для отчета — для души…

— Здорово… Если бы каждый из нас — хотя бы одного… А ты — пятерых…

Боль по-прежнему отзывалась на каждое слово. Охранники не торопили, но уже поглядывали на них.

— Скажи им — я хочу попрощаться со своими…

Залогин перевел. Немцы перекинулись несколькими словами, закивали: можно.

Тимофей старался не наваливаться на Залогина, но если нет сил… Держись прямо, сказал он себе, и шел на прямых ногах, как на ходулях.

Могила была ничем не приметна. Пять метров набросанного — как пришлось — суглинка. Через несколько недель дожди и ветер обнажат руки, ноги, тела, потом останутся только истлевшие тряпки и кости. И никто, кроме меня…

Тимофей снял фуражку, помолчал; взглянул на пленных красноармейцев; они равнодушно смотрели в его сторону. Тимофей надел фуражку, стянул ремешок под подбородком.

— Ко мне!

Красноармейцы не сразу поняли, что это команда, потом это дошло до них; несколько мгновений колебания, потом сорвался один, другой — и подбежали все.

— Выровняться.

Они стали в шеренгу.

— Смирно!

Если смотреть каждому в лицо, если при этом видеть каждого… Не суди их, Тима. Ведь пока они живы — у каждого из них еще есть шанс.

Тимофей повернулся к могиле.

— Товарищи мои!.. — Вот чего он был лишен напрочь — так это красноречия. Но в одном был уверен: чем проще — тем лучше. — Я никогда не забуду вашего мужества.

Отпустил плечо Залогина, выпрямился и отдал честь.

У подножия пригорка их ждала телега. Пегий мерин неспешно выискивал травку посвежее, и автоматически, попугивая оводов, помахивал давно не чесаным хвостом.

Пленные складывали на телегу свои лопаты и садились на землю; очевидно, знали, что путь предстоит неблизкий. Проезжавшие в грузовиках солдаты с интересом разглядывали их. Жалкий вид пленных явно способствовал подъему энтузиазма: одно дело, когда ты стараешься верить в свое превосходство, и совсем иное, когда ты своими глазами видишь это превосходство воплощенным.

Тимофей не представлял, как сможет идти достаточно долго, и потому гнал от себя эту мысль. Пока нужно было дойти до телеги. Потом… потом суп с котом. Сначала дойди. Думай только об этом шаге, — о том, который сейчас делаешь. Ногу не волочи, не давай ей надломиться. Ставь твердо. Теперь эту… Он старался поменьше наваливаться на Залогина — да куда там! Без этого парнишки он смог бы сделать три, ну, пять шагов… а может — и ни одного?.. нет, если бы собрался, наскреб все, что в нем осталось… это был бы последний шаг — шаги — в его жизни… Он так ясно представлял, как делает эти шаги, а потом валится вперед, лицом в землю, уже даже не имея сил рукой предохранить лицо от удара. А ведь еще будет что-то потом. Ведь не умрешь же сразу! Будешь валяться кулем… Вряд ли немцы пришлют за тобой санитарную повозку…

И вдруг он увидал тело Кеши Дорофеева.

Тимофей мог вполне его не заметить: глядел под ноги — так вроде бы легче было идти, — но глаз поймал сбоку какое-то движение, Тимофей повернул голову… В двух десятках метров от него немецкий солдат как раз закончил опорожняться, вытер пальцем задницу, потом вытер палец полой гимнастерки того, на кого он опорожнялся, встал и неторопливо застегнул брюки. Потом помахал своим гогочущим от восторга приятелям в кузове грузовика (колонна стояла из-за затора где-то впереди), и направился к ним через кювет.

Сейчас Тимофей не мог бы узнать Кешу Дорофеева, но он знал, где Кеша лежит, видел это сверху во время боя, и понял, что это он. Его тело.

До телеги оставалось всего несколько шагов.

— Спроси у них, — сказал Тимофей, — почему его не похоронили.

Залогин спросил у охранников, перевел их ответ: «Они говорят, офицер велел не трогать тело. Наглядная агитация. Для подъема боевого духа…»

Тимофей нажал на плечо Залогина, они повернули и подошли к тому, что еще утром было Кешей Дорофеевым.

Жирные зеленые мухи облепили его раны, копошились в глазах, ноздрях и залепленном экскрементами рте.

Тимофей снял фуражку и постоял, склонив голову. Наконец спросил:

— Что ты об этом думаешь, красноармеец Залогин?

— Им конец, товарищ сержант.

— Точно.

Тимофей опять надел фуражку, притянул ее ремешком и отдал честь. Солдаты в грузовике зааплодировали. Тимофей повернулся — и самостоятельно пошел к телеге. Залогин вовремя его подхватил. Когда они подошли, давешний охранник с мягким лицом подвинулся на телеге, освобождая место: «Садись, командир». Это было спасением. Тимофей представил, как через сто, двести, триста метров он бы свалился на пыльной обочине, и счастье, если бы сразу умер, а ведь мог бы еще жить, и его, еще живого, поливали бы мочой и обсерали…

Когда он потерял сознание и стал валиться, охранники подстелили под него немного соломы и уложили поперек телеги.

Тимофей очнулся от стука. Звонкий, уверенный, сильный, он раздавался рядом, над головой. И перестук топоров (обухом по шляпке гвоздя), и ритм ударов, и паузы между ними — все было так знакомо… Избу строят, понял Тимофей, кроют крышу шалевкой. Он радостно улыбнулся и глубоко вздохнул, но от этого движения из разбуженной глубины всплыла боль, и тогда он вспомнил и бой, и плен, и колонны немцев, и Кешу Дорофеева, — и открыл глаза. Он лежал на спине, на охапке соломы, в просторном низком помещении. Судя по духу — коровник. Рядом были люди. Красноармейцы. Стук был оттого, что снаружи зашивали досками прорезанные под низким потолком узкие как амбразуры окна коровника.

Тимофей не помнил, как оказался здесь.

Представить, что это за коровник, не составило труда. За годы службы он изучил всю прилегавшую к заставе местность, ферма поблизости была одна: два коровника, овчарня, силосная башня, колодец с большим ручным насосом и длинным корытом для водопоя, крытый сеновал, — прежде тут был крепкий хозяин. Но от пригорка до фермы — верных пять километров. Пройти их Тимофей не мог — это очевидно. Кто бы ни помогал… Кстати, где этот — как его — Залогин… да, Герман Залогин…

Плен…

Тимофей никогда, ни разу в жизни не думал, каково это — оказаться в плену. Что чувствуешь при этом. Что думаешь. Каково душе.

Правда, он и о войне не думал.

О войне, как ситуации, в которой он может оказаться.

Польша, Франция, Балканы только что были раздавлены войной; Англия отчаянно огрызалась, с ужасом ожидая смертоносного удара через пролив. Война была везде. Пожар вспыхивал то рядом, то где-то так далеко, что и на карте не сразу отыщешь. Наши тоже успели отметиться в Польше и Финляндии, а до того — на Халхин-Голе; япошкам так накостыляли — надолго запомнят! Красная Армия — это тебе не забитые китайские кули и не всякие там малайцы из джунглей, которые винтовку только в руках колонизаторов и видели. Красная Армия может так врезать — кому угодно! — что мало не покажется… Как и весь народ, как и каждый гражданин Страны Советов, Тимофей знал, что в такое сложное время — когда война так близко — обороноспособность Родины — еще раз повторю: для каждого! — задача № 1. Каждый должен не только помнить об этом, но и работать на это. Крепить своим посильным вкладом Красную Армию. Будем самыми сильными — никто к нам не сунется. И не будет войны.

Даже и не знаю, как еще объяснить, почему Тимофей ни разу до этого дня не подумал о войне, как обстоятельстве, которое коснется лично его, войдет в его жизнь. Он мог представить войну, как командировку: надо помочь братскому народу, его выбрали в числе лучших (для этого он и старался быть лучшим), он съездил, исполнил свой интернациональный долг, как наши герои в Испании, вернулся… или не вернулся, это уж как сложится, на то и война. Вот и все, что он мог себе представить. Мог — но ведь и этого не было! Конкретно такие, именно такие мысли его не посещали. Возможно, у него было слабо развито воображение, но так ли уж это плохо? — вот вопрос. Он не строил дальних планов (и тем более — не фантазировал), и этому есть простое объяснение: его вполне устраивало то, что он имел. План жизни не нужно было сочинять — жизнь складывалась естественно, как у других. И потому его мысль не опережала жизнь — Тимофей жил со своей жизнью в ногу. И потому ворвавшаяся в его жизнь война не стала для него потрясением. Ему не пришлось войну осмысливать — на это ему не дали времени. Он сразу должен был действовать: стрелять в немцев, до которых было то несколько десятков метров, то они возникали рядом; выполнять команды; отдавать команды; если немцев было несколько — стрелять не в кого попало, а высматривать офицеров; пытаться понять замысел врага — и не упускать из виду ребят, чтобы успеть помочь вовремя; и стрелять быстро и точно — как на стрельбище.

(Это похоже на пассаж с политруком, но немножко другое. Как и все на войне: все делают одно дело — только каждый по-своему. Если такого объяснения вам недостаточно — примите это, как повторяющийся припев в песне.)

Плен не стал для Тимофея потрясением. Плен был обстоятельством — и только. Вот так сложилось. Так сложилось, что сейчас он не может бороться с врагами, убивать их. Нет сил, нет оружия. Но ни в душе, ни в мыслях, ни в установке ничего не изменилось. Установка прежняя: убивать врагов. Для этого — выжить. И когда представится случай — и наберется достаточно сил — снова их убивать…

Осторожно, чтобы не потревожить рану, Тимофей осмотрел коровник. Красноармейцев было много, сотни две, может — и все три. Раненых — единицы. Несколько командиров. Один — совсем неподалеку. Хотя в полусвете не разглядишь на петлицах, в каком он звании, но гимнастерка приметная: индпошив, из добротного, с едва уловимым красноватым налетом коверкота; фасон чуть стилизован — и сразу смотрится иначе, за километр видно, что не хабе… А вон у того рубиновой полоской засветилась шпала в петлице. Комбат. Как они могли сдаться? — столько бойцов, столько командиров…

Почти никто не разговаривал. И это — Красная Армия?.. Пусть всего лишь один ее кусочек, но ведь какова молекула — таково и целое, свойства одни и те же, это Тимофей еще со школы, с уроков химии помнил. Учитель естествознания, Ван Ваныч, известный на весь район мудрец, к которому за советом за полста верст приезжали, учил их, сельских ребятишек, в любой малости узнавать большое. «Если разбить огромное зеркало на множество мелких осколков, каждый из них сохранит свойство большого, в каждом — поворачивая его — можно разглядеть весь мир…»

Тимофей удивлялся простоте мироустройства — и физического, и духовного; удивлялся, отчего, если все в мире настолько просто и очевидно, — отчего этого не видят отец и мать. «В том-то и дело, — с улыбкой говорил Ван Ваныч (он улыбался всегда), — что нужно не только смотреть, но и видеть. Нужно уметь видеть то, на что смотришь. И если что-то увиденное будит твою мысль — нужно помочь этой мысли выбраться наружу. Не лениться. Не лениться думать. И тогда все откроется тебе, словно ты — первый человек, который это увидел…»

Долгое время школьник Тима считал, что Ван Ваныч выделяет его, относится к нему более сердечно, чем к остальным. И только много позже, приехав на побывку из строительного училища, в разговоре с бывшими одноклассниками понял, что каждый из них считал себя если не любимцем Ван Ваныча, то во всяком случае наделенным особым вниманием. В армии — не сразу, а когда стал командиром отделения, — это припомнилось. Тимофей заметил, что если у него с красноармейцем не только служебный, но и человеческий контакт, его команды выполняются лучше: чуть-чуть быстрее, чуть-чуть качественней. Хотя дело даже не в этом. Может быть, так будет сказать точнее: команды выполнялись свободней, без внутреннего сопротивления. Оттого и получалось и быстрей, и лучше. Именно тогда, вспомнив манеру общения Ван Ваныча, Тимофей стал учиться искусству видеть людей. Это было интересно. И такое открывалось!.. Тимофей ни разу не злоупотребил доверием этих мальчишек, ни разу не воспользовался интимной информацией, как кнутом (ему это и в голову не приходило), — и они тянулись к нему, готовы были за ним, как говорится, в огонь и воду. «Ты прирожденный лидер», — говорили ему командиры. Тимофей не спорил. Армия нравилась ему тем, что спор исключался. Одни командовали, другие выполняли. До чего же просто! — дисциплина снимала все вопросы и противоречия. Правда, среди командиров не было ни одного, кто бы напоминал ему Ван Ваныча, но ведь и в школе другого такого не было, и даже во всем районе.

Так что же произошло?

Отчего у целого — у Красной Армии — была одна природа, а у осколков — у этих красноармейцев — она оказалась иной?

Что на это сказал бы Ван Ваныч?

Он бы сказал: смотри и думай.

А я бы ему ответил: смотрю и вижу, а в голову не приходит ничего.

Значит, у тебя мало информации, сказал бы Ван Ваныч.

Тимофей осторожно повернулся к соседу:

— Эти — твои?

Красноармеец — крепкий парень с круглой головой и грубо слепленным лицом — кивнул.

— Нужно отвечать «так точно», — сказал Тимофей.

Красноармеец взглянул удивленно. Тимофей был готов к любому варианту: и к агрессивному «а не пошел бы ты…», и к молчаливому отторжению: пожал плечами — и отвернулся; но красноармеец предпочел примирительный тон:

— Виноват, товарищ сержант. Так точно.

— Как же так случилось?..

— Обыкновенно, товарищ сержант. И винить-то особо некого. Ведь никто не ждал — и вдруг оказались в такой безнадеге…

Их подняли на рассвете — обычная тревога, уж сколько было таких: вырвут из постели — и сходу марш-бросок с полной выкладкой на полста километров, да все по горам и колдобинам лесных дорог. Сколько уж так бывало, но в этот раз слух прошел: война. Действительно, стрельба вдалеке, «юнкерсы» проурчали стороной в направлении города. Только мало ли что бывает, сразу ведь в такое поверить непросто. Может — провокация…

Они не протопали и трех километров, как их окружили танки. Настоящего боя не получилось: их части ПТО шли во втором эшелоне, да еще и замешкались, похоже. Роты бросились в кюветы, но танки стали бить вдоль дороги из пулеметов и осколочными. Уже через минуту половины батальона не стало.

Все вместе они не успели убить ни одного врага…

Их унизили столь внезапным и легким поражением. Сейчас в их сознании за каждым конвоиром стояла вся гитлеровская армия. Каждый немец был силен, ловок и неуязвим. Каждый мог поднять винтовку — и убить любого из них, просто так убить, из прихоти, только потому, что может это сделать…

Рядом возник Залогин.

— Живы, товарищ комод?

— Живой… — Вот чего Тимофей не ждал: от появления этого парнишки у него сразу полегчало на душе. — Ты где пропадал?

— В бригаду подрядился. Окна забивали.

— Ты везде успеваешь…

— А как же иначе, товарищ комод? Ищу свой шанс.

— И нашел?

— Это уж вам решать.

— Не понял…

— Я так забивал гвозди — с одной стороны нормально, а с другой — наискосок, только чтоб доска не сорвалась. Чуть толкнешь — и путь свободен. И никакого шума — ведь доска не упадет…

Тимофей взглянул на далекую амбразуру окна.

— Не смогу… Сейчас, Залогин, я даже встать не смогу…

— Не проблема. Я сговорюсь с ребятами. Одни вас подсадят — и перевалят через подоконник, другие — примут на той стороне…

— Ты вот что скажи… они пить дают?

— Поначалу разрешили. Один парень с ведром ходил; тут рядом и колодец, и скважина. Я успел влить в вас две пригоршни. — Залогин сложил ладони ковшиком и показал Тимофею. — А потом этот парень вдруг дал деру. Видать, заметил, что немцы на него перестали обращать внимание — и рванул к овражку. Они открыли пальбу. Наверное, не подстрелили, потому что разозлились. Сказали, что до утра воды не будет.

— Худо. — Тимофей провел сухим языком по лопнувшим губам. Они были как чужие.

— Выбора у нас нет, — сказал Залогин. — Надо бежать. Именно этой ночью. Пока здесь все на живую нитку, пока у них никто ни за что персонально не отвечает. Пока у них все спустя рукава…

— Мне бы пару дней отлежаться…

— Завтра будет поздно, товарищ комод… Может — и не совсем поздно, но куда сложней. Ведь это немцы. Завтра они начнут устанавливать свой ordnung, и тогда побег станет куда проблематичней…

— А может — перед тем, как линять, — поперву подумаешь? — Голос был жесткий, с подспудной злобой. Его обладатель сидел в проходе совсем близко — в метрах двух, не больше. В сгущавшихся сумерках был виден только темный профиль. — Ты, пацан, своей инициативой на всех беду накличешь…

Ничего особенного не сказал, но у Залогина словно глаза открылись. Только теперь он вдруг осознал, что каждый из сидящих в сгущающемся мраке людей оценивает положение, в котором они находятся, по-своему, и что некоторые из этих оценок не имеют ничего общего с его, залогинской. Ведь может быть, кто-то из них — уже потенциальный враг. Прежде он был скрытным врагом, а теперь решил, что пришло его время — и вылупливается…

Еще минуту назад Залогин был среди своих. Все были свои. С одной судьбой. И побег Залогин представлял не только для себя с комодом. Бежать должна была группа, хотя бы потому, что комода нужно нести. Он не сомневался: сколько надо в помощь — столько и наберет. Ведь все они — товарищи по оружию!.. А за первой группой, глядишь, потянулись бы и остальные. Тогда открылась бы совсем иная перспектива. Не бежать — а перебить охрану. И уже с винтовками…

— Утром немцы увидят недостачу — такой бемц устроят!.. — Не получая отпора, оппонент окреп в голосе и теперь адресовался ко всем, кто был поблизости. Он явно не сомневался, что найдет единомышленников.

— Да кто вас считал! — обозлился Залогин. — Пригнали, как стадо…

— А сам ты — что — не стадный? Не с закомпостированными мозгами? Тебя под общую колодку сбивали, как табурет, а ты щеки раздуваешь: «я человек! это звучит гордо!..» Ты блоха! — только блоха молодая, оттого и прыгучая без смыслу…

Не встречая сопротивления, оппонент заводил себя. Это был осознанный сигнал тем, кто думал так же, как и он.

Одна паршивая овца все стадо загубит, как-то вяло подумал Тимофей — и тут же возмутился собственной вялостью.

— Помоги мне подняться, — сказал он Залогину.

— Рано, — сказал Залогин. — Нужно подождать, пока совсем стемнеет.

— Не хочу ждать, — сказал Тимофей. — Я сверну ему башку сейчас.

Из темноты хрюкнул язвительный смешок:

— А по дороге не усрешься?

Щелкнул нож.

— Лежи, комод. — Тимофей узнал голос круглоголового. — Это мой клиент. У меня с ним давний незаконченный разговор — я и разберусь.

Залогин дернулся следом, но Тимофей удержал:

— Не мешай. Может, человек в самом деле мечтал об этой минуте.

— Да ты что, кореш! — перепугался оппонент и вскочил на ноги. — Да ведь мы…

Послышалось сопение, короткое ой! — и (сквозь пальцы, зажимающие рот) угасающее о! — о-о…

Круглоголовый вернулся на место, щелчком закрыл нож. Сказал:

— Даже не знаю, зачем я его забрал… Ведь известно же: какой человек — такой и нож. — Он помолчал; может быть, ожидал какой-нибудь реплики, но вокруг не было ни звука. — Одно скажу, — добавил он, — это я не от жадности. Это от бедности, от нищеты нашей. От трудного детства…

Он улегся на бок, повернулся на другой. Сказал Залогину:

— Слышь, парень? Если что — буди. Подсоблю.

Залогин смотрел на звезду в просвете между досками, пытался думать — и не мог. Голова была пустой; сколько ни шарь — ни одной мысли. Жизнь была простой, и смерть была простой, и наверное никто бы не смог ему сказать, где заканчивается одна и начинается другая.

Если не знаешь, как быть, нужно либо ложиться спать, либо действовать, рассудил Залогин и поднялся. Ростом он не вышел; дотянуться до досок мог, но чтобы аккуратно выдавить их и выбраться наружу — под ноги нужна была подпора. Либо чтобы кто-нибудь подсадил.

— Далеко собрался? — спросил Тимофей.

— За водой, товарищ комод.

— Отставить.

— Вы можете не дожить до утра, товарищ комод.

— Дотерплю.

— Может быть, вы могли б дотерпеть и дольше, но жизни не хватит: кровь у вас сгустилась.

Тимофей задумался, но ничего вытащить из памяти не смог: Залогин использовал незнакомые ему понятия.

— Это как же?

— Когда я перевязывал вас в первый раз, еще на пригорке, я уже тогда заметил, что кровь у вас повредилась. Она была вязкой и почти не текла.

— У меня всегда была отличная сворачиваемость.

— Поэтому вы и живы, товарищ комод. Будь у вас сворачиваемость похуже — кровь бы вытекла вся за несколько минут. Но этого не случилось — рана успела схватиться. А густеть кровь стала уже потом.

— Отчего?

— Откуда мне знать? — я не доктор.

— Не доктор, а про сгущение рассуждаешь.

— Так ведь я не слепой. Я что — не видел, как кровь из ран течет?

Тимофей опять помолчал. Ему и самому не нравилось его состояние. Не физическое; ранение тяжелое, понятно, что телу худо; нет — ему не нравилось то, что происходило с его душой. Она стала как бы скованной. Из-за этой несвободы он утратил непосредственность, способность напрямую отвечать на внешние воздействия. Перед любой фразой — и уж тем более поступком — он должен был сначала вспомнить, как бы поступил на его месте тот, прежний Тимофей Егоров, — и только затем произносил эти слова, слова того Тимофея Егорова. Если сказать проще, он был плохой копией (плохим двойником) Тимофея Егорова — и это ему не нравилось.

— Это как же — ты уже успел поменять мне повязку?

— Так точно.

Я все время хотел что-то у него спросить, вспомнил Тимофей, вспомнил поверхностно и как бы обреченно, зная наперед, что вспомнить все равно не удастся, но вопрос открылся ему неожиданно легко.

— Все хотел спросить: у меня сквозная рана?

— Нет, товарищ комод. Пулю придется искать, когда доберемся до госпиталя.

— Искать не придется, — сказал Тимофей. — Я знаю, где она.

— Каким образом?

— Я ее чувствую. Вот здесь — в спине, между ребрами. Как ни повернешься — давит. — Тимофей вздохнул. — Совсем перестал соображать. Такая простая мысль, все рядом…

— А как же решим насчет воды?

— Никак. Дотерплю до утра.

— Не дотерпите, товарищ комод. Это ведь природа. Динамику процесса силой воли не повернешь.

— Ты меня не знаешь, Залогин. К твоему сведению, сейчас я чувствую себя куда лучше, чем когда очнулся.

Залогин замер. Это ведь подарок смерти: перед тем, как забрать человека, она дарит ему облегчение и покой. Говорят, объяснение этому простое: цепляясь за жизнь, тело — в инстинктивном усилии — бросает на кон все силы, которые в нем остались, до последней капли. Досуха. И у него получается! Как Мюнхгаузен, который вырвал себя за волосы из смертоносной трясины, тело возносится до состояния, которое бывало у него в лучшие минуты жизни, когда не только ничего не болело, но тело было таким легчайшим, воздушным, словно вообще переставало существовать. Вот так костер, перед тем, как окончательно погаснуть, озаряет окружающее пространство неожиданной вспышкой, чтобы, как фотограф, запечатлеть его в памяти, — и в следующее мгновение гаснет. Все. Тьма.

— Есть альтернатива, товарищ комод. Может быть, вас удастся спасти, если вы будете пить мочу.

— Не понял.

— А чего тут непонятного? Помочитесь в фуражку — и выпьете. Хоть какая-то компенсация. И шанс, что плазма, которая находится в моче, своей энергетикой хоть на сколько-то стимульнет кровь.

— Ты предлагаешь мне пить ссаки?

— Не ссаки, а мочу. Специфическое выделение человеческого тела. Вашего тела, товарищ комод.

Залогин подождал, давая Тимофею возможность переварить это ошеломительное предложение, но никакой реакции не дождался. Ну что ж, по крайней мере, перед ним не поставили шлагбаума, и поэтому он решил продвинуться дальше.

— Вы хоть представляете, товарищ комод, откуда берется ваша моча? Эта жидкость — часть вас. Часть вашей крови. Ведь если бы пришлось — разве вы отказались выпить свою же кровь?

— Тоже мне — сравнил! Кровь — и мочу…

— Но это действительно так! Судите сами, товарищ комод. Откуда берется моча? Из мочевого пузыря. А откуда она туда попадает? Из почек. А в почки поступает только кровь.

— Гладко излагаешь…

Каждый звук нужно было отрывать от зубов, от языка, от губ, выталкивать из горла. Все стало чужим. Тимофей прислушался к телу. И тело стало чужим, и может быть потому не болело. Он ничего не чувствовал, кроме холода. Плохо.

— Если не секрет — откуда такие познания?

— От папы, — обрадовался его голосу Залогин. — Он профессор, крупный физиолог, заведующий кафедрой прикладной физиологии в 1-м меде.

— Где-где?

— В 1-м медицинском институте. В Москве.

— Так ты москвич…

Это было не звуком, а как бы толчком воздуха, родившим шелест. Залогин терпеливо ждал продолжения, но его не было. Быть может, комод в самом деле умер? Ведь не только его дыхания, но даже хрипов не стало слышно…

— Не боись, он покуда живой… — Это круглоголовый. Он говорил приглушенно, для одного Залогина. — Но ты прав: без воды до утра не протянет. — Круглоголовый потянулся так, что даже суставы хрустнули. — Поразмяться, что ли? — Зевнул. — Как говорил тот парень из сказочки? — что сделаю я для людей!.. Смешно, ей-богу.

Залогин услышал, как он поднялся к окну. С легким скрипом подалась доска, и, скребнув по стене, стукнулась обо что-то.

Залогин вскочил.

— Я с тобой…

— Сам управлюсь.

Освобожденная амбразура окна — черная на черном — была вырезана в окружающем мраке: окно в бездну. И если глядеть не на какую-то конкретную звезду, взгляд улетал в пространство, падал в бездну, все дальше и глубже, все стремительней, пока не начинало казаться, что звезды — фиксируемые периферическим зрением — пролетают слева и справа — назад, мимо — и исчезают за твоей спиной, тщетно ожидая, что ты — обернувшись — продлишь своим вниманием хотя бы на несколько мгновений их эфемерную жизнь… Залогин почему-то вспомнил «Черный квадрат», вспомнил, как стоял в тесном музейном запаснике перед картиной (отца часто пускали в такие места, куда мало кого пускали), чувствуя в душе какую-то непонятную притягательность и даже сродство, и отгонял любые мысли: голова услужливо пыталась предложить свои примитивные отмычки. Отец начал было объяснять смысл картины, но сын (он учился в 10-м классе) сказал «не надо», — и отец одобрительно кивнул и улыбнулся… Это воспоминание перебилось другим: как он смотрел в звездное небо через телескоп. Телескоп был любительский, но сильный; понятно — цейссовский. Он был у соседей; Залогины жили с ними на одном этаже, дверь в дверь. Соседи были немцами из Гамбурга: глава семьи, его крепенькая жена, и двое мальчишек-близнецов. Глава семьи был видный антифашист. Они эмигрировали из гитлеровской Германии сложным маршрутом, через Швецию и еще какие-то две страны. В Москве папа-антифашист получил высокую должность во внешней разведке (Гера Залогин узнал это от своего отца несколько лет спустя; «Не болтай лишнего, — сказал папа-Залогин. — Людвиг — славный и порядочный мужик, но мало ли что…»), — вот почему их поселили не где-то, а в таком доме на улице Горького, в четырехкомнатной квартире. Гера дружил с близнецами. Он учил их разговаривать по-русски, они его — по-немецки. Они расписали дни недели — через день — когда на каком языке говорить. Суббота была для этой семьи почему-то особым днем, поэтому она из расписания выпадала…

В коровнике воздух был спертый, тяжелый от вони пота, ран и экскрементов. Уже не раз пропущенный через сотни легких, он потерял не только кислород, но и энергию. Дыхание превращалось в работу, и не каждому она была по силам.

Чтобы подышать свежим воздухом, Залогин подтянулся за высокий подоконник, встал на цыпочки. Попытка оказалась неудачной: его лицо было все еще ниже подоконника, а тяжелый воздух коровника стоял недвижимо, как вода в пруду, и не собирался вытекать. Но ведь выше, на уровне подоконника, должно быть свежее! Как бы ни был тяжел здешний воздух, верхний его слой — хотя бы до среза подоконника — должен был вытечь через окно, и ему на смену должен был влиться свежий, легкий, ночной. Он сейчас там, наверху, над головой…

Залогин поднял руку и поводил ею. И ничего не почувствовал. Наверху воздух был таким же горячим; может быть — чуть посуше… Нет, я должен высунуться в эту чертову амбразуру, сказал себе Залогин, хотя бы для того, чтобы знать, что могу воспользоваться ею в любой момент, когда мне это понадобится…

Он присел на корточки и стал ощупывать стену, ища выбоину или щель, чтобы можно было упереться в нее носком ботинка. И сразу нашел углубление в кладке, очень удобное, чтобы вставить ногу. Поискал выше — и над первым обнаружил еще одно такое же углубление. Учтя высокое расположение окна, строитель предусмотрел удобный подход к нему, чтобы не было нужды каждый раз таскать лестницу. Как же я не обратил внимания на эти пазы? — удивился Залогин. Ведь они были у меня перед лицом, и пока не стемнело… Конечно: возбуждение, переутомление, недосып, — все это объективные причины, но ведь я пограничник, и такие детали должен примечать автоматически…

Он взялся за край подоконника и легко поднялся наверх. Высунул голову. Ночной воздух был сухой, легкий и теплый. И как сладостно было им дышать!..

Трещали цикады. Звездный свет позволял проследить беленую стену коровника, но уже в трех-пяти метрах в сторону от него пространство было неразличимо. За углом коровника, возле ворот, беседовали двое немцев. Залогин прислушался. Треп. Ничего интересного.

Круглоголовый возник из мрака, словно материализовался. Залогин вздрогнул; даже сердце замерло. Спустился к Тимофею — и только тогда перевел дух. Круглоголовый скользнул следом неслышно, словно и не касался стены. Прошелестел:

— Вода — не супер. Застойная. Болотом отдает. Я даже лягушек слышал.

— Колодцем с осени никто не пользовался. — Это Тимофей. Хрипло, но внятно.

— Ты гляди — живой. Тебя напоить — или сможешь сам?

— Сам.

— Давай здоровую руку… Вот. Флягу я уже открыл.

Тимофей не почувствовал первого глотка. И второго, и третьего. Только затем рецепторы во рту очнулись; язык стал размягчаться. Тимофей провел им по лопнувшим губам, но ощутил только боль. Тогда он стал просто пить. Он понимал, что нужно оставить несколько глотков Залогину, кому-то из невидимых соседей; вот еще два, нет — три глотка, — и остановлюсь, говорил он себе — и продолжал пить. Он чувствовал, что пьет не просто воду, что в него вливается жизнь; чем больше выпьет — тем больше шансов дожить до утра, когда немцы опять подпустят водоносов к колодцу, и можно будет напиться вдоволь, досхочу, и уже уверенней наметить следующий рубеж: дожить до вечера.

— Да ты не терзайся, командир, — сказал круглоголовый. — Пей со спокойной совестью. Еще принесем…

Тимофей оторвался от фляги, прислушался к себе; осторожно, чтобы не беспокоить рану, попробовал вздохнуть глубоко. Так ведь совсем иное дело!..

— Отчего же колодец забросили? — спросил круглоголовый. Очевидно, все это время вопрос сидел в нем. Сколько ни тусуйся в городе, а крестьянские корни нет-нет да вылезают.

— Обычное дело, — сказал Тимофей. — Хозяин исчез сразу, как мы пришли. Я здесь с первых дней, но его не видел… Наймиты стали помаленьку распродавать скотину. К нам на заставу привозили свежую телятину… А потом явилась комиссия — и все хозяйство пустили под нож. — Тимофей сделал неторопливый глоток и добавил: — Племенное было стадо…

Во втором походе за водой круглоголовый прихватил с собой Залогина. Возвращаться в коровник он не стал. Подсадил Залогина к амбразуре окна, отдал флягу.

— Все. Тут наши дорожки расходятся.

— Может, подождал бы денек? — Залогин знал, что просить бесполезно, но не просить не мог: мало ли что, вдруг случится чудо. — Глядишь — комод поднимется. Компанией все же повеселее…

Круглоголовый еле слышно засмеялся.

— Чудак ты, парень! Твой комод еще много дней будет не ходок. Потом… мне понравилось на воле! А воля — штука скоропортящаяся. Если не ухватил сразу — может, через пятнадцать минут уже будет поздно. А самое главное, парень… — Его голос смягчила невидимая улыбка; по всему видать — у него было отличное настроение: — Самое главное — как я уже сказал — мне с тобой не по пути.

— Не понимаю…

— Долго объяснять. Убирай башку. Пристрою доски на место, чтобы немцы ничего не заметили.

— А как же ты без фляги?

— Добуду.

Он закрепил доски и уже сделал пару шагов прочь, но возвратился и постучал по доске костяшками пальцев:

— Ты еще здесь?

— Здесь, — отозвался Залогин.

— Должен тебе сказать: про мочу — это ты здорово завернул. Классная хохма.

Залогин опустился на место. Тимофей спал. Не лежал молча, а именно спал — это было понятно по неровному, прерывистому дыханию: пока сознание было отключено и не мешало, тело пыталось навести порядок в своем разоренном хозяйстве. Залогин не видел Тимофея, но ощущал нутром: что-то в этом теле изменилось. Ведь совсем недавно, какие-нибудь двадцать минут назад, до выпитой Тимофеем фляги, Залогин его не ощущал. Он знал, что Тимофей рядом. В этом не трудно было убедиться — достаточно протянуть руку. И Залогин — неосознанно — несколько раз именно так и делал: протягивал руку и трогал Тимофея за плечо, за грудь, — якобы проверял, не сбилась ли повязка. А на самом деле ему нужно было снова и снова убеждаться, что Тимофей рядом, что он не один. Как-то так получилось, что остальные пленные сейчас для Залогина как бы не существовали. Конечно, они были, и все они были свои — бойцы Красной Армии; и все же в них было нечто иное, некое отличие от них двоих — его и Тимофея. Может быть, если бы Залогин узнал каждого из них поближе, тогда бы у него нашлось с каждым из них сродство; но вот он узнал круглоголового, не много, но узнал, — и что же? Даже участие круглоголового ничего не изменило. Он как был — так и остался одним из остальных. А комод… Возможно — даже наверное — были какие-то слова, которые могли назвать чувство, возникавшее в душе Залогина, когда он думал о сержанте, но он даже не пытался перевести это чувство в слова. В этом не было нужды. Чувство было настолько полным и самодостаточным, что не оставляло места для слов. Как хорошо, что я его встретил! — думал Залогин. В таких обстоятельствах встретить такого человека — разве это не подарок судьбы?..

Кстати — о судьбе.

Известно, что судьба начинается не в каком-то возрасте, не с какого-то поступка или совпадения, — и даже не с рождения. Судьба начинается при слиянии двух хромосом, мужской и женской, и зависит не только от хромосом, но и от состояния — физического и душевного, — в котором находились в момент слияния этот мужчина и эта женщина, и даже от их мыслей в этот момент, и настроения каждого из них. Короче говоря, история более чем сложная, а потому вынуждающая искать более простой ответ, а именно — вспомнить о Боге. С Богом у Залогина отношений не было никаких; проще говоря — о Боге он не думал. Хотя родители были верующими и даже регулярно посещали церковь. Но церковь не ближайшую и даже не в Москве. Они ездили на пригородном поезде в Загорск: отцовская машина привлекла бы внимание, и те люди из «органов», которые «вели эти вопросы», легко бы выяснили, кто эти прихожане; и тут же последовали бы оргвыводы. У папы-Залогина был лишь однажды разговор с сыном о Боге. Гера спросил отца, как он, ученый, может верить в эту выдумку. «Почему же в выдумку? — сказал папа-Залогин. — Именно потому, что я обладаю достаточно обширными познаниями об устройстве и жизни человеческого тела, я понимаю две вещи. Первая: по проекту, заложенному в программу роста и жизни, человек почти неотличим от других творений природы; но если всмотреться в это „почти“ — обнаруживаешь пропасть, потому что в нашем теле есть детали явно искусственного происхождения. Они созданы не природой, не по ее законам. Значит — кем-то. И второе — более сложное — о душе. Душу имеет все живое: и цветок, и птица, и собака. Об их душах мы судить не можем — пока эта задача нам не по зубам. Но свою душу мы ощущаем; ее развитие мы можем проследить. И этот процесс, это развитие приводит меня к такой мысли: как женщина вынашивает в себе девять месяцев плод для новой жизни, так каждый человек — всю свою жизнь — вынашивает в себе душу. Которая после смерти человека обретает свободу и собственную жизнь. Следовательно, физический человек — только почва. Но от того, какова эта почва, зависит и качество плода, который вырастает на ней… Бог — конечно же — гипотеза. Но эта гипотеза дарит смысл моей жизни. Благодаря ей у меня есть силы нести в этот мир добро даже тогда, когда вокруг царит зло; оставаться честным среди лицемерия и лжи; наконец — творить. Я делаю все, от меня зависящее, чтобы моя душа свободно развивалась. Чтоб она была гармоничной. Чтобы она предстала перед Богом энергичной, светлой и готовой к новому труду. Ее труду…»

Сейчас Залогин удивлялся, почему тогда не поддержал этого разговора, почему и позже ни разу к нему не вернулся. Очевидно, информация была преждевременной, зерна упали в сухую почву. А сегодня… Какой дождь меня смочил? И что он смочил — ум? или душу?.. Неужели мне нужно было встретиться со смертью, целые сутки находиться рядом с нею, чтобы наконец вспомнить о своей душе? Но вот что странно: я целые сутки находился рядом со смертью — и ни разу не ощутил ее, не почувствовал ее взгляда. Ни разу не испугался. В этом есть какая-то психическая ненормальность. Ведь есть же люди, которые не испытывают боли. А может — дело в другом? Может, в людях живет неосознаваемое чувство своей судьбы, и я не умом, а этим чувством ощущаю, что у моей дороги пока не видно конца? Во всяком случае, мне пока ничто не подсказывает, что через шаг, или через десять шагов, или вон за тем поворотом — уже конец…

Он потрогал Тимофея. У комода опять начинался жар. Влить бы в него воды, чтобы кровь не густела и было бы, чем потеть, но он лежал так неудобно… Залогин все же попытался. Что-то попало Тимофею в рот, самая малость; больше стекало по щеке. Ладно, решил Залогин, подожду, пока не очнется…

Он не заметил, как уснул, а проснулся от толчка: кто-то стоял рядом, ощупывая стену; бормотал безадресно:

— …и как вы тут забираетесь…

Справа от себя (Тимофей лежал слева) Залогин услышал протяжный зевок, затем неспешную реплику:

— Не суетись. Пока никто за тобой не гонится.

Это не ко мне, понял Залогин. К тому, кто пытается выбраться. Голос спокойный, уверенный. Залогин попытался вспомнить, что за человек лежит справа от него — и не смог. Очевидно, этот человек умел быть невидимкой.

Залогин коснулся ноги, которая его толкнула, чтобы придержать — если что. А то ведь и наступит сослепу. Нога была не в ботинке, в хромовом сапоге. Командир.

— Поищи по центру, в полуметре от пола, — подсказал, сжалившись, невидимка. — Там должна быть выемка. И еще одна — повыше и правей.

— Ага. Нашел.

— Не заблудись.

Это уже с иронией.

Залогин не стал вникать в причину его иронии, спросил:

— Он хоть знает, где колодец?

Сосед издал неразборчивый, но тоже ироничный звук. Он явно был в отличном настроении.

— Все-таки тебя разбудили?.. Ну и горазд ты спать. На тебя дважды наступали, и знаешь, что ты бурчал при этом?

— И что же?

— «Извините».

— Наверное, это было смешно, — согласился Залогин.

— Еще бы. Не сомневаюсь, что в следующий раз — на этой войне — я не скоро услышу это слово.

— Вы полагаете, что война исключает этикет?

Сосед засмеялся.

— Я полагаю… — Он выделил слово «полагаю» какой-то сложной интонацией. Мог бы обойтись естественной для него иронией — но не обошелся. — Я полагаю, что с такой философией ты не проживешь и трех дней.

Может быть, он и прав, подумал Залогин, и тут же забыл об этом. И стал думать, что война, конечно же, форс-мажорное обстоятельство, и к ней необходимо приспособиться; но это вовсе не означает, что платой должна быть измена себе… Залогин, парнишка с Тверской, которая уже на его памяти была переименована в честь великого пролетарского писателя Максима Горького, был совсем не прост и сделан из стойкого материала.

— И много через меня народу перебралось? — спросил он.

— Да уж с десяток точно. Я думал, что их будет больше, но остальные пока не очухались. Увидишь — завтра гуще побегут.

— А чего же вы не следом за ними?

— А куда спешить? Надо осмотреться. Понять, с кем имеем дело. У жизни нет прямых дорожек. А если тебе кажется, что она прямая, значит, ты слепой. И тебя ведут.

— Куда?

— Известно куда. Чтоб использовать. — Он зевнул, издав при этом удовлетворенное «о-хо-хо», и добавил: — Пока не спится — да и делать нечего — могу дать бесплатный урок… Ты меня слышишь?

— Слушаю.

— Вот ты — парень образованный, это сразу видать. И чему тебя учили? Что люди делятся на тех, кто посветлее, и тех, кто потемнее. На добрых — и злых; на храбрых — и трусов; на умных — и дураков; на хитрых — и прямых; на честных — и подлецов; на трудяг — и лентяев… Как просто! Посмотришь со стороны — вроде так оно и есть. Но эта простота придумана для дураков. Которые считают, что все видят и понимают, а на самом деле… — Он повернулся в темноте и потер отлежанное бедро. Пробормотал: — Вот где проблема: на чем спать?.. Разживешься соломой, так ведь отойдешь по нужде — и сопрут, и концов не найдешь… Ты как — следишь за моей мыслью?

— Слежу…

— Короче: дурят вашего брата. Такой классификации нет. Потому что все это заложено в каждого из нас. В каждого — без исключений. И белое, и черное, и серо-буро-малиновое. Просто — в зависимости от того, как сложится, — человек поворачивается к свету то одной гранью, то другой. Мы не видим всего человека, мы видим одну эту грань — один поступок; и по нему судим. Разве не так?

— Может быть…

— «Может быть», — незлобиво передразнил невидимый философ. — Образование тебе дали, а самому главному — думать — не научили. А без этого ни одного человека не поймешь.

Залогин не хотел спорить, но понял, что от него ждут ответа — и мягко возразил:

— До сих пор — с этим — у меня проблем не было.

— Да потому и не было, что не понимал, кто возле тебя, с кем имеешь дело!.. Вот пример: Васька. Тот парень, что давеча спас тебе жизнь; кто за водой для твоего командира смотался. Причем обращаю внимание: он это сделал по собственной охоте — и с риском для жизни! Вполне мог схлопотать пулю от часового. Это не то, что пройти через казарму — и принести из бачка кружку воды. Совсем иной коленкор. Вопрос на засыпку: Васька — хороший человек? или не очень?

Залогин чувствовал очевидный подвох, но ответил твердо:

— Хороший.

— А тебя не смущает, что этот хороший человек мужика из своего же взвода — причем этот мужик лично ему ничего плохого не сделал — задушил, как кутенка?

Вопрос был трудный; сразу и не ответишь.

— Этот боец… как вы назвали его — Василий… он не знал, что я могу сам за себя постоять.

— Ты — против Гниды?! — Это был не вопрос; в голосе звучало нескрываемое сожаление: мол, такой славный парнишка — и такой наивный.

— Я — пограничник, — сказал Залогин. — Я изучал приемы рукопашного боя, и до автоматизма довел два десятка приемов.

— Да хоть сто!.. Ты бы и сообразить не успел, что это всерьез, — а твоя горлянка была бы уже перерезана. У тебя было ноль шансов.

— Это почему же?

— Да потому, что не приучен думать. У тебя на глазах шоры. Из-за них ты видишь только то, что перед тобой, и думаешь только о том, что ты должен сделать. Это как при игре в карты. Профи вычисляет то, что у других на руках, и только потом думает, как справиться с ними тем, что ему сдали. А дурак видит только свои карты. По сути — он слепой. Вот ты говоришь: я — пограничник. Судя по твоим петлицам — так оно и есть. Возможно, ты отличник боевой подготовки, бегаешь быстрее всех, подтягиваешься на турнике двадцать раз. Но вот дошло до дела, ты оказался в этом коровнике — и что же? Что ты успел здесь приметить важное, что поможет тебе выжить в этой ситуации? Да ничего! Кроме своего командира — ничего. Ты забивал гвозди так, чтобы доски легко отделились, но когда вернулся на место, — ты даже не поглядел на стену, чтобы потом знать, как добраться до окна. Ты обратил внимание на Ваську лишь после того, как он сам привлек твое внимание. Он вынудил тебя это сделать. Его энергия работала, а ты только проглотил то мясо, которое он для тебя прожевал. А что за парень лежит дальше? — теперь, после ухода Васьки — непосредственный сосед твоего командира? Этого ты не знаешь. А что собой представляю я? И следует ли меня опасаться? И каков был из себя Гнида?.. — Он опять зевнул и потянулся. — А теперь — самое смешное… Вот мы беседуем с тобой уже довольно долго, можно сказать — я заговариваю тебе зубы, а ты за это время так и не вспомнил о самом главном.

— О чем же?

— О фляге с водой.

Залогин дернулся, сел, пошарил руками. Фляги не было. От этого даже дыхание пресеклось. Выдавил из себя неожиданно тусклым голосом:

— Она у вас?

— А где ж ей еще быть? — у меня, конечно.

Залогин услышал плеск воды во встряхиваемой фляге.

— Отдайте…

Произнес медленно, словно затягивая пружину вдруг возникшей агрессивности, — и лишь затем спохватился: что-то делаю не то…

— Боже, какие мы грозные! А где наша фирмовая вежливость? Где «пожалуйста»? И где попытка задуматься — как оно так вышло?

Тело соседа даже для привыкших к темноте глаз было едва различимо, флягу — судя по звуку — он держал в приподнятой руке… Залогин резко метнулся вперед — и оказался на спине с вывернутой рукой и болью в запястье и плечевом суставе.

— Цыц. Веди себя смирно. Ты же не знаешь, с кем имеешь дело. Вот и не ищи приключений на свою тощую задницу. Больно?

— Больно…

— Я же тебя только что учил: не знаешь карты противника — не садись играть. Спроси: почему фляга у меня?

— Почему фляга у вас…

— Да потому, что едва ты заснул, как на нее нашлись охотники. Ты проспал интересный эпизод.

— Отпустите, пожалуйста.

— Вот это другой разговор. — Он отпустил. Залогин сел, растирая больные места. — Почему ты не вывернулся сам? Ведь мог?

— Мог. Но я уже понял, что не прав.

— Бери свою флягу. Не переживай: я и отпил-то всего пару глотков.

Фляга была тяжелой.

Он прав, сказал себе Залогин. Он прав: какой из меня пограничник, защитник Отечества… Хотя… ведь я все же убил пятерых фашистов! Может — и больше убил, но пятерых — точно. Этих пятерых уже никакая сила не поднимет, чтобы они опять пошли против наших. Я уверен в этом, потому что видел, куда влепил каждому из них свой свинец…

Тимофей попытался повернуться — и застонал. Залогин понял смысл движения, помог тяжелому телу. Смочил угол платка, протер лопнувшие губы Тимофея. Подождал: а вдруг очнется — тогда можно и напоить; но ни тело, ни душа Тимофея не отозвались на его ожидание.

— Если не секрет, — сказал Залогин, — что происходит? Отчего столько внимания к моей персоне? Вернее: отчего отношение такое особенное?

Возможно, если бы Залогин говорил в полный голос, усиливая свои вопросы интонацией, — возможно, он бы добился своего и получил ответ. Но шепот… При шепоте фразы становились пустыми, как сброшенная змеиная кожа. Лишенные энергии, они вязли в густом смраде коровника. Их информация не достигала цели, повисала где-то между…

— Закурить найдется?

Вот и весь ответ.

— Не курю…

— Во народ! — не успела война начаться — ни у кого курева не допросишься… Тогда попробуй моей махорки.

— Я же сказал — не курю.

— Ну и зря.

Еле слышный треск разрываемой бумаги изменил что-то в окружающем пространстве: это затаили дыхание те, кто сидел и лежал возле. Теперь каждый звук был отчетлив. Вот сосед достал из кармана кисет; вот сыпет махорку; смачно лизнул — и свернул самокрутку; спрятал кисет. В пламени спички возникло рябое, очень правильное лицо; настолько правильное, что только опытный физиогномист мог бы разглядеть на нем следы работы характера. Прикурив и затянувшись в полную грудь, он поднял руку с горящей спичкой и скользнул ироничным взглядом по повернутым к нему лицам.

— Ну-ну!..

Махорка была забористая, сразу перебила застоявшуюся вонь. В возвратившемся мраке свежий запах ощущался особенно ярко.

Рябой курил, привычно пряча самокрутку в ладони; даже когда затягивался — огонька не было видно, только отсветы на пальцах. После третьей затяжки кто-то невидимый потянулся к нему, но встретил лениво-барский отпор:

— Вали, вали отсюда… Днем надо было думать, что халява закончилась. А то — я же видел — ты одну за другой смолил, нервы успокаивал. Теперь про нервы забудь. Теперь ты — бесчувственная скотина…

Он опять повернулся к Залогину.

— Насчет курева ты не прав, граница. Что ж за солдат, который не курит? Это ж эликсир для души. Тошнит от казарменной неволи? — закурил — и ты свободный человек. Сволочь-командир старается тебя затоптать? — закурил — и он для тебя не существует, нет его для тебя в природе. Даже смерть! — и та перед цигаркой из ужаса превращается в физиологический процесс.

— Убедительно, — признал Залогин. — И все же я хотел бы услышать, почему вы на меня тратите свое время.

На этот раз ответ последовал сразу:

— Я время не трачу. Я думаю. О тебе думаю. Хотя и знаю, что смысла в этом нет. С тобой сразу все было ясно…

— Что ясно?

Опять пауза.

— Ладно. Попробую объяснить… Понимаешь? — ты… отличный материал…

Он опять задумался; очевидно, подбирал точное слово. Чтобы ему помочь, Залогин подсказал:

— Прочный?

— Нет. Ты меня не сбивай. Ведь ты же не знаешь, что у меня на уме.

— Простите.

— Ага. Вот это слово: надежный. Надежный материал. Редкое качество. Очень редкое. Если надежный человек говорит «да» — он будет стоять на этом, хоть весь мир будет против него.

— Может, это не надежность, а упрямство?

— Нет. Я знаю, что говорю. Упрямство — инструмент глупости. Оно — от ума. От небольшого ума. А надежность — качество души. К надежному человеку можно без опаски повернуться спиной. Вон — даже Васька-душегуб на это купился.

— Не только на это, — сказал Залогин. — Я почему-то думаю, что он помогал мне от души.

Рябой глубоко затянулся, — обычный прием, чтобы выиграть время. Но этих секунд ему не хватило: неожиданная мысль, рожденная словами Залогина, была нова для него. Попытка с ходу в ней разобраться ему не удалась: мысль была так далека от его обычного душевного опыта!..

— Послушай, — сказал он, — а тебе часто отказывают, когда ты о чем-нибудь просишь?

— О чем именно?

— О чем угодно.

Залогин попытался вспомнить.

— Я редко о чем прошу… В общем — почти никогда, — сказал он.

— Что значит «почти»? Назови хоть один такой случай.

В голову ничего не приходило.

— Сейчас не могу…

— То-то и оно. Я это в тебе чувствовал. Только ведь думал о другом. А теперь понимаю: есть в тебе нечто… затрудняюсь, как назвать. Может быть так: свет… Да, свет. Что-то, брат, от тебя исходит, перед чем человеки не могут устоять. Пример с Васькой — это же классика; другого не надо. Но он вовремя почуял, что дело не чисто — оттого и ноги унес. С мозгами у него всегда было не густо, зато какое чутье! Я ему не раз говорил: Вася, еще не выстроили той тюрьмы, в которой тебе определят персональные нары. Про него даже байка ходила, что он ясновидящий, но я не знаю случая, чтобы он кому-нибудь что-то предсказал.

Ясновидец… Удивительно, как одно слово может изменить состояние души. В другой ситуации оно бы прозвучало — и угасло, не задев ни одной твоей струны. Но ты знал этого человека; пусть недолго, мельком — но знал. И уже не важно, есть ли у него в самом деле такой дар. Из плоти твоего мира проступил мир иной — зримый, но бестелесный. Зыбким миражом проступила сказка. Все замерло: движения, звуки, мысли, — осталось переживание ощущения параллельной жизни, почти такой же, как твоя жизнь, и в то же время жизни совсем иной, потому что в ней настоящее, прошлое и будущее сошлись в одной точке и совершаются в ответ твоему изумлению и любопытству…

Сосед опять затянулся — и отхаркнул что-то налипшее в бронхах. Резкий звук разбил купол из тончайшего стекла. Залогин опять был в коровнике.

— А почему Василий не позвал с собой вас? — спросил он. — Из вашей пары вышел бы отличный тандем. Вы — первый номер, идеологический; он — второй, исполнитель на подхвате…

— Я и сам об этом думаю… Должен был предложить… Как бы я там решил — это уже другой вопрос. Но не предложил. И мне это не нравится. Если он что-то хреновое почуял в моем будущем…

— Он и мне сказал, что у нас дороги разные.

— Тебе он правильно сказал. Твоя война только началась, а вот Васькина — уже закончилась. И для меня она уже в прошлом. Я войной еще на финской вот так наелся. Сыт.

— А как же…

Дальше должно было идти слово «родина» или «отечество»; подошли бы и «долг» или «совесть» — но не с этим же человеком; еще нелепей прозвучала бы «присяга». Слова такие понятные, несомненные, мобилизующие на очевидное действие. Есть вещи — черт побери! — которые не обсуждаются. Это в крови; древняя программа. Залогин никогда не думал об этом — просто потому, что тут не о чем было думать. Враг на пороге? Мужчина берет копье и выходит навстречу.

Рябой его понял.

— А вот так же. Есть животные стадные, а есть — кто может жить только сам по себе. Кто живет по другому закону. Кто и в толпе — один.

— Понятно, — пробормотал Залогин. — Привет от Михаила Юрьевича.

— Ты что-то сказал?

— Да так, Лермонтова вспомнил…

— Хороший поэт. «Выхожу один я на дорогу…» Красиво… Так вот, парень; ты — другой, поэтому агитировать тебя за свою веру я не стану. Но мне не хочется, чтобы тебя пристрелили уже завтра или послезавтра только потому, что у тебя были никудышные учителя, которые научили тебя ходить только прямо… Ты меня слушаешь?

— Слушаю, — отозвался Залогин, и подумал: утром его уже не будет рядом; а может и вообще он будет уже далеко — будет ломать свою карту, делать новую игру, чтобы не сбылось предчувствие о нем Василия… если такое вообще было. Я не должен спать, сказал себе Залогин, потому что глаза слипались: подсознанию нужна была свобода, чтобы переварить пережитое за день. Я не должен спать, иначе точно просплю флягу, и тогда комод останется без единственного лекарства, которое у нас есть.

— …самое важное в первые дни любой заварухи — быть невидимым, — неторопливо журчал рядом едва различимый голос рябого. — Не возникать. Слиться с массой. Быть не лучше и не хуже других… Всегда — когда устанавливается новая власть — человеческая жизнь ничего не стоит. Пропасть можно вообще ни за что. Здесь — в плену — если не возникать — пока безопасно. Но надолго ли? — вот чего никто не знает. Поэтому нужно искать верняк, когда ты сам себе хозяин. Сегодня нас никто не считал, но у немцев, как ты сказал, орднунг; через день-два выбраться отсюда будет куда сложней. Ты, парень, с этим не тяни — и подавайся в Карпаты. Там есть хутора, где о советской власти и не слыхали. Отсидись. Пережди, пока заваруха остынет. Тогда и решай, как быть. Немцы — хлопцы разумные. С ними можно сладить…

Залогин дернулся: оказывается, он на несколько секунд — или минут — провалился в сон. «Я не должен спать…»

Он сел, вынул флягу из-за пазухи и попробовал пристроить ее на спине за поясом. Получилось не очень; фляга то норовила провалиться в брюки, то выпадала. Господи! до чего же я тупой, — удивился Залогин. — Ведь можно продеть пояс через петли чехла фляги — и повесить ее внутрь брюк…

Он так и сделал. Закрепил флягу сзади, да еще и лег на спину. Фляга давила на крестец, но к этому можно притерпеться. Главное: не спать…

Когда он открыл глаза, солнечные лучи, наполненные броуновской жизнью пыли, падали в коровник уже под углом не меньше 45 градусов. Рябой исчез. Фляга — тоже. Трое охранников ходили по коровнику и несильными пинками в подошвы будили спящих красноармейцев.

— Подъем, подъем! Добрый день, господа пленные, добрый день! Шевелитесь. Вас ожидает работа.

Залогин сел, потряс головой, потер ладонями лицо, но очумелость отступала неохотно. Недоспал. Перед ним остановился немец.

— Почему доски оторваны?

Ствол винтовки был направлен в грудь Залогину. Не просто в грудь, а в средостенье. Залогин видел только дуло. Как свиное рыло, которое под землей вынюхивает трюфели, дуло принюхивалось к Залогину. Гимнастерка и нижняя рубаха Залогина были нараспашку, худая, белая грудь усыпана крупными каплями пота. Залогин чувствовал, как пот выдавливается из пор — и стекает, выдавливается — и стекает. Дуло обследовало его тонкие кости, хрящи и связки, которыми кости крепились, оставляя без внимания плоские мышцы. Вот сейчас оно выберет подходящее место, или все равно какое — просто надоест выбирать, — и выплюнет кусок свинца. Пуля проломит кости (острыми белыми осколками они воткнутся в соседние ткани), разорвет перикард, мышцы и связки сердца, проткнет, не обратив внимания, не способное оказать и малейшего сопротивления легкое… напоследок проломит и спину… к этому времени пуля уже остынет, ее интерес иссякнет — и она, удовлетворенная таким исполнением ее судьбы (вернее — безразличная, как и все, что потеряло энергию), равнодушно влепится в кирпичи стены. А если головку пули специально для такого случая разрезали крестом, то она не проткнет, а порвет все внутри, разворотит спину, и вырвет из нее такой шмат… Плохо иметь развитое воображение. Оно и в обычной жизни ни к чему, только усложняет жизнь, а уж перед лицом насильственной смерти… нет, оно не предает специально, а получается, что лишает способности к сопротивлению. Не было б воображения — думал бы сейчас, перед лицом смерти, о самом лучшем, что пережил в своей жизни, а была бы воля посильней — не думал бы вообще ни о чем…

Палец немца играл на спусковом крюке: то прижмет, то отпустит. Чтобы прижать чуть сильней, до выстрела, ему чего-то недоставало. Немец растягивал удовольствие. Он уже готов был выстрелить, но чуть-чуть не созрел. Надо было отвлечь его, отдалить созревание разговором…

Залогин опять (теперь для немца; чтобы произвести на него впечатление) потер ладонями залитое потом лицо, потряс головой и взглянул на немца так, словно после сна никак не может сообразить — о чем, собственно, его спрашивают.

— Простите, господин солдат. Я только что проснулся. Повторите, пожалуйста, что вы сказали.

Немец не ждал услышать родную речь.

Процесс созревания замер. Чувства немца уступили место мысли; вернее — попытке мысли. Но к этому он не был готов, и потому только повторил вопрос:

— Почему доски оторваны?

Вопрос дурацкий; ведь и так понятно — почему. Немец говорил невнятно, да еще и на каком-то диалекте. Усиливая свою реплику, он указал на окно кивком головы и стволом винтовки. Слава богу, она нашла себе иное применение.

Залогин глянул через плечо, показал, что удивлен.

— Не могу знать, господин солдат. Вы же видите — я спал. И я здесь.

Солдат подумал. Действительно, к этому пленному придраться было не за что. Впрочем, он ведь и не собирался придираться, он собирался убить, но момент был упущен, и теперь все нужно было начинать сначала.

— Вечером забьешь окно прочно. Я сам прослежу. Если повторится — у тебя будут неприятности.

— Слушаюсь, господин солдат.

— Когда с тобой говорит германский воин — нужно вставать.

Залогин вскочил.

— Виноват, господин солдат.

Немец был выше Залогина почти на голову. Он пренебрежительно поглядел на пленного сверху вниз, поддел стволом винтовки свисающий почти до полу расстегнутый залогинский ремень, иронически хмыкнул и прошел дальше. Залогин сел. В душе, в голове, в теле была пустота. Потом он осознал дрожь. Она образовалась где-то глубоко-глубоко внутри и разрасталась, ища выход наружу. Хорош я буду с трясущимися руками!..

Залогин закрыл глаза и приказал себе: расслабься. Не помогло; в кончиках пальцев дрожь уже пробивалась наружу. Ну как же я мог забыть уроки отца! — спохватился Залогин. — Ведь в такой ситуации нужно действовать не через ум и волю, а через тело… Он расслабил и опустил плечи, расслабил таз, и бездумно погрузился в тело, как под воду. Он забыл о дыхании, и когда воздуха не хватило, — вздохнул полной грудью и открыл глаза. Лишенные энергии, рваные остатки дрожи затихали. Сердце билось ровно. Немец успел отойти метров на пять. Он не мог настроиться на прежний лад и срывал зло на каждом. Ловит, ловит необходимое состояние души…

Залогин повернулся к Тимофею. У того в руке была фляга. Лицо посветлело по сравнению со вчерашним: темные круги под глазами не исчезли, но утратили синеву. Взгляд не обещал ничего доброго.

— Красноармеец Залогин! — Тимофею было непросто погасить свой поставленный сержантский голос до шипения. — С чего вдруг ты этому гаду жопу лизал?

— Никак нет, товарищ сержант. — Залогин никогда не думал, что сможет ответить так жестко. Он не собирался противостоять командиру — так получилось. — Я действовал — как меня учили мои командиры. Кстати — и вы, товарищ сержант, тоже.

— Это как же я учил тебя действовать?

— По обстоятельствам, товарищ сержант. Я учитывал то, что было у немца на уме.

Тимофей подумал.

— И что же было у него на уме?

— Ему надо было кого-то убить, и я для этого подходил идеально. — Залогин показал на открытую амбразуру окна.

— За это?!. — У Тимофея не было слов для комментария, и он решительно отрезал: — Не имеет права.

— Вы не рассмотрели его, товарищ комод. А я с ним был глаза в глаза. Он искал жертву.

— Не понимаю…

— Может, он встал не с той ноги, — сказал Залогин, и опять взглянул на немца. По спине немца было видно, что он уже справился с ситуацией и вернул себе прежнее состояние. В нем все замедлилось и концентрировалось, как перед прыжком. — Может, у него принцип такой, — сказал Залогин. — С утра пристрелил кого-нибудь — и свободен… Но мне почему-то думается, что все куда проще.

— То есть?

— У меня было чувство какое-то смутное… Знаете, товарищ командир? — что-то знакомое; словно подобное я уже видел не раз… И только сейчас я вспомнил, и теперь я уверен: у него такая роль! И, как любой плохой актер, он старается исполнить эту роль как можно натуральней.

Немец был уже в углу коровника. Туда инстинкт занес самых робких. Немец наконец выбрал жертву — совсем мальчишку, который от ужаса уже ничего не соображал, и отзывался на карканье немца только рваными междометиями. Голодное дуло плавало перед ним, тычась то в лицо, то в шею, то под ключицу; немец все громче каркал, распалялся; не в силах встать на ватные ноги, парнишка сидя сдвигался назад, назад, в сумрак угла, судорожно отталкиваясь каблуками. Вот уперся плечами в угол… В этот момент и прогремел выстрел.

В коровнике, наполненном гулом голосов, образовалась тишина. Было слышно только кррр-криии — поскрипывание воротных петель. И вдруг:

— Ах, Пауль, Пауль! Ну что за несносный мальчишка! Когда ты поймешь, наконец, что они — люди. Каждый из них — человек. Хоть они и не верят в Бога — у каждого из них есть душа… Ах, как нехорошо!..

Голос звучный, наполненный нескрываемой иронией. Его обладатель — маленький, бочкообразный, — стоял в выбеленном солнцем прямоугольнике ворот. Он повел головой, пытаясь разглядеть пленных, сообразил, что не только он плохо их видит, но и его трудно разглядеть, — и сделал несколько шагов вперед. Теперь все увидели, что это фельдфебель: на обшитом галуном погоне тускло белела четырехугольная звездочка. Он был затянут в ремни. Его круглое лицо украшали усы, крутую грудь — Железный крест 2-го класса; пояс заметно оттягивал большой пистолет в новенькой, цвета молочного шоколада, кобуре, которую он носил на животе.

— Мне нужен человек, знающий немецкий, — сказал он. — Ну-ну! — не стесняйтесь. Переводчику будет хорошо. Он будет при мне, а это значит — освобожден от физической работы.

Из толпы вышел старший сержант. Фельдфебель взглянул на него опытным глазом, поморщился. Возможно, он предпочел бы, чтоб у него на подхвате был офицер. Но это дело поправимое.

— Переведи: мы будем восстанавливать аэродром. Работа простая, но ее много. Работать нужно хорошо. Очень хорошо. Саботажа не допущу. К вечеру постараюсь добыть для вас еду. Для тех, кто заслужит. А кто не работает, — фельдфебель смешливо сморщил нос и развел руками, — тот не ест. Все.

Из толпы выдвинулся капитан.

— Согласно международному праву, вы не можете принуждать нас работать, тем более — на военных объектах.

Сержант лихо переводил туда и обратно.

— Господин фельдфебель говорит, что он и не собирается никого принуждать. Кто не может работать — не получит еду; кто не хочет — будет объясняться с Паулем.

— Позвольте еще вопрос, господин фельдфебель.

— Слушаю.

— Как быть с ранеными? Сорок три человека нуждаются в срочной госпитализации.

— Раненые — не моя забота. Обращайтесь в Красный Крест.

Он с форсом повернулся и вышел наружу, куда уже подъезжали телеги с наваленными лопатами. Солдаты отсчитывали пленных по десятку; объясняли: «напился — выбрал лопату — и жди остальных…»

Пленные не скрывали подавленности. Они покорно ждали своей очереди, покорно проходили по указке винтовочных стволов, потом бежали к водопою…

Залогин понаблюдал за процессом; затем взглянул на Тимофея. Тот лежал с закрытыми глазами. Как с ним быть? Ни одной идеи! — даже самой дурацкой… Если бы младший сержант был на ходу, то любые проблемы, считай, были бы техническими. Но пока не ясно, когда он поднимется. И это бы ничего, кабы он был погибче; но жесткость комода исключала — как бы помягче сказать — любой дипломатический маневр. Если он упрется рогом…

— Ты за меня не тревожься, — сказал Тимофей. Глаза так и не открыл. — Наполни флягу; больше мне ничего не нужно. Кушать еще не скоро захочу…

Ну что на это скажешь? И как избавиться от чувства вины, которое испытывает здоровый человек рядом с тяжело больным?

И в этот момент Залогин увидал давешнего конвоира, который подвез Тимофея на телеге. Конвоир шел по проходу, явно кого-то высматривая. Заметил Залогина, кивнул — и направился прямо к нему. Залогин поднялся навстречу.

— Ну, как твой командир?

— Живой.

— Слава богу… Я должен дать тебе два совета.

— Слушаю, господин солдат.

— Первое: ни с кем не говори по-немецки. Когда ты говоришь по-немецки — у тебя ужасный жидовский акцент. Это может стоить тебе жизни.

— Понял, господин солдат. Спасибо.

— И второе: если хочешь, чтобы твой командир остался жив, он должен выйти на работу.

— Но это невозможно!

— Мое дело предупредить. Будет жаль, если такой воин погибнет не в бою.

Немец взглянул на Тимофея, увидал, что тот смотрит на него, переложил винтовку в левую руку, и правой, двумя пальцами — очень легко, незаметно для посторонних, не донеся кисть руки даже до скулы, — отдал честь. Так, чтобы это было понятно только им двоим. В неподвижном взгляде Тимофея ничего не изменилось. Немец кивнул Залогину и пошел к воротам.

— Что это за тип? — спросил Тимофей.

— Вчера он спас вам жизнь, товарищ комод, — сказал Залогин. — И хочет это сделать сегодня.

Тимофей попытался вспомнить. Ничего. Ни одного следа.

— И что же он советует?

— Он говорит, товарищ комод, что оставаться в коровнике нельзя. Вы должны выйти на работу.

Тимофей с тоской поглядел в сторону ворот. Господи! как же они далеко… А ведь потом еще топать до аэродрома полтора километра…

— Ты ему веришь?

Залогин кивнул.

— Ну что ж… Пока живы — будем барахтаться… Помоги встать.

Боль была уже не в счет; о ней нужно просто забыть — и Тимофей о ней забыл. Он ее чувствовал — еще бы! — но теперь она была отделена от него. Как за стеклом. Как чужая.

К счастью, на них никто не обращал внимания, каждый был занят собой. Можно не спеша понять, как держать равновесие. Потом — как ставить ноги. Я знаю, сказал себе Тимофей, это должно быть просто. Нужно только вспомнить. Ведь до вчерашнего дня я умел так легко, так убедительно ходить…

Тимофей постоял, держась за плечо Залогина, привыкая к вертикальному положению. Наконец коровник перестал заваливаться. Потом стали таять шоры, и глазам вернулось периферическое зрение.

— Вы должны пройти сами, товарищ комод…

Тимофей взглянул Залогину в глаза. Взглянул специально: пусть не сомневается. Я смогу. Сделаю все, как надо.

— Я знаю…

Нужно было не просто пройти; нужно было пройти так, чтобы немцы не поняли его истинного состояния. Чтобы не обратили на него внимания. Им ведь все равно — только на это и расчет…

Пленные толпились возле ворот, ждали, когда их отсчитают в очередной десяток. Каждый был сам по себе. Каждый был одинок. Одни — подавлены, другие — растеряны, третьи — собраны в кулак единственной целью: выжить. Командиры ничем, кроме знаков различия, не выделялись. Никто не пытался напомнить этому сборищу, что еще вчера они были воинской частью, и дисциплину пока никто не отменял. Было б у меня сил поболе, думал Тимофей, я бы вас выстроил… Труднее всего было смотреть. Так хотелось закрыть глаза! — но тогда, почти наверное, и сознание прикроется…

Вот исчезла спина Залогина, за которой Тимофей укрывался, как за бруствером. Отмеченный легким прикосновением винтовки, Залогин легко прошел по глинобитному полу и исчез в просвете ворот.

Пора.

Тимофей шагнул вперед. Второго шага ему не дали сделать: примкнутый к винтовке штык лег плашмя на его грудь и легонько оттолкнул.

— Возвращайся на место, — сказал старший сержант.

— Но я хочу заработать себе еду, — возразил Тимофей.

— Не спорь. Ты свое отработал.

Этот старший сержант был уже слугой. Говорить с ним было бесполезно: ему было все равно, что будет с тобой; да и с остальными. Его еще не приняли в чужом лагере, но он уже был там.

Тимофей повернулся к солдату, заставил себя улыбнуться ему. Улыбнуться так, чтобы немец этой улыбке поверил. Для этого пришлось убрать из памяти оскверненное тело Кеши Дорофеева и танк, который методично, одного за другим, заживо хоронил в окопчиках его товарищей. Это стояло у Тимофея перед глазами и вчера вечером, и ночью, и когда сегодня очнулся. Оно не мешало жить; напротив — оно наполняло Тимофея такой необходимой сейчас энергией; возможно — нерастраченной энергией тех ребят. И оно придавало его жизни смысл. Прежде Тимофей не думал — ради чего? зачем? — просто жил, а теперь это в нем проявилось. Без слов. Значит — как и все, необходимое для жизни, — это было в нем от рождения.

Сами по себе всплыли давно забытые немецкие слова. В седьмом классе учил — это ж сколько лет!..

— Их бин арбайтен! — Улыбайся, улыбайся, велел себе Тимофей. И опять это у него получилось: улыбнулся. — Их мегте…

Немец был никакой — не большой и не маленький, дня два не бритый, плохо выспавшийся; и с выправкой у него было никак, сразу видно: не кадровый солдат, мобилизован перед самой войной. Он не скрывал, что тут ему все противно, может, и война, которой он пока не видел, уже противна, и противна мысль, что ведь может сложиться и так, что ему все же придется ее увидеть. Вырвать у него винтовку и пришпилить его штыком к стене, как бабочку булавкой, ничего бы не стоило, но что такой вариант возможен — немцу не приходило в голову. Он отсчитывал пленных — не видя их; для него они были только порядковыми номерами. Он и на этого, забинтованного, обратил внимание только потому… да черт его знает, почему он обратил внимание на этого сержанта. И до него здесь проходили пленные с забинтованными ранами, однако у тех раны были пустяковые, а этому досталось крепко. По лицу видать — не жилец. На что он рассчитывает?..

Немец чувствовал, как в нем поднимается раздражение из-за того, что этот порядковый номер превратился в человека и самовольно втиснулся в его жизнь. Зачем он мне? Зачем мне его проблемы? Ведь его уже сегодня не станет. Так нет же — он хочет остаться в моей памяти, возникать в ней в минуты слабости, а то и в совесть скрестись полуистлевшим коготком… Сгинь!

Сдерживаясь, стараясь не смотреть на Тимофея, чтобы не впускать его в себя, немец сказал старшему сержанту:

— Не хочу брать грех на душу… Ты же старше его по званию. Прикажи, чтоб убирался.

Великая удача, если вовремя почувствовал вызов судьбы. Еще большая удача, если есть силы и отвага принять этот вызов.

Тимофею было все равно, что говорит немец. Он понимал: время уходит. Еще несколько мгновений пассивного сопротивления — и уже ничего не исправишь. Спасти могла только инициатива.

— Да ты не смотри на бинты! — сказал он солдату (разумеется — по-русски), жестом останавливая старшего сержанта: не нужен мне твой перевод. — В работе за мной еще не всякий угонится. Их бин арбайтен!

Теперь опять улыбнись…

Не смог. Мышцы лица окостенели — и не пропускали в себя сигналы. Ладно; вспомни что-нибудь доброе; вспомни любое, ну хотя бы то, что видел сегодня в дремоте: сеновал, и мягкое прикосновение солнца, и такое реальное присутствие пока невидимой кошки… Какое счастье, что для души не существует ни времени, ни пространства! Тимофей опять был там, опять — тем малышом, опять невесомый, как пушинка, в неосознаваемых, плотных струях жизни и счастья…

Вот так-то лучше.

Теперь открой глаза (да они и так открыты, но обращены в прошлое)…

Все приходится делать по команде.

Тимофей всплыл, как из ночной воды. Увидал штык (солнце плавало в нем сгустком дымящегося, слепящего света). Затем — небритый подбородок немца и слюну в правом углу его рта, и вспомнил, что по морщинам на губах знающий человек (знахарь) может определить все о здоровье человека и даже о его судьбе, но он, Тимофей, уже никогда этого не узнает. Затем — глаза немца, глаза как глаза, цвета спитого чая, уточним — остывшего чая: что-то этим глазам не нравилось. А затем увидал и все, что было возле: старшего сержанта, остальных пленных, подпиравших Тимофея сзади, раскалявшийся день за распахнутыми воротами коровника, две телеги с навалом лопат, Герку Залогина, конвоиров, — все, все материализовалось и пришло в неторопливое движение.

Улыбаясь, Тимофей аккуратно взял двумя пальцами плоский штык — и отвел в сторону.

— Ах, ты вот как!..

Немец озлобился, отступил на шаг, потом, для удобства, еще на один — и сделал выпад вперед штыком. Как на учении. Словно чучело колол. Он бы мог убить этого пленного — если бы ткнул в полную силу; но не сделал этого. Он не мясник. Не убийца. Он солдат. Вот в бою — другое дело…

Он ткнул — и ждал реакции. Какой угодно: крика боли; если не крика — то стона; как минимум — испуга в глазах; или шага назад, попытки освободиться…

Ничего. Абсолютно ничего. Правда, в момент укола пленный напрягся, — но лишь для того, чтобы не отступить, и уже в следующее мгновение он опять стоял расслабленный и бесчувственный. Как это чучело могло знать, что его не убивают, а только ставят на место?..

Штык вошел не глубоко. Он проколол грудину — и застрял в ней. Если бы это был удар, а не укол, пленному был бы уже капут. Здорово у меня это получилось! — подумал немец, и выдернул слегка зажатый в кости штык. Крови на нем было немного, но как украшал этот мазок тусклую сталь! Будет, о чем рассказать дома… Немец ощутил даже приязнь к этому русскому, и что самое удивительное — в нем не было и малейшего сопротивления этой приязни.

Тимофей понял, что первая схватка выиграна; теперь нужно было развить успех.

— Айн момент, — сказал он и повернулся к подошедшему Залогину. — Подай лопату.

Забрать лопату у Залогина — вот о чем Тимофей помнил все это время. Забрать лопату, пока прекраснодушный интеллигентик не пустил ее в ход. Вот когда обоим был бы точно конец. Ну — зарубил бы Залогин этого никчемного немца; а кто будет убивать остальных?..

Немец не препятствовал. Он не понимал, что происходит, но чувствовал, что произойдет нечто необычное. Его укол штыком убил скуку; теперь его душа проснулась: он стал зрителем.

Тимофей поставил лопату на черенок, зажал конец лезвия пальцами, будто собирался делать самокрутку, — и вдруг свернул лезвие трубочкой до самого черенка.

— Это айн, — сказал Тимофей, — а теперь цвай. — И развернул железную трубочку в лист.

Этот трюк Тимофей когда-то видел в цирке. Там был такой мужик, голый по пояс. Когда он принимал эффектные позы, и мышцы на его руках и торсе то чудовищно вздувались, то начинали шевелиться, словно в каждой из них жило какое-то существо, — от одного этого зрелища публика приходила в экстаз. А что он вытворял с железом! Под его пальцами оно становилось податливым, как пластилин. После каждого трюка он подходил к публике: потрогайте — настоящее железо! Когда Тимофей рассказывал об этом, приятели отмахивались: да не может того быть, чтоб та лопата была из магазина! уж наверняка изготовлена по спецзаказу; ты что — сам не металлист? не знаешь, каким мягким — если намешать в него какого дерьма — может стать железо? а может — и того проще — та лопата, и кочерга, и гриф штанги — все, что он скручивал — были не из железа, а из свинца? да и подходил твой мужик наверняка не к случайным зрителям, а к своим, к подставе… Но приятели этого не видели, а Тимофей видел. И поверил. И решил научиться. Дело не в силе — в своей силе он не сомневался. Тут какая-то особая сноровка была нужна. Уж он намордовался с той лопатой! Она сминалась — он ее тщательно выравнивал молотком — она опять сминалась — и так много, много раз, пока он не понял, как делать: на левый указательный палец — самый первый, самый важный заворот, а дальше все просто. Тимофей довел это действие до автоматизма — и только тогда на новенькой лопате продемонстрировал своим изумленным приятелям. Выходит, что лопата, свернутая перед немцем, была третьей в его жизни.

Немец повертел ее в руке, слегка напрягся, попытавшись согнуть край измятого лезвия, покачал головой. Увиденное не укладывалось в его сознании. Наконец улеглось — и взорвалось неожиданной вспышкой. Немец словно вырос, в его глазах вспыхнул восторг, в движениях — стремительность. На его крик и зазывные движения рукой прибежали пятеро солдат. Немец отставил винтовку и объяснил, что и как здесь произошло, причем с таким видом, словно это ему удалась такая штука.

Тимофей прислонился к створке ворот. Винтовка стояла рядом. Даже тянуться за нею не надо — просто бери… Что это: шанс? или только искушение? Состояние, пережитое минуту назад, когда он сам смог идти, а потом выиграл поединок с охранником, исчезло так же вдруг, как и возникло. Еще минуту назад он бы не размышлял, он бы все сделал автоматически. Может быть, это была бы последняя минута в его жизни, но он бы своего шанса не упустил. Но та минута прошла, сейчас он был бесплоден; даже думать толком не мог, хотя о чем тут думать…

Вдруг он осознал, что у него в руке лопата. Новая лопата. И веселые солдаты напирают на него, что-то по-своему лопочут, тычут пальцами в лезвие, показывают: давай, скрути!

Не смогу.

Не потому, что физические силы кончились, — кончилось что-то в душе. В ней опять образовалась пустота, но пустота другая. Эта пустота не могла похвалиться девственностью: Тимофей явственно ощущал, что некое зачатие уже произошло, уже что-то живет в душе; еще немного — и это что-то можно будет разглядеть…

Это был страх.

Пока еще маленький, еле заметный живчик, но он рос на глазах, у него прорезались зубы: не смогу, не смогу, не смогу… Еще немного — и немцы этот страх увидят. То-то потешатся!..

Их лица, искаженные плывущим зрением, плясали перед Тимофеем, навязывали ему себя, не давали сосредоточиться; не давали остаться наедине с лопатой. Наедине с собой. И это — теперь — мой мир? Эти твари — теперь — решают мою судьбу? Да им и в голову не приходит, что у тебя есть какая-то судьба. Ведь ты для них существо, а не человек…

Первое — закрыть глаза, чтобы не видеть их, отделиться от них.

Тимофей закрыл глаза.

Второе… что второе? Вспомни… Ага, вот оно. Тимофей снова вспомнил Кешу Дорофеева, и как танк заживо хоронил в мелких окопчиках его товарищей, и как в упор — ни за что! — пристрелил парнишку палач Пауль. За них — за каждого — ты должен поквитаться. И ты поквитаешься!

Тимофей открыл глаза. Холодные, ничего не выражающие. Одним жестом отвел от себя немцев. И ведь послушались, отступили. Что теперь? Ах, да, — лопата… Получите. Свернул — и развернул.

Немцы подняли гвалт — как дети в цирке. Теперь не убьют. Теперь тебя пустят к тем, кому пока позволено жить.

Встретился взглядом с Залогиным. Герка стоял, бессильно прислонившись спиной к противоположной створке ворот. Новую лопату как держал поперек, приготовившись к схватке, так и не опустил, забыл о ней. Вот кто умрет рядом с тобой, даже не подумав о том, что умрет, что есть еще какие-то варианты. Не вспомнив о долге, о присяге. О возможной бесконечно долгой жизни. Настолько долгой — что пока не надоест. Умрет потому, что он рядом с тобой, потому, что если он отдаст свою жизнь — может быть — останешься жить ты…

Тимофей улыбнулся ему одними глазами. Не боись! Выдюжим…

Позвали фельдфебеля. Тот пришел, скептически настроенный, но, увидав изувеченные лопаты, восхищенно выпятил губы.

— Ловкая работа! — И этот потрогал мятое лезвие, как бы желая убедиться, что металл настоящий. — Но ведь так он изведет весь инвентарь. Еще одну лопату жалко, камрады, а? Дайте-ка ему что-нибудь ненужное, только потолще, потолще!.. — Он огляделся по сторонам и вдруг обрадовано звякнул струнами в своем горле. — О, святой Иосиф, как же я мог забыть! Ведь у этих русских есть такая национальная игра… — Он прищелкнул пальцами. — Я только что видел подкову… Да вон же она! — И фельдфебель указал на подкову, прибитую к заднику телеги.

Тимофею было все равно, о чем лопочет фельдфебель. Главное — голос у него был добродушный; значит — опасности нет. Закрывать глаза нельзя; сейчас закрытые глаза выдали бы слабость. Но как узнать: открыты они или закрыты? Волна, которая только что несла Тимофея, куда-то ушла, багровый занавес колебался то ли вокруг, то ли внутри Тимофея. И вдруг он увидал подкову; как ему показалось — перед самым лицом. Тусклое окисленное железо, еще не отполированное землей. На подкову он среагировал сразу. Тут и объяснять ничего не требовалось. Правда, у него в роду гнуть подковы считалось бы пошлым, если б там знали такое слово. Но… желаете — получите. Тимофей цапнул подкову, однако промахнулся; второй раз потянулся за нею осторожно…

Потом он помедлил немного. Он вовсе не собирался с силами, как думали немцы, а просто ждал, когда рассеется багровая завеса. Он перекладывал подкову из руки в руку, словно примерялся, и ничуть не спешил, и наконец дождался, что завеса стала рваться, расползаться на куски, и в поле зрения ворвались возбужденные лица немцев, и оловянные пуговицы их мундиров, и новенькая портупея фельдфебеля, и даже триангуляционная вышка на дальнем холме почти в двух километрах отсюда. Сколько раз, проверяя дозоры, Тимофей видел эту вышку то слева, то справа от себя, весной и осенью, в полдень и в лунные ночи…

Вы хотели цирк? Получите.

Тимофей с показной небрежностью подкинул подкову, и она, спланировав, легла в ладонь так, как и требовалось. Р-раз… Уже в последний момент, в процессе, он понял, что подкова не сминается, а он не успевает перестроиться на стопроцентную мобилизацию. Провалиться на такой ерунде!.. Страх опять показал свою мерзкую рожу, но она как выглянула, — так и исчезла, вытесненная все тем же воспоминанием о цирковом «железном человеке», о том, как он несколько раз имитировал неудачу — играл с публикой; от этого последующий успех вызывал еще больший восторг. Короткий путь не всегда самый лучший.

Тимофей раскрыл ладонь — подкова лежала в ней целехонькая. Немцы удивились. Тимофей тоже показал, что удивлен, рассмотрел подкову, пожал плечами, покачал головой, кивнул немцам, мол, сейчас будет все в порядке, глубоко вздохнул, демонстративно напрягся… Р-раз! Все заглядывали в его руку — и пленные, и немцы, и фельдфебель, и Залогин… Тимофей раскрыл ладонь — подкова была по-прежнему целой.

Первым очнулся фельдфебель. Он хрюкнул, потом еще раз — и расхохотался. Следом захохотали все его солдаты. Конечно, они были разочарованы: когда еще придется увидеть, как человек ладонью сминает подкову, — но в этом смехе было и облегчение. Все-таки в этом русском ничего сногсшибательного нет, он такой же, как они, впрочем, куда ему до них! до людей высшей расы. Ну — показал фокус; может — случайно получилось; а как дошло до настоящего дела…

Они смеялись и показывали на него пальцами, и Тимофей смеялся вместе с ними, а потом, все еще смеясь — протянул к ним раскрытую ладонь. В ней лежало плотное ядро смятого металла. Спасибо тебе, «железный человек», за науку…

Потом он сидел на земле, прислонившись спиной к длинному, сбитому из досок корыту, к которому еще прошлым летом приходили на водопой коровы и овцы. Местами корыто успело рассохнуться, щели облепил вялый, с рыжиной, мох. Солнце приятно ласкало, припек начнется часа через три-четыре, не раньше. Рядом, подставив солнцу осунувшееся лицо, сидел с закрытыми глазами Залогин. Насос не работал, поэтому пленные доставали воду из колодца знакомым Тимофею оцинкованным ведром… Он служил в этих местах уже более полутора лет, служил и служил, как служил бы в любом другом месте; служил с удовольствием, и место ему нравилось, но это чувство было неосознанным, в нем не было личностного, не было слияния, срастания. Он был сам по себе, а эта земля — сама по себе. Но вот на ней появились эти… Ведь в природе ничего не изменилось! — отчего же такая боль не за себя — именно за эту землю? Отчего такое чувство, что они топчутся по нему — по Тимофею Егорову? Не просто топчутся — оскверняют…

Это была не мысль, это было именно чувство, которое вдруг вытащило на свет давнюю мысль, что ведь и местные жители, когда сюда пришли мы, воспринимали нас точно так же — как завоевателей, разрушителей, осквернителей. Не все; Тимофей знал многих, которые приняли Красную Армию, как освободительницу, но ведь некоторые — их тоже было много — не хотели даже глядеть в нашу сторону, даже разговаривать отказывались. Сколько боли мы им принесли, как порушили их жизнь!.. Конечно, наш приход был исторически справедливым, мы объединили разорванный историей украинский народ, — и все же, все же… Красноармейцы не говорили между собой об этом, но ведь думать не запретишь…

Немцы уже выстраивали пленных в колонну по пять. Они посматривали на Тимофея, но пока не торопили: работал естественно возникший его особый статус. Надолго ли хватит?.. Испытывать судьбу не стоило, и быть выделенным — когда ты в плену — не стоило тем более. Тимофей взял свою лопату, с помощью Залогина поднялся. Внутренняя пустота пока ничем не наполнилась; это затрудняло удержание равновесия. Малейшее дуновение ветерка грозило опрокинуть на землю. Впрочем, все это — пустяки; главное — к боли притерпелся. Боль наливалась под ключицей, тяжелела, но пока не стреляла ни в руку, ни в спину, ни в сердце. Тело хотело жить, и старалось не мешать Тимофею спасти его.

Колонна тронулась неторопливо, стала растягиваться, как гармошка, пока не вытянулась почти на двести метров. Лопат хватило не на всех. Солдаты конвоировали с обеих сторон. Колонна отошла совсем недалеко, когда в воздухе появился небольшой самолет. На него почти не обратили внимания, но когда он взревел мотором и, сделав боевой разворот, по наклонной устремился в атаку, — и конвоиры, и пленные бросились в рассыпную. Рев нарастал; вот сейчас ударит из пулеметов… Над самой землей, почти над головами, самолет выровнялся, и тогда стали видны кресты на его крыльях. Это был моноплан-парасоль с открытой кабиной, гражданская модель, хотя и с пулеметами. Скорее всего — связист. Довольный произведенным эффектом, летчик смеялся и махал свободной рукой. Словно подброшенный облаком пыли, самолет круто взмыл и ушел в сторону триангуляционной вышки.

Поле было большое. Но и стадо, которое здесь прежде паслось, было не маленьким; поэтому коровы часто заходили в рощу, где трава была сочней, или переходили через ручей на луг. Впрочем, луг принадлежал не хозяину фермы, а общине, значит, каждый раз такие визиты ему приходилось согласовывать. Упразднив ферму, наши оборудовали на пастбище полевой аэродром передового базирования. Возле дальней рощи виднелась недостроенная вышка для наблюдения за полетами. В самой роще (их не было видно, но Тимофей там бывал, поэтому знал о них) стояли два барака обслуживающего персонала и сборные домики летного состава. На опушке в землю была вкопана цистерна с горючим. Сейчас там пытались завести харьковский трактор, в утренней тишине стреляющие звуки недовольного движка докатывались через поле удивительно отчетливыми. На поле темнели остовы сгоревших истребителей. Их было много. Некоторые самолеты пытались взлететь, при этом их расстреливали; на земле от них остались разбросанные обломки. Стоянка самолетов была рябой от свежих воронок. Бомб не жалели. Ясно, что пленным предстояло убрать сгоревшие самолеты и закопать воронки.

После фиктивной атаки моноплана-парасоля настроение пленных заметно изменилось в лучшую сторону. Такой пустяшный эпизод — но он сломал напряжение, и каким-то непостижимым образом подтвердил, что война — в прошлом. Больше не придется стрелять; и в тебя — если будешь вести себя разумно — стрелять не станут. Как говорится, плен не мед — зато цел живот. Впереди было много времени, чтобы осмотреться, подумать, прикинуть — что да как. Правда, скорее всего, через два-три дня наши вернутся и освободят, но, с другой стороны, если немцы напали — значит, они уверены в своей силе; вон как Польшу и Францию раздолбали! А наши пока оклемаются, пока сообразят — что происходит, пока раскачаются… Интересно, сколько километров по прямой, скажем, от Бреста до Москвы? Ну — тысяча, ну — полторы от силы. А сколько танк может пройти за сутки? Наш танк не в счет, потому что за сутки он три раза сломается. А немецкий — если с напором, с куражом, через легкие бои — все пятьдесят километров может одолеть. Пусть не пятьдесят, пусть — двадцать. Делим полторы на двадцать… Так ведь уже в начале сентября они должны быть под Москвой!..

Грунтовая, натоптанная дорога без употребления уже зарастала. Пырей, люпин и клевер наступали с обеих обочин. Высоко в небе висели заливистые пташки; еще выше — поймав восходящий поток — плавал ястреб. Далекий трактор все никак не мог прокашляться, иногда выстреливал так, что даже птицы замолкали, и все же первый настоящий выстрел Тимофей распознал сразу. И сразу понял: это не винтовка, это — пулемет. Выстрел щелкнул сзади, в хвосте колонны. Тимофей замер, и когда тут же простучало еще три раза подряд, присел, успев швырнуть на землю Залогина.

Через выгон, сближаясь с колонной, мчался немецкий мотоцикл с пулеметом в коляске. Трое конвоиров были уже убиты; четвертого пулеметчик прострочил на глазах у Тимофея. Солдат не успел даже сорвать с плеча карабин, пули отшвырнули его; он свалился в траву тюком, будто и костей в нем не осталось.

Но следующий солдат опередил пулеметчика и выстрелил в упор. Правда, его тут же сшибла коляска, и все остальное время, как позже вспоминал Тимофей, немец бился на спине, норовил выгнуться, упираясь в землю пятками и затылком, его что-то колотило изнутри, он срывался и начинал выгибаться снова, и опять срывался, и все время кричал, кричал непрерывно.

Однако пулеметчика он убил.

Пулеметчик отвалился в сторону, и, подброшенный на кочке, выпал из коляски.

Мотоциклист резко затормозил, сдал назад, выпрыгнул через коляску (левой рукой уперся в бак мотоцикла, правой — в сиденье, и все это легко, стремительно: не выпрыгнул — перепорхнул) к своему товарищу, нагнулся над ним… Чумазого лица мотоциклиста Тимофей не мог разглядеть, но во всем его облике, в каждом движении, в этом полете через коляску было столько знакомого… Неужели — Ромка?.. Ну конечно! — это же Ромка Страшных! — признал Тимофей. Он-то считал, что Ромку сразу убило. Ведь во время боя на заставе Тимофей так его и не приметил. Даже успел пожалеть о нем. И не потому, что в бою ему бы цены не было, — чем-то он запал в душу…

Колонна уже лежала — и пленные, и конвоиры. По эту сторону уцелели трое солдат. Двое из них бежали без оглядки, но третий (он был в голове колонны, на глаз — метрах в ста пятидесяти) стрелял с колена, причем не спешил, тщательно прицеливался перед каждым выстрелом. Он посылал пулю за пулей, только все зря: он не мог справиться с руками (да что руки! — его всего колотило), хотя, возможно, такой это был стрелок.

Начали пальбу и остальные конвоиры. Стреляли не целясь, спешили, да и неуютно им было, ведь в трех-четырех метрах от них лежали враги. Еще минуту назад пленные — подавленные, покорные, — в новой ситуации они могли вдруг очнуться, выйти из гипноза плена, вспомнить, что они — солдаты, обученные драться и убивать. От любого из них теперь можно было ждать, что он бросится на тебя. Ведь не успеешь винтовку повернуть. А если набросятся вдвоем, втроем?..

Поэтому один из конвоиров — выстрелив — отполз на метр; опять выстрелил — и опять отполз. Удивительно, но и остальные конвоиры — вроде бы не отрывая глаз от мотоциклиста — заметили этот маневр — и тоже стали отползать.

Что-то случилось с Ромкой. Его стремительное движение пресеклось так же вдруг, как и возникло. Склонившись над пулеметчиком, он застыл. Вряд ли это был шок. Любой, хоть немного знавший Ромку, заявил бы убежденно: Ромка и шок — вещи несовместные. Но вот — случилось. Ступор. Потом, когда через час они уминали немецкую тушенку с немецким же хлебом, Тимофей спросил его: «Рома, неужто тебя так ошарашило, когда ты увидал, что твой пулеметчик убит?» — «Не понимаю — о чем ты?» — удивился Ромка, продолжая жевать, наслаждаясь этим — ведь целые сутки мечтал об этой минуте! — «Но я же видел! — настаивал Тимофей. — Ты сидел над ним вот так, сидел и сидел…» — «Да?» — спросил Ромка, но по всему было видать, что спросил, как говорится, для поддержания разговора. У него была счастливая способность целиком погружаться в то, что делал. А уж если он ел… Короче говоря, было похоже, что эти секунды ступора выпали из его памяти. Впрочем, возможна и другая версия. Возможно, где-то на дне его сознания жило поразившее его впечатление: перегнулся через край, глянул — а там бездна. Она летит тебе навстречу, притягательная и непостижимая… Есть вещи, которые лучше не вынимать из старого шкафа. А то ведь потом придется носить это на себе…

Вот война: один, любопытствуя, высунет на миг из окопа голову — и ее тут же невесть откуда прилетевшей пулей пробьют; по другому лупят из нескольких стволов — а он как заговоренный. Уже не меньше десятка пуль пытались найти Ромку, но даже следа на земле не оставили. И выстрелов он не слышал: они были сами по себе, он — сам по себе.

Но затем две пули — одна за другой — продырявили борт коляски. Они и разбудили Ромку. Он медленно поднял голову, поглядел на дырки. Медленно обвел взглядом лежащую колонну. И пленных, и конвоиров. Медленно сел, привалившись спиной к мотоциклу. Он был еще где-то там, куда он только что заглянул, но окружающий мир уже захватил его в свою сеть, уже входил в него, втискивался через поры кожи в каждую клеточку его тела. Ромка ощущал себя столь огромным, столь доступным и притягательным для пуль…

На его месте кто-нибудь другой — да кто угодно! — немедленно бы что-то предпринял. Постарался бы исчезнуть (стать невидимым! или уменьшиться до таких размеров, чтобы даже самый меткий не мог вцелить; выпасть из этого пространства: был — и вдруг вместо человека осталась дыра — вот вам!) или переметнуться к пулемету, переметнуться так быстро, что никто б и не успел сообразить, что происходит. И сразу — не жалея патронов — точно в цель — в одного, в другого, в третьего — как в кино о легендарных стрелках Дальнего Запада…

Но он не шелохнулся.

Это его и спасло.

Было что-то завораживающее в его отстраненности, в пластике его тела. Он был как во сне, и этот сон наяву передался всему окружающему пространству. Его гипнозу поддались и пленные, и конвоиры, которые вдруг перестали стрелять. Замолкли пташки, и даже далекий трактор умолк. Жили только глаза, сотни глаз. Это они впустили в себя гипноз, остановили время, остановили — на разных высотах, где те в этот момент находились — чаши весов. Все ждало, какой следующий пасс сделает гипнотизер…

4

Начало войны Ромка Страшных встретил на гауптвахте. На гауптвахту он попал за злостную самоволку, томился на ней уже четвертые сутки, всего полагалось пять, и как ему это надоело — описать невозможно. Вырваться досрочно был только один путь — через лазарет, но с фельдшером он был в конфликте. Фельдшер был человек добрый и в меру грамотный, но — увы — начисто лишенный чувства юмора. А потому обидчивый. В прежние свои штрафные денечки Ромка дважды его надул. В первый раз — вдохновленный приближающейся грозой — имитировал приступ гипертонии, что при Ромкиной энергии и способности к концентрации оказалось сущим пустяком; во второй, отправляясь на губу, припомнил предостережение своей бабки — и запасся травкой, которую помнил по внешнему виду, хотя мудреное название и запамятовал, и наутро имел такую крапивницу — хоть студентам-медикам демонстрируй. Кабы оно осталось между ними, по доброте душевной фельдшер это как-нибудь пережил бы, но пограничная застава — коллектив небольшой, Ромка перед кем-то из приятелей своею проказой прихвастнул, ну и узнали все. Повод был не тот, чтобы гордиться общим ироническим вниманием. Первый случай фельдшер пережил без душевной травмы, но после второго — ну что с него возьмешь, если человек не понимает шуток! — затаил обиду. И когда на этот раз, можно сказать, творчески иссякнув, Ромка от безысходности пошел по банальному пути и принял пару таблеток пургена, его непритворные муки стали только поводом для фельдшерских насмешек. И поделом: ну кто поверит, что гауптвахтным меню можно отравиться? Фельдшер попросил старшину, чтобы Ромке поставили ведро («не бегать же бедному солдатику каждые четверть часа за полсотни метров на общий толчок, да и опасно это: дизентерия — штука заразная…»), потом сам принес ему старый стул без сиденья («поставь над ведром — ноги не будут уставать от полусогнутого положения; сиди себе и думай, как дальше жить…»).

Когда начался бой — о Ромке просто не вспомнили. Немцы наступали стремительно, хотели сразу смять пограничников. Никто и опомниться не успел, как броневики уже ворвались на территорию заставы. К сожалению, им это сошло: винтовки-то были под рукой, а вот гранаты — в каптерке под замком. Короче, поджечь удалось только один броневик, да и тот укатил своим ходом. На опушке, в семистах метрах, немцы остановились и потушили огонь. Тут как раз подоспела их пехота с минометами и полевыми пушками, они обстреляли заставу и пошли в атаку снова, теперь уже всерьез.

Ромку разбудила стрельба.

Утро еще не наступило, но небо посветлело настолько, что можно было не включать свет. Где-то рядом били винтовки и сразу несколько пулеметов, и одна очередь, не меньше пяти пуль, пришлась в стену помещения гауптвахты. Ромку это не встревожило. Казарма была еще кайзеровская, сложенная из дикого камня; красота, а не казарма; такие стены и сорокапяткой не возьмешь. Но на Ромку эта надежность только наводила скуку. Он считал — и это на самом деле было так, — что не боится ничего на свете. В риске он видел только положительную сторону. Это была соль, даже перчик, которые придавали жизни вкус. Риск был как бы фотографическим закрепителем. Без него дни были серыми, все на одно лицо; так можно год прожить, как один день, — и что в этом хорошего? Так можно и всю жизнь превратить в существование! В конце обернешься — а смотреть-то не на что… Зато как обостряются все чувства, когда сходишь с натоптанной дорожки! Тем более — когда по-настоящему рискуешь. Когда грозит расплата не мелкими неприятностями, скажем, нарядами вне очереди и даже визитом на губу. Нет! Вот когда на кону твоя жизнь — только тогда ты и можешь ее по-настоящему почувствовать и оценить. Ах, как Ромка мечтал попасть в десантную часть, в парашютисты! Или хотя бы в подводники, стать военным водолазом. Не сложилось. Но он был не тот человек, кто при первой же осечке отказывается от мечты. Вот закончится срочная, тогда на гражданке можно будет и с парашютом попрыгать, и в Черном море побродить в водолазном снаряжении по затопленным кораблям. Да! — чуть не забыл: еще нужно будет с альпинистами на Эльбрус вскарабкаться. Горка не самая высокая, зато дело вполне реальное. О Джомолунгме, например, можно только мечтать; но кто тебя туда пустит? А Эльбрус — он нашенский, можно идти не спросясь. При этом Ромку не волновало, какой откроется с пятикилометровой высоты красота земли, каким окажется небо, причем не только днем, но и ночью, когда между тобой и звездами — никого и ничего. Нет! — его интересовало только испытание. Испытание себя. Острейшее переживание этой минуты жизни. Чтобы эта минута потом жила в тебе всегда. Захотелось — и достал ее из себя, и погрузился в нее, свежую, острую, переживая каждую ее секунду — одну за другой, одну за другой… Вино, которое не стареет.

Ах! (опять «ах», но куда денешься: где перчик, где экспрессия, — там и «ах») — ну почему стены казармы были столь несокрушимы? Вот были б они из дикты — тогда бы можно было порезвиться. Представьте, как мимо вас — вззз! вззз! — слева, справа, а эта даже зацепила… сперва вззз! — и только затем видишь в стене просвечивающую рваную дырочку. Вот где жизнь! Без страха, без сожалений. Игра! Игра с завязанными глазами. Ведь не знаешь, откуда и по какой траектории пролетит очередная пуля, и мечешься то в одну сторону, то в другую, пластуешься на полу, перекатываешься к противоположной стене. Смысла в этих метаниях не много, может быть даже — нуль, но ты делаешь, что можешь, ты борешься. Думать не успеваешь, доверился интуиции, которая, будем надеяться, видит тропинку твоей судьбы… Такое до смерти не забудешь.

Но все это мечты; реальность была куда прозаичней. Тяжелая дверь запиралась на ключ только с внешней стороны, с внутренней даже дырочки не было; к тому же Ромка помнил звук засова. Не подступишься. Окно тоже не обещало свободы. Добраться до него не составило бы труда, но гауптвахта здесь была еще при кайзере; страна рабов, страна господ — какой с них спрос; короче говоря: окно было забрано железными прутьями. Каждый без малого в дюйм толщиной. Такой прут только трактором и выдернешь. Может — и Тима его бы согнул, но комод — человек правильный и прямой, как палка; представить его на гауптвахте… Ромкина фантазия перед такой ситуацией пасовала.

Но снаружи шел бой. Не учебный — всамделишный. Ребята отбивались от немцев (от кого же еще!), может быть, кто-нибудь из них уже и погиб. Они приняли на себя этот удар, а он, Ромка Страшных, такой бесстрашный, такой стремительный и ловкий, готовый хоть сей секунд на подвиг и самопожертвование… он должен сидеть в этой конуре, в безопасности, в бездействии… он должен сидеть и ждать, пока наши отобьются (защитят тебя, Рома!), ждать, пока заскрежещет засов, повернется ключ в двери, на пороге появится дежурный с твоей миской пшенной каши (или пюре) и твоим стаканом чая… Войдет и спросит: «Ну как тебе спалось, Рома?»

Первая реакция Ромки была импульсивная: он бросился к двери и забарабанил в нее изо всех сил. Но дверь, повторимся, была массивная, звук получался глухой. Тогда Ромка схватил табуретку и ахнул ею по двери изо всей силы. Потом еще и еще. Пока табуретка не разлетелась. Только после этого он сообразил прижаться ухом к двери, чтобы прислушаться: а есть ли кто в коридоре? Разумеется, там никого не было. Еще бы! — после команды «в ружье»… Они меня забыли, понял Ромка. Они забыли обо мне, паразитские морды, а может — и нарочно оставили, назло, потому что я им плешь проел, и теперь они без меня отобьют фашистов и получат ордена. Ну конечно, они меня нарочно оставили, они ведь знают, как я мечтал о настоящем бое, о подвиге, и чтобы потом меня вызвали в Москву, в Кремль, и Михаил Иванович Калинин сам вручил бы мне орден…

Ромка обвел взглядом свою каморку. Единственная надежда — докричаться через окошко. Но окошко выходило на задний двор, бой шел с противоположной стороны, вряд ли здесь сейчас окажется хоть одна живая душа. Правда, та короткая очередь в пять пуль пришлась как раз в эту стену, но потом по ней не долбануло ни разу. Понятно: какой-нибудь бронетранспортер или мотоциклист пытались обойти с фланга, наши это дело пресекли, — вот отчего теперь здесь не стреляют. И все же…

Ромка придвинул тумбочку под окошко, вскочил на нее и прижал лицо к выбеленным известкой прутьям. Двор был пуст. Вдоль кромки волейбольной площадки медленно ходил оседланный помкомвзводовский пегий конь Ролик. Он щипал травку и никак не реагировал на стрельбу. Приучен. Да и пули сюда не залетали. «Ролик! Ролик!» — позвал Ромка, но конь даже головы не повернул, и тогда Ромка понял, что даже если здесь появится кто-нибудь из ребят, докричаться до него будет проблематично. Разве что — только в тишине, после боя. Но после боя они меня и так освободят…

Ромка спрыгнул на пол, присел на топчан и стал думать, как несправедливо устроен мир.

Бой затих так же вдруг, как и начался. Но ни в коридоре, ни во дворе никого не было слышно. Вот когда услышу — тогда и пошумлю, решил Ромка. На него напала апатия. Был шанс; самое яркое событие его жизни произошло рядом; оно происходило рядом, за стеной… может, другого такого шанса в моей жизни уже не будет, думал Ромка, и теперь всю жизнь мне суждено страдать, потому что теперь все, что бы я ни придумал, что бы я ни сделал, будет блеклой, жалкой попыткой как-то приглушить боль этой неизлечимой раны. Я мог, это было рядом, а я…

Если б он был внимательней к себе — он бы удивился: ведь до сих пор он никогда и ни по какому поводу не терзался. Мелкие обиды и потери детства и юности он воспринимал, как комариные укусы. Ведь не будешь же обижаться на комара! Смочил слюной укушенное место, прижал несколько секунд пальцем — и забыл. Потеря игрушки, боль от ушиба, измена приятеля — он топил эти пустяки в болоте прошлого почти с той же скоростью, как они возникали. Можно сказать — до сих пор он никогда не оборачивался. Интересное было впереди. Вот потом, в старости, потеряв скорость и желание новья, в минуты, когда неохота даже с койки подняться, возможно, он будет припоминать самое яркое из прошлых лет. Сейчас это трудно представить, но ведь чем-то надо будет занять мозги… Короче говоря, до сих пор Ромка не знал потерь, и вот теперь такая случилась. И какая огромная! Неисправимая. Рана, которая будет ныть — можно не сомневаться — пока не погасну…

Время шло, а ни из коридора, ни со двора не доносилось ни звука. Были б у Ромки часы, он бы знал, прошло пять минут или двадцать пять, но часов он не имел никогда, не успел на них заработать. Удобная штука; на гражданке нужно будет обязательно ими обзавестись.

Ромка достал из тумбочки почти невесомую пачку махорки. Курева было мало: если насыпать по минимуму — можно растянуть на три закрутки. Экономить Ромка не любил, это понятно; если получаешь удовольствие с оглядкой, то это уже не удовольствие, а удовлетворение потребности, вот так. Жизнь полосатенькая, рассуждал Ромка, разравнивая на листке бумаги крошево табака; судя по количеству наличной махры, темная полоса только началась. Он вздохнул (иронически; конечно — иронически!): наберемся терпения. Когда разровнял дозу — прикинул, верно ли отсыпал. Пришлось признать — отсыпал больше трети. Ну понятно, что курить охота, и кругом творится такое, что самое время отвести душу несколькими хорошими затяжками, чтоб наесться. Чтоб отпустило. Но ведь и через час захочется курить, и потом через час — снова… так ведь если каждый раз вот так делить — на третий раз останется только на понюх, а не на раскурку!..

Так далеко вперед он заглядывал только в исключительных ситуациях. Сами понимаете — сейчас был именно такой случай.

Ромка зацепил пальцами несколько крошек табака — и бросил на дно пачки. Прикинул — нет, все еще многовато — и пожертвовал еще несколькими крошками. Опять прикинул — и разозлился: да что это я над собой измываюсь? Неужто не имею права покурить от души?.. Одним движением он скомкал пачку, бросил комок в ящик тумбочки — с глаз долой. Задвинул ящик. Свернул цигарку. Закурил. Хорошо! Спрашивается: чего мучился?..

Длительная тишина могла означать лишь одно: наши отбили немцев, и теперь гонят их к границе. Еще до завтрака инцидент будет исчерпан. Провокация — дело обычное; вон, в газете пишут, что на Востоке япошки практикуют это регулярно; правда, даже там дело доходит до стрельбы редко. Придется дипломатам оторвать задницы от кресел и обменяться формальными заявлениями…

Только теперь Ромка заметил, что он все еще в одних трусах. Поглядел на рукомойник… умываться было лень. Он потянулся за своими бэушными бриджами — и в этот момент где-то неподалеку разорвалась мина, затем еще одна, потом они зачастили. Мелочь, ротные минометы, не меньше трех штук, но осколками стригут так, что головы не поднимешь. А вот и пушки ударили. Тоже небольшие, приданные пехоте… Выходит, немцы отошли только для того, чтобы собрать кулак, и теперь ударят по всей форме…

Даже теперь слово «война» не всплыло в его сознании. Провокация оказалась серьезней, чем он предполагал, и все же он был по-прежнему уверен, что это только провокация. Проверка нервов. Проверка характера. Может, мы все погибнем от этой проверки… ну, если так надо, значит — и погибнем.

У немцев опять ничего не получилось. Правда, они опять ворвались на территорию заставы, мало того, по звукам боя Ромка понял, что теперь застава ведет бой в окружении, но у них опять ничего не получалось. Не на тех напали. Нахрапом нас не возьмешь.

Ромка опять вскочил на тумбочку и даже привстал на цыпочки, чтобы был большим обзор. Увидал немцев. Трех. Потом из-за столовки возникли еще двое. Место было открытое, схорониться негде, да и мало их было, поэтому они даже не пытались продвинуться вперед. Выстрелит — перебежит, выстрелит — перебежит: имитировали давление. Иногда то один, то другой, то почти все сразу исчезали за углом столовки или сортира. Это понятно: нужно ведь и дух перевести. Наши винтовки — всего две — палили по ним где-то рядом. Не из соседнего помещения, а подальше; пожалуй — из ленинской комнаты. Там два окна; значит — ребята стреляли каждый из своего. Жаль: пока ни одного немца им не удалось подстрелить. Конечно, на стрельбище у них наверняка получалось получше, но когда бьешь навскидку, потому что прицелиться толком не дают… Потом из-за сортира выкатился бронетранспортер. Его пулемет так прижал наших, что они почти перестали стрелять. Немцы сразу осмелели, пошли вперед, а потом вдруг попятились, попятились — и вместе с бронетранспортером их не стало. Это тоже было понятно: на главном направлении наши отбили их атаку, и настаивать на только что добытом преимуществе этим пятерым не хотелось. Пусть эти двое пограничников стреляют неважно, но когда приблизишься к ним на бросок гранаты — спасу не будет.

Опять стало тихо.

И Ролика нигде не видать.

А ведь пора бы подойти подмоге…

Это и немцы понимают. Вот теперь наверняка все кончилось.

Ромка смирился с судьбой. Оделся абы как, упал на топчан, закинул руки за голову. Ладно. Мало ли чего я не видел — и не увижу никогда, думал он. Не увижу тропического леса. Не увижу, как черный торнадо ломает гигантские деревья и поднимает разваливающиеся в воздухе дома. Не побываю на Северном полюсе. Не сыграю в футбол за основу московского «Динамо». Не поставлю никакого мирового рекорда. Миллионы людей не видели этого и не мечтают об этом — и ничего, живут. И я проживу без этого боя. Был шанс. Был — и уплыл. Чего уж тут…

Его удивляло только одно: все кончилось — а никто так и не появился в коридоре казармы. Даже те двое, палившие из окон ленинской комнаты… Ничего. Придут. Придут — и начнут рассказывать, как дрались, будут делиться подробностями, перебивать друг друга, а он будет слушать — но ни о чем не спросит, даже виду не подаст, как все это заводит его душу. Пусть это ребячество, но не подаст виду — и все…

Вот как плохо — ожидание без часов: понятия не имеешь — сколько времени прошло. Можно было бы определиться по солнцу, но когда счет идет не на часы, а на минуты, солнце — плохой подсказчик.

И тут вдруг рвануло. Очень близко; пожалуй — перед фасадом казармы. Взрыв был такой силы, что казарма вздрогнула. Казалось, камни, которыми она была выложена снаружи, зашевелились. Потом ахнул второй взрыв — возле столовки; если бы Ромка не отошел от окошка — он бы это взрыв увидел. Взрывной волной выбило все стекла и опять качнуло стены. Вот это калибр! — 150, не меньше. Мортира. Нет — тяжелый миномет, поправился Ромка, потому что с запозданием осознал, что слышал звук падавшей мины. И лишь затем — вот тугодум! — сообразил, как легли мины. Вилка. И он, Ромка Страшных, в самом центре…

Третью мину он услышал отчетливо. Так ведь она летела к нему, в него! Это его, персонально Ромку, хотели убить!.. Сквозь стены и перекрытия, сквозь воздух, сквозь Ромкины черепные кости вонзилось в его мозг визжащее стремительное сверло. Ромка перекатился к стене, вжался в нее, а стена билась у него за спиной, вдруг ожившая на несколько предсмертных мгновений.

Грохот взрыва каким-то образом выпал из сознания Ромки, словно взрыва и не было, словно мина взорвалась бесшумно. Через окошко лился вязкий тротиловый смрад, он мешался с известковым туманом, и эта смесь мельчайшими иглами сыпалась в глаза и горло. А где-то вверху воздух уже снова скрипел, теперь сверл было несколько, они жевали воздух — все ближе, ближе…

Невероятным усилием воли Ромка отклеился от стены, скатился на пол, усыпанный кусками обвалившейся с потолка штукатурки, стянул матрац, накинул его на себя — и втиснулся под топчан.

Стены рухнули так легко…

Он выбрался только под вечер.

Солнце садилось за лесом. Уже десятый час, прикинул Ромка. Это не имело никакого значения — который час и сколько времени прошло. Не имело значения ни время, ни боль в спине. Главное — он все-таки выбрался. Вылез, продрался наверх из своей могилы, и вот сидит на груде камня, кирпича, обгорелых балок и битой черепицы, сидит — и свободно дышит полной грудью, и водит пальцем по теплой поверхности замшелого камня, и щурится на солнце, и может подумать, что бы ему эдакое отчудить сейчас, необычное и резкое, чтобы встряхнуло всего, чтобы еще отчетливей ощутить: живой…

Ромка услышал за спиной шаги, неспешные тяжелые шаги по хрустящему щебню; повернулся… У него остановилось дыхание. Он даже головой дернул, чтобы стряхнуть наваждение. Нет, не почудилось. По дорожке, выложенной по бокам аккуратно побеленными кирпичными зубчиками, прогуливался высокий сухощавый немец. Лейтенант. В новенькой форме и без единой награды на груди, совсем еще зеленый — на вид ему и двадцати нельзя было дать. Он был задумчив, руки с фуражкой держал за спиной, смотрел себе под ноги и только потому не заметил Ромку. Однако стоит ему поднять голову и чуть повернуться…

Немного в стороне, как раз там, где утром пасся Ролик, играли в карты на ранце трое немецких солдат. Возле столовки немцев был добрый десяток, а подальше, под яблонями, стояли их 37-миллиметровки…

Ромка сжался, и, стараясь не выдать себя ни малейшим звуком, стал втискиваться обратно. Это было практически невозможно, потому что некуда, ведь — выбираясь — он не только раздвигал и расчищал для себя лаз; те камни и куски дерева, которые некуда было деть, он протискивал, продирал мимо своего тела в пространство, которое он перед этим занимал. Под ним должно было остаться свободное место, но не для тела, не для его тела. Разве что попробовать ввинтиться штопором…

Ромка так и сделал. И выиграл сантиметров двадцать. Мешала задница. Ромка, как мог, стиснул ее — и повторил попытку. Пошло, пошло… и вдруг что-то сдвинулось в массе, в которую он погружался, хлынул мелкий щебень, подвинулись камни — и Ромку сковало намертво, как цементом. А лейтенант уже поворачивался, сейчас повернется совсем, поднимет голову — не может не поднять! ведь это естественное, непроизвольное движение, его делают все люди, каждый, когда вот так поворачивается, — он поднимет голову и увидит Ромку, нелепо торчащего из могилы былой казармы: памятник (бюст на насыпном постаменте) пограничнику-неудачнику Роману Страшных.

Это была глупость — попытаться влезть назад, признал Ромка. Как я мог забыть, что успех всегда, при всех обстоятельствах, только впереди?..

Он уперся руками в щебень и дернулся вверх. Масса отреагировала мгновенно: она еще плотнее его зажала. Не соврал Ньютон: противодействие равно действию. Ромка все же упрямо дернулся еще раз. Толку не было.

Ну что ж, сразу смирившись, подумал он, победитель выявился. Поглядим, как ведут себя зрители.

Ромка поднял голову, уверенный, что встретится взглядом с лейтенантом. Затем лейтенант окликнет картежников: «Помогите выбраться человеку…» Но лейтенант, как и прежде, стоял вполоборота к нему. Любовался закатом.

Я был прав, сказал себе Ромка, это дурной труд — бояться. Бессмысленное занятие. Надо дело делать, остальное приложится.

Он прикинул, что бы могло его держать, и решительно вывернул из-под левой руки пластину из четырех кирпичей. Потом начал вытаскивать камни из-под правого бока, штук пять вынул — тех, что не были присыпаны и плотно зажаты. Еще раз глянул на немца, уперся руками, и мягко, извиваясь, выполз наверх и лег плашмя, закрыв грудью яму, чтобы приглушить шум осыпающегося щебня.

Левый кирзовый ботинок остался внизу. Конечно: не успел зашнуровать… Нет — беспощадно поправил себя Ромка — поленился.

Теперь немцам он был почти не заметен, но испытывать судьбу не стоило. Не сводя глаз с лейтенанта, Ромка попятился, отполз в глубину руины, в укромное местечко за уцелевшим фрагментом стены, которая прежде разделяла коридор и ленинскую комнату. Масляная краска со стороны коридора обгорела и полопалась; было похоже, будто на стену наляпали грязной мыльной пены, она высохла, но неопрятные круги и разводы остались. И еще остались два железных крюка. Прежде на них висела рама для «боевых листков». В левом верхнем ее углу был портрет маршала Ворошилова, в правом верхнем — портрет знаменитого пограничника Таратуты. Теперь рамы не было; и выгоревшего прямоугольника на стене не было. Значит, сначала она сорвалась, и уже потом сгорела.

Ромка сел. Стащил с ноги уцелевший ботинок. Поглядел на одну ступню, на другую. Неженки. По озимой стерне таких ног и на сто метров не хватит. Ничего; надо будет — и по стерне пойдете, как миленькие, жестко сказал им Ромка. Потом он поглядел на свои руки.

Странно, что они не болят. Наверное, уже отболели свое, и теперь у них какое-нибудь нервное замыкание. Шок. Паралич осязательных рецепторов. Но это шуточки, а все-таки странно, почему они не болят. Вроде бы должны.

Пальцы и ладони были сплошной раной; что называется, на них живого места не было. Кровь, замешанная кирпично-известковой пылью, засохла хрупкой бугристой корой. Пальцы торчали в растопырку — застывшие, негнущиеся. Преодолев внутреннее сопротивление, Ромка стал сжимать пальцы нарочно медленно. Из-под сгибов между фалангами проступила свежая кровь. Не обращая на нее внимания, Ромка сжал пальцы в кулак. Стиснул. Ничего особенного. Послужат.

Он был доволен собой: он был прежним. Теперь он знал, что в нем не сломалась даже самая маленькая пружинка.

А сломаться было от чего. Самым жутким, конечно же, был первый момент, когда казарма — два этажа! — рухнула на него, и какая-то глыба, пробив топчан, сунулась в матрац тупым тяжелым углом. Глыба должна была уткнуться в пол, пусть через матрац — но именно в пол. А ей помешала Ромкина спина. И глыба со зла придавила Ромку между лопатками, стараясь размозжить его позвонки…

Это был конец.

Боль… Боль как вошла в него — так и не отпускала. Боль была нестерпимой, но Ромка от нее не умер сразу, и когда понял, что не умер, — заставил включиться свою сообразиловку.

Во-первых, понял он, позвоночник не сломан. Я чувствую боль, я могу шевелить ногами, — это несомненные аргументы. Во-вторых, если я промедлю в этом положении, — боль убьет меня. Сама глыба не смогла, а вот боль, причиняемая ею, убьет. Ни один человек такой боли не вытерпит…

У него было всего несколько мгновений, чтобы успеть спастись.

Он уперся в пол, попытался отжаться… куда там! А ведь Ромка был не слабак, на физподготовке до ста раз отжимался от земли. Хотя стоило сесть ему на спину Кеше Дорофееву (комод велел — не поспоришь) — и на сколько его хватило? Четыре раза отжался — и все. Правда, к этому времени он уже успел притомиться. А ведь в этой глыбе не восемьдесят кг, а все двести, может — и больше; и она не лежит на нем — глыба в него воткнулась; он пришпилен ею к полу, как жук к листу бумаги…

Надо отдать Ромке должное. Боль нестерпимая — переключив на себя всю энергию человека — парализует его мозг и волю, затмевает его сознание. Конечно, есть редкие люди, умеющие ввести себя в бесчувственное состояние; любая боль им нипочем. Ромка ничего подобного не умел, и даже не знал, что так бывает. Но сила жизни была в нем столь велика, что на какой-то ничтожный отрезок времени он смог отстраниться от боли. Тело умирало от боли, а сознание делало свою работу. Единственный выход, понял Ромка, вывернуться из-под глыбы. Это было немыслимо — из-под такого-то груза! — но Ромка родился под счастливой звездой: он не знал сомнений. Он действовал сразу, не рассуждая. Глыба замерла, наткнувшись на Ромку; сейчас инерция ее движения, как вода, стекала к ее основанию; еще мгновение — и глыба возобновит свое движение сквозь Ромкину спину. Но это будет через мгновение, а пока она замерла, наливаясь силой. Последнее мгновение глыба была невесомой…

Все решала скорость. Нет, не скорость — стремительность. Даже не стремительность… Ну почему я не знаю слова, передающего скорость действия, соизмеримого со скоростью мысли и света?..

Ромка представил себя плоским — и выскользнул (конечно — вывернулся) из-под матраца.

Глыба этого не ждала — и замешкалась. Она ничего не имела против Ромки. Ну — был, ну — не стало… Ромка услышал, как она тяжело просела, ломая своими краями что-то наверху, и затем тупо уткнулась в пол. Ромка хотел подумать: вот — все-таки живой, — но желание не успело оформиться в слова, потому что сознание покинуло его.

Потом он очнулся.

Пол под ним вздрагивал, отзываясь на каждый взрыв; несмотря на толщу завала, отчетливо была слышна частая стрельба. Тяжелые минометы уже не били. Это понятно: могли побить своих. Где-то рядом горело. Ромка не слышал пламени, но жар становился все ощутимей, и дым, просачиваясь между камнями, все плотней заполнял тесную Ромкину нору. Утренний ветер еще не поднялся, понял Ромка, вот дым и оседает.

Он попытался вспомнить, когда этому ветру будет время, но дым уже затруднял дыхание, и жар нарастал. Если загорится матрац (а он загорится), я не просто задохнусь — я еще и сгорю…

Выбираться нужно было немедленно.

Ромка ощупал свою нору. Слева была внутренняя стена, справа — спаситель-матрац. Был спаситель — станет убийцей. Над краем матраца Ромка нащупал спаянные цементом кирпичи. Вот она — глыба. Кусок стены второго этажа. Если глыба не так велика, как мне казалось, когда я лежал под нею… Только теперь Ромка вспомнил о боли, но ему было не до ощущений. Он повернулся спиной к стене, подтянул к груди ноги, уперся ими в глыбу, нажал… Глыба даже не шелохнулась.

Все равно выберусь.

Над головой были остатки топчана. Загорится матрац — топчан не отстанет. Приятно, когда все просто и нет загадок. Со стороны головы была наружная стена, ее можно не проверять. Что в ногах?.. Ромка сдвинулся чуток, почувствовал преграду, ощупал ее подошвой. Засыпано плотно. Хода нет. Но и выбора не было: сверху подступало пламя, теперь Ромка слышал его гул.

Нужно развернуться — и рыть нору, как крот.

Но сперва нужно спастись от дыма.

Мелкое дыхание (чтобы дым сразу не забил легкие) уже не помогало. Оставалось последнее средство. Ромка оторвал полу нижней рубахи и помочился в нее. Помочился экономно: жар высушит влагу быстро, процедуру нужно будет повторить, может — и не раз; хорошо, что до этого из-за суматохи так и не успел отлить. Никогда не знаешь, что тебе спасет жизнь. Ромка зажал смоченным местом нос и рот. Сразу стало легче дышать. Продышался, завязал концы тряпки на затылке, развернулся головой к движению. Развернулся почти без проблем: кость тонкая и гибкость отменная — спасибо спорту. Был бы покряжистей, да еще и в теле — то-то бы досталось!

Теперь Ромка ощупал завал пальцами. Кирпичи, дранка, штукатурка. Слава богу — все россыпью. Свались сюда фрагмент стены — пусть небольшой, в пять-семь кирпичей — куда его денешь? Это был бы конец. А так надежде ничего не сделалось; здесь она, родная…

Действовать нужно было быстро, но осторожно, чтобы не нарушить равновесие, чтобы эта масса не сдвинулась.

С чего начинать: с кирпичей? или с мусора?

Думать было некогда — и он стал отгребать мусор. Сначала к себе, потом мимо себя — насколько хватало рук; потом ногами — как можно дальше. Когда ему под руки сполз кирпич — отправил его тем же маршрутом. Ему это понравилось. Он ощупал остальные кирпичи. Вот этот «дышит»… Борясь с дурнотой (дым уже заполнял мозги), Ромка осторожно потянул его на себя. Вытянул — и ничего не случилось! От радости он расслабился — и опять потерял сознание.

Почему он опять очнулся? Кто знает. Так наглотался дыма, что должен был уснуть вечным сном, но поди ж ты — пришел в себя. Возможно, его душа, которая жила с ним в гармонии, воспротивилась смерти, возможно, ей пока не пришло время уходить, — вот она и поделилась с ним своею жизненной силой. Кашлять он начал еще в беспамятстве. Он захлебывался кашлем, выбрасывая из себя залепившую альвеолы копоть, от этого кашля очнулся, стянул с лица высохшую маску, опять помочился в нее, закрыл ею все лицо (сейчас глаза были не нужны — так почему бы их не поберечь?) — и принялся за прерванную работу. Он сообразил, что если вынутые кирпичи складывать аккуратно, стеночкой, то на этом можно выгадать пространство. А мусор — все туда же — мимо себя — под ноги. И вперед, вперед. Сантиметр за сантиметром.

Он был так сосредоточен на каждом движении, что с опозданием осознал тишину. Где-то рядом — но уже без прежней силы — гудело пламя; иногда был слышен шорох проседавшего мусора; а вот взрывов и стрельбы не стало. Когда же это случилось?

Вопрос был досужий. Какая разница — когда? Важно, что наши наконец-то получили подкрепление, отбили немцев и теперь гонят их к границе. А еще вероятней, что все здесь и закончилось. Потому что даже дальний бой Ромка должен был слышать: земля и камень проводят звук лучше телеграфа. Жаль, что дым донимает. Кабы не дым — залег бы сейчас поудобней, даже поспал бы, и спокойно бы дождался, когда ребята разгребут завал. Что именно так бы и случилось, Ромка не сомневался ни секунды. Ведь когда вспомнят, что он, Ромка Страшных, был заперт в каталажке, — все бросятся на помощь. Все — кто уцелел. Даже если бы хоть один остался живым, — он бы пришел и докопался до меня. Живого или мертвого. Факт. Жаль, что из-за дыма я не могу доставить им удовольствия спасти меня.

Он опять принялся за дело. Сначала потел — от слабости, от духоты, от недостатка воздуха. Потом пот кончился — и стало еще тяжелей. Ромка больше не задумывался, сколько времени прошло, сколько минут или часов стоили ему очередные сантиметры лаза. Уже и дыма не стало. Ромка лез и лез. Ощупывал кирпичи, находил слабые места, вынимал, складывал и перекладывал, выгребал мусор — и лез, лез вперед и вверх. Случались небольшие обвалы; Ромка их не считал. Не прислушивался к ранам на голове и руках. О боли в спине он и вовсе забыл. Он освобождал из очередного завала руки, затем лицо, отгребал, что мог, затем упорядочивал пространство вокруг себя, чтобы было, куда складывать обломки кирпичей и куда отгребать мусор. Потом очередной обвал разрушал этот мир — и он тупо повторял все сначала: освобождал руку… затем вторую… затем освобождал лицо… Потом стало легче дышать. Ромка знал, что это означает, и когда наконец увидал над собой первую точку света — не удивился ей и не обрадовался: для этого уже не было сил. Даже теперь он был осторожен, не спешил, ощупывал хлипкий свод, аккуратно вытаскивал очередной обломок кирпича или дерева, продвигал их вниз, вдоль тела; опять ощупывал… И вот все это позади. Сумерки. Прогретая солнцем стена отдает ноющей спине свое тепло. Пахнет гарью. И еще чем-то… Выходит, подмога не подошла и наши все-таки отступили. Где ж их теперь искать?..

Сейчас покурить бы…

Был бы он не такой дурак, засунул бы остатки табака не в тумбочку, а в карман… Как мало нужно человеку для счастья!..

Темнело быстро, как всегда в эту пору. Мучила жажда. Поскольку немцы уходить не собирались, нужно было узнать, где они поставили часовых. Ромка медленно встал, и только теперь понял, откуда шел запах, который беспокоил его все время, пока он сидел.

В нескольких метрах от него, сразу за ленинской комнатой, где прежде был вестибюль, в полу зиял огромный пролом. Прямое попадание тяжелой мины. Внизу была котельная, сейчас заваленная грудой мусора. А поверх мусора лежали тела пограничников. Почти все они обгорели, и Ромка поначалу решил, что это последствия пожара. Тел было много. Видимо, немцы стащили их сюда со всей заставы. Входные двери валялись в стороне, рама обгорела до кладки. Немцы могли сбрасывать тела почти от входа.

Но потом Ромка увидал еще один труп. Он лежал в ленинской комнате возле оконного проема, рядом валялась его винтовка. Он лежал на спине, у него обгорели голова и руки, обгорели прежде, чем он погиб. А погиб он оттого, что его пристрелили в упор: прислонили дуло к груди — и пробили сердце. Но он не видел своих врагов, не видел ничего, катался по полу от боли, должно быть — кричал, а к нему подошли, что-то ткнулось в грудь — и конец. Теперь ясно: ребята обгорели не в пожаре. Их выжигали огнеметами. Осторожно ступая босыми ногами, Ромка пробрался к пролому, чтобы посмотреть, нет ли там живых. Живых не было. Они и не могли там быть: немцы добивали раненых, это сразу видно…

Ромка возвратился назад, подобрал винтовку, дослал патрон, чтобы можно было сразу стрелять, снял с убитого ремень с патронташем, примерил на себя. Было чуть свободно. Ромка стал прилаживать, передвинул бляху, и тут увидал на внутренней стороне ремня крупные буквы чернильным карандашом: «Эдуард П.»

Ромка сел рядом с телом. Сидел и смотрел прямо перед собой. Вот так повернулось, думал он, с такого, значит, боку…

Карманы у Эдьки Постникова не были вывернуты, как у тех, кто лежал в провале. Ромка достал его заскорузлый от крови комсомольский билет и положил в карман вместе со своим. Была еще записная книжка, фотография девчонки и какие-то бумажки. Разберусь потом… Ромка переложил их к себе: представится возможность — перешлю матери. Поколебался — и стащил с ноги Постникова левый ботинок. Примерил. Великоват, а все же лучше, чем босиком. Нашел свой правый ботинок, натянул, — и спустя полчаса уже пробирался через лес.

Прежде всего он направился к роднику. На это у него ушло вдвое больше времени, чем он предполагал, поскольку по пути едва не напоролся на немцев: только он собрался перейти большую поляну, на которой чахли изнуренные безводьем ряды картошки, как в стороне из-под деревьев вышли двое, — и побрели наискосок, отсвечивая касками; и навстречу им такой же патруль. Значит, там остановилось какое-то подразделение. Стерегутся. Хотя, говорят, орднунг у них в крови… Дальше Ромка пробирался осторожней, и когда, наконец, напился и набрал во флягу воды, была уже полночь.

Вода взбодрила, но буквально несколько минут спустя наступила реакция. Ромку неодолимо потянуло в сон. Только сейчас, когда он оказался в относительной безопасности, заявило о себе перенапряжение, в котором он находился уже почти сутки.

Ромка не стал упрямиться. Но завалиться под деревом рискованно: столько немцев вокруг — ни за грош попадешься. Другое дело — захорониться наверху, в ветвях, но пока найдешь подходящую развилку да сплетешь из веток настил…

И тут он вспомнил о триангуляционной вышке.

Это решение было вполне в Ромкином вкусе. Парадоксальность он ценил превыше всего. Кому придет в голову искать на самом видном месте? Ромка был там однажды. Площадка два на два, правда, не огороженная, зато лежащего человека (а он не лошадь, чтобы спать стоя) ни одна сволочь снизу не заметит.

Вышка была неподалеку. Ромка спал на ходу, пока брел к ней. Потом пришлось проснуться, чтобы, стоя на первой промежуточной площадке, выломать из пазов лестницу и сбросить ее на землю. От усилия сон рассеялся, однако это не огорчило. Плохой бы он был солдат, если б его пугали такие трудности. Он взобрался по остальным двум лестницам на самый верх, стянул ботинки, положил под голову винтовку и брезентовый пояс с патронташем — и его не стало.

Его разбудил оглушительный рев.

Солнце поднялось уже высоко; сухо пламенел, наливаясь зноем, очередной день; а вокруг вышки, на одной высоте с Ромкой, медленно кружил немецкий самолет…

Это был не «мессершмит» и не «фокке-вульф», и вообще далеко не современная машина, — любую из них Ромка определил бы сразу, ведь столько раз видел в методическом кабинете на плакатах. Это был тихоход, двухместный моноплан-парасоль. Связист. Летчик был один. Он сдвинул очки-консервы на лоб, смеялся, махал рукой и что-то кричал Ромке, может быть, гутен морген.

Мимо неторопливо проплывали черные кресты…

Ромка вдруг очнулся. Что ж я на него смотрю, на гада? — изумился он. Расселся, как в кино. Даже фашиста насмешил. Ну, ты у меня сейчас, паскуда, покорчишься. Я тебе такой покажу гутен морген — сразу начнет икаться…

Ромка потянулся за винтовкой. Потянулся осторожно, не хотел спугнуть летчика. Но ведь тот смотрел не в сторону — сюда смотрел, на Ромку. Он перестал смеяться; его лицо вроде бы вытянулось. Однако он не отвернул самолетик, продолжал делать очередной круг, словно ему это зачем-то было нужно, а скорее всего — что-то в голову вступило, затмение какое-нибудь. Он продолжал делать очередной круг, только теперь уже не высовывался через борт, а сидел прямо и лишь косил глазом на Ромку и дергал ртом.

Ромка так же медленно, плавно поднес винтовку к плечу, прицелился — и повел ее за самолетом, ловя его темп. Потом взял упреждение и выстрелил.

Наверное, не попал в летчика, а если и попал, так не очень серьезно. Зато разбудил. Немец кинул машину в сторону, на крыло, высунулся и погрозил кулаком. Ромка разрядил ему вслед обойму. Это была пустая трата патронов, но ни сожаления, ни досады Ромка не испытал. Он смотрел, как самолетик, набирая скорость, лезет вверх, как он разворачивается над животноводческой фермой, а может — и чуть подальше, и так явственно почувствовал недосып, что хоть ложись и помирай. Ромка сидел на серых, рассохшихся, промытых дождями, прожженных солнцем досках, овеваемый легким ветерком, уже прогретым, лишенным прохлады, уже собирающим запахи зноя, чтобы к полудню загустеть и остановиться в изнеможении. Сидел мирно и покойно, и впрямь едва ли не дремал, наблюдая сквозь ресницы, как сердито жужжит далеко в небе маленькое насекомое. Вроде бы не собирается улетать…

Ромка дотянулся до ремня с патронташем, выцарапал обойму, вставил ее и передернул затвор. Туго ходит, только теперь заметил он; никогда бы не подумал, что Эдька не чувствует оружия. Надевать ботинки не стал. Голым ногам было так хорошо! Да и сподручней: не поскользнешься на досках.

Он посмотрел по сторонам — на холмы, рощи и поля (отсюда, с пятнадцатиметровой высоты, вид был прекрасный), — расставил ноги, притер ступни, чтобы почувствовать настил, похвалил себя, что не надел тяжелые ботинки, перехватил поудобней винтовку и сказал себе: я готов.

Немец, казалось, только этого и ждал.

Висевший на месте самолетик стал расти. Он мчался прямо на Ромку, несся на него, как с горы. Жужжание перешло в рокот, потом в вой, который становился все выше, все пронзительней. Вой несся сквозь Ромку, но не задевал: это для психов впечатление, а Ромка к таким вещам был невосприимчив. Он стоял, опустив руки с винтовкой; сейчас его руки были расслаблены, но это необходимо, — они должны быть свежими и твердыми, когда придет время стрелять. Он следил прищуренными глазами за надвигающимся в солнечном ореоле, в ослепительном сиянии врагом (немец был опытный, заходил точно по солнцу), и считал: еще далеко… далеко… вот сейчас он выравнивает самолет… он меня затягивает в самый центр прицельной сетки… сейчас нажмет на гашетку…

Короткий стук пулемета, всего несколько выстрелов, оборвался сразу, потому что Ромка, чуть опередив его, сделал два шага в сторону, так что левая нога стала на крайнюю доску. Пули просвистели рядом, а Ромка уже шел на противоположный край площадки, и опять опередил немца: хотя вспышки новых выстрелов трепетали в такт его шагам, пули прошли мимо — там, откуда он секунду назад ушел. Больше ему не успеть скорректировать свою телегу, понял Ромка и засмеялся, но ему тут же пришлось броситься плашмя на настил и даже вцепиться пальцами в щели между досками, чтобы не смело, не сбросило вниз, потому что летчик озверел. Пренебрегая собственной безопасностью, он пронесся в двух метрах над площадкой. Ромке даже показалось на миг, что это конец, но все обошлось, он сел и закричал вслед самолетику:

— Ах ты, гнида! Ты ж меня чуть не уронил!..

Винтовку тоже едва не сбросило. Цевье и приклад на площадке, а вот ствол уже торчал наружу. Упади винтовка вниз, пришлось бы за нею спускаться — и дуэли конец. Правда, и сейчас у Ромки было предостаточно времени, чтобы спуститься на землю, а там бы он нашел, где схорониться. Но так мог поступить кто угодно — только не Ромка Страшных.

Он подобрал винтовку. Жаль, что не пришлось пальнуть вслед, ведь немец был рядом — рукой достать можно. Теперь летчик изменит тактику, отбросит джентльменство и еще издали начнет поливать из пулемета. Тяжелый случай. А еще надо придумать, как уберечься от воздушной волны. Если не придумаю — тогда из бойца, из поединщика превращусь в безответную мишень. Тогда это будет не дуэль, а расстрел…

Только сейчас Ромка оценил вполне, как чудовищно не равны условия, в какие поставлены он и летчик. Это, впрочем, не поколебало его решимости. Если первые выстрелы он сделал импульсивно, то теперь остался на этой площадке осознано. Тут не было риска ради риска, фатализма, желания испытать судьбу, поиграть со смертью в кошки-мышки. Нет. Просто он подумал, что в первом же бою сбить вражеский самолет совсем неплохо для его, Ромкиного, вступления в войну.

(Вот мы и поймали его на этом слове: «война». Но оно всплыло не как результат осмысления ситуации; так широко Ромка пока не думал. Пока что он попадал из одной критического положения в другое, они стояли в очередь, требовали немедленного действия и не оставляли времени на осмысление. Слово «война» всплыло автоматически, пустое, не наполненное смыслом грандиозного трагического катаклизма. Сейчас оно было для Ромки в одном ряду со словами «бой» и «провокация». И даже потом, когда он узнает, что это все же именно война, — он и тогда не задумается об ее огромности. Он ее воспримет, как личное обстоятельство. Объясняется это просто. Жизнь — в любом ее проявлении — была Ромке впору, по плечу. И война — как одно из обстоятельств жизни — оказалась впору, как костюм, сшитый отличным мастером по мерке. Война — значит, война. Значит, надо убивать врагов. При любом случае. И как можно больше. Точка.)

Увы: летчик, очевидно, представлял ситуацию иначе. Красноармеец его разозлил, может быть, даже унизил; короче говоря — испортил ему утро. Но все можно исправить — если убить этого придурка. Опять возвратится душевный покой, и приятелям будет что рассказать… Чувство юмора летчика было очень коротким, его хватало только на собственные примитивные затеи. Ромкины выстрелы стерли в нем игру. Возможно, он думал так: я не собирался его убивать, даже пугать его я не собирался — на этой земле места хватит каждому! живи — и дай жить другим; но это примитивное существо посягнуло на мою жизнь, посягнуло без малейшего повода, только потому, что он русский, а я — немец; за удовольствие нужно платить; мой счет ему — смертный приговор…

Как-то так. Даже не столько мысли, сколько одно-единственное чувство, потребность в компенсации.

Самолетик уже мчался в атаку.

Ромка перекинул ремень винтовки через плечо, отступил к заднему краю площадки и опустился на колено. И когда самолетик приблизился до трехсот метров и можно было ждать, что вот-вот ударит по площадке свинцовый град, Ромка соскользнул на уходящее вниз бревно, одно из четырех, на которых держалась эта площадка, — и прилепился к нему, обхватив его руками и ногами.

Пули жевали настил. Казалось, кто-то со всего маху втыкает в доску кирку — и тут же с треском, с мясом ее выдирает. Последние пули уже не долбили настил: немец опять здорово рисковал, перейдя на бреющий полет, гнал машину, едва не задевая деревьев, это было метра на три ниже уровня площадки, и бил, бил, — теперь пули шли горизонтально — да поздно он это затеял. Он был уже слишком близко, и пули только дважды звонко ткнулись в бревно. Отвернуть в сторону он уже не мог, задрал нос моноплана — и проскочил над площадкой почти впритирку.

Ромка наблюдал это с безопасной позиции: он успел соскользнуть по бревну на поперечину. Четыре поперечных бревна — стяжка — предоставляли возможность для маневра, но не ахти какую: промежуточная площадка была маленькой, только чтоб повернуться, переходя с одной лестницы на другую. Площадка лепилась к противоположному углу. Балансируя, Ромка прошел к ней по бревнам, но едва он поставил ногу на первую перекладину, как вокруг засвистели, застучали в дерево, завизжали пули, рикошетируя от железных угольников и скреп.

Чертов немец уже возвратился!

Только теперь началось настоящее.

Самолетик преобразился. Он ожил. Он перестал быть машиной. Теперь это был вепрь, носорог, крылатый огнедышащий зверь, огромный и стремительный. Он вился вокруг вышки, бросался на нее, ревя и визжа, он сотрясал ее, и Ромке уже казалось, что это не вышка, а качели: перед глазами то небо, то земля, площадка летела вверх — и вдруг падала в грохоте и реве. И уже чудились ему вокруг страшные морды, ощеренные пасти, и хвосты, и хохот. Вот рядом с чем мы живем, но оно проявляется лишь в последние мгновения, когда мы стоим на краю жизни… Немец брал верх. Он уже морально уничтожил это жалкое существо, которое обезьяной металось среди бревен, как в клетке, которое уже совсем потеряло голову. Оставалось последний раз без спешки зайти в атаку и спокойно расстрелять.

Немец брал верх. Он это понял. Это же понял и Ромка. Он стоял, скорчившись от спазма в животе, на верхней площадке. Как он очутился здесь — Ромка не помнил. Держать равновесие было трудно — площадка уходила из-под ног. Земля колебалась перед глазами, словно крылья огромной птицы, легкие горели и горло было забито песком; сердце силилось вырваться из груди — и не могло. Ромка представил себя со стороны, понял, как он жалок, и сказал себе: хватит. И выпрямился посреди изорванной, изрешеченной пулями площадки. Открыл флягу; спокойно сделал несколько глотков. По сторонам (знаменитый из литературы последний взгляд на прекрасность покидаемого мира) не глядел, потому что там не на что было глядеть, там ничего не было, потому что во всем мире (и во всей жизни) остались только двое: он — и этот немец. Опять все просто. Значит — истинно.

Самолетик мчался прямо на него, а Ромка ждал, внушая рукам: расслабьтесь, расслабьтесь, — чтобы не дрожали, если ему так повезет, что он сможет выстрелить. Он уже не прикидывал, сколько остается до самолета и что сейчас немец собирается сделать, когда начнет стрелять. Решил: не сойду. Даже если он врежется в меня — не шелохнусь. Пусть врежется, пусть хоть сотню пуль в меня выпустит — пусть!.. А вот если не убьет — уж тогда я постараюсь не промазать.

Ромка расслабился настолько, что даже отрешился, и несколько мгновений выпали из его сознания, а потом его встряхнуло удивление: отчего немец не стреляет? Немец был уже рядом — вот-вот врежется — и не стрелял…

Опять рокочущий смерч пронесся над площадкой, но Ромка повернулся боком, уперся — и выдержал воздушный удар. С выстрелом он все же замешкался. Выстрелил не столько для дела, сколько для разрядки. Он испытал разочарование и новый приступ злости: ведь немец издевался над ним. Ты у меня доиграешься, пробормотал Ромка, стараясь понять, что означает новый маневр летчика: тот сбросил скорость и как-то совсем иначе, без прежнего напора, пошел по кругу… потом высунулся из кабины и погрозил кулаком.

Ромку озарило: так ведь у него патроны кончились!.. Ну да! — патронов нет или пулемет заклинило — один хрен. Он иссяк, и теперь даже дураку ясно, что без пулемета он ничто. Ничто!

Ромка засмеялся и пальнул не целясь в сторону самолета. В эти мгновения — торжествуя победу — он как-то забыл, что немца надо убить. Его выстрел был точкой, салютом, ударом кулаком по столу: моя взяла! Он видел: и немец это признает, и не шарахается от выстрела, потому что уже понял: в безоружного этот парень не станет стрелять.

— Ну что ж ты, паскуда! — заорал Ромка. — Не можешь стрелять — и сразу скис? — Он опять пальнул не целясь. — Но ведь ты на машине, гаденыш!.. Давай! налетай! дави!..

Летчик опять высунулся, зачем-то показал пальцем вниз, отдал честь и полетел прочь.

После того, как ему отдали честь, Ромка уже не мог стрелять, а жаль. Ведь выстрелить — это все равно, что выпустить пар, а сейчас это было Ромке во как необходимо. Эмоции переполняли его, тело требовало освободительного движения, и Ромка метался по площадке, что-то радостно кричал и грозил винтовкой, и все глядел, как самолетик, теряя материальность, тает на востоке. Когда самолет исчез, Ромка перевел дух, обтер мокрое лицо полой гимнастерки, и только теперь вспомнил, как летчик показывал пальцем вниз. Что он имел в виду?..

Ромка подошел к краю площадки.

Почти у подножия вышки, на тропинке, желтевшей тонкой строчкой среди июньских трав, стоял мотоцикл с пулеметом в коляске. Трое немецких солдат давились от смеха, не желая выдавать своего присутствия. Но теперь им не было смысла таиться — и дружный хохот ударил Ромку прямо в сердце.

Он отскочил на середину площадки, нагнулся к патронташу, сунул в него пальцы… Пусто. Выдернул из магазина обойму — пустая. Отдернул затвор — вот он, единственный его патрон…

Немцы поняли, что происходит, но это не испортило им настроения. Ствол пулемета поднялся вверх, а тот, что сидел за спиной водителя, в каске, но без френча, в лиловой майке, неторопливо слез с седла, отошел в сторону и повел стволом автомата.

— Давай спускайся! — Немец показал и рукой: мол — вниз. — Давай, давай!..

Летчик не мог их вызвать, подумал Ромка. Это был наш поединок, только наше дело — его и мое. Сами, значит, приехали. На шум. Из летного городка. Больше неоткуда.

— Салют! — крикнул Ромка и помахал немцам рукой. Он не представлял, как будет выпутываться, и тянул время.

— Ты что — не понимаешь по-немецки? Так у меня есть переводчик.

Автомат дернулся — и четыре пули продырявили настил вокруг Ромки. Ох и бьет, собака! — восхищенно подумал он, и осторожно ступил на лестницу.

Немец улыбался: ему нравилось, как он исполняет свою роль в этом спектакле.

— Эй, парень! Брось винтовку. — И он сделал жест, показывая, будто выбрасывает автомат.

— Моя не понимайт, — простодушно развел руками Ромка, и продолжил спуск. Ишь, чего надумал: винтовку бросить…

— Стой!

Две пули, слева и справа, тугими воздушными комочками махнули возле лица. С такой ювелирной стрельбой ему бы в цирке выступать. Не даст выстрелить…

Ромка уже сошел на первую площадку.

Спокойно… спокойно… Я и с этими управлюсь — только бы добраться до них.

О плене он не думал.

Немец перестал улыбаться.

— Стой, тебе говорят. Бросай винтовку! Последний раз предупреждаю…

Он увидал, что Ромка ступил на вторую лестницу, закусил губу — и две перекладины разлетелись щепками.

Вот она — черта. Следующие пули — в меня…

До земли метров десять, спрыгнуть не поломавшись — шансов мало. Да если б и не поломался — подняться на ноги не дадут… Правда, можно выстрелить не целясь… Но Ромка понимал, что не успеет, да и не умел он, как это делают в кино. Несколько раз на стрельбище попробовал (Тимофей позволил; но при условии, что они будут одни, без свидетелей, чтобы не пришлось писать пояснительную за дурной перевод патронов), — куда там!..

Немец только пугает… он не выстрелит в меня… в спину — не выстрелит; я же вижу — настоящий солдат…

Ромка повернулся к немцам спиной, цепко ухватился за лестницу — и дотянулся ногой до уцелевшей перекладины. Встал на нее. И услышал выстрел… Он услышал выстрел — но ничего не почувствовал. Ни удара, ни боли. Промахнуться немец не мог. Неужели это смерть? Я стою на перекладине, держусь за лестницу, вижу на ее сером дереве каждую полоску, каждый задир; чувствую тяжесть винтовки — вот она… Мое тело еще живет — глаза видят, руки чувствуют, — а меня уже нет?..

Ромка переступил на перекладине — повернулся к немцам лицом.

Автоматчик сидел на земле, держался за живот и раскачивался вперед-назад. Автомат валялся рядом. Только теперь до Ромки дошло, что звук выстрела был другой. Стреляли из винтовки. Пулеметчик и водитель, забыв о Ромке, привстали, и растерянно смотрели по сторонам. Если сейчас пристрелю пулеметчика…

Ромка прислонился к лестнице спиной, но винтовку поднять не успел. Еще выстрел — и пулеметчика вышибло из коляски.

Опомнившись, водитель рывком бросил мотоцикл между опорами вышки. Он теперь знал, откуда стреляли, и — влево-вправо, влево-вправо — погнал зигзагом прочь, через луг. Сверху это выглядело слишком просто. Ромка не спеша поднял винтовку, поймал в прицел спину водителя, повел за ним ствол, ловя ритм — и опять не успел: невидимый стрелок выстрелил раньше. Мотоцикл промчался еще несколько метров, попал в рытвину, перевернулся и заглох.

Ромка закинул винтовку за спину и тяжело спустился по лестнице. От нижней площадки до земли было метров пять. Высота ерундовая; в другое время Ромка спрыгнул бы не раздумывая, но сейчас он чувствовал: обязательно подверну или сломаю ногу… Ромка обхватил бревно и съехал вниз. Сил не было даже руки разжать. Ромка посидел, прижимаясь щекой к бревну, обнимая его руками, может — минуту, может — и дольше. Он не знал, как привыкнуть к жизни; для этого тоже не было сил. И смотреть не было сил. Он разжал руки и повалился на спину. Вот так лежать, просто лежать, ни о чем не думая…

Он открыл глаза — и увидал над собой маленького красноармейца. Совсем маленького — не выше полутора метров. Удивительно, как его в армию взяли. Узбек. Такое лицо, что сразу видно: не просто восточный человек, а именно узбек.

Ромка сел, поглядел на свои руки. От скольжения по бревнам кожи на ладонях не осталось. Их бы перебинтовать — но когда? Сейчас сюда другие немцы набегут…

— Мотоцикла хорошая. Бистрая.

Узбек поскреб ногтем приклад своей трехлинейки. На Ромку он поглядывал как-то мельком; очевидно, этого требовала их восточная вежливость.

— Моя никогда не ездил, — добавил он.

— Прокачу…

Ромка встретился взглядом с автоматчиком. Тот продолжал раскачиваться; между пальцами, зажимающими рану, проступала кровь. В глазах была только боль. Ромка опять взглянул на свои руки.

— Ну и работенка…

Тяжело встал; подобрал свою винтовку; подошел к немцу — и подобрал его автомат. Сейчас этот немец не вызывал у Ромки никаких чувств. Немец поднял голову — и встретился с Ромкой взглядом. Удивительно, что может сделать с человеком одна пуля.

— Потерпи, — сказал Ромка. — Через несколько минут твои будут здесь. Спасут.

Только теперь он понял, отчего ему так хорошо, отчего еще минуту назад неподъемная усталость с каждым шагом теряет свой вес. Он был босой. Обувка-то наверху осталась… Ромка взглянул туда. От одного взгляда стало тошно. Не было такой силы, которая сейчас могла бы заставить его лезть на вышку. Ромка отложил оружие, подошел к убитому пулеметчику, стащил с него сапог и примерил. Великоват. Тогда он подошел к раненому. Тот понял — и поддел носком левого сапога пятку правого. Ромка сдернул сапог; в траву упал засунутый за голенище запасной магазин. Ромка примерил сапог. Нога скользнула в него охотно, предчувствуя комфорт; так и есть — как раз впору. Ромка поднял магазин и засунул за голенище, так, как это было у немца. Притопнул ногой. Ты гляди-ка, очень удобно.

— Давай второй, — сказал Ромка. — Тебе все равно еще не скоро их носить, да и выдадут новые. А мне сейчас без них никак.

Ромка подобрал оружие и уже повернулся, чтобы идти, однако почувствовал: что-то не то. Ведь только что перед глазами промелькнула какая-то деталь, она что-то подсказала уму, но не зацепила… Ромка подумал. Нет, действительно — не зацепила: не могу вспомнить… А надо бы. Чтобы потом не жалеть, когда все-таки вспомню.

Сейчас главное — не суетиться.

Ромка неторопливо повернулся. Взглянул на немца. Ну конечно же: ремень!.. Его собственный ремень забрал дневальный перед тем, как вести на гауптвахту, ремень Эдьки Постникова (с патронташем) валялся наверху, рядом с ботинками. Бриджи сидели на Ромке плотненько, без ремня было даже вольготней, больше свободы. Но теперь, когда он действующий боец Красной Армии, без ремня никак нельзя.

Лицо немца окостенело от ужаса. Еще минуту назад в его глазах была только боль, она перекрывала все эмоции, а чуть притерпелся — и появились первые, примитивные мысли.

— Сними ремень, — сказал Ромка и показал свободной рукой.

Немец не сразу понял, потом до него дошло. Он оторвал левую руку от раны, подтянул живот, чтобы легче было отстегнуть ремень; это получилось не сразу, но получилось — и он протянул ремень Ромке. Ремень был не новый, по черному полю разбегалась паутина морщин; на алюминиевой пряжке — как и положено — имперский орел со свастикой и «GOTT MIT UNS». Правда, ремень был вымазан в крови, ну да это не беда — на досуге протрем…

Ромка примерил ремень, приладил под свою талию. Расправил гимнастерку. Так это ж совсем иное дело! Подмигнул немцу. Тот все еще не мог понять своей судьбы. Попытался вымучить подобие улыбки, но получилось нечто вроде судороги. Даже когда все позади — кто поручится, что в самый последний момент тебя не пристрелят?..

— О! — вспомнил Ромка. — Ведь самое главное чуть не забыл. У тебя курево есть?

Немец был весь внимание, даже вперед подался — старался понять.

— Ну и тупой же ты! — сказал Ромка. — Простых вещей не понимаешь.

Он соединил в колечко — словно держит цигарку — большой и указательный пальцы (ободранные подушечки пальцев обожгло прикосновение), и два-три раза поднес к губам.

— Теперь ясно?

Немец радостно закивал, полез в карман, потом в другой; порылся… Опять полез в первый. В его глазах обозначились паника и растерянность, и уже опять всплывал страх…

— Ну ты не прав! — сказал Ромка, укоризненно взглянул на немца и пошел прочь. Я знал, что так будет, думал Ромка. С первого момента знал. Что-то в этом немце было такое… это было бы чудо, если бы при нем оказалась махорка. Но сегодня не тот день. Не день чудес…

Маленький красноармеец уже поставил мотоцикл на колеса. Нужно было спешить, но Ромка пока не мог заставить себя ускориться. Он шел по лугу, загребая траву. Идти в сапогах было очень приятно. Чем именно? Да приятно — и все. Ступни ощущали тепло и мягкость, оставшиеся после ног немца. У Ромки еще никогда не было сапог. Нужда, ну и вообще. Теперь он всегда будет их носить. Пока не надоест.

Мотоцикл был новый. Когда вещь новая — видно сразу. Ромка сел на место водителя; прижал педаль, чуть повернул ручку. Мотоцикл заурчал. Маленький красноармеец был почти не виден в коляске. Вот ведь, природа: если в чем-то недодаст, то в другом компенсирует непременно. Знать бы, в чем она во мне компенсирует. Некоторые люди ищут это всю жизнь. Хотя что я об этом знаю? — подумал Ромка. Разве я искал?..

— Тебе на восток? — спросил он. Маленький красноармеец, улыбаясь, закивал. — Значит, нам по пути.

Впереди, за перелеском, была заброшенная ферма и выгон, их лучше было бы объехать слева, потому что справа, от летного городка, вот-вот могли появиться немцы. Но Ромка решил: срежу напрямую. Если что — на такой машине удеру всегда.

Он не спешил, привыкал к мотоциклу, старался понять его приемистость и накат; да в перелеске не очень-то и разгонишься. Выехав на выгон, он увидал растянувшуюся по проселку колонну пленных красноармейцев. Колонна неторопливо двигалась в сторону летного городка, туда, где чернели остовы множества сгоревших самолетов. Поблескивали на солнце лопаты. Колонну конвоировали — с обеих сторон — немецкие солдаты. Десяток, не больше. Мотоцикл выехал из перелеска у них в тылу, внезапность обеспечена.

Ромка взглянул на маленького красноармейца:

— На пулемете умеешь?

— Это хорошая пулемет, — кивнул тот, поправил ленту и передернул затвор. Вот человек: ничего не прочтешь по его лицу. Наверное, так и надо — это впечатляет. Но я так никогда не смогу, подумал Ромка — и дал полный газ.

Его задача была простой: вести мотоцикл так, чтобы из пулемета было удобно стрелять; чтобы не побить своих. Уже после первых выстрелов задача совсем упростилась, потому что колонна прилипла к земле, зарылась в пыль. Это среди гражданских началась бы паника и метушня, а если хотя бы полгода потаскал винтовку, — в мозги на всю жизнь забит стереотип: рядом стреляют? — ложись.

Ромка слышал ответные выстрелы, знал, что стреляют именно по нему, но в нем и на миг не возникло искушения — сбивая немцев с прицела — юлить машиной. Вот если бы нужно было спасаться… Да если бы нужно было спасаться, он сейчас был бы знаете где? Но он подкинул монетку — и выпал орел.

У него была непростая роль. Когда сам стреляешь — проще. Когда сам стреляешь — все вроде бы только от тебя зависит. От твоей быстроты, от твоей точности, от твоей удачи. А когда ты передоверил — свою судьбу! свою жизнь! — другому… Но Ромка уже знал, кому доверился, и потому у него и на миг ничто не дрогнуло в душе. Каждый делает свое дело. Вот еще одна подходящая к случаю цитата:

«Мы спина к спине у мачты

Против тысячи вдвоем…»

Он все видел. Каждого немца. И тех, что стреляли в него (это непросто, господа: когда стреляют не вообще в твою сторону, а именно в тебя), и тех, что драпали прочь. Когда убегающей волной, как костяшки домино, упала на землю колонна, стало вовсе неуютно, ведь направленных на него винтовок стало шесть, нет, семь штук. Семь винтовок участвовали в игре — какая попадет в него первой, — а он, как говорится, и бровью не повел. Потому что видел: все идет, как надо, восточный человек стреляет быстро и точно, и не абы в кого — он успевает подумать, выбрать. Оставалось дотерпеть совсем чуть-чуть. Сейчас пленные красноармейцы очухаются, бросятся на конвоиров…

Этого немца восточный человек не брал в расчет: немец убегал безоглядно — и не представлял опасности. Только бежал он не в сторону, как другие, а по дурному — по ходу мотоцикла. В последний момент он все же обернулся — и вдруг выстрелил. Почти в упор. Удар коляски в его тело был такой силы, что Ромка едва удержался в седле. Коляску подбросило, переднее колесо мотоцикла развернуло поперек. Ромка все же успел выровнять руль, может, оттого и не опрокинулись. Мотоцикл снова рванулся, но что-то в нем изменилось. Ромка это почувствовал, прислушался — и тут же от периферического зрения получил ответ: пулеметчик исчез. Ромка взглянул; действительно — в коляске пусто. Резко затормозил и обернулся. Увидал, где лежит пулеметчик, сдал назад и затормозил возле его тела. Перемахнул к нему, увидал на его спине огромную рваную рану, перевернул лицом вверх…

Смерть уже ушла.

Она пришла, сделала свою работу, и ушла так быстро, что даже следа не осталось. Она унесла эту жизнь… нет, все же, наверное, не жизнь — она унесла душу, а жизнь улетела сама через пролом в груди, растерянная и вдруг оказавшаяся никому не нужной, как газ из проколотого воздушного шарика…

Ромка глядел в открывшуюся перед ним бездну — и не мог отвести глаз. У него было чувство, что это его убили… пусть не его, пусть — какую-то его часть… что-то убили в нем, и теперь, даже если он останется жить, это будет уже другая жизнь, совсем другая — потускневшая, припорошенная пылью…

Две пули — одна за другой — продырявили борт коляски. Ромка тупо поглядел на отверстия; они не вызвали в нем ни мыслей, ни эмоций. Вообще ничего. Он даже не подумал: на десяток сантиметров поточней — и для меня бы тоже все закончилось. Он просто смотрел на них.

Потом прошла вечность, и когда она закончилась — он осознал: что-то изменилось в окружающем пространстве. Ведь только что было одно, а сейчас — другое. Ромка прислушался. Тишина. Ромка поглядел на немцев. Они не стреляли. Колонна лежит; сотни глаз вперились в него. И немцы глядят. Приподняли головы — и смотрят. Винтовки в руках, но их стволы словно опустели; словно в них не осталось маленьких смертей, которые вылетали из них в поисках поживы.

Другая колонна; и другие немцы.

Теперь всем — и своим, и немцам — очевидно, что у тебя не осталось шансов. Ни одного. Фактор внезапности иссяк. Пулеметчик — убит. Конвоиры пришли в себя, опомнились; ты у них перед глазами, рядом, ближе, чем мишень на стрельбище; промахнуться невозможно. Даже тот, в голове колонны, стрелявший с колена, — даже он опустил ствол винтовки. Все — и свои, и немцы — ждут, что ты сейчас медленно поднимешь руки, немцы подойдут к тебе…

И вдруг:

— Красноармеец Страшных!..

Ромка даже вздрогнул. Боже мой! Сколько раз он слышал этот четкий, жесткий, с зажатой пружиной гнева командирский оклик! Годы пройдут, но этот оклик то и дело будет всплывать в твоем сознании вот в такие минуты. Комод!..

Если бы Ромка увидал перед собой белого носорога — он бы поразился меньше. Комод — и в плену?.. Забинтованные голова и грудь комода были внятным объяснением. Да, он в плену, но этот голос… Не просто голос — это был голос командира. Этот голос был гарантией, что комод — прежний, что плен ничего в нем не сломал и не изменил, что на эту глыбу — как и прежде — можно без сомнений опереться. Тима!..

Как хорошо, когда ты не один!..

«Мы спина к спине у мачты…»

Ромка нащупал за спиной автомат, передвинул его на грудь, вовремя вспомнил, что в магазине осталось не больше двух десятков патронов, — и дал три коротких, экономных очереди. Не на испуг, а конкретно — по тем, кто казался ему опасней. Жаль — ни в одного не попал (Ромка впервые стрелял из автомата), даже в того, который стрелял с колена. И все же цели достиг: немцы опять уткнулись в землю. Через несколько секунд они опомнятся, да будет поздно: пленные уже поняли, что это их последний шанс, — и теперь быстро с ними разберутся.

5

В этом Ромка не сомневался.

Сейчас красноармейцы нападут на конвоиров, а с десятью винтовками да с пулеметом можно такую заварушку устроить! Ведь на нашей стороне будут внезапность и ненависть; нам уже есть, за что мстить и за что ненавидеть; а ненависть такое чувство, такое чувство! — она посильней даже страха смерти.

Ромка не думал об этом; не думал, как сложится бой. Не думал об этом ни минуту назад, когда только увидал колонну пленных, не думал об этом и сейчас. Он это знал. Знал с первой секунды. Знал всегда. А если знаешь — чего зря думать? «Пустые мысли (это слова политрука; вот ведь — такой молодой — а соображает), ничего, кроме сомнений, не могут родить. А что может быть опасней — для солдата — чем сомнение? Только страх…» У Ромки не было времени на эмоции по поводу поразительного факта: всего второй день войны, а немцы ведут столько пленных. Мало ли, как бывает. Сейчас они пленные — а через минуту опять станут красноармейцами. Им только дай шанс (слово «шанс» крутилось в голове, как заезженная пластинка), — а уж за ними не заржавеет. С первой секунды Ромка понимал, что вдвоем (с восточным человеком) им не управиться со всеми конвоирами. Но он не думал об этом, потому что знал, что пленные его поддержат.

Каждый судит по себе.

Иной меры нет.

Ах, если бы этот эпизод случился завтра!.. А еще лучше — через три, через пять дней; через неделю… Чтоб у этой толпы разрозненных людей уже прошел шок, вызванный внезапной переменой судьбы. Чтобы каждый из них успел осмыслить ситуацию, в которой оказался. Чтобы каждый уже сделал выбор. Конечно, кто-то из них смирился бы с судьбой (это самое легкое), отдался течению; решил: буду незаметным, буду терпеть — куда-то ведь вынесет! куда вынесет — туда и приплыву. Вариант посложней: я понимаю, что долго так существовать не смогу, сломаюсь и погибну, поэтому для меня единственная возможность выжить — это вырваться; любой ценой; не взвешивая «за» и «против», потому что все — против; значит — в первую же щель… Но Ромка имел в виду не их. Он рассчитывал на таких же, как он сам. На тех, для кого плен — не повод для паузы, которая нужна, чтобы опомниться, присмотреться да прикинуть. Чего тут прикидывать? Разве не ясно, что плен — это унижение, ярмо и рабство? И это — терпеть?.. Ромка не сомневался, что они поддержат его сразу, без раздумий. На них и был расчет. Ну а остальные… Да что остальные? Они что — из другого теста? из другой страны? Куда они денутся!..

В общем, все — как в обычной жизни.

Даже не знаю, как быть с такой статистикой: только один из десяти (в лучшем случае — один из десяти) способен к самостоятельному действию. Остальные покорно отдаются течению, и только десятый плывет туда, куда ему подсказывает плыть душа. Остальные барахтаются (главное — выжить), а он — плывет. Значит, если бы Ромка был знаком с этой статистикой, он бы знал, что может рассчитывать только на одного из десяти. Остановило б его это? Да никогда!

Ах, если б Ромкино нападение случилось завтра!.. Чтобы сегодня вечером, возвратившись в коровник, пленные обнаружили, что раненых нет. Есть следы пуль в земляном полу и на беленых кирпичных стенах; есть кровь на полу и на стенах; есть на полу смазанные следы крови: один взялся за левую ногу, второй — за правую, — и поволокли к силосной яме. А если бы их еще и не покормили: «сегодня не удалось добыть для вас еду, господа пленные; может — завтра удастся…», — тогда перспектива и самому оказаться в силосной яме стала бы такой реальной…

Завтра…

Это будет завтра. А сегодня, сейчас пленные пока не вышли из шока. В голове сумятица, но глаза-то видят: против этого мотоциклиста — десяток конвоиров. И они уже пришли в себя. Одна точная пуля — и парню конец. А из рощи уже посыпались, разворачиваясь в цепь, вражеские солдаты. Взвод, не меньше. Одеты кто как, некоторые по пояс голые, но каждый вооружен, есть и автоматы. Бегут не тупо, не бездумно, — они же видят, что против них пулемет. Поэтому у каждого свой ритм, свой маневр: влево — вправо. Попробуй поймать такого на мушку! Профессионалы. На этой войне им еще не удалось пострелять, но они уже постреляли на других войнах; для них выстрел — это не освобождение, не отторжение врага, а самоутверждение. Радость! В такое прелестное утро пробежаться, пострелять, а при удаче — и убить, — разве это не украшает жизнь? А потом, возвратившись к своим палаткам, обмыть горячий пот свежей водой, поливать друг друга из ведра, и шутить, и смеяться, потому что утро великолепное, и день начался удачно, и жизнь прекрасна, и впереди еще столько замечательного… Если даже захватим винтовки конвоиров, думают пленные, это уже ничего не изменит. Через несколько минут все будет кончено. И место голое — не удерешь…

А ведь есть и такое резонное соображение: ну — брошусь я на этого немца… но другой немец (он ведь всего в десяти метрах, тут и целиться не надо — не промахнешься) повернется и пристрелит… Ведь и ежу понятно: первый и погибает первым… Вот если бы все сразу, да по команде…

Трое в голове колонны (успели сговориться: давай? — давай!) навалились на конвоира, стрелявшего с колена. Момент, который мог переломить ситуацию. Мог поднять тех, кто уже готов был подняться. Но этот шанс перечеркнула граната с длинной деревянной ручкой. Неторопливо поворачиваясь в воздухе, она мягко прилетела к копошащейся куче-мале, — и рыжая вспышка расшвыряла тела.

Фельдфебель, умелец, постарался.

Этот успех вдохновил его. Он опять приподнялся, чтобы вторую гранату бросить уже в Ромку, но тут уж и Ромка не сплоховал. Пуля сбила фельдфебеля, словно удар подсечкой. Фельдфебель приподнялся на четвереньки — видать, уже ничего не соображал, — переступил вперед руками, а потом у него в правой руке хрустнуло пламя, и взвизгнули осколки, оставляя в траве эфемерные бороздки.

Но он успел главное: чаши весов перестали колебаться.

Не поднимутся пленные.

Ромка этого еще не осознал, но почувствовал какую-то перемену. Что-то умерло в опаре, выпиравшей из квашни; опара осела; крышка опустилась на верхний обод и плотно прикрыла квашню.

Не поднимутся…

— Ребята, ну что же вы!..

Ромка думал, что он это выкрикнул, а на самом деле — еле слышно простонал. А тут еще и патроны в магазине кончились. Ромка не сразу это понял, для чего-то до упора прижал спусковой крючок, затем еще раз — изо всей силы; затем передернул затвор и опять прижал… Когда не имеешь привычки к автомату — запросто может вылететь из головы, что патроны в нем не бесконечны.

Конвоиры это поняли раньше Ромки — и опять перестали стрелять. Подняли головы. Теперь чего уж — сдавайся, хенде хох. И пленные — те, что лежали поближе, — тоже перевели дух. И выдали Ромке полной мерой:

— Да вали ты отсюда, пока жив!

— Из-за тебя, сраного героя, и нам погибать…

И — слово за словом, распаляясь, отводя душу, мстя ему за то, что он унизил их своею отвагой, — выплеснули на него такое…

— Сдавайся, дурак! — Это почти шепот. Старший лейтенант. Он лежит ближе всех к Ромке, метрах в пяти, не дальше. — Сдавайся! Может — пожалеют…

Все Ромкины проблемы от одного: его действие опережает его мысль. Только поэтому он потерял несколько секунд, пока дергал свой пустой автомат. И лишь затем вспомнил: да ведь у меня есть запас!.. Не опуская глаз, не в силах отвести их от терпеливо ожидающих его решения дул винтовок (они шевелились, принюхивались, словно пытались понять, что у него в душе и на уме), Ромка чуть шевельнул голенью, чтобы ощутить — на месте ли запасной магазин. На месте… Ромка выдернул из автомата пустой магазин, достал запасной из-за голенища, и все так же, не глядя, попытался его вставить. Не получилось. Еще раз ткнул… Что-то мешало. Ведь еще ни разу в жизни он этого не делал! Да и разбитые, ободранные пальцы ничего не чувствовали. Нужно было опустить глаза, посмотреть, отчего магазин не попадает в гнездо… но у Ромки не было этой возможности, потому что только его взгляд удерживал немцев. Отведи он глаза хотя бы на миг — и они очнутся, и винтовки выплюнут в него теперь уже неотвратимую смерть.

— Падай!..

Это была команда. Голос его командира. Резкий, сильный. Сотни раз Ромка эту команду выполнял, выполнял не задумываясь. И сейчас — не задумываясь — опередив нестройный залп, звонкой дробью ударивший в борт коляски, — упал на бок, перекатился, снова сел. Поглядел, отчего магазин не попадает в гнездо. Да тут все просто, проще не придумаешь… Магазин четко стал на место. Ромка передернул затвор, поднял голову. Он уже знал, кого из конвоиров пугануть в первую голову.

— Красноармеец Залогин — к пулемету!

Это опять Тимофей. Вошел во вкус.

— Есть к пулемету!..

Какой-то парнишка, подброшенный, как на пружинах, метнулся к мотоциклу, в полете кувыркнулся через голову (по нему уже стреляли), последние метры перебежал на четвереньках, одним рывком развернул мотоцикл, чтоб удобнее было стрелять, прыгнул в коляску — боп-боп-боп… Вот это стрельба! Не нужно быть профи, чтобы понять, что с этим пулеметчиком лучше не тягаться — кто кого. Конвоиры уткнулись в землю, даже взглянуть боятся, чтобы не привлечь к себе внимание. А пулеметчик уже перенес огонь на набегающую цепь, да так удачно, что разом сбил с немцев форс. Пожалуй, кое-кто из них уже и пожалел, что поддался общей вспышке энтузиазма. Ведь никто же не гнал, не приказывал. Из рощи все это представлялось несколько иначе.

Залегли.

— Еще двое, — сказал пулеметчик. Сказал негромко, как говорится, мысль вслух, но Ромка услышал. Перебрался за мотоцикл и спросил:

— Считаешь?

Вопрос глупый; ясно, что считает. Но Ромка спросил лишь для того, чтобы возник контакт, чтобы еще прочней стало прекрасное чувство: я не один…

— Пошарь, где у них запасные ленты, — сказал пулеметчик. Головы не повернул. Все его внимание было там, где лежали, ловя момент, чтобы успеть прицелиться, его враги. Каждую попытку поднять голову он пресекал мгновенно. Две-три пули, две-три пули, — но как они ложились!

— Ты не поверишь, — сказал пулеметчик. — Но когда я убил первого, я понял, что у моей жизни появился смысл. Теперь их семеро.

— А я только одного…

— Если бы ты убил его раньше — здесь все сложилось бы совсем по иному сценарию.

— Может быть…

Им показалось, что в психологической атмосфере опять наступил перелом. Пулемет был так убедителен, а пленных так много… Если пленные сейчас захватят винтовки конвоиров, и поддержат пулеметчика, который наконец получит возможность стрелять прицельно…

В этот момент из рощи выехал бронетранспортер — и сразу ударил из крупнокалиберного. Видать, их пулеметчик еще толком не проснулся, а может — был не ахти какой специалист, но пули застучали по земле с большим разбросом. Сейчас проснется — и разнесет мотоцикл вдребезги. И того, кто в коляске, и того, кто за нею прячется.

А следом — один за другим — выкатили три мотоцикла с пулеметами в колясках. Неторопливые, обстоятельные. Выкатили — и расползлись веером, чтобы не создавать кучную цель.

— Отступаем…

Это Тимофей. Он уже здесь же, за мотоциклом, рядом с Ромкой. Приполз. Ромка чуть было не спросил: «Отчего ты не попытался поднять эту публику?», — но увидал его незнакомое, с проступающей из-под кожи чернотой лицо, и ответил как-то по-домашнему: — Конечно…

Чтобы спастись — времени не осталось совсем; выручило только то, что немцы, имея огромное превосходство (и остерегаясь Геркиного пулемета), решили расстрелять русских с мало-мальски безопасной дистанции. «Ты — в коляску, — распорядился Ромка. Тимофей кивнул. — Ты, — Ромка легонько похлопал Залогина по спине, — поедешь на заднем сиденье. Сунул ему свой автомат. — Быстренько пересядьте…» Затем выскочил из-за мотоцикла, подхватил тело узбека — и сунул его в коляску, под руки Тимофея.

— Постарайся удержать…

— Так я же стрелять не смогу!

— А тебе и не придется.

Мотоцикл не рванул — он прыгнул вперед, круто развернулся — и полетел наискосок через выгон. Полетел по прямой: четыре человека на одном мотоцикле — не шутка; инерция — будь здоров; начнешь вертеть рулем — сходу опрокинешься.

Ромка гнал мотоцикл, во-первых, подальше от пулеметов, во-вторых — к орешнику, который начинался сразу за грунтовкой, в-третьих — с таким расчетом, что пулеметчики поостерегутся бить по нему напропалую, потому что как раз сейчас по грунтовке пылили бензовозы с заправкой для завтрашних и послезавтрашних немецких самолетов. Бензовозы по нашенским ухабам едва ползли, притом с большими интервалами, чтобы не глотать пыль впереди идущей машины. Ромка выбрал бензовоз, который, по его прикидке, был на одной линии с ним и с пулеметчиками — и гнал прямо на него. Видать, рассчитал точно, потому что стрельба почти прекратилась. Немцы бросились в погоню. Левый и правый мотоциклы — охватывая с флангов, средний мотоцикл и бронетранспортер — следом. Грамотные ребята, но соображают медленно и местности не знают, подумал Ромка, уверенный, что теперь уж наверняка уйдет от погони. От этой уверенности его настроение круто изменилось. Игрок, он опять был самим собой, опять в своей стихии. Вот если б сейчас он был один!.. нет, не один, а вот с этим парнишкой, который так классно расписывается пулеметом, — вот тогда бы они этим гадам показали!..

Впрочем, он тут же забыл об этой фантазии, потому что до бензовоза было совсем ничего, нужно было смотреть, с какой стороны его лучше объехать, ага, спереди, тем более, что и водила это понял, резко затормозил и энергично замахал руками, показывая, что в них ничего нет и что он не собирается вмешиваться в события.

— Бей! — крикнул Ромка через плечо.

— Но ты же видишь…

Залогин к этому не был готов. Стрелять в человека, в руках у которого нет оружия… Пусть даже он враг… но ведь он показывает, что его можно не опасаться…

— Бей, слюнтяй! — заорал Ромка. — Может, он в спину хорошо стреляет…

Они как раз объезжали бензовоз, облако пыли догнало и накрыло и бензовоз, и мотоцикл. Глаза запорошило, да и стрелять, сидя вплотную к Ромке, было не с руки. Залогин вскинул руки с автоматом над головой — и вбил немца в спинку сиденья. Выстрелы не успел посчитать, потому что отдачей автомат занесло, он обрел автономность и едва не упорхнул из рук. Залогин вцепился в него, даже привстал, — а в следующее мгновение горячая волна ударила в спину, швырнула их в кусты. Удар оторвал задник мотоцикла от земли, задрал мотоцикл почти на попа — но опрокинуть не смог. В таком положении они пролетели через первый куст, уже опускаясь — продрались через второй, а в третьем застряли. Ромка дал полный газ, двигатель взревел (он ревел и перед тем, но тогда они не слышали его, потому что внимание было занято одним: как уйти от погони; правда, каждую пулю — каждую! — слух отмечал), рыхлый краснозем летел из под заднего колеса…

Ромка выключил двигатель.

Тишина.

Ну, не совсем тишина: гудит пламя пылающего бензовоза, слышен треск движков приближающейся погони, — и все же — тишина…

Ветерок гнал чадный дым прямо на них, космы с хлопьями копоти плыли между кустами. Бензовоз был рядом, метрах в двадцати, не дальше, но за кустами его не было видно. Только клубы дыма и пламя над кустами. Значит, с дороги их тоже не разглядишь.

— Как ты умудрился поджечь его из этой пукалки? — спросил Ромка.

— Это не я. Это крупнокалиберный, — ответил Залогин. — Должно быть, увидал, что я вскинул автомат, и ударил не раздумывая. Но ты же видел, как он стреляет.

— Теперь у тебя восемь, — сказал Ромка.

— Это не совсем то…

— То! то!.. Теперь каждый из них — то…

Они услышали, как подъехали и остановились чуть в стороне от горящего бензовоза бронетранспортер и мотоциклы. Немцы о чем-то негромко поговорили; голоса слышны, но ни одного слова разобрать не удалось. Затем с бронетранспортера обстреляли кусты. Очередь была не убедительная, редкий веер, выстрелов десять, не больше. Для острастки. Или в надежде, что беглецы дрогнут, сорвутся с места, и тогда по звуку можно будет определить — где они и куда движутся.

Тимофей показал знаками: вытащим мотоцикл из куста — и покатим руками.

Вытащить было непросто, но смогли. Кусты росли густо, мотоцикл приходилось протискивать. Вертикальные ветки старались не задевать: по колебанию их верхушек немцы сразу определили бы, где беглецы. Из четырех пулеметов, да почти в упор, пусть и вслепую… Такую картинку лучше не представлять.

На счастье, им вдруг открылась рытвина. Неглубокая и сырая, след ежегодного весеннего ручья. Возможно, в дождливое лето ручей функционировал весь сезон, но сейчас ручья не было, и только сырость выдавала, что он терпеливо живет где-то в почве, а может — и еще глубже. Рытвина тянулась параллельно дороге. Да куда б она ни тянулась — для безопасного отступления сгодился бы любой вариант, только вот незадача: ил на дне был вязким, а пограничники уже успели притомиться.

Залегли.

— Хорошо бы этого парня здесь оставить… — Тимофей кивнул на узбека. — Жаль только — нет лопаты…

— Нет! — отрубил Ромка.

Резко и категорично. С Тимофеем можно и иначе, но уж как получилось. Ромка уже знал, что не забудет этого маленького восточного человека до последней минуты своей жизни, и хотел, чтобы это была только память, просто добрая память, без сожаления, что не похоронил по-людски. Обуза? Конечно. Уменьшает их мобильность по меньшей мере вдвое? Ну и что!.. Ромка готов был упрямо защищать свою позицию, но никто не стал спорить. Тимофей только взглянул внимательно — и кивнул.

Немцы опять загалдели, затем все три мотоцикла заурчали и неспешно покатили прочь. Бронетранспортер остался.

Ромка послушал удаляющийся звук моторов — и повернулся к Тимофею.

— На Дурью балку держат. Хотят отрезать нас от нее. Наверняка имеют карту.

Тот взвод, который наступал от рощи, — вот кого они ждали, с запозданием понял Тимофей. Нельзя было надеяться, что они потопчутся, постреляют с дороги — и уйдут. Они знают, что мы где-то рядом, спешить им некуда; к тому же они озлобились — и есть за что. Взвод ударит из автоматов, прочешет орешник. Сопротивляться бесполезно: на первые же ответные выстрелы забросают гранатами.

— Пора и нам…

Склоны рытвины были крутыми, поэтому покатили мотоцикл по дну. Следов оставляли столько… а что поделаешь? Кусты лепились к склонам, свисали с верхнего края молодыми ветвями, но не мешали. Пограничники знали, что ищут: ведь где-то же эта канава вильнет в сторону дороги; там противоположный склон должен быть пологим. Так и оказалось. Сверкающая на солнце песочная осыпь обещала новое испытание, но они умудрились разогнать мотоцикл, и потом толкали, толкали его вверх изо всех сил… Наверху пришлось присесть на корточки, потому что здесь кусты отступили на несколько метров, а голоса подошедших немцев раздавались совсем рядом.

Залогин послушал.

— Разворачиваются в цепь.

— Покатили, покатили…

Едва двинулись — и тут же упали, потому что проснулся крупнокалиберный пулемет. Очередь была щедрой, веер — широким, и все же пули прошли стороной. Немцы понимали, что пограничники где-то здесь, прямо перед ними. Про рытвину они узнают через минуту, потом пойдут по следу…

Вдруг нестройно застучали автоматы, сразу в нескольких местах. Значит — цепь двинулась. Опять рядом была смерть: пули фыркали в листве, вырывались из кустов за спиной, и с каким-то падающим звуком исчезали впереди.

Тимофей свалился на колени. Сознание понукало его: толкай! — но руки были пустыми, и глаза то видели какой-то фрагмент — продырявленный пулями задник коляски, ветку, потную Ромкину спину, — то слепли. Собрав все силы, цепляясь за коляску, Тимофей приподнялся с колен, опять свалился…

— Забирайся в коляску, — сказал ему Ромка.

Мотоцикл заурчал еле слышно. Вот ведь может не шуметь, когда надо… Ромка едва касался ручки газа. Он не крутил ручку — он ласкал ее. Как собаку. Мотоциклу это нравилось.

Едва мотоцикл заурчал — автоматы притихли: немцы по звуку пытались определить, где пограничники. Сейчас они ударят по-настоящему!.. Но пока этого не случилось, Ромка решил вести мотоцикл аккуратно, маневрируя между кустами. Не спеши, не спеши…

Узбек был маленький, и при жизни, пожалуй, совсем не занимал места, но убитый он словно вырос, его тело стало громоздким и плотным, хотя погиб он всего несколько минут назад. Удержать это тело, за которое цеплялась каждая ветка, было непросто. Левой рукой Тимофей держал узбека за поясной ремень, правой отводил ветки. Вот очередная… Тимофей потянулся к ней — и рука схватила пустоту. Тимофей чувствовал, как эта ветка тормозит мотоцикл, сосредоточился, повторил попытку… Ветка была рядом, движением с нее сдирало листья, Тимофей к ней тянулся, тянулся, но она почему-то поплыла вверх, мир стал опрокидываться, все стало терять очертания, расплываться… Узбек… я должен удержать его… Тимофей загреб свободной рукой полу гимнастерки узбека, вцепился в нее, — и уже не чувствовал, как уткнулся в это тело лицом.

А рядом ныли, щелкали и рубили кусты автоматные пули. Ромка не знал, как быть. Надо бы выжать полный газ — и дай бог ноги, но самолюбие уперлось рогом. Вот не побегу!.. Пусть его отваге нет свидетелей (ведь немцы его не видят) — что с того? Он же не на публику отважен. Отвага — всегда — для собственной души. Он из самоуважения будет вести мотоцикл так, словно вокруг ничего не происходит…

— Да ты что — угробить нас хочешь? — захрипел сзади Залогин. Голос был срывающийся, сквозь задышку. — Гони!..

Ромка оглянулся на него, увидал залитое потом, перекошенное усилием лицо; затем взглянул на Тимофея, даже в беспамятстве не выпускавшего тела узбека. В мозгах вдруг посветлело, словно наваждение рассеялось. Подумал: и правда! — ведь из-за моей дури ребята могут погибнуть… погибнуть просто так, без толку… Ну и балда!

Ромка улыбнулся Залогину:

— Я боялся, что ты отстанешь!..

И дал полный газ.

Немецкая техника… Всего два слова: немецкая техника, — и дальше можно не продолжать, ничего пояснять не надо. Получив свободу, мотоцикл ломанулся через кусты не просто весело, а с куражом, словно он и не мотоцикл вовсе, а танкетка на гусеничном ходу. Мотоцикл смял куст, врезался в следующий, протиснулся, протиснулся, опять прыгнул вперед на очередной куст, как на жертву. Движок выл и грохотал так, что ни пуль, ни выстрелов не было слышно. Движок не жаловался; он показывал, какая в нем живет мощь, как он может и умеет. Ромке передался его азарт; сейчас он был не в претензии, что оказался на второй роли. От него требовалось совсем немного: во-первых, удержать руль, это понятно, а во-вторых — ювелирными коррекциями руля и ручки газа ассистировать мотоциклу. Да и Залогин помогал, как мог. Он успевал быть одновременно везде. Тянул мотоцикл на себя, пихал его, помогая визжащему от ярости, повисшему в воздухе заднему колесу зацепиться за землю или упереться в придавленные, гибкие ветви орешника, наконец, вырывал коляску из очередного зацепа. При этом он так таращил глаза и так орал, что можно было подумать, что он идет на побитие мирового рекорда. И Ромка орал — от азарта, от восторга, оттого, что все получалось, получалось, получалось! И так — в грохоте и оре — они вывалились на луг перед Дурьей балкой. Вывалились — и стали: уф! У Залогина уже не было сил, чтобы добраться до седла. Все еще упираясь в коляску, где был — там и сел на землю.

— Запалился?

Залогин кивнул и закрыл глаза.

Если бы немецкие мотоциклисты сразу поспешили, они б уже были неподалеку, может быть — прямо здесь бы и встретили — в упор из пулеметов. Но куда им было спешить? Война только началась; время — главная ценность на войне — пока еще только просыпалось. Когда еще оно материализуется, когда еще ляжет на весы! Когда еще гусеница преобразится в бабочку-судьбу!.. Короче говоря, мотоциклы были уже видны, но им оставалось одолеть еще добрых полкилометра. Сейчас они увидят беглецов…

Смерть все еще была рядом, все еще вслепую бросала свинцовые камушки. Но если бояться слепых пуль — лучше вовсе с печи не слезать. Ромка рад был бы дать передышку и мотоциклу, и Залогину, да опасался, как бы смерть не прозрела: солдаты вот-вот замелькают среди кустов, тогда — на виду — от них не спасешься.

Крутанул ручку газа.

Услыхав недовольный вскрик мотоцикла, Залогин открыл глаза; как-то неловко, упираясь в землю и цепляясь за мотоцикл, стал подниматься, но уже в следующее мгновение ему пришлось метнуться вперед, чтобы успеть на улетающее седло.

Ромка погнал вплотную к кустам. Его подкинуло раз, другой, третий… пришлось сбросить скорость, потому что луг, как бородавками, был заражен кочками. Всего два года нет хозяина, а земля уже тоскует. А может — напротив — лечится?.. По ним не стреляли. На прокаленном солнцем глинистом бугре Ромка остановился. Солдаты вышли из кустарника и теперь стекались в кучку. Их охота завершилась неудачей; день испорчен; но даже для отвода души никто не стрельнул по беглецам: далековато. Зато мотоциклы, ковыляя на кочках, прекращать погоню не собирались, терпеливо ползли следом.

Тимофей все еще не пришел в себя; Залогин придерживал его за спину. Он тоже глядел на немцев, но не говорил ни слова, да и взгляд был пустой: сил не было ни на эмоции, ни на мысли.

Ну что ж, подумал Ромка, мы на мотоцикле, они на мотоциклах — шансы равные. Был бы я один — не стал бы их разочаровывать, поиграл бы с ними, а так… У него уже был план, как убедить немцев в бесполезности погони. Немножко покрутимся, рассудил он, и они меня потеряют. Или сами отвяжутся — когда поймут, с кем имеют дело…

Ромка покрутился — и вдруг обнаружил, что прижат к границе. Пересекать ее Ромка не собирался: здесь он знал все, там — ничего, и если это война (а что ж это еще может быть?) — там столько собрано немцев… Ему потребовалась вся его изворотливость, чтобы суметь выскочить из западни. Эка настырные парни, подумал он, а ведь они знают свое дело!..

Он впервые поставил себя на место противника — и признал, что ничего сверхъестественного не происходит. Если немцы — профессионалы, уверенные в себе опытные вояки, то с чего вдруг они уступят втрое слабейшему противнику? Ну конечно, ведь их втрое больше! — понял Ромка. Я-то, дурень, не придал этому значения, а для них, может, это главный аргумент. Они настолько уверены в успехе, что для них это не поединок — гон! Они гонят зайца, они охотятся — вот что они делают!..

Он попытался оторваться — не вышло; сделал хитрый маневр — и только потерял на этом, потому что немцы уже поняли его систему и предугадывали его действия. Они рассредоточились; только один катил следом, а еще две машины снова и снова заходили с флангов, зажимали, лишали возможности маневрировать. Трезубец был уже занесен. Но немцы почему-то тянули, тянули, не наносили удар. Почему?..

Едва Ромка задал себе этот вопрос, как тут же понял: его отжимают к аэродрому! Его хотят раздавить именно там, откуда он сбежал…

Они хотят доказать ему и себе, и своим камрадам, и пленным — всем! — доказать, кто есть кто. Они не хотят начинать большое дело с неудачи. Тон делает музыку.

— Кончать их надо…

Это Тимофей. Голос твердый, взгляд ясный. Не скажешь, что еще минуту назад его голова моталась, как кочан, по спине узбека.

— Есть кончать!

Ромка свернул к старому грейдеру. Грейдер был узкий, обсаженный высокими дуплистыми тополями. Здесь если врага не убьешь сразу и он заляжет за деревом — его оттуда не выковыряешь. Но мы не дадим им шансов. Ни единого.

Трезубец сложился: грейдер вел в нужном немцам направлении; к тому же, если противник шпарит по дороге — по пересеченной местности за ним не угонишься. Ромка сбросил скорость, подпустил немцев метров на триста. Пусть видят, что он делает. Пусть доверяют клиенту. Правда, если начнут стрелять… Но не должны. Не должны!.. Ведь все получается по их задумке. Если бы хотели просто подстрелить — они бы палили при любом визуальном контакте. Однако этого они не делали! Потому что хотят сперва затравить — и только потом добить, как тореадор быка, одним ударом. Черт, запамятовал, как это называется по-испански. А ведь помнил, как-то очень красиво звучит; читал в какой-то книжке…

Грейдер гудит под колесами, тополя над головой сплелись кронами, откуда-то ветерок потянул свежий… Даже мотоцикл угомонился, не глушит чувства, работает тихо-тихо. Вот так бы ехать…

Спросил Залогина:

— Видишь поворот?

— Конечно.

— Как только они потеряют нас из виду — сброшу скорость. Ты сразу — в кювет.

— Понял.

— Но не бей раньше времени, пусть проедут…

Задумка была примитивная, очевидная, но что немцы могли ей противопоставить? Осторожность? Так ведь именно на нее и был расчет. Слепой поворот они не могли пролететь сходу. Лучше потерять время — но сохранить жизнь…

Так и случилось: поворот немцы проехали почти шагом. И сразу увидали беглецов: их мотоцикл стоял метрах в двухстах. Но стоял не спиной и не лицом к немцам, а как-то вполоборота, словно беглецы уже почти повернули назад — но что-то их остановило, и они так и не решили, как дальше быть. Бензин закончился? Или наконец поняли, куда их загнали? Впереди — аэродром, и там их поджидает бронетранспортер…

Хуже нет — когда не понимаешь, что происходит. Если бы пулемет беглецов был направлен навстречу преследователям — все было бы ясно. Для пулемета МГ двести метров — пустяк, дистанция верного поражения. Но беглецы не стреляли; пулемет, как и мотоцикл, глядит в сторону. Неужели и патроны закончились?.. Поперек коляски, мешком, лежит тело. Очевидно — тот, кто до сих пор ехал за спиной водителя. Получил пулю в самом начале, или потом, в орешнике; держался, сколько мог… Одним меньше — уже проще.

Головной мотоцикл остановился. Подъехал второй. Третий не сразу вырулил на грейдер, отстал — и теперь летел вдогонку. Видимо, эти решили подождать его: три пулемета куда убедительней двух.

Немцы ждут. Пальцы пулеметчиков — на спусковых скобах. До чего же томительная пауза!.. Еще чуть-чуть — и не останется сил терпеть. Главное — непонятно: чего ждем, почему ждем. Чего проще: чуть прижал стальную закорючку — и смотри, как послушная тебе струя свинца рвет тела и железо. Там — в смерти врагов — твое освобождение и ответ на все вопросы. Уничтожить — и забыть. Выкинуть из памяти, из жизни…

Но ждут.

Ждут третьего. Ждут повода. Ждут малейшего движения. Пусть оно ничего не объяснит, не раскроет ситуацию. Но оно нарушит равновесие — и пальцы сами, помимо сознания, прижмут спуски…

Сколько раз эти немцы видели такие сцены в ковбойских фильмах о Диком Западе! Сколько раз воображали себя в роли, которую так убедительно исполнял для них мужественный и благородный Гарри Купер! Романтика! Когда отправляешься на войну — ее лучше бы оставить дома. Но это осознаешь лишь потом. После того, как увидал истинное лицо войны. Знать об этом лице — не то. Его надо увидеть своими глазами. Надо, чтобы война вошла в твою кровь, стала частью тебя. Только тогда в твоем сознании не останется не только места для романтики, но даже и памяти о ней.

Но сегодня всего лишь второй день войны. И они пока не успели побывать в своем первом бою на этой войне.

Ждут…

Залогин поднялся у них за спиной из кювета, вышел на дорогу, негромко окликнул: «Прошу простить, господа солдаты…» Они обернулись на родную речь, слегка искаженную жидовской картавостью, и наверное даже не успели сообразить, что происходит. Залогин расстрелял их практически в упор. Четырех немцев в двух мотоциклах.

Третий мотоцикл как раз влетел в поворот, мотоциклист мгновенно оценил ситуацию, развернулся круто… Он был всего в нескольких шагах — целиться не надо. Залогин направил автомат — клац, передернул затвор — клац… Мотоцикл скрылся за поворотом, а Залогин даже не поглядел ему вслед. Он смотрел на автомат… наверное, здесь точнее всего подойдет слово «тупо». Именно так. Он тупо смотрел на автомат, затем отделил от него магазин. В самом деле — ни одного патрона…

Подъехал Ромка. Сказал сочувственно:

— Не переживай…

Залогин отошел к тополю, сел на землю, прислонясь плечом к рубчатой, сухой коре. Тихо. Трава пахнет — одуреть можно. Жуки летают. Перепела переговариваются… Теперь на его счету двенадцать. Могло быть четырнадцать, но так лупил в этих четверых… Сам виноват. Нужно думать. Разве не знал, что там еще и третий мотоцикл на подходе? Знал. И даже слушал его, прикидывал, чтобы расправиться с этими за несколько мгновений до его появления. А как дошло до дела — такую пальбу устроил, словно впервые в жизни, словно патронов в этом автомате тысяча… Если бы контролировал себя — положил бы и тех двоих. Двенадцать — тоже неплохо, но ведь может так оказаться, что у меня больше не будет шанса убить еще хотя бы одного. Значит, мне придется жить с мыслью, что где-то по нашей земле бродят — и убивают наших — эти двое, которых должен был убить я…

Один мотоцикл горел. Он не взорвался, хотя должен был бы, ведь пули пробили бак. Непостижимая вещь — природа… Пламени почти не было, оно только угадывалось на фоне дыма, чадного от краски. Серые хлопья плавали в воздухе, дыму недоставало подъемной силы, он медлил, разбухал, словно ждал чего-то. Может быть — все же взрыва?

Ромка поискал в багажнике своей коляски, выхватил ватное одеяло, подбежал к горящему мотоциклу — и попытался накрыть пламя. Не получилось: мешал убитый водитель, который как упал на бензобак, так и горел на нем. Ромка сбросил его на землю, опять попытался накрыть пламя, понял, что из этого ничего не выйдет, схватил мотоцикл за рога, обжегся, натянул край одеяла на рога — и потащил мотоцикл с дороги. Даже на расстоянии чувствовалось, как его раздирает противоречие: с одной стороны — сознание, что вот-вот рванет, с другой — упрямство, желание доказать себе и зрителям: я ничего не боюсь. Инстинкт самосохранения взял верх; а может — подсказало чутье, но Ромка вдруг отлепился от мотоцикла и, пригибаясь, словно по нему стреляли, бросился через дорогу. И уселся, запыхавшись, рядом с Залогиным и Тимофеем. И стал смотреть.

Ничего не происходило. Одеяло тлело, потом неохотно загорелось по краям, потом в нем прогорела дыра…

— А мне почудилось: сейчас ка-ак ахнет!..

Наверное, для взрыва недоставало только этого признания. Рвануло не очень. Даже не столько рвануло, скорее — лопнуло. Ждали большего — это и смазало впечатление. Одеяло не успело улететь; его клочки тлели среди листьев тополя и на дороге.

— Вот, — сказал Ромка.

Шевелиться не хотелось. Не от физической усталости — от внутренней пустоты. Где-то глубоко-глубоко в сознании каждого скреблась мысль, что еще ничего не кончилось; просто счет времени изменился. До сих пор он шел на секунды, теперь — на минуты. Но этих минут, вырванных у судьбы, было так мало… Уцелевшие мотоциклисты доберутся до своих быстро. Не может быть, чтобы немцы смирились с неудачей. Надо шевелиться…

Залогин заставил себя подняться, подошел к немцам, которых только что убил. Их мотоцикл все еще тихонько урчал, показывая, что он жив и здоров. А его седоков уже не было. Были их тела, а где сейчас их души?.. Водитель был в исподней рубахе; три пули вошли ему в правый бок, четвертая — прямо в грудь, когда он повернулся, вываливаясь из седла. Теперь он лежал навзничь. Рот приоткрыт, большие серые глаза смотрят в небо. На лице никакого выражения, просто мертвое лицо. Залогин убил уже двенадцать человек, но это был первый случай, когда он мог рассмотреть — кого убивал. Обычный человек, ничем не примечательный. Ничего не скажешь про его нрав, про характер, про статус. А ведь он успел прожить лет двадцать пять, не меньше; кого-то любил, о чем-то мечтал. Наверное, у него еще живы родители; может быть — и дети есть; теперь они будут расти без отца. Может — он тоже считал тех, кого убил, но возможно, что на его счету не было никого, ни одного человека, и это грызло его, напоминало о себе при каждом случае, и когда он гнался за нами — его не отпускала досада, что и на этот раз он никого не убьет, потому что опять будет стрелять не он… Крови на нем почти не было, только не опавшая пена на губах, да еще немного черной грязи под спиной: пыль впитывала кровь, пыли на дороге было столько, что никакой кровью ее нельзя было бы напоить.

Залогин смотрел, ждал в своей душе какого-нибудь отклика, — но душа не отзывалась. Он был живой, настаивал Залогин, он был совсем живой, жил своей жизнью — а я его убил. Живого человека. Живого человека, упрямо повторил Залогин, прислушиваясь, не дрогнет ли в его груди хоть что-нибудь. Не дрогнуло. Ненависти не было — ну за что он должен был ненавидеть именно этого немца? — но и жалости не было. Ни малейшей. Что-то во мне поменялось за эти сутки, признал Залогин. После боя на границе, после плена, после похоронной команды, после того, как нашел комода и попал в его несокрушимое поле; после того парня, на которого испражнялись немцы; после ночи в коровнике; после того, как не поднялась, осталась лежать колонна пленных красноармейцев… Может — что-то во мне умерло? Или я стал другим? Но это невозможно, человек не меняется; значит, я повернулся к миру такой гранью, которой в себе даже не подозревал?..

Второй немец — пулеметчик — был в офицерском мундире. Лейтенант. Он скорчился в коляске, словно пристроился поспать, ничего мертвого в его позе не было. И куда вошли пули — не видать. Душа опять молчала. Я их воспринимаю не как только что живших людей, а как информацию, признал Залогин. Может быть — так и надо на войне? Душа зажалась, чтобы не травмироваться… но я не чувствую в ней ни малейшего стеснения. Значит, она просто не пускает в себя определенную эмоциональную информацию… естественная реакция самосохранения.

Третий немец, которого Ромка сбросил с мотоцикла, успел так обгореть, что потребовалась бы специальная экспертиза для его идентификации. Надеюсь, у Высшего Судьи не возникнет таких проблем, подумал Залогин. Ведь Он судит не по паспорту, а по душе…

Опять — как и всякий раз, когда Залогин натыкался на Бога, — он вспомнил об отце, но сейчас возникший образ не успел развернуться в конкретное воспоминание, потому что сзади раздался голос Ромки:

— О чем думаешь?

— Надо бы их обыскать. Бинты нужны. У комода без перевязки могут воспалиться раны.

— Так в чем же дело?

Залогин замялся.

— Не могу… — Слова приходилось выдавливать. — Понимаешь… лазить по чужим карманам…

— Подумаешь! — воскликнул Ромка. — А если б ты обыскивал пленного? Тоже стал бы деликатничать? А вдруг у того пленного в кармане оказался бы пистолет или граната? Или финка за голенищем?..

Все правильно. Теперь нагнись — и сам осмотри карманы… Ромка даже сделал движение в сторону убитого, но почувствовал внутреннее сопротивление — и выпрямился. Что-то мешало. Это что-то нужно было в себе преодолеть, быть может — даже сломать, а Ромка не хотел в себе ничего ломать. Он еще чуть помедлил, прислушиваясь к себе, решил: нет, не буду, — и с таким видом, словно это его не касается, заглушил движок мотоцикла и открыл багажник коляски. И здесь было одеяло — шерстяное, заграничное, — были два пакета НЗ, две банки консервированной колбасы, буханка хлеба, початая бутылка спиртного, термос вроде бы с кофе, а дальше насос, запасные камеры, инструменты, патроны, — целое богатство. Но индивидуальных пакетов не было. И курева не было. Впрочем, кто же возит курево в багажнике…

На золотисто-коричневой этикетке бутылки красовалась голова оленя. Ромка вытащил зубами пробку, обтер горлышко рукавом, чуть плеснул в ладонь, понюхал, удовлетворенно кивнул головой, продезинфицировал горлышко этой жидкостью — и лишь затем сделал глоток. Зажмурился.

— Хороша штуковина! — Протянул бутылку Залогину. — Попробуй.

— Не пью.

— Да брось ты! Наркомовские тебе положены? Ежедневно! Это ж для расслабухи.

— Не хочу.

— Зря… Ну, я твою долю сержанту отдам. Вместо лекарства. — Он вернулся к Тимофею, присел перед ним на корточки. Услышав его, Тимофей разлепил веки. — Заглотни. Только помалу.

— Самогон?

— Послабше будет. Но до санбата на этом газу ты продержишься.

Тимофей отпил. И правда — сразу глаза открылись. Спросил:

— Мы уже сколько времени здесь стоим?

— Минуты три… — Ромка сказал — и только после этого прикинул. — Ну, пять… не больше.

— Бензин из их мотоцикла перелить в наш… забрать патроны… мотоцикл сжечь. На все даю три минуты.

— Он, — Ромка кивнул в сторону Залогина, — говорит, что тебе срочно нужно сделать перевязку.

— Потерплю, — отрезал Тимофей. — Шевелись. Время пошло.

Ромка подъехал на своем мотоцикле вплотную к немецкому, заглянул в свой багажник, разгреб содержимое, нашел резиновую трубку, открыл оба бензобака, сунул трубку в отверстие, засосал… его даже передернуло.

— Ну и гадость! — Он засунул второй конец трубки в свой бензобак, стал плеваться и вытирать язык рукавом гимнастерки. Пожаловался Залогину: — Когда бензин чистый — еще куда ни шло. Но если в нем намешано масло…

В одной руке Залогин держал черный кожаный бумажник лейтенанта, в другой — фирменную фотографию: этот же лейтенант, только в парадном мундире, рядом полненькая блондинка, светлоглазая, в перманенте, а между ними совсем маленькая девчушка, вся в локонах и шелке.

Ромка глянул Залогину через плечо.

— Вот ты мне скажи: если ему дома было так хорошо — на хрена он к нам поперся?

Залогин поднял на него глаза. Их выражение Ромке не понравилось. Сейчас он тот еще помощник, подумал Ромка, и спросил:

— Курево при них было?

Залогин отрицательно качнул головой.

— Ладно… Помоги комоду добраться до мотоцикла.

Ромка вспомнил о еде, которая была в обоих багажниках, и даже застонал от внезапного приступа голода. Граждане хорошие! — так ведь я уже не шамал… Он попытался вспомнить, когда ел в последний раз — и сразу не смог, потому что столько всего было сегодня, и столько было вчера, а позавчера, лишенное содержания, едва различалось в далеком тумане… Точно! — это было позавчера. Тогда Ромка только чай попил с хлебом, причем и пил-то без удовольствия, потому что и чай, и пшенная каша, которые дежурный принес ему на гауптвахту, были уже холодными. Дежурный их оставил на тумбочке — и сразу ушел, чтобы не слушать, что Ромка о нем думает. Чай был — коричневая бурда, но сладкий; только потому Ромка его и выпил. С хлебом. А кашу есть не стал. Из протеста за нечеловеческое обхождение. Вот балда! Кабы знал, что предстоит поститься…

Он снял с убитого водителя автомат, с лейтенанта — бинокль и «чезету» вместе с поясом и кобурой, забрал из багажника все патроны, одеяло и еду. Услышал (нет — почувствовал), что бензин уже не льется, проверил, — так и есть, из трубки не лилось. Понятно: эти немцы — после того, как пересекли границу, — еще ни разу не заправляли свои мотоциклы. Ромка чертыхнулся, вытащил из коляски и оставил на дороге тело лейтенанта, откатил теперь уже ненужный мотоцикл вплотную к горящему, приткнул так, чтобы пламя без труда на него перебралось. Жалко хорошую вещь. Было бы хоть немножко времени — припрятал бы, а потом — в самоволке — гонял бы по всему району, барышень катал…

Огонь не спешил перебираться на вторую машину. Ромка сообразил — и бросил несколько сухих, давно умерших тополевых ветвей поперек на оба мотоцикла. Огонь обрадовался новой пище, облизал, дегустируя, серое дерево, зацепился — и стал его заглатывать. Вот теперь сгорит наверняка.

Ромка возвратился к своему мотоциклу, снял с руля и повесил через плечо автомат, указал Залогину на багажник: «поменяй магазин». Это ему напомнило, что надо бы проверить и свой автомат. Проверил. Патроны есть. Да и по весу чувствуется: магазин полный. Ромка для чего-то потянул носом воздух. Пахло только гарью. Зато ничего, кроме пламени, не слыхать. Нет погони. Пока — нет… Тимофей сидел в коляске, укутавшись в одеяло. Глаза закрыты. Видать, крепко ему досталось.

— Куда рулить, Тима?

6

Этого венгра знали все окрест. Он разводил хмель, держал несколько коров; был прижимист: у таких зимой снега не допросишься. Его давно бы следовало отселить, подозрительным личностям в этой зоне было не место, но граница только осваивалась; до хуторянина руки начальства так и не дошли.

Хутор стоял над речкой. Невысоко, но в самый раз: его не доставало половодьем, каменистый холм был всегда сухим. Крепкий дом, крепкие сараи и коровник, крепкая ограда. Все из камня. Далеко за камнем ездить не надо: нагнись — и бери. С севера, от реки, к хутору подступал ухоженный яблоневый сад. Сад охватывал хутор с трех сторон, оставляя открытой только южную, солнечную, где были виноградник и двор.

Если человек живет на земле — она его формует. Ладит под себя. Большая удача, если ритм человека сочетается удачно с ритмом его земли. В таком случае он живет легко и мало болеет; жизнь у него получается. Если же ритмы не совпадают… Если ритмы не совпадают — лучше бы этому человеку найти другое место. Но кто ему скажет об этом? Могла бы сказать душа, да кто ее слушает? Вот он и мучается. Его ломает — а он даже не понимает этого. Его ломает, пока он не приспособится к земле, пока не станет таким, как она. Это не значит, что он станет плохим, но лучше б ему жить на земле, которая соответствует его природе.

Кто знает, каким был Шандор Барца прежде, — до того, как оказался на этом каменистом холме. И каким стал бы, поселись он, скажем, на черноземе или на супеси, которая прежде счастливо сожительствовала с сосновым бором. Бесспорно одно: нынешний Барца сторонился людей. Не опасался — вот этого в нем точно не было; просто они были ему не нужны. Ни их внимание, ни их присутствие. Одинокая планета, летящая в пустоте. Согреваемая любовью к жене и дочерям. Может быть — любовью к этой земле, к этому дню, к Богу, который все-таки не оставил его без любви. Выбор такой судьбы требует отваги. Интересно было бы знать — из чего выбирал он…

Когда пограничники подкатили к воротам, хозяин уже встречал их. В английской тройке, в тирольской шляпе с короткими полями, в начищенных хромовых сапогах и с трубкой. Он слишком поздно разглядел, с кем имеет дело, сунул трубку под седые усы, сузил белесые глаза и ждал.

— Здорово, дед! — Ромка затормозил в последний момент, венгра обдало пылью; впрочем, он и не поморщился. — Табачком поделишься?

— А я-то думал, что вы уж стоите в очереди на Божий суд, — сказал Барца, намеренно коверкая речь. Это была демонстрация. Каждый утверждается, как может.

— Для нас повесток не хватило. Пока напечатают — поживем.

— Ну, одному-то повестку уже вручили. — Барца пригляделся к узбеку. — Не ваш?

— Теперь все наши — наши, — сказал Тимофей, выбираясь из коляски. — Здравствуй, батя. Меня-то признаешь?

— Сегодня тебя непросто признать, капрал, дай Бог тебе здоровья…

— Видел немцев?

— Пока не видал. Но вчера мальчонка с соседнего хутора прибегал. От Крюгера, ты его должен знать. Там они стоят. Фуражная команда.

— Не бойся, мы у тебя не задержимся… — начал Тимофей, но Барца его перебил:

— А я уже давно ничего не боюсь.

— Не петушись, Барца. Мы же понимаем: у тебя жена, дочки. В такую пору тебе нужно быть чистым и… — Тимофей попытался вспомнить слово «лояльным» — и не смог. Это слово Тимофей слышал не раз — и понимал его смысл, — но оно так и не нашло места в его словаре. Ничего не поделаешь: патрон другого калибра. — Мы не навлечем на тебя беды. Даже если немцы появятся — здесь воевать с ними не будем.

Барца обвел их медленным взглядом. Что-то в нем смягчилось. Стальной стержень исчез.

— Так в чем нужда?

— В куреве! — встрял Ромка.

— Я хотел, чтобы ты поглядел мою спину, — сказал Тимофей.

— Покажи.

Тимофей повернулся спиной, пощупал пальцами бинты, еле слышно застонал — показал место.

За сутки повязка разболталась, Барца легко приподнял бинты. Кожа его пальцев была гладкой, но твердой. Тимофей поневоле зажался, предчувствуя боль. Боли не было.

— Не беда, — сказал Барца, — пуля застряла между ребрами. Пошли в дом. — Взглянул на Залогина и Ромку. — И вы заходите. Стефания накормит, чем Бог послал. А то своими голодными глазами всех немцев в округе распугаете.

Ромка не нашелся сразу, что ответить в этом же духе, да и перспектива подхарчиться домашним смягчила его сердце. Спросил:

— Куда мотоцикл убрать?

— За клуню. Если вас и станут искать — туда никто не заглянет.

Тимофей уже бывал в этом доме; в нем ничего не изменилось. Чисто, светло. А почему в нем что-то должно меняться? Что Барце война? Мужик живет своей жизнью, растит дочек, ведет хозяйство. Его дело — сторона. Камень, который лежит на дне, а жизнь течет над ним…

И Стефания не изменилась. Она и прежде встречала пограничников без улыбки, и теперь — только кивнула. Губы сомкнуты. В теле — напряг; в глазах… Что у нее сейчас в душе — то и в глазах. Оно и понятно: женщина. Если в соседней комнате затаились три твоих дочки, а в дом вошли распаленные боем, увешанные оружием чужие мужики…

Барца сказал Стефании что-то по-венгерски, взял стул и поставил в метре от окна. Сказал Тимофею: «Садись». Тимофей сел. «Да не так! — сказал Барца, — спиной к свету». Тимофей пересел. Барца достал из кармана пиджака большой складной нож с ручкой из козьего рога (не покупной — самодел), — и одним движением срезал повязку. Острая штука. Потрогал место, где засела пуля. Теперь боль возникла, но боль приятная.

Появилась Стефания. В одной руке — бутыль с самогоном, в другой — бинты и баночка с мазью. Налила полный стакан самогона и протянула Тимофею.

— Не надо, — сказал Тимофей, — я потерплю.

— Пей! — велел Барца.

Самогон был яблочный. В голову не шибанул. После него во рту остался неожиданный терпкий привкус. Тимофей провел по небу языком. Так это же виноградные косточки! — обрадовался он узнаванию. Во время кормежки обязательно приложусь еще разок. Правда, я командир, и моя голова должна быть светлой… Да что сделается моей голове от пары глотков? Ничего ей не сделается. И рука — коли придется пострелять — будет тверже.

Стефания достала из буфета — и протянула ему — деревянную ложку. Тимофей взял ложку, оглянулся на Барцу. «Давай-давай, — кивнул Барца, — зажми в зубах…»

Он полил лезвие ножа самогоном, поджег спичкой и подождал, пока огонек угомонится; взял у Стефании смоченную самогоном тряпицу, протер Тимофею под лопаткой; похлопал по плечу: «Расслабься, капрал, опусти плечи… Вспомни что-нибудь доброе…» Тимофей закрыл глаза, все тело пробило потом, даже темя взмокло. Но боль оказалась терпимой, почти никакой. Тимофей открыл глаза — и в этот момент Барца поддел пулю…

— Сувенир, — сказал Барца. — Оставишь себе на память?

Тимофей отрицательно мотнул головой. Тупо взглянул на Стефанию, которая заняла место мужа. Она секунду помедлила — и вдруг одним коротким движением сорвала бинт, присохший к ранам на груди. Кровь только проступила, но не потекла. В пулевом ранении кровь была тяжелая, буро-лиловая; штыковая рана казалась вовсе безобидной. Тимофей увидел, что его кандидатский билет ВКП(б), проколотый штыком, приклеился к бинту. Как же я забыл о нем… Мысль была тупая, медленная, без оценки и продолжения. Тимофей потянулся к билету, оторвал его от бинта, попытался открыть, но из этого ничего не вышло: склеился. Тимофей засунул билет в карман бриджей, положил руки на колени, подумал, как же хочется спать, взглянул на Стефанию — и неожиданно для себя отметил, что ведь красивая баба, а уж какая, должно быть, в молодости была… Она поняла этот взгляд, в ее глазах засветились смешинки. Она взяла Тимофея за плечи (в этом не было нужды, но ей вдруг захотелось ощутить пальцами эластичность этой молодой, красивой кожи), слегка встряхнула: расслабься. Тимофей расслабился. Тогда она еще раз смочила тряпицу самогоном, протерла раны на груди и на спине, затем смазала их, макая палец в баночку с мазью. Вытерла палец передником и взяла иголку с ниткой. Тимофей опять зажался. Стефания потеребила его за плечо, засмеялась и что-то сказала мужу.

Тимофей разжал зубы, вынул черенок ложки изо рта.

— Что она сказала?

— Обычная бабская глупость. — Барца закончил мыть нож под рукомойником, защелкнул его и положил в карман. — Мол, любой мужик от одного только вида иголки с ниткой готов упасть в обморок. Но у нее легкая рука, это правда. Увидишь: все заживет, как на собаке.

Потом она обработала Тимофею раны на голове.

Потом взялась за Ромку. Он к этому не был готов, и когда ему протирали самогоном руки, — вскрикивал и дергался от боли. «Почему мне не дали выпить? Сначала влейте, как в капрала…» — «Ты уже выпил сегодня столько, сынок, — сказала Стефания на сносном русском, — что еще от одного стакана прямо за столом и уснешь. А тебе этого нельзя. У тебя еще сегодня долгая дорога…»

Потом они поели. Не спеша, но совсем немного: «Мы с собой прихватим», — сказал Тимофей. Пока они ели, Барца принес нижнюю рубаху и пиджак из пожившего, но еще крепкого габардина. Рубаху Тимофей надел, а от пиджака отказался: «Я солдат». Барца снова вышел — и возвратился со свертком. Пока разворачивал — гостиная наполнилась застоявшимся запахом полыни. Это была старая кавалерийская куртка, если уточнить — драгунская, только Тимофей не знал таких тонкостей, возможно — и слова такого никогда не слышал, да и все равно ему было.

— Это военный мундир, — сказал Барца.

— Вижу…

Мундир был старше Тимофея вдвое. Сразу видать: его не всегда хранили в шкафу. Местами сукно штопали, местами оно потерлось до основы, но тусклый, когда-то шикарный позумент уцелел весь, и пуговицы с орлами тоже.

— Реликвия, — сказал Залогин.

— Всех немцев распугаешь, — сказал Ромка.

Тимофей примерил мундир, пошевелил плечами. Оценил похвально:

— Здоровый был мужик. Чья куртка?

— Моя, — сказал Барца.

Тимофей поглядел недоверчиво.

— Да в ней двоих таких, как ты, спеленать можно…

— Дожил бы до моих лет — небось, и ты бы усох…

— Не! У нас такой корень — все больше в толщину идем.

Должно быть, смешно выгляжу, подумал Тимофей, глянул по сторонам, но зеркала не нашел. Ну и ладно! Пока доберусь до своих — сойдет. А там — чтобы не было вопросов — опять натяну свою рвань.

Тимофей не хотел себе признаваться, но что-то в этом мундире было. Нечто особенное. Скрытое под карнавальностью. И это нечто передалось Тимофею, сняло груз пережитых часов войны и странным образом возвратило его душе уверенность и покой.

— Беру.

— Позволь — сниму медали…

Их было много.

Барца отстегивал медали неторопливо. Давно он их не видел… Давно забыл о них… Давно забыл — за что получал каждую… Теперь что-то вспоминалось, но эти обрывки были не из сердца — из головы. Можно было и оставить, как есть. Куда б их дел капрал — какая разница? Уж точно бы не выбросил…

— А с чего ты решил, батя, что я не проживу с твое? — спросил Тимофей.

Это была реакция на слова Барцы «дожил бы до моих лет». Все же не вытерпел капрал… Барца усмехнулся, кивнул на Залогина и Ромку:

— Если с этими рыцарями не поедешь, у меня останешься, — может, и проживешь. Может, еще сто лет жить будешь.

— А с ними, думаешь, убьют?

— Это уж как Господь рассудит. Только куда ж вам таким уберечься…

Тимофей застегнул мундир, аккуратно сложил и взял под мышку остатки своей гимнастерки. Опять шевельнул плечами; в спине была забытая за прошедшие сутки свобода и легкость.

— Не могу, батя. Я за них в ответе. Если б еще пеши были… Но тогда б и они никуда не ушли.

— Твоя воля, капрал. Небось, германец меня не тронет. А ты на молочке как грибок бы поднялся…

— Сдаст он тебя, Тима, — сказал Ромка, торопливо дожевывая борщ на старом сале. — Это как дважды два. Сдаст, чтобы показать, что он свой. А может — в расчете, что немцы из благодарности прирежут пару соток к его огороду…

— Заткнись! — резко оборвал Тимофей. — Кончай хлебать — и марш к мотоциклу.

— Это что же, — обиделся Ромка, — из-за того, что я назвал вещи своими именами, теперь я не имею права спокойно доесть последние три ложки?

— Красноармеец Страшных!.. — Ромка вскочил. — Выполняй приказ!

— Есть, выполнять приказ.

Страшных исчез.

— Не обижайся на него, батя, — сказал Тимофей. — Он не злой. Это у него натура такая: сперва сделает — или скажет — и только потом думает: а что ж я такое сказал…

Барца кивнул: понимаю. Но услышать слова Тимофея было ему приятно. Барца вспомнил свое первое впечатление о сержанте. Хотя и простой парень… Ну и что же, что простой? Ведь подумалось же тогда: мне бы такого зятя…

Барца похлопал Тимофея по плечу, рука скользнула по рукаву мундира, задержалась на нем… Нет, прошлое не умерло. И хорошо, что не умерло. Только бы не мешало жить…

— Уже жалеешь, что отдал куртку? — добродушно усмехнулся Тимофей. — Могу снять. — Нахлынувшее прошлое помешало Барце ответить, и он только отрицательно качнул головой. — Да ты не тужи о ней! Верну.

— Не понял… Каким образом?

— А ты посчитай сам. С такой дыркой — как у меня — из госпиталя быстро не выпишут. Уж неделю продержат наверняка. Сразу после этого — по их мнению — я пока в строевую не буду годиться. А наши уйдут уже далеко — в Польшу, в Венгрию; смотря по тому, как немец будет упираться. Для начальства проблема: куда меня деть? Ответ напрашивается: пока не восстановлюсь — на место прежней службы, формировать мою родную заставу. Так что скоро жди меня в гости…

Тимофей опять почувствовал слабость. Слабость была пока только в ногах, но Тимофей уже знал, что сейчас все тело станет ватным, и тогда не останется сил даже не то, чтобы держать глаза открытыми. Присесть… нет — лечь и закрыть глаза… и отключиться хотя бы на несколько секунд…

— Я добро не забываю…

Тимофей постарался произнести это как можно тверже, но язык плохо слушался, фраза растянулась; целиком она уже не вмещалась в сознании; возможно, последние буквы вообще куда-то делись…

Барца внимательно смотрел ему в глаза.

— Ты присядь, капрал, присядь на минутку…

Барца крепко взял его за предплечья, подвел к стулу, усадил. Последнее, что Тимофей услышал — но уже не осмыслил — были слова Барцы: «Держи его крепче, хлопец; да-да, под мышки…»

Очнувшись, Тимофей не сразу сообразил, где он. Беленый потолок; давно не беленый: кое-где известка осыпалась до прежней желтизны, и в углу серовато от рваной паутины. Беленая стена. Выцветшая литография в латунной рамке. На литографии западный город: крутые черепичные крыши, высокие шпили. Польша? Похоже — но не Польша: у поляков все как бы мягче… более живое…

Теперь Тимофей понял, что лежит на лавке, и вспомнил, что он у Барцы. Повернул голову. Барца сидел рядом на стуле. Ни Залогина, ни Ромки…

— Где ребята?

— Пошли за лопатами. Вашего товарища хоронить.

— Задержи их.

— Да ты не волнуйся, капрал. Похоронят — и вернутся.

— Я не волнуюсь. Я должен быть при этом.

Барца неодобрительно покачал головой, тяжело поднялся, подошел к окну, толкнул его. Створки распахнулись. Очевидно, пограничники сразу обратили на это внимание, потому что Барца только махнул им рукой — мол, зайдите, — и возвратился на место. Сказал:

— Твоя слабость не от раны, капрал. От потери крови.

— Я знаю.

— А дефицит крови ни за три дня, ни даже за неделю не восстановится. Это долгий процесс. По себе знаю: меня не раз дырявили.

— Ты неплохо сохранился.

— Если бы госпиталь был рядом… — Барца не скрывал, что колеблется, стоит ли быть откровенным. Наконец решился. — Ты можешь спокойно выслушать мнение старого вояки?

— Говори.

— Ты всего лишь капрал; и воевал всего один день. А я гнил в окопах четыре года, дослужился до капитана, и мне видней, что такое война. Уточню: мне видней, что такое война Германии против России. Потому что я воевал на стороне германцев против вас, против русских.

— Это понятно, — спокойно сказал Тимофей.

— Так вот, капрал: я знаю, что Россию победить невозможно. Только свое слово она скажет не завтра… и может быть вообще не скоро… У вас национальная традиция — отступать до Москвы…

— Хватит, — сказал Тимофей. — Тебе повезло, что Ромка этого не слышал. Помоги подняться.

Пограничники вошли и стали возле двери. Каждое их движение и даже неподвижность была иной, чем час назад. Великое дело — накормить мужика… Ромка смолил здоровенную самокрутку. Сообразил, подошел к Тимофею: «Попробуй. Я такого табака еще не курил…» Тимофей втянул чуть-чуть… Дым был сладковатый; он мягко обволакивал полости рта и носа, и легкие заполнял неслышно, как пух. Тимофей втянул полной грудью… нет, не то… не продирает… Но поймал выжидательный взгляд Барцы — и поощрительно кивнул: — Умеешь…

Потом опять взглянул на своих ребят:

— Где решили похоронить?

— Я отсоветовал на цвинтаре, — сказал Барца. — Во-первых, там церковь, земля освящена, а он явно не христианин…

— Ему не обязательно на погост, — жестко сказал Тимофей. — Он воин.

— Вот я и посоветовал — вон там, на сходе, — Барца показал рукой. — Место хорошее, тихое. И земля легкая. Быть может знаешь — на горбочке, возле двух старых груш. Было три, так одна усохла. Я прошлой зимой ее спилил.

— Высота 41, - сказал Залогин.

— Это на вашем участке, — согласился Тимофей. Обвел комнату взглядом, словно хотел запомнить этот последний в предстоящей жизни островок мира и покоя, и только теперь заметил в углу большой «телефункен», накрытый вышитой салфеткой. Спросил у Барцы: — Слушаешь?

— Да уж вторые сутки почти не отхожу. Только к скотине — и назад.

— Что наши говорят?

— Как обычно — ничего конкретного. Немцы бомбили Киев, Минск, Севастополь. Упорные бои местного значения. Пулеметчик Иванов на окраине пункта Н, отражая атаку врага, уничтожил… — Барца обвел взглядом пограничников, усмехнулся. — Вот насколько хватит вашей фантазии — столько фашистов он и уничтожил.

— А немцы?

— Торжествуют.

— С чего это?

Барце не хотелось говорить, но пограничники ждали. Как такое расскажешь деликатно?

— У них все получается по задуманному… Танковые клинья в первый же день вонзились на десятки километров. Сообщают о сотнях уничтоженных самолетов… Может — врут?

— Мы это видели…

— Вообще-то они говорили о тысячах…

Пограничники молча пошли из дома.

— Ты уж приглядывай за могилкой, — сказал Тимофей, втискиваясь в коляску. Барца кивнул. — Прощай.

Место оказалось — себе лучше не пожелаешь. Копалось легко; не заметили, как могила в метр глубиной была готова. Тело обложили свежим густым лапником и закопали на совесть, плотно, чтобы земля не сразу просела. На обрезке доски, прихваченном у Барцы, написали непривычно длинное и незнакомое имя и длинную фамилию солдата (они были в его медальоне), и простые хорошие слова. Пограничники еще никогда не видели, что пишут в таких случаях, но Залогин сложил эти слова так, что за душу брало. Не забудешь.

Потом посидели на сухой горячей земле. Покурили. Смотрели на речку, на лес, на далекие холмы. Говорить не хотелось. До этой минуты они были в непрерывном действии. Их несло. Нужно было нападать, спасаться, терпеть, стрелять; даже когда ничего не происходило — счет шел на мгновения. И только теперь все остановилось. Оказалось, что в этом мире есть места, где уцелел покой. С покоем ничего не случилось. Он был. И как всякий покой — он был щедр. Он впустил их в себя, отгородил от остального мира, и молча, самим своим существованием давал понять, что они не беспомощные щепки в стремительном потоке, — у них есть выбор. Можно выбрать этот мир, и тогда тот, страшный, доберется до них не скоро. А если постараться, да еще и повезет, — не доберется до них никогда. Здесь можно дождаться, пока ужас умрет…

— Пора, — сказал Тимофей.

— Какой курс? — спросил Ромка.

— Мы же решили — в райцентр…

Тимофей понимал, что немцы, скорей всего, еще вчера добрались до этого игрушечного городка. Немцев было столько… В который уже раз за эти сутки Тимофей вспомнил огромного червя, тело которого, пульсируя, выползало из-за леса, а голова была уже где-то в далеких холмах, в мареве, за неразличимым горизонтом. Червь не спешил — успеет; но эта неспешность была знаком, что все происходит как надо, по плану; что кто-то впереди червя (тоже неспешный — но стремительный!) прогрызает дыры, чтобы червь прополз… нет, не сколько сможет, а сколько ему отмерено в высоком штабе. Такая сейчас война. Впрочем — почему «сейчас»? Наверное, такой она была во все времена. Но такой ей не долго быть. Вот как встретятся с нашими, с основными силами, как получат в лоб, — тогда и поглядим, кто крепче стоит на ногах.

В исходе этого столкновения, причем в ближайшие дни, Тимофей не сомневался. Он видел в кино огромные массы наших танков. Их снимали сверху, с высоты птичьего полета, и все же объектив кинокамеры не смог вместить их все. Объектив плыл над стальным ковром, но так и не добрался до противоположного края. А сколько у нас боевых самолетов! В том же фильме были кадры — все небо, от края и до края, в несколько этажей, как грозовой тучей, закрыто огромными ТБ, штурмовиками и плотными стаями ястребков. Правда, Тимофею (специфика пограничной службы) не пришлось участвовать ни в освобождении Западной Украины, ни даже в обычных полковых маневрах, поэтому он только однажды видел наши танки воочию. Танков было три, к ним даже близко не подпускали, да и что разглядишь под брезентом! «Это „тридцатьчетверки“, наше секретное оружие, — шепнул Тимофею политрук. — Ты на них не пялься, а то неприятностей не оберемся…» Танки стояли на железнодорожных платформах, возле каждого — часовой. Тимофей был по природе не любопытен, но в тот раз он испытал такое острое желание заглянуть под серый брезент, увидать эту сталь, потрогать ее, чтоб от нее передалось… На этом его мысли упирались в тупик. У Тимофея было чувство (оно и сейчас жило в нем, каким-то странным образом наполняя его силой и… восторгом, именно так — восторгом, хотя он и осознавал нелепость ситуации: как можно восторгаться тем, чего не видишь), но не было слов, чтобы это чувство выразить. Впрочем, Тимофей и не искал их. Слов в его обиходе было не много, но все четкие, испытанные и многофункциональные. Если подходящего слова не оказывалось под рукой, он обходился междометиями, хотя и не знал об этом. Падежи, спряжения, междометия, — это была информация из далекого прошлого, из его сельской семилетки. Потом — все последующие годы — он ни разу не встречался с этими словами, им не было места в его жизни, а если так — зачем забивать мусором голову? Правильно учил Ван Ваныч: котомку, с которой идете по жизни, вы не должны ощущать за плечами. «Если вам понадобится узнать нечто, уже известное людям, — вы это узнаете, для того вы и учитесь в школе, чтобы уметь находить уже известные знания. Если же вам понадобится информация, которой пока не знает никто… Я буду счастлив, когда узнаю об этом. Я буду счастлив, что учил человека, который видит дальше других, человека, у которого есть потребность и отвага шагнуть в неведомое. Но это, знаете ли, избранничество; редкая судьба. Как говорится — трудное счастье… Не всякому такое пожелаешь, ведь кто-то и не поймет. Это ведь никакого воображения не хватит, чтобы осознать, что дорога к Богу — самая трудная из дорог… А пока вы должны запомнить главное: все истинное — просто; все действительно необходимое — легко доступно; а истинное счастье — в согласии с собой, со своим сердцем…»

Вряд ли мальчик Тима понимал, по какому тонкому льду ведет своих учеников Ван Ваныч, какая бездна таится под этим скрипучим, пружинящим покровом. Но он чувствовал, о чем идет речь, и на всю жизнь усвоил, что мир прост и ясен, и жизнь проста и ясна, а все сложности — и в мире, и в отношениях между людьми, — от искушения. Надо найти свое место — такое, чтобы нигде не давило, чтобы котомка была легкой, — надо найти свое дело, такое, чтобы грело душу, чтобы утром с удовольствием вспоминать вчерашний день и вчерашний пот, — тогда душа будет всегда здоровой, всегда защищенной от самого страшного вопроса: зачем живу? Просто и ясно. Потом — уже в армии — к этим двум точкам опоры Тимофей (самостоятельно! — снайперская выучка подсказала) добавил третью: точность. Простота, ясность и точность — идеальный треугольник. Максимально возможная устойчивость. Спасибо, учитель…

До райцентра было километров двадцать с гаком, места знакомые. Ромка вел мотоцикл осторожно. Гладких проселков не бывает, а тропинки и вовсе были изрезаны корнями: ехали, как по стиральной доске. Тимофей вздрагивал от каждого толчка, поэтому Ромка пере-ва-ли-вал через корни и колдобины; увы — мягко получалось далеко не всегда. Опять же — немцы; на них можно было напороться за любым поворотом, а по Ромке сегодня уже столько стреляли… Поймите: ведь не только у тела, но и у души есть пределы выносливости.

Все же доехали.

Сперва увидали серую маковку церкви, потом ее белые стены, потом черепичные крыши домов. Потом увидали немцев. Это была мотопехота. Бронетранспортеры и тупорылые грузовики выстроились аккуратной шеренгой на обочине, задом к шоссе; десятки солнц, отраженных от стекол кабин, слепили мертвым огнем; а солдаты отдыхали на лугу, плескались в речке. Их было как муравьев… уж не меньше тысячи! Без навыка и не определишь. Разве что посчитать грузовики, — да прикинуть, сколько размещалось в каждом. Если сейчас выскочить из кустов — и метров с двухсот сыпануть из МГ, сколько есть патронов — все выплеснуть, все, все! до последнего… Риск минимальный. Пока охранение опомнится (четыре мотоцикла с пулеметами по периметру), можно накрошить столько!.. — после этого, считай, каждый из них — и Тимофей, и Ромка, и Залогин, — свою войну с немцами уже выиграл. Хотя для большего кайфа, для красоты, для чистоты поступка лучше б и не спешить. Спокойно выехать из кустов, спокойно подкатить на дистанцию прямого огня, и с холодным сердцем (нет! — получая наслаждение от каждого выстрела, от каждой ударившей в цель пули) расстрелять эту сволочь…

Господи! ну почему же они все без оружия?! Почему Ты позволил им оставить свои винтовки и автоматы в грузовиках?..

Ромка поглядел через плечо на Залогина:

— Отпусти плечи. Мясо вырвешь.

Залогин опомнился. Но его пальцы вцепились в Ромкины плечи так, что им потребовалась особая команда, чтобы они расслабились, и только затем Залогин смог убрать свои руки.

Ромка взглянул на Тимофея, почти бесшумно развернул мотоцикл и вернулся на лесную тропу. Заглушил движок. Здесь немцев не было слышно. Здесь вообще не было слышно ни звука, потому что, оказывается, ветер утих, и птицы, должно быть, отдыхали после утренней погони за летающей и ползающей живностью. Но ощущения покоя не было. Того покоя, который они пережили на холме под двумя старыми грушами, — его здесь не было. Удивительно: немцев не видать и не слыхать, до них несколько сотен метров, но такое чувство, что они рядом, вокруг.

— Что будем делать?

С лица Тимофея медленно стекла чернота, обнажив прежнюю болезненную бледность. Ромка только теперь обратил внимание, что от загара комода остался лишь слабый оттенок. Вспомнил его заскорузлую от крови гимнастерку, вспомнил, с каким любопытством разглядывал рану комода, когда ее обрабатывала Стефания. Такая маленькая дырочка, а вот поди ж ты — через нее жизнь Тимы только чудом не вытекла. Счастье, что пуля не разорвала какую-нибудь артерию или вену, или еще какой жизненно важный орган…

Ромка попытался вспомнить, что находится в груди в этом месте, но его анатомические познания были столь ничтожны, что кроме сердца ничего в голову не приходило. Впрочем, нет, — сообразил он, — ведь там еще располагается и левое легкое. Но сколько места занимает легкое — Ромка не представлял, и сколь опасной для жизни может оказаться дырка в легком — не представлял тем более. В памяти всплыло одно из первых занятий по стрельбе, которое проводил со своим отделением Тимофей. На этот раз они должны были стрелять не в мишень, а в вырезанный из бумаги контур человека. «Это нарушитель, — сказал Тимофей. — Если он оказывает огневое сопротивление — вы должны его подстрелить. В руку или в ногу. Лучше в ногу — тогда не убежит…» — «В ногу трудно попасть», — засомневался Эдька Постников. Да, это был он, — ясно, словно все происходило вчера, вспомнил Ромка. Постников так и не научился прилично стрелять, он не чувствовал винтовку, но разве это причина, чтобы не отладить ее как следует? Может, у его винтовки не только затвор туго ходил, может, у нее и прицел был сбит, оттого я и не попал в летчика, хотя до него было метров тридцать, не больше, — придумал себе оправдание Ромка. Оказывается, пережитая на вышке досада все еще жила в нем… «Для того я и учу вас стрелять точно, чтобы ваша пуля летела по траектории, проложенной вашей мыслью, — ответил Постникову Тимофей. — Попадете в голову (Тимофей поставил на профиле головы косой крест) — смерть. Попадете в середину груди (еще один косой крест) — смерть. Попадете в живот или в печень (еще два креста; ну конечно же, как я мог забыть! — обрадовался Ромка, — ведь справа — печень…) — будет мучиться, но в полевых условиях его никакой силой не спасешь. Поэтому — когда стреляете — в туловище вообще лучше не попадать. Сохраннее будет…» Про легкие Тимофей ни слова не сказал, припомнил Ромка, но в общем-то не трудно представить, где они помещаются. И если бы у комода было пробито легкое… Так ведь легкие напрямую связаны с воздухом! — сообразил Ромка. Если человек застудил легкие — он кашляет, а если ему легкое проткнуть — он будет кашлять кровью. Как просто! Вот что значит — сила ума. Комод не кашляет, значит, — легкие целы. А что крови много потерял — не беда. Были бы кости целы — мясо нарастет; будет хорошая шамовка (а уж об этом я позабочусь) — кровь восстановится.

До сих пор с чувством ответственности Ромка не был знаком. Разумеется, он знал, что это такое (уж столько попреков он слышал по этому поводу), но знать — это одно, а вот впустить в себя, принять, — совсем иное дело. Ощутив свою ответственность за здоровье Тимофея, Ромка почувствовал себя иным, чем прежде. Более значительным, что ли. Теперь ему придется думать наперед, соображать — и только потом действовать. С непривычки это будет непросто, но Ромка не сомневался, что справится. Во-первых, это будет недолго, недели две-три, не больше, а там проблема исчезнет, а вместе с нею — и необходимость нести этот груз. Во-вторых…

— Рули на восток, — сказал Тимофей. — Уж где-нибудь своих встретим.

Впереди были горы. Значит, не только дорог, но и тропок — мизер. Карты нет. Что собой представляют эти горы — никто из них понятия не имел. Может — один небольшой кряж, а за ним — опять на десятки километров долина; а может — за первой грядой следующая, а за нею еще и еще. На мотоцикле не наездишься. Когда их везли к месту службы — сначала поездом, затем на машинах (у каждого из них это была первая в жизни такая поездка по стране), — они смотрели на новый для них мир во все глаза. Впечатления были незабываемые. Но вот дошло до дела — и оказалось, что никакой конкретной информации из тех впечатлений не вытянешь.

Впрочем, Ромка подумал об этом как-то мельком — и тут же свое сомнение выкинул куда подальше. Бессмысленное занятие. Где восток — понятно; с этим он мог определиться без труда и днем, и ночью. А карта… Зачем карта, когда вот — тропа, и ведет она… ну не совсем на восток, но в общем-то в нужном направлении. Места здесь цивилизованные, проселков хватает; надыбаем более подходящую дорожку — свернем на нее.

Короче говоря — как и в любом ином деле — Ромка положился на чутье. Если б ему сказали об этом — он бы удивился, но охотно признал бы, что, пожалуй, так оно и есть. И запомнил бы это крепко, потому что это бы многое в нем самом ему объяснило, позволило бы заглянуть в себя, увидать механизм, который им движет. Но сказать ему это было некому. А жаль. Ведь управляли Ромкой не мозги, а душа. Понимать такое о себе — великая вещь! Потому что именно мозги выбирают цели, которые в конце, при исполнении их, оказываются фантомами, пустышками, такими горькими на вкус. Потому что именно мозги, маня человека далеким огоньком, приводят его не к Богу, а в ад. С душой этого не бывает никогда. Потому что единственный труд души — поиск пути к Богу, а единственный метод — превращение сложного в простое. Завидная судьба. Когда б ни пресеклась такая жизнь — человек достигает цели, потому что сам Бог подхватывает его. Аминь.

Где-то около полудня кончился бензин.

Ему давно пора было иссякнуть, но он все был и был, словно в этом мотоцикле бензин был самородным, либо, пуще того, — словно мотоцикл проникся к этой троице, несмотря на то, что имел чужую, немецкую душу. А может — подействовали безмолвные Ромкины уговоры, ведь он вел мотоцикл не тупо, — Ромка еще и разговаривал с ним. Это было приватное дело, тет-а-тет, третий лишний, и поди ж ты — какое-то время у Ромки получалось. Но вечно так продолжаться не могло. Когда пошла последняя минута — Ромка ее ощутил, вернее — услышал: рокот мотоцикла зазвучал как бы на октаву выше, потянулся, потянулся, истончился — и замолк.

Ромка посидел несколько мгновений, наконец выдохнул и сказал:

— Приехали.

Он благодарно похлопал по бензобаку, ласково, едва касаясь пальцами, провел по рулю, и лишь затем выбрался из седла. На земле было тоже хорошо. Вокруг стояли разлапистые столетние смереки, с их тяжелых ветвей стекал тяжелый аромат хвои. Солнце было далеко за кронами, оно делало свое обычное дневное дело: выплавляло из обомшелых стволов живицу и напоминало о самоценности каждого дня жизни. Даже корни смерек, выпиравшие из тропы, теперь поменяли свой эмоциональный знак. Куда-то делась жесткость и готовность к сопротивлению, осталась только красота наполненного энергией полированного дерева.

Впрочем, Ромка увидал все это как-то мельком, лишь в первый момент, а уже в следующий его зрение переключилось на функциональный режим. Он не перестал видеть окружающую гармонию, но теперь он думал лишь об одном: о судьбе мотоцикла. Такая вещь!.. Все последние годы, при случае, Ромка мечтал о такой машине. Знал, что никогда не будет иметь собственного мотоцикла (он вырос в нищете, в школу ходил в бумазейных спортивных штанах с латками на коленях), знал, что и работа на мотоцикле ему не светит (служебные мотоциклы были только в армии и в органах; попасть в армию по призыву — это естественно и даже интересно, но выбрать ее своим жизненным поприщем, тем более — органы… при его-то невосприятии дисциплины… даже Ромкиных мозгов хватало, чтобы не рассматривать эту идею). Но ведь мечтать не заказано! И сколько раз он представлял, как возится со своим мотоциклом, ладит его, как мчит на нем по шоссе, обгоняя машины, а на заднем сиденье, держась за Ромку, прижимаясь к нему, сидит красивая девушка в легком платьице, и он чувствует, как упруго сминаются ее груди на его спине… Правда, был вполне реальный вариант: после армии пойти работать в авторемонтную мастерскую. Но согласитесь — это совсем не то. Ждать, пока раз в году тебе в руки попадет разбитый мотоцикл… Машины — тоже неплохо, но они не грели Ромкиной души. В них не было… Ромка не мог назвать, чего недоставало машинам, но они ни разу не фигурировали в его мечтах.

Короче говоря, Ромка понимал, что получил шанс. Может быть — единственный в его жизни. Причем и требовалось-то от Ромки почти ничего: припрятать мотоцикл до лучших времен. Хорошо бы — в какой-нибудь заброшенный сарай, завалить отжившим хламом, почерневшей соломой с крыши… Но случайный путник не пройдет мимо сарая, а уж лесник при обходе точно в него заглянет: не перебивается ли в нем какой беглец или бродяга. Выходит, сарай отпадает, да и не знал Ромка этих мест; может, тут на десять километров в округе ни одной халабуды не сыщешь. Значит, придется обойтись укромным местечком под корнями большого упавшего дерева.

Сходу ничего лучше он придумать не мог.

— Рома, я тебя уже второй раз окликаю: помоги!

Ромка обернулся.

Залогин пытался помочь Тимофею выбраться из коляски, но оторвать от сиденья без малого центнер веса… Может, такую штангу в спортивном зале — а это куда сподручней — Залогин бы и поднял… да только вряд ли, не та у него комплекция… Ромка подскочил, подхватил Тимофея под другую руку, закинул ее себе через плечи, «ну, взяли!». Это я его натряс; полдня терпеть толчки боли, — кто хочешь скиснет, — понял Ромка, но угрызений совести не почувствовал. Его вины в этом не было. Он ли не объезжал каждый камушек, каждую выбоину? он ли не притормаживал перед каждым корнем?..

Они отвели Тимофея под смереку и положили на мох. Сели рядом. Просека, залитая полуденным солнцем, постепенно забирала в гору, но уже через сотню метров разглядеть что-либо было невозможно, потому что воздух плавился, растекался слоями, смазывал предметы. С другой стороны, откуда они приехали, пестрела маками, лютиками и люпином поляна. Ну что теперь делать?..

Тимофей открыл глаза.

— Сегодня я не ходок, — сказал он, — поэтому привал до утра.

Это понятно; только ведь до завтра ничего не изменится…

— Мотоцикл убрать… Устроимся в стороне от дороги. Тут густо, пятьдесят метров — и хорош… Костер не жечь… — Тимофей взглянул на Залогина. — Смотайся на рекогносцировку. Представляешь, где шоссе?

Залогин кивнул.

— Потом посмотри, что у нас впереди… Возвращайся дотемна.

— Есть, товарищ командир.

Вот он, шанс! — понял Ромка. Ведь если тормознуть одинокую машину — запросто можно разжиться бензином. Минутное дело! Залечь под самое шоссе, дождаться подходящего случая, а уж когда канистра с бензином будет у меня в руках…

Тут важно было сыграть точно, чтобы Тимофей не заподозрил специального интереса.

— Обожди, Тима. — Ромка говорил медленно, словно размышлял, и выражение лица слепил подходящее случаю, почти простодушное. — Мне кажется, будет лучше, если он, — кивнул на Залогина, — подневалит возле тебя. Обработать раны, подтянуть бинты… Ты же знаешь, что с медициной у меня отношения сложные. А в разведке я кому угодно дам фору.

Тимофей взглянул на него, прикрыл глаза.

— Ты остаешься.

— Но это же не честно, Тима!..

— Это приказ.

— Ладно. — Ромка достал из кармана пятак и повернулся к Залогину. — Давай так: чтобы никому не было обидно — пусть решит жребий.

Тимофей открыл глаза, но понял, что этого не достаточно, и, морщась от боли, сел.

— За пререкания с командиром — два наряда вне очереди. Когда доберемся до своих — напомнишь.

— Это за что же? — возмутился Ромка. — Ты отдаешь ему предпочтение…

— Отвечай по уставу, — жестко перебил Тимофей.

Ромка удивился, даже пожал плечами, но встал, хотя на стойку «смирно» его уже не хватило.

— Есть два наряда вне очереди.

— «Товарищ командир», — подсказал Тимофей.

— Товарищ командир, — согласился Ромка.

— Вольно. А теперь запомни: в армии нет предпочтений. В армии есть только целесообразность.

— И в чем же целесообразность твоего приказа? — спросил Ромка и уселся рядом с Тимофеем.

— А в том, что Залогин выполнит приказ от и до… От и до, — повторил Тимофей, потому что ему понравилась эта формулировка, и при повторе он сделал акцент на «от» и на «до». — Без самодеятельности. Не заступив ни влево, ни вправо. И в результате мы получим необходимую нам информацию. А ты, Страшных… — Тимофей даже не пытался скрыть, какого труда ему стоит каждое слово. — А ты — если будет подходящий случай — не откажешь себе в удовольствии подстрелить пару немцев. Остальные устроят облаву — и прихлопнут нас здесь, как мух.

Про бензин он не догадался. Когда нет сил — в первую очередь притупляется способность соображать.

— Ладно, — примирительно сказал Ромка. — Ладно, я согласен: мы пойдем вдвоем. Я согласен даже: пусть он будет старшим. Клянусь, Тима! — будем действовать только наверняка. Без малейшего риска. Не выпадет шанса — значит, не судьба. Но представь, что у нас получилось, и мы добыли канистру бензина!..

Открыть карты — это было последнее, что мог сделать Ромка. У него сразу полегчало на душе. Тимофей подумает — и согласится. Он же понимает, что не сможет идти. Ну, две-три сотни метров он протащится, повиснув на наших плечах; пусть даже километр одолеем, хотя представить это невозможно; пусть даже два. Ведь он измочалится так, что на следующий день на ноги не встанет!..

Тимофей посмотрел на Ромку из-под тяжелых век, но это был не тот взгляд. Не тот, которого Ромка ждал. Тимофей не думал о предложении — он думал о Ромке. Ромке стало неуютно под этим взглядом — и он отвел глаза. Тимофей еще помедлил, повернулся к Залогину. Тот вскочил, вытянулся.

— Разрешите выполнять приказ?

— Действуй.

Костер все же пришлось разжечь: в сумерках на лугу образовался туман; потом оказалось, что туман уже везде. Он заполнил пространство между деревьями, погасил все звуки, и стал добросовестно высасывать тепло из воздуха, камней и уснувшей флоры. С костром он спорить не стал; просто отступил на несколько метров за деревья, невидимый, но оттого не менее тяжелый.

Костер пришелся кстати: напекли картошки. Картошка была вяловатая, ее срок еще весною вышел, но жар угольев сотворил маленькое чудо: он оживил крахмал, наделив его той особой вкуснотой, которая когда-то покорила дикого человека, и до сих пор радует язык, когда он прикасается к еде, пережившей непосредственный контакт с огнем. Несомненно, первым гурманом был Прометей. Потому он и поделился с людьми главным секретом приготовления своих деликатесов, что не мог глядеть на их сыроедение.

Картошку ели с салом. Ромке очень хотелось попробовать, какова на вкус немецкая консервированная колбаса (он только на витрине да на полках магазина видел консервы), но Тимофей сказал: НЗ и колбасу прибережем; может, нам еще не один день своими запасами харчиться. За пару часов до этого — когда Залогин возвратился из разведки — они плотно подкрепились пирогом с черемухой и курятиной, кстати, очень вкусным. Потом вроде ничего не делали и времени прошло не много, а вот поди ж ты, — и место в желудках нашлось, и на аппетит никто не жаловался, вымели картошку подчистую. Ромка еще бы сала поел, но с Тимофеем не поспоришь; он убежденный атеист, и на заявления типа «Бог даст день — Бог даст и пищу» даже не реагирует. Как жаль, думал Ромка, глядя на отдыхающий после борьбы с туманом костер, что от клунка с пищей, который ему сунула на пороге Стефания (а ведь первая реакция была: как много!), осталась только половина. Если не завтра, то через день или два опять придется сесть на скучную солдатскую пайку. Ромку это не пугало. Он уже был научен жизнью, что главное — не чувство голода, а чем ты это чувство убил… Мир вкусной еды и красивой одежды, мир изысков не будил его фантазии. Полагаю, это счастье — иметь собственную градацию ценностей, и жить в согласии с нею, причем не демонстративно, не эпатажно, вот, мол, я какой, особенный, не такой, как все. Нет — просто жить по своим правилам, полагая, что каждый так живет, каждый — по своим, поэтому нет ни оснований, ни смысла обижаться, если на каком-то перекрестке ты соприкоснулся с кем-то острыми углами.

Первым дежурил Ромка.

Сидеть возле костра без дела, поддерживая скупыми подачками его призрачную жизнь, — не заметишь, как уснешь. Известная вещь: огонь гипнотизирует, тормозит сознание. Смотришь, смотришь на него, — и вдруг просыпаешься оттого, что холодно… Поэтому Ромка почти не присаживался. Благо, была забота: надежно припрятать мотоцикл. Он сделал это еще днем, но душа была неспокойна. Ромка то и дело ходил к мотоциклу, прихватывая по дороге ветки. Мотоцикл уже был завален так, что в метре ничего не разглядишь, но разве не понятно, что найдут — не найдут, — зависит не от маскировки, а от случая?.. Счастье не удержишь; оно приходит вдруг, а в какой-то момент обнаруживаешь, что его уже нет рядом, и когда оно исчезло, и почему, — разве узнаешь? Придумать причины можно, только ведь этим ничего не изменишь…

Возвратившись после очередного визита к мотоциклу, Ромка обнаружил, что Залогин уже не спит. Ветки прогорели, но Залогин не оживлял костер. Он подставил свои ладони жару, и то приближал их к раскаленным угольям, то отдалял.

— Колдуешь? — спросил Ромка.

— Пытаюсь понять. — Залогин даже не повернулся, продолжал свои манипуляции. — Ведь в школе нам называли — то ли формулу, то ли закон, — как уменьшается сила света по мере удаления от источника. Какой-то квадрат расстояния… или пропорция… С теплом — очевидно — то же самое…

— Оно тебе надо?

— Интересно. Ведь принцип очевиден любому. Мы с тобой знаем: чем ближе — тем теплее. И светлей. Просто знаем — и не думаем об этом. Вроде бы логично: зачем думать — если знаешь? Но какого-то человека не устроило прокрустово ложе, к которому привыкли все, не устроило знание «что». Ему стало тесно. И он решил разобраться — «как»… Представляешь, насколько его энергия была больше нашей?

Ромка подошел, бросил пару веток в жар. Белое пламя вспыхнуло сразу. Какой-то квадрат расстояния… Чушь собачья. Даже отвечать не стоит.

— Кстати, я все хотел спросить… — Залогин наконец убрал ладони. — Где ты научился водить так классно?

Ромка усмехнулся:

— Да я всего второй раз в жизни сел на мотоцикл.

— Не скажешь… И когда же был первый?

Ромка ответил не сразу. Поделиться самым дорогим… Но ведь как раз самое дорогое так хочется показать… Это всегда риск — но хочется…

— Три года назад… У нас в осоавиахимовском клубе была мотоциклетка. Тоже немецкая. Старенькая: пятнадцатого года выпуска. И выжимала — смешно сказать — километров тридцать. Трещала!.. Когда тренер разрешил мне на ней прокатиться… Ясное дело: ее пришлось восстанавливать недели две. Но тренер даже не ругался. «Ты родился для этой машины, — сказал он. — У тебя талант. Тебе надо в цирке выступать. Для публики…»

— А что ж он потом тебя к ней не подпустил?

— Да я оказался в таком месте…

7

Через сутки к ним прибился Чапа.

Собственно говоря, звали его Ничипор Драбына, он это сразу сказал, но как-то невнятно, словно выполнил формальность, хотя и знал наверное, что и в этот раз все будет как обычно, и что бесполезно настаивать, — все равно не сейчас, так завтра он станет для своих новых товарищей просто Чапой, как был Чапой всю жизнь, с первых лет, как был Чапой для каждого встречного, словно это имя у него на лбу от рождения вырезали. Он был Чапа — и этим сказано все. Он был не очень маленьким — вровень с Геркой Залогиным, и уж куда сильнее Залогина, — природа его не обделила; но и силачом его нельзя было назвать. Крепыш — вот, пожалуй, верное определение. Чапа был круглолиц и круглоглаз, с носом-бараболей; милое и немножко смешное лицо, довольно приметное; уж во всяком случае, когда видел его перед собой, не возникало сомнения, что сразу узнаешь его среди других. Еще следует отметить, что он производил впечатление типичного сельского простачка. Не недотепы; была в его глазах искра лукавства, которую Чапа старательно припрятывал, — именно простачка; такой была его дежурная роль. Но лукавство трудно удержать под спудом. Отмечая свои маленькие победы, оно на миг снимает маску. При этом лукавству не нужно слов (поскольку нет нужды и в аплодисментах); ему достаточно выглянуть на миг: что — съел — и этот миг свободы, миг без маски компенсирует затраты всей предыдущей игры.

Впрочем, не будем забегать вперед, изложим все по порядку.

Утро принесло приятный сюрприз: Тимофей был куда лучше, чем накануне. Подумать только! — двадцать четыре часа назад, в коровнике, Тимофей без помощи не мог подняться на ноги, без помощи не мог пройти через коровник, и потом за весь день самостоятельно сделал разве что несколько шагов. Теперь это был другой человек. У него был другой, ясный взгляд; другие движения. «Ты погляди, как эта мазь затягивает раны! — изумился Залогин, меняя повязки. — Прямо-таки колдовское зелье…» — «Может, дело не только в мази? — сказал Тимофей. — Может — еще и в руках Стефании?» — «Вы это о чем, товарищ командир?» — «Когда она занималась мною, у меня было чувство, что от ее рук что-то идет. Какая-то сила…» — «И мне это же показалось», — сказал Ромка. — «Я-то грешным делом подумал, что тут дело в другом, — сказал Тимофей, даже не взглянув на Ромку. — Хоть она и вдвое старше, но ты же видел, какая женщина… Да только потом, когда я вспоминал об этом, я уже не о ней думал, а об ощущении…»

Чтоб не нести лишнего груза — доели картошку. Насчет пулемета сразу было ясно: придется оставить. Инструмент прекрасный, но тяжелый; хочешь забрать — клади на это человека; да еще один должен нести цинки с патронами. А кто понесет личное оружие? — ведь теперь у каждого было по автомату, да еще у Ромки пистолет CZ убитого лейтенанта. Кто понесет еду и одеяла? При этом — что самое главное — и Залогину и Ромке предстояло вести Тимофея… Огневая мощь — дело хорошее, но мобильность — куда важней.

С водой проблем не было, она сочилась из земли повсюду. Гора своей тяжестью прессовала подземный водоем, выжимала из него избыток. Вода была вкусноты необычайной, но тело не принимало больше пяти-шести мелких глотков. Очевидно, дело было не только во влаге. Тело не принимало больше потому, что в нем возникало ощущение наполненности. Открывались глаза, возвращался слух, возвращалась свобода и потребность что-то делать.

Поначалу Тимофей, переоценив свои силы, на эмоциональном подъеме попытался идти сам, и минут на десять его хватило, но затем он стал подволакивать ноги, и когда Ромка молча подставил свое плечо — принял помощь.

Шли короткими переходами. Больше отдыхали, чем шли, но иначе было нельзя: не тот случай, когда нужно показать характер. Опять (в который уж раз!) сгодились уроки Ван Ваныча. Такое простое правило: никогда — без крайней нужды — не делай ничего через силу. Слушай себя! слушай подсказки души и тела! — сколько раз мальчик Тима слышал эти слова. Что бы ты ни делал! как бы ни поджимало время! — самое главное: почувствовать, когда необходимо сделать паузу, — говорил Ван Ваныч. Почувствовал, что душа (а ее структура куда совершенней и тоньше, чем у тела, поэтому и усталость она чувствует раньше тела) начинает уставать, что ей нужен глоток свободы? — прояви мудрость: доверься душе — остановись. Потом — дальше уйдешь. До следующей подсказки… Командир заставы знал, что в отделении сержанта Егорова нет муштры в обычном армейском понимании этого слова. Впечатление было такое, что его пограничники больше отдыхают, чем занимаются боевой и физической подготовкой. Но и в кроссах, и на спортивных снарядах, и на стрельбище они всегда оказывались лучшими не только на заставе, но и в погранотряде. Поэтому командир заставы ни разу не сделал замечания сержанту Егорову; впрочем, и в пример другим сержантам и офицерам его не ставил: штучный товар не может быть образцом в массовом производстве.

Почему своего Учителя мы вспоминаем лишь тогда, когда нам трудно?.. Вопрос с готовым ответом. Любой из нас живет по собственным правилам (а как же иначе!); мы живем по собственным правилам — и платим за это сполна. Но когда устаем от боли — вдруг вспоминаем, что есть простые истины, соблюдение которых уберегает от боли — и в то же время позволяет остаться самим собой. Сначала вспоминаем подходящую случаю истину, — и лишь затем человека, который ей научил…

Короче говоря — пограничники не спешили.

Оно и понятно: ведь свои были где-то рядом. Свои могли появиться в любую минуту, шел уже третий день войны, пора б уж и врезать фашистам по морде. Если бы не раны Тимофея, поход напоминал бы туристическую прогулку. Если бы не раны — и не память о том, что им довелось пережить в предыдущие два дня.

Под вечер (до темноты было еще далеко, но они спускались с горы, запад был за спиной, и краски уже поблекли, подернутые серым флером) они вышли к мощеной дороге. Дорога была узкая, только-только, чтоб разъехаться двум повозкам, а уж грузовикам при встрече пришлось бы прихватывать обочины. Еще не так давно за дорогой следили, — лещина и осинник по обочинам были вырублены, но последние два года этим никто не занимался, и молодая поросль местами поднялась уже метра на полтора.

Пограничники вышли на дорогу не сразу, посидели немного под буком, на гладком стволе давно умершего дерева. Судя по корявым ветвям — это был дуб. Но это было очень давно.

Пограничники ждали, однако никто не появлялся. Ясно, что если пойти по дороге влево, на север, то через два-три-пять километров выйдешь к шоссе, вдоль которого наступают немцы. Или уже контратакуют наши. Возможно, немцы наступают и южней, но это вряд ли: хотя Тимофею не довелось видеть карту этого района, логика подсказывала, что через горы никто не станет пробивать практически рядом два шоссе. «Пойдем вправо, — сказал Тимофей. — Если повезет — дотемна успеем выйти к какому-нибудь хутору. Или селу…»

На булыжнике ноги сразу напомнили, что весь день они трудились. Каждый шаг отдавался ноющей болью в костях стопы. Казалось, кости разъединились, каждая была сама по себе; кости плавали в отекших стопах, вздрагивая от каждого соприкосновения подкованных каблуков с камнями.

Сразу за первым же поворотом пограничники увидали, что впереди в сотне метров цвет дороги меняется. Когда подошли — причина выяснилась: дальше дорогу вроде бы хорошо протрясли. Ее камни потеряли сцепление, каждый был сам по себе; одни выпирали, другие провалились, а на границе целого и поврежденного участков дороги, с восточной стороны, брусчатка была разрушена совсем; некоторые булыжники, вмятые в землю, оказались в трех, даже в пяти метрах. Придорожный кустарник в этом месте был сжеван подчистую, земля изорвана и мечена характерными следами. «Тяжелые танки, — сказал Тимофей. Он опустился на колени, потрогал следы, даже обнюхал их. — Вчера прошли…» Танки пришли с юга, а здесь свернули на узкий проселок, который спускался в заросшую дроком лощину. Танки могли быть только свои. Но почему они свернули? Ведь впереди, совсем близко, шоссе и немцы. Если ударить с фланга прямой наводкой — можно столько накрошить…

Непонятно.

Тимофей попытался думать, но ничего не получилось. Слишком мало информации, мысли не за что зацепиться. Да и силы почти на нуле. Были бы силы — уж что-нибудь сообразил бы… Хотелось одного: лечь, закрыть глаза, и открыть их только завтра утром. Но ведь мысль об этих танках, как заноза, не даст покойно отдохнуть…

Тимофей поглядел на Ромку и Залогина. Им проще. Они ждут его решения, и от усталости им почти безразлично, каким это решение будет; главное, чтоб поскорей найти хорошее место для ночлега.

Если нет мыслей — приходится ориентироваться на желания. А чего хочу я? — спросил себя Тимофей, и вспомнил: ведь только что думал: хочу лечь и закрыть глаза…

— Пойдем по следу, — сказал он. При этом Ван Ваныч неодобрительно покачал головой: опять упираешься рогом… Но кроме мудрости и здравого смысла есть еще и интуиция; как говорил тот же Ван Ваныч — самая высокая инстанция. На памяти Тимофея слово интуиция Ван Ваныч употребил то ли один, то ли два раза; обычно он говорил — чутье. Это было понятно и не трудно запомнить: если говорит чутье, то можно не слушать, что говорят мудрость и здравый смысл, и логика, и желания. Главное — услышать шепот чутья, как бы ни забивали этот шепот своими криками мозг и тело.

Каждая дорога куда-то ведет — еще один экземпляр из коллекции Ван Ваныча. Этот проселок вел в чащу. Смереки сомкнулись ветвями, под ними было сумеречно, но сквозь ветви проглядывало небо. Небо остывало; при этом к нему возвращался цвет — веселенькая голубизна. Но в ней уже наметился фиалковый оттенок.

И тут пограничники увидали танки.

Свои. Родные. Советские.

Танков было много.

Собственно говоря, пограничники увидали только пять-шесть штук, лесная теснина и слабеющий свет скрывали то, что находилось за ними; но в этих танках, в том, как они стояли, было нечто, подсказывающее, что они — только часть, небольшая доля чего-то огромного…

Ну вот и все. Пришли!..

Ромка и Залогин подхватили Тимофея, закинули его руки себе через плечи, побежали… Вернее — попытались бежать, но Тимофей уже не мог быстро передвигать ногами, ноги не поспевали, поволоклись… «Все, все, ребята, — задыхаясь, выговорил Тимофей, но его слова не дошли до их сознания, они все тянули и тянули, и тогда он так придавил их плечи, что они остановились сразу. — Уймитесь. Теперь-то куда спешить?..»

Они сели где стояли — в пыль размолотой траками дороги — сидели и смотрели. Как хорошо! Пока шли к своим, до этой минуты, они не загадывали: дойдут — не дойдут. Они просто не думали об этом. Конечно — дойдут… Но вот дошли — и оказалось, что в груди был какой-то комок. Дошли — и комок расслабился, исчез, и стало так легко, такая тяжесть упала с души…

Они сидели и смотрели на танки. Все тело — от макушки до пят — было заполнено сердцем. Чувство нельзя торопить, нельзя его комкать. Таких минут, как эта, не много наберется за всю жизнь. Впрочем, может быть и не мало, но чаще всего мы осознаем свое счастье лишь после того, как оно погасло.

Их счастье было недолгим.

В том, что они сейчас видели, в том, что происходило, — что-то было не так. Их глаза, их уши рождали информацию, которая стучала в их мозги, пока наконец скорлупа не лопнула. И тогда до них дошло: что-то не так. Танков было несколько, возможно даже — много, но они не видели ни одного танкиста. Не слышали голосов. Их не остановил секрет у входа в лощину, не окликнул часовой. Для пограничника это самая первая, автоматическая информация, — ведь до сих пор именно охрана была стержнем их повседневной жизни…

Что-то не так…

Они переглянулись. Слова были не нужны — сейчас они думали одинаково.

Тимофей медленно передвинул свой автомат из-за спины на грудь, беззвучно поставил его на боевой взвод.

Залогин и Ромка были уже на ногах.

— Рома, глянь, что там происходит…

Ромка кивнул Тимофею — и исчез между стволами смерек.

Его не было долго. Может — показалось, что долго; наконец он появился. Он появился между танками, и Тимофей сразу заметил, что в Ромке что-то изменилось. Он шел как-то вяло, растерянно; как человек, из которого вынули пружину.

Он подошел, облизнул губы. Его не торопили: ведь видно, что человеку трудно говорить.

— Никого, — наконец выдавил из себя Ромка. — Я даже не стал идти далеко… Незачем.

— Все погибли?

— Нет. — С каждым словом Ромке говорилось все легче. — Просто никого нет. Ни одного человека.

Он помог Тимофею подняться. Странно, что раны не болели. Вдруг перестали отзываться толчками боли на каждый шаг, словно они отупели, или исчезли вовсе, — корова слизнула… И мысли… куда делись мысли? Голова была пустой-пустой… Глаза жили; они отмечали каждую мелочь на перемолотой траками земле, каждое пятно на коре смерек и осин (бессмысленная работа; вот когда мозги не думают — тогда и понимаешь, сколько работы проделывают ежесекундно твои глаза). И уши жили. Но не слышали ничего. Даже птиц не было слышно.

Танки стояли двумя рядами, напротив друг друга. Возле каждого были следы — как они разворачивались на месте и пятились с дороги, освобождая проезд. А потом что-то из танков ушло. Будь это обычная остановка, даже на долго, даже на очень долго, — с танками ничего бы не произошло. Ну поржавели бы немножко, эка невидаль! — бывает… А тут и суток не прошло — ведь только вчера это случилось, — но оказалось, что много и не надо. Очевидно, в танках сразу начался этот процесс, эта трансформация (сразу, как до них дошла сущность происшедшего): из них уходила, вытекала, испарялась готовность к отпору, к удару, к терпению — готовность к проявлению силы, — и сейчас это были уже не боевые машины, а часть окружающего леса, такие же, как валуны и умершие, пожираемые трупоедами-лишайниками, истлевающие огромные деревья. Танки пока не умерли совсем, но они уже смирились, они уже приняли новую свою судьбу, уже искали свою неотделимость от окружающего леса.

С краю стояли знакомые со школы БТ-5. Вот такой сходу перелетал через провал моста в фильме «Трактористы». Или это был «Парень из нашего города»? Наверное — так… Эти танки часто появлялись в спецвыпусках кинохроники и на фотографиях в «Правде» и «Красной звезде»: Халхин-Гол, озеро Хасан. А вон тот танк, что сразу за ними, — массивный, трехбашенный, с короткой пушкой, — это ведь Т-28!..

Возле крайнего танка Тимофей остановился, прикоснулся к броне, провел по ней рукой. Потом приложил ладонь к броне; не прижал — именно приложил. Тимофей не думал о том, что именно надеется почувствовать, но такое желание возникло, — вот и потрогал. И не почувствовал ничего. Ни холода, ни жесткости. От танка вообще ничего не передалось…

В нем уже не было души.

Это было как измена.

Или шаг в пустоту.

Тимофей хотел видеть их все — и пошел вперед. Они прошли поворот — и застыли. Сколько видел глаз — с обеих сторон дороги стояли танки. Здесь был не батальон, не полк и даже не бригада. Пожалуй — дивизия. Аккуратные, без вмятин на броне, без следов гари, даже без царапин. Хоть сейчас на парад, на Красную площадь. Вчера был второй день войны, вчера эти танки сюда свернули (или сегодня?); значит, по немцам вся эта армада, которой по силам было проломить дорогу до Кракова или до Варшавы, — не сделала ни одного выстрела…

Тимофей взглянул на Ромку:

— Как у них с боезапасом?

— Полный комплект, — сказал Ромка. — Я в двух проверил. Вот в этом «КВ» — мне всегда хотелось посмотреть, что внутри такой громадины, — и вон в той «тридцатьчетверке». Снаряды, патроны — все на месте. А горючего нет.

Так вот она какая — «тридцатьчетверка»…

Мысль возникла, но не нашла в душе Тимофея отзвука. «Тридцатьчетверка» — из теперь такого далекого прошлого — на железнодорожной платформе, под брезентом, охраняемая часовым — была сгустком мощи; даже сквозь брезент она транслировала свою энергию, пробуждая в душе волнение. Незримая — она была незабываема, она оставила впечатление на всю жизнь. А эта… Эта «тридцатьчетверка» была просто фактом, просто информацией, бесполезной конструкцией, на изготовление которой ушло… Тимофей прикинул… да уж двадцать-тридцать тонн стали на нее израсходовали. Тимофей не знал, на каком заводе клепали все эти танки, предположим — на харьковском. Сколько же стали для этого понадобилось! тысячи людей вложили в них свой труд! А сколько времени (не недель — месяцев!) огромный завод работал, чтобы выполнить это задание партии!.. И еще не забудь: сколько училищ готовили танкистов, чтобы эта сталь стала несокрушимым щитом и мечом Родины…

А они — все вместе — не выпустили по врагу ни одного снаряда…

Считай: танкистов — тех, кто привел сюда эти танки, — их ведь было больше тысячи! А если с пехотой — так и не одна тысяча. Это ведь какая силища! И что ж им помешало выбраться на шоссе, занять круговую оборону — и биться до последнего снаряда, до последнего патрона?..

Ладно, до шоссе не добрались… Но ведь могли послать за горючим взвод или даже роту, а сами — пусть не на шоссе, пусть хотя бы здесь — заняли бы круговую оборону. Если вкопать танки в землю — их же никакой силой не выковыряешь!..

В этом рассуждении оставалось сделать последний шаг, назвать случившееся своим именем; это слово было рядом, для его материализации не нужно было усилия, оно готово было само выкатиться — и поставить точку. Но Тимофей не дал ему ходу, не впустил ни в душу, ни в мозг. Я чего-то не знаю, подумал он. Что-то случилось такое — чего я не знаю. Поэтому не буду судить… Тимофей знал, что это самообман — но иначе не мог. Иначе — как жить с этим?..

Это длилось несколько мгновений. Тимофей барахтался в мыслях, — и вдруг осознал, что не думает, а именно барахтается. Бессмысленно. И опасно: на грани паники. Господи, как он устал!..

Но это была не прежняя усталость, не усталость тела, — изнемогла душа.

Он ощутил себя бесконечно одиноким…

Душа так устала, что уже не чувствовала присутствия его товарищей. Они стояли рядом — Ромка и Залогин, — Тимофей видел их и знал, что они есть, вот они, каждого можно потрогать рукой, но при этом они были — как бы это поточнее сказать — в другом измерении. И броня, на которую Тимофей опирался, была всего лишь краем, границей другого мира. Прикоснулся — она есть; убрал руку — и оказывается, что прикасался к фантому…

Узкая лесная дорога, зажатая с обеих сторон зеленой сталью, улетала в бездну. Повернуться и уйти… В этом спасение. Вернуться в реальный, привычный мир; в мир, в котором все просто и понятно. Уйти, чтобы остаться самим собой и жить прежней жизнью. Повернуться и уйти… Хорошо — уйду. Но разве я смогу забыть вот это?..

Уйти — и забыть…

Тимофей повернулся. И почувствовал, как то, что было теперь за спиной, придавило его… Значит, его судьба — носить это всю жизнь?..

Открыл глаза… (Оказывается, все время, пока он стоял возле «тридцатьчетверки», его глаза были закрыты; от усталости — от чего же еще; или просто не было сил, чтобы смотреть?) Он открыл глаза — опять перед ним были танки. Они были вокруг. Они были везде…

Ситуация требовала от Тимофея колоссальной работы мысли, к чему он не привык. Единственным выходом было — как всегда он это делал — довериться чувству. Поверить себе — и сделать так, как хочется. А чего он сейчас хотел? Если честно — какой-то внутренний голос зудел еле слышно: пройди! пройди этот строй. Пройди весь. От и до… Разум не видел в этом смысла, но чувство подсказывало: там, только там, в конце этого строя ты сможешь сбросить груз со своих плеч. Только там ты сможешь опять быть свободным. Опять станешь самим собой. Но сначала ты должен пронести этот груз до последней черты. Принять на себя то, что здесь произошло. Правда, память (вот пример, что от хорошей памяти больше проблем, чем пользы) тут же среагировала на слово «принять» — и напомнила еще одну сентенцию Ван Ваныча: принять — значит, полюбить. Следует признаться, что хотя Тимофей эту сентенцию помнил, она так и не нашла места в его мировоззрении. Очевидно, не подошла по размеру. С другими мыслями таких проблем не возникало. Они сразу становились своими. А эта так и осталась у порога, и даже не стучала в дверь. Что-то с ней было не то. Вероятно, если бы школьник Тима был постарше (напомним, что он учился у Ван Ваныча еще до ремесленного), он бы обдумал эту мысль, постарался ее переварить. Но в ту пору такого навыка у Тимы не было; он или брал напрямую — или не брал совсем. Впрочем, таким он был и теперь. Короче говоря, все прошедшие годы эта мысль лежала в памяти без применения, а тут вдруг всплыла — и пришлась к месту. Нельзя сказать, что Тимофей ее понял, но он ясно почувствовал, что именно в ней ответ.

И подумал: как же я смогу полюбить это?..

Слова «искупление» не было в его лексиконе, но ведь не обязательно знать, как называется то, что ты должен сделать. Не обязательно помнить, что был когда-то еще один, который принял на себя всю грязь человеческую, — и нынешнюю, и прошлую, и будущую. Возможно — и Он был не первым. А уж после Него-то их было и было. А теперь твой черед.

Тимофей опять взглянул на бесконечный строй танков. Как далеко!.. Ничего. Осилю.

Он отделился от танка и пошел.

Он уже знал, что первые шаги будут самыми тяжелыми, так и оказалось. Хорошо, что до следующего танка было всего три, нет, четыре шага. Ромка и Залогин бросились, чтобы помочь, но Тимофей движением руки остановил их: не надо; сам. Он не глядел на танки — незачем, да и не было на это сил. Он видел только очередное место той брони, на которую сейчас обопрется. Броня была не такой жесткой, какой казалась со стороны: слои краски смягчили ее. Вот она-то и горит, эта краска, когда снаряд попадает в танк, отчего-то подумал Тимофей. Горит не только горючее и смазка. Если бы я был при танках, мои солдатики — прежде, чем подкрашивать, — сперва бы зачищали это место.

Чудно!.. Чем только ни занимают себя мозги от бессилия…

Он и вправду разошелся, и одолев несколько десятков шагов стал даже поднимать голову, посматривать вперед. Но не для того, чтобы прикинуть, сколько еще осталось идти, и не для того, чтобы все-таки поглядеть на танки. Нет. Просто он реально ощутил, что с каждым шагом груз становится легче. Не на какие-то граммы, ведь груз несла душа, а не тело. Но ощущение было физическим. С каждым шагом становилось легче дышать, открывались глаза, возвращался слух. Правда, ноги были такими же тяжелыми, да что ноги!..

И тут он услышал необычный звук. Слабый, прерывистый. Не лесной. Человеческий.

Кто-то всхлипывал.

Тимофей взглянул на товарищей. Они уже замерли, обратились в слух. Автоматы на изготовке. Поглядывают на Тимофея: ждут команду. Все по уставу. Инициатива — это когда обстоятельства требуют действий, а командира рядом нет. А если командир на месте — шаг влево, шаг вправо…

Тимофей кивнул Ромке.

Ромка по-кошачьи, легко и стремительно, словно не касаясь земли, скользнул по дороге. Не человек, а бесплотный дух (как потом бы сказали: голограмма). Впрочем, развлекаться ему пришлось недолго. Возле огромного, как дом, КВ-2 он остановился, выпрямился, вновь обрел плоть. Махнул рукой: «Давайте сюда, ребята…»

Так они встретили Чапу.

Чапа сидел на земле, рядом лежали солдатский вещмешок, скатка и ППШ. Скатка была прострелена и испачкана кровью. Но на самом Чапе не было следов ранения.

Появление пограничников не произвело на него впечатления. Он не стеснялся своих слез; возможно, стеснительность была ему вообще не свойственна, для самостоятельных людей — обычное дело. Неторопливо оглядев Ромку, Залогина и Тимофея, он словно между прочим поднял ППШ и положил себе на колени. Тоже разумно: на этих трех парнях не написано, какой они веры.

— Как тебя звать-то? — спросил Тимофей.

Стирая слезы, Чапа провел рукавом по лицу.

— Чапа.

— Это что ж за собачья кличка?

Такого Чапа не ждал. Его лицо напряглось — и все же он заставил себя улыбнуться.

— Насправдi мое iмья Ничипор. Но потiм вы все одно додумаетесь до Чапы — всi додумуються; то я экономлю ваш мыслительный процесс.

— Ага. Но ты ведь не просто Чапа, — мягко сказал Тимофей. — Судя по твоей одежде — ты ведь еще и красноармеец?

— Логично рассуждаешь, — согласился Чапа.

— Тогда почему, — уже своим обычным сержантским голосом произнес Тимофей, — ты сидя разговариваешь со старшим по званию?

Такой голос убедительней любого документа, но Чапа не хотел продешевить, показав, как он счастлив. Багажом первого впечатления, которое ты произведешь, потом будешь жить ох как долго!..

— Шо на тобi мундир — то я бачу, — сказал Чапа. — Но мне интересно: якоi армии ты генерал?

Тимофею это понравилось. Он стянул с плеч свою торбу, связанную узлами из немецкого одеяла, достал и развернул свою гимнастерку, — так, чтобы были видны петлицы.

Чапа поднялся.

— Виноват, товарыш сержант.

— Ничего, — сказал Тимофей. — Все правильно.

— У такому разi можу задать вопрос?

— Говори.

Чапа мотнул головой в сторону танков.

— От скажить, товарыш сержант, — шо ж цэ таке?

Тимофей подумал.

— Тебе правду? Или соврать?

— Та кому ж вона нужна — отая правда? — рассудил Чапа. — Кому вiд неi хоч раз було добре?

— Да ты мудрец! — усмехнулся Тимофей. — Не переживай: все будет хорошо.

— Отак?! Ну и слава Богу. А то я сумлевався.

— Ладно, ладно… сомневаться вредно, — сказал Тимофей. — От этого голова болит. Ты как здесь оказался?

— Та потерявся ж я!

— А если подробней?

— Ну, послав мэнэ командыр у село з особым поручением — четверть самогону добыть. Поки я выбырав, у кого кращий — там и впав. А вранцi прыбiг до своих — а вже нiкого нема. Зато кругом нiмцi.

— А чего ж именно тебя послали… вот такого?

— Та я ж денщик!

— По-нашему — жополиз, — сказал Ромка.

— Ты мэнэ не чипай, — сказал ему Чапа, — бо наступного разу за такi слова морду лыця начищу.

— Неужто сможешь? — развеселился Ромка.

— Может — и не зможу. Но постараюсь.

Сейчас они совсем, как два щенка, подумал Тимофей. Обнюхиваются, чтобы понять, у кого какая будет роль. Ромка никому не уступит первый номер, а Чапа — сразу видать — никогда первым номером и не был. Но и вторым… Как-то трудно его представить вторым. Может — он вообще штучный, только не хочет, чтоб об этом узнали?..

— Когда ел последний раз? — спросил Тимофей.

— Та вже й не памьятаю, — соврал Чапа.

— А в танках искал?

— Та хто ж еду оставит? — искренне удивился вопросу Чапа. — Та ще й на войне…

История его была простая.

Конечно — про самогон он соврал. С самогоном была на самом деле такая история, ну, не совсем такая, попроще и покороче. И случилось это не с ним, и еще до войны. Позже, в хорошей компании, чтобы потешить публику, Чапа развил банальную информацию до байки, оснастив свой рассказ натуралистическими деталями. Сейчас детали не понадобились, сейчас нужен был ответ простой и достоверный. Ответил — и закрыл тему. А если бы стал рассказывать, что с ним случилось на самом деле…

Служил он в стрелковом полку вестовым командира роты. Каким он был вестовым — не суть важно; чувство юмора и здравый смысл делали его жизнь в казарме вполне сносной; хотя из-за своего простодушия он то и дело попадал в истории. Последняя случилась в первый же день войны. Естественно, пострадавшим оказался его лейтенант. Выяснилось это не сразу, когда полк подняли ночью по тревоге, а несколько погодя, когда после десятичасового непрерывного марша полк одолел чуть ли не полсотни километров, вышел на исходный рубеж и стал окапываться. Только тут подоспел лейтенант, догнал-таки свою роту, и в первую же минуту обнаружил Чапину оплошность.

Этот лейтенант был личностью своеобразной, вернее — позволял себе быть таковым. Когда-то, еще в начале службы в полку, ему случилось отличиться неким оригинальным способом, каким именно, впрочем, никто уже не помнил, но репутация сохранилась. Даже командир полка и начштаба, когда речь заходила о лейтенанте, всегда говорили: «Ах, это тот, который… ну как же, помню, помню…», — следовательно, ко всему прочему создавалось впечатление, что лейтенант на виду. И он позволял себе время от времени высказываться смело и нелицеприятно, чем еще больше укреплял свою репутацию командира неординарного. А «раз человек такой — какой с него спрос?» — и ему зачастую сходило с рук то, за что крепко пострадали бы иные.

В ночь начала войны лейтенант пропадал невесть где. У него был очередной бурный роман в заречном селе, с кем именно роман — не знал никто из приятелей, тем более — Чапа. Ему лейтенант наказал раз и навсегда: «Ты не знаешь, куда я иду, — внял? Ты не знаешь имен моих барышень, — внял? А если прознаешь случайно — тут же забудь от греха подальше…» Это случилось после того, как Чапа, дважды подряд, проявив недюжинное упорство и смекалку, находил лейтенанта посреди ночи — естественно, по делам службы. С тех пор лейтенант и темнил.

На этот раз судьба грозила лейтенанту немалыми карами. Диапазон был широк: от серьезной взбучки — и до штрафбата. В любом случае его репутации — а значит и карьере — предстояло понести невосполнимый ущерб. Весь строй жизни ломался! Честолюбивые мечты… о них можно забыть. Жизнь потеряла краски, стала серой. Догоняя свой полк, лейтенант так измучился мрачными мыслями, что, наконец оказавшись в траншее, которую копали его красноармейцы, понял, что явиться с докладом к командиру батальона пока не в силах. Вот почему очередное событие, которое в другое время он воспринял бы, как досадную неприятность, — стало для него ударом в сердце.

Дело в том, что лейтенант был страстным коллекционером. Как сказал бы философ, он был человеком, который духовную нищету компенсирует искусственным интересом. Когда мы из конкретных предметов (обратите внимание: созданных другими) складываем некую целостность, — у нас возникает иллюзия творчества, жизнь наполняется смыслом (меркантильный интерес мы здесь не рассматриваем). Потому коллекционирование очень приятно. Доступно каждому. И решает самую главную проблему: заполняет в душе (пусть и фиктивно) пустоту, с которой жить невозможно. Правда, есть и другие, более радикальные способы борьбы с пустотой души. Например — пьянство и наркота. Они выручают многих. Но ведь не в армии! Тем более — если в мечтах примеряешься к маршальским звездам. Успешные романы с барышнями неплохо служат самоутверждению, но пустоту ими не заполнишь. Вернее, пока роман пылает — за его пламенем не видишь пустоты, но едва он погас… какой смысл вспоминать пепел? Значит, даже памятью о нем не прикроешь пустоты в душе…

Лейтенант коллекционировал опасные бритвы.

Как выше было сказано, коллекционером он был страстным, поэтому, едва объявившись на позиции, первым делом пожелал узнать, где коробка с его коллекцией.

— Ваше лiчное оружие, шинель и смена белья в ротной линейке, товарыш лейтенант, — доложил Чапа.

Он не специально оставил в казарме коробку с бритвами. Забыл. Просто забыл. Да если б и не забыл, — чего ради он должен был ее прихватывать? Ну — подняли ночью по тревоге. Не впервой. Уж столько их было — этих ночных учебных марш-бросков; разве хоть раз заходила речь, чтобы забирать с собой все личные вещи? Это уж потом, когда копали траншею, прослышали, да и то не наверное, что война.

Чапа не видел за собой вины.

— Я тебя про коллекцию спросил. Про коллекцию. Внял?

Лейтенант говорил тихим голосом.

Беда не приходит одна, лейтенант это уже понял; он чувствовал, что надвигается очередной удар, и виновник всех его бед — вот он — был перед ним. Если бы лейтенант был злым богом, он зашвырнул бы Чапу в преисподнюю — пусть на себе испытает, что чувствуют люди, когда теряют самое дорогое. Но зашвырнул бы не сразу. Сперва решил бы проблему с коллекцией. Лейтенант глядел в непроницаемые, как у куклы, круглые Чапины глаза — и пытался прочесть в них правду. Знал правду, конечно же знал, но это знание казалось ему таким ужасным, что лейтенант боялся дать ему всплыть. Он топил это знание, и, надеясь на чудо, ласково заглядывал в глаза вестового. Он бы молился, если б умел, но лейтенант не умел молиться, и потому бессознательно (чем значительно снижается доля его вины) поминал бога в душу мать…

— А як же! Ясне дело — внял, товарыш лейтенант. — Чапа пока так и не принял решения: валять ваньку — или рискнуть быть искренним. Поэтому и его ответ был не лишен противоречия. — Однако ж я так поняв, товарыш лейтенант, — война…

— Коллекция где, Чапа…

— Та де ж ей быть, товарыш лейтенант? В казармi ж вона, товарыш лейтенант. Як була у вашей в тумбочке…

Надо признаться, что в этот момент Чапа даже пожалел лейтенанта. Не так, чтобы очень; чуть-чуть. В самом деле: ну как теперь лейтенанту быть? Война — это понятно. Только ж не круглые сутки война, не без продыху, иногда ж бывает момент, когда у человека возникает потребность душой оттаять, возле чего-то пригреться. Одному — письма мамкины перечесть, другому, скажем, повспоминать или помечтать. Кабы прошлой ночью Чапа знал, что война, конечно, закинул бы в линейку не только шинель и смену белья, но и остальные лейтенантовы шмотки. Закинул бы все, что было в тумбочке. И злосчастную коробку тоже. Ни на что стоящее лейтенантовой души не хватает? — пусть бы бритвочками бавился… Но этой мысли — знаку мимолетной слабости — Чапа не дал ходу. Он никогда не думал о высоких материях, а насчет жизни был весьма широких взглядов, многое мог простить — если понимал резоны, конечно. Но ведь есть и святые вещи, и там никакие резоны не могут стать оправданием.

Впрочем, это так, к слову…

Теперь коробка с бритвами была ох как далеко! Не по километражу, а по жизни. Она была уже в невозвратном прошлом, и только один лейтенант не мог этого внять.

Чапа как воочию видел ту тяжелую казарменную тумбочку, в нижнем отделении которой лежала злосчастная коробка. На самом дне. Коробка была прикрыта запасным комплектом голубого байкового белья. Не для маскировки (ведь о ней знали все), а так — для порядка. А еще выше, завернутые в дивизионную газету «Штык Родины», лежали две пачки писем, перевязанные шнурками от ботинок. Письма были от барышень. Лейтенант имел блокнот с их данными. Каждой барышне была отведена своя страница, а на ней мелкими буковками, округлыми и разъединенными (во всем блокноте вы бы не нашли и двух букв, перетекающих одна в другую, что тоже говорит о характере и высоком самомнении), — так вот, записи состояли из а) имени и фамилии, б) адреса, в) дня и года рождения, г) дня, отмеченного словами «есть контакт!», и, наконец, из д) очень точных деталей, внешних и интимных, которые бы позволили узнать эту барышню спустя какое-то время, если бы случилась такая нужда. Или желание опять ее повидать. (Теоретически это не исключается, не так ли?) Разумеется, имелись и фотографии, но фотографии оставались в конвертах вместе с письмами. Лейтенант доставал их в единственном случае — как иллюстрации, — когда после второй или третьей бутылки читал приятелям — как он сам это называл — «Выбранные места из переписки с подругами».

Сами понимаете — блокнот был всегда при нем. Лейтенант носил его в левом кармане гимнастерки. Это мой партбилет, посмеивался он про себя, а вслух, приятелям, говорил: «Он всегда согрет моим сердцем, всегда с пылу с жару. В трудную минуту мне достаточно почувствовать его на груди, а еще лучше — положить руку вот так, на карман, и прижать его к груди, прижать… — и становится так хорошо, так легко, и я думаю: жизнь прожита не зря!..»

Интересно: теперь, когда коллекция гавкнула, поможет ли ему пережить эту потерю знаменитый блокнот?

Но это так — к слову.

Кстати, небольшая поправочка: и бритвы-то не все были на месте. Одна из них, чуть ли не самая ценная, находилась в мастерской. Немецкая, с грубой костяной ручкой, со свастикой у основания лезвия. Она даже имя имела, довольно простое, что-то там было насчет золы, только Чапа и не старался запомнить. Сам он еще не брился ни разу — у них у всех в роду волос был светлый, тонкий и поздний, — и был убежден, что привередничать из-за бритв — блажь. Но как было потешно, слов нет, когда лейтенант, отдавая эту бритву мастеру для пустяшного ремонта (клепка в ней разболталась; всей-то работы — пара ударов молотком), повторил раз пять, какая это ценность, и при том добавлял, что она дорога ему, как память. И вот теперь эта «память» осталась в мастерской, уж наверное — насовсем, потому что с войны не удерешь, это не маневры. Не сегодня — завтра Красная Армия пойдет вперед, на Берлин, чтобы задушить фашистскую гадину в ее собственном логове. Вот и выходит, что в это местечко, где были их казармы, лейтенант если и попадет, то ого как не скоро, и вряд ли тогда его признают, а скорее всего — не попадет вовсе. Выходит, бритва — тю-тю!..

Но оказалось, что лейтенант видит ситуацию иначе. Высказав Чапе все, что о нем думает, лейтенант приказал:

— Свой вещмешок оставляешь здесь. Налегке смотаешься в казарму. Внял? Даю тебе двадцать четыре часа. Чтобы ни минутой позже вся коллекция — и «золинген» из мастерской! — были здесь. Внял? Напорешься на патруль — сам крутись. Если вернешься с пустыми руками — сдам в спецотдел, как дезертира.

Ну что на это скажешь? Всегда прав тот, кто имеет право приказывать. А с этим лейтенантом — уж какой есть — еще жить и воевать. Поэтому Чапа и виду не подал, что он об этом думает. Конечно, приказ был еще тот, явно незаконный, но кто ссыт против ветра?..

Насчет вещмешка — это лейтенант со зла, решил Чапа. По себе судит. Без вещмешка — значит, без припасу; с пустым животом — не разгуляешься, бегом побежишь к ротному котлу. Но почему он сказал «налегке»? Имел в виду — и без оружия? Но коли это и впрямь война, — какой же я красноармеец без винтовки? Нет уж; раз про винтовку конкретно не было сказано — я буду при ней.

Чапа набил оба патронташа; сходил к старшине (старшина — человек полезный, поэтому Чапа еще в первые дни службы нашел тропку к его сердцу) — и получил четыре больших сухаря; наполнил флягу водой из родника (родник был рядом, у основания холма позади их позиции)… Сколько ни тяни, а идти придется. Чапа настроился на философский лад — и потопал к дороге.

Путь до казармы оказался неожиданно приятным. Его подобрала первая же попутная полуторка, а за развилкой Чапу пустил на фуру неразговорчивый вуйко в засмальцованном жилете из овчины и в картузе на манер конфедераток: весь углами и козырек лаковый. Солнце уже не пекло, дорога была гладкой, колеса у фуры богатые, на резине. Чапа как зарылся носом в то сено, так только перед казармой вуйко его и растолкал.

В расположение полка Чапа возвратился куда раньше назначенного срока, хотя от шоссе ему пришлось свернуть сразу: на первом же километре уже выставили КП, причем это были не красноармейцы, а энкавэдэшники, как известно — ребята серьезные. Разглядывая их через кусты, Чапа подумал, что бы это могло значить, ничего не придумал — и побрел лесом. С трехлинейкой за спиной и тяжелой коробкой под мышкой не разгонишься, но Чапа и не спешил. Когда вызвездило — ориентировался по звездам. Потом уснул. Когда поднялся — солнце было уже высоко.

Своего полка на месте он не обнаружил.

Место — то самое. Речка с характерным изгибом, с кувшинками — там же, где и вчера. Каменный сарай с крутой соломенной крышей на краю луга. И позиция та. Вот место, где копал траншею он, Чапа. Если несколько часов подряд долбишь каменистую землю — столько мелких деталей, оказывается, запоминаешь. Траншею без него успели закончить. А вот и блиндаж лейтенанта, тоже законченный, даже дерном поверху успели обложить. Но красноармейцев нет. И признаков боя нет: ни одной воронки от снаряда или мины, ни одной гильзы на дне траншеи. Полк словно испарился. Чапа поискал в блиндаже: ведь лейтенант должен был хотя бы записку оставить… Записки не было. Чапа выбрался наружу, сел в цветущую траву и положил рядом коробку с бритвами. Оцепенение длилось недолго. Когда оно рассеялось, Чапа знал, что теперь он дезертир. И нет ему оправдания.

Пахло свежей влажной землей, чабрецом и еще чем-то терпким, вроде лука. В густом воздухе плавали пчелы. Вязы стояли на вершине холма, как войско, изготовившееся к битве; роща кончалась вдруг, и оттого, что луга были выкошены, а кустарник вырублен совсем, крайние деревья казались стройнее и выше, чем были на самом деле. За долиной опять начинались холмы; из-за одного, сбоку, четко темнея на фоне белесого неба, выдвигался шпиль костела. Вчера Чапа его не заметил, не до того ему было, помкомвзвода сразу приставил к делу и следил, чтобы вестовой комроты не отлынивал. А сегодня Чапа был другим, сегодня Чапа примечал каждую деталь — и каждой находил применение. Еще бы: ведь теперь от этого зависела его жизнь…

Он остался один.

Я теперь совсем один, понял Чапа, и эта мысль испугала его, как если бы вдруг оказалось, что он остался один-единственный на земле. Рядом не было лейтенанта, за спиной которого, оказывается, Чапе жилось безбедно. Рядом не было товарищей по роте. Ни с кем из них Чапа не дружил (исключением, как вы помните, был старшина; с остальными Чапа предпочитал держать дистанцию, хотя и не показывал этого; напротив — с каждым имитировал близость; это было у него в крови, от предков), но они были свои, Чапа мог на них рассчитывать; конечно — до какой-то черты. А теперь их не было. Никого. Он остался один. Сам себе командир и сам себе товарищ, сам и разведка, сам и основные силы…

Еще немного — и Чапа запаниковал бы, но что значит светлая голова! Он вдруг понял, что именно здесь произошло. Здесь не было боя, понял Чапа, потому что наши пошли вперед. В наступление. К границе. А может — уже и границу перешли…

Это меняло оценку ситуации принципиально. Одно дело — если вообще не понятно, что происходит, и совсем иное — если все очевидно. Наступление — это как переезд из старой хаты в новую. Никто не знает толком, что где лежит, каждый кладет на телегу по своему усмотрению, хозяйка мечется, хочет везде успеть — и только добавляет неразберихи; дети носятся, собака путается под ногами… Во время наступления кому интересен вестовой, пару часов назад посланный командиром — и по деревенской тупости потерявший свою часть? Да на меня просто никто не обратит внимания!

В общем — Чапа почти успокоился. Почему «почти»? Душа вдруг напомнила о себе. Что-то было не по ней. Как известно, любой ум при желании можно всегда уговорить, потому что ум доверяет логике и аргументам. Но с душой такие штуки не проходят. Душа живет своей жизнью; откуда она получает информацию — ей одной известно; без нужды она не вмешивается в твои дела, но уж если подала голос…

Чапа поерзал по земле, еще раз осмотрелся. Вокруг были мир и покой, но душу что-то не устраивало. Она пока только предупреждала об этом, но уже где-то рядом была тоска…

Надо сказать, что Чапа не был трусом — и знал об этом. И явись ему предчувствие, скажем, полвека спустя (допустим, что ему те же восемнадцать, но он городской и начитанный молодой человек, в курсе популярной околонаучной информации), он бы решил, что пространство вокруг него наполнено волнами тревоги и страха, где-то рядом происходят страшные вещи, объятые ужасом души вопиют — и его душа слышит этот безмолвный крик. Кстати — так оно и было. Пространство уже наполнялось набатом: «обходят!», «танки!», «окружили!», — и душа Чапы отзывалась на первые его удары. Увы, хотя предостережение Чапа слышал, — понять смысл он не мог.

Гудели разбитые, натруженные ноги, манили разбросанные по лугу стожки. Завалиться сейчас в какой-нибудь, ноги разуть… ах, разуть ноги, да придавить эдак минуток триста, — как идти после этого будет легко да весело!..

Чапа тяжело поднялся, закинул трехлинейку за спину, взял коробку с бритвами под мышку, еще раз оглядел долину, какая она тихая да пригожая, велел душе, чтоб заткнулась, — и пошел в сторону городка. Уж там-то я встречу наших, говорил себе он, под «нашими» имея в виду не обязательно свой полк, а нечто большее, за чем стояла привычная, надежная, родная атмосфера Красной Армии. Встречу наших, даст Бог — подхарчусь…

Он и разойтись толком не успел — когда увидал шоссе.

На шоссе были немцы.

Выбирать было не из чего — и Чапа заспешил вдоль шоссе на восток.

Первого убитого красноармейца Чапа увидал издалека. Красноармеец сидел почти на открытом месте, привалясь спиной к кусту бузины; правда, с шоссе его было не видать. Чапа не сразу понял, что красноармеец убит. Он вроде бы отдыхал, и это поначалу сбило Чапу с толку. Но когда до него осталось метров двадцать, Чапе что-то не понравилось, хотя он и не сразу догадался, что именно. А потом подошел совсем близко и увидал, что красноармеец весь в засохшей крови, и по ранам на животе и груди было ясно, что его добивали в упор. Здесь-то Чапа и понял, что его насторожило раньше: в траве белели бумажки, вывернутые из карманов красноармейца, и это даже больше диссонировало с окружающей пастельной зеленью, чем труп.

Чапа впервые видел убитого человека, и приблизился к нему с неохотой. Перекрестился, присел на корточки и долго рассматривал красноармейца, потом взял за конец ствола и потянул к себе его винтовку. Но то ли рука убитого уже оцепенела, то ли винтовку что-то удерживало, только легкого усилия оказалось мало. Чапа потянул сильнее, затем дернул винтовку. Убитый качнулся так по-живому, что у Чапы сердце замерло и он сел на землю. И даже вспотел. Но винтовка была уже в его руках. Зачем ему вторая винтовка — он не думал. Может быть, сработал крестьянский инстинкт: одна — хорошо, а две — лучше. Все-таки ценная вещь. Мысль, что вторая винтовка весьма затруднит его в пути, пока не созрела. Опять же: нельзя оставлять оружия врагу.

В винтовке патронов не было.

По нагару в затворе Чапа понял, что красноармеец успел выстрелять всю обойму. На войне патроны лишними не бывают, Чапа преодолел в себе сопротивление, приблизился к убитому и осмотрел патронташи. Они были полны. Но ведь не в карманы же сыпать патроны!.. Вывернутый немцами вещмешок убитого валялся здесь же. Немцы не взяли ни чистых, еще не старых портянок, ни пару чистого нательного белья, ни вафельного полотенца и мыла. Не позарились они и на печатную иконку Николы-угодника и потертую, читанную-перечитанную Псалтирь. Еды не было ни крошки. Чапа специально пошарил по карманам вещмешка. Ничего.

Зато теперь у Чапы снова был вещмешок.

А мой-то где? — с грустью подумал Чапа. Небось, путешествует где-то вместе со скаткой по лесным дорогам. Или валяется, вот так же вывернутый, в канаве… Если б не лейтенант — вещмешок был бы сейчас со мной, мой друг, с которым мы перевидали столько снов. А сколько замечательных вещей сберегал он для меня!..

Прежде всего Чапа поменял портянки; ногам сразу стало легче. Свои портянки отправил в вещмешок. Следом — белье, полотенце и мыло. Две пачки махорки. Отдельно — патроны. Хотел положить туда же Псалтирь и иконку, но спохватился: ведь нужно похоронить убитого, а раз он был верующий — соблюсти ритуал…

Кабы Чапа спешил, убегал, спасался, — об этом и речи бы не было. Но он уже не спешил. Схоронить человека — дело нетрудное и полезное для души. Если бы Чапе было, о чем подумать, от этой остановки ему была бы двойная польза, но предмета для размышлений Чапа не видел, поэтому прикрыл убитому глаза, стянул с него скатку (одна из пуль пробила шинель, значит, в ней теперь несколько дырок, ну и кровь, естественно; но кровь можно смыть, дырки заштопать — и пользуйся вещью; когда еще другую — поновей — добудешь…), отстегнул с его пояса саперную лопатку, высмотрел (по сочности травы) где земля помягче, — и дай Бог помощь. Копать было приятно: давненько ему не доводилось тратить свой труд с такой очевидной пользой. Чапа сразу решил, что копать будет не глубоко, на два, нет — на три штыка саперной лопатки. Вот когда потом тело перенесут на цвинтарь…

Длину и ширину могилы Чапа отмерил с запасом, поэтому тело легло свободно. Нигде не зажалось. Чапа вложил в нагрудный карман убитого его красноармейскую книжку, закрыл пилоткой его лицо, вложил в сложенные на груди руки иконку и раскрыл Псалтирь. В последний раз Чапа держал ее в руках… вспомнил! — ему было лет пять-шесть, и бабулька все норовила приобщить его к слову Божью: «сперва из этой книжечки, внучок, а уже потом сказочку…» В церкви он никогда не обращал внимания, когда отец Лаврентий называл номер псалма. Какой прочесть теперь?

Псалтирь раскрылась почти в самом начале, указательный палец Чапы упирался в 5-й псалом. Хорошо, когда все получается само собой и можно не думать.

Чапа начал читать, не вникая в смысл слов. Оно и понятно: ведь не для себя он это делает, а для этого парня. Последняя ему услуга на этом свете. Слова входили в глаза Чапы — и тут же слетали с языка, не углубляясь до мозга. Но уже на четвертом стихе Чапа запнулся.

Господи! рано услышь голос мой, —

рано предстану пред Тобою,

и буду ожидать.

Чапа перечитал стих еще раз, опять только глазами; сосредоточился…

рано предстану пред Тобою…

А если это обо мне? Если это мне предостережение о короткой судьбе?..

Он еще ни разу не думал о своей смерти. Даже в последние два дня. Даже убитый красноармеец не напомнил Чапе, что и он идет рядом со смертью, плечом к плечу, шаг в шаг, и стоит ей — случайно! — взглянуть на него, как шальная пуля прилетит неведомо откуда, или вдруг из-за кустов появятся враги, и начнут палить в упор…

Он взглянул на раны красноармейца совсем другими глазами. Раны обрели голос, но поскольку заговорили все сразу, Чапа не сразу понял, которая из них была первой. Его убили две пули в середину груди. До них были еще две: под правую ключицу и в живот. После раны под ключицей, если не раздробило кости, он еще мог стрелять, — не целясь, от пояса. Но после пули в живот уже не постреляешь…

Чапа представил, как этот парень сидел, истязаемый ужасной болью, и глядел, как немцы неторопливо подходят к нему. Его жизнь уже закончилась, но в свои последние мгновения он не прощался с этим прекрасным миром, не вспоминал мать или любимую девушку, — он смотрел на потных, равнодушных вражеских солдат. Вот сейчас подойдут — и добьют…

рано предстану пред Тобою…

Чапа заставил себя дочитать псалом, закопал красноармейца, смастерил из веток бузины большой крест (чтобы заметили; иначе как же он попадет на цвинтарь?), закрепил крест камнями, выкурил самокрутку. Все.

К счастью, коробку с бритвами удалось втиснуть в вещмешок.

Итак, скатка — через плечо, вещмешок — на спину, саперная лопатка — на пояс, на каждом плече по винтовке. Нагрузился, как ломовая лошадь. Ничего, своя ноша не тянет.

Чапа перекрестился на могилу и пошел через кусты.

Все это время он слышал гул движения по шоссе, рев отдельных моторов, но не прислушивался и вообще не придавал соседству немцев значения. В сознании Чапы он и немцы не пересекались. У них был свой интерес, у него — свой. Вот когда он придет к своим, когда снова станет частичкой Красной Армии, — тогда другое дело. Какое оно будет, это другое дело, Чапа не загадывал. Человек маленький. Куда приставят — там и буду исполнять свой долг.

Он не прошел и полста метров, как перед ним открылось поле недавнего боя. Бой был встречный, определил Чапа, хоть и не много в этом смыслил; никто окопаться не успел. Убитые лежали по всему пространству: в черных воронках, за камнями, просто посреди травы, — и сразу было видно, кто бился до последнего, а кто бежал прочь. Но больше всего убитых лежало по обочинам шоссе. Видать, они были убиты на самой дороге, а потом их сгребли в сторону, сбросили, чтоб они не мешали проезду, как сбросили смятые 45-тки и трупы лошадей, и разбитые повозки, и немецкий танк — он все еще чадил. Еще два танка мертво чернели среди маков, но ни одного убитого немца Чапа не высмотрел. Они уже убрали своих, успокоил он себя, и все продолжал стоять, все продолжал смотреть на эту картину, не обращая внимания на немцев, которые сплошной массой, почти без интервалов, двигались по шоссе.

Потом Чапа все же перевел взгляд на них. Глаз не сразу зацепился, такой безликой была эта масса, но затем стал выделять отдельные фрагменты. Огромный тупорылый грузовик, на сером брезенте которого была красиво намалевана летящая на крыльях голая барышня с мечом. Коричневая фура, которую легко тянули два красавца першерона. Уж так они были хороши! — глаз не отведешь. А как ухожены, как вычесаны! Небось, конюх в них души не чает. И солдаты, обгоняющие фуру, поглядывают на першеронов с восхищением, а один задержался, идет рядом, положив руку на могучий круп. И я бы не смог просто так пройти мимо, подумал Чапа, и даже позавидовал солдату.

До ближайшей точки шоссе было четверть километра. Чапа сложил поклажу на землю, взял свою трехлинейку, удобно лег, дослал патрон, сдвинул планку прицела и приладил винтовку в развилку куста. Опора была жесткой, целиться ничто не мешало. Правда, пришлось перевести дух: оказывается, прикидывая, как будет стрелять (целью он выбрал офицера на лошади), Чапа не дышал. Надо быть свободнее, а не дышать только перед самым выстрелом, напомнил себе Чапа. Страха не было. Даже волнения не было. Но было опасение: стрелок он был никудышный, промазать по движущейся цели мог запросто. Вот будет обидно! Ничего, философски рассудил Чапа, не первой, так второй пулей я его достану. Чапа опять взял офицера на мушку, повел за ним ствол, прикидывая, какое нужно упреждение, и даже мысленно ему велел: «остановись!», — однако в самый последний момент вдруг подумал, сколько же раз он успеет выстрелить, прежде чем его обнаружат. Раза три успею, прикинул Чапа, а потом они устроят такую пальбу и навалятся всем кагалом… Ну, обойму я истрачу, а вторую, может, и зарядить не дадут…

Чапа прикинул, каковы его шансы насчет отступления. Очень хлипкие были шансы. Кустарник такой, что все насквозь видно. Дальше гора, так ведь до нее и налегке в полчаса не добежишь — сердце зайдется…

Офицер уже отъехал метров на пятьдесят. Нужно выбирать другую цель.

Чапа скользнул взглядом по немцам, которые были поближе. Взгляд ни за кого не зацепился.

Чапа почувствовал: в нем что-то изменилось. Погасло. И мысли, и движения замедлились. Он словно отстранился от того, что было перед ним; словно то, что он видит, находится за толстым стеклом. Или на экране. Сам-то он есть, он вполне реальный, а вот то, что он видит — это только движущееся изображение…

А потом всплыла мысль (до этого момента она только подразумевалась, а теперь стала четкой и заслонила все остальное), что первый же его выстрел перечеркнет и его собственную жизнь. Ну, не сразу, ну, минуты через три; через пять — самое большее… А скольких врагов он успеет убить? Одного, двух; если очень повезет — убьет троих. Вроде бы подходяще. Да что считать! — Чапа и на один к одному согласился бы не колеблясь, если бы за этим что-то большее стояло, скажем, товарищей прикрыть. А так просто — ты убил да тебя убили — это не понравилось Чапе. Что-то в этом было мелковатое. Чапа не знал, как это выразить, слов у него не хватало. Что-то в этом было такое, что лишало его удовлетворения, и смерть сразу становилась вроде бы бессмысленной и трагической. Дело не в математике. Еще раз повторим: словами это выразить Чапа не мог, но он почувствовал, что за понятиями «жизнь» и «смерть» на войне должно быть что-то большее. Что-то большее, чем конкретная жизнь и конкретная смерть.

Этого чего-то сейчас не было.

Чапа отполз к своему хозяйству, прицепил на пояс лопатку, надел скатку и вещмешок, надел на плечо свою трехлинейку, хотел поднять и вторую… но вспомнил, сколько оружия он только что видел на поле. Оказалось, что эта винтовка — не такая уж и ценность… Чапа все же подобрал ее, вернулся к могиле и прислонил винтовку к кресту. Теперь и могила будет приметней.

Когда ему открылась еще одна поляна, где тоже был бой, Чапа обошел ее неторопливо, методично. Не прятался. Это произошло как-то само собой — без вмешательства ума, вообще без какой-либо мысли. Вот не прятался — и все. Правда, перед тем отложил в кустах вещмешок, винтовку и скатку. Не специально; так — чтобы быть налегке. Натура подсказала. Это уже потом он сообразил, что получилось толково. Ведь винтовка — вещь двусмысленная: человек с винтовкой приметен; вряд ли немцы стали бы разбираться, опасен для них Чапа или нет. А так — бродит по поляне потерянная личность, очевидно безвредная. Может — умом тронулся… Все же искушать судьбу Чапа не стал, ближе полста метров к шоссе не подходил. Искал — не уцелел ли кто: очень ему недоставало хоть какой живой души, прямо невмоготу уже было. Но живых не нашлось. Зато он разжился новеньким ППШ. Это случилось не под самым шоссе, подальше, потому немцы и не разглядели, что у него в руках появился автомат, а то бы далеко уйти не дали.

Чтобы не привлекать внимания, Чапа сел в траву. Разобрался, что это за штука такая — ППШ. Оказалось — ничего сложного. Но автоматный патрон Чапу не убедил: мал и туп. Это ж как точно нужно попасть, чтобы такая пуля завалила мужика! Выходит, тут расчет не на силу, а на случай и количество. Если ты не снайпер — патронов не напасешься…

Это рассуждение подсказало Чапе, что у хозяина автомата должны быть запасные диски, хотя бы один. И правда: в вещмешке их оказалось аж три. Еще в вещмешке — среди прочих вещей — обнаружились завернутые в тряпицу сухари (тоже три), небольшой шмат сала, луковица и — отдельно — разноцветные леденцы в круглой жестяной коробке. Леденцы Чапу озадачили — он даже пробовать их не стал; хотя что ж: потом, к чаю — ведь когда-то же будет и чай — и они сгодятся.

Вид съестного напомнил, что он не ел… дай Бог памяти… так ведь больше суток уже не ел! Конечно, время от времени он вспоминал об этом, с утра даже чуток поташнивало, не долго — пока не напился. А потом он гнал мысли о еде: какой смысл о ней думать, когда ее нет!

Чапа надкусил сухарь. Хорошо! Еще раз осмотрел свалившееся ему богатство: сухари, сало, лук… Чего недостает? Недоставало ножа и соли. Не может быть, рассудил Чапа, чтобы у такого справного мужика не оказалось при себе — особо подчеркнем: в походе! — ножа и соли. Нашел их почти сразу. Соль, как и положено, была в коробке из-под спичек. Нож был складной, старый-престарый, с самодельными деревянными щечками на рукояти, и тонким, истертым многолетними заточками почерневшим лезвием. Но острый. И лезвие не болталось. Добрая вещь.

Чапа поел, сидя спиной к шоссе, — чтобы не портить аппетита. Ему хотелось поговорить, обсудить ситуацию, но поговорить было не с кем, а думать самостоятельно не получалось. Может — устал; может — душа окаменела. Или время не пришло. Вот он сейчас поест, затем отдохнет, затем похоронит этого мужика (это само собой разумелось: Чапа не любил ходить в должниках), — и потопает дальше. Если не знаешь, что думать и как быть — нужно делать то, что можешь.

Он не собирался спать. Решил: полежу чуток с закрытыми глазами, самую малость… а когда открыл их, оказалось, что солнце уже вон куда перешло.

Чапа сел в траве.

В мире ничего не изменилось. Немцы шли по шоссе все так же густо; на одиноком дубе долбил кору дятел; вот только ветра не стало и солнце прожигало открытые части тела до костей. Может, похоронить мужика под дубом? Все-таки копать в тени не так спекотно… но опять же: каково дерево — такова под ним и земля; надолбаюсь — много ли сил останется, чтобы дальше идти?..

Копать могилу — не велико удовольствие, а уж саперной лопаткой… Ладно. Чем больше думаешь — тем дальше от работы. Нечего скулить. Чапа поднялся — и стал копать рядом с телом. Сначала по периметру прорезал дерн; затем, подрезая лопаткой, скатал его в рулон. Зачем он это делал? — а бог его знает; пожалуй — для интереса, чтобы не так занудно было копать. Через несколько минут, спасаясь от перегрева, он снял гимнастерку, затем — и нижнюю рубаху. Солнце вонзилось в его белое тело, но Чапа знал, что не успеет сгореть, если, конечно, будет работать быстро.

Копать землю он умел и любил. Сколько себя помнил — делал это, и ему это нравилось. Когда копаешь — можешь не думать ни о чем, потому что в самом этом процессе — смысл. Иначе говоря — душа при этом приобщается к чему-то главному, самодостаточному. Покопал — и уже чувствуешь: день прожит не зря.

Правда, могилы он копал впервые в жизни. Уже вторую за день… но и не делать этого не мог. Во-первых, это было бы не по-христиански, а самое главное — вещи, взятые Чапой у этих мужиков, соединили его с ними вживую. Умом такого не постичь; ум что хочешь оправдает, любую грязь; но если у тебя живая душа — как потом с этой грязью жить?..

Чапа копал не разгибаясь, причем к солнцу притерпелся против опасения быстро, а потом и вовсе перестал его замечать. Могила получилась аккуратная: не яма — именно могила, прямоугольная, с ровными стеночками, Чапа специально их выравнивал и со дна осыпь подбирал, хотя знал конечно же, что через несколько минут все засыплет. Если делаешь для души — мелочиться нельзя.

Глубина в три штыка, как и первая.

Чапа выпрямился, прогнул спину, чтобы свежая кровь вымыла из нее тяжесть. Хороша могила. Этот мужик — если бы смог ее увидеть — был бы мной доволен. Такое место красивое… хотя под дубом было бы приметней. И зацепливей для памяти. Но для чьей памяти? — подумал Чапа. Только для моей. А я и это место не забуду.

Он опять вспомнил о немцах, поглядел на шоссе. Подумал: может и в самом деле это место чем-то особенное? чем-то задевает душу? даже немецкую: вот сколько раз он смотрел на шоссе — столько раз видел на обочине, между двух лип, какую-нибудь остановившуюся машину, — грузовую или бронетранспортер, или — как вот сейчас — бричку на конной паре. Почему-то именно здесь немцы останавливались, не ближе и не дальше, чтобы отлить или просраться, хотя и впереди, и до этого места были ничем не хуже. Отсюда до шоссе было метров двести, не больше, каждого солдата можно разглядеть, Чапа даже различал, кто из них смотрит на него.

Ум подсказал ему: ты что-то не то делаешь, Чапа. Ведь это же твои враги. Вот кто-нибудь поднимет винтовку — и пристрелит. От скуки. Или для порядка. Или для почина. А что, двести метров для винта — подходящая дистанция. Если не спешить, хорошо прицелиться — и я попал бы. Может — не с первого патрона, и не убил бы, но попасть бы смог…

Удивительно: мысли вроде бы разумные — а силы в них не было. Чего-то им недоставало, чтобы добраться до черты, за которой находится решение, подсказка к действию. Может, солнце мне башку напекло? — как-то вяло подумал Чапа. Не надо было снимать пилотку. Тело чтож, оно как разжарится — так и остынет, а мозги — штука нежная и непонятная. Уж если расплывутся — не соберешь…

Чапа поглядел на солнце — и не увидел его. Там, где было солнце, нестерпимо сияло белое небо, а солнце только угадывалось за этой пеленой, на мгновение проявляясь черным диском.

Чапа закрыл глаза, подождал, пока в них погаснет черное пламя, и тогда взглянул на поляну. Трава полыхала белым огнем, а в ней погасшими пятнами — белое на белом — лежали тела красноармейцев. Как я мог забыть о них? — удивился Чапа. Ну да — они мертвые; и мне от них никакого проку: ни автомата, ни сала с луком. Выходит, чтобы я поступил по-людски, я должен поиметь с этого какой-то гешефт?..

Дальше он не думал. Он прошел по высокой траве до ближайшего тела (это был первогодок, еврейчик осеннего призыва, пуля прошила его грудь насквозь, как картон), легко поднял его, взвалил на спину, легко понес и положил рядом с телом автоматчика. Вторым был плотный парубок, красивый и наверное нахальный при жизни, таких Чапа знавал и в своем селе. Они пахали не глубоко, никогда не оглядывались. Нельзя сказать, что Чапа им завидовал; он просто не мог так, как они, он был другой, а кому какая судьба (Чапа имел в виду душу) — то в Божьей воле. Вспомнив о Боге, Чапа мелко перекрестился, ухватил парубка поперек — но поднять не смог. Тогда Чапа взял его за руки и отволок на место, и оставил рядом с еврейчиком. Сообразил, как им обоим от этого не комфортно, но перекладывать не стал. Решил: потерпят; а в могиле положу порознь.

Третьим оказался усатый старшина, ему было под сорок. Такой же кремезный, как парубок, он весил килограммов на двадцать больше; поднимать — и думать не моги. Чапа доволок его до места в два приема, доволок — и сел в траву. Отдышался. Вспомнил о пилотке. Не вставая дотянулся — надел. Вот ведь что делает солнце: так высасывает мысли, оставляя от них только кожу, только форму, что мысли уже не имеют сил добраться по адресу — до рук и ног. Нет чтобы надеть пилотку сразу, как понял, что голову напекло…

Он поглядел на сапоги старшины. Сапоги он приметил давно — еще когда высматривал живых. Уже тогда они зацепили Чапу. Он даже задержался возле них. Не прикасался — только смотрел. Даже смотреть на них было приятно, а уж как носить!.. Чапа представил, как радовался старшина, получив их от сапожника, как любовался ими, а потом надел и даже притопнул от избытка чувств. А ведь еще и до того сколько удовольствия он получил, подбирая головки и голенища, пробуя кожу на эластичность, не пересушена ли она и не перетянута ли. Как он гордился собой в этих сапогах!..

Теперь сапоги старшине ни к чему.

Чапа дотянулся до них, потрогал хром. Нет слов… Не вставая повернулся на заднице — и прислонил подметку своего кирзача к подметке сапога. Вроде бы один размер…

Чапа встал на колени и стащил сапоги с ног старшины. Сапоги были легчайшие. Подметки едва стерты и поближе к каблукам сохранили свой первозданный палево-желтый окрас. Засунул руку в голенище… ощущение — хоть не вынимай… Нет, решил Чапа, сейчас примерять не буду. Оставлю на потом. Когда закончу с могилой. Я буду думать о них — и время не покажется мне долгим, а труд — тяжелым.

Он перестал считать тела, перестал присматриваться к этим бывшим людям — в душе не осталось места. Перестал поглядывать на шоссе и вообще смотреть по сторонам. Намечал очередное тело, брел к нему по траве, примерялся, ухватывался, тащил, отталкиваясь ногами от земли, глядя под ноги. И вдруг услышал немецкий говор. Чапа поднял голову и увидал двух немецких солдат. Они стояли возле могилы и разглядывали Чапин ППШ. На Чапу не смотрели — ППШ был им интересней. Чапа постоял, попытался подумать, но из этого ничего не вышло. Тогда Чапа опять ухватил тело и в прежнем темпе — не быстрей и не медленней — поволок и уложил в ряд.

Теперь немцы повернулись к нему, и тот, что повыше, с винтовкой за спиной и буро-лиловым родимым пятном на шее, тыча пальцем в ППШ, что-то у Чапы спросил. Вникать не было смысла — Чапа впервые слышал немецкую речь; в начальной школе, которую он когда-то закончил, учительница говорила на естественной для Чапы украинско-русской смеси (он только в армии узнал, что это разные языки); скорее всего — и она не знала ни слова по-немецки; в самом деле — откуда ей было это знать?

— Ни бельмеса по-вашому не розумiю, — сказал Чапа.

Немец понял, кивнул, показал, якобы отдает ППШ Чапе, но не отдал, а опять что-то спросил. Теперь Чапа сообразил — и закивал: да, мой он, мой. Немец опять что-то спросил, и, встретив все тот же непонимающий взгляд Чапы, сделал вид, что стреляет: бо-бо-бо… Чапа пожал плечами:

— Я ще з нього не стрiляв…

Немец оказался сообразительным. Понял. Отвел затвор, поглядел на нагар, ткнул в него пальцем — а затем этим же пальцем со смехом Чапе погрозил. Мол — нехорошо врать. Больше Чапа его не интересовал. Он повернулся к приятелю, стал что-то говорить, тот потянулся к автомату, но длинный его руку отвел, передернул затвор, поглядел по сторонам, приметил дуб, приложил автомат к плечу, прицелился — и пальнул в дуб короткой очередью. Четыре выстрела. Одна пуля попала в ствол — это было видно. Немец пренебрежительно поморщился, тогда его приятель (у него на плече висел свой автомат, Чапа сразу догадался, что это автомат: маленький, весь какой-то ребристый, со складным металлическим прикладом, — игрушка, а не оружие) забрал у него ППШ, — и, не поднимая, с бедра, тоже пальнул в дуб. Три пули — и все три в ствол. Мастер. Он поглядел на высокого и насмешливо сказал ему «хе-хе!», потом повернулся к Чапе и показал выставленный большой палец: «гут машин». Это Чапа понял. Не так уж и сложен их язык, подумал Чапа. Если подольше послушать да пообвыкнуться, — наверное, начнешь все понимать.

Автоматчик положил ППШ на землю и поднял сапог старшины. Сначала один, затем и второй. Помял хром голенища, провел ладонью по головкам, потом поглядел на подошвы и звонко пощелкал по ним пальцем. О!.. Высокий забрал у него один сапог, тоже стал изучать. Они загалдели, заспорили; автоматчик полез в карман, достал монетку и показал высокому… Чапа понял, что сапоги — тю-тю. Как пришли легко — так и ушли. Чапе стало так обидно! Если бы такое случилось с ним, скажем, на базаре — Чапа не поглядел бы, что их двое. Вот она — война: никакой тебе справедливости…

Сапоги достались автоматчику. Уже по тому, как монетка играла у него в пальцах, Чапа понял, что это еще тот жох. Напоследок автоматчик все же вспомнил о Чапе, указал на разутые ноги старшины, затем на сапоги, затем укоризненно поводил пальцем перед лицом Чапы, мол, нехорошо мародерничать, затем засмеялся, связал сапоги за ушки, перекинул их через свободное плечо, — и оба немца пошли прочь к своему грузовику. Просто повернулись и пошли. Они шли и весело галдели по-своему, жестикулируя и поглядывая друг на друга. И ни разу не оглянулись на Чапу. Даже когда забирались в кабину — и тогда не взглянули…

Чапа стоял как стоял.

Не шелохнувшись.

Сначала он знал, что кто-то из них сейчас обернется — и выстрелит в него. Вернее — попытается выстрелить, потому что Чапа не даст ему это сделать, опередит, бросится к ППШ — и пальнет первым. Обязан пальнуть первым, успеет, потому что если захочет выстрелить высокий, так ему нужно сперва снять винтовку, загнать патрон в затвор, прицелиться… — куда ему! А у Чапы — после их пальбы по дубу — ППШ на боевом взводе. Только нажать на спуск — больше ничего не требуется. Вот с автоматчиком серьезней — он помастеровитей. И похитрей. Прозеваешь момент — а он уже в дамках. Поэтому, несмотря на ступор, глазами (только глаза у него сейчас и жили) Чапа следил за его спиной, ловил момент, когда в ней обозначится напряг, предваряющий поворот.

Не обозначился.

Они ушли, как на прогулке.

Ладно, — попытался думать Чапа, — я им по барабану… но ППШ! Ведь они не идиоты (а уж автоматчик точно не идиот), они не могли забыть, что у них за спиной враг, которому они оставили (нагнись и подними) его оружие…

В этом был какой-то смысл, но сейчас Чапин ум молчал. Хотя мог бы и вникнуть — что же здесь произошло. И почему вот так — никак — закончилось. И почему он, Чапа, ждал повода, чтобы начать стрелять. Зачем тебе повод? Ведь они — твои враги…

Не нагнулся. Не поднял автомат. Не выстрелил.

Вот гады, — подумал Чапа, когда их грузовик растворился среди остальных машин, — такие сапоги умыкнули!.. Я-то губы распустил, думал: хоть какая-то радость в эти паскудные дни… Такие сапоги! — когда еще у меня такие будут. Да наверняка и не будет у меня таких сапог. Никогда. Я что — не знаю, как у меня сложится жизнь? Знаю. От и до. Не было в моей жизни места таким сапогам, появились — как с неба упали; как появились — так их и не стало. Все правильно. По судьбе. Вот если б они при мне остались — знак перемен — вот тогда гляди в оба. И еще не известно, надолго ли меня бы хватило. Может, из-за них меня бы прирезали в первую же ночь. Или того хуже: добрался бы до своих; натурально, сделали бы мне шмон, обнаружили бы сапоги, — откуда у тебя, серая гнида, такие красавцы?..

Все правильно. Все к лучшему. Но аргументы душу не лечат: расстроился Чапа.

Сел на землю, посидел. Прислушался к себе. Нет, сейчас таскать убиенных душа не лежала. Но копать он мог. Копать все равно придется, и Чапа чувствовал, что сейчас это как раз то, что надо.

Чапа поднялся и стал копать, увеличивая могилу вширь.

Он копал ровно — без напряжения, но с небольшим напором, чтобы проявлялся результат и тело ощутило радость. Он не загадывал, как велика будет могила и сколько времени на это уйдет. Временем он не ограничен, в еде нужды не имеет, и с водой — Чапа не сомневался — проблем не будет. Перед тем, как выйти на эту поляну, ему пришлось продираться по краю заросшей верболозом лощины. Воды он не слышал, поэтому не знал — есть на дне лощины струмок или нет, но сыростью оттуда тянуло. Если не увижу воду — найду подходящее место и копну пару раз; не велик труд…

Первую пулю он не услышал. Был выстрел, причем близкий (до шоссе, напомним, было метров двести, не больше), но Чапа не полюбопытствовал, даже головы не поднял. На то и война, чтоб стреляли. Но вторая пуля взвизгнула рядом. Как потом сообразил Чапа, если бы он как раз не нагнулся, чтобы копнуть, — так бы башку и снесло.

Чапа выпрямился и поглядел в сторону шоссе. На том особенном месте, между липами, сейчас стоял открытый бронетранспортер, пегий от камуфляжа. Несколько солдат справляли нужду, а один что-то ковырял в своей винтовке. Винтовка была с оптическим прицелом. Очевидно, именно в прицеле нужно было что-то подкрутить — в этом Чапа не смыслил.

Немец поковырялся совсем чуть-чуть. Поднял голову, взглянул на Чапу, поднял винтовку к плечу и выстрелил — как показалось Чапе — сразу, почти не целясь. Пуля вжикнула возле левого уха — Чапа почувствовал ее жар. Но не шелохнулся. Не потому, что хотел показать свое мужество (чего ради? да об этом он никогда и не думал), просто после предыдущего эпизода он был пустой, ему нечем было бояться, как и нечем было думать. Или скажем так: душевные и мыслительные процессы в нем настолько замедлились, что реальность осознавалась с большим опозданием.

Немец засмеялся, что-то сказал приятелям, они тоже засмеялись, а он опять быстро поднял винтовку к плечу и быстро выстрелил. Пуля обожгла правое ухо, едва задела. Чапа потрогал ухо, почувствовал повреждение, но на пальцах даже крови не было.

Немец не собирался его убивать.

Так чего ему надо?

Если бы Чапа был способен думать — уж он нашел бы ответ, но сейчас способность думать еще не вернулась к нему. Ну и ладно. Ты занудился в дороге, хочешь развлечься, а мне работать надо… Чапа стер пот с порозовевшей, безволосой груди, окинул взглядом могилу, перешел на другое место и воткнул лопатку в землю. Немец опять выстрелил, пуля прошелестела в траве, а потом застучало гуще, гуще. Один так стрелять не мог. Чапа выпрямился и увидал, что стреляют еще четверо, из кузова, да и остальные уже забираются в кузов и берутся за винтовки. Но ведь они же не снайперы! А вдруг кто и в самом деле захочет прибить?..

Чапа упал на дно могилы.

Выстрелы затихли.

Чапа полежал чуть-чуть, дал время, чтобы солдаты угомонились и отправились своим путем, затем осторожно выглянул…

Несколько солдат уже спустились с откоса и шли к нему. Винтовки были у них в руках. Вот теперь точно застрелят…

Чапа вскочил — и что было духу бросился к кустам. Сперва напрямик, а когда застучали выстрелы — зигзагом и бросками из стороны в сторону, как заяц. Успел. За первыми же кустами — все-таки сообразил! — упал на землю и пополз…

Вслепую солдаты не стали стрелять. Может, идут следом, чтобы прочесать кусты? Эх, как же я забыл об автомате? — затосковал Чапа (наконец-то чувства стали в нем проявляться — уже хороший знак). Могила — чем не окоп? Подпустил бы их на несколько метров — и в упор! получите!..

Он представил это… как они валятся; представил ужас в их глазах; как уцелевшие бегут прочь… И вдруг признался себе: не запамятовал я об автомате — испугался. Но ведь я не трус! — сказал себе Чапа. И это была правда. Не трус. Но вот что-то такое случилось…

Чапа сел. Ничего не видно. И не слышно. А ведь немцы должны переговариваться: живые же люди, при интересном деле. Должны говорить!

Чутко прислушиваясь, Чапа на четвереньках двинулся к поляне. Когда наконец увидал шоссе, бронетранспортера на том месте уже не было.

Как теперь вернуться к могиле?

Чутье подсказывало Чапе, что его статус изменился. До сих пор — для проезжих по шоссе немцев — Чапы вроде бы и не было. Конечно, они его видели, но смотрели на него как в кино: вроде бы он и есть… и хотя он голый по пояс — очевидно, что он красноармеец… но этот красноармеец был им не враг: в его руках не было оружия, и он копал могилу своим погибшим камрадам, и где-то на донышке сознания у каждого, кто видел такого Чапу, сидело, мол, и меня могут убить, и хорошо бы, чтоб уцелевшие товарищи отдали последний долг, не говоря уж о такой удаче, что кто-нибудь из них отписал бы тебе домой, твоим близким, мол, бился ты до последнего, и похоронен в братской могиле на таком-то километре шоссе, на поляне, в сорока метрах западнее одинокого дуба…

Но так было до. До этой дурацкой пальбы: не чтобы убить, а только чтоб напугать, унизить, — поразвлечься. Вроде бы — пустой случай, но он опрокинул ситуацию (не в реальности; в реальности ничего не изменилось; опрокинулся взгляд на ситуацию в уме Чапы). До сих пор Чапа был как бы под крылом. Под ладонью Господа. Защищенный Господом. Укрепленный Его вниманием. А тут Чапа вдруг ощутил себя одиноким и нагим. Господа рядом не было. Почему Он оставил Чапу — разве постигнешь? Но без Его покрова исчезло главное: гипноз. Исчезло кино. Теперь каждый немецкий солдат будет видеть в Чапе только красноармейца. Не имеет значения, что этот красноармеец без оружия, не имеет значения, что сейчас он исполняет не воинский, а человеческий долг. Существенно одно: он — красноармеец, он — враг. Его можно убить, и наверное — следует убить…

Пространство поляны было таким голым…

Как заставить себя пройти по ней? Могила — она вон аж где. Может — проползти? Трава уже высокая, никто тебя специально не высматривает. Но потом ведь все равно придется подняться, — чтобы работать могилу, чтобы таскать тела; закапывать…

А не дурак ли ты? — подумал о себе Чапа. Ну — проучили тебя. Повезло — остался живой. И даже невредимый. (При этом Чапа потрогал завиток правого уха. Обожженное пулей место все еще клеилось, но уже подсыхало.) Так на кой ляд второй раз испытывать судьбу? Конечно — жалко: доброе дело затеял. Ну — не дали закончить. Зато теперь ты знаешь, что смерть вернулась, что она опять рядом; один неверный шаг — и получите… Как бы поступил на твоем месте мудрый человек? Прихватил бы свою торбу, винтовку и скатку, — и кустами, кустами, овражками, не искушая судьбу… Правда, возле могилы остались сало, гимнастерка и нижняя рубаха; и ППШ. Сало — вообще не аргумент, в особенности — если человек не голоден. И без ППШ до сих пор ты как-то жил — проживешь и дальше. Нижняя рубаха — причем свежая, стираная — есть в вещмешке. Вот гимнастерку действительно жалко, привык Чапа к своей гимнастерке, знал все ее потертости, штопал старательно… но пока можно побыть и в нижней рубахе, а потом снять подходящую по размеру с какого убитого красноармейца, — их еще по дороге будет и будет…

Вот так рассудил Чапа, встал — и вдруг понял, что если он сейчас не пойдет к могиле, то потом всю жизнь эта заноза будет гнить в его душе. И всю жизнь он будет сожалеть об этой минутной слабости. И может быть — даже презирать себя… Конечно — притерпеться можно ко всему… но Чапа понял, что терпеть не хочет. Хотя бы внутри себя — в душе — он должен оставаться свободным…

Чапа вышел из кустов — и пошел к могиле.

Саперную лопатку положил на плечо. Чтобы немцы видели, чем он занят. Знак — скажем так — его нейтралитета.

Гимнастерка, распластанная на траве, горячая от солнца, лежала, как Чапа ее и расстелил. Здесь же нижняя рубаха. И ППШ. Значит, немцы сюда не дошли…

Чапа шагнул в могилу, примерился — где копать. И понял, что копать не может. Умом хочет, но душа… душа уже не здесь, а как такое дело работать без души?..

Поглядел на разбросанные по поляне тела… Нет. То, что двигало им еще недавно — неосознаваемое — куда-то ушло. Чапа ощутил себя — на этой поляне, возле этой могилы — посторонним. Ведь это было частью его, частью его жизни; он был одно с ними… а теперь вдруг понял, что отделился. Все это стало каким-то чужим. Теперь он смотрел на это как бы со стороны, как бы сверху, и видел, что оно становится все меньше и меньше, потому что удаляется от него…

Чапа сел на край могилы. Просто так он не мог уйти. Если уйти сейчас — что-то в себе все-таки придется рвать; лучше подождать, пока пуповина отсохнет сама.

Он смотрел на немцев — и не видел их.

Просто сидел.

Взгляд почему-то задержался на босых ногах старшины, на свалившихся с них портянках. Ступни старшины были очень узкие, не крестьянские, с крутым сводом и таким же крутым подъемом. А ведь сапожки-то он шил на заказ, по размеру. Как же я не подумал, что с моим копытом в те сапоги нечего и соваться? — удивился своей невнимательности Чапа. Хорошо — хоть сейчас это заметил. Выходит — не о чем жалеть. Господь не хотел меня разочаровывать — вот и убрал сапоги подальше. Зато оставил мне портянки.

До этой минуты Чапа внимания на них не обращал: пока видел сапоги — ни о чем другом думать не мог. И напрасно. Портяночки-то были сапогам под стать. Во-первых — фланелевые. Что-то в них было такое… Чапа не поленился, встал, подошел к ним, пощупал одну. Боже! какая мягкая, нежная, тендитная! Если завернуть в нее ступню — она ж будет, как лялечка!..

Чапа внимательно осмотрел портянки. Вначале одну, затем другую. Новехонькие! Вот порадуются мои топтуны в эдакой благодати!..

Так захотелось тут же их намотать! — но… Но! — Чапа, когда владел собою (а сейчас он владел собою), поступал только правильно. Не только по совести, но и как надо. «Стань по-старому, как мать поставила…» Делай все правильно — потом не пожалеешь, — учил маленького Чапу дед, а потом и отец. Нельзя свитку с чужого плеча тут же натягивать на свои плечи. Как бы при этом не притянуть к себе и чужую судьбу. Дай чужой вещи расстаться с ее прошлым. А вот когда она станет просто вещью, — вот тогда и ищи с нею общий язык.

Чапа расстелил портянки на солнце. Жаль, ветерка нет… но и солнце с этой работой управится, освободит фланельку.

Теперь надо было похоронить ребят, которых он сюда притащил. Тесновата будет могилка, придется положить их в два уровня, да чего уж, все свои; в тесноте — да не в обиде.

Чапа не выбирал, клал подряд, но обещанное еврейчику не забыл, — положил его и того парубка под противоположные стенки могилы. Потом он заметил упущение: когда таскал тела, все пилотки (и фуражка старшины) остались где-то там, в траве. Значит, нечем лица прикрыть: сыпать землю на лицо не гоже. Ладно. Чапа снял с двух ребят гимнастерки, распорол от ворота донизу, как раз хватило. Потом закопал. Псалтирь была в вещмешке, не идти же за нею специально. Чапа прочитал «Богородицу». Сделал это с умыслом: привлек Ее внимание; теперь ответственность была на Ней. Правда, крест было не из чего сделать, но Чапа решил, что обойдется. Специально ходить к кустам, маячить у немцев перед глазами… Не возникай, — сказал он себе. В самом деле: могила получилась высокая, приметная. Сделал что мог.

Пора идти.

Конечно, правильно было бы сгрести свои вещи под мышку (ППШ и запасные диски замотать в гимнастерку, а лопату — знак нейтралитета — на плечо), и неторопливо, не привлекая интереса немцев, отступить к кустам. Чапа так и собирался поступить. Но вдруг осознал, что делает нечто совершенно иное. Поднял с травы нижнюю рубаху (от нее повеяло благодатным солнечным духом) — и неторопливо ее натянул. Заправил рубаху в свои безразмерные, бэушные хабэ. Затем так же неторопливо натянул гимнастерку. Надел ремень (эх! нужно было снять кожаный со старшины; хотя — как бы я потом объяснял, откуда на мне такой ремень?), отогнал складки за спину. Лопатку пристегнул на пояс. Сложил портянки; потом передумал — и в одну портянку завернул диски, чтоб сподручней нести. Потом набросил — стволом вниз — на правое плечо ППШ, и пошел прочь, к тому месту, где оставил в кустах свои вещи. Там он переложил диски в вещмешок, надел его, затем скатку, винтовка привычно повисла на правом плече, значит, теперь автомат будет на левом… Напоследок Чапа осмотрелся — не забыл ли чего; нет — ничего не забыл. Взглянул на солнце — и пошел на восток.

Он шел и думал: все просто. Если мясо вымочить в оцете, а потом насолить, наперчить и посыпать ароматными травками, — разве узнаешь его истинный вкус? Если твоя душа задергана эмоциями, замирает от страха, — разве ты сможешь увидеть истину? Вот с этими двумя немцами, умыкнувшими сапоги; ну да — ошарашили; я даже прибалдел от них: ППШ мне оставили! и ушли не оборачиваясь!.. Я бы так не смог. Даже не придумал бы такого! — а уж сделать… А вот они смогли. Не сговариваясь! Повернулись — и ушли; и ППШ мне оставили. А все почему? Ну, во-первых, оказались не звери, не душегубы. Солдаты — но не убийцы. И во мне они увидели человека, а не зверя. Человека, который работает святое дело. Ну да — при мне был автомат; а как же иначе? — ведь я ж не могильщик, я тоже солдат; мне положено быть при оружии. Так они ко мне и отнеслись: как к солдату, который в данный момент не воюет. И если б они забрали ППШ — в этом было бы недоверие ко мне. И неуважение. Но они поняли, что я — человек. И если я не пленный — как же оставлять солдата без его оружия? Я же видел: им и на миг не пришло на ум пристрелить меня. И что я могу выстрелить им в спину. Об этом не думаешь, это принимаешь, как есть…

На этом рассуждение Чапы вдруг споткнулось. Потому что он вдруг вспомнил, о чем думал, что чувствовал, когда смотрел, как немцы уходят прочь. Как ждал, что вот сейчас они обернутся — и нужно успеть выстрелить первым. Ни о чем другом не думал. Не анализировал. Только ждал. А недоумение и мысли — это потом пришло.

Ладно. Что там немцы думали и чувствовали, — этого мне никогда не узнать, — резонно заключил Чапа. Но остается вопрос, на который я вроде бы могу ответить, — ведь все условия задачи мне известны. А вопрос такой: почему я сам не выстрелил? Ждал, что они начнут первыми, тут все ясно; но самому, без этого повода, схватиться за автомат и расстрелять их, — я помню: об этом даже не подумал. Почему?!.

Когда идешь — думается легко. Мысли накатывают сами. Очевидно, движение, — ногами топ-топ, руками мах-мах, — заводят всю твою натуру. Видать — оно и уму передается, и не станет же ум работать вхолостую, — вот и выплевывает мыслишки…

Так рассудил Чапа совсем не новую для него, давно открывшуюся ему мысль. А вспомнил Чапа ее для того, чтобы чем-то заполнить паузу: его ум только что работал с предельной нагрузкой, Чапа почувствовал надвигающуюся пустоту (или — если вам так будет ясней — пробуксовку), — вот и заполнил ее холостым, свободным ходом. Вроде бы и работа продолжается — и в то же время ум получает возможность отдышаться…

Так на чем же мы остановились?

На вопросе — почему Чапа сам не выстрелил вслед.

А не выстрелил он потому, что стрелять в спину (а ведь Чапа — красноармеец, а не палач, и это был не бой, а вполне мирная ситуация) — не гоже. Не по-людски. И самое главное: эти двое только что — уж назовем вещи их именами, — так вот, только что они подарили Чапе жизнь. Об этом не думаешь, но душа… какой ужасной была бы наша жизнь, если бы Господь не нагрузил нас этой частицей себя!..

На этом Чапа иссяк, и дальше шел уже без мыслей. Просто шел. Прямо на восток.

Его хватило не на долго. В горах прямой путь — всегда не самый лучший. Уже через пару километров Чапа пожалел о своем эмоциональном поступке. Ведь обжитые места! Пусть дорог не много, но ведь есть и тропинки! Неужто не нашел бы подходящую? Ведь не на каждой же немцы. Зачем было топать по чащобам да каменистым осыпям? Да еще и с таким грузом: на одном плече винтовка весом с центнер, на другом автомат — тоже не намного легче; а еще скатка, лопатка, вещмешок, набитый боезапасом; кстати — в нем и коробка с бритвами. Это не пушинки. Бритв много, и каждая имеет вес…

Чапа где стоял — там и сел, прислонившись спиной к смереке. Закрыл глаза. В ноги пошла живая волна. Когда Чапа снова открыл глаза, он увидал, словно впервые, как хорош окружающий мир, сколько красоты в этой коре, в светящейся капле живицы, в роскошных, плотных ветвях папоротника. Сидеть и смотреть на все это — больше ничего не нужно…

Мы не знаем своего счастья, и потому всю жизнь проходим мимо его.

Не поднимаясь, Чапа стянул с плеча ППШ, с другого — трехлинейку. Снял скатку и вещмешок. Отстегнул лопатку. Снял ботинки и аккуратно набросил портянки на высокую траву: левую — слева, правую — справа. И прислонился спиной к теплой коре. Вот теперь совсем хорошо. Он опять закрыл глаза, но на этот раз не отключился, а стал думать. Ему было о чем подумать.

Коробка с бритвами останется здесь, тут и думать не о чем. Удивительно, что не сообразил этого раньше. Что скажет лейтенант? А где он — тот лейтенант? Может — его и нет уже, а если и жив, — сколько шансов, что я с ним пересекусь? Один из тысячи. И с каждым днем эта возможность будет все стремительней приближаться к нулю. Да если б и встретились — а я без бритв, — ну что он мне сделает? Ничего. Зато — когда с этими бритвами выйду на любое наше подразделение — за кого меня примут? За мародера. А что полагается мародеру на войне? Расстрел.

Решено.

Последняя ниточка, связывающая Чапу с бритвами, все же уцелела: лейтенантова любимица. Может, оставить ее себе, так сказать, на память? — подумал Чапа. И решительно отрезал: нет. Ни о чем хорошем она не напомнит, зато каждый раз, натыкаясь на нее, буду испытывать досаду. Пока однажды не выброшу. Если прощаешься с прошлым — лучше это сделать сразу.

Теперь лопатка. Вещь нужная; вот только когда она пригодится? Пока я один — это исключено. Ведь не стану же окапываться, если натолкнусь на немцев. А приду к своим и поставят рыть траншею, — так уж лопату для меня старшина всегда найдет…

От чего еще можно избавиться?

Вопрос имел единственный смысл: оттянуть время, не сразу назвать очевидное. Назвать Чапину трехлинейку. Нельзя сказать, что у Чапы с нею были связаны какие-то особые воспоминания. Более того, с первого дня казарменной жизни и до этой минуты Чапа вспоминал о ней, лишь когда она наливалась весом и становилась неподъемной, или когда приходило время ее почистить. Он никогда не ощущал ее частью себя или хотя бы своей. Она была государственной, частичкой государства; ни одной ниточкой Чапина душа не была к ней привязана; может быть потому, что в нем не было военной косточки. В других эта косточка была; Чапа видел, как, получив винтовку, они становились другими, более значительными, большими по размеру. А ему винтовка ничего не прибавила, ничего в нем не выявила, никак его не изменила. Он был из другого теста. Домашний он был человек. Его бы воля — никогда б ее в руки не взял. И теперь, в нынешних обстоятельствах, когда он свободен и вправе самостоятельно принимать решения, кажется, чего проще? — оставь ее здесь. И забудь. И никогда не вспоминай, что когда-то она была в твоей жизни… Нет. Оказалось — он так не может. Оказалось — какая-то ниточка связывала их. Даже не ниточка; ниточка — ерунда: потянул — и порвалась. А тут было что-то покрепче, рвать приходилось по живому…

К этому Чапа не был готов.

Сделать безболезненной предстоящую операцию могла разве что логика.

Ну зачем мне теперь винтовка, когда у меня есть автомат? — спросил себя Чапа. Никто не спорит, винтовка — вещь ценная, пуля из нее — во какая! страшно подумать, как такая штука в тебя влепит. На ногах не устоишь. И если у тебя глаз наметанный — можешь ею вцелить врага хоть за полкилометра. Но Чапа уже знал, что ни за полкилометра, ни даже за триста метров — первым — палить не станет. Если немцы его не заметят — затаится, постарается избежать столкновения. Другое дело, если напорешься на них, как говорится, носом к носу. Так ведь для этого случая автомат и придумали!..

Чапа взял винтовку, ласково провел рукой по цевью. Оно было отполировано бесчисленными касаниями человеческих рук. Подумал: а мне ведь даже в голову не приходило, сколько людей владели ею до меня. Сколько раз ею стреляли в людей. Сколько раз убили… Чапа приоткрыл затвор. Металл был послушен малейшему прикосновению. Патрон на месте. А ведь в ней и впрямь есть что-то такое, отчего чувствуешь себя и значительней, и защищенней… Чапа впервые это ощутил, и это чувство ему понравилось.

Он отставил винтовку, прислонил ее к стволу смереки, снова прислонился к дереву спиной, и долго смотрел, жмурясь от солнца, на узкую долину, удивляясь бесконечному разнообразию зеленых колеров. А потом перевел взгляд — и стал смотреть себе под ноги, на бурые камушки, похожие на кирпичный щебень, только совсем хрупкие: они крошились, если сильно нажать.

Это не моя винтовка, говорил себе Чапа. Была моя — а теперь уже нет. Разошлись наши дорожки. Мы никогда не были близки, да я и не пытался сблизиться, потому что не чувствовал ее. Наш брак был не по любви и даже не по расчету. Так случилось. Ну — записали ее на меня; а я даже номера ее так и не удосужился запомнить. (Чапа чуть было не глянул, какой у нее номер, но спохватился и даже отшатнулся самую малость, почти повернулся к ней спиной, — только бы не видеть ее больше; ведь для того он и сидел здесь: отвыкал от нее.) Теперь она для меня ничем не отличима от миллионов других винтовок, внушал он себе; такая же, как остальные… Но Чапа знал, что это не так, что их связывает бой, который они так и не дали фашистам, могли — но не дали; их связывает тот момент, когда он вел ствол, нацеленный на конного офицера. Офицер ехал боком к Чапе — правым боком, рука заслоняла этот бок, поэтому Чапа перевел прицел на шею офицера, потом на голову, и тут понял, что в голову точно не попадет, потому что офицер покачивался в седле, голова такая маленькая, а ведь еще и упреждение нужно сделать… Чапа тогда решил, что будет все-таки стрелять в бок, но что-то его отвлекло, а потом он увидел, что офицер успел отъехать, и шансов попасть в него почти не осталось…

Удивительно, какими иногда бывают привязчивыми вещи!

Чапа все же выдержал характер — и больше не взглянул на трехлинейку. Я отдыхаю, говорил он себе, я просто присел отдохнуть. Ему удалось отвлечься, а когда он снова вспомнил о винтовке, оказалось, что она уже смирилась со своею судьбой; ее магнетизм настолько ослабел, что теперь его можно было преодолеть без боли. Чапа не стал мешкать. Выцарапал из вещмешка неуклюжую коробку с бритвами. Выгреб винтовочные патроны. Начал было отстегивать от пояса подсумок с запасными обоймами, но вовремя сообразил, что подсумки — очень удобная вещь, мало ли что в них можно положить. Например — карандашик и мелко сложенный листок бумаги. Или перочинный ножик (Чапа видел такой однажды у писаря в штабе полка — с двумя лезвиями, с шилом и консервным ножом, и даже ножницы в нем были — богатая вещь! Чапа не представлял, где такие ножики водятся, но уж если писарь себе добыл, то чем он, Чапа, хуже?). Кстати, можно положить туда и нитку с иголкой; понадобилось что-то зашить — а все под рукой. Чапа освободил подсумки от обойм — и удивился: ведь он еще не поднялся, все еще сидит, и вес патронов пустяшный, — а поди ж ты, насколько полегчало пояснице!..

Вроде бы все.

Портянки успели просохнуть и отдышаться. Чапа плотненько, без единой складочки, накрутил их на ступни. Ноги скользнули в ботинки охотно (и ботинки успели отдохнуть — из них ушла жесткость). Осмотрел обмотки — и заново их накрутил. Голова была свободна от мыслей, душа — от сомнений. Теперь — хоть на край света.

Чапа поднялся, закинул на спину звякнувший запасными дисками вещмешок, через плечо — скатку, на другое плечо — ППШ, и стал спускаться в долину, где по его прикидке обязательно должен был выйти к какой-нибудь дороге. Ему сразу повезло: буквально за первыми же деревьями он вышел на тропинку. Это был хороший знак. Правда, тропинка вела не совсем на восток, но в общем-то в нужном направлении.

Танки он увидел вдруг.

Тропинка круто повернула, открылась ложбина, а там были они. Да так много! И все свои!.. Чапа пошел, пошел, сорвался — и побежал. Он бежал все быстрей, не чувствуя ни ног, ни сердца. Счастье настолько переполняло Чапу, что в нем не осталось места ни мыслям, ни словам. Впрочем, одно слово — беззвучное — билось в его губах: наши! наши!.. Он никогда не думал, что может бегать так быстро, пролетел эти несколько десятков метров, пробежал между первыми танками… и вдруг ощутил себя в пустоте. Словно все вокруг него — и танки, и лес, и земля, изрытая траками, — не существует на самом деле. Словно это мираж. Плод его, Чапиного, воображения. Или сон. Он все еще сидит под смерекой, сидя спит — и видит все это во сне. А попробуй прикоснуться — и рука провалится в пустоту…

Чапа остановился. Трогать ничего не стал: не дурак ведь, и не слабый на голову; понимает, что все вокруг — реально. Осмотрелся. Прислушался… Никого. Во всяком случае, поблизости он не видел ни одного человека. Да и дальше — сколько видел глаз — никого… Танки стояли с обеих сторон лесной дороги, словно собирались бодаться стенка на стенку; еще миг — и рванут навстречу друг другу…

Чапа пошел между ними. Он шел и шел, продавливая себя через волны тупой тяжести, которую излучала каждая машина. Это было куда ошеломительней того, что он пережил, когда потерял свой полк. Ему было плохо, тошно, одиноко. Он вдруг ощутил себя таким маленьким, слабым, жалким и никчемным…

Чапа сел на землю и заплакал.

8

Через артиллерийский прицел мир был другим.

Когда смотришь просто так, как говорится, невооруженным глазом, ты как бы в стороне, и если тебе не нужно увидеть что-то конкретное, ты хотя и видишь окружающее (ведь не слепой), но в то же время и не видишь. И если потом нужно что-нибудь из увиденного вспомнить, то в памяти возникает (если вообще удается что-то вспомнить) не этот предмет, а некая общая информация о нем.

Иное дело — если смотришь в прицел.

Мир сразу наполняется. Становится вещным. Столько мелочей подмечаешь! — и каждая интересна. Мало того — начинаешь думать. Причем и думаешь не как обычно, по-другому.

Начинаешь представлять, как то, что ты сейчас разглядываешь, одним движением («…слабым манием руки…») может быть уничтожено.

Враг — вот он: движется с запада по шоссе, пересекая долину, огибает холм, с которого ты за ним наблюдаешь, и потом исчезает за следующим холмом на востоке. Каждый грузовик, каждая фура, каждая пушка на механической или конной тяге реальны и убедительны любой самой мелкой деталью. Это не кино. Не бред. Не дурной сон. Но в голове не укладывается. Куда легче представить, что они только что материализовались (вернее — обрели бестелесную плоть) в тени ущелья, из которого вырывается шоссе, сейчас фантомами проплывают перед тобой, чтобы потом, за следующим холмом, бесследно раствориться в воздухе. Проверить — бред это или явь — проще простого. Например, вон тот бронетранспортер. Влепить в него фугасом прямой наводкой — верное дело. И сразу все вопросы будут сняты. Если бред — изображение должно порваться, как лента в кинотеатре. А вот если все по-взаправдашнему… Представить жутко, как будут разлетаться ошметки этих потных парней, которые сейчас скучают в бронированном кузове. Нет, вон тем троим не скучно: играют в карты, пожалуй — в их немецкого «дурака»; ишь как горячо шлепают картами! В кузове солдат не много, — десяток, может — полтора. Каждый живет своей жизнью, своими заботами и надеждами. Они ни звука выстрела не услышат, ни взрыва не осознают; разве что — в самое последнее мгновение, да и то — если башка уцелеет. Полетит эта башка по своей последней траектории куда-то в сторону, на каменистый, поросший редкими колючками суглинок, вращаясь в полете; перед вытаращенными глазами замелькают то белесое небо, то бурая земля, а она будет лететь и соображать очумело: ну и ебнусь же сейчас — страшное дело!.. Ведь у каждого из этих немцев есть близкие люди — матери, отцы, у кого-то уже и дети. Мать растила, растила сына, жила им, любовью к нему; может, ничего другого — настоящего — в ее жизни и не было. В нем был смысл ее жизни, то, ради чего все остальное можно было вытерпеть. И вдруг этого не стало. В одно мгновение…

От этой мысли даже дыхание пресекалось.

Саню Медведева никто не учил, как и о чем думать на войне. И о чем не думать. Учили уставу и дисциплине, учили шагать в ногу, беспрекословно выполнять команды; учили стрелять, разбирать и собирать винтовку; учили читать следы на земле и примечать каждую сломанную веточку. А вот о чем думать на войне… Наверное, можно думать о чем угодно, кроме самой войны, а то ведь от таких мыслей умом поедешь.

Самое удивительное — Саня Медведев уже привык, что он один, и что внизу, на шоссе, немцы. Дни он не считал. Уточним: первые дня три он держал в голове счет дням, а потом они как-то смазались, уж больно походили один на другой. Конечно, можно было, как граф Монте-Кристо, ставить рисочки на стене каземата, но Саня Медведев не видел в этом смысла. Уйти он не мог, — не тот он был человек, чтобы уйти с поста без команды; значит, нужно просто ждать, когда подойдут свои. Это могло произойти в любой день, разумеется, не сегодня и не завтра, иначе на шоссе была бы совсем иная картина. Но это произойдет, свои непременно появятся, как только раздолбают тех, что уже успели пройти на восток. И тех, и вот этих, которые движутся сейчас через долину.

Пушка, через прицел которой Саня Медведев разглядывал врага, была не заряжена. На всякий случай — чтобы не поддаться искушению. Из этого же соображения Саня не держал в каземате ни одного снаряда. Ни в каземате, в котором находилась пушка, ни даже в подъемнике. Пусть лежат себе снарядики внизу, в нижнем этаже дота, в снарядных ящиках. Будет нужда — достать не долго.

Жаль — в доте не было книжек. Ни одной. На посту не положено. Но это в обычной жизни, когда ты в наряде, когда охраняешь вверенный тебе объект. Правда, формально Медведев и сейчас был в наряде, и охранял, и если дойдет до драки — свой воинский долг он выполнит, будет биться, пока живой. Но пока до этого не дошло, пока немцы его не обнаружили, пока нужно просто сидеть и ждать, — отчего бы между делом (а от дела его никто не освобождал, поэтому он не реже, чем раз в полчаса — по казенному будильнику, который всегда, сколько Медведев помнил, стоял в углу каземата на табурете, — осматривал окрестности через перископ; разумеется, ночь не в счет, не может же он бдеть круглые сутки, поэтому ночью Саня спал, но не в полной отключке, а чутко, как и положено пограничнику), — так вот, отчего бы между делом не почитать книжку? Будь рядом старший по наряду — об этом и речи бы не было, а когда ты сам — хозяин-барин…

Книги Саня Медведев любил. Жаль, что в селе, где прошло его детство, а потом и в рабочем пригороде Иванова, где прошли отрочество и юность, книг было мало. Даже в школе, у Марьи Васильевны, — всего две полки потрепанных, пожелтевших от времени (у самых старых края листов уже крошились), случайных книг. Там рядом со вторым томом «Братьев Карамазовых» (а о чем было в первом томе — Марья Васильевна тоже не знала) стояли книжка ученого Докучаева о почвах и учебник физиологии для фельдшерских училищ (опять же второй том — учение о нервной системе). Но был там и Пушкин, и замечательная хрестоматия «Родная литература», добрую половину стихотворений из которой Саня Медведев знал на память («Звезды меркнут и гаснут, /В огне облака»). Не учил; столько раз перечитывал — запомнились. Он и из «Евгения Онегина» много помнил. Тоже не учил — само укладывалось в душе.

В детстве, в селе, он был изгоем; о том, чтобы ходить по избам и спрашивать про книжки — даже не мечтал. Да и смысла не было: если где-то прежде какая книга и водилась, — мужики все извели на цигарки. Зато как Сане повезло потом! — когда познакомился с отцом Варфоломеем. Мать взяла Саню с собой в церковь (Саня был крещеный, в их селе это было нормой, крестик он никогда не снимал; это уже потом, в новой школе, пришлось таиться), дорога была долгой, и не в город, а в соседнее село, где их никто не знал. За прошлую жизнь мать такого натерпелась, что уже не хотела рисковать новым статусом. Даже голову покрыла платком только перед церковью. Батюшка их сразу приметил: мать была все еще замечательно красива, да и Саня хорош — и статью, и лицом. В первый раз знакомства не случилось, а уж во второй батюшка сам с ними заговорил. Его речь была необычна: слова вроде бы простые, но в каждой фразе, которые из этих слов складывались, ощущалась глубина. В общем — Сане повезло: он вдруг обрел наставника. А какая библиотека оказалась у батюшки! Специальный шкаф резного дерева, и стекла в нем необычные: толстые, с косыми гранями, в которых луч солнца то радугу зажжет, то искрами рассыплется. А за стеклами — книги, книги… Книги лежали и на подоконнике, и на письменном столе. Бывая в городе, отец Варфоломей непременно привозил хотя бы одну, а то и две, и даже три. Добывал он только те книги (на толкучке и через знакомых книжников), которые полюбил еще в юности, еще при царе, когда изучал философию в питерском университете. У него был и Тургенев, и Стендаль («Пармская обитель»!), и «Шагреневая кожа» Бальзака, и «Отверженные» Гюго, и стихи Блока и Маяковского. И несколько пухлых томов Дюма, среди которых самая любимая книга Сани — «Три мушкетера».

Об этом следует рассказать особо.

Впервые Саня прочитал «Трех мушкетеров» в двенадцать лет. Прочел запоем, но уже следующая книга (если не изменяет память — «Отверженные») вытеснила мушкетеров из его сознания. Конечно, Саня вспоминал о них время от времени, но как-то остраненно, без души. Так зерно, прежде чем проснуться, должно полежать в земле, пережить вегетацию, и лишь затем, наполнившись влагой и теплом… — и т. д., см. «Естествознание» за 5-й класс. Очевидно, Саня развивался с опозданием, и в двенадцать лет читал только глазами, не идентифицируя себя с героями книг, не примеряя на себя их личины, не испытывая себя (разумеется — в воображении) их испытаниями. Но в отрочестве каждый год — огромный срок. В тринадцать Саня был уже другим. Его душа сформировалась настолько, что стала претендовать на роль компаса; из-за этого у нее теперь то и дело возникали конфликты с Саниным умом. Его ум созрел рано: жизнь заставила. Впрочем, возможно, ум — это не совсем точное слово для данного случая; мудрость не по возрасту — так вернее. Но мудрость в тринадцать лет нести тяжело, душа для своего нормального развития хочет иного, а как их примирить? как найти равновесие? Мог бы подсказать отец Варфоломей, но с ним в ту пору Саня еще не беседовал, нутром не созрел, только книжки на почит у него брал. Однако чутье подсказало (позже от отца Варфоломея Саня узнал, что чутье — одно из проявлений души): перечитай «Трех мушкетеров». Почему именно эту книгу? И что в ней он должен для себя найти? — разве узнаешь. Вот так собака безошибочно находит траву, в которой ее тело ощущает потребность. А кто ее этому учил? — пока была щенком, при маминых сиськах, слава Богу, со здоровьем проблем не было.

Короче говоря, перечитал он «Трех мушкетеров» (кстати — с большим, чем прежде, удовольствием, потому что теперь больше в книге и разглядел, и прочувствовал: ведь теперь он читал не только глазами, удовлетворяя любопытство, — теперь он читал для души). От этого чтения что-то в Сане улеглось, дискомфорт исчез. (Слово «дискомфорт» Саня никогда не знал — и не узнает: жизни не хватит. Отец Варфоломей однажды употребил это слово случайно — иноязычных слов в разговоре с прихожанами он себе не позволял, — но Саня сразу не спросил, что это слово означает, а потом забылось. Видать — не было в нем нужды.) Но если бы только это! До сих пор прочитанные книжки откладывались где-то в Саниной памяти, занимали в ней свое местечко — и на большее не претендовали. А «Три мушкетера» на этот раз не погрузились в память — остались на виду, под рукой, стали как бы вторым планом Саниного существования. Вот он живет своей обычной жизнью: ходит в школу, в магазин, играет с приятелями в лапту, в «стеночку», катается на санках, — но стоит устать или отвлечься — и он оказывается во Франции 17-го века. В Париже. На тесной улице, вонючей от помоев, которые выливают тут же, выйдя на порог. Или в кабаке. Саня стоит у стойки, зажатый с одной стороны тощим типом в потертом кожаном колете и без шляпы, а с другой — потным верзилой с мутным взглядом и соломой в волосах. Вино дрянь (Саня вина еще ни разу не пил, поэтому не знает вкуса, а того, что ни разу не чувствовал — представить нельзя; выручает уничижительная оценка), приятели-мушкетеры где-то запропастились, им уже давно пора быть здесь, а тут еще эфес шпаги соседа давит на ребра. Саня аккуратно отводит эфес в сторону; тощий реагирует мгновенно: «Ты хочешь увидеть мой клинок?» Он трезв, его глаза холодны и бесцветны, в голосе нуль эмоций. «Уймись», — говорит Саня. Сказал — и отвернулся. Но под ложечкой образовалась пустота: чувствует, что тощий так просто не отвяжется. Это не страх, нет; если страх рядом с тобой, как тень, — нечего было цеплять на перевязь шпагу и соглашаться на встречу в таком гадюшнике. «Да ты грубиян! — медленно, в растяжку говорит тощий, и одним пальцем, как бы брезгуя, поворачивает за плечо Саню лицом к себе. — Это в каком же свинарнике тебя обучили таким манерам?» Ему скучно, а может — встал не с той ноги, а может — у него такой день, когда он должен кого-нибудь убить. Все равно кого; просто он не знает другого способа, как избавиться от душевного дребадана. Теперь Саня видит, что у него во рту справа недостает двух зубов: резца и следующего за ним. И шрам там же — сбоку над верхней губой. Чем-то металлическим врезали. Пожалуй — эфесом. Вот отчего тот странный звук при каждом его слове… Саня не хочет заводиться, а потому и не меряется с тощим силой взгляда; глядит мягко, едва ли не ласково. Повторяет: «Уймись…» Но повернуться к стойке на этот раз ему не дают: жесткая пятерня сковала плечо. На кисти, между большим и указательным пальцами, специфический мозоль — след поводьев. Значит, у этого задиры даже перчаток нет… «Признайся честно, щелкопер: может, у тебя декоративная шпага? Тогда я удовлетворюсь извинением, но только громким, чтобы слышали все…» Верзила шепчет из-за спины Сане прямо в ухо: «Сделай вид, что хочешь показать ему свою железку, и врежь со всей силы эфесом между глаз. А потом он мой…» Сане терпения не занимать. «Здесь так шумно, что меня никто не услышит», — говорит он. «Отлично! Обойдемся без свидетелей, — радостно соглашается тощий. — На заднем дворе, возле курятника, есть небольшая площадка. Да ведь нам много места и не понадобится, не так ли? — Он делает пригласительный жест открытой ладонью. — Прошу!» Теперь видно, что мозоль от поводьев протянулась по линии жизни почти до середины его ладони. Любопытно, чем промышляет этот тип, если ему приходится столько времени проводить в седле… Идти первым, поворачиваться к нему спиной Саня не собирается: зарежет тут же, в толчее никто и не заметит. Зарежет, усадит под стенку, небрежно скажет случайным свидетелям: «пусть отоспится». И все. Поэтому Саня отвечает таким же жестом: прежде вы. Тощий поглядел Сане в глаза, помедлил (а ведь и правда собирался со спины зарезать), и чуть наклонив голову — притолока очень низкая — прошел за истыканную ножами дверь. На заднем дворе пусто, земля серая от куриного помета, из окон второго и третьего этажа слышны женские и детские голоса. Без зрителей никак. Тощий взглянул на солнце, прищурился, неторопливо вытащил шпагу, поднял руку необычно высоко, повел клинком… Ах, вот оно что! — у него эфес инкрустирован зеркальцами, чтобы слепить соперника; для того и стал лицом к солнцу. Сколько же он тренировался, чтобы научиться совмещать два действия: слепить и драться? Тоже мне — Юлий Цезарь. Можно не сомневаться — это еще не все; у него в загашнике должен быть целый набор подлян. Но я не любопытен, да и рисковать нет смысла… Саня чуть отводит голову, чтоб погасли солнечные вспышки, затем парирует выпад тощего, — и тут же — мгновенно — рубит его клинок под основание. Все. Просто и ясно. Клинок не сломан — срублен наискосок, словно он был из дерева. Тощий ошеломленно смотрит на то, что мгновение назад было его шпагой, потом смотрит на шпагу Сани Медведева. «Это… это — Заасоод? (Саня кивает.) А ты… ты — Белый Медведь?..» Саня не китайский болванчик, чтобы кивать на каждое его слово, поэтому просто глядит тощему в глаза. Нуль эмоций. Но о ноже помнит. Сейчас увидим, как этот нож выглядит. «Прошу меня простить… такое счастье видеть вас… — Тощий не знает, что говорить, путается в словах, но по глазам видать, что уже приходит в себя. — Я полагал, что все это — россказни… и про вас, и про ваш меч… Признаю: я вел себя недостойно…» Саня поворачивается, шагнул к двери, — и вдруг мгновенно обернулся — выпад — и кончик его шпаги замер на горле тощего, точно в выемке над щитовидным хрящом. Дамасская сталь прорезала кожу, кровь выступила наружу — и неторопливой струйкой стекла за грязный воротник старой рубахи. Можно было обойтись и без крови, но так убедительней. С некоторыми — вот такими — иначе нельзя. Тощий боится шевельнутся, в замершей на замахе руке — тяжелый метательный нож. Обычный нож, без ухищрений и красот, рабочий инструмент; таким мясники свежуют туши. «Отпусти нож… (Тощий расслабил пальцы — и нож плашмя, почти без стука, упал на землю.) Подтолкни его ко мне… Теперь отступи на два шага…» После скольжения по земле нож испачкан куриным дерьмом, к тому же от него тяжело несет ворванью; должно быть, этот тип снял его с моряка. Но что-то в этом ноже есть. Какая-то основательность. Надежность. И по центровке, и по удобной рукояти сразу видно, что его сработал знатный умелец. Надо будет проверить, так ли он хорош при метании. «Еще раз позволишь себе со мной такую штуку убью, — говорит Саня. — А теперь прочь с моих глаз…»

История, как сами понимаете, для одноразового использования. Если есть потребность, а воображение буксует, конечно, ею можно воспользоваться еще раз, но при повторном использовании в ней уже не будет прежней остроты. Как в однажды пережитом сне. Как в однажды уже виденном кино.

Санин ум шлепал такие истории без проблем. Как блины. Посмотрел — и забыл. Такой способности «сочинять» Саня не придавал значения, полагая, что и все остальные люди живут, как и он, двойной жизнью: в реальности — и в воображении. Иначе как же не отчаяться, как пережить эту жизнь. Без воздуха, без справедливости. Возможно, если бы Саня пережил грядущую войну, до которой оставалось еще шесть лет, он бы стал писателем. Талантливым или заурядным — это уже другой разговор; это уже зависит от того, к какой цели — как писатель — он бы стремился. Но пока об этом судить было рано. Ни одной оригинальной истории он пока не придумал. Все они были перепевами того, что он читал или видел (на картинках или в кино). Скажем так: его воображение работало по принципу калейдоскопа: из осколков того, что хранила его память, он складывал собственные картинки. Для него — необходимые, но с художественной точки зрения не представляющие интереса.

Впрочем, было одно исключение. Не целостная история, а фрагмент, кусок, вырванный из чего-то большого. Без начала и конца. Как обломок торса неведомой античной скульптуры. Улица. Может быть — все в том же Париже. У этой улицы нет перспективы: она вьется, впереди в тридцати метрах — очередной плавный поворот. Дома в упор глядят друг на друга, на мостовой уже четверым непросто разойтись, — кто-то должен посторониться, прижаться к выщербленным кирпичам стены. Саня идет во главе колонны. На нем мушкетерская накидка с королевскими лилиями, шляпа с плюмажем, воротник рубахи простой, без кружев. Ботфорты со спущенными ниже колен голенищами. Боевые перчатки с предохранительными накладками из буйволовой кожи на внешней стороне. За поясом он ощущает два больших пистолета. В руке обнаженная шпага. Саня идет впереди, а за ним в колонне по три идут мушкетеры. У каждого на плече тяжелый мушкет и кованая рогатая подставка. Идут молча, в ногу; мокрые булыжники отзываются на мерную поступь подкованных башмаков и сапог: кррам, кррам, кррам…

Куда они идут? Почему Саня идет с обнаженной шпагой? Кто он — если он во главе? И вообще: что происходит?..

Непонятно.

Этот образ живет в воображении Сани несколько мгновений — и исчезает. Так же вдруг, как и возник. Возможно, если бы Саня захотел, — он бы расширил границы этого эпизода. Придумал бы исток, причину. Обстоятельства. Придумал бы продолжение: схватку или штурм. С трагическим концом: счастливый исход разрушил бы предшествующую гармонию, сделал бы неуместным назревающий трагизм. Но Саня таких попыток не делает. Что-то ему подсказывает: не надо. Если бы Саня был психологом, он бы объяснил свое интуитивное невмешательство просто: в этом эпизоде столько чувства (на грани критической массы), что больше уже не вместить. И любое продолжение приведет к распаду. Потому что душа, производящая чувство, сразу выдает полной мерой; любой избыток (попытка продолжения или анализа) — это уже вмешательство ума, работа мысли, а мысль убивает чувство (прокалывает, как воздушный шарик). Но ведь кроме сюжета в этом эпизоде заложен и некий смысл. Ведь не зря же душа это создала! И не случайно давала Сане переживать его снова и снова. Уж наверное подсказывала что-то. Но что именно? Обычному психологу такая задачка не по зубам, здесь нужен уже не психолог, а психоаналитик. Но психоаналитик вокруг этого такого бы наплел, нарасшифровал! И лягушечка, как и положено при вивисекции, благополучненько бы умерла. К счастью, Саня даже слов таких — «психолог», «психоаналитик» — никогда не слышал. Зато в нем было чувство меры. И когда в его сознании очередной раз всплывал этот эпизод, Саня с прежним чувством переживал его, а когда эпизод таял — не глядел ему вслед, забывал почти сразу, зная, что когда понадобится его душе, когда ей будет нужна именно эта нота, — он опять окажется на той же тесной улице во главе колонны мушкетеров — с обнаженной шпагой, с холодом под сердцем, лишенный сомнений. Он будет идти, примечая каждое окно, потому что из любого может выглянуть направленный в него ствол (не сомневайтесь: Саня успеет выстрелить первым), слушая мерное, неодолимое кррам, кррам, кррам…

Когда он в третий раз попросил у отца Варфоломея «Трех мушкетеров», тот заметил:

— Но ведь ты уже читал эту книгу дважды…

Саня кивнул.

— Значит, у тебя в ней нужда… Если не секрет — чем она тебе полюбилась?

Отец Варфоломей знал причину. Отчего же спросил? Перед ним был подросток с трудной судьбой; эта судьба деформировала его характер. Не изуродовала; к счастью — об этом и речи не было. Возможно, кто-нибудь нашел бы характер Сани весьма привлекательным — таким он был мягким, пластичным. Ни одного острого угла. Готовность уступить, приспособиться. Отец Варфоломей видел: если бы Саня развивался естественно — из этого материала получился бы иной человек, но судьба влила этот материал в свою жесткую форму. Вот так африканские женщины диких племен с помощью специальных приспособлений делают свои шеи непомерно длинными (если хочешь быть красивой — приходится страдать), средневековые японки умудрялись задержать развитие своих ступней — они оставались маленькими, как у девочек, а европейские дамы так затягивались в корсажи (талия должна была быть осиной), что никакая медицина не могла им помочь.

На что рассчитывал отец Варфоломей? Сломать форму, предложенную судьбой, он не мог. Такие вещи не делаются со стороны. Разве что если сама судьба сломает ее. Но может быть он надеялся создать в Саниной душе процесс, который разорвет колодки и позволит душе обрести естественную для нее форму? Ведь этот подросток — не подозревая о том — еще ни одного дня не знал свободы…

Есть версия и попроще. Возможно, отец Варфоломей хотел поставить перед Саней зеркало. Мол: если Саня осознает различие между тем, каков он есть и каким может быть, каким должен быть… Но это уже расчет на разум, что не похоже на отца Варфоломея. Происходящее в душе — таинство; оно изначально непостижимо (возможно, душа имеет ту же природу, что и плазма, иногда думал отец Варфоломей); а разум тайну не приемлет. Разум тут же начинает анализировать, а это, по сути, та же вивисекция, которая заканчивается смертью упомянутой выше лягушки.

Ну а что же Саня?

«…чем она тебе полюбилась?»

Как ни странно… (а почему «странно»? — парнишка естественный, не испорченный привычкой к самоанализу; привычкой, которая подгоняет человека под общий знаменатель; прожив четырнадцать лет, он умудрился остаться самим собой — и слава Богу!) Саня ни разу не думал, что именно ему нравится в «Трех мушкетерах». Так же, как не думал, чем ему нравится джеклондоновский Смок Беллью. Ну не думал он об этом! — как не думал, почему он любит мать и почему ему нравится дышать. И потому он лишь пожал плечами.

— Ты бы хотел стать таким, как д’Артаньян?

Вот этот вопрос был простой. Все так ясно, что ответ, опережая мысль, срывается сам:

— Нет.

Это не отказ от разговора. Мнение — и только. Отвел шпагу — и ждет следующей атаки.

Отец Варфоломей терпелив и осторожен.

— В твоем возрасте, Саня, естественно искать образец, идти за лидером. Ничего в этом зазорного нет. И д’Артаньян — очень неплохой выбор. Может быть — ты этого не осознаешь?.. Но вот тебе понадобилась поддержка… или — свериться с эталоном…

Разговаривая, отец Варфоломей никогда не глядел в сторону, всегда — только в глаза, но его взгляд при этом был легким, как нежное прикосновение. Он заглядывал в душу собеседника, однако не для того, чтобы разглядеть, разобраться, получить ответ; именно так: не для того, чтобы что-то получить. Напротив: неким образом он что-то отдавал, делился. Возможно — любовью. Отец Варфоломей был начисто лишен любопытства (которое поэт назвал скальпелем агрессивного разума), но он не знал и равнодушия: его души хватало на все, что он делал. Естественно, всего этого Саня не осознавал, но сердце ему подсказывало, что истина — где-то возле этого человека.

Слово «эталон» Саня слышал впервые, но по смыслу догадался, о чем идет речь.

— Не знаю… — сказал он. — Я никогда не хотел быть таким, как кто-то… — Саня все-таки оглянулся в прошлое, спокойно встретил взгляд отца Варфоломея (опять отвел шпагу), и повторил: — Никогда. Ни разу.

Это была неправда. Если б у Сани был выбор, он хотел бы стать таким, как отец Варфоломей. Не обязательно священником — хотя можно и священником. Но таким человеком, как отец Варфоломей. Не имело значения, что Саня о нем почти ничего не знал. Опять тот же пример: разве мы знаем, почему любим мать? Мы об этом не задумываемся (и правильно делаем — поэтому лягушечка живет). Есть ситуации, в которых нужно просто довериться душе. Рядом с таким соседом, как разум, душе и без того живется не сладко, поэтому грузить на нее сомнения — значит собственными руками создавать вокруг себя мертвое поле одиночества.

— Так не бывает, — мягко сказал отец Варфоломей. — Господь устроил так, что человек с первого — и до последнего дня жизни идет за кем-то. Сперва за одним, потом за другим, за третьим… — Он подумал — и добавил: — И человек, и народы. Всем нужен Моисей… Человеку свойственно обольщаться на свой счет, но истина проста: самостоятельно никто из нас не сможет выйти из пустыни. Щенок всем своим поведением подражает вожаку стаи, а если попадает в человеческую семью, где нет собак, начинает подражать хозяину в каждой мелочи: и взглядом, и походкой, и нравом. Каждый из нас — это тот же щенок…

Ну сколько можно ходить вокруг да около? Кажется — чего проще? — пойди напрямик. Произнеси наконец это слово: «мужественность». Чтобы парнишка узнал твое мнение о том, чего ему недостает, какую программу поведения он неосознанно ищет в «Трех мушкетерах». Впрочем, тут же поправил себя отец Варфоломей, почему бы не допустить, что Саня осознает дефект своего характера? Даже наверняка это так… Но это не меняет сути дела: опора необходима всегда. Каждому. Каждый из нас чует истину, она клубится едва уловимым облачком где-то рядом, но материализовать ее, отлить ее в металле (как на линотипе) в простые слова, — для этого нужно столько энергии!.. Или небольшой толчок (услышать эти слова) со стороны…

Отец Варфоломей не заметил, что уже молчит; его взгляд стал отрешенным. Накануне была всенощная, он устал, каждое слово давалось трудно; искушал прямой путь… А может — и не нужно вмешиваться? — как-то вяло подумал он. — Может — пусть идет как идет? — ведь пока парнишка не ломает себя, пока слушается своей интуиции…

— А за кем идете вы, батюшка?

Отец Варфоломей очнулся, его глаза потеплели.

— За Господом, сын мой… За Господом.

— Так может быть — и мне?..

— Нет, нет! — с необычной для него торопливостью произнес отец Варфоломей. И даже взял Саню за плечо (ощутив, как оно под пиджачком окаменело: паренек был крепкий), словно и впрямь собирался его удержать. — Всему свое время. Цель должна быть достижимой. И по возможности — близкой и простой.

— Я где-то читал, — сказал Саня, — что человек в юности оказывается перед лестницей. И вот одни поднимаются по ней — со ступеньки на ступеньку — всю жизнь… а другие так и остаются внизу. Вы это имеете в виду, батюшка? Ступеньки?

Вот так, подумал отец Варфоломей. Ты полагаешь, что перед тобой мальчик, и вдруг открываешь, что он живет не как растение, он думает о жизни, пытается понять ее механизм, рассуждает о ней, как взрослый. Ну да, кстати вспомнил отец Варфоломей, ведь мозг созревает уже к пяти годам; дальше происходит только упаковка: у большинства — памятью, и лишь у некоторых — механизмами мышления. Что и определяет тип души. Если б я мог знать, подумал он о Сане, какой выбор сделала его душа!..

— Это очень сложный вопрос, сын мой.

— Даже для вас, батюшка?

— Даже для меня. Ступеньки… Смотря какую лестницу ты имеешь в виду. Если внешнюю, социальную, — это лестница успеха. Если внутреннюю, духовную… — Отец Варфоломей сделал вынужденную паузу. Ах, если б не всенощная, если бы мозги были свежими, — уж он бы нашел какие-то простые слова. Простые — но единственные. А так приходится брать то, что лежит под рукой. — Это лестница к себе. К тому себе, каким тебя задумал Господь…

Кажется — так.

На этот раз Саня не ответил сразу. Такая простая мысль: оказывается, лестница не одна, их две. Хочется на обе. Чтобы подниматься по обеим одновременно… Что-то ему подсказывало, что надо бы отдать предпочтение внутренней. (Одна чаша весов стала перевешивать, пошла вниз.) Она ближе Сане. Комфортней его душе. Но… но ведь он был всего лишь парнишкой, которого только начала затягивать стремнина жизни. (Чаши замерли в неустойчивом равновесии.) Там, в большом мире, было так интересно! Достаточно отдаться течению — и понесет… (Теперь перевесила другая чаша.)

Саня растерялся — но только на миг. Ведь было что-то в его душе — далекий огонек — маленький костер в ночи, возле которого терпеливо поджидал его Господь (этот образ подарила Сане его мама), — и пока идешь через ночь к Господу (это от Него передаются и отвага, и силы, чтобы преодолеть отчаяние), — можешь не сомневаться: все беды останутся позади (не держи зла в памяти, сын мой, говорил ему отец Варфоломей, даже самым малым не обременяй свою душу), и ты обязательно дойдешь до Господа, и сядешь рядом с ним возле костра, и душа твоя наконец отдохнет…

— Ты колеблешься? — спросил отец Варфоломей. — Подсказываю: всегда (в этом правиле нет исключений) — если хочешь что-то получить — нужно от чего-то отказаться. Чтобы взять — нужно сперва освободить руку.

Он понимал Саню. Жизнь была скудная, для многих — страшная, но время — романтичное! Тут никак нельзя без восклицательного знака. Волна синусоиды была в восходящей фазе, их страна очередной раз в своей истории переживала молодость. Пусть не вся страна, пусть только ее молодое поколение, но это было, было! — парадоксальный энергетический взрыв. Очередной раз их страна возрождалась, как феникс из пепла. Какая еще страна может похвалиться таким феноменом бессмертия?.. Мальчишки мечтали стать летчиками (как Чкалов), полярниками (как Папанин), танкистами (как артист Крючков). Это обещало возможность повидать мир (в пределах Страны Советов, ведь за ее пределами был враждебный, испорченный мир; испорченный культом наживы и неравенством). Посвятить жизнь деланию денег не мечтал никто. Во-первых, не было достойных образцов. Во-вторых, все были одинаково бедны (ну, не все — но в огромном большинстве; даже товарищ Сталин спал на солдатской кровати, накрываясь тонким шерстяным одеялом, ходил, как мужики, в сапогах, в косоворотке, подпоясанной тонким кавказским ремешком, или в полувоенной — тоже простой — одежде). В-третьих — и это самое главное — народ был сплочен идеей, мечтой о близком прекрасном будущем. Прекрасным для всех. Для каждого. Народ был, как стальной шар, который катился по проложенному товарищем Сталиным желобу. Чем не искушение — кинуться в этот мир, жить общей жизнью, общим дыханием, общей мечтой?..

Тут самое время подробней рассказать о Сане Медведеве. Иначе — по отдельным штрихам — может о нем сложиться неверное представление.

Он принадлежал к категории людей весьма распространенной. Природа дала им все. Но если другие, имея куда меньшие возможности, развивают свои сильные стороны, чтобы перекрыть слабые, то эти люди, напротив, все внимание сосредотачивают на своей слабине. Не пытаются ее преодолеть, но держат ее в уме постоянно.

Медведев был высок, очень силен. Он был красив: правильные, истинно русские черты лица с чуть выдающимися скулами, с румянцем, проступающим из-под чистой кожи; черные кудри, голубые глаза. Кажется, уж от девчат ему точно отбоя не должно быть, но они его не жаловали, как не жаловали и парни. Эти, правда, не всегда давали ему верную оценку; внешность Медведева, его сила и очевидная мужественность служили как бы форой. Но проходило немного времени, фора иссякала, и как-то само собой получалось, что он оказывался в положении подчиненном, зависимом, страдательном. Кстати, следует отметить, что сержанты сразу угадывали его слабину, не хуже девушек. Именно сержанты, а не какого-либо иного звания военный люд. Например, офицерам он всегда нравился, во всяком случае — поначалу. А сержанта ни статью, ни выправкой не проведешь. Он один раз пройдет перед строем — и точно покажет, какой солдат самый шустрый да моторный, а какой — рохля, курица мокрая, пусть даже на его груди лемеха ковать можно. Такой не обязательно бывает в каждом отделении, но уж во взводе точно сыщется, и сержант это знает, ему нельзя не знать, не угадать этого «типа» сразу: не дай бог оплошаешь и поручишь ему какое живое дело, — кому потом отбрехиваться да шишки считать?

А между тем объективно у Медведева не было оснований для такого поведения. Он не был болен, не имел тайных пороков, а тем более — каких-либо тяжких, по счастливому случаю оставшихся нераскрытыми проступков в прошлом. Но именно в прошлом произошли события, первые маленькие поражения, которые наложили печать на его характер, а значит и на всю последующую жизнь.

Вначале душу Медведева иссушила безотцовщина. Батю и трех дядьев порубали апрельской лунной ночью мальчишки-конармейцы. Санька родился уже после, на Троицу. Статью, всем видом своим пошел в отца, но характером — в ласковую, мягкую, как церковная свечка, мамашу.

Первые годы это было не приглядно. Тем более, что всегда он выделялся среди сверстников и ростом, и силой. Заводилой не был, зато в нем рано наметилась манера добродушного безразличия, которая зачастую присуща очень сильным от природы людям. У них, как у наследных лордов, сразу есть все или по крайней мере самое важное: им нечего добиваться. Но манера успела только наметиться. Мальчику было три-четыре года, когда выяснилось, что ему не с кого брать пример; ни во дворе, ни среди родни не оказалось даже какого самого плюгавого мужичонки: всех унесла Гражданская. А посторонние… что посторонние! — у них и до своей мелкоты руки не доходили, разве что с ремнем да лозиной. Саня и на эту плату был бы рад, только у него не спросили; мать так и не привела другого мужика в избу — на ее век перевелись мужики начисто. Вот и тулился Санька к матери, перенимая у нее и неуверенность, и податливость, и мягкость.

А еще через пару лет стал он понимать, что отец его был лютей собаки — матерый мироед, а последние годы — и вовсе душегуб: скольких Санькиных приятелей осиротил — считать страшно. Понятно, не вменяли это Саньке в вину, он-то чем виноват, невинная душа? — да уж больно внешность у него была знакомая: выкопанный батя. И как-то так получилось, что отцовы грехи он принял на свою душу, а как искупить — не знал. Груз был тяжел, явно не по силам, а главное — не по характеру. Другой на его месте, может, озлобился — и тем затвердел, окаменел, нашел бы в том силу и опору, и даже цель. А Санька напротив. Он готов был за всех все делать, любому уступить и услужить — только бы не поминали ему родителя. Получалось, конечно, наоборот. Но переломить он себя не мог. Да и не хотел. Он постепенно вживался в свою роль, и она уже казалась ему естественной и «не хуже, чем у людей».

Тем не менее он знал цену своей силе и держался соответственно. Сочетание получалось причудливое, а потому и не жизнеспособное. Первое же испытание должно было поставить мальчика перед выбором. Мальчик оплошал: он не смог подтвердить своей силы. Оказалось, что победы (и естественных попреков, связанных с нею) он боится больше, чем поражения. Конечно, он не представлял себе все это столь ясно, и первая осечка не обескуражила его, только удивила. Вторая неудача смутила. А третья посеяла зерно сомнения, которое попало на благодатную почву и ударилось в рост: ведь товарищи помнили о его неудачах не хуже, чем он сам. И стали им пренебрегать. А у него не нашлось душевных сил, чтобы вдруг стать против течения, и выстоять, и доказать свое.

Так и покатилось под уклон.

В колхоз Санькина мать вступила на первом же собрании. Нажитое мужем добро у нее столько раз трясли да половинили, что записалась она, почитай, с пустыми руками. Валялись в ее прохудившемся амбаре и плуги, и бороны, и даже косилка была, но все от времени да без хозяйского глаза имело такой вид, что проще новые завести, чем это наладить. А худобы — коровенки там или лошадки — не осталось совсем: уж года три, как в самой голытьбе числились.

Трудилась она хорошо, и хотя не богато получала, никуда б она не стронулась из родных мест, когда б не висела над нею память о покойнике-муже. Чуть не то — так и жди, что какая-нибудь подлая душа камень кинет. К этому она так сяк притерпелась, да сердце за Саньку болело: не могла смотреть, как он тушуется. Понимала: здесь ему ничего не светит. И в начале тридцатых, в самое голодное время, когда вымирали селами и людоедствовали, добралась до станции, подсела в первый проходивший товарняк, и поехала с сыном куда глаза глядят. Долго их носило, пока не осели, как вы уже знаете, в Иванове на ткацкой фабрике. О прошлом не больно допытывались. Сама быстро вышла в люди — в ударницах числилась, красную косынку носила; и мальчик хорошо учился, потом по слесарному делу пошел. Занимался спортом, французской борьбой. В Иванове ему не было равных. Тренеры заманивали во всесоюзные турниры, сулили славу, да Саня не поддался. Ему нравилась сама борьба, как говорится — процесс, а к победам он был равнодушен. Не было в нем злости, которую только победа и могла бы спалить.

Вот так.

Жизнь у них наладилась, в доме был достаток, но тем яснее мать понимала: сына уже ничем не изменить. Что в детстве в нем сложилось, то и застыло. Опоздала она с отъездом. Что б ей раньше лет на пять!..

В погранвойсках Медведеву служилось неплохо. Поначалу, правда, было поинтересней: на самом кордоне стояли. А потом границу перенесли на запад, а их часть так и осталась в прежних местах — охраняла стратегически важные объекты. Кто спорит — дело нужное и ответственное, но по сравнению со службой на самой границе это был курорт.

Медведев старался. За ним не числилось провинностей, он был «ворошиловским стрелком», первым по боевой и строевой подготовке, и конечно же — победителем на всех турнирах по борьбе; даже в Киев его возили. Другой на его месте давно бы в сержанты вышел, и уж по крайней мере всегда был бы на виду, всегда считался бы образцом. Однако с Медведевым происходило обычное: ему отдавали должное — но не более того. Разумеется, если бы он захотел — он бы выдвинулся. Но в том-то и дело, что такая перспектива его не привлекала. Скажем так: он не заглядывал в завтрашний день. А если каждый день живешь в том дне, в котором живешь, отпадает необходимость ставить какие-то цели, к чему-то тянуться. Его устраивало то равновесие, в котором он жил. Его не теребили, не требовали от него большего, чем он свободно, без принуждения отдавал. Никто не лез к нему в душу. Чего еще пожелать!.. Никто не знал о его другой жизни — в Париже шестнадцатого века, которого он не покидал уже без малого десять лет, и пока не собирался этого делать; ведь только там он бывал по-настоящему счастлив. В том Париже — и рядом с матерью. Очевидно, он правильно выбрал свою лестницу.

Отец Варфоломей все еще держал его за плечо. Ощущение было такое, что батюшке необходимо опереться. В первое мгновение Саня непроизвольно напрягся, но уже в следующее опомнился: ведь это же отец Варфоломей! — и расслабил плечо.

Проблемы выбора для Сани не было. Уже тогда социальная лестница его не привлекала. Ничем. Тут отец Варфоломей дал промашку. Возможно, если бы не всенощная, если бы голова была посвежей, если бы интуиция от усталости не уснула, оставив на хозяйстве разум, который обожает пользоваться банальностями, — тогда (даже не возможно, а наверное) отец Варфоломей рассуждал бы с Саней только о самом главном — о душе. Не уравнял бы Саню с другими молодыми людьми, исполненными государственной пропагандой по одной колодке. Кстати, этих молодых людей отец Варфоломей видел только со стороны, на улице; никто из них не захаживал к нему в церковь, никто не делился своими сомнениями. Очевидно, сомнений у них не было, а если и появлялись, то такие мелкие, что их под силу было решить секретарю комсомольской ячейки. Это вовсе не означает, что Саня был лучше их. Нет. Просто он был другой. И таких, как он — других — было тоже много, но все они старались не выдавать свою сущность, шагали в ногу с правильными, твердыми, прямыми. Чем еще больше уродовали свои души. Саня отличался от них тем, что — тоже шагая в ногу со всеми — только присутствовал. Для остроты можно было бы сказать так: Саня был хорош во всем, безукоризненно соблюдал все правила игры только для того, чтобы быть незаметным. Чтобы ему не мешали жить (внутренней жизнью) по собственному усмотрению. Чтобы быть свободным… Красивый поворот? Несомненно. Однако — увы — далекий от истины. Все-таки в момент этого разговора с отцом Варфоломеем парнишке было всего четырнадцать. Хорошо исполнять все, что делаешь, его приучили еще с бесштанного детства. А мимикрия… Мимикрия была неосознанной. Тоже выработанной прошлой жизнью — и все же неосознанной. Так что напрасно отец Варфоломей спонтанно затеял этот разговор. Усталость, усталость… На какой-то момент отец Варфоломей забыл, что душа непостижима разумом. Даже собственная душа. Начинаешь с нею разбираться, пытаешься это облачко преобразить в состояние прозрачного кристалла (дальше незачем продолжать: ведь это опять о вивисекции, о судьбе препарированной лягушечки)…

За свою пока недолгую жизнь Саня столько натерпелся, столько видел смертей, что уже знал, как это просто. Знал, что жизнь тела — это еще далеко не все. Его вряд ли можно было чем-то напугать. И доведись ему стоять перед расстрельной командой — ему бы не пришлось собираться с силами, чтобы сохранить лицо. Он уже столько раз это пережил — все в том же Париже — со своими друзьями! Во всякую пору дня и во всякую погоду. Чаще бывало серо, накрапывал дождь (сейчас — в доте — Медведев не мог припомнить: а попадал ли д’Артаньян в «Трех мушкетерах» — хотя бы однажды — под дождь?), но случалось и ведро. Обычно их расстреливали на краю рва, но как-то случилось и возле стены. Какой-то монастырь; д’Артаньян, как всегда, не глядел на мушкеты и до последнего мгновения болтал о пустяках; Арамис делал вид, что молится, закрыв глаза, но по его лукавой ухмылке было видно, что от Бога он пока далеко; Атос, чтобы убить время, разглядывал дырку на когда-то замечательной перчатке из английской кожи. И только Портос слушал болтовню д’Артаньяна. Он похохатывал, морщил нос и подначивал расстрельную команду. Но ни одного залпа Саня не помнил. Поэтому и не представлял, с какой болью свинец дробит кости ребер и грудины. Возможно, залпов и не было, скажем, из-за помилования. Но это вряд ли. К жизни — особливо к чужой — относились без пиетета. С врагами не церемонились. Действовали по принципу: самый лучший враг — это мертвый враг. А помилование по мягкости души или из гуманных соображений — это уже потом писатели придумали. Правда, сами эти ребята вряд ли смогли бы прирезать сдавшегося врага. Может быть — именно в этом все дело?..

Чем же завершился тот разговор?

— Я хочу, чтобы ты, читая «Мушкетеров», обратил внимание на две важных вещи, — сказал отец Варфоломей. — Первое: у этих славных ребят не было Бога. Бог был у них на языке, может быть — иногда — в памяти; но не в сердце. А только сердцем мы познаем Бога и сливаемся с ним. И второе: они были французы — но не граждане Франции. Для них самой любимой игрушкой была честь — так их воспитали. И они никогда не помышляли о свободе, потому что с наследственной программой, с молоком матери впитали сознание своей координаты в этой жизни: они — дворяне, дворня сюзерена, слуги короля. Слуги! Король был для них всем. Король — а не Франция…

Отец Варфоломей достал с полки книгу, зачем-то раскрыл ее посреди и прочел несколько фраз. Пустота. Или это во мне сейчас пустота? — как-то тускло подумал отец Варфоломей. Но ведь наверняка же есть что-то между этими пустыми словами, какое-то волшебство, иначе чем объяснишь тепло, которым согревается сердце даже сейчас, когда вспоминаешь об этой книге. Прочесть уже не смогу; но то — давнее — греет…

Он протянул книгу Сане и произнес, глядя в окно (не для Сани — для себя):

— Конечно — у каждого из них была родина… Какая-нибудь Шампань… или Прованс… Но я не представляю, чтобы кто-нибудь из них, даже ради этого родного клочка земли, согласился отдать свою жизнь…

Кррам, кррам, кррам…

Плоское лезвие шпаги, как собака, скользит у ноги, преданно заглядывает Сане в глаза. Шпаге и невдомек, что это их последний бой. Саня это знает — но не думает об этом. Тем более — о прошлом, чем пробавляются герои романов, которые в последние минуты жизни перебирают память, вспоминая самые яркие мгновения, как фотографии пережитого когда-то счастья. На том свете все припомним. Будет столько свободного времени… А сейчас не думай ни о чем. В душе должен быть покой. В ноге — уверенность. В руке — твердость. Тебя чувствуют твои друзья — и равняются по тебе. Они так верят тебе! Вот отчего вы сейчас как один человек, одно сердце, одна судьба…

Кррам, кррам, кррам…

9

Медведев опять приник к артиллерийскому прицелу. Ящики. Плоские, аккуратные, крашеные в защитный серый цвет. Высоким штабелем придавили кузов трехтонки. Очевидно — снаряды. Или мины. Вот в это бы влепить, — то-то был бы фейерверк!..

Едва касаясь пальцами, Медведев чуть повернул маховичок, еще, еще, — догнал кабину. Пожилой водитель, с жидкой потной порослью на голове, тяжело дышит. Должно быть — сердечник. У них в Иванове был сосед, комплекцией один в один с этим водилой, так и у того было такое же серое лицо, и пахло от него как-то специфически-медицински; эти капли были всегда при нем.

Впрочем — Медведев это давно заметил — физиономии всех водителей, проезжавших мимо холма, были усталые и сонные. Оно и понятно: позади у них была непростая дорога. Пока проедешь по тому ущелью… Медведеву лишь однажды довелось это проделать на попутке; говорят, не так уж и далеко, километров пятьдесят, а ему тогда показалось, что конца той дороге не будет. Ущелье длинное, узкая дорога извилиста; несчетные повороты усыпляли. А обрыв к промоине, в которой весной шумел изрядный поток, заставлял водителей быть в постоянном напряжении.

У подножия холма машины оказывались в мертвой зоне. Прежде мертвую зону контролировал железобетонный каземат. Он и сейчас был там, где его построили — возле самой дороги; но осенью прошлого года его демонтировали. Судя по бойницам, каземат был упакован пушкой и двумя пулеметами. Только двумя, потому что им не нужно было думать о круговой обороне. И пушка была поменьше этой. Конечно — не сорокапятка, с которой против прорвавшихся танков не навоюешься, а, скажем, 76-миллиметровая, чтобы прямой наводкой проломить любую броню. Куда попал — там и проломил. С тех пор, как каземат опустел, и года не прошло, а зеленая краска местами уже осыпалась, обнажая выбеленный солнцем бетон; за него кое-где успел зацепиться мох. Но и теперь каземат производил впечатление: тяжелый, массивный; обычной полевой пушкой не возьмешь. Он притягивал взгляды каждого, кто проезжал мимо. Водители использовали его как туалет. Удивительное дело: по ту сторону дороги столько кустов! — нет, им хочется не просто опорожниться, но нагадить. Каждый самоутверждается, как подсказывает ему душа.

Жаль — ни одной книжки, хоть какой-нибудь…

Поэтому разглядывание мира через артиллерийский прицел было единственным развлечением. Сидишь в металлическом кресле наводчика, покручиваешь маховички. Уже и не замечаешь, как ствол пушки послушно и мягко сдвигается, словно принюхиваясь к тому, что разглядываешь ты. Терпеливо ждет, когда наконец ты наполнишь казенник зарядом — и позволишь пушке с грохотом и ревом исполнить свое предназначение.

Дот, в котором находилась пушка, должны были разоружить той же осенью, одновременно с казематом, но что-то в военном ведомстве не сложилось, бригаду рабочих и технику перебросили на другой объект (их было много на всех стратегических узлах вдоль прежней границы), а потом руки до него так и не дошли. Как и положено, дот по-прежнему охранялся, раз в трое суток на нем сменялся караул (спецподразделение, к которому был приписан дот, квартировалось в райцентре, это больше ста километров на восток; если каждый день возить на «точку» новую смену — не наездишься). Истекала очередная трехдневка, когда на шоссе появились немцы. Их было много. Словно они копились, копились в ущелье — а потом вдруг хлынули. Танки, бронемашины, пушки на автомобильной и конной тяге, пехота в бронетранспортерах и пешим ходом по обочинам. Пограничники не сразу поняли, что происходит. Правда, и перед этим движение по шоссе было необычно густым, но это были наши. Не только пехота, но и артиллерия, и танки. Однажды танки занимали всю обозримую часть шоссе не менее получаса. В этом не было ничего необычного: армейские маневры. Или передислокация армии, что тоже понятно: в последние дни доходили слухи, что на границе неспокойно. Когда ты всего лишь солдат — тебе остается только гадать о смысле таких перемещений.

Почему пограничники не открыли по немцам огонь?

Во-первых — они опешили. Представьте себе: вы находитесь в глубине своей страны; граница на замке; слава богу — никакой войны нет, а если и начнется — вы не сомневаетесь, вам столько об этом твердили, — что она будет только на вражеской территории. И вдруг — враг перед вами. Вот он. Деловитый, уверенный в своей силе… Пусть бы этому хотя бы что-нибудь предшествовало: паника или стрельба; или хотя бы вражеские самолеты. Так ведь не было ничего! Даже намека. Ничего, чтобы перестроиться, психологически подготовиться…

Во-вторых, на посту пограничников было мало, всего трое, а дот был рассчитан на двенадцать бойцов. Втроем удержать оборону никак бы не получилось. Если стрелять из пушки — кто будет отбиваться от пехоты из пулеметов? Если же сесть за пулеметы — кто будет стрелять из пушки? А ведь именно в пушке был смысл дота, именно пушка могла задержать врага, причинить ему настоящий урон.

Правда, если отбросить арифметику, если обнажить ситуацию, содрать с нее оправдательные покровы, которые на нее цепляет такой находчивый здравый смысл, — если обнажить ситуацию и назвать все своими именами: вот мы — и вот они; они — враги; наш долг — охранять эту землю; и пусть нас мало, пусть этот бой для нас последний — мы все же должны его дать, должны уничтожить столько врагов, сколько сможем…

Погибнуть — но исполнить свой долг…

Если смотреть со стороны — красиво. Достойно.

А если не со стороны?

Если это ты — сейчас, здесь, вот в это мгновение, — должен решиться на такой шаг? Никто за тобой не стоит. Не приказывает. Не подталкивает. Еще минуту назад у тебя и в мыслях ничего подобного не было; ты жил спокойно, размеренно; как-то представлял, что будет завтра и через год; что будешь делать после дембеля. Это грело и укрепляло твою душу, позволяло справиться с трудностями. Еще столько интересного, столько прекрасного тебе предстояло! — красивые девушки, первая в жизни поездка на море, исполнение сокровенной мечты… Ты не только жил — ты и сейчас живешь этим. И вдруг (вот самое главное слово: вдруг) от всего этого должен отказаться? (Никогда! теперь уже никогда не будет ни девушек, ни моря, ни исполнения мечты; ничего не будет.) Как робот ты заправляешь ленту в пулемет… ты от всего — абсолютно от всего! — отказываешься лишь ради того, чтоб убить одного, двух, нескольких врагов…

Представить это невозможно.

Подчеркну еще раз: мы говорим не о вынужденном, подчиненном шаге (если ты не будешь отбиваться — враг добежит до тебя — и убьет; если не поднимешься в атаку — тебя пристрелят свои), но шаге добровольном, продиктованном твоею предыдущей жизнью.

Другое дело, если между тобой и твоим смертельным выбором есть достаточно большой зазор, если есть время, чтобы привыкнуть к ситуации — и созреть. Ты уже знаешь о разрушенных городах, о массовых казнях, о повешенных (в назидание), об убитых женщинах и детях. Ты уже знаешь, что и у тебя (ведь ты — на линии огня) практически нет шансов уцелеть, потому что выживет один из ста. Возможно, когда-то, потом — будет другая арифметика, а пока — если очень повезет — выживает один из ста. И когда приходит твой черед (речь уже не идет о смерти, а только о выполнении долга перед родиной; в тебе срабатывает биологическая программа, как в трутнях и муравьях-воинах, которым природой прописано бросаться на защиту родной колонии), — ты нападаешь на врага с единственной мыслью: уничтожить этих гадов как можно больше.

Короче говоря, спонтанно можно только отбиваться, а для нападения требуется особое, подготовленное состояние души.

У трех красноармейцев, охранявших дот, такого состояния души не было. Их привозили на эту «точку» не для защиты от врага (такое и в дурном сне не могло привидеться), а лишь чтобы ее никто не разорил. Ведь этот дот, как и в его прежнем, приграничном статусе, все еще был упакован под завязку. Снаряды, патроны, провиант находились в нем в полном комплекте. Разумеется, не в таком, чтобы выдержать долговременную осаду, но в достаточном, чтобы отбиваться несколько суток, продержаться, пока перегруппируются и подойдут свои.

Их поставили охранять, а не воевать.

К тому же — неравенство сил было столь огромным…

Первым опомнился младший сержант, главный на посту. И прикрыл амбразуру, оставив небольшую щель для наблюдения. Приказал: «Амбразуру не открывать. Ничем не выдавать своего присутствия. У нас есть конкретная задача — охранять дот, — и мы ее выполним…»

Дот был закамуфлирован; неопытный человек мог лишь случайно его заметить. К тому же внимание проезжих отвлекалось остовом демонтированного артиллерийского каземата. Каземат впечатлял мощью своих стен; пока разглядишь толком — холм уже остался позади. Но наметанный глаз легко угадывал на склоне контрэскарп, непреодолимый для танков. Контрэскарп врезали в склон несколько лет назад, местами он осыпался, сгладился, зарос травой и мелким кустарником, который до прошлого года вырезали, расчищая сектора обстрела для пулеметов. Тем не менее он уцелел и был трамплином для глаза. После контрфорса взгляд искал дот — и легко его обнаруживал, логичное навершие холма. Дот венчал холм и походил на огромный заросший валун. Конечно же — немцы его видели, но их передовому дозору было важно, что из дота не стреляют, а мертвый каземат навязывал подсказку, что и дот пуст. Подниматься по крутому склону без особой нужды охотников не нашлось, к тому же немцы спешили нагнать отступавшего врага. Так и проехали. А те, что двигались следом, знали, что дорога свободна, проблем нет. Позади было уже столько брошенного красноармейского добра, столько военной техники и пленных, что какой-то мертвый дот не вызывал и малейшего интереса.

Правда, одно исключение все же случилось. На второй день (немцы появились накануне) после полудня небольшой грузовичок, груженный шанцевым инструментом, свернул к реке. Там желтел измолотой в пыль глиной съезд через кювет и накатанная еще в мирное время колея, отчетливо видная среди чахлой травы. Большому грузовику через кювет дороги не было, наверняка бы застрял, а этот грузовичок был вроде нашей полуторки, да и груз плевый. Ему что? — аккуратно съехал, чуть газанул, выбираясь из кювета — и в дамках.

Немцев было двое. Они не спешили. Поплескались в речке, потом вытащили из кабины сиденье, разложили на нем снедь, поставили бутылку, — в общем, душевно провели время. Потом как были, в одних трусах, надумались подняться к доту.

Младший сержант велел наглухо закрыть амбразуру, задраить вход и спрятать перископ.

Немцы прежде всего направились к входу.

Вход был в приямке, дверь — дюймовой стали; даже если бы в приямок угодила небольшая бомба, она бы не сорвала эту дверь; о гранатах и говорить не приходится: пустое дело. Немцы потоптались возле двери, потолкались в нее плечами. С обеих сторон приямка, в бутовом камне, были смотровые щели, пригодные и для стрельбы. Щели были врезаны в металлический каркас, скреплявший бутовый камень; об их маскировке тоже позаботились; если не знаешь об их существовании — ни за что не догадаешься, что тебя рассматривают. О чем толковали немцы? К сожалению, из троих пограничников только Медведев закончил среднюю школу и смог бы изъясниться на примитивном немецком, но понять разговорный язык…

Выбравшись из приямка, немцы направились к амбразуре, потом — очевидно — взобрались на купол. Скорее всего так. Их больше не видели и не слышали. Когда младший сержант решился наконец выглянуть из приямка, грузовичка уже и след простыл.

Вечером младший сержант сказал: «Надо что-то делать. Сколько еще дней мы должны вот так сидеть и ждать? В этом нет смысла. А вот если напомнить командованию о нашем доте, сюда пришлют полноценный гарнизон. Представляете? — когда наши перейдут в контрнаступление — в тылу у немцев вдруг окажется перерезанной эта жила…»

Он сказал, что вернется через четыре-пять дней. Забрал последнюю буханку хлеба («у вас столько гречки, ячки и пшена, что на полгода хватит»), шесть банок тушенки (сначала взял восемь, но прикинул вес вещмешка — и две банки положил на место), одеяло, две ручные гранаты, несколько запасных обойм. Сказал напоследок: «действуйте по обстановке», — и исчез.

Понимай как хочешь.

Даже если про четыре-пять дней младший сержант сказал почти искренне (допустим, у него есть совесть, и, чтобы она не вякала, не грызла душу, он ей — именно ей — своей душе — кинул этот кусок: вернусь обязательно), то ведь двое оставшихся в доте солдатиков не идиоты, считать так-сяк умеют, сколько километров человек может пройти за день по бездорожью (мало того — по горам, да еще и обходя вражеские посты) — представляют. А до райцентра — напомним — больше сотни километров, и там ли наши — большой вопрос…

Саня не хотел думать о человеке плохо. Может — и в самом деле возвратится. Я бы точно вернулся, думал Саня, а чем он хуже меня? Младший сержант был не хуже и не лучше — он был другой. И ценности у него были другие. Другой размер. Судить о другом по себе — что может быть глупее? Саня это знал, но, поймав себя на этом, не стал исправляться. Бог с ним. Не судите — да не судимы будете. Человек поступит — как ему подскажет совесть. Или отсутствие совести. Посоветовавшись с умом. Посчитав «за» и «против». Кстати, — подумал Саня, — если нет совести, а ситуация острая, то на что человек опирается, принимая решение — «куда нам плыть»?..

Был бы рядом отец Варфоломей — он бы объяснил. Ответил бы сразу. У него всегда готов ответ на любой вопрос. Или не готов? — впервые подумал Саня. Отца Варфоломея он воспринимал таким огромным… голову задерешь — шапка упадет. И вот впервые Саня о нем подумал, что его ответы не были заготовлены заранее. Хотя впечатление было именно такое. Словно он впрок обо всем подумал, как фармацевт, который заранее готовит наиболее востребуемые лекарства, а когда их спрашивают — просто протягивает руку и достает нужный пузырек с полки.

Итак, формулируем вопрос: если человек умный (а отец Варфоломей очень умный — мы только что об этом говорили, и для Сани это с детства было аксиомой) — он все время думает о чем-то (и складывает ответы на полочки)? — или задумывается только тогда, когда жизнь его к этому принуждает?

Ответ был где-то рядом — Саня это чувствовал; и ответ должен быть простым (отец Варфоломей всегда учил: все правильные ответы — простые, и только та ступенька к истине надежна — которая проста). Возможно — ответ был перед глазами, но Саня его не видел. Однажды такую ситуацию отец Варфоломей описал простым примером (как всегда — простым): изображение может быть уже на фотобумаге, но сколько ее ни разглядывай — ничего на ней не увидишь, пока не опустишь ее в проявитель.

Проявителя у Сани под рукой не оказалось.

Вот я ни о чем умном не думаю, с сожалением признал он. Фантазии не в счет. Фантазии (это опять цитата из отца Варфоломея) — всего лишь узоры в калейдоскопе. В них нет ничего неизвестного. Каждый фрагмент прост и знаком. Это как в шахматной игре. Ее правила и свойства фигур ограничивают мир этой игры до размеров шахматной доски. Гению в ней делать нечего, потому что гений открывает новое, новую ступеньку для всего человечества, а в шахматах все предопределено правилами. В них даже самый «гениальный» ход не продвигает человечество вперед даже на миллиметр. Этот «гениальный» ход (даже не подозревая о том, что этот ход «гениальный») может «открыть» любой игрок — лишь бы задница у этого игрока была крепкая.

Нет, отца Варфоломея мне никогда не постичь, — без сожаления признал Саня. Каждый сверчок знай свой шесток. Но уж в сержанте-то я должен разобраться. Не Бог весть какая проблема.

Итак, чем руководствуется человек, если у него атрофирована совесть?

Жадностью — решил Саня. Жадностью и страхом. Вот так. Возможно, наука дает какой-то другой ответ, но Саня от науки был далек, а этот ответ ему понравился. Простота — есть, ясность — тоже. Молодец! — похвалил себя Саня.

После этого о младшем сержанте он больше не думал. Иногда вспоминал — но не думал. Отец Варфоломей был бы им доволен.

На следующий день (после ухода младшего сержанта) Саня остался один.

Такой исход был ясен сразу, едва за младшим сержантом закрылась стальная дверь.

Санин напарник, жесткий хохол (он и телом был угловатый, и характером: каждому — но конечно же не старшим по званию — по поводу и без повода давал понять, где его территория; попросту говоря — выставлял локти), плюнул в сторону закрывшейся за младшим сержантом двери, а потом долго матерился, в промежутках сообщая, что он думает о младшем сержанте и о ситуации, в которой они оказались. То есть он не делал секрета из того, как будет действовать. Но пока не решил — когда уйдет. Вернее — когда они уйдут. Хохол не сомневался, что они уйдут вдвоем, во-первых, потому, что оставаться в доте бессмысленно, а во-вторых — вдвоем оно как-то надежнее, вдвоем легче и батьку бить. И потому его эмоциональный выплеск имел еще один — подспудный смысл: он сразу давал понять, что теперь он — старший (голова младшего сержанта настолько была занята собственными проблемами, что он запамятовал назначить преемника). И сейчас старший, и потом. Человек еще не вышел в сержанты, а Саню уже видел сержантскими глазами.

Впрочем, на Саню это не произвело впечатления.

— Ты как знаешь, — сказал он, — а я отсюда никуда не уйду.

— Это почему же? — искренне удивился хохол.

(Я не передаю здесь его специфического «западынского» говора, поскольку нам он интересен не своей речью, а мировоззрением. Иное дело — Чапа. Чапа — любимчик автора — не такой, как остальные, — и его речь прямо указывает на это…)

Саня ответил не сразу. Ему было все равно, кто из них теперь главный. Он мог бы объяснить, почему остается, но в этом не было смысла.

— Не уйду — и все.

Сказал без вызова, очень мягко, чтобы удар следующей реплики хохла провалился, не найдя опоры.

— Ну и дурак же ты! — удивился хохол. — Ну и дурак! — хотя и грамотный… Может — оттого, что грамотный, — потому и дурак? У тебя что — глаз нет? Или тебя не учили думать?.. — Он попытался понять Саню — и не смог. И выкрикнул с сердцем: — О нас забыли! Вникаешь? Может — никого уже и нет в живых, из тех, кто о нас знал. Или ты ждешь, что тебя немцы найдут?

— Не найдут, — спокойно сказал Саня. — Я им не дамся.

— Но ведь все ушли! Все! Поэтому в твоем геройстве нет смысла: о нем никто не узнает. Неужто тебе своей жизни не жалко?..

— Это не геройство. Это долг…

Хохол не лицемерил, он ни разу не сказал, что его цель — Красная Армия. Его село было под Винницей, это километров триста, может — четыреста; он сам толком не знал. Но что доберется — не сомневался. «А доберусь до своей хаты, отдышусь, — тогда и буду соображать, куда ветер дует…»

Перспектива одиночества не пугала Саню. И не только потому, что в любой момент он мог перенестись в свой Париж. Как раз этим он не злоупотреблял. Поймите правильно: в Париже он не прятался от реальной жизни. Просто там — в его Париже — все было по честному. И жизнь, и смерть. И даже коварство было иным. В его Париже даже коварство было именно коварством, а не подлостью.

Была и еще одна причина, по которой Саня не опасался одиночества.

Еще в отрочестве он заметил: оказавшись в одиночестве, и — что существенно — без пресса какого-либо дела, он не погружался в мечты или воспоминания; тем более — не начинал думать о чем-то конкретном. Напротив — он как бы отключался. Все чувства гасли. Не сразу; постепенно. Вот так электрическая лампочка, послушная неторопливому движению рычажка реостата, тускнеет, тускнеет, обнажая алую светящуюся нить; при этом в лампочке (она ведь обнажилась!) ощущается нетерпение, мол, чего же ты хочешь? решай — нужен тебе свет или нет? при этом она дает понять, что лично ей это по барабану… Примерно так чувства Сани гасли, мыслей тем более не было никаких; разумеется, кроме одной, которая пыталась проследить угасание чувств. Но, не получив поддержки, и эта мысль таяла без следа. А потом… потом Саня как бы просыпался (хотя знал, что не спал), или скажем так: всплывал. Всплывал из неких глубин на поверхность, из мрака — к свету. Это было как бы новое рождение, новая материализация тела. Он действительно ощущал себя новым, ведь он чувствовал, что пережил и узнал нечто важное… Нет, не так. Не «узнал». Это было не новое знание, а новое ощущение. Ощущение сродства с тем, что его окружало. Как будто в нем проснулось ощущение сродства с этим воздухом и этой травой, и этим светом: светом дня — если дело происходило днем, и светом ночи — если уже была ночь. Причем для этого не нужно было ничего делать, не нужно было думать. Просто оно было — и все. «Мы с тобой одной крови — ты и я…» Несколько дней после такого отключения Саня был иным. Он не знал, заметно ли это со стороны, но никого ни разу он не спросил об этом. Даже у матери (и напрасно: уж она-то ощущала его, как себя). Даже у отца Варфоломея. (Тоже зря: отец Варфоломей мог бы объяснить, что это была непроизвольная медитация, которую отец Варфоломей понимал, как слияние с Господом. Впрочем — наверное — если бы Сане было интересно — он мог бы дать этому явлению и естественно-научное объяснение. Например — как психофизическому феномену. Естественно, для отца Варфоломея это были две стороны одной медали.)

Короче говоря, проблемы одиночества для Сани не существовало.

Как уже было сказано выше — дни он не считал. Не считал — и все. Это не было осознанным действием (или бездействием — думайте как хотите). Он не гадал, когда придут свои. Придут — когда придут. Когда смогут. Саня был миной, поставленной впрок. Когда на него наступят — взорвется, не сомневайтесь.

Теперь он спал не внизу, на нарах, а здесь же, в каземате. Вытащил наверх матрац, подушку, две простыни: на одной спишь, другой накрываешься, — чем не курорт? Переезд был вынужденным: внизу, в кубрике, было глухо; вот так проснешься, а на нарах — напротив — немцы сидят.

Что приятно — в каземате жара не ощущалась совсем. Оно и не удивительно. Кабы дот был бы накрыт только стальным колпаком — там ни летом, ни зимой (летом от жара, зимой — от стужи) не было бы спасения. Но стальной колпак дота был прикрыт железобетонной шапкой, может — в метр толщиной, а может — и потолще. Вот эта железобетонная глыба и спасала от жары (зимой часовых спасали толстокожие кожухи из нестриженой овчины), а то бы — под раскаленной голой сталью — там и получаса никто бы не выдержал.

Кстати, этот стальной колпак был неувядающим предметом обсуждения среди пограничников. Кто из нас обращает внимание на потолок своей комнаты? Никто. Разве что — если с потока обвалился кусок штукатурки. Ну это понятно. А к стальному колпаку нельзя было привыкнуть настолько, чтобы перестать его замечать. Это вам не штукатурка, не доски и не бревна; это — сталь. Когда-то она была покрашена, но без грунтовки; да и с краской, видать, старшина пожмотничал: развели ее безбожно. Естественно — она вскоре стала сыпаться. Дневальные ее зачищали, чтобы выглядело аккуратно; от этого процесс ускорился. И через год стальной свод имел первозданный вид. Очень впечатляло. Как говорится: броня крепка. Что-то в этом было такое, что закрашивать не хотелось. Обычный человек не может видеть сквозь дерево и металл, но чувствует каждый, и каждый, взглянув на стальной свод, чувствовал, что это не тонкий лист проката, а массив. Говорили, что толщина этой стали — сантиметров 20. В таком случае — каков же вес этого колпака!? И как его смогли сюда привезти и затащить? В уме не укладывается. Вот если б его доставляли сюда фрагментами, узкими секторами, как нарезанный арбуз, а на месте уже сваривали, — тогда понятно. Но места сварки, сколько ни искали, обнаружить не удалось. В общем — загадка природы, как египетские пирамиды.

Но конечно же, самым приятным, самой большой неожиданностью для Сани была свобода. До этого о свободе он никогда не думал. Ни этого понятия, ни самого этого слова никогда не было в его лексиконе. И вдруг свобода обрушилась на него — царский подарок.

Как известно, сколько людей — столько и представлений о свободе. И столько же способов ее употребить. Очевидно — она везде. Саня ее узнал с помощью самого доступного инструмента: еды.

Дома о еде говорили мало. Можно сказать — это был вопрос технический. Доставалась еда тяжело. Даже когда мать стала ударницей, передовой ткачихой (однажды о ней заметку опубликовала ведомственная многотиражка: крупный портрет красивой, доброй женщины, на минуту распрямившейся, скажем, от корыта со стиркой; заметка называлась «Полотно до Москвы», и было в не ровно 42 строки), — даже тогда они жили впроголодь. Но не жаловались: так жили все вокруг. Но если бы Саню спросили: а поел ли он хоть раз до тяжести в животе, от пуза? — он такого не смог бы припомнить. Да и не было смысла припоминать.

В армии кормили получше, но ненамного; очевидно, такой задачи — накормить солдатиков досыта — не было. Возможно, дело было и в старшине (известно, что старшинами становятся люди только особого склада), но это уже не проверишь.

И вот Саня остался один.

Еще раз повторим точное народное определение: хозяин-барин.

Когда хохол перешел вброд речку и скрылся в кустах на противоположном, обрывистом берегу, нужно было чем-то заняться.

Саня сел в кресло наводчика — и несколько минут наблюдал за немцами на шоссе. Потом оглядел в перископ окрестности. Потом заметил, что хочет есть. Не так, чтобы очень (согласно распорядку дня, листок с которым в рамочке и под стеклом висел на железобетонной стене каземата, до времени приема пищи оставалось около полутора часов), но захотелось. В другое время Саня тут же об этом позабыл бы, теперь же — какие чудеса творит с нами свобода! — он вдруг подумал: а почему б и нет?..

Первая мысль была, как и положено, компромиссная: что-нибудь кину в пасть, чтобы не думать о еде… Именно так: что-нибудь. Первый шаг к свободе. Свободная небрежность свободного человека.

Он еще не осознавал своего нового положения, но действовал уже как свободный человек.

Саня спустился в подземный этаж дота.

На «буржуйке», изготовленной еще строителями из железной бочки, стояла массивная чугунная сковорода. Не мытая. Вопиющее нарушение внутреннего распорядка. Вряд ли хохол не мыл ее специально… а может — и специально, чтобы показать, что он думает о Сане, и что ему на все наплевать, и что Красная Армия для него уже в прошлом.

Ладно. Этот тип не стоит того, чтобы о нем думать, тем более — реагировать сердцем. Бог ему судья.

Готовить не хотелось, даже на скорую руку. Один вид немытой сковороды отбивал такое желание. А что, если поесть немного тушенки? — подумал Саня. С сухарем. Всего несколько ложек (Саня знал, сколько ему положено)…

Тушенку просто так — ни с чем, саму по себе — Саня еще никогда не ел. До армии он вообще ее не пробовал, а в армии она была приправой — не для сытости, а для вкуса — к макаронам, картошке, сечке и пшену. И вот это случилось.

Сейчас уже трудно сказать, о чем он думал, отламывая ложкой и сдвигая в сторону застывший кусок топленого сала. Только не подумайте, что этим салом он собирался пренебречь! Для Сани оно было самоценно. Просто для первого ощущения он хотел попробовать несколько волокон говяжьего мяса, чтобы этот вкус был первозданным, — ведь чистого вкуса этих волокон он никогда не знал.

(Если вас интересует только действие — следующие два абзаца читать не обязательно. Они для тех, кто читает не глазами, а всем своим существом. Кто сопереживает…)

Желание добраться именно до мяса было не осознанным действием, — его продиктовало чувство. Сане представилась возможность — и он захотел испытать новый для него вкус. Ведь наслаждение никогда не бывает сюрпризом; мы всегда знаем, что именно оно — наслаждение — нам предстоит. Но многие совершают ошибку: воображают, каково оно будет. Сформированное представление все портит (ну — не все, но понижает уровень наслаждения до банального удовольствия; мысль — всегда суррогат, не плохо бы нам вовремя вспоминать об этом).

Саня привык довольствоваться тем, что имеет, поэтому его воображение было развито слабо, — оно никогда не пыталось опередить Саню. Если быть уж совсем точным — он жил вровень со своим чувством, а воображение тянулось за ним как бы шлейфом. (Его жизнь в средневековом Париже не противоречит этому утверждению. Саня не воображал Париж — Саня его имел. Это была реальная часть жизни его души. Жизни его души в другом измерении.)

Итак — Саня зацепил ложкой несколько волокон мяса, попробовал их губами, подержал на языке. Их не нужно было жевать — они таяли во рту. Прекрасно!

Саня зацепил еще несколько волокон. Посмаковал. Потом взял больше. Коричневатый сок выглядел так соблазнительно! Саня откусил сухарь и зачерпнул как есть, не выбирая, не только жижу, но уже и с салом. Тоже хорошо! Где-то после третьей ложки шевельнулась мыслишка (рабская; все еще рабская), а не слишком ли много он себе позволяет, ведь его дневная порция уж наверняка не тянет и на треть банки. Но Сане не пришлось бороться с этим малодушием — само сгинуло. Он неторопливо продолжал есть, пока не съел все; был бы хлеб — протер бы им банку изнутри, собирая последние крохи. Но хлеба не было. Жаль. Какая ж еда без хлеба…

Саня глядел на пустую банку, почему-то вспомнил, что у него за спиной, в кладовке, есть еще три ящика тушенки (в одном, правда, уже недостает семи банок), — и вдруг осознал, что если бы захотел — мог бы взять еще. Вот сколько бы захотел — столько бы и съел… Представляете? — такой прекрасной, изумительной еды, сколько хочешь — столько и ешь…

Раздутая эмоцией, эта мысль не вмещалась в сознании, но уже в следующее мгновение — пых! — шарик лопнул, и в осадке осталась такая простая мысль (простая — когда это касается других, когда глядишь со стороны), даже не мысль — информация: я могу делать — что захочу. Вот что захочу — то и сделаю. И никто меня не остановит…

Как на необитаемом острове: никаких барьеров, никаких обязательств, никакого контроля.

Сане стало тесно в кубрике. Он выбрался по лесенке в каземат, но теперь и каземат был ему тесен. Он выбежал наружу. Еще не то! — выглядывая из приямка, он как бы признавал, что урывает лишь частицу свободы, совершенно ничтожную, а может и этой частицы у него нет, и он только выдумал свою свободу, мимолетный мираж, родившийся не в душе, а во рту и в желудке.

Это был момент, может быть, самый важный в его жизни. Если он смалодушничает — и спрячется в свою раковину, — он так и останется тем, кем был до сих пор…

Он не подумал: «рабом». Не подумал только потому, что мысли не успевали за ним. Чувство было столь огромно, что не оставило в нем места мыслям, и уж тем более словам. Нужно было дать этому чувству выход, иначе…

Любое «иначе» было хуже.

Саня выбрался из приямка, встал в полный рост. Неторопливо поднялся на макушку дота.

Впервые за эти дни он не прятался от немцев.

По шоссе, как всегда, шли машины и повозки. Наверное, какие-нибудь водители или солдаты в кузовах видели его. Ну и ладно. В груди становилось все легче и легче. Отпускало. Наконец он смог сесть.

Он сидел в позе врубелевского Демона (эту репродукцию он видел в одном из альбомов отца Варфоломея), просто сидел и смотрел. На природу. На то, как неровная тень от гор наползает на долину. Заката не было, как его не было уже много дней: он стал прятаться; солнце опускалось к горам, ныряло за них, и наступал короткий вечер; а потом высыпали звезды. Саня знал только Большую Медведицу и Полярную звезду. В этот вечер он впервые пожалел, что не знает остальных звезд, даже планеты не может отличить. А ведь наверное каждую ночь хотя бы одна планета мерцает где-то над головой…

Что еще?

Уже на следующее утро Саня возобновил свои прежние занятия физкультурой. Не потому, что так надо, — тело просило. За последний год оно потеряло гибкость и силу. Утренняя общая зарядка на плацу ничего не давала. Ну — мышцы разомнутся, кровь веселее побежит. Он-то — занимаясь борьбой — привык к другому… Если б еще был спортзал — но спортзала в их отряде не было, а заниматься в одиночку… Вот теперь он мог бы заниматься в одиночку (для этого сначала нужно было бы договориться с командиром), а прежде ему было неловко: соберутся зеваки, будут подначивать. И конечно же нашлись бы завистники, пошли бы разговоры, что он хочет выделиться, показать, что не такой, как остальные…

Спешить было некуда; для начала следовало войти в форму, поэтому Саня составил программу самую простую.

Первое — отжимы от земли. Три раза в день по сто раз. Прежде он отжимался одной рукой: левой — правой, левой — правой, — но сейчас об этом нечего было и думать. Разумеется, сколько-то раз и сейчас бы получилось, но какой ценой! А сорваться в первый же день Саня не хотел. Он помнил, как учил его тренер: не спеши! каждое твое движение должно быть осмысленным, от каждого ты должен получать удовольствие, — даже если ты его делаешь на пределе сил…

Второе — приседания. Тоже три раза в день по сто раз. Приседания на одной ноге — «пистолетиком» — дело будущего. Раньше, чем через неделю — и пробовать не стоит.

Третье — подтягивания. Выход из дота был узкий. Саня достал из кладовки лом, примерил, как он ляжет на бетонные края приямка, оказалось — в самый раз. Правда, турник получился низковатый, да это не беда: можно ведь подтягиваться с поджатыми ногами. Тоже по сто раз.

Не реже раза в день — упражнения на гибкость: «шпагат», «лотос», «мостик» и т. д.

Бегать можно было только вокруг дота и только в сумерках. Саня попробовал. Ничего. Он помнил наслаждение от бега по росе или по снегу, когда реально ощущаешь, как эта красота и плоть природы входят в тебя, становятся частью тебя… а тут даже на небо, на звезды не посмотришь, все внимание приходится сосредотачивать на ощущениях стопы — чтобы не оступиться. Но без бега как же…

Остается добавить, что дважды в день он молился. Первый раз — проснувшись, еще не встав с матраца, и второй — перед сном. Он и в казарме это делал — привычка; но в казарме приходилось таиться. Всего несколько слов, но Саня произносил их не автоматически, а медленно и вслушиваясь в каждое слово. Вникая в суть каждого слова: школа отца Варфоломея. Он никогда ничего не просил у Бога, никогда не думал — слышит его Бог или нет. Молясь — он благодарил. За то — что имеет, за то — чего не получил, и за то — что ему еще только предстоит. Он не знал слов поэта — «Себя и свой жребий подарком \ Бесценным Твоим сознавать» — но чувствовал именно это.

Четверых красноармейцев Саня заметил в перископ, когда до них было уже метров пятьсот, не больше. Они шли по противоположному берегу речки. С шоссе их не было видно, поэтому они не таились. Уже два месяца не было дождей, речка оскудела водой, отступила от обрыва, вот они и шли по открывшейся кромке.

Трое были в обычной красноармейской форме; правда, один выделялся короткими немецкими сапогами. Четвертый (его голова была обмотана бинтом и он двигался с трудом, опираясь на короткого крепыша) был в куртке со стоячим воротником и позументом; такую куртку Саня видел в цирке-шапито на самодовольном мужике с буденовскими усами, — он зычным голосом объявлял номера и оживлял публику пошлыми шутками. Но ниже куртки были хэбэшные солдатские бриджи, обмотки и солдатские же ботинки. Все четверо — с автоматами. Три немецких и один ППШ.

Эти немецкие автоматы аттестовали красноармейцев лучше любых документов. В лесу автоматы не растут, на дороге не валяются.

Они уже убивали врагов, подумал Саня. Правда — подумал без зависти. Он пока не видел саму войну. Не видел ни раненых, ни убитых. В него не стреляли. Не убивали его друзей. То, что ползло мимо него с утра до ночи, не вызывало у него никаких эмоций. Он знал, что это враг, что его нужно уничтожить, но для такого действия чего-то недоставало. Чтобы нарушилось равновесие. Недоставало приказа. Или обстоятельств.

Пока что он воспринимал войну головой, а не сердцем.

Саня не верил фильмам о войне. Ни фильмам, ни документальной кинохронике. Свое неверие он не анализировал, поскольку анализ, как вы уже заметили, ему был чужд (люди, живущие чувствами, действуют по стандартной эмоциональной программе «да» — «нет»; мысль догоняет потом, но любая мысль слабее эмоции). Война была для него не общественной трагедией, а личной, — личной трагедией каждого отдельного человека. Странное чувство: столько дней он видел врага — и ничего, но вот появились эти четверо — и война приблизилась, подступила вплотную, как будто эти четверо несли ее с собой. Или в себе.

Они шли не мимо. По тому, как они поглядывали в сторону дота (дот был виден только с дороги, да и то — когда была открыта амбразура), Саня понял, что они идут именно сюда. Откуда-то знают о доте. Так и оказалось. Возле брода они разулись и перешли реку.

Саня убрал перископ, взял винтовку и вышел в приямок.

Красноармейцы поднимались без предосторожностей — не сомневались, что в доте никого нет. Саня подпустил их метров на двадцать — и только тогда окликнул:

— Стой! Охраняемый объект.

Они остановились. Первым среагировал крепыш с круглой веселой рожей — это у него был ППШ:

— Оце так-так! Обiтаемая зона. — Он повернулся к типу в цирковой куртке. — Товарыш командыр, вы як завжды правы: у людыны з таким голосом мають буты харчи.

Значит — тип в куртке действительно их командир. Саня и сам это чувствовал: что-то в нем было такое, что выделяло его из остальных. Но не офицер (не потому, что на нем были обмотки и солдатские бриджи, — у него была другая стать). Сержант.

Сержант… От одной этой мысли в Сане поднялась подзабытая за эти дни тоска: опять все будет, как всегда…

Командир опустился на траву (здесь, на северном склоне холма, она еще не успела пожухнуть), снял с плеча автомат и положил рядом. Глянул в сторону Сани:

— Ну и что ж ты предлагаешь?..

Четыре автомата; вон у того, в немецких сапогах, из-за голенищ торчат немецкие ручные гранаты; дистанция — всего двадцать метров… У Сани против них не было ни одного шанса. Но никто из них и виду не подал, что возможен силовой вариант.

Они не торопились. Саня думал, как выбраться из этого переплета. Наконец сказал:

— Старший ко мне. Без оружия. Остальным оставаться на месте.

Командир тяжело поднялся, подошел к приямку, с нескрываемым облегчением сел на краю. Лицо серое, измученное. Один взгляд на Саню — и он уже знал, с кем имеет дело. Сержант.

— Откуда идете?

По уставу полагалось добавить «товарищ командир», но Саня сознательно этого не произнес. Пока все не выяснено — должна быть дистанция.

Сержант заметил нарушение (это было видно по вдруг возникшему напряжению его взгляда), поколебался — но замечания не сделал.

— От границы.

Ого!

— А как я могу убедиться, что вы — командир Красной Армии?

Сержант кивнул, поднес руку к карману куртки, но передумал, снял из-за спины самодельную — из заграничного одеяла — торбу, и вынул из нее сложенную гимнастерку. Протянул Сане. В зеленые петлицы были втиснуты по два малиновых треугольника.

Саня взял гимнастерку. Она была выстирана, но дырка на груди, пониже ключицы, с опаленными волокнами ткани (стреляли почти в упор) не заштопана. Саня расправил гимнастерку. Выходного отверстия пули не было. Это худо. Гимнастерка оказалась еще и разорванной сверху донизу, и недоставало куска полы.

— Товарищ сержант, пожалуйста, расстегните куртку.

Тимофей расстегнул. Открылась повязка на груди, через левое плечо. Рана под ключицей угадывалась по слабому бурому пятну. Это была уже не кровь, а сукровица; уж столько дней — а она все сочится. Полежать бы ему денька два-три — все б и засохло…

— У меня тут аптечка есть, — сказал Саня. — Не богатая, но чем рану промыть — найдется. А уж бинтов! — полный комплект на двенадцать персон.

10

Очнувшись, Тимофей не сразу открыл глаза. Ему было покойно. Состояние души… можно сказать — воскресное. Вот так просыпаешься в воскресенье, ощущая на лице и сквозь одеяло мягкий солнечный свет; где-то за стеной — по радио, еле слышная музыка; мама прошла по комнате в обрезанных домашних чунях; ее шаги едва угадываются по скрипу недовольных половиц. На работу спешить не надо; впереди длинный, замечательный день…

(В своих книгах я уже не раз описывал это. Это воспоминание. Это чувство. Эту память-ощущение. Но если возвращаюсь к нему снова и снова, значит, это один из краеугольных камней моей жизни. А возможно — и не только моей. Возможно — не только для меня — это теплый огонек во тьме.)

Но вернемся из прошлого к Тимофею.

Даже рана под ключицей не болела. Ощущалась — но не болела.

Ребята переговаривались тихо, лениво, и хотя каждое слово было отчетливо слышно, все они проходили мимо сознания. Слова не претендовали на то, чтобы быть услышанными, и Тимофей не настаивал, не вникал в их смысл.

Пахло тушенкой, железом и… И орудийной смазкой. И еще был запах того, на чем Тимофей лежал. Очень знакомый запах, специфический. Ответ был где-то рядом, но Тимофею не хотелось напрягаться по пустякам; чтобы не привлекать внимание, он еле заметно, кончиками пальцев потрогал ткань. Материал был грубый, как мешковина; под ним угадывалась вата. Матрац. Тимофей сдвинул пальцы чуть в сторону — и ощутил нагретый солнцем металл. Значит — это каземат, и матрац лежит на полу.

Тимофей попытался вспомнить, как он оказался на матраце — и не смог. Пока шли — столько дней держался, не позволял себе расслабиться, терпел, терпел, контролировал каждую мелочь, а вот пришли — и на тебе…

Пришли…

Опять это чувство. Первый раз он испытал его, когда увидал свои, красноармейские танки. Но тогда — одновременно — где-то в подсознании — осознанное лишь позже — были и чувство, что эти танки — мираж. Нечто призрачное. Или скажем так: реальное — но уже умершее. Как потом и оказалось. А здесь все было живое.

Значит — действительно пришли…

Дальше мысль не шла, да Тимофей и не настаивал; чувствовал — все равно забуксует.

Об этом доте Тимофей был наслышан, когда служил на прежней границе. Тогда застава Тимофея располагалась южнее по долине, километрах в двадцати, однако побывать здесь не пришлось ни разу: до райцентра от заставы добирались напрямую, проселками. Но когда сегодня около полудня он с ребятами поднялся на последний кряж, и открылась долина, Тимофей сразу понял, где находится, поискал — и разглядел дот (вначале — каземат возле шоссе; дот должен был находиться где-то рядом, на господствующей позиции, то есть — на вершине холма; Тимофей перевел туда бинокль — вот он).

Пришлось переходить шоссе.

Ночи ждать не стали — машины шли уже не так густо, как в первые дни. Спустились к реке. Она была мелкой и чистой, каждый камушек виден; под перекатом небольшой стаей стояла форель. Они прошли под крутым берегом несколько сотен метров, пока не обнаружили тропинку, взбегающую к шоссе. Пришлось дожидаться подходящего интервала между машинами. Перебежали удачно. С очередной машины их заметили поздно, когда они поднялись достаточно высоко по склону и шли между смереками. Это были не немцы, может быть — венгры или румыны. Они высыпали на дорогу, но стрелять не стали.

Почему Тимофей решил заглянуть в этот дот?

Трудно сказать.

Привал в лесу был куда надежней. Найти в доте кого-нибудь — нуль шансов, поскольку — глубокий немецкий тыл. Разжиться едой?.. В прежние времена, когда здесь был пост, пожалуй, можно было бы на что-то рассчитывать, но ведь с тех пор два года минуло… Скажем так: Тимофея привело сюда чутье. Он никогда об этом доте не вспоминал — не было повода, — но вот увидал с кряжа — и пошел к нему. Психологически проще идти от вехи к вехе, чем без ориентиров, хотя и в правильном направлении.

Тимофей открыл глаза — и только теперь заметил, что он без куртки, без нижней рубахи и с голыми ногами. Бинтов на груди не было (потрогал — на голове тоже), раны были чем-то смазаны и не кровоточили. Хорош. Отключился — как под наркозом. За прошедшие дни ни разу такого не было. Оно и понятно: находился в постоянном напряжении, каждую минуту настороже. А тут, выходит, отпустило…

Пришел.

Возник Ромка, присел на корточки.

— Ну и горазд ты спать, Тима!

— Шамать охота…

— Кушать подано.

Ромка не глядя протянул в сторону левую руку, знакомо звякнуло железо (сняли крышку с котла) — и перед лицом Тимофея появилась миска с пшенкой. Каша была насыпана щедрой горкой, сразу видно — из брикетов, зато тушенки в ней было — от души, и дышала она таким изумительным паром!..

Тимофей сел. Обвел взглядом каземат. Вот они все здесь, его ребята…

Миска приятно грела колени. Тимофей ухватил губами из горячей ложки несколько крупинок, разжевал, произнес «О!» — и отправил в рот сразу полную ложку. Обжег небо и задохнулся горячим паром, но все это входило в комплекс наслаждения едой, без этого не могло быть настоящей пшенки, и он даже застонал — так ему было хорошо.

— Не разучился работать ложкой, — сказал Ромка остальным. — Значит — будет жить.

— Верная примета, — поддакнул Чапа. — Кто хворый — тому ота работа без интересу.

Что-то было не так…

Тимофей это почувствовал сразу, как только сел, но каша оказалась сильней, придавила это чувство. А вот после нескольких ложек, когда голод потерял энтузиазм, это чувство опять напомнило о себе: что-то не так…

Тимофей поднял глаза на ребят — и сразу понял.

— Почему никого нет в дозоре?

Медведев вскочил, вытянулся по стойке смирно. По его лицу было видно, что он ищет ответ — и не находит. Наконец выжал из себя:

— Виноват, товарищ командир.

— Мы оба виноваты, — примирительно сказал Тимофей. Думать все еще было тяжело. Он знал, что должен сказать — и скажет — дальше, но перед тем… Вот то же самое: мысль где-то рядом — а попробуй ее ухвати…

Тимофей смотрел на Медведева, смотрел — и вдруг понял, что именно царапает его сознание: этот парень — часовой на этом объекте — почему он здесь один?

— Ты здесь один?

— Так точно.

— А где же остальные?

— Ушли, товарищ командир.

Это понятно.

— А ты почему остался?

— Я на посту, товарищ командир.

Тоже понятно.

Тимофей рассмотрел его внимательней, чем прежде. Нет, он не ошибся, первое впечатление было верным. Но не совсем. Что-то в этом красавце было… Тимофей это чувствовал, но понять не мог. Вот такое же впечатление производит человек, который надел костюм, о каком прежде и не мечтал. Он воспринимает себя как бы со стороны; этот костюм лепит из него нового человека — себе под стать; а может — проявляет в этом человеке его истинную натуру… Но этот парень не ушел. Он не ушел — когда ушли все, сказал себе Тимофей. И нечего мудрить. Мне повезло, что я встретил еще одного человека, на которого можно опереться.

— Как тебя кличут?

— Медведев Александр.

— Твоя вина не велика, — сказал Тимофей. — Ты вон сколько был один на посту… да и с меня сейчас какой спрос… — Он опять взглянул на остальных и вдруг резко выкрикнул: — Отставить ложки! — Все перестали есть и даже выпрямились. — Это что ж получается, товарищи красноармейцы? Выходит — мне и поспать нельзя? Или вырубиться по невольной слабости?.. Это же черт знает что! Стоит отвернуться — и вы уже не воинское подразделение, а цыганский табор. Голыми руками вас бери — не хочу!..

— Ну это ты зря, Тима, — тягуче начал Ромка, но его перехлестнул окрик Тимофея:

— Разговорчики!.. Чему вас учили в армии? Чему вас учили? — я спрашиваю… — Он взглянул на каждого в отдельности. Они смотрели на него сочувственно. Вот только этого недоставало… — Ладно, — сказал Тимофей. — Раз не можете по-другому — при вас всегда будет старший. Назначаю своим заместителем красноармейца Залогина.

— Слушаюсь.

Герка не удивился, но и радости не выказал. Он предпочитал быть одним из, чем командовать себе подобными. Тимофей это понял.

— Учти, за дисциплину буду спрашивать с тебя.

— Ясно, товарищ командир.

— Составишь график караулов на двое суток. Медведева пока не трогай — пусть отоспится. И меня не бери в расчет — могу подвести под монастырь.

— Слушаюсь.

— Дежурства: кухня, уборка, то да се, — тоже в график введи. Особое внимание — красноармейцу Страшных. У него — как мне помнится — полная торба нарядов. Хватит ему их коллекционировать — пустим в дело.

— А если утаит?

— Не посмеет. Иначе с утра до ночи будет картошку чистить.

— Здесь нет картошки, — ехидно встрял Ромка.

— Прикажу — достанешь!..

Нависла тягостная тишина.

— Те-те-те, — разбил ее Чапа, — це що ж выходыть? Мы туточки тiлькы на два днi?

Он смотрел на Тимофея. Тимофей кивнул.

— А я б не поспiшав, — сказал Чапа. — Охоронять ценный объект — теж воiньська робота. Менi тут нравиться.

— Нравится? — дожидайся наших здесь. — Тимофей кивнул на Медведева. — Составишь ему компанию.

Этого Чапа не ждал, но справился с ситуацией:

— Интересная iдея!.. Треба обмозговать.

— Мозгуй, мозгуй… А чтоб никто не мешал тебе мозговать — бери свой ППШа — и дуй наружу. Начинай «охоронять».

— От и слава Богу! — сказал Чапа. — А то ж в мэнэ таке волненiе було. Колы ж це, думаю, у нас порядок буде? А тепер я заспокоiвся…

Каша успела остыть. Стала обычной, как в казарме. Тимофей думал-думал — чем бы ее скрасить… Ах, да…

— Дайте краюшку хлебца…

— Ишь, чего захотел! — позлорадничал Ромка. — Хлеба нет в заводе, зато сухарей — мешок. Принести весь?..

— Там уже не мешок, а меньше половины. — Это Медведев.

Тимофей больше не смотрел на них. Не спеша поел. Ромка подал ему кружку с чаем. Тимофей пригубил; очень сладкий и очень горячий. Тимофей отставил кружку, обулся. Оглядел рану. Рана ему понравилась: она продышалась и посветлела; отек еще оставался, но незначительный — по краю. Спросил Залогина:

— Будем перевязывать?

— А как же!..

Дот был просторный. Его сердцем (и смыслом) была 122-миллиметровая гаубица-пушка. Короткий ствол не выглядывал наружу. Колеса отсутствовали. Лафет был установлен на что-то, способное кататься по желобу. Очевидно, это были ролики. Желоб был проложен еле заметной дугой, ведь и амбразура, хищная, удивительно длинная, была прорезана дугой. Должно быть, с таким обзором, прикинул Тимофей, пушка контролирует все шоссе — от и до. От устья, где шоссе выныривает из ущелья, и до того места слева, где шоссе скрывается за следующим холмом.

Очень много стали.

Сталь над головой и под ногами (но пол не гулкий, значит, лежит на бетонном перекрытии), в сталь щедро закована амбразура, сейчас прикрытая стальными заслонками (оставлен лишь небольшой просвет, заполненный солнцем; его-то и ощущал Тимофей сквозь последнюю дрему), стальная дверь, три стальных люка в железобетоне стен.

— Куда ведут люки? — спросил Тимофей.

— К пулеметным гнездам, товарищ командир.

Тимофей собрался было спросить Медведева, а зачем они-то стальные, но тут же сообразил: если враг захватит пулеметное гнездо — это не поможет ему попасть в дот. Разумно.

Он взял кружку с чаем, поднялся. Устойчивости не было, но и слабость была уже не та. Сносная. Надо привыкнуть к вертикальному положению, глядишь, — и водить не будет.

Тимофей отхлебнул из кружки (не пожалел Ромка сахару) и подошел к ближнему люку. Запорный штурвальчик повернулся легко. Следили за порядком, черти. А если точнее: справный здесь хозяйничал сержант.

Тимофей открыл люк, заглянул внутрь. Собранная из железобетонных колец труба имела диаметр около метра и уходила под уклон, в темноту. Лишь в конце что-то неясно светлело.

— Пулеметы крупнокалиберные, ДШК, — сказал Медведев. И добавил: — Турельные.

— Это телефон? — Тимофей тронул закрепленный на своде ярко-красный провод.

— Так точно. Все посты телефонизированы.

Люк в полу подсказал, где ход в нижний этаж. Медведев опередил, открыл легко и бесшумно. Легко не потому, что сильный, — петли смазаны. Тимофей заглянул: «Что там?» — «Кубрик, арсенал и каптерка». Почему «кубрик» — Тимофей не спросил; вряд ли этот парень знает. Должно быть, среди проектировщиков или строителей была морская душа; назвал — и прилепилось. Обычное дело.

Вниз вела вертикальная железная лесенка, сваренная из полудюймовых ребристых прутьев арматуры. Вертикальные прутья были ржавыми, но поперечины зачищены, а посреди местами стерты до блеска. Все же непорядок, качнул головой Тимофей, глядя на коричневый налет. Не пойму я их сержанта. Непоследовательный человек. Так нельзя; где-нибудь да выйдет боком.

Ему очень хотелось глянуть, как там у них внизу, но он опасался нарушить внутреннее равновесие. Ведь впервые за последние дни тело перестало быть чугунным, в нем явно наметилась устойчивость. Но все это было таким хрупким, ненадежным. Малейший перебор — и тогда опять…

Любопытство взяло верх.

Тимофей поставил кружку на пол, сел, опустив ноги в люк, повернулся, спустился без проблем. Чего боялся?..

Площадка полтора на полтора. Слева дверь и справа дверь; прямо — проход в темноту. После солнечного каземата — плотный сумрак, ничего не разглядишь. «Выключатель слева», — подсказал присевший возле люка Медведев. Так они еще и с электричеством! — уважительно подумал Тимофей, который первую в его жизни лампочку Ильича увидал только на призывном пункте. Уже четвертый год пошел — а все не мог привыкнуть к этому чуду.

Тимофей поискал — вот он, выключатель. Лампочка в водонепроницаемом матовом плафоне (40 ватт — вполне достаточно) с испуга выдала сразу все секреты. Рядом с лесенкой — врезан в стену подъемник для снарядов (простенький: лотки на цепях; ворот и ручка, как у колодца; просто — зато надежно: нечему ломаться). Напротив — как Тимофей и думал — тот самый кубрик. Пространство — четыре метра на три. Вдоль стен в три яруса — откидные койки с закрепленными матрацами. На двенадцать человек. Столик, застланный красным ситчиком, на нем телефон. Портрет маршала Ворошилова. Печка-буржуйка с коленчатой трубой; от нее еще веет жаром: подогревали еду. Казарма — как ее ни называй — она и есть казарма.

Теперь — двери. Левая — возле снарядного подъемника — должно быть — в арсенал. Тимофей открыл — так и есть. Узкий проход в недалекую темноту, сбоку — стеллаж со знакомыми ящиками. Выключатель должен быть вот здесь…

Вспыхнула лампочка. Ну и ну! Упаковано под завязку. Под потолок. Полки глубокие, не меньше метра. Ближе к двери — узкие деревянные обоймы, выступающие торцами: ящики со снарядами. Тимофей потянул на себя ящик, приподнял крышку. Из стружек блеснул металл. Черная каемка — бронебойные. И в следующем были бронебойные, и в третьем, а потом — по красной каемке — он обнаружил фугасы, а была еще и шрапнель, и осколочные. Дальше были ручные гранаты, два ящика: в одном — противотанковые РПГ-40, в другом — осколочные Ф-1, «лимонки». Тимофей это понял, даже не заглядывая внутрь, узнал по заводской упаковке, на заставе получал точно в такой же таре. В конце стояли цинки с патронами.

Действительно — арсенал…

Он уже посмотрел все, но уйти не мог — удерживало какое-то смутное чувство. Что-то в Тимофее менялось. Именно здесь, именно в эту минуту. Словно он долго болел — но вот наступил перелом. Или скажем так: все предыдущие дни он был гоним, унижен, размазан, но вот прикоснулся к этому (вспомнил из пятого класса: как Антей к матери-земле), — и все утраченное к нему вернулось, и снова он стал прежним, самим собой…

Уходя — взорвем, решил Тимофей. Нельзя такую крепость оставлять немцам. Это сейчас они не обращают на дот внимания, а как погоним — сразу о нем вспомнят. И засядут. И тогда попробуй их отсюда выколупать.

Каптерка оказалась больше арсенала по меньшей мере вдвое. Сразу за дверью умещался движок, рядом — спаренный аккумулятор и ведро с соляркой. Дальше — ручной насос. Тимофей придавил его ручку — и тотчас где-то далеко забурлила, загудела вода, поднимаясь по трубам. Ладно! Тут же стояла металлическая бочка со следами солярки возле лючка, за нею залегли, как поросята, три мешка с цементом, да не простым — с портландским, пятисоткой, высокий класс, в этом Тимофей еще с гражданки смыслил. А к цементу, натурально, и вязанки стальных прутьев — арматура. На случай, если где повреждение, так чтобы сразу залатать. Ай да мужики! — похвалил Тимофей неведомых старателей; вот уж действительно — все предусмотрели!

Он повернулся к стеллажу с продуктами. Мешок с мукой. А в этом — сухари. Макароны. В трех ящиках — тушенка. Еще в трех — брикеты с кашей: гречневая, перловая, пшенная… Армия; везде одно и то же. И это правильно.

Запас был не бог весть какой, но месяц можно продержаться безбедно. А если экономить — так и дольше.

В задней стене подсобки был стальной люк, такой же, как и те, наверху — в каземате. Может быть — секретный выход?..

Этот ракурс Тимофея не интересовал. Были бы силы — было б и любопытство, а так… Его занимала более прозаическая вещь: чем они топят «буржуйку»? Он еще раз осмотрелся. В полупустой подсобке все было на виду; никакого топлива — кроме соляры — нет. Где бы я его держал? — спросил себя Тимофей, и сразу ответил: конечно же — рядом с печкой. Он возвратился в кубрик, заглянул под койку. Так и есть: два мешка, один из них открытый, в нем — торфяные брикеты. Топливо, скажем прямо, не высший сорт, но оно было! Оно было — и выполняло свою функцию. О нем не забыли, его учли. Здесь все было учтено — вот что главное, вот, в чем Тимофей хотел убедиться — и убедился вполне. Все, что зависело от инженеров и интендантов, они сделали. Они создали пусть миниатюрный, но совершенный и автономный мир. Однако этому телу недоставало души…

Опять навалилась усталость.

Тимофей лег на койку, на плоский ватный матрац, впитавший в себя запахи десятков, а может быть и сотен когда-либо лежавших на нем солдат, закрыл глаза, почему-то вспомнил пробуждение в коровнике, среди пленных, вспомнил свой ужас от сознания внезапной перемены судьбы, но что потом происходило, как справился с этим — сразу вспомнить не смог. «Защитная реакция», — сказал бы Ван Ваныч. Тимофей даже голос его слышал, словно воочию; каждую интонацию. Это согрело сердце, и, улыбнувшись, Тимофей провалился в никуда. Когда он открыл глаза, то не сразу понял, где находится. Потом краем глаза заметил Медведева — и вспомнил.

Медведев сидел на соседней койке.

— Я опять спал?

— Не долго, — сказал Медведев. — Я забеспокоился, что вас все нет, товарищ командир…

Подниматься не хотелось. Лежать бы да лежать, пока потребность в движении и действии не стала бы естественной… Но полежать можно и наверху, на том матраце… Соединить приятное с полезным: там можно контролировать ситуацию.

Тимофей собрался с духом — и сел. Сейчас встану — и постараюсь дойти до лесенки, не цепляясь за стены. Пустяк: какие-нибудь пять шагов…

— Ты время не губи, Саня, — сказал он Медведеву. — Отоспись, пока даю. Бойцу запас не в тягость.

11

Матрац был занят: Залогин и Страшных спали на нем, расположившись валетом.

Был еще брезент, на котором ребята ели, но они не прибрали за собой. Убирать после них посуду и сметать крошки… Вот с такой ерунды, с такой «мелочи» все и начинается, — проворчал Тимофей. Встанут — выдам каждому по полной программе.

Можно было улечься просто на полу, там, где солнце упиралось в отполированную ногами сталь, растекаясь по ней сияющей пеленой. Тимофей потрогал сталь. Горячая, словно лежанка на хорошо протопленной печи. Он опустился в сияние, как в воду. Тень опередила его, улеглась первой. И наверное втянула в себя часть солнечного огня, потому что ощущение было не таким ярким, как ожидалось. Спину даже не обожгло. Тепло проникло через драгунскую куртку и нижнюю рубаху — именно тепло, а не огонь, — но через минуту и его не стало. И Тимофей почувствовал, что между его спиной и бетоном, который лежал под только что горячей сталью, не осталось никакой преграды. Замешкаешься — потом не встанешь: бетон высосет из тебя все. Здоровое тепло должно идти изнутри, а поверхностное только поверхность и согревает, и никогда не проникает вглубь — это и дети знают…

Тимофей тяжело поднялся. Ни лавки, ни табуреток в каземате не было. Оно и понятно: боевой пост, сидеть не положено. Разве что в кресле наводчика…

Тимофей прошел к пушке. Сиденье отполировано общением с множеством задниц до белизны; маленькое — но удобное. А вот спинка (тоже маленькая — в полспины), видать, намерено сделана прямой: не откинешься. И руки деть некуда. Тимофей все же попытался пристроиться, прислонился к пушке, закрыл глаза. Нет, так не уснешь. Да и спать уже не хотелось — в кубрике покрыл остатки дефицита. Хорошо бы умыться, но чтобы умыться — нужно спуститься в каптерку, накачать воды… Такой подвиг был сейчас не для него.

Тимофей подошел к амбразуре.

Солнце уже перестало быть комком огня, обрело форму. Оно висело над горами, прикидывая, в какое из ущелий скользнуть со своей уже неопасной высоты. Долина была залита золотистым светом и покоем. Даже шоссе, ртутно отсвечивающее вдали и тепло-серое у подножия холма, дремало. Оно было почти пустым — очень непривычно, совсем как в мирный воскресный день. Эту пустоту подчеркивали два громоздких тупорылых автофургона, размалеванные в коричневое и голубое; они как раз проползали у подножия холма. За вторым фургоном на прицепе катила тележка, издали похожая на снарядную двуколку, нагруженная мешками; наверху лежал остромордый пес, вроде бы овчарка, но наверняка сказать трудно: для Тимофея все собаки подразделялись на два класса — дворняжки и овчарки. Был еще пудель Артемон, но вживую пуделей Тимофей не видел никогда.

Откуда-то сверху спустился Чапа и сел рядом с амбразурой.

— Не по душе менi оця тиша, товарыш командыр, — сказал он, оценивающе взглянув на Тимофея.

Тимофей согласно кивнул.

Теперь шоссе опустело совсем. Никого. От моста на выезде из ущелья и до поворота за следующий холм — никого. Собственно мост не был виден: он был перпендикулярен амбразуре, и впечатление было такое, словно шоссе парит над рекой.

Пусто и тихо.

Но вот из ущелья, из его плотной тени, посыпалась какая-то мелочь. Сбоку от амбразуры была укреплена на консоли стереотруба. Тимофей повернул ее, подкрутил настройку. Самокатчики. Судя по числу — взвод. Они ехали без строя, растянувшейся кучей; лениво крутили педали. Тимофей представил, что б от них осталось, кабы подпустить их поближе — и ударить из пулемета. Да ничего бы от них не осталось, все бы здесь полегли, до одного. Счастлив ваш бог, гады…

Потом проехали еще двое — от своих отбились. Но они не спешили догонять — война не убежит! Один даже за руль не держался, руки были заняты губной гармошкой, хотя играл он не все время: выдует несколько пронзительных звуков, скажет что-то — и оба закатываются от смеха. Их каски лежали поверх ранцев на багажниках, винтовки приторочены к рамам велосипедов.

Потом из тени ущелья появились танки. Две машины. Они располагались уступом, но расстояние скрадывало уступ, и оттого казалось, что танки идут борт к борту. Они были уже на мосту, когда из тени возник третий. Тимофей понял, что это боевое охранение, и ждал, когда же появится сама колонна.

Ждать почти не пришлось. Но опять это были только две машины, и несколько позади — третья. Опять боевое охранение. Тимофея даже потом прошибло от мысли, какая же силища прет по шоссе, если в боевое охранение они выпустили два танковых взвода. Должно быть — не меньше дивизии, решил Тимофей, и наконец увидал ее голову.

Разглядеть он мог только первый танк, остальные слепились в сплошную серую ленту. Танки шли впритык, интервалы были неразличимы. Тяжелая, многоголовая, ощетинившаяся пока нестрашными пушками (серые черточки — только и всего), стальная гусеница неспешно выползала из ущелья, какая-то сила выталкивала ее из мрака, — это было завораживающее зрелище.

Тимофей не услышал — почувствовал за спиной присутствие. Залогин и Страшных. Глядят мимо Тимофея на шоссе. Ведь только что, какие-нибудь полчаса назад, он видел их спящими — разрумянившихся и разомлевших от еды двадцатилетних парней. Когда они успели постареть? Ну — не постареть… но прожить целую жизнь. Их лица обтянуло, глаза видели не только то, что было перед ними; на дне их глаз была вся прошлая жизнь… и то, что осталось от нынешней.

Надо было все хорошенько обдумать, но вот как раз думать и не получалось.

— Чапа, вали к нам…

Чапа сунулся было в амбразуру, но почему-то передумал и исчез.

Здесь же, за стереотрубой, на стене был список постов. Тимофей нашел нужную цифру, набрал ее на диске телефона, крутанул ручку. Медведев отозвался сразу.

— Не спишь?.. Боевая тревога.

Танки катили легко. Что-то в них было такое — какая-то легкость. Свобода. Многотонная масса их не затрудняла. Они не спешили; должно быть, двигались в самом экономичном режиме. До головного танка оставалось метров пятьсот-шестьсот, когда наконец гусеница выползла вся. Не может быть, чтобы вся… Так и есть — это был только интервал, а затем из ущелья поползли грузовики, артиллерия и бронетранспортеры.

Выходит — механизированная дивизия…

Их — тысячи. Стать против них (да что там «стать» — высунуться!) — самоубийство. Ведь у них — сотни орудийных стволов. Достаточно одному снаряду влепить точно в амбразуру (а снарядов обрушится — одновременно! — немыслимое количество; как не попасть? — попадут) — и все… И все! Удержаться против такой силищи немыслимо. Конечно — я могу приказать… я старший по званию, формальное право у меня есть… Но это будет приказ идти на смерть. Такого права мне никто не давал… Вот если б я был один — тогда другое дело. Тогда б я ни секунды не колебался. Пока бы меня не убили, я бы успел раскурочить три, пять, десяток танков, это не мудрено, они вон как идут, почти в притык; я бы раздолбал их — и всех, кто в них; я бы стрелял из всего, что может стрелять, что есть у меня под рукой; я бы стрелял и стрелял — и поквитался бы за своих раздавленных гусеницами ребят, за все бы поквитался! — я бился бы до последней секунды, и умер бы — если бы Бог дал мне возможность это осознать — с облегченной, а может быть и утешенной душой…

Но я не один…

Тимофей прикрыл глаза. Напряжение было так велико, что даже усилия не потребовалось, чтобы отключиться, — на несколько мгновений исчезли и мысли, и чувства. Исчезло самосознание. Тимофея не стало, а затем — так же вдруг — он опять материализовался, но уже какой-то другой. Он словно сменил кожу. А может быть и тело. Хотя нет, тело осталось прежним, об этом напомнила рана в груди; Тимофей о ней успел забыть (верный признак, что дело идет на поправку) — и она тут же ревниво напомнила о себе. Значит — сменилась кожа. Можно сказать и так: погасла рефлексия (это для тебя, мой просвещенный читатель; Тимофей этого понятия никогда не узнает). Рефлексия — та же паутина, которая облепляет нас, когда мы слабы. И если в это время требуется принять решение, то думаешь уже не о деле, которое следует исполнить (как говорил в трамвае один мужик: дело не в воспитании — просто нет свободных мест; так и тут: дело не в характере — просто нет сил этот характер проявить), а лишь о паутине, о том, как от нее избавиться.

Итак — липкая паутина исчезла. И все стало просто. Отчего вдруг так занесло: «обрекаю на смерть»? Ведь можно откусить кусок — даже очень большой кусок — лишь бы не подавиться — откусить и слинять. Пока немцы доберутся сюда, мы через запасной выход в каптерке уберемся далеко…

Тимофей повернулся к ребятам. Теперь он мог смотреть им в глаза. Сфокусировался на Ромке.

— Ну?..

Ромка улыбнулся.

— Я считаю, Тима… я считаю, что мы должны им сейчас ох как врезать!

Уже легче.

— Залогин?

— Жаль… Мы здесь могли отлично передохнуть… А так чего же… В самом деле — почему б и не сжечь пару жестянок?

— Чапа?

— А шо Чапа? Я как усе…

Тимофей взглянул на Медведева. Тот кивнул. Ах! — что бы ни отдал сейчас Саня за возможность воскликнуть (уж сколько раз в своих воображаемых новеллах он произносил эту фразу!): — Господа! мы имеем честь атаковать вас!.. Но вот случай представился — и нельзя. Не поймут. В казарме его бы точно не поняли. Некому. Из сослуживцев никто не читал «Трех мушкетеров», да и не только их: в казарме Саня ни разу никого не видал с книжкой. Впрочем: а что он сам прочитал — кроме газет и уставов — за последний год?..

Но лишить себя такого удовольствия он не мог. Ведь еще когда придется — не в мечтах, а наяву, по делу — произнести эту фразу. И он едва слышно, одними губами, все же прошептал: «Господа, мы имеем честь атаковать вас!»

— Ты что-то сказал?

— Все в порядке, товарищ командир, — опять улыбнулся Медведев. — Я сказал: «наконец-то».

Тимофей понял, что это неправда, но ответ его устроил. Парень непрост, но даст бог — будет время — разберусь. Спросил:

— Кто знает наводку?

— Да что тут знать, Тима? — опередил всех Страшных. — Ты погляди, как все здесь просто: хоть через ствол наводи! Могу показать.

— Не возникай. Твои знания мне известны. — Тимофей отодвинул его в сторону. — Так что — нет умельцев?

— Дайте я спробую, товарыш командыр, — преодолевая неуверенность сказал Чапа. Тимофей эту неуверенность уловил, но он знал, что Чапа не из тех, кто полагается на авось. — Так шо був у мэнэ приятель…

— Много слов. Садись в кресло. — Тимофей оглядел остальных. — Страшных — замковой и заряжающий. Залогин — снарядный. Тебе, Медведев, выпало катиться вниз и подавать бронебойные. Пока не получишь другого приказа — одни бронебойные. Разберешься?

— Так я же ничего не увижу!

— Ты что — в кино пришел? Выполняй приказ!

Мотопехота и артиллерия уже были на этом берегу, и теперь на мост выползали танки второго танкового полка…

А передовой дозор был уже здесь, уже поравнялся с остовом каземата. Два легких танка, их прикрывал средний. На его просторной, как бы приплющенной башне, свесив ноги в люк, сидел танкист. Он был без шлема, потные волосы прилипли ко лбу. Он курил трубочку и разглядывал каземат.

— Чапа, дозоры пропускаем.

Чапа уже обжился в креслице наводчика, даже наушники нацепил. Я их где-то видел, припомнил Тимофей. Надо бы всем надеть, не то оглохнем после первого же выстрела.

— Э! — отозвался Чапа, не отлипая от дальномера и покручивая ручки. — Та воны вiд мэнэ вже повтiкалы.

— Где же начинается мертвая зона?

— А трошечки далi, товарыш командыр. Отам, де ярок и дырка пiд сашше.

— Вижу… Ты вот что: возьми немного дальше. На подходе. Метров за сто. Там их и прихватим.

— Поняв, поняв…

Головной танк — лобастый, упрямый — катил, покачиваясь, по серебряной ленте, жевал гусеницами собственную тень. Еще пятьдесят метров — и он окажется на линии огня…

Тимофей услышал сзади незнакомый щелчок и обернулся. Залогин вынимал из подъемника снаряд. Засуетился Страшных, с непривычки замешкался; наконец лязгнул затвор.

— Орудие к бою готово!

Это было последнее мгновение, когда Тимофей своею командирской волей мог отменить атаку. Просто сказать: отбой, — и неведомый текст на странице их общей судьбы, текст, который им сейчас предстояло прочесть, текст, от мысли о котором у каждого из них заранее замирало сердце, — исчезнет. Так и останется непрочитанным. Танки пройдут — и позабудутся. И если когда-то припомнятся, как нереализованный шанс… Так ведь сколько подобных шансов было в эти дни! сколько немцев навидались — и ничего; ни разу не возникало искушения открыть по ним огонь. Впрочем, с искушением не так. Как раз искушение бывало. Оно возникало каждый раз, особенно поначалу. Но разум превозмогал легко, даже без доводов. А потом к искушению притерпелись, оно ослабело. Ведь все делали правильно: шли к своим. Чтобы потом — гуртом — всей силищей… Только однажды Тимофей пережил иное чувство: сейчас… здесь… я… если не я — то кто же? Это было в первое утро войны, на том пригорке. Там Тимофей это чувство и оставил. Хотя… нет, это чувство никуда не делось, оно все время было с ним, но опустилось куда-то глубоко, под спуд; при каждом случае оно пыталось всплыть, но его место было занято мыслью потом, потом, когда силы будут хотя бы сопоставимы… Что же произошло здесь и сейчас, что Тимофей опять стал самим собою?..

Головной танк поравнялся с чертой своей судьбы.

Тимофей положил руку на плечо Чапы.

— Давай!

Вот уж чего они не ждали — так это звукового удара. Звуковая волна расшвыряла их, грохот пронзил насквозь, проник в каждую клеточку тела, переполнил каждую клеточку; еще чуть-чуть — и каждая клеточка разорвется. Но звук ушел из тел на мгновение раньше этого, и только в головах остался — безразмерный космический гул. Головы были огромные, тяжелые от остановившейся крови; гул парализовал нервную систему, лишил способности видеть и соображать. Если это контузия — плохо дело…

Темно.

Темно и глухо.

Тимофей потряс головой. Никакого толку. Потряс еще, жестче, — и вдруг перед глазами замелькали просветы, обрывки изображения, как в кинотеатре, когда рвется лента. Обрывки возникали и исчезали стремительно — то нискось, то перевернутые; потом так же вдруг изображение стало полноформатным. Тимофея качнуло раз, другой (нет, это качалась голова). Он придержал голову… Слава богу.

Вот Страшных. Сидит на полу, мотает головой и смеется. Залогин удержался на ногах (волна прибила его спиной к снарядному подъемнику, да так, что и отлепиться не может), обнимает очередной бронебойный; рот открыт, глаза вытаращены… Сейчас оклемается. И только Чапа сидит, как ни в чем не бывало, прижался глазом к дальномеру, колдует с наводкой, шлепает губами — разговаривает с собой…

Где ж эти чертовы наушники?

Тимофей повел взглядом по стене. Да вот же! — висят там, где и висели, где ты их и видел — сразу за стереотрубой. Рядом с пушкой, чтобы далеко за ними не бегать и не искать…

Тимофей дотянулся, взял три пары; одну нахлобучил себе, две отдал ребятам; и только тогда поглядел на шоссе — как дела.

Головной танк катил, словно ничего не случилось. Еще метров двадцать — и он в мертвой зоне. Выходит, Чапа все же умудрился промазать… Куда же он угодил?

Тимофей не успел расстроиться — только теперь (последствие удара по мозгам) обратил внимание, что движется один головной танк, а колонна остановилась. Она сжималась, как гармоника; танки, не успевшие затормозить, располагались елочкой.

Так куда же попал Чапа?

Тимофей смотрел, смотрел — и вдруг заметил на втором танке (теперь он был головным) маленькие язычки пламени. Заметил только потому, что зрение имел отменное. Да и то — по отсветам в тени танковой башни. Огонь стлался по броне, смазывая, размывая ее очертания: открытую амбразуру механика-водителя, пулемет, передние траки; затем эта размытость распространилась и на освещенный солнцем борт. Танк таял, таял в бесцветном пламени — и вдруг (словно в нем дырочку открыли) из него повалил густой жирный дым.

Чапа, оторвавшись от дальномера, глядел на дым изумленно. Это он — Чапа — смог!.. подбил танк!.. Это я его подбил! Я!..

Где взять силы, чтобы пережить такое счастье? Где взять такую душу, чтобы это счастье вместить?.. Впрочем, в Чапиной душе можно было не сомневаться.

Тимофей сдвинул Чапины наушники:

— С почином, дорогой…

Чапа поглядел на Тимофея счастливыми глазами и перекрестился.

— Дай-то Бог, товарышу командыр, дай-то Бог…

— Куда ты в него?

— Тю! А я знаю? Я ж в першого вцiляв…

Тут у них за спинами — в два голоса — рявкнуло «ура!». Залогин и Страшных хохотали и тузили друг друга. Это же надо! — смогли подбить танк. Смогли! Значит — и еще сможем!..

Сколь мало нужно для счастья!

Или подбитый танк — это очень много?

— Как сказал бы мой тренер: ремонту не подлежит. — Ромка вдруг сообразил, что может поддеть Залогина, и ткнул в него пальцем. — Вот ты арифметикой увлекаешься, считаешь каждого фашиста, а настоящие-то герои с первого снаряда!..

Чувство было таким огромным, что вытеснило все слова и привычные эмоции. Ромка опять счастливо засмеялся и, чтобы разрядиться, стукнул кулаком по казеннику пушки.

— А як ты думаешь, Рома, — Чапа наслаждался переживанием своего успеха, — колы б мы булы не самi, а з усiма, з Червоною Армiею, — менi б за цей танк далы б медаль?

— Подбей еще одного — и я тебя представлю к ордену!

— Может быть — поработаем?..

Это Тимофей. Он с ними — и все-таки в стороне. Такая у него роль.

Все еще золотое, все еще чистое и ясное предвечерье лилось долиной, и даже дым не мог его замутить. Пока не мог.

Чавкнул затвор, гильза тяжело звякнула по полу и, дребезжа, покатилась по дуге. Еще раз: чавк. Орудие к бою готово.

Между тем остановился и головной танк. Знай немцы, что они уже в мертвой зоне, они б там и остались, но… Инстинкт! Если вдруг возникла опасность, первое желание — прижаться к своим. И танк попятился. Он поднял пушку, навел ее на вершину холма, но пока не стрелял; должно быть, солнце отсвечивало так, что амбразура дота была не видна. Танк отползал медленно. В этом движении не было страха — только предосторожность. Его батальон уже разворачивался, готовясь к бою: несколько танков рассредоточились влево от шоссе, несколько — вправо, и этому танку надлежало занять свое место в боевых порядках. Остальные остались на дороге, ждали, когда передовой батальон сметет преграду и расчистит путь для дальнейшего движения согласно приказу.

— В якую штуку лупить? — спросил Чапа.

— Который пятится — того и бей.

— Не-а. Не можу. Вiн ач, який верткий, — пожаловался Чапа. — Токечки, думаю, гоп, а вiн уже драла дав.

— А ты с опережением попробуй, — посоветовал Ромка.

— Дуже ты розумный! — огрызнулся Чапа. — Може, сам покажешь, як отое роблять?

— Ладно вам, — сказал Тимофей. — А по горящему попадешь еще раз?

— Спробую.

— Целься в него сбоку, в ходовую часть. Но стрелять только по моей команде.

Сейчас требовалась ювелирная точность — и Тимофей опять вернул на место стереотрубу. Едва приник к окулярам — в глаза ударило солнце. Вместе со стереотрубой отступил в тень. Если немцы успели засечь отблеск солнца на стеклах — сейчас такое начнется… Оно все равно начнется, может, через минуту или две, но прежде нужно успеть еще разок прицельно врезать, а если повезет — то и дважды…

Танковые пушки молчали. Значит — не заметили…

Это было не утверждение, а только надежда. Так что же?.. Мгновения проплывали, проплывали — а ни одного выстрела в ответ пока не было…

Тимофей перевел дух.

Сколько нужно времени, чтобы танк, пятясь, одолел тридцать-сорок метров? Ну — минута. Если уж совсем медленно (танк пятился осторожно) — две. Но как пережить эту вечность?..

Когда что-то делаешь — легче.

Чтобы убить эти немыслимо растянутые секунды, Тимофей заставил себя разглядывать (ведь что-то же надо делать!) отползающий танк. Танк ему понравился. Танк был ладный, компактный — и в то же время в нем не было неуклюжести, — обычного впечатления, когда видишь танк вблизи. Его линии были легки и лаконичны; в них угадывалась не только целесообразность, но и красота. Сила и пластика большого хищного зверя. Он был создан с любовью. Тот, кто его создавал, несомненно думал и о впечатлении, которое его создание должно производить. О воздействии на подкорку. На душу. Ужас и восторг, рождаемые пластикой большого хищного зверя.

(Опять меня занесло. Опять я должен извиняться: ведь Тимофей не мог думать такими словами; таких слов (даже если он их знал) в его словаре не было. Но он чувствовал именно это. В эти мгновения он ощущал себя охотником на огромного опасного зверя; охотником, у которого только один патрон — одна попытка. Потом — через минуту, через час — если доживет — будут преодоление и работа, но сейчас он заполнял эти последние, бесконечно растянутые секунды неожиданно открывшейся ему красотой.)

Гипноз красоты возник как мыльный шарик, и, к счастью, был столь же недолговечен. Вот так мы любуемся замечательным пейзажем всего несколько мгновений, а затем мы перестаем его видеть: это необходимо, чтобы переварить то, чем гармония нас наполнила.

Тимофей опомнился, даже встряхнулся. Танк был все еще на полпути к цели. Его отполированные дорогами Европы траки уплывали под броневые крылья. Пушка едва заметно шевелилась, принюхиваясь к вершине холма. Командир танка высунулся из башни, изучает ситуацию в бинокль. Оторвался от бинокля, трет глаза; опять смотрит. Вот он наклонился, что-то говорит в танк, наверное, пушкарю…

Тимофей так увлекся подглядыванием чужой жизни, что едва не прозевал момент, когда танк, чуть развернувшись, стал огибать горящую машину.

— Давай!

И схватился руками за наушники, прижимая их поплотней к голове.

Опять вокруг них и внутри каждого из них — в мозгу, в костях, в каждой клеточке тела — взорвался гром, словно само пространство раскололось на куски; но теперь это был уже не тот гром, не то впечатление. Наушники, конечно, смягчили удар; впрочем, куда важнее было иное: красноармейцы были готовы к удару, и уже знали, как оно будет и как пройдет.

Тимофей даже не зажмурился. Он хотел увидеть, куда попадет снаряд — и ему это удалось. Из-под башни танка сверкнул огонь — и танк замер, словно наткнулся на преграду. И опять (да сколько же можно?! почему у других все по-людски выходит: сделал — увидал результат; а им почему-то каждый раз приходится ждать…) — наступила пауза. Наверное, что-то происходило внутри танка, должно было происходить! — ведь это же какая силища — 122-миллиметровый бронебойный. И Тимофей ждал хоть какого-нибудь знака — пламени, или дыма, или взрыва, — что подтвердило бы успех. Но ничего не происходило. Танк стоял целехонький. Ну — влепили в него снаряд… так ведь на то и бронируют танки, чтоб их не всяким снарядом можно было раскурочить!.. Тимофей уже смирился с неудачей и ждал, что сейчас танк сдвинется, перевалится через кювет и поползет прочь от шоссе, как вдруг из башни снова высунулся командир (оказывается, Тимофей прозевал, когда командир исчез в танке; возможно — в момент попадания снаряда). Танкист стал вываливаться наружу, сползать с башни вперед руками, цепляясь за броню. Наконец скатился на землю и опять пополз на одних руках, и хотя Тимофею не было видно, что у немца случилось с ногами, надо полагать, досталось им крепко, потому что ноги тянулись за ним, как груз, а он все полз на руках прочь от танка, к кювету, и кричал беспрерывно, может, одно только «А-а-а!..» — судя по тому, как у него был вывернут рот. Но из дота его не было слышно: все-таки расстояние приличное, верных полкилометра, да и моторы там ревели вовсю, десятки мощных танковых движков, да и уши после второго выстрела были все еще заложены. Тимофей сглотнул несколько раз, чтобы выбить пробку, но не помогло.

Больше из танка никто не вылез, а затем изнутри его рвануло вверх высоким столбом, и лишь тогда по-настоящему загорелось.

Две снарядные гильзы еще чадили на клепаном полу каземата.

Два дыма слились в один; предвечерний западный ветерок, тянувший из ущелья, стал сносить рваное облако вдоль шоссе в сторону дозорных танков.

Этот успех не был отмечен восторженными криками: счастье, которым успех был заряжен, скукожилось от зрелища человеческой муки. Понятно, что это враг, понятно, что мысленно ты ему желал (уж сколько раз!) не просто смерти, а смерти страшной… но сейчас это кричал от муки не враг, а человек…

Шоссе было перегорожено напрочь.

Теперь и остальные танки головного полка стали сползать с шоссе, рассредоточиваясь на каменистой пустоши. Первый батальон, словно разбуженный взрывом, уже бил по вершине в десятки стволов. Толку от этого было не много, поскольку лишь первые выстрелы были мало-мальски прицельными, а потом вершину заволокло облаком пыли и дыма, значит, стрельба велась практически вслепую. Все же несколько снарядов угодили в тело дота. Первого попадания красноармейцы ждали с опаской: кто его знает, как оно будет. Но впечатление оказалось куда меньшим воображаемого: дот лишь слабо дрогнул. Правда, звук был неприятный, в нем было не столько грохота, сколько хруста; впрочем, стальной купол не отозвался на взрыв никак, из чего можно было сделать заключение, что пока прогрызут бетонную подушку — много воды утечет.

— Калибр мелковат! — радостно прокричал Страшных Тимофею почти в лицо. — С таким обстрелом мы можем здесь отсиживаться хоть до второго пришествия!

Тимофей кивнул. Он ждал, когда в дело вступит дивизионная артиллерия. Тимофей видел эти пушки во втором эшелоне; уж у них калибр побольше, чем у танковых; у некоторых, пожалуй, в два раза больше. Но если спокойно рассудить — и это не страшно. Лишь бы в амбразуру не влепили. Если попадут тяжелым снарядом — никакие заслонки не спасут.

Едва подумал (вот она, сила дурной мысли, притягивающая, как магнит, именно то, чего боишься) — и раздался протяжный, с перезвоном, скрежет.

Все резко обернулись на него. Осколок. Он прорезал глубокую борозду в бетонной стене каземата, разорвав в двух местах железные прутья, и застрял там, где иссякла его сила. Если прикинуть траекторию, по которой он влетел, вполне мог снести Ромке башку. Какие-нибудь двадцать сантиметров левее… Ромка потрогал шею, глянул на Тимофея.

— Представляешь? — я ощутил его… как дыхание… теплое такое…

Ромка подошел к осколку, взялся за него — и отдернул руку. «Какой горячий!..» Даже через обшлаг гимнастерки, который Ромка натянул на пальцы, чтобы не обжечься, ощущался жар. Ромка дернул осколок раз, другой; пробормотал: «ты погляди, как прочно засел», — и выбил прикладом автомата. Осколок был тяжелый. Если представить, как эти рваные края рвут мышцы и вены, дробят кости… Ромка увидал это очень живо, конкретно, — но душа не отозвалась, в ней ничего не шевельнулось. Как говорится — нуль эмоций. Но ведь чем-то этот осколок его задел, почему-то понадобилось выбить это железо из стены и подержать в руке… Зачем?.. Ромкины действия всегда опережали мысль, в этом была его сила; зачем же теперь он пытается осмыслить случившееся? Он заставил свои мозги работать — и получилось такое: вот она, моя смерть… прилетела — и вдруг передумала; прошла мимо… Но и эта мысль оказалась неспособной вызвать отзвук в душе. Что ж я за человек такой? — подумал Ромка, покачал головой, поглядел на друзей; никто не смотрел в его сторону — все трое были заняты происходящим в долине. Вот и хорошо, что не видели, — подумал Ромка и зачем-то сунул осколок в карман бриджей. Хотя — если рассудить — что в том особенного, что его заинтересовал этот осколок? Ну — любопытно стало, ну — поглядел… А зачем в карман положил? На память? А не слишком ли тяжела для твоей дальнейшей жизни такая память?.. Потом подумаю, — решил Ромка. Спасительная формула, которая его всегда выручала.

Между тем обстрел вдруг прекратился. Оно и понятно: обстрел был спонтанным, без команды; по нам бьют — мы отвечаем. Возможно, в одной из подбитых машин был командир полка, остановить обстрел стало некому; теперь кто-то принял команду…

Пыль была тяжелая, осела быстро. Да и ветерок, первый знак приближающегося вечера, продувал неплохо. Кстати — стало легче дышать…

Танки держались неподалеку от шоссе, но стояли вразброс. К тому же — фронтом к доту. Проверять на прочность их лобовую броню… Если б у Тимофея был настоящий наводчик, тогда можно было бы выбрать танк покрупней и попытаться вцелить его под башню. Но с Чапой успех такой затеи был сомнительным. А промажешь по неподвижной цели, — самый тупой сообразит, что стреляют дилетанты. И тогда (если дивизией командует не зашоренный солдафон, а человек умный, способный к самостоятельным решениям) кто помешает всем этим танкам и машинам проскочить мимо дота? Просто проскочить. По одному. На максимальной скорости. Конечно — и в этом случае не исключены потери, но тут уж надо считать, что важней: время — или некий материальный (и человеческий) ущерб. На войне время — самая большая ценность (как и в любой жизни — простите за банальность). Это знает каждый, кому довелось командовать. Но знать — мало; нужно еще и помнить об этом…

Обоим — и Тимофею, и командиру механизированной дивизии — надо было как-то действовать, на что-то решиться. У Тимофея был единственный, но впечатляющий козырь: два выстрела — два подбитых танка. Прозрачный намек: сколь захочу — столь и подобью. Промах мог испортить всю игру. Ну, не всю, — тут же поправился Тимофей, — но промах останется в памяти немца. Это ведь какое облегчение! — против тебя может и снайпер, но не совершенный стрелок. И когда случится второй промах (куда денешься — будет и третий, и четвертый) — тут же припомнится первый. Ага, подумает командир дивизии, дело не так уж и плохо. И обнадежится, что первые два попадания — случайность, и третьей такой случайности может вообще не быть. И станет действовать, исходя из этого, благоприятного для него предположения. Вопрос: как именно действовать?..

На поверхности — очевидные — тут и думать не надо — два варианта: 1) уже упомянутый: проскочить мимо дота (не забывайте: механизированная дивизия, все на колесах) и 2) атаковать пехотным спецподразделением, естественно, под прикрытием всей дивизионной артиллерии. Был еще и третий: дождаться темноты (дотерпеть легко — не больше двух часов), и лишь затем действовать по первому или второму варианту. В таком случае потери немцев будут значительно меньшими, но… Но за эти два часа пушка покрошит всю дивизию. Ведь каждый танк, каждый грузовик, каждое орудие видны из дота — лучше не надо. Нет, ждать они не будут…

И попытка проскочить — не вариант. Глупая придумка. Даже если бы это удалось — что останется от морального духа дивизии? И как генерал оправдается за всю эту историю? Не сможет. Нет таких ни слов, ни аргументов.

Значит — атака спецподразделением? Но не слишком ли это просто? Для меня, обычного сержанта, — нормальное решение. Но ведь дивизией командует не сержант; чтобы подняться до такой вершины, нужно тянуть воинскую лямку ого сколько лет! Сначала закончить училище, покомандовать взводом, ротой, батальоном; повоевать; потом еще где-то поучиться, посидеть в штабе, еще повоевать; потом поучиться в академии, а то и не в одной. Этот генерал должен столько знать! — и наверное знает. Куда мне, без году сержанту, с ним тягаться! Ведь у него в загашнике должно быть не два, не три, а с десяток вариантов. Ведь не зря же их учат, чтобы они могли видеть не только то, что на поверхности (как вижу я), но и видеть на сажень вглубь. Видеть саму суть. Как говорил Ван Ваныч, знание — это не груз, а оптический прибор, позволяющий видеть то, что недоступно глазу. И еще он говорил, что знание украшает жизнь (или он говорил «облегчает»?; ты гляди — запамятовал…), потому что позволяет превратить работу жизни в игру. Поэтому знание диктует и выбор действия, и поведение. А если так… А если так, то генерал не может со мной сыграть тупо, как шашками в «чапаева». Он должен обыграть меня тонко и красиво. Остроумно. Чтобы не просто обыграть, но и получить при этом удовольствие. Я вижу только то, что у меня перед глазами, и могу отвечать только ходом на ход. Как привязанный к нему. А он — свободен! И в запасе у него должно быть столько комбинаций! Ведь он изучил столько книг о войне! — пожалуй, побольше, чем я вообще прочитал за свою жизнь… (Вот тут Тимофей был близок к истине, поскольку — если б ему пришлось припомнить прочитанные книги — то кроме школьных учебников, «Хрестоматии по литературе», «Капитанской дочки», «Кавказского пленника» писателя Льва Толстого, нескольких стихотворений поэта Есенина, учебника по токарному делу и воинских уставов он вряд ли еще что-нибудь смог бы назвать.)

…Думать было тяжело. И дело не в слабости от ран: у Тимофея не было навыка к такой мыслительной работе. Командовать он умел, дело нехитрое. У тебя есть задача; ты ее разбиваешь на простейшие элементы (простейшие действия) — и каждый элемент поручаешь одному из красноармейцев. И потом контролируешь, как выполняется твой приказ. Все! Естественно, когда меняется ситуация — вносишь поправку. Противник нажимает сильней — ты сильнее упираешься. Откуда для этого силы? Физическое давление противника рождает в тебе соответствующий духовный подъем. Это — наука; если не изменяет память — второй закон Ньютона, о нем часто упоминал Ван Ваныч. Но Ван Ваныч каждый раз повторял, что искусство борьбы (и жизни, поскольку жизнь — это постоянная борьба) заключается в том, чтобы использовать силу нацеленных в тебя ударов в свою пользу. В самом деле: ведь не тягаться же с жизнью — кто сильней! Тупо упрешься рогом — заломают сразу. Идеальный контрприем: в последний момент чуть уклониться; или сделать шаг в сторону. Чтобы нацеленный в тебя удар пришелся в пустоту. При этом противник теряет равновесие. Ведь удар рассчитан на сопротивление, и чем сильней сопротивление — тем выше кпд удара. Но ты успел уклониться! — и когда потерявший на мгновение равновесие противник как бы повисает в воздухе — он твой. Твой на одно мгновение — а больше и не надо. И если ты успеваешь в это мгновение его зацепить, — вся сила его удара как бы передается тебе (нет, не так; Ван Ваныч говорил: оборачивается против него), — и с каким же грохотом он опрокидывается на землю!..

Но это — теория.

Если бьешься один на один — она годится. И если даже не один на один, если противников несколько — годится тоже. Они ведь не кучей навалятся, всегда кто-то первый и кто-то за ним. Тут главное — опережать. На то самое мгновение. Спровоцировал на удар — уклонился — получи! И при этом «получи» ты уже уклоняешься от удара следующего противника, и опять — получи!..

Но если против тебя не один, не пятеро, а тьма?..

Однажды в отрочестве Тимофею крепко досталось. Соседские мальчишки сговорились, пошли на него скопом. На следующий день все ребра болели, лицо в багрово-синих следах. Увидав его, Ван Ваныч сказал: «Умный человек побеждает без боя. Но если ума не хватило — запомни: если против тебя один — бейся, если двое — крепко подумай, как быть; если трое — беги…»

Насчет убежать — уговаривать не надо. Упираться против такой силищи!.. конечно убежим. Но ведь не сейчас же! Имея такую инициативу… Да я никогда в жизни себе не прощу — если не воспользуюсь ею! Но как ею воспользоваться? Любой промах — это опрометчивый шаг. Это кусок, отвалившийся от твоей инициативы. И каждая секунда задержки — тебе в ущерб и в плюс немцам. Иначе не бывает: сообщающиеся сосуды. Сейчас мы и эти гады — единое целое; значит — что утекает от нас, то притекает к ним…

Надо было действовать, и действовать немедленно. И при этом — убедительно и наверняка. Но как? Как!..

— В якого вцiлять? — спросил Чапа.

Тимофей очнулся:

— Обожди…

Ответ был где-то рядом. Тимофей чувствовал его: ответ был перед ним, заглядывал ему в глаза — «ну протяни руку и возьми меня…». Ну почему я такой тугодум?..

Пауза затягивалась.

Дозорные танки, помедлив возле каземата, попятились к своим; еще немного — и выберутся из мертвой зоны. Осмелела рассыпанная по обочинам дороги и кюветам пехота: солдаты уже не вжимались в землю, некоторые даже кучковались. И возле горящих танков появились умельцы. Двое. Притащили тяжелый стальной трос, и теперь ходят позади танков, метрах в трех, прикрывая лицо рукавом от жара пламени, — то сбоку поглядят, то присядут на корточки и заглядывают снизу, — прикидывают, как сподручней зацепить. Вот к ним сзади подкатил тяжелый танк. Понятно: это ему оттаскивать горящие машины, чтобы освободить дорогу. Неужто не понимают, что пока не погасят огонь — ничего у них не выйдет?..

Оказывается — понимают. Вон — несколько солдатиков чуть ли не бегом несут от реки развернутый брезент. Брезент темный, тяжелый, напитался воды. Появились и людишки с ведрами, вереница, тоже почти бегом. Все-таки погасят…

Конечно — если мы позволим.

Вот тебе, Тима, — без риска промахнуться — шанс поддержать инициативу и выиграть еще несколько минут, которые так нужны! так нужны, чтобы понять наконец, как правильно действовать дальше. Чтобы увидеть то, что лежит перед глазами, то, чего ты никак не разглядишь.

Тимофей опять положил руку на плечо Чапы:

— А ну-ка, паря, врежь-ка в треугольник между танками.

Чапа повернул голову:

— Не пойняв, товарышу командыр. Як це понiмать — «у в треугольник»?

— Ну в солдат, которые возле танков. Чего ж тут непонятного?

— Ага, в живую силу… Нi, товарышу командыр, не можу.

— Как так не можешь?

— Так в мене ж у в стволе броневбойный затолканный!..

Ну что на это скажешь? — ведь сам велел Медведеву подавать только бронебойные. Должно быть, весь подъемник ими забит. И ребята слышали эту команду, заряжают без вопросов. Молодцы…

Тимофей вызвал по телефону Медведева:

— У тебя сколько бронебойных в подъемнике?

— Один, товарищ командир.

Вот так. Урок тебе, Тима. С чего ты решил, что эти ребята действуют только в пределах твоей команды? Каждый думает. И — может быть — кто-нибудь из них думает быстрей и точнее тебя…

— Подай-ка сюда осколочный.

— Сей минут, товарищ командир.

Напрягшись (все же в каждом снаряде больше 20 кг, для Залогина изрядная тяжесть), Герка достал из подъемника бронебойный, взялся за ручку, подналег на нее, помогая Медведеву. А вот и осколочный.

Немцы (их уже четверо! нет, вон и пятый, его из-за дыма было не разглядеть; а вон и шестой, танкист, который показывает, что делать) пытаются набросить брезент на корму горящего танка. Это непросто: со стороны второго горящего танка не подступишься. На него плещут из ведер.

— Так у якую штуку броневбойным пальнуть?

Чапа спросил только для порядка, так сказать, соблюдая субординацию: командир должен укрепляться своей командой. А стрелять — ясное дело — нужно по тяжелому танку. Только вот куда в него бить? Чапа оценивающе осмотрел в видоискатель тяжелый танк, оторвался от окуляра — и посмотрел на лежащий возле подъемника бронебойный снаряд, как бы приценился. Очень впечатляющая штука. Вот так поглядишь — вроде бы должна что хочешь пробить… Чапа опять приник к окуляру. Но и танк… на него налепили столько брони… Стоял бы он боком — тогда и площадь побольше, и есть, из чего выбирать — куда бить. А лупить в лоб… Да и за дымом ничего толком не разглядишь.

Услышал голос сержанта: «Бей по тяжелому». Долго думаешь, командир…

Когда эта сталь прямо у тебя перед глазами, когда кажется — протяни руку — и вот она… что-то в ней есть такое… Если б еще знать, какой толщины эта стальная плита. Ведь одно дело — пять сантиметров, и совсем иное — двадцать пять. Или больше… Никакого удовольствия стучаться в такую дверь.

Ясное дело, решил Чапа, стрелять по башне — только добро переводить.

Чапа повел перекрестье прицела ниже, пальцы поворачивали штурвальчик бережно-бережно — и все же получалось рывками, приходилось сдавать назад, но не потому, что в этом была нужда, а чтобы себе доказать, что могу плавно…

— Ты что — заснул?

Чапа оторвался от прицела, повернулся к Ромке, оглядел его с головы до ног, как только что оглядывал танк. Как смотрят на старую телегу. После такого взгляда слова не нужны.

Опять приник к прицелу. Перекрестье аккуратно перечеркивало, как перевязанный крест-накрест бечевкой конверт, лючок водителя. Водитель высунулся наружу и что-то должно быть советовал стоящему рядом танкисту. Вот и думать не надо. Сама пушка выбрала — куда бить.

От грохота Чапа непроизвольно закрыл глаза, тут же открыл — да разве за снарядом уследишь? И Страшных с Залогиным тоже не поняли, куда попал снаряд, а вот Тимофей разглядел. Бронебойный врезался в башню с такой силой, что, казалось, должен был вырвать ее из тела танка, но угол соприкосновения с броней был слишком большим, больше 120 градусов, как прикинул Тимофей. Все же снаряд зарылся в броню и пропахал в ней борозду.

«Ач, яка добра в нього сталь!» — удовлетворенно пробормотал Чапа. Ему понравилось и то, что немцы не побросали ни ведер, ни брезента. Никто даже на землю не упал, а это нормальная реакция. Правда, было дело, присели, голова в плечи, но тут же сообразили, в чем дело — и опять за работу.

— Ну шо роздывляешься? — сказал он Ромке. — Заряджай осколковый.

Осколочный попал именно туда, куда следовало. Очевидно — положил всех, потому что больше там никто не появился. А потом тяжелый танк взревел мотором, попятился, сполз с шоссе и стал в стороне.

Что дальше?..

В долине — все то же. Маленькая неудача на шоссе немцев не разбудила. Стоят. Чего-то ждут. Может — вызвали авиацию?.. Да нет же! — вдруг сообразил Тимофей, — все куда проще. Этот генерал, должно быть, давно послал для удара с тыла небольшую ударную группу с саперами, и сейчас терпеливо ждет, когда они исполнят свое черное дело…

Тимофей бросился (именно бросился; это было столь резко и внезапно, что Страшных и Залогин с удивлением переглянулись: что случилось?) к перископу. Выдвинул его. Осмотрел подходы на обоих берегах реки. Никого. Но задний склон холма крут, для перископа недоступен… Тимофей ощутил, что спину сковало холодом. И пальцы заледенели. Даже на ногах… Может, немцы уже поднялись по склону, может, они уже рядом; может, саперы уже закладывают взрывчатку под стальную дверь в приямке… Столько времени потерять зря! и пропасть так глупо…

Тимофей отпустил ручки перископа, поглядел на товарищей. Почему они смотрят на меня так странно? Тут же вспомнил, как бросился к перископу… Если бы умел краснеть — покраснел бы. Стыдно, сержант.

— Надо бы взглянуть, как дела снаружи…

Подошел к пирамиде, взял автомат. Жаль — все гранаты внизу. Будем живы — распоряжусь, чтобы несколько штук всегда были под рукой.

Страшных и Залогин подошли, взяли свои автоматы. Понимают без слов. Как я мог так оплошать!..

Теперь неторопливо открыть дверь, как ни в чем не бывало…

Но вдруг немцы уже успели? вдруг они уже тут? Тогда — струя пуль тебе в лицо и в грудь, и следом — граната…

Тимофей замер на миг перед дверью — и все же заставил себя (переборол стыд) — глянул в глазок.

Никого.

Теперь стремительно выскочить наружу, чтобы успеть опередить их…

Но ведь разум — одно, а душа… вот в такие минуты — у таких людей — она всегда берет верх.

Тимофей неторопливо сдвинул засов, неторопливо открыл дверь (он ощутил, какая она тяжеленная, но пошла удивительно легко), неторопливо вышел в приямок и оглядел задний склон.

Никого.

Будь ты проклят — подумал о генерале. Теперь, сволота, ты у меня получишь за все. За страх. За стыд. Теперь ты у меня накушаешься так, как никогда в жизни не ел. Накормлю и в рот, и в жопу — глаза вылезут! Кстати — имей в виду — плевал я на все, что ты можешь против меня придумать…

Дышалось здесь куда легче, чем в каземате. Там притерпелись и уже не замечали ни застойного воздуха, ни дыма. Надо бы пока оставить дверь открытой, глядишь — сквознячком все и вытянет.

Повернулся к Залогину:

— Ты пока покарауль здесь. Мало ли что…

Теперь за дело.

Прошел к пушке, с удовольствием взглянул на танки, на забитое тягачами и машинами шоссе. Работы было много.

— Чапа, по мосту попадешь?

— Далеченько… — на всякий случай пожаловался Чапа, но это он слукавил: он как раз прикидывал, сколько снарядов понадобится, чтобы развалить этот мост. Мост был деревянный, но если держит и тяжелые танки, значит, сработан на совесть. Впрочем, задерживаться на мосту танки не рисковали; они переезжали мост по одному, и затем обочинами дороги (сразу за мостом шоссе было забито в два ряда) пробирались вперед метров на сто — сто пятьдесят (левый, пойменный берег еще не успел просохнуть, зеленел камышами; загрузнуть даже танку — плевое дело), и уже там расползались в стороны.

— Нечего прибедняться — наводи! Будем бить фугасными.

— Та ясно ж, що не холостыми…

— Разговорчики! — оборвал его Тимофей, крутанул ручку телефона, и, услышав «Медведев на проводе», крикнул в трубку: — А ну-ка, подбрось нам несколько фугасных!

Из дота мост был неотличим от дороги, но угадывался просто: во-первых, на нем не стояла техника, а во-вторых — его выдавала речка. Пока не погашенная наползающей тенью горы, речка поблескивала на солнце. Мост рассекал этот блеск — туда и нужно было попасть.

Мост удалось развалить только с пятого снаряда.

Промазать было мудрено, пушка находилась на одной линии с шоссе — разнос снарядов исключался; Чапе нужно было только угадать дистанцию. Первый снаряд упал перед мостом со стороны долины. Там техника сгрудилась плотнее всего. Взрыв был такой!.. вот что значит приличный калибр: машины разметало, словно они были из дикты (а ведь в каждой были солдаты; небось, они-то полагали себя как в кино: вдали — перед дотом — что-то происходит, а они только зрители; получите!), сразу вспыхнуло в трех местах, может быть даже и танк загорелся, хорошо бы — чтоб танк!

— Ну и наводчик из тебя, Чапа! — проворчал Тимофей. Проворчал не потому, что был недоволен. Сам по себе выстрел — опять! — был необычайно удачным, но Тимофей знал, что командир должен быть строгим. Конечно же, хвалить подчиненных можно, а иногда и нужно (психология — вещь тонкая), но каждая похвала должна быть на вес золота; знаете ли — как медаль…

— То мiй приятель був наводчик, — хладнокровно парировал Чапа, — а я аматор, то есть — любитель…

Второй снаряд упал за мостом, и там — в кашу, и там муравейник сыпанул — кто куда. Получилось профессионально: у артиллеристов это называется «вилкой». Теперь Чапа освоился вполне, его пальцы почувствовали механику, слились с нею; теперь они знали цену каждому миллиметру. Чапа чуть-чуть, неуловимо для глаза, подправил наводку — и третий снаряд попал точно в мост. По мосту как раз переползал танк, и если бы взорвалось перед ним — уж точно бы он провалился в воду. Но полыхнуло позади. Было видно, как разлетаются доски, однако мост устоял. Чапа удивился, помял губами, проверил наводку, пальнул еще раз. Стоит! Чапа даже головой покачал: «Ото вещь! Справжнi майстры його робылы. Я ж ще колы йшлы сюды — одразу побачив: изрядная штука…»

Чапа посмотрел на Тимофея:

— Може — нехай стоiть? Бо вiн ще нашим знадобиться…

— Бей, стратег! — огрызнулся Тимофей.

Третьего попадания мост не выдержал.

12

Немцы начали готовить атаку.

Их дозорные танки (напомню — шесть штук; четыре легких и два средних), перебрались через кювет и стали расползаться веером, намереваясь охватить дот со всех сторон. Они не спешили, поджидали пехоту. Почему не спешили — понятно: танкисты конечно же догадывались, что находятся в мертвой зоне. Иначе не объяснишь, почему пушка до сих пор их не расстреляла. Каземат на обочине шоссе, зиявший пустыми глазницами амбразур, ясное дело, должен был контролировать мертвую зону. Теперь контролировать это пространство некому. Напрашивается мысль, что если бы вся колонна смогла сюда проскочить… но дот уже наломал столько дров… Он как больной зуб: ты и рад бы его игнорировать — да не получается.

А вот и пехота подошла. Не много, человек тридцать. Взвод. Плюс саперы и два огнеметчика, — Тимофей мог разглядеть в стереотрубу всю их амуницию. Солдаты (так же — как и танки — разворачиваясь в цепь, охватывая холм) действовали быстро, но без суеты. По их ухваткам сразу видать: публика опытная; готовы к любой неожиданности. И офицер у них бывалый. Вроде бы — лейтенант. Без оптики не разглядишь, что у него на погоне; да и кого, кроме лейтенанта, пошлют во главе взвода? Кто взводом командует — того и пошлют. Так вот — лейтенант не суетился, голоса не подавал, пользовался только четкими жестами. Как дирижер. И то — чего суетиться? Все очевидно, и если ты хорошо учил своих солдат и теперь уверен в них (тем более — если уже бывал с ними в деле), — такая атака обещает им…

На этом мысль Тимофея запнулась.

Остановило противоречие.

С одной стороны, солдаты двигались так свободно, вроде бы и неторопливо, а получалось споро и точно, и так легко, что возникало впечатление, что для них это игра, что они получают от этой атаки — от остроты ощущений — удовольствие. Скажем — как альпинист, который карабкается по скале, уже поднялся метров на сто или двести, каждое движение — единственное, ошибка исключается, а он счастлив переживанием остроты этих минут… или он будет счастлив потом? — наверху, уцелев?.. А может — он ищет не счастье, а самоутверждение?.. Если бы знать!

И с другой стороны — ведь эти солдаты идут навстречу смерти! Ты весь на виду, в тебя целятся из винтовки или пулемета. Именно в тебя! — в грудь, в живот, в лицо… Если бы целились в другого, в других — у тебя еще были бы шансы остаться незамеченным (представьте такой вариант: тебя конечно же видят, но сосредотачивают внимание не на тебе, а на других: твоя судьба отводит от тебя взгляды врагов). Увы — целятся в тебя, и если сразу не попадут — то именно в тебя снова прицелятся и выстрелят, и так будет снова и снова — пока не убьют. Где же здесь место восторгу? Ужас — да; но восторг…

Ван Ваныч говорил: задача должна решаться сама; ты только присутствуешь при этом, фиксируешь процесс — и получаешь от этого удовольствие (уточним: Ван Ваныч говорил — интеллектуальное удовольствие). Если нет удовольствия, если решение задачи — тяжелая работа, — значит, ты не готов к ней. Ну так и не ломись! отойди в сторонку. Подумай, чего тебе недостает: информации или сил? где пустота? Заполнишь ее — и проблемы уйдут сами. Удовольствие от работы — единственный критерий ее истинности.

«Отойти в сторону» — значит, не думать об этом. Тимофей попытался — но не удалось. Солдаты растягивались в цепь так непринужденно, словно им предстояла игра — игра в войну. Как это у них получается? Тимофей в атаку никогда не ходил, даже в учебную (специфика пограничной службы); воображение, которое и по природе своей вторично, имел неразвитое; оно играло весьма незначительную роль в его простой душевной жизни. Он привык думать конкретно, по конкретному поводу. Может быть, если бы он когда-нибудь слышал о мазохизме, он мог бы воспользоваться этой подсказкой, но психологические изыски ему были не ведомы. И потому он достал из своего опыта, как из солдатской торбы, простое и понятное объяснение: а может — они просто пьяны? Но тогда их движения не были бы так точны, они были бы как бы смазаны…

Так или нет — но вопрос был закрыт. И забыт. И Тимофей, получив необходимую свободу, смог заняться тем, что у него получалось лучше всего.

Эх, если б у него сейчас была его самозарядка!.. Винтовка была удачная, а уж оптика!.. Цейссовская, просветленная, силой превосходила нашу оптику раза в полтора, причем чистоты исключительной. Даже просто смотреть через нее было приятно: каждый предмет выявлял свою красоту и значительность; хотелось не просто смотреть — хотелось думать!.. хотя и не понятно — о чем. Оптика была призовая, комдив ее вручал перед строем всего погранотряда. Расстарался — добыл. А Тимофей не уберег… Сейчас посадил бы этого лейтенантика на пятую точку, — сразу бы уверенности у немцев поубавилось.

По-человечески против этого лейтенанта Тимофей ничего не имел, но в том-то и дело, что сейчас лейтенант не был для него человеком. Тимофей не думал о нем, как о себе подобном, что подразумевает прошлую жизнь, характер, душу, семью, мечты, может быть — даже идеалы. Не только мыслей таких — даже ощущения такого не было. Не было даже самой простой мысли: это — враг. Не было злости, не было ненависти. То есть, душа в этот момент в воинской работе Тимофея не участвовала. Только разум. Который, как известно — если не мешает душа — предпочитает сосредотачиваться на одном действии. (Досужие писательские вымыслы о способности замечательного литературного персонажа Юлия Цезаря управляться одновременно с тремя делами оставим на совести их авторов. Наука психология давно выяснила, что наш ум доминантен. Значит, для него естественно сосредотачиваться на одном. Как линза собирает поток света в одну точку, так и мозг собирает всю наличную информацию на одной задаче. Значит, когда вы за завтраком читаете газету и почесываетесь там, где чешется, — это не происходит одновременно, как у Юлия Цезаря. Технология простая: мозг быстро переключается с одной задачи на другую (одно пишем — два в уме), так быстро, что вы этого не замечаете.)

Так вот — о лейтенанте.

У Тимофея и на миг не возникло желания именно его убить. Так же, как вообще не было желания убивать. Он делал свою работу — и только. Жизнь поставила его в такие обстоятельства, что именно он должен был эту работу исполнить. Именно работу — не более того. Работа души закончилась в первый день войны. Душа пережила все, что ей пришлось пережить, расставила оценки — и закрылась. Тело получило программу, даже так, тело и разум: убивать врага. Убить как можно больше. Не впуская в память, исключив арифметику. Оставив единственную меру: как можно больше. И смерть лейтенанта была желательным этапом в этом процессе. Ведь если бы удалось убить лейтенанта, атака потеряла бы темп, а то и вовсе скомкалась. Это уже маленькая победа: выигрыш времени. Времени, которое получил бы Тимофей и потеряли бы немцы. Времени, которым Тимофей мог бы как-то распорядиться в своей работе — нанести немцам еще какой-то ущерб. Война — вся — складывается из таких вот минут. Но сейчас у Тимофея не было под рукой его снайперской винтовки, поэтому лейтенант пока мог пожить, и атака состоится естественным порядком. Правда, за спиной Тимофея, в пустой пирамиде на двенадцать стволов, стояла трехлинейка Сани Морозова, но — и это самое главное — Тимофей не знал, как она бьет. Бог с ним — с оптическим прицелом; когда солдаты оказались бы метрах в трехстах — Тимофей и без оптики разобрался бы с этим лейтенантом. Но — из пристрелянной винтовки. Когда изучил ее нрав — и приручил ее. Когда — нажимая курок — уверен в результате. А когда вы не знакомы — может случиться, что после выстрела даже не разглядишь, куда пулю снесло. Беда вроде бы и не велика, но на самом деле такой промах, да еще в тишине… А тишина сейчас была!.. ожидательная — как всегда перед боем. Только танки у подножия холма сыто урчали, но это урчание не могло бы поглотить звук выстрела — у него была бы совсем другая природа, другой смысл. Такой выстрел не спрячешь! — его бы услышала вся долина — несвоевременный, жалкий, и все бы немцы в долине поняли, что их дела не так уж и плохи. Это не ум различает, а подсознание (даже если это было вдалеке от тебя, так что не мог увидеть своими глазами): мазила стреляет. А уж как ободрило бы это солдат, которым сейчас предстояло идти в атаку!..

В общем — повезло лейтенанту. Пока повезло. Может — это был знак свыше (информация для тех, кто умеет ее читать), знак, что лейтенант переживет и этот бой, и эту войну, и умрет своей смертью (от непобедимого запора) в глубокой старости в маленькой эльзасской деревушке, ни разу не вспомнив эту атаку, далеко не первую в его жизни и, конечно же (поскольку выжил), и не последнюю. Кто знает…

Но это уже не Тимофеевы мысли; его дальше, чем на двое-трое суток, никогда не заносило.

Был бы Тимофей в порядке — он и думал бы о другом, думал бы только о деле, конкретно и точно. Скажем, сейчас думал бы только о самом важном: о дозорных танках. Этому есть причина. Ведь недавно Тимофей уже побывал в подобной ситуации — в первый день войны, на пригорке, когда танк раздавил (а некоторых — заживо похоронил в наскоро отрытых ячейках) его товарищей. И вот — все повторяется, один к одному. Опять — холм, опять — танки, опять они неуязвимы, потому что тогда было мало гранат, а теперь танки в мертвой зоне. Два средних танка расположились напротив амбразуры. Сейчас они дождутся пехоту, рванут вверх по склону, и как только пересекут незримую границу мертвой зоны — влепят в упор в амбразуру дота. Один снаряд, больше не понадобится. И гаплык.

Правда — теперь у нас есть пушка. И преимущество: те несколько мгновений, когда башня танка, как гриб из-под земли, прорежется в основании прицела пушки, и начнет в нем расти, снизу вверх, пока не заполнит все поле прицела. Было бы два ствола — целились бы сразу в два танка (шутка), но это было бы куда сложней. Ведь здесь не асфальтированный плац, склон достаточно крутой да и неровный, там-сям выступает материнская скала; при всем желании танки не могли бы двигаться вместе, борт о борт. Значит, один опередит, другой отстанет, — тоже нам плюс. Короче говоря, мы будем иметь несколько мгновений форы, когда пушка уже может поразить цель, а танкисты еще не видят в своих прицелах нашу амбразуру. Несомненно — мы выстрелим первыми. И уж никак не промажем. В упор — это верняк. При нашем-то калибре от этого танка останется только груда металла. Но ведь танк не один, их два, и пока мы будем перезаряжать пушку (а на это уйдет секунд пятнадцать, не меньше), второй успеет продвинуться вперед, так что амбразура будет прямо перед ним — вот она! и целиться не нужно. Шарахнет осколочным…

Их два — и в этом все дело.

И они знают, что один из них идет на верную гибель.

(Кстати — и здесь еще плюс для нас: у одного из водителей кишка может сыграть — и он начнет притормаживать… Ну, пусть не притормаживать, но и не гнать вверх на полном газу, цепляться за малейший повод для маневра. Это неосознанно, танкист может презирать себя за это, бороться с собой, — но это его личные проблемы, нам-то важен результат: его танк пусть немного — но отстанет.)

Тем не менее они знают, что через несколько минут один из них погибнет. А может и оба. Знают, но им велели — и пойдут. Вот я своих ребят так не смог бы послать, подумал Тимофей, и тут же понял, что это неправда. Война. Послал бы… Но может и не стал бы посылать, уж что-нибудь да придумал…

Да! — а как быть с остальными танками?

Вон они — четыре легких, чешские LT-38, Тимофей их признал по перископам и антеннам (видел на плакате); оборудование редкое, а потому и приметное. Они сразу разделились и двинулись в охват. Два неторопливо поползли вдоль основания западного склона в сторону реки, а еще два поспешили вдоль шоссе обратно к каземату. Там они свернут в ложбину между холмами, чтобы атаковать с востока. Как быть с этими четырьмя? Ведь их можно остановить только гранатами. Как Кеша Дорофеев. Как Карен. Сейчас кому-то из нас (нет — всем, кроме Чапы, он ведь должен быть возле пушки; всем, потому что танки будут наступать одновременно со всех сторон) предстоит выйти против них один на один. И поджидать эти танки придется не в окопе, а на открытом склоне, где ты — вот он! как голый, весь на виду, — вжимаешься в землю и знаешь, что сейчас тебя — именно тебя! — высматривают, чтобы прошить тебя — тебя! — из пулемета, едва ты приподнимешься для броска гранаты. А скорее всего — вовремя заметят… И если даже кому-то из нас повезет, пусть даже каждому второму из нас повезет (хотя по статистике так не бывает), уцелевшие танки исполнят свое черное дело…

Еще: ведь если Чапа останется возле пушки один — ему потребуется не пятнадцать секунд, а, пожалуй, добрая минута, чтобы пушку перезарядить. Не успеет…

И еще: пока думал о танках — я выпустил из виду пехоту…

Да что со мной сегодня! — изумился Тимофей, и в этом изумлении были не только досада и злость на себя, но и капля страха. Ведь он явно не поспевал за событиями (а командир обязан их опережать). — Я какой-то сам не свой. Неужели так плох, что не могу охватить ситуацию всю целиком? То думал только о солдатах, потом — только о средних танках, потом — только о легких, — словно отрываю листы с кочана капусты. А ведь немцы будут наступать сразу все. И если из танка через узкую смотровую щель можно как-то проглядеть гранатометчика, то уж от солдат он не укроется…

Как же быть? Если мы пулеметами встречаем пехоту — то кто встретит танки? А если встречаем танки…

Рук не хватает.

Был бы здесь полный гарнизон, двенадцать человек, — не было б и проблем; на каждую дырку нашлась бы затычка. А так — хоть разорвись.

Как все опрокинулось в один момент!

Ведь какие-нибудь пять минут назад, разрушив мост, ты был счастлив! У тебя не было проблем! О чем ты тогда (как это было давно!) думал? Да ни о чем. Хотел — да. Хотелось еще побольнее укусить. И ты не спешил, растягивал удовольствие. В спешке не было нужды: немцы — вот они, в западне; что хочешь — то с ними и делай…

Ладно. Было — и прошло. Свалял дурака — потерял столько времени! Размышлял… (Это слово всплыло в Тимофее с издевательской интонацией.) А нужно было стрелять. Просто стрелять в каждое скопление. Ну промазали бы разок-другой — что с того? Что с того, что кто-то из немцев сообразил бы, что у нас нет опытного наводчика? Да пусть бы думали что угодно! Если б ты бил и бил — они бы думали только об одном: как спастись. Теперь поздно жалеть…

Нужно уходить.

Не теряя ни минуты.

Пальнуть фугасными пяток раз по скоплению машин, уж на пять выстрелов время имеем — и уходить. Мы хотели укусить врага — и получилось лучше, чем мечтали. Уже получилось. Оттяпали такой кусище! Мы уже рассчитались за погибших товарищей, рассчитались с лихвой. И теперь подставить себя смерти, позволить убить себя — какой смысл? Ведь мы еще можем повоевать, от жизни каждого из нас Родине может быть еще ого какая польза…

Ничего не забыл?..

Первое дело — пока пушка стреляет — подготовим дот к подрыву. Не поверю, чтобы это не было предусмотрено. Не оставлять же дот врагу…

Тимофей оглянулся на ребят. Чапа улыбается, мурлычет, рыщет прицелом по долине: приценивается. Ромка сдвинул его правый наушник, что-то нашептывает смешное, хитро поглядывает на Тимофея… Значит, пакет действий такой: выясню у Медведева насчет возможности подрыва, пальнем сколько получится из пушки, и когда танки будут уже рядом — поджигаем бикфордов шнур (а если предусмотрен электрический подрыв — прихватываем с собой динамо) — и через секретный ход — дай Бог ноги…

Успеваем.

Сказал Чапе:

— Пока есть время — бей фугасами по машинам.

Вышел в приямок. Почувствовал, что нужно вздохнуть полной грудью — и вздохнул так, что даже рана проснулась. Хорошо!

Под ногами даже через резиновые подметки солдатских башмаков ощущались обломки цемента и гранитной крошки.

Залогин лежа повернулся, сел. И этот счастлив — у всех у них праздник.

— Каков Чапа!.. Это же не человек, товарищ командир! это же чудо природы! Сколько выстрелов! — и все точно в цель.

— А у тебя как дела?

— Порядок, товарищ командир.

— Видел танки?

— Да вот они. — Залогин глянул через плечо. — И с другой стороны слышно, вроде бы из ложбины тоже хотят зайти. Прямо от реки у них не получится, уж больно склон крут; разве что наискосок, с фланга…

— Не страшно?

— Так ведь не с чего бояться, товарищ командир. У меня же не позиция — мечта! Поглядите сами: немцы до последнего момента не заметят. Мне бы двойку-тройку противотанковых гранат — я им такое устрою! Отсюда можно бросать гранату хоть с десяти метров. А присел под стенку — и взрывная волна не зацепит. Только бы уши не заложило…

Тимофей выглянул из приямка, осмотрелся. А ведь отобьется! И не только потому, что позиция действительно толково устроена, — отобьется потому, что не сомневается в этом. Для Залогина это игра (неужто Ромкино влияние? нет, вряд ли: парень самостоятельный; пожалуй, это обычная для любого человека, как говорил Ван Ваныч, потребность превращать работу в игру; разумеется — если этому благоприятствуют обстоятельства). Он считает, что у него достаточно козырей, — так почему бы не получить удовольствие!

Ей-богу — отобьется!..

Как я им скажу, что пора собираться, что мы сейчас отсюда сбежим?..

За спиной громыхнула пушка.

— Идем, — сказал Тимофей, — сам наберешь гранат, сколько посчитаешь нужным. — Тимофей вспомнил свое впечатление от солдат, которые сейчас будут атаковать, и добавил: — И в запас патроны прихвати: против нас серьезные мужики.

Сказал — и лишь затем осознал смысл своих слов. Я того хотел, понял Тимофей. Мое сердце этого хотело. И как же теперь легко ему, моему сердцу!..

Медведев им обрадовался: теперь хоть узнает, как складывается бой.

— Представляешь, Саня? — кулачок Залогина будто в стену стукнул в широченную грудь Медведева. — Чапа-то каков! Два выстрела — два танка!

— Неужто подбил?!

— Какое «подбил»! Теперь им одна дорога — в переплавку.

— Вот это мастер!.. А я не видел… Я ж как знал!..

— Еще увидишь, — перебил Тимофей. — Тащи-ка сюда ящик с противотанковыми гранатами.

Медведев метнулся к арсеналу, но на пороге остановился, подумал несколько секунд — и медленно повернулся.

— А это еще зачем?

— Затем, что танки окружают.

— Ну и пусть. Холм эскарпирован. На него хрен въедешь. Разве что на мотоцикле.

Слова простые — уж куда проще, — но они оглушили Тимофея. Он смотрел тупо. Наконец выдавил из себя мысль: неужели еще поживем?..

— Это точно?

— Да уж куда точнее, товарищ командир.

Ну что на это скажешь? Только одно: слава советским фортификаторам!

Тимофей вспомнил (до чего же давно это было! — сто лет назад), что творилось в его душе, когда он смотрел, как неспешно расползались перед атакой танки, сколько наглой уверенности было в этой неспешности. Как было обидно — до слез — из-за своей беспомощности. Это так говорится — до слез, но Тимофей уже не помнил, когда плакал последний раз, только от людей слышал, что при этом облегчается душа… До слез — как на том пригорке… Ведь когда смотрел, как танки разворачиваются — было дело — подумал: ну сколько раз это может повторяться!..

Плохим ты был учеником, Тима. Ведь сколько раз Ван Ваныч тебе толковал: «Не ленись глядеть себе под ноги. Все — все! — у тебя под ногами. Только нагнись и подними…»

Ладно, подумал Тимофей, не удивительно, что я не заметил контрэскарп. Такое состояние — мозги подводят. Но немцы! Им-то что застило? Как это возможно — не увидеть контрэскарп?..

— Я контрэскарп не заметил, — признался Тимофей.

— Так ведь он виден только с дороги, — попытался утешить Медведев. — Да и то — мало кому. Еще прошлым летом кое-где его срез был обнажен. Но уже к осени все позарастало. Даже сектора обстрела на моей памяти ни разу не расчищались. Кто ж думал, что сюда придет война…

Вот был бы стыд, — казнил себя Тимофей, — если бы я увел отсюда ребят… Нет, не «увел»; имей мужество назвать это своим именем: «сбежал». Сбежал с поля боя. И если потом узнал бы от Сани про контрэскарп… Как потом жить с таким камнем на душе?..

Сказал:

— Гранаты все-таки прихватим. Мало ли что. Должны быть под рукой…

Пора возвращаться в каземат.

Лесенка — всего шесть перекладин, а приходится собирать силы.

Взялся за витое железо… Нет, не то. Нужно так ухватиться за перекладину, чтобы железо признало превосходство твоего хвата…

Сжал железо в кулаке. Ну!..

Руке ничего не передалось. Всегда передавалось, а теперь — нет. Правда — тошнота ушла…

Сколько можно стоять вот так, держась за лестницу? Залогин и Медведев стоят рядом, ждут. У Медведева в руках ящик с гранатами. Тяжеленная, скажу вам, штука, а он словно и не чувствует веса…

Тимофей ухватился за перекладину второй рукой. Закрыл глаза. Открыл только наверху, когда сел на край люка. Ничего особенного, лишь слегка взмок. Совсем чуть-чуть. Потрудился…

В каземате ничего не изменилось, разве что пороховая вонь стала гуще, забивает легкие.

Рядом охнул Залогин: принял от Медведева ящик с гранатами — и чуть не уронил от непосильной для него тяжести. Медведев успел поддержать ящик и одним махом оказался рядом с Тимофеем. А кто будет снаряды подавать?..

Почему не сделал замечания — трудно сказать. Ведь чтобы вспомнить нужные слова, затем эти слова произнести — нужны силы…

Каземат очередной раз наполнился грохотом. Он придавил не только уши, но и глаза, и мозги. Надо бы глянуть, что происходит снаружи…

Ага, сначала открыть глаза… даже не заметил, что прикрыл их из-за грохота…

Открыл.

Теперь перенести ноги из люка в каземат…

Перенес.

Теперь подняться и подойти к амбразуре…

Оперся. Поднялся на колени. Затем на ноги. Ничего сложного. Теперь пять шагов до амбразуры… считаем… получилось не пять, а семь; а ведь было пять… Вдохни, вдохни чистый воздух…

Коснулся Чапы:

— Погоди стрелять…

Оказывается — атака уже началась.

Неторопливо, чтобы не отрываться от пехоты, ползут танки. Солдат мало. Цепь жиденькая, шагах в пятнадцати друг от друга. Рассчитывают не на число, а на умение. Профессиональная штурмовая группа. Ну конечно же! — как я сразу не обратил внимания: они же все с автоматами…

— Слушай мою команду! — Все и так ждали этих слов. — Залогин, Страшных и я — на пулеметы. — Спросил у Медведева: — Там патронов нет?

— Нет.

— Значит — минута на то, чтобы поднять патроны в каземат. Каждый берет по «цинке». Нет — по две, впрок. Патроны беречь! — Опять к Медведеву: — Будешь прикрывать тыл.

— Есть — прикрывать тыл.

— «Лимонки» не забудь.

— Обязательно…

Теперь Чапа… Ждет, что ему скажет отец-командир. Смотрит весело. Еще бы! — сегодня он первый герой. Сегодня он сотворил такое! — оно будет самым ярким впечатлением всей его жизни.

— Остаешься на хозяйстве один.

— Це я пойняв. Рахуваты вмiю.

— Зарядишь бронебойным…

— Та вже зарядженый.

Это не сказано — выжато из себя после заминки. С досадой на себя, что вот как неловко получилось: раненый командир думает, командует, тратит силы, — а оно вроде бы и вовсе ни к чему…

— Не перебивай!

— Виноватый, товарышу командыр.

— Тебе вряд ли придется стрелять — танкам здесь нет ходу…

— Соображаю…

— …но мало ли что. А может и так случиться, что стрелять придется дважды…

Сказал — и только тогда заметил, что возле пушки лежит еще один бронебойный… Еще раз напоминаю, сержант, что другие соображают не хуже тебя… Но Чапа и виду не подал, слушает с подчеркнутым вниманием.

— И гильзы убери, пока никто шею не свернул!

Ребята уже исчезли, оставив Тимофею две «цинки» с патронами. «Цинки» не стандартные, шире обычных; видеть такие Тимофею еще не доводилось. Интересно бы взглянуть на патроны…

Ну чем оправдаешь такое любопытство? Ведь сейчас каждая секунда в счет; доберешься до пулемета — там и увидишь, чем доведется стрелять. Так нет же! — ну как не почесать, где чешется?.. Тимофей нагнулся, отстегнул запор, поднял крышку. Так вот они какие — крупнокалиберные… Круто! После такой пули — куда бы она ни попала — не встанешь… Тимофей застегнул коробку, приподнял… ого! Перенес обе «цинки» к открытому люку, заглянул в полумрак железобетонной трубы… Нет, с двумя «цинками» до пулемета и за четверть часа не доберусь. С одной бы управиться…

Сказал Чапе:

— Я пока одну возьму…

— То розумно.

В трубе дышать было нечем. Правда, совсем близко (так Тимофею показалось) в своде трубы был пролом; вот под ним и продышусь, подумал Тимофей. Закон природы: рядом с минусом всегда есть плюс, — это опять Ван Ваныч. С чего это сегодня он не отходит от меня?..

Уклон провоцировал лечь. Лечь — и закрыть глаза. Оно понятно: ведь целый день шли. Если бы хотя б до утра удалось отлежаться — разве он сейчас был бы таким?

Под проломом Тимофей задержался. Клаустрофобией он не страдал, но согласитесь, что человеку даже с примитивной психикой куда приятней лежать не в теснине, как в гробу, а когда у тебя над головой реальный свет божий. Пролом был свежий. Видимо, во время обстрела рядом разорвался снаряд. Бетон лопнул и просыпался острыми осколками, но арматура выдержала, только прогнулась. Между прутьями можно было бы даже руку просунуть…

Отлежался? — вперед!..

Эх, надо было привязать «цинку» с патронами к ноге, тащить ее было бы куда сподручней, чем толкать перед собой. Силен я задним умом…

Может быть, здоровому человеку одолеть на четвереньках два-три десятка метров — невелик труд (Тимофей поднял голову, взглянул на плавающее вдали облачко света — не-ет, здесь подлиньше будет), но если в тебе крови мало — эти метры растягиваются, как резиновые.

Труба была вкопана неглубоко; сверху прибросали землицей для маскировки — от прямого попадания не спасет. Через каждый метр под ладонями ощущались поперечные валики мелко просеянной земли — насыпалась через стыки бетонных колец. Некоторые валики были высоки; продвигаться не мешали, но чтобы протолкнуть «цинку», приходилось напрячься. Должно быть, давно здесь никто не прибирал. Если еще и пулемет не смазан…

Очутившись под бронеколпаком, Тимофей первым делом взглянул: где немцы?

Они не спешили. Дошли до середины склона — и залегли. Отчего вверх не идут?.. Ладно, разберемся.

Тимофей умостился на металлическом креслице, точно таком, как креслице наводчика у пушки. Стандарт. Пулемет закреплен на турели. Амбразура крестообразная. Горизонтальная щель (Тимофей прикинул ее ширину — сантиметров 25, не меньше) имела сектор обстрела 120 градусов — панорама, блин! Никаких мертвых зон. Контролируешь не только склон, но и всю дорогу, да и за дорогой — сколько видишь — все твое: калибр позволяет. Вертикальная щель — чтобы стрелять по самолетам — перпендикуляром поднимается до верхней точки купола. Тимофей увидал штурвальчик, легонько взялся за него… не поворачивается! Пришлось взяться всей рукой, потом двумя руками… Бронеколпак сдвинулся, стал поворачиваться вокруг своей оси. Все легче и легче. Уф! — слава богу, не заржавело ничего; только застоялся. Оказывается, можно стрелять и в противоположную сторону, подчищать возле дота. Надеюсь — не придется…

По срезу амбразуры (край был неровный, оплавленный — вырезали автогеном) Тимофей определил: броня — дюймовой толщины, причем не железная — сталь; уж в этом Тимофей разбирался. Даже прямое попадание сорокапятки, пожалуй, не страшно, а уж про пули да осколки и говорить нечего.

Наконец — пулемет.

Тимофей еще никогда не имел дело с ДШК, на заставе были только «дегтяри» и «максимы», но когда оружие работал один мастер — разобраться не трудно. Тимофей снял чехол, погладил пулемет по казеннику, по ребристому стволу: пусть привыкнет к руке; оружие любит, когда к нему открываешь сердце. Заглянул в затвор — чистота идеальная, смазка даже не подсохла. Закрепил на кронштейне слева «цинку», вставил металлическую ленту с патронами, передернул затвор, взялся за ручки; палец лег на гашетку… Солдаты — вот они, все на виду. Как в тире. Бей — не хочу. Правда, местами (прав был Медведев) высокая трава и кусты затрудняли обзор, но немцев не так уж и много, держать в уме каждого, кто находится в твоем секторе обстрела, не сложно. Главное — огнеметчика близко не подпустить…

Тимофей поискал огнеметчиков. Среди этих солдат их не было.

Надо бы ребят предупредить.

Телефон был на полу в специальной нише. Не мешал. Тимофей покрутил ручку — в трубке ничего. Вообще ничего. Даже специфического фона — гула внутрипроводного пространства (или это гул электронов? и провода гудят от их движения, как гудит далекое шоссе от движения машин?.. был бы рядом Ван Ваныч — он бы объяснил) — даже этого не было слышно. Пустота — и только.

Тимофей постучал по рычажку телефона.

Ничего.

Значит — провод перебит. В том месте, где пролом. Нельзя было закреплять его по своду трубы. Надо было сбоку, но так, чтоб не цеплялся…

Ладно, ребята сами разберутся, с кем имеют дело.

Жаль, что не обратил внимания, кто держит фронтальную зону (у Тимофея был левый сектор). Хорошо бы, чтоб там оказался Залогин. От Ромки-то чего угодно можно ждать, даже такое, что и специально не придумаешь. А Залогин — правильный парнишка, ничего не сделает наобум. Опять же: Ромка сперва сделает — и потом удивляется, а Залогин идет по жизни, как по минному полю. Вряд ли это воспитание — воспитанием такого не добьешься. Это природа. Такой человек. Или жизнь поработала. По нему не скажешь, а он, может, такую школу прошел…

Кстати, а где лейтенант?

Тимофей еще раз внимательно перебрал лежавших на склоне солдат. Лейтенанта среди них не было. Вот так! Я же говорил: судьба. Окажись он в моем секторе — уж точно бы далеко не ушел: с него бы я и начал. Правда — и против Залогина ему не светит уцелеть…

Ждать было легко. Время остановилось: поживи. Подумай. (Тимофей не знал, о чем думать). Вспомни. Вот это — другое дело. Тимофей вспомнил свой взвод… Если бы ему тогда — в прошлой жизни — кто-нибудь сказал, что он будет вспоминать тех ребят — каждого! — с такой нежностью… Ни за что бы не поверил. А теперь они — самое главное во мне, и живу ради того, чтобы поквитаться за них…

На последней мысли Тимофей запнулся. В ней было что-то инородное, не свойственное ему.

Искать не пришлось; он сразу понял: месть. Вот чего он никогда в себе не замечал — так это мстительности. Наверное, она была в нем всегда — иначе откуда бы взялась? Выходит, война достает в тебе — и пускает в дело — самые черные механизмы души? Но вот — сей момент — он видит перед собой врагов, и надо сказать честно — они не вызывают у него никаких чувств. Абсолютно никаких. Он может убить любого — но не убивает. Кстати, и слово «убить» здесь не подходит. «Уничтожить» — это оно, самое то. Именно уничтожить. И если даже он скажет себе: «Кеша Дорофеев», — и заставит себя думать о нем, представит его истерзанное, оскорбленное тело, — даже тогда ничего не изменится. Он будет уничтожать, а не убивать. И то лишь тогда, когда будет нужно для дела. Этих солдат — не раньше, чем они приблизятся, иначе атака сорвется, и тогда игра на время (а это сейчас главная ставка) сорвется, и полковник (нет — генерал) очухается и придумает что-нибудь настоящее…

Тимофею было внове столь глубоко погружаться в себя, его мир был прост и ясен, а когда ясность затягивало ряской, стоило провести по поверхности рукой, сгрести ряску в сторону, — и опять прозрачность восстанавливалась на привычную глубину. И сейчас он находился где-то там — не очень глубоко в себе, но под поверхностью, пропуская через себя, как рыба через жабры, окружающую среду. Глаза были открыты, но видели только то, что было внутри… — И вдруг что-то случилось. Тимофей был все еще там, все еще погруженный, когда из внешнего мира в него ворвался странный звук. Точнее — вой. Вот так в мир погруженного в сновидение человека врывается трезвон будильника. Вой был пронзительный, он вгрызался в мозг как сверла. Тимофей не сразу очнулся, не сразу сообразил — что это (все она — проклятая слабость), — и в следующее мгновение его словно в спину толкнули. Причем он грудиной ударился в пулемет, к счастью — не тем местом, где тлела рана, но чувство было такое, словно проломило хрящи; благо, бинты и драгунская куртка смягчили удар. Холм под Тимофеем тряхнуло, потом затрясло — и лишь затем землю и небо наполнил гром. Тяжелые минометы — наконец сообразил Тимофей; он уже слышал этот вой в первое утро войны. По бронеколпаку звонко застучало, да так густо, словно сыпали из мешка.

Тимофей развернул бронеколпак лицом к доту. Вершина холма напомнила картинку из учебника географии: взрыв вулкана на острове Борнео. Или там был не Борнео, а какой-то другой остров? Но слово «Борнео» застряло в сознании, заняло все пространство мозга, не пуская в него другие слова. Лицо обдало жаром. Земля вздыбилась так близко! Земля вспухала — и выплевывала свои раздробленные частицы. Тимофей видел их — одновременно столько! — не сочтешь…

Он глядел на это всего несколько мгновений. Практически: развернулся — увидал — и сразу стал крутить штурвальчик в обратную сторону. Успел. Обошлось без попаданий в его амбразуру. А то ведь много не надо, один малюсенький осколок — и все. Уберечься в таком ничтожном пространстве — ни одного шанса. Если бы даже сразу не влепило в грудь или в лоб — так на что рикошет? Сейчас 25 сантиметров ширины амбразуры показались ему чрезмерными. И 20-ти хватило бы. Даже 15-ти. Правда, обзор был бы не тот, зато насколько безопасней!..

Тимофей перевел дух. Вот была бы глупость — погибнуть из-за любопытства!.. Так ведь даже и не из-за любопытства. Ведь когда разворачивался — разве не знал, что именно увидишь? Знал. И увидал именно то, что должен был увидеть. Еще: разве не знал, что в амбразуру — в любую секунду — может влететь осколок стали или гранита? Тоже знал. Ну так что же? Почему не задумался хоть на миг? Ведь других учишь: сначала подумай…

Тяжелые минометы били по доту, только по доту. Значит — немцы пока не разглядели бронеколпаки. В тебя — пока — никто не целится. И все же на донышке сознания скреблась мыслишка, что никакая стрелялка, даже при постоянном прицеле, не бьет в одну точку, а уж у миномета разлет снарядов на два-три десятка метров — нормальное дело, и если двухпудовая дура шлепнется рядом с бронеколпаком… Но это — случай, он не от тебя зависит, а потому и думать о нем… Если думать, что именно в тебя попадут, то лучше было бы остаться дома и не слезать с печи.

Волна пыли и дыма уже перекатилась через бронеколпак, стало трудно дышать, и Тимофей прикрыл глаза, чтобы не запорошило. Да и на что смотреть (если бы мог видеть): как танки, форсируя движки, карабкаются по склону? как солдаты поднялись и пошли вперед, шарахаясь от пока что редких осколков? Высоко они не пройдут; все равно придется пережидать, пока не угомонятся минометы. Пыль уляжется быстро. Ну — увижу их в сотне метров от себя; так ведь им же и хуже! — ни одна пуля не пройдет мимо цели.

Кстати, пока грохочет и видимость нулевая — не дурно бы проверить (не рискуя выдать себя), как работает пулемет.

Тимофей собрался (нужно ведь прочувствовать машину) — и коротко, на раз, чтобы не переводить патроны, нажал гашетку. Звука не услышал, но через руки передался мягкий, плотный толчок. Очень хорошо!

Ну вот — и мой черед…

Страха у Сани Медведева не было. Правда, где-то под ложечкой сжалось и спину передернуло холодком, но это длилось не долго, какие-то секунды, пока не увидал — с кем имеет дело. Получив команду, он — как был, без оружия — выскочил в приямок и выглянул через бруствер. Внизу ползали два легких танка — слева и справа. Они примерялись к склону, но того, что искали, найти не могли. Наконец съехались (несколькими метрами ниже, возле воды, был замаскированный запасной выход из дота), командиры танков выбрались на броню и закурили. Бояться им было нечего; они очевидно не спешили. Поболтали, забрались в башенные люки, и танки поползли, каждый в свою сторону, искать более пологий склон.

Противотанковые гранаты не понадобятся. И все же парочку надо иметь при себе: запас кармана не дерет.

Солдаты тоже не спешили. Залегли; каждый нашел себе укрытие. Ждут команду. Это они полагали, что укрыты, но Саня видел всех. Наверняка всех. Пересчитал их. Восьмеро. У каждого автомат. Пулемета нет. Огнеметчики тоже в других группах: они должны выжечь гарнизон дота через артиллерийскую амбразуру. Ну что ж, надо бы и мне прихватить автомат; мало ли что, а вдруг дело дойдет до ближнего боя…

Саня вернулся в каземат, взял свою винтовку; хотя и знал, что заряжена — все же проверил. Патроны на месте. Пристегнул на пояс патронташи, в каждый вложил по две обоймы. Теперь нужно было решить: какой автомат брать — Чапин ППШ или МР-40? Стрелять из автоматов ему не приходилось, даже в руках не держал. Не знал, какова убойная сила, какова кучность, сколько патронов в магазине: в их тыловом погранотряде только винтовку изучали. Немецкий автомат поэлегантней, игрушка, сам просится в руки, но наш солидней… Спросил у Чапы:

— Твой ППШ каков в деле?

Чапа обернулся, заулыбался. Вот счастливый склад души у человека: во всем видит повод для радости, все время рот до ушей. Оптимист. Или это я так смешно выгляжу с винтовкой на плече и с автоматом в каждой руке?

— А менi звiдки знать? Я з нього ще жодного разу не стрiляв… Який до души — того й бери.

Саня отложил МР и поглядел, как у ППШ отстегивается магазин. Понял. Отстегнул — и прикинул магазин на вес. Вроде бы полный. Вставил магазин на место, оттянул затвор. Насмешничает Чапа: ведь сразу видно — успел пострелять. Но если что-то было бы не ладно — уж предупредил бы…

— Возьму твой.

Снял с крюка парусиновую сумку с противогазом, противогаз вынул, на его место положил запасной магазин и две противотанковые гранаты. «Лимонки» в сумку уже не вмещались, поэтому рассовал их по карманам. Теперь — смерть фашистам!..

Отвернувшись от Чапы — отставил винтовку и перекрестился. Затем расстегнул ворот гимнастерки, достал крестик и приложил к губам. Вот так бы и стоять, не отнимая его от губ…

Снаружи ничего не изменилось. Танки разъехались на фланги, но были видны оба; погляжу, как вы забуксуете на контрфорсе. Солдаты успели почувствовать себя свободней, уже не так береглись. Перестрелять их не составило бы труда. Начать с крайних, чтобы ни один не удрал… Но ДШК не стреляли. Подожду и я, чтобы не портить обедню…

Саня присел на корточки, сложил «лимонки» под стенку — и в тот же миг услышал в небе — совсем близко, буквально падающий на голову — противнейший вой. Саня непроизвольно втянул голову, а вой нарастал, давил на плечи, пока не добился своего — усадил-таки Саню на задницу. И лишь тогда разрешился оглушительным грохотом. Земля под Саней поехала, его отбросило под стенку, но и бетонированная стенка не выдержала напряжения, лопнула, стала разваливаться на куски, а следом посыпалась и земля. Вой исчез. Вернее, он остался, но теперь был какой-то иной, потому что теперь воспринимался не ушами, а телом. Понятно: оглох. Холм под Саней ходил ходуном, приспособиться к этому не получалось, потому что волны возникали с разных сторон, сталкивались и ломали друг друга. Саня смел с лица землю, открыл глаза, и увидал над собой (оказывается, он лежал плашмя, вжавшись под стену приямка) летевшие прямо в лицо песок и камни. Он успел закрыть глаза и повернулся лицом в угол, подсунув руки под голову, чтобы — если засыплет — было чем дышать. Не молился. Может — забыл, что молитвенная медитация — вернейшее средство для отвлечения, но скорее всего — сейчас в молитве у него не было потребности. Он не боялся. И не спешил. В его распоряжении была добрая минута: этим парням, которые ломятся в дубовую дверь его комнаты, потребуется не меньше минуты, чтобы ворваться сюда. Первым делом Саня сдернул со стола скатерть. Все, что было на ней (Саня даже не обратил внимания — что именно), полетело на пол. Что-то разбилось. Экие пустяки, когда находишься уже на пути к Господу!.. Скатерть он сдернул для того, чтобы не цеплялась, когда он будет брать со стола оружие. Сначала — пистолеты. Они были в кожаных воловьих кобурах, за полгода так и не потерявших своего специфического запаха. Пистолеты простые, но с сильным боем и надежные. Саня все же проверил: порох на полках есть; значит — и пули на месте. Взвел курки — и положил пистолеты на стол стволами к двери, чтобы при необходимости стрелять не поднимая, прямо от столешницы. Теперь — метательные ножи. Их тоже было два. Положил по бокам пистолетов. Мушкет. С него и начну, когда сорвут дверь. Сперва мушкет, затем пистолеты, затем — ножи. Мушкет у Сани был знаменитый, значит — и дорогой. Знаменитый мастером, который его создал. Мушкет не был заряжен, но время есть. Саня насыпал порох, забил пыж и пулю, взвел курок, положил на край стола, тоже стволом к двери, чтобы ни мгновения не терять. Так, теперь — граната. Дверь уже трещит, держится из последних сил, но ведь это не причина, чтобы суетиться!.. Саня намеренно спокойно (для себя! — он ведь единственная публика), прошел к дорожной кожаной сумке, достал чугунный шар; пока возвращался к столу — распушил фитиль; два удара кресалом — и фитиль затлел. Положим гранату на столе на самое видное место, чтобы у тех, кто уцелеет от моих пуль, не было сомнений: из этой комнаты не выйдет никто… Саня прикинул, где оно, это самое видное место, и положил там гранату. Фитиль тлел исправно. Саня был опытен в обращении с гранатами, не меньше двух минут фитиль еще будет тлеть, а потом его уже не погасишь.

Теперь — последний аргумент — шпага…

И тут что-то изменилось.

Саня прислушался. Ничего не услышал, но вдруг осознал: прекратились толчки и удары; земля затихла. Тогда он прислушался к своему телу. Вроде бы цел. Дышать тяжело от тротиловой гари, но земля, которая его присыпала, фильтрует воздух не хуже противогаза.

Попытался приподняться — не вышло.

Это же сколько на меня навалило!.. Значит — стенка обрушилась. Ну — это пустяки.

В своих фантазиях он однажды очнулся в гробу, закопанный… Но выбрался! Как бы он действовал, случись такое на самом деле, смог ли бы сохранить хладнокровие — трудно сказать. Не исключено, что смог бы: его эмоциональность уступала в реактивности его воображению. Он никогда не действовал спонтанно. Подумать (сколь угодно мало — но это прежде всего), оценить ситуацию — и лишь затем уже действовать, — это было его нормой. И — очнувшись в гробу (это ведь нужно было сперва понять, отчего темнота и теснота, и запах земли, и запах еще живых неструганых досок) — он сказал себе, что переживать по этому поводу бессмысленно и вредно: теряешь энергию и время. Нужно действовать. Как? План возник мгновенно: для начала — найти за одной из боковых стенок пустоту, куда не попала земля, когда засыпали гроб. Пустота должна быть! — ведь землю сыпят без утрамбовки. Саня обстучал доски — и нашел. Уперся в противоположную стенку спиной, доска прогнулась, попыталась найти опору в рыхлой земле, но не успела — и треснула. Теперь пальцы можно было просунуть за край следующей доски, — скошенной доски в крышке гроба. Саня потянул ее на себя… Когда такая теснотища, и дышать с каждым вдохом трудней — это, доложу я вам, та еще работенка. Но Саня все же смог: и эта доска не выдержала, треснула. Еще поднатужился — и разорвал. А дальше техника очевидная: перемещаешь землю сверху вниз, прессуешь, и так горсть за горстью, горсть за горстью, пока сбоку над крышкой не образовалась пустота. Эту доску Саня не стал ломать, а отжал — только гвозди взвизгнули. Правда, и после этого он еще не мог сесть, но свободы прибавилось изрядно, и перемещение земли упростилось. Конечно, если бы не Санина сила… но куда важней силы — характер. Если есть характер, и твое время еще не пришло, — твоя душа, как фокусник из воздуха, наполнит тебя такой жизненной силой — еще и не на такое ее хватит! Как в давней притче: попав в кувшин с молоком, одна лягушка смирилась с судьбой — и утонула, а вторая прыгала, прыгала, пытаясь выскочить, пока не сбила молоко в масло — пока не получила опору.

Приятное воспоминание.

Однако пора действовать.

Саня подсунул руки под грудь; не без труда — но отжался. Хотел вздохнуть полной грудью, да нос успел предупредить: говно. Оно было где-то рядом, и его было много. Осмотрелся. Весь приямок был усыпан разнокалиберными фрагментами фикалиев. Очевидно, одна падавшая с неба штука угодила в нужник. Нужник находился несколькими шагами ниже по склону. Разумеется — не будка, а обычная яма, прикрытая досками; теперь придется по этому ползать… Ну и ладно, — сказал себе Саня, — большего бы горя не было. Забудь!

Где-то на околице сознания проклюнулась и попыталась сформироваться мысль, мол, ко всему притерпеться можно, однако такой вариант Саню не устраивал. «Притерпеться» — значит оно все же будет сидеть в памяти, хоть на донышке, хоть в самом углу. Сидеть — и отвлекать внимание, притормаживать каждое действие. Вот еще! только этого недоставало. Я же велел: забудь!

И забыл. Выкинул из головы. И больше не вспоминал об этом до конца боя.

Голова была ясной. И еще… ну конечно! — это ведь танковый рык. Очень далекий, но Саня его слышал! Значит — не оглох. И не контузия. Просто заложило.

Саня сглотнул раз, другой. Звук стал явственней. Само пройдет!

Над головой плавал грязно-коричневый туман.

Первое дело — откопать оружие.

Саня помнил, где положил свою трехлинейку, стал быстро, по-собачьи разгребать землю — нет, надо все же глянуть, где немцы, — выглянул через бруствер, — а они уж совсем близко, метрах в ста, — ах, мама моя родная! и зачем я «лимонки» из карманов повынимал…

Он нагнулся — и стал разгребать землю в два раза быстрее, и почти сразу наткнулся на цевье. Выдернул трехлинейку — вот она, красавица! — перевел дух, смахнул рукавом землю с затвора, потом даже подул, чтоб ни одной песчинки, мало ли что, оттянул затвор (Саня знал, что патрон в стволе, даже помнил, когда его дослал не глядя: это когда размышлял, которого из крайних автоматчиков подстрелить первым, — но… живой ведь человек, не машина, потому и проверил)… Затвор пошел мягко, словно и не железо по железу, а шелк по шелку. Закрыл на секунду глаза. Не дольше, чем на секунду. Когда открыл — все было таким отчетливым! — каждая былинка, каждая песчинка приметна. Вот теперь вперед!

Немцы его не ждали. Склон крутой — они больше под ноги глядели, а то б не дали спуску: Саня сгоряча (согласитесь: если из укрытия выходишь против восьми автоматов… это не игрушки, радости мало; надо себя заставить, вытолкнуть, — вот и получается перебор) поднялся над бруствером почти по пояс; мишень на фоне неба — лучше не придумаешь. Но эти немцы знали, что наступают с тыла. И еще раз повторим: они больше под ноги глядели, и добежать им оставалось совсем ничего. Не ждали, что вот так, в последний момент…

До самого ближнего было метров десять. Ну — немного больше: у страха глаза велики. Для точности скажем так: он был уже возле нужника. Потный, уверенный в себе… у него была особая повадка, какая-то звериная пластика; он это знал, знал, что это видно со стороны — и оттого испытывал кураж… с расстегнутым воротом и закатанными рукавами… Саня запомнил его, как сфотографировал, до последней мелочи; даже глину на его коленях запомнил. Не вообще глину, а какой она была, как налипла. Потом такого больше не было ни разу. Потом — остальные — как бы потеряли лицо и свою человеческую сущность. Разумеется, и потом на каких-то деталях глаз задерживался, но в памяти не закрепилось ничего. А этот — первый — остался. Навсегда.

Целиться времени не было, да и чего целиться — вот он. Саня даже винтовку к плечу не поднес (еще раз повторю: не успевал), просто направил — и нажал курок. Словно в грудь ткнул. Очевидно, пуля попала во что-то твердое, потому что автоматчик не остановился, не упал, — его (вот именно!) оттолкнуло, он взмахнул руками — и опрокинулся.

Но Саня этого уже не видел. Рука привычно передернула затвор, винтовка пошла к плечу, легла плотненько, ствол выбрал следующего (немец отстал всего на несколько метров), мушка и прицел совпали сами (вот для чего тебя муштровали: стреляй не только метко, но и быстро) — получай!

Выстрелить еще раз Саня не успевал. Вернее — успел бы, но за это ему бы пришлось заплатить своей жизнью: выстрелы заставили автоматчиков взглянуть вверх — и они увидали Саню. Сначала его, а затем и двух убитых товарищей. (В таких обстоятельствах ошибиться трудно; сразу видишь, кто ранен, а кто убит. Отлетела душа — и это уже не человек, это — тело. Другое качество, другая природа. Видишь сразу…) Их автоматы подняли свои рыльца, но Саня уже исчез, сидел на дне приямка и смотрел, как пули стригут кромку бруствера, слушал, как пули зарываются в рыхлую землю с особым звуком, очевидно разочарованные таким поворотом судьбы, бесполезностью своей эфемерной жизни.

Немцы патронов не жалели.

Это было удивительно. Саня привык, что каждый патрон на счету, за каждый нужно отчитываться; быстроте стрельбы их обучали без патронов — для этого была разработана специальная методика, — и лишь в конце занятия позволялось расстрелять (да и то — не на скорость, а на точность) одну контрольную обойму. Богато живут…

Глядя на брызжущий землей край бруствера, Саня попытался сообразить: немцы стреляют на ходу или залегли. Если судить по точности стрельбы — бьют прицельно. Значит — остановились или даже залегли. Но если это профессионалы… Если они стреляют на ходу, идут себе и постреливают, запугивая меня, да что там запугивая — в самом деле не дают голову высунуть. Вот сейчас подойдут к моей яме — и пристрелят…

Саня попытался на слух сориентироваться — автоматчики приближаются или нет, но уши все еще не набрали норму, звуки были как через вату, да если бы даже нормально слышал, как определишь — на метр дальше или ближе — если немцы уже рядом, камнем добросить можно…

«Лимонки»…

Они вот здесь лежали, буквально под рукой. Если успею нарыть их в земле…

Краем глаза заметил промелькнувшую тень — и сразу почувствовал удар в плечо. Тупой — как небольшим булыжником. Поглядел: немецкая граната. Уткнулась в земляную осыпь, длинная деревянная ручка торчит столбиком. Как все просто…

Саня ждал… он именно ждал — а что ему еще оставалось? — а время остановилось — и никаких мыслей, пустота, только глаза смотрят на гранату, воткнувшуюся столбиком…

Саня так ни о чем и не успел подумать, подумали за него. Рука потянулась к гранате, цепко ее ухватила (кожа ладони ощутила и запомнила поперечные полоски на дереве: автограф токарного станка) — и вышвырнула. Туда, откуда граната прилетела.

Она взорвалась не долетев до земли.

Саня этого не видел — его счастье! — осколки тупо ударили в бруствер и в противоположную стену приямка, звонко защелкали, налетев на стальную дверь. Саня дослал патрон в ствол и встал. Не выглянул осторожненько — именно встал. И винтовку держал свободно: чего уж теперь…

Еще двое автоматчиков вышли из игры. Одного, правда, только зацепило, но зацепило крепко: осколок угодил где-то возле правой лопатки (значит, солдаты лежали, а не шли вперед), а может и в саму лопатку, потому что от удара в мягкие ткани совсем другая боль. Сидя на земле, немец качался и рычал от боли, пытаясь дотянуться до раны левой рукой. К нему перебежал, согнувшись, один из камрадов, отложил свой автомат, одним движением ножа вспорол на спине мундир, достал индивидуальный пакет… Нет, в этих я стрелять не смогу, понял Саня, но остаются еще четверо…

Трое смотрели на раненого, но четвертый уже поворачивал голову, чтобы поглядеть вверх. Вот и выбирать не надо.

Из глаза встретились.

Немец лежал плашмя; чтобы смочь стрелять, ему нужно было приподняться, взять автомат второй рукой, а уж об успеть прицелиться…

Саня выстрелил ему в голову, в каску, но то ли пуля скользнула по металлу, то ли вообще не попал, но немец откатился в сторону, и пока катился — стрелял, вытянув руки с автоматом над головой. Стрелял, пока автомат — клац! — не умолк. Только тогда немец опять взглянул на Саню. Может быть — увидал свою пулю…

Опять пришлось шлепнуться на дно приямка.

Опять над головой пули брызгали землей и щебнем, опять зарывались в землю, но теперь у Сани был выбор. Потому что теперь у него было время. По крайней мере — минута. Что-то подсказывало ему, что автоматчикам потребуется эта минута, чтобы справиться с шоком из-за потерь, в особенности — их главаря. Но теперь они знали точно, что против них только один солдатик с жалкой трехлинейкой. Ну — повезло ему поперву… Но уж теперь они ему не подарят ни одного шанса.

Так вот, теперь у Сани был выбор: либо — вставить новую обойму (в винтовке, в стволе, оставался один патрон), либо все же откопать эти чертовы «лимонки». Винтовку в любом случае необходимо перезарядить, но много ли теперь от нее будет проку? Автоматчики уже знают его ухватки, спуску не дадут; может — ни разу больше не удастся выстрелить…

Саня положил винтовку и стал отгребать землю в том месте, где лежали «лимонки». Уже не кистями рук, а предплечьем, как скрепером. Вот они. Все четыре.

Саня прикинул, как лежат автоматчики. Если бросать с задержкой — с расчетом, чтобы гранаты взорвались в воздухе, — хватит и двух.

Взял гранату в правую руку («лимонка» утонула в его ладони), указательным пальцем левой руки зацепил кольцо… Теперь выдернуть, подержать в руке, и на счет «три» бросить, но не просто за бруствер, а так, чтобы у нее была параболическая траектория, попросту говоря — чтоб она летела по дуге…

Как подумаешь, что с такой задержкой она запросто может взорваться в руке…

Саня закрыл глаза, снова открыл. Перевел дух. Раскрыл ладонь и поглядел на лимонку.

Чего ждешь? — все равно ведь сделаешь это…

Выдернул кольцо, нарочито замедленно начал считать, и на счет «три» метнул ее через себя — за спину и повыше. И вжался в стену приямка.

Опять взрывная волна прошла над ним, опять осколки посекли противоположную стену и стальную дверь.

Вот теперь все.

Но кто-то мог и уцелеть…

Вот этот кто-то — уцелевший — сейчас поднимает голову и осматривается. Будем считать, что он не тупой. В таком случае он понимает, что за первой гранатой последует и вторая. И тогда уже никакой случай его — уцелевшего — не выручит. Ведь так не бывает, чтобы три гранаты взорвались над головой — и при этом уцелеть. Значит, он должен подняться, чтобы либо вперед бежать, либо драпать.

Итак — он приподнялся…

Один. Два. Три…

Саня опять вжался в стену (оказывается, он при этом закрывает глаза), с закрытыми глазами — чтобы не запорошила пыль — перезарядил винтовку, и теперь выглянул из приямка уже без малейшей опаски. Все по науке: вот они — все четверо. А тех двоих — раненого и того, кто ему помогал, — Бог миловал: спускаются по склону. Ковыляют. Не оборачиваются, но по спинам видно: ждут выстрелы. Второй поддерживает раненого в спину, а у самого все бедро в крови. Камрады…

А что же танки?

Сражаясь с автоматчиками, Саня совершенно забыл о них. Что и не удивительно: кто кого — решали не секунды — мгновения. Глянешь в сторону — отвлечешься на такое мгновение — и уже не ты успел, успели тебя…

Правый танк, ушедший в низину между холмами, был вне поля зрения; очевидно, искал свою удачу на восточном склоне. А левый был виден отлично. Он как раз сползал задним ходом к реке, сползал неохотно, да что поделаешь: если напоролся на эскарп, значит, не судьба.

Именно здесь, у подножия холма, зажатая холмом, заканчивалась тянувшаяся от самых гор старица. Она была узкая, заросшая камышом, вода проглядывала лишь небольшими окнами. Между старицей и рекой лежало болото. Болото не болото — болотце — но место топкое; на нем даже осинник не рос. Танк обогнул край старицы — и едва не увяз: здесь болотце было незаметным. Механик с перепугу дал по газам, рванул обратно, — естественно, танк погрузился глубже. На его счастье — ниже был песок. Механик опомнился, перешел на самый малый; танк попятился, попятился — и выполз на пляж. Потревоженные кувшинки ожили, закачались, потянули на себя внимание. Ведь только что их не было; во всяком случае — перед тем Саня их не замечал. Словно всплыло на поверхность минное поле, красивенькие такие мины с белыми и желтыми взрывателями.

Из башни неторопливо выбрался танкист. Он встал на прикрывающее гусеницу крыло, заслонился от низкого бокового солнца ладонью и попытался понять, что происходит на тыльном склоне холма. Вероятно, он не видел убитых автоматчиков; во всяком случае, ни в его фигуре, ни в движениях не было уверенности. Вот он нагнулся к люку, очевидно, что-то сказал, — и появился второй танкист. Сначала он вылез до пояса, затем отжался руками и сел на край башни. Они о чем-то заспорили, это даже издали было ясно. Их поведение было беззаботным. Ну что могло им здесь угрожать?.. Саня прикинул дистанцию, передвинул хомуток на прицельной планке. А что: стреляю с упора, никто не торопит; если качественно прицелиться — отчего б и не попасть?..

Выстрелить он не успел. Герка Залогин сбил их очередью, удивительно короткой, учитывая расстояние, которое Герку от них отделяло. Один как упал на песок — так больше и не шелохнулся, но второй попытался заползти за танк. Герка это заметил — и перешел на одиночные выстрелы. Танкиста словно ветром понесло: подгоняемый ударами пуль, он покатился по пляжу как бревно, вытянутый в струнку, с закинутыми над головой руками. Он прокатился так несколько метров, пока очередная пуля не пригвоздила его к песку. Он затих лицом вверх, с закинутыми за голову руками, и больше не шелохнулся.

Сколько их в танке — трое или четверо?..

Пока никто не появлялся.

Саня подождал с минуту. Вспомнил — и откопал ППШ и противотанковые гранаты. ППШ нуждался в чистке; как и трехлинейка, конечно. Саня опять осмотрелся. Ничего не происходило. Тишина. А ведь я не слышал — кроме вот этих Геркиных выстрелов — больше никакой стрельбы, — вдруг сообразил Саня. И пушка молчала. Но ведь не может такого быть! — ведь ребят тоже атаковали. Выходит, я, как тетерев, только себя и слышал?..

Нужно бы в каземат зайти, глянуть, как дела…

Сейчас зайду…

Вот посижу чуток — и пойду посмотреть…

Усталость навалилась такая, что веки не разлепишь. А ведь вроде бы ничего не делал… Ну — выстрелил несколько раз…

Саня попытался вспомнить, сколько раз выстрелил, но даже первый выстрел… первый выстрел…

Далекий рокот мотора — действительно далекий — потащил его на поверхность сознания. Саня как раз лежал на стогу. Стоило шелохнуться — и солома уверенно отпружинивала. Пахло… пахло скупо, соломенной пылью, чем же еще. Какая-то птаха — она сидела здесь же, на стогу, только на другом его конце, несколькими метрами дальше — незнакомо тенькала. Горела пригретая солнцем щека… Саня наконец осознал, что его разбудил далекий рокот трактора. Ну и что с того, что трактор? Саня его не ждал и не любопытно ему было, но почему-то он сел на опять отпружинившей соломе; сел и открыл глаза…

Всегда такой аккуратный (аккуратность была подчеркнута недавней освежающей побелкой зацементированных боковых стен), сейчас приямок больше походил на воронку от большущей бомбы. Саня никогда не видал бомбовых воронок, но примерно представлял, какими они должны быть. Такую воронку, как эта, могла бы образовать, пожалуй, двухсоткилограммовая бомба. Саня прикинул. Да, не меньше. Хотя размеры воронки зависят не только от количества взрывчатки, но и от почвы, от места, на которое бомба упала; так что…

Звук, который его разбудил, оказывается, был вполне реальным. Конечно, никакой не трактор, танковый движок. Движок того танка, что стоит на пляже.

Саня легко поднялся.

Танк уже объехал язык заболоченной почвы и неторопливо двигался в сторону шоссе. Тела обоих танкистов лежали позади башни на крышке двигателя.

Только теперь Саня обратил внимание — сколько поблизости воронок. И до чего же большие!.. Да, он помнил артобстрел, помнил, как земля под ним ходуном ходила, как лопался и осыпался бетон, как рушилась земля. Ведь рвалось рядом! сразу за бруствером… Но вот нескладуха: сюда не могли залетать снаряды! физически не могли. Ведь немецкие пушки били с той стороны; поэтому их снаряды могли попадать только в ту сторону холма; или в дот; или перелетать через холм. Но только не сюда. Как же я этого сразу не сообразил — еще во время обстрела?..

Минометы.

Саня попытался представить миномет, швыряющий такие снаряды, и не смог. Это ведь какое-то чудовище! Но если это были мины — а это были мины, — я должен был их слышать!.. Удивительно: был в центре событий — и столько всего пропустил; видел только то, что было перед глазами. Конечно, я не генерал, чтобы контролировать всю картину, но надолго ли меня хватит, если моя война будет ограничена только моим окопом?..

Если честно, оставшись в каземате один, Чапа затосковал. Не так чтоб уж очень стало ему хреново, но неуютно… и одиноко. Все дело в размерах помещения. Ребятам под бронеколпаками тоже не мед, но там все компактно — одиночеству негде поместиться. Только ты — и твое дело. А когда столько места — в расчете на команду — и никого нет… и эта пустота давит… Была б хотя бы кошка — уже живая душа. Запустил пальцы в ее шерсть, прижал к груди комочек живого тепла… Плохо одному.

Вот чего не было — так это страха.

Еще в начале боя Чапа себе сказал: конечно — хочется пожить; но это уж как сложится; воевать в таком доте — много мужества не требуется, если и погибнешь — так только случайно; но случайно погибнуть можно и поскользнувшись на крыльце. Главное — чтоб не мучиться. Ну и калекой стать не хотелось (какой потом с меня работник?). Но ни мук, ни калецтва в этом доте можно было не опасаться: если влетит в амбразуру снаряд (а других вариантов погибнуть Чапа сейчас не представлял), то ничто живое в каземате не уцелеет. Все произойдет мгновенно. А коли так — то и бояться нечего. Все там будем.

Чтобы убить одиночество (чтобы заполнить пространство каземата) Чапа запел. Сначала спел «Ой, сыну мiй сыну, сыну молоденький…», затем «Був кум — та й нема, бо поiхав до млына». Вторая песня застряла в нем. Чапа только начал ее петь — как вокруг загремели взрывы. Чапа успел плотно прикрыть амбразуру, вернулся в свое креслице, закинул ноги на лафет, скрестил руки на груди, закрыл глаза — и опять запел: «Був кум — та й нема…». Огромная масса дота поглощала не только удары, но и звуки ударов. Конечно, грохотало… ну, как в грозу, когда она прямо над твоей хатой, только в эту грозу пауз между молниями не было. Они били и били, долбили землю вокруг хаты, иногда и несколько ударов почти одновременно, иногда и в хату попадали, — как-то так. Была б это в самом деле хата… да что там говорить! Но если не думать и не прислушиваться — ничего, жить можно.

«Був кум…»

Себя Чапа не слышал. Хотя пел громко. Пару раз он все же разлеплял веки и оборачивался: ему казалось, что открылась стальная дверь. Но ничего не происходило. Саня Медведев не появлялся. А зря. Вполне мог бы отсидеться в доте. Вдвоем пережидать такое светопреставление — это ж совсем иное дело! Может, Саня и хотел, — да не успел заскочить? и его сразу накрыло? первым же залпом?.. Вот об этом думать не следовало, и Чапа гасил такие мысли в зародыше, просто не пускал их в себя. Он и об остальных ребятах помнил, но это была именно память, а не мысли. Не погружение, а касание.

«Був кум…»

Когда грохот утих…

Последние два — нет, три снаряда — опоздали, и от них осталось странное впечатление. Словно вот они летели, как и все, и вдруг обнаружили, что остальных уже нет, они уже исполнили свою функцию, и теперь непонятно: эти два — нет, три — все же должны долететь и взорваться, или… Во что могло воплотиться это «или» — Чапа не думал. Не было для этого времени. Пауза была, но продлилась она какие-то секунды. Тишина, тишина, только слышно сквозь броню, как стучит и шелестит опадающая земля… и вдруг взрыв… и следом еще два, почти одновременно… Вот Чапа и представил, как эти снаряды вдруг застряли в воздухе, повисли, не зная, как им дальше быть: ведь все равно опоздали…

Снарядов больше не будет, понял Чапа, слез со своего креслица и налег на штурвал, открывая амбразуру. Стальные заслонки пошли не так свободно, как прежде. (Слово «легко» тут никак не подходит. Это только говорится — «заслонки», а в натуре это были тяжеленные стальные плиты, одному такую плиту не поднять, разве что Саня Медведев смог бы; хотя как ее ухватишь — одному несподручно… Вот почему и штурвал для этого дела был приспособлен большой: чтоб двое могли крутить, приводя в движение систему шестеренок. Но Чапа справился сам. Тоже не слабак.) Заслонки шли через силу, видать, земля понасыпалась в пазы. После боя нужно будет почистить.

Сразу открывать амбразуру во всю ширь Чапа не стал. Хотя и знал, что снарядов больше не будет — а все же… Раскрыл где-то на метр, так, чтобы можно было выглянуть. Выглянул. Даже пришлось протискиваться плечами. Смысла в этом не было, так ведь не все же мы делаем со смыслом. Пыль и гарь оседали медленно. Никто не стрелял. Наконец Чапа разглядел танки. А затем и автоматчиков. Танки шли прямо на амбразуру, автоматчики поспешали следом редкой цепью. Очень редкой: дистанция — метров десять-пятнадцать, не меньше. Чапа разглядел всего нескольких. Считать не стал: какой смысл? — ребята все равно их близко к доту не подпустят. Тем не менее… Ведь всяко бывает, подумал Чапа, и прошел к пирамиде. Медведев унес и свою трехлинейку, и Чапин ППШ, остались только немецкие автоматы. Все три одинаковые. Чапа взял один, для чего-то взвесил в руке. Легкий, игрушечный… Вздохнул. И чего вздыхать? — все равно ведь выбирать не из чего.

Опять выглянул в амбразуру.

Танки катили уже не прямо на него, а сбавили ход до минимального и совались то левей, то правей: искали пологие места. Пулеметы пока не стреляли. Подпускают поближе.

«Був кум — та й нема…»

Вот прицепилась! — как осенняя муха, — с удовольствием подумал Чапа о песне, и вдруг сообразил еще одну причину, отчего пулеметы молчат. Из-за танков. Ведь если из танка заметят стреляющий пулемет — а он рядом, какие-нибудь полста метров, ну, чуть побольше, — то раскурочат его первым же выстрелом. Или раздавят. Значит, надо ловить момент, когда пулемет не виден ни водителю, ни стрелку — или кто там у них из пушки шарахает… Чапа и рад был бы помочь ребятам, подбить хотя бы одного немца (хотя что значит «подбить»? из такой пушки — при таком калибре — да еще прямой наводкой — так ведь от него вообще ничего не останется! куда ни попади — собирай обломки), но танки пока не выбрались из мертвой зоны. Оттого и нахальны. Прут, как на комод.

За спиной Чапы, приглушенные толщей дота, послышались два выстрела. Винтовка. Выходит — жив Саня! — успел подумать Чапа, но уже в следующее мгновение услышал щедрый треск сразу нескольких автоматов; потом — взрыв… И тишина. Чапа ждал, ждал… Ничего… А ведь дверь-то изнутри не заперта!..

Чапа слетел с креслица, подскочил к двери (только теперь вспомнив, что не прихватил автомат, а ведь немцы могли успеть к двери первыми…), одним движением надвинул засов — и только тогда глянул в смотровой глазок. Ничего не увидал. Должно быть — залепило землей. А что, если Саня живой?.. Что — если он еще живой, если он ранен, и единственным его спасением будет — заползти в дот?..

Нужно было открыть дверь — и поглядеть.

Но если откроешь — а там немцы. А ты без ничего: твой автомат — где-то возле амбразуры…

Чапа обернулся. Автомат висел там, где Чапа его повесил: на крюке, вмазанном в стену под амбразурой. Для чего-то им этот крюк понадобился…

Сдвинуть засов — рука не поднималась. И не сдвинуть нельзя…

От внезапного бессилия Чапа осел на пол. Сидел — и смотрел на засов.

И вдруг из-за двери опять дважды ударила винтовка. Живой…

Вот счастье-то!.. Никогда не знаешь, где оно. Иногда думаешь, что его и нет совсем, потому что где же в обычной жизни — или хотя бы на той же войне — место счастью? Нет его. Ну — пуля ударила рядом. Могла в тебя, а она рядом влепилась. Так это не счастье, а удача. Или предупреждение. От Господа Бога…

Ну и дерьмо же я, подумал Чапа. Вот уж никогда не думал, что я такое дерьмо…

Он медленно поднялся. Сдвинул засов. Подумал: надо бы выглянуть… Но что толку, что выгляну? — подумал Чапа. Мой автомат вон где… Чапа тут же вспомнил, что есть еще два автомата, и они совсем рядом… Поглядел на них. Лежат на месте — куда ж им деться… Нет, подумал Чапа, у Сани своя работа, у меня — своя. Не буду ему мешать…

Воспоминание о пережитом страхе не отпускало Чапу. Вроде бы — чего особенного? Страх на войне — обычное дело. Без встречи с ним — если ты существуешь рядом с врагом — и дня не проживешь. Этой войне всего несколько дней, а если посчитать, сколько раз за это время у Чапы обмирала душа… Бывало. Обмирала. Но уже через минуту от пережитого чувства следа не оставалось, потому что место страха — без паузы, сразу — заливало чувство жизни. Необычайно яркое чувство жизни. Словно в жаркий день умылся родниковой водой — и смыл ею не только пот и усталость, но и мысли. Однако страх, пережитый только что… Этот страх был не такой, как прежние страхи. Он был другой. Чужой. Прежние страхи были частью Чапы, какой-то гранью его души. Родное и понятное. А этот был чужим, невесть откуда взявшимся. Отвратительным. Он хотел сожрать Чапу. Не успел. Но за те мгновения, пока он держал Чапу, вонзившись в него когтями, этот страх успел высосать из Чапы все соки. И еще осталось от него такое липкое, незабываемо мерзкое ощущение…

Чапа медленно, подволакивая ноги, подошел к амбразуре. Пока шел — где-то далеко за спиной — с небольшой паузой — взорвались еще две гранаты. Ну и дерьмо же я, еще раз подумал Чапа. Он снял с крюка автомат, забросил на правое плечо. Ручка затвора уткнулась ему в ребро, но Чапа не стал тратить время на раздумье: а как же немцы его носят — чтоб не давило? И выглядывать в амбразуру не стал. После пережитой только что стыдобы он был к себе жесток. Уже не казнился, но решил, что и спуску себе больше не даст. Взялся за штурвал, навалился на него — и неторопливо, без спешки, намеренно не глядя — а что там, снаружи, — раскрыл амбразуру во всю ширь. До упора. Последние сантиметры дались ему особенно тяжело (вычищу землю из пазов обязательно… и смажу всю систему… это же не дело, чтоб вот так…). Танки натужно ревели где-то рядом, но Чапа заставил себя не смотреть на них. Вот раскрою полностью (в этом не было нужды) — тогда и поглядим друг другу в глаза…

Глупо, конечно. Но, может, и не так уж глупо, если есть шанс вернуть самоуважение.

Даже закончив с амбразурой, Чапа не позволил себе спешить. Неторопливо повернулся. Оба средних танка были все еще в мертвой зоне. Солдаты… Чапа сначала увидал только одного: он горел. Пламя было большое, с тяжелым, жирным дымом. Немец лежал, уткнувшись в землю лицом, раскинув руки и ноги; горела и спина, и руки, и ноги, и земля возле. Чапа не сразу понял, как такое могло случиться, потом до него дошло: огнеметчик. От меча и погибнешь. В этом что-то было… Еще двое автоматчиков отползали вниз по склону. Они были на виду, то и дело оглядывались — искали, где бы укрыться, но пулеметы по ним не стреляли… Потом Чапа увидал еще одного. Он пристроился вплотную к танку, но был не на ногах, а на четвереньках, и так перебегал то левей, то правее. Понятно: прятался от пулеметов. Для остальных (Чапа и теперь не стал их считать) война уже закончилась.

На душе все еще было тяжело.

А уж как обидно!.. Теперь он не сможет вспоминать этот бой с гордостью, потому что такое пятно разве смоешь? Пусть о нем не знает никто… и слава богу, что никто не узнает… но теперь уважение и любовь товарищей… от каждого знака этой любви будет просыпаться такой стыд…

Нужно было что-то сделать. Пройти по самому краю. По лезвию: пусть Господь рассудит. Сделать что-то такое, чтобы если не заслониться совсем от памяти о пережитом страхе, то хотя бы ослабить давление на душу… Танки для этого вполне годились. Если они вылезут из мертвой зоны одновременно — у них будет двукратное преимущество. Пусть! Именно это и нужно. Одного — может быть — надеюсь — я еще смогу опередить, спокойно думал Чапа, но уж второй-то успеет выстрелить. Пусть! Я не побегу. И не отведу глаз. Я буду делать свое дело — готовить свой второй выстрел — спокойно и четко. Спокойно и четко… Чапа смотрел на танки и шептал: ну давайте! ну что вы там возитесь? — вылезайте ко мне, и тогда поглядим — кто кого…

Не получилось.

Один танк застрял. Сунулся туда, сюда — и смирился. Стал. И только башня слегка поворачивалась влево-вправо.

Но водитель второго танка был куда выше классом. Чтобы такое понять — не обязательно быть знатоком. Этот танк словно танцевал на склоне. Он то пробегал несколько метров вдоль, то разворачивался одной гусеницей, то второй, то пятился — пятился не вниз, а вверх! — и вдруг опять разворачивался, и тогда становилось очевидным, что он выиграл очередные три-четыре метра. А ведь сможет! Еще немного — и его пушка, опущенная до предела, почти между гусениц, увидит, наконец, амбразуру дота…

Надо сказать, что ни о чем таком Чапа не думал. Он просто ждал. Он знал, что успеет выстрелить первым, что поединок уже выигран; выходит — это не тот случай, который снимет груз с его души. Жаль. Придется жить с тем, что имеешь, как с грязными руками. Когда еще случится их отмыть… Чапа только одного не мог понять: ведь немец такой опытный, наверняка — бывалый… ну если ты такой опытный — неужели не соображаешь, что лезешь на верную гибель? Были бы вы вдвоем — понятно. Но другой-то вышел из игры… Может — пошел на принцип? Но война — это не партийка в подкидного дурака; тут за самолюбие расплачиваешься не интересом…

Да, самое простое объяснение: немца зашкалило, зашорило — и ему уже не важно, что он один, забыл, что надо следить за общей картиной боя.

Как бы там ни было, он таки смог, одолел контрэскарп, добрался до последнего перегиба склона. Дальше была прямая, и когда танк, вгрызаясь в грунт, сантиметр за сантиметром выдвигался, выдряпывался, заполняя окуляр дальномера (Чапа уже три-четыре секунды назад мог выстрелить, но тянул, тянул — против разума давал шанс немцу: вот опустится, увидит меня — вот тогда… ведь так хотелось отмыться!), — в этот момент Чапа выстрелил. Все же — вовремя. Натура взяла свое. Бронебойный вошел в самое уязвимое место — в брюхо. Танк замер. Он словно завис, он словно парил в воздухе, а затем взрывом его как бы развернуло изнутри. Он стал сразу вдвое ниже, просел башней на грунт, гусеницами в стороны — распятый, как жаба на столе у препаратора, — и таким плоским утюгом пополз назад, вниз, доламывая уцелевшие после обстрела молоденькие ветви кустов, пока не уткнулся в обнаженный выступ гранита.

Чапа положил руки на ствол пушки, опустил на них голову. В душе была пустота. И в теле пустота. Чапа еще никогда так не уставал, а уж ему, поверьте на слово, в его пока недолгой жизни случалось потрудиться; было с чем сравнить…

Задребезжал телефон.

Звук тянулся к Чапе из далекого далека, царапал сознание когтистой лапкой, пока Чапа не понял, что это телефон и что это его вызывают. Поднял голову. Снял наушники. Встал. Тело пустое. Ну что там еще?.. Чапа видел, как пользуются телефоном, покрутил ручку — и только потом поднял трубку.

— Але.

— Ну ты и клоун, Чапа! — Это Ромка. Уж кому бы о клоунах говорить — только не ему. — Не мог ему раньше врезать?

«Був кум — та й нема,

бо поiхав до млына…»

Сначала осознался гул и нарастающие, всплывающие из бездонной глубины удары пульса. Пульс наполнил тело и теперь гудел в голове, как в пустой железной бочке. Тьма. Но боли нет — уже хорошо. Теперь надо собраться с силами — и открыть глаза…

— Тима! Тима! Да очнись же ты!..

Что-то далекое, из детства, попыталось сформироваться перед внутренним взором (а может и сформировалось на миг — Тимофей не успел разглядеть), но усилие прервало этот процесс.

Тимофей открыл глаза.

Четыре маски (пот замесил пыль и копоть и затвердел на лицах коркой) склонились над ним.

— Тима, они уходят…

Это Страшных. Его голос. Да вот же он.

Первое дело — надо сесть…

Тимофей собрался с духом — и сел.

— Что со мной?

— Ерунда. Ошарашило маленько. — Это опять Страшных. Затычка во все дырки. — Саня, будь другом (ага, это он к Медведеву), смотайся за водичкой. Ты же видишь…

Водичка — это самое то… Тимофей только сейчас понял, что он в каземате. Как же так? Ведь я был… Он еще помнил стук своего пулемета. Да и пострелял-то всего ничего…

Осмотрелся.

Грудь перехвачена веревкой. Вот она, лежит рядом. Длинная. Выходит — волокли через трубу, как бревно… О чем это Ромка толковал?..

— Я не понял… Ты что-то говорил?..

— Ну да. Они уходят!

— Не понял. Кто уходит?

— Фашисты! Фашисты уходят — кто ж еще?..

Бестолковый этот Ромка. Никак не научу его докладывать по-людски…

Только теперь Тимофей увидал посреди каземата груду снарядных гильз. Это когда же они успели?..

Поднялся. Подошел к амбразуре. Солнце уже скрылось за горой, но тень на долину пока не легла; ее не пускало небо, еще не утратившее яркости. Было понятно, что небо остывает, но его пока хватало на ровный, мягкий свет. Долина казалась гладкой, потому что исчезли тени.

Вдали на шоссе цепочкой костров горели останки машин. На той стороне реки, в устье ущелья, перед разрушенным мостом, костер был один, — но какой! Очевидно, там были и бензовозы, иначе не объяснишь, отчего такое пламя. Им некуда было деться, ведь сзади, на узкой горной дороге, их подпирали подразделения, которые еще не успели — на их счастье — выйти к реке.

Но на шоссе никого уже не было. И между шоссе и старицей никого уже не было. Все, кто уцелел — все танки, кроме трех уничтоженных, и почти все бронетранспортеры, и уцелевшие грузовики, и артиллерия на тракторно-лошадиной тяге, и солдаты, солдаты, солдаты, — все они двигались прочь от дота, в глубь долины, а там, в полутора-двух километрах (расстояние вполне убойное для крупнокалиберных пулеметов, но покажите мне того, кто на таком расстоянии из пулеметов стреляет), поворачивали дугой на восток. Их было столько!.. Двигались россыпью, не кучкуясь; не хотели искушать. Каждый танк был приспособлен к тягловой работе: через целину и буераки они тащили пушки и грузовики и повозки, которых оказалось очень много. Солдаты помогали вытаскивать застрявшую технику. Не прятались. Не суетились. Не спешили проскочить… Их не победили. Просто вот так случилось, что пришлось свернуть с шоссе, обойти это место. Ну так свернули. И обходят. А за следующим холмом опять выберутся на шоссе, и будут следовать согласно предписанию на восток. Правда, они потеряли много машин и остались без горючего, но это вопрос технический. Завтра его решат. Дивизия пополнит свой автопарк и материально-техническую базу, и прибудет на место в срок, и в срок ударит русских там, где это будет наиболее целесообразно. И больнее всего.

— Мы уж били, били по ним — а они идут…

Армия, которая победила Европу.

Ну что этой армаде какая-то одинокая огневая точка? Ну случилось — споткнулись. Конечно, если бы дело пошло на принцип и поступил бы такой приказ — неужто не сковырнули бы этот дот? Да запросто! Силы-то несоизмеримы. Но уже понятно — следует признать — что с ходу это не получилось, да и не могло получиться за приемлемую цену; тут нужны пусть небольшие, но специальные силы и средства. Мы не отступаем — мы уступаем специалистам эту поляну. Пусть станцуют. Ведь для них это технический вопрос.

Тимофей еще раз взглянул на снарядные гильзы. Много. Пожалуй — все осколочные извели…

— Разбазариваете боезапас…

— Так ведь обидно, Тима…

Нельзя было стрелять им вслед, понял Тимофей. Если бы я был здесь — я бы не позволил. И тогда для немцев это было бы… пусть не бегство — но бесспорно отступление. И наша победа. Однако и ребят можно понять: такой успех! Да и я — чего уж там! себе-то чего врать — и я бы, пожалуй, не удержался. После такого напряга… Понятно — стрельнули вслед. Для разрядки. Может — и не зря стрельнули, может — даже очень не зря, а немцы даже не отмахнулись, даже не пальнули в ответ. Хотя могли бы поставить одну батарею — и ослепить дот. Не стали заводиться. Дух, принцип для них важнее. Для их генерала. Подтвердил приказ: не задерживаться ни на минуту; уже и так вон сколько времени потеряли… Подобрали раненых и убитых, — и вперед, дальше, чтобы еще дотемна снова выйти на шоссе. Но ведь и ребята пальнули не зря — иначе не стали бы продолжать. Они пальнули еще. Потом еще и еще. Потом заметили, что немцы не реагируют. Их взяло за живое. А когда спохватились, когда поняли, что победу увели у них из-под носа — было уже поздно: немцы уже доказали свое духовное превосходство, свою необоримую силу. Доказали: конечно, им можно нанести урон, но остановить их не сможет никто.

Отобрали победу… Не действием, а силой духа.

Они просто отмахнулись от нас…

Ну уж нет. В драке победитель тот, чей удар — последний.

Тимофей повернулся к товарищам.

— Знамя… Нужно знамя.

Красноармейцы растерянно переглянулись. Вдруг Медведев сообразил:

— Сейчас будет.

Бросился в кубрик, сдернул со столика красную сатиновую скатерку, в каптерке прихватил три прута арматуры, и с этим добром поднялся в каземат.

— Помогите сплести флагшток.

Знамя он пошел устанавливать вместе с Ромкой.

На куполе было хорошо. Просторно. Сколько раз Саня сиживал здесь во все времена года и всякое время суток! И о чем только здесь не перемечтал! Конечно, в летние звездные ночи здесь было особенно хорошо. Лучше всего.

Сейчас купол нельзя было узнать. Тяжелые минометы изрыли железобетон, в двух-трех местах образовались глубокие трещины, возможно — до стального купола. Там, где прежде было отверстие для перископа, чернело обгорелое железо.

Флагшток вставили в узкую щель, для крепости засыпали осколками бетона. Даже притоптали. Ветра не было. Как всегда под вечер он улетел куда-то прочь; теперь возвратится разве что под утро.

Ромка приценился к расстоянию до немцев. Возбуждение стекло с его лица, уступив место обиде.

— Не увидят ни фига… Поздно мы это сообразили.

Саня поискал слова, которыми смог бы его утешить, но не нашел. Не только слов, но даже отзвука в своей душе. В груди все еще было пусто. Вот как выгорело в те несколько секунд боя… да нет, какие секунды — ведь столько всего успело произойти… Ему тоже было обидно, но обидно не сердцем, а головой. Как говорится — за компанию. А сопереживания не было. Нечем было сопереживать.

— Я вот что придумал, — сказал Ромка. — Ты отойди в сторонку. — Он указал рукой. Саня отошел. Ромка взялся за верхний угол свободного края полотнища, оттянул его — развернул флаг. Стал так, чтоб немцы видели. Взглянул на Саню. — Ну как? Разглядят?

— Должны…

Ромка еще подумал.

— Вот что… Встань-ка возле флагштока с другой стороны. — Саня подошел на указанное место. — Теперь возьмись за флагшток рукой. — Саня взялся. И даже зажал флагшток в кулаке. И что-то такое ему передалось, стало передаваться. Стало заполнять грудь. — Здорово, правда?

Саня кивнул.

— Какая композиция!.. «Триумф Победы». — Ромка засмеялся. — Эх, фотокора бы сюда! Такой кадр пропадает, такой кадр!..

Саня представил это в виде фотографии в газете. Ему понравилось: как на картине! Правда, композиция была плоской — ей недоставало выразительного фона. Вот если бы они стояли на фоне солнца… или может быть лучше, чтобы солнце вставало им навстречу?..

И тут Саня заметил, что в долине что-то изменилось.

Понял: немцы остановились.

Не сразу.

И не с головы.

Обычно как бывает? Обычно первыми останавливаются головные. Получили приказ или уперлись в неожиданное препятствие — и стали. А следующие — инерция муравьиной орды — все еще движутся. В последний момент пытаются тормозить, но их подпирают задние. Ломается порядок, густеет толпа…

Нет.

Здесь началось с конца, с последних подразделений. Первыми остановились они. Затем предыдущие. Затем те, что двигались перед ними. Волна торможения катилась от хвоста к голове, головные танки оторвались от остальной массы на несколько десятков метров — но вот замерли и они. Огромная серая дуга, несчетная россыпь людей и техники. О чем они думали сейчас? Может — и не думали; скорее всего — так. Сейчас им говорил инстинкт. Он уже выбрал подходящее чувство, но все еще колебался: оно? — не оно?.. И вопрос стоял просто: удастся этому чувству — как запалу — спровоцировать взрыв эмоций, — или все же разум, здравый смысл возьмет верх?..

Позволю себе стертую от многовекового употребления (но стертое до блеска!) метафору: время остановилось. Неопределенность длилась совсем чуть-чуть, какие-то секунды; какой-то капли времени не хватило, чтобы разум взял верх. Но досада от поражения (оно было слишком велико, чтобы назвать его неудачей, но и недостаточно велико, чтобы признать его разгромом; поражение — в самый раз), — так вот, досада была пока немцами не пережита и слишком велика. Нужен был выплеск, сброс эмоций. В идеале — расквитаться. Растоптать. Размазать. А тут — очень кстати — свинья всегда найдет грязь — такой повод!..

Все видно. Все близко. Что такое полтора-два километра для молодых глаз? — тьфу!..

Первыми стали поворачиваться пушки. Их разворачивали скопом: канонирам помогали пехотинцы, которые оказались рядом. Затем стали поворачиваться — орудиями к доту — башни танков. И еще не громыхнул самый первый выстрел, как вся масса пехоты, все эти пока безликие, пока такие мелкие — но отлично различимые, если смотришь на кого-то конкретно, — все эти человечки, подхваченные одной волной, одной эмоцией ярости (вот оно, это чувство; не первое — но окончательное), — все они устремились к доту. Сначала не очень быстро, но с каждым шагом прибавляя и прибавляя. Широкой дугой, стягиваясь к центру…

Ромке и Сане повезло: первый снаряд не попал в дот, разорвался сбоку; еще один пролетел над ними так близко… спасибо, что головы не поотрывал. Но когда следующие три шарахнули в лобовую стену дота, под основание, словно пытаясь дот сковырнуть, и взрывную волну они увидели так реально: плотная, светящаяся масса воздуха поднялась вдруг перед ними, и, взревев от досады, опала, оставив после себя лишь жар, чад и пыль, — уже в следующее мгновение оба пограничника стремглав бросились прочь. Они прыгнули в приямок, и когда еще были в воздухе — слышали нарастающий вой падающих с неба мин.

Как хорошо было снова оказаться в доте!

Чапа и Залогин — в четыре руки — крутили штурвал, закрывая амбразуру.

— К пулеметам, — сказал Тимофей.

13. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

Майор Иоахим Ортнер проснулся за мгновение до того, как пальцы Харти коснулись его плеча.

Собственно говоря, он проснулся раньше, — когда в сон внедрился треск мотоциклетного движка. Сознание отметило: мотоцикл, — но сон преодолел эту помеху и даже попытался восстановить свою поврежденную ткань — что-то прежнее продолжало сниться. Однако треск мотоцикла нарастал, пока не превратился в грохот, который вдруг оборвался рядом с хатой, в которой спал майор Ортнер. Послышался разговор (очевидно, мотоциклист говорил с часовым). Говорили громко, бесцеремонно. Вот прозвучало «Майор Ортнер»… Каждое слово было отчетливо, но сознание отгородилось от этих слов, отказывалось вникать в их смысл. Надо было все же прикрыть окно… Эта мысль всплыла на поверхность сна, но не смогла его вытеснить. Несколько мгновений мысль и сон сосуществовали в одном пространстве, как на качелях, сон не собирался уступать своей территории, однако тупо упираться — не в его природе, и потому он схитрил: пропустил мысль в полезном для себя направлении. Получилось так: лучше спать в духоте — но все же спать… Неплохо придумано. Майор повернулся на другой бок — и словно нырнул в воду — стал погружаться в небытие. Попытался припомнить: а что ж ему перед тем снилось? — уж наверное что-то приятное, если захотелось вернуться в тот же призрачный мир. Но даже засыпая майор знал, что вернуться в прежний сон не сможет, легко смирился с этим, и отключил мыслительный процесс, наслаждаясь последними каплями покоя.

Еле слышно скрипнула дверь.

Запели доски пола под неслышными шагами.

— Господин майор…

Харти в одних трусах. Босиком.

— Господин генерал вызывает…

Фитиль керосиновой лампы на ночь зажат до предела, пламя — тонкая белая полоска — света почти не дает. Да и стекло лампы — это майор Ортнер только сейчас осознал — закопчено донельзя. Конечно, видел он это и перед тем, как лег спать. Вот так же сидел на кровати, опустив босые ноги на крашеные доски пола, и бездумно смотрел на пегие разводы на пузатом стекле. День был трудный, пришлось задержаться во второй роте дотемна; вернулся пустой; мыслей не было: им не на что было опереться… Все же надо бы распорядиться, чтоб стекло отмыли. Впрочем, с чего ты решил, что еще когда-нибудь увидишь эту лампу?..

Майор Ортнер поглядел на светящийся циферблат ручных часов. Только-только перевалило за полночь. В такое время добрые дела не начинаются…

И поспал-то совсем ничего. Не больше часа.

Потер ладонями лицо. Нет, нужно умыться…

Взглянул на Харти. Встревоженная рожа.

— Принеси воды. Не из бочки — из колодца.

Достал из-под подушки «вальтер», вложил в кобуру. Зачем вызывают, что там могло случиться, — не думал. Если нет информации — в гадании нет смысла. Тем более — на войне.

Не спешил.

Если летишь навстречу судьбе — а иначе ночной вызов трактовать невозможно, — поневоле стараешься продлить жизнь обычную, жизнь, которая складывается из простых вещей и простых действий, ценность которых становится вдруг очевидной. Продлить жизнь без судьбы.

Он понимал, что притормаживает, но насиловать себя, заставлять себя ускориться не стал. Надел брюки — посидел. Может — минуту, может — и того меньше. Посидел — пока не иссякла внутренняя потребность в этом. Затем натянул сапоги — и опять посидел. Неторопливо обмылся из таза. Только после этого ощутил свежесть и движение внутри себя: тугая, поблескивающая металлом пружина, поворачиваясь вокруг своей оси и одновременно разворачиваясь, стремительно всплывала из внутреннего космоса.

Вестовой — неразличимая тень — ждал на крыльце. Вытянулся, отдал честь.

— Прошу в коляску, господин майор.

— Поеду в своей машине…

Поглядел по сторонам. Ну и мрак! Только контуры крыш и крон деревьев — да и то когда глаз адаптируется к темноте — едва различимы на фоне звездного неба. Что-то припозднился молодой месяц…

Майор повернулся к невидимому Харти:

— Прихвати автомат… и ручной пулемет. Стрелять из пулемета приходилось?

— Нет, господин майор. Но я смогу.

— Ничего. У меня это неплохо получается.

Дорога была почти без поворотов, пустая и безликая, теплый воздух густ и упруг. Майор Ортнер снял фуражку, откинулся на спинку кресла, запрокинул голову и разглядывал такие знакомые созвездия. Те же, что и дома. Разнолесье иногда подступало почти вплотную, и тогда кроны огромных тополей сплетались над головой, закрывая небо. Для засады даже днем — идеальные места, а уж ночью… Не успеешь оружие поднять — а уже все кончено. Впрочем, майор Ортнер подумал об этом только однажды, когда выезжали из села, да и то мельком. Если не можешь повлиять на обстоятельства — к чему напрягаться?.. Позавчера днем такая поездка заняла минут двадцать, но ночью время становится безразмерным, это известно.

Господин генерал сидели за своим столом, настоящим письменным столом — дубовым, резным, ручной работы; столешница обтянута коричневой кожей. (У нас одинаковая цветовая предрасположенность, — отметил майор Ортнер.) Была в этом столе — как игра, как намек — легкая вычурность, нечто бидермейерское; напоминание, что и до нас люди умели ценить красоту… Даже представить трудно, где в здешней глухомани он раздобыл такое чудо. Неужто возит за собой в обозе? Почему-то это предположение показалось майору Ортнеру смешным, и потянуло за собой ироническую фантазию, мол, наверное господин генерал возят с собой по Европе (да только ли по Европе?) и персональный унитаз с мягким поджопником, и новенькую фрачную пару с накрахмаленной манишкой, натянутой впрок на торс из папье-маше (торс, разумеется, исполнен на заказ — копия торса господина генерала, сделан по гипсовому слепку — как посмертные маски с покойников); и конечно же там должна быть коллекция галстуков-бабочек — под настроение; и лакированные штиблеты, и… и… На этом майор Ортнер иссяк. Сперва запнулся, затем забуксовал. Вдруг осознал, сколь банальной, даже пошлой оказалась его «фантазия». Да и природа этой иронии — признал майор Ортнер — не делает мне чести. Ну — есть между мною и господином генералом взаимная неприязнь. Такое случается. Начальство не выбирают. Тем более — в армии: служи — с кем довелось. Не можешь (не желаешь даже попытаться) упростить отношения, поискать общий язык — дело твое.

А все же стол хорош…

Господин генерал не поднимали головы от карты, вроде бы напряженно думали, неосознанно играя пальцами правой руки у себя на лбу. Эта игра напоминала перебор клавиш рояля. Майор Ортнер (делать-то нечего, садиться не приглашают), попытался уловить ритм игры, чтобы по нему затем угадать мелодию. Вроде бы Моцарт, его ритмический рисунок, но поручиться нельзя. К тому же, если господин генерал с умыслом держат паузу, а неосознанная игра пальцами передает его душевный настрой, то куда ближе к теме, скажем, Вагнер… (Судя по тому, что из всей германской музыки майор Ортнер припомнил только высочайшие вершины, нетрудно заключить, что музыка была не главным утешением его души.)

Майор Ортнер стоял в двух шагах от стола. Не только в позе, но и внутренне в нем не было демонстрации. Если господин генерал думают — не будем ему мешать; если же дрессируют, приучают меня к дистанции… Что бы по этому поводу мог сказать великий вояка Мольтке? Он бы сказал: достоинство только тогда истинно, когда ему невозможно нанести ущерб.

Чтобы отвлечься (и дистанцироваться от игры господина генерала), майор Ортнер решил рассмотреть предметы, находившиеся на желтой коже письменного стола.

Их было всего три: новенькая карта, фарфоровая керосиновая лампа, и хрустальный стакан с карандашами. Карта — она и есть карта, безликая штамповка; она обретает лицо и ценность лишь после того, как становится памятным знаком твоей жизни, точнее — жизни твоей души. Карта, лежавшая перед господином генералом, пока не обзавелась памятью, и не была наполнена ничем, кроме информации. (Память — тоже информация, но информация живая, наполненная жизненной силой; потому она и воспринимается без затраты усилий; ее нет нужды перерабатывать — она уже готова к употреблению. В этом, кстати, единственное отличие натуральных витаминов от искусственных: натуральные уже готовы к употреблению, а искусственным еще предстоит энергетическая обработка, чтобы в них открылись те валентности, которые делают их родственными тканям тела.)

Короче говоря, карта пока не представляла интереса. Хотя майор Ортнер успел узнать в ней абрис района, в котором они сейчас находились.

Теперь — лампа.

Как уже упоминалось выше, она была фарфоровая. Именно фарфоровая, а не фаянсовая, и роспись на ней — синее по белому — была явно российская, что-то такое, вроде бы императорское; прежде майор Ортнер знал имя завода, только сейчас запамятовал. Стекло лампы — сразу видать — имело особый состав. Иначе не объяснишь, отчего свет трех фитилей не проходил это стекло насквозь (разумеется — преломляясь; как и вы, когда-то в школе я изучал элементарную физику по учебнику Перышкина, и уж это — преломление света на границе двух сред — запомнил; но сейчас речь об ином), а как бы задерживался в стекле. Свет наполнял эту тончайшую преграду и превращался в ней в плазму. Свет клубился в стекле и сжигал наплывающий из углов сумрак, даря душе надежду. Отличная вещь!

Наконец — высокий хрустальный стакан. Тоже тончайшего стекла. На нем налипшей паутинкой угадывался замысловатый вензель. Майор Ортнер попытался разобрать инициалы, но с двух метров ничего не вышло: очень тонкая работа.

Ладно. Итак, господин генерал все еще не подняли головы, время нужно чем-то заполнять, поэтому повторим: карта, лампа, карандаши в стакане. И ни единой бумажки. «Ничего лишнего» — это школа. Выдрючили господина генерала. Либо сам себя выдрючил. А по мне, подумал майор Ортнер, так именно с «лишнего» начинаются и аромат, и свобода.

Все-таки жаль, признал он, что я поцапался с ним тогда, в первый день войны, на границе. Интересно, как бы я вел себя в том эпизоде, если бы знал, что передо мною мой начальник. И как бы он себя вел — если бы знал об этом… Вот уже второй раз майор Ортнер общался с ним, как подчиненный, и второй раз… Нет, не второй. Уже несколько раз за эти дни (всякий раз, как вспоминал о господине генерале) эта мысль пыталась заставить майора Ортнера думать себя. Протри стекло. Протри стекло — и разглядишь…

Вопрос был деликатный. Ответы были рядом; их было несколько; как говорится: возможны варианты. Достаточно протереть стекло и взглянуть на них прямо — и они выстроятся: анализируй, выбирай. Но один из ответов (майор Ортнер пока только чувствовал его присутствие) имел весьма неприятный запах. Если ощущаешь рядом экскременты — стоит ли разглядывать их без крайней нужды? А ведь заранее известно, что все сведется к простой дилемме: твое — не твое? Как говорится, не тронь говно — вонять не будет. Поэтому майор Ортнер, как человек мудрый, стекла не протирал. Проехали, — говорил он себе каждый раз — и переставал об этом думать.

Ну вот, наконец-то господин генерал, не поднимая головы, указали на табуретку. Оне все еще разглядывали карту — или делали вид, что разглядывают, — даже лампу передвинули поближе, поставили прямо на карту. Тянут, тянут паузу… Такой нехитрый расчет, что визави на этой паузе суетится мыслью, теряет энергию; потом бери его голыми руками. Если бы он меня знал, подумал майор Ортнер, то выбрал бы поведение попроще. Функциональное. Без игры. Мы встречаемся уже третий раз, первые два были достаточно насыщенными и красноречивыми, достаточно информативными, чтобы задуматься — и выбрать правильную модель. Не стандартную. Индивидуальную модель общения с такой себе штучкой майором Ортнером. Но господин генерал одиноки в своем величии, их укрепляет окружающая пустота; оне знают: если какая-то травка поднялась над газоном — ее следует подстричь…

Ирония была любимой приправой майора Ортнера. Правда — не всегда так было (как не всегда — сами понимаете — он был майором). Очевидно, что-то эдакое было в его крови, от отца, но вылезло наружу только в юности. Майор Ортнер знал, когда это случилось, помнил тот день. В тот день он понял, что он не поэт, что не дано ему складывать обычные слова так, чтоб они зазвучали, как новые, чтоб они засветились самородным светом, пробуждая в душе щемящие чувства, которые в жизни посещают так редко. Прочитаешь такие слова — и осознаешь, что живешь, что душа, затурканная тобой, задвинутая куда-то в темный угол с глаз подальше, все так же чиста и прекрасна, и только в ней одной смысл.

Не дано…

Как жаль, что я не поэт! — подумал майор. Эта мысль посещала его не часто, раз в два-три года, и всегда в самые неожиданные моменты. Как жаль! — думал он. Насколько богаче была б моя жизнь! Насколько осмысленней. Насколько самостоятельней. Тогда никто бы не вел меня по жизни за ручку — я бы сам шел. Я бы смог. Я бы смог соответствовать. Быть достойным. Ради поэтической судьбы я смог бы отказаться от чего угодно, пойти на любые лишения. («Лишения» — это была опять банальность и, конечно же, перебор. До сих пор с лишениями майор Ортнер не сталкивался ни разу, но по другим людям знал, что так бывает. Чужая боль не болит и чужой груз не тянет, — мы инстинктивно воспринимаем их умом, а не душой. И чужую потерю мы воспринимаем, как торжество справедливости, как вмешательство кармы. Мол — за все нужно платить. Пусть ты даже не знаешь, за что пришел счет, это не важно, природа старается уравновесить белое и черное, инь и янь. Это закон, ведь и природа бдит о самосохранении.)

И как всегда в такие моменты — майор Ортнер вспомнил университетского приятеля Готфрида. Это так говорится: приятель, — а по сути у них было мало общего, считай, совсем ничего — кроме любви к поэзии. Но студент Иоахим Ортнер любил ее безответно, а Готфрид… Лишь сейчас (в ожидании, когда господин генерал удостоят его своим вниманием) майору Ортнеру неожиданно открылось, что Готфрид может быть и не любил поэзию, во всяком случае никогда об этом — таких слов — не говорил. Говорить толком Готфрид не умел, потому что думать не умел, оттого на людях комплексовал и путался в словах. Но отчего-то именно ему Господь вручил дар так сочетать написанные им, Готфридом, слова, что они обретали новое лицо (нет, не новое — истинное; своим пером Готфрид возвращал им первозданность, словно и не было тех веков, которые высосали из этих слов всю энергию, стерев до информации). Выходит, этот никчемный, невзрачный человечишко был толмачом Господа, отчего-то именно ему Господь доверил донести до людей Свои послания, простые слова, между которыми в сияющих слитках энергии был запечатлен их сакральный смысл…

Впрочем — я запамятовал — был, был у них об этом разговор, даже не разговор, а легкий, как материнское прикосновение, обмен репликами. Легкий, как звон шпаг перед поединком. Когда, за мгновение до схватки, вы прикасаетесь своею шпагой к шпаге противника вполне дружески, вроде обмена рукопожатиями, имея в виду то, что сейчас называется «ничего личного».

Это было в полуподвале напротив входа в университетский сквер, в забегаловке «Последнее утешение». Очевидно, пили пиво, возможно — закусывали тушеной капустой с поджаркой: сейчас этого майор Ортнер точно не помнил. Их было пятеро, и разговор был обычный, и только Готфрид не принимал в нем участия, смотрел в пространство перед собою пустыми глазами.

— Если не секрет, — сказал ему Иоахим Ортнер, — каким образом ты находишь такое сочетание слов (совершенно обычных, простых слов), что они начинают жить. И светиться.

— Светиться? — удивился Готфрид.

— Еще как!

— Не замечал. И никогда не стремился к этому.

— Но ты их ставишь рядом — и между ними возникает… — Иоахим Ортнер поискал — уж так ему хотелось выразиться свежо и точно! — но рука, погрузившись во мрак, ухватила пустоту. Опереться было не на что. И он смирился. — Прости за банальность: твои слова соединяет как бы вольтова дуга.

Готфрид почесал нос, и по его взгляду было видно, что он честно пытается думать. Но из этого ничего не вышло — и он пожал плечами.

— Не знаю… Ей-богу, не знаю. Я ведь не пишу специально. И это случается так редко! Я бы так сказал: оно происходит само собой.

— Но ведь что-то же этому предшествует!

— Ах, ты об этом… Конечно. Я узнаю об этом… иногда накануне… а иногда буквально за минуту до того, как это произойдет. Я начинаю слышать какой-то гул, а затем вижу… Ну представь, Иоахим, что ты продвигаешься по нашей воскресной тропе, бочком, прижимаясь к граниту спиной, боясь оступиться, стараясь не смотреть в пропасть, потому что она так притягательна… И вдруг ты осознаешь, что перед тобой не пустота, а иной мир, который всегда рядом с тобой, мир, в который ты надеешься когда-то попасть, перейдя черту… Этот мир всегда в тебе, всегда был в тебе, иногда открываясь тебе в твоих снах… и тут вдруг ты начинаешь — не видеть! нет! — ты начинаешь ощущать его присутствие, себя в нем… Это такой прилив! — я тебе передать не могу. Понимаешь? — избыток. Как болезнь. И чтобы от него избавиться, чтобы выздороветь, нужно как-то выплеснуться. Я выплескиваюсь стихами. Вернее — они пишутся сами, я их только фиксирую на бумаге. И поскольку я не знаю ни заранее, ни в процессе письма — о чем они будут… Прости, Иоахим, но этого я не могу объяснить.

— Ты хочешь сказать, Готфрид (я не раз слышал такую версию), что тебе их диктует Господь?

— Помилуй, дружище! — мягко улыбнулся Готфрид. — Неужели во мне можно заподозрить такую гордыню? Я совсем об ином. Я всего лишь хотел тебе напомнить, что мы живем в мире, где все вещно, потому что таким его воспринимают наши глаза, уши, кожа, нос, язык. Тяжесть стекла этих кружек, горьковатый вкус пива, аромат травок, которыми приправлена эта капуста. (Значит, все-таки память мне не изменила, подумал майор Ортнер: там была капуста.) Как ты любишь говорить: все тривиально. Но кроме глаз и ушей, кроме кожи, носа и языка мы имеем еще какие-то центры, предположим — нерасшифрованный наукой эпифиз, и эти центры так же естественно, как язык различает вкус капусты, различают в нас и вокруг нас иной мир. Такой же реальный, как и наш. Но более энергоемкий и тоньше организованный. Иногда он открывается человеку. Почему? За что? Или скажем так: с какой целью?.. Если б я знал, почему иногда он открывается мне…

Что чувствовал студент Иоахим Ортнер, слушая это? Будем откровенны: чувствовал ненависть. Конечно — и зависть тоже, но зависть, едва возникнув, тут же выродилась в ненависть. В желание — такое неожиданное для Иоахима Ортнера — растерзать, уничтожить. Убить. Да — убить. И ведь никогда ничего подобного он не ощущал в себе!..

— Давай все же попробуем разобраться, — сказал студент Ортнер своим обычным доброжелательным тоном. — Значит — дело не в тебе? Ты только ретранслятор?

— Я не думал об этом…

— Но посуди сам! Этот параллельный мир — как пот через поры в нашем теле — просачивается из тебя, заполняя промежутки между словами в твоих стихах. Похоже?

— Возможно…

— А поскольку просочившуюся субстанцию параллельного мира мы видеть не можем — мы ощущаем ее присутствие в новом качестве слов. Так?

Готфрид только пожал плечами…

Не во время того разговора, а только сейчас, сидя на деревенском табурете через стол от господина генерала, майор Ортнер вдруг вспомнил мысль, вычитанную в записках отца (тогда, прежде — студент Иоахим Ортнер не обратил на нее внимания): «Когда знаешь, что именно ищешь — это работа. Когда вдруг само тебе является откровение — это подарок души, который она приносит из иного мира…» Если отец это знал — очевидно, ему довелось пережить это. Как Готфриду. То, что мне представлялось тривиальной лужей (Готфрид верно заметил: тогда словечко «тривиальность» прилепилось ко мне), для отца было окном в непознаваемую бездну.

Господи! ну почему ты ни разу не взглянул на меня? — едва не застонал майор Ортнер. — Почему ни разу не взял за руку — и не перевел через черту? Неужели только смерть даст мне такой шанс?..

…

— Вас что-то задержало, майор?

Вопрос задан как бы между прочим. При этом господин генерал даже не соизволили взглянуть на майора Ортнера.

— Нет.

По-домашнему, без малейшего вызова в интонации. Но и без «господина генерала».

Это господин генерал заметили. И подняли наконец лицо. Разглядывают майора Ортнера. Держат паузу. Взгляд ничего не выражает.

— У вас усталый вид, майор… Много работы?

— Хватает…

Опять без «господина генерала». Это уже походило на вызов. Глупо веду себя, подумал майор Ортнер. Ну — не дали тебе поспать; ну — шеф играет в начальство… тебе-то что? зачем провоцируешь, дергаешь тигра за усы? может — только потому и ступаешь на грань, что не хочешь себе, именно себе отвечать на вопрос, как бы ты вел себя при встрече с ним на границе, если бы знал, что перед тобой — твой командир?.. Чего уж, понятно, что вел бы себя иначе…

Обиднее всего: по лицу господина генерала видно (нет, не по лицу, а по едва уловимому изгибу в правом углу рта, словно за щекой этот уголок чуть подтянули вверх), что именно так оне это воспринимают. Тоже иронически. Это и заводит. Но не придерешься! Лицо господина генерала, как говорится, каменное; слова… если судить по словам — ну прямо отец-командир! А на самом деле это тигр. Тигр смотрит на тебя и думает: съесть тебя с потрохами — или просто отшлепать? или сделать вид, что ничего не заметил… Тигр выбрал последнее. Значит, подумал майор Ортнер, плохи мои дела.

— Какое впечатление от людей?

— Сырой материал, господин генерал.

— Подробней, пожалуйста…

— Они умеют стрелять — но стреляют плохо. Тактические навыки — и индивидуальные, и при действии в группе — отсутствуют. Знают — но не могут. Судя по личным делам, приблизительно каждый третий участвовал в предыдущих кампаниях, но действительно побывавших под огнем — единицы. Сейчас думаю, как их распределить равномерно…

Это был не конец мысли, но майор Ортнер вдруг вспомнил, что перед ним профессионал, который знает все это не хуже его. Нужно было отмахнуться одной фразой. А я, как тот зануда, который, когда его спросили о здоровье, стал подробно отвечать на вопрос. Словно это кого-нибудь — кроме его самого — интересует.

Майору Ортнеру показалось, что в глазах и губах господина генерала едва уловимо наметилась усмешка (неужели мы и думаем одинаково, слово в слово? — вдруг осознал майор Ортнер, и эта мысль его неприятно поразила), но господин генерал не дали усмешке проявиться. Чтобы освободиться от внутреннего давления, оне кивнули:

— У меня нет других солдат, майор…

На это можно было не отвечать.

— А каковы офицеры?

— Офицеры неплохи. Двое, как мне представляется, просто хороши. Но так ли это — только дело покажет.

Последняя фраза означала: я догадываюсь, зачем ты вызвал меня посреди ночи.

— У меня нет других солдат, майор, — повторили господин генерал, — а дело делать надо. — Оне поманили майора Ортнера. — Придвигайтесь поближе.

Опять пауза. Непросто даются тяжелые решения.

Господин генерал смотрели, смотрели на карту, наконец созрели, ткнули в карту пальцем, затем взяли остро очиненный красный карандаш — и нарисовали кружок.

— Смотрите, майор: вот здесь. Прямо на трассе. Дот крепостного типа. Как его не проверили — представить не могу. Но дот вдруг проснулся — и перерезал нашу основную магистраль. Этим вечером, — господин генерал взглянули на часы и уточнили, — шесть часов назад русские умудрились разорвать надвое и крепко потрепать механизированную дивизию, входящую в состав нашей армии. Попытка с ходу взять дот не удалась. Потери очень большие.

Именно такую карту майор Ортнер видел впервые. У него тоже была карта, но другого масштаба: дороги, местечки, поселки, общая топография; только чтоб не заблудиться. Ведь они не собирались здесь воевать. А на этой карте каждый холмик, каждый овражек, каждый хутор и даже отдельно стоящий дом, — все нашло свое место. Но дота на ней не было. Очевидно, эту карту господину генералу доставили специально.

Майор Ортнер сориентировался — и понял, где находится это место. Вот излучина реки, в которую упираются горы; вот шоссе; устав петлять по ущелью, оно перелетает через мост и стрелой устремляется к холму, чтобы в последний момент по мягкой дуге его обогнуть. И его, и следующий холм, за которым опять была равнина. Тонкие линии изотер, сложенные одна в одну как матрешки, подсказывали сравнение с женской грудью. От шоссе оба холма начинались полого (расстояние между изотерами было в 3–4 мм), как и у всякой женской груди после кормления или после двадцати пяти лет, а на противоположной стороне, подпертой голубой лентой речки (с севера), изотеры лежали плотно, одна к одной, — там была крутизна. Майор Ортнер вспомнил и дот, и мертвый каземат на обочине, и даже свои мысли по этому поводу.

— Я видел этот дот.

— Когда же?

— По дороге сюда.

— Ну конечно…

Майор Ортнер все еще смотрел на карту, но перед глазами был дот на вершине холма; как теперь припоминал майор Ортнер — эскарпированные склоны… Где-то должны быть и пулеметные гнезда. В тот раз майор Ортнер их не заметил, но без них как же — хоть бери этот дот голыми руками. Я не думал о них, я просто смотрел… если бы я сделал остановку не сразу за мостом, а возле каземата, возможно, я б и заметил их… или нет — если они хорошо замаскированы… Механизированная дивизия на этом доте сломала зубы, — куда уж мне с моими дилетантами!.. Как просто разрешился мой подспудный конфликт с господином генералом! Сейчас оне пошлют меня к этому доту, на безнадежное, гиблое дело, и если мне посчастливится — и я останусь жив…

Дальше думать не хотелось.

— Я знаю, о чем вы думаете, майор, — сказали господин генерал. — Танковый полк, артиллерийский полк, мотопехота — не смогли, а я посылаю выполнить ту же задачу необстрелянный батальон… А что делать? Во-первых, как вы догадываетесь, я получил приказ. Во-вторых — у меня нет элитных, опытных подразделений, — все мои батальоны одним миром мазаны. Значит, выполним приказ тем инструментом, который имеем… Теперь самое для вас интересное: почему я посылаю на это дело именно вас…

Господин генерал говорили ровно, без эмоций. Глаза ничего не выражали. Оне устали, понял майор Ортнер. Устали за последний час. Или за последние два часа — за то время, как получили приказ. Устали от бесплодных мыслей. Оне сразу поняли, что оказались в ловушке, но ничего не придумали — и вынуждены (я это вижу: оне делают это с тяжелым сердцем) подставить меня. Возможно, если бы во время той встречи на границе я бы не стал дерзить… но ведь и оне чем-то вынудили меня к такой реакции… Теперь уже поздно вспоминать — чем именно…

— Вчера мне позвонил ваш дядя, — сказали господин генерал. — Мы с ним мало знакомы, но это знакомство я почитаю за честь: его заслуги перед отечеством и вермахтом… Короче говоря, он попросил проявить внимание к вашей судьбе, майор. А именно: чтобы я помог вам отличиться. Просьба достойная: ваш дядя говорил не о карьере, а о возможности проявить себя именно как боевому офицеру. Он сказал, что у вас незаурядный ум… — Господин генерал наконец взглянули на майора Ортнера. — Вот так и сложилось. Дело предстоит непростое. Но оно уже прозвучало до самого верха! Ведь уже завтра в горах будет столпотворение наших войск. Пускать их в обход… — Господин генерал взмахом руки показали за край карты. — Это же две сотни километров! Вся диспозиция будет сорвана. И где взять на это горючее?.. Короче говоря, майор, поднимайте свой батальон — и с Богом. Если после фиаско дивизии вам удастся выиграть эту партию — не сомневаюсь — вас захочет отметить сам фюрер.

Упоминание фюрера не впечатлило майора Ортнера. Он предпочитал тень. Последние годы его не раз посещала мысль (считайте это формирующейся мечтой), как прекрасно было бы прожить весь свой срок, всю отпущенную ему Господом жизнь, где-нибудь в горах, в красивой горной долине, читать книги, что-нибудь писать. Это не означает, что он был творческой натурой. Просто он был молод, здоров и энергичен, а свободную энергию — чтобы не возник перегрев — нужно на что-то тратить. В самом деле — ну не колоть же ему дрова! хотя смысл и результат (удовлетворение, а может быть и радость) одни и те же. Он представлял, как по утрам будет сидеть с чашкой кофе на веранде, наблюдая, как поднимающееся солнце меняет рисунок и окрас гор. Иногда во время долгой прогулки будет заходить в соседний городок, сидеть под тентом со стаканом рислинга и наблюдать людей. Я достаточно знаю людей, думал майор Ортнер, но они так забавны!.. Майор Ортнер не интересовался поглядеть на тропические острова, на джунгли и пустыни. Еще в университете ему довелось понаблюдать в сильный микроскоп жизнь микромира, а в сильный телескоп — космос, и он пришел к выводу, что единственный смысл существования — быть. Просто быть. Замысел Господа непостижим ни сейчас, ни впредь. Наши знания о себе и устройстве мира так ничтожны! дорога к ним заведомо не имеет конца; смысл знаний пошл: делать жизнь комфортной… Но ведь она и так комфортна! — Господь позаботился об этом; только найди свое место — и живи в удовольствие. Ах, какое было бы счастье иметь минимум потребностей — и осознавать, что все, что тебе действительно нужно, — вот оно, у тебя под ногами. Только нагнись — и подними. Нас слишком много на этой Земле, иногда думал майор Ортнер, наблюдая человеческий муравейник. Нас так много! нам так тесно! и чем становится тесней — тем меньше мы понимаем друг друга. Потому что в тесноте падает уровень комфорта, а чем его меньше — тем он для нас дороже. Тем больше мы думаем о нем — и, соответственно, меньше вспоминаем о своей душе, иначе говоря — о Господе. А как же иначе! Если есть потребность в крестном знамении — сначала руку нужно освободить… Мы не понимаем друг друга, а то, чего не понимаешь, так естественно… не познать, нет! — так естественно желать сломать, уничтожить. Как минимум — дистанцироваться, создать вокруг себя достаточно свободного пространства, чтобы — при желании — не видеть никого…

Оставим на совести майора Ортнера противоречие: в начале этого рассуждения он полагал, что знает людей, потом признал, что чужая душа — потемки. Но может быть, что противоречия и нет, — если речь идет о разных вещах. Иначе говоря — терминологическая путаница. Так, в первом случае майор Ортнер очевидно имел в виду человеческий ум. И натуру. А во втором случае — душу. Тогда все правильно. Умы людей сработаны на одну колодку, и различаются только силой и информированностью. Но эти различия — количественные, а не качественные, следовательно — не существенные. То же и с характерами — с «натурой» (некоторые называют это темпераментом, а те, кто поученей — конституцией, которая, как известно, зависит от жидкости, превалирующей в теле: крови, плазмы, слизи или желчи). «Натур» не много: одни различают четыре, другие — пять; но некоторым хватает и трех. В чистом виде характеры не встречаются, обычно это коктейль: что-то — основа, остальное — приправа. Поскольку компонентов — по пальцам перечесть, — разобраться в любом коктейле не сложно. (Это опять самообман. Обычно мы «чувствуем» человека, а не думаем его. Правда, в первый момент — навскидку — ум составляет какое-то мнение, но обычно на этом все и заканчивается. Думать — трудно; мышление требует колоссальных энергетических затрат; требует свободной энергии, которая мало у кого есть. Поэтому мы удовлетворяемся «впечатлением». И это мудро. Ведь ум не может ничего придумать, он может только разглядеть то, что уже знает. Он «узнает» — и ставит нового человека в определенную ячейку своей классификации. Или вдруг узнает с иной стороны — и перекладывает его в другую ячейку. Как он считает — поближе к истине. Но к истине, естественно, это не имеет никакого отношения. Оттого мы и полагаемся на чутье, хотя думаем — что думаем.) Другое дело — душа… Каждая душа — штучный продукт, каждая — уникальна, каждая — terra incognita, ведь именно в ней — частичка нашего Господа. Мы можем придумывать сколько угодно гипотез по ее поводу, но она так и останется непостижимой, поскольку непостижим Господь. Вот и выходит, что майор Ортнер прав. Не напрасно учился в элитном университете.

— …Вы уже думаете, майор, как справиться с этой задачей?

— Виноват, господин генерал…

Он еще что-то говорил, понял майор Ортнер, а я так некстати отключился… Впрочем, ничего дельного господин генерал сказать не могли. Оне спихнули на меня эту мороку, хотя — если я провалюсь — то им тоже не поздоровится.

— Мне кажется — тут нечего мудрить, господин генерал. Одна большая бомба (идеально — весом в тонну) откупорит эту бутылку запросто. Лишь бы удачно попасть. Но и полутонные сойдут. Там нет зениток, прицельное бомбометание обеспечено…

Последняя фраза и по тону, и по звуку как-то сошла на нет: майор Ортнер еще говорил, а в душе уже поднималась досада: и чего я раскукарекался? Ведь генерал, несомненно, уже думал об этом. Бомбить — это первое, что может прийти в голову даже дураку. Это на поверхности. Стыдно, майор. От тебя сейчас, немедленно, не ждут идей, — ну так и не возникай. «Да, господин генерал», «никак нет, господин генерал», «слушаюсь, господин генерал», «так точно, господин генерал», — прекрасные ответы, за которыми тебя никто не разглядит. Бесценные уроки Иозефа Швейка. Правда, после предыдущих встреч господин генерал уже никогда не поверят, что ты идиот, — так ведь это и не важно. Задание, которое оне на тебя повесили, как стремительное течение уносит тебя от них все дальше. С каждой минутой, с каждым мгновением — все дальше и дальше. Возможно, мы никогда уже больше не встретимся, потому что мы уже в разных жизнях, в разных измерениях…

Так майор Ортнер еще никогда не думал.

Как вы помните, это была не первая его война; ему уже случалось бывать и под бомбами, и под обстрелом. Но до сих пор он как-то не думал, что может погибнуть, и как это будет обидно — и так далее. Это может показаться неправдоподобным — и все же это так! Ну не думал он до сих пор ни разу о своей смерти на войне! Конечно, он знал, что это возможно; ему случалось видеть, как гибнут другие; но думать «а ведь на его месте мог оказаться я»… Нет, нет. У каждого своя судьба. Знать ее не дано. А поскольку все там будем… Правда, кто-то из древних мудрецов завещал: memento more, — это в смысле, что сейчас, сегодня, каждый момент нужно жить на полную катушку, ведь «завтра» может и не наступить для тебя. Согласен. Но — во-первых — гнать машину на предельных оборотах долго не удастся. Почему? Либо иссякнешь, либо запорешь движок за первые же два часа, и восстанавливаться придется столько (без memento more), что в следующий раз хорошо подумаешь, прежде чем позволишь стрелке спидометра обосноваться в красной зоне. А во-вторых… Во-вторых — и это куда важней — когда гонишь — практически не замечаешь ничего вокруг, только скорость и дорогу. А ведь жизнь нужно смаковать, нужно уметь видеть ее красоту, наслаждаться ее ароматами и вкусом. Ведь не дураки японцы, для которых прекраснейшие минуты жизни — это когда они часами разглядывают (очевидно — медитируют) свою цветущую сакуру или сад камней. Если умеешь это — смерть теряет свой мистический ореол и ложится на чашку весов, уравновешенная жизнью.

Но это уже о другом.

— Два часа назад я говорил с командующим воздушной армии, — сказали господин генерал. — Он обещал перед атакой пробомбить дот.

— Тяжелыми бомбами?

— Тем, что у них сейчас есть.

Что на это скажешь? Да ничего!

Майор Ортнер вдруг ощутил себя одиноким и маленьким. Маленьким и брошенным. Но маленьким он не был! Может быть, Господь посылает ему это испытание, чтобы он увидел себя истинного, чтобы понял свою цену в базарный день?..

Это понятно.

Я не закрою глаза перед устремленным мне в лицо мечом…

За спиной скрипнула дверь. Знакомый голос:

— Я не помешаю, господин генерал?

Вот и полковник, непосредственный командир. Майор Ортнер уже виделся с ним сегодня. Как и вчера, как и позавчера, — куда же денешься от начальства? Полковник был от природы нетороплив. Именно так: нетороплив не от ума (осознанное поведение), а от природы. Он сперва глядел на собеседника и думал, — и лишь затем, как бы нехотя, произносил фразу. После такого раздумья можно было ожидать, что услышишь особую мысль, нечто для тебя новое; но этого не происходило. Его мысли были заурядны. Вернее, это были не мысли, а констатации фактов. Майор Ортнер старался не раздражаться этой манерой. Человек не лезет тебе в душу — уже и за то спасибо. Конечно — что-то он думает о тебе, не может не думать, ведь он должен знать, насколько он может на тебя опереться, ведь теперь ты — шестеренка и в его судьбе…

Майор Ортнер поднялся и отступил, чтобы быть лицом и к полковнику, и к генералу. Полковник отечески коснулся его плеча — «Сидите, сидите, майор…» — сильной рукой легко зацепил свободную табуретку и уселся рядом с ним.

— Я уже распорядился, господин генерал. Не позже четырех утра гауптман Клюге с его батареей будет на месте.

— Сейчас рано светает, — сказали господин генерал. — Они не успеют окопаться.

— В этом нет смысла, господин генерал. — Полковник ни одной нотой не противоречил, он только излагал суть дела. — Где бы Клюге ни окопался — для русских, с этого холма, они будут как на ладони. Четыре снаряда — по одному на каждую пушку — и нет батареи. Мы договорились, что Клюге расположится в овражке… — Полковник привстал, неторопливо пригляделся к карте; наконец ткнул пальцем: — Вот здесь. Пока дот будут бомбить — они успеют выскочить на прямую наводку.

Господин генерал ответили не сразу.

— Смертельный номер…

— Дуэль, — согласился полковник.

На него приятно смотреть, — уже не в первый раз признал майор Ортнер. Типичный прибалт: высокий, широкий в кости, с резкими, будто их сработали одним взмахом топора, чертами лица. Глубоко посаженные серые глаза, пепельная, аккуратная щетина волос; кисть большая и сильная, с длинными выразительными пальцами. Викинг с картинки! Что бы такую внешность человеку комильфо! — нет, плебею досталась. Плебейство не таилось в нем, оно выпирало в каждой мелочи: как полковник хрустел пальцами, как бездарно был пошит его тщательно выутюженный мундир, как он почесывал кончик носа мундштуком. Правда, ни хруста, ни мундштука при генерале он себе не позволял, но при подчиненных держался вполне свободно. Один этот мундштук, набранный из разноцветных кружочков прозрачного плексигласа — даже не будь всего остального, — один этот мундштук сразу выдавал полковника с головой. Мундштук был настолько вульгарный, что буквально лез в глаза. Он был вроде визитной карточки полковника: «Я — плебей!» Ну, плебей, думал майор Ортнер, ну и что? Мой бог, нашел чем хвастать…

Полковник повернулся к майору Ортнеру и разглядывал его секунд десять, словно видел впервые и хотел сложить о нем какое-то мнение. Он ищет (и не только в моих глазах и в лице, но и в искаженной пластике тела, и в эманации, которая исходит от меня) признаки страха, — понял майор Ортнер. Страха или растерянности. Или тупой готовности исполнить любой приказ. Тогда он (может быть — с удовольствием) решит, что прежнее впечатление обо мне, сложившееся за предыдущие дни, было ложным.

— Я узнал об этом деле всего пару часов назад, — сказал наконец полковник. — Господин генерал сам выбрал вас, майор, в исполнители. И сказал, что сам введет вас в курс дела.

Он взглянул на господина генерала. Господин генерал кивнули.

Если честно — майор Ортнер все еще переваривал удар, все еще гасил его в себе, поэтому думать четко и ясно пока не мог. Все силы пока шли на то, чтобы не показать смятения в душе. Но ведь когда-то это должно было случиться! — внушал он себе. Не сейчас — так через неделю, через месяц. И не мне идти в атаку, — так чего ради я уже хороню себя? Ну не получится… скорей всего — не получится… Я не представлял, как это будет; по мнению дяди — процедура техническая: побывал на фронте, непосредственно участвовал в боевых действиях, отличился (или начальство представит дело так, что отличился), получил на грудь знак боевого отличия — и все! можешь участвовать в этой войне дальше, но настоящая война для тебя уже закончилась! мяч примет дядя, а уж он постарается довести мою игру до победы…

Так это представлялось…

Сложилось иначе.

Перед внутренним взором опять возник холм и дот… вспомнилось давешнее впечатление об идеальном качестве позиции… Ничего у меня не выйдет, подумал майор Ортнер. Я знаю, что не выйдет. Поэтому моя задача — выиграть время. Имитировать деятельность, выигрывая время, пока наконец бомберы не получат эти треклятые тяжелые бомбы. Нашей армии дот стал поперек горла; выигрывая время, я вынуждаю втягиваться в эту историю все новых людей, все новые инстанции; круги будут расходиться, ответственность — делиться на всех… Если господин генерал думают, что всю ответственность свалили на меня… Ну-ну! Оне еще получат свое, быть может — от самого фюрера. Вот тогда и поглядим, кому из нас достанется более горькая пилюля.

Самое главное (майор Ортнер об этом не думал — он это знал, это было фундаментом его поведения; как говорится: в этом все дело), — самое главное, что возможная неудача и карьерный тупик не очень огорчали майора Ортнера. Напомним: к военной карьере он был равнодушен. Он плыл по течению. Куда вынесет. Юношеская мечта (роман с Музой) рассеялась как мираж, попытки придумать что-нибудь взамен не удались — и это сделало его философом. Не получится с дотом — все равно как-то будет. За последние годы майор Ортнер привык, что кто-то за него направляет его жизнь. Он этому не сопротивлялся. Во-первых, ему нечего было предложить взамен, а во-вторых — это ведь так удобно…

Сейчас он неторопливо переводил взгляд, смотрел то на господина генерала, то на полковника. Думал: не вам решать мою судьбу. Душу помаленьку отпускало. В голове пока был сумбур, но уже началась кристаллизация. Он чувствовал: еще немного — и все прояснится, и смогу соображать.

Чтобы выиграть еще несколько секунд — спросил:

— Гауптман Клюге… — Майор Ортнер сделал вид, что пытается припомнить. — Не слышал… Можно узнать — каков он в деле?

— Вилли Клюге — лучший артиллерийский офицер в приданном нашему полку дивизионе, — сказал полковник. — Снайпер. И комендоры у него опытные. Для них это третья война.

Слово «снайпер» стало именно тем кристаллом, который превращает мутную рапу в прозрачную жидкость со слоем кристаллов на дне. Каждый отчетлив, бери любой.

— Мне понадобятся лучшие стрелки, — сказал майор Ортнер. — Самые лучшие.

— Снайперы есть в каждой вашей роте, — медленно сказал полковник. Это был не отказ, но резонное замечание.

— Я пока не испытывал их, — сказал майор Ортнер, — но не думаю, что на общем сером уровне…

— Вы их получите, — кивнул полковник.

— Позвольте подчеркнуть: самых лучших.

Полковник мельком взглянул на господина генерала — и опять уставился на майора Ортнера.

— Я вас понял, майор. Обычно я понимаю с первого раза.

— И еще: мне нужны хорошие разведчики. Не назначенные в разведку, а специалисты. Профи.

Полковник кивнул.

— Я хотел бы получить их немедленно, — сказал майор Ортнер. — Во всяком случае — через час они должны быть в расположении моего батальона.

Полковник усмехнулся, но удержался от комментария и опять кивнул.

— Мне нравится, майор, как быстро вы адаптировались к задаче, — сказали господин генерал.

Удивительное дело: банальная, пустая фраза, — но она смыла все кристаллы. В голове опять была пустота.

Майор Ортнер встал.

— Похоже, — сказали господин генерал, — у вас уже есть план?..

Вопрос был задан таким образом, что на него можно было не отвечать.

— Тяжелые бомбы, — напомнил майор Ортнер.

— Я помню, — сказал генерал. Он сложил карту и протянул ее майору Ортнеру. — Пользуйтесь. Очень рассчитываю на ваш успех.

Можно было просто отдать честь и выйти; пожалуй, так было бы лучше всего; но ведь между майором Ортнером и господином генералом… даже и не передашь словами то противостояние, которое было между ними. Оно было на уровне чувств, на уровне собачьего нюха. Оно никуда не делось. Может, у меня уже никогда не будет другого случая, подумал майор Ортнер, вспомнив о смерти, и все-таки не удержался, все-таки произнес:

— Успех… Если б он только от меня зависел!.. — Майор Ортнер все же подавил в себе иронию и взглянул прямо в глаза господину генералу. — Как утверждал великий Мольтке: всегда побеждает судьба.

Разведчики ему понравились. Они были уже в камуфляже, даже на касках камуфляжные колпаки, автоматы обмотаны такими же тряпицами, ни одна металлическая деталь не блестит, на ногах вместо солдатских сапог высокие ботинки из телячьей кожи. По тому, как они вошли неслышно, можно догадаться, что и подметки у них мягчайшие. Мешковатый камуфляж делал их более массивными, чем они были на самом деле, но и так видно, что парни крепкие. Лица… В лице разведчика всегда есть нечто, отличающее его от обычного солдата. На фронте каждый солдат ходит по краю; даже когда он не помнит о смерти, его подсознание чувствует ее присутствие, — и это видно по его глазам, по зажатости, по неосознанному стремлению стать маленьким и незаметным. Его бравада — это протестная реакция, не более того. Он пытается убедить — прежде всего себя, — что он прежний, такой же, каким был до того, как попал на фронт. А разведчик — настоящий разведчик — уже перешел черту. Он вычеркнул смерть из числа критериев. Как альпинист — или возьмем еще острее — как скалолаз, по собственному желанию рискующий жизнью, как парашютист, как горнолыжник, стремительно проносящийся между деревьев, — разведчик (когда он в деле) воспринимает жизнь столь обостренно, это такой форсаж! — что потом, кажется, никакого спирта не хватит, чтобы его душа расслабилась, а тело смогло заменить перегоревшие предохранители и опять наполнить пустой аккумулятор. Но пройдет несколько дней — и он ощутит неясную тоску, какую-то пустоту, недостачу. Он ощутит пресность окружающей жизни, серость ее. Он бы смирился с этим, но ведь он знает, что рядом, в нескольких сотнях метров отсюда, за минным полем и колючей проволокой — совсем другой мир. Не внешне другой, а в твоем восприятии, в твоем переживании его. Ах! лежать под кустом в двух шагах от мирно беседующих врагов… и чтоб один из них, докурив сигарету, отошел к кусту и помочился на тебя, продолжая через плечо говорить что-то забавное своим приятелям, а ты представляешь, как через час или два, когда он выйдет из блиндажа один, неторопливо проведешь по его шее ножом, и как при этом скрипнут (ты это услышишь не ухом, а ладонью, в которой держишь нож), рассекаемые лезвием хрящи его глотки…

Смерть… Что смерть? — она всегда рядом, даже и не на войне. Она является, чтобы освободить твою душу от тела; именно так: дать душе свободу. Мы цепляемся за жизнь только потому, что привыкли к ней. Ну и конечно же — страшно. Страшно — как все непонятное. Но стоит осознать, что жизнь — это миг, а смерть… возможно — это тоже миг, вот такая дверь, возможно — в жизнь новую… кто знает…

Майор Ортнер взял керосиновую лампу, чуть повернул колесико. Фитиль выдвинулся, света стало больше, и он опять вспомнил, что не попросил хозяйку вымыть пузатое стекло. Вот: ведь была мысль, что может быть никогда больше не вернусь сюда. А раз не вернусь — то какая разница, когда отмоют это стекло. Но прошло немногим больше часа — а я опять здесь, опять собираюсь, быть может — навсегда, и опять это стекло рождает досаду. Нельзя после себя оставлять незавершенных дел, даже мелких. Они засоряют память, и что самое досадное — этот мусор остается в тебе навсегда.

Впрочем, подумал майор Ортнер, это вряд ли всеобщее правило. Разве я не знавал людей, которые не только не оглядываются на свое прошлое, но даже и не глядят себе под ноги? Они рвутся к своей цели — и ничего иного для них не существует. Рвутся по головам, по сердцам — по судьбам. Я так никогда не смогу. Да и не хочу: мне уютно с моей душой. Жаль только, что я не слышу от нее подсказки — зачем я живу…

Майор Ортнер подошел с лампой к разведчикам. Поднял лампу так, чтоб видеть их лица. Невозмутимые. Неподвижные. И по глазам не скажешь, что у них на уме: они встречали взгляд майора Ортнера какой-то пустотой. Ну-ну… Хотя у того, который был чуть впереди остальных, — символически впереди, на какие-то сантиметры, — в глазах было ожидание. Свободной рукой майор Ортнер чуть отвернул ворот его комбинезона. Лейтенант. Майор Ортнер прикрыл ворот.

— Вам известна задача?

— В общих чертах, господин майор.

— Давайте вместе поглядим карту…

Отличная карта, опять отметил майор Ортнер. Нарисованный рукой генерала красный кружок (кружок начинался со щедрого нажима, но под конец, так и не соединившись с началом, легкомысленным тающим хвостиком сворачивал в сторону) сразу цеплял внимание. Кружок охватывал холм, словно крепостная стена.

— Здесь, на подъезде к цели, — палец майора Ортнера уперся в обозначение соседнего холма, — вы будете еще не видны. Но фары лучше выключить задолго, километра за три. Сейчас ночи темные, шоссе пустое, на небе отсвет фар виден далеко.

Лейтенант кивнул:

— Часовой может и мотор услышать. Я это учту. Там ведь нет километровых столбов?

— Нет.

Не наклоняясь — отличное зрение — лейтенант поискал на карте. Шоссе мягкой лентой обтекало холмы. В стороне — в нескольких сотнях метров — была одинокая мыза, да разве в такой тьме ее разглядишь?..

— Как-нибудь разберусь…

— Странное дело, — неожиданно для себя сказал майор Ортнер. — Эта территория уже несколько дней наша, по шоссе кто только не проезжал… Шоссе загружено круглые сутки — но дот не подавал признаков жизни. И вдруг такое…

Лейтенант поднял глаза — и впервые взглянул на майора Ортнера с интересом. Словно только что увидел.

— Вы думаете, господин майор, что мы имеем дело со случайными людьми?

— Не исключено. Сейчас их столько бродит по горам… Как собаки: заскочили — укусили — и прочь.

— То есть — дот может оказаться пустым?

— Хорошо бы… — Майор Ортнер опять перевел взгляд на карту. Карта молчала. — Обратите внимание, лейтенант: в дот они могли попасть только из-за реки. Конечно, под прикрытием холма можно и днем перебраться через реку, но дот стоит так, что оттуда он не виден…

— Понимаю, — сказал лейтенант. — Они знали, куда идут. И знали — зачем… Тогда это — специальная команда?

— Если б я знал!.. По результатам — очень похоже. И потом: выстоять под ударом механизированной дивизии… с их примитивным вооружением… Во всяком случае: если завтра русские начнут контрнаступление — значит, эта диверсия — часть их плана.

— Кто бы там ни был, господин майор, мы подойдем так, что нас они не услышат.

— Хорошо, — сказал майор Ортнер. — Вы захватили с собой взрывчатку?

— Конечно.

— Значит — так. Если дот пуст — вы дожидаетесь меня в нем, чтобы не повторился казус. Второй вариант: если эта команда осталась переночевать — вы их уничтожаете — и опять же дожидаетесь меня. Третий вариант…

Третий вариант означал, что дело плохо. Свою цену за попытку справиться с дотом механизированная дивизия уже заплатила. Если не справятся и разведчики… В том-то и дело, что в таком случае какую-то цену придется заплатить и этим ребятам. Возможно — кто-то из них уже не вернется…

— Я хочу, чтоб вы понимали, лейтенант, что для меня самое главное. Самое главное для меня — их система пулеметного огня. Если не удастся проникнуть в дот — взорвите хотя бы их пулеметные гнезда. Для меня это будет бесценно. Уж с пушкой мы как-нибудь разберемся…

На улице было душно. Воздух был неподвижен. Земля отдавала накопленный за день жар, деревья и трава — вытянутую из земли влагу. Все мечтало остыть. Майор Ортнер сел на заднее сиденье, откинулся на спинку (ладони и щека ощутили такое нежное прикосновение кожи… не зря! не зря платил… сколько раз прикасался — столько раз на душе легчало… наши маленькие радости…), закрыл глаза… Заботы улетучились, он был один во тьме первозданного мира, между звезд; он был один, и Господь пока не придумал, что с ним делать, в какую заботу его употребить. Правда, где-то в подсознании созревала какая-то мысль, пока не ясно — о чем и почему; пока не мысль и даже пока не чувство; если быть совсем точным — едва уловимый дискомфорт… Что-то пыталось изнутри достучаться до него. Что-то недавно думанное — но не додуманное; и затем потерянное. Потерянное легко, как любая незавершенка, которой пока нет ясной цены. Жаль, что не помню…

Это легло тенью, впрочем, едва заметной. Жаль. Ведь всего несколько минут назад (разумеется, оно не с неба упало, ему для этого пришлось потрудиться) душа была легка, у него было время, когда он мог ни о чем не думать, потому что в нем все было уравновешено. А теперь словно сквозняком потянуло, словно под стеклянную колбу (она стояла вверх дном) какая-то сила проникла из внешнего мира — и весы заколебались.

К счастью, майор Ортнер был разумный человек (и грамотный — мы уже не раз с благодарностью поминали его элитный университет). Он не стал насиловать свое подсознание, не стал пытаться разглядеть — а что это в нем закопошилось. Если действительно чего-то стоящее, живучее — само проклюнется, и так закукарекает, — глухой услышит. Приятно осознавать, что понимаешь механизмы Природы. Не все механизмы, конечно же — не все! — но даже то, что понимаешь — как это упрощает жизнь!.. Майор Ортнер даже улыбнулся, как бы фиксируя это чувство, — и уже в следующее мгновение (как пишут в романах: с улыбкой на губах) спал.

Его разбудил Харти. Как всегда — очень деликатно. Майору Ортнеру как раз снилось что-то занимательное, а может быть… ну, это уже подробности, не имеющие отношения к нашему сюжету. Во всяком случае — майор Ортнер не сразу открыл глаза. Уже проснулся, уже осознал, что это Харти его тормошит, — но так не хотелось выбираться из сновидения! — как из под теплого одеяла в холодную комнату. Майор Ортнер цеплялся за сновидение, пытался запомнить — о чем оно, хотя и знал (мозги уже работали), что это бесполезно. Маленькое усилие, глубокий вздох; не открывая глаз отвел руку Харти… А вот теперь можно и глаза открыть.

Тьма египетская.

Впрочем — нет. Глаза чуть адаптировались — и майор Ортнер стал различать дорогу и отдельные деревья по обочинам, и холм, у подножия которого стоял его «опель». Майор Ортнер приподнялся на сиденье и обернулся. Так и есть: на востоке уже занимался рассвет.

— Господин полковник ждет вас в машине…

На противоположной обочине темнело нечто массивное, вроде бы — «паккард». Чего ради полковник решил сюда заявиться? — подумал майор Ортнер. — Ведь обо всем договорились…

Он перешел шоссе, успев дважды зевнуть при этом (хорошо, что пока темно, а то было бы неловко), вспомнил — и уже перед самой машиной застегнул ворот. Водитель открыл заднюю дверцу «паккарда», в кабине засветился плафон. Полковник указал место рядом с собой. Этого полковника майор Ортнер не знал.

Полковник не спешил. Он пытался понять — кто перед ним. Даже не понять — почувствовать. Значит, работали не глаза, а внутренний взор. Майор Ортнер это понял — и расслабился. Чтобы не мешать.

— Ваш генерал не ошибся в выборе…

Это было сказано не майору Ортнеру, а самому себе. Мысль вслух. Констатация. На это майор Ортнер не отреагировал никак — ни внешне, ни внутренне: он не любил комплиментов (и потому, что комплимент — дитя хитрости, наживка для дураков, и потому, что — как вы знаете — он был самодостаточен; он и похвалу воспринимал только по делу, за дело, да и то лишь от людей, которых уважал, с мнением которых считался). Но и он в полковнике почувствовал нечто («мы с тобой одной крови»), некую близость. Не социальную, разумеется, и не «человеческую», а духовную. Скажем так: они дышали одним воздухом. Но — как говорится — это не повод для знакомства.

Интересно, как долго он меня здесь поджидает…

— Я разминулся с вами, майор, когда вы были у генерала… — Слова давались полковнику тяжело. Он выдавливал их из себя. — Конечно, можно было бы послать к вам штабного офицера… Но я все равно ехал в эту сторону: мне нужно самому поглядеть, насколько пострадали наши тылы… сухие цифры, вы же понимаете, хороши для сводок, а не для дела.

Это был начальник штаба механизированной дивизии. Он уже вышел из шока, понял майор Ортнер, но пока не владеет собой. Ему нужен посторонний — но понимающий — человек, чтобы… чтобы переложить хотя бы часть ноши, гнетущей его душу. Не обязательно говорить об этом, ведь тут важны не слова, а душевное участие.

— Как же вы переберетесь? Ведь мост разрушен.

— Уж как-нибудь переберусь…

Полковник открыл свой местами уже белесоватый от потертостей, но даже сейчас видно — очень хороший коричневый портфель, — и достал лист бумаги с наброском схемы. Великолепная слоновая бумага, мягкий пастельный карандаш… вот и полковник смягчает сухие будни маленькими радостями. Схема сделана быстрой рукой, однако рукой, привычной к такой работе. Все сразу понятно: вот холм, вот река, вот шоссе; на доте выделена только амбразура; от нее к каземату на обочине шоссе проведена тонкая, чуть дрогнувшая возле дота тонкая линия: очевидно — нулевой меридиан этой схемы; от нее отсчет к трем кружкам — пулеметным гнездам, которые сразу узнаваемы по секторам обстрела… Спасибо, конечно, подумал майор Ортнер, и хотя я получу такую же схему от своих разведчиков… все равно спасибо. Но не может быть, чтобы только ради этого — чтоб отдать мне эту схему из рук в руки — он поджидал меня здесь ночью, не представляя, когда я здесь появлюсь…

— Это может вам пригодиться…

— Благодарю, господин полковник.

Из вежливости майор Ортнер сделал вид, что изучает схему, хотя, как уже сказано, смотреть было не на что: все ясно с первого взгляда. Вот развиднеется, устроюсь с биноклем где-нибудь в придорожных кустах или в том же каземате, с гауптманом — как его? — ах, да — с гауптманом Клюге, — вот там и разберемся на местности, куда (прямой наводкой) бить его пушкам. Если придется…

Он не глядел на полковника, но чувствовал, как в том что-то зреет, наливается. Нужно ему помочь, подумал майор Ортнер, и поднял на полковника глаза. Ну, давай…

— У меня к вам просьба, майор… Раненых мы подобрали сразу… — Полковник запнулся, потому что поймал себя на неточности. Ему трудно было говорить — и все же он сказал: — Я имею в виду тех, кто пострадал в долине. Тех же, кто остался без помощи на склоне холма… — Он с тоской поглядел в окно, его сухощавое лицо передернулось. Он чувствовал, что может при этом майоре быть самим собой, но привычка исполнять роль жесткого, бесчувственного командира, — куда от нее денешься? — Не могу привыкнуть, майор. Уж сколько лет… Знаете, о погибших — как о людях, еще недавно живых, — очень скоро перестаешь думать. Просто не пускаешь это в себя. Иначе нельзя: это данность нашей профессии. Мы убиваем, нас убивают… Но когда знаешь, что твои люди, истекая кровью, валяются на нейтральной земле, и если успеть им помочь — они останутся жить, а ты не можешь им помочь… Ведь даже умереть среди своих — это же совсем другое дело, это по-человечески…

Он опять взглянул на майора Ортнера — и неожиданно, как-то невнятно, улыбнулся.

— Похоже, вам все это только предстоит узнать?

Майор Ортнер кивнул.

— Тяжелая наука. Но это так — к слову… А суть моей просьбы вот в чем. Когда возьмете дот — а иного и быть не может, вам не оставили выбора, — позаботьтесь о моих мертвецах. Просить об этом мне непросто: там их столько… Ведь это была не атака, это был порыв, полет, — такая волна!.. Я столько видел за свою жизнь, но не представлял, что вот такое может быть. Без приказа, по душевному порыву… Признаюсь: я любовался ими. И на какой-то миг поверил, что они смогут, добегут… И вот они все там…

— Можете положиться на меня, — сказал майор Ортнер.

— Они заслужили не похоронной команды… Это же совсем другое дело, когда твои товарищи по оружию отдают тебе последнюю честь…

Пора было идти, но майор Ортнер чувствовал, что даже мысленно нельзя торопить полковника.

— Если вам посчастливится — а почему б и нет? — если вам посчастливится, майор, и вы быстро разгрызете этот орешек, — я обязательно присоединюсь к вам. Я был не причастен к этому бою и никак не мог повлиять на его ход, но если мне удастся бросить горсть земли на их гробы и постоять над их могилой… вы же понимаете, майор… может быть — это хоть немного облегчит тяжесть вот здесь…

Всего несколько минут…

Всего несколько минут прошло, а снаружи заметно посветлело. Уже различались отдельные травинки и ветви на деревьях, и камушки под ногами. От речки тянул свежий, насыщенный сыростью ветерок. Так приятно было вздохнуть полной грудью! — днем такого удовольствия не представится.

За спиной заурчал мотор «паккарда». Не оборачиваясь, майор Ортнер перешел шоссе, складывая при этом лист со схемой. Аккуратно: уголок к уголку — зафиксировал середину — сложил пополам; а затем — так же аккуратно, автоматически и бездумно — еще раз пополам. И бережно положил в карман куртки. Когда бумага так хороша, плотна и упруга — жалко, если примнется. Если можно противостоять хаосу — даже в таких вот мелочах — майор Ортнер не упускал случая.

На одной линии со своею машиной, метрах в ста дальше, на целине, очевидно — возле невидимой с дороги речки, он увидал бронетранспортер. Ночь уже ушла, и утренние сумерки стремительно таяли, и уже не пытались удержать свои секреты. Надо бы глянуть, что это за бронетранспортер, подумал майор Ортнер. Ведь все равно потом придется проверить, иначе от этой занозы не освободишься. А мне сейчас занозы ни к чему…

Можно было послать Харти, но ноги просили разминки. И потом — как, должно быть, приятно прогуляться по утренней земле, почувствовать ее подошвами, понять ее нрав. Если предстоит на ней воевать (а майор Ортнер все еще надеялся, что обойдется, что русские ушли, а если и не ушли, то разведчики должны были взять их тепленькими), — так вот, если все же придется на этой земле воевать, то неплохо бы представлять, с чем имеешь дело.

Он постоял возле своего «опеля», держась за все еще открытую дверцу, — не думал, нет, просто прислушивался к себе. Ну хочется пройтись… так кто мешает?..

Он мягко прикрыл дверцу, обошел «опель» и направился прямо к бронетранспортеру.

Под ногами была морена. Бурый глинозем с вкраплениями мелкой гальки, а если приглядеться — то и с примесью песка. Земля была ровная, вылизанная весенними паводками. Местами из нее выступали крупные камни, а за ними — в сторону течения реки — высушенные солнцем, истонченные ветром почти до прозрачности, серые полоски тины. Я еще тогда, когда впервые оказался здесь, понял, что это морена, подумал майор Ортнер. Мысль была без малейшего эмоционального окраса. Просто мысль. Констатация.

Трава росла клочками. Она была жесткой; острой и колючей. Местами поднимались бледные кусты дурмана. Безрадостное зрелище! — но не для майора Ортнера. Его детство — когда попадал за город — прошло на такой земле. Все детские игры прошли на такой земле. Столько счастливых минут она ему подарила! И если бы когда-нибудь потом сложилось так, что пришлось бы жить на земле (или лучше так: посчастливилось бы жить на земле), и у него было бы право выбирать, — он бы выбрал только такую. Что с того, что есть сколько угодно иной, благодатной земли. Ценной. Плодоносной. Ведь не в этом смысл! На любой иной земле он был бы, как на чужбине. А на этой — на такой… Даже душа замирала, и улыбка сама по себе смягчала лицо от одной этой мысли. На такой земле — втайне от всех — он был бы в нескончаемом детстве. И что бы с ним ни случилось — достаточно было бы взглянуть на нее… ах! она бы смягчила, она бы растворила любые неприятности. Жить на такой земле — и с легким сердцем умереть на ней… вот так бы сложилась его жизнь, если бы он имел возможность выбирать…

Бронетранспортер стоял в двух метрах от воды, правым передним колесом выехав на плотный влажный песок. На песке, вдоль речки, было множество следов, но все в одну сторону — за холм. Туда, к доту. В противоположную сторону — ни одного. Дверца водителя была открыта. Водитель — должно быть, первогодок, — спал с запрокинутой головой, с открытым ртом. Белесые прямые потные волосы торчали ершом, пилотка засунута за поясной ремень. Бронетранспортер разведчиков, больше некому.

Майор Ортнер потеребил водителя за плечо. Солдат всполошился, открыл испуганные глаза. Не сразу понял — где он и что происходит, а увидав незнакомого майора — перепугался не на шутку.

— Я только что… господин майор… вот прикрыл глаза — и не заметил…

Он высунул из бронетранспортера левую ногу и стал как-то плоско выбираться наружу, не сводя остановившихся глаз с лица майора. Плоско — чтобы даже не коснуться майора.

— Да ты сиди, сиди. — Майор Ортнер легким движением (даже самому понравилось, как легко получилось) водворил его на место. — Что-нибудь слышал? — какую-нибудь стрельбу…

— Виноват, господин майор…

— Это понятно, что виноват. Я тебя спрашиваю: там, куда ушли твои товарищи, была стрельба?

Тон нейтральный, без эмоций. Кому он нужен, этот мальчишка, чтоб на него еще тратиться.

— Что-то было, господин майор… Стрельба, взрывы… но уже давно — ночью… — Водитель почему-то расхрабрился — и добавил: — Я сквозь сон слышал. Но это ведь далеко — могло быть и в другом месте… Но я помню, как еще подумал сквозь сон: скоро вернутся…

Майор Ортнер посмотрел на темную воду; над нею стлался едва заметный пар. Что он узнал нового? Да ничего. Но стало трудно дышать. И опять проснулась тревога. А вот это уж вовсе ни к чему. Пустое это: тревожиться раньше времени. Пока будем жить по оптимистическому сценарию. На войне можно опираться только на факты.

Он вышел на влажный, плотный песок, и пошел по следам. Идти было приятно. Над головой, медленно шевеля крыльями, проплыл аист. На противоположном берегу, в огромном, похожем на шар кусте кротегуса, шумела стайка мелкой птицы. Речка огибала холм плавной дугой. На изгибе пляж расширялся, следы исчезли. Они решили срезать эту излучину, понял майор Ортнер, и принял чуть левее. Так и есть: следы в траве не изменили направления. Идти по ним было не обязательно, ведь он знал, куда они ведут, а сейчас ему хотелось идти именно вдоль воды, по песку, слушать воду, и не думать о том, что ему, быть может, сегодня предстоит. Или не предстоит.

Ему это удалось удивительно легко.

Едва майор Ортнер снова вышел на песок, как война растаяла, исчезла из его сознания и памяти. Он опять был… нет, уже не в детстве, а в том небывалом месте, о котором вспомнил, пока пережидал паузу господина генерала. Он повидал немало таких улочек и таких кафе, и сейчас они не хотели обретать некий реальный адрес. Это был обобщенный образ, как на картине: художник пишет именно эту солнечную улицу и именно этого человека в шляпе и с трубкой за выносным столиком кафе, но чувство, которое рождает этот образ, напоминает тебе все счастливые минуты, которые ты в подобной ситуации пережил… или мог бы пережить.

Кстати, подумал майор Ортнер, а ведь именно там, перед господином генералом, возник тот едва угадываемый звук, который затем пропал, и вернулся уже по дороге сюда, в машине, но вернулся не звуком, а смутным чувством. Чего-то в моей швейцарской мечте недоставало. Чего же?..

Искать не пришлось. Ответ был рядом: любовь. В его мечте о покойной, счастливой жизни — недоставало любви. Почему? Опять простой ответ: майор Ортнер еще ни разу не любил. Увлекался — бывало; много раз. Иногда увлечение захватывало так сильно… Впрочем — нет, сила здесь ни при чем. Ведь разница между любовью и увлечением не в силе чувства, а в качестве. Или это вовсе разные, несопоставимые вещи? — как, скажем, пища физическая и духовная?.. Об этом стоило подумать, быть может даже и сейчас. Эти минуты ничем не хуже других, и состояние души располагает к размышлению; глядишь — чего-то пойму. Правда, перед боем, возможно, разумнее было бы подумать о том, что сейчас предстоит, прикинуть, не упустил ли чего, попытаться взглянуть на ситуацию со стороны, так сказать — чужими глазами… Но, во-первых, майор Ортнер не верил, что насилием можно глубже погрузиться в ситуацию; видишь только то, что можешь увидеть, остальное — зась; чтобы увидеть новое — нужно сперва измениться самому, а такие дела ни по желанию, ни сразу не делаются. Во-вторых (вот где был главный тормоз и сладостная надежда) — может быть этого боя и не случится. Может быть — эти парни, разведчики — исполнив свое дело — уже давно поджидают его в доте. Одного оставили в карауле, а остальные отсыпаются. (Майор Ортнер попытался представить лейтенанта спящим — но не смог. Ну и ладно.) Наконец, если все же придется сегодня повоевать…

На этом его мысль запнулась.

Он попытался представить свой первый бой (который спланировал и подготовил до мельчайших деталей), но и эта попытка (первая была минутой раньше, когда он попытался представить лейтенанта спящим) не удалась. Хотя материала, чтоб ее реализовать, он имел достаточно: как вы знаете, ему уже довелось повидать войну, правда, со стороны, из чужих КП. Он помнил поросячье фырканье и короткий посвист пуль, смещение земли от разорвавшегося поблизости крупнокалиберного фугаса, побывал и под бомбежкой, — но все это было… как в кино. Умом он понимал, что смерть ходит рядом, но при этом он знал, что смерть его не видит, не к нему пришла. Атаки, свидетелем которых он был, не задели его души, не стали для него чем-то личным. Он был зрителем — и только. Он наблюдал их, как шахматную партию. Он видел в бинокль, как солдаты падают под пулями, но даже на миг не представил себя на их месте. Какая-то стена — очень толстая стеклянная стена — была между ним и тем, что он видел. Коллеги восхищались его невозмутимостью, но и это восхищение его не трогало. Это был чужой для него мир, духовно чужие люди. Он понимал их азарт, понимал их эмоции, но поскольку не мог их разделить, то заботился лишь об одном: чтоб эти люди не почувствовали, что он среди них чужой. Это была простая роль; исполнить ее не представляло труда.

Любопытно, подумал майор Ортнер, если сегодня придется повоевать — смогу ли я слиться с этим процессом — или так и останусь за толстым стеклом? Говорят, что пережить свой бой, — незабываемое чувство; должно быть, истинные профессионалы так подсели на это чувство, что ищут возможности пережить его снова и снова. Но ведь я — другой…

Он не представлял, где в его душе найдется для подобного чувства местечко.

Он хотел, чтобы бой не понадобился, чтобы русские ушли (или разведчики с ними расправились), но у этого варианта была и неприятная сторона: в таком случае ему все-таки придется побывать на фронте, придется повоевать. Увы — не из кабинета, а из окопа. Когда еще представится такой идеальный случай, как этот дот: моторизованная дивизия не смогла, а ты — смог. Майор Ортнер не видел в этом ничего невероятного. Первое: дивизия попала в засаду; элемент внезапности, некуда отступить — и т. д. Второе: чтобы опомниться, осмотреться, принять верное решение (например — отвести войска в глубь долины, а не переть в лоб на этот дот, — тогда и потери были бы ничтожны), — у командования дивизии просто не нашлось времени: уже наступал вечер, в их распоряжении был то ли час, то ли два, не больше. Во всяком случае — хладнокровного человека в штабе дивизии не нашлось. Либо его никто не услышал. Подумаешь! — какой-то дот. Да мы его враз укатаем!.. Теперь за всю жизнь не отскребутся. А у меня, думал майор Ортнер, было время и подумать, и подготовиться. Вот почему я смогу разгрызть этот орешек. Калитка удачи открывается один раз. Этот дот — моя калитка. Репутации хватит на всю дальнейшую карьеру…

Конечно — калитка и для него может оказаться запертой.

Предполагать неудачу еще до начала боя… кажется, это называется малодушием? — а малодушным майор Ортнер не был. Он понимал, конечно, что повернуться может всяко. Жизнь непредсказуема. Ну что ж, ну — не возьму дот. (Этот мусор всплыл в сознании, не мог не всплыть — на то он и мусор; так вот, этот мусор мельком всплыл в сознании майора Ортнера, когда он уже засыпал в машине по дороге к доту. Один раз. Потом он этого себе уже не позволял.) Не возьму — значит, не судьба… тогда на карьере — крест… ну и что? — крест так крест; моя военная карьера — не моя затея и не моя мечта. Жаль: дядя будет огорчен, а мне бы этого очень не хотелось, он так меня любит…

Тогда — в машине — майор Ортнер не развил эту мысль — «не возьму» (понятное дело: засыпал), но она — в подсознании — жила в нем, зрела, а сейчас проклюнулась уже в новом качестве: но ведь если дот не возьму, тогда мне одна дорога — на фронт. А с фронта — в принципе — не возвращаются. А если возвращаются — так только калеками. Физическими или душевными. (Почему «или»? — поймал он себя. Разве физический дефект не деформирует душу? Душа — производное жизни, вот ей и приходится приспосабливаться к своей раковине — всю жизнь, — пока есть силы терпеть…)

Что-то раньше времени я себя хороню…

14. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

Он вздрогнул от резкого вороньего крика.

Поднял голову — и от неожиданности остановился. Оказывается, он шел, глядя себе под ноги. Или и под ноги не глядел? просто шел, не замечая ничего вокруг?..

Перед ним был холм. Тот самый. Отсюда дот был не виден, но угадывался по светлой проплешине: снаряды и мины искромсали бетонный купол, сожгли мох и камуфляжную краску. Ничего грозного и неодолимого в этой проплешине не было. Одна тяжелая бомба, очень тяжелая — и все. Но тогда ты не сможешь перейти со сцены в зрительный зал. Чтобы окопная война для тебя сегодня закончилась — ты должен исполнить это сам. Не бомбой — сам. Своим умом, своей волей. Своими руками.

С этой стороны (майор Ортнер видел только тыл и восточный склон холма) убитых было мало. С десяток; может — чуть больше. Считать не хотелось, да и какой смысл? Все правильно, подумал майор Ортнер, ведь наши наступали с запада и с юга, от шоссе. Там они лежат.

Вороны прилетели только что. Их было трое или четверо… Четверо. Они еще не начали трапезу, только приглядывались. Двое топтались на валуне и что-то громко обсуждали; еще один молча ходил между тел и сильными ударами клюва проверял — нет ли западни; четвертый тяжело перелетал с места на место и тоже подавал реплики. Разведка.

Карканье только подчеркивало покой прозрачного, созревающего утра.

Что-то зрело в душе. Стоило это заметить, как майор Ортнер понял — с чем имеет дело. Желание. Желание прямо сейчас, не раздумывая, по наитию — подняться на холм. Просто пойти, не спеша; подниматься, поглядывая по сторонам, на раскрывающуюся панораму, выйти на вершину, походить между обломков железобетона…

Безумие.

Кстати, среди обломков торчал какой-то штырь, и на нем что-то болталось. Был бы бинокль — можно было бы разглядеть, но бинокль остался в машине…

Майор Ортнер услышал приближающийся гам, и вдруг из-за холма, который он только что обошел, вылетела огромная стая ворон. Крупные птицы были близко, и потому казалось, что они летят стремительно. Ядро стаи было плотным; за ним, как за кометой, тянулся бесконечный, редеющий шлейф. Стая взмыла над дотом, сделала неожиданный пируэт — и лишь затем спикировала на холм, рассыпаясь на множество особей. Миг — и птицы исчезли на противоположном склоне, лишь последние, тяжело шевеля крыльями, поодиночке проплывали над головой майора Ортнера.

И в этот момент — наконец — по вершине холма ударило солнце. Наверное, в его лучах была какая-то сила, потому что лучи смогли шевельнуть то, что висело на штыре. Кусок красной материи. Знамя. Это майор Ортнер понял без бинокля. Теперь мой выход, подумал он. Теперь мой выход… Фраза не имела продолжения. Очевидно, в продолжении не было нужды, потому что в этих трех словах было все.

Теперь мой выход…

В памяти возникли разведчики — как они стояли гурьбой в его горнице, слабо освещенные закопченной керосиновой лампой. Передних трех-четырех еще можно было разглядеть, остальные только ощущались массой. Но я не запомнил и тех, кого мог разглядеть, только лейтенанта… Впрочем, и лейтенанта майор Ортнер уже не помнил, помнилось только впечатление.

А ведь сейчас меня — даже и без бинокля — видят из дота так же хорошо, как я вижу эту красную тряпку на штыре и каждый крупный обломок бетона…

Как в тире…

Стало трудно дышать. И ноги вдруг стали деревяшками на шарнирах. Майор Ортнер физически ощутил на себе чужой взгляд; представил себя со стороны, сверху, с вершины холма, через оптику; как его разглядывают: щегольскую форму, выражение лица… Да тут и оптика не нужна — все рядом…

И почему до сих пор не пристрелили?..

Вряд ли не видят. Что-то другое. Какое-то равновесие. Очевидно, есть какой-то неизвестный мне фактор, который это равновесие поддерживает. Допустим. В таком случае я не должен ни одним движением — даже взглядом, даже мыслью — это равновесие нарушать.

Отсюда майор Ортнер уже видел своих солдат. Как и было решено, они окапывались сразу за шоссе. Они тоже были на виду, но по ним тоже не стреляли…

Неужели русские все же ушли?

Расправились с разведкой… но поняли, что теперь за них возьмутся всерьез…

Поверьте: когда в вас целятся… когда в вас целятся — это не лучшее время, чтобы думать. Все цепенеет. Даже эмоции застывают. И время останавливается. А значит — и память. Это потом — после пули — возможно — (так говорят) — память мгновенно, как сорвавшуюся кинопленку, прокрутит фрагменты твоей жизни. Кстати: а если от пули разлетелись мозги — значит, нечему прокручиваться, — тогда и не вспомнишь ничего? Бульк — и в темноту? Но ведь вспоминают не мозги, а душа…

И вот о таких глупостях человек думает в последние мгновения своей жизни?..

Майор Ортнер продолжал идти все с тем же прогулочным видом, разве что цветочки не собирал, — а выстрела все не было. О том, чтобы побежать или спрятаться, даже думать нечего: солдаты уже видят его. Нет, нет…

Думай о другом. Отвлекись. О чем угодно думай — только о другом. Например — о любви. Ты споткнулся об эту мысль; споткнулся — а думать не захотел. Вот и подумай сейчас. Может — другого случая тебе не представится.

Ничего не получилось.

Это тоже понятно: если ни разу не любил — то нет и критерия; не на что опереться. Не распробовал — не суди… К тому же — как известно — наш мозг доминантен: уж если в нем застряла какая-то мысль — для другой мысли в нем места нет. Вот попробуйте поразмышлять о чем-то абстрактном — когда в вас целятся. То-то и оно! Если знаешь, что стрелку достаточно чуть прижать указательным пальцем спусковой крючок — и приехали…

Он больше не взглянул в сторону холма.

Дошел до шоссе. Перешел на другую сторону. Никогда бы не подумал, что шоссе такое широкое. Только сейчас он заметил, что рубашка прилипла к спине. И перед глазами навязчивый образ: как пуля проламывает, раздробив кости, его позвоночник… Осталось совсем чуть-чуть: два-три шага, спуститься с обочины, а там — уже в безопасности — сесть на траву — или хотя бы на тот вон камень, так офицеру приличнее — и все…

Его солдаты были рядом; пыль от их работы оседала тончайшим слоем на сапоги майора Ортнера, которые даже после прогулки сохранили свой первозданный блеск. Солдаты старательно долбили кремнистую, пересохшую землю.

Если не обернусь и теперь… Вот теперь я должен это сделать.

Майор Ортнер обернулся — и взглянул на склон холма.

Это было ужасно.

И это видят его солдаты, которым… (Майор Ортнер глянул на часы; до появления бомбардировщиков оставалось двадцать семь минут) — которым через полчаса по этому склону идти в атаку…

Не десятки — сотни тел. Даже сейчас по некоторым из них угадывались стремительность и ярость, которые гнали их на дот. Они так и лежали — головами вперед, руками вперед, словно и после смерти хотели если не добежать, то хотя бы доползти до врага. Но многие были опрокинуты пулями, даже отброшены, и как ни мал был практический опыт майора Ортнера, он сразу узнал (приходилось видеть) специфический почерк крупнокалиберных пулеметов. Склон был похож на кочковатое поле, нет — на огромный труп, почти неразличимый от множества копошащихся на нем черных паразитов… Один выстрел в их сторону, подстрелить сейчас хотя бы одну птицу — и остальные исчезнут, подумал майор Ортнер, но дальше мысль не пошла. В этом прозрачном воздухе, в этой тишине, которую не мог нарушить даже скрежет лопат, было что-то такое… Выстрел мог нарушить равновесие, дать старт событиям… даже думать не хотелось — каким событиям. Все, что угодно, только бы эта тишина, этот покой длились и длились. Ничего, подумал он, первая же бомба прогонит птиц, но это будет естественный порядок вещей. И еще он попытался представить, что сейчас на душе его солдат. Но из этого ничего не вышло. Разве можно представить переживание человека, который живет последние минуты? И смерть для них — не абстракция. Поднял глаза, взглянул на склон — вот она. Сейчас прикажут — он пойдет туда — и все кончится… Рядом была мысль: а ты бы сам смог? — но майор Ортнер не впускал ее в себя. Чувствовал ее присутствие — но не впускал.

Посреди склона темнел сгоревший танк. Он был какой-то плоский, словно его разрезали по брюху и развернули изнутри. Еще два изувеченных танка перегораживали шоссе метрах в трехстах от холма. Очень ловко сработано. Профессионально. Вдали — отсюда не посчитаешь — до самой реки — виднелись остовы сгоревших машин.

— Пока не рассвело — мы убрали тела, которые были поближе к дороге. Но рассвело так быстро…

Это командир первой роты. Ему — как условились еще ночью — и атаковать первым… Если сейчас повернусь к нему — придется что-то говорить…

— Что сообщили разведчики, господин майор?

Майор Ортнер прикрыл на миг глаза… но только на миг. Смотри… смотри… Ты должен привыкнуть к этому зрелищу — чтобы больше не замечать его. Чтобы оно не мешало тебе думать, не мешало работать.

Не поворачиваясь к обер-лейтенанту, он достал из кармана сложенный вчетверо лист слоновой бумаги. Лист недовольно хрустнул, когда командир роты его разворачивал.

— Ага, это уже что-то…

Майор Ортнер не хотел глядеть на него, но периферическому зрению не прикажешь. Обер-лейтенант глядел то на схему, то через бинокль на склон.

— Вижу, вижу… Если знаешь, где искать… Так ведь это бронеколпаки! — Пауза. Думает. — Очевидно, задний склон очень крутой, иначе они и там бы поставили пулеметы… — Наконец он принял решение. — Я считаю, господин майор, что Клюге должен нанести удар всеми пушками по восточной огневой точке. — Обер-лейтенант показал рукой. — Тогда — при удаче — мы будем иметь метров сто, неприкрытых пулеметами. Это уравнивает шансы.

Оптимист. Он сам это выбрал — и тем упростил мне задачу, — подумал майор Ортнер. Скажу, чтоб и он был там, на восточном склоне. (Там и трупов поменьше, значит — и наступать веселее.) Поглядим, что из этого выйдет.

Вот теперь можно повернуться. Но в глаза не глядеть, — мне его душа ни к чему. Не глядеть ни в глаза, ни в лицо. Другое дело — если уцелеет… Когда это закончится — выкину из памяти к чертовой матери. Все, все выкину. Оставлю только рассвет, и тяжесть темной воды, и как шел по плотному, влажному песку.

Майор Ортнер повернулся — но так и не взглянул на командира роты. Неторопливо спустился по крутой насыпи. Хорошо получилось: все (а самое главное — солдаты) убедились, что ты не трус. Возможно, некоторые решили, что ты позер. Пусть. Пусть позер — но не трус!

Командир роты нагнал его внизу.

— Господин майор, если вы не против, я бы сейчас, перед атакой, позволил им, — командир роты мотнул головой назад и вверх — в сторону своих солдат, — отдохнуть. Они практически не спали этой ночью.

Естественное предложение — но не в армии. Не на войне.

— Нет, — сказал майор Ортнер. — Пусть долбят.

Простецкое лицо командира роты изнутри затвердело. Как приятно общаться с человеком, который перед тобою такой, какой он есть, который не пытается приспособиться и говорит то, что думает! Мне бы его проблемы! — подумал майор Ортнер, и эта нелепая мысль позабавила его. Размечтался!..

— Если вам не трудно…

— Мне не трудно обосновать свою точку зрения, — перебил майор Ортнер. — Мне только удивительно, обер-лейтенант, что вы запамятовали азы нашей профессии.

Майор Ортнер наконец-то смог вздохнуть всей грудью. И даже почувствовал всей грудью, каждой альвеолой (может быть — где-то рядом клевер зацвел?) сладкую плотность воздуха. Как хорошо, когда знаешь, что в тебя никто не целится!

— Во-первых, обер-лейтенант, солдат должен быть всегда занят, всегда при деле. Тогда у него не будет времени переживать то, что ему предстоит. Во-вторых, перед тем, что ему предстоит, он должен быть зол на весь белый свет, а этот глетчер, — Майор Ортнер пнул носком сапога каменистый склон, — раскалит их до нужной кондиции. В-третьих — и это самое главное, обер-лейтенант, — вынужден вам напомнить, что мы с вами должны делать все — каждый наш шаг — делать не так, как хочется, а так, как надо. Это гарантия, что потом — как бы ни повернулось дело — нам не придется ни о чем сожалеть…

Хорошо, что рядом никого не было. Репутация зануды майору Ортнеру была вовсе ни к чему. Правда, шансы выжить у обер-лейтенанта ничтожны… Ничего, злее будет, а злость, говорят, отводит пули.

От нежданной выволочки лицо командира роты изнутри еще больше затвердело. Настолько, что ему трудно стало говорить.

— Если позволите, господин майор, я распоряжусь выдать солдатам перед атакой по пятьдесят грамм.

— Вы собираетесь атаковать всей ротой?

— Конечно.

— В этом нет смысла. Вы же сами понимаете: если наши пушки и пулеметы не смогут подавить хотя бы одну огневую точку — чтобы для нас образовалось окно, — атака провалится. Независимо от числа атакующих. Повторять вчерашнюю бойню… — Голос майора Ортнера пресекся. Об этом не то, что говорить — об этом даже подумать было страшно. — Короче: пошлете один взвод. Лезть в лоб на пулеметы ни к чему. Смотрите на это, как на разведку боем. Выдайте им по сто пятьдесят, остальным — зрителям — по сто.

«Пошлете один взвод…» Командир роты понял, что ему велено остаться.

— Я хочу сам пойти с первым взводом.

Только теперь и до майора Ортнера дошел смысл фразы, которую он произнес автоматически. Ведь он думал совсем о другом… Думал одно, а — выходит — хотел совсем иного. Здравствуйте, господин Фрейд!

— Успеете.

— Но…

— Я сказал: успеете. У меня всего три командира рот.

Майор Ортнер произнес это ровным голосом, без малейшего нажима, но так, чтоб услышали и остальные офицеры. Они уже подходили — его единственная опора. Они старались держаться свободно, только ведь природу не угнобишь: где взять силы, чтобы выбросить из головы, из глаз, результат вчерашнего пиршества смерти? А как представишь, что придется туда идти самому…

Одного офицера — маленького рыжего гауптмана, который то и дело смешливо морщил нос, отчего становился похожим на кролика, — майор Ортнер видел впервые. Очевидно — это и есть Клюге. Вилли Клюге. Командир приданной батареи. Впрочем, для меня он никогда не станет Вилли, понял майор Ортнер. Чтобы понять — нет, чтобы почувствовать это — не нужно много времени. Не требуется конкретного конфликта, выяснения отношений. Обычно это становится ясным с первого же мгновения. Если, конечно, прислушиваешься к своей душе. Увидал — и понимаешь (понимаешь без аргументов, нутром), что нельзя подпускать этого человека к себе; необходима дистанция. Тогда — возможно — обойдется без конфликта…

Гауптман Клюге выделялся среди офицеров. Не Железным крестом 2-го класса и серебряной пристежкой к нему (значит, отличился не однажды), а чем-то особенным в его облике. Особенным и в выражении глаз, и в том, как он носил форму. С его формой было все в порядке, но она была… незаметна. Да, незаметна, — это самое подходящее слово. Глядя на Клюге — видел его, а не форму. Форма ничего не прибавляла ему; впрочем — ничего и не убавляла. Наверное, и в гражданском костюме, и в одежде мастерового он производил бы такое же впечатление. Впечатление свободного человека. Но не только это. Свободный человек дистанцирован от остальных; он есть — и в то же время его как бы и нет. Нечто неуловимое. А Клюге был вполне материален, круто замешан. Если требуется сравнение, то этот маленький гауптман (он был значительно ниже остальных офицеров) напоминал катящийся чугунный шар. Поэтому прежде, чем обратиться к нему, требовалось преодолеть внутреннее сопротивление: ведь что-то спросишь или скажешь — и этот шар покатится на тебя…

— У вас, гауптман, пушки на механической тяге или на конской?

Нужно было бы дождаться, чтобы Клюге представился, но тогда у него будет достаточно времени, чтобы выкатиться и набрать инерцию.

— Лошадки, — ответил Клюге.

Он опустил «господин майор», — отметил майор Ортнер. Шар качнулся — но остался на месте.

— Очень хорошо. Значит, я могу рассчитывать на вашу маневренность.

— Я всегда успеваю.

Он опять обошелся без «господина майора».

— Ваша задача, гауптман, подавить вот этот пулемет. — Майор Ортнер показал на схеме. — Придется работать прямой наводкой. Вы должны попасть! Если сможете…

— Смогу. Но я бы предпочел бить по амбразуре дота. Мои наводчики…

Клюге увидал, как заледенел взгляд майора Ортнера — и запнулся. И только теперь сообразил, что майор — не тот человек, которого можно перебивать посреди фразы. Это поняли и остальные офицеры, привыкшие за эти дни к совсем другому командиру. Они переглянулись и подтянулись. Каждый из них — в их числе и Клюге — сейчас предпочел бы оказаться в другом месте, пусть даже не таком безопасном — но другом. От майора Ортнера зависела жизнь каждого из них, и если вдруг такой милый, такой лапочка майор Ортнер прямо сейчас закроет свою душу и станет воспринимать их, как фигуры на шахматной доске… не как живых людей, а как носителей определенных функций… помилуй Бог!..

Едва всплыв, лед в глазах майора Ортнера тут же растаял, но на его месте не образовалось ничего. Ни гнева, ни презрения, ни равнодушия — ничего. Даже мысли в них не было! Пустота. И эта пустота была, была, длилась…

Немая сцена.

Перед боем — провоцируя потребность действовать — совсем неплохо…

Искусство держать паузу (а вот господин генерал этого не умеют! думают, что умеют — да не дано!..), — так вот, искусство держать паузу, — сколько раз оно меня выручало! — подумал майор Ортнер. Подумал с удовольствием — но без самодовольства. Такая пауза напрягает нервы окружающих. Она натягивает нервы, как натягивает струны скрипач: едва уловимым поворотом колков — еще чуть-чуть, еще… — чтобы струна была готова ответить на прикосновение смычка именно тем, единственно необходимым звуком. Надо бы поразмышлять на досуге, успел еще подумать майор Ортнер, чем отличается такая мастерская пауза от молчания. Задал себе эту задачу — и тут же понял ответ. Молчание — это отход в сторону, в темноту; это знак осознания — и признания — своей пустоты. А рукотворная пауза — это знак силы, знак уверенности, что ты сильней окружающих, и можешь играть на них, как на…

Тут майор Ортнер вспомнил флейту в руках принца Гамлета — и улыбнулся. Улыбнулся своему далекому юношескому прошлому, но лейтенанты (и гауптман Клюге) приняли это на свой счет — и перевели дух. И расслабились. Удачно это у меня получилось! — отметил майор Ортнер. Главное — естественно. Именно — улыбка, и именно в момент наивысшего напряжения. Такое не придумаешь, это интуиция. Интуиция — и умение быть естественным, когда голова не поспевает за процессом (и слава Богу!), и все происходит как бы само собой.

Еще он успел подумать: ах, я не там, где я должен быть. Мысль была не новая; она всплыла в который уже раз за последние дни. Я среди людей, которые мне чужды, подумал он. Я занимаюсь делом… Опять с ходу он не нашел слова, не нашел, с чем сравнить свое отчуждение, хотя чувствовал, что это необходимо сделать, чтобы еще раз утвердиться в мысли: я другой. И те, кто здесь на своем месте, например — этот коротышка гауптман, — они это нюхом чуют. И не впустят меня в свою душу никогда.

Майор Ортнер убрал с лица улыбку и жестко сказал, глядя не в глаза Клюге, а сквозь его глаза, куда-то в его затылочные кости:

— Во-первых, гауптман, прошу впредь не перебивать меня. Во-вторых, вспомните, как стоят на шоссе те два сгоревших танка. Их подбили идеально. В единственном месте, которое никакая техника, кроме танков, объехать не может. Вы что же думаете — их не пытались сбросить с шоссе? Конечно пытались. Но русский наводчик этого не дал сделать. Отсюда вывод: вы имеете дело с мастером высокого класса. Может быть — высочайшего. К тому же у него позиционное преимущество: вы перед ним — простите за банальность — как на ладони. И для их пулеметчиков вы будете как на ладони. Поэтому ваша позиция должна быть не перед дотом, а сбоку. Чтобы ни пушка вас не достала, ни центральный пулемет. — Майор Ортнер поглядел на схему и ткнул пальцем. — Вот где-то здесь. Здесь против вас будет только один пулемет. Вы и ваши парни будете перед ним на виду. По сути — голые. Но ничего другого нет. У вас четыре пушки; как меня уверяли — замечательные наводчики. Так попадите хотя бы одним снарядом! — ничего больше от вас не требуется.

Клюге хмуро посмотрел на схему, затем снова на майора — и через силу кивнул.

— Вас что-то не устраивает, гауптман?

— Да нет…

Опять без «господин майор». Ну и терпение у меня…

— В таком случае не теряйте время. Идите — и пока по нам не стреляют — присмотрите позицию для батареи. Сами понимаете, бомбежка продлится всего несколько минут. Тогда будет не до рекогносцировки, дай Бог успеть выкатиться на точку.

Это было самое главное: чтобы гауптман успел. Чтоб он начал стрелять первым. Пусть даже первыми снарядами не попадет, пусть хотя бы ослепит. Это даст ему время спокойно завершить дело.

Клюге молча отдал честь, повернулся — и покарабкался наверх, туда, где солдаты вгрызались в обочину шоссе.

Увижу ли я его еще раз?..

Теперь — командир первой роты…

Майор Ортнер вспомнил, как обер-лейтенант пытался настаивать на своем личном участии в этой атаке. Что это — глупость? или ответственность? или усталость души, которая после долгого тоскливого ожидания (ведь этот обер-лейтенант еще несколько часов назад узнал, что будет атаковать первым) торопит события, стремится поскорей узнать свою судьбу?..

— Итак, — сказал майор Ортнер командиру первой роты, — надеюсь, вы четко представляете задачу. По фронту наступает не больше половины взвода. Редкой цепью. Цель — разведка боем и отвлечение внимания. Пока эти солдаты будут тянуть одеяло на себя — основной удар вы нанесете в тылу, где нет пулеметов. Пока что только там мы имеем реальные шансы на успех.

— А где быть мне?

Вопрос изумил майора Ортнера. Ведь офицер опытный!.. Хотя — может быть — это в нем говорит обида…

— Как где? — на своем КП. Вы должны не только видеть — но и чуять, как складывается бой. И если почуете, что случилось чудо и наметился успех, — вот тогда все карты вам в руки.

— Вы считаете, господин майор, что мы можем рассчитывать только на чудо?

Вот так. Урок. Рядом с этими людьми ты не имеешь права расслабляться ни на миг. Сорвалось слово, проявляющее твое истинное отношение к ситуации, и твоя конструкция в один миг потеряла равновесие.

— Мы можем рассчитывать только на мужество и сноровку наших солдат.

Хорошо отбрил. С подтекстом: не будешь задавать дурных вопросов — не получишь тупого ответа.

— Теперь о поддержке атаки, — сказал майор Ортнер. — Что снайперы?

— Ждут, господин майор. Думаю поставить по одному против каждого бронеколпака, и одного — чтобы контролировал амбразуру дота. Как только она откроется… Через оптику — все рядом.

— Пулеметы?

— Поставлю по два МГ против каждого бронеколпака. Чтобы залили их амбразуры свинцом.

— Хорошо. Теперь самое главное. В вашем распоряжении, обер-лейтенант, все наши минометы. Немедленно перебросьте их сюда, к реке. — Майор Ортнер показал на схеме то место за восточным холмом, где стоял бронетранспортер разведчиков. — Как только начнется фронтальная атака — пусть ударят в тыл доту. Подчеркиваю: не по самому доту — это бессмысленно, — а по пространству позади него. Мины должны падать рядом с дотом, вплотную к нему. Это тридцать-сорок квадратных метров; минометы должны их перепахать. На каждый квадратный метр должна упасть мина, а лучше — если и не одна. Там не должно выжить ничто живое. И пусть минометы бьют до последней минуты, пока по склону будут подниматься солдаты, которых вы пошлете для удара в тыл.

Самолеты появились в оговоренный срок, минута в минуту. К сожалению (ведь требовалось пробомбить не площадь, а точку), это были не «юнкерсы», а «фокке-вульфы». Прислали то, что оказалось под рукой. И бомбить будут тем, что имелось в наличии. Разве я этого не знал? — подумал майор Ортнер. — Так что нечего брюзжать.

Самолетам ракетами указали дот: с трех сторон к вершине холма устремились, тормозя у цели, красные искрящиеся точки. «Фокке-вульфы» на полуторакилометровой высоте сделали широкий круг, затем вытянулись в длинную цепочку и пошли в атаку с востока, точно по солнцу. Предосторожность не лишняя, ведь крупнокалиберные пулеметы в бронеколпаках могли быть приспособлены и для стрельбы по самолетам. Где-то за километр до цели «фокке-вульфы» поочередно соскальзывали вниз по наклонной, как на салазках. В какой-то момент от них отделялись поблескивающие на солнце бомбы — не много, три-четыре штуки за раз. Сначала бомбы летели почти вровень с самолетом, словно старались не отстать от него, но убедившись, что из этого ничего не выйдет, нехотя меняли траекторию, поворачиваясь носами вниз. Инерция продолжала тащить их вперед, казалось, еще секунда-другая — и вершина холма окажется позади, однако расчет не подводил: бомбы падали точно на цель. Взрывная волна встряхивала самолет, это даже издали было видно; наверное — для летчиков не самая приятная минута. Но самолет выравнивался, плавно взмывал, слегка заваливаясь на развороте, и неторопливо летел на исходную точку, чтобы с нее опять заскользить вниз. Такая вот карусель.

При виде взрывов на вершине напрашивалось сравнение с вулканом. Пусть это банально, пусть никто из солдат и офицеров никогда не видел настоящего вулкана, но картинки-то с вулканами видел в школьных учебниках, почитай, каждый. К тому же — так устроены наши мозги: они думают не абстрактно, а известными данному человеку словами. Словно на каждом предмете и явлении, которые человек видит, слышит или обоняет — висят бирочки с наименованием. Есть слово — есть мысль, нет слова — нечем и мыслить. Вершина холма разбухала взрывами, зарницы пламени были едва заметны в ярком солнечном свете, волна дыма и коричневой пыли неохотно поползла вниз по склону. Вот сейчас накроет едва различимые бронеколпаки…

Последние мгновения перед атакой…

А в душе — ничего. Пустота. Как будто и нет души. В мозгах какое-то шевеление происходит, но и оно неразличимо, не конденсируется в слова. Ожидание. Тупое ожидание. Если бы сейчас можно было бы где-нибудь прилечь — и уснуть… не потому, что недоспал… просто это было бы естественно, да, естественно: только сон мог бы сейчас освободить майора Ортнера от оцепенения…

Интересно, что он ни разу не подумал: а каково было бы мне, если бы мне самому сейчас предстояло подняться в атаку…

Жили только глаза.

Они видели все, одновременно — все; казалось — видели каждую мелочь; но эти зрительные сигналы не доходили до сознания. Как будто все это — и вулкан на холме, и кочковатый от трупов склон, и себя на пересохшем суглинке — видишь со стороны; но не сбоку, а как бы из иного мира, из иного измерения. Из детства ему запомнилась такая картинка: земной шар — совсем небольшой, как арбуз, даже поменьше — как резиновый мяч, но это именно земной шар, Земля, а не глобус, — и двое детей, мальчик и девочка, склонились к нему и разглядывают эту Землю величиной с мяч. Какой-то смысл в этом был… И тут же, следом, он вдруг вспомнил, что много позже видел подобную по сюжету картинку, только на ней Землю разглядывали двое старцев, причем старцы были изображены не целиком, а только верхней частью тела: лохматые головы, большие по размеру, чем земной шар, и крупные складки хитонов, совсем как на картинах Эль-Греко. Вот и я сейчас смотрю на этот мир, подумал майор Ортнер, словно нахожусь не здесь, словно я все это выдумал… или вижу из иного, параллельного мира.

Резкий звук свистка разбил запаянную колбу, в которой майор Ортнер находился, — и сразу отовсюду на него хлынули звуки: хруст грунта под сапогами солдат, глуховатый, нестройный рокот бомб, вой моторов (самолеты заходили на цель, пролетая над его головой).

Земля под ногами еле слышно содрогалась. Как же он раньше этого не заметил…

Пора было убираться. Не в смысле — куда подальше, а так, чтобы исчезнуть из поля зрения вражеских пулеметчиков. До этой минуты майор Ортнер знал, чувствовал, что они видят его, но что-то между ним и пулеметчиками было, скажем — какая-то игра, или — негласный уговор. Но вот началась атака — и это нечто исчезло. Теперь ничто его не хранило. Теперь — смотри в оба…

Был бы у него НП — прошел бы туда, но соответствующего распоряжения ни начштаба, ни командиры рот этой ночью от него не получили. Не подумал. Да если б и подумал — как они могли бы в темноте, не зная местности, выбрать подходящее место для НП? Да и есть ли здесь такое место? Ведь из дота ближайшие два-три километра видны — лучше не надо. У их пушки, должно быть, такой калибр, что от нее никакими бревнами не закроешься. Обнаружат — разнесут в щепу первым же снарядом.

Майор Ортнер прошел вплотную к насыпи, чтобы наверняка быть невидимым с холма, вспомнил об офицерах, обернулся — и резким коротким жестом обеих рук показал: мол, брысь отсюда.

— Не маячьте…

Кустарник был единственным местом с этой стороны дороги, откуда можно было наблюдать за атакой с наименьшим риском. На ходу майор Ортнер оторвал несколько мелких веточек, закрепил на фуражке. По одной веточке закрепил на погонах. Получилось удачно. Еще бы лицо чем-нибудь намазать, но земля была сухой, да и как потом с вымазанной физиономией явишься на глаза подчиненных? Репутация — штука хрупкая; одно неловкое движение — и как потом ни склеивай — никогда не станет прежней.

Тут с ним случился казус: он наступил на ногу снайпера. Ну — не заметил. Ни снайпера, ни его ногу. Снайпер в последний момент попытался ногу убрать, но не успел и закряхтел от боли; это он мог себе позволить, хотя, должно быть, предпочел бы выматериться. Ладно, ладно, сказал майор Ортнер, не смертельно. Молодец, хорошо маскируешься.

Что-то с ним происходило. Он был не здесь. Или скажем так: его тело было здесь, в этой долине, и это тело видело и слышало все, что здесь сейчас совершалось по его воле, но сам он (уточним: может быть — его душа?) наблюдал это (в том числе и себя) как бы со стороны. Как во сне. Может быть — меня уже нет?..

Майор Ортнер сделал еще несколько шагов — и увидал двоих пулеметчиков. Один курил (его ворот был расстегнут, каска кверху дном лежала рядом), второй, явно нервничая, пытался соединить патроном две металлические ленты (простейшая, доложу вам, операция), но пальцы у него дрожали и из-за перекоса ничего не получалось. Они поглядели на майора Ортнера (их глаза были пустыми, словно перед ними был не командир их батальона, а нечто не заслуживающее внимания) — и опять повернули лица в сторону вулкана. Ясно, что идти вдоль дороги не было смысла. Ведь этот кустарник — единственное укрытие; значит, все пулеметчики и снайперы рассредоточились по его кромке. И если из бронеколпаков им ответят, то здесь будет самое горячее место.

Майор Ортнер повернул влево и углубился в кусты. Нужно отойти по меньшей мере метров на тридцать. И найти такую точку, чтобы все видеть, а самому быть незаметным. Бой будет скоротечным, минут десять — не больше. И все станет ясно: получилось — не получилось. Может и боя не будет — если русские ушли. Ведь никто не стрелял по нему, никто не стрелял по его солдатам и офицерам… Он не мог понять, чего ему хочется больше: чтобы оказалось, что русские ушли, или все-таки — чтобы этот бой случился. Пожалуй — пусть будет второе. Да, второе. Ведь если этот бой так и не случится, — думал майор Ортнер, — он останется в моем сознании черной дырой. Я буду думать о нем, проигрывать его в своем воображении снова и снова; я буду думать, как бы этот бой отразился на моей судьбе. Он останется так и не открытой мною дверью в какую-то иную жизнь. И конечно же — несбывшееся всегда привлекательней того, что имеешь. Нет — пусть этот бой произойдет. Я готов отразить удар меча, нацеленного мне прямо в лицо. Я не отвернусь и не закрою глаза. Ведь это моя судьба…

Он не услышал над головой рокота моторов очередного «фокке-вульфа» и глянул через плечо. Последний самолет, празднично отсвечивая на солнце, набирал высоту, уходя в сторону гор. Остальные бомбардировщики, с расстоянием теряя блеск, уже выстраивались в походный порядок. Отбомбились.

Сейчас ударят минометы.

Едва подумал, как от холма зачастило: бах! бах! бах! — словно мальчишки балуются пиротехникой. Звуки были приглушенные, значит — бьют куда следует: не по доту, а по позиции в его тылу. Если там есть такая позиция. Ведь дот не приспособлен для круговой обороны, он явно замышлялся, как часть чего-то большего, как форпост, как опора обороны, скажем, полка. Обход, заход с тыла исключался. В тылу у дота речка, причем глубокая. Окопается на берегу небольшое прикрытие с сорокапятками и хрен эту речку кто с ходу сможет форсировать. Вот почему и на тыльном склоне лежало несколько трупов: ума не надо, чтобы понять, что это место — самое уязвимое. Не сомневаюсь: как и я — вчера туда направили тоже лучших…

Пора и пулеметам вступать в дело.

Вот и они.

Сначала один, а затем и пять остальных МГ, ловя общий ритм, зачастили… нет, «зачастили» — не то слово. Ведь у МГ не различаешь выстрелов, ухо не успевает их фиксировать. Это не древний «максим» и даже не «браунинг». Выстрелы МГ так плотно пригнаны один к другому, что звук льется непрерывной струей. Хотя и «струя» здесь тоже неуместна. Если находишься в тридцати метрах от стреляющего МГ — это такой грохот! Впрочем, и «грохот» — тоже не то… Точное слово было где-то рядом, но майор Ортнер не мог его ухватить. Вот был бы я поэтом, — с привычным сожалением подумал он, — я бы не знал таких проблем. Истинный поэт не мучится над словом, оно само — без натуги — стекает с его пера, идеально точное, единственное. И сколько же радости оно дарит автору! Ведь он первым из людей увидал это слово таким, в таком контексте, и уж наверное он единственный, кто может по-настоящему оценить это слово. Потом его прочтут любители поэзии, и скажут — «ах, как хорошо!», — но им никогда не познать незабываемого ощущения первой ночи, им никогда не понять, что это слово той же породы, что и первое Слово, которым Господь создал наш мир…

Это переживание длилось всего несколько мгновений, а может — только одно мгновение, но это мгновение майор Ортнер находился где-то в другом месте, потому что не слышал пулеметов, не видел окружающих его кустов орешника, не чувствовал ничего. И когда очнулся — его первой мыслью было: нет, не будет из меня толку. Ни в чем. Это же надо! — начинается мой первый самостоятельный бой, мой первый бал, решается моя судьба (впрочем, «решается судьба» — это не только банальность, но и глупость: решается судьба в каждое мгновение нашей жизни; или точнее будет сказать не «решается», а «складывается»?), — так вот, решается моя судьба, а я все не могу сосредоточиться именно на этом, самом важном для меня…

Майор Ортнер повернулся к холму, чтобы посмотреть, как струи свинца обливают бронеколпаки, как солдаты редкой цепью бегут вверх, но ничего не увидел: ветви кустарника закрывали почти весь склон. Но дот был виден. И разрывы мин позади него были видны. Хороши минометчики, удовлетворенно отметил майор Ортнер и поглядел по сторонам, выискивая прогалину, с которой можно было бы наблюдать всю картину боя. Кусты росли свободно, а потому были высоки и плотны. Хоть к дороге возвращайся…

Ему понравилось, что он не чувствует в себе ни суеты, ни спешки. Состояние мудреца. Я сделал все, что в моих силах, и теперь могу подождать… Майор Ортнер прислушался к себе: чего я хочу? Он хотел помочиться. Последний раз это случилось еще ночью, в селе. Он собирался сесть в машину, и, как человек предусмотрительный, вспомнил: а ведь неплохо бы перед поездкой освободить мочевой пузырь. Не очень-то и хотелось, но надо. Темень была такая, что он не видел струю (впрочем, «струя» — это сильно сказано; так — лилось…), и звук был не убедительный — стук влаги, смачивающей пыль. Но удовлетворение осталось. С тех пор прошло не так уж и много времени, но в это время вместилось столько!.. Во-первых — сильнейшее переживание (сейчас уже можно себе признаться: самое сильное переживание за всю прожитую им жизнь), когда он шел по ложбине между холмами, физически ощущая на себе (сперва это был правый бок, а потом — уже возле дороги — шея) взгляд снайпера через оптический прицел. Столько энергии сгорело в нем за эти несколько минут! — поэтому позыв на мочеиспускание не удивил майора Ортнера: ведь нужно удалить внезапно возникшие в теле шлаки… Кстати — тех минут под снайперским прицелом он не ощутил. Они не растягивались и уж тем более не промелькнули. Их просто не было. Было время. Оно стояло. Время стояло, а майор Ортнер протискивался сквозь него. Он был, был, был (возможно, эти импульсы яркого чувства — «я живой… живой… все еще живой…» — совпадали с его шагами), а потом вдруг увидал пыль на своих сапогах — и осознал, что он уже среди солдат, и эта пыль — от их долбежа, от их работы. Только тогда он поднял голову, повернул ее — и взглянул на склон… о, Боже!.. Это было второе потрясение, второе подряд. Удивительно, что его прямо там не стошнило, но сейчас он вспомнил, что сильнейший позыв помочиться прямо там, на месте, среди долбивших пересохшую землю солдат — тогда этот внезапный позыв и возник. Еле удержался. Конечно — удержался не из-за солдат. Из-за снайпера. Это был бы такой вызов снайперу! — скажем, такой же, как если бы я помочился на его, снайпера, башмаки. На его месте я бы прихлопнул наглеца, — признал майор Ортнер. И это было бы справедливо: не выпендривайся. Короче говоря, хочешь жить — терпи. И майор Ортнер стерпел боль в паху, хотя это было ох как не просто. Может быть, он вдруг понял, что снайпер не выстрелит, и почувствовал такую слабость… которую тоже надо было скрыть от окружающих. Тело стало ватным; вот тогда и полегчало в паху. Должно быть, вяло подумал он, вместе с остальным телом расслабилась и мышца мочевого пузыря? иначе говоря, причиной боли было не переполнение, а спазм от страха?.. Спускаясь с насыпи (исчезая из поля зрения снайпера) майор Ортнер прикидывал, где сейчас помочится, но уже подходили офицеры. Проявить перед ними свою слабость (а иначе этот демократический жест они бы не поняли) майор Ортнер позволить себе не мог. Вот тебе и различие: то, чему солдаты не придали бы значения, для офицеров было бы знаком, что он — вопреки его очевидной породе — плебей.

Теперь все это было позади. И струя была что надо. А уж ощущение… Майор Ортнер даже глаза прикрыл — так ему было хорошо. Но счастье, как известно, это не длительное состояние, не процесс, — это фиксация. Осознал: я счастлив, — и на этом оно кончилось. Вот так костер — полыхнет от охапки соломы на нежданную высоту — и уже нет пламени, только память о нем в голубых огоньках между мерцающими головешками… К тому же и чистота ощущения нарушилась: напомнила о себе прямая кишка. Это только так говорится — «напомнила», на деле же она заявила о себе в полный голос. Майор Ортнер когда-то знал из курса физиологии (посещал его факультативно) о связи — то ли мышечной, то ли нервной — мочевого пузыря с прямой кишкой. Сейчас выкапывать из прошлого — как это происходит на самом деле — было не время. Кишечник уже требовал: опорожни меня немедленно. Пришлось прервать мочеиспускание, присесть где стоял… Запах ему не понравился. Это естественно: последние дни — так сложилось, вернее, таковы были вкусовые предпочтения Харти, — основой его питания было жареное мясо и колбаса, тоже поджаренная. Майор Ортнер чуть напрягся — и вспомнил местное словечко: «подсмаженная». Именно так: не поджаренная, а подсмаженная. Княжна Екатерина была бы довольна моими лингвистическими успехами, подумал он. А Харти следует втолковать, что овощей должно быть больше, чем мяса. Здоровая пища — здоровые мысли.

Сидеть на корточках поначалу не составляло труда, и пулеметный грохот ближе к земле слышался куда глуше. Ну вот, — опять осознал майор Ортнер, — опять я умудрился забыть, что рядом происходит бой, мой бой. Мой первый бой. Но теперь-то мне ничто не мешает сосредоточиться на нем — ни мочевой пузырь, ни прямая кишка. (Его опять отвлекла посторонняя мысль: а где, кстати, находится кал до опорожнения: в прямой кишке или в сигме? А может быть даже — в нисходящей ободочной? Но вот этого он уж точно никогда не знал, и потому отбросил вопрос, даже не попытавшись справиться с ним самостоятельно.) Первоначальное опорожнение не принесло удовлетворения. Может, там ничего уже и не было, но кишечник все еще был возбужден. Спешить некуда, рассудил майор Ортнер, так почему бы не дать кишечнику возможность угомониться? От непривычной позы ноги слегка затекли, поэтому майор Ортнер, чтобы дать импульс крови, сжал-расслабил икры, уселся поудобней и стал слушать бой.

Его слегка беспокоило, что до сих пор молчат пушки гауптмана Клюге. А ведь пора. Пулеметы бьют, значит, пыль уже осела и бронеколпаки заметны (если знаешь, где их искать). Что же там могло произойти?

Вот затихли минометы. Нетрудно догадаться: атакующие с тыла уже приблизились к доту.

И тут он услышал новые звуки, едва различимые за ревом пулеметов. Звуки были как бы округлые, они скатывались призрачными шариками по склону холма небольшими сериями: три-четыре, три-четыре, а вот и пять. ДШК, понял майор Ортнер, русские крупнокалиберные. Ты хотел свой бой — ты его получил…

Из-за холма опять послышались взрывы. На этот раз гранаты. Хотелось бы знать — чьи… Майор Ортнер был не настолько сведущ, чтобы различать по звуку взрыва свои «эмки» (скажем, старушки М24, которые так далеко летят благодаря своим длинным деревянным ручкам, или новейшие М39) и русские РГД («лимонки»). Если повоюю подольше, думал он, возможно, постигну и это. Только вот какой мне прок от этого знания?

Гранатный бой краток. И этот не затянулся: четыре взрыва — и конец… Нет, вот еще одна граната взорвалась, но ее звук был иным, он чем-то неуловимо отличался от прежних. Звук точки. Что это означает… конечно же ясно, что это означает, но перевести это понимание в слова, назвать своим именем… Нет, нет. Ведь был же какой-то шанс… Майор Ортнер знал, что его хлопоты пусты — но цеплялся…

А пушки все не стреляли.

Уже и не выстрелят, понял майор Ортнер, и как бы в подтверждение этой нехитрой мысли его пулеметы один за другим стали умолкать. Только сейчас он обратил внимание, что в конце боя их хор был не таким густым, как в начале. И это тоже понятно.

Пора возвращаться.

Листья орешника не только свиду, но и на ощупь оказались жесткими. Их жилы, как склерозированные вены (а ведь до осени еще несколько месяцев), уже меняли качество: клетчатка превращалась в древесину. Но ничего другого под рукой не оказалось. Интересно, подумал майор Ортнер, а почему стены в солдатских сортирах — во всех странах! — измазаны говном? Ведь дома никто из них не подтирается пальцем, а едва попадает в общественный сортир — ничего лучшего придумать не может.

Харти он увидал сразу, едва вышел из орешника. Денщику на позиции делать нечего, его присутствие означало одно: кофе сварен. Слева переходили дорогу и спускались по насыпи вниз уцелевшие после атаки солдаты. Их движения были замедленными, они не глядели по сторонам, винтовки они несли так, словно не знали, что с ними делать. Двое были ранены, но легко. Понятно: их только зацепило; а где же те, кого пуля опрокинула на землю, пришпилила к земле? Ведь не всех же насмерть!..

Проклятое воображение тут же представило перед внутренним взором (на миг; но такой миг, случается, вмещает целую жизнь), как солдат с проломленной грудью лежит на спине, глядя в пустое небо, которое раскаляется, летит ему в глаза, и из этого клубка огня отчетливо формируется образ Господа. Ах, князь Андрей! князь Андрей… Такой прямой, такой зашоренный, не имеющий воли сломать глиняный панцирь, в который его заковали с детства. И все его муки только от того, что не было силы поверить голосу души — и пойти за ним. Это обо мне, это все обо мне, думал юный Иоахим Ортнер, глядя в страницы романа, как в зеркало, перечитывая именно эти страницы, где ставилась проблема, но не было ответа. Юный Ортнер знал ответ, и готовился к повороту, копил для этого силы. Однако год сменялся годом, а мечта оставалась все там же. До нее был всего один шаг, но она была так далеко…

Солдат, опрокинутый пулей…

Он еще живой. Воля оставила его тело, его душа смирилась с надвигающейся тьмой. Чуть повернув голову, скосив глаза, он смотрит на вяло вытекающую черную кровь. Вот это и есть моя жизнь? Не счастье, не любопытство, не дело, которое я люблю или терпеливо ненавижу — не, не, не, — а вот эта черная усталая кровь — она и есть моя жизнь?.. Остывающий, засыпающий мозг, даже в такую минуту исполняющий свою функцию блюсти комфорт, — мозг внушает телу: не двигайся, не шевелись, чтобы раздробленные кости не терзали невыносимой болью, чтобы уйти во тьму не с криком (защитная реакция), который отнимет последние силы, а тихо погаснуть…

Майору Ортнеру не потребовалось усилия: глаза, опрокинутые внутрь, опять повернулись к миру, опять снабжали мозг информацией для действия. Понятно, подумал майор Ортнер, что уцелеть от крупнокалиберной пули — куда бы она ни попала — мудрено; так ведь не всякая же рана смертельна! В таком случае — где же они, товарищи этих солдат, товарищи, которых еще можно спасти?..

Уже минуты три прошло, как умолкли крупнокалиберные; значит, едва атака выдохлась и солдаты повернули назад, — по ним перестали стрелять. Вот почему — на виду русских пулеметов — солдаты так неторопливо переходили дорогу. Русских можно понять: берегут патроны. Но что-то в этом было еще. Майор Ортнер чувствовал присутствие этого «чего-то», возможно, куда более важного, чем патроны, но материализовать это ощущение пока не мог — зацепиться было не за что. Ничего, думал он, день только начался, день будет длинным, столько еще всякого случится (и дай мне Бог разглядеть смысл этих событий), столько информации будет навязываться мне, тянуть на себя мое внимание, столько эмоций будут стучаться в мою душу, и будут кричать в меня, как в колодец, что я человек и должен вести себя, как человек, а не игрок в шахматы, который передвигает не людей, а деревяшки… Что-то я никак не додумаю про себя, думал он; вернее — чего-то никак про себя не пойму, а надо бы, давно пора. Понять — и сделать выбор. Если б еще знать — из чего…

Харти подошел и достал из когда-то черной сумки термос и кружку. Прежде эта сумка была переметной седельной сумой, от нее и от клочковатых остатков шерсти на ней до сих пор смердило буйволом и конским потом, и ко всему, что бы Харти в эту сумку ни положил, прилипала эта вонь. Но то ли для Харти эта вонь была чем-то сладостна, то ли напоминала ему о чем-то дорогом из прошлой жизни (а может из вредности, из самоутверждения с нею не расставался, — разве узнаешь?), — но майор Ортнер уже смирился с ее существованием. К счастью, в термос вонь не проникала, а кружку Харти очищал, помахав ею над травой. При этом движения Харти были такими, словно он загребает запахи травы. Удивительно — но это действовало. Мало того — аромат кофе приобретал новые оттенки. Реакция зрителей не смущала Харти. Ему был важен только результат.

Майор Ортнер терпеливо наблюдал эту процедуру. Куда спешить? Нужно подумать, как быть дальше. Провалившаяся атака задала темп, очень плотный; что важно — не банальный. Потерять этот темп грешно. Пауза сейчас недопустима. Пауза будет признанием: я растерян. А это не так. Я не знаю, что делать дальше, согласен, но я не дам русским скучать. Любой ценой. Я должен чем-то заполнять, заполнять и заполнять этот длинный день — чтобы выиграть время. Которое мне необходимо, чтобы понять, как разгрызть этот орех. Именно понять, а не придумать. Придумывать тут нечего; тяжелые бомбы — вот и вся придумка. А вот понять, где у этой неприступности уязвимая пята…

Кофе был хорош. Вкусный. Горячий. Ароматный. Харти оторвал от румяной паляницы большущий ломоть, отчего раскрылась наполненная воздухом ее нежная плоть, и положил на ломоть — тоже румяную — индюшачью ногу, но майор Ортнер жестом дал понять (слова могли разрушить его внутреннюю гармонию, его чувство, что вот сейчас, еще немного — и ему откроется… он знал, что это не произойдет, но чувство разрушать не хотел), — дал понять, что не сейчас, потом.

Пока пил кофе, начштаба доложил ему, что из группы, атаковавшей дот с тыла, не возвратился никто. Убит командир второй роты. (А этот каким образом подставился под пулю? — удивился майор Ортнер, но ничего не сказал. Он попытался вспомнить этого офицера, однако перед глазами были только привычные детали формы, а лицо — тоже отдельными деталями — пыталось выплыть из невнятицы, сложиться в цельный образ, но уже было понятно, что ничего из этого не выйдет. Теперь чего уж…) Убиты двое снайперов и половина пулеметных расчетов. Комендоров гауптмана Клюге крупнокалиберный пулемет русских буквально вымел с позиции, разбегались — кто как мог, но самого гауптмана вынесли; у него раздроблено бедро и разорвана артерия; фельдшер пытается его спасти…

— Как лошадки?

Начальник штаба запнулся и даже рот приоткрыл от растерянности: какие лошадки?.. Не надо было так цинично, подумал майор Ортнер, но тут же отказался от этого мнения. Может, как раз именно так и надо — жестко, без слюней…

— Какие лошадки, господин майор? — наконец выдавил из себя начальник штаба.

— Тягловые. Артиллерийские. Какие же еще?

Начальник штаба попытался вспомнить, но растерянность ему мешала.

— По-моему — все целы… Не могу сказать точно, меня больше волновала судьба людей…

Это было сказано без внутреннего противодействия — он на самом деле так думал.

— Распорядитесь, чтобы выяснили это.

— Слушаюсь, господин майор.

— Пулеметные расчеты — это я понимаю, — сказал майор Ортнер. — У них была дуэль с пулеметчиками русских — кто кого… Но снайперы! Но лейтенант!..

— Виноват, господин майор, я не успел уточнить. Командир второй роты, оба снайпера и пулеметчики были убиты русским снайпером.

— И никто не заметил, откуда он стрелял?

— О том, что это был снайпер — мы поняли только что. После осмотра погибших. Пули обычные, винтовочные. Калибр 7,8. И всех — наповал.

Может — мне все это снится? — подумал майор Ортнер. — И дот, и этот капитан (имеется в виду начальник штаба), и это утро, которое живет своей жизнью, параллельной моей, нигде не соприкасающейся со мною? Ведь этот снайпер мог убить меня сто раз! Я же чувствовал его почти физически. Да что я! — ведь еще до моего появления он мог настрелять здесь столько народу… Это не укладывалось в голове. И как жаль, думал майор Ортнер, что я так никогда и не пойму, что здесь на самом деле происходит. Я ведь сразу почувствовал, что здесь что-то не то, что я словно нахожусь в каком-то мистическом театре. Вроде бы и реальном, но на самом деле, как мираж, всего лишь запечатленном в воздухе. На сцене разыгрывается какая-то пьеса, я вроде бы и знаю ее, но каждый шаг сюжета и каждая реплика мне не то чтобы незнакомы, — они вообще не мне адресованы; они проплывают сквозь меня, словно меня и нет вовсе…

Тишина вдруг лопнула, как электрическая лампочка: звук был слабый и пустой. До этого момента тишина не ощущалась, а этот винтовочный выстрел ее материализовал. Выстрел послышался откуда-то сверху, от холма; затем — через неравные промежутки — как-то натужно и неубедительно хлопнуло еще и еще. Кажется — чего особенного? Война. На войне обыкновенно стреляют. Вот когда не стреляют — тогда гляди в оба, потому что так не должно быть. Но майора Ортнера эти выстрелы почему-то словно разбудили, и он, не думая, с неожиданной для себя прытью (капитан едва поспевал за ним) взбежал по насыпи к дороге и остановился на краю будущей траншеи; пока ее глубина не превышала и полуметра. Только здесь — еще не подняв голову — майор Ортнер сообразил, что ведь один из выстрелов (первый) мог быть сделан снайпером, и теперь, когда снайпер опять стреляет, появиться перед ним вот так… Но эту мысль майор Ортнер отбросил даже не рассуждая. Он чувствовал этого снайпера, чувствовал — и все. Он знал, что выстрел этого снайпера угадает среди тысячи других. Сейчас стрелял не снайпер.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что происходит. На вершине дота был красноармеец, и стреляли по нему то ли из орешника, то ли со склона холма, хотя трудно представить, что после попадания крупнокалиберной пули у человека могут откуда-то взяться силы, чтобы поднять винтовку, прицелиться и выстрелить.

Красноармеец вел себя странно. Хотя — чего странного? — если верить книжкам — именно так должен себя вести настоящий воин. (Ну конечно же — книжкам вообще верить нельзя, ни одному слову. Ведь их пишут не для того, чтобы сохранить и передать истину. Хотя бы потому, что истина у каждого своя, а чужую истину никто не знает, да и кому она нужна, если ею невозможно воспользоваться? Книжки пишут с единственной целью: развлечь. Или — что то же самое — научить обману. Здесь имеются в виду книжки о рыцарях, осмеянные еще Сервантесом, который уж точно знал, какова им цена в базарный день. Времена были простые и грубые, поэтому любой эпизод (подвиг), иллюстрирующий «кодекс чести», воспринимался, как забавная шутка. Еще яснее это видно в романах Дюма. Достоверно известно, что реальные дворяне (от слова «дворня», т. е. прислуга на побегушках) мылись разве что в чистый четверг, да и то обмывали лишь те части тела, которые были обнажены, не закрыты одеждой. Рубашек они никогда не снимали, пока те не истлеют у них на теле, то же и сапоги, в которых дворяне ложились спать, иначе ночью кто-нибудь непременно их стибрит. Оказавшись в Версале, нужду они справляли в том же помещении, где в данный момент находились, в углу или за портьерой. А что будешь делать? — ведь нужников во дворце не было, а носить с собою горшок… Что же касается шпаг и поединков («поднимите вашу шпагу, месье, я не убиваю безоружных»), то здесь очевидна тоска писателей, людей по большей части беззащитных и никчемных, о сатисфакции. Не могу в реальной жизни дать по морде, отметелить так, чтобы ни зубов, ни целых ребер не осталось, — ну так получи, сволочь, хотя бы в моем воображении. А пипла, как известно, схавает все. Ведь почти каждый человек беспомощен и слаб, в душе каждого живет затаившаяся детскость, живет едва теплящаяся память о пережитом в детстве счастье. Вот отчего так спасительны для души катарсис, творческий восторг и родительское чувство. И сопереживание герою, благодаря которому ты проживаешь несбывшиеся жизни, в которых ты настоящий, такой, каким себя знаешь только ты сам (вот она! — жизнь-мечта, жизнь, которая тебе впору, жизнь, в которой живешь как хочешь, ни на миллиметр не кривя душой), — Зорро без маски, без страха и сомнений.)

Однако — вернемся к красноармейцу.

Он держался так, словно не по нему стреляют. Неторопливо прошел по бетонному крошеву (дважды ему пришлось перепрыгнуть с глыбы на глыбу), потом исчез (как оказалось — искал), потом опять появился. Теперь в его руках был флаг, вернее, то, что осталось от флага. Но дело не в размере уцелевшего куска материи. Главное — он знал, что это флаг, и его враги знали это. Он укрепил прут, убедился, что сделал это хорошо, и так же неторопливо ушел.

— Куда смотрят снайперы? — сказал капитан. Это был не вопрос; это была мысль вслух.

— Наши снайперы, — сказал майор Ортнер, — тоже люди, и как каждый человек — хотят жить. — Майор Ортнер подумал и добавил: — Кроме того, если б они сейчас пристрелили этого парня — это было бы неправильно.

— То есть — как это? — удивился капитан. — Не понимаю…

Капитан и в самом деле не понимал.

— Если бы я понимал, — сказал майор Ортнер, — все было бы куда проще…

Вот что я должен был сделать еще до атаки, подумал он. Я должен был подняться на этот склон и пройти по нему, останавливаясь возле каждого убитого солдата. Я должен был сделать это, как это делал после каждого сражения мой великий предок Мольтке, как это делал (говорят) после каждого сражения Наполеон. И только после этого я получил бы право — моральное право — послать в атаку своих солдат. Мысль дикая, понимаю, и поезд уже ушел…

Или не ушел?..

Он с ужасом прислушивался к тому, что происходит в его душе, ум сопротивлялся, как мог — но что он мог…

Майор Ортнер допил кофе и протянул кружку капитану:

— Будьте любезны, передайте это моему денщику. И, ради бога, уйдите в укрытие. А то я скоро останусь совсем без офицеров.

15. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

Он не представлял, как он это сможет, но время пошло, и он пошел. Перебрался через кювет. Холм начинался полого. Ноги сразу почувствовали подъем. Майор Ортнер заметил, что забыл пройтись щеткой по сапогам; ну что ж, думал он, ну что ж. В сторону дота не глядел. Ведь он шел не к доту, а к своим солдатам, это было очевидно, это понимали все, кто сейчас смотрел на него. Правда, он не помнил ни одного из тех, кто по его приказу атаковал дот. Обычно в разговоре или проходя мимо строя он всегда глядел на лица, причем глядел не вскользь, а конкретно, и у людей создавалось впечатление, что он видит их и понимает их. Но это было не так. На самом деле он их не видел. Он их не видел осознанно. Чтобы не впустить их в свою жизнь. Чтобы они потом не приходили к нему из его памяти — во сне или наяву. Его душа… Быть может, его душа была слишком занята собой, поиском своего звука, своего имени — или, как говорят, своего предназначения. Быть может, его душе изначально недоставало энергии, и если бы он позволил себе впустить в себя других (выражение их глаз, их пальцы, вцепившиеся в оружие, как в жизнь, характерные складки на щеках, между бровей и на лбу, складки, выдающие секреты характера и судьбы, и склонность к определенным болезням, и волосы, знающие не только мысли, но и способность к воспроизводству, и сколько лет еще они могли бы прожить, — ведь известно, что и после смерти они живут еще три дня, им ли не знать)… — нет, нет. Когда видишь все это, когда впускаешь в себя все это, — потом за все это приходится платить. Приходится отдавать. А чем в таком случае, позвольте спросить, жить самому? На какие шиши?..

О пуле он не думал. Это правда. Не думал — и все. Причем для этого не потребовалось ни мужества, ни специальных усилий. Когда он это осознал — он даже улыбнулся. Вот так человек, созревший до суицида, не думает о смерти; он думает только об освобождении. Один шаг — и наконец свободен.

Земля была спекшаяся, как корка хлеба. Спекшаяся и горячая. Однажды в Швейцарии Иоахим Ортнер видел, как из печи вынимают хлебину. Она лежала на деревянной лопате, переполненная огнем и духом жизни, корка блестела в луче солнца, которое спешило оставить на ней свою печать, чтобы подтвердить родство. Ах, как хорошо это было! как хорошо и как бесконечно давно!..

Не изменяя ни темпа, ни ритма движения — на ходу — майор Ортнер нагнулся и коснулся земли, но не подушечками пальцев, а тыльной их стороной. Оказывается, его глаза утратили способность различать энергию. Земля была действительно спекшейся, но прохладной. Во всяком случае — холоднее тела. А чего же ты хотел? — сказал себе майор Ортнер. — Земля пока полна ночью. Ты ощущаешь прикосновение солнца к твоей спине через куртку, но к земле солнце пока только приглядывается, пока только примеряется к предстоящей работе…

Травы на склоне было мало. Она росла клочками — там, где уцелели или оказались на поверхности остатки почвы. Майор Ортнер прикинул: дот строили года три-четыре назад. До этого в нем не было смысла — Германия была не та. Пока строили — трактора гусеницами перепахали весь склон. Потом его эскарпировали. После этого его больше не уродовали, считай, три весны и три лета. И все же почва не восстановилась. И пока не видно — когда восстановится. Удивительное место…

Первую кровь он увидал неожиданно (едва не наступил на нее), хотя до ближайшего тела оставалось метров десять, не меньше. Это было черное пятно. Впрочем, не совсем черное, а с лиловым отливом и с намеком на багрянец, как бы проступающий сквозь черноту. Вот так память иногда пытается выудить истинный ответ из уже провалившегося в щели между годами прошлого… Ах, почему я не художник! — подумал майор Ортнер. — Имей я глаз художника, я бы увидал в этом черном не два, а десятки оттенков, как десятки смыслов, и эта способность видеть, недоступная другим, может быть компенсировала бы, хотя бы отчасти, ощущение пустоты, от которого я не могу избавиться даже во сне. Черное пятно было уже припорошено пылью, как и сапоги майора Ортнера, но у этих двух (как же сказать правильно — «пылей»? смешное слово; ну, да все равно — пусть будет пылей), — так вот, у этих двух пылей было принципиальное различие в смысле: пыль на застывшей крови (положенная прошедшей ночью и бомбардировкой) намекала на бренность жизни, а пыль на сапогах убедительно доказывала, что и совершенство преходяще. Рядом с черным пятном, как сказано выше, не было тела, из которого вытекла эта кровь. Здесь лежал солдат, убитый накануне, понял майор Ортнер. Да, да, ведь лейтенант докладывал (обер-лейтенант), что они успели убрать трупы вблизи дороги; выше не стали подниматься, потому что уже светало, да и трупов было столько… Ведь они же где-то сложили убранные тела, а я не только не пошел взглянуть на них, но даже не поинтересовался, где они сложены… Что-то происходит с моей душой, подумал майор Ортнер. Она не успевает. Она явно не успевает за тем, что происходит со мной. Может быть — это защитная реакция? А я плачу за эту реакцию задним числом, уже с процентами. Надолго ли хватит?..

Первый солдат, к которому подошел майор Ортнер, был отброшен тяжелой пулей. Это подтверждали две едва различимые бороздки на земле. Получив удар, солдат пролетел метра полтора, но его ноги не оторвало от земли, и каблуками сапог он оставил свой последний автограф. Очевидно, грудь солдата была разворочена, но под курткой это только угадывалось. Кровь вся ушла через спину, на груди была засохшая пробка, почти вровень с краями дырки в куртке, и тонкий след струйки, которая иссякла, едва возникнув. Застывшие глаза были открыты; ему повезло — вороны до него не успели добраться. Рот был тоже широко открыт, и по застывшему выражению лица майор Ортнер понял, что солдат умер не мгновенно, он еще успел почувствовать боль и осознать (а может быть — и увидел?) свою смерть.

Майор Ортнер снял фуражку, чтобы вытереть пот, и взглянул налево, затем направо. Он знал, что подойдет к каждому телу, но хотел составить какую-то схему, выбрать правильный маршрут, чтобы не путаться, не повторяться — и при этом никого не пропустить. Решил пойти вправо — там, совсем близко, был край атакующей волны. Дойти до края, и уже оттуда — вверх-вниз, челноком, — пройти налево всю свою голгофу.

Но вот это уже неправда, — поймал он себя на слове. Голгофа подразумевает искупление, а у меня даже потребности в этом нет. Я не знаю за собой вины. Я ощущаю себя плавающей в воздухе ничтожной пылинкой, одной из мириады мне подобных, проявленных из небытия — и приведенных в движение случайным лучом света. Я не знаю, почему я оказался здесь (так легла карта), но я здесь, и у меня хватит мужества пройти свой путь.

Он повернул направо — и неторопливо пошел от тела к телу, с забытой фуражкой в руке, иногда останавливаясь, но не надолго. Дошел до крайнего тела, и там задержался, чтобы поглядеть, что осталось от батареи Клюге. Пушки стояли вразброс. Возле двух — уже открытые снарядные ящики. А вон и гильзы: все-таки успели пальнуть! Как же я не расслышал? Очевидно, они начали стрелять еще во время бомбометания, но спешка их подвела. Или цель из-за дыма и пыли толком не могли разглядеть… Еще два ящика брошены на полпути от повозки с боеприпасами. Лошадки пасутся, им что… На позиции несколько убитых комендоров, но между позицией и дорогой — ни одного тела: по убегавшим не стреляли… И все-таки эти парни успели пальнуть, да вот незадача: в это утро их счастье еще не проснулось, они первый раз в жизни оказались под пулеметом (это вам не полигон, где без помех демонстрируешь свое мастерство; это немножко другое!), и не нашлось ни одного мужественного человека, который бы преодолел страх, задержался, спокойно прицелился, и влепил бы один снаряд — только один! больше не надо, — но влепил бы точно… Клюге, Клюге — вот и вся твоя судьба. Ведь не первую же войну дышал вонью от своей пальбы, должен был знать, что нельзя идти в атаку без какой-то задумки. Не иначе! И где же твоя задумка? Теперь этого никто уже не узнает. Ты что-то хотел доказать мне, не мог этого сказать — субординация не позволяла, — и за эмоциями забыл, что в каждый бой нужно входить, как в самый первый, как в чужую комнату. Так тупо все получилось… Нет, решил майор Ортнер, на твою позицию, к убитым комендорам, я спускаться не буду. Они такие же, как и эти, но не хочу.

Он повернул вверх, а когда дошел до верхней кромки атакующей волны — повернул вниз и немного наискосок, как и планировал.

Это оказалось совсем не трудно. Мужества не потребовалось, потому что все было естественно, не было нужды выдавливать из себя это движение. Он был здесь — на этом склоне, среди этих несчетных трупов — и не здесь. Какие-то мысли всплывали в нем — и тут же тонули. Не фиксируемые памятью. Значит — и не было в них нужды. Вот так, должно быть, и корова жует свою жвачку, не осознавая этого, потому что этот процесс не для ума, а для желудка. Жует, чтобы вырабатывалась слюна. Только и всего.

Должен отметить важное обстоятельство: он не сразу ощутил себя среди трупов; не сразу осознал физическую смерть этих тел. Столько убитых он повидал за последние годы!.. и уже давно приучил себя к мысли, что они — уже не люди, а тела, нечто промежуточное на пути превращения в глину. Понятно: защитная реакция. И сейчас она работала поначалу. Но вдруг он увидал безглазое лицо с выклеванными глазами… и рядом такое же… и у вон того… Ум попытался выручить: они ведь ничего не чувствовали, их уже нет, это уже не человеки, а плоть, пожива для червей; раньше или позже… Но душа не приняла этот компромисс. Он вдруг представил себя — здесь — лежащим навзничь — с выклеванными глазами… Нет, нет! — что угодно, только не так!.. Пусть и после смерти…

Время перестало существовать, а потом вдруг майор Ортнер ощутил его присутствие. Как всегда незримое, время было здесь, рядом, лишенное смысла и потому озабоченное, чем заполнить свою пустоту. Голый склон был изрыт мелкой оспой вчерашних мин и снарядов. Дальше не было ни одного тела. Пора возвращаться.

Ах, да, — фуражка… Хорошо, что вспомнил о ней… Майор Ортнер надел ее — и пошел вниз наискосок, чтобы вернуться туда, откуда начал. Разумнее было бы спуститься прямо к дороге, по пустому склону, а так он опять шел мимо трупов, и теперь каждое тело он видел, каждое тело входило в него, втискивалось в его душу, отчего в ней возник какой-то новый звук. Не сопротивляйся, сказал себе майор Ортнер. Не сопротивляйся — иначе будет хуже: твое сопротивление добавит энергии этому звуку. Не сопротивляйся — и не думай ни о чем. Просто иди.

Он смог. Он опять выпал из времени и пространства, и очнулся только на дороге. Он увидал себя уже на дороге — и вспомнил о снайпере. Оставалось сделать пять, нет — семь шагов: сойти с дороги, пересечь обочину, спуститься с насыпи — и все. Не оборачивайся!

Шаг, шаг, еще шаг… Под сапогами захрустел гравий обочины. Теперь так же неторопливо надо спуститься вниз…

Майор Ортнер остановился, повернул голову, и через плечо взглянул на дот. И в то же мгновение почувствовал удар в левую руку. Сперва удар — и лишь затем звук выстрела. Звук был невыразительный, никакой, безотносительный к майору Ортнеру. Просто звук. Ты знал, что так будет, только не знал — когда и куда. Теперь это случилось. Какое облегчение!

Пуля пробила руку немного выше локтя. Кость не задела. Мастерский выстрел. На таком расстоянии — и как точно! Он хочет, чтобы я покинул это место — и помогает мне в этом…

Майор Ортнер попытался зажать рану, однако это удалось лишь отчасти: если ладонью закрыть входное отверстие, то до второго, где пуля вылетела, очевидно, значительно большего, — пальцы едва дотягивались. Кровь клеила рубаху к телу и уже капала с пальцев раненой руки.

Боли не было.

Майор Ортнер неторопливо спустился с насыпи. Глаза капитана были расширены больше обычного, но не беспокойством, а каким-то интересом и досадой.

— Надеюсь, господин майор, ничего серьезного?

— Пустяк. Вы мне поможете перетянуть руку? — какую-то вену все же зацепило…

— Как же, как же, господин майор!.. — Капитан помог снять френч и заголил раненую руку, скатав рукав до подмышки. Неспешно разглядел. — Главное — кость цела, а уж с кровью-то мы управимся.

Он достал платок, встряхнул его, расправляя, и перетянул руку уверенно и ловко. Рука стала наливаться, тяжелеть, но боли все еще не было. Кто-то уже подавал бинт.

— Не надо, — сказал капитан. — Сначала пусть фельдшер прочистит рану.

Подошел фельдшер, худой и длинный, с глазами цвета позавчерашнего капустного супа. Такого супа, Бог миловал, майор Ортнер никогда не едал, но подумал отчего-то такими вот словами. Фельдшер не поспевал за временем, оно опережало его как минимум на минуту, но он, очевидно, давно смирился с этим, а может и никогда, судя по отсутствию темперамента, не пытался этого изменить. Впрочем, дело свое он знал, ощущениями майора не интересовался, манипулировал с его раной, как с оковалком купленной на рынке телятины. Закончив перевязку, он подвязал руку майора Ортнера косынкой, и лишь затем поднял свои жидкие глаза:

— Если будет болеть — скажете…

Не хочет комментировать — значит, прогноз положительный. Да оно и так понятно.

А вот и комментарий:

— Удачная рана, господин майор, — сказал капитан. Он мог бы добавить, что на всякий случай господину майору стоило бы съездить в госпиталь, показать руку хирургу, ну и задержаться там на несколько деньков, пока не станет ясно, что все обошлось. Но он предпочел не продолжать: уж больно щекотлива ситуация.

Господин майор это понял, развеселился, его потянуло на подначку, однако порода взяла верх, она напомнила ему, что подначивать, не унижаясь, можно только тех, кто выше тебя по положению. За удовольствие нужно платить. Во всяком случае — всегда нужно быть готовым, что тебе предъявят счет к оплате.

— Кстати, капитан, — сказал он, — вы не обратили внимания, как этот снайпер убивал наших людей?

— Как же! каждого — вот сюда. — Капитан показал пальцем себе на лоб, немного выше переносицы.

— Всех?

— Так точно, господин майор.

— Вот в том-то и дело…

По старому поверью нельзя показывать на себе… но и напоминать об этом нельзя: человек затоскует.

Фельдшер все еще складывал свои монатки.

— Сколько у нас носилок для раненых? — спросил его майор Ортнер.

— Двое.

— Мало… Но может — это как раз то, что и требуется. Выиграем время. — Он повернулся к капитану. — Только что я видел здесь командира первой роты. Где он?

Прибежал обер-лейтенант. Ему пришлось бежать метров тридцать, не меньше, и хоть бы что: дыхание ровное. Должно быть, бегал кроссы вместе с ротой. Хорошо, что я не пустил его в первую атаку, подумал майор Ортнер. Он мне нравится. Может — и в следующую его не отпускать? Вон — вторая рота уже без командира…

— У меня для вас есть работенка, обер-лейтенант. — Майор Ортнер глядел холодно: пусть думают, что я бесчувственная деревяшка. — Для второго взвода. А еще лучше — для всех ваших людей, кто не ходил в атаку.

— Слушаю, господин майор.

— У нас есть двое носилок. К каждым носилкам назначаете по четверо солдат — чтобы не устали. Каждому на рукав белую повязку — и марш на холм. Сначала пусть подберут раненых. Затем — остальных. Мы должны похоронить своих товарищей. Всех. До последнего. После каждой носки будете менять команды — пусть парни осмотрятся на склоне, привыкнут к нему. Закончим работу, которую не успели исполнить утром.

— Но ведь их убьют…

— Или не убьют. Этого никто не знает.

— В таком случае — разрешите — в первой группе пойду я.

— Не разрешаю.

Пауза.

Обер-лейтенант даже прикрыл глаза. Не надолго: он потянул носом воздух — и медленно выдохнул. Это ему помогло. Он открыл глаза. Душа из них ушла. Наверное — так и надо. Только так.

— Разрешите, господин майор: пусть будет не по четверо, а по двое на носилки. Не надорвутся.

Он не знает того, что знаю я, подумал майор Ортнер. Эмоции мешают ему думать.

— Нет, — сказал он. — Я не хочу, чтоб они устали. Не забывайте: на каждых носилках будет не только тело, но и смерть.

Вот только теперь навалилась слабость. Вдруг. Неудержимое желание: лечь — и закрыть глаза. Просто лечь и закрыть глаза…

(Вы конечно же узнали — не могли не узнать — эти слова. Ведь точно такими словами — или почти такими, я не проверял, — автор описывал состояние раненого Тимофея. Что поделаешь! — только первый человек, созданный Господом, был ни на кого не похож. И его чувственные реакции на его физиологические состояния были оригинальны. А потом… потом все пошло по шаблону: одинаковые реакции (разумеется, в зависимости от характера и нравов) на боль, на усталость, на напор половых гормонов. Напоминаю: это душа у каждого своя, а тело — если не обращать внимания на дефекты — одно на всех. Одно — для мужчин, и одно — для женщин. Хотя современные нравы старательно стирают это различие.)

Харти… Где Харти? — подумал майор Ортнер и осмотрелся. Да вот же он!.. Харти словно ждал этого взгляда, подбежал.

— Палатка?

Харти кивнул; дернулся, чтобы помочь, но уже в следующее мгновение осознал неуместность своего импульсивного порыва. Смазать концовку великолепного спектакля сентиментальными слюнями — такого никто не простит.

Что-то забыл сказать обер-лейтенанту… ах, да!

— Почему рота не копает траншею?

— Но ведь…

Обер-лейтенанта понять можно: ведь только что потерял почти целый взвод. Ну — соображай… Сообразил.

— Виноват, господин майор.

Теперь капитан. Вот он: где был — там и стоит.

— Капитан…

— Слушаю, господин майор.

— Всем… всем, кто не носит тела и не занят на траншее… до последнего человека… проследите это лично… всем! — копать братскую могилу.

— Слушаюсь, господин майор.

— Выберите красивое, сухое место. И чтобы хорошо было видно с дороги…

Вот теперь все.

Палатка была миниатюрная, двускатная, без стенок, в нее нужно было заползать на четвереньках, а если захочешь сесть — приходилось сгибать голову; но спалось в ней удивительно легко. Входной клапан и задняя треугольная стенка были из плотного шелка. Сны свободно вплывали в палатку через шелк, но не со стороны головы, а от ног. Сны были деликатны, задерживались у ног; при этом сон можно было охватить одним взглядом, как содержание книги по оглавлению. Сны как бы давали понять: не понравится — не входи. Но должно быть у шелка были какие-то фильтрующие свойства, он пропускал только теплые сны, без огня и потерь. Во всяком случае, в этой палатке, на французском надувном матрасе (тоже шелковом), майор Ортнер просыпался в той же позе, в какой лег, никогда не ворочался во сне, а это говорит не только о хорошем кровообращении, но и о мире в душе, о согласии души и подсознания, редком даре, который иногда — в утешение — посылает нам Господь.

Харти нашел палатке удачное место. Он поставил ее в овражке, которым на карте заканчивался кустарник. Но это на карте был овражек, а на месте оказалось, что этот шрам земли — так, давняя промоина. Но промоина сухая, что удивительно, потому что уровень реки был выше ее дна. Хотя чему удивляться: суглинок… В поперечине промоина была пяти-шести метров, местами и шире, крутые края удерживались обнаженными корнями орешника, кротегуса и жимолости. Если идти к промоине не через орешник, а по прямой, метров пятьдесят приходилось на открытое место. Эти пятьдесят, да еще метров триста положите на склон… для верного выстрела — не расстояние. Но майор Ортнер знал, что время еще не пришло; чему-то, что он предчувствовал, но чего пока не было, время еще не пришло, а раз так… Чтобы додумать, нет, чтобы чувство превратить в мысль, а мысль реализовать в действие, нужны были силы. А они его оставили. В мозгах был ступор. Ну и пусть, подумал майор Ортнер, ну и пусть. Не заметил, как дошел до палатки, но не удивился, обнаружив себя перед ее треугольным отвором, за которым была бесконечность. Майор Ортнер знал, что как бы ни было жарко снаружи, внутри будет комфортно. Не прохладно, но комфортно. Так и оказалось. Он улегся. Закрыл глаза. Глубоко вздохнул, чтобы воздух растворил черноту, залепившую грудь, как смола; потом резко выдохнул. Ощутил внутри себя пустоту и легкость — и его не стало.

Первые сны он не запомнил. Очевидно, у них не было информативной функции. Они были нужны (это обычная работа снов) как уборка в захламленной комнате, как техобслуживание машины, которая по проселочным дорогам выстрадала несколько сотен километров. А потом майор Ортнер обнаружил себя в большой гостиной, среди незнакомых людей (хотя в какой-то момент на заднем плане, возле высокой двери, он увидал своего дядю; что удивительно, дядя был не в мундире, а в визитке, и только золотой крест с мечами говорил о его статусе; он внимательно взглянул издали на племянника — и больше не появлялся). Гостиная была княжны Катюши. Майор Ортнер это знал, но саму ее не видел. Она была все время здесь, между гостей. Майор Ортнер знал, в каком она платье, не видел — но знал; иногда он видел в воздухе ее след, как бы тень, как бы негатив голограммы. И вдруг в какой-то момент, ощутив ее взгляд, он повернул голову — и увидал ее. Она к этому не была готова — и потому он увидал, что у нее три глаза; средний глаз был точно на переносице…

Он осознал, что возвращается в реальность, когда в сознание стали проникать голоса. Голоса были не рядом, но и не слишком далеко: они были звуками, а не словами; слова были неразличимы. Голоса были явью, потому что возникали не из пустоты — у них был фон. Тоже знакомый, но потребовалось усилие, чтобы понять его смысл: где-то рядом в кустах базарила стая пичуг. Майор Ортнер слышал даже шелест листьев, которых касались крылья, когда птицы перелетали с ветки на ветку. Как хорошо!.. Усилие понять смысл звуков разорвало сон. Майор Ортнер уже не видел его, но чувствовал, что сон все еще здесь и уходить не хочет, потому что недосмотрен, недосказан. Сон был настойчив не случайно, у него была какая-то роль, какая-то функция; он был как гадальные карты: их бросили на стол, расклад — вот он, весь на виду, осталось только прочесть по нему судьбу… Но память встала поперек, жестко напоминая, что пора вставать. Надо встать, и пойти, и отдавать приказы, смысл которых ничтожен: чем-то заполнить время. Истина всегда неприглядна. Хотя… с какой стороны на нее поглядеть.

Ну не хочу я туда, не хочу!..

Он вдруг вспомнил, что ранен, и по этой причине вполне может рассчитывать на снисхождение. Разумеется — не в собственных глазах; в собственных глазах он был снисходителен к себе всегда. Но окружающие, конечно же, сейчас делают ему скидку. Так отчего же не воспользоваться этим? Кто тебя гонит, майор? Ну так и не насилуй себя. Расслабься. Получи удовольствие от того, что хотя бы в такой малости распоряжаешься собою. Ты ведь еще не здесь, ты где-то. Остался небольшой зазор, чуть-чуть. Ну так дай природе завершить ее работу. От тебя требуется ничтожное усилие: отключиться еще на несколько минут. Пусть без сна, главное — отключиться, чтобы душа добрала то, что ей необходимо для крепости. Ну — нырнули в темноту…

Получилось.

Когда он услышал рядом с палаткой голос господина генерала (сознание майора Ортнера по прежнему воспринимало пока только звук голоса, но не смысл слов), ему уже не надо было принуждать себя. Он чувствовал себя наполненным. Настолько наполненным, что ничему стороннему в нем не было места. Опять можно отдавать. Опять имеешь, чем терпеть. Он знал, что до решения задачи один шаг, но куда ступить, если впереди пустота? Понукая мозги — истину не вымучишь. Она у меня перед глазами, напомнил себе майор Ортнер, просто я ее не вижу. Значит — надо ждать. Ждать, пока глазам не вернется способность видеть очевидное.

Раненая рука была тяжелой; но если не делать резких движений — то и не напоминала о себе. Майор Ортнер припомнил, что фельдшерюга с постными глазами таки вколол ему что-то. Но сейчас мозги были в порядке. Как стая застоявшихся гончих, мысли рванули на простор вдруг открывшейся дистанции собачьего ипподрома. Разрозненными кусками смальты (господин генерал — могила — солдаты носят со склона тела — снайпер в доте, все дело в нем: пойму его — увижу и решение задачи) на майора Ортнера надвигалось покуда еще не жаркое июньское утро. Вот какую захочу — такую и сложу мозаику. Но сначала нужно разобраться с цензурой — с господином генералом.

В чем сложность ситуации?

Мы уже говорили, что человек видит и понимает только то, что уже есть в нем (пусть и неосознанное), чему уже нашлось место в его душе. Если же этого нет… Тогда ничего не объяснишь, никакие слова не помогут: им не за что зацепиться. Объяснять господину генералу, что в тебе что-то зреет?.. Мне безразлично, что оне обо мне думают, но даже в их глазах я не желаю выглядеть смешным…

Господин генерал были в новенькой камуфляжной форме, в камуфляжном колпаке на каске, в солдатских бутсах. Ничего не упущено. Куртка застегнута под горло, так что красивые генеральские петлицы скрыты от глаза, живущего в снайперском прицеле. Сейчас господин генерал были неотличимы от тех разведчиков, которых несколько часов назад майор Ортнер послал… нет, не на смерть — на обычное задание. Именно так: обычное. Но где-то они дали маху. Может — были слишком уверены в себе, может — веточка не вовремя хрустнула, и уж наверняка не предполагали, что их ждут, причем такие крутые ребята, что лучше б и не встречать таких вовсе. Майор Ортнер попытался представить среди тех разведчиков господина генерала — и не смог. И сразу понял причину: у разведчиков не было лиц, как нет лица у чугунного шара или шаровой молнии. Они уже тогда были по ту сторону своей черты, хотя ни они, ни ты не знали об этом. Это только теперь очевидно. А господин генерал пока из живой плоти. Даже их тень на суглинке вон какая живая.

Оказывается, господин генерал разговаривали с капитаном. Ведь именно этот (капитанский) голос был слышен сквозь сон, хотя так и остался не узнанным. Голос без тембра. Средство для информационного обмена. Интересно, каково жить с таким голосом? — подумал майор Ортнер. И знает ли об этом свойстве его голоса сам капитан? Он стоит перед господином генералом… это его личное дело, как стоять перед господином генералом, но сейчас… в его осанке есть нечто подчиненное, и если снайпер это заметит… К тому же, на груди у господина генерала бинокль. Вот это зря. И охрана… Расположилась грамотно, но если снайпер сообразит (сверху, должно быть, это бросается в глаза), что это именно охрана…

— Мы вас разбудили, майор?

— Простите, что я не в мундире, господин генерал, мой денщик приводит его в порядок.

Кровь все-таки просочилась. Не совсем наружу, но угадывается под паутиной бинта. Хорошо, что не артерию зацепило, а то была бы морока.

Майор Ортнер спустил закатанный рукав, чтобы прикрыть бинт.

Бронетранспортер, на котором приехали господин генерал, стоит за восточным холмом, так что, должно быть, невидим из амбразуры дота. Кстати, а я ведь ни разу не прикинул, каков ареал мертвой зоны пушки, которой заряжен дот, — удивился неторопливости своей мысли майор Ортнер. Зациклился на пулеметах. Выходит, если бы гауптман Клюге поставил свои пушки именно в мертвой зоне — как он и собирался, — тогда лупи по амбразуре прямой наводкой… Но вчерашние танки этим шансом не воспользовались. Следовательно, этого шанса не было. А пулеметы смели бы прислугу наших пушек в любой точке мертвой зоны…

Майор Ортнер оглядел свое хозяйство.

Две роты копают могилу. Еще одна рота углубляет траншею. Восемь солдат с двумя носилками поднимаются по склону за очередными телами. Полевые кухни добрались наконец, не спеша катят к копальщикам. Лошади на позиции батареи Клюге уже не интересуются травой, ржанием пытаются привлечь внимание солдат.

— И надолго эта идиллия, майор?

— Пока всех не похороним, господин генерал.

— Очевидно, это устраивает русских?

— Очевидно, — сказал майор Ортнер, хотя думал иначе. — Что им мой батальон? Их задача выполняется: они не пропускают армию.

— Ну — похороните… А потом?

— Но ведь вы нас послали атаковать, господин генерал…

— Разумеется.

— Значит, мы будем атаковать.

Господину генералу непросто. Должно быть, этой ночью ему черепушку продолбали звонками из штаба фронта, а может — даже из ставки. Иначе — чего бы он здесь появился… Но виду не подает.

— И как вы теперь — после опыта первой атаки — оцениваете свои шансы?

— Да никак, господин генерал. Надежда только на удачу. Ребят жалко.

— Вы можете предложить что-то иное?

— Пока — нет.

— Что значит «пока»?

— Я еще не понял, где слабина у этого ореха, но я чувствую, что она есть.

— Так поделитесь со мной своим чувством. Мне сейчас очень недостает перспективы.

— Не могу, господин генерал.

— Тайна?

— Никак нет. Вот когда из чувства вылупится мысль — тогда вы узнаете ее первым.

Выражение глаз господина генерала изменилось: их взгляд вдруг стал пустым. Так всегда бывает, когда глаза остаются без энергии, которую — всю — переключает на себя рассудок. Вот и сейчас рассудок господина генерала считал варианты. Причем варианты не тутошние, не вокруг дота, а совсем иные. Горние. Ведь пока ты, майор Ортнер, ждешь сверхтяжелые бомбы (заказ на которые уже вброшен в болото армейской бюрократии), и делаешь вид, что атакуешь, господину генералу приходится реально отбиваться от господ куда более важных. На плечах господина генерала уже погоны горят, еще немного — и огонь доберется до тела, чтобы на всю жизнь оставить на плечах оплавленные рубцы.

— Мне не нравится ваш вид, Ортнер. Вы потеряли много крови. Может, будет разумнее, если вы на недельку отойдете от дел? приведете себя в порядок?..

Он впервые назвал меня по фамилии…

— Позвольте не принять это предложение, господин генерал. Я в процессе. Я чувствую материал. И уверен в успехе…

— Вы уверены в успехе, майор? — перебил генерал. Ему все же потребовалось усилие, чтобы уксус иронии не изменил вкуса его слов. — Почему же до сих пор вы мне этого не сказали?

— Я уверен в успехе, — твердо повторил майор Ортнер. — А новому командиру, чтобы не терять время и выглядеть в ваших глазах бравым воякой, придется либо тупо атаковать, либо вымучивать экспромты. Это не то место, где такие штуки проходят. Как учил великий Мольтке: великий воин побеждает, не обнажая саблю.

Господин генерал засмеялись. Засмеялись искренне — и кивнули головой. Все-таки большое дело, подумал майор Ортнер, когда у тебя за спиной та же alma mater, что и у твоего командира. Если вы сиживали орлом в туалете над тем же очком, — это, господа, остается в крови на всю жизнь.

— Ладно, Ортнер, будь по-вашему. — Оне опять взглянули на раненую руку майора. — Признаюсь: я восхищен вашим мужеством. И завидую авторитету, который вы теперь имеете у ваших солдат. Именно это для меня сейчас главный аргумент. Тем не менее прошу вас впредь обходиться без подобных экспериментов.

— Это был не эксперимент, господин генерал.

Господин генерал могли спросить: «а что же?» — но не спросили. Оне явно хотели соответствовать ситуации (или — если так вам больше понравится — попасть в игру) — и у них это получилось. Оне кивнули, и, поворачиваясь в сторону холма, взялись за бинокль. Вот что значит потеря крови: только сейчас майор Ортнер обратил внимание, что господин генерал в перчатках, в замечательных английских перчатках из желто-палевой лайки. Быстрым движением (оно получилось чрезмерно резким, но уж так получилось) майор Ортнер удержал его руку с биноклем. Господин генерал удивились, но показали это только взглядом.

— Вы здесь человек посторонний, господин генерал, — сказал майор Ортнер, — и на вас может не распространяться тот негласный договор, который пока хранит моих людей. Мне жаль, что вас не предупредили об этом.

— Но я здесь уже минут двадцать…

— Может быть — пока вы шли сюда — русский снайпер был чем-то отвлечен. Может, он отходил помочиться или поесть — откуда мне знать? Но если он увидит, что человек в камуфляже — а таких кроме вас и вашей охраны, господин генерал, в моем батальоне нет никого, — еще и пользуется биноклем… он может испортить ваш «цейсс».

— То есть?

— Он убивает выстрелом в лоб, над переносицей.

— В третий глаз?

— Так точно. В аджна чакру, через которую входят сны.

Господин генерал посмотрели на раненую руку майора Ортнера, но ничего не сказали: мало ли, откуда на войне может прилететь пуля. Однако их лицо напряглось. Очевидно, оне только сейчас поняли нелепость (нет — смертоносность) ситуации, в которой оне оказались. Их хватило на улыбку.

— Насчет снов — это достоверная информация, Ортнер?

— Абсолютно точная, господин генерал.

— Значит, тех, кого ваш снайпер убивает, он лишает возможности в последние мгновения прокрутить в памяти всю ленту жизни?..

— Я об этом не думал, господин генерал.

— Не такая уж гуманная смерть, какой представляется на первый взгляд…

О чем оне думали — нетрудно представить: сейчас никто не мог бы сказать господину генералу, сколько времени им отпущено. Может, вот сколько надо — столько и есть, а может — счет идет на секунды…

Может, на тебя смотрят, как на муху: прихлопнуть? или пусть летит?..

— В здешней ситуации вы эксперт, Ортнер…

Голос господина генерала к концу фразы погас, в нем обнажилась тоска. Как же оне устали за эту ночь…

Молчать было легко. Чтобы не мешать господину генералу, майор Ортнер даже не глядел на них. И не пытался представить, что оне сейчас думают. Угадывать мысли начальства? Извините, я и от своих не знаю, куда деться.

Чего сейчас майору Ортнеру действительно хотелось, так это сходить к лошадям, потрепать их холки, погладить их горячие, вздрагивающие под ладонью крупы, подержаться за их доверчивые морды, поглядеть в их глаза. Потом сводить их к реке на водопой, и смотреть, как они входят в воду и стоят в ней. Может быть — войти в воду с ними. Да, именно так. Войти в воду, неглубоко, но так, чтобы ощущать, как вода обжимает и обтекает ноги, вымывая из них наполняющую тебя темноту, и поливать коней из ведра. Неторопливо зачерпывать и неторопливо лить… Кажется — ну чего особенного? Но именно этого ему сейчас недоставало. Для чего? Даже думать не надо: конечно — для счастья. Точней — для покоя. Впрочем, это ведь одно и то же.

Господин генерал не произнесли больше ни слова. Смотрели на копающих могилу солдат, на холм, который разбухал от зноя. Потом кивнули майору Ортнеру — и пошли к бронетранспортеру. Пошли не быстро и не медленно. Буднично. Это правильно; только будничность имеет шанс не нарушить равновесия. Капитан догнал господина генерала, чтобы проводить, но оне, взглянув на него, отрицательно махнули головой — и капитан возвратился.

— Я еще полежу, — сказал ему майор Ортнер. — Позовете, когда могила будет готова. — Он уже взялся за входной клапан палатки, но вспомнил. — Да! будьте любезны, распорядитесь, чтобы нашли коноводов, ведь кто-нибудь же уцелел. Пусть сводят лошадей к реке. А потом — в безопасное место, в тень.

16. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

В этот день он успел провести еще три атаки.

Первую пришлось начать без подготовки: вдруг появились «юнкерсы» (господин генерал не теряли времени), так что эта атака была почти экспромтом. Редкая цепь пошла, пошла — хорошо пошла! — и шесть МГ ждали, когда можно будет разглядеть за опадающим маревом дыма и пыли амбразуры бронеколпаков — и ударить по ним от души. Но снайперов майор Ортнер на этот раз в дело не запустил, что-то ему подсказало: их можно употребить иначе. Как? Он этого пока не знал, но не сомневался, что узнает. Если есть чувство — будет и мысль. Только не надо торопить с родами. Когда чувство созреет — яблоко само упадет в руку.

Кроме снайперов, в этой атаке не участвовали артиллеристы (это понятно: послать на открытую позицию уцелевших людей означало послать их на верную гибель) и минометчики, потому что для атаки с тыла нужно было перебросить туда солдат, а это было возможно только кружным путем, то есть к этому нужно было готовиться заранее.

Всегда есть шанс. Всегда есть шанс, поэтому, даже если знаешь, что ничего не выйдет — надеешься на чудо. Ну, пусть не чудо, назовем это удачей, как угодно это назовите, но оно есть всегда. Ведь никогда не знаешь всех обстоятельств, даже одной сотой не знаешь, и твой противник в том же положении. Вы как двое бойцов с обнаженными саблями в темной комнате. Ничего не видишь, ничего не слышишь; надежда только на чувство. И удачу.

В этот раз удачи не случилось.

По тем, кто уцелел после атаки, опять не стреляли. Солдаты ждали, что именно так и произойдет, поэтому не спешили вниз, а подползали к раненым товарищам, оказывали им на месте первую помощь. Потом осмелели и отступили пусть и с оглядкой, но почти в полный рост.

— Пошлите людей, пусть подберут убитых, — распорядился майор Ортнер.

По этим тоже не стреляли. Но майор Ортнер знал, что это уже не тот мир, который установился после первой атаки. Тот не вернется никогда. Немыслимый, невероятный, как детство, несовместимый с цинизмом войны (напомним, что майор Ортнер уже успел побывать на других войнах и знал, что такое обычная война), и все-таки тот мир был. И никуда не делся. Потому что остался в душе каждого, кто его пережил. Тот мир отступил (может быть — в другое измерение), ушел навсегда, но тем, кто уцелеет в этой бойне, он будет напоминать, что даже в непроглядном мраке, если хорошо поискать, обязательно обнаружишь каплю света, свидетельство, что рядом есть другая жизнь и другие отношения между людьми.

Итак, напомним, майор Ортнер знал, что и по солдатам, подбирающим трупы, опять не станут стрелять; но это все, единственный зазор, который ему оставили. Когда только что не стреляли по отступающим, это не было памятью о том, что ушло, не было попыткой восстановить утраченное. Защитники дота берегли патроны — вот и все. Майор Ортнер не думал об этом, он это знал; а любое знание, как известно, заслонка: над тем, что знаешь — не размышляешь. Нужно быть гением или очень большой души человеком, чтобы 1) почувствовать, что заслонка тебе мешает, 2) не терпеть (наша обычная реакция), но разглядеть причину дискомфорта — и 3) убрать заслонку. Тогда откроется совсем иное. Не обязательно истина, но дорога к ней. Пусть всего несколько шагов — а все же… Увы, майор Ортнер гением не был, и душу имел… его душа была обычной. Когда он родился — Господь не обратил на него внимания, принял в комплекте, в обойме с другими, может быть, даже не в обойме, а в большущем ящике, куда патронов насыпано без счета. Случись иначе… да что там говорить! — это была бы другая жизнь. Майору Ортнеру не было дано представить — какая именно, и все же одно он знал точно: в той жизни не было бы места скуке.

Гением он не был, но, спасибо, отец когда-то научил его давать свободу чувствам. Чувствует все живое (это единственная возможность воспринимать мир вне и внутри себя), но обычное чувство эфемерно: едва возникнув, оно сразу же (теперь речь только о людях), еще в процессе созревания, начинает кристаллизоваться в мысль; потом эти кристаллы ссыпаются в память. Все. Конец процесса. Обратите внимание на самое главное в этой схеме: в 99 случаях из 100 мысль не дает чувству развиться полностью, созреть. Мысль фиксирует первое впечатление, скажем так — лужу, хотя на самом деле это бездонный колодец, который суть ход в иное пространство. Значит, культура мышления состоит в том, чтобы дать чувству созреть. Не срывать яблоко, а научиться его ловить, когда оно падает созревшее. (Что доступно только гениям, да еще детям, память которых пока не стала барьером между ними и истиной.) Но и упавшее яблоко, пусть оно и травмировано, имеет совершенный вкус. Господь дает шанс каждому.

Так вот — отец когда-то научил юного Иоахима Ортнера не торопить чувства, переживать их, жить ими. «Мысль — производное от чувства, она всегда вторична, — говорил папа Ортнер. — Мысль всегда банальна, хотя иногда кажется такой оригинальной! Но это самообман, свидетельство недостаточной информированности. „Я мыслю — значит, я существую“, — сказано не от большого ума; это крик отчаяния. Если тебе удастся, сынок, жить чувствами, иначе говоря — дать свободу душе, ты никогда не потеряешь ни одного дня своей жизни. И никогда ни об одном из них не пожалеешь…»

«Однако, папа, свою книгу о воинском искусстве ты назвал „Мысль побеждает“. Мысль — а не чувство. Ты не видишь противоречия?»

«Противоречия здесь нет, — ответил отец. — Я всего лишь хотел сказать, что и вивисекция, и аборт — производят смерть. Мысль, произведенная ими, мертва. Потому что ей перерезали источник энергии. Природе не надо мешать. Не надо думать специально. Мысль явится сама, когда все сложится так, что она не сможет не родиться. И такая мысль победит любой мрак…»

Не дословно — сейчас трудно поручиться за точность, давно это было, — но что-то в этом роде.

Хороший скрипач старается передать то, что поет его душа, и не думает при этом, что делать смычком и пальцами.

Иначе не вникнешь в суть вещей.

Огромное большинство людей не представляет этой работы. Они рассчитывают на память (в которой сложены отобранные по собственному вкусу плоды душевной и умственной работы других людей) и логику (если я сделаю так — он поступит эдак, если я скажу то — он ответит… и так далее). Но это — не обижайтесь — не умственная работа, а примитивная реакция, доступная даже животным. Умственная работа (мне даже неловко в который уже раз это повторять) начинается с работы души…

Так вот, майор Ортнер думал не специально; это было привычкой, то есть — автоматическим действием. Думанье было реакцией на любое новье. И когда этим утром он оказался в ложбине между холмами и ощутил на себе (на шее под внезапно взмокшим воротом) утяжеленный прицелом взгляд снайпера, а до солдат, долбящих траншею, оставалось метров двести, даже больше, и спрятаться негде, да и нельзя, и он шел, шел, шел, придавленный этим взглядом, зная, что жизнь может оборваться в любое мгновение… но не обрывалась, не обрывалась… и в солдат тоже никто не стрелял… Естественно, в те минуты (пройти неторопливо две сотни метров — на это нужно время) в его голове был только снайпер, а думать майор Ортнер не мог ни о чем. Удар в руку — ах, какое это было облегчение! Это был знак: поживи. Вот когда всплыло отчетливое осознание, что находишься в поле аномалии. В мире, живущем по каким-то своим, необычным законам. Итак, аномалия — это была первая мысль. Тут же пришла и вторая: аномалия — в равновесии. Равновесии кого и чего — майор Ортнер, разумеется, не знал, а гадать, как вы помните, было не в его обыкновении. К тому же, вторую мысль тут же догнала и третья: равновесие нарушит первая же капля, и этой каплей будет первое же наше агрессивное действие, первый же выстрел с нашей стороны. Те, в доте, не начнут первыми. А пуля в руку… она не разбила стекла. Напротив, она подтвердила реальность аномалии и краткосрочность, эфемерность ее жизни.

Что-то было в воздухе.

Когда сотни людей ждут погребения сотен себе подобных, каждого из которых они только что вынесли под пристальным взглядом смерти, — это так утяжеляет воздух, что душе трудно дышать. Даже если спишь. Майор Ортнер очнулся с ощущением тоски. Увидал над собой полог палатки — и все вспомнил. Прикинул по солнцу (оно просвечивало через шелк комком тепла), который час, и понял, что могила уже должна быть готова и все тела уже вынесены с холма. А не разбудили его только потому, что кто же будит раненого командира? Это понятно. Взглянул на часы. Он ошибся в своем ощущении времени всего на минуту. Это тоже понятно: пока — проснувшись — восстанавливал в сознании ситуацию реального мира, — вот минута и прошла.

Пора. Пора копать дальше.

Майор Ортнер выбрался из палатки и потянулся. При этом рана тоже проснулась, шокированная такой бесцеремонностью. Да помню я о тебе, помню… Капитан спал неподалеку. Он спал сидя, прислонившись спиной к крутой стенке промоины. Очевидно, он не собирался спать, пристроился в тени куста орешника, но ведь и у него за плечами бессонная ночь. Солнце успело сдвинуться, жгло его немилосердно, однако земля успела вытянуть из него столько энергии, что он уже не чувствовал солнечного огня.

Майор Ортнер деликатно кашлянул. Капитан встрепенулся, вскочил на ноги, автоматически проверил — застегнут ли воротник. Воротник был застегнут, это сразу придало ему уверенности.

— После погребения — всех солдат на траншею, — сказал майор Ортнер. — Копать в полный рост. Следующая атака — не раньше, чем траншею завершим. Потом будем закапываться здесь. — Майор Ортнер глянул влево, вправо. Да, подходящее место. — Будем рыть норы, а если понадобится — то и блиндажи.

Это означало — настраиваться на бессрочную осаду.

Вот уж чего капитан не ожидал! Его невыразительные глаза (такие же невыразительные, как и его голос) расширились, в них вдруг проявилась неожиданная глубина. Как будто из них выглянул (таящийся в теле капитана) совсем иной человек. О котором майор Ортнер до сих пор не подозревал. Открытие было неприятным: теперь о капитане придется думать. Впрочем — не так; не «придется» — теперь о капитане будет думаться само по себе, независимо от желания и воли майора Ортнера. И зачем это мне? — подумал он. Зачем мне иметь какое-то представление о нем? Ведь до сих пор этот капитан был для меня всего лишь функцией, — как удобно! Кнопочное управление: нажал — и забыл…

Чтобы не выдать своей досады, майор Ортнер глянул в сторону, где длинными шеренгами лежали убитые солдаты, и погладил раненую руку, якобы потревоженную болью. Теперь капитан будет претендовать на место в моих мыслях, думал он (о душе речь не шла — только этого недоставало!), но утешало злорадное сознание: я себя знаю, и знаю, что ничего из этого у капитана не выйдет. Не потому, что боюсь: вот впустишь человека в себя, а он, глядишь, уже и погиб. Нет. Тут дело в принципе: разрушать одиночества. Состояние одиночества. Потому что на войне ты — один. Ты только на себя можешь рассчитывать. На себя — и свою судьбу. И в этом твоя сила.

Похороны были неспешные, не официальные, скупые на слова. Солдаты толпились возле длинного рва. Дот был за спиной, на виду; амбразура открыта. Конечно — смотрят. Два-три осколочных в толпу, и половина батальона — тю-тю. А уж про ДШК лучше и не вспоминать: ведь для них и три километра — комфортная дистанция… Сразу после похорон майор Ортнер вернулся в палатку и опять задремал, вернее — крепко уснул, потому что «юнкерсы» он услышал лишь после того, как в палатку заглянул Харти. Пришлось срочно распоряжаться насчет атаки. На ее счет майор Ортнер не обольщался (хотя, как вы помните, где-то под спудом теплилось: а вдруг…); он впервые видел, как наступают его парни, в их действиях были расчетливость и напор, но при этом майор Ортнер думал совсем об ином. Часа бы на три позже прилетели «юнкерсы», думал он, было бы в самый раз, а так — траншею не успели закончить, теперь придется работать ночью, а какая ночью работа? — не тот настрой, не то качество и темп; ночью человек должен отдыхать…

Погибших и на этот раз было не много, да это и не трудно было предвидеть. У меня с этими русскими негласный уговор, иронически думал майор Ортнер: я делаю вид, что атакую, а они делают вид, что отбиваются изо всех сил… Хотелось вернуться в палатку, лечь, закрыть глаза… но день только перевалил через зенит, время остановилось… ну, скажем так, — почти остановилось; его нужно было чем-то заполнить… чем угодно — только не атаками!.. но это «чем угодно» нужно было еще придумать…

А думалось плохо. Вроде бы и крови не много потерял, а поди ж ты…

Он наблюдал (из укрытия) не только за атакой, но и за тем, как собирают убитых. Что-то его удерживало: смотри. Не потому, что вот, мол, по твоему приказу… Нет. Жалость и малодушные сопли тут ни при чем. Он знал, что не может позволить себе такой слабости (вообще никакой слабости он сейчас позволить себе не мог); это исключалось, а потому жалость не возникала даже тенью того, что он видел. Просто он чувствовал, что где-то рядом, в том, что он сейчас наблюдал, есть какая-то подсказка, недостающее звено. И потому он смотрел. Смотрел — не видя; как всегда — если позволяли обстоятельства — расслабленный. Ждал. И дождался. Когда уже принесли последнее тело и ему доложили: принесли всех, — он вдруг вспомнил: а как же те, кто погиб на той стороне холма, в тылу дота? Где тела разведчиков? Они должны быть рядом с дотом, но с этой стороны вблизи дота не было ни одного тела. Значит, разведчики, как шли берегом реки, так и к доту подбирались с той же стороны; там они и лежат. И где тела тех, кто во время утренней атаки должен был подобраться к доту под прикрытием минометного обстрела? И где вчерашние? Ведь и вчера, наверняка, пытались ударить не только в лоб, и направили в тыл русским лучших. И все они сейчас так и лежат там…

Как же я забыл о них?..

Майор Ортнер попытался вспомнить свое состояние, когда сам шел по склону от тела к телу. Ничего не вышло. Ясно одно: думать в те минуты он не мог. Если бы мог думать — то, во-первых, уж присмотрелся бы к склону, искал бы на нем какую-нибудь слабину. Рассматривать в бинокль или на месте почувствовать эманацию пространства — это, знаете ли, качественно разные вещи. Во-вторых — если бы в те минуты мог думать — он бы не забыл о тех, кто наступал по противоположному склону. Но было и в-третьих. Если бы в те минуты я мог думать, — не без меланхолии признал он, — да еще бы исподтишка поглядывал по сторонам, то мне бы не дали гулять по склону.

Вот и повод для паузы: собрать с тыльного склона всех погибших.

И снайперам, наконец, нашлось правильное место: на том берегу реки. Ведь с той стороны защитники отбиваются из какого-нибудь окопа. Хочешь не хочешь — приходится высовываться. А снайперу большего и не надо. Как я сразу этого не сообразил!..

— Кто-нибудь уцелел из тех, кто наступал с тылу? — спросил майор Ортнер.

— Шестеро, — сказал капитан. — И еще они вынесли двоих раненых. Один в голову, другой в живот. Боюсь — не дотянут до встречи с хирургом.

Надо отдать должное этому капитану, подумал майор Ортнер, он знает о своем батальоне все. Каждую цифру. Не сомневаюсь: если я спрошу у него имена этих раненых — он их назовет, не заглядывая в бумажки.

— Будьте любезны — вызовите этих шестерых.

Солдаты как солдаты. Обычно после атаки (тем более — неудачной) из солдата никакой толковой информации не вытянешь. Помнят вспышки выстрелов; помнят, как пуля ударила рядом, или осколок; помнят воронку, из которой было видно только небо, и сколько потребовалось сил, чтобы заставить себя выбраться из нее; помнят, как переползал через тело убитого камрада и как кто-то сбоку кричал от боли. А вот сколько было пулеметов и какая система огня… Но ведь эти шестеро — лучшие, и если они действительно лучшие — должны были что-то заметить. Что-то важное для дела.

Оказывается, до этой минуты они не говорили между собой о той атаке. Но кое-что интересное запомнили. Запомнили, что воронок много. Их много и с этой стороны, но здесь они все рядом с вершиной, и пулеметы к ним не подпускают, а северный склон круче, воронки случаются даже посреди склона, и пока били минометы — удалось добраться до нижних воронок; а там перебежками, от одной воронки к другой… Был шанс подобраться почти вплотную к доту, но не получилось. Еще солдаты запомнили, что вроде бы отбивался один человек.

— Не понимаю, — сказал майор Ортнер. — Он — один; вас — полтора десятка…

— Шестнадцать, — уточнил капитан. Майор Ортнер кивнул.

— Вас — шестнадцать. Вы перебегаете рывками, как тараканы, то здесь, то там. Пока одни прикрывают огнем, стригут бруствер, другие — в разных местах — перебираются в воронки ближе к доту. Я правильно представляю ваши действия?

Так и было. Но не получилось.

— Придется вам повторить попытку, — сказал майор Ортнер. — С другого берега реки вас будут прикрывать два снайпера. С вами будет огнеметчик. Продумайте свои действия, чтобы огнеметчик добрался до места, откуда сможет сжечь окоп.

Затем майор Ортнер вызвал обер-лейтенанта, которого не пустил в утреннюю атаку (сейчас обер-лейтенант распоряжался выноской тел), и велел исполнить ту же работу на противоположном склоне. Работы много, сказал майор Ортнер, носить далеко, поэтому не спешите.

— Может быть, господин майор, похороним их где-нибудь поближе? — предложил обер-лейтенант. — Например — за соседним холмом.

— Нет, — жестко сказал майор Ортнер. Этим «нет» он выигрывал час, а может и больше. — Носить на прежнее место. Похороним после атаки.

По жаре, в обход холма… Очень убедительная пауза.

— Да, — вспомнил майор Ортнер, — среди убитых должны быть ребята в камуфляже. Разведчики. Возможно, они лежат рядом с дотом. Нужно подобрать всех. Осмотреть все воронки. Будет не дурно, если вы лично побываете там, на самом верху. Переоденьтесь во все солдатское (кстати — не забудьте сменить сапоги). Сходите только один раз: ни к чему испытывать судьбу. И предупредите ребят: если рядом будут русские — никаких попыток напасть на них. Конечно — если хотят остаться живыми…

Обер-лейтенант стоял бледный. Майор Ортнер смотрел на него без любопытства, просто смотрел. Наконец обер-лейтенант смог выговорить:

— Вы доверяете атаку с тыла мне?

Майор Ортнер кивнул.

— Сколько людей я могу взять?

— Шестерых, которые уже побывали там, и десяток-полтора по своему усмотрению.

Обер-лейтенант пытался думать, но сейчас ему это было трудно.

— Я их заранее отберу, господин майор. И устрою так, чтобы они побывали с носилками вместе со мной на самом верху.

— Только заранее не предупреждайте их о том, что им предстоит…

Разведчиков нашли метрах в двадцати от дота, в неглубокой яме, как говорится, рукотворной. Она уже успела зарасти однолетней травой, была прямоугольная и непонятного назначения. Очевидно, начали копать прошлым летом, затем оставили это дело, но забросать землей в голову не пришло. Очень по-русски. Разведчики были убиты не здесь; сюда их принесли и сложили аккуратно, штабелем в два с половиной ряда, головами на восток. Они были изрядно присыпаны землей: бомбы и мины рвались рядом, обрушили невысокие стенки. К счастью, обошлось без прямого попадания, а то б и собирать было нечего. Кстати, на телах разведчиков были не только пулевые, но и ножевые раны, а двое были убиты и вовсе непонятно как — никаких следов. Вот и думай что хочешь.

Атака не удалась.

Взвод, наступавший от шоссе (отвлекающий удар), сломался неожиданно быстро. Едва перешли шоссе, как снайпер убил командира взвода. Затем унтер-офицера и ефрейтора, которые брали команду на себя. И того — троих. После чего, одолев не больше сотни метров склона, редкая цепь залегла. Снайпер больше не стрелял — не хотел выдавать своего укрытия, и крупнокалиберные так и не пальнули ни разу — не было нужды. А не стреляли крупнокалиберные — молчали и МГ, которым некого было подавлять. Если бы не минометная канонада в тылу дота — вполне мирная картина: на тактических учениях взвод готовится к последнему броску на позицию условного противника. У майора Ортнера даже зла на них не было. Он понимал, что сейчас чувствуют солдаты. Когда атакуешь врага, которого в этот момент глушат и выковыривают из земли бомберы; когда над самой головой с сабельным звуком проносятся снаряды — туда, туда, убивая врага; и пусть то здесь, то там — рядом — шлепаются осколки, — ты знаешь, что врагу стократ хуже. А самое главное — ты в процессе, некие огромные лопасти перемешивают вязкую массу, частица которой — ты, и хотя страх никуда не делся, и он как паук облепил твое сердце, и давит, стискивает его, — но общее движение сильнее, инерция толкает тебя вперед… А когда лежишь, открытый со всех сторон, и тишина, и ничего не происходит, и знаешь, что снайпер или пулеметчик могут в любой момент (вот так ему почему-то захотелось) пометить тебя пулей, приколоть навсегда к земле, как бабочку к листу бумаги булавкой… не кого-то другого, не Ганса и не Фреда — почему-то именно тебя… шелохнешься — а он обратит на тебя внимание… О какой атаке тут может идти речь!.. Майор Ортнер понимал все это, но не давал сигнала к отходу, ждал, чем закончится атака в тылу дота.

А там все сразу пошло не по задуманному.

Оба снайпера погибли еще до начала атаки, до того, как ударили минометы. Не убереглись. Очевидно, их заметили, когда они выбирали позиции. Уцелевшие солдаты говорили, что слышали два выстрела с холма (эти выстрелы слышал и майор Ортнер), но не придали им значения: в это время они были еще на исходной, за соседним холмом. До воронок добрались без потерь, но в первой же перебежке был убит огнеметчик. Обер-лейтенант велел надеть огнеметную амуницию другому солдату, однако и тот погиб сразу, перебегая в следующую воронку. Была еще одна попытка подобрать огнемет, причем этого солдата прикрывали огнем все остальные. Но русский стрелял быстро и без промаха. Возникал на миг над дымящимся от пуль бруствером, винтовка взлетала к плечу — и уже исчез. А ведь без снайперского прицела винтовка, это заметили все…

Следующим погиб обер-лейтенант…

До ночи было еще далеко.

Опять подбирали убитых (к счастью, их было совсем не много), опять хоронили. Русские не закрывали эту щель, солдаты уже не удивлялись ей. Как быстро человек привыкает к чуду! — думал майор Ортнер. Для солдат это всего лишь правила игры. В других местах — в остальном мире — эти правила иные; мало того: в остальном мире эта игра идет совсем без правил. А здесь, возле этого холма, в радиусе полета пули, возникло какое-то силовое поле… Впрочем, нет; почему — «возникло»? Это русские его создали. Они создали — а я принял. Я первым это понял и принял. Сперва я, а затем мои солдаты. И так хочется знать, что солдаты думают об этом! — так ведь не спросишь, нельзя…

Во время похорон — третьих в этот день!.. — майор Ортнер подумал, сколь гнетуще, должно быть, они действуют на солдат. Но вариантов не было: жара, тела начинают разлагаться уже через несколько часов; в другое время и в другом месте они бы так и остались лежать, распухая на глазах, с каждым дуновением ветра напоминая о себе приторным зловонием… и как подумаешь, оказавшись во время атаки рядом, что и тебе, быть может, суждено вот так же гнить с выклеванными глазами… и в то же время, если знаешь, что и после твоей смерти тебя не бросят, как падаль, что кто-то о тебе позаботится, а может быть даже и погорюет… Мысли путались. Меня несет, как щепку течением, думал майор Ортнер. Я поставлен в обстоятельства, в которых от меня зависит так мало! И делаю — что могу…

Потом он получил связь, и буквально через минуту на него вышли господин генерал. Господин генерал не ждали никаких отрадных вестей, но и не позвонить не могли. Разговор получился сдержанный, фразы складывались из общих слов. Паузы между фразами, даже между словами, были дольше обычных, но в этих паузах не было ничего, кроме пустоты. Майор Ортнер понимал, что господин генерал прислушиваются не к его словам, а к интонации: им нужно было понять, действительно ли этот майор убежден в успехе, нет ли в его голосе ноток растерянности. Таким ноткам не с чего было взяться, для них не было струн. Была усталость, ну да это понятно; должно быть — слышалось и упорство. Но специально майор Ортнер ничего не делал со своим голосом, — не было нужды.

В этот день была еще одна бесплодная атака. В ней не было смысла — для нее ничего новенького майор Ортнер придумать не смог. Устал. Устал от жары, от раны, от напряжения. Еще днем были силы контролировать себя, расслабляться, а потом — вдруг — тело наполнилось тяжестью, налилось ею до краев, так что если бы в глубине и засветилось нечто, оно бы там и погасло, не имея сил всплыть, чтобы сознание смогло слепить из этого света мысль. Но от майора Ортнера ждали, что он будет снова и снова атаковать. Получите.

Под вечер прибыли две свежие роты. Прибыла санчасть с двумя хирургами (первым делом они снова прочистили рану майора Ортнера, после чего ему стало объективно легче). Прибыла команда комендоров с офицером — на батарею гауптмана Клюге. Прибыла батарея тяжелых гаубиц, чтобы поддерживать атаки огнем из-за соседнего холма. Команда снайперов. Огнеметчики. Боеприпасов навезли столько, что об экономии можно было не думать. С наступлением темноты майор Ортнер направил своих солдат в траншею: копать, пока траншея не станет удобной и безопасной. Уцелевших комендоров и новую команду отправил закапываться с пушками на той позиции, которую выбрал Клюге. «Чтобы только стволы торчали…» Около полуночи позвонили господин генерал:

— Вы готовите ночную атаку?

— Нет, господин генерал.

— Чего так, Ортнер? Мы должны испытать любую возможность.

— Мне представляется, господин генерал, что эта идея…

— Не дерзите, Ортнер, — перебили господин генерал. Для вас — сейчас — не должно быть различия: день или ночь. Более того: ночь — ваша союзница. Их снайперы — уже не в счет. И если вы навалитесь — вдруг — сразу всем батальоном…

— Без артподготовки? — тупо спросил майор Ортнер.

— Я же сказал: вдруг.

Тоска была такая… Ведь только что майор Ортнер чувствовал лишь усталость, она словно крышка закрывала его душу, но господин генерал умудрились эту крышку приоткрыть… нет — расколоть, и из пролома хлынуло черное и вязкое. Вот что, оказывается, там вызревало, а ты думал, что после этого дня там все выгорело, пустота, и только мысли, беспомощные, как полуденный ветерок, шевелят пепел.

— …Вы меня слышите, майор?

— Так точно, господин генерал. Через час мы атакуем…

Каждой роте он выделил сектор, каждая должна была атаковать тремя-четырьмя цепями. Первую сотню метров пройти с максимальной осторожностью, тишайше, потом — ползти. Не важно, сколько времени займет такой подъем, главное — проползти как можно выше, если повезет — до самой вершины. Командиру батареи, заменившему Клюге, приказал быть готовым к стрельбе. «Ваших людей пулеметчики не смогут разглядеть, а вам бить прямой наводкой по вспышкам пулемета — проще не бывает…» Майор Ортнер старался не загадывать, вообще не думать — как оно получится. Вот если бы он умел молиться — он бы молился.

Солдаты ушли. Помогали друг другу выбираться из траншеи — и за бруствером сразу растворялись во мраке. Когда выбрались последние, майор Ортнер закрыл глаза и привалился спиной к задней стенке траншеи. Не ждал, не слушал. Он стал частью этой ночи. Запах вскрытой земли, сберегавшийся в ней веками, а возможно и тысячелетиями, втекал в него через поры кожи, какая-то ночная птица напоминала ему, что он покуда жив, во рту был вкус свежескошенной травы. Какое это счастье — быть! просто быть…

Треск ракеты распорол брюхо ночи. Оказывается, ракеты у русских есть. Мрак предыдущих часов означал одно: русские не боялись.

Майор Ортнер открыл глаза. Мир выплывал из темноты. Первыми обозначились формы, затем наметились цвета, но из этого ничего не вышло. С непривычки свет ракеты показался неожиданно ярким, тени убегали от него врассыпную, а потом среди теней началась паника, потому что не успела рассыпаться и исчезнуть первая ракета, как в небо рванула вторая, за ней третья, каждый вжавшийся в землю солдат был виден так отчетливо… Вжимайся не вжимайся — эти тени выталкивали из себя тела: вот он! и вот, и вот…

И тут залились пулеметы.

Не застучали редкими, различимыми выстрелами, звуки которых скачут вниз по склону, как целлулоидные шарики — боп-боп-боп — обычное неторопливое барабанное соло русских ДШК; нет, они именно залились слитными трелями. Короткими, как у птиц. Лили свинец свои, родные, вермахтовские МГ. Ведь у них скорострельность — без малого тысяча выстрелов в минуту! Разве не на это и ты рассчитывал, выставляя свои МГ против бронеколпаков?.. Струи свинца пометили всю передовую цепь — одного за другим, не мелочась, не вникая, живой он или мертвый, каждого, — и так же вдруг погасли. Это длилось, как показалось майору Ортнеру, всего несколько секунд. Да наверное так и было, потому что пушкари не успели выстрелить по сиянию дульного пламени ни разу.

Откуда у русских МГ?

Вопрос наивный. После вчерашнего штурма (или это было уже позавчера?) на склоне валялось столько оружия, что хоть роту вооружай. Но пулеметов майор Ортнер там не видел ни одного, это он помнил. Уж на пулемет — когда ходил между телами убитых солдат — он бы обратил внимание. Кстати, сейчас майор Ортнер вспомнил, что некоторые убитые были без оружия. Потрудились гавроши…

Следом всплыл второй вопрос: отчего же предыдущие атаки русские отбивали крупнокалиберными?

Ими командует не дурак, в который уж раз признал майор Ортнер. Они приберегали трофейные пулеметы для такого вот случая — для массированной атаки. Маленький surprise. Который сработал. Теперь они будут отбиваться только из МГ. Значит, мне придется посылать солдат на заведомую бойню…

Тишина.

Ее подчеркивали хлопки и слабый треск неторопливых ракет.

Солдаты лежали ничком. Только тени жили; гонялись друг за дружкой в игре растянись-сожмись.

— Капитан, дайте сигнал… пусть отходят.

Уже в шесть должны были опять прилететь самолеты. На сон осталось… Майор Ортнер поглядел на светящийся циферблат своих «Tissot»: на сон оставалось меньше четырех часов. Меня никто не предупреждал, подумал он, что на войне самое главное — нормально выспаться. Конечно — и выжить. Но выжить — это уж как ляжет карта, как Господь распорядится, а вот выспаться… Возможно, со временем я этому научусь: рядом с окопами, не замечая стрельбы… Эта мысль сначала пришла — и лишь затем он ее осознал, и откуда-то нашлись силы — улыбнулся, причем для этого ему пришлось помочь лицу — осознанным усилием растянуть лицевые мышцы, так что даже уши затвердели. Еще сутки назад, подумал он, я представлял свою войну совсем иной. Вернее — совсем ее не представлял. Мой прошлый воинский опыт, по сути — туристический опыт присутствия на войне, как-то не вязался ни с окопами, ни с ежесекундным шансом познакомиться со смертью. Ведь я не собирался воевать! это не мое! я должен был отметиться на войне, получить запись в личном деле: был… показал себя… награжден… — и все! И только! Но вот прошло меньше тридцати часов — всего-то! — а я уже нахлебался дерьма — на всю жизнь хватит. И начинаю привыкать к его специфическому вкусу. И уже смирился, что и завтра, и через неделю, и потом…

Он вдруг вспомнил свое первое впечатление от этой долины. Тот изумительный момент, когда день еще не ушел, а вечер топчется где-то рядом, ожидая, когда ему освободят место. Воздух был густой и плотный, как вода, он светился от переполнявшей его энергии какого-то иного, параллельного мира, живущего здесь. Казалось, еще мгновение — и тот мир проявится, нарисуется в пространстве (не привязанный ни к этой земле, ни к этому воздуху) немыслимыми строениями и существами (или такими же людьми?), наполнится их жизнью и смыслом того, чем они живут. Что это было — ясновидение?.. Как жаль, подумал майор Ортнер, что я только чувствовал присутствие, но чего-то во мне не хватило — и я не смог ничего разглядеть…

Укладываясь на надувном матрасе, он надеялся, что едва закроет глаза — его тут же не станет; но усталость не подпускала сон. Опять заныла рана. Опять (вспомнил о завтрашней атаке) прихлынула тоска. О Господи! — шептал он, не имея в виду Бога, а всего лишь открывая этими словами клапан, чтобы тоске было куда уйти, освобождая душу, — о, Господи! Он повторял это, как мантру, снова и снова, и у него получилось. Тело стало легким, а потом его не стало совсем. Но мысли — куда от них денешься? — мысли вились над ним июльскими комарами, зудели; впрочем — не кусали. Ну — так сложилось, думал он, так сложилось, что я оказался здесь… этого уже не изменишь — это случилось, мне остается только это принять… принять таким, как оно есть… но я должен пройти через это — сквозь — как тень — не изменившись, не заразившись, оставшись прежним… ведь я знаю, что снова смогу быть счастливым — только если смогу вернуться туда, откуда пришел, таким, каким прежде был…

Естественно — такое возвращение было невозможно. Но сейчас у майора Ортнера не было сил устоять перед нахлынувшей слабостью. И он как бы раздвоился. Его душа грустила, тосковала о невозвратном, а ум, как дятел, долбил где-то в глубине: нет, нет, нет. Этот текст Морзе расшифровывался так: возвращение невозможно потому, что жизнь, как токарь, работает над куском полена, из которого каждого из нас вырезал папа Карло. Жизнь меняет резцы и программы, а мы узнаем об этом лишь по боли — когда резец, уже сняв лишнее, начинает пахать по живому. Даже если вроде бы ничего не происходит — оно происходит: боль — такой аргумент, против которого не поспоришь.

Мысли банальные, и в другое время майору Ортнеру не пришлось бы их думать, — они просто всплыли бы, без усилия, вроде и без повода, — по какой-то потребности души. Но майора оправдывают обстоятельства, в которых он находился. Когда рядом смерть, которая может вдруг обратить на тебя внимание… Но даже не в этом дело. Повод-то (толчок) был другой. Ведь толчком послужила мысль майора Ортнера о людях. О солдатах, безликих шютце, которых он — пусть чужой волей, но это он! он! а не кто-то другой, — снова и снова послушно посылал на свидание со смертью. Как Бог. (Впрочем, если Бог, то почему «послушно»?) И разве после этого — сыграв такую роль — можно остаться прежним?..

Одно утешение: этот нескончаемый день наконец-то иссяк.

Утром прилетели «юнкерсы». Три штуки. Пожалуй, больше и незачем. Ведь пробомбить нужно было точку, попасть в точку, один раз удачно попасть — больше ничего. И у летчиков это получалось. Жаль — бомбы были не те.

Майор Ортнер смотрел из траншеи, как солдаты бегут вверх по содрогающемуся от бомб склону. Туда, где неровным штрихом лежали тела тех, кто был ночью в передовой цепи. К незримой черте, за которой смерть. Наверняка так думал каждый солдат. И наверняка они начнут притормаживать, приблизившись к телам погибших камрадов. Их можно понять. И наверняка они залягут — после первых же выстрелов. Ведь они уже знают, что русские бьют только по тем, кто представляет для них непосредственную угрозу. До черты осталось тридцать метров, двадцать. Солдаты уже не бегут, их пригнуло к земле; каждый шаг — преодоление. Сейчас пушки — опережая — ударят по правому бронеколпаку…

Опередить не удалось. Как ни закапывались комендоры, но лежа не постреляешь. Очевидно, сверху заметили движение на позиции батареи. Первым напомнил о себе снайпер. Из-за грохота бомб выстрел был не слышен, но краем глаза майор Ортнер заметил суету возле одной из пушек, глянул туда, и по специфическому движению понял, что комендоры оттаскивают тело. И сразу — тоже не слышные — засверкали вспышки дульного пламени МГ. Не из бронеколпака — из воронки. Две коротких очереди — пауза — и он уже бьет из другой воронки. Комендоры все же выполнили заказ, сковырнули бронеколпак, но какой ценой…

Атака на противоположном склоне провалилась тоже: ни минометы, ни снайперы не смогли помочь.

Удачи не случилось.

Конечно, удача была где-то рядом: одна точная пуля, один осколок, — этого достаточно, чтобы в обороне возникло окно. Хотя бы на минуту!.. Пока обороняющиеся заметят, что произошло, и направят замену, солдаты (а уж они-то сразу поймут, что перед ними никого нет) успеют, добегут, забросают гранатами, взорвут — и все будет кончено…

Не случилось.

«У вас столько техники, столько людей… весь фронт ждет, когда вы раздавите этих русских… атакуйте! атакуйте непрерывно!..» Закрыв глаза, майор Ортнер слушал далекий голос начштаба дивизии в телефонной трубке, отвечал терпеливо «да… конечно, господин полковник… мы делаем все, что в наших силах… не сомневайтесь, господин полковник, мы сможем… ведь только второй день…». Он сочувствовал полковнику, но сочувствовал умом, а не душой. Он не думал, кому из них сейчас хуже. Обоим плохо. Но господин генерал не звонили — и за то спасибо.

После атаки собирали убитых. Затем хоронили. Ужасная рутина войны, по-прежнему единственный способ обосновать паузу между атаками. Теперь в похоронах участвовал только один взвод, и, конечно же, майор Ортнер. Молитва, несколько фраз, салют. Все это на глазах у русских. Стоя над свежей могилой, майор Ортнер чувствовал спиной тяжесть взглядов этих глаз. Что для МГ эта жалкая дистанция — шестьсот-семьсот метров! Прицелился, нажал на курок — и смел всех в несколько секунд. Или того проще: один осколочный снаряд прямой наводкой — никто не уцелеет…

Но русские не стреляли.

Кстати, я здесь уже вторые сутки, подумал майор Ортнер, а еще не слышал голос их пушки…

Пришло время пустить в дело гаубицы.

Наводчик гаубичной батареи оказался мастером: уже через несколько минут тяжелый снаряд, трехпудовый поросенок, вырвал из земли второй бронеколпак, да так, что он бабочкой отлетел на несколько метров, а потом еще столько же прокатился вниз по склону. Третий бронеколпак прямым попаданием то ли разорвало на куски, то ли вмяло в землю, — трудно сказать; даже бинокль не помог разобраться, что там случилось. От этих успехов настроение солдат улучшилось, чем майор Ортнер воспользовался — и немедленно бросил их в атаку. Теперь гаубицы пахали пространство перед дотом. Снаряды поднимали огромные пласты земли, на какие-то мгновения они повисали в воздухе, издали похожие на горбушку черного украинского хлеба, затем горбушка неохотно разваливалась, рассыпалась в пыль, и коричневыми космами летела к земле, откуда навстречу уже взбухал очередной пласт. Невозможно было представить, что там уцелеет что-то живое. Когда солдаты поднялись уже до середины склона, батарея сменила фугасы на дымовые снаряды. Как вам, господа красноармейцы, такой surprise? — майор Ортнер даже улыбнулся, вернее, его улыбка попыталась всплыть изнутри, но застряла, выглянула только краем, и потому получилась кособокой, углом рта. — Вот уж чего вы никак не могли предвидеть!.. Не успевшее осесть облако пыли легло на дым, и, как издали казалось, затвердело, а потом из-под этой корки вниз по склону покатили спасительные для солдат белые клубы. Откуда только силы взялись! — солдаты снова побежали, преодолели контрэскарп, вбежали в дым… Смотреть стало не на что. Майор Ортнер закрыл глаза и слушал такие сладостные звуки ближнего боя: беспорядочную стрельбу, приглушенное дымом буханье ручных гранат. Если бы майор Ортнер имел навык молиться… Вообще-то в детстве его учили молиться, но сейчас он забыл, что есть такой удобный способ послабления нестерпимого напряжения души. Какое счастье, что нет ветра! — шептал он, бездумно повторяя эту фразу снова и снова. Очевидно, для такого случая сгодились бы любые слова. Эти — помогли. Заполнили пустоту остановившегося времени. Какое счастье, что нет ветра!.. Бой погас так же вдруг, как и вспыхнул. Майор Ортнер открыл глаза и увидал неясные фигуры своих солдат. Они возникали из редеющего дыма, издали казалось — едва шли, потому что все силы оставили там, возле дота. Или они так и не добрались до дота?.. Солдат было не много. Они то и дело оглядывались назад; должно быть, вблизи там что-то все же можно было разглядеть. Последними проявились две группы по трое — вели раненых… Но все-таки им удалось добраться до врага и вступить с ним в бой, — сами по себе шептали губы майора Ортнера, — все-таки смогли… молодцы… После, когда моя душа сможет, я обязательно их похвалю… поблагодарю… поблагодарю каждого…

Он ушел по траншее в овражек, подальше, чтобы никого не видеть. Если бы можно было, он бы так шел и шел, ходьбой, единственно доступным ему сейчас способом, пытаясь перемолоть, нет — стереть… и это тоже не то… попросту говоря — справиться с отчаянием, которое вдруг родилось в его душе и росло, росло, уже заливало его всего, топило в своей мерзкой трясине, одни глаза еще видели свет… Он никогда не знал отчаяния — разум, школа логики, демагогическая сноровка были его защитой. Против отчаяния у него не было иммунитета. Если б ему сказали, что он способен так упасть… Нет! нет! — ведь он себя знал, и никогда бы не поверил, что такое возможно. Но вот случилось — и оказалось, что ему не на что опереться, нечего противопоставить. Да что это со мной? — думал он. — Ведь я же знаю! — все обойдется. Как-то сладится. Как-то будет. Как бы дело ни повернулось — мне не дадут пропасть. Поддержат. Выведут из-под удара. Я знаю, что подо мной — твердь. Вот что — главное. Только это. А все остальное, то, во что я попал… Господи, Иоахим, да не пускай ты это в душу! смотри на это со стороны! Посуди трезво: что особенного случилось? Враг отбил твою атаку. Ну и что? Эка невидаль! — ведь ты уже вторые сутки атакуешь, ни разу у тебя не возникало ощущения, что вот сейчас получится, — и как-то до сих пор ты ни разу по этому поводу не переживал…

Аргументы не помогали.

Оказалось, что энергия и арсенал рассудка — ничтожны перед непроизвольным движением души.

Сейчас он понимал тех, кто спонтанно стрелялся, вешался, бросался под поезд, прыгал из окна. Вдруг оказавшись в непроглядной тьме, в одиночестве, раздираемые невыносимой тоской, эти люди (подчеркнем: опустошенные предшествующими обстоятельствами) выбирали самый простой, самый доступный путь спасения от нестерпимого давления. (Разумеется — это уход от платы. Но за что я! за что я должен платить?!) Раз — и все позади. Как просто: пуля в сердце… нет, в сердце можно не попасть, пуля изменит направление, проламывая ребра, как луч света, ударивший в воду… надежней стрелять в шею или в рот, да, в рот — и аккуратней, и вернее всего. Так вот: пуля в рот — и все! и нет проблем!.. Но ведь пуля зачеркнет не только твои проблемы, пуля зачеркнет и то, чем ты жил: ожиданием той сейчас такой далекой минуты, когда ты выйдешь из маленькой гостиницы, пройдешь через маленькую мощеную площадь и сядешь в плетеное ивовое кресло перед кафе, закуришь трубку и почувствуешь ноздрями, как аромат табака наполняется сладостью и тяжелеет от аромата венгерского золотого токая, который ты пока не пригубил, только любуешься его драгоценным блеском; еще ты будешь ощущать обволакивающий тебя дух апрельского снега, стекающий с гор, чуть горчащий после гребня пихтовой рощи; а потом все это отступит от тебя, потому что на плавном повороте крутой улочки, едва касаясь брусчатки, появится девушка в простом ситцевом платье; она будет лететь к тебе — такая легкая, такая чистая… и пусть ты заранее знаешь, что будет потом, но эти мгновения — они никуда не денутся, они всегда будут в тебе, будут твои, — твоя опора, единственное, ради чего стоило жить… Ведь ничего другого, ничего другого…

Надо было найти силы, чтобы дожить до завтра, до утра, когда свежий мозг прогонит чудищ, все снова станет простым и ясным, а эпизод с тягой к смерти — забавным воспоминанием. Правда, это уже не вытравишь из души, но ты будешь воспринимать его без опаски, как урок. Как меру. Чтобы в любое мгновение жизни знать истинную цену этому мгновению.

Уйти далеко не удалось. Овражек (в его истоке было очевидно, что это промоина) стал мелеть, его дно всплыло к поверхности. Майор Ортнер оглянулся. Отсюда холм был виден вроде бы даже лучше, чем из траншеи; не фрагментами, как из траншеи, а целиком. Сплошь изрытая воронками вершина. Дот уже не лобастый, компактный, как прежде; сейчас это была искрошенная, расползшаяся вширь руина. Но и сейчас что-то в нем было такое… Это был не мертвый зверь, всего лишь израненный, и оттого, быть может, еще более опасный. До вершины — не больше километра; я им виден, — подумал майор Ортнер, — лучше не надо…

Он вдруг ощутил себя как бы в пустоте. Из-за контраста. Ведь только что, минуту назад, пока шел по дну овражка, он реально чувствовал… Майор Ортнер поискал слово — и сразу нашел его: сопротивление. Именно так. Он чувствовал, что овражек наполнен чем-то, застоявшимся, густым, так что нужно было продавливать себя через это. Но зато этим майор Ортнер был отрезан от всех, не видим никому, а здесь, в истоке, этого не было. Может быть, оно осталось на уровне голенищ его сапог, а выше он был как бы голый. Такого ощущения он еще не испытывал никогда…

У тебя было искушение застрелиться? — ну так постой спокойно, не суетись. Пусть провидение покажет — какова твоя судьба…

Он подождал; честно подождал не меньше минуты. Во всяком случае — так ему показалось.

И опять выстрела не было.

Ничего я не понимаю, подумал майор Ортнер.

Отчаяние никуда не делось. Оно было здесь, в нем, только погрузилось вглубь. Оно терзало душу, но боли не было.

И выстрела все не было.

Да я бы его и не услышал…

Ощущение обнаженности, голого тела, исчезло. Майор Ортнер еще раз мельком взглянул на дот — и неторопливо пошел обратно. Нужно было куда-то деть себя, но куда? куда?.. Если бы можно было сейчас прижаться к свежему и теплому — и закрыть глаза, и ни о чем не думать… мечта каждого мужчины, начиная с Одиссея, мечта, ради которой — чтобы она стала мечтой — они каждый день покидают свежее и теплое… А придется вернуться к своим солдатам. Но вернуться к ним вот таким, как сейчас, опустошенным, — он бы никогда себе не позволил. На душу надежды нет; она из последних сил борется с отчаянием — что ей мои дела! Надежда на энергию?.. Энергия была — да сплыла. Что остается? — только разум. Значит — актерство, имитирующее и душевную силу, и характер, и находчивость… Мысли! Ну, где вы, мои мысли, мои дети, мое единственное утешение?..

Мысли — что может быть проще и доступней? Если знаешь, как их вызвать… Для майора Ортнера это не было секретом. Достаточно разбудить память — и мысли сбегутся гурьбой, только выбирай.

Итак, первое: пусть гаубицы долбят дот бетонобойными снарядами. Не интенсивно, но настойчиво. Методично. Что из этого выйдет — увидим. Капля долбит камень не силой, но частотой падения. Пару снарядов в минуту, может быть даже один, чтобы корректировщик мог довести точность до ювелирной. Да! именно так: редко — но метко. И каждый десятый снаряд пусть будет бронебойным, на тот случай, если у них под толщей бетона окажется еще и броня.

Второе…

Уже второго майор Ортнер придумать не смог. Ни второго, ни третьего. В сознании плавали какие-то ошметки. Пытаться их рассмотреть, тем более — искать среди них достойную внимания мысль, — не было смысла. Мысль — это такая материя, которая если проявилась, то ее видишь сразу. Потому что она всех растолкает и вылезет вперед, как мелодия из скрипки еврея на ярмарке.

Но второе было. И оно было где-то рядом. Майор Ортнер чуял его присутствие, как чуял его весь день вчера и — время от времени — сегодня. Оно плавало где-то рядом в воздухе, уж наверное — простое и очевидное, как проста и очевидна всякая достойная мысль. Когда, наконец, дождешься ее, когда, наконец, ее увидишь, — думаешь: господи, как это просто, как очевидно! и где только были мои глаза… Конечно же дело не в глазах. Причина слепоты известна: нужно, чтобы яблоко созрело. И тогда оно упадет само.

В траншее к нему подошел капитан.

— Послать людей, чтобы подобрали убитых?

— Нет.

Ответ, опередивший мысль.

Ответил не ум, ответило нечто, живущее в майоре Ортнере (как и в каждом человеке). Возможно — душа, но обычно это называют чутьем. Что-то настойчиво тебе талдонило: «не садись, не садись в этот самолет!»; даже затосковал, пока не подумал: ну чего упираюсь? — и послушался; а потом узнал, что самолет разбился…

Вот так и теперь. Произнеся свое «нет» (не жестко; это была как бы мысль вслух, хотя мысли, как таковой — ведь он не думал конкретно об этом — не было), майор Ортнер попытался понять, почему так ответил, но анализ — дело трудоемкое, для него нужны силы. Ладно, примирительно решил он, слово сказано. Когда-то Слово сотворило наш мир. Мое слово… мое слово — только фиксация. Но фиксация чего?.. Наверное, что-то во мне произошло, что-то переменилось. Именно во мне. Ведь то, что происходило здесь до сих пор — разве оно было результатом мысли? Нет. Чутье подсказывало мне — и я действовал по его подсказкам. Не понимал — но доверился. И все получалось. Может быть, эта странная ситуация держалась только на мне, на моей вере, а теперь что-то во мне произошло?.. Не стало веры?.. Не знаю. Но что-то во мне произошло — и я не могу послать людей на дело, которое, я знаю, им ничем не грозит, и они готовы исполнить его привычно, потому что делали это уже не раз…

Ну почему!? почему все так сложно и непонятно? Ведь другие воюют так просто… Но меня не застрелили вчера утром, не застрелили, хотя могли сделать это сто раз, — вот с этого и началось. Может быть, мной манипулируют, как марионеткой?..

Эта мысль поразила его, но майор Ортнер не стал ее анализировать. Опять чутье. Оно подсказало: ты все делаешь правильно. Не сомневайся. Не сомневайся! Дело за малым: чтобы глаза открылись — и ты понял, что происходит…

Была какая-то связь… Связь реальная, хотя и незримая, невыразимая словами. Она была весь день вчера и еще сегодня утром — какая-то связь (непостижимая рассудку майора Ортнера) между немцами и русскими. Какой-то безмолвный уговор. Звук небесной струны. Звук, настраивающий на свой лад всех, кто его слышит. Звук, неслышный внешнему уху, но наполняющий пространство долины и подчиняющий себе все живое… Ах, какой чудный поэт мог бы получиться из тебя, Иоахим Ортнер! И почему Господь, одарив тебя такой душой, обрек ее на немоту?..

Майор Ортнер распорядился насчет гаубичного обстрела: один снаряд в минуту. Ровно через час — атака. Когда цепь дойдет до середины склона — ударить всей батареей фугасными по пространству вокруг дота. С максимальной интенсивностью. Десять минут. Эти десять минут цепь будет лежать, готовясь к броску. Десяти минут хватит, чтобы солдаты, вблизи понаблюдав смертоносный ураган, избавились от мандража. Ведь не может быть, чтобы после такой перетруски возле дота уцелело бы хоть что-то живое! И как только солдаты увидят зарождающуюся, ослепляющую русских дымовую завесу — всем сразу стремительно вперед…

Таким образом — он дал себе час на сон. Если сможет уснуть. Какое было бы счастье, если б во сне или хотя бы сквозь дрему (он уже не верил, что ключ к ситуации сможет разглядеть бодрствуя) ему бы вдруг открылось то, присутствие чего он чувствовал с первой минуты, чувствовал — а увидеть не мог. Все равно, бормотал он, идя к своей палатке, все равно долго так продолжаться не может. Даже если мое отупение не пройдет, даже если не смогу разглядеть… Столько бомб! столько снарядов! И снайперы бьют в каждую щель. Да и в ближнем бою… Не может быть, не поверю, чтобы русские не несли потерь. Сколько их там могло быть — в этом доте? Скажем — двадцать. Ну — двадцать пять, хотя двадцать пять там никак не разместить… Но сколько б их ни было — они получают раны, они гибнут, и в какой-то момент у них не останется людей, способных держать оружие…

17. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

После этой атаки была еще одна.

Гаубицы трудились и до, и после. Через равные промежутки (один снаряд в минуту) по долине прокатывался сдвоенный звук. Сначала — приглушенное соседним холмом нутряное, колокольное бом! выстрела; затем несколько секунд тягостной паузы — и вдруг, каждый раз вдруг, еще не затихшее бом лопалось, рождая раскатистый, свободный грохот взрыва. Эти сдвоенные удары навязывали свой ритм долине, они уже стали частью ее, как далекий гром, который обещает обновление, но ты знаешь, что это обещание, как и любые иные, пустое. Майор Ортнер неожиданно быстро привык к этим звукам, причем привык настолько, что не замечал их в полудреме. Рана почти не досаждала ему, но слабость не становилась меньше. Напротив, слабость как бы пускала корни в него, просачивалась вглубь, как грибница. Это было совсем некстати. Во-первых, чем меньше энергии, тем меньше шансов разглядеть то, что пока не видишь, а во-вторых, если солдаты заметят его слабость… Вот уж это совершенно недопустимо.

Мысли мешали уснуть, покусывали, как комары, и все же он задремал, а может и заснул на несколько минут, потому что голосу, который он услышал, пришлось потрудиться, чтобы проникнуть в его сознание. Голос был молодой, энергичный и бесцеремонный, с явно выраженным акцентом. Очень знакомым. Фразы, построенные на французский манер, и произношение… вот так французы говорят по-немецки. Ну конечно же! — этот парень из Шварцвальда, откуда же еще, понял майор Ортнер. В детстве и в юности ему не раз приходилось бывать на западе Шварцвальда: отец каждый год ездил в Вогезы, и не только в Вогезы, — он старался посетить все места, где когда-то воевал. У отца была такая потребность: опять оказаться на том повороте дороги, под тем деревом, на той мызе, на остатках бруствера теперь едва различимой траншеи, где он когда-то воевал. Что он там оставил?.. Отец старался подгадать, чтобы попасть на то место не вообще, а в определенное время года, — чтобы все было, как тогда. Если была возможность — он брал в эти поездки Иоахима. Рассказывал… о себе, как обычно, отец почти ничего не рассказывал; немного больше — о товарищах по оружию. Но что-то в этих поездках было, как посещение параллельного, живущего по своим, особым законам мира. После таких поездок привычный Иоахиму мир становился зримей, различимей, выпуклей. Потом эти поездки вспоминались разве что раз в году, да и то не каждый год, но как раз это ни о чем не говорит. Эти поездки оставили такой след в душе Иоахима Ортнера… или скажем так: они стали мерой… впрочем — мерой чего?.. Сразу не ответишь. А может и не стоит это препарировать, разбираться, называть точными словами? Ведь до сих пор как-то обходился без этого, может, потому до сих оно и живет в душе? И не только живет, но и греет душу…

До чего же неловко получается, с усмешкой подумал майор Ортнер: каждый раз, когда ко мне является новый посетитель, он застает меня спящим. А ведь хорошо было бы в самом деле эту чертову войну проспать! Всю — от первого и до последнего дня…

Майор Ортнер потер лицо здоровой рукой и неторопливо выбрался наружу.

Это был летчик.

Даже если бы на нем не было формы — все равно любой человек сразу бы понял, что это летчик. Такая у него была харизма.

Это был свободный человек. Или очень успешный. Или баловень не только судьбы, но и начальства. А может — и все вместе взятое. Улыбка была естественным выражением его лица; она была не реакцией на конкретный положительный импульс, а реакцией на саму жизнь, во всех ее проявлениях. Чтобы так принимать жизнь, нужно быть не очень умным человеком, подумал майор Ортнер. Ну и что с того? А ты для себя что бы предпочел: быть умным или счастливым? То-то и оно. Не завидуй.

На летчике была пилотка с алюминиевым кантом и летящим имперским орлом, сжимающим в когтях свастику, и голубая выцветшая гимнастерка, — вот и все, что он себе позволил из формы. Погон не было видно — их закрывала гражданская кожаная куртка, подбитая цигейкой, с таким же воротником; куртка бывалая, потертая, с характерной прожженной дыркой на правом плече, с расстегнутой крупной молнией. Вместо форменных брюк — верховые бриджи с кожаными накладками на внутренней стороне бедер. Ниже были некогда черные, никогда не знавшие гуталина краги, и ботинки… с виду массивные, разумеется — не солдатские: какая линия! какая кожа!.. Такие ботинки подбрось вверх — они не упадут, а плавно опустятся, потому что в них веса нет, как в пушинке. Он капитан, сразу понял майор Ортнер. Для майора он слишком молод, да майор никогда бы и не позволил себе такой вольности в одежде. И уже не лейтенант, потому что в нем ощущается уверенность и привычка повелевать.

— Давно из госпиталя, капитан?

— Да уж недели три!

— Надеюсь, сустав не зацепило?

— В том-то и дело, что зацепило, а то я был бы здесь, как же! Но подвижность восстанавливается, вот поглядите.

Он крутанул правой рукой, при этом куртка распахнулась, и майор Ортнер успел заметить два Железных креста с пристежками, Рыцарский крест с новеньким бантом и черный знак «За ранение». Должно быть, знаменитый ас.

— И все же на истребитель пока не пускают?

— Куда они денутся!

— Это где же вас угораздило? В Югославии?

— В Греции. Англичан было пятеро. Вывалились из облака вдруг, моего ведомого сбили сразу. Как тут будешь драться? — шансов нуль. Я еще надеялся удрать, а они как увидали кресты в несколько рядов на моем фюзеляже — вцепились, как их английские борзые. Едва не сгорел. Парашют раскрыл метрах в двухстах, не выше. Ну сколько времени спускался? — всего несколько секунд. И все же не уберегся, одну пулю схлопотал.

— А к нам какими судьбами? Надеюсь, не для того, чтобы показать моим офицерам, как нужно водить солдат в атаку?

— Помилуй Бог! Как представлю: поднимаешься из окопа, а в тебя, как в голого, льют из пулеметов… Нет уж! Мне проще сразу застрелиться.

— И все же?

— Ваш генерал придумал забавную штуку: устроить на этом холме Везувий. Технология — проще некуда: сбросить на вершину бочки с нефтью вкупе с зажигательными бомбами. Чтобы все там к чертовой матери выгорело.

— Любопытно…

— Ваш генерал связался с моим генералом, а тот нагрузил этой затеей мою эскадрилью. Вот я и прилетел для рекогносцировки.

— И на чем же вы летаете?

— На «хеншеле». Может, вы и не видели такой допотопной этажерки.

Но майор Ортнер догадался, о чем идет речь.

— Если это 123-й «хеншель», то я их видел в деле. В Испании. Приятный штурмовичок.

— Кто спорит, майор? Но ведь до того я летал на 109-м «мессере»! Представьте, что после призового скакуна вас пересадили на лошадку для псовой охоты. — Капитан помял под курткой раненое плечо.

— Вы сели на шоссе?

— А куда же еще? Вон за тем холмом. Я слышал, что в России нет дорог. Трепачи! Даже французы не постыдились бы такой красавицы.

— Это пока не Россия, — сказал майор Ортнер. — По крайней мере, еще два года назад это была другая страна.

— Ах, вот оно что! — искренне удивился капитан. Он был не силен в исторической географии, но этот пробел в познаниях не доставил ему дискомфорта: он так и не спросил, какая здесь прежде была страна. — Хотите взглянуть, на чем я сейчас летаю?

Майор Ортнер качнул головой: нет. Каковы господин генерал, однако! Остроумны. Вот уж чего я никак от них не ждал… Впрочем, признаю: я к ним отношусь предвзято. С первой же минуты. И уже вряд ли когда-нибудь буду относиться иначе. Даже эта остроумная выдумка ничего в моем отношении к ним не изменит. Уж так сложилось…

— И сколько же в вашей эскадрилье самолетов?

— Сегодня — семь.

— И каждый поднимет?..

— Четыре бочки. Причем не полные. — Капитан увидал разочарование на лице майора Ортнера — и предостерегающе поднял руку. — Спокойно, майор. Считать умеете? — Майор Ортнер усмехнулся. — Вот так-то лучше. Базовая цифра: «хеншель» может поднять не больше четверти тонны. Это — максимум. Потолок. С четырьмя полными бочками он даже не взлетит! Но ведь кроме бочек мы должны учесть и зажигательные бомбы — это еще минус пятьдесят кг…

Капитан опять расцвел своим фирменным smilом. Счастливец; для него жизнь была игрой. А что для меня моя жизнь, подумал майор Ортнер, как ее обозначить одним словом? С ходу он ответить не смог — и это его огорчило. Он знал, что это означает, когда не можешь ответить сразу и просто.

— И наконец — самое важное. Что у нас самое важное, майор?

Это был простой вопрос.

— Разумеется — безопасность, — сказал майор Ортнер.

— Вот именно! Замечательная машина, на которой я сейчас летаю, и налегке-то обгоняет разве что телегу, а уж с таким грузом… Любой мало-мальски толковый пулеметчик, если заметит нас вовремя, срежет все машины, одну за другой…

— Безопасность я гарантирую, — перебил майор Ортнер. — Когда вы будете на подлете, в точно согласованное время по вершине ударит гаубичная батарея. Им будет не до вас.

— Это уже веселее!

— На сколько вылетов я могу рассчитывать?

— На один. Для нас это попутная задача. Еще до темна мы должны быть далеко на востоке.

— Так это будет сегодня? — непроизвольно вырвалось у майора Ортнера.

— А чем вас не устраивает сегодняшний день? Не успеете подготовиться к атаке?

— Да нет, все устраивает…

Осталось согласовать время атаки; договорились на восемь вечера. «Солнце уже не будет нашим помощником, — сказал капитан, — но это и не важно, если гаубицы прикроют нас на подлете…» — «Я сам проинструктирую командира батареи, — сказал майор Ортнер. — Едва вы появитесь из-за кряжа — гаубицы прекратят огонь. Вам потребуется не больше пятнадцати секунд, чтобы оказаться над целью. После канонады русские вас не услышат, да и смотреть они будут не в небо, а вниз: мы уже приучили их, что за время артподготовки успеваем подняться до середины склона. Так что риск для вас практически будет сведен к нулю…» — «Чтобы риск был сведен к нулю — так на войне не бывает, — сказал капитан. — Простите, майор, но это басня для дилетантов…»

Больше говорить было не о чем.

Но капитан еще несколько минут не уходил, смотрел, как через равные промежутки времени над дотом возникает огромная, утробно грохочущая вспышка пламени. Пару раз он даже взглянул на часы и с улыбкой покивал своим мыслям.

— Убейте — не понимаю: чего тут неприступного…

— Как писал великий Мольтке, — не глядя на него сказал майор Ортнер, — крепость крепка не стенами, а защитниками.

Ему стало неловко за свою банальность, но капитан ее не заметил.

— Мольтке? Не слышал о таком. — Капитан вопросительно взглянул на майора Ортнера, поэтому пришлось ответить:

— Да так… был в старину один вояка…

— В старину?.. Тогда понятно, почему не знаю.

До восьми оставалось больше трех часов. Тоска вернулась. Визит летчика вынудил ее отойти в сторону, но она никуда не делась; ее тяжелое присутствие угнетало мысли и взгляд, как зимний холод угнетает едва тлеющие свечи в неотапливаемой церкви. А теперь тоска и майор Ортнер опять остались наедине. Но не на равных: тоска облапила майора Ортнера, навалилась всей тяжестью, бесцеремонная, как насильник. И не было силы, чтобы сбросить ее. Потерпи, говорил себе майор Ортнер, это всего лишь болезнь. Душевная болезнь. Была бы сейчас у меня энергия — где тогда была бы тоска? Да я б и не помнил о ее существовании! Жил бы остраненно (иногда и счастливо) своей потаенной жизнью; исполнял бы роль (признаюсь: иногда она меня развлекает) умного, волевого офицера; старался бы не замечать время, чтобы сохранить душевные силы на следующую жизнь, когда жизнь потаенная и жизнь реальная наконец сольются, и я смогу наконец уйти из этого театра, смогу забросить все свои маски в чулан — и забыть о масках, и жить так, как всегда мечтал; просто жить… Как же мало во мне оказалось жизненной энергии, если всего за двое суток — впрочем, еще и двух суток не прошло, — я спалил ее дотла!..

Летчик ушел, но, незримый, был все еще здесь. Своею энергией он успел что-то изменить в окружающем пространстве, возможно — ионизировать воздух. Иначе говоря: оставить в этом пространстве нестираемую (и следует признать — весьма положительную) информацию. Информацию о чем?.. Если бы майор Ортнер сейчас был способен думать, если бы не овсяный кисель вместо мозгов… Но чувствовать он мог. И честность (слава богу, она была все еще при нем) назвала непривычное чувство, которое вдруг всплыло в его душе: зависть. Да, он вдруг понял, что завидует этому летчику. Вот нормальный, здоровый человек. Без комплексов. Должно быть, по утрам, бреясь, он с удовольствием разглядывает свое лицо, отмечая черты, которые подчеркивают его мужественность и волю. Он живет сегодняшним днем, а из прошлого помнит только хорошее. Даже эпизод с пятью англичанами, которые его сбили (а могли и убить), сейчас представляется ему забавным. Его жизнь — игра. Свободная, веселая игра. Несомненно — он умеет любить, и любит все и всех, кто окружает его. И не знаком с тоской. И скука для него даже не слово — пустой звук, который не замечаешь, поскольку он не заполнен личным опытом… Ну почему! почему я не могу жить так же? почему не могу так же любить, а значит и быть счастливым?..

Он услышал, как вдалеке взревел авиационный мотор. Звук начал удаляться; вот в нем возникла легкость: самолет взлетел. Майор Ортнер ожидал увидеть авиетку, но самолет оказался двухместным и достаточно крепким с виду. Но четыре бочки… даже неполные… Возникнув из-за соседнего холма, самолет сделал неторопливый круг над дотом, причем так близко к нему, что взрывная волна очередного гаубичного снаряда едва не опрокинула его. Однако летчик смог выровнять самолет и завершил круг. Затем, круто развернувшись и набирая скорость, промчался в нескольких метрах над майором Ортнером, качнул на прощание крыльями и исчез в сияющем небе на западе.

Ну что ж… ведь может и получиться!..

Шанс есть всегда. Загадывать и обольщаться — занятие для слабаков. Сильный игрок верит в свою звезду, он позволяет себе заклинание или молитву — но не переживание. Он знает: не надо мешать рукам. Вот выпадут кости — тогда и придет черед мысли, а еще лучше — если удастся обойтись и вовсе без нее.

Три часа — огромный срок, если сидишь и ждешь, если не можешь избавиться от мысли: что будет после? Три часа ожидания могут замордовать так, что ни на какое дело сил уже не останется. Майор Ортнер помнил об этой ловушке — и обошел ее без труда. Отдал необходимые распоряжения — и ушел к себе в палатку. Сон был бы идеальным выходом, но сна не было. Ладно. Разве не для таких случаев существует медитация? Он знал несколько мантр, попробовал на вкус одну, другую, третью… Нет. Когда аккумулятор пуст — душа уступает первенство голове (известно, что для мысли требуется куда меньше энергии, чем для чувства). Содержание мантры, идея, заложенная в нее, при дефиците энергии естественно выводила к мысли о том, что предстоит. Майор Ортнер попытался бороться, пересилить искушение мыслью, понял, что оказался в порочном круге, и выбрал самый простой путь: стал медитировать звуком «ом». Оммм… оммм… оммм… Как хорошо! Звуки выплывали из него, из глубин души, из сияющей тьмы, как удары колокола. Оммм… оммм… Первые минуты он еще помнил, что зовет Бога, но затем смысл исчез, остался только звук. Оммм… Его сердце пыталось подстроиться под эти удары, сбилось с ритма, и несколько мгновений переживало отчаяние, ведь оммм звучало так редко, не чаще четырех-пяти раз в минуту, а сердце — кто не знает! — должно сократиться за минуту как минимум шестьдесят раз, по удару в секунду. Ведь сердце задает ритм всему телу, и чем реже его сокращения, тем ближе полное прекращение жизнедеятельности, иначе говоря — смерть. Разве не так? Но случилось чудо: майор Ортнер не умер. Сердце все же подстроилось, смогло. Оно перестало ощущаться, и тело перестало ощущаться. И сердце, и тело открылись окружающему пространству, растворились в нем, стали единым целым с воздухом и землей, и с космосом, в котором свободно и легко — без цели — значит, и не к Богу? тогда куда же? — летела сейчас его душа. Оммм…

Он очнулся за несколько минут до атаки. Вспомнил о сердце — но не почувствовал его. Не чувствовал ни тела, ни раненой руки. Не чувствовал души. Покой. В такие мгновения, когда в тебе уравновешены жизнь и смерть, время исчезает, перестает существовать, и ты с изумлением глядишь на упавшую с него бирочку с надписью «бесценно». И я в это верил? В этот миф, который диктовал мне поведение, заставлял спешить, чтобы успеть больше, больше, больше? Удивительно. Ведь даже мой слабый мозг понимает, что между понятиями «вечность» и «мгновение» стоит знак равенства. Правда, это понимает только правое полушарие, а левое хочет успеть. Зачем? Чтобы успеть узнать любовь?..

Я поэт, в который уже раз за эти дни с улыбкой думал майор Ортнер, идя к своему КП. Пусть мне не подвластно слово. Пусть. Суть не в словах, а в том, что между ними. Слова — это всего лишь струны, а музыка — в душе…

Майор Ортнер заметил, что голове непривычно легко. Он потянулся рукой, чтобы проверить, в чем дело, и вспомнил, что надел не фуражку, а кепи. Еще перед тем, как лег, не поленился порыться в кофре, положил рядом с подушкой, чтоб кепи было под рукой. Странное желание… Хотя чего в нем странного? — уж с собою-то будь честным: летчик произвел на тебя впечатление. Конечно — не орденами, а свободой. Непосредственностью и свободой. И ты впервые (с того дня, как отправился на войну) ощутил потребность рассупониться (нет, не впервые: ведь ты задирался с господином генералом). Ладно — сменил головной убор; и это все, что ты можешь себе позволить?..

Атака развивалась четко по плану.

Ее начала беглым огнем фугасными снарядами гаубичная батарея. Когда вершина скрылась в огне и дыму, из траншеи выбрались солдаты и неторопливо пошли вверх. На середине склона они залегли. Выше склон был испятнан трупами. Майор Ортнер знал, что трупы лежат почти до самой вершины, куда солдаты проникали благодаря дымовой завесе. Впрочем, поправил себя он, как раз там их и нет, потому что трехпудовые снаряды даже ошметков от них не оставят, хоронить будет нечего. Потом, когда все закончится, похороним не по числу тел, а по списку…

Он закрыл глаза и сказал себе: не думай об этом. Сначала доживи.

Тишина вернулась вдруг.

Майор Ортнер стоял с закрытыми глазами, опершись локтями на бруствер, подперев лоб руками с «цейссом», и слушал. Это длилось долго, несколько долгих секунд, пока он не услышал наконец далекий стрекот моторов. Звук приближался, превращаясь в натужный гул. Майор Ортнер открыл глаза и увидал только один самолет, затем, поискав, обнаружил метрах в двухстах позади следующий. Самолеты летели медленно, тяжело; их цепочка растянулась на километр. Над рекой они резко снижались, и к холму приближались над самой землей. Чтобы их не сразу обнаружили. Слава богу, что оглохшие русские их не слышат: цель — проще не придумаешь.

Перед холмом головной самолет потянул вверх; было видно, как тяжело это ему дается; теперь каждая бочка под крыльями была отчетливо различима. Вот, наконец, он почти над дотом; метрах в десяти, не выше. Бочки и бомбы отделились — и неожиданная свобода подбросила самолет.

Бочки упали точно. Сминаемые ударами, они подскакивали неохотно, а затем искали, куда откатиться по бетонному крошеву.

Пламени не было.

Майор Ортнер видел в бинокль, как сразу в нескольких местах на куполе и возле дота искрят бенгальскими огнями зажигательные бомбы, — но пламени не было.

Второй самолет сбросил свой груз так же удачно — а что толку…

И лишь когда третий самолет уже был над дотом — нефть занялась. Это было еще не пламя, всего лишь горячий воздух, но майор Ортнер так вглядывался через свой «цейсс», так хотел хоть что-то увидать, — и лишь потому разглядел, как воздух над дотом вдруг стал различимым. Наполнившись хлынувшим снизу теплом, воздух задрожал, расслоился, поплыл; он пытался подняться выше, но пока не мог, — и в этот миг невидимый художник одним мазком провел по верхней кромке дота разделительную полосу, черную жирную полосу. Она тут же расплылась. У четвертого пилота уже не было времени на маневр, ему пришлось вести самолет через клубы тяжелого дыма. Пятый успел взять выше.

Только теперь — на фоне дыма — стали возникать отдельными мазками летучие всплески огня. Вспорхнуло — и исчезло в дыму, вспорхнуло — и нет его. Это было еще не пламя, но майор Ортнер смог перевести дух. Получилось. Оказывается, он не дышал какое-то время…

Он опять поднес к глазам бинокль. Очень вовремя. Словно почувствовал: что-то произойдет. Я начинаю их чувствовать, думал он. Словно попал на их волну. Какая-то связь возникла между нами. Но ведь это возможно в единственном случае: при родстве душ. Пусть не при родстве, пусть это лишь структурное сходство, но компасные стрелки наших душ явно нацелены на одни и те же идеалы…

Итак, он поднес к глазам бинокль — и увидал на куполе дота красноармейца. Тот был стремителен. Промелькнул в клубах дыма, между языками пламени, вот уже бросился обратно… Когда красноармеец вырвался из дыма, майор Ортнер увидал в его руке… Он глазам своим не поверил. Опять влип в «цейсс». В его распоряжении были мгновения, и все же он разглядел в руке красноармейца флагшток с клочьями того, что еще вчера утром было флагом… Эта когда-то красная тряпица пережила бомбардировки, массированный и одиночный обстрелы из гаубиц; она была там все время, днем и ночью, и майор Ортнер (да, пожалуй, и все его солдаты) давно перестали ее замечать. Была и была. К ней привыкли, как привыкли к линии холма, к тяжелой шапке дота, к телам убитых товарищей на склоне. Ее не замечали, пока она была. Возможно, не заметили бы и ее исчезновения. Но, оказывается, для тех, в доте, эта тряпица — все это время! — была символом… нет, не символом… вот! — она была вызовом. Вызовом ему, майору Ортнеру, вызовом всему вермахту!..

Браво! — подумал майор Ортнер. — Какая честь для меня — скрестить оружие с такими воинами!..

Теперь пламя вошло в силу. Весь дот был в огне. Бочки (уже не бочки, а комки смятого, рваного металла) не раскатились далеко, застревали в воронках. Получалось, что основной вулкан оброс ожерельем небольших очагов. Казалось, вся эта гарь невесть сколько времени копилась в земле, и вот ее терпение переполнилось, нарыв прорвался, и теперь земля освобождается, переживая восхитительное облегчение.

Майор Ортнер опять услышал нарастающий звук мотора. Но теперь это был не натужный гул, а веселый стрекот. Вернулся головной самолет. Он стремительно несся над шоссе, сделал над головой майора Ортнера бочку, крутым виражом обогнул клубы тяжелого дыма, качнул на прощание крыльями и исчез за следующим холмом. Мальчишка.

Солдаты поднялись и пошли вперед. До вершины оставалось метров тридцать (возможно — немного побольше; склон искажал представление о расстоянии), когда они опять залегли: жар не давал подойти ближе, а терпеть смысла не было. Огнеметчики все же плеснули разок-другой жирными струями огня в направлении невидимой сейчас амбразуры. Плеснули для души. Амбразура конечно же закрыта, и жара более чем достаточно, но ведь надо же хоть каким-то действием обозначить свое присутствие, заполнить тягостную паузу. Оставалось дождаться, когда пламя начнет спадать и даст приблизиться еще немного, на верный бросок гранаты. Впрочем, вряд ли это понадобится: невозможно представить, чтобы живое уцелело в этом пекле.

Неужели — все?..

Не думать. Об этом — не думать. Вот об Альпах, о вечере на маленькой площади, когда еще не зажглись фонари, о прозрачном вечере в плетеном кресле со стаканом рейнского (или в прошлый раз это был золотой токай?), в ожидании, когда на крутой мощеной улице появится она, стремительная, радостная, и крепдешиновое платье в незабудках будет так откровенно облеплять ее легкие ноги… — вот об этом думай сколько угодно. А о тех, кто живьем испекся там, наверху, — сейчас не думай. Сейчас их нет в твоей жизни…

В траншее была ниша, широкая приступка, чтобы удобней выбираться наверх. Майор Ортнер присел на нее, почувствовав спиной выступающие из суглинка округлости гальки. Интересно, какой ледник — скандинавский или североморский — приволок сюда эту гальку за тысячу километров? Ведь есть же какое-то различие, не только по составу и кристаллической структуре, но и по информации, которую хранят эти камни. Если бы можно было ее прочесть! Не обязательно через приборы, а вот так, хотя бы спиной. Как книгу. Должно быть, это равнозначно визиту в другое измерение. Но ученые даже информацию одной капли, обыкновенной капли! не могут прочесть, и наверное никогда не смогут; что уж говорить об информации камня, да еще прочитанной спиною!.. Мы живем в выдуманном мире, во мраке, и не ведаем того…

Специфическая вонь горящей нефти спустилась наконец и в траншею. Майор Ортнер сдвинул кепи на лоб, прикрыв козырьком глаза. Веки были тяжелыми. Что мне делать со своею душой? — думал он. Ведь так я много не навоюю. Рана пустяковая, дело не в ней. Это моя душа, барахтаясь, пытаясь уцелеть, опустошает тело…

Ну вот и получилось…

Он не представлял, как это будет, ведь это первая его победа; уточним: его первая воинская победа; до сих пор он не имел такого опыта. И что же? где радость? где — хотя бы — удовлетворение?.. Где — наконец — облегчение?..

Пустота.

Что-то ушло из его жизни, сейчас он даже припомнить не мог — что именно ушло, но он чувствовал, как это ушедшее невосполнимо. Значит — так и жить с этой пустотой в груди?..

Спасительная амнезия…

Он сидел с закрытыми глазами, ощущая вонь горящей нефти, чувствуя спиной камни земли. Ни о чем не думал. Ничего не ждал. Просто был.

И вдруг услышал выстрел.

Чего особенного? Выстрел на войне — обычный звук. Но сейчас в кого стрелять? Неужели русские, не выдержав смертоносного жара, выбежали под пули?..

Преодолев импульсивный порыв (ведь рядом были его подчиненные), майор Ортнер открыл глаза, неторопливо поправил кепи, неторопливо поднялся и повернулся к холму (напомним, что он сидел на приступке спиной к доту). И услышал второй выстрел. Конечно, объективно винтовочные выстрелы неразличимы; они как близнецы. Но ведь слышит не только ухо, слышит и душа (композиторы это знают: их души улавливают музыку сфер, и лишь затем, расшифрованная мозгом, она начинает звучать в ушах). Но звук этих выстрелов майор Ортнер узнал. Именно эту винтовку он столько раз слышал за эти дни! Именно ее тяжелый взгляд он чувствовал на себе в то далекое первое утро, когда он шел от счищающей с себя остатки тумана реки к позиции батальона. Именно она все же поставила отметину на нем, боевую рану, уж какова та рана — не об этом речь, важно, что боевая…

И без бинокля было видно — никто не выбегал из огня. И не выбежит — не те это люди. Если бы выбежали… если бы выбежали — я был бы разочарован, — признал майор Ортнер. Тем самым они бы обесценили (в моих глазах; разумеется — только в моих; скажем, для моих солдат это было бы естественное действие, ведь и они, оказавшись в сходной ситуации, побежали бы из огня), — они бы обесценили мою победу. (Он именно так подумал: мою победу; второй раз подряд так подумал; но теперь в этом присвоении победы ощутил червоточину). Я бы по-прежнему уважал их, но уже не думал бы о них с восхищением.

Но как? — из такого огня…

Не было душевных сил поднять к глазам бинокль. Да и что бы он разглядел? Разве он и так не знал, что там происходит?..

И без бинокля было видно, как огнеметчики пускают веерами струи огня, как солдаты приподнимаются и бросают в сторону дота гранаты, — да что толку? Вот если б они могли подползти (подняться — жар бы не позволил) хотя бы на десяток метров поближе…

Из кустарника ударили вслепую — в дым, в огонь — несколько МГ.

Затем пауза. Все ждут.

И опять — одинокий выстрел — и в цепи солдат вспыхнул костер: одним огнеметчиком меньше.

Неужели из всех русских лишь один уцелел? Но каким образом?..

Каким образом этот русский стреляет зряче — представить можно. Он залег в какой-нибудь воронке, куда не попала нефть; очевидно, на самом деле дым не такой плотный, как кажется отсюда, из траншеи. Во всяком случае — для русского. И он ловит моменты, когда в дыму возникают просветы. Для хорошего стрелка много не надо, хватит и двух-трех секунд, чтобы выстрелить точно. Но каким образом он выдерживает это пекло?..

Опять запели МГ — но тут же получили ответ из такого же инструмента. Когда русский пулеметчик почти сразу подавил две огневые точки — остальные замолчали. Если сейчас он переключится на солдат, а они так близко, что и целиться не нужно, — через минуту живых не останется ни одного…

Цепь стала отползать.

В распоряжении майора Ортнера был еще один аргумент: дотерпев, чтобы солдаты отползли на безопасное расстояние, ударить гаубичной батареей. Уже после первых залпов все живое рядом с дотом, во всех воронках, будет уничтожено. И стрелок не успеет вернуться под бетонный панцирь. Но огромные снаряды погасят пламя, прервут процесс выжигания, на который и была ставка. Так что же радикальней?.. Я как буриданов осел, с грустной улыбкой подумал майор Ортнер. Взвешивать — какое действие даст лучший результат — он сейчас не мог. Логика покинула его. Душа отвергала сам выбор метода убийства. Не победы — именно убийства. Странная мысль вдруг отчетливо отпечаталась в его сознании: я не хочу, чтобы он умер. Вообще не хочу, чтобы он умер от моей руки. Тем более — чтобы он умер вот так…

Ладно. Пусть идет как идет…

Уплыла победа.

Впрочем — ее и не было. Был мираж. Обольщение. И с чего вдруг я думал о ней, как о своей? Случись победа — по совести она принадлежала бы господину генералу: это ведь была его идея. Как же я мог так опуститься, что присвоил себе чужую мысль? Вот она, война; она лепит из тебя… нет, не лепит, — она сдирает с тебя красивенькие тряпки, которыми ты пытаешься прикрыть свою неприглядную наготу…

Вот так живешь, живешь, довольный собой, — и вдруг узнаешь о себе такое…

Опять в душе открылась пустота…

(Вот хорошая строчка, начало стихотворения, широкая дверь, в которую может войти любой человек, как себе домой, подумал майор Ортнер; но я же знаю, что следующую строчку, включающую свет в помещении, куда этого человека я впустил, я никогда не смогу написать; иначе я был бы не здесь…)

Опять открылась пустота, заслоненная на несколько минут действием и надеждой. Да, да, была и надежда! была… и только благодаря ей майор Ортнер своей пустоты не чувствовал, забыл о ней, хотя знал, что она здесь — его пустыня, его кара, его испытание. А теперь приходится признать: она все время была здесь. Я пуст, как мыльный пузырь, сказал себе майор Ортнер. Сейчас он не мог делать ничего. Абсолютно ничего. И потому даже докладывать не стал ни полковнику, ни господину генералу, хотя обязан был доложить о результатах атаки. Точнее — об отсутствии результатов. Ничего, подумал он, капитан доложит. Он воспринимал капитана, как соглядатая. Не с первого взгляда, не с первого дня, но сейчас уже не сомневался в его второй роли. У майора Ортнера до сих пор не было опыта участия в подобных играх, но он и не собирался осваивать эту подковерную премудрость. В его будущей жизни, ради которой сейчас он терпел то, что приходилось терпеть, не было места двойной игре. Все будет просто и ясно. Прозрачно. Впрочем — как и до сих пор…

Он тут же поймал себя на ошибке. Ведь жить будущим — самообман; жить нужно здесь и сейчас. Но как жить всем этим?..

Капитану он сказал: «Может быть, теперь русские все же уйдут. Если нет — вернемся к прежней схеме…»

Пала ночь.

«Пала ночь» — еще одна хорошая строчка, как калитка в Гефсиманский сад (с чего вдруг меня потянуло на ритмизированную речь?), а дальше — простыми словами — напомнить об утешении, которое Господь посылает каждому — и правому, и виновному, думал майор Ортнер. Мы несем свой крест, страдаем, терпим, а природа учит нас, какими нужно быть, как принимать свой крест, потому что только через его тяжесть и боль можно познать благотворную радость, а если достанет душевных сил — то и счастье… Это что же выходит? — опять улыбнулся он неожиданной мысли. — Выходит, что истинно счастлив только мазохист?..

Пала ночь. Нефтяные огнища, уже невидимые, только угадываемые над воронками по мерцающим шапкам света, угомонялись, готовясь ко сну. От них уже не было проку. Дымы растворились во тьме, убив на севере небосвода все звезды, лишь Кассиопея не хотела тонуть и время от времени выныривала из мрака.

Ах, если бы русские все же ушли!..

Майор Ортнер поднялся со светом, прошел в траншею, стоял и ждал. Это было совсем не трудно. В нем не осталось надежды, он не верил в чудо, но и не ждать не мог. Хотел убедиться. Если бы холм был от него на востоке, он получил бы ответ минут на пятнадцать-двадцать раньше, но холм был на севере. Пришлось набраться терпения.

С закрытыми глазами ждать было легче.

Он открывал глаза, взглядывал на холм, опять закрывал, чтобы открыть спустя какое-то время. И опять закрыть. Жили только глаза, а мысли и душа покинули его. Очень удобно.

Наконец настал момент, когда серое небо посветлело настолько, что отделилось от серого холма. Вот стали проявляться воронки. Тела убитых солдат. Языки выгоревшей земли. Бетонные изломы дота. Но все это было только информацией, оттенками серого. Чтобы оно материализовалось — недоставало малости, кванта энергии. Ну давай, давай!..

Он знал, что придется (опять!) дождаться солнца. И вот это случилось. Небо за холмом вдруг обрело голубизну, еще чуть-чуть — белым с черным, словно покрытый зебровой шкурой, ярко вырезался дот; и на нем… И небо, и дот налились таким светом, что тонкий штрих флагштока был почти неразличим, но он был, был, и обгорелая, изодранная тряпица на нем была. От нее за эти дни осталось так мало, да и висела она, не наполняемая ветром, совсем никакая, но от этого она не перестала быть знаком, не перестала быть флагом…

Подошел капитан.

— Распорядитесь, чтобы батарея начала работать, — сказал майор Ортнер. — Одиночными.

— А как же быть с атакой?

Голос капитана сегодня был другой. Не тот, что вчера. Голос словно отделился от капитана, был сам по себе. Это был голос не тела, а души. Причем голос души, привыкшей молчать, поэтому каждое слово давалось ей с трудом, отчего она уже не управлялась с задачей скрывать истинный смысл слов.

— Что вы имеете в виду?

— У нас уцелел лишь один лейтенант…

Боится. Боится, что придется самому идти в атаку. Конечно, он к этому не готов. Не для этого шел в армию. Должно быть, его интересовала только карьера: после военного училища сумел попасть в какую-нибудь академию, выслуживался, всеми силами старался оказаться в штабе, — в любом штабе, пусть даже рядом с окопами, лишь бы по должности ему не пришлось вместе с солдатами выбираться на бруствер. Я его понимаю. Ведь я тоже в армии только для того, чтобы не быть ею перемолотым. Не переживай, не пошлю я тебя под пулеметы…

— Как же так получилось?

— Вчера после полудня с пополнением прибыли двое, но они оба там. — Капитан кивнул головой в сторону дота; для него — необычное движение.

— Ничего, — сказал майор Ортнер, — один лейтенант — тоже фигура. К тому же — мы ведь не собираемся атаковать прямо сейчас. Пусть пока поработают гаубицы.

Пока позавтракаю, выпью кофе, думал он; глядишь — что-нибудь да произойдет. Или свежая мысль посетит. Пусть не очень оригинальная, но свежая; мысль, для созревания которой нужно было пережить все, что перепахало мою душу за последние двое суток…

Завтрак ему скомкали. Едва приступил к яичнице с беконом, который Харти вымочил в красном вине, прибежал вестовой: господин генерал вызывают по связи. Известно: яичница имеет вкус и легкость только в первозданном виде, да и бекон, подсохнув, потеряет свою прелесть… Чертов капитан, думал майор Ортнер (впрочем — без злобы), идя к телефонистам, даже в такую рань демонстрирует начальству свое рвение…

Господин генерал начали вроде бы спокойно, но слова не произносили, а выжимали из себя — старались быть сдержанным. Когда атакуете?.. Однако невозмутимый ответ майора Ортнера — нужно подготовиться, подумать, да у меня и уцелел-то всего один лейтенант, — взорвал панцирь, под которым копилось и кипело. Господин генерал заорали. Им уже звонили из ставки. Там уже терпение лопнуло. Войска наступают, не имея в запасе даже дневной нормы горючего и снарядов, не имея резервов. Вы что же, майор, полагаете, что нам с вами сойдет с рук срыв наступления? Майор Ортнер попытался напомнить, что это форс-мажор, что тяжелые бомбы решат все в минуту, что и так потери непомерны, но голос в трубке требовал: атакуйте немедленно! всем батальоном!.. — Но у меня только один лейтенант… — У вас лучшие в мире унтер-офицеры!..

Черт побери этого капитана…

— Где лейтенант?

— По-моему, у него что-то с ногой, — сказал капитан. — Собирался к фельдшеру. Прикажете вызвать?

— Не надо, — сказал майор Ортнер. — Схожу сам. А вы пока распорядитесь… — Он представил, что скоро станет таким же, как они, потому что уже думать начинает так же, как они. И что же тогда останется от тебя, майор?.. Вопрос был риторический, ответ подразумевался, а может — его не знал никто; как говорится — жизнь покажет. Ну и ладно, сказал себе майор Ортнер, ну и ладно… — Вот что: распорядитесь-ка, чтобы солдатам выдали все пойло, какое мы имеем.

— Так ведь они же напьются в дым…

— Это в траншее. А как только пойдут на пулеметы — вмиг протрезвеют. Но кураж останется. И на кураже — быть может — они наконец доберутся до пулеметчиков.

Теперь — разыскать лейтенанта.

Конечно, проще было бы послать за ним, и он явился бы незамедлительно, однако вот какая штука: мы ведь не всегда поступаем по уму, так, как проще; иногда нас ведет — и мы идем за ним — чувство. Вот и теперь у майора Ортнера было чувство… нет — предчувствие чего-то, что созревало (в нем? или во вне?), наливалось светом, обретая прозрачность, как желтый виноград на солнце, и вот-вот должно было свершиться. Когда у тебя в строю остался последний лейтенант… Только не подумайте, что это чувство вины; на войне — какая еще вина? обыщитесь — не найдете… Но если у тебя остался последний лейтенант… это когда их много — их можно не замечать (не думать о каждом из них, или, простите за цинизм, который, увы, всегда правда, — не видеть за каждым из них человека), — а когда лейтенант не просто один, а именно последний… и у него — от всей его жизни — остались какие-нибудь последние полчаса… Военное поприще отбирает людей особого склада. Жестких. Циничных (сам вижу, что повтор; но он — для усиления, чтобы лучше запомнилось). «Батяня-комбат» звучит душевно и ласкает слух, однако смысл-то в этих словах простой: этот парень не сволочь. И только. Но если этот душевный человек еще и профи, он пошлет — не колеблясь — на заведомую гибель — столько человек, сколько потребуется для дела. И при этом его совесть будет молчать, и душа не будет болеть, потому что — как профи — он не может себе этого позволить. Потому что — позволь он себе сейчас слабину — он потеряет твердость, и сомнение поселится в его сердце. А на это он не имеет права, потому что у него за спиной — за его спиной! — родина…

Вы же понимаете, что комбат майор Ортнер был другим. Он не был «батяней», и в нем не было «военной косточки». То есть он был другой природы, другой душевной конституции. И принимал это, как данность, не давая этому оценки, чтобы и дальше жить с удовольствием и без сожалений. Потому что переделывать природу (в том числе и свою) берутся только неучи, не знающие элементарных естественных законов. Когда мог, когда позволяли обстоятельства, майор Ортнер действовал (чтобы не конфликтовать с собою) по велению души. Так и на этот раз. Не спрашивая никого, он обошел всю позицию (действие, естественное для командира), все места, где мог быть лейтенант. Увы. Пришлось возвратиться в расположение его роты. Унтер-офицер проявил готовность привести своего командира сей минут, но майор Ортнер одною лишь четкой раздельностью слов подчеркнул свое намерение: «Я — сам. Скажите — где…» Унтер-офицер затруднился объяснить и ребром ладони указал направление. Майор Ортнер выбрался из траншеи, прошел через кусты. Они закончились вдруг. Там был небольшой обрыв: подводная часть реки вымыла грунт, и земля в этом месте просела метра на два. Дальше, до самой реки, была заросшая сочной травой, ярким разнотравьем, ровная пойма. Лейтенант, нет, простите, судя по погонам — обер-лейтенант (и как же я это запамятовал? — подумал майор Ортнер; впрочем — без удивления и досады) был в очках. Тонких. Позолоченных. И эта деталь — очки — материализовала обер-лейтенанта в памяти майора Ортнера. Вчера я видел его… да, я видел его трижды, перед каждой атакой, вспомнил майор Ортнер. Он из первого пополнения, и конечно же представлялся мне, но ни этого момента, ни какого-либо иного случая, чтобы он открывал при мне рот, не помню. Если он хотел остаться незамеченным — у него это неплохо получилось. Но это сработало и против снайпера: где все остальные лейтенанты?! — а он — вот он — жив и невредим…

Обер-лейтенант сидел на краю обрыва и глядел вдаль, на юго-запад, где, следуя повороту ярко-зеленых гор, сверкала узкая сабля реки. Сапоги с наброшенными на голенища жесткими от уже высохшего пота носками стояли рядом; тут же лежала куртка. Обер-лейтенант не обернулся на звук шагов. Не глядя, он протирал ваткой между пальцами ног, и даже по его спине было видно, что он блаженствует. Майор Ортнер молча постоял, глядя на эту спину, а лейтенант все не оборачивался, и его расслабленная спина свидетельствовала, что это происходит естественно, без умысла и воли.

— С виду неплохое местечко, — сказал майор Ортнер. Слова возникали сами, ведь он так ясно представлял, что происходит в душе обер-лейтенанта. — К солнцу повернуто удачно. Когда я увидал его впервые, подумал: вот идеальное место для виноградника. А теперь понимаю: вода слишком близко к поверхности.

Майор Ортнер сделал паузу, но поскольку реакции не дождался, назло себе (но и обер-лейтенанту; уточним — в пику ему) закончил тривиальностью:

— Вот так всегда: издали посмотришь — бриллиант, а наклонишься, возьмешь в руку…

Он не завершил фразы, потому что почувствовал себя предателем. По отношению к этой долине. И к себе. Ведь его впечатление о долине определялось не виноградником, тем более, что в тонком искусстве виноградарства он ничего не смыслил. И если б его спросили — он не взялся бы утверждать, как прижился бы здесь виноградник, и чем бы наливалась на этой земле его ягода. Но виноградник был нереализованной мечтой его отца. Сколько раз в детстве и в юности Иоахим слышал: ах! если бы можно было все бросить и осесть в горах, в маленькой деревушке, а еще лучше — на отшибе, на краю виноградника, небольшого, кустов на пятьдесят, чтобы не поить его потом и кровью, а тешить им душу, — чтоб он стал дорогой к Богу… Очевидно, Ортнеры не всегда были вояками; в каком-то поколении они возделывали землю, и, кто знает, возможно, те земледельцы были потомственными сомелье. Внезапная тяга к земле, которую майор Ортнер обнаружил в себе (не придав этому значения, не поняв, что это голос крови), в тот вечер, когда он впервые въехал в эту долину, была откровением. Которого — повторим — он тогда не понял. Эта долина стала зеркалом, в которое Господь дал ему заглянуть, чтобы наконец разглядеть себя, и понять себя истинного, такого, каков он на самом деле есть. Не выдуманного, не скопированного по лекалам любимых картин и книжек. Почему он это только сейчас понял? Возможно, до сих пор ему недоставало последней капли. И такой каплей стал этот обер-лейтенант. Не сам по себе обер-лейтенант, а именно вот такой, каким его увидал сейчас майор Ортнер.

Увы, майор Ортнер не был готов принять новое для него откровение. Смирившегося перед обстоятельствами, его, как вдруг оказалось, уже не принадлежавшего себе, уже захватила и уже влекла предстоящая атака. Шум крыльев судьбы заглушал голос его души, скорость не давала возможности думать. Он знал, что сейчас он — марионетка, но признать это, произнести себе этот приговор — не мог.

Обер-лейтенант неторопливо повернулся, взглянул на него через плечо снизу вверх, и улыбнулся с близорукой беспомощностью.

— Я не поведу людей на дот. Сегодня — ни за что…

Он провел ваткой между большим и вторым пальцами, спохватился: «Извините», — но встать перед старшим по званию ему и в голову не пришло. Не удивительно: это был живой человек, а не болван, обструганный казармой до неотличимости, превращенный муштрой в автомат. И этот живой человек знал, что перед ним тоже живой человек, и потому реагировал на майора Ортнера не чинясь. Он знал, что его поймут. На его поблекшей, потерявшей былой цвет куртке тяжело лежали вразброс три металлических пятна: Железный крест 2-го класса, «черный» знак «За ранение» и серебряный Нагрудный штурмовой пехотный знак. Возможно, там были еще награды, но куртка валялась в траве так, что лицевая часть была почти не видна, а саржевая потертая подкладка со следами пота под мышками выглядела жалкой. Возможно, подумал майор Ортнер, этот обер-лейтенант прошел не только всю Европу, но успел повоевать и в Африке, и в Азии, но это предположение пришлось тут же отбросить: следы таких вояжей не смоешь, а их-то и не было. Да Бог с ними! ведь не в том же дело, где побывал этот обер-лейтенант. Интересно другое: как он оказался на этом поприще; и как случилось, что, прокрученный мясорубкой, причем не однажды, он все же умудрился остаться самим собой. И я уверен, подумал майор Ортнер, именно в этом его главная забота: сохранить свою душу, остаться прежним, таким, каким был, — остаться самим собой. Но ведь… ведь это же мой двойник! — если только я его не придумал. Да нет же, все сходится. Двойник. Причем и он это видит…

Тогда почему я не обратил на него внимания прежде?

И почему это сродство не рождает во мне чувства близости? Напротив: осознание одного корня вызывает во мне отторжение. Почему?

И, наконец, самый страшный вопрос: неужели и я произвожу такое же впечатление? — вот такое…

Бреясь (иногда и дважды в день, если вызывало начальство и обстоятельства позволяли: сразу после бритья он ощущал себя уверенней, ярче, защищенней), майор Ортнер каждый раз с удовольствием разглядывал себя в зеркале. Крупная голова, вытесанная из цельной глыбы без закруглений, но крупные кости лица пригнаны так ладно, что рождают впечатление не грубости, а мужественности. Прямой нос, прямой рот; крупная ямочка в подбородке, отчего лицо особенно приметно. Майор Ортнер никогда — ни разу! — не задумывался, какое впечатление производит на женщин. Может быть потому, что с ними не было проблем (главное — не подпускать их слишком близко). Они были доступны. Их прагматизм претил ему, а чувственность, как и коды их экстерьера, не могли сбить его с толку: он никогда и на миг не забывал, что в основе их поведения лежит физиология, если конкретно — инстинкт продолжения рода (а у кого этот инстинкт молчит — те просто отбракованный природой материал, уроды души). Если — вслед за восхищением — вспоминаешь эту истину, то с бабочки, какой бы привлекательной она ни была, тут же облетает ее яркая пыльца, и она оказывается тем, чем и была на самом деле, — серым мотыльком.

Вот и судите сами, мог ли майор Ортнер интересоваться чьим-то мнением о себе. Единственный человек, с чьим мнением о себе он считался, был отец. Но отцу об этом он не сказал ни разу, о чем теперь жалел. Пока отец был жив, Иоахим воспринимал его как данность: отец и отец, о чем тут говорить. И только много позже понял, что отец был его мерой. В промежутке (между смертью отца и этим осознанием) он вообще о мере не думал, а если б его спросили — ответил бы ничтоже сумняшеся: я сам моя мера. Но теперь-то он знал, что это тщеславный самообман, что так может сказать только Бог.

Так о чем же шла речь?..

Ах, да: о впечатлении.

О легком испуге майора Ортнера от мысли, что от него, майора, исходят те же флюиды; что он производит то же впечатление, что и этот обер-лейтенант. Ну уж нет, сказал себе майор Ортнер, я — рыцарь, а он — каким бы ни был его воинский путь — всего лишь интеллигент, который пытается соответствовать ситуации. Но вот его прижало…

Однако отсвечивающий в утреннем луче солнца Железный крест убил это рассуждение. Материя всегда побеждает мысль, сколь бы мысль ни возносилась.

Тем не менее — обер-лейтенант сделал свой ход. Вряд ли у него при этом был какой-то конкретный расчет. Уж если он и мог рассчитывать на что-то, так только на понимание. В котором не сомневался. И потому был искренен.

Ладно. Пусть. Но майору-то Ортнеру в этой ситуации как прикажете быть?

Ведь дело не в том, что с формальной точки зрения произошел бунт на корабле. Майору Ортнеру хватило бы либерализма, чтобы отнестись к бунту снисходительно. Но ведь этого недостаточно. Нужно было делать что-то, как-то конкретно реагировать. Если бы этот лейтенант (опять оговорился… ну конечно же! — обер-лейтенант) был у него не последним — тогда еще можно было бы (а почему б и нет?) пойти навстречу, подарить человеку хотя бы день, чтобы восстановил душевную крепость. А может и не день, целую жизнь. Ведь когда придет пополнение — а оно обязательно сегодня придет, — появится возможность сделать следующий шаг: вовсе избавить обер-лейтенанта от очередного расстрела. Что с ним будет потом на этой войне — другой разговор. Там уж — как судьба распорядится. Для тебя главное — что ты сейчас, на краю бездны — его удержал. Не безликую, штампованную гайку из военного механизма, а достойного человека. Главное — что он не будет приходить к тебе из прошлого, душить тебя, как нестираемый упрек. Да, именно так и следовало бы поступить. И это было бы по совести. Я не видал его в бою, думал майор Ортнер, ну и что с того? Разве от этого теряет в цене решающий аргумент, — что он в самом деле вчера трижды ходил на пулеметы, трижды глядел смерти в лицо? От такого и с одного раза крыша может поехать. Несомненно — он заслужил жизнь, и сложись все иначе — я бы подарил ему ее. Но так сложилось, что он — последний, и заменить его некем…

— Знаете, майор…

Обер-лейтенант опять глядел куда-то вдаль, его заскорузлые носки досыхали на утреннем солнце, куртка так и лежала в траве. Слава богу, что нас никто не видит…

— …это ведь у меня далеко не первая война. Кое-что повидал. Есть некоторый опыт. И вот что я вам скажу: на фронте в первую очередь погибают новички. Причина простая: страх парализует их чувства. Они смотрят — но не видят, слышат — но из всего диапазона звуков воспринимают лишь те, что издает пляшущая вокруг них невидимая смерть. Звуки не предупреждающие, а сообщающие о событии, уже ушедшем в прошлое. Пользы от такой информации — нуль. Их мозг молотит вхолостую. И потому бой — а каждый бой ясен и точен, как шахматная партия, — воспринимается ими, как хаос, как рассыпанная мозаика. Их мысль не в силах это охватить и оценить, потому мозг вцепляется в какую-нибудь деталь, как в спасательный круг. Потом мозг вцепляется в другую деталь, в третью… Для смерти новичок — созревший овощ, срезать который не составляет труда.

Обер-лейтенант замолчал. Как актер, даже знающий текст, привычно ждет реплику суфлера (всегда проще ступить на твердь, чем в пустоту, пусть даже ты стократ уверен, что пустота только в твоем воображении, а ступишь ты в любом случае на привычные, давно не крашеные доски сцены), так и он паузой предоставил майору Ортнеру возможность любой банальностью превратить монолог в диалог. Это было предложение вместе строить мост между ними.

Не получилось.

Обер-лейтенант кивнул какой-то своей мысли, снял очки и сощурился на солнце.

— Боятся все, — сказал он. — Боится каждый. Но опытного солдата смертельная опасность мобилизует. И происходит чудо: время схватки, время боя для него замедляется, растягивается безмерно, иногда даже останавливается. Это позволяет ему успевать. Он контролирует всю ситуацию. Видит все (каждый метр пространства! причем одновременно), слышит все; а самое главное — чувствует врага. Чувствует каждый взгляд, который зафиксировал его. Вы меня понимаете, майор? — он работает на идеальной обратной связи. Почувствовал взгляд — и контакт уже установлен. Он читает мысли врага одновременно с их возникновением. А поскольку между мыслью и действием всегда есть зазор, этот зазор — его преимущество. И получается, что он все время на шаг впереди, потому что враг его только видит, а ему видеть не обязательно. У врага работает мозг, у него — душа. А для души время не существует. И в этом все дело…

Обер-лейтенант строил мост. В этом было его спасение. Он должен был успеть убедить майора Ортнера, что, посылая его на смерть, майор убивает и себя, во всяком случае — свою душу.

— Я знаю это не понаслышке, — продолжал обер-лейтенант. — Я это пережил. Поверьте, майор: чувство совершенно особенное. Как сказал поэт: восторг у смерти на краю. Что-то в этом роде. Именно так. Сердце замирает, но душа просит: еще, еще. Как наркотик. Как русская рулетка. Но — при этом от себя никуда не денешься. Культура, знаете ли, это как горб; я наблюдал себя в эти минуты, и вот что я понял: тут дело не в азарте. Страсть возникает потом, как следствие. Она может вспыхнуть при единственном условии: когда есть горючий материал, есть дрова, есть чему гореть. Говоря попросту — если есть избыток энергии и насущная потребность радикально ее выжечь…

Речь обер-лейтенанта замедлилась. Легкость, с которой лились его первые фразы, исчезла. Теперь каждую фразу он из себя выжимал. Как капли. Выжмет — пауза; собрался с силами (но не с мыслями; мысли — это было очевидно — возникали сами) — выжал следующую. Казалось, что он во мраке пытается нащупать перед собой опору, разгребает пустоту.

— Еще вчера утром я все это имел. Но уже третью атаку я едва пережил, необходимое состояние возникало лишь вспышками. Как ракеты. Вдруг возникает из мрака — все замерло — видишь отчетливо каждую деталь, а потом — пшик — и снова мрак…

Как я терпелив! — подумал майор Ортнер.

— Сегодня во мне нет даже этой малости. Выгорело все. Я пуст. Сегодня я не воин, а мишень. Так что не рассчитывайте на меня, майор…

Он наконец опять взглянул на майора Ортнера и сказал просто:

— Я не хочу быть жертвой.

— Отлично! — сказал майор Ортнер, хотя чего уж тут отличного. Но так вырвалось. И в первое мгновение такая неожиданная и даже странная реакция изумила его. Но только на миг; на пять секунд от силы. Уже в следующий момент (вот что значит солидное гуманитарное образование!) на поверхность выскочила мысль, знакомая майору Ортнеру из курса психологии: спонтанные действия случайными не бывают. В переводе это означает, что спонтанное действие — это всегда голос души. Причина такого действия жила в тебе, и не только жила, но и развивалась, зрела, ждала своего часа, чтобы вот по такому случаю вдруг вылупиться и зачирикать.

Вспомнив эти азы психологии, майор Ортнер сказал себе: «ага!» — и попытался понять, что у него на душе. И вдруг обнаружил в себе растущую, вспухающую раскаленной вулканической лавой веселую, мощную, победоносную волну.

В нем назревал кураж.

Это поразило майора Ортнера. Ведь с той минуты, как он сегодня проснулся (сперва ожидание — появится ли флаг над дотом; затем разговор с господином генералом; потом поиск этого лейтенанта, тьфу! — обер-лейтенанта), — так вот, с минуты, когда он проснулся, и до этого момента его настроение было… ну представьте настроение человека, который переживает худший день своей жизни. Все было ужасно. Впереди — ни малейшего просвета. И вдруг — Божий дар — такая волна. С чего бы это?..

— Отлично! — повторил майор Ортнер. — После атаки, за рюмкой «хеннеси», мы закончим этот разговор. У меня тоже есть мыслишки. Возможно, они заинтересуют вас. А пока — через пятнадцать минут… — Майор Ортнер взглянул на свои «Тissot», чуть подумал. — Нет — через восемнадцать минут — жду вас на КП.

18. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

Насчет «у меня есть, что сказать», он, разумеется, приврал. Приврал без умысла. Мол — и мы не пальцем сделаны. Что он скажет обер-лейтенанту (если разговор все же состоится), майор Ортнер не думал, тут же забыл о своих словах. Когда в вашей душе (или в теле? — вот это действительно достойный размышления вопрос) поднимается такая волна, и вы с изумлением ощущаете, как превращаетесь в иного человека… Нет, не превращаетесь; вы выползаете из прежней своей сущности, как змея из прошлогодней кожи, и возникаете в своем истинном (возможно — идеальном!) облике. Прежде ни о чем подобном — в приложении к себе — вы не думали, довольствовались тем, что имеете, а раз не думали — то и не представляли, что такое возможно. И вдруг это случилось. Волна поднимается, преображение происходит на ваших глазах, и вы с изумлением думаете: так вот, оказывается, каков я на самом деле!..

Майор Ортнер и об этом сейчас не думал. Пока он это только чувствовал. Чувство было таким мощным, что сквозь него не могли пробиться никакие мысли. Это потом, потом он все проанализирует и все назовет своим именем, а пока… Если вы представляете, любезный читатель, что такое любовная страсть, когда ты не принадлежишь себе, когда тебя несет неведомая сила, может быть — к счастью, а может быть — и к гибели… когда ты осознаешь это, но повлиять на процесс не можешь, потому что ты — всего лишь щепка на гребне волны, — так вот майор Ортнер был сейчас такой щепкой. Ему было хорошо. Он не думал о предстоящей атаке. Не думал ни о чем! — просто был. Рана не беспокоила. Совсем забыть о ней он не мог: если вашу согнутую в локте руку поддерживает косынка, и каждое неловкое движение… Да ерунда все это! По сравнению с прекрасностью жизни — просто мелочь пузатая.

Он быстро прошел через кусты, спрыгнул в траншею (рана легким упреком напомнила о себе), быстро пошел по траншее, поглядывая на дот, но заметил в глазах солдат тревожное удивление — и спохватился. Командир должен быть невозмутим и нетороплив; что бы ни происходило — окружающие должны чувствовать, что на него, спокойного и уверенного, всегда можно опереться. Пришлось задержаться, улыбнуться, даже пошутить. Он не искал слова — они возникали сами; не контролировал свое поведение — это было бесполезно, ведь его несло. Он смотрел в лица, в глаза, солдаты видели, что он их видит, и у них возникало впечатление, что он думает о каждом из них, к тому же им передавалось его состояние. Но тут уж натура не подвела майора Ортнера. Да, он смотрел в лицо каждому зряче, видяще, каждое лицо впечатывалось в его память, но стоило ему перевести взгляд на другое лицо, как оно занимало в памяти ту же ячейку, а прежнее лицо при этом исчезало из нее навсегда. Не стиралось — просто исчезало. Никакого груза, никаких обязательств. Без малейшего усилия. Очень удобно.

Так он прошел почти всю траншею.

Прошел бы и всю, но что-то щелкнуло в мозгу, внутренние часы напомнили — пора. Опять взглянул на «Тissot» — от восемнадцати минут осталась одна. Как раз, чтобы успеть вернуться на КП.

КП не был рассчитан на такое количество людей. Хотя унтер-офицеров уцелело не много, они заполнили все пространство под накатом свежеспиленных бревен. Бревна были хвойные, незнакомой майору Ортнеру породы, — и не сосновые, и не еловые. Убитые два дня назад, бревна еще жили, еще источали из ран, на месте которых прежде были ветви, прозрачную, медово-желтую живицу, а уж как благоухали!.. Ночью этот аромат пропадал, но едва утреннее солнце наполняло вроде бы уже мертвые бревна теплом, аромат возникал вновь, как бессмертные души убитых деревьев. Метафора понравилась майору Ортнеру, он представил, что вот завершатся третьи сутки, и души деревьев покинут это место навсегда, улетев туда, где остались их пни и корни. А потом куда? Канонов религии майор Ортнер не знал, о язычестве до сих пор вовсе не задумывался, а гадать не любил. Улетят куда надо, куда положено, подумал он. Жаль только, что не оставят мне даже малой толики своего чудного аромата. Хотя я его не забуду. Никогда. Nevermore, повторил он по-английски, вспомнив Эдгара По, но эта ассоциация явно не совпадала с его настроением, и слава Богу, подумал он, слава Богу, потому что давно уже мне не было так хорошо…

Унтер-офицеры почуяли приближение командира — оборачивались, расступались. Немного бочком, оберегая раненую руку, майор Ортнер прошел к амбразуре, мельком взглянул на дот — доброжелательно, как на старого приятеля, — затем повернулся к подчиненным. Вот капитан. Вот обер-лейтенант. Вот его унтеры; некоторых он уже узнавал, хотя по именам-фамилиям конечно же не помнил. Все здесь. Радость жизни вытекала из майора Ортнера через его раскрытое улыбкой лицо, вытекала щедро, наполняя КП, — сперва пространство между людьми, а затем и проникая в них, в их сердца. Но конечно же не в мозги. Ведь их мозги были заблокированы тем, что им сейчас предстояло. Они старались не думать об этом, но оно сидело в них, ширилось пустотой, — и вот в эту пустоту хлынула улыбка майора Ортнера. Что-то в ней было такое. Нет, им не передался его кураж, но они ощутили легкость в теле, и пропала необходимость зажимать, не выпускать мысли, которые, получив нежданную свободу, потеряли стимул к агрессии.

— Ну, что могу сказать вам, господа? Сами знаете — дела хреновые.

Он говорил медленно; он поднимал слова, как тяжесть, но при том играючи, мол, нам все нипочем. И это сочетание радости и тяжести… Что-то в этом было! Может быть только так, убивая улыбкой ужас смерти, он возвращал их на праздник жизни. Победим не ненавистью, а любовью!..

— Мы оказались между жерновами. Вы воевали замечательно. Делали, что могли, что было в человеческих силах. А чего добились? Вон какое кладбище у нас за спиной. Это один путь. Другой, за который счастливцы заплатили продырявленными легкими, разорванными кишками и раздробленными костями, увечьями на всю жизнь, — другой путь в госпиталь. И если мы не сломаем ситуацию, не доберемся до этого проклятого дота, не перегрызем им глотки…

Радость, радость жизни лилась из него.

Он обвел их неторопливым взглядом, поглядел каждому в лицо. Не в глаза, потому что это бы задержало его собственный взгляд, раздробило, измельчило его внимание, а так получилось в самый раз. Он чувствовал себя большим и сильным, он чувствовал, как его энергия переливается в них, причем в нем энергии не убывало. Прекраснейший день моей жизни! — еще раз подумал он.

— Может быть, у кого-то от усталости зародилась малодушная мыслишка, мол, после таких потерь, не сегодня — так завтра свежая часть сменит нас. Не обольщайтесь! Этого не произойдет, потому что вас невозможно заменить. Потому что каждый из вас уже побывал там. — Не оборачиваясь, он показал за спину, в сторону холма, большим пальцем здоровой руки. — Потому, что вы уже знаете на этом склоне каждый камушек, каждую воронку, все подходы. Поэтому и с пополнением вас пустят впереди всех!..

Нужна пауза.

Бывают моменты — ключевые, решающие моменты в жизни, — когда нужно услышать со стороны то, что тебе и так было известно, но ты неосознанно сопротивлялся, не давал этому знанию материализоваться в действие. Теперь они услышали эти слова.

Майор Ортнер закрыл глаза. Я их наполнил, думал он, они созрели. Еще несколько мгновений. Яблоко, у которого отсох черенок, не думает о смерти.

— Ведь гибли не только наши товарищи… — Майор Ортнер открыл, нет, распахнул глаза — и увидал сразу всех. — Ведь гибли и те, кто защищает дот! Может быть, их уцелело всего двое, может — всего один человек! Представьте себе такое: всего один!.. Вспомните, где захлебывались наши атаки. Последние — в нескольких метрах от дота! Даже мальчишка там смог бы добросить гранату. Вас не хватало на последнее усилие!.. Теперь вы это осознали. Я верю: теперь вы сможете совершить последний рывок…

Он видел: у него получилось.

— В атаку идет весь батальон. Все МГ — в цепь. Снайперы и станковые пулеметы прикроют таким огнем, что ни одна голова не высунется. Атакой будет руководить самый опытный наш офицер, обер-лейтенант…

При словах «обер-лейтенант» майор Ортнер вдруг понял, что не помнит, как обер-лейтенанта зовут, однако не растерялся, сообразив, что будет достаточно, если он с акцентом, четким жестом подчеркнув свое уважение, укажет на обер-лейтенанта рукой. Но не успел.

— Я не пойду туда, — сказал обер-лейтенант.

Майор Ортнер как раз смотрел на него, видел, как шевелятся губы обер-лейтенанта, слышал каждое слово, но смысл слов застрял где-то между слуховым центром и тем местом в мозгу, где память идентифицирует значение слов. Он слышал, но до него не доходило. Наконец дошло.

Унтер-офицеры замерли.

Бунт на корабле.

Два десятка минут назад, когда обер-лейтенант, ковыряясь в пальцах сопревших ног, сливал в майора Ортнера мутный осадок со дна своей опустошенной усталостью души, — тогда был еще не бунт. Был доверительный разговор. Исповедь. Да — исповедь. В которой всегда только двое: ты — и Господь. А исповедник… его можно не брать в расчет, ведь он всего лишь канал связи, гарантирующий, что Господь услышит тебя. Но сейчас обер-лейтенанта слышал не только Господь, но и младшие чины…

Бунт уговорами не погасишь.

Тут нужна сила. И сталь.

Покажем шпагу.

— Вы осознаете — что вы сказали, обер-лейтенант? — Голос майора Ортнера звенел.

— Вполне, господин майор.

Оказывается, он умеет отвечать по форме.

— Вы отказываетесь выполнить приказ?

— Я не могу его выполнить, господин майор.

— Что вы можете, а чего нет — это мы увидим во время атаки.

— Я не пойду туда…

— Трус!

— Какой же я трус, господин майор? Я вчера трижды водил своих людей на пулеметы, и они знают, — обер-лейтенант кивнул на унтеров, — я ушел со склона последним.

Все правда. Каждое слово. Но эта правда уже убила праздник в душе майора Ортнера, и уже гасила свет, которым был наполнен КП. Еще несколько… нет, не минут — мгновений!.. еще несколько мгновений — и эта правда, не получив отпора, убьет репутацию майора Ортнера в батальоне, а неотразимую атаку превратит в жалкую имитацию.

— Ты предпочитаешь погибнуть здесь? Сейчас же?

Царапнув по кобуре, со второй попытки майор Ортнер выдрал свой «вальтер» и направил в грудь обер-лейтенанта.

— Он у вас на предохранителе, господин майор, — улыбнулся обер-лейтенант.

— Негодяй!

От резкого движения по левой руке от плеча к пальцам ударил ток, но пальцы слушались отменно. Отщелкнули предохранитель. Передернули кожух.

— Не посмеете, господин майор. Я — ваш последний офицер.

— Ты забыл обо мне!

Рука с «вальтером» сама взлетела от грудины обер-лейтенанта к его лбу, кисть руки сама повернула «вальтер» из вертикального положения в горизонтальное (зачем?..), палец сам нажал на спуск. Выстрела майор Ортнер не услышал. Он глядел в глаза обер-лейтенанта, может быть — хотя бы в последнее мгновение хотел увидеть в них страх, но стекла очков отсвечивали, глаза за ними только угадывались. Это было самоубийство, подумал майор Ортнер, самоубийство моею рукой. Или он считал меня ничтожеством, не способным на мужской поступок?..

Тело обер-лейтенанта на глиняном полу КП казалось большим, чем было на самом деле; оно занимало добрую треть пола, но унтеры потеснились… теперь тем, кто был ближе к амбразуре, придется переступать через тело, иначе не выйдешь.

Как же это случилось?..

Я убил человека… Убил…

Но ведь у меня и в мыслях этого не было! Ни после разговора с обер-лейтенантом, ни после его «Я не пойду туда», ни даже за мгновение до выстрела. Все происходило как-то само по себе. Кризис проявился еще там, на обрыве. Майор Ортнер так и квалифицировал ситуацию: это кризис, — но дальше мысль не пошла, следующего шага он не сделал, как из кризиса выберется — не думал. Просто отодвинул эту мысль — и все. О чем же он думал?..

Майор Ортнер попытался вспомнить — и не смог.

Значит, еще в ту минуту, на обрыве, этот выстрел был предрешен, а майор Ортнер не думал, как решить конфликт, вернее — не думал ни о чем, потому что начни он думать — и ситуация выродилась бы в слова, обескровилась, погасла, и он пришел бы на КП пустой, без решения, и все бы увидели, как он растерян… В самом деле, ведь другого решения — кроме выстрела — не было, и он это сразу знал. Знал — но не мог себе в этом признаться, не мог перевести это знание в слова, закрепить в словах. Ведь как представишь такое: вот он решил, что застрелить обер-лейтенанта — вскрыть нарыв — это единственный выход; и с таким решением является на КП… Тогда на КП пришел бы не командир, а палач, и все поняли бы сразу, что пришел палач…

В душе было пусто. Никаких эмоций. Майор Ортнер никогда не думал, что он почувствует, если придется вот так — в упор — убить человека. И если б его спросили: как вы представляете — что при этом происходит? — он наверняка бы ответил: убив человека — вы убиваете что-то в себе, в своей душе, и эта боль останется с вами до конца ваших дней. Теперь же он знал, что при этом не чувствуешь ничего.

Он обвел унтеров неторопливым холодным взглядом. Не для себя — для них.

— Подготовьте людей. Через десять минут буду готов и я.

Зачем он идет к своей палатке — он не знал. Идет — и все. Может быть — ему нужна была пауза? Или возможность побыть наедине с собой? Но разве и так он не был одинок среди этих людей? Уж чего-чего, а одиночества он наелся среди них — дай Бог когда-нибудь переварить.

Душа быстрее мысли, думал он. Душа все знает наперед, вот почему тело верит только ей. Прав был обер-лейтенант…

У плохих вестей быстрые крылья. Возле палатки ждал сюрприз: Харти уже достал из дорожного брезентового мешка новенькую, пока ни разу не одеванную камуфляжную форму майора Ортнера (прежняя, которой майор Ортнер пользовался в Испании и на Балканах, пришла в негодность после того, как ему пришлось под перекрестным огнем югославских пулеметов продираться через заросли карликовой акации; он и сейчас не представлял, как смог уцелеть в той переделке; единственный, кого даже не задело), тут же была его каска и облегченные бутсы горно-егерского типа.

Майор Ортнер постоял над приготовленной одеждой. Стоял и смотрел на нее. Вот ради чего он сюда шел. Хотя и не знал об этом. Все правильно — и все же что-то не так. Не так! Майор Ортнер чувствовал это, но понять не мог, потому что мозг заклинило (или точнее сказать — мозг буксовал?) — и ни единой мысли не всплывало на поверхность сознания.

Ноги не держали.

Их словно не стало вовсе. Были — и исчезли, как у инвалидов, которых он видел и в госпиталях, и на колясках — обрубки человеческого тела. Это всегда происходило мельком: увидал — и отвел глаза, и стараешься отгонять от себя мысли, каково оно — вдруг оказаться на месте этого несчастного. Ведь и судьбу можно накликать…

Ноги исчезли, но и время остановилось, и обрубок тела майора Ортнера повис в воздухе. Сейчас время сдвинется, масса возвратится в тело, как змея в свой выполз, руки метнутся в пустоте, пытаясь найти опору, но тело уже устремилось вниз, уже опрокидывается…

Где-то за спиной должно быть сиденье, Харти вырубил его в стенке промоины, вырубил для себя. Для господина майора он возит в багажнике раскладной походный стульчик, тоже французский.

Майор Ортнер сделал шаг назад, ощутил: оно, — и опустился в земляное кресло. Взглянул на ноги — ноги были на месте. Шевельнул пальцами ног. Он знал, что это сделать непросто, потому что головки сапог облегали ступню плотно, как кожа облегает тело. Но ведь мы не чувствуем своей кожи (пока тело здорово), вот так и майор Ортнер не чувствовал облегающего ступню хрома. Когда делаешь вещь — не поленись найти для этой работы лучшего мастера, потом столько раз похвалишь себя за неравнодушие!.. Короче говоря, он шевельнул пальцами ног, испытал от этого нежданное удовольствие — и улыбнулся. Порядок.

Взглянул на Харти.

Взглянул не потому, что хотел ему что-то сказать, просто взгляд на чем-то же должен задержаться, а Харти вот он, стоит напротив. Вариантов было несчетно: гляди на небо, на камушки под ногами, гляди на свои сапоги, на свою защитную форму… Взгляд достался Харти. В этом взгляде не было смысла, не было энергии. Просто взгляд. Был бы он наполнен какой-то мыслью — взгляд тотчас бы прилепился, чтобы высосать из предмета (в нашем случае — из Харти) некую информацию, чтобы накормить ею мысль. Но мыслей не было. Вообще ни одной. Возможно — шоковая реакция. Но Харти-то этого не знал! Он видел, что хозяин смотрит на него как-то странно, смотрит и смотрит, хотя до сих пор, слава богу, даже общаясь, глядел как бы насквозь, практически не видя. Харти забеспокоился. Затем почувствовал, что сейчас усрется. Ведь еще минуту назад его жизнь была… Да что там говорить! — прекрасная была жизнь. И вот, в одно мгновение…

— Вы хотите, господин майор, чтобы я пошел с вами?..

Он это не выговорил, он это прошелестел. Одними губами.

Но этот шелест разбил пузатую ампулу. Вакуум исчез. Гомункулус смог наконец вдохнуть воздух — и стал майором Ортнером.

Он сначала не понял, что именно сказал Харти, но потом пустые шарики слов наполнились смыслом. И майор Ортнер стал самим собой и рассмеялся.

— Помилуй Бог, Харти! Война — не место для подвигов. — Он видел, что Харти все еще не пришел в себя, и чтобы помочь ему — добавил: — Давай договоримся, ефрейтор: мы делаем только то, что необходимо. Тебе нет нужды лезть под пулемет. Я начал привыкать к тебе, поэтому избавь меня от необходимости искать нового денщика.

Что-то не так…

Слишком буднично.

Словно ничего не случилось…

Но ведь это моя последняя атака! Первая — и последняя…

Не ты ли, Иоахим Ортнер, только что заявил, что ты — офицер? Ты никогда не думал о себе, как об офицере, не думал, к чему это тебя обязывает. Но вот случилось… Дело не в унтерах и не в солдатах, которых ты поведешь на пулеметы; их мнение… да пусть они думают о тебе, что хотят! Дело в тебе самом. Сейчас ты должен назвать истинную цену себе…

Он вдруг вспомнил отца — и сказал:

— Убери все это.

Глаза Харти округлились и наполнились интересом. Но он пока ничего не понял.

Майор Ортнер снял кепи и рукавом куртки стер со лба пот.

— Где моя выходная фуражка?

Эта фуражка ему нравилась: с взлетной тульей, с серебряным шитьем. В ней он чувствовал себя праздничным, как балерина, исполняющая на пуантах партию в «Жизели». Жаль, что кители отменили; для такого случая китель пришелся бы в самый раз. А если бы на китель еще и Железный крест, да с орденской лентой в петле второй пуговицы… Впрочем, подумал майор Ортнер, чего вдруг я сейчас вспомнил о Железном кресте? Разве я его действительно хотел? Железный крест был мне нужен. Как опора моей репутации, как ступенька к моей свободе. А теперь эта нужда отпала. Еще несколько минут — и я получу свободу просто и без ухищрений. Естественно. И это будет свобода не только от людей, от их лицемерной морали, — это будет свобода от всего. Как блудный сын, я вернусь к Богу, о котором все зрелые годы почти не вспоминал…

Он осмотрел себя. Чего-то недоставало… какой-то малости — но чтобы она задавала тон…

— Достань мой новый ремень с портупеей.

Уже теплее. И все же… Вдруг понял:

— И серые перчатки достань. Парадные.

Харти только головой покачал.

Осталось последнее — пройтись бархоткой по сапогам. Чтобы сияли! Враги этого не разглядят на расстоянии, но ведь это не для них делается, а для себя… Нет, своих врагов он не презирал. Напротив! — он чувствовал к ним любовь и необъяснимую тягу. Это мой праздник, думал майор Ортнер, энергично идя по зигзагу овражка к траншее. Те парни в доте дали мне возможность узнать себя, и пусть я приму от них смерть, важна не моя смерть, а то, как я ее приму. Ах, отец! И почему ты не видишь меня сейчас!..

Он специально не подгадывал, но получилось пунктуально: он уже шел по траншее, когда громом прокатился первый залп. Уши слегка заложило и земля вздрогнула от неожиданности. Со стенок траншеи срывались мелкие камушки. Как всегда.

Не доходя до КП, майор Ортнер остановился возле ступенек, вырубленных в земле. Не имеет значения, где он поднимется наверх. Можно и здесь.

Любопытно, с каким чувством в душе какой-нибудь мой предок — если так сложилась его судьба — поднимался на эшафот? — подумал майор Ортнер. С улыбкой на публику или с улыбкой потому, что его счастья жить хватило и для этих, самых последних минут? Но ведь скорее всего он не считал эти минуты последними, ступени на эшафот были для него ступенями к Господу, которого он любил, а Господь, как известно, снисходителен к нашим делам, Он смотрит не в биографию, а в сердце: сохранилась ли там хотя бы капля любви?..

Дот был уже неразличим в клубах дыма и всплесках пламени, дрожь земли поймала свой ритм; ее трясло, как при малярии.

Пора.

Майор Ортнер не заметил, как оказался на бруствере. А ведь он поднимался по земляным ступеням, ступал на них. Очевидно — смотрел, куда ступает… Выпало. Стерлось из памяти. Это не дело, сказал он себе. Ведь эти минуты — последние в моей жизни, и потому каждую из них я должен использовать до предела, выжать досуха. Все видеть, все слышать, все обонять. Чувствовать каждый флюид. Как эфемерида, которой отпущен всего один день жизни, и она за этот день должна успеть все, успеть всю жизнь. А мне отпущен даже не день, мне отпущено всего несколько мгновений. Неужели я так и не пойму — даже теперь — этот секрет: уметь жить?..

Он взглянул на небо, на землю возле сапог. И ничего не почувствовал. Не было сродства. Глаза видели — но не пускали в себя. Он был как бы отделен от окружающего мира. Уже отделен. Как после последнего причастия. Тело еще дышит и способно на какие-то действия, но душа уже покинула его. Она освободилась от тела, как от заношенной рубахи, и готовится к новой жизни. Может быть, душа пока где-то рядом, — кто знает! — но она уже не думает о тебе, потому что думала она мозгом, а мозг ею тоже брошен. Тело еще не поняло, что произошло, ему кажется, что оно засыпает, только без хоровода неясных видений, а значит и без обычно следующих за ними снов. И только мозг осознает, что это конец; но что он может сейчас, всеми покинутый?..

А что, если я сплю? — вдруг подумал майор Ортнер. Сплю — и все это мне только снится? Снится дрожь земли, снится припекающее солнце, на которое в такую рань уже невозможно смотреть, снятся эти солдаты… Солдаты смотрели на него из траншеи, по их глазам было видно, что они что-то ждут от него… Ну что ж, сон так сон. По крайней мере, будет интересно досмотреть его до конца.

Майор Ортнер поправил косынку, поддерживающую раненую руку (боль опять ушла), улыбнулся солдатам, и сделал правой рукой в серой лайковой перчатке легкий, приглашающий жест, совсем как дирижер, который, уже удовлетворенный овацией, предлагает музыкантам встать, чтобы и они ощутили себя допущенными к барскому столу.

— Пора!

Он сказал это негромко, но его услышали все, во всяком случае — увидели все, весь батальон. А он повернулся — и неторопливо зашагал вверх по склону, совсем как в первое утро, может быть — след в след. Он шел прямой и расслабленный, и пытался вспомнить, каким он был в то первое утро. Но вспомнить не мог. Прямой? — возможно; и даже наверное прямой (для самоутверждения); а вот расслабленный — вряд ли. Ведь он так реально ощущал тяжесть взгляда снайпера! И взгляды сотен глаз своих солдат. Взгляды, в которых не было для него опоры. Как он был в те минуты одинок! Впрочем, рядом был Господь. И это знал снайпер. А потом это поняли и солдаты. Возможно — поняли, уточнил майор Ортнер, хотя наверное он этого не знал тогда, и теперь уж точно никогда не узнает. Единственного человека, который меня понимал, я убил, и это неспроста, думал майор Ортнер, в этом что-то есть. Какой-то ключ от самого потаенного в моей душе, от моей сути. Но думать об этом поздно, да и бессмысленно. Конечно, мозг смог бы найти объяснение — он всему может найти объяснение! дать трактовку, подобрать простые и точные слова, — но это был бы суррогатный кофе: вкус и цвет вроде бы тот же, а по сути — самообман…

Он не оглядывался, но ощущал присутствие солдат. И конечно же слышал их. Слышал, хотя не слушал: рассыпное многозвучие их шагов было как бы фоном; фоном на подмалевке канонады. Он слышал их слева и справа, и позади. Потом на периферии зрения стали возникать их фигуры. Вот теперь майор Ортнер поглядел на них. И влево, и вправо, и через плечо. Солдаты шли неторопливо. Несли свои карабины, как сумки с рынка: кто в опущенной руке, кто на плече, уравновешенным, едва придерживая в цевье одной рукой; а кто и вовсе как коромысло, через оба плеча, придерживая одной рукой за ствол, а другой за цевье. Сейчас карабины не были оружием. Оружием они станут потом, посреди склона, когда придет время бежать, а может быть и стрелять…

С каждым шагом приторный смрад разлагающихся тел становился все тяжелей, волны тротиловой вони не могли его заглушить. Как же я не подумал, что последним моим ощущением в этой жизни будет не боль, а отвращение от каждого вдоха?..

Обоняние убило праздник.

Майор Ортнер опять взглянул на солдат. Похоже, смрад не влиял на их настроение. Ну конечно же! — вспомнил он, — ведь это же я распорядился, чтобы в них влили все наличное пойло. По ним не скажешь, что они пьяны, но ведь наверное и по мне нельзя сказать, что у меня сейчас на душе…

Он никогда не задумывался, как его воспринимают солдаты, и теперь это был не интерес и даже не любопытство, а — как бы вернее назвать — самоирония. Вот. Самоирония. Средство, избавляющее от необходимости думать. Позиция, которой не требуется фундамент, база; корабль, непотопляемый при любой волне. Ничего не принимай всерьез — и ты неуязвим…

Дрожь земли становилась все ощутимей, еще немного, думал майор Ортнер, и земля станет уходить из-под ног. Он знал, что это не так, но ему нравилось так думать, нравилось представлять, что вот настанет момент — и придется каждый шаг делать осознанно, каждый раз смотреть, куда ступаешь, чтобы земля в последний момент не ускользнула.

Вблизи взрывы 150-миллиметровых снарядов были куда грандиозней и завлекательней. Какая-то сила влекла к этим взрывам, влекла войти в них. Влекла войти в них, как в храм, войти — и поглядеть, что там, за завесой багровых клубов и пламени. Моя душа уже там, думал майор Ортнер, и она манит за собой мое тело: иди! не бойся! ведь именно там то, что ты ищешь — тишина и покой…

Не представляю! — думал он, — не могу представить, как эти парни в доте выдерживают такой ад. Может быть, они уже давно оглохли и отупели от нескончаемых ударов по мозгам? И уже не понимают толком, что происходит? Пока канонада — сидят на полу, уткнув лицо в поднятые колени, стиснув руками голову, а лишь только канонада утихает — выскакивают наружу с безумными глазами и стреляют во все, что движется. Наверное, они ощущают себя внутри наковальни, на которой огромным молотом отводит душу злой колосс. Я бы не смог…

Рядом — впереди, в одном шаге от него — что-то шлепнулось в жухлую траву. Слабо стукнуло, и даже пыль не поднялась. И почти сразу — еще; тоже спереди, но на полтора метра левее и на голое место, так что удалось разглядеть. Осколки. Второй был большим, с половину ладони. Ну, может не с половину, но большой, с одного бока оплавленный, напоминающий обломанную раковину.

Рядом кто-то вскрикнул и выругался.

Майор Ортнер взглянул на солдат. Свои карабины они уже несли как оружие. Близость опасности пригнула их. И каждый шаг требовал воли. Солдаты выдавливали ее по капле: капля — шаг, еще капля — еще шаг. Так их надолго не хватит. Унтеры — да и не только унтеры, все солдаты, сотни глаз, — поглядывали на него. Опять они чего-то от него ждали. Ах, да! — ведь он должен руководить атакой…

К этому майор Ортнер сейчас был не готов.

Ведь он уже отделился от земных забот, его душа, прихватив всю наличную энергию (душе после смерти тела предстояли немалые хлопоты, а возможно и неблизкое путешествие к Господу; впрочем, путешествие может быть и не понадобится, если вдруг окажется, что Господь рядом, и всегда, все время был рядом), — так вот, душа покинула его на этом склоне, и он так остро чувствовал пустоту в себе и вокруг, и что он остался один… И вот оказывается, что это не так, оказывается, что он еще не все здесь сделал, он еще не отдал какой-то долг…

Из равнодушного любопытства (а на самом деле — чтобы выиграть время и успеть возвратиться на этот склон, к этим людям) майор Ортнер взглянул на того солдата, которого рядом с ним ранило. Это был обер-ефрейтор, крепыш со злым от боли, усыпанным крупным потом лицом. Он уже сидел на земле, разрывая зубами индивидуальный пакет. Его МГ стоял на сошках рядом.

Так что же я должен сделать? Ах, да!..

(Опять он подумал «ах, да», потому что и слова его покинули, остались только звуки, эхо эмоций.)

Майор Ортнер повернулся вправо и здоровой рукой (как пригодились перчатки!) показал: «ложитесь»; затем повернулся влево и повторил жест. Батальон неспешно залег. Но сам майор Ортнер остался на ногах, только поставил ноги пошире и наискосок, чтобы быть устойчивей. Если бы хотел — он тоже лег бы; это естественно и, возможно, разумно. Однако он… Ну не хотел он ложиться! — только и всего. Позы в этом не было. Произвести впечатление?.. Вот только этого недоставало!

Осколки продолжали шлепаться. И рядом, и подальше. От одного осколка майор Ортнер даже чуть посторонился. Не отошел, а только перенес тяжесть тела на другую ногу — и этого оказалось достаточно: осколок упал свободно, не зацепив куртку.

Этот случай его поразил. То есть — сперва случилось, и лишь затем до его сознания дошел смысл произошедшего. Оказывается (хотя майор Ортнер не прилагал для этого и малейшего усилия), сейчас он видел, слышал, чувствовал все, что происходило рядом с ним. А может быть и дальше — кто знает! Его тело стало антенной (нет, все же не тело, а душа, ведь тело только исполнитель). Значит, его душа (она все же вернулась!) опять с ним, и по какой-то причине она раскрыла ему свою способность настолько сливаться с окружающим пространством, что сейчас он ощущал все происходящее вокруг — каждую мельчайшую подробность! — как себя. Если б ему сейчас нужно было — он бы услышал плотный звук крыла капустницы, подминающего воздух…

Он опять осмотрелся.

И от изумления даже дышать перестал.

Впрочем, в дыхании и не было нужды, потому что, оказывается, время майора Ортнера замедлилось, да так основательно, что течение времени стало почти незаметным. Словно оно перешло с обычного голоса на едва различимый шелест. Теперь одного вдоха, пожалуй, могло бы хватить, скажем, на сутки, а то и больше. Ведь это замедление относилось не только к окружающему миру, но и к тому, что происходило внутри майора Ортнера, к каждой клеточке его тела. Ведь если в этой клеточке замедлились все жизненные процессы, то и нужда в кислороде уменьшилась соответственно. Значит, такое состояние не россказни, не фантазии, и буддийские святые (и йоги) в самом деле способны погружаться в анабиоз, который длится годами.

Вот такие нелепые мысли на голом склоне, среди трупов и прилетающих ошметков стали.

А видел он вот что.

Очередной взрыв на вершине холма, застигнутый новым мироощущением майора Ортнера на взлете, натолкнулся на воздух, как на помеху. Для взрыва это было сюрпризом. Взрыв не понимал, что именно ему мешает, только чувствовал сопротивление. Поначалу силы были не равны, и взрыв, уверенный в себе, напирал, напирал, языки пламени, сжигая преграду, ползли вверх, оставляя позади себя слои прогоревшего, мертвого воздуха. Казалось, еще немного — и огонь прожжет преграду, и раскроется навстречу космосу огромным ртом. И тогда пламя, обретя наконец свободу, расползется по небу во все стороны, слизывая несчетными розовыми языками пространство. Но майор Ортнер видел, что сила взрыва уже иссякла, он живет только инерцией. Сейчас умрет пламя, сгоревший воздух похоронит его, а затем и он упадет вниз, чтобы не мешать небу затянуть рану.

Какой урок — этот взрыв! Урок, замечательный своей простотой. Если б я был учителем, подумал майор Ортнер, я бы находил такие уроки на каждом шагу. И кормил бы ими — научая искусству думать — своих учеников. Но, слава Богу, меня миновала чаша сия; слава Богу — потому что я не способен к подвигу. Потому что я и с собственным сердцем не знаю, что делать, а уж направлять сердца других людей, тем более — жить их жизнью… Куда мне!

Думалось легко.

Он и не заметил, когда способность думать вернулась к нему. Такая приятная способность! — как бы подтверждающая: ты пока живой. (Ведь после смерти — без тела, без мозга — чем думать? Душа только чувствует — любовь или боль…) Мысли слетались свободно. Мозг выхватывал их из пространства, как обезьяна цапает мух собранными в щепоть пальцами.

А взрыв — все еще тот же — все еще рос, ему еще только предстояло и торжество, и разочарование.

И что удивительно — в абсолютной тишине.

Впрочем — нет. Какой-то звук был, какая-то нота. Но поскольку она звучала ровно и непрерывно — звук был незаметен.

Падали осколки.

Осколки возникали в воздухе отчетливые и неторопливые (сначала след в воздухе, как след на воде, и лишь затем из спрессованного движением воздуха возникал осколок). Они летели по ниспадающей дуге. Их было не много, и майор Ортнер — было бы желание — мог бы без труда проследить каждый. Куда глядит корректировщик? — подумал он. — Этак я скоро останусь без солдат…

Он едва не выругался, что в общем-то было ему не свойственно, но уже в следующее мгновение потребность в эмоциональной разрядке отпала: взрыв все еще рос, но что-то подсказало майору Ортнеру, что этот взрыв — последний. Причем он это не почувствовал (чувство — живая реакция, поэтому оно не имеет четкой формы, поэтому оно всегда подсолено — или подперчено? — сомнением), — он это знал. До сих пор ясновидение никогда его не посещало. Вот такие чудеса — одно за другим. Жаль, что это открылось мне только перед смертью, — подумал он, хотя сожаления, как такового, не было. Стандартный словесный блок. Употребляется, чтобы заполнить пустоту.

Но как — в таком заторможенном состоянии — он будет командовать своими людьми?..

Растерянность возникла — и тут же умерла. Даже умерла прежде, чем возникла, — еще до рождения. Но она рождалась, майор Ортнер успел это осознать, и тут же получил ответ: с чего я решил, что я заторможен? напротив, я ускорен предельно. Кто-то сорвал во мне предохранители, и я живу на скорости, словно должен успеть прожить многолетнюю жизнь за один день. Или даже за час. Или за те несколько мгновений, которые отделяют меня от смерти. Все, что я сейчас вижу: взрыв, осколки, солдат, бабочку-капустницу, — живет в прежнем режиме. Человек видит только то, что готов увидеть. Никто и не заметит, что я сейчас другой.

Взрыв еще жил, еще взбухал, но ведь следующего уже не будет…

Майор Ортнер взглянул налево, поискал своих унтеров, встретился с ними взглядом и кивнул им. Затем тот же знак подал правым. Взрыв уже признал свое поражение и сейчас начнет опадать. Глядя на него, майор Ортнер развел руки в стороны (левая не болела; может быть — болевой сигнал не поспевал?) и сделал ими короткий жест: всем подняться. А затем — так и не взглянув на солдат (пусть его вера в них передастся даже самым робким) — пошел к доту.

Он не спешил (его дело не воевать, а думать, думать за всех, и быть опорой для каждого), и потому уже через несколько шагов солдаты стали обгонять его. Они бежали, привычно пригибаясь, внутренне зажатые, ведь каждый ждал удара осколком. Ничего, думал майор Ортнер, сейчас они поймут, что взрывов больше не будет, и это их сразу расслабит. И тогда они покажут все, что умеют.

Неслышный грохот последнего взрыва скатился по склону в долину — и майор Ортнер расслышал слабое эхо, отразившееся от ближайшей гряды. Звук получился коротким, хотя майор Ортнер надеялся, что он прокатится затихающим громом, ведь гряда уходила на юг к самому горизонту. Но не получилось.

Вслед за первой цепью майора Ортнера обогнала вторая, затем третья. Дым и пыль над дотом уже рассеивались, уже стали видны очертания дота. Обер-лейтенант говорил, что чувствует противника; чувствует не только его взгляд, но и мысли. Майор Ортнер пока ничего не чувствовал. Может — там уже и нет никого?..

И тут по атакующим ударил МГ. Не из дота — откуда-то сбоку. А вот и второй. Тоже МГ. Засверкал вспышками выстрелов из-под сгоревшего на склоне среднего танка, изуродованного взрывом так, что даже в бинокль было невозможно определить его модификацию.

Засевшие в кустах снайперы и станковые пулеметы только этого и ждали. Светящиеся трассы потянулись к вершине, огонь собирался в жгуты, и как только МГ перемещались в новое место — сливали свой свинец туда. Веера трассеров скрещивались, бродили по склону, шедшие в атаку пулеметчики с комфортом (русские пока не обращали на них внимания) добавили свои огненные строчки в коллективную вышивку. Есть! есть эстетика в воинском деле! Разумеется — не в окопных буднях, которые и в мирное время убивают любую эстетику, а вот в такие краткие моменты, когда на миг сливаются красота и смерть. Все, кто видел атаку кавалерийской лавы, говорили, что это самое захватывающее и прекрасное зрелище. Не только потому (повторимся), что оно кратко, как жизнь, но и сплавом красоты и смерти.

Цепи снова залегли.

Превосходство атакующих было столь очевидно, что здравый смысл подсказывал: к чему лишние жертвы? Вот сейчас наши пулеметы угомонят русских (ведь их всего двое!) — тогда и двинемся вперед; и если у русских кто-то уцелеет и опять начнет стрелять — наши пулеметы угомонят и его. Какие вопросы!..

Но майор Ортнер (он один остался на ногах) видел ситуацию иначе. Когда цепи залегли, пулеметы русских перенесли огонь на своих оппонентов. Сначала майор Ортнер подумал: что за глупость? ведь они и двух минут не продержатся… Но затем понял, что это другая стрельба. Не прицельная. Словно пулеметчик — не выглядывая — высунет один только ствол, пальнет по кустам — и переползает в другую воронку, меняет позицию. Чтобы оттуда опять пальнуть по кустам не глядя. Зачем? Ответ мог быть только один: это провокация. А зачем провокация? А затем же, зачем и любая провокация: чтобы отвлечь от истинного действия. Смотри, сказал он себе. Для этого нужно было сосредоточиться. Он сосредоточился. И только тогда понял (замедление позволяло), что у русских кроме пулеметчиков стреляет и снайпер. Выстрелы его винтовки для обычного уха были неразличимы за пулеметной пальбой, но майор-то его слышал, слышал каждый выстрел, и слышал, что после каждого выстрела в кустарнике замолкал еще один пулемет. Скоро и солдаты заметят, что огневая поддержка тает на глазах…

Тоска…

Рядом столько людей! а ты так одинок… Так мал — и так одинок…

В эти мгновения он даже о смерти забыл.

Нет — не забыл. Но не ощущал ее рядом. Словно где-то внутри его сознания звучал голос судьбы: не сейчас, еще не пришло твое время… Будь ты проклят! — подумал он о снайпере, который рассматривал его в свой прицел, как паучка на паутинке жизни. От дыхания снайпера паутинка раскачивалась, паучок вращался вместе с нею…

Нужно было что-то делать.

А что он мог? Только одно — идти вперед.

Он перенес тяжесть тела на ногу, которая была выше по склону (это была правая нога), — и пошел.

Прошел заднюю цепь.

Здесь были трупы, но вчерашние. Солдаты поворачивали головы, поглядывали на него. Они и до этого на него оглядывались, ведь он был единственным, кто не лег под пулями. Весь батальон лежал, и весь батальон видел, что он стоит в полный рост, пережидая вместе с ними, когда умолкнут русские пулеметы. Это его личное дело, как себя вести, но он не понукал их, не заставлял подниматься и идти на верную смерть — и за то спасибо.

Пули летели густо, посвистывали и пофыркивали — так ему казалось — над самой головой. Майор Ортнер слышал приближение каждой, потом гаснущий звук ее удаления, но не видел ни одной. Видел только трассеры, но ведь трассер — не пуля, это ее след. Странно, думал майор Ортнер, ведь если я слышу, как она приближается — я должен ее видеть!.. Но увидеть пулю не получалось.

В средней цепи были раненые и несколько только что погибших. Тяжелым помогали, легкие сами справлялись с перевязкой, но пока никто не спешил вниз. Спешить было незачем, ведь солдаты уже знали, что пока они не идут вперед — по ним не будут стрелять.

Головная цепь была редкой. Теперь она стала такой редкой!.. Другие слова у майора Ортнера были — его богатый, великолепный словарь; но сейчас майор Ортнер не хотел им пользоваться. Не забыл; все слова были рядом. Вот не хотел — и все.

Он опять был впереди.

Впереди всех своих солдат.

Выше лежали только погибшие вчера. Интересно, подумал он, ну а что было бы, если бы я продолжал идти вверх — и подошел бы вплотную к пулеметчикам? что? ведь тогда б у них не было выбора, потому что я бы достал из кобуры свой «вальтер»…

Дальше мысль не пошла.

Если б он мог свое невосприятие смерти передать солдатам!.. Ведь осталось так мало! Всем разом рвануться, добежать на бросок гранаты…

Но он уже знал — ничего не выйдет. Ничего не выйдет из этой атаки, все будет, как и в предыдущих. Но самое ужасное, что и русские это знали, и теперь знал каждый уткнувшийся в землю солдат…

А ведь если сейчас скомандовать отступление, то все, кто пока выжил, останутся живыми…

Майор Ортнер повернулся к своим солдатам (спиной к русским пулеметчикам), обвел их неторопливым взглядом, увидал каждого, и каждый почувствовал на себе его взгляд. В этом взгляде не было магнетизма, но неодолимый магнетизм был в фигуре майора Ортнера, в том, как он держался, в том, как смерть обходила его. Он развел руки в стороны и сделал приглашающий жест: поднялись! Они поднялись и пошли, а он все стоял, пропуская их мимо себя, кивая на каждый встреченный взгляд и призывно шевеля пальцами, словно играя сразу на двух струнных инструментах.

Вот прошли все.

Если б они побежали, а не пошли — может быть и успели бы (хотя вряд ли), но где это видано, чтобы на пулемет бежали? Они шли только потому, что были заворожены своим командиром, заворожены его неторопливостью и каким-то особенным ритмом каждого его движения. И если б он догадался идти впереди всех (ведь ему было все равно), как мальчик с дудочкой, который заворожил и вывел из Гамельна полчища крыс, — возможно, на этот раз они добрались бы до дота. Но майору Ортнеру было все равно, где находиться, все равно потому, что открывшаяся ему феноменальная способность чувствовать и видеть недоступное остальным, лишила его, вытеснила из него такую привычную, такую естественную для него способность думать. Потом, возвратившись в привычное состояние, он поймет свою ошибку. Поймет сразу. Потому что снова начнет думать. Но шанс будет невозвратно утрачен.

Русские пулеметы перенесли огонь на солдат. Стреляли экономно. Не веером, а прицельно, каждый раз выцеливая конкретного солдата. Легкое касание спуска, два-три выстрела, редко — четыре-пять, белые жуки кусают то, что из человека стало телом, двух-трехсекундная пауза, опять приклад плотно прижат к плечу — и очередные жуки вылетают из гнезда, провожаемые вспышками дульного пламени.

Если на тебя положили глаз…

Смертоносная лотерея атаки.

Об этом забываешь (парадоксальная защитная реакция сознания), когда тебя заворожили, но теперь между солдатами и пулеметчиками не было никого. Солдаты еще продолжали идти, но магнетизм исчез, и оттаявшая мысль напомнила: если останешься на ногах — тебя наверняка убьют, а если ляжешь, где стоишь, просто ляжешь, то останешься живым. И сейчас, и потом…

Цепи залегли.

И теперь все знали, что никто больше не продвинется и на метр. На сегодня все кончилось. Остыло. Остыло сперва в душе, затем в сознании каждого из них, а затем это оцепенение всплыло и остановило время. Не замедлило — именно остановило. И потому остановилось солнце, остановился свет (все тени куда-то исчезли), остановились запахи и звуки. Даже смерть остановилась, и все ждали: она-то как решит? А она, вдруг оказавшись не у дел, должно быть, пожала плечами (ей-то все равно — косить или ждать; она ведь как повитуха — приходит лишь когда позовут принять роды души, покидающей тело) и ушла с холма.

Но мы чуть забежали вперед. Рассказали о солдатах — а что же майор Ортнер? Мы оставили его в тот момент, когда он опять оказался позади всех. И пошел следом. Но за те несколько мгновений, пока он пропускал мимо себя последнего солдата, а затем опять поворачивался лицом к доту, — с ним случился казус. Иначе и не знаю — как назвать.

Попробую объяснить на противопоставлении.

Если застреленный им обер-лейтенант осознанно мимикрировал, чтобы стать незаметным для снайпера и пулеметчиков, то майор Ортнер вовсе не думал об этом. Он знал, что его видят все, он чувствовал взгляды русских, он чувствовал и видел все, каждую мелочь! — но Некто дергал за веревочки — и он то шел вперед, то останавливался, то дирижировал батальоном. Он просто был. Присутствовал. Страха не было. Как под гипнозом. Был бы страх — майор Ортнер думал бы, как уберечься… Но, оказывается, в нем жил еще кто-то, ему неведомый (либо это его душа повернулась к свету доселе неведомой ему стороной). Короче говоря, в этот момент, в последней попытке его батальона добраться до дота, он вдруг поймал себя на том, что, оказывается, не просто идет следом за своими солдатами, — оказывается, он идет так, чтобы в каждый момент между ним и стреляющим пулеметом была чья-нибудь спина. Чтобы его защищало от пулемета тело этого солдата. Это было непросто. Ведь пулеметчики то и дело меняли дислокацию, били из разных точек, и, похоже, задались целью поражать в первую очередь именно тех солдат, за спинами которых прятался майор Ортнер…

Это открытие потрясло его.

Ведь он не трус! С той минуты, когда он крикнул в лицо обер-лейтенанту «ты забыл обо мне!» (это был не его осознанный выбор — это был выбор его души, которой была нужна эта атака, чтобы показать уму: не сомневайся, у тебя есть опора) и до этого мгновения он не дрогнул ни разу. Ни разу! Смерть так смерть. Мало того: он ведь не случайно, идя навстречу неминуемой смерти, вспомнил об отце. Не случайно пожалел, что отец сейчас не видит его. Кстати: ведь еще он вспомнил и о предках, которые, если так складывалось, с достоинством поднимались на эшафот. Никогда он о них не думал, а тут вот с гордостью вспомнил. И вдруг такое…

Майор Ортнер невольно выпрямился. Оказывается (опять «оказывается»! — но что поделаешь: эти прискорбные открытия он делал не сразу, они возникали чередой, одно за другим), он не только прятался за спины, но и шел пригнувшись…

Итак — он выпрямился. Смог. Теперь — приказал он себе — не гляди на пулеметы…

Увы! — проклятое зрение устроено так, что чем больше стараешься что-то не видеть, тем оно настойчивей цепляет глаз. Инстинкт самосохранения требовал информации, чтобы спасти своего хозяина — тело. Не в силах изменить прицел глаз, инстинкт воспользовался периферическим зрением, засекал им очередные вспышки дульного пламени, — и прятал свое тело за чужим. Когда пулеметчики убирали и эту преграду — инстинкт тут же находил следующее укрытие. Майор Ортнер попытался справиться с телом — ничего не вышло. Инстинкт был сильней его воли. Я перестал быть человеком, понял майор Ортнер, от меня осталось только жалкое, никчемное существо…

Он видел себя как бы со стороны (должно быть — глазами души), его переполняли отчаяние и стыд — но он ничего не мог с собой поделать.

Он перестал бороться. Перестал думать, как его действия воспримут оставшиеся в траншее, если поймут, что происходит, — на это уже не было сил. Он смотрел, откуда тянутся трассеры — и делал шаг в ту или иную сторону; или просто пригибался, если этого было достаточно, чтобы трассеры не видеть. И в то же время он шел вперед. Прятался — но шел; автоматически; шел только потому, что в ту сторону — вверх — шли другие; шел — уже не замечая ничего вокруг, кроме вспышек дульного пламени, трассеров и очередной спины…

И вдруг перед ним никого не оказалось.

Он даже испугаться не успел, потому что раньше пришло очередное осознание: пулеметы не стреляют…

Тишина.

Ведь это же что-то означает…

Угрозы немедленной гибели не было — и потому инстинкт притих, ведь у него реактивная сущность. Майор Ортнер опять был предоставлен самому себе; так сказать — свобода воли…

Он осмотрелся.

Слева и справа, и даже впереди несколько человек — лежали его солдаты. И если глянуть дальше — влево и вправо, до поворотов склона холма — лежали его солдаты, мертвые и живые. Слава Богу, живых было вроде бы больше. И все они глядели на него. Но не так, как глядели на него из траншеи, когда он стоял на бруствере, и не так, как глядели, когда умирал последний взрыв, а он развел руки в стороны, чтобы сделать приглашающий жест: «встали и пошли…» Они глядели иначе. Майор Ортнер не мог сформулировать, что говорили ему их глаза (ум еще не оправился от удушающих объятий инстинкта), но чувство ему подсказывало, что солдаты уже отделились от него, они уже не с ним, и что бы он ни предпринял — не пойдут за ним.

Русские не стреляли.

Майор Ортнер стоял, прямой и одинокий, вдруг ощутив спиной утешающий солнечный припек. Впрочем, пока это был не припек, а только теплая ласка; вот часа через три, поближе к десяти, солнце припечет по-настоящему…

Русские не стреляли, и лунный пейзаж вокруг дота, как и положено лунному пейзажу, был наг и пуст. И только в распахнутой амбразуре дота косое солнце высвечивало часть ствола и дуло пушки. Которая за эти дни так ни разу и не выстрелила.

Майор Ортнер расстегнул кобуру, достал «вальтер», левой рукой (спасибо — за всю атаку рана ни разу не напомнила о себе) передернул ствол, стал удобно, как на стрельбище, вытянул правую руку — и, старательно прицеливаясь, неторопливо, как на стрельбище, стал стрелять в амбразуру. Стрелял — и привычно считал выстрелы. К этому когда-то приучил его отец: «ты всегда должен точно знать, чем располагаешь». После седьмого выстрела боек ударил впустую. Неужели осечка? Дело обычное — но обидно. Майор Ортнер заглянул в казенник. Восьмого патрона не было. Ну конечно — обер-лейтенант… Майор Ортнер вложил «вальтер» в кобуру, застегнул ее, еще раз взглянул на дот, взглянул без какого-либо смысла, ничего не надеясь увидеть, да там и нечего было видеть, — затем повернулся и пошел вниз.

Такого опустошения он еще не испытывал никогда. Не было чувств, не было мыслей. Где-то около полудня он понял, чего хочет, и сказал Харти, что ему нужен белый флаг. Из ветки орешника Харти выстругал флагшток, двумя узлами привязал к нему салфетку. Можно было просто пойти с салфеткой в руке, с запозданием понял майор Ортнер, но так, пожалуй, лучше. Без двусмысленностей.

Он не думал о том, что будет говорить; думать не было сил. Но вот захотел, вернее, что-то ему велело: иди. И он пошел. Опять. Уже в третий раз. Три — хорошее число. Он уже не помнил, чем оно хорошее, но чувствовал, что это так.

Солнце жгло немилосердно. Майор Ортнер обратил на это внимание лишь посреди склона, когда ему стало припекать затылок. Оказывается, он забыл надеть кепи. Ладно, забыл и забыл. Чего уж теперь.

Амбразура была закрыта. До нее оставалось метров двадцать, сплошь изрытых воронками, так что приходилось петлять между ними, и все равно сапоги глубоко проваливались в рыхлую землю, потому что под нею не было тверди, — и вот в этот момент из-за дота появился крепкий парень с забинтованной головой и в куртке с галунами. Майор Ортнер с первого взгляда признал в ней драгунскую куртку времен Первой мировой войны, но почему-то это его не удивило. Парень прошел к амбразуре и присел на ее широченный полок. В сторону майора Ортнера он не глядел, и только когда увидал на своих немецких сапогах его тень, — поднял голову, сощурился на солнце, и указал рукой рядом с собою.

— Садись, майор.

Майор Ортнер сел. Бетон был горячим.

Так вот это кто, подумал майор Ортнер. Дальше мысль не пошла.

Они смотрели на долину. Воздух, плотный, как рапа, слоился; его восходящие и нисходящие струи медленно перемешивались, затем расслаивались и опять начинали свою карусель — одни вверх, другие вниз. У рапы была возможность стечь вниз по долине, по течению реки, вдоль гор; это обещало ей свободу. Но почему-то это не происходило. Должно быть, здесь, в коре земли, есть большая полость или тектоническая трещина, или колодец к сердцу земли, или геофизический узел, который как магнит притягивает и удерживает все, что попадает в его поле, подумал майор Ортнер. Вот и меня — еще в тот первый вечер — захватил и не отпускает… Господи, о чем я только думаю! — удивился он своему состоянию и сказал:

— Значит, Харти тебя не убил…

Парень повернул голову и взглянул на майора Ортнера. Тот же холодный, лишенный эмоций взгляд серых глаз, и на губах еще видны полоски соединительной ткани — следы недавних трещин. Да, это он.

— Говори: чего пришел.

— У тебя измученный вид, сержант…

«Измученный» — было одним из самых трудных слов, усвоенных майором Ортнером. Для Катюши оно было знаковым. Если ты с ним справишься, говорила она, считай, что любое русское слово тебе по зубам. И добилась своего. Теперь оно произносилось майором Ортнером легко и естественно; легче, чем самые простые русские слова: их все-таки нужно было вспоминать, а это стекало само. И столько удовлетворения, нет, столько Катюшиного тепла (ведь при этом рядом была она) разливалось в душе!

— Погляди на себя…

Майор Ортнер знал, что дот контролирует всю долину; это было знание из головы, плод элементарной логики. Но воочию оказалось, что его представление несопоставимо с тем, что было на самом деле. А на самом деле от оружия, которым был заряжен дот, в этой долине невозможно было укрыться. Нигде. Все как в тире. И траншея, которую солдаты так старательно углубляли, оказывается, просматривается почти насквозь. Какое счастье, что эти русские ведут счет каждому патрону! Если б у них было вольготно с боеприпасами… Об этом даже думать не хотелось.

— Почему ты не убил меня, сержант?

Сержант помедлил, пожал плечами.

— Не знаю…

— А все-таки?

— Ну — я признал тебя сразу, майор. Еще позавчера утром. Вон там. — Сержант кивнул на ложбину между холмами. — Оптика. Я видел тебя, как сейчас… Но ведь и ты меня не убил. Хотя мог.

— Как это по-вашему: долг платежом красен?

— Нет… Но что-то такое было… и вот не убил.

— Ну а потом?

— Но я же не мясник.

Господь удержал его руку, понял майор Ортнер, а потом и удерживать не пришлось, потому что этот сержант поверил своему первому чувству. И, наверное, — даже не пытался анализировать его. Возможно, он из тех простых людей (первым у него выскочило слово «примитивных», но майор Ортнер тут же поправился: простых), которым не знакома рефлексия.

— А эта пуля? — Майор Ортнер шевельнул раненой рукой.

— Неужто непонятно? — удивился сержант. — Как еще я мог тебе сказать: убирайся от греха подальше? Искушение все-таки. Я дал тебе шанс.

— Спасибо.

— Напрасно ты им не воспользовался. Я вот наблюдал за тобой все эти дни… Ты здесь не на своем месте, майор. Тебе здесь нечего делать. Пока не поздно — катись-ка ты домой.

Теперь мой ход, понял майор Ортнер, и сказал:

— Встречное предложение, сержант: я сниму свои секреты на той стороне реки, и ночью вы беспрепятственно уйдете.

Сержант удивился:

— Не понял…

— Объясняю. Завтра — самое позднее послезавтра — поступят тяжелые бомбы. Ты когда-нибудь видел бомбу весом в тонну? — вот такие. Они сковырнут этот дот, как гнилой зуб.

Сержант попробовал улыбнуться.

— Сделка? Я тебе, ты — мне?

— Ну зачем же так! Мы же люди…

— Не трать слов, майор, — перебил сержант. — Конечно — спасибо… но знаешь… я все-таки подожду.

— Чего?

— Наших. — Сержант увидел, что майор его не понимает, и добавил: — Подожду, пока наши подойдут.

Вот уж чего майор Ортнер никак не ожидал. Следует признаться, что за эти дни он так и не подумал ни разу, какой представляют свою перспективу защитники дота. Но даже если бы и подумал… Что угодно! — только не это.

— Ну конечно! — откуда ж вам знать… — Реакция майора Ортнера была такой непосредственной и сердечной, что он сам удивился. — Mon sher! Да ведь ваши удирают так быстро, что за ними не угонишься. На всех фронтах! Я сам по радио слышал: сегодня утром наши вошли в Ригу. А Литва уже вся наша. И уже два дня, как взяли Минск. И танковая армия идет на Киев. Ты это можешь представить? Ты хоть знаешь географию, сержант?..

Последняя фраза была лишней. Бестактной. Майор Ортнер — когда ее произносил — пожалел о сгоряча сорвавшихся словах. По инерции получилось. Но сержант ее не заметил. Он воспринял только конкретную информацию, и, похоже, не поверил ни единому слову.

— Складно врешь, — сказал он. — И это все, что ты имеешь сказать?

— Да куда же больше!

— Ладно… Вот что, майор… — Было видно, что в сержанте что-то погасло, и он заскучал. — Впредь с этой портянкой, — он указал на белый флаг, — ко мне не приходи. Разве что надумаешь сдаться.

Сержант встал.

Поднялся и майор Ортнер. Поглядел на уже раздувающиеся тела солдат, убитых накануне. Попытался вспомнить, почему вчера унесли не всех, — но не смог. Повернулся к сержанту:

— Позволишь похоронить их?

— Конечно.

Майор Ортнер пошел по рыхлой земле, проваливаясь в нее, хотя и старался зачем-то попадать в прежние следы. Обошел две огромные воронки и обернулся. Сержант стоял все там же.

— Знаешь, — сказал майор Ортнер, — точно в таком же мундире, как твой, воевал мой дядя в Первую мировую…

19. Эскиз романа

Рассвет не спешил. Обвыкшиеся к темноте глаза различали не только воду, но и кусты на том берегу, и справа — тяжелую массу соседнего холма. Однако неба не было видно. Оно ощущалось где-то рядом. Конечно, рукой не дотянешься, но если подняться немного по склону, хотя бы до середины, то вполне можно было бы войти в него.

— Сегодня опять не будет солнца, — сказал майор чуть напрягая голос, чтобы быть лучше услышанным. — Так надоела эта сырость…

Теперь он говорит по-русски удивительно хорошо, словно никогда другого языка и не знал, совсем без акцента, — лениво подумал Тимофей, но тут же, поймав себя на неправоте, улыбнулся, потому что следующая мысль была забавной: акцент все же есть, только не германский, а ивановский: «окает» майор, за эти месяцы у меня перенял. А я не замечаю, потому как для меня это нормально…

Майор сидел на ящике из-под снарядов выше по течению, метрах в десяти, не дальше, но Тимофей видеть его не мог: на майоре был камуфляжный дождевик. Интересно, сколько форелей этот везунчик уже успел выдернуть?.. От нескончаемых дождей вода поднялась почти на метр; она была туго сплетена из плотных струй, затопила пойму, слилась со старицей и подступила почти вплотную к огороду. Майор жаловался, что когда ходишь между грядками, земля пружинит, лопается, и из трещин просачивается вода. Из-за нее морковка и репа одеревенели, а салаты отдают тиной. Зато форель, жируя в стремительной коричневой мути, совсем потеряла осторожность, идет не только на земляного червя, но и на хлебный мякиш, хотя летом была переборчивой и рыбину в кило-полтора получалось взять только на живца.

— Ты бы поменьше пил, майор…

— Да ладно…

— Сколько раз тебе говорил: займись делом. Хотя бы, вот, сообрази соорудить баньку для своих солдатиков. А то, небось, обовшивели.

— У нас это не принято — «баньку». Речка рядом; таз — в каждом отделении. И обстираться, и обмыться.

— Ну и люди! — проворчал Тимофей. Он опять повернул голову в сторону майора и сказал сквозь влажную серую муть: — Ну так придумай что-нибудь другое. К примеру — организуй, чтобы в каждом блиндаже была буржуйка.

— Не понимаю…

— Темный вы народ — европа. — По тону Тимофея было трудно понять — жалеет он европейцев или только удивляется им. — Чего проще-то? Буржуйка — это самодел, печка из железной бочки. Этих бочек вона сколь вокруг дота, на все блиндажи хватит. Правда, подрихтовать придется, кое-где и сваркой пройтись, ну да для умельца это — плевые дела.

Тимофей замолчал, потому что со стороны майора послышался характерный плеск воды и кряхтение: видать, пришлось понатужиться, вытаскивая очередную рыбину. Хоть не садись рядом с ним удить, одно расстройство — вся рыба к нему идет. Было бы светло — Тимофей бы не удержался, подошел бы глянуть на улов. Конечно, виду бы не подал, что завидует.

Он представил, как майор пытается ухватить свободной рукой плотную, верткую рыбину, а она не дается, как полено, которое Господь наделил душой Буратино. Потом майор прижмет рыбину к груди («да ты тресни ее головой об камень, оглуши», — посоветовал как-то, еще в серпне, Тимофей, но майор не согласился: «у оглушенной рыбы сок прокисает»), подождет, чтоб успокоилась, одним движением, ловко проденет через жабры шнурок, и легонько, словно на свободу, пустит в воду…

Рыба плеснула. Этот майор предсказуем, как календарь.

— Так что же твоя буржуйка?

— Ну представь, — сказал Тимофей, — ставишь бочку посреди блиндажа на попа. Вверху, но не в крышке, а сбоку, — прорезается дырка для дымохода…

— А почему не в крышке? — неторопливо перебил майор. Вот уж до чего непрактичный человек! И медленно соображает. А может — просто не приучен самостоятельно думать…

— Конечно — можно и в крышке. — Тимофей постарался, чтобы в голосе не было ни снисходительности, ни досады. — Но тогда кпд упадет, потому что тепло будет напрямую уходить в небо. Опять же, крышка — это ведь кухонная плита! Пожарить картошку или рыбу — будьте любезны! Даже тушенка с огня — совсем иное дело!

— Понял…

— Вот. А второе отверстие прорезается — тоже сбоку — возле дна. Для дровишек. Чего проще!

Майор молчал, молчал… наконец спросил:

— А как же тяга?

Элементарные вещи все-таки знает.

— Так ведь буржуйка ставится не на дно, а на короткие ножки! Можно и на кирпичи, только ножки все-таки устойчивей. Шататься не будет. Вот. А в дне — третья дыра. Зарешетченая колосниками. Тут тебе и тяга, и топливо никуда не денется, покудова не прогорит.

— Сложная задача, — сказал майор.

— Чего ж там сложного?

— Ну, во-первых, чем прорезать дырки? Ведь не тесаками же…

— Не вопрос. У меня есть инструмент для сварки. И карбид. И баллон. Дам — но с возвратом. Под честное слово.

— Конечно — верну…

— И еще: если во всем батальоне не найдется умельца — могу прислать Чапу. Но мне бы не хотелось.

— …а во-вторых — из чего мастерить ножки? и колосники?

— Ладно — дам тебе с десяток железных прутов…

Даже не заметил, как рассвело. Тьму сменила серая мряка, в воздухе висела водяная пыль. Вот-вот мог начаться дождь, да и до обстрела не далеко. Замешкаешься — придется возвращаться в дот через секретный лаз, а это нежелательно: на той стороне реки мог прятаться наблюдатель. И как поведет себя майор, узнав об этой маленькой тайне…

— Майор! — окликнул Тимофей. Майор повернул голову. — Время.

Майор взглянул на часы, кивнул и стал скручивать спиннинг.

Они пошли как обычно — сперва по берегу, а потом в обход холма. Улов майора был завидный, килограммов на десять-двенадцать. Уже отойдя от старицы, он сказал: — Поделимся? — Не откажусь, — согласился Тимофей. Разделили так, чтобы получилось поровну. Обычное дело. Как говорит майор: ритуал.

Щекой ощущалось: воздух стремительно стынет. Это происходило без ветра. Водяная пыль пыталась удержать тепло, но добилась лишь того, что стала оседать каплями на блеклой траве и одежде. Ватник сразу потемнел. Тимофей потянул носом воздух — и почуял снег. Сказал: — Будет снег.

Майор кивнул. Достал сигареты. Закурили.

— Забыл тебя спросить, сержант: как у вас с консервами? с хлебом? Нам вчера подвезли.

— Видел, что подвезли. Спасибо. Пока не надо. Мы еще прошлые не съели.

— А как с куревом?

— Разве что в запас…

За эти месяцы все было переговорено, да и понимали они друг друга — почитай, с первого дня — без слов. Так что говорилось больше для контроля, для уточнения информации. И чтобы заполнить пустоту.

— Рука не ноет на перемену погоды? — поинтересовался Тимофей.

— А чего ей ныть? — Открылось шоссе, пока только угадываемое по верхнему срезу насыпи. Сгоревшие танки так и ржавели над невидимым отсюда водостоком. Подальше, как части скелета чудовищного динозавра, рваной цепочкой таяли в непрозрачном воздухе останки автомобилей. Майор взглянул на все это с тоской. Но без участия. Как на экран в кино, когда фильм вызывает отторжение, и знаешь, что надо встать и уйти, но сил для этого нет. Душевных сил. Он все же смог улыбнуться Тимофею. — Ведь кость не задета. Спасибо тебе.

— Если у тебя, майор, все же хватит ума воспользоваться этим делом — могу повторить, — хохотнул Тимофей. — Например — в бедро. Это и надолго, и без госпиталя ну никак. А там придумаешь, как задержаться в тылу.

— Не дури, сержант.

— Ничего сложного. Поймаю момент, когда рядом будут свидетели. Как в прошлый раз. Мол, все по-честному. Комар носа не подточит.

— Нет.

— Ты все же покумекай.

— Я сказал: нет.

— Привык ты к своим солдатикам, майор. Жалеешь их…

В воздухе появились первые снежинки. Они были мелкие, опускались медленно, и до земли не долетали — влажный воздух растворял их. Тимофей остановился и смотрел, как снег крепчает, лепится в хлопья. Подставил ладонь и смотрел. Как в детстве. Немцам без буржуек никак.

— Может — после атаки сыграем сегодня в шахматы? — предложил майор. Тимофей отрицательно качнул головой. — Я фору дам…

— Ты же знаешь — я фору не беру. В шашки — охотно. А в шахматы — играй с Геркой.

— С ним не хочу. Он играет как автомат. Без души.

— Вот еще! — душу ему подай… Да, чуть не забыл, майор: ты хоть в бинокль смотришь, как твои солдаты атакуют?

— Я вчера что-то пропустил?

— «Что-то»… Твои парни совсем обнаглели. Во-первых, после предупредительной очереди некоторые так и остались на ногах…

— Их можно понять, — примирительно сказал майор. — Ложиться в грязь…

— …а во-вторых, когда рота уже отступала, двое умников попытались спрятаться в воронке. В следующий раз буду отстреливать.

— Я поговорю с офицерами…

На склоне ноги скользили. Раны земли затянуло соединительной тканью, но жизни под нею не было, не было чему пробиться навстречу этому снегу зелеными ростками. Поднявшись к доту, Тимофей осмотрел результаты вчерашней работы, проверил, как застывает бетон. Дожди были очень кстати, бетон не пересыхал, зрел неторопливо и надежно. Правда, после каждой артподготовки на нем появлялись борозды от осколков, но это такие пустяки. Что удивительно, думал Тимофей, так это мастерство канониров. Конечно — и качество техники важно; при плохой стали и некачественной нарезке ствола разве управишься с норовом снаряда? Но мастерство — все же первое дело. Ведь даже при идеальном стволе и заряде — разлета снарядов никто не отменял. А эти парни — ведь ведут навесной огонь! не видя цели! — смогли-таки ни разу в купол не влупить…

…

…

…

* * *

Тимофей проснулся мокрый от пота. Мокрой была голова и плечи, и грудь, и спина. Мокрой была наволочка подушки, словно только что из стирки, после отжима скруткой. И трудно дышать: сено, которым была набита наволочка, отозвалось на пот неожиданно тяжелым духом. Впрочем, чего валить на сено? — и в прошлые ночи, под утро, Тимофей ощущал в кубрике дефицит кислорода: что-то инженеры перемудрили с вентиляцией. Вот если бы ее доверили мужику, который привык копать погреба с такой отдушкой, что любой овощ и фрукт лежит до Пасхи как новый, ну разве что подсохнет слегка — ведь без этого жизни нет… Ну — с дыханием понятно; а вот взмок отчего?.. Словно позвали — возник образ Ван Ваныча, и следом — его слова, что пот — это сок сердца, и в обильном поте ничего, кроме вреда, нет. Запомните на всю жизнь, говорил Ван Ваныч своим ученикам, правильный пот — только первый. Он — знак сердца, что пора сделать паузу, дать телу и душе отдохнуть. Пусть самую малость. Даже если не ощущаешь в этом потребности. Выпрямись; погляди на мир; смоги увидеть его красоту — пусть она войдет в тебя. Вспомни, что даже в самом тяжком труде можно найти игру… Тогда и следующий пот опять будет первым. А если упираешься рогом, демонстрируешь характер, то уже второй пот пишите в минус, поскольку наносит реальный вред; каждый очередной — вредней предыдущего. И самый вредный — седьмой пот; после него сердце работает всухую, как мотор, из которого вытекло масло. После седьмого пота человек может вдруг умереть; может зачахнуть и умереть сгодом; но может и жизнь прожить, не зная, что стал ущербным, потому что сердце, однажды поработав всухую, теряет способность переживать радость. Вместо радости ему будут доступны только положительные эмоции, которые, как известно, производные ума, а не сердца. Скучно ему будет жить…

Но ведь этой ночью я не трудился, подумал Тимофей. Я только спал. Может быть — во сне тяжко трудилась моя душа? настолько тяжко, что уже и не считала поты? Если верить Ван Ванычу (а кому ж еще верить, если не ему?), во время сна душа раскладывает пережитое за день по полочкам (даже то, что ум не приметил, а оно было! и крутило водоворот вокруг тебя! и душа жила в этом водовороте, стараясь просто быть и не поддаваться страху, не растрачиваться на борьбу со страхом, ведь она живет радостью, а какая радость, когда нет сил), — так вот, разложив пережитое за день, как карты, душа затем заглядывает в книгу судьбы, в ответ, чтобы подготовиться к тому, что ждет ее завтра. Накануне день был как день, ничего особенного; разве что с майором поговорил. Тимофей попытался припомнить: неужели в этом разговоре (кроме того, что было в словах), было еще и нечто, ускользнувшее от внимания? Но не от души. Ведь это же сколько ей пришлось трудиться, чтобы я так взмок! Но я не вижу отдачи. Ни одной новой мысли. Может быть — душе не хватило ночи? Или она так устала, что уже не может говорить, и ум не улавливает смысла в ее шепоте?..

Тимофей припомнил свой нелепый сон (это оказалось нетрудно — такое не забудешь), но анализировать его не смог — отторжение было сильней. В душе был раздрай. Сил — нуль (и это — после беспросыпной ночи!). Ладно, решил он. Ладно. Как-то будет. Если у души мандраж из-за тяжелых бомб — это можно понять. Но не повод для паники. Спасибо майору, что предупредил. Может — только для того и затеял переговоры? Ведь долг платежом красен…

Интересно — который час?

Нить в лампочке была оранжевой; жила, но не трудилась; и хотя глаза уже привыкли к полумраку, разглядеть циферблат на будильнике Тимофей не смог. Конечно, можно подняться и дотянуться до реостата — но зачем? Снаружи тихо. Значит — еще рано: немцы начинают обстрел ровно в шесть. Выберешься наверх, а там ночь…

Ромка и Герка спали почти неслышно, а вот Саня постанывал во сне. Его раны почти все затянулись, но дух гниющего тела пока не выветрился из кубрика. Накануне Саня постирал и наволочку, и простыню, и матрас, целый день выжаривал их на солнце, потом перестирывал, — однако даже свежайшее сено в подушке и матрасе не задавило вонь.

Разумней всего было повернуться на другой бок и опять уснуть, но ведь что-то же меня разбудило, признал Тимофей. Не тревога. Но оно было, душа ощущала какую-то перемену, в окружающем чего-то недоставало. Ум перестал сопротивляться и посоветовал: да чего уж там! встань и погляди, убедись, что все в порядке, потом доспишь свое, пока немцы первым снарядом не разбудят…

Тимофей сел; посидел бездумно, прислушиваясь к слабости, оставленной потом; вздохнул (это не помогло: кислород в кубрике весь выдышали), дотянулся до реостата и чуть прибавил напряжения. Вот оно что! — часы стояли. Остановились после полуночи, если быть точным — в час тридцать семь. Хотелось бы знать, почему забыли завести будильник и что произошло в час тридцать семь. Дай Бог — ничего; просто энергия пружины иссякла. Ну, это не беда, с первым орудийным выстрелом вернем прибор в рабочее состояние, уж в точности на немцев можно положиться.

Тимофей вышел из кубрика, взялся за лестницу. Над головой серел едва различимый квадрат люка. Чего ждешь? — сказал он себе. — Давай лезь…

В каземате было куда светлей: хотя амбразура была прикрыта плотно, свет сочился по ее периметру. Тимофей взялся за штурвал. Со сна штурвал не поддался сразу; пришлось приналечь. Броневые заслонки поползли в стороны, открывая простор. Оказывается, солнце уже поднялось достаточно высоко; еще немного сместится — и его лучи заглянут в каземат. Но ведь это значит… Тимофей метнулся от штурвала и быстро выглянул наружу, чтобы увидеть, где солнце. Оно было не над соседним холмом, как ему бы полагалось в это время, а уже на градусов тридцать южнее. Тут и соображать не надо, все очевидно: какое там раннее утро! — дело шло к семи часам, а может и за семь уже перевалило. А гаубицы молчат…

Тимофей глянул на позицию немцев. Никого не увидел. Обычно в это время в траншее и позади нее то здесь, то там было заметно движение. Разумеется — не свободное. Промельком. Немцы уже привыкли, что снайпер стреляет только во время атаки (тоже бережется, не подставляется их снайперам), однако не наглели: жить каждому хочется. Но сейчас траншея производила иное впечатление. В ней не было жизни…

Тимофей не глядя дотянулся до стереотрубы, выдвинул ее, приник к окулярам. Теперь траншея была прямо перед глазами. Медленно повел вдоль. Никого…

Рядом захрустели камни, справа появился Чапа. Присел на полок амбразуры, положил на колени свой ППШ. Сказал:

— Пiшлы нiмцi, товарышу командыр. — Дождался, когда Тимофей взглянет на него, и указал в сторону ущелья. — Соображаю — через отой мосток.

Рядом с прежним разбитым мостом была отчетливо видна легкая понтонная переправа. Танк вряд ли выдержит, а со средними гаубицами — отчего ж — если не мешкать, то проскочить способно.

— Ты это видел?

— Не-а. Вночи було.

— Ты кого менял?

— Так Ромку ж.

— И он ничего не слышал?

— А як же! — и вiн чув. Воно и зараз чутно, як грымыть на сходi.

Тимофей прислушался. Артиллерия. Как далекий гром. Километрах в десяти, может и подальше. Звук был не прямой, из-за горизонта, а отраженный от какого-то плотного слоя в атмосфере. Эхо.

— Вночи було чутлывiше, потiм замовкло…

Дождались.

Все-таки дождались.

Дотерпели.

А кто сомневался!..

— Иди досыпай, — сказал Тимофей.

Он опять вспомнил майора. Ему бы в актеры: такой убедительный, такой благородный. А ведь я ему поверил! Другое дело, что о соглашении с ним и речи не могло быть, но окажись на моем месте кто другой… Впрочем — что майор? Он делал то, что должен был делать. И каждый из нас делал то, что должен был делать. Как умел. Как мог. И каждому из нас искушение капало на темечко — кап, кап: не упирайся; поищи — где полегче; где — может быть — смерть подальше; а если нельзя подальше — поищи то место, куда она — может быть — не глядит…

Искушение — это было не его слово, это опять Ван Ваныч — как же без него? Господь определил нам жить по душе, для души, — говорил Ван Ваныч. — И Господь же указал единственный путь — жить любовью. Любовь лепит наши души, и чем больше в душе любви — тем больше в ней света. В замысле Господнем она должна быть вся из света. Из света любви вышла — и в свет уйдет. Но Сатана… — Тут Ван Ваныч делал паузу; он считал понимание Сатаны наиважнейшим после понимания любви, и свободной паузой собирал внимание учеников, мальчишек и девчонок, как линзой, в огненную точку. — Сатане безразлично: хорошо нам или плохо. Так же, как и природе, которая не знает нравственности. Господь создал Сатану, потому что кто-то ведь должен был 1) громоздить препятствия (иначе не будет тьмы и холода, и у человека не возникнет потребности сформировать цель) и 2) подсовывать человеку зеркало (иначе — без меры — он заведомо обречен на поражение, что не входило в намерения Господа). А как заведешь человека во тьму? Только сладенькой морковкой. Только искушением. Искушением знанием. Искушением комфортом. Искушением силой. Искушением потворством телу… А ведь он своего добился, наш Ван Ваныч! — только сейчас понял Тимофей. — Правда, еще рано судить, ведь всего несколько лет прошло, но насколько я знаю — ни у кого из наших ребят не сломалась жизнь, никто не попал в тюрьму, не пошел по кривой дорожке. А ведь могли бы! — жизнь непростая, картошка да пшено, в одних портках и на работу идешь, и в гости, и каждому в совершенстве знакомо искусство зашивать, латать и штопать. Но никто не озлобился, не очерствел, и радоваться не разучился. Вот хотя бы я, — прикинул Тимофей, — разве я хоть однажды пожалел о том, как живу, разве хоть однажды позавидовал? Не было такого. Какие-то мечты были; еще не цель, о которой говорил Ван Ваныч, но может быть и цель появится (ее не придумывают — это опять Ван Ваныч, — потому что истинная цель рождается не в уме, а как потребность души), и как тогда, должно быть, будет интересно жить!..

— Сон — то добре, — сказал Чапа, перекинул ноги в амбразуру и спрыгнул на гулкую броню пола. — Сон — то первое дело у солдатськiй справi. Конешно — опосля еды.

— Знаешь, Чапа, — сказал Тимофей, — я иногда думаю, что если б тебя посадили за длинный-предлинный стол, уставленный едой…

— Краще — яствами, товарышу командыр, — вставил Чапа. — Колы вже даеш — то не жалкуй.

— И вот я думаю, Чапа: дай тебе волю — ты бы ел, ел помаленьку, продвигался бы вдоль этого стола. И если бы физиология позволила — то и не вставал бы из-за него.

— Ага! — обрадовался Чапа. — Ты думаешь, товарышу командыр, шо намалював мiй Рай? То я тобi скажу: то реалiзьм. Я ще памъятаю — маленький був хлопчик — як в нашому селi колысь одружувалыся, по-вашому, по-москальськи — гралы свадьбы. По три дни! По малой нужде з-за столу не вставалы — мочились пiд стiл. Боже упаси! — не подумай, що цэ вiдбувалося у хатi. Свадьбу гралы на дворi, щоб пiд ногами була земля, а вона, рiдна, всэ прийме. Або ж на вулыцi, щоб до свадьбы кожен перехожий приеднався. Ставили велычезный, довжелезный намет, по-вашому — палатку, и нужду справлялы пiд себе не крыючись; нiхто не соромывся, бо цэ ж натура.

— Вот где раблезианство! — сказал Герка, который неслышно оказался рядом.

Эту способность, автоматизм неслышных действий, он в себе осознанно вырабатывал с первых месяцев пограничной службы. Чтобы в дозоре внимание не отвлекалось на технику исполнения. Истинный мастер никогда не думает о технике, — учил его отец, который, как мы знаем, был врач высокой квалификации. — Техника мастера — это часть его существа. Ведь ты не думаешь, как читать и как взять хлеб. Столяр не думает, как забить гвоздь; он это делает одним ударом, автоматически. Спортсмен не думает, как правильно грести. Скрипач не думает, каким пальцем и как прижать струну, и как вести смычок. Хирург не думает, как сделать разрез и как шить. Они не думают — они чувствуют. И идут за этим чувством. Только так достигается гармония с природой, а значит — и максимальный кпд…

— А как же с большой нуждой? — спросил Герка.

— То тема интересная, — кивнул Чапа. — От скажи менi, Гера: що найважлывiше у застоллi?

— Конечно — беседа.

— Правильно. А тепер скажи: що губыть беседу?

— Перерыв.

— От розумна людына, товарышу командыр! — сказал Чапа Тимофею. — Не знаю, хто його навчав, а выйшло добре. Я до такого вчителя из своей хацапетовки хоч на край света сходыв бы.

— Ты не увиливай, — сказал Ромка, возникший, как черт из табакерки. — Объясни людям, куда столько народу ходило просраться.

— Грубый ты человек, Рома, — сказал Чапа. — А все от темноты твоей. К сведению: е така наука — физиология. Вона стверджуе: колы людына опорожняеться — просвiтляються мозги. И зъявляються думки; если по-простому — соображения. Котрыми треба тут же поделиться, iнакше спортишь пищеварение. И от сыдять воны рядочком, пiд забором, як куры на насесте, и продовжують застольну бесiду.

— А забор далеко?

— Далеко не добижишь. Поряд — за палаткой.

— И женщины тут же?

— Цьго не можна: жинка псуе мужскую бесiду. У жинок своя тема — и свiй забор.

Тимофей подумал. Не сходилось.

Спросил:

— Ты все это придумал?

— Сейчас менi здаеться, що придумав, — сказал Чапа. — Але ж було! А потiм, прямо по Святому Писанию, нас выгналы iз Рая, и чотыры года я ел тiльки корiння, траву и кору з дерев. Навчывся любыты вкус жукiв, личинок, кузнечиков и червей. А деликатесом мав жмыхi…

Сказал он это просто, не рассчитывая на жалость. Ведь его товарищи были одного с ним возраста, все это видели и знали. Как-то и они пережили эти годы…

И потек тягостно длинный день, обычный летний день (так и хочется добавить: воскресный; может быть и воскресный, но они уже не знали дней недели и не задумывались об этом), когда ничего не происходит, нет ветра, нет облаков, тишина; и солнце — как ни глянешь — все стоит и стоит на месте.

Безделье было противно натуре Тимофея; он знал: чтобы материя не прокисала — требуется движение. Если нет срочных дел — их необходимо придумать. За все дни осады (и сколько ж это дней прошло? и как давно…) он ни разу не распорядился навести в доте марафет. Куда ни глянь, он видел мелочи, цеплявшие его сержантский глаз даже во время боя; но заниматься ими в промежутках между атаками… В промежутках между атаками душа была нагружена даже больше, чем в бою. В бою все просто: бей первым и старайся мыслью опередить врага. Страх… Он скребется и напоминает о себе только до первого твоего выстрела, а потом не до страха: мысль и действие (точнее — быстрота мысли и действия) перекрывают слабину души. А когда пальба закончилась (опять уточним: не закончилась, а наступила пауза), то уже нет сил ни на что. Нет сил думать; бывает — даже нет сил жить; не живешь, а присутствуешь. И душа напоминает о себе лишь самыми примитивными чувствами. А если при этом каждые несколько минут (должно быть, с точностью до секунды — ведь немцы!) твою пустоту, твое душевное пространство (и каждую клеточку тела) сотрясает ужасающий грохот взорвавшегося над головой тяжелого снаряда… Дело даже не в том: проломит он свод или нет. Об этом думали только в первый день, потом привыкли. Ум перестал на это реагировать, но свое существо не переделаешь. Едва пережив очередное потрясение и очередное облегчение: живой! — твое существо начинает ждать следующего взрыва. Возможно, то же самое переживает ассистент метателя ножей в цирке. Ассистент знает, что летящий ему в лицо (или между раздвинутых ног) нож в него не попадет, даже не зацепит, но… но!.. ведь всякое бывает… И ведь каждому этому ожиданию и каждому мгновенному переживанию отдаешь не просто все свои силы (на одно мгновение — все, что имеешь), по сути отдаешь часть своей жизни, нечто сокровенное, невосстановимое. Годы спустя, терзаемый болезнями (платой за «мужество»; потом эту плату назовут «адреналином»; разумеется, не в медицинском смысле, а в обывательском), постарев прежде времени, этот человек (если в мозгах просветлеет) горько пожалеет о растраченных на дурь жизненных силах. Но восстанавливается только то, что отдано с любовью. Или свободно. Или от избытка (но это случай не душевный, значит — не истинный, скорее медицинский). Старая истина: за глупство (как и за удовольствие) надо платить.

Короче говоря, вдруг оказавшись в пустоте, без опоры на противника, и зная, что эту пустоту необходимо заполнить (одно слово — армия! — где солдат не должен сидеть без дела, иначе начнет думать и тосковать), Тимофей решил, что теперь самое время произвести уборку помещений. Чтоб не стыдно было, подумал он, но тут же запнулся: перед кем не стыдно? Нет, дело в ином. Зачем красноармейцу каждый день подшивать чистый подворотничок, ходить строем, четко отдавать честь, единственным способом застилать койку и мазать известью уголки кирпичей, окаймляющих дорожки в погранзаставе? Причина известна: в нем должен выработаться автоматизм выполнения приказа. Потому что завтра командир может послать его на смерть, и при этом не ждет, что в ответ может услышать «я думаю», «я боюсь», тем паче — «не пойду». Красноармеец должен автоматически сказать «есть», и думать только о выполнении приказа. Вот с этим в гарнизоне дота была недоработка. С Медведевым и Залогиным проблем не предвиделось; любой приказ — «есть» — и пошел выполнять. Но Ромка и Чапа… Конечно, приказ они выполнят, но первым их словом будет не «есть», а «я думаю» (это начало фразы; после него — запятая, а не многоточие). С Чапы какой спрос; тем более — никогда не помешает выслушать, что он думает; но Ромка!.. Чем он думает — известно каждому, а поди ж ты…

Тимофей представил, как ему будет комфортно в доте после уборки (он ни секунды не сомневался, что его ребятам эта затея ни разу не приходила в голову, разве что Медведеву, который все еще чувствовал ответственность за дот и за порядок в нем); он даже прикинул, какое дело кому поручит, — но на большее его не хватило. Кажется — чего проще… но Чапу придется будить; Медведев… — какой с него спрос? — пусть лечится… Герка на посту, и совмещать дозор с уборкой — это даже в мирное время не годится. Остается Ромка. И за ним числятся несколько нарядов вне очереди. Но если нагрузить его одного…

Артиллерийский гром вроде бы стал слышнее…

— Тима, позволь — я смотаюсь за соседний холм, гляну, что там и как…

Ромкин подворотничок был серым и в разводах от пота. От пороховой гари — от чего же еще. Ну и от нефтяной копоти. Сейчас и не посчитаешь, сколько дней с той поры прошло.

— Нет.

— Да ты не думай! — я же не напрямки. Проплыву камышами — ни одна душа не заметит.

— Нет.

— Ужель не интересно? А вдруг там немцы засели?

— Там их нет.

— Это ты думаешь, что там их нет.

— Я это знаю. — Тимофей преодолел сомнение и сказал: — Если силы некуда деть — поменял бы подворотничок. И в каземате надо прибраться.

— А почему я?

— Да потому, что больше некому.

Долина дремала под солнцем. Только далекая канонада напоминала, что в мире что-то происходит.

Тимофей спустился в кубрик. На сковороде от вчерашнего ужина уцелели трое окуньков. Их аромат уже рассеялся, пахла только обжарка. Накануне окуньки смотрелись куда аппетитней; от жара они сделались как бы больше и светились. Но их праздник ушел, сегодня они были как потерявший упругость детский резиновый шарик: вроде бы то — да не совсем. Застывший жир смазал их краски. Так и хочется сказать: им было неловко за свой вид… В другое время Тимофей сообразил бы к окунькам приправу, перед употреблением разогрел бы их, но сейчас… сейчас каждое лишнее движение — еще не сделанное, еще в задумке — вызывало протест. А желудок канючил: ну кинь! кинь в меня хоть какую малость! — и я не стану тебя беспокоить до нормальной еды… Ладно, решил Тимофей, мне не впервой принимать на себя удар, и, преодолев отторжение, взял рыбку. Зацепил зубами бочок, сняв мясо с ребер. Ого! — на вкус окунек оказался куда лучше, чем на вид. Если уж совсем откровенно: вкуснятина!.. Тимофей съел одного, затем второго и третьего, и все с удовольствием. Не сомневайтесь: было бы их не три, а пять или шесть — употребил бы все. К его чести надо сказать: он и на миг не забывал, что он не один, что рядом находятся еще четверо товарищей, и если б эти окуньки были последними… если б они были последними — ему б и в голову не пришло их есть. Даже одного. Но в доте проблем с едой, слава Богу, не было, и Чапа, и Ромка, и Гера, конечно же, видели этих окуньков — и не соблазнились на них. Значит — не так они и голодны. А может, подумал Тимофей, окуньков было побольше (Тимофей не знал, сколько их оставалось с вечера — ушел спать первым), и каждый отъел в охотку, а этих оставили именно ему. Мысль была приятна; она согрела и избавила от сомнений. В таком настроении Тимофей прошел в кубрик. Чапа уже спал; Саня еще не просыпался; его голова чернела на подушке. После изумительного наружного воздуха дух в кубрике показался особенно тяжелым. Но Тимофей отнесся к этому философски: за минуту обвыкнусь, а когда засну — так и вовсе перестану замечать эту вонь.

Когда он опять проснулся — в кубрике никого уже не было. Тело не ощущалось. Сел легко и свободно, не думая о каждом предстоящем движении, не замечая движений. Надел сапоги. (Сапоги он снял на второй день осады с убитого немца. От Тимофея это потребовало немалого душевного усилия. Целая история! Нельзя сказать, что его собственные ботинки были плохи; он их носил уже второй год, размял, размягчил кирзу тавотом; они, как умели, берегли его ноги. Но немецкие сапоги, пусть они и кургузые, это же совсем иное дело! Во-первых, яловые голенища — это тебе не наша задубелая кирза; во-вторых, подметки из буйволовой кожи в два раза легче нашей резины; в-третьих, сразу и не скажешь, в чем секрет, а может и секрета нет никакого, просто кто-то у немцев подумал, что солдат целый день на ногах, и эти ноги нужно беречь, а ходьбу нужно сделать по возможности приятной. Среди убитых немцев были и офицеры, и Тимофей, не подумав, поддался искушению, приценился к одной паре, затем к другой. К счастью, первые были малы, их Тимофей даже снимать не стал для примерки, на глаз определил, а вторые не подошли по полноте, оказались тесноваты. Конечно, Тимофей знал, как их раздать, но к этому времени в нем уже созрело убеждение, что остановить выбор на офицерских сапогах будет ошибкой. Примерял — а уже знал, что не возьмет. Офицерские сапоги сразу выделили бы его, изменили бы его статус, подняли над ребятами. А он этого не хотел. Не хотел выделенности. Он знал, что они вровень ему. Просто у него в петлицах два «секеля» — и потому он командир. Но подчеркивать это… Не-ет, шалишь!)

Итак, надев сапоги, Тимофей еще посидел малость. Не по нужде, а от удовольствия: все-таки первые сапоги в его жизни! и такие ладные. Он уж третий день был в них — а все не мог привыкнуть. Его кирзачи стояли тут же. Молчали. А что они могли сказать? Дело житейское. Вот если бы Тимофей засунул их куда в чулан — можно было б и обидеться. Так нет же, при себе держал…

Он уже встал, чтобы выйти, но что-то его остановило. Чувство чего-то несделанного. Ведь собирался же… сказал себе: сделаю… но что именно? Нужно было задумку закрепить какой-нибудь засечкой, чтобы взглянул на нее — и сразу бы вспомнил… Тимофей еще не успел пожалеть толком, как задумка проявилась. Подворотничок! Ну конечно же… я как сказал Ромке о подворотничке — тут же подумал о своем. Ведь с первого дня войны не менял его ни разу…

Этому было объяснение: Тимофей не носил гимнастерку. Там нечего было носить, ведь только воротник и рукава уцелели, на спине расползлось в двух местах, спереди разодрано донизу, которого не было вообще: всю полу гимнастерки, по кругу, Гера употребил, перевязывая Тимофею грудь и голову. Куртка Шандора Барцы прижилась на Тимофее как родная, но не в ней же встречать своих! Не поймут. Да и я бы не понял, признал Тимофей; а вот если из расстегнутого ворота куртки будут видны петлицы пограничника с «секелями» — это же совсем иное дело.

Тимофей достал из торбы гимнастерку. Так и есть. Хорошо, что вспомнил о подворотничке: в таком попадешь на глаза командиру… дело даже не в том, что он подумает или скажет; ведь самому за себя будет стыдно.

Тимофей прошел в каптерку, взял чистую простыню. Она была желтовата, но видно, что стираная, а это главное. Надрезал кухонным ножом с краю на два пальца, разодрал аккуратно; не отрезая примерил на шею — и разодрал еще сантиметров на пять: лишек всегда можно отчекрыжить.

Пришивать подворотничок было неожиданно приятно. Что-то было в этом домашнее. Не в смысле родного дома, а в смысле мира. Покой. Тут же подступила память, как он портняжничал в казарме, рядом с ребятами своего отделения, рядом с Кешей Дорофеевым… О, Господи! — подумал он. Ведь это было только вчера… Сколько же времени должно пройти, сколько лет, чтобы я мог вспоминать их без боли!

Поднявшись в каземат, Тимофей удивился, как здесь тихо и покойно. Солнце передвинулось, но не далеко. И канонада передвинулась поближе. Ребята были снаружи, рядом с амбразурой. Вокруг дота давно не было ни травинки, все живое не только выгорело, но и пропеклось, пожалуй, до кончиков корней; в этом году растительная жизнь сюда уже не вернется. Однако земля, пересыпанная сотни раз снарядами, была легкой, даже пушистой. Ребята расчистили от стальных и бетонных осколков небольшое пространство, расстелили одеяла; загорали. Медведев лежал с закрытыми глазами, подставив солнцу черные руки, грудь и лицо.

Стальная дверь каземата была нараспашку (для продува), и Тимофей вышел через нее. Мог бы выбраться и через амбразуру, не велик труд, но командирское положение обязывало все делать правильно. Если возможно. То есть это было вполне осознанное поведение, а не автоматизм. К чести Тимофея надо сказать, что делал он это без малейшего акцента, тем более — не ставя себя в пример (Ван Ваныч за все годы ни разу не произнес: «а вот я бы на твоем месте…»). Воспитание начинается с мелочей. Любое дело начинается с мелочей (это опять Ван Ваныч), чтобы расчистить пространство. Повлиять можно только на человека с нормальной, неизуродованной душой, а душа воспринимает не слова, а то, что она чувствует в человеке. Приблизительно так.

— Чего новенького?

— С полчаса назад У-2 пролетал, — сказал Ромка. — Прошел над самой дорогой, так что нас не заметил. Хотел в ущелье заглянуть, да немцы не утерпели — рано начали палить из зениток. А то б сбили — уж так нетороплив…

Тимофей кивнул.

— А до того Чапа в стереотрубу наш кавалерийский разъезд видел.

— Это где же? — Тимофей повернулся к Чапе.

— Далеченько, — сказал Чапа и показал на юг. — Там, де речка повертае на схiд.

— А с чего ты решил, что они наши?

— Тю! Я шо — не бачив нiмецькiх коней? Та й сыдять нiмцi на конях не по-нашому.

— И куда ж они делись?

— В рощу заiхалы — и ото всэ.

Тимофей присел возле Медведева и осмотрел его раны. Лицо Сани уже начало освобождаться от коры; материк разваливался на острова. Самый большой — нашлепкой — перехватывал нос седлом; казалось, что он прирос навсегда. Почти такой же был справа на лбу, остальные — помельче. Корки были бугристыми; они поднимались над розовой пленкой молодой ткани, и трудно было отделаться от впечатления, что они вырастают из тела. Но когда, лопнув по краю и задираясь, корки показывали белую от остаточного гноя изнанку — это впечатление исчезало. Еще вчера тело выдавливало гной, как грязь, из каждой трещины, а сегодня такие гноящиеся места остались только на его плечах и суставах пальцев. Почему так — ни Чапа, ни Гера не могли объяснить. Правда, Чапа сказал: «тайна натуры».

Когда Саня заскочил из пламени в дот (при этом, на ходу, он еще пытался погасить огонь на знамени — прижимал знамя к телу, хватал, жамкал горящую ткань руками) — гимнастерка на нем разваливалась от огня. Волос на голове уже не было, видать, вспыхнув, они сгорели мгновенно, и оттого ожог на голове был слабый. Как и на спине. Грудь припекло покрепче, но тоже, можно сказать, обошлось. А вот лицо, кисти рук и плечи… через несколько минут они превратились в сплошной волдырь. «То не беда, — сказал Чапа. — От колы б воно прогорiло до мяса…» Дальше Чапа распространяться не стал — и так все понятно. Чапа взял старую бритву «Нева», которой еще в мирное время пользовались команды, заступавшие в доте не дежурство, проверил ее остроту на ногте, и неодобрительно покачал головой. Взглянул на Геру: «Ты в нас лiкар — тобi и резать…» — «Что резать?» — не понял Гера. — «Та зрiзать же волдыри…» — «Зачем?» — «Щоб опередить процес…» — «Но ведь тогда откроется незащищенная ткань! — воскликнул Гера, — а у нас нет антисептика…» — «В нас е антисептик?» — спросил Чапа у Медведева. — «Только зеленка…» — «Флакончик?» — «Больше. Штуки три. В этом хозяйстве уж если что-то имеется — то с запасом…» — «Ото добре, — сказал Чапа, — не доведеться збыраты по всiй окрузi подорожник. — Он опять протянул бритву Гере: — Зрiзай…» — Гера поглядел на бритву, на лицо Медведева… Отрицательно мотнул головой: «Не могу…» Чапа взглянул на него внимательно, поглядел на остальных; вздохнул: «О-хо-хо! — все доводится делать самому…»

Когда сгоревшие места щедро смазали зеленкой, Медведев стал похож на негра. Негров никто из них не видел, разве что Геркулеса в фильме «Пятнадцатилетний капитан». Кстати — ведь и по фактуре Медведев тому Геркулесу не уступал. «Тепер твоя робота, Саня, — сказал Чапа, — лежать на сонцi. Нехай воно тэбэ лiкуе…» — «Так ведь он же без кожи! — изумился Гера. — И часу не пройдет…» — «Нiчого з ним поганого не будэ, — спокойно перебил Чапа. — По перше: мы всi народженi сонцем; воно нас кормить; тiлькi переедать не треба. А по друге: природа гасить вогонь тiлькi встречным вогнем…» Гера смотрел на него во все глаза — и вдруг радостно воскликнул: «Понял! Ведь это же similia similibus curentur!» — «По нашему можешь?» — «Могу! — сказал Гера. — Подобное лечится подобным…» — «Можно сказать и так», — согласился Чапа.

Корка — сплошной маской — образовалась уже на следующий день. Медведев стал неузнаваем. Корка стянула лицо и при малейшей мимике лопалась; из трещин тек бурый гной. Гноем с кровью постоянно сочились его плечи и кисти рук, во время боя пальцы и ладони прикипали к винтовке, но приходилось терпеть: ведь кто-то же должен был защищать дот с тыла…

А потом случилось чудо (солнце знало свою работу): гной иссяк. Тогда-то и пришла главная мука. Каждая трещинка — каждый ее миллиметр! — стала зудеть. Обычное дело при выздоровлении кожи. Так ведь от этого знания не легче! Медведев мучился. Желание расчесать, отодрать корки было нестерпимым. И хуже всего — в тех местах, где корки задирались и создавалось натяжение. «Побачу твои руки бiля лыця — звяжу за спиною», — пригрозил Чапа (он в первый же день предупредил: где сдерешь — останется след). Чем он мог помочь? Лишь одним: срезать задиры. От тупой «Невы» было мало проку; довести кухонный нож или немецкий тесак до кондиции… для этого нужны были дни, кропотливая работа. Чапа смирился. Походил по склону, нашел кусок сланца; правил на нем «Неву» — пока терпец не иссяк. Потом доводил бритву на офицерском ремне. Получилось. Не так, чтоб очень, но получилось. Правда, не углядел: пока был на рыбалке — Тимофей этой «Невой» побрился; разумеется, она стала в корках вязнуть. Пришлось опять с нею повозиться, после чего Чапа определил ей место в нагрудном кармане своей гимнастерки, а ребятам сказал: «И не просите…»

Вот такая история.

Тимофей сказал Медведеву: «Подвинься», — и лег рядом. И задремал. Последней его мыслью было: это же сколько еще нужно дней, чтобы ребята отоспались, чтобы из тел ушла зажатость и каждый член расслабился. Он не представлял, каким будет завтрашний день и последующая жизнь; да! — и война; какой будет их война. Думать об этом не было сил. Да и смысла не было.

Его разбудил звук моторов. Еще сквозь сон он понял, что это не танки: звук приближался стремительно. Но если это немецкие штурмовики…

Тимофея подбросило: смерть была рядом. Уж если штурмовик подловил на открытом месте — шансов он тебе не оставит.

Оказалось — это наши тупорылые И-16. Они приближались с юга, гнались за немецким разведчиком. Это был «шторх», легкий, как стрекоза. Тимофей видел «шторхи» несколько раз в мае и в июне. Они летали вдоль границы, иногда забирались и в наше небо, но вот такие же «ишаки» спуску им не давали, прогоняли быстро. Постреливали — но не прицельно, для острастки. По прошлым эпизодам Тимофей знал, что у «шторха» скорость никакая, удрать он бы не смог; вот и этот не стал тягаться, а сделал вид, что принимает бой. При его-то вооружении! — с одним МГ… и это против двух ШКАСов и крупнокалиберного на каждом «ишаке». Спастись — ни одного шанса. Но от первой атаки он увернулся. Это должно было бы послужить нашим летунам уроком, однако они завелись, и вместо совместного маневра устроили соревнование: кто быстрее собьет. И красноармейцы, наблюдая за ними, завелись. Ведь это был первый воздушный бой, который они видели в своей жизни! Да что там бой! — первые наши самолеты, которые они увидели с начала войны… Уж так хотелось, чтоб «ишачки» сбили немца!..

Обошлось.

Даже не очень смысля в этих делах, через минуту-другую Тимофей понял, что наши засуетились. В их действиях не было лаконизма, уверенности, предвидения действий немца. А у того все это было. В какой-то момент Тимофею даже показалось, что при необходимости он мог бы одного из наших сбить, а может — и обоих. Возможно — и наши летчики ощущали его превосходство, оттого и суета. Но немец не стал рисковать. Отпугивая короткими очередями, он остроумными маневрами отступил к ущелью, а там его прикрыли зенитки.

Потом появились танки.

Соседний холм скрадывал звук, но тишина искала звуки, и когда находила — пусть даже самый пустяковый, едва уловимый, — старалась его выделить.

Танков было два: «тридцатьчетверка» и БТ-5. Они были изрядно помяты и ободраны в недавнем бою, но красные звезды очевидно подновили, может быть — всего пару часов назад, такие они были яркие. Танки появились на шоссе из-за соседнего холма — и остановились. БТ-5 — метрах в пятнадцати позади. Командир «тридцатьчетверки» выглянул из люка осторожно, вполголовы. Осмотрелся, но, видать, не поверил впечатлению (а может — его удивили сгоревшие немецкие танки поперек шоссе; до них было метров четыреста, а может и все пятьсот), поглядел в бинокль… Солнце стояло уже довольно низко, било прямо в глаза. Должно быть, от солнца они слезились, потому что ему пришлось дважды костяшками пальцев вытереть их. Затем он навел бинокль на дот и конечно же разглядел и флаг, и красноармейцев. Но флаг висел безжизненно, и если бы даже танкист разглядел его цвет — это бы ничего не изменило, ведь флаги немцев тоже были красными. И на красноармейцах не было написано, что они свои: какие-то мужики, по пояс голые… Может как раз сейчас — в доте — кто-то целится из пушки в его «тридцатьчетверку»…

Ромка неторопливо поднялся на ноги и помахал танкисту рукой. Тот помахал в ответ. Но без энтузиазма; он все еще колебался. Пока до него не дошло, что если б его хотели подбить, то по неподвижной цели да прямой наводкой… Короче говоря — он решился. Правда, показал рукой командиру БТ-5: стой где стоишь, — и «тридцатьчетверка» продвинулась вперед, до сральника-каземата. Там танкист выбрался на броню, спрыгнул на землю, размял ноги — и направился к доту. Когда он поднялся на добрую треть склона, Тимофей пошел ему навстречу.

Танкист был в комбинезоне, но ворот расстегнут, три «кубаря» на виду. Старший лейтенант. Лицо серое, усталое, да и возраст… А ведь ему побольше сорока, — удивился Тимофей. — Ему давно пора иметь в петлицах «шпалы», а не «кубари». Две-три «шпалы», не меньше…

В трех шагах от старшего лейтенанта Тимофей вытянулся по стойке «смирно», рука дернулась для отдания чести, но вспомнил, что фуражка и гимнастерка остались в кубрике — и удержался. Нехорошо получилось.

— Кто такие? — спросил старший лейтенант.

— Красноармейцы. Пограничники. Я — командир группы. Сержант Тимофей Егоров.

— Откуда мне знать, что ты пограничник и сержант? На тебе не написано.

— Виноват, товарищ старший лейтенант.

Старший лейтенант поглядывал на дот, ему явно хотелось подняться выше. Но удержался.

— Сержант Красной Армии должен быть образцом для подчиненных, а не разгуливать в карнавальном костюме и во вражеской обуви.

— Виноват, товарищ старший лейтенант.

— Так вы — спецгруппа?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант. Так получилось.

Старший лейтенант повернулся к долине, посмотрел на остовы сгоревших машин, на свежее кладбище, на пустые немецкие траншеи, на разрушенный мост и легкую понтонную переправу. Когда он опять взглянул на Тимофея — его лицо было иным: из него словно вынули жесткий каркас.

— Куревом у вас разживемся?

— Сами на мели, товарищ старший лейтенант.

— Вот беда! Как третьего дня нашего старшину убило… Хоть бы кто затяжкой поделился!..

— Мы еще ночью слышали пальбу, — сказал Тимофей.

— Это их заслон пытался упираться. Да куда им против нас! После того, как мы раздолбали их танковую армию — нас уже ничем не остановишь. — Он опять взглянул на останки немецкой техники. Он не хотел этого показать, но его так и притягивало это зрелище. — Неужто вы одни это наломали?

— Так точно.

— Уважаю… Я тут в разведке, мы немца потеряли. На засаду напороться неохота… — Он стал разглядывать в бинокль устье ущелья. — А вот и наши беглецы… Ты не знаешь, сержант, как у них с артиллерией?

— Судя по зенитному заслону — оборона серьезная.

— Надо бы глянуть поближе… да место открытое. Ведь расстреляют… — Он подумал, подумал; наконец решил: — Нет, не полезу. Бывай, сержант. Я доложу о вас начальству. — Кивнул — и пошел к танку.

Что Тимофея удивило — не было радости. Ни у него, ни у ребят. Вернее, радость была, но какая-то вялая, еле тлеющая. Радость от сознания, что все-таки выстояли. От сознания — но не от сердца. Конечно — устали, — думал Тимофей, — и в этом все дело. Только сейчас стало очевидным — как они устали. Ладно — отдохнем; а что изменится? Да ничего не изменится! Потому что время радости пройдет, оно уже проходит, я это физически чувствую; радоваться нечем… Да и кто нам позволит отдыхать? Изложите в докладной — как все было; затем: стать в строй; и — вперед!..

Потом появилась пехота. Красноармейцы шли — как и положено пехоте — ни шатко, ни валко; две редкие цепи — по обеим сторонам шоссе. Было видно, как все устали, как еле тянут ноги и оружие, и мечтают только об одном: свалиться, разуться, вытянуться на земле и закрыть глаза. Солнце уже зацепилось за горы, за каждым солдатом тянулась длиннющая тень, и оттого казалось, что они идут по двум темным тропинкам.

Потом появилась полуторка со свежими бойцами. У подножия холма полуторка съехала на обочину, дверь кабины открылась, на подножке встал командир. Даже издали было понятно, что форма на нем ладная, новенькая; его словно из металла отлили. Он постоял на подножке, смотрел на дот; затем что-то сказал красноармейцам, и они, прихватив винтовки, весело посыпались через борт. Командир поправил фуражку и широкими шагами направился вверх по склону. Красноармейцы едва поспевали за ним.

Выволочка танкиста не прошла втуне: защитники дота были в гимнастерках, разумеется, исключая Саню Медведева, который был в исподней рубахе. Еще: Ромка был без фуражки. Красноармейцев это не смущало; не сомневались — у первого же старшины разживутся.

Тимофей выстроил свою команду, и когда командир остановился перед ними — шагнул вперед и отдал честь.

— Товарищ капитан, гарнизон дота…

Капитан остановил его жестом:

— Здесь все?

И этому было за сорок. И уже седина в волосах… Очень жесткое лицо. НКВД. В петлице на левой «шпале» облупилась эмаль. В мирное время он бы ее заменил в первый же день, но вот война — не до того.

— Так точно, товарищ капитан.

Капитан смотрел в лицо Тимофея. Не в глаза, а именно в лицо. Или сквозь лицо. Он не хочет меня видеть, понял Тимофей. Но почему?..

— Тимчук, Зинченко, — позвал капитан, не поворачивая головы. Те подбежали. — Проверьте дот. — Опять Тимофею: — Всем сдать личное оружие.

— Но…

— Это как понимать? Как отказ выполнить приказ?

— Виноват, товарищ капитан.

Тимофей положил на землю свой МР-40, кивнул ребятам; они тоже сложили оружие.

— Теперь — сапоги.

— Что — сапоги? — не понял Тимофей.

— Снять!

Все пятеро были в немецких сапогах. Не по форме. Вообще-то можно было бы по-людски договориться… Тимофей опять кивнул ребятам, сел на землю и стянул сапоги. Недолго музыка играла… С непривычки ступни ощущали каждый камушек.

— Да! — и куртку сними, — сказал ему капитан. — А ты, — ткнул он пальцем в Ромку, — сними ремень.

— Так ведь портки же спадут!..

— Поговори мне здесь!

Появились Тимчук и Зинченко; доложили: в доте — никого. Капитан оглянулся на дот. Рявкнул: — Почему флаг не сорвали? — Повернулся к красноармейцам и мотнул головой: — Пошли.

Солдаты окружили их и повели к шоссе.

Из-за холма выехал открытый легковой автомобиль, сопровождаемый бронетранспортером с солдатами. Легковушка остановилась рядом с полуторкой. Давешний немецкий майор вышел из нее и ждал, прислонясь к радиатору.

А следом появились два тягача и бульдозер, и колонна пленных красноармейцев, конвоируемых немецкими солдатами: спешат расчистить шоссе. И устье ущелья ожило; оттуда уже выкатывали тяжелые понтоны…

…Их остановили в нескольких метрах от майора, перед кюветом. Майор стоял и смотрел. Стоял и смотрел. Первым не выдержал капитан, подошел к майору Ортнеру и спросил по-немецки:

— Прикажете расстрелять?

— Это за что же?

Капитан растерялся; во всяком случае — не знал, что ответить.

— Расстрелять только за то, что они хорошо исполнили свой солдатский долг?..

Майор Ортнер легким толчком отделился от «опель-кадета», легко перепрыгнул-перешагнул кювет, подошел к пленным. С первого взгляда понял: случайное сборище. Но это впечатление не помешало ему внимательно осмотреть каждого. Чапа вызвал у него усмешку. У Медведева он спросил: «Это ты спас знамя?» Медведев кивнул. «А где твоя драгунская куртка?» — спросил он Тимофея. — «Было велено снять…» майор еще раз оглядел всех. — «А сколько вас было вначале?» — «Столько и было», — сказал Тимофей. Майор даже головой покачал; у него не укладывалось — как такое могло быть. «Если б я знал, что вас только пятеро, — сказал он наконец, — я задавил бы вас в первый же день…» — «Сомневаюсь», — сказал Тимофей. — «Это почему же?» Тимофей пожал плечами. Скучно ему было говорить с этим майором.

— Вы свободны, — сказал майор Ортнер по-немецки капитану.

— А как же эти?

И в голосе капитана, и в подтексте фразы майор Ортнер ощутил сопротивление. Дело немыслимое в немецкой армии. Первой реакцией было — жестко поставить капитана на место. Но выработанная еще в детстве (ах, папа!) привычка не спешить помогла справиться с негативной эмоцией. Я сужу о русских по Катюше, подумал он. Остальные мелкие контакты — не в счет; меня интересовал не смысл общения, а упражнение в русском языке. Но может быть Катюша — не самый типичный случай; возможно, она — счастливое для меня исключение; а правило, как это ни банально, звучит просто: русские — жестокие, мстительные люди, для которых смерть — ни собственная, ни чужая — не трагедия, не ужас, а биологический факт. Возможно, в них еще сохранился, как атавизм, первозданный инстинкт убийства…

Впрочем, майор Ортнер тут же поймал себя на противоречии: за его спиной стоял сержант, простой русский парень, который столько раз мог убить его (и было за что!), и все-таки не сделал этого. Значит, Катюша — не исключение?..

Об этом стоило подумать. Хотя — зачем? Ведь до сих пор я все решал сердцем (а это уже не отцовская школа; это — мама, ее душа; матрица, которую я получил от нее, и вместе с этой матрицей — способность быть счастливым)…

Как бы то ни было, вместо того, чтобы жестко повторить «вы свободны», майор Ортнер терпеливо сказал:

— Этими интересуются в министерстве пропаганды. Скоро здесь будет оказия, машина в Ужгород, так что, капитан, об их судьбе не беспокойтесь.

Он еще не закончил фразу, а уже знал, что сделал ошибку. Капитан воспринял его разъяснение как слабость — и попытался надавить:

— Зачем ждать, господин майор? У меня охрана, машина; понтонная перекидушка нас выдержит. Назовите адрес — часа за три доставим.

Майор Ортнер поменялся в лице; нехорошо поменялся, но ему вдруг стало наплевать, как он выглядит.

— Что доставите, капитан? — его голос превратился в злобное шипение. — Пять трупов? И докладную, что «они пытались бежать»?

— Но…

— Никаких «но»! Повторяю: вы свободны. Если желаете уточнения — это приказ.

Отвернулся — и опять оказался лицом к лицу с красноармейцами. Хорошо, что они не понимают по-немецки. Или почти не понимают — ведь в какую-то школу они ходили. Хотя кто знает — учат ли там иностранным языкам… Еще он думал: Господь не хотел, чтобы они погибли от моей руки, да и я сейчас этого не хочу, — уж себе-то я могу в этом признаться. Мне не ведома их судьба, а фантазировать на сей счет — не интересно. Как было бы хорошо, если б я мог забыть о них! Но я думаю — нет; знаю, — что уж их-то не забуду. Никогда. Nevermore.

— Присмотри за ними, — сказал он младшему лейтенанту, сидевшему рядом с водителем в бронетранспортере. — Я схожу к доту.

Зачем? Ну вот захотелось. Любопытства у него не было; примерно он представлял, что там увидит; но он знал: если сейчас не побывает в доте, — потом будет об этом сожалеть. Иначе говоря, он шел, чтобы вынуть занозу (которая может загнить) — и забыть о ней.

Он в четвертый раз поднимался по этому склону, да — в четвертый, но впервые при этом не чувствовал себя мишенью. Забавное восприятие: он шел словно в пустоте. Чего-то не хватало. Чего? Конечно же (если ты в пустоте) — сопротивления! Душа молчала; тело воспользовалось этим и напомнило о себе тяжестью в икрах, а затем и легкой болью от крестца вниз по бедру. Новое ощущение. Память тоже очнулась, стала подбрасывать, как живые фотографии, фрагменты прошлого: тело солдата в изорванной крупнокалиберными пулями куртке… рваный, отливающий синевой осколок медленно, как на парашюте, опускается мимо лица; его можно при желании схватить рукой… белые жуки летят навстречу, ищут тебя; но они слепые: достаточно наклониться или шагнуть в сторону… От этих картинок не было нужды заслоняться: они тоже были пустыми. Информация — и только. Никаких чувств. Должно быть — перегорело.

Он знал, что сделает первым делом, и, поднявшись к доту, присел на полок амбразуры, на то место, где сидел рядом с сержантом. В этом не было особого смысла; захотелось — и сделал. Бетон одарил все тем же приятным теплом. Жизнь идет, что-то происходит — но только не в природе… Он бездумно смотрел на долину, просто смотрел; потом обратил внимание, что боль в крестце и бедре прошла. Остыло и чувство, которое принудило его сесть на это место. Не вставая, он обернулся и заглянул в амбразуру. Со света глаза плохо различали детали, но и так понятно: каземат как каземат. Гаубица-пушка, калибр — 122 миллиметра, модификация старая; ей лет двадцать, не меньше; послужила. Пол железный. И вроде бы такой же свод. Нет — стальной… Майор Ортнер обошел дот; железная дверь открылась без усилия. Он вошел, и первое, что почувствовал: легкость. Это помещение было… Если бы майор Ортнер знал русский язык получше, он бы употребил слово «нажитое». Это было именно нажитое место. Наполненное трудами душ тех пятерых красноармейцев. (О тех, кто караулил дот предыдущие пару лет, он не вспомнил, и это понятно: для караульных дот был всего лишь постом; и казармой; а какова аура в казарме — сами понимаете: она черна от тоски измученных и калеченых душ.) Хорошо же эти парни потрудились, подумал майор Ортнер; чтоб успеть вот так превратить стальную… Он поискал слово — и принял первое попавшееся: коробку. Так вот, чтобы превратить стальную коробку… Опять пришлось искать подходящее слово, и он это слово нашел: храм. Храм!.. Увы, следует признаться, что в этот момент сказалось обычное протестное состояние ума майора Ортнера. Ум лукаво ему напомнил: чему умиляешься? уж тебе ли не знать, что любой храм — это концлагерь? Религиозный храм — это концлагерь душ; храм науки — концлагерь умов; храм искусства — концлагерь гордыни… Человека завлекают в храм извечной ложью: ищи Истину! — и он начинает шарить вокруг себя в поисках Бога, хотя с первых дней творения известно, что Бог — в самом человеке…

Инерция этой мысли была не велика, поскольку майору Ортнеру эта мысль была давно знакома; кроме того, из-за пустоты, которая образовалась в нем, сейчас майор Ортнер был способен только на эмоциональные действия. И на компромисс. Поэтому он возвратился к своей мысли, которая так ему понравилась. Значит: трудами своих душ — всего в несколько дней! — эти красноармейцы превратили стальную коробку в храм войны. В место, которое напрямую связано с Господом… Майор Ортнер не представлял, как такое могло случиться, как это объяснить, но это было…

В деревянной пирамиде стояли три МГ и винтовка с оптическим прицелом. Винтовка была — мосинское старье, наверняка еще и в Первую мировую постреляла; прицел был артиллерийский, очевидно, с гаубицы-пушки, откуда еще. Это из нее сержант передал мне привет. И подарил шанс…

Майор Ортнер взял винтовку. Она была непривычно тяжелой. Но удобной. Майор Ортнер примерился. Да, удивительное чувство: винтовка была словно пластичной; это она подлаживалась под тебя… Прицел был закреплен двумя шурупами, выглядел на винтовке громоздко. Любопытно — как он работает…

Майор Ортнер подошел к амбразуре, поднес винтовку к плечу. Во что бы прицелиться? Он повел стволом — и остановил прицел на красноармейцах. А вот и сержант. Такое впечатление, что до него не больше трех метров. Вот переступил босыми ногами. Глядит, кажется, тебе прямо в глаза. Но лицо немое. Возможно, он все еще не может оправиться от шока. Перекрестье прицела остановилось на лбу. Сместилось на грудь. Вот здесь его сердце. Прицел опять сместился к лицу, замер на переносице. Глаза сержанта ничего не выражали. Не чувствует. Может — винтовка не заряжена, и в этом все дело?..

Майор Ортнер заглянул в казенник. Действительно: в стволе патрона нет. Но обойма на месте. Майор Ортнер передернул затвор (затвор пошел очень мягко и даже чавкнул от удовольствия), все же проверил, как лег патрон (и улыбнулся на «чавк» затвора), опять прицелился. На сей раз в руку, повыше локтя. Лицо сержанта было все так же бесчувственно. Может — оттого, что и у меня нет ни малейшего желания в него выстрелить?..

Майор Ортнер поставил винтовку на место, спустился в нижний этаж, осмотрел помещения, даже в люк секретного хода заглянул, но все это мельком, без внимания, как бы исполняя повинность. Уж раз пришел — надо осмотреть. У него даже возникло чувство досады: зачем я здесь? Он понимал причину досады: сил не осталось. Ожидание последних суток «получится — не получится» сожгло последнее. Как жаль! Карабкался, карабкался к цели (но не мечтал о ней; вот этого не было точно — не мечтал; его поставили — и он делал; как раб; теперь уж можно себе признаться: как раб), взобрался — а радоваться не могу. Нечем.

Он поднялся в каземат — и только сейчас обратил внимание на снаряды. Возможно — так бы и обошлось, но пару минут назад он видел ящики со снарядами в арсенале. Там это не вызвало у него никаких ассоциаций (пушки рядом не было), а теперь две составляющих (пушка и снаряды) соединились. Три снаряда — бронебойный, фугасный и осколочный — скромненько стояли под стенкой, с виду такие безобидные… Вот оно — то, что нужно. Салют. Майор Ортнер подошел, подумал — какой выбрать, и понял: фугасный. Чтоб увидеть взрыв. В первый момент снаряд показался очень тяжелым, но майор Ортнер не собирался уступать инициативу. Он чуть подбросил снаряд, половчее перехватил: не так уж ты и тяжел! Снаряд перестал гонориться — признал силу. Вот так бы и сразу, сказал майор Ортнер, ощущая, как улучшается настроение. Из пушки он никогда не стрелял, но дело нехитрое; открыл затвор, загнал снаряд… В последний момент спохватился: ведь пушку надо нацелить, не то, помилуй Бог, наломаю дров… Уселся в креслице наводчика — и только тут вспомнил, что прицел прикручен к винтовке… Нет, сказал он себе, пора отдыхать. Если я даже на один шаг вперед ничего не вижу — что мне делать на фронте?..

Его развеселила мысль, что он в середине двадцатого века, в пору совершенной цейссовской оптики будет наводить пушку на глазок. А ведь был вариант и покруче! Если бы снаряд уже не был в стволе — он мог бы получить удовольствие, наведя пушку через ствол! А потом рассказать об этом дяде. Вот бы старый вояка похохотал!

Но делать нечего. Он прикинул: сейчас вся публика на шоссе, в глубине долины никого нет, и если бабахнуть вон по той одинокой иве (до нее было не меньше двух километров), — то и взрыв увидишь, и точно никому не навредишь.

Он вернулся к казеннику, приник щекой к металлу, и стал наводить по стволу. Направление поймал сразу. Для проверки дважды поднял-опустил ствол — линия прицеливания проходила точно по иве. Но как угадать высоту? Понадеяться на мощность заряда (который, рассчитан километров на семь-восемь, не меньше) — и ударить прямой наводкой? Но это ведь гаубица, ствол короткий, и два километра — все же приличное расстояние… Ладно, дам небольшое превышение, совсем небольшое, решил майор Ортнер; чуть опустил ствол (над его срезом возникла ива), теперь чуть-чуть поднимем (ива исчезла; это и есть прямая наводка), и еще поднимем чуть-чуть… Он вдруг вспомнил, как в университете пытался освоить гольф и слышал легенды об ударах, когда мастер за сотню метров попадает в лунку, подумал: вот и мне бы сейчас так, — почему-то в последний момент прикрыл глаза — и дернул за спусковой шнур…

Он очнулся на полу, полулежа, привалившись к пирамиде. В темени и в ушах была боль. Но теменная боль была наружной. Майор Ортнер сел, потрогал темя; под волосами, наискосок, был здоровенный рубец; но крови не было, только сукровица. Обернулся. На ребре стойки был влажный след. Вот ведь — опять не подумал, какой силы будет удар звуковой волны — да при таком калибре! — в замкнутом помещении. Вопрос: как же они стреляли, — еще только оформлялся в сознании, а он уже знал — как. Глянул на стену возле пушки; над оставшимися двумя снарядами висели наушники.

Фуражка валялась в углу каземата.

Майор Ортнер прошел к ней, отряхивая на ходу бриджи, отряхнул фуражку, потер ее рукавом, примерил. Ordnung: фуражка закрывала ссадину целиком, причем околышем нигде ее не касалась.

И сколько же я провалялся без сознания?

Судя по едва заметному дымку, который все еще курился из ствола, — совсем немного. Может — всего несколько секунд, а может — и того короче. Отключился — и вот уже опять здесь. Во всяком случае, никакие видения, которые могли бы его посетить за время отключки (а у подсознания совсем иной отсчет времени, ему много не надо), не припоминались.

Он выглянул из амбразуры.

На шоссе все замерло. Все смотрели в сторону дота. И несколько солдат из его полувзвода, размахивая в ритм бега влево-вправо винтовками, уже бежали на выручку вверх по склону.

Ива была на месте; ничего ей не сделалось. И воронку не видать. Это понятно: на таком расстоянии…

Майор Ортнер направился к выходу, и уже у двери вспомнил, что не сделал важную вещь. Вернулся к пушке, открыл затвор (звон гильзы и рокоток, с каким она покатилась по железному полу, ему понравились) и заглянул в ствол. Возможно, остатки дыма мешали что-либо разглядеть (впечатление было такое, словно смотришь в перевернутый бинокль), но ничего толком он не увидел. Впрочем — вот горный кряж за рекой. Опустим ниже… Вижу! — это полоска реки. Теперь опустить еще самую малость… Но иву не разглядел: пойма, и без того далекая, была уже в тени.

Выйдя из дота, он помахал своим солдатам рукой. Они остановились, но вниз не пошли: мало ли что, может, их командир сейчас находится под прицелом. Майор Ортнер не стал настаивать, направился к ним — и тут заметил в стороне кучку вещей. Подошел. Пять пар немецких солдатских сапог, старая драгунская куртка и ремень. Майор Ортнер постоял над ними. Не думал (тут не о чем было думать), но прислушался к себе. Понял, чего хочет, и взял куртку. Спустившись к шоссе, отдал ее Тимофею.

— Носи. Она тебе к лицу.

Тимофей кивнул и надел куртку.

И в этот момент майор Ортнер вдруг подумал: а ведь эти несколько дней могут оказаться самым важным в моей жизни. Вершиной моей жизни. Мерой всего, что мне еще только предстоит. Даст Бог — будет семья, дети, любовь; и что-то смогу создать; но все равно я буду знать, что уже еду с ярмарки, и уже никогда не повторится накал, в котором я прожил эти дни…

— Будь моя воля, — сказал он, — я бы отпустил вас. Но не я распоряжаюсь вашей судьбой.

Отдал честь, сел в свою машину и уехал.

20

Охрана посадила их на землю. Они не глядели друг на друга и не разговаривали. С тех пор, как с них сняли сапоги, не сказали друг другу ни слова. Уже смеркалось, когда из-за соседнего холма появился громоздкий тупорылый автофургон с брезентовым верхом. Остановился рядом с бронетранспортером. Из него вышел лейтенант, переговорил с командиром охраны, и велел красноармейцам забираться в кузов. «Так нельзя, — сказал командир охраны, — их надо связать…» — «Это еще зачем?» — удивился лейтенант и взглянул на красноармейцев; их вид не вызвал у него опасения. — «Приказ майора Ортнера…» — «Но там четверо моих парней!» — «Я должен быть уверен, что приказ выполнен…» Лейтенант распорядился. Красноармейцы забирались в кузов по одному, там им вязали руки за спиной и укладывали на пол. Места было не много: на две трети кузов был заставлен ящиками, сбитыми из еще сырых еловых досок; свободную треть так же плотно наполнял густой аромат живицы. Подняли задний борт; опустили брезентовый полог, оставив небольшой треугольный просвет для воздуха; под дощатым занозистым полом взревел мотор…

Двинулись неторопливо; мотор то и дело менял густоту и высоту тона: водитель маневрировал между остовами сгоревшей техники. Потом пол закачался и под колесами характерно загудели пустоты; не много же им понадобилось времени, чтобы навести капитальный понтонный мост! Потом в кузове стало сумеречно: въехали в ущелье. И сразу автофургон прибавил скорости. Слева, совсем рядом, слышались другие моторы, они работали на низких передачах; кузов стал наполняться их чадом; но на запад дорога была практически свободна, и скорость высасывала чад.

Потом настала ночь.

Правда, в кузове мрака не было. Встречные машины шли с полными фарами, и хотя светили мимо, их отсвет наполнял кузов едва уловимым (как будто он выделялся изнутри, из самих молекул воздуха) сиянием. В треугольном просвете были видны черно-белые, подступающие вплотную к реке и дороге склоны.

Потом пошел дождь, первый их дождь с начала войны. Невидимый, он стучал по брезенту, и только иногда на повороте, вырванные из мрака фарами, возникали белые струи падающей воды.

Из-за небольших заторов автофургон несколько раз останавливался. Во время одной такой остановки Чапа сказал, что ему нужно отлить. Он это сказал охранникам, но поскольку по-немецки не знал ни слова, получилось, что он говорит в пространство, безадресно. Естественно — никто на это не среагировал. Тогда Чапа легонько толкнул босой ногой сапог охранника и повторил свое заявление. Немец пнул его, но без злобы, и сказал: «Лежи спокойно…» — «Господин солдат, он просит разрешения отлить», — подал голос Залогин. — «Скажи ему: пусть терпит», — отозвался немец. — «Но он уже не может терпеть…» — «Пусть ссыт под себя…» — «Господин солдат, но ведь мы тоже солдаты, — особым голосом произнес Залогин. — Такие же, как и вы. И лично вам мы ничего плохого не сделали. Вы обходились с нами очень благородно и произвели на нас впечатление достойных людей… Ведь мой товарищ никуда не денется, помочится через борт…» — «Ты жид?» — спросил его солдат. — «Нет. Но долго жил рядом с ними…» — «Понятно…» Было видно, что немец созрел, но тянет просто потому, что не хочет шевелиться, преодолевать инерцию бездействия. — «Скажи ему — пусть расстегнет у Чапы ширинку. И поддержит его член — пока Чапа будет ссать…» — Разумеется — это Ромка, кто же еще. «Если сейчас не заткнешься — я тебя убью», — сказал ему Тимофей. «Пусть он поднимется и повернется ко мне спиной, — сказал охранник. — Я развяжу его руки…» На ощупь это получилось у него не сразу, он пару раз чертыхнулся, а когда все же совладал с узлом — первым делом передернул затвор. Чапа постоял в просвете, подышал дождем; когда мотор под их ногами рыкнул, давая понять, что сейчас повлечет машину дальше, Чапа возвратился к охраннику, повернулся к нему спиной. Улегся не на прежнее место, а рядом с Тимофеем, и шепнул ему на ухо: «Бритва у меня в руке…»

Во время очередной остановки они услышали громкий разговор; не внутри кабины — вроде бы кто-то говорил, стоя на подножке. «Патруль», — тихо сказал Залогин. Затем над задним бортом появились две головы: давешнего лейтенанта и жандарма в дождевике поверх каски и мундира. Жандарм посветил фонарем; тусклый свет (батарея уже садилась) пробежал по лицам четверых охранников (бодрствовал только один), задержался на пару секунд на ящиках — и погас. «Мне очень жаль, господин лейтенант, — обернулся жандарм, — но подорожная оформлена не надлежащим образом. Вам придется проехать со мной на КП. Это рядом…»

Автофургон свернул с дороги вправо, и кузов вдруг наполнился прямым светом: кто-то пристроился сзади. Тимофей сел. Чтобы разглядеть через борт, ему пришлось немного вытянуться вверх. Это был мотоцикл с пулеметом в коляске; на обоих мотоциклистах были форменные дождевики. «Лежи», — сказал охранник и легонько толкнул Тимофея.

Они проехали совсем немного, еще раз свернули и остановились. Мотоциклист не выключал фару. Опять появился жандарм; его тень зачернила низ кузова, но солдаты были видны отменно. Жандарм четырежды выстрелил из револьвера, чуть помедлил, чтобы убедиться, что никто не шевелится, обернулся, сказал мотоциклистам по-польски: «Порядок», — и пошел к кабине.

Это была тесная лесная дорога, не рассчитанная ни на большие автомобили, ни на встречное движение. Ветви скребли по брезенту бортов и крыше фургона. Колеса прокручивались на мокрой глине. База грузовика была шире тележного следа, оттого колеса соскальзывали в глубокие колеи, машину болтало, а кузов раскачивался и скрипел. Водителю мотоцикла тоже пришлось потрудиться.

Наконец они въехали в просторный двор. Послышались голоса. Говорили по-польски: «Ну, как съездили?» «Нормально, пан ротмистр…» — «Без шума?» — «Обошлось…» — «Грузовик вроде бы не новый…» — «Ничего, пан ротмистр, он был в хороших руках. А самое главное — каков путевой лист!» — «И каков же?» — «Аж до Кракова! Я как увидал это, пан ротмистр, у меня прямо сердце зашлось…» — «До Кракова… неплохо! Значит — и проедем, где захотим, и хватятся его не скоро… А что груз?» — «Да хрен его знает, пан ротмистр; ящики какие-то. Сейчас гляну… Анджей, посвети!»

Мотоцикл заурчал, опять заехал сзади. Заскрежетали скрепы; громыхнув, задний борт исчез. Белобрысый парень в жандармской форме (каску, очевидно, он оставил в кабине) уже встал на заднюю ступеньку лесенки — и вдруг увидал пятерых красноармейцев. Они сидели, прислонившись спинами к ящикам. У четверых были винтовки.

Парень опешил.

Это продолжалось довольно долго, пожалуй, с десяток секунд; затем способность соображать стала возвращаться к парню. Во-первых, стрелять в него пока не собирались, винтовки даже не были на него направлены. Во-вторых, этому было объяснение: ведь за его спиной был пулеметчик с МГ, для которого какие-то четыре старые винтовки… ну вы сами понимаете. Парень осторожно поднял руки, не сдаваясь, а как бы успокаивая; мол, не дергайтесь, ребята, сейчас во всем разберемся. Затем, не отводя глаз от красноармейцев, медленно повернул голову к мотоциклу. Пулеметчика в коляске не было. Парню опять потребовалось несколько секунд, чтобы это осмыслить, он опять повернулся к красноармейцам и только теперь позвал:

— Пан ротмистр! а, пан ротмистр!..

Появился ротмистр. Из-за того, что фара светила ему в спину, его лицо было неразличимо. Прорезиненный плащ был на нем внакидку, мундир знакомый: польская кавалерия. Он поглядел на красноармейцев, на пять пар босых ног, на сдвинутых под борта убитых охранников. Кивнул головой:

— Сделаем так. — По-русски у него получалось вполне сносно. — Рядом с вами четыре пары сапог; разберитесь — кому подойдут. Пятому подыщем что-нибудь в доме. — Он помолчал, рассчитывая на реакцию, но понял, что не дождется — и добавил: — Вас накормят, напоят. Потом поговорим.

Тимофей согласно кивнул.

Разобрались с сапогами; судьбу не переиначишь: Медведев остался босым. «Ты впереди, — тихо сказал Тимофей Ромке. — Медведев прикрывает тыл…» Неспешно спустился на землю, осмотрелся в свете фар. Хозяйство богатое. Дом — ну как на картинке: фундамент и углы из дикого камня, два высоких этажа и мансарда под высоченной крутоскатной крышей. И хозяйственные постройки каменные, одна тоже в два этажа…

Невидимый дождь шелестел в траве. Она едва ощущалась. Не потому, что кошена — земля забыла воду.

Мотоциклист все еще был в седле; дотянуться до пулемета — было бы желание… «Гаси фару, — сказал ему Тимофей. — Веди в дом…»

Погасли фары мотоцикла и грузовика. Теперь двор едва подсвечивался тусклыми прямоугольниками двух окон. Если изготовятся стрелять из темноты — разве заметишь?.. Но по красноармейцам вряд ли можно было сказать, что они чего-либо опасаются. Шли вперевалочку; винтовки держали свободно; правда, как-то так получилось, что каждый шел сам по себе, вразброд; но у каждого свой сектор, весь двор под контролем.

Вошли в сени.

Это только так говорится — «сени», по сути же это была просторная прихожая. Белобрысый успел зажечь керосиновую лампу, и первое, на что они обратили внимание, был пол, выложенный неровными гранитными плитами с мелко-волнистыми следами пилы. Еще — высокое трюмо в раме из темного полированного дерева. Рогатая вешалка-стойка из такого же дерева. И еще одна вешалка — из такого же дерева и с такими же рогами — занимала полстены. Короткий кожушок с опушкой, короткая польская кавалерийская шинель; остальное барахло не имело лица. В углу возле двери стоял чешский карабин. Чапа сразу его зацапал.

— Яка славная вещь! В самый раз по мне.

— Поставь на место, — сказал белобрысый. — У него есть хозяин. А тебе завтра подберем, хоть и такой же карабин.

Кухня была просторна, тоже мощена гранитом; от высокой печи приятно веяло сухим теплом. Белобрысый указал на дубовый стол: «Располагайтесь», — и деликатно потеребил за плечо человека, спящего на лавке лицом к стене под покрывалом из овечьей шерсти: «Кшись, а, Кшись, просыпайся… Пан ротмистр велел накормить гостей…»

Девушка села; равнодушно взглянула на красноармейцев; застегнула меховую душегрейку. Все это медленно, как бы через силу. Но затем она что-то в себе преодолела, и уже через минуту на столе появилась завернутая в белую косынку уже початая пышная паляница, в таких же тряпицах окорок и изрядный шмат сала. Раз, раз, раз — перед каждым появились ножи и круглые липовые дощечки вместо тарелок, несколько луковиц, миска с мочеными яблоками, штоф самогона и небольшие граненые стаканчики, которые она несла, держа пальцами изнутри — по пять в каждой руке. Затем она исчезла. Белобрысый сел на лавку, снял ремень с портупеей, стянул с себя форменную куртку, затем кожаную упряжь снова нацепил. Кобура его револьвера была застегнута.

— Присоединяйся, — сказал Тимофей.

— Не хочу.

— А рюмку?

— Рюмку можно, — сказал белобрысый, но остался сидеть. В нем происходило какое-то мыслительное движение, но движение медленное.

Появился ротмистр. Сел во главе стола. Осмотрелся. Винтовки стояли рядом с красноармейцами, только Ромкина лежала у него на коленях.

— Ты бы отставил свой «манлихер»[1], - сказал ротмистр.

— Он мне не мешает.

Ромка впервые в жизни ел окорок, да еще такой окорок. Живут же люди! Ведь наверное эти мужики могут себе позволить эдакую благодать хоть и каждый день!.. В голове не укладывается.

Ротмистр подтянул к себе стопку, налил вровень с краями, подлил Тимофею: «Будьмо, сержант!» Тимофей кивнул. Выпили.

— Давно в плену?

— Несколько часов.

— По вам не скажешь, что вы голодали.

— А мы и не голодали.

— Прятались?

— Нет.

— Это я так спросил. Для порядка. Оно сразу видно, что хлопцы вы боевые… И куда же вас везли? — Тимофей пожал плечами. Ротмистр помолчал, глядя на пустую рюмку, которую легонько покручивал на столе пальцами, словно собирался запустить юлу. — Вот что мне непонятно, панове: настроение мне ваше не нравится. Радости не вижу.

— А чему радоваться, пан ротмистр? — спросил Тимофей.

— Свободе, сержант.

— Так мы свободны?!.

Это Ромка. Клоун. Отставил окорок и смотрит с радостным изумлением, почти с восторгом.

Ротмистр усмехнулся.

— Ладно… Тогда давайте по делу. У меня к вам, хлопцы, предложение… Впрочем, если быть точным, сперва — просьба, и затем — предложение. С чего начать?

— Начну я, — сказал Тимофей. — По поводу «хлопцев». Ты уже второй раз нас так обзываешь, пан ротмистр. Сам я не шибко грамотный, но память у меня хорошая. А вот он, — Тимофей указал на Залогина, — в грамоте силен. И сейчас я припомнил, как он год назад (я на его заставе проводил инструктаж), по сходному поводу объяснил, что слово «хлопец» происходит от слова «холоп». Иначе говоря — слуга. А мы хотя и служивые — но не слуги. Мы — солдаты. И свободные граждане свободной страны.

Как жаль, что в этот момент рядом не было майора Ортнера! Если бы это случилось, и если бы — предположим — майор Ортнер вдруг бы решил, что Тимофей его поймет (а почему б и нет? ведь за плечами Тимофея была школа Ван Ваныча), он бы мог сказать: то, что ты, сержант, не холоп — это замечательно; но куда важнее, что ты осознаешь себя человеком; и в каждом, с кем тебя жизнь сталкивает (независимо от его языка, национальности и размалевка знамени), ты видишь прежде всего человека. В каждом! Конечно — случается, что жизнь не оставляет твоей человеческой сущности ни мгновения, но когда эта волна проходит и ты выныриваешь на поверхность, ты опять такой, как ты есть, каким ты был и каким пребудешь. И никакие шаманы, никакие мессии и водители народов не смогут изувечить твоей человеческой сущности.

Но сказать это было некому.

Впрочем — возможно — и ротмистр (глаза выдают — человек не пустой) мог бы сказать не хуже, но сейчас его голова была занята другим. Поэтому он отделался улыбкой.

— Виноват…

— Принято, — сказал Тимофей. — Вот теперь говори.

— Так с чего же начать?

— Ясное дело — с предложения. Потому как отказать вам в просьбе…

Ротмистр рассмеялся и даже головой мотнул. Разговор развлекал его все больше.

— Жаль! ах, как жаль, сержант, что ты не поляк и не под моим началом! Ты был бы капелланом в моей сотне.

— Это как же?

— По-вашему — комиссаром.

— Интересное предложение, — сказал Тимофей. — Но ты же не это имел в виду.

— Я предлагаю вашей группе влиться в мой отряд.

Теперь Тимофей взял штоф, налил ротмистру и себе. С ответом не спешил. Наконец сказал:

— Это большая честь… но мы не можем ее принять.

— Почему?

— Мы хотим к своим.

Ротмистр изумился. Подумал. Наконец сообразил:

— Ты имеешь в виду — каждый к себе домой?

— Да нет же, — сказал Тимофей. — В свою армию.

Ротмистр глядел на него, глядел. Но теперь без эмоций.

— Понимаю, — медленно произнес он, и затем повторил уже тверже, короче: — Понимаю. Ну откуда вам знать!.. Ты просто не представляешь, как обстоят дела. Хочешь правду?

— Отчего же… Валяй.

— Так вот… К твоему сведению, сержант, твои сейчас драпают с такой скоростью, что за ними не угонишься. По всему фронту. Я уважаю твой патриотизм, но уверяю, что война закончится прежде, чем ты своих найдешь.

Боковым зрением Тимофей заметил, что при этих словах его товарищи перестали есть и смотрят то на него, то на ротмистра. Сказал:

— А если конкретней?

— Изволь. Итак: Белоруссия и Литва уже под немцем. В Ригу он вошел без боя, представляешь? — без единого выстрела. Я слушал по радио репортаж: просто въехали, как к себе домой. И в ближайшие дни — уж поверь мне — точно так же въедут в Киев.

Это было то же, что Тимофей слышал от майора. Почти теми же словами. Но что он мог сказать?

— Этого не может быть.

— Зачем спорить, сержант? У меня есть «телефункен», такой радиоприемник… — Тимофей кивнул: вспомнил «телефункен» Шандора Барцы. — Машина прекрасная! Свободно берет и ваших, и немцев, и даже англичан почти без помех. Будет желание — сам услышишь. Но предупреждаю: ваши информацию практически не сообщают, сплошь пропаганда…

Тимофей выпил свою рюмку, сделал вид, что размышляет. Хотя о чем думать?.. Наконец сказал:

— Если так… Но такие дела с ходу не решаются.

— Да кто же вас торопит! — воодушевился ротмистр. — Как же без ума! Ведь не корову — судьбу выбираете… А теперь по делу. — Он обвел взглядом красноармейцев. Все слушали внимательно. — Я готовлю небольшую экспроприацию. Во Львове. И мне — в прикрытие — нужны крепкие хло… Пардон: боевики.

— Готовишься к мирной жизни?

— Правильно понимаешь, сержант. Сейчас, пока кругом неразбериха, можно и дело обтяпать, и не наследить. Потому что — когда немцы наведут здесь свой ordnung — …

— А что мы поимеем с этой экс-про-при-ации? — слово было Тимофею знакомое, но непривычное.

— Свою долю. — Ротмистр прикинул. — Пять процентов. Да. Вас пятеро; пять процентов — в самый раз. Хотя тебе, как старшему… Ну — у нас еще будет время это обсудить. Поверь, сержант, те пять процентов… Да у вас другого такого случая в жизни не будет!

— Верю. Но вот вопрос: а что, если после налета мы все-таки надумаем уйти?

— Вольному воля! Потребуется — обеспечу надежные документы.

— Нет. Только оружие.

— У вас оно будет.

— Договорились. — Тимофей встал; поднялись и остальные. — Про радио не забудь.

— Сейчас распоряжусь. — Ротмистр повернулся к белобрысому. — Ковалек, покажи жолнежам, где они будут спать. И занеси к ним «телефункен».

Оставшись один, ротмистр повернулся к печке. Занавеска на лежанке сдвинулась — и на ней сел, свесив ноги в коротко обрезанных валенках, небольшой ладный мужичок лет за тридцать. Ротмистр поднялся. Мужичок посидел — и легко спрыгнул на пол. Сказал ротмистру: — Сиди. — Сел напротив. — Ты почему не прибил их сразу?

— Виноват, пан полковник. Уж больно хороши они для нашей затеи. Я как увидал их — так и подумал: вот — Господь послал… Потом уж понял — пустые хлопоты…

— Вас было двое, — жестко сказал полковник, — у обоих великолепная позиция, и не мне тебе рассказывать, как стреляет Ковалек.

— Так-то так… — сказал ротмистр, не очень стараясь скрыть, что убежден в своей правоте. — Но может быть вы, господин полковник, не разглядели их толком? В особенности того, с сумасшедшими глазами, который как сразу направил свой «манлихер» мне в живот…

— Ты должен был верить, что я опережу его!

— Виноват…

— Ладно, — сказал полковник, — с кем не бывает. — Ему было досадно, но он уже остыл. — Их всего четверо, хохол не в счет, да он и безоружный… Конечно, вернее всего было бы не мудрить — и прямо сейчас, когда они расслабились и думают, что у них есть время по крайне мере до утра… вот именно — прямо сейчас забросать их гранатами. Идеальное решение! Ни малейшего риска. Но хату жалко: нам жить в ней еще четыре дня…

— Может — и дольше.

— Может и дольше… Значит — действуем так. Витека и Кресало — с автоматами — поставь в обоих концах коридора: контролировать выход из их комнаты. Выйдет один, — полковник чиркнул большим пальцем поперек своего горла, — выйдут группой — огонь на уничтожение. — Ротмистр кивнул. — Ковалека… нет, одного будет мало, надо подстраховаться. Сам выбери ему хорошего стрелка в пару — и пусть контролируют их окна с крыши конюшни…

Дом был хорош в каждой детали: пока поднимались на второй этаж — ступени не скрипнули ни разу. Назначение комнаты, в которую привел их Ковалек, Тимофей определил сходу, едва свет лампы — не без труда — раздвинул застоявшийся мрак. Это была зала, помещение для особых случаев, когда собирается не только семья, но и родня, и кумовья, и соседи. Под потолком плавала чешская люстра литого стекла на двенадцать свечей; на каждой стене — нарядная керосиновая лампа, бело-розовая, глазурованного фаянса, с рефлектором; на окнах — бордовые с золотым шитьем бархатные шторы. Пол крыт дубовым паркетом. Раздвижной дубовый стол поражал размерами. Еще: три кушетки, два мягких кресла, и несколько тяжелых стульев вокруг стола. Пожалуй — все.

Ковалек зажег лампу слева от двери; сказал Тимофею: «Выдели двоих в подмогу…» Пошли Чапа и Залогин. Первой ходкой принесли груду овчин, второй — «телефункен» и к нему большой аккумулятор. Растянули антенну вдоль наружной стены; включили приемник; засветилась панель; круглый зеленый глаз индикатора заиграл веером. «Покажи, как он работает», — сказал Тимофей Ковалеку, но Залогин вмешался: «Я справлюсь…» Покрутил ручки настройки; хрип и треск, как старческий кашель, разбудил залу. «Циклон, — сказал Залогин. — И горы вокруг. Может — мы в яме…» — «Нет, здесь высокое место, — сказал Ковалек. — Ему же проснуться надо; прогреться; осмотреться — что да как. Сейчас сообразит…» И правда: вдруг — ну совсем рядом — зазвучал с нескрываемым торжеством четкий голос немецкого диктора. «Наших поймай», — сказал Тимофей… — «Если еще не спят…» — «Спят во время войны?» — усомнился Тимофей. Залогин кивнул, нашел на панели слово «Москва», но там было пусто; тогда Залогин повел пальцем по косым строчкам городов — и нашел еще одну «Москву». И здесь было пусто, но Залогин этой пустоте не поверил, начал снова, за полсантиметра от буквы «М». Черточка указателя подкралась к ней, заползла, дотянулась до буквы «о»; задержалась на ней, словно обнюхивая; теперь опять предстояло решиться, чтобы преодолеть пустоту перед буквой «с», которая смущала своей неустойчивостью, — и тут они услыхали далекий-далекий голос Левитана… «Свободен», — сказал Тимофей Ковалеку, проводил его до двери, прикрыл ее и постоял, слушая удаляющиеся шаги. Затем взял стул и засунул его ножку в дверную ручку. Прошел к окну — и тщательно задернул шторы. То же на втором окне и на третьем. Поглядел на товарищей. С тех пор, как им на холме велели разуться, они между собой не произнесли ни слова. (Впрочем, был шепот Чапы о бритве. Но и только.) Удивительно, как они всего за несколько дней научились без слов понимать друг друга. Хотя чему удивляться? — все эти дни каждый из них жил не умом (хотя маленько думать все же приходилось), а чувствами, чувствованием. Если бы не это, если бы не согласие со своею природой, благодаря чему они предчувствовали, что произойдет сейчас и даже в следующее мгновение, — если б не это — разве они смогли бы пережить посланный им в испытание ад? Но все, что им надлежало пережить, они пережили, и слились в целое, и теперь, чтобы понимать друг друга, им уже были не нужны слова…

Им предстояло опять научиться разговаривать друг с другом. Если останется для этого время.

Пан ротмистр не соврал: Левитан говорил, как политрук перед взводом. Конкретны были частности; и цифры — хотя и приятные, но мелкие. Но красноармейцы уже знали правду, и сейчас видели, как она просвечивает сквозь пустые слова диктора.

Тимофей отправил Ромку в разведку.

Сказал: «Не спеши. Я не ведаю, сколько у нас времени: может — пять минут, а может — и пять часов. Но уже тикает…» — «Не задержусь…» — «Главное — не всполоши. (Ромка кивнул.) У тебя две задачи. Первая — рекогносцировка. Вторая — нужна граната; предпочтительно — противотанковая…»

Рамы открывались не по-нашему: сдвигались по полозьям вверх. Ромка скользнул за штору — больше его не слышали.

Тимофей сидел возле «телефункена» недолго. Немецкий текст Залогин переводил слово в слово, английский — пересказывал. «Смысл-то я улавливаю, — оправдывался он, — но мой Webster, увы! не далеко ушел от выбранных мест из Ушакова людоедки Эллочки…» Если б они не были готовы к тому, что слышат, возможно, это потрясло бы их, кто знает. Возможно — в них сработала защитная реакция. Как бы там ни было — услышанную информацию они восприняли только умом. Без эмоций. Мол, вот такая данность, и нужно действовать по обстоятельствам. Точка.

Еще: сейчас Тимофей не только не копался в собственной душе, но и не беспокоился тем, что на душе (тем более — на уме) его товарищей. Не потому, что знал — или догадывался — что там. Нет. Все проще: предстояла схватка; ее сценарий был неизвестен, гадать — пустые хлопоты; вот начнется — тогда и разберемся. А ребята… да что ребята? они что — дурнее меня?..

Никто не спал; винтовка была у каждого под рукой. Еле слышно бормотал «телефункен». Если бы прежде кто-нибудь сказал Тимофею, что вот такой аппарат окажется в его распоряжении, и он остынет к этому чуду техники уже через несколько минут… Добро бы — думал о чем-то важном; так нет же! — просто сидит и ждет. И не слушает… Чудеса!

Ромка, облепленный мокрой одеждой, возвратился неслышно. Тень выскользнула из-за шторы; за спиной — чешский карабин, в руках — здоровенная круглая мина. «С гранатой не получилось, — пожаловался он. — Может — эта красавица сойдет?» — «Так она же противотанковая! — чуть ли не в голос воскликнул Тимофей. — Весь дом разнесет!» — «Ну как знаешь…» Ромка подсел к Чапе, забрал свой допотопный «манлихер», сунул ему в руки давешний карабин: «Владей…»

Оставаться в зале нельзя — это сразу было ясно. Ситуацию на их этаже Ромка толком не смог выяснить: коридор сквозной, все видно — не подступишься. Но должна быть засада с обоих концов, иначе как же. На первом этаже — через окна — насчитал пять человек. Зато в мансарде только двое; оба пьяные — и спят.

«Перебираемся в мансарду, — сказал Тимофей. — Рома, ты — Сусанин; за тобой — Залогин и Чапа. Медведев — замыкающим…» — «Та вы шо, товарышу командыр! — запротестовал Чапа. — По стiнi!.. нагору!.. Я не зможу…» — «Как знаешь, — сказал Тимофей. — Хозяин — барин. Только как ты убережешься в этой зале от взрыва?» — «Вiд якого ще взрыва?» — Тимофей показал ему на мину. Чапа колебался. — «А ты уверенный (Чапа впервые обратился к Тимофею на „ты“), що вона рваньот?» — «Не сомневайся…»

Он подождал возле окна, пока Медведев не заберется в мансарду, вернулся к двери, убрал стул, сделал растяжку, отрегулировал мину так, чтоб сработала от малейшего воздействия. Посидел на полу рядом. С сомнением посмотрел на потолок. Не выдержит… Представил, как весь дом разваливается; как рассыпаются стекла и каждая стена валится в свою сторону… Нет, не должен рухнуть! Пусть он не новый — но ведь и не гнилой…

Осмотрелся: не забыл ли чего.

Никогда он и не мечтал в таком доме жить, и если бы в мирное время ему бы пришлось уничтожить вот такое… даже если бы это было не в жизни, а всего лишь увидел в кино… А сейчас душа молчала. У нее не было ни одного контакта с тем, что сейчас окружало его. Все ее рецепторы были заняты другим. Тимофей не смог бы назвать — чем именно, но так было. Сейчас этому дому не за что было зацепиться в его душе, чтобы спастись.

Он подошел к «телефункену», чуть прибавил звук. Для убедительности. Ведь прежде, чем ворваться, они послушают за дверью, что здесь происходит. Наклонился к «телефункену» и шепнул: «Наговорись напоследок…»

Мансарда была обустроена просто, зато в ней жил уют. Его создавали картинки на стенах и безделушки; и дух: сюда поднимались с добрыми мыслями. Разумеется, Тимофей оценил это только на рассвете.

Освоившись в темноте, Тимофей понял: одно пространство. Потрогал пол. Пол был крыт добротно крашеной доской. Тимофей постучал по ней костяшками пальцев: дюймовка. Не пожалели. Может — и правда выдержит взрыв. Потрогал покатую стену. Обои. Скорее всего, мансарда служила спальней для гостей: в дальнем углу штабелем были сложены складные кровати. Две кровати стояли посреди мансарды; очевидно, перед тем на них спали пьяные боевики; с кляпами во рту и связанные, они лежали на полу. «Посадите их вон под ту стену», — сказал Тимофей, прикинув, что там самое надежное место.

Темнота его не стесняла. Неведомо, как получалось, но он каким-то внутренним зрением видел каждого. Именно людей, а не вещи. Это было не кошачье зрение (хотя что мы знаем о нем?), и не тепловизорное, когда словно в тумане различаются во мраке расплывчатые красноватые тени. В том-то и дело: если б Тимофей напрягался, чтобы разглядеть, ничего бы у него из этого не вышло; а он был расслаблен — и видел. Конечно, не так, как глазами, иначе. Может быть — третьим глазом во лбу (о нем рассказывал Ван Ваныч), может быть — всем телом, как антенной. Никогда с Тимофеем такого не было, а вот случилось — и он этому не удивился. Значит, это было не чудо, а естественная способность, которая отчего-то именно сегодня включилась.

Залогин сидел возле окна. Почувствовав рядом Тимофея — шепнул: «Напротив — на крыше — двое…» — «Пускай помокнут. — Тимофей почти касался губами его уха. — Когда начнется — они твои…» Медведев сидел по-турецки и едва заметно раскачивался вперед-назад. Может — молился, кто знает. «Ты контролируешь двор…»

Время куда-то запропастилось, во всяком случае — его присутствие не ощущалось. Шелестел дождь. Рассвет подкрался незаметно: кажется, ведь только что была непроглядная тьма, и вдруг оказывается, что тьма рассеялась, оставив после себя серый, едва различимый мир. День выползал из тьмы, как линялая змея из кожи, прихватив с собой не только краски, но и жизнь.

Возник Ромка. Прошептал: «Начинают терять терпение…» Тимофей согласно кивнул, коснулся указательным пальцем своей груди — и указал влево, затем коснулся Ромки — и указал вправо: «Дождись сигнала…» Ромка улыбнулся — и исчез за дверью. Тимофей повернулся к Чапе: «Пора и нам. Пошли…» — «Куды?» — «Как куды? — подальше от этого места, пока башку не снесло…»

Они вышли в коридор, свернули влево. Чапа сунулся было держаться рядом, но Тимофей задвинул его себе за спину: «Не возникай. Прикрывай задницу — вот и вся твоя забота…»

На лестнице никого не было. Тимофей этого не мог видеть, но чувствовал; так и оказалось. Они уже спустились на площадку, когда услышали в коридоре второго этажа крадущиеся шаги. Не один и не двое; значит — вышли из засады… На площадке — через все три этажа — было высокое окно, без простенков; снаружи, в нескольких метрах за окном — то ли скала, то ли деревья. Возможно, днем да в хорошую погоду это было красиво, однако сейчас за стеклом, как в давно не мытом аквариуме, застыла серая муть. Из коридора — если смотреть из него снизу вверх, — на фоне окна можно было бы угадать человеческую фигуру, но на кой ляд тем парням оглядываться на ведущую в мансарду лестницу? Да Тимофей и не собирался маячить на площадке; прижмись спиной к стене — и, невидимый, спускайся без проблем…

Тимофей их так и не увидал. Он с Чапой только начал спускаться — и тут в коридоре рвануло. Взрывная волна отлепила Тимофея от стены. Пытаясь удержаться, он протиснулся сквозь воздушный поток, зацепился за перила. Винтовку все-таки выронил, она загремела по ступеням. Чапу отбросило на площадку, он сразу вскочил. «Живой?» — спросил Тимофей. Чапа что-то промычал в ответ; пока не мог говорить.

Тимофей спустился в коридор, подобрал винтовку; подошел к провалу. Взрыв разворотил дом по всей высоте. Рухнула внутренняя стена, рухнули полы залы и мансарды. На дне провала, в отблесках первого огня, в мешанине строительного мусора он разглядел фрагменты дубового стола и стульев, и обе кровати с мансарды — разумеется, они были на верху кучи. Тело только одно, да и то — не внизу, а здесь же: боевик лежал, запрокинувшись, в проломе противоположной стены коридора. Впечатление было такое, что именно этим телом проломило стену, хотя, конечно, это было не так.

Вверху ударил выстрел; значит — кто-то жив. Не кто-то, а Залогин, — тут же внес поправку Тимофей. Во-первых, почувствовал, что это Гера, а во-вторых — не нужно быть шибко умным, чтобы понять, что боевики на крыше конюшни эмоционально среагировали на взрыв, может быть даже и вскочили, и Гера начал с ними разбираться.

Еще один выстрел, приглушенный стенами, ударил где-то рядом. Из открытой двери за провалом вышел Ромка, сделал Тимофею знак (вернее, только начал это движение, но Тимофей сообразил его смысл), мол, все в порядке, но вдруг повернулся — и стремительно выстрелил от пояса дважды в дверь напротив. Затем эту дверь приоткрыл. На пол рухнуло тело.

С Тимофеевой стороны провала было три двери, но вряд ли имело смысл в них заглядывать. Если бы кто-нибудь в тех комнатах находился — он бы уже выскочил.

Огонь, вылизывая обои на стенах и потолке, неторопливо расползался по коридору.

Тимофей вернулся к лестнице, заглянул в глаза Чапы. «У тебя не контузия?» — «В головi гуде, але ж цiла…» — «Не отставай…» С удовлетворением послушал частую пальбу с мансарды (две винтовки бьют!) и зашагал вниз. Дверь в кухню была открыта. Девушка сидела на лавке, вцепившись в нее намертво. Вот подняла голову, увидала Тимофея… Тимофей шагнул в кухню — и вдруг — стремительно передергивая затвор — послал три пули в занавеску над лежанкой. Оттуда послышался какой-то нутряной звук, и затем, срывая занавеску, с лежанки свалился мертвый полковник.

— Я еще вчера хотел это сделать, — сказал Тимофей через плечо Чапе, подошел к полковнику и вынул из его руки пистолет. — Обыщи барышню.

— Та вы шо, товарышу командыр!..

— Делай что велено.

Снаружи еще стучали винтовочные выстрелы и коротко пофыркивал МГ, однако напряжение уже отпустило Тимофея: дело сделано.

Чапа подошел к девушке, оглядел ее. Он не знал, как подступиться, и сказал «Поднiмiсь…» Девушка не шелохнулась. «Ладно, — сказал Чапа, — хай будэ так…» Карабин ему мешал, Чапа хотел его отставить, но передумал, и стал обыскивать одной рукой. Легонько похлопал девушку с боков по душегрейке; осмелев, стал ее ощупывать. «Да ты под душегрейку загляни! — засмеялся Тимофей. — И за пазуху…» Чапа глянул на него с упреком, но послушался; теперь его рука не пропускала ничего, а по его спине ощущалось нарастающее напряжение. Он уже заканчивал обыск — и вдруг выпрямился и повернул изумленное лицо к Тимофею. У него в руке был револьвер.

— Вот дура! — в сердцах сказал Тимофей. — Оно тебе надо? Сиди здесь тихо, пока пальба не прекратится. Только не сгори.

В передней было полутемно; обе вешалки валялись на полу поперек прохода; отраженный свет проникал из кухни и через щель приоткрытой наружной двери. Тимофей присел за косяком и легонько толкнул дверь. Мгновенно по стене рядом с нею и по самой двери ударили пули. Хорошая реакция. Тимофей толкнул дверь ногой, она распахнулась. На это пулеметчик не отозвался. Понятно: он реагирует только на движение и на реальную цель; Тимофея в темноте прихожей он разглядеть не мог. Спешить некуда; подождем…

Ждать пришлось всего с десяток секунд. Три винтовки искали пулеметчика в темноте распахнутых ворот конюшни; он ответил. Увидав дульное пламя — Тимофей выстрелил навскидку. Пулемет замолчал.

— Пан ротмистр, это ты? — крикнул Тимофей.

— Я, пан сержант…

— Я не собираюсь тебя убивать, — крикнул Тимофей. — Выходи — и разойдемся миром. — Он подождал; «манлихеры», слава Богу, замолчали. — Сдавайся! — ирония все-таки просочилась в его голос. — Сдавайся, иначе брошу гранату.

Ротмистр колебался. Или занимался раной — иначе почему не стрелял? Наконец спросил:

— А Кшися жива?

— Да что ей сделается? Живая.

Дождь редел. Если так дальше пойдет, то не забарится и солнце!

Ротмистр вышел из конюшни, неся в поднятых над головой руках МГ. Аккуратно поставил пулемет на землю. Расстегнул кобуру — достал и положил на землю револьвер. Еще один достал из-за спины. Только после этого взялся за перевязанное тряпкой плечо и с удовольствием поглядел на небо. Ему тоже нравилось, что будет солнце.

— Нет у тебя, пан сержант, никакой гранаты.

— Нет, — согласился Тимофей. Он тоже вышел под дождь. Да какой это дождь! — так, мелкие брызги, промывающие воздух для первых лучей. Ох и славный же будет денек!..

Обернулся к девушке. Она как выскочила наружу, так и стояла возле двери, прижавшись спиной к бутовой кладке. Пыталась осмыслить ситуацию. Может — и любит… но не без памяти.

— Чего думаешь? Перевяжи мужика.

Во дворе вразброс лежало несколько тел. Каждый с оружием. С хорошим оружием. Это тебе не «манлихеры». Но Медведеву под руку и с таким оружием лучше не попадайся…

— А ты чего разнежился? — Это к Чапе. — Пока в кухне не занялось — спасай провиант!

Но Чапа и не подумал выполнять приказ. Зевнул, сладко потянулся (конечно, ночь была бессонной, но желание спать еще не пришло; это было расслаблением, осознанием: живой!), — и указал стволом карабина:

— Так у них же погреб!

Тоже верно. Каждый видит свое.

Из-за угла дома появился Ромка; Залогин и Медведев выбрались из окна на первом этаже. Очевидно, через кухню уже нельзя было пройти. А ведь этот дом строили не один год. Глушь; стройматериалы изготавливали на месте. В первое лето заложили фундамент; наблюдали, чтобы он нигде не лопнул, не просел. Во второе лето сложили первый этаж — и опять наблюдали; куда спешить? — ведь строили не на год и не на десять лет. Для детей и внуков…

Винтовки из рук никто не выпускал.

Ротмистру повезло: пуля прошла навылет, через мышцы; вроде бы ничего важного не зацепила. Кшися залила оба отверстия самогоном, затем обернула смоченной в самогоне тряпицей конец шомпола — и протащила тряпицу через рану насквозь. Ее лицо было непроницаемо. Лицо ротмистра тоже.

— Мне нужна карта, — сказал Тимофей.

— Карта была у пана полковника, — сказал ротмистр. — Но я не интересовался ею, потому что дорогу на Львов знаю и так.

— Нам нужно на восток.

— Ну ты же понимаешь, пан сержант…

— Понимаю…

Карты не нашлось и в кабине грузовика. Может, она была у водителя грузовика или у лейтенанта-экспедитора, но их тела валялись где-то возле шоссе.

Вскрыли один ящик; в нем оказались картины. Живопись. Может, в других было что-то и помимо живописи, скажем, мелкая скульптура либо литье, либо еще какие музейные безделки, — проверять не стали. Иное дело — воинский инвентарь; но кто же воинское добро будет везти во время войны прочь от фронта? Залогин все же не отказал себе в удовольствии: достал картины из открытого ящика, расставил в кузове; потом все же вытащил наружу, благо — дождь иссяк: в фургоне было темновато. Залогин каждую картину рассматривал внимательно — и вблизи, и отойдя на пару шагов. Рассматривал подписи. Некоторым заглядывал с обратной стороны.

Подошел ротмистр.

— Есть что-нибудь интересное?

— Отличная живопись, пан ротмистр. Жаль — никого не знаю. Оно и понятно: вот эти картины — украинская школа, а те — польская. А портрет, который, вижу, вам понравился, — голландец. С ним произошла забавная метаморфоза. Обратите внимание на следы подмалевка и всю первоначальную основу: художник явно хотел сработать в духе Ван-Дейка. Не подделку и не имитацию — боже упаси! — он хотел добиться того же очарования. Но от Ван-Дейка его отделяло уже два столетия, тот жар успел остыть, осталась только техника, а самое главное: наш художник уже видел Делакруа, а когда такое заденет — не отмоешься…

Было видно: ротмистр не столько слушает, сколько размышляет о своем.

— Если из музея… уж наверное каждая стоит немало…

— Несомненно, пан ротмистр.

— Вот видишь, пан ротмистр, и банк брать не надо, — сказал подошедший Тимофей. — Все здесь.

— Так-то оно так, пан сержант, — кивнул ротмистр. — Да не совсем. Есть одна маленькая проблема.

— Это какая же, пан ротмистр?

— Война.

— Чем тебя не устраивает война?

— Всем.

— Уточни.

— Например, пан сержант, вот эти картины. Возможно, еще вчера они стоили больших денег. Даже очень больших. Возможно. А сегодня они не стоят ничего. Как пыль. Потому что сегодня из всех ценностей уцелела только одна: жизнь. Для меня — моя жизнь, для тебя — твоя. А что проку сегодня с этих картин? Это не еда. И не валюта, на которую можно купить еду или смыться куда подальше и пересидеть войну. Сегодня за них не выручишь ни гроша…

— Каждая война заканчивается, пан ротмистр.

— А ты думал, что будет после нее?..

Ротмистр был без малого раза в два старше Тимофея. Это было видно сразу, но только сейчас Тимофей осознал дистанцию между ними.

— После войны, пан сержант… после войны, на которой нельзя поручиться, что ты переживешь даже этот день… после войны лет пять, а то и все десять эти картины будут никому не интересны. И когда еще они наберут свою цену!.. И что же — мне посвятить свою жизнь сохранению этого сокровища, в надежде, что когда-нибудь, быть может, мне удастся воспользоваться им?.. Интересный сюжет.

В конюшне стояли три лошади. Не верховые, с потертостями от упряжи, но крепкие — иначе в горах не проживешь. В сарае — добротная телега на резиновом ходу, и рессорная двуколка — тоже на шинах. А где же хозяева?.. Тимофей уже не удивился, что так поздно о них подумал, однако спрашивать не стал. Мало ли что. Равновесие производило впечатление устойчивого, но испытывать, так ли это… без нужды… Как говаривал Ван Ваныч? — любопытство когда-то погубит этот мир. «Я забираю лошадок, пан ротмистр, — сказал Тимофей. — И пулемет. Тебе он сейчас не понадобится, а будет нужда — разживешься…» — «Погляди на своих ребят, пан сержант. Им бы денек отдохнуть, отоспаться…» — «Ничего; они у меня двужильные…»

Он и сам был не прочь задержаться; и даже не на день, а дольше. Место прекрасное; что не менее важно — глухое (это определение за последние полчаса всплыло в нем уже второй раз; значит — что-то подсказывает: здесь безопасно). Крыша над головой. С едой — никаких проблем, а это для солдата… конечно, для солдата первое дело — сон, но уж вторую позицию еда никому не уступит. Сон, еда и покой. Сон, еда и покой! — триада (опять словечко Ван Ваныча; для него триада была синонимом устойчивости и живучести) солдатского счастья. Счастья, которое — как и всякое счастье — осознаешь только задним числом (опять Ван Ваныч). Когда еще сюда кто-нибудь заглянет!.. Ведь вот: вроде бы все в порядке; пронесло, пролетело, как фанера над Парижем (а это уже Рома), — а не отпускает. Вчерашнее потрясение; ночь, которая высосала их досуха; да и схватка — пусть она длилась всего несколько минут, — все это никуда не делось, оно и сейчас было в нем, было вбито в Тимофея так тесно, что если рассчитывать на покой… да нет — покой! куда ему! — покою понадобились бы не дни, а недели, даже месяцы, чтобы расслабить души настолько, что эти клинья выпали бы сами. Да и ротмистр… Ротмистр ему нравился. Трудно сказать — чем, да Тимофей и не размышлял об этом; нравился — и все. Только поэтому и подарил ему жизнь. И об этом не жалел. Но, служа на западной границе, по сути — во вчерашней Польше, он столько наслушался о коварстве поляков, да и сам не раз напарывался на это коварство… Пусть все остается — как есть, таким — как есть. Пусть ротмистр остается в моей памяти, думал Тимофей, достойным человеком. Не хочу его искушать… Опять же: клин выбивается клином. Движение по горам — это совсем не то, что движение по дороге. Иное качество. Двигаясь по горам — не помечтаешь и не полюбуешься на красоты природы, разве что — мельком, пока силы есть. Движение по горам, когда каждый шаг — сосредоточенность и работа, — перемелет любые камни в душе. Как сказал бы пан ротмистр: в пыль…

Одну лошадь навьючили едой, вторую — пулеметом и патронами; третей выпало идти налегке, — не считать же грузом свернутые попоны (чтобы было на чем спать). На эту лошадку был и особый вид: если кто устанет или повредится в пути — извольте прокатиться.

В тылу дома (теперь уже пожарища) была пешеходная тропа. Ее генеральное направление не устраивало Тимофея, но ротмистр обнадежил: «Там через несколько сотен метров есть развилка…» — «Проводишь?» — «Отчего же…» Ротмистр пошел без оружия, и хотя всю дорогу молчал, его молчание было легким и шел он легко. Вот, думал Тимофей, я его опасался — а он доверился мне. Конечно, в душу не заглянешь… и что он сейчас на самом деле думает… Нет, я не жалею, что предложил проводить нас… но это мне урок. Надо верить чувству. Не глазам, не словам, не уму — чувству. Этот урок я точно не забуду… но зато как приятно знать, что тебе не выстрелят в спину!

Где-то через час Саня Медведев захромал: английские десантные ботинки с высокой шнуровкой, на которые он польстился, оказались не по ноге. Он сразу это знал. Еще когда примерил, когда прошелся в них для пробы. Сразу знал: никакие портянки не спасут. Но эта изумительная желтая кожа! эта изысканная форма!.. Ничего подобного в своей жизни Саня не видел, и даже не предполагал, что вот такое бывает. Эти ботинки он приметил сразу, и уже не глядел на обувку остальных убитых поляков. А следовало…

Губить ноги в походе — последнее дело. Саня сел на землю, расшнуровал и стянул ботинки. Какое облегчение! Аккуратно поставленные, ботинки терпеливо ждали своей судьбы. Саня смотрел на них бездумно — для удовольствия; почему-то вспомнил басню о лисе и винограде. Подошел Чапа, сел напротив. Сказал: «А я одразу побачив, що ты далеко в них не пройдеш…» — «Как ты думаешь, — сказал Саня, — их можно наладить?» — «Конешно… Но дело непростое…» — «Чем же непростое?» — «Бо треба так их роздать, щоб не загубить красу…»

На привале они пошли драть лыко. Как выяснилось, оба предпочитали иву, но на такой высоте ива не растет. С липой тоже было проблематично, а вот насчет осины сомнений не было. Они сориентировались по ландшафту, где должен быть смешанный лес, и через час вернулись на стоянку с материалом на две пары лаптей. Вторую пару плести не собирались; лыко взяли с запасом, чтобы потом — если будет нужда — не искать.

Это был отличный повод, чтобы задержаться на привале. Саня и Чапа плели — каждый по лаптю — не торопясь. Ведь что в лапте самое важное? — качество! Потом и они поспали. Земля совсем подсохла; когда они двинулись дальше, ветерок уже напоминал, что скоро завечереет.

Они не спешили. Ни в этот день, ни в следующий, ни в остальные. Дни-близнецы поднимались им навстречу, тропки были так похожи одна на другую, и горы так похожи, что иногда закрадывалось сомнение: а не угодили ли они в чертово коло? Но малословные селяне в хуторах подтверждали их направление. Враждебности красноармейцы не встретили ни разу, хотя настороженности никто не скрывал: все-таки пять вооруженных мужиков…

Долину они узнали не сразу.

После стольких дней теснины гор и лесов неожиданный простор словно разбудил их. Глазам вернулось зрение. Долина лежала далеко внизу, на юго-западе. Подкова реки; два холма, прочерченные по одному лекалу, вызывавшие ассоциацию с женской грудью; шоссе… Если бы не шоссе, может быть, они прошли бы мимо, но шоссе в этих местах было только одно.

— Вон на том холме наш дот, — сказал Тимофей.

Кряж обрывался круто. Столько раз они видели его с вершины холма, видели — не замечая, без интереса, потому что он был всего лишь частью пейзажа, причем частью необязательной, не имеющей отношения к их делу. Он и теперь не стал им ближе.

Тропа тянулась вдоль обрыва. Где она решится скользнуть вниз, и решится ли — было неясно; поэтому, увидав мало-мальски пологую осыпь, Тимофей свернул на нее. Лошади восприняли это почти без протеста. Они похрапывали и с опаской поглядывали вниз, но ноги ставили уверенно, именно там, где под рыхлым слоем обнаруживалась опора. Застрявшие на осыпи кусты и молодые деревца выглядели вполне живыми, и это обнадеживало, что, потревоженный помехой, склон все же не запротестует обвалом.

Потом они шли через редкий кустарник. Трава была жесткой и редкой; суглинок, интересничая, пытался вытолкнуть гальку, намекая, что некогда знавал иные времена. Горчил слабый запах пересохшей на солнце коры.

Они вышли к броду, но остались в кустах, затаились. Мало ли что. В доте немцы вполне могли организовать пост, хотя бы на первое время, пока дот не разоружат. Пройти мимо было может быть и благоразумно, но невозможно. Во-первых, сентиментальное чувство. Ведь красноармейцев выдернули из дота насильно, как морковки из грядки, а хотелось отделиться без боли и с теплом в душе. Во-вторых, раз уж представился случай, дот нужно было взорвать. Зачем? Объяснить это непросто, но они знали, что так будет правильно. В-третьих, перед уходом они могли запастись провиантом, который в дороге (а им предстояла очень долгая дорога) никогда не лишний.

Тимофей послал Ромку: «Погляди — что да как. Но без риску!» — «Вот только этого недоставало — рисковать!..» — возмутился Страшных, стягивая сапоги. «Ты зайди через таемный хiд, — подсказал Чапа. — Як я остатний раз рыбалыв, то не зачыныв люка…» — «А про ихний орднунг тебе доводилось слышать?..»

Ромка (вот свойство, которое всегда изумляло в нем Тимофея) выдохнул — и словно утратил материальность, вес и плотность. Тенью проплыл через кусты, скользнул в воду, вынырнул уже на том берегу — и исчез.

Его не было довольно долго; наконец он появился из приямка и дал знак рукой: давайте сюда. Они прошли бродом, ведя в поводу лошадей, которые на ходу, но без жадности, прихватывали розовой изнутри нижней губой теплую бурую воду. На берегу, рядом с люком, лошадей расседлали и пустили пастись; здесь трава была не в пример плотной и сочной. Ромку застали с лопатой: он засыпал кучки говна, которые появились рядом с приямком в мелких воронках от мин. «Сходи, глянь, — сказал он Чапе, и мотнул головой в сторону ямы, в которую они прежде складывали убитых немцев, — эти парни не из твоего ли села? А то ведь манера одна: где жрут — там и срут…» — «Они что — люк в кладовой не заперли?» — спросил Тимофей. — «Наверное — не заметили. К нему было столько привалено!.. Я чуть жилу не надорвал, пока сдвинул его вот настолько, чтобы протиснуться внутрь…» — «То я в куток всэ звалыв, колы прыбырався, — сказал Чапа. — Мешок з брикетами, та мешок iз сухарями. И з мукою… А покласты на мiсце вже не встыг…»

Дух в каземате был тяжелый. Чужой. Вот так, когда входишь в комнату, где давно лежит тяжело больной человек, или к старику, который почти не выходит из жилища и уже не замечает ни слоя пыли, ни хлама, который по-хозяйски разлегся где пришлось, — первым тебя встречает этот дух, вестник неспешной смерти. Нос — он проворней и опытней глаза. Глаз всегда на второй руке. Его дело — подтвердить, зафиксировать аргументы тому, что уже знаешь. Поэтому глаз не спешит. Да и куда спешить, в самом деле, если и так все понятно?..

Дух в каземате был иной, непричастный смерти, а все же мерзкий.

Теперь — что увидел глаз.

А он увидел, что в каземате не прибирали с тех самых пор. Наверняка — ни разу; уж такое непотребное нарушение устава сержантский глаз цепляет сходу. В углу валялись банки из-под сгущенки и консервированной колбасы, и рваные пакеты из-под каш. На полке распахнутой амбразуры — немытая миска. Рядом с подъемником — как их и поставили — тускло поблескивали латунью два снаряда, осколочный и бронебойный; гильзу от фугасного отпихнули под стенку за стереотрубу.

В пирамиде стояли три немецких карабина и медведевская винтовка с артиллерийским прицелом. Три МГ — тю-тю, а ведь Тимофей надеялся…

Вошел Залогин — и счастливо улыбнулся:

— Как воскликнул один великий поэт: ну вот, наконец я и дома. Эка славное местечко!..

— Пушкин? — поинтересовался Ромка.

— Нет. Хотя так мог бы и он.

Тимофей подошел к амбразуре.

Шоссе привычно трудилось. Ущелье выжимало из себя автомобили и повозки. Перед переправой они попадали в теснину, потому что берег был завален стройматериалами: саперы собирали новый мост. И только сделав s-образный маневр, автомобили и повозки выезжали на понтоны. Но и здесь регулировщик не давал им воли, пропускал с паузами. Зато уж на этом берегу водители отводили душу — кто как мог.

— Первым делом, — сказал Тимофей, — и это касается каждого: генеральная уборка. Во всех помещениях.

— На кой ляд? — запротестовал Ромка. — Ведь все равно же взорвем.

— Тогда зачем ты прибирал срач?

— Ну, знаешь ли…

— Здесь не должно остаться немецкого духа.

— Так вместе с духом и взорвем!

— Красноармеец Страшных! — Давно от Тимофея они не слышали этой раздельной командирской речи! — Запомни: когда ты прибираешь — все равно что, — ты прибираешь в своей душе…

Потом они поели, здесь же в каземате расстелили попоны и улеглись спать. Койки в кубрике, где еще недавно спали враги, никого не прельстили. «Я подневалю», — вызвался Медведев. Он знал, что не сможет уснуть. Возвращение в дот наполнило его неожиданной радостью. Здесь каждая деталь, каждая мелочь согревала его. При товарищах он сдерживался, но теперь он позволил себе подержаться за стену (без цели и без желания что-то конкретно почувствовать — просто подержаться), сесть в креслице наводчика, закрыть глаза и положить руку на ствол пушки, пройтись в пространстве каземата туда-сюда, как делал это столько раз прежде, только тогда это пространство наполнялось мерным перекатом десятков мушкетерских сапог: кррам, кррам, кррам… Он знал, что это переживание ушло навсегда, но память о нем… Разве память о таких мгновениях хоть чем-то уступит самому яркому переживанию реальности?.. Нет, он не мог пожаловаться: ведь и прежняя его жизнь (разумеется, он имел в виду жизнь его души) знала много прекрасных минут — благодаря людям, книгам, благодаря матери; но дот… дот помог Сане стать самим собою; таким, каким прежде он только мечтал быть. Самое важное, и, может быть, самое дорогое для него место на земле. Конечно, был еще и родной дом… но дот перекрывал все!

Саня подумал: сегодня его не станет…

Прислушался к себе…

Ничего.

Ничего не шевельнулось в нем; сердце не отозвалось. Причем Саня не удивился этому. Значит — все правильно, так и должно быть. Мало того: Саня вдруг понял, что если бы дот остался, если бы продолжал быть вот таким, каков он сейчас, — постепенно старея, ветшая, зарастая пылью, ржавчиной и травой, забывая свою короткую яркую жизнь, равнодушно принимая пошлые надписи на стенах и испражнения на когда-то отполированном солдатскими башмаками бронированном полу, — это было бы не то! Не достойно его. Вот ярчайшее подтверждение старой истине: нужно вовремя уйти со сцены. Остаться в памяти тех, кто тебя знал, ярким, гордым и непобедимым. Вечным. Только погибший с мечом в руке достоин находиться одесную Одина!..

Дело шло к вечеру.

Солнце уже утратило яркость, обрело очертания; на него уже можно было смотреть. Оно делало вид, что примеряется: не опуститься ли в ущелье? — но Саня знал, что это всего лишь репетиция того, что будет нормой когда-то осенью. Впрочем, и осенью увидишь такое не часто. Ведь осень — пир циклонов. Осенью они напирают с запада, и если иногда позволяют выглянуть предвечернему солнцу, то разве что от скуки и с непременным условием, что оно будет мягким и не станет лепить теней. Кстати — вот они, тени. Еще час назад их не было, а сейчас они выделяют каждое дерево, каждую рытвину, привязывают к ним внимание, бегут впереди повозок и машин. Между прочим: отчего их так мало?..

Саня глянул в сторону переправы. И увидал танки. Десятка полтора, не больше. Они были уже на этом берегу, стояли неровной цепочкой, съехав на обочину, с заглушенными моторами. Что там случилось?

Саня выдвинул стереотрубу. Вот он, ответ: понтонная переправа пустая (кто успел — проехал), и выезд к ней пустой, зато где-то с середины s-образного проезда, и дальше, сколько можно разглядеть — сплошной металл. Танки стоят впритык, в два-три ряда. Очевидно, в узком месте кто-то заглох или сломался — и вот пробка.

Саня тронул Тимофея за плечо:

— Товарищ командир… — Тимофей открыл глаза. — Танки…

Он сказал тихо — но услышали все.

Тимофей поднялся легко; один взгляд в стереотрубу… выпрямился, закрыл глаза… Нужно было подумать, оценить, взвесить… ведь он командир! он обязан крепко подумать перед тем, как примет решение… Но голова была пустой. И в душе пусто… Он прислушался к себе — и понял, что ошибся: в душе был покой.

— И что ты думаешь по этому поводу, красноармеец Медведев? — спросил он, не поворачивая головы, как когда-то, давным-давно, задал такой же вопрос — над телом Кеши Дорофеева — красноармейцу Залогину.

— Что я думаю, товарищ командир… Я думаю, что мы — люди присяжные… как сказал когда-то в сходной ситуации один капитан по фамилии Миронов…

Если бы Саня мог — он бы добавил, мол, наше дело — не считать врагов, а убивать их. И еще бы сказал, что если родина выбрала для нас это место — здесь и будем стоять. Но столько слов сразу… и таких слов… Такие слова нельзя выпускать из сердца. Без их неисчерпаемой энергии сердце окажется способным только на физиологическую функцию. А что еще обиднее: произнесенные — они девальвируются в звук, причем звук пошлый и неловкий, как звук вырвавшихся газов.

Тимофей повернулся — и встретился глазами с Залогиным. Что скажешь ты?

Залогин пожал плечами. Произнес:

— Ad impossibile nemo tenetur…

Для подзабывших латынь приведем перевод этого давнего богословского принципа: никто не обязан совершать невозможное.

— А если по-русски? — терпеливо спросил Тимофей.

— Если по-русски… ведь мы потом себе не простим, если упустим такой случай.

Тимофей взглянул на Ромку. Не потому, что хотел от него что-то услышать (что он скажет — всегда известно наперед), а чтобы не обиделся — мол, обошли вниманием. Кивнул ему — и повернулся к Чапе:

— Ты прибирал внизу… как у нас со снарядами?

— А шо! — сказал Чапа, — наш запас звесный: восемь штук осколковых, три ящика хвугасов та три ящика броневбойных… Те-те-те! — то я збрехав, товарышу командыр. Адже один ящик розтрощеный, и там тiльки три броневбойных. Выходыть, в купе — тринадцять. А з оцим, — он пнул стоящий рядом снаряд, — чотырнадцять…

— Снарядов совсем немного, — сказал Медведев. — Разрешите, товарищ командир, я их все сразу подниму через люк, чтоб под рукой были. Они никому не помешают.

Восемь (нет, девять — девятый вот он) осколочных снарядов, фугасных — пятнадцать, бронебойных четырнадцать. Тридцать восемь снарядов; через час-полтора стрелять будет нечем. А если попрет пехота — чем отбиваться? Крупнокалиберные разбиты; три МГ, подобранные на склоне в первую же ночь осады, исчезли; выходит, надежда только на пулемет, реквизированный у пана ротмистра…

Сказал Медведеву: — Разрешаю. Чапа, поможешь ему… — Затем — Ромке и Залогину: — Мотайте к лошадям, тащите сюда пулемет и патроны.

Сам занялся прицелом к пушке.

Он не спешил. Во-первых, дело пустяк: там отвинтил — здесь привинтил. Во-вторых, состояние легкости (вот оно, точное слово: не пустоты, а легкости) не покидало его. Ему было хорошо. Он не думал, что будет через минуту и через пять минут, и через час. Он мурлыкал еле слышно «У самовара я и моя Саша» (не потому, что любил эту мелодию — он относился к ней никак; но вот она всплыла, и, спасибо ей, заместила потребность думать), удивляясь себе: ведь последний раз он напевал что-то… даже и не скажешь сразу — когда это было. Уж наверное — еще до войны… В-третьих, опоздать он никак бы не мог. Вот — пушка, вот — снаряды. Хочешь — стреляй прямо сейчас, хочешь — выжидай…

Наконец и у немцев что-то сладилось: на переправу выполз танк. Тимофей глянул в прицел. Сталь на перегибе s-образного проезда поплыла, стали различимы отдельные машины. Ожили и те, что стояли на обочине. Они пока не двигались, но уже заводили моторы. Расходились и танкисты, курившие небольшой группой.

Чапа деликатно потеребил его за плечо:

— Це мое мiсце, товарышу командыр…

Наушники уже были у него на шее.

— Надеюсь, ты не забыл, где их остановить? — сказал Тимофей. — Сразу за водостоком.

— Отож, — сказал Чапа. — Щаслыве местечко. — Он поерзал на креслице, усаживаясь поудобней, и вдруг всполошился: — Стрывайте, хлопцi! А знамя?..

Льется на долину тихое предвечерье. Мир и покой.

Вот судьба! — сдвинься сейчас передовые танки, покати вперед — и у смерти не останется выбора: будет выбирать из них, хавать то, что на столе. Но танки не спешат: сценарий не тот. Должно быть иначе! — иной порядок блюд. И потому они не спешат: смерть подождет. Не спешат, чтобы все было правильно и никому не обидно. Чтобы смерть не хватала что ни попадя, а выбирала именно тех (по списку?), чей черед наступил именно в этот момент.

— Будет знамя.

Тимофей снял свою драгунскую куртку, снял гимнастерку, и одним движением оторвал (там была добрая половина) остатки ее полы. Теперь гимнастерка превратилась в укороченную жилетку. Хотя и с рукавами.

— Саня — это для твоих рук работа — сплети флагшток. Чапа — доставай цыганскую иглу и дратву.

— Завсегда тутечки, товарышу командыр.

Танки уже выползали с обочины на шоссе, выравнивали строй. Два танка — головной дозор — продвинулись вперед на сотню метров и остановились, поджидая, когда двинется вся колонна. А с того берега по понтонной переправе — один за другим, один за другим — весело катили такие легкие на ходу стальные звери.

Ромка едва дождался, пока Чапа наложит последний стежок, вынул из-за голенища финку, и легко, словно не впервой ему это делать, полоснул по своей левой руке выше запястья. Красная струйка скользнула на полотно, и замерла на нем, тяжелая, как ртуть. Лужица набухала, темнела; казалось — кровь протестует, не приемлет предложенную ей роль, и из протеста так и засохнет на белесом х/б комком. Но Ромка сжал в кулаке материю, и когда отпустил — красноармейцы увидели, что дело пошло.

— Темноват получится материальчик! — осклабился Ромка.

— Ничего, разберутся, — сказал Тимофей.

— И все-то ты лiзеш поперед батьки! — Чапа поцеловал Ромку и повернулся с полотнищем к командиру.

Флаг получился. Он был хорош.

Устанавливать его пошел Чапа.

— Нiколы не мав я у життi такой чести, щоб прапора менi довирылы, — сказал он, и все это приняли.

С купола колонна танков смотрелась иначе. Не то, что через прицел. Они уже двинулись вперед. Танки выглядели мирно и неопасно, они никому не хотели зла. Они хотели только одного: успеть сегодня без помех проехать еще километров десять или пятнадцать, до предписанного пункта, где механики их осмотрят, смажут, подтянут. Чтобы завтра — опять же без помех — покатить дальше, на восток. А вот с этим Чапа никак не мог согласиться.

— Ты чего копаешься? — встретил его Тимофей. — Немцы уже заждались. — Он заметил, что Медведев, погруженный в себя, неслышно шевелит губами, и оборвал его: — Это что за индивидуализм? Кто-нибудь подходящую случаю молитву знает?

— Так шо у мене в каптерцi есть «Псалтырь»… — начал Чапа, но Тимофей его перебил:

— По науке не успеваем. Медведев — вслух сможешь? — Саня кивнул. — Давай.

Саня прикрыл глаза, поднес сцепленные кисти рук ко рту, словно хотел поцеловать их, потом вдруг глаза распахнул. Не открыл — именно распахнул навстречу залитому последним солнцем такому прекрасному миру. Поглядел на долину, на темную в тени гор излучину реки…

— Отче наш…

Никогда не думай наперед о словах молитвы, учил его когда-то отец Варфоломей. Потому что слова молитвы рождаются не из головы, а из сердца. Но когда произносишь их — не спеши, вникай в каждое слово, потому что через твое сердце эти слова говорит тебе Господь…

— Отче наш…

Волна поднималась в нем, вот залила уже горло, но не дала захлебнуться — подхватила и понесла.

— Отче наш! спасибо, что позволил нам родиться и пожить на этой замечательной земле. Спасибо, что Ты доверил нам возделывать ее и хранить для тех, кто придет на нее после нас. Спасибо за наших отцов и за наших нерожденных детей. Прости нам грехи наши, потому что, похоже, другого случая просить Тебя об этом у нас уже не будет. Мы знаем, что Ты крепко на нас рассчитываешь. Не сомневайся: мы Тебя не подведем…

— Аминь, — сказал Тимофей, — а теперь к бою…

Танки были уже близко.

Серая тень наползала на сверкающую ленту шоссе. Как тогда… Господи, как давно это было! Тогда они раздавили эту гадину, размазали по асфальту, выжгли отрубленные, еще трепыхавшие куски ее тела, чтоб и крохи не осталось на развод. Тогда они думали — все! больше никогда, ни одна сволочь… Они не только верили в это; они — знали: здесь враг не пройдет. И вот опять, как в кошмарном сне, все повторяется кадр в кадр: то же место, то же время, те же танки, в том же порядке… Сколько же их, Господи! И сколько раз это будет повторяться! Сколько раз мы должны убивать эту гидру, чтоб у нее не осталось голов!..

Вот такой момент Тимофей пережил. Вдруг. Вот такую внезапную слабость, которая родила отчаяние. Чего уж скрывать — случилось… Но уже в следующий момент он словно вынырнул из омута на поверхность, и почувствовал рядом своих друзей, почувствовал ток любви, который шел от каждого из них…

И опять вернулся к нему покой.

Что они могут доказать мне? — подумал он. И уверенно ответил: ровным счетом ничего. А моим товарищам что они могут доказать? Ничего. Пусть они наступают где-то — здесь им не пройти. Пока я жив, пока хоть один из нас жив, пока хоть эта старая винтовка стреляет — здесь они шагу вперед не сделают.

Пусть перед ними отступает весь мир — мы будем стоять. Даже одни в целом свете. Самые последние…

Дозор был уже в мертвой зоне, а головному танку оставалась еще добрая сотня метров до водостока. И тут Тимофей заметил открытую легковую машину. Она мчалась вдоль танковой колонны, очень большая и очень красивая. Не иначе — начальство…

Спросил: — Чапа, видишь легковушку?

— Не слiпый… — Пальцы Чапы ласково играли колесиками наводки.

— Начни с нее.

— Хутко бiжыть, — с сомнением сказал Чапа.

— А ты постарайся. — Тимофей повернулся к Ромке: — Заряжай фугасом.

Мягко чавкнул затвор.

Тимофей прикинул: вот здесь бы ее…

Что удивительно: он не сомневался. Просто ждал. Рано… рано… еще рано… Ну!

И тут грянул гром.

(окончание следует)

21. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

В его распоряжении были пять суток. «Фюрер ждет вас послезавтра после полудня, — сказали господин генерал. — Он хочет лично вручить вам Крест, потом пообедаете вместе. Если будете ехать безостановочно — успеете к утру, так что останется время и поспать пару часов, и привести себя в порядок. Если вычесть — на обратную дорогу — еще сутки, то в вашем распоряжении, оберст-лейтенант, будут без малого три дня, чтобы погреться в лучах славы и у родного очага…»

Проще и быстрей было бы подсесть в попутный самолет, но в эти дни самолеты летели только на восток, а уж угадать берлинский рейс — это и вовсе было из области фантастики. Кроме того, у майора Ортнера имелась и некая задумка на остающиеся трое суток, и реализация этой задумки без автомобиля становилась проблематичной. Короче говоря, залили бак «опеля» по горлышко, поставили в багажник четыре полные канистры — и вперед.

Проехать через горы прежней дорогой нечего было и думать: пока проберешься через заторы — никуда не успеешь; поэтому сделали крюк, и за четыре часа (тоже не без проблем) добрались до Львова. Оттуда дела пошли проще. Правда, у поляков дороги… ну, это понятно, какие у поляков дороги. Но если нет гербовой — пишем на простой. Через Ржешов и Раву-Русскую где-то уже в сумерках он оказался в Кракове, и только за ним, на северо-западной окраине — уже в свете фар — увидал на указателе поворота желанное «Берлин». Шоссе было еще не такое, как в Европе, и все же. Приунывший «опель» поначалу не поверил своему счастью, но когда понял, что так будет, и будет, и будет… Короче говоря, глубокой ночью они прибыли на место.

Анна, жена дяди, не спала, ждала его с книгой, сама открыла ему дверь. Она не скрывала, как счастлива видеть его. Этому было объяснение: она не имела своих детей (ранение в живот, полученное дядей еще в Первую мировую, лишило его способности к продолжению рода), и все неистраченное материнское чувство отдала племяннику мужа. Анна была единственным человеком из всех близких людей, для кого смерть матери Иоахима не стала ударом: ведь теперь Иоахима она не делила ни с кем! Это видел и дядя, и для его души это было большим облегчением.

Следует сказать, что Анна отличалась замечательной красотой. Здесь слово «замечательный» употреблено не случайно. Ее красота была не только эстетической (дело в общем-то обычное), но имела динамическую природу. Как ни поглядишь — она иная. Вроде бы — то же лицо, и каждая черта — та же, и все же — это уже не та Анна, которую ты видел несколько минут назад. Как будто художник, написавший ее однажды, творил все новые и новые копии, но поскольку при этом менялось состояние его души — менялось и содержание возникавших под его кистью образов. Правда, следует отметить, это важно, что ни малейшего дискомфорта от ее преображения не возникало, потому что там, где была Анна, был покой. Она никогда не смотрелась в зеркало, и ходили слухи, что это неспроста, что — вероятнее всего — она не отражается в зеркале, и еще — что она может в зеркало входить, как мы входим в дверь. Но наверное этого никто не знал, потому что никто не видел ее возле зеркала, а когда дамы, припудривая нос и подкрашивая губы, делали попытки поймать ее в зеркало пудреницы — из этого ничего не выходило. В квартире дяди (кроме походного складного зеркальца, перед которым дядя обычно брился) было лишь одно большое зеркало — в прихожей. Но, провожая гостей, Анна каждый раз останавливалась в одной и той же точке, которая в зеркало не попадала. В общем — история неясная, вся из слухов, без единого достоверного факта; не исключено, что дамы поддерживали жизнь этой сплетни из зависти. Известно, что была одна реальная попытка выяснить истину. К Анне привели, якобы чтоб скрасить традиционный обед, знаменитую в те годы чернокнижницу мадам Домбрович. Мадам держалась замкнуто, демонстрировать свое искусство не стала («простите, милочка, сказала она Анне, но в вашем прелестном доме я чувствую себя, как в фарадеевой банке»), и лишь на следующий день призналась пригласившей ее баронессе, что весь обед ее не оставляло ощущение, что на том месте, где сидела Анна, на самом деле стояло зеркало. «И хотя я не смотрелась в него, — сказала мадам Домбрович, — я знала, что отражаюсь в нем, причем не такой, какой себя сотни раз видела и воспринимаю, а иной; возможно — такой, какой меня задумал Господь…»

Иоахим был совсем малышом, еще и в спецшколу не определен, когда однажды случайно услышал, как гувернантка в разговоре с кухаркой сказала про Анну — «ведь она ведьма». Не обозвала, а сказала как о само собою разумеющемся. Это впечатлило мальчика, но ни с гувернанткой, ни с кухаркой он не стал об этом говорить: что-то его удержало. Нельзя сказать, что он об этом думал, но он помнил об этом, и в первый же раз, когда Анна его навестила, спросил: «Это правда, что ты ведьма?» Она посадила его к себе на колени, прижала к груди, и прошептала в его розовое нежное ушко: «Конечно. Но ведь ты никому об этом не расскажешь?» — «Не бойся! — сказал Иоахим и погрозил кому-то кулачком. — Ты же знаешь, что я рыцарь, а ты — дама моего сердца. Я буду вот здесь, — он прижал кулачок к своей груди, — хранить твою тайну, и если понадобится — защищать тебя хоть против всего света!» В другой раз, все в том же ноябре, в месяце, который, как известно, дает последний шанс, но этот шанс призрачный, он для души, хотя несведущие люди принимают информацию об этом шансе буквально, — так вот, в следующий раз (они вдвоем сидели перед камином и глядели в огонь; он, как обычно, у нее на коленях, а она прижималась лицом к его волосам и дышала им) он спросил Анну:

«А почему у тебя столько лиц?»

«Ты это сам заметил? — спросила Анна, — или опять подслушал разговор на кухне?»

«Конечно — сам. Вспомни, когда я был еще совсем малышом и даже не мог вставать в кроватке, я долго не узнавал тебя, потому что ты каждый раз наклонялась ко мне с новым лицом. А потом эти лица слились, и ты стала ты. Такой, как сейчас. Но я помню, что так было. Это было?»

«Оно и сейчас есть, — сказала Анна. — Просто младенцы видят все истинным, потому что у них открыт третий глаз…»

«Где он?»

«Вот здесь», — сказала Анна, и указала пальцем место у себя на лбу — чуть выше переносицы.

«А зачем он?»

«Одним глазом мы видим все плоским; двумя — объемным. А третий глаз открывает четвертое измерение, астральный мир. Третий глаз видит душу (и не только человеческую, но всего живого) так же ясно, как ты сейчас видишь меня… — Анна поцеловала его в лоб и сочувственно улыбнулась. — Но когда детки встают на ножки — третий глаз закрывается, и эта способность пропадает…»

«Почему?»

«Ты ведь уже знаешь, что у нас в голове есть мозги?»

«Конечно. Гретхен показывала мне их в атласе. Это то, чем мы думаем?»

«Нет, мой мальчик, думаем мы всем своим существом. А мозги — это всего лишь инструмент для обработки того, что мы видим, слышим, того, чему нас учат. Пока ты мог только лежать — мозги дремали и не вмешивались в твою жизнь, а вот когда ты поднялся на ножки — они проснулись. Стукнули ложкой по столу и заявили ужасным голосом: „я здесь главный! как скажу — так и будет…“ И прежний мир исчез…»

«Как в волшебной сказке?»

«Вот-вот, в очень печальной сказке…»

«Но почему же он исчез?»

«Потому что мозги учат видеть чужими глазами, и думать так, как думают все остальные…»

«А разве это плохо?»

«Подумай сам. Вот сейчас я для тебя такая, как все…»

«Нет! — перебил маленький Иоахим. — Ты самая любимая!»

«Конечно. Самая любимая — и всегда одинаковая. Такая, какой ты меня любишь. Но ведь в это же время я и всегда другая!»

«Потому что ведьма?»

«Нет. Потому что женщина…»

«А ты всегда ведьма?»

«Нет. Иногда я бываю сильфидой. Я очень люблю это состояние…»

Мальчик подумал.

«А кто ты, когда тебе бывает очень, очень грустно?»

«Я грущу, когда мне приходится быть валькирией…»

«А люди знают об этом?»

«Нет. Потому что — когда они видят меня валькирией — они уже не люди…»

Для чего я все это вам рассказываю? Затрудняюсь объяснить. Может быть, дело в том, что эта женщина любила Иоахима Ортнера, а поскольку любовь — производное души, значит, Анна видела (конечно — чувствовала) в нем то, что недоступно обычному глазу и является для Иоахима Ортнера наивысшим поручительством. В общем — что-то в таком роде. До этой страницы я не думал об этом, но ощутил в тексте пустоту — и написал как увидел. Как написала рука. Для действия это не важно, однако может оказаться важным для вас.

Ужин поджидал Иоахима Ортнера, но есть не хотелось. Уже не хотелось. «Мне сто грамм „хеннес“, душ — и в койку…» Они посидели на кухне, пока он неспешно влил в себя эти сто граммов, почти ни о чем не говорили: у него для этого не было сил, а ей было достаточно того, что он рядом, и на него можно просто смотреть, или — если захочется — погладить по руке, или стать у него за спиной и прижать его к себе, к своему телу, обеими руками.

Он уже засыпал, когда услышал сквозь дрему ее еле слышные шаги. Она подошла, приподняла одеяло и легла рядом с ним. Под ее легчайшим пеньюаром ничего не было.

Иоахим Ортнер этого не ждал.

Он помнил Анну столько, сколько помнил себя. И сколько помнил себя — столько ее любил. Малышом он ей говорил: вот вырасту — и женюсь на тебе. Подростком, когда проснулось и стало давить в паху его libido, он вдруг увидел, как пластично и завлекательно ее тело — и линии, и формы. Ее запах, ее прилипшие ко лбу от июльского пота золотистые локоны рождали в нем чувство, которое переполняло его настолько, что рассудок немел. Прикоснуться к ней, ощутить знакомую упругость ее тела, слушать, как ее ток передается тебе, катит волной к сердцу и переворачивает его… «Дай лучше я обниму тебя, мой милый мальчик, — смеялась она, убирая его непослушные руки. — Погляди, сколько прелестных девочек вокруг! Каждая, даже если она не знает об этом, ждет твоей ласки. Каждая, даже если не знает об этом, готова отдать тебе свое сердце. И не только сердце. А мне оставь самую чистую и простодушную из твоих любвей, маленькую струйку, которой я до сих пор жила…» Потом эта телесная тяга к ней и томление прошли, но он помнил о них, потому что она была первой, в ком он ощутил женщину, первой, магнетическое поле которой поляризовало его душу, но притянуло тело…

И вдруг вот такое…

— Анна…

— Молчи. Между нами все будет, как прежде. Но когда сегодня я увидала тебя, я поняла, что мне нужна замена тебе.

Она говорила спокойно. Это было продуманное решение. Но момент был столь важен для нее и внутреннее напряжение столь велико, что она не следила за словами. Вот оттого и проскочило слово «замена». Она произнесла его — и замерла. К счастью, Иоахим, все еще не оправившийся от неожиданности, не обратил на него внимания.

— Но что скажет дядя?

— Карл меня поймет. И будет мне благодарен за сына. Ведь и ему тоже будет нужен тот, кого он сможет любить.

Иоахим вдруг понял, что так и будет. И дядя, и она будут счастливы. Им будет, ради чего жить. А как же я?..

— А как же я? — сказал он. — Может, ты все же поинтересуешься, что я по этому поводу думаю? Ведь истинным отцом буду я! И я представить себе не могу, что где-то живет мой сын, а я лишен возможности каждый день видеть его, отдавать ему всю свою нежность, воспитывать в нем мужчину.

Она прижала его голову к своей груди. Такой привычный жест! — ведь она делала это несчетное число раз. Но до сих пор ей не приходило в голову, что надо запомнить возникающее при этом щемящее чувство. Прощай, мой любимый…

— Обещаю: ты каждый день будешь рядом с ним. Ты будешь его хранителем, его ангелом…

Эта влажная духота берлинских ночей в первых числах июля…

Спать почти не пришлось.

После завтрака майор Ортнер примерил свою парадную форму. Оказывается за последние дни он изрядно похудел, ремень пришлось затянуть короче обычного, отчего на куртке появилась складка. Ну, с этим мы справимся. Куда важнее лицо. Лицо ему не понравилось сразу. В общем-то, лицо как лицо, ничего особенного, но с первого же взгляда было очевидно, что с таким лицом являться к фюреру немецкого народа нельзя. И не потому, что другого случая не будет; как раз это не волновало его. Дело было не в фюрере, а в нем, в Иоахиме Ортнере. В его отношении к этому событию. Он отчетливо осознавал, что судьба испытывает его. Испытание огнем он выдержал; теперь навстречу ему гремели медные трубы. И сейчас кто-то там, в горних высях, с интересом ждал, как он среагирует на эту музыку, сможет ли она зачаровать его, превратит ли его в нечто иное, только внешне похожее на Иоахима Ортнера. Ему предстоял праздник, а в глазах была тоска. Впрочем, нет, не тоска, а досада и усталость. Досада оттого, что если б его воля — он бы сейчас мчался (причем не думая, как он сейчас выглядит) не в рейхсканцелярию, а совсем в иное место. Но никто не спрашивает, чего ты хочешь, как никто не поинтересовался, хочешь ли ты воевать с теми парнями в доте.

Нет, с таким лицом являться к фюреру нельзя.

Майор Ортнер попытался улыбнуться.

Для этого пришлось заставить мышцы лица ожить. Получилось ужасно. Гуинплен — сказал он себе. Так ничего не выйдет. Ведь ты мечтал стать поэтом, а не актером; это, дорогой мой, совсем разные овощи.

Но в мысли об актерстве что-то было, какое-то зерно. Майор Ортнер чувствовал: если сделать в том же направлении еще один шаг… Но как шагнуть в пустоту? — обычная для него ситуация, привычный вопрос.

Сейчас ответ был рядом. Не насилуй себя, сказал себе майор Ортнер. Отвлекись. Потом вдруг повернешься — и все увидишь.

Анна стояла рядом.

— Ну как? — спросил он.

— Это не ты.

— А если чуть конкретней?

— Ну представь щенка, который обычно все превращает в игру…

Вот оно! Вот оно, то волшебное слово!..

Игра!

Майор Ортнер резко повернулся к зеркалу. Там был он, он настоящий, вечный мальчишка Иоахим Ортнер, веселый и бесстрашный. Ах, какая же я свинья! — радостно подумал он. — Ведь я даже не спросил у того замечательного летуна, как его зовут. Я позавидовал ему, но не думал, что он преподал мне урок, который меня выручит может быть в самой главной партии в моей жизни. Спасибо тебе!..

Он засмеялся, поцеловал Анну в щеку и сказал:

— Подожди. Я сейчас приведу к тебе Иоахима Ортнера.

Он возвратился только через пару часов: выполнить задумку оказалось не такт-то просто.

Теперь на нем были бэушные бриджи. Из прекрасного сукна и новомодного пошива, но за свой короткий век эти бриджи успели побывать в жестокой передряге. И это было видно сразу! Дело не в том, что они были мечены мастерской штопкой на левом колене. Должно быть, вы слышали, что любимые вещи хранят зеркальное отражение души своих хозяев. Так вот — эти бриджи аттестовали прежнего их обладателя убедительней любых боевых наград. Картину дополняли горно-егерские ботинки, может быть вы помните — собственность майора Ортнера. Где только эти лобастые ботинки с майором не побывали! чего только не натерпелись! — но не стыдились следов прошлого, как бывалый воин не стыдится шрамов на лице. Наконец, голени майора Ортнера обтягивали шерстяные обмотки. Куртка была тоже своя — в ней он воевал и был ранен. На голове его же выгоревшее под солнцем кепи.

— Ну как?

Анна глядела с изумлением; наконец смогла выговорить:

— Ты прелесть, мой мальчик!

— Рассчитываю на твой вкус, — сказал он. — Какого цвета должна быть косынка — белая или черная?

Сейчас его руку поддерживала черная косынка.

Она чуть склонила голову к плечу, подумала.

— Ни то, ни другое. Косынка должна быть цвета фельдграу. Чтобы не тянула на себя одеяло. Как твой давно не чищенный мундир. Раны — будни солдата; он не придает им значения.

В рейхсканцелярию майор Ортнер явился за три минуты до назначенного срока. Именно за три, а не за пять и тем более не за десять. Иначе у него ничего бы не получилось. На первом этаже его имя нашли в списке, приняли на хранение «вальтер» и указали, куда идти. Но он задержался.

— Прошу вас, отметьте, что я прибыл вовремя, — сказал он дежурному офицеру.

— Уже отметил.

— Пожалуйста, укажите в журнале точное время.

— Это еще зачем?

— Для моей миссии это важно.

Дежурный офицер, который, конечно же, сразу обратил внимание на необычный для рейхсканцелярии вид майора, только теперь позволил себе едва уловимую иронию во взгляде, но опять взял ручку и взглянул на часы.

— Я нахожусь здесь уже минуту, — сказал майор Ортнер.

Ирония исчезла.

— Я это учел.

Майор Ортнер чуть наклонился вперед и заглянул в журнал, хотя знал, что это может привести к неприятностям. Все точно. И с дежурным офицером обошлось. Он, было, напрягся, но взглянул на майора Ортнера — и ничего не сказал.

На следующем посту кроме двух постовых и дежурного офицера оказался еще и рослый бригаденфюрер. Очевидно, проходил мимо, однако что-то его задержало. Возможно, нашел повод, чтобы отвести душу после только что полученного нагоняя, кто знает. Его голос был тихим, но жестким, дежурный офицер стоял перед ним навытяжку и отвечал «так точно, господин бригаденфюрер», «виноват, господин бригаденфюрер». Терпел. Не лучшая минута, чтобы попасть на глаза старшему по званию, но майору Ортнеру было все равно. То ли было под пулеметным огнем на склоне холма!.. Не слушать, о чем говорит бригаденфюрер, отдать честь и пройти мимо.

Не получилось.

Бригаденфюрер заметил его, разглядел. Перед ним был не муляж, а живая жертва.

— Обождите, майор!

Отвечать на отдание чести бригаденфюрер не собирался. Вот теперь он набухал истинным гневом. Не суррогатным. Теперь он знал, что получит облегчение.

— Вы откуда такой взялись, майор?

— Только что с фронта, господин бригаденфюрер.

— Оно и так видно, что с фронта. Но вы хоть представляете, майор, где вы находитесь?

— Так точно, господин бригаденфюрер. В рейхсканцелярии. Когда мне сообщили, что фюрер приглашает меня вместе с ним пообедать, то назвали именно этот адрес. Конечно, я бы предпочел старую баварскую пивную.

— Не дерзите, майор! Немедленно переоденьтесь — и явитесь в надлежащем виде.

— Не могу, господин бригаденфюрер.

— То есть, как это — не можете?

— Во-первых, это моя единственная одежда, господин бригаденфюрер, другой нет. Правда, есть еще и гражданская, но я думаю, что смогу ее надеть только после войны. А во-вторых, — Майор Ортнер взглянул на свои «Tissot», — ровно через полминуты фюрер (вы же знаете, как он пунктуален) тоже поглядит на часы и скажет: «Где это Иоахим запропастился? Это так на него не похоже. Возможно — заблудился в наших коридорах…» И пошлет кого-нибудь из адъютантов разыскать меня.

— Так вы здесь не впервые, майор?

— Это конфиденциальная информация, господин бригаденфюрер…

Когда-то студент Иоахим Ортнер не без успеха баловался покером.

Голос фюрера он услышал еще в коридоре. Голос был совсем не такой, как по радио и в кино. Скажем так: это был вполне домашний голос, и если бы майор Ортнер не знал, куда он идет, то этот голос он вряд ли смог бы идентифицировать. Хотя обертоны были те же.

Фюрер рассказывал что-то смешное и сам посмеивался.

Как войти?

Ведь решающее значение первого впечатления никто не отменял…

Заминка перед дверью была ничтожной, буквально несколько секунд. «Куда ты идешь?» — спросил он себя. И ответил: «В канцелярию…» — «Ну вот и веди себя так, словно это канцелярия твоего полка…»

Он спокойно вошел, спокойно огляделся (фюрер и два оберста; оба стоят за своими столами, не навытяжку, но почтительность очевидна), спокойно стал по стойке «смирно» и отдал обычную воинскую честь.

Все трое глядели на него изумленно. Фюрер опомнился первым, быстро пошел навстречу, с предупреждающе вытянутой — ладонью вперед — рукой:

— Молчите, майор. Не представляйтесь. Я сейчас сам вычислю — кто вы.

Он сделал вид, что думает; естественно — не всерьез, ведь все присутствующие знали, что он только что видел имя этого офицера в списке у себя на столе.

— Майор Ортнер?

— Так точно, мой фюрер, — сказал майор Ортнер, стараясь смотреть так, чтобы не было впечатления, что он смотрит сверху вниз.

Фюрер отступил на два шага и с демонстративным удовольствием осмотрел майора Ортнера от кепи до ботинок.

— Тот самый Ортнер! Какой бравый!

Он опять подошел к майору Ортнеру, взял его под руку и повел в свой кабинет. Прикрыв дверь, он быстро обернулся:

— Ну что, шут, удалось шокировать своего фюрера?

— Я вовсе… — начал было майор Ортнер, но фюрер его перебил:

— Не врите, оберст-лейтенант! Незачем. Мне понравился ваш маскарад. Забавно. — Он еще раз оглядел майора Ортнера. — Изумительное чувство меры: вы шли по грани, но нигде ни на йоту не преступили ее. Я, знаете ли, художник, у меня феноменальное чутье. Но когда я вижу, как ложь опошляет самые прекрасные творения… Поэтому молчите. Вы создали такой шедевр!.. — Он заметил удивление в глазах майора Ортнера и со смехом добавил: — Да забудьте вы о своем маскараде! Проехали. Имею в виду ваш воинский шедевр.

— Виноват, мой фюрер.

— Тем не менее: как вам удалось прорваться — вот в таком виде — мимо моих паркетных церберов?

— Это военная тайна, мой фюрер.

— Понимаю. «Мысль побеждает»? И возле дота, и здесь. Все в одном ряду. Стиль действия. Вы достойный сын своего отца!

Он хотел произвести впечатление — и ему удалось: майор Ортнер даже не пытался скрыть, что поражен.

— Простите, мой фюрер, но откуда вам известно о рукописи? Ведь она не была опубликована…

— Фюрер немецкого народа должен знать о своем народе все! Такой ответ вас удовлетворяет, оберст-лейтенант?

— Вполне.

— А теперь к делу. — Фюрер осмотрелся. — Давайте-ка пройдем к окну — там виднее. — Возле окна он взял майора Ортнера за раненую руку и осмотрел рукав. — Я вижу по штопке — вы были в деле именно в этой куртке?

— Так точно.

— Снимите ее.

Майор Ортнер снял через голову косынку, затем куртку.

— Ну что же вы мешкаете, оберст-лейтенант? — заголите рукав.

Повязка была свежая, ни малейших следов крови: рана успела затянуться.

— Если не возражаете — я сам ее сниму, — сказал фюрер.

— Вы сомневаетесь, что там есть рана?

— Нисколько. Но я хочу взглянуть на нее. Можно?

Майор Ортнер кивнул.

Фюрер сноровисто справился с бинтом. Рана оказалась заклеенной. На пластыре — у обоих отверстий — проступали маслянистые пятна мази. Фюрер приценился к пластырю, взглянул на майора Ортнера:

— У меня есть только канцелярский клей, но обещаю: держать будет не хуже.

Майор Ортнер опять кивнул.

Короткое, точное движение. Откровенно говоря, смотреть было не на что.

— Похоже на самострел, — сказал фюрер. — Знаете ли, я старый вояка, покормил вшей в окопах, на всякое насмотрелся. Знаю толк в ранах.

Он явно не ждал ответа, да и что на такое ответишь?

— Так вы сказали, что снайпер стрелял с изрядной дистанции?

— Я этого не говорил, мой фюрер.

— Какой вы, однако, щепетильный, Ортнер! Ну конечно — не говорили. Но я это знаю. И каким же было расстояние?

— Метров четыреста. Может — и побольше.

— Значит — эта пуля — что-то вроде привета?

— Вроде того, мой фюрер.

— Для такого выстрела — если снайпер именно этого хотел — нужны и рука, и глаз, — похвально кивнул фюрер. — И оружие отменное… Любопытно, какой он пользовался оптикой.

— Это был артиллерийский прицел от гаубицы-пушки. И винтовка заурядная, мосинская. Правда, ствол хорош и пристреляна отлично.

— Отвечаете со знанием предмета, Ортнер.

— Если есть возможность подержать в руках оружие, которым тебя пометили…

— И все же! — воскликнул фюрер. — Конечно, немецкому сердцу и уму свойственно романтизировать любую подходящую ситуацию, и потому, случается, мы приписываем наше мировосприятие людям иных наций, забывая, что они ведь другие. В психологии это называется переносом. Да вы должны это знать, Ортнер, ведь вы же учились в университете. — Фюрер вопросительно взглянул и удовлетворился легким кивком майора Ортнера. — Так вот: что, если романтическая трактовка поведения русского снайпера — наша фантазия, а на самом деле это всего лишь неудачный выстрел?

— Позвольте не согласиться, мой фюрер, — сказал майор Ортнер. — Я единственный — кого этот снайпер ранил. Остальных он убил. Каждого, в кого стрелял.

— Это достоверно?

— Он всех убивал одинаково: выстрелом вот сюда. — Майор Ортнер показал на себе. — Между бровями. Чуть выше.

— В аджна чакру?

— Так точно, мой фюрер.

— Я, знаете ли, сведущ в оккультизме…

Фюрер задумался, склонив голову чуть набок. Наконец произнес:

— Жестокая смерть!

— Отчего же?

— Видите ли, Ортнер, этим выстрелом он убивал не только человека, но и его память. И потому лишал его последнего утешения: еще раз пройти за оставшиеся мгновения жизни весь свой жизненный путь. От младенчества — до этой пули. Впрочем, простите, я устал, и потому не точен. Не «пройти» — именно «прожить»! — а не увидеть мельком несколько рваных кадров из прошлого, как полагает публика, составляющая свое представление о времени из бульварных романов.

Он уже забыл о ране майора Ортнера, глядел в окно невидящим взглядом, сцепив кисти рук за спиной. За окном был серый город. Этот цвет отражался в небе, которое сейчас было похоже на раскаленный пепел. Бинт и пластырь лежали на подоконнике. Майор Ортнер поискал глазами на столе фюрера, но ничего похожего на емкость с клеем не обнаружил.

— Время — штука непознанная, — сказал фюрер. Очевидно, для него это была важная, возможно — сокровенная, даже сакральная тема. — Одно и то же содержание может наполнить сто лет — а может вполне комфортно уместиться в одном мгновении. Ах, если бы этим процессом можно было управлять! Только не подумайте, Ортнер, что я имею в виду бессмертие; хотя я верю, что и биологию можно взнуздать. Это будет, но не при нашей жизни; во всяком случае — не при моей. Я об этом не жалею. Хорошо бы умереть не от усталости жить и не от скуки, а от сознания завершенного дела. Ты пришел в этот мир, чтобы решить определенную задачу; ты это сделал (дальше жить незачем: ведь ты не трава и не животное!); уйди в горы — и отпусти свою душу на покой… Вы-то хоть знаете, Ортнер, ради чего живете?

Я — щепка; куда несет поток — туда и плыву, — подумал майор Ортнер, но ответил иначе:

— Я солдат.

— Понимаю. — Фюрер повернулся к нему, и только теперь майор Ортнер заметил в его взгляде нечто такое, на что сразу не обратил внимания. — Понимаю. В университете вас учили конденсировать информацию в образы, но затем голос крови превозмог — и возникла потребность реализовать себя в действии. И вы стали солдатом. Как ваш отец и ваш дед. Очень просто. И потому истинно. Там, в траншее, и потом — когда в парадной форме вы шли в атаку на пулеметы, — вы конечно же помнили о смерти…

— Нет, мой фюрер.

Это была ложь. И дерзость: перечить фюреру!.. но майор Ортнер почувствовал, что сейчас это не только можно, но и необходимо. Игра так игра. Нужно оставаться в роли.

— Зачем накликать беду? — сказал он. — Я выполнял свой долг. А в тот момент его можно было выполнить единственным образом.

— Не переигрывайте, Ортнер, — поморщился фюрер. — Не переигрывайте, иначе я разочаруюсь в вас. Ведь я вас вызвал не для того, чтобы взглянуть, какой вы молодец. Таких молодцов у меня десять миллионов! Пусть не десять, но каждый десятый — точно. Кстати — вы хоть задумались, почему я вас вызвал, почему вы здесь?

Фюрер сделал паузу и смотрел так, словно хотел прочитать мысли майора Ортнера. А мысли майора Ортнера сейчас были не здесь и совсем об ином. Банальный случай, подумал майор Ортнер. Он судит обо мне по себе, но у него математический склад ума, он всему находит логическое обоснование, а я был бы согласен умереть со слезами счастья и ощущением исполненного долга, если бы мне было дано сочинить «Горные вершины спят во тьме ночной…»

— Смелее, Ортнер! — Голос фюрера заставил его очнуться. — Ведь не для того же я вызвал вас, чтобы получить удовольствие, лично вручая вам Железный Крест и новенькие погоны! Хотя, признаюсь, мне это приятно. Вы конечно же незаурядны. И я был бы не прочь видеть вас рядом…

Вот только этого недоставало.

Любопытно, — подумал майор Ортнер, — а фюрер хоть когда-нибудь ощущал себя щепкой? Или он всегда воображал себя рулевым — в мокром дождевике, в высоких сапогах; плотная, тяжелая вода обрушивается на палубу, пытается сбить с ног, — а он стоит, вцепившись узловатыми пальцами в ручки штурвала, и глядит в компас, только в компас, потому что нет смысла глядеть вперед, ведь там только муть, только огромные серо-коричневые волны и муть. И нельзя доверить штурвал никому даже на минуту, потому что лишь он один понимает язык урагана, и он один знает, как привести корабль в гавань… А ведь ослепление ролью — это та же слепота…

— Так почему вы здесь? — напомнил фюрер.

В самом деле, — подумал майор Ортнер, — как же так случилось, что до этой минуты я ни разу не задумался: а зачем фюрер пожелал меня увидеть? Ведь Крест и погоны могли вручить и в дивизии. Обычное дело. Мало того, эта процедура могла бы примирить господина генерала со мной. Он ощущал бы меня своим крестником. Может быть — у нас сложились бы дружеские отношения. А почему б и нет? Признайся, майор: ведь ты ощущаешь с ним некое сродство. И господин генерал это ощущают. И наверняка пожалели, что фюрер перехватил этот мяч…

Но вот случился казус: фюрер (сам фюрер!) пожелал увидеть тебя, именно тебя, обычного, ничем не замечательного майора, окопную вошь, — а эта вошь так и не соизволила хоть на минуту задуматься: а на кой хрен она великому фюреру?..

Впрочем: вру, — поправился майор Ортнер. — Мыслишка была. Мимолетная. Когда господин генерал сказали мне о предстоящей встрече с фюрером, подумалось: будет массовое действо, вручение наград, скажем — десятку, или нескольким десяткам отличившихся в первых боях, и я — один из многих. Мероприятие для прессы, для кинохроники, — фатерлянд должен знать своих героев, дух нации требует постоянной подкормки, так же, как и желудок нации. Но больше к этой мысли я не возвращался, потому что следующая мысль: ведь это шанс увидеть ее! — заслонила все, и даже сейчас не отпускает. Даже сейчас я хочу только одного: чтоб эта канитель благополучно завершилась — и я наконец-то смог бы помчаться к ней…

Интересно, как бы среагировал фюрер, если бы я признался, что когда узнал о вызове в Берлин (уточним: все же не в Берлин, а к фюреру; приструни свою гордыню) — первая мысль была о ней. До этого о ней я почти не вспоминал, а в тот момент мне открылось, что память о ней все время была во мне. Эта память зрела, наливалась чем-то новым для меня, каким-то необычайным переживанием, и как только представился шанс — взорвалась чувством, которое наполнило меня всего. Я увижу ее… — разве о чем-то другом я мог с той минуты думать? Да я и не думал ни о чем, только ощущал, как поднимается во мне эта волна. Она заполнила меня — и фюреру во мне не осталось места… Ну почему я не могу сказать ему честно («как солдат солдату»): простите, мой фюрер, но все это время я думал о своей барышне… Это было бы для него испытанием. Надеюсь, его чувства юмора хватило бы, чтобы парировать и такую мою выходку. Ведь только дураки обижаются на выходки шута…

Как было бы славно, — подумал майор Ортнер, — если бы в этом кабинете я оказался одним из многих! Обычный майор в шеренге офицеров и генералов. Подойдя ко мне, возможно, фюрер и для меня нашел бы какие-то слова, для порядка спросил бы что-нибудь банальное, может быть даже улыбнулся мне, — но при этом (мне ли не знать!) он бы меня не видел, я бы для него не существовал, он не впустил бы меня в себя даже на миллиметр.

Но массовки нет. Ему нужен ты, только ты, именно ты, Иоахим Ортнер.

Из любопытства он бы тебя не позвал.

У него что-то случилось — и вот он ищет… Что он ищет? — лекарство? или опору?

Когда он отважится — и все же даст понять, чего от меня хочет, нужно будет ответить ему как-то обтекаемо.

Или комплиментарно.

Ну — разочаруется во мне, что с того? Зато я сразу перестану для него существовать. Выйду за дверь — и словно меня в его жизни и не было. И опять надо мной будет только мое непосредственное начальство. Как хорошо!..

Фюрер начал терять терпение:

— Смелее, господин оберст-лейтенант! Так зачем же вы здесь?

— Я думаю, мой фюрер, вас заинтересовала вовсе не моя персона… Хотя мне было бы приятно, если бы в этом я ошибся…

— Оставьте реверансы для своего генерала, Ортнер, — резко оборвал фюрер. — Будьте проще. Говорите дело. Мы солдаты. Солдат Ортнер смотрел нашему общему врагу в лицо, и солдат Гитлер желает знать, что это за лицо.

Что за лицо у его врага…

Вот и ответ, подумал майор Ортнер: он испугался.

Что-то почуял, как запах миндаля в стакане с водой, и испугался. И теперь ищет опору. Чтобы вернулась уверенность, без которой невозможно продолжать его игру…

(Здесь необходимо небольшое отступление, взгляд со стороны. Без этого не обойдемся, ведь — как вы конечно же заметили — майор Ортнер никогда специально не думал о Гитлере. Фюрер не занимал в его жизни ровным счетом никакого места. Фюрер где-то был; вершил судьбы народов; создавал правила игры… но майор-то Ортнер в нее не играл! Только делал вид, что играет. С ним ясно. А вот с Гитлером не мешало бы разобраться, иначе не поймем, каким образом майор Ортнер оказался в рейхсканцелярии.

Задумав войну с СССР, живя ею, даже подписав последний приказ, фюрер в своих построениях опирался на логику. На ум. На информацию. Как профессиональный игрок. Очень опытный игрок. Но в нем не было игрока от Бога, игрока, который верит прежде всего своему чувству. Логика — замечательно! информация — еще важнее; но разве их можно поставить в один ряд с отчетливым предчувствием: сейчас карта пойдет! Это предчувствие не поддается объяснению, это не видишь ясно, и конечно же никто не даст гарантий: делай так, делай только так — и все получится. Еще раз повторю: этого не видишь! — но знаешь. Вот такая специфическая форма ясновидения. Полагаю, фюрер всегда знал, что знание-чувство на порядок выше знания, построенного из кубиков информации. Вот почему он тянулся к оккультизму. И, наверное, убеждал себя: это во мне есть! это во мне есть! Господь меня выбрал — и указует мне дорогу!..

Так вот — о войне с Россией.

У всех эйфория: в несколько дней захвачены огромные территории; разгромлены армии противника; взяты сотни тысяч пленных; военных трофеев столько, что за год не вывезешь! Кажется — чего еще надо? Продолжай в том же духе, не теряй темп — не сомневайся!.. Но в тылу одной из армий случилась заминка: проснулся вражеский дот — и нарушил снабжение. Ведь заурядная история! чего только на войне не бывает. Окажись тыловики порасторопней, снабди они сразу авиацию тяжелыми бомбами, — кто бы это заметил? Ну, случилось; споткнулись — но прошли. И уже на следующий день забыли. Все забыли! — но не фюрер. Он что-то в этом деле почуял. Какой-то нехороший дух. Вероятно, все дело в том, как решил проблему майор Ортнер. Когда восхищение фюрера прошло (это так говорится, на самом же деле истинное восхищение не проходит, оно возрождается каждый раз — пусть и не таким ярким — когда о нем вспомнишь), вот тогда (может — на следующий день, или в ту же ночь, — кто знает? дело интимное) фюрер и почуял недоброе. Ничего конкретного, что можно было бы назвать; значит, не чувство, а предчувствие. Которое — сигнал из будущего. Оно — не наше, не из нас. Не человеческое. Но может стать нашим, если этому человеку (одному на миллион) дано это предчувствие расшифровать.

Фюрер считал, что ему это дано.

Предшествующий опыт убедил его в этом.

Ведь было же! был тот судьбоносный для него день, когда он увидал дорогу, носом почуял — чего люди хотят, но пока не поняли, а потому не могут выразить этого словами. А он это понял, нет — знал! — раньше всех. Как поэт… И вот этого знания (плюс харизма, плюс темперамент, плюс энергия) хватило, чтобы стать рейхсканцлером. Потом — последняя ступень: фюрер немецкого народа…

До этого момента он реально оценивал себя — а тут его заклинило: он и сам поверил в свое избранничество. Банальный вариант: головокружение от успехов. Изменило чувство юмора.

Эта игрушка — фюрер немецкого народа — была нужна его народу. Ведь этот народ из поколения в поколение мечтал о пришествии живого бога! Он подарил им эту игрушку, сыграл для них эту роль. Очень хорошо! Пусть он всего лишь актер-любитель — им большего и не надо. Напротив! — им именно это и было надо, потому что, узнавая в нем себя, они еще больше в него верили… Но как он мог забыть, что это всего лишь роль!..

Если б он помнил об этом — помнил, что это всего лишь роль, — сыграв очередной спектакль и раскланявшись, за кулисами он снимал бы парик, смывал грим, переодевался в костюм, в котором он становился бы неотличимым от любого обывателя, — возвращался бы к себе… и перед сном, уже закрыв глаза, загадывал: завтра сделаю то-то и то-то. Как обыватель. В масштабах обывателя. Чтобы утром, опять загримировавшись в фюрера, реализовывать свои задумки с энергией и блеском фюрера. Кто знает, возможно, тогда бы его хватило пусть не на тысячу лет, но — а почему б и нет? — хотя бы на всю его жизнь. Но он заигрался. А если не снимать на ночь маску — она прирастает. И становишься иным. И уже не помнишь, что стоишь не на земле, а на подмостках, и участвуешь не в реальной жизни, а в спектакле…

И вот что-то случилось. Вернее — еще не случилось, но чутье подсказало: что-то не так. Возможно, подмостки были сбиты на скорую руку или где-то гвоздь торчал. Глаз этого не отметил, но ведь чутье на то и существует, чтобы предупреждать о том, чего не слышит ухо и не видит глаз. Наша внутренняя антенна контролирует не только пространство вокруг нас, но и время, которое еще только предстоит. И теперь фюреру нужно было решить: случай с дотом — это Знак (тогда каков его смысл?) — или ничтожный в масштабах войны эпизод?)

Он испугался, но не понимает, что именно его испугало, — подумал майор Ортнер. — И теперь я должен решить: сказать ли ему правду — или повторить то, что он слышит каждый день?..

Вопрос был смешной. В самом деле — ну кто же фюреру говорит правду?

— Догадываюсь, мой фюрер: вам преподнесли историю с дотом, как занятный анекдот… — Язык выручал, лепил слово к слову, а майор Ортнер все не мог решиться. — Но вы привыкли смотреть в корень…

— …и сдирать с капустного кочана лист за листом, пока не доберусь до кочерыжки, — почти яростно перебил фюрер. — Поверьте: про себя я почти все знаю. Говорите дело! — повторил он.

— Виноват…

Что-то я делаю не так… Ведь все шло отлично — а в какой-то момент сбился…

Майор Ортнер поглядел по сторонам — но взгляд скользил, ни на чем не задерживаясь, ничего не называя. Глянул себе под ноги… и вдруг — ведь забыл о них! а ведь они — мой главный козырь! — увидал свои горно-егерские и купленные час назад на рынке обмотки. Однако — каков фюрер! Так ловко увел меня от моей игры, что я и впрямь стал рассуждать, как окопная вошь…

Он не сразу смог перестроиться. Первые фразы пришлось из себя выжимать.

— Полагаю, мой фюрер… когда вы услышали эту историю… вам вдруг открылось, с кем мы воюем. И что нам предстоит…

— Говорите! говорите!..

— Это были простые парни, мой фюрер. Проще некуда. Но они были не фанатики. И не рабы.

— Вот, вот…

— Они идеалисты.

— И что же из этого следует?

— Вам придется уничтожить сотни миллионов.

— Ну и что с того? Я это знал, Ортнер. Я это знал еще двадцать лет назад. Жизненное пространство, территориальный императив и прочее мальтузианство, — это азбука мировой политики. Все правильно. Вы стоите перед ответом. Так сделайте еще шаг! Я вам верю — и потому хочу от вас услышать — именно от вас — то, что я почувствовал.

Фюрер еще произносил последние слова, когда его глаза вдруг стали другими. Ему открылось, — понял майор Ортнер. В первой капле дождя он разглядел грядущий потоп. И понял, что для достижения его цели крови немецкой нации может не хватить. А другой платы у него нет…

Чего я боюсь? — подумал майор Ортнер. — Дальше фронта не пошлют…

Майор Ортнер вдруг ощутил усталость.

И ему стало скучно.

Засиделся я здесь, подумал он, и сказал:

— Вы увидели Голгофу, мой фюрер? Ну и что с того? Ведь в конце пути она поджидает каждого. Без исключений.

— Что вы понимаете под Голгофой, Ортнер?

— Искупление.

Он вернулся к Анне всего на несколько минут — чтобы захватить вещи. Переодеваться не стал. Не потому, что спешил. Просто в той сборной униформе, которая оказалась на нем… ну, скажем так, — оказалась на нем из протеста (и ни в коем случае — не из желания удивить, произвести впечатление, потому что эти резоны адресованы другим, а он протестовал против своего малодушия, своего конформизма, против согласия подчиняться если не чужой воле, то чужой мысли), — так вот, в этой сборной униформе он неожиданно ощутил себя как в собственной коже. Свободным. Уверенным. Словно он всю жизнь эти бриджи носил, потертые и со штопкой на колене, и собственноручно эти обмотки стирал хозяйственным мылом, ощущая при этом такое редкое за последнее время удовлетворение.

«Опель» летел, почти не касаясь бетона автострады, мурлыча от удовольствия. Впереди были полдня и целая ночь пути, но когда колес не ощущаешь — это не работа, а состояние. За рулем был сам майор Ортнер. Из-за недосыпа он ощущал себя раздвоенным. Тело вело машину и следило за дорожной ситуацией (на автопилоте), а сознание, не имея сил даже на простейшее размышление (оказывается, две предыдущие встречи опустошили майора Ортнера), дремало, наблюдая выплывающие из внутренней пустоты (окруженные пустотой) клочки памяти. Такое знакомое, такое прекрасное состояние! Лежишь на лугу в июльский полдень, солнце щадит, только ласкает, рядом с лицом цветущие травы, каждая былинка — совершенство, каждая — особливая, каждый простенький цветок — как выход в бесконечность; чем дольше на него глядишь (без мыслей! разумеется — без мыслей), тем дальше тебя уносит от земных забот. В пустом небе — заполняя пустоту — ненавязчиво щебечет пичуга; земля обволакивает своим дыханием, как мать полем любви обволакивает свое дитя; ароматы поднимаются из почвы и наплывают отовсюду, наполняя тебя впрок, быть может — на всю жизнь. И кажется, что ты слышишь весь мир, ведь он — в тебе… Так вот — о мыслях. В такие мгновения — к счастью — их нет. Ни одной. Молчит ум. И благоговеет душа, потому что ощущает присутствие Бога. Он рядом. Ты чувствуешь на себе Его взгляд. И чувствуешь Его мысль, которая пытается протиснуться к тебе сквозь Его любовь — ведь надо же решить, как быть с твоею судьбой…

Вот такое чувство. Такое летящее, бестелесное состояние.

Силезец и Харти были на заднем сиденье. Харти чувствовал состояние хозяина — и молчал, а силезец спал: он почти до утра копался в «опеле», потом поспал совсем немного, — хотелось поглазеть на Берлин, когда еще окажешься здесь в следующий раз, — и вот теперь добирал недоспанное. Проснулся он уже в сумерках (за окнами был Дрезден), поворочался, повздыхал, наконец собрался с духом и сказал: «Позвольте — я поведу, господин оберст-лейтенант…»

Когда майор Ортнер открыл глаза, солнце уже стояло довольно высоко. Это было видно по его косо ниспадающим лучам, в которых клубился пар. Пар поднимался от земли, от тротуара и мостовой, и наверное от крыш, но этого, разумеется, из машины не было видно. Нижние чины спали на передних сиденьях. Затекла спина и ноги. И не помешало бы отлить: именно это и разбудило. Майор Ортнер открыл дверцу «опеля» и передвинулся поближе к выходу, потому что по брусчатке вдоль тротуара бежал ручей, и чтобы переступить его, требовалось усилие. Очевидно, только что закончился короткий ливень: через открытую дверцу было видно, что небо чистейшей голубизны; тучку не только не видать, но она уже и не ощущается; ручей хоть и шустрый, но мелкий, — вот истоки заключения майора Ортнера, что ливень был коротким, может быть даже случайным. Все просто.

Он вышел из «опеля» — и забыл, что хотел помочиться. Мир был прекрасен. Каждый камень брусчатки, каждый лист лип и платанов, каждое обвитое цементными лианами окно, каждая черепичная плитка на крутых скатах крыш, каждый шпиль над ними, — все сверкало переливчатыми, многоцветными искрами. Этот блеск он заметил еще сидя в машине, но там это были только отсветы, а теперь он оказался посреди этого праздника света, в такую рань — единственный зритель. Очевидно, солнцу этого было вполне достаточно. Ведь создаешь не для кого-то; создаешь — чтобы освободиться. Солнце создало этот шедевр; ему даже повезло — у него нашелся зритель; после чего, удовлетворившись произведенным впечатлением, оно тут же о своем творении забыло и вернулось к будничным делам. Оно не отвернулось, всего лишь сдвинулось чуть выше — и праздник закончился. Мир погас. Ну не совсем погас, кое-где капли еще лучились, но в них уже не было силы, чтобы обычное поднять до уровня единственного.

Майор Ортнер вздохнул (не от сожаления; очевидно, легким потребовалось расправиться — вот они и воспользовались вздохом) и по обыкновению всех водителей помочился под колесо. Его не смущало, что кто-нибудь из обитателей особняков может его увидеть. Во-первых, что естественно — то не постыдно, а во-вторых (это уже психология) — будь он в парадной форме (пусть даже с отдельными атрибутами парадной формы, которых хватило, когда он шел в атаку), эта сцена могла бы и удивить. А в той форме, которая сейчас была на нем… Да плевал он — кто что о нем подумает! Он свободный человек, и указ ему — только собственная совесть и натура.

Мочился он долго; даже непонятно, откуда столько набралось. Возможно, все последние часы — даже во сне — в нем происходила какая-то колоссальная работа. Организм терпел (не подавая виду), чтобы не прервать этот душевный процесс (или он происходил в подсознании? интересно было бы узнать, подумал майор Ортнер, в каких отношениях находятся душа и подсознание? я бы не удивился, подумал он, если бы мне сказали, что подсознание — один из механизмов души; или — ее зеркало). Он попытался заглянуть в себя, чтобы понять, что там происходило, но ничего не разглядел. Ну и ладно. Никуда не денется. Если что-то за меня решили — все равно узнаю. Когда придется сделать некий шаг, как говорится — судьбоносный, а если попросту — выбор, — тогда и узнаю.

Он помнил этот пригород Вены; не раз, въезжая, замечал эти особняки. Где-то совсем близко, за теми деревьями, был Дунай. Майор Ортнер потянул ноздрями — и ощутил за промытыми дождем такими яркими запахами кленов, навоза, ожившей земли и камня тяжелое и вязкое движение огромной массы воды. В таком месте я не мог бы жить, подумал он, печень бы не выдержала. Я был бы желчным и раздражительным. Мое место среди гор. Пусть не высоко — но среди гор. Мои легкие (хотя я никогда не страдал от них, даже беспокойства не имел) влекут меня туда. Не знаю, почему именно они, но я это чувствую. И знаю, что именно там обрету равновесие.

Он поглядел на свои «Tissot». Без десяти шесть. В такую рань являться к женщине…

Хотя… хотя в этом что-то было… скажем так: романтичное. Да, это точное определение. Ворваться с охапкой цветов, с обожанием в глазах, наполнив своим чувством все пространство вокруг нее, чтоб она ничем иным не могла дышать… Экая банальность! И вот еще незадача: майор Ортнер не был романтиком. Поэтом — пусть и не состоявшимся — он был; но ведь поэт — это не сюси-пуси, не сопли и вопли, а особое восприятие мира, когда ты вдруг начинаешь слышать его пульс, биение его сердца (или это Его сердце?). Этот ритм наполняет тебя. Бьется в горле. Рука сама пишет слова, которые фиксируют этот ритм. Ритм, на котором держится мир!.. — и при этом ты переживаешь то, что чувствовал Господь, создавая мир…

У майора Ортнера в запасе было еще одно сравнение. Творческое состояние поэта (поэт — это именно состояние, а не специальность и не работа; оно возникает вдруг, возможно, из иного измерения, а может — из астрального или каузального тела поэта: всплывает нарастающим ритмом… — ну, об этом уже было в предыдущем абзаце), — так вот, творческое состояние поэта майор Ортнер представлял, как состояние роженицы. Обязан уточнить: не беременной женщины, потому что беременность — длительный процесс, соизмеримый с целой жизнью; именно роженицы! Когда плод — еще в чреве, но уже ощущает дискомфорт (которого до сих пор не было) и потребность свободы (в которой до сих пор не было нужды), а роженица чувствует это — и томится. Ей так страшно! — ведь она не ведает, каким он явится на этот свет, и так хочется наконец увидеть его…

Завидна судьба поэта! Женщина может пережить прекрасность беременности и родов один — три — пять — ну десять раз, а поэту такое переживание доступно… нет, не доступно — дано!.. вот сколько раз он услышит стук сердца Господа, почувствует его ритм, — столько раз он будет истинно счастлив и переживет благодать освобождения. Как жаль, что поэтический дар столь редок! — подумал майор Ортнер. Лотерея, в которой выигрыш достается одному на миллион. Да что там! — одному на сто миллионов. Хотя… с чего вдруг я стал критиковать Господа? Ведь поэт — Его инструмент. Он как гомеопатическая гранула, в которой после бесчисленных разведений уже не осталось вещества, только информация, и вот этой информацией, словами поэта, Господь врачует душу народа…

Это рассуждение отвлекло майора Ортнера на несколько мгновений, но затем он опять вспомнил о своей проблеме и опять подумал: как быть? Все-таки слишком рано. Конечно, она будет рада… Она никогда не говорила о своих чувствах, ни разу; вот так у них сложились отношения, что они избегали слов об этом. Но ведь всегда чувствуешь, как человек относится к тебе! Слова… слова нужны, когда необходимо что-то прояснить, найти общий знаменатель, поставить точку, а когда и так все ясно, когда так легко быть вместе… Вот эта свобода — при том, что вы вместе, — разве она не бесспорный аргумент? Плюнь на условности, майор Ортнер, отбрось сомнения — и вперед!..

И вдруг он подумал: а что, если окажется, что сейчас у нее кто-то есть? Утомленный любовными трудами, этот кто-то спит в ее постели, положив на нее свою ногу… или уже бесчувственную руку на ее грудь… или уже проснулся, вышел на балкон покурить и прислушивается к себе: способен ли еще на один заход?.. Ведь она так легко подпустила тебя к себе, приняла тебя, и ни разу ни словом, ни взглядом не показала, что для нее в этом есть нечто большее, чем сам факт. Тебе это было нужно — и она тебе это дала. У нее были мужчины до тебя, но ты не думал об этом, потому что до тебя она тебя не знала, мало ли что было в прошлом у каждого из нас; но тебе и в голову не приходило, что у нее может быть кто-то параллельно с тобой или появиться после тебя…

Очевидно, эта мысль все время жила в его подсознании. Она копошилась где-то во тьме, набухала, росла, а он неосознанно отталкивал ее от себя. Едва ощущал ее присутствие — еще до того, как чувство станет мыслью, — тут же отворачивался. Потому что всегда удовлетворялся своей внутренней жизнью, не пытаясь влезть в чужую душу. Если восприятие чужой души не дано свыше — а ему оно не было дано — никакие усилия не помогут. Душа говорит только душе, их связь не знает сопротивления, а значит и не требует усилий. Даже малейшее направленное усилие включает в работу мозг. А что может вам дать мозг? — только вариации на собственную тему. Потому что он работает только с информацией. С тем, что ему известно. А душа… еще не придумали названия тому, с чем работает душа. (С чтением чужих мыслей проще. Сделал поправку на уровень совести — а дальше можешь мерить по себе. Только не ври себе.)

Короче говоря — «Нет, никогда я ревности не знал…» Или у русского классика была не «ревность», а «зависть»? — попытался припомнить майор Ортнер. Кажется — так. Да не все ли равно? До сих пор он в самом деле не знал ревности. Мало того — он считал ревность постыдной. Претендуешь на то, чего тебе не дали, что можно получить только как дар, дар свободный и потому безусловный…

Майор Ортнер растерялся. Как быть? Драться за право обладать женщиной? — такая дикость ему даже сейчас в голову не приходила. Тем более — убить из ревности… Он уже знал (ведь несколько дней назад убил своего обер-лейтенанта), что убийство может не оставить следа в душе. Во всяком случае, в душе майора Ортнера оно следа не оставило. Причем от него не потребовалось для этого усилий. Словно какой-то экран упал между ним и этим фактом.

Он вдруг почувствовал, что возненавидел этот город. Теперь он не мог на него смотреть. Закрыл глаза. Открыл и ничего не увидел. Вот так хорошо. Если бы я был всесилен, то сейчас сгоряча мог бы стереть этот город, как некогда поступил Господь с Содомом и Гоморрой, — подумал он. Сейчас он понимал Господа…

Сейчас только действие могло его спасти, вернуть ему обычное состояние. Он глянул по сторонам — и быстро пошел через редкую рощу к реке. Дунай был коричневый, плоский, отполированный солнцем. Вдоль берега, соблюдая дистанцию, дремали с удочками четверо рыбаков. Наверное, их было больше, но майор Ортнер видел четверых. Возле воды он почувствовал, как заныла раненная рука и стало трудно дышать. Он расстегнул ворот — не помогло. Ведь знал же! — не надо было сюда идти…

Он так же быстро возвратился к машине. Уехать, что ли, к чертовой матери? Но куда? И с чего вдруг? Ведь ничего же не произошло! Ну — потерял над собой контроль (устал — в этом все дело; устал и от событий, и от гонки через пол-Европы), вот и вообразил невесть что. Забудь. Живи по фактам.

Цветы. До сих пор он не являлся к ней с цветами ни разу, мысль о цветах даже в голову не приходила, но после того, как они говорили в последний раз… Вот она, болевая точка: ее телефонный звонок. Единственный раз, когда она ему позвонила. Майор Ортнер вспомнил ее голос в телефонной трубке, такой непривычный: в нем было ожидание… и растерянность. Это угадывалось в паузах между фразами и даже между слов. Этим звонком она открылась тебе, а ты был таким деловым, тебе было некогда и даже вроде бы досадно — так некстати она позвонила… Нет, без цветов нельзя.

Он помнил: впереди, если пройти два квартала, нет — три, а затем свернуть направо, — там на маленькой площади по утрам возникал рынок. Зеленщики; парное мясо, еще пахнущее жизнью; только что — рядом, в Дунае — выловленная рыба; живая птица; только что сорванные вишня и клубника. И свежайшие цветы — по сезону. Но если это не формальный визит, если идешь к женщине, в отношении которой испытываешь чувство вины, то и твои цветы должны быть знаком покаяния, предвосхитить такие трудные слова — «прости; я был не прав»… Такие цветы положено красть. Иначе в них не будет той дерзости, которая единственная способна без слов перевернуть женское сердце.

Палисадники были ограждены творениями совместного усилия художников, кузнецов и сварщиков. Железные прутья пиками устремлялись ввысь, их связывали кованые вензеля владельцев особняков и флористические фантазии. Майор Ортнер сориентировался, какая сторона улицы больше обращена к югу (естественно — там цветы должны быть качественней, решил он), и быстро пошел вдоль оград. Не то, не то… И вдруг он увидал прекрасные бледно-лиловые цветы. Они походили на лилии. Возможно, они и были некой разновидностью лилий — разве сейчас это имело какое-то значение? Майор Ортнер крепко ухватился за прутья (раненая рука от неожиданности умолкла), втиснул носок левого горно-егерского ботинка в хитросплетение кованого вензеля, рывком подтянулся и поставил правую ногу на верхнюю кромку вензеля. Острия пик его не смутили. Они возвышались на полметра над поперечным прутом, — достаточно, чтобы, встав на этот прут, еще и придерживаться за них. Спрыгнул на рыхлую, ухоженную почву, прошел осторожно, стараясь не наступить на фиалки и анемоны; кажется, у него это получилось. Лилии (будем называть их так) вблизи оказались еще лучше, чем он думал. Крупные, плотные; дождь смягчил их аромат, настоянный ночью, собрал его в капли, лежавшие на лепестках. Майор Ортнер не устоял перед искушением, наклонился к цветку и попробовал каплю языком. Как он и рассчитывал — она горчила. Он бы набрал охапку, но, во-первых, не хотелось сильно огорчать хозяев, а во-вторых — как бы он с охапкой, не повредив цветы, перебрался через ограду? Три штуки — в самый раз. Перед оградой он зажал цветы в зубах, перелезая обратно, повторил те же действия, но на этот раз был менее внимателен и зацепился за острие. Треск был коротким. Перед самым прыжком майор Ортнер взглянул на дырку. Да ладно!.. Уже на тротуаре еще раз поглядел. Там, где правая брючина расширялась ухом на манер галифе, пониже прорези кармана, словно кто-то провел две черточки, соединенные прямым углом — горизонтальную (2 см) и вертикальную (4–5). К счастью, горизонтальная была сверху, так что материя не отвисала, открывая дырку, и если не смотреть специально — ущерб был почти незаметен. За удовольствие надо платить, резюмировал майор Ортнер, и тут же забыл о происшествии. Возвратился к машине и велел силезцу ехать к ее дому. Уже когда свернули в ее квартал, распорядился остановиться у противоположного тротуара, но не напротив, а наискосок, чтобы было удобно, не наклоняясь специально к окну, наблюдать за ее парадным, ее окнами и ее балконом. (Как вы уже поняли, все это время откидной верх был поднят: ночью в открытой машине далеко не уедешь, спать лучше тоже в закрытой машине, к тому же сейчас майору Ортнеру хотелось побыть одному, а закрытая машина создавала иллюзию одиночества.) Потерплю до восьми, сказал он себе. Дам фору. Восемь — вполне компромиссное время. Если там что-то происходит…

Развивать эту мысль было глупо — и он ее прогнал. Не вытащил что-то взамен (думать было не о чем), а просто смотрел на ее окна. И не заметил, как опять уснул. Проснулся точно в восемь. Взглянул на часы — и удовлетворенно поджал губы. Чувство времени тебе не изменило — ты в порядке. Можно действовать.

Два ее окна и дверь на балкон были открыты, значит, хозяйка еще дома. Остальное не важно. Кабина была полна тяжелого аромата. Майор Ортнер взял цветы. За прошедшие два часа вместе с ароматом из них что-то ушло. В иной ситуации он бы поразмышлял на эту тему, но сейчас было время не размышлять, а действовать. Майор Ортнер выбрался из «опеля», глянул по сторонам, увидал под водостоком глубокую гранитную вазу с дождевой водой: вот что нам надо! Подошел — и окунул цветы головками вниз. Прохожих было мало, да он и не глядел на них. Пусть думают что хотят. Сам он думал, как ему повезло, что он проснулся сразу после дождя и увидел то, что он видел. Этот праздник был все еще в нем, оттого в теле была легкость и полетность.

Трудно сказать, сколько времени он вот так держал цветы. Уж не меньше минуты, это точно. Потом ему что-то подсказало: хватит. Он вытащил цветы из воды, встряхнул их, повернул головками вверх… Никто же его этому не учил! и ведь сделал не задумываясь, словно всегда знал… Цветы снова были полны жизни, крупные капли цепко лежали на плотных лепестках; цветы пахли дождем и обещанием иного аромата: вот уйдет дождь — и тогда…

На окна он не взглянул. Быстро, почти бегом пересек улицу, быстро, через ступеньку, поднялся по спиральной мраморной лестнице на третий этаж. Дважды дернул ручку звонка. Тут же была кнопка электрического, но майор Ортнер никогда ею не пользовался. Только в самый первый раз, когда был здесь с дядей, — тогда дядя воспользовался именно электрическим. Наверное — дяде было все равно…

Пришлось подождать. Но майор Ортнер больше не звонил: кто же торопит судьбу?..

Наконец он услышал, вернее — почувствовал, потому что прислушивался всем своим существом, как открывается внутренняя дверь. И услышал ее голос:

— Кто там?

Как всегда.

Разумеется, майор Ортнер не думал заранее, как ответит, — ну кто же думает о таких пустяках? — и неожиданно для себя вдруг запел по-русски:

— Отвори потихоньку калитку

И войди в темный сад ты как тень…

Освоение языка через пенье было одним из действенных приемов княжны Екатерины.

Она открыла дверь…

А вот это он представлял. Столько раз! И так живо!.. Он представлял: она распахивает дверь — видит его — ее лицо вспыхивает — в ее глазах… ах, разве это передашь словами! — в ее глазах слезы счастья — и она бросается в его объятия…

Она не шелохнулась.

Стояла в дверях и смотрела на него.

Просто стояла и смотрела.

И ее глаза при этом не выражали ничего.

Майор Ортнер почувствовал, как его улыбка, потеряв динамику, остывает; потом с ужасом понял, что его улыбка замерзла на лице; замерзла настолько, что превратилась в гримасу, и чтобы сказать хоть слово — придется сначала эту гримасу сломать, как лед.

— Мне не рады?

Она стояла и смотрела.

— Может быть — я не вовремя?

Никакой реакции. Неужели… неужели то ужасное предположение, нет, предчувствие…

— Что с вами, Катюша?

Она вдруг ожила.

— Со мной? Со мной — ничего. Просто оттаиваю. Возвращаюсь к жизни. Помните, когда вы в последний раз уходили от меня, я, стоя в дверях, помахала вам рукой? — Она ждала ответа — и он медленно кивнул. — Вы же понимаете, господин оберст-лейтенант: когда дверь закрылась — я так и застыла — с поднятой рукой — и так стояла все эти недели с поднятой рукой — или это были годы? — но вот вы явились, господин оберст-лейтенант, и возвратили меня к жизни. Вернули меня к жизни одним своим появлением, хотя известно, что спящих царевен может разбудить только поцелуй.

— За поцелуем дело не станет!

Он потянулся к ней, но она отшатнулась:

— Нет-нет.

— И что же? мы так и будем стоять в дверях?..

Она повернулась и пошла, но не в гостиную, а влево, через короткий коридор, в гардеробную. Там на полу стояли раскрытыми два больших кожаных кофра. Один был уже частично заполнен обычной женской мелочевкой. Майора Ортнера удивило, что Катюша, обычно очень аккуратная, сваливала ее как пришлось.

Она подошла к стенному шкафу и стала перебирать платья. Взяла легкое крепдешиновое, которое, как считал майор Ортнер, ей особенно шло. Она это знала.

— Далеко собрались, Катюша?

— В Швейцарию. В Цюрих.

— Когда едете?

— Сегодня. Автобус через три часа.

— А задержаться на денек-другой?

— Я и так задержалась — дальше некуда.

Она опять поглядела на платье. Подумала, взглянула через плечо на майора Ортнера, и после небольшого колебания бросила платье на кофр. Потом сняла с вешалки строгий серый костюм (Екатерина была в нем при их первой встрече), подержала в руках, подумала, вдруг повернулась и села на небольшой табурет с кожаным пуфом.

— Так что же случилось, господин оберст-лейтенант? Зачем вы опять здесь? Необходимо освежить русский?

— У меня три дня отпуска, Катюша. Оказалось, что я не могу не приехать к вам.

— Даже так?

Он пожал плечами: а что поделаешь?

— Значит, через два дня — опять на фронт?

Он кивнул.

— Покажите рану.

Далась им эта рана! — третий раз за тридцать часов… Он подождал несколько мгновений, пока досада схлынет, затем снял куртку, заголил рукав до плеча. Екатерина подалась вперед — то ли хотела остановить его, то ли чтобы помочь разобраться с бинтом, — но он жестом остановил ее, сам размотал бинт и отлепил пластырь. Последние сутки не пошли ране на пользу: выходное отверстие набухло и сочилось сукровицей, да и на входном из-под швов проступила кровь.

Екатерина взяла его руку и внимательно осмотрела рану.

— Похоже на самострел…

— У вас и у фюрера одинаковый ход мысли.

Из протеста он хотел сам вернуть пластырь и бинт на место, но сделать это она ему не дала. Обработала оба отверстия перекисью и зеленкой, и лишь затем наложила свежую, аккуратную повязку. Судя по ее сноровке — ей уже приходилось иметь дело с ранами.

— Война только началась, — сказала она, — а вы, господин оберст-лейтенант, видать, успели здорово отличиться. Железный крест, звезда на погоне. Очевидно, имели счастье получить знаки отличия из рук самого фюрера?

— Да ладно вам, Катюша!..

На него вдруг нахлынула тоска. Счастье (не удовольствие, не радость — именно счастье; он только сейчас это понял), до которого — пока он спокойно спал внизу, в машине — было всего несколько шагов, сейчас улетало прочь, а он не знал, как его удержать. Мало того, он чувствовал, что это — конец…

— А какова цена? Много человек убили?

Ему пришлось закрыть глаза. Пусть думает что хочет. Господи! господи… — за что?..

Он открыл глаза.

— Только одного. Да и тот был моим офицером.

— А как же русские?

— Я их победил.

— Неужели?

— Такого вы не ждали от меня?

— Дело не во мне. Как я припоминаю, господин оберст-лейтенант, ведь вы когда-то учились в военной академии?

— Был грех.

— И в академии вам конечно же втолковывали, что перед тем, как начинать войну, следует изучить врага, понять его mentalite. — Последнее слово она произнесла по-французски.

— Это азбучные истины, милая барышня.

— Ну и как ваши штудии, господин оберст-лейтенант? Вам удалось познать русских?

Разговор становился слишком серьезным. Она удалялась так стремительно! — от нее остался только голос. Да и тот был чужим: такого ее голоса он никогда не знал.

Нужно было шагнуть к ней, подхватить на руки, обцеловать… но он не мог сдвинуться с места. Перед ним была пропасть (или ему казалось, что перед ним пропасть), и ему не хватало духу, чтобы шагнуть в нее. Он знал — он и сейчас знал! — что все пропасти мнимы, что все они в мозгу, в воображении, что нужно довериться душе — и шагнуть… Но для этого требуется мужество, как минимум — энергия, а он всю свою энергию оставил на европейских дорогах. Нет, тут же поправился он, я ее сжег под тем холмом, а на дороги меня хватило только потому, что я помнил о ней; даже когда не думал — я помнил о ней. Я стремился к ней, потому что она была единственной точкой света во мраке, в котором я, как выяснилось, оказался. Как-то так случилось, что у меня не осталось ничего, кроме нее и той маленькой площади в маленьком городке среди гор, где я на закате дня, за выносным столиком перед кафе, в плетеном ивовом кресле…

Ему так не хотелось попасть впросак!..

Выручить могла только шутка. Свести этот разговор к шутке — как же полегчает! Повод к ней лежал на поверхности, тянул за язык.

— Как я познавал русских, каким способом… — Он еще произносил эти слова — и уже жалел и о смысле их, и об акценте. Увы. — Об этом кому как не вам судить, Катюша. Я же старался быть прилежным учеником.

Она простит, она конечно же простит. Ведь она так всегда его понимала!..

— Откуда в вашем арсенале появилась пошлость, оберст-лейтенант? Неужто подцепили, как вошь, в окопах?

Упустил момент… Она вдруг — словно рывком — еще больше отдалилась. Ах! — надо было не втягиваться в этот разговор, который и ей не нужен, потому что это не она говорит, а ее обида. Надо было просто обнять ее, прижать к себе, к своей груди. И не говорить ничего, даже не целовать, а просто прижимать ее к себе, и дышать ароматом ее волос, ее тела, и ждать, когда два сердца найдут общий ритм, и только тогда… Если бы только она знала, сколько раз он представлял, как прикасается губами к ее мягким, податливым губам, представлял, как погружается в них. Именно это. Только это. Не секс, а слияние…

Вот и ответ, лишь сейчас он это понял: все последние годы (с каких пор? он еще задавал себе этот вопрос, а уже знал ответ: с тех пор, как не стало отца) он был болен одиночеством, и только возле нее, слившись с нею, он почувствовал себя… не исцеленным, нет; но болезнь отступила настолько, что он перестал ее ощущать. А все, что я пережил возле дота, было послано мне лишь для того, чтобы я утвердился в этой истине.

— Виноват, — сказал он. — Простите. Вы же знаете: я другой.

— Знаю. Но вы так и не ответили на мой вопрос.

Какой вопрос? Ах, да: понял ли я русских… Он вспомнил сержанта; тех четверых, что были с ним… Откровенно говоря — какой-то сброд. Но этот сброд выдержал несколько суток ада и залил немецкой кровью всю округу. Внешнее не увязывалось с сущностью. Не было цельности. Может быть поэтому я и не пытался понять, с чем имею дело, подумал майор Ортнер. Для меня это был частный случай, а не какая-то загадка о таинственной русской душе. Расшифровывать мифы — не по моей части…

— И что же я должен был понять? — спросил он.

Прозвучало резковато, но уж как прозвучало — так и прозвучало. Он хотел поскорее проскочить эту тему, чтобы она не мешала самому важному, единственному, о чем он мог сейчас думать: как вернуть Екатерину. В голове парашютиками одуванчика плавали слова — обломки фраз о несклеиваемых разбитых чашках и о текучей воде, в которую невозможно вступить дважды. Это мешало думать. Он пытался это сдвинуть, стереть, хотя — параллельно — ясно понимал, что думать-то не о чем и незачем. Нужно просто сделать к ней шаг, прижать ее к себе…

— Не знаю, пригодится ли вам то, что я сейчас скажу…

Она не глядела на него. А если б и взглянула — наверное, ничего бы не увидела, — такими были ее глаза. Она все так же сидела на пуфе и поглаживала, едва касаясь пальцами, свой серый жакет, словно пытаясь прочесть текст, скрытый в фактуре шевиота.

— …но я не могу этого не сказать, потому что — я так думаю — это поможет вам разобраться со своею судьбой.

— Я вас слушаю, Катя.

— Так вот: русского — настоящего русского — победить невозможно. Его можно только убить.

— И что из этого следует?

Он думал лишь о том, как повернуть разговор. Или прекратить разговор. Как это говорят русские: в словах правды нет? Или: в ногах правды нет? Значит — опять не о том…

— А следует то, что спасибо за прекрасные цветы; жаль, что я не смогу взять их с собой. — Она встала и бросила костюм поверх крепдешинового платья. — Времени у меня мало, а дел невпроворот. Идемте — я провожу вас до двери.

— И замрете возле нее до моего следующего появления?

— Нет. Потому что сюда уже не вернусь никогда.

Он не думал о смысле ее слов, ведь сейчас не мог думать ни о чем. Кроме одного: прижаться к ней, раствориться в ней. Только в этом было его спасение. К счастью — теперь она стояла, теперь ее не нужно поднимать с пуфа (не потому, что тяжело — для него смешной вес! — но в этом было бы нечто неестественное, какая-то театральность), — так вот, теперь она стояла перед ним, очень удобно, один шаг — и больше не нужны будут эти проклятые, беспомощные слова; шаг — и заговорят их тела, пусть сбивчиво, но на одном, общем для них языке; тогда каждое движение будет укреплять, подтверждать их слиянность…

Он шагнул к ней (это получилось так естественно! без малейшего усилия) — и обнял мягко, нежно. Не прижал — обволок ее своим телом, погрузил ее в себя. Закрыл глаза и замер. Вот сейчас… Он ждал, ждал — и вдруг понял, что ничего не происходит. Он обнимал ее тело — но ее здесь не было. Ее тело не стало проводником между ними. Оно не сопротивлялось, не зажималось и не отгораживалось — но и не оживало. Словно он обнимал куклу. Или подушку — так даже точнее. Потому что подушка знает наши сокровеннейшие желания и сны, но ей безразлично, как мы ими распорядимся. И распорядимся ли вообще.

Тогда он прижал ее так, что ощутил ее тело, как свое.

Ничего.

Тогда он поцеловал ее.

Она не отворачивалась — но и не отвечала. Она просто ждала, когда это прокатит и останется позади, и можно будет опять заняться своими делами.

Он для нее уже не существовал.

Он отпустил ее, и она опять подошла к гардеробу и стала перебирать платья.

— Почему их не взять все?

Она обернулась через плечо, подумала, как лучше ответить.

— Тебе этого не понять…

Первый случай, когда она назвала его на «ты». Это был неожиданный шанс. Она все-таки сделала шаг ему навстречу! Значит, то, что он видел — это вовсе не зеркало того, что происходит в ее душе. А разве я когда-нибудь пытался понять, что происходит в ее душе? — спросил себя майор Ортнер. И даже вспоминать не стал, потому что знал, что вспомнить нечего. Это не вызвало сожаления, даже малейшего. Ведь то, что было до сих пор, — кончилось, в этом она права. Но уже поднималась новая волна, совсем иная, волна, которая принесла его сюда. Он находился внутри этой волны, поэтому воспринимал ее только телом, но Екатерина — мудрая женщина! — вытолкнула его на поверхность. Теперь он видел все таким, каково оно есть на самом деле. И не сомневался в ее любви.

— Два дня, — сказал он. — Только два дня!..

— Не могу, — сказала она. — Я человек государственный.

Он слушал не ее слова (как вовремя он вспомнил, что слова существуют для того, чтобы скрывать истинные чувства и мысли!), а только ее голос, и находил в нем подтверждение своей правоты, подтверждение того, что было скрыто за ее холодным взглядом. Что глаза! Они способны всего лишь прочесть условие задачи. И только! А ухо сразу знает ответ. Его не обманешь. Оно говорит не мозгу, а напрямую душе. Ухо слышит такое, что мозг осознает последним.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет Цюрих. Я сам отвезу тебя туда.

— Нет.

— Но почему?.. Это будет и быстрее, и приятней.

Она замерла спиной к нему. Затем опустила от платьев руки. И даже голову склонила — думала. Наконец медленно повернулась к нему.

— Не могу…

— Но почему?! — повторил он.

— Если ты поедешь со мной — тебе придется со мной остаться. А ты к этому не готов. Пока не готов. Не готов вдруг повернуть всю твою жизнь… — Пауза. Как ему показалось — невыносимо длинная пауза. Наконец она справилась с сомнениями. — Нет — не сейчас… Наверное — я смогла бы это устроить, хотя пока не представляю — каким образом… но думаю, что смогла бы… — Она говорила ровно, и ее глаза ничего не выражали. Должно быть, ее глаза были не здесь, а где-то в Цюрихе: изучали условие неожиданно возникшей задачи, прикидывая, как ее решить. И вот что-то всплыло в них (или это она всплыла из их глубины) — и она его увидела. — Знать — не судьба…

Это был конец.

Конечно, можно было еще побарахтаться, выдавить из нее признание в любви, но это уже ничего бы не изменило, ничего бы не прибавило. Он уже получил все: теперь он знал, что она его любит, и самое главное — как она его любит.

Теперь нужно было как-то все это пережить.

Возле двери он задержался:

— Я тебя найду, Катя.

— Вряд ли…

— Город небольшой, каждый человек на виду.

— В нем можно найти только тех, мой милый, кто ничего против этого не имеет. А я пока не видела своих документов. И не знаю, как меня там будут звать…

Он погнал «опель» куда глаза глядят. Получилось — на Зальцбург. Каждый прямой отрезок шоссе пролетал на максимальной скорости, на поворотах сбавлял ровно на столько, чтобы не опрокинуться. По сторонам не смотрел — только на дорогу. Потом вдруг увидал Альпы. Они были слева, совсем близко. Конечно, он их видел все это время, но осознал, что это они, только сейчас. Это не вызвало ни мыслей, ни эмоций. Но когда заметил, что впереди, слева, лес расступается, чтобы выпустить из себя серый язык мощеного камня, он притормозил, пропуская встречные машины, и впервые взглянул на часы. Еще не было и одиннадцати. Эта информация не имела ни предшествующей истории, ни энергии и смысла, чтобы как-то повлиять на последующие события. От прошлого он отгородился, о будущем не хотел думать, так что времени не было места в его сознании. Вот дорога; она куда-то его приведет. Зачем знать больше? Очевидно, его вела душа, а он шел за нею вслепую, доверившись чутью, как корова, которая шагает к вечернему водопою на уставших за день ногах, шагает бездумно и слепо, и только колокольчик позвякивает, отсчитывая шаги: дзинь-дзинь…

Эта дорога была извилистой и узкой; чтобы разминуться с встречными повозками, приходилось съезжать правыми колесами на пепельно-охровую от прошлогодних хвойных иголок обочину. Ели подступали близко и поднимались так высоко, что небо за ними казалось пустым и далеким. «Опель» потряхивало на неровном булыжнике, езда требовала повышенного внимания, это быстро утомило. Мозг воспользовался ситуацией, оттеснил душу, содрав с нее для собственных нужд чувство досады. Но материализовать досаду в негативные мысли не успел: лес вдруг расступился и открылась чудная долина. Солнце ударило в лицо, мягкое тепло вытеснило сырость, впереди был игрушечный городок: позеленевшие от времени черепичные крыши, кирха, сбоку каменный арочный мост в один пролет то ли через речку, то ли через ручей, — отсюда не было видно. На въезде была табличка с названием городка, но майор Ортнер на нее не взглянул, потом мимолетно вспомнил об этом, почему-то пожалел (тень так и не всплывшей наружу досады), но тут же об этом забыл. Городок был в одну улицу; в нескольких местах она ветвилась короткими — в три-четыре дома — переулками. Майор Ортнер провел «опель» насквозь, проехал мост — и остановился. Дальше мощеной дороги не было. Грунтовка выглядела очень прилично, наезжено, и все же… Майор Ортнер вышел на дорогу, прошел несколько метров, словно хотел ее испытать. Поглядел по сторонам. Прислушался к себе. И понял, что движение в нем иссякло. Кончилось, как бензин. Ну что ж, подумал он, значит — приехали. Он развернул «опель» и медленно поехал назад. На единственной маленькой площади, куда стекали три переулка, он обнаружил нечто вроде гостиницы, скажем так — постоялый двор. На первом этаже был трактир, и на мощеном плитами расширении тротуара — два места для выносных столиков. На втором этаже были комнаты и выход на крытую веранду. Здесь, в тылу дома, было всегда тихо, а вид на мост, ущелье и спокойные горы обещал забытье.

Майор Ортнер выдал деньги Харти и силезцу — отдельно каждому; не много, но достаточно, чтобы без нужды и с удовольствием провести время. Сказал: «Завтра в ночь выезжаем. Но если до этого попадете мне на глаза…»

Он не помнил, как прошли эти тридцать четыре часа. Время в нем остановилось, и происходящее не на что было записывать. На обратном пути он все же попытался вспомнить, чем были наполнены эти часы — и из небытия всплыл шелест гравия под ногами (это было за мостом; от гладкой скалы веяло теплом, но он не поверил, прислонился спиной, просто прислонился, — и вдруг ощутил, как внутри скалы, почуяв поживу, очнулся холод, и осторожно, чтобы не вспугнуть, потянулся к нему сквозь камень жадными щупальцами), и шипение масла на жаровне, когда на тугом, отливающим синевой огне готовили козленка, и как хорошо было пить старое итальянское вино, сидя за выносным столиком. Прохожих было мало, никто не спешил, каждый здоровался с незнакомым офицером, но в неторопливых взглядах любопытства не было. Надо бы и себе завести тирольскую шляпу, думал он, разглядывая дома из дикого камня, кованые фонари, выросшие из их стен, и булыжные ручьи, стекавшие на площадь… Сейчас, на ночном шоссе, это всплывало в сознании таким реальным… но он и на миг не поверил, что так и было. Может и было — но когда-то прежде, в прошлой жизни, еще до войны. А может это всего лишь воображение. Ведь он столько мечтал об этом, и наконец получил, но мечта так слилась с реальностью, что разделить их — во всяком случае сейчас — он не мог. Да и стоило ли? Ведь любая реальность, едва отступив в прошлое — уже через минуту, через миг — усыхает до блока памяти, до информации, ничем не отличимой от той, которую вы произвели своим воображением.

А вот девушка — легкая, стремительная, почти летящая над камнями мостовой, — девушка, несущая в себе (и осознающая это!), как в драгоценной чаше, счастье, — она так и не появилась…

Ты знал, что чуда не бывает, но ведь ждал…

Они сделали только одну остановку — сразу за Брно. Четыре часа на отдых — и не минутой больше, иначе не успевали к намеченному сроку. Перед тем, как лечь спать, майор Ортнер попросил силезца заштопать ему дырку на бриджах. В безымянном альпийском городке, оставшемся в далеком прошлом, он был в своих бриджах, щегольских и почти новых, но на киносъемке, которая ему предстояла, хотел появиться в бэушных, как перед фюрером. Если бы эти бриджи не порвались перед визитом к Катюше — все получилось бы совсем иначе.

Всю дорогу он был никакой, но едва пересекли границу с Россией — что-то в нем произошло. Как бы стало на место. И он почувствовал себя самим собой. Прежним. Независимым. Я кот, который гуляет сам по себе, подумал он, и хотя это было не совсем так, он был благодарен этому чувству: такой подарок на смену отчаянию!

Когда они оказались напротив пригорка, на который он когда-то поднимался вместе с Харти, майор Ортнер велел остановиться и вышел размять ноги. Ничего не изменилось (оно и понятно: всего несколько дней прошло). Сгоревший танк так и стоял там, где его оставили, стащив с шоссе, только асфальт в этом месте был еще больше изломан, помаленьку крошился, обнажая песочно-гравиевую подстилку, в которой уже намечалась яма. И рваная сцепка из четырех траков — след ремонта другого танка — лежала на прежнем месте, уже слегка присыпанная песком. А вот следы танка, который раздавил позицию русских, уже исчезли. Но майор Ортнер помнил эти сдвоенные рыхлые линии, точно помнил место, где они начинались и под каким углом поднимались на пригорок, и разглядел-таки едва различимую тень на земле. Да и трава по этому следу еще не оправилась, а местами — это уже очевидно — если и оправится, так только после июльских дождей. Ведь ничего особенного здесь не произошло, подумал майор Ортнер, но душа расценила это иначе, и я уже знаю, что в ней осталась зарубка, след которой, как след от танковых траков, не сотрется за всю мою жизнь.

Удивительное дело! — он запомнил эту дорогу, словно сфотографировал. Он узнавал холмы и перелески, мостики через речки и отдельные дома вдали. Эти дома были чем-то схожи между собой, но ведь у каждого было что-то единственное, свое, и глаз сразу выхватывал эту единственность и как бы прикладывал к соответствующему месту памяти. Ложилось точно — свободно и без зазоров. Майор Ортнер дремал, но именно в такие моменты открывал глаза — словно чуял.

Следующую остановку (она была и последней) они сделали в том самом ресторанчике, который произвел на него впечатление в прошлый раз. Они уже почти проскочили городок, когда что-то щелкнуло в голове майора Ортнера: это здесь. Конечно, он хотел этого, заранее наметил; он даже загадал себе: пройду по старым следам, и если совпадет… Дальше он не думал, боялся спугнуть судьбу. Он прислушивался к тому новому, что происходило в его душе, но не пытался разглядеть, чтобы по привычке не дать этому новому имя. Ведь тогда уйдет самое главное: присутствие Бога; ощущение, что ты не один. Кончится «блаженная пытка и сладкая боль». Ах! почему я не поэт! почему я не могу так — такими словами…

Если бы ресторанчик был на трассе — то и проблем бы не было. Но ресторанчик располагался на параллельной улице, а все городки — на одно лицо. Однако чутье не подвело. Майор Ортнер распорядился развернуться, они медленно поехали назад, и повернули именно там, где надо.

Хозяин его признал.

Они ждали, когда кельнер принесет вино, которое поможет скоротать те несколько минут, что отделяли их от «бо-р-ща» и фирменного мяса, запеченного на углях, и тут появился хозяин. С двумя бутылками. Одна была демонстративно пыльной, настолько пыльной, что казалась обросшей серым мхом. Вторая была скорее небольшой бутылью с затычкой из маленького початка кукурузы. Ее содержимое было абсолютно прозрачно. «Это от заведения, — сказал хозяин. — От души поздравляю вас, господин оберст-лейтенант, и со званием, и с орденом. Если позволите — он вам к лицу…» Из-за вина они выбились из намеченного графика на пятнадцать минут, но вино того стоило. Когда появился «бо-р-щ», хозяин откупорил бутыль и налил в небольшие граненые стаканчики. Майор Ортнер понюхал. Пахло медом; акациевым медом; и клевером, уточнил майор Ортнер, еще тоньше принюхавшись. «Это водка?» — спросил он. «Не совсем, — сказал хозяин. — Если на французский манер, это называется самжене сампье…» — «Самогон?» — «Он. Сам гонишь — сам и пьешь…»

Киношники уже заждались его. Когда «опель» наконец-то появился в условленном месте, режиссер едва ли не бегом бросился навстречу, — маленький, толстый, рыжий; волос на его голове было не много — они кудрявым венчиком окружали обожженную солнцем багровую лысину, — зато руки заросли жестким курчавым мехом едва ли не до ногтей. Казалось, что свою мятую белую тенниску он натянул на плотный терракотовый с искрой свитер. «Ну так нельзя, господин оберст-лейтенант! ну что ж это такое!? Ведь еще полчаса — и я потеряю идеальный мягкий свет, когда нет теней и можно играть полутонами…» — В его голосе была детская обида: видите ли — забрали любимую игрушку; но при этом он знал меру. Оберст-лейтенант вполне мог оказаться вздорным солдафоном — и тогда, если ему не понравится твой тон, прощай счастливый случай. Пошлет ко всем чертям, захлопнет дверцу своего кичевого «опеля» — и покатит в свои треклятые окопы. А ведь уже и замысел созрел, и экстерьер у этого оберст-лейтенанта — так и просится в скульптуру, в картину, в музыку! Вот именно! — в музыку. Живой Зигфрид! То, что великий Вагнер только воображал — я получаю наяву, в натуре. И проверять не надо, сразу видно — киногеничен, собака. На экране он будет еще эффектней, чем в жизни. И если снять не тупо, не постановочно, а свободно, с игрой, с непредсказуемостью… Ведь это же слава! Сразу войду в пятерку, нет — в тройку лучших кинематографистов рейха. Буду стоять рядом с Лени Рифеншталь! А почему б и нет? Ведь это я дам народу и армии эталон, живое воплощение могучего, бессмертного духа нации… Режиссер словно наяву видел, как этот Зигфрид, с раненой рукой, поддерживаемой косынкой (жаль, что он сейчас без нее, но уж для съемки наденет — куда денется!), шел в полный рост впереди своего батальона на пулеметы русских, как потом, оставшись один, словно в тире, неторопливо выпустил в их амбразуру всю обойму. Поверить невозможно! — но ведь это было! было! И это надо показать, причем показать так убедительно, чтоб и зритель поверил — и задохнулся от чувств и гордости, чтобы слезы полились… Не представляю, как это сделать, — честно признавался себе режиссер, — сейчас — не представляю. Но обязан именно так снять. Чтоб у людей слезы лились. И сниму! — потому что другого такого шанса у меня уже не будет. Ведь если смогу — а я смогу! — быть может, допустят снимать самого фюрера, и уж тогда меня никто не вычеркнет из Истории!..

К счастью, Зигфрид оказался вполне доброжелательным и даже милым. На упреки режиссера, которого видел впервые и уж точно не слышал о нем никогда, он засмеялся и сказал: «Какой смысл волноваться, mon sher? Будем исходить из того, что имеем. — Он глянул на небо. — У нас еще добрых два часа, как вы выразились, мягкого света. Вполне достаточно, чтобы снять кадр в десять-пятнадцать секунд, — ведь большего места вам ни в какой кинохронике не дадут…» — «Заблуждаетесь, дорогой оберст-лейтенант, у меня карт-бланш!» — «То есть?» — «Я не ограничен в метраже. Сегодня будет только разведка. Сегодня я хочу прочувствовать место, где мы будем снимать. Хочу увидеть вас на склоне, и, может быть, понять, что чувствует человек перед амбразурой, из которой ему в лицо…»

Режиссер запнулся посреди фразы, потому что увидал, как сквозь улыбку оберст-лейтенанта, улыбку милую, но пустоватую (если только на нее ставить — много не выиграешь), — так вот, он увидал, как из глубины серых глаз оберст-лейтенанта всплывает нечто. Он даже и назвать не смог бы — что там всплывает. Но именно о таких моментах мечтает каждый режиссер. Такое не сыграешь. Это истинное. И любой зритель, увидав такие глаза… Тут режиссер опять запнулся. Знаете ли, дорогой читатель, дело режиссера — видеть и снимать, он выражает себя кадрами и монтажом. А слова… В идеале кино может вообще обойтись без слов, но ведь кино смотрят не личности, а публика, для нее мясо приходится разжевывать этими самыми словами. Вот для чего и существуют авторы и критики, которые воображают, что что-то смыслят в кино. Но зато они говорят со зрителем на одном языке.

«Я что-то не то сказал?» — режиссер боялся вспугнуть свою удачу. Или добычу. Что одно и то же.

«Я не буду играть…»

Этот оберст-лейтенант был умней, чем казалось на первый взгляд.

Он все еще улыбался, но режиссер уже признал, что не понимает, кто перед ним.

«Как это… „не буду“?..»

«Показать — что и как было — покажу… Но должен вас разочаровать: на самом деле там происходило совсем иное. — Оберст-лейтенант колебался — говорить ли, — и все-таки сказал: — Это был не подвиг. И не геройство. На войне геройствуют только дураки… Это было личное…»

Режиссер опять не понял, но его это не смутило; как вы уже знаете, он не собирался залезать в психологические и словесные дебри.

«Разберемся на месте, — сказал он. — Сегодня я должен прочувствовать атмосферу, вибрации пространства, в котором буду снимать. Даст Бог — завтра проснусь с пониманием, как реализовать свой замысел. А вы, дорогой оберст-лейтенант, — если мне сегодня удастся вас зацепить — а в этом я не сомневаюсь, ведь вы — сразу видно — умный человек…»

Режиссер запутался в словах. Он вдруг испугался, что этот оберст-лейтенант сейчас действительно развернется — только его и видели! Он чувствовал: нужно сказать что-то особенное, неожиданное, а где это неожиданное возьмешь, если привык к мыслям простым, которые и не мысли вовсе, а информация? Когда столько лет работаешь в примитиве — однажды вдруг обнаруживаешь, что уже и думаешь так же.

«Короче говоря, — сказал режиссер, — это не личное дело. Мы с вами должны решить задачу государственной важности. Мы должны поддержать дух нации! Кстати: при удаче это может стать трамплином в вашей карьере…»

Все еще не снимая приклеенную улыбку, оберст-лейтенант отрицательно качнул головой.

«Это не для меня, — сказал он. — „Дух нации…“ — Приправленная иронией, его улыбка обрела неожиданную глубину. — Увольте! И не заблуждайтесь на мой счет: я не герой, а обыватель. То, что вы слышали про мой так называемый „подвиг“… Поверьте: никакого подвига не было. Просто так сложилось. Что же до карьеры… Господи! ну поглядите на меня внимательно: неужели я похож на человека, который ради карьеры оторвет от стула в уютном кафе свой зад?.. И последнее: мне неловко напоминать, но в вашем распоряжении лишь два часа. Ведь завтра утром я должен быть уже в своей дивизии…»

Последняя фраза… Последнюю фразу, даже самую безобидную, всегда лучше не произносить, — это аксиома. Удар уже нанесен; ну так отскочи! Перекрой кран. Не давай сопернику шанса!.. Так нет же. Инерция, блин. Словесное недержание. Мол, дело сделано, чего уж теперь; можно и расслабиться… А вот нельзя! нельзя расслабляться! Пока не убедился, что глаза соперника уже заволокла смертная пелена, — нельзя поворачиваться к нему спиной! Еще раз повторю: дело не в смысле последних слов, а в их наличии. Последняя фраза — это хвостик веревки, результат вашей небрежности, за который вы даете сопернику шанс зацепиться. Это неосознанное приглашение к ответному слову…

Еще раз повторю: дело не в смысле слов. Режиссеру было, что ответить. Но не было уверенности. Помимо воли он смотрел на этого оберст-лейтенанта снизу вверх, он знал, что никогда и ни за что не смог бы повторить то, что естественно и просто (а иначе это бы не получилось) сделал этот милый человек, а уж если бы смог, то это событие осталось бы в его жизни самым-самым; это стало бы вершиной его жизни! А оберст-лейтенант — это же видно! — старается о своем подвиге не думать, а может быть (и режиссер готов был в это поверить) рад был бы все это поскорей позабыть… Мне повезло, — думал режиссер, — я вижу материализованное величие души. Но оно не вмещается во мне! Я уже знаю, что не смогу этого осмыслить, а значит и переварить. И как же — в таком случае — я собираюсь это запечатлеть на кинопленке? Причем так, чтобы в это поверили все…

Лучше не думать совсем. Иначе вообще ничего не сделаю. Нужно просто снимать — и все. Довериться чувству — а там как бог даст…

«У нас нет выбора», — сказал он.

«Не понимаю…» — Оберст-лейтенант был терпелив и вежлив.

«Господин министр пропаганды имел разговор с вашим генералом, — сказал режиссер. — Полагаю, что завтра вы получите письменное предписание. Вы поступаете до конца съемок в мое распоряжение. И не только вы. Нам подбросят подразделение, не меньше роты, чтобы у меня под рукой была и массовка…»

Не в ту сторону я поехал, — в который уже раз за эти сутки подумал майор Ортнер. — Ничего доброго из этого не выйдет…

Он выдохнул воздух (оказывается, какое-то время он не дышал) и поглядел по сторонам. В этом месте северный склон ущелья отступал от реки на полторы сотни метров, и когда-то — должно быть, еще в прошлом веке, а может и раньше, — его приспособили для отстоя. На въезде был трактир, замшелый до верха черепичной крыши. Его фундамент сложили из валунов, а стены — из огромных промасленных бревен. Вдоль дороги стояли аккуратные дощатые столы, с которых крестьяне торговали своей обычной снедью. За ними, ближе к горам, стояли в две, нет — в три шеренги грузовики, автофургоны и повозки. Спуск к реке был пологий, очень удобный, выложенный камнями для защиты от весеннего размыва. На скалах противоположного берега четко выделялась полоса сухих водорослей — уровень, выше которого вода обычно не поднималась. Судя по всему, дорогу никогда не заливало.

Майор Ортнер спустился к воде. Металл на подметках горно-егерских ботинок слегка проскальзывал на камнях. Отсюда дорога была не видна, ушам сразу стало легче: привычный шум остался где-то наверху, уступив место осколкам эха, отраженного скалами. Чтобы услышать плотные струи, нужно было наклониться к ним. Майор Ортнер наклонился к прозрачной воде. Здесь было мелко, между камнями желтело большое — метр на полтора — пятно песка. Лучи пробившегося между горами солнца материализовались в воде, как бы обтекая каждую стеклянную струю. Над самым дном, испятнав его своими тенями, стояла стайка молодой форели. Было видно, как они еле шевелят хвостами, плавниками и жабрами. Вода была холодной; после нее во рту оставался вкус металла. Майор Ортнер выпил две пригоршни, расстегнул рубашку, не снимая куртки умылся и с наслаждением растер водой шею и грудь. Ничего, — сказал он себе, — ничего. Теперь я знаю, как мне быть… Снял кепи, смочил голову, но это уже ни на что не повлияло. Поднялся к дороге и сказал режиссеру: «Поехали…»

«Надеюсь, вы не против сесть в мою машину? — сказал режиссер и показал на открытый белый лимузин. Он был огромный, плоский, с выдвижными площадками, очевидно, для каких-то операторских нужд. — Мы могли бы сразу начать работу…»

Майор Ортнер кивнул.

Режиссер кликнул оператора. Тот выбрался из фургона, стоявшего впритык за лимузином. Оператор нес на плече громоздкую кинокамеру, должно быть, тяжеленную, потому что, неся ее, оператор был вынужден крениться в противоположную сторону, чтобы центр тяжести был между ступнями. Он мельком, но все же успев прицениться к лицу, взглянул на майора Ортнера (ведь ему придется во время съемки этого лица иметь в виду наивыгоднейший ракурс), и, не открывая дверцы, перелез на привычное место в третьем ряду кресел лимузина. Режиссер открыл дверцу второго ряда и сделал приглашающий жест: «Прошу…» Подбежал Харти. «Господин оберст-лейтенант, можно и мне с вами?» Захотел увидеть себя на экране. И чтобы родители увидели, ведь это куда убедительней любого письма. А уж приятели обзавидуются!.. «Садись…»

Движение было не таким плотным, как две недели назад (неужели всего две недели? а чувство такое, словно целая жизнь прошла; или целую жизнь провел во сне, и так от него устал, так устал…), колонны, пусть и неторопливо, двигались почти без задержек, но это не имело значения: обочина была пустой, если есть желание — обгоняй помаленьку. Правда, несколько раз, объезжая стоящие машины, пришлось втискиваться в общий ряд, но их впускали без помех: лимузин впечатлял.

Режиссер пока не доставал пустыми расспросами.

Посмотрел на них — и опять закрыл: глаза были перегружены отпечатками прошлой жизни, новому места не было. Не только в глазах, но и в душе. Чтобы не просто существовать, но жить, нужно было прямо сейчас остановить лимузин, выйти из него, и уйти… Но куда уйдешь, если по собственному малодушию попал в глубочайшую колею, а сил, чтобы выбраться, уже нет… или пока нет…

Танки растянулись на добрый километр, затем звук моторов изменился. Майор Ортнер опять открыл глаза. Теперь слева от них двигалась артиллерия и грузовики с солдатами. Значит, это не танковая, а механизированная дивизия. Режиссер глядел куда-то себе под ноги, может быть — на сцепленные кисти своих рук. Очевидно — у него были проблемы.

В третий раз майор Ортнер открыл глаза, когда почувствовал в воздухе перемену. Это была не свежесть, нет; напротив — повеяло теплом; и сквозь бензиновую гарь, сквозь сырость от реки и тяжелый хвойный настой — проступил, побеждая их, легчайший, едва уловимый аромат. Полевые цветы. Приехали.

Ущелье раскрывалось неторопливо; треугольник неба впереди уже наливался предвечерней голубизной. Она была все ближе, ближе — и вдруг распахнулась во всю ширь. Слева опять были танки. Режиссер почуял поживу. Он привстал, держась за спинку кресла водителя, и кричал оператору сквозь грохот моторов: «Снимай, Курт! Снимай! Крупным планом: пушки, траки, гренадеров, броню. — Его свободная рука стремительно тыкала во все это. — А потом — следуя за направлением танковой пушки — панорамируй на холм!..»

Они мчались вдоль танков, холм летел на них, сухой, обугленный к вершине, и дот был виден так отчетливо! — и раскрытая во всю ширь амбразура, и легкая тень над изломанной грудой железобетона, который прежде был куполом… Эта маленькая легкая тень… Еще мост гудел под колесами лимузина, когда майор Ортнер понял, что это — флаг. Он знал, что это означает, знал, кто поднял флаг, и мгновенно сообразил, что нужно делать. Сейчас — немедленно — не теряя ни секунды открыть дверцу лимузина — и вывалиться в траву. Или просто перемахнуть через борт. Там, в траве, была жизнь… Но он уже знал, что не сделает этого, как не сделал бы этого прежде и не сделал бы никогда — если бы остался жить. Он сидел и смотрел в амбразуру, и когда увидал вспышку — еще успел понять, что этот выстрел — в него. Какая-то сила сорвала его с кресла, и тоскливый, протяжный крик вырвался из его груди: «а-а-а-а-а!..» Но он кричал «Катя!»: «К-а-а-а-тя-а-а!». И вдруг увидал отца. А потом — огромное, в полнеба, лицо. Лицо было из света, проступило светом из голубизны, и в его глазах было столько ласки и такой покой… «Я предал, — успел подумать майор Ортнер, — но Ты все равно любишь меня. Спасибо Тебе…» И когда в следующее мгновение пламя обволокло его и сталь пронеслась сквозь его податливое тело, — он уже не почувствовал этого, потому что Анна успела подхватить его душу и понесла ее туда, где ширился и наливался силой свет.

22. Окончание

— Ну шо, товарышу командыр? Чи не пора вже й до своiх?

Чапа сполз к Тимофею в воронку, отложил автомат, снял пилотку, сбил с нее землю, затем стряхнул землю с волос. Было тихо. На востоке, уже в единственном месте между гор, рдел, угасая, закат. Горы были черными, словно их вырезал ножницами из черной бумаги уличный умелец, изготовитель моментальных портретов. Закат был налит между двух гор, как красный портвейн в бокал, чистый на просвет, и живой, как живое вино. Но его свет уже не светил, и потому река была уже не видна, и долина погружалась в лиловую тьму. Отступавшие автоматчики едва угадывались на склоне, хотя всего несколько минут назад каждый из них был различим; во всяком случае, прицеливание не составляло труда. На шоссе — знакомое зрелище — догорала цепочка костров. В их слабых бликах уже никто не мельтешил — смысла не было.

Ах, да, — ведь Чапа что-то сказал…

Чтобы вспомнить — пришлось сосредоточиться. А для этого сначала сдвинуть, как колпак, восприятие боя, в котором Тимофей все еще находился.

Еще час назад Тимофей был уверен: имея опыт огневой поддержки, которую создавал своим атакам давешний майор, его уже ничем не удивишь. Оказывается — ошибался. Оказывается, простыми средствами — пулеметным и автоматным огнем — можно доказать тебе, такому бывалому, даже в скоротечном бою успевающему держать ситуацию под контролем, — доказать тебе, что весь твой опыт и хладнокровие ничего не стоят, когда в жалкий холмик выброшенной снарядом земли, в холмик, за которым ты пытаешься укрыться, впиваются одновременно десятки пуль. Ты не умещаешься в мелкой воронке от снаряда, вся твоя надежда — на этот жалкий холмик, который стал частью тебя, частью твоего большого тела, и оттого ты ощущаешь каждую впившуюся в этот холмик пулю, ощущаешь, как каждая роется в земле, буравит ее, ищет прохода к тебе; мало того, ты ощущаешь импульс разочарования пули, когда она вдруг с тупым стуком натыкается в рыхлой тьме на свою свинцовую предшественницу…

Темнело быстро. Немцы не успевали охватить холм, и потому наступали с одного направления — со стороны реки, в полукилометровом промежутке между шоссе и старицей. В атакующей цепи было несколько пулеметов, и каждый замолкал лишь на несколько секунд, когда пулеметчики — под прикрытием остальных — перебегали выше по склону. А из долины, с бронетранспортеров, лупили крупнокалиберные. Бронетранспортеры стояли открыто, дугой, недосягаемые для автоматов, из которых отбивались красноармейцы. Должно быть, на фоне темного склона дульное пламя автоматов было прекрасным ориентиром. Бей — не хочу. К тому же, посчитать по вспышкам дульного пламени до пяти (нет — до четырех: у Тимофея был с собой «шмайссер», но стрелял он все же из винтовки, ею и сбил спесь с пулеметчиков в бронетранспортерах; конечно, в сумерках разглядеть пулеметчиков не мог, но если представляешь, как человек стоит в кузове бронетранспортера за пулеметом… в общем — получилось), — так вот, немцы видели, что против них всего лишь четверо, а их-то было уж никак не меньше сотни, причем все — автоматчики (о пулеметах вы уже знаете), и патронов они не жалели, на каждую вспышку отвечали десятки стволов. Никто из них конечно же не сомневался, что еще минута-другая… Если честно — был момент, когда и Тимофей подумал: все; вот теперь — конец. Это когда умолк МГ, которым работал Залогин. МГ, на котором все держалось. Конечно, и у МГ были паузы, когда Залогин перекатывался в соседнюю воронку, но это были именно паузы, именно так и воспринимали их и наши, и немцы; в бою это нутром чуешь: пауза — или умолк навсегда. И тут все поняли — как оно есть. Правда, немцы не сразу поднялись: уж больно хорош был пулеметчик. Они не сразу поверили в свою удачу, потом все же решились…

Дело не в пулемете… Конечно — и в пулемете: против МГ не разбежишься. И когда он умолк — именно из-за этого Тимофей подумал: вот теперь — конец. Он ждал, ждал, — а пулемет не стрелял; но когда немцы поднялись — оттуда, с того места, где в последний раз работал МГ, зафыркал «шмайссер». Господи!.. — воскликнул про себя Тимофей, только одно это слово (не имя, а слово: других слов у него сейчас не было), но оно точно выразило чувство, которым залило сердце. Все-таки жив Герка!.. Ну — кончились патроны; ладно; главное — живой!..

Он знал, что теперь им осталось жить какую-то минуту, может — и того меньше, но счастье было сильней любого знания. Он отложил винтовку (автоматчики сблизились с красноармейцами настолько, что крупнокалиберные уже не стреляли — в сумерках можно было перебить своих), взял «шмайссер» — и очень удачно вступил в ближний бой: уложил сразу трех автоматчиков, которых не видел Залогин: они подбирались к нему с фланга по рытвине.

Вот тогда и случилось то.

То, чего не понял Тимофей: автоматчики залегли. А потом стали отползать. Не все сразу, но в общем-то все. И уже не стреляли…

Как говаривал Ван Ваныч: о непостижимом нет смысла думать; его следует принимать; с благодарностью…

Почему-то вспомнилась басня о двух лягушках, попавших в кувшины с молоком, но Тимофей сразу знал, что здесь другой случай.

Чапа терпеливо смотрел на Тимофея. Он ведь что-то сказал… что-то, поразившее Тимофея…

— Что ты сказал?..

— Кажу — може, пора и нам, товарышу командыр.

Ага… вот теперь дошло… Он все еще был наполнен боем, но способность думать уже возвращалась к нему.

— У тебя остались патроны?

— Та трошки есть…

— Сколько?

— А я знаю? Мэнэ не вчили рахувать — скiльки я стрiльнув.

Автоматчики отошли уже достаточно далеко. Сейчас ударят пушки.

Тимофей приподнялся. Вон Залогин, вон Медведев… ага — вон и Страшных. Все глядят на него.

Тимофей махнул им рукой и пошел к доту.

Пушки не стреляли.

Красноармейцы забрали всю еду — ее оставалось не так уж и много; забрали гранаты; запаса патронов к немецкому оружию не было совсем, но они как-то не сомневались, что разживутся. Наглухо закрыли амбразуру. Оставшись один, Тимофей стал готовить дот к подрыву. Часовому Медведеву было не положено знать о тайниках, в которых заложена взрывчатка, но когда много дней рядом никого нет, и ты не знаешь, чем себя занять… Первую нишу он обнаружил случайно, а потом уже осознанно искал — это было интересно — и нашел все. Тимофей вставил взрыватели, проверил исправность проводки и заряд аккумулятора (к счастью, немцы подзаряжали его аккуратно — им ведь нужен был свет в кубрике и в каптерке), затем соединил его растяжкой с дверью в каземат, — и выбрался через тайный ход. Ребята сидели на песке. Навьюченные кони терпеливо ждали. Тимофей и здесь установил растяжку, и только тогда они направились к броду.

Все молчали. За последнее время они научились молчать.

Вода была теплой. Хотелось хоть малейшей прохлады, но прохлада была только где-то возле дна, не выше колен. Впрочем — и за то спасибо.

Взобравшись по срезу противоположного берега, они обулись и пошли через заросшую кустарником пустошь, наискосок, туда, где, по их расчету, можно было углубиться в горы без проблем.

Под ногами скрипел песок, лошади ступали почти неслышно. Глаза привыкли к темноте, но различали слабо. Когда за спиной громыхнуло и все вокруг на миг осветилось, хотя и неярким светом, красноармейцы обернулись и увидали уже оседающий взрыв, тускнеющее пламя, озаренное свечением сгорающего воздуха. Потом все погасло: там нечему было гореть.

— Как ты считаешь, — тихо сказал Медведев Чапе, — почему немцы вдруг отступили?

— Тут все просто, Саня, — сказал Чапа, и положил руку на его высокое плечо. — Думаю, то був нам знак, що Господь имеет на нас вiды. А по-простому — ще якусь роботу.

У Сани отпустило в груди; он даже улыбнулся.

— Ты в самом деле так думаешь?

— А як же!.. — сказал Чапа.

Почему я написал эту книгу второй раз

Мне было десять лет, когда я увидал тот дот.

Не помню, куда мы ехали, как оказались в том месте.

Уже два года, как закончилась война.

Из концлагеря мы возвратились в дом родителей моей мамы, в дом, где прошли ее детство и юность. Наш дом был взорван еще в 41-м, я туда ходил однажды. Огромная груда кирпича, из которой торчали железобетонные балки, следы пожара на уцелевшей внутренней стене. Правда, тротуар был расчищен и рельсы посреди улицы блестели. Потом, когда на месте руины появился безликий шестиэтажный дом, построенный пленными немцами, я катался по этим рельсам на трамвае. Трамвай был деревянный, с открытыми подножками, с которых мы лихо соскакивали на повороте под визг колес.

Следы войны были повсюду.

В сквере на Красноармейской стояла зенитка. Разумеется, не на колесах, а на станине, иначе ее бы укатили. Возле нашего дома на Немецкой, прямо под окнами, была свалка воинского лома: трупы самолетов, танков, пушек и броневиков; ну и всякое безликое железо. Свалка поднималась до второго этажа и тогда казалась мне очень большой. Помню, что мне нравилось забираться в кабину «мессера». Все, что можно было ободрать, там давно исчезло, но воображению много не надо.

Помню надпись «HALT» (дальше неразборчиво — размыли дожди), набитую известкой по трафарету на кирпичной стене конторы извоза. Извоз был сразу за нашим сараем; он обслуживал Владимирский рынок и толкучку. Лежа на крыше сарая, можно было наблюдать за извозчиками, совершенно особой породой человеков. Позже, читая Исаака Бабеля, я понял, чем они меня доставали. Двор был залит лошадиной мочой и усыпан какашками. Я ни разу не видел, чтоб их прибирали.

Еще помню одиноко истлевающий кружок веревки на перекладине наших красивых деревянных ворот. Почему он уцелел — затрудняюсь сказать. На этой перекладине в том же 41-м немцы повесили моего деда, бабушку и тетю Любу, которой тогда было 16 лет.

Давно это было.

Так вот — о доте.

День был жаркий, а река — желанна, как оазис. Мы покупались, поели, что бог послал, и тогда отец предложил мне сходить к доту. Отец был инженером-строителем; в его незаурядном послужном списке был и бункер штаба Киевского военного округа. Правда, отец об этом помалкивал: наша семья в полном составе уже имела опыт трех концлагерей. Отца влекло к доту профессиональное любопытство.

Он мне сразу сказал: это наш дот; я знаком с его конструкцией. Осмотрелся — и назвал год подрыва: 41-й. Об этом свидетельствовали воронки от бомб и снарядов. Земля, ветер и вода уже сглаживали их, но по размерам некоторых воронок можно было догадаться, какой глубины они были прежде. Чтобы стереть прошлое — нужно время.

Воронок было столько!..

И гильзы — наши и немецкие — на каждом шагу.

Несколько снарядных гильз тоже валялись поблизости — их разметало взрывом. Но на северном склоне, метрах в тридцати от дота, они лежали в воронке, уже полузасыпанные, грудой. Я догадался, что сначала их складывали аккуратной стеночкой, которая потом рухнула.

Отец смотрел, смотрел на смятые бочки, потом засмеялся: «Остроумно! За что только не ухватишься от беспомощности…»

Взрыв разорвал, как консервную банку, пол в каземате, но стальной купол выдержал удар. Освобождаясь, взрывная волна приподняла один край купола, а потом в этом не стало нужды, потому что железобетонные стены смело — и купол просел, наискосок, в образовавшуюся пустоту.

Залезть под него не удалось, но пушку мы видели; собственно, не саму пушку, а часть ствола. «Мортира, — сказал отец. — 122 миллиметра…»

В те годы оружие было обыденной вещью; на толкучке можно было купить что угодно. Но тот дот произвел на меня впечатление. Что-то в нем такое было, даже во взорванном. Я рассказал о нем своим друзьям, и мы мечтали, как подрастем — и съездим к нему; прокопаем нору вовнутрь — и там будет наш «штаб». Где копать — я знал точно: отец нарисовал мне план дота. Как сейчас помню: синим и красным карандашами, на задней обложке тетради в клеточку, поверх столбиков таблицы умножения. Отец не вникал — зачем это мне надо; ну — интересуется хлопчик…

Я вырос — но не забыл дот. Правда, вспоминал редко, по случаю, может — раз в несколько лет. Он запал мне в душу, как зерно, которое во тьме земли ждет влагу и тепло, чтобы в урочный час реализовать свою жизненную программу.

Что послужило толчком к реализации — уже не помню; да и так ли это важно? Сорок лет назад… Я жил в Переделкине. Зима была изумительная. И такая же весна. Писалось легко. Я был вдохновлен ожиданием и рождением сына Васи; этот праздник души и сейчас угадывается на некоторых страницах прежнего «Дота». Писание помогало сбросить пар, найти равновесие; иногда удавались страницы, которые и сегодня я считаю достойными. Но удовлетворение было… скажем так: относительным. Потому что я ведь собирался написать совсем иную книгу! С той же пружиной, что и теперь, с теми же героями. Но тему судьбы, которая уже тогда привлекала меня более всего, я собирался раскрыть через парадоксальное решение ситуации. Она угадывается в сне Тимофея в прежнем тексте, и в «эскизе романа» — в ремейке. Так сказать — памятник мечте. Которая — теперь уже очевидно — никогда не будет реализована. Франц Кафка может не волноваться.

Получилось — как всегда — то, что получилось.

Получился лубок.

Я не имею ничего против лубка. Замечательный, предельно демократичный жанр. Многие наши писатели, в том числе и великие, устав от бесплодных попыток поднять веки Вию, отводили душу, развлекая публику байками. Я оказался в отличной компании.

Успех был полный. «Библиотека приключений», стотысячные тиражи и такие же переиздания. При этом книгу можно было купить только с «нагрузкой» — была в те годы такая манера у книготорговцев.

Одолевали и киношники.

Успех примирил меня с «Дотом», но не изменил отношения к нему. Моя неудовлетворенность усугублялась еще и тем, что «Доту» полной мерой досталось от редакторов и цензуры. Было удалено и изуродовано множество эпизодов, причем сопротивление автора преодолевалось простым аргументом: «Будешь артачиться — книга вообще не выйдет…» Один умелец — тем же болевым приемом — умудрился изменить даже заголовок (это случилось в «Библиотеке приключений»): назвал повесть «Легендой о малом гарнизоне». Видимо, решил, что так будет красивше…

Для меня «Дот» стал калекой.

И моя душа не приняла его.

Я не смог его полюбить.

Поверьте: если мне не напоминали — сам я никогда не вспоминал о нем: защитная реакция души.

Я не думал, что когда-нибудь вернусь к «Доту», но в последние годы мода на military стала возвращаться, издатели вспомнили о моей книге, — и посыпались предложения о переиздании. В это время я работал над романом «Храм», вещью совсем иного уровня. И стоило мне представить, как читатель, покоренный «Храмом», пожелает прочесть еще что-нибудь того же автора, и откроет свежеизданный, постаревший на сорок лет лубок… Разве есть такие деньги, которые могут компенсировать разочарование читателя? С таким осадком на душе, думал я, читатель, пожалуй, уценит и «Храм», и во всяком случае — больше не откроет его. Сами понимаете, для меня не было дилеммы: издавать — не издавать. Конечно — нет. И всем издателям я отказал.

Но мне было любопытно: каким образом в их планах появился «Дот»? Понятно: на планете плохая погода; все искусства больны; литература деградирует и огромное большинство книг умирают после первого прочтения; наконец — конъюнктура… И все же — почему? почему именно «Дот»? Оказалось, что помимо конъюнктуры был и духовный момент: все эти издатели читали «Дот» еще сорок лет назад, будучи школьниками и студентами. И еще тогда он пророс в их память, то есть — в душу. А душа не знает срока давности…

Тут было о чем подумать.

Тем более что и моя душа (которая живет своей жизнью, которая лучше знает, что мне надо), трудилась не без успеха. Душе не укажешь. Она выбирает путь к Господу, который мы осознаем лишь потом, вдруг обнаружив себя там, где вовсе не предполагали быть.

Теперь я невольно вспоминал, как трудился над «Дотом». Я писал — как дышал: не думая о вдохе и выдохе. Моим единственным ориентиром (спасибо отцу — это его урок) было правило: если что-то делаешь — делай так хорошо, как только можешь. Оказалось, что это и есть самое главное. Самое главное для самовыражения. Но тогда я умел так мало! Мне не посчастливилось встретить учителя, который бы научил меня искусству создания живого текста. Но я старался. Выручало чувство меры (потом я это назвал критичностью). Благодаря чувству меры я уже тогда видел: вот эта фраза (абзац, страница, эпизод) у меня настоящая, а то, что возле — так, пересказ, имитация, сотрясение воздухов. Мне и сейчас нравятся те куски текста, которые сорок лет назад я считал удачными. Формирование критичности завершается к тринадцати годам, а мне в пору работы над «Дотом» было уже тридцать три.

Поздновато для ученичества?

Но я продолжал учиться и следующие сорок лет, и сейчас учусь. Каждый день. Не из нужды — нравится. Столько радости подарила мне эта учеба! и я надеюсь — еще подарит. А вот когда учиться станет скучно — это будет знак: приехали…

Итак, взбадриваемый телефонными наскоками издателей, я все чаще вспоминал о «Доте». Он пока не стучал в мою дверь, но был где-то рядом: я ощущал его присутствие. Повторяю: о переиздании в прежнем виде искушения не возникало — это было исключено; но если восстановить первоначальный вариант и кое-где пройтись по тексту «рукой мастера»…

Мне бы вовремя спохватиться, приструнить себя, но любое насилие мне противно; осознав в себе напряжение (например — за рулем; или в ожидании чего-либо), я тут же расслабляюсь. В общем, я пропустил момент, когда еще можно было с помощью другой литературной работы отодвинуть его, как говорится — перебить карту, а потом уже не подпускать к себе. Это всего лишь элементарный прием культуры мышления: едва нежелательная идея (воспоминание, факт) появляется на пороге — вы тут же, сразу, немедленно переключаете свое внимание на что-нибудь иное. Так действует каждая мама, если ее малыш поранится или проявит неуместное любопытство: «погляди, какая птичка полетела!»

Короче говоря, я не заметил, как «Дот» прижился во мне. Да так прочно!.. Пришлось признать: чтобы освободиться от него естественным путем, есть единственное средство: заняться им.

Ладно, сказал я себе, обойдусь малой кровью. Буду править не по книге, а по рукописи, чтобы явить «Дот» в первозданном виде.

Это было легкомысленным решением.

Судите сами. 1) Ведь первым палачом «Дота» был автор (уж если правда — то до конца). Я писал не то, что хотел, а то, что дозволялось. И так, как дозволялось. Как любой нормальный человек, я был больше сработанного государством прокрустова ложа. Приходилось быть цензором самому себе, а что может быть губительней для текста? То есть, окололитературные чиновники-мясники были уже на второй руке… Спрашивается: возможно ли восстановить то, чего на самом деле никогда не было? восстановить то, что когда-то я только мог бы написать?..

И 2) теперь я был другим. Мне-то кажется, что я все тот же, но ведь за прошедшие сорок лет моя душа прожила такую непростую жизнь. Сегодня я вижу иначе и делаю иначе. Правда, мера осталась прежней, но теперь никакая сила не заставила бы меня покривить душой. Спрашивается: а не пожалею ли я потом о своей снисходительности к прежним грешкам? смогу ли полюбить реанимированный «Дот», ведь он не станет больше прокрустова ложа, в котором вырос…

Уже первый абзац показал, что я забыл, с чем придется иметь дело. Стало ясно, что из легкой прогулки по тексту ничего не выйдет. Книга была из другой эпохи и написана другим человеком. Правке не подлежала. А поскольку, как вы уже знаете, у меня есть принцип: никогда себя не принуждать, не насиловать ситуацию, по возможности все делать с любовью и в охотку (это тоже наука моего отца), — я отложил прежний текст и написал «Дот» заново. Как и все мои книги — он о судьбе. И о прекрасности жизни. Прекрасности каждого ее мгновения. Старую бочку наполнил новым вином. Как всегда — получилось то, что получилось. Сам я получил от этой работы бесценный дар: я понял, кто я есть. Понял только теперь. Бывает.

Я знаю, что ремейк всегда проигрывает. Это понятно: что может быть привлекательней молодости, ее непосредственности, обаяния и наивного задора? Никакое мастерство не способно конкурировать с воздействием этих изумительных достоинств. Тем не менее — я отважился на ремейк. И не жалею об этом. Я не собирался соревноваться с прежним автором «Дота». Хотя бы потому, что не помню, о чем тогда думал, что хотел этой книгой сказать. Надеюсь — ничего высокого; больше всего меня бы устроил ответ, что книга была всего лишь средством избавления от зуда. Я не знаю, у кого получилось лучше — у меня теперешнего или у того меня, который был на сорок лет моложе (скорее всего — эти книги и сравнивать нельзя), — об этом судить тебе, читатель. Теперь ты — на каждой странице — мой полноправный соавтор. Который между моих строк и моих слов — в паузах — видит свою книгу. Надеюсь, ты будешь более снисходителен, чем я, к своим трудам. Напоследок скажу лишь одно: я старался; я делал так хорошо, как мог. Как меня учил мой папа.

Игорь АКИМОВ

Примечания

1

Автоматическая винтовка конструкции австрийского инженера Ф. Манлихера

Content

Игорь Алексеевич Акимов
Дот

1

2. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

14. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

15. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

16. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

17. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

18. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

19. Эскиз романа

20

21. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

22. Окончание

Почему я написал эту книгу второй раз

Примечания