Сидни Кэррол

Записка молочнику

Я сидел в гостиной и ждал, когда жена перестанет ворочаться и крепко заснет. Я ждал до тех пор, пока не услышал ее храп, такой ритмичный и спокойный. Сосчитав про себя до десяти, как всегда, когда сильно бьется сердце, я встал из кресла и отправился на кухню.

Там я извлек из кармана жилетки четыре маленьких пакетика с белым порошком и замурлыкал веселую песню. О тишине можно было не беспокоиться: когда моя жена заснет, ничто в мире не разбудит ее — кроме, может быть, звонка на обед. Я положил маленькие пакетики на стол и достал из другого кармана листок с инструкцией.

Чуть наклонив голову набок и взявшись свободной рукой за подбородок (знаю, детская поза — но ничего не могу поделать), я в сотый раз читал выписанные из старой книги слова:

«Этот эликсир, неподвластный воздействию огня, света и времени, можно приготовить только при осторожном и тщательном соблюдении пунктов, изложенных ниже…» Этот абзац я знал наизусть, как, впрочем, и всю инструкцию. Но я человек педантичный, и поэтому в сотый раз читал все пункты, не пропуская ни слова:

«…Прежде всего надо тщательно вычистить сосуды…» Я уже проделал все необходимые операции в уме, и теперь пора действовать руками.

Я взял несколько бутылок и стаканов, две ложки и три пробирки, купленных накануне в «Файв энд Тэн». Затем вымыл их под обжигающе горячей струей из крана, потом прополоскал несколько раз и вытер насухо чистым полотенцем. Поднес к лампе, протер их еще раз, затем снова поднес к лампе и вновь протер. Я несколько близорук, но когда я окончил мыть эти склянки, они ослепительно блестели.

Затем я взял инструкцию, смешал белые порошки из маленьких пакетиков и в новенькой кастрюле, спрятанной на верхней полке кухонного шкафа, подогрел жидкости, приготовленные из порошков. Дав жидкостям вскипеть и остыть, я слил их твердой рукой. Только иногда непроизвольно мигали глаза, и время от времени в уголок левого глаза сбегала дрожащая слезинка. Это профессиональное заболевание. Я довольно легко избавлялся от этой слезы: легкое движение головой — и она улетала. Можно сказать, я научился плевать глазом. Можно, если подумать об этом достаточно долго.

Как бы там ни было, работая, я мурлыкал свою песенку и размышлял над некоторыми вопросами. Я думал о том, как я отравил голубей в парке.

Почему меня ни разу не поймали? — спрашивал я себя, и ответ, конечно, у меня был очень простой ответ. Меня ни разу не поймали потому, что они не могли угадать, где я нанесу следующий удар. Утром в понедельник я рассыпаю пшено в парке на окраине города; вечером газеты полны фотографий дохлых голубей, распластанных на земле, как десантники на плацдарме, а утром во вторник я рассыпаю арахис напротив Центральной библиотеки, и вечером в газетах еще больше фотографий с дохлыми голубями — уже в центре города.

Да и что могла сделать полиция? Откуда пехоте знать, где генерал ударит в следующий раз? Я развертывался, атаковал, увертывался, изматывал их ударами и перебежками. Как могли они поймать такого противника? Когда остаются следы, идущие в одном направлении, еще можно вести преследование; но когда сегодня след в одном месте, завтра в другом, за десять миль от первого, а на третий день оказывается у вас за спиной, как вы будете преследовать? Как вообще можно преследовать? Вот почему меня ни разу не поймали, пока я развлекался тем, что травил голубей. Такова моя теория такой вид следа…

Так текли мои мысли, пока я мешал порошки под яркой лампой в маленькой желтой кухне с плотно задернутыми шторами, под звуки храпа, доносившиеся из спальни.

Наконец, работа была закончена. Результат помещался в пробирке. Я поднес ее к свету: жидкость была кристально чистой. Я улыбнулся и стряхнул радостно дрожавшую слезу. Я понял, что верно выполнил все указания старой книги, не допустив ни одной погрешности.

«…одно, всего лишь одно отклонение от нашего рецепта, и эликсир будет непоправимо испорчен. Конечный продукт должен быть чист, как свежая дождевая вода…»

Мои руки не дрожали, хотя мое бедное сердце ликовало: я получил это. Я плотно закрыл пробкой полную чистой, как дождевая вода, жидкости пробирку и принялся убирать кухню. Уборка заняла пять минут, так как я — хе-хе опытный специалист в этом деле.

Я вытер руки насухо и подул на них. Человек, работающий на стеллажах публичной библиотеки, привыкает дуть на кончики пальцев.

После этого я еще раз прочел свой секретный лист:

«…ничто на земле не может притупить его смертоносное жало, ничто не в силах разорвать его сердце, ничто неспособно остановить его тлетворный пульс — ни огонь, ни вода, ни воздух, ни земля. Он, подобно дьяволу, непобедим. Брось его в огонь — он лишь раскалится, брось в воду — он впитает ее, похорони его в земле — он прорастет. Его касание подобно проклятию. Кожа сгнивает быстрее, чем его пятно испаряется…»

«Будто старина Баньян пишет рекламу лака», — сказал я себе: я иногда позволяю такие шуточки. У меня собственное чувство юмора. Мал да удал таков Генри Питерс.

Но пора переходить к существенной части вечернего развлечения.

Мы с миссис Питерс всегда покупали по одной бутылке молока и одной бутылке сливок в день. Сейчас, ночью, две чистые бутылки, большая и маленькая сестры энергии и жизненной силы, стояли рядышком на раковине. Я посмотрел на них, наклонив голову, как бы в растерянности и на мгновение задумался.

Из-под молока? Или из-под сливок? Или обе? Подумал и пожал плечами. Какая разница в самом деле? И взял молочную. Вдохнул через горлышко непорочный млечный аромат, а затем влил в бутылку одну, ровно одну каплю-слезинку моей чистой, как дождевая вода, жидкости и, повертев бутылку, посмотрел, как капля бежит кругами по дну, постепенно растекаясь и рассасываясь. «Готово» сказал я себе и выставил обе бутылки за входную дверь, где по утрам их забирал молочник.

Это произошло два дня спустя. Разумеется, это произошло. В западной части города. Семья из пяти человек — отец, мать и трое маленьких детей. Найдены мертвыми за обеденным столом. Отравление.

Я прочел об этом в утренней газете, очень аккуратно сложил ее и позволил себе небольшой утренний смешок. Господи! Все должно быть так просто! Просто, как отравление голубей.

На следующую ночь, когда доносящиеся из спальни звуки храпа вновь вселили в меня уверенность и чувство безопасности, я вернулся на кухню. Там я взял очередную бутылку из-под молока и влил в нее одну каплю моей жидкости. Старая книга в библиотеке сказала мне, что ничто не сможет уничтожить ее — ни огонь, ни свет, ни вода, ни пастеризация. Она преодолеет любой антипод. Влив каплю, я поставил бутылку на прежнее место за входной дверью.

Я получил результат через два дня. Сообщение в газетах было набрано все тем же четким рельефным шрифтом. В этот раз мужчина в районе Бэрбанк. Идентичная ситуация: найден за обеденным столом без каких-либо признаков жизни. Отравление. Мужчина лежал лицом вниз в миске с кашей.

В ту ночь мне было неспокойно. Так чувствует себя человек с разбухшим бумажником. К чему игры с пенни? Мне хотелось пощекотать нервы каким-нибудь необычным сумасбродством, и в очередную молочную бутылку я влил две капли моей жидкости. Эта дополнительная капля вызвала у меня в некотором роде дополнительное головокружение, которого я так жаждал. Так бывает, когда наносишь уже обезглавленному индюку еще один удар топором — в этом нет необходимости, но это приносит такое удовлетворение! Образованные люди поймут, о чем я говорю.

На следующий день пожилая чета в северных пригородах была найдена за утренним кофе. Газеты не сообщали «несомненно полиция не пожелала рассказать», но я знал одну важную вещь, а именно: эта пожилая чета пила кофе с молоком.

Ах, господи! И зачем люди мешают кофе с молоком? Я сожалел только об одном — о том, что я не буду продолжать это вечно. Безусловно, я смог бы, если бы захотел, но делу время, а потехе час, и я не должен был забывать о главном. Пора было заканчивать. Поэтому только забавы ради я сделал это еще раз, всего один раз, последний.

Прозрачная капля падает в молочную бутылку, бутылка выставляется за дверь, утром молочник забирает ее, доставляет на молокозавод «или на фабрику, или как это называется», где он опускает ее вместе с миллионом других бутылок в чан, или бак, или еще что-то, и все эти бутылки кипятятся и дезинфицируются при помощи новейших научных методов, и все бутылки становятся чистыми, как только что выпавший снег. Все, кроме одной. В этой бутылке никем не замеченная капля, которая не может быть уничтожена ни огнем, ни полымем. И на следующий день две леди, живущие в самом центре города, падают замертво у обеденного стола. Просто? И остроумно, не правда ли? Возможно, и до меня кто-то забавлялся идеей массового убийства наугад, ударами в различных — к растерянности полиции — направлениях и поражением, наконец, единственно желаемой цели, с тем, чтобы полиция заключила, что это была лишь еще одна случайная жертва. Возможно, у кого-то была уже такая идея. Но никто до меня не находил столь совершенного оружия.

Итак, ход событий точно соответствовал моим планам. Смерти произошли одна за другой на окраине, в северных пригородах, в Бэрбанке и в центре превосходный разброс ударов.

Несомненно, на карты города в полицейских участках уже прикололи булавки с целью вывести какую-нибудь систему из географии убийств, о предполагаемых врагах отравленных и о том, кто же, черт возьми, мог все это сделать! Пусть ищут. Система Генри Питерса намного сложнее составляемых булавками на картах схем. Моя система — в моей голове.

Заключительный удар я нанес 18-го декабря, спустя две недели после начала кампании. К этому времени город был в панике. Но перед последним ударом, вечером 17-го, я отужинал с миссис Питерс. Подавал на стол я. Участие миссис Питерс в вечернем ритуале заканчивалось приготовлением ужина, если это можно было так назвать. После этого хлопотать должен был я.

Я подал суп, рыбу и сладкий крем. Покончив с каждым блюдом, она, не переставая читать газету, отпихивала тарелку в мою сторону. Прочитав, она уронила газету на пол.

— Ну? — спросила она, отправляя крем быстрыми взмахами ложки в рот.

— Что «ну», Рита?

— Что нового сегодня?

— Сегодня? А, как всегда, ничего интересного. Старая миссис Кэнфилд из музыкального отдела думает, что у нее опухоль в носу.

— У нее там здоровье.

Господи, подумал я. В молодости я считал ее очень остроумной. Мне стало стыдно за свою молодость.

— Что еще? — спросила она. — Ничего.

Миссис Питерс откинулась на спинку стула и посмотрела на меня с интересом.

— «Миссис Кэнфилд, миссис Кэнфилд…» Знаешь, она у меня уже вот где. Она провела пальцем по горлу. А потом — сигнал опасности — улыбнулась.

— Кстати, сколько ей лет, этой миссис Кэнфилд? В тоне ее голоса нельзя было ошибиться: скрытая злоба, лживые обвинения… Я не смог ответить сразу — меня охватил знакомый недуг — удушье в горле. Наконец, я поборол себя:

— Миссис Кэнфилд… если я не ошибаюсь… около семидесяти. Она уже бабушка., несколько раз. Мой слабый голос (он действительно слабый) из-за нестерпимого удушья в горле звучал почти по-детски. Но откуда ей было знать, что я задыхался от ненависти к ней? Она никогда не понимала очевидных проявлений моих чувств; она догадывалась только о нижних слоях моих мыслей, которые она называла клоакой, принимая мои тайны за нечистоты. Ее способность чувствовать мои тайные мысли была просто жуткой, и вместе с тем не менее поразительной была ее неспособность читать мысли, написанные у меня на лице. Она никогда не понимала, как я ее ненавижу.

Она возразила:

— Ну и что? Возраст не помеха, а, кролик? Я видела, как ты смотришь на некоторых бабушек.

— Пожалуйста… Рита…

— Ха! — она откинулась назад. Мне всегда было трудно скрывать отвращение к этой ее манере отпихиваться и отъезжать на стуле от стола. Не всегда ее манеры были столь мужеподобными: в весеннюю пору молодости она была так изящна! Что же изменило ее? Что превратило ее в женщину мужлана?

— Кофе, — сказала она и зевнула, прикрыв рот двумя пальцами.

— Одну минуту. — Я встал из-за стола и пошел на кухню. Я описал эту беседу за ужином для того, чтобы показать, какое напряжение воли требовалось, чтобы не убить ее в тот же вечер. Она заслуживала немедленную смерть — вы согласны? Конечно, вы человек более импульсивный, чем я. Я педант, и я не убил ее в тот вечер. Да, соблазн был велик. Две голубых чашки с такими же блюдцами ждали меня. Я наполнил их дымящимся кофе. На самой верхней полке кухонного шкафа — пробирка… надо только протянуть руку вверх. Но я встряхнулся и стиснул зубы. Благоразумие… благоразумие! Я не мог срывать свой безупречный план какими-либо импульсивными импровизациями. И я принес ей незагрязненный кофе, чистый и ароматный. Кофе ей понравился, и она вновь мирно читала газету.

Я сделал это, как и планировал, только на следующее утро. Я рано позавтракал, как обычно, в одиночестве и затем приготовил завтрак для Риты: взбитое тесто для вафель, хлеб в тостере и ложка джема в маленькой чашке. Затем я наполнил кофейник и поставил его на плиту. Когда она встанет и шаркая придет на кухню, ей нужно будет только нажимать на кнопки — вся ее утренняя работа. Затем я очень аккуратно снял крышку с молочной бутылки, влил в молоко три прозрачные капли из пробирки и так же осторожно возвратил крышку на прежнее место. Рита, знаете ли, всегда за завтраком выпивала стакан молока и чашку кофе. Улучшает пищеварение, говорила она. Не сомневаюсь в этом — несварение никогда не входило в длинный перечень ее многочисленных недугов.

Покончив с бутылкой, я отправился на работу. Было девять часов утра.

В 12.07, как обычно, пришел домой на ленч. Как всегда, под мышкой у меня были свертки с бакалеей — подарки самому себе. Любой внимательный сосед мог видеть, что жизнь моя идет обычным, рутинным ходом. Я прошел три пролета, вставил ключ в замок, открыл дверь, вошел и увидел ее. Я аккуратно закрыл за собой дверь и подошел поближе. Она лежала рядом со столом. Должно быть, падая, схватилась за скатерть — та накрыла ее до головы, как саван. Всюду на полу — осколки разбитой посуды. Хорошо. Очень хорошо. Я положил свертки на пол, как если бы, войдя, я уронил их при виде встретившего меня ужасного зрелища; затем прошел на кухню и, достав с верхней полки пробирку, опорожнил ее в раковину. «Помню я еще подумал о множестве маленьких рыбок, которые погибнут, прежде чем жидкость растворится в непобедимом океане» и бросил в люк мусоросжигательной печи все склянки и порошки. Затем я сделал семь шагов к телефону и, услышав бесплотное «Да, говорите» телефонистки, как можно вежливее сказал: «Мне нужна полиция».

И полиция пришла и выполнила свои обязанности. Полисмены исследовали все без исключения, задали множество вопросов, задержали соседей дома, сделали замеры и фотографии и — заключительный аккорд — вынесли тело покойной. Я сидел на краю дивана в гостиной, прижав к носу платок.

На вопросы, на бесчисленные бессмысленные вопросы я лишь кивал. Очевидно, я находился в оцепенении от безысходного горя и не мог разумно отвечать. Два полисмена переглянулись и сочувственно покачали головами. «Оставим лучше этого беднягу одного…», казалось, говорил их взгляд. «Это слишком большой удар для него…» Я увидел это все поверх края платка.

Один из детективов, по фамилии Делэни, подошел, сел рядом со мной на диван и положил мне руку на колено. «Послушайте, мистер Питерс, — сказал он, — я знаю, сейчас не время выяснять подробности. Мы сейчас уйдем и оставим вас одного. Но сначала я хочу объяснить вам одну вещь. Вы читали в газетах, что какой-то маньяк отравляет людей по всему городу. Мы знаем только, что ему все равно, где он их отравляет. Сегодня он сделал это здесь. Может быть, завтра он сделает это в западном районе или в восточном, или на острове — где, мы не знаем. И у нас нет пока защиты, пока нет».

Я отнял платок ото рта и, не глядя на него прошептал: «Но как… как он проник сюда?.. Бедная Рита…»

«Послушайте — сказал мистер Делэни, — послушайте меня внимательно, я попробую вам кое-что объяснить. Этот парень сумасшедший, кем бы он ни был. У него зуб на некоторых жителей города, мы не знаем почему. У нас нет связующего звена. Сегодня он убил вашу жену, и мы не знаем, кого он убьет завтра. Обстоятельства таковы, что у нас нет защиты от этого маньяка. Мы можем бороться с тем, кто убивает по какой-либо системе; но что делать против того, кто просто убивает — где угодно и когда угодно? Вы слышали о Джеке-Потрошителе? Здесь то же самое: никогда не знаешь, где ждать следующего удара, потому что, видите ли, этот сумасшедший — кем бы он ни был — изобрел самое ужасное оружие, какое только можно себе представить. Простите, мистер Питерс, я не могу вам сказать что. Но придет время, и я скажу вам это!..»

Он встал и посмотрел на меня сверху вниз. С бушующим огнем в глазах, с сжатыми челюстями — он был олицетворением всемогущества и величия закона. Мы знаем, что это! И это уже хорошее начало. Мы поймаем его, мистер Питерс. Вы слышите?

— Я… я полагаю.

— Только держите при себе то, что я вам говорю. Сегодня — ваша жена, завтра — еще чья-нибудь жена или дети. Ничего нельзя изменить: из трех миллионов жителей города выбор пал на вашу жену. Это жестоко, но ничего уже нельзя изменить. Такова жизнь. Мы сейчас уйдем. — Он похлопал меня по плечу. Они оставили меня в бесконечной скорби, предоставив одиночеству утешать меня.

Вот так, дорогие друзья и прекрасные дамы. Кажется, у нас в городе отравитель, убивающий наугад. Как молния, как сумасшедший. Несомненно, он сумасшедший. Почему еще он стал бы убивать столько разных людей в стольких местах? Людей, у которых действительно не было ничего общего? Это бессмысленно. Полиция признает, что ей даже неизвестно, как он проникает к своим жертвам. Что же, жители города, запирайте двери. Смотрите на ночь под кровати. Не забудьте зарешетить окна — кто гарантирует, что сумасшедший и молния не входят через черную дверь?

Мои соседи, желая утешить меня, говорят, что во всем виновата тупая полиция.

Вспомнить только все эти бури, штрафы за неразрешенную парковку, их рвение и громкие глотки, когда их никто не просит совать свой нос. Но где они, когда нужны? Хоть чего-нибудь они стоят, когда ситуация действительно чрезвычайная? Я говорю соседям, что не стоит винить во всем полицию. Может она и знает что-нибудь. Не может же она сообщать все, что ей известно.

Себе же я говорю, что полиция просто боится рассказать общественности о молоке. Она просто не осмеливается. Представьте, чтобы произошло, если бы все узнали о молоке. Это же катастрофа: в городе все бы перестали пить молоко! Все эти детишки пострадали бы! И несчастные молочные компании обанкротились бы, безо всякого сомнения. А все эти фермеры, доящие коров, и сами коровы… что бы было с ними? Нет, сэр, такой паники нельзя допускать; пусть лучше каждый день будет умирать пара-другая человек, пока полиция не найдет этого негодяя. Потом она расскажет все. Но только потом.

Мистер Делэни попросил меня никому не рассказывать то, что он мне говорил. Конечно, я никому не расскажу. Я знаю, как надо хранить секреты. Правда. Ведь я же сохранил секрет моей книги — моей старой книги в библиотеке, которая содержит формулу. Я сказал «формулу»? Позвольте мне поведать вам маленький секрет. Моя книга содержит формулы. Во множественном числе. Вот, например, одна, страница 137, пятнадцатая глава. Формула превращения мусора в золото. Простой процесс, занимающий несколько часов. Затем, на странице 192, формула духов, очень легко приготавливаемых. Мужчина, смазывающий себя одной каплей этих духов, становится неотразимым для женщин в районе площадью 30 кв. миль.

Я предполагаю сделать сначала золото, а потом духи. Я предполагаю неплохо позабавиться.

Content

Сидни Кэррол
Записка молочнику