Дональд Бартельми

Шестьдесят рассказов

ГРАФОЛОГИЯ

Эдвард объяснял Карлу значение полей.

— Ширина полей, — говорил он, — свидетельствует о наличии культурных, этических и эстетических основ либо об их отсутствии. Очень широкие поля слева характерны для людей культурных и утонченных, обладающих глубоким пониманием изобразительного искусства и музыки. В то время как, — продолжил он, наизусть цитируя руководство по графологии, — в то время как узкие левые поля свидетельствуют об обратном. Полное отсутствие полей слева свидетельствует о практичности характера и благоразумной экономности в сочетании с крайне слабым эстетическим чутьем. Очень широкие поля справа характерны для людей легкоранимых, боящихся взглянуть жизни в лицо и малообщительных.

— Не верю я в эти штуки, — сказал Карл.

— Так вот, — отмахнулся от него Эдвард, — если взглянуть на твои плакаты, ты оставил широкие поля со всех сторон, что характерно для человека с предельно обостренной чувствительностью, любящего и понимающего цвет и форму, человека, сторонящегося толпы, предпочитающего жить в фантомном мире красоты и хорошего вкуса.

— А ты там точно ничего не перепутал?

— Я общаюсь с тобой, — сказал Эдвард, — через бездонную пропасть темноты и невежества.

— Это моя темнота, так что ли? — спросил Карл.

— Это твоя темнота, раздолбай черномазый, — отрезал Эдвард. — Тоже мне, развонялся.

— Эдвард, — сказал Карл, — побойся Бога.

— Ну зачем ты написал на плакатах всю эту плешь? Зачем? Ведь это неверно, так ведь? Так ведь, да?

— Да в общем-то верно, — сказал Карл, скользнув глазами по переднему из коричневых щитов, висевших у него на груди и спине.

Надпись на щитах гласила:

«В графстве Селби, Алабама, меня бросили в тюрьму за кражу доллара с полтиной, хоть я их совсем не крал. Пока я сидел в тюрьме, мой младший брат был убит & Мама бросила меня совсем малюткой. В тюрьме я услыхал Глас Божий & Теперь я брожу по дорогам, проповедую дни напролет, неся людям весть об эсхатологической Любви. Я подавал заявление о приеме на работу, но Никто не дает мне работы, ведь я же сидел в тюрьме & Вся обстановочка полный кошмар, Пепси-кола. Я прошу потому, что мне нечего есть & Избави нас от лукавого».

— Это верно, — сказал Карл. — В некотором роде. В данном тексте содержится некая merde-вая внутренняя истина, проглядывающая как метафизическое преломление реальных событий.

— А теперь посмотри, как ты пишешь эти «т» и эти «п», — сказал Эдвард. — Верхушки букв скорее круглые, чем заостренные. Это свидетельствует об энергичности и агрессивности. То, что они и внизу скорее заостренные, чем круглые, указывает на упрямый, вспыльчивый, саркастичный характер. Ты понимаешь, о чем я?

— Тебе виднее, — пожал плечами Карл.

— Маленькие большие буквы, — сказал Эдвард, — указывают на скромность и застенчивость.

— Жаль, что мама тебя не слышит, — сказал Карл. — Вот бы порадовалась.

— С другой стороны, излишне размашистые петли твоих «у» и «g» говорят об эгоизме и склонности к преувеличениям.

— Мои всегдашние проблемы, — вздохнул Карл.

— А какое твое полное имя? — спросил Эдвард, привалившись спиной к стене. Они стояли на Четырнадцатой стрит, неподалеку от Бродвея.

— Карл Мария фон Вебер, — сказал Карл.

— Ты употребляешь наркотики?

— Эдвард, — вздохнул Карл, — ты на себя посмотри.

— Ты мусульманин?

Карл поворошил свои длинные космы.

— Ты читал «Старость» Итало Звево? Мне точно понравилось, хорошая книга.

— Нет, Карл, ты все-таки мне ответь, — не отставал Эдвард. — В межрасовых отношениях, как нигде, необходимы честность и откровенность. Ну так как?

— Мне кажется, что достижение взаимоприемлемой договоренности вполне возможно и что правительство делает в настоящий момент все от него зависящее, — сказал Карл. — Я думаю, можно без труда найти доводы в пользу каждой из конфликтующих сторон. А ты знаешь, тут далеко не лучшее место, чтобы побираться. За сегодня мне подали всего два раза.

— Люди любят людей аккуратных, — заметил Эдвард, — А у тебя, не в обиду будь сказано, видок довольно вшивый.

— Ты точно думаешь, они слишком длинные? — Карл снова потрогал свои волосы.

— Ты считаешь мой цвет красивым? — спросил Эдвард, — Ты мне завидуешь?

— Нет, — сказал Карл, — не завидую.

— Ну вот, а я что говорил? Эгоизм и склонность к преувеличениям, все сходится.

— Зануда ты, Эдвард. По правде говоря.

Эдвард на секунду задумался, переваривая слова Карла, а потом сказал:

— Но зато я белый.

— Самый изысканный цвет, — кивнул Карл, — Слушай, я уже малость устал обсуждать расцветки. Поговорим-ка лучше о моральных ценностях или еще о чем.

— Слушай, Карл, а ведь я дурак, — сказал Эдвард.

— Да, — согласился Карл.

— Но только я белый дурак, — продолжил Эдвард, развивая свое неожиданное заявление. — В том-то вся моя прелесть.

— Да, Эдвард, ты прелесть, — согласился Карл. — С этим не поспоришь. Ты прекрасно выглядишь. У тебя весьма импозантная внешность.

— Да ну тебя на фиг, — уныло отмахнулся Эдвард. — Язык-то у тебя хорошо подвешен, я давно заметил.

— А все потому, — наставительно сообщил Карл, — что я читаю. Вот ты, ты читал «Каннибала» Джона Хокса? Обалденная книга.

— Постригись, Карл, — сказал Эдвард. — Купи себе новый костюм. Скажем, из этих, как сейчас носят, итальянских, с пиджаком в обтяжку. Ничто не мешает тебе начать восхождение по социальной лестнице, только ведь само собой ничто не делается, нужно работать и работать.

— Слушай, Эдвард, а чего это ты гак разволновался? Откуда такая озабоченность моим положением? Почему бы тебе не прогуляться отсюда ножками и не найти другого собеседника?

— Ты действительно беспокоишь меня, — признался Эдвард, — Я пытаюсь проникнуть в твою внутреннюю сущность, понять, что она такое. Разве это не любопытно?

— Кроме «Каннибала», Джон Хокс написал еще «Лапку Жука» и еще пару других книг, не помню только, как называются, — сказал Карл, — Я считаю его одним из лучших американских прозаиков нового поколения.

— Карл, — сказал Эдвард, — так в чем твоя внутренняя сущность? Колись, старик.

— Она моя, — негромко сказал Карл и опустил глаза. Его ботинки походили на тушки больших, грязно - коричневых птиц.

— А ты точно знаешь, что не украл эти полтора доллара, про которые на плакате?

— Эдвард, я же сказал тебе, что невиновен в похищении этих полутора долларов, — Карл зябко потоптался на месте. — Что-то холодно здесь, на этой Четырнадцатой стрит.

— Это всё твои фантазии, — сказал Эдвард. — Здесь не холоднее, чем на Пятой или на Лексингтон-авеню. Призрачное ощущение, что здесь холоднее, вызвано, по всей видимости, твоим низким, маргинальным статусом в нашем обществе.

— По всей видимости, — согласился Карл. На его лице появилось ожесточенное выражение, — А ты знаешь, что я пошел к федеральным чиновникам и попросил их дать мне работу в оркестре морской пехоты и что они мне сказали?

— Ты что, классно дудишь? Где же тогда твой сакс?

— Они так и не дали мне эту сраную работу, — сказал Карл. — Ну, что ты об этом думаешь?

— Эсхатологическая любовь, — сказал Эдвард, — Это какая же такая?

— Это завтрашняя любовь, — объяснил Карл, — во всяком случае, я так ее называю. Это любовь на том берегу Иордана. Данный термин означает совокупность условий, которые… одним словом, это одна из сказочек, которые мы, чернокожие люди, рассказываем себе для поднятия духа.

— Ох, Господи, — вздохнул Эдвард. — Темнота и невежество.

— Эдвард, — сказал Карл, — ты меня не любишь.

— Но отчасти и люблю, — сказал Эдвард. — Где ты воруешь все эти книги, по большей части?

— По большей части в аптеках, — сказал Карл, — Самое удобное место, они же узкие и длинные, продавцы обычно толкутся в глубине, рядом с аптечными стойками, а книги разложены у входа, на таких маленьких вращающихся стеллажах. Так что там очень просто втихаря опустить одну-другую в карман пальто, если, конечно, ты в пальто.

— Но…

— Да, — кивнул Карл, — я знаю, о чем ты думаешь. Если я ворую книги, то ворую и все остальное. Однако похищение книг метафизически отлично от похищения, скажем, денег. Если я не ошибаюсь, Вийон прекрасно высказался по этому вопросу.

— Это где, в «Если бы я был королем»?

— И к тому же, — добавил Карл, — неужели ты сам ни разу ничего не украл? Никогда в жизни?

— Моя жизнь, — вздохнул Эдвард. — Ну зачем ты мне о ней напоминаешь?

— Эдвард, — поразился Карл, — так ты не удовлетворен своей жизнью! А я-то считал жизнь белых приятной. Я люблю это слово, «приятно». Оно меня радует.

— Послушай, Карл, — сказал Эдвард, — почему бы тебе не сосредоточить все свои силы на улучшении почерка?

— Ты хотел сказать «характера».

— Нет, — тряхнул головой Эдвард, — выкинь из головы улучшение характера. Улучшай свой почерк, вот и вся недолга. Делай большие буквы побольше. Делай петли у «g» и «у» поменьше. Следи за промежутками между словами, чтобы не проявлять свою дезориентацию. Следи за шириной полей.

— Ясненько. Только не слишком ли это поверхностный подход к проблеме?

— Разделяй строки промежутками, — продолжал Эдвард, — Налезающие друг на друга строки свидетельствуют о сумбуре в мыслях — и наоборот. Уделяй серьезнейшее внимание заключительным росчеркам. Существуют двадцать две разновидности заключительных росчерков, и каждый из них весьма существенен для определения характера личности. Я дам тебе книгу, там все написано. Хороший почерк это ключ к преуспеванию — ну, если не главный, то, во всяком случае, один из ключей. Ты можешь стать первым представителем своей расы, ставшим вице-президентом.

— Да, ради такого можно и попотеть.

— Хочешь, я схожу принесу эту книгу?

— Пожалуй, нет, — сказал Карл, — спасибо. И не то чтобы я совсем не верил в твою методику. А вот чего я действительно хотел бы, так это отлить. Ты не откажешься постоять минутку с моими щитами?

— Ради Бога, — сказал Эдвард и тут же возложил Карловы щиты на свои хилые плечи, — Мамочки, да какие же они тяжеленные!

— Да еще и режут, — нехорошо усмехнулся Карл, — Я сейчас, сбегаю в этот магазин и назад.

Когда Карл вернулся к Эдварду, каждый из них резко ударил другого по лицу тыльной стороной ладони — той восхитительной частью кисти, откуда растут костяшки.

Золотой дождь

Нуждаясь в деньгах, Питерсон откликнулся на объявление, гласившее: «Мы заплатим за ваше участие в телевизионной программе, если ваши убеждения достаточно тверды, а в вашем жизненном опыте есть привкус необычного». Он позвонил по приведенному в объявлении номеру, получил приглашение и явился на Лексингтон - авеню, в помещение 1551 Грейбар-билдинга. Потратив двадцать минут на беседу с мисс Арбор, начавшуюся с вопроса, был ли он когда-либо у психоаналитика, Питерсон был утвержден для участия в программе «Кто я такой?». «О чем вы имеете твердые убеждения?» — спросила мисс Арбор. «Об искусстве, — сказал Питерсон. — О жизни, о деньгах», — «Ну, и к примеру?» — «Я убежден, — сказал Питерсон, — что, регулируя концентрацию серотонина в головном мозге мышей, можно увеличивать или уменьшать их способность к обучению. Я убежден, что шизофреники зачастую имеют необычные отпечатки пакьцев, в том числе — содержащие почти замкнутые окружности. Я убежден, что в момент сновидения спящий человек двигает глазами». — «Это очень, очень интересно!» — воскликнула мисс Арбор. «Все это напечатано в «Мировом альманахе», — сказал Питерсон.

«Я вижу, вы скульптор, — сказала мисс Арбор. — Это чудесно», — «А что у вас за программа? — поинтересовался Петерсон. — Я никогда ее не видел», — «Позвольте мне ответить на вопрос вопросом, — сказала мисс Арбор, — Мистер Питерсон, вы абсурдны?» На ее огромных губах сверкала ослепительно белая помада. «Извините?» — «Иными словами, — пылко продолжила мисс Арбор, — не кажется ли вам ваше собственное существование чем-то случайным, беспричинным? Вы ощущаете себя de trap? У вас бывает тошнота?» — «У меня увеличена печень, — осторожно признался Питерсон. «Но это же великолепно! — воскликнула мисс Арбор, — Это очень хорошее начало. Программа "Кто я такой?" пытается узнать, кто такие люди на самом деле. Мы ощущаем, что люди нашего времени спрятаны внутри самих себя, что они разобщены, живут в муках, в отчаянии, в безысходности и безверии. Почему нас бросили сюда и покинули? Вот вопрос, на который мы пытаемся ответить, мистер Питерсон. Человек стоит один посреди унылой безликости, в страхе и дрожи, смертельно больной. Бог умер. Повсюду пустое небытие. Ужас. Отчуждение. Конечность. "Кто я такой?" подходит к этим проблемам радикальным, коренным образом». — «По телевизору?» — «Нас интересуют первоосновы, мистер Питерсон. Мы не играем в игры», — «Понятно», — кивнул Питерсон, размышляя о размере будущего гонорара. «Так вот, мистер Питерсон, я хотела бы узнать следующее: вы интересуетесь абсурдностью?» — «Мисс Арбор, — вздохнул Питерсон, — правду говоря, я не знаю. Я не уверен, верю я в нее или нет», — «О, мистер Питерсон, — потрясенно вскинулась мисс Арбор. — И не говорите такого! Вы будете…» — «Наказан?» — подсказал Питерсон. «И даже если вы не интересуетесь абсурдностью, — твердо сказала мисс Арбор, — все равно абсурдность интересуется вами», — «У меня много проблем, — сказал Питерсон, — может, хоть это зачтется в мою пользу?» — «Существование для вас проблематично, — облегченно улыбнулась мисс Арбор, — Гонорар двести долларов».

«Меня покажут по телевизору», — сказал Питерсон своему маршану. «Жуткая стыдуха, — откликнулся Жан - Клод, — А что, без этого никак?» — «Без этого никак, — сказал Питерсон, — если я намерен есть», — «Сколько?» — спросил Жан-Клод, и Питерсон сказал: «Две сотни». Он окинул взглядом галерею на предмет своих работ. «Смехотворная компенсация за такое позорище. Вы будете под своим настоящим именем?» — «А вы ничего, случаем…» — «Никто ничего не покупает, — сказал Жан-Клод. — Погода такая. Люди больше думают о — как они называются? — Крис-Крэфтах, лодки и все такое, на чем плавают. Вы не подумаете получше о том, о чем я тогда говорил?» — «Нет, — сказал Питерсон, — не подумаю». — «Две маленькие уйдут куда быстрее, чем одна здоровенная, — сказал Жан-Клод, отводя глаза, — Ее же совсем просто распилить пополам», — «Как-никак это все-таки произведение искусства, — Питерсон изо всех сил старался сохранить спокойствие. — А произведения искусства, их обычно не пилят пополам», — «Это место, где можно распилить, оно совсем простое, — сказал Жан-Клод. — Я могу обхватить там пальцами». Для убедительности он соединил пальцы двух рук в окружность. «Когда я смотрю на эту работу, мне всегда так и видятся две отдельные работы. Вы абсолютно уверены, что задумали ее правильно?» — «Абсолютно», — сказал Питерсон, так и не увидевший в экспозиции ни одной из своих работ; его печень раздулась от гнева и ненависти. «У вас очень романтичные порывы, — сказал Жан-Клод, — Ваша позиция даже вызывает у меня нечто вроде восхищения. Вы читаете слишком много книг по истории искусства. Это отдаляет для вас возможность найти свою аутентичную индивидуальность, соответствующую духу нашего времени», — «Знаю, — сказал Питерсон, — У вас не найдется двадцатки до первого?»

Питерсон сидел на своем бродвейском чердаке, пил «Рейнголд» и думал о президенте. Питерсон всегда ощущал некоторую близость к президенту, теперь же ему начинало казаться, что согласие появиться в телевизионной программе может вызвать президентское неодобрение как поступок несколько постыдный. Но мне же нужны деньги, говорил он себе, телефон уже отключили, котенок плачет, просит молока. Да и пиво кончается. Президент говорил, что искусство нужно поддерживать, успокаивал себя Питерсон, так неужели он захочет, чтобы я сидел без пива? Он вслушивался в свои переживания: что я ощущаю — заурядную вину за то, что продался телевидению, или нечто более возвышенное? Тошнота? Его печень стонала. Подстанывая ей, Питерсон обдумывал ситуацию, в которой его новые отношения с президентом стали всеобщим достоянием. Он работал на чердаке. Очередное произведение, заранее названное «Приветы лета», должно было состоять из трех автомобильных радиаторов — от Шевроле «Тюдор», от фордовского пикапа и от «Эссекса» выпуска тридцать второго года, из части телефонного коммутатора и еще кое-какой мелочи. Расположение частей казалось вполне удачным, и Питерсон приступил к сварке. Через некоторое время конструкция могла уже стоять сама по себе, не разваливаясь. Еще через пару часов он отложил горелку, поднял защитную маску, подошел к холодильнику и взял с полки сэндвич, дружественный дар знакомого торговца металлоломом. Это был сэндвич, изготовленный впопыхах и без вдохновения, тонкий ломтик ветчины, зажатый двумя кусками хлеба, и все же Питерсон съел его с благодарностью. Затем он принялся изучать свою работу, разглядывать ее то под одним, то под другим углом. Но тут дверь распахнулась и на чердак ворвался президент с шестнадцатифунтовой кувалдой в руках. Первый же удар расколол «Приветы лета» по главному сварному соединению; какое-то время две половинки композиции держались друг за друга, как неохотно расстающиеся любовники, а затем разбежались. Двенадцать сотрудников «Сикрет Сервис» держали Патерсона тайными парализующими захватами. Он хорошо выглядит, думал Питерсон, вполне здоровый, зрелый, в приличной физической форме, внушающий доверие. И костюм вполне приличный. Со второго удара президент разнес радиатор «Эссекса», с третьего — радиатор «Шевроле». Затем он набросился на сварочную горелку, на верстак, заставленный гипсовыми моделями, на слепок одной из роденовских скульптур и на субтильную, словно из хворостинок слаженную, человеческую фигуру работы Джакометги, купленные Питерсоном в Париже. «Да как же это, мистер президент! — вскричал Питерсон. — Я-то считал, что мы с вами друзья!» Один из агентов «Сикрет Сервис» рубанул его ребром ладони по затылку. Затем президент высоко вскинул кувалду, повернулся к Питерсону и сказал: «У вас больная печень? Это хороший знак. Вы прогрессируете. Вы думаете».

«Лично у меня деятельность этого парня из Белого дома вызывает самое высокое одобрение». Постоянный парикмахер Питерсона, человек по фамилии Китчен, психоаналитик-самоучка, написавший в этом своем качестве четыре книги под общим названием «Решимость быть», был единственным, кому он поведал о своей близости с президентом. «А что касается его взаимоотношений с вами, — продолжил брадобрей, — они по сути своей принадлежат к классу взаимоотношений Я-Ты, если вас не смущает терминология. Вы должны отдавать себе полный отчет об их глубинном смысле. Как заметил Ницше, в конечном итоге человек ощущает и переживает только себя самого. Злясь на президента, вы переживаете себя - зляшегося-на-президента. Когда ваши отношения налаживаются, вы переживаете себя-в-гармонии-с-президентом. Все бы и хорошо. Однако, — продолжил Китчен, намыливая щеку, — вы хотите переживать президента-в-гармонии-с-вами. Вы хотите обрести его реальность, понимаете? Для того, чтобы вырваться из ада солипсизма. Может, оставим баки чуть подлиннее?» — «Этот жаргон знают все, кроме меня», — горько пожаловался Питерсон. «Послушайте, — сказал Китчен, — когда вы говорите обо мне с кем-либо другим, вы говорите "мой парикмахер", так ведь? Конечно же, так. Ровно так же я смотрю на вас, как на "моего клиента", улавливаете? Но вы же не относитесь к себе как к "моему клиенту", а я не отношусь к себе как к "вашему парикмахеру". Да это самый настоящий ад». Бритва хищно скользнула по затылку Питерсона. «Как сказал Паскаль, природное ничтожество нашего смертного и немощного существования настолько горестно, что, по ближайшем его рассмотрении, ничто уже не может нас утешить». Бритва стремительно обогнула ухо. «Слушайте, — сказал Питерсон, — а что вы думаете об этой телевизионной программе "Кто я такой?". Смотрели когда-нибудь такую?» — «Правду говоря, — откликнулся парикмахер, — она сильно отдает библиотечной пылью. Но обрабатывают они их здорово, это уж точно». — «Это в каком же смысле? — заволновался Питерсон. — Как они их обрабатывают?» Парикмахер сдернул с него салфетку и громко, с хлопком, ее встряхнул. «Это настолько ужасно, что и говорить не хочется. А с другой стороны, большего они и не заслуживают, эти ошметки», — «Какие ошметки?» — спросил Питерсон.

Тем временем на чердак без стука заявился высокий, похожий на иностранца человек с раскрытым пружинным ножом в руке. «Добрый вечер, мистер Питерсон, — сказал он. — Я играю на кошачьем пианино, известном также как "котопьяно", вы хотели бы послушать что-нибудь конкретное?» — «Кошачье пианино? — пробормотал Питерсон, опасливо косясь на огромное, с мясницкий секач лезвие, — О чем это вы? Что вам нужно?» Биография Нольде упала с его коленей на пол. «Кошачье пианино, — сказал непрошеный визитер, — это инструмент дьявола, дьявольский инструмент. Да вы успокойтесь, — озабоченно добавил он, — а то вон, от страху в пот бросило», — «Я вас не понимаю», — сказал Питерсон, изо всех сил стараясь быть смелым. «Тогда позвольте мне объяснить, — любезно предложил высокий иностранистый человек. — Восемь кошек — октава — заключены в корпус котопьяно таким образом, что наружу выступают только их головы и передние лапки. Нажимая на нужные лапки, исполнитель вызывает у соответствующих кошек нечто вроде визга. Кроме того, конструкция инструмента предусматривает возможность дергать их за хвосты. Хвостотягатель — или, если вам не нравится это слово, хвостоигратель (он оскалил зубы в деланной улыбке) — располагается с задней, хвостовой стороны инструмента. В нужный момент хвостотягатель дергает нужную кошку за нужный хвост. Само собой, хвостовая нота отлична от ноты лапной и расположена в более высоком регистре. Вам случалось видеть подобный инструмент, мистер Питерсон?» — «Нет, — героически ответствовал Питерсон, — я даже не верю в его существование». — «И напрасно, мистер Питерсон, есть прекрасная гравюра Франца ван дер Вингерта, это начало семнадцатого века, с изображением котопьяно. На котором, к слову сказать, играет человек с деревянной ногой. Ознакомьтесь, пожалуйста, с моей собственной ногой. — Кошачий пианист задрал штанину, обнаружив ноговидную конструкцию из дерева, металла и пластика. — А теперь не желаете ли сделать заказ? "Мученичество святого Себастьяна"? Вступление к "Ромео и Джульете"? "Праздник струнных"?» — «Но почему…» — начал Питерсон. «Котенок изголодался и плачет, мистер Питерсон. А всякий раз, когда плачет котенок, играет котопьяно». — «Да это и не мой котенок, — рассудительно возразил Питерсон. — Он сам ко мне прибился. Я пытался отдать его кому-нибудь. Я даже не уверен, что он еще здесь. Я его с позавчера не видел».

Неизвестно откуда взявшийся котенок укоризненно взглянул на Питерсона, подошел к кошачьему пианисту и потерся о механическую ногу. «Подождите, подождите! — воскликнул Питерсон, — Тут какое-то жульничество! Два дня его не было и вдруг появился. Чего вы от меня хотите? Что я должен сделать?» — «Выбор, мистер Питерсон, свободный выбор. Вы выбрали этого котенка, как способ встретиться с тем, чем вы сами не являетесь, то есть с котенком. Усилие pour-soi, направленное на…» — «Да это же он меня выбрал! — заорал Питерсон. — Дверь была открыта, я и не видел, как он вошел, а потом смотрю — нате вам, пожалуйста, лежит на кровати под моим армейским одеялом. Я тут вообще не при чем!» — «Да, мистер Питерсон, я знаю, я знаю. — Кошачий пианист снова изобразил улыбку, — Вами манипулируют, все это гигантский заговор. Я слыхал эту историю сотни раз. Но котенок-то здесь, не так ли? И он плачет, не так ли?» Питерсон взглянул на котенка, ронявшего в свою пустую мисочку огромные, тигриные слезы. «Слушайте, мистер Питерсон, — сказал кошачий пианист, — слушайте!» Лезвие огромного ножа с громким чавканьем впрыгнуло в рукоятку, и в то же мгновение зазвучала омерзительная музыка.

Назавтра после омерзительной музыки появились три калифорнийские девушки. В ответ на долгий, настойчивый трезвон Питерсон нерешительно открыл дверь и увидел перед собой трех девушек, одетых в джинсы и толстые свитеры, с чемоданами в руках. «Я Шерри, — сказала одна из них, — а это Энн и Луиза. Мы из Калифорнии, ищем, где остановиться». Девушки были довольно невзрачные, зато весьма целеустремленные. «Извините, пожалуйста, — начал Питерсон, — но я не могу…» — «Нам все равно, где спать, — сказала Шерри, глядя мимо него в пустую огромность чердака, — Хоть на полу, если больше негде. Нам уже приходилось». Энн и Луиза встали на цыпочки, чтобы лучше видеть. «А это что там за музыка? — спросила Шерри, — Сильно продвинутая. Да мы вас совсем не побеспокоим и долго не задержимся, только пока своих не найдем», — «Да, — сказал Питерсон, — но почему именно я?» — «Вы художник, — убежденно заявила Шерри, — мы же видели внизу знак».

Питерсон мысленно проклял пожарные правила, обязывавшие вывешивать знак. «Послушайте, — сказал он, — мне котенка и того не прокормить. Мне на пиво и то не хватает. Не то это место, вам здесь не понравится. Мои работы не аутентичны. Я художник второго ряда». — «Природное ничтожество нашего смертного и немощного существования настолько горестно, что, по ближайшем его рассмотрении, ничто уже не может нас утешить, — сказала Шерри. — Это Паскаль». «Я знаю», — бессильно пробормотал Питерсон. «А где тут сортир?» — спросила Луиза. Энн последовала на кухню, достала из рюкзака припасы и начала стряпать нечто, именуемое veal engage. «Поцелуй меня», — сказала Шерри, — я нуждаюсь в любви». Питерсон позорно бежал в свой излюбленный бар, заказал двойной бренди и втиснулся в телефонную будку. «Мисс Арбор? Это Хэнк Питерсон. Послушайте, мисс Арбор, я не могу. Нет, я вполне серьезно. Я еще ничего не сделал, только собрался — и уже подвергаюсь жутким карам. Да нет, я серьезно. Вы представить себе не можете, что тут творится. Подберите кого-нибудь другого, ну пожалуйста. Я буду перед вами в огромном долгу. Ну как, мисс Арбор? Ну пожалуйста. Сделаете?»

Другими участниками программы оказались каратист по имени Артур Пик, молодой человек в свободной белой куртке и таких же штанах, и пилот гражданской авиации Уоллес Э. Райе в полной летной форме. «Держитесь естественно, — сказала мисс Арбор, — Ну и, конечно же, стремитесь к максимальной откровенности. Мы подсчитываем баллы на основе правдивости ваших ответов, каковая, конечно же, измеряется полиграфом», — «При чем тут полиграф?» — взволновался летчик. «Полиграф измеряет правдивость ваших ответов, — повторила мисс Арбор, сверкая белизной губ, — А то откуда мы знаем, а вдруг вы…» — «Лжете?» — подсказал Уоллес Э. Райе. Участников присоединили к прибору, а прибор — к большому светящемуся табло, висевшему над их головами. Питерсон с тоской отметил, что ведущий напоминает президента и выглядит весьма недружелюбно.

Программа началась с Артура Пика, оказавшегося по совместительству заместителем управляющего магазином Эй-энд-Пи[1]. Демонстрируя свою каратистскую квалификацию, облаченный в белое Артур расшиб три полудюймовые сосновые доски одним ударом босой левой пятки. Затем Артур рассказал, как однажды ночью он обезоружил забредшего в магазин бандита приемом «рип-чун» и продемонстрировал этот прием на ассистенте ведущего. «Видали? — завопил ассистент, обращаясь к зрителям. — Здорово, правда?» Артур сложил руки за спиной и скромно потупился. «Ну а теперь, — объявил ассистент, — сыграем в "Кто я такой?". Разрешите представить вам ведущего! Билл Леммон!» «Нет, — решил Питерсон, — он не похож на президента». — «Так вот, Артур, — начал Билл Леммон, — за двадцать долларов — вы любите свою мать?» — «Да, — сказал Артур Пик. — Да, конечно». Оглушительно зазвенел звонок, табло зажглось, аудитория взревела. «Он врет, — завопил ассистент, — Врет, врет и врет!» — «Артур, — сказал Билл Леммон, глядя на шкалы прибора, — полиграф показывает, что правдивость вашего ответа несколько… сомнительна. Вы не хотели бы попробовать еще раз? Сделать, так сказать, второй заход». — «Вы с ума сошли, — возмутился Артур Пик, — Конечно же, я ее люблю». Он судорожно обшаривал карманы в поисках носового платка. «Скажите, Артур, ваша мать смотрит сейчас эту программу?» — «Да, Билл, смотрит», — «Сколько времени ушло у вас на изучение карате?» — «Два года». «А кто платил за ваши занятия?» На этот раз Артур Пик чуть замялся. «Моя мать, Билл». — «Такие уроки стоят довольно дорого, не правда ли, Артур?» — «Да, Билл». — «А сколько конкретно?» — «Двенадцать долларов в час». — «Ваша мать зарабатывает не слишком много, не правда ли, Артур?» — «Да, Билл, совсем не много», — «А кем она работает?» — «Она шьет одежду, Билл. Надомницей», — «И как давно занимается она этой работой?» — «Всю свою жизнь, насколько я помню. С того времени, как умер отец», — «Так значит, у нее совсем небольшие заработки», — «Да. Но она хотела платить за мои занятия. Она настаивала на этом». — «Она хотела, чтобы ее сын мог ломать пяткой доски?» — торжествующе вопросил Билл Леммон. Печень Питерсона подпрыгнула, на табло высветилась огромная, яркая надпись: НЕ ПРАВДА. Гражданский пилот Уоллес Э. Райе был вынужден признаться, что его застукали во время полета из Омахи в Майами со стюардессой на коленях, что на голове стюардессы была его капитанская фуражка, что бортмеханик сфотографировал эту сцену «Полароидом», после чего провинившийся пилот был с треском уволен, не дослужив одного года до пенсии. «Тут же не было никакой опасности, — объяснял Уоллес Э. Райе. — Вы же поймите, автопилот ведет машину гораздо лучше, чем я». Данее он признался, что еще с курсантских лет испытывает неодолимое влечение к стюардессам, в значительной степени связанное с тем, как их форменные кители облегают верхнюю часть бедер, его собственный китель с тремя золотыми шевронами на рукавах быстро темнел от пота, пока не стал из синего черным.

«Я ошибался, — думал Питерсон, — мир на самом деле абсурден. Абсурдность карает меня за мое прошлое неверие. Теперь я в нее верую. Но, с другой стороны, абсурдность тоже абсурдна.» — Питерсон заговорил сам, не дожидаясь вопроса ведущего. «Вчера, — сказал он, глядя прямо в камеру, — я нашел в пишущей машинке, стоявшей в фирменном магазине «Оливетти» на Пятой авеню, рецепт Десятикомпонентного Супа, включавший камень из жабьей головы. Пока я размышлял, что бы это значило, очень милая пожилая леди прилепила к локтю моего выходного хаспелевского костюма маленький голубой стакер с надписью: ЭТОТ ИНДИВИДУУМ УЧАСТВУЕТ В КОММУНИСТИЧЕСКОМ ЗАГОВОРЕ, НАПРАВЛЕННОМ НА УСТАНОВЛЕНИЕ ВСЕМИРНОГО ГОСПОДСТВА НАДО ВСЕМ МИРОМ. Возвращаясь домой, я прошел мимо исполненной десятифутовыми буквами рекламы МЫ ВАС ОБУЕМ и слышал, как некий тип кошмарнейшим голосом выводил «Золотые сережки», ночью мне приснилась перестрелка в нашей старой квартире на Мит-стрит, мама запихивала меня в кладовку, чтобы спрятать от пуль». Ведущий отчаянно махал оператору, чтобы Питерсона убрали из эфира, но Питерсон все говорил и говорил. «В нашем мире, — говорил Питерсон, — при всей его очевидной абсурдности, везде плодятся и множатся возможности, так что всегда можно найти удобный случай начать все сначала. Я неважный художник, мой торговец даже не хочет включать мои работы в экспозицию, но ведь неважный — это тот, кто работает неважно, а молния все еще может сверкнуть. Не смиряйтесь, — призывал Питерсон, — Выключите свои телевизоры, продайте страховые полисы, предайтесь бездумному оптимизму. Навещайте по вечерам девушек. Играйте на гитаре. Ну откуда возьмется у вас разобщенность, если не было прежде общности? Подумайте, припомните, как это было». Какой-то человек размахивал перед Питерсоном картонкой с угрожающей надписью, но Питерсону было наплевать, все его внимание сосредоточилось на камере с маленьким красным огоньком. Красный огонек перескакивал с камеры на камеру, стараясь сбить Питерсона с толку, но не тут-то было, хитрый Питерсон успевал уследить за его перемещениями. «Моя мать, — говорил Питерсон, — была царственной девственницей, мой отец — золотой дождь. Мое детство прошло буколично и динамично, в разнообразнейших переживаниях, закаливших и сформировавших мой характер. В юношестве я отличался благородством суждений, бесчисленными дарованиями, изумительными и бесспорными, способностью к постижению…» Питерсон говорил и говорил, в каком-то смысле он врал, но в каком-то и нет.

Я И МИСС МАНДИБУЛА

13 сентября

Мисс Мандибула хотела бы заняться со мной любовью, но не решается, потому что официально я ребенок. Согласно моим документам, согласно классному журналу, лежащему на ее столе, согласно картотеке в кабинете директора мне одиннадцать лет. Здесь явное недоразумение, нужно бы его устранить, но у меня все как-то не получается. В действительности мне тридцать пять, я служил в армии, мой рост шесть футов с дюймом, у меня растут волосы на всех нужных местах, у меня густой баритон, и я без малейших раздумий сделаю с мисс Мандибулой все, что полагается, если она в конце концов преодолеет свои сомнения.

Тем временем мы изучаем простые дроби. Само собой, я могу ответить на любой из ее вопросов, во всяком случае — на большую их часть (кое-что успело выветриться из головы). Но я предпочитаю сидеть на слишком маленькой для меня парте, куда и втиснуться-то трудно, и наблюдать окружающую жизнь. В нашем классе тридцать два ученика, ежеутренне перед началом уроков мы присягаем на верность родине. В данный момент моя верность поделена между мисс Мандибулой и Сью Энн Браунли, которая сидит через проход от меня и отличается, подобно мисс Мандибуле, крайней любвеобильностью. Сегодня я предпочитаю скорее вторую. Хотя Сью Энн еще только одиннадцать или одиннадцать с половиной (свой точный возраст она скрывает), она ведет себя как вполне сформировавшаяся женщина, с завуалированной женской агрессивностью и типично женской непоследовательностью.

15 сентября

К счастью, наш учебник географии, содержащий карты всех основных массивов суши, достаточно велик, чтобы потихоньку вносить под его прикрытием записи в дневник, который я веду в самой обыкновенной школьной тетрадке с черной обложкой. Каждый день я с нетерпением жду урок географии, чтобы записать мысли о своем положении и своих соучениках, появившиеся у меня за утро. Я пробовал писать и на других уроках, но из этого ничего не вышло. То учительница разгуливает между колонками (на географии она редко удаляется от висящей рядом с доской карты), то Бобби Вандербилт, сидящий прямо за мной, долбит меня по почкам, желая узнать, что это я там делаю. Как выяснилось из бессвязного разговора на школьном дворе, Вандербилт торчит на спортивных машинах, такой себе старый и преданный читатель «Роуд знд трек». Теперь понятно, что это за рев и завывание доносятся сзади — он воспроизводит голосом «Звуки Сибринга»[2], это пластинка такая.

19 сентября

Один только я иногда (только иногда) понимаю, что допущена некая ошибка, что я попал не туда, куда надо. Возможно, мисс Мандибула тоже это знает, на каком-то уровне, однако по причинам, не вполне для меня ясным, она безропотно участвует в игре. Когда меня записали в этот класс, я было хотел протестовать, ошибка казалась совершенно очевидной, ее не мог не заметить даже самый тупой директор, но затем у меня возникло убеждение, что тут и речи не может быть о случайности, что я снова пал жертвой предательства.

Теперь все это не имеет почти никакого значения. Роль школьника ничуть не менее интересна, чем моя предыдущая жизненная роль — тогда я служил в страховой компании «Грейт Нотерн» оценщиком убытков — должность, вынуждавшая меня проводить уйму времени среди обломков нашей цивилизации, постоянно созерцать смятые бамперы, сараи без крыш, выпотрошенные склады, сломанные руки и ноги. После десяти лет подобных развлечений начинаешь воспринимать весь мир как огромную свалку; смотришь на человека и видишь только его (потенциально) поврежденные члены; входя в дом, сразу же прослеживаешь пути распространения неминуемого пожара. Поэтому, когда меня поместили сюда, я не стал возникать, хотя и понимал, что произошло недоразумение. Я был хитер, я догадывался, что из этого, вроде бы, бедствия можно будет извлечь вполне реальную выгоду. Работая оценщиком, научаешься очень многому.

22 сентября

Меня настойчиво приглашают в волейбольную команду. Я отказываюсь, с моим ростом это было бы просто нечестно.

23 сентября

Каждое утро устраивается перекличка. Бествайна, Бокенфор, Бран, Браунли, Гайзуайт, Гейгер, Дарин, Дербин, Джейкобе, Кляйншмидт, Койл, Коун, Кресилиус, Лей, Логан, Мейси, Митганг, Пфайлстикер, Хеклер. Вот так же в рассветные часы под тусклым, убогим техасским небом зачитывал свой поминальник кадровый сержант нашей учебной роты.

В армии я тоже был не совсем своим, с неким вывихом. Мне потребовалось чрезвычайно много времени, чтобы усвоить истину, схваченную всеми остальными слету: значительная часть того, что мы делаем, не имеет абсолютно никакого смысла, не служит никакой разумной цели. Я все думал и думал — почему? Затем произошло нечто, заставившее меня изменить вопрос. В один прекрасный день нам приказали побелить от земли до макушки все деревья на полигоне. Капрал, передавший нам этот приказ, чувствовал себя крайне неловко и словно даже извинялся. Поближе к вечеру на полигон вышел прогуляться свободный от службы капитан. Он постоял немного, глядя на нас, в конец вымотанных и забрызганных известкой, растянувшихся цепочкой среди жутких, как привидения, плодов нашего труда и ушел, ругаясь последними словами. Я понял основной принцип (приказы не обсуждают), но задался вопросом: кто их отдает?

29 сентября

Сью Энн просто чудо. Вчера на уроке истории я проигнорировал ее попытку передать мне записку и был наказан злобным пинком в лодыжку. Хожу теперь с распухшей ногой. Хотя как мог я взять эту записку, если мисс Мандибула смотрела прямо на меня? Странным образом Сью Энн напоминает мне жену, имевшуюся у меня в моей прошлой жизненной роли, а мисс Мандибула кажется совсем ребенком. Она все время смотрит на меня, стараясь при этом изгнать из своего взгляда всякую сексуальную заинтересованность, я очень опасаюсь, что и другие ученики это тоже заметили. Я уже поймал однажды в призрачном эфире внутриклассной связи слова «Училкин любимчик».

2 октября

Иногда я задумываюсь над глубинной природой заговора, бросившего меня сюда. В такие моменты мне начинает казаться, что он, этот заговор, был организован моей женой из прошлой жизни, которую звали… Да нет, я только притворяюсь, что забыл. Я прекрасно помню ее имя, ничуть не хуже, чем я помню название смазочного масла, которым я заправлял машину (Квакер Стейт[3]) или мой давний армейский номер (US 54109268). Ее звали Бренда.

7 октября

Сегодня я подкрался к столу мисс Мандибулы (в классе никого, кроме меня не было) и посмотрел, что там лежит. Мисс Мандибула оказалась аккуратисткой. На столе лежали только журнал (тот самый, в котором я числюсь как шестиклассник) и пособие для учителей, открытое на параграфе «Как связать арифметические действия с жизнью». За заголовком шел следующий текст: «Многие ученики с удовольствием оперируют дробями, если понимают при этом смысл своих действий. Они уверены в своей способности произвести все необходимые операции и получить правильный ответ. Однако, чтобы придать предмету полную социальную значимость, необходимо рассмотреть целый ряд реалистичных ситуаций, при которых требуются изучаемые действия. Нужно решать как можно больше интересных, жизненных задач, связанных с применением дробей…»

8 октября

У меня нет неприятного ощущения, что все это однажды уже было. Теперешние учителя учат совсем иначе. Да что там учителя, даже эти дети заметно отличаются от тех, что сопровождали меня в моем первом восхождении по ступеням средней школы: Они уверены в своей способности произвести все необходимые операции и получить правильный ответ. Это не подлежит никаким сомнениям. Когда Бобби Вандербилт, который сидит за моей непропорционально огромной спиной, а потому имеет серьезное тактическое преимущество в проведении скрытых маневров, хочет врезать кому-нибудь из одноклассников по зубам, он сперва просит мисс Мандибулу опустить жалюзи под тем предлогом, что солнце бьет ему прямо в глаза. Ну а пока она этим занимается — хряп! Мое поколение ни за что не сумело бы дурачить начальство со столь изящной легкостью.

13 октября

Я неверно понял инструкцию. Не подумайте чего такого — это было трагедией только с точки зрения начальства. Я, видите ли, решил, что обязан удовлетворить пострадавшую (пожилую леди, даже не имевшую нашего полиса, а просто возбудившую дело против «Биг Бен перевозки и складирование инк».) за счет нашей компании. Вознаграждение встало в 165000 долларов, иск был вполне справедливым, я и сейчас так считаю. Но без моего ободрения миссис Бичек никогда не набралась бы смелости оценить свои травмы так высоко. Компания выложила деньги, однако ее вера в меня, в эффективность исполнения мной данной роли была подорвана. Наш местный менеджер Генри Гудикайнд выразил эту мысль в словах, не совсем лишенных сочувствия, сразу же добавив, что мне придется перейти на другую роль. Я и глазом моргнуть не успел, как оказался здесь, в средней школе имени Хораса Грили, под страстным взором мисс Мандибулы.

7 7 октября

Сегодня у нас будет учебная пожарная тревога. Я это знаю, потому что был назначен главным пожарником не только нашего класса, но и всего правого крыла второго этажа. Это отличие, полученное мной почти сразу по поступлении в школу, расценивается некоторыми как еще один признак несколько сомнительного характера моих отношений с учительницей. Красная нарукавная повязка с надписью большими белыми буквами ПОЖАР лежит у меня на полочке под партой, рядом с упакованным в коричневый бумажный мешочек завтраком, каковой я лично с любовью и тщанием готовлю для себя каждое утро. Самостоятельное приготовление завтрака (у меня нет никого, кто мог бы этим заняться) имеет серьезное преимущество: я могу наполнять свой мешочек тем, что мне действительно нравится. Бутерброды с арахисовым маслом, которые делала мне в моей прошлой жизни много лет тому назад мама, уступили место ветчине и сыру. Я заметил, что моя диета загадочным образом приспособилась к моему новому положению: к примеру, я не пью, а если и курю, так только в туалете для мальчиков, там же, где и все остальные. После уроков я практически не притрагиваюсь к сигаретам. И только в том, что касается секса, я ощущаю свой истинный возраст, очевидно, это одна из тех вещей, которые усваиваются раз и навсегда, единожды научился, так никогда не разучишься. Я живу в постоянном страхе, что как-нибудь мисс Мандибула задержит меня в школе после уроков, а затем, когда мы с ней останемся один на один, создаст опасную ситуацию. Во избежание этого я стал образцовым учеником — еще одна причина нескрываемого неодобрения, с которым я зачастую сталкиваюсь. Однако нельзя не признать, что я остро ощущаю опаляющую силу долгих взглядов, метаемых в мою сторону со стороны измазанной мелом доски — мисс Мандибула по многим параметрам (особенно это касается бюста) представляет собой весьма лакомый кусочек.

24 октября

Изредка, но все же возникают проблемы, связанные с моей огромностью, с моим смутно осознаваемым положением местного Гулливера. По большей части мои одноклассники предельно тактичны на этот счет, точно так же вели бы они себя, будь у меня всего один глаз, или иссохшие, схваченные металлическими кольцами и подпорками ноги. Однако сегодня Гарри Бран, чей отец разбогател на производстве Брановских Водопроводных Кранов (из-за чего Брана-младшего наградили кличкой «Кран») ни с того, ни с сего спросил, не желаю ли я с ним подраться. За этим самоубийственным начинанием заинтересованно наблюдала кучка его дружков. К величайшему облегчению Гарри, я ответил, что нет, я как-то не чувствую себя в форме. Теперь мы с ним закадычные друзья. В беседе с глазу на глаз Гарри дал мне понять, что может обеспечить меня любым необходимым числом водопроводных кранов по совершенно смешным ценам.

25 октября

«Как можно больше интересных, жизненных задач, связанных с применением дробей…» Эти теоретики не желают понимать, что все, более-менее интересное и жизненное из происходящего в классе проистекает из того, что они, по всей вероятности, назвали бы межличностными отношениями: Сью Энн пнула меня в щиколотку. Сколь жизненна, сколь женственна была нежная озабоченность, охватившая ее после содеянного! Моя новообретенная хромота вызывает у нее почти нескрываемую гордость, все знают, что это она оставила на мне свою отметину, это ее победа в неравной борьбе с мисс Мандибулой за мое непомерно огромное сердце. Даже мисс Мандибула это знает и парирует единственным, пожалуй, доступным ей способом — саркастическим вопросом: «Вы поранились, Джозеф?» Под ее ресницами тлеют пожары, томление по старшему пожарному застилает ей глаза. Я бормочу что-то такое насчет ушибся.

30 октября

Я снова и снова возвращаюсь к вопросу о своем будущем.

4 ноября

Нелегальная система обмена литературой доставила мне через Бобби Вандербилта журнал «Тайны кино и ТВ» с кричащим заголовком на пестрой обложке: «Дружок Дебби оскорбляет Лиз!» Это подарок от Фрэнки Рэндолф, довольно невзрачной девочки, с которой я до сего момента не перебросился ни словом. Я оборачиваюсь через плечо, улыбаюсь и благодарно киваю, Фрэнки прячет голову под парту. Я уже видел эти журнальчики, постоянно циркулирующие среди девочек (лишь иногда тот или иной мальчик снисходит до ознакомления с какой-нибудь особо аляповатой обложкой). Все журналы, попавшие на глаза мисс Мандибуле подвергаются немедленной конфискации. Я пролистываю «Тайны кино и ТВ», и это кое-что. «Эксклюзивный снимок на этой странице совсем не то, что вы подумали. Поэтому в интересах прекрасного парня мы сперва излагаем обстоятельства. Вот, как это было в действительности!» Эксклюзивный снимок запечатлел молодого, входящего в моду киноидола, лежащим в кровати. На мальчонке ночная рубашка, глаза у него совершенно мутные, на лице полуодетой девицы, расположившейся у него под боком, застыла гримаса полного изумления. Я рад, что эта картинка совсем не то, что я подумал, я-то в простоте подумал, что это отличное вещественное доказательство для бракоразводного процесса.

Ну, что подумают эти одиннадцатилетние свистульки, наткнувшись в том же самом журнале на полноформатную рекламу продукции Мориса де Паре, именуемой «Бедра Плюс», то бишь накладных задниц? («Тайное оружие, которое придаст неотразимую соблазнительность как вашим бедрам, так и заднему месту, два в одном!») Текст, собственно говоря, почти не нужен — иллюстрации не оставляют места для работы воображения. «Доведет его до исступления.» и т. д. Возможно, здесь-то и кроется ключ к чрезмерногму увлечению Бобби Вандербилта «Ланчами» и «Мазерати» — он не хочет, чтобы его доводили до исступления.

Ну, и, конечно же, Сью Энн заметила авансы несчастной Фрэнки. Поймав мой взгляд, она вытащила из своего ранца не много не мало семнадцать таких журнальчиков и сунула их мне, видимо, в стремлении доказать, что может с лихвой перекрыть любые предложения любых своих соперниц. Я быстро просмотрел цветастые обложки, отметив про себя необычайную широту кругозора, отличающую это издание:

«Знает ли Дебби, что ее детишки плачут?»

«Эдди спрашивает Дебби: не согласишься ли ты…?»

«Эдди в кошмарных снах Лиз!»

«Дебби есть что рассказать про Эдди».

«Личная жизнь Эдди и Лиз».

«Сможет ли Дебби его вернуть?»

«Лиз начинает новую жизнь».

«Любовь непростая штука».

«Эдди устилает свое любовное гнездышко перышками».

«Как Лиз сделала Эдди мужчиной».

«Они задумываются о совместной жизни?»

«А может хватит издеваться над Дебби?»

«Дилемма Дебби».

«Эдци снова становится отцом».

«Думает ли Дебби о повторном браке?»

«Сможет ли Лиз реализовать себя?»

«Почему Дебби ненавидит Голливуд?»

Кто вы такие, вы, Дебби, Эдци и Лиз, как дошли вы до жизни такой? Сью Энн с легкостью ответила бы на эти вопросы — совершенно очевидно, что она прилежно изучает их историю, как путеводитель по тому, что ждет ее самое, когда она вырвется из унылого, опостылевшего класса.

Я прихожу в ярость и сую ей все эти журнальчики назад, без единого слова благодарности.

5 ноября

В шестом классе начальной школы Хораса Грили яростно клокочет любовь, любовь, любовь. За окном моросит, но здесь, в классе, воздух заряжен электричеством страсти. Сью Энн отсутствует; я подозреваю, что от вчерашних переживаний она слегла в постель. Меня мучает вина. Я знаю, что с нее никак нельзя спрашивать за то, что она читает, за модели жизненного поведения, подбрасываемые ей издательской индустрией, которую не заботит ничто, кроме прибыли, моя грубость непростительна. А может, это просто грипп.

Нигде и никогда не соприкасался я с атмосферой, настолько пропитанной подавленной сексуальностью. Сегодня все идет наперекосяк, мисс Мандибула бессильна. Эймоса Дарина застукали на месте преступления — он рисовал на стене раздевалки похабную картинку. По сути дела этот унылый, безграмотный рисунок является не знаком чего-то внеположного, а непосредственно актом любви. Он возбудил даже тех, кто его не видел, даже тех, кто видел, но не понял ничего, кроме единственного факта: это похабщина. Класс гудит от приятного, плохо осознаваемого возбуждения. Эймос стоит у двери и ждет, его должны вызвать к директору. Он колеблется между страхом и гордостью за поступок, мгновенно сделавший его знаменитостью. Мисс Мандибула кидает в мою сторону укоризненные взгляды, словно я каким-то образом виноват во всем этом столпотворении. Но я ни в чем не виноват, ведь не я же создал эту атмосферу, я завяз в ней, как и все остальные.

8 ноября

Мне и моим одноклассникам обещают все, а в первую очередь — будущее. Мы, не сморгнув, глотаем эти невероятные заверения.

9 ноября

Я наконец набрался духу попросить парту побольше. На переменах я почти не могу ходить, затекшие ноги не желают разгибаться. Мисс Мандибула обещала поговорить с завхозом. Ее тревожит, что у меня слишком уж хорошие сочинения. Она спрашивает, сам ли я их пишу, не помогает ли мне кто? В первый момент я был готов рассказать ей всю свою историю. Однако что-то меня останавливает. Здесь я в безопасности, у меня есть место, и я совсем не хочу отдаваться на милость начальственных прихотей. Решено: впредь я постараюсь писать сочинения похуже.

14 ноября

Загубленный брак, загубленная карьера оценщика, мрачная интерлюдия армейской службы, когда я почти не был личностью. Такое вот сальдо моего существования по настоящий момент, кошмарный итог. Не удивительно, что повторное образование оказалось единственной моей надеждой. Я нуждаюсь в некоей фундаментальной доработке, это ясно даже мне самому. Сколь эффективно общество, пекущееся таким манером о повторном использовании своих отбросов!

14 ноября

Различение между взрослыми и детьми, пусть и полезное для некоторых прикладных целей, по сути весьма поверхностно. Существуют лишь индивидуальные эго, обуреваемые жаждой любви.

15 ноября

Завхоз проинформировал мисс Мандибулу, что наши парты имеют нужный для шестиклассников размер, установленный Оценочным Советом[4], и поставляются школам компанией по производству учебного оборудования «Нью-Арт», город Энглвуд, Калифорния. Он заметил, что, если размер парты правильный, неправильным является, скорее всего, размер ученика. Мисс Мандибула и сама успела прийти к такому заключению, а потому не стала настаивать. Пожалуй, я знаю почему. Обращение к администрации может закончится тем, что меня переведут из этого класса в какое-нибудь такое заведение для «необычных детей». Это было бы полной катастрофой. Оказавшись в одном классе со сплошными вундеркиндами (или, что скорее, с детьми «отстающими в развитии»), я завяну и усохну за неделю. Пусть уж лучше я живу и учусь в самых заурядных обстоятельствах, дай мне, о Господи, быть типичным!

20 ноября

Мы толкуем приметы, как обещания. Мой высокий рост, мой звучный голос заставляют мисс Мандибулу заключить, что однажды я возьму ее на руки и отнесу в кровать. В глазах Сью Энн те же самые признаки делают меня самым необычным изо всех ее знакомых мужского пола, а потому — самым желаемым, а потому — ее личной собственностью, наряду со всем прочим, что является самым желаемым. Если эти заключения окажутся ложными, каждая из них будет считать, что жизнь ее обманула.

Я сам, в прошлой моей жизни, понимал рекламный слоган («Мы поможем вам в трудную минуту») как описание обязанностей оценщика — в грубейшем противоречии с истинными интересами компании. Я верил, что, обретя жену с полным набором присущих жене признаков (красота, обаяние, мягкость, аромат, кулинарные способности), я нашел любовь. Из тех же самых признаков, которые вводят сейчас в заблуждение мисс Мандибулу и Сью Энн Браунли, Бренда сделала вывод, что скука навсегда уйдет из ее жизни. И все мы — мисс Мандибула, Сью Энн, я, Бренда, мистер Гудикайнд — продолжаем верить, что американский флаг является символом некоей обобщенной добродетели.

Однако, глядя на окружающий меня инкубатор будущих граждан, я должен сказать, что знаки это только знаки и некоторые из них лгут.

23 ноября

Может случиться, что моя детская жизнь все-таки меня спасет. Если только я смогу затаиться в этом классе, делая записи в дневнике, пока Наполеон тащится по просторам России в монотонном монологе Гарри Брана, читающего вслух очередной параграф учебника истории. Именно сюда уходят корнями все загадки, смущавшие меня во взрослой жизни. Однако мисс Мандибула не позволит мне остаться ребенком. Ее ладони ложатся мне на плечи слишком нежно, не покидают их слишком долго.

7 декабря

Это место дает мне обещания, обещания невыполнимые, позднее эти обещания будут сбивать меня с толку, создавать ощущение, что у меня ничего не получится. Все представляется как результат того или иного умопостигаемого процесса, если я хочу получить число четыре, я должен идти к нему через два и два. Если я хочу спалить Москву, путь, которым я должен двигаться, уже намечен предыдущим визитером. Если, подобно Бобби Вандербилту, я вожделею «Ланчу» купе с двигателем в 2,4 литра, мне нужно только проделать операцию, соответствующую поставленной цели, а именно — добыть деньги. А если я стремлюсь к деньгам, как таковым, мне нужно их просто сделать. С точки зрения Оценочного Совета все эти цели в равной степени прекрасны, доказательства видны повсеместно, куда ни кинешь взгляд — в деловитой уродливости этого, сплошь из стекла и стали здания, в сухом изложении фактов, к которому прибегает мисс Мандибула при описании некоторых наших наименее славных войн. Кто укажет, что порядок иногда нарушается, что допускаются ошибки, что приметы толкуются неверно? «Они уверены в своей способности произвести все необходимые операции и получить правильный ответ».

8 декабря

Мое просветление развивается чудеснейшим образом.

9 декабря

Опять катастрофа. Сегодня меня пошлют к врачу, на обследование. На перемене Сью Энн застала нас с мисс Мандибулой в раздевалке, голые ноги мисс Мандибулы обвивали мою талию. На мгновение мне показалось, что Сью Энн задохнется. Вся в слезах, она побежала из раздевалки в кабинет директора, не имея уже никаких сомнений, кто из нас Дебби, кто Эдди, а кто Лиз. Мне жаль, что я разбил ее иллюзии, но ничего, такая, как Сью Энн, непременно оклемается. Мисс Мандибула погибла, но зато она состоялась. Несмотря на неизбежное обвинение в совращении малолетнего, она спокойна, ее обещание выполнено. Теперь она знает, что все, что ей рассказывали про жизнь и про Америку — чистая правда.

Все мои попытки убедить школьное начальство, что я являюсь несовершеннолетним только в некоем, весьма специфическом смысле, что основная часть вины лежит на мне, ровно ни к чему не привели. Власть имущие твердо стоят на своем. Мои сверстники искренне поражаются, что я отказываюсь от роли безвинной жертвы. Как наполеоновская Старая гвардия, продирающаяся сквозь русские снега, наш класс мучительно приходит к заключению, что истина есть кара.

Бобби Вндербилт подарил мне на прощание свой, от сердца оторванный диск «Звуки Сибринга».

ВЕДЬ Я РОЖДЕН, ЧТОБ ВАС ЛЮБИТЬ

На обратном пути с аэродрома сидевший за рулем Хьюбер сказал: я так и не понял, зачем мы там потребовались. Вы не потребовались, объяснил Блумсбери, я вас пригласил. Ну, пригласил, сказал Хьюбер, не понимаю, зачем ты нас пригласил. Как друзей семьи, сказал Блумсбери. — Вы друзья семьи. Ткань истин, подумал он, деликатная, как переговоры о капитуляции. Более того, его сильно подмывало сказать, что его друзья Хьюбер и Уиттл не совсем такие люди, как ему хотелось бы. Потому что, как он догадывался, он и сам был не совсем таким, как хотелось бы им. И все равно бывали моменты, когда он с трудом сдерживал желание закричать, что это неправда.

Она показалась мне совсем спокойной, сказал Блумсбери. Ты тоже был спокойный, сказал Хьюбер, повернувшись назад. Ну, конечно, сказал Блумсбери, глядя в окно, ее так воспитали, не плачь на людях. Воспитание, думал он, великая вещь. Сзади то взлетали, то садились самолеты, и он думал, не следовало ли им дождаться отправления, может, так было бы приличнее, а может, наоборот, приличнее было вот так, не дожидаться. Я заметил, что в ситуациях, связанных с рождением, смертью и расставанием навсегда как правило проливается некоторое количество слез. Так он же собрал целую толпу, сказал Хьюбер, исключив всякую приватность. А тем самым и слезы, согласился Уиттл. Да, сказал Блумсбери.

Ах, Пелли, и куда же ты это направляешься? К Бабушке, с дозволения вашей светлости. И какая ж у тебя, Пелли, хорошенькая-хорошенькая, мягонькая-мягонькая, тепленькая-тепленькая, молоденькая-молоденькая штучка, вот здесь, на велосипедном седле. О-о-о, ваша светлость, вы такой греховодник, зуб даю, вы говорите такое всем нам, бедным девушкам. Да что ты, Пелли, какая ерунда, и я тебе точно скажу, мне ни разу еще не попадалась девушка с такой хорошенькой, как у тебя. Вы очень напористы, ваша милость, вот разорви меня на месте, если нет. Дай-ка мне чуть пощупать ее, Пелли, будь хорошей девочкой. О-о-о, мистер Блумсбери, я люблю поразвлечься не меньше любой другой девушки, только мой муж смотрит с крыльца в свою подзорную трубу. Не бойся, Пелли, следов никаких не будет, мы только юркнем за это вот дерево. Позвоните моим велосипедным звонком, ваша светлость, он тогда подумает, что вы торгуете эскимо. Позвоню, Пелли, еще как позвоню, я им так позвоню, как никогда не звонил. О-о-о, ваше сиятельство, поосторожнее с поясом, на котором держатся мои велосипедные брюки. Не бойся, Пелли, я и не с таким справлялся, да уж, бывшто.

Только, сказал Хьюбер, было бы не совсем точно утверждать, что мы друзья семьи. Никакой такой семьи больше нет. А мне лично думается, сказал Уиттл, что семья все еще существует, в юридическом смысле. Вы были связаны браком? От этого зависит ответ на юридический вопрос, продолжает ли существовать семья, как таковая, после физического разобщения партнеров, свидетелями какового мы только что стали. Блумсбери понял, что Уиттл не хочет показаться излишне любопытным, а еще сн понял, а точнее вспомнил, что жена Уиттла, или там бывшая жена, улетела на самолете очень похожем, если не идентичном тому, какой избрала для того, чтобы улететь, Марта, его собственная жена. Но так как этот вопрос казался ему утомительным, а также малоинтересным в виду упомянутого физического разобщения, каковое в данный момент поглощало его целиком, вплоть до исключения из сферы внимания всех других вопросов, он решил не отвечать. Вместо этого он сказал: На мой взгляд она очень хорошо смотрелась. Прекрасно, согласился Уиттл, а Хьюбер сказал: Совершенно потрясающе.

Ах, Марта, пошли-ка мы в постельку, будь хорошей девочкой. Отзынь, трепло несчастное, я еще не успела прочитать сегодняшнюю дозу Малларме. О-о-о, Марта, зайка, а может дадим этому, бесспорно отличнейшему парню сегодня отдохнуть? Сегодня, когда телевизор уже выключен, а у хозяина дома уже член стоит? Не подкатывай ко мне со своими гнусными предложениями, да еще во вторник, забыл ты, что ли? Марта, рыбка, куда же подевалась твоя любовь ко мне, о которой мы говорили в тыща девятьсот тридцать восьмом? На кладбище у моря? Фи, мистер Член Стоячий, посмотрел бы ты лучше мусоропровод, а то забился. Да на хрен тот мусоропровод! Марта, девочка, я тебя хочу, сладкая ты моя! Убери от меня свои лапы, змий тряпочный, мне до смерти надоел твой дурацкий старый орган. Но, Марта, зайка, а как же стихи, которые мы читали в той книжке про крик печальный кроншнепа в долине и про чресла исполина в тыща девятьсот тридцать восьмом? Которыми мы освятили свой союз? То тогда, а то теперь, а если тебе так уж неймется, бегай на здоровье за этой велосипедной девицей в портках в обтяжку. Ах, Марта, да никакая не велосипедная девица не разбивает мне сердца, а одна только ты, моя милая. Держи свои клешни при себе, не хватай меня за задницу, ну вот, по твоей милости я страницу потеряла.

Богатые бабы всегда хорошо смотрятся, констатировал Уиттл, да, сказал Хьюбер, так считается. А деньги она забрала? — спросил Уиттл. О, конечно, сдержанно подтвердил Блумсбери (ибо в конце концов разве не распрощался он в то же самое время, когда он распрощался с Мартой, с суммой весьма не незначительной, исчисляемой тысячами, если не более?) Думаю ты вряд ли мог поступить иначе, сказал Хьюбер. Его глаза, по счастью, прикованные во время этого обмена репликами к дороге, поблескивали сталью. И все же… начал Уиттл. Что - нибудь такое за твои треволнения, подсказал Хьюбер, скромная, но приличная сумма, на почтовый сберегательный счет. Тебе бы, конечно, было неловко и негордо, сказал Уиттл. Но ведь треволнения были, так ведь? А компенсации за них никакой не предложено, или там почти никакой, так ведь? Блумсбери заметил, как напряглась от возмущения шея Уиттла, на редкость длинная, тощая и жесткая. Вообще-то, думал он, денег там очень много. Больше, чем может без труда потратить один человек. А на двоих было бы в самый раз.

Впереди появилась вывеска ПИВО ВИНО СПИРТНЫЕ НАПИТКИ МОРОЖЕНОЕ. Хьюбер остановил машину (Понтиак «Чифтен»), зашел в магазин и купил за двадцать семь долларов бутылку 98-летнего бренди, запечатанную воском. Бутылка была старая и грязная, но бренди в ней оказался превосходным. Это чтобы отметить, начинай ты, сказал Хьюбер, великодушно передавая бутылку Блумсбери, выстрадавшему за последнее время право на всякое возможное участие. Блумсбери не мог не заметить этого благородного жеста. При всех своих многочисленных недостатках, думал он, он обладает многими достоинствами. Однако внимание Блумсбери зацепилось именно за недостатки Хьюбера; потягивая старый бренди, он начал мысленно их перебирать, а заодно и недостатки Уиттла. Рассеянность, неумение следить за ситуацией — к этому недостатку Хьюбера он возвращался мыслями снова и снова. Вот и сейчас, за рулем, сказал себе Блумсбери, любая вывеска автозаправки может отвлечь Хьюбера от его прямой обязанности — управления машиной. С той же серьезностью Блумсбери обдумывал и другие грехи друзей, как смертные, так и простительные. В конце концов цепь его размышлений была прервана следующими словами Уиттла: Старые добрые деньги!

Я никак не мог оставить их себе, бескомпромиссно заявил Блумсбери. За окнами мелькали коровы, то слева, то справа. То, что в течение нашей совместной жизни это были наши деньги, что мы их вместе взращивали, вместе ими гордились, ничуть не меняет того факта, что исходно это были скорее ее деньги, чем мои, закончил он. Ты мог купить себе катер, сказал Уиттл, или дом, или лошадь. Подарки для своих друзей, которые поддержали тебя в исполнении этой трудной и, да будет мне позволено так сказать, довольно неприятной обязанности, добавил Хьюбер, вжимая педаль газа до самого пола, так что машина «прыгнула вперед». Пока все это говорилось, Блумсбери занимал себя обдумыванием одного из своих любимых выражений, а именно: Все прояснится, когда приспеет время. А еще он вспоминал несколько случаев, когда Хьюбер и Уитгл приходили к нему на обед. Они восхищались, как ему помнилось, не только жратвой, но и хозяйкой дома, чей внешний вид как с лицевой, так и с обратной стороны был ими тщательно изучен и подробно прокомментирован. До такой степени подробно, что все это предприятие (дружба) стало в его глазах совершенно невыносимым и разрушительным. В какой-то момент Хьюбер даже протянул руку с намерением потрогать эту самую, когда она была рядом, и согнута, и выпирала, и Блумсбери, как гостеприимный хозяин в соответствии с логикой ситуации был вынужден долбануть ему по запястью суповой ложкой. Золотые денечки, думал Блумсбери, безоблачное небо нашей солнечной юности.

Это же полный идиотизм, сказал Хьюбер, что мы не знаем об обстоятельствах, окружающих аннулирование вашего союза ничего кроме того, чем ты, по собственной своей воле, решил с нами поделиться. А что вы хотите знать? спросил Блумсбери, сознавая однако, что они захотят все. Думаю, было бы не только интересно, но и поучительно, небрежно сказал Уиттл, узнать, например, с какого момента совместная жизнь стала окончательно невозможной, плакала ли она, когда ты сказал ей, плакал ли ты, когда она сказала тебе, был ли инициатором ты, или инициатива принадлежала ей, имели ли место драки, связанные со взаимным нанесением ударов, или все ограничивалось швырянием предметами как с твоей, так и с ее стороны, имели ли место проявления психологической жестокости, какие именно проявления жестокости и с чьей стороны, имела ли она любовника, или она не имела любовника, имелась у тебя любовница, или не имелась, остался ли телевизор тебе, или телевизор остался ей, пропорцию распределения домашнего имущества, включая в это число посуду, белье, электрические лампочки, кровати, бельевые корзины, кому достался ребенок, если таковой имелся, какие пищевые продукты остались в кладовке на настоящий момент, какова судьба лекарств, включая сюда меркурохром, спирт для компрессов, аспирин, сельдерейную тонизирующую настойку, гель магнезии, таблетки «Не спи за рулем» и нембутал, был это веселый развод или невеселый развод, платила адвокатам она, или адвокатам платил ты, что сказал судья, если в разводе участвовал судья, пригласил ли ты ее на «последнее свидание» после вынесения положительного решения или не пригласил, была ли она тронута этим жестом или не была, если, конечно же, этот жест имел место, был ли прощальный ужин, если прощальный ужин был, веселым, или он был невеселым — короче говоря, сказал он, мы хотели бы прочувствовать это событие. Нас бы это взбодрило, узнав, сказал Хьюбер. Я помню, как это было, когда улетела моя прежняя жена Элеонор, сказал Уиттл, но очень смутно, после стольких-то лет. Однако Блумсбери думал.

Пелли, ты слыхала новость, что Марта, моя жена, покинула меня на аэроплане? Этим долбаным рейсом, где разносят шампанское? О, ваша чудесность, это какую ж бесстыжую режу нужно иметь, чтобы слинять от такого приятного мужчины, как вы? Что ж, Пелли, такая уж селязи, ничего от нее не осталось, кроме бутылки шампуня в будуаре. Это ж надо быть такой сукой, чтобы решиться на подобный акт лезе-мажесте[5] против суверенной персоны вашего могущества. В конце, Пелли, она заперлась в сортире и не вышла даже на День флага[6]. Прям не верится, мистер Блумсбери, что вот такая вот существует бок о бок с нами, порядочными девушками, во второй половине двадцатого века. И не больше доброты чем в палке, и не больше благодарности, чем в долбаном налоговом управлении. Ой, мистер Блумсбери, а мой-то муж Джек, он затащил телевизор аж прямо в кровать, теперь я об этот ящик всю ночь спиной стукаюсь. В кровать? В кровать. Сколько долгих, сколько томительных лет прошло, Пелли, с того времени, когда любовь еще трогала мое сердце. О-о-о, ваше изящество, да во всем Западном полушарии не сыщется молоденькой девушки, способной устоять перед великолепием такого приятного мужчины, как вы. И все это брак, Пелли, это он разбил во мне любовь. Да, мой Блумчик, это очень серьезное высказывание, но при всем при том — трагически верное. Я не напрашиваюсь на жалость, Пелли, я не хочу, чтобы меня жалели, взрослым людям катастрофически недостает взаимопонимания, так стоит ли дополнительно замутнять эту проблему чувствами? Я абсолютно согласна с вашим роскошеством, вот провалиться мне на месте, если я не говорила Джеку тыщу раз: взаимопонимание это все.

Будучи по преимуществу людьми нрава живого и даже грубоватого, друзья семьи отнюдь не прерывали затянувшихся раздумий Блумсбери какими-нибудь неуместными замечаниями, но хранили молчание и полную, приличную случаю, серьезность. Однако в конце концов Уиггл сказал: как следует из моего личного опыта, боль расставания может быть, я бы сказал, безмерной. Безмерной, сказал Хьюбер, это надо же, какое дурацкое слово. А тебе-то откуда знать? — спросил Уитгл, ты и женат-то не был. Может, я и не знаю ничего про брак, веско сказал Хьюбер, но вот про слова — знаю. Безмерной, передразнил он друга и хихикнул. У тебя нет никакой тонкости, сказал Уиттл, это ясно, как Божий день. Тонкость, сказал Хьюбер, ну, ты вообще. Полный восторга, он начал крутить баранку, бросая машину то влево, то вправо. Это все бренди, сказал Уиттл, перебрал ты, вот что. Чушь ты порешь, сказал Хьюбер, собирая свое лицо в маску полной надежности и благопристойности. У тебя был инсульт, сказал Уиттл, пусти-ка меня за руль. Тебя за руль! воскликнул Хьюбер, да ты знаешь, из-за чего ушла от тебя твоя страшная, как смертный грех супружница? Из-за твоей механической дебильности, вот из-за чего, она сама мне так сказала в день слушанья. Механическая дебильность? - поразился Уиттл, не понимаю, что она имела в виду. Затем Хьюбер и Уиттл немного подрались за руль, но это было дружелюбно, без злобы. Пока они дрались, Понтиак «Чифтен» вел себя весьма опасно, мотался из стороны в сторону, чуть не вылетая на обочину, однако поглощенный раздумьями Блумсбери этого не замечал. До чего же интересно, думал он, что и после столь долгого разрыва беглая жена все еще может удивить своего бывшего мужа. Удивление, думал он, есть великая вещь, именно оно не дает нам одрябнуть.

Ну, так как, сказал Уиттл, как оно ощущалось? Какое оно? — спросил Блумсбери.

Физическое разобщение, о котором мы говорили чуть раньше, сказал Уиттл. Мы желаем знать, как оно ощущается? Главный вопрос это не что ты чувствуешь, а что это значит, рассудительно ответил Блумсбери. Господи Иисусе, сказал Хьюбер, я расскажу вам про мой роман. И что это был за роман? спросил Блумсбери. Девица была из Красного креста, звали ее Бак Роджерс, сказал Хьюбер. Из чего состоял твой роман? спросил Уиттл. Он состоял из того, что мы поднялись на верхушку Крайслер - билдинга и осмотрели город с птичьего полета. Было б о чем говорить, пренебрежительно фыркнул Уиттл, и как все это кончилось? Плохо, сказал Хьюбер. Она что, прыгнула? спросил Уиттл. Нет, это я прыгнул, сказал Хьюбер. Ты у нас всегда был попрыгунчиком, сказал Уиттл. Да, разозлился Хьюбер, я принял предосторожности. Ну и как, спросил Уитгл, раскрылся твой парашют? Со звуком, как когда валится штабель досок, сказал Хьюбер, но она ни о чем не догадалась. Вот и вся любовь, печально сказат Уиттл. Но зато какая чудесная панорама города, заметил Хьюбер. Уиттл повернулся к Блумсбери и сказал: передай нам ощущение.

Мы можем подвергнуть обсуждению значение, сказал Блумсбери, но не чувства. Эмоции существуют лишь постольку, поскольку ты делишься ими со своими друзьями, сказал Уиттл. Каковые, по моему глубочайшему убеждению, суть все, что у тебя осталось в мире, сказал Хьюбер. Дабы успокоить Хьюбера, Уиттл приложил к его лбу, обширному и багровому, носовой платок, смоченный бренди. Однако Хьюбер не желат быть успокаеваемым. Возможно, есть родственники, заметил Уиттл, того или иного рода. Сомнительно, сказал Хьюбер, учитывая его положение, теперь, когда не осталось денег, я рискнул бы сказать, что не осталось и родственников. Эмоции! воскликнул Уиттл, да когда они были у нас в последний раз? Думаю, во время войны, отозвался Хьюбер, когда все эти парни отправлялись на запад. Я дам тебе сто долларов за ощущение, сказал Уиттл. Нет, сказал Блумсбери, я решил, что нет. Выходит, горько сказал Хьюбер, мы достаточно хороши для массовки в аэропорте, чтобы твоя жена не плакала, но недостаточно хороши, чтобы ты поделился с нами своими переживаниями. Да при чем тут хороши-не хороши? — отмахнулся Блумсбери, обдумывая тем временем фразу Уиттла, что друзья семьи суть все, что у него осталось, утверждение крайне огорчительное, хотя, если не кривить душой, возможно, и верное. Господи, воскликнул Уиттл, да что же это за человек? А Хьюбер сказал: говнюк!

Как-то в кино, вспоминал Блумсбери, экранный Тьюсди Уэлд вдруг повернулся, посмотрел ему прямо в лицо и сказал: Ты хороший человек. Ты хороший, хороший, хороший. Он тут же встач и вышел из зала с сердцем, поющим от счастья. Однако при всей сладостности той ситуации она ни на вот столько не помогла ему в ситуации нынешней. И это достопамятное воспоминание ничуть не помешало друзьям семьи остановить машину под деревом и бить Блумсбери по лицу сперва бутылкой из-под бренди, а затем монтировкой, бить, пока не вышло наружу скрываемое ощущение, в форме соленой воды из глаз, черной крови из ушей и самых разнообразных слов изо рта.

СКАЖИ ТЫ МНЕ

1

Хьюберт подарил Чарльзу и Айрин на Рождество очаровательного младенца. Младенец оказался мальчиком, звали его Пол. Чарльз и Айрин много лет мечтали о ребенке, так что подарок пришелся очень кстати. Они стояли у колыбельки и не могли оторвать глаз от Пола. Это был прелестный ребенок, черноглазый и темноволосый. Где ты его взял? — спросили Хьюберта Чарльз и Айрин. В банке, — сказал Хьюберт. Этот озадачивающий ответ несколько озадачил Чарльза и Айрин. Взрослые пили глинтвейн. Пол наблюдал за ними из колыбельки. Хьюберт еще раз порадовался, что сумел порадовать Чарльза и Айрин. Они выпили еще глинтвейна.

Родился Эрик.

Хьюберт и Айрин состояли в тайной связи. По их глубокому убеждению Чарльз не должен был ничего знать. Поэтому они купили кровать и поставили ее в другом доме, доме, находившемся в некотором удалении от дома, где жили Чарльз, Айрин и Пол. Новая кровать была немного узковата, однако вполне удобна. Пол задумчиво поглядывал на Хьюберта и Айрин. Связь продолжалась уже двенадцать лет и считалась весьма успешной.

Хильда.

Чарльз наблюдал за взрослением Хильды из окна. Сперва она была совсем крошкой, затем четырехлетней девочкой, прошло двенадцать лет, и ей стало столько же, сколько Полу, шестнадцать. Какая прелестная девочка! — думал про себя Чарльз. Пол был вполне согласен с Чарльзом, он уже неоднократно покусывал соски прелестных хильдиных грудей. Хильда считала себя значительно взрослее почти всех ровесников Пола — но не самого Пола.

Сын Хьюберта Эрик хотел Хильду, но ему не светило.

Пол забирался в подвал и там, при тусклом свете свисающей с потолка лампочки, мастерил бомбы. Бомбы делались из высоких жестянок из-под пива «Шлитц» и вязкой, на манер пластилина субстанции, тайну которой Пол хранил в тайне. Ровесники Пола покупали эти бомбы для швыряния в своих отцов. Бомбы не причиняли отцам особого вреда, а только их пугали. Торговала бомбами Хильда; выходя на улицу, она прятала их под черным свитером.

Хильда спилила яблоню, росшую на заднем дворе. Зачем?

— Ты знаешь, что Хьюберт путается с Айрин? — спросила Хильда. Пол кивнул.

Потом он сказал:

— А мне все равно.

В Монреале они бродили по зеленому снегу, оставляя следы, похожие на кленовые листья. Пол и Хильда задавались вопросом: «В чем чудо?» «В чем чудо, вот ведь в чем вопрос», — думали Пол и Хильда. Обитатели Монреаля относились к ним очень дружелюбно, так что они обдумывали свой вопрос в атмосфере дружелюбия.

Ясное дело, Чарльз знал о связи Хьюберта и Айрин с самого начала. Но ведь Хьюберт подарил нам Пола, говорил он себе. Он не мог понять, зачем Хильда спилила яблоню.

Эрик сидел в одиночестве.

Пол положил руки на плечи Хильды. Хильда закрыла глаза. Они держали друг друга в объятиях и обдумывали свой вопрос. Франция!

Айрин купила для всех пасхальные подарки. Откуда мне знать, на какой части пляжа будет лежать Розмари? — спросила она себя. Черный скелет яблони, так и торчавший у Хильды на заднем дворе, побелел.

Диалог Пола и Энн.

— Ну что еще тебе взбрело на ум? — возмутилась Энн. — Ты бы хоть подумал, что говоришь.

— Тоже мне, Гиацинтовая Девочка! Иди, торгуй своими гиацинтами.

— Это портрет, — сказал Хьюберт, — составленный изо всех пороков нашего времени во всей полноте их развития.

Эрикова бомба оглушительно громыхнула прямо под ногами у Хьюберта. Хьюберт перепугался. Так что же решено? — спросил он у Эрика. Эрик не смог ответить.

Айрин и Чарльз говорили о Поле. Я вот все задумываюсь, как он там во Франции, — задумался Чарльз. А я задумываюсь, полюбила ли его Франция. Айрин снова задумалась про Розмари. Чарльз задумывался, не была ли бомба, брошенная Эриком в Хьюберта, изготовлена его пасынком Полом. А еще он задумался о странном слове «пасынок», не заставлявшем его прежде задумываться. Как это — «в банке»? — задумался он. Что означали эти слова Хьюберта — «в банке»? — спросил он у Айрин. Понятия не имею, — сказала Айрин. Дрова в камине трещали и сыпали искрами. Вечерело.

В датском городке Силкеборге Пол задумчиво созерцал Хильду. Ты любишь Ингу, — сказала Хильда. Пол тронул ее за руку.

Розмари вернулась.

Пол взрослел. Ну и раздолбай же он, этот Эрик, — посочувствовал он.

2

Вот какая любовь соединяла Хьюберта и Айрин: — Это вполне приличная кровать, — скзала Айрин Хьюберту, — Разве что малость узковата.

— Ведь ты знаешь, что Пол мастерит у вас в подвале бомбы, верно? — спросил Хьюберт.

Одетая в красный свитер Инга расчесывала свои длинные, золотистые волосы.

— Как фамилия этого писателя, который написал все эти книжки про собак? — спросила Розмари.

Хильда сидела в кафе и ждала Пола, он возвращался из Дании. К ее столику подошел Говард. Уйди, Говард, — сказала Говарду Хильда, — я жду Пола. Да ладно, Хильда, — уныло пробубнил Говард, — позволь мне присесть здесь хоть на минутку. Только на минутку. Я не буду к тебе вязаться, надоедать. Я просто хочу посидеть за твоим столиком, побыть рядом с тобой, вот и все. Знаешь, а я ведь был на войне. — Ну садись, садись, — вздохнула Хильда. — Только не трогай меня руками.

Чарльз написал стихотворение об Эдварде, собачке Розмари. Секстинами.

— Папочка, а почему ты решил написать это стихотворение про Эдварда? — восхищенно спросила Розмари. Потому, — сказал Чарльз, — что тебя не было с нами.

Эрик слонялся по Йельскому университету.

Айрин сказала: «Хьюберт, я тебя люблю». Хьюберт сказал, что он очень этому рад. Они лежали на кровати в том доме, думая об одном и том же, о зеленом снеге Монреаля и о черноте Черного моря.

— Причина, по которой я спилила яблоню, только ты учти, Говард, я никому об этом раньше не рассказывала, состояла в том, что ей было тогда ровно столько же лет, сколько мне, шестнадцать, и она была очень красивая, и я была очень красивая, как я думаю, и мы обе были там, и она, и я, и я не могла этого выдержать, — сказала Хильда. А ты и сейчас, в девятнадцать, тоже очень красивая, — сказал Говард. Ты только без рук, — сказала Хильда.

Хьюберт играл на понижение, а акции пошли вверх. Он потерял десять тысяч. В ближайшее время мне будет трудно платить за этот дом, — сказал он Айрин, — Ты не могла бы взять это на себя? Конечно же, милый, — сказала Айрин, — А сколько это стоит? Девяносто три доллара в месяц, — сказал Хьюберт. — И так каждый месяц. Не так уж и много, — сказала Айрин. Хьюберт протянул было руку, чтобы приласкать Айрин, но потом передумал.

На прикроватном столике горела толстая свеча. Айрин улыбнулась.

Эдварду надоело позировать для Чарльзовой секстины. Он потянулся, громко зевнул и укусил себя за репицу хвоста.

Пол стряпал в подвале пластичную взрывчатку для новой партии бомб. На верстаке лежала ветка яблони. Иные семена упали в его ящик с инструментами. В банке? — думал он. Как это — «в банке»? Он вспоминал дружелюбие Монреаля. Черный свитерок Хильды на стуле. Господь Бог изощрен, но не злонамерен, как сказал Эйнштейн. В руках Пола были инструменты. В том числе шило. Теперь, думал он, нужно разжиться жестянками из-под пива «Шлитц». И поскорее.

Айрин задумывалась, любит ее Хьюберт по-настоящему или просто говорит так, чтобы сделать ей приятное. Она задумывалась, можно ли это выяснить, а если да, то каким образом. Хьюберт симпатичный. Но ведь Чарльз тоже симпатичный, если на то пошло. Да и я, я тоже все еше вполне красивая, — напоминала она себе. Не той, конечно же, красотой, как юные девушки вроде Хильды и Розмари, а другой. У меня зрелая красота. Вот именно. В банке? — думала Инга. Эрик вернулся на праздники домой. Анна Тереза Тименецкая написала книгу, И. М. Бохенский снабдил ее предисловием.

Розмари составила список лиц, не написавших ей письма этим утром:

Джордж Льюис Питер Элкин Джоан Элкин Говард Тофф Эдгар Рич Марси Пауэре Сью Браунли и многие прочие

— Мне требуется новое шило, — сказал Пол продавцу хозяйственного магазина.

— Шилья бывают разной длины, — сказал продавец. — Какое вам требуется?

— Ну, примерно такое, — сказал Пол, широко расставив пальцы. О, Хильда!

— Как его звать? — спросили Хьюберта Чарльз и Айрин.

— Его звать, — ответил Хьюберт, — Пол.

— Совсем малютка, — заметил Чарльз.

— Мал золотник, да дорог, — констатировал Хьюберт.

— Можно я закажу тебе что-нибудь выпить? — спросил Говард у Хильды, — Ты уже пробовала граппу? Жители этой страны предпочитают граппу всем прочим напиткам.

— Твое время истекло, — безжалостно объявила Хильда. — Убирайся из этого кафе.

— Как это «убирайся»? — робко возмутился Говард, — Здесь же свободная страна, или как?

— Или как, — отрезала Хильда. — Что касается твоего сидения за этим столиком, эта страна и близко не лежала со свободной. К тому же я улетаю в Данию ближайшим самолетом.

Почтальон («Мой почтальон», по мнению Розмари) упорно придерживался дурацкой привычки обслуживать сперва ту, противоположную сторону улицы и только потом — эту. Розмари съела миску «Трехминутной овсянки».

Эрик подстриг себе ногти одной из этих двадцатипятицентовых подстригалок для ногтей.

Бомба, брошенная Генри Джексоном в своего отца, не взорвалась.

— Зачем ты бросил в меня эту пивную банку? — спросил у Генри Джексона отец. — И почему она тикает, ну прямо как бомба?

Хильда забежала в подвал к Полу.

— Пол, — сказала она, — ты не одолжишь мне топора? Или пилу?

Хьюберт тронул левую грудь Айрин.

— Они у тебя очень красивые, — сказал он Айрин. — Они мне нравятся. А тебе не кажется, что они слишком зрелые? — озабоченно спросила Айрин. Зрелые?

3

Гиацинтовая Энн хотела Пола, но ей не светило. Пол спал с Ингой, в Дании.

Чарльз смотрел из окна на Хильду. Хильда играла под яблоней. Она вонзила зубы в яблоко. Яблоко оказалось очень невкусным, Хильда задумчиво взглянула на яблоко. Чарльз заплакал. Перед этим он читал Бергсона. Он поразился своим слезам и, пребывая в пораженном состоянии, решил, что пора бы и поесть. Айрин дома не было. В холодильнике тоже ничего не было. Ну и чем же прикажете полдничать? Сходить, что ли, в закусочную?

Розмари посмотрела на Пола. Да нет, — подумала она, — для меня он слишком молод.

Эдвард встретил на улице Эрика.

Желая объяснить Энн, почему той ничего не светит с Полом, Инга написала нижеследующее письмо:

Дорогая Энн.

Я глубоко тронута чувствами, выраженными тобой в нашем недавнем разговоре по радиотелефону. Понравилось ли тебе Черное море? Я надеюсь, что да, а также надеюсь, что ты получишь удовлетворение от этого круиза. Я всегда держала судоходную компанию «Матсон» на хорошем счету. Однако я вынуждена сообщить тебе, что в настоящий момент Пол глубоко вовлечен в любовную связь со мной, Ингой Гроте, очень приличной девушкой из Копенгагена, где мы с ним и находимся, а потому не имеет возможности откликнуться на твои предложения, хотя им никак не откажешь в убедительности формулировок и в привлекательности. Ты разговариваешь по телефону прекрасным литературным языком. Кроме того я считаю себя обязанной отметить, что, если Пол и полюбит в ближайшем будущем какую-либо девушку кроме меня, этой девушкой неизбежно окажется Xwibda, эта девушка из девушек. Хиль да! О, сколь замечательна эта девушка! Само собой, всегда остается вариант, что он полюбит некую девушку, которую еще не встретил, однако подобная возможность кажется мне призрачной. Как бы там ни было, я хочу поблагодарить тебя за гиацинты, они оказались совсем не лишними, и мы обещаем думать о тебе время от времени.

Твой друг Инга.

Чарльз лежал в постели вместе со своей женой Айрин. Он тронул левую грудь Айрин. Они у тебя очень красивые, — сказал Чарльз. Спасибо, Чарльз, — сказала Айрин.

Телеграмма Говарда Эрику так и не дошла до адресата.

Хьюберт серьезно задумался, что бы подарить Чарльзу и Айрин на Рождество. С чем могу я прийти к этим людям, чьей дружбой я так дорожу, чтобы их счастье буквально било через край?

Понравится ли им гамелан? Лоскутный коврик?

— О, Хильда, — радостно сказал Пол, — как давно я не был с тобой рядом. Почему бы нам не поужинать где - нибудь втроем?

— Чарльз! — воскликнула Айрин, — ты совсем изголодался. И ты плакал! Твоя серая куртка вся мокра от слез. Сейчас, я приготовлю тебе бутерброд с ветчиной и сыром. По счастью я только что вернулась из гастрономического магазина, где я купила ветчину, сыр, хлеб, салат, горчицу и бумажные салфетки. Да, кстати, — сказал Чарльз, — что-то Хьюберта не видно, не слышно. Ты его встречала в последнее время? Он посмотрел на свою мокрую от слез куртку. Нет, и давно, — сказала Айрин. — Не знаю уж почему, но за последнее время Хьюберт как-то отдалился. О, Чарльз, можно мне увеличить домашние расходы на девяносто три доллара в месяц? Мне нужна мастика для пола, а еще я хотела бы подписаться на «Нейшнл Джиогрэфик».

— Каждый месяц?

Энн стояла у борта и смотрела на Черное море. Она бросила в него гиацинты — не один, а дюжину, или больше. Гиацинты плавали в черной воде.

— Сдайте, пожалуйста, мочу на анализ, — сказала медицинская сестра.

Пол положил новое шило в ящик с инструментами. Что это такое присматривал Эрик в магазине, никак ружье?

Айрин, — сказал Хьюберт, — я тебя люблю. Я не говорил тебе этого прежде потому, что меня сдерживало то обстоятельство, что ты замужем за моим близким другом Чарльзом. А сейчас, в этом хроникальном кинотеатре, я чувствую близость к тебе, едва ли не впервые. Интимную близость. Я чувствую, что и в тебе — возможно — есть хоть сколько-нибудь любви ко мне. Так значит, — сказала Айрин, — то, что ты подарил нам на Рождество Пола, имело символическое значение?

Инга улыбнулась.

Розмари улыбнулась.

Энн улыбнулась.

Прощай, Инга, — сказал Пол, — Твоя чудесная белокурость была чудесна, и я навсегда запомню тебя такой. Прощай! Прощай!

Говард обналичил чек «Америкен Экспресс». Ну и что же мне делать с этими деньгами? — задумался он. Теперь, когда Хильда улетела в Данию, все финансовые обстоятельства утратили всякий смысл. Он вернулся в кафе, в слабой надежде, что Хильда пошутила или передумает.

Чарльз снова поставил вино на конфорку.

Отец Генри Джексона простодушно размышлял: Ну как же так, ведь Генри совсем еще ребенок, ну разве может он быть анархистом?

— Гарри, — сказал Пол, — свали эти жестянки в углу за горном. И спасибо, что ты дал мне попользоваться своим пикапом, в такую-то холодную погоду. Думаю, тебе нужно поскорее разжиться шипованной резиной, по прогнозам в наших местах со дня на день ожидается снегопад. Обильные снегопады.

Говард Хильде: Не хочешь меня понимать, ну и не надо. Я тихо, незаметно угасну.

— Куда это ты с ружьем? — спросил Эрика Хьюберт.

— Мне кажется, Эрик, что практически невозможно прочитать хотя бы одну из книг Джоэла С. Голдсмита о единстве всего живого и не стать лучше.

— Эрик, — закричала Айрин, — вынь сейчас же дуло изо рта!

Эрик!

4

О, Хьюберт, ну зачем ты подарил нам этого проклятого младенца? Пола, то есть. Ты что, не понимал, что он вырастет?

Французская провинция (провинциальная Франция) покрылась золотой травой. Мы тут ищем бар, — сказали они, — который называется «Корова на крыше», или что - то в этом роде.

Инга раскинула руки и роскошно потянулась. Ты, Пол, принес мне столь чудесное счастье, что, хоть я и знаю, что вскоре ты меня покинешь, дабы воссоединиться с Хильдой, этой девушкой всех времен и народов, все равно мне приятно находиться здесь, на этой прекрасной датской кровати, вместе с тобой. Ты хотел бы побеседовать сейчас о феноменологической редукции? Или ты предпочел бы скушать слойку?

Эдвард считал катышки сухого корма «Пард» в своей миске.

— В банке? — спросила себя Розмари.

— Чарльз, я решила съездить с Хьюбертом на Виргинские острова. Ты ничего не имеешь против? Так как положение Хьюберта на бирже претерпело радикальные изменения к лучшему, мне кажется, что он имеет право немного отдохнуть под ласковыми лучами солнца.

— Гиацинты? — поразился капитан пограничного катера.

Молодая яблоня, взросшая на могиле своей предшественницы, уверенно тянулась к небу.

Он задумался, завернуть его в красивую бумагу, как подарок, или отнести Чарльзу и Айрин как есть, в коробке. Он не мог ничего решить. Он решил выпить. Пока Хьюберт смешивал себе водку с мартини, Пол расплакался. Я вот думаю, не слишком ли крепко я смешиваю?

Монреальский снег заносил колеса красного «Рамблера». Пол и Хильда обнялись. В чем чудо? — думали они. Они думали, что ответ может таиться в их глазах, или в неразделенности их дыхания, но не были до конца уверены. Возможно, все это иллюзия.

ВОЗДУШНЫЙ ШАР

Воздушный шар, стартовавший с Четырнадцатой стрит, из точки, точное местоположение которой я не могу назвать, распространялся всю ночь, пока люди спали, на север и достиг Центрального парка. Здесь я его остановил; северная кромка, нависшая прямо над Плаза, колыхалась плавно и чуть непристойно. Испытывая легкую досаду от задержки, пусть даже и вызванной необходимостью защитить деревья, и не усматривая серьезных причин, почему бы шар не мог распространяться вверх, над уже укрытыми частями города, в находящееся там «воздушное пространство», я попросил техников заняться этим делом. Мягкое, еле слышное шипение вытекавшего из вентилей газа продолжалось все утро. В конечном итоге раздувшийся шар накрыл полосу с неправильной формы краями, длиной в сорок пять городских кварталов с севера на юг, захватывавшую до шести кварталов по ту и другую сторону от Пятой авеню. Вот такая сложилась ситуация.

Но вряд ли стоит употреблять здесь термин «ситуация», неявно предполагающий совокупность обстоятельств, ведущую к некоей развязке, к некоему снятию напряжения; никаких ситуаций не было и в помине, — только нависший над городом шар: темно-серый и темно-коричневый тона, превалировавшие в его окраске, резко контрастировали со светло-ореховыми и тускловато-желтыми включениями. Намеренное отсутствие доводки вкупе с умелым монтажом придавали поверхности грубоватую, неухоженную фактуру, продуманно размещенные во внутренней полости балластные грузы служили якорями, крепившими эту гигантскую, изменчивой формы массу в целом ряде точек. Это теперь информационные средства обрушивают на нас целый поток оригинальных идей, работ, исполненных несомненного изящества, и являющихся одновременно этапными в истории надувательства, в тот же момент не было ничего, кроме этого конкретного шара, накрывшего Манхэттен.

Еще были реакции. Некоторые люди находили шар «интересным». Такой ответ на огромность шара, на неожиданность его появления над городом может показаться неадекватным, но, с другой стороны, если принять во внимание отсутствие массовой истерии и прочих социально обусловленных проявлений озабоченности, его можно назвать взвешенным и «зрелым». Поначалу было некоторое количество споров относительно «смысла» шара, однако они быстро стихли, мы так давно научились не придавать смыслам решающего значения, что их поисками занимаются теперь крайне редко, ну, разве что в случаях, связанных с простейшими, безобиднейшими явлениями. Было достигнуто согласие, что раз уж смысл шара никогда не станет известен с абсолютной точностью, дальнейшее его обсуждение совершенно бессмысленно, или, во всяком случае, менее осмысленно, чем действия тех, кто, например, подвешивал на некоторых улицах к тусклосерому брюху шара синие и зеленые бумажные фонарики, или тех, кто с восторгом хватался за возможность написать на той же самой поверхности послания миру, декларируя свою готовность к исполнению некоторых противоестественных действий, либо аналогичную готовность своих знакомых.

Бесстрашные дети прыгали, особенно в тех местах, где шар парил совсем близко к зданиям, так что промежуток между ними составлял считанные дюймы, либо в местах, где шар вступал в прямое соприкосновение со зданием, чуть-чуть прижимаясь к какой-либо из его сторон, так что шар и здание казались единым целым. Верхняя поверхность (извините за тавтологию) была структурирована таким образом, что получался некий «ландшафт», небольшие долины чередовались с небольшими же возвышенностями и холмиками, взобравшись на шар, вы могли совершить прогулку или даже путешествие из одного места в другое. Было очень приятно спускаться бегом по пологому склону и тут же подниматься по противоположному, столь же пологому, или перепрыгивать через узкие расщелины. Упругая поверхность позволяла прыгать на ней, как на батуте, или даже падать, буде вам того захочется. Возможность всех этих, а также и многих других движений, открывавшаяся при обследовании «верхней» стороны шара, приводила в бешеный восторг детей, привыкших к плоской, жесткой шкуре города. Однако шар был запущен отнюдь не на потеху детям.

К тому же количество людей, детей и взрослых, рискнувших воспользоваться вышеописанными возможностями, было совсем не так велико, как можно бы ожидать, наблюдалась некая робость, отсутствие доверия к шару. Более того, случались и проявления враждебности. По той причине, что мы удачно спрятали насосы, подававшие гелий во внутреннюю полость, а также из-за необъятных размеров оболочки, не позволявших блюстителям порядка определить положение источника — то есть точки, откуда поступал газ — те из городских чиновников, под чью ответственность подпадают обычно подобные явления, выказывали заметную досаду. Раздражала явная бесцельность шара (как, впрочем, и само его присутствие). Напиши мы на оболочке огромными буквами что-нибудь вроде «ПРОВЕРКА РЕЗУЛЬТАТОВ ЛАБОРАТОРНОГО ЭКСПЕРИМЕНТА» или «ЭФФЕКТИВНЕЕ НА 18 %», эту трудность удалось бы обойти. Однако я и думать о таком не мог. В целом власти проявляли удивительную — если учесть грандиозные масштабы аномалии — терпимость, объяснявшуюся, во-первых, результатами секретных ночных экспериментов, однозначно показавших полную невозможность убрать или уничтожить шар, во-вторых же, все растущей симпатией (не без примеси ранее упомянутой враждебности), проявлявшейся по отношению к шару рядовыми гражданами.

Как единичный шар может дать достаточно материала для многолетних размышлений о шарах, так же и каждый единичный гражданин выражал в избранной им позиции целый комплекс позиций. Кто-нибудь мог, к примеру, психологически связывать шар с понятием «омрачать», как в высказывании: «Грязная клякса огромного шара омрачала прозрачную синеву Манхэттенского неба». Иначе говоря, по мнению этого человека шар являлся неким надувательством в переносном и прямом смысле этого слова, чем-то низшим (а переносном же смысле, прямой смысл самоочевиден), чем видневшееся прежде небо, чем-то насильственно втиснутым между людьми и их небом. Но в действительности на дворе стоял январь, небо было темным и безобразным, совсем не таким, на которое хотелось бы с удовольствием любоваться, лежа на тротуаре — ну разве что вы любите, когда вам угрожают и над вами издеваются. А вот на нижнюю поверхность шара можно было глядеть с удовольствием, мы этим предусмотрительно обеспокоились, окрасив ее по преимуществу в мутно-серый и коричневый тона, резко контрастировавшие со светло-ореховыми и тускловато-желтыми неухоженного вида включениями. А потому, хотя этот человек и думал омрачает, его мысли окрашивались определенной примесью радостного понимания, с боем прорывавшегося сквозь предвзятое отношение.

С другой стороны другой человек мог воспринимать шар как составную часть некоей системы нежданных даров, вроде как, если твой работодатель заявляется в комнату и говорит: «Слышь, Генри, возьми эту пачку денег, приготовленную мною для тебя, потому что дела у нас тут идут отлично, и я восхищен, как ловко ты отшиваешь этих красавцев, без какового отшивания наш отдел не смог бы процветать, а если бы и процветал, то не так пышно, как оно есть». Для этого человека шар мог символизировать «отвагу и силу», стать героическим — пусть даже и малопонятным — жизненным эпизодом.

Еще кто-то мог сказать: «Не будь примера …, крайне сомнительно, чтобы … существовал сегодня в его сегодняшнем виде», и найти многих, готовых подписаться под этим мнением, равно как и многих, готовых с жаром его оспаривать. Были привлечены идеи «распухания» и «воспарения», а также и концепции мечты и ответственности. Отдельные личности погружались в поразительно детализированные фантазии, связанные с желанием либо бесследно исчезнуть в шаре, либо его поглотить. Интимный характер этих желаний, их первооснов, глубоко затаенных и безвестных, препятствовал открытому обсуждению, однако есть свидетельства, не позволяющие сомневаться в их широкой распространенности. Раздавались голоса, что важнее всего непосредственные ощущения, возникающие у вас, когда вы находитесь под шаром, некоторые люди утверждали, что они испытывают теплоту и защищенность, незнакомые им по прежнему опыту, в то время как противники шара ощущали, во всяком случае — говорили, что ощущают, тяжесть и скованность.

Мнения разделились:

«чудовищные излияния» «арфа»

ХХХХХХХ «в контрасте с более темными частями» «внутренняя радость» «большие прямые углы»

«консервативный эклектизм, господствовавший до последнего времени в конструировании воздушных шаров» «необычная смелость» «теплые, мягкие закоулки»

«так ли уж ценна способность растекаться, чтобы приносить ей в жертву целостность?» ‹?Quelle catastrophe!» «чавканье»

Удивительным образом, люди начали позиционировать себя в отношении характерных элементов шара: «Я буду на Сорок седьмой стрит, в том месте, где он опускается почти до тротуара, рядом с «Аламо Чили Хауз», или «Почему бы нам не подняться наверх, не подышать свежим воздухом, или немного прогуляться в том месте, где он образует крутую дугу вдоль фасада Галереи современного искусства…» Малые складки открывались для прохода только на какое-то время, так же как и «теплые, мягкие закоулки», в которых… Но вряд ли стоит говорить о «малых складках», каждая складка что-то да значила, ни одной из них нельзя было пренебрегать (словно, войдя в нее, вы не имели никаких шансов встретить кого-нибудь, способного во мгновение ока переключить ваше внимание с того, чем оно было занято прежде, на новые занятия, риски и эскалации). Каждая складка была существенна, встреча шара со зданием, встреча шара с человеком, встреча шара с шаром.

Высказывалась догадка, что наиболее привлекательными чертами шара являются его изменчивость и неопределенность. Иногда какой-нибудь пузырь, вздутие или целый участок структуры по собственной своей инициативе перебирался на восток, к самой реке, что напоминало перемещение армейских подразделений, наблюдаемое на карте, в штабе, удаленном от поля битвы. Затем эта часть могла быть отброшена на прежнее место, или отойти еще куда-либо: на следующее утро она могла сделать новую вылазку или бесследно исчезнуть. Эта способность шара непредсказуемо изменяться представлялась очень привлекательной, особенно для людей, чья жизнь катится по жестко определенной колее, для кого изменения желанны, но недоступны. Все двадцать два дня своего существования хаотично непостоянный, разительно непохожий на вымеренную, прямоугольную сеть наших жизненных путей, шар представлял собой прекрасный объект для самоиндентификации. Вторжение сложной техники во все, за редкими исключениями, области человеческой деятельности неуклонно увеличивает объем необходимой специальной подготовки и тем самым препятствует свободному изменению рода занятий; с нарастанием этой тенденции все больше и больше людей, чувствующих себя не на своем месте, будет обращаться к решениям, прототипом или, если хотите, «грубым наброском» которых может считаться шар.

Я встретил тебя, только что вернувшуюся из Норвегии, под шаром; ты спросила, не мой ли это, и я сказал, что да. Шар, сказал я, представляет собой спонтанное автобиографическое откровение, напрямую связанное с тревогой, овладевшей мной после твоего отъезда, и с сексуальной депривацией, однако теперь, когда твоя поездка в Берген завершилась, он излишен и даже неуместен. Ликвидация шара не представляла особых трудностей, обвисшую оболочку погрузили на трейлеры и увезли в Западную Виргинию, где она и хранится в ожидании какого-нибудь другого момента, когда я буду в отчаянии, возможно, когда мы с тобой поссоримся.

ПРЕЗИДЕНТ

Я не то чтобы в полном восторге от нового президента. Да, он, конечно же, странный парень (высотою всего сорок восемь дюймов в холке). Но достаточно ли одной только странности? «Достаточно ли одной только странности?» — спрашиваю я у Сильвии. «Я тебя люблю», — говорит Сильвия. Я смотрю на нее своими теплыми, добрыми глазами. «Большой палец?» — говорю я. Большой палец ее правой руки сплошь покрыт мелкими подсохшими порезами. «Пивные банки, — говорит она, — Да, он странный парень, тут уж не поспоришь. У него есть некая волшебная харизма, заставляющая людей… — Она смолкла, а затем продолжила: — Когда оркестр заводит боевую песню его избирательной кампании "Шагая с барбекю на шампурах", я просто… я не могу…»

Странность, таинственность и сложность нового президента никого не оставили равнодушным. Последнее время заметно участились обмороки. Можно ли винить в этом президента? Помнится, я сидел в Сити-центре, в ряду ЕЕ, слушал оперу «Цыганский барон». Сильвия пела в цыганском таборе, на ней был сине-зеленый цыганский костюм. Я думал о президенте. Я задавался вопросом: соответствует ли он нашей эпохе? Да, думал я, он странный парень — совсем не такой, как все наши прежние президенты, как любой из них. Не такой, как Гарфилд. Не такой, как Тафт. Не такой, как Гардинг, Гувер, Рузвельт (любой из них) или Вудро Вильсон. Затем я обратил внимание на женщину с младенцем на руках, сидевшую прямо передо мной. Я тронул ее за плечо. «Мадам, — сказал я, — мне кажется, что у вашего ребенка обморок». «Жискар! — воскликнула она и принялась отчаянно крутить младенческую голову, словно голову куклы, — Жискар, что с тобой?» Президент улыбался из своей ложи.

«За президента!» — сказал я Сильвии в итальянском ресторане. Она подняла бокал теплого красного вина. «Думаешь, я ему понравилась? Мое пение?» — «У него был довольный вид, — сказал я. — Он улыбался». — «Думаю, это была блестящая, ураганная кампания», — сказала Сильвия. «Блестящая победа», — согласился я. «Он первый в нашей истории президент, закончивший Сити - колледж», — отметила Сильвия. Стоявший неподалеку официант упал в обморок. «Но соответствует ли он нашей эпохе? — спросил я. — Если наша эпоха даже и уступает в изысканности эпохе предшествующей, из этого совсем не следует…»

«Он много размышляет о смерти, как и все люди из Города, — сказала Сильвия. — Тема смерти нависает над его сознанием огромным, вполнеба, грозовым облаком. У меня была уйма знакомых из Города, и все эти люди, за крайне незначительным исключением, были сдвинуты на смерти. Прямо какая-то одержимость». Другие официанты подхватили обморочного официанта и отнесли его на кухню.

«Думаю, — сказал я, — наша эпоха будет охарактеризована в будущих учебниках истории как эпоха незавершенных попыток и неопределенности. Когда он едет в своем черном лимузине с прозрачным верхом, я вижу маленького мальчика, который выдул огромный мыльный пузырь и стал пленником этого пузыря. Выражение его лица…» — «Другой кандидат был ошеломлен его странностью, новизной, миниатюрностью и метафизическим вхождением в тему смерти», — сказала Сильвия. «Другой кандидат не имел никакой надежды», — сказал я. Сильвия устранила некий беспорядок в своих сине-зеленых покровах. «Еще бы, — сказала она, — Не закончив Сити - колледжа и не посидев в здешних кафе, обсуждая смерть».

Как уже сказано, я не то чтобы в полном восторге. Кое-что в новом президенте не совсем ясно. Я не могу понять, что он думает. Прослушав до конца его выступление, я никогда не могу вспомнить сказанного. Остается только некое впечатление странности, загадочности… По телевизору лицо президента мрачнеет при каждом упоминании его имени. Может показаться, что он боится собственного имени. Затем он смотрит прямо в камеру (настороженный взгляд актера) и начинает говорить. Ты слышишь исключительно интонации. Газетные отчеты о его выступлениях неизменно ограничиваются тем, что он «затронул целый ряд вопросов, касающихся…» Закончив говорить, он выглядит совершенно потерянным. Титры передачи бледнеют и растворяются над изображением президента, стоящего руки по швам, нервно поглядывая налево и направо, словно в ожидании указаний. И в то же время статный, красивый борец за улучшение мира, баллотировавшийся против него, проиграл, несмотря на весь свой пыл и многообещающие программы, с совершенно фантастическим разрывом.

Люди падают в обморок. На Пятьдесят седьмой стрит молодая девица шлепнулась прямо перед заведением Генри Бендела. К моему крайнему смущению, тут же выяснилось, что у нее под платьем нет ничего, кроме пояса с подвязками. Я поднял ее с помощью майора Армии спасения — очень высокого мужчины с оранжевой шевелюрой — и занес в магазин. «Упала в обморок», — объяснил я дежурному администратору. Затем мы — я и майор Армии спасения — разговорились о новом президенте. «Я скажу вам, что я думаю, — сказал он. — Я думаю, он готовит нечто такое, о чем никто и не догадывается. Я думаю, он хранит это под покровом тайны. В один прекрасный день… — Майор Армии спасения энергично пожал мне руку. — Я отнюдь не собираюсь утверждать, что стоящие перед ним проблемы не являются чудовищно огромными, ошеломляющими. Тяжкое бремя президентской власти. Но если есть кто-либо, хотя бы один человек…»

Так что же будет? Что задумал наш президент? Никто не знает. Но все уверены, что он добьется успеха. Наш изнуренный век желает превыше всех прочих желаний безоглядно броситься в сердцевину проблемы, чтобы безо всяких сомнений сказать: Вот в чем трудность. А новый президент, этот крошечный, странный, блистательный человек, кажется достаточно упрямым и иззлобленным, чтобы доставить нам такое удовольствие. Тем временем люди падают в обморок. Моя секретарша отключилась на половине фразы. «Мисс Кейгл, — встревожился я, — вам дурно?» На ее щиколотке поблескивал браслет из крошечных серебряных кружочков. На каждом серебряном кружочке была одна и та же буква: @@@@@@@@@@@@@@@@. Кто такой эгот «А»? Что он значит в вашей жизни, мисс Кейгл?

Я плеснул в стакан с водой немного бренди и дал ей выпить. Я размышлял о матери президента. О ней очень мало известно. Она представляется в самых различных обличьях.

Невысокая леди, 5 футов 2 дюйма, с палочкой.

Высокая леди, 7 футов 1 дюйм, с собачкой.

Очаровательная старая леди, 4 фута 3 дюйма, с неукротимым нравом.

Ядовитая старая карга, 6 футов 8 дюймов, утратившая хвост при ампутации.

О ней известно очень мало. Однако нам вговаривают, что ее обуревают те же прискорбные влечения, что и всех нас. Совокупление. Странность. Аплодисменты. Должно быть, она довольна, что ее сын есть то, что он есть, — что его любят и им восхищаются, что он надежда миллионов. «Мисс Кейгл, выпейте это до дна. Это приведет вас в себя». Я смотрю на нее своими теплыми, добрыми глазами.

Я сидел в Сити-холле и читал программку «Цыганского барона». Рядом со зданием восемь конных полицейских дружно выпали из седел на мостовую. Хорошо обученные лошади осторожно ступали среди распростертых тел. Сильвия пела. Говорили, что малорослый человек никогда не сможет стать президентом (всего сорок восемь дюймов в холке). Будь моя воля, я не выбрал бы нашу эпоху, но она выбрала меня. Должно быть, новый президент способен к некоторым интуитивным прозрениям. Я совершенно уверен, что он способен к интуитивным прозрениям (хотя что касается прочих его качеств, то я мало в чем уверен, у меня масса сомнений). Я могу рассказать вам про путешествие его матери по западному Тибету, состоявшееся летом 1919 года, — про охотников и бурого медведя, и как она задала нахлобучку вождю патанов, пригрозив увольнением, если тот не улучшит свои познания в английском языке, — но в чем ценность подобной информации? «Я тебя люблю», — сказала Сильвия. Президент шагнул из-за занавеса навстречу ревущему залу. Мы аплодировали до боли в ладонях. Мы кричали, пока капельдинеры не зажгли фальшфейеры. Оркестр настроился. Сильвия пела вторую партию. Президент улыбался из своей ложи. В финале вся труппа соскользнула в оркестровую яму сплошной обморочной массой. Мы вопили, пока капельдинеры не порвали наши билеты.

ИГРА

Шотуэлл держит камешки и резиновый шарик в своем чемоданчике и не дает мне с ними играть. Он играет с ними один, сидя на полу рядом с пультом, играет часами напролет, приговаривая нараспев: «Разы-двазы, три - четыре», слова падают четко и размеренно, как обкатанные камешки, без раздражающей громкости, но и не настолько тихо, чтобы я мог выкинуть их из сознания. Мое замечание, что играть в камешки вдвоем куда веселее, не вызвало у Шотуэлла интереса. Я еще раз попросил разрешения поиграть в камешки, но он только помогал головой. «Почему?» — спросил я. «Они мои», — сказал Шотуэлл. Закончив игру, насытившись ею, он убрал камешки в чемоданчик.

Это нечестно, но что я могу поделать? У меня прямо руки чешутся добраться до них.

Мы с Шотуэллом следим за пультом. Мы Шотуэллом живем под землей и следим за пультом. Если на пульте произойдут некие оговоренные события, мы должны вставить свои ключи в соответствующие замки и повернуть. У Шотуэлла есть ключ, и у меня есть ключ. Если мы одновременно повернем свои ключи, вылетит птичка, активируются некие электрические цепи и вылетит птичка. Только птичка никогда не вылетает. За все эти сто тридцать три дня птичка так и не вылетела. Кроме того, мы Шотуэллом следим друг за другом. У каждого из нас есть «Кольт» сорок пятого калибра, и, если Шотуэлл начнет вести себя странно, я должен буду его застрелить. Если я начну вести себя странно, Шотуэлл должен будет меня застрелить. Мы следим за пультом, думаем о застреливании друг друга и думаем о птичке. Поведение Шотуэлла с камешками выглядит странновато. Странное оно или нет? Я не знаю. Может быть, он просто эгоистичный ублюдок, может быть, в его характере имеются определенные недостатки, может быть, у него было трудное детство. Я не знаю.

У каждого из нас есть пистолет сорок пятого калибра, и каждый из нас должен застрелить другого, если этот другой начнет вести себя странно. Насколько странной должна быть эта странность? Я не знаю. В дополнение к «Кольту», о котором Шотуэлл знает, у меня в чемоданчике спрятан «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра; Шотуэлл носит «Беретту» двадцать пятого калибра, о которой я не знаю, привязанной к икре ноги. Иногда вместо того, чтобы смотреть на пульт, я пристально смотрю на Шотуэллов «Кольт», но это просто обманный маневр, в действительности я слежу за его правой рукой, висящей в опасной близости от ноги. Решив, что я веду себя странно, он застрелит меня не из «Кольта», а из «Беретты». Сходным образом Шотуэлл притворяется, что следит за моим «Кольтом», в действительности все его внимание приковано к моей правой руке, небрежно лежащей на чемоданчике, к моей руке. Моя рука небрежно покоится на чемоданчике.

Сперва я буквально из кожи вон лез, стараясь вести себя нормально. То же самое делал и Шотуэлл. Мы вели себя до ужаса нормально. Самые строгие нормы вежливости, предупредительности и личного поведения соблюдались скрупулезнейшим образом. Но зачем стало окончательно ясно, что произошла некая ошибка и на скорую смену рассчитывать не приходится. Кто-то что-то перепутал, перепутал, а мы торчим здесь сто тридцать три дня. Когда ошибка стала очевидной и мы перестали надеяться на смену, нормы были смягчены. Определения нормального и ненормального были пересмотрены в соответствии с соглашением от первого января, или просто «Соглашением», как мы его называем. Сменился и порядок несения службы, мы не придерживались больше строгого графика сна и питания, а ели, когда хотели есть, и ложились спать, когда клонило в сон. Соображения старшинства по званию были временно забыты — серьезная уступка со стороны Шотуэлла, ведь он у нас капитан, а я только старший лейтенант. Теперь только один из нас в обязательном порядке следит за пультом, а не двое, как раньше, теперь мы следим за пультом вдвоем только тогда, когда оба бодрствуем. В остальное время за пультом следит кто-нибудь один, и, если птичка вылетит, он разбудит второго, тогда мы одновременно вставим свои ключи в замки и повернем, и птичка вылетит. Такая система неизбежно приводит к запаздыванию секунд в двенадцать, но мне это безразлично, потому что я нездоров, и Шотуэллу тоже безразлично, потому что он не в себе. Когда соглашение было подписано, Шотуэлл достал из своего чемоданчика камешки и резиновый шарик, а я начал писать описание форм, встречающихся в природе, таких, как раковина, лист, камень или животное. На стенах.

Шотуэлл играет в камешки, а я пишу на стенах описания природных форм.

Шотуэлл записан на курсы по деловому администрированию Института вооруженных сил, по окончании которых выдается магистерский диплом Висконсинского университета (хотя мы совсем не в Висконсине, а не то в Юте, не то в Монтане, не то в Айдахо). Когда мы спускались, это происходило то ли в Юте, то ли в Монтане, то ли в Айдахо, точно я не помню. Кто-то что-то перепутал, а мы торчим здесь сто тридцать три дня. Светло - зеленые железобетонные стены сочатся влагой нашего дыхания, кондиционер то включается, то выключается по своему собственному разумению, а Шотуэлл читает «Введение в маркетинг» Ласситера и Манка и делает выписки синей шариковой ручкой. Шотуэлл не в себе, но я об этом не знаю, он выглядит вполне спокойно, читает себе «Введение в маркетинг» и пишет синей шариковой ручкой образцово-показательный конспект, не забывая контролировать одной третью своего внимания «Смит и Вессон», лежащий в моем чемоданчике. Я нездоров.

Кто-то что-то перепутал, а мы торчим здесь сто тридцать три дня. Хотя теперь мы уже не совсем уверены, чт‹5 там путаница, а что план. Возможно, по плану мы должны остаться здесь навсегда, а если не навсегда, то по крайней мере на год, на триста шестьдесят пять дней. А если не на год, то на некое количество дней, известное им, но неизвестное нам, например на двести дней. А может быть, они наблюдают каким-нибудь образом за нашим поведением, какие-нибудь там датчики может быть, количество дней определяется нашим поведением. Может быть, они довольны нами, нашим поведением, не всеми его деталями, но суммарно. Возможно, все идет очень удачно, возможно, все это эксперимент, и эксперимент проходит очень удачно. Но я подозреваю, что единственным способом заманить солнцелюбивые существа в эти светло-зеленые, покрытые испариной железобетонные казематы было вранье. Сказать, что система будет двенадцать часов дежурства, двенадцать часов отдыха, а затем запереть нас внизу на некое количество дней, известное им, но неизвестное нам. Мы питаемся хорошо, хотя замороженные энчилады оказываются после размораживания совсем мокрыми, а шоколадный кекс — кислым и невкусным. Спим мы плохо и беспокойно. Я слышу, как Шогуэлл кричит во сне — с кем-то спорит, от чего-то отказывается, иногда ругается, иногда плачет, и все это во сне. Когда Шотуэлл спит, я пытаюсь вскрыть замок его чемоданчика, чтобы добраться до камешков. Пока что мне это не удавалось. Но и Шотуэллу не удается вскрыть замок моего чемоданчика и вытащить «Смит и Вессон». Я вижу царапины, появляющиеся на блестящей поверхности. Я хохотал, в уборной, среди влажных светло-зеленых стен, под непрестанный шепот кондиционера, в уборной.

Я пишу описания природных форм на стенах, выцарапываю буквы на гладкой поверхности кафеля алмазом. Алмазом, то есть бриллиантом в два с половиной карата, лежавшим в моем чемоданчике, когда мы сюда спускались. Подарок для Люси. На южной стене комнаты с пультом уже не осталось свободного места. Я описал раковину, лист, камень, разных животных и бейсбольную биту. Я отнюдь не считаю бейсбольную биту природной формой. И все же я ее описал. «Бейсбольная бита, — написал я, — делается, как правило, из дерева, это палка длиной в метр или чуть побольше, довольно толстая у одного конца и постепенно сужающаяся к другому, чтобы удобнее было держать. Держательный конец бывает обычно снабжен невысоким выступом, или закраиной, чтобы предотвратить соскальзывание руки». Мое описание бейсбольной биты содержит четыре с половиной тысячи слов, все они нацарапаны алмазом на кафеле южной стены. Читал ли Шотуэлл то, что я написал? Я не знаю. Я осознаю, что моя работа над списанием кажется Шотуэллу странной. Однако она ничуть не страннее его игры с камешками или того дня, когда он появился в черных купальных трусах с «Береттой» двадцать пятого калибра, пристегнутой к икре правой ноги, и встал у пульта с раскинутыми руками, пытаясь дотянуться до обоих замков одновременно. У него ничего не вышло и не могло выйти, я тоже пробовал, но замки слишком далеко друг от друга, не дотянешься. Меня так и тянуло сделать ему замечание, но я не стал делать замечание, замечание могло спровоцировать встречное замечание, замечание могло завести Бог знает куда. Они, в своем бесконечном терпении, в своей бесконечной мудрости, заранее представляли себе человека, стоящего над пультом с раскинутыми руками, пытающегося дотянуться до двух замков одновременно.

Шотуэлл не в себе. Он уже делал определенные увертюры. Их смысловая нагрузка не совсем ясна. Она неким образом связана с ключами, с замками. Шотуэлл странный индивидуум. Судя по всему, наше положение действует ему на нервы меньше, чем мне. Он продолжает бесстрастно заниматься своими делами: следит за пультом, изучает «Введение в маркетинг» и деловито, ритмично стучит резиновым шарихом по полу. Судя по всему, наше положение действует ему на нервы меньше, чем мне. Он спокоен и бесстрастен. Он ничего не говорит. Но он уже делал определенные авансы, определенные авансы имели место. Я не уверен, что понял смысл. Что-то, связанное с ключами, с замками. Шотуэлл что-то задумал. Он бесстрастно освобождает замороженные энчилады от сверкающей серебряной бумаги, бесстрастно засовывает их в электрическую духовку. Однако он что-то задумал. Однако тут должно быть quid pro quo. Я настаиваю на quid pro quo. Я тоже кое-что задумал.

Я нездоров. Я не знаю нашей цели. Они не сказали нам, на какой город нацелена птичка. Я не знаю. Это стратегическое планирование. Я за это не отвечаю. Я отвечаю за то, чтобы следить за пультом и если на пульте произойдут определенные события, повернуть свой ключ в замке. Шотуэлл бесстрастно, деловито, ритмично стучит резиновым шариком по полу. У меня прямо руки чешутся добраться до шарика, до камешков. Кто-то что - то забыл, а мы торчим здесь сто тридцать три дня. Я пишу на стенах. Шотуэлл приговаривает нараспев: «Разы-два - зы, три-четыре», слова падают четко и размеренно, как обкатанные камешки. Теперь он собрал камешки и резиновый шарик в сложенные коробочкой ладони и многозначительно погромыхивает ими, как погремушкой. Я не знаю, на какой город нацелена птичка. Шотуэлл не в себе.

Иногда я не могу уснуть. Иногда не может уснуть Шотуэлл. Иногда Шотуэлл берет меня на руки и укачивает, напевая брамсовскую «Guten Abend, gute Nacht», или я беру Шотуэлла на руки и укачиваю, напевая, и я понимаю, что хочет Шотуэлл, чтобы я сделал. В такие моменты мы очень близки. Но только если он даст мне камешки. Так будет честно. Он хочет, чтобы я кое-что сделал со своим ключом, когда он будет что-то делать со своим ключом. Но только если он даст мне поиграться. Я нездоров.

АЛИСА

Крутясь на рояльной табуретке голова поплыла голова поплыла крутясь на рояльной табуретке начинается головокружение крутясь на рояльной табуретке я начинаю испытывать головокружение крутясь на рояльной табуретке

я хочу прелюбодействовать с Атисой но моя жена Регина оскорбится, Алисин муж Бак оскорбится и мой сын Ганс оскорбится моя секретарская служба оскорбится зябкая дрожь оскорбления пронизывающая эту мирную любящую здоровую плодотворную тесноспаянную

задняя доля парилка приличная пища кривая В в добавление к привычным ванным и омовениям военная полиция роскошество душевой рискованные искажения истины сохраняли дистанцию с радужки на радужку царица дыр влажные, волосатые ноги гневные интонации песнопения и вопли балда ощущения «мыла» на «лохматке» ощущение «трепа» на «поверхности» балда самая разная химия девушка доставившая письмо кинь ей косточку кивая голые ноги насквозь невежеством и предрассудками разумное существование частный клиент нерешительные работники телкодральник послушание законам логической системы лорд Квач горячие слезы губная гармошка прохвост это хаос ты можешь создать хаос? спросила Алиса конечно я могу создать хаос сказал я создал хаос она осмотрела хаос хаос симпатичен и заманчив сказала она и он долговечнее угрызений сказал я и питательнее угрызений сказала она

я хочу прелюбодействовать с Алисой но это безнадежный замысел прелюбодействовать с Алисой имеются помехи препятствия препоны преграды я перечислю их все пустой треп см. жестокие лишения ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ моральные неясности ЧАСТЬ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ бедра Алисы подобны ЧАСТЬ ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

я бакалавр родовспоможения я помогаю дамам в неинтересном положении держа перед ними ведро я ношу приборчик связанный по радио с моей секретарской службой пикает когда во мне нуждаются теперь я даже не могу ходить в кино из опасения пиканья в самом напряженном месте могу я с чистой совестью отключить прелюбодействуя с Алисой?

Алиса замужем за Баком я женат на Регине Бак мой друг Регина моя жена угрызения проходят рефреном через ЧАСТИ ОТ ШЕСТОЙ ДО ДВЕНАДЦАТОЙ а фактическое действие вторгается где-то там в СОРОК ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ

я храню напускную безмятежность я достигаю этого при посредстве хромания моя хромота искуснейшее из творений не жалкая хромота (Квазимодо) но хромота горделивая (Байрон) я перемещаюсь в мире неспешно и импозантно притворяясь что не гнется нога это позволяет мне выдерживать пристальные взгляды незнакомцев и ненависть педиатров

мы обсуждаем обсуждаем и обсуждаем серьезные соображения роятся и жужжат

например в каком доме могу я прелюбодействовать с Алисой? в моем доме с Гансом барабанящим в дверь спальни в ее доме с Баком сбрасывающим свою дубленку в кухне на пол в каком-нибудь снятом на время доме что за радость

может ли Алиса прелюбодействовать не поставив на проигрыватель свою пластинку Малачи? хватится ли Бак пластинки Малачи отнесенной Алисой в снятый дом? коленопреклонится ли Бак в своем собственном доме перед рядами и рядами пластинок пробегая пальцем по корешкам отыскивая пластинку Малачи? мучительные мучительные

может ли Бак честный архитектор с гектарами проектов с толпами чертежников сигнальный колокол в его конторе гремящий как только власти решат обновить несколько обветшавших кварталов может ли Бак возражать если я решу обновить Алису?

а как же чиряк на жопе на правой ягодице смогу я расположиться на кровати в снятом доме таким образом чтобы Алиса не увидела не отшатнулась в страхе ужасе отвращении

а как же ковры должен ли я застелить снятый дом коврами а как же чашки как же лежание опершись на локоть в кровати из прокатной конторы «Герц» попрелюбодействовав с Алисой и потребность в чашке черного кофе а как же с мыльной стружкой посудными полотенцами такая чашка логически предполагает а как же подобающее уважение к мнениям человечества а как же метание молота

было время я очень прилично метал молот нужно ли иметь запасной свободный молот для свободных моментов?

бедра Алисы подобны золотым лакированным деревянным веслам я предполагаю я их не видел

хаос вкусен А ТАКЖЕ ПОЛЕЗЕН

разноцветные одежды бумажные носовые платки супер мультики глоток свежего папский мул инмиссия так плохо сработались на пужадистских митингах и демонстрациях звучные черные официальные отказы лабают в полный улет Центральбиблиотек Цюрих ее голая задница с плюшевым мишкой газетная лапша на уши удерживаемая в постоянном напряжении грузом вырезали из крокодильих хребтов

ты тоже можешь так, это и правда очень просто

нет игры для этого конкретного игрока белые и фиолетовые над живой изгородью и канавой намертво вцепившись в аэрограф все еще не замужем хотя носит кольцо сушь получше «щупать» в обращении притворялся что совершенно непроизвольно фрукты молотили длинные полноватые ноги влажный прекрасный водный танцор, обрывки мелодий, расходы в полете швейцарские эмоции прозрачная жидкая щелочная и очень скользкая жидкость опасность для белых крыс маленькая страна телефонные будки брют оскорбления исполненные изустно знаменитые случаи

в кровати глядя на живот Алисы должен быть красивый я уверен но разве не напомнит он чей-нибудь еще?

или можно будет пренебречь в снятом доме кроватью ограничиться матрасом на полу со всеми ценностями к нему полагающимися или может быть парой одеял или может быть всего лишь шкурой какого-нибудь неспешно передвигающегося животного такого как улитка или броненосец или может быть сойдет пачка читаных газет

умудренная Алиса рассказывает вещи которых ты прежде не знал что есть в мире в Париже она отличает Ритц от Бабура книги о да это где живут слоны

или можно будет использовать дома других людей в часы когда эти дома пустуют это будет эротично? можно ли заниматься любовью в дверных проемах под живыми изгородями под размашистым каштаном*? может ли Алиса

Чуть измененная строчка из «1984» Дж. Оруэлла (там буквально: «Под раскидистым каштаном / я продал тебя, а ты продал меня».) обойтись без пластинки Малачи чтобы Бак коленопреклоненный перед рядами пластинок в своем пустом покинутом и задающем темп доме трогая изобилие корешков нашел пластинку Малачи с легкими проблесками удовлетворения рад за Бака!

етит

Магритт

что хорошо в Алисе это во-первых ей нравится хаос что хорошо в Алисе это во-вторых она дружит с Томом

ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ЧАСТЬ ТОМ измолотить трепка каша обьяснений жир на новых пьесах Тинджели играет сентиментальные песенки внезапный ливень под копирку свидетельство эротичности конфликт между зонами кожа, двусмысленные движения испечен на синем столе 3 мм камень пробил мне лобовое стекло ущерб от непогоды импульсивное поведение коленками назад линии на его языке «магическим маркером» зев оранжевые кончики ligamenta lata старики похороненные стоя восторги в жизни каждого несущественные вариации воробьиный сыч принимает четвероногую позу при которой кишечник смещается вперед измерение бочек другие науки многоногая нянька сказала очень изучал, враждебные вещи она давно экономила обеденные мечта поразительное высокомерие транк(вилизатор) красный ковер родовые схватки направляемые разумом черный обволакивает высокопочтимых лучников влажная нога разборчивые хлопоты делают демонстративные жесты шоколадное мороженое розовый и зеленый мрамор тяжесть башмаков я выл на кухне Том выл в коридоре белые и фиолетовые под живой изгородью и канавой вцепившись в oolfoo тихая улочка похожая на пригородные тихие люди только слегка вздернутые по мере того как доходят слухи о письмах из Японии

я шепчу своему сыну Гансу мой сын Ганс шепчет мне Ганс шепчет мне что я стою перед нравственной проблемой аксиологические системы он шепчет этические системы но я незнаком с этими системами шепчу я попытай счастья в Новой школе шепчет он маленький приборчик в кармане моего пиджака говорит пи-ик!

вечера этики в Новой школе

это «середина жизни»? и я что поспешаю к «преклонным годам»? я вижу Алису удаляющуюся от меня с мешком магазина «Эй энд Пи» в руках этот мешок полон навязчивых мелодий декартовых координат больших ожиданий французских усиков магической маркировки

вечера этики в Новой школе «хороший» и «плохой» как термины, имеющие исключительно эмотивное значение мне больше нравится Морж прошептала Алиса но он съел больше чем Плотник прошептал преподаватель тогда мне больше нравится Плотник прошептала Алиса просто ему не досталось больше прошептал преподаватель

желтая кирпичная стена которая видна из заднего окна спальни снятого дома

я вижу Алису удаляющуюся от меня с Первичной Структурой в руках

ДВИЖЕНИЕ АЛИСИНОЙ МОЛНИИ расположенная на задней стороне алисиного платья сбегает от дырки для шеи до дырки в жопе да я знаю что первая есть атрибут платья а вторая атрибут девушки ко я описал вам ее положение таким вот приблизительным образом молния вы сможете найти ее в темноте

стоят несколько старых грымз рядом с ними несколько обормотов грымзы и обормоты говорят о движениях алисиной молнии

шлепнуть Алису по заду стоя в снятой спальне у меня в руках валик и ведро белой краски нужен второй слой возможно третий как знать четвертый и пятый я сижу на полу рядом с ведром краски созерцая желтую кирпичную стену которая видна на полу лежит жетон метро я беру его и бросаю в ведро медленные круги на поверхности белой краски

страховка?

признаться что многие годы лично я не предпринимал иных мер покорно следовал по стопам своих наставников, копировал порядок действий я наблюдал нарисованных животных, игривые изобретения, обескураженных патронов, крупнейшие больницы и клиники, серую марлю прозрачные пластиковые контейнеры президентский обеденный зал около 45 см кокетство и заигрывание вязальные игры прекрасное напряжение чеканный металл дешевые рекламные трюки безличный ужас клингеровская обнаженная на дереве щекотание медвежьего носа длинной веткой либо жезлом расстегнул свои сапоги довольно широкий проток, весьма эластичные стенки несравненное произведение «бегущий» доктор Хааке имел маски-шоу затащила меня в постель и начала два чуть не упирающихся в потолок дерева поразительное и малоизвестное замечание Бальзака полная неразбериха это поле брани финансовые затруднения на что похожи эти люди?

элисин муж Бак звонит мне не составлю ли я ему пару в игре в гольф? я соглашаюсь однако на обувной полке я не могу найти нужной обуви растерянность глупость слабая память! Я иззанудел сам себя каким должно быть наказание мне запрещено ковырять в носу отныне и навеки

Бак бросается мне навстречу с листами копирки размером с простыню на что он намекает? двуличность

пи-ик! меня вызывает перекошенная матка из Карсон - Сити

СОРОК ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ тогда я начал жевать длинные тяжелые груди Алисы сперва одну затем другую соски потемнели и напряглись затем я перевернул ее на живот и начал поглаживать ей спину сперва медленно затем быстро сперва плечи затем ягодицы

возможные позиции почерпнутые из книг 1) я не знаю что со мной происходит 2) что все это значит? 3) охвачен глубочайшей, непонятной мне самому скорбью 4) я в замешательстве, моя голова идет кругом, я не знаю где я 5) я в замешательстве 6) я вас спрашиваю, к чему я пришел? 7) я уже не знаю, где я, какая это страна? 8) головокружение ничуть не меньшее чем упади я с небес на землю 9) смесь наслаждения с замешательством, вот как можно назвать мое состояние 10) где я, и когда же все это кончится? 11) что мне делать? я не знаю где я

но я знаю где я я на Западной Одиннадцатой стрит изнемогая от похоти я разговариваю с Алисой на улице у нее магазинный мешок я пытаюсь подсмотреть что в ее магазинном мешке но она скрывает мы поворачиваемся к Женскому дому заключения чтобы просмаковать вздымающийся над ним особо изысканный кусочек «сестринской» статистики долгожительства жизни ангелизм прямолинейный как нога придурка скрывает ее лицо за pneumatiques[7] швырнуть неоткрытым орел словно резаный подоткнуть математические модели шесть часов в исповедальне психологические сопоставления орел словно резаный марс желтый заморочки делают мышиные лапки из старых ковбойских песен кукурузные хлопья люди указывающие на море чулки химзащиты носовой контакт 7 см лопух аудитория непроходимая машина верно идентифицировать химическую снасть железные бутоны возвышенное благородство разумные популяции.

РОБЕРТ КЕННЕДИ, СПАСЕННЫЙ ИЗ ПУЧИНЫ

В общении с сотрудниками он не груб, но и не чрезмерно приветлив. Грубовато-приветлив, так будет точнее всего.

Телефон для него — хлыст и узда, но также и проводник для мягких, успокаивающих слов, воронка, куда он может залить галлоны сиропа, буде возникнет такая необходимость.

Он читает очень быстро, чиркая на полях лаконичные комментарии к прочитанному («Да», «Нет»). Он обвисает в глубоком кожаном кресле в чуть раздраженном ожидании неизбежных посетителей, неизбежных трудностей. Он тратит уйму времени, рассылая и принимая связных и курьеров.

— Я трачу уйму времени, рассылая и принимая связных и курьеров, — говорит он, — Некоторые из посланий важны. Другие — нет.

Что говорят о нем секретарши.

A.: «Говоря откровенно, мне кажется, что он многое забывает. Но он забывает лишь несущественное. Я даже готова предположить, что он забывает намеренно, чтобы не засорять свой мозг. Он умеет отбрасывать второстепенные подробности. Не только умеет, но так и делает».

B.: «Как-то я заболела, а от него ничего не было слышно, я уже начала думать, что он обо мне забыл. Вы же знаете, обычно начальник присылает тебе цветы или что - нибудь в этом роде. Я лежала в больнице, и мне было жутко обидно. Со мной в палате лежала еще одна девушка, и ее начальник тоже ей ничего не прислал, А потом дверь вдруг распахнулась, и вошел он, с такой огромной охапкой желтых тюльпанов, что я в жизни таких не видела. А за ним начальник той, другой, девушки, и тоже с тюльпанами. Они стояли там с этими тюльпанами и улыбались от уха до уха».

За стойкой бара.

На многолюдной вечеринке он пробрался за стойку бара, чтобы смешать себе скотч с содовой. Его рука лежала на бутылке скотча, пустой стакан стоял рядом. Бармен, невысокий человек в бежевой форменной куртке с золотыми пуговицами, вежливо просит К. вернуться на другую сторону стойки, на ту, с которой подходят клиенты. «Пусти сюда хоть одного, — говорит бармен, — так они все набегут».

Читая газеты.

Его реакции не поддаются систематической каталогизации.

Случается, что какая-нибудь заметка приводит его в неописуемый восторг, какой-нибудь анекдот, ну, скажем, про пожарника, который пригнал свою машину с бьющей все рекорды скоростью по неверному адресу. Такие заметки он вырезает и носит в кармане, чтобы развлекать своих друзей в подходящие моменты. Другие сообщения доставляют ему гораздо меньшее удовольствие. Какое-нибудь описание землетрясения в Чили с тысячами погибших и оставшихся без крова может омрачить его на неделю или больше. Он запоминает ужасную статистику, цитирует ее везде и всюду, каждый раз озабоченно добавляя: «Мы должны что-то сделать». Эти слова подкрепляются делами, иногда — в считанные часы после события. (С другой стороны, эти две разновидности реакций могут иногда необъяснимым образом меняться на обратные.)

Более тривиальные аспекты повседневной хроники пробегаются вполглаза. Читая, он почти непременно барабанит пальцами по столу. Он получает двенадцать газет, но только четыре из них воспринимает всерьез.

Отношение к работе.

«Иногда мне начинает казаться, что я вообще ничего не могу. Вот она — работа, горы работы, но эти горы кажутся мне непреодолимым препятствием, чем-то далеким и неприступным. Я сижу и смотрю, раздумывая, с чего бы начать, за что взяться. Я беру какую-нибудь бумагу, пытаюсь ее читать, но мои мысли отсутствуют, я думаю о чем-то совершенно другом, я не могу ухватить сути написанного, документ кажется бессмысленным, лишенным какого-либо интереса, не имеющим отношения к человеческим проблемам, совершенно безжизненным. Затем, через час или буквально в следующую секунду все вдруг меняется: я осознаю, что нужно не думать, а делать, броситься в гущу накопившихся дел и разбираться в них последовательно, сперва одно, затем другое, что мне всего-то и надо — двигаться постепенно, шаг за шагом, неустанно вспахивая эту залежь. У меня пробуждается интерес, я оживляюсь, я работаю очень быстро, я дрожу от возбуждения, просто поразительно, как это все эти вещи могли казаться мне скучными и безжизненными».

Ночуя па камнях безвестных городов (Рембо).

К. (до боли знакомая, чуть сутуловатая фигура) бредет по улицам маленького французского, а может и немецкого, городка. Магазинные вывески написаны на языке, изменяющемся, если получше присмотреться, к примеру, MOBEL превращается в MEUBLES, а горожане с загадочной виртуозностью общаются на смеси языков.

К. очень заинтересован, он внимательно изучает все окружающее: магазины, товары на витринах, одежду прохожих, темп уличной жизни, самих горожан, задумывается об их нуждах. Сколько воды потребляют они на душу населения?

«На Западе познания приобретаются по большей части за ленчем. За ленчем у людей развязываются языки».

Беспокойные взгляды официантов.

Высокий лысый повар, белый фартук и белая футболка, улыбается сквозь брешь в стене.

«Почему этот повар смотрит на меня?»

Городской транспорт.

«Транспортные проблемы наших городов и быстро расширяющихся пригородов являются самыми неотложными и самыми запущенными из транспортных проблем, стоящих перед нашей страной. В этих районах с их высокой плотностью населения и промышленности люди вынуждены полагаться на транспортную систему одновременно сложную и недостаточную. Трудности, порожденные устарелым оборудованием и растущими нагрузками, могут показаться неразрешимыми, а существующие методы борьбы с этими трудностями не сулят особых облегчений».

К., проникнутый печалью.

Он слышит, как где-то, в другой части здания, играет радио.

Невыносимо печальная музыка то доносится (едва - едва) до его ушей, то полностью поглощается стенами.

Он включает свой приемник. И — вот она, по его собственному приемнику, та же самая музыка. Звуки запивают комнату.

Оттавский Карш.

«Мы послали человека к оттавскому Каршу, чтобы сказать ему, как мы восхищаемся его работами. Особенно, ну я не знаю, этой, с Черчиллем, и, ну вы знаете, этой, с Хэмингуэем, ну и вообще. И мы сказали ему, что хотим организовать сеанс для К., где-нибудь в июне, если это его устроит, и он сказал да, это будет окей, июнь будет о'кей, и где мы хотим, чтобы снимать, здесь в Нью - Йорке или где. Ну, это в общем-то была проблема, ведь мы не знали еще точно, какое расписание будет у К. на июнь, это только еще обсуждалось, так что мы навскидку сказали Нью-Йорк, где-нибудь в районе пятнадцатого. И он сказал, что о'кей, что он сможет. И он хотел знать, сколько времени будет отпущено, а мы сказали, а сколько времени вам надо? А он сказал, что не знаю, бывает по-разному, это зависит, кого снимаешь. Он сказал, некоторые люди не могут усидеть спокойно, все время вертятся, и тогда трудно сделать верный снимок. Он сказал, на каждом сеансе бывает один снимок, ну, вы понимаете ключевой снимок, верный снимок. Он сказал, что придется посмотреть потом, по ходу дела».

Одежда.

Он одевается аккуратно и невызывающе. Темные, консервативного покроя костюмы. Он должен во все времена поддерживать свежий вид, что весьма трудно при частых перемещениях с места на место, производимых в условиях далеко не всегда благоприятных. Поэтому он часто меняет одежду, особенно рубашки. За один день он меняет рубашки по много раз. В любой момент у него под рукой есть запасные рубашки, в коробках.

— У кого из вас мои рубашки?

Друг излагает свое мнение: одиночество К.

«Вы поймите главное: К., по сути, абсолютно одинок в этом мире. Какая-то страшная одинокость не позволяет людям сходиться с ним слишком близко. Может быть, это как-то связано с его детством, не знаю. Но его очень трудно понять, а многие люди, считающие, что понимают его довольно хорошо, не понимают его в действительности совсем. Он говорит или делает что-нибудь, повергающее вас в полное изумление, и вы вдруг понимаете, что совсем его не знаете и не знали.

Иногда он открывается с совершенно неожиданной стороны. Я помню, как однажды мы вышли в море на маленькой яхте. К. конечно же был капитаном. Погода испортилась, шквалистый ветер заставил нас повернуть к берегу. Я начал беспокоиться о швартовке и сказал ему, что боюсь, не сорвется ли якорь, удержит ли он нас при таком ветре, и вообще. Он только взглянул на меня. Потом он сказал: "Конечно же удержит. Для того он и есть"».

«Бывает вялая публика, а бывает активная.

Иногда, стоя перед публикой, я могу почувствовать, какая она: та или другая. Иногда настроение публики не очевидно, иногда проходит четверть часа, и только тогда удается понять, к какой разновидности публики относится эта конкретная публика.

И с ними нельзя говорить одинаково. Необходимо учитывать различия. Нужно сказать им то, что имеет смысл для этих конкретных людей, находящихся в данном конкретном настроении».

Посещение выставки.

К. входит в большую художественную галерею, расположенную на Пятьдесят Седьмой стрит, в Фуллер-билдине. Его сопровождение состоит из нескольких леди и джентльменов. В галерее выставлены работы некоего геометриста. К. оглядывает огромные, несколько теоретического плана полотна.

— Ну что ж, мы, по крайней мере, можем быть уверены, что у него есть линейка.

Сопровождающие чуть не валятся от хохота. Люди со смехом повторяют друг другу реплику К.

Художник, стоящий за спиной хозяина галереи, смотрит на К. с нескрываемой ненавистью.

Дети плачут. Детей несколько: мальчик лет четырех, другой мальчик чуть постарше и маленькая девочка, очень хорошенькая, в джинсах, и все они плачут. На траве лежат разнообразные предметы: электрический поезд, книжка с картинками, красный мячик, пластмассовое ведерко, пластмассовый совок.

К. недоуменно хмурится на детей, чья скорбь не связана ни с каким конкретным, доступным невооруженному глазу источником, но кажется беспричинным, обобщенным, абстрактным страданием. Чуть в стороне от детей стоит их мать, затянутая в хипстеры, изготовленные вроде бы из множества половинок зефира, щедро усыпанных бриллиантами, но, может, это и не так, я очень плохой наблюдатель. К. поворачивается к ней.

— Поиграй с ними, — говорит он.

Мать — мать десятерых детей — бесстрастно предлагает, чтобы К. сам «поиграл с ними».

К. подбирает с земли книжку с картинками и начинает читать ее детям. Тут же выясняется, что книжка написана по-немецки. Скорее всего, ее оставил здесь какой - нибудь иностранный посетитель. Однако К. непреклонен.

— А ист дер Аффе, эр исст мит дер Пфоте. («А» — это обезьяна, она ест лапой.)

Дети продолжают плакать.

Сон.

Апельсиновые деревья.

В небе, над головой, непрерывный поток странных летательных аппаратов, сходных по форме с кухонными принадлежностями: противни, дуршлаги, хлебные доски.

Эти сверкающие алюминием устройства летят, чтобы завершить бомбардировку Сиди-Мадани.

Ферма в горах.

Дела, (рассказ одного из помощников)

«И надо же было случиться, чтобы как раз в этот момент одновременно вызрела уйма дел, находившихся до того в подвешенном состоянии, дел, мимо которых мы не могли пройти, и все они, так сказать, оказались на передней конфорке, кипят и булькают. И мы не могли найти К. Никто не знал, где он. Мы и туда, мы и сюда, только что с собаками не искали. Но он — считай, что испарился, ушел, не сказав куда. А это самое дело, о котором я говорю, было важнее и неотложнее всех остальных вместе взятых. Критически важное. Ну вот, мы стоим там и думаем, что же нам теперь делать-то? Совсем издергались, потому что эта штука, она же была действительно… А тут пришел К. и разобрался с ней одним коротким телефонным разговором. Один звонок по телефону!»

Детство К. по воспоминаниям его бывшей учительницы.

«Он был очень активным мальчиком, очень способным, очень прилежным, очень внимательным, очень добросовестным. Но в этом нет ничего необычного, то же самое я могла бы сказать о многих наших бывших учениках. Да и что же может быть необычного в этих качествах, ведь это, в конце концов, как раз те качества, которые мы стараемся в них выявить, качества, которые мы поощряем. А вот что было в К. необычного, так это его жалостливость, очень редкая для мальчика такого возраста, они ведь считают это качество «девчоночьим», изо всех сил стараются никак его не выказывать, если даже имеют. Но я отлично помню, что у К. эта черта характера проявлялась очень отчетливо. Я бы даже сказала, что это было его главным достоинством».

Разговаривая один на один с официантами, он…

— Салат из одуванчиков с беконом. Да, пожалуй, так.

— Rysstafel[8].

— Вареная утка.

— Бобовое пюре.

— Жареная треска кусочками.

«Это методика того, как не разрушить долго вызревавшую ситуацию или, наоборот, как сломать ее, если окажется, что за время вызревания ситуация изменилась, превратившись в такую, чей смысл и возможные последствия принципиально отличны от тех, какими они были вначале. Я хочу сказать, что в этом бизнесе все постоянно изменяется (обычно к худшему), и вы обычно хотите сделать вид, что не отслеживаете эту конкретную ситуацию слишком уж внимательно, что вы не уделяете ей особого внимания — до того момента, когда вы будете полностью готовы сделать свой ход. Само собой, это удается далеко не всегда. Иногда вас просто стирают в порошок, сносят с лица земли, расшибают вдребезги, тогда вам только и остается, что безразлично пожать плечами и выкинуть всю эту историю из головы».

«Иногда мне кажется, что не имеет ровно никакого значения, что именно я делаю и как, что мне вполне достаточно существовать, сидеть где-нибудь, например в саду, и наблюдать за тем, что попадает в поле зрения, за всякими маленькими событиями. В другие моменты я отчетливо сознаю, что все, что я сделаю или не сделаю, может оказать воздействие на судьбы других людей, возможно — большого количества других людей, что на мне, как и на всех нас, лежит ответственность за наилучшее использование дарованных нам талантов в борьбе за всеобщее благо. А потому отнюдь не достаточно сидеть в этом самом саду, при всей приятности и успокоительности подобного времяпрепровождения. Мир полон нерешенных проблем, ситуаций, требующих осторожных, разумных, продуманных действий. Возьмем, к примеру, Латинскую Америку».

Как предприниматель.

Первоначальная смета прокладки нефтепровода по дну Северного моря была значительно превышена. Все с нетерпением ждали, что же он скажет об этом затруднении, которое явным образом таило угрозы для всех ответственных за дорогостоящие просчеты, которые многим представлялись непростительными.

Он высказался предельно кратко: «Очень трудный грунт».

С молодежью.

Бродя по улицам безвестных городов, К. оказывается среди молодежи. Узкие, кривые улочки словно нарочно придуманы для этих молодых людей, наполнены ими, принадлежат им. Они везде, они отдыхают на поребриках, со своими гитарами, маленькими радиоприемниками и длинными волосами. Они сидят на тротуарах, спиной к спине, закинув лица в небо. Они неумолимо стоят на перекрестках, в дверных проемах, или подпирают подбородки руками в окнах, или маленькими кучками сидят на корточках в том месте, где тротуар встречается со стенами зданий. Улицы кишат молодыми людьми, которые ничего не говорят, почти не интересуются окружающим, отказываются назвать себя. Их очень много, они заполнили все улицы; свернув за угол, ты непременно видишь, как уходят вдаль их ряды, выплеснутые аркадами и площадями, немо взирающие.

Он обсуждает французского писателя Пуле.

«Пуле не хочет ограничиваться разговорами о «схваченном моменте». Вопрос состоит скорее в том, чтобы, я цитирую, «распознать в мгновении, которое рождается и умирает, которое прорывается из небытия и заканчивается сном, плотность и глубину значимости, связываемые обычно только с существованием во всей его полноте и длительности».

Пуле не строит этическую систему, не дает советов, а только излагает нечто, почерпнутое им из работ Мариво. Пуле взял нариводианский канон и выжал его насухо, получив в итоге сущность того, что можно было бы назвать мариводианской личностью, что, собственно говоря, Пуле и назвал мариводианской личностью.

Согласно Пуле, мариводианская личность — это человек без прошлого и без будущего, рождающийся наново в каждый момент. Эти моменты представляют собой точки, самоорганизующиеся в линию, однако важен именно момент, а не линия. Мариводианская личность как бы лишена истории. Ничто не следует из того, что было и ушло. Такой человек все время удивляется. Он не способен предсказать свои собственные реакции на события. События неизменно застигают его врасплох. Он живет в постоянном изумлении, у него постоянно перехватывает дыхание. Как следствие, его существование отличается яркостью, свежестью — весьма, по моему мнению, желательной. Цитаты из Мариво помогают Пуле великолепно описать эту свежесть.

К., спасенный из пучины вод.

К. в воде. Его черная шляпа с низкой тульей, его черный плащ и его шпага остались на берегу. Маску он так и не снял. Его руки бьют по поверхности бурлящей воды. Белая пена, зеленая бездна. Я бросаю линь, упругие кольца прыгают по воде. Он не поймал. Нет, вроде бы, поймал. Его правая рука (рука, привычная к шпаге) вцепляется в брошенный мною линь. Я стою на берегу, плотно уперев ноги в камень, второй конец веревки обвивает мою талию. Теперь К. держится за линь обеими руками. Я вытаскиваю его из пучины вод. Он стоит на берегу, судорожно хватая воздух ртом.

— Спасибо.

Апрель 1968 г.

ОТЧЕТ

Наша группа против войны. Но война продолжается. Меня послали в Кливленд поговорить с саперами. Саперы встречались в Кливленде. Я должен был убедить их не делать того, что они собирались сделать. Я вылетел из аэропорта «Ла-Гуардия» рейсом «Юнайтед» в 4.45 и прибыл в Кливленд в 6.13. В этот час Кливленд темно - синий. Я поехал прямо в гостиницу, где встречались саперы. На Кливлендскую встречу съехались сотни саперов. Глядя на них, я заметил много переломов, повязок и тракций. Я заметил шесть случаев перелома ладьевидной кости запястья. Я заметил многочисленные переломы плечевой кости, предплюсны и костей тазового пояса. Я отметил высокую частоту переломов лучевой кости.

Я затруднялся найти объяснение всем этим переломам. Саперы производили вычисления, делали замеры, чертили мелом на доске, пили пиво, ели хлеб, приставали с разговорами к гостиничным работникам, швыряли стаканы в камин. Они были дружелюбны.

Они были дружелюбны. Любовь и информация били через край. Старший сапер был в темных очках. Коленная чашечка в тракции Монка, судя по всему — горизонтальная трещина. Он стоял среди беспорядочного нагромождения пивных бутылок и микрофонных кабелей. «Отведай цыпленка а за Изамбард Кингдом Брюнель, Великий Сапер, — сказал он, — и объяви, кто ты и чем мы можем тебе служить. Какова твоя специальность, о высокий гость?»

«Софтвер, — сказал я. — В самом широком смысле. Я представляю здесь небольшую группу заинтересованных лиц. Мы заинтересовались вашей структурой, которая вроде бы работает. Когда ничто вокруг не функционирует, функционирующая система неизбежно вызывает интерес. Ничто, созданное другими людьми, не работает. Структура Государственного департамента не работает. Структура ООН не работает. Структура левого крыла демократической партии не работает. Структура буддизма…»

«Задавай нам любые вопросы про нашу структуру, которая, судя по всему, работает, — сказал старший сапер, — Мы откроем тебе, о Софтверный Муж, наши сердца и мысли, потому что мы желаем быть понятыми и любимыми широкой непрофессиональной общественностью. Мы желаем, чтобы наши чудеса получили признание этой общественности, для которой мы ежедневно — и в полной безвестности — производим тонны и тонны новых чудес, раз за разом все более жизнеулучшающих. Спрашивай все, что тебе угодно. Ты хочешь узнать про технологию напыления тонких пленок? Про процессы в монолитных и гибридных интегральных схемах? Алгебру неравенств? Теорию оптимизации? Сложные быстродействующие микроминиатюризированные системы с замкнутыми и открытыми контурами? Математический ценовой поиск с фиксированной переменной? Эпитаксиальное осаждение полупроводниковых материалов? Нечетко сопряженные пространственные блуждания? У нас имеются также специалисты по кукушкиному цветку, по рыбе-хирургу и по пуле дум-дум в их соотнесении с разнообразными аспектами современной, непрерывно расширяющейся технологии, и эти люди работают совершенно ошеломительными методами».

Тогда я заговорил с ним о войне. Я повторил все то, что говорят обычно люди, выступающие против войны. Я сказал, что война это плохо. Я сказал, что большие страны не должны выжигать дотла маленькие страны. Я сказал, что правительство допустило целый ряд ошибок. Я сказал, что эти ошибки, бывшие когда-то мелкими и простительными, стали теперь огромными и непростительными. Я сказал, что правительство пытается скрьггь свои первоначальные ошибки под нагромождением новых ошибок. Я сказал, что правительство загипнотизировано собственными ошибками, сбрендило от них. Я сказал, что ошибки правительства уже погубили десять тысяч наших солдат. Я сказал, что из-за различных ошибок, допущенных той и другой сторонами, погибли десятки тысяч солдат и мирных граждан противника. Я сказал, что мы в ответе за все ошибки, допущенные от нашего имени. Я сказал, что нельзя позволить правительству множить число ошибок.

«Да, — сказал старший сапер, — да, конечно же, в том, что ты сказал, содержится немалая доля истины, но ведь мы никак не можем проиграть войну, так ведь? А остановить войну — значит ее проиграть, ты согласен? Война воспринимается как процесс, ее прекращение воспринимается как неудача, верно? Мы не знаем, как проиграть войну. Мы обладаем многими умениями, но не этим. Наш боевой контингент уничтожает их боевой контингент, вот это нам понятно. Это процесс. Это и происходит.

Но оставим эти пессимистические, деморализующие, контрпродуктивные разговоры. У нас есть несколько новых чудес, каковые я и хотел бы вкратце с тобой обсудить. Новые чудеса, почти готовые для того, чтобы вызвать восхищенное изумление широкой общественности. Представь себе, например, зону онлайнового, в режиме реального времени, испарения желаний. Испарению желаний предстоит сыграть важнейшую роль в удовлетворении непрерывно растущих ожиданий народов планеты, каковые, то есть ожидания, растут излишне быстро».

Тем временем я заметил в помещении значительное количество поперечных переломов локтевой кости. «Одним из наших интересных чудес, долженствующих вызвать у тебя интерес, — продолжил он, — является разработка псевдорубцового желудка для слаборазвитых народов. Псевдорубцовые желудки дадут им возможность питаться подобно жвачным млекопитающим, то есть есть траву. Голубой цвет пользуется в мире набольшей популярностью, именно поэтому мы работаем с определенными разновидностями кентукского мятлика Роа pratensis, широко известного как "голубая трава", как с основным исходным материалом для пр пищеварительного цикла, каковой, кроме всего прочего, послужит резкому улучшению платежного баланса страны, каковой, как тебе непременно известно…» Я заметил вокруг себя значительное количество переломов плюсны в лубках. «Проект кенгуру… урожай последнего года составляет восемьсот тысяч… Наивысшее содержание съедобных протеинов изо всех травоядных, изученных до настоящего времени…»

«А проводились посадки новых кенгуру?»

Сапер осекся и взглянул на меня.

«Я интуитивно ощущаю в тебе ревнивую ненависть к нашей структуре, — сказал он, — Бесплодные неудачники — как правило — ненавидят нашу структуру и характеризуют ее как бесчеловечную, что отнюдь не является осмысленным способом характеризовать нашу структуру. Ничто механическое мне не чуждо, — сказал он (его темные очки вспыхивали отражениями ярко-желтых прожекторов), — потому что я человек, в некотором смысле, так что, если я что-то придумал, это "что-то" тоже является человечным, вне зависимости, что оно такое, это "что - то". Позволь мне сказать тебе, о Софтверный Муж, что мы проявляем невероятную сдержанность в нашем подходе к этой маленькой войне, каковая, как ты заявляешь, представляет для тебя некий интерес. Лозунг момента — действие, и наша структура действует как бешеная. Есть некоторые вещи, которые мы могли бы сделать, но не сделали. Шаги, которые мы могли бы предпринять, но не предприняли. Эти шаги, если рассматривать их в некотором свете, в свете нашего просвещенного своекорыстия, представляются вполне оправданными. Но нас конечно же может охватить раздражение. Мы, конечно же, можем потерять терпение.

Конечно же мы можем выпустить тысячи и тысячи ползающих по земле отрезков титановой проволоки с автономным питанием, длиною по восемнадцать дюймов и толщиной в 0,0005 сантиметра (фактически невидимых), каковые, зачуяв противника, заползут ему в штанину и в конечном итоге обовьются вокруг его шеи. Мы разработали такие штуки. Они в пределах наших возможностей. Конечно же мы можем выпустить в верхние слои атмосферы наш новый, улучшенный, токсин иглобрюха, вызывающий у личности кризис личности. Тут вообще нет никаких технических проблем. Все до смешного просто. Мы можем конечно же в двадцать четыре часа напустить на их рис два миллиона червяков. Червяки готовы, они находятся в Алабаме, на секретных перевалочных базах. У нас есть отравленные стрелы, способные изменить пигментацию противника из однотонной в пегую. У нас есть гниль, парша и ржавчина, способные на корню извести его алфавит. Прекрасные, к слову сказать, штуки. У нас есть шалашесжимающий препарат, который проникает в волокна бамбука, в результате чего он, шалаш, сжимается и душит своих обитателей. Действие этого препарата начинается только после десяти часов вечера, когда люди уже спят. Разработанное нами гноеродное иррациональное выражение может в любую секунду полностью лишить их математических познаний. У нас есть рыбы, обученные нападать на их рыб. У нас есть ужасная мошонкосдавливающая телеграмма. Телеграфные компании обещали всяческое содействие. У нас есть зеленая субстанция, которая… ладно, об этом я лучше не буду. У нас есть тайное слово, вызывающее при произнесении множественные переломы костей у всех живых существ, находящихся в зоне площадью в четыре футбольных поля».

«Так вот почему…»

«Да. Есть у нас такой чертов идиот, неспособный держать варежку закрытой. Я хочу, чтобы ты понял, что в нашей власти раздирать, разлагать, поглощать и уничтожать любые элементы структуры вражеской жизни. Но интересно не это».

«Ты перечислял все эти возможности с каким-то странным энтузиазмом».

«Да, я понимаю некоторую избыточность своего энтузиазма. Но и ты должен понять, что эти возможности прямо и опосредованно связаны с в высшей степени сложными и интересными проблемами, с разнообразнейшими препятствиями, на разрешение и преодоление которых наши ребята положили все свои блестящие профессиональные навыки, а также тысячи и тысячи часов упорной работы. И что безответственные жертвы сплошь и рядом грубо преувеличивают эффекты применения спецсредств. И что в целом наша структура явила миру фантастическую серию триумфов концепции разрешения сложных проблем командой из специалистов разного профиля».

«Да, я все это понимаю».

«Мы можем хоть завтра ввести всю эту технологию в действие. Можешь себе представить, что тогда будет. Но интересно не это».

«А что же интересно?»

«Интересно то, что у нас есть моральный критерий. Он хранится на перфокартах, я не совру, сказав, что это самый совершенный и чувствительный моральный критерий изо всех, известных миру».

«Потому, что он на перфокартах?»

«Он рассматривает все соображения в бесчисленных и тончайших деталях, — сказал сапер. — Он умеет даже увиливать от прямого ответа. Обладая этим великим новым этическим инструментом, разве можем мы поступить дурно? Я с полной уверенностью утверждаю, что, хотя мы можем применить все эти великолепные новые системы оружия, о которых я тебе рассказывал, мы этого не сделаем».

«Вы этого не сделаете?»

Я вылетел из Кливленда рейсом «Юнайтед» в 5.44 и прибыл в Ньюарк в 7.19. В этот час Нью-Джерси ярко - розовый. Живые существа, двигавшиеся по поверхности Нью-Джерси в этот час, уродовали друг друга исключительно традиционными способами. Я выступил перед нашей группой с отчетом. Я особо подчеркнул дружелюбие саперов. Я сказал, все в порядке. Я сказал, у нас есть моральный критерий. Я сказал, мы этого не сделаем. Они мне не поверили.

ДУРЕНЬ

Эдгар сидел дома и готовился к экзамену. Государственный писательский экзамен продолжался пять часов пятьдесят минут, по его итогам выдавали — или не выдавали — аттестат. Две предыдущие попытки Эдгар провалил, перспектива третьей переполняла его ужасом, повергала в бездну мучений. Пособие, по которому он занимался, содержало экзаменационные вопросы — не те, которые будут в действительности, но похожие. «Барбара, я прямо не знаю, что мы будем делать, если они меня снова завалят». Барбара словно не слышала, все ее внимание было поглощено гладильной доской. Эдгара подмывало сказать что-нибудь Розе, своей младшей дочке. Белый, стянутый поясом махровый купальный халатик делал Розу похожей на микроскопического боксера, готового вынырнуть на ринг. И Барбара со своей глажкой, и Роза со своим халатиком находились в той же комнате, где Эдгар готовился к экзамену.

«Я каждый раз заваливаю на письменной части, — мрачно сообщил Эдгар всем присутствующим, — «Лучше всего у меня устная часть». Он взглянул на жену, вернее — на ее спину и вторично пожаловался: «Я прямо не знаю, что мы будем делать, если я снова засыплюсь». Однако Барбара не реагировала на неявный вопрос. Она считала все это пустой затеей. Две предыдущие попытки окончились для Эдгара самым печатьным образом, и каждый раз он доводил себя в процессе подготовки чуть не до нервного срыва, шел на экзамен буквально серый от страха. Не желая по новой наблюдать этот спектакль, Барбара демонстративно отворачивалась от мужа.

Но Эдгар продолжал набиваться на разговор. «С устной частью, — повторил он, — у меня все в порядке. Например, я могу перечислить тебе подряд все ответы, настолько хорошо я их знаю. Вот, слушай, я скажу тебе ответ, можешь ты угадать, какой был вопрос?» Барбара, очень привлекательная сексуально (что и побудило Эдгара добиваться свидания с ней много лет тому назад) и столь же норовистая, продолжала играть в молчанку. Она обратила все свои мысли на Розу.

«Так вот, ответ, — сказал Эдгар. — Ответ Джулия Уорд Хоу. Какой был вопрос?»

Барбара знала вопрос на этот ответ, а потому не смогла удержаться. «Кто написал Боевой гимн Республики? — сказала она, — В Соединенных Штатах нет ни одного человека, кто бы этого не знал».

«Верно», — безрадостно подтвердил Эдгар; он предпочел бы, чтобы ответ оказался позаковыристее, чтобы она не знала заранее вопрос к нему. Но зато Барбара какое - то время до замужества была профессиональной шлюхой, так что он знал, чем парировать, если она будет слишком уж упиваться своим триумфом. «Хочешь попробовать еще?» — «Эдгар, — холодно сказала Барбара, — я больше не верю, что из этого экзамена что-нибудь выйдет».

«А я не верю в тебя», — парировал Эдгар.

Это замечание наполнило Барбару угрызениями совести и гневом. Она хотела было шарахнуть ему по черепу, но передумала, опасаясь возможных последствий, и просто отвернулась. И стала думать об этом пресловутом аттестате. С аттестатом Эдгар сможет печататься во всяких важных, широко известных изданиях, в дому появятся для разнообразия хоть какие-то деньги вместо тех грошей, что присылает его брат, и пособия по безработице.

«Тебе-то хорошо, тебе не нужно сдавать этот Государственный писательский экзамен, — сказал Эдгар ей в спину. Затем, в знак примирения, он подкинул еще один ответ: — Брэнд, так, глейв, клеймор».

«Это что, ответ?» — спросила Барбара, не поворачиваясь.

«Ну конечно. Так какой вопрос?»

«Не знаю», — признала Барбара, с удовольствием возвращаясь к нормальному женскому статусу ничегонезнания.

«Все эти четыре слова означают меч. Они архаичные».

«Ну вот потому я их и не знаю».

«Да уж понятно», — свредничал Эдгар; Барбара имела обыкновение говорить вот такие вот совершенно очевидные вещи, просто чтобы что-нибудь сказать. «Такие ело ва вставляются кое-где в текст для его оживления, — объяснил он. — Эти слова, они хоть и старые, но такие старые, что, получается, вроде как новые. Только тут нужно действовать осмотрительно, чтобы контекст подсказал читателю, о чем, собственно, речь. Нельзя, чтобы просто затемнялся смысл». Барбара, как правило, изображала интерес к подобным разговорам, поэтому Эдгар любил объяснять ей тонкости литературной техники.

«А хочешь, я прочитаю тебе, что я написал для письменной части?»

«Читай», — сказала Барбара, скривившись, как от боли; его затея все еще вызывала у нее резкое неодобрение.

«Это будет начало», — сказал Эдгар, вытаскивая исписанные листы желтой бумаги.

«А какое название?» — спросила Барбара, поворачиваясь к нему лицом.

«Названия я еще не придумал, — сказал Эдгар, — Так вот, это начало». Он начал читать:

«В городе А.___ округа И.___ жила некая мадам А._____,

супруга барона А.___, находившегося на службе у молодого

Фридриха II Прусского. Барона, слывшего человеком способностей необычайных, помнят в первую очередь по широко известному и совершенно необъяснимому промаху, допущенному им в битве под Кельном; отведя в наикритичнейший момент сражения находившуюся под его командованием колонну, он снискал себе печальную славу главного виновника поражения, понесенного Фридрихом, каковое стоило жизни тринадцати тысячам из тридцати трех тысяч солдат, участвовавших в битве с прусской стороны. Так уж случилось, что замок, где укрывалась от бедствий войны мадам А., находился совсем неподалеку от поля сражения, так что фактически отвод ее супругом вверенных его командованию войск поставил замок в весьма опасное положение, и в тот же самый момент, когда мадам А.______ узнала от капитана Орсини, что супруг ее умер от своей собственной руки, ей сообщили, что большой отряд пандуров — венгерской иррегулярной легкой кавалерии, наводившей ужас своей необыкновенной жестокостью, — уже барабанит в ворота замка».

Эдгар остановился, чтобы перевести дыхание.

Барбара взглянула на мужа с некоторым удивлением. «Начало меня захватило. В смысле, что больше, чем обычно». Она присела на диван-кровать, чувствуя слабые проблески надежды.

«Спасибо, — сказал Эдгар. — А хочешь, я прочитаю, как там дальше сюжет развивается?»

«Давай».

Эдгар отпил воды из стоявшего под рукой стакана.

«Человека, принесшего мадам А.___ столь ужасную новость, связывали с ней довольно необычные отношения, он и был ее любовником, и не был. Джакомо Орсини, второй сын в одной из знатных семей Сиены, с юности ощущал религиозное призвание. Он стал священником, но не из тех, важных, что делают карьеру в FuMe и при дворах вельмож, а скромным сельским священником в одном из северных приходов. И здесь его постигло несчастье весьма необычного свойства. Как известно, Фридрих Вильгельм I, отец нынешнего монарха, страстно стремился создать лучшую в Европе армию. Крошечная Пруссия просто не могла предоставить мужчин в количествах, достаточных для осуществления столь честолюбивого замысла, а потому прусские вербовщики шныряли по всей Европе; нередко бывало, что тех, кого им не удавалось заманить на королевскую службу посулами щедрого жалования, они попросту похищали. Нужно заметить, что Фридрих особо ценил высоких, молодцеватых солдат и сформировал лейб-гвардейский полк, куда набирали исключительно людей огромного роста, настоящих великанов, и пусть этот полк служш мишенью для многих насмешек, выглядел он весьма внушительно и устрашающе. На свою беду, Джакомо Орсини был высок ростом, хорош собой и обладал прекрасной осанкой; похищенный рекрутами во время мессы, прямо от алтаря, с гостией в руках…»

«Очень увлекательно», — сказала Барбара, ее глаза сверкали неподдельным интересом.

«Спасибо», — кивнул Эдгар и продолжил.

«… Он прослужил в лейб-гвардии десять долгих лет. После смерти Фридриха Вильгельма полк был расформирован (что являлось одной из мер по сокращению государственных расходов), однако бывший священник, успевший за это время не только привыкнуть к военной жизни, но и полюбить ее, тут же поступил на службу к новому королю в чине капитана».

«И все это исторически точно?» — спросила Барбара.

«Ничто из этого не противоречит известным фактам», — заверил ее Эдгар.

«Получив назначение в штаб барона А.____, он стал частым гостем в его доме, а потому не мог не встретиться с прелестной Ингой, мадам А.___, бывшей значительно младше своего супруга и обладавшей многими высочайшими достоинствами. Между ними возникла глубокая привязанность, несколько необычная в том отношении, что ни он, ни она никогда не выказывали ее внешне. Однако оба они знали о существовании этого чувства, втайне им упивались и черпали огромное наслаждение из самой невинной близости друг к другу. Однако такое положение вещей служило источником не только радостей, но и печали, ибо Орсини, проявлявший, казалось бы, высочайшую, безукоризнейшую сдержанность, считал тем не менее, что уже признаваясь себе самому в своей любви к мадам А. он предает барона, человека в высшей степени справедливого и благородного, которому, не лишним будет заметить, Орсини многим был обязан. Угрызения совести заставляли его видеть себя чем-то вроде шакала, рыщущего в поисках наживы вокруг домашнего гнезда своего благодетеля, в чьей семейной жизни, бывшей до того цельной и гармоничной, появился за последнее время некий, пусть и самый малый ущерб».

Роза стояла в своем белом халатике, удивленно глазея на отца, который все говорил и говорил драматическим, дрожащим от возбуждения голосом.

«Барон же, со своей стороны, отнюдь не был слеп к чувству, связывавшему, пусть и в стесненной форме, его молодую жену с эффектным сиепцем. Мало того, именно эта связь, приобретшая в его воспаленном воображении куда более прямой характер, чем то было на самом деле, толкнула оскорбленного супруга на ужасающее преступление, ибо отвод войск с поля битвы в самый критический ее момент, столь сурово осужденный как современниками, так и историками, отнюдь не был ни тактической ошибкой, ни проявлением малодушия, но вполне сознательным действием, направленным на достижение вполне конкретного результата: соединить предполагаемых любовников в замке, оставив их беззащитными перед кровожадной яростью пандуров. Мнимое самоубийство барона было жестоким фарсом — он остался жить и лишь затаился в укромном месте».

Эдгар смолк.

«Быстрое развитие», — одобрительно кивнула Барбара.

«А хочешь, я прочитаю конец?»

«Конец? Ты уже добрался до конца?»

«Хочешь, я прочитаю конец?» — повторил Эдгар.

«Да».

«Конец у меня есть, а середины еще нет», — смущенно объяснил Эдгар.

«У тебя нет середины?»

«Так хочешь ты послушать конец или не хочешь?»

«Да, прочитай мне конец». Вспыхнувшая было мечта о приличествующей полупрофессиональному писателю квартире не выдержала столкновения с грубой действительностью. Середины еще не было.

«Последний абзац звучит так:

«Пока разворачивались все эти события, Фридрих пребывал в своем берлинском замке. Желая развеяться после кельнской катастрофы, он сочинил сонату для флейты, о коей все критики единодушно сошлись, что она прелестна и ничуть не уступает сонатам Георга Филипа Телеманна».

«Это ирония», — понимающе сказала Барбара.

«Да», — нетерпеливо отмахнулся Эдгар, явно готовый взорваться.

«А как же середина?»

«У меня нет середины!» — прогремел Эдгар.

«Что-то же должно случиться между ними, между Ингой и этим, как его, — продолжила Барбара, — Иначе рассказа не будет». Как была ты шлюхой, так и осталась, думал Эдгар, глядя на жену. Только переоделась домашней хозяйкой. А вот дочка просто прелесть, ничем не хуже тех, что рождаются в удачных браках.

Тем временем Барбара начала рассказывать историю, приключившуюся с одной из ее подружек. Эта девушка гуляла с одним мужиком и подзалетела. Этот мужик отправился в Севилью посмотреть, действительно ли ад — город, во многом на нее похожий[9], а девушка осталась в Чикаго, и у нее случился выкидыш. Тогда она полетела следом, чтобы выяснить с ним отношения, и они гуляли по улицам, заходили во всякие старые церкви и все такое. И в первой же церкви, куда они зашли, прямо в алтаре стоял крошечный-крошечный белый гробик, весь устланный цветами.

«Банальщина», — авторитетно возгласил Эдгар.

Барбара задумалась, пытаясь вспомнить еще какую - нибудь историю.

«Я должен получить этот аттестат!» — выкрикнул Эдгар дрожащим от отчаяния голосом.

«Не думаю, чтобы тебе удалось сдать Государственный писательский экзамен с тем, что ты тут написал». Этот вердикт дался Барбаре с большим трудом: пусть даже Эдгар был ее мужем, все равно не хотелось причинять ему излишнюю боль.

Но она должна была сказать правду. «Без середины».

«Я все равно не был бы великим, даже с аттестатом», — сказал Эдгар.

«Твои взгляды получили бы известность. Ты стал бы чем-то».

В этот момент на пороге возник son manque[10]. Son manque имел рост под восемь футов и был одет в серапе, сплетенное из двухсот транзисторных приемников, включенных и настроенных каждый на свою станцию. Просто взглянув на него, вы начинали слышать передачи из Портленда и Ногалеса (мексиканского).

«Травка в этом доме водится?»

Барбара достала траву, хранившуюся в маленьком красно-желтом металлическом цилиндрике, в каких отсылают на проявку пленки фирмы «Истмэн Кодак».

Эдгар думал, как бы половчее обругать этого непомерно огромного сына, нависшего над ним как многоголосо вопящий небоскреб. И не мог ничего придумать. Думанье, о чем бы то ни было, было свыше его сил. Я искренне ему сочувствую. Я тоже сталкиваюсь с такими проблемами. Концовки куда-то ускользают, середину ищешь-ищешь и никак не находишь, но труднее всего начать, начать, начать.

ВИДИШЬ ЛУНУ?

Я знаю, ты думаешь, что я попусту трачу время. И думаешь, и говоришь, и всем своим видом показываешь. А ведь я провожу чрезвычайно важные исследования лунной враждебности. И не тебе придется покинуть теплую безопасную капсулу. И окунуться в грозящий бедами мир луны.

Я все еще ношу свой желтый цветок, он прекрасно сохранился.

Мои методы могут показаться несколько необычными. По большей части я работаю со сложенными из бумаги самолетиками, пока. Но бумага должна быть сложена очень точно, как надо. Масса вычислений и заботы о кромках.

Покажите мне человека, заботящегося о кромках, и я покажу вам прирожденного победителя. Кардинал И. того же мнения. Сам Колумб о них беспокоился, Адмирал Океанских Просторов. Только он об этом молчал.

Солнце так прогрело затянутую проволочной сеткой веранду, что поневоле вспомнишь бабушкин дом в Тампе. Тот же порыжевший зеленый диван, те же подушки, обтянутые цветной, выгоревшей на солнце холстиной. Ночью, если прищуриться, сетка расчерчивает Луну в клетку. Море Спокойствия занимает квадраты от 47-го до 108-го.

Видишь Луну? Она нас ненавидит.

Мои методы непритязательны, но ты вспомни Ньютона с яблоком. А как начинал Резерфорд? У него не было даже прилично отапливаемой лаборатории. И тут еще это дело с проверкой моей безопасности — я жду правительственных агентов. Кто-то сказал им, что она вызывает сомнения. И это верно.

Я страдаю страшным мыслительным недугом, легкомыслием. Это не заразно, так что не надо дергаться.

Ты обратил внимание на стену? Я цепляю на нее всякие штуки, сувениры. Там есть красная шляпа, инструкция по уходу за муравьиной фермой[11]. И еще талон на штраф за нарушение правил дорожного движения, выписанный в день святого (какого святого? я не помню) в 1954 году на окраине маленького зажиточного городка (какого городка? я не помню) штата Огайо полицейским, который спросил меня, чем я занимаюсь. Я сказал, что пишу всякую пустопорожность для президента университета, так оно тогда и было.

Ты видишь, как далеко я зашел. Исследования лунной враждебности, это не для каждого.

Я тешу себя надеждой, что эти… сувениры… однажды сольются, объединятся… согласуются — так, пожалуй, лучше всего — в нечто значимое. Что мне нужно? Произведение искусства, никак не меньше. Да, конечно, это безумная наивность, но ведь я мечтал стать художником, мне кажется, им сходят с рук страшные вещи, и вот мистер Икс из «Тайме», он тоже того же мнения. Ты представить себе не можешь, как я им завидую. Они вытащат из мусорного ящика обертку от «Бэби Рут», прилепят ее к холсту (на единственно верном месте, ну как же без этого) и на тебе, тут же сбегаются люди и кричат: «Боже мой, настоящая обертка от "Бэби Рут", что может быть настоящее этого!» Убийственное метафизическое преимущество. Имея собственные амбиции, неизбежно начинаешь их ненавидеть.

Муравьиную инструкцию подарила Сильвия. Красная шляпа досталась мне от кардинала И. Он мой друг, в некотором роде.

Я ведь хотел в молодости стать художником. Но не терпел натягивать холст. Действует на ногти. А это первое, куда смотрят люди.

Фрагменты, только эта форма вызывает у меня доверие.

Легкомысленный там или нет, я… просто пышу здравомыслием. Я мерю себя по русским, это справедливо. У меня тут есть газетная вырезка с пометкой «Москва». Четверо молодых людей попали под суд за то, что свернули шею лебедю. От скуки. Лебедя звали Борька. Суд вынес следующие приговоры: Царев, рабочий-металлист, предшествующая судимость за хищение социалистической собственности, четыре года в трудовом лагере строгого режима. Рославцев, электрик, предшествующая судимость за угон машины (очень хотелось покататься), три года и четыре месяца в лагере общего режима. Татьяна Вобликова (всего девятнадцать лет, да к тому же еще и комсомолка), техник, полтора года трудового лагеря, строгость режима не указана. Анна Г. Кирюшина, технический работник, удержание двадцати процентов зарплаты в течение одного года. Анна говорила, что не надо сворачивать лебедю шею, но не слишком настойчиво, потом она помогла запихнуть тушку в мешок.

Вырезка висит у меня на стенке. Я перечитываю ее время от времени, извлекая мораль. Нехорошо сворачивать лебедям шею.

Мой брат очень известный пианист… у него совсем нет ногтей. Ужас, смотреть не хочется. Он играет под псевдонимом. И настраивает свой рояль довольно необычным образом, фальшиво, как говорят некоторые. И исполняет раги собственного сочинения. Ночная рага, исполненная в полдень, может вызвать помрачение, ты слышал такое? Это нечто невообразимое.

И вот он, Пол, хотел быть неприкасаемым. Такие у него понятия о современной карьере. Но затем появилась эта девица и тронула его (даже не тронула, а шлепнула, но это длинная история). И он смешался с нами, остальными, во всей этой катавасии.

С другой стороны, мой отец устроился в жизни вполне удобно, это не упрек и не насмешка. Он делает флаги, знамена и прочее в этом роде (иногда между делом может сварганить мне рубашку). Вопрос о том, позволять ли моему отцу испить из общественного колодца, просто не возникает. Он состоит членом Колодезного комитета и сам решает, кто достоин зачерпнуть ковшиком, а кто нет. Это не упрек и не насмешка. В наше время, благодаря многочисленным новорожденным государствам, ему есть к чему приложить свои творческие способности. Зеленый символизирует вельд, вскармливающий грациозную Грантову газель, а белый — чистоту революционных устремлений, красный символизирует кровь, тут уж все ясно. Это не упрек и не насмешка. Чего они хотят, то и получают.

Вечером звонил Грегори, мой сын от первой жены. Семнадцать лет — и уже в Эм-ай-ти. Последнее время все спрашивает и спрашивает. Взял вдруг да и осознал себя как существо обладающее историей.

Телефонный звонок. Затем, даже не поздоровавшись: Почему я должен был принимать эти маленькие таблетки? Какие маленькие таблетки? Маленькие таблетки с буквой W. А, понятно. У тебя было что-то вроде нервного расстройства, какое-то время. Сколько мне было лет? Восемь или девять. Что это было такое? Эпилепсия, да? Упаси Господи, нет, ничего такого. Да мы так толком и не узнали, что это было. Быстро прошло. А что я такое делал? Я падал? Нет, нет. У тебя дрожали губы, вот и все. Ты не мог их контролировать. А. О'кей. Ну, пока.

Щелчок опущенной трубки.

Или: Чем занимался мой прадедушка? В смысле чем он зарабатывал на жизнь? Первое время был бейсболистом, полупрофессиональным бейсболистом. Затем ушел в строительный бизнес. За кого он играл? Сколько мне помнится, их команда называлась «Головорезы блаженного Августина». Никогда о такой не слышал. Ну так… И он заработал какие-нибудь деньги? В этом своем бизнесе? Да, и очень приличные. А твой отец, он их унаследовал? Нет, они были связаны судебным разбирательством. К концу разбирательства от них ничего не осталось. О. А что они там разбирали? Твой прадедушка кинул одного мужика в сделке с недвижимостью. Так, во всяком случае, рассказывают. О. А когда он умер? Дай-ка я пошевелю… Вроде бы в тридцать восьмом. Отчего? Сердечный приступ. А. О'кей. Ну, пока.

Конец разговора.

Грегори, ты меня не послушал. Я сказал, попытай счастья на Лингвистических островах. Где две рыбы идут за пенни и две женщины за рыбу. Но тебе потребовались Эм-ай-ти и электронный парамагнитный резонанс. Ты даже не улыбнулся.

Грегори, скоро у тебя будет единокровный брат. Тебе это понравится, верно? Или ты предпочел бы не «единокровного» брата, а полного?

Мы говорили о размерах ребенка, мы с Энн. Насколько можно судить снаружи.

Я сказал, он не кажется мне слишком большим. Она сказала, что для нас он достаточно велик. Я сказал, что нам и ни к чему такой уж совсем огромный. Она сказала, да они и стоят черт знает сколько, эти особо большие размеры. Нужно учесть и наши фонды джонсоновской детской присыпки. Ее же потребуются километры, квадратные и кубические. Я сказал, пожалуй, стоит засунуть его в скиннеровский лабиринт[12]. Она сказала, что не допустит такого со своим ребенком. Выставлять под стеклом, словно жареный огузок. Я сказал, давно ты что-то не плакала. Она сказала, да меня же все равно разносит, смейся там или плачь.

Милая Энн. Мне кажется, ты не вполне…

И вот чего ты не понимаешь. Это как если придет к тебе кто-то и скажет, у меня тут завалялся лишний линкор, вам, часом, не нужно? А ты скажешь да, да, у меня никогда еще не было линкора, а всегда хотелось. А он скажет, у него четыре шестнадцатидюймовых орудия в носовых башнях и катапульта для запуска разведывательных самолетов. А ты скажешь да, я давно мечтала позапускать разведывательные самолеты. А он скажет берите, он ваш, и ты окажешься собственницей линкора. А потом тебе нужно будет красить его, чтобы не ржавел, и чистить, чтобы не зарастал грязью, и найти место для якорной стоянки, потому что Полицейское управление не разрешит держать его на улице. А команда плачет, в штурманской рубке завелись тараканы, из поста управления артиллерийским огнем доносится странное постукивание, во втором отсеке поднимается вода, а капеллан никак не может найти записи Палестрины, приготовленные для воскресной службы. А ты не можешь найти, кто бы с ним посидел. И скоро ты поймешь, что то, что у тебя здесь, это огромный, голубенький с розовеньким, баюбаюшковый линкор.

Энн. Я постараюсь держать ее на задворках, бледной тенью. Какие-нибудь там обрывки диалога.

— Как там маленький Гог?

— Сучит ножками.

Я не хочу, чтобы она обрушивалась на нас со всей свежестью и оригинальностью своих суждений. Перспектива — вот что нам нужно. Хотя с Грегори она вполне мила, тут никаких претензий. Да и он испытывает к ней что-то вроде симпатии, пожалуй.

Не уходи. Дальше намечаются коллективная ловля намазанной салом свиньи и полеты на воздушном шаре.

Я ведь подавал надежды. Диплом по Элгару, summa cum laude. Университет мною гордился. Наш новенький, тихий, сияющий белизной университет распластался на побережье Мексиканского залива. Чайки, олеандры и недолгие, дико завывающие ураганы. Преподавали там крепкие, дочерна загорелые ребята с моторными лодками и баночным пивом. Президент университета, отставной адмирал, геройствовал когда-то в Коралловом море[13].

— Мы очень на тебя надеемся, Джордж, — сказал адмирал. В действительности меня зовут иначе.

Аплодисменты с трибун, заполненных братьями и мамашами. Затем длинной цепочкой, вслед за распорядителем с булавой в раздевалку, чтобы переодеться из мантий в цивильное. Место наверху казалось мне обеспеченным.

Но вышло чуть иначе. Недолгое сидение в Пусане, затем игрушечный поезд в Чхорвонскую долину. Зеленые одежды, пешие переходы. Корея зеленая, черная и молчащая. Подписали перемирие. Я таскал на плече карабин. Мой дружок Бо Тальябуэ, классный бейсболист, за которого «Янки» заплатили тридцать тысяч. Мы белили камни, чтобы контрастно выделить нашу позицию. Полковники становились в очередь, чтобы пощупать бросковую руку Бо. Мои камни были самые белые.

Я обедал с таиландцами из Таиланда, обжигающий кэрри из больших оцинкованных лоханок. Саперы носились по дороге на грузовиках, вздымая клубы красной пыли. Мой приятель Джиб Манделл звонил в Элко, штат Невада, по обтянутому брезентом полевому телефону. «Оператор, о дайте мне, молю вас, Элко, Невада».

Потом я, уже с сержантскими лычками, выводил своих подчиненных на травку. Тальябуэ тоже был сержантом. Triste в чайной «Теннесси», это в Токио, затем полный оттяг в Иокогаме. И назад в наш палаточный городок, заталкивая вверх по засыпанному снегом склону холма пятидесятигаллонные бочки керосина, для отопления.

Оззи, водитель джипа, разбудил меня посреди ночи: «Джулиана повинтили, в Танго». Быстро и решительно, как учили на курсах лидерства, с холма на холм, в Танго, за семьдесят миль. Хлопая брезентовым верхом, наш джип промчался через Трубу, Тучу и Тореадора. Рядовой первого класса Джулиан, нарушавший в пьяном виде и отметеленный. Сержант Эм-Пи[14] протянул мне квитанционную книжку. Я расписался в получении скандальных останков.

Назад через жемчужный океан, на большом пароходе, украшенном апельсинами. След из апельсинных корок на мерно вздымающихся волнах. В пятидесяти милях от Сан-Франциско, сидя на носовой палубе, слушал, как тараторят родные американские диск-жокеи, ча-ча - ча-ча. В полной готовности занять свое место наверху.

Моя одежда казалась старой и нелепой. Город казался новым, незнакомым, со всеми этими незнакомыми зданиями, выросшими, пока я не смотрел. Я мотался туда-сюда, навещая друзей. Они обугливали говядину на своих задних дворах, плотные, дочерна загорелые ребята с баночным пивом. Говядина, черная снаружи и красная изнутри. Мой друг Хорас обзавелся хай-фай. «Ты только послушай басовую колонку. Шестьдесят ватт одних басов, это тебе не кот начхал».

Я поговорил с отцом. «Ну, как бизнес?» — «Если с Аляской все будет путем, — сказал он, — я смогу купить "Хассельблад". И мы внимательно следим за Гавайями[15]». Затем он сфотографировал мое ветеранское лицо, 1/300 при диафрагме 6.0. Мой отец был когда-то капитаном болельщиков одного из крупных университетов Новой Англии. Он высоко подпрыгивал, делая в полете гневные, яростные жесты.

Я не упрекаю и не иронизирую. Нам нужны капитаны болельщиков.

Я пришел в Бюро по трудоустройству. Трудоустраивательный чиновник нашел в картотеке мою карточку. Моя процентиль была не процентиль, а просто сказка.

«Как это вышло, Джордж, что вы возглавляли всего одну студенческую организацию?» — спросил трудоустраивательный чиновник. В те далекие времена сливки общества имели обыкновение сидеть на нескольких стульях сразу, мода была такая.

Я сказал, что меня всегда подрезали, и продемонстрировал ему свой порез. Полученный в фехтовальном клубе.

«Зато вы послужили своему отечеству на войне».

«И взгляните сюда, это мой творческий план, аккуратно напечатанный на машинке, с широкими полями».

«Хоть на выставку, — восхитился трудоустраивательный чиновник, — Насколько я понимаю, вы человек женатый, зрелый и гибкий, вы не хотели бы влиться в наши ряды, работать здесь, в своей альма-матер? Нам нужен человек на пустопорожнюю работу, писать адмиралу его речи. Вам случалось прежде делать что-либо пустопорожнее?»

Я сказал, что нет, но можно попробовать, уж как - нибудь изображу.

«Чудесно, чудесно, — сказал трудоустраивательный чиновник, — Приятно говорить с человеком, понимающим с полуслова. Вы сможете обедать в факультетском клубе. И покупать билеты на все игры на нашем стадионе с десятипроцентной скидкой».

«Мы очень на тебя надеемся, Джордж», — сказал адмирал, пожимая мне руку. В составляемых для него текстах я переливал из пустого в порожнее, иногда — из порожнего в пустое. В четыре часа над факультетом взвивался сигнал «Спивайся кто может». Мы пили «дайкири» друг у друга на лодках. Я несколько обустроился — фибергласовая моторка, места, где можно подумать. На стадионах дружественных нам, новеньких, тихих университетов, где мы проводили дружественные матчи, а еще в предзакатные часы на берегу залива, в компании чаек, будоражащими ночами в свете высоких, похожих на исполинские зубочистки уличных фонарей. Болельщики орали. Сильвия орала. Грегори подрастал.

Нельзя выделить какой-то конкретный момент, когда я перестал подавать надежды.

Луной из-за угла стукнутый, вот каким я был. Сидя на скамейке рядом с тренировочным полем, где одетые в исподнее, укрытые высокими брезентовыми завесами спортсмены нараспев разучивали свои секретные сигналы. Мелкие дети, тоскующие от безделья на расстеленных одеялах, некоторые из них привязаны к колышкам посредством двенадцатифутовых собачьих поводков. Коричневые мамаши в алых и зеленых свободных платьицах сидят на корточках, плотно сжав колени. Я смотрел на бледные очертания Луны. Она казалась… враждебной.

Луной из-за угла стукнутый.

Мы играли в гляделки. Ты сморгнул.

Чем проще вещь, тем труднее ее объяснить, на этом сходятся все авторитеты. Можешь считать, что я устал от п/п текстов, если тебе так нравится. Это близко к истине.

Сильвия растворилась в голубом просторе. Ей не нравилась беззарплатная жизнь. Равно как и знакомые мужского пола, глазеющие на Луну при свете дня. Порядочные люди занимаются этим ночью.

У нас были заморочки с Грегори: кому какая часть. Сильвия удовлетворилась тремя пятыми, мне же досталось что похуже — беспутная, витающая в облаках цыганистая часть, твердо уверенная, что нас спасет наука. Мне достаются ночные телефонные звонки: Я завалил электротехнику, преподаватель зарезал. А в чем дело? Не знаю, но все равно он жопа. Ну, может быть, но только… Когда ожидается ребенок? В январе, ты уже спрашивал. Да, а можно мне смотаться на праздники в Мехико? Спроси у своей матери, ты же знаешь, что она… Тут есть один парень, у его старика вилла… Вот потом и поговорим. Да, а бабушка, она что, была коммунисткой? Ничего такого экзотического, она… Ты говорил, ее вышибли из Германии. Ее семья была против нацизма. Адлер, это по-немецки орел. Совершенно верно. Была такая штука, Веймарская республика, так ее отец… Знаю, читал.

У нас были заморочки с Грегори, мы хотели, чтобы все по науке. Игрушки из «Принстонских прокреативных принадлежностей для игр». О, Грегори, эта принстонская шобла не давала тебе ни охнуть, ни вздохнуть. С одной стороны — прокреативные принадлежности, с другой — Служба образовательного тестирования. И этот умственный кооперативный детский садик, это тоже была дурь. «Углубление взаимопонимания между родителем и ребенком на основе совместной коллективной деятельности». У меня не идет из памяти несчастный Генри Гардинг III. В графе «братья и сестры» детсадовского списка на его фамилию значились (приведу только возраст):

26 25 23 20 19 15 10 9 8 6

О, миссис Гардинг, дошла ли до вас радостная весть? Теперь появились эти маленькие, вроде елочных игрушек, украшения для матки, они очень надежны.

Так мы что, «неудачно» воспитывали Грегори? А с Гогом, с ним получится «удачнее»? От таких вопросов волосы дыбом. Лучше уж не спрашивать.

Я упоминал кардинала И. (красная шляпа). Он мой друг, в некотором роде. Или, вернее, объект одного из моих маленьких проектов.

Я начал изучать кардиналов, живых существ, о которых науке почти ничего не известно. Мне казалось, что кардиналов можно познать в том же ключе, в каком нами познаны розы или рыбы, посредством перечисления и классификации. Дурацкая затея? Возможно, но назовите мне кого-нибудь другого, кто вставал на такую точку зрения. В наше время, когда сам маркиз де Сад проплывает по городским улицам на плечах социологов, многоголосо приветствуемый толпой, осыпаемый серпантином и конфетти из окон верхних этажей, не так-то просто найти точку зрения настолько завернутую, чтобы ей не воспользовался кто-нибудь прежде тебя.

Почему кардинал И. Ты имеешь законное право на объяснение.

Кардинал вылетел из своей резиденции, размахивая руками, затянутыми, как оказалось, в перчатки из желтой свиной кожи, я схватил его за руку. «Да, желтая свиная кожа!» — воскликнул кардинал. Я записал в блокноте: желтая свиная кожа.

Существенная подробность. Его наперсный крест украшен девятью бриллиантами, алую сутану стирают прямо в резиденции.

Я задал кардиналу ряд вопросов, у нас состоялась беседа.

«Я думаю о счастливом острове, чью совершенную красоту невозможно себе представить», — сказал я.

«Я думаю о золотой горе, которая не существует», — сказал он.

«На чем стоит мир?» — спросил я.

«На слоне», — сказал он.

«На чем стоит слон?»

«На черепахе».

«На чем стоит черепаха?»

«На красной газонокосилке».

Я записал в блокноте: игрив.

«Существует ли ценность, обладающая ценностью?» — спросил я. «Если существует некая ценность, обладающая ценностью, она должна лежать вне сферы всего, что случается и происходит, потому что все, что случается и происходит, случайно,»- сказал он. Он не был серьезен. Я записал в блокноте: знает дело.

(О, я ошшал рассказы, как кардинал бродил по снегу, убеждая детей, что он Санта-Клаус, как он растратил кассу на несанкционированные выплаты небритым людям, приходившим к кухонной двери, как его эконом подчеркнуто сворачивал его красные носки попарно и черные носки попарно, красный с красным и черный с черным, кардинал же терпеливо разворачивал красный сверток, чтобы добыть красный носок, и черный сверток, чтобы добыть черный носок, а затем носил их в этом сочетании…)

Кардинал И. Нет, он не прост.

Беседа закончилась. Я стукнул кардинала по колену маленьким молоточком и посветил ему в глаза маленькой лампочкой. Я проверил желудочную кислотность кардинала с помощью универсальной индикаторной бумаги с цветовым спектром от красного до синего, соответствующим шкале от единицы до десяти. Величина РН оказалась равной единице, что свидетельствовало о высокой кислотности. Я измерил силу кардиналова эго при посредстве Миннесотского Мультифазного Мордомера и получил величину шесть на девять. Я спел кардиналу, выбрав песню «Стелла в звездном свете», он не выказал никакой реакции. Я подсчитал количество галлонов, требующееся, чтобы наполнить ванну кардинала на глубину в десять дюймов (свыше которой, по его собственным словам, он никогда не рискует заходить в воду). Я сводил кардинала в театр, на балет «Консерватория»[16]. Кардинал аплодировал в пятидесяти семи местах. После спектакля, за кулисами, кардинал танцевал с Пленозовой, держа ее на расстоянии вытянутой руки, с большим энтузиазмом и малым изяществом. Полы его алой сутаны распахнулись, явив взорам высокие сапоги на пуговках, рабочие сцены разразились аплодисментами.

Я поинтересовался взглядами кардинала на Луну, он сказал, что они не отличаются от общепринятых, что и подытоживает все, известное мне о кардиналах. Вряд ли достаточно для построения кардиналогии как новой, равноправной науки, однако, может быть, достаточно, чтобы стать отправной точкой для исследований других исследователей. Мой доклад в синем переплете стоит здесь, рядом с трактатом синьора Салернского «La Geomancie et la Necromancie des Anciens».

Кардинал И, Можно измерять и измерять — и упустить самое существенное. Он мне нравился. Я все еще получаю от случая к случаю письма с благословениями.

И еще. Возможно, я был чрезмерно докучлив. Не ради себя. С рождением ребенка фокус твоих надежд… смещается, чуть-чуть.

Не кардинально, не одномоментно. Но ты его ощущаешь, это смещение. Ты ведешь себя, разговариваешь как мать крошечной Лоллобриджиды. Вновь упиваешься возможностями.

Я все еще ношу свой желтый цветок, он прекрасно сохранился.

«Как там маленький Гог?»

«Спит».

Видишь ли, о мой Гог, утеха души моей, я просто пытаюсь немного ввести тебя в обстановку. Я не хочу, чтобы ты был неприятно удивлен. Мне больно смотреть на испуганные лица. Считай меня чем-то вроде Системы раннего радиолокационного предупреждения. Вот мир, а вот познания знающих знатоков. Что я могу тебе рассказать? То, что кое-как составлено из обрывочных донесений путешественников.

Фрагменты, только эта форма вызывает у меня доверие.

Посмотри на мою стену, вот они, здесь. Это листик, приклеенный скотчем. Нет, нет, Гог, скотч это эта прозрачная блестящая штука, а листик это та, которая с прожилками и неправильной формы.

У каждой медали, Гог, много сторон, взгляни на эту фототипию. «Мистер У. Б. Йейтс представляет мистера Джорджа Мура царице эльфов». Весьма учтивый жест, я имею в виду Бирбома[17]. А когда скульптор Аристид Майоль занялся издательским делом, он изготавливал бумагу лично пережевывая волокна. Вот что значит увлеченность. А тут полароидный снимок, мы с твоей тетей Сильвией вместе собираем муравьиную ферму. Вот насколько близки были мы тогда. В одной муравьиной ферме друг о друге.

Видишь Луну? Она нас ненавидит.

А вот приехал синий с оранжевым бензовоз «Галф Ойл», привез нам керосин для печки. Водитель в зеленом комбинезоне, красное лицо, белокурая (если можно сейчас так выразиться), наголо выбритая голова, нижеследующий высокосодержательный вербальный обмен:

«Прекрасный день».

«Что да, то да».

А теперь устроимся на этом зеленом диване поудобнее, возьмем журнал. Дорогая Энн, когда я просматриваю «Мэн», мне тебя не хочется. Урсала Херринг на весь разворот кажется несравненногораздоболее желанной. К тому же чистая девушка, и с интересами, кулинария, ботаника, порнографические романы. Можно показать ей мой порез, еще не видела.

Через месяц Гог выскочит в полном вооружении из матки. Что я могу для него сделать? Я могу устроить ему членство в Обществе анонимных алкоголиков, меня там ценят. А еще позаботиться, чтобы безжалостный лунный свет не падал на его свеженькую, мягкую головку.

Привет, Гог. Мы надеемся, что тебе здесь очень понравится.

ВОССТАНИЕ ИНДЕЙЦЕВ

Мы отчаянно защищали город. Стрелы команчей сыпались градом. Боевые палицы команчей громыхали по мягким, желтым тротуарам. Вдоль бульвара Марка Кларка протянулась траншея, живую изгородь пронизали сверкающей колючей проволокой. Люди пытались что - либо понять. Я обратился к Сильвии. «Ты считаешь эту жизнь хорошей?» На столе лежали яблоки, книги, долгоиграющие пластинки. Она взглянула на меня. «Нет».

Патрули из парашютистов и добровольцев с нарукавными повязками обеспечивали охрану высоких, плоских зданий. Мы допрашивали пленного команча. Двое из нас закинули ему голову назад, третий лил воду в ноздри. Команч судорожно дергался, заходился кашлем и плакал. Не доверяя суматошным донесениям с явно преувеличенными данными о количестве убитых и раненых в предместьях, где деревья, уличные фонари и лебеди превратились в море огня, мы раздали тем, кто казался понадежнее, шанцевый инструмент и развернули роты тяжелого вооружения таким образом, чтобы противник не застал нас врасплох. А я все больше плакал и все больше проникался любовью. Мы разговаривали.

— Ты знаешь «Долли» Форе?

— Это уж не Габриэль ли Форе?

— Он самый.

— Тогда знаю, — сказала Сильвия. — Могу сообщить тебе, что я играю ее в определенные моменты, когда мне грустно или весело, хотя для этого и требуются четыре руки.

— Как же это тебе удается?

— Я ускоряю темп, — сказала она, — игнорируя авторские пометы.

А когда снимали сцену в постели, я думал, как действуют на тебя взгляды операторов, рабочих, электриков, ребят, пишущих звук: возбуждают? стимулируют? А когда снимали сцену в душе, я драил шкуркой пустотелую дверь, руководствуясь иллюстрациями в книжке и доверительными советами того, кому приходилось уже решать такую проблему. В конце концов, я ведь делал и другие столы, один — когда жил с Нэнси, еще один — когда жил с Алисой, еще — когда жил с Юнис, еще — когда жил с Марианной.

Подобно людям на площади, бросающимся врассыпную от места какой-либо трагедии или вспугнутым внезапным грохотом, краснокожие волнами накатывались на баррикады, сложенные нами из витринных манекенов, шелков, тщательно продуманных рабочих планов (в том числе графиков планомерного прогресса населения с различными цветами кожи), вина в оплетенных бутылях и женских платьев. Я изучил состав ближайшей баррикады и обнаружил две пепельницы, керамические, одну темно-коричневую и одну темно-коричневую с оранжевым ободком, луженую сковородку, двухлитровые бутылки красного вина, виски «Блэк энд Уайт» в бутылках по 0,75 литра, аквавит, коньяк, водку, джин, херес «Фэд # 6», пустотелую дверь с березовой фанеровкой, установленную на черные, кованого железа, ножки, одеяло, красно-оранжевое с еле заметными голубыми полосками, красную подушку и синюю подушку, штопоры и консервные ножи, две тарелки и две чашки, керамические, темно-коричневые, желто-лиловый плакат, югославскую, вырезанную из дерева флейту, темно-коричневую, и прочие предметы. Я решил, что я ничего не знаю.

В больницах присыпали раны порошками не совсем определенной эффективности, прочие запасы истощились уже на первый день. Я решил, что я ничего не знаю. Друзья связали меня с мисс Р., наставницей, весьма неортодоксальная, сказали они, великолепная, сказали они, добивается успеха в самых трудных случаях, стальные ставни на окнах надежно защищали дом. Я только что узнал с помощью Международного купона бедствия, что Джейн была избита каким-то карликом в одном из тенерифских баров, однако мисс Р. не позволила мне говорить об этом. «Ты ничего не знаешь, — сказала она, — ты ничего не чувствуешь, ты замкнут в дичайшем, ужасающем невежестве. Я тебя презираю, мой мальчик, топ cher, моя радость. Ты можешь приходить на занятия, но только не сейчас, ты придешь позднее, через день, или через неделю, или через час, меня от тебя тошнит…» Я не взвесил эти замечания, как учит Кожибский[18]. Это было непросто. Затем они совершили обманный маневр, отошли к реке, и мы тут же бросили в этот сектор усиленный батальон, сформированный из зуавов и таксистов. Это подразделение было разгромлено к вечеру дня, начавшегося с ложек и писем в прихожих и под окнами, где мужчины пробовали на вкус историю сердца, конусообразного мышечного органа, который поддерживает кровообращение.

Но сейчас я хочу только тебя, здесь, в самой гуще восстания, где улицы желтеют угрозой, где в горло упираются жуткие мохнатые копья, а на траве лежат непостижимые ракушки-деньги. С тобой и только с тобой мне лучше всего, для тебя и только для тебя мастерю я этот стол из пустотелой двери на кованых ножках. Я придержал Сильвию за бусы из медвежьих зубов. «Отзови своих псов, — сказал я, — Нам еще жить да жить». По канавам текла какая-то мерзость; грязно-желтая и вязкая, она напоминала то ли экскременты, то ли нервозность, город не знал, за какие такие грехи все это убожество, все эти ошибки и измены. «Тебе потребуется большое везение, чтобы дожить до заутрени», — сказала Сильвия. Она унеслась по Рю-Честер-Нимитц, оглашая воздух гортанными воплями.

Затем поступили донесения, что они просочились в наше гетто и что обитатели гетто не только не оказали ни малейшего сопротивления, но и поддержали эту точную, великолепно скоординированную операцию своими самопалами, телеграммами и фермуарами, заставив участок оборонительной линии, где закрепились отряды ИРА, прогнуться и рухнуть. Мы послали в гетто дополнительное количество героина и гиацинты, заказав еще сто тысяч бледных, нежных цветов. Мы изучили по карте общую ситуацию, настроения взвинченных обитателей и обычные личные чувства. Наши участки были синие, а их — зеленые. Я показал сине-зеленую карту Сильвии. «Ваши участки зеленые», — пояснил я. «Миновал уже год, как ты впервые дал мне героин», — сказала Сильвия. Она унеслась по аллее Джорджа К. Маршалла, оглашая воздух гортанными воплями. Мисс Р. втолкнула меня в большую белую комнату (прыгая и приплясывая в мягком свете, и я возбужденный, и со всех сторон смотрели люди), где было два стула. Я сел на один из стульев, мисс Р. села на другой. На ней было синее платье с красным узором. В ней не замечалось ничего замечательного. Меня разочаровали ее невзрачность, голые стены комнаты, отсутствие книг.

У нас в квартале девушки носят длинные голубые шарфики, достигающие колен. Иногда девушки прячут у себя команчей, несколько голубых шарфиков вместе создают в комнате густую голубую мглу. Блок открыл дверь. Он принес охапку оружия, цветов и хлебов. А так как он был мягок, дружелюбен и преполнен энтузиазма, я рассказал ему кое-что по истории пыток, обращаясь к специальной литературе, цитируя лучшие современные источники, французкие, немецкие и американские, и указывал на мух, собравшихся в предвкушении какой-нибудь новой, кайфовой подробности.

— Какова ситуация? — спросил я.

— Ситуация неустойчивая, — сказал он, — Мы удерживаем южные кварталы, они удерживают северные. Все остальное — напряженная тишина.

— А Кеннет?

— Эта девушка не любит Кеннета, — откровенно признал Бланк. — Она любит его шубу. Она либо ходит в ней, либо лежит под ней, свернувшись калачиком. Однажды я застукал шубу, когда та самостоятельно спускалась по лестнице. Я заглянул внутрь. Сильвия.

Однажды я застукал Кеннетову шубу, когда та самостоятельно спускалась по лестнице, но это была ловушка, затаившийся внутри команч ткнул своим жутким, коротким ножом мне в ногу, нога подломилась и швырнула меня через перила, в окно, в совершенно иную ситуацию. Не имея веры, что твое тело, во всей его блистательности, и твой многогранный, подвижный дух, во всей его ярости и утонченности, представляют собой стабильные величины, к которым можно вернуться по желанию более чем однажды — дважды или иное количество раз, я спросил: «Видишь стол?»

На площади Скинни Уэйнрайта синие сражались с зелеными, удача клонилась то на одну, то на другую сторону. Судьи выбежали на поле, волоча за собой цепи. Затем синяя часть увеличилась, зеленая же уменьшилась. Мисс Р. начала говорить. «Бывший король Испании, Жозеф Бонапарт, жил какое-то время в Бордентауне, штат Ныо-Джерси. Но в этом нет ничего хорошего. — Она сделала паузу, — Страсть, разжигаемую в мужчинах женской красотой может удовлетворить один лишь Бег. Это очень хорошо (из Валери), но это совсем не то, чему я должна научить тебя, козел, погань, дерьмо, свет моей души». Я показал стол Нэнси. «Видишь стол?» Она показала мне язык, красный, как анализ крови. «Я тоже сделал как-то такой стол, — откровенно признался Блок, — От края до края Америки люди делали такие столы. Я крайне сомневаюсь, можно ли найти хоть один американский дом, где нет хотя бы одного такого стола или следов, что он был здесь прежде, вроде вмятин на ковре». А после бойцы Седьмого кавалерийского полка играли в саду Габриэли, Альбинони, Марчелло, Вивальди и Боккерини. Я увидел Сильвию. На ней была желтая лента, под длинным голубым шарфиком. «Так на чьей же, — воскликнул я, — ты стороне, в конце-то концов?»

— Единственная форма высказывания, не вызывающая у меня протеста, — сообщила мисс Р. своим бесцветным, придушенным голосом, — это каталог. Я считаю, что наши учителя и наставники, равно как и рядовые граждане, должны ограничиваться в общении тем, что может быть сказано без особой опасности. Поэтому, когда я слышу слова кружка, змея, чай, херес «Фэд # 6», салфетка, фенестрация, корона, синий, исходящие из уст какого - либо должностного лица или зеленого юнца, я не огорчаюсь. Возможно и вертикальное упорядочение, — добавила мисс Р.,- например:

кружка

змея

чай

херес «Фэд # 6»

салфетка

фенестрация

корона

синий.

— Я тяготею к цветовым оттенкам и жидкостям, — сказала она, — но ты, ты можешь тяготеть к чему-либо иному, мое дитя, моя радость, мой одуванчик, мой пупсик, мое мое. Молодые люди, — сказала мисс Р.,- склоняются ко все более неприятным комбинациям по мере того, как они проникают в природу нашего общества. Некоторые, — сказала мисс Р.,- испытывают склонность к цветастой изысканности либо к мудрости, но я ограничиваюсь жесткими, коричневыми, как орех в скорлупе, словами. Могу отметить, что эстетических стимулов, содержащихся в этой сфере, вполне достаточно, чтобы удовлетворить любого, кроме полных придурков.

Я сидел в торжественном молчании.

Огненные стрелы озарили мой путь в Паттон-Плейс, к почтовой конторе, где члены Бригады Авраама Линкольна выставляли на продажу свои последние, изнуренные письма, открытки, календари. Я вскрыл письмо, но внутри оказался индейский кремневый наконечник в исполнении Франца Ведекинда[19] с элегантной золотой цепочкой и поздравления. Когда я наклонился, чтобы потрогать мягкое, изувеченное место, где был прежде слуховой аппарат, твои сережки звякнули о мои очки. «Что вы делаете? Прекратите!» — кричал я, но люди, заправлявшие восстанием, не слушали никаких доводов, не желали понимать, что все это всерьез, что запасенная нами вода испарилась, а наш кредит давно уже не тот, что прежде.

Мы прикрепили к мошонке пленного команча два провода. А я все больше пьянел и все больше проникался любовью. Как только мы щелкнули тумблером, он заговорил. Он сказал, что его зовут Густав Ашенбах. Он

родился в Л.____, маленьком силезском городке. Его отец

занимал высокий пост в системе правосудия, все его предки были судьями, чиновниками, должностными лицами… И вам никогда не удается дотронуться до девушки одним и тем же образом более чем однажды — дважды или иное количество раз, сколько бы вы ни хотели удержать, охватить или зафиксировать каким-либо иным способом ее руку, или взгляд, или какое-либо иное качество, или событие, известное вам по прежнему опыту. В Швеции маленькие шведские дети встретили нас криками восторга, хотя мы не свершили ничего особо примечательного, а всего лишь выбрались из автобуса со всеми своими свертками, хлебом, печеночным паштетом и пивом. Мы пошли в какую-то старую церковь и заняли королевскую ложу. Органист практиковался. Затем мы отправились на церковное кладбище. Здесь лежит Анна Педерсен, добрая женщина. Я кинул на могилу мухомор. Чиновник, ответственный за мусорную свалку, доложил по радио, что мусор начал передвигаться.

Джейн! Я узнал via Международный купон бедствия, что ты была избита каким-то карликом в одном из тенерифских баров. Это совсем непохоже на тебя. Обычно ты успеваешь садануть карлику ногой в его маленькую, карликовую промежность прежде, чем он успеет вцепиться зубами в твою вкусную, красивую ногу, не правда ли, Джейн? Твоя интрижка с Гарольдом достойна всяческого порицания, да ты и сама это знаешь, не правда ли, Джейн? Гарольд женат на Нэнси. И нужно подумать о Билли (Гарольдов ребенок) и Пауле (другой Гарольдов ребенок). Твоя система моральных ценностей кажется мне весьма своеобразной! Нити языка раскидываются во всех направлениях, чтобы увязать мир в одно неустанное, непотребное целое.

И тебе никогда не удается вернуть прежнее блаженство в прежнем виде, блистательное тело, яростный и утонченный дух, наново повторяя моменты, случающиеся однажды, дважды или иное количество раз в восстаниях или в воде. Накат единодушия команчской нации взломал наши внутренние оборонительные линии с трех сторон. Блок палил из смазочного пистолета с верхнего этажа здания, спроектированного Эмери Ротом & сыновьями. «Видишь стол?» — «Да пошел ты со своим долбаным столом!» Городских чиновников привязали к деревьям. Суровые воины легкой походкой бывалых охотников пробирались к мэру в рот. «Кем ты хочешь быть?» — спросил я Кеннета, и он сказал, что хочет быть Жаном Люком Годаром, но позднее, когда время сделает возможными разговоры в больших, ярко освещенных комнатах, «шепчущие» галереи, устланные черно-белыми испанскими коврами, и спорные скульптуры на спокойных красных катафалках. Болезненность ссоры устилала кровать плотной пеленой. Я тронул твою спину, белые, рельефные шрамы.

Внезапно применив вертолеты и ракеты, мы убили на юге массу противников, но вскоре выяснилось, что все убитые нами — дети, а с севера и с востока и из прочих мест, где есть дети, готовящиеся к жизни, приходят другие им на замену. «Раздевайся, — мягко сказала мисс Р. в белой, желтой комнате. — Это комиссия по помилованию. Ремень и ботиночные шнурки положи отдельно». Я положил отдельно ремень и ботиночные шнурки, а затем взглянул (падающий с огромной высоты дождь разбивал тишину и ясные, аккуратные ряды домов на застроечных участках) в их дикие, черные глаза, на краску, бусы и перья.

КАРТИНЫ РЫДАНИЙ МОЕГО ОТЦА

Некий аристократ ехал в своем экипаже по улице.

Он задавил моего отца.

* * *

После церемонии я пошел домой. Я пытался понять, почему умер мой отец. Затем я вспомнил, что его задавило экипажем.

* * *

Я позвонил своей матери по телефону и уведомил ее о смерти отца. Она сказала, что это даже к лучшему. Я был того же мнения. Последнее время жизнь радовала его все меньше и меньше. У меня возникла идея найти того аристократа, чей экипаж его задавил.

Говорят, было несколько свидетелей.

* * *

И все же, как знать, мой ли это отец сидит здесь посреди кровати и плачет.

Возможно, это кто-либо иной — почтальон, человек, который доставляет продукты из бакалейной лавки, страховой агент, налоговый инспектор, как знать. Следует, впрочем, заметить, что он похож на моего отца. Сходство очень сильное. Он не улыбается сквозь слезы, а хмурится сквозь них. Помню случай на ранчо, когда мы занялись отстрелом рогоносцев (злосчастные плоды мимолетного романа рогатой гадюки с девятиполосным броненосцем). Мой отец выстрелил, промахнулся, сел на землю и заплакал. Этот плач очень похож на тот.

— Ты видела это своими глазами?

— Да, но не то чтобы все. Сперва я стояла туда спиной и только в конце повернулась.

Свидетельницей была девочка лет одиннадцати или двенадцати. Она живет в очень бедном квартале. Трудно ожидать, чтобы кто-либо придал ее показаниям серьезное значение.

— Ты можешь припомнить, как выглядел человек в экипаже?

— Он выглядел как аристократ, — сказала девочка.

Первая свидетельница заявила, что человек в экипаже выглядел «как аристократ». Возможно, это — ложное впечатление, создаваемое экипажем, как таковым. Любой человек, сидящий в изящном экипаже с кучером на козлах и, возможно, парой лакеев на запятках, кажется похожим на аристократа. Я записал ее имя и попросил сообщить мне, если она вспомнит что-нибудь еще. Я дал ей конфет.

* * *

Я стоял на площади, где погиб мой отец, и расспрашивал проходивших мимо людей, не видел ли кто-либо из них недавнее происшествие, а если нет, то не знают ли они кого-либо, кто видел. Меня не оставляло горькое ощущение тщетности всех этих стараний. Даже если я найду человека, чей экипаж раздавил моего отца, что я ему скажу? «Вы убили моего отца», — «Да, — скажет аристократ, — но он выбежал прямо под копыта лошадей. Мой кучер пытался остановиться, но все произошло слишком быстро. Что-либо сделать было не в силах человеческих». А затем, возможно, он протянет мне кошелек, набитый деньгами.

* * *

Человек, сидящий посреди кровати, очень похож на моего отца. Он плачет, по его щекам струятся слезы. Видно, что он чем-то огорчен. Глядя на него, я понимаю, что тут что-то не так. Он извергает слезы как пожарный гидрант с отшибленным краном. Его жалобные вопли заполняют весь дом, рвутся наружу. Вконец расчувствовавшись, я прижимаю руку к груди и говорю: «Отец». Это ничуть не отвлекает его от стенаний, которые то взмывают оглушительным визгом, то спадают до детского хныканья. Его диапазон огромен, его амбиции соизмеримы с диапазоном. Я снова говорю: «Отец», но он вчистую меня игнорирует. Бежать нужно отсюда, бежать, не знаю только — сейчас или чуть позже. Иногда он затихает, становится серьезным и суровым. Я держу входную дверь открытой и стараюсь, чтобы между мной и дверью не было никаких препятствий, мой «мустанг» ждет с заведенным мотором. Но вполне возможно, что совсем и не мой это отец сидит там и плачет, а чей-то чужой. Отец Тома, отец Перси, отец Пэта, отец Пита, отец Пола. Надо использовать какой-нибудь тест, анализ речевого спектра или

* * *

Мой отец подбросил свой клубок. Оранжевая шерсть

зависла между кроватью и потолком.

* * *

Мой отец внимательно изучает блюдо с розовыми глазированными кексами. Затем он тычет большим пальцем в верхушку одного кекса, другого. Кекс за кексом.

По лицу каждого кекса расползается широкая улыбка.

* * *

Затем некий человек рассказал, что он слышал, как два других человека обсуждали этот несчастный случай. В лавке. «В какой лавке?» Человек показал мне ее, это была мануфактурная лавка, расположенная на южной стороне площади. Я тут же пошел в лавку и приступил к расспросам. «Так это что, твой, что ли, был отец? Да уж, ловкость у него была еще та», — откликнулся из-за своего прилавка продавец. Однако стоявший неподалеку покупатель (хорошо, даже элегантно одетый господин с золотой цепочкой, свисающей из жилетного кармана) был совершенно иного мнения. «Во всем виноват кучер, — твердо сказал этот господин. — Он просто не дал себе труда придержать лошадей», — «Чушь, — сказал продавец, — да ни в жизнь бы он не смог. Вот если бы твой отец не был пьяным…» — «Он не был пьян, — сказал я, — Я прибыл на место происшествия почти сразу и точно знаю,

что от него не пахло спиртным».

* * *

Это правда. Сотрудник полиции, приехавший ко мне с печальным известием, согласился подвезти меня к месту происшествия. Я склонился над чуть не в лепешку раздавленным отцом и приложил свою щеку к его щеке. Его щека была совсем холодная. Спиртным от отца не пахло, зато кровь из его рта измазала воротник моего пиджака. Я спросил стоявших вокруг людей, как это все случилось. «Его переехало каретой», — ответили люди. «А кучер остановился?» — «Нет, он хлестнул лошадей, промчался до конца улицы, а затем свернул за угол, к Новой Королевской площади», — «А вы не знаете, случайно, чья карета…» — «Нет, — сказали они, — не знаем». Я занялся предпохоронными хлопотами. И только несколькими днями позднее у меня появилась мысль найти ехавшего в карете аристократа.

* * *

За всю свою жизнь я ни разу не имел дела с аристократами, я даже не знал, в какой части города проживают они в своих огромных домах. Так что даже найди я кого - либо, кто видел происшествие и сумел бы опознать аристократа, сидевшего в экипаже, даже тогда передо мной встала бы другая задача: найти дом этого аристократа и получить туда доступ (и даже в таком случае — а вдруг он будет в отлучке? Скажем — за границей).

— Нет, — сказал господин с золотой цепочкой, — во всем виноват кучер. Даже если ваш отец был пьян — я не знаю, так оно или не так, потому что не обладаю на этот счет никакой информацией, — но даже если ваш отец и вправду был пьян, это совсем не снимает вины с кучера, который мог бы сделать для предотвращения несчастного случая гораздо больше. Карета протащила его добрые сорок футов.

А ведь и правда — я сразу заметил, что одежда отца изодрана весьма характерным образом.

— И вот еще что, — сказал продавец, — не ссылайтесь, пожалуйста, на меня, но я хорошо запомнил одно важное обстоятельство. На кучере была сине-зеленая ливрея.

* * *

Он — чей-то отец. Насчет этого нет никаких сомнений. Седина в волосах. Одутловатое лицо. Сутулые плечи. Дряблый живот. Слезы. Слезы. Слезы. Слезы. И опять слезы. Судя по всему, он не намерен сворачивать с этой слезистой стези. Все имеющиеся факты ясно указывают, что он запрограммирован на рыдание. Подумает о чем-нибудь, все равно о чем, — и тут же рыдает. О люди, люди! Но мне-то чего здесь сидеть? Зачем смотреть? Зачем медлить? Почему я не бегу? Зачем подвергаю себя? Я мог бы находиться в ином месте, читать книгу, смотреть телик, засовывать большой корабль в маленькую бутылочку, отплясывать «свинью». Мог бы толкаться по улицам, щупать одиннадцатилетних девочек, одетых в солдатские обноски, они здесь тысячами, неотличимые друг от друга, как грошовые монетки, я мог бы… Ну почему, почему он не встанет, не приведет в порядок свою одежду, не вытрет лицо? Он старается поставить нас в неловкое положение. Ему нужно внимание. Он пытается вызвать к себе интерес. Возможно, он хочет холодный компресс на лоб, возможно, он хочет, чтобы его держали за руку, чтобы ему растирали спину, разминали шею, чтобы его ласково похлопывали по запястью, умащивали его локти драгоценными маслами, расписывали ногти на его ногах миниатюрными изображениями Господа, благословляющего Америку. Не буду я этого делать.

* * *

Лицо моего отца обвязано красной банданой, я не вижу ни носа его, ни рта. Он вскидывает правую руку, направляет на меня водяной пистолет и говорит: «Руки вверх».

Однако сине-зеленая ливрея — далеко не редкость. Синий сюртук с зелеными брюками или наоборот; увидев кучера, одетого в такую ливрею, я не обратил бы на него особого внимания. Ну да, конечно, по большей части ливреи бывают либо синие с охристо-желтым, либо синие с белым, либо синие с синим же, но чуть потемнее (для брюк). Но в наши дни совсем не редкость слуга, по - обезьяньи копирующий более утонченную цветовую комбинацию, используемую его хозяином. Я встречал на лакеях даже красные брюки, хотя раньше, по неписаному, но строго выполнявшемуся соглашению, красные брюки были исключительной привилегией аристократов. Так что цвета кучерской ливреи не имели такого уж большого значения. И все же лучше иметь что-то, чем ничего. Теперь я могу бродить по городу, особенно по конюшням, винным лавкам и прочим подобным местам, устремляя внимательный, настороженный взгляд на ливреи собирающихся там лакеев. Вполне возможно, что далеко не один господин благородного происхождения одел свои слуг в синие с зеленым ливреи, однако, с другой стороны, крайне сомнительно, чтобы таких господ нашлось хотя бы полдюжины. Так что в действительности продавец из мануфактурной лавки снабдил меня хорошим ключом, если только иметь достаточно энергии, чтобы неутомимо идти по следу.

* * *

А вот мой отец, он стоит рядом с необыкновенно большой собакой, рост которой в холке никак не меньше десяти пядей. Мой отец прыгает на собаку и садится на нее верхом. Мой отец ударяет большую собаку каблуками в ребра.

— Пошел!

* * *

Мой отец исписал белую стену цветными мелками.

* * *

Стук в дверь застал меня на кровати. Это была та самая маленькая девочка, которой я дал конфет, когда еще только начинал свои поиски аристократа. Вид у нее был испуганный, но решительный, и я понял, что она имеет для меня какую-то информацию.

— Я знаю, кто это был, — сказала она. — Я знаю, как его звать.

— И как же его звать?

— Сперва вы должны дать мне пять крон.

К счастью, в моем кармане были как раз пять крон, приди она в этот же день, но попозже, после того, как я бы поел, мне было бы нечего дать ей. Я вручил ей деньги, и она сказала: «Ларе Бэнг».

Я посмотрел на нее с некоторым изумлением.

— Не странное ли это имя для аристократа

— Это его кучер, — сказала девочка. — Имя кучера -

Ларе Бэнг. Потом она убежала.

* * *

Услышав это имя, и звуком своим, и видом грубое, вульгарное, ничуть не лучше моего собственного, я был охвачен отвращением, желанием бросить всю свою затею несмотря даже на то, что за клочок информации, принесенный девочкой, я уплатил мгновение назад пять крон. Когда я искал его и он оставался еще безымянным, он, этот аристократ, и, по экстраполяции, его слуги казались уязвимыми: ведь они же — в конце концов — действительно совершили преступление — или нечто вроде-и должны понести за него ответ. Мой отец мертв, их ответственность или, по меньшей мере, причастность неоспорима. И пусть они суть аристократы либо слуги аристократов, все равно должно искать общего для всех правосудия, все равно можно требовать, чтобы они возместили, хоть в какой-то мере, ими содеянное. Теперь, получив имя кучера и находясь в результате значительно ближе к его хозяину, чем раньше, когда единственным моим ключом была синяя с зеленым ливрея, я испугался. Ибо, если подумать, скорее всего этот неизвестный аристократ — очень влиятельное лицо и не в его обычаях держать ответ перед людьми, подобными мне; действительно, его презрение к людям, подобным мне, столь велико, что когда один из нас, в безмерной своей глупости, оказался на пути его экипажа, аристократ сшиб его с ног, или дозволил своему кучеру сделать это, протащил его по булыжникам около сорока футов, а затем безмятежно продолжил свой путь к Новой Королевской площади. Человек подобного рода, рассуждал я, вряд ли воспримет благодушно то, что я собираюсь ему сказать. Вполне возможно, не будет никакого кошелька с деньгами, не будет даже кроны, даже эре. Скорее произойдет совсем иное: отрывистым, нетерпеливым кивком головы он спустит на меня своих слуг. Я буду избит, возможно — умерщвлен. Как мой отец.

* * *

Но если не мой это отец сидит, плана, здесь на кровати, почему стою я перед этой кроватью, стою в позе, выражающей мольбу? Почему желаю я всей душой, чтобы этот человек, чтобы мой отец прекратил делать то, что он делает и что причиняет мне такие страдания? Может, просто потому, что такое положение знакомо мне по прошлому? Что я помню, как когда-то в прошлом я желал всей душой, чтобы этот человек, мой отец, прекратил делать то, что он делает?

* * *

Подумать! … мой отец! … сидит тут на кровати! … и он плачет! … словно его сердце готово разорваться! … Отец! … как же это? … кто тебя ранил? … назови мне его! … да я … я … вот, отец, возьми этот платок! … и этот платок … и этот платок! … Я сбегаю за полотенцем … за доктором … за священником … за добрым волшебником … может, что-нибудь… не можешь ли ты … не могу ли я … чашку горячего чая? … тарелку горячего супа? … стопарик кальвадоса? … косячок? … колесо? … красное? … синее? … Отец, я молю тебя! … посмотри на меня … отец … кто тебя оскорбил? … значит, тебя скомпрометировали? … погубили? … клевета у всех на устах? … злословие? … поношение? … это смерть! … я не допущу! … я не потерплю! … я … сдвину каждую гору … взберусь на каждую реку … и т. д.

* * *

Мой отец играется с солонкой и перечницей, а также с сахарницей. Он поднимает с сахарницы крышку и трясет туда перец.

* * *

Или. Мой отец просовывает руку в окно кукольного домика. Его рука сшибает куклин стул, сшибает куклин комод, сшибает куклину кровать.

* * *

На следующий день, чуть раньше полудня, Лapе Бэнг сам пришел в мою комнату.

— Насколько я понимаю, вы меня ищете.

Он поразил меня. Я представлял себе дородного, плотно сложенного человека одной породы со всеми прочими кучерами, которых видишь восседающими на козлах; вместо этого Ларе Бэнг оказался хрупким, чуть ли не женственным, более похожим на секретаря или камердинера, нежели на кучера. Вопреки всем моим страхам и опасениям, он не угрожал мне, в нем даже чувствовалось добросердечное желание помочь мне — не без легкого, впрочем, привкуса злокозненности. Запинаясь и заикаясь, я объяснил, что мой отец, добрый человек, пусть и подверженный некоторым слабостям, не последней из которых являлась любовь к бутылке, был раздавлен экипажем аристократа, неподалеку от Новой Королевской площади, совсем немного дней тому назад, что у меня есть сведения, что упомянутый экипаж протащил его около сорока футов, и что я страстно желаю выяснить некоторые факты относительно этого происшествия.

— Ну что ж, — ободряюще кивнул Ларе Бэнг. — Я именно тот, кто вам нужен, ибо происшествие связано именно с моим экипажем. Печальный случай! К крайнему моему сожалению, в настоящий момент я не имею достаточно времени, чтобы изложить вам все подробности, однако, если вы зайдете по адресу, указанному на этой карточке, в шесть часов вечера, я смогу, во всяком случае я надеюсь, что смогу полностью удовлетворить вас.

Сказав это, он удалился, оставив меня с карточкой в руке.

* * *

Я поговорил с Мирандой, кратко обрисовав ей события. Миранда попросила разрешения посмотреть белую карточку, и я дал ей эту карточку, так как указанный на ней адрес ровно ничего для меня не значил.

— Ну подумать, — сказала она, — семнадцатый номер по Рю-дю-Бак, это там, у Лисьих Ворот. Весьма изысканный квартал. Там проживают одни лишь аристократы самого высокого положения, простые же люди не допускаются даже в огромный парк, простирающийся между их домами и рекой. Если вас обнаружат бродящим там в ночную пору, вы непременно навлечете на себя жестокие побои.

— Но я приглашен, — сказал я.

— Приглашение от кучера! — воскликнула Миранда. — Как же все-таки вы глупы! Неужели вы думаете, что люди, несущие стражу, этому поверят, если даже они этому и поверят (у вас достаточно честное лицо), то позволят вам шнырять по этому богатому кварталу, оказаться в котором на час-другой, особенно после наступления темноты, мечтали бы многие воры? Вы меня просто смешите!

Затем она дала мне совет, чтобы я захватил с собой что-нибудь — корзину говядины либо несколько дюжин бутылок вина, дабы, будучи остановленным стражниками, я мог сказать, что доставляю свой груз в такой-то и такой-то дом, в результате чего я буду сочтен за честного человека, выполняющего честное поручение, и избегну таким образом побоев. Я понял, что она права, а потому перед тем, как отправиться в путь, купил у виноторговца дюжину бутылок довольно приличного кларета (не было никакого смысла притворяться доставляющим такое вино, которое ни один аристократ не станет пить); это обошлось мне в тридцать крон, каковые деньги я позаимствовал у Миранды. Бутылки были обвиты соломой, чтобы не позволить им стукаться друг о друга, после чего мы поместили их в заплечный мешок, так что я нес вино за спиной. Я еще помню, как подумал, как хорошо рифмуются, подходят друг к другу эти слова — «вино» и «за спиной». Экипировавшись подобным образом, я отправился на другой конец города.

* * *

Вот кровать моего отца. На ней мой отец. Его поза выражает уныние. А ведь когда-то он был изящен, как калифорнийский олень. Такие же большие уши. На наносекунду наноулыбка. Он что, издевается? Помню, как однажды мы отправились по долинам и по взгорьям Запада (мимо Гнезда Стервятника) пострелять. Сперва мы расстреляли уйму мятых пивных банок, затем мы расстреляли уйму бутылок из-под виски, что было интереснее, так как они разлетаются вдребезги. Затем мы расстреляли мескитные кусты и обломки форда-пикапа, которые кто-то оставил валяться на земле. Но ни одно животное не пришло на наш праздник (надо признаться, он был довольно шумным). Долог список животных и птиц, так и не пришедших к нам: не пришли олени, перепела, кролики, тюлени, морские львы, кондиларты, Стрелять по кустам было очень скучно, так что мы с отцом укрылись за камнями, я укрылся за своими камнями, а он укрылся за своими камнями, и мы начали стрелять друг в друга. Это было интересно.

* * *

Мой отец смотрит на себя в зеркало. На нем широкополая шляпа (соломенная), к которой прикреплено несколько синих и желтых пластиковых нарциссов.

— Ну и как я? — спрашивает он.

* * *

Ларе Бэнг снял с меня мешок, залез в него, не спрашивая разрешения, и извлек одну из обернутых соломой бутылок кларета.

— А вот это — то, что надо, — воскликнул он, прочтя написанное на этикетке. — Подарок хозяину, вне всякого сомнения.

Затем, не сводя с меня пристального взгляда, он достал шило и вытащил им пробку. За столом сидели еще два человека, оба в сине-зеленых ливреях, кроме них в буфетной находилась очаровательная темноволосая девушка, очень юная, которая ничего не говорила и ни на кого не смотрела. Ларе Бэнг разжился стаканами, ногой подтолкнул мне стул и разлил вино.

— Ваше здоровье! — провозгласил он (с ироничной, как мне показалось, ноткой в голосе), и мы выпили.

— Вот этот молодой человек, — кивнул Лapе Бэнг в мою сторону, — пришел сюда в поисках совета по очень запутанному делу. Убийство — так, кажется, вы сказали?

— Я не говорил ничего подобного. Я разыскиваю информацию, касающуюся несчастного случая.

Вскоре бутылка кларета была опустошена. Даже не взглянув в мою сторону, Ларе Бэнг открыл вторую бутылку и поставил ее в центр стола. Очаровательная темноволосая девушка игнорировала меня ровно так же, как и всех прочих, сам же я чувствовал, что пока веду себя вполне прилично. Я не протестовал, когда в ход пошло вино (в конце концов, они, скорее всего, привыкли взимать нечто вроде подати со всего, проникающего через черный ход). Более того, я не позволил использовать слово «убийство», подчеркнув, что нужно говорить «несчастный случай». В общем, я уютно сидел за столом, распивая вино, к воздействию которого моя голова приспособлена ничуть не лучше, чем была приспособлена голова моего отца.

— Ну что ж, — сказал Ларе Бэнг по прошествии некоторого времени. — Я поведаю обстоятельства этого несчастного случая, а там судите сами, можно винить меня и моего хозяина лампеграфа Алкфельдта или нет.

Его слова заставили меня вздрогнуть. Граф! Хватит ли мне смелости, чтобы лезть со своими расспросами к персоне столь высокого ранга? Вся моя через силу поддерживаемая решительность мгновенно испарилась, сменилась полной растерянностью. Граф! Смилуйся, Матерь Божья!

* * *

А вот мой отец, заглядывающий в открытую дверь пустого дома. С ним собака (маленькая собака, совсем не та, что раньше). Он смотрит в пустую комнату. Он говорит:

— Дома есть кто-нибудь?

* * *

А вот мой отец сидит на кровати и плачет.

* * *

— Была пятница, — начал Лapе Бэнг с видом бывалого трактирного рассказчика, готовящегося поведать своим собутыльникам занимательную историю. — Время близилось к полудню, и хозяин велел мне ехать на Новую Королевскую площадь, где у него имелось некое дело. Времени было в достатке, а потому я пустил лошадей легкой рысью, почти шагом. И представьте же себе мое удивление, когда, проезжая квартал мануфактурщиков, мы подверглись нападению некоего престарелого человека, совершенно пьяного, который бросился на переднюю пару моих лошадей и начал хлестать их по ногам тростью, самым злобным, жестоким образом, какой вы можете себе представить. Несчастные бессловесные твари конечно же встали на дыбы, в страхе и ужасе, потому, — Ларе Бэнг ханжески поджал губы, — что они привыкли к самому наилучшему обращению и в жизни своей не получили ни одного удара ни от меня, ни от второго кучера, Рика, ибо граф весьма суров в этом отношении и строго следит, чтобы с принадлежащими ему животными хорошо обращались. Как я уже говорил, лошади взвились на дыбы и рванули вперед, так что я едва сумел их удержать; я закричал на этого человека, и он вроде бы попятился. Граф высунул голову из окошка, чтобы узнать, в чем причина беспокойства, и я сказал ему, что какой-то пьяный человек напал на наших лошадей. Тем временем ваш отец, не удовлетворившись бедой, им причиненной, снова подбежал к несчастным животным и начал бешено хлестать их своей палкой по ногам. После этого повторного нападения обезумевшие от ужаса лошади вырвали поводья у меня из рук и бросились прямо на вашего отца, который упал им под копыта. Тяжелые колеса экипажа переехали через него (я почувствовал два ощутимых толчка), выступ, имеющийся под багажным ящиком, зацепил обмякшее тело, и его протащило по булыжникам футов сорок. Всех моих сил хватило только на то, чтобы усидеть на козлах, ибо, закусив удила, лошади не желали остановиться, и не в силах человеческих было их удержать. Мы стремглав неслись по улице…

* * *

У моего отца урок хороших манер.

— Должны ли мужчины вставать, если друзья здороваются с ними в то время, когда они сидят в отдельной кабинке ресторана или пивной?

— Мужчины не должны вставать, если они сидят в отдельной кабинке, — отвечает отец, — однако они могут полупривстать и извиниться за то, что не встают полностью.

* * *

— …затем лошади свернули в переулок, ведущий к Новой Королевской площади, и только тогда, когда мы достигли уже этого места, они остановились и позволили мне себя успокоить. Я хотел было вернуться и посмотреть, что сталось с этим сумасшедшим, который напал на нас, вашим отцом, однако хозяин мой, в высшей степени разъяренный и потрясенный, запретил мне так поступить. Никогда прежде не видел я его в подобном гневе; если бы ваш отец остался жив и мой хозяин добрался до него, вашему отцу было бы не сдобровать, тут уж нет никаких сомнений. Таким образом, теперь вы знаете все факты. Я уверен, что вы полностью удовлетворены, выпьете с нами еще одну бутылку этого вполне пристойного кларета, который вы нам принесли, и отправитесь восвояси..

Прежде, чем я успел подобрать слова для ответа, заговорила темноволосая девушка.

— Этот Бэнг, — сказала она, — трепло вонючее.

* * *

И т. д.

ПАРАГВАЙ

Верхняя часть плоскогорья, которое мы пересекли днем раньше, теперь побелела от выпавшего снега; было очевидно, что за нашими спинами бушует метель, которая настигла бы нас, задержись мы хоть немного, пересекая Бурджи Ла. Мы разбили лагерь в небольшой низине неподалеку от Секбачана, в восемнадцати милях от Малик Map, ночь была такой же тихой, как и предыдущая, температура тоже осталась без изменений, и нам начинало уже казаться, что плоскогорье Деозан совсем не столь ужасно, как о нем рассказывали, но на третий день в полдень, когда мы начали спуск по перевалу Шари Шангар, высота которого четырнадцать тысяч футов, поднялся ураган, хлеставший нас вперемежку то градом, то мокрым снегом, то просто снегом, и этот ураган продолжался, лишь изредка и ненадолго затихая, до четырнадцати часов. Верхняя часть перевала представляет собой весьма ровную долину, в которой имеются два озера с берегами из огромных валунов, проехать по которым на лошади казалось просто невозможным. Спутники мои спотыкались и поскальзывались так часто, что я не позволил никому вести своего пони из опасения, что его могут опрокинуть. Это был очень старый и медлительный пони, но сейчас он показал себя просто великолепно, безошибочно и без малейших раздумий выбирая путь среди камней. На самой верхней точке перевала сложена пирамида из камней, к которой каждый из нас добавил свой камень, здесь же по давно заведенному обычаю расплачиваются с кули. Я выдал каждому из них оговоренную заранее сумму и, теперь в одиночку, начал спускаться. Впереди лежал Парагвай.[20]

Где находится Парагвай

Вот таким образом я оказался в незнакомой мне стране. Этот Парагвай — не тот Парагвай, который изображают на картах. Он не расположен в Южной Америке, не является политически обособленной частью этого континента с населением в два миллиона сто шестьдесят одну тысячу человек и со столицей, называемой Асунсьон. Этот Парагвай находится в совершенно другом месте. И вот теперь, приближаясь к первому из «серебряных городов», я ощущал, несмотря на крайню усталость, подъем и буквально впитывал в себя все окружающее. Похожие на клочья белого мяса облака неслись над моей головой в направлении смутно видневшихся вдали строений.

Джин Мюмер

Сразу по вступлении моем в этот город ко мне приблизилась темноволосая девушка, закутанная в красную шаль. По краям шали свисала длинная бахрома, каждая нить которой заканчивалась маленькой серебряной бусинкой. Безо всякого промедления девушка положила руки мне на бедра; стоя таким образом передо мной, она улыбнулась и слегка потянула меня к себе. Она объявила, что я ее гость и что звать ее Джин Мюллер.

«Teniamos grandes deseos de conocerlo[21]»- сказала она. Я спросил, откуда она знает о моем приходе, и она ответила:- Все знают. — После этого мы проследовали к ее дому, большому, современному зданию, несколько удаленному от центра города. В предоставленной мне комнате были кровать, письменный стол, стул, книжные шкафы, камин и очень красивый, вишневого цвета рояль. Гостеприимная хозяйка сказала мне, что, отдохнув, я могу спуститься вниз, где она познакомит меня со своим мужем; перед тем, как уйти, она села за рояль и сыграла, почти лукаво, крошечную сонату Бибблмана.

Температура

Температура оказывает очень существенное влияние на активность. Если говорить в самом грубом приближении, у здешних взрослых с ростом температуры увеличивается скорость передвижения, все движения становятся более спонтанными. Но вообще зависимость жизненной активности от температуры является сложной. Например, при шестидесяти градусах мужчины двигаются в два раза быстрее, чем при тридцати пяти, однако при дальнейшем росте температуры скорость уменьшается. У женщин температурная зависимость еще более сложная, их спонтанная активность увеличивается при росте температуры от сорока к сорока восьми градусам, снижается между сорока девятью и шестьюдесятью шестью, после шестидесяти шести градусов темп спонтанных движений непрерывно нарастает и так до летальной температуры, равной семидесяти семи градусам. Кроме того, температура (здесь, а также и в прочих местах) играет огромную роль в репродуктивном процессе. В так называемых «серебряных городах» есть особый диапазон — 66, 67, 68, 69 градусов — в пределах которого осуществляется совокупление (и только в пределах этого диапазона). Как нетрудно понять, к «золотым» зонам это ограничение не относится.

Херко Мюллер

Херко Мюллер проходит среди золотых и серебряных листьев; такие листья присуждаются летом за лучший пастиш эмоциий. А улыбается он потому, что не получил какого-либо из этих, избегаемых обитателями Парагвая, призов. Он высок, загорел дочерна, носит забавную короткую бородку и очень любит застегивающиеся на молнии костюмы самых ярких цветов — желтые, зеленые, фиолетовые. По профессии он арбитр комедий.

— Нечто вроде театрального критика?

— Скорее то, что вы назвали бы словом «рефери». Присутствующим в зале дается набор правил, эти правила и представляют собой комедию. Наши комедии стремятся взывать к воображению. Глядя на конкретный объект, невозможно его вообразить.

По вечерам я могу гулять по сырому песку — в моем распоряжении длинный пляж, край которого лижут морские волны. Одеваясь после купания, я обнаруживаю неожиданную вещь — под моей рубашкой лежит морской еж, какие встречаются после отлива на пляжах Новой Англии. Факт странный, так как здесь песок меняется дважды на дню, чтобы удалять все загрязнения и поддерживать белизну. А в самом этом море, в Новом Море, иглокожие не были предусмотрены планом.

Ошибка

Ошибка правительства, приведшая к смерти статистически пренебрежимой доли населения (меньше одной сороковой доли процента), посеяла в народе растерянность и недовольство. Гоголь-моголь из вопросов и ответов спекли при высокой температуре (1400° по Цельсию), а затем подвергли ряду продолжительных ласканий. Улучшение обстановки не замедлило последовать. Парагвай не древен. Он — юная, очень юная страна. Грубые, случайные наброски могут дать представление об его облике. Со здешних небес падают тяжелые желтые капли, напоминающие жидкое тесто. В каждой руке я держу по букету из зонтиков. Фраза Херко Мюллера: «Y un 60 % son mestizos: gloria, orgullo, presente у futuro del Paraguay» («…слава, гордость, настоящее и будущее Парагвая»), Говоря его же словами, существование этой страны «устремлено в будущее»; я и сам обратил внимание на общую атмосферу, сходную с той, какую наблюдаешь в неокрепших поселениях первопроходцев. Есть и проблемы. Проблема сбрасывания кожи. На улицах можно найти фрагменты старых оболочек, похожие на одноразовые пластиковые перчатки.

Рационализация

Проблемы искусства. Община заполучила новых, современных художников. Эти не возражают против процесса рационализации, скорее наоборот, они обеими руками за. Производительность растет. В точках пересечения интересов художников и аудитории установлены приборы контроля качества. Доставка и распределение усовершенствованы в невообразимой степени. (Именно в этой области, говорят обитатели Парагвая, традиционные приемы достойны наибольшего осуждения). Рационализированное искусство направляется из центральных художественных складов в местные, а оттуда поступает прямо в жизненные артерии городов. Каждый гражданин получает столько искусства, сколько может выдержать его организм. Рыночным соображениям не позволено диктовать состав конечного продукта; достойным поощрения считается обратное, когда каждый художник следует в своем творчестве глубоко личным, даже идиосинкразическим, стандартам (так называемая концепция «руки мастера»). Процесс рационализации имеет своим результатом упрощение цепей и — как следствие — экономию на оборудовании. Продукция каждого художника транслируется в предложение на языке символической логики. Такое предложение затем «минимизируется» посредством различных остроумных методов. Упрощенное предложение вновь транслируется в конструкцию цепи — на этот раз тоже более простой. Вспененное посредством ряда технических приемов искусство пропускается между тяжелыми стальными валками. Дальнейший процесс контролируется при помощи тумблеров. Листовое искусство обычно коптят в дыму, и оно приобретает коричневый оттенок. Объемное искусство сушат теплым воздухом, оно меняет свой цвет в соответствии с исторической эпохой.

Кожа

Не обращая внимание на выходящее из транслятора письмо, Джин сидит на резиновом коврике и делает упражнения, освобождающие кожу. Ее руки и ноги подвергаются воздействию многих десятков ромбических, вроде бубнового туза, пятнышек света. Свет посылает в эти, наиболее восприимчивые к шелушению, зоны ложную информацию. Световая обработка сопровождается свистящими звуками. Процесс удаления кожи с ног является интимным. Натяжение ослабляется применением крема, тяжелых желтых капель, похожих на жидкое тесто. Я прикрываю ее ноги несколькими зонтиками. Мужчина на той стороне улицы притворяется, что не смотрит на нас. Снятая кожа помещается в специальные зеленые приемники.

Степа

Выбранная конструкция лифтовой шахты оставила нас с огромной глухой стеной из монолитного бетона. Жуткая безликая плоскость, возникавшая в этой, наиболее важной части здания грозила пустить насмарку все наши труды. Нужно было что-то придумать. Вот оно. Обширное пространство стены дает нам великолепную возможность принести парагвайскому народу дань благодарности; перед ней будет поставлен камень, сюда же будет перенесена Стела Размерностей, находившаяся прежде в тени. Плоскость стены будет расчленена неглубокими бороздками на двери. Эти последние, различающиеся размерами от огромных до совсем маленьких, будут иметь самую разнообразную окраску и толщину, некоторые из них будут открыты, некоторые — нет, картина будет меняться от недели к неделе, от часа к часу, или в соответствии со звуками, издаваемыми людьми, перед ними стоящими. Длинные линии, либо колеи, исходящие от дверей, свяжут их с бурлящими многолюдными площадями.[22]

Тишина

В магазинах покрупнее тишина (поглощающие материалы) продается бумажными мешками, на манер цемента. Сходным образом, расслабление языка, известное под названием отхода от традиционных стандартов и как таковое обычно оплакиваемое, является в действительности естественной реакцией на умножение пространств и стимулов. Неточные фразы снимают напряжение малых зазоров и допусков. Другая форма, в которой доступна тишина, это белый шум. Разводка белого шума по домам посредством кабелей, тянущихся от центрального генератора, оказалась, по словам Херко, весьма полезной. Аналогичная организация «белого пространства» в систему, действующую параллельно с обычной системой парков и садов также проявила себя благотворно. Безэховые камеры, случайным образом разбросанные по городу (копировалась система размещения телефонных кабинок) спасли, как утверждают, немало жизней. Дерево стало редкостью, теперь за обычную сосну платят столько, сколько раньше за розовое дерево. В планировке городов господствуют аналоговые методы. Любопытно заметить, что образцом для некоторых наиболее удачных проектов послужили небольшие коллекции редких животных, размещенные на слишком тесных для них стендах (тот же принцип, что и при розысках пропавшей лошади: представь себя этой лошадью и иди туда, куда пошла бы она). Тщательно продуманные сочетания: мамбы, черный губан, винторогая жизель. Для фиксирования животных используется электролитический гель с фактором клейкости, значительно превышающим обычные значения.

Ужас

Мы добежали до края волн, до проемов, сквозь которые виднелись угрожающие трассы. Арбитры отмечали порядковые номера комплексов угроз на коричневой доске галочками. Джин, принимавшая все это с полным безразличием, бродила тем временем по берегу в поисках плавника, коричневатых, обкатанных водой кусочков дерева, испещренных сотнями тончайших трещинок. В Парагвае все поверхности настолько гладки, что любые не совсем гладкие предметы ценятся весьма высоко. Она объяснила мне, что требуя объяснений (и получая их) мы попадаем из тупика в тупик. Если разобраться, ты ни на йоту не продвигаешься с того места, на котором находился прежде.

— Поэтому мы стараемся держать все открытым, двигаться вперед, избегая конечного, решительного объяснения. Если мы, неумышленно, получаем таковое, нам рекомендуется: 1) сделать вид, что оно тоже ошибочно, или 2) неверно его понять. Творческое непонимание — один из краеугольных камней.

Порождение новых разновидностей встревоженности, на которые можно накладывать потом «бинты» и «заплаты». Фразеологизм «поставь на это заплату». Есть заплаты «горячие» и «холодные», и есть специалисты по наложению каждой из этих разновидностей. Предпочитаемый стиль внешнего проявления своей личности — ратимия[23].

Храм

Круто свернув налево, я обнаружил посреди небольшой рощи храм, совершенно заброшенный, замусоренный пустыми коробками и ящиками, с полом, покрытым тонким слоем известковой пыли. Я помолился. Затем, вытащив фляжку, которая всегда при мне, я подкрепился яблочным соком. В Парагвае у всех одинаковые отпечатки пальцев, преступления совершаются, но люди, наказываемые за них, выбираются случайным образом. Каждый отвечает за все. Расширение принципа: «Лишь по милости Господней я здесь, а не там»[24]. Половая жизнь весьма свободна. Правила есть, но они, подобно шахматным правилам, имеют своей целью усложнение и обогащение игры. Я занимался любовью с Джин Мюллер на глазах ее мужа. В этой области также имеются определенные технические усовершенствования. Наряду с привычными для нас процедурами (здесь это называется «сажание на кол»), в Парагвае широко применяются «колесование» и «четвертование». Эти новые, несколько необычные методики, показались мне весьма стимулирующими.

Микроминиатюризация

Микроминиатюризация оставляет огромные незаполненные пространства. Необязательность, устранимость материального окружения ведет к глубоким психологическим последствиям. В качестве примера можно привести тревогу ребенка, вызванную переездом семьи в новый дом. В Парагвае все материальное непрерывно уменьшается. Стены неосязаемые, как мысль, транспортные средства размером не больше шариковой ручки. В результате Парагвай изобилует обширными пустыми пространствами, по которым человек скитается, пытаясь найти хоть что-нибудь ощутимое. Вполне возможно, что чрезмерная озабоченность кожей (смена ее, сморщивание, новая кожа, розовая, свежая, тугая) является реакцией на такое положение вещей. Рассказы про кожу, целые истории некоторых конкретных кож. Но — никаких шуток и анекдотов про кожу. При пожаре главной парагвайской библиотеки было утрачено семьсот тысяч фотографий ядерных процессов. Идентификация частиц была отброшена на много лет назад. Вместо того, чтобы по крупицам воссоздавать старую физику, была изобретена новая, основанная на золотом сечении (распространение золотых сечений). Совершенно непригодная для объяснения природных явлений, она обладает здесь огромным престижем.

За стеной

За стеной лежит поле, покрытое красным снегом. Я ожидал, что вход туда будет запрещен, но Джин сказала нет, гуляй по нему, сколько хочешь. Я ожидал, что на нем не будет оставаться следов, или чего-либо еще в этом роде, однако никаких аномалий не замечалось. Мои ноги оставляли отпечатки, я чувствовал холод снега, по которому ходил.

— В чем смысл красного снега? — спросил я у Джин Мюллер.

— Цель красного снега, причина, по которой он окружен стеной, но не находится под запретом, состоит в его мягком сиянии — он словно освещен изнутри. Ты должен был заметить, ведь ты стоишь здесь уже двадцать минут.

— Но что он делает?

— Подобно любому другому снегу, он располагает к размышлениям и к прогулкам по себе.

Истоптанная поверхность перестроилась и вновь стала гладкой, все следы исчезли. Над снегом поднималось красноватое сияние, он словно был освещен изнутри. Казалось, что он заявляет себя тайной, но такой, в которой нет смысла разбираться — повседневная, невысокого качества тайна.

Отбытие

Затем мне показали план, хранившийся в ящике. Херко Мюллер открыл ящик ключом (ключи есть у всех).

— Вот план, — сказал он, — Он руководит практически всем. Это — способ дать самому широкому спектру тенденций возможность взаимодействия.

План представлял собой некоторое количество анализов броуновского движения и имел на каждом из своих концов по канцелярскому зажиму-«крокодилу». Затем прозвучал колокол, и все пространство заполнилось людьми, сотни мужчин и женщин стояли в ожидании руководителей, которые установят какой-либо порядок. Мне поручалось, как объявил Херко, возглавить колонну (на основе принципа наименее подходящего вождя). Мы облачились, мои пальцы твердо сжали жезл. Мы начали спуск (в Парагвай? из Парагвая?).

ОБ АНГЕЛАХ

Смерть Бога поставила ангелов в странное, даже неловкое положение. Они столкнулись с совершенно неожиданным вопросом, затрагивавшим самые основы их бытия. Попытаемся представить себе, как это было. Как выглядели ангелы в тот момент, когда злосчастный вопрос зародился, когда он неудержимо захлестнул ангелические их создания? Вопрос следующего свойства: «Что такое ангелы?»

Не знавшие прежде вопросов и сомнений, непривычные к ужасу и одиночеству, ангелы (надо думать) впали в отчаяние.

Вопрос о том, чем именно «являются» ангелы, имеет весьма почтенную историю. Сведенборг, к примеру, беседовал с великим множеством ангелов, а затем правдиво и подробно изложил все, почерпнутое из этих бесед, на бумаге. По его словам ангелы выглядят точь в точь как люди. «Что ангелы имеют человеческий образ, то есть что они суть такие же люди, я видел до тысячи раз». И чуть дальше: «По всему, что мне дано было изведать на опыте в продолжении нескольких лет, я могу утвердительно сказать, что ангелы по внешнему образу своему такие же люди, как мы; что у них есть лицо, глаза, уши, грудь, руки, пальцы, ноги… Однако должно знать, что человек не может видеть ангелов глазами плоти, но лишь глазами духа, который внутри человека».

И это — лишь ничтожно малая часть интереснейших вещей, рассказанных Сведенборгом про ангелов. Упомянем, к примеру, что ни одному из ангелов не дозволено на небесах стоять позади другого и смотреть ему в затылок, потому что при этом нарушается нисходящее от Господа наитие блага и истины, что ангелы, куда бы они ни обращались лицом и телом, всегда имеют перед собой восток, не наш, земной восток, а восток небесный, то есть место, где является Господь в виде солнца. Одеяние ангелов соответствуют их разуму. «У самых разумных одеяния ярки, как пламя или блестящи, как свет; у менее разумных одеяния светлы и белы, но без блеска, а у тех, которые еще менее разумны, одеяния разноцветные, ангелы же самых внутренних небес — нагие».

Все это (по-видимому) устарело.

Густав Дэвидсон в своем очень полезном «Словаре ангелов» свел воедино многое из того, что о них известно. Названы имена ангелов: ангел Элубател, ангел Фриагн, ангел Гаап, ангел Хатифас (дух пышных убранств), ангел Мурмур (падший ангел), ангел Мкттро, ангел Ор, ангел Раш, ангел Сандалфон (чей рост больше расстояния, какое можно пройти пешком за пять сотен лет), ангел Смат. Дэвидсон различает ангельские категории: Ангелы Дрожи, окружающие престол небесный, Властители Воя и Повелители Крика, чья обязанность — воздавать хвалу, посланники, посредники, наблюдатели, предостерегатели. Дэвидсоновский «Словарь» — книга весьма обширная, ее библиография содержит свыше одиннадцати сотен пунктов.

Самое очаровательное описание прежней ангелической психологии можно найти у Джозефа Лайонса (в статье, озаглавленной «Психология ангелов» и напечатанной в 1957 году). По словам Лайонса, каждый из ангелов знает абсолютно все, что вообще можно знать, как о себе самом, так и о каждом из остальных ангелов. «Ни один ангел ни при каких обстоятельствах не может задать вопрос, так как вопрошание проистекает из ситуации незнания, причем незнания осознаваемого. Ангел не может любопытствовать, он полностью лишен предметов для любопытства. Он не может строить догадки. Зная все, что только можно знать, он должен воспринимать познаваемый мир в форме упорядоченного набора фактов, полностью находящихся как бы в прошлом, абсолютно неподвижных и всегда им понимаемых…»

Но и это тоже устарело.

Любопытное обстоятельство: когда пишешь об ангелах, сплошь и рядом оказывается, что пишешь о людях. Эти темы тесно переплетены. Вот так, к примеру, мало помалу выясняется, что в действительности Лайонс пишет не об ангелах, а о шизофрениках — размышляет о людях, призывая на помощь ангелов. Это верно и в отношении многих других сочинений по данному предмету — обстоятельство, по всей видимости, не прошедшее мимо внимания ангелов, когда те начали обдумывать новые свои отношения со вселенной, когда в ход пошли аналогии (подобен ли ангел кецалю? или скорее — человеку? А может — музыке?)

Не слишком выходя за рамки правдоподобия, мы можем предположить далее некую попытку самоопределения по функциональному принципу. Ангелы суть то, что они делают, а если так — требовалось внимательно присмотреться к возможным новым ролям (не нужно забывать, что все это — не более, чем догадки, причем далеко не чистейшей воды). Скорбные стенания не утихали уже многие сотни малопонятных кусков малопонятной сущности, заменяющей на небесах время, когда один из ангелов предложил, чтобы отныне и присно и во веки веков функцией ангелов стало скорбение, ровно так же, как в прошлом — восхваление. Конкретной формой скорбения должно было стать скорбное молчание, по контрасту с непрестанными алилуйями, прежней их обязанностью. Однако молчание совсем не в природе ангелов.

Появилось контрпредложение — ангелы будут утверждать хаос. Должно иметь пять великих доказательств существования хаоса. Одно уже есть — отсутствие Бога, четыре остальных требуется найти. При правильном подходе к делу формулировка дефиниций и толкования обеспечат ангелов занятием на веки вечные — ровно также, как аналогичная работа противоположного смысла давала занятие земным теологам. Но хаос тоже не вызывал у ангелов большого энтузиазма.

Наиболее серьезным (ввиду своей крайней радикальности) из выдвинутых предложений был отказ — ангелы откажутся от существования, перестанут существовать. Однако возникало сильное опасение — не станет ли величавое благородство такого ангельского деяния проявлением духовной гордыни. Отказу отказали.

Были и другие предложения, одни из них более тонкие и изощренные, другие — менее, но ни одно из них не представлялось безоговорочно привлекательным.

Я видел по телевизору одного весьма известного ангела, его одеяние сияло, словно сотканное из света. Его комментарий был посвящен положению ангелов в современной действительности. Ангелы, говорил он, подобны людям в некоторых отношениях. Их главной проблемой было и остается восхваление. По словам комментатора некоторое время ангелы пробовали возносить хвалу друг другу, как это делаем мы, но в конце концов решили, что этого «слишком мало». В заключение он сообщил, что поиски нового принципа продолжаются.

ДРУГ ПРИЗРАКА ОПЕРЫ

Я никогда не посещал его роскошных апартаментов, расположенных под Оперой, пятью уровнями ниже нее, за темным озером.

Но он описывал мне свое жилище. Богатые диваны, столы с изысканной резьбой, восхитительные шелковые и атласные драпировки. Большая, великолепно орнаментированная каминная полка, с двумя стеклянными ящиками, в одном из которых хранится фигурка кузнечика, а в другом — скорпиона.

Обсуждая свои домашние дела, он иногда веселеет. Например, при разговоре о вине, украденном из подвала совета директоров Оперы.

— Весьма пристойное Монтраше! Четыре бутылки! И каждый из этих директоров обвинял потом своего соседа. Честное слово, я прямо сам почувствовал себя чем - то вроде управляющего. Словно я — обладатель двух-трех миллионов в банке и жирной, страшной, как смертный грех, жены. И не менее восхитительная форель. Знаете, как это говорится у поляков: чтобы стать вкусной, рыба должна искупаться трижды — в воде, в масле и в вине. Великолепный вечер, иначе просто не скажешь.

И тут же какая-нибудь мрачная фраза полностью меняет атмосферу.

— Поведение собак — злая пародия на наше поведение.

Веселье — редкий гость за этой маской.

Понедельник. Я стою на том месте, где иногда встречаю его, у маленькой задней двери Оперы (в здании две тысячи пятьсот тридцать одна дверь, к которым имеется семь тысяч пятьсот девяносто три ключа). У него в привычках появляться «неожиданно»; говоря по правде, этот coup de theatre[25] сильно меня раздражает. Мы разыгрываем небольшую комедию радостного удивления.

— Это вы!

— Да!

— Что вы здесь делаете?

— Жду.

Но сегодня никто не появляется, хотя я жду уже полчаса. Я зря потратил время. Разве что…

До меня доносятся приглушенные многими слоями каменной кладки звуки органа. Музыка еле слышна, но ошибки быть не может. Это — «Торжествующий Дон Жуан», великое его творение. Нечто вроде послания.

Я наслаждаюсь его огромным, закопанным в землю талантом.

Но я знаю, что он несчастен.

Положение его просто и ужасно. Ему нужно сделать выбор: рискнуть и переселиться на поверхность или так и таиться до скончания века в подземельях Оперы. Пробные, очень осторожные вылазки в город (только по ночам) не привели его ни к тому, ни к другому выводу. Не надо забывать, это уже не тот город, который он знал в молодости. Изменилось само значение города.

Мы сидели над своими рюмками за столиком уличного кафе, заслоненные от света фонарей листвой развесистого дерева.

Все, что можно сказать, уже сказано, и сказано много раз.

Новых доводов у меня нет. Вопрос, который нужно решить, мучит его уже многие десятилетия.

— И если я все-таки…

Он не может закончить фразу. Мы оба знаем, что последует дальше.

Я невнимателен, немного зол. Сколько ночей провел я уже таким вот образом, внимая его вздохам.

В ранние годы нашей дружбы я предлагал решительные меры. Новая жизнь! Последние достижения хирургии, говорил я, сделали возможным для него нормальное существование. Новые методы в…

- - Я слишком стар.

Человек никогда не бывает слишком стар, говорил я. Есть так много радостей, все еще открытых для него, в том числе и далеко не самая маловажная радость служения людям. Его музыка! Дом, даже брак и дети, все это совсем не находится за пределами возможного. Нужна только смелость, решимость полностью изменить свою жизнь.

Сейчас, когда перед нами обоими пробегают воспоминания об этих разговорах, на его губах появляется легкая улыбка.

Иногда он говорит о Кристине.

— Этот голос!

— Хотя, возможно, я был слишком уж ошеломлен прочими обстоятельствами. — Диапазон от до в контроктаве до фа во второй!

— Не безупречный, конечно…

— Ее слушал сам Лист. Он воскликнул: Que, с 'est beau!

— Возможно, ей недоставало темперамента, но моего темперамента хватало и на двоих.

— И такая доброта! Такая нежность!

— Я сорвал бы райские врата, чтобы только…

Вторник. В небе нечастые проблески молний.

Имеет ли право один человек поместить себя в центре целого мироздания ненависти и оставаться там?

Кислота…

Утраченная любовь…

Но ведь все это давно остыло, покрылось пылыо многих поколений. За это время были войны, изобретения, убийства, открытия…

А может быть, для него решающее, непропорционально большое значение имеют практические вопросы? Не боится ли он утратить пенсию (двадцать тысяч франков в месяц), которую все эти годы вымогает у дирекции Оперы?

Но ведь я дал ему гарантии. Он не будет нуждаться ни в чем.

Иногда его охватывает то, чему и не подберешь иного названия, чем мания величия.

— Сто миллионов клеток в мозге! И все они до после дней охвачены одним желанием — быть Призраком Оперы.

— Три тысячи языков и наречий, или даже четыре! И на каждом из них я — Призрак Оперы!

Эти приступы быстро сменяются глубочайшим отчаянием. Он безвольно обвисает в кресле, проводит рукой по своей личине.

— Сорок лет этого кошмара!

Почему я должен держать его в друзьях?

Мне нужен друг, с которым можно выйти на люди. Чтобы можно было по выходным приглашать его за город, к себе на дачу, принимать ответные приглашения.

Я оставляю столь недостойные мысли…

Гастону Jlepy надоело писать «Призрак Оперы». Он отложил перо.

Я вполне могу поработать над «Призраком Оперы» позже, возможно — осенью. А сейчас мне хочется писать «Тайну желтой комнаты».

Гастон Леру взял рукопись «Призрака Оперы» и положил ее в шкаф, на полку.

Затем, усевшись снова за письменный стол, он положил перед собой чистый белый лист. Наверху листа он написал слова: «Тайна желтой комнаты».

Среда. Я получил записку с просьбой о срочном свидании.

Все погибнувшие люди всегда гибли в соответствии со своими естественными склонностями, — эти слова заключают записку.

Верно, конечно же верно. Но для меня легкомыслие этого согласия погибнуть беспримерно.

Когда мы встречаемся, он нервно меряет шагами тускло освещенный коридор рядом с комнатушкой, где сложены барабаны.

Я замечаю, что его костюм, блиставший прежде безукоризненной элегантностью, сейчас пребывает в полном беспорядке, словно в нем спали. Одна из жилетных пуговиц болтается на длинной нитке.

— Я принес вам газету, — говорю я.

— Спасибо. Я хотел сказать вам… что я принял решение.

Его руки дрожат. У меня перехватывает дыхание.

— Я решил послушаться вашего совета. В конце концов, шестьдесят пять — это же совсем не конец жизни! Я отдаю себя в ваши руки. Организуйте все по своему усмотрению. Завтра вечером, в это же самое время, я навсегда покину Оперу.

Ничего не видя от охвативших меня чувств, я не знаю, что сказать.

Крепкое рукопожатие, и он ушел.

Комната приготовлена. Я говорю слугам, что ожидаю гостя, который пробудет у нас неопределенно долго.

Я выбрал комнату с великолепным видом на Сену, однако не преминул занавесить окно тяжелыми бархатными шторами, дабы дневной свет, которым изобилует эта комната, не вызвал у него потрясения.

Столько света, сколько он захочет.

Затем, убедившись, что условия не оставляют желать ничего лучшего, я отправился на переговоры с выбранным мной врачом.

— Вы должны понимать, что операция, если он на нее согласится, будет иметь определенные… психологические последствия.

Мой кивок выражает согласие.

Он показывает мне в книге изображения лиц с ужасающими ожогами — до и после воссоздания средствами его науки. Преображения поистине волшебны.

— Я бы порекомендовал ему предварительно обследоваться у моего коллеги доктора В., высококвалифицированного психиатра.

— Это возможно. Только я должен напомнить, что он не общался с людьми, за исключением меня, уже…

— Однако, если верить вашим же словам, первоначально именно страстные эмоции мести и ревности…

— Да. Но теперь они сменились, насколько я понимаю, меланхолией, столь глубокой и всеобъемлющей…

Доктор Мирабо принимает шутливо-серьезный вид.

— Меланхолия, сэр, это как раз тот род недуга, с которым я имею некоторое знакомства. И мы посмотрим, сможет ли его недовольство жизнью устоять перед небольшим чудом.

И он протягивает в разделяющее нас пространство сверкающий скальпель.

Однако, когда наступает назначенный час, и я прихожу за Призраком Оперы, его нет.

Какое разочарование!

А может быть, я чувствую некоторое облегчение?

А не может ли быть, что я ему не нравлюсь?

Я сажусь на тротуар рядом с Оперой. Прохожие бросают на меня взгляды. Я буду ждать здесь сто лет. Или до той поры, когда холодный душ здравого смысла остудит — в который раз — жаркую плоть романтики.

ГОРОДСКАЯ ЖИЗНЬ

1

Эльза с Рамоной окунулись в сложную городскую жизнь. Квартира нашлась без особых затруднений, из нескольких комнат, на Портер-стрит. Они занавесили окна занавесками. Разместили там и сям яркие бумажные украшалки быта, купленные в японской лавке.

— Ты бы сказала Чарльзу, что к нам нельзя, пока все не будет готово.

Да я и вообще не хочу, чтобы он приходит, думала Рамона. Они с Эльзой уйдут в другую комнату и закроют дверь. А я буду сидеть и читать деловые новости. Британия снимает экономические барьеры. Назревает взлет облигаций. А время тянется и тянется. Потом они выйдут. Как ни в чем не бывало. Эльза сварит кофе. Чарльз достанет плоскую серебряную фляжку и плеснет в кофе бренди. Мы будем пить кофе с бренди. Б-р-р!

— Куда мы положим телефонные книги?

— Да пускай они там, у телефона.

Эльза с Рамоной пошли в двухдолларовый цветочный магазин. Снаружи, у входа, какой-то человек продавал павлиньи перья штуками. Эльза с Рамоной купили несколько вьющихся растений в белых пластмассовых горшочках. Хозяин магазина упаковал растения в коричневые бумажные мешки.

— Поливайте ежедневно, девочки. Чтобы земля все время была влажной.

— Обязательно.

Эльза изрекла печальное суждение о жизни:

— Она летит все быстрей и быстрей.

— Она такая трудная, — добавила Рамона.

Чарльзу предложили более ответственную должность в другом городе, он согласился.

— Я буду приезжать на выходные, когда будет возможность.

— А это серьезная работа?

— Конечно же, Эльза. Ты же не думаешь, что я тебя обманываю, не думаешь?

Чарльз одет в темно-серый, почти черный костюм, усы он сбрил.

— Усы не вяжутся с этим костюмом.

Рамона слышит, как Эльза всхлипывает в спальне. Вообще-то, я должна бы ей сочувствовать. Но я не сочувствую.

2

Рамона получает от Чарльза письмо следующего содержания:

Дорогая Рамона.

Я очень благодарен тебе за твое интересное и очень любопытное письмо. Я действительно заметил тебя, сидящую там, в гостиной, когда я прихожу в гости к Эльзе. Я неоднократно отмечал твою внешность, которая, по моему мнению, ничуть не уступает внешности самой Эльзы. Кроме того меня сильно возбуждает твой вкус в выборе одежды. Верхняя часть твоих ног производит на меня живейшее впечатление. Беда только в то, что, когда две девушки живут вместе, приходится делать выбор. Невозможно иметь их обеих, в нашем обществе. Именно вы, девушки, и настаиваете по преимуществу на выполнении этого запрета, вместе с пожилыми дамами, которым в душе-то все это скорее всего безразлично, только они все равно считают, что нужно держаться в рамках приличия. Я имею Эльзу, а значит не могу иметь тебя. (Я знаю, что существует некая философская проблема насчет «быть» и «иметь», однако я не могу сейчас углубляться в ее обсуждение, потому что я немного тороплюсь под давлением обстоятельств, связанных с моей новой должностью.) Так что вот что получается на настоящий момент, несравненная Рамона. Такое вот положение. Конечно же у в будущем все может сложиться совсем иначе. Как оно нередко и бывает.

Второпях, Чарльз.

Что это ты там читаешь?

— Да так, одно письмо.

— От кого бы это?

— Да так, от одного знакомого.

— От кого?

— Ни от кого.

— О!

Родители Рамоны приехали в город из своей Монтаны. Сухопарый отец Рамоны, одетый в деловой костюм и белую ковбойскую шляпу, стоит на тротуаре Портер - стрит. Он следит за своей машиной. Сперва он последил за ней немного с крыльца, затем последил немного с тротуара и снова стал следить с крыльца. Рамонина мать ищет в чемоданах привезенный подарок.

— Мама! Ну зачем вы привезли мне такой дорогой подарок!

— Да он совсем не такой уж и дорогой. Мы хотели подарить тебе что-нибудь такое для твоей новой квартиры.

— Оригинальная гравюра Рене Магритта!

— Ну, она же не очень большая. Совсем маленькая.

Всякий раз, когда родители пересылали Рамоне письмо, пришедшее по ее прежнему адресу, в Монтану, оно оказывалось вскрытым, о чем дополнительно свидетельствовала надпись на конверте: «Ох! Нечаянно открыли!» Однако сейчас, глядя на свеженький, симпатичный оттиск, изображение дерева с вырезанным из его кроны лунным серпом, Рамона начисто забыла про всякие письма.

— Фантастическая красота! Куда бы нам это повесить?

— А как насчет стены?

3

Поступив в университет, обе девушки записались на юридический факультет.

— Я слышала, что на юридическом факультете трудно, — сказала Эльза, — но это как раз то, что нам нужно, серьезное испытание сил.

— Вы первые и единственные девушки, принятые когда-либо на наш юридический факультет, — сообщил им декан. — У нас по большей части мужчины. Несколько иностранцев. Теперь я перечислю вам три вещи, на которые следует обратить особое внимание: 1) Не пытайтесь продвигаться слишком далеко слишком быстро; 2) одевайтесь просто, без претензий; и 3) держите конспекты в идеальном порядке. И если я хоть раз услышу дикие крики «Эй, але!», выгоню вас без разговоров. У нас на факультете так не говорят.

— Пока что мне все здесь нравится, — прошептала Рамона.

Упоенные своим новым студенческим состоянием, девушки пошли знакомиться с радостями Паскан-стрит. Сейчас они были ближе друг к другу, чем когда-либо прежде. Понятное дело, они не хотели сближаться слишком уж близко. Они боялись сближаться слишком уж близко.

Эльза встретила Жака. Он был с головой вовлечен в борьбу.

— А за что, собственно, эта самая борьба, Жак?

— Господи, Эльза, какие у тебя глаза! Я никогда еще, ни в чьих глазах, не видел такого умбряного оттенка. Никогда.

Жак пригласил Эльзу в мексиканский ресторан. Эльза воткнула вилку в кабрито кон кесо.

— И подумать только, что эта еда была когда-то маленьким козленочком!

Эльза, Рамона и Жак смотрели на рассвет, разгорающийся над вьющимися растениями. Узорчатые переливы серебристого сияния и т. д.

— А ты не боишься, что вот сейчас вломится Чарльз и все про нас узнает?

— Чарльз в Кливленде. Кроме того, — хихикнула Эльза, — я бы сказала, что ты с Рамоной.

Рамона залилась слезами.

Эльза и Жак в два голоса утешают Рамону.

— Почему бы тебе не отправиться в трехнедельную экскурсию по «природным заповедникам», с проездом по экскурсионному тарифу?

— Если я поеду по «природным заповедникам», они непременно окажутся сплошным кошмарным болотом!

Рамона думала: они с Эльзой уйдут в другую комнату и закроют дверь. Потянется время. Потом они выйдут, как ни в чем не бывало. Потом кофе. Б-р-р!

4

Чарльз в Кливленде.

«Непорочная белизна».

«Жизнеутверждающий скептицизм»

Чарльз стремительно поднимался по ступенькам кливлендской иерархии.

Беды, связанные с известной ситуацией, когда начальник, воспринимающий одаренного подчиненного, как угрозу собственному благополучию, заставляет его втуне растрачивать свой человеческий потенциал на рутинную, безжизненную работу, счастливо миновали Чарльза. Страстная, увлекающаяся натура позволила ему подняться на высочайшие высоты. Именно Чарльз удачно заметил, что некие операции осуществлялись более эффективно, «когда соборы сияли непорочной белизной»; прошло немного времени, и вся кливлендская структура была перестроена вокруг двух его ключевых концепций — «непорочной белизны» и «жизнеутверждающего скептицизма».

Два человека прижали Чарльза к полу, третий воткнул ему в бедро иглу.

Он очнулся в смутно знакомом помещении.

— Где я? — спросил Чарльз санитароподобную личность, появившуюся рядом с кроватью, как только он нажал кнопку.

— Портер-стрит, — отрапортовала личность. — Мадемуазель Рамона вскоре навестит вас. А пока выпейте немного апельсинового соку.

Ну что ж, думал Чарльз, я искренне восхищаюсь ловкостью и решительностью девушки, возжелавшей меня настолько, чтобы организовать всю эту операцию — мое похищение из Кливленда с последующим перемещением в эти, столь любимые мною комнаты, где я когда-то вкушал наслаждение с прекрасной Эльзой. А теперь посмотрим, смогут ли мои ключевые концепции вызволить меня из этого затруднительного положения, ибо иначе, как затруднительным это положение не назовешь. Мне не следовало писать это письмо. А если бы я написал еще одно письмо? Продолжение?

Чарльз составил в уме новое письмо Рамоне.

Дорогая Рамона.

Теперь, когда я вновь нахожусь в твоем доме, прикованный к кровати за лодыжки стальными лентами, я понимаю, что, вполне возможно, мое предыдущее к тебе письмо было не совсем верно истолковано и т. д. и т. д.

Эльза вошла в комнату и увидела Чарльза, прикованного к кровати.

— Это противозаконно!

— Присядь, Эльза. По той лишь малосерьезной причине, что ты являешься студенткой юридического факультета, ты желаешь провозгласить всеобщее, безоговорочное верховенство закона. Однако есть вещи, неподвластные никаким законам. Есть вещи, подвластные одному лишь сердцу. Сердцу, что было нашим гербом и символом в те далекие времена, когда соборы сияли непорочной белизной.

— Меня беспокоит Рамона, — сказала Эльза, — Она пропускает лекции. Законы дают ей повод для неуместного веселья.

— Шутки?

— Издевательства и насмешки. А теперь еще это противозаконное действие. Твоя секвестрация.

Чарльз и Эльза смотрят в окно на погожий день.

— Смотри, какое синее небо. Как чудесно. После всей этой тусклой пасмурности.

5

Эльза и Рамона, одетые в ночные пижамы, смотрят телевизор фирмы Моторола.

— А что там еще — спрашивает Эльза.

Рамона берет газету.

— По седьмому «Джонни Аллегро» с Джорджем Рафтом и Ниной Фош. По девятому «Джонни Ангел» с Джоржем Рафтом и Клэр Тревор. По одиннадцатому «Джонни Аполло» с Тайроном Пауэром и Дороти Ламур. По тринадцатому «Джонни Кончо» с Фрэнком Синатрой и Филлис Кирк. По второму «Джонни Смуглый» с Тони Кертисом и Пайпер Лори. По четвертому «Джонни Страстный» с Робертом Тэйлором и Ланой Тэрнер. По пятому «Джонни Круглосуточный» с Диком Пауэллом и Ивлин Кайз. По тридцать первому «Джонни Беда» со Стюартом Уитменом и Этель Барримор.

— А это что. которое мы смотрим?

— Сколько сейчас времени?

— Одиннадцать тридцать пять.

— «Джонни Гитара» с Джоан Кроуфорд и Стерлингом Хейденом.

6

Жак, Эльза, Чарльз и Рамона присутствуют зрителями на танце солнца[26]. Жак сидит рядом с Эльзой, а Чарльз сидит рядом с Рамоной. Само собой, Чарльз сидит и рядом с Эльзой, однако он наклоняется преимущественно в сторону Рамоны. Его намерения трудноопределемы. Он держит руки в карманах.

— Ну, как там борьба, Жак?

— А что, вполне прилично. После Райской[27] Декларации к нам присоединились сотни новых сторонников.

Эльза перегибается через Чарльза и спрашивает Району,

— Ты поливаешь цветы?

Солнечные танцоры лупят пшеничными снопами по земле.

— Это чтобы заставить солнце сиять или как? — спрашивает Рамона.

— О, я думаю, это просто, чтобы… ну, почтить солнце. Я не думаю, чтобы танец принуждал его к чему-то.

Эльза встает.

— Это противозаконно!

— Да сядь ты, Эльза.

Эльза забеременела.

7

— Этот юноша, этот мужчина, хотя ему нет еще и девятнадцати…

Большая свадебная сцена.

Чарльз измеряет церковь.

Эльзу и Жака бомбардируют цветами.

Отцы и матери приезжают на поездах городской железной дороги.

Священник воздевает руки к небу.

Эвакуация ризницы: телефонный звонок о заложенной бомбе.

Черные лимузины с ленточками на антеннах.

Люди на балконах не то подают какие-то знаки, не то аплодируют.

Огни светофоров.

Куски синего торта.

Шампанское.

8

— И все-таки, Рамона, я довольна, что мы приехали в этот город. Несмотря ни на что.

— Да, Эльза, с тобой все прекрасно. Теперь ты миссис Жак Топ. И у тебя скоро будет маленький.

— Не так уж скоро. Еще месяцев восемь. Только я жалею об одной вещи. Жутко не хочется бросать юридический факультет.

— Не жалей. Понимающие граждане нужны правоохранительным органам ничуть не меньше, чем юристы. Так что твоя учеба не пропадет даром.

— Спасибо за участие. Ну что ж, пока.

Эльза, Жак и Чарльз направляются в спальню. Рамона остается в гостиной читать газеты.

— Поставлю-ка я кофе, все равно ведь делать нечего, — говорит она себе, — Тьфу ты!

9

По городу снуют хохочущие аристократы.

Эльза, Жак, Рамона и Чарльз едут на ипподром, удобно скомбинированный с художественной галереей. Рамона берет «Хейнекен», остальные — тоже. Все столики заняты хохочущими аристократами. Хохочущих аристократов становится все больше и больше. Они подъезжают в каретах, запряженных одномастными, пританцовывающими парами. Среди них есть и такие, кто прибыл из Флашинга и Сан Паулу. Обсуждено управление консолидированными задолженностями, обсуждено поведение королевы. Все лошади прекрасно бегут, все картины прекрасно уходят. Хохочущие аристократы посасывают золотые набалдашники своих тросточек.

Жак демонстрирует диплом Нью-Йоркского Театра, в двенадцатилетнем возрасте он корпел над классиками.

— Я помню роскошный мусор, остававшийся под сидениями, — говорит он, — и я помню, что тогда я ненавидел их не меньше, чем сейчас — их, хохочущих аристократов.

Аристократы слышали Жака. Они все до единого яростно вскидывают свои трости. Сотня тростей трепещет в лучах солнца, как груз антигистаминов, сброшенный с самолета. Хохочущие аристократы все подъезжают и подъезжают, в фаэтонах и на телегах образца 93 года.

Чарль потерял кливлендскую работу, его уволили за восьмимесячный прогул.

— Я тоже являюсь составным элементом аристократической системы, — говорит Чарльз. — Я совсем не хочу сказать, что я — один из хохочущих аристократов. Я — их порождение. Они держат меня под игом.

Хохочущие аристократы, придумавшие принцип «издержки плюс фиксированная прибыль».

Хохочущие аристократы, придумавшие риэлтера…

Хохочущие аристократы, придумавшие кухонную мебель из пластика…

Хохочущие аристократы, аккуратно протирающие ее влажной тряпкой…

Чарльз налил себе новый стакан ослепительно-зеленого «Хейнекена»[28].

— За борьбу!

10

Пришли пуэрториканские маляры красить квартиру, они делают это раз в три года.

Маляры, Эммануэл и Кертис, затащили свои ведра, валики, стремянки, а также большие полиэтиленины, чтобы прикрывать пол и мебель, по лестнице в квартиру.

— В какой оттенок белого хотели бы вы покрасить эту квартиру?

Короткое совещание.

— А что, если просто белый?

— Ну и прекрасно, — говорит Эммануэл. — У вас, я гляжу, потрясный телевизор «Моторола», просто заглядение. Не могли бы вы, рог favor, переключить его на сорок седьмой канал? Там сейчас как раз фильм, который нам хочется посмотреть. Мы можем красить и одновременно смотреть.

— А какой это фильм?

— «Victimas de Pecado[29]» с Педро Варгасом и Нинон Севилья.

Эльза беседует со своим мужем Жаком.

— Рамона меня напугала.

— Как?

— Она говорит, что нельзя спать с одним и тем же человеком больше четырехсот раз, потом все превращается в рутину и скуку.

— Откуда она знает?

— Прочитала в какой-то книжке.

— Ну что ж, — говорит Жак, — мы делаем то, что нам хочется делать, всего лишь одиннадцать процентов своего времени. Своей жизни.

— Одиннадцать процентов!

В Энгровских садах великий певец Мунбелли пел песню протеста.

11

Верцингеторикс, вождь пожарников, поднял трубку своего красного телефона.

— Алло, это Рамона?

— Нет, это Эльза. Рамоны нет дома.

— Вы можете передать ей, что звонил вождь всех пожарников?

Рамона поехала на выходные загород с Верцингеториксом. Его ферма отстояла от города примерно на восемьдесят миль. На кухне фермерского домика они подверглись нападению летучих мышей. Верцингеторикс никак не мог найти швабру.

— Загони их в бумажный мешок. Где бумажный мешок?

— Продукты, — сказал Верцингеторикс.

Рамона вывалила продукты на пол. Летучие мыши метались по кухне, оглашая воздух высоким, но вполне слышимым писком. Верцингеторикс взял большой бумажный мешок и начал делать вялые, неуверенные движения, изображавшие его намерение поймать летучих мышей.

— Мамочки, — сказала Рамона, — только бы не в волосы.

— Они не хотят залетать в мешок, — пожаловался Верцингеторикс.

— Дай мне мешок. Если кто-нибудь из них запутается у меня в волосах, я сдохну со страху, прямо вот тут, у тебя на глазах.

Рамона надела мешок себе на голову; буквально через секунду в него врезалась летучая мышь.

— Что это было?

— Летучая мышь, — сказал Верцингеторикс, — Но она не запуталась у тебя в волосах.

— Черти бы тебя взяли, — сказала Рамона внутри мешка. — Ну чего ты не мог остаться в городе, как все нормальные люди?

Мунбелли появился из-за куста и покрыл ее руки поцелуями.

12

Жак уговорил Мунбелли выступить в пользу подписантов «Райской декларации», у которых возникли некоторые трения с законом. В церкви собралось около трех сотен молодых людей. По рядам ходили бумажные тарелки. Было собрано некоторое количество четвертаков.

Система не выдержит подробного изучения.

Система не выдержит подробного изучения.

Система не выдержит подробного изучения.

Система не выдержит подробного изучения.

и т. д.

Жак произнес короткую, энергичную речь. На сцену полетело еще некоторое количество четвертаков.

На вечеринке, последовавшей за бенефисом, Рамона заговорила с Жаком — потому что он был такой красивый и весь сиял от недавнего триумфа.

— Скажи мне одну вещь.

— Пожалуйста, Рамона. Что ты хочешь узнать?

— Ты обещаешь сказать мне правду?

— Конечно. Само собой.

— Может девушка забеременеть от песни?

— Думаю нет. Я бы сказал нет.

— А во сне, когда спишь?

— Не думаю. Вряд ли.

— А у кого бывает истерическая беременность? Что это за особы?

— Ну, как тебе сказать. Нервические девицы.

— А если истерическая беременность завершается родами, можно ли и дальше считать ее истерической?

— Нет,

— Вот же зараза!

13

Чарльз и Жак пытались передвинуть припаркованный «фольксваген». Чтобы передвинуть «фольксваген», стоящий на ручном тормозе, нужны усилия трех человек, как правило.

Из-за угла появился третий человек.

— Слышь, друг, ты не можешь нам немного помочь?

— Конечно, могу, — сказал третий человек.

Чарльз, Жак и третий человек взялись и навалились.

«Фольксваген» переместился вперед, освободив целое парковочное место там, где прежде была только половинка.

— Спасибо, — сказал Чарльз. — А еще, тебя не затруднило бы помочь нам разгрузить этот фургончик? Там находятся печатные материалы, непосредственно связанные со всемирной борьбой за освобождение от безнадежно обветшавшего образа мыслей, под игом которого все мы находимся.

— А чего не помочь, мне не трудно.

Чарльз, Жак и Гектор таскают связки печатных материалов по лестнице в свежепобеленную квартиру.

— Жак, а о чем там, в этих печатных материалах?

— Там говорится, что правительство обещало вернуть нам часть наших денег, если оно проиграет войну.

— Это что, правда?

— Нет. А теперь, как насчет выпить?

Неторопливо прикладываясь к стаканам, они разглядывают черный тромбонный футляр, выглядывающий из - под пальто Гектора.

— Это что, тромбонный футляр?

Глаза Гектора стекленеют.

Мунбелли сидит на диване, его обширный живот усеян растениями и животными.

— До чего же хорошо быть тем, что ты есть, — говорит он.

14

Рамона родила в среду. Мальчика.

— Как же это, Рамона? Кто виновник? Чарльз? Жак? Мунбелли? Верцингеторикс?

— Это было непорочное зачатие, — говорит Рамона. — К сожалению.

— Но что же из этого следует?

— Ничего, — пожала плечами Рамона. — Самое заурядное непорочное зачатие. Да не бери ты, Эльза, в голову.

Но как ни пыталась Рамона спустить свое непорочное зачатие на тормозах, люди продолжали проявлять к нему повышенный интерес. На Портер-стрит появилась группа кардиналов из Священной Римской Роты[30].

— На что это ты намекаешь, неразумная девица?

— Ни на что я не намекаю, Ваше Высокопреосвященство. Я просто рассказываю, как все было.

— Назови нам мужчину, иже тебя обесчестил!

— Я зачала непорочно, монсеньор.

Кардинал Маренто нахмурился, хмуро взглянул налево, хмуро взглянул направо, на потолок.

— Второго Непорочного Зачатия не может быть! Рамона скромно потупилась. Младенец, Сэм, был за-

пеленут в одеяло, его ноги торчали наружу.

— Ты бы лучше закутала ему ноги.

— Спасибо, монсеньер. Я сейчас, сию секунду.

15

Рамона пришла в аудиторию с Сэмом, удобно подвешенным у бедра.

— Это еще что такое?

— Мой ребенок.

— А я и не знал, что вы замужем.

— Я не замужем.

— Это противно закону! Как мне кажется.

— Какому закону это противно?

Вся аудитория уставилась на преподавателя.

— Ну, вообще-то существует закон, запрещающий прелюбодеяние, только он, ха-ха, почти никогда не проводится в жизнь. За его нарушителями не очень-то уследишь, ха-ха.

— Я должна сказать вам, — сказала Рамона, — что мое дитя не зачато ни от кого из людей. Я зачала его непорочно. К сожалению.

По аудитории прокатилась волна сдавленных смешков.

Студент-юрист именем Гарольд вскочил на ноги.

— Прекратите эти смешочки! О чем мы с вами думаем? Как можно издеваться над этой достойнейшей девушкой? Сдохнуть мне на месте, если я такое допущу! Кто мы такие, джентльмены или нет? А эта леди, разве она нам не соученица? Или мы тут все звери лесные? А вот эта, сидящая в наших рядах Рамона, эта бля… тьфу, эта бла… нет, я не то хотел сказать. Я хотел сказать, что прежде, чем тыкать ее бревном в глаз, мы должны тыкнуть себя в глаз соломинкой. Ибо, как учит нас Августин, если по причине некой нашей погрешности либо прегрешения нас обуяет печаль, мы должны не толико помнить, что дух сокрушенный суть жертва Господу, но и не забывать сказанное: ибо как вода тушит огнь пылающий, тако же милостыня тушит грех, ибо я желаю, говорит Он, скорее уж милости, чем жертвы. А потому, так как если бы нам угрожала опасность от огня, мы бы, конечно, побежали за водой, которой потушить его, и были бы благодарны, если бы кто указал нам воду поблизости, точно так же, если пламя греха разгорелось над соломой страстей наших, нам следует возрадоваться этому, что нам дарована почва для большой милостивой работы. А потому…

Гарольд застыл с открытым ртом, сраженный горячностью собственной фантазии.

Студент, сидевший рядом с Рамоной, заглянул Сэму в глаза.

— Карие.

16

Мунбелли острил свой боевой топор.

— Гимн на рождение? А хочу ли я написать гимн на рождение?

— И что я вообще думаю об этом идиотском рождении?

— В традиции оно укладывается, тут уж не поспоришь.

— Не в этом ли истинное назначение городов? Не потому ли объединились особи под красно-бело-синим флагом?

— Города — человеческие экониши, в каждом — своя популяция.

— Города эротичны, но их эротика уныла. Сделать это лейтмотивом?

— Это не совсем в моем ключе, лучше всего у меня получается что-нибудь такое, протестное. И все же…

— С… F… С… F… С… F… G7…

Мунбелли написал песню «Городские копуляции».

Представитель звукозаписывающей компании вручил Мунбелли золотой диск, отмечавший продажу первого миллиона экземпляров «Городских копуляций».

17

Чарльз и Жак продолжали беседовать с Гектором Гимаром, бывшим тромбонистом.

— Твоя проблема несовременна, — говорит Жак. — В наши дни основная проблема не страх, но его отсутствие.

— Подожди, Жак. Лично я не вижу ничего плохого в профессии тромбониста, и все же мне понятны чувства Гектора. Я знаю художника, который точно так же относится к профессии художника. Каждое утро он встает, чистит зубы и становится перед чистым холстом. Им овладевает ужасающее ощущение, что он здесь de trop. Тогда он идет на улицу и покупает в угловом киоске свежий номер «Тайме». Он возвращается домой и читает «Тайме». Пока он общается с «Тайме», все в порядке. Но вот газета исчерпана. Остается чистый холст. Тогда (обычно) он делает на нем какую-нибудь отметину, отметину, никак не связанную с его истинными намерениями. То есть, любой значок, просто чтобы на холсте что-то было. Затем он впадает в глубокое уныние, потому что эта отметина — совсем не то, что он намеревался выразить. А время уже к ленчу. Он идет в деликатесную лавку и покупает бутерброд с пастромой. Он возвращается домой и ест бутерброд, поглядывая краем глаза на неправильную отметину. Покончив с бутербродом, он ее закрашивает. Это приносит ему некоторое удовлетворение. Остаток дня уходит на размышления — поставить или не поставить новую отметину. Если плюнуть на сомнения и поставить новую отметину, она неизбежно окажется неправильной. Он плюет на сомнения и ставит отметину. Она неправильная. Хуже того, она нестерпимо вульгарна. Он закрашивает вторую отметину. Страх нарастает. Однако за прошедшее время холст, вроде бы сам по себе, в результате всех этих ошибок и закрашиваний приобретает довольно интересный вид. Он идет в магазин и покупает мексиканский телевизионный обед и много бутылок «Карты Бланки». Он возвращается к себе на чердак, садится перед холстом, съедает мексиканский обед и выпивает пару бутылок «Карты Бланки». Нет, этот холст никак нельзя назвать назвать «чистым». Забегающие на огонек друзья поздравляют его с тем, что у него на подрамнике не чистый холст. Он начинает чувствовать себя получше. Из ничто вырвано нечто. Качество этого «нечто» остается под большим вопросом — он не ощущает еще полной свободы. Ну и, конечно же, все эти художественные заморочки — искусство, как целое — ушли куда - то в сторону, его голова занята совсем другим, и он это знает, и все равно он…

— А как это связано с игрой на тромбоне? — спрашивает Гектор.

— Когда я начинал, — говорит Чарльз, — я думал про какую-то такую связь.

— Как сказал Гете, теория, мой друг, суха, но зеленеет жизни древо.

18

Весь город смотрел кино про индийскую деревню, осаждаемую тигром. И только Уэнделл Кори отважился встать на пути тигра. Затем Уэнделл Кори выронил винтовку — точнее сказать, тигр выбил винтовку у него из рук — и остался с одним ножом. Для полной радости левая рука Уэнделла Кори оказалась в пасти тигра, по самое плечо.

Рамона думает о городе.

— Я не могу не признать, что мы тут погрязли в крайне изысканном, таинственном дерьме. Дерьмо это пульсирует и колышется. Оно многомерно и имеет мажоранту. Чтобы описать его, потребуются сотни и сотни тысяч слов. Наше дерьмо лишь малая часть куда большего дерьма — национального государства, которое в свою очередь является порождением этого наивысшего, наидерьмовейшего дерьма — человеческого сознания. Нельзя отрицать, что во всем этом проявляется и некая утонченность, к примеру, когда поет Мунбелли, или когда гаснут все лампы. Какое это было блаженство, когда во всем городе вырубилось электричество! Если бы только мы могли вернуться в этот утраченный рай! Ну, скажем, дружно забыли бы оплатить счета за электричество. Все мы, все девять миллионов, и одновременно. Затем мы взяли бы эти листочки с напоминанием, что, если мы не погасим задолженность в пятидневный срок, они погасят нам свет. Мы все встали бы со стульев с этими листочками в руках. Одна и та же мысль пробежала бы по извилинам девяти миллионов мозгов. Мы подмигнули бы друг другу, сквозь стены.

Электрическую компанию пробрала нервная дрожь — это мысль Рамоны вырвалась в парапсихологическое пространство.

Рамона переставляла имена.

Верцингеторикс

Мунбелли

Чарльз

Мунбелли

Чарльз

Верцингеторикс

Чарльз

Верцингеторикс

Мунбелли

— На меня упал их взгляд. Животворящей силой был, возможно, их взгляд, слитый воедино. Изо всех миллионов особей, ползающих по поверхности города, их блуждающий, жаждущий взгляд выбрал меня. Зрачок расширился, вбирая как можно больше меня. Они принялись вытанцовывать крошечные танцы намеков и страха. Взятые вместе, эти танцы составляют приглашение, ведущее — если принять его — на скользкую дорожку. Я приняла. А что было делать?

КЬЕРКЕГОР ОБИДЕЛ ШЛЕГЕЛЯ

О: Зачастую я использую попутчиц. Я в вагоне, европейском вагоне с перегородками между купе. На очередной остановке напротив меня садится молоденькая девушка. У нее светлые волосы, свитер с короткими рукавами и короткая юбка. Свитер в белую и голубую полоску, юбка темно-синяя. У девушки книга, «Французский язык для начинающих» или что-то в этом роде. Мы во Франции, но девушка не француженка. У нее в руках книга и карандаш. Она очень застенчива. Она раскрывает книгу и начинает притворяться, что с головой ушла в работу — ну, вы знаете, делает карандашные пометки и все такое. Тем временем я подчеркнуто смотрю в окно на пробегающий пейзаж. Я стараюсь не смотреть на ее ноги. Юбка немного задралась и, вы понимаете, видна значительная часть ног. Еще я стараюсь не смотреть на ее груди. Они не стянуты лифчиком, только прикрыты полосатым свитером. Слева к свитеру приколот маленький золотой значок. На значке изображены какие-то буквы. Я не могу их разобрать. Девушка ерзает на сидении, устраиваясь поудобнее. Она держится очень скованно. Все ее движения слегка утрированы. Книга лежит у нее на коленях. Ее ноги довольно широко раздвинуты, они покрыты густым загаром цвета…

В: Весьма обычная фантазия.

О: Все мои фантазии крайне заурядны.

В: Это доставляет вам удовольствие?

О: Слабое… Довольно убогое…

В: Как часто это случается?

О: Бог его знает. Время от времени. Иногда.

В: Вы не идете мне навстречу.

О: Мне не интересно.

В: Я подумываю, не написать ли мне статью.

О: Я не хочу фотографироваться.

В: Солипсизм плюс высокомерие.

О: Возможно.

В: Вы аполитичны?

О: Я весьма ангажирован политически, только это не приносит никому никакой пользы.

В: Вы не участвуете?

О: Я участвую. Я требую, я подписываю напечатанные в газетах обращения, я голосую. Я делаю небольшие взносы в избирательные фонды выбранных мною кандидатов и обращаю свою иронию на остальных. Я участвую в маршах, что совершенно смехотворно. Последний марш собрал восемьдесят семь тысяч участников, по самым осторожным оценкам, и все же находиться среди этих людей, маршировать вместе с ними… Я хотел идти вместе с Локомобилыциками, встать под их знамя, но двое полицейских мне не позволили, они сказали, что в этом месте нельзя присоединяться, я должен вернуться к исходной точке марша. Тогда я вернулся к исходной точке и пошел вместе с Раздавателями Пищи за Мир и Свободу.

В: Что это были за люди?

О: Они выглядели совершенно обыкновенно. Возможно, они и не были никакими раздавателями пищи. Ну, разве что те двое, которые несли транспорант. Я не знаю. Там было множество девушек в черных куртках и штанах, как у вьетнамских крестьян, и в крестьянских соломенных шляпах, совсем юные девушки, старшеклассницы, они бежали, сцепившись руками в длинную цепочку, смеялись…

В: Вы очень критичны в своем отношении к нашим политическим механизмам. Вы не проявляете энтузиазма, это подрывает устои.

О: Извините, пожалуйста.

В: Считаете ли вы, что ваша ирония продуктивна, что она способна помочь смене правительства?

О: Я считаю, что правительство зачастую оказывается в ироническом отношении к самому себе. И это продуктивно. Частный пример: мы тратим чертову уйму денег на имеющуюся у нас армию, это очень большая, великолепно оснащенная армия. Мы тратим на нее что-то около двадцати миллиардов в год. Так вот, основным смыслом армии является… как там это слово? Устрашение. А ключевым моментом устрашения является убедительность. И что же делает наше правительство? Оно берет себе и распродает излишки военной формы. И молодежь начинает все это на себя напяливать, форму целиком или ее отдельные элементы, потому что это дешево и вроде как стильно. Через совсем никакое время у нас на улицах появляется целая шутовская армия, пародирующая настоящую армию. Они смешивают все эпохи, тут и пародийные британские гренадеры, и пародийные солдаты Первой мировой войны, и пародийные герильерос со склонов Сьерра-Маэстры. Эти ребята разгуливают в замызганном обмундировании с нашивками за ранения и годы службы, с «Серебряными звездами», а заодно — со страусовыми перьями, жилетками, размалеванными флюоресцентной краской, кожаными мешочками с толченым носорожьим рогом… Вы поневоле сопоставляете живописную шутовскую армию, затопившую наши улицы, с армией настоящей. И нет никаких сомнений, что эта шутовская армия представляет собой серьезнейший вызов всем идеям, на которых зиждется настоящая, в том числе основной из них — идее о необходимости армии как таковой. Правительство бездарно подставилось, подорвав доверие к себе ради нескольких долларов, полученных на мелочной торговле старым обмундированием.

В: Как там моя тачка?

В: Как там моя почка?

В: Как там вкус моей репы?

В: Как там кухарка моей репы?

В: Как там мой убор?

В: Как там мой прибор?

В: Как там цветочная баня?

В: Как там срам?

В: Как там план?

В: Как там огонь?

В: Как там труба?

В: Как там моя тронутая мама?

В: Как там тебе мой афоризм?

В: Вы ироничны.

О: Это весьма полезно.

В: Чем это полезно?

О: Давайте я расскажу вам одну историю. Несколько лет назад я снимал дом в Колорадо. Обычная загородная халупа — три или четыре спальни, сучковатые сосновые доски или что-то вроде внутри, кедровая щепа или нечто аналогичное снаружи. Зимой здесь жил хозяин, лыжный инструктор, со всеми своими чадами и домочадцами, остальное время дом пустовал. Там имелось неимоверное количество кладовок и чуланов, как выяснилось вскоре — под завязку набитых всевозможнейшими играми и игровым снаряжением. Я в жизни не видел столько игрового барахла в одном месте, разве что в больших универмагах. Тут были луки и стрелы, наборы для игры в крокет и клюшки для гольфа, шаффлборд и батуты, эти самые пружинные штуки, которые привязываешь к ногам, а потом прыгаешь, как мячик, настольный теннис и покерные фишки, корзинки и мячики для игры в хай - алай и рулеточные колеса, шахматы и шашки, обычные и китайские, все, какие только бывают мячи и хула-хупы, сетки и воротца, бадминтон и тысячи настольных игр, книги с правилами игр и такая хреновина с медными тарелками, которую ставят на пол и отбивают ногой такт для пианино. Ящик прикроватной тумбочки, и тот был битком набит карточками и игрушечными деньгами для «монополии».

Так вот, предположим, что я обладаю ироническим складом ума и хочу отпустить насчет всего этого шутку, некую шутку, с одной стороны, долженствующую показать, что я заметил невероятную степень скуки, подразумеваемую присутствием здесь всей этой парафериалии, а с другой стороны — выразить мое отношение к конкретному способу борьбы со скукой, избранному этими людьми. Я мог бы, к примеру, сказать, что такое лекарство хуже болезни. Или процитировать слова Ницше насчет утешительных мыслей о самоубийстве, которые помогли ему пережить много тяжелых ночей. Любая из этих, вполне удовлетворительных шуток могла в корне изменить ситуацию, снять неудобство пребывания в этом доме. Ракетки, гантели, всевозможные мячи — моя шутка фактически вышвырнула бы всю эту дребедень за пределы мира. Поразительная магическая сила.

А теперь предположим, что я вдруг заинтересовался этой магической силой. Предположим меня заинтересовало, как же все-таки действует моя ирония, как она функционирует. Я беру со стола Кьеркегоровское «Понятие иронии» (лыжный инструктор серьезно занимался Кьеркегором) и тут же натыкаюсь на трудности. Ситуация буквально ощетинилась трудностями. Для начала Кьеркегор выделяет важнейшее, по его мнению, свойство иронии: она дарует иронизирующему субъективную свободу. Субъект иронии, говорящий, свободен в негативном смысле. Если сказанное иронизирующим отлично от подразумеваемого им или даже прямо противоположно этому подразумеваемому, он оказывается свободным как в отношениях с окружающими, так и в отношениях с самим собой. Он не связан сказанным. Ирония лишает свой объект реальности — чтобы субъект мог чувствовать себя свободным.

Когда иронизирующий говорит об объекте не то, что он считает на самом деле, ирония лишает объект реальности. Кьеркегор проводит различие между феноменом (словом) и сущностью (мыслью или значением). Для истинности высказывания необходимо совпадение сущности и феномена. Однако в случае иронии, кавычки, феномен совпадает не с сущностью, но с отрицанием сущности, кавычки закрыть, стр. 264. То, что я сказал, лишает объект его реальности. Созерцаемый в ироническом свете объект дрожит, разлетается вдребезги, исчезает. Кьеркегор видит разрушительность иронии, его очень тревожит, что ей нечем заместить разрушенное. Новая действительность — то, что сказал иронизирующий об объекте — своеобразна в том, что она является скорее комментарием к прошлой действительности, чем новой действительностью. Конечно же, мое описание Кьеркегоровского описания иронии является грубым упрощением. Теперь представим себе иронию, направленную не против конкретного объекта, но против бытия, как такового. Ирония, обращенная на бытие в целом, порождает, согласно Кьеркегору, отчуждение и поэзию. Иронист, раз за разом добивающийся успеха в устранении объектов своей иронии, пьянеет от свободы. Он становится, говоря словами Кьеркегора, все легче и легче. Ирония превращается в беспредельное, абсолютное отрицание. Кавычки, ирония не обращается более против того или иного конкретного феномена, против конкретной вещи, кавычки закрыть. Кавычки, бытие как целое становится чуждым субъекту иронии, кавычки закрыть, стр. 276. Согласно Кьеркегору, действительностью иронии является поэзия.

Чтобы прояснить это положение, посмотрим как Кьеркегор обходится со Шлегелем.

Шлегель написал книгу, роман «Люсинда». Кьеркегор весьма суров как к Шлегелю, так и к его «Люсинде». Кьеркегор характеризует этот роман Шлегеля как, кавычки, поэтичный, кавычки закрыть, стр. 308. Эта характеристика подразумевает, что Шлегель построил действительность, которая и выше исторической действительности, и замещает ее. Отрицая историческую действительность, поэзия, кавычки, приоткрывает высшую действительность, возвышает и преображает несовершенное до совершенного, смягчая тем самым то глубинное страдание, которое скрывает и замутняет все вещи, кавычки закрыть, стр. 312. Великолепно. После всего вышеизложенного может показаться, что Шлегель одержал полную победу, да Кьеркегор и прямо говорит, что поэзия есть победа над миром. Однако из этого отнюдь не следует, что Шлегель, создатель «Люсинды», может праздновать победу. Ибо, как утверждает Кьеркегор, мы нуждаемся не в победе над миром, но в примирении с ним. Вскоре выясняется, что, хотя поэзия и является в некотором смысле примирением, дистанция между новой действительностью, высшей и более совершенной, чем действительность историческая, и исторической действительностью, низшей и менее совершенной, чем действительность новая, порождает не примирение, но враждебность. Кавычки, так что она зачастую становится никаким не примирением, но скорее враждебностью, кавычки закрыть, та же страница. То, что началось, как победа, завершается враждебностью. Нашей истинной задачей является примирение с действительностью, а истинным примирением, говорит нам Кьеркегор, является религия и только она. Не вдаваясь в обсуждение вопроса, является религия истинным примирением или нет(сильное предубеждение против религии не позволяет мне дискутировать на эту тему с подобающей рассудительностью), позвольте мне заметить, что по моему мнению Кьеркегор напрасно обидел Шлегеля. Мне трудно убедить себя, что Кьеркегор верно определяет отношение романа Шлегеля к действительности, у меня есть к тому причины (я считаю, к примеру, что Кьеркегор намертво вцепился в дидактический аспект романа — глядя с этой стороны, мы видим текст, говорящий нам, как должно жить — и полностью игнорирует прочие его аспекты, в том числе и существование текста, как такового), однако мои побуждения не суть интересны. Не в пример интереснее мое заявление, что Кьеркегор напрасно обидел Шлегеля. И что все это жуткая несправедливость.

Потому, что я отнюдь так не думаю. Здесь мы снова встречаемся с моей собственной иронией, ибо нет никаких сомнений, что Кьеркегор совершенно «справедлив» в своем отношении к Шлегелю. Утверждая обратное, я пытаюсь… у меня может наличествовать несколько различных целей, к примеру — поддразнить окружающих. Но в первую голову я стремлюсь изничтожить Кьеркегора для того, чтобы разобраться с его неодобрительным отношением.

В: К Шлегелю?

О: Ко мне.

В: Что она делает сейчас?

О: Она, вроде бы…

В: Как она выглядит?

О: Самоуглубленно.

В: Этого недостаточно. Что это значит — «самоуглубленно»? Вы должны давать более… Вы дали определенное обещание, которое…

О:

В: Ее глаза закрыты?

О: Ее глаза открыты. Она всматривается.

В: Во что она всматривается?

О: В нечто, чего я не вижу.

В: И?

О: Она ласкает свои груди. В: На ней блузка? О: Да.

В: Желтая блузка? О: Голубая.

В: Воскресенье. Мы повели малолетнюю дочку в Центральный парк. На детской площадке зоопарка ей захотелось покататься на шотландском пони, на жеребенке, родившемся каких-нибудь десять минут тому назад. Получив отказ, она ударилась в крик и слезы. Потом мы пошли на луг (не настоящий луг, а такой, якобы,) кидать мячик. Предыдущую ночь я спал не в кровати, а на диванчике. Диванчик жестче, а когда мне не спится, мне нужна более жесткая поверхность. Во сне отец сказал мне, что вся моя работа — хлам. Мистер Хлам, так назвал он меня во сне. Затем, на рассвете, дочка снова меня разбудила. Она сняла свою ночнушку и залезла ногами в наволочку. Она стояла рядом с диванчиком в этой самой наволочке, словно на старте бега в мешках. Когда мы вернулись с прогулки, я дочитал книгу Хичкока и Трюффо. В книге Хичкока-Трюффо есть место, где Трюффо делает замечание относительно «Психо». «Если я не ошибаюсь, из пятидесяти ваших работ этот фильм единственный, где показана…» Джанет Ли в лифчике. На что Хичкок отвечает: «Только эта сцена была бы гораздо интереснее, если бы о грудь мужчины терлись голые груди девушки. И это правда. X. и Т. зашли поужинать. Телячий эскалоп по-марсельски, в самую меру прожаренный с зеленой лапшой[31] и салатом. Ведра водки до, ведра бренди после. Бренди вогнал меня в меланхолию. Разговор о новом артистическом заведении, организуемом в здании старого склада. X. сказал: «Говорят, там будет очень классно. Я слышал, у них там будут белые крысы». X. говорил о своей бывшей жене и зубных щетках: «Она только этим и занималась, страстно и яростно, по много часов днем и ночью». Я не знаю, поможет ли все это…

В: Я — не ваш доктор.

О: Какая жалость.

О: Но мне нравится моя ирония.

В: Она доставляет вам удовольствие?

О: Слабое… Довольно убогое.

В: Неизбежное стремление всего необычного подчеркивать свою необычность.

О: Да.

В: Вы могли бы заинтересовать себя этими интересными механизмами. В них трудно разобраться. На них уходит уйма времени.

О: Вы мне не нравитесь.

В: Я это сразу почувствовал.

О: Эти идиотские вопросы…

В: Не получающие адекватных ответов.

О: …идиотские вопросы, не ведущие ровно никуда.

В: Личные оскорбления продолжаются.

О: … и голос, визгливый и самоуверенный.

В: (в сторону) Он отбросил свою веселость и остался ни с чем.

В: Но вы представьте себе, как Пастер, смущенный и пристыженный, наносит визит мадам Бусико, вдове владельца универмага. Пастер потеет, заикается, совершенно ясно, что он пришел попросить денег, денег для своего института. Постепенно он берет себя в руки, говорит напористо и убедительно, и все же он далеко не уверен, что она знает, кто он такой, что он Пастер. «Пожертвование, пусть даже самое маленькое», — говорит он в конце. «Но конечно, конечно», — отвечает мадам Бусико (смущенная ничуть не меньше). Она пишет чек. Пастер смотрит на чек. Один миллион франков. Они оба заливаются слезами.

О: (с горечью) Ну да, конечно, это компенсирует все остальное — то, что вы знаете эту историю…

ПАДУЧАЯ СОБАКА

Да, собака, да, она прыгнула на меня сверху, из окна. С третьего этажа, пожалуй, или с четвертого. Или с третьего. Она сшибла меня с ног. Я долбанулся подбородком об асфальт. И она не лаяла, прежде чем прыгнуть. И потом не лаяла. Это была молчащая собака. Я лежал на животе с собакой на спине. Собака смотрела на меня, ее морда торчала рядом с моей щекой, у нее плохо пахло изо рта, я сказал: «Слезай».

Она слезла. Она пошла прочь, оглядываясь через плечо. «Господи», — сказал я. В мой подбородок впились крошки асфальта. «Исусе», — сказал я. Собака стояла на тротуаре в четырех или пяти метрах от меня. Неподвижно. Оглядываясь на меня через плечо.

с такой высоты хороший хозяин собаку не выкинет

смысл, в котором мы скажем о человеке,

вот же собака, как ну и фрукт же

собакопад, как звездопад

или падение предметов, сброшенных,

чтобы обмануть вражеский радар.

Она была от меня на расстоянии. Я был от нее на разлежании. Я лежал на асфальте. Она стояла. Мы молчали. Я думал, какая она? (собаке собачья жизнь). Я заинтересовался этой собакой. Потом я понял, почему я заинтересовался.

спеленутый или перебинтованный, уязвимость, но также

алюминий

плексиглас

антистатические материалы (не липнет шерсть) водевиль (смыться, пока не поймали)

(Конечно же, я мгновенно придумал сценарий, призванный все объяснять. С участием загадочной (необыкновенно прекрасной) женщины. Ее зовут Софи. Следуя за собакой, я вхожу в дом. «Меня привела собака». Дребезжит звонок. «Что это звенит?» «Фотоэлемент». «Так я пересек луч света?» «Вы и собака, вместе. Собака должна привести с собой кого-нибудь, иначе ей не войти». «Она выпрыгнула из какого-то окна?» «Там ее место». «Но она приходит сюда потому, что…» «Здесь ее пища». Софи улыбается и трогает меня за руку. «Теперь вы должны уйти». «Отвести собаку на ее место и вернуться сюда?» «Нет, просто отведите собаку на место, этого будет достаточно. Когда она кончит есть». «И это все?» «Мне было нужно, чтобы кто-нибудь пересек луч». На лице Софи сочувствие (Сакс Ромер). «При пересечении луча звенит звонок. Звонок вызывает мужчину». «Другого мужчину?» «Да. Швейцарца». «Я могу его заменить, делать то же самое». «Нет, ваше назначение — пересечь луч и отвести собаку на место». Я уже слышу его, швейцарца. Я слышу его мотоцикл. Открывается дверь и входит он, здоровенный бугай, сплошные мускулы (Олимпия Пресс). «Почему собака еще здесь?» «Этот человек отказывается вести ее на место». Швейцарец с наигранной игривостью хватает собаку за подбородок. «Он хочет остаться здесь!» — говорит он к собаке. «Он хочет остаться здесь!» Затем швейцарец поворачивается ко мне. «Так ты собираешься вести собаку на место?» Угрожающий вид, жесты и т. д., и т. д. «Нет, — говорю я. — Собака прыгнула мне на спину из окна. Очень высокое окно, третий этаж, или даже четвертый. Я долбанулся подбородком об асфальт». «А мне-то что до твоего долбаного подбородка? Похоже, ты не понимаешь своих функций. Твои функции состоят в том, чтобы быть сбитым собакой с ног, последовать за собакой сюда, пересечь луч, а затем отвести собаку назад, на место. И я не понимаю, с какой это стати мы должны стоять здесь и выслушивать всю эту долбаную белиберду насчет твоего долбаного подбородка и т. д. и т. д…».)

Я смотрел на собаку. Она смотрела на меня.

кто еще изображал собак?

Баскин, Бзкон, Ландсер, Хогарт, Хальс.

с поводками, развевающимися в падении

с собачьими причиндалами, падающими следом:

миска, кость, ошейник, жетон, Педигри-пал.

Я заметил, что она — ирландский сеттер, шоколадного цвета.

Она заметила, что я валлийский скульптор, телесного цвета (Нет, а правда, что она заметила? Как она думает?). Я решил, что она, наверное, вполне приличная собака из хорошей семьи (буржуазная собака), несмотря на склонность прыгать на людей из окна, а возможно и другие, столь же прискорбные привычки. (Рационализация: она принадлежит к телевизионному поколению, а потому…)

Затем я прочел письмо. Письмо, пришедшее из Германии и находившееся в моем кармане. Раньше мне не хотелось читать это письмо, но теперь я его прочитал. Нашел место и время.

Мистеру ХХХХ ХХХХХХХХ Синяя Галерея

Угол Мадисон-авеню и Восемьдесят первой стрит. Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

Дорогой мистер ХХХХХХХХ.

По поручению вышеупоминавшихся издателей я готовлю книгу об американских скульпторах последнего времени. Эта

работа не должна стать собранием лабуды и так далее, она пытается быть целенаправленным представлением качественно наилучших американских скульпторов последнего времени. Лично я восхищаюсь вашей собранной серией скульпторов ЗЕВАЮЩИЙ ЧЕЛОВЕК, также как ЗЕВАЮЩИМИ литографиями. По этой причине я абсолютно хочу включить вашу новую статую или статуи, если есть новые. Критики вашей первой выставки в Базене были очень плохие. Германские рецензенты исходят из таких незапамятных представлений об искусстве, что они не знают, как подойти к вашим скульпторам. И я желаю лучшего приема вашего вклада в эту книгу, когда она будет здесь напечатана. Пришлите, пожалуйста, последние фотографии работы плюс пояснительный текст к ЗЕВАЮЩЕМУ ЧЕЛОВЕКУ.

Огромное спасибо! и наилучшие пожелания! Ваш,

Р.Рондорфер

Что ж, я был прав в нежелании читать это письмо. Этот человек интересуется (что весьма любезно с его стороны) тем, что меня уже не интересует. Откуда ему знать, что я пребываю в этом несчастнейшем из состояний — между образами?

Но теперь со мной случилось нечто новое.

собаки как роскошь (зачем они нам?)

ГОНЧИЕ ПСЫ

павшие, как павшие ангелы

освежеванные собаки? падают? мускулатура

sans скелет?

Но тут нужна большая осторожность. Иногда образ оказывается не образом, а всего лишь идеей. Люди растрачивают годы понапрасну.

Я хотел лицо собаки. Прежний мой образ, Зевающий Человек, был безликим (не считая провала в том месте, где рот — зевка, как такового) теперь же я хотел лицо собаки. Я хотел выражение ее лица — падая. Я обдумывал варианты: улыбаясь, заходясь криком. И все промежуточные.

грязные собаки и чистые сверхчистые собаки, лабораторные животные швыряние, метание собак собаки, летящие в ряд, цепочкой взорванный образ Падучей Собаки голова, сердце, печень, легкие

собачиться

насобачиться собачиться?

я говорю ему мерзости, он говорит мне мерзости и оба мы низко падаем вешать собак — и вешать собак

но хватит словесной игры. Тряпичные падающие собаки сатиновая собака и т. д. и т. д. Падающие клочья тряпичных падающих собак. Или толстая фанера слоями, между слоями просветы в дюйм или два. Как старинный триплан, потерпевший аварию.

маленькая собачка до старости курок?

но довольно играть словами

Крошечные, калибра колибри падучие собаки

Каникулы?

Скопившиеся в углах под потолком высокой комнаты 14–17 футов

шеренгами и рядами, кверху лапами.

Теперь я окончательно понял, что это и есть мой новый образ, Падучий Пес. Мой старый образ, Зевающий Человек отслужил свое. Я создал до двух тысяч Зевающих Человеков изо всех возможных материалов, они мне сильно прискучили. Образы истираются, блекнут, самоопустошаются. Семь долгих, вполне благополучных лет мы жили с Зевающим Человеком душа в душу, однако… Однако теперь у меня есть Падучий Пес, какое счастье.

(полеты? полотна?)

падучих псов, плоские падучие псы, подобные парусам падение многоцветных флюоресцирующих псов

я недостаточно скептичен? или достаточно? можно проверить

собака лает ветер носит караван идет соблазнительные соболезнования

я излишне ошеломлен

обстоятельствами

внезапность

боль

но это дар свыше, спасибо любишь меня люби мою

станиоль?

И тогда я встал, отряхнул подбородок. Молчащая собака так и стояла, где стояла. Я подошел к ней, осторожно. Она не шелохнулась. Я должен был бы задуматься, что это и к чему, Падучая Собака, но я совсем не был обязан задумываться прямо здесь и сейчас, я смогу позадумываться после. Я обвил руками ее живот, и мы стремглав бросились в мастерскую.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ БАЛ

Полисмен Гораций готовил Диких Плимутроковых Куриц для особого ужина. Эти дикие курицы промерзли, как ледышки, думал Гораций. На нем были синие форменные брюки.

В каждую из Диких куриц был вложен пластиковый пакетик с потрохами. Гораций взял щипцы и извлек из куриных утроб мороженые потроха. Сегодня у нас Полицейский бал, думал Гораций. Мы будем танцевать всю ночь напролет. Но сперва эти дикие курицы должны отправиться в трехсотпятидесятиградусную духовку.

Гораций начищал свои черные, парадные сапоги. Даст ли Марго сегодня? Сегодня, в эту ночь из ночей? Ну а если нет… Гораций долго взирал на птичьи шеи, напрочь оторванные щипцами. Нет, думал он, это недостойные мысли, ибо я — сотрудник правоохранительных сил. Я должен стараться держать свою ярость под контролем. Я должен стараться подавать пример остальным людям. Потому что если они потеряют веру в нас… в людей в синем…

Во мраке, на ближних подступах к Полицейскому балу, хоронились ужасы, подстерегавшие Горация и Марго.

Марго была дома одна. Подружки, вместе с которыми она снимала квартиру, уехали на выходные в Провинстаун. Она покрыла свои ногти перламутровым лаком, в тон своему новому перламутрово-серому платью. Там будут полицейские полковники и генералы, думала Марго. И даже сам Пендрагон полиции. Вихрем проносясь мимо сцены, я взгляну вверх. Жемчуг моих очей встретится с холодной сталью его высокого звания.

Марго поймала такси и поехала к Горацию. Симпатичная штучка, — думал таксер. Я бы не отказался ее полюбить.

Гораций извлек птиц из духовки. Он украсил их ножки маленькими золотыми оборочками, предусмотрительно вложенными в каждый пакет. Затем он откупорил вино, размышляя: Этот город не знает жалости, этот город. К тем, в чьем голосе не звенит властный металл. К счастью, эта форма… Ну почему она не сдается на милость? Неужели она думает, что сможет устоять против силы? Силы правоохранительных сил?

— Какие вкусные птицы!

Доставляя Горация и Марго в Учебный манеж, новый таксист думал о баскетболе.

Почему они всегда аплодируют игроку, сделавшему бросок?

Почему они не аплодируют мячу?

Ведь это мяч залетает в корзину.

Игрок не залетает в корзину.

Я ни разу не видел, чтобы игрок залетел в корзину.

На ежегодное торжество собралось двадцать тысяч полицейских всех должностей и званий. Сцена изображала Камелот, с яркими флагами и вымпелами. Над манежем устроили роскошный брезентовый навес. Полицейские полковники и генералы смотрели вниз, на темные мундиры, белые перчатки, серебристые вечерние платья.

— Сегодня?

— Не надо, Гораций, потом. Такое блестящее зрелище. Я хочу сохранить его в памяти.

Его? — думал Гораций, — Не меня?

Пендрагон говорил:

— Я прошу вас относиться к гражданам разумно и сдержанно. Ведь это, в конце концов, они платят нам жалование. Я знаю, что те, с кем мы сталкиваемся в процессе несения службы, зачастую бывают несговорчивыми, нередко бывают тупыми, бывают даже преступными. И несмотря на все это, я прошу вас — будьте сдержаны… Я знаю, что, к примеру, когда вы видите здоровую машину, «Бискайн» семидесятого года, вылетающий из-за угла на бешеной скорости, с тремя ими впереди и тремя сзади, и все они разного возраста, разного пола, разного цвета, у вас появляется естественное желание… Я знаю, что первая ваша мысль будет: Все эти люди! Вместе! А вторая ваша мысль будет: Сила! Но я должен попросить вас, во имя наших правоохранительных сил — сдержите себя. Ибо сила, этот великий принцип, наиболее почитаема, когда она выступает против нарушений за соблюдение. Вы прекрасные люди, лучшие из лучших. Вы американцы. Так вот, во имя Америки, ведите себя осторожно. Сдерживайте себя. Не спешите. Во имя Отца и Сына и Духа Святого. А теперь я хотел бы представить вам Верцингеторикса, предводителя пожарных, который принес нам поздравления от этой славной когорты.

Укрытая брезентом аудитория встретила слова Пендрагона шквалом аплодисментов.

— Он симпатичный пожилой мужчина, — сказала Марго.

— Он родился в одном из западных штатов и возвысился до своего теперешнего положения исключительно благодаря своим достоинствам, — рассказал ей Гораций.

Правительство Чехословакии прислало на Полицейский бал своих наблюдателей.

— Наши полицейские силы недостаточно счастливы, — объяснил генерал-полковник Чепицкий. — Мы ищем способы улучшить положение. Это один из способов. Возможно, это и не самый лучший изо всех возможных способов, однако… Кроме того я люблю пить казенный виски! Он вселяет в меня веселье!

— Кто эта блондинка в жемчужном платье? — думал бармен. — Весьма аппетитная, все при ней.

Настроение бала изменилось, танцы пошли всерьез. Глаза Марго искрились, как выпитое ею шампанское. Она ощущала на своей щеке дыхание Горация, чуть-чуть приправленное ароматом Дикой курицы. Я дам ему то, что он хочет, — решила она. Этой ночью. Его героизм того заслуживает. Он стоит между нами и ими. Он представляет собой все лучшее в нашем обществе: порядочность, порядок, безопасность, силу, сирены, дым. Хотя нет, он не представляет собой дым. Дым представляют пожарные. Огромные, черные, маслянистые облака. У этого Верцингеторикса благородная внешность. С кем это танцует Верцингеторикс в настоящий момент?

Ужасы терпеливо поджидали снаружи. Даже до полицейских, — думали ужасы. Мы доберемся даже до полицейских, в конце.

В квартире Горация золотая оборочка переместилась на палец ноги, на перламутровый ноготь.

Ужасы перебрались под окна Горация. Даже полицейские и их возлюбленные, даже они не в безопасности, — думали ужасы. Никто не в безопасности. Безопасности не существует.

Ха-ха, ха-ха, ха-ха, ха-ха!

СТЕКЛЯННАЯ ГОРА

1. Q" пытался взойти на стеклянную гору.

2. Стеклянная гора стоит на углу Тринадцатой улицы и Восьмой авеню.

3. Я подошел к горе.

4. На меня глазели прохожие.

5. Я живу тут совсем недавно.

6. Но у меня уже есть знакомые.

7. Я привязал к ногам монтерские когти, а в каждой руке зажал по крепкому, надежному квачу.

8. Я поднялся на двести футов.

9. Кошмарный ветер.

10. Снизу доносились ободряющие крики моих знакомых.

11. «Говнюк».

12. «Засранец».

13. Стеклянная гора — главная местная достопримечательность.

14. Живущие здесь люди рассказывают про нее целые истории.

15. Ее показывают туристам.

16. Трогая поверхность горы, чувствуешь холодок.

17. Вглядываясь в гору, видишь ее искрящиеся льдисто-голубые глубины.

18. Гора возвышается над этой частью Восьмой авеню, как огромный, ультрасовременный административный корпус.

19. Вершина горы утопает в облаках или, если день безоблачный, в сиянии солнца.

20. Я отлепил квач, зажатый в правой руке, оставив левый на месте.

21. Я вытянул, сколько мог, руку, прилепил правый квач повыше, а затем подтащил ноги.

22. Я продвинулся всего ничего, меньше, чем на длину руки.

23. Мои знакомые продолжали комментировать происходящее.

24. «Мудак недоделанный».

25. Я живу тут совсем недавно.

26. Внизу уйма людей со встревоженными глазами.

27. Береги себя.

28. Сотни юношей и девушек высовывались из распахнутых дверей, из-за припаркованных машин.

29. Люди постарше прогуливали собак.

30. Тротуары были усыпаны собачьим дерьмом ярчайших расцветок — охра, умбра, сиена жженая, стронций желтый, сажа печная, крапп розовый, зелень парижская.

31. Судя по всему кто-то спиливал деревья, среди «фольксвагенов» и «вэлиентов» виднелись десятки поверженных вязов.

32. Бензопилой, не иначе.

33. Я живу тут совсем недавно, однако успел обзавестись знакомыми.

34. Мои знакомые передавали из рук в руки коричневую бутылку.

35. «Уж всяко лучше, чем ногой по яйцам».

36. «Уж всяко лучше, чем вилкой в глаз».

37. «Уж всяко лучше, чем живым лещем по голой жопе».

38. «Уж всяко лучше, чем кувалдой по балде».

39. «А что, ведь шикарно он шмякнется, верно?»

40. «Увидим, надо только дождаться. Я обмакну в его кровь носовой платок».

41. «Придурок сраный».

42. Я отлепил левый квач, оставив правый на месте.

43. И потянулся наверх.

44. Чтобы взбираться на стеклянную гору, надо иметь серьезную к тому причину.

45. Никто и никогда не взбирался на эту гору во славу науки, или в погоне за известностью, или чтобы померяться с горой силами.

46. Все эти причины не серьезны.

47. Но существует и серьезная причина.

48. На вершине горы есть золотой замок, в башне которого томится…

49. Мои знакомые кричат мне.

50. «Ставлю десятку, что ты расшибешь себе жопу через четыре минуты, не позже!»

51. …прекрасный заколдованный символ.

52. Я отлепил правый квач, оставив левый на месте.

53. И потянулся вверх.

54. Здесь, на высоте двухсот шести футов, было холодно, а то, что я видел внизу, не внушало особого энтузиазма.

55. Гору опоясывал высокий вал из конских и человеческих трупов, оттуда доносились предсмертные стоны многих людей.

56. «В последнее время до крайности ослабел вожделеющий интерес к реальности» (Антон Эренцвайг).

57. Меня мучают два вопроса.

58. Неужели есть люди, готовые терпеть значительные личные неудобства, карабкаясь на стеклянную гору — с тем, чтобы в конце пути расколдовать какой-то там символ?

59. Неужели современные, значительно окрепшие эго все еще нуждаются в символах?

60. Я решил, что верным ответом на оба эти вопроса будет «да».

61. А иначе, что бы я делал здесь, в двухстах шести футах над спиленными бензопилой вязами, чье белесое мясо отчетливо различимо с этой высоты?

62. Для того, чтобы не взобраться на гору, лучше всего быть рыцарем в латах и шлеме, и чтобы подковы твоего коня выбивали из стеклянных склонов огненные искры.

63. Нижепоименованные рыцари не смогли взобраться на гору и теперь стонут, сваленные в кучу: сэр Жиль Гилфорд, сэр Генри Лоуэлл, сэр Альберт Денни, сэр Николас Во, сэр Патрик Гриффорд, сэр Гизборн Гауэр, сэр Томас Грей, сэр Питер Коулвилл, сэр Джон Блант, сэр Ричард Вернон, сэр Уолтер Уиллоуби, сэр Стивен Спир, сэр Роджер Фолкенбридж, сэр Клэренс Вон, сэр Хьюберт Рэтклифф, сэр Джеймс Тиррел, сэр Уолтер Герберт, сэр Роберт Бракенбури, сэр Лайонел Бофор и многие другие.

64. Мои знакомые ходят среди павших рыцарей.

65. Мои знакомые ходят среди павших рыцарей, собирая кольца, бумажники, карманные часы, памятные подарки дам.

66. «Благодаря уверенной мудрости каждого из граждан в стране царит спокойствие» (Мсье Помпиду).

67. Золотой замок охраняется узкоглавым орлом, чьи глаза — пламенные рубины.

68. Я отлепил левый квач, размышляя при этом, не стоит ли…

69. Мои знакомые выдирают у не совсем еще мертвых рыцарей золотые зубы.

70. Улицы полны людей, скрывающих свое спокойствие под маской смутного ужаса.

71. «При всей своей очевидной условности, общепринятый символ (соловей, зачастую ассоциируемый с печалью, и т. п.) не является элементарным знаком (вроде огня уличного светофора). В отличие от знака символ непосредственно воздействует на эмоции и, как считается, обладает неким внутренним значением». (Словарь литературных терминов).

72. Мимо меня пролетела стайка соловьев со светофорами в лапках.

73. Надо мной появился рыцарь в бледно-розовых латах.

74. Рыцарь падал, его латы скребли по стеклу, издавая негромкие, режущие ухо звуки.

75. Пролетая мимо, он скосил на меня глаза.

76. Пролетая мимо, он пробормотал слово «Muerte».

77. Я отлепил правый квач.

78. Мои знакомые обсуждали вопрос, кому из них достанется моя квартира.

79. Я снова обдумал общепринятое средство достижения замка.

80. Общепринятное средство достижения замка состоит в следующем: «Орел глубоко вонзил свои острые когти в нежную плоть юноши, но тот стерпел боль, не издав ни звука, и ухватил птицу за лапы. Объятое ужасом чудовище подняло его высоко в воздух и начало кружить над замком. Но юноша держался отважно. Он видел великолепный дворец, мерцавший и переливавшийся в бледных лучах луны, подобно возжженному светильнику, видел окна и галереи замковой башни, Вытащив из-за пояса маленький кинжал, он перерубил орлу лапы. Птица завопила от боли и взмыла в небо, юноша же мягко упал на широкую галерею. Мгновение спустя распахнулась дверь во внутренний двор, и он увидел среди цветов и зеленеющих деревьев прекрасную заколдованную принцессу». (Желтая книга сказок).

81. Я трясся от страха.

82. Я забыл дома лейкопластырь.

83. Когда орел глубоко вонзит свои острые когти в мою нежную плоть…

84. А может, есть смысл вернуться за лейкопластырем?

85. Но если я вернусь за лейкопластырем, мне придется сносить презрительные взгляды своих знакомых.

86. Я решил двигаться дальше без лейкопластыря.

87. «За несколько столетий его (человека) воображение сделало жизнь непрерывным упражнением всех самых прекрасных сил». (Джон Мэйсфилд).

88. Орел глубоко вонзил свои когги в мою нежную плоть.

89. Но я стерпел боль, не издав ни звука, и ухватил птицу за лапы.

90. Квачи так и остались на месте, они торчали под прямым углом к склону горы.

91. Объятое ужасом чудовище подняло меня высоко в воздух и начало кружить над замком.

92. Но я держался отважно.

93. Я видел великолепный дворец, мерцавший и переливавшийся в бледных лучах луны подобно возжженному светильнику.

94. Вытащив из-за пояса маленький кинжал, я перерубил орлу лапы.

95. Птица завопила от боли и взмыла в небо, я же мягко упал на широкую галерею.

96. Мгновение спустя распахнулась дверь во внутренний двор и я увидел, среди цветов и зеленеющих деревьев, прекрасный заколдованный символ.

97. Я подошел к символу, окутанному многочисленными слоями значений, однако при первом же моем прикосновении он превратился в прекрасную принцессу..

98. Ухватив принцессу за ноги, я сбросил ее с горы вниз, к своим знакомым.

99. Которые с ней разберутся, как надо — тут уж нет никаких сомнений.

100. Да и орлам доверять тоже нельзя, ни на вот столько, ни при какой погоде.

CRITIQUE DE LA VIE QUOTIDIENNE[32]

Пока я читал «Журнал сенсорной депривации», Ванда, бывшая моя жена, читала «ЕИе». Для женщины, чьи занятия ограничивались уходом за ребенком и смотрением в окно — и это после колледжа, законченного со специализацией по французскому языку-«ЕИе» являлась прямым подстрекательством к бунту. Ванда была верной и преданной читательницей. «Femmes enceintes, пе mangez pas de bifteck сги!» — призвала как-то «ЕИе», и Ванда радостно подчинилась. За весь период беременности она не осквернила свои уста ни одной крошкой bifteck сги. Она культивировала — по рекомендации все той же «ЕИе» — un petit air naif, то бишь вид и повадки школьницы-переростка. Она то и дело совала мне под нос цветные фотографии какой-нибудь живописной мельницы в Бретани, обставленной после реставрации мебелью Арне Якобсена и всякими миланскими штуками из ярко-красного и оранжевого пластика: «Une Maison Qui Capte la Nature». За последнее время на страницах «ЕИе» появилось с четыре тысячи правдивых историй из жизни Анны Карина, в результате Ванда и вправду стала сильно смахивать на эту кинозвезду.

Нашим вечерам недоставало обещания. Для женатого человека вечерний воздух почти осязаемо пронизан отсутствием обещания. Иди домой, пей положенные девять порций и не думай о глупостях.

Когда ты удобно развалился в своем любимом кресле, когда в непосредственной близости от твоей правой руки выстроилась по струнке шеренга из девяти стаканов, а твоя левая рука рассеянно поглаживает пухлый животик перекормленного ребенка (если у вас не обычное кресло, а кресло-качалка, как у меня в те дни, можете дополнить список тихим, умиротворенным покачиванием) — при подобных обстоятельствах в размягшем мозгу вполне может появиться, а затем и прочно укорениться тоненький росток мерзейшего (нет, это слово мы лучше вычеркнем) удовлетворения, ведущий свое начало из какого - то там хранилища, где сложены все мировые запасы удовлетворения. Ты неожиданно решаешь, что это и есть желанные плоды всех твоих твоих трудов, о которых ты столь долго вопрошал в выражениях типа: «А где же плоды?» Согретый и приободренный сим ошибочным откровением, ты протягиваешь свободную от стакана руку и гладишь ребенка по головке, после чего ребенок смотрит тебе прямо в лицо, трезво оценивает твое настроение и говорит: «Папа, ты купишь мне лошадь?» Просьбы, вроде бы, и разумная, с одной стороны, однако с другой стороны она напрочь разрушает твое блаженное, с таким трудом достигнутое равновесие — по той причине, что она, детская просьба, неисполнима и не подлежит никаким обсуждениям, и ты рявкаешь «Нет!», стараясь вложить в свой голос достаточно силы и убедительности, чтобы раз и навсегда покончить с неожиданным проектом. Но туг же, поставив себя в положение ребенка, которое оказывается весьма незавидным, ты вспоминаешь то давнее, еще до Великой войны время, когда ты тоже хотел лошадь, после чего ты берешь себя в руки, опрокидываешь в рот содержимое очередного (третьего) стакана, придаешь своему лицу серьезное, задумчивое выражение (собственно говоря, то же самое серьезное, задумчивое выражение, которое ты поддерживаешь весь день, дабы сбить с толку своих врагов и защититься от безразличия друзей) и начинаешь говорить с ребенком мягко, ласково и не совсем искренне, убедительно объясняя, что все лошадеобразные существа любят широкие, открытые просторы, где они могут без помех бродить, щипать травку и совокупляться с другими привлекательными представителями (-льницами) своего вида, предпочитая их замкнутому пространству запущенной городской квартиры, и что лошади, буде таковая будет приобретена, будет плохо в квартире получившего ее ребенка, и неужели же он, ребенок, хочет, чтобы несчастная лошадь томилась и тосковала, целыми днями валялась в спальне на нашей с мамой кровати, какала на пол, а приходя во вполне оправданную ярость, даже проламывала стенки копытами? Но ребенок, сразу почувствовавший, какое направление принимает разговор, нетерпеливо прерывает тебя взмахом крошечной ладони. «Да нет, — говорит он, — я же совсем о другом», а затем терпеливо объясняет, что нет, он отнюдь не замышляет всего этого, против чего ты сейчас возражал, он имел в виду нечто совсем иное: лошадь, принадлежащую ему, ребенку, но живущую в конюшне, в парке — ну, так, как у Отто. «У Отто есть лошадь?» — изумляешься ты, (Отто это ровесник и школьный товарищ твоего ребенка, ничуть не более развитый и сообразительный, но чуть более удачливый в финансовом смысле) и ребенок кивает, да, у Отто есть лошадь, после чего на его глаза наворачиваются язно демонстративные слезы. Щедро проклиная безответственных родителей Otto — и втайне взывая к небу, чтобы очередной обвал фондового рынка пустил их по миру — ты смахиваешь рыдающего ребенка вместе с его навернутыми слезами со своих колен на пол и поворачиваешься к жене, которая слушала весь этот разговор, обратив лицо к стенке. Взглянув на это лицо, ты несомненно обнаружил бы на нем точно такое же выражение, какое было у святой Екатерины Сиенской, когда та распекала несчастного Папу Григория XI за мерзкую распущенность, царившую в Авиньоне (но ты, конечно же, не можешь взглянуть на ее лицо, так как оно обращено к стенке). Так вот, повернувшись к своей жене, в самом конце отведенного для коктейлей времени, когда из девяти исходных порций осталось только две (а ты давал страшную клятву ни при каких обстоятельствах не пить до ужина более девяти, так как хорошо известно, что бывает с тобой в противном случае) ты спокойно (то есть со всем доступным для тебя в данный момент спокойствием) спрашиваешь, что будет на ужин и на хрена ей приспичило рожать этого возмутительного ребенка. Она царственно поднимается, щедро окатив тебя этим самым air naif и не упустив возможности в полной мере продемонстрировать свои великолепные ноги, вот что мог бы ты иметь, если бы вел себя прилично, выплывает из комнаты на кухню и швыряет ужин на пол, так что, когда через пару минут ты идешь к холодильнику за льдом, твои ноги скользят в безобразной мешанине из свиных отбивных, фруктового сока, sauce diable, датской нержавейковой посуды и красного вина. Видя, что все твои надежды на мирный семейный ужин грубо разбиты и растоптаны (как в переносном смысле, так и в самом прямом), ты решаешь нарушить свое железное правило и выпить одиннадцать коктейлей вместо благоразумных девяти, каковыми ты имеешь обыкновение предварять приход того волшебного сумеречного часа, когда пламя в светильниках еле теплется и таинственные тени и т. д. и т. д. Однако, открыв холодильник, ты обнаруживаешь, что эта ленивая сука забыла залить воду в кюветки, так что для десятого и одиннадцатого коктейлей нет льда! Потрясенный таким предательским ударом, ты совсем уже готов бросить на хрен всю эту лавочку, счастливый семейный очаг, и закатиться на вечер в бордель, где можно быть хотя бы уверенным, что никто не будет с тобой лаяться, никто не будет вымогать у тебя лошадь, и пол не будет покрыт скользким месивом из свинины, соуса и прочего. Однако тут же выясняется, что денег у тебя всего три доллара — смехотворно мало для вылазки в бордель, а кредитные карточки там не принимают, так что твои бордельные планы с треском рушатся. По выяснении всех этих безрадостных обстоятельств ты наливаешь себе два сверхплановых коктейля, заменяя отсутствующий лед холодной водой, и возвращаешься в так называемую «жилую комнату», уговаривая себя пожить еще немного в состоянии неустойчивого перемирия с обстоятельствами, а что, собственно, есть же несчастные ублюдки, которым еще хуже, чем тебе — люди, перенесшие неудачную трепанацию черепа, девицы, не приглашенные на всеобщий праздник сексуальной революции, священники, еще не лишенные сана. На часах семь тридцать.

Мне хорошо запомнились эти выходные, когда мы с Вандой спали на узкой гостиничной кровати и ребенок забрался к нам в постель.

«Если тебе так уж хочется перегружать кровать, — сказали мы, — спи в том конце, в ногах». «Но я не хочу спать с ногами», — возразил ребенок. «Спи с ногами, — сказали мы, — они ничего тебе не сделают». «Ноги брыкаются, — сказал ребенок, — Ночью они брыкаются». «Или ноги или пол, — сказали мы, — Выбирай, что хочешь». «Но почему я не могу спать с головами, как все?» — спросил ребенок. «Потому, что ты еще маленький», — сказали мы; ребенок заревел, но сдался, а что ему было делать, если доводы противной стороны неопровержимы, приговор вынесен и дело закрыто? И все же ребенок сумел предпринять ответные действия — он описался. «В Бога душу мать, — сказал я, лично сочинив эту распространенную формулировку. — Какого там черта делается в ногах кровати?» «Я нечаянно, — сказал ребенок, — Оно само». «Я забыла захватить клеенку», — сказала Ванда. «Сорок тысяч великомученников, — сказал я. — Да будет ли когда-нибудь конец этой семейной жизни?»

Когда я разговариваю с ребенком, невиннейшие наши шутки содержат заряд враждебности, способный уложить слона.

«Умойся, — говорю я ребенку. — У тебя лицо грязное». «И совсем не грязное», — говорит ребенок. «Еще какое грязное, — говорю я, — Я могу перечислить по крайней мере девять участков кожи, облепленных грязью». «Это все тесто, — объясняет ребенок. — Мы снимали посмертные маски». «Тесто!» — воскликнул я, потрясенный самой мыслью, что ребенок вот так вот попусту изводил муку, воду, а небось еще и бумагу на такое легкомысленное времяпрепровождение, как снятие посмертных масок. «Смерть! — воскликнул я, переходя к более убедительным доводам. — Да что ты знаешь о смерти?» «Это конец мира, — сказал ребенок, — для испытавшей смерть личности». «Мир исчезает, когда ты отводишь от него глаза», — сказал ребенок. Это было верно, так что я не стал спорить. Я вернулся к исходной теме. «Твой отец говорит тебе вымыть лицо», — сказал я, препроводив себя в тихое и уютное убежище третьего лица. «Я знаю, — кивнул ребенок, — ты всегда это говоришь». «А где они, эти ваши маски?» — спросил я. «Сохнут, — сказал ребенок, — на нагреваторе». (Так он называет радиатор.) Я пошел в комнату, где стоял нагреватор и посмотрел. Ну да, вот они, четыре крошечные пожизненные маски. Ухмыляющиеся физиономии моего трехлетнего ребенка и троих его приятелей. «Кто научил вас, как это делать?» — спросил я и услышал в ответ: «Нас научили в детском садике». Я мысленно проклял проклятый детский сад. «Ну и что же ты намерен с ними делать?» — спросил я, демонстрируя полагающийся интерес к детским проектам. «Может, на стенку повесить?» — предложил ребенок. «Ну да, конечно, повесить их на стенку, почему бы и нет?» — сказал я. «Напоминание, что все мы смертны», — загадочно скривился ребенок. «Что это у тебя за выражение на физиономии? — вопросил я, — Как я должен его понимать?» «Хо-хо», — сдержанно, но вполне отчетливо хохотнул ребенок. «Чего ты смеешься?» — спросил я. Смех ребенка в сочетании с выражением его лица вселяли страх в мое сердце, в место, где и без того хватало всяких страхов. «Еще узнаешь», — сказал ребенок, трогая маски грязным пальцем, на предмет их сухости. «Еще узнаю?» «Ты пожалеешь», — сказал ребенок, жалостливо взглянув на себя в зеркало. Но тут я сильно опережал события, я уже жалел, давно и о многом. «Я пожалею! — воскликнул я, — Да я всю свою жизнь только и делаю, что жалею!» «И не без причины», — сказал ребенок, сменив жалостливое выражение лица на умудренное. Как ни прискорбно, далее последовал вопиющий случай жестокого обращения с ребенком. Стыд не позволяет мне углубляться в подробности.

«У тебя будут семь лет», — сказал я Ванде. «Какие еще семь лет?» — спросила Ванда. «Семь лет, на которые ты статистически переживешь меня, — объяснил я. — Эти годы будут полностью принадлежать тебе, делай все, что хочешь. За эти семь лет ты не услышишь от меня ну ни слова упрека, ни одного возражения. Это я твердо обещаю». «Я не могу столько ждать», — сказала она.

Я помню утреннюю Ванду. Как-то утром, когда я читал «Тайме», мимо меня прошла Ванда, скорбно вздыхая, хотя она вылезла из постели не более тридцати секунд назад. Ночью я пил, и теперь моя враждебность вырвалась из своего логова, как ведьма с реактивной тягой. Когда мы с Вандой играли в шашки, я так злобно на нее щерился, что она могла прозевать тройной поед.

Я помню, как я как-то починил ребенку велосипед. А затем, у вечернего камина, купался в восхищенных благодарностях. Я поступил хорошо, как подобает отцу. Велосипед был дешевенький, за 29,95 или что-то в этом роде, седло у него начало вихлять, и как-то Ванда вернулась с прогулки по парку в полной ярости, что ребенок должен страдать из-за моего крохоборства, она имела в виду вихляющее седло. «Я все починю», — сказал я. Я пошел в скобяную лавку, купил двухсполовинойдюймовый обрезок трубы и надел его на стойку седла, чтобы не сползало вниз. Затем я взял гибкую стальную ленту длиной около восьми дюймов и прикрепил ее винтиками сперва к седлу, сзади, а затем к главной стойке рамы. Теперь седло не болталось из стороны в сторону. Такой себе триумф изобретательности и смекалки. Тем вечером в нашей семье царили мир и любовь. Ребенок по первой же просьбе принес мне мои девять стаканов и даже выровнял их в идеальную шеренгу при помощи длинной линейки. «Спасибо», — сказал я. Мы одаривали друг друга лучезарными улыбками, словно соревнуясь, чья лучезарнее.

Как-то я посетил наш детский сад. Отцов приглашали туда по очереди, по одному отцу за раз. Я сидел на маленьком стульчике, дети же тем временем носились по комнате и стояли на головах. Меня угостили маленьким пирожком. Ко мне прицепилась маленькая девочка. Она сказала, что ее отец сейчас в Англии. Она ездила к нему один раз, и его квартира полна тараканов. Мне хотелось забрать эту девочку себе.

После развода, последовавшего за достижением так называемой «точки надлома», Ванда навестила мое холостяцкое логово. Мы пили за все подряд. «За ребенка!» — провозгласил я. Ванда подняла стакан. «За твои успехи!» — провозгласила она, ее участие немало меня порадовало. Я снова поднял стакан и провозгласил: «За республику!» Мы выпили за республику. Следующий тост провозгласила Ванда. «За покинутых жен!»- сказала она. «Ну, ну, — сказал я, — насчет покинутых это ты немного слишком». «Оставленных, брошенных, вышвырнутых», — сказала она. «Мне помнится, — сказал я, — что мы разошлись, вроде как, по обоюдному согласию». «А когда приходили гости, — сказала она, — ты отправлял меня на кухню». «Я думал, тебе нравится на кухне, — сказал я. — Ты же всегда говорила, чтобы я убирался с этой долбаной кухни». «А когда мне потребовалась коррекция прикуса, — сказала она, — ты не захотел платить за аппарат». «Семь лет просидеть у окна, засунув палец в рот, — сказал я. — Ну как тут сохраниться правильному прикусу?» «А когда мне потребовалось новое платье, — сказала она, — ты спрятал кредитную карточку». «А чем было плохо старое? — удивился я, — Поставила бы пару заплат, и все в порядке». «А когда нас пригласили в Аргентинское посольство, — сказала она, — ты заставил меня надеть шоферскую фуражку, усадил за руль, и кончилось все тем, что ты трепался с послом, а я как дура торчала на парковочной площадке, вместе с остальными шоферами». «Так ты же не знаешь испанского, — напомнил ей я. «За все про все, — сказала она, — это не был счастливейший из браков». «Согласно данным Бюро по учету народонаселения, — сказал я, — за последние десять лет количество одиноких людей обоего пола выросло на шестьдесят процентов. Считай, что мы попали в струю». Судя по всему эта мысль не очень ее утешила. «За ребенка!» — провозгласил я, но она сказала: «За это мы уже пили». «Тогда за мать этого ребенка!» — сказал я, и она сказала: «Вот за это я выпью». Правду сказать, к этому моменту нас с ней уже немного пошатывало. «Слушай, — сказал я, — а может, не будем каждый раз вставать, обойдемся без этого». «Слава Богу», — сказала она и села. Тогда я всмотрелся в нее, стараясь различить следы того, что я видел в начале. Следы сохранились, но только следы. Слабые признаки. Рудименты былой тайны, которая никогда уже не вернется к своей изначальной целостности. «А я знаю, чем ты сейчас занимаешься, — сказала она, — Навещаешь руины». «Совсем и нет, — сказал я, — Ты превосходно выглядишь, если учесть». «Если учесть!»- воскликнула она и вытащила из-за пазухи поразительно большой седельный пистолет. «За почивших в бозе!» — провозгласила она, энергично размахивая седельным пистолетом. Я выпил, хотя и не без сомнений — кого она, собственно, имеет в виду? «За дражайших покойников, — сказала она, — Незабываемых, нежно любимых, высокочтимых, великолепно провентилированных». Тут она попыталась провентилировать меня, с помощью седельного пистолета. Ствол дико раскачивался то вправо от моей головы, то влево от моей головы, а я отчетливо сознавал, что калибр этого оружия способен с избытком компенсировать все огрехи системы наведения. Затем прогремел оглушительный выстрел, пуля вдребезги разнесла бутылку, стоявшую на каминной полке. Ванда заплакала. В комнате стоял густой запах скотча. Я вызвал для нее такси.

Теперь Ванде повеселее — наверное. Она живет в Нантерре, изучает марксистскую социологию под руководством Лефевра (чьему перу, не лишним будет заметить, принадлежит «Critique de la Vie Quotidienne»). Ребенок поручен заботам экспериментального детского садика для аспирантских детей, где воспитание поставлено в строгом соответствии с идеями Пиаже — как я думаю. Ну а я — у меня есть мой J & B. Компания J & B производит его ящик за ящиком, год за годом, так что в обозримом будущем дефицита не предвидится — как говорят знающие люди.

ПЕСОЧНИК

'Уважаемый доктор Ходдер.

** Я понимаю, что как-то не принято вступать в переписку с психоаналитиком своей девушки, однако есть определенные моменты, о которых, как мне кажется, вам следовало бы знать. У меня возникала мысль посетить вас лично, но в таком случае создалась бы, как вы несомненно понимаете, совершенно неловкая ситуация, я пришел бы на прием к психиатру. Ровно так же я понимаю, что этим своим письмом я до некоторой степени вмешиваюсь в проводимую вами терапию, однако вы ведь совсем не обязаны обсуждать полученные от меня сведения со Сьюзен. Я очень прошу вас рассматривать мое письмо, как наш с вами секрет. Я очень прошу вас рассматривать его как сугубо личное и конфиденциальное.

Для начала я хочу подчеркнуть, что мы со Сьюзен очень близки, а потому практически все, о чем вы с ней беседуете, становится известным и мне. Она пересказывает мне и что она сказала вам, и что вы ей ответили. Мы встречаемся со Сьюзен уже около шести месяцев, так что я хорошо знаком с ее историей — или историями. То же самое относится и к вашим реакциям, во всяком случае — в общих чертах. Например, я знаю, что вас раздражает моя манера называть вас в разговорах со Сьюзен «песочником», однако хотелось бы вас заверить, что я не вкладываю в это слово никакого неприятного смысла. Это вполне невинное прозвище, обязанное своим происхождением старому стишку: «Баю-бай, придет песочник/Спи-усни, спи-усни./ Песком глазки припорошит/ И утащит твои сны». (Стихотворение существует во многих вариантах, но я предпочитаю этот.) Кроме того я понимаю, что сейчас вы чувствуете себя не совсем уверенно, виной чему престиж психоанализа, предельно упавший за последнее время. (Обстоятельство, известное вам куда лучше, чем мне.) Это должно вызывать в вас некоторою, более чем оправданную нервозность. Любой специалист, чья методика объявляется сомнительной, испытывает определенное потрясение. Еще бы! (К слову сказать, я очень рад, что вы один из тех, которые говорят, а не просто сидят и слушают. Мне кажется, что это прекрасно, даже великолепно, с чем и хотелось бы вас поздравить!)

Теперь по сути дела. Я отлично понимаю, что желание Сьюзен распрощаться с вами и купить вместо этого рояль вас встревожило. Вы в полном праве беспокоиться и говорить, что она выбирает неверный путь, что под тем, что она говорит, кроется нечто совсем иное, что она прячется от реальности и т. д., и т. п. Валяйте. Но тут существует одна возможность, которую вы, возможно — только возможно — упускаете. Возможность, что ни что ни под чем не кроется.

Сьюзен говорит: «Я хочу купить рояль». Вы думаете: Она хочет бросить анализ и заслониться от мира роялем.

Или: Да, это верно, что отец Сьюзен хотел видеть ее профессиональной пианисткой, что она училась двенадцать лет у Гетцманна. Но в действительности она совсем не хочет бередить свои старые раны. Все, что ей нужно, это мое неодобрение.

Или: Провалившись однажды как профессиональная пианистка, она хочет повторить эту неудачу. Она уже слишком стара, чтобы достигнуть своей первоначальной цели. Спонтанная организация будущего поражения! Или: Она снова увлекается, чем попало. Или: Или: Или: Или:

Характер вашей профессиональной подготовки да и сама ваша наука не позволяют вам задуматься, а что если она и вправду хочет бросить психоанализ и купить рояль? А что если и вправду рояль для нее нужнее и ценнее психоанализа?[33]

Первое и основное, с чем нам следует разобраться, это локализация надежды. Где пребывает надежда — в анализе или в рояле? Будучи психиатром, а не торговцем музыкальными инструментами, вы склоняетесь к первому варианту. Но тут есть существенное различие. Торговец музыкальными инструментами может показать свой товар лицом, вы же, как это ни прискорбно, нет. «Стейнвей» — величина определенная и хорошо известная, в то время как анализ может оказаться успешным, а может и нет. Я не укоряю вас этим обстоятельством, я просто его отмечаю. (Любопытный вопрос: почему люди так любят, говоря простым языком, подъябывать психоаналитиков? Вот и я, если разобраться, занимаюсь сейчас чем-то подобным. Я имею в виду не враждебность, проявляемую пациентом аналитика на приеме, а другую, самую общую. Этот интересный феномен заслуживает серьезного исследования.)

Может быть, есть смысл описать вам мои собственные впечатления от сеансов психоанализа, у меня их было всего пять или шесть. Доктор Беринг отличался высоким ростом и крайней неразговорчивостью. Вытащить из него фразу: «Какие мысли приходят вам на ум?» было огромным успехом. Вот небольшой эпизод, являющийся, как мне кажется, показательным. Придя на очередной часовой сеанс, я рассказал Берингу нечто, сильно меня взволновавшее (в то время я был сотрудником одной из техасских газет). До меня дошли слухи следующего свойства: четыре черных подростка поймали на пустыре десятилетнего белого мальчика, многократно его изнасиловали, затем засунули в холодильник и захлопнули дверцу (это было еще до распоряжения обязательно снимать с выбрасываемых на свалку холодильников дверцы). Мальчик задохнулся. Я и по сей день не знаю, что же там произошло в действительности, но копы арестовали неких черных парней и, согласно тем же слухам, лупили их по - черному, добиваясь признания. Я не занимался тогда криминальной хроникой и узнал все это у одного из репортеров, освещавших работу полиции, узнал и тут же пересказал доктору Берингу. Убежденный либерал, он побледнел от гнева и спросил, что я предпринимаю на этот счет? Это был первый случай на моей практике, когда Беринг заговорил. Я был потрясен — мне как-то и в голову не приходило, что я должен что-то на этот счет предпринимать (о чем доктор, по всей видимости, догадывался). Вернувшись домой, я позвонил своей тогдашней свояченице, занимавшей должность секретаря одного из членов городского совета. Нетрудно понять, что моя свояченица была весьма влиятельной персоной — советники по большей части мотаются где-нибудь по делам своего бизнеса, перекладывая все муниципальные проблемы на плечи исполнительных секретарей — так что она без промедления послала шефу полиции запрос, что там происходит, нет ли проявлений жестокости со стороны полиции, а если есть, то насколько серьезные. Нужно заметить, что этот случай приобрел широкую известность, журнал «Эбони» прислал для его освещения одного из своих репортеров, но тот так и не смог увидеть арестованных. Более того, копы ему крепко поднакидали, в те стародавние времена они и слыхом не слыхали, что бывают черные журналисты. Они уже знали, что с белыми репортерами нужно обращаться малость посдержаннее, но черный репортер? Это не укладывалось им в голову. Однако моя свояченица использовала свое влияние (влияние своего начальника) и объяснила шефу, что если имеют место серьезные проявления жестокости, копам лучше бы их прекратить, потому что этот случай привлекает слишком много внимания, и если сведения о жестокости вылезут наружу, это сослужит городской полиции очень плохую службу. Затем я связался с одним своим знакомым, занимавшим довольно высокий пост в Отделе шерифа и предложил ему, чтобы он предложил своим коллегам малость поутихнуть. Я намекнул на некие конфиденциальные политические обстоятельства, и он подхватил в том же ключе. Отдел шерифа абсолютно независим от полицейского управления, но они квартировали в одном и том же здании городского суда и имели самые тесные связи. В итоге всех этих телодвижений копы назначили на четыре часа дня пресс-конференцию с участием этих четверых негритят — пусть все сомневающиеся убедятся, что они живы и более-менее здоровы, во всяком случае не избиты в хлам. Я тоже пошел, и эти парни выглядели вполне прилично, за исключением одного, лишившегося половины зубов, копы объяснили, что он упал с лестницы. Все мы знаем, как там в полиции падают с лестницы, но тут все дело было в степени жестокости, и пресс-конференция полностью опровергла слухи, что копы забили арестованных чуть не до смерти. Парни вполне нормально ходили и разговаривали, а если чувствовалось, что они до смерти перепуганы, то разве могло быть иначе? Телевизионных репортажей не было — в те времена газетчики имели обыкновение в самый ответственный момент выдергивать какой-нибудь телевизионный кабель из разъема. И никто не удивлялся, нормальный ход. Я понимаю, что подобные разговоры о минимальной степени жестокости производят впечатление черствости и бездушия, но позвольте вам заметить, что по тому времени заставить копов нашего города вывести арестованных на публику было делом далеко не маленьким. Это был своеобразный рекорд. Так что около восьми часов я позвонил доктору Берингу домой, оторвав его, надеюсь, от обеда, и сказал, что эти парни в порядке, более-менее, и он сказал, что прекрасно, он рад это слышать. Позднее присяжные их оправдали, а я перестал встречаться с Берингом. Чем и ограничивается мой личный опыт психоанализа; должен признаться, он оставил у меня довольно неприятный осадок. Можете делать скидку на это мое предубеждение.

Далее. Я должен возразить против вашего замечания, что «открытость» Сьюзен представляет собой некую форму вуаеризма. Это замечание смутно беспокоило меня некоторое время, пока я его не обдумал. Насколько я понимаю, вуаеризм это эротизированное проявление любопытства, основной феноменологический характеристикой которого является дистанция, сохраняющаяся между вуаером и его объектом. Напряжение между желанием приблизиться к объекту и необходимостью сохранять дистанцию становится невысвобождением энергии либидо, к которому, собственно, и стремится вуаер[34]. Напряжение. Но ваше замечание свидетельствует, как мне представляется, о кардинальном непонимании ситуации. Присущая Сьюзен «открытость» — готовность сердца, если мне позволено употребить такое выражение — абсолютно несопоставима с действиями вуаера. Сьюзен приближается. Дистанция не в ее характере — ни в коем случае: как вам известно, она нередко обжигается, но все равно пробует снова и снова. Как мне представляется, ваше замечание непосредственнейшим образом связано с вашими же попытками «стабилизировать» поведение Сьюзен относительно положения вещей, достижение которого кажется вам желательным. Сьюзен выйдет замуж и заживет припеваючи. Или: В Сьюзен имеется определенное количество креативности, каковое должно быть высвобождено и актуализировано. Сьюзен найдет свое место в искусстве и заживет припеваючи.

Однако, как мне кажется, ваши исходные положения искажают ваше понимание ситуации, и грубейшим образом.

Рассмотрим первый вариант. Вы рассуждаете: если Сьюзен вполне довольна существующим положением (когда она переходит от мужчины к мужчине, из рук в руки, как долларовая монета), или хотя бы считает его удовлетворительным, чего же это она обратилась к аналитику? Что-то тут не так. Нужно сменить картину поведения. Сьюзен должна выйти замуж и зажить припеваючи. Позвольте мне предложить другую точку зрения. А что, если «обращение к психоаналитику» является маневром Сьюзен, связанным с тем, что она не хочет выйти замуж и зажить припеваючи? Что, если замужество и последующая жизнь припеваючи представляются Сьюзен горчайшей из судеб, а потому, желая оправдать свое неприятие этой нормы, она выставляет себя перед самой же собой как неуравновешенную особу, нуждающуюся в услугах психоаналитика? Что если вы по сути дела узакониваете ту картину поведения, которую желаете изменить? (Когда она говорит, что не поддается психоанализу, вы пропускаете эти слова мимо ушей, а ведь стоило бы прислушаться.)

Возможно, моя логика шатка, возможно, мои догадки стоят на хрупкой основе. Видит Бог, доктор Ходдер, это сложный, запутанный вопрос. Заметив, что Сьюзен художник in potentia, вы проявили, как мне кажется, завидную проницательность. Однако высказывание «Сьюзен найдет свое место в искусстве и заживет припеваючи» попросту смехотворно. (Я понимаю, что сформулировал его намеренно смехотворным образом — «и заживет припеваючи» — но тут уж смехотворность громоздится на смехотворность.) Позвольте мне отметить, если это ускользнуло ог вашего внимания, что художник обречен терпеть неудачу, это его основное занятие. Даже самое поверхностное знакомство с соответствующей литературой[35](я имею в виду теорию художественного творчества), мгновенно убедит вас, что парадигма неудачи существенно характеризует жизненный путь любого художника. Замыслы не воплощаются, интуиция подводит. «Там» существует нечто, невыразимое «здесь», теряющееся при попытке перенести его «сюда». Это стандартная ситуация. И я отнюдь не говорю о плохих художниках, я говорю о хороших. Такой вещи, как «художник, добившийся успеха» попросту нет (не говоря, конечно же, о чисто житейских аспектах). Так что соответствующее высказывание должно выглядеть следующим образом: «Сьюзен найдет свое место в искусстве и заживет в муках и треволнениях». Дело обстоит именно так. Не обманывайте себя.

Общий смысл вышесказанного состоит в том, что оптимальный выбор терапии не очевиден. Я вам глубоко сочувствую. Перед вами дилемма.

Кстати, я прошу вас отметить, что Сьюзен отнюдь не ищет сиюминутного удовлетворения, на которое щедры так называемые сеансы групповой психотерапии, нудистские сборища и наркотики. Она равнодушна к подобным вещам. Так называемая «радость» не по ее части. Я могу только порадоваться, что Сьюзен не соблазнилась на все эти идиотические занятия, а обратилась к вам. Говоря о ее достоинствах, я назвал бы в первую очередь ум, и если она вовлекается в некие игры, они должны играться со вкусом, в рамках приличия и на достаточно высоком интеллектуальном уровне. Не-плохие игры. Если я поведу Сьюзен в ресторан, она не закажет муравьев в шоколаде, даже если таковые значатся в меню. (К слову сказать, вам не случалось заходить к Альфредо, на углу Бэнк-стрит и Гудзон-стрит? Изумительный ресторанчик.) (Несколько отклоняясь от темы, я хотел бы отметить известную проблему аналитиков, спящих со своими пациентками. Насколько я понимаю, Сьюзен между делом соблазняла вас — привычка, дошедшая у нее до автоматизма — на протяжении всех сеансов анализа. Я слышал краем уха, что появилась некая радикальная фракция терапевтов, бихевиористы или что-то подобное, считающая это, вроде как, вполне этичным. Это правда? Нужно ли понимать, что они занимаются этим только, когда хочется, или вне зависимости хочется или не хочется? Прошлым вечером на званом ужине некая леди - психоаналитик сказала, что за последнее время она слышала о трех подобных случаях; мне показалось, что ей кажется, что это очень много. Как мы все знаем, проблема поддержания отношений наставник-ученик не относится к числу легких. Думаю, вы справились с ней весьма успешно, хотя не трудно догадаться, как трудно вам пришлось, особенно если учесть, что юбки Сьюзен имеют спереди длинный, до самого пояса разрез на пуговицах, из которых она, как правило, застегивает только три верхних.)

Я слишком много брожу вокруг да около? Потерпите. Мир замер в ожидании рассвета.

Следует признать, что еще остается проблема ее депрессий. Не спорю, они ужасны. Однако, как мне кажется, ваша мысль, что я не даю себе труда оказать ей «поддержку» в корне ошибочна. Практика привела меня к убеждению, что в подобных случаях лучше всего заниматься самыми банальными вещами: читать газету, смотреть баскетбол или просто мыть посуду. По моим наблюдениям это значительно лучше помогает ей прийти в нормальное состояние, чем любое количество так называемой «поддержки». (Я перестал беспокоиться насчет chasmus hystericus, сиречь истерической зевоты. Конечно же, это одна из форм маскирующего поведения, но разве не может каждый из нас иметь какой-нибудь тик? Мир замер в ожидании рассвета.) Что делать с пациентом, который находит мир неудовлетворительным? Мир, конечно же, неудовлетворителен, только последний идиот станет это оспаривать. Я знаю, что структура вашей психики все еще структурируется и структурируется, никак не выструктурируется — вам тридцать семь, а мне сорок один — но и сейчас вы должны бы дорасти до понимания, что говно это говно. Мысль нашей общей знакомой, что Америка по не совсем понятной причине намертво вцепилась в этику стяжательства, и что этика стяжательства превратила Америку в такой себе маленький, симпатичненький ад, кажется мне вполне здравой. Что вы делаете с такими мыслями? Залепляете бактерицидным пластырем, не иначе. Что касается ее депрессий, я бы не делал с ними ничего. Оставил бы их в покое. Поставил бы пластинку.[36]

Позвольте рассказать вам интересную историю.

Однажды я был у нее, а около трех часов позвонил этот мужик, другой ее любовник, широко известный музыкант, очень способный, очень лихой — прекрасный, одним словом, мужик. Он спросил у Сьюзен: «Он там?», имея в виду меня, и она сказала «Да», тогда он сказал «Чем вы там занимаетесь?», она сказала «А ты как думаешь?» «Когда вы кончите?» спросил он, и она сказала «Никогда». Способны ли вы, доктор, оценить всю красоту такого ответа в таком контексте?

Короче говоря, я хочу сказать, что Сьюзен изумительна. Такая, какая есть. Не так уж часто выпадает возможность применить это слово без натяжки. А ваши попытки сделать ее еще лучше вызывают у меня — ну, скажем — двойственное чувство. И если это делает меня негативным фактором в анализе — быть по сему. Я буду негативным фактором, пока коровы не придут домой[37], и с радостным сердцем. Ничего, доктор, не поделаешь, я голосую за рояль.

С наилучшими пожеланиями.

TRAUMEREI[38]

Ну так вот, Даниэль, ты отдыхаешь, отдыхаешь в шезлонге, прекрасная картина, белые брюки, белая рубашка, широкий красный пояс, скорее алый, белый замшевый пиджак, подсолнух в петлице, бородка аккуратно причесана, посмотрим-ка на ногти. Даниэль, твои ногти просто позорище. Поешь селедки. Мы изголодались. Даниэль, мы способны съесть ослиный окорок. Быстро, Даниэль, быстро в ванную, время принять ванну, вода уже набрана, полотенца разложены, мыло в мыльнице, пол застелен новым ковриком, бюст Пуччини над ванной протерт и надраен, хористы готовы, они будут исполнять «Нельсоновскую мессу» Гайдна, намыливание пойдет под «Купе», блаженное отмокание от «Kyrie» до «Credo», серьезная работа мочалкой от «Credo» до «Sanctus», вытирание начнется под «Agnus Dei», Даниэль, прогуляй собаку и шугани птиц, мы не выносим птичьего пения, Спонтини принадлежит вечности, Даниэль, мы хорошо его знали, он частенько сиживал на этом самом стуле, на стуле, где сейчас сидишь ты, Спонтини, он сидел там, харкая и отплевываясь, откашливая кровь в клетчатый носовой платок, после отъезда из Берлина у него сильно пошатнулось здоровье. Мы были очень близки, Даниэль, Спонтини и мы, из всего, им созданного, он предпочитал «Агнес фон Гогенштауфен», «не лишена исторического значения», так он говорил со всегдашней своей скромностью и был, конечно же, прав, «Агнес фон Гогенштауфен» принадлежит вечности. Даниэль, ты знаешь некую Путни, в реестре нет никаких Путци, как же это, Даниэль, новая Путци и не занесена в реестр, странные дела, что-то ты здесь немного лукавишь, Даниэль, Даниэль, Путци звонит, быстрее к телефону. Даниэль, ты можешь уже заносить снопы. Ты хочешь всю эту селедку? Целый день, Даниэль, целый день мы просидели перед этюдом Констебля, как во сне, двадцать четыре часа кряду, электричество испортилось, и мы приказали внести свечи, мы кричали: «Эй! Свечи, сюда, света, света, света!» Свечи принесли, и мы повглядывались дополнительно, некоторое количество дополнительного вглядывания в этюд Констебля, как во сне. Выпей рюмку аква - вита, Даниэль. А вот старый крокетный шар! Как давно мы не играли, почти забыли, как это делается, возможно, как-нибудь вечером, на холодке, пока свет еще не померк. Мы сыграем, когда-то мы делали это очень ловко, ты-то, наверное, нет, но мы тебя научим, чистое наслаждение, Даниэль, чистое, безграничное наслаждение, пока свет еще не померк, пылающий апогей потакания своим маленьким слабостям, ты будешь вожделенно стремиться к последним воротцам, ты ударишь по колышку и промажешь, скорее всего, ретивый, неопытный дилетант, твой шар выбьют в кусты, мы подгоним свой шар к твоему и хорошенько ударим по своему шару, и твой шар улетит в кусты, истинное наслаждение, перепугает всех птиц. Это наша крокетная элегия, да, Даниэль. Даниэль, почини догкарт[39]. Или возьми еще селедки, однажды мы кромсали селедку вместе с Масканьи, десятки лет тому назад, бессмертный Масканьи, восхитительный человек, Пьетро, большой любитель посмеяться, бывало он смеется и смеется, до упаду, а затем перестанет смеяться и превратится в унылого, разочарованного человека, Пьетро, появляясь в чьей-либо гостиной, он приносил с собой некую унылость, облегчавшуюся, конечно же, его смехом, время от времени, он был подобен ракете, Масканьи, всемирные овации, а затем бах! и ничего, никто и не похлопает, он стал таким, немного замкнутым, в последние свои годы, и унылым, да так оно, пожалуй, и бывает с людьми, у которых вдруг отняли овации, милейший человек, и махал великолепно, последние свои годы непрерывно гастролировал, оперные оркестры, он умел приструнить лентяев и отлынщиков, Пьетро, любому лентяю только и оставалось, что подключиться к работе, когда в яме появлялся Пьетро. Теперь, Даниэль, ты можешь идти к себе в комнату. Она все еще тебя любит, мы этого просто не понимаем, они все, как одна, распинаются о неиссякаемой страсти, вся их череда, это поразительно, и Путци тоже, тебя можно поздравить, и мы поздравляем тебя отнюдь не последними, упорство памяти, как выразился поэт, может, в том-то все и дело, как тебе кажется, может, в этом и объяснение, сбегай в подвал, принеси бочонок селедки и четыре бутылки аквавита, потом мы дадим тебе поработать на стене. У нас, Даниэль, был парень, работавший на стене, хороший парень, Буллер, так его фамилия, он знал свое ремесло, Буллер этот, но потом он ушел от нас, уехал на запад, получил предложение от саперного корпуса, они спрямляли реку, где-то там, на Западе, Буллер, он в молодости спрямлял ручьи, а вот реку не приходилось, он не смог устоять, подарил нам на прощание индейку, такой был сезон, а мы подарили ему часы с гравировкой: БУЛЛЕРУ, ВЕРНОМУ ЗАЛИВЩИКУ ФУНДАМЕНТОВ, а затем он упорхнул, исчез из вида, упорхнул за горизонт, беги к стене, Даниэль, бетонные блоки сложены рядом с местом работ, ты увидишь, и аккуратнее с раствором, Даниэль, аккуратнее с раствором. Даниэль, мы видим, что у тебя прямо зудит, нам знаком этот зуд, мы сочувствуем твоей проблеме, в юности мы гонялись за юностью, с одной стороны, и гонялись за красотой, с другой, нередко они сочетались в одном и том же объекте, в молодой девушке, если брать простейший пример, тогда не приходилось гоняться за юностью и гоняться за красотой отдельно, последовательно, бежать сперва налево, по темным улицам, гоняясь за юностью, а затем направо, сквозь аркады, гоняясь за красотой, загоняя себя в итоге в хлам. Даниэль, не делай этого, швыряя кошку о стенку, ты поранишь кошку. Твои женщины, Даниэль, построились у садовой калитки. У садовой калитки шум и гвалт, ты разберись, Даниэль, и чертовы птицы поют, и ты задумайся немного об отсроченном воздаянии, это оно отличает нас от печатных схем, Даниэль, все эти печатные схемы и на вот столько не могут отсрочить воздаяние. Даниэль, сбегай, где стоят селедочные киндер, купи у них бочку селедки. Ибо мы никому не отказываем в меде его, после трудного дня на стене. У тебя прекрасный раствор, Даниэль. Даниэль, ты обратил внимание на эту селедку, она очень похожа на президента, ты согласен, мы испрашиваем твоего мнения, хотя мы знаем, что в глазах большинства людей президент похож не на селедку, а на придурка, а какого мнения ты, Даниэль? Конечно же, Глазунов принадлежит вечности, восемь симфоний, два фортепианных концерта, скрипичный концерт, виолончельный концерт, концерт для саксофона, шесть увертюр, семь квартетов, симфоническая поэма, серенады, фантазии, мелкие сочинения и гимн Пушкину. Передай, пожалуйста, аквавит. Был момент, когда мы думали, что тронемся умом. Да, мы чуть не тронулись умом, в тот период стена еще и заложена не была. Мы были открыты мнениям человечества, беззащитны, кто угодно мог заявиться, как это сделал ты, Даниэль, и иметь мнение, противное нашему мнению. Мы помним тот случай, когда Монсеньор пришел проверить наше чудо, прелестное маленькое чудо, приключившееся с нами, в тот период еще верующими, наши вещественные доказательства были разложены на коврике, с аккуратными ярлыками, Вещественное Доказательство А, Вещественное Доказательство В и так далее, Монсеньор потрогал доказательства носком туфли, задумчиво пошевелил наши доказательства, а может, он просто делал вид, что задумчиво, они же все хитрые, не разберешь, мы, конечно же, пали ниц, тогда он потрогал носком туфли наши головы и сказал: «Вставайте, дурачье, вставайте и налейте мне стакан шерри из бутылки, которую я углядел в вашем буфете». Мы встали и налили ему стакан, дрожащими руками, уж в этом-то будьте уверены, а проклятые птицы все пели, он отхлебнул и расплылся улыбкой во всю монсеньерскую ряшку, «Так вот», — сказал он, — «ребята, несколько ящиков этой штуки, распределенные среди членов консистории, ничуть не повредят рассмотрению вашей петиции», мы тут же спустились в подвал, нагрузили на телегу шесть ящиков и дали указание доставить их в консисторию, но только зря старались, они сказали фальсификация, это о нашем-то чуде, мы были убиты, раздавлены, мы чуть не тронулись умом. Из тебя, Даниэль, вполне получится новое чудо — белые брюки, белый замшевый пиджак, широкий красный пояс, скорее алый, желтый подсолнух в петлице, чудесное ничтожество, передай, пожалуйста, аквавит. Даниэль, съешь бифштекс из оленя, это Плясун, Плясун или Скакун[40], нет, нет, Даниэль, это шутка, тем временем мы осмотрим счета, принеси их, нужно разобраться с твоими карманными деньгами, тридцать пять центов умножить на тринадцать недель, что? Тридцать пять центов умножить на двадцать шесть недель, мы даже не заметили, что ты принял предложение продлить срок, ты будешь утешением нашей старости, Даниэль, если доживешь. Даниэль, пора прополоть огород. Телефон звонит, подойди, Даниэль, а мы посидим здесь, будем пить хок[41] и слушать по параллельным аппаратам. Твоя вялая нерешительность, твои увертки и оправдания, их упреки, всхлипывания, все это очень забавно, в некотором смысле, только она быстро тускнеет и приедается, эта твоя никчемная болтовня, через какое-то время, эти женщины, бедные девочки, бесконечная череда, Марфа, Мария, все остальные, Клавдия, или как там ее, Клодин, мы уже не помним, весьма занимательно, да, на какое - то время, на время, пока стена не будет завершена, идеальная окружность, а может идеальный ромб, мы уже не помним. Мы помним, как просматривали словарь, страница такая-то или такая-то, от папильотка до параллелограмм, чтобы занять свои мысли, пока стена не будет завершена, желторотый птенец, сколько тебе сейчас, тридцать восемь, тридцать девять, считай, что новорожденный, поешь селедки и сочти свои блага, и поаккуратнее с раствором, и приведи в порядок ногти, фальсификация, они сказали, это о нашем-то чуде, было от чего свихнуться, а чертовы птицы поют, нас ничто не пощадило, и у кошки разбита голова, из-за тебя, Даниэль, и садовая калитка сломана, из-за тебя, Даниэль, Масканьи умер, Глазунов умер, а чертовы птицы поют, а чертовы шары Бог их знает где, а чертовы птицы поют.

ПОДЪЕМ КАПИТАЛИЗМА

В начале я допустил ошибку. Я считал, что понимаю капитализм, а в действительности у меня просто сформировалось некое к нему отношение — меланхоли

ческая грусть. Отношение в корне неверное. По счастью я получил от тебя письмо, вот прямо сейчас. «Милый Руперт, я люблю тебя, люблю каждый день, каждую секунду. Ты весь мир, иже есть жизнь. Я люблю тебя, я обожаю тебя, я схожу по тебе с ума. С любовью, Марта». Читая между строк, я осознал твою критику моего отношения к капитализму. Я никогда не забываю, что критик должен«Studiare da un punto di vista formalistico e semiologico il rapport о fra lingua di un testo e codificazione di un…»[42]. Но далее большой ноготь смазал текст до полной неразборчивости — ноготь капитализма, под которым все мы находимся. Опускается тьма. Мой сосед все кончает и кончает жизнь самоубийством, раз в две недели. Я включил его самоубийства в свой график — потому, что должен играть роль спасателя. Однажды я опоздал на два дня, и он провалялся все это время на полу, без сознания. Но теперь, когда я понял, что раньше я не понимал капитализм, у меня появляется надежда «выковать» какое-нибудь менее двусмысленное отношение к этой проблеме. Моя дочь требует очередную бутылку «пены для ванной». Ловцы креветок забрасывают сети. Выходит из печати книга «Юмористы XVIII века».

* * *

983,100 20 5/8 + 3 3/4 912,300 58 3/8 + 18 1/2

Оксидент Пет. Натомас

Какая жалость! Ну почему я не заинтересовался вовремя Натомасом, этим пригласительным билетом на

Капитализм понуждает каждого человека соревноваться со всеми остальными за свою долю общего богатства. Некоторые люди нагребают себе здоровые кучи, но большинство остается не причем. Первой жертвой этой борьбы становится чувство общности. Рост изобилия и процветания привязываются к росту «продуктивности». Между народом и руководством втискивается, разделяя их, чиновничья иерархия. Благо частной корпорации оказывается выше всеобщего блага. Всемирная рыночная система ужесточает контроль над капиталистическими странами и терроризирует Третий мир. Для этого используются все доступные средства. Иорданский король сидит у любительского радиопередатчика, приглашая к себе во дворец незнакомых людей. Я навещаю свою любовницу (ассистентку с кафедры). «Ну так что, Азалия», — говорю я ей, садясь на лучший стул, — «что произошло у тебя за это время?» (то есть с моего прошлого визита). Она перетянула диван и написала роман. Джек плохо себя вел. Роджер потерял работу (его заменил фотоэлемент). Дети Гиги в больнице, проходят курс детоксикации, все трое. Самое Азалия умирает от любви. Я поглаживаю ее ягодицы, они идеальны — насколько это возможно при капиталистической системе. «Лучше вступить в брак, нежели разжигаться», — говорит апостол Петр, однако в наши дни апостол Петр сильно дискредитирован, твердость его взглядов плохо согласуется с обстановкой развитых индустриальных сообществ. Я закуриваю сигару, чтобы досадить кошке.

* * *

Тем временем Марта злится. «Руперт», — говорит она, — «ты ничем не лучше шелудивой собаки! Возьми любую подзаборную собаку, так и она проявит больше отзывчивости к нуждам женского сердца, чем ты». Я пытаюсь объяснить, что в этом следует винить не меня, а капитализм. Но Марта не принимает моих оправданий. «Я стою за капитализм», — говорит она, — «Он дал нам все, что у нас есть, улицы, парки, широкие проспекты и бульвары, аллеи и набережные — и все остальное, что не приходит мне на ум в данный момент». Но как там обстановка на рынке? Я просматриваю список пятнадцати Самых Привлекательных Ценных Бумаг.

праздник жизни? Сегодня утром я вновь небогат! Чтобы скрыть свой позор, я прячу голову между Мартиных грудей.

* * *

Оноре де Бальзак пошел в кино. Он смотрел свой любимый фильм, «Подъем капитализма» с Симоной Симон и Раймоном Радиге в главных ролях. По окончании сеанса он вышел из зала и купил типографию, за пятьдесят тысяч франков. «Отныне, — сказал он, — я буду издавать себя сам, и дорогими роскошными изданиями, и дешевыми изданиями, и на иностранных языках, в двенадцатую долю листа, в шестнадцатую и в восемнадцатую. Кроме того я буду издавать атласы, альбомы для марок, молитвенники, книги по половому воспитанию, справочники, мемуары, дневники, железнодорожные расписания, ежедневные газеты, телефонные книги, ипподромные бланки, листовки, театральные программки, буквари, руководства по акупунктуре и кулинарные книги». Затем Оноре пошел по кабакам, крупно нализался, решил завернуть к одной из своих подружек и так орал и топотал на лестнице, что до смерти перепугал ее супруга. Супруга положили в гроб и опустили в могилу, и все стояли вокруг и молчали, думая о том, откуда они пришли и куда уйдут, и прощальные пригоршни влажной

земли стучали о крышку, и Оноре было очень совестно.

* * *

Достижения капитализма:

(а) Стеновая панель

(в) Искусственный дождь

(c) Рокфеллер-центр

(d) Казальс

(e) Мистификация

* * *

«Капитализм светел и радостен! — радостно воскликнул безработный ларедский инструментальщик, когда я шел по улицам Ларедо[43]. — Нам и даром не надо этого пагубного центральноевропейского нищетизма!» И правда, все вокруг, на что не кинешь взгляд, подтверждало его мнение. В наши дни Ларедо процветает — исключительно благодаря применению животворных принципов «нового капитализма». Его Совокупный Ларедский Продукт неуклонно растет, а внутренние противоречия падают. Искусственное разведение сомов, новейшее достижение агропромышленного сектора, творит чудеса. Питейный дом и игорный дом взметнулись на девятнадцать этажей в высоту. «Ну и что? — говорит Азалия. — И все равно ты пес шелудивый, вместе со всем своим "непотаенным бытием"». В Ларедском загородном клубе дамы и господа обсуждают французские соборы, все они только что вернулись из Франции. Кому-то нравится Турский, кому-то — Лионский, кому-то — Клермонский. «В этом месте нельзя не ощутить дуновение страха Божьего».

* * *

Капитализм поднялся, потянулся и деловито огляделся по сторонам. Ни дня без доллара. Каждый человек стоит ровно столько, сколько за него дадут на рынке. Смысл изъят из работы, как таковой и перенесен на вознаграждение. Безработица разрушает мир безработного индивидуума. Культурная недоразвитость рабочего, как способ доминирования, становится одной из характернейших черт позднего капитализма. Подлинное самоопределение личности наталкивается на искусственно создаваемые препоны. Ложное самосознание, порожденное и обслуживаемое массовой культурой, увековечивает невежество и бесправие. Течение Ганга уносит в море пряди черных, как смоль волос… Ну почему нельзя очистить Ганг?

Производство париков находится в руках богатых капиталистов, если бы заставить их пропускать сточные воды фабрик через фильтры… А так Ганг забит волосами, священная река не знает, куда ей направить свое могучее течение. Лунные дорожки на Ганге тускнеют из-за волос, сплошь покрывающих его поверхность. Вишну милосердный! Положение становится абсолютно нетерпимым.

Неужели не понятно, что с этим нужно что-то делать!

* * *

Друзья собрались на обед! Посреди стола зеленеет салат из свежих сырых овощей… Разложены хорошие бумажные салфетки… Все разговаривают о капитализме (хотя кто-то говорит о психологии старения, кто-то о человечном использовании человеческих существ, кто-то об опытных политиках). «Ну как ты можешь такое говорить?» — кричит Азалия, а Марта кричит: «А как же воздух?»

Как цветы тянутся к торговцам цветами, так и женщины тянутся к мужчинам, наименее для них подходящим. Самореализация не может быть достигнута через другую личность, на чужих условиях, но это понимание приходит позже. Отрицание отрицания базируется на правильном прочтении неправильных книг. В тепловой смерти вселенной нет ничего особо пугающего — она неизбежна, но ой как далека. Хаос — тоже позиция, однако слабая в сравнении с «несфокусированностью», о которой я забыл упомянуть. Ну а теперь маршируют святые, святой за святым, каждый по своим заветам! Тут и Св. Альберт (обучавший Фому Аквинского), и Св. Алмахий (принявший мученическую смерть за попытку покончить с боями гладиаторов), и Св. Амадур (отшельник), и Св. Андрей Критский (чей «Великий покаянный канон» содержит без малого двести пятьдесят тропарей), и Св. Антоний Великий (Пустынник), и Св. Афанасий Афонский, и Св. Обри Столпник, и многие, многие другие. «Внемлите! — говорят святые. — Тот, кто желает покоя и счастья истинного, должен отвратиться от бренного и преходящего и возложить упования свои на слово Божие, дабы прилепившись к тому, что пребудет вечно, он и сам мог снискать жизнь вечную». Увы! Это все те же ветхие идеи. «Руперт», — говорит Марта, — «в твоем случае обуржуазивание всех слоев населения достигло своего мерзопакостнейшего надира. У шелудивой свиньи, и у той больше здравого смысла, чем у тебя. Во всяком случае шелудивая свинья не купится на «пулю, обвалянную в сахаре», как говорят китайцы». Она права.

* * *

Дым, дождь, абулия. Что может сделать неравнодушный гражданин, чтобы помешать подъему капитализма в своей общине? Одной из главных задач является исследование периодичности конфликтов и подводных течений в системах со структурным неравенством. Знание европейской интеллектуальной истории в период после 1789 года дает полезную основу для понимания этих процессов. Полезна и страсть, особенно — в непозволительных ее проявлениях. Сомнение является необходимой предпосылкой любых осмысленных действий. Но главной движущей силой является страх.

ГОРОД ЦЕРКВЕЙ

— Да, — сказал мистер Филлипс, обводя рукой панораму, — иначе наш город и не назовешь. Город церквей.

Сесилия кивнула. По обеим сторонам улицы теснились церкви, исполненные в самых разнообразных архитектурных стилях. Бетелские баптисты построили свой храм рядом с приверженцами Свободной Баптистской Церкви Святого Мессии. Англиканская церковь святого Павла стояла бок о бок с храмом Завета Евангелической Благодати. Далее следовали Первая церковь христианской науки, церкви Господа, Всех Душ, Побеждающей Богородицы, Общины Друзей, Собрания Господа и Святых Апостолов. Традиционные шпили и купола мирно соседствовали с храмами «современного» дизайна, чьи создатели дали своей буйной фантазии полную волю.

— У нас тут все проявляют глубочайший интерес к церковным делам, — заметил мистер Филлипс.

Впишусь ли я сюда? — тоскливо подумала Сесилия. Она приехала в Престер, чтобы открыть здесь агентство по прокату автомобилей, местный филиал крупной фирмы.

— Я-то сама не слишком религиозна, — призналась она мистеру Филлипсу, религиозному торговцу недвижимостью.

— Это сейчас, — улыбнулся мистер Филлипс, — Пока. Но у нас тут много прекрасной молодежи. Вы быстро найдете себе компанию, врастете в нашу общину. Только сперва нужно решить насущную проблему: где вы будете жить? По большей части наши сограждане живут в церквях избранной ими конфессии. Каждая из церквей, которые вы видите, имеет много жилых помещений. У меня есть на заметке несколько свободных колоколен. Какая цена могла бы вас устроить? Нам сюда.

Улица, куда они свернули, во всем походила на предыдущую. Здесь имелись церковь Святого Луки, церковь Богоявления, украинская православная церковь Всех Святых, церковь Святого Климента, церкви баптистская и конгрегационалистская, церковь Святого Анаргия, храм Эммануила и Первая Реформистская Церковь Христа. Настежь распахнутые двери храмов сочились тусклым, желтоватым светом.

— Мой верхний предел сто десять, — сказала Сесилия, — А просто дома у вас есть? Не церкви.

— Нет, — качнул головой мистер Филлипс. — Но, конечно же, многие из наших прекрасных церковных строений выполняют ту или иную дополнительную роль. Вот здесь, — он указал на великолепный георгианский фасад, — располагаются Объединенная методистская церковь и отдел образования мэрии. Чуть дальше, в церкви Антиохских пятидесятников, одно из помещений отдано под парикмахерскую.

И действительно, у входа в Антиохскую пятидесятническую церковь скромно притулился красно-белый полосатый столб.

— А здешние жители, они берут машины напрокат? — спросила Сесилия, — Вернее говоря, будут ли они брать машины, если в городе появится удобный прокатный пункт?

— Я как-то и не знаю, — пожал плечами мистер Филлипс, — Ведь для чего берешь машину напрокат? Чтобы куда-нибудь съездить. А здешним жителям вполне достаточно своего города. У нас тут весьма активная жизнь. Если бы мне пришлось начинать в Престере с нуля, не думаю, чтобы я остановил свой выбор на автопрокате. Но вы не бойтесь, у вас все прекрасно сладится. А вот это, — он указал на небольшое, ультрасовременное здание со строгим фасадом из кирпича, стекла и стали, — церковь Святого Варнавы. Там прекрасная компания. Изумительные ужины со спагетти.

Из окон церкви Святого Варнавы смотрели люди. Поймав на себе взгляд Сесилии, они быстро ретировались.

— А хорошо ли это, когда столько церквей в одном месте? — спросила Сесилия, — Вам не кажется, что в этом есть что-то такое… ну, как бы неуравновешенное? Не знаю, может, я непонятно говорю…

— Наш город знаменит своими церквями, — почти обиделся мистер Филлипс, — От них никому никакого вреда. Ну вот мы и добрались до места.

Они вошли в дверь и начали карабкаться по узкой, пыльной лестнице. После долгого, утомительного подъема Сесилия оказалась в большой квадратной комнате с обстановкой, состоявшей из ковра, кровати, двух стульев, стола, настольной лампы — и четырех больших бронзовых колоколов.

— Вы только посмотрите, какой отсюда вид! — воскликнул мистер Филлипс.

— А в них что, действительно звонят? — спросила Сесилия, указывая на колокола.

— Трижды в день, — улыбнулся мистер Филлипс. — Утром, в полдень и вечером. Ну и конечно же в эти моменты нужно держаться от них подальше. Такой штукой съездит по голове — и с приветом.

— Господи помилуй, — испуганно пробормотала Сесилия, — так вот почему все эти комнаты на колокольнях свободны. Никто не хочет в них жить.

— Вы так думаете? — бесстрастно спросил мистер Филлипс.

— Вы стараетесь сдать эти комнаты приезжим, ведь никто из местных их не снимет, — осуждающе добавила

Сесилия.

— Ну разве могу я поступать подобным образом? — обиделся мистер Филлипс, — Это противоречило бы духу христианского братства.

— А вам не кажется, что в этом городе есть что-то такое, жутковатое?

— Возможно и так, только вам ли об этом говорить? В том смысле, что вы здесь совсем новенькая. Первое время вам стоило бы вести себя поосторожнее. Ладно, если эта комната вас не устраивает, я могу предложить вам другую, в цокольном этаже пресвитерианской церкви. Сейчас там живут две женщины, вы будете третьей.

— Да не хочу я жить с этими вашими женщинами, — возмутилась Сесилия. — Мне нужна своя, отдельная комната.

— Зачем? — изумился мистер Филлипс. — Для какой

нужды?

— Нужды? — переспросила Сесилия, — У меня нет никакой особой нужды. Мне просто хочется.

— Для нашего города это весьма необычно. Почти все наши граждане живут совместно, кто с кем. Мужья с женами. Сыновья с матерями. Одинокие селятся по несколько человек в комнате. Это общепринято.

— И все же я предпочла бы отдельную комнату.

— Это весьма необычно.

— Так вы можете предложить мне что-нибудь отдельное? Не считая, конечно же, колоколен.

— Да есть, пожалуй, и такие, — неохотно признался мистер Филлипс. — Одна или две. Могу показать, если уж вы настаиваете.

Он смолк, но тут же продолжил:

— Все дело, наверное, в том, что у нас иная система ценностей, не такая, как в большинстве соседних общин. О нас много писали. Был даже четырехминутный сюжет в вечерних новостях Си-Би-Эс. Года три-четыре назад. «Город церквей» — так он назывался.

— Мне необходима отдельная комната, — сказала Сесилия, — Иначе я здесь просто не выживу.

— Очень странная позиция, — заметил мистер Филлипс. — Интересно бы знать, к какой конфессии вы принадлежите?

Сесилия молчала. Ну что тут ответишь, если ни к какой?

— Так какая все-таки у вас конфессия? — настаивал мистер Филлипс.

— Я умею заказывать сны, — сказала Сесилия. — Любые, какие захочу. Чтобы увидеть во сне, как я развлекаюсь в Париже или в любом другом городе, мне только и надо, что уснуть, и все это приснится. Я могу видеть во сне все, что захочу.

— Ну и что же вы видите во сне, по большей части? — заинтересовался мистер Филлипс.

— Да так, — махнула рукой Сесилия, — всякие сексуальные штуки.

Она его больше не боялась.

— Престер не такой город, — сказал мистер Филлипс, отводя глаза.

Они вышли на лестницу и начали спускаться.

По обеим сторонам улицы из церквей выходили люди. Они сбивались в кучки и стояли у распахнутых дверей, глядя на Сесилию и мистера Филлипса.

Некий молодой человек вышел вперед и выкрикнул: «У всех жителей этого города есть машины! В этом городе нет никого, кто хотел бы машину!»

— Это правда? — спросила Сесилия своего провожатого.

— Да, — кивнул мистер Филлипс, — это правда. В нашем городе никто не возьмет машину напрокат. Ни сейчас, ни через сто лет. Никогда.

— Тогда я и задерживаться здесь не стану, — сказала Сесилия, — Поеду куда-нибудь еще.

— Вы должны остаться, — твердо сказал мистер Филлипс. — Прокатная контора уже готова. На первом этаже баптистской церкви Горы Мориа. Там есть конторка, телефон и стеллаж с ключами от машин. И календарь.

— Зачем же мне тут оставаться? — возмутилась Сесилия, — К этому нет никаких деловых оснований.

— Мы хотим вас, — сказал мистер Филлипс. — Мы хотим, чтобы вы стояли за конторкой автопрокатной конторы, в нормальные рабочие часы. Это придаст нашему городу завершенность.

— Я не останусь, — сказала Сесилия, — Пусть кто-нибудь другой.

— Вы должны. Это чрезвычайно важно.

— Я буду видеть сны. Они вряд ли вам понравятся.

— Мы недовольны, — вздохнул мистер Филлипс. — Страшно, страшно недовольны. Что-то здесь не так.

— Я присню тайну, — сказала Сесилия, — Вы еще пожалеете.

— Наш город такой же, как все, с одной-единственной разницей: он безупречен, — сказал мистер Филлипс, — Нам необходима полная безупречность, только она может сдержать наше недовольство. Поэтому нам нужна автопрокатная контора — и девушка, стоящая за конторкой.

— Я присню такое, что вам не поздоровится, — пригрозила Сесилия.

— Ты наша, — сказал мистер Филлипс, хватая ее за локоть. — Наша автопрокатная девушка. Веди себя пристойно, ты ничего не сможешь сделать.

— Поживем — увидим, — сказала Сесилия.

ДОМЬЕ

Никто из нас не понимал Билли Кида

Я разговаривал с Амелией.

— Термин «самоуничтожение» кажется мне излишне резким. Скорее уж порождение дублей. Можешь понимать это как своеобразную трансплантацию.

— Домье, — сказала она, — все это мне не нравится.

— Чем займутся ложные эго? Крикливые и разнузданные, полные юношеского задора, они будут изводить, убивать, выпихивать и подвергать всяким прочим неприятностям эго исходное, аутентичное, каковое есть не что иное, как омерзительный негодяй, что охотно подтвердит под присягой любой человек, хоть единожды за всю свою жизнь пребывавший в здравом уме и твердой памяти.

— А еще оно танцует, — напомнила Амелия, — Иногда.

— Да, — сказал я, — это не ускользнуло от моего внимания, только не слишком ли дорого приходится платить за джигу-другую? И ты знаешь, в чем состоит главная особенность эго? Оно ненасытно. Ему всегда, ну всегда чего-то надо. Оно невероятно прожорливо. В мире нет сил, способных набить его огромную, огнедышащую пасть. Мне достаточно сослаться на имена Александра Македонского, Бонапарта, Мессалины и Билли Кида.

— Ты не понимаешь Билли Кида, — проворковала Амелия.

— В то время как дубль, заместитель, принципиально насыщаем. Насыщаемость заранее заложена в его конструкцию.

— Ты уже делаешь что-нибудь? — спросила она. — Или все это как всегда?

— Один уже запушен в степи и прерии сознания, — отрапортовал я, — и этот Домье добился вполне ощутимых успехов, можешь мне поверить. У него серьезная должность в крупной организации. Он регулярно присылает мне донесения.

— А что он за парень?

— Прекрасный парень, на которого можно положиться, — сказал я, — и он трезво оценивает свои возможности. Никогда не выходит за рамки. Его желания сведены до минимума. Столько, сколько надо для нормального функционирования, и ни граммом больше. Он пользуется всеобщей любовью и уважением.

— Чушь, — сказала Амелия, — Чушь и плешь.

— Ты тоже захочешь себе такого, — сказал я, — когда увидишь, на что они похожи.

— Никто из нас не понимал Билли Кида, — сказала она при прощании.

Длинная фраза,

в которой

прямо у вас на глазах

творится

чудо дублирования

Недремлющим глазом своего разума, который открыт во все времена, включая сюда даже часы сна и сновидений, а к тому же голубоват — в тон покрывала на гостиничных кроватях, а к тому же во все времена имеет в уголках своих тонкие кровавые прожилки и во все времена закупорен весьма приличного качества моноклем, каковой прикреплен посредством длинных тонких черных струящихся лент к шее его разума, так вот, этим, весьма небесполезным, глазом Домье обозрел ситуацию.

Мистер Беллоуз, мистер Хокинс, трэфик, сосиски с чили

Двое мужчин в костюмах для верховой езды стояли посреди равнины, их отношение друг к другу явно указывало на близкое знакомство или сотрудничество. На переднем плане равнины выделялся большой, желтый, продолговатый соляной лизунец, приобретший, благодаря многолетним стараниям овец и прочих солелюбивых животных, причудливые очертания. Две лошади, располагавшиеся в левом верхнем углу ситуации, ни на мгновение не спускали с мужчин своих пугливых лошадиных глаз.

Мистер Беллоуз обратился к своей лошади:

— Стой спокойно, лошадь.

Мистер Хокинс сидел на соляном лизунце и набивал короткую латунную, восточного вида, трубку.

— Как там у них, тихо?

— Тихо, как в могиле, — сказал мистер Беллоуз. — Не знаю только, чем мы будем поддерживать тишину, когда кончится трава.

— До этого еще далеко.

— А Домье?

— Впереди, разведывает дорогу, — сказал мистер Хокинс.

— У него бесспорно есть серьезные проблемы.

— Им же самим и созданные, как мне кажется.

Мистер Хокинс глубоко затянулся своей трубчонкой.

— Стадо, — сказал он.

— И королева.

— И ожерелье.

— И кардинал.

— Старая история, — констатировал мистер Хокинс. — Одно слово королевы — и он мчится куда-то, сломя голову мечется по всей стране. А бизнес стоит.

— Да, бизнес нуждается в неусыпном внимании, — сказал мистер Беллоуз. — Некоторые люди просто неспособны усвоить эту прописную истину.

— И ведь он — третье поколение, Трэфиком занимались и дед его, и отец, — добавил мистер Хокинс. Секунду спустя он заметил: — Недавно здесь были очень симпатичные синенькие цветочки. Вы, наверное, и не заметили.

— Я заметил, — сказал мистер Беллоуз. — Я даже нарвал букет.

— Как интересно. И где же они сейчас?

— Я отдал их кое-кому, — сказал мистер Беллоуз.

— Кое-кому. Какому кое-кому?

Молчание вместо ответа.

— Полагаю, вам знаком Устав, — сказал мистер Хокинс.

— А я полагаю, что в Уставе ни словом не затрагивается дарение васильков, — парировал мистер Беллоуз.

— Так значит, это были васильки? Прелестно. Весьма прелестно.

— Ни васильки, ни цветы как таковые ни разу не упомянуты в Уставе.

— Мы обещали доставить эту вот, значит, партию…

— А что такого я сделал партии?

— Мы обещали доставить это вот, значит, стадо аи- pair девушек на железнодорожную станцию в полной сохранности, как физической, так и духовной, — поправился мистер Хокинс. — А дарение васильков представляет собой вмешательство в духовную жизнь девушки, на этот счет не может быть двух мнений.

— Она была совсем как в воду опущенная.

— Не ваше дело. Не ваше дело.

Мистер Беллоуз решил сменить тему.

— Как вы думаете, вернется Домье к жратве?

— А какая сегодня жратва?

— Сосиски с чили.

— Вернется. Домье любит сосиски с чили.

Резюме сюжета оно же фабула

Игнатий Лойола XVIII, вожак конной шайки фанатичных иезуитов, поклялся захватить стадо и освободить девушек из так называемых тенет Трэфика, организации, видными и опытными сотрудниками которой являются

Домье, мистер Хокинс и мистер Беллоуз. Тем временем Домье отвлекся от своих основных обязанностей на устранение опасности, угрожавшей королеве в связи с делом об ожерелье (см. А.Дюма, «Ожерелье королевы», стр. 76-105).

Описание

трех часов

пополудни

Я покинул квартиру Амелии и вступил в октябрьский день. День умирал, уступая место темной ночи, однако некоторое количество солнечного сияния все еще согревало искусно обтесанные булыжники уличной мостовой. Многочисленные горожане как мужского, так и женского пола поспешали туда и сюда по своим немаловажным делам, каждый agitato шаг причинял несущественный ущерб лоску серого, превосходно выглаженного тротуара. Недозрелые граждане различных размеров теснились перед большим, напоминающим фабрику строением, где при посредстве наисовременнейших технологий их преобразовывали в безупречно мыслящих, правильно поступающих представителей трех общественных классов — нижнего, среднего и высшего среднего. Некоторое количество вышеупомянутых было вовлечено в лудические состязания с применением мячей, каковые швырялись в мимопроезжающие экипажи и отскакивали после попадания в цель в самых непредсказуемых направлениях. Там и сям располагались и кричали их смотрители. Никак не смешивались с этим бурным кипением рядовые обыватели квартала — приказчики, rentiers, холопы, торговцы вредоносными снадобьями, потребители крепленого вина, тетушки, девушки в джинсах, улучшенных аппликациями в виде розовых бутонов, размещенными в междуягодичной расщелине, практиционеры проповеднического мошенничества и тому подобные. Два офицера военно-морской полиции ударяли дебильного морского скаута длинными, изящной формы дубинками, находясь под впечатлением, что имеют на то полное право. Некий человек ругался красиво звучащими ругательными словами в адрес небольшого желтого автомобиля, итальянского по происхождению, каковой соединил свой бампер с другим бампером, бамперы оные тесно сплелись, подобно нескромным любовникам, увлеченным процессом любви. Человек, избравший себе профессией органо-растительную торговлю, стоял в кузове грузовика, восхваляя помидоры; вышеупомянутый индивид бугрился помидорообразными мышцами и горел желанием удовлетворить свои минимальные суточные потребности. Несколько личностей, чья жизненная стезя — сумасшествие, переполняли вечерний воздух сладкоголосием своих стонов и проклятий, равно как и утонченной музыкой с корнем выдираемых волос.

Дума

Амелия скептична, подумал я.

Список использованного

справочного материала

Нет смысла доказывать, что формулировка моего плана зго-трансплантации была бы невозможна без предварительного ознакомления с вопросом. Из огромного количества изученных мной источников наиболее ценными оказались следующие: «Порочность» Бертини, «Самозащита для женщин и молодых девушек» Берча, «Концепция эго» Бурта, «Себялюбие» Гордона, работа Дебари «Личность и общество в эпоху Мин», «Омерзительное эго» Клата, «Вооруженное эго» Кроули, «Эгоизм» Лебетта, «Поблекшее эго» Лилли, «Самодовольство» Макфи, «Эго. Введение» Мейерса, «Самоконтроль» Парамананды, «Методы самооправдания» Райта, «Заплутавшееся эго» Ричардса, «Самоистязание» Сэмьюэлса, «Самоотречение у крыс» Скиннера, «Самоуничтожение»

Соренсена, «Самоупорядочение» Теллера, «Многоцветное эго» Уинзора и Ньютона, «Самосомнение» Уинтермана, «Эго как предлог» Флаксмана, «Самообман» Фингаретте, «Самодвижущиеся экипажи» Хикеля. Эти работы лишний раз подчеркнули факт, известный мне и ранее, что эго есть омерзительный негодяй, прерыватель сна, омрачатель бодрствования, межличностное зверство, ненасытная пасть, вечно голодное брюхо. Единственным верным решением проблемы — в моем понимании — была трансплантация в эту полость нейтральных либо частично инертных материалов.

Нейтральные либо частично инертные

материалы

пересекают реку

Появилась девушка с флягой.

— Не найдется ли у вас вина, s'il vous plaifl

— Ну вот, опять требование, — сказал мистер Хокинс. — Их копится все больше и больше.

— Некоторые люди не желают понимать, что они члены стада, — сказал мистер Беллоуз.

Девушка повернулась к Домье.

— Так вы намерены поместить всех нас в эту грязную воду? — спросила она, указывая пальцем на реку. — Купно с нашей одеждой и нашими личными вещами?

— Да там же брод, — сказал Домье. — Воды всего по колено.

— А что на том берегу? Стрелки? О, это просто великолепно! Tres intelligent.

— Как ваше имя, мисс?

— Селеста, — сказала девушка. — Возможно, в этой воде водятся гадюки? Ядозубы?

— Возможно, — согласился Домье. — Но они не причинят вам вреда. Если увидите такую — обойдите стороной, вот и вся недолга.

— Премного благодарна. Что касается меня, то я останусь здесь. Думаю, остальные девушки поступят аналогичным образом.

— Селеста, но ведь вы не будете рассказывать им про ядозубов в воде, не будете, верно?

— В этом нет никакой необходимости. Они могут сами позаботиться о себе. — Селеста на секунду смолкла, — Возможно, у вас есть весьма разумный план, как обмануть этих стрелков?

Ее не назовешь красавицей, думал Домье, но фигурка приятная.

— Мой папа юрист, — сказала Селеста.- L'avocat

— Ну и?

— В соглашении не было ни слова насчет пересечения вброд бурных потоков, кишащих гадюками и сомами.

— Главная проблема не река, а иезуиты, засевшие на том берегу, — сказал Домье.

— Благородный Лойола. Наш избавитель.

— Вы хотите провести следующий год в монастыре? Ходить в длинной, до пят, хламиде, читать «Жития святых» и видеть сосиску с чили разве что во сне?

— Он запрет нас в монастырь?

— Несомненно.

— Вот это да. Я не знала.

— Домье, — сказал мистер Хокинс, — так в чем же состоит ваш tres intelligent план?

— Что, если мы пошлем нескольких девушек купаться?

— Зачем?

— А пока враг будет ослеплен ослепительной красотой наших купальщиц, мы переправим всех остальных чуть пониже, по друтому броду.

— Так вы имеете в виду, что они будут купаться, ну…

— Совершенно верно.

— Но сумеем ли мы принудить их к этому?

— Не знаю, — пожал плечами Домье и повернулся к Селесте: — А вы как думаете?

— В соглашении не было ни слова насчет стрип-шоу в воде. Но с другой стороны, заточение в келью…

— Да, — сказал Домье.

Вскоре семеро завернутых в полотенце девушек направились к реке.

— Вы и мистер Беллоуз переправите стадо ниже по течению. А я присмотрю за этими, — сказал Домье мистеру Хокинсу.

— Уж вы-то присмотрите, — сказал мистер Хокинс. — Прекрасно. Вот уж точно, что прекрасно. Прекраснее просто некуда.

— Мистер Хокинс, — отчеканил Домье.

Потом Домье взглянул на Селесту и увидел, что ноги ее длинны и узки, как стезя к спасению, бедра ее крепки и изящны, как типографский знак &, именуемый амперсенд, ягодицы ее прелестны, как две картинки, талия ее стройна и изогнута, как перехват виолончели, плечи ее соблазнительны, как сексуальные преступления, волосы ее длинны и черны, как Великий Пост, а в целом ее движения сладостны и текучи, как мед, — и бухнулся в обморок.

Придя в себя, он увидел мистера Хокинса, который периодически приподнимал его за ремень и снова опускал на землю.

— Наверное, обморок, — сказал мистер Хокинс. — Он всегда был склонен к обморокам.

Девушки стояли вокруг; полностью одетые, они дружно расчесывали влажные волосы.

— Вот так, в обмороке, он выглядит совершенно очаровательно, — сказала Селеста. — Мне не очень нравится этот орлиный взор.

— И его отец, да и дедушка, они тоже были склонны к обморокам, — сказал мистер Хокинс. — Особенно дедушка. Телесная красота мгновенно сшибала дедушку с ног, как хороший удар в челюсть. Еще живы свидетели того, как он валился на пол, мимолетно узрев коленную чашечку.

— Стадо на той стороне? — спросил Домье.

— Все до последней, — сказал мистер Хокинс. — Думаю, сейчас мистер Беллоуз раздает им телевизионные обеды.

— А неплохое мы устроили представление, — сказала Селеста. — Вы видели?

— Самую малость, — сказал Домье. — Давайте перейдем на ту сторону и соединимся с остальными.

Они переправились через реку, вскарабкались на крутой обрыв, продрались сквозь заросли кустарника, миновали полуразвалившийся, без окон, дверей и крыши, фермерский дом и вышли на бобовое поле, такое неухоженное, что бобы в стручках стали огромными, как адамовы яблоки. На дальней стороне бобового поля они обнаружили мистера Беллоуза, привязанного к дереву посредством многочисленных толстых веревок, обвивавших его ноги, живот и шею. Рот мистера Беллоуза был плотно набит печатными листами, вырванными из требника. Стада и след простыл.

Два виски

с другом

— Вся беда в том, — сказал Гиббон, — что ты неудачник.

— Я тут занялся неким психологическим престидижитаторством и все больше надеюсь, что оно может иметь серьезное прикладное значение, — сказал я, — Необозримые горизонты.

— Фу, — скривился он.

— Фу?

— Вся беда в том, — сказал Гиббон, — что ты идиот. Тебе недостает ощущения собственной никчемности. Ощущение собственной никчемности есть импульс, подвигающий человека сверхпреуспевающего на его потрясающие сверхпреуспеяния, вызывающие у нас почтение и трепетное благоговение.

— Оно у меня есть! — воскликнул я. — Глубокое, неискоренимое ощущение собственной никчемности. Коллекционный экземпляр.

— Рискну предположить, что это все твои родители, — сказал Гиббон, — Слишком мягкие, слишком добренькие, так ведь? Родители должны прививать ребенку ощущение его полной никчемности, это их первейшая задача. В некоторых семьях она решается из рук вон плохо. Некоторые родители пренебрегают своей ответственностью. А что в результате? В мир выходит человек, лишенный твердого ощущения собственной никчемности, а значит, и позыва доказать ошибочность своего собственного о себе мнения, что нельзя сделать иначе, чем достижением ярких, выдающихся достижений в масштабах, превосходящих всякие разумные пределы.

Честность заставляла меня признать, что его чушь лучше моей чуши.

— Лично я, — продолжил Гиббон, — тоже слегка недоделанный по части никчемности. Это все папа. Он не применял иронию. Как тебе известно, коммуникационный микс, изливаемый родителем — или родительницей — на ребенка, на двенадцать процентов состоит из «сделай то», на восемьдесят два — из «не делай этого» плюс шесть процентов телячих нежностей. С крайне малыми отклонениями. Так вот, чтобы не иззанудить себя всей этой мутотой до смерти, родитель (родительница) оживляет свои нотации некоторой дозой остроумия, по преимуществу — немудреной иронией. Ирония придает родительским наставлениям определенную неопределенность и — что самое важное — вселяет в ребенка чувство собственной никчемности. Ибо ребенок делает вполне логичное умозаключение, что тот, с кем разговаривают подобным образом, вряд ли представляет собой что-либо путное. Десять лет такой обработки приносят вполне приличные результаты. Пятнадцать — великолепные. Но вот тут-то папа и подкачал. Он избегал иронии. У тебя есть с собой деньги?

— Достаточно.

— Тогда я закажу еще. Что за чушь ты там придумал с этими своими дублями?

— Я замешаю себя искусственно созданным индивидуумом. И думаю больше о нем, чем о себе.

— Вся беда в том, что ты малость простоват. Не мудрено, что тебя поперли из этой шараги, там думать надо было.

— Я и думал, только все не о том.

— Ну и как это, действует? Эта твоя трансплантация?

— За семь дней ни единой мысли о себе.

— Лично я, — сказал Гиббон, — уповаю на кришнаитский социализм.

Мистер Беллоуз захвачен врасплох, появление персонажа, попкорн подается в нижнем холле

— Угнали стадо, — сказал мистер Хокинс.

Рот мистера Беллоуза мало-помалу освобождался от Писания.

— Полторы тыщи голов, — простонал Домье. — Мама никогда мне не простит.

— Сколько у него человек? — спросил мистер Хокинс.

— Ну, видел я что-то около четырех. Могло быть и больше. Они схватили меня, как только мы вышли на открытое место. Двое их бросились на меня слева, а еще двое их бросились на меня справа, и они меня вообще чуть пополам не порвали. А этот, сам, сидит на здоровенном вороном жеребце, в пяти черных шляпах, и то хохочет, то хихикает, прямо помирает со смеху. Они сдернули меня с коня и швырнули на землю, чуть насмерть не расшибли, и один из них уселся на меня и так и сидел, пока тот обращался к стаду с речью.

— А что же это была за речь?

— Она начиналась: «Дщери возлюбленные». Смысл состоял в том, что Святейшая Матерь Церковь промыслила вызволение этих девушек из гнусных, греховных, гибельных и гадостных тенет Трэфика — это он про нас так — и избавление их же от невзгод, унижений и грязного разврата au-pair жизни через своевременное, с Божьей помощью, вмешательство этих неустрашимых, чистых сердцем иезуитов.

— Ну и что же стадо?

— Затем он сказал, что исповедь от двух пополудни до четырех, а вечерняя месса в восемь ноль-ноль. Затем последовали стенания. Со стороны стада. Затем девушки начали пытать этих падров насчет суточного рациона, сколько гамбургеров на душу и сколько травы, и где тут у вас туалет и все такое, так что эти ребята в черном малость скисли. Начали осознавать, что теперь у них на руках полторы тысячи оголтелых au-pair девиц.

— Мне кажется, он очень умный, — сказала Селеста, — Загодя разгадать ваш план и сокрушить его своим, не в пример более хитроумным планом…

В этот момент к группе приблизился весьма любопытный персонаж. На верхней из двух губ персонажа наличествовала пара черных нафабренных усов, на верхней части его головы наличествовала шляпа с пером либо султаном вида весьма щегольского, на плечах его наличествовал плащ из темно-синей ткани вида весьма шикарного, на торсе наличествовал нарядный кожаный камзол с самоварного золота пуговицами, на нижней его части наличествовали обширные, пузырями вздувшиеся штаны из бледно-розового бархата, известного декораторам интерьеров как наиуместнейший материал для обивки кушеток, вокруг талии его наличествовала перевязь, крепящая длинную, блистательную шпагу, на двух кистях его рук наличествовали фехтовальные перчатки из розовой свиной кожи, на тонком же, с правильными чертами лице наличествовало аристократическое высокомерие. В добавление к тому персонаж восседал верхом на крупе весьма крупной, отлично ухоженной, резво галопирующей овцы.

— Что это? — спросил мистер Беллоуз.

— Ума не приложу, — пожал плечами мистер Хокинс. — Артист какой-нибудь?

— Я знаю, что это такое, — сказал Домье, — Это мушкетер.

Дальнейшее кипение сюжета в конспективной форме

Мушкетер доставил Домье письмо от королевы, из которого выяснилось, что Жанна де Валуа, нехорошая женщина, состоявшая при дворе, завладела ожерельем, стоящим 1.600.000 ливров, уговорив кардинала де Рогана, воздыхателя королевы, подписать вексель на оную сумму. Кардинал считал, что делает подарок королеве, королева считала, что ожерелье вернулось к ювелиру, Жанна же де Валуа ничего не считала, а попросту сныкала бриллианты куда подальше. По всей вероятности, король в ближайшее время узнает об этой истории и начинает рвать и метать, по многим причинам и направлениям сразу. Королева умоляет Домье прибыть в столицу и навести порядок. Что он и делает.

История ордена Иисуса

Изгнан из Англии, 1579 Изгнан из Франции, 1594 Изгнан из Венеции, 1606 Изгнан из Испании, 1707 Изгнан из Неаполя, 1708

Полностью распущен папой Климентом XIV, 1773 Возрожден, 1814

Что-то происходит

Затем я заметил, что начинаю испытывать нежные — чрезмерно нежные — чувства к некоей личности из жизни своего дубля. Нет смысла скрывать, что речь идет о девушке, о Селесте. Мой дубль явно находил ее весьма привлекательной — и я тоже, в том-то и беда. Я начал соображать, как бы это переместить Селесту из его жизни в мою.

Амелия возражает

— А как же я?

Цитата из Лафонтена

— Мне нужна новая, даже если таковых не осталось в мире.

Отражение удара

— Ты ненасытен, — сказала она.

— В принципе я насыщен уже на пятьдесят процентов, — сказал я. — Будь у меня два дубля, я был бы насыщен на все сто процентов. Два дубля необходимы для того, чтобы ни один из них не вздумал задирать нос. Моя самоидентификация с тем Домье, который в настоящий момент распутывает интриги, угрожающие чести королевы, не заставляет желать лучшего, однако нужен и второй. Скорее всего это будет спокойный, рассудительный парень, склонный к созерцательной жизни. Возможно — во втором лице.

Новый дубль проходит

полевые испытания

Сейчас довольно удачное время, чтобы делать то, что ты делаешь, а посему ты доволен собой — умеренно, безо всяких восторгов. Ты благополучно миновал ловушки, куда падали многие другие. Стоя на краю ямы, глядя на заостренные колья, ты поздравлял себя с удачей (трезво осознавая, что твоя проницательность здесь вовсе ни при чем) и шел дальше. Условия, формирующие твою жизнь, давно систематизированы и опубликованы в виде небольшой книги, однако никто не удосужился дать ее тебе, когда же ты ищешь эту книгу в библиотеках, она неизменно оказывается на руках. И все же никто и ничто не мешает тебе стремиться, в меру своих способностей, к любви, или стирать свою одежду в машинах с круглыми, соблазнительно распахнутыми дверцами, или купить себе что-нибудь в одном из многочисленных магазинов этого округа, например — щенка. Стоя перед витриной, полной щенков — черных, коричневых и пятнистых, ты чувствуешь, что они крайне привлекательны. Вот если бы только можно было подобрать такого, который так и остался бы щенком, не вырос в большую собаку. Твои привязанности взвешены и отмерены. И ведь это не от врожденной бесчувственности, ты искренне мечтаешь о глубоком, серьезном увлечении — только оно почему-то все не приходит и не приходит. Твои привязанности отмерены, по той или иной причине каждая из них длится ровно два года. Почему? На финише каждой конкретной связи к тебе приходит ощущение, что пора уходить, словно ты гость на званом вечере и в хозяйских предложениях налить еще по одной раз от раза звучит все меньше энтузиазма. Полный самых лучших намерений, ты из последних сил притворяешься, что не чувствуешь ничего подобного, стремишься сохранить бодрость и оптимизм примерно на том же, что и всегда, уровне, не даешь угаснуть «чувству будущего». Жалкие, никого не обманывающие потуги. Вы продолжаете строить оптимистические планы, но внутри каждого плана есть другой, запасной, рассчитанный на возможное отсутствие одного из партнеров. Ты поглядываешь на кровать, на проигрыватель, на картины, заранее прикидывая, что кому достанется. И как же это характеризует тебя — эти твои непрерывные перемещения от женщины к женщине, туризм по эмоциям? Значит ли это, что ты неудачник? Не будем спешить с выводами. Ведь ты еще лелеешь надежду, что ты, Домье, можешь еще свершить нечто великое. Такое себе настоящее, серьезное, долговечное нечто — ну, скажем, в индустрии развлечений, например — в популярной музыке. Эти сферы деятельности заслуживают самого серьезного внимания, хотя, как тебе хорошо известно, некоторые люди смотрят на них свысока. Только не кажется ли тебе, что не стоило бы при подготовке к штурму уделять столько внимания опыту предшественников? Очень просто удовлетвориться достигнутым, получая от вещей то, что им присуще, привычное, но ты должен смотреть глубже, ничто не считая самоочевидным, ничему не позволяя превращаться в рутину. Ты должен срывать кокон обыденности, мгновенно опутывающий все и вся при малейшем твоем попущении. Возможности есть всегда и везде, нужно их только найти. Всегда найдется к чему приложить руки.

Случайные образчики критических суждений

— Он умеет трепаться.

— Вот уж кто умеет трепаться!

— Я не слыхал такого качественного трепа с того раза, как…

— Этот придурок только и умеет, что трепаться.

Селеста перелетает из одной сферы в другую

— Она смылась, — сказал мистер Хокинс.

— Вчистую, — сказал мистер Беллоуз, — как корова языком слизнула.

— Не так-то просто привить себе чувство стадности, — сказал мистер Хокинс, — Это удается далеко не каждому.

— Да, — сказал мистер Беллоуз, — в том-то вся и проблема, в жидеологии. На этой штуке можно крупно вхряпаться, на жидеологии.

Пища

Я уготовлял трапезу для Селесты — трапезу, не лишенную изысканности, как то и принято при исправлении инициационных обрядов, к каковым можно смело отнести и прибытие. Первым числом следует упомянуть соленые бисквиты наилучшего качества, несравненно хрусткие и рассыпчатые, необыкновенно плоские и квадратные, приобретенные с немалым трудом и затратами по специальной заявке, поданной в Национальную Бисквитную Компанию через ее авторизованного нунция, ведающего нашим округом. Рукою щедрой и отнюдь не скаредной на них был возложен слой Тодцовского Печеночного Паштета, каковой деликатес был исхищен у гусей и прочих широко известных животных, а затем надлежаще разбавлен мелко дроблеными злаками и многими другими умело подобранными наполнителями, а также в меру сдобрен пропионатом кальция, долженствующим отсрочить процесс протухания. Далее следовали редкостные сырные изделия из Висконсина, обернутые золотой фольгой утонченнейших оттенков с напечатанными на оной прелюбопытнейшими орнаментами, в число коих входили весьма искусные изображения коров, несомненно пребывавших в добром здравии и наилучшем расположении духа. Далее соусы, разнообразнейшего свойства, в том числе креветочный, из бекона с хреном и луковый суп со сметаной, каковые почтили стол своим присутствием исключительно благодаря моему давнему знакомству с некоторыми весьма высокопоставленными сотрудниками компании «Берген». Далее «Фритос», изящно изогнутые, числом 224 (прибл.), сиречь полное содержимое рвущегося от полноты пакета о пятидесяти трех центах ценой. Далее Замороженные Сборные Закуски роскошества неописуемого, едва ли не силой вырванные у владельцев заведения, обслуживающего исключительно аристократию, высшее духовенство и немногих избранных горожан низкого происхождения, добившихся многих высоких успехов на избранном ими поприще, припионат кальция добавлен в качестве консерванта. С ними соседствовали Сборные Орехи, собранные, не считаясь с трудом и затратами, концерном плантаторов в висячих садах чужедальних стран, каждый орех чуть припорошен солью, не имеющей себе равных. Далее драже от кашля производства фирмы «Смит и сыновья», корично-коричневые и пряные, в чаше, чьим давним владельцем был Бран Иконокласт. А еще — зеленые маслины, в чью юную, нежную плоть искусными стараниями низкооплачиваемых португальцев были внедрены крошечные, но при том зрелые и румяные стручки перца, доподлинная ручная работа на каждой стадии технологического процесса. Миниатюрные «жемчужные» луковицы, скрупулезно отделенные от своих корпулентных подружек хитроумной машиной, которая доставила совету управляющих концерна S & W бессчетное число бессонных ночей и прошла практические испытания как раз ко времени описываемого мной пиршества, еле-еле успели внести в него свой вклад. Маринованные корнишоны, пред чьей заслуженной славой бледнеют любые слова. Далее плавленые сыры филадельфийского происхождения, завернутые в драгоценную серебряную фольгу, — деликатес, бывший в старое доброе время не по карману даже султану. И наконец — фальшивые ортоланы в тесте, приготовленные из наилучшей соевой субстанции, подобных коим не подают даже в самых изысканных домах Лондона, Парижа и Рима. Для запивки всего вышепоименованного имелись обширные запасы крепчайшего «таба», изготовленного на винокурнях компании Кока-Кола, каковая хранит древний рецепт в тайне, не внимая бесчисленным просьбам сделать его достоянием широкой общественности, однако выпускает ежегодно небольшую партию огненного напитка для распределения в узком круге тонких знатоков и крутых питухов, чьи рекомендации и послужные списки способны удовлетворить высокие требования Хранителя Погреба. И вся эта грандиозная обжираловка — не более чем легкое скерцо, предваряющее главную тему — сосиски с чили.

— Что это? — спросила милая Селеста, сопровождая слова свои недоуменным взмахом руки, — Где еда?

— Тебе не по духу духовно приготовленная трапеза, — сказал я, болезненно уязвленный в себя-любие.

— Наш союз будет счастливым, — улыбнулась Селеста. — Я люблю готовить.

Заключение

Я сложил мистера Хокинса и мистера Беллоуза в несколько раз, завернул их в пергаментную бумагу и спрятал в ящик письменного стола, где уже лежали король, королева и кардинал. Я был временно счастлив и доволен, зная, однако, что наступит время, когда я не буду счастлив и доволен, тогда я смогу развернуть их и отправить в дальнейшие странствия. Два дубля — Домье в третьем лице и Домье во втором лице — также были завернуты в бумагу и положены в ящик, Домье во втором лице — поближе, чтобы был под рукой. Когда-нибудь, когда мне будет больно и тошно, я достану его и послушаю, что он скажет. А сейчас Селеста готовит daube[44], так что я сейчас пойду на кухню и посмотрю, как Селеста готовит daube. Для начала она кладет на дно котла полоски свинины со шкурой. Амелия, когда она готовит daube, тоже кладет на дно котла полоски свинины со шкурой, и все же тут есть… От «Я» не убежишь, не спрячешься, однако при умелой и упорной работе его можно на время отвлечь. Возможности есть всегда и везде, нужно их только найти. Всегда найдется к чему приложить руки.

ВЕЧЕРИНКА

Я пошел на вечеринку и поправил произношение. Человек, чье произношение я поправил, ушел на кухню. Я похвалил Боннара. Это был не Боннар. Это все мои новые очки, объяснил я, и вы извините, но я как-то не заметил существенных отличий, водка плохо на меня действует, я тоже был молодым, деятельность основных служб поддерживается. За окном барабаны, барабаны, барабаны. Я думал, если только удастся вынудить тебя сказать «нет», сфера моей ответственности уменьшится или изменится, откроется путь к другой жизни — жизни, отличной от той, которой мы с тобой наслаждались, пусть и не без скепсиса, прежде. Но ты ушла в другую комнату проверять реакцию населения на твою мятую блузку и длинную бордовую юбку. В окна просунулись огромные, черные, густо поросшие шерстью руки. Ну да, Кинг-Конг снова на боевой тропе, все гости отозвались на его появление раздраженными и утомленными возгласами, оценивая ситуацию в свете своих собственных чувств и потребностей, надеясь, что обезьяна настоящая или бутафорская — в зависимости от своих темпераментов, либо задаваясь вопросом, возможны ли в этой хрупкой, прозрачной ночи другие, более увлекательные, развлечения.

— Вы видели его?

— Вознесем свои молитвы.

Зачастую важнейшие из стоящих перед обществом задач препоручаются людям трагически ущербным. Ну конечно же мы старались, старались изо всех сил, это представлялось единственным разумным курсом, экстраординарные усилия были будничной прозой. Но вряд ли есть смысл переносить в личную жизнь установки, успешно послужившие в сфере государственного управления. А что до пылкости, кому-то она в радость, кому-то нет. Я знаю, что роли меняются. Возьмите Конга, теперь он доцент истории искусства в Ратджерсе, соавтор исследования по надгробным памятникам, и если он заявляется на вечеринку через окно, так это просто попытка привлечь к себе внимание. Незнакомая женщина держала в руках букет орхидей. «Сперва я старалась наладить с этой группой отношения, да где там, — сказала она, обращаясь ко мне. — Это все равно что учить кирпичи плавать». А что до пылкости, кому-то она в радость, кому - то нет. Ты откликнулась на зов козодоев. А мне пришлось бегать с фонарем по улицам, стучать во все двери, спрашивать незнакомых людей, не видели ли они тебя. О'кей. Можно, конечно, и так. Никто не жалуется. Но не лучше ли тебе прямо признать, что ты сверх всякой меры полагаешься на работу, на конкретные, точно сформулированные указания, подтвердить: да, то, что выглядит для постороннего наблюдателя как своего рода карьера, служит для тебя — до некоторой степени — анестетиком. Преуспевай, сколько душе угодно, только не забывай о возможных прорехах. Помнится, ты рассказывала мне, что в юности считала мастурбацию чем-то таким «только для мужчин». Как знать, не ошибаешься ли ты и в других вопросах?

В спальне, заваленной плащами и шляпами, зонтиками и сумками с эмблемами авиационных линий, две сестрички смотрели телевизор. Я принес им по стакану и тоже начал смотреть. Играли команды Osservatore Romano и «Пожива для червей». Черви вели с разрывом в шесть очков. Ни до, ни после этого вечера я не видел пунша цвета хаки. Ведущая сообщила, что потом будут викторины с участием приглашенных зрителей, простую сельскую еду подадут в больших деревянных мисках — вино, курятину, оливковое масло, хлеб. Дальше будет лучше, сказала она. К барабанам за окном присоединились свистки, теперь там звучали и свистки, и барабаны. Я был удивлен. Наше время, с его упором на рентабельность, а также постоянным стремлением к докучливой ясности, не очень жалует мелкие группы, ведь они не могут победить. Мелкомасштабная групповая активность приветствуется лишь постольку, поскольку она выявляет «следы напряжений», микроскопические трещинки, наглядно доказывающие, что общественная система отнюдь не является чем-то гладким, бесшовным, на манер яйца, скорее уж она вытесана топорно и не без потерь для своих творцов. Конг поднялся на ноги. «Луиза, — сказал он, указывая на девушку, — любит меня, но мне больше хочется спать с Синтией Гармонсуэй. Сердцу не прикажешь. Во многих отношениях обезьяна смотрит на мир иными глазами, чем человек, но это совсем не значит, что я не люблю благоухание ночи». Я понимаю, что он хотел сказать. Поток мыслей уносит тебя от того, что ты должен бы делать, в область необъяснимого с рациональной точки зрения, к сложностям, утрате ясности, закатному полумраку.

— Франческа. Ты хочешь уйти?

— Я хочу остаться.

Теперь сестрицы принялись принимать нескончаемые души, обе ванные комнаты заняты, так что мне остается либо притвориться, что я с ними незнаком, либо взять вину на себя. В остальных комнатах тусклые, унылые тона сменились теплыми и южными, розовыми и бежевыми. Я заметил, что к прежним барабанам и свисткам добавились сухой перестук трещоток и дикие завывания. Это что, вроде революции? Может быть, революция вкуса вроде той, когда на место свергнутого маньеризма пришло барокко? Синтия Гармонсуэй вычесывает Конга. Она держит большую стальную гребенку в правой руке и осторожно протаскивает ее сквозь густую, темную шерсть. Прежде Синтия верила в «бесконечное разнообразие сущего», теперь она верит в Конга. Человек, чье произношение я поправил, покинул кухню. «Возможно, это музыка, — сказал он, кивнув в сторону окна, — Новая музыка, для понимания которой мы, старики, слишком стары».

Не спорю, ты никогда не сказала бы мне такого, но ты говорила и похуже. Ты говорила, что Кафка никакой не мыслитель и «генетический» подход к его работам с легкостью обнаруживает, что в основном они представляют собой не более чем перенасыщенный образами скулеж. Это был период, когда ты самозабвенно низвергала все и вся, пребывая, как мне кажется, в полной уверенности, что стройность и целостность твоих собственных мыслительных процессов лучше всего поддерживается решительными, безжалостными атаками. В те времена ты производила незабываемое впечатление: мятая, взъерошенная блузка, длинная бордовая юбка с разрезом до колена, кинжал за голенищем. «Это что, метафора?» — спросил я, указывая на кинжал, ты качнула головой, улыбнулась и сказала, что нет. Теперь, когда твои взгляды изменились, когда ты присоединилась к нам во мнении, что Кафка — величественная фигура, да и Клейст тоже, теперь, когда основные разногласия устранены, более пожилые сотрудники факультета избавились от неловкости в общении с тобой, теперь они готовы рекомендовать тебя на повышение, даже жениться на тебе — буде ты того захочешь. Но тебе не обязательно принимать решение прямо здесь и сейчас. Расслабься и получай — насколько это возможно — удовольствие от этого сборища, оно еще продолжается. Викторина закончилась, начались новости. «Изумрудные копи на северо-западе национализированы». Молодые люди стоят на лугу, держатся за руки и поют. Можно ли отразить дух времени в рекламе? Это что, именно так оно и есть, на лугах мира?

И где все эти новые люди, ради встречи с которыми я сюда пришел? Я встретил только заплутавшего ребенка — девочку, одетую в лохмотья, самые натуральные лохмотья, у нее в руках был железный крюк, привязанный к пятидесятифутовой веревке. Я спросил: «Зачем это?» Девочка ничего не ответила, она спокойно положила крюк на пол, у моих ног, а затем открыла бутылочку и вытряхнула себе в рот двадцать таблеток аспирина. Покушение на самоубийство в шесть лет? Не слишком ли рано? Мы напоили ее молоком, вызвали рвоту, полиция примчалась в считанные минуты. Если ты много говоришь, то наверняка успел уже использовать все идеи, какие у тебя только были. Чтобы оставаться в своих собственных глазах живым, тебе необходимо сменить собеседников. Но люди здесь совсем не выглядели новыми, правду говоря, они сильно смахивали на владельцев тех изумрудных копей или на хозяев какого-нибудь другого сектора экономики, с которым приключились неожиданные неприятности. Если подойти и с улыбкой возгласить: «Путь открыт!» — вряд ли это их сильно приободрит. Зачем меня позвали сюда и попросили поднять им настроение, если это явно не в моих возможностях? И вообще, Франческа, зря ты остановила свой выбор на мне. Тогда, в незапамятном прошлом, ты крупно прошляпила. А сейчас я даже не слишком уверен, нравишься ты мне или нет. И все же следует честно признаться, что я все время думаю о тебе, что любая повседневная мелочь — меня никогда не выберут в Академию, Ришелье безоговорочно против, а д'Аламбер ни то ни се — рассматривается мной в свете твоей возможной реакции, или недовольства. Сперва ты заявляешь, что Академия гроша ломаного не стоит, а буквально на следующий день — что изо всех сил стараешься склонить Вебстера на мою сторону. Черт бы драл это ветреное непостоянство! В тишине звучит пастуший рожок. Затем снова какофония — барабаны, свистки, вопли, трещотки, рожки. Служители набрасывают тяжелые пурпурные покровы, или завесы, на статуи, на стулья, на буфет, на оркестрантов. Перед ванными комнатами толпятся люди с мягкими махровыми полотенцами в руках, соревнующиеся за право вытереть прекрасных сестер. Полотенца чувственно скользят по прекрасным поверхностям. Такая ткань могла бы возбудить и меня.

Дорогая Франческа, скажи мне, была ли эта вечеринка удачной с твоей точки зрения? Это что, лучшее, на что мы способны? Я знаю, что ты всегда хотела познакомиться с Конгом, ну а теперь, когда ты с ним познакомилась и он сказал тебе то, что сказал (я видел, как ты улыбнулась), теперь-то мы можем идти домой? То есть ты в твой дом, я в свой дом, все эти остальные — в свои дома, кельи, клетки? Я малость в растрепанных чувствах. С какой это стати мы решили, что сумеем избежать таких вещей, как банкротство, алкоголизм, разочарования, деторождение? Скажи «Нет», откажи мне раз и навсегда, дай мне попробовать что-нибудь другое. Конечно же мы делали все абсолютно правильно — в той степени, в какой могли себе представить, что такое «правильно». Так ли это важно — понимать, что этот фильм великолепен, а этот просто ужасен, и глубокомысленно обсуждать различие? Поразительное изящество! Очень, очень плохо!

ЭЖЕНИ ГРАНДЕ

Роман Бальзака «Эжени Гранде» был опубликован в 1833 году. Гранде, богатый скряга, имеет единственного ребёнка — дочь Эжени. Эжени влюбляется в своего молодого кузена Шарля. Узнав, что Шарль разорён, она одалживает ему свои сбережения. Шарль уезжает в Ост-Индию, перед отъездом он тайно обручается с Эжени. Проходят годы. Гранде умирает, и Эжени становится его наследницей. Шарль присылает Эжени письмо; не подозревая о её богатстве, он просит предоставить ему свободу, он хочет жениться на богатой девушке. Эжени освобождает Шарля от данного им обещания, расплачивается по долгам его отца и без любви выходит замуж за старого друга семьи, судью де Бонфона.

Энциклопедия книжных дайджестов

-, о, куда это идёт папаша Гранде, с самого утра спешит, как на пожар?

— Кончится тем, что он скупит весь город Сомюр!

— Ему и холод нипочём, он всегда делом занят.

— Всё, что он делает, значительно!

— Ему ведомы все тайны и секреты жизни и смерти денег!

* * *

«Сдаётся мне, я добьюсь в этом Сомюре большого

успеха», — думает Шарль, расстёгивая пальто.

* * *

— Многих и многих людей волнует вопрос: кто получит руку Эжени Гранде?

* * *

Рука Эжени Гранде

— Ледяные взгляды?

— Твои желания подавляются.

— Какие ещё желания? О чём ты?

— Ну просто желания, вообще. Любые желания. Это всё, в целом… Мне кажется, что атмосфера этого мирка… склонность нашего общества…

— Сшила бы ты лучше ещё пару наволочек, Эжени.

* * *

Обрывок письма.

…И вот, он разорён, он

друзья покинут его, и

унижения. Ах, как хотелось бы мне обла

отослать его на небеса, к его

Безумие!.. Я возвра

к несчастью Шарля.

Я посылаю его к тебе, чтобы

объявил ему о моей смерти и

грядущей судьбе. Будь отцом

Не отрывай его сразу от

убьёшь его. На коленях молю его

предъявить, как наследник своей матери,

Но это излишняя прось

он поймёт, что не должен

Заставь его вовремя отказаться

наследства. Открой ему су

в какие я поставил

сохранит нежность ко мне, ты убеди

не всё для него пропало. Да, труд, ко

вернуть богатство, которое я по

И если он захочет внять

который ради него хотел бы

* * *

— Позвольте мне удалиться, — сказал Шарль, — Я должен заняться обширной и печальной корреспонденцией.

— Идите, племянничек.

* * *

— К нам художник из Парижа!

— День добрый, художник. Как ваше имя?

— Моё имя, сэр, Джон Грэхем!

— Джон Грэхем! Это не французское имя!

— Нет, сэр. Я — американец. Мои даты 1881–1961.

— Ну что ж, вы производите впечатление вполне компетентного человека. Это ваше снаряжение там, на багажнике дилижанса?

— Да. Это моё снаряжение. Это мой мольберт, моя палитра, моя коробка с красками, содержащая банки красок, равно как и кисти из тончайшего верблюжьего волоса. В сумке, вот в этой, находится несколько смен одежды, ибо я ожидаю, что работа над портретом займёт несколько дней.

— Прекрасно, прекрасно. Как вам нравится в нашей стране?

— Мне представляется, что это великолепная страна. Думаю, в этой стране можно написать уйму картин.

— Да, у нас есть свои превосходные художники. Именно поэтому я так удивился, обнаружив, что для написания портрета мадемуазель Эжени прислали не французского художника, но американского. Однако я не сомневаюсь, что вы прекрасно справитесь с работой. Мы платим вам более чем прилично.

— Да, гонорар вполне удовлетворителен.

— А нет ли у вас с собой каких-нибудь образцов вашей работы, чтобы мы могли ознакомиться с вашей манерой?

— Да, в этом альбоме… это портрет Эллен Уэст… а это миссис Марго Хип… это индейский вождь… это Пэтси Паркер…

— Почему они все косоглазые?

— Да просто у меня такая манера. Я не вижу в этом ничего плохого. Такое и в жизни не редкость.

— Да, но чтобы все до единого.

— А что тут такого особенного? Просто мне нравится… Просто у меня такая манера. Мне нравится…

— Мне кажется, что Эжени мало ласкали в детстве.

— Адольфа де Грассена тоже мало ласкали!

— А судью де Бонфона?

— Кто сумел бы принудить себя приласкать судью де Бонфона?

— А Шарля Гранде?

— На этот счёт нет никаких сведений. Однако замечено, что он постоянно поглаживает себя сам, гладь, гладь, гладь, по голове, по коленке, гладь, гладь, гладь, гладь, гладь. Из чего можно заключить…

— Эти дети нуждаются в ласкании!.

— Государство обязано ласкать этих несчастных детей!

— Бальзака и самого-то почти не ласкали.

— Все мужчины — идиоты!

* * *

Эжени Гранде с мячиком

Шарль и Эжени понимают друг друга. Их взгляды красноречивее любых слов. Несчастный разорённый денди удаляется в угол и пребывает там в гордом, бесстрастном молчании.

Но время от времени — нежный, ласкающий взгляд его кузины.

* * *

— Хватит налегать на масло, Эжени. Ты и так истратила за этот месяц целые полфунта масла.

— Но, отец… без масла я не смогу изготовить эклер для Шарля!

масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло масло

масло масло масло масло масло масло масло

* * *

Эжени Гранде решает убить своего отца.

* * *

Шарль решает попытать счастья в Ост-Индии или в

Америке, в странах самого губительного климата.

* * *

— Вот, Шарль, примите мои деньги. Это деньги, данные мне моим отцом. Если он узнает, что я отдала эти деньги вам, его бешенству не будет предела. Я хочу, чтобы вы взяли их на финансирование ваших операций в Ост-Индии, в странах самого губительного климата.

— Нет, Эжени, я не могу этого сделать: я не могу взять у вас ваши деньги. Нет, я этого не сделаю. Нет.

— Нет, Шарль, я настаиваю. Возьмите эти деньги и используйте их достойным образом. Пожалуйста. Смотрите, это — дукат, отчеканенный в 1756 году, но всё ещё блестящий, как новенький. А вот дублоны, каждый из которых стоит два эскудо. А вот сверкающие квадроны неоценимой ценности. А здесь, в этом кошельке, талеры и шиллинги, серебряные соверены и медные пенни.

— Полной суммой что-то около шести тысяч франков. Возьмите их, они — ваши.

— Нет, Эжени, я не могу взять ваших денег. Я не могу этого сделать.

— Нет, Шарль, возьмите мои деньги. Моё маленькое сокровище.

— О'кей.

* * *

Чтобы не прерывать течение событий, происходивших в семье Гранде, необходимо, забегая вперёд, бросить взгляд на операции, какие наш добряк производил в Париже, при посредстве де Грассена. Через месяц после отъезда банкира в руках Гранде была государственная облигация на сто тысяч ливров ренты, купленная по курсу восемьдесят франков за сто. Даже сведения, полученные из счётных книг после смерти старика, так и не пролили ни малейшего света на те, подсказанные недоверчивостью, способы, которыми он воспользовался, чтобы обменять наличные деньги на облигацию. Нотариус Крюшо полагал, что Нанета явилась, неведомо для себя, верным орудием перемещения ценностей. В эту пору служанка отлучалась на пять дней под предлогом какой - то уборки в Фруафоне, как будто старый скряга способен был что-нибудь запустить.

Что касается дел торгового дома Гийома Гранде, то все предположения богача осуществились. Французский государственный банк, как знает каждый, располагает полнейшими сведениями о крупных состояниях в Париже и департаментах. Имена де Грассена и Феликса Гранде из Сомюра были там известны и пользовались уважением, воздаваемым тузам финансового мира, которые опираются на огромные незаложенные владения. Поэтому прибытия сомюрского банкира — как поговаривали, для достойной ликвидации дел парижской фирмы Гранде — было достаточно, чтобы избавить тень негоцианта от позора протеста векселей. Снятие печатей произведено было в присутствии кредиторов, и нотариуса.

* * *

— Вот полтора миллиона франков, господин председатель, — сказала Эжени, доставая спрятанный на груди сертификат.

* * *

Шарль в Ост-Индии. Он продавал:

китайцев негров

ласточкины гнёзда детей

художников

* * *

Фотография Шарля в Ост-Индии

* * *

Письмо

Дорогая кузина,

Я решил жениться не на тебе, а на мадемуазель д Обрион. При определенных обстоятельствах у нее краснеет нос, но придумал способ не смотреть на неев такие моменты, так что все будет хорошо. Если я хочу отдать своих детей в Эколь Нормаль, брак имеет первостепенное значение, а ведь мы должны жить для детей, не так ли? Я пытаюсь объяснить тебе, что меня ожидает блестящая жизнь, если я не женюсь на тебе, именно поэтому я женюсь на этой другой девице, которая кошмарно уродлива, однако занимает заметное, пусть и прогнившее место в рядах аристократии. Таким образом нерушимые обещания, которыми мы обменялись на деревянной скамеечке, теряют всякое и всяческое практическое значение. И если я тем самым разбил твои надежды, что туг поделаешь? Каждый из нас получает то, что заслужил, а я совершил в Ост-Индии столько низких поступков, что не стою тебя, скорее всего. В Сомюре известие о моём недостойном поведении будет встречено — ничуть в том не сомневаюсь — понимающими ухмылками; снеси их с достоинством, ради того, кто был и остаётся

любивший тебя когда-то Шарль

* * *

— Я решила отдать всё Церкви.

— Годовой доход в восемьсот тысяч!

— Да.

— Это убьёт твоего отца.

— Ты думаешь, если я отдам всё Церкви, это его убьёт?

— Ещё бы.

— Сию же секунду беги за кюре.

* * *

Старик Гранде хватается за грудь и капитулирует. Восемьсот тысяч в год! Он задыхается от ужаса. Смерть от задыхания от ужаса.

* * *

Адольф де Грассен, безуспешно домогавшийся руки Эжени Гранде, следует за своим отцом в Париж. Там он становится никчемным негодяем.

НИЧТО: ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ[45]

Это не желтые портьеры.

Не портьерные кольца. Но это и не отруби в корыте, не отруби как таковые, а также не крупное, розовато-серое сельскохозяйственное животное, поедающее отруби из корыта, не мужчина, засыпающий отруби в корыто, не его жена и не банкир с лицом как печеное яблоко, собирающийся прибрать ферму к рукам. Ничто из вышепоименованного не ничто. Рыбка-мамзелька тоже не ничто, это рыба из семейства Pomicentridae, она любит теплую воду, коралловые рифы, а возможно — у нас нет доводов ни за, ни против этой гипотезы, — и себя. Ничто не ночник, не начальник, не наковальня и не Ниневия. Это не тропическая роща, где на берегу реки врос в землю каменный стол, сплошь усыпанный тропическими же плодами. Это ни в коем случае не красивая индианка, стоящая рядом со столом, прижимая к груди белокурого, похищенного ею младенца. Это не посылка esse est percipi[46], так же как и ни одно из возможных опровержений этой посылки. И не понюшка кокаина. Быстрее. Времени в обрез, а мы должны завершить этот список. Ничто это не шпатель, которым стоматолог прижимает язык своего пациента, прекрасно, поспешим далее. Не аналогичный шпатель, на котором выдающийся художник изобразил часть носа, часть рта и серьезный, неулыбчивый глаз. Хорошо, с этим мы разобрались. Дальше. Мы убеждены, что ничто это не желтые женские трусики. Желтые трусики с белыми кружевами, лежащие на полу под черным стулом. Это не пол, не черный стул и не двое обнаженных любовников, затеявшие на застеленной белыми простынями кровати драку подушками, в ходе которой мужчина вытащит потихоньку от своей возлюбленной из наволочки подушку и засунет на ее место словарь Вебстера, третье международное издание. Мы начинаем нервничать. Времени совсем в обрез. Ничто это не грегорианский хорал, а если уж на то пошло, то и вообще никакой не хорал, ну разве что протяжный вой нуля, приглушенный до полной неразличимости законами жестко структурированного языка. Это не «О», не астериск, не то, о чем подумал Ричард, и уж точно не та штука, название которой мы не можем в настоящий момент припомнить, зная, однако, что она используется для скрепления отдельных листов бумаги вместе. Это не кубики льда, исчезающие в теплоте нашего виски, не шотландский город, где производится это виски, и не рабочие, читающие на рабочем месте Библию, местную газету и Рильке, не забывая при этом посасывать свою продукцию через восемнадцатифутовые, почти неразличимые глазом нейлоновые соломинки.

Это не мотель на Мадагаскаре, не лемур и не L'amour, это не лук и не лук, не стрела выпущенная из лука, и не стрелка, выпущенная луком, не абсолютное право собственности, не рев спаривающихся светлячков и не мясо. Само собой, это не омар, защищенный от естественных врагов своей высокой ценой, не крупа, натуральная или суррогатная, и не жажда. Ничто не желтые портьеры, с этим мы уже разобрались, но это и не то, что таится за желтыми портьерами и что мы не можем назвать, боясь повредить репутации королевы и навлечь на себя гнев короля. Дальше, быстрее. Времени в обрез. Ничто не число страниц в этой книге и вообще не число, какое бы то ни было, в том числе и не число нуль. Это не наука, в частности не физика черных дыр, каковая есть не что иное, как физика. Это не (быстро, как можно быстрее) Бенджамен Франклин, пытающийся соблазнить по переписке вдову французского мыслителя Клода Адриана Гельвеция, и не нигилизм Горгия, каковой утверждает, что ничто не существует, а если даже что-нибудь существует, об этом нельзя узнать, и даже если кто-нибудь что-нибудь узнает, он не сможет передать ничто из этого знания своим ближним, каковые, к слову сказать, тоже не существуют, нет, и это не то, хотя мотивчик весьма занятный. Как мне ни горько, но я вынужден сказать, что это не Атос, не Портос и не Арамис, не что-либо, случившееся с ними, и даже не что-либо, могущее случиться с ними в будущем, если, к примеру, бензозаправщик фирмы «Эксон», превысивший допустимую скорость на подъезде к Юме, штат Аризона, переедет ядозуба, каковой тут же реинкарнируется в Дюма-рёге. Это не атмосфера какого бы то ни было рода — не земная атмосфера per se, не влажная липкая атмосфера тропической ночи, не теплая атмосфера взаимного доверия и благожелательности, но также и не удушливая атмосфера недоверия и подозрительности. Это не мой психоаналитик, не ваш психоаналитик, а также ни один из психоаналитиков наших психоаналитиков, дальше, дальше. И это не то, что у вас в левом кармане. А если в ответ на вопрос: «А что у вас в левом кармане?» — вы ответите: «Что-что, а ничто!» — и мы возрадуемся: вот оно, наконец-то! найдено и представлено для всеобщего обозрения! — вскоре выяснится, что вы всего лишь информируете нас о локальной, метастабильной ситуации и не можете предъявить нам искомое ничто, так как ничего у вас в кармане нет. Нет, только список может представить нам ничто как таковое, приколоть его булавкой к демонстрационному стенду, так что поспешим. Мы прекрасно осознаем все трудности, связанные с доказательством отрицательного положения вроде «В моей гостиной нет гипфилосамуса». Если даже вы продемонстрируете нам фотоснимок своей гостиной, на котором не будет видно гипфиласамуса, подкрепив его магнитофонной записью звуков, нимало не схожих с тяжелой поступью гипфилосамоса, как можем мы быть уверены, что фотоснимок не отретуширован, а звукозапись не подделана? Откуда нам знать, что и тот, и другая не изготовлены до либо после появления гипфилосамуса? Этого крупного словоядного животного, способного несколько десятков минут кряду не думать под водой. К слову сказать, если уж мы заговорили о словах, нельзя ли поставить относительно ничто серьезный вопрос: что оно, ничто, делает?

Ну, быстрее, быстрее. Хайдеггер полагает, что «ничто ничтожит» — здравая, разумная идея, вызывающая, однако, возражения у Сартра, да и не только у него (мысли Хайдеггера, относящиеся к ничто, тоже не ничто). Хайдеггер привлекает наше внимание к ужасу. Позаимствовав чашу ужаса у Кьеркегора, он проливает ее и обнаруживает в быстро расплывающейся лужице (примерно так же, как гадалка по кофейной гуще) НИЧТО. Согласно Хайдеггеру, изначальный ужас делает для нас невыносимым все сущее, приоткрывая на мгновение не-сущее, и в конечном итоге силой выталкивает нас на дорогу к Бытию. Однако где нам до Хайдеггера? Восхищенно поаплодировав его высокому порыву, мы вернемся к своей, куда более скромной, задаче — составлению списка. По самой своей сути этот список бес-конечен, мы не завершим его, даже прибегнув к помощи друзей — или армий (ничто это не армия, не история армии, не ее вооружение, боевой дух, стратегические доктрины, победы и поражения — ну вот, с этим покончено). И даже сумей мы, ценой непомерных трудов, исчерпать все возможности, записать все это на бумаге, поименовать все, чем ничто не является, — все, вплоть до последнего, случайно закатившегося за дверь атома — предусмотрительно не забыв включить в перечень и самих себя, составителей перечня, — останется сам список. У кого там найдутся спички?

Но если мы не можем закончить, мы можем по крайней мере начать. Если сущее в каждом конкретном случае есть целокупность всех явлений, выказывающих его существование, то и ничто должно характеризоваться аналогично, в терминах его не-явлений, не-выказываний, его неисправимой склонности всегда и всюду опаздывать. Ничто есть то, что держит нас в ожидании (до бесконечности). Причем это отнюдь не «Чарли, моя радость», и это не была бы Мэри, имей я радость с таким именем, и не отсутствие радости, не обеспокойся я своевременно подбором и завоеванием таковой. И это не желтые портьеры, за которыми фавны обнимаются с астронавтами, за которыми кишит живая плоть, а быстрохвостые белки падают вверх на деревья. И смерть не ничто, и жизнелюбивые самосознающие существа («Не уходи покорно в добрый мрак»*) не ничто, так же как и сторонники противоположной точки зрения («Мечтая, чтобы меня не было» — говорит беккетовский Крапп своему «Сони»), Что могу рассказать я о насилии над Лукрецией, учиненном брутальным племянником Тарквиния Гордого? Только одно: на насильнике был плащ с рукавами реглан. Не бог весть что, но все же не ничто. Занесите это в список. Если вам нужны подробности, загляните в Шекспира. Вы сразу заметили анахронизм[47]. Лорд Реглан жил гораздо позже обсуждаемого эпизода, однако ошибки тоже не ничто. Занесите это в список. За ничто ничего не купишь. Ничто не тешит душу. Какой восхитительный список! Как радостно сознавать, что все наши усилия неизбежно окажутся тщетными, абсолютно тщетными, и поставленная нами цель вечно будет манить издали, придавая смысл нашему существованию. Так поспешим. Живее. Ничто это не ножик.

РУКОВОДСТВО ДЛЯ СЫНОВЕЙ

(1) Бешеные отцы

(2) Отцы как наставники

(3) Верхом и т. д.

(4) Прыгучий отец

(5) Как приближаться к отцу

(6) Ыз

(7) Имена отцов

(8) Голоса отцов Образчик голоса,

А

В

С

(9) Клыкастые и т. д.

(10) Хирам или Саул

(11) Разномастные отцы

(12) Качание на коленке

(13) Словесная выволочка

(14) Падающий отец

(15) Пропавшие отцы

(16) Спасение отцов

(17) Половые органы

(18) Ямос

(19) «Ответственность»

(20) Смерть отцов

(21) Отцеубийство и подведение итогов

Бешеные отцы шастают по бульварам, периодически разражаясь воплями. Избегай их, или обнимай их, или делись с ними сокровеннейшими своими помыслами — толк один, вернее — никакого, ибо уши их глухи. Если их одежда сплошь увешана пустыми жестянками, а пена из уст их, подобная связке красных вареных раков, обильно струится по фронтальным жестянкам, налицо серьезное нарушение функций левого полушария. Буде, однако, они всего лишь рычат и гавкают (никаких жестянок, пена надежно упрятана в защечные мешочки), вы не погрешите против истины, заключив, что смятенное их состояние вызвано необходимостью жить в обществе себе подобных. Подойдите к подобному экземпляру вплотную, заткните ему брехало, поместив левую руку между шарнирно соединенными элементами, и скажите: «Прости, пожалуйста». Если лай утихнет, не делайте поспешного вывода, что вас услышали, скорее всего данный экземпляр обуян эротическими фантазиями почти неправдоподобной правдоподобности. Дайте ему поупиваться некоторое время этими видениями, а затем врежьте по загривку ребром своей правой, покрытой загаром, ладони. Вторично скажите: прости, пожалуйста. Слова не проникнут в проросший хрящом мозг, однако при их произнесении ваше тело примет позу, выражающую, во всех странах и у всех народов, сожаление, — этот язык понятен даже отцам. Осторожно прикармливайте их крошками мяса, завалявшимися в кармане. Сперва подержите мясо перед глазами отца, чтобы он видел, что это такое, а затем укажите на его рот, чтобы он понял, что мясо предназначено именно ему. Как правило, после этого отец открывает рот. Если этого не случится, закиньте мясо ему в рот в промежутке между гавками. Если мясо не попадет в рот экземпляра, а ляжет, скажем, на верхнюю губу, снова долбаните его по загривку, после чего рот, как правило, разевается, и приставшее к верхней губе мясо благополучно следует по назначению. Ну а если все не так? Если все иначе? Если реальные события напрочь откажутся следовать моему сценарию? В этом случае вы не сможете сделать для бешеного отца практически ничего — ну разве что прислушаться к его бредятине. Если он возгласит: «Да катись ты, Д'Акоста!» — вы должны попытаться вскрыть код сообщения. Если он возгласит: «Злодеи убили коня твоего!» — запишите в свою записную книжку частоту употребления в этой фразе местоимения «твой» во всех его формах. Если он возгласит: «Свинина в сутане и свист в парусах да катись ты подальше!» — вспомните, что он уже предлагал вам однажды «катиться», а потому — скорее всего — это слово соотносится с

каким-либо вашим возможным действием. Ну и — катитесь.

* * *

Отцы суть наставники в истинном и ложном. Ни один отец не учит ложному намеренно, зная, что оно ложно. И никакой туман незнания не остановит отца, взявшегося поучать. Перед тем как положить жесткое мясо в огонь, его следует хорошенько отбить при помощи двух булыжников, перед тем как положить мясо в огонь, его следует расчесать гребенкой и пригладить щеткой. Если по закате солнца вы привели измученное жаждой стадо к оазису, не плюйте в колодец, пусть и самого сомнительного свойства, но углубите его — сперва стволом карабина, затем складным ножом, затем карандашом, затем шомполом, вилкой, иголкой с ниткой и наведите окончательный блеск утюгом. Не забудьте незамедлительно прочистить ствол карабина. Чтобы найти мед, привяжите перышко или соломинку к лапке пчелы, подбросьте пчелу в воздух и настороженно следите, как она медленно поспешает к своему улью. Если три часа варить гвозди, получается ржавая жижа, приобретающая при добавлении мыла из воловьих хвостов огненный цвет и являющаяся прекрасным средством против туберкулеза, а также для привлечения туземок. Не забудьте незамедлительно обнять туземку. Чтобы предохранить ноги от потертостей, взбейте яичный белок со стеклянной ватой и густо намажьте получившейся пеной внутреннюю поверхность носков; не пройдет и получаса, как кожа на ваших ступнях станет мягче и эластичнее. Тонкие экспедиционные приборы (теодолиты и т. п.) следует поручать заботам самых старых и слабосильных носильщиков, чья медленная, ковыляющая походка наилучшим образом предохранит их от тряски. Чтобы осел не ржал ночью, привяжите к его хвосту тяжелого ребенка; собираясь заржать, осел непременно вскидывает хвост, когда же хвост не вскидывается, желание заржать исчезает само собой. Дикари охотно принимают в оплату за свои услуги дешевые бусы следующих цветов: молочно-белые, темно-синие и ярко-красные. Дикари настолько не любят более дорогие бусы, что могут и вовсе от них отказаться. Недикари охотно принимают дешевые книжки следующих цветов: мертвенно-белые, коричневые и мутно-зеленые. Наибольшим признанием пользуются книжки про море. Приступая к налаживанию контактов с дьяволом, следует предварительно навести справки в La Bibliotheque Nationale. Когда дьявол явится на ваш зов, постарайтесь не выказывать удивления. Торгуйтесь с ним до посинения. Если дьявола не привлекают ни бусы, ни книжки, угостите его холодным пивом. Затем…

Многие отеческие поучения бесценны. Многие лишены какой-либо ценности.

* * *

Есть страны, где отцы подобны тюкам ваты, в других они — как глиняные горшки и кувшины, в третьих — как если читаешь в газете длинный пересказ фильма, который ты уже смотрел и он тебе жутко понравился, но только смотреть его больше не хочется, тем более — читать о нем. Бывают отцы с треугольными глазами. Есть отцы, из которых при самом минимальном раздражении (например, при вопросе «который час?») начинают сыпаться серебряные доллары. Некоторые отцы живут на горных вершинах, в грязных, обветшавших лачугах, и издают ужасные, клекочущие звуки, когда их поразительно тонкий слух улавливает шаги чужака, крадущегося по дну каньона. Некоторые отцы мочатся духами или даже девяностошестиградусным спиртом; чтобы обеспечить свои фантастически мощные, подобные перегонным кубам организмы сырьем для бесперебойного производства, им приходится пить с утра до вечера. Некоторые отцы имеют всего лишь одну руку. Другие имеют в добавление к двум обычным рукам третью, надежно упрятанную под пальто. Пальцы этой руки снабжены золотыми, тонкой работы кольцами, которые при нажатии потайной пружины осыпают окружающих дарами и милостями. Некоторые отцы преображают себя во вполне убедительные подобия морских животных, другие — во вполне убедительные подобия людей, которых они люто ненавидели в детстве. Одни отцы подобны козлам, другие отцы подобны молоку, некоторые отцы преподают в монастырях испанский язык, некоторые отцы являются исключениями, некоторые отцы способны смело наброситься на мировые экономические проблемы и уложить их на месте, да все никак не соберутся, пребывая в перманентном ожидании последнего, ключевого элемента информации. Подвидам отцов несть числа. Отцы пыжатся, как индюки, но чаще — нет, разве что внутренне, перед самими собой; отцы гарцуют на конях, но чаще — нет, разве что в восемнадцатом веке; отцы падают с лошадей, на чью спину забрались, но чаще — нет; свалившись с лошади, отцы ее пристреливают, но чаще — нет, отцы боятся лошадей, но чаще они боятся женщин, некоторые отцы мастурбируют — потому, что они боятся женщин, некоторые отцы спят с наемными женщинами — потому, что они боятся женщин свободных, некоторые отцы вообще никогда не спят, они бесконечно бодрствуют, вглядываясь в свое будущее, которое давно осталось в прошлом.

* * *

Прыгучий отец, он же попрыгун, весьма редок, однако реальность его существования не вызывает никаких сомнений. Одновременное нахождение двух подобных особей в одном помещении может привести к несчастному случаю. Как показывает практика, лучше всего навешивать на прыгучих отцов тяжелые, крупноразмерные автопокрышки, одну спереди, другую сзади, тогда их отчаянные прыжки превращаются в жалкие, еле заметные подскоки, из каких, если разобраться, и состоит вся их жизнь. Прыгучим отцам бывает очень полезно увидеть в зеркале метафорическое изображение своего жизненного пути как недолгой, минут на пять, последовательности коротких, почти ничего не достигающих рывков вверх. Попрыгун, не отягощенный покрышками, создает для окружающих постоянные неудобства, могущие перерасти в самую настоящую опасность. Корнем данной проблемы является честолюбие (если честолюбие ориентировано на вас, вы находитесь в опасности даже большей, чем можно бы подумать), и этот корень может быть удален посредством операции на открытой печени (общеизвестно, что именно в печенке сидит все, нам досаждающее). В прыгучих отаах, да и вообще в прыжках как таковых, есть что - то бесконечно печальное. Лично я предпочитаю прочно стоять обеими ногами на земле — если только она не уходит у меня из-под ног в результате кипучей деятельности копучего отца. Последние имеют, как правило, пятнистый окрас и славятся своей непорольностью.

* * *

Приближаться к отцу нужно сзади. В таком случае, если он решит метнуть в вас дротик, то скорее всего промахнется. Пока он будет разворачиваться, отводить назад метательную руку, прищуривать глаз и прицеливаться вдоль древка, вы вполне успеете убежать и заказать билет на самолет в какую-нибудь другую страну. Лучше всего — в Рукманию, так как там вообще нет отцов. В этой блаженной стране непорочные божества злаков зябко жмутся друг к другу под покровом из эластичного цемента и рубиновой крошки всю долгую, промозглую рукманскую зиму и производят потомство неким способом, не известным ни нам, ни науке. Новым гражданам вручают карликовые пальмы и свидетельства о рождении, затем их ведут (или везут на санях без полозьев) на «зокало», главную площадь страны, и гравируют их augenscheinlich происхождение на огромной серебряной чаше. Зри! Там, на стене пиршественного зала — дротик!

Ореховые панели изранены в сотнях мест.

* * *

Я был знаком с отцом по фамилии Ыз, который имел прорву детей и продал их всех до единого на костолом ню. Костоломня не принимала злых и угрюмых детей, поэтому Ыз был для своих отпрысков самым добрым и покладистым папашей, какого только можно представить. Он щедро кормил их конфетами с кальцием и поил хорьковым молоком, рассказывал им забавные истории и ежедневно выводил их на костеукрепляющие прогулки. «Высокие и крепкие, — говорил он, — вот какими должны быть сыновья». Раз в год костоломня присылала к дому

отца Ыз маленький синий автобус.

* * *

Имена отцов. Отцы имеют следующие имена:

Аалбиэль

Авель

Аариэль

Авессалом

Аарон

Агав

Абабалой

Аголиаф

Аббадон

Агасон

Абан

Агвенд

Абатур

Адам

Аббот

Адео

Абдия

Адитьяс

Абиу

Адония

Аввакум

Адоссия

Авда

Азаил

Авдий

Азария

Авдиил

Альберт.

Отцы обладают голосами, каждому голосу присуща своя terribilita[48]. Отеческие голоса звучат по-разному: как горящая фотопленка, как глыба мрамора, со скрежетом выламываемая из карьера, как звяканье канцелярских скрепок в ночной тиши, как шипение ямы, где гасят известь, как любовная песнь нетопыря. Есть отцы, чьи голоса дробят стаканы. От одних отеческих голосов можно растрогаться до слез, от других можно тронуться умом. Отцы, временно свободные от исполнения отеческой роли, могут быть фермерами, драматическими тенорами, жестянщиками, автогонщиками, боксерами или торговцами. Чаще всего — торговцами. Многие отцы не слишком чтобы рвались стать отцами, эта морока свалилась им на голову по несчастному стечению обстоятельств, либо по чьему-либо злому умыслу, либо просто по чьей - то неосторожности, безо всяких там умыслов. При всем при том именно эта — нечаянная — подгруппа отцов наиболее часто являет миру примеры тактичного, покладистого, воистину прекрасного отцовства. Отец, ставший отцом двенадцать или двадцать семь раз, вполне заслуживает удивленного взгляда, судя по всему, он относится к себе без подобающего отвращения, этот отец в дождь и непогоду непременно надевает синюю вязаную шапочку с козырьком — чтобы напомнить себе о своем героическом прошлом, о боевых действиях в Северной Атлантике. Есть отцы, безупречные во всех отношениях, это либо священные мощи, прикосновение к которым излечивает неизлечимые болезни, либо тексты, изучаемые из поколения в поколение с единственной целью — найти наиболее верный способ широкого распространения этой уникальной особенности. Текстовых отцов принято переплетать в синий коленкор.

Отеческие голоса отличаются невероятной настырностью.

Образчик голоса, А.

Сынок, у меня для тебя плохая новость. Правда, ты не поймешь до конца всю ее значимость, ведь тебе еще только шесть, да и с головой у тебя не все в порядке, вот родничок так никогда толком и не затянулся, не знаю уж почему. Но я не могу больше откладывать, я обязан сообщить тебе эту новость. Ты только не думай, сынок, в этом нет злого умысла, надеюсь, ты мне поверишь. Дело в том, сынок, что ты должен пойти в школу и научиться жить в коллективе. Вот такая вот новость. Ты побледнел? Да, сынок, как я тебя понимаю. Это ужасно, но куда же от этого денешься? Мы с твоей матерью могли бы преподать тебе навыки общежития прямо здесь, дома, но только мы просто не выдержим этого ужаса. А я и твоя мать, мы, которые любим тебя и любили всегда, и всегда будем любить, мы немного слишком чувствительные. Мы не хотим слушать твои вопли и визги. Не бойся, сынок, будет очень скверно, но ты этого почти не почувствуешь. И я знаю, что ты будешь держаться молодцом и ничем не огорчишь нас, твою мать и меня, которые так тебя любят. Я знаю, что ты будешь держаться молодцом и не сбежишь никуда и не закатишь истерику. Сынок, у тебя сейчас такое лицо, что жалко смотреть. Но куда же тут денешься, нельзя же, чтобы ты вот так вот слонялся по улицам, как безмозглая скотина. Ты должен научиться держать себя в рамках. Тебе не хватает чувства реальности, ты должен взнуздывать свои порывы. Там, в школе, они будут сосать из тебя кровь. Они тебе устроят такое, что мало не покажется. Тебя там научат думать, ты узнаешь там буквы, буквы и цифры, глаголы и все такое. Мы с твоей матерью могли бы преподать тебе навыки общежития здесь, дома, но это было бы слишком мучительно для меня и твоей матери, которые так тебя любят. Ты, сынок, познакомишься с розгой, розга подойдет к тебе, скажет здрасьте, как поживаете? Там, в этой школе, ты узнаешь про свою страну, о, сколь прекрасна ширь небес[49].

Они там навалят на тебя целую кучу всякой хрени, в этой школе, и я бы не советовал тебе сопротивляться, они такого не любят. Принимай все как должное, и все будет тип-топ, сынок, просто ты должен трезво смотреть на вещи. Там, в этой школе, будут другие ребята, и каждый из них только и будет думать, чтобы отнять твои деньги на завтрак. Но ты, сынок, ты не отдавай им свои деньги, ты их засовывай в ботинок. А если они очень пристанут, ты скажи, что денег нет, их отобрали другие ребята. Ты их обманешь, и они тебе поверят, понимаешь, сынок? Что это с тобой такое? И берегись смотрителя, он мужик зловредный. Он не любит свою работу. Он хотел стать президентом банка. И не стал. Вот почему он такой зловредный. Берегись дубинки, с которой он расхаживает. И училки, сынок, ее ты тоже берегись, она всегда всем недовольна. И язычок у нее такой, порезаться можно. Она будет орать на тебя, а ты молчи и слушай, сдерживайся, сколько можешь. Так-то я ничего не имею против школы, они там просто делают свою работу. Слышь, да что это с тобой? А если эта школа не справится со своей работой, мы подыщем другую, которая справится. Мы же всегда на твоей стороне, я и твоя мать, мы же тебя любим. Там с тобой будут заниматься спортом, и с мячиком, и охота, и всякое такое, и ты поосторожнее с тренером, он неудачник и вообще разочарованный в жизни, некоторые говорят, что садист, но тут уж я точно не знаю, а врать не буду. Тебе же, сынок, нужно развиваться физически, а то что же получится? Если тебя пихают, ты их тоже пихай, чтобы не было так, что тебя обидели, а ты и скис. Никогда не показывай, что боишься. Не вылезай вперед, смотри, что делает сосед, и делай то же самое. Если только он не придурок. Если он придурок, ты сразу поймешь, что он придурок, потому что все будут его лупить. И вот еще что я скажу тебе про эту школу. Они будут делать то, что будут делать, не сами по себе, а потому, что я сказал, чтобы они так делали. Вот потому они и будут так делать. Не думай, что они все это сами придумали, это я им так сказал. Я и твоя мать, которые тебя так любят, вот мы им и сказали, чтобы они все это делали. Держись молодцом, сынок! Будь на высоте! Ты там отлично приживешься, просто отлично. Слушай, да что это с тобой? Не надо так, не надо. А что это такое я слышу? Это же мороженщик кричит. Хочешь, сынок, мороженого? Сбегай, сынок, за мороженым и проследи, чтобы посыпали шоколадом. Беги к мороженщику, сынок, дай ему четвертак и сразу назад.

В

Эй, парень. Пошли-ка мы погоняем мячик. Мячик погоняем. Ты что, не хочешь погонять мячик? А чего это ты вдруг не хочешь погонять мячик? Да знаю я, знаю, почему ты не хочешь погонять мячик. Это все потому, что ты… ладно, забудем. Мне даже думать об этом противно. Ладно, раз ты не хочешь погонять мячик, помоги мне оборудовать патио, уж это-то ты можешь. Ты хочешь помочь мне в работе? Конечно хочешь. По глазам вижу, что хочешь. Когда мы закончим патио, у нас будет такое патио, что зашибись. Эти, которые напротив, они сдохнут, как увидят. Пошли, парень, ты будешь держать ватерпас. И сегодня мне хотелось бы, чтобы ты держал эту долбаную хреновину ровно. Я хочу, чтобы ты держал его ровно. Это ж проще простого, любой придурок бы справился. Ниггер и тот бы справился. Мы этим говнюкам напротив такую клизму вставим, неделю с горшка не встанут, а то они и то, они и сё. Бегите от гнева будущего, вот так я всегда говорю. Я это на плакатике прочитал. Бегите От Гнева Будущего[50]. Псих какой-то расхаживал по улице с этим плакатиком, бегите, значит, от гнева будущего, я от смеха чуть не рухнул. А потом целый месяц повторял это вслух, бегите от гнева будущего, бегите от гнева будущего. Застряло в голове, и никак. Это они, значит, про Бога, вот это они про что, про Бога, про Бога, понимаешь? Это все эта божественная хрень, которую они нам втюхивают, у них же все продумано, что и как, только лучше об этом не будем, а то у меня прямо в жопе свербить начинает. А вот мамаша твоя, она всей этой хрени верит, я ничего не говорю, она нормальная баба, все бы такие были, поменьше бы ей только церковью этой заниматься, а то она малость на ней свихнулась. Ладно, не будем об этом. Она делает, как она знает, а я — как я знаю, и все, хватит об этом. Она ведь что, она на этом, считай, что свихнулась, и я ее не виню, просто так уж ее воспитали. Ее мамаша, она ведь тоже была на этом деле повернутая. Вот так вот эти церкви и делают свои денежки, баб задуряют. Всех этих придурочных идиоток. Держи эту штуку ровно. Вот так-то лучше. Теперь возьми карандаш и проведи по опалубке линию. Я давал тебе карандаш. Да куда ж ты засунул этот долбаный карандаш? Господи Исусе, да найди ты этот долбаный карандаш. Лады, беги домой и возьми другой. И побыстрее, не могу же я стоять здесь и держать эту хрень до вечера. Подожди, вот он. Ну да, карандаш был у меня. Теперь держи эту хрень ровно и проведи линию. Не так, придурок, горизонтально. Мы что, по-твоему, хлев строим? Вот так. Хорошо. Теперь веди линию. Хорошо. О'кей, теперь сходи и принеси угольник. Плоская такая хрень, на букву L похожа. Смотри, вот такая. Хорошо. Спасибо. О'кей, теперь приложи эту хренопень к опалубке, где ты провел линию. Тогда у нас тут получится прямой угол, понимаешь? О'кей, теперь держи доску, а я забью колья! ДА ДЕРЖИ ТЫ СПОКОЙНО, МАТЬ ТВОЮ! Как по твоему мнению должен я забивать колья, когда эта хрень вахляется? Держи ее спокойно. Проверь еще раз по угольнику. Ну как там, прямо? Теперь держи, чтобы не качалась. Совсем не качалась. О'кей. Готово. А чего это ты весь трепыхаешься? Делов-то всех, попросили мужика пару минут подержать сраную дюймовую доску, а с ним чуть не припадок. Прекрати. Прекрати сейчас же! Кому сказано, прекрати! А теперь отдохни, успокойся. Ведь ты же любишь помогать мне строить, верно же, любишь. Ты только представь, как это будет, когда мы все закончим и сядем, и нальем по стакану, и выпьем без спеха, эти засранцы напротив, они же сдохнут от зависти. Беги от гнева будущего, вот так-то, парень, беги от гнева будущего. Хе-хе.

С

Эй, сынок, подойди-ка на секунду. Я хочу с тобой немного поговорить. Побледнел, да, побледнел. И почему зто ты считаешь своей обязанностью непременно бледнеть, когда я хочу с тобой немного поговорить? Ты у нас такой нежный! Нежный, едва распустившийся цветочек? Нет, сынок, никакой ты не цветочек, ты мужчина, или будешь когда-нибудь мужчиной, дай то Бог. Но сперва ты должен вести себя, как следует. Вот об этом я и хочу с тобой поговорить. Брось свой комикс, подойди сюда и сядь. Вот сюда, поближе. Устройся поудобнее. Тебе удобно? Ну вот и прекрасно. Сынок, я хочу поговорить с тобой о твоих привычках. О твоих привычках. Мы никогда еще не беседовали о твоих привычках, а давно бы пора. Я наблюдаю за тобой, давно наблюдаю. Твоя чистоплотность выше всяких похвал. Да, тут уж не поспоришь. Выше всяких похвал. Мне нравится, как ты вылизываешь свою комнату. В твоей комнате не бывает грязи и беспорядка, этого у тебя не отнимешь. И мне нравится, как ты чистишь зубы. Ты чистишь их правильно, в правильном направлении, а главное, ты чистишь их долго и тщательно. Поэтому у тебя будут хорошие десны, да, сынок, хорошие, здоровые десны. Нам не придется откладывать деньги на лечение твоих зубов, нам, мне и твоей маме, и это огромное облегчение, и мы тебе очень благодарны. И ты следишь за своей опрятностью, да, следишь, одежда аккуратная, руки чистые, лицо чистое, коленки чистые, так и надо, сынок, так и надо. Однако меня ставит в тупик одно небольшое обстоятельство. Я слежу за тобой, давно слежу и напрочь ничего не понимаю. Почему ты тратишь так много времени на мытье рук? Я давно за тобой наблюдаю. После завтрака ты моешь руки около часа. В десять тридцать или десять сорок ты снова идешь мыть руки, еще пятнадцать минут на мытье рук. Перед обедом ты моешь руки полчаса или около того. Затем после обеда, иногда час, иногда чуть меньше. Я же все замечаю. Поближе к вечеру ты снова идешь в ванную и моешь руки. Затем перед ужином, после ужина и перед тем, как лечь спать. Иногда ты встаешь ночью и идешь мыть руки. Я бы мог подумать, что ты играешь там со своей пиписькой, но ты еще малость маловат, чтобы играть со своей пиписькой, кроме того, ты оставляешь дверь открытой, обычно ребята закрывают дверь ванной, когда играют со своими пиписьками, а ты оставляешь открытой. Я заглядывал в ванную и видел, что ты там делаешь, ты просто моешь руки. Я следил и записывал, ты тратишь на мытье рук три четверти своего времени, если не считать сна. В этом есть что-то странное. Это противоестественно. Вот я и хочу узнать, хочу понять, почему ты тратишь столько времени на мытье рук? Ну, что ты скажешь? А? Можешь ты дать мне какое-нибудь разумное объяснение? Ну так как, можешь? Ну? Что ты можешь сказать по этому поводу? Я тебя не понимаю. Почему ты сидишь тут как пень и молчишь? Ну так что, сынок, что ты можешь сказать? Должно же быть какое - то объяснение. И не надо плакать, это ничему не поможет. Слушай, парень, прекрати эти нюни. Я сказал прекрати. Если ты не прекратишь, я тебя отшлепаю. Прекрати. Прекрати сию же секунду. Размазня проклятая. Перестань, сынок, возьми себя в руки. Пойди вымой лицо и сразу же возвращайся, я хочу закончить эту беседу. Только не пропадай там, не занимайся этими твоими штуками, а просто умойся и назад. Иди и чтобы сразу вернулся. Я хочу поговорить о другой твоей привычке, о том, что ты перед сном стучишься головой об стенку. Мне это не нравится. Ты уже большой, в твоем возрасте так не делают. Меня это тревожит. Каждый раз, когда ты ложишься, я слышу эти звуки, бух-бух-бух, бух-бух-бух, бух-бух-бух. Это тревожно. Это монотонно. Это выводит меня из себя. Мне это не нравится. Мне не нравится слушать эти звуки. Я хочу, чтобы ты это прекратил. Я хочу, чтобы ты взял себя в руки. Я не хочу слушать этот грохот, он мешает мне читать газету, мешает делать что бы то ни было, мне не нравится слушать эту долбежку. И мать твоя тоже беспокоится. Она очень расстраивается, а я не люблю, когда твоя мать расстраивается, да еще по всяким пустякам. Бух-бух-бух, бух-бух-бух, бух-бух - бух, да кто же ты такой, человек или безмозглая скотина? Я не понимаю тебя, сынок, напрочь не понимаю. Бух - бух-бух, бух-бух, бух-бух. Неужели тебе не больно? Неужели не больно? Ладно, оставим пока эту тему. Иди умойся и сразу же возвращайся, нам нужно закончить этот разговор. Только не делай там ничего этого, умойся и сразу назад. Даю тебе три минуты.

* * *

Отцы подобны мраморным громадам — исполинские, искусно отполированные параллелепипеды, испещренные швами и прожилками, громоздящиеся прямо у вас на пути. Они перекрывают вам дорогу и кислород, под них не подкопаешься, через них не перелезешь, они бдительно следят, чтобы ничто мимо не прошло, не прошмыгнуло. Они — воплощенное прошлое, а может — и «прошмыг», если определить прошмыг как ловкий маневр, ставящий своей целью пройти незамеченным или хотя бы без серьезных телесных повреждений. Если вы попытаетесь обойти одного из них, на вашем пути мгновенно вырастет другой — и подмигнет первому. А может, это будет тот же самый, переместившийся со скоростью отцовства. Приглядитесь получше к цвету и текстуре. Не кажется ли вам, что этот гигантский мраморный куб сильно смахивает по цвету и текстуре на ростбиф с кровью? Самая отеческая расцветка! Не утруждайте себя глубокомысленными рассуждениями на этот счет, самые важные и — что самое важное — самые верные выводы лежат на поверхности. Некоторые отцы любят обряжаться в черные балахоны, а затем раздавать направо и налево святые дары, дополняя свое одеяние ризой, епитрахилью и стихарем, в обратном порядке. Мне нечего сказать об этих «отцах», разве что похвалить их за похвальное отсутствие честолюбия и жертвенность, особенно — за их готовность поступиться правом сеньора. Не тем, которое сразу приходит на ум, а правом наградить своего первого отпрыска мужеского пола своим именем, например: Франклин Эдвард Аалбиэль мл. Изо всех возможных отцов наименее желателен отец клыкастый. Если вы изловчитесь накинуть лассо на один из его клыков, а затем быстро намотаете свободный конец веревки на луку своего седла, если ваша лошадь обучена работе с лассо не хуже своего всадника и знает, что нужно делать в подобных случаях, как упереться передними ногами, чтобы выдержать начальный рывок, а затем отступать мелкими, семенящими шажками, непрерывно поддерживая лассо туго натянутым, если все эти условия соблюдены, у вас есть шанс. И Боже вас упаси, не пытайтесь заарканить два клыка одновременно, сосредоточьте все свои усилия на правом. Обрабатывайте клыки один за другим, и вы будете в безопасности, во всяком случае — в большей безопасности, чем в противном случае. Я лично был свидетелем того, как описанным способом вырывали старые, пожелтевшие, шестидюймовые клыки, а однажды в китобойном музее некоего портового города я видел двенадцатидюймовый клык, ошибочно выставленный как моржовый бивень. Однако шестиконечный, специфической формы корень, а также множество других характерных признаков позволили мне уверенно опознать в уникальном экспонате самый настоящий отцовый клык. Хвала Господу, что мне не довелось встретиться с его бывшим обладателем.

* * *

Если вашего отца зовут Хирам или Саул, бегите в леса. Ибо имена эти суть имена царские, а потому ваш отец Хирам — или ваш отец Саул, — не будучи царем, хранит в тайных закоулках своего тела воспоминания о царственности. А нет в мире злобы более черной и смертельно опасной, чем злоба недавнего царя — или человека, лелеющего в тайных закоулках своего тела воспоминания о царственности. Отцы, так именуемые, почитают свои жилища за Камелоты, а родственников своих и домочадцев за придворных, кои могут быть вознесены либо низвергнуты в соответствии с малейшими капризами монаршьего настроения. И ты никогда не можешь быть уверен в своем положении, ты не знаешь, вознесен ты или низвергнут в данный конкретный момент, ты как лист на ветру, ты не чувствуешь земли под ногами, тебе не за что зацепиться. О ярости царственных отцов мы поговорим позднее, пока же достаточно отметить, что отцы, именуемые Хирам, Саул, Карл, Франциск или Георг, ярятся (когда они ярятся) точно так же, как их высокородные прообразы. Беги в леса при первых же признаках царственного гнева, а лучше — раньше, беги без оглядки, не дожидаясь, пока могучий меч или ятаган вылетит из ножен. Перед таким отцом следует пресмыкаться и раболепствовать, ни на мгновение не оставлять роли лизоблюда, жалкого прихвостня и безудержного подхалима. Не имея возможности бежать под спасительную сень дерев, преклоните колена, опустите голову, сцепите и выверните ладонями вперед руки и сохраняйте эту позу до рассвета. Вполне возможно, что к тому времени царственный отец налижется до чертиков и уснет, тогда вы сможете беззвучно уползти в свою кровать (если вас еще не лишили оной) либо, если вас терзает голод, подобраться к столу и посмотреть, не осталось ли там каких-либо пригодных к употреблению объедков — если только чрезмерно усердный повар не убрал их подальше, накрыв предварительно прозрачным пластиком. Ну а тогда — сосите лапу.

* * *

Масть отца в заметной степени определяет его повадки. Гнедые отцы, как правило, заслуживают доверия, это в равной степени относится к отцам золото-гнедым, рыже-гнедым и игреневым. Они могут с успехом выполнять следующие обязанности: (1) вести переговоры между враждующими племенами; (2) ловить на лету докрасна раскаленные заклепки, буде вы строите цельнометаллический мост; (3) проверять епископов, баллотирующихся в Епископальный Синод; (4) занимать кресло второго пилота на самолетах любого типа; (5) держать один из углов зеркала площадью в восемнадцать квадратных метров при переноске его по оживленным городским улицам. Мышастые отцы склонны шарахаться перед любым препятствием, что сводит их практическую полезность практически к нулю; так как вся жизнь есть не что иное, как сплошная полоса препятствий, ежесекундное отцовское шараханье очень скоро превратит ваши нервы в нечто вроде студня. Рыжий отец, как правило, порядочен и наделен здравым житейским смыслом; если Господь прикажет ему взять ножик и перерезать вам горло, он скорее всего ответит: «Спасибо за предложение, но мне что-то не хочется». Бурый отец тут же схватится за нож. Отец каурый посоветуется с парой своих знакомых и только потом примет окончательное решение. Караковый отец будет с таким увлечением смотреть на восток, на обряд плодородия, сопровождаемый массой прелюбопытнейших танцев, что попросту ничего не услышит. Повышенная возбудимость саврасых отцов позволяет с успехом использовать их в массовках, необходимых для достойного проведения коронаций, линчеваний и т. п. Яркий, сияющий золотисто-саврасый отец является исключением: он вполне удовлетворен своим сиянием, своим именем (Джон) и своим членством в «Рыцарях Незримой Империи». Если где-либо провалилось политическое убийство, так и ждите, что террористом-неудачником окажется светло-саврасый отец, забывший снять с оптического прицела крышечку. Буланые отцы знают Закон и его несбыточные обещания, они способны помочь вам в самых странных начинаниях, например в попытке объяснить, почему буланый отец (в отличие от отца солового) имеет черную полосу вдоль хребта, от гривы до самого хвоста. Причина состоит в его нежной привязанности к Красоте; он считает, что черная полоса, выгодно оттеняющая нежный желтовато-бежевый цвет его шкуры, придает ему неотразимую прелесть. Буро-чалые и рыже-чалые отцы, отцы пепельно-серые и соловые известны безудержной развратностью, каковая должна всемерно поощряться, ибо разврат есть таинство, не приводящее, как правило, к отцовству, он сам себе награда — наряду с добродетелью. Отцы пегие, мухортые, чубарые, рябые и крапчатые обладают возвышенным благородством, корни коего кроются в осознании собственной неполноценности, а также обостренным обонянием. Масть отца не является однозначным показателем его характера и повадок, однако ее предсказания склонны к самореализации: зная свою масть, отец знает, чего именно ждет от него окружающий мир, и волей-неволей следует своей судьбе.

* * *

Отцы и качание на коленке. Появление у отца дочерей существенно облегчает нам жизнь. Кого же и качать на коленке, если не дочку? Иногда их качают на коленке до семнадцати, до восемнадцати лет. Правда, здесь возникает опасность: отец непременно захочет спать со своей очаровательной дочерью, да и то сказать, она же действительно принадлежит ему, принадлежит, как не может принадлежать ни жена, ни самая тебе расчудесная любовница. Некоторые отцы плюют на все, говорят: «Публикуйте и будьте вы прокляты!»[51] — и начинают спать со своими новехонькими и поразительно сексуальными дочками, невзирая на накапливающиеся мало-помалу угрызения, но таких смельчаков мало. У большинства отцов вопрос «спать с дочкой или же не спать?» попросту не возникает, настолько надежно сдерживают их путы рассудка и воспитания. Когда отцы инструктируют своих дочерей на предмет «здоровья» (то бишь рассказывают им про процесс размножения) (правда, по моим наблюдениям, этим занимаются по преимуществу матери), ситуация почти неизбежно чуть-чуть подкрашивается желанием (когда обнимаешь и целуешь маленькую женщину, сидящую у тебя на коленях, очень трудно не забыть о рамках дозволенного, трудно воспретить себе действовать так, словно она не такая уж и маленькая и не связана с тобой кровными узами). Однако в большинстве случаев табу соблюдается, обрастая к тому же дополнительными структурами типа: «Мэри, ты ни в коем случае не должна позволять этому прохвосту Джону Уилксу Буту[52] класть свою грязную лапу на твою голую, беленькую, новенькую грудь». Хотя следует признать, что в наше время многие отцы лихо эволюционируют, поспешают в будущее, говоря, к примеру, так: «Слышь, Мэри, я там приволок для тебя синюю пятигаллонную бочку этой пасты против короедов, все как надо, с твоими инициалами темно-синим на крышке, — видишь?» Самое пикантное состоит в том, что одочеренные отцы вроде как и не отцы вовсе. Нет, не в глазах своих дочерей — я слышал от дочерей такие рассказы, что волосы дыбом встают, — а в своих собственных. Отцы дочерей воспринимают себя как hors concours на большом фестивале, и это для них большое облегчение. Им не нужно обучать кого-то метанию бревна. Они проявляют значительно больше мягкости и терпимости (не выпуская, однако, из своей стальной хватки ни одной из свирепых прерогатив, равно связанных со всеми разновидностями отцовства, — таких, как вправление мозгов посредством ударов по заднице). Сказать об отцах дочерей что-либо большее свыше моих сил, при том что я и сам отец дочери.

* * *

Словесная выволочка: «Если кто лелеет в себе лукавство неправедности и находит радость в неправедности и ходит путями беззакония и склонился к суетному пустословию и сделался совратителем человеков и лжецом и свидетелем лживым и предался гневу и сомнениям и отплатил злом за благодеяние и возлюбил себя превыше всего и порождал смятение неразумными вопросами и прокрадывался в дома, дабы совратить глупых женщин разными соблазнами, и замышлял злое и плодил раздоры и несогласие и повторял клеветнические слова и наполнил уста свои проклятьями, коварством и ложью и сделал гортань свою как открытый гроб и изощрил язык свой, как змея, и имеет яд аспида под устами своими и похвалялся и надеялся на пустое и ослабел в вере и осквернил землю похотями своими и осквернил святыни и презирал мои святыни и творил непристойство и насмешку и белил лицо свое белилами и если некая женщина отправилась к сынам Ассуровым, чтобы измяли груди ее любовники, одетые в ткани яхонтового цвета, областеиачальники и градоправители, красивые юноши, всадники, ездящие на конях, и всадники, ездящие на конях, возлежали на ней и открыли наготу ее и растлевали девственные сосцы ее и изливали на нее похоть свою и пристрастилась она к ним, областеначальникам и градоправителям, всадникам, ездящим на конях, опоясанным по чреслам своим поясом, и множила блудодейства свои с любовниками своими, у которых плоть — плоть ослиная, и похоть как у жеребцов, знатными военачальниками и правителями, одетыми в ткани яхонтового цвета и ездящими на конях. Я говорю, этот муж и эта женщина будут исполнены опьнения и горести, как котел, в котором есть накипь и с которого накипь его не сходит и под которым сложены дрова и разведен огонь и мясо выварилось и кости перегорели, а когда котел был пуст его поставили на уголья, чтобы медь его раскалилась и расплавилась в нем нечистота его, и вся его накипь исчезла, как изнурили вы себя ложью своей и большая накипь не сошла с вас, быть вашей накипи в огне и возьму я у вас утеху очей ваших. Разве не помните то, о чем я вам говорил, еще быв с вами?[53]

Существуют двадцать две разновидности отцов, из коих лишь девятнадцать имеют значение. Вырубившийся отец не имеет значения. Отец, подобный льву рыкающему (большая редкость), не имеет значения. Святой Отец не имеет значения — для наших, весьма конкретных, целей. Совсем иное дело отец падающий, чья голова находится там, где полагалось бы быть пяткам, а пятки — там, где полагалось бы быть голове. Падающий отец имеет значение для каждого из нас, и самое серьезное. Ветер треплет его волосы во все стороны, его дряблые, отвисшие щеки почти касаются ушей, лохмотья, служащие ему облачением, красноречивее всяких слов. Этот отец наделен даром исцелять укушенных бешеной собакой и жонглировать процентными ставками. О чем он думает, поспешая вниз? Он думает об эмоциональных излишествах. Романтизм с его шулерской игрой на иррациональном и болезненном, на мистике и эротике! Падающий отец заметил у некоторых своих сыновей романтические устремления. Эти сыновья взяли за обыкновение украшать свои шляпы ломтиками сырого бекона и выступать вслух против процентных ставок. И это — после всего, что он сделал для них! Сколько велосипедов! Сколько gardes- bcbes! Электрические гитары, коим несть числа! Падая, падающий отец изобретает суровейшие кары, твердо решает не склоняться впредь к безответственной мягкотелости. А еще он думает о своей устремленности вверх, с которой в данный момент что-то явно не так. Выход один: работать и работать! Он твердо решает, что, буде удастся приостановить «упадок», в котором он, похоже, находится, он удвоит свои усилия, на этот раз он будет работать не страшась усталости, не покладая рук. Падающий отец крайне важен, ибо он олицетворяет «трудовую этику», глупейшую изо всех возможных. Ее нужно заменить «этикой страха», и чем скорее, тем лучше. Взглянув снизу вверх на нескончаемое падение падающего отца, пожмем отрешенно плечами, свернем пожарный брезент, на который мы думали его поймать, и засунем на прежнее место, под стреху гаража.

* * *

Найти потерянного отца. Прежде, чем найти потерянного отца, нужно его основательно потерять. Иногда отец попросту уходит из дома и пропадает. Иногда остающийся дома отец «пропадает» для всех в любом практическом смысле — он перманентно пребывает в своей комнате, или в мастерской, или в размышлениях о прекрасном, или в размышлениях о тайнах бытия. Он может ежевечерне брать трость с золотым набалдашником, закутываться в плащ и уходить, оставив на кофейном столике адрес (по которому следует искать его, если начнется война), запечатанный в пластиковый пакет для грязного белья. К слову сказать, многие отцы пропадают именно на войне, одни — временно, другие — навеки. Многие отцы пропадают в разного рода экспедициях (путешествия во внутренние области). Пять наилучших мест для поисков пропавшего отца — это Непал, Рупертова Земля, вершина Эльбруса, Париж и агора. Пять типов растительности, в которых наиболее охотно пропадают отцы, это хвойный лес, лиственный — по преимуществу вечнозеленый лес, лиственный — по преимуществу листопадный лес, хвойно-лиственный лес и тундра. Пять основных разновидностей одежды, в которой видели пропавшего отца в последний раз, это кафтан, штормовка, парка, серый конфедератский мундир и обычный деловой костюм. Вооружившись этими ключевыми сведениями, вы можете поместить в газете объявление:

Пропал в Париже, 24 февраля или около того, лиственно-лесо-любивый отец, 6 футов 2 дюйма, одетый в голубой кафтан, возможно, вооружен и опасен, но в точности этого никто не знает, откликается на кличку Старый Гикори[54]. Вознаграждение гарантируется.

Покончив с этим пустопорожним делом, вы можете подумать о чем-либо действительно важном. Положа руку на сердце, вы действительно хотите найти этого самого отца? А что, если, найденный, он будет говорить с вами точно тем же тоном, что и до своей пропажи? Не начнет ли он снова заколачивать гвозди в вашу мать, в локти и подколенную ямку? И дротик, не забывайте о дротике. Есть ли у вас хоть какие-нибудь основания для уверенности, что он никогда больше не промелькнет в семичасововечернем воздухе? Мы пытаемся разобраться с очень простым вопросом: в какой обстановке хотите вы жить? Вот, к примеру, он «нервно крутит в пальцах ножку бокала». Вы хотите наблюдать за этим процессом вплоть до последнего десятилетия текущего века? Сомнительно, весьма сомнительно. Так что пускай он чешет себе на Борнео вместе со всеми своими многозначительными выкрутасами и их однозначным смыслом, там еще такого не видели. Возможно, он и на Борнео будет нервно крутить в пальцах и т. д., вот только достанет ли ему смелости на последующий взрыв, предвестником которого было это самое кручение? А метание ростбифа в зеркало? А обширная, как раскрытый зонтик, отрыжка, непременно демонстрируемая в тот самый момент, когда кто-нибудь другой хочет что-нибудь сказать? А как он лупцевал вас сыромятной плетью с узлами или самым заурядным ремнем? Так что не обращайте внимания на пустующий стул во главе стола. Возблагодарите Господа.

* * *

О спасении отцов. Да, они рубили его так, что будьте-нате, рубили топорами и рубили сечками для капусты, но я со своей командой все-таки успел, поспешили и успели, и все получилось отлично, лучше, чем могло бы, сперва мы набросали дымовых шашек разного цвета, желтые, синие и зеленые, это чтобы навести на них страху, но только они ведь гады упрямые, отстреливаются из восьмидесятиодномиллиметровых минометов и продолжают рубить. Я послал группу ребят налево, чтобы обойти их с фланга, но оказалось, что они поставили там заслон, как раз на такой случай, и мои ребята вступили в огневой контакт с их заслоном и залегли, так что у нас не оставалось выбора, приходилось атаковать по фронту, что мы и сделали, во всяком случае, это сразу облегчило его положение, ведь не могли же они одновременно и его рубить, и нашу атаку сдерживать. Мы им крупно начистили морду, уж это точно, они отошли налево и соединились с тем заградительным дозором, ну а наша фланкирующая группа вышла из соприкосновения и дала им уйти, не преследуя, точно по моей инструкции. Убитых у нас не было, только несколько раненых, так что все обошлось удачно. Затем мы незамедлительно начали бинтовать ему порубленные места, здоровые были раны, кровища, но наши врачи были на высоте, взяли его в оборот, и ведь он, он ни разу не пожаловался, молчит и ни звука, ни ползвука, считай, что и глазом не моргнул. Все это имело место на правой руке, чуть повыше локтя, мы оставили там патрули — на несколько дней, пока рука не начала заживать, мне кажется, это была удачная спасательная операция, мы вернулись домой и стали ждать следующего раза. Мне кажется, это была удачная спасательная операция. Нормальное спасение.

Затем они бросили на него борцов сумо — огромных, жирных мужиков в набедренных повязках. Мы отразили нападение силами срывателей набедренных повязок, элитный отряд, наши лучшие срыватели. Удача нам улыбнулась. Сотня голых, жирных мужиков пустилась в беспорядочное бегство. Я опять его спас. Затем мы дружно грянули «Женевьева, о, Женевьева»[55]. Все сержанты собрались перед верандой и пели, и кое-кто из рядовых тоже — старослужащие, прослужившие в нашей части значительное время. Они пели в закатном полумраке, а слева от них то вспыхивала, то начинала чадить куча набедренных повязок. Если вы спасете отца от не знаю уж какой страшной опасности, вам на мгновение покажется, что это вы отец, а не он. Это будет единственное такое мгновение в вашей жизни.

* * *

Половые органы отцов. Отеческие пенисы традиционно скрываются от глаз «нетрахабельных», как это называется, личностей обоего пола. Пенисы эти волшебны, но далеко не большую часть времени. Большую часть времени они пребывают в «спокойном» состоянии. В «спокойном» состоянии они маленькие, сморщенные, а потому без труда укрываются под плотничьими фартуками, в ковбойских кожаных штанах, в плавках и в обыкновенных брюках. Спокойные пенисы похожи то ли на подвявшие грибы, то ли на слизняков-переростков, так что там и показывать-то особенно нечего. В такое время волшебство пребывает в других частях тела — в кончиках пальцев, правой руке и т. д. Случается, что ребенок, чаще всего — бесстрашная шестилетняя дочка, испрашивает позволения посмотреть отеческий пенис. Просьбу следует удовлетворить, но только единожды. Ведите себя непринужденно, безо всякой театральности. Притворитесь, что предмет инспекции ничуть не более интересен, чем, скажем, большой палец левой ноги. Если просьба исходит от сына, действуйте по своему разумению, сообразуясь с обстоятельствами. Вряд ли разумно наводить на ребенка ужас без крайней к тому необходимости — тем более что у вас есть на то уйма других способов. Шанкр является более чем серьезной причиной для отказа ото всех этих игр. В случае, если некое эротическое впечатление, например мимолетный взгляд на привлекательное женское копыто, лишенное полагающегося башмачка, возбудит отеческий пенис до состояния частичной эрекции, следует обменяться понимающими улыбками (лучше — легкими усмешками) с другими присутствующими отцами и оставить вопрос без обсуждения. Полуэрекпия есть типичная полумера, что прекрасно понимал Аристотель, именно поэтому у большинства музейных статуй пенисы отшиблены молотком. Ваятелей угнетала мысль об Аристотелевом неодобрении; поставленные перед дилеммой: либо сносить презрительные усмешки великого перипатетика, либо изувечить свое творение, они непременно выбирали второе. Расхожее представление, что упомянутые увечья суть дело рук (молотков) позднейших (христианских) борцов за нравственность, не выдерживает критики. Все происходило в точном соответствии с вышеизложенным. С отеческими пенисами можно делать множество самых разнообразных вещей, но все это подробно и обстоятельно описано другими авторами. Отеческие пенисы во всех отношениях превосходны пенисам не отеческим; это превосходство связано отнюдь не с размерами, весом и прочими внешними обстоятельствами, но с некой метафизической «ответственностью», а потому простирается даже на бедных, плохих и психически неполноценных отцов. Африканское искусство прекрасно отражает эту ситуацию. Доколумбовское искусство — по большей своей части — не отражает.

* * *

Я знал когда-то отца по фамилии Ямос, которому принадлежали медвежьи выпасы в Саутуорке. Ямос славился своей принципиальностью и никогда, никогда, никогда не ел своих детей, не ел даже при самом печальном состоянии своего кошелька. Однако дети куда-то исчезали.

* * *

Как мы уже выяснили, ключевой идеей отцовства является «ответственность». Во-первых, за то, чтобы голубое или серое небо не обрушилось на землю и не погребло нас под тяжелыми, как бетонные блоки, осколками, а заодно и за то, чтобы земля не разверзлась под ногами (впрочем, за последнее нередко бывает ответственен — в другом, нехорошем значении слова — копучий отец). В более приземленном смысле отец отвечает по большей части за то, чтобы ребенок не умер, чтобы ему совали в лицо пищу в количестве, достаточном для поддержания жизненных процессов, а также укрывали его одеялами достаточно толстыми, чтобы защитить от пронизывающего до костей холода. Как правило, отец выполняет данные обязанности мужественно и непреклонно (оставим в стороне мучителей детей, похитителей детей, эксплуататоров детского труда и жутких, психически нездоровых сексуальных маньяков). Ребенок выживает (как правило), живет себе живет и вырастает в здорового, полноценного взрослого. Прекрасно! Отец успешно справился со своей обременительной, зачастую неблагодарной задачей сохранить душу ребенка в теле. Отлично, Сэм, можно тебя поздравить, твой ребенок готов занять твое место в племени, он подыскал себе приличную работу в торговле термопарами, женился на хорошей девушке, которая и тебе понравилась, и оплодотворил ее настолько тщательно, что в самое ближайшее время она осчастливит его новым ребенком, это заметно невооруженным глазом. И он не угодил в тюрьму. Вот только заметил ли ты, как странно кривятся губы Сэма II, когда он смотрит на тебя? Поспешим отметить одно обстоятельство: это совсем не означает, что ему не нравится, когда ты называешь его Сэмом вторым, а что касается двух других обстоятельств, это означает, что в правой его штанине упрятан обрез, а в левой — стропальный крюк, и он готов убить тебя одним из этих предметов при первом же удобном случае. Отец потрясен до глубины души. Если дело дойдет до прямой конфронтации, он скорее всего скажет: «Да я же менял твои сраные пеленки, сопляк ты несчастный!» — и будет вдвойне не прав. Во-первых, потому, что это неправда (девять пеленок из десяти меняют матери), а во-вторых, эти слова мгновенно напомнят Сэму II основную причину его бешенства. Его бесит, что ты был большим, когда он был совсем еще маленьким, но это так, ерунда, его бесит, что ты был всесильным, а он — беспомощным, но и это не то, его бесит, что он был чем-то случайным, необязательным, тогда как ты был существенным и необходимым, но и это бы ничего. Он не может простить тебе, что ты не замечал его любви.

* * *

Смерть отцов. Когда отец умирает, его отеческая сущность возвращается ко Всеотцу, который есть целокупность всех умерших отцов (это не определение Покойного Отца, а лишь один из аспектов его бытия). Отеческая сущность возвращается ко Всеотцу, во-первых, по принадлежности, а во-вторых — чтобы не достаться вам. Передача власти сопровождается соответствующими ритуалами. Цилиндры усопшего предаются огню. Теперь, когда отца у вас нет, вам нужно как-то разобраться с воспоминаниями о нем. Зачастую воспоминания о мертвом отце действуют значительно сильнее, чем присутствие отца живого, они проявляются как внутренний голос, безостановочно приказывающий и комментирующий, одобряющий и осуждающий — двоичный код, да-нет-да-нет - да-нет-да-нет, направляющий каждый ваш поступок, мельчайшее ваше движение, как телесное, так и психическое. Когда же вы станете самим собой? Окончательно — никогда, ибо вы всегда будете отчасти им. Эта выигрышная позиция в сыновьем ухе есть посмертная привилегия, от которой не отказывался еще ни один из отцов.

Сходным образом ревность является совершенно бессмысленной страстью: она бывает направлена по преимуществу на равных, то есть совсем не туда, куда надо. Существует только одна продуктивная и существенная

разновидность ревности, ревность первородная.

* * *

Отцеубийство. Вот это уж совсем ни к чему. Во-первых, отцеубийство противно нашим законам и обычаям, во-вторых, оно лишь окончательно подтвердит обоснованность всей напраслины, которую возводил на вас ваш отец. Вы мгновенно превратитесь в законченного мерзавца, отцеубийцу! — в представителя класса, всегда и везде вызывающего неодобрение. Можно сколько угодно лелеять это жгучее, почти непреоборимое желание, не надо только ему поддаваться. Да в этом и нет никакой необходимости. Зачем убивать своего отца, время само убьет его, со временем, уж в этом-то нет ни малейших сомнений. Ваша истинная обязанность лежит совсем в иной плоскости.

Ваша истинная сыновняя обязанность состоит в подробном воспроизведении всех чудовищных гнусностей, затронутых в данном руководстве, однако в приглушенной, менее вирулентной форме. Вы должны стать своим отцом, но в более бледном, разжиженном варианте. Эта работа неизбежно связана с упомянутыми гнусностями, однако прилежное изучение проблемы позволит вам осуществлять их с меньшим блеском, чем это делалось прежде, что будет шагом к золотому веку порядочности, спокойствия и укрощения душевных бурь. Ваш личный вклад во всеобщую гнусность вряд ли будет малым, однако вы должны всеми силами стремиться к его малости. Если ваш отец был капитаном четвертой батареи, служите там же, но удовлетворитесь должностью капрала. Не ходите на ежегодные встречи однополчан. Не пейте на этих встречах пива и не пойте песен. Для начала шепчите перед зеркалом, по тридцать минут в день. Затем связывайте себе руки за спиной на те же тридцать минут в день, сами или попросите кого-нибудь о такой услуге. Затем выберите одно из самых глубоких своих убеждений — ну, например, убеждение в том, что ваши почести и вознаграждения имеют к вам какое-то отношение, — и отбросьте его. Друзья охотно вам в этом помогут; при первом же проявлении слабости вы можете позвонить им по телефону. Вы видите основной замысел, остается только претворить его в жизнь. Отцовство может быть если не окончательно обуздано, то хотя бы «приглушено» уже в этом поколении — нашими совместными усилиями. Ликуйте.

В КОНЦЕ МЕХАНИЧЕСКОЙ ЭРЫ

Я пошел в бакалейную лавку за мылом. Я долго стоял перед мыльным изобилием, упакованным в привлекательные коробочки, «РУБ» и «ТУБ» и «ФАБ» и все такое, и я не мог ничего решить, и тогда я закрыл глаза и протянул руку наугад, и когда я открыл глаза, то обнаружил в своей руке ее руку.

Она сказала, что ее звать миссис Дэвис и что она считает «ТУБ» наиболее подходящим для важных очистительных мероприятий. Потом мы пошли перекусить в мексиканский ресторан, принадлежавший, как оказалось, ей, и она провела меня на кухню и показала мне свои штабели красивых бежевых лепешек, свои мармитки, сверкающие начищенной нержавейкой. Я сказал ей, что не очень-то умею обращаться с женщинами, а она сказала, что это ерунда, мало кто из мужчин умеет, и что теперь, когда Джейка нет, все ерунда, но я вполне сойду в качестве временного варианта, и садись и выпей «Карта Бланка». Так что я сел с холодной «Картой Бланкой», Бог же там временем находился в подвале, снимал показания счетчиков, чтобы узнать, сколько благодати израсходовано за июнь. Наука доказала, что Благодать это электричество, нет, она не похожа на электричество, а именно что электричество, вот Бог и спустился в подвал, чтобы проверить счетчики, в заднем кармане его синего комбинезона торчал электрический фонарик.

— Механическая эра близится к концу, — сказал я ей.

— А может, уже и кончилась, — ответила она.

— Хорошая была эра, — сказал я, — Мне было в ней уютно, до некоторой степени. Судя по всему, наступающая эра не доставит мне особой радости. Мне не нравится, как она выглядит.

— Нужно быть честным. Мы еще не знаем, какой эрой станет следующая. Хотя я печенкой чувствую, что это будет эра, враждебная личному благополучию и комфорту, а ведь что мне нужно от жизни? Личное благополучие и комфорт.

— Ты считаешь, что нужно что-то предпринять? — спросил я.

— Обняться и прижаться, — сказала миссис Дэвис. — Мы можем обняться и прижаться. Потом, конечно же, это нам приестся, со временем все приедается…

Мы пошли ко мне домой, чтобы обниматься и прижиматься. Если снять с женщины одежду, она, как правило, оказывается двухцветной, тем более — летом, однако миссис Дэвис была вся сплошь одного цвета, охристого. Судя по всему, ей нравилось обниматься и прижиматься, она осталась у меня на много дней. Время от времени она проверяла свой ресторан, наводила в нем полный блеск, распределяла среди обслуживающего персонала некоторые суммы денег и возвращалась, нагруженная мешками кукурузных лепешек, ящиками «Карты Бланки» и ведрами салата из авокадо; я платил ей за все это, не слушая никаких возражений, потому что не хотел чувствовать себя обязанным.

Была такая песня, которую я пел ей, песня больших ожиданий.

«Близко пришествие Ральфа, — пел я, — в свет облаченный Ральф шагает через луны и горы, фонтаны и автостоянки, шагает к атласной тебе. Близко пришествие Ральфа, на нем многоцветный костюм изо всех главных кредитных карточек, он шагает на встречу с тобой, дабы увенчать твои туманные мечты взрывом крови и почвы, в конце механической эры. Близится Ральф, ему предшествуют скороходы с копьями числом пятьдесят и танцовщицы с корзинками, числом пятьдесят, устилающие путь его листиками шпината. Ральф безупречен, — пел я, — но он также полон любопытных, трагичных изъянов, и он может, все так же шагая, перепить скороходов, числом пятьдесят, так что все они рухнут под стол, и он может, все так же шагая, совокупиться с танцовщицами, числом пятьдесят, даже носки его гладко наглажены, такой аккуратный он, Ральф, но он же самый барахтается в той же грязи, что и все мы, и он продает эту грязь по высоким ценам для особых промышленных нужд, и он шагает, шагает, шагает к твоему жадно ждущему сердцу. Не все придут от него в восторг, некоторые люди ужасно переборчивы… Ральф приближается, — пел я ей, — он шагает через пестрые равнины и бешеные реки, и он изменит жизнь твою к лучшему, возможно, ты потеряешь сознание от восторга, лишь только тебя он коснется своей настойчивой, нервной, немыслимо нежной рукой, хотя я знаю, и знаю отлично, что некоторые люди не выносят процветания. Близится Ральф, я слышу стук его копыт по тугому барабану истории, он шагает, как шагал всю свою жизнь, к тебе, к тебе, к тебе».

— Да, — сказала миссис Дэвис, когда я кончил песню и смолк, — это то, что я заслужила, уж это-то точно. Хотя, возможно, мне этого и не достанется А пока что есть ты.

Затем Бог изливал на землю дожль сорок дней и сорок ночей; когда вода снесла фасад дома, мы перебрались в лодку. Миссис Дэвис понравилось, как я снял лодку с трейлера и выплыл из гаража, моя ловкость спровоцировала ее на воспоминания о Джейке.

— Джейк был человеком прямолинейного склада, — сказала она. — Он был бесхитростен, что помогало ему быть человеком того склада, какого склада он был.

Она довольно хмуро, как мне показалось, созерцала стакан скотча с потопной водой, вокруг на волнах плясали мусор и обломки, но она их словно не видела.

— Я люблю людей такого склада, — сказала она. — Людей сильных и бесхитростных. Кабинетное изучение проблемы, это было не для Джейка, он очертя голову бросался напролом и всегда на этом выигрывал, в какую бы игру не играли. Он страстно любил жизнь, а жизнь любила его. Когда Джейк скончался, я была безутешна.

Миссис Дэвис пила виски от нервов, хотя никаких нервов у нее конечно же не было, она была, если можно так выразиться, безнервной, а возможно, и бессердечной, но это другой вопрос, бесхребетной она не была, у нее имелся хребет, и очень симпатичный, охристого оттенка, но это тоже другой вопрос. Бог стоял по горло в бушующих водах, с невероятной красоты улыбкой на Своем лике. Похоже, Ему нравилось дело рук Его, вселенское бедствие, а воды вокруг нас ревели все яростнее, ревели, как трактор, вытаскивающий машину из топи.

Затем миссис Дэвис запела, она пела мне песню больших ожиданий.

«Мод ждет тебя, — пела мне миссис Дэвис. — Мод ждет тебя всерьез и во всей своей славе, под золоченой луковицей своего купола, в городе, чье имя я не могу еще тебе открыть, Мод ждет. Мод это то, чего тебе недостает, глубочайший из твоих недостатков. Каждое твое томление, начиная с самого первого томления, было томлением по Мод, только ты этого не знал, пока я, твой драгоценнейший друг, не открыла тебе глаза. Она исцелит твою клочкастую, да и в целом несуразную жизнь волшебным бальзамом своей Модрости, она, о счастливец из счастливцев, ждет одного тебя. Позволь приоткрыть тебе одну лишь малую грань нечеловеческой мудрости Мод. Мод даровала орудиям и инструментам их имена. Именно Мод назвала рубанок рубанком. Мод окрестила зубило. Мод дала имя кусачкам. Задумайтесь на секунду. Чем еще могут быть кусачки, если не кусачками? Мод в бесконечной своей мудрости мгновенно схватила суть дела и назвала их «кусачки». Мод дала имя кувалде и стамеске, скобелю и шерхебелю, долоту, оселку и лерке. Ножовка и лобзик, пила лучковая и пила двуручная, все они получили имена от Мод, мгновенно прозревавшей смысл и предназначение каждой из этих пил. Чертилка и тяпка, кернер и зенкер — я могу продолжать до бесконечности. Инструменты приходили к Мод, инструмент за инструментом выстраивались в длинную, почтительную очередь за именами. Тиски. Бурав. Молоток. Пробойник, развертка, напильник. Отвес. Что подвигло ее на строгую справедливость столь прекрасных прозваний? Небрежно взглянуть на ножницы и тут же понять, что это ножницы, — какой триумф прозрения! А ведь я и словом не помянула косу и мотыгу, струбцину и клещи, и квач. Именование инструментов, изумительное свершение! И это — лишь один из вкладов Мод в миропорядок, есть и другие. Что за восторги обильно воспоследуют, — пела мне миссис Дэвис, — восторг за восторгом, когда сто шарманщиков, кои суть постоянные спутники Мод, сыграют эпиталаму на ста шарманках в благоприятный день, ею самой же избранный, о чем ты отчаянно мечта.1 все голодные лета своей жизни, только ты не понимал этого, пока я, твой драгоценнейший друг, не открыла тебе глаза. И Мод юна, но не слишком юна, — пела мне миссис Дэвис. — Однако она и не слишком стара, она в самый раз, и она ждет тебя со своими смуглыми дланями и житейским здравомыслием, и, когда Мод одарит тебя благосклонным кивком, начнутся твое будущее и твое прошлое».

Повисла пауза.

— И это правда? — спросил я, — Эта песня — правда?

— Это метафора, — сказала миссис Дэвис. — Метафорическая правда.

— А конец механической эры, — сказал я, — это тоже метафора?

— В моем рассуждении, — сказала миссис Дэвис, — конец механической эры это реальность, изо всех сил старающаяся стать метафорой. Думаю, мы должны пожелать ему удачи. Подбодрить его, сколько возможно. Интеллектуальная честность требует, чтобы мы давали этим долбаным метафорам все возможности для актуализации, пусть они даже враждебны личному благополучию и комфорту. На нас лежит обязанность понимать все, нравится нам оно или не нравится, обязанность, коей я с радостью пренебрегла бы, будь это возможно.

В этот момент вода прыгнула в лодку и мы пошли ко дну.

Перед бракосочетанием миссис Дэвис побеседовала со мной.

— Том, — мягко сказала она, — ты не Ральф, но ты — единственное, что есть под рукой в настоящий момент. Мой многоопытный глаз окинул весь горизонт, но не обнаружил ни одной гигантской фигуры, маячащей в отдалении, поэтому я и решила сочетаться браком с тобой, временно, а что же еще делать, если Джейк скончался, а механическая эра кончается? Само собой, это будет брак по расчету, и, когда придет Ральф или кивнет Мод, наше соглашение автоматически самоликвидируется, как радужный мыльный пузырь, каковым оно, по сути, и является. Ты был очень добр и заботлив, когда мы подсыхали на дереве, и я об этом не забываю. Я это ценю. Однако доброта и заботливость — далеко не то, что обещали великие песни, песня о Ральфе и песня о Мод. Они не более чем жалкие суррогаты кульминационного переживания. Я это отчетливо понимаю и хочу, чтобы ты тоже понял. Я хочу говорить с тобой прямо, без утаек. Это одно из самых восхитительных моих качеств — то, что я всегда пряма и откровенна с людьми, от сладкого начала до горького конца. А теперь я вернусь в большой дом, чтобы служанки успели нарядить невесту.

На приречном лугу было прохладно, на лугу, выбранном миссис Дэвис для ритуала — или как уж там это назвать. Я подошел к дереву, под которым стоял мой товарищ Блэйки, сегодня он был как бы шафером.

— Меня тошнит от этого фарса, — сказал Блэйки, — Ты вот скажи, за какой такой радостью я притащился сюда из Чикаго? Чтобы поучаствовать в этом вашем пустопорожнем притворстве, в ваших дурацких розыгрышах?

Бог тоже пришел на свадьбу, Он стоял за деревом, так что наружу высовывался только краешек Его сияющей славы; я не знал в точности, планирует Он осенить эту грубую подделку своей благодатью или нет. Трудно себе представить, о чем думал Он в начале времен, когда планировал все, что случится в будущем, планировал с абсолютной точностью и подробностью, вплоть до мельчайших деталей вроде моих мыслей в этот вот момент о его тогдашних мыслях, планировал закат механической эры и детальную структуру эры последующей, а затем из дома выплыла невеста со своим кортежем, охристая цветом и очень симпатичная.

— Анна, — сказал священник, — обещаешь ли ты всемерно стремиться к достижению любых взаимоприемлемых компромиссов, могущих потребоваться для уменьшения напряженности, равно как и для достижения любых предварительно установленных целей, гармонично согласованных обеими сторонами в ходе соответствующих переговоров?

— Обещаю, — сказала миссис Дэвис.

— А ты, Томас, обещаешь ли ты разбираться в могущих возникнуть разногласиях скрупулезно, со всем спокойствием и внутренней честностью, используя любые возможности для проведения плодотворных дискуссий, постоянно стремясь к сближению точек зрения и не пытаясь использовать конфликтные ситуации к своей выгоде?

— Да, — сказал я.

— Ну что ж, — сказала миссис Дэвис, — вот мы и поженились. Я бы, пожалуй, сохранила свою фамилию, если ты, конечно, не возражаешь. Я всегда была миссис Дэвис, а твоя фамилия звучит как-то не очень красиво, ты только не сочти, милый, за обиду.

— Да ладно, — сказал я.

Гости (по большей части это были работники мексиканского ресторана) наперебой поздравляли нас и желали нам счастья, там были и Рауль, и Консуэло, Педро и Пепе протолкались к нам с распростертыми объятьями, и Блэйки тоже протолкался к нам с распростертыми объятьями. Бог стоял у столиков, глазея на энчилады и чалупы, и чили кон кесо, словно Он в жизни не видел ничего подобного, только уж в это позвольте не поверить.

Я обратился к нему, как велят нам все, за крайне немногими исключениями, основные мировые религии, от всего сердца: «Господи, Малый Отец всех страждущих и все такое прочее, я вот тут думаю, теперь, когда одна эра, механическая эра, завершается и наступает, по слухам, новая эра, так вот я думаю, не можешь ли Ты дать мне намек, ну хоть что-нибудь вроде намека, нет, не знамение, я не прошу Тебя о знамении, но хоть самый малюсенький намек, правда ли то, что нам рассказывают о Твоей сущности и о нашей сущности, прости милосердно, я знаю, как Ты относишься к сомнениям, вернее, я знаю то, что нам рассказывали про то, как Ты к ним относишься, но если Ты можешь хоть слегка намекнуть, аутентично ли то, что нам рассказывают, или все это просто куча апокрифической белиберды…»

Но Он уже отвратил от меня Свой сверкающий лик, озаренный безумно прекрасной улыбкой, и ушел, ушел, скорее всего проверять счетчики, желая уточнить эффективность использования благодати в данном регионе. Я ни в коем случае Его не осуждаю, мой вопрос был сформулирован крайне неуклюже, сумей я выразить свои мысли математически, Он, пожалуй, мог бы и заинтересоваться, только я никогда не умел выражать что бы то ни было математически.

После свадьбы миссис Дэвис объяснила мне смысл брака.

Брак, сказала она, есть институт, намертво сросшийся с конкретными особенностями механической эры.

Связи, благосклонно одобренные законом, суть овеществленные отражения законов механики, создаваемые по образу и подобию союзов технических вроде союза винта с гайкой, доски с шурупом или самолета с аэродромным автобусом.

Постоянство или непостоянство уз суть функции (1) материалов и (2) конструкции.

Существенным фактором, сказала она, является рост грамотности.

А также рост безграмотности.

Конструкция, сваренная мастером, который думаж не столько о сварке, сколько о своем лотерейном билете, неизбежно развалится.

Бог интересуется исключительно благодатью — чтобы все крутилось и гудело.

Внезапные потускнения, помрачения и полные отключения семейного света знаменуют не Божественное недовольство, но всего лишь Божественное небрежение программами повышения квалификации управляющего персонала среднего звена.

Он любит Самолично заниматься черновой работой, сказала она. С помощью Своего электрического фонарика. Он изо всех сил старается сделать как лучше.

Мы двое, она и я, также включены в общую приливно-отливную картину вселенских течений, со всеми вытекающими отсюда психологическими последствиями, сказала она.

— Горькое вперемежку со сладким, — сказала она.

За объяснением последовал развод.

— Ты намерена оспаривать развод? — спросил я у миссис Дэвис.

— Пожалуй, нет, — бесстрастно сказала она, — хотя, как мне кажется, одному из нас стоило бы этим заняться, хотя бы для смеха. Мне всегда казалось, что неоспариваемый развод противен самому духу развода.

— Верно, — сказал я. — У меня тоже возникало такое ощущение, и нередко.

После развода родился ребенок. Мы дали мальчику имя А.Ф.Т.-К.П.П.[56] Дэвис и отправили его в ту часть России, где люди доживают до ста десяти лет. Он так там и живет (возможно), ежегодно прирастая в мудрости и красоте. Мы с миссис Дэвис обменялись крепким рукопожатием, после чего она направилась на поиски Ральфа, а я на поиски Мод, ибо огонек надежды все еще теплится, страх перед тем, что все со временем приестся, не восторжествовал еще окончательно, а резервные генераторы все еще обеспечивают всем Божьим тварям надежное поступление благодати даже сейчас, на закате механической эры.

РЕБЕККА

Ребекка Варан пыталась поменять свою уродливую, рептильную, совершенно немыслимую фамилию.

— Варан, — сказал судья, — Варан, Варан, Варан, Варан. Нормальная фамилия, скажешь побольше раз и привыкаешь. Не понимаю, ну как это можно засорять расписание суда такой вот пустячной, мелкой, малозначительной тривиалыциной. К тому же в последнее время люди только и делают, что меняют свои фамилии. Изменение фамилии противоречит коренным интересам телефонной компании, электрической компании и правительства Соединенных Штатов. В иске отказано.

Варан залилась слезами.

Варан вывели из зала суда. С хризантемой из мятого «клинекса» под носом.

— Трепетная леди, — сказал кто-то. — А вы кто, школьная учительница?

Ну конечно же, идиот ты несчастный, конечно учительница. Ты что, не видишь, что несчастная женщина в полном расстройстве? Неужели ты не можешь оставить ее в покое?

— Вы же небось гомосексуальная лесбиянка, верно? Потому-то вы и не были ни разу замужем, верно?

Господи, ну да, да, конечно же она — гомосексуальная лесбиянка, пользуясь твоим оригинальным выражением. И не мог бы заткнуть свою пасть?

Ребекка пошла к проклятому дерматологу (новому проклятому дерматологу), но он сказал ровно то же самое, что и все прежние.

— Зеленоватый оттенок, — сказал он, — Легкая зеленоватость, некая генетическая аномалия. К моему крайнему сожалению, я бессилен помочь вам, миссис Варан.

— Мисс Варан.

— Я бессилен помочь вам, мисс Варан.

— Спасибо, доктор. Вы позволите мне дать вам что - нибудь за причиненное мною беспокойство?

— Пятьдесят долларов.

Дома Ребекку ожидало извещение о повышении квартплаты, начиная с позапрошлого месяца; бумажка хищно затаилась в почтовом ящике, как ученик, изготовившийся к удару.

Мне нужен новый пакет «клинекса». Или докторская степень. Иначе никак.

У нее мелькнула мысль, не засунуть ли голову в духовку. Но духовка была электрической.

Ребеккина любовница Хильда вернулась домой затемно.

— Ну и как оно? — спросила Хильда, имея в виду весь прошедший день.

— Хреново.

— Хм-м-м, — сказала Хильда, неторопливо смешивая две — для себя и для Ребекки — порции косорыловки с содовой.

Хильда очень красивая. Ребекка тоже. Они любят друг друга — дело, как все мы знаем, тонкое и весьма небезопасное. У Хильды длинные льняные волосы и чуть-чуть побольше красоты, чем у подруги, хотя тут мнения могут разниться. Безупречная, очень женственная фигура Ребекки является предметом всеобщего восхищения.

— Поздно ты сегодня, — сказала Ребекка, — Где ты была?

— Да выпила немного со Стефани.

— А с чего это ты вдруг придумала пить со Стефани?

— Она забежала ко мне в контору и сказала, давай выпьем.

— И куда вы пошли?

— «Беркли».

— Ну и как там у нее, у Стефани?

— Нормально.

— А чего это тебе так обязательно потребовалось пить со Стефани?

— Захотелось выпить, вот и все.

— У Стефани нет ни чуть-чуть зеленоватости, поэтому, да? Прелестная, розовенькая Стефани.

Хильда поднялась и поставила на проигрыватель прекрасную Си-энд-Даблъю[57] пластинку. «Прощание с Риманом» Дэвида Роджера, фирма «Атлантик», SD 7283. Роджер поет там такие мощные вещи, как «Голубая луна Кентукки», «Большая пятнистая птица», «Я двигаю дальше» и «Не слушая тебя». На этой пластинке вместе с ним записались уйма лучших нэшвиллских исполнителей.

— Розовый цвет совсем не главное, — сказала Хильда. — А Стефани, она все-таки малость занудная. Да ты и сама знаешь.

— Занудная не занудная, а ведь ты не отказалась с ней выпить.

— Да не интересуюсь я этой Стефани.

— Когда я выходила из зала суда, — сказала Ребекка, — какой-то мужик расстегнул мне молнию.

«Освободи меня, дай мне уйти», — пел Дэвид Роджер.

— А в чем ты была?

— В том же, что и сейчас.

— Ублюдок, — сказала Хильда, — но во вкусе ему не откажешь.

Она подошла к сидевшей на диванчике Ребекке, обняла ее и сказала:

— Я люблю тебя.

— Да иди ты на хрен, — устало сказала Ребекка, отталкивая Хильду, — Иди, милуйся со своей Стефани Сассер.

— Да не интересуюсь я никакой Стефани Сассер, — повторила Хильда.

Сплошь и рядом случается, что человек «отталкивает» именно то, во что ему больше всего хочется вцепиться обеими руками. Этот распространенный, хоть и весьма огорчительный психологический механизм бывает обычно связан (по моему мнению) с тем обстоятельством, что предлагаемое предлагается не совсем безукоризненно, иначе говоря, в нем присутствует некий крошечный ущерб, темное пятнышко. Но это — далеко не худшее, что бывает.

— Ребекка, — сказала Хильда, — а ведь мне и правда не нравится твоя зеленоватость.

Семейство Варанов (Varanidae) относится к подотряду ящериц, наряду с семействами гекконов, игуан, хамелеонов и веретениц. Согласно «Ларуссовой энциклопедии животной жизни» полный состав этого подотряда — двадцать существующих семейств плюс четыре вымерших, известных только по окаменелым останкам. Около двух с половиной тысяч видов, адаптировавшихся к самым разнообразным условиям жизни, ящерицы умеют ходить, бегать, ползать, зарываться в песок, лазать по скалам и деревьям, даже летать. Многие из них имеют весьма любопытные названия — гребнепалые гекконы, кровососы, ядозубы, василиски, летучие драконы, гологлазы.

— Раньше я этого вроде как не замечала, потому что я люблю тебя, но в общем-то твоя зеленоватость мне и вправду не очень нравится, — сказала Хильда. — Она немного…

— Так я и знала, — сказала Ребекка.

Ребекка ушла в спальню. Цветной телевизор оказался включенным, неизвестно зачем. В тусклом, зеленоватом сиянии развертывалось действие фильма «Зеленый ад».

Мне плохо, мне плохо.

Я займусь фермерским хозяйством.

Наша любовь, наша сексуальная любовь, наша любовь просто!

В спальню вошла Хильда.

— Ужин готов.

— А что там?

— Свинина с красной капустой.

— Я пьяная, — сказала Ребекка.

Слишком уж часто наши граждане оказываются пьяными как раз в те моменты, когда им лучше бы быть трезвыми, к примеру перед ужином. Опьянение заставляет человека забыть, куда он положил свои часы, ключи или бумажник, а также резко понижает его чувствительность к желаниям, нуждам и физическому благополучию окружающих. Причины чрезмерного употребления алкоголя понятны значительно меньше, чем результаты оного. Психиатры склоняются к мнению, что алкоголизм представляет проблему серьезную, однако разрешимую в некоторых случаях: общество анонимных алкоголиков не только популярно, но и действительно оказывает своим членам вполне реальную помощь, как говорят. А в целом все зависит от силы воли.

— Вставай, — сказала Хильда. — Прости, что я так сказала.

— Ты сказала правду, — сказала Ребекка.

— Да, — согласилась Хильда, — это правда.

— В начале ты не говорила мне правду. В начале ты говорила, что это очень красиво.

— Я и тогда говорила тебе правду, в начале мне казалось, что это очень красиво. Тогда.

Это самое «тогда», кульминационное слово Хильдиной последовательности из трех коротких фраз, является, при употреблении в подобном контексте, одним из самых ранящих слов человеческого лексикона. Ушедшее время! И прошлое, ушедшее вместе с ним. Чем измерить человеческую боль? Но не забывайте, что и Хильда тоже… Сложившаяся ситуация вызывает вполне оправданное сочувствие к Ребекке, однако, дорогой читатель, Хильде тоже не позавидуешь, ибо истина, как справедливо заметил Бергсон, предмет весьма горячий, равно обжигающий пальцы и тому, кто ее кидает, и тому, кто ловит.

— Ну и что же остается? — пьяно, но вполне логично спросила Ребекка.

— Я буду любить тебя, несмотря на…

Хочу ли я, чтобы меня любили несмотря на? А вы? А все остальные? Но не это ли происходит со всеми нами, до некоторой степени? Нет ли у всех нас той или иной существенной черты, которую следует милосердно упускать из вида? Я в упор не замечаю в тебе того, ты в упор не замечаешь во мне этого, вот так вот мы и упираемся из последних сил, чтобы не дай бог не нарушить размеренного хода своих до хруста накрахмаленных, благоухающих левкоями жизней. Такую политику можно определить как «оптимальное использование сложившейся ситуации» (по одежке протягивай ножки), унылая идея, всегда казавшаяся мне бесконечно далекой от американского идеала. Однако мое критиканство следует сопоставить с мнением других авторитетов, например покойного президента Маккинли, утверждавшего, что все мы должны утверждаться в благоприятном, пусть не всегда ликующем расположении духа, ибо сие есть единственно практичный и достойный образ действий.

Хильда погладила Ребекку по голове.

— Снег пошел, — сказала она. — Скоро все будет в снегу. И мы будем вместе, как и в прошлые снежные времена. Пить косорыловку у огня. Истина — это запертая комната, время от времени мы сшибаем с нее замок, а затем снова навешиваем. Завтра ты сделаешь мне больно, и я скажу тебе, что ты сделала мне больно, и так далее, и так далее. Хрен с ним. Вставай, вечнозеленая подружка, пошли ужинать.

Они сидят за столом. Над свининой с красной капустой поднимается вкусный пар. Они мирно обсуждают правление президента Маккинли, беспощадно ревизованное историками-ревизионистами. Рассказ кончается. Он был написан по нескольким причинам. Девять из этих причин останутся в тайне. Десятая состоит в том, что не нужно никогда забывать про человеческую любовь, которая вечно пребудет все такой же бесценной и неприглядной, что бы там ни было отстукано на барабане свежей страницы.

ПЛЕННИЦА

Пойманная мною женщина спросила, не могу ли я ее сфотографировать.

Я отснял три кассеты тридцатипятимиллиметровой пленки и направился, посвистывая, в фотолабораторию.

Я принес контактные отпечатки, и мы изучили их, один за другим. Женщина отметила маркером с полдюжины отпечатков — снимки, где она таращится в объектив. Она не отметила ни одного из улыбающихся снимков, хотя среди них были и очень удачные. Когда я принес пробные отпечатки (не успевшие еще высохнуть), женщина сказала, что они маловаты.

— Маловаты?

— Ты можешь их увеличить?

— До какого размера?

— А до какого ты можешь?

— У меня есть бумага двадцать четыре на тридцать шесть, хватит?

— Прекрасно!

Я взял кнопки и развесил по стенам ее комнаты огромные отпечатки.

— Сделай еще.

— Зачем?

— Хочу, чтобы они висели и в других комнатах.

— Такие же вытаращенные?

— Какие хочешь.

Я наделал отпечатков с улыбающихся негативов (а заодно отснял еще полдюжины пленок). Вскоре дом заполнился ее портретами, она была везде.

* * *

Позвонил М. и сообщил мне, что он тоже поймал женщину.

— Какую?

— Таиландку. Из Таиланда.

— Она говорит по-английски?

— Великолепно. Она рассказала мне, что там, у себя дома, она преподает английский.

— Высокая?

— Не меньше твоей. Может, даже чуть повыше.

— Что она делает?

— Вот прямо сейчас?

— Да.

— Полирует свои кольца. Я дал ей уйму колец. Целых пять колец.

— Ей понравилось?

— Думаю, да. Она надраивает их как бешеная. Как ты думаешь, можно из этого заключить, что она аккуратная?

— Посмотрим, не нужно торопиться с выводами. А моя кидает мячик.

— Что?

— Я дал ей мяч. Она любит спорт. Она закидывает мяч в мусорный ящик.

— А мяч не испачкается?

— Это не тот мусорный ящик, который с мусором. Это специальный мусорный ящик.

— Ну и как у нее, хорошо получается?

— У нее все хорошо получается.

Пауза.

— Моя играет на флейте, — сказал М. — Она попросила флейту.

— Вполне возможно, что и моя играет на флейте, только я ее об этом не спрашивал. Этот вопрос как-то не возникал.

— Бедняга К.,-сказал М.

— Да брось ты, что его жалеть, этого К.

— У К. нет ровно никаких шансов, — сказал М. и повесил трубку.

* * *

Я спросил: «О чем ты хочешь писать?»

— У тебя будет возможность прочитать письмо. Я не могу этому воспрепятствовать. Ты же сам отнесешь его в почтовый ящик, больше некому.

— Ты согласна не сообщать ему, где ты находишься?

— Это почти невозможно объяснить. Как ты сам понимаешь.

— Ты его любишь?

— Я очень долго тянула с ребенком. Шесть лет.

— И что это значит?

— Очевидно, я не была уверена.

— А теперь ты уверена?

— Я старею.

— Сколько тебе лет?

— В августе исполнилось тридцать два.

— Ты выглядишь моложе.

— Нет, не выгляжу.

Она высокая, в ее длинных темных волосах проглядывает — если получше присмотреться — седина.

Она говорит: «При первом нашем знакомстве ты был пьян, как сапожник».

— Да, я помню.

Я наткнулся на нее в самой рядовой ситуации, на вечеринке с коктейлями, и она сразу же занялась моими руками — сперва трогала их пальцами, а затем вцепилась в запястья, самым возбужденным и необузданным образом, продолжая при этом спокойно рассуждать о каких - то там фильмах.

Чудесная, необыкновенная женщина.

* * *

Она хочет сходить в церковь!

— Что?!

— Сегодня воскресенье.

— Я не видел церковь изнутри двадцать лет. Если не считать те, что в Европе. Соборы.

— Я хожу в церковь.

— В какую?

— Пресвитерианскую.

— Ты пресвитерианка?

— Была когда-то.

Я нашел в телефонном справочнике пресвитерианскую церковь.

Мы сидим в церкви бок о бок, ни дать ни взять супружеская парочка. Бежевый полотняный костюм преображает ее тело в нечто тихое, безопасное, по-воскресному благостное.

Слева и справа от кафедры, на высоких резных стульях, восседают два священника. Один молодой, другой старый. Они ведут службу по очереди. За нашими спинами располагается хор, солирующий тенор поразительно хорош, я даже оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него.

Мы встаем, садимся и поем вместе со всеми остальными, руководствуясь мимеографированным распорядком.

Старый священник, хрупкий, горбоносый, с коротким ежиком седых волос, одетый в черную сутану и тонкий белый стихарь с кружевами, стоит за кафедрой.

— Жертва, — говорит священник.

Он вскидывает глаза к галерее, где расположился хор, снова смотрит на нас и повторяет:

— Жертва.

Мы слушаем великолепную проповедь о Жертве с цитатами из Эврипида и А. Э. Хаусмана[58].

После службы мы едем домой, и я снова ее привязываю.

* * *

Это верно, что К. никогда никого не поймает. С таким-то топорным подходом к делу. Он бы еще слонялся по темным закоулкам с рогожным мешком в руках.

П. применяет маленькие стрелки со снотворным, выпускаемые устройством, замаскированным под воскресный выпуск «Нью-Йорк тайме».

Д. применяет шахматы, что, конечно же, несколько сужает его поле деятельности.

С. применяет заклятие, унаследованное им от прабабушки.

Ф. применяет свое недомогание.

Т. применяет лассо. Он способен крутить над самой землей двадцатифутовую петлю, впрыгивая в нее и выпрыгивая ногами, обутыми в стопятидесятидолларовые ковбойские сапоги ручной работы. Завораживающая картина.

С. обвиняют в ночной охоте с применением автомобильных фар, применительно к оленям законы нашего штата признают этот способ браконьерским. Однако в этих законах нет ни слова о женщинах.

X. применяет дионисический экстаз.

Л. профессионал высочайшей пробы. Насколько я знаю, у него их сейчас четыре.

Я применяю «Джека Дэниэлс».

* * *

Я стою рядом с одним из «вытаращенных» портретов и размышляю, а не вскрыть ли конверт под паром.

Возможно, это самая заурядная мольба о спасении.

Я решаю, что лучше уж мне не знать, что там в письме, и отправляю его по почте, вкупе с телефонным счетом и маленьким (25 $) пожертвованием на безнадежное,

но благородное начинание.

#9830; * *

Спим ли мы вместе? Да.

Ну что об этом скажешь?

Это — наименее странный аспект нашей временной совместной жизни. Это заурядно, как хлеб.

Она говорит мне, что и как. Иногда на меня снисходит вдохновение, в такие моменты я не нуждаюсь в указаниях. Как-то я отметил место на полу, где мы занимались любовью, крестиком из лейкопластыря. Увидев этот крестик, она рассмеялась. Откуда следует, что иногда я способен ее развеселить.

О чем она думает? Откуда мне знать? Возможно, она воспринимает происходящее как небольшое отступление от своей «настоящей» жизни, нечто вроде пребывания в больнице или, скажем, участия в большом жюри, собранном для рассмотрения дела об убийстве, когда присяжных полностью изолируют от общества в какой-нибудь гостинице. Я ее преступно похитил, что безусловно ставит меня в положение виновного — обстоятельство, позволяющее ей относиться ко мне мягко и снисходительно.

Она восхитительная женщина и прекрасно осведомлена о своей восхитительности, а потому проявляет (вполне оправданно) некоторое самодовольство.

Веревка имеет длину в сорок футов (то есть женщина может свободно перемещаться на сорок футов в любом направлении) и представляет собой в действительности нитку — мерсеризированный хлопок цветового оттенка 1443, изготовлено в Белдинге.

Что она думает обо мне? Вчера она бросилась на меня и трижды злобно ударила в живот книгой — «викинговским» однотомником Мильтона. Позднее я посетил ее в ее комнате и был удостоен самого теплого приема. Она позволила мне наблюдать, как она делает физические упражнения. Каждое упражнение имеет свое название, и я уже знаю все эти названия: «бумеранг», «арбуз», «вращение бедрами», «ромб», «хлыст», «объятие», «фары», «закрутка сидя», «лебедь», «лук и стрела», «черепаха», «пирамида», «кувырок», «аккордеон». Ее движения поразительно эротичны. Я встал на колени и дотронулся до нее. Она улыбнулась и сказала, не сейчас. Я вернулся в свою комнату и стал смотреть телевизор — «Огромный мир спорта», футбольный матч в Сан-Паулу.

* * *

Пойманная женщина курит трубку. У ее трубки длинный, изящно изогнутый чубук и белая фарфоровая чашечка, разрисованная маленькими красными цветочками.

— А уж чопорный, — говорит она неожиданно, — словно ему пять зонтиков в задницу загнали.

— Кто?

— Мой супруг. И все же он очень приличный человек. Конечно же в этом нет ничего необычного. Если разобраться, очень многие люди очень приличны. Таких, я думаю, большинство. Даже ты.

Нас окутывает аромат ее особого (дамская смесь) табака.

— Все это сильно смахивает на кино. Не сочти мои слова за критику. Я люблю, когда как в кино.

Меня охватывает легкое раздражение. Столько усилий, а она вдруг про какое-то там кино, ничего лучше придумать не может.

— Это не кино.

— Кино, — говорит она, — Кинокинокинокино.

* * *

Позвонил до крайности возбужденный М.

— Моя заболела, — говорит он.

— А что такое?

— Не знаю. Она словно в каком-то ступоре. Не хочет есть. Не хочет полировать. Не хочет играть на флейте.

Пленница М. - безжопая, очень стильная женщина, обладающая далеко не незначительной красотой.

— Она тоскует, — говорю я.

— Да.

— Это плохо.

— Да.

Я притворяюсь, что задумался, — М. любит, чтобы к его неприятностям относились серьезно.

— Поговори с ней. Скажи ей так: «С тобой, о леди, я в раю, пленен и опьянен».

— Откуда это?

— Это цитата. Очень могущественная.

— Я попробую. Опьянен и пленен.

— Нет. Пленен и опьянен. Хотя, пожалуй, так, как ты сказал, будет лучше. Пленен в конце.

— О'кей. Так я и скажу. Спасибо. Я люблю свою больше, чем ты — твою.

— Нет, не больше.

— Конечно больше.

Я сунул в рот большой палец правой руки, откусил

его и предложил М. сделать то же самое.

#9830; * *

Крайне медлительный почтальон принес женщине ответ на ее письмо.

Я смотрю, как она вскрывает конверт.

— Вот же ублюдок, — говорит она.

— Что он пишет?

— Невероятный ублюдок.

— Так что там?

— Я предоставляю ему возможность спасти меня на белом коне — много ли в этой жизни подобных моментов истинного величия? — а он рассусоливает, как они с дочкой хорошо живут. Как это здорово, что теперь она почти не плачет. Как спокойно стало в квартире.

— Вот же ублюдок, — говорю я, почти не скрывая радости.

— Я прямо вижу, как он сидит на кухне у микроволновой печи и читает этот свой «Роллинг Стоун».

— А он что, читает «Роллинг Стоун»?

— Он считает «Роллинг Стоун» классным журналом.

— Ну, если…

— Ему не полагается читать «Роллинг Стоун». Этот журнал нацелен на другую аудиторию. А с этого мудилы песок сыплется.

— Ты в ярости.

— Мягко сказано.

— Ну и что же ты намерена сделать?

Она на секунду задумывается.

— А что у тебя с рукой? — спрашивает она, обратив наконец внимание.

— Ничего, — говорю я, пряча перевязанную руку за спину. (Само собой, я не отгрыз палец напрочь, хотя и надкусил его весьма основательно.)

— Отведи меня в мою комнату и привяжи, — говорит она. — Я хочу его поненавидеть.

Я отвожу ее в ее комнату, сам же иду в свою комнату и сажусь смотреть «Огромный мир спорта» — международный турнир по фехтованию в Белграде.

* * *

Наутро, за завтраком, пойманная женщина обратила всю свою ярость против меня.

Я дерьмо, самовлюбленный попугай, телевизионный маньяк, пустозвон, скользкий тип, чудовищный трус, трусливо воспользовавшийся, и т. д. и т. д. И я слишком много пью.

Все это абсолютно верно. Я и сам зачастую прихожу к аналогичным выводам, особенно — по не совсем ясной причине — в моменты сразу же после просыпания.

Я подложил себе на тарелку кусок канадского бекона.

— Мелкий пакостник, привыкший все делать исподтишка. — Она распаляла себя все дальше и дальше. — Человек, который…

Я лювлю ее в видоискатель «Пентакса» и отщелкиваю новую серию кадров. В ярости.

Поимка женщины неизбежно влечет за собой некую трудность: исходный поступок задает стандарт, который почти невозможно поддерживать, тем более — превзойти.

* * *

Она говорит:

— Он хочет забрать у меня ребенка. Он хочет оставить ребенка у себя. Он похитил мою дочку.

— Когда ты вернешься, она будет на месте. Можешь не сомневаться.

— Когда это будет?

— Спроси у себя самой. Тебе решать.

— Хм.

Почему я не могу жениться на одной из них и прожить с ней в ссорах и разладе всю остальную жизнь? Я уже пробовал.

— Сними меня еще.

— Я снимал тебя вполне достаточно. Я не хочу больше никаких снимков.

— Тогда я уйду во вторник.

— Вторник. Прекрасно. Это будет завтра.

— Завтра вторник?

— Да.

— О!

Она хватает мяч и притворяется, что хочет разбить окно.

— А бывало так, чтобы ты поймал женщину снова — после того, как ты поймал ее однажды?

— Это почти неслыханно.

— А почему бы и нет?

— Так не бывает.

— Почему?

— Не бывает, и все тут.

— Завтра. Ох, Господи.

Я иду на кухню и берусь за мытье посуды — чем больше ты делаешь черной работы, тем лучше к тебе относятся, это я уже усвоил.

* * *

Я вхожу в ее комнату. Там стоит Л.

— Что у тебя с рукой? — спрашивает он.

— Ничего, — говорю я.

Все взгляды устремляются на мою перебинтованную руку — это длится какое-то мгновение, недостаточно долго.

— Так ты ее поймал? — спрашиваю я.

Л. профессионал высочайшей пробы, несравненный, О. Дж. Симпсон нашего извращения.

— Это я его поймала, — говорит женщина.

— Погоди, погоди. Так это не делается.

— Я изменила правила, — говорит она. — Я с радостью предоставлю тебе экземпляр новых правил, которые я записала здесь, вот в этом блокноте.

Л. лыбится, как выхухоль, он явно доволен, что его поймала такая классная женщина.

— Погоди, погоди, — говорю я, — Сегодня еще не вторник!

— А мне это по фигу, — говорит она. Она улыбается этому Л.

Я ухожу на кухню и начинаю отскребать микроволновку при помощи «Фэйри».

Изменить правила — насколько это смело и оригинально! Она и вправду на редкость одухотворенная личность.

«Французский русский рокфор или оливковое масло с уксусом», — бормочет она во сне — не иначе как работала прежде официанткой, это подсказывает мне логика.

* * *

Пойманная женщина делает обратное сальто из положения стоя.

Я бешено аплодирую. Больно большому пальцу.

— Где Л.?

— Я отослала его прочь.

— Почему?

— У него нет интересных проблем. К тому же он сделал с меня неудачный набросок.

Она демонстрирует мне набросок углем (Л. известен как прекрасный рисовальщик), и я вижу, что сияние ее красоты несколько затуманено — там, на этом наброске. Скорее всего, Л. заранее нервничал, что не сможет превзойти мои фотографии.

— Бедняга Л.

Пойманная женщина снова крутит сальто. Я снова аплодирую. Что сегодня, вторник или среда? Я не помню.

— Среда, — говорит она. — В среду моя дочка ходит на танцы и ночует чаще всего не дома, а у своей подруги Регины, которая живет близко к тому месту, где у них танцы. Так что мне нет никакого смысла возвращаться в среду.

* * *

Прошла неделя, а она все еще со мной. Она уходит постепенно.

Если бы я повырывал ей все волосы, ее не полюбил бы никто, кроме меня. Но она не хочет, чтобы я повырывал ей все волосы.

Ради нее я надеваю различные рубашки: красную, оранжевую, серебристую. Ночью мы держимся за руки, до самого утра.

ПРИОБРЕЛ Я ГОРОДОК

Так вот, я купил себе маленький городок (Галвестон, штат Техас) и для начала сказал всем, что никому не нужно никуда переезжать, что мы организуем все постепенно, без спеха, никаких скоропалительных перемен.

Они и радовались, и не очень чтобы верили. Я прогулялся до порта, посмотрел на склады хлопка, рыбные рынки и всякие такие установки, как-то там связанные с распространением нефти по всему свободному миру, и подумал: «Сюда бы еще несколько яблонь. Да, это было бы очень мило». Затем я вышел на этот самый бульвар, где посередке растут толстенные пальмы высотою футов по сорок или не знаю уж там сколько, а по обеим сторонам — олеандры, он тянется квартал за кварталом, а в конце упирается в безбрежную ширь Мексиканского залива, а по обеим сторонам его — импозантные такие здания и еще большая католическая церковь, сильно смахивающая на мечеть, и дворец епископа, и симпатичная такая сараюха из красного кирпича, где собираются шрайнеры[59]. Какой милый городок, думал я, он меня прекрасно устраивает.

Он устраивал меня настолько прекрасно, что я тут же начал его перестраивать. Очень медленно, осторожно. Я попросил скольких-то там людей освободить от своего присутствия один из кварталов по Первой стрит, а затем снес их жилища. Я разместил этих людей в «Галвес-отеле», это лучший отель города, расположен прямо на набережной, и позаботился, чтобы все их номера были с красивым видом из окна. Эти люди всю свою жизнь мечтали пожить в «Галвес-отеле», но не могли, потому что у них не было на это денег. Теперь они были в восторге. Я снес их жилища и разбил на освободившемся месте парк. Мы засадили его всем, что только бывает, а еще поставили миленькие железные скамейки зеленого цвета, а посередине — маленький фонтан, все самое обыкновенное, стандартное, мы не старались поразить кого - то своим воображением.

Я был доволен. Все люди, жившие в четырех кварталах, окружавших снесенный квартал, получили нечто, чего у них прежде не было: парк. Они могли сидеть в нем на лавочках и все такое. Я пошел посмотреть, как они там сидят. Некий чернокожий человек уже играл в моем новом парке на бонго. Я ненавижу эти барабанчики, бонго. Я начал было говорить ему, что перестань долбить по этим долбаным бонго, но затем я сказал себе: нет, так нельзя. Ты обязан позволить ему играть на этих долбаных бонго; если уж ему так хочется, это одна из прискорбных издержек демократии, за которую я горой. Затем я начал обдумывать новое размещение людей, которых я выселил, не могли же они жить в этом роскошном отеле до скончания века.

Только я не имел никаких идей относительно нового микрорайона, кроме одной: в нем не должно проявляться излишнего воображения. Поэтому я решил поговорить с одним из этих людей, одним из тех, кого я выселил, парнем по имени Билл Колфилд, который работал в оптовом табачном заведении на Меканик-стрит.

— Вот ты, — спросил я его, — в каком доме хотелось бы тебе жить?

— Ну, — сказал он, — что-нибудь не очень большое.

— Угу.

— Может, — сказал он, — с верандой по трем сторонам, чтобы можно было сидеть и смотреть. Еще, может, крытый дворик.

— А на что вы будете смотреть?

— Может, деревья, ну и там лужайки.

— То есть ты хочешь, чтобы у дома был участок.

— Ага, это было бы здорово.

— Какой участок ты себе представляешь, какого размера?

— Ну, такой, не очень большой.

— Понимаешь, тут возникает одна проблема. Всего мы располагаем таким-то и таким-то количеством земли, но каждый из вас захочет получить свой кусок, чтобы смотреть на него, а в то же время никто не захочет смотреть на соседей. Приватное смотрение, вот в чем штука.

— Ну, в общем, да, — согласился Билл, — Хотелось бы, чтобы оно вроде как приватное.

— Ладно, — сказал я, — тащи карандаш и посмотрим, что тут можно придумать.

Мы начали разбираться, на что же там можно будет смотреть, и сразу пошли сплошные трудности. Ведь когда смотришь, ты же не хочешь смотреть все время на одну и ту же вещь, ты хочешь иметь возможность смотреть по крайней мере на три разные вещи, а то и на четыре. Проблему разрешил Билл Колфилд. Он положил передо мной коробку. Я открыл ее и увидел внутри паззл с портретом Моны Лизы.

— Глянь-ка здесь, — сказал он, — Если каждый кусок земли будет как кусок этой вот головоломки, а линия деревьев на каждом участке будет прямо по контуру этой загогулины — вот оно и получится. Ч.Т.Д. и вся любовь.

— Прекрасно, — сказал я, — Только куда же люди будут ставить свои машины?

— В огромный подземный гараж со всеми надлежащими удобствами, — сказал Билл.

— О'кей, но как же тогда сделать, чтобы каждый из домовладельцев имел свободный доступ к своему домовладению?

— Между двойными линиями деревьев будут скрываться тенистые, с прекрасным покрытием дорожки, аккуратно обсаженные бегониями.

— Идеальные охотничьи угодья для громил и сексуальных маньяков, — заметил я с сомнением.

— А откуда им взяться? — удивился Колфилд, — Ты же купил весь наш город и уж никак не потерпишь, чтобы в нем ошивались подобные личности.

Он был прав. Я купил весь этот город и смогу, скорее всего, справиться с этой проблемой. Я совсем запамятовал.

— Ладно, — сказал я, — попробуем. Не знаю только, не проявим ли мы тут излишнего воображения.

Так мы и сделали, и все вышло совсем неплохо. Жалоб не было — кроме одной-единственной. Ко мне пришел человек по имени А. Г. Барти.

— Послушайте, — сказал он. Его глаза то ли горели, то ли сверкали, точно не знаю, не рассмотрел, день был пасмурный, — Мне все кажется, что я будто живу в какой-то огромной, бредовой головоломке.

Он был прав. Если посмотреть сверху, он жил аккурат посередине гигантской репродукции «Моны Лизы», но я счел за лучшее скрыть это обстоятельство. Мы позволили А. Г. превратить свое кривое землевладение в стандартный участок сто на шестьдесят футов, вслед за ним то же самое сделали еще несколько человек — некоторым, похоже, нравятся прямоугольники. Правду сказать, это даже улучшило общую картину. Наткнувшись в «Тенистой Дубраве» (давая название микрорайону, мы старались не проявлять излишнего воображения) на прямоугольник, человек изумляется. Это очень хорошо.

Я сказал себе:

Приобрел я городок Очень маленький Очень миленький.

Все это время я использовал свое право собственности настолько осторожно и настолько — скажу без ложной скромности — тактично, что невольно напрашивался вопрос: не слишком ли робко я развлекаюсь — при таких-то расходах (я угрохал чуть не половину своего состояния). Тогда я вышел на улицу и перестрелял шесть тысяч собак. Операция не только доставила мне огромное удовлетворение, но и чудесным образом преобразила город к лучшему. Теперь его собачье население составляло всего лишь 165000 при человеческом населении около 89000. Далее я пошел в редакцию «Ньюс», здешней утренней газеты, и написал передовицу, где заклеймил себя как гнуснейшую тварь, подобных которой не было на Земле со дня Творения, и неужели мы, жители этого прекрасного города, каждый из которых является свободным гражданином Америки, вне зависимости от расы и вероисповедания, будем прозябать в бездействии, когда один человек, один человек, если эту гнусную гадину можно назвать таким словом, и т. д. и т. д. Я отнес статью в отдел городской хроники и попросил напечатать ее на первой полосе, крупным шрифтом, в жирной рамке. Я поступил так из опасения, что они побоятся сделать это сами, а также потому, что видел когда-то фильм Орсона Уэллса, где парень пишет ядовитую заметку насчет кошмарного выступления своей собственной безголосой жены в опере, этот поступок всегда казался мне очень порядочным — с определенной точки зрения.

Ко мне пришел человек, чью собаку я застрелил.

— Ты убил Батча, — сказал он.

— Батч? Это который из них Батч?

— Одно ухо коричневое, другое белое, — сказал он. — Очень дружелюбный.

— Послушайте, мистер, — сказал я. — Я перестрелял шесть тысяч собак, так неужели вы думаете, что я помню какого-то Батча?

— Батч это все, что было у нас с Нэнси, — сказал он. — У нас нет детей.

— Могу вам только посочувствовать, — сказал я, — Но не забывайте, что весь этот город принадлежит мне.

— Знаю, — сказал он.

— Я единственный его владелец и сам устанавливаю все правила.

— Слышал я такое, слышал, — сказал он.

— Мне жаль насчет Батча, но он попал под большую кампанию. Вы должны были держать его на поводке.

— Тут я не спорю, — сказал он.

— Вы должны были держать его в доме.

— Но должно же бедное животное выходить иногда наружу.

— И пакостить на улицах?

— Да, — сказал он, — это, конечно, проблема. Собственно говоря, я просто хотел сказать тебе, что я чувствую.

— Вы мне этого так и не сказали, — сказал я. — И что же вы чувствуете?

— Я чувствую огромное желание расшибить тебе башку, — сказал бывший хозяин покойного Батча и показал мне обрезок водопроводной трубы, принесенный им для означенной цели.

— Поступив подобным образом, — заметил я, — вы схлопочете себе на задницу уйму приключений.

— Да, я понимаю.

— Вы почувствуете себя малость получше, но не стоит забывать, что мне принадлежат и тюрьма, и судья, и пол-люция и местное отделение Американского союза гражданских свобод. Полностью, с потрохами. Вы шарахнете меня по черепу, а я вас — по хабеас корпусу.

— Ты не посмеешь.

— Мне случалось делать и похуже.

— Ты, — сказал он, — черствый, злокозненный человек. В том-то все и дело. Ты будешь жариться в аду, гореть в геенне огненной, и не будет тебе ни милости, ни снисхождения, ни хоть легкого сквозняка, ниоткуда.

Он ушел, вполне удовлетворенный таким объяснением. Я был вполне удовлетворен удачным разрешением нашего конфликта, лучше уж быть в чьем-то там представлении черствым, злокозненным человеком, чем сводить близкое знакомство со ржавым обрезком трубы, к тому же я все еще оставался в выигрыше (шесть тысяч собак — это вам не кот начхал). В общем, я был полным хозяином этого маленького, очень миленького города и не мог придумать никаких новых нововведений, вернее сказать, любое нововведение, приходившее мне на ум, неизбежно поставило бы меня в один ряд с покойным губернатором Луизианы Хью П. Лонгом. Дело в том, что я влюбился в жену Сэма Хона. Как-то я забрел в эту лавку на Тремонт-стрит, где продают всякую восточную ерунду: бумажные фонарики, дешевый фарфор, бамбуковые птичьи клетки, плетеные скамеечки для ног и т. д. и т. п. Она была ниже меня, и я, помню, подумал, что никогда еще не встречал в женском лице столько доброты. Просто что-то невероятное, лучшее лицо, какое я видел.

— Я не могу, — сказала она, — потому что я замужем за Сэмом.

— За Сэмом?

Она указала на кассу, за которой сидел молодой, интеллигентного вида китаец, сидел, всем своим интеллигентным видом показывая, что в гробу он видел таких клиентов.

— Ужасная новость, — вздохнул я, — Скажи мне, любишь ли ты меня?

— Чуть-чуть, — сказала она, — но Сэм мудрый и добрый, и мы с ним имеем одного с третью очаровательного ребенка.

Она ничуть не выглядела беременной, однако я все равно ее поздравил, а затем вышел на улицу, нашел копа и велел ему купить порцию Полковник-Сандерсовского Кентуккского Жареного Цыпленка, экстра-хрусткого. Я поступил так из чистой вредности. Коп покорно пошел выполнять унизительное поручение, а что ему было делать? Я думал:

Я имею городок

Очень маленький

Жутко миленький

Не могу оказать людям помощи

Зато могу причинять им боль

Стрелять ихних собак

Поганить им жизнь

Проявлять воображение

Сажать деревья

Лучше оставить их в покое?

Кто это решает?

Жена Сэма оказалась женой Сэма Желать ее нехорошо.

Так что я съел Полковник-Сандерсовского Кентуккского Жареного Цыпленка, экстра-хрусткого, и продал Галвестон, штат Техас, одной из финансовых групп. В итоге я крупно подзалетел, но зато усвоил важный урок: не бери на себя роль Бога. Есть много людей, знавших это давным-давно, но я же никогда не сомневался, что есть много людей, которые и умнее меня, и соображают быстрее, а к тому же — имеют в союзниках Божественную благодать и статистическую вероятность. Не знаю, может, я испортил все избытком воображения, хотя и старался изо всех сил, чтобы такого не случилось. Я почти ничего не сделал, я проявлял предельную сдержанность. Бог делает куда худшие вещи, ежедневно, в любой самой маленькой семье, чем сделал я в масштабах целого города. У него гораздо больше воображения. К примеру, я все еще желаю жену Сэма Хона. Это чистая пытка. Все еще желаю жену Сэма Хона и боюсь, что это навсегда. Это вроде как если у тебя вырывают зуб. Целый год подряд. Один и тот же. Такой вот образчик Его воображения. Мощь и сила.

Ну, и что же дальше? А дальше я взял вторую половину своего состояния, переехал в Галена-парк, штат Техас, и зажил там припеваючи, тихо и незаметно, и когда мне предложили баллотироваться в попечительский совет местной школы, я сказал: спасибо, но у меня нет детей.

СЕРЖАНТ

Дневальный взглянул на бумагу и сказал: «Да нет, тут все в порядке. Неси ее в комнату 400». Я сказал: «Да ты послушай».

Дневальный взглянул на меня: «Я сказал, комната 400». Я сказал что-то про адвоката.

Дневальный поднялся на ноги. «Ты знаешь, что это такое?»- спросил он, указывая на торчавшего в холле Эм-Пи.

Я сказал: «Да», я еще не забыл. — О'кей. Комната 400. Возьми это с собой.

Он отдал мне бумагу.

Я подумал: «Да должны же они разобраться, раньше или позже». И: «Врач обязательно им скажет».

Врач сказал: «Ну, привет, юный воин».

* * *

Другой сержант вскинул на меня глаза.

— Чего-то быстро ты дослужился до сержанта.

— Я всегда был сержантом, — сказал я, — В тот, прошлый, раз я тоже был сержантом.

— Меня произвели раньше, — сказал он, — так что я для тебя старший по званию.

Я сказал: «Нет, если учесть, что первоначально меня произвели где-то в пятьдесят третьем».

— Пятьдесят третий? — удивился он, — Это какая ж была война?

Я сказал, что с корейцами.

— Слышал я про такую, — сказал он, — слышал. Но у тебя большой перерыв.

Я сказал, что да, большой.

— А тут у нас, — сказал он, — сплошные ново-мать их - бранцы. Они не шибко-то любят армию.

— Я-то думал, что все они добровольцы, — сказал я.

— Их загнала в добровольцы экономическая свистопляска, — сказал он, — Ребята прослышали, что орел какает раз в месяц, как по часам[60].

Я промолчал. Его фамилия была Томголд.

— Они начнут закатывать учебные гранаты под твою койку, как только мы научим их выдергивать чеку, — сказал он.

Я сказал, что ничего такого со мной не будет, потому что я и вообще здесь случайно, что все это ошибка, что я свое давно отслужил, что скорее всего документы на мое увольнение поступят со дня на день.

— Да и то сказать, — сказал он, — видок у тебя не то чтобы слишком юный. Ты как, трахаться-то еще можешь?

* * *

Я вошел в казарму и включил свет.

— Вольно, ребята, не вскакивайте, — сказал я.

Множественное число оказалось излишним, в казарме был всего один человек. Он скинул ноги с койки и сел, щурясь на лампочку.

— О'кей, солдат, подъем.

— А сколько времени, сардж?

— Уже пять сорок пять, солдат; одевайся и следуй за мной. Где все остальные?

— Вероятно, не вернулись еще из города, сардж.

— У них что, круглосуточные пропуска?

— Пропуска, это обязательно, как же без этого, сардж. Уйма пропусков. Гляди, у меня ведь тоже есть пропуск.

Он показал мне какую-то бумажку.

— А что, сардж, хочешь, я и тебе выпишу пропуск?

Я сказал, что я вообще здесь случайно, что я давно

свое отслужил, что все это ошибка.

— Так ты что, сержант, хочешь, чтобы я сварганил тебе документы на увольнение? За такое дело придется платить.

Я сказал, если командир части узнает про такие делишки, тебя засадят в тюрьму.

— А хочешь, сержант, я устрою тебе какой-нибудь приказ? Как ты насчет непыльной командировки на Гавайи?

Я сказал, что не хочу ни во что такое ввязываться.

— Если уж ты ввязался в это, — сказал он, — надо ввязываться и в то. Ты не мог бы потушить свет, когда будешь выходить?

* * *

Старшим инспектором оказался полковник ВВС со значком парашютиста и генеральской портупеей. Он сказал: «Понимаете, сержант, я знаю только то, что вот здесь, на этой бумаге».

— Да, сэр, — сказал я, — но не могли бы вы запросить центральный архив?

— Они пришлют мне точно такую же бумагу, как эта.

Я сказал, что во время Корейской войны прослужил

за океаном шестнадцать месяцев, а затем был направлен в Форт Льюис, штат Вашингтон, где служил под началом капитана Ллуэллина.

— В вашем личном деле нет ничего подобного, — сказал полковник.

— А может, оно не мое? Мало ли на свете однофамильцев?

— Однофамилец с тем же именем и личным номером?

— Полковник, я свое уже оттрубил. Двадцать лет тому назад.

— Что-то вы слишком молодо выглядите.

— Мне сорок два года.

— Нет — если верить этим бумагам.

— Но там же все не так.

— Будь вы кобылой, — хихикнул полковник, — я посмотрел бы вам в зубы.

— Да, сэр.

— О'кей, сержант, мы подвергнем этот вопрос тщательному рассмотрению.

— Спасибо, сэр.

Я сидел на краешке кровати, разглядывая свою крошечную спальню, безукоризненно начищенные сапоги в количестве двух пар, ровным строем висящие рубашки, все наплечные лычки — в одну сторону.

«Все по заслугам, — думал я, — тут и возразить нечего.

Что заслужил, то и получил».

* * *

— Сержант, — сказал он, — я буду вам крайне благодарен.

Я сказал, что вряд ли смогу одолжить ему пятьдесят долларов, столько у меня, пожалуй, и нет.

— А вы проверьте свои карманы получше, сарджи, — сказал лейтенант, — А может, у вас есть банковский счет?

— Да, — сказал я, — есть, только не здесь.

— Моя мамочка захворала, — сказал он, — и мне нужно пятьдесят долларов, чтобы съездить на автобусе домой. Вы же не хотите препятствовать моей поездке в направлении моей больной мамочки, не так ли?

— А что с ней? — спросил я.

— С кем?

— С вашей мамой.

— Я оставлю вам в залог свою электрическую сковородку, — сказал лейтенант, показывая мне упомянутый им предмет.

— Я и вообще не должен быть в армии, — сказал я, — Какие-то раздолбай все перепутали.

— А откуда вы родом, сарджи-сан? На этой сковородке вы сможете готовить себе блюда своей национальной кухни.

Я сказал, что в сержантской столовой кормят в общем-то неплохо — если сделать скидку на обстоятельства.

— Так вы что, не хотите одолжить мне пятьдесят долларов?

— Я этого не говорил, — сказал я.

— Сержант, я могу приказать вам одолжить мне пятьдесят долларов.

— Я знаю это, сэр.

— Сделав так, я нарушил бы устав, сержант.

— Да, сэр.

— Я не умею ни читать, ни писать, сержант.

— Вы не умеете ни читать, ни писать?

— Если об этом узнают, у меня будут жуткие неприятности.

— Совсем не умеете?

— Хотите клюшку для гольфа? Я продам вам клюшку для гольфа. Пятьдесят долларов.

Я сказал, что не играю в гольф.

— А как же моя бедная мамочка?

Я сказал, что очень ему сочувствую.

— Я езжу синим автобусом, сержант. Он идет до самого Гэйнсвилла. Вы ездили когда-нибудь синим автобусом, сержант?

* * *

Я подошел к капеллану, дергавшему в помещении для отдыха ручки игрального автомата. Я сказал ему, что не слишком люблю армию.

— Что за чушь, — сказал капеллан, — ты ее любишь, любишь, любишь, иначе тебя попросту не было бы здесь. Каждый из нас, сержант, находится там, где все мы находимся, потому, что мы хотим находиться там, где мы находимся, а также потому, что Господь хочет, чтобы мы находились там, где мы находимся. Каждый живущий находится в верном месте, ты уж мне поверь, иногда может показаться, что это не так, но ты мне поверь, ты мне поверь, что все это происходит по Божьему промыслу, у тебя нет, случаем, при себе четвертаков?

Я дал ему три четвертака, завалявшиеся у меня в кармане.

— Спасибо, — сказал он, — я нахожусь там, где надо, ты находишься там, где надо, что заставляет тебя думать, что ты отличен от меня? Ты думаешь, Господь не знает, что Он делает? Я нахожусь здесь, чтобы проповедовать Клекочущим Соколам Тридцать третьей дивизии, и, если бы Господь не желал, чтобы я удовлетворял духовные нужды и потребности Клекочущих Соколов Тридцать третьей дивизии, неужели я бы находился здесь? Что заставляет тебя думать, что ты так уж отличен от меня? Труд, мальчик мой, труд, вот что имеет значение, забудь обо всем прочем и трудись, твой труд сам за себя скажет, твоя служба протекает вполне успешно, три нашивки и две сержантские лычки, жаловаться не на что, а теперь оставь меня, оставь меня, и чтобы больше я тебя не видел, ты слышишь, сержант? Ну и молодец.

Труд? — подумал я.

* * *

У ворот меня остановили двое Эм-Пи.

— Куда это вы направляетесь, сержант?

Я сказал, что я иду домой.

— Вот оно как, — сказал тот, что подлиннее. — А увольнительная у тебя есть?

Я показал им пропуск.

— А чего это ты намылился в такое несусветное время, сержант? Сейчас же четыре утра. И где твоя машина?

Я сказал, что у меня нет машины, я думаю дойти до города пешком, а там сесть на автобус.

Эм-Пи глядели на меня как на психа.

— В такое время, да в таком тумане?

Я сказал, что люблю прогуливаться в предрассветные часы.

— А где твои шмотки, сержант? Каждый, отбывающий в самоволку, должен иметь сумку, специально для того предназначенную. У тебя что, нет сумки?

Я вытащил из кармана форменной куртки бритву и чистую футболку.

— Из какого ты подразделения, сержант?

Я назвал свое подразделение.

— На бритве грязь, — сказал тот, что покороче.

Мы сгрудились вокруг бритвы, чтобы рассмотреть ее получше. На ней была грязь.

— А этот твой пропуск, — добавил короткий, — здесь подпись генерала Захарии Тэйлора. Он же вроде как помер, или нет?

* * *

Я стою на узком карнизе, окружающем казарму на уровне третьего этажа. Карниз каждую секунду готов обрушиться, а я не могу залезть в окно, которое кто-то забил изнутри гвоздями.

— Эй, ловчила, — кричит кто-то с автостоянки, — ты сейчас навернешься.

— Да, да, — говорю я, — я сейчас навернусь.

— Прыгай сюда, вниз, — говорит она, — и я покажу тебе секреты, хранящиеся под моей юбкой.

— Да, — говорю я, — конечно. Слышал я такое, слышал.

— Прыгай, красавчик, — говорит она, — не пожалеешь.

— Да, — говорю я, — До какого-то момента.

— Ничего страшного не случится, — взывает она, — Ну разве что расшибешь башку.

— Я не хочу расшибать башку, — говорю я, отчаянно цепляясь за мягкие, прогнившие сосновые доски.

— Давай, солдатик, давай, — говорит она, — тебе же там не слишком удобно.

— Да делал я уже все это, — говорю я. — Двадцать лет тому назад. Почему я обязан повторять все с начала?

— А ты и вправду выглядишь вроде как старовато, — говорит она, — Ты что, контрактник или что? Спускайся, змееныш мой сладкий, спускайся.

Я то ли прыгнул, то ли нет.

* * *

«Все по заслугам, — думал я, — тут и возразить нечего. Что заслужил, то и получил».

Капитан сказал: «Сержант, причините вред этому человеку».

— Да, сэр. Какому из них?

— Тому, у которого красный галстук.

— Вы хотите, чтобы я причинил ему вред?

— Да, при помощи вашей винтовки М-16.

— Человек с красным галстуком. Синий костюм.

— Верно. Ну, за дело. Стреляйте.

— Черные ботинки.

— Да, сержант, этот. Вы что, тянете время?

— Мне сдается, он штатский, сэр.

— Вы отказываетесь выполнять приказ, сержант?

— Нет, сэр, я не отказываюсь, просто мне кажется, что я не смогу этого сделать.

— Прицельтесь из своего оружия и стреляйте, сержант.

— Он же даже не в форме, сэр, на нем костюм. И он не делает ничего такого, просто стоит.

— Вы отказываетесь выполнить прямой приказ командира?

— Я как-то не расположен к этому, сэр. Слабость какая-то во всем теле.

— Хорошо, сержант, если вы не желаете причинить вред человеку в красном галстуке, я предлагаю вам альтернативу. Вы можете начинять маслины маленькими луковицами — для генеральских «мартини».

— Я могу сделать выбор?

— В генеральской столовой имеется восемьсот тысяч галлонных банок с маслинами и четыреста тысяч галлонных банок с маленькими луковичками. Тут есть над чем задуматься.

— У меня аллергия на лук, сэр. Жуткая. Я буквально выхожу из строя.

— Ну что ж, сержант, перед вами прелестная задача.

Я даю вам тридцать секунд.

* * *

У генерала белая рубашка с короткими рукавами, ситцевая, в узкую полоску юбка и очки в тонкой золотой оправе.

— На этот раз — четыре маслины, сержант.

Я сказал: «Пенелопа».

ШКОЛА

Ну вот, вывели мы всех этих детишек сажать деревья, это потому, что мы решили, что… что это — необходимая часть образования, увидеть, как, ну, вы понимаете, корневая система… а также чувство ответственности, забота о чём-то, за что ты лично отвечаешь. Вы понимаете, о чём я. И все деревья засохли. Апельсиновые деревья. Не знаю, почему они засохли, просто засохли — и всё тут. Может, почва какая-нибудь не такая, а может — саженцы, привезённые из питомника, были какие-нибудь такие. Мы послали жалобу. Так вот, у нас там было тридцать детей, каждый или каждая из этих детей посадил или посадила своё дерево, и у нас получилось тридцать засохших деревьев. Дети смотрели на эти тоненькие коричневые прутики и чуть не плакали, это было крайне удручающее зрелище.

Всё бы ещё и ничего, но только за пару месяцев до истории с деревьями передохли все змеи. Хотя мне кажется, что змеи — ну, причина того, что змеи откинули копыта, состояла в том, что… как вы помните, отопление было отключено на четыре дня, по случаю забастовки, так что это вполне объяснимо. Это было нечто такое, что можно было объяснить детям, из-за забастовки то есть. Никто из их родителей не разрешал им пересекать линию пикетов, и они знали, что забастовка и что это значит. Поэтому, когда забастовка кончилась и всё началось снова и мы нашли змей, они не слишком встревожились.

Что касается грядок, их, я думаю, просто переувлажнили, во всяком случае, теперь дети знают, что нельзя чересчур усердствовать с поливкой. Они очень заботились о грядках, ну и, наверное, кое-кто из них… ну, знаете, поливал ещё чуть-чуть, когда мы не видели. А может… вообще-то мне не хотелось бы думать о вредительстве, хотя у нас мелькала и такая мысль. Я хочу сказать, эта мысль приходила к нам в головы. Наверное, мы думаем так потому, что как раз перед этим умерли тушканчики, и белые мыши тоже умерли, и саламандра… ладно, зато они теперь знают, что нельзя носить их в пластиковых мешках.

Конечно же, мы так и знали, что тропические рыбки передохнут, это не стало для нас сюрпризом. С ними же как, на них только косо посмотришь, а они раз — и пузом кверху. Но по методическому плану требуется в какой-то там момент демонстрировать классу тропических рыбок, так что без них вроде и никак, а такое случается каждый год, ну и приходится это место просто побыстрее проскакивать.

Щенка у нас и вообще не должно было быть.

Щенка у нас и вообще не должно было быть, но девочка Мэрдок нашла этого щенка под Гристедовским грузовиком, и она испугалась, что, когда водитель кончит разноску и поедет дальше, щенок попадёт под колёса, поэтому она сунула его к себе в ранец и принесла в школу. Вот так у нас и появился этот щенок. Я только увидел щенка, сразу подумал, Господи Исусе, зуб даю, он проживёт тут недели две, а потом… и всё так и вышло. Его вообще не должно было быть в классе, на этот счёт даже есть какое-то постановление, но ведь не скажешь же им, что щенка здесь нельзя, когда щенок уже здесь, вот тут, прямо перед ними, бегает по полу и тяв - тяв-тявкает. Они назвали его Эдгар — то есть, в смысле, назвали моим именем. Они получали массу удовольствия, бегали за ним и кричали: «Сюда, Эдгар! Молодец, Эдгар!» А потом прямо животики надрывали. Им нравилась эта двусмысленность. Мне она тоже нравилась. Я совсем не возражаю, чтобы надо мной подшучивали. Они сделали щенку маленький такой домик в кладовке и всё такое. Я не знаю, отчего он сдох. Переволновался, наверное. А может, у него не было нужных прививок. Я вытащил его оттуда ещё до прихода детей. Я проверял кладовку каждое утро — знал, что этим всё и кончится. Я отдал его завхозу.

А ещё был этот корейский сирота, класс усыновил его по программе «Помоги Детям», это значит, все дети ежемесячно приносят по двадцать пять центов, такая идея. И всё получилось как-то очень неудачно, фамилия ребёнка была Ким, и мы то ли усыновили его слишком поздно, то ли ещё что. Мы не знаем, почему он умер, в письме про это ничего не было, зато они предлагали нам усыновить какого-нибудь другого ребёнка, приложили несколько интересных анкет, но у нас уже не хватило духа. Класс воспринял это крайне болезненно, дети начали (я так думаю, никто не сказал мне этого в лоб) подозревать, что что-то с нашей школой не так. Но я не думаю, чтобы в нашей школе было что-нибудь уж особенно плохое, бывают и лучше, бывают и хуже. Просто такая полоса неудач. Вот, скажем, у нас скончалось необычайно много родителей. Было, насколько я помню, два инфаркта и два самоубийства, один утонувший родитель и четверо погибших вместе, они на машине разбились. Один инсульт. Ну и обычная высокая смертность бабушек-дедушек — хотя, пожалуй, в этом году она была повыше обычной. А на закуску — трагедия.

Трагедия произошла, когда Мэтью Уэйн и Тони Маврогордо играли в котловане, который роют для нового федерального административного корпуса. Там был штабель толстых брёвен, у самого края котлована. Сейчас это дело в суде, родители утверждают, что брёвна были плохо уложены. Не знаю, что тут правда, а что нет. Странный был год.

Я забыл упомянуть отца Билли Брандта, его грабитель зарезал. Схватился с человеком в маске, который залез к ним в дом, тот его и зарезал, насмерть.

Однажды у нас в классе была дискуссия. Они меня спрашивали — куда они ушли? Деревья, саламандра, тропические рыбки, Эдгар, папочки и мамочки, Мэтью и Тони, куда они ушли? И я сказал, я не знаю, не знаю. А они сказали, а кто же знает? А я сказал, никто не знает. А они сказали, правда, что смерть придаёт жизни смысл? А я сказал, нет, это жизнь придаёт жизни смысл. Тогда они сказали, но не является ли смерть, взятая во всей её основополагающей значимости, средством, позволяющим трансцендировать профанность обыденного существования в направлении…

Я сказал, да, вполне возможно.

Они сказали, нам это не нравится.

Я сказал, а кому бы такое понравилось?

Они сказали, да куда ж это годится?

Я сказал, никуда не годится.

Они сказали, а не могли бы вы сейчас заняться любовью с Элен (наша ассистентка), чтобы мы посмотрели, как это делается? Мы знаем, что Элен вам нравится.

Элен мне действительно нравится, но я сказал, что не буду.

Мы много об этом слышали, сказали они, но никогда не видели.

Я сказал, что меня уволят, что это никогда, или почти никогда, не делается напоказ. Элен отвернулась к окну.

Они сказали, пожалуйста, ну пожалуйста, займитесь любовью с Элен, мы нуждаемся в утверждении ценностей, мы боимся.

Я сказал, что им не следует бояться (хотя сам я часто боюсь) и что ценности присутствуют повсеместно. Элен подошла и обняла меня. Я несколько раз поцеловал её в лоб. Мы держали друг друга в объятиях. Дети были очень возбуждены. В дверь постучали и я открыл, к нам вошёл новый тушканчик. Дети радостно завопили.

ВЕЛИКОЕ ОБЪЯТЬЕ

Последний завтрак, после того как я сказал ей, состоял из яичницы с бифштексом. Кровавая Мэри. Три ломтика хлеба. Она не могла плакать, пыталась, но не вышло. Пришел Торговец Шарами. Он сфотографировал событие. Затем он создал Воздушный Шарик Последнего Завтрака После Того Как Я Сказал Ей — светлый, цвета сливочного масла, шарик. «Такие вещи выходят у меня великолепно», — сказал он. Шаровик не отличается особой скромностью. Я в жизни не слышал, чтобы кто-либо считал его скромным. «Этому шарику предстоит стать сверхзнаменитым и общепризнанным, он — документальное свидетельство самородных богатств человеческой души, безыскусный холщовый стяг события. Булавочной Леди никогда не проткнуть этот шарик, никогда, пусть она обнимает меня хоть сотню лет». Мы были рады, что сделали ему приятное, внесли свой вклад в его карьеру.

Торговец Шарами не продает свой товар детям.

Дети обступят Торговца Шарами и скажут: «Шаровик, дай нам синий шарик», а Торговец Шарами скажет: «Мотайте отсюда, детишки, эти шарики только для взрослых». Тогда дети скажут: «Да брось ты, Шаровик, дай нам красный шарик, и зеленый шарик, и белый шарик, дай, у нас есть деньги». — «Да не нужны мне ваши детские деньги, — скажет Торговец Шарами. — Детские деньги мокрые и противные, их возьмешь, и сразу руки станут мокрыми и противными, ты вытрешь их о штаны, и штаны твои тоже станут мокрыми и противными, а если захочешь поесть и сядешь на стул, даже стул станет мокрым и противным, пропустите мужчину в коричневой шляпе, он хочет шарик». Тогда дети скажут: «Пожалуйста, Шаровик, ну пожалуйста, мы хотим пять желтых шариков, которые никогда не лопаются, мы хотим их хлопнуть», — «Никакого хлопа из моих прекрасных желтых шариков у вас не выйдет, — скажет Торговец Шарами, — Красный шарик лопнет пораньше, зеленый шарик лопнет попозже, а вот желтый шарик, он не лопнет никогда, хоть вы топчите его, хоть палкой тыкайте, а к тому же Торговец Шарами не продает свой товар детям, это против его правил».

Торговец Шарами не разрешает себя фотографировать. Ему есть что скрывать. Сверхискусный Шаровик, он не хочет, чтобы другие украли его движения. Здесь же все в одном жесте — точном, продуманно непродуманном верном движении.

Торговец Шарами продает Шарик Усталости и Шарик Ora Pro Nobis[61], Рунный Шарик и Шарик Последнее Что Надо Сделать Перед Сном, эти шарики имеют цвет шафрана, корицы, соли и сельдерея соответственно. Он продает Шарик Еще Не Время и Шарик Иногда. Он работает в цирке, в каждом цирке. Некоторые люди не ходят в цирк, а потому не встречают Торговца Шарами, не получают возможности купить у него Шарик. Это печально. Почти большая часть населения любого данного города в любой данный момент не находится в цирке. Что весьма прискорбно. Они не получат возможности купить коричневый Шарик Сэр Исайя Берлин, который можно лелеять всю жизнь и передать для дальнейшего лелеянья детям. «Я не торгую Пустопорожними Шариками, — говорит Торговец Шарами, — Пусть ими торгуют другие, пускай они, эти другие, плодят в своих носках все эти мокрые, противные детские деньги. Эй, мистер, это у вас что, фотокамера? А ну-ка брысь отсюда». Торговец Шарами продает Шарик Этих Самых Дел Которые Я Должен Был Сделать Но Не Сделал, бежевый такой шарик. И Шарик Баллады о Бешеной Хунте — красный, конечно же. Торговец Шарами стоит под теплым, реденьким дождем рядом с попкорновым автоматом, расхваливая свой товар — Шарик Вот Бы Я Был, Шарик Мысли Бузони, Шарик Прободенной Диафрагмы, Шарик Не Надо Так. Эй, Шаровик, а какой тут мой шарик? Шарик Картеля Изготовителей Петель? А может — Шарик Видит Бог Я Сделал Все Возможное?

Однажды Торговец Шарами встретит Булавочную Леди. Это предрекают карты и звезды, кофейная гуща и внутренности жертвенных животных. Булавочную Леди, женщину, чей наряд сплошь утыкан булавками, рядами булавок и отдельными булавками, разбросанными как попало, одна булавка здесь, другая там, у нее восемь тысяч булавок, а может и десять тысяч булавок или даже двенадцать тысяч. Булавочная Леди говорит правду. Торговец Шарами обнимет Булавочную Леди, а может — она его; так или иначе зрелище будет незабываемое. Они обнимутся и вместе покатятся с холма, когда-нибудь руки Торговца Шарами сомкнутся на булавках Булавочной Леди; грабки Булавочной Леди обхватят шарики Торговца Шарами. Они вместе покатятся с холма. У Булавочной Леди есть Булавка Я Хочу, И Все Тут. У нее есть Булавка Постучи По Дереву. У нее есть Булавка Вкрадчивых Уговоров, у нее есть Булавка Никогда Больше, говорят, у нее есть даже Булавка Последней Просьбы Потрясенного Политика. Ее ремесло — проколы. Когда проколы получат широкое признание и всеобщее одобрение, право осуществлять их будет полностью отдано женщинам, так говорит Булавочная Леди.

У Булавочной Леди есть Булавка Завтра Вечером, ужасная и неотвратимая, как говорят ее видевшие. День, когда Торговец Шарами и Булавочная Леди покатятся вместе с холма, день великого объятья, будет неимоверно страшен. Лошади будут срываться с привязи и скакать куда глаза глядят. Обычные люди будут прятать головы в полиэтиленовые мешки. Мне не хочется думать об этом дне. Ты хлопнешь все свои шарики сам, Шаровик? Или тебе потребуется помощь? Булавочная Леди, как это вышло, что ты такая колкоколкая? Это что-нибудь, связанное с твоим детством?

Торговец Шарами начнет Шариком Милость Не По Доброй Воле, Не Протыкать, Не Сжигать.

Булавочная Леди парирует Булавкой Ой, Я Совсем Позабыла.

Торговец Шарами сделает выпад Шариком Почти Прекрасного. Булавочная Леди ответит Булавкой Они Меня Недолюбливали. Торговец Шарами извлечет Шарик Последний Выход, Пока Не Случилось Непоправимое. Булавочная Леди ударит Булавкой Никогда Не Знаешь Наверняка. Торговец Шарами пустит в дело Шарик Лучших Дней, Булавочная Леди — Булавку Белейшего Вина.

Это будет ужасающе, мне не хочется думать об этом.

Булавочная Леди говорит правду. Торговец Шарами не то чтобы лжет. Ну кто осмелится назвать Туманный Шарик ложью? Булавочная Леди более прямолинейна. Торговец Шарами менее прямолинеен. Их позиции полуантипротивоположны. Они катятся с холма вместе, в двух случаях из трех. Проколи его, Булавочная Леди. Раздувайся, Шаровик. Когда он создал наш шарик цвета сливочного масла, мы почувствовали себя получше. Немного получше. Наше событие плавно влетело в мир, стало полезным для многих. «Тут у меня Шарик Последнего Спектакля, — говорит Торговец Шарами, — Вполне приличный шарик. Некоторым он нравится. Некоторым он понравится. У меня есть Шарик Слишком Ужасного. Не каждый шарик доставляет удовольствие. Не каждый шарик способен причинить радость. Но я настоятельно утверждаю, что эти шарики имеют право быть услышанными! Подпустите поближе мужчину в красном плаще, он хочет шарик.

Шарик Быть Может. Лучший из моих шариков».

НАША РАБОТА И ПОЧЕМУ МЫ ЕЙ ЗАНИМАЕМСЯ

Восхитительный том за восхитительным томом вылетали из-под взмыленного пресса-

Печатники вытерли черные ладони о штаны и подрегулировали полотно, чуть-чуть увеличив нажим справа, где в четком, тщательно выровненном черном тексте начали появляться крошечные белые крапинки.

Я взял кувалду и сказал в телефонную трубку:

— Так вот, если он сюда заявится, получит кувалдой прямо в физиономию.

— Четырехфунтовая кувалда может сильно попортить его физиономию

— Четырехфунтовая кувалда может раздолбать его физиономию в хлам

Я положил трубку и пошел на склад посмотреть, хватит ли краски на остаток ночных тиражей.

— Да, суровые были дни, — вздохнул старый печатник, — Ни на вот столько не отходи от оригинала, даже если он вылетает в окно, так мы говорили, и неред…

Но тут вошел этот тип Уэллс Фарго, держа револьвер в расслабленной левой руке, как рекомендует учебник.

Ствол револьвера глядел вниз, словно этот тип собирался

Но тут наш казначей, старый Клэйборн Макманус

Ручки сейфа

Сколь сладостный вид нам открылся.

Он извлек пачку футболок с Элисом Купером, только что нами напечатанных, этот тип Уэллс Фарго схватил их свободной, поседевшей в трудах, рукой, небрежно попрощался локтем и помчал драгоценную продукцию туда, где сгорали от нетерпения умопомрачительно разряженные фэны.

А идя сегодня на работу, я заметил коричневый мерседес с плачущей женщиной внутри, она уронила лицо в ладони, прелестный белокурый затылок, мужчина за рулем не обращал внимания,

А идя сегодня на работу, я заметил коричневый мерседес с плачущей женщиной внутри, она уронила ладони, прелестный белокурый затылок, мужчина за рулем не обращал внимания, а

Но сегодня мы прогоняем Моксоновский путеводитель в шесть красок

Проблемы приправки, приводки, проступания, подачи Будут ли захваты верно захватывать лист? И я видел цифру «5», начертанную золотом. «Время простоя» играло важную роль в недавних переговорах, «время на умывание» грозит усложнить переговоры будущие. Перси передал Уильяму двухфунтовую банку желтой краски.

Уильям сидел на кровати в чем мать родила плюс черная шляпа. Ровена сидела на той же кровати, одетая в красное одеяло. Они делали все, что им заблагорассудится, мы не возражали, потому что они владельцы бизнеса. Нередко они шокируют корректоров до такой степени, что ошибки остаются невыправленными и приходится набирать заново, случается даже, что корректор, чьи мысли поглощены великолепием только что виденной сцены, вставляет дополнительные ошибки. Атласы представляют для Уильяма область особого интереса. Есть очень много мест, где он еще не был. — Вчера, — начал Уильям У вас свой образ жизни, у нас свой Срочный заказ от ресторана Le Foie de Veau на этикетки для спичечных коробок

Крошечный станочек, печатающий спичечные этикетки, приведен в готовность, барабан обтянут, печатная форма «Le Foie de Veau» вставлена на место. Мы сгрудились вокруг столика, с восхищением наблюдая за работой этикеточного станка. Он совсем как игрушечная паровая машина. Все его очень любят, хотя у нас есть и печатная машина, огромная, как эсминец, с командой в тридцать пять человек, со своим собственным камбузом, со своим лазаретом, со своим оркестром. Мы печатаем деньги для Колумбии и Деяния Апостолов, земельные законы и отпечатки пальцев.

— Мои туфли для танцев заржавели, — сказала Ровена, — потому что я очень долго не вылезала из этой постели.

Преступников, и календари с Большим Каньоном, и самоклеящиеся ярлыки, в некоторых вещах не видно смысла, но это не наше дело усматривать смысл, наше дело — поцеловать бумагу стереотипом или клише, как уж там надо на этот раз, и позаботиться, чтобы не было избытка краски, и о растровой структуре иллюстраций, и чтобы крошечный рассекатель правильно рассекал поток краски.

Уильям принялся надраивать танцевальные туфли Ровены стальной мочалкой. «Вчера», — сказал он

Агенты бесчисленных фирм врывались в цех с новыми заказами, каждый агент трещал по швам от изобилия новых заказов

А старый Люсьен Франк таскал через цех на погрузчике огромные рулоны «Люксус офсетной # 2»

— Вчера, — сказал Уильям, — я видел, как шесть Сабреттовских хот-договых лотков на колесиках двигались колонной по одному вдоль осевой линии Джейн-стрит в сопровождении медленно катившей полицейской патрульной машины. У лотков были желто-синие зонтики, каждый из них приводился в движение пожилым человеком болезненного вида. Пожилые люди не только болезненно выглядели, но и были малы ростом — среди них не было ни одного выше пяти футов и шести дюймов. Насколько я понимаю, они направлялись к Шестому участку. Будь у меня при себе черная шляпа, достаточное количество людей и коней и арканов и автоматов а также практичная революционная идеология и/или жизнеспособная мифологическая система, я мог бы их спасти. Увести их в горы, где они пировали бы всю ночь у костра упоительными Сабреттовскими хот-догами, запивая, возможно, из пенных бочонков Баллантайновского эля, развлекались соревнованиями по расщеплению булок и метанию квашеной капусты.

Он вскрыл двухфунтовую банку желтой краски зубами.

— Стремный ты чувак, — нежно пропела Ровена

— Мальчику это в кайф

Мы отвернулись от этой сцены из-за того, чем они вознамерились заняться, и снова выпили водки. Ибо, хотя мы тоже по большей части стремные, это не от водки. Это, скорее… Что я хочу сказать, если краска у тебя в крови, трудно отмыть от нее руки и больше не пачкать или держать руки подальше от восхитительных гарнитур, аккуратно разложенных по огромным наборным кассам.

Анонс гротеск

Компакта

Купер полужирный

Гельветика светлый

Мейор

Микрограмма жирный

Профиль

Ринглет

На днях «Фигаро», которая тоже печатается у нас, язвительно отозвалась об одном из наших изданий… Разбить газетную матрицу? Но это наша матрица…

Старый Кермит Дэш только что повредил себе палец гильотиной. «Ничего страшного, Кермит, — сказал я, бинтуя рану, — Я и сам боюсь этой гильотины. Всегда боялся. Не бери в голову, подумай лучше о пособии, положенном тебе за эту первую фалангу до конца твоих дней. А теперь возвращайся на место и режь бумагу». Я хлопнул Кермита по заду, хотя ему уже восемьдесят и от его зада остались одни воспоминания

Мы печатаем «Оксфордскую книгу американской жратвы»

Ровена протянула Биллу новый косяк, я и сам мог бы ей заинтересоваться, не будь она причастна к Администрации, а значит — неприкосновенна для нас, самозабвенно преданных работников. И еще проблема, куда запрятать убийственную статистику в Доуском «Ежегодном обзоре летательных аппаратов». Хэнк Уиттеборн, наш главный дизайнер, предлагает попросту ее не печатать, «случайно» забыть. Идея не лишена привлекательности, однако

Хрясть! Кто-то что-то швырнул в самое большое из наших окон. Это листок бумаги и кирпич, обернутый вокруг него. Записка:

Милостивые государи

Если вы все еще живете и дышите

Если вы упорствуете в следовании путем

Подмазывания фасада эксплуатации

штукатуркой качественной печати

Искренне

Да о чем они? Кто, как не мы, заключил и выполнил контракт на всю Танберскую революцию, от первых воззваний, набранных от руки намеренно выщербленным и исцарапанным готическим шрифтом, до официальных бланков Департамента постоянных перемен и контроля за ценами (Ультима 18 пунктов, бумага верже)? Но Уильям поднял руку, и мы дали ему слово, потому что он босс.

— Хорошо, — сказал он, — быть представителем буржуазии. Мальчику нравится быть представителем буржуазии. Буржуазность доставляет ему удовольствие. Ему тепло и уютно. Он может беспокоиться о своих предприятиях. В смысле, что бы такое еще предпринять. О своих предприятиях и своих бриошах. Своих налогах на собственность. О производительности труда своих рабочих. О своих предприятиях/бриошах/налогах/рабочих/лендровере. О рукоятке своей шпаги. О своих

Он иногда преполняется ненавистью к себе, Уильям, он, но не мы. У нас есть наша опьяняющая работа, и наш девиз «Рост производства или смерть», и наши дополнительные льготы, и наша любовь к Уильяму (вот только не лапал бы он Ровену за тазовые кости в рабочее время, если бы только он снял черную шляпу и надел штаны, пиджак, рубашку, носки, и)

Я контролировал заключку печатной формы Детройтского телефонного справочника. И тут кто-то рассыпал все «Е», такое тоже бывает

— Никто ни с места! Теперь пусть каждый нагнется и подберет пять ближайших к нему литер. Теперь следующие пять. Спокойно, без суеты. Кто-нибудь позвоните в Оценку ущерба, пусть пришлют еще водки, постной ветчины и бинтов. Теперь следующие пять. Каждый, кто наступит на литеру, схлопочет кувалдой по зубам. Теперь следующие

Если бы только мы могли ограничиться спичечными этикетками.

Но не спичечные этикетки наш удел. Наш удел выдавать полтора миллиона оттисков в сутки. В следующем квартале эта цифра будет превышена на двадцать процентов, если только

— Кожа, — говорит Уильям.

— Кожа?

— Кожа, — говорит он с подчеркнутым ударением. — Ну, эта штука, чем обтягивают коров.

Очередная великая идея Уильяма будет связана с кожей. Я рад это слышать. Его прежние великие идеи сделали нашу компанию великой.

Новый станок, чтобы печатать подземные телефонные столбы

Новый станок, чтобы печатать копоть на копченой колбасе

Новый станок для начертания цифры «5» золотом

Все это перегружает его сердце. У меня есть кувалда, и я расшибу в хлам любого, кто станет угрозой, пусть и самой отдаленной, для образа жизни нашей компании. Мы знаем, что мы делаем. Администрация не скупится на водку. Наше несравненное мастерство не имеет себе равных. Наша репутация пребудет недосягаемой вплоть до уничтожения нашего искусства другим, столь же высоким, но, к величайшему моему счастью, никем еще не изобретенным.

КРИЗИС

На первой странице мятежа мы читаем посвящение «Клементине». Прекраснодушные намерения, затем сборный репертуар органной музыки, а через несколько страниц множество оранжевых флагов в голове колонны. Легко не будет, но не будет и особенно трудно. Повсюду царит добрая воля, издали доносится беззаботная песнь гондольеров.

— Да, успех это все. Необходим для подъема духа, а также весьма полезен практически.

— Что попало в руки повстанцев на настоящий момент? Один зоопарк — не самый лучший из наших зоопарков — и кладбище. Повстанцы заходят в клетки наиболее ручных животных и нежно с ними играют.

— Положение может улучшиться, я ожидаю, что так оно и будет.

— Регистрационные процедуры, введенные ими на кладбище, весьма скрупулезны — все делается точно и справедливо.

— Не нужно думать, что дело ограничивается песнями, гитарами и хлопаньем в ладоши. Хотя это зачастую создает нужное настроение.

— Их методы вполне прямолинейны, ни грана хитрости и коварства. Роспуск, просачивание, пескоструйная обработка, взламывание и взрезание автогеном огнестойких дверей, отчуждение, повреждение водой, лекции с демонстрацией диапозитивов, тиски и зажимы.

— А скептицизм, пусть и абсолютно необходимый, не замечен в особой продуктивности.

— Повстанцы съели всю траву с обширной лужайки, окружающей Президентское сердце. Теперь этот огромный орган, Президентское сердце, бьется посреди голой пустоши.

— Это зависит от того, что ты хочешь сделать. Иногда люди не знают. Я имею в виду, не знают даже этого.

— Клементина числится в ряду величайших повстанческих вождей нашей половины столетия. На ее шляпе четыре кокарды.

— Некоторое время я ее любил. А потом все кончилось, как отрезало.

— Футболки повстанцев, замаскированные под обычные футболки ослепительной, непроницаемой для глаза белизной, видны повсеместно.

— Я не знаю, почему это кончилось, просто кончилось и все тут. Может, что-то во мне не так?

— Тщательный контроль за процессом голосования в других кантонах не дал результатов, явным образом благоприятных для какой-либо конкретной группы, скорее можно говорить о некоем обобщенном утверждении, могущем пойти на пользу любому, кто имеет в том нужду.

— Большая сосредоточенность на одной личности, чем это бывает обычно. А затем как отрезало.

— Журналистскому корпусу передали три или четыре фотография повстанческих генералов, темные очки светлые кудри, картинно раздуваемые ветром, афишный формат.

— Каждый раз, как я еду туда «метролайнером»[62], я непременно начинаю думать, как и чем можно помочь: лучшее планирование, более внимательное управление, более равномерное распределение доходов. Или что-либо совсем новое.

— Допущены очевидные промахи. Не попытались захватить Радиовещательный центр — грубейшее упущение. Нужно было разложить королевскую конную гвардию, выявить младших офицеров регулярной армии, недовольных своим положением, предложить им продвижение по службе или деньги, ничто из этого не было сделано.

— Да, вечер на площадке для гольфа! Я никогда не бывал там прежде — зеленая трава и везде сплошь лунки, флажки. Боюсь, мы там путались у всех под ногами, люди все время кричали нам, чтобы мы не путались под ногами. Мы-то думали, нам позволят тихо стоять и смотреть или ходить и смотреть, но, видимо, так не делается. Тогда мы пошли в прокатный пункт, взяли напрокат клюшки и сумки, повесили сумки через плечо, и это помогло нам на какое-то время. Мы гуляли со своими клюшками и сумками, любовались прохладной зеленью и яркой, красивой спортивной одеждой игроков. Теперь было малость получше, но нам все равно приходилось сообразоваться с некоей таинственной системой непонятных нам правил, мы постоянно оказывались в самом неподходящем месте в самый неподходящий момент, на нас кричали, мы на кого-то натыкались. В конце концов мы сказали черт с ним и ушли, чтобы не портить другим удовольствие, вернулись на автобусе в город, сдав конечно же сперва сумки и клюшки на прокатный пункт. Теперь мы хотим попробовать хай-алайные корты и футбольные стадионы, о которых тоже рассказывают много интересного.

— Не были выделены силы для изоляции Дворца. Не предпринимались ложные атаки, хотя их проведение вполне могло отвлечь ключевые правительственные части. Не были осуществлены ни блокирование аэропортов, ни нейтрализация спецслужб. Не было даже попыток сблизиться с важнейшими гражданскими деятелями и перетянуть их на свою сторону, о пропаганде почти забыли. Были растиражированы фотографии повстанческих лидеров, однако вскоре выяснилось, что эти «лидеры» не более чем актеры, выбранные за свои каменные лбы и подбородки да за длинные светлые волосы.

— Да, иногда они откалывали весьма забавные номера. Я искренне смеялся, задаваясь вопросом: ну и какое же все это имеет отношение к вам и ко мне? Наши рубежи проходят в мраморных вестибюлях этих зданий. Да, конечно же, стены вокруг лифтов выщерблены картечью, но это можно понимать как дружественные, совсем не бесполезные жесты, направленные на засвидетельствование кризиса.

— В настоящее время индивидуум, участвующий в групповых инициативах, всемерно стремится избежать доминирования, лидерство воспринимается как некое психологическое расстройство. Клементина никак не может этого усвоить, а потому неизменно вылезает вперед с предложением закрыть прения и проголосовать.

— Пожалуй, что и так. На моей памяти это была самая обыкновенная женщина — чудесная, тут я не спорю, но безо всякого там божественного ореола.

— Черное население благоразумно опасается отдать предпочтение одной из сторон — сидит себе дома и раз за разом крутит на проигрывателе наиболее чувственную часть «Тристана и Изольды».

— Согласно новейшим исследованиям мы чувствуем лишь двадцать пять процентов того, что должны бы чувствовать. Я понимаю, что в данном контексте выражение «должны бы» не слишком корректно.

— Послужили огромные колокола соборов обнищанию народа (на одном уровне) или обогащению народа (на другом уровне), как можно взвесить эти ценности, как их примирить?

— Они не сделают ровно ничего для беднейшего населения, кто бы там ни взял верх, это уж точно. Да и могут ли, даже при желании?

— Налет на окряные поля не был удачным, справочная служба повстанцев прямо шипит.

— Существует такая вещь, как точка воспламенения. К сожалению, иногда ее невозможно найти — даже если знаешь, как это делается.

— Мы гордимся, что тоже имеем мятеж, пусть даже слабенький и довольно плохо организованный, что еще раз заставляет нас обратиться к вопросам, заслуживающим самого серьезного внимания.

— Может, что-то со мной не так? Я не жалуюсь, а просто спрашиваю. У нас у всех есть своя работа, тревожит только отсутствие размаха. Возможно, двадцать пять процентов — цифра достаточно высокая. По слухам, он один из лучших, но по большей части люди редко нуждаются в его профессии. Но если уж нуждаются, то нуждаются, тут я не спорю. Коровы тоже грезят о смерти и боятся ее. Я не хочу сказать, что это может служить оправданием. Какое-то время я ее любил, я это помню. Он старается быть бодрым, не проявляя излишнего оптимизма, я вполне согласен с такой стратегией. Возможно, нам нужно провести еще одни выборы. Полицейские никогда не чувствуют себя лучше, чем в день выборов, когда их отношения с согражданами окрашиваются в мирные, даже шутливые тона. Им позволяется снимать фуражки. Полицейские подносят независимым наблюдателям кофе в бумажных стаканчиках или, наоборот, принимают у наблюдателей принесенные теми стаканчики с кофе, они стоят грудь навыкат рядом — но не слишком рядом — с машинами для голосования, сверкая идеально отглаженными мундирами и зеркально начищенными сапогами. Бравые сержанты подъезжают и отъезжают на патрульных машинах или мечутся, наводя порядок, и только агенты в штатском чувствуют себя одиноко.

— Как фокусник использует поразительную сжимаемость голубей, чтобы то находить их, то терять в совершенно пустом шелковом цилиндре, так же и повстанцы вкладывают обрывочные туманные значения в любые — пусть совсем и незначительные — свои действия.

— Я не оспариваю их права делать то, что они делают. Но меня смущают средства.

— Собрания, посвященные самокритике, дали совершенно неподъемное количество критического материала.

— Я решил, что что-то со мной не так.

— Мятежники никому ничего не обещали, а ведь в таких делах обещания едва ли не главное. Обещай они, к примеру, бесплатные продукты для каждого или там ночь любви, их усилия могли бы иметь…

— Да, успех это все. Неудачи случаются значительно чаще. В большинстве случаев человек достигает чего-то такого серединка на половинку, но, по счастью, все это всегда очень туманно, ты никогда не знаешь в точности своего положения. Что позволяет если не примириться с бытием, то хотя бы сохранять интерес к прочим его аспектам.

— Но даже самый неудачный мятеж имеет свои прекрасные моменты. Позвольте мне перечислить некоторые из них. Когда Клем подхватила упавшее было знамя. Когда первосвященник сплошь измазался беконным жиром и подвергся нападению рыжих собак, а Клем отпугнула их бомбой. Когда выяснилось, что все барабанные палочки остались на базе, а Клем сделала новые из обыкновенных шпонок, приобретенных в ближайшем магазине. Когда росомахи заставили линию обороны дрогнуть и заколебаться, а Клем предотвратила паническое бегство, топнув ногой раз, другой и третий.

— Когда она спустится с гор, я, пожалуй, ее навещу. Думаю, стоит попробовать.

— Далекие пальцы повстанческих отрядов подняты в страстном приветствии.

— Повстанческие бригады читают «Почему в Киеве дороги книги?» Лескова.

— Три мятежа назад воздух был чище.

— Тихое шуршание расклеиваемых мятежниками плакатов приводит нам на память Оклахому, где все как прежде.

КОРТЕС И МОНТЕСУМА

По той причине, что Кортес высадился на берег в день, означенный в древних писаниях, а также потому, что он был одет в черное, что его доспехи отливали серебром, по некоторой уродливости чужаков, взятых как целое, — по всем этим причинам Монтесума принял Кортеса за Кецалькоатля, великого бога, иже покинул Мексику в незапамятные годы на плоте, сплетенном из змей, дав на прощание клятву вернуться.

Монтесума дал Кортесу чашу для питья, вырезанную из яшмы.

Кортес обвил шею Монтесумы ожерельем из стеклянных бусинок, нанизанных на благоухающий мускусом шнурок.

Монтесума предложил Кортесу глиняное блюдо с маленькими, обжаренными до золотистого цвета кусочками мяса, однако Кортес отказался от подношения, он знал, что эти маленькие кусочки мяса — человеческие пальцы.

Кортес прислал Монтесуме огромную корзину испанского хлеба — того самого, о котором посланцы Монтесумы сказали после первой своей встречи с испанцами: «Что касается их пищи, она подобна пище человеческой, она белая, довольно легкая и чуть сладковатая…»

Кортес и Монтесума гуляют по набережной. В воздухе роятся зеленые мошки. Кортес и Монтесума держатся за руки, время от времени один из них высвобождает руку, чтобы смахнуть мошку.

Монтесума получает с гор сводки новостей, исполненные рисуночным письмом. Он предает их огню, чтобы Кортес не узнал, что там написано. Кортес подравнивает перед зеркалом черную бороду.

Донья Марина, индианка-переводчица, спит с Кортесом во дворце, предоставленном ему Монтесумой. Кортес просыпается, они пьют шоколад. «У нее очень усталый вид», — думает Кортес.

Кортес и Монтесума гуляют по набережной, держась за руки.

— Ты знаком с отцом Санчесом? — спрашивает Монтесума.

— Санчес, да… — говорит Кортес, — Что он там еще придумал?

— Сокрушает идолов, — говорит Монтесума.

— Да… — неопределенно кивает Кортес, — да. Он занимается этим везде, куда нас ни занесет.

Позднее вечером, во время концерта Кортеса кусает в лодыжку зеленое насекомое. Затем жук заползает в его бархатную туфлю. Кортес снимает туфлю, ощупывает ее изнутри, находит и извлекает жука. «Оно ядовито?» — спрашивает он донью Марину. «В высшей степени», — отвечает донья Марина.

Монтесума лично оперирует раздувшуюся лодыжку Кортеса. Он вынимает острый как бритва нож, взрезает укушенное место, высасывает из раны яд, сплевывает. Вскоре они с Кортесом снова гуляют по набережной.

Монтесума пишет своей матери: «Новообретенная откровенность нашей аристократии пришла как долгожданное облегчение. В прежние дни представители аристократии изо всех сил старались слиться с толпой, притвориться заурядными обывателями, теперь же они с не меньшим тщанием выставляют напоказ себя и свое высокое положение, не останавливаясь для того перед способами самыми омерзительными. Они снова щеголяют в алых перевязях с плеча на бедро, даже и тогда, когда прогуливаются по бульварам, снова вошли у них в моду огромные напудренные парики, снова на запятках их лимузинов появились ливрейные лакеи, да не по одному, а парами. Шум и гвалт от беспрестанных визитов, наносимых ими друг другу, не стихает от полудня до предрассветных часов…

Как я уже говорил, это разнузданное поведение нельзя не приветствовать. Ибо все мы уже устали от необходимости разбираться в бесконечном многообразии их притворства, устали разыскивать их тайные логова, отслеживать их перемещения — короче говоря, утомились необходимостью думать о них, необходимостью помнить об их существовании. При всем сходстве их новообретенной самоуверенности с безумными излишествами прошлого, она представляется меньшим из зол. Возникает, однако, любопытный вопрос: что сподвигло аристократию выйти из тени безвестности? Почему именно сейчас?

Здесь у нас многие придерживаются мнения, что это является прямым следствием нашествия дьяволов, столь досаждающих нам в последнее время. Не трудно видеть, что на фоне дьяволов выход аристократии из тьмы забвения на свет неизбежно представляется обстоятельством более или менее терпимым — что, конечно же, они и сами не могут не понимать. За все годы, отделяющие нас от последней Сумятицы, не видели мы такого количества плюющих и харкающих, громко портящих воздух, засыпающих все вокруг своими волосами дьяволов. Одновременно с дьяволами появились тараканы, тараканы огромные, как гладильная доска. Нельзя не упомянуть и испанцев…»

Группа враждебных Монтесуме аристократов проводит тайную встречу в Веракрусе под особым покровительством бога по имени Тескатлипока, «Дымящее зеркало». Спокойное обсуждение переросло в яростный спор, хлещет проливной дождь, опоздавшие к началу еле втискиваются в переполненную комнату.

Несмотря на свое положение любовницы Кортеса, донья Марина имеет еще одного любовника — весьма высокопоставленного индейца. Исповедуясь отцу Санчесу, она затрагивает и это обстоятельство.

— Его зовут Китлахуак? Здесь усматривается некая политическая выгода. Я не могу отпустить твои грехи, но непременно помяну тебя в своих молитвах.

В садах Теночтитлана боязливо шелестят новые, диковинные слова: гильотина, белый перец, искренность, темперамент.

Солдаты Кортеса проламывают стену за стеной — для того лишь, чтобы найти за этими стенами все те же мумифицированные трупики собак, кошек и священных птиц.

Кортес и Монтесума прогуливаются по набережной, держась за руки. Кортес нанял сыщика, чтобы следить за Монтесумой. Монтесума нанял сыщика, чтобы следить за отцом Санчесом.

— В Теночтитлане имеется всего лишь пять достаточно способных сыщиков, — говорит Монтесума. — Есть и другие, но я не прибегаю к их услугам. Лучше всего видения — лучше самых лучших сыщиков.

На вершине великой Куэ, то есть пирамиды, Кортес с размаху бьет по изображению бога Уицилопочтли, что значит «Синий колибри», и сдирает с него золотую маску. На месте низвергнутого идола воздвигается образ Пресвятой Девы.

— Головы испанцев, — говорит донья Марина, — Хуана де Эскаланте и пятерых других были надеты в ряд на копье. Головы их лошадей были надеты в ряд на другое копье, установленное чуть ниже первого.

Кортес кричит.

Вбегают стражники, сперва — Кристобаль де Олид, за ним следует Педро де Альварадо, чуть позже к ним присоединяются де Ордас и де Тапиа.

Кортес взбешен. Он выбегает из дворца на площадь, где его встречает и приветствует Монтесума. Два владетельных аристократа стоят слева и справа от Монтесумы, поддерживая его руки, широко раскинутые в приветствии.

Они обнимают Кортеса руками Монтесумы. Еле сдерживая гнев, Кортес шепчет Монтесуме на ухо.

Монтесума подносит руку к груди, извлекает из складок одежды длинную кактусовую колючку и до крови колет себе в ухо.

Донья Марина гуляет по набережной со своим любовником Китлахуаком, Владетелем Дворца Унавоженных Вод.

— На заре своей юности, — говорит Китлахуак, — я учился в школе вместе с Монтесумой. Он резко отличался ото всех нас своим поразительным целомудрием. Весьма религиозный человек, весьма образованный — я готов заложиться, что именно об этом они и беседуют, Монтесума и Кортес. Теология.

Донья Марина продевает ладонь между его поясом и спиной.

Берналь Диас дель Кастильо, которому предстоит написать «Истинную историю завоевания Новой Испании» стоит на площади, строгая палочку мескитного дерева. Провозглашается Веракрусская Декларация, в которой осуждается дружба Монтесумы с Кортесом, противоречащая коренным интересам всех представителей мексиканского народа, вплоть до их нерожденных еще потомков.

Кортес и Монтесума гуляют по набережной.

— Мне особенно нравится Дух Святой, — говорит Монтесума, — Как идея. Другой Бог, Бог Отец, также…

— Господь один, три ипостаси, — миролюбиво поправляет Кортес.

— Но то, что Сын должен быть принесен в жертву, кажется мне ошибочным, — продолжает Монтесума. — Мне кажется, что жертвы должны приноситься Ему. Кроме того… — чтобы подчеркнуть значение своих слов, Монтесума останавливается и тычет Кортеса в грудь коричневым указательным пальцем: — где же тут Мать?

Берналь просит у Монтесумы, в порядке высокой милости, молодую, симпатичную женщину. Монтесума посылает ему молодую женщину из хорошей семьи вкупе с мантией из перьев, цикадами в клетках и некоторым количеством свежесваренного мыла. Монтесума замечает, что Берналь «похож на джентльмена».

— Правитель создает для народа драмы, — говорит Монтесума сидящему в кресле Кортесу.

Кортес кивает.

— Так как работа по выращиванию маиса занимает всего лишь пятьдесят дней в году, энергия людей может быть вложена в эти драмы, например в вековечные усилия завоевать, удержать благорасположение Дымящегося Зеркала, Синего Колибри, Пернатого Змея…

Кортес улыбается и кивает.

— Облегчая тем самым психологическую нагрузку правителя, обреченного в противном случае на безнадежное единоборство с перспективой крушения мира, с перспективой того, что мир свернется сам на себя, сомкнётся в неосязаемую точку…

Кортес ошарашенно моргает.

— Но если драма создана не мной, если события не поддаются моему контролю…

Кортес не находит ответа.

— А потому от тебя, дорогой брат, настоятельно требуется, чтобы ты открыл мне конечный исход — или хотя бы то, что ты знаешь о вероятном развитии драмы, дабы я мог попытаться изменить его в благоприятном направлении, буде на то достанет немногих сохранившихся у меня магических сил.

Кортес не находит ответа.

Проломив очередную стену, солдаты Кортеса попадают в очередную каменную клетушку и находят на ее полу крошечную кучку золота. Воззвание широко расходится по городу, рассылается по всей стране.

Берналь мастерит для доньи Марины крепкий, основательный курятник. Небо над Теночтитланом темнеет, сверкают молнии, затем с озера приходит дождь.

Гулявшие по набережной Кортес и Монтесума прячутся в подъезде.

— Донья Марина перевела Воззвание, — говорит Кортес. — У меня есть его текст.

— Когда ты разбил Голубого Колибри ломом…

— Неразумная поспешность. Тут я вынужден согласиться.

— Ты можешь взять это золото с собой. Все, без остатка. Как дар от меня.

— Ваше величество бесконечно добры.

— Твои корабли стоят наготове. Мои гонцы говорят, что их паруса бесчисленны, как облака над морем.

— Я не могу отплыть, пока все золото Мексики, прошлое, этих дней и будущее, не ляжет в наши трюмы.

— Это невозможно, по самому смыслу задачи.

— Согласен. Побеседуем о чем-нибудь другом.

Монтесума замечает на черном бархатном камзоле

своего друга что-то белое — нитки не нитки, шерстинки не шерстинки. Он думает: «Она плохо о нем заботится».

Донья Марина представляет взору лежащего рядом с ней Кортеса свои ослепительные, золотистые ягодицы, Кортес благоговейно их поглаживает. По комнате кружит крошечная зеленая мошка, Кортес отгоняет ее мухобойкой, изготовленной из золотой проволоки. Донья Марина рассказывает о своем видении. В этом видении брошенный кем-то камень ударяет Монтесуму прямо в лоб, Монтесума падает. Охваченные яростью подданные швыряют в него все новые и новые камни.

— Не тревожься, — говорит Кортес. — Положись на меня.

Отец Санчес приносит Кортесу отчет сыщика, нанятого им для слежки за доньей Мариной, вкупе с целым рядом прочих донесений, документов и фотографий.

Кортес приказывает арестовать всех теночтитланских сыщиков, навечно запрещает в городе самоё профессию частного детектива, отца же Санчеса отсылает на Кубу в кандалах.

В торговых рядах и театрах города из уст в уста передаются новые слова: спокойствие, уксус, достояние, шнелль.

На следующий день Монтесума, Кортес и донья Марина, сопровождаемые стражей Кортеса и некоторыми из великих властителей Теночтитлана, покидают свои дворцы, садятся в паланкины и направляются в часть города, известную как Котакстла.

Носильщики останавливаются перед огромным зданием; Монтесума, Кортес и их спутники спускаются на землю.

— Что это за здание? — спрашивает Кортес, не бывавший здесь прежде.

Монтесума объясняет, что это место, где собирается ацтекский совет старейшин, законодательный орган его народа.

Кортес выражает изумление и говорит, что до этого момента он считал Монтесуму абсолютным правителем, неподотчетным никому и ничему. Из опасения оскорбить Монтесуму донья Марина тактично воздерживается от перевода.

С Монтесумой по правую руку и своими стражниками за спиной Кортес вступает в здание.

В конце длинного коридора он видит группу чиновников, чьи уши украшены длинными гусиными перьями, наполненными золотым порошком. Здесь Кортеса и его стражников окуривают благовониями из больших керамических жаровен. К Монтесуме эта процедура не применяется, мажордомы смотрят в пол, страшась поднять глаза на своего владыку, однако приветствуют его с величайшим благоговением, наперебой повторяя: «Повелитель, мой повелитель, мой высочайший повелитель».

Через высокие двустворчатые, изготовленные из благоуханного кедра двери Кортес со стражниками и Монтесума вступают в огромный зал, декорированный красными и желтыми стягами. Здесь, на низких деревянных скамьях, разделенных посередине широким проходом, сидят члены совета, их лица обращены к расположенному в дальнем конце зала возвышению. Советников много, около трехсот, к ягодицам каждого из них прикреплены два небольших зеркальца — знак занимаемой должности. Трое советников, расположившиеся на помосте (средний слегка возвышается над своими соседями), отличаются величием почти царственным, на стене за их спинами висит большое золотое колесо, украшенное тончайшим филигранным изображением вихря, в центре которого проступают черты богини Чальчиутликуэ. Позы советников выражают напряженное внимание, их руки прижаты к бокам, подбородки вздернуты, глаза устремлены на помост. Кортес трогает одного из советников за плечо — и тут же отдергивает руку. Он стучит по этому плечу костяшками пальцев и слышит гулкий, пустотелый звук.

— Глиняные горшки, — говорит он Монтесуме.

Монтесума подмигивает. Кортес начинает хохотать.

Монтесума начинает хохотать. Кортес захлебывается истерическим смехом. Кортес и Монтесума носятся по огромному залу, по проходу и между скамейками, прыгая на колени то одной, то другой глиняной куклы, сшибая некоторые из них на пол, разворачивая другие задом наперед.

— Государство это я! — кричит Монтесума.

— Матерь Божья! — кричит Кортес. — Прости этого несчастного невежду, иже не знает, что говорит.

Кортес мягко и дружелюбно помещает Монтесуму под домашний арест.

— Поживите некоторое время со мной, это в ваших же интересах.

— Спасибо, но нельзя ли без этого?

— По вечерам мы будем играть, смотреть кино.

— Народ не поймет.

— Мы заковали Питалпитока в кандалы.

— Мне казалось, что это был Кинталбор.

— Питалпитока, Кинталбора и Тендила.

— Я пошлю им шоколад.

— Идем, идем, идем со мной.

— Людей охватит ужас.

— Что предрекают небеса?

— Не знаю, я разучился понимать их язык.

— Вырезать людям сердце — по сорок, пятьдесят, по шестьдесят за раз.

— У нас здесь такой обычай.

— Южане говорят, что ты взимаешь слишком большую дань.

— А как управлять империей, не взимая дани?

— Господь наш Иисус Христос любит тебя.

— Я пошлю ему шоколад.

— Идем, идем, идем со мной.

Кортес и Монтесума гуляют по набережной вместе с императором Испании Карлом V. Нагруженная двумя корзинками донья Марина следует за ними в почтительном отдалении, в корзинках изысканные яства: икра, белое вино, фаршированные дрозды, желе из стручков окры.

Карл V наклоняет голову, прислушиваясь к словам Монтесумы; Кортес машет метелочкой из золотой проволоки, отгоняя от особы императора маленьких зеленых мошек.

— Неужели не было иного выхода? — спрашивает Карл.

— Я старался сделать как лучше, не теряя чувства юмора и не преступая велений совести, — говорит Кортес.

— Я убит, — говорит Монтесума.

Небо над Теночтитланом темнеет, сверкают молнии, затем с озера приходит дождь.

Неразлучная пара гуляет по набережной, держась за руки; дух Монтесумы укоряет духа Кортеса:

— Почему ты не поднял руку, не поймал тот камень?

НОВАЯ МУЗЫКА

— Что ты сегодня делал?

— Сходил в бакалейную лавку, отксерил коробку английских булочек, два фунта телячьего фарша и яблоко. Вопиющее нарушение закона об авторских правах.

— Ты немного вздремнул, я помню, что…

— Я вздремнул.

— Ленч, я помню, был ленч, после ленча спал с Сузи, затем ты вздремнул, проснулся, так? Пошел ксерить, все так? Почитал книгу, не всю книгу, а только часть книги…

— Поговорил с Хэппи по телефону, посмотрел семичасовые новости, не вымыл посуду, ты не хочешь малость прибрать это безобразие?

— Если ничего не делаешь, а только слушаешь новую музыку, все прочее отходит на задний план, бледнеет, расплывается. Не так ли чувствовал себя Одиссей, когда они с Диомедом задумали украсть у троянцев статую Афины, чтобы те пали духом и проиграли войну? Вряд ли, однако кто знает, какое влияние оказывала новая музыка того далекого времени на своих слушателей?

— Или как она соотносится с новой музыкой нашего времени?

— Можно только строить предположения.

— Ладно. Я тут разговаривал с девушкой, вообще-то разговаривал с ее матерью, но ее дочка очень даже присутствовала, на улице. А дочка, она ну прямо такая, что ты точно захотел бы затащить ее в постель и тискать и целовать, если бы, конечно, ты не был слишком стар. Если бы она не была слишком юной. Сказочно красивая молодая женщина, и она смотрела на меня вроде как обольстительно, весьма обольстительно, я бы сказал, обжигающе, и я заметно вырос в своих глазах, даже сильно вырос в своих глазах, подумал, что я еще вполне… Пока не сообразил, что она просто тренируется.

— Да, я все еще думаю о себе как о молодом человеке.

— Да.

— Чуть староватый молодой человек.

— В этом нет ничего необычного.

— Чуть староватый молодой человек, все еще разыскивающий среди рек и деревьев подходящую напарницу.

— Да.

— Держу себя в чистоте.

— Ты очень чистый.

— Чище очень многих.

— Это не ускользнуло от моего внимания. Твоя чистость.

— Некоторые из этих людей совсем не чистые. Люди, которых встречаешь.

— Что с этим поделаешь?

— Ставь им пример. Будь чистым.

— Секу, секу.

— У меня есть три различные душевые головки. С разной жесткостью струй.

— Обалдеть.

— У меня есть такая, знаешь, финская мочалка, которую надевают на руку.

— Numero unо.

— Педикюр. Это тоже очень важно.

— Ты считаешь, что ты как огурчик, так что ли?

— Нет. Я ощущаю себя старой калошей.

— Чувствуешь себя как разбитая машина на обочине шоссе, лишенная всякой ценности.

— Чувствую себя как мне все это не нравится!

— Ты просто слегка раскис, старик, раскис, вот как это называется, раскис.

— Так как же это вышло, что нам не подносят никаких таких венков из роз с алой шелковой лентой с золоченой надписью на этой хренотени? Как это вышло?

— А черт его знает. Может, мы проиграли?

— Ну, как могли мы проиграть? Как могли мы? Мы!

— Мы держали хвост пистолетом. Могли хоть кому настучать по тыкве, начистить хлебало. И все же, может быть…

— Помню старые денечки, когда мы почти автоматически…

— Да. Почти без усилий…

— Верно. Заходите, коммандер. Ставьте прямо сюда, да все равно куда, дайте я место расчищу. Ставь эту посудину прямо здесь. Одиннадцатифутовый серебряный кубок!

— С великолепной гравировкой, с датами.

— С великолепной гравировкой, с датами. Но это было тогда.

— Так. Помощь ожидается?

— Я позвонил по номеру насчет помощи, и они сказали, что помощи больше нет.

— Я отведу тебя в Затон.

— Чего я там не видел?

— Я отведу тебя в Затон, город новой жизни.

— Может, завтра или еще когда.

— Затон, возвращающий бодрость.

— Слушай, мне как-то не с руки.

— Где можно соприкоснуться с первоосновами, поздороветь даже против своей воли.

— У меня уйма дел.

— Эта пустынная дорога. Она ведет в Затон.

— Нужно прополоть и проредить хлопок, забежать в аптеку.

— Ты бывал когда-нибудь в Затоне?

— Да, я там бывал.

— Затон, город новой надежды.

— Настроить окарину, пришить пуговицу к рубашке.

— Ты много путешествовал? Ты достаточно много путешествовал?

— Я путешествовал, и немало.

— Чтобы вернуться, нужно сперва уйти, это фундаментальная истина.

— Радость возвращения есть высшая из моих радостей. Достигается прогулкой вокруг квартала.

— Затон. Ты видел новую казарму? Для государственной полиции. Они использовали для строительства этот красный камень, который у них там повсюду, очень симпатичное здание, тусклое и красное.

— А полицейским нравится?

— Кто же их спрашивал. Но они вряд ли могли бы… Я насчет что она же новая.

— Проветрить спальник, почистить фляжку.

— Ты видел новый амфитеатр? Построен из красного камня. Они ставят там все трагедии.

— Да, видел, он совсем рядом с железнодорожным вокзалом, верно?

— Нет, он поближе к Великому Лицею. Великий Лицей, сверкающий янтарь в оправе надменного города.

— Я бы сейчас совсем не отказался от жареной картошки. Жареная картошка с кетчупом.

— Затон. Задуман как один из этих новых городов. Где все и каждый будут счастливее. Очень строгие местные законы. Там не позволяют иметь автомобиль.

— Да. Я был там в начале. Я помню лихорадку перед сдачей проекта. Меня попросили сделать доклад. Но мне ничто не шло на ум. Я просто стоял там, в синем рабочем халате с эмблемой Затона, точь-в-точь похожем на беременное платье, стоял и молчал. Я не мог придумать, а что же сказать. В конце концов я сказал, что присоединяюсь к общему мнению.

— Единственная тамошняя древность это монастырь, датируется 1720 годом или около того. Там есть Черная Богородица, и Богородица черная, и Ребенок тоже. Датируется 1720 годом или вроде того.

— Я видел. Крутая вещь. Такая крутая, что слезу вышибает.

— А осенью приезжает цирк. Выступает в саду красных камней, где резные красные астры и резные красные флоксы оттеняются поребриками из желтого берилла.

— Я видел. Поразительно круто.

— Так что решено, мы едем в Затон, где будут рауты и пирушки, а может, еще и простая, без формальностей танцулька, может — пообжимаешься на веранде с одной - другой тамошней ослепительной красавицей.

— Теперь я не очень чтобы очень насчет обжиматься. По большей части я стою перед ними на коленях, занимаюсь для них вязанием или делаю грамматический разбор…

— И затонское стадо бизонов. Шесть тысяч зверюг. И все они еще живы.

— Каждый дом имеет обширный парк и газоны, латунные подсвечники, троекратную в день доставку почты. Элегантные вдовы, одиноко живущие в просторных особняках, поливающие газоны с помощью вращающихся желтых разбрызгивалок, внимательно обследующие траву в поисках побуревших участков, которые должно полить. Иногда в доме есть взрослый ребенок, или почти взрослый, работающий в школе или больнице, преподавателем или консультантом. Стены многих домов украшены семейными фотографиями, если спросить, кто там изображен, тебе ответят охотно и с удовольствием. На закате всех, кто прожил этот день, награждают орденами, крестом св. Жайме, крестом св. Эма.

— Задуман как один из этих новых городов, где каждый будет счастливее, много счастливее, вот в чем идея.

— Мир. Безмятежность. Мертвых экспонируют в художественных галереях, в рамах. А иногда ставят на постаменты. Почти то же, что и везде, только в Затоне экспонируют самую доподлинную…

— Личность.

— Да.

— И они крутят пленку, как говорил этот мужик или там женщина, прямо рядом с его или ее…

— Рамой или постаментом.

— Записанную загодя.

— Естественно.

— Ошеломленные белые лица разговаривают.

— Убил несколько цветов и поставил их в горшочки под этими лицами, все так делают.

— Что-то непрестанно тянет тебя назад, как магнит.

— Смотреть, как бизоны щиплют траву. Не может быть, чтобы я ждал именно этого, я ждал слишком уж долго. Это вялое, бесцельное слоняние с места на место казалось мне невыносимым. Но под конец я и сам был уже не прочь пощипать малость травки, это бы смотрелось забавно.

— Есть ли на небесах мятлик, голубая трава? Наведи справки. Я видел улицы Затона, несколько костров, а над ними — дворняжки, жарящиеся на рябиновых вертелах.

— А на другом углу какой-то человек переделывал мозг в горе.

— Затон проецирует положительные образы себя через великое коммуникационное средство кинофильма.

— Кинематографы запружены плодами их прежнего труда.

— Настоящие фильмы. Рассылаются повсюду.

— Фильм есть великое коммуникационное средство нашего века — здоровый, хихикающий фильм.

— Так что, если ты даже не едешь в Затон, ты имеешь возможность проникнуться его смыслом.

— Мне бы хотелось бы просто отдохнуть и побездельничать.

— Звуковые дорожки на бирманском, итальянском, тви и других языках.

— Один фильм стоит тысячи слов. Не меньше чем тысячи.

— Есть фильм про новую казарму и фильм про новый амфитеатр.

— Хорошо. Великолепно.

— В том, что про новую казарму, мы видим ребят из роты «А» на утренней поверке, бодрых и расторопных. «Маттингли!» — выкликает сержант. «Я!» — говорит Маттингли. «Морган!» — выкликает сержант. «Я!» — говорит Морган.

— Отличные ребята, пусть и малость дерганые. Отличные.

— В том, что про амфитеатр, восьмидневная сценическая постановка эккермановских «Разговоров с Гете».

— Что говорит Гете?

— Гете говорит: «Я посвятил всю свою жизнь людям и их улучшению».

— Гете так и сказал?

— И был процитирован в наипервокласснейшей кинопродукции Затона, возвышающей образ Затона в глазах всего мира.

— Круто, круто, как в гору.

— И есть документальный фильм о легендарных затонских гаражных распродажах, где в невзрачных, брошенных на пол мешках можно найти массивные серебряные тарелки.

— Люди вздыхают и напирают друг на друга, крепко сжимая свои серебряные тарелки. Только и остается, что позавидовать, позавидовать и сплюнуть.

— Сколько угодно жилья для приезжих, все затонские гостиницы пустуют.

— Надо взглянуть на бумаги, у меня там вроде еще остались какие-то армейские льготы.

— Затон — новый город, он и тебя может сделать новым.

— У меня не хватает духу.

— Я могу забронировать места на самолете или на поезде, цены на все билеты снижены.

— Люди вздыхают и напирают друг на друга, крепко сжимая свои серебряные тарелки.

— Так ты хочешь так и сидеть здесь? Сидеть здесь и быть самим собой?

— Зайти в обувную лавку, купить ботинки.

— Ежевика, лютики и красный клевер. Музыка последнего времени кажется мне потрясающей, хотя в целом я не слишком жалую новое qua новое. Но новая музыка! Она завоевала пристальнейшее внимание нашей группы.

— Мамка не разрешала играть здесь на кларнете. К величайшему.

— Мамка.

— Мамка не разрешала играть здесь на кларнете. Тоска, да и только.

— Мамка была продвинутая.

— Мамка была очень продвинутая.

— Сидела там, разрешая и не разрешая. В своей старой качалке.

— Разрешая то, не разрешая се.

— Не разрешала гобой.

— Не разрешала электроскрипку. Вайбы[63].

— Перекатится через пальцы твоей ноги и раздавит их к такой-то матери, потом десять раз подумаешь, прежде чем возникать, когда она разрешает-не разрешает.

— Точно. Ведь у кого вся капуста? У нее.

— Верно.

— Нужно тебе малость капусты, ну там купить комикс или что, приходилось идти к Мамке.

— Иногда да, иногда нет. В зависимости, какого цвета у нее настроение.

— Лиловое. Золотистое. Синее.

— Вот лиловое и привело ее тот раз за решетку.

— Ношение оружия. Тут не отвертишься.

— Выходила в город со стволом калибра 0.357 днем и 0.22 вечером. Тут не отвертишься.

— Мамка никому не давала себя переубедить. Никому.

— Она, считай, что и не слушала. Ей было начхать.

— А я думал, что не начхать. Бывали такие моменты.

— Ей всегда было начхать. Начхать с высокой колокольни.

— Ты хоть плачь, а ей все по фигу.

— Я и это пробовал, как-то раз. Плакал и плакал. И хрен ли толку?

— Все мимо, словно она погружена в элевсинские мистерии или искусство любви.

— Плакал, что чуть глаза не повыпадали. Простыня хоть выжимай.

— Мамку было не склонить. Несклоняемая.

— Как градус в термостате.

— У нее много было на уме. Заклинания. Ну и конечно Папаша.

— Давай не будем сегодня о Папаше.

— Да, помню, как Мамка наматывала нам нервы на барабан своими отпадными контрольными.

— Мог ли Христос выполнить свою задачу искупления, приди Он в мир в форме фасолины? Вот такие вот шуточки, хоть стой, хоть падай.

— А потом она ставила отметку.

— Я получил «С», как-то раз.

— Она покрасила мне бороду в синий цвет, накануне моей седьмой свадьбы. Я спал на открытой веранде.

— Да, уж она-то все прокомментирует, Мамка. За ней не заржавеет.

— Достала меня эта старуха, в конец достала. Толпы иступленной публики, ошиваются тут все время, лупят в сковороды и кастрюли, в крышки от мусорных бачков…

— Пытаясь разжиться билетиком на мистерии.

— Нужно тебе малость капусты, ну там в бардак сходить или я знаю что, ты, значит, должен сказать, Мамка, а можно мне малость капусты, чтобы сходить в бардак?

— А сколько раз она бывала щедрой — тихо, стараясь, чтобы никто не заметил.

— Дает тебе восемь, а сама знает, что это десять.

— У нее бывали хорошие дни и бывали плохие дни. Как у большинства.

— Как-то ранним вечером, совершая дальнюю прогулку, я заметил в оголенных, побуревших сжатых полях направо от себя и налево от себя следующие предметы для интереса: в поле направо от себя — парочку, совокуплявшуюся в тени автомобиля, темно-бежевого «студебекера», насколько я помню, вещь, которую прежде мне случалось видеть только на старых, тонированных в сепию фотографиях, снятых с воздуха игривыми пилотами-циркачами, способными летать, управляя самолетом при помощи коленей, я не знаю, насколько это трудно…

— А в поле налево от тебя?

— Мамка качалась.

— Она притащила свою старую качалку на собственном горбу, в такую даль. В лиловом настроении.

— Я приподнял шляпу. Она не ответила на мое приветствие.

— Она предавалась раздумьям. «Скорбь богини Деметры о смертности всех ее чад».

— Назвала мое исследование тошнотворным. Вот так прямо и сказала, дословно. И еще повторила.

— Я сказал себе, да кой хрен, ведь мне все это глубоко по барабану.

— Эта птица, которая упала на заднем дворе?

— Южный газон.

— Задний двор. Я хотел дать ей «Фрито».

— Ну и?

— Думал, может она голодная. Она же, зараза, летать не могла. Хряпнулась. Не могла летать. И я, значит, пошел в дом за «Фрито». Ну и, значит, пытался накормить ее «Фрито». Держал эту чертову птицу в одной руке, а в другой, значит, «Фрито».

— Она увидела и задала тебе вздрючку.

— Так и было.

— Она выдала тебе эту мутотень про «птичка наш пернатый друг, мы никогда не трогаем птичку, потому что птичке больно».

— Так и было.

— А потом она ее выкинула, птицу.

— В канаву.

— Надеясь, надо понимать, что дальше этим делом займутся те, кому положено.

— Мамка. Ее спросишь, как она, а она обязательно скажет: «Порядок». Как ребенок.

— Вот так они и говорят. «Порядок».

— Это все, что можно из них вытащить. «Порядок».

— Не подпускают к себе. Вот и Мамка тоже.

— Мамка разрешала лютню.

— Да. Она торчала на лютне.

— Помню, сколько часов мы так провели. Бряцая на лютнях.

— А Мамка сидит и качается напропалую. И накачивается экзотическими напитками.

— Лаймовый «Рики».

— «Орандж Блоссомс».

— «Роб Рой».

— «Куба Либре».

— «Александр» с бренди и «Бронкс» с бренди. И как она только пила всю эту отраву?

— Луженые кишки. Ну и конечно же божественность.

— Ясно. Так ты не хочешь малость прибрать это безобразие?

— В моих снах поселился какой-то монстр с копями, когти то ли бархатом обтянутые, то ли с тефлоновым покрытием. И свистит, и свистит. Монстр, говорю я, как у тебя, в общем, дела? А знаешь, снобрат, говорит он, вполне прилично, возникают некоторые критические замечания, Куратору Архетипов кажется, что я не совсем соответствую, ему кажется, я только базлаю да баки заливаю, когда настоящее мое дело нападать, нападать, нападать…

— Ах, моншер, какой же ты чудесный парень.

— …Но в целом, говорит монстр, я чувствую себя чудесно. Затем он говорит, верни мне кукурузные хлопья. Ты дал эти кукурузные хлопья мне, говорю я, это мои кукурузные хлопья. Верни мне кукурузные хлопья, говорит он, а то я располосую тебя когтями. Да не могу я, говорю я, ты же дал их мне, и я их уже съел. Да брось ты, мужик, говорит он, верни мне кукурузные хлопья, а ты намазал их сперва маслом? Да брось ты, мужик, говорю я, подумай здраво, ну кто же это мажет кукурузные хлопья маслом…

— И как это кончается?

— Это никак не кончается.

— Помощь ожидается?

— Я позвонил по этому номеру, а они сказали, что тяжкие испытания — знак любви Господней.

— Так в чем же опора?

— В новой музыке.

— Да, не так-то часто услышишь Un Coup de Des[64] в ритме польки. Это закаляет.

— В новой музыке нет барабанов, это очень смело. Чтобы компенсировать отсутствие барабанов, музыканты еженощно молятся Пресвятой Деве, коленопреклоняясь в светотканых ризах на сыром полу часовен, предусмотренных для этой цели в дальних коридорах всех больших арен…

— Мамка бы такого не разрешила.

— Как и многого другого. Мамка не разрешала Патрицию.

— Помню. Ты ее видишь?

— Иногда. Видел в субботу. Я обнял ее, и ее тело подпрыгнуло. Это было странно.

— Какие были ощущения?

— Странные. Чудесные.

— Тело знает.

— Тело многомудро.

— Тело на мякине не проведешь.

— Того, что известно телу, не выскажешь словами.

— Иногда я слышу, как они воют в больнице.

— Детоксикационное крыло.

— Привязанные бежевыми тряпками к кроватям.

— Мы этого избежали.

— Пока.

— Постучи по дереву.

— Уже постучал.

— Сучье, в обшем, дело…

— Вроде как когда она играла в скрэббл. Ни перед чем не останавливалась. Использовала самые похабные слова и с пеной отстаивала их законность. Я был просто шокирован.

— Она, в ее пурпурных одеяниях.

— В поисках экстатического озарения. Которое поднимет людей на четыре фута над полом.

— На шесть.

— На четыре фута или на шесть футов над полом. Явилась сама Персефона.

— Пение в затемненном телестерионе[65].

— Явилась сама Персефона, паря в воздухе. Принимая подношения, шарики соли, змеев из чистого золота, ветки смоковницы, смоквы.

— Галлюцинаторные танцы. Все женщины пьяные.

— Танцы с кувшинами на головах, смесь ячменного, воды и мяты…

— Знание вещей несказанных…

— И все же мне хотелось одного — немного поиграть на крумгорне. Время от времени чуть-чуть крумгорна.

— Поднимет мертвецов из могил, если умеешь играть.

— Я никогда не отличался особым умением. Никогда не отличался.

— Нужно практиковаться, а где и как?

— И твой клавир.

— Мамка не разрешала клавир.

— Думала, он выпустит на свободу ее порывы, которые лучше держать на привязи? Не знаю, не знаю.

— Ее теневая сторона. Такое есть у всех них, у мамок.

— Я в смысле, что они все это видели, все прочувствовали. Пролили свою долбаную кровь, а затем пичкали всех целыми ведрами липкой жижи, не забывая тем временем объяснять своему супругу, что он не тянет на третий номер по шкале мужей.

— Подбрасывала ему время от времени маленькую такую бомбочку, просто чтобы не расслаблялся, бегал пошустрее.

— А он и так все время шустрил, всю свою жизнь только и делал, что шустрил, говнюк несчастный. Стрижет капусту да в кучу складывает.

— Мы ж решили, что не будем сегодня про Папашу.

— Я забыл.

— Старушка Мамка.

— А и то сказать, легко ли проводить мистерии? Легко ли взращивать побеги пшеницы?

— И спаржи тоже.

— Я б не смог.

— Я б не смог.

— А Мамка могла.

— Мамка.

— К счастью, теперь у нас есть новая музыка. Дарующая нам помощь и утешение.

— И Сузи.

— И Сузи.

— Наша прелесть.

— Наша гордость.

— Наша страсть.

— Я должен тебе кое-что сказать. Сузи читала Хайт Рипорт. Теперь она говорит, что другие женщины испытывают больше оргазмов, чем она. Хочет знать почему.

— Куда пойти пожаловаться? Куда пойти пожаловаться, если злодеи и изверги испоганили твою жизнь?

— Я рассказал ей про Великий Септуагезимальный[66] Оргазм, исподволь намекая, что и она может получить такой, если будет паинькой. Но только ведь поздновато, совсем поздно для таких, как мы.

— Но может быть, и не надо жаловаться, если злодеи и изверги испоганили твою жизнь? А просто, по примеру великих стоиков, Эпиктета и иже с ним, завалиться в бар и принять на грудь, параллельно внимая звукам новой, шизовой, задвинутой, оттяжной музыки.

— Я протянул молчавшему священнику высокий, холодный стакан «Ширли Темпл»[67]. Новая музыка, сказал я, не является по сути антиклерикальной. Разве что в самом глубинном своем воздействии на слушателя.

— У меня есть знакомый парень, играет на стиральной доске. Надевает наперстки на все пальцы.

— Новая музыка сплавляет своим огнем все вещи воедино, как сварщик. Новая музыка говорит: по мере того, как времени остается все меньше и меньше, жизнь становится все более и более увлекательной.

— Мамка бы этого не разрешила. Но Мамки нет.

— К сведению любознательных: человек, бывший коммунистом, услышал новую музыку — и теперь он не коммунист. Торговец рыбой Фернандо был обучен новой музыкой читать и писать, и теперь он лепрозный больной, белый как снег. Уильям Фрэнд пытался протащить в новую музыку барабанчики бонго, спрятав их под плащем, однако был разоблачен, не успев еще совершить задуманного злодеяния, и задушен цепью своего собственного велосипеда. Обедая с Духом Святым, философ Пропп[68] был извещен о грядущем пришествии новой музыки, до которого он — увы — не доживет.

— Новая, обеими ногами стоящая на земле, коньки - отбросить-можно-такая-кайфовая музыка, открывающая путь в небо.

— Победила! С тупостью, способной ошеломить и самых искушенных.

— Дальнейшее не представляет особых трудностей.

— Дальнейшее не представляет особых трудностей. Нужно только не упускать из вида: чем меньше времени, тем увлекательнее. Помнить ежеминутно.

— Словно уже поздно, очень поздно, и мы готовы натянуть на себя свои красные в золотую полоску ночные рубашки.

— Чашку чаю и на боковую.

— Чашку чаю и на боковую.

— А потом сны.

— Уж с этим-то мы совладаем.

— Памятуя, что новая музыка пребудет завтра, и завтра, и завтра.

— Новая музыка есть всегда.

— Благодарение Господу.

— Возьми зеркальце и вырви пару волосков из носа.

— Рутинный уход за оборудованием, было б о чем говорить.

ЗОМБИ

Порывистый ветер срывает с деревьев листья. Зомби толкутся на площади и говорят, говорят, говорят. «Прекрасный день!» — «Что да, то да!» Зомби пришли сюда за женами, на многие мили вокруг только эта деревня продает своих женщин им в жены. «Прекрасный день!» — «Что да, то да!» Зомби привели в деревню уйму скота. Цена известна наперед — с зомби берут за невесту ровно в два раза больше, чем с обычного человека. Скот, приведенный зомби, тоже зомби, зомби страшно боятся, как бы деревенские жители не прознали об этом.

Эти зомби хорошие. Так сказал Грис Гру. Они сплошь выкрашены белым. Плохие зомби некрашеные и плачут из носа, их ноздри источают слезы. Местный вождь предлагает зомби обратить внимание на превосходные кирпичные здания, среди которых есть и очень большие, до тысячи кирпичей в высоту. Из окон выглядывают дочери, в одних окнах зеленые растения, в других — дочери. «Вы должны обещать, что не скажете епископу, — говорят зомби, — обещайте, что не скажете епископу, прекрасный день, вот уж что да, то да».

Выбеленные зомби оглашают деревенскую площадь безумолчной болтовней, веселые ребята, да и только. «Купил себе пальто!» — «Ну да?» «Да, новое пальто, вот это пальто, что сейчас на мне. Прекрасное пальто, как мне кажется!» — «Что да, то да, что да, то да, я тоже так думаю!» Приведенные зомби животные бьются в проволочную стенку загона. Поцелуй умирающего животного — умирающей лошади или собаки — превращает обычного человека в зомби. У торговца мороженым две дочери. У фермера, разводящего раков, пять дочерей, у капитана футбольной команды, чьи родители уже умерли, есть сестра. Грис Гру отсутствует. Он отправился в дальние края, за эликсиром против отравления ядовитым пасленом. Некий зомби с ректальным термометром в руке ползает в загоне под животами крупных, иссиня-коричневых коров и быков. Кто-то говорит, что кто-то видел машину епископа, на полной скорости несущуюся к деревне.

Если до вас доберется гадкий зомби, он наплачет на вас, или отберет у вас виски, или нашлет вашим дочерям ломоту в костях. Дочерей на площади много, слишком много, чуть не в каждом окне по дочери, а мужей мало, на всех не хватит. Если до вас доберется гадкий зомби, он примется сдирать вашу побелку шильями и скребками. Хорошие зомби суетятся и приплясывают. «Ты видел эту леди? Эта леди, она пойдет за меня замуж? Я не знаю! О, сколь прелестна эта леди! Пойдет ли эта леди за меня? Я не знаю!» Торговец пивом водрузил посреди площади пивную бочку. Местный учитель пения поет. Зомби говорят: «Чудесное время! Прекрасный день! Великолепное пение! Отличное пиво! Пойдет ли за меня эта леди? Я не знаю!» Порывистый ветер срывает с деревьев листья, с деревьев листья…

Кумир всех зомби Грис Гру сказал: «Зомби бывают хорошие и бывают плохие — точно так же, как обычные люди». Грис Гру сказал, что многие из знакомых ему зомби безусловно принадлежали к первой разновидности, а потому — в его глазах — вполне достойны заниматься ремеслами и торговлей, возглавлять большие фирмы, исправлять государственные должности и принимать участие в таинствах Крещения, Конфирмации, Рукоположения, Бракосочетания, Покаяния, Причастия и Соборования. Епископ сказал «нет». Зомби послали епископу много голов скота. Епископ сказал: все, что угодно, только не Рукоположение. Если до тебя доберется гадкий зомби, он сделает тебе камни в мочевом пузыре. Как-то ночью плохие зомби побили машину епископа дохлой коровой. Утром епископу пришлось вытаскивать дохлую корову из остатков лобового стекла машины, где ее оставили зомби, и он порезал себе руку. Грис Гру решает, какой зомби хороший, а какой — плохой; когда он в отъезде, право решать переходит к его теще. Зомби подходит к кучке субтильных дочерей в цвету и описывает, активно жестикулируя, на какой завтрак могут они рассчитывать в его доме, в доме зомби.

— Понедельник! — говорит он. — Апельсины ломтиками вареная кукуруза жареная треска картофельные фрикадельки редиска спаржа цыпленок-гриль блинчики с топленым маслом и кафэ-о-лэ! Вторник! Виноград мамалыга жареное филе форели бифштекс жареная картошка сельдерей булочки масло и кафэ-о-лэ! Среда! Винные ягоды на льду морские окуньки с соусом тартар картофельные чипсы жареный окорок омлет французские тосты и кафэ-о-лэ! Четверг! Бананы со сливками овсяные хлопья печеный окунь жареная печенка с беконом яйца пашот на тостах вафли с сиропом и кафэ-о-лэ! Пятница! Клубника со сливками жареные устрицы на тостах сельдерей жареный окунь картофель по-лионски маисовый хлеб с сиропом и кафэ-о-лэ! Суббота! Охлажденная мускусная дыня мамалыга тушеный рубец омлет с травами маслины перепела на тостах оладьи с сиропом и кафэ-о - лэ! — Зомби набирает побольше воздуха. — Воскресенье! — возглашает он. — Персики со сливками пшеничные хлопья с молоком жареная скумбрия с соусом метрдотель куриный суп-пюре пресные бисквиты жареный вальдшнеп с английскими булочками рисовые оладьи картофель а-ля дюшес яйца по-бенедиктински устрицы на половинках ракушек отбивные из молодого барашка паундкейк с сиропом и кафэ-о-лэ! И импортное шампанское! — Зомби озабоченно смотрит на женщину — привлекает ли ее подобная перспектива.

Хунган (делатель зомби) хватает человека за волосы и прижимает его губы к губам умирающей кошки. Десять лет тяжелой работы на хунгана, и ты обретаешь свободу, но все равно остаешься зомби. Машина епископа работает как часы. На памяти жителей этой деревни ни одна из их дочерей не имела настоящего мужа — или там не мужа, а вроде. Дочери устали целовать друг друга, хотя есть и такие, что не устали. Отцы деревни устали оплачивать швейные машины, комоды и полотенца своих дочерей. Лысый зомби говорит: «О, какая прелестная леди! Я буду к ней добр и ласков! Да, обязательно! Я так думаю!» Плохие зомби стоят, привалившись к стенам кирпичных зданий, и смотрят. Закон позволяет плохим зомби спариваться исключительно с овечьими кровососками. Женщины не хотят зомби, но зомби — их удел. Женщина говорит друтой женщине: «Эти парни, они же зомби!» — «Да, — говорит другая женщина, — я видела симпатичного мужчину, его снимок был в газете, но здесь его нет». Ползающий по загону зомби находит температуру в сто десять градусов[69].

Жители деревни стучат метелками по огромным барабанам. Влетает огромный автомобиль епископа, на его крыльях развеваются белые епископальные флаги. «Запрещаю, запрещаю, запрещаю!» — кричит епископ, Появляется Грис Гру на серебряных санях, он кладет свои ладони епископу на глаза. Когда солнце касается горизонта, пары, одна за другой, сочетаются браком. Коровы и быки безжизненно валятся на землю, загон содрогается. Жены поворачиваются к своим новообретенным мужьям и говорят: «Ничего страшного. Вот что нам нужно сделать. Когда придет время ложиться в постель, мы заклеим ваши лица фотографиями симпатичного мужчины из газеты. А теперь давайте разрежем свадебный пирог». Хорошие зомби говорят: «Как вам угодно! Как вашей душе угодно! Да, я так думаю! Несомненнейшим образом!» Плохие зомби подкидывают епископу в машину овечьих кровососок. Если до вас доберется гадкий зомби, он раздерет вам шкуру стамесками и граблями. Если до вас доберется гадкий зомби, он сделает так, что вы пройдете мимо прекрасной груди не заметив ее, даже глазом не поведете.

КОРОЛЬ ДЖАЗА

Вот я и король джаза, сказал себе Хоки Моки, смазывая кулису своего тромбона. Много, много лет ни один тромбонист не был королем джаза. Но теперь, когда Спайси Мак-Ламермур, прежний король, умер, кто же, как не я, займет его место. Пожалуй, я возьму пару нот перед этим окном, чтобы вселить в себя уверенность.

— Улет! — сказал некто, стоявший на тротуаре. — Ты слышал?

— Слышан, — сказал его компаньон.

— Ты умеешь различать наших великих отечественных американских джазовых исполнителей, одного от другого?

— Да вроде умел.

— Тогда кто это играет?

— Похоже на Хоки Моки. Зти немногие, но безупречно подобранные ноты обладают истинным эпифаническим сиянием.

— Эпи-чем?

— Истинное зпифаническое сияние, доступное лишь художникам такого калибра, как Хоки Моки, уроженец городка Пасс Крисчен, штат Миссисипи. Он король джаза — теперь, когда Спайси Мак-Ламермур умер.

Хоки Моки уложил свой тромбон в футляр и пошел на джем. На джеме все перед ним расступались, почтительно кланяясь.

— Хай, Баки! Хай, Зут! Хай, Фрэдци! Хай, Джордж! Хай, Тад! Хай, Рой! Хай, Декстер! Хай, Джо! Хай, Вилли! Хай, Гринз!

— Что мы будем играть, Хоки? Ты теперь король джаза, тебе и решать.

— Как насчет «Смоук»?

— Улет! — сказали все. — Вы слышали? Хоки Моки, он может вырубить одним своим прононсом. Это ж застрелиться, какие интонации! Господь во Славе!

— Я не желаю играть «Смоук», — сказал кто-то.

— Ты не мог бы повторить это, незнакомец?

— Я не желаю играть «Смоук». «Смоук» — тоска зеленая. Мне не нравится эта примитивная гармоническая прогрессия. Я отказываюсь играть «Смоук».

— Он отказывается играть «Смоук»! Но ведь Хоки Моки — король джаза, и он сказал «Смоук».

— Чувак, ты что, иногородний или что? Это в каком же смысле ты отказываешься играть «Смоук»? Да и вообще, как ты попал на этот джем? Кто тебя нанял?

— Я Хидео Ямагучи, из Токио, Япония.

— О, так ты из этих японских лабухов, так что ли?

— Да, я лучший тромбонист всей Японии.

— Что ж, добро пожаловать, а там мы послушаем, как ты играешь. Скажи мне, а чайная «Теннесси» так и остается главной джазовой тусовкой Токио?

— Нет, теперь главной джазовой тусовкой Токио стал «Квадратный ящик».

— Вот и ладушки. О'кей, а теперь мы слабаем «Смоук», как и сказал Хоки. Ты готов, Хоки? О'кей, начнем по счету «четыре». Раз! Два! Три! Четыре!

Два парня, стоявшие под окном Хоки Моки, последовали за ним в клуб. Теперь они хором сказали:

— Боже милостивый!

— Да, это «Английский восход», знаменитая манера Хоки. Он играет так, что от тромбона расходится масса лучей, красные лучи и синие лучи, и зеленые лучи, и зеленые лучи, исходящие из фиолетовой сердцевины, и оливковые, исходящие из бежевой сердцевины.

— А этот японский мальчонка, он тоже совсем неплох.

— Да, он совсем неплох. И он держит свою дудку очень необычным образом. Это зачастую является признаком классного исполнителя.

— Так перегнулся, что голова между коленками.

— Боже милостивый, он великолепен!

Он великолепен, думал Хоки. Возможно, мне придется его убить. Но тут в дверях показался некто, толкавший перед собой маримбу на четыре с половиной октавы. Да, это был Толстый Джонс, и он начал играть даже прежде, чем успел полностью протиснуться в комнату.

— Так что играем?

— «Билли'с Баунс».[70]

— Как я и думал, как я и думал. И в чем?

— Фа.

— Как я и думал, как я и думал. А ведь ты вроде играл с Мейнардом?

— Да, я играл с этой бандой, пока не слег в больницу.

— С чем?

— Да просто устал.

— Чем можем мы дополнить фантастическую игру Хоки?

— Как насчет дождя или звезд?

— А не будет ли это чрезмерным нахальством?

— Спроси его, как он, не против?

— Спрашивай сам, я боюсь. С королем джаза шутки плохи. А этот японский парнишка, он тоже совсем неплох.

— Он великолепен.

— Думаешь, он играет по-японски?

— Да уж не по-английски.

Сколько лет, думал Хоки, у меня чуть не лопались жилы от этого тромбона. Ну как смогу я выдержать еще одно противостояние, в таком-то возрасте?

— Слышь, Хидео…

— Да, мистер Моки?

— Ты хорошо себя показал и в «Смоук», и в «Билли'с Баунс». Я с сожалением должен признать, что ты почти не хуже меня. Более того, я решил, что ты лучше меня. Страшно подумать, но против фактов не пойдешь. Я продержался в королях джаза всего двадцать четыре часа, но безжалостная логика нашего искусства требует, чтобы мы склонились перед Истиной, когда слышим ее своими ушами.

— Может быть, вы ошибаетесь?

— Нет, у меня ведь есть уши. Я не ошибаюсь. Хидео Ямагучи — новый король джаза.

— Вы желаете сохранить положение почетного короля?

— Нет. Я попросту сложу свою дудку и удалюсь. Этот джем — твой, Хидео. Ты можешь выбрать следующую тему.

— Может, «Крим»?

— О'кей, вы слышали, что сказал Хидео, играем «Крим». Ты готов, Хидео?

— Хоки, вам совсем не нужно уходить. Вы можете тоже принять участие. Только подвиньтесь немного, вот сюда…

— Спасибо, Хидео, это очень великодушно с твоей стороны. Пожалуй, можно и вправду немного поиграть, раз уж я здесь. Sot to voce конечно же.

— Хидео просто великолепен в «Крим».

— Да, пожалуй, это его лучшая тема.

— А что за звук доносится с той стороны?

— С какой стороны?

— С левой.

— Ты это про звук, который звучит как острое лезвие жизни? Который звучит как белые медведи, пересекающие ледяные просторы Арктики? Звучит как неудержимо мчащееся стадо мускусных быков? Звучит как моржи-секачи, ныряющие на дно океана? Звучит как фурмаролы, дымящиеся на склонах горы Катмай? Звучит как дикая индюшка, пробирающаяся сквозь лес, мягко ступая по толстому слою опавших листьев? Звучит как бобры, гложущие деревья в аппалачских болотах? Звучит как опяга, прорастающие на стволе осины? Звучит как горный олень, бродящий по склонам Сьерра-Невады? Звучит как целующиеся суслики? Звучит как несущийся по - ветру шар перекати-поля или извивающаяся река? Звучит как ламантины, жующие морскую траву у мыса Сейбл? Звучит как стада носух, пересекающие Арканзас? Звучит как…

— Боже милостивый, это же Хоки! Даже с сурдиной он буквально сдувает Хидео с эстрады!

— Хидео упал на колени, но продолжает играть! Боже милостивый, его рука тянется к поясу, к длинному стальному мечу… Остановите его!

— Полный улет! Так потрясающе «Крим» еще не играли и вряд ли сыграют. Как там Хидео, в порядке?

— Да, кто-то побежал принести ему стакан воды.

— Преклоняюсь, Хоки! Это была самая распродолбучая штука, какую я видел!

— Ты снова король джаза!

— С Хоки Моки не соскучишься!

— Да, сэр, мистер Хоки, я должен это признать, вы буквально сдули меня с эстрады. Теперь я вижу, что мне все еще предстоят долгие годы прилежной работы и учения.

— Все путем, сынок. Не придавай значения подобной ерунде. Такое случается и с лучшими из нас. Или почти случается с лучшими из нас. Теперь я хочу, чтобы все оттянулись в полный рост, потому что мы будем играть «Флэте». Следующая тема — «Флэте».

— С вашего разрешения, сэр, я вернусь в гостиницу и начну складывать вещи. Я в высшей степени благодарен за все, чему я здесь научился.

— Все путем, Хидео. Желаю тебе хорошо завершить этот день. Хе-хе. Ну, а теперь — «Флэте».

УТРО

— Скажите, что вы боитесь.

Признайте это.

— В Колорадо — гор. В Калифорнии — моря. И везде — бьющегося стекла.

— Скажите, что вы боитесь. Сознайтесь.

— Пугливый, как газель. К моей простыне прицепили датчик. Я не знаю, что он там выдает. Мне платят доллар за ночь. Резко просыпаясь, я замечаю, что он тут, никуда не делся. Я смотрю, как дряхлеет моя рука, пою песенку.

— Вы получили приглашение на вечер?

— Да, получил. Стоял там и улыбался. Я думал, брюки в обтяжку, как мило с ее стороны. Задавался вопросом, какая она под ними, оранжевая? Так что мы будем делать? Позвоним Маугли? Попросим его прийти? Вы любите язык? Ломтиками? С грибами? Это интимный вопрос? Скрябин, он действительно такой крутой, как можно подумать с виду? Он же дурак, чего ты с ним разговариваешь? Да, одежда у него интересная, но внутри — скучные, тусклые кости.

— Этот серый свет, не понимаю, как ты его терпишь?

— Везде, куда ни бросишь взгляд, бушует пожар порнухи — оранжевые образы, барханы, пустыни. Взрывы ссоры за стеной. Интересно, кто эти люди? Я пробовал Cuisine Minceur, не понравилось. О, выглядит это вполне привлекательно.

— Скажите, что вы боитесь.

— Я боюсь. Боюсь флейты, девочек-цветочниц и воя сирены. Мы часто слышим сирену, из-за этой больницы. Боюсь кофе, увядших вьющихся растений, людей, соображающих слишком быстро, церковных риз и колоколов.

— Купи витамин Е. Я принимаю по восемьсот единиц.

— Звук бьюшегося стекла. Господи, подумал я, неужели снова. Последний раз утащили велосипед, хитрый японский велосипед, оставленный кем-то в холле. Мы сменили замок. Парень забыл свою фомку. Собственно, это была не фомка, а ручка от домкрата.

— Я не боюсь преступлений как таковых, преступления есть и всегда будут, но вот способ, манера… я хочу сказать, если кто-то может обчистить твой банковский счет, попросту нажав пару кнопок, или как там это делается…

— Я не боюсь змей. Где мы отдыхали летом, там есть такая компания, общающаяся со змеями, руками их берут и по всякому. Я захожу иногда на их сборища, тоже немного общаюсь.

— Не боюсь почтового ящика, во всяком случае — не так, как когда-то, все эти письма с угрозами, я просто говорю бодливой корове, бодливой корове, это еще кто кого.

— Это только если вдруг задуматься. Я и не задумываюсь.

— Не боюсь ураганов, потому что они у нас часто бывали, где я раньше жил, не боюсь тарантулов, их там тоже хватало, они прыгают, приходилось рубить их тяпкой, только лучше длинной тяпкой, а не этой, коротенькой, для работы внаклонку.

— Природа в целом не видится враждебной. Так же, как и другие люди, за исключением тех, кто норовит шарахнуть тебе по уху, не представив предварительно разумно обоснованных, внятно сформулированных угроз.

— Поведение в целом это волшебное море, в котором мы можем плавать, или скакать, или спотыкаться.

— Она встала с кровати и такими маленькими, аккуратными шажками прошагала в ванную. Я страшился того дня, когда я увижу, как она ходит в действительности.

— А на закате стреляет пушка. Это значит, что мы можем скинуть напряжение и стать этакими рубаха-парнями. Думаешь, нам отколется что-нибудь из этих казенных денег?

— Я заказал бланки. Весело, весело встретим Новый год.

— Думаешь, нам отколются приличные суточные?

— Если решишь делать ноги, так лучше всего автобусом. Никто не сидит напротив тебя. Окна теперь стали больше, а водители чаще всего надежные.

— Вот уж чего мне бы очень не хотелось. Я насчет бежать. Слишком смахивает на капитуляцию.

— Но когда я приезжаю во все эти необыкновенные места, они кажутся пустыми, покинутыми. На улицах — никого, а я к такому не привык. Во всех тамошних ресторанах подают одно и то же: филе, серф-н-терф[71], бифштекс на ребрышке. Проторчал несколько дней в гостинице и съехал, оставив доллар-другой чаевых горничным.

— Толкался без толку туда-сюда, пытаясь устроиться.

— Искать комнату, чтобы с ней переспать. А что, если она вдруг согласится?

— Со мной такое случалось, и не раз. Тут нужно просто быть честным.

— Корыстолюбие ненасытно. Это старая истина.

— Чего вы боитесь? Утра, дня, ночи?

— Утра. Я рассылаю уйму открыток.

— Сфотографируйте это поразительно грязное окно. Его серые тона. Пожалуй, я смогу добыть вам рыцарское звание, я знаю одного парня. Так что там насчет вечного возвращения[72]?

— Все это не скоро, не скоро, не скоро. Спасибо, что пригласили Джима, было очень приятно с вами поговорить.

— Они играли «Уан о'клок джамп», «Ту о'клок джамп», «Три о'клок джамп» и «Фор о'клок джамп». Отлично работали. Я видел их по телевизору. Теперь они все уже на том свете.

— Это вас пугает?

— Не-а, это меня не пугает.

— Это вас пугает?

— Не-а, это меня не пугает.

— Что вас пугает?

— Меня пугает моя рука. С ней что-то не так.

— Слышал? Это волчий оклик[73]. Неплохо, верно?

— Едва успел перезарядить, как на тебе — черный носорог, самка, как потом выяснилось, стоит и пьет себе воду.

— Позвольте мне сделать небольшую подсказку: найдите хоть одно животное, способное к личной дружбе.

— Так что я решил, что пора бы нам и встряхнуться. Я сменил пластинку, это сразу помогло, затем поколдовал с освещением…

— Позвонить Бомбе, который еще «Бесхвостый обезьян»? Получить его взнос?

— Зарядил пунш одной такой дурью, как раз под рукой была. Усложнил декор продуманно расположенными предметами садовой мебели, птичьими ванночками, солнечными часами, зеркальными шарами на подставках…

— От этого невольно начинаешь пристукивать ногой в такт, ты заметил?

— Они были очень довольны. Мы танцевали под «Инвенции и Симфонии». Получилось совсем неплохо. Здорово получилось.

— Именно это должны были отметить новые портреты.

— Затем из другого люка появилась невеста. Не задерживаясь ни на секунду, она прогарцевала, взбрыкивая, через всю арену.

— Я знал ее. Я ее очень любил. Я ее очень люблю. Я желаю им счастья.

— Я тоже. Она очень отважная.

— Думаешь, нам перепадет что-нибудь из этого симпатичненького гранта?

— Если мы сумеем сделать так, чтобы нас поняли. Если я аплодирую, артисты понимают, что я доволен. Если я беру иголку и обжигаю ее кончик на спичке, ты понимаешь, что я занозил ногу. Если я спрошу: «А были жертвы среди живущих англичан?» — Ты поймешь, что я осведомлен о мятеже туземцев. Если я вручу тебе два экземпляра реферата диссертации, переплетенные в черную ткань, ты поймешь, что я забочусь о своем росте. Призывы к патриотизму, предупреждения мелким плавсредствам.

— Скажите, что вы боитесь.

— Я боюсь. Только, пожалуй, не сегодня.

— Вот уж чего мне бы очень не хотелось. Вместо этого можно попросту прийти в бешенство. Я пришел в бешенство, в самое доподлинное бешенство.

— Искусственно распалять себя. Методика управляющих.

— Пришел в такое бешенство, что мог, пожалуй, перекусить долото.

— И очень любезно. Божественная кожа, следы краски, красные царапины, пятна от травы. Мы смотрели «Шестьдесят минут». Питались ирисами, диким чесноком, сердцевиной алоэ, соком акации. Она уже улетела, самым ранним рейсом. Как я себя чувствую? Великолепно.

— И снова великолепный солнечный день. Как вы себя чувствуете? Вы пробовали заказать в этом новом поезде выпивку? Это проще пареной репы. У вас есть что-нибудь, чем заделать окна? Толь или там доски? Вы хотите прослушать «Боевой гимн республики»? Там осталось еще красное?

— Навалом, вон сколько бутылок. Хватит двух недель. Две недели на фольксвагене «кролике».

— Домой.

— Нет, благодарю вас.

— Вы этого боитесь?

— Ну а правда, живу я еще или нет?

— Чего вы боитесь?

— Один старик наедине в комнате. Два старика наедине в комнате. Три старика наедине в комнате.

— Ладно, может быть, вам удастся поговорить с ними завтра или там еще как.

— И говорит: приветик, ты слыхал, что есть такая штука, удовольствие? А про веселье слыхал? Давай поедем в город, поставим на уши какой-нибудь бар, в кои - то веки. Что ты задумал, какие у тебя планы? Все еще ворочаешь железо? Я всю ночь пилился, а как ты? «Мне счастье по душе!»

— Знаешь, я об этом не очень задумываюсь.

— Смиренность босиком, Распущенность физически привлекательна и держит в руке побег рапса, Час это колесо, а Доблесть душит льва, засовывает в львиную глотку бронированный кулак.

— Как закончилась вечеринка?

— Меня там уже не было. Мне пора линять, сказал я, пора уходить, пора сматывать удочки, ведь времени-то уже сколько, ночь. Матфей и Марк, Лука, Иоанн, благословите мою постельку.

— Скажите, что вы боитесь.

— Все меньше и меньше. У меня есть детектор дыма и билеты всюду, куда угодно. У меня есть ангел-хранитель, слепой от рождения, а также пакетик семян репы сорта «Белый шар с красной верхушкой», для крыши.

— Ты хочешь посмотреть мою коллекцию басовых кларнетов? Ты хочешь посмотреть мою коллекцию ушей художников? Этот серый свет, не понимаю, как ты его терпишь?

— Я сам его сделал серым. Прекрасно оттеняет оранжевый.

— Прекрасный человек. Пошел на экзамен по пожарной безопасности и сдал его с блеском. И это только один случайный пример.

— Все женщины смертны, объяснила она, а Кай — женщина.

— Скажите, что вы не боитесь. Вдохновите меня.

— А потом стало совсем темно, и они прекратили поиски.

СМЕРТЬ ЭДВАРДА ЛИРА

Смерть Эдварда Лира состоялась в мае 1888 года, воскресным утром. Приглашения были разосланы задолго до намеченной даты. Текст приглашения гласил:

Сан-Ремо 29 мая

Мр. Эдвард ЛИР

Сочинитель бессмыслиц и пейзажный художник. Просит Вас почтить его своим присутствием На его кончине.

2.20 ночи

Просьба ответить.

Не трудно представить себе чувства получивших такое приглашение. Наш дорогой друг! готовится отойти в мир иной! — и все такое. Мистер Лир! Он, кто доставил нам столько удовольствия! И все такое. С другой стороны, принимая во внимание его возраст. Мистер Лир! Которому уже стукнуло, дайте-ка вспомнить… Ну и конечно же изрядное количество всяких «я помню тот день, когда я впервые (окунулся) (был захвачен)…». Но по большей части в подходе знакомых мистера Лира к намеченному событию превалировала некая смесь торжественности с практичностью, возможно, они припоминали слова Теннисона, одного из ближайших друзей виновника будущего торжества:

Старики должны умирать Или мир безнадежно закиснет.

а также:

Люди приходят и люди уходят,

Я же пребуду вечно[74].

Люди готовились к смерти Эдварда Лира примерно так же, как к однодневной вылазке на природу. В корзинки складывалась еда (при сложившихся обстоятельствах было бы трудно ожидать от гостеприимности мистера Лира слишком уж многого) и бутылки вина, завернутые в белые салфетки. Для детей подбирались игрушки. Разгорались споры, взять собаку с собой или пусть останется дома. (Некоторые из собак, которым удалось поприсутствовать при кончине Эдварда Лира, вели себя крайне несдержанно — носились по комнате, где лежал умирающий, пытались стащить с него одеяло и вскоре так всем досадили, что их пришлось удалить.)

Большая часть друзей мистера Лира сочла наиболее уместным прибыть на Виллу в полночь или около того, оставляя престарелому джентльмену достаточно времени, чтобы сказать перед основным событием все, что он, возможно, намеревается сказать, или сделать все, что он хочет сделать. Все понимали, что обозначает время, указанное в приглашении. В результате посетители были вынуждены выходить из своих экипажей (с помощью Джузеппе Орсини, слуги мистера Лира) в почти полной темноте. Поминутно задерживаясь, чтобы поздороваться со знакомыми или отловить куда-то запропастившихся детей, они были в конце концов препровождены слугой в просторную комнату первого этажа, ту самую, где художник экспонировал обычно свои акварели, а отсюда, по широкой, удобной лестнице, на второй этаж в аналогичную комнату, где их ждал сам хозяин. Мистер Лир лежал в постели, на нем была старая бархатная куртка и всем хорошо знакомые серебряные очки с крошечными овальными стеклами. Несколько дюжин жестких, с прямыми спинками стульев, расставленных полукругом у кровати, были вскоре заняты, так что поздние гости стояли вдоль стен.

Первыми словами мистера Лира было: «У меня нет денег!» С появлением в комнате каждой новой группы гостей он повторял: «У меня нет денег! Нет денег!» Он выглядел крайне усталым, но спокойным. Было заметно, что его обширная борода (седая, хотя и сохранившая еще несколько черных прядей) довольно долго не подравнивалась. Он казался озабоченным и сразу же начал ораторствовать, словно из опасения, что этим займется кто - либо другой.

Для начала он поблагодарил всех присутствующих за отзывчивость и выразил надежду, что не доставил им чрезмерных неудобств, признав, что избранный час «весьма необычен для нанесения визитов!» — Он сказал, что он несказанно рад видеть у своей постели такое множество друзей. Затем последовала небольшая, продолжительностью минут в двенадцать, лекция по обстоятельствам написания его сочинений, лекция, смысла которой никто не смог впоследствии вспомнить, хотя все сошлись, что она была прекрасной, изящной и глубокой.

В качестве небольшой интерлюдии он заставил гостей вздрогнуть, неожиданно возопив: «Должен ли я сочетаться браком? Сочетаться браком? Должен ли я жениться?»

После чего мистер Лир снова перешел на нормальный голос и произнес краткую проповедь о Дружбе. Дружба, сказал он, есть наидрагоценнейшая изо всех человеческих привязанностей. Более того, сказал он, дружба зачастую оказывается и наикрепчайшей изо всех человеческих привязанностей, сохраняясь в житейских бурях и треволнениях, губительных для отношений менее утонченных. Он особо отметил, что многочисленные дружественные привязанности составляют главную сокровищницу его воспоминаний о долгой жизни.

Далее последовало изыскание о Котах.

Когда мистер Лир добрался до Детей, в рядах гостей стало наблюдаться некоторое беспокойство. (По ходу дела он периодически взвизгивал то «Должен ли я жениться?», то «У меня нет денег!».) Последовавшая затем демонстрация книг мистера Лира, каждая из которых была прекрасно известна каждому из собравшихся, вызвала не более чем вежливый интерес. Далее он показал, одну за другой, подборку своих акварелей — виды различных древностей и живописных уголков. Здесь также не было ничего нового, эти же самые акварели почтенный джентльмен выставлял на продажу по ценам от пяти до десяти гиней в течение последних сорока лет.

Далее мистер Лир спел одно из стихотворений Теннисона на мелодию собственного сочинения, аккомпанируя себе на мандолине. Хотя голос у него был довольно жиденький и часто срывался, песня вызвала энергичные аплодисменты.

В завершение он приказал слугам внести огромное, по крайней мере семь футов на десять, полотно маслом с изображением горы Афон. Послышалось уважительное перешептывание, однако художник, похоже, ожидал чего - то большего, так как лицо его приобрело весьма мрачное выражение.

В 2.15 мистер Лир произвел серию действий, смысл которых полностью ускользнул от наблюдателей.

В 2.20 он протянул руку к прикроватному столику, взял большую, старомодную чернильную ручку и умер.

Люди, наблюдавшие смерть Эдварда Лира, сошлись на том, что в целом это был скучный и довольно затянутый спектакль. С какой такой стати счел он уместным читать все те же старые стихи, петь знакомые всем песни, показывать сто раз показанные картины, наново перебирать весь свой прежний репертуар? К чему эти приглашения? И лишь позднее постепенно забрезжила истина! Мистер Лир делал то же самое, что он делал всегда, и, следовательно, не делал ничего экстраординарного. Мистер Лир трансформировал экстраординарное в его противоположность. По сути дела, он сотворил мягкое, добродушное недоразумение.

С течением времени гости начали рассматривать это событие в исторической перспективе. Они рассказывали о нем знакомым, разыгрывали в лицах некоторые его части перед своими детьми и внуками. Они копировали комичный фальцет старика, восклицавшего «У меня нет денег!», цитировали его странные высказывания насчет женитьбы. Мало-помалу смерть Эдварда Лира приобрела такую популярность, что ее римейки ставились во всех уголках страны и пользовались бешеным успехом. В провинциальных городах смерть Эдварда Лира можно посмотреть и сейчас, в вариантах, обогащенных научной интерпретацией и тщательной выверкой текста, ну и конечно же следующих современной моде. Одна из этих трактовок весьма любопытна, никто не знает, чем она вызвана. Все второстепенные роли исполняются традиционным образом, однако главный герой, Лир, непрерывно кричит, размахивает руками, буквально дрожит от бешенства.

ПОХИЩЕНИЕ ИЗ СЕРАЛЯ

Я сидел в своем новехоньком батлеровском доме, окруженный легированной сталью, согнутой под углами в девяносто градусов. Единственная вешь, превосходящая прекрасных дам по красоте, это двутавровая балка, выкрашенная в ярко-желтый цвет. Я сказал строителям, что хочу большую дверь. Большая парадная дверь, где девушка могла бы спрятать свой автомобиль, буде она захочет укрыться от глаз своего супруга, торговца крысиной отравой. Вам приходилось близко общаться с торговцами крысиной отравой? Это прекрасные ребята с маленькими красными глазками.

Я играл со своим сорокатрехфутовым мостовым краном, выкрашенным в ярко-желтый цвет, учился сшибать его крюком стремянку. Я был в упадке. Я думал о хлебе, цветном стальном хлебе, стальном хлебе всего многообразия цветов — красный, желтый, пурпурный, зеленый, коричневый стальной хлеб, — а затем я подумал: нет, это не то. И я уже изготовил все четырехтысячефунтовые цельносварные стальные артишоки, какие только может поглотить мир на этой неделе, и мне не разрешали больше пить, ну разве что малость пива «Лоун Стар»[75], время от времени, а его я не слишком-то и люблю. А на моей новой пластинке Уэйлона Дженнингса появилась царапина, так что она щелк-шелк-щелк-щелкает всю первую сторону, от начала до конца. Это был типичный тупик, в который мы, люди творчества, попадаем каждый четверг, некоторые предпочитают другие дни недели. Ввиду этого и чтобы не тратить понапрасну драгоценные часы своей жизни, я решил сесть лучше на тачку и вырвать Констанцу из сераля.

Хор:

О, Констанца, о, Констанца, Что забыла ты в этом се-ра-ле? Я беспрестанно глотаю дарвон и нафталин, Глотаю дарвон и нафталин С того дня, как лишился тебя.

Рвущегося к сералю, меня неожиданно стиснули на шоссе двести тысяч парней, пытавшихся попасть домой после многотрудного дня на фабриках крысиной отравы, все двести тысяч кассетных дек играли одно и то же, такую себе дорожную кантри-песенку:

двигай двигай двигай двигай.

Однако в реальности с поступательным движением было не очень чтобы очень, несмотря на этот бодрящий призыв. Сераль оказался батлеровским домом вроде моего, но только, конечно же, огромнее, сучий он кот. Я немного повосхищался этой превосходной, крашенной красным сталью, куски которой ты можешь выбрать по каталогу, а потом сложить их вместе, поставить на свою бетонную плиту и уже в пять вечера того же дня обжаривать на шампуре бифштекс из тонкого края, приобретенный в Эй-энд-Пи. У паши не было никаких там больших дверей, только малюсенькая дверка с приклеенным на ней изображением давно не кормленного добермана, я посчитал это намеком и подумал: Констанца, Констанца, ну почему ты настолько тупа?

Тут такая штука. Мне больно это признавать, но Констанца малость туповата. Констанца не настолько тупа, как одна моя прежняя знакомая, пребывавшая в полной уверенности, что Знак Зорро это буква N, но все же она далека от совершенства. Скажешь ей, что барабаны джунглей принесли весть о появлении в кровати Вилли Джейка Джонсона вакансии, и ее взгляд на мгновение скользнет в сторону, знак, что она думает. Она не консервативна. Я вроде как художник и все же — консервативен. Мое искусство — искусство возможного плюс два процента. В то время как она провела уже многие годы в роли талантливой и элегантной тусовщицы, поклонницы кантри - музыки. Она знает вещи, которых я не знаю. Рафинад идет сейчас по 1900 долларов за унцию, это мне кто-то сказал, она его пробовала, а я — нет. Мелочь, а как-то обидно. Она тупа в том, что она знает, — надеюсь, вы меня понимаете.

Хор:

О, Констанца, о, Констанца, Что забыла ты в этом се-ра-ле? Я сплю на бумажных полотенцах, Сплю на бумажных полотенцах И пью «Си-энд-Ски» С того дня, как лишился тебя.

В действительности паша — оптовый торговец автомобилями «плимут». Он обладает той таинственной властью над людьми и событиями, которая зовется десять миллионов в год чистыми. Единственное, пожалуй, что нас объединяет, это стальные артишоки в количестве четырех штук, купленные им у меня прямо в мастерской, где он и увидел Констанцу. Артишок прекрасная форма, разве что слишком спокойная, я чуть загрубляю свои творения, в том-то и интерес. Я даже не возражаю против этого проклятого «плимута» как формы, но торговцев я не переношу. Чем бы они ни торговали. Я знаю, что это — мелочное, капризное, идиотское предубеждение, но они ничего лучшего не заслужили. Во всяком случае, Паша, как мы будем его впредь называть, заметил, что Констанца — существо прекрасное, почти неправдоподобно прекрасное, с черными как смоль волосами. И он задурил ей, как говорится, голову. Он пришел к самым остаткам бифштекса из тонкого края и использовал это обстоятельство. Под печенье с шоколадной крошкой я не мог с ним соперничать (честность вынуждает меня признать, что он вполне благообразен — для паши — и блистает в целом ряде дорогих видов спорта). Он поселил Констанцу в батлеровском доме — в насмешку надо мной, а также потому, что она не настолько уж тупа, она скорее сдохнет, чем расположится в роскошных апартаментах в Ривер Оукс или еще где в подобном месте. У нее твердая система ценностей. Все эти рассуждения призваны объяснить вам, что она находится в утонченных отношениях с реальностью.

Я не могу этого понять. Она же такая потрясающая. Когда мы встречаемся с друзьями, она никогда не забывает потанцевать с четырехлетней дочкой Билли Грея, страстно обожающей танцы. Она заставила меня прочитать «Войну и мир» — книгу, ошеломившую меня в первый момент своей кошмарной толщиной. Она ежегодно продлевает мою подписку на «Тексас Обсервер». Она регулярно делает пожертвования на «Единый Путь»[76] и пару раз попробовала, что такое слезоточивый газ, выражая на улицах больших городов свое отношение к недавней войне. Она добра и терпима к торговцам крысиной отравой. Она не боится темноты. Она ухаживала за мной в тот раз, когда у меня случился небольшой нервный срыв. Вот такая она великолепная. Однажды я был свидетелем, как она врезала в супермаркете мужику, который лупил своего ребенка (что является его законным правом) с несколько излишним энтузиазмом. Меня по-настоящему пугает мысль, что настоящая ее сущность может оказаться настоящей.

Короче, я открыл дверь. Доберман бросился на меня, яростно рыча и в общем выказывая то поведение, какого, как ему казалось, я от него ожидал. Я кинул псу пятидесятифунтовую свиную отбивную из армированного бетона, каковая уложила его без сознания. Я заговорил с Констанцей. Прежде мы бродили с ней по улицам, стукаясь бедрами в радости и восторге, на глазах у Бога и людей. Мне хотелось снова испытать это чувство, снова парить над землей. Ничего не вышло. Однако, как говорят архитекторы, нет смысла плакать над разлитым бетоном. Она несомненно двинется дальше и дальше, объедет весь мир, Нью-Йорк и Чикаго, и Темпл, штат Техас, изменяя к лучшему все вокруг себя, на короткое время. Мы отважились. И это неплохо.

Хор:

О, Констанца, о, Констанца,

Что забыла ты в этом се-ра-ле?

Как я по тебе тоскую,

Как я по тебе тоскую.

НА СТУПЕНЯХ КОНСЕРВАТОРИИ

— Брось, Хильда, не дергайся.

— Но, Мэгги, это же такой удар.

— Относись к этому спокойнее, не надо так убиваться.

— Раньше я думала, что они примут меня в Консерваторию. Но теперь я знаю, что они никогда не примут меня в Консерваторию.

— Да, они не принимают в Консерваторию кого попало. Они никогда не примут тебя в Консерваторию.

— Они никогда не примут меня в Консерваторию, теперь я это знаю.

— Боюсь, ты не очень подходишь для Консерватории. В том-то все и дело.

— Вы незначительны, так они мне сказали, поймите это, вы незначительны, ну а что такого значительного в тебе? Что?

— Брось, Хильда, не дергайся.

— Но, Мэгги, это же такой удар.

— Когда ты намерена пресуществить себя, пресуществить себя в хлеб или рыбу?

— В Консерватории обучают христианской символике, а также символике мусульманской и символике Общественной Безопасности.

— Красный, желтый и зеленый круги.

— Когда мне сказали, я взялась за оглобли своей двуколки и тяжело потрусила прочь.

— Тяжелые, черные, кованые двери Консерватории закрыты для тебя навсегда.

— Тяжело потрусила в направлении своего дома. Мой маленький, убогий домишко.

— Брось, Хильда, не дергайся.

— Да, я все еще пытаюсь попасть в Консерваторию, хотя и понимаю, что теперь шансов у меня меньше, чем когда-либо.

— Они не не хотят видеть в стенах Консерватории беременных женщин.

— Я им не сказала, я солгала на этот счет.

— Разве они тебя на этот счет не спросили?

— Нет, они забыли спросить, и я им не сказала,

— Тогда вряд ли это стало причиной того, что…

— Я чувствовала, что они знают.

— Консерватория враждебна к новым идеям, новых идей там не любят.

— И все же, Мэгги, это был удар. Мне пришлось вернуться домой.

— Где, несмотря на постоянное общение с наиболее выдающимися художниками и интеллектуалами твоего времени, тобой все больше овладевают тоска и уныние.

— Да, он меня потряс.

— Любовник?

— И это тоже, но я о другом. Адвокат. Он сказал, что не может поступить меня в Консерваторию по причине моей незначительности.

— Гонорар был?

— Гонорар бывает всегда. Фунты, фунты и фунты.

— Я стояла на внутренней террасе Консерватории и смотрела на каменные плиты, обагренные кровью многих консерваторских поколений. Стоя там, я размышляла: нет, Хильду никогда не примут в Консерваторию.

— Я читала Консерваторский Циркуляр и не находила в списке своей фамилии.

— Ты поддерживаешь новые идеи, это тоже сыграло против тебя.

— Я никогда не отрекусь от новых идей.

— И ведь ты ветеран, можно было ожидать, что это зачтется в твою пользу.

— Должна тебе признаться, это стало для меня огромным разочарованием.

— Брось, Хильда, не плачь и не рви на себе волосы — здесь, где они могут тебя увидеть.

— Они смотрят в окна?

— Вполне возможно, что они смотрят в окна.

— Говорят, по праздникам они приглашают повара.

— Кроме того, у них есть обнаженные натурщики и натурщицы.

— Ты правда так думаешь? Я ничуть не удивлена.

— Лучшим студентам обед присылается в комнату на подносе.

— Ты правда так думаешь? Я ничуть не удивлена.

— Злаковые салаты и большие порции отборных мясных деликатесов.

— О, как больно мне это слышать.

— Хлеб с расшкваренным жиром, сладкий пирог по праздникам.

— Я такая же одаренная, как они, я такая же одаренная, как некоторые из них.

— Решения принимаются тайным комитетом. Они опускают в горшок черные фасолины или белые фасолины.

— Раньше я думала, что меня примут. Я получала обнадеживающие письма.

— Боюсь, ты не очень подходишь для Консерватории. Лишь наилучшие подходят для Консерватории.

— Я ничуть не хуже многих тех, кто нежится сейчас в мягких консерваторских постелях.

— Относительные достоинства непременно изучаются скрупулезнейшим образом.

— Я могу спокойно улыбаться в улыбающиеся лица проворных, опасных преподавателей.

— Да, у нас есть обнаженные натурщики. Нет, обнаженные натурщики не обладают для нас эмоциональной значимостью.

— Я могу работать с глиной и клеить всякое.

— Да, иногда мы наклеиваем на обнаженных натурщиков всякое, чаще всего — одежду. Да, иногда мы играем для обнаженных натурщиков и натурщиц на консерваторских скрипках, виолончелях и трубах, или поем для них, или корректируем их произношение, тем временем наши ловкие пальцы летают над нашими этюдниками.

— Пожалуй, я могу послать еще одно заявление, или несколько.

— Да, теперь твой живот не назовешь малозначительным. Я помню время, когда он был совсем плоским, плоским, как доска.

— Я умру, если не поступлю в Консерваторию, я умру.

— Нет, не умрешь, ты только так говоришь.

— Я сдохну на месте, если не поступлю в Консерваторию, это я тебе обещаю.

— Все не так плохо, ты всегда можешь найти себе другое занятие, не знаю уж какое, брось, Хильда, возьми себя в руки.

— Для меня это вопрос жизни и смерти.

— Господи, я помню время, когда он был плоским. Но уж порезвиться-то мы уж порезвились, помнишь? Япомню, как мы носились по этому городу, прятались в темных углах, отличный был город, жаль, что мы его покинули.

— Теперь мы взрослые, взрослые и благопристойные.

— Так вот, я ввела тебя в заблуждение. Обнаженные натурщики обладают для нас эмоциональной значимостью.

— Обладают?

— Мы любим их и все время с ними спим — до завтрака, после завтрака, во время завтрака.

— Хорошо устроились!

— Ловко устроились!

— По мне, так здорово!

— Совсем не плохо!

— Жаль, что ты мне это сказала.

— Брось, Хильда, не нужно быть такой упертой, ты имеешь огромный выбор других занятий.

— Я думаю, они руководствуются неким принципом эксклюзивности. Одних допускают, а других нет.

— У нас там есть индеец племени кушатта, настоящий, чистокровный индеец кушатга.

— Там, у вас?

— Да. Он делает висячие ширмы из лоскутьев и сучков, очень симпатичные, и он делает картины песком по клею, играет на самых разнообразных свистках, иногда он поет, и он стучит в барабан, и работает по серебру, а еще он ткач, и он переводит с языка кушатта на английский и с английского на кушатга, и он непревзойденный стрелок, он умеет валить быков за рога, и ловить сомов на перемет, и делать лекарства из самых обычных ингредиентов, в основном из аспирина, и он декламирует, и еще он артист. Он очень талантливый.

— Для меня это вопрос жизни и смерти.

— Слушай, Хильда, а что, если тебе стать вольноприсоединившейся? У нас предусмотрен такой статус, ты платишь двенадцать долларов в год, и тебя берут в вольноприсоединившиеся. Ты получаешь Циркуляр и все права вольноприсоединившегося.

— А какие это права?

— Ты получаешь Циркуляр.

— И это все?

— Пожалуй, что и так.

— Я вот сяду здесь и буду сидеть и никуда не уйду.

— Мне мучительно наблюдать твое горе.

— Я вот возьму и рожу, прямо здесь, на ступеньках.

— Может быть, придет время и твоих ушей достигнет радостная весть.

— Я чувствую себя как мертвец, сидящий в кресле.

— Ты все еще хорошенькая и привлекательная.

— Очень приятно такое слышать, я рада, что ты так думаешь.

— И пылкая, ты пылкая, очень пылкая.

— Да, у меня пылкая натура, очень пылкая.

— Помнится, несколько лет тому назад ты работала в Корпусе мира.

— Да, работала, я водила машину скорой помощи в Никарагуа.

— Консерваторская жизнь в высшей степени беззаботна — да, другого и слова не подберешь.

— Думаю, мне нужно просто вернуться домой и устроить большую приборку — выкинуть бумаги и прочий мусор.

— Мне кажется, этот ребенок скоро родится, верно?

— И продолжить работу над этюдами, что бы они там ни говорили.

— Это достойно всяческого восхищения.

— Главное — не дать себя согнуть, не пасть духом.

— Мне кажется, этот ребенок родится через некоторое время, верно?

— Мне тоже так кажется. А ты знаешь, что эти ублюдки твердо решили не допускать меня туда?

— Их мозги лишены гибкости и закостенели.

— Возможно, это потому, что я бедная беременная женщина, как ты думаешь?

— Ты же сказала, что ты им не говорила.

— Но может быть, они — очень проницательные психологи, так что им было достаточно одного взгляда на мое лицо.

— Нет, еще нет никаких признаков. Сколько у тебя месяцев?

— Около двух с половиной, а если раздеться, то заметно.

— Но ведь ты не раздевалась, верно?

— Нет, на мне была, ну, знаешь, обычная студенческая одежда. Джинсы и серапе. И зеленая сумка для книг.

— Битком набитая этюдами.

— Да. Он спросил, где я получила подготовку, и я ему сказала.

— Господи, я помню его совсем плоским, плоским, как палуба чего-нибудь, корабля или яхты.

— Вы незначительны, так они мне сказали.

— Ох, ну как же мне тебя жаль.

— Мы расстались, затем я прошла сквозь великолепный консерваторский свет в фойе, а затем сквозь тяжелые, черные, кованые двери Консерватории.

— Я была лицом, смутно различимым сквозь стекло.

— В момент ухода я выглядела в высшей степени гордо и невозмутимо.

— Время исцеляет любые раны.

— Нет, не исцеляет.

— Синяк, порез, ушиб, укус.

— Ха! Ха! Ха! Ха!

— Подумай, Хильда, в жизни есть и другие занятия.

— Да, Мэгги, вероятно, есть. Меня не привлекает ни одно из них.

— У неконсерваторских тоже есть свои жизни. Мы, консерваторские, не слишком много с ними соприкасаемся, но нам говорили, что у них есть свои жизни.

— Думаю, я могла бы подать апелляцию, если только есть такое место, куда можно подать апелляцию. Если только есть такое место.

— Хорошая мысль, мы получаем кипы апелляций, кипы, кипы и кипы.

— Я могу ждать всю ночь. Прямо здесь на ступеньках.

— Я посижу с тобой. Я помогу тебе сформулировать текст.

— Они действительно смотрят в окна?

— Да, мне так думается. Что ты хочешь написать?

— Я хочу написать, что это вопрос жизни и смерти. Что-нибудь такое.

— Согласно уставу консерваторские не должны помогать неконсерваторским, ты это знаешь.

— Кой черт, я думала, ты хочешь мне помочь.

— О'кей. Я тебе помогу. Что ты хочешь написать?

— Я хочу написать, что это вопрос жизни и смерти. Что-нибудь такое.

— У нас есть обнаженные натурщики и обнаженные натурщицы, арфы, гигантские деревья в кадках и драпировки. Существуют иерархии, одни люди выше, а другие ниже. Они общаются, купаясь в великолепном свете. У нас уйма развлечений. Уйма зеленой мебели, такой, ты

знаешь, покрашенной. Потертая зеленая краска. Золоченые полоски в четверти дюйма от кромок. Потертые золотые полоски.

— И, возможно, факелы на стенах в маленьких нишах, верно?

— Ага, и факелы. А кто отец?

— Парень по имени Роберт.

— Ну и как вы, хорошо поразвлекались?

— Связь развивалась обычным образом. Лихорадка, скука, капкан.

— Стирка, полоскание, центрифуга.

— А там правда чудесно, Мэгги?

— Я должна тебе признаться, что да. Да. Чудесно.

— И ты чувствуешь себя здорово, там? Чувствуешь себя чудесно?

— Да, очень здорово. Нередко случается, что на подносе лежит роза.

— Меня никогда не примут в Консерваторию.

— Тебя никогда не примут в Консерваторию.

— Как я выгляжу?

— Вполне. Неплохо. Отлично.

— Я никогда туда не попаду. Как я выгляжу?

— Отлично. Великолепно. Время исцеляет любые раны.

— Нет, не исцеляет.

— Время исцеляет все.

— Нет, не исцеляет. Как я выгляжу?

— А кто его знает.

ПРЫЖОК

Сегодня мы совершили прыжок к вере. Сегодня. — Сегодня?

— Сегодня.

- Мы действительно перейдем к делу? В конце концов?

— Мы слишком долго ходили вокруг да около. Сегодня мы перейдем к делу.

— Не знаю. А вдруг мы не готовы?

— Я воодушевлен вином возможности и неуклонно растущей популярностью света. День настал.

— Ты говоришь серьезно.

— Предельно серьезно. Сперва мы обследуем свои совести.

— Я двоедушный человек. Я всегда был двоедушным человеком. Каждый из нас обследует свою совесть, искореняя, именуя, вспоминая и наново переживая каждую наималейшую язвочку и морщинку. Не оставляя ни корня, ни ветвей[77].

— Сокрушая каждой из совестей голени и бедра[78].

— Бедра и голени! Сокрушим! Сокрушим!

— Господь всемилостив, мы же суть жалкие горемыки, бредущие…

— Погоди.

— Жалкие, убогие горемыки, одной лишь милостью Господа могущие…

— Да погоди ты. Видишь ли, это будет болезненно. Несколько.

— О Господи!

— Что?

— Я просто подумал.

— Укол совести?

— Да. Параграф 34.

— Что такое параграф 34?

— Проявление недоброжелательности. Одно из многих. Список длиною в руку.

— Ты перечисляешь их поштучно?

— Да.

— Ты не пытаешься попросту покидать их все вместе в один большой мешок для мусора с этикеткой…

— Нет. Я прорабатываю каждое из них отдельно.

— Я сказал, что будет болезненно.

— Может, отложим?

— Медитировать вместо этого над Его творениями? Их великолепие…

— Даже за сто миллионов лет мы не исчерпали бы и малой доли…

— Ситуация типа если-бы-птица-взяла-одну-песчинку и-летела-бы-с-ней-всю-своюжизнь-а-потом-другая-птица - взяла-бы-другую-песчинку-и-летела-бы-всю-свою-жизнь.

— Созерцай только животных. Сократи поле. Конечно же, у нас имеется свыше миллиона видов на настоящий момент. Ежедневно идентифицируются новые. По большей части насекомые.

— Я больше люблю растения. Животных — меньше.

— Животные согревают нас своим присутствием. Возьмем, например, собаку.

— Люди нравятся мне больше, чем растения, растения — больше, чем животные, картины больше, чем животные, музыка больше, чем животные.

— Значит, восхваление животных не стало бы твоим первым побуждением.

— Я уважаю животных. Я восхищаюсь животными, но не могли бы мы помедитировать над чем-нибудь другим?

— Возьмем, к примеру, стакан воды. Стакан воды — волшебнейшая вещь.

— Синева неба, на фоне которой мы видим потрясающую зелень древесных листьев.

— Деревья. «Будешь ты искать напрасно / Стих, как дерево прекрасный»[79].

— «И дерево, чей жадный рот / Грудь матери Земли сосет»[80].

— Почему «рот»?

— Почему «грудь»?

— Работа творческого воображения.

— Непостижимая тайна.

— Которой не быть никогда постигнутой.

— Я бы даже не хотел ее постигнуть. Если ее постигнешь, как знать, какие ужасы могут оказаться постигнутыми, как следствие?

— Постижение, отнюдь не посильное для таких, как мы, жалких, полоумных олухов, кои одной лишь…

— И еще. Человеческий голос.

— Господи, конечно же, да. Человеческий голос.

— Бесси Смит.

— Элис Бэбс.

— Джоан Арматрейдинг.

— Арета Франклин.

— Каждый из голосов свидетельствует к вящей славе Господа и каждый на свой манер.

— Точно, как в аптеке.

— Сладчайшая Эмма Барретт, известная как «Колокольчик».

— Верно.

— Das Lied von der Erde.

— Согласен на все сто.

— А теперь плохие вещи. Рак.

— Непостижимая тайна, на текущий момент. Но на этот раз — тайна, которая неизбежно капитулирует перед неуклонным движением вперед научного прогресса.

— Экономическое неравенство.

— По моим предположениям, оно улучшится в самом ближайшем будущем под давлением прироста населения. Давление прироста населения настолько велико, что экономическому неравенству просто не устоять.

— А как насчет НПН[81]?

— Скорее благие пожелания, чем социальная косая черта политическая реальность.

— Так ты считаешь, что Божьи твари, плодясь и размножаясь, плодясь и размножаясь в точном соответствии с инструкцией, будут…

— Неудержимо нарастать в числе, пока полная сумма того, что наросло, не создаст давления настолько огромного, что каждая черта, большая или мелкая, каждой жизни, большой или мелкой, будет мгновенно изучаться, оцениваться, проходить беспристрастный суд и по его решению выравниваться. Так, если у одного мужика есть маленькое преимущество, дающее ему маленькую фору, оно будет мгновенно у него изъято, и наоборот, если у другого мужика обнаружится маленькая нехватка, какая-нибудь маленькая нехватка, эта маленькая нехватка будет мгновенно восполнена надзирающими. Иначе и быть не может. Потому что вскоре не останется места ни для каких там долбаных пошевеливайся, ты следишь за моей мыслью? вскоре не останется места даже чтобы чихнуть, не чихнув при этом на кого - нибудь…

— Это Божественный промысел?

— Кто может уследить за причудливыми извивами Его мысли? Но судя по развитию событий…

— И еще одно. Человеческий разум.

— Боже, конечно же, да. Человеческий разум.

— Человеческий разум, представляющий, как мне кажется, величайшее из человеческих достижений.

— Наивеличайшее. Я не могу вспомнить ничего даже отдаленно сравнимого.

— Цветок интересен и прекрасен, но сравним ли он с человеческим разумом? Я думаю, нет.

— У них сильно разнятся уровни сложности.

— Полностью согласен. Что ни в коей мере не принижает цветок.

— Никто не хочет сказать, что прекрасный, интересный цветок не является в своем роде совершенно фантастичным.

— Возлюбленное дитя земли. Я рассказывал тебе когда-нибудь, как я был тогда в Сайгоне и кардинал Спеллман прилетел к нам на Рождество? Перед его самолетом летел другой самолет с динамиками, оглашавшими окрестности духовной музыкой. Обрызгивал местность духовной музыкой.

— Чтобы находящиеся на земле слышали и укреплялись духом.

— «О, скромный город Вифлеем».

— Да, человеческий разум заслуживает глубочайшего уважения. Он не настолько совершенен, как разум Божественный, и все же совсем не плох.

— Лейбниц. Уильям Оккам. Маймонид. Венский кружок. Франкфуртская школа. Мани. Пирс. Окказионализм. Симпатичная коллекция. Насколько я знаю, окказионализм сильно дискредитирован. Но пусть он останется. Это была остроумная гипотеза, а философию, как учил меня в давно прошедшее время мой учитель, нельзя воспринимать как кладбище обветшавших систем.

— Проблема самоубийства. Самоуничтожение. Может быть, нам стоило бы подумать и о ней?

— А о чем тут думать?

— Взгляни на это.

— Что это?

— Счет.

— За что?

— Обследование.

— Кого?

— Одна моя знакомая.

— Боже милостивый.

— Вот именно.

— Ноль два дробь двадцать четыре электрокардиограмма ноль два ноль ноль ноль один, тридцать пять долларов.

— Ноль два дробь двадцать четыре кардиопульмональная два ноль ноль ноль ноль ноль один, сорок долларов.

— Ноль два дробь двадцать четыре ингаляционная терапия один четыре ноль ноль ноль ноль один, шестьдесят долларов.

— Ноль два дробь двадцать четыре палата четыре девять ноль пять, кругленькие сто восемьдесят.

— Это тянется километрами.

— И сколько в сумме?

— Чуть меньше двух тысяч. Тысяча девятьсот два доллара девятнадцать центов.

— Я бы подумал, они округлят на эти девятнадцать центов.

— Это ты бы так подумал.

— А как знакомая?

— В полном здравии.

— Так что здесь мы имеем пример прыжка от веры.

— Совершенно верно. Прыгать можно и туда, и сюда.

— Не пора ли нам заняться обследованием наших совестей?

— Куда ты так торопишься?

— Мы суть греховные, утратившие веру ничтожества, чьи копчиковые железы ни к черту не годятся, и лишь по величайшей милости всемилостивого Господа способные…

— Думаешь, Он хочет, чтобы мы перед ним так пресмыкались?

— Я думаю, ему все это по фонарю. Но такая уж традиция.

— Мы висим на тончайшем волоске.

— А под нами — огнь пылающий.

— Яма. Кишащая тараканами и прочими тварями.

— Невыразимые мучения, и худшее из них — знать, что все могло быть иначе, спохватись мы вовремя.

— Чистота сердца состоит в том, чтобы желать чего - то одного.

— Нет, и здесь я готов поспорить с Кьеркегором. Чистота сердца скорее в том, чтобы желать много разных вещей, не зная, какая из них лучше, истиннее, и пребывать по этой причине в вечном беспокойстве.

— Беспрестанный зуд в мозгу.

— Иногда смягчаемый своевременной мастурбацией.

— Я забыл. Любовь.

— О Господи, ну конечно же, да. Любовь. Человеческая, равно как и божественная.

— Любовь, высшая форма человеческих устремлений.

— Абсолютный зенит, приходит она или уходит.

— Позволено ли спорить с Кьеркегором?

— Не только позволено, но и необходимо. Если ты его любишь.

— Любовь, иже есть нечто вроде позволения сближаться больше, чем это допускается обычными нормами приличного поведения.

— Ветхозаветные запреты.

— Дающая нам, например, возможность видеть друг друга без одежды, в стыде и в похоти.

— Изучая совершенства, несовершенства.

— Позволяющая нам говорить друг другу ранящие вещи, что было бы не в масть по обычным нормам культурного разговора.

— Провожать свою крошку домой[82].

— Любовь, позволяющая нам жить попарно, мужчина с женщиной, в крошечных, неопрятных квартирах, способных в противном случае вместить не более одного психически здорового человека.

— Совместно обрызгивая водой растения — красивые, талантливые растения.

— Не знающий любви уныл и непригляден.

— Вот путь, идите по нему. Исайя 30:21.

— Не смогу.

— Что?

— Не смогу я.

— Прыжок.

— Не смогу, и все тут. Я двоедушный человек.

— Ну и что?

— Неисправимо двоедушный человек.

— И что же тогда?

— Продолжать попытки?

— Да. Мы должны.

— Попробуем в другой раз? Выберем еще один день?

— Да. Еще один день, когда кактусы будут политы, когда давалия будет полита.

— Семена, трепещущие от нетерпения на пустошах и в вельдах.

— Садовые фасолины, желтые либо зеленые, сморщивающиеся либо округляющиеся.

— Еще один день, когда крылышки саранчи будут спресованы в брикеты для отправки в Сингапур, где люди любят добавлять в чай крылышки саранчи.

— Кувшин вина. И второй кувшин.

— Наперченный бри с подрумяненным хлебом.

— Еще один день, когда некий восьмидесятичетырехлетний парень пожалуется, что жена не дарит ему больше подарков.

— Маленькие мальчики, нарочно натыкающиеся на маленьких девочек.

— Симпатичные малолетние детишки, доводящие людей до истерики.

— Еще один день, когда кто-то там найдет новую кость, доказывающую, что мы еще древнее, чем думали прежде.

— Могильщики, орудующие лопатами на утреннем холодке.

— Прогулка по парку.

— Еще один день, когда поющие струи солнечного света дадут тебе все, что угодно, кроме свободы.

— Когда ты случайно заметишь высокое.

— Кульбиты и поединки.

— Еще один день, когда ты увидишь женщину с настоящими рыжими волосами. Я имею в виду по-настоящему рыжие волосы.

— День свадьбы.

— Обычный день.

— Так мы попробуем еще? О'кей?

— О'кей.

— О'кей?

— О'кей.

АРИЯ

Лгут ли они? Отчаянно.

Крадут ли они? Лишь серебро и золото. Помнят ли они? Я нахожусь в постоянном контакте. Редкий день проходит без того, чтобы. Дети. Некоторые так и не научились грамотно писать. Прогулялся в светопроизводящий квартал, где все перестраивается. Уйма маленьких магазинов, винных баров. Видел странные вещи. Видел совокупности квадратных стальных плит, разложенных по полу. Весьма любопытно. А еще создатель Человека-горы, одетый в небесно-голубое. Буйные, жвачку жующие дети. Они были маленькие. Миниатюрные. Непропорциональные. Они приходили и уходили. Хлопали двери. Они были разнополые, но носили похожую одежду. Куда-то разбрелись, затем прибрели обратно. Они смутные, в смысле, что говорят с тобой как-то смутно. Попросили меня уйти, сказали, с них хватит. Чего хватит? — спросил я. Хватит моей болтовни, сказали они. Хотя в действительности я успел обрушить на них лишь бледнейшие из притч — ту, что про соль, теряющую силу, и ту, что про птиц небесных. Вышел прогуляться, насвистывая. Увидел в окне трон. Я спросил: что это за кресло? Не то ли это самое, на котором сидел великий Фердинанд, когда он послал корабли на поиски Индий? Сиденье сильно потерто. Редкий день проходит без объявления того или иного рода, свадьба, беременность, рак, перерождение. Пушинками на ветру, они прибывают из Юкона и прочих дальних мест, входят и садятся за кухонный стол, хотят стакан молока и арахисовое-масло-с-джемом, я не отказываю, в память о прошлом. Прислали мне расписание игр футбольных команд Малой лиги, все они называются по автомобилям, Мустанги против Мавериков, Чарджеры против Импал. В этом есть нечто забавное. Мой сын. Говорят, он спал с Как-Там-Ее-Звать, когда она спала, не думаю, чтобы это было честно. Распростертая и беспомощная в безжалостном свете фар. Они ушли, затем вернулись, на Рождество и на Пасхальную неделю, едва уместились за моим столом, дюжина или около того, включая сюда всех маленьких… партнеров, подобранных ими в странствиях… Повыдирать им все волосы, вышибить зубы[83]. Маленькие, истощенные лица в четырех футах от экрана, обратись к ним громким, начальственным голосом, даже ухом не поведут. Применение превентивного гипса, не все о нем знают. Мир напоминает нам о своей власти, снова, снова и снова. Живешь себе потихоньку, в чужие дела не лезешь, и вдруг — деяние Господне, прямо тут, перед твоим носом. Обильные снегопады и с шумом вспархивающие птицы. Винишь себя, опускаешь руки. Посеяны здесь и там, как маленькие… петуньи, одна посажена в Старом Лайме, одна в Фэрбанксе, одна в Темпе. Утверждается, что он спал с ней, когда она спала, я могу поверить в возможность такого, при определенных обстоятельствах. Подмигивать можно, но не другому человеку. Подмигивать можно только голубям. Ты можешь вколотить в землю колышки, поставить палатку, собрать дрова для костра, слепить кукурузные оладьи. Они мечтают вернуться? В родное гнездо? Теплые руки? Непередаваемые запахи? Держи карман шире. Знаешь, мне кажется, что это совершенно излишняя грубость. Так тебе кажется, что это излишняя грубость? Да, мне кажется, что это излишняя грубость. Так тебе кажется, что это излишняя грубость? Да, это грубость. Грубость. Загляни в карман, и что ты там видишь? Они пишут и звонят по телефону. Не хватает денег? Звоните нам, все запросы рассматриваются с предельной конфиденциальной точностью. Они звонят постоянно, они все еще звонят, говоря ураган, ураган…

Я дошел до конца своей веревки, обнаружил, что я привязан, на привязи. Я никогда не останавливался, чтобы подумать, просто брался за дело и делал, это был непрерывный процесс, появлялось одно, я начинал с ним разбираться, тем временем появлялось другое, и я разбирался с двумя, за ними следовали другие, а затем они в свою очередь порождали все новые и новые, и новые… Долетавшие оттуда взвизги заставляли все время дергаться. Они пришли ко мне и сказали: пока. Пока? — спросил я. Пока, сказали они. Вы решили соскочить, так что ли? — спросил я. Так, сказали они. Вы сматываете удочки, так что ли? — спросил я. Они сказали: такая жизнь, хватай и держись. Я видел рыбу размером с дом, а также ярко-розовый чайный сервиз. С воем и воплями носились по комнатам, дергая за хвосты друзей и подруг человека, иногда приходили сказать спокойной ночи, книксены и поклоны, такое случалось редко. Их предметы первой необходимости: хоккейные клюшки, плетенки для ловли омаров, «мазды». Подлизывались и сторонились, все это — одновременно. Проверка на прочность, это просто проверка. Их мокрые, вонючие парки валяются на полу, как заведено. Врубят музыку и тут же вырубят. Прибери свою комнату, прибери, пожалуйста, свою комнату, я тебя умоляю, прибери свою комнату. Там эта длинная Салли, почисти ее обувь. Приучитесь чистить свою обувь, черный для черной, коричневый для коричневой, ты видишь что-нибудь у меня в руке? самая малость этой отравы, тебе нужно закончить образование, он прав, а ты не прав, внутренняя дорожка считается лучше, добейся, лучше казаться непринужденным, одежда не должна выглядеть как только что из магазина, ты не должен а, Ь, с, d, поверни чуть направо, теперь чуть налево, вот так. Обнаженные девушки с головами Маркса и Мальро, распростертые и беспомощные в безжалостном свете фар, пытался привить им немного joie de vivre, только ничего вроде не вышло, их беспрестанные склоки и мелочность, это как гром среди ясного неба, мир напоминает нам о своей власти, трахеотомия, слева и справа, я пряду, о, прелестное дитя, не чешись, приведи в порядок свои ноги, долгие ночи, все время прислушивался, это испытание на прочность, это просто испытание.

ИЗУМРУД

— Приятель, как тебя

звать?

— Меня зовут Глотник. А как звать тебя?

— Меня зовут Лодырь. Ты за изумрудом?

— Да, я за изумрудом, а ты тоже за изумрудом?

— Да. А что ты думаешь с ним делать, если добудешь?

— Порежу на маленькие изумруды. А что ты думаешь делать?

— Я подумываю об цельноизумрудных креслах. Для богатых.

— Тоже мысль. А как звать тебя, вот тебя?

— Ловчила.

— Ты за изумрудом?

— Как в воду смотришь.

— Как ты будешь его добывать?

— Взрывать.

— От этого будет уйма шуму, так ведь?

— Думаешь, это плохая мысль?

— Ну… Как тебя звать, вот ты, там?

— Топтоп.

— Ты за изумрудом?

— А ты думал. Более того, у меня есть план.

— А можно нам посмотреть?

— Нет, это мой план, и я не намерен показывать его всяким…

— Ладно, ладно. А как звать этого парня за тобой?

— Меня зовут Иногда.

— А ты, Иногда, ты тоже здесь насчет изумруда?

— А то.

— У тебя есть метод?

— Рыть нору. Я пробурил несколько пробных скважин. Похоже, железный верняк.

— Если это верное место.

— Ты думаешь, это может быть неверное место?

— Три последних места не были верными.

— Ты хочешь отбить у меня охоту?

— Зачем бы мне это?

— А как звать того парня, вот того, в темных очках?

— Меня зовут Братец. А кто это все такие?

— Деловые люди. Что ты думаешь о ситуации в общем, Братец?

— Я думаю, здесь жуткая толкучка. Это мой приятель, Среда.

— Ну да, Среда. Тоже за изумрудом, смею предположить?

— Да вот, думаем попробовать.

— Одна голова хорошо, две лучше — так что ли?

— Ага.

— И что вы намерены делать с изумрудом, если сумеете его добыть?

— Гранить. Гранить, гранить и гранить.

Молл беседует с представителем средств массовой информации.

— Расскажите мне, как представитель средств массовой информации, чем вы занимаетесь?

— Ну, мы вроде как прикидываем, какие сейчас новости, а затем идем и беседуем с людьми, с ньюсмейкерами, с теми, кто делает новости.

— Каковые были предварительно определены некоторыми весьма высокопоставленными сотрудниками вашей организации?

— Редакторами. Редактор — это тот, кто говорит: это новость, это не новость, это, может быть, и новость, хоть повесьте меня, не знаю, новость это или не новость…

— А затем вы идете и беседуете с людьми, и они вам все рассказывают.

— Если ты представляешь средства массовой информации, они рассказывают тебе поразительное количество самых разных вещей. Даже если им есть что скрывать, сомнительное поведение или там то да се, или они жену убили, всякое такое, все равно они рассказывают тебе совершенно потрясающие вещи. Как правило.

— О себе. Информацию, достойную опубликования.

— Да. Потом у нас есть эксперты в разных областях. Они могут провести экспертную оценку, что вот этот человек — ловкий тип, а этот — неловкий тип. Они пишут статьи, где говорится, к какому типу типов относятся все эти типы, так что читатель может делать обоснованный выбор. Во всяких вещах.

— Увлекательная, как мне кажется, работа.

— Самая шикарная работа.

— По всей видимости, для получения такой работы нужно иметь хорошее образование.

— Не просто хорошее, а великолепное. Печатать на машинке и все такое.

— Можно только восхититься.

— Да. Но вернемся к этой беременности. Вы говорите, она длилась семь лет.

— Да. Когда мне было дано ясное понимание этой движущей силы…

— Вы настаиваете на внеземном происхождении этой силы.

— В этом нет никаких сомнений. Общение с ней доступно далеко не всем людям.

— Отец был…

— Он сидел в том же самом кресле, где сидите вы. Красное кресло. Обнаженный, но в морионе.

— Это все?

— Да, он сидел в кресле совершенно голый, если не считать мориона, и вел со мной беседу.

— Делая основной упор на…

— Страсть.

— Какова была ваша реакция?

— Я была удивлена. Моей реакцией было удивление.

— Вы заявляли, что недостойны такой чести?

— Несколько раз. Он не принимал моих слов во внимание.

— Только знаете, все это выглядит как-то малость надуманно, ну, я хочу сказать, вроде как надуманно, если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Oui, je sais.

— Какую роль вы играли?

— Само собой, я играла самое себя. Бешеную Молл.

— Что такое морион?

— Стальной шлем с гребнем.

— Вы обдумали его предложение.

— Более походившее на приказ.

— Затем оплодотворение. Он приблизил к вашему белому или там нежно-розовому, на тот момент еще не вздувшемуся животу свой кошмарно набрякший орган…

— Ваше описание грешит излишней мрачностью.

— Простите, но все же я затрудняюсь поверить, что женщина, пусть и вполне привлекательная в своем роде, с весьма аппетитной фигурой и красивым лицом, однако борода, да еще эта отметина, похожая на черную мохнатую гусеницу, ползущую по вашему лбу…

— Маленькая, аккуратная бородка.

— В общем, да.

— А черная родинка на лбу ему вроде даже понравилась. Он ее гладил.

— Короче говоря, вы фактически получили удовольствие от… случившегося. Прошу вас понять, что мне и в голову не пришло бы задавать вам подобные вопросы, находящиеся, как следует признать, на грани интимности, не будь я официально аккредитованным представителем прессы, стоящим на страже права наших граждан знать. Знать все. Вплоть до последних, мельчайших и дичайших подробностей.

— Ну да, конечно, пожалуй, это и верно, строго говоря. Пожалуй, это и верно. Строго говоря. Вообще-то я могла бы сказать вам, что мотай отсюда, однако я уважаю право наших граждан знать. Пожалуй. Информированность населения является, как мне кажется, одним из важнейших оплотов…

— Да, несомненно, но конечно же мне хотелось бы, мне не может не хотеться… находясь, я хочу сказать, в своем профессиональном качестве, в своей профессиональной роли…

— Да, я понимаю, что вы хотите сказать.

— Но конечно же я существую и в не этой роли — как человек, я хочу сказать, как такая же женщина, как и вы…

— Вы не такая же, как я.

— Ну в общем-то нет, в том смысле, что я не ведьма.

— Простите, пожалуйста, но я вынуждена настаивать на этом моменте. Вы не такая же, как я.

— Да, конечно, я не выражаю никакого несогласия, я не спорю, в конце концов, мне же не довелось произвести на свет, после семи лет беременности, огромный изумруд весом в семь тысяч тридцать пять каратов. А могла бы я, не могла бы я, к слову сказать, посмотреть на этот изумруд?

— Нет, не сейчас, сейчас он спит.

— Изумруд спит?

— Да, сейчас он спит. Уснул.

— Уснул?

— Да, вы что, не слышали, он спит, он уснул, точно так же, как любой другой…

— Что вы имеете в виду, говоря, что изумруд спит?

— То, что говорю. Он спит.

— Вы разговариваете с ним?

— Ну да, конечно, я с ним разговариваю, он же мой, я хочу сказать, я его родила, я качаю его на руках, полирую его, разговариваю с ним, не понимаю, что в этом странного?

— А он с вами разговаривает?

— Ну, я хочу сказать, ему же только месяц от роду. Ну как он может разговаривать?

— Алло!

— Да?

— Это Бешеная Молл?

— Да, это Бешеная Молл, а кто такой вы?

— Это вы приглашаете на работу человека, который будет стоять у вашей двери и вырубать любого, кто попытается войти?

— Да, я, а вы что, претендуете на это место?

— Да, пожалуй, а какая зарплата?

— Двести в неделю на всем готовом.

— Ну, это звучит вполне прилично, только скажите, леди, кто это такие, кого я должен буду вырубать, ну хоть для примера?

— Самые разные личности. Некоторых я и сама еще не знаю. Я хочу сказать, у меня есть сильное предчувствие, но не более того. Вы высокий?

— Шесть футов восемь дюймов.

— А сколько фунтов?

— Двести сорок девять.

— Ай-кью?

— Сто сорок шесть.

— Какие у вас любимые приемы?

— Я очень прилично пихаюсь. Неплохо вышибаю зубы. Умею ставить подножку. Умею валиться на противника сверху, умею выдавливать глаз. Хорошо чувствую, где находятся уши. Специалист по большим пальцам и коленным чашечкам.

— Где вы получили подготовку?

— Да так, везде. В основном в школе.

— Как вас зовут?

— Пустобрех.

— Не слишком крутое имя, не сочтите за обиду.

— Вы хотите, чтобы я его сменил? В разных местах меня звали по-разному.

— Нет, я не хочу, чтобы вы его меняли. Вполне приличное имя.

— О'кей, так вы хотите посмотреть на меня или я уже получил работу?

— Пожалуй, вы мне подойдете. Можете начинать прямо завтра.

— В какое время?

— На рассвете.

Слушайте и внимайте, о сыны умудренных, о чем взывает к вам сей безмерно драгоценный камень! Семь лет, счастья нет. Первые два проспала, продремала под четырьмя одеялами — черным, синим, коричневым, коричневым. Спала и ссала — когда я не дремала, я ссала, неиссякаемый родник. После первого года я уже знала, происходит нечто необычное, только что? Я думала: чадовищно! Извергала слюну, как бешеная собака, четыре кварты в день и больше, когда я не ссалась, я плевалась. Жрала лосиные бифштексы, лосиные бифштексы со сморчками, и трахалась с новыми мужиками — мясник, сапожник, портной, пирожник, особенно мясник, некий Костохряст, он был милашка. Глотала уйму железа, печенку и ржавчину, сошкрябанную со старых пароходов, весь семнадцатый триместр у меня хлестала кровь из носа, каждый день. Перемены настроения, как же без этого, о-хо-хо, ложные схватки на шестом и седьмом году, ощупывая брюшную стенку, я различала ребра и думала: ребра? Затем, холодной февральской ночью, развязка, в шесть шестьдесят шесть вечера, то есть в семь с минутами, позвали мисс Чеснок, чтобы принять роды, одну из наших, но не слишком знаменитую, она дала мне скополамин и чуток лебединого пота, эго решило дело, помогло мне разрешиться, она и бровью не повела, когда появился изумруд, а поцеловала его раз-другой, шлепнула раз-другой, отдала мне и отбыла в карете, запряженной золотой свиньей.

— У Вандермастера есть Ступня.

— Да.

— Ступня представляет для вас серьезную угрозу.

— Само собой.

— Он маг. Везде, куда бы он ни пошел, его сопровождает черный пес.

— Да. Тарбут. Говорят, его вскормили человеческим молоком.

— Вы не могли бы немного ввести меня в курс насчет этой Ступни? Кто ее хозяин?

— Монахи. Монахи из монастыря, расположенного то ли в Мерано, то ли рядом с Мерано. Это в Италии. Это их Ступня.

— А как же она попала в руки Вандермастера?

— Он ее украл.

— Вы не знаете, случаем, какой там орден?

— Дайте-ка подумаю, я же вроде знала. Картузианский.

— Вы не могли бы повторить по буквам?

— К-а-р-т-у-з-и-а-н-с-к-и-й. Вроде бы.

— Большое спасибо. А как же Вандермастер сумел пробраться в этот монастырь?

— У них есть специальные кельи, ну, знаете, приюты для набожных мирян и людей, которые просто хотят пожить немного в монастыре, подумать о своих грехах или получить наставление в вере.

— Вы можете описать эту Ступню? Какая она с виду?

— Да там ничего и не видно. Ступня сплошь оправлена в серебро. Она размером с обычную ступню, может, немного побольше. Обрезана чуть выше щиколотки. Пальцевая часть довольно плоская — судя по всему, у людей того времени были очень плоские пальцы ног. В целом весьма изящный предмет. Ступня покоится на довольно замысловатой подставке — три уровня, золото, маленькие фигурные ножки…

— И вы абсолютно уверены, что эта, ну, реликвия содержит внутри истинную Ступню Марии Магдалины?

— Магдалинину ступню. Да.

— И он шантажирует вас этой Ступней.

— Она много раз использовалась против колдунов и ведьм, на протяжении всей истории, убивала их и калечила…

— Он хочет завладеть изумрудом.

— Моим изумрудом. Да.

— Вы упорно скрываете его, ну, генеалогию. Кто был его отцом.

— Да какого черта. Посмотрите как-нибудь на полную луну — и вы его сами увидите. Ну да, это тот самый человек-на-Луне. Деус Лунус.

— Человек-на-Луне, ха-ха.

— Нет, я серьезно, это он и был, человек-на-Луне. Его зовут Деус Лунус, лунный бог. Деус Лунус. Он.

— То есть вы хотите, чтобы я поверила…

— Послушайте, дама, мне строго по фонарю, во что вы там верите, вы спросили меня, кто был отцом, и я вам сказала. И мне до синей лампочки, верите вы там мне или не верите.

— И вы действительно пытаетесь меня убедить…

— Сидел в этом кресле, вот в этом вот самом кресле. В красном кресле.

— Ой, Бога ради, ладно, все, бросим эту историю с папашей, я знаю, что я всего лишь тупая, невежественная журналистка, но если вам кажется, что вы можете… Я вполне уважительно отношусь к вашей, э-э, убежденности, однако нет никаких сомнений, что это была просто галлюцинация. Человек-на-Луне. Галлюцинация и не более.

— Я согласна, это звучит несколько странно, но ведь так оно и было. Да и где бы еще добыла я такой большой изумруд, в семь тысяч тридцать пять каратов? Ну откуда бы такая ценность у такой бедной женщины?

— А может, он не настоящий?

— Если это не настоящий изумруд, чего же тогда привязался ко мне Вандермастер?

— Ты что, на танцульки собрался?

— Нет, я насчет изумруда.

— А звать-то тебя как?

— Меня зовут Ветчин. Что это за механизма?

— Резак для изумрудов.

— Как он работает?

— Лазерный луч. А ты тоже за изумрудом?

— Да, за ним.

— Как тебя звать?

— Меня звать Про Темпоре.

— Это у тебя что, волшебная рогатка?

— Нет, это куриная вилочка, на которой загадывают желание, но только огромная.

— А по виду ну точь-в-точь волшебная рогатка.

— Ну, с ней тоже можно искать, как с той рогаткой, но заодно она исполняет желания.

— О. А как звать этого?

— Его зовут Пробка.

— А он что, сам не может сказать?

— Он глухонемой.

— По изумруд?

— Да. У него есть некоторые специализированные

навыки.

— И какие же это?

— Он знает, как можно облапошить некоторые системы.

— Темнишь?

— Не без этого.

— А что это за парень?

— Не знаю, я только знаю, что он из Антверпена, а больше ничего не знаю.

— Изумрудная Биржа?

— Наверное.

— А что это у него за конвертики в руках?

— Запечатанные предложения цены?

— Слышь, Пустобрех, глянь-ка сюда.

— Как тебя звать, парень?

— Мое имя Дитрих фон Дитерсдорф.

— Врешь ты что-то.

— Ты не веришь, что мое имя это мое имя?

— Слишком уж шикарное имя для такого задрипанного типа, как ты.

— Меня не смутишь и не остановишь. Глянь-ка сюда.

— А что это у тебя?

— Серебряные талеры, друг мой, талеры, большие, как ломтики лука.

— Это деньги что ли, верно?

— Верно.

— И что я должен сделать?

— Уснуть.

— Уснуть на своем посту, прямо здесь, перед дверью?

— Верно. Так сделаешь ты это?

— Я могу. Вот только стоит ли?

— Откуда исходит это «стоит ли»?

— Из моего разума. У меня есть разум, он кипит и пылает.

— Ну так разберись с ним, мужик, разберись с ним. Сделаешь?

— Сделаю ли я? Сделаю ли я? Я не знаю!

— Где мой папа? — спросил изумруд, — Где мой папочка?

Молл выронила стакан и даже не взглянула на брызнувшие осколки.

— Твой отец.

— Да, — сказал изумруд, — у всех есть отцы, чем я хуже?

— Его здесь нет.

— Замечаю, — сказал изумруд.

— Я никогда не знаю точно, что ты знаешь и чего не знаешь.

— Мой вопрос вызван самым искренним недоумением.

— Это был Деус Лунус. Лунный бог. Называемый иногда «человек-на-Луне».

— Чушь! — сказал изумруд, — Я не верю.

— Ты веришь, что я твоя мать?

— Верю.

— Ты веришь, что ты изумруд?

— Я изумруд.

— Когда-то, — сказала Молл, — женщина ни за какие коврижки не стала бы пить из стакана, куда заглянул месяц. Из страха подзалететь.

— Но ведь это же суеверие, да?

— Да? — сказала Молл, — Ничего себе суеверие.

— Мне казалось, что луна имеет женскую природу.

— Ты забываешь о многообразии культур. Для одних культур и исторических периодов это верно, для других — нет.

— Что ты чувствовала? На что это было похоже?

— Не самый подходящий предмет для обсуждения с ребенком.

Изумруд обиженно надулся. Всплески зеленого света.

— Ну, далеко не худший из эпизодов. Далеко не худший. Мой оргазм продолжался три часа кряду. Кто как, а я считаю, что это совсем не плохо.

— Что такое оргазм?

— Ощущение, пробивающее твою природную электропроводку слабенькими разрядами, щелк, щелк, множество несильных электрических разрядов, щелк, щелк, щелк, щелк…

— Научи меня чему-нибудь. Научи меня чему-нибудь, мати моя, про этот твой серый мир.

— Что я знаю, чему я могу научить? Несколько убогих заклинаний. По большей части они не способны даже навести блеск на ботинки.

— Научи меня хоть какому-нибудь из них.

— Сожгу в воде, остужу в огне — и будет все, как нужно мне.

— Что оно делает?

— Жарит во фритюре. Все, что угодно, что хочешь, то и поджарит.

— И только?

— В общем да.

— Я нарушил на хрен все твое спокойствие.

— Нет нет нет нет нет.

— Я ценен, — сказал изумруд, — Я представляю собой ценный предмет. В добавление к моей личности как таковой — если я могу использовать этот термин.

— Ты представляешь собой ценность. Ценность внешнюю по отношению к моей системе ценностей.

— Какого размера?

— Ценность, эквивалентная, я бы сказала, одной трети моря.

— А это много?

— Далеко не незначительно.

— Люди хотят порезать меня, а потом вставлять маленькие кусочки меня в кольца и браслеты.

— Да. Как это ни печально.

— Вандермастер не такого пошиба.

— Вандермастер вообще совершенно отдельный пошиб.

— Что делает его еще более опасным.

— Да.

— Что ты намерена предпринять?

— Разжиться деньгами. Что бы там ни творилось, эта радость пребудет.

А теперь Моллпрогулка Моллвыход в свирепую Наружу с проволочной магазинной каталкой чего этот фраер делает? приподнимает шляпу сгибает талию сучит ногами да никак реверанс сколько месяцев я не видела реверанса он исполняет вполне приличный реверанс я улыбаюсь, мельком, с дороги, се грядет гражданин воют сирены в этот (слишком уж много) душный летний день и тут идиот и там идиот этот глазеет на меня глазел на меня на углу глазел на меня из-за угла как поется в песне Бешеной Молл а этот стоит раздавив свою щеку о стену склада а этот обшаривает мусорную урну а этот залез в карман этого а этот с наглым глазом и обеими руками на своем да я ужаблю тебя ублюдок да я…

— Эй, вы, женщина, подойдите и постойте рядом со мной.

— Хиляй отсюда, малый, я на королевской службе и не могу тратить время по пустякам.

— Так вы не хотите чуть задержаться и взглянуть на эту штуку, которая у меня?

— Что там еще за штука?

— О, это редчайшая штука, прекраснейшая штука, крутая штука, такая штука, что любая женщина отдаст один свой глаз, лишь бы только взглянуть вторым на эту штуку.

— Ладно, прекрасно, только что же она такое?

— Я не могу сказать вам, я должен показать. Подойдите и встаньте там, у входа в этот темный проулок.

— Не, мужик, я и думать не собираюсь идти с тобой в никакие переулки, ты что, совсем за дуру меня считаешь?

— Я считаю вас очень красивой женщиной, пусть даже на вашем подбородке чернеет клочок бороды, похожий на кусок подгоревшего сухаря или еще что, очень даже к лицу. А эта отметина на лбу, похожая на мертвое насекомое, придает вам определенную…

— Кончай травить баланду, папашка, и покажи, что у тебя там. Прямо здесь. А не хочешь, я пошла.

— Нет, эта вещь слишком ценная и необычная для яркого дневного света, нам необходима тень, эта вещь слишком…

— Если скажется, что это самый обычный…

— Нет, нет, нет, ничего подобного. Вы хотите сказать, вы думаете, я могу оказаться этим, как их там называют, одним из этих парней, которые…

— Ваши речи, сэр, дают серьезнейшие основания для такого предположения.

— А как ваше имя?

— Молл. Бешеная Молл. Известна также как Бедняжка Молл.

— Прекрасное имя. А вы не могли бы назвать мне имя своей матери или любимой тети?

Молл подытожила его ударом в яйца.

Господи Иисусе, все эти ублюдки, ну что ты будешь с ними делать?

Она заходит в магазин и покупает банку полировальной пасты.

Отполирую свой изумруд до такой на хрен яркости, что все вы на хрен ослепнете.

Сидит на улице с корзинкой грязных продажных морд. Грязные морды всех расцветок, белые черные желтые коричневые розовато-красные.

— Купите грязную морду! Украсьте ею свою жену! Купите грязную морду! Усложните себе жизнь.

Но никто не покупает.

Парень толкает по улице сломанный велосипед.

— Эй леди что это за штуки они вроде как лица.

— Они самые и есть, лица.

— Леди, до Хэллоуина еще целых…

— Ладно, парень, двигай дальше, не хочешь покупать лицо, так двигай дальше.

— Так это же настоящие лица, леди. Господи, я хотел сказать, они же самые настоящие, эти лица…

— Четырнадцать девяносто пять парень у тебя есть при себе деньги?

— Да я и трогать их не хочу, выглядят словно их сняли с мертвых людей.

— Тебе будет легче, если я скажу, что они пластиковые?

— Да я все-таки надеюсь, что они не..

— О'кей, они пластиковые. Что это с твоим великом?

— Цепь порвалась.

— Дай-ка ее сюда.

Парень протягивает ей велосипедную цепь.

Молл засунула концы цепи в рот, немного пожевала.

— Вот и все дела.

Парень берет цепь в руки, сильно дергает. Она в полном порядке.

— Ну вообще. Как вы это делаете, леди?

Молл сплевывает и вытирает губы рукавом.

— А теперь мальчонка двигай дальше кончай трепотню я от тебя устала.

— Так вы что, леди, волшебница?

— В слишком малой степени.

Вернувшись домой, Молл играет на гобое.

— Я люблю гобой. Тембр гобоя.

— Благородный, благородный гобой!

— Конечно же, это не на всякий вкус. Не всякий торчит на гобое.

— Ух! Проклятый гобой опять согласился взять эту ноту.

— Не самый, пожалуй, популярный инструмент нашего времени. А какой же самый? Матюгальник, это уж точно.

— Чего он полез ко мне? Чего?

— Может быть, всему виной это самое одиночество богов. О ты, великий и могучий, обожаемый мною безмерно, о ты, ублюдок, иже плодишь ублюдков…

— Засунутые в пыльную кладовку боги, о которых никто больше не вспоминает. А ведь какие были прежде живчики.

— Отполирую свой изумруд до такой на хрен яркости, что все вы на хрен ослепнете.

— Что это, Боже милостивый?

— Вандермастер задействовал Ступню!

— Боже мой, вы только посмотрите на эту дыру!

— Чудовищно и ужасно!

— Да что же это, Матерь Божья?

— Вандермастер задействовал Ступню!

— Это сделала Ступня? Не верю и не поверю.

— Ты не веришь? Как тебя звать?

— Меня зовут Нюня. Я не верю, что Ступня могла сделать такое. Не верю на все сто процентов.

— Веришь не веришь, а вот оно, перед глазами. Как ты думаешь, они уцелели? Молл и изумруд.

— Структурно дом вроде бы и ничего. Подзакоптился, а так ничего.

— Что сталось с Пустобрехом?

— Ты имеешь в виду Пустобреха, который стоял перед домом, ежесекундно готовый дать промеж глаз любому сучьему сыну, который…

— Его нет в дыре!

— Дай-ка взглянуть. Как тебя звать?

— Меня зовут Смутьян. Нет, в дыре его нет. Ни хоть малого клочка.

— Бедный, верный Пустобрех!

— Думаешь, Молл еще там, внутри? Да и вообще, откуда мы знаем, что это верное место?

— По радио говорили. А как тебя, к слову, звать?

— Меня зовут Хо-хо. Смотри, как дымится земля!

— Эта чудовищная история лишний раз демонстрирует ужасающую мощь Ступни.

— Да, и я не могу унять дрожь ужаса. Бедный Пустобрех!

— Верный, благородный Пустобрех!

— Мистер Вандермастер.

— Мадам.

— Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо.

— В красное кресло.

— Большое спасибо.

— Вы позволите предложить вам выпить?

— Да, спасибо, я не отказался бы от глотка чего - нибудь.

— Виски, если я не ошибаюсь?

— Да, виски.

— Пожалуй, я последую вашему примеру, эта неделя была крайне утомительна.

— Чистка и уход, как я понимаю.

— Да, чистка и уход, а в довершение всего сюда заявилась некая особа из средств массовой информации.

— Как же это докучно.

— Да, это было в высшей степени докучно, настырность этой женщины в исполнении своего крайне странного профессионального долга не поддается описанию.

— И конечно же она расспрашивала вас про изумруд.

— Она очень интересовалась изумрудом.

— И ничему не верила.

— Да, не верила, но, возможно, это присуще избранной ею профессии?

— Есть и такое мнение. Она его видела?

— Нет, он спал, и мне не хотелось…

— Естественно. Но откуда эта особа узнала, что вы превратились в предмет интереса для широкой публики?

— Полагаю, всему виной бестактность повивальной ведьмы. Некоторые личности лишены самого элементарного такта.

— Да, это едва ли не главная проблема с некоторыми личностями. Их такт постоянно находится в отлучке.

— К примеру, некоторые личности имеют привычку чесать языком обо всем без разбора.

— Разбалтывать все подряд каждому встречному и поперечному.

— Да уж.

— Да уж. Так, может быть, мы поговорим о деле?

— Если это необходимо.

— У меня есть Ступня.

— Правильно.

— У вас есть изумруд.

— Верно.

— Ступня обладает некоторыми свойствами, далеко не безразличными для колдунов и ведьм.

— Я об этом наслышана.

— Вы себе не представляете, какой осадок остается на душе, когда волей обстоятельств приходится прибегать к крайним мерам.

— Ужасное переживание, могу вам только посочувствовать. Да, между прочим, а где мой Пустобрех?

— Головорез, стороживший вашу дверь?

— Да, Пустобрех.

— По всей видимости, сейчас он воссоединился с базисной субстанцией Вселенной. Увлекательное, надо думать, переживание.

— Ну что ж, теперь я хоть знаю.

— Заметьте однако, что я интересуюсь изумрудом с наилучшими намерениями.

— Что такое наилучшие?

— Как вам хорошо известно, за изумрудом гоняются и другие, не столь скрупулезные люди. Разбойники, намеревающиеся его разбить.

— Ну а вы? Какие намерения у вас?

— Я подумываю об изумрудном порошке. Толченый изумруд с содовой, толченый изумруд с томатным соком, толченый изумруд с горькой настойкой, толченый изумруд с «Овалтином».

— Я не совсем понимаю.

— Я хочу жить дважды.

— Дважды?

— В добавление к моей настоящей жизни я хочу еще одну, будущую.

— Вторая жизнь. Дополнительная к переживаемой вами в настоящий момент.

— В детстве я был безмерно беден. Беден как церковная крыса.

— И вы открыли рецепт?

— Да.

— Выискали в магических книгах.

— Да. Требуется некоторое количество изумруда. Толченого изумруда.

— Брр.

— По карату в день. Семь тысяч тридцать пять дней.

— Совпадение.

— Ни в коем случае. Только этот изумруд и пригоден. Лунный изумруд, рожденный ведьмой.

— Нет.

— Еще я подумываю о бульоне. Толченый изумруд и бульон с ложечкой «Табаско».

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— Моей маме восемьдесят один год, — сказал Вандермастер. — Я пришел к своей маме и сказал: «Мама, я хочу любви».

— И она ответила?

— Она сказала: «Я тоже».

Лили, особа из средств массовой информации, стояла в прихожей.

— Я вернулась посмотреть, не готовы ли вы признаться. В розыгрыше.

— Он уже умеет говорить. Он говорит.

— Он — что?

— Аккуратные законченные предложения. Афоризмы и прописные истины.

— Я хотела бы это послушать. Это абсолютно…

— Слушай, детка, это стоит денег. Шестьдесят долларов.

— Шестьдесят долларов? За что шестьдесят долларов?

— За интервью.

— Но это же журналистика чековой книжки!

— Вот именно.

— Это противоречит лучшим традициям нашей профессии!

— Тебе платят, твоему начальнику платят, акционеры тоже не остаются без своей доли, так почему же не мы, поставщики исходного материала? Почему так-таки нельзя оплачивать исходный материал?

— Он говорит?

— Самым несомненным образом.

— Вы примете чек?

— Если уж иначе никак.

— Вы действительно ведьма?

— Ну сколько можно спрашивать об одном и том же.

— А вы что, фокусы устраиваете или что?

— Можно назвать это консультациями.

— У вас есть постоянные клиенты? Люди, приходящие к вам регулярно, на регулярной основе?

— Да, люди с проблемами.

— С какими проблемами, хоть для примера?

— Иногда совсем простые, для которых есть старые, проверенные средства. Ну, скажем, женская мандрагора.

— Что такое женская мандрагора?

— Черная бриония. Ее еще называют «трава побитых жен». Убирает синяки и кровоподтеки.

— К вам приходят побитые жены?

— Подсыпь немного этой штуки в тарелку своего благоверного, и его начнет тошнить. Семь дней и семь ночей. Вымотает чуть не до смерти.

— У меня есть проблема.

— Какая?

— Главный редактор, или король, как называют его в конторе.

— Ну и что же он?

— Он берет мои материалы и швыряет их на пол. Когда они ему не по вкусу.

— На пол?

— Я понимаю, для вас это ерунда, но мне это больно. Я плачу. Я знаю, что мне не нужно плакать, и все равно плачу, когда вижу свою статью на полу. Много страниц, и каждая из них так аккуратно напечатана на машинке, и ни одной орфографической ошибки…

— А у вас там что, нет профсоюза?

— Есть, только он с ним и говорить не хочет.

— Это этот Взмыльник, да?

— Мистер Взмыльник. Редактор-самодержец.

— О'кей, я подумаю, это будет еще шестьдесят, вы заплатите сразу или прислать счет?

— Я выпишу еще один чек. А может Вандермастер жить дважды?

— Существуют две теории, общая теория и специальная теория. Насколько я понимаю, он придерживается последней. Согласно которой требуется пероральное употребление некоторого количества изумруда. Порошкообразного изумруда.

— Вы можете себя защитить?

— У меня есть некоторые идеи. Несколько таких себе идеек.

— А можно мне посмотреть на изумруд?

— Можно. Идемте сюда.

— Спасибо. Наконец-то я смогу сказать вам спасибо. О, какая внушительная штука, что это такое?

— Это большой палец вора, увеличенный в тридцать раз. Бронза. Я использую его в своей работе.

— Впечатляет, если, конечно, верить в подобные вещи. Ха-ха. Я совсем не хочу…

— А какое мне дело? Какое мне дело? Изумрудик, это Лили. Лили, это изумруд.

— Enchante[84],- сказал изумруд, — Вы очень симпатичная юная женщина.

— Этот изумруд совсем молод, — сказала Лили. — Молодой, но такой хороший. Я не верю своим глазам.

— Не кажется ли вам, что это профессиональное заболевание? — сказал изумруд.

— Вандермастер хочет жить дважды!

— О, как отвратительно, как отвратительно!

— В детстве он был очень беден! Беден как церковная крыса!

— Омерзительная самоуверенность! Наглое высокомерие!

— Он хочет… любви! Любви! По-видимому, с какой - либо другой личностью!

— Немыслимое безмыслие!

— Мы пообедаем его извилинами!

— Мы прочистим канавы его волосами!

— Как тебя звать, приятель?

— Меня зовут Пень, и я дымлюсь от бешенства!

— Меня зовут Ухаб, и я готов взорваться!

— Я думаю, нам пора обнажить обнаженные пики!

— Я думаю, нам пора взяться за факелы и смолу!

— Жить вторично! С начала! Ab ovof Сама уже эта концепция до глубины души возмущает наш разум!

— Мы сдерем белое мясо с его костей!

— Это относится и к его проклятому псу!

— Алло, это Бешеная Молл?

— Да, кто это?

— Моя фамилия Взмыльник.

— Редактор?

— Редактор-самодержец, так будет вернее.

— Да, мистер Взмыльник, а как называется ваш орган, я не припоминаю, чтобы Лили упоминала…

— «Мир». Я его создал. Если «Мир» прекрасен и многообразен, это потому, что я прекрасен и многообразен. Если «Мир» уныл и печален, это потому, что я уныл и печален. Если «Мир» тебя не любит, это потому, что я тебя не люблю. А если я тебя не люблю, крошка…

— Можете не продолжать.

— Послушайте, Молл, я не удовлетворен тем, что получаю от Лили. Она не дает мне ничего жареного. Я решил заняться этой историей лично, прямо с настоящего момента.

— Ее материалы лишены глубокого проникновения и всестороннего охвата?

— Кровишша, вот что нам нужно, кровишша реальная или психологическая, а этот ее жалкий щебет… как бы то ни было, я сослал ее в Детройт.

— Только не в Детройт!

— Она будет младшим ночным клерком бюро газетных вырезок нашего Детройтского отделения. Она стоит сейчас тут, прямо передо мной, с упакованными чемоданами, пеплом на волосах и билетом в зубах.

— Почему в зубах?

— Руки нужны ей для другого дела: чтобы раздирать на себе одежды.

— Ладно, мистер Взмыльник, пришлите ее сюда еще разок. Тут появились новые плохие новости. Очень, очень плохие новые плохие новости.

— Великолепно!

Молл кладет трубку и выплакивает все слезы, какие она может выплакать, одну, вторую, третью.

Берет ком глины и расшлепывает его Библией в лепешку.

— Посмотрим-ка, что у меня есть?

— У меня есть мазь Я-Я, как раз то, что надо.

— У меня есть мазь гнева, мазь «С глаз долой», мазь смятения, беда-трава и вода войны.

— У меня есть кладбищенская земля, соль и кориандр — достаточно кориандра, чтобы нагрузить корабль. Ароматный кориандр. Волшебный, волшебный кориандр.

— Я сглажу сучьего кота. Отправлю его червям на прокорм.

— Слушайте и внемлите, о сыны умудренных, о чем взывает к вам сей безмерно драгоценный камень!

— Я изведу этого гада под корень. Если мои средства подействуют. Никогда ведь не знаешь наверняка, в том - то вся и зараза. И где этот Папаша?

— Теперь добавим немного двале, немного толченого фиалкового корня…

Молл лепит из глины маленькую человеческую фигурку.

— Да будет так!

— А что случилось, они подогнали к задней двери здоровый грузовик.

— Так.

— Их было четверо, а может, их было восьмеро.

— Так.

— Было два часа ночи, или три часа ночи, или четыре часа ночи — тут я не уверен.

— Так.

— Это были здоровые волосатые мужики с веревками и толстыми тряпками, как у переносчиков мебели, а еще у них была тележка и «пойдем со мной», сделанные из колючей проволоки, — эта такая петля размером чтобы можно было надеть на голову, с деревянной ручкой…

— Так.

— Они обернули изумруд тряпками, положили на тележку, закрутили веревками, спустили по лестнице, вывезли через дверь и загрузили в кузов.

— Они применяли Ступню?

— Нет, они не применяли Ступню, их сопровождали четыре колдуна.

— Какие колдуны?

— Колдуны Олдрин, Эндрин, Линдейн и Дилдрин[85]. Злые колдуны.

— Вы с ними знакомы.

— Только понаслышке. А Вандермастер стоял рядом и смотрел, извергая из ноздрей клубы 1,1,2,2-тетрахлорэтана.

— Это токсично.

— В высшей степени. Я ошеломленно бродила по комнате, натыкалась на мебель, пыталась держаться за стенки, но стенки куда-то валились, и я повалилась вслед за ними, все еще пытаясь удержаться.

— Эти колдуны, они делали что-нибудь с вами?

— Пинали меня в ребра, когда я упала. Пинали острыми носками сапог. Я очнулась обезизумрудевшей.

— Да. Что ж, я думаю, нам нужно подключить к делу огромные возможности нашей организации. «Мира». От моря до сверкающего моря до сверкающего моря[86]. Я подниму по тревоге все наши отделения.

— Ну и какой будет с этого толк?

— Это их припугнет. Попав в поле зрения свободной прессы, злодей уже не может надеяться, что сколько - нибудь серьезное злодеяние сойдет ему с рук.

— Но вы взгляните сюда.

— Что это?

— Цельносеребряная вошь. Это они ее здесь оставили.

— И что это значит?

— Значит, что делом заинтересовался сам дьявол.

— Свободной прессе, мадам, не страшен и сам дьявол.

Ну кому какое дело, что у ведьмы в голове? Блестящие булавки для протыкуколок красная нитка пришивать имена к саванам звонкие звякалки ужаблю гада да дрожь что выдает да побрякушки и щедрая рука что раздает колючки для глаз да глаз нужен и так душу потеряешь и так душу потеряешь что это у нее на лбу? спросил мой отец это родинка сказала моя мать черная родинка похожая на мохнатую гусеницу я ототру ее «Аяксом» а что это у нее на подбородке? спросил мой отец это клочок бороды сказала моя мать я выщиплю его пинцетом а что у нее на губах? спросил мой отец это вроде ухмылка сказала моя мать я сотру ее ладонью у нее там уже волосы сказал мой отец разве это естественно? я сбрею их сказала моя мать и никто не узнает ну а эти сказал мой отец тыча пальцем а эти штуки что такое? то и есть на что они похожи сказала моя мать я перетяну ее этим чистым посудным полотенцем и она тут же станет плоская как валет бубей а где же пупок? спросил мой отец, вертя меня и так и сяк не вижу я нигде наверное проступит позже сказала моя мать а пока я нарисую его где надо «Волшебным Маркером» это не девчонка а щенок подзаборный сказал мой отец ты не была бы добра поведать мне обстоятельства ее зачатия была темная ненастная ночь сказала моя мать… Но кому какое дело что у ведьмы в голове ящики ящерок фобики грибков полки жаб для жабленья скальпировочный скальпель лощить лица людей липкими страхами в память о Боге иже был мне опорой и поддержкой пока я не выпала из рук Его в мир…

— Дважды? Дважды? Дважды? Дважды?

— Эй. Молл.

— Кто это?

— Это я.

— Кто я?

— Пустобрех.

— Пустобрех!

— Она у меня!

— Какая «она»?

— Ступня! Она у меня здесь, при себе!

— А я-то думала тебя взорвали!

— Не-а, я притворился, что продался, так что меня там не было. А потом пошел вместе с ними в ихний штаб или там логово. Когда они поставили Ступню в холодильник, я выждал момент, зацапал ее и прямиком сюда.

— Они держали ее в холодильнике?

— Нужна постоянная температура, иначе она становится беспокойной. Она очень вспыльчивая. Если им верить.

— Изящная. Только уж больно тяжелая.

— Осторожнее, ты можешь…

— Не мельтешись, Пустобрех, я ведь тоже не совсем… слушай, она теплая на ощупь.

— Да, теплая, я тоже заметил, посмотри, что у меня еще есть.

— Что это такое?

— Талеры. Талеры, большие, как ломтики луга. Общей стоимостью в сорок две косых.

— Что ты думаешь с ними делать?

— Аккумулировать!

— Желание второй жизни неэтично, — сказал изумруд. — Если мне позволено предложить свое мнение.

— Я был очень бедным мальчиком, — сказал Вандермастер. — Никакой еды, кроме жидкой овсянки. Изо дня в день овсянка, овсянка и овсянка. Когда я впервые увидел луковицу, мне было пятнадцать лет.

— Новичок в этом мире, я несколько стесняюсь высказываться по подобным вопросам, — сказал изумруд. — Поздний гость на пиру жизни, не успел еще толком осмотреться. И все же мне кажется, что желание тут же, не отходя от стола, пировать вторично может быть сочтено проявлением алчности.

— Овсянка сегодня, овсянка вчера, овсянка завтра. Иногда — суррогаты овсянки. Я горю жаждой реванша.

— Помнится, вы упоминали любовь.

— Все эти сорок пять лет призрачная птица любви неизменно ускользала из моих рук.

— Эта Лили кажется мне весьма приятной особой. Приятная и аппетитная. Очень симпатичная. Красивая внешне.

— Да, несомненно.

— Мне особенно нравится в ней ее преданность. Очень преданная. Своей работе.

— Да, тут я полностью согласен. Достойно всяческого восхищения. По моему глубочайшему убеждению, свободная пресса является одной из важнейших составляющих…

— В этой Лили чувствуется неколебимая верность. Пожалуй, было бы крайне приятно поговорить с ней, познакомиться с ней поближе, поцеловать ее, спать с ней и прочее в этом роде.

— Так что же ты предлагаешь?

— Перед вами открывается, — сказал изумруд, — так сказать, изумительная перспектива второй, столь вами желанной, жизни.

— Да?

— И потом, это же сейчас. Сейчас это быстрее, чем потом.

— У тебя поразительно светлая голова, — сказал Вандермастер, — Поразительно светлая для камня.

— О'кей, — сказала Лили. — Я предлагаю, чтобы вы стукали один раз для «да» и дважды для «нет». Вы меня поняли?

— Тюк.

— Вы являетесь истинной ступней Марии Магдалины?

— Тюк.

— Вандемастер похитил вас из итальянского монастыря?

— Тюк.

— Картузианский монастырь в Мерано, или в окрестностях Мерано?

— Тюк.

— Вам плохо в этом ковчеге?

— Тюк-тюк.

— Вы убивали колдунов в последнее время? Ну, скажем, в последний год?

— Тюк-тюк.

— Вы морально безразличны или у вас есть свои мнения?

— Тюк.

— У вас есть свои мнения?

— Тюк.

— Мы являемся свидетелями противостояния Молл и Вандермастера. Как вы думаете, на стороне кого из противников находятся правда и справедливость?

— Тюк-тюк-тюк-тюк.

— Это значит Молл? По тюку за букву?

— Тюк.

— Здесь тепло?

— Тюк.

— Слишком тепло?

— Тюк-тюк.

— Получается, что вы участвовали в махинациях Вандермастера против своей воли, это так?

— Тюк.

— Возможно, вы даже не против использовать свою весьма внушительную мощь на пользу Молл?

— Тюк.

— Вы знаете, где сейчас находится Вандермастер?

— Тюк-тюк.

— У вас есть какие-нибудь догадки о его дальнейших намерениях?

— Тюк-тюк.

— Как вы относитесь к движению за права женщин?

— Тюк-тюк-тюк-тюк-тюк-тюк-тюк-тюк-тюк-тюк-тюк - тюк-тюк-тюк.

— Извините, но я не поняла. У вас есть любимый цвет что вы думаете о косметической хирургии нужно ли позволять детям смотреть телевизор после десяти вечера угнетает ли вас неизбежность старости считаете ли вы ядерную энергию разумной альтернативой углю и нефти каким образом вы снимаете стресс боитесь ли вы летать на самолетах есть ли у вас любимый рецепт чили, которым вы могли бы поделиться с нашими читателями?

— Тюк-тюк.

— Первое в истории интервью с подлинной ступней Марии Магдалины — и без рецепта чили!

— Миссис Вандермастер.

— Да.

— Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо.

— В красное кресло.

— Вы очень любезны.

— Чаю со льдом? Или немного «Санки»?

— Я бы не отказалась от «Пляски призраков», если у вас есть из чего ее сделать.

— А что такое «Пляска призраков»?

— Одна часть водки, одна часть текилы и половинка луковицы. Нормальной, полноразмерной луковицы.

— О-го-го-го-го!

— Знаете, когда тебе восемьдесят один год, силы уже совсем не те. Пара «Плясок», и я начинаю интересоваться жизнью.

— Пожалуй, я сумею вас обслужить.

— Две «Пляски призраков», и я начинаю замечать окружающее.

— Миссис Вандермастер, ведь вам известно, не правда ли, что ваш гнусный сын похитил с помощью своих приспешников мой изумруд? Мой личный, плоть от плоти, изумруд?

— Может, я что-то такое и слышала.

— Так слышали вы или нет?

— Вообще-то мне и самой не слишком нравится этот парень. Он с поворотом.

— С поворотом?

— Он и этот пес. Он уходит в угол и говорит со своим псом. Поглядывая на меня через плечо, не слышу ли. Словно мне есть до них дело.

— А этот пес, он не…

— Нет, только слушает. Внимательно.

— Это Тарбут.

— Понимаешь, я ничего не имею против, если кто скажет слово-другое собаке, ну там «Хорошая собачка», или «Принеси мячик», или еще что, но ведь для него собака лучший собеседник. С поворотом, и только.

— Вы знаете, какая у него профессия?

— Да, он же этот, маг. Тоже малость с поворотом.

— Я лишилась своего ребенка, милого изумруда, и должна его вернуть. Могли бы вы чем-нибудь мне помочь — и хотите ли?

— Ну, мой голос мало что значит.

— Да.

— Я его дел почти не знаю. Он со мной не советуется.

— Понятно.

— Он же такой, с поворотом.

— Это вы уже говорили.

— Хочет жить дважды.

— Да, я знаю.

— А я думаю, это грех и позорище.

— Вот-вот.

— А тут еще ваш бедный ребеночек.

— Да.

— Жуткая история.

— Да.

— Будь я на вашем месте, я б ему глаза повынимала.

— Идея заманчивая.

— У него глаза, как луковицы.

Черная ищейка, пес, вскормленный, судя по виду, человеческим молоком. Бежит по средней линии улицы, носом к земле, что-то выискивая.

— Думаешь, от этого будет толк?

— Не знаю, Пустобрех. А у тебя что, есть идея получше?

— Где ты его нашла?

— Я нашла его у порога. Сидит себе, и все. В лунном свете.

— В лунном свете?

— В ореоле лунного сияния.

— Ты думаешь, это существенный момент?

— Мне кажется, это не случайно.

— Как его имя?

— Тарбут.

— Я должен сказать тебе одну вещь.

— Что?

— Помнишь, я полез в холодильник за пивом?

— Да?

— Ступня ушла.

— Он мертв! Ступня поразила его ударом в грудь!

— Невероятно!

— Глубокий след ноги на груди!

— Это вселяет дрожь ужаса!

— Получив от Лили отказ, он набросился на изумруд с кувалдой!

— Неужели изумруд пострадал?

— Небольшая щербинка! Ступня примчалась во мгновение ока!

— А что же Молл?

— Она приклеивает осколок на место юшкой.

— Что такое юшка?

— Свернувшаяся кровь!

— А что труп? Его кто-нибудь востребовал?

— Тут заявились три дьявола. Лили берет у них интервью, прямо сейчас!

— Свободная пресса не устрашится и тысячи дьяволов!

— Их только трое!

— На что они похожи?

— Точь-в-точь как Взмыльник, редактор!

— А что Ступня?

— Пустобрех отвезет ее назад, в Италию! Он организует охранный бизнес! Уже нанял Лодыря, Ловчилу, Иногда и Топтопа.

— А как тебя, кстати, звать?

— Меня зовут Хват, а тебя?

— Я Щебень. А что с собакой?

— Собака будет работать с Пустобрехом, и она тоже!

— Странно все же, чего это собака пришла к дверям Молл!

— Деус Лунус, его пути неисповедимы!

— Деус Лунус не оставляет своих в беде!

— А как насчет выпить?

— Кто как, а я совсем не против! За что мы выпьем?

— Выпьем за жить однажды!

— Да здравствует здесь и сейчас!

— Расскажи мне, — сказал изумруд, — на что похожи алмазы?

— Я мало про них знаю, — сказала Молл.

— Алмаз, он лучше изумруда?

— Кому что нравится.

— А вот ты, ты предпочла бы алмаз?

— Нет.

— Твердый как алмаз, — сказал изумруд, — мне встречалось такое выражение.

— Алмазы немного заурядны. Порядочные — да. Спокойные — да. Но какие-то они серые. По мне, уж лучше циркон, или сподумен, или зеленый, как ты, оливин — да все, что угодно: сардоникс, гелиотроп, балтийский янтарь, опал, яшма, сапфир, желтый хризоберилл, переливчатый турмалин… Но лучше всех ты, изумруд.

— Но в чем состоит значение изумруда? — спросила Лили. — В самом общем смысле. Если оно вам известно.

— У меня есть некоторые догадки, — сказала Молл. — Не знаю уж, поверите вы им или нет.

— Попробуем, может, и поверю.

— Во-первых, он значит, что боги еще не покончили с нами.

— Боги еще не покончили с нами.

— Боги все еще занимаются нами, вмешиваются в наши дела то так, то так, они не спят и не умерли, что бы там ни говорили дураки.

— Занимаются нами. Не умерли.

— Как в прежние времена демон мог войти в монахиню на съеденном ею листике салата, так же и сейчас обычная почтовая открытка может стать первым шагом в неведомое.

— Шаг в неведомое.

— Во-вторых, мир может возрадоваться, что слухи про изумруд все еще способны вызвать желание в зачерствевших сердцах его обитателей.

— Желание или алчность?

— Я не стану раскладывать желания по полочкам, на этот счет есть много специалистов, но человек не алчущий ничего — тупой чурбан, с которым мне не хотелось бы иметь дела.

— Положительное отношение к желаниям.

— Да. В-третьих, я не знаю, что предвещает этот Камень, предвещает он изменения к лучшему, или изменения к худшему, или ни то и ни другое, а так себе, некое бульканье, серединка на половинку, но вы-то во всяком случае спасены от тошнотворного однообразия, и небольшой взнос в шляпу, лежащую в прихожей на столике, будет только приветствоваться.

— Ну и что же дальше, — спросил изумруд, — Что же дальше, о моя прекрасная мать!

— А то же, что и раньше, будем барахтаться, чтобы выжить, — сказала Молл. — Будем барахтаться, чтобы выжить, в сладости здесь и сейчас.

КАК Я ПИШУ СВОИ ПЕСНИ

Нижеследующие примеры иллюстрируют некоторые приемы, используемые мною при сочинении песен. Каждый из нас носит в себе песню. Сочинение песен есть природная особенность человека. Из чего отнюдь не следует, что сочинять песни легко, — подобно всему действительно стоящему в нашем мире, это занятие требует сосредоточенности и тяжелой, упорной работы. Приемы, которые я хочу описать, очень удобны для начинающих и сослужили мне прекрасную службу, однако они ни в коем случае не являются единственно возможными. Не существует раз и навсегда заданного способа сочинять песни, способов уйма, и ни один из них не лучше другого, как сказал Киплинг[87]. (Сейчас я говорю о сочинении текстов, мелодиями мы займемся чуть позже.) Важнее всего насытить песню подлинной жизнью, тем, что знакомо людям, что легко узнается и вызывает сопереживание. Вы должны свежими глазами взглянуть на мир, на то, что происходит вокруг вас, на детали повседневной жизни. Любая, пусть и самая незначительная, мелочь может стать когда-нибудь основой вашей песни.

Полезно знать, какие именно песни пользуются, как правило, широким успехом. Чтобы дать вам представление о существующих разновидностях песен, я расскажу, как возникли различные песни моего собственного сочинения, в том числе «Рудель», «Той ночью» и «Блюз печального пса», — как пришел я к созданию этих песен, откуда я черпал их идеи, вкратце опишу сопутствующие обстоятельства, чтобы вы могли при случае сделать то же самое. Только держите в голове, ничто не заменит вам упорства и внимательного изучения работы тех, кто вышел на эту дорогу раньше вас и годами совершенствовал свое мастерство.

Начнем с «Рудель». В один прекрасный день я сидел за письменным столом, смотрел на чистую, чуть желтоватую страницу большого блокнота и безуспешно боролся с раздражением, имевшим два отдельных источника. Первым источником было письмо от электрической компании, гласившее: «Чек на $75.60, присланный вами в уплату по счету, не был акцептирован банком и т. д. и т. д». Те из вас, кому случалось получать аналогичные письма, могут подтвердить, насколько это неприятно, какое раздражение, а также и смущение вызывает подобная корреспонденция. Вторым источником раздражения была белая нитка, тесно опоясывавшая меня на уровне пупка и постоянно напоминавшая, что нельзя распускать живот, нужно его втягивать, укрепляя тем самым брюшной пресс, — вот какую цену приходится платить за поглощение чрезмерного количества пива, если работа у тебя по преимуществу сидячая! Чувствуя нарастающее, подогреваемое с двух сторон бешенство, я решил сочинить песню в ключе «Я чуть не сошел с ума».

Я взял карандаш и написал в блокноте:

Когда ушла моя бэби,

Я чуть не сошел с ума.

Для песен подобного рода этот зачин более или менее традиционен. Возможно, он был кем-то там когда-то придуман, и тот, кто его придумал, давным-давно забыт. Зачастую бывает полезно начать с какой-нибудь традиционной или широко известной строчки или строчек, задавая тем самым общее настроение. Дописав песню до конца, вы можете, при желании, отрезать верхнюю ее часть, после чего у вас получится совершенно оригинальное произведение. Для компоновки песен применяются как традиционные, так и новые элементы. Это значит, что вы можете строить свою песню на традиционной основе, непременно привнося в нее новые, почерпнутые из личного опыта моменты или новый, необычный взгляд на веши.

К слову сказать, приведенные мной строчки могут показаться вам довольно безликими, однако не следует забывать, что вы имеете перед собой только одну из составляющих, текст, в то время как есть еще и мелодия и манера исполнения, разнящаяся от исполнителя к исполнителю, каждый раз придавая песне своеобразную окраску и свежесть. Например, певец, специализирующийся по преимуществу на блюзах, может сделать сильное ударение на «когда», растянуть гласную «а», а также пропеть слово «бэби» на три доли, как «бэй-и-би», хотя в действительности оно двусложное. Каждый исполнитель имеет свой уникальный способ подачи материала, и текст, могущий показаться на бумаге довольно заурядным, выглядит совершенно иначе, когда становится песней.

Затем я написал:

Когда ушла моя бэби, Я чуть не сошел с ума. Когда ушла моя бэби, Я чуть не сошел с ума. Когда снова пришла моя бэби, В душе расцвела весна.

Copyright (С) 1972 by French Music, Inc.

Как вы, вероятно, заметили, традиционное начало осталось нетронутым, оно настолько традиционно, что я не ощущал необходимости его убирать. После добавления различного материала про Рудель, дающего представление, что это была за женщина, получилась текстовка песни, ставшей в 1976 году золотой.

К слову сказать, раз уж мы заговорили о традиционном материале, я могу дать вам небольшой практический совет: зачастую весьма продуктивным оказывается использование ярких, широко известных выражений вроде «Бог не выдаст, свинья не съест» (примерам подобного рода несть числа), введенного мной в песню «Все будет как надо» следующим образом:

Все бу-у-дет как на-а-до

Все бу-у-дет как на-а-до

Если Бог не выдаст и свинья не съест.

Copyright (С) 1974 by French Music, Inc.

Эти расхожие выражения весьма характерны для яркой, выразительной манеры, свойственной речи и мыслям большинства людей, и они станут, так сказать, солью вашей песни. Попробуйте их!

В некоторых случаях песня может иметь насмешливый, «прикольный» характер:

Показал свою душу женщине в банке

Она сказала убери эту штуку, убери эту штуку

Показал свою душу женщине в винной лавке

Она сказала убери эту штуку, пока все вино не скисло

Показал свою душу женщине в мелочном магазинчике

Она сказала: И это все?

Copyright (С) 1974 by Rattlesnake Music, Inc.

Обратите внимание на разнообразие размера, дающее исполнителю большую свободу.

Другая разновидность песни, пользующаяся почти всеобщей любовью, это песня, содержащая «посыл», некую идею, которую люди могут взять с собой, чтобы потом над ней думать. Песни подобного рода сочиняются и получают признание чуть ли не каждый день. Приведу для примера одну из моих собственных, я положил ее на мелодию несколько воинственного звучания:

Что такое правда? Любовь, вот что такое правда.

Что такое любовь? Правда, вот что такое любовь.

Где ты была этой ночью?

Где ты была той ночью?

Copyright (С) 1976 by Rattlesnake Music/A.I.M.Corp.

Когда «Той ночью» записывали в первый раз, звукооператор сказал после первой же пробы: «Это верняк»; прошло буквально несколько недель, и ее включили в свой репертуар шестнадцать исполнителей, в том числе и Уоллс.

парень,

парень,

Песни в стиле «Я-совсем-простой-парень» прекрасно сочиняются под абстиненцию, то бишь когда бросаешь пить. Такие периоды бывают у человека любой профессии, в том числе и у сочинителя песен, так что, если вы недавно завя

зали, есть смысл попробовать свои силы на «простом парне», для песен этого типа наилучшим образом подходит мощный, настойчивый ритм следующего рисунка:

Да-да-да-да-да Бамп, бамп.

Когда часть инструментов играет да-да-да-да-дд с сильным акцентом на последней доле, а остальные отвечают им бамп, бамп. Вот характерный пример из моей практики:

Я самый обычный парень

Да-да-да-да-да

Бамп, бамп

Самый обычный парень Да-да-да-да-да Бамп, бамп Я скверный парень Да-да-да-да-да Бамп, бамп

Я здрасьте-пока парень Да-да-да-да-да Бамп, бамп

Я выпить-сыграть парень

Да-да-да-да-да

Бамп, бамп

Я туда-сюда парень

Да-да-да-да-да

Бамп, бамп

Я сунул-вынул парень

Да-да-да-да-да

Бамп, бамп

Я то-вверх-то-вниз парень

Да-да-да-да-да

Бамп, бамп

Я сегодня-и-завтра парень

Да-да-да-да-да

Бамп, бамп

Я жми-на-железку парень

Да-да-да-да-да

Бамп, бамп

Copyright (С) 1977 French Music, Inc.

Ну вот, вы видите, как это делается. Мне очень хотелось бы надеяться, что мои краткие рекомендации помогут вам начать. При взгляде снаружи мир этого бизнеса может показаться замкнутым и неприветливым, однако имейте в виду, что в нем есть немало теплых, приветливых людей, подобных которым я не встречал больше нигде, при всем многообразии моего жизненного опыта. Главное это выстоять и сохранить веру в себя вне зависимости, как относятся к вам другие — или каким кажется вам их отношение. Я никогда не смог бы сочинить своих песен без твердой веры в Билла Б. Уайта, я говорю не о тщеславии или чрезмерном самомнении, а о вере в себя как в человека. Я буду и дальше писать свои песни на благо нашего народа и всего мира.

ПРОЩАНИЕ

— Так вот, Мэгги, меня в конце концов приняли в эту чертову Консерваторию. В конце концов.

— Да, Хильда, я была ошеломлена, когда услышала эту новость, совершенно ошеломлена.

— Сияющий вестник прискакал на коне. Сказал, что принято решение меня принять. Наконец-то.

— Знаешь, Хильда, я думаю, они там изменили критерии или что-то еще в этом роде.

— Он был облачен в серебро, на его шляпе колыхался ослепительно белый плюмаж. Он сдернул шляпу с головы, широко взмахнул ей и поклонился.

— В последнее время приемная комиссия рассылает уйму крайне странных вызовов, об этом все говорят.

— Президентское распоряжение, сказал он. От самого президента лично.

— Да, это для ущербных, которым иначе ничего бы не светило. Которым иначе ничего бы не светило ни сейчас, ни через тысячу лет.

— Знаешь, Мэгги, может, хоть теперь, когда мы с тобой обе состоим в Консерватории, ты перестанешь задирать нос?

— Задирать нос?

— Может, ты будешь добра поменьше корчить из себя такую уж важную персону, оставишь свои злобные шпильки?

— Я?

— Эти вроде бы невинные замечания, насквозь пропитанные ядом.

— Хильда, неужели ты это про меня? Про меня, твою лучшую подругу?

— Ладно, ведь все это не имеет больше значения, теперь мы с тобой сравнялись. И ты в Консерватории, и я в Консерватории.

— Хильда, я должна тебе кое-что сказать.

— Что?

— Многие люди покидают Консерваторию. Покидают Консерваторию и переходят в Институцию.

— А что это такое?

— Новое заведение. Очень серьезное.

— Ты хочешь сказать, они покидают Консерваторию?

— Да. Перебегают в Институцию.

— Это место называется Институция?

— Да. Это новое заведение.

— Ну и что же в нем хорошего?

— Оно новое. И очень серьезное.

— Ты хочешь сказать, что я чуть наизнанку не вывернулась, чтобы поступить в Консерваторию, и тут появилось новое заведение, которое лучше?

— Да, у них новые методики. Новые, несравненно лучшие методики. Я бы сказала, что все сливки Консерватории переходят в Институцию либо готовы перейти в Институцию.

— Но ты-то сама еще в Консерватории, так ведь?

— Думаю о переходе. В Институцию.

— Но я же буквально в лепешку разбилась, чтобы попасть в Консерваторию, ты же это знаешь. Ты это знаешь!

— В Институции не только усовершенствованные методики, но и гораздо лучшие преподаватели. Преподаватели, более преданные своему делу, в два раза более преданные, в три раза более преданные. Планировка корпусов Институции была тщательно продумана, она нова и необычна. У каждого студента или студентки есть свой собственный, личный вигвам, где он или она может проводить час за часом один на один со своим собственным, личным, в высшей степени преданным своему делу преподавателем — или преподавательницей.

— Я не в силах этому поверить!

— К дверям каждого вигвама регулярно доставляются окутанные ароматным паром корзинки с изысканнейшими блюдами. Омары на завтрак, и на обед, и на ужин — если только студент не окажет предпочтение нежнейшей, с мраморными прожилками жира говядине. На каждого из студентов приходится по четыре огромных, олимпийского класса, биллиардных стола.

— Но это же несправедливо, кошмарно несправедливо.

— Гимн Институции сочинили Тамми и Рейетты, футболку Институции создала Хедвиг Макмэри. Ну и конечно же усовершенствованные методики.

— Конечно же.

— Да.

— Мэгги?

— Что?

— Наверное, в эту шарагу трудно попасть, верно?

— Невозможно.

— А тогда как же ты надеешься…

— У меня есть один знакомый, он там канцлер. Главный начальник всей этой мутотени. Он ко мне хорошо относится.

— Ясно.

— Он давно мною восхищается. Мною и моим потенциалом. Он в полном восторге от моего потенциала. *

— Я уже наняла няньку. На те часы, которые я провела бы в Консерватории.

— Не падай духом, Хильда, Консерватория тоже вполне приличное место. В своих пределах.

— Я уже нашла няньку. На те дни, которые бы я взбиралась, петляя среди эвкалиптов, на гору, к Консерватории. К недавнему пределу моих мечтаний.

— Да, а как там ребенок, ты теперь мать, это меняет восприятие мира.

— Ну что о нем скажешь? Ест.

— Сдается мне, этот папаша, как там уж его звали, вильнул хвостом.

— Прислал мне по почте кью-типс[88].

— Скотина.

— Мэгги, ты должна мне помочь.

— В чем помочь?

— Я должна попасть в Институцию.

— Ты?

— Я должна попасть в Институцию.

— Ох, Господи.

— Если я не попаду в Институцию, я усохну в крошечную усохшую мумию, в смысле уважения к себе.

— Милая Хильда, твоя невзгода причиняет мне истинную боль.

— Моя невзгода?

— Или ты не согласна, что это невзгода?

— Пожалуй, согласна. Как хорошо, что ты сумела подобрать mot juste.

— Хильда, я сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь тебе получить достойную тебе меру возрастания как личности. Буквально все.

— Спасибо, Мэгги. Я верю тебе.

— Но нужно смотреть фактам в лицо.

— Это в каком же смысле?

— Я говорила тебе, что получила грант?

— Какой грант?

— Есть такие гранты за блестящие успехи, их дают блестяще успевающим. Вот и мне тоже.

— О, только мне казалось, что у тебя уже есть грант.

— Да, но то был мой старый грант. Тот был для интеллектуального обогащения. А этот за блеск.

— Как видно, мне только и остается, что погрязнуть в сточной канаве. В сточной канаве простой, обыденной жизни. Жизни без блеска.

— Хильда, это совсем не похоже на тебя вот так опускать руки. Это разумно, но совсем не похоже на тебя.

— Мэгги, я уплываю от тебя. Уплываю все дальше. Как пожухлый листок в сточной канаве.

— И куда ты направляешься?

— Я все придумала. Будет прощальная вечеринка длиной во всю ночь, длиной во весь квартал. Я приглашу всех. Все те, кто насмехался надо мной, не будут приглашены, а все те, кто любил меня, будут приглашены. Будут хрусталь, серебро. Персидские лилии, факелы и кувшины редчайших кувшинных вин.

— И когда ты думаешь это устроить?

— Может быть, в четверг. Все мои подруги, преданно улыбающиеся мне с отведенных им мест за столом длиною в квартал. А между ними, там и сям, предусмотрительно рассажены интересно выглядящие мужчины, выглядящие, словно они сошли с рекламных плакатов. Улыбающиеся мне со своих мест, куда они были помещены, между моих подруг, в качестве интересной прослойки.

— Все твои подруги?

— Да. Все мои великолепные, блистательные подруги.

— Кто?

— Все мои подруги.

— Но кто? Кто конкретно?

— Все мои подруги. Я вижу, что ты хочешь сказать.

— Мне самой не верится, что я это сказала, Хильда. Неужели я это сказала?

— Да, ты это сказала.

— Я не хотела этого сказать. Это правда, но я не хотела этого сказать. Прости меня.

— О'кей.

— Это ненароком соскользнуло с языка.

— Ерунда, забудем.

— Ты можешь меня простить?

— Конечно. И я все равно устрою эту вечеринку. Вызову на дом кучу платных телефонисток или еще что придумаю.

— И я приду. Если ты пригласишь.

— Кто же, если не ты?

— Ты добьешься своего, Хильда, я уверена, что добьешься. Рано или поздно.

— Очень приятно слышать это, Мэгги, я рада твоей поддержке.

— Ты сумеешь не только выстоять, но и превозмочь.

— Огромное спасибо, Мэгги. Спасибо. Превозмочь что?

— Превозмочь все. Это веление судьбы, Хильда, я в этом уверена.

- - Огромное спасибо. И ты что, правда так думаешь?

— Я правда так думаю. Точно.

— Все мои подруги, преданно мне улыбающиеся. Ладно, ну его на хрен.

ИМПЕРАТОР

Ежеутренне император взвешивает поступившие к нему документы, ежевечерне он взвешивает их снова, он не успокоится, пока им же самим установленный вес не пройдет через его руки, он объявил шестерку высочайшим числом своего правления, черный — высочайшим цветом, он поспешает из дворца во дворец по подземным проходам, безучастно скользя глазами по роскошным гобеленам, колокольчикам и барабанам, по прекрасным женщинам, сколько важных сановников задушено уже, сколько еще придется их задушить, прежде чем сполна, как солнце на безоблачном небе, воссияет его воля.

Каждую ночь император спит в другом дворце, чтобы сбить с толку убийц, из двух сотен и семидесяти дворцов одни ему близки и дороги, другие — нет, три червя, вызывающие болезнь, старость и смерть, пока не нашли его и найдут не скоро, сегодня утром в числе подношений оказалась изумительнейшей работы золоченая бронзовая грелка для вина, дар благодарных жителей Пейхо, а также прекрасный набор из девяти бронзовых, настроенных в лад колокольчиков, дар почтительных жителей Ючана, он решил, что все чиновники этих местностей будут повышены на один ранг, а деревенский колодец в Пейхо получит звание министра пятого ранга.

Первый император установил, что все жители его владений будут именоваться Черноголовые Люди, в океане есть три волшебных острова, Пэнлай, Фанчжан и Инчжоу, где обитают бессмертные, он направил ученого Цу Фу с несколькими тысячами отроков и отроковиц на поиски этих островов, он диктует меморандум, каковой начинается словами «Высочайший Престол благосклонно…», знаменитый убийца Цзинь Кэ выложил сотню золотых монет за бронзовый кинжал, острейший, по мнению многих, в Империи.

Шляпы с полями шириной в шесть дюймов, экипажи шириной в шесть футов, Империя поделена на тридцать шесть провинций. При введении в должность чиновников от шестого до первого ранга на язык им кладется нефритовая цикада, поспешающего подземными переходами императора осаждают жены, столь многочисленные, что он уж не пытается более запомнить, как звать какую, а говорит просто «жена» и спасается бегством от их утомительного совершенства, он рассылает армии семо и овамо, как другие рассылают гонцов, нужно проверить модель Китая, создаваемую по его указу, осмотреть ртутные реки и селадоновые[89] города, когда по твоему велению душат оплошавших ремесленников, остаются их семьи, всегда, как назло, многочисленные, на площадях и в питейных лавках все чаще слышен враждебный шепот.

Император Цинь Ши Хуан-ди повелел, дабы вокруг его гробницы были закопаны заживо шесть тысяч лучников, копейщиков, колесничих и музыкантов, в правильном боевом строю, вместе с двумя тысячами коней; высшие сановники пытаются переубедить государя, такой указ может взбунтовать население, однако гробницу должны защищать ни больше ни меньше как шесть тысяч лучников, копейщиков, колесничих и музыкантов, дабы ее не постигла судьба многих гробниц прошлого, владетельный князь Цзиньчана незаконно захватил соседские земли, душители призваны и получили задание, полководцев из пограничных провинций нужно держать в постоянном страхе, не то ненароком запамятуют, кому присягали на верность…

Среди подношений этого утра два тигра из белой яшмы, в натуральную величину, работа мастера Ли Юя, император самолично берет в руки кисть, чтобы нарисовать черным лаком глаза, высшие сановники предлагают для охраны гробницы закопать по ее сторонам шесть тысяч терракотовых воинов и две тысячи таких же коней, в натуральную величину, взбешенный император повелевает трем тысячам заключенных в тюрьмы преступников вырубить все деревья на горе Сян, превратить ее в голую, лысую шишку, это заставит малопочтительных чиновников задуматься над своей возможной судьбой, император заказывает придворным поэтам стихи о бессмертных, чистых существах и благородных духах, чьими трудами ночь превращается в день, затем эти стихи поются в его высоком присутствии, исстари известно, что весна — не время для казней, это знает любой ребенок, и все же, при определенных обстоятельствах…

Проворный и хитрый убийца Цзинь Кэ обезглавлен, незавершенное им покушение отмечено в летописях, незавершенные им перед смертью слова из летописи исключены, поспешая переходами, связывающими созвездие дворцов воедино, император принимает прошения и засовывает их в рукава халата, семьдесят тысяч заключенных изо дня в день возводят гробницу, работы начались в тринадцатый год его правления, две тысячи сто семьдесят три метра с севера на юг, девятьсот семьдесят четыре с востока на запад, потолок сокровеннейшей камеры представляет небо, усеянное звездами — жемчужинами небывалой величины, император Цинь Ши Хуанди дает себе передышку, пьет теплое вино и размышляет, хватит ли в гробнице стульев для бесчисленных жен, чиновников, полководцев, которых похоронят вместе с ним, невинные отроки и отроковицы, ушедшие вместе с мудрейшим Цу Фу, бесследно исчезли, не иначе как всех их пожрали чудовища…

За тысячу корзин риса рядовой обыватель может купить чиновничий ранг, кошмар, полное падение нравов, строительный камень, слишком большой, чтобы пройти в городские ворота, получил в наказание шестьдесят плеток, одна из придворных дам, госпожа Яо (та, что с длинным шрамом на правой ноге), вызывает желание, но найти в этой путанице строений и переходов путь к ее павильону — задача почти неразрешимая, некий святотатец называл его собакой, курицей и гадюкой, поразительное убожество ума и фантазии, вместо деревьев надо засадить гору Сян квадратными обтесанными брусьями, дабы некоторые из чиновников поглубже прониклись пониманием государственной воли…

Нет. Он доверит охрану гробницы глиняным воинам, но вместе с ними будет похоронен и один настоящий воин, принц, сокровенное счастье, он своими руками приготовит зелье, мягко и безболезненно погружающее в вечный сон, отцовское счастье, прежде чем поднести принцу зелье, он нашепчет ему на ухо бессчетное множество всю жизнь скрываемых тайн, нечеловеческое, безумное счастье, похоронившие принца будут похоронены следом за ним, счастье в квадрате, те, что их похоронят, будут отправлены на войну — войну, которую он, силой своего несравненного военного искусства, сумеет проиграть, печальное, отстраненное, профессиональное счастье, босой и оборванный, будет он бродить по улицам столицы, бичуя себя по обнаженным плечам веткой колючего кустарника, наказание за проигранную войну, тайное, болезненное счастье, взятые вкупе, эти счастья могут сравниться с цветами бессмертия, растущими на волшебном острове Пэнлай как сорные травы, как сорные травы…

ТАИЛАНД

— Да, — сказал старый вояка, — такое не забудешь. Это было во время Корейской войны.

«Господи Исусе, сохрани и помилуй», — беззвучно вздохнул слушатель.

— Это было во время Корейской войны, — повторил старый вояка, — Мы там стояли на тридцать восьмой параллели, наша, значит, дивизия, рядом с Чхорвонской долиной. В пятьдесят втором, вот когда это было.

«О Боже, — сказал про себя слушатель. — Энчилады[90] под зеленым соусом, "Дос Экие"[91] и буррито[92], а лучше — пару.

— У нас был этот батальон таиландцев, приданный нам, — сказал старый сержант. — Отличные ребята, лучше не бывает. Мы еще называли их участок «Таиланд», ну вроде как это вся страна. Они такие, знаешь, мелкие. Мы всю дорогу с ними гудели. Ихнее пойло называется «Меконг», от него аж эмаль на зубах крошится. Там, в Корее, мы только что бензин не глотали, а так — что угодно.

«Энчилады под зеленым соусом и Гильда. Гильда в той раскаленной блузке».

— Так вот, в тот раз, про который я тебе говорю, мы тоже поддавали в «Таиланде», там был этот старший сержант, таиландский, значит, сержант, дружок мой, Сучай, так его звали. Длинный парень и тощий как не знаю что, исключение, как говорится, из правила. Мы с ним были не разлей вода, даже в КО старались подгадать вместе. Ты-то слишком молод, чтобы знать, что такое КО, это краткосрочный отпуск, когда ты садишься на самолет и мотаешь в Токио, окунуться, как говорится, в соблазны большого города.

«Я молод, — думал слушатель, — молод, молод, Господней милостью я молод».

— Так вот, в тот раз, про который я тебе говорю, — сказал старый сардж, — мы стояли на склоне холма, таиландцы, они удерживали этот холм, на котором держалась вся ГЛО — главная линия обороны, не вся, конечно, а ближняя ее часть, здоровая такая горушка, высота сколько-то там не помню сколько, и это был праздничный день, ихний, таиландский, какой-то большой праздник, солнце палит, а в небе ни облачка, ни облачка. Они выставили тридцать семь здоровенных лоханок с кэрри, все разные, в каждой лоханке другой кэрри. Был даже угревый кэрри, вот как.

«Я не могу поверить, что сижу в этой комнате и слушаю, как этот заскорузлый маразматик разглагольствует об угревом кэрри».

— Лукуллов пир, — сказал сержант, — для того, кто любит кэрри, а я любил и люблю. Говяжий кэрри, куриный кэрри, нежнейший таиландский червевый кэрри, а уж рыбные и овощные, так все, какие можно придумать. Повара у таиландцев были первый сорт, даже в нашей сержантской обжираловке, я полтора года был при ней казначеем, так даже там мы вполовину так не ели. Ты слишком зеленый, чтобы знать, что такое счетверенка, это четыре крупнокалиберных пулемета, установленные вместе на полугусеничной машине. У них эти счетверенки были вкопаны в землю по всему склону, и танки тоже, да и что еще делать танку на такой местности, так вот вечером они начали шарашить из счетверенок трассирующими, чтобы вроде как салют, фейерверк, в общем, праздник был на все сто. Еще они дрались на своих деревянных мечах, таиландцы здорово ими машутся, вроде как балет, и весь батальон заправлялся этим ихним «Меконгом» и пивом, а заодно и гости вроде меня и моего кореша Ника Пирелли, он у меня был вроде как свой человек в автороте, потребуется мне машина, хоть какая, мне не надо было объясняться зачем и куда, только сказать Нику, и он сразу вычеркнет ее из графика и пришлет мне, с водителем, садись и езжай…

«У меня тоже есть жизнь, — подумал слушатель, — но она как пылинка, кружащая в столбе света».

— А еще у них был такой интересный, точно интересный, я о таком раньше и не слышал, ритуал, — сказал сарджи-сан, — это была вроде как часть праздника, той ночью, на том корейском холме, они все встали в очередь, а их полковник, полковник Парти, я с ним был знаком, симпатичный мужик и умный, он разделся до пояса, а все его солдаты проходили мимо, один за другим, и лили ему на голову воду, по полчашки каждый. Полковник сидел, а они лили ему на голову воду. Это имело какое-то религиозное значение, они там все буддисты, так вот, весь батальон, все шестьсот человек, ну, может, там чуть больше — меньше, все проходили перед ним и лили ему на голову воду, такое, значит, благословение или еще что, это было весной. Полковник Парти мне всегда говорил, у него с английским было не очень, но уж во всяком случае лучше, чем у меня с тайиландским, я по ихнему вообще ни бум-бум, он мне всегда говорил: «Сержант, вот кончится война, я обязательно приеду в Большой Пи-экс[93]», это он Америку так называл, Большой Пи-экс, «я приеду в Большой Пи-экс и мы с вами сыграем в гольф». Я-то и не знал, что у них там в Таиланде играют в гольф, а вот он, оказалось, был классным игроком, говорили, что он когда-то выступал за олимпийскую сборную по гольфу, это ж подумать только, что у них была такая команда, но они, вообще, часто вот так удивляли, красивые ребята, вот наш ординарец Ким, у нас были эти корейские ординарцы, держали палатки в порядке, стирали, попросишь — так и автомат почистят, к слову, корейцы, они чуть не все Кимы, Ким был при дивизии с самого начала, в пятидесятом дошел с ней до Ялу, а потом пришли китайцы и понесли нас аж до самого Сеула, а Ким этот сидел в грузовике и отстреливался из чьей-то М-1 всю дорогу, пока мы отступали, а это отступление, оно было чистый кошмар, поэтому все его уважали, пусть он там и был просто ординарец… Ну, короче, Ким, он-то и сказал мне, что полковник Парти был ихним главным чемпионом по гольфу. Оттуда я, значит, и знаю.

«Он напоминает мне бедняков, — подумал молодой человек, — Бедняков, которых я ненавижу».

— А китайцы, — сказал сержант, — они же когда ходили в атаку? Ночью, они всю дорогу так делали.

«Богоданная сенильность, — проплыло в мозгу у слушателя. — Бессмысленный лепет блаженного».

— Это был чистый ужас. Они дудели в эти свои рожки, ты еще не совсем проснулся, из спальника не вылез, а эти рожки, они словно и спереди и сзади, со всех сторон, все хватаются за оружие и бегут, сами не знают куда, ну чисто как курица с отрубленной головой, дивизионная артиллерия бухает, ставит огневую завесу, вот только куда там они стреляют и в кого — одному Богу известно, тут выясняется, эти китайские психи уже у нас в окопах, а над головой висят осветительные ракеты…

«Я ссылаю тебя в историю, — сказал слушатель, — Я закрываю эту книгу, чтобы более к ней не возвращаться».

— Меня раз хотели отправить в поварское училище учиться на пекаря, — сказал сержант, кутаясь в тускло - красную пижаму, — но я сразу отказался. Я просто не представлял себя поваром или там пекарем, потому-то я и попал в отделение тяжелого оружия. Этот вечер в «Таиланде» был самым лучшим за всю нашу прогулку. Никогда, ни до, ни после, я не видел тридцать семь лоханок, до краев полных кэрри, и я хотел бы как-нибудь съездить в эту страну и поговорить с этими ребятами, отличные были ребята. Сучай хотел стать премьер-министром Таиланда, такое вот скромное желание, ничего у него вроде не вышло, но я продолжаю следить за газетами, не промелькнет ли его фамилия, ведь чего не бывает. Как-то я попал на этот самолет, летевший из Атланты в Сан-Антонио, в Бруковский медицинский центр, меня послали на обследование, так на борту там были сплошь молодые новобранцы, ну прямо дети малые. Если бы не форма, я бы дал им лет по шестнадцать, не больше, а уж о форме той лучше не говорить. Парадные кителя, а под ними — рабочие свитера с глухим воротником, ну вот ты, ты можешь такое представить? Мокрые курицы, а не солдаты, в добровольческой армии оно, наверное, всегда так бывает. Ты не подумай только, что я критику навожу.

«Поезжай в поварское училище, постигай там профессию пекаря, — подумал слушатель, — Пеки пижаму из печенья».

— Тридцать семь долбаных лоханок, — сказал сержант, — Ну ты можешь такое себе представить?

«Requiescat in расе».

— Только правду говоря, — сказал сержант, — у них не было такого кэрри — червякового. Это я для тебя придумал, чтобы обмануть, шутка такая, значит.

ГЕРОИ

— Знаешь, все эти ребята, О? если они не знают, в чем дело, так как же они могут…

— Вот именно.

— Поэтому я себя информирую. «Ю. С. Ньюс энд Уорлд Рипорт», «Бизнес Уик», «Сайентифик Америкэн». Я взял за обязательное правило насыщать себя информацией.

— Да.

— Иначе твои решения почти не имеют смысла.

— Верно.

— Я в том смысле, что они конечно же имеют смысл, ибо ни одно решение не бывает бессмысленным в себе самом и само по себе, но они не имеют информированного смысла.

— Каждый гражданин имеет право.

— На что?

— Действовать. По своему разумению.

— Только его разумение вряд ли будет таким уж разумным. Если он не даст себе труда. Разобраться, в чем дело.

— Выбрать кандидата куда-то там.

— Абсолютно верно.

— Все эти кандидаты, кандидаты.

— День ото дня их все больше и больше. Сотни.

— Ну и как же может обычный человек…

— Человек с улицы…

— Действительно знать. Хоть что-нибудь. Про этих фруктов.

— Масс-медиа.

— Верно. Масс-медиа. Вот оттуда мы и знаем.

— Фасады.

— Какой-нибудь из этих фруктов, он может позвонить тебе по телефону.

— Верно.

— И ты конечно же будешь безумно польщен, верно?

— Верно.

— Ты говоришь, мамочки, да я же разговариваю с этим долбаным сенатором или кто уж там.

— Ты дрожишь от благоговения.

— Или кто уж там. У него твои имя-фамилия на маленькой карточке, верно? Он держит эту карточку в руке.

— Верно.

— Ну, скажем, тебя зовут Джордж. Он говорит, привет, Джордж, очень приятно с тобой поговорить, что ты думаешь об экономике? Или о чем уж там.

— И что же ты говоришь?

— Ты говоришь, привет сенатор, мне кажется, что она вроде как малость неустойчивая, экономика.

— Ты проинформировал себя на предмет экономики.

— Погоди, погоди, не в этом же суть. Я в том смысле, что это часть сути, но отнюдь не вся суть.

— Верно.

— Так вот, ты говоришь ему свое мнение, она малость неустойчивая. И он соглашается с тобой и вешает трубку, и ты вешаешь трубку, довольный и счастливый.

— Абсолютно верно.

— И вот тут-то и суть. Учтет он твое мнение в своих действиях?

— Нет.

— А он его хоть помнит, твое мнение?

— Он берет следующую карточку.

— У него там чертова уйма карточек.

— Сотни две, а то и три.

— И это только одна серия телефонных звонков.

— Думаю, это его очень утомляет.

— Надоедает до безумия. Но не в этом суть. Суть в том, что все эти игры бессмысленны. Повесив трубку, ты знаешь о нем ни на вот столько не больше, чем прежде.

— Ну, иногда можно что-нибудь заключить. По его голосу.

— Или, скажем, ты встречаешься с ним лицом к лицу.

— С кандидатом. Он приходит туда, где ты работаешь.

— Он выходит на парковочную площадку рукопожимать своих избирателей.

— Он пожимает тебе руку.

— Затем он пожимает руку следующего парня. Что ты узнал, когда он пожал тебе руку.

— Ноль. Прочерк.

— Позволь мне обрисовать третью ситуацию.

— Какую?

— Ты стоишь на тротуаре, а он проезжает мимо, со всем своим эскортом. Машет рукой и улыбается. Что ты узнал? Что у него приличный загар.

— А что в действительности? Кто этот человек под маской? Этого ты не узнал.

— Поэтому мы полагаемся на масс-медиа. Мы вынуждены полагаться на масс-медиа. На прессу и на электронные средства информации.

— Благодарение Господу, у нас имеются масс-медиа.

— Это то, что мы имеем. Это наши инструменты. Посредством которых мы себя информируем.

— Точно, на сто процентов.

— Но. И в этом суть. Средства информации искажают.

— В них работают люди, а людям свойственно, верно?

— Средства информации не назовешь чистым стеклом, сквозь которое мы можем ясно увидеть вещи.

— Мы видим их как бы гадательно[94].

— Я не говорю, что это намеренные искажения. Неровности чистого стекла. Но мы не должны о них забывать.

— Нам свойственно ошибаться.

— А теперь возьмем пресс-конференцию.

— Кандидата. Или президента.

— Иногда они задают им вопросы, которые они хотят, чтобы они им задали.

— Заготовленные вопросы под заготовленные ответы.

— Я не говорю, что они все такие. Я даже не говорю, что таких большинство. Но такое случается.

— Я догадывался.

— Или он не выбирает из желающих спросить того, кто, как он знает, может загнать его в угол.

— Он выбирает парня, сидящего рядом.

— Дело в том, что у него большой опыт. Он знает, что этот парень собирается спросить его насчет экономики, этот парень собирается спросить его насчет ядерного холокоста, а этот парень собирается спросить насчет Китая. Так что он может предвидеть…

- Какого типа вопрос подкинет ему тот или иной конкретный парень.

— Совершенно верно. Конечно же среди этих мальцов есть и очень ушлые, ничуть не слабее его самого. В своих частных сферах компетенции.

— Они могут объехать его на кривой.

— И он умоется.

— А может, полезет напролом и ответит на этот треклятый вопрос.

— Однако все, что мы видим, что видит широкая общественность…

— Только верхушка айсберга.

— Есть гораздо большая подводная часть, которую мы не видим.

— Весь айсберг.

— Мы подобны слепым мышам, ощупывающим айсберг.

— Поэтому ты должен иметь много, очень много источников. Чтобы получить картину.

— Как печатных, так и электронных.

— Когда мы смотрим по ящику пресс-конференцию, это даже не вся пресс-конференция.

— Это выжимки.

— Всего лишь выжимки. По большей части.

— Может быть, то, о чем ты хотел бы узнать, как раз и было вырезано.

— Ставлю десять против пяти, что что-нибудь, затрагивавшее твои личные, жизненные интересы, как раз и было вырезано.

— Наверняка.

— И они ведь не нарочно. Просто они люди.

— Я знаю. А без них у нас и совсем ничего бы не было.

— Но иногда вкрадывается и пристрастность.

— Легкая, еле заметная пристрастность, придающая однако их объективности определенную окраску.

— Возможно, они и сами о ней не подозревают, но она вкрадывается. Через черный ход.

— Скажем, ты просматриваешь газету и там даны снимки всех кандидатов. Они все ведут предвыборную кампанию, в разных местах, и вдруг оказывается, что они дали снимок одного парня в два раза большим форматом, чем снимок другого.

— Почему они так сделали?

— Может быть, снимок первого парня представляет для читателя больший интерес. Но все равно это пристрастность.

— Возможно, им следует измерять их, эти снимки.

— Возможно, им нравится этот парень. Возможно, он просто нравится им как человек. Он привлекательнее. И это вкрадывается.

— Ну, точно, этот парень привлекательнее.

— Но чтобы быть до конца честным, ты должен напечатать снимки парня, который тебе не нравится, тем же форматом, что и снимок этого парня.

— Или, может быть, парень, который им не нравится, они изучают его придирчивее. Его личную жизнь. Взносы на предвыборную кампанию.

— Или, может быть, ты надеешься получить работу, если его выберут. Человеческие слабости.

— Это низкое подозрение. Это ужасное подозрение.

— Надо смотреть правде в глаза.

— Я не думаю, чтобы так бывало. Не так уж много работ, которые им хотелось бы получить.

— В этом долбаном правительстве не так уж много работ?

— Которые лучше их теперешней работы. Я хочу сказать, кем ты скорее хотел бы быть, старшим помощником младшего дворника в правительстве или влиятельной фигурой в масс-медиа?

— Второе. При любой погоде.

— Я имею в виду, что если ты, к примеру, возглавляешь долбаный «Уолл-стрит джорнэл». Влиятельный голос. Кассандра, вопиющая в пустыне. Они боятся того, что ты можешь обнародовать — или не обнародовать. Ты можешь высоко держать голову. Ты не кланяешься никому, хоть там президенты, хоть короли…

— Ты должен встать, когда он входит, такое правило.

— Встать — это еще не значит поклониться.

— Тут главное — изучать их лица, лица этих парней, этих парней, которые кандидаты, по ящику с выключенным звуком. Вот тут ты можешь все увидеть.

— Ты можешь читать в их душах.

— Ты не можешь читать в их душах, но ты можешь получить представление, проблеск.

— Лицо человеческое — это темный омут, в глубинах коего таятся темные, скользкие твари. Ты пристально вглядываешься, прибегая ко всему своему жизненному опыту. Чтобы различить, что кроется в этом парне.

— Я в смысле, что он старается выглядеть получше, несчастный ублюдок наизнанку выворачивается, чтобы выглядеть получше в каждом, Богом и людьми забытом уголке Америки.

— Так что же мы про него знаем? Действительно знаем?

— Он хочет получить место.

— Непреоборимые силы вынудили его хотеть это место. Судьба. Есть люди большие, чем ты или я. Большее предназначение. Мысль не получить это место разрывает ему сердце, он видит какого-нибудь другого парня, получившего место, и говорит себе: мне предназначено судьбой ничуть не меньшее, чем ему, этому парню, если только я сумею сделать, чтобы эти раздолбай выбрали меня.

— Рядовые граждане. Мы.

— Если только я сумею собрать их под мое знамя, этих придурков.

— А что ему еще думать? Эта мысль разрывает ему сердце, про не быть избранным.

— Мы просто пешки. Шуты гороховые. Хлам.

— Нет. Без нас они не могут реализовать свое предназначение. И подступиться к тому не могут. Без нас им никак.

— Мы принимаем решения. Тонкие, компетентные, основанные на информации решения. Потому что мы себя проинформировали.

— Принимая во внимание разнообразные заботы активной, плодотворной жизни.

— Если она плодотворна.

— Как правило, она должна быть плодотворной. Если человек прилагает старания, знает суть дела…

— Откуда они знали, когда массовых средств информации еще не было?

— Собирались огромные толпы, со всех городов и всей страны.

— Ты должен был уметь произнести речь, классную, чтобы конфетка, а не речь. «Вам не распять род человеческий на золотом кресте» — Уильям Дженнингс Брайан. Масштаб, размах, вот что было главным.

— Слушатель такой речи знал…

— Это были величественные фигуры.

— Их голоса звучали подобно органу.

— Страсть их речей обрушивалась на огромную толпу как ураган.

— Это были герои, и простой человек их любил.

— Может быть, и зря. История все ставит на место.

— Исполинские фигуры с голосами как полный церковный хор плюс орган…

— Странное сияние вставало за их спинами, возможно, это было всего лишь солнце.

БИШОП

Бишоп стоит перед своим домом.

Бензовоз припарковался во втором ряду, гофрированный шланг присоединен к выступающему из тротуара штуцеру, водитель в зеленой форме стоит, прислонившись к капоту, и читает книжку «Назови своего ребенка».

Бишоп ждет Кару.

«Правило мартини» гласит: ни капли до без четверти двенадцать. В глазах плывет. Бишоп усиленно моргает.

Он выпил за завтраком пива, как обычно, «Пильзнер Урквелл». Теперь импортное пиво идет в соседнем магазине по девяносто девять центов за бутылку.

Насос бензовоза с лязгом выключается. Водитель бросает книгу в кабину и идет откручивать шланг.

Последние двадцать лет своей жизни художник Джон Фредерик Пито зарабатывал на хлеб не кистью, а корнетом, играя на проповедях и религиозных собраниях, согласно Альфреду Франкенштейну.

Бишоп входит в подъезд и поднимается по лестнице на второй этаж, в свою квартиру.

Банк куда-то задевал алименты, которые он переводит дважды в месяц своей второй жене, обосновавшейся в Лондоне. Он переключает приемник на FM, прокручивает две станции с классической музыкой и находит Флитвуд-Мэк.

Бишоп пишет биографию Уильяма Майкла Харнетта, американского художника девятнадцатого века. Но сегодня он не может заставить себя сесть за стол.

Кара была замужем один раз.

Без двадцати двенадцать он смешивает мартини.

По вечерам кошмарные приступы слепой ярости. Затем слово или фраза тоном, которого она не выносит. Наутро он ничего не помнит.

Пито был открыт как художник уже после своей смерти, когда его картины появились на выставке с поддельными подписями Уильяма Майкла Харнетта, согласно Альфреду Франкенштейну.

Недавно его вторая жена упала в обморок прямо на своем рабочем месте, за письменным столом. Врач фирмы отослал ее домой, написав на клочке бумаги несколько слов, диагноз. Она взирала на бумажку двое суток, а затем позвонила Бишопу и попросила узнать, что такое «липотимия». Бишоп справился в библиотеке, позвонил в Лондон и сказал: «Это значит "падание в обморок"».

По радио шла передача «Как защититься от радиации полноценным питанием». Он выключил приемник.

Утром он не помнит ничего сказанного ночью. Но достаточно выйти на кухню и взглянуть на ее закаменевшее лицо, чтобы стало ясно: вчера был скандал.

У него болят глаза.

Он не располнел.

Звонит Кара.

— У меня не получилось.

— Уж заметил.

— Извини.

— А как насчет вечером?

— Нужно посмотреть. Я позвоню.

— Когда?

— Как только смогу.

— Но хоть примерно.

— Не позже шести.

Бишоп печатает письмо в университет, отказывается от предложения читать лекции.

Он живет в этой квартире семнадцатый год.

Пару дней назад его месячная квартплата выросла на сорок девять долларов.

Бишоп не влюблен в Кару, она уж тем более не влюблена в него. И все же они довольно часто видятся, довольно часто спят вместе.

Когда Бишоп точно знает, что сегодня Кара не придет, он смешивает себе виски на ночь. Он лежит в темноте, опершись на локоть, курит и медленно пьет виски.

В июле ему будет сорок девять.

Просыпаясь ночью, он снова, снова и снова замечает, что спал прижав сжатый кулак к подбородку, отставив в сторону локоть напряженно согнутой руки, словно в попытке защититься.

Кара говорит: «Вкусом обладает каждый, это не бог весть какая ценность».

Она занимается тканями, дизайнер.

Теперь он редко обедает в городе, в чьей-нибудь компании.

На улице он здоровается с соседом, которого прежде не удостаивал и кивком. Адвокат вроде бы. Бишоп помнит этого молодого человека тощим, долговязым мальчишкой с бегающими глазами.

Он покупает цветы, нарциссы.

Перед винным магазином кучкуются шестеро пьяных, молодые мужики, где-нибудь под тридцать. Они бродят по тротуару заметно покачиваясь, пристают к прохожим и передают из рук в руки две откупоренные бутылки по полпинты (хотя в этом магазине, как точно знает Бишоп, полупинтовки не продаются). Еле стоящий на ногах мужик с рыжей многодневной щетиной на багровой физиономии пытается выхватить у Бишопа завернутые в бумагу цветы, Бишоп без труда уклоняется, в такую-то рань, и откуда у них деньги?

Он думает об аналогиях между собой и этими алкашами.

Он не влюблен в Кару, однако искренне ей восхищается, особенно ее способностью уцелеть в обществе различных мужчин, которыми она время от времени увлекается и которые, все до единого (Бишоп не включает в их число себя), только и мечтают, что разорвать ее в клочья (по ее собственному признанию) либо стереть ее в порошок.

Когда Бишоп потушил вспыхнувший в духовке жир, отчаянно хлопая по нему кухонным полотенцем, даже его обожженная рука не помешала Каре высказать критическое замечание:

— Ты увеличивал доступ кислорода.

Бишоп убежден, что его бабушка и дедушка (давно умершие) однажды вернутся к жизни.

Его телефонные счета — чистый кошмар, дикие суммы за дальние разговоры: Чарльстон, Беверли-Хиллз, Нью-Орлеан, Чарльстон, Чарльстон, Лондон, Норфолк, Бостон, Беверли-Хиллз, Лондон…

Когда они занимаются любовью в темноте его крошечной спальни, с бутылкой безликого калифорнийского вина на ночном столике, она смыкает руки у него на поясе, выказывая поразительную силу.

В его бороде появились седые волоски, на лбу три волнистые морщины.

«Он зачастую писал поверх одной картины другую, а иногда даже третью поверх второй» — Франкенштейн о Пито.

Цветы так и остаются неразвернутыми на кухне, на баре, сделанном из тяжелой мясницкой колоды.

Он смотрит по телевизору четырехчасовой фильм. Он видел этот фильм раз уже, наверное, сорок, Генри Фонда в роли полковника Сэзди танцует с женой старшего сержанта Уорда Бонда в форте Апач на балу младших чинов.

Звонит Кара. Что-то там неотложное.

— Приятного вечера.

— И тебе.

Бишоп смешивает себе виски, хотя еще только половина пятого, а правило насчет виски гласит: не раньше пяти.

— Кофе «Санка» настоящий кофе, — говорит Роберт Янг.

Он вспоминает, как приезжал к дедушке на ранчо,

груду седел в углу большой комнаты, винтовки, подвешенные над дверями на колышках, как сидел ночью на веранде, глядя на фары машин, спускающихся с крутого склона на том берегу реки.

Пока идет реклама, он берет телевизионную программу, посмотреть, что там будет вечером.

6.00. (2, 4, 7, 31) Новости (5) Я люблю Люси (9) Джокер разбушевался (11) Санфорд и сын

(13) С нашей точки зрения

(14) Жила-была классика (25) Мистер Роджерс

Хороший фильм «Эдисон» со Спенсером Трейси будет только в восемь.

Можно позвонить брату в Чарльстон.

Можно позвонить приятелю в Беверли-Хиллз.

Можно приготовить пару кварт чили, часть засунуть в морозилку. Бишоп встает перед зеркалом. Странно, с чего это болят глаза? Можно вычитать гранки, лежащие на столе уже добрые две недели. Еще одно виски. «Форт Апач» кончился.

Он обходит свою квартиру, разглядывает мебель, ковры, шелушащуюся краску.

Бишоп надевает куртку с начесом и идет в магазин. У мясного прилавка малолетний ребенок тычет в его сторону пальцем и кричит, чуть не вываливаясь из коляски: «Старый дед!»

Его мамаша хихикает, а затем говорит: «Вы уж не обижайтесь, это из-за бороды».

Что проще готовить? Бифштекс, цена абсолютно возмутительная, что не съестся сегодня, останется на завтрак.

Он берет два пучка зеленого лука, покрошить к вареной картошке.

Бишоп шарит глазами по полкам, ему хочется купить что-нибудь совершенно несуразное, убедить себя, что все прекрасно, что в небе ни облачка.

На его руке все еще краснеют три уродливых пятна, память о пожаре в духовке.

Икра по шестьдесят семь долларов за баночку в четыре унции. Но он не любит икру.

Когда-то, Бишоп покупал пластинки, от Пуленка до Боба Уиллза, но это когда-то.

Кроме того он покупал гравюры. У него были и Джим Дине, и де Кирико, и Беллмер, и Ричард Гамильтон. Последняя гравюра была куплена так давно, что и не припомнить.

(Хотя он и продолжает истово читать журналы по искусству.)

«Большой Папаша, так что ли?» — сказал ему как-то психоаналитик.

У него были жены, донельзя эмоциональные, с уймой очаровательных проблем, он давал им советы, по преимуществу удачные.

Разве что несколько разжиженные осторожностью.

Когда бабушка и дедушка возвращаются к жизни, Бишоп сидит с ними на веранде ранчо, глядя на реку, они кажутся точно такими, как прежде, и разговаривают о тех же вещах, что и всегда. Они с дедушкой гуляют по местности, усеянной грязно-белыми, похожими на полузасыпанные черепа выходами самородной селитры, мимо соляного лизунца и ветряной мельницы, мимо другого лизунца, дедушка показывает ему место, где когда-то ветка дерева вышибла его тетю из седла. Бабушка при деле, обугливает тосты, чтобы затем соскрести подгоревшее (они так любят), а заодно читает газету, громко кричит: «Бен!», а затем зачитывает ему вслух что-то такое насчет Стюартовой девицы, ты же ее помнишь, она вышла замуж за этого парня, который, да ты же помнишь, ввязался во все эти дела.

В постели, с виски в руке, Бишоп вызывает образы счастья: мелкая речушка на краю ранчо, босиком по воде, выглядывая пескарей в тени низко нависающих веток, плоские камешки прыгают «блинчиками» по зеркальной поверхности, ожидания…

БАБУШКИН ДОМИК[95]

— Бабушкин домик? Что? Статус исторического памятника? Что? Она ела? Что? Чужаков? Она ела чужаков? Сидела на кровати и ела чужаков? Как? Бледных, розоватых чужаков? Абзац! Литий? Что? Ей дают литий? Как? Она что? Волк? Она волк? Матерь Божья! Другое мнение? Как? Она волк. Ладно, хорошо. Хорошо. А дедушка? Что? Живет с одной из чужих? Как? Бледная, розоватая чужая? Какая гадость! Как ее звать? Как? Как? Бель? Ну и ну. БельБельБельБельБель, нет, мне это не нравится. Так если бабушкин домик имеет статус исторического памятника, получается, мы не можем построить бордель, так? Не можем построить бордель, верно? Накрылся бордель, верно? Чтоб их черти драли, драли и драли.

— Верно.

— Что ж, если мы не можем построить бордель, стоит, пожалуй, прогуляться и поискать нимф, верно? Поохотиться малость на нимф? Сходить на полянку?

— Верно.

— А то можно украсть дитя. Ребенка. Дитя. Украсть. Схватить и утащить. Взрастить, как свое собственное. Щекотать его легкой, благоразумной щекоткой, протирать камфорным спиртом от зуда, кутать его, согревать его, если первоначально оно было холодное, верно? Шлепать, когда оно плохо себя ведет, верно? Учить его бояться темноты, огромной, безбрежной темноты, влажной, фосфоресцирующей темноты…

— Верно.

— Вытеснить со сцены этих олухов, так называемых настоящих родителей. Бывшие родители, олухи несчастные, околачиваются рядом, бормоча тусклые угрозы. Ну, чего привязались! И все такое. Их супружеское счастье изодрано в хлам, на текущий момент. Их бракосочетающие узы истончились в паутину, на текущий момент. Посылать им временами записки, отчеты о развитии, у маленького Люка прорезался зуб. Как? Маленький Люк выказывает все признаки душевной теплоты, характерной для родившихся ногами вперед. Как? Как? Как? Петь ему и щипать его, «Гринсливз» и «Я старый ковбой». Научить его передергивать и сдавать снизу, подыскать ему работу в телефонной компании, убирать телефонные будки. А лишь только мы проявим сенильность…

— Проявим что?

— Лишь только мы впадем в маразм, он возьмет нас за руки, возьмет тебя за твою руку и меня за мою руку, и любовно отведет нас на ту сторону холма, в богадельню. Люк. Наше дитятко.

— В соседней комнате находится голая женщина.

— Находится что?

— Голая женщина, в соседней комнате. На кушетке. Синяя бархатная кушетка. Лежит, опершись на локоть.

В ее волосах цветы.

— Я видел такую. В журнале.

— Так они же все разные, олух. Тут нельзя вот так вот взять и сказать «Я видел такую».

— Так вот, меня вызвали присяжным, в четверг было интересное дело, мужику раздавили его машину в лифте парковочного гаража, мы дали ему цену по высшей категории, две триста с чем-то. Верно?

— Я в смысле, что нельзя же просто сказать «Я видел такую». Этого недостаточно.

— Так вот, я устал, чувак, устал, я вдребезг усталый с того самого момента, как услышал эту в натуре жуткую новость про бабушкин домик, такие штуки, они ж прямо вырубают, чувак, вырубают и вгоняют в усталость, ты меня понимаешь?

— Они все разные. Что и придает им такое сияние.

— Но она чужая.

— Если с ними переспать, потом они не такие чужие. Мгновенно осваиваются, смеются над тобой, дергают за бороду.

— Я помню.

— Демистифицируют себя повторяющимися действиями повторяющегося характера.

— Их движения. Сухие, холодные движения и мягкие, уютные движения.

— Хотят сходить в кино, в кино, в кино…

— Я как-то видел одно, про этого парня, который прыгал туда-сюда, качаясь на лианах, и кричал, кричал и прыгал туда-сюда, качаясь на лианах, а с ним все время эта обезьяна, маленькая такая, а вся одежда — кожаные лоскутья вроде юбки, а в заднем лоскуте нож… Хорошее было кино. Мне понравилось.

— Я видел чертову уйму. Тысяч шесть или семь.

— Из чего конечно же не следует, что подвергнутое однажды демистификации нельзя ремистифицировать.

— Как?

— Ну, можно съездить с ними куда-нибудь или еще что. Куда-нибудь подальше. В Берген.

— И что тогда?

— Увиденные с высокими, холодными бокалами в руках, в соблазнительных костюмах, на фоне пышущего жаром песка или чего уж там, они частично ремистифицируются.

— В Бергене нет пышущего жаром песка,

— Увиденные на фоне глубоких, холодных фьордов, с пингвинами в руках, они частично ремистифицируются.

— В Бергене нет пингвинов.

— Или некий новый способ эротического поведения, начни, скажем, их кусать, некоторые это любят. Те, кого никогда прежде не кусали.

— А как разобраться, с какой силой кусать?

— Это искусство.

— Да?

— Вообще-то я видел и другое кино, про этого мужика, который встречает эту женщину, и у них любовь, а потом она от него уходит, а потом он встречает другую женщину.

— И что тогда?

— Он начинает жить с этой, со второй. Она очень милая.

— И что потом?

— Она от него уходит.

— И это все?

— Он показан на запруженной людьми улице. Удаляется от камеры. Фигура становится все меньше, меньше и меньше, пока не сливается с толпой. Это было очень хорошее кино. Мне оно понравилось. Хотя то, про парня, качавшегося на лианах, понравилось мне чуть побольше, пожалуй. Ну так что? Воруем ребенка?

— Я не знаю.

— Мы можем сперва пощекотать этого мелкого ублюдка, а потом отшлепать.

— Кормить его эклерами и бабл-гамом.

— Рассказывать ему истории, вешать ему лапшу на уши.

— Цыгане воруют детей.

— Верно.

— Цыгане воруют детей каждый божий день.

— Это каждый знает.

— Не слышал, чтобы их за это судили.

— Ушлые цыгане. Фиг поймаешь.

— Интересно только, что они делают с этими детьми?

— Учат их цыганским ремеслам. Разбавлять вино, перекрашивать лошадей, подстригать сны.

— Взвизги цыганской скрипки в свете цыганского костра.

— Деконструируют сны, как никто. Хочешь понять — иди к цыганке.

— Ты общался когда-нибудь с цыганами?

— Ну, не с такими, не с настоящими цыганами. Они общаются только друг с другом. Но если говорить о цыганистой…

— Под кибиткой. В густой, душистой траве.

— Если говорить о цыганистой личности, свободной и необузданной, рычащей и кусачей…

— Я имел в виду настоящих.

— Нет.

— Тогда извини.

— Но когда я увидел грандиозную церковь, построенную Гауди в Барселоне, грандиозную Саграда Фамилья, грандиозный призрак собора или, вернее, грандиозный скелет собора, вот тогда я понял, особенно увидев в подвальной мастерской чертежи и макеты тех частей этого грандиозного собора, которые еще не построены, а может и никогда не будут построены, прикрытые пластиком чертежи на стенах мастерской и макеты на козлах посреди мастерской, и мастеровых, продолжающих корпеть над великолепно выполненными чертежами и белыми гипсовыми макетами, и рабочих на сущих башнях Барселонского Темпло Экспиаторио де ла Саграда Фамилья, рабочих на и между сущих башен и стен Барселонского Темпло Экспиаторио де ла Саграда Фамилья, поразительно немногочисленных рабочих, которые все еще работают и будут работать Бог знает еще сколько десятилетий, если удастся собрать деньги, мы опустили пожертвование в пластиковый ящичек, поразительно немногочисленных, но беззаветно преданных рабочих, которые все еще работают, черпая силы в пламенном вдохновении Антонио Гауди, каталонского архитектора, причисляемого многими к лику святых, — увидев все это, я вдруг осознал то, чего не осознавал прежде, чего не замечал все эти долгие годы, осознал, что не только лучше меньше, да лучше, но и лучше больше, да лучше. Ошеломленный этим этическим королларием, я упал в обморок.

— Что такое этический королларий?

— Больше.

— Когда с тобой приключился обморок, ты действительно упал?

— Я упал вверх, глядя снизу на сущие башни Саграда Фамилья. Головокружение от высоты — в отличие от обычного «головокружения от высоты», являющегося, по сути, головокружением от глубины.

— Однако Гауди творил in nomine Domini. Лично мне не кажется, что здесь применим этот, как ты выражаешься, этический королларий.

— Подводит идейную основу под стяжательство.

— У меня убогая жизнь. Не плохая, просто не насыщенная.

— Что ж, я умею думать, ведь верно? Это ведь я подумал о борделе, так ведь?

— Убого, это была очень убогая идея, этот парень думает о соборе, а ты о борделе, да? С чем вас и поздравляем. Ты понимаешь, о чем я?

— А я предложил его украсть, ребенка. Найти прилично выглядящий экземпляр и украсть, это далеко не худшая идея, какую я слышал.

— Далеко не худшая.

— А когда он достигнет возраста сексуальной доступности, мы скажем ему повременить.

— Вот так я ей и сказал.

— И я своей, я ей тоже так сказал. Сказал повременить.

— Ты сказал ей повременить?

— Вот так я ей и сказал.

— И как она это восприняла?

— Она сидела и молча слушала, как я говорю ей повременить.

— Я тоже сказал своей повременить.

— И как она реагировала?

— Сидела, вот и все.

— И ты думаешь, она временит?

— Откуда мне знать?

— Некоторые думают, что шестнадцать.

— Биологически это, конечно, хреново. Для них.

— Я никогда не понимал, почему эти дела настолько… настолько не в фазе. Биологический аспект с культурным.

— С культурно-психологическим.

— Очень странно быть в таком положении. Советовать кому-то повременить.

— У нее есть кто-нибудь на уме?

— Да есть там этот малец с «хондой».

— Но ты же ей не разрешаешь… Эти штуки, на них же очень опасно.

— Он дает ей шлем.

— Ты хочешь сказать, она носится по городу на заднем сиденье «хонды», крепко обхватив этого парня за живот, и ее грудь трется о его спинные мускулы? В четырнадцать лет?

— А что прикажете делать?

— Сказать ей повременить.

— Слава Богу, что хоть не «Харлей».

— Как его зовут?

— Хуан.

— О.

— А как с твоей?

— Моя встречается с целой кучей кандидатов. Все кандидаты мне представлены. Вожаком этой, я бы сказал, стаи является этот самый Клод.

— Его зовут Клод?

— Он в этом не виноват.

— Есть одна вещь, один маленький момент, с которым мы, как мне кажется, имеем право себя поздравить. Мы дали им простые имена.

— Простые, но красивые.

— Знаете, что я тут недавно встретил? Яхне. Я-х-н-е.

— Шутишь.

— Ни в коем разе. Я-х-н-е.

— Потрясающе.

— Да. Так что же с этим Клодом?

— Ему семнадцать лет.

— Ему семнадцать?

— Вот-вот.

— Малость староват для четырнадцати, тебе не кажется?

— А что прикажете делать?

— Семнадцать самый распущенный возраст.

— Семнадцать чистая анархия.

— Вспомню себя в семнадцать, так это был кошмар. Абсолютный кошмар.

— Аналогично.

— Управление машиной в нетрезвом виде, так это еще ботва.

— Сейчас подумаешь, так волосы дыбом.

— И ведь я не был каким-нибудь там бешеным, а некоторые из ребят, они ж были совсем бешеными.

— Я тоже встречал таких.

— Понимаешь, они же всерьез считали, что кровь на седле это специально.

— И не напоминай.

— Вот и говори про поведение.

— Да.

— Это ж такое было поведение, туши фонарь.

— Да.

— Можно сказать им, чтобы повременили, но что ты скажешь им потом, после того, как сказал повременить.

— Сказать им держаться на хрен подальше от бабушкиного домика.

— Так они и послушались.

— Что ж, по крайней мере, мы дали им простые имена.

— Простые, но красивые.

— Украсть ребенка. Начать все сначала.

— Разорвать его в клочья, в клочья, в клочья.

— Или сходить на полянку.

— Знойным полднем.

— Чертовы нимфы, должны ж они где-то быть.

— Обворожительные шеи для кусания.

— Осторожные, антропологические укусы.

— Пышногрудые нимфы, красноглазые нимфы, тягловые нимфы, шаровидные нимфы…

— Нимфы в костюмах с электроподогревом, могавки, дурашливые нимфы…

— Восхитительный язык их волос…

Рассказы Дональда Бартельми

Что мы знаем о лисе? Ничего, и то не все.

Б.Заходер

Что говорит о Дональде Бартельми биографическая справка? Родился, учился, воевал в Корее, работал газетным репортером, выпускающим редактором журнала «Локейшн», директором Хьюстонского музея современного искусства, преподавал в Сити колледже Нью-Йоркского городского университета, писал и печатался, умер. Был дважды женат, дочь от первого брака. Такие-то и такие-то литературные премии и отличия. Вся остальная доступная нам информация о Бартельми содержится в его текстах — ведь даже самый отвязанный авангардист описывает наш мир и только его («чего Бог не дал, того негде взять»), а вернее — свои взаимоотношения с этим миром. Перебирая рекурентные мотивы включенных в этот сборник рассказов, мы видим все элементы краткой биографии автора: школа, газетная и типографская работа, Корейская война (и вообще военная служба со всем ее идиотизмом), университетская жизнь, быт интеллектуальной тусовки, современная скульптура, все это повторяется раз за разом. Легко соотносятся со смутно проступающей («Как бы сквозь тусклое стекло, гадательно») фигурой автора такие мотивы, как неполадки в семейной жизни, алкоголь, сложные отношения с верой и церковью, проблема отцовства, рудименты популярного в среде американских интеллектуалов увлечение левыми идеями, пацифизм (к слову сказать, сугубо антивоенные «Игра» и «Отчет» выглядят несколько вымученно). Ну, а дальше все туманнее и туманнее. Президент и власть, как таковая. Бессмысленность каких бы то ни было попыток создать островок идеального общества. Антипатия к психоанализу. Возвращение в мир прошлого (школьный, армейский). Баскетбол. Берген… А над всеми этими частными мотивами один главный, объединяющий: все основные персонажи рассказов Бартельми чувствуют себя в созданном им мире крайне неуютно. Да и как иначе можно чувствовать себя в мире, похожем на свалку бессмысленных объектов и столь же бессмысленных, с чужого плеча, суждений и речевых форм, в мире, основная характеристика которого — дурная бесконечность однообразного многообразия или, если хотите, многообразного однообразия? В мире, где граница между фактом и фикцией размыта и подвижна? В мире, для описания которого лучше всего подходит каталог, случайное перечисление необязательных элементов, каждый из которых можно с легкостью изъять и заменить другим, столь же необязательным? «Единственная форма высказывания, не вызывающая у меня протеста, это каталог», — говорит мисс Р. из «Восстания индейцев»; судя по всему, это — точка зрения самого Бартельми, разве что несколько утрированная (стоит отметить, что в рассказе «Ведь я рожден, чтоб вас любить» равноправно соседствуют каталоги домашнего скарба и человеческих переживаний).

Вопрос о шкале достоверности в текстах Бартельми заслуживает особого внимания. Корейская война была, это факт, столь же неоспоримый, как и то, что Миссисипи впадает туда, куда уж она там впадает (к слову сказать, последний факт имеет в русском языке небольшую червоточинку: в действительности Миссисипи — «Отец вод» и, следовательно, не «она», а «он»). Тридцатипятилетний мужик сидит за школьной партой, и ни прочие школьники, ни учителя не усматривает в этом (факте) ничего странного — это, конечно же, метафора такая, художественный прием, одним словом — чистейшей воды выдумка. Таковы края шкалы, ну а что же посередине? Олимпийская сборная Таиланда по гольфу. Эту несуразность можно заметить, а можно и не заметить, проглотить как факт. На брутальном племяннике Тарквиния Гордого, обесчестившем Лукрецию, был плащ с рукавами реглан. Автор тут же поясняет, что это — ошибка, анахронизм, ведь лорд Реглан жил гораздо позже. И только-то? Здесь опять кто-то поймет, что вся эта фраза — сплошное нагромождение нелепостей (для чего необходимо знакомство с печальной судьбой Лукреции по Овидию или Шекспиру), а кто-то и нет. И так — все время, в результате чего читатель может принимать на веру только те — неизбежно немногие — факты, которые он и сам знает, сомневаясь во всех остальных. (А почему, собственно, только в «остальных»? Так ли уж достоверно то, что мы «знаем»?) Среди упоминаемых Бартельми христианских святых есть широко известные, менее известные и какие-то совсем уже непонятные. Почти наверняка в их числе есть и фиктивные, но проверить это почти невозможно (в некоторых уголках Европы почитают местных святых, не канонизированных Ватиканом), да и кто захочет заниматься такой проверкой? Одним словом — Антоний Великий, Андрей Критский, а дальше — сплошной туман. Или, скажем, перечисление из рассказа «Король джаза». Стада носух, пересекающие Арканзас. Боюсь, что не каждый американец, не говоря уж у нас, знает, что носухи (что такое это, кстати?) в Арканзасе не водятся. Ламантины — у мыса Сейбл? Холодновато для них, вроде бы. но кто же это знает точно, кроме специалистов? Аппалачские болота? Сомнительно как-то, болота — в горах. А может они все-таки есть? А список вероисповедований в «Городе церквей» — они все настоящие, или через раз? А то, что мы читаем в газетах, видим по телевизору, слышим по радио и от знакомых — оно все правда, или через раз? Ну, вот тут-то нас не проведешь, тут-то мы знаем, что через раз, если не реже. Зыбкий, «придуманный» мир Бартельми оказывается удивительно похожим на мир «реальный», якобы стабильный и якобы познаваемый.

Бартельми решительно рвет со всеми традиционными канонами жанра, что отнюдь не делает его рассказы чем-то рыхлым, аморфным — напротив, в них неизменно угадывается четкое, продуманное построение. К примеру, рассказ «Дурень» построен на

сквозном мотиве инверсии, в первую очередь — логической. Попробуем перечислить присутствующие в нем «перевертыши», «Вопрос на заданный ответ» — вместо обычного отношения «Ответ на вопрос»;

«Слова настолько старые, что получаются вроде как новые»; «Пусть даже Эдгар был ее мужем, все равно не хотелось причинять ему излишнюю боль»;

«Этот мужик отправился в Севилью посмотреть, действительно ли ад — город, во многом на нее похожий»:

В последнем случае мы фактически имеем дело с двойным (!) перевертышем. Если исходная строчка из Шелли «Ад это город, во многом подобный Лондону», переворачивающая затертое уподобление «Лондон подобен аду» вполне логична в своем контексте, для «мужика, поехавшего в Севилью» ситуация совершенно иная — в самом крайнем случае он может выяснить, что «Севилья подобна аду» (в смысле все того же клише), но никак не наоборот.

Ситуационные инверсии не так бросаются в глаза, как логические, но все же заслуживают внимания. Барбара разговаривает с мужем, повернувшись к нему спиной. Барон сыграл решающую роль в поражении армии своего короля — и тем прославился. Капитан Орсини боится оказаться предателем и оказывается преданным. За все про все рассказ, построенный как обсуждение письменной экзаменационной работы, сам оказывается чем-то вроде сочинения на заданную тему.

Бартельми щедро пересыпает свои рассказы цитатами и аллюзиями, именами художников и композиторов, литераторов и философов, причем, если классифицировать цитируемые явления по статусу — на «низовые» и «высокие» и по происхождению — на европейские и американские, неожиданно выясняется, что эти классификации фактически совпадают — если «низовое», то американское (в чем мало удивительного), если же «высокое», то непременно европейское. Последнее обстоятельство с достаточной убедительностью указывает на европейские (во всяком случае — по преимуществу) корни творчества Бартельми. И действительно, в рассказах Бартельми прослеживается несомненное влияние «театра абсурда», в первую очередь — С. Беккета (упоминаемого в рассказах только единожды, да и то мельком), а его стоическое отношение к абсурдному, приводящему в отчаяние миру сформировалось под сильным влиянием Кьеркегора (упоминаемого часто и с необычным для завзятого ирониста пиететом).

Испытал влияние, нарушал каноны, дурачил читателя — из всего этого отнюдь не следовало бы, что Бартельми — хороший писатель, если бы не последнее, самое важное обстоятельство: он очень хорошо писал, виртуозно играл словами, умел построить свои, вроде бы, бессюжетные рассказы таким образом, что они захватывают читателя. Рассказы Бартельми очень интересно читать — в чем вы и сами успели уже убедиться.

А. Пчелинцев

Примечания

1

А&Р — сеть супермаркетов «Атлантик энд Пасифик».

2

В Сибринге (Флорида) регулярно проводятся автомобильные гонки.

3

Квакер Стейт — прозвище штата Пенсильвания.

4

Оценочный Совет не занимается оценкой размеров парт. Это орган, существующий в некоторых муниципальных образованиях США и занимающийся составлением предложений по формированию бюджета. (Прим. пер.)

5

lese-majeste (фр.) — оскорбление королевской особы.

6

Праздник в честь учреждения звездно-полосатого флага США, отмечается 14 июня.

7

pneumatiques (фр.) — шины.

8

Rysstafel (шведск.) — буквально: «русская трапеза».

9

Аллюзия на П. Б. Шелли: «Ад это город, во многом подобный Лондону» и, может быть, на А. Теннисона: «Севильские собаки, дети дьявола» (это он про испанских моряков).

10

Son manque. Если считать «son» английским словом, получается «блудный сын», если французским, получается «блудный звук» — в полном соответствии с обликом этого блудного сына.

11

Муравьиная ферма — домашний стеклянный муравейник.

12

Скиннеровский лабиринт — устройство, применяемое при исследовании психологии животных, обычно — крыс. Назван по имени изобретателя, америанского психолога Б. Ф. Скиннера.

13

В мае 1942 г., в войне США с Японией.

14

М. Р. - Military Police (англ.) — военная полиция.

15

Через шесть лет после описываемых событий (в 1959 г.) Аляска, а затем и Гавайи получили статус штатов США.

16

«Консерватория, или Брачное объявление в газете» — балет датского танцора и хореографа Августа Бурнонвиля (1805–1879).

17

Макс Бирбом (1872–1956) — английский литературовед и карикатурист.

18

А. Кожибский (1875–1950) — американский семиолог.

19

Ф. Ведекинд (1864–1918) — немецкий поэт и драматург.

20

Цитируется с небольшими изменениями по книге Джейн Е. Дункан «Летнее путешествие по Западному Тибету», Лондон, 1906 г.,

21

«Давно хотели с тобой познакомиться» (исп.).

22

Цитируется, с небольшими изменениями, по книге Ле Корбюзье «Модулор», Кембридж, 1954 г.

23

patimua (гр.) — беспечность, легкомыслие, лень, праздность.

24

«Лишь по милости Господней Джон Бредфорд здесь, а не там», — воскликнул английский аристократ Джон Бредфорд (1510–1555), глядя на идущих к эшафоту преступников.

25

coup de theatre (фр.) — театральный жест.

26

Танец солнца — ритуальный танец североамериканских индейцев, обычно связанный с самоистязаниями.

27

Рай — небольшой городок, входящий, фактически, в состав Нью-Йорка.

28

Следует заметить, что некоторые сорта темного пива приобретают при добавлении спирта ярко-зеленый цвет.

29

Victimas de Pecado (исп.) — Жертвы греха.

30

Священная Римская Рота — высший суд католической церкви.

31

Зеленая лапша — лапша из теста со шпинатом.

32

Критика обыденной (повседневной) жизни (фр.)

33

Прекрасное обсуждение подобных недопониманий и прочих интересных вещей можно найти в статье Percy «К триадной теории значения», Psychiatry т. 35 (февраль 1972) стр.6-14 и далее. (Прим. автора)

34

См., например, Штраус, «Стыд как историологическая проблема в книге «Phenomenological Psychology (New York, Basic Books, 1966), стр. 219. (Прим. автора)

35

Особенно можно порекомендовать Ehrenzweig, «Hidden Order of Art» (University of California Press, 1966) стр. 234–239.{Прим. автора)

36

Напр. Harrison, «Wah, Wah», Apple Records, STCH 639, первая сторона, третья дорожка. (Прим. автора)

37

Приблизительная цитата из англ. поэтессы леди Энн Барнард (1750–1825)

38

Traumerei (нем.) — Грёзы. Название фортепианной пьесы Р. Шумана.

39

Догкарт — высокая одноколка.

40

Плясун, Скакун (англ. Dancer, Prancei) — имена двух (из многих) оленей Санта-Клауса.

41

Хок — белый рейнвейн.

42

«изучать с формалистической и семиологической точки зрения взаимодействие между языком текста и кодификацией…» (ит.).

43

«Когда я шел по улицам Ларедо» — первая строчка популярной песни «Жалоба умирающего ковбоя» (другое название — «Улицы Ларедо»), слегка измененная автором. «Питейный дом и игорный дом», упомянутые чуть дальше, тоже из песни, они-то и сгубили юного ковбоя.

44

Daube (фр.) — тушеное мясо.

45

Предпринимаемые автором поиски «ничто» по способу «не это, и не это, и не это…» в точности повторяют первые страницы трактата Иоганна Кеплера «О шестиугольных снежинках» — с тремя отличиями. Первое: каталог Кеплера гораздо короче. Второе: Кеплер каждый раз аргументирует (безо всякой нужды), почему данный объект — не ничто. Третье: Кеплер останавливает свои поиски на снежинке как наилучшем приближении к ничто.

46

Esse est percipi (лат.) — существовать значит восприниматься (кем-либо). Фундаментальная посылка берклианства.

47

«Не уходи покорно в добрый мрак». (Пер. П. Грушко.) — название и первая строка стихотворения валлийского писателя Дилана Томаса (1914–1953).

48

Terribilita (ит.) буквально «ужасность». В искусствоведении — потрясающая энергия, сила воздействия, заключенная в произведении искусства.

49

Строчка из песни на слова К. Л. Бейтс (1859–1929) «Прекрасная Америка».

50

Порождения ехидны! Кто внушил вам бежать от будущего гнева? Мат. 3.7. Лук 3.7.

51

Фраза «Публикуйте и будьте прокляты» приписывается герцогу Артуру Уэлсли Веллингтону, победителю при Ватерлоо.

52

К слову сказать, так звали убийцу А. Линкольна.

53

«Вывология», склеенная из различных библейских текстов (Псалмы, Книга Иезекииля и т. д.). Это либо пародия на церковную проповедь, либо — фрагмент настоящей пародийно-плохой проповеди. (Говоря о «женщине», направившейся к сынам Ассуровым, Иезекииль бичует не женское распутство, а отпадение Израиля от Бога. Употребление слов Иисуса в прямой речи, от себя, вообще ни в какие ворота не лезет.)

54

Гикори, он же пекан, — американский орешник. «Старый Гикори» — прозвище генерала Эндрю Джексона (1767–1845), президента США в 1825–1837 гг.

55

Слова из сентиментальной песенки Дж. Купера (1840–1927) «Милая Женевьева».

56

Американская Федерация Труда — Конфедерация Производственных Профсоюзов.

57

C&W — Country and Western, кантри-и-вестерн — стиль музыки.

58

А. Э. Хаусман (1859–1936) — английский поэт.

59

Шрайнеры — члены «Древнеарабского ордена таинственной святыни», близкого к масонам.

60

«Орел» — американский герб.

61

Ora pro nobis (лат.) — помолись за нас (из католич. молитвы).

62

Метролайнер — городской автобус.

63

Vibes (англ.) — вибрации.

64

Un Coup de Des (фр.) — «рискованное дело», буквально: «бросок игральных костей». Название джазовой пьесы английского контрабасиста и композитора Барри Гая.

65

Телестерион (греч.) — место посвящения, проведения мистерий.

66

Септуагезима — воскресенье недели о блудном сыне.

67

«Ширли Темпл» — популярный безалкогольный коктейль.

68

В начале 60-х годов, после публикации английского перевода работы В. Я. Проппа «Мифология сказки» в американских — да и вообще в зарубежных — академических кругах возникла своеобразная «мода на Проппа», еще более укрепившаяся, когда последовательно появились статья Леви-Стросса с критикой методологии Проппа и ответ Проппа на эту критику. Бартельми вскользь упоминает многие подобные интеллектуальные увлечения (например, сартровская «тошнота»), однако этот случай особенно интересен. Возникает вопрос: почему филолог Пропп назван философом? Случайная оговорка? Вряд ли, ведь в текстах Бартельми очень мало случайного. Полуиронический комплимент, нечто вроде лишней звездочки на погоны? Тоже не верится. Дело в том, что В. Я. Пропп не считал себя философом. В своем ответе на критику Леви-Стросса он пишет: «Философ будет считать правильными те общие суждения, которые соответствуют той или иной философии. Ученый же будет считать правильными прежде всего общие суждения, которые вытекают как выводы из изучения материалов.» (Относя себя, естественно, к ученым.) Скорее всего Д.Бартельми был знаком с этим высказыванием Проппа и употребил слово «философ» с целью иронической мистификации читателя — в обычной для себя манере.

69

По Фаренгейту.

70

Bounce — быстрый, легкий музыкальный стиль, а также пьеса, написанная в таком стиле. Билли Боне из «Острова сокровищ» должен был скорее называться Билли Боунс, поэтому по-английски аллюзия сильнее, чем по-русски. Кстати, имя Хоки Моки настолько заряжено коннотациями, что лучше их не перечислять.

71

Surf n'turf (букв.: «прибой и дерн») — жаркое из омаров, креветок, говядины.

72

Вечное возвращение — понятие, введенное Ницше. Конечность и дискретность мира в сочетании с бесконечностью времени приводят к бесконечной повторяемости любого события.

73

«Волчий свист» или «волчий оклик» — специфический присвист при виде хорошенькой девушки.

74

У Теннисона эти слова произносит ручей.

75

Lone Star — Одинокая Звезда, прозвище штата Техас.

76

United Way — благотворительная организация.

77

«Не оставит у них ни корня, ни ветвей» — Мал. 4.1.

78

И перебил он им голени и бедра» — Суд.15.8.

79

Из стихотворения «Деревья» американского поэта А. Дж. Килмера (1886–1918).

80

Из стихотворения «Деревья» американского поэта А. Дж. Килмера (1886–1918).

81

Нулевой прирост населения.

82

Название и рефрен популярной в 50-е годы песни.

83

По мотивам известной формулы пьяной похвальбы. Обычно встречается в более красочном варианте: «И snatch you baldheaded and spit on the place where the hair come off» (приблизительно: «Я повыдираю тебе все волосы и плюну на лысину»).

84

Enchante (фр.) — букв, «очарован», начало стандартной формы вежливости «enchante de vous voir» — «рад вас видеть».

85

Олдрин, эндрин, линдейн и дилдрин — названия токсичных веществ, применяемых в качестве инсектицидов.

86

«От моря до сверкающего моря» — строка из стихотворения К. Л. Бейтса (1859–1929) «Прекрасная Америка», ставшего позднее песней.

87

Р. Киплинг «В неолитическом вехе».

88

Q-tips — палочки с ватными тампонами для прочистки ушей, снятия косметики и т. п.

89

Селадон — тонкий, полупрозрачный, зеленоватого оттенка китайский фарфор.

90

Энчилады (мел.) — блинчики с острой мясной начинкой.

91

Dos Equis (мел.) — «Два икса», популярное мексиканское пиво.

92

Буррито (ней.) — лепешка с острой начинкой из мяса и бобов или сыра (букв. — «ослик»).

93

Пи-экс, то есть Р.Х., post-exchange, система магазинов при американской армии вроде нашего военторга.

94

1 Кор. 13.12 «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно».

95

Ситуационно этот рассказ — «стенограмма» сеанса групповой психотерапии.

Content

Дональд Бартельми
Шестьдесят рассказов

ГРАФОЛОГИЯ

Золотой дождь

ВЕДЬ Я РОЖДЕН, ЧТОБ ВАС ЛЮБИТЬ

СКАЖИ ТЫ МНЕ

ВОЗДУШНЫЙ ШАР

ПРЕЗИДЕНТ

ИГРА

АЛИСА

РОБЕРТ КЕННЕДИ, СПАСЕННЫЙ ИЗ ПУЧИНЫ

ОТЧЕТ

ДУРЕНЬ

ВИДИШЬ ЛУНУ?

ВОССТАНИЕ ИНДЕЙЦЕВ

КАРТИНЫ РЫДАНИЙ МОЕГО ОТЦА

ПАРАГВАЙ

ОБ АНГЕЛАХ

ДРУГ ПРИЗРАКА ОПЕРЫ

ГОРОДСКАЯ ЖИЗНЬ

КЬЕРКЕГОР ОБИДЕЛ ШЛЕГЕЛЯ

ПАДУЧАЯ СОБАКА

ПОЛИЦЕЙСКИЙ БАЛ

СТЕКЛЯННАЯ ГОРА

CRITIQUE DE LA VIE QUOTIDIENNE

ПЕСОЧНИК

TRAUMEREI

ПОДЪЕМ КАПИТАЛИЗМА

ГОРОД ЦЕРКВЕЙ

ДОМЬЕ

Новый дубль проходит

ВЕЧЕРИНКА

ЭЖЕНИ ГРАНДЕ

НИЧТО: ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

РУКОВОДСТВО ДЛЯ СЫНОВЕЙ

В КОНЦЕ МЕХАНИЧЕСКОЙ ЭРЫ

РЕБЕККА

ПЛЕННИЦА

ПРИОБРЕЛ Я ГОРОДОК

СЕРЖАНТ

ШКОЛА

ВЕЛИКОЕ ОБЪЯТЬЕ

НАША РАБОТА И ПОЧЕМУ МЫ ЕЙ ЗАНИМАЕМСЯ

КРИЗИС

КОРТЕС И МОНТЕСУМА

НОВАЯ МУЗЫКА

ЗОМБИ

КОРОЛЬ ДЖАЗА

УТРО

СМЕРТЬ ЭДВАРДА ЛИРА

ПОХИЩЕНИЕ ИЗ СЕРАЛЯ

НА СТУПЕНЯХ КОНСЕРВАТОРИИ

ПРЫЖОК

АРИЯ

ИЗУМРУД

КАК Я ПИШУ СВОИ ПЕСНИ

ПРОЩАНИЕ

ИМПЕРАТОР

ТАИЛАНД

ГЕРОИ

БИШОП

БАБУШКИН ДОМИК

Рассказы Дональда Бартельми

Примечания