Дмитрий Лекух

Орхидея в мотоциклетном шлеме

Сборник

Вещи мертвого человека

Вещи мертвого человека

Когда селектор заработал, я как раз номер жены пытался набрать. Позвать куда-нибудь поужинать сегодня вечером. А то, когда уходил на службу, она еще спала.

Да это и понятно.

У них ночью гонка была серьезная. Пришла в полчетвертого утра, полуживая. Но глазищи — горят.

Выиграла.

Даже Нельку с ее «Золотым экипажем» сделала, умница.

Поздравил, поцеловал в щечку, отправил спать.

И сам туда же поплелся.

А сейчас сижу в конторе, думаю — надо бы отметить.

А тут — этот селектор.

Нажал клавишу.

— Да, — вздыхаю. — Слушаю…

На том конце — секретарша.

И голос какой-то чуть испуганный.

— Дмитрий Валерьянович, — волнуется, — вас из милиции беспокоят. Какой-то капитан Мышалов…

Вот ведь, блин, думаю.

Что еще за Мышалов?

Какого ему надо?!

А, чего уж там…

Живя в нашей стране, милицию надо уважать.

И, по возможности, не раздражать.

— Соединяй, — соглашаюсь.

Минута тишины.

Сопение только какое-то в трубке.

— Да, — говорю, не выдерживая, — слушаю вас.

— Здравствуйте, — отвечают. — Капитан Мышалов, убойный отдел. Вы такого Ростислава Платова знали?

— Почему «знал»? — удивляюсь. — И сейчас знаю. И неплохо. Приятельствуем…

— И все-таки «знали», — поправляет. — Потому что час назад господин Платов найден в своей квартире. Огнестрельное ранение, не совместимое с жизнью. Вы не могли бы подъехать?

— Вот ведь блядь! — хватаю ртом воздух. — Конечно, еду! Ждите. А кто его?

— Мы как раз пытаемся разобраться, — отвечает, причем как-то даже немного виновато. — Возможно, и сам. О самоубийстве многое говорит…

— Ростик?! — кричу в трубку, — Сам?! Да вы что, охуели?!!!

— Вот подъезжайте, тогда и поговорим на эту тему, — отвечает.

Несмотря на то, что торопился как мог, подъехал все равно только через час.

Пробки.

Подошел к молоденькому сержанту из оцепления, сказал, что к Мышалову, представился.

Тот кивнул и позвал такого же молоденького лейтенанта, который зачем-то потребовал у меня документы.

Ну, предъявил.

Чего спорить-то?!

Лейтенант помусолил мой паспорт минуты три, потом с важной индюшачьей миной сунул его себе в карман и говорит:

— Жди тут. Как будешь нужен — позову…

О как!

Хорошо.

— А теперь, — вздыхаю, — ты меня слушай, лейтенант. Я сейчас разворачиваюсь, сажусь в машину и уезжаю. А паспорт ты мне лично вечером в офис доставишь. Не домой, а в офис. Я не люблю, когда меня дома беспокоят. Лично доставишь. С извинениями. Потому что сейчас мои ребята из службы безопасности свяжутся с твоим начальством. А оно знает, как я хамов «люблю»…

Гляжу — глазки забегали.

Сучонок.

Такие только и могут, что приезжих на предмет отметки о регистрации потрошить. А чуть что — сразу в кусты.

Хорошо, что мимо какой-то мужик в штатском проходил.

Подошел, поинтересовался, в чем дело.

Я, естественно, рассказал.

Он взял у летехи мой паспорт, мельком в него заглянул, вернул мне, скомандовал лейтенанту:

— Испарись, животное…

И кивнул, чтоб я за ним шел.

«Животное», кстати, испарилось.

Моментально…

Зашли в подъезд, поднялись в Ростикову квартиру.

— Игорь! — кричит. — К тебе свидетель приехал…

— Пусть сюда проходит…

Ну, прошел.

На кухню.

У опера со смешной фамилией Мышалов было лицо смертельно усталого человека. Землистого цвета, с темными кругами под глазами.

Все как положено.

— Здравствуйте, — говорю.

— Здравствуйте, — отвечает. — Я Игорь Мышалов, капитан убойного отдела. Вот, веду первичку…

— Понятно, — шмыгаю носом. — Ну, а кто я, вы и так знаете. Сами вызывали…

Кивает.

— Дмитрий, — спрашивает, — у меня к вам сразу вопрос: почему вы решили, что самоубийство Платова исключается?

Жму плечами.

— Ростик, — отвечаю, — слишком жизнь любил. И себя в этой жизни. И никогда не принимал необратимых решений…

— Похоже, — кивает, — вы правы. Самоубийство — всего лишь имитация. Кто-то его хорошо напоил и пустил пулю в висок. А потом пальчики на рукоятке пистолета вытер и в руку убитому вложил. Экспертиза, конечно, потом даст точное заключение, но я и так вижу. Опыт. У него враги были?

Я хмыкнул.

— Курить, — интересуюсь, — можно?

— Да сколько угодно, — машет рукой. — Так были?

— Разумеется, — говорю, — были. Покажите мне человека, у которого нет врагов, и я скажу, что он жизнь напрасно прожил. Но вот таких, чтоб на тот свет отправить, — не уверен. Реклама — бизнес интеллигентный…

— Ага, — вздыхает. — Шлепают вас через одного…

Я только головой помотал.

— Поверьте мне, капитан, — говорю, — я в этом бизнесе уже больше десяти лет. Так вот, ни для одного из так называемых «громких» убийств в рекламном мире не было мотивов, связанных с профессиональной деятельностью. Ну, за исключением «наружников», разумеется. В смысле, тех, кто рекламными щитами владеет. Но мы их как-то к своему цеху и не особо относим…

— А Гольдман? — спрашивает, напоминая давний громкий взрыв в самом центре Москвы. — Нашумевшая история была…

— Господи, — морщусь, — капитан, не надо пробивать меня на гнилые базары. Кто и за что конкретно убил Борю Гольдмана — знают, наверное, все. Кроме милиции. Да и та наверняка знает. Только говорить не хочет. Так что давайте лучше о Ростике.

— Давайте, — соглашается. — Вы его опознать сможете?

— Конечно, смогу, — отвечаю. — Мы же с ним столько лет приятельствовали. Да и работали когда-то вместе…

— А что расстались? — интересуется.

— Расстаются, — жму плечами, — с женщинами. А с Ростиславом мы просто работали, пока обоим было выгодно. А потом он решил, что вырос.

— И правда вырос? — спрашивает.

— А Бог его знает, — отвечаю. — Я в его дела не лез. Но, судя по всему, не бедствовал…

— Понятно, — говорит. — Ну что ж, тогда — на опознание? Трупов не боитесь?

— Да что их бояться, — усмехаюсь. — Бояться живых надо…

— Мудрая мысль, — хмыкает. — И где ж таким учат?

— А «за речкой», — говорю, — в когда-то демократической, а сейчас исламской республике…

— Вот как?! — удивляется. — Интересно. Я там тоже служил…

Пожали друг другу руки, он пригласил понятых, и мы пошли в комнату.

Ростик лежал на полу.

Половины лица — просто не было…

…Блин, какая же все-таки хрупкая и ненадежная вещь — человек.

Кто сильней: здоровенный, атлетически сложенный парень весом под сто кило и без единой капли жира под гладкой упругой кожей, или маленькая железяка весом всего-то в девять граммов?

Вопрос, что называется, риторический.

— Он это, — говорю, — разумеется. Если хотите убедиться — на плече тату. Наколка, в смысле. Японские иероглифы. Три штуки. Что они обозначают, не обессудьте, не знаю…

Кивает, сдергивает рубашку с плеча.

Вот они, родимые.

— Дмитрий, — спрашивает, — вы у него здесь часто бывали?

Отрицательно мотаю головой.

— Очень, — говорю, — редко. Пару раз с Машкой забегали, чаю попить. В наших кругах не принято в гости друг к другу ходить. Как правило, все на нейтральной территории встречаются: в барах, ресторанах…

— Понятно, — говорит. — А Машка — это жена?

— Жена, — киваю.

— Она с ним тоже общалась?

— Постольку-поскольку, — говорю. — Она эту часть моей компании не очень-то жаловала…

— Извините, — говорит, — за некорректный вопрос. А между ними ничего не могло быть?

Я, несмотря на то, что в комнате еще лежал покойник, чуть не заржал в голос.

— А вот это, — смеюсь, — капитан, полностью исключено. И не потому, что я нахожусь в плену иллюзий по отношению к собственной жене, в этой жизни всякое бывает. Нет, по другим причинам…

— Он что, голубой был? — спрашивает с интересом.

— Да нет, — жму плечами, — не голубой. Просто дико не любил осложнений в собственной жизни. Поэтому жены и подруги приятелей для него были табу. А так — ему моделек и актрисок молоденьких вполне хватало…

— Понятно, — кивает. — А с кем он в последнее время встречался?

— С этой, — морщусь, — Надей из МХАТа. Телефона, извините, не знаю. Но найдете легко. Или сама проявится…

— А что морщитесь? — спрашивает.

— Да, — говорю, — тупая она, как сибирский валенок. И пить не умеет. Как нажрется, ко всем мужикам подряд в трусы лезть начинает. Прямо на глазах у их жен и подруг.

— У вас с женой были скандалы по этому поводу? — интересуется.

— Да нет, — отвечаю. — Что, Машка, дура что ли?! Я онанизмом не занимаюсь…

— А он? — кивает в сторону тела.

— А его, — жму плечами, — видимо, устраивало…

— Понятно, — говорит.

Помолчали, я закурил.

— Дмитрий, — вздыхает, наконец.

Потом тоже закуривает.

Потом снова вздыхает.

— У меня к вам огромная просьба. Вы не могли бы посмотреть его вещи? Нет, я понимаю, что вы здесь не часто бывали. Он, похоже, вообще сюда мало кого приглашал, мы и вас-то по номеру телефонному в его мобильнике вычислили. Но вдруг… Вдруг что-то в глаза бросится…

— Хорошо, — отвечаю, — посмотрю.

И пошел.

Потрогал руками письменный стол.

Солидный такой стол.

С чувством собственного достоинства.

На нем, как всегда, бумаги валяются. В известном только одному Ростику порядке.

Кто в них теперь разбираться будет?..

Книга у дивана, раскрытая обложкой вверх.

Дэн Браун, «Код да Винчи».

До середины не дочитал.

Я ее где-то с месяц назад одолел.

Ничего особенного.

Пятачок за пучок.

Сказка о потерянном времени…

А вот Пелевина, который на столе лежит, он явно дочитал.

Я — так и не смог.

Это, скорее игра, головоломка, компьютерная инсталляция.

А для меня книги — живые, и то, чем Пелевин занимается в последнее время, — труположество.

Некрофилия.

Не хочу…

…Фикус в горшке не поливали уже, наверное, пару недель. Странно, у него же вроде домработница…

Или выгнал?

Там же, в горшке — несколько бычков.

В том числе пара «беломорин».

Привет славному городу Амстердаму.

Не знал…

Свитер на кресле.

Само кресло, кстати, — дико неудобное, с резными деревянными ручками и очень прямой и жесткой спинкой.

А ему нравилось.

Музыкальный центр.

Интересно, а что он слушал?!

Тьфу, говно какое…

Книжные полки.

Так, ну это — от родителей.

У него папа профессором МГУ был.

А вот это уже сам покупал.

Браун, Поланик, Хелл, Коупленд, Мураками.

Джентльменский набор.

Часть — даже не читанные.

Грустно им, наверное.

Ага…

…И вообще — сумеречно в комнате.

Плохо.

На полке, рядом с томиком Кастанеды — черно-белая фотография молодой красивой женщины.

Ирка…

— Знаете ее? — спрашивает капитан из-за спины.

— Знал, — отвечаю. — Это Ира Кондратьева, в прошлом — директор нашего Свердловского филиала. И его первая и единственная любовь. Она умерла лет восемь назад. Рак. Поздно спохватились. Ничего сделать было нельзя. Старики этой гадостью могут долго болеть, а молодые — в момент сгорают. Вот и она. За три месяца…

— Понятно, — говорит.

Да что тебе тут может быть «понятно», думаю.

Молчу.

Иду дальше.

— Может, — говорит со вздохом, — они сейчас и встретятся, кто знает…

Я только головой покачал:

— Знаешь, — говорю, — капитан. Я всегда себе с ужасом представляю все эти фенечки, типа «встречи на небесах». Люди, похоже, вообще не думают, когда так говорят. Это ж — ужас ужасный. И он за годы так изменился, что она его не узнает. Да и она в его воспоминаниях, наверняка, совсем другой стала. Совсем не такой, какой при жизни была. Так что — ну его на фиг…

Он помолчал.

Потом опять закурил сигарету.

— Интересный, — говорит, — у вас взгляд на вещи, Дмитрий. Нестандартный. У меня от таких взглядов — мороз по коже…

— Капитан, — смеюсь, — ты же не барышня, еще и не такое в жизни повидал. Человек в каждый период жизни — разный. Помнишь, кто «остановить мгновенье» от Фауста требовал?!

— Нет, — хмурится.

— Дьявол, — говорю, — сатана. Понимаешь, почему?

Он некоторое время молчит.

Пепел стряхивает.

В тот самый горшок с фикусом, кстати.

Забрать, что ли, отсюда, этот фикус?

Жалко бедолагу.

А сколько ему еще всего веселого предстоит…

— Кажется, — кивает на труп, — догадываюсь…

— То-то и оно, — вздыхаю. — Ладно, пойдем дальше…

— Пойдем, — соглашается.

А вот и моя фотография.

Точнее, наша с Ростиком.

На рыбалке.

Стоим, смеемся…

— Это вы где? — капитан спрашивает.

— Под Астраханью, — отвечаю. — Рыбак он был знатный. Один из лучших…

— Вот оно что, — вздыхает. — Я сам туда каждый год езжу. Под Харабали…

— Для меня, — киваю, — рыбалка вообще как наркотик. Как только свободные выходные — сразу или в Дельту, или в Карелию…

— Согласен, — кивает. — Только для этого деньги надо иметь.

— На это пока хватает, — кривлюсь.

— Завидую, — усмехается.

Я только плечами пожал.

— Все, — говорю, — капитан. Ничего особенного не разглядел. Кроме гильз от травки. Не знал, что он начал покуривать…

— Ну, это фигня, — морщится. — А больше ничего?

— Ничего, — говорю.

— Жаль, — вздыхает. — Но все равно спасибо. Если что, я позвоню. И вы звоните, если вдруг что интересное услышите. Он ведь вам, судя по всему, не чужой был…

— Да в последнее время, — тоже вздыхаю, — уже почти что чужой. Все реже и реже виделись. У него своя жизнь, у меня — своя…

— Так часто бывает, — говорит.

Я на него с интересом глянул.

— Первый раз, — говорю, — на моей памяти мент свидетеля утешает. На тему, что тот уж не совсем неправильно жизнь свою ведет. Спасибо…

— Вам спасибо, — улыбается. — И до свидания. Мы вас, наверное, все-таки вызовем. Когда в бизнесе его ковыряться будем.

— Да нет проблем, — опять жму плечами. — Приду. А пока — всего доброго…

Вышел из квартиры, спустился на лифте, прошел ограждение, закурил.

Дождь.

Со снегом.

Мокро, холодно.

А по двору дети носятся.

А что им?

Уроки сделали…

Собака, вон, ковыляет, на трех лапах.

Четвертая поджата.

Бедолага.

Прямо как тот фикус.

Вот же ж, блин…

…Я водителю махнул, чтоб подождал, сел на скамеечку.

Сижу, дымом давлюсь.

А ведь смерть, думаю, это очень просто. Это когда пробегающий мимо ребенок бежит дальше.

Но уже без тебя…

…Докурил.

Встал, отряхнул снег с дубленки.

И медленно пошел в сторону машины.

Да, думаю, с Машкой сегодня в ресторан ужинать не стоит идти.

Только настроение испорчу.

И ей, и себе…

Фанатка

Номер в мобильном телефоне не определился, но трубку я все-таки взял.

Мало ли что?

Ведь часто бывает, что кто-то из нужных людей или просто добрых знакомых звонит откуда-нибудь с обычного городского номера.

Или «сим-карту» новую поставил.

Обычное дело.

Поэтому на звонки я отвечаю всегда. Потому как, если человек знает мой номер, — имеет право рассчитывать на ответ. Абы кому не даю.

Ну, если уж быть совсем честным, — почти всегда.

Иногда я не отвечаю.

Но это только в том случае, если четко знаю, КТО звонит. И именно его в настоящий момент времени я слышать, ну, совершенно не хочу.

А так…

Короче, поднимаю трубку:

— Да, я вас слушаю…

— Дмитрий?! Извините — Дмитрий Валерьянович?

— Он самый, — отвечаю. — А в чем дело?

— Это, — говорят, — вас из МЧС беспокоят.

— Откуда-откуда? — переспрашиваю.

— Из МЧС, — уточняют. — Спасатели, в смысле…

Я аж задохнулся.

— Так, — говорю. — А теперь быстро и четко — с кем из моих что случилось?! Подготавливать меня и нести утешительную хрень не надо. Я мальчик взрослый. Только информацию и как можно четче и короче. Машка разбилась?! Где она?!

— Да вы не волнуйтесь, — успокаивают. — С вашими вроде все в порядке. И с родными, и с близкими. По крайней мере, у нас никакой негативной информации нет. Просто нужен ваш совет и, возможно, помощь…

У меня от сердца отлегло.

Выдохнул, что называется.

У Машки этим вечером как раз какая-то особо сложная гонка…

— Спасибо, — говорю. — Вот только о помощи просить не нужно. Такая организация, как ваша, помощи не просит. Требует. И правильно, кстати, делает…

— А вот за это спасибо, — отвечают. — Тогда, раз уж у нас с вами такой консенсус вырисовывается, не могли бы вы немедленно подъехать к Экспоцентру. Именно немедленно. Ситуация того требует, простите. Причем, настоятельно. Мост там пешеходный знаете?

— Знаю, — говорю. — А что случилось-то?

— Приедете, все объясним, — хмыкают. — По телефону долго и ни к чему. Да, кстати, там оцепление. Скажите номер и марку машины, чтоб пропустили.

— «Лендровер Дискавери». Цвет — мокрый асфальт. Номер такой-то.

— Спасибо, — говорят, — принято. Когда вас ждать?

— Да минут через пятнадцать-двадцать, — отвечаю. — Я еще водителя не отпустил.

— Это в полвторого ночи? — удивляются.

— Работа у него такая, — жму плечами. — Оплата его устраивает…

На другом конце провода хмыкают.

— Хорошо. Ждем…

И трубку повесили.

…Когда мы с Вовкой подъехали к этому мосту, там, и правда, оцепление стояло, хоть и жидкое.

Менты.

Пропустили — без звука.

Вылез из машины, ко мне тут же подходит какой-то мужик в гражданке.

— Дмитрий? — спрашивает.

— Он самый, — отвечаю.

— Пойдемте. Вас ждет полковник Воронин…

И рванул скорым шагом, чуть ли не бегом.

Я — за ним.

Ладно, думаю, посмотрим на этого полковника…

Он оказался тоже в гражданке.

Большой, жилистый.

С холодными глазами профессионального убийцы.

Фига себе, думаю, спасатель…

Но он мои сомнения довольно быстро развеял.

Просто протянул руку и представился:

— Полковник Воронин. Федеральная служба охраны.

— Здрасьте, — говорю. — А зачем тогда эмчеэсовцем представлялись?

Он только плечами пожал.

— Звонил вам не я, — говорит. — Просто пока вы ехали, руководство операцией передали мне. Ситуация немного изменилась, понимаете ли…

— Вот здорово, — хмыкаю. — А что это за операция такая? И какое к ней отношение имеет, извините, моя скромная персона?

…Я до этого момента думал, что про русский мат все знаю.

Не первый год на свете живу.

И не только в столице.

По провинциям всеразличным помотаться пришлось и с чиновниками пообщаться разнокалиберными.

Да и по рыбалкам поездил.

По таким деревням, где матом не ругаются, а разговаривают.

Ан нет.

Век живи — век учись.

Жалко, диктофона с собой не было.

Времени бы на расшифровку не пожалел…

Когда он проматерился и закурил, глаза у него стали заметно светлее.

И даже, я бы сказал, — добрее.

Если к таким глазам вообще применимо подобное определение.

— Вон там, — говорит, немного успокоившись, — на перилах моста сидит ребенок. Дитятко, блядь. Девятнадцати лет от роду. И собирается кончать жизнь самоубийством. А папа у этого дитятки…

И называет фамилию.

Тут даже я присвистнул с уважением.

— Здорово, — говорю. — Хороший мальчик. Или девочка. И что ваше ведомство здесь делает, мне тоже, вроде как, стало понятно. А вот что здесь делаю я, не объясните идиоту?

— Объясню, — усмехается. — Тебе такой рок-коллектив знаком?

И произносит название группы.

У него, кстати, — неплохо получается.

Конферансье, блин.

— Знаком, — говорю, — естественно. Даже дружим. Я этого, в общем-то, и не скрываю…

— Так вот, — кивает, — и хорошо, что не скрываешь. Дитятко решило влюбиться в их солиста. И спрыгнуть с мостика, потому как любовь безответна. Въезжаешь?

— Въезжаю, — морщусь. — Только все одно не могу понять: я-то здесь нафига?

Тут он взвыл буквально:

— Да на гастролях они, понимаешь?! Все! Включая продюсера! В Сибири! Иначе бы уже давно вокруг моста маршировали! Строем! И пели бы хором, лишь бы эту дуру несчастную оттуда снять!

— Так, — говорю. — Понятно. Ну, а моя-то роль?

Тут он подуспокоился.

— Понимаешь, — чешет переносицу, — с ней сейчас психолог работает. Пытается что-то сделать. Так она, как узнала, что они на гастролях, — тебя назвала. Видела, говорит, с ними постоянно. Приезжали вместе. Уезжали тоже не порознь…

— Информированный, — качаю головой, — ребенок…

— С ее-то, — вздыхает, — возможностями…

Помолчали.

Я сигареты достал.

Закурил.

— Значит… — говорю.

— Значит, надо тебе к ней туда идти, — кивает. — Обещай ей все, что хочешь, вплоть до высокой чистой любви и свадебного кортежа на ближайшей неделе, но сделай так, чтоб эта сука с перил слезла! Иначе — нам всем кранты. И тебе, кстати, тоже. У папочки, как ты, наверное, слышал, — очень дурной характер. Скверный. Такой скверный, что, если б не был он таким высоким начальством, я б ни с ним, ни с его потомством на одном огороде и срать бы не сел. Так что — не забудет…

— Да плевать я, — говорю, — хотел на ее папочку. Восемнадцать тысяч раз, ночью и в дождь. А девку, и правда, жалко. Так что полезу. Только вот свадебный кортеж обещать, извини, не буду.

— Почему? — удивляется.

— Да потому что ты, полковник, в отличие от этой девочки, человек не светский. — Я как-то незаметно для себя с ним на «ты» перешел.

Тут перейдешь.

Ага.

— И что? — смотрит внимательно.

Я жму плечами.

— А ничего. Был бы светский он знал бы, что он однолюб. И женат уже лет пятнадцать. Но ты-то этого можешь и не знать. А вот она, — киваю в сторону моста, — точно знает…

Он сплюнул на мостовую, помотал башкой и тоже закурил.

— И что же нам тогда делать? — интересуется.

— Не знаю, — жму плечами. — Попробую поговорить, может — пойму…

Он помолчал.

Потом кивнул и протянул мне руку.

Я пожал.

А чего тут еще говорить-то?

И так все понятно…

— Действуй, — говорит, — парень. Карты ее медицинской я тебе, извини, давать не буду. Секрет, только штатным психологам положено…

Я неожиданно и, наверное, довольно гнусно хихикаю.

— Да на хрен, — удивляюсь, — мне ее карта? Я и свою-то не читал никогда. Можно подумать, я там пойму что-нибудь. Давайте, ведите. И бутылку коньяка дайте, холодно ж, блин, там, наверное…

Он кивнул еще раз и махнул рукой какому-то парню в камуфляже.

Тот куда-то рванул и через пару минут вернулся с бутылкой.

Я посмотрел на этикетку, покачал головой: говно, конечно, но в данной ситуации сойдет…

Пошли.

Идти по узкому карнизу было невесело.

И скользко.

Ветер еще этот, едри его мать…

Насквозь продувает.

Хорошо еще, что перила нормальные.

Провожающий тронул меня за плечо и знаками показал: мол, всё.

Дальше — один.

Кивнул ему да и двинулся потихоньку.

Через некоторое время и ее как следует разглядел.

Сидит, блин, такой воробышек с короткой рыжей стрижкой на перилах, как на завалинке.

Вдаль смотрит.

И плачет.

То ли себя жалеет, то ли еще чего…

Приблизился осторожно.

Любое резкое движение — и хоть сам ныряй.

Следом.

— Привет, — говорю. — Узнаешь меня?

А сам силюсь вспомнить, где же я это создание видел.

А, точно…

В клубах, когда парни работали.

В первой линии визжащих перед сценой.

Каждый концерт.

Повернула голову, посмотрела.

— Узнаю, — отвечает. — Ты Дима, его друг. Я тебя просила прийти.

— Вот, — говорю, — я и пришел. Только «друг» — это громко сказано. Хороший приятель. Близкий. А друзья у него — стихи да гитара…

— А жена? — спрашивает.

Я только плечами пожал.

— А пёс, — говорю, — его знает, друг она ему или не друг. Печальница, страдалица, нянька — это да. А друг ли — тут и не поймешь…

Помолчали.

— Как ты думаешь, — спрашивает, — он может меня полюбить?

— Не знаю, — жму плечами. — Все в этом мире бывает. Может и такое случиться. Наверное. Маловероятно, конечно. Но может. Ага. Только тебе-то это зачем?! У тебя и так есть его песни и стихи, они — лучшее, что у него в этой дурацкой жизни имеется. А вот на фиг в нагрузку к этой красоте вечно обдолбанный алкаш с дурным и злобным характером — тебе самой решать. Но попробовать, конечно, можно. Хоть шанс и невелик…

— Ты правда так думаешь? — спрашивает.

— А мне-то зачем тебе врать?! — удивляюсь. — У него в койке место и куда более страшным особям находилось. Только суета это все…

Помолчали.

— У тебя выпить что-нибудь есть? — спрашивает.

— Есть, — говорю. — Коньяк. У старшего по твоему спасению выпросил. Правда, предупреждаю честно, коньяк — говно. Но лучше, чем совсем ничего. Это уж, извини, — по-любому…

— Дай, — просит.

— Ага, — фыркаю. — Ща, разбежался. Ты сейчас руку от перил оторвешь — и булькнешь вниз, вместе с бутылкой. Во мне весело будет…

Помолчала.

Подумала.

— Я, — говорит, — в принципе, могу и к тебе слезть, если ты мне одну вещь пообещаешь.

— Пообещаю, — жму плечами, — если смогу выполнить. Я ж тоже, знаешь ли, не фокусник. А врать — не хочу…

— Сможешь, — улыбается. — Просто передай ему, что есть человек, который его очень любит и будет любить всегда. Хорошо?

— Хорошо, — вздыхаю. — Я даже вас познакомить могу, чтоб ты ему это сама сказала. На первом же концерте в любом клубе. Протащу тебя в гримерку — и все дела. Скажу, что со мной. Поверят.

— Не нужно, — смеется. — Ты прав, у меня есть его стихи и песни. А свой телефон оставишь?

— Оставлю, — говорю. — Только учти — я тоже женат.

— Какая фигня, — вздыхает. — Мне не для этого нужно. Давай руку…

Дал я ей руку, она, осторожно опираясь, перелезла через перила на карниз.

Я откупорил бутылку, мы с ней сделали по глотку и потихоньку направились в сторону выхода. На середине пути она вдруг остановилась и с силой сжала мою руку своими ледяными ладошками.

— Правда, передашь? — смотрит прямо в глаза.

Настойчивая какая.

— Обязательно, — отвечаю. — А мой телефон у своих бодигардов всегда найдешь. Если позвонишь — отвечу обязательно. Больше того — буду рад твоему звонку…

— Почему? — спрашивает.

Молчу.

Соображаю.

— Потому что ты, по-моему, очень хорошая девчонка, — вздыхаю наконец. — Не без придури, конечно. Но нормальных людей без придури я в последнее время что-то как-то особо и не встречал…

— Спасибо тебе, — улыбается. — Я обязательно позвоню…

Как только мы сошли с карниза, меня от нее, разумеется, оттерли.

Ее накрыли теплым пледом и куда-то повели, а я уселся на приступочку и достал из кармана бутылку коньяка.

Там еще где-то две трети оставалось, на мое счастье.

Что мы там с ней отпили-то?

Так.

По глоточку…

Пальцы ощутимо дрожали.

Сделал глоток.

Закурил.

Вдруг слышу:

— Со мной не поделишься?!

Оглянулся — точно он.

Полковник Воронин.

Собственной, блин, персоной.

Сидит рядышком со мной, а на лбу, над переносицей — крупные капли пота. Не в каждой парной так пробивает.

Я, в принципе, во всей Москве только пару-тройку таких парилок знаю…

Отхлебнул глоток побольше, протянул ему бутылку.

Посидели.

Он протянул руку.

— Меня, — говорит, — Петей зовут…

— Дима, — пожимаю.

— Да я в курсе, — усмехается.

Еще по глотку сделали.

Опять закурили.

Я — одну от другой.

Кажется, отпускает потихоньку…

— Вот ты можешь мне объяснить, Дим, — вздыхает, — почему так в этой поганой жизни происходит? Не буду тебе втолковывать, что я за эти полтора часа пережил. И тебя спрашивать не буду. Потому что — без толку. Но вот зачем нам это, объясни! Что тебе, что мне…

— По разным, — жму плечами, — видимо, причинам…

— Видимо, по разным, — соглашается. — Пошли, что ли?

— Пошли, — киваю. — Я здесь недалеко один кабачок приличный знаю. И работает круглосуточно…

— Круглосуточно? — спрашивает. — Это хорошо. А кормят там как?

— Нормально, — говорю, — кормят. Только тебе-то какая разница? Лично я сейчас и тушенки бы с картошкой с удовольствием навернул. Да и просто корочкой бородинского обошелся. Лишь бы водка похолоднее была…

— Ну, — смеется, — водка-то будет. Обязательно…

Она мне потом, кстати, так и не позвонила.

И я так думаю — может, оно и к лучшему.

Слишком уж разные миры.

Не то чтобы мой был лучше или хуже — просто разные.

Где-то так…

Леший

— Сержант! — слышу.

И голос, вроде, знакомый.

Нет, не меня.

Точно не меня.

Какой я, к чертям собачьим, сержант?

— Да куда ты? Старшой, погоди!

А вот это — точно меня.

Оборачиваюсь.

Мужик.

Куртка вроде «аляски», синие джинсы, коричневые ботинки на толстой черной подошве, бейсболка утепленная.

Такая, с ушами, знаете?

Вроде как — лысоватый.

И — фикса золотая на месте правого переднего зуба.

Вот по ней и признал…

— Капитан? — говорю, — Горелов? Леший?! Тебя ж убили двадцать лет назад!

— Точно убили? — смеется.

— Точнее, — говорю, — не бывает. Стасик Кудапшин сам тебе глаза закрывал. Старлей. Он и настоял, чтоб тебя не пропавшим без вести записали. Бился, в штаб несколько раз ходил. Доказал. Погиб он потом…

— Знаю, — морщится, — Хорошим парнем был Стас. Жалко его…

— А ты?.. — спрашиваю.

— А я, — смеется, — живой был тогда. Даже не раненый. Только в часть мне возвращаться — ну, никак нельзя было…

— Почему? — удивляюсь.

— А прокурорскую проверку не помнишь, что ли? — делает круглые глаза. — Нам тогда со Стасиком лет по семь светило. Каждому. Мы ж местным столько всего со склада продали… Хотели потом сжечь, война бы все списала. А тут — эти волки из Москвы. Ну, и кинули монету, на кого валить…

— Тебе выпало, значит? — усмехаюсь криво.

— Мне, — вздыхает. — Ладно, дело прошлое. Пойдем, выпьем куда-нибудь, повспоминаем…

Морду бы тебе «повспоминать», думаю.

Понятно, что вы местным толкали.

Не масло с продскладов.

Да ладно.

Двадцать лет прошло…

— Пойдем, — говорю, — тут бар неподалеку неплохой есть…

Пришли, сели.

Он куртку на вешалку повесил, бейсболку свою дурацкую снял.

Точно, вижу, — совсем облысел капитан.

Жаль.

Я тоже не помолодел, к сожалению…

— Что пить будешь? — спрашиваю.

Он помялся.

— Знаешь, — говорит, — я за последние годы к бурбону как-то привык. В Москве он имеется?

— Как говна, — хмыкаю. — А ты что, недавно прилетел?

— Угу, — отвечает. — Если совсем честно — только что с самолета. Вещи в отель загрузил, да и двинул пройтись. Поностальгировать, так, кажется, называется, да? А тут вижу — ты из машины выходишь. Важный такой. Ты в правительстве работаешь, да?

— Почему, — удивляюсь, — в правительстве? Хрена я там потерял? Бизнес у меня свой. Рекламное агентство. Не самое большое, конечно, но и не самое маленькое.

— Да ладно, — смеется, — скромничать. Простые люди на таких «БМВ» не ездят…

Тут я на него чуть повнимательнее посмотрел.

— Ты, — говорю, — Леший, либо совсем слепой, либо — совсем дурак. Ты на улицы московские посмотри! Если бы все, кто по ним на «бэхах», «меринах» и прочих «аудехах» гоняет, в правительстве работали, то здание этого самого правительства в пределах Садового кольца бы не уместилось…

— Вот как? — поскучнел. — Хочешь сказать, нормально живете?

— Да не кашляем, — смеюсь. — Вечерком с тобой по центру прошвырнемся — так совсем обалдеешь. Сам-то, кстати, как? Расскажи…

— Да нормально, — жмет плечами. — Мы когда решили, что я все на себя брать буду, только момента ждали, чтоб, ну… инсценировать. А тут этот случай. Ну, отлежался в горах, Стас запас хороший оставил. И двинул в сторону Пакистана. Две недели шел, всех шугался. И духов, и наших. Хотя какие они мне «наши» тогда были? Взяли бы — всем кабздец. И мне, и Стасу, и другим…

Вот как, думаю.

Сколько ж вас, уродов, на крови солдатской-то наживались…

Но — молчу.

Не мне его судить.

За давностью-то лет…

Да и Стас — хорошо погиб.

Честно.

Тут нам официантка заказ принесла. Ему бурбон с колой, мне — «Чивас» со льдом и чашку эспрессо.

— Что-нибудь еще? — спрашивает.

— Пока не надо, — отвечаю.

И к нему поворачиваюсь.

— А дальше как?

— Да никак, — закуривает. — Выскочил на караван, присмотрелся — там пара негров есть в хорошем камуфляже. И говорят вроде по-английски. Ну, сдался. Американские инструктора оказались. Вывели меня в Пакистан, в лагерь. Там мозги попромывали и на базу доставили. Год мучили, потом «грин карту» дали, фамилию новую, денег немного и — отпустили…

— Всех сдал? — кривлюсь.

— А что — бить будешь? — усмехается. — Или о политике спорить начнем? Я теперь — гражданин Соединенных Штатов, между прочим…

— Мудак ты, — говорю, — а не гражданин. Лет пятнадцать назад я б тебя не просто избил. Изувечил бы — мама не горюй. А сейчас-то что? Дело прошлое… Ты лучше пей давай, да дальше рассказывай.

— А что дальше? — жмет плечами. — Поселился в Аризоне. Сначала, конечно, тяжело было. Курсы английского, вэлфор. Потом официантом пристроился. По ночам посуду мыл. Потом машину купил, женился. Она мне помогла коммивояжером устроиться. Комиссионные, туда-сюда. Дом в кредит взяли. Двух девчонок родили. Потом поднатужились и кафе открыли. Так и живем. Работаем. Минимум раз в год на курорт ездим. Недавно в Канкуне вон побывали…

— И это, — спрашиваю, — всё?!

— А что еще человеку надо?! — удивляется.

— Человеку, — морщусь, — надо многое. Если он человек, разумеется. А вот ты, Леший, как был животным, так и остался. В морду дать — и то противно…

Подозвал официантку, кинул на стол пятисотенную, накинул куртку и вышел.

Вот дерьмо, думаю.

Поеду-ка я в паб, нажрусь как следует.

С парнями поболтаю.

Может, футбол какой посмотрим.

Только сел в машину — Машка звонит.

— Привет, — говорит, — дорогой.

— Привет, — отвечаю, — дорогая…

— Ты чего дразнишься? — смеется.

— Да так, — отвечаю. — Настроение что-то испортилось, поеду в паб, к ребятам…

— Ну, езжай, — говорит. — Я, может, тоже к вам попозже присоединюсь. А потом давай, пойдем, кинишку какую-нибудь посмотрим…

— С удовольствием, — говорю. — Только давай не американскую, ладно?

— Ладно, — удивляется. — Давай не американскую. В конце концов, свет на них клином не сошелся…

— Вот именно, — говорю. — Вот именно…

Такие дела.

Нелька

Нелька, безусловно, являлась одной из самых авторитетных в нашей компании, хоть и попала в нее, в общем-то, совершенно случайно.

Как правило, девиц — моделек, молоденьких актрис, просто искательниц приключений — приволакивал в паб кто-то из парней, те осматривались, обживались, бегали за пивом и сигаретами, хихикали над анекдотами и смешными историями из жизни, потом потихоньку начинали борзеть и с молчаливого согласия сообщества изгонялись.

А на их место приходили новые.

Руслан это так и называл: круговорот баб в природе.

А Нельку привели рейсеры, один из которых был штурманом в ее экипаже. Она была пилотом.

Заметьте: сильный и жесткий парень, черпающий адреналин в ночных уличных автогонках без правил, был только штурманом.

А она — пилотом.

Уже сам по себе этот факт не мог не вызывать у нас уважения.

Кроме того, Нелька сразу же выпала из общего круга девиц, легко и просто дав понять, что сексуальные похождения в нашей среде ее совершенно не интересуют.

У нее был муж.

Олег.

И кое-кто из наших, в том числе и я, этого мужа довольно неплохо знал.

Хотя бы потому, что он был моим коллегой-рекламщиком. Только — совершенно другого уровня.

Один из столпов, так сказать.

Из «отцов-основателей».

Мы с ним не дружили — слишком уж разными были наш уровень и жизненные цели. Я хотел от профессии одного, он — совершенно другого.

Я хотел денег для относительно комфортного существования.

Он — власти.

Он вообще, по-моему, мог и хотел быть только первым.

Во всем.

Я этим переболел, когда из-за подобной же сволочной склонности чуть не потерял самого любимого человека.

Свою жену Машку.

Для Олега подобного рода состояние было совершенно органичным…

Нет, мы не дружили.

Но, тем не менее, на всеразличных рекламных тусах — общались.

Причем много и охотно.

Нас объединяла общая деталь в биографии. Так сказать, одна загранкомандировка в достаточно еще нежном возрасте.

За «речку».

Я там служил в десантуре, а он — так вообще в спецназе.

Огромный, светловолосый, отлично сложенный, с веселыми и безжалостными, отчаянно синими глазами и тату на правом плече: летучая мышь в десантном берете и надпись готическим шрифтом: «177 ОО СпН, Газни, 81–83».

После армии он закончил рабфак, потом — журфак МГУ, помыкался по редакциям (писать, несмотря на профессию, не любил, да и, по большому счету, не умел), и как только происходившие в стране перемены это позволили, ушел в бизнес.

Он несколько раз участвовал в наших посиделках, еще до Нельки, потом — свалил. Ему было, откровенно говоря, не очень с нами интересно.

А Нелька прижилась и довольно быстро стала одним из лидеров тусовки.

Не для всех, разумеется.

Я, к примеру, никогда не числил за девушкой никаких особых достоинств, а кое-что в ней меня даже отчасти напрягало.

Не сильно, но — напрягало.

Напрягало бы посильней — просто ушел бы из тусы.

Или ее выжил.

А так…

Ну, ходит и ходит.

И пусть ее ходит…

…Нелька отчаянно, до зубовного скрипа и стона тоже хотела быть первой.

Во всем.

Кое в чем ей это удавалось, кое в чем — нет.

Заставить себя уважать такую массу весьма разношерстных людей вообще-то сложновато.

Тем более, когда большинству вообще на все наплевать, даже на себя, любимого.

А ей — хотелось.

Вскоре ее уже постоянно окружало некоторое количество нашей молодежи.

Потом в нашем пабе начали появляться какие-то посторонние перцы, поражавшие каким-то невероятным сочетанием робости, наглости и хамоватости.

Все — в возрасте до двадцати пяти.

Всех их приводила Нелька, и все они поголовно смотрели ей в рот.

Нам это — не понравилось.

Первым не выдержал Руслан.

Он вообще-то, как правило, молчит, но уж если выскажется — так выскажется.

— Эй, девушка, — начинает, выбрав подходящий с его точки зрения момент для разговора и одновременно сигнализируя бармену Андрею, чтоб тот налил еще «Гиннесса». — Я не имею ничего против тебя лично, но эта компания — не имени Нелли Александровны. Она существовала до тебя и, если ты отсюда уйдешь, будет существовать после. Потому как люди приходят сюда общаться между собой, а не слушать твоих малолеток по поводу твоей личной красоты, смелости и крутости. Короче, мне хочется, чтобы ты и дальше сюда приходила, потому как с тобой интересно и прикольно. Но этот свой шалман собирай, плиз, где-нибудь в другом месте. Достали…

Нелька нервно сглотнула.

Пара малолетних перцев из ее постоянного окружения сначала было попытались дернуться, но потом детишки взглянули на с интересом прислушивающихся к разговору бойцов из одной серьезной околофутбольной «фирмы» и — заметно поскучнели.

Девушка, правда, попыталась было возмутиться.

Что-то типа:

— Это мои друзья!

Но Руслан только плечами пожал:

— Вот и дружи с ними. Только где-нибудь в другом месте.

И отхлебнул лучшего в мире темного пива, только что принесенного расторопным официантом.

Надо отдать Нельке должное, выводы она делать умела.

Больше «шалман» за ней не таскался…

…Наша же молодежь, — не вся, разумеется, — по-прежнему смотрела ей в рот. Особенно после того, как она выиграла что-то типа неофициального первенства Москвы по стрит-рейсингу, ночным уличным гонкам без правил.

Ну, да и Бог с ней, с молодежью.

Мы им — не отцы-воспитатели.

Правильно Руслан сказал: приходим, чтобы общаться между собой.

А не напрягаться по поводу и без повода.

С Нелькиным появлением в нашей компании время от времени стал вновь появляться и ее муж, Олег.

Вот против него мы — точно ничего не имели.

Классный был мужик, чего уж там.

Цельный, уверенный.

Очень сильный.

Вот только ему с нами было явно скучновато.

И не потому, что он не интересовался рок-музыкой, футболом, фанатскими драками, новыми фильмами и книгами, которые мы обсуждали.

Просто был человеком другого круга.

И все.

Так получилось, что, когда он приходил, я был вынужден его, так сказать, опекать. Все-таки у нас с ним были точки соприкосновения.

Армия, работа, рыбалка…

Он был страстным спиннингистом, а я тоже кое-что из себя представляю в этой сфере.

Хотя в соревнованиях, в отличие от него, не участвовал.

Просто до сих пор не могу понять, как можно променять рыбалку с ее непередаваемой атмосферой настоящего мужского товарищества на какие-то грамоты и кубки.

А он и здесь хотел быть только первым.

И меня тянул.

Мол, давай к нам в команду, я же знаю, ты спиннингист от Бога.

Сейчас этап выиграем, в сборную войдем, на чемпионат Европы в Италию поедем…

Но тут я решительно отказался.

На фиг.

Мне и без этого есть где самореализоваться.

А рыбалку я люблю просто как искусство.

Ну, и как возможность выпить водки у костра в красивом месте и с интересными людьми.

Которым от тебя ничего не надо.

И тебе от них.

А конкуренции мне и на работе хватает.

Настолько хватает, что если бы кто убавил, я б ему памятник поставил.

Наскреб бы уж как-нибудь по сусекам…

…В тот вечер мы с Русланом и Лерычем уединились за маленьким столиком. Руслан через выходные хотел сгонять в Лондон на «Челси» — «Арсенал» и звал нас с собой.

Лерыч, скорее, был за.

Я — скорее, против.

В конце концов, в Лондоне мы в этом году уже два раза были. Так что лучше — в Рим, на «Лацио» — «Ювентус».

Заодно шмоток прикупим.

Да и жена давно в Италию просится.

Короче, Руслан был за Лондон.

Я — за Рим.

Лерыч колебался.

Ехать всем хотелось — вместе, в три семьи.

Точнее, в две с половиной, Лерыч — не женат.

На том и поругались.

Как всегда.

Мне это надоело, и я вышел на улицу покурить.

На скамеечке перед пабом сидел Олег, и даже в свете уличных фонарей было видно, какой он бледный.

Точнее — бледно-зеленый.

Под цвет жухлой московской листвы.

Я, естественно, подошел.

— Что-то случилось?

Он слабо усмехнулся:

— Ерунда. Сердечко прихватило. Сейчас пройдет.

Ни фига себе, думаю, «сейчас пройдет».

Он же, блин, вот-вот копыта откинет…

— Давай, — говорю, — врача вызовем.

Он только рукой махнул — типа, успокойся, Дим.

Сам разберусь.

Я ушел внутрь.

В глубине зала Нелька хихикала с одним из своих оруженосцев. Я присел за их столик.

— Нель, — говорю, — там Олег на улице…

— Знаю, — отвечает, — у него сердце прихватило, пошел подышать…

Я аж обалдел.

— А ты, — говорю, — тогда что здесь делаешь?!

Она на меня посмотрела, как на сумасшедшего.

— Я что, врач?! Чем-то могу ему помочь?! Да ты успокойся, у него так часто прихватывает…

— Ты, — говорю, — конечно, не врач. Но, по-моему, редкая сука…

И ушел к Олегу, на улицу.

Ему к тому времени, похоже, действительно полегчало. По крайней мере, зелень с лица ушла. Бледность пока еще, правда, оставалась, но это была уже какая-то нормальная бледность.

Не настолько болезненная.

Я сел рядом, закурил.

— Полегче? — спрашиваю.

— Полегче, — кивает. — Дай закурить…

— А стоит? — спрашиваю.

Но пачку — протягиваю.

Он только усмехнулся в ответ:

— Стоит-стоит, не переживай. Я свой организм хорошо знаю. Сейчас вызову водителя, поеду домой, немного отлежусь, завтра как огурчик буду. Дим, ты Нельке передай, что я домой поеду, ладно? А то мы вместе с ее компанией в клуб собирались, они потанцевать хотели. Пусть без меня едут, я лучше поваляюсь, идет?

— Ладно, — говорю, — идет.

А что еще тут скажешь?

Я ей действительно передал. В прямом смысле этого слова. Через одного из ее малолеток.

Я видел, как она кивнула…

…Где-то через пару месяцев я сидел в пабе один.

Совсем один.

Наши все умотали на футбол, а у меня поздно закончилась важная встреча с клиентом, и на стадион я явно не успевал. Вот и решил досмотреть второй тайм в пабе, а потом дождаться ребят и немного пообщаться.

А может, где и зависнуть.

Все равно жена уехала на какой-то очередной кинофестиваль, и домой, в пустые стены ехать — ну, совершенно не хотелось.

За соседним столиком тусовала со своими рейсерами Нелька. Пили кофе, сок, — кто-то включил ноутбук и что-то там сосредоточенно высматривал.

Готовились к гонке, похоже.

Они к этому делу очень серьезно относятся.

Мы к тому времени с ней помирились. Точнее — смирились с фактом взаимного существования.

А что делать?

Компания-то — одна…

Нелька выглядела чем-то серьезно озабоченной.

— Что-то случилось? — спрашиваю.

Она поморщилась:

— Да, — говорит, — Олег звонил. У него сердце опять прихватило, просил пораньше приехать…

— А ты?

Она снова, как в тот раз, посмотрела на меня, как на сумасшедшего:

— Ты что, сдурел?! У нас сегодня — гонка решающая. Мне сейчас полная сосредоточенность необходима!

…Когда она вернулась домой, он уже был холодный.

Во время похорон шел противный дождь со снегом. В могиле было полно бурой, глинистой воды.

Ноябрь.

Неподалеку от могилы, сжав кулаки, стояла довольно скромно одетая стареющая женщина с двумя детьми.

Мальчиком и девочкой.

Мне сказали, что это его первая жена, от которой он в свое время ушел к Нельке.

Сама Нелька была в длинном элегантном черном пальто и умопомрачительных сапогах. Черный шелковый платок на голове очень красиво оттенял ее бледную кожу и золотистые волосы. Она промокала уголки глаз носовым платком и о чем-то негромко беседовала с одним из рейсеров, тем самым, который был ее штурманом. Я подошел поближе.

Они обсуждали ту самую гонку, во время которой умер Олег. Кто-то что-то сделал неправильно, и Нелька здорово злилась, что они пришли только третьими. Я положил на могилу цветы и уехал.

Мне было противно.

…Прошло несколько лет. Наша компания не то чтобы распалась, просто видеться мы стали гораздо реже.

Юрка стал важным чиновником, и у него совершенно нет времени.

Лерыч попал в какую-то непонятку с налогами и сейчас в бегах.

Руслан уехал собкором в Лондон и бывает в Москве в лучшем случае раз в три месяца.

Рокеры стали знаменитыми и постоянно гастролируют.

Футбольные хулиганы немного остепенились, их место на секторе стадиона все чаще занимают новые, молодые волки.

Мне удалось часть работы переложить на зама, и я теперь больше сижу на даче, пытаясь что-то писать, или сопровождаю жену, когда она путешествует по своим киношным делам.

Бизнес — тьфу-тьфу-тьфу — вроде устойчив, приносит нормальный доход и требует все меньше вмешательства.

А в нашем пабе верховодит Нелька со своими оруженосцами. Она отлично выглядит для своих сорока с небольшим, по-прежнему прилично гоняет, постоянно что-то выигрывает.

Досадует, что ночные уличные автогонки никогда не смогут стать официальным видом спорта.

От Олега ей досталось неплохое наследство в деньгах и отличная квартира неподалеку от Серебряного Бора, к тому же она совершенно не интересуется рыбалкой, и поэтому совершенно спокойно продала построенные им дома в Завидово и на Валдае.

Детей у нее, естественно, нет.

А зачем?..

Единственное, что меня здорово напрягает, — она почему-то очень нравится моей жене Машке…

Простая история

Это очень простая история.

Банальная.

Таких, наверное, миллионы.

От Бори Наймана ушла жена…

Ну, казалось бы, — фигня какая.

Тем более, что Бориному жизнелюбию и жизненному положению мог позавидовать любой ведущий ток-шоу: денег он имел, сколько хотел, да и внешностью Бог не обидел.

По крайней мере, девчонки молодые на него — широкоплечего сорокалетнего шатена с пышной гривой волос, тонкими чертами лица и холодными серыми глазами цвета осенней Балтики — вполне даже реагировали.

И он на них, кстати, тоже.

Ни одной юбки не пропускал.

А она — невысокая сухощавая мадам лет тридцати с изрядным хвостиком. Из всей внешности только и можно было выделить, что красивые, ухоженные руки с тонкими длинными пальцами, ярким, кричащим маникюром, крашеные волосы да яркие, выразительные, светло-серые, ледяные до прозрачности глаза профессиональной стервы.

Чем она занималась — ума не приложу.

То ли театром.

То ли кино.

Впрочем, какая, в принципе, разница.

Если уж я, человек вынужденно светский, о ее выдающейся роли в современном искусстве ни на одной из тусовок ничего ни от кого никогда не слышал, кроме, разумеется, того вопиющего факта, она, «Катя, жена Бори Наймана, занимается, кажется, театром», то вы — тем более не обязаны.

А вот Боря…

Боря был в нашем небольшом уютном мирке человеком более чем известным. Его, можно даже так сказать — многие почти что любили.

Настолько, насколько вообще могут кого-то любить в нашей среде.

Н-да уж…

…Мы с ним познакомились, в общем-то, случайно.

У него на фирме в который уже раз проворовалась очередная девица, заведовавшая отделом рекламы.

Вот он и — замучавшись, видимо, их нанимать, обучать и выгонять, — попросил знакомых порекомендовать «какое-нибудь надежное рекламное агентство, с хозяином которого можно договориться, чтоб не платил моим сучкам откаты».

Агентство оказалось моим.

Договорились, что «сучкам» платить не буду.

И ему, извините, хорошо, и мне больше достанется.

Вот и познакомились…

А потом и затусовали вместе.

Ему понравилась наша компания веселых и вполне себе разнокалиберных подонков.

Байкеры.

Рейсеры.

Пара-тройка мрачноватого вида ребят из серьезных фанатских «фирм».

Рекламщики.

Какие-то полубезумного вида специалисты по пространственному и ландшафтному дизайну.

Прожженные и пропахшие цинизмом и табаком журналюги из «ящика».

Окончательно очумевшие от ежедневных финансовых игр брокеры и всякие прочие трейдеры.

Рок-музыканты.

Владелец кошачьего питомника.

Один вроде как поэт, стихов которого, правда, никто и никогда не слышал.

Честно говоря — и не хотелось.

Пара-тройка вполне себе долбанутых бывших физтеховцев.

Все, кстати, как на подбор, бывшие кандидаты и доктора наук, по нынешним паскудным временам срочно перековавшиеся в продавцов компьютерной техники и прочего программного контрафакта.

Словом — всякой твари по паре.

Только геев не было.

Не приживались.

Не наш стиль.

Зато девиц всегда вокруг нас крутилось — хоть отбавляй.

В основном, конечно, — студентки, модельки, актрисульки из столичных театров и прочие искательницы всевозможных приключений на свои хорошенькие задницы.

Надоедливые и нудные — изгонялись.

На их место тут же стройными рядами вписывались новые претендентки.

Благо, красивых девчонок в Москве, слава Богу, куда больше, чем в каком-нибудь хваленом Париже.

Бывал я в этом Париже, и не раз, знаете ли.

Помойка и есть помойка.

Грязь.

Окурки горками на тротуарах, между кучками аппетитно пахнущего собачьего говна.

Парижане, понимаете ли, — очень любят собак.

Бумажные кульки.

Грязная, вонючая Сена.

Сплошной генетический мусор на улицах.

Будто ты не на родине Рембо, Бодлера и Луи Арагона, а в каком-нибудь сраном Тунисе.

Парижанки?

Да, ухоженные.

Да, с хорошо прорисованными мордочками.

Но до наших им — как до небес.

Или, точнее, — до Пекина, если путешествовать до этого города строго в указанной в поговорке позиции.

А по-другому — никак…

Кстати, справедливости ради, кое-кто из девиц в нашей компании — приживался. А одна, самая язва, даже умудрилась стать почти непререкаемым авторитетом.

Ее, по-моему, даже наши крутые футбольные хулиганы слегка побаивались.

Только это — уже совсем другая история…

Но и на этом фоне Боря умудрялся выделяться и постоянно оказываться в центре внимания.

Легко и свободно рассуждал обо всем на свете.

Смешно шутил.

Не задумываясь, сорил деньгами.

Не обидно и как-то не пошло хлопал ладонью по затянутым в кожу и джинсу хорошеньким девичьим попкам.

Не отказывался и от запускаемого порой косячка.

А однажды даже умудрился вогнать в глубокий ступор ребят из известной рок-группы: отобрав у одного из них гитару, выдал на ней такое, что бедный парень неожиданно для себя понял, что данным инструментом владеет на уровне пытающегося говорить по-английски среднемосковского пэтэушника…

А еще Боря, единственный в нашем кругу, неизменно появлялся на всех вечеринках в хорошем костюме и галстуке.

И не потому, что этого требовал его социальный статус, — плевать он на него хотел. Просто ему так больше нравилось.

И плевать он хотел на то, что у нас это «не принято»…

В общем — жил человек в свое удовольствие, всем нравился, а если кому и не нравился, то самого Борю это — ну, нисколечко не волновало.

А потом от него ушла жена.

Никчемная, в принципе, барышня.

И Боря неожиданно — поплыл.

Даже нет, не так, не «поплыл».

Просто начал осыпаться.

Кусками.

Блоками.

Как осыпается слепленный ребятишками из мокрого песка и гальки красивый домик на каком-нибудь крымском пляже.

Солнце палит, песок высыхает, домик осыпается.

Рушится.

Не сразу, но очень быстро…

…Сначала Боря запил.

Нет, не вглухую, не люто, как запивают время от времени мужики в русских деревнях.

И не истерично, с визгом, с ненавистью к миру, с неизбывной любовью и жалостью к себе, драгоценному, как любит уходить в запои не очень-то, врать не буду, мною любимая столичная интеллигенция.

Нет.

Просто его ежедневная норма алкоголя неожиданно резко выросла.

До вполне себе умопомрачительных размеров.

Я бы, наверное, умер.

Но это — только сначала.

Потом на его всегда элегантных костюмах и галстуках стали появляться подозрительные сальные пятна, а в его обществе — подозрительно сальные девицы.

Потом он как-то неожиданно обрюзг.

А потом у него начались проблемы на работе…

Удивительно, но наша, в общем-то, отнюдь не сентиментальная компания не раз пыталась ему помочь.

Пытались найти мужику пару — одна из наших девчонок даже прожила у него пару недель.

Правда, без толку.

А я созвонился с его бывшей женой Катей.

Встретились.

— Почему? — спрашиваю я.

— Потому, — отвечает она.

И, подумав, добавила:

— Не твое дело.

А ведь и действительно, не мое, думаю.

Допила кофе — и ушла.

И зачем, спрашивается, приходила?

На меня, что ли, посмотреть?!

…Через некоторое время его устали «спасать» и просто прекратили звать в нашу компанию.

Потому как — бесполезно.

А вам самим интересно было бы видеть перед собой еще совсем недавно блестящего мужика, который не может связать двух слов еле ворочающимся языком?!

А если и связывает, то несет такую чушь, что становится тошно жить, и уши, просто как в самолете, закладывает?!

Я, правда, как-то умудрился поймать момент, когда он был почти что в сознании, и попытался вытащить его на «серьезный разговор».

Так.

Напоследок.

Можно сказать — просто для очистки совести.

Мы сидели в одном из моих любимых ресторанчиков на Лубянке, в «Хардкоре», и пили хорошее красное вино — мне удалось убедить его отодвинуть в сторону тут же заказанную бутылку виски.

— Борь, — спрашиваю, — ты хоть понимаешь, что разваливаешься?

— Понимаю, — кивает.

— Ну, так зачем тогда?!

Он как-то странно усмехнулся и неожиданно посмотрел на меня совершенно трезвыми и безжалостными глазами.

— Просто я ее люблю. Тебе этого не понять…

После чего его зрачки обрушились внутрь себя, и он начал безостановочно глушить виски стаканами.

А я — ушел.

Это было слишком тяжело и неправильно.

Да и не нужен я был ему тогда, по большому-то счету…

…Потом он потерял бизнес.

Партнерам стало невмоготу удерживать от распада впадающего время от времени в ступор генерального директора.

Пару раз парни видели его выпивающим с бомжами у Ленинградского вокзала.

Потом он пропал окончательно.

…Прошло пару лет.

Мы сидели в «Метелице Спортленд» и пили пиво в ожидании трансляции очередного матча Лиги Чемпионов.

В нашем пабе что-то случилось с «тарелкой», вот и пришлось переместиться.

Обсуждали, сумеет ли пробиться на следующий год в Лигу Чемпионов, слава Богу, начинающий медленно и мучительно возрождаться родной московский «Спартак».

Словом — убивали время.

Впрочем, как и всегда.

И вдруг Руслан говорит, что недавно видел Бориса.

Трезвого.

— Как он?! — спрашиваю.

— Знаешь, — медлит, — я не понял… Боря, он же еврей?

— Судя по фамилии, еврей, — смеюсь. — Не Сидоров, в конце концов. Найман. А так — хрен его знает.

— Просто он, — говорит Руслан, — с попом был. Ну, в смысле, с батюшкой. На скамейке в скверике сидели. Я подошел, поздоровался. Хотел узнать, что там, как. Так он, вроде, крестился недавно. Сначала в больнице долго лежал, лечился, а потом — крестился. Сейчас куда-то под Псков уезжает. В монастырь. То ли послушником, то ли сразу монахом — я так и не понял…

— Ни фига себе! — говорю.

Я действительно не мог представить себе Бориса в монашеской рясе.

Впрочем, года три назад я его и спивающейся развалиной не мог себе представить.

Такой блестящий мужик был…

А еще где-то через года полтора я неожиданно встретил Борю сам. В одном из своих любимых пивных баров на Смоленке. Я туда обычно сваливаю на время, когда компания в пабе начинает меня по каким-то причинам напрягать.

Так — тоже бывает.

Ага.

Хорошо еще, что нечасто…

Короче, встретил.

И, слава Богу, — не в рясе.

Во вполне цивильных джинсах и свитере.

— Привет, — говорю.

— Привет, — отвечает.

Глаза улыбаются.

Взгляд вполне трезвый, осмысленный.

Слава тебе Господи.

Выяснилось, что он действительно год с небольшим прожил в каком-то монастыре под Псковом.

Потом ушел.

Не понравилось ему там что-то.

Что — не знаю, не сказал.

Но что-то не понравилось.

Сейчас продает квартиру, пытается выбить из бывших партнеров какие-никакие деньги и куда-нибудь уехать из Москвы к чертовой матери.

Здесь ему теперь нравится еще меньше, чем в монастыре.

Чем будет заниматься — еще не решил.

В раздумьях.

Выпили еще по кружке, обменялись телефонами и попрощались. Мне надо было бежать на очередную встречу.

Рекламщика, как и волка, — ноги кормят.

Преимущественно…

Борины партнеры оказались в меру порядочными людьми, и какие-то, пусть и сравнительно небольшие, деньги он с них все-таки получил.

Потом продал свою роскошную квартиру на Патриарших прудах.

Дом на Рублевке оставил бывшей жене.

И уехал.

Сейчас у него небольшая рыболовная база под Астраханью.

В совершенно роскошных для спиннинга местах.

Я в последнее время полюбил туда к нему прилетать, когда выдается свободная неделька.

Там хорошо.

Мне нравится по утрам, сплавом, выдергивать из-под нависших над протокой кустов упрямого осторожного жереха.

Нравится обстукивать джиг-головкой выходы из ям в поисках резкого, упрямого судака, охотиться на злобных зубастых щук и часами просиживать на берегу в ожидании мощной, ни с чем не сравнимой поклевки королевской рыбы тех мест — золотобокого красавца-сазана.

Мне нравится, как Борис умелыми и экономными взмахами острого как бритва ножа разделывает пойманную рыбу, нравится варить с ним на берегу уху, пить ледяную водку из запотевшей бутылки и вспоминать прежние наши разухабистые денёчки.

Я ему рассказываю, кто сейчас где, кто из наших чем занимается.

Рассказываю, что Юрка резко пошел в гору, Денис в очередной раз развелся, Руслан в очередной раз вернулся из командировки из Англии, Нелька наконец-то вышла замуж, а он — просто сидит и улыбается.

То ли моим рассказам, то ли чему-то своему, чего я просто пока что не понимаю.

Он — в порядке.

Отремонтировал наконец-то базу.

Набрал, после долгих мытарств, по окрестным деревням нормальных, не сильно пьющих егерей.

Достроил баню.

Почти не пьет.

Подумывает о покупке еще одного участка земли километрах в семи отсюда, под строительство коттеджа для заимки.

Пока — только одного.

Сразу на несколько не хватит денег, потому что этой весной пришлось переоснащать казанки новыми моторами.

Живет большей частью — прямо на базе.

В добротном, недавно отстроенном доме в соседней деревне почти не бывает.

Словом — все нормально.

Время от времени он выезжает в Астрахань, чтобы снять себе проститутку.

Гадёныш

У него круглое, чуть рыхловатое лицо с короткой пушистой бороденкой, тонкие, змеистые губы и мутновато-серые наивные глаза, распахнутую невинность которых только усугубляют большие старомодные очки с очень сильными диоптриями. Он старается одеваться вполне модно и казуально, но любые, даже самые стильные дизайнерские вещи сидят на его нелепой гитарообразной фигуре, как драный мешок на грязном огородном пугале.

Нет, вру…

Некоторые пугала — по крайней мере, в моих глазах, — зачастую выглядят куда более стильно и привлекательно.

Хотя, конечно, стрелки брюк, несмотря на всю его вопиющую неаккуратность, расхлябанность и вечные хлебные крошки в куцей бороденке, всегда отутюжены до остроты лезвия бритвы, а туфли надраены до зеркального блеска.

Блестят — просто как у кота яйца.

И это меня почему-то особенно раздражает.

Его зовут Виктором, Витей, иногда, под настроение, Витюшей, но однажды, после шестой или седьмой пинты «Гиннеса», мой друг Русланыч намертво припечатал его Гадёнышем.

С тех пор он для всех и навсегда — Гадёныш.

Правда, в глаза его так никто не называет.

Многим неудобно.

А многие, в том числе, как это ни странно, и вполне себе тревожные персонажи из самых серьезных околофутбольных «фирм», — элементарно боятся.

Заметьте, эти парни вообще по природе своей не способны никого бояться: ни Бога, ни ментов, ни врагов, ни черта, ни дьявола.

А его — боятся.

Он знает о нас все.

Я понятия не имею, откуда к нему стекается мутный поток самого отвратительного дерьма из нашего настоящего и прошлого.

Дерьма, о котором мы и сами предпочли бы намертво забыть.

Но он чувствует себя в нем, в этом самом потоке, — как какой-нибудь идущий на очередной мировой рекорд чемпион на дорожке пятидесятиметрового олимпийского бассейна.

Вам этот типаж тоже наверняка очень неплохо знаком.

Таких, увы, — много.

По крайней мере, больше, чем лично мне бы, к примеру, хотелось.

Он знает про вас всё: кто кому, когда и с кем изменял, кто кого и как обманывал. Кто кого и как когда-то называл и обзывал по пьяни.

Знает, кто злоупотребляет алкоголем, а кто — и какими, кстати — наркотиками.

В каких количествах и на каких вечеринках.

Знает все ваши слабости и пороки, и все они у него аккуратно разложены по полочкам и классифицированы.

И он этими знаниями весьма и весьма умело пользуется…

…К примеру, сидим мы как-то с Русланычем, пьем пиво и беседуем о предстоящей рыбалке на самом севере Карелии, в Калевале, на реке Писта.

Там тихо и светло, там чистейшая вода, и килограммовый хариус яростно бьется среди седых двухметровых валунов свирепых километровых порогов.

Мы туда ездим не просто рыбачить, а, как говорит умница Русланыч, «чиститься от накопившихся душевных шлаков».

Да что там говорить, если даже предвкушение этой весь год ожидаемой рыбалки бодрит не хуже молодого вина из самых лучших итальянских виноградников.

И тут — этот.

— Привет, — говорит, — Дим. Можно тебя на минуточку?

Русланыч презрительно фыркает в сторону, берет пиво и переходит за другой столик.

— И тебе привет, — мямлю. — Ну, что там у тебя? Излагай.

Он чуточку рассеяно поправляет очки и делает маленький глоток из своей кружки с легким чешским «Крушевице».

Вообще-то ему, как и всем нам, нравится «Гиннесс», но он считает его чересчур плотным и плохо влияющим на фигуру.

Ха.

Было бы на что влиять…

— Ну, — чешет переносицу над очками, — я слышал, у тебя небольшие проблемы с заказами на предоплате…

Еще раз — ха.

Даже не так.

Трижды — ха!

Небольшие проблемы…

У меня — очень большие проблемы с такими заказами.

После того, как моя фирма отлично отработала с одним известным западным брендом, заказы на нас посыпались, как дождь осенью.

Вот только платят эти чертовы европейцы, да и прочие американцы с азиатами, так, как привыкли у себя дома.

По факту исполнения работ.

И черта с два ты им что объяснишь.

А наши отечественные подрядчики по исконной русской недоверчивости готовы работать только на предоплате.

Извечный спор, что раньше — стулья или деньги.

Вот и приходится сидеть на кредитной банковской игле.

Слава Богу, хоть банкиры, с которыми я работаю, — люди, вроде бы, нормальные и понимающие.

Но — все равно неприятно…

— Есть, — говорю, — такое дело. А твой-то интерес в чем?

Объясняет.

Есть фирма «Икс».

И у этой фирмы есть нужда в срочном исполнении работ как раз по моему профилю.

Где-то на три с половиной единицы.

Ну, на три с половиной миллиона долларов, если по-русски.

Готовы предоплачивать.

И, поскольку работы срочные, — у них совсем нет времени на проведение тендера.

А на этой фирме «Икс» есть менеджер Игрек, которому и поручен выбор подрядчика.

Подрядчик должен быть солидным, с репутацией и готовым откатить менеджеру тридцать процентов от своей прибыли.

В принципе, все должны быть довольны.

Я получаю неплохой бюджет со стопроцентной предоплатой и слегка слезаю с кредитной «иглы».

Фирма «Икс» получает нормального подрядчика.

Менеджер и посредник получают свои проценты.

Здесь даже акционеры «Икса» ни фига не страдают — платить-то посредникам я буду из собственной прибыли…

Стандартная, в принципе, для отечественного рынка операция.

Если откажусь — буду не бизнесменом, а клиническим идиотом.

Вот и тяну, преодолевая брезгливость, руку — пожимать его вялую, вечно потную ладошку…

Правда, под конец все-таки втыкаю шпильку.

— А что, — спрашиваю, — менеджер Игрек знает, на каких условиях я размещаю заказы? Как он прибыль-то считать будет? Или на слово поверит?

— Достаточно, — усмехается, добродушно поблескивая стеклышками очков, Гадёныш, — что эти условия знаю я. До процента. Веришь?

Сглатываю неожиданно ставшую горькой и противной слюну и медленно киваю.

У меня нет ни малейшего желания проверять его слова.

Он не врет.

— Вот и он, — улыбается, — поверит. Ну, пока, я побежал. Он завтра с тобой сам свяжется…

— Счастливо, — выдавливаю. И тащусь к барной стойке заказывать графинчик водки.

Отмечать удачную, блядь, бизнес-сделку…

Когда возвращаюсь, Русланыч уже сидит за нашим столиком.

— Ну что, — спрашивает, — занес тебя в списочек?

— Отстань, — машу рукой, — на хрен. И без тебя тошно…

Русланыч морщится, но молчит.

И правильно делает.

Потому что совсем незадолго до рыбалки Гадёныш снова оказывается у нашего, известного, на хрен, всему «Хардкор-кафе» углового столика.

— Привет, — машет рукой, — ребята. Руслан, ты не поверишь, но теперь я — по твою душу…

Русланыча передергивает.

— Ты поосторожней, — шучу, — Гадёныш. А то ведь тебя и дословно понять могут. А что? Я — не удивлюсь…

— Да ладно, — смеется. — Не тяну я пока на этот уровень. Еще расти и расти. Ты, кстати, Дим, можешь не уходить, от тебя тут секретов никаких нет…

Я все-таки собираюсь свалить, но вижу умоляющие глаза Руслана.

Нда…

Придется и впрямь задержаться.

А этот — чешет себе и чешет…

— Руслан, — говорит, — как ты думаешь, заинтересует твой канал эксклюзивное и почти абсолютно откровенное интервью господина Икс? И — без всяких ограничений в эфире.

И называет фамилию одного из самых таинственных и влиятельных обитателей кремлевского зазеркалья.

Руслан подбирается, прямо как хорошая гончая.

Он все-таки журналист-телевизионщик, а не кисейная барышня.

И — хороший журналист, смею вас заверить…

— Какие условия? — спрашивает деловито.

— Условий два, — улыбается в свою куцую бороденку Гадёныш. — Ты, как интервьюер, задаешь ему один абсолютно нейтральный вопрос. Который ничем не потревожит твою журналистскую совесть. И не комментируешь ответ. После чего можешь задолбать его любыми самыми острыми и нелицеприятными вопросами и комментариями. Он не обидится. Это — первое условие. Второе — двадцать тысяч долларов наличными для посредников. Потому как лично мне плевать, с каким из каналов договариваться…

Рус молчит.

Условия — более чем приемлемые.

Работа журналиста на таком уровне — всегда немного компромисс. Это просто часть профессии, вот и все.

А тема — залог профессиональной удачи.

Потому что сразу же выводит его, как профессионала, на совершенно другой уровень.

И двадцатку эту несчастную канал даст посреднику, не задумываясь.

И больше даст, если потребуется.

Хотя все будут прекрасно понимать, что эта тварь стрижет с обоих концов: и с канала, и с, простите, заказчика.

Все равно заплатят.

Тоже — часть профессии.

Канал-то у нас в стране — не один.

К счастью.

Хотя — для кого как.

Для некоторых, как раз, — ровно наоборот.

К сожалению…

— Когда работаем? — спрашивает Руслан.

— А послезавтра, к вечеру, — улыбается безмятежно Гадёныш. — Я же знаю, что вы через три дня на рыбалку сваливаете. И завидую. Меня-то не зовете. Ну ладно, я побежал. Завтра часиков в пять позвоню, там делов-то на три копейки…

Он уходит, и теперь уже Русланыч собирается двигаться к стойке за водкой, а я провожаю его задумчивым взглядом.

— Ну что, — спрашиваю, когда он возвращается с бутылкой коньяка и тарелкой с тонко порезанными лепестками посыпанного сахарной пудрой лимона, — как ощущения с непривычки?

— Да, блядь, — морщится. — Будто девственности лишили. И знаю, вроде, что пора. Но не в этой же, сука, вонючей подсобке…

Я криво усмехаюсь и разливаю коньяк по водочным стопкам.

Сегодня явно не тот случай, когда его стоит пить из широких хрустальных бокалов…

Хотя Гадёныш занимает невысокий пост пиар-менеджера в одном когда-то безумно популярном, а теперь почти полузабытом либеральном издании, связи его — широки и разнообразны.

Куда они тянутся, эти ниточки, ни мне, ни Руслану — далеко не последним людям в этом мире — все равно не различить.

Гадёныш вообще — далеко пойдет.

Очень далеко.

Если я, разумеется, его раньше не убью.

Он это вполне заслужил.

Вот только вряд ли когда-нибудь решусь.

Потому что терпеть эту гадину — оно, конечно, противно.

Но вот собственноручно давить — даже рукой, одетой в перчатку, — противно вдвойне.

Да и страшновато, честно говоря…

А вот никакое «не судите да не судимы будете» меня в этом случае нисколечко не извиняет и, к сожалению, — не останавливает…

Байка

Я сегодня почему-то весь вечер пробродил по Воробьевым горам.

Наверное — осень.

Для меня это не время года.

Состояние души.

Если хотите, диагноз.

Бродил, пинал ногами желтые и красные листья, ежился от мелкого осеннего дождя, кутался в плащ, да и вспоминал всякое.

Хорошее и плохое.

Разное.

Вспомнил и эту историю.

Даже, скорее, байку.

Байку о том, как человек потерял в своей жизни, возможно, самое дорогое и даже этого не заметил.

Абсурд, казалось бы.

А ведь правда…

Да, должен сразу предупредить, что история эта — самый, что ни на есть, чистой воды плагиат.

У нее есть автор — сам главный герой повествования.

Он часто ее рассказывал и, возможно, даже записал.

Вот только оцениваем мы с ним события по-разному.

Но это уже так — детали, частности…

Он имеет такое же право на свое мнение, как я — на свое. Несмотря на то, что история приключилась с ним, а не со мной.

Просто все, что ты кому-то рассказал, — принадлежит уже не тебе одному.

Всем.

Сам виноват…

Но, прежде всего — о самом рассказчике.

Личность он, мягко говоря, колоритная…

Представьте себе почти двухметрового кучерявого блондина с аккуратной интеллигентной бородкой и редким именем Эрик.

Теперь представьте, что он умен, отлично играет на гитаре, знает наизусть все песни «Битлз», пописывает стихи и в совершенстве владеет минимум двумя языками.

Что очень трудно найти хорошую книгу, которой он не читал, и хороший фильм, которого он не смотрел.

Он — что не удивительно — очень нравится женщинам и сам их любит — искренне и беззаветно.

То есть красавец, душа компании, интеллектуал, обаятельный бабник.

И одновременно — самый конченый неудачник во всем, что касается обычной, реальной, практической жизни. Человек, способный на многое — и не осуществивший практически ничего.

Прирожденный аутсайдер.

Вплоть до того, что даже работу найти не может и, время от времени, перебивается случайными заработками — не гнушаясь и частного извоза на стареньких битых «Жигулях».

Благодаря извозу и началась эта замечательная история.

Начиналась которая, кстати, — совершенно банально: вечер, осень, дождь, очаровательная попутчица.

Ничего особенного.

Но что-то зацепило их друг в друге.

Причем настолько, что он не стал, по своему обыкновению, сразу уговаривать ее перейти в горизонтальную позицию.

Хотя, наверное, и уговорил бы.

Видал я его во время боевых действий с противоположным полом.

Захочешь — не удержишь…

Нет, эту он водил в кино, в кафе.

Читал стихи, дарил розы, на которые зарабатывал тяжелым трудом ночного извозчика.

Наконец — свершилось.

Она сама пригласила его к себе домой.

Он долго готовился.

Надел свой самый лучший костюм, наврав жене, что идет на очень важную вечеринку. Где ему, разумеется, надо пообщаться с серьезными людьми, предложившими хорошую работу.

Купил семь длинноногих роз, торт и бутылку хорошего аргентинского вина.

Ровно в восемь, как договаривались, подъехал к ее дому.

И — захотел в туалет.

Да ладно бы по-маленькому.

Куда там…

…Так на клапан надавило, что на лбу аж испарина выступила.

То есть — хоть в штаны делай.

И что прикажете?

Не успев зайти к очаровательной желанной женщине, лететь ее сортир осквернять?!

Конец любви…

Хорошо еще, что рядом стройка была.

Нашел, куда пробежаться отложить личинку.

Ну, а потом, как положено — цветы вперед, хвост — распустил.

Она купила хороший кусок говядины, и у него был шанс блеснуть своими кулинарными способностями.

Приготовил — как надо, в духовке, в фольге, предварительно самолично нафаршировав курагой, чесноком и черносливом, чтобы получилось слегка с кровью, как и положено готовить настоящему мужчине.

Поели.

Запили сочное мясо густым и терпким аргентинским вином.

Она одобрила его выбор.

Потом он пошел священнодействовать над заварочным чайником, а она закурила и задумчиво уткнулась лбом в оконное стекло.

— Знаешь, — говорит, — тут такая забавная история случилась. Я пока тебя ждала — тоже в окно смотрела. А у нас под окном — стройка. И так смешно: какой-то бедолага в костюме с галстуком по этой стройке через лужи скакал. Чуть не навернулся пару раз. Во-о-он за те вагончики. Какать, наверное, хотел…

Он поперхнулся, через силу выпил чаю и поспешно ретировался — к немалому ее удивлению.

Понятное дело.

Я бы тоже, наверное, удивился.

И история о большой и чистой любви превратилась в историю о том, как Эрику в самый неподходящий момент элементарно захотелось покакать.

Бывает.

От этой мысли, что — да, к сожалению, — бывает, у меня на душе становится так пусто и тоскливо, как будто я куда-то долго-долго ехал на поезде, в какое-то очень важное для меня и очень красивое место, приехал, а там — голый перрон, осенний дождь, грязные кирпичные стены и неизбежная ругань носильщиков.

Словом — всё как всегда, и нет из этого долбаного круга ни у кого никакого выхода.

Такие дела…

Костры у дольменов

В горах ходить надо осторожно.

Очень осторожно.

Особенно, если ты один.

Я как-то пару раз по молодости попадал в истории, потом зарекся.

Поганое это дело, знаете ли.

Они ведь только с виду твердые и прочные, эти горы.

Ага.

На самом деле, именно здесь, как нигде, очевидна непрочность нашего бытия: осыпи, трещины, коварство…

Ставишь ногу на с виду прочно вросший в землю валун, а он — предательски проваливается куда-то в бездну.

Причем не тогда, когда ты аккуратно трогаешь его носком, примериваясь, а когда уже окончательно переносишь на него весь вес тела, и стоящая на этом чертовом булыжнике нога становится опорной.

И тут — только успевай руки пошире расставлять, чтобы хоть за что-то схватиться. Неважно, за что: за корень, ветку, за такой же, с виду надежный, камень.

И молись, чтоб тебе повезло…

Причем такие истории, как правило, происходят уже в конце дневного перехода. Когда тягучая монотонность движения притупляет осторожность, мысли бродят где-то в стороне, а органы чувств, как губка, впитывают окружающий пейзаж. Чтобы потом, когда ты вернешься домой, преобразовать их в сосущую под ложечкой, заставляющую вновь и вновь возвращаться сюда, наверх, неизбывную тоску воспоминаний…

Так что я с этим делом — завязал.

В смысле, с тем, чтобы в одиночку в горы ходить.

А ведь — хочется.

В горы хочется.

Хорошо там, чисто…

И лишний человек там — как ни крути, только помеха.

Потому как очень трудно угадать, примут этого человека горы или не примут.

Хорошо тебе с ним будет ночью у костра жарить на углях только что пойманную форель или захочется сбежать: куда угодно, хоть в город, хоть за ближайший камень, только чтобы не слушать его пустую, докучливую болтовню.

Так — тоже бывает.

И, увы, чаще, чем хотелось бы.

Причем один и тот же человек в городе может быть до безумия интересен, а в горах — пуст, как фантик от шоколадной конфеты «Мишка на севере».

И дело не в том, что он плох и «не выдержал проверки».

Это бред для малолетних романтиков, переслушавших на теплой, уютной кухне Визбора или Высоцкого.

Просто всему — свое время и место.

В том числе и человеку.

Каждому овощу — свой фрукт.

Вот, в принципе, и все.

С Серегой Штурминым в горах — хорошо.

В смысле, мне хорошо.

Как другим — не знаю, характер у этого парня — совсем даже не сахар. С одной стороны он человек крайне жесткий, с другой — настолько же ранимый.

Такое вот, блин, единство и борьба противоположностей.

Бывает.

Причем, если ему что-то не по душе — никогда прямо не скажет. Будет молчать, дуться.

Прямо как девочка.

Если, конечно, подобного рода определение может подойти почти двухметровому гиганту с грубым, обветренным лицом и прозрачными неулыбчивыми глазами цвета темного бутылочного стекла.

У Сереги — другие достоинства.

В горах, да и просто по жизни, он абсолютно надежен, и мне это в нем откровенно нравится.

Что ему нравится во мне — не знаю.

Наверное, то, что я стараюсь ни при каких обстоятельствах его не напрягать.

Он это ценит.

А так — нам хорошо вместе, прежде всего оттого, что в походах мы преследуем абсолютно разные цели.

Его интересует процесс, физические нагрузки, вершины.

Меня — конец перехода, усталость в натруженных ногах, неожиданное чувство освобождения, когда сбрасываешь наконец-то с плеч надоевшие до смерти лямки тяжелого рюкзака.

И, естественно, основная цель моих «выходов» — это даже не столько горы, сколько верховья горных рек, где водится мой самый излюбленный рыболовный трофей — «царская» ручьевая форель, достойнейший соперник для любого, хоть раз в жизни державшего в руках спиннинг или нахлыстовое удилище.

Вот, исходя из этой разницы интересов, мы свои вылазки и строим.

Пробиваемся, насколько это возможно, на «Уазике», потом идем пешком. Когда приходим в намеченное заранее место, ставим базовый лагерь.

А дальше — по интересам.

Он — по горам лазить, я — вдоль берега спиннингом махать, с камня на камень перескакивая.

Вечером встречаемся, готовим ужин, обмениваемся впечатлениями.

Да и днем стараемся находиться в зоне досягаемости портативных раций, время от времени посылая друг другу сигналы, что все в порядке.

Мало ли что…

Горы шутить не любят.

Вот и в тот раз…

Я тогда только-только к этому ручью хоть как-то приспособился.

Уж очень необычный рельеф, фактически без «обраток».

Да и вода высокая.

С поверхности форель брать — напрочь отказывалась.

Пришлось снимать «сбируллино», ставить «мокрую» муху и огружать ее как следует.

Через некоторое время начались осторожные поклевки.

По впечатлению — прямо «со дна».

И тут — защелкал сигнал вызова.

Я выматерился.

Вынул, балансируя на камне, рацию из кармана.

— Да, — говорю, — слушаю. Что случилось?

— Херня, — отвечает, — случилась, Дим…

И замолкает.

Голос — внешне спокойный, но чувствуется — только внешне.

Серега в горах — парень опытный, куда опытнее меня.

Альпинист, мастер спорта.

Зря такими словами разбрасываться не будет.

— А поподробнее? — спрашиваю.

— А поподробнее, — говорит, — голую скалу видишь?

— Вижу, — отвечаю. — С полкилометра выше меня по течению…

— Ага, — констатирует удовлетворенно. — Вот я как раз под ней и валяюсь. Ничего серьезного, но ногу, кажется, все-таки сломал…

— Твою мать, — выдыхаю обессилено.

А что тут еще скажешь?

Мы сюда два полных дневных перехода шли.

А до этого почти четыре часа от ближайшего егерского кордона на «Уазике» пробивались.

Не ближний свет.

«Уазик» нас, кстати, — только через неделю там ждать будет.

Внизу.

На контрольной точке.

Значит — пешком…

Сначала туда, потом обратно.

За ним, с помощью, которую еще найти надо…

Ой, мама…

— Сейчас, — говорю, — выхожу к тебе. Жди.

А что делать?!

Когда я его нашел, он улыбался бледными от боли губами.

— Херня, — говорит, — Дим. Я кажется, ошибся. Ты, конечно, посмотри, но перелома, похоже, нет. Вывих сильный, растяжение — имеют место быть. А кости вроде целы, напрасно я паниковал. Если так — то идти смогу, а это главное…

Киваю, соглашаясь.

Мне, конечно, — два рюкзака тащить, да и его самого время от времени.

Но это проще, чем вниз-вверх бегать, да еще за идиота этого переживать: как он там, один в лагере…

А если что не так?!

Бррр…

— Ты, — спрашиваю, — откуда летел-то?

Руку поднял, показал на уступ прямо над нами.

Я прикинул — метров двадцать будет.

Чтоб для городского человека было понятно — примерно шестой этаж.

Это если в доме потолки высокие…

Хорошо, что кусты внизу, а не осыпь.

Или, того хуже, — обломки какие острые. Участок реки-то скалистым можно назвать…

— Ну, ни хрена себе, — вздыхаю.

— А ты как думал, — улыбается.

Угу.

Ты б на себя в зеркало посмотрел, думаю.

На лице — ни кровинки…

Посмотрел его ногу — кости, вроде, и вправду целы.

Но вывих такой, что…

А-а-а…

Махнул рукой, взялся поудобнее за ступню.

— Терпи, — говорю.

Он губу прикусил, кивнул.

Я примерился, дернул.

Как он не заорал — до сих пор не понимаю.

Отдышались.

Я ему ботинок аккуратно ножом подрезал, снял.

Содрал носок.

Нда, опухло серьезно…

Достал из нарукавного кармана штормовки пузырек с йодом и бинт, сделал «сеточку», потом перетянул покрепче.

Он — опять не кричал, только стонал сквозь зубы.

Да капли пота на лбу выступили.

Крупные.

Я засунул себе в рот две сигареты, прикурил, одну ему в зубы вставил.

Подымили.

— Ну что, — говорю, — пойдем?

— Пойдем, — кивает.

До лагеря добрались уже в сумерках. Он, по-моему, пару раз терял сознание от боли.

Но — дошли.

Я сбегал на речку, притащил свой спиннинг, рыбацкий рюкзачок и дохлый, врать не буду, улов.

Наловился.

Ага…

Приготовил ужин.

Заставил его съесть миску гречневой каши и напоил сладким чаем.

Ночью он несколько раз, забываясь, стонал от боли, но утром выглядел уже почти прилично.

Даже опухоль на ноге чуть-чуть спала.

Значит — все правильно делаем.

Собрал лагерь, распихал все по рюкзакам, еще раз осмотрел его ногу, новую «сеточку» йодом нарисовал, перебинтовал.

— Значит так, — говорю, — Серег. Играем с тобой в Чебурашку и крокодила Гену. Помнишь: «Я понесу вещи, а ты понесешь меня»?

— Помню, — усмехается. — Посох мне вырежи, так легче будет…

— Посох, — вздыхаю, — это само собой…

Тронулись.

Несмотря на то, что шли вниз, а не вверх, до вечера сделали только половину дневного перехода.

Да еще и нога у него опять опухла.

Беда.

Палатку ставить не стали, я по-быстрому сварил ужин на костерке, потом засунул его в спальник, залез в свой и моментально отрубился.

Устал.

За ночь опухоль на его ноге опять спала.

Да и сам он сказал, что спал почти нормально, на удивление.

Я сбегал, умылся в ручье, мы позавтракали и пошли дальше.

…Видимо, мы немного ошиблись с выбранным темпом.

Да и, к тому же, чем ниже мы спускались, тем сильнее припекало жаркое южное солнце.

Короче, к обеду вымотались так, что на ногах не стояли.

Правда, прошли — прилично, даже местность почему-то не очень знакомой показалась.

Решили, что — хорош.

Нашли живописную полянку рядом с древним, на удивление отлично сохранившимся дольменом, я кое-как разбил что-то похожее на лагерь, развел костерок, сбегал к реке за водой.

— Как ты, Серый? — спрашиваю.

— Да вроде ничего, — отвечает. — Только устал как собака на одной ноге-то скакать…

— Понимаю, — говорю.

— Да херня, — отмахивается. — Тут-то уже — дойдем. Какие проблемы. Вот, помню, нас однажды на Эльбрусе буран прихватил…

— Слышь, — смеюсь, — «буран». Ты меня со своей альпинистской братвой не путай. Я в ваших делах — чайник чайником…

— Да нет, — улыбается, — ничего, нормально держишься. А давай, кстати, водки выпьем! У нас же осталась, так какой смысл ее дальше вниз тащить. Да и мне «обезболивающее» лишним не будет.

— Давай, — киваю. — Сейчас только пожрать приготовлю…

— Угу, — соглашается.

Процесс готовки, правда, немного затянулся.

Пока я перекурил, пока палатку как следует закрепил, пока то да се.

Короче, к тому времени, как я разлил «по первой», уже начало смеркаться.

Там, наверху, на заснеженных склонах еще царил яркий, чуть по-вечернему розоватый свет, а здесь, в лесистой долине, уже вовсю наваливалась плотная южная темнота.

Потрескивал, рассыпая искры и высвечивая багровыми бликами высящийся рядом с палаткой древний дольмен, задумчивый вечерний костер.

Шумела перекатами шальная горная речушка.

Дымился, остывая, котелок с заваркой.

Хотелось поговорить.

Но сначала — выпили.

Отдышались, задымили сигаретами.

Он поуютнее устроил рюкзак за спиной, закинул руки за голову.

— А вот интересно, — говорит, — Дим, ты ж вроде историк по образованию?

— Да нет, — отвечаю, — филолог. А какая на хрен — здесь и сейчас — разница?!

— Большая, — вздыхает. — Видишь дольмен этот?

— Вижу, — жму плечами. — И что?

Он опять вздыхает:

— А вот был бы историк, рассказал бы, кто, когда и зачем эту херню здесь построил. Веришь или нет, но я их за свою жизнь столько здесь, на Кавказе, перевидал — всегда интересно было…

— На этот, — смеюсь, — вопрос, тебе, Серый, боюсь, и вполне себе профессиональный историк ничего не ответит. А если и ответит, то верить ему — ну, совершенно не стоит. Потому как ученые до сих пор спорят. А по-русски говоря, гадают на кофейной гуще: на кой ляд древние люди эти каменюки друг на друга ставили. Все, что известно, — верхний неолит. Культура так и называется — «культура дольменов». А что, зачем и почему — непонятно. Кто-то говорит — древние святилища, кто-то — могилы. А как было на самом деле — да кто ж его знает…

Серега хлопает себя по карманам.

Выуживает из бокового новую пачку сигарет, задумчиво вертит в руках.

— Да, — вздыхает. — Верхний неолит — это ведь поздний каменный век? Я, когда в Долгопу по молодости поступал, думал — физика самая сложная и интересная наука. А человек, оказывается, — и сложнее, и интереснее…

— Ты на физтех поступал?! — удивляюсь. — И как, поступил?

— А как же, — пожимает плечами. — Закончил, кандидатскую защитил. Кому это сейчас на хрен нужно… Хорошо еще, альпинизмом в студенчестве увлекся. Сделали с парнями бюро путешествий, иностранцев по горам таскали. Начальный капитал на этом подняли, это уж потом турагентство раскрутили…

Вот оно как, оказывается…

— И как, — спрашиваю, — не тянет обратно в академическую науку?

— Да нет, — жмет плечами и снова ворочается, устраивая поудобнее больную ногу. — Не тянет. Вот в горы — тянет, а туда — нет. Если б тянуло — давно бы ушел, денег на жизнь уже нормально заработал. Ты, кстати, давай, разливай еще по одной. А то мне тянуться далеко…

— Хорошо, — говорю.

Разлил.

Плеснул, на всякий случай, в костер — жертву древним духам этого места. Передал ему пластиковый стаканчик с водкой.

Он задумчиво повертел его в похожей на медвежью лапу ладони.

— А так, — говорит, — херня вся эта физика. Вот смотри — здесь много лет назад люди жили. Такие же, как мы. Так же, наверное, костры жгли, по горам лазили, рыбу ловили. Ну, не совсем так, но это роли не играет. Вот эти дольмены построили. Как построили, с их-то технологией, зачем, почему?! Никто не знает. А ведь не прихоти ради они эти плиты тесали да в горы волокли, согласен? Точно ведь, нужда какая-то была, по их меркам, вполне себе даже и серьезная. Нешуточная, можно сказать, нужда. И что дальше? А дальше — сидят два оболтуса у их древней святыни да водку пьют. Нормальный финал, а?!

— Финал как финал, — жму плечами. — Бывали и похуже…

Подбрасываю сучья в костер, достаю оттуда головёшку, прикуриваю новую сигарету.

Блики костра причудливо играют на древних щербатых плитах.

— А ты что, хотел, чтоб мы здесь, перед этими древними каменюками, по стойке смирно стояли?

Он хмыкает.

— Да нет, я не об этом…

Я глубоко затягиваюсь и выпускаю дым, стараясь, чтобы он шел колечками.

— Да я понимаю, что ты не об этом. «Суета сует и все суета». Знаешь, сколько веков назад эта фраза написана? Так что твоя меланхолия тоже свою историю имеет. И думаю — не в одно тысячелетие длиной. Вот ты тут о людях «культуры дольменов» переживаешь, что они, так же как и мы, костры жгли. А откуда ты знаешь, о чем они у этих костров разговаривали? Может, о том же самом…

Он улыбается и опрокидывает водку из стаканчика в рот, явно призывая меня сделать то же самое.

Подчиняюсь.

И не могу сказать, что без охоты.

Остатки снова выплескиваем в огонь.

Традиция.

Сколько веков, интересно, этой традиции?

— Ничего-то ты, Дим, не понял, — выдыхает.

Занюхивает рукавом.

Улыбается.

— Мне фиолетово, о чем они у этих самых своих костров думали, — чешет обгоревший на ярком горном солнышке нос. — А вот то, что я здесь и сейчас думаю и чувствую, — для меня жизненно важно. Для меня, не для них, понял?! И куда все это денется после того, как я умру, — тоже важно. Понимаешь?

— Понимаю, — вздыхаю. — Что ж тут непонятного-то. Наливать?

Смотрит на меня.

Потом мотает башкой, кивает каким-то своим мыслям.

— Ну и жук же ты, Димыч, — смеется. — Наливай, конечно…

На следующий день мы напоролись на конный разъезд егерей заповедника. Знакомый егерь дядя Гриша обматерил нас как следует за легкомыслие и вызвал по рации транспорт.

У Сереги действительно не было перелома, хотя пару недель поскакать на костылях ему все-таки пришлось.

Жена, кстати, когда он домой, в Москву, на костылях вернулся, — пригрозила убить и больше в горы никогда не пускать.

Ну, это ерунда…

А вот то, что мы потом не смогли найти этот самый заветный дольмен, у которого так славно просидели, — уже немного настораживает.

И я его искал, и Штурмин, и вместе ходили…

Да и дядя Гриша говорит, что нет в этом месте никаких дольменов.

Вот там, за перевалом — до хрена и больше.

А здесь, да еще и в такой сохранности — никто не видел.

Да и, самое смешное, — мы же по долине вдоль речки шли. Ну некуда ему, заразе, деться.

Вот речка.

Вот долина.

А дольмена — нет.

Прямо мистика какая-то, да и только.

Ага…

От третьего лица

Одна короткая зарисовка

…Приятель тут недавно позвонил.

Глеб Ларин.

Он у меня, как бы это сказать-то помягче… человек, время от времени… гкхм… злоупотребляющий.

Потому как — ранимый и одинокий.

Как, в принципе, многие…

…Ну, и — злоупотребил.

Нормально так злоупотребил.

По-мужски.

А наутро, естественно, — голова.

Которую, как известно, пивом не обманешь.

Зато, как считает этот придурок, можно обмануть косячком.

Под пиво, разумеется.

Вот и скрутил джойнт, совершенно, по его собственным словам, нереальных размеров.

Только сделал две первые глубокие затяжки, поднял глаза и видит — за окном мужик болтается.

Смотрит на него безумными глазами прямо сквозь стекло.

Всё.

Приехали.

Двадцать четвертый этаж — так, на секундочку.

Глюк, не иначе…

Приятель настолько офонарел, что открыл окно и дал глюку дернуть.

Под пиво, разумеется.

Для большего, так сказать, эффекта.

Оказалось, правда, что это не глюк, а верхолаз, промышленный альпинист.

Они у них стекла в доме с улицы моют, а от него, — от верхолаза, в смысле, — позавчера жена ушла.

Вот он вчера и нажрался.

И теперь ему очень даже непросто тут висеть, понимаешь.

Так что за пиво — отдельное спасибо.

А еще, кстати, есть?

Пришлось идти на кухню, к холодильнику.

А потом Глеб его еще и ромом угостил…

— Ты чего звонишь-то? — интересуюсь. — Хочешь поделиться, как с верхолазом бухали?

— Да нет, — вздыхает. — Просто ты, Дим, умный. Потому и советуюсь. Скажи, я вообще-то правильно поступил?

— Ты, — сглатываю, — вообще о чем сейчас говоришь?!

На том конце провода — гулкое сопение в трубку.

Я медленно холодею:

— Он вообще как?! Живой?!

— Не знаю, — вздыхает, наконец. — Наверх фактически бездыханным уехал. А до этого — песни орал. Громко. Соседи милицию вызывали…

— Тьфу ты, мудак, — плююсь в трубку. — Ты, вообще, зачем звонил-то?! Ну, откуда мне знать, правильно ли ты поступил, нажравшись, сука, с промышленным альпинистом?! И фактически своими руками сдав его, бедолагу, в ментовку. Ты что, вообще охуел?!

И трубку бросил.

Вот что, спрашивается, у людей, вместо головного мозга?!

И это — мой друг.

Идиот…

Вышел на балкон покурить, посмотреть на набережную и успокоиться.

У нас отличный вид с обоих балконов.

Четырнадцатый этаж.

Рядом — Серебряный Бор.

Фактически, прямо под окнами.

Ага.

Сделал пару затяжек, осмотрелся по сторонам — не висит ли где поблизости какой промышленный альпинист.

А то бы я сейчас, наверное, бухнул…

Фитнес-леди

1.

Какой-то удивительно мерзкий день сегодня.

Даже для слепого московского ноября.

На улице — мокрый грязно-серый снег, ветер порывами, слякоть.

По квартире сквозняки гуляют.

Просыпаться не хочется совершенно.

А надо.

Отключил будильник на мобильном телефоне, охнул, потягиваясь и опуская ноги на холодный пол.

Кот, спавший в ногах, посмотрел на меня как на безумного и отправился зарываться поглубже, под одеяло. Ближе к подушке, где еще сохранилось оставшееся от моего тела тепло.

Я ему только молча позавидовал…

К жене в спальню решил даже не заглядывать.

В лучшем случае — просто наорет.

В худшем — даже не хочу себе представлять.

Ага.

Хорошо ей, блин, нигде не служить-то.

Свободный художник, так сказать.

Хотя, с другой стороны, — тоже не позавидуешь…

Доплелся до ванной, умылся, почистил зубы, кое-как причесался.

Нда…

Стричься пора.

Да и — взгляд на ногти — маникюр тоже неплохо бы сделать, а то совсем себя запустил.

Все некогда.

Ладно, на следующей неделе подстригусь…

Прикрыл дверь в спальню жены поплотнее, чтобы не разбудить, — и отправился на кухню, включать шумную кофеварку и жарить яичницу с помидорами.

У меня вообще всего три «дежурных блюда», если приходится завтрак самому готовить: овсянка на воде с бутербродами, сосиски в микроволновке с горчицей и соленым огурцом и яичница с помидорами.

Жена постоянно по этому поводу ругается.

А напрасно.

Мне-то ведь нравится, а это — самое главное…

В этот самый момент он мне и позвонил.

Игорь, мой финансовый директор.

А когда тебе в такую рань звонит финансовый директор — пусть даже и не по делу, а просто сказать «здрасьте» или обменяться впечатлениями о вчерашнем футболе — жди неприятностей…

Можно сказать, народная примета.

Проверено.

Ни разу не подводила…

— Привет, Глеб, — сопит.

— И тебе не хворать, — отвечаю. — Давай, не тяни. Выкладывай, что за дерьмо опять в конторе приключилось?

В трубке почти злорадно хмыкают.

— Да ничего особенного. Пока. — Я просто вижу, как он пожимает плечами на том конце провода. — Но желательно твое участие. Как раз, чтобы никакого такого дерьма в самое, что ни на есть, ближайшее время не произошло…

— И что? — отхлебываю обжигающий кофе, щелкаю зажигалкой, прикуривая первую утреннюю сигарету.

— Да повстречаться бы надо, — отвечает. — Желательно — не в офисе…

На минуту задумываюсь.

— Разговор долгий?

— Да нет, — смеется, — минут на пять, максимум на десять.

— Ну, тогда, — принимаю решение, — подскакивай минут через сорок на набережную. Знаешь, где у меня фитнес? Вот перед ним по бережку и прогуляемся.

— Ок, — говорит, — заметано.

Я положил трубку и принялся разбивать яйца на сковородку.

До клуба ехать всего минут десять, так что хоть пожрать успею.

А потом порешаю с ним вопросы и залезу в бассейн. Отмахивать дежурный утренний километр.

Без этого — уже никак.

Когда мужику исполняется сорок лет, он почему-то всегда резко задумывается о своей спортивной форме. Видимо, потому, что если уж и в этом возрасте не вспомнить о собственном организме — самое время начать заботиться о душе.

Хотя о ней, родимой, всегда, конечно, помнить надо.

Но не всегда, увы, получается.

Вот такая вот поганая диалектика…

Мне еще повезло, что я в свой сороковник от силы на тридцать с небольшим хвостиком выгляжу.

Конституция такая.

И — сила воли, если честно.

Не то что у некоторых.

Когда сила есть, воля — тоже в наличии, а вот с силой воли — проблемы просто-таки самые что ни на есть вопиющие…

Потому как без этой проклятой силы воли ни одна конституция не поможет.

Даже если она самая, что ни на есть, правильная…

Кое на кого из своих ровесников я просто уже без слез, честно говоря, и взглянуть-то не могу.

Иногда даже кажется, что они специально так выглядят, чтобы постоянно напоминать, сколько мне, несчастному, вроде как совсем недавно годочков исполнилось.

Кошмар.

Дожевал яичницу с черным хлебом, выхлебал еще одну чашку кофе, проверил почту в компьютере, глянул курс валют, убедился на новостной ленте, что ничего особо выдающегося за время моего сна в мире не произошло.

И слава Богу.

Последнее время почему-то новости и в интернете предпочитают появляться исключительно со знаком «минус».

Все-таки старею, наверное.

Оделся, закинул на плечо сумку со спортивными прибамбасами и пошел вниз, к машине.

Жена продолжала спокойно спать.

Везет ей…

Проснется — позвонит.

Спросит сонным и требовательным голосом:

— Ну, и где тебя черти носят?!

Или сам позвоню.

Часикам эдак к двенадцати.

К тому времени уже точно проснется…

Когда я подъехал, Игорь уже ждал меня на стоянке перед фитнес-клубом. Сидел в машине, разумеется.

В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит.

Но мы все-таки пошли прогуляться.

Не собаки, чай.

Люди.

Существа куда более терпеливые и приспособленные.

Иначе б не собаки, а люди сидели по конурам, а они нам чесали когтями за ухом.

Иногда мне даже кажется, что мир в этом случае был бы гораздо симпатичнее…

А так…

Некоторые наши разговоры даже привыкшим ко всему на свете водителям лучше не слышать, просто по определению.

Спится, знаете ли, спокойнее.

И им, и нам, что самое характерное.

Ага.

Особенно, когда они, эти самые разговоры, касаются совершенно ненужного, с нашей точки зрения, внимания акционеров нашего предприятия к некоторым сугубо приватным финансовым операциям…

Тут-то она нам навстречу и попалась.

Высокая, длинноногая, разгоряченная быстрым, размашистым бегом.

В высоких белых кроссовках, стильном, идеально сидящем на ладной фигурке итальянском спортивном костюме, с кокетливо выбившейся из-под черной шапочки светлой прядкой волос.

— Привет, — говорит, тяжело дыша, — Глеб. Заниматься приехал?!

— Угу, — отвечаю, пытаясь согреть дыханием замерзшие пальцы.

Опять, блин, перчатки в машине забыл.

— И тебе здорово. А ты все бегаешь?

— Ага, — улыбается. — Позвони мне как-нибудь, хорошо? Потреплемся обо всем на свете помаленьку. Тут ведь много чего происходит, правда? А то я пока еще свою норму не выполнила, некогда болтать особо…

И дальше понеслась сквозь ветер и мокрый снег.

Я только кивнуть успел.

Пока приходил в себя, пока прикуривал — Игорь так и стоял с отвисшей челюстью.

Он вообще-то — здоровый мужик.

Высокий, широкоплечий.

Худощавый, чуть лысоватый.

Я-то сам в мужской красоте, к счастью, ни фига не понимаю, но девки на него — пачками вешаются…

— Рот-то, — говорю, — закрой. Простудишься.

Он только рукой в ответ махнул.

— Это, — спрашивает, — кто такая?

— Так, — жму плечами, — знакомая…

Он тоже дышит на замерзшие пальцы, лезет в карман за сигаретами.

— А чья, — интересуется, — знакомая? Твоя или Ленкина?

— А тебе-то, — удивляюсь, — какая разница?

Прикуривает, мотает башкой, пристально глядит мне в глаза.

— Ты что, — говорит, — правда не догоняешь?! Твоя Ленка с моей Татьяной уж раз в неделю-то точно общаются…

Я одной глубокой затяжкой докуриваю внезапно ставшую горькой сигарету, отщелкиваю в сторону окурок.

Сгребаю его за воротник стильного серого пальто от дорогого лондонского дизайнера.

— Слышь, — говорю, — Игорек. Забудь об этой девчонке. Даже о том, что ее видел, забудь. Навсегда. Пожалуйста…

— Это еще почему?! — удивляется.

Закусываю губу.

Долго и пристально смотрю ему прямо в глаза.

— Мне, — спрашиваю, — веришь?!

Он молчит.

Долго молчит.

Наверное, почти минуту.

Потом все-таки отводит взгляд в сторону.

— Тебе, — отвечает, — верю…

И я наконец-то выдыхаю.

— Тогда, — киваю, — забудь…

Жмем друг другу руки и не спеша идем к машинам.

Ему надо ехать в офис, там у финансового директора всегда полно дел.

Мне — наматывать бесконечные круги по упругой глади бассейна.

А потом тоже мчаться в контору, подписывать какие-то на хрен никому не нужные бумаги, встречаться с одинаковыми, как вышедшими из инкубатора, представителями клиентов.

Орать на потерявших всяческий нюх менеджеров и абсолютно зажравшихся начальников отделов и управлений.

Словом — бессмысленно и беспощадно растрачивать на бестолковую суету бизнеса свою пусть и не самую образцовую, но, увы, единственную жизнь.

И вспоминать, как она бежит — сильно и легко, отталкиваясь кроссовками от земли.

От той самой земли, в которую нас всех — рано или поздно, но все равно — по очереди закопают.

А могут — и без очереди, это уж кому как повезет.

И нет из этого правила, к сожалению, ни одного, даже самого пустяшного, самого завалящего исключения…

Я встряхиваюсь, забираю из машины сумку со спортивной амуницией и решительным шагом направляюсь к стеклянным дверям клуба.

Раскисать — нельзя.

Надо двигаться.

Действовать.

Терпеть.

Слишком, увы, мало времени нам всем отпущено…

2.

Мы с ней, кстати, очень смешно познакомились…

Каждого в фитнес приводит свое.

Кто-то хочет «сделать» себе красивую фигуру, чтобы потом нравиться девочкам на пляже.

Кто-то самоутвердиться.

Кто-то просто следит за здоровьем.

Кто-то не хочет отставать от моды, а это значит, что он должен уметь поддержать светскую беседу, где проблемы выбора фитнес-клуба и фитнес-инструктора обсуждают почти так же часто, как проблемы выбора шмоток, марки автомобиля, часов и прочей бижутерии.

Я — элементарно хотел похудеть.

Согласитесь, сто семнадцать с половиной килограммов живого веса при росте всего метр семьдесят шесть — несколько многовато. И лестницу уже преодолеваешь с трудом, и в жару потеешь, как загнанная дневным переходом лошадь, и одышка мучает.

И тут уже надо либо что-то в себе менять, либо — на все наплевать и воспринимать этот мир и свое место в нем такими, какие они есть.

Первый вариант, разумеется, предпочтительнее.

Хотя я, скорее всего, наплевал бы и склонился ко второму.

Если бы не Ленка.

Жена, в смысле…

Мы тогда поехали с ней в Португалию, на чемпионат Европы по футболу.

Ну, точнее — на чемпионат поехал я.

А она прилетела поддержать компанию.

Ей вообще футбол настолько до фонаря, что она там — на чемпионате Европы! — и на стадион-то не ходила.

При заранее, кстати, купленных билетах.

Которые в результате так и пропали.

Жаль…

Просто у нее совсем другие задачи тогда были.

Слишком уж редко мы в ту пору друг друга видели.

Так получилось.

Но сейчас — не об этом…

Потому как это — ну са-а-авсем другая история…

Так вот.

Мы тогда сидели на пляже, и я пошел окунуться.

Плюхнулся в воду с грацией немолодого тюленя, поплавал, пофыркивая. Вода в Атлантике — холодная, чистая.

Что в такую жару — особенно приятно…

Выхожу.

Гляжу — а жена на меня смотрит.

Не книжку читает, не плеер слушает, а на меня смотрит.

Со странной смесью эмоций во взгляде.

Очень странной.

Потому как в этой адской смеси, конечно, присутствуют и любовь, и уважение, и жалость.

Но преобладает — презрение…

— Слушай, Ларин, — тянет. — Какой же ты все-таки красивый мужик…

Пауза.

— Был бы…

Еще пауза.

— Если б не был таким жирным…

Вот тут-то меня — и скрутило.

Так, думаю.

Если такое приходится выслушивать от любимой женщины, то что же обо мне остальные-то думают?!

Хоть и не говорят.

Ну, повздыхал.

Перевел разговор сначала в шутку, потом на другие темы.

А сам, как только вернулись на виллу, первым делом заперся в ванной комнате, снял всю одежду и подошел к зеркалу.

Посмотреть на себя, так сказать, чужими глазами.

Надо сказать, что так стыдно мне уже очень и очень давно не было.

С той самой золотой препубертатной поры, когда лет приблизительно в тринадцать меня застукал завуч — подглядывающим в девчоночью раздевалку прямо перед уроком физкультуры.

То есть — можете себе представить…

Кошмар, да и только…

На следующий день Ленка очень удивилась, когда я за обедом заказал не привычный кровавый бифштекс с жареной картошкой и пивом, а отварные королевские креветки и бокал белого вина.

Еще больше она забеспокоилась, когда — сразу же по возвращении из Португалии — я купил годовой абонемент в один из самых престижных фитнес-клубов столицы.

Меня он, кстати, тем и устроил, что был очень дорогим.

И располагался на самой окраине города.

И вовсе не потому, что хотелось пафоса и повсюду разрекламированного качества.

Просто, рассудил я, если дорогой, значит народу там будет не очень много. Не так стыдно пыхтеть поначалу.

Слишком тогда картинка в зеркале впечатлила.

Можно сказать — на всю жизнь.

А еще анекдот вспомнился дурацкий, про «зеркальную болезнь».

Это, типа, когда свой собственный йенг только в зеркале и видишь…

Так оно, кстати, и было.

В полном, так сказать, соответствии.

Тьфу…

Удивление жены стало безграничным, когда я стал ходить в этот клуб ни много ни мало пять-шесть раз в неделю.

Минимум три раза — в зал.

И минимум два — в бассейн.

Через пять месяцев, в ноябре, я весил уже девяносто два килограмма. Еще через два месяца — восемьдесят.

Еще через полгода на меня стали обращать внимание девушки у бассейна.

Пришлось полностью обновить гардероб.

Сорок лет мне теперь никто больше не давал, а незнакомые и малознакомые люди до сих пор убеждены, что мне чуть за тридцать.

В очередях в супермаркете старого дурака снова неожиданно стали называть «молодым человеком».

Честно говоря, первое время — шарахался…

3.

Вот тут-то она ко мне и подошла.

В тот самый момент, когда я, после очередного изнурительного занятия с персональным садистом-инструктором, увлеченно рассматривал себя в зеркало.

Появилась, знаете ли, в последнее время такая дурная привычка.

Раньше я от этих самых зеркал, как черт от ладана, шарахался. Разве что по утрам в ванной комнате на себя смотрел, когда брился.

Она ткнула длинным холеным пальцем в бок, презрительно выпятила нижнюю губу.

— А вот здесь, — говорит, — надо бы посерьезнее подкачать…

И пошла дальше спортивной летящей походкой полностью уверенной в себе и оттого слегка высокомерной деловой женщины.

Ни фига себе, думаю…

Но — оценил.

А как тут не оценишь?!

Длинные, стройные и мускулистые ноги.

Узкие бедра.

Плоский, загорелый живот с пирсинговой бисеринкой в районе пупка.

Маленькая, даже с виду твердая как камень грудь.

Правильные, чуть крупноватые черты лица с красивым большим ртом и холодными, безупречно очерченными зелеными глазами.

Недлинные, но густые, стянутые в трогательный пучок пушистые волосы натуральной, не крашеной блондинки.

Абсолютно прямая и в то же время гибкая спина.

Во всем облике — очаровательная смесь холодного высокомерия и романтического одиночества.

Поневоле залюбуешься…

— Кто такая?! — спрашиваю у своего персонального изверга.

— Да ходит тут, — жмет плечами. — Дашей зовут. К ней многие подкатывали…

— А ты? — усмехаюсь.

— И я, — вздыхает, и его горделиво-выпуклая мускулатура несколько обвисает.

— И как? — уже откровенно смеюсь над его кислой смазливой рожей.

Мщу, так сказать, за только что испытанные полтора часа непрерывных унижений на тренажерах и беговой дорожке.

Он у нас тут — известный бабник.

Ни одной интересной юбки не пропустил.

Один раз его даже пытались избить охранники какого-то разгневанного мужа.

Он их потом стопочкой к — перенавороченному, на мой вкус, не по чину — «Мерседесу» этого самого мужа сложил.

А что?

Бывший чемпион Вооруженных Сил по рукопашному бою.

Было бы странно, если б он с этими тремя мешками жира не справился…

— Отшила, — мнет верхнюю губу. — Хоть, вроде, и не замужем. Дура…

— Понял, — хохочу.

Он снова вздохнул, похлопал меня по плечу и пошел обратно в зал, мучить следующего клиента.

Работа у него такая.

Что тут поделаешь.

А я в сауну отправился, потеть положенные полчаса после силовой тренировки.

А потом — в местный клубный бар.

За стаканом свежевыжатого грейпфрутового сока и чашкой эспрессо.

Традиция.

Как-то сама собой за это время сложилась.

Жаль только, что курить здесь совсем нельзя.

А то бы — вообще красота.

Захожу — а она у стойки сидит, тоже сок пьет свежевыжатый. Судя по цвету — из чего-то вроде сельдерея.

Нет, я, конечно, — за здоровый образ жизни обеими руками.

И всеми остальными конечностями.

Но не настолько же.

Взял свой грейпфрут, кофе, уселся за столик. Сижу, потягиваю сок через соломинку.

Гляжу — поворачивается.

Выгибает темную, очень четко и красиво очерченную для натуральной блондинки бровь.

— Тебя, — спрашивает, — как зовут?

Я чуть соком не подавился.

Но виду не подал.

— Глеб, — говорю. — А вас, я уже знаю, — Даша…

— Молодец, — хвалит. — А хочешь, пообедаем вместе, Глеб?

Давлюсь — теперь уже кофе.

Я и чашку-то взял, потому что не знал толком, куда руки девать.

А тут такое…

Но — собираюсь, напускаю на себя внешнее безразличие.

— Ну, — говорю, — отчего же не отобедать?

— Эк, — хмыкает в ответ, — какие мы изысканные. Тогда иди, принимай душ и одевайся. Я тебя через пятнадцать минут жду у выхода…

Я — мысленно — покрутил недоуменно башкой.

Но, тем не менее, пошел в мужскую раздевалку, а через пятнадцать минут как штык торчал у выхода из клуба.

Где потом еще покорно прождал ее минут десять, пока она трепалась о чем-то своем с симпатичной инструкторшей по водной аэробике.

Выходим на улицу, я ей дверь вежливо придерживаю.

Там холодно.

Зима.

— Ну, — говорит, кивая в сторону элегантного черного «Мини-Купера», — вот он, наш с тобой экипаж…

Я пожал плечами.

Экипаж как экипаж.

— А вы, — спрашиваю, — где живете?

— Здесь, — кивает в сторону элитного комплекса, которому, кстати, и принадлежит фитнес-клуб.

Никогда бы, кстати, не стал жить в эдаком муравейнике.

— А что?

— Тогда, — говорю, — лучше давайте оставим ваш экипаж здесь, на парковке. Зима все-таки, гололед на дорогах. Поедемте на моей, я вас потом обратно довезу…

— Вот как? — вскидывает удивленно бровь. — И где же твой, извини, «Кадиллак»?

— А почему вы решили, что у меня «Кадиллак»? — начинаю злиться. — Я вообще-то американский автопром терпеть не могу. Намучался в свое время, знаете ли…

Она еще выше бровь вскидывает.

— Да-а-а?! — тянет. — И что же ты предпочитаешь в это время года?!

Я уже — еле сдерживаюсь.

Нет, мне, конечно, нравятся красивые и взбалмошные девчонки.

Я вообще стерв люблю.

Мне другие тупо не интересны.

Но конкретно эта что-то уже начинает поднапрягать.

Ага.

— В это время года, — чеканю, — я, так же, как и вы, мадам, — предпочитаю британский стиль. Сиречь «Лендровер Дискавери». Второй. Рессорный. Потому как зимой, я так считаю, — лучше ездить на джипе. Безопасней. Вон, его уже водитель подгоняет. А летом я предпочитаю стиль немецкий. «Бумер», если конкретнее. Купе. Люблю, знаете ли, спортивные автомобили…

— А-а-а, — тянет она. — А-а-а…

Пауза.

В глазах — полное недоумение.

Молчу.

Жду.

Очень хочется курить, но не на таком же морозе, да еще после сауны.

— А-а-а, — наконец выдыхает. — А ты кто?

Нда, думаю.

Как там, у моего любимого Дюма?

«Д`Артаньян чувствовал, что тупеет»…

— Я же, — отвечаю, — уже говорил. Глеб я…

— Да блин! — почти кричит она. — Кто ты, Глеб?!!

— Кто я?! — тоже почти кричу в ответ, готовый уже лопнуть от злости на нее, на себя, что с ней связался, на этот поганый мир, где спокойно уживаются красивые тридцатилетние истерички и трескучие двадцатиградусные морозы.

— Я — Глеб! Ларин! Мужчина! Мужик! Тридцати девяти лет от роду! Белый! Русский! Образование, блин, — высшее филологическое! По профессии, будь она неладна, — рекламщик! По должности, будь она проклята, — генеральный директор! Что еще?! Ах, да!!! Женат! Вторично! Привлекался! Имею двух детей от первого брака!! Что еще тебе, мать твою, нужно от меня, на таком-то морозе?!!

Она осела.

Если б я ее за локоть не придержал, точно б задницей в сугроб опустилась.

Наклонился, смотрю — хохочет.

Беззвучно.

Ничего не понимаю.

Наконец отдышалась.

— Ой, — говорит, — ты… ой, вы… ой, извините, Глеб… я вас за «фитнес-мальчика» приняла…

И снова хохочет.

Беззвучно.

— А это еще, — удивляюсь, — что за зверь такой?

Ее снова сгибает приступ беззвучного хохота.

— Да есть, — выдавливает из себя наконец, — такие красавчики. Цель жизни — попасть на содержание к богатой стареющей девушке. Ходят в элитные клубы по дешевым разовым пропускам, через инструкторов достают. Вы вон с Генкой стояли, я и, дура, решила…

Теперь уже я хохочу.

— Ни фига себе, — выдавливаю сквозь проступившие слезы. — Сколько же интеллекта у меня на лице…

Еле отдышались.

— Ладно, — говорю, — раз уж перешли на ты, давай, лезь в машину. В ресторане договорим. А то тут и вправду холодно…

Ресторан она выбрала японский.

Я почему-то догадался о ее выборе заранее.

Посидели.

Потрепались.

В общем-то — ни о чем.

Потом позвонила Ленка, сказала, что сидит на маникюре, потом собирается сгонять в книжный, посмотреть новинки, а потом хочет в кино.

Причем со мной.

А потом она хочет поужинать чем-нибудь итальянским.

Желательно, с бокалом хорошего красного вина.

Так что давай-ка, друг Ларин, если ты еще дела свои не закончил, — заканчивай, да побыстрее.

Потому как она, если что, и передумать может.

Я расплатился, подбросил Дашу до дома и благополучно убыл в направлении Ленкиного салона.

Не так часто в последнее время моя Рыжая вожделеет тихого семейного похода в кинотеатр с последующим ужином в каком-нибудь небольшом итальянском ресторанчике.

При свечах.

Да и я, честно говоря, тоже предпочитаю по пятницам с парнями в пабе пива попить.

Не мы такие, жизнь такая.

Но уж если так карта легла — надо пользоваться моментом.

Обязательно.

Все-таки я ее люблю.

Да и она меня тоже, хочется надеяться…

А с Дашкой мы стали улыбаться друг другу при встречах в фитнесе. Иногда трепались о чем-нибудь под стаканчик свежевыжатого сока и чашечку кофе после тренировки.

Кстати, ее рецепт сока: зеленое яблоко и сельдерей, пятьдесят на пятьдесят — оказался совсем не такой гадостью, какой представлялся мне с самого начала, если помните.

Сок как сок.

Вкусный.

И, как говорят, — очень полезный…

Не знаю.

Копаться в интернете или разного рода специальных журналах, выясняя, что, для чего и почему полезно, мне откровенно лениво.

Все в этой жизни полезно, если в меру.

И вредно, если не в меру.

Такая вот нехитрая философия…

Я даже со временем научился угадывать, в каком она настроении.

Половина клуба почему-то была искренне убеждена, что мы любовники…

Да и пусть их.

Нам-то до этого гумуса, в принципе, какое дело?

4.

В тот раз я пришел в клуб, прямо скажем, — не в самом хорошем настроении. А откуда ему, скажите, взяться?

На работе — рутина задолбала, плюс клиент интересный к конкурентам свалил. Ленка в Бельгию умотала, на чемпионат Европы по драг-рейсингу.

Это такая гонка автомобильная, любительская, на четыреста два, вроде, метра по прямой.

Ее последнее увлечение.

Меня она, в принципе, конечно с собой звала, но — на службе дел до фига, плюс не очень-то я люблю эти рычащие моторы.

Тоже мне, удовольствие, таращиться на разномастное стадо скоростных самоделок…

То ли дело — футбол.

Но он как раз ей — абсолютно не интересен.

Мы с ней, вообще-то, очень разные.

Так и живем…

Кстати, может, и живем так долго вместе именно потому, что разные.

Иначе б давно от скуки сдохли, как тот Бобик.

Видал я, знаете ли, пары, «идеально созданные друг для друга».

Что-то ни одна из них на моей памяти больше трех-пяти лет совместной жизни не выдерживала…

…Да еще и погода за окном безобразная.

Дождь.

Холодно.

Тоже мне — июль месяц.

Еще пару таких июлей, и никаких ноябрей не надо…

В общем, мрак, да и только.

Да еще ребята, Димка с Русланычем, на рыбалку зовут, в Карелию. Очень хочется, а знаю, что не смогу.

Дела.

А эти сволочи еще и издеваются.

Рассказывают, как будут под стук колес вкусную водку пить и жареной курицей закусывать.

А потом приедут на место и пойдут на лодках охотиться за злобными северными щуками, прицеливаться к кумже и гонять хитрого хариуса по порогам.

Гады.

А ведь еще вчера были моими друзьями…

Беда…

…В общем, такая злость охватила, что пришел, переоделся да как дал минут сорок по беговой дорожке на максимальной скорости…

Нужно же как-то это все накопившееся дерьмо из башки да из души выгонять.

Лучше уж так, чем алкоголем.

Когда слез — еле отдышался.

Нда, думаю…

К тренажерам сегодня лучше не подходить, а то «бег от инфаркта» очень легко может переменить вектор движения в прямо противоположную сторону. Если только пресс покачать, и то — в пределах разумного…

Но злоба, слава Богу, прошла.

Уже хорошо.

Так.

Теперь — вдохнуть-выдохнуть…

Гляжу, а по соседней дорожке Дашка несется.

И выражение лица такое, как будто я с полчаса назад в зеркало посмотрелся…

Ух, ты, думаю.

Надо дождаться, пока добежит, да спасать девушку.

И правда, что за день сегодня такой дерьмовый?

Дождался.

Спрыгнула она с дорожки, налила стакан воды, стоит, пьет.

Подошел.

— Привет, — говорю.

— А, это ты, — отрывается от стакана. — Тогда тебе тоже привет…

— Пойдем, — вздыхаю, — что ли, соку попьем? Да кофейком закусим.

Сдула с разгоряченного лба непокорную светлую прядку.

Глянула с интересом.

— Что, — спрашивает, — неужели так заметно?

— Да нет, — жму плечами. — Просто у меня у самого сегодня настроение — хоть вешайся. Вот и решил, что вдвоем тосковать, наверное, сподручней будет. А если вдруг напряжемся друг от друга — так разбежаться, в принципе, дело секундное…

— Наверное, да, — вздыхает. — Пойдем, попьем. Можно даже и не здесь. И не сока, а чего-нибудь посущественней…

Я на секунду задумался.

— А знаешь, — говорю, — принимается…

Ох, как же мы в тот вечер крепко надрались…

Сначала в том самом японском ресторане, потом у нее в квартире, когда я ее проводил и зашел чашечку кофе на дорожку выпить.

Причем — совершенно целомудренно.

Даже не поцеловались ни разу.

На жизнь друг другу жаловались.

У нее, как выяснилось, очередной бойфренд испарился, не оставив после себя ничего, кроме неоплаченных счетов и разочарования.

У меня просто «подобье английского сплина» накатило.

Короче говоря, нашли друг в друге вполне подходящие жилетки.

Да и выбор виски в ее баре был довольно впечатляющим.

Уж на что я любитель этого напитка, а некоторые представленные там «молты» и у меня дома не сыщешь.

Не каждый день в Англию с Шотландией мотаюсь.

А то, что привожу, — моментально выпивается моей гоп-компанией.

А еще друзья называются…

Ну, моя-то история здесь вряд ли кого-нибудь заинтересует.

Сколько нас таких, сорокалетних молодящихся мужиков, по Москве шлёндрает.

А вот ее…

— Ты понимаешь, — говорит она, задумчиво вертя в руках широкий толстостенный стакан с виски, — Глеб, что это значит — быть одинокой обеспеченной девушкой?! Да ни хрена ты не понимаешь! Вот я, к примеру, сначала образование получала, на родительской шее сидела. Потом — карьера. Пахота по двенадцать часов в сутки, какая уж тут личная жизнь. Потом инвестировала, свой бизнес потихоньку создавала, тут уж — вообще ни до чего. Создала. Заработала. Нормально, кстати, заработала, — теперь можно отдыхать. И что?! В смысле — что дальше?! Тридцать три года. Папа с мамой умерли. Друзей — нет. Вообще никого нет. И ничего. Даже мужика нормального нет. Ну, а собаку — так вроде рановато еще заводить. Это когда уже совсем все безнадежно станет. А мужики, все, кто нормальные, — либо уже пристроены, либо, как ты, — непонятной любовью мучаются. И ни за какие коврижки эти свои мучения на меня — красивую, умную и обеспеченную — не променяют. Потому что денег у вас и своих хватает, а любовь — это не девочка по вызову. И не мальчик. Сколько ни звони, не приедет. Нет у нее диспетчерской, понимаешь?! Вот и живу, как овощ. И знаешь, сколько нас таких по Москве?! Да зайди в любой нормальный — не в тот, что с блядями, — ночной клуб, сразу глазами обстреляют! Оценят, просветят — почище любого рентгена. Ходы просчитают, шансы прикинут. Есть они, к примеру, или напрочь отсутствуют. Но вот беда… умные мы, понимаешь. Сразу видим, чего от нас самец хочет. Как ни маскируйся, как ни упаковывайся. И — брезгуем в большинстве случаев. Потому как хочет он либо элементарной быстрой случки, либо — проблемы свои на тебя вывалить. Причем, в полный рост. Вместе с соплями. И неизвестно, что хуже. После случки, по крайней мере, помыться можно. А так… Лучше уж «фитнес-мальчика» какого прикупить. Благо выбор богатый. Он хоть чистый. И тупой, как тренажер. Эдакий накачанный мускулистый вибратор, без особых претензий и возвышенных душевных терзаний. Вот так и живем. Циничные и романтичные одновременно. Дуры. Пустоцвет. И чем дальше, тем хуже…

— Понимаю, — вздыхаю.

— Да ни хрена ты не понимаешь! — заводится. — Вали-ка лучше домой, к любови своей ненаглядной, не пойми с кем неразделенной! Или — разделенной! Хрен вас всех разберешь. Телефон у тебя мой есть, если захочешь еще жилетку намочить, так звони. А я — пить буду…

— Ну ладно, — жму плечами. — Пей. А мне и вправду пора. Кота кормить, а то жена в Бельгии. Позвоню как-нибудь…

Допил залпом свой стакан виски — и уехал.

Но позвонил уже завтра под вечер.

Жалко ее что-то стало.

— Привет, — говорю, — это я. Голова не болит после вчерашнего?

— Да, — смеется, — побаливает чуть-чуть. Ты извини, я тебе, по-моему, под конец нахамила сдуру. Ничего не помню…

— Да все в порядке, — улыбаюсь. — Хочешь к нам в паб подскочить, я тебе вчера о нем рассказывал? С ребятами тебя со своими познакомлю. Не побоишься страшных отмороженных фанатов московского «Спартака», ночных гонщиков и прочих подонков и адреналиновых наркоманов? А то сидишь дома, дуешься на весь белый свет. Или мужиков по ночным клубам снимаешь, чтобы под утро выгнать…

— Хочу! — смеется. — Если там и вправду такой народ собирается, как ты вчера рассказывал, — я враз кого-нибудь окручу!

— Эй! — хохочу в ответ. — Ты это… Поосторожней давай. Они все-таки мои друзья. Да и тараканов там у каждого своих выше крыши. Кризис среднего возраста, извини, дорогая…

— Да пошли вы, — вздыхает, — с этим своим кризисом среднего возраста. Куда подальше. Тут с безвременьем не знаешь, что делать, на стенку лезть хочется и на луну выть одновременно. А они там все со своей рефлексией развлекаются…

Помолчали.

— Ладно, — говорю, — я через часок за тобой заеду. Готовься.

— Ок, — отвечает. — Только скажи, как одеваться-то? А то место незнакомое. Встречают, небось, по одежке…

— Ну, это само собой, — хмыкаю. — Как и везде. А одеваться туда стоит так, как тебе удобно и комфортно. Можно в дорогие бренды, можно — в обычные джинсы и свитер. Единственное, чтобы это все хозяйство не выглядело «богато». С малороссийским, знаешь, таким акцентом…

— Ты меня что, совсем за дуру считаешь?! — обижается.

— Больше не буду, — смеюсь. — А ты не задавай дурацких вопросов. Тоже мне, нашла Дом Приемов…

Когда мы приехали в паб, народу там было еще немного.

Обычная компания, завсегдатаи.

Вот часам к десяти — будет битком, сегодня среда, наши на выезде играют.

Сборная.

Все, кто за командой не поехал, сюда припрутся…

— Знаешь, — просит, — давай мы в уголок сядем, и ты мне про своих друзей что-нибудь расскажешь. А то как-то страшновато пока…

— Давай, — киваю. — Легко. Я сам в незнакомых местах слегка теряюсь, а это место, скажем так — совсем необычное…

— Да я уж поняла, — соглашается. — И по твоему вчерашнему рассказу, и по интерьеру…

И показывает на стены.

На них, можно сказать, — вся история нашей компании…

Это же уже не паб, это — образ жизни.

Уже скоро лет семь, как здесь собираемся.

Валерка, хозяин паба, наш старый друг, когда пригласил нашу «основу» «попробовать сделать клуб по интересам», — даже, наверное, не ожидал, что его новенькое заведение скоро будет ему только в коммерческом смысле принадлежать.

А во всех остальных — станет нашим общим достоянием.

…На стенах — фотографии с футбольных выездов и рок-тусовок, красно-белые шарфы, флаги.

Кубки наших рейсеров, заботливо в подсвеченные ниши установленные.

Старая, потертая электрогитара одного из наших друзей, сейчас — знаменитого рок-музыканта.

По праву знаменитого.

Вполне, то есть, заслуженно…

С автографами, разумеется.

И его личным, и всей его «банды».

Спиннинг, который Димке рекордный таймень в Якутии сломал, рядом — его же, тайменя, голова, над которой поработали хорошие таксидермисты. Они с Русланом вообще-то рыбу большей частью ловят по принципу «поймал — отпустил», но тут, говорит, — блесна слишком глубоко в жабры зашла, все равно погиб бы красавец.

Может, и не врет.

А, может, просто не хватило духу отпустить такой шикарный трофей.

Всякое бывает.

Не мне судить…

…Взяли у стойки по пинте «Гиннесса», уселись за угловой столик.

Гляжу, она потихоньку к народу присматривается.

— Вот это, — говорит, — к примеру, кто?

И показывает в сторону высокого мускулистого мужика в узких с металлической оправой очках и черной клеенчатой бейсболке.

— О, — удивляюсь, — ты сразу в точку попала! Это Денис, живая легенда фанатского движа. Все лучшие спартаковские сайты в рунете — его рук дело. Его рук и его личных денег. Они ведь бесприбыльны, в лучшем случае. По профессии — тоже что-то с компьютерами связанное, я не уточнял. Отличный мужик. Кстати, недавно развелся. Хрен его знает, почему. Хочешь, познакомлю?

Она внимательно и оценивающе вглядывается в одного из моих лучших друзей и через некоторое время отрицательно качает головой.

— Нет, — говорит. — Он такой же, как я. Не стоит…

Понимающе киваю головой.

Я, в общем-то, тоже так думаю.

Но мы же — просто развлекаемся, да?

Или — нет?!

— А это кто? — кивает в сторону двух парней, ведущих бесконечный поединок на единственном в нашем пабе столе с русским бильярдом.

Я делаю большой глоток пива, достаю из пачки сигарету, прикуриваю, разгоняя ладонью мгновенно концентрирующийся над нашим столиком дымок.

— В эту сторону, — смеюсь, — даже лучше не смотри. Это Димка с Русланычем. Ты меня, вроде, конченым женатиком считаешь?! Так вот, по сравнению с этими двумя перцами я просто бог разврата и адюльтера. Хотя ребята — отличные. Димка — мой коллега, рекламщик, а Руслан…

Она смеется:

— Ну, кто такой Руслан, мне рассказывать не надо. Телевизор иногда смотрю. Особенно новостные передачи…

— Узнала, значит? — киваю. — Вообще-то смешная парочка. Димка по убеждениям, в общем-то, нормальный такой русский фашист. Известный. Можно сказать, с репутацией. С прибабахами, конечно, а не из тех, кто погромы организовывает. А Русланыч, дай ему волю, всех нелибералов давно за Можай бы загнал. И они — друзья. Бывает…

— Бывает, — соглашается. — У меня мама с папой всегда ругались по поводу коммунистов и демократов. Папа — ученый, чуть ли не диссидент, мама — секретарь парткома на оборонном заводе. Коммунистка была — фанатичная. А жили — душа в душу. И умерли в один день. Почти…

— Как это «почти»? — удивляюсь.

— Да так, — вздыхает. — Когда папа умер, мама за неделю сгорела. Сердце не выдержало. Инфаркт…

— Прости, — говорю и кладу ей руку на тыльную сторону ладони.

— Да ладно, — морщится. — Я уже как-то привыкла, что их нет. А вон там, в углу, — это что за стерва?

— Нелька, что ли? — хмыкаю.

— Да откуда, — жмет плечами, — мне знать, Нелька она или не Нелька? Может даже совсем наоборот — Зойка…

— И все-таки, — вздыхаю в ответ, — она Нелька. А Нелька — легенда. Так что ты с ней поаккуратнее…

— И чем же, — удивляется, — эта стервоза могла прославиться? Что-то затруднительно разглядеть в ней хоть что-то особенное. Кроме, очевидно, дурного характера, разумеется…

Пару минут молчу, потом делаю знак бармену, чтобы повторил пиво.

— Ты, — спрашиваю, — про стрит-рейсинг что-нибудь слышала?

— Ну, — вскидывается, — не на луне живу. Очень модная штука: гонка по ночным улицам безо всяких правил. Абсолютно незаконная. Бешеный адреналин, наверное. И — машинки красивые. Я кучу статей про них в журналах читала. Там, кстати, говорят, всех мужиков какая-то девчонка молодая обыгрывает уже несколько лет. Даже не представляю…

Я усмехаюсь.

Аккуратно, одним уголком рта.

Чтобы Нелька не заметила.

Я ее, честно говоря, слегка побаиваюсь.

— Вот, — говорю, — она эта самая «девчонка» и есть. Только уже больше года, как не выступает…

— Да ты что? — удивляется. — Серьезно?! Класс!! А почему не выступает?

— Авария, — вздыхаю. — Один из штурманов погиб. Теперь — только в официальных гонках участвует, никакого нелегала. Представляю, что ей пережить пришлось, она ведь тогда даже сознания не потеряла. Подушка безопасности спасла. А парня расплющило прямо у нее на глазах. И, хоть по всем раскладам она абсолютно ни в чем не виновата, гоняться больше не может…

— Ни фига себе, — вздыхает. — Кажется, я насчет нее погорячилась. Ну, в смысле стервы…

— Да нет, — смеюсь. — Насчет стервы — это ты абсолютно в точку попала. Ее в нашей компании, похоже, только собственный муж не побаивается. И то — как знать, как знать. Вон он, кстати, на бильярде играет…

У нее совсем глаза округляются:

— Она что, замужем за Русланом?!

— Да нет, — хохочу. — Рус для этого — недостаточная сволочь. За Димоном. Вот тут уж точно — совет да любовь. В самом, что ни на есть, чистом, можно даже сказать — первозданном виде. Два сапога пара…

— Да, — смеется в ответ. — А у вас тут и вправду обхохочешься…

Жму плечами, с удовольствием принимая от бармена очередные пинты.

— Мы, — говорю, — Даш, такие, какие есть. И, понимаешь ли, очень этим довольны. Даже, можно сказать, гордимся. Иначе, знаешь ли, безумие этого мира непросто переносить…

Она кивает.

— Согласна, — говорит. — А водку тут у вас пьют?

— О, — поднимаю вверх указательный палец, — еще как!

И показываю жестами бармену, чтобы звал официантку.

А то он у нас только пиво носит.

Хотя это тоже, наверное, правильно…

В пабе ей, кстати, очень понравилось.

И ребятам она тоже понравилась.

Может быть, потому, что была подготовлена нашим вчерашним вечерним разговором и не пыталась натянуть привычную маску снисходительного и слегка брезгливого высокомерия.

Наоборот, вела себя как обычная нормальная девчонка.

Да, уже не совсем молоденькая.

Да, со своими тараканами.

Ну и что?!

Мы здесь — все такие.

Нормально…

5.

После того раза она стала бывать в «Хардкоре» чуть ли не каждый вечер. Болтала о пустяках, смеялась.

Не отказывалась от время от времени пускаемого по кругу косячка.

Слушала разные истории.

Пыталась рассказывать свои.

Правда — увы — не очень удачно.

Ну, кому, скажите на милость, из наших придурков интересны истории о том, как она получала образование в МВА или потом трудилась в нефтянке?

Ну ее на фиг, эту нефтянку, если честно.

Своих проблем выше крыши…

…Но слушали, куда уж тут денешься.

У нас у всех тут, в пабе, в принципе, только одно неоспоримое и неотъемлемое право: быть выслушанным.

Даже если слушателю твоя история — ну, просто абсолютно неинтересна.

На том стоим.

Потому что самое страшное в нашей бестолковой жизни, от чего мы бежим, в том числе и сюда, в этот дурацкий паб с идиотским, по сути, названием, — это серое сосущее одиночество, всеми нами не единожды испытанное.

Не дай вам Бог жить в эпоху перемен.

В том числе и в ту, которая выпала нашему поколению…

…А относиться к другим надо так, как ты хочешь, чтобы эти самые другие — относились к тебе.

Вроде бы нехитрая философия.

Но — работает…

Да и девчонка она, если честно, симпатичная.

Таких выслушиваешь, даже если они полную пургу метут.

Можно просто смотреть и кивать.

И глазам приятно, и человеку, глядишь, полегчает.

Хотя бы ненадолго.

Необходимый компромисс, блин, между органами зрения и слуха…

…Вот только одно у нее не получалось.

Определиться.

6.

У нас ведь как — все чем-то «болеют».

Кто — футболом.

Кто — «околофутболом».

Кто — спортивной рыбалкой или альпинизмом, кто — рок-н-роллом, кто — тем же стрит-рейсингом.

Вот и сбиваются, помимо всеобщей тусовочной среды приятных друг другу людей, такие «узкоспециальные» мини-группировки, внутренняя жизнь которых вполне даже интересна всем окружающим, потому как эти компании, разумеется, неоднократно пересекаются.

А она — никак не могла выбрать.

Ну никак.

Рок-н-ролл она попросту не любила.

Такое бывает, ничего страшного.

Рыбалка тоже отпадала — просто по определению. Для того чтобы стать «женщиной-рыбачкой», если ты, разумеется, не жена рыбака, — нужно быть несколько мужеподобной особой.

У Дашки с этим было, слава Богу, было туговато.

С футболом у нее тоже как-то не сложилось.

Нет, она попробовала посетить с нами пару матчей нашего любимого «Спартака», но ей там, на стадионе, было холодно и откровенно скучно.

Может быть, случись наше знакомство в другое время, когда «Спартак» не мучался на отвратительных полях российского чемпионата, а блистал в Лиге Чемпионов, — она бы и «заболела».

Все-таки еврокубки — это очень красивое зрелище.

Но — не повезло…

…Оставался только стрит-рейсинг.

Она вроде как считала, что очень неплохо водит машину, вот и решила попытаться.

А вдруг получится?

Упросила Илью, бывшего Нелькиного штурмана и оруженосца, теперь выступающего самостоятельно, — и он взял ее в челлендж.

Для начала — пассажиром.

Или, как у них говорят, — «овощем».

Тут-то ее и подстерегла самая главная неудача в нашей тусовочной жизни.

Можно сказать — облом.

Полноценный и обстоятельный.

Ага.

Да еще и пришлось трехкратную химчистку Илюхиной «красавицы» оплачивать.

Кто ж знал, что у нее такой слабый вестибулярный аппарат?

Это, извините, не тренируется.

А ночная уличная гонка — это вам не поездка на дачу и даже не прогулка с ветерком по сверкающей огнями столице.

Они там такие виражи по узеньким кривым переулкам закладывают, да на таких скоростях, что и здоровенные мужики перед гонкой таблетки от укачивания горстями хомячат по полной программе.

И стимуляторами запивают, чтобы внимание концентрировать.

В общем — таких не берут в космонавты.

Таких, как она, в смысле.

А, может, и слава Богу.

Слишком уж она легко ко всему этому относилась…

А этим делом — как, кстати, и «околофутболом» — просто «увлекаться» нельзя.

Этим можно только жить.

А как только перестаешь мучиться в ожидании следующего челленджа или акции — надо немедленно уходить, уступая место другим.

Новым.

Голодным до адреналина.

Потому как это — отнюдь не «экстремальные виды спорта», в которых, все-таки, несмотря на весь риск, слишком много условного, театрального.

Эрзацного.

Это — сама жизнь.

С кровью и с «мясом».

Путь воина, а не алхимика или созерцателя.

Необходимая химия в организме.

Жесткач.

Вот и прибилась она в конце-концов к той части тусовки, которая ищет в нашей среде исключительно развлекухи.

Смотрят гонки, слушают байки ребят из «фирм», ходят на престижные концерты наших и не только наших рокеров, рассматривают фотографии с рыбалок, а потом подрываются и едут куда-нибудь в ночной клуб, где жрут экстази, нюхают кокс, курят кальян, танцуют и веселятся.

Есть у нас и такие.

Их, конечно, слегка презирают.

Но не гонят.

А что делать?!

Нормально.

Мы ведь — тоже не ханжи.

И тоже развлекаемся… гкхм… по-всякому.

Просто у нас это никогда не заслоняет главное.

А главное — у каждого свое.

Личное.

Так и живем.

Тоже, в принципе, жизнь.

Но какая-то, блин, с моей точки зрения немного пустоватая…

…Потом она начала пропадать, и я не видел ее неделями.

Потом пропала совсем…

7.

А тут как-то захожу в паб — сидит.

Причем, в середине дня.

Когда там фактически никто не бывает из завсегдатаев.

Так, клерки из соседних офисов бизнес-ланч переваривают.

Я б и сам не зашел, да с Ленкой договорился пораньше встретиться и на дачу вместе поехать — конец лета на дворе, у нас там куча дел совместных, — а она не смогла.

Сама настаивала на этой поездке дурацкой, и не смогла.

А я уже всю вторую половину дня под эту хрень переписал.

Дура.

Обещала вечером все дома объяснить.

Ну-ну…

Причем, умудрилась позвонить и проинформировать меня об изменении наших общих планов только тогда, когда я уже не только со всеми своими делами раньше, чем планировал, расквитался, но и с работы свалил.

Не возвращаться же?!

Вот и приперся в «Хардкор» пораньше, вдруг кого встречу, посидим, за жизнь потреплемся.

Хоть отвлекусь чуть-чуть от всей этой беды, глядишь — и на жену вечером орать не так сильно буду.

Ага.

Встретил.

Дашку, чтоб ее…

Сидит смурная, под глазами — круги, волосы какие-то давно нечесаные. Руки подрагивают.

И коньяком заливается потихонечку.

Ни фига себе, думаю.

Взял у бармена пинту «Гиннесса».

Подсел.

— Привет, — говорю.

— Привет, — улыбается.

— У тебя, — спрашиваю, — все в порядке? А то, извини, но выглядишь как-то странно…

Опять улыбается.

И тоже странно как-то.

Нормальные люди так не улыбаются.

— У меня, — отвечает, — все отлично. Я только, считай, жить начала. Спасибо тебе, что мир открыл…

И чмокает меня в щеку.

Что-то здесь не то, думаю.

Присмотрелся повнимательнее, потом взял ее за руку и резким движением закатал длинный рукав джемпера.

Да.

Так я и думал.

«Дорога».

— Ты что, — говорю, — дура, творишь-то?! Это тебе — не травка и даже не кокс. Кокаин, по сути, не сильно вредней алкоголя. А это — смерть. Просто смерть. И учти — очень и очень скорая…

— Да ладно тебе, — блуждает улыбкой. — Чушь все это. Если не передозировать, то можно жить долго. Вечно. Знаешь, какая она, вечность?! Она — сияет! И там — очень холодно и красиво…

Меня передернуло.

Вежливо попрощался, расплатился с барменом и свалил.

Даже пива не допил.

Вот ведь, блин, зараза какая случилась-то, думаю.

И как мне теперь с этим жить?

Не знаю.

Просто не знаю…

8.

А тут еще осень началась.

Самое мое нелюбимое время года.

Не знаю уж, что в нем все эти поэты находят, а для меня оно — простое и тупое напоминание о неизбежности смерти.

Это, знаете ли, — листьям и деревьям по фигу, они все равно весной снова родятся.

А я?!

Что-то, блин, как-то сомнительно.

И не говори…

Вот и ходишь, гуляешь по парку каждый вечер.

Все никак не можешь воздухом перед зимой надышаться.

А листья все падают и падают.

Если стоит безветренная погода, то иногда даже слышно, как их черенки щелкают, когда отваливаются от ветвей.

И тогда я думаю, что все-таки, наверное, здорово быть не листом, а веткой, которая знает, что весной на ней распустятся новые листья.

И именно из-за этого знания так снисходительна.

И так равнодушна.

Тьфу.

Опять на лирику потянуло…

А куда деваться?!

Когда вокруг такая прозрачная осень, и где-то по этой осени бродит сбившаяся с дороги девчонка.

И надо бы — бежать, спасать.

А как ее спасать, если она сама этого не хочет?!

Идиотизм какой-то, если совсем честно.

Ага…

9.

Нет, я, разумеется, с ней еще несколько раз встречался, пытался разговаривать.

Предлагал с хорошим доктором познакомить.

Один раз даже вывез в горы, есть у меня неподалеку от Сочи один любимый отельчик.

Ленка в Германию к друзьям свалила, как раз время свободное образовалось.

Ходили, гуляли, разговаривали обо всем.

Книжки на террасе читали, в пледы закутавшись.

Глинтвейн пили.

Шашлык ели у горной речки.

Вроде бы — все поняла.

А потом — просто сбежала.

Я с утра ей в номер позвонил — тишина.

На ресепшн спустился, а там — записка: извини, Глеб, у меня дела. Туда-сюда, вечером позвонили, надо было срочно улетать…

Бесполезно, короче…

Спасать можно только того, кто сам хочет спастись…

Напился вечером в одиночку, а утром плюнул на все, поехал в аэропорт и тоже вернулся в Москву.

Я что ей, муж что ли?

Сват, брат?

Или того хуже — сторож?!

У самого проблем выше крыши.

На фирме — неплатежи косяком, заместитель явно наладился стучать акционерам, местечко подо мной высвободить под свою жирную задницу хочет.

Ленка бесится.

Сын от первого брака совсем от рук отбился, бывшая жена чуть ли не через день звонит, требует, чтобы переговорил с парнем.

И нужно обязательно все эти траблы решить в самое ближайшее время, потому как через три недели — кровь из носу лететь в Астрахань, закрывать рыбацкий сезон, а то я его уже и так в этом году фактически пропустил.

Так что — хотя бы на закрытии отметиться.

Нет, я, конечно, не такой сумасшедший рыбак, как те же Димон с Русланычем. Обычный задолбавшийся вдрызг менеджер, которому надо время от времени глотать хотя бы немного свежего воздуха…

Попить с хорошими людьми вкусной водочки на природе.

Это — как в фитнес-зал ходить в почти ежедневном режиме.

Надо, и все тут.

Иначе — сдохнешь очень быстро.

И кому, спрашивается, от этого будет хорошо?!

Так что извините — пусть сама выбирается.

Взрослая девочка…

10.

А через пару недель она мне сама позвонила.

Голос дрожит.

— Ты мой адрес помнишь? — спрашивает. — Приехать можешь?! Помощь нужна…

— Хорошо, — говорю. — Выезжаю…

Долетел быстро, Москва пустая.

Выходной.

Открывает.

В каком-то халате.

Когда-то, видимо, дорогущем.

А теперь уже, хрен его знает, сколько времени не стиранном.

Волосы — аж сосульками висят.

В квартире — бардак неописуемый.

…Прошли на кухню.

— Чаю, — спрашивает, — хочешь?

— Ага, — ухмыляюсь. — Ты меня, конечно, в этот бардак специально пригласила, типа чайку попить. Какой, кстати, сорт собираетесь мне предложить, сударыня?! Я же вижу, как тебя ломает. Давай, выкладывай, чего надо-то?!

Вздыхает.

— Глеб, — говорит, — дай долларов пятьсот. Я знаю, у тебя есть. А то ломает, сил нет никаких. Я бизнес сейчас продам, верну. Ну, не сейчас, скоро, его же, блин, так быстро не продашь. Но ты же подождешь, да? Ведь подождешь, правда?! Или — квартиру. Продам, в смысле. Могу даже тебе, если возьмешь. Хорошая квартира, ты знаешь, дорогая. Доза нужна срочно, а то умру…

— Ага, — говорю. — Сейчас. Побежал я уже твою халупу покупать. Впереди собственного визга. Еще сейчас знакомых позову, тендер объявишь. Тут у тебя, дорогая, уже даже на стенах говно ровно на два пальца наросло. А может, и больше. В смысле — толще. Культурный слой, так сказать. Я лучше пока тебе в долг дам, только, уж ты извини — немного, чтобы ты чуть-чуть в себя пришла, и с тобой хотя бы разговаривать можно было по-человечески. Потому как в настоящий момент это совершенно бесперспективно. А по-русски говоря — глупо. Только водителя позову. А ты пока одевайся, только давай уж как-нибудь поприличнее. И душ прими обязательно, голову вымой. Шмотки-то чистые есть в наличии?! А то у меня с собой денег нет. Но ты не расстраивайся. Тут недалеко ехать…

— Хорошо, — вздыхает. — А ты сам не можешь никак привезти?

— Никак, — качаю головой. — Времени нет совсем, дел по горло. Ты же до вечера ждать не будешь?

— Нет, — вздыхает. — Просто не смогу…

Пошла, быстренько помылась, переоделась.

Тут и водитель мой поднялся.

А я ему, пока она там в ванной ковырялась, ситуацию объяснил.

И что делать, сказал.

Этому человеку я полностью доверяю, он со мной уже больше десяти лет работает.

Фактически член семьи.

Вовка понимающе усмехнулся и только головой покачал, оглядывая царящий вокруг бардак.

Он ведь бывал у нее раньше, отвозил пару раз по моей просьбе. Тогда тут все по-другому было.

А я пока номер один телефонный набрал.

По мобильному.

Чтобы ждали.

Спустились мы вниз, поехали.

Володя тут же двери заблокировал.

Так, на всякий случай.

Доехали быстро.

Тут я не соврал.

— Это ты куда меня привез? — спрашивает подозрительно.

— Да так, — отвечаю, — в одно место. Сейчас тебе укол сделают, ломку снимут. Не везти же тебя за деньгами в таком виде…

Она как про укол услышала — аж зашлась.

— Точно сделают?! — спрашивает с надеждой.

— Точно, — успокаиваю. — Не герыча твоего разлюбезного, разумеется. Это больница все-таки. Какую-то специальную медицинскую фигню, которая ломку снимает. Я в этом не разбираюсь ни фига, если честно…

— Знаю, — кивает, — о чем ты говоришь. Мне пару раз приносили эту гадость. Правда, помогает. Хоть и не вштыривает, а почему-то помогает. Правда, ненадолго. Пойдем скорей…

— Пошли, — жму плечами и поворачиваюсь к водителю. — Вов, двери разблокируй, пожалуйста…

В общем — сдал я ее туда.

В эту самую непростую больницу.

С потрохами.

Игорь, приятель мой близкий, — нарколог опытный.

И психолог великолепный.

От него не сбегают.

Таких пациентов лечил — пристрелили бы уже за одно случайное упоминание фамилии.

Единственная беда — ну, очень дорогой.

Но это уже — не ее проблемы.

Мои.

Вот ведь, блин…

Не было у бабы заботы — купила себе порося…

И на фига мне все это, дураку, надо?!

Почему любое, даже из самых благих побуждений, мое вмешательство в чужую человеческую жизнь обязательно должно приводить к таким самым что ни на есть говенным результатам?!

Почему я потом за это должен платить?!

Ну, почему?!

11.

…Я ее иногда встречаю, когда иду заниматься в клуб, а она бегает по дорожкам сквера возле своего элитного комплекса.

На фитнес она больше не ходит.

Нельзя.

Она так почему-то сама решила.

Игорь избавил ее от наркозависимости, но вот от СПИДа у нас пока что не лечат.

И не только у нас, к сожалению.

Нигде.

Хотя у нее — пока еще не СПИД.

Она просто ВИЧ-инфицирована, и если будет следить за собой, вовремя делать необходимые процедуры и заниматься спортом, то может прожить еще довольно долго.

Может, еще и нас всех переживет.

Денег на очень дорогие лекарства, по крайней мере, у нее пока что, слава Богу, хватает.

Бизнес, который она так старательно создавала всю свою прежнюю, «зафутляренную» жизнь, за время ее «кувыркания», конечно, пошатнулся.

Но устоял.

А там, глядишь, и изобретут когда-нибудь все-таки эту чертову вакцину.

По крайней мере, она на это очень надеется.

Она по-прежнему отлично выглядит.

Подтянута, улыбчива.

Много читает.

Смотрит все новые фильмы, часами слушает свою любимую классическую музыку.

В последнее время к ней прибавился джаз.

Короче — живет.

Вот только друзей у нее, кроме меня, — наверное, и нет.

Да что там друзей — даже просто знакомых.

Девушка гордая.

Да и я ее, честно говоря, в последнее время как-то слегка сторонюсь.

Слишком уж неприятным напоминанием она выглядит.

Глядишь на нее и понимаешь, что вечно балансировать на краю уже не получится.

Когда-нибудь эту самую проклятую черту — все равно переступишь.

Хотя как-то раз — расчувствовался.

День уж слишком необычный выдался, светлый какой-то необычайно, такие только во время предзимья и бывают.

Она бегала.

Я возвращался из клуба.

— Привет.

— Привет.

— Как дела? — спрашиваю.

— Да как обычно, — кивает.

— Пойдем, — говорю, — по набережной прогуляемся?

— С удовольствием, — улыбается. — Только давай я быстренько домой поднимусь, пуховик накину, а то разогрелась прилично. Простужаться не хочется, особенно в моей ситуации. Приличную нагрузку сегодня дала, километров семь в хорошем темпе, да еще — с ускорениями…

— Конечно, — говорю, — накинь. Я тебя здесь подожду.

— Я быстро, — смеется.

— Не сомневаюсь, — улыбаюсь в ответ.

…Она, кстати, действительно быстро обернулась.

Пошли гулять.

Идем.

Я курю, она ладошкой в пушистой варежке свежий снег с гранитного парапета задумчиво собирает.

Раскрасневшаяся.

— Тебе, — спрашиваю, — Даш, как, не страшно?

— Конечно, — вздыхает, — страшно. А ты попробуй, узнай, каково это — жить, зная, что где-то в тебе свернулась клубочком и дремлет твоя будущая смерть. Может быть, пока что маленькая, как котенок. Но — уже в тебе. Впрочем, это и тебя, Ларин, касается, и вас всех, а не только нас, ВИЧ-инфицированных…

— Какая же я все-таки сука, — вздыхаю.

— Это еще почему?! — удивляется.

— Да если б, — закусываю губу, — я тебя тогда не встретил…

Она как-то очень странно на меня посмотрела.

— Дурак ты, — говорит, — Глеб. Был дураком, дураком и помрешь, наверное. Кем бы я была, если бы жила как прежде?! В той самой моей оранжерее, которую всю жизнь строила?! Животным?! Да нет, даже не животным. Растением. Причем декоративным, которому требуется специальная среда обитания. А так — у меня теперь хотя бы смысл жизни появился.

— Эт-то как-кой эт-та смысл?! — заикаюсь.

— Да хотя бы — просто бороться со смертью. Ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Не давая ей, старой карге, никакой поблажки. Понимаешь?!

Мотаю башкой, хватаю рукой в перчатке пригоршню снега, растираю докрасна пышущее жаром лицо.

— Нет, — кривлюсь, — не понимаю! Да в Гондурасе я видал такой «смысл», в рот его и в жопу, вместе с Никарагуа!

— Ну, — усмехается, — у тебя-то — и такого нет…

…Ох, как я нажрался в тот вечер.

До блевоты в обнимку с унитазом, чего со мной, наверное, со студенческих лет не случалось.

Бог его знает, почему, кстати.

Наверное — обиделся…

12.

Вот и сейчас все как-то неправильно получилось.

Игорь, мой финансовый, честно уехал в контору, вкалывает там, как заведенный, ради моего и своего блага. А я проплыл километр в бассейне, попарился в сауне, а потом вышел и неожиданно понял, что никуда сегодня не поеду.

Просто не могу, и все.

Ни в контору, где, вроде как, по словам Игоря, обязательно требуется мое срочное присутствие.

Ни домой, где разгуливает по моему огромному письменному столу мудрый пожилой черный кот и ворочается в спальне теплая и любимая Ленка, — тоже не поеду.

И к Дашке не пойду.

Хотя она, наверное, будет рада.

И тут же начнет хлопотать на кухне, кормить меня своими обалденными фруктовыми салатами и поить каким-нибудь сверхполезным для моей нервной системы зеленым китайским чаем.

Тут — рядышком.

Минуты три неторопливым шагом.

А я — не пойду.

И на дачу не поеду.

И в наш паб.

А просто буду тупо сидеть в машине.

И смотреть, как насмерть бьются о лобовое стекло крупные хлопья тяжелого мокрого снега.

Что-то во мне, похоже, сломалось.

Хорошо бы еще понять — что именно.

И — что именно хорошо…

Неправильно живем

…Поразительные, конечно, иногда человеческие особи нам по этой жизни попадаются.

Просто поразительные.

И совпадения иной раз такие случаются, что ни один мастер оригинального жанра не придумает.

Вот сколько живу — столько и удивляюсь…

Мне несколько дней назад шеф велел одного чудака на вокзале встретить да в гостиницу отвезти.

Врать не буду, так и не понял, чиновник он какой или бизнесом занимается, их сейчас и не разберешь.

Одно понятно, если шеф для него лучшую тачку из гаража выкатил.

Шишка столичная.

Ага.

Ну, встретил.

Все, как положено.

Шмотки помог до машины отнести, усадил.

Шмоток у него, кстати, немного было, сразу видно, что командировочный, а не отдыхать приехал.

И морда загорелая.

Значит — уже отдыхал.

Ну, да мне-то что?!

Мое дело: привезти-отвезти.

Да беседой в дороге занять, про город рассказать, если потребуется.

Где у нас тут, типа, лучшие магазины с ресторанами.

Ну, и пляжи, конечно, куда же без них.

Море все-таки.

Нам-то, местным, оно, уж простите, настолько по барабану, что и купаемся-то, в лучшем случае, раз в год, да и то по великим праздникам.

Ежели местной чачи как следует пережрать, извини, уважаемый, — тут не только в море, тут и на пальму полезешь.

Не перевелись еще умельцы, ага.

Ну, так вот…

Меня в этом типчике сразу что-то насторожило.

Легкость какая-то, я бы даже сказал — легкомысленность.

Контактность, чинам и званиям не соответствующая.

И походочка такая.

Специфическая.

На носок.

Мне в этом смысле-то баки втирать не надо, я простых людей давно уже не вожу.

А такие вот, как этот, — они, уж поверь, самые хреновые из всех возможных начальников.

Это, извини, как арматуру какую или другую дуру железную бархатной тряпочкой как следует обернуть: с виду-то гладко, но как засандалит промеж рогов — только давай, успевай уворачиваться…

…Ну, да ладно.

Едем, значит.

Словечками разными перебрасываемся, я на дорогу смотрю, он тоже, большей частью, за окошко посматривает.

А там — красота.

Утро раннее, роса еще даже не везде на пальмовых листьях высохла.

Солнце — желтое, море — синее, горы — зеленые, а сверху белыми шлемами с черной графикой скал прямо в небо упираются.

И самое главное — свежо пока что.

Я даже кондиционер в машине не включал, стекло только чуть-чуть опустил, чтобы ветерок по салону прогуливался, и — вполне достаточно.

Едем, короче.

И тут он вдруг говорит, что ему, видите ли, хочется пива.

Кружку.

Или две.

Хорошего и холодного.

А уже только потом — в гостиницу.

Так что — надо бы отвезти куда, в подходящее для этих целей местечко.

— Шефу твоему, — говорит, — я, если надо, сейчас с мобильного наберу. Решу все вопросы, не переживай.

— Да зачем? — жму плечами. — Он и так велел, чтобы любой, значит, каприз. Ну, в пределах разумного, разумеется…

— Не ссы, — ржет, — я не гомик. Да и другие привычки тоже в рамки приличия вполне себе даже укладываются…

Ну, смеемся — теперь уже вместе.

Но только внешне.

Внутри — я морщусь.

Потому как он мне нравиться начинает, а это, знаю — неправильно.

Я просто однажды в одном фильме как-то слышал, как один киллер другому говорил, что это неправильно, когда у тебя с клиентом начинают возникать какие-то человеческие отношения, работать потом тяжело.

Я, хоть и не киллер вообще ни разу, но — тоже под каждым словом подпишусь.

Особенно, если клиент в каких-то специальных отношениях с твоим собственным начальством состоит, видимо, вполне себе доверительных.

Брякнешь сдуру что не то, или одному или другому. И жди потом, с какой стороны прилетит.

Прилетит-то — по-любому.

Ага.

Угадаешь — может, и увернешься.

Не угадаешь — жила была девочка, сама виновата.

Твои дела…

А где я еще в этом городишке такую работу найду?!

На военную-то пенсию — особо и не проживешь.

Особенно если учитывать, что еще и жена молодая.

А тут — и зарплата тебе, и чаевые.

Иной раз за день только «чая» баксов двести домой привезешь, особенно, если сезон, и возишь туда-сюда не таких вот, как этот, командировочных, а вполне себе расслабленных отдыхающих.

Можно жить…

Ну, развернулись, поехали.

И вдруг я понимаю, что придется с ним в эту пивную, куда я его привезу, идти. Настроение у него такое, я это давно чувствовать научился. Да и шеф велел с него пылинки сдувать.

Вот ведь, бля…

Ладно.

Не в первый раз замужем.

Справимся…

Так и есть.

Как приехали, он меня с собой внутрь позвал.

Отказываться, понимаю — нельзя.

Ну, что поделаешь.

Зашли.

Сели на открытой веранде, он пива себе заказал, я кофе, сидим, на море любуемся.

И вдруг — меня как кувалдой по голове.

— Ларин, — спрашиваю, — ты зачем усы-то сбрил?

И сам себе рот зажимаю, да только — поздно уже.

— Замполит?! — смотрит на меня совсем даже не удивленно. — А я-то думаю, че это у тебя рожа такая подозрительно знакомая…

Мы с этим бойцом друг друга — совершенно искренне ненавидели.

Столичный хлыщ.

Снайпер.

Я вообще тогда москвичей очень не любил.

А этого — особенно.

Хотя усы у него и вправду были знатные.

Всем усам усы.

Даже кавказцы завидовали.

И вправду — зачем только сбрил?!

Совсем другое лицо…

— А что ты здесь-то? — удивляется, выгибая правую бровь домиком. — Ты ж вроде природный хохол. Западенец. Причем — упертый. Сам же про себя рассказывал: изо Львова, мол, и военное училище там заканчивал. Я, грешным делом, думал, ты уже там, у себя, — генерал…

Я морщусь.

— Видишь, — кривлюсь, — Ларин. И ты иногда ошибаешься. Я не там, а тут. И не генерал, а обычный военный пенсионер. А вот ты как раз, похоже, — генерал…

Он сначала хмыкает, потом прикуривает.

Узнаю брата Колю.

Всегда был себе на уме парнишечка.

Ой, всегда…

— В некотором смысле, — соглашается спокойно, — похоже, что и генерал. А твоему шефу я сейчас все-таки позвоню. Скажу, что сегодня тебя забираю на весь день, а назавтра пусть присылает другого водителя. Потому что это как-то неправильно будет, если ты меня возить станешь. Не по-людски. Согласен?!

— Согласен, — шиплю сквозь зубы.

Надо же.

Какие мы… м-м-м… тактичные.

Но все равно — молодец, чего уж там…

Другой бы мог и поглумиться, и посчитаться.

Крови-то я у него в свое время, чего уж там, — немало попил.

Было за что.

Ага…

— А сегодня-то, — спрашиваю, — что делать будем?

— А сегодня, — кривится, — ты мне, замполит, расскажешь, как так получилось, что боевой офицер возит за деньги всякую шушеру в заштатном курортном городишке. Потом мы с тобой выпьем третий тост, и ты отвезешь меня в гостиницу. А потом — каждый по своим делам. Я, к примеру, собираюсь размышлять о том, почему мы все так, сука, неправильно живем. А ты — как хочешь…

Теперь уже я закуриваю.

Своих-то сигарет не взял из машины, пришлось к нему в пачку лезть.

Причем без спроса.

Просто как-то даже не сразу и сообразил.

Дела…

— Да какой, — морщусь, — из меня боевой офицер. Правильно ты сказал: замполит. А на море решил уехать, еще когда нас, помнишь, в горах накрыли. Вы тогда с молодым, с земляком твоим, все мечтали море снова увидеть. А я вдруг понял, что на море вообще ни разу не был. В жизни. Вот и дал себе зарок. Помнишь?

— Помню, — кивает спокойно. — Убили тогда Лешку. А меня кто, кстати, вытащил? Ты?

— Я, — вздыхаю в ответ. — Тяжелый же ты, сука, тогда был…

— Я и сейчас нелегкий, — ухмыляется. — Извини, я отойду позвонить…

Ну, отошел.

Чтобы при мне, значит, не разговаривать.

Еще раз говорю — тактичный.

Ага.

Поговорил, вернулся.

— Договорился я с твоим шефом, — кивает. — И водки заказал. И пива еще, теперь уже нам обоим. Только мы все-таки давай сначала, до «третьего», до поминального — другой тост поднимем.

— Давай, — жму плечами. — Ты только скажи, какой.

— Да легко, — закуривает. — А выпьем мы с тобой как раз за то, что неправильно живем. Понимаешь, замполит?! Тут ведь ключевое слово — не «неправильно». Тут ключевое слово — «живем»…

…Хорошо еще, что нам пиво очень вовремя принесли.

А то бы я, наверное, сдуру — точно расплакался.

Вот ведь, как оно бывает, думаю.

Неправильно живем…

Святой источник

Сашка — языкастый, хитрованистый и слегка хамоватый егерь одной из любимейших моих рыболовных баз в верховьях Волги, на самой границе Московской и Тверской губерний, своими руками срубил в лесу часовенку.

И какую часовенку!

Загляденье!

Из ровных, тщательно ошкуренных бревен, одновременно и крепенькую как гриб, и — летящую, темную на фоне светлого северного неба.

Сам, на скудную егерскую зарплату, покупал лес, сам тщательно выбирал, сам рубил, сам шкурил.

И все — молчком.

Я б и не узнал, если б другие егеря не сказали.

Причем поставил ее так, что на машине — не подъехать. Только пешком, километров пять по тропинке в гулком сосновом бору.

Подальше от докучливых людских глаз.

Как он туда эти бревна таскал — просто ума не приложу…

Но — построил.

Стоит.

— Как тебе это в голову-то пришло? — спрашиваю, нарезая крупными ломтями дорогую по их меркам московскую колбасу на закуску.

Он в это время чеснок чистит да хлеб кромсает.

Отловились нормально, с десяток неплохих судачков завалили, можно и перекусить под сто грамм.

Ну, или не под сто…

Как получится…

— Да не знаю, — жмет плечами в ответ. — Торкнуло что-то…

— Нормально, — говорю, — тебя торкнуло…

Молчит.

Только посапывает.

…Нарезали, разлили по первой, выпили.

Я закурил, он бутерброд с колбасой себе наладил.

Вечер, речка.

Мы в лодке сидим.

За коряжник привязались, чтобы течением не унесло.

Волга — она такая.

Только с виду спокойная…

Сейчас перекусим, с часок на вечерней зорьке блесны помакаем, да можно и на базу возвращаться.

— Понимаешь, — говорит, дожевывая, — источник там. Ну, родник. В воде вроде ничего особенного, а журчит — хорошо. Я как-то кабана гонял, ну, и набрел на него. Попил водички, посидел, послушал. Хорошо. Ну, и дальше побежал…

Замолкает, потом начинает хлопать себя по карманам.

Протягиваю ему пачку сигарет и, пока прикуривает, — разливаю по второй.

— Ну, и что дальше? — спрашиваю.

— А ничего, — снова жмет плечами. — Потом еще раз туда пришел. И еще… Давай выпьем, что ли?

— Давай, — говорю.

Выпили, помолчали.

— Ну вот, — говорит через некоторое время. — Так и стал туда ходить. А потом думаю: чего-то здесь не хватает. Прикинул — церковка бы хорошо тут стояла. Душевно…

— Часовенка, — поправляю.

— А, ну да, — вздыхает. — В церкви поп быть должен постоянный. Значит — часовенка. Мне говорили уже, до тебя…

— И что, — спрашиваю, — так все сам и придумал?

— Ну, — отвечает, — сам. Кто ж мне подскажет-то?

— Нормально, — качаю головой.

— Вот и я так думаю…

Это он уже так.

Для поддержания разговора.

…Выпили по третьей, закурили.

— Значит, сам? — переспрашиваю.

— Сам, — отвечает.

— А ты хоть знаешь, — смеюсь, — что она у тебя получилась в полном соответствии со всеми канонами русского средневекового деревянного зодчества?

— Откуда мне знать, — удивляется. — Я и в Богато не верю…

Во как, думаю.

Ничего себе…

— Ладно, — говорю. — Давай еще по одной, да и пошли ловить дальше. Что-то мне подсказывает, что судак нынче вечером хорошо на бровках бить будет…

— Да похоже, — кивает. — Его погода…

Разлили.

Зажевали бутербродами с колбасой и свежим деревенским чесноком, и он, отвязав лодку от коряги, стал аккуратно выгребать веслами на стремнину.

Здесь, в коряжнике, мотор-то не особо заведешь, винт можно в две секунды убить.

Жалко.

А я ящик свой открыл, приманки смотреть.

Тут ведь тоже думать надо, что ставить.

Погода-то она хоть и его, судачиная, но и от рыбака тоже многое зависит.

Реку чувствовать надо.

Сижу, поролонки перебираю, волна плещет, в кустах подъязки играют, Сашка на веслах пыхтит.

Вечер как вечер.

Обычный.

Река как река.

А за поворотом, потом пять километров пешком по узкой лесной тропинке, журчит обычный лесной родничок и рядом с ним часовенка стоит свежесрубленная.

И откуда только, думаю, что берется…

Орхидея в мотоциклетном шлеме

Ресторан отеля «Хайят»

Беру бутылку «Наири», бокал, блюдечко с порезанным лимоном и выхожу на террасу. У этого ресторана на последнем этаже «Хайята» есть одно неоспоримое преимущество: свободный выход на оборудованную под летнюю веранду крышу и столики на ней.

Но мне сейчас плевать на столики.

Ставлю добычу прямо на перила, наливаю себе коньяку, закуриваю и смотрю на лежащую внизу старую Москву.

В голове — ровным счетом ни одной мысли.

Только глухой, гнетущий депресняк.

Плохо мне…

— Извините, извините, — щебечет сзади испуганно восточного вида официантка. — Это очень дорогой коньяк…

Поворачиваюсь, вскидываю удивленно бровь.

— Я что, — спрашиваю, — похож на человека, которому нечем заплатить за бутылку коньяка?

Смущается.

— Да нет, что вы. Но…

— А какие еще в такой ситуации могут быть «но»? — кривлюсь уголком губ. — Я — покупаю, вы — продаете. Лучше принесите-ка мне еще чашечку кофе. Двойной эспрессо, без сахара.

Еще больше смущается и убегает.

Наверное, хорошо любить восточную женщину.

Покорную, понимающую.

Млеющую от любого, даже самого незначительного знака внимания…

…Не знаю, не пробовал.

Подхожу к ближайшему столику и забираю оттуда пепельницу.

Просто швырнуть окурок вниз — скотство.

А до него нельзя опускаться ни при каких обстоятельствах.

Наливаю следующий бокал, закуриваю следующую сигарету. На улице становится прохладно.

Вечер.

Внизу — море огней.

Машины едут.

Чей-то подгулявший хохот.

Кстати, не люблю громко смеющихся мужчин.

Хотя — плевать…

…А вот и официантка.

Принесла кофе.

Сменила пепельницу.

— Может, вам столик сюда поставить? — спрашивает.

— Не надо, — говорю. — Мне и так хорошо…

В этот момент открывается стеклянная дверь, и я невольно фокусирую взгляд на вошедшем человеке.

Темные джинсы, серый свитер.

Темные, взъерошенные волосы.

Русланыч.

Нашел все-таки…

…Ну и ладненько.

Киваю на него официантке и говорю, чтобы принесла еще один бокал. И чашечка кофе тоже не помешает.

Рус становится рядом, достает из моей пачки сигарету.

Прикуривает.

Стоим.

Молчим…

…Наконец он не выдерживает.

— Слушай, — говорит, — Дим. Что с тобой происходит-то?!

Жму плечами, выплескиваю в рот остатки коньяка из бокала, наливаю новый.

— Да так, — отвечаю. — Обстоятельства…

Он вздыхает и недоуменно крутит головой.

— Она же к тебе вроде вернулась? — спрашивает.

Опять жму плечами.

— Физическая оболочка — да. Насчет остального можно поспорить…

Молчим.

Официантка приносит Руслану пустой бокал и плещет в него «Наири».

Все-таки — замечательный коньяк.

Густой и в то же время какой-то легкий.

Неуловимо грустный.

Как, наверное, и сама армянская земля.

Не знаю, я там никогда не был.

Странно, почти весь мир вдоль и поперек изъездил, а в Армении — никогда не бывал. И вряд ли уже теперь когда буду.

Хотя с другой стороны — на фиг она мне сдалась, эта Армения?!

Мне и их «Хайята» до конца жизни за глаза хватит…

— А зачем сюда ходишь постоянно? — спрашивает Руслан. — Вы ведь здесь тогда с ней расставались. Себя помучить?!

Задумываюсь.

— Да нет, наверное, старый, — отвечаю. — Склонности к мазохизму я за собой как-то никогда не замечал. Просто, знаешь, — для того, чтобы рану залечить, ее сначала чистят. Иначе — никак не получается…

— Машка-то знает, что ты сейчас здесь? — спрашивает.

— Откуда? — кривлюсь. — Она сейчас в Бельгии, на каком-то стрит-рейсерском фестивале тусует…

— А ты — здесь пьешь, — кривится в ответ.

— А я здесь пью, — соглашаюсь.

Молчим.

Я закуриваю, он разливает.

Чокаемся.

Где-то так…

— И при этом никого не хочешь видеть? — спрашивает.

— Тебя ж не гоню, — усмехаюсь в ответ.

— Попробовал бы, — улыбается в ответ он.

И снова тишина…

…Ну, как тишина.

Просто шум большого города — он уже не шум.

Фон.

А мы — молчим.

Только время от времени вспыхивают чуть поярче, освещая наши лица, тусклые огоньки сигарет.

Коньяк заканчивается, мы заказываем еще одну бутылку и наконец-то садимся за столик.

Официанты ходят мимо нас на цыпочках.

Еще бы.

Эти два странных мужика в непривычных для восточных людей неярких свитерах уже вылакали одну бутылку самого дорогого коньяка в их недешевом даже по столичным меркам ресторане.

И заказали вторую!

А может, и третью закажут…

…А может — и закажем.

Кстати.

А то на улице уже совсем завечерело…

— Да хорош, старый, — говорит Руслан. — Ты же знаешь, жизнь — как зебра. Одна полоска черная, другая белая. Должно же это дерьмо когда-нибудь да закончиться…

Я делаю последнюю, самую глубокую затяжку и тушу сигарету в пепельнице.

— Знаешь, — говорю, — Русланыч. А как быть, если ты между этих самых полосок застрял? Какой там цвет, говоришь? А? Вот то-то и оно…

Он качает головой.

— Так что, ты думаешь, у вас — никаких шансов все склеить? — спрашивает.

Вздыхаю.

— Склеить, — говорю честно, — вообще никаких. И никогда и не было. Да и заново все начать тоже… гкхм… проблематично. Хотя как раз в этом направлении какой-то небольшой просвет имеется. Маленький, правда. Но все одно лучше, чем совсем без него…

— И что? — снова спрашивает он.

— А ничего, — жму плечами. — Помнишь, у кого-то: «Пока живу — надеюсь»? А вот у меня — в точности наоборот. Пока надеюсь — живу…

Он морщится и качает головой.

— Какой же ты все-таки дурак, — говорит, — Дим. Прям как китаец какой. Сначала создаешь себе адские трудности, потом их с успехом преодолеваешь. Стоило прожить с женщиной одиннадцать лет, чтобы понять, как ты ее на самом деле любишь, только после того, как она от тебя ушла…

— Если преодолею, — усмехаюсь, — ты даже представить себе не можешь, что будет. Я ведь даже душу дьяволу за это пообещать не могу. Потому как моя душа и так мне ни фига не принадлежит…

— Да это-то я как раз хорошо понимаю, — морщится он. — Только это всего лишь навсего — пустой треп. А тут надо что-то делать…

— Сначала, — хмыкаю, — нужно понять, что именно…

— Согласен, — улыбается. — Ничего, разберешься. Ты ведь — мужик, в конце-то концов. А пока давай, выпьем…

— Давай, — соглашаюсь.

Мы разливаем и чокаемся.

Потом опять.

И опять.

А над нами выгибается равнодушное, багровое от огней московское вечернее небо, на котором фактически никогда, даже в самую ясную погоду не бывает видно никаких звезд.

Зеркало

Про Нельку, нашу звезду стрит-рейсинговую, я вам уже как-то рассказывал. И про наши с ней отношения непростые и невеселые. Но ее-то я хоть как-то понять могу — сильная баба, чего уж там.

И красивая.

Живет в свое удовольствие, а то, что в этом самом удовольствии себя заживо похоронила, — так это, извините, не считается. Это — ЕЁ большая и светлая личная жизнь. У меня у самого забот полон рот, чтобы других судить.

И тараканов своих хватает по полной программе.

Так что — квиты.

Она мне даже в какой-то степени нравится.

Но вот ее «адъютанты»…

И, прости Господи, «адъютантши»…

Это уже — за гранью добра и зла.

Особенно вот эта красотка.

Впрочем, «красоткой» ее может назвать только человек с очень хорошим чувством юмора.

Которого, кстати, она сама — начисто лишена.

Худая, плоская, с близко посаженными пронзительно светлыми глазами и постоянно выкрашенными в самый неимоверный и неестественный цвет длинными ломкими волосами.

С татушкой чуть выше попы, которой она почему-то неимоверно гордится и которую всем постоянно демонстрирует.

И — с совершенно нереальными амбициями. Знаете, есть такие люди, которые по какой-то, только им ведомой, причине считают, что им весь мир должен. Неважно — за что, неважно — почему.

Просто — должен.

И все тут.

Знаете?

Вот тут как раз тот самый случай.

Зовут этот самый случай, кстати, Ирочкой. Но любимая фраза: «Кому Ирочка, а тебе — Ирина Геннадьевна».

Причем она каждый раз искренне удивляется и расстраивается, когда ее по какой-то причине посылают. Да так, что и посылать-то становится как-то неудобно. Поэтому мы с Русланычем просто тихо стараемся держаться от этой дамочки в стороне.

Увы, не всегда выходит.

Вот и в тот раз…

Русланычу что-то понадобилось от Нельки. По автомобильной части. Надо отдать ей должное — в машинах она понимает. Ну, взяли по пинте «Гиннесса», подсели. Русланыч сразу вопросами сыпать начал, Нелька — отвечать.

А мне с этим чудом пришлось беседовать, которое с Нелькой за столиком сидело. Ничего не попишешь.

В автоделах я все одно смыслю, как свинья в апельсинах.

Сижу, думаю, с чего бы разговор начать.

К счастью, она сама тему запустила. Выяснилось, что они с мужем Нельку на какой-то концерт тянут.

Более того — не просто на концерт.

На Пи Джей Харви.

Ну, ни фига себе…

Я-то думал, что на эту девушку только мы с Русланычем и идем. Ну, и еще пара-тройка золотых ребят, включая мою жену Машку и наших рок-н-рольщиков. Дело в том, что такую музыку слушать может только тот, кто ее любит и понимает. Никакого тебе сладкоголосия, никакой гармонии.

Только «грязная» гитара и чистый драйв.

Полтора часа обнаженного нерва.

Я Ирочку — даже зауважал.

Ненадолго.

Пока она мужу не позвонила.

Он какой-то ее заказ должен был из бутика забрать. Я тоже так часто делаю — или сам Машкино забираю, или ее прошу мое забрать после подгонки. Нормальная практика, ничего особенного. Вещи требуют подгонки по фигуре, поэтому каждый уважающий себя бутик имеет кого-то вроде портного. Тот замеряет, смотрит, где ушить, где укоротить, ты оплачиваешь счет, а потом через пару-тройку дней заезжаешь, показываешь чек и забираешь заказ.

Или — не ты, а человек, которого ты попросил.

Например, жена, если ей по дороге.

Или, в данном случае, — муж.

Нормальное явление.

Если не рассматривать данную конкретную ситуацию.

Сидели рядом, так что диалог пришлось выслушать, несмотря на то, что не очень-то и хотелось.

— Привет, — говорит, — дорогой. Ты помнишь, что обещал юбку мою из «Подиума» забрать?

— Извини, — слышу из трубки, — золотко. Не получается.

— Почему? — встревоженно. — У тебя что-то случилось?

— Да ничего особенного, — доносится искаженный микрофоном голос. — Сердце прихватило. Домой еду, с работы отпросился. Вернее, даже отпрашиваться не пришлось. Шеф как увидел, какой я зеленый, — сам пинками домой погнал…

— А-а-а… Это хорошо. Я сама часов в двенадцать буду, ты не волнуйся, мы с Нелей договорились с ее друзьями чаю попить. Ну, может, в час. И все-таки постарайся заскочить в «Подиум», тебе же по пути…

Я поперхнулся своим любимым «Гиннессом» и свалил, сделав вид, что мне что-то срочно понадобилось от Лысого, который как раз входил в паб.

Ну ее на фиг…

Кстати — хотелось бы посмотреть на ее мужа.

Вот уж, думаю, — чудо чудесное…

Через некоторое время мне такая возможность представилась.

И не мне одному.

Напилась девушка.

А что тут такого?

Нелька проставлялась по поводу своей очередной победы, весь паб гулял. Даже мы с Русланычем подтянулись.

А почему бы и нет?

Халява…

Ну, в общем, Ирина Геннадьевна не рассчитала слегонца.

Бывает.

Черт его знает, чем бы дело закончилось, если б Нелька не взяла решительно ее мобильный телефон, не пощелкала кнопками и не сказала строгим голосом:

— Илья? Привет. Это — Нелли. Тут твоя перебрала немного, так что — давай, забирай. Пиши адрес. Я пока послежу, чтоб не обижали…

Мы с Русом тут же переглянулись.

Любопытно-любопытно на этого кадра глянуть…

Угу.

Глянули.

Жизнь неожиданно преподносит та-а-акие сюрпризы, что после и не знаешь, что с ними делать. Я, к примеру, чуть со стула не сполз, когда в наш паб вместо являвшегося нам в воображении эдакого задроченного мужичонки решительным шагом зашел Илюха Куценко, краса и гордость нашей институтской группы, впоследствии — известный политтехнолог, а сейчас — вице-президент одной очень хорошо известной в народе нефтяной компании.

Сильный, решительный и очень жесткий мужик.

Мы с ним, помнится, в институтские годы та-а-акое вытворяли…

Поздоровался с Нелькой, удивился и обрадовался, увидев меня, расцеловал, быстро записал номер моего мобильного телефона, подхватил подмышку бесчувственное тело своей нажравшейся половины и — исчез.

Оставив лично меня в состоянии, мягко говоря… гкхм… полного офигения.

Ну, да ладно…

Всякое бывает.

Проехали…

Через некоторое время он мне позвонил.

Сам.

— Привет, — говорит, — Дим. Пообщаться не хочешь?

— Привет, — отвечаю. — А почему бы и нет?

— Только, — говорит, — давай не в этом вашем гадюшнике, а где-нибудь поприличней, не возражаешь?

— Не возражаю, — говорю. — Только ты уж, пожалуйста, наш паб гадюшником больше не называй, окей? А то — обижусь…

— Ладно-ладно, — смеется, — не обижайся. Дело не в заведении, оно-то как раз нормальное. В людях…

— А вот тут, — говорю, — согласен. Люди у нас там — разные…

Договорились — в «Хайяте», на крыше.

Удобное местечко. И панорама московского центра очень красивая, особенно летом.

Да и сейчас, ранней осенью, — тоже очень ничего.

Встретились, обнялись.

Он сразу же заказал бутылку отличного армянского коньяка, и мы ударились в воспоминания.

Знаете, наверное, как такие встречи обычно проходят?

Ну тогда — не буду пересказывать.

И ваше время сэкономлю, да и свое тоже.

Часа два так просидели, потом он закурил сигару и бросил на меня испытующий взгляд.

— Вижу, — говорит, — не удивился ты моему приглашению?

Я только плечами пожал.

— А чему тут удивляться-то?

Он пожевал сигару.

— Странный, — говорит, — ты человек, Дим. Я тут справки навел — ты в порядке, бизнес у тебя нормальный, а общаешься — хрен пойми с кем. Одни маргиналы…

Тут я сам закурил.

Не сигару, хотя и хотелось.

Обычную сигарету.

И — даже протрезвел слегка.

— Ты это, — говорю, — к чему? К тому, что «на вершины» на ваши не рвусь? Так мне здесь удобней. И дерьмом поменьше воняет. А денег всех в этой жизни — не заработаешь. Да и стремиться к этому, старичок, даже не глупо. Пошло…

— Ты это давно, — спрашивает, — для себя решил?

— Давно, — киваю.

— А почему, интересно?

Я задумался.

— Да хрен его знает, — наконец отвечаю. — Наверное, потому, что всю жизнь отличался повышенной брезгливостью. Да и неприхотлив я, сам знаешь. До сих пор самое любимое блюдо — пельмени с черным хлебом. И со сметанкой. Жалко — нечасто себе позволить могу, живот расти начинает. Вот и жру суши всеразличные…

— И только поэтому?

— Да нет, — решаюсь, — не только. Я же тоже… карабкался. Пока не понял, что в процессе этого, прости Господи, «подъема» — теряю все подряд. Книги, друзей, жену. Себя, в конце концов…

— И — решил остановиться? — прищуривается.

— Да нет, — фыркаю, — решил идти в другом направлении.

Он голову к левому плечу наклонил, глянул исподлобья.

— И в каком, интересно?

Я хмыкнул.

— А вот это, — говорю, — Илюх, тебя — ну совершенно не касается. Этот путь — только мой. А тебе, если решишься, — придется свой искать. Собственный…

Он погрустнел, плеснул нам обоим коньяка, раскурил потухшую сигару.

— Вот как, значит, — вздыхает.

— Именно так, — хмыкаю.

Помолчали.

Потом — чокнулись.

— А о жене моей что думаешь? — спрашивает.

— Ничего не думаю, — отвечаю. — Что мне о ней думать? Это — твоя головная боль. Не моя. Хотя и удивляюсь слегка.

— Чему?

— Да всему, — жму плечами. — Выбору твоему, в частности. Мы, честно говоря, когда Нелька тебе позвонила, думали — сейчас та-а-акой задрот приедет. Ботаник. В очках и шарфике…

— А приехал я? — смеется.

— Приехал ты, — соглашаюсь.

Он хлебнул еще коньяка и неожиданно — посерьезнел.

— Просто я ее люблю, понимаешь? — говорит.

— Понимаю, — вздыхаю, — очень хорошо понимаю…

— Почему? — удивляется. — Меня обычно уж в этом-то — точно никто не понимает…

Я помолчал.

Разлил остатки коньяка по бокалам.

Закурил.

— Пошел ты, — говорю, — в жопу, Илья Владимирович. Очень я даже неплохо тебя понимаю. Даже чересчур хорошо. Потому что в зеркало каждый Божий день смотрюсь. Вот и понимаю…

Хмыкнули.

Помолчали.

А потом он снова вздохнул — эдак протяжно — и к моим сигаретам потянулся.

— Слушай, Димыч, — говорит, — а давай нажремся. Как в студенческие времена. В хлабудень. И будем за жизнь разговаривать. Всю ночь. Помнишь, умели же?

Я губами пожевал, на часы глянул. А фигли, думаю…

— Предложение, — говорю, — принимается. Есть у меня тут на примете одно местечко, где до сих пор чебуреки правильные готовят. На вынос. Как при Союзе. Ты уж и вкус такой забыл, наверное. Тут недалеко, на Маросейке. Сейчас водки в «Седьмом континенте» возьмем, да и поедем. Главное — пластиковые стаканчики не забыть купить.

— Замётано, — радуется. — А потом куда?

— А потом, — отвечаю, — уж как-нибудь, да определимся…

Целлулоид

Я уже собирался уходить с работы, когда она позвонила мне на мобильный.

— Дмитрий? — спрашивает.

— Он самый, — отвечаю.

— Мне очень нужно с вами поговорить.

Замечательно, думаю.

Вот так все просто.

— А вы, собственно, кто?! — интересуюсь. — И в чем предмет разговора?

Молчание.

Долгое.

Я уже собирался трубку положить.

— Меня зовут Лика, — говорит.

И — снова тишина.

Тоже молчу, потом не выдерживаю:

— Это, — говорю, — замечательно, что у вас такое красивое имя. Но я-то здесь при чем?

— Я же уже, кажется, объяснила, что мне очень нужно с вами поговорить, — удивляется.

— Хорошо, — говорю. — Просто чудесно. Чудесно то, что вам нужно со мной поговорить. А мне это нужно, как вы думаете?

Задумалась.

Потом честно выдавила:

— Не знаю…

Совсем хорошо.

Просто — зашибись.

— Спасибо, — говорю, — за откровенность, Лика. И — всего доброго…

— Подождите! — кричит.

Жду.

Чувствую — с мыслями собирается.

Может, правда, что-то серьезное?

— Мне, правда, очень нужно с вами поговорить. Вы кафе «Готти» на Тверской знаете?

— Знаю, — говорю. — Как же не знать. Это рядом с «Жак де Санж»? Я там, простите, стригусь…

— Да-да-да! — радуется. — Давайте там встретимся? В любое удобное для вас время.

— Тогда — через полчаса, — говорю. — Успеете? И у меня будет очень немного времени…

— Успею!

Ни фига себе, думаю.

Делать нечего, поехал в «Готти».

Не нравятся мне, если честно, такие кафе.

Какие-то они — искусственные, что ли.

Даже самые вкусные пирожные выглядят так, будто сделаны из целлулоида.

И публика соответствующая.

Я б его и вовсе не знал, как и большинство так называемых «модных мест». Просто стригусь рядом. В том самом «Жак де Санж».

У меня волосы сложные, «своего» мастера заводить — лень, а эти ребята ниже определенной планки никогда не опускаются.

Захожу.

Гляжу — машет мне из стеклянной ниши витрины нечто смутно знакомое.

Светлые, скорее всего, крашеные волосы.

Умные карие глаза за стеклами модных очков в тонкой оправе.

Ухоженная девушка.

Подошел, присел за столик, тут же официантка подлетела.

— Кофе, — говорю, — двойной эспрессо. И стакан минеральной воды без газа.

Записала, кивнула, убежала.

— Ну, — говорю, — здравствуйте, Лика.

— Привет, — отвечает.

— Во-первых, — говорю, — давайте сразу определимся. Откуда у вас номер моего мобильного? Или вы — секретный агент на службе Ее Величества и такую информацию не выдаете?

— Отчего же, — пожимает плечами, — не выдаю. Выдаю. Мне его Саша дал.

И называет фамилию известного в определенных кругах продюсера. Между прочим — моего довольно близкого товарища.

Вот, думаю, сволочь.

А заодно понимаю, что у Сашки-то я ее, скорее всего, и видел.

В какой-то из тусовок.

— И что? — спрашиваю.

Молчит.

Только улыбается краешками губ и глаз одновременно.

Эдак рассеянно.

У некоторых девушек это очень хорошо получается.

Потом закурила, глянула задумчиво.

— Видите ли, Дима, — говорит. — Я пою. И неплохо. Хочу, чтоб вы меня продюсировали.

Охренеть, думаю.

— Видите ли, Лика, — передразниваю, — это, в общем-то, не моя специальность.

Усмехнулась.

— Но деньги-то у вас на это есть? — говорит.

Хорошо, что кофе еще не принесли.

А то б я точно поперхнулся.

Прикурил сигарету, башкой помотал из стороны в сторону.

— Деньги-то, — отвечаю, — у меня есть. Только кто вам сказал, что я горю желанием их на вас потратить?

— Желание — будет, — усмехается.

И многозначительно кладет мне руку на коленку.

Что-то здесь не так, думаю.

— Простите, — говорю, — Лика. Вы меня пару минут не подождете? Носик попудрить надо…

— В смысле — кокаинчиком?! — хихикает.

— В смысле — поссать, — взбеленяюсь.

Достала.

Еще раз хихикает и милостиво кивает.

Вот спасибо…

Зашел в сортир, помыл руки, достал из кармана телефон.

— Сань, — говорю. — Ты знаешь, как я тебя люблю. Но с какого хера ты раздаешь мой мобильный всяческим малопонятным фифам?

— Ты про Лику? — зевает.

— Про нее, родимую, — отвечаю.

Вздыхает.

— Ты, — говорит, — извини, Дим. Она у меня твой телефон уже с месяц клянчит. Сразу после той вечерины начала, когда у парней выход последнего альбома отмечали. Ты еще с Машкой был, должен помнить. А я вчера подкурил сдуру. Ты же знаешь, как на меня трава действует. Вот и расслабился…

— Ну, ты — красавец, — вздыхаю. — Ты хоть знаешь, что она от меня хочет?!

— Конечно, знаю, — удивляется. — А ты что, сам не понял?! Понравился ты ей…

— Угу, — ржу, — понравился. Сань, ты вроде в таком бизнесе работаешь, что у тебя в квартире поп с кадилом каждое утро чертей гонять должен, а все в сказки веришь. Деньги ей нужны. Поет, говорит. А меня видит, типа, своим продюсером. Представляешь себе меня в этой роли?

Минута молчания.

Потом — гнусное такое хихиканье.

— Ты, — говорит, — Дим, — сам дурак. Причем конченый. Клинический, знаешь ли, идиот. Даже как-то неудобно таких друзей иметь. Знаешь, кто у нее муж?! Нам с тобой вдвоем до конца жизни столько денег не заработать. Даже если я на кокс тратиться перестану. Так что — на фиг ей не нужны твои деньги, ты уж мне поверь…

Теперь уже я молчу.

Озадаченно.

— Все страньше и страньше, — наконец выдавливаю. — Ладно, Сань, спасибо за информацию…

Поплескал водой в лицо, вытерся бумажным полотенцем, посмотрелся в зеркало и пошел в зал.

Сел за столик, жестом подозвал официантку.

— Виски, — говорю. — Двойной скотч on the rocks. Лучше — «Чивас».

— Двенадцать лет? Двадцать один? — спрашивает.

— Девушка, — вздыхаю, — вы сами-то виски пьете?

— Нет, — смущается. — Я вообще почти ничего не пью. Только иногда мартини с апельсиновым соком.

— Ну, вот видите, — смеюсь. — Тогда поверьте на слово человеку, этого пойла немало выхлебавшему. Отличить на вкус купажированный виски разных лет выдержки не каждый дегустатор сумеет. А я не имею к этой почтенной профессии ровным счетом никакого отношения…

— Значит, двенадцатилетний?! — догадывается.

— Умница, — смеюсь. — Тебе учиться надо…

— А я, — поводит плечиком, — и учусь. В инязе. А здесь — подрабатываю…

Мне неожиданно стало дико стыдно.

Ну, ты, думаю, Димон, и жлоб стал в последнее время.

Ужас просто.

— Извини, — говорю, — не хотел. Сам не знаю, что со мной. Не иначе, как атмосфера вашего заведения действует…

Улыбнулась смущенно, даже чуть покраснела.

— Спасибо, — лепечет. — И вы меня простите. Вам двойной скотч со льдом, и льда побольше?

— Да, — говорю, читая ее имя на бэйджике. — Спасибо, Настенька…

Она еще больше покраснела и убежала к стойке за заказом.

А я чуть-чуть успокоился.

Закурил сигарету, повернулся к Лике, посмотрел ей в глаза.

Вроде — серьезные.

— Значит так, — говорю, — девушка. Во-первых, — давай на «ты», согласна?

Кивает, смотрит с интересом.

— Во-вторых, давай попытаемся отодвинуть все наши игрища в сторону. Деньги, насколько я понимаю, тебе и на фиг не нужны. И так все в порядке. Да и поешь ты — тоже вряд ли. Разве что с пьяных глаз в караоке…

Улыбается.

Загадочно поднимает левую бровь.

— Петь в караоке — пошлость, — отвечает. — Сашке, что ли, звонил?

— Ему, — говорю, — родному. Вот только извини, но что ты на меня так уж по-взрослому запала — тоже ни в жизнь не поверю. Хотя бы потому, что ты — девушка явно прагматическая, а на той вечеринке, где мы с тобой пересеклись, — я, извините, с Машкой был. А моего отношения к ней только слепой, наверное, не заметит…

Усмехнулась, достала из моей пачки сигарету, повертела ее в длинных, сильных, ухоженных пальцах.

— Так все-таки, — чиркаю зажигалкой и даю прикурить, — что надо-то?!

Затягивается.

Смотрит в окно.

Там идет грязноватый московский снег.

Вечер.

Сумерки.

Чуть попозже, когда совсем стемнеет и разгорятся рекламные огни, Тверская снова станет праздничной.

Как всегда.

А пока — обычная центральная магистраль насмерть усталого мегаполиса.

— Догадливый, — усмехается.

Она красиво курит.

На щеках при затяжке — такие сверхсексуальные ямочки.

Хоть сейчас на обложку модного журнала.

Хотя, по нынешним временам, фото с сигаретой на обложке не пройдет.

Политкорректность, блин.

— Не жалуюсь, — отвечаю. — Так все-таки, чего надо-то?

— Ничего, — пожимает плечами. — Просто поговорить…

Я хмыкнул.

Из-за «просто поговорить» целый месяц телефон не выклянчивают. К тому же — такие вот барышни.

Такие привыкли — по первому свистку.

Но промолчал.

Если надо, сама скажет…

— Понимаешь, — вздыхает, — мне просто нужно кому-то выговориться…

Тут уже я за сигаретой полез.

— Я, — спрашиваю, — что, похож на психоаналитика?! Да и ряса поповская, если честно, меня совсем не прикалывает…

— Да нет, — вздыхает и отточенным движением кладет подбородок на тыльную сторону своей ладони.

Красиво получается.

Ага.

— Ты не похож на психоаналитика, — прикусывает нижнюю губу хорошо отполированными зубками. — И ряса тебе, скорее всего, будет не к лицу. По крайней мере, в этом свитере и джинсах ты мне больше нравишься…

— Спасибо, — усмехаюсь. — Так тогда в чем дело-то?!

Докурила, аккуратно затушила бычок в пепельнице.

Ну, а мне наконец-то принесли виски.

Вместе с кофе.

Нда…

— А дело в том, — тянется за новой сигаретой, — что ты производишь впечатление человека, сумевшего разорвать круг. Мне это важно.

Хмыкаю.

Делаю маленький глоток ледяного скотча.

Потом, чуть погодя, — крепкого и горячего кофе.

Неплохо.

— Это, — говорю, — не так, девочка. Ничего я не разорвал. Не получилось. Просто чуть-чуть растянул. Раздвинул.

Задумалась.

— Жаль, — говорит. — Но хорошо, хоть раздвинуть удалось. Легче ведь стало?

— Да Бог его знает, — отвечаю. — С одной стороны — вроде полегче. По крайней мере, дышать свободней стал. А с другой — любой силикон острее чувствовать начал. Напрягает.

Как она на меня посмотрела!

— Это, — обиженно тычет холеным пальцем в соблазнительно прорисованную под тонкой тканью блузки грудь, — между прочим, никакой не силикон. Самый что ни на есть натурпродукт. Если хочешь, можешь проверить. Сейчас допьешь, расплатишься, — пойдем, номер в гостинице снимем. Я там тебе такой силикон покажу — разом про свою замухрышку забудешь…

— А вот это, — обижаюсь, — ты напрасно. Я — не про номер в гостинице. Его мы, может, и снимем. Запросто. От такой роскошной бабы, как ты, только полный козел и импотент отказаться может. Я — про Машку. Никакая она не замухрышка.

— Ну, может, и не замухрышка, — соглашается. — Обычная худая нервная девица. Я таких знаешь, сколько перевидала?! Руки, правда, и глаза красивые. А так — ничего особенного. Вот ты можешь мне сказать, что ты в ней нашел?! Ты не обижайся, — просто любопытно…

— Да сам не знаю, — пожимаю плечами. — Просто — моя женщина. И всё.

— Точно — всё? — прищуривается.

Задумываюсь.

— Да нет, наверное. Не всё. Просто, в отличие от многих других, она — живая. Хоть иногда и притворяется, что наоборот. Несмотря на все свои заморочки.

Молчит.

Курит.

В глазах — слезы.

— А я?! — спрашивает.

Тоже помолчал немного.

— Сейчас, — говорю, — ты тоже живая. Пока плачешь…

— А вообще? — спрашивает.

— А не обидишься?!

Молчит.

Слезы уже по щекам побежали.

— Обижусь, — шепчет.

— Вот в том-то, — говорю, — все и дело…

Помолчали.

Я дал ей прикурить очередную сигарету.

— А знаешь, — говорит, — я не хочу с тобой в номер. Давай лучше напьемся. Ага?!

Посидел, подумал.

— Предложение принимается, — говорю. — Только давай не здесь. Поедем в наш паб, там — хорошо. А здесь даже цветы искусственными выглядят…

Улыбнулась сквозь слезы:

— Тогда купишь мне по дороге живые, ладно?

— С удовольствием, — говорю.

— А Машка твоя, — спрашивает, — не приревнует?

— Ты даже не представляешь, — вздыхаю, — как бы я обрадовался, если бы приревновала…

Мы расплатились и вышли на улицу.

Снег так и не перестал идти, наоборот, начал падать крупными новогодними хлопьями.

Тверская уже вовсю переливалась огнями, и в их искусственном свете мир выглядел красивой рождественской открыткой, отпечатанной на очень качественной бумаге в отличной финской типографии.

Она кокетливо подняла воротничок короткой дубленки, взяла меня под руку и заученным взглядом окинула окружающее пространство, пытаясь понять по реакции случайных прохожих, хорошо ли мы смотримся вместе.

Потом удовлетворенно хмыкнула и уверенно направилась в сторону моей машины.

Силы земли и воды

Странно, но в детстве я весну — не любил.

А чего, думал, в ней хорошего? Ни в речке поплавать, ни на лыжах покататься, ни в футбол поиграть.

Одна слякоть да сквозняки.

То колючий моросящий дождь, то липкий, противный снег, немедленно превращающийся под ногами в холодную грязную кашу.

Бррр…

То ли дело — лето и зима.

Даже осень, и то лучше.

Осенью хотя бы светло и прозрачно, да и с ребятами так классно после каникул повстречаться, рассказывать друг другу, что летом было.

И, разумеется, — чего не было…

Сейчас — смешно, конечно.

А вот тогда…

…Мне сегодня днем неожиданно Русланыч позвонил.

Вроде ни о чем таком заранее не договаривались.

— Привет, — говорит, — Дим. Чем занимаешься?

— Да вот, — отвечаю. — Валяюсь на диване, книжку читаю. Толстую. И вроде как — не очень интересную. Но бросить — жалко…

— Понятно, — тянет. — А Машулька где?

— Да Бог ее знает, где она носится, — фыркаю. — Куда-то по своим таинственным делам умчалась. И откуда только она эти дела именно по выходным выкапывает? К вечеру, правда, обещалась быть…

— Все ворчишь, — смеется.

— Ворчу, — соглашаюсь. — А что делать? За неделю на работе устал как собака, ехать куда-то тусовать — лениво. В бассейн уже съездил, дежурный километр проплыл. Футбол по телевизору — говно полное. Завтра, в воскресенье, — еще ничего, а сегодня — так вообще голяк. Да еще и книга попалась…

— Что, неинтересная? — спрашивает.

— Да может, и интересная, — вздыхаю — Вот только переводная. А как у нас переводят в последнее время — сам знаешь. «План по валу, вал по плану». Тьфу. Ни стыда, ни совести, ни умения слова в предложения выстраивать…

— Да, — тянет, — не повезло тебе…

— Не повезло, — соглашаюсь.

— Ну, тогда, — ржет, — у меня есть предложение, от которого ты точно не сможешь отказаться…

— Это какое еще такое предложение?! — интересуюсь настороженно.

…А то в позапрошлый раз мы с ним после подобного начала беседы с парашютом прыгать отправились.

В Ватутинки.

А перед этим — улетели в Сочи сноуборд осваивать.

Оно мне надо?!

В прошлый раз, правда, справедливости ради, — обошлись пивом под бильярд…

Может, и в этот раз пронесет?!

А то что-то не готов я сегодня к подвигам…

— Да ты не бойся, — смеется. — У меня просто в твоем районе встреча назначена была. А человек не смог. А погода на улице — сказка. Весна. Может, давай выберемся в Серебряный Бор, погуляем? А потом уж определимся, что дальше делать…

Я за окно выглянул.

Солнце.

Небо в лужах отражается, с высоты четырнадцатого этажа — какое-то особенно ослепительно синее.

— Давай, — говорю, — согласен. Уже начинаю одеваться. Вот только главу дочитаю. А ты, кстати, где сейчас?

— Да у тебя под окнами, — хохочет. — Выходи давай…

Ну, оделся, спустился.

Машину его на охраняемую стоянку у нас перед домом загнали.

Да и пошли потихоньку.

От моего дома до Серебряного Бора — ровно десять минут ходьбы. Это если неспешным шагом…

…Идем, разговоры разговариваем.

На улице — красота.

Где-то плюс пятнадцать тепла.

Солнце.

Ну, я уже говорил.

Снег по обочинам еще, конечно, не весь стаял, но асфальт уже сухой.

Дети помладше — в «классики» прыгают, в «штандер». Постарше — на роликах гоняют.

Идиллия.

Блин.

Остановились, купили по бутылочке пива.

А что?

Выходной.

Имеем право…

…А вот и мост через реку.

За ним — лес.

Налево, наискосок через «конечную» автобусную остановку.

И всё — совсем-совсем по-другому.

Сумрачно, тенисто.

Таинственно.

Холодно.

Снег лежит толстым, еще только-только начинающим подтаивать слоем.

А воздух — уже все равно весенний.

Вместо шума машин слышно, как ручейки журчат. Пусть они еще под почти полуметровым слоем снега — а все равно слышно.

Идем не спеша, курим.

Молодец Руслан, что вытащил.

Пробродили с часок, поболтали о разных пустяках, да и уселись на скамеечку неподалеку от реки, на пригорке.

В самом лесу все-таки еще прохладно, а здесь уже весна в полную силу царствует, даже земля сухая.

Лед на реке практически растаял.

И настроение соответствующее — философское.

А на соседней скамейке влюбленные целуются.

Он — немного мешковатый очкарик.

Такой… медвежонок, можно сказать.

Плюшевый.

Ага.

Она — спортивная такая девица, в туго обтягивающих длинные стройные ноги коричневых вельветовых джинсах.

Смешные.

Я сигареты достал, закурил.

— Знаешь, — говорю, — Русланыч, что-то мысль в голову пришла, не могу не высказать…

Он фыркает:

— Ну, если не можешь не высказать, тогда говори…

Я усмехаюсь.

— Ну вот, — философствую, — посмотри на этих красавцев. Если нас с тобой взять да рядом с этим тюфяком поставить, еще неизвестно, кто для данной, отдельно обозначенной девицы будет выглядеть привлекательнее. Мне в последнее время мой возраст вообще никто не дает. Какие такие сорок с лишним?! Тридцать три — тридцать четыре, да и то — от силы. Про тебя уж и не говорю. Молодые. Обеспеченные. Абсолютно уверенные в себе. Успешные. Свободные. Одетые в дорогие и, смею надеяться, со вкусом подобранные шмотки. Ты — если приглядеться, конечно, — еще и известный. Звезда фактически. Просто мало кто ассоциирует твою небритую в данный момент физиономию с тем лощеным типом, что с телевизионной картинки по вечерам к нам в гости приходит. И слава Богу, кстати. А то и не потреплешься вот так, спокойненько, на свежем-то воздухе. «Поклонники таланта» порвут к чертовой матери. Замучаешься текущую политическую ситуацию в стране комментировать. А вот целоваться в парке на скамейке — уже не можем. Почему, интересно? Молодость закончилась? Так почему тогда я этого не чувствую…

Рус хмыкает и вытаскивает у меня из пачки сигарету.

Прикуривает.

— Умеешь же ты, — говорит, — людям настроение портить…

— Ну, извини, — хмыкаю в ответ.

Он глубоко затягивается.

— А ведь действительно странно, — выдыхает. — Я, когда за Ленкой год назад ухаживал — чего только ни делал. Цветами всю ее квартиру завалил. Из универа встречал ежедневно. По клубам водил. Очень красивая любовь была. Да почему была? И сейчас — очень красивая. А вот так, на скамейке, в парке — никогда не целовались. Первый раз ее поцеловал, когда домой провожал, в машине. Хотел в щечку чмокнуть, а получилось, что в губы уткнулся. И тут же — развернулись и ко мне поехали. А утром я уже к ее родителям потрусил, говорить, что решили пожениться. Она у меня дома осталась, ей страшно было…

— А как родители восприняли? — улыбаюсь.

— Да нормально, — жмет плечами, — восприняли. Сказали: «Наконец-то!». А у тебя с Машкой как было?

— У меня, — смеюсь, — вообще служебный роман. Ходили-ходили, смотрели друг на друга. Я как-то на вечеринке одной к ней подкатился — отшила. Ну, думаю, и Бог с тобой, золотая рыбка. Не больно-то и надо. Врал сам себе, конечно, но — гордость есть гордость. Даже если и дурацкая. Но общаться продолжали, нам вместе интересно было. А потом в командировку в Питер поехали, а когда вернулись, я шмотки собрал — и к ней. Ну, как к ней… Квартиру сняли. Я же все, что у меня было, Наталье оставил. Там все-таки двое детей. Это уже, знаешь, Русланыч, даже не любовь. Куда серьезнее. Это — судьба…

— Понятно, — кривится. — Значит, мы с тобой, Дим, все-таки постарели. Хоть это и незаметно пока для окружающих. Внешне — незаметно, а вот внутренне… Уже что-то растеряли, что раньше было. Ведь было, да?! Перестали чувствовать эти токи, эти весенние силы земли и воды. Я вот — ты даже представить себе не можешь, как этим ребятам сейчас завидую…

…Молчим, курим.

Весна, конечно.

Может ее, эту самую весну, мы и ощущаем так полно, так остро, потому что уже предчувствуем приближающуюся старость…

А эти — все целуются.

Наконец оторвались друг от друга.

— Извините, — слышу, — у вас закурить не найдется?

Пожал плечами, протянул этому ботанику пачку.

Поднес трепещущий на ветру почти прозрачный огонек массивной дюпоновской зажигалки.

И вдруг — словно черт меня дернул.

— А мы… — говорю.

И — делаю паузу.

Улыбаясь при этом одной из самых обаятельных из всего моего арсенала улыбок. Эдакой слегка беззащитной.

Клиенты покупаются, что уж об этом большом ребенке говорить.

Делает стойку.

Демонстрирует, что весь — внимание.

— А мы, — говорю, — с товарищем как раз о вас разговаривали. Вы уж извините. Завидовали по-доброму. Хорошо вам сейчас. Весна. Парк. Любите друг друга…

Он, пока я все это произносил, все пытался дымом затянуться как следует.

Наконец, прикурил — и посмотрел на меня как-то не совсем по-доброму.

— Ну, — говорит, — то, что любим друг друга, это факт, конечно. А вот этот парк — он нам, дядя, и на хрен не сдался. Просто у Юльки родаки дома, у меня тоже. На гостиницу — денег нет ни фига. Да и не пустят туда, в эту гостиницу. Юльке еще восемнадцати нет, в июне только исполнится. Вот и торчим здесь, на ветру. А у нее, между прочим, — почки слабые и куртка тоненькая…

…И ушел, переваливаясь.

Клоун малолетний.

…Ух, как мы ржали.

До слез.

До тихих, шёпотом, причитаний и всхлипываний.

Над собственной романтической придурью.

Над всеми этими «весенними токами», над всеми вместе взятыми «силами земли и воды».

А потом позвонили женам и сообщили, что заказали столик на четверых в отличном итальянском ресторане.

Возражения насчет «неготовности», неожиданно и спонтанно возникшей мигрени и Великого поста отметались с порога.

Напрочь.

А что?!

Можем себе позволить.

Хотя и на скамейке в парке — тоже, наверное, хорошо.

Это — исключительно вопрос времени, мне почему-то так кажется.

Времени года или времени жизни.

Какая, в принципе, разница.

Где-то так…

Превышение полномочий

…Мене, мене, текел, упарсин…

Книга пророка Даниила

Мы только-только меню раскрыли и начали неторопливо изучать, когда он позвонил.

— Привет, — говорит, — Димка. Чем занимаешься?

Я, как всегда, растерялся.

— Да вот, — отвечаю. — Поужинать зашли. С женой. Есть тут на Пресне один симпатичный японский ресторанчик…

— О, — радуется, — клево. Я его знаю, он на перекрестке с Грузинской вроде. Сейчас подъеду, а то давно не виделись.

И вешает трубку, скотина.

Машка, глядя, с каким отвращением я откладываю ни в чем не повинную трубку мобильника, вздыхает.

— Пашка звонил, да?

— Угу, — морщусь. — Сейчас приедет, скотина жизнерадостная…

Жена откладывает меню и достает из пачки сигарету. Долго и старательно прикуривает.

— Пропал вечер, — констатирует. — А так хорошо начинался. Отболтаться никак нельзя было?

— А то, — жму плечами, — ты его не знаешь.

Она опять вздыхает.

Глубоко, по-мужски, затягивается и старательно смотрит в окно, на проезжающие там под светлым летним дождем чистенькие, умытые машинки.

А что тут еще говорить-то?!

И не то, чтобы мы его не любили.

Мы его, как раз, очень даже любим.

Просто — достал…

А вот, кстати, и он.

Стоит у двери, переминается, обегает зал большими близорукими глазами…

Нас ищет.

И почему он только очки не носит?

Не идут, что ли?

Так можно оправу подобрать соответствующую.

Или линзы в конце-концов купить.

Контактные.

— Да ты не переживай, — говорю жене. — Сейчас поужинаем по-быстрому и свалим отсюда впереди собственного визга…

— Я, — вздыхает, — в принципе, не для этого сюда шла, конечно. По-быстрому перекусить и дома можно. А мне хотелось в кои-то веки с любимым мужчиной в хорошем ресторане поужинать. Бокал вина выпить, поговорить о чем-то приятном. Поужинали, ага. Да и оторваться от него так просто не получится. Так что сваливать будем по отработанному сценарию, по одному. Только, чур, я первая…

Жму плечами.

Я мужик, мне и отдуваться, чего уж там.

В этот момент он нас как раз и замечает.

Наконец-то, думаю.

Раньше сядешь, раньше выйдешь, что называется…

А он радостно машет руками, радостно улыбаясь, целует Машку в подставленную щечку, дарит приличных размеров букетик ненавистных ей красных гвоздик, жмет мне руку большой потной ладонью.

— Привет, — улыбается, — мои дорогие. Давно вас не видел, даже не узнал ни фига. Выглядите просто отлично, прям, как мальчик с девочкой, лет на двадцать — двадцать пять каждый. И не скажешь, что людям уже давненько по сороковнику…

Машка стремительно скучнеет.

А мне очень хочется дать хороший хук правой прямо по этой тупой жизнерадостной физиономии.

Он что, не понимает, что самый верный способ испортить настроение красивой зрелой бабе — это сказать ей о ее, скажем так, отнюдь не пятнадцатилетнем возрасте?!

Ну, можно еще — о целлюлите.

Хотя тут с моей женой не пройдет, ей, с ее образом жизни, эта фигня вообще ни разу не угрожает.

Скорее — не дай Бог, конечно, — в психушку куда загремит, со своими непрерывными путешествиями, стрессами и автомобилями.

Ага.

Да и нет Машке сорока еще, слава Богу.

Это я рубеж перевалил, она помоложе будет…

Еле сдерживаюсь, короче.

Это Паша, говорю себе.

Этого кретина бить нельзя.

Он хороший.

А то, что странный, — так кто из нас без странностей-то?!

Аккуратно отхлебываю пиво, глажу жену под столом по ладони.

Она ее чуть сжимает.

Чтобы, похоже, не расплакаться.

Паша тем временем внимательно изучает положенное Машкой на стол и немедленно приватизированное этим жизнерадостным придурком меню, подзывает официантку, делает заказ.

— И побыстрее! — командует, — А то жрать хочется, просто сил никаких нет! Лучше — бегом, а то я тут вам такое устрою…

Официантка убегает, мы с женой смотрим на него в непритворном изумлении.

— Паш, — говорю, — а тебе, чисто так, случайно, не приходило в голову, что ты не один за столом сидишь?! И остальные еще тоже не ужинали?!

— А вы что, — изумляется, — еще не заказывали, что ли?

Смеется, поправляет ладонью пышную гриву роскошных темно-пепельных волос:

— А я тут, — улыбается, — машинку новую купил. Сейчас перекусим, покажу. «Порш Кайен», совершенно обалденная тачка…

— И не «Порш», и не джип, — ворчу я. — Ни Богу свечка, ни черту кочерга. Ты его с какой целью приобретал, прости? Чтобы все видели, насколько ты крут стал в последнее время?!

И успеваю перехватить пробегающую мимо официантку.

— Девушка, — прошу, — позовите, пожалуйста, свою коллегу, которая наш столик обслуживает. Мы, в принципе, уже готовы заказ сделать…

Он обижается.

— Ну вот, — говорит, — вам не угодишь. Уже и «Кайен» в говно записали…

— Почему, — усмехаюсь, прикуривая сигарету, — в говно?! Нормальная машина. Просто непонятна цель покупки. Городская машина у тебя уже есть, и отличная. Девочки у клубов визжат, насколько я понимаю. А если тебе джип нужен, чтобы по буеракам или грязи за городом лазить, так и брал бы что-нибудь более подходящее. Тот же «Крузер», к примеру. Или, если он для тебя недостаточно пафосен, — то «Рейнджровер». А это чудо только для того и предназначено, чтобы все знали, что ты можешь его себе позволить. И не более того, ты уж меня извини, приятель…

Он еще больше обижается.

— Опять, — говорит, — ты меня моими деньгами укоряешь. Я их, между прочим, честно заработал.

— Угу, — хмыкаю, — конечно, честно. Кто б спорил. Откуда у честного чиновника нечестные деньги? Сколько раз, интересно, я тебе еще говорить должен, что мне все твои «баблосы» и «лавандосы», а также способы их добычи и растрачивания абсолютно параллельны и фиолетовы?! Взрослый уже мальчик, вроде, а таких элементарных вещей понять не можешь…

Он уже — откровенно багровеет.

Положение спасает только вовремя появившаяся официантка.

Мы с Машкой диктуем ей заказ, я прошу повторить кружку светлого пива, она кивает и уходит.

А он за это время немного подуспокаивается.

— Ну, — спрашивает, — и какие дальнейшие планы на сегодняшний вечер, господа присяжные заседатели?!

— У меня дела, — быстро говорит Машка, я даже рта не успеваю раскрыть. — Съемки, сам понимаешь. Сейчас быстренько перекушу и вас оставлю. Димка в курсе…

Мне остается только головой покивать, увы.

Предательница…

— А у тебя как?! — с надеждой смотрит Паша в мою сторону.

Угу.

Разбежался.

— У меня тоже встреча, — вздыхаю почти натурально. — Только немного попозже. Так что успеем с тобой поболтать маленько…

Он расстраивается.

— Ну вот, — говорит, — так давно не виделись…

И машет рукой с такой безнадежностью, что еще немного, и я почувствую себя по-настоящему виноватым.

Надо держать себя в руках, думаю.

Он же на это и рассчитывает…

— Ну, извини, — развожу руками. — Ты так стремительно появился, что планы на вечер просто невозможно поменять было…

— А, — смотрит вопросительно, — может, все-таки попробуете?! Ну, в смысле, дела все отменить к такой-то матери. Завалимся куда-нибудь в клубешник, потанцуем, потрындим, музычку послушаем?!

Мы, не сговариваясь, отрицательно мотаем головами.

— Извини, старичок. Никак не получается…

А тут и официантка с ужином.

И опять вовремя, думаю…

Сосредотачиваемся на еде, увлеченно двигаем челюстями.

Хоть пожрать нормально, если вечер все равно безнадежно испорчен.

Потом Машка залпом проглатывает чашку зеленого чая и чмокает меня в щеку.

— Ну, ладно, я побежала. Пока, мальчики…

Я заказываю стакан белого сливового вина со льдом, зеленое мороженое, кофе и прошу принести счет.

— Ну, ладно Машка, — опять вздыхает Паша. — У нее, наверняка, и вправду съемки хрен отменишь. Куча людей задействовано, то да се. Но ты-то куда рвешься?! От бизнеса ты вроде как отошел. Какие встречи могут быть поздним вечером в преддверии уикенда?

Жму плечами, закуриваю.

— Встречи, — вру и не краснею, — разные, Паш, бывают. Да и от бизнеса я, как ты понимаешь, пока что не совсем отошел. Хоть и рад бы. Но не получается.

Он чешет переносицу, кривит полные, породистые губы, приглаживает ладонью непокорные волосы.

— Я вообще тебя, — говорит задумчиво, — честно говоря, понять не могу в последнее время. Успешный бизнесмен, не последний на рынке человек. И на хрен тебе все это нужно?!

— Ты, — спрашиваю осторожно, — что имеешь в виду-то, а, Паш?

— Да ладно, — машет рукой. — Тоже мне, секрет Полишинеля. Все, кому надо, знают, что ты книжки писать пытаешься. Говорят, даже про фанатов что-то такое уже издал, муть какую-то. Решил вспомнить, что ли, что Литинститут заканчивал?! Так когда это было-то, а, старый? Миллион лет уже прошло. И не западло тебе, спрашивается, человеку «в уровень», как салаге сопливому по редакциям ошиваться? Или тебе лавры городского сумасшедшего покоя не дают? Типа, подайте копеечку юродивому, нельзя молиться за царя-ирода… Так, что ли?!

Я зверею.

Медленно, заставляя себя сосредоточиться на дымящемся кончике, тушу сигарету в пепельнице.

Делаю вдох-выдох.

Потом еще раз.

И еще.

Так.

Руки вроде уже не трясутся.

А если и трясутся, то не очень заметно…

Достаю из пачки следующую сигарету, прикуриваю, разгоняя лезущий в глаза дым ладонью.

— Я, — говорю, — Паш, человек достаточно трезвомыслящий. И не сильно самонадеянный. И, соответственно, вполне отдаю себе отчет в том, что когда я сдохну, все, что от меня останется, — это, в лучшем случае, пара томиков рассказов, пылящихся где-то в самом дальнем углу книжной полки провинциальной библиотеки. Согласен, это очень и очень мало. Вот только от тебя-то, мой дорогой друг, и этого не останется…

— А ты что, меня судишь?! — взвивается.

— Не сужу, — вздыхаю. — Не мое это, Паш, дело. Да и полномочий тебя судить, извини, у меня некоторым образом недостаточно. Так что — живи. Копти небо свежекупленным «Кайеном». И вообще — будь…

Достал бумажник, отсчитал пять тысячерублевых купюр.

Достаточно, думаю.

На большее мы с Машкой вряд ли наели, я этот ресторанчик знаю хорошо, и уровень цен тоже представляю.

Так, навскидку.

— Ладно, — говорю, — пока. Пора мне. Ты извини, если что не так…

И ушел, оставив его неприкаянно разглядывавшим забытый Машкой букетик подаренных кроваво-красных гвоздик.

А наутро мне позвонила его сестра и сказала, что этот мудак застрелился.

Принял душ, тщательно побрился, надел свой лучший темно-серый костюм, белую сорочку.

Повязал небрежным узлом свой любимый стального цвета галстук.

Налил в тяжелый бокал на два пальца густого коричневого коньяка.

Выпил половину.

Остатки залил в ствол.

И пустил себе в рот тяжелую пулю из франтовской хромированной «Беретты», которой не раз хвастался.

Он при жизни всегда и во всем предпочитал — только самое лучшее…

Лерка, его сестра, плакала и звала на похороны.

А я положил внезапно ставшую тяжеленной плоскую коробочку мобильного телефона на стол и задумался.

Жалко мне его, думаю?

Да, конечно, жалко!

И его, и Лерку, и Машку.

И — даже себя.

Ощутившего, наконец-то, каково это — оказаться последней сволочью.

Всех жалко.

Даже тех, кто не имеет ко всей этой безобразной истории — ну, ровным счетом никакого отношения.

Всех.

Толку-то…

Совершенный ноль.

И даже — без палочки…

Орхидея в мотоциклетном шлеме

К нам ее притащил кто-то из рок-н-рольщиков.

Вернее — она сама притащилась за ними из Питера.

Приехала снимать концерт, да так и застряла в Москве, довольно быстро найдя работу по специальности.

Сняла маленькую квартирку на Новослободской, завела себе скотч-терьера и стала носиться по Москве, пугая столичных обывателей своей питерской бледностью, черной кожаной «косухой» и гигантским для такого хрупкого тела хромированным «Харлеем» с кучей всяческих прибамбасин, от каждой из которых сразу же и навсегда сойдет с ума любой продвинутый байкер.

А чего бы ей, спрашивается, не найти работу?!

Фотографу с именем, безукоризненно владеющему техникой как репортажной, так и постановочной съемки, будет рада любая редакция.

А если этот фотограф еще и более чем симпатичная и при этом весьма колоритная барышня — так тем более.

Ну, а проблему свободного времени — если такая у нее и была когда-то при ее-то образе жизни — она решила легко и просто — раз и навсегда, просто зайдя следом за рокерами в наш паб и сняв тяжелый мотоциклетный шлем.

Парни, по-моему, даже привстали.

Такая улыбка и такой водопад густых и светлых северных волос в наших краях — не то что редкость.

Можно сказать — экзотика.

А когда они еще к тому же свободной волной ложатся на хрупкие, точеные плечи, обтянутые грубой черной кожей косухи…

Звали это питерское чудо, естественно, — Крис.

Кристина.

Почему, спрашиваете, естественно?

А просто ни одно другое имя ей и близко не подходило.

Так сказать, идеальное сочетание формы и содержания…

Наши барышни ее тут же возненавидели.

Особенно — Нелька.

Ну, еще бы…

А она, в общем-то, не особо стремилась завоевать их симпатию. И общаться с ними, кстати, тоже совершенно не хотела, милостиво сделав одно-единственное исключение для моей жены, которая была ей интересна чисто с профессиональной точки зрения.

Фотохудожник и режиссер поймут друг друга всегда, особенно если им нечего делить ни по работе, ни по жизни.

Им — нечего было.

Работа у них даже в деталях не совпадала, ну, а я — как одна из составляющих личной жизни — не знаю уж, как для Крис, а для собственной жены к тому времени уже давно был совершенно и радикально не интересен.

Так уж сложилось, что тут поделаешь.

Единственное, кстати, что Машку в Крис по-настоящему бесило, так это то, что их взгляды на мою скромную персону — ну, совершенно не совпадали. Из всей нашей компании Кристина почему-то больше всего любила общаться со мной и с Русланычем.

Машка же — заполняла паузы, что ее дико раздражало.

Я из-за этого даже на время в паб ходить перестал.

А что делать?

Крис-то — человек свободный, ей претензии не предъявишь, а вот какое я, сволочь, имею право завладевать вниманием интересного для Машки собеседника — это вопрос открытый.

В общем, доставалось поначалу.

По полной программе.

А потом, через некоторое время, притерлись.

И успокоились.

Встречались вечерами, трепались: со мной — о новых книгах, о музыке, о театральных премьерах, просто о жизни.

С Машкой — о кино и о фотографии.

Здесь я — пас.

Нельзя объять необъятное.

И еще — я любовался Крис.

Нет, не как женщиной.

В моем любовании не могло быть ничего сексуального.

И причина тут вовсе не во мне.

В ней.

Она сама по себе была — произведение современного искусства, существующее вне категорий времени и пространства. Хрупкая светловолосая питерская барышня, оседлавшая и укротившая страшного хромированного зверя.

Орхидея в мотоциклетном шлеме…

Особенно она любила поговорить со мной о литературе.

Силилась понять.

И, думаю, — не литературу через меня, а меня через литературу.

Я находил это забавным.

— Скажи, — говорит, — Дим, ты ведь не любишь Сорокина?

— Не люблю, — отвечаю.

— А почему?

Вздыхаю, прикуривая.

Потом разгоняю ладонью сигаретный дым, который она терпеть не может.

— Понимаешь, — говорю, — он сам называет свой метод «гниением стиля». А меня вообще гниение не прикалывает. Да, сгнившее мясо позволяет разглядеть скелет. Костяк. Основу. Но хорошему художнику для этого достаточно просто развитого воображения…

— То есть, — говорит, — ты его считаешь плохим писателем?

— Да нет, — смеюсь. — Он по-своему очень талантлив. Очень. А в некоторых своих ранних вещах — даже хорош. Просто я его — не люблю…

— А почему?

— Понимаешь, каждый из нас имеет право любить или не любить. Если коротко — он мне просто неинтересен.

— Но ты же считаешь его хорошим писателем?

— Неплохим.

— А как можно не любить хорошего писателя?! — брови домиком.

— Запросто, — усмехаюсь. — Вон, Лев Толстой Шекспира ненавидел. А я — Толстого на дух не переношу. Что совершенно не мешает Льву Николаевичу быть не просто хорошим, а великим. Ну, и на фиг ему тогда моя любовь?

Задумывается.

— А у Сорокина, — спрашивает, — есть шанс стать великим?

— Ты когда-нибудь великую помойку видела? — удивляюсь.

— Видела, — кивает, — под Москвой. И даже фотографировала.

— Ну, и как впечатление? — спрашиваю.

Жмет плечами.

— А какие там могут быть впечатления?! Помойка и помойка…

…Молчит.

Задумывается.

Потом — радостно хохочет.

Причем делает это так искренне, что я невольно присоединяюсь.

Или:

— А что ты думаешь о Пелевине?

Жму плечами:

— А я о нем не думаю, — говорю.

— А почему?

Снова закуриваю:

— Да понимаешь, я в компьютерные игры уже лет восемь назад наигрался…

— А он?

— А он до сих пор в «Арабского Принца» режется…

Снова хохот.

Единственный раз она на меня обиделась, когда поделилась, что взахлеб прочитала набоковское «Приглашение на казнь».

Говорит, проглотила за две ночи и теперь уже третий день ходит «как прибитая».

— Везет, — говорю, — я Набокова вообще взахлеб читать не могу. Прочитаю два абзаца — и бегаю по квартире, пытаясь понять, как он это делает…

— Что, — спрашивает, — Набокова так надо читать? А так, как я, нельзя? Плохо? Или дурной тон?

— Каждому свое, — отвечаю.

Неделю со мной не разговаривала. Пока я ей не принес давно обещанное «Белое отребье» своего любимого Джона Кинга.

На чем и помирились…

При этом друзьями мы с ней так и не стали.

Бог его знает, почему.

Так сложилось.

А вот с Машкой они через некоторое время стали очень близки.

И я ей, кстати, очень признателен за то, что моя жена иногда смотрит на меня совершенно другими глазами.

Глазами Крис.

В такие моменты я даже начинаю верить, что у нас еще далеко не все потеряно…

…Но об этом — как-нибудь в следующий раз.

Не сейчас.

А потом — она куда-то пропала.

Так же неожиданно, как появилась.

Квартира на Новослободской оказалась пуста, мобильный телефон выдавал: «Абонент временно заблокирован».

Оголодавшего и слегка даже одичавшего скотчтерьера взял к себе домой Лысый.

Мы ее сначала искали.

Пытались звонить по редакциям, рокерам, в Питер, расспрашивать общих знакомых.

Все бесполезно.

Пропал человек, как в воду канул.

Только фотографии остались.

Одна у меня до сих пор в кабинете висит.

Мы с Русланычем стоим, смеемся, а у нас на плечах висит Крис.

И тоже хохочет.

Машка снимала.

Очень удачно получилось…

А больше — ничего…

Потом, месяца через два, вечером, когда я сидел за компьютером, Машка неожиданно зашла ко мне в кабинет и положила передо мной какую-то брошюру. И — ушла к себе в комнату.

Смотрю на обложку — «Цветочный гороскоп».

Ни фига себе, думаю, к чему бы это?

Гляжу — а там закладка.

Открываю.

Отчеркнутая главка называется «Орхидеи».

И начинается словами: «Эти цветы в нашем климате не живут»…

Прочитал.

Только эту строчку, дальше — неинтересно…

Докурил, пошел к жене.

Она сидит — прямая, как палку проглотила.

И смотрит куда-то поверх моей головы совершенно пустыми и совершенно сухими глазами.

Спрашиваю:

— Откуда это у тебя?

Молчит.

— Маш, — снова зову, — откуда? Что-то не припомню, чтобы ты такой фигней увлекалась…

Сглотнула, посмотрела на меня внимательно.

Глаза — темные-темные.

Они у нее, как и у меня, — меняются. В зависимости от освещения и состояния души.

Такая вот особенность организма.

Одна на двоих.

— Я, — говорит, — Дим, — тоже орхидея. По этому же самому цветочному гороскопу…

И — заплакала почему-то.

Как прорвало.

Сел рядом, обнял за плечи, она мне голову на грудь положила.

— Хрена, — говорю, — лысого я тебя еще когда на эти твои ночные гонки отпущу…

Плачет, глаза прячет, а губы — все одно надувает.

— Можешь отпускать, можешь — не отпускать. Все равно поеду…

— Знаю, — вздыхаю, — что поедешь. Дай хоть немного поворчать-то…

— Ну, ворчи, — плачет.

И вдруг неожиданно проводит мне тыльной стороной ладони по щеке. Я уже и забыл, что она так умеет.

Господи, как же нам когда-то было хорошо вместе…

Я поцеловал ее в уголок рта, встал, взял сигареты, открыл шкаф, накинул на плечи куртку.

— Пойду, — говорю, — на балкон. Подышу, покурю…

— Иди, — улыбается, — морозоустойчивый ты мой. Трави себя никотином. Только — возвращайся. Обязательно…

— А куда я денусь, — жму плечами, — от тебя-то. Слушай, а ты, кстати, не знаешь, почему Крис сбежала?

— Знаю, — говорит. — Но не скажу.

— Почему? — удивляюсь.

— Потому что — не твое дело. Если б она захотела — давно бы сама рассказала. Или вернулась. А если не вернулась и не рассказала — то и я помолчу…

— Может, — говорю, — это и правильно…

— А это, — хмурится, — не тебе решать. Правильно или неправильно. Тоже мне, вершитель судеб нашелся. Судия строгий, но справедливый. Решать он будет. Иди лучше, кури…

Я и пошел.

На балкон.

Вышел, аккуратно закрыл за собой дверь.

Чиркнул зажигалкой.

На улице было тихо, холодно и шел мелкий колючий снег.

Плохой такой снег.

Безнадежный.

Такой назавтра — ни за что не перестанет идти. И послезавтра тоже. И через неделю, и через две.

И через месяц.

И не растает до самой весны.

А если подует даже слабенький ветерок, он превратится в сухую и злобную поземку, от которой, пока ты там, на улице, — никакого спасения.

Никому.

Ни зверю, ни человеку, ни мотоциклисту.

А до весны еще — очень и очень далеко…

Content

Дмитрий Лекух
Орхидея в мотоциклетном шлеме
Сборник

Вещи мертвого человека

Вещи мертвого человека

Фанатка

Леший

Нелька

Простая история

Гадёныш

Байка

Костры у дольменов

От третьего лица

Одна короткая зарисовка

Фитнес-леди

Неправильно живем

Святой источник

Орхидея в мотоциклетном шлеме

Ресторан отеля «Хайят»

Зеркало

Целлулоид

Силы земли и воды

Превышение полномочий

Орхидея в мотоциклетном шлеме