Галина Романова

Жизнь нежна

Глава 1

— Сережка, мне кажется, я начала поправляться!

Стоя у зеркала, Тая с притворным испугом трогала слегка увеличившиеся в объеме бедра, обхватывала себя в тонкой талии и старательно прятала от него самодовольство за нарочито расстроенным видом.

Да, она поправилась немного, но ведь это ей так идет. Девичья угловатость, сохранившаяся в студенческие годы благодаря пакетикам заварной каши на двоих и кефиром, бессонными ночами над детскими колыбельками и метанием между работой, домом и яслями, начала пропадать. Фигура приятно округлилась, не оплыла — нет, придав Тайке тот самый законченный, великолепный вид, которым и должна обладать всякая женщина, по его мнению.

Хаустов быстро отвел от жены жадный взгляд. Нельзя, нельзя было отвлекаться. Работы очень много. Работы ровно столько, что поспать сегодняшней ночью удастся часа три, не больше. На ужин потратил больше получаса, уже нехорошо. Почему так долго? Да потому что Тая позвала его в кухню задолго до того, как подала к столу горшочки с картошкой и мясом. А он поспешил на ее зов, на аромат, вытеснивший из квартиры все остальные запахи. И непросохшей штукатуркой вроде уже из детской не пахло, а там ремонт шел полным ходом. И лаком яхтным с балкона не несло, а там тоже строители сегодня работали. Все заглушил, прихлопнул аромат чесночного бульона, в котором томилась молодая картошка с бараниной.

Он и помчался, на время отложив работу. Сел за стол, сразу потянув на себя плетенку с хлебом.

— Не порть аппетита, — заругалась на него Тая. — Скоро есть будем.

Но пришлось подождать. То мясо было жестковато, то бульон выкипел, пришлось доливать и снова ждать, пока тот опять примется фыркать сердитыми пузырями. Хаустов весь изнылся, таская хлебные корки — любил их с детства. И несколько раз порывался уйти снова в кабинет и продолжить работу. Супруга не позволила.

— Сейчас ты снова за компьютер засядешь, я тебя уже не вырву оттуда, милый. Все остынет. Станешь разогревать, а это уже не тот вкус. Нет, уж сиди. Неужели тебе на работе времени не хватает! — причитала Тая, то и дело засовывая нос в духовку. — Нет бы, пришел, как всякий нормальный человек, с детьми бы поиграл. Со мной поговорил бы. Ведь не видим тебя совсем. Надо жить, Хаустов, как все нормальные люди!

— Вот ради того, чтобы жить, как все нормальные люди, я и работаю, Тайка. — он улыбнулся, незаметно стырив еще одну корку с плетеной хлебницы. — Ты ведь дом за городом хочешь? Хочешь. Детям образование приличное за границей хочешь дать? Да. А еще что моя милая хочет?

— Дом хочу на побережье, все равно каком, Сережа. — Тая мечтательно закатила глаза. — Пускай на Азовском, но лучше на Черном, конечно, но чтобы морские волны о мой порог бились. Представляешь, красота какая: просыпаешься утром, а за окном прибой. Это же… Ради такой мечты и умереть не жалко.

— Умирать не нужно, — резонно заметил муж-трудоголик. — Надо просто плодотворнее трудиться.

— Ага, — кивнула она с недоверием. — Так можно пропахать всю жизнь, и умереть, так ничего и не добившись.

— Добьемся, Тайка, еще как добьемся. — Он улыбнулся загадочно и незаметно скрестил два пальца под столом: говорить на ветер не любил даже со своей женой. — Ты меня покорми только, да я пойду. Если станешь ворчать и вовремя не кормить мужа ужином, так и знай, стану оставаться на работе!

Она лишь рассмеялась в ответ, прекрасно зная, что делать этого он не будет. Чтобы Хаустов проторчал в своем, пускай и по последней моде оборудованном, кабинете до девяти или до десяти вечера, чтобы просидел там в пиджачной паре, галстуке, намявших ступню стильных туфлях и не имел возможности потянуться с хрустом и зевнуть во все горло при этом?! Да черта с два!

Ему поскорее бы в душ, переодеться в домашние штаны и футболку, босым до кабинета своего дойти, попутно потрепав макушки сыновей, запереться изнутри и все — нет его. Хоть вы там за дверью на головах ходите, хоть кастрюлями гремите и стены переносите, его это не потревожит. Ему под домашний многоголосый ор и грохот всегда работается и думается легче. Он даже пугается, когда они затихают. Тут же выбежит, оглядит их всех, притихших перед телевизором. Кивнет, успокоившись и пересчитав их по белокурым головам, снова нырнет к себе…

— Милый, ну скажи, что я поправилась. — Тайка повернулась к зеркалу боком и попыталась втянуть плоский живот. — Мне кажется…

— Малыш, ты чего пришла, а? — Хаустов поморщился. — Мне работать надо, с ужином задержался, время упустил.

— Нет, ты скажи, мне плохо так? — Ее руки легли на бедра.

— Хорошо, очень хорошо, — пробормотал он рассеянно и добавил, чтобы выглядело убедительнее: — Но больше не поправляйся, идет?

— Хорошо. — Она кивнула и сказала с притворным расстройством: — Значит, все-таки я сильно прибавила в весе, раз ты так говоришь.

— Как? Ну, как я говорю? — откликнулся тут же Хаустов: обижать супругу было не в его правилах.

— Ну, что больше мне нельзя прибавлять, — напомнила Тая, надув губки. — Конечно, я склонна к полноте, и мама у меня очень полная была. Мне надо следить за собой, а я мясо с картошкой на ночь жру. Неправильно это, да, Сереж?

— Ты и съела-то… — ответил он машинально, быстро бегая пальцами по клавиатуре. — Поплывешь. Сядешь на диету. Зойка-то вон сидит, и ты тогда сядешь.

— Зойка! — фыркнула Тая, тут же поджав губы. — Нашел, кого в пример приводить. Она из-за лишних пятидесяти граммов, крапиву жевать начинает. Я так не могу. Я люблю вкусно поесть. А Зойка… Ей лишь бы выглядеть. Она себя стольких радостей в жизни лишает.

— Каких, например?

Хаустов сразу насторожился, упустив какую-то важную мысль. Пальцы сделали опечатку.

Черт! Опять она начала эту тему. Теперь не остановить. Сейчас с Зойки плавно перекинется на ее мужа, то есть на его — Сереги Хаустова — сводного брата Алексея Хаустова. Начнет издалека, но непременно скатится к тому, что они не умеют дружить между собой, а должны бы. Что Зойка могла бы быть и попроще, а то заносчивая очень. И детей им давно пора завести, а они все жмутся из жадности, хотя доходы уже выросли до высот небывалых.

— Тай, ну вот откуда ты знаешь, какие у них доходы?! — вспылил Сергей, он всегда злился, когда она трогала семью его брата. — Откуда?! И с чего ты решила, что детей они не заводят из жадности? Может у них какие-нибудь физиологические проблемы? Зойка не может зачать или что-то в этом роде!

— Зойка не может! Да она, что хочешь сможет! Она от карандаша зачать способна, не хочет просто. Она же тогда фигуру испортит. Ухищрялась, ухищрялась, ограничивала себя, ограничивала, и ради чего? Ради того, чтобы через девять месяцев походить на бочку?

— Тая! — предостерегающе повысил голос Хаустов.

— Да это она так сказала, честное слово, Сереж. Стану я врать! Она такая фифа, разве ты до сих пор не понял?..

Если честно, то Зоя ему очень нравилась. Энергичная, деловитая, красивая, умная, и Алексея очень любила, кажется. Во всяком случае, всегда это подчеркивала и чувств своих не скрывала даже при посторонних. Хотя, какие же они посторонние, они родня. И ему, к примеру, очень нравилось, когда Зоя целовала Алексея, прижималась к нему, гладила по плечам и мурлыкала что-нибудь нежное тому на ухо.

— Да она нарочно всегда это делает, Сережа! Нарочно! Вот, мол, какая я нежная и любящая. Смотрите и завидуйте, — сказала Тая с искренним возмущением. — Сегодня Леша, завтра кто-нибудь еще. Она любого станет облизывать. Разве нет?

Возразить было сложно, потому что Зойка когда-то его облизывала тоже. Недолго, всего лишь каких-то полгода, он с ней встречался, прежде чем познакомить со своим сводным братом, но и в течение этого времени с ее стороны кроме ванильных флюидов в его сторону не распылялось ничего.

Зоя никогда не бывала с ним раздражена, сердита, невежлива. Всегда улыбалась, радовалась его успехам и, казалось, так будет продолжаться вечно. Но потом она вдруг бросила его! Нет, бросила — неправильное, слишком грубое слово. Она вежливо оставила Сергея Хаустова, предпочтя ему более симпатичного, более удачливого и более обеспеченного Алексея Хаустова. И как-то так мягко и доходчиво смогла объяснить свое намерение прожить с Алексеем всю оставшуюся жизнь, что у Сергея не возникло даже и тени подозрения, что ею двигал элементарный расчет. Это уже Тая потом заронила подобные сомнения в его душу. Она смогла рассмотреть за выставляемым напоказ счастьем других Хаустовых Зойкин меркантильный интерес.

— Она очень хитрая, Сережа, — недоверчиво качала всегда головой его жена. — Хитрая и коварная. Вот смотри, она еще Лешке покажет!..

Шли месяцы, годы, но Зоя ничего, кроме своей искренней, казалось бы, любви к Алексею не демонстрировала.

— Милый. — Тая оторвалась, наконец, от зеркала, подошла к нему со спины и легла щекой на его макушку. — Милый, хватит уже работать. Я соскучилась.

— Ну, погоди, малыш, погоди, — он снова упустил в работе что-то важное и с раздражением двинул лопатками, пытаясь отогнать жену. — Ты же понимаешь, что если я не стану работать, то ничего не свалится нам на голову просто так.

— Кому-то свалилось, — едко поддела она, отходя от него. — Кому-то не то что свалилось, а просто с головой накрыло! Зойка-то, она не дура, предпочтя тебе другого брата, которому по завещанию досталось буквально все!

Сергей поморщился.

Снова началось! Снова ее понесло, и теперь уже ничто не остановит. Столько лет прошло, а ей все не дают покоя условия завещания, оставленного отцом своим сыновьям от разных браков.

— Ты, Сергей, более сильный, более расчетливый, и хватка у тебя деловая, Лешке позавидовать, принимай фирму, — слабым голосом сказал он сыну за неделю до своей смерти. — Лешка, он не справится. Он ее не поднимет. Пускай в банке колупается.

Не сказать, что Сергея это очень сильно расстроило, но задело немного, скрывать это он мог ото всех, но не от себя.

С одной стороны, отец, который ушел из их семьи, когда Сергею было восемь лет, мог вообще ему ничего не оставить. Ушел из дома с одним саквояжиком, ничего не взяв. А огромная квартира в престижном районе уже тогда многого стоила, что говорить теперь. И счет приличный в банке на имя матери был открыт, она до самой смерти не бедствовала, нигде не работая. Вспомнил бы обо всех этих благах и отписал бы все своему второму сыну, с которым прожил до смерти. А он фирму Сергею оставил, которая, правда, только-только организовалась и прибыли пока никакой не приносила, но все же…

А с другой стороны, глодало глубоко внутри: почему все Лехе-то, почему?! И отец с ним был все время, а Сергей его был лишен. И частный банк теперь возглавит, где особо и напрягаться не стоило, все давно текло по проложенному и забетонированному отцом руслу. Неплохо, да: плюхнуться в давно нагретое кресло?!

Но Сергей никогда не показывал своих терзаний никому. Никому, тем более Тайке, которую условия завещания задели, как никого. Он тихонько попереживал, да и только. А потом ушел с головой в работу. Увлекло, захватило. Прогнозы отца о его деловой хватке оправдали себя, фирма разрасталась, начала приносить прибыль. Все налаживалось, о чем было переживать! И с Лешкой — сводным братом, они были очень дружны, хотя когда-то давно даже не смотрели друг на друга, это когда Сергею доводилось приходить к отцу.

Правда, тут тоже был один скользкий момент. Настояла на их дружбе именно Зоя. Ее заинтриговало известие об имеющемся у Сергея сводном брате, с которым тот не поддерживает никаких отношений. Она пригласила их обоих к себе на день рождения. Из кожи вон лезла, чтобы растормошить, рассмешить и заставить пожать друг другу руки. Братья обнялись, пообещали милой девушке никогда не терять друг друга из вида, а потом…

А потом Зоя ушла к Леше. Но, как ни странно, на зародившейся дружбе братьев это никак не отразилось. У них даже состоялся мужской разговор, вежливо поддерживаемый Зоей, — она присутствовала. И финалом этого разговора явилось соглашение, что выбор женщины надо уважать, а выбор такой женщины, как Зоя, нужно уважать троекратно.

Тайка обо всем этом узнала лишь год спустя, когда уже четыре месяца была женой Сергея. Он как-то в порыве ночных откровений выложил ей свою семейную тайну и…

И потом неоднократно жалел об этом. Любящая его до беспамятства, Тая очень расстроилась за него. Обиделась на покойного отца Сергея, на Лешу, которому все, а ему — ничего, но особо досталось Зойке. Приличная, по представлениям Таи, женщина никогда бы так не поступила с братьями. Она никогда бы не столкнула их лбами. И сколько бы не пытался разубедить ее в этом Сергей, она с годами лишь укреплялась в мнении, что коварства и подлости в Зое хватит на десятерых…

— Слушай, малыш, — спохватился вдруг Сергей, метнулся от своего рабочего стола и поймал Таю уже на выходе из своего кабинета, — а может, ты все еще ревнуешь меня к ней, а?

— Я?! — Тая неподдельно изумилась. — Тебя?! К Зойке?! С какой стати?

— Ну, ты так всегда болезненно воспринимаешь ее и…

— Не болтай чепухи, родной мой. — Она взъерошила его светлые волосы и поцеловала в нос, рассмеявшись. — Просто мне иногда обидно за тебя, и все! Ты у меня такой умный, такой талантливый, и пахать тебе приходится за троих. Тебе надо завоевывать все то, что кому-то досталось просто так. А Зойка… Я ее считаю слишком мелкой и недостойной, чтобы ревновать к тебе. Она ведь не только тебя недостойна. Она и брата твоего бездельника недостойна тоже.

— Ну почему бездельника, малыш, почему бездельника? Он трудится, — забормотал Сергей, поняв, что сегодня поработать уже не удастся.

Жена прильнула к нему слишком тесно и податливо, чтобы он способен был сейчас вот взять и отказаться от нее. Оттолкнуть, выпроводить из кабинета и снова засесть за работу. Он не смог, залез губами под ее волосы, добрался до нежной кожи под ключицей и замурлыкал:

— Ну, какой же он бездельник, малыш? Какой он бездельник?..

— Еще тот бездельник, — зашептала она со смешком. — Сам отдыхать собрался, на все лето уезжает, а тебя за себя оставляет.

— Разве это плохо?

— А что хорошего?

— То уже хорошо, что он мне доверяет, составил доверенность генеральную на мое имя. Это разве плохо? И зарплату на все три месяца мне положил. Кому-то это не понравилось, но он сразу сказал всем недовольным: за меня остается мой брат. О как!

— Брат! — возмущенным шепотом пробормотала Тая, совершенно сомлев в его руках. — С братом не мешало бы поделиться при таких-то доходах. А то нанял тебя, понимаешь, как…

— Нет, малыш, ты не права, — снова возразил Сергей, увлекая ее к крохотному дивану в углу кабинета. — Он не нанял меня, он попросил, потому что никому, кроме меня, не верит. Знаешь, сколько желающих было! Терехов все порывался зятя своего туда впихнуть.

— Этого пижона со скучными глазами? — ахнула Тая, послушно раздеваясь. — Которого к тебе коммерческим директором пытался втиснуть и которого ты не взял?!

— Его, его. Слушай, давай оставим эту тему, — вдруг взмолился Сергей, застряв в домашних штанах. — Меня это отвлекает, напрягает, в конце концов.

— Давай оставим, — согласилась она, но не удержалась и добавила: — Только не я тебя напрягаю, а семейство братца твоего. Ой, смотри, милый, как бы чего не вышло! Чует мое сердце, сюрпризов еще много они тебе преподнесут!..

Страшный телефонный звонок застал Сергея за городом, и не его даже застал, а Терехова Ивана Сергеевича, который, празднуя свое пятидесятилетие, пригласил гостей человек семьдесят. Шум, гам… Хаустов уже был готов через час удрать оттуда, но нельзя. Терехов и так косился на него за полученную от брата генеральную доверенность, дающую право управления делами в отсутствие Алексея. Да и отказ его зятю долго не мог простить. Пришлось и приглашение на юбилей принять, хотя вырвать этот кусок времени из забитого делами рабочего графика было очень сложно. И зятя пришлось взять на работу, тоже из политических соображений. Всего как неделю тот отработал. К слову, неплохим оказалось начало его трудовой деятельности, энергичным.

— Серега! Серега, иди к нам!

Под ивами на самом дальнем краю участка Тереховых обосновался в компании молодых девушек Антон Панов — его давний друг и помощник. Тот когда-то уже успел поменять легкие брюки с рубашкой на костюм. Сергей видел его перед выездом из города, Панов точно был без пиджака, а теперь почему-то переоделся. Перед девушками молодыми, видимо, пижонится. Ему было весело и необременительно в шумной толпе гуляющих. Чего Хаустов не мог сказать о себе, он откровенно всем этим тяготился. К тому же Панов был холост и мог себе позволить порезвиться. А у Сергея жена имелась и пара маленьких мальчишек, которые вдруг раскапризничались, и Тае пришлось уехать с ними домой. Позвонила и сказала, что час уже, как сопят в кроватках сорванцы.

Он отошел от Панова с его шумной компанией подальше, окинул взглядом праздную толпу и со вздохом побрел к дому. Виновник торжества только что направился именно туда, и Сергею очень хотелось поймать его там и с виноватой миной отпроситься домой. Мотив, благо, к тому имелся основательный: Тая с детьми уехала, просила не задерживаться.

Ивана Сергеевича он нашел в гостиной на первом этаже. Тот с кем-то разговаривал по телефону. Новости, видимо, были не из приятных, потому что лицо его, обращенное сейчас к вошедшему Сергею, мрачнело все больше и больше. Когда Терехов опускал трубку, рука его заметно подрагивала.

— Сергей… — начал он медленно с непонятной печальной торжественностью. — Сергей, присядь.

Почему-то Хаустов его моментально послушался, хотя шел с намерением попрощаться и не собирался задерживаться, а тут послушно шлепнулся в кресло. Уставился на хозяина, потом вдруг нервно дернул губами и спросил:

— Что-то случилось, Иван Сергеевич?

— Да, Сергей, случилось, — не стал тот отрицать.

— Что?!

Тая только что звонила ему с домашнего, дети спали, тут он мог быть спокоен, хотя и зашлось сердце в какой-то момент от страха за них.

— Твой брат Алексей… — снова медленно начал Терехов, тут же зажал пальцами глаза и просипел: — Какая нелепость, господи! Какая нелепость!!

— Что с ним?! — прокричал, Сергей, настолько был напуган. — Что с Лешкой, Иван Сергеевич?!

— Он погиб… Его убили! Зарезали в собственной квартире. Мне только что позвонили из управления… Боже, кто бы мог подумать?! Кто?!

— Как зарезали?! Я не пойму! Он же должен был улететь сегодня с Зоей. А она?! С ней что?! — Он орал, как маленький, тонким-тонким фальцетом, зажав кулаки между коленей. — Что с Зоей?!

— С ней? — Тон Терехова мгновенно сделался ледяным. — С ней пока все в порядке. Ее ищут. Она скрылась с места преступления, Сережа. Вот так-то…

Сергей ничего не мог понять, ровным счетом ничего. И долго потом понять не мог, отвечая на вопросы в разных кабинетах.

Как могла Зоя, которая сдувала пылинки с Алексея, как она могла убить его?! За что же она воткнула ему нож под левую лопатку?! Ради денег, которые унесла потом в кожаном кейсе?! Но она ведь ни в чем не нуждалась. У нее и так всего было в достатке. Она не могла!..

Оказывается, смогла. И заранее все просчитала. И паспорт на другое имя себе заранее сделала, как выяснили со временем следователи. И мужа, умного, грамотного банкира заставила взять колоссальную сумму денег со счета. Хотя и неразумно было перед дальним путешествием снимать такую наличность. Она заставила, она! Потом убила его и скрылась с деньгами в неизвестном направлении.

— Вы ее найдете?! — спрашивал Сергей у каждого второго, с кем пришлось общаться в ходе расследования. — Вы найдете ее, ребята?!

— Постараемся, — туманно обещали они, пожимая плечами. — Она объявлена в федеральный розыск, но, сами понимаете… Знаете, сколько бегающих по стране преступников?

Он не знал. И статистика подобного рода его не интересовала. Его интересовал данный конкретный случай. Он очень хотел посмотреть беглой преступнице в глаза и задать один-единственный вопрос:

— Зачем ты это сделала??

Глава 2

Прошло три года

Любимая тетка на нее рассердилась. Впервые, кажется, рассердилась, и по-настоящему. Непонимание племянницы, ее природная недальновидность, унаследованная от матери, по мнению Полины Ивановны — так величали любимую тетку Полинки-младшей, ни до чего хорошего довести ее не могли.

— Знаешь, что становится уделом таких вот, будто бы утонченных птичек, как ты?! — воскликнула Полина Ивановна после десятиминутного сердитого молчания, во время которого смолила сигарету за сигаретой.

— Ну почему, теть Поль, «будто бы»? — Полина поморщилась. — Почему «будто бы»? Вечно вы ставите под сомнение мое хорошее воспитание.

— А ты вечно им кичишься, словно и… — Тетка пожевала полными, даже в старости сочными губами, пытаясь подыскать приличное слово, не нашла и брякнула: — Словно и в туалет никогда не ходила, Полинка!

— Тетя!

Полина конфузливо поморщилась. И это не было притворной стыдливостью, вовсе нет. Она и в самом деле не любила, не знала и старалась не слышать вокруг себя нехороших слов, хотя ими был полон окружающий ее мир. Она просто становилась глухой на оба уха, когда кто-нибудь рядом с ней принимался сквернословить. И сама никогда не прибегала к ним — к нехорошим словам, чтобы выразить свое возмущение, к примеру.

А то, о чем сейчас говорила ее тетя, было настолько глубоко интимным, что она даже наедине с собой не решалась об этом рассуждать, не то чтобы произносить вслух. Вот и покраснела, вот и поморщилась. А тетка тут же снова зафыркала, протестуя.

Ох, не дай бог, ей когда-нибудь разболеться, сердилась тетя Полина, как она доктору станет говорить о своих недугах! Это же… это же до неприличия интимно.

— Спаси, господи, душу грешную моей сестрицы, — ткнула очередным бычком в переполненную пепельницу Полина Ивановна. — Надо же было на свет божий произвести такую белую ворону! Была бы ты, Полька, уродиной при таком то убогом воспитании, я бы тебя точно в монастырь спровадила. И даже бровью бы не повела, спровадила! Молилась бы ты там денно и нощно за спасение грешных наших душ. Умилялась бы цветочкам и божьим тварям разным. Грезила бы о новом пришествии, глядя страшненьким своим личиком в божий лик. Была бы ты страшненькой-то, а! А так-то ведь жаль! А ну-ка… А ну-ка пройдись!

— Ну, теть Поля! — взмолилась Полина, беспомощно всплескивая руками.

Она знала, что если тетка прицепится, лучше не перечить. Когда та сердита, когда полпачки сигарет за час выкуривает, когда брови у нее домиком, а губы ломаной линией, лучше с ней не спорить. Лучше действительно встать с ее широченного дивана, занимающего добрую половину гостиной, и пройтись до окна, а потом обратно.

Полина со вздохом, грациозно поднялась с мягких подушек, по привычке провела ладонью по подолу платья, прикрывающему коленки, и медленно пошла. Она двигалась по обыкновению своему, выпрямив спину, чуть приподняв подбородок и ноги ставя именно так, как учат теперь манекенщиц. Только ее не для подиумов учили. Походке ее покойная мать обучила с раннего детства. Еще когда другие десятилетние девчонки сандалиями грязь загребали во дворах, Полина уже тогда гордо несла свою симпатичную головку.

— Женщина должна уметь красиво ходить, это ее и отличает от мужчин и обезьян, дорогая, — учила ее мать, водружая ей на голову мешочек с песком и выталкивая на середину комнаты. — Когда ты подрастешь, то заметишь, как на улицах мало женщин, умеющих красиво ходить. Либо вихляют бедрами, либо горбятся, либо несутся, широко шагая и наклонив корпус вперед, как перед прыжком. Это не есть хорошо, дорогая…

Полина слушала ее, раскрыв рот. Слушала и слушалась, потому что мать была ее единственным авторитетом в жизни, ее единственной подругой, ее единственным родителем. К тому же мать очень часто называла Полину женщиной. И пускай она была еще очень юной, очень несмышленой, очень наивной, но женщиной. И оттого, что мать приобщала ее — совсем юную, несмышленую и наивную — к прекрасному взрослому необузданному племени женщин, у Полины всегда очень сладко ныло в груди и тревожно обрывалось в животе.

— Искалечила тебя моя сестрица, ох, искалечила! — снова заохала тетка, когда Полина, сделав круг по гостиной, снова уселась на диван. — К такой красоте, к такой стати — и такие куриные мозги!

— Тетя Полина! Я прошу вас, ну, пожалуйста! — Полина заломила руки.

Тетка разошлась не на шутку. Сколько же еще придется слушать, что ее племянница глупа и недальновидна?!

— Девочка моя, послушай меня, я прошу! — продолжила тетя. — Ты очень красива, очень! В том, что ты не стала ничьей содержанкой при такой красоте, что ныне весьма ценится, не стала манекенщицей или артисткой, тьфу-тьфу-тьфу, не стала кокоткой, уж прости меня, конечно, в этом есть, есть заслуга моей сестрицы. Она воспитала тебя в строгой нравственности. Упокой, господи, ее грешную душу! Тут спорить не стану, она молодец. И ты тоже молодец, что не скурвилась!..

— Тетя!! — возмущенно зашипела Полина, снова покраснев.

— Ладно, не обращай внимания на старуху, — хихикнула тетя Полина и подмигнула ей. — Так о чем это я? Ах, да! То, что ты выросла и осталась приличной женщиной, — прекрасно! А в чем истинное предназначение женщины, дорогая? В чем?!

— В чем? — эхом отозвалась Полина, вопроса такого еще не звучало, потому она и пошла на поводу у хитрющей тетки.

— В том, чтобы рожать детей, в том, чтобы продолжать род человечества. А род этот без мужчины не продолжится, как ты этого не понимаешь?! И мужчина этот должен быть тебе мужем, это ты со своим воспитанием должна понимать тоже! — Теткин кулачок с силой ударил по столу, обрушив пирамиду из окурков.

— Я понимаю. — Полина вжала голову в плечи, моментально поняв, куда тетка клонит.

— А если понимаешь, то почему собралась уходить от Антона, а?! Почему, я тебя спрашиваю?! — Тетя Полина теперь орала, а предавалась этому занятию она всегда с упоением, без стеснения выпуская из легких рвущуюся на волю мощь. — Он твой муж?! Муж! Детей ты хотела?! Хотела! Так в чем проблема?! Он что, импотент?! Он не в состоянии сделать тебе ребенка?! Отвечай, дрянь такая!!

Дрянь предпочла промолчать. К ответам на такие ужасные вопросы она не была готова. Чтобы обсуждать с посторонними интимную жизнь со своим мужем?! Ни за что! Да она скорее умрет, чем рот откроет!

— Можешь не отвечать, — безошибочно угадала ее мысли тетка. — Разве ты сможешь ответить-то?! Ты же… Ты же от слова член в обморок упадешь, дурочка!

— Тетя, я вас прошу! — прошептала сквозь слезы стыда Полина и закрыла лицо руками. — Я не могу! Я не могу с вами об этом говорить!

— А с кем можешь-то? С кем? Ты же и с мужем со своим говорить об этом не желаешь, — с силой фыркнула Полина Ивановна, брызнув слюной, и тут же скоренько отерла рот рукой. — Он же с тобой пытался говорить об этом, Полька? Пытался? Не отрицай, я знаю, что пытался.

Она согласно кивнула, без единого слова. Головы так и не подняла и рук от лица не отняла, стыд душил с такой силой, что, казалось, еще чуть-чуть и у нее от напряжения глаза повылазят, и лицо лопнет от кровяного давления на щеки.

Разве можно говорить о таком с посторонними людьми?! Пускай тетка не чужая, но… А Антон, что же, позволил себе говорить с тетей Полиной об их совместных проблемах?!

Боже правый, как стыдно, как ужасно! Что, интересно, он наговорил ей, что?

— Он сказал, что ты отталкиваешь его, когда он пытается тебя обнять, — осторожно начала тетка, когда Полина задала свой вопрос вслух, проговорив его про себя раз двадцать, наверное.

— Он не пытается меня обнять! Он меня… Он меня лапает, тетя!

Последние слова Полина произнесла с благоговейным ужасом. Посмотрела на тетку и решила, что, наконец-то, до той дошел весь ужас ее положения, потому что застыла с широко открытым ртом. С раскрытым ртом, не моргая, Полина Ивановна смотрела на племянницу, а та, воодушевившись, продолжила:

— Он меня лапает, тут, вот тут, вот так.

Она осторожно коснулась своей груди, бедер, ягодиц.

— И при этом он говорит такие ужасные вещи, — жалобно пискнула Полина.

— Какие? — сипло выдавила из себя Полина Ивановна, и грудь ее неожиданно заходила ходуном. — Какие вещи он говорит тебе, детка?

— Он требует, чтобы я… — Нет, смотреть на тетку она больше не могла, рассказывая о таком, поэтому отвернула лицо и продолжила: — Чтобы я разделась перед ним.

— И?

— И это днем, тетя! Белым днем, когда светит солнце и не зашторены окна, он требует, чтобы я все сняла с себя!

— И что же ты сделала? — Полина Ивановна уже почти задыхалась.

— Я? Я расплакалась и убежала к соседке.

— Та-аак… Что еще ужасного вытворяет Антон?

— Он заставляет принимать меня неприличные позы. И еще он все время говорит мне, что хочет меня. — Полину передернуло. — Когда лезет ко мне под платье, он шепчет так судорожно, дышит, как животное, и все время повторяет: я хочу тебя, детка! Я хочу только тебя… тьфу!

— Ду-уурраа-а!! — с диким привыванием оборвала ее откровения Полина Ивановна, затрясла седой головой, застучала кулаками по столу и запричитала, не снижая голосовых оборотов. — Какая же ты дура-аа!! Ты гордиться должна, что мужик тебя хочет! Ты бы из него веревки вила, коли он не отходит от тебя! Ты бы… Позы он неприличные заставляет ее принимать, мать ее ети! А в каких ты позах собиралась дитя зачинать?! Сидя за столом за чашкой чая?! Ты совсем идиотка, Полинка, или прикидываешься?! Ты что, не знала, чем занимаются муж и жена в спальне?

— Знала. Конечно, знала, тетя.

Полина не на шутку перепугалась. Тетка выглядела сейчас ужасно: лицо побагровело, на шее вздулись вены толщиной с карандаш, руки трясутся. Не приведи бог, инсульт, что тогда?! Полина Ивановна хоть и бывала иногда сердита, но она все же была ее родственницей. На данный момент, единственно оставшейся в живых родственницей. Если не считать мужа Антона, конечно. Но муж, хоть и родня, но все же не кровная. И как слышала Полина, их часто меняют, мужей этих.

— Если знала, то какого черта замуж пошла, Полинка?! — Тетка со слабым оханьем ухватилась за левую грудь. — Достань из комода таблетки, довела все же тетку, довела!

Полина испуганно встрепенулась и кинулась к комоду. Быстро достала из верхнего ящика тюбик валидола, выкатила одну таблетку тетке на ладонь. Дождалась, пока та положит ее себе под язык и сомкнет посиневшие губы, и лишь тогда снова вернулась на диван.

Вот угораздило ее начать этот ужасный разговор именно сегодня. Метеосводки неблагоприятные для людей, страдающих сердечно-сосудистыми заболеваниями, а тут она еще. Не надо было начинать сегодня. Не надо.

А с другой стороны, когда?! Вчера постеснялась, позавчера тоже, неделю назад тоже было совестно. Месяц назад заговаривать об этом вообще казалось неприличным, всего и женаты были с Антоном три месяца, и тут вдруг поднимать тему развода. Как-то нехорошо. И еще вчера вечером не знала, что начнет этот разговор уже сегодня, но после того, что было утром…

Все, решила Полина, она больше не может! Она больше не может видеть над собой его напряженное покрасневшее лицо. Она не может больше раздеваться под его прицельным прищуром и чувствовать себя при этом последней шлюхой. Она не может больше раздвигать ноги и позволять ему рассматривать себя, и слушать его комментарии при этом не может тоже. И шлепки его… Господи, эти ненавистные смачные шлепки по ее попе! Она чувствовала себя при этом не женщиной, не женой, даже не шлюхой, а лошадью, которую шлепают по крупу. Гадкой, грязной кобылой, стоявшей по колено в его словесном навозе.

— Я не думала, теть Полин, что все это будет так ужасно, — тихонько ответила Полина, зажав ладони меж коленок. — Я, наверное, фригидна, да?

— Не мели чушь! — оборвала ее Полина Ивановна чуть потвердевшим голосом. — Нет фригидных баб, есть хреновые мужики. И вообще фригидность эта на психике завязана, а ты у меня психически нормальна. Но не мешало бы быть немного раскованной, дорогая.

Быть раскованной Полина не хотела. Она всегда любила себя за хорошие манеры, красивую походку, чистоплотность и, конечно же, за ум, не позволяющий ей совершать ошибок. Антон стал ее первой ошибкой в жизни. И только ее ошибкой, больше ничьей. Ее никто не подталкивал к замужеству. Тетка даже рекомендовала не торопиться. Мать Антона тоже настоятельно просила прислушаться ей к своим чувствам и не спешить. Полина, помнится, даже обиделась слегка на нее за такой совет. На что будущая свекровь ей ответила:

— Мне кажется, Полиночка, что ты не совсем понимаешь, что такое любовь, а без нее ведь в замужестве никак нельзя. Небо с овчинку покажется. Стерпеться и слюбиться не у каждого получается…

Только теперь Полина и рассмотрела эту самую овчинку. Только теперь и поняла, что стерпеться и слюбиться у нее не получилось.

Да, Антон стал ее ошибкой. И она не допустит, чтобы ошибки эти стали повторяться. А тетка советует быть раскованной! Да ни за что! Ей бы вот только решить проблему и…

— Если ты хочешь получить от меня благословение на развод с Антоном, ты его не получишь! — быстро окрепший после сердечного недуга кулак Полины Ивановны с силой опустился на стол. — Поживи хотя бы год с ним, прежде чем разводиться. Постарайся увидеть в нем что-то хорошее. Полинка, ну разве он может не нравиться, а? Он же красавец! Бабы, глядя на него, слюни пускают, а ты нос воротишь. Разве можно таким мужиком брезговать?!

— Наверное, я не люблю его, вот и все.

Не стала спорить с теткой Полина, хотя многое могла бы рассказать об этом красавце несимпатичного. То, к примеру, с какой силой тот чистит нос по утрам в их общую раковину, и как потом не все смывает оттуда за собой. Тьфу, гадкий!..

— Может, и не любишь, — очень быстро вдруг согласилась Полина Ивановна. — А ты что же, думаешь, что все до единого браки заключаются на небесах? Дурочка ты моя. Все по грешной земле ходим. А те браки, которым довелось состояться с божьего благословения, очень редки, поверь!

— Но у тебя же случился, теть Поль, — возразила Полина, вспомнив покойного дядю Володю. — Вы же так любили друг друга. Вы же дышать не могли друг без друга.

— Не могли, — с печалью согласила тетка, повесив голову на грудь, потянулась было за сигаретой, но тут же снова вскинулась с прежним азартом. — Но он ведь меня тоже лапал, Вовка-то! И вот здесь и здесь лапал! Хватал за все места и позы заставлял неприличные принимать.

— Те-етя-аа!!

Все, Полина больше не могла этого выносить. Вскочила и бегом на кухню. Если тетка не угомонится, она сейчас примется обои у нее со стен срывать, и ремонт затеет, и плитку всю сколупнет с пола, чтобы новую положить. Она займет себя чем угодно, лишь бы не выслушивать никакой ереси «про это».

Как это в духе времени, а! Как модно сейчас стало всюду и везде говорить о сексе! В стародавние времена заявляли, что в нашей стране секса нет, а теперь все кинулись скопом опровергать это.

Есть!! Есть, орут во все горло на каждом перекрестке, с каждого буклета, с экрана! Есть у нас секс, да какой! И мы вас всех переплюнем, перещеголяем и, прости господи, переперетрахаем, таким, кажется, модным словом это сейчас зовется.

Низвели такое священное таинство до уровня животного паскудства, зачем? Для чего?! Для рейтинговых скандалов? Для сладострастного слюноотделения, после которого неизменно наступает тошнота? Ведь это и в самом деле таинство, такое же точно, как рождение ребенка, поскольку посредством его дети и зачинаются. А они все, что сделали?..

Это должно быть свято хранимо, верила когда-то Полина. К этому не должно быть допущено ничьих посторонних глаз. А что сделал из всего этого Антон?! Он распахнул двери их спальни настежь! Он не только с теткой посмел рассуждать о проблемах в их интимной жизни. Он ведь и с друзьями это обсуждал. Может быть, с того момента проблемы как раз и начались? Было это…

Да, все правильно. Случилось это через две недели после их бракосочетания. Семейная пара, с которой Антон был дружен и до женитьбы, пригласила их за город на дачу. Была организована великолепная программа с театрализованным представлением, устроенным их детишками, купание в реке, барбекю. Полина была почти счастлива. Пока не зашла случайно в бильярдную. Правильнее, она шла туда, но не дошла, застыла на пороге.

Господи, она не хотела ничего подслушивать! Отмотай сейчас время назад, она все бы сделала, чтобы не слышать тех слов, которые сказал ее молодой муж:

— А моя Полинка стесняется, дуреха, заниматься сексом…

И он назвал ее утреннее положение таким гадким, таким отвратительным словом, что Полине показалось, будто ей на голову вывалили ведро с жирными жабами. Она замерла, зажмурившись, и все ждала, что же произойдет дальше. Рухнет небо на гнусную голову ее мужа или нет? Ну, если не небо, то хотя бы потолок.

Нет, ничего не рухнуло. Все осталось на своих местах: и небосвод, и плиты перекрытия загородного дома. И даже осудить Антона никто из его друзей не поспешил, а принялись скопом обсуждать, почему это у нее — у Полины — такое извращенное представление о сексе. Заметьте, не у них, а у нее! Не у них, бесстыдно распластывающих чужую интимную жизнь и заглядывающих во все потайные места, а у нее!

Еле хватило сил дождаться вечера. Еле хватило сил не устроить Антону сцену прямо там же, возле стола, обтянутого зеленым сукном. Воспитание не позволило. Оно и улыбаться заставило, и заставило делать вид, что все просто отлично, что ей все нравится и что пощипывание мужем ее зада доставляет ей просто дикое удовольствие.

А стоило отъехать от дачи друзей на расстояние километров в десять, как она разрыдалась. Антон перепугался, помнится, начал приставать, допытываться, не обидел ли ее кто тайно. Она все отрицала, и, разумеется, об истинной причине своих слез не рассказала ему. Опять виной тому ее природная застенчивость, касающаяся интимных вопросов. Да и стыдно было обвинять мужа в чем-то, когда он с таким волнительным пылом пытался ее утешить. Потом его волнение переросло в возбуждение. Оно у него все нарастало и нарастало и заставило его свернуть с дороги в ближайшую лесополосу. Там Антон, прекратив за нее переживать, поставил Полину именно так, как, с его слов друзьям, она стеснялась это делать, и…

И вот как раз в тот момент, уступая ему и двигаясь, стиснув зубы, в таком ритме, как он велел, Полина и поняла, что не любит его. Не любит своего мужа Антона, за которого выходила замуж в твердом уме, трезвой памяти и совершенно не по принуждению. Она его не любит, решила она тогда, с брезгливостью принимая из его рук влажную салфетку. Чувство то в тот момент было куда более глубоким и страшным, чем просто нелюбовь, но Полина не позволила себе именовать его ненавистью. Не позволила, потому что это было неправильно, нечестно по отношению к Антону. Это же грех, в конце концов, — ненавидеть собственного мужа. Его можно либо любить, либо нет, но вот ненавидеть было нельзя. Она и не позволила себе. И в глубине души начала потихоньку привыкать к мысли, что все ее страдания — это нечто временное. Что когда-то они закончатся, и она снова обретет свободу и станет счастливой. Но уже без него, без Антона, без его вечного похотливого голода, без его грубых алчных рук, которым вечно хотелось ее тела. Это стало для нее главной и единственной теперь мечтой — освободиться от него. К этому она решила неторопливо стремиться, и именно об этом заговорила сегодня с теткой, а она…

— Милая моя девочка, — переваливаясь с ноги на ногу, как огромная грузная утка, Полина Ивановна вплыла в кухню, где Полина страдальчески всхлипывала у окна. — Я не стану к тебе больше приставать с Антошей, поверь мне. Веришь?

Полина не верила, конечно, но все равно кивнула, чтобы не расстраивать тетку.

— Умница, — похвалила ее та, подошла к ней и погладила по плечу. — Просто ответь мне: вот если ты разведешься с Антоном, будешь всю оставшуюся жизнь коротать одна?

— Нет, — почти не раздумывая, ответила Полина и нисколько не лукавила. — Почему одна? Нет. Просто я хочу, чтобы у меня было так же, как у тебя с дядей Володей. Он такой был…

— Да обычный он был, Полька, — рассмеялась тетка, легонько ткнув ее кулаком между лопаток. — Обычный! Такой же, как и все. Просто он был именно моим мужчиной, понимаешь? И мне плевать было, что он сморкается утром в раковину, что сидит в туалете по полчаса с газетой и дымит «Беломором» при этом, что храпит ночами… Господи, да я любила его со всем его дерьмом, уж прости меня! И нисколько не идеализировала, как ты свою мечту о принце.

— Ну почему обязательно о принце.

Полина недоверчиво покосилась на тетку. Поверить в то, что можно самозабвенно любить мужчину, вытворяющего все это, ей было очень сложно. Это, мало сказать, было неэтично, это было… было отвратительно! Ведь можно же жить как-то без всего этого, а? Как-то отгородив друг от друга все эти вынужденные гигиенические непристойности, можно ведь?

— Совсем безнадежная, — вздохнула тетка, выслушав ее недоуменную тираду. — Ты никогда не найдешь себе мужика, Полинка, если бросишь Антошу. Никогда!

— Почему?!

— Да потому что все мужики одинаковые, все! Они храпят, умываются, фыркают по утрам над раковиной, когда бреются, разбрызгивают мыльную пену по стенам, и никогда почти не завинчивают тюбики с зубной пастой. А когда они сидят за рулем в пробках и нервничают, знаешь, что все они почти без исключения говорят?

— Не знаю. — Полина заморгала в недоумении. — Честно не знаю. А что они говорят?

— Они вот так вот стучат по рулю, теребят мобильные телефоны и без конца матерятся. Твою мать! Да когда же, мать твою, все это закончится. Ну, или что-то в этом роде, дорогая.

— Да ладно! — не поверила Полина. — Есть же мужчины, которым несвойственно выражать свои чувства непременно нецензурно. Есть же такие, которые таких слов не употребляют, а может, и не знают даже их.

— Да?! — Красивые густые брови тетки изогнулись дугой, а глаза насмешливо заблестели. — Познакомишь меня с ним, и я ему подарю две самые дорогие вещи, которыми обладаю.

— Это какие же?

Полина склонила головку набок. Теткино заявление было очень интригующим, многообещающим, и, кажется, противоречило ее категоричному неприятию развода племянницы с Антоном.

— Я подарю ему тебя и свою квартиру, милая. А сама уйду в монастырь. Больше у меня ничего и никого нет! Только ты и квартира…

Глава 3

Он зашел в лифт, поглядел себе под ноги. Обнаружил следы чьей-то подсыхающей мочи на полу и оставил тяжелые пакеты в руках. А так хотелось швырнуть их к чертовой матери на пол. Стянуть с себя опостылевший пиджак, у которого еще с обеда промокла подкладка под подмышками. Ослабить узел галстука и расстегнуть, наконец, две, нет, сразу четыре, верхние пуговицы на рубашке.

Ох, уж эта офисная роба! Ох, и опостылела она ему!

Галстук обязателен, пиджак желателен, сорочка непременно с длинными рукавами, чтобы манжеты с запонками выглядывали на полпальца из рукавов пиджака. А когда на улице плюс тридцать пять, это как? Как при такой жаре в пиджаке-то?

Пускай машина с «кондеем», пускай в офисе их на каждого по штуке, все равно! Все равно пиджак в такой зной раздражает. Одним своим, призывающим к официозу, видом раздражает!

— Так поменяй его на рабочую спецовку каменщика, идиот!! — заорала на него супруга Вера, когда он пару дней назад, вернувшись со службы, запулил пиджак в дальний угол их спальни.

В спецовку каменщика он не хотел, это точно. И сталевара и плотника — тоже. Это бы означало вставать в шесть утра, плестись, наскоро позавтракав, к троллейбусной или автобусной остановке — тут были еще варианты. Потом отпахать смену надо было — тут уже без вариантов — и плестись назад тем же порядком.

Нет, в спецовку простого работяги он не хотел стопудово.

Но и пиджак успел надоесть до такой степени, что казался кандалами. Связавшими его с пяток до макушки кандалами. Пускай и дорогими, но все же кандалами.

— Слуша-аай! — ахнула как-то догадливая Верка, скрестив руки на своем пятом размере груди, которым жутко гордилась. — А может, тебе вообще все надоело, а, Витальча?! Не только пиджак и служба твоя обязательная и унылая, а вообще все, а?!

Да!! Да, хотелось ему орать в тот момент в полное горло, вообще все надоело! Все осточертело!!

Дорогая машина его не радовала! В большой квартире на двоих стало тесно! Холеная красавица-жена — его Вера, ухоженная от розовых атласных пяточек до густоволосой роскошной макушки — не возбуждала его теперь! Вообще никогда не возбуждала, ни днем, ни утром, ни ночью, ни вечером. Он поначалу-то перепугался, подумал, что все, кранты! Довела жизнь офисная до импотенции, пора по врачам, да препаратами стимулирующими разговляться. Верка уже стала коситься, подкалывать, потом и в открытую претензии предъявлять. Он даже знакомому сексопатологу позвонил, напросившись на прием. А потом вдруг…

А потом вдруг однажды у знакомых на даче он увидел ЕЕ. Увидел и сомлел. И не знал уже, куда свое возбуждение прятать. Оно было настолько очевидным, настолько вульгарно топорщилось в джинсах, что он поспешил натянуть на себя кожаный фартук и встал к мангалу, чтобы скрыть все. Но Верка, гадина глазастая, заметила. Фыркнула, многозначительно скосив взгляд на его пах, и пробормотала с угрозой:

— Ну-ну, Прохоров… На меня стало быть времени и здоровья не хватает, а тут на угли встал! Или тебя молодая жена Антона Панова так поддернула? Ладно, дома поговорим.

И ушла в дом, затаив зло на него. А он-то при чем?! Он-то что такого сделал?! Совсем ведь ничего, просто смотрел и все. Смотрел, как молодая жена Антона Панова ходит, как разговаривает, как наклоняется над столом, когда дотягивается до виноградной грозди. Он даже помечтать ни о чем таком не успел, что сподвигло бы его на такой эротический выброс. Честно, не успел! Просто любовался чужой женщиной и все. Почти…

Да ею, если быть откровенным до конца, все там любовались. И он, и хозяин дачи — Хаустов Серега — не мог от нее взгляда оторвать, и еще кто-то из приглашенных, кого Виталий не очень хорошо знал, тоже пялились на Полину Панову.

Она была…

Она была чудо, как хороша! И ведь не выставляла себя на показ, как Верка к примеру. Та все норовила сиськи свои на весь белый свет из-за пазухи вывалить, или ноги повыше обнажить. А Полина, как раз наоборот, в отличие от других женщин, была больше всех одета. То есть, на ней было очень много ткани для такой жары, которая стояла в выходные. Сарафан вроде бы был на ней, но плечи прикрыты, спина тоже не оголена, вырез на груди крохотным сердечком, подол ниже коленок. Все другие бабы были в шортах, таких крохотных, таких мелких, что нижняя часть задницы вываливалась и пупок наружу. Ноги, живот, все на обозрении — гляди, не хочу. Может, потому и глядеть на них не хотелось, а? Потому, что раздеты они были почти полностью? Что там оставалось воображению-то? Ничего, ровным счетом. Только киснуть, принимая все, как видится. А Полина…

А вот над Полиной его воображение трудилось вдохновенно. И подол платья ей задирало. И пуговки крохотные на груди расстегивало лихорадочно. И по плечам гладило, и по спине нежными прикосновениями спускалось. И все казалось именно таким великолепным и желанным, каким угадывалось под ее тонким сарафаном.

И он ведь не ошибся, предполагая, что она нежна, пуглива и стеснительна. Именно об этом потом говорил Антон. Тоже идиот, да? Нашел, о чем рассказывать!

— Полинка моя прелесть просто, — надрывался он от восторга в бильярдной. — Только очень уж скованная, представляете, стесняется заниматься сексом…

За те слова, которые потом произнес Антон для присутствующих там мужиков, Виталий готов был забить ему в глотку кий. Причем не один, а все, что имелись в бильярдной. Нет, ну разве можно о таком говорить на людях, а?! Там ведь, по меньшей мере, человек семь уши грело, двоих из которых они с Антоном вообще впервые видели. А он несет такое! Разве можно о такой женщине, как Полина, на людях говорить?! Да ею нужно любоваться, как дорогой картиной, в тиши своего кабинета в одиночестве, а потом обратно запирать на ключ и никому не показывать. А он такие вещи на обсуждение выносит. Повезет же придуркам, а!

Одно хоть утешало, что Антон Панов осознавал, какой драгоценностью владеет. У него просто взгляд мутью подергивался, когда он смотрел на свою жену. Наверняка из спальни ее не выпускает, решил тогда не без зависти тайной Виталий.

Да, он бы и сам с такой девочкой там пропадал, в спальне-то. Снимал бы пласт за пластом с нее ее природную застенчивость, уничтожал бы в ней ее скованность, кроил бы на свой лад ее женское начало. Это ведь так интересно и волнующе: лепить женщину под себя. Не брать ее уже готовой и состоявшейся, умеющей все, знающую все, направляющую тебя же, а самому ее создавать.

Ему вот так, как Антону, в этом плане повезло меньше. Верка ему досталась уже матерой и распутной. И еще упакованной родителями в квартиры, машины, тряпки и драгоценности. Поначалу его это очень радовало. Не стоило напрягаться, надрываться, тратить силы, средства на приобретение семейного гнезда. На то чтобы это самое гнездо сделать побогаче и поуютнее. Все досталось просто так, свалилось в руки вместе с волнующе дрыгающей шикарными ногами красавицей Верой.

Она ведь и правда была красавицей. Высокой, с роскошной грудью, тонюсенькой талией, длинными ногами. Личико тоже было ничего. То, что не долепила природа, исправила пластика. Волосы густые длинные, черные, как смоль. Тряхнет, бывало, головкой, стрельнет черными глазищами, мастерски подведенными, и все — спекся Виталя. А что Верка вытворяла в постели на тот момент, казалось ему вообще высшим пилотажем. И устраивало все, и приводило в дикий восторг, и не отягощало до поры до времени. А потом…

А потом все повисло тяжелой ношей на шее.

И просторная квартира — которую жена зачастую забывала убирать, а домработницы у них не держались из-за ее характера — казалась тюремной камерой. Он ведь не мог ее продать, обменять, разделить, она целиком и полностью принадлежала Верке. Какая же от этого радость?!

И работа, монотонная, однообразная, приносящая неплохой заработок, но не дающая независимости, надоела до чертей.

И Верка…

Господи, как ему надоела Верка! С ее замороченными постельными кульбитами. С ее бесстыдной привычкой ходить по дому голышом. С ее проницательностью. Она же не просто догадывалась о каких-то его шалостях, она просто мысли его читала! Он иногда даже спать боялся, а ну как приснится что-нибудь запретное, а она уловит. Уловит, поймет, что он прячет на самом дне души своей, которая томилась от тоски и безысходности, и…

И выгонит его к чертовой матери! А куда он пойдет, куда? На улицу? В подворотню? Его ведь и со службы попрут тут же, потому что хозяин их конторы — Серега Хаустов — друг и приятель его тестя, отца Верки.

Замкнутый круг просто какой-то получался, и выхода оттуда не виделось. Да и не очень-то хотелось искать выход, если уж быть до конца честным. Надоесть-то ему все надоело, но альтернативы-то не было. Не в работягах же в родном городишке век доживать, и спать на скрипучем диване с швеей-мотористкой с соседнего предприятия.

Нет, это не для него. Ему такая вот жизнь нужна: упакованная. А что раздражение накопилось и надоедливым кажется все, так это пройдет. Это усталость, да еще нежелание спать с Веркой. Вот тут он, не кривя душой, скажет честно: опостылели ему ее циркулем распахнутые ноги. И грудь ее, бесстыдно целившаяся в него темными сосками, надоела тоже. Выход есть?

Выход всегда есть. Надо было срочно завести постоянную любовницу, что он и пытался сделать, и не один раз. Не понравились претендентки, ни одна не понравилась. То алчная до денег. То в постели, будто за станком, монотонно все, без азарта и огонька. То дура какая-то занятая вечно, уговаривай ее, завоевывай на каждом свидании. Цветочки чтобы обязательно, знакомство с родственниками. А оно ему нужно?

Вот Полину бы он точно завоевывал. На нее времени было не жаль. И вот кого иметь в любовницах постоянных, так именно ее. Во-первых, скромна. Во-вторых, не болтлива. В третьих — желанна, вот! Надо, надо подумать об этом на досуге и наметить план серьезных действий по ее обольщению, тем более что Антоном, кажется, она не очень довольна. Оно и понятно: стал бы умный мужик болтать такие вещи о своей жене, с которой и женат-то всего ничего.

— О-оо, мой муж вернулся!

Верка вынырнула из арки гостиной почти голышом. Считать стринги, шлепанцы и браслеты на руках одеждой Виталий не мог. Тут же ткнулась ему губами под подбородок, чего он терпеть не мог с их первого дня совместной жизни, у него там после бритья вечно случалось раздражение. Взяла у него пакеты и пошла, виляя голым задом на кухню.

— Что там на улице? — спросила она.

— Жара, — ответил Виталий лаконично, стащил с себя пиджак, швырнул его на вешалку и поспешил укрыться в ванной, закричав оттуда: — Вер, сделай мне, пожалуйста, салат мой любимый и…

Господи, о чем это он?! Какой салат? Да она хлеба самостоятельно нарезать не может, не то что салат приготовить. И хотя его любимым салатом был простейший: помидоры с мелко нарезанным чесноком, заправленные оливковым маслом, надеяться на такое чудо из Веркиных рук было большой смелостью.

— Чего? — заорала жена из кухни, разумеется не поняв, что он от нее хочет.

— Ничего! — рявкнул он в ответ и добавил много тише: — Сам сделаю. Оденься лучше!

Странно, но, кажется, жена его последнее желание если не расслышала, то угадала. Когда он вышел из ванной, она сидела за столом в легком спортивном костюме и кромсала прямо на стеклянной столешнице хлеб.

— Вера! — сморщился он, поспешив отнять у нее нож. — Ну что ты делаешь, а?! Ну, есть же разделочная доска!..

— Да? Где?

Она как-то очень странно посмотрела на него, с каким-то истеричным вызовом, что его не могло не насторожить.

— Так, где доска, Витальча? — Губы у жены задрожали, будто она собралась зареветь. — Я в кои-то веки собралась накормить тебя ужином, а ты!.. Ты вечно всем недоволен, скотина!

— Ужином?!

Это было равносильно тому, что жена сообщила бы ему о том, что ее записали в сборную по футболу. Спорт она ненавидела, равно как и кухню и все, что там следовало делать. Она даже есть не могла в кухне, таскаясь с тарелками по всей квартире и забывая потом чашки, ложки, вилки на подлокотниках кресел и диванов, на столиках, полках. А тут вдруг ужин! Это что-то новенькое.

— Милая!

Виталий нервно улыбнулся, поддернув спадающие домашние шорты. Вера, вытащив их однажды из машинки и не дав просохнуть, сразу начала утюжить, резинку в том числе. Хорошие были шорты когда-то: дорогие и нарядные. Виталий их для форсу надевал на утренние пробежки, когда в деловых интересах вынужден был заняться бегом, труся рядышком с одним из потенциальных клиентов. Очень уж тот любил утречком по городскому холодку дряблым задом потрясти, пришлось подстраиваться. А она взяла и постирала, а потом выгладила, вытянув все до безобразия. Для дома теперь только и годились, но соскакивали.

— Милая! — Виталий подхватила легкий стул и поставил рядом с Веркиным. — Что я слышу, а?! Моя маленькая девочка приготовила мне ужин? Правда? Мур-мур-мур…

И он начал тереться щекой о ее плечо. Потом осторожно погладил по спине, не встретил сопротивления, полез под кофточку. Услышал, как жена судорожно вздохнула, понял, что слезы ее внезапными были, блажными, а не по причине какой серьезной. Встал, подхватил Веру на руки и потащил ее в спальню.

Нет, ну разве можно думать мужчине, когда он несет собственную жену на кровать, о всяких несуразностях? Таких к примеру, как могла бы и сама дойти, не такая уж и невесомая. Роста с ним почти одного, кость широкая, бюст опять же килограммов на восемь тянет. Нет, дай ей романтизмом вечер наполнить. Она его весь день, отупев от безделья, придумывала. Сидела, чавкала орешками, таращилась в ящик, трещала по телефону с подружками и придумывала, придумывала, придумывала.

А чем вот сегодня себя можно было бы позабавить, а? Что такое на сегодня придумать, чего у них с Витальчей еще не было? Секс на балконе на перилах — почти был. В ванную к нему голая врывалась. При включенном свете и не зашторенных окнах, так, чтобы видели их из дома напротив, сексом тоже занимались. И по полу катались на искусственной, но дорогой, зараза, шкуре перед полыхающим камином.

Все уже было перепробовано, все! А скука-то одолевает, и безделье покоя не дает. А чем еще можно занять себя и его, чем, когда он вернется со службы? Как отравить ему еще один домашний вечер, когда он хочет просто прийти, стащить с себя липкие от пота тряпки, и просто рухнуть на диван перед телеком?..

О таких вещах думать нельзя, понял Виталик, когда после нескольких безуспешных попыток скатился со скулящей Веры на кровать.

— Скотина! — тут же зашипела рассерженной гусыней жена и ударила его крохотной подушкой по груди. — Импотент несчастный! Пошел к черту!!

— Вер, я это… Прости, устал я… — замямлил он, прикрывая глаза и удивляясь самому себе. — Да и поел бы чего-нибудь. Ты что-то там про ужин говорила. Я бы действительно съел чего-нибудь.

— Иди и ешь, — буркнула она сердито и повернулась к нему сердитой напряженной спиной.

Все понятно, извинения ему теперь не дождаться за столь недостойное поведение. Он будет наказан за его нежелание обладать такой великолепной красавицей. Заговорит теперь она с ним, дай бог, к пятнице, а сегодня только вторник.

Он будет, возможно, высмеян в кругу подруг за завтрашним послеполуденным кофе, если Вера соизволит облачить свое роскошное тело в одежду и соблаговолит выползти на улицу.

И вполне вероятно, тему эту она затронет в ежедневном щебете со своим папашей. И тот станет беззвучно шевелить бескровными губами, хмурить отвратительные кустистые брови, будет катать перед собой по столу карандаш толстыми пальцами и думать, думать, как наказать побольнее своего безродного зятя? Как его побольнее щелкнуть и в каком месте?

А Виталий разве виноват?! Виноват, что осточертели они ему все?! И что видеть он не может ни капризной, развращенной ничегонеделаньем Верки! Ни папы ее, кащеем бессмертным сидевшем на мешках с деньгами. Ни подруг ее, переспавших со всем городским бомондом. Никого он видеть не может…

Растерзанная неумелыми руками Веры буханка хлеба так и осталась лежать на стеклянном столе. Нож там же и еще куча хлебных крошек. Виталий со вздохом убрал буханку в хлебницу, оставив пару кусочков, ужин-то был обещан. Спрятал нож, смахнул салфеткой крошки в ладонь, подумал недолго, прежде чем выбрасывать их в мусорку. Потом все же выбросил, хотя и поморщился, устыдившись. Что-что, а хлеб выбрасывать он не привык. Святотатством считалось это в его простой рабоче-крестьянской семье, где дед по материнской линии всю жизнь проплужил в поле. В него это благоговейное уважение к хлебу вросло задолго до того, как он понял, что никогда не станет землепашцем.

Ужин, обещанный Веркой и так и не поданный ею, ждал его в сковороде под крышкой. Хватаясь за пластмассовую баранку крышки, Виталий ожидал увидеть все, что угодно, но только не сморщенную тонкую пленку подгоревшего омлета.

— Господи, боже мой! — вырвалось у него со стоном, и крышка с колокольным звоном вернулась на место.

Неужели так тяжело напрячься и сделать для мужа хоть что-нибудь? Неужели ему каждый вечер, вернувшись с работы и приняв душ, необходимо снова влезать в какую-то одежду? И тащиться на улицу, усаживаться в полыхающую жаром мартена машину. Сидеть и ждать, пока кондиционер вытеснит слежавшийся плотным облаком зной. Барабанить пальцами по коленкам, по рулу, ждать, скрипеть зубами и думать, что…

Что швея с соседнего предприятия в его захудалом городишке и щей бы наваристых ему подала, в которых мясо размером с кулак плавало бы, и картошки рассыпчатой, и холодца…

Потом, насытившись и затянувшись долгожданной сигаретой — кто же на голодный желудок курит, дураки одни — он, конечно же, посмеивался над своими голодными мечтаниям. Никогда ему не полюбить простушку из уезда, никогда. Даже ради глаз ее надежных и прекрасных, сытного ужина и аккуратно выглаженной сорочки, он не свяжет жизнь с такой женщиной.

Он станет эту терпеть — неумелую в быту, блистающую в свете, предсказуемую в своих капризах и горой стоящую за него — за мужа своего. Она ведь порвать любого готова была за него. И не потому, что собственница жуткая была, а потому что любила. Виталий был в этом уверен — любила, да еще как. Сюсюкала над ним ночами, когда думала, что он спит, мурлыкала всякие разности, приятные слуху. От баб, посягающих на их семейное счастье, стерегла пуще глаза. От папы своего охраняла также. Пожаловаться могла отцу, но вот чтобы допустить отцовские хищные руки до Виталия, никогда не допускала.

Нет, станет он жить с Верой. Хоть и дрянная баба, и не приспособленная к жизни вообще, но красавица и не вовсе дура. Дура, конечно, но не вовсе. А поесть сытно можно и в любимом ресторане, где за ним постоянно место было закреплено, и где о вкусах его от официанта до шеф-повара все всё знали. Не его заслуга в том была, а тестя, но все равно приятно было, когда тебя под белы рученьки через весь зал ведут, тут же скатерть меняют и, принимая заказ, сгибаются в три погибели.

В заводской рабочей столовке вряд ли такое с ним случится. Обматерит кто-нибудь или из очереди выпихнет, как в школе бывало.

Нет, Верка — это его находка, его путеводная звезда, его идеал. Нет, не совсем так, она путеводная звезда к тем идеальным условиям жизни, которые для него раз и навсегда приемлемы. Как завернул? Хорошо? Может, и не очень хорошо, зато единственно правильно.

Он станет жить с той женой, которой его наградил всевышний, тьфу-тьфу-тьфу. И ради тарелки гречневой каши с горячей сочной котлетой и густой ароматной подливкой не променяет ее ни на кого. Научиться бы вот только желать ее, как прежде. Что-то надо было срочно с этим делать, срочно…

Глава 4

Огромная лужайка, зацепившаяся левым своим боком за край бассейна, а правым прижимаясь к небольшому фонтану перед домом, совершенно неожиданно этим ранним утром запестрела веснушками одуванчиков. Вот те раз! Обещали газон с первосортной травой, не загаженной сорняком, а тут вдруг одуванчики! Что же теперь делать, полоть их что ли? Так Тая не станет ни за что. Домработнице некогда, она и по дому, и с мальчишками. Дворника еще на прошлой неделе уволили, только пьянствовал и во флигель баб водил — не работник. Кому же пропалывать одуванчики, ему, что ли?!

Сергей нервно дернул плечом, с шумом вытолкнул воздух через раздувшиеся гневом ноздри, выматерился едва слышно и побрел к дому. Предстоял теперь неприятный разговор с супругой на эту тему.

Она ведь нашла эту фирму, наверняка выкроив из выданных ей денег себе на какую-нибудь дребедень. И настаивала как, убеждала, что все будет превосходно. Разве он не видел у Малютиных газон какой великолепный, травинка к травинке, ну просто ковер, а не газон? Видел? Ну! Эта же фирма работала, куда и она хочет обратиться.

Сергей снова выругался невольно.

У Малютиных-то он видел газон, и даже знает, куда те обращались. Только ведь вряд ли его жена Тая тоже была их заказчицей. Что, мать ее, за скопидомство, а?! Не было бы средств, нищенствовали бы, или детям на обучение за границей копили, тогда понятно. А так…

А так ведь состоялись давно. Дом шикарный, который они именуют дачей. В городе огромная квартира. Мало одного бизнеса, который достался ему почти голым и который он плавно вывел в разряд весьма успешных, так еще и от брата много чего досталось в наследство.

Хватало — мало сказать. Перехватало уже за все мечтания и пределы. И детям средства уже на образование отложены, хотя детям тем было по шесть и восемь лет от роду. И приличный домик на побережье, не важно каком, имелся. Куда, к слову, Тайку вытолкать не было никакой возможности. Либо с ним, либо никак.

А куда ему было от дел отрываться? Нельзя, просто никак.

Цацки Тайке покупал всякие разные, до понимания истинной ценности которых он так и не дорос, хотя и старался. Шмотки, выезды, выходы, приемы…

Черт побери, разве этого мало?! Так и то было не на последние. Не тужился он никогда для тусовки из последних-то сил. И при всех колоссальных расходах сверх всякой меры средства оставались. Он как-то раз посчитал, потратив на это без малого неделю: а что станется с его семьей, если его бизнес потерпит крах? Просто вот замкнет что-то в огромной, извилистой, как тело гигантской змеи, цепи, поискрит, поискрит недолго, да и потухнет. Что тогда с ними со всеми будет: с ним, с женой, с двумя пацанами его белобрысыми?

Посчитал, посчитал, и понял — почти ничего страшного с ними не случится. Лишится он фирмы своей — да. Банк, доставшийся от брата, тоже придется закрыть — если заискрит и в этой цепи тоже. Квартиры даже могут лишиться на покрытие всяких там издержек. Но и только! Счета останутся нетронутыми, дача тоже, до отложенных на обучение денег никто не доберется.

Так что семья Хаустовых, состоящая из четырех человек, вполне может считать себя состоятельной.

Так какого же черта на булавки экономить? Сергей с грохотом распахнул дверь в кухню, где Тая что-то помешивала в сковородке. Вошел, сел на диван у громадного окна, и повторил свой вопрос, прозудевший ему все мозги, вслух.

— Не поняла, какие булавки? — Жена колыхнула полным телом и едва взглянула на него, продолжая что-то переворачивать деревянной лопаткой.

— Что с газоном у нас, видела? — еле сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, спросил Сергей.

— А что с ним?

— В одуванчиках весь! Ты в какую ландшафтную фирму обращалась, дорогая?! Только не смей мне врать, что в ту же, что и Малютины.

Он не дал ей возможности приврать, прекрасно зная, как она любит это дело.

— Малютины, Малютины… — проворчала Тая и вздохнула. — Дались тебе они. Ну не в ту фирму обратилась, а в другую. А знаешь, сколько бы с нас содрали тогда, а? А так я денег сэкономила и новую газонокосилку купила.

— Что ты ей косить собралась? — изо всех сил стиснул он зубы. — Одуванчики?! И кто, скажи, станет этим заниматься, если дворник уволен, кто? Кто станет пользоваться газонокосилкой, если дворника у нас нет?!

— Ты, дорогой, — ухмыльнулась Тая, со значением оглядев его заметно погрузневшую фигуру. — Тебе же на пользу. Подвигаешься, лишний вес сбросишь…

Он не выдержал и вскочил с места, хлопнул за собой дверью.

Ох, как с языка рвались обидные слова в ее адрес! Ох, как хотелось ей выплюнуть в лицо: если так рассуждать, то ей придется пройтись с газонокосилкой по всем дачным участкам, потом еще и земли соседнего коллективного хозяйства прихватить.

У него лишний вес, елки-палки? У него?! Он и перебрал-то сверх нормы четыре сто. А она! Она же за последние два года разъелась с сорок шестого размера до пятьдесят четвертого. И продолжает разъедаться, и совершенно не думает о том, что дико растолстела, что пора бы и ограничить себя хоть в чем-то. Булки не жрать перед сном! Или с утра не заряжаться жареным. А она опять со сковородкой у плиты пляшет. Не иначе оладьи какие-нибудь на сгущенном молоке жарит. Или пышки какие-нибудь на сметане и масле сливочном.

По ее представлениям, домработница способна их всех голодом заморить. Будто и готовит не так вкусно, и не умело вроде бы. Но Сергей-то точно знал, что их Алина — умница. Что и вкусным все из ее рук выходит, и низкокалорийным. И что она придерживается определенной методики в вопросах питания такой большой семьи, как их.

Но разве Таю можно в чем-то убедить?! Она же, как баран… Нет, как овца, будет стоять на своем. Права, не права, без разницы.

— Здоровое питание! — фыркала она не раз за столом, ковыряясь в поданном овощном рагу. — У меня с этого здорового питания живот подводит, Алинка!

И снова Сергею еле удавалось сдерживаться, чтобы не обронить обидных слов в ее адрес. Ведь чтобы у Таи подвело живот, ей нужно было похудеть килограммов на тридцать. Странно, но она будто и не понимала, как безобразно выглядит. Не ограничивала себя в еде. Надевала на себя вещи, которые надевать не следовало. И словно даже не замечала, что ее муж сильно охладел к ней за последний год. Не замечала или не желала замечать.

— Алина, что у нас на завтрак? — немного смягчился Хаустов, встретив на пороге дома домработницу с корзиной чистого высушенного белья.

— Не знаю, — та обиженно поджала губы. — С кухни меня выгнала ваша жена, Сергей. Сказала, что завтрак подаст сама.

Все ясно! С утра Тайку что-то рассердило, может, то, что он не ночевал в их спальне, оставшись на диване в кабинете. И решила теперь отыграться на домработнице. И отыгрываться теперь станет до вечерней зари, постарается довести Алину до слез, его — до бешенства. Только тогда успокоится и уйдет с мальчишками гулять на пруд. Куда санитарные службы гулять ходить запретили. Что-то такое нехорошее слили туда с полей соседнего коллективного хозяйства. Но разве для Таи существовали запреты? Нет, никогда. Ей хотелось пойти туда, она и пойдет. И не одна, а с пацанами. И попробуйте кто-нибудь ее остановить.

А Сергей не станет и пытаться. Он сейчас переоденется, выгонит из гаража машину и поедет завтракать в небольшое кафе, что открыли недавно на самом въезде в их дачный поселок. Даже шлагбаум было из окон кафе видно. Ему там пару раз пришлось поужинать, ничего, понравилось. Не сравнить, конечно, с тем, что готовила Алина. Но гораздо лучшим там все было, включая нарезанный хлеб, чем могла приготовить его жена.

Почему он с ней продолжает жить? Почему не разведется, не уйдет к другой?

Сергей вздохнул, с мрачным видом рассматривая себя в большом зеркале шкафа в спальне, куда он забежал переодеться.

А потому что уходить он вовсе не обязан. Это его дом! Его мозгами и стараниями приобретенный. Это на его земле, выкупленной у государства, он стоит. С какой стати ему отсюда уходить? Он может сюда смело привести какую-нибудь умную смазливую девчонку и…

А вот не может, черт бы побрал все на свете! Не может, потому что тут его пацаны: Володька и Ванька. Как он им ее представит?

Не может, потому что тут Тайка, и сдвинуть ее с места будет так же сложно, как сдвинуть с места Уральский хребет. Она станет орать, брызгать слюной, будет таскаться по адвокатам и судиться, судиться, судиться за каждую пядь земли, за каждый метр их общей жилой площади, за каждый рубль. Его начнут таскать по судам, его станут преследовать судебные приставы.

Это жизнь? Нет, конечно же. Он издергается весь, будет неспособен на открытые и нежные чувства к умной и смазливой, и ее изведет своей нервозностью. Разве же это счастье?..

Можно было бы, конечно, начать все с нуля. Просто уйти, оставив всю недвижимость бывшей жене и детям, и начать строить новый фундамент семьи своей новой и дома. Но тут снова возникало очень много всяких разных раздражающих «но».

Просто уйти не получится, потому что Тайка все равно станет его по судам таскать и требовать раздела в бизнесе. Будет претендовать, как опекун его детей, на долю банке. Станет выслеживать, разнюхивать. Жизни не даст, это точно.

И запросто так построить все заново не получится, потому что очень уж хлопотно это, очень!

Каждый день лететь, сломя голову, на строительство. Проверять, сличать с проектной документацией, сметами. Считать, чтобы тебя не обворовали. Выгонять пинками из вагончика одуревших от работы и жары или холода строителей. Наблюдать за ними, чтобы не пропили мешок цемента, не загнали по дешевке кому-нибудь ящик плитки.

Хаустову все это было знакомо, он уже однажды построил себе дом. Второго раза он может и не выдержать.

А новую семью строить разве проще? Да ничего подобного. Новые приобретения: мебель, картины, посуда, простыни. Новый характер рядом, к которому еще притираться и притираться. Снова пеленки, подгузники, детский рев по ночам, режущиеся зубки, сыпь, корь, ветрянка и снова рев по ночам.

Все на нервах! Все новое строительство: и дома и семьи — на нервах. Готов он опять пройти через это? Когда уже под сорок, когда хочется покоя и умиротворения, готов ли он снова к детскому отчаянному плачу, к издерганной изможденной жене?

Нет, честно отвечал сам себе сотни раз Хаустов. Опять пройти через все то, что называется — «свить семейное гнездышко», он не может.

Да, ему отвратительна его жена — Тая, некогда привлекательная уравновешенная блондинка с загадочным взглядом. Отвратительна ее полнота, ее упрямство отвратительно, но…

Но он вынужден и станет с ней жить до тех пор, пока она не умрет. Почему-то Хаустову виделось всегда, что Тайка умрет раньше его. Виделось или желалось, кто знает, но он был почти уверен, что станет ее хоронить. И даже возможно поплачет над ее гробом сладкими слезами долгожданного освобождения.

— Алло, — проворчал он в трубку.

Номер на дисплее мобильного не определился, а это всегда бесило его.

— Алло, Серенький, приветик, — пропел нежный женский голосок. — Куда направляешься? Видела, видела, как ты из дома выскочил, будто ошпаренный, и в гараж направился. А потом выехал за ворота.

— Следишь, что ли, за мной, Маруська? — хмыкнул он и опасливо глянул себе за плечо, словно там могла сидеть грузная теперь Тая и заносить над его головой громадных размеров кулачище.

— Может, и слежу, — продолжила женщина петь в том же ключе. — А чего не проследить за таким милым и симпатичным? Это от безделья первое средство.

— Где муж-то?

— Уехал, — вздохнула Маруся, правда, без особого расстройства. — Может, свернешь с дороги-то, а?

— Нет, Марусь, ну договаривались же. — Хаустов скорчил досадливую гримасу. — В твоем доме — никогда.

— А в твоем? — поддразнила она его и рассмеялась хрипловато.

От этого ее смеха с хрипотцой, от того, как она при этом кончиком языка касалась верхней губы, у Хаустова сводило низ живота. Сегодняшний день не стал исключением, но он все равно решил держаться. Муж Маруси был известным ревнивцем, мог запросто устроить ей проверку и, сказав ей, что уезжает на весь день, мог залечь где-нибудь в кустах с биноклем и вести оттуда наблюдение.

Нет, Хаустов не самоубийца. Ни на какую волнующую блажь он не поддается, он поедет сейчас завтракать, а потом…

— Слушай, Маруська, а что если нам через часок в том самом месте, а?

— Не-еет, через часок я не могу. А ты куда? Во «Вкусняшку»?

Маруся знала, что он время от времени мог сорваться из дома, убежать просто-напросто от гастрономических изысков своей толстухи Тайки.

— Туда.

— Ну ладно, пока, — свернула она внезапно разговор и снова рассмеялась. — Тогда жди сюрпризов, Серенький!

Хаустов в сердцах бросил телефон на пассажирское сиденье. И разразился такой омерзительной бранью в адрес всех без исключения женщин, что, кажется, даже плюшевая собачка, пришпиленная к ветровому стеклу, опасливо вжала голову в плечи.

Что же они делают с ним все, а?! Да за что же ему такое наказание?! Дома Тайка — толстая, упрямая и нелюбимая давно — все нервы измотала. Алинка — молодая еще в сущности баба и довольно привлекательная — без конца крепкой задницей перед его глазами крутит. А он даже глянуть лишний раз на нее боится. Потому как толстый цербер стережет их обоих. Тут еще Маруська на голову свалилась. Теперь явится в кафе, сядет за соседний столик и станет вытворять что-нибудь эдакое, отчего у Хаустова сердце разрывается…

Она ведь в прошлый раз что удумала?! Заявилась во «Вкусняшку» в мини-юбке, размером с салфетку. Села за столик напротив Хаустова и начала попеременно ногу на ногу забрасывать. А белья-то на ней и не было! Хорошо, что в кафе, кроме него и бармена, что находился за спиной у Маруськи, никого больше не было, а то конфуз бы вышел.

Закончилось все тем, что Хаустов, не доев, помчался в туалет, а она за ним следом. Они заперлись изнутри и через пять минут, выбравшись оттуда, ловили на себе восхищенно-понимающие взгляды бармена.

Тоже еще умник! Очень Хаустову нужно его восхищение.

Ему, как только все с него схлынуло, тут же гадко сделалось. Совесть сразу же на барсучьих лапах подкралась и давай цепляться и душу корябать.

Ну, зачем же так-то, Сережа? Среди бела дня, принародно буквально, а! Хрен с ней, с Тайкой, давно уже ты на нее забил, а муж-то Маруськин чем виноват, а? Ты же у него в гостях бываешь, ты же ему руку при встрече жмешь, ты же с ним на охоту ходишь…

Он даже напился, помнится, от всего того, что потом давило, душило и царапало. И зарок себе дал: больше на поводу у Маруськиных пороков не идти. И даже мямлил ей что-то такое по телефону.

А она что же, снова собралась в кафе без трусов явиться? Не-еет, милая девочка, теперь его не возьмешь. Он вот сейчас запросто свернет от парковки возле «Вкусняшки» к шлагбауму. Ему ведь никто не помешает в город уехать позавтракать? Нет! Так он и сделает. Каким бы волнующим не было твое гибкое и молодое тело, он больше принародно его брать не станет. Хочется Маруське, пускай за ним следом в город едет. Квартирка для таких целей на окраине у Хаустова имеется. Так что…

— А ты настырный, Серенький, — прошипела негодующе Маруська, минут через пять позвонив. — В город едешь?

— В город, в город, малыш. И я не настырный, а осторожный.

— Ну, ну… Поезжай.

— А ты?

— А я мужа стану ждать, обещал скоро подъехать.

Вот те раз! А он про что?! И он про то же! Прямо на провокацию смахивает. Муж, значит, обещал скоро подъехать, а жена следом за соседом в кафе рванула с намерением соблазнить его в тамошнем туалете. Ой, что-то не нравится ему все это, сильно не нравится. Надо быть осторожнее. И бдительность притупившуюся за ноздри пощипать, чтобы очнулась та после долголетней спячки и поработала на хозяина, как бывало когда-то…

Глава 5

— Что-нибудь еще станете заказывать?

Хрупкая официантка с большими печальными глазами, прямо такими же, как и у его Полинки, тронула его за плечо.

— Нет, — мотнул отяжелевшей головой Панов. — Спасибо, нет. — И добавил, будто и впрямь перед женой отчитывался: — Я ухожу скоро.

Перед женой отчитывался он каждый день. И даже в день по несколько раз. Когда на работу собирался, когда на обед не мог приехать, когда должен был задержаться, а иногда и просто так, по ходу дня чем занимается — всегда он ставил ее в известность. Не потому, что она от него это требовала. А просто потому, что привык к этому с раннего детства. Родители требовали с него отчета, чтобы не волноваться. Он и старался их не волновать. И жену свою старался не волновать тоже. Потому и звонил ей за день раз десять. Только…

Только ни черта не волновалась за него его жена. Ни по поводу его опозданий с работы, ни что он мог остаться без обеда, ни по какой другой причине она за него не волновалась. Никогда!

Антон Панов тяжело вздохнул и неожиданно для себя поймал официантку, отходившую от стола, за локоток.

— Можно вопрос? — извиняющимся тоном спросил Антон, когда девушка испуганно отпрянула.

— Д-да, пожалуйста.

Ее ресницы испуганно метались вверх-вниз. Ну, прямо, правда, как его жена. Такая же пугливая, черт бы побрал все на свете.

— Вот скажите… Кстати, меня Антоном зовут, а вас? Не Полиной, нет? — он хмельно хихикнул.

— Почему непременно Полиной? — не поняла она и глянула на него с досадой, как, наверное, всякий раз смотрела на подзагулявших посетителей крохотного полуподвального ресторанчика.

— Жену мою так зовут. Полина — моя жена. Которая… А, не важно! — он махнул рукой, едва не свалив пузатый бокал на низкой ножке, в котором еще плавилось янтарем немного коньяку.

— Что вы хотели спросить? — тоном школьного завуча спросила официантка.

Антон даже напрягся, вглядываясь. Так и казалось, что девушка сейчас кончиком указательного пальца поправит на переносице невидимые постороннему глазу очки.

— Вы так и не сказали, как вас зовут, — мягко упрекнул он. — Я назвал себя, а вы нет.

— Оля… Меня зовут Оля, — не меняя тона, представилась она.

И потерла все же переносицу. Может, и правда громоздились на ней очки-невидимки. Такие большие, в роговой оправе, коричневого цвета в черных прожилках, очки. Может, она как-то смогла сделать их невидимыми, чтобы не стесняться их непрезентабельного вида.

У него вот не получалось сделать так в детстве, когда он таскал такие на своем носу. И дико стеснялся, когда его дразнили очкариком. И все мечтал, чтобы очки его, которые необходимо было носить для исправления детского косоглазия, вдруг стали невидимыми.

Господи, о чем он думает сейчас? О чем?! Про очки какие-то вспомнил! Нелепо так, глупо и не нужно. У него, кажется, семья рушится, а он…

— Скажите, Оля, за что меня можно не любить?! — выдавил Панов через силу. — Что во мне такого отвратительного? Я не урод, не гомик, зарабатываю так, что только можно позавидовать. А она… Она отворачивает лицо, когда я хочу ее поцеловать. Вот так отворачивает!

И Антон отодвинул подбородок к плечу. Потом замотал головой, зажмурившись.

— Она не просто не любит меня, Оля! Она… она, мне иногда кажется, ненавидит меня! С трудом терпит. Я же все готов для нее сделать, все! Я ради нее на все пойду! Если ее кто обидит, я его разорву в клочья! Просто оставлю этого человека инвалидом, если он посмеет мою Полинку…

— Тише, Антон, тише, — на удивление крепкие пальцы, крепкие для такой хрупкой девушки, сдавили ему плечо. — Здесь не место говорить об этом. Если есть желание продолжить тему, то я заканчиваю через полчаса. Подождете?

— А? — Он подумал, потом кивнул. — Подожду. Все равно меня некому выслушать, кроме вас. Некому. Она так уж точно слушать не станет…

Господи, зачем он здесь?! Для чего?! До какого состояния надо было напиться, чтобы протащиться пять кварталов и оказаться в тесной коммунальной конуре, забитой не спящими соседями, окурками, кастрюльным грохотом и тошнотворным запахом чужой ненужной женщины.

— Ну, чего ты, Антон? Чего ты?

Показавшаяся поначалу очень хрупкой, Ольга с не женской силой вдавливала его в подушки, лизала ему мочки ушей, ерзала по нему горячим тугим животом и все уговаривала, уговаривала быть умником. Они ведь уже со вчерашнего вечера вместе, неужели он ничего не помнит? Как тогда объяснит, что проснулся совершенно голым в ее постели? И пускай жениться на ней не обещал, да ей и не нужно, но уходить так рано точно не собирался.

— Ну, чего ты, Антоша, милый? — Ольгина рука с холодными тонкими пальцами коснулась щеки. — Посмотри на меня, посмотри. Я же понравилась тебе. Ты сам вчера мне говорил об этом.

Да, она была недурна собой, эта милая девушка с печальными глазами, в которых ему с самого утра мерещилось что-то хищное. И проговорили они, кажется, часа три, никак не меньше. И понимала она его, как никто. И все Полинку ругала и обзывала каким-то нехорошим неблагозвучным словом. Он не помнил, каким именно! И не помнил, как уступил этой девушке и улегся с ней в постель, где непристойно пахло чужим мужским одеколоном.

— Зачем я тебе, Оль? — вдруг спросил Антон, стаскивая девушку с себя и опуская ноги на пол с кровати. — Зачем?

— Ну… Мне хорошо с тобой, Антоша. И я ведь не тащила тебя сюда, ты сам пришел, — с удивлением и обидой отозвалась она и была не так уж и не права. — Все стонал и бился, с чего тебя Полина твоя не любит.

— А ты что говорила? — Он силился вспомнить то гадкое слово, каким Оля называла его жену, так и не вспомнил.

— А я говорила, что вы не пара, вот и все. Ты очень хороший, но не ее мужчина.

— А кто же ей нужен? — поинтересовался он ревниво и потянулся к своим брюкам. — Что она за цаца такая, что я ей не пара?

— И это я вчера слышала. — Оля вздохнула, провела ноготком по его позвоночнику и поцеловала под левую лопатку. — Ей такой же павлин нужен, Антоша. Чтобы перья перед ней распускал. Чтобы…

— А я не распускаю, да! — Он едва не сломал молнию на брюках, с такой силой дернул от обиды застежку. — Я с утра до ночи только тем и занимаюсь.

— А ты перестань, — вдруг сказала Оля со смешком и потянулась, провокационно выставив грудь.

— Что перестать? — не понял Антон, не придав значения ее грациозным ухищрениям. Не заметил даже.

— Перестань распускать перед ней перья. Перестань унижаться, звонить по десять раз на дню. Перестань вовсе обращать на нее внимания.

— Как это?! Ты в своем уме? Она моя жена, Оль, я не могу не обращать на нее внимания. И я…

Он помялся, не зная, как выразить свою мысль поделикатнее. Ольга с невеселым смешком сама закончила за него:

— И ты ее очень любишь. Знаю. Весь вечер вчера слушала.

— И все равно в постель меня потащила. Он удивленно покачал головой, сел на край кровати и начал натягивать носки. — Странная ты, Оль. Чего тебе с меня? Денег ты не берешь, будущего у нас с тобой нет. Чего тогда? Я ведь не первый в этой койке, так ведь? Одеколоном мужским все пропахло. Недешевым одеколоном. — Антон назвал, припомнив. — Угадал? Вот, видишь. Не бедный парень вчера утром тут просыпался. Чего меня-то к себе позвала?

— А тебе прямо обязательно в душе моей покопаться! — фыркнула Оля, причем без обиды какой бы то ни было или досады. — Тебе твоей души за глаза хватит, Антоша. Иди уж, к Полине своей. Иди и не заморачивайся из-за меня-то еще. И совет мой помни: поменьше внимания обращай на цацу свою, дело будет лучше.

Панов дошел пешком до ресторана, где ночью оставил машину на стоянке. Глянул на телефон, забытый на сиденье. Умышленно, между прочим, забытый. Сколько сидел и напивался, столько мечтал потом обнаружить там десятка три пропущенных звонков. Вот выйдет он из кабака, думал, сунет погрузневшее от коньяка тело в салон, глянет на дисплей телефона, а там сообщение на сообщении. И звонила, и писала, и…

Ничего не было. Полина не позвонила, не написала ничего, и даже к черту его не удосужилась послать за молчание, хотя, по логике, должна была.

— Не нужны мы ей, — пожаловался телефону Панов и завел машину. — Не нужны ни обеспеченными, ни нищими, никакими. Развестись с ней, что ли!

Развестись, конечно, было можно. И проблем никаких не возникло бы. Она как-то вскользь обронила однажды, что никогда ни на что претендовать не станет. Что от матери в наследство ей досталась огромная квартира в самом центре города. У тетки опять же она одна из всей родни, та ее никогда не оставит. И ей вообще, вообще ничего не надо. Она готова уйти без выходного пособия и все такое.

А он не готов, блин! Он не может ее отпустить! Он любит ее так…

До судорог любит ее, проклятую! Дышать боялся, когда она спала рядом с ним. Иногда даже оторопь брала, до такой степени походила спящая Полинка на ангела. Нежная, чистая такая, не загаженная никем другим, она была только его женщиной, только его. Ну, как он мог ее отпустить?! Как?!

И жить так больше просто невыносимо. Жить и знать, что не нужен ей, что она с трудом терпит тебя рядом. Вчера утром даже поцеловать себя не дала, когда провожала его к порогу. Чего тогда вышла провожать, спрашивается! Сидела бы в кухне, ковыряясь вилкой в своей яичнице. Нет, вышла, как примерная жена, пожелала удачи бескровными губами. И с таким постным лицом все это проговаривала, будто в последний путь его провожала, черт возьми! И все, на этом ее супружеская миссия закончилась. Прощальный поцелуй оказался миссией невыполнимой.

— Я настолько противен тебе? — вспылил он тут же, пытаясь поцеловать ее насильно. — Полина, посмотри на меня!

Не посмотрела, отвернула лицо, губы тут же набухли, задрожали. Ясно, плакать собралась. Он ее и отпустил, чтобы сырость не разводить и себя до конца не расстраивать. Другой бы на его месте не отпустил бы. Другой бы еще и по заднице надавал за капризы всякие дурацкие, а то и покруче наказание придумал бы.

Он так не мог. Ни бить, ни принуждать ее не мог.

Они ведь уже неделю спали в разных комнатах, и все по этой же причине. Как только она выкрикнула ему про это самое принуждение неделю назад, и про то еще, что не может больше заниматься с ним любовью, потому что…

Кстати, а почему? Она ведь так и не сказала, почему она не может. Сколько он ни бился, сколько не пытался разговорить ее, она так и не сказала ничего. Он к ее тетке тогда подался, едва в ногах у старой ведьмы не валялся, моля о помощи. Тоже глухо. Сидела, курила одну сигарету за другой, за сердце хваталась, а толком так ничего и не сказала и не пообещала ничего.

— Сами разберетесь, — квакнула напоследок. — Надо быть, Антоша, поделикатнее с такой девочкой, как моя Полина.

Да куда уж деликатнее-то, ёлки-палки! Куда деликатнее-то?! Ему что же, заявку в письменном виде подавать за месяц вперед, когда он свою жену захочет, так что ли?!

— Не впадай в маразм! — фыркнула старая ведьма, когда он начал говорить ей об этом. — Я имею в виду, что ее желание в этом тоже должно браться в расчет.

Ее желание?! Да он может прождать до пенсии, когда его красавица Полина вдруг его возжелает! Да она…

Вот тогда-то первый раз и прозвучало это страшное для него слово — развод. Этим поганым словом противная карга как будто подвела черту под их короткой совместной жизнью с Полиной, отсекая все его взлелеянные надежды на долгое совместное счастье.

— Разведись с ней и найди себе другую. Ты красивый, здоровый, молодой мужик. Обеспечить можешь гарем целый, чего тебе в ней? Брось ее, пускай она себе кого-нибудь тоже найдет, — кудахтала тетка его жены, занавесившись сизыми клубами дыма. — Чего вам вместе мучиться. Поврозь-то, может, и лучше.

Ох, как он тут начал орать! Как он орал на старую ведьму, даже не выдержал и пообещал ее убить, если она вдруг посмеет влезть между ними. Никогда не тронул бы, ежу понятно, но в порыве гнева выпалил. К слову, тетка не испугалась. Хмыкнула — не понять было, сердится или одобряет его гнев. А потом выпроводила его со словами:

— Хочешь мучиться, продолжай ее любить. Не хочешь, беги от нее, куда глаза глядят.

Он продолжил любить свою Полину, потому что ничего не мог с этим поделать. Ничего! Сидел размякшим куском пластилина напротив нее и глядел, не отрываясь, как она ест, смотрит телевизор, читает книгу, пришивает пуговицу. И не мог заставить себя отвернуться, не мог думать о ней гадко, и что самое страшное — в прошедшем времени думать о ней не мог.

Серега Хаустов, которому он в сердцах пожаловался, приехав к тому на дачу, посоветовал проявить мужскую твердость, не унижаться и не навязываться. И даже позавидовал, дурак, что Панов может с такой легкостью от жены избавиться. Он-то, мол, и рад бы, да хрен что выйдет. От такой, как его Тайка, уйти можно только на тот свет, либо ее туда спровадить.

А что Полина его выделывается, так то, мол, не беда. Молодая, гонору много, не плохо бы придавить этот самый гонор, поставить зарвавшуюся девчонку на место, а то и наподдать.

— Не могу я с ней так, Серега! — бил себя кулаком в грудь Антон.

— И зря! Распустил, понимаешь, теперь плачешься. Что такое мужское самолюбие, помнишь? Нет? Так вспоминай, вспоминай! Спать она с ним не желает! Да ты завтра пальцами щелкнешь — укладывать желающих в кровать замучаешься…

Пальцами он, выходит, вчера как раз и щелкнул, переспал с Ольгой. Только ничего хорошего из этого не вышло. Никакой благодатью в душе не взыграло удовлетворенное мужское самолюбие. Наоборот, противно стало, когда, проснувшись, понял, что произошло. Противно и стыдно перед Полиной, будто окунул ее во что-то грязное и непристойное. А на теле и лице словно жирные пятна остались от жадных Ольгиных губ. Помыться бы скорее, да на работу улизнуть, чтобы лицом к лицу с женой не столкнуться. Чтобы глаза от нее не прятать и не чувствовать себя сволочью последней за свое незапланированное предательство.

Хорошо бы, подумал Панов, Полинки дома не оказалось. Вышла куда-нибудь за хлебом, например, и задержалась бы. Или за свежим творогом к завтраку, его всегда долго приходилось ждать.

Полина была очень прилежной хозяйкой и тщательно следила, чтобы дома он хорошо и полноценно питался. Здесь упрекнуть ему ее было не в чем. Но вот за то, с какой легкостью она отпустила его жить в соседнюю комнату, за то, что ни разу за минувшие сутки не позвонила ему, не побеспокоилась, не проявила элементарного женского любопытства, он готов был…

А, в самом деле, на что он готов? Как далеко он может зайти, чтобы наказать ее — неприступную? Ударить не сможет, это ясно. Уйти от нее способен лишь в соседнюю комнату. Обругать гадкими обидными словами лучше даже не пытаться. Почему? Да потому, что какая же она гадкая? Она чистая, хорошая, милая, просто она не любит его так, как он ее и все. Да, наверное, и вообще никак не любит.

Он открыл дверь сам, хотя всегда звонил, чтобы она открыла ему. Чтобы встретила на пороге, подставила щеку для поцелуя. Хоть и неприятно ей было, но до недавних пор щеку подставляла. Сейчас все изменилось. Поцелуи теперь исключались. И все общение между ними не должно было выходить за рамки вежливого пустого разговора.

— Передай хлеб, пожалуйста.

— Да, да, конечно.

— Кофе сварить тебе?

— Если не сложно.

— Я выгладила тебе рубашку, которую ты просил.

— Спасибо огромное…

И так далее, и тому подобное.

Ей, кажется, было очень комфортно за этой словесной органзой. Она даже хмуриться стала реже. Она и не догадывалась, как ему хочется поймать эту руку, передающую ему хлеб. Стиснуть ее, потянуть на себя, заставить ее хозяйку соскользнуть со своего места и усесться к нему на колени…

— Антон!

Полина так неожиданно появилась у входной двери, как будто выбежала или выпрыгнула из комнаты, хотя это ему наверняка померещилось. Она никогда не делала резких движений, всегда несла себя с достоинством. Просто он не ожидал… Нет, не желал ее сейчас видеть, и ее внезапное появление заставило его вздрогнуть.

— Я, Антон, — ответил он, поворачиваясь к ней спиной.

— Антон, где ты был?!

Странно, но ее интонация показалась ему надломленной, словно она волновалась. Что тоже исключается, потому что они ведь теперь соседи, между которыми повисла, переливаясь всеми оттенками, этикетная завеса.

— Это так важно?

Он согнулся и принялся стаскивать с себя туфли.

Черт! Хоть бы ушла! Не может он смотреть на нее! Кажется, только глянет в ее глаза и примется каяться во всех своих грехах и вымаливать прощение. Только прощать-то его, кажется, некому. Полина уже отгородилась от него, и его грехи занимают ее мало.

— Важно! Очень важно!

И его жена, его уравновешенная, милая, всегда вежливая жена, вдруг топнула ножкой. Она позволила себе топнуть на него своей красивой ножкой, и сделала это так мягко и так неубедительно, будто репетировала какое-то балетное па, что Панову вдруг сделалось смешно.

— С каких это пор, милая Полина, тебя стало интересовать, где я был, с кем я был? — протянул он все еще со смешком.

Посмотрел на нее внимательно, наконец. Отметил припухшие веки и темные полукружья под глазами, явно намекающие на то, что Полина плакала. Неужели переживала? И судорожное дыхание тоже ведь не от веселья случается, так? А она именно так сейчас дышала, его жена — с обидой и горечью.

Она молчала, также прерывисто дыша и покусывая нижнюю губу. Тогда он продолжил с нажимом, двинувшись в ванную и на ходу раздеваясь:

— Если бы тебя интересовало, где находится твой муж, ты бы позвонила. Это ведь так просто, дорогая. Берешь в руки мобильный, жмешь на кнопки и следом жмешь кнопку вызова. И ты сразу бы узнала, где я. С кем я…

Рисковал? Рисковал, без сомнения. Мог ведь нарваться и на истерику. Кто знает, что хранится в сокровищницах ее великолепной души.

А, плевать, решил он вдруг в какой-то критический момент! Плевать, какие чувства она сейчас испытывает. Ее так долго не волновали его чувства, что и устыдился бы, да желание пропало.

— Я знаю, с кем ты был, — вдруг пронеслось за ним следом по коридору, догнало, больно ткнуло под левую лопатку и заставило остановиться. — Я видела вас, когда вы уходили из ресторана, Антон.

— То есть? — внутри отвратительно и трусливо заныло. Он повернулся, и совершенно детским, шкодливым каким-то движением подергал плечами. — Я не понимаю, о чем ты, Полина.

— Я не хочу, чтобы ты врал мне, Антон.

И Полина потерла переносицу, будто тоже, как и Ольга вчера, поправляла очки-невидимки. Только у нее они наверняка розового цвета, с необъяснимым злорадством вдруг подумал Панов. И стекла розовые, и оправа из розового перламутра. И смотрит на мир эта красивая утонченная женщина сквозь свои, невидимые остальным, розовые стекла, и видит только свой мир. Мир, отфильтрованный от горя, от пошлости, от вожделения. Вожделение-то для нее — самый страшный из пороков.

— И прежде чем ты начнешь врать мне снова, я скажу тебе, что вчера, не дождавшись тебя, я пошла в дежурный магазин. А он как раз напротив того ресторана, где ты вчера отдыхал с девушкой.

— Она не девушка, она официантка, — буркнул он, поняв, что спалился на все сто.

— А официантки разве не могут быть девушками? — Полина недоуменно подняла аккуратные бровки. — Это не имеет значения, потому что я видела, как вы вместе вышли, обнялись и пошли в противоположную от дома сторону.

— А по-твоему, я должен был с ней идти по направлению к своему дому? — зло оборвал он ее.

Разозлился, потому что очень уж уравновешенным тоном Полина рассказывала о том, что вчера подглядела. Разве так ведут себя, уличая в измене?! Разве стоят восковыми куклами и аккуратно цедят слова, не меняясь при этом в лице? И непонятно тогда, почему глазки припухшие, и дыхание срывающееся было минут пять назад. Может, по поводу сломанного ногтя такие переживания случились?

— Ты… — осторожно, будто ступая на припорошенный снегом ледок, начала говорить Полина, — не должен был идти с ней сюда, это не обсуждается. Но ты и не должен был…

— Слушай, хватит уже! — взорвался он, поняв, что она ни черта его не ревнует к возможной сопернице. — Мне не хочется слушать, что я должен, а чего нет! Я любил тебя, понимаешь! Очень сильно любил! У меня к горлу комок подступал, когда я смотрел на тебя, и дышать невозможно было. Я же боготворил тебя, Полина! И не мог оставаться равнодушным, когда такая прекрасная женщина находилась рядом со мной! Поэтому я… Может, я бывал груб или слишком порывист, может, не спорю. Но это от любви, понимаешь, а не от неотесанности моей, как утверждает твоя тетка!

— А кто дал тебе право говорить с ней о нас, кто?! — вдруг тоже закричала она.

Впервые за все время их совместной жизни закричала. Он даже не знал, умеет ли она повышать голос, или это прерогатива грубиянок.

— Ты должен был со мной говорить об этом, а не с друзьями, не с тетей Полей! И не с этой ужасной женщиной, которую ты тащил куда-то!

И на последних словах его милая, уравновешенная жена, не способная, по его мнению, на ревность, грубость, непозволительный тон, подбежала к нему и влепила такую пощечину, что у него в голове зазвенело.

— Оп-па! — выдавил он и вымученно улыбнулся, потирая щеку. — Что это на тебя нашло, Полинка? Ты что, ревнуешь? Ты же сама…

— Что сама? — перебила она с вызовом и уперла кулаки в бока, чего тоже никогда не допустила бы прежде, это же некрасиво. — Вот что сама, что?!

— Ты же сама отказалась от меня. Ты потребовала моего переселения.

— Я не требовала! Я попросила дать мне время!

— Ах, вот как это у нас называется.

Господи, он боялся верить! Он даже с места сдвинуться боялся и стоял, будто ему носки кто к полу приклеил, чтобы не распугать, не разогнать сгущающиеся тучи семейного скандала. Он был так благодатен, так сладостен для него — этот бабий ор. Ему и смеяться и плакать хотелось одновременно от того, с какой искрой в глазах Полинка сейчас на него орала. А она ведь ревновала, точно ревновала, спокойствия ее мнимого хватило лишь на пять минут, и все. Лопнуло оно, ее спокойствие, как мыльный пузырь.

Ха-ха, вот это да! И куда хорошие манеры подевались! Наскакивает на него, кричит…

— Да! — голосила Полина. — Да, я, возможно, была не права. Но я молода и неопытна. Тебе надо было набраться терпения, а ты вместо этого!.. Как ты посмел?! Как ты посмел, бессовестный гад!

— Ух, ты! — он попытался поймать ее и привлечь к себе, но тут же получил по второй щеке. — Полинка, ну больно же!

— А мне не больно?! Мне, думаешь не больно вот тут!! — И изящная щепоть ее пальцев ткнулась ей в грудь. — У меня все разрывалось здесь минувшей ночью!

— Так позвонила бы.

— Я?! Я стану звонить, когда ты возишься там с этой шлюхой?! Ты бессовестный, беспринципный идиот!! И я тебя никогда не прощу…

Все, она выдохлась. Выдохлась, ударив его еще и еще, но уже не по лицу, а по плечам и груди. Потом совершенно неожиданным и нелогичным образом обвила его руками за шею, прижалась к нему и зашептала сквозь слезы:

— Прости меня! Прости меня, пожалуйста, Антоша! Я так никогда больше не буду себя вести, никогда. Но и ты… Не нужно больше никаких дурных женщин, Антоша… Пожалуйста, не надо!

Ох, как бы он хотел поставить в этом месте точку. Нет, не точку, а огромный восклицательный знак. Нет, три огромных, жирных восклицательных знака, после слов — наконец-то!!! Наконец-то свершилось, получилось, удалось! Все, теперь все будет по-другому, все будет славно, хорошо, станет искриться желто-оранжевым счастьем.

Ему ведь именно такого цвета счастье виделось всегда. Даже сочинение писал на эту тему, где объяснял долго, нудно и подробно, почему непременно желто-оранжевое счастье должно быть у людей, а не зелено-голубое, к примеру. Пять получил, как ни странно, за то сочинение. Пять и уважительное понимание учительницы.

Все предыдущие месяцы жил и ждал, жил с Полиной и ждал, ну когда же, когда хоть отблеск какой в их жизнь, утрамбованную вежливостью, просочится. Когда пробьется сквозь плотные слои учтивости, когда ослепит. И вот наконец-то!!! Наконец!!!

Он зажмурился, чтобы не резало так глаза, не выбивало слезу, то ослепительно золотое, что накрыло их сейчас облаком.

— Ты все еще любишь меня, Антон? — вдруг встрепенулась Полина, и пелена вокруг них задрожала жидким золотом.

— Конечно, глупая, — еле выдавил он, не открывая глаз, смотреть сил не было, так ярко пылало, что жгло даже сквозь веки. — Я буду любить тебя вечно, как ни заезженно это звучит. Только тебя одну…

— Сейчас позвонят в дверь, — вдруг сказала Полина и начала вырываться из его рук. — Кто-то стоит за дверью, Антон, ты разве не слышишь?

— Нет. Не слышу, — ему очень не хотелось выпускать ее, но в дверь в самом деле позвонили. — Может, не откроем?

— Нельзя, вдруг что-то важное, — прошептала она и глянула на него с непонятным испугом. — Или нехорошее…

Она угадала — его жена, добавив к списку своих достоинств еще и проницательность. То, что сообщили, ввалившись к ним в квартиру, Сергей Хаустов и Виталий Прохоров, было не нехорошим — было ужасным. Оно было страшным и черным и мгновенно поглотило золотистое облако, висевшее за минуту до этого над ними.

— Ее нашли, Антоха! — странно кривя губы, прошептал Хаустов, едва вошел.

— Кого? — не понял он, а по спине тут же поползли услужливые мурашки — вот, мол, мы тут, как тут.

— Зою нашли! — встрял Виталий, потому что Хаустов ответить не смог, зажав рот рукой.

— Где?! В каком городе?! — ахнул Антон. — Как она попалась?!

— Ее нашли не в городе, Антон, — простонал Сергей, сползая по стене на пол. — Ее нашли в нашем гараже!

— К-как в гараже?! В каком гараже?! Что она там делала? Пыталась угнать служебную машину?

Вошедшие друзья переглянулись, Виталий опустил глаза, а Сергей вдруг начал громко орать, будто так Антон сумеет понять быстрее:

— Ее нашли в нашем служебном гараже, Панов. В гараже, рассчитанном на двадцать четыре автомобиля. Зойку там нашли, понимаешь! Но она не могла угнать машину, потому что нашли ее под толщей бетонной стяжки.

— Как под бетонной стяжкой?!

— В виде аккуратно уложенного трупа ее нашли там, Панов! — продолжал надрываться Хаустов.

— Так она что же, не сбегала никуда, не скрывалась все это время?!

Одна самая крупная мурашка, величиной с грецкий орех, втиснулась меж позвонками и давай там ворочаться и колоть, пришлось по примеру Хаустова на пол усесться, а то сил просто не было от боли такой.

— Она не сбегала, — повторил он уже не вопросом, а утверждением.

— Да, — кивнул за всех Виталий. — Она не сбегала никуда. Она все это время была мертва, господа!

Глава 6

— Кому-то просто нужно было, чтобы она считалась сбежавшей.

Тая принялась облизывать ложку от варенья, отвратительно причмокивая языком. Очень хотелось отобрать у нее эту ложку и с силой шлепнуть ею Тайку по лбу, чтобы не умничала с отчетливо проступившим ехидным намеком. Чтобы не чмокала, как большая медведица, облизывая ложку. И чтобы вообще не вваливалась к нему под вечер в кабинет, где он собирался подумать в тишине. Что за моду взяла — входить без стука!

Но разве скажешь ей об этом, разве попросишь уйти? Что ты, орать начнет, на пруду будет слышно. А ему сейчас вопли ни к чему. Ему подумать надо. Многое вспомнить. Назавтра у него визит к следователю, где станут задавать те же самые вопросы, что и три года назад, присовокупив к ним много всяких других. А он разве вспомнит, что он говорил тогда? Разве повторит из слова в слово ту единственную правду, о которой знал? Наверняка где-нибудь что-нибудь да не так скажет. Сразу ведь вцепятся, сразу начнут душу мотать.

— Слышь, Сергей, что говорю-то? — повторила настырная Тайка, продолжая посасывать ложку. — Кому было выгодно, чтобы все считали Зойку убийцей, а, как думаешь?

— Я никак не думаю, — скрипнул он зубами, отворачиваясь.

Смотреть на обрюзгшее тело жены, обтянутое ярко-зеленым трикотажным сарафаном, не было мочи. Она напоминала ему огромного попугая в этом наряде, да и не только в этом, впрочем, тоже.

— А почему ты никак не думаешь? — вытаращила на него блеклые водянистые глаза.

Странно вот, да. Почему у нее глаза-то со временем поблекли? За счет чего иссяк в них небесно-голубой оттенок, уступив место мути непонятной? Вроде и не так давно они вместе, девять лет всего, а такие метаморфозы с бабой произошли. Ладно вес, тут понятно, жрать поменьше надо, тем более на ночь. А с глазами то что, с глазами? Может, от вредности, или от упрямства блекнут краски? Нужно будет подумать об этом…

— А почему ты никак не думаешь? — повторила Тая и села в плетеное кресло, истошно взвизгнувшее под ее весом, понятно: уходить она не собирается.

— А потому что, дорогая, — последнее слово он произнес с явным усилием, как ругательство оно у него прозвучало, — ты не даешь мне такой возможности. Я пришел к себе, чтобы посидеть и подумать.

— О чем? О том, кому это выгодно, так? — обрадовалась она, найдя в его лице единомышленника.

— И об этом тоже, — не мог он не согласиться. — Но для начала я хотел бы вспомнить, что говорил три года назад. Все заново перетряхнуть в своей памяти и…

— Какого хрена ты об этом-то голову ломать собрался, дурак! — Полные щеки Тайки заходили ходуном. — Тебе разве об этом нужно думать?!

— А о чем?

Нервозность жены, обычно сопровождающаяся желейным подрагиванием ее большого тела, вводила его в ступор. В эти моменты, как никогда, он не мог видеть ее. В эти моменты, как никогда, он готов был бросить все к чертям собачьим и начать свою жизнь заново. Не с фундамента даже, а с котлована, полного грязной воды, которую черпай и черпай, не убавляется. И готов был не спать ночей, не иметь ни гроша ломаного за душой, только бы не видеть ее больше никогда.

— Тебе нужно думать о том, что с тобой рядом, возможно, находится убийца!! — страшно засипела Тайка, дико глянув на него потемневшими от страха глазами. — Очень изворотливый и страшный убийца, который все эти три года врал, изворачивался. А у нас же дети, Сережа! Кто знает, что взбредет этому уроду в голову?! А Володька с Ванечкой еще такие маленькие!..

Все, это был удар под дых. Хаустов моментально съежился за своим рабочим столом. Намерения остаться нищим, сирим и голодным съежились тоже, и о строительстве новой — более счастливой и великолепной — жизни больше помышлять не хотелось. Ванька и Володька — его сыновья, за которых он кровь отдаст по капле. И Тайка, как бы порой отвратительна она ему не была, все же права. Думать сейчас стоило прежде всего о детях. Об их безопасности.

— Это ведь очень страшный человек, Сережа, — продолжила зловеще сипеть его жена. — Надо было так все подстроить… Ах, боже мой!! Я поняла!! Я поняла, наконец, как все случилось!!

Она поняла! Хаустов чуть не фыркнул, но поостерегся. Сколько людей было задействовано в расследовании, да и сейчас не меньше, они ничего не поняли до сих пор. А она поняла! Скажите, что делается, скажите, какие мы проницательные!

Хотя, с другой стороны, предсказывала ведь постоянно Тая, что с Зойкиной стороны нужно ждать какой-нибудь гадости? Предсказывала. Без конца ведь повторяла, что от родни его жди чего-нибудь нехорошего. Накаркала, вещунья, ох, и накаркала!

— Что ты поняла? — нехотя отозвался Сергей.

— Я поняла, что убийца Зойкин был с ней в сговоре, Сережа! Они вместе убили твоего брата, потом выкрали деньги, собрались удрать.

— А как она в нашем гараже-то оказалась служебном? Зачем? — не выдержал он и повысил на бестолковую жену голос.

— Как зачем? Ты что же, совсем не догоняешь? — Она глянула на него, как на несмышленыша, на пацанов порой так посматривала. — Стрелка там у нее с любовником была, который ее соучастник… Она убила Алексея, или они вместе его убили. Потом рванули в гараж за машиной и там он ее…

— Постой, за какой машиной они рванули в гараж? На чем же они тогда до гаража добирались?

— На такси, болван! — тяжело вздохнула Тая, закатив водянистые глаза под набрякшие веки. — Ты что, не помнишь, что тебе следователь рассказывал три года назад?

— Что?

— Что Зойка выскочила из подъезда с кожаным кейсом…

— Ну не выскочила, а спокойно вышла, между прочим, — возразил Хаустов, припоминая подробности давней истории.

— Пусть так. Спокойно вышла с кейсом, села в такси и уехала. Куда, спрашивается?

— Куда?

— В фирму вашу, где ее ждал уже любовник.

— Постой! То ты говоришь, что они вместе Лешу убили и вместе в гараж приехали, теперь…

— Я подумала и поняла, что, скорее всего, Зойка одна его убила, а ее любовник ждал ее в служебной машине в служебном гараже, — выкрутилась тут же Тая. — Или на своей машине ждал ее там.

— Ну и дальше-то, что?

Хотелось ему это признавать или нет, но что-то, отдаленно напоминающее логику, в словах его упрямой бестолковой жены все же просматривалось.

Зоя приехала к ним в фирму самостоятельно. Хаустов так думал потому, что именно таким образом она вышла из своего дома и таким же образом села в такси. Никто ее не гнал плеткой, и дулом пистолета в лопатки не подталкивал. Так же самостоятельно, не по принуждению, она приехала к ним в фирму. Спустилась в подземный гараж, где ее уже ждал ее любовник…

Кстати, а кто он?! Кто тот человек, который намеревался сбежать вместе с ней? И который ее за что-то убил и залил бетоном в одном из ремонтных боксов, где в тот момент шла реконструкция.

Хаустов точно помнил, что тогда там шел грандиозный ремонт. Он еще, когда на своей машине выезжал к Терехову, отпустив водителя и оставив служебный автомобиль на положенном ему месте, колесил через весь гараж, потому что центральный вход был загроможден лесами, мешками с песком и цементом. И бетономешалка на глаза ему попадалась, это он тоже отчетливо помнит, и даже место может указать, где она тогда стояла. И еще помнит, как бригадир строителей матерился перед уходом домой, что бетон не выработали: мол, целая груша осталась. А назавтра, мол, все застынет…

Скандала по поводу этому не было, это Хаустов тоже помнит отчетливо. Значит, бетон тот был израсходован. Кто-то похоронил под ним Зою. Вероятно, этот человек заранее все спланировал, и бетон не позволил выработать, отпустив строителей. Кто же он?

КТО??

— А что такого могло между ними произойти, что он ее убил? — пошел Сергей на поводу у жены, нехотя принимая ее версию случившегося.

— Так понятно, дорогой, что! Деньги! Она же к нему приплелась с полным чемоданом денег. Может сказала, что Лешку убила, тот испугался, что его за соучастника примут… Ну, тут могут быть варианты. Что там и кто из них знал, кто кого направлял, кто кого убивал… Одно ясно: Зойкин убийца до сих пор разгуливает на свободе. И он великолепный актер, если так долго сумел подыгрывать всем и даже принимать участие в ее поисках. Помнишь, сколько в свое время мы спустили средств на частные сыскные агентства, которые занимались ее поисками?

— Как думаешь, милая, кто это может быть? Ну… Кто мог быть ее любовником и убийцей?

Сергей взволнованно смотрел на жену. С ее прорицательскими способностями они, возможно, узнают имя убийцы, а? Вот и грядущие неприятности с семьей брата предсказала. И Зойке никогда не верила. Всегда твердила, что в ее показной любви к Алексею фальшь сквозит. Может, она замечала что-то уже тогда, к чему его глаза, к примеру, слепы были…

То, что сказала Тая потом, буквально сделало его прибитой дождем пылью. Никогда еще ни разу в жизни ему не делалось так страшно оттого, что кто-то о нем узнал что-то тайное, постыдное.

— Каждый! Каждый из вас ее трахал потихоньку, милый. И каждый мог польститься на деньги, если, конечно, не убил ее по неосторожности или из ревности. Что ты крутишь шеей, Сереженька? Что ты плечиками дергаешь и глазки такие недоуменные на меня таращишь? Ты что же думал, что я не знала, что ты трахаешь жену своего брата?..

Глава 7

Он сейчас даже не припомнит, когда первый раз это с ним, нет, с ними произошло. Он же не был один виноват в том, что случилось. На этой красивой женщине тоже часть вины лежала. И если задуматься, то большая часть вины. Она несла ответственность за свою гиперсексуальность, которую не пыталась даже завуалировать. И она ни в коем случае не должна была открывать ему дверь, когда Алексея не было дома.

А она открыла. Уставилась на него сонными глазами, чуть шевельнула припухшими со сна губами, здороваясь, потом отступила от двери в сторону и впустила его.

— А Леши нет, Сергей, — опомнилась она минуты три спустя.

Это когда он стоял и, дергая кадыком, таращился на нее, как подросток, впервые увидевший голую женщину. А как было не переволноваться, когда на Зое было надето что-то легкое, прозрачное, колышущееся от любого колебания воздуха.

— Да? — пробился он сквозь затянувшуюся паузу осипшим голосом. — А сказал, что дома будет.

— Странно. — Она зевнула, как котенок, сладко и мягко. — Он уехал. Уехал еще с вечера. Будет только завтра к обеду. А ты по какому вопросу, что-то личное?

И он снова молчал, не ответив. Только смотрел на нее. Потом опомнился и попросил кофе. Она проводила его в кухню, извинившись, что не может подать ему кофе в гостиную. Он тут же принялся ее успокаивать: мол, какие между родственниками условности и все такое.

А потом она неожиданно оступилась. Когда несла к столу выклянченную чашку кофе, каблучок ее домашней туфли заскользил по плитке, и Зоя полетела прямо на стол. Хаустов поймал ее вовремя. Она не упала. Чашку выронила, и она звонко рассыпалась где-то у их ног. А Зоя…

Зоя уже упиралась руками в его грудь, испуганно моргала и шептала что-то, чего он не слышал и слышать не желал.

Все произошло слишком стремительно, чтобы он успел задуматься: а имеет ли он на это право, а не делает ли он кому-то больно, а не сделается ли ему потом гадко. Он даже раздеться толком не успел, швырнув возмущенно шипящую, как кошка, Зою на разобранную постель…

— Ты так и не смог простить меня, Сережа. Так и не смог простить, что я тебя оставила ради Алексея. Она вздохнула и села на кроват, выпрямив спину. — Что теперь?

— Ничего. — Он пожал плечами и тут же начал поглаживать красивую гладкую кожу ее коленки. — Все будет, как раньше.

— Думаешь, получится? — Она скосила на него недоверчивый взгляд. — Получится обманывать его?

— Я никого не обманывал. Я просто взял то, что изначально предназначалось мне и что у меня украли. — И в тот момент он и в самом деле так думал, забыв на время, что только что изменил своей жене, впервые в жизни изменил.

— Леша у тебя ничего не крал, — возразила она, правда, не очень уверенно. — Ты сам не стал за меня бороться. Сам отдал меня ему.

— Но ты же сама!.. — возмутился Хаустов, поймал ее за плечи и опрокинул на подушки. — Ты же сама мне говорила, что любишь его! Что жизни без него не представляешь и что он единственный мужчина…

— Да, — согласилась Зоя, не пытаясь вырваться. — Да, в тот момент я в самом деле так думала.

— В тот момент? А сейчас? Сейчас ты думаешь иначе?

Ему было очень важно знать это теперь. Убедиться в том, что она несчастна с его братом. Что тот так и не сделал ее счастливой. Что зря, черт побери, отбивал у Сергея его любимую женщину. И… только поэтому Хаустов не может, не должен считать себя перед ним виноватым.

— Сейчас… — Зоя кончиками пальцев коснулась его лица. Обвела контур, улыбнулась и сказала: — Сейчас, вот именно сейчас, я очень жалею о своем выборе не в твою пользу.

Он до вечера пробыл у нее в тот день. И еле ушел, еле оторвался от нее. Отрезвил звонок жены, с беспокойством спрашивающей, куда он запропастился. Пришлось собираться, пришлось все расставлять по своим местам, пришлось снова вспоминать, что он не свободен, и что возврата к прошлым отношениям с Зоей уже не будет никогда. Но попробовать все же стоило и он не удержался спросил, целуя у порога ее ладони:

— Когда я тебя снова увижу? Я ведь не могу без тебя, Зоя. Совсем не могу.

— А вот это уже лишнее, — оборвала она его с заметной прохладцей в голосе и сунула стиснутые кулаки в карманы такого же легкого домашнего одеяния, что было на ней и утром. — Сходить с ума не нужно, Хаустов-старший. Его надо всегда иметь при себе. А увидеть меня ты сможешь уже… завтра. Завтра ведь мы все вместе едем на рыбалку.

Ох, как трудно пришлось ему в те выходные. Ох, как невыносимо трудно было видеть, как женщина, которая вчера стонала и просила не останавливаться, теперь с другим. Ему даже тяжелее пришлось сейчас, чем тогда, когда она его бросила ради Алексея. Много тяжелее. Ведь теперь он знал, что она с Алексеем не так счастлива, как показывает всем.

Потом было еще несколько таких же ярких стремительных свиданий, когда трещал шелк, изнывало тело и оглушал шепот. И вдруг все прекратилось. Как-то внезапно Зоя отгородилась от него вежливостью. Никак не хотела понимать его намеков, не реагировала на условные сигналы, когда он просил ее выйти в другую комнату, к примеру, или покурить на балкон. Она просто сделалась слепа, глуха и непробиваема ко всем его посылам.

Побесившись пару месяцев, Хаустов решил, что Зою изглодали угрызения совести, и все свое внимание она теперь уделяет только Алексею.

Как же велико было его потрясение, когда Тайка с мстительным злорадством вдруг назвала и Антона Панова, и Виталия Прохорова в числе постоянных любовников Зои.

— Ты врешь! — возразил он с излишним запалом, и тут же пожалел об этом.

Нельзя было обнажать до такой степени своих чувств перед ней, никак нельзя. Потому что догадливая во всех вопросах жена тут же обрадовалась и заголосила:

— А-аа! Как тебя это задело! Как унизило, да! А ты думал, что ты один под ее юбкой побывал, а вот хренушки! Не веришь мне? А ты спроси, спроси своих дружков…

Интересно, как она себе это представляет! Думает, что Хаустов встретится с ними в бане и под третью бутылку пива станет обсуждать, насколько хороша была Зойка в постели, так, что ли? Дура тогда, если так думает. Он и о себе никогда им такого не расскажет, и у них не спросит. Да они и не признаются, спроси он. Прохоров за место свое трясется подле жены и тестя влиятельного. Панов теперь на Полину не надышится, станет он распространяться теперь о грехах своего холостяцкого бытия.

А по большому счету, им сейчас всем трястись придется, не только Прохорову. Им теперь за жизнь свою и свободу трястись придется, потому что все они попадают под подозрение.

— Идиот! — фыркнула Тая снисходительно, когда он вполголоса поделился с ней своими страхами. — У тебя алиби железобетонное просто! Друзья твои пускай переживают и вспоминают, с кем и где были на тот момент. А тебе бояться нечего. Ты хоть лицо и заинтересованное, шутка ли, генеральную доверенность от брата получил, но ты вне подозрений, дорогой.

— Но у меня одного был веский мотив, у одного! — прошептал он испуганно, впервые озвучив то, о чем даже думать боялся еще тогда — три года назад. — У меня одного, Тая! Я стал управлять делами после его смерти. Подумай, как все удачно сложилось. Брат оформляет на меня доверенность в управлении всеми делами, и тут же погибает. И жена его, что главное, не окажись она в бегах, не смогла бы опротестовать этот документ.

— Что ты хочешь этим сказать?

Тая начала похлопывать себя вылизанной до блеска ложкой по щеке, и та подрагивала овсяным киселем. До того неприятным было зрелище, что Хаустов не выдержал и заорал:

— Да прекрати ты, наконец, играться с этой чертовой ложкой!

— Не ори на меня, — оборвала она его, но ложку сунула в карман. — Я еще раз повторю, Сергей: тебе бояться нечего. А вот задуматься стоит… И вспомнить еще, кто в тот день вел себя странно. Может, отъезжал куда-то или приехал позже всех, или уехал раньше. Три года назад тебе над этим задумываться резона не было. Тогда Зойка значилась в убийцах собственного мужа и разыскивалась милицией. Теперь все поменялось. Завтра из тебя начнут все внутренности в милиции вытаскивать, все заново перетряхивать начнут. Поэтому ты должен все вспомнить, все!..

Глава 8

— Витальча, а с какой стати тебя-то вызывают? Ты не задавался таким вопросом?

Вера сегодняшним утром превзошла саму себя, сварила ему на завтрак спагетти, полила каким-то немыслимым соусом и посыпала сырной крошкой. Так вкусно! Так непривычно этим завтракать, что Прохоров готов был простить ей все ее прежние пакостные выходки.

— Вера, а почему не всегда так? — спросил он, пропустив ее вопрос мимо ушей, и постучал вилкой по краю тарелки. — Можешь ведь, когда захочешь!

Вера оглянулась на него от кофеварки, посмотрела как-то странно и так же странно улыбнулась, проговорив:

— Надо же тебя напоследок побаловать.

В груди болезненно заныло, оборвалось, отозвавшись неприятным холодком во всем теле.

— Что ты этим хочешь сказать? — пробубнил он с набитым ртом. — Ты бросить меня собралась, что ли?

— Причем тут я?! — взвизгнула она, бросая на стол кухонное полотенце. — Причем тут я, Витальча?! Ты что, совсем не догоняешь, да?

— А что такое?

— Зойку нашли мертвой в вашем служебном гараже! Это же… Это же бомба, понимаешь!!

— Нет, не понимаю. Я-то тут при чем?

Он уткнул глаза в тарелку, начав накручивать спагетти на вилку с удвоенной скоростью. И мысли, шальные страшные мысли, заколотили в висок кузнечным молотом.

Верка не могла знать. Она не могла ничего знать, черт возьми! Откуда ей было знать о нем и о Зойке? Она даже догадываться не могла, потому что ни повода, ни причины для этого не было. Те несколько жарких встреч, что между ними стряслись, никогда не планировались. Не было ни предварительной договоренности, ни звонков, ничего! Они просто как-то совершенно случайно пересекались с этой огненной женщиной — Зоей Хаустовой — в городе. Заходили выпить кофе, потом выезжали куда-нибудь за город, снимали номер на пару часов. Они даже не регистрировались никогда, приплатив сверху даме за стойкой администратора. И имен своих никогда не называли. Как кто-то мог узнать об этом? Как?!

— Вы все при чем, Витальча. — Вера оставила свою затею сварить ему кофе и присела к столу, сложив руки, как примерная школьница. — Ты коммерческий директор, так?

— Ну!

— За ремонт в боксах кто отвечал?

— Ну… Панов отвечал, он начальник транспортного отдела.

— С Пановым все понятно, но ты-то, как коммерческий директор, тоже ответственность нес. И контролировал все. Я же помню, как ты рьяно взялся исполнять свои обязанности, когда тебя только приняли. Ты же землю копытом рыл. И после работы оставался, контролировал работы в боксах. И все ругался на строителей, что затягивают сроки, что коммуникации по ошибке бетоном залили, а он к утру схватился.

— Постой, постой…

Прохоров напрягся, вспомнив утро после того дня, когда убили Алексея Хаустова.

— А ведь действительно это было! Залили коммуникации бетоном, и исправлять потом ничего не стали. Я к бригадиру с претензиями, а он мне знаешь что сказал?

— Что?

Вера вытянула с его тарелки длинную спагетти, вставила ее в рот и начала втягивать в себя с тихим свистом. Мог вот он оставаться безучастным к тому, что она вытворяла! Думать мог?!

— Дорогая, прекрати немедленно. — Виталий поймал макаронину за оставшийся снаружи хвостик. — А то я опоздаю в милицию на допрос.

— Опаздывать тебе нельзя. — Она самодовольно улыбнулась, вспомнив о воскресшей страсти мужа после стольких дней забвения. — Так что сказал бригадир тебе наутро?

— Он сказал, что они тут не при чем. Что он, когда накануне уходил, невыработанной оставалась целая груша бетона.

— А что такое груша, милый?

— Это оборудование такое, в которое засыпается… Короче, бетономешалка это, только не громадных размеров, которые на машинах стоят, а меньше.

— Понятно, — кивнула она. — Что дальше?

— Так вот, он мне сказал, что кто-то отпустил рабочих, когда он на цемзавод уезжал, и бетон остался. За голову хватался и ругался, что к утру бетон застынет, и придется выбивать все ломом и кувалдой.

— И?

— А ничего выбивать утром не пришлось. Весь бетон оказался в той самой яме, где похоронили Хаустову и где были проложены эти чертовы коммуникации. Бригадир начал всех опрашивать, кто мог такое устроить. Из его рабочих, понятное дело, никто не признался. Кому же охота премии лишаться. Стали думать, что делать. И вот тогда-то… — Прохоров замер с открытым ртом, глядя на жену потрясенно.

— Что тогда, что, Витальча, не молчи!

Вера нетерпеливо затормошила его, вцепившись в руку, в которой тот сжимал вилку, и та пронзительно зазвенела о тарелку.

— И вот тогда-то Панов и сказал, что, мол, пускай все остается, как есть. Там, мол, ничего серьезного: телефонный кабель и труба холодной воды. Это же, мол, не газ, не отопление. Ничего, говорит, пускай все как есть остается. Будем, мол, просто помнить. Если какой порыв, вскроем стяжку, и все. А так, работы снова на целый день, чтобы все это раздолбить. А смысл?

— И все с ним согласились? — ахнула Вера.

— А кто все-то? Там были только я, Панов и бригадир. Последнему, ясное дело, это было на руку. Панов настаивал, я только неделю, как отработал. Не стану же перечить другу хозяина, так ведь? А хозяину в тот день было не до какой-то залитой бетоном ямы, причем, залитой по ошибке. Опять же заливать эту яму собирались, только для коммуникаций должны были отдельный короб делать.

— А что Хаустов?

— А что Хаустов! У него брат погиб накануне, и жена его сбежала с деньгами. Ему до какой-то ямы дело было, как думаешь?

Они замолчали, уставившись друг на друга, потом одновременно ахнули, и Виталий тут же засобирался, забыв про вкусный завтрак.

— Ты куда? — переполошилась Вера, сверившись с часами на стене. — Тебе же еще рано.

— Нужно срочно рассказать об этом Хаустову. Срочно! Его тоже на сегодня вызвали. Надо, чтобы он оказался подготовленным…

Сергея дома он не застал, пришлось говорить с его женой, которая тоже для чего-то приехала из загородного дома в квартиру и блуждала теперь по комнатам с пылесосом.

— Уже уехал. Ты опоздал, — брюзгливо попеняла она ему. — Мог бы и созвониться.

— Да, понимаешь, не телефонный разговор. Хотел при встрече. — Виталий виновато подергал плечами.

Он почему-то всегда чувствовал себя виноватым под пронизывающим взглядом этой женщины. Все ему казалось, что она пытается его в чем-то обвинить, или уличить в чем-то. Видимо, не его одного, потому что Панов, это Виталию было доподлинно известно, тоже опасался попадаться Тае на глаза.

— А, при встрече, значит. — Она сложила губы в скептической улыбке, отчего ему опять стало неуютно. — Тогда догоняй. В одно место вроде приглашены. Там и увидитесь…

Вот опять! Опять какие-то намеки отвратительные. С какой стати, блин! Кто она вообще такая, чтобы корчить здесь перед ним гримасы?

— Хорошо. Догоню, — не стал он выдавать своих неприязненных мыслей в ее адрес. — Всего доброго, Тая. До свидания.

— И тебе, Виталий, всего доброго, — промурлыкала та со сладенькой улыбочкой, провожая его до двери. — Смотрите там, осторожнее.

— В смысле?

И зачем вопрос такой дурацкий задал, зачем? Просто спровоцировал эту ведьму на очередную порцию ее гадких ужимок. Что и получил!

— Смотрите там, не завритесь, — хмыкнула она, буравя его глазами. — Начнете вспоминать, да все не то, все не так.

— Ну… — хохотнул он не очень уверенно. — Правду, ее несложно вспомнить. Она одна — правда-то, не так ли?

— О-оо, Виталик, — рассмеялась Тая в ответ, заколыхав полным телом. — У всех она своя, эта правда. У каждого из вас она своя. У вас только баба одна на всех была, а правда у всех своя.

Оп-па! Вот это удар! Снизу под ребра! До самого сердца удар.

— В каком смысле? — как последний идиот, повторил он снова, и тут же снова пожалел, что спросил.

— В том самом, Виталик, в том самом. — Тая держала щетку пылесоса наперевес, была бы возможность, выстрелила бы из нее в его фальшивое изумление. — Это только Вере твоей неизвестно, как ты с Зойкой по частным гостиницам таскался. У других глаза были на месте. Они все видели. А Панов ваш, так вообще молодец!

— А что Панов? — тут же забыв об осторожности, заинтересованно отозвался Прохоров.

— Панов вообще, пока свою Полину не встретил, Зойку планировал из семьи увести.

— Ого! Так все серьезно было?

Об этом он не знал, даже не догадывался никогда. Если честно, то думал, что он — единственный мужчина, с которым Зойка изменяет своему Алексею. Она всегда с такой искренностью убеждала его в этом. С такой неохотой расставалась с ним, что обнаружить в ее постели кого-то еще, кроме мужа, он просто не мог. Вот она, мужская самонадеянность, до чего довести может.

Надо же, а Панов тоже, оказывается, ходок. Ну-ну…

— Так что там с Антоном, Тая?

— А ты у него спроси, — оскалилась противная женщина в противной улыбке. — Друзья же.

— Ага, скажет он мне, как же!

А про себя тут же подумал, что теперь у Панова тем более нет оснований быть откровенным.

— Конечно, не скажет. Он ей такие скандалы закатывал, так ревновал ее ко всем.

— Ничего себе!.. — покачал головой Виталий и тут же спохватился. — А ты-то откуда все это знаешь, Тая? Он, что ли, тебе рассказывал?

— Почему он? — ничуть не смутилась вопросу женщина. — Мне Зойка и рассказывала. Знала, что я ее никогда не выдам, вот и трындела языком, как помелом. Сравнивала вас всех, оценочная шкала у нее даже какая-то имелась. Кстати, Панова она оценивала, как мужчину, выше всех. Так-то, Виталик…

Подумаешь, размышлял Прохоров, влезая в свою машину. Подумаешь, половой гигант какой выискался. Зойка его выше всех оценивала. Полина вот теперь ему досталась. А за что?! За какие такие заслуги?! Что в нем особенного? Обычный мужик, как и все. Ну, симпатичный, пускай даже очень симпатичный. Так мало ли таких?..

А вот характер у него — дерьмо. Истеричным мог быть, как баба, стоило на больную мозоль наступить. Он и тем утром истерил, помнится, когда встал вопрос: поднимать стяжку бетонную или нет. Орал, как ненормальный про затраты, перерасход и прочее. Бригадир его поддержал. А что Прохорову оставалось делать, когда он отработал всего неделю? Взять ответственность на себя? Он не рискнул. Оставил все, как есть.

Разве мог он предположить тогда, что господин Панов там труп своей любовницы спрятал?! Нет, конечно. Это вот теперь он знает, и буквально уверен в том, что Панов ее убил. А тогда…

Глава 9

— Вы абсолютно уверены в том, что говорите? — переспросил у него следователь, прежде чем поставить точку в протоколе допроса.

— Абсолютно, — кивнул переволновавшийся Прохоров и в очередной раз вытер пот со лба скомканным носовым платком.

— А почему вы промолчали три года назад? — уточнил тот на всякий случай и добавил с укоризной: — Обо всем, что рассказали мне теперь, вы тогда даже и не вспомнили.

— Так никто даже вопросов на эту тему не задавал! — воскликнул Виталий. — Все настолько были уверены, что Хаустова Зоя сбежала с деньгами, убив своего мужа… Кто мог предположить тогда, что она никуда не сбегала, а покоится на дне забетонированной ямы?!

— Но ведь ее не по плану залили бетоном, яму эту, я правильно вас понял? — следователь увернул свой взгляд, уставившись в пыльное окно, будто спрашивал не у Прохорова, а у той жирной мухи, что сердито жужжала между рамами.

Это он пытается теперь так его поймать на нестыковках, сразу смекнул Виталий и тяжело вздохнул.

Следователь был опытный, матерый. Оно и понятно, такое страшное преступление кому попало не отдадут расследовать. Он цеплялся к каждому его слову, все заставлял снова вспомнить, повторять по нескольку раз. Надеялся, видимо, что где-то в какой-то момент господин Прохоров собьется и скажет что-то не так. И за это следовало тут же зацепиться.

Только не вышло ничего у Мухина Александра Викторовича. Не получилось поймать Прохорова на мелочах. Да и не могло получиться, Виталий ведь рассказал ему чистую правду. Ничего не приврав, ни о чем не умолчав.

Нет, конечно же, нет. Он не рассказал ему, что состоял с погибшей в интимной связи, так скверно и неромантично называл Мухин то, что время от времени случалось у Прохорова с Зоей. С таким казенным подходом разве мог Александр Викторович прочувствовать ту силу, что влекла Виталия к этой женщине? Нет, конечно. И прочувствовать не смог бы и понять был не в силах. Потому ему и знать об этом было не надобно.

Но вот про то, что Панов, возможно, питал к убитой какие-то чувства, он не удержался, и намекнул осторожно. Так, походя, без особого осуждения. А что, мол, здесь такого? Панов на тот момент был холост. А Зоя? А у нее муж постоянно в разъездах был, у нее тоже объективная причина имелась для того, чтобы заскучать, и скуку эту как-то развеять.

— Так что, господин Прохоров, с ямой? Собирались или нет заливать ее бетоном? — снова пристал к нему Мухин, будто пять минут назад они не об этом говорили.

— Конечно, собирались. Только оградительный короб должен был быть сооружен для коммуникаций. А так… Заливка была плановой.

— А кто вообще этот весь ремонт в боксах затеял? Он так нужен был тогда?

Ага, вот с какого бока решил подойти! Ну, ну, попытайся…

— Про то не ведаю, так как на тот момент работал в фирме всего неделю. — быстро соскочил с вопроса-крючка Прохоров. — Это вам нужно с Хаустовым говорить на эту тему и с Пановым.

— Поговорим, не сомневайтесь, — поскучнел сразу Мухин.

Сунул ему протокол на подпись. Дождался, пока Виталий его прочтет, подпишет, и лишь тогда завизировал ему пропуск.

— Вы все же не уезжайте никуда пока, — попросил он, отпуская его. — В подписке о невыезде необходимости не вижу, но все же постарайтесь никуда без предупреждения не уезжать.

— Не вопрос, Александр Викторович. — Виталий широко улыбнулся, чувствуя себя теперь легко и незапятнанно.

Вышел из кабинета, обрадовался, что в коридоре нет никого, с кем встречаться ему очень не хотелось, это он про Панова так. Потом вышел на улицу, умилился совершенно обыденным вещам, которых еще неделю назад не замечал. Да и с какой стати ему неделю назад было солнечному небу улыбаться или непросохшей луже в крапинках цветочной пыльцы радоваться? Неделю назад этого у него никто отнять лет на десять не мог.

— Ну что там, Витальча? — побеспокоилась за него Вера, позвонила.

— Все нормально, — улыбнулся он себе в зеркало.

— Ты где сейчас?

— В машине, еду на работу.

— Ох, ну, слава богу! Я так беспокоилась, — пожаловалась она с капризными нотками.

А Прохоров тут же завелся. Она же еще и пострадавшая теперь, блин! Ее же теперь ему и утешать придется. А не очень-то и хотелось. Да к тому же у него скоро новый объект для утешения появится.

Полина! Милая, славная, нежная Полина, о ком он грезил день и ночь. Он ведь не забыл о ней. Он думал, мечтал, он фантазировал. Верка глупая, его восставшую из пепла страсть на свой счет приняла. Она же не могла знать, кого именно он ласкал, трогая тело своей жены. Целовал кого, впиваясь в ее губы, тоже не могла догадываться. У Прохорова это уже ритуалом стало: укладываться в кровать чуть раньше Веры, прикрывать глаза и придумывать, придумывать, представлять.

Порой опасался, что, забывшись, Веру Полиной назовет. Пока ситуацию сохранять под контролем удавалось. Но кто знает, как долго это может продлиться.

И вот теперь…

— Все невозможное возможно, — пропел он неприятным фальшивым голосом и рассмеялся. — Ты садись, Антоша, а мы тебя подождем.

Такой шанс выпадает не часто, подумал он тут же. Одним махом устранить сразу две колоссальные проблемы. И готового подозреваемого следователю преподнес, чтобы тот не мучился, не ломал голову, не метался по городу, разыскивая того бригадира. Мог он ведь про Панова промолчать? Мог. Но не промолчал. Почему?

Да потому, что ему на хрен не нужны подозрения какие бы то ни было в свой адрес — раз.

И потому еще, что Полина — милая, нежная, славная — станет очень надолго свободной!!

Выкрутиться Панову из цепких лап матерого Мухина Александра Викторовича будет очень сложно. Очень!!

Глава 10

— Итак, давайте подведем итоги, господа коллеги. Готов выслушать ваши соображения.

Мухин с силой втянул в себя воздух, потом выдохнул, надув щеки. Покачал головой, перелистывая папку с тем, трехлетней давности, делом, и сам первый начал:

— Дело очень сложное, господа коллеги. Очень сложное и запутанное. Три года назад мой юный друг очень скоро успокоился. — Мухин глянул с укоризной на своего зама по отделу. — Он решил, что Хаустова убила своего супруга, прихватила деньги и скрылась в неизвестном направлении.

— Все именно так и выглядело. И свидетели… — попытался оправдаться тот.

— Свидетели против Хаустовой не сказали ни одного дурного слова. Все пребывали в недоумении. Все, включая брата погибшего. — Мухин ткнул пальцем в пожелтевший от времени лист и прочертил острым ногтем под какой-то строкой. — Он казался раздавленным и все время повторял, что никогда бы не подумал, что Зоя способна на такую жестокость. Уже тогда стоило бы задуматься. И не идти на поводу у косвенных улик, коллега!

Стас Воронов обиженно надулся. Чего, спрашивается, разнос ему при всех устраивает за дело, у которого уже борода выросла. Конечно, оно не может быть списано за давностью лет, срок не вышел, но все же.

— Что вы называете косвенными уликами, Александр Викторович? — решил он огрызнуться: раз его нагибают при посторонних, то и он имеет право обороняться. — Отпечатки пальцев Зои на ноже? Свидетельские показания консьержа, видевшего, как Зоя выходила из дома предположительно после совершенного убийства? Или показания соседки с первого этажа, которая своими глазами видела, как Хаустова поймала такси и уехала в неизвестном направлении. При этом выглядела она слегка возбужденной…

— Но отнюдь не испуганной, коллега, — едко перебил его Мухин. — А возбужденной Хаустова могла быть совершенно по другой причине. И муж ее на тот момент мог быть жив.

— Тогда кто же его убил?! Все же говорит за то, что… — возмутился Воронов и глянул на всех собравшихся, ища поддержки, — что именно она убила своего мужа.

— Зачем? — задал вопрос Мухин, который не давал ему покоя уже неделю, ровно столько времени прошло с момента обнаружения ремонтной службой трупа Хаустовой. — Зачем ей было убивать его? Разве у нее был мотив?

— А деньги? — хмыкнул Воронов. — Это ли не мотив! Целый чемодан денег!

— Кто их видел, коллега? Все только предполагали, что в кейсе, с которым вышла Зоя из дома, были деньги. Предполагали почему? — спросил Мухин и тут же ответил: — Потому что незадолго до этого господин Хаустов с какой-то непонятной блажи обнулил один из счетов. И потому, что денег этих в доме не обнаружили. Так кто может с уверенностью утверждать, что он эти деньги не дал в долг. Или, наоборот, не погасил свой долг, о котором мало кому известно было. Может, он вложил их куда-то. Или братцу своему, к примеру, отдал за то, что тот остается выполнять за него должностные обязанности. Мог он ему подобное денежное вознаграждение посулить? Запросто. С какой тогда стати Хаустову-старшему надрываться и в банке брата тоже. У него своя фирма солидная и требующая такой же солидной отдачи. Вот он мог ему эти деньги и подарить в качестве авансируемой зарплаты. А что Зоя вышла с кейсом из дома… Это ни о чем не может свидетельствовать. Кстати, супруг мог ее попросить отвезти эти деньги его родному брату. Почему нет?

— А почему тогда на такси? — вцепился тут же Воронов, которому эта объявившаяся Хаустова перечеркнула все надежды на новые погоны.

— Хороший вопрос, коллега, — скупо улыбнулся Мухин. — Очень хороший вопрос, но я был готов к нему и узнал кое-что… Так вот, на такси она поехала по одной простой причине, что ее автомобиль на тот момент был заперт уже в подземном гараже банка. И автомобиль ее мужа тоже. А в аэропорт они должны были отправиться на служебной машине банка. Ведь нам известно, и все мы помним… — ядовито хмыкнул в сторону Воронова Александр Викторович, — кто обнаружил труп Хаустова.

— Водитель, который должен был везти их в аэропорт, — нехотя вспомнил Стас. — Он прождал в машине, они не спустились. Тогда он поднялся в квартиру. Дверь не заперта. Он и обнаружил труп.

— Вот именно, коллега. Свой транспорт у Хаустовых был заперт в подземном гараже банка, вот и вынуждена была Зоя выехать по срочному делу или поручению на такси. Кстати, уехала она задолго до того, как за ними пришла машина. То есть, если предположить, что муж ее послал куда-то с поручением, то у нее имелся запас времени до вылета. Итак, господа коллеги, предлагаю принять мои выводы как одну из рабочих версий.

— То есть вы хотите сказать, что Хаустова не убивала своего мужа, а уехала по его поручению куда-то…

— Не куда-то, а в фирму к его брату. Там ее жизнь и оборвалась.

— Она уже не ответит, — заметил кто-то бесцветным голосом, так что бы Мухин не смог определить хозяина.

— Она — нет. Но у нас имеется целая дюжина предполагаемых свидетелей, которые наверняка видели ее там. — Мухин обвел взглядом всех присутствующих, отметил их недоумение и продолжил: — У нас имеется целый штат сотрудников охранной фирмы, которые несли там вахту, и в тот день тоже. Незамеченным не мог попасть за забор и выехать оттуда никто.

— А я вот прошел. И меня никто не остановил, — вдруг вспомнил Воронов.

Должен же он был хоть в чем-то поддеть этого надменного Мухина. Воображает тут из себя, перечеркивает месячную работу всего отдела, пускай и трехгодичной давности, но все же.

Они же тогда работали, и как! Ему вот, помнится, даже с девушкой расстаться пришлось, потому что не хотела она никак понимать, почему он не пришел к ней на день рождения. И что за план перехват такой, в котором ему необходимо участвовать лично? И разве это не могло подождать до следующего утра?

А не могло подождать. Позвонили из соседнего района, что будто бы задержали женщину с похожими приметами, он и помчался. Ошибка вышла, но вернулся назад уже к утру.

А девушка понять не смогла, и не простила, и дверь перед самым носом у него захлопнула.

И рвались и метались, как сумасшедшие, забыв про отпуска и выходные. А Мухин вот сидит сейчас, самодовольно цедит слова…

— Что вы хотите этим сказать, коллега? — все же спросил после затяжной паузы Александр Викторович.

— То, что, когда в фирме шла реконструкция боксов в транспортном цехе и гараже, вход на территорию охранялся из рук вон плохо, — с тайным торжеством начал говорить Стас Воронов. — Я несколько раз входил и выходил оттуда, не предъявляя временного пропуска, который мне подписал Сергей Хаустов.

— А с чем это было связано?

Мухин раздраженно провел рукой по поблескивающей макушке, пытаясь прикрыть ее скудной рыжеватой растительностью. Этот жест у него был отработан и стал почти рефлекторным, и каждый в отделе знал: если начальник теребит макушку, стало быть, рассержен.

Но Воронова его сердитость не испугала. Он, как раз напротив — обрадовался. Надо же сорокасемилетнему начальнику хоть в чем-то подножку подставить. Чтобы не задавался, не заносился выше их всех. Сидит, понимаешь, умными глазами на них смотрит. Будто они все дураки, и десятки версий в свое время не строили. Только сколько бы они не строили, сошлись все на той, которая три года благополучно считалась единственно правильной.

Мухин, видите ли, клонит теперь к тому, чтобы родного брата погибшего виновным счесть. Он хоть и не озвучил пока своих умозаключений, но Воронов сразу уловил, куда вдруг подул ветер.

А вот сам Стас не был склонен подозревать Сергея Хаустова. И причина тому имелась всего одна — та самая генеральная доверенность, которую выдал ему брат за неделю до своей смерти. Многие, очень многие считали и тогда — три года назад — и теперь считают, что это самый веский, самый значимый мотив для убийства.

А вот Стас Воронов считает, что как раз наоборот. Это же каким идиотом надо быть, чтобы укокошить родного брата после того, как получил от него такой документ? Это же конченым идиотом надо быть, чтобы после этого пойти на убийство. Это просто самому себе после этого приговор собственноручно подписать, и все!

Сергей Хаустов не был идиотом, не производил впечатления жуткого завистника. Сергей Хаустов — по мнению Стаса Воронова — был рабочей лошадью, который трудился даже не ради денег и накопления их, а потому что получал удовольствие от самого процесса. Ему казалось, что Хаустов, с его умением и желанием постоянно работать, способен был поднять любой безнадежный бизнес. Причем заметил бы, что дико обогатился, в самый последний момент. Все остальное время он бы просто усердно и с удовольствием работал.

И умным он ему показался очень, и не способным совершать глупые, необузданные поступки.

Нет, Хаустова из числа подозреваемых он убрал сразу. Панова, после долгих колебаний, тоже.

А вот на тот момент только что принятого коммерческого директора, что вечно смотрел ему прямо в рот по любой причине увлажняющимися глазами, Воронов долго с крючка не снимал.

Все казалось ему, что господин Прохоров чего-то не договаривает, чего-то боится, что-то тщательно скрывает от всех. А как он перепугался, помнится, когда Воронов начал любопытствовать о Зое Хаустовой. Он просто сизым сделался от испуга.

Наверняка спал с ней, решил тогда про себя Стас Воронов и сделал пометку в блокноте.

— Шальная баба была. Очень шальная, — подтвердил его подозрения консьерж дома, где раньше жили Хаустовы. — Молодой парень со второго этажа от нее шарахался, настолько прилипчивой была. В лифт с ней садиться боялся. И правильно, как оказалось! Надо же, мужика своего порешила…

— То, что Хаустова изменяла своему мужу, еще не повод думать о ней, как о преступнице, — тут же пошел в оппозицию Мухин. — И ваши подозрения относительно возможной связи Прохорова и Хаустовой — всего лишь подозрения, не подкрепленные фактами.

— Конечно! — зло фыркнул Воронов. — Разве он стал бы распространяться об этом? Дурак он, что ли! Он лучше своего друга сдаст.

— Это вы про Панова, коллега?

— Про него, про него. Что характерно, Хаустов недоуменно посмотрел на меня, когда я задал ему такой вопрос. А Прохоров… Неприятный тип. Очень неприятный.

— И это не повод для подозрений его в преступлении, — снова возразил Мухин. — Мало ли кто нам каким кажется… Зою убил кто-то из них, разве не так?

— Из них, это из кого? — на всякий случая уточнил Стас.

— Хаустов, Панов, Прохоров. Именно эти люди имели доступ к бетономешалке. Именно они все трое были там приблизительно в то же время, что и Хаустова. Кстати, Прохоров утверждает, что Панов жутко сопротивлялся тому, чтобы поднимать бетон на следующее утро. Ругался, говорит, матерился, все о сроках ремонтных пекся, будто бы. И с Зоей у него отношения были.

— Это вам Прохоров сказал? — скорчил недовольную мину Стас.

— Он, а что?

— А про себя ничего не сказал?

— Нет.

— А зря. А вот я уверен, что Прохоров в ее любовниках числился тоже. Очень уж он перепугался, когда я задавал ему о ней вопросы.

— Это не повод, коллега. Вы же знаете. Он мог быть напуган ситуацией вообще. И исчезновением Хаустовой — в частности. К тому же, говорят, у Прохорова жена — красавица.

— Дочка Терехова, — подал голос кто-то из сотрудников. — Иван Сергеевич с пятнадцати лет гранил ее, как алмаз. Болтают, что пластику даже за границей делал, красоту оттачивая.

— Кто говорит? — тут же прицепился Мухин.

— Жена моя. Она в косметическом салоне работает. Вот новости мне городские и приносит оттуда.

— Не новости, а сплетни, — забрюзжал Мухин. — И нечего отвлекаться! Делала госпожа Прохорова пластику или нет, но красавица, спорить сложно. Хаустова Зоя в сравнении с ней сильно проигрывала, так что я думаю… И вообще, непонятный у нас разговор какой-то получается. Начинать нужно все заново, это яснее ясного, господа коллеги. Искать строителей, что работали там, того самого бригадира, который ругался за невыработанный бетон. Охранников заново нужно допросить. Только вопросы задавать уже другие.

— Три года прошло, Александр Викторович! — откликнулся рассерженный Стас.

Рассердился потому, что Мухин снова акцентировал все внимание на том, чтобы уколоть его.

Вопросы, видите ли, он три года назад не те задавал. Да он с охраной и не говорил почти. Узнал, когда господин Хаустов уехал с фирмы, и все. Все другое его не волновало. Кто же знал, что Хаустова там покоится? Кстати, ни один из охранников о ней не обмолвился. Все твердили, как заведенные, что посторонних в фирме не было. И поверил бы им Воронов, не подвернись ему случая проверить, как именно они несли свою вахту.

А вахту они несли из рук вон плохо, отвратительно просто. Он часа два по огороженной территории мотался туда-сюда, и его никто не остановил и не потребовал документов. И через турникет он прошел без проблем. В будке никого не было, турникет не был заблокирован. И вышел, как ни странно, опять так же. Такое ощущение складывалось, что охрана там вовсе отсутствовала. Только потом кто-то из рабочих пояснил ему, что ребята из частного охранного агентства очень любят собираться в главном корпусе и пить чай с диспетчерами. Воровать, мол, здесь нечего. Тем более днем: кто полезет? Ночью, вроде, у них все под контролем, а днем могут позволить себе расслабиться.

Так что допрашивай их, не допрашивай, они ничего нового не сообщат. Либо вовсе ничего не видели они в тот день, либо забыли за столько-то лет. Да и попробуй их вообще разыскать теперь. Кто уехал, а кто и помереть мог. Бригадир строителей, к слову, все на сердце жаловался. Все на жару сетовал, и говорил, что в такой зной его мотор едва стучит.

— А ты проверь, Станислав, проверь, — с нажимом произнес Мухин, когда Воронов поделился с ним своими опасениями. — Может, простучал еще три года его мотор. И спроси у него, когда он в тот день уходил, кого видел, и… Кстати, чуть не забыл: Прохоров заметил одну странность в поведении Панова в тот день.

— Какую? — спросил Воронов.

И про себя чертыхнулся в адрес этого хлыща.

Надо же, как прижало хлюпика, надо же, как перепугался быть запятнанным, валит все на друга своего, что ты будешь с ним делать!

И с погибшей Хаустовой у Панова, будто бы, роман был. И в тот день Антон отъезжал куда-то с торжества. Прямо в самый разгар уехал. А вернулся уже в другой одежде почему-то. Почему? Что могло стрястись с его светлыми брюками и рубашкой? Почему поменял их на костюм? И на утро следующего дня Панов вел себя подозрительно. Наотрез отказался давать указание, вскрывать бетон. Орал, что сроки и так затянуты. Что этот чертов ремонт никогда, наверное, уже не закончится, а ему три новых фуры через неделю загонять в эти боксы. Куда он их ставить станет, куда?

— Эти факты не должны остаться без внимания, коллеги. — Мухинский палец с острым ногтем снова потыкал в раскрытую ровно посередине папку с делом трехлетней давности. — Роман с замужней женщиной — раз! Уезжал, предположительно, в то время, когда была убита Хаустова, — два! Переоделся — три! И наотрез отказался вскрывать бетон — четыре! Это не мало, господа коллеги! Это достаточно для того, чтобы считать его соучастником.

— Соучастником?! — вытаращил глаза Стас Воронов.

— Да, Стас, соучастником! — Лицо Мухина сморщилось в насмешливой гримасе. — А ты всерьез думал, что двойное убийство совершено одним человеком?!

— Так, если учесть, что Зоя убила Алексея…

— Пока мы так думать не станем, коллега, — резко оборвал его Мухин и захлопнул папку. — На этом все, господа коллеги. Пока все. Начинаем работать. Вы двое работаете с охранным агентством. Стас, ну а ты лично займись бригадиром строителей. Если подтвердится, что Панов возвращался в фирму в тот день, мы его закроем. Все, работайте!..

Глава 11

Антон осторожно повернул голову и присмотрелся. Полина спала. Она давно затихла, перестав ворочаться. Устроилась в странной позе, подогнув одну ногу и запрокинув обе руки кверху, подоткнув ладони под подушку. Ему все казалось, что спать так очень неудобно. Что у нее непременно затекут руки и станут потом болезненно покалывать, но опустить их, поправить он не решился, вдруг она проснется от его прикосновений. Вздрогнет, проснется и опять потом будет метаться по подушкам, пытаясь заснуть.

Едва касаясь губами нежной кожи, Панов поцеловал ее плечо, откинул одеяло и стал выбираться из кровати. Курить хотелось так, что под ложечкой сосало. Надо выйти на лоджию и подымить всласть. Одной сигаретой вряд ли обойдется. Во-первых, изголодался, а во-вторых, то, что в голове творилось, тремя затяжками не успокоить.

Влип он? Задавал он себе вопрос вторую неделю. И отвечал с уверенностью — еще как влип! Влип, как никто другой, хотя он ничего страшного и не совершал. Ни страшного, ни преступного он не совершал, если, конечно, секс с замужней женщиной не считать преступлением. Но за это в тюрьму не сажают, так ведь? За это можно в зубы получить, но в тюрьму не посадят точно.

В зубы он ни разу от Лехи Хаустова так и не получил, хотя тот догадывался о проделках своей дражайшей половины. И даже об их романе с Пановым, кажется, знал. Во всяком случае, как-то на рыбалке, когда женщины кудахтали над корзинками с провизией, а Панов засмотрелся на аккуратную попку Зои, которую та подняла к небу, Алексей незаметно подкрался к нему сзади и шепнул на ухо:

— Потерпи, Антоша, потерпи. Не здесь же, не прилюдно, не при муже живом…

Панову будто кто льда в тот момент за воротник насыпал, так по позвоночнику шарахнуло. И струсил он ведь тогда, да! И так струсил, что в глаза Лешке смотреть боялся и заискивал потом все два дня, что они за городом отдыхали. Все чего-то ждал с его стороны: вопросов там каких-нибудь, или мордобоя.

Да, он в самом деле думал, что Хаустов-младший станет с ним разборки чинить прямо на берегу озера. Даже представлял себе все очень живенько, как они станут с Лешкой бить друг другу морды, ругаться, рычать… Бабы будут носиться и взвизгивать…

Нет, Зойка точно не стала бы визжать. Она встала бы в излюбленной своей позе: одна нога чуть отставлена, правая рука обнимает талию, а левая грациозно удерживает сигарету. Стала бы курить, смотреть на них с прищуром, как хищница…

А почему, собственно, «как»? Она и была хищницей. Рысью, самкой леопарда, львицей. Она была большой, грациозной, похотливой кошкой. Да, еще забыл добавить — красивой кошкой.

Да, Зойка была именно такой. Она занимала мысли всех мужиков, с которыми обмолвилась хоть парой слов. То ли в голосе ее звучало что-то, то ли на самом дне глаз таилось нечто неведомое и губило наповал, стоило заглянуть в них по неосторожности. Эта женщина завораживала сразу и навсегда.

Страсть в ней разжигать было не нужно, Зойка ею просто жила. Страсть источал каждый ее пальчик, каждая клетка ее красивого гибкого тела.

Одно время Панов сходил по ней с ума. Дико ревновал, даже пытался отбить ее у Алексея, предлагал жениться и все такое. На что Зойка со смехом отвечала:

— Ты никогда не сможешь меня приручить, Панов. Никогда! Я ведь и тебе стану изменять.

Был ли у нее кто-то еще? Кто-то, кроме него и Алексея?

Панов часто задавался этим вопросом, задыхался от гадких подозрений, и тут же клялся себе, что не будет так гадко про нее думать. Зоя, она не такая, она хорошая, просто Алексею чего-то не хватает, чтобы обуздать ее страстный норов, и все.

Потом Зоя пропала, исчезла, растворилась. И болтали о ней всякое. Он и верил и не верил поначалу. Затем, когда страсти понемногу улеглись, не хотел думать ни так, ни по-другому. Он вообще перестал о ней думать. Запретил себе, и все. Странно, но у него получилось задавить в себе болезненное чувство влюбленности к этой необузданной женщине. Не сразу, но получилось. А когда встретил Полину, то и вовсе о Зое не вспоминал. Никогда не вспоминал! Честное слово!!

А теперь вон как все вышло. Зойка, оказывается, никуда не сбегала. Она все это время была мертва. И возможно, Алексея она не убивала. Тогда кто его убил? Кому он помешал? Брату Сереге?

Уф-фф, ничего себе додумался! Нет, это вряд ли. Серега ради денег убивать не станет. Он лучше пахать с удвоенной энергией примется, чем на такое страшное дело пойдет.

Тогда кто убил этих двоих: сначала мужа, а потом жену? Зойка-то вряд ли смогла бы убить. Это тогда — три года назад — у Панова в голове все перепуталось от потрясения, и он наперегонки со всеми бросился ее подозревать во всех смертных грехах. Потом все выбросил из головы, запутавшись.

Теперь, когда труп Зои найден, видится все иначе.

Лешку нашел мертвым его водила, так? Так. Нашел за полтора часа до вылета супружеской пары на отдых. Рейс был в двадцать тридцать. Значит, обнаружен труп был в девятнадцать ноль-ноль. Стало быть, убит Лешка был в промежутке между семнадцатью и девятнадцатью часами. Откуда такая уверенность у Панова? Да все оттуда же! В семнадцать ноль-ноль Лешка звонил ему на мобильный. Просто так звонил, смеялся и нес какую-то ерунду, вроде радовался предстоящему отдыху. Панов, помнится, смеялся в ответ, но зубы у него поскрипывали.

Расставание со страстной подругой явилось для Панова серьезным испытанием. Он ей, помнится, даже истерику закатил по поводу этого неожиданного отдыха. А тут еще муженек ее звонит! Попробовал бы кто остаться безучастным. Вот тогда-то…

Вот тогда-то после звонка Алексея и ширнула Панова безумная идея: встретиться с Зойкой перед отлетом.

— Я так долго не увижу тебя, Зая! Ну, давай, малыш, решайся.

— Что я Леше скажу? Куда я подалась перед самым вылетом? Ты что, Панов, очумел? — вяло сопротивлялась она с характерным податливым смешком. — Тут причина должна быть объективной.

— Кейс, Зойка! Я забыл у вас свой кейс! — заорал он, вылепив причину. — Скажи, что я требую его. И ты должна привезти его в фирму, перед тем как улетишь.

— Что туда приезжать? — Вопрос больше не обсуждался, она согласилась: — Ладно, Панов, уговорил. Только если тебя там не окажется, опоздаешь или что-то еще, пеняй на себя. У меня ровно десять минут на тебя, и ни секундой больше!..

Он и сорвался от Тереховых, и мчался через весь город, как сумасшедший, едва водительского удостоверения не лишился, и любил ее потом на своем столе в рабочем кабинете до одури. Поэтому и переодеваться после пришлось: на брюки посадил два пятна, рубашка запачканной оказалось Зойкиной помадой. Как вернешься на гулянье в таком виде? Переоделся прямо там же, на работе. Костюм у него всегда запасной имелся в шкафу. Грязные вещи оставил там же, и кейс…

Этот злополучный кожаный кейс, из-за которого менты такой сыр-бор развели, все время расследования так и пролежал в его кабинете. Правда, Панов его потом из шкафа в сейф перепрятал.

А денег никаких там не было, и быть не могло. Те деньги, что снял Леша со счета, ушли за карточный долг. Младший Хаустов любил пошалить за карточным столом, только мало кто знал об этом.

Панов вот знал, ему Зойка рассказала прямо там, на столе. Только он не мог никому об этом сказать, потому что так получалось, что он последним видел ее в живых. Нет, не он. Убийца видел ее последним…

Кто же мог убить ее? Кто мог так ее ненавидеть, чтобы желать ей смерти?

Антон едва не поперхнулся очередной затяжкой, настолько глупыми показались ему эти вопросы.

Да ее каждый второй ненавидеть мог — эту женщину. Она уже через пять минут после первого знакомства казалась вздорной, капризной, старательно завоевывающей внимание, это бабы так про нее шептались по углам. Но Панов-то знал, что Зойка палец о палец не ударяла, чтобы завоевать чье-то внимание. Оно и так целиком и полностью принадлежало ей — и внимание мужчин, и внимание женщин. Все взгляды неотступно следовали за ней. Все замечали, как она заразительно и вместе с тем до неприличия возбуждающе смеется — это снова бабы. Как идет, призывно виляя бедрами — это опять они же. А по его мнению, так ходить никто больше не мог.

Она раздражала, возбуждала, она травила, дразнила…

Кому из женщин или возможных соперников Алексея Хаустова и Антона Панова это могло понравиться? Да никому. Вот и скрипели втихаря зубами, вот и ненавидели.

Кто?! Кто мог ударить ее по голове тупым металлическим предметом с такой силой? А потом еще и еще раз. Следователи сказали, что в черепе три вмятины. Вот кто — то надрывался, да! Потом, мало этого, сбросили ее в яму, подкатили бетономешалку и, нажав кнопку, вывалили бетон на еще теплое тело. Такое красивое и для многих вожделенное тело, что…

Панов вдруг почувствовал, как к горлу подкатил горький комок. Это от никотина, подумал он слишком поспешно, чтобы постараться списать эту горечь на внезапную слабость. Это от него, проклятого, ведь четвертая сигарета уже. Курит почти без остановки. Отсюда и удушье горькое, и глаза пощипывает.

Нет, ну не из-за Зойки же его так разобрало, в самом деле! Три года уже прошло. Все, что было, давно быльем поросло. И у него теперь есть Полина, которую он просто обожает. Вот если бы Полины не было в его жизни, тогда бы он, может, и признался потихоньку сам себе, что очень ему Зойку жалко. Очень!!

Проще было считать ее мерзавкой, постепенно вытесняя мысли о ней из головы и забывая постепенно.

Ведь чего только не плели тогда, не захочешь — поверишь и забудешь потом, как сон страшный!

И мужа она своего зарезала, ведь на ноже только ее отпечатки пальцев были обнаружены. И ограбила она его после этого, поскольку деньги из дома исчезли, а она с кейсом убежала. И паспорт она себе на другое имя и фамилию загодя будто бы сделала. Вроде бы милиция, выйдя на одного такого умельца, нашла у него копию ее документов. И он, кажется, признался, что эта женщина полгода назад сделала у него ксиву.

А теперь, когда Панов узнал, что она в один день с Алексеем погибла, то ему не то, что сделалось не по себе — ему сделалось по-настоящему жутко.

И Зойку жалко сделалось, пускай с запозданием в три года, но жалко. И себя жаль, ведь влип он, еще как влип!

А что она Алексея не убивала, Панов был в этом практически уверен. Что не грабила, он точно знал.

Когда и как, интересно, она смогла бы убить своего мужа? В пять вечера Леша звонил ему и хвастался предстоящим отдыхом. Это он, козел, нарочно его травил, нарочно. Но раз хвастался, значит, был жив. Потом Панов позвонил Зойке и уговаривал ее встретиться с ним перед отъездом. Она тоже была в настроении и говорила с ним…

Черт! А ведь точно! Она говорила с ним из аптеки. Она еще начала с кем-то переговариваться, он спросил, что такое, а она ответила, что спустилась в аптеку купить кое-что в дорогу. Аптека на первом этаже их дома расположена. Если учесть, что после разговора с ним она еще делала покупки, потом поднялась к себе, уговорила Алексея отпустить ее в фирму отвезти кейс, потом поймала такси, доехала…

Да она уже около шести в фирме была, елки-палки! Как она могла успеть убить своего мужа? Убить хладнокровно, затем вымыть руки, спокойно выйти из дома, поймать такси, доехать до фирмы и любить его потом.

Она ни черта не смогла бы быть такой искренней и обжигающей после того, как только что убила кого-то. Тем более Лешу своего!

Она, между прочим, очень берегла его. Никому никогда не позволяла говорить о нем нехорошо, сама никогда не делала ему больно — измена не в счет. Вечно над ним сюсюкала, мяукала, пылинки сдувала, на руке висла.

Панову было выгодно думать тогда, что Зоя притворяется. И однажды он даже похвалил ее за великолепное актерское мастерство. Не знай, мол, он ее в постели, решил бы, что она любит Алексея. Что, думаете, она ответила — эта обворожительная стерва? Заледенела вся, отодвинулась, и треснувшим, так непохожим на ее, голосом говорит:

— Леша — единственный мужчина, которого я люблю по-настоящему. И я его никогда ни на кого не променяю.

— Изменяю, но не променяю, — прогнусавил тогда Панов, уязвленный очень сильно.

И тут же получил по физиономии. И почти месяц потом прощения вымаливал. Зоя ведь не хотела с ним встречаться, улыбалась вежливо и холодно, и никаких подач не принимала, и на звонки не отвечала. А когда дала согласие наконец на встречу, то предупредила:

— Еще одно неосторожное замечание про Алексея, и я тебя больше не знаю!

Панов тут, помнится, разошелся, начал беситься, замуж ее звать. Но Зоя лишь отрицательно головой качала.

Так вот, это он к чему? Это он к тому, что Лешку она по-своему любила, дорожила им и убить его ни за что бы не смогла.

До свидания с Пановым не убивала, он бы заметил перемену в ней — точно.

А после свидания с ним она уже не смогла бы убить Алексея, потому что уже не возвращалась домой, ее убили и похоронили под слоем бетона. И никогда бы ее никто не нашел там, не приди в негодность труба и не начни ледяная вода сочиться наружу.

Ох, беда, беда! Ох, Зойка, что же такого ты натворила, или увидела что, кому попалась не в том месте не в то время? А что, если?..

От внезапной догадки, которая никогда прежде не посещала его, у Панова вполне ощутимо шевельнулись на макушке волосы.

А что, если после него Зойка встречалась с кем-то еще? Что, если потом не в одном его кабинете громыхала мебель и летели бумаги на пол со стола? Она же была ненасытной, алчной до любви — эта шикарная баба с непристойно зовущим взглядом. С чего он решил, что был единственным у нее любовником? Мог ведь быть кто-то еще. Кто-то, кого она любила так же страстно, и от кого потом могла так же отодвинуться, отгородиться прохладной вежливостью. Это он — Панов — был терпеливым. Он ждал и канючил, названивая ей постоянно. Ждал и канючил. А у кого-то нервы могли оказаться и не железными. Кто-то, проследив за ними, мог подстеречь ее возле той злополучной ямы и…

Господи, ты боже же мой!! А ведь если так оно и было, то тот человек видел и Панова! И он, разумеется, стал свидетелем их свидания! Целых двадцать минут — десяти, оговоренных Зойкой, не хватило — этот человек сидел в машине или в своем кабинете, ждал завершения их встречи, а после отъезда Панова подождал Зою и убил ее.

Панов ведь первым уехал, потому что торопился к Терехову на юбилей. А Зоя осталась подбирать бумаги с пола. Сказала, что все подберет и дверь кабинета захлопнет. А может, она нарочно осталась? Может, после него жаждала встречи с кем-то еще?

Жаждала или нет, но встреча состоялась, это точно. И печальный финал этой встречи был обнаружен не так давно. И тот человек, который совершил подобное, теперь очень насторожен. Он ведь боится разоблачения? Боится, что могут обнаружить какие-нибудь улики, свидетельствующие против него? Конечно, боится. Он мог обронить в жидкий бетон зажигалку, к примеру. Или именную авторучку, допустим. У Хаустова Сереги этих авторучек именных, идущих приложением к визиткам, пруд пруди. Странно, что он подумал именно о нем сейчас, да…

Так вот, мог убийца что-то обронить в яму, где спрятал труп? Наверное, мог. О таком Панов не раз читал и в детективах, и в криминальной хронике по телевизору наблюдал. Когда на месте преступления находят что-то подобное. Мог и обронить. А мог и нарочно что-то подбросить, какую-нибудь чужую вещь, не принадлежащую ему, а принадлежащую ему — Панову — к примеру.

А что? Чем не идея для подставы? Взял и швырнул в яму коробку со скрепками из кабинета Панова. Он ведь, идиот, постоянно эти коробки подписывает, чтобы со стола у него никто их не таскал. Кабинет весь день не закрывается, и там двор проходной, со стола таскают карандаши, ручки, скрепки. Вот и стал Панов их подписывать, придурок чертов!..

О чем он вот сейчас, в два часа ночи, думает, а?! О коробках каких-то, о скрепках! Да не нашли там ничего следователи и криминалисты. Ни орудия убийства не нашли, ни скрепок его дурацких. Так что с этой стороны бояться нечего, давно бы уже руки за спиной скрутили, найди они что-нибудь в груде развороченного бетона.

Ему теперь убийцу Зои бояться нужно, который очень встревожен, нервозен и наверняка предприимчив. Он теперь начнет землю носом рыть, думать: как бы это ему подозрения от собственной персоны отвести, как бы побольнее ударить кого-нибудь, как бы поудачнее подставить.

Убийца ведь перед Пановым в преимуществе. Он видел Антона, а Антон его нет. Зато…

Зато его мог видеть кто-то еще! Кто-то, кто в тот момент находился в фирме. А кто это может быть? Охрана — раз. Бригадир строителей — два. Тот вечно до семи вечера колупался с нарядами и табелем в своем вагончике, который был установлен за ограждением фирмы. И стол его стоял как раз против окна, из которого, в свою очередь, великолепно просматривалась проезжая часть, упирающаяся в ворота их фирмы.

Срочно! Необходимо срочно найти Степаныча. Крякина Василия Степановича — мирового мужика и грамотного ответственного бригадира, которого не нужно было в зад пинать, чтобы он работу свою выполнил.

Если он в тот вечер задержался по обыкновению своему у себя в вагончике, то, возможно, видел, кто еще, кроме Панова и Зои, заезжал на фирму.

На него одна надежда, на охрану — надежда слабая. Работали из рук вон плохо. Вечно посты свои бросали и в здании управления на первом этаже торчали, зубоскалили с диспетчерами, чаи гоняли, телек смотрели. Панов не раз Хаустову докладывал, тот только, беззвучно шевеля губами, матерился.

Охранная фирма принадлежала не кому-нибудь, а Терехову Ивану Сергеевичу. И не ему даже документально, а дочке его — вертихвостке Верке. Это он ей такой подарок на двадцатипятилетие сделал. Думал, дочка делом займется. Будет хотя бы перед кем туалетами сверкнуть. Только Верке было все по барабану. Она с таким же удовольствием и в массажный салон могла нарядиться, и в бассейн, и на прогулку с подругами. Не стала она себя утруждать, спихнула все на папочку. Правда, день зарплаты в охранной фирме, где она числилась генеральным директором, Вера помнила, как имя свое.

Так вот, сотрудники охранной фирмы, с которой у них были договорные обязательства, будто вирус какой от псевдодиректорши своей подхватили. Работали спустя рукава. И договор с ними разорвать не было никакой возможности — Терехов бы осерчал, а он влиятельный, гад. По этой же причине и пожаловаться лишний раз не пожалуешься. И так он долго упрекал Серегу за то, что зятя его не хотел к себе коммерческим директором брать.

А чего, спрашивается, к себе не взял? Или охранную фирму под его начало не поставил?

А то, ответил сам себе Панов в сотый раз, что Терехова кто обойдет — сдохнет завтра. И Прохорова он к ним сунул с одной-единственной целью — шпионить. Фирма Хаустова у Терехова вроде и в конкурентах не значилась, но занималась практически тем же. И старый лис предпочел держать руку зятя на пульсе Хаустова, чтобы всегда суметь обойти на виражах.

Антон Прохорова не любил. Хоть и дружили вроде они все семьями, и часто выходные вместе проводили, вылазки на природу устраивали, но не жаловал он его, хоть тресни.

Скользкий какой-то тип. Вечная скука у него в глазах, вечно зевота его разбирает, даже на совещаниях. И еще была одна причина у Панова не любить Виталия.

Как-то однажды поймал он его взгляд, обращенный на Зою. И так ему этот взгляд не понравился, так не понравился! Столько собственнической похоти в нем было. Столько наглого превосходства потом засквозило из его глаз на Алексея Хаустова, что Панов еле удержался, чтобы не дать Виталию пинка. Тут Вера подскочила к муженьку своему, прильнула, потерлась об него шикарным своим бюстом. И тот обмяк, сразу потух, будто его надутое самомнение кто иглой ширнул. За что вот его, спрашивается, было любить-то?!

Эх, Зоя, Зоя…

Не жила ты, как положено, и умерла так же — снова вернулся он мыслями к ней. Сгорела, как свеча. А все потому, что пылала слишком ярко. Слишком многим глаза от этого света резало, вот и задули его прежде времени.

— Антон, ты чего здесь?

Дверь бесшумно распахнулась, и на лоджию, осторожно ступая босыми ногами, вышла Полина. Забралась сразу к нему на диван, подлезла под руку, прижалась щекой к его плечу.

— Антон, ты чего не спишь? Переживаешь? — спросила вдруг, поеживаясь от ночной прохлады.

Странно, как она безошибочно угадала его настроение. Прежде такого за ней не замечалось.

— Переживаю, — не стал он врать и ткнулся губами в ее щеку. — Очень переживаю, Полиночка.

— А почему? Потому что теперь вас снова станут вызывать всех по очереди? Будут искать убийцу этой женщины?

Ему показалось или в ее голосе дрогнуло что-то, смахивающее на ревность? Ревнует, стало быть, его жена! Научилась, наконец, и ревновать, и любить, быть может. И порадоваться бы ему, да не тот случай.

— Да, малыш, теперь станут нервы мотать всем заново. Три года назад нервотрепка была, но тогда все на Зою списали, теперь не получится.

— У кого не получится?

— У убийцы, Поль.

— А ты думаешь, что он был один?

— В смысле?

— Ну… Один и тот же человек убил и мужа и жену? Как-то… Как-то не верится. — Она обеспокоенно заворочалась в его руках и вздохнула. — Как же это можно успеть?

Время у него было, так и хотелось поделиться Панову. Еще какой запас времени! С того момента, как Зоя уехала из дома, и до тех пор, пока водитель не обнаружил тело Хаустова, времени прошло предостаточно. Час почти. Кто не уложится?! Этот человек мог запросто проследить за Зоей. Убедиться в ее тогдашней занятости, поехать в их дом, убить ее мужа. А потом снова вернуться в фирму для того, чтобы не выпустить уже оттуда Зою живой.

Времени было предостаточно, хотелось возразить Панову своей жене. Но он трусливо промолчал. Если он скажет это, ему непременно придется рассказать ей обо всем остальном. Обо всем! А это могло просто убить их отношения.

Не время еще, подумал он, и промолчал.

Сколько раз потом он вспоминал эту ночь, сколько раз ругал себя за малодушие, заставившее его промолчать. Все боялся, идиот, спугнуть то доверие, что между ними вдруг появилось. Боялся разрушить ту нежность, которую Полина начала робко проявлять. Радовался тому худому миру, воцарившемуся в их доме, который много лучше был той доброй вежливости, что исходила от его жены. А надо было, надо было рассказать ей все, как оно случилось на самом деле. Ведь было-то все до нее. Много раньше случилась в его жизни та роковая женщина, что продолжала губить его даже после своей смерти…

Панов не нашел адреса Степаныча в договоре подряда. Перерыл все документы, поднял на уши весь отдел кадров. Не было домашнего адреса и телефона, хоть убей. Стало быть, надлежало ему после работы ехать в строительную фирму «Вектор» и уже там узнавать. До конца рабочего дня оставалось часа три, директив, спущенных ему Хаустовым, хоть отбавляй, так что удрать чуть раньше без подробных объяснений никак не удастся. Надо было ждать, а терпения не было.

Он метался по боксам огромного ангара, орал на кого-то, матерился без особой на то нужды, и все гнал и гнал временной затор, которым вдруг начали страдать его наручные часы. Еле дождался конца рабочего дня, измучившись от ожидания. Одно утешало: успел созвониться с коммерческим директором «Вектора», и тот обещал его снабдить адресом. Личной встречи со Степанычем гарантировать не мог, поскольку тот рассчитался год назад и теперь, по слухам, выращивал огурцы на дачных грядках.

— Алло, Антон?

Звонок Полины Ивановны — тетки его жены, застал его, мало сказать, врасплох, он его просто обескуражил. С тех пор, как они поскандалили при последней встрече, когда Антон неосторожно накричал на нее, пригрозив убить, если та еще хоть раз заикнется о разводе, они не общались. Он не звонил, она тоже. Он не приезжал, она к встречам тоже не стремилась. А тут вдруг…

— Да, Полина Ивановна, слушаю вас, — стараясь быть вежливым, откликнулся Панов.

— Мне нужно срочно, чтобы ты приехал, — потребовала старая ведьма, причем таким тоном, что он даже не стал пытаться ссылаться на занятость.

— Когда я вам нужен? — уточнил он и с тоской глянул на часы.

Если он через десять минут не доедет до «Вектора», то не застанет там уже никого. Время встречи с коммерческим директором было строго оговорено. У деловых людей всегда ведь так, лишних минут не бывает, они всегда в дефиците у них.

— Прямо сейчас! — заорала вдруг Полина Ивановна на него. — Ты мне нужен, засранец, сию минуту! И не смей говорить, что тебе некогда, пожалеешь потом!

Это было уже серьезно. Полина Ивановна не принадлежала к числу тех старых перечниц, которые дергают своих родственников из-за оторванного заусенца. Она хоть и противной была бабкой, но все же с рассудком.

— Что-то серьезное? — обеспокоился Антон и резко вывернул руль в обратную от «Вектора» сторону. — Что-то с Полиной?

— Пока не с Полиной, а с тобой, — брюзгливо отозвалась она. — Но может быть потом и с ней.

— А подробнее нельзя? — Тут уж он и на газ придавил, перепугавшись не на шутку.

— Подробнее при встрече — И старая ведьма повесила трубку.

И ему ничего не оставалось делать, как мчаться по проспекту со всеми мыслимыми и немыслимыми нарушениями. Не поверить ей он не мог, как не мог подумать, что старая бестия нарочно сгустила краски, чтобы заполучить его к себе. Во-первых, это было не в ее характере, а во-вторых, как известно — беда не приходит одна.

Он ехал очень быстро, и в ее двор влетел, не сбавляя скорости, и затормозил у подъезда с визгом, чем привлек внимание сразу трех божьих одуванов. Они сидели за столом под старым одряхлевшим тополем и вяло мыли кому-то кости. И тут Панов подкатил, как ненормальный. Конечно, оживились. Конечно, начали костерить его на чем свет стоит. И про пыль, взметнувшуюся из-под колес и непременно теперь попавшую в их форточки, заголосили тут же. И про детишек, которые гибнут под колесами таких вот гадов, вспомнили. Ну, а завершением обличительных речей стал жалостливый стон в адрес двух Полин, заимевших на свою голову такого мужа и зятя.

Панову стало неприятно и совестно, но на извинения времени не было. Он со злостью захлопнул машину и едва успел поставить ее на сигнализацию, прежде чем скрылся в подъезде. В пятнадцать прыжков взлетел к Полине Ивановне на этаж, позвонил в дверь и стал ждать. Потом еще раз позвонил и снова стал ждать.

Тишина, блин, хоть умри! Не открывала старуха. Нарочно, что ли, решила над ним поизмываться, а? Вызвала к себе, скомкав к чертям все его планы, а сама за батоном небось потрусила.

Панов опять позвонил и для верности подергал дверную ручку. А дверь-то возьми и отворись. И он, никаких посылов интуитивных не почувствовав, шагнул через порог, и пошел по квартире, голося во все горло:

— Полина Ивановна! Полина Ивановна, где вы? У меня времени в обрез! Если вы хотели пошутить таким образом…

Какие уж тут к черту шутки, если старуха умерла! Он мгновенно понял, что она мертва. Понял по луже крови под ее головой и выпуклым остановившимся глазам, вовсю теперь рассматривающим потусторонний мир.

— Вот дела, а! — со слезой выдохнул Панов и попятился. — Что же делать-то?! Что же делать-то, а? Зачем же ты меня вызвала сюда, Полина Ивановна!..

Лестничные пролеты показались ему много короче, так он мчался вниз. И вид у него, видимо, был страшен, раз старушки за дворовым столиком разом притихли, перестав обсуждать «нонешнюю» молодежь. Как выезжал со двора, как потом пробирался улицами города, Панов плохо помнил. Пришел в себя за городом в каком-то овраге, в который скатился с грунтовки. Вышел из машины на негнущихся ногах, прошел пару метров и упал.

Все! Это конец! Теперь ему уже ни за что не оправдать себя ни перед законом, ни перед Полиной, что гораздо важнее первого. Все, а в первую очередь она, скажут, что это он убил старую женщину. Собирался же, орал перед раскрытым балконом в прошлый раз? Грозил ей, что убьет? Вот и догрозился. Тетки во дворе в первую очередь на него пальцами покажут. Скажут, прилетел, как ненормальный. Дверью хлопнул — и наверх. В квартире потом опять орал. Попробуй, докажи, что это он звал ее так громко. Не докажешь. Ничего теперь не докажешь!

— Кто же ты, паскуда?! Кто?! — прошептал Панов с тоской и закрыл глаза. — Опередил меня все же. Опередил…

Глава 12

— Характерные что?

Полина растерянно моргала, глядя на молодого симпатичного следователя, явно относящегося к ней с сочувствием.

Тот другой — Мухин Александр Викторович — был много старше и совсем не показался ей симпатичным. Тот о состоянии ее надорвавшейся от горя души не беспокоился. Жестко рубил страшными казенными словами, которые совершенно не хотели укладываться в ее голове. Смотрел надменно и холодно и говорил, говорил, так плохо говорил и об Антоне, и об их отношениях.

А что он мог о них знать — об их отношениях? Как мог судить о его черствости, о преступных замыслах, если он его совершенно не знал?!

— А вы знаете о нем все, хотите сказать? — оборвал Мухин ее с насмешкой, когда Полина попыталась вставить хотя бы слово в защиту Антона. — Разве вы знали о его отношениях с погибшей? О долговременных отношениях с замужней женщиной?

Нет, она этого не знала. Антон никогда не рассказывал ей о своем прошлом, и у нее никогда о ее прошлом не спрашивал. А у нее и не было никакого постыдного прошлого. Прошлого, которое аукнулось бы так страшно и так сотрясающе спустя столько лет. А вот у ее мужа такое прошлое, оказывается, было. И возразить черствому следователю ей было нечем. Поэтому она и вовсе перестала слушать их страшные слова.

— Характерные что? — снова переспросила она, потому что лицо у молодого следователя сделалось совершенно жалостливым, того и гляди, примется гладить ее по голове.

— Вы меня совсем не слушаете, — вздохнул Стас.

И в глубине души тут же проклял Мухина, спихнувшего на него эту дважды пострадавшую милую женщину. Ясно же было, что она ничего не знает. Что даже не догадывалась, с каким мерзавцем живет. И выслушивать от них обо всем этом ей очень болезненно. А Мухин все равно настоял.

— А вдруг ей что-то известно! — гневался старший коллега, без конца теребя плешину на макушке. — Вдруг она слышала что-то или замечала! Как так можно отмахиваться от потенциальных свидетелей, Стас, не пойму!

Стас его понимал великолепно. Но и эту несчастную женщину понимал, как никто. И жалел ее. И не хотел посвящать ее в тонкости проведенной судебной экспертизы. А Мухин настаивал!

— Понимаете, эксперты установили, что характер повреждений на черепе Хаустовой…

— А это кто? — внезапно очнулась Полина.

Опять — двадцать пять! Ну что ты будешь с ней делать! Говорил, говорил, рассказывал, рассказывал, и все без толку.

— Зоя Хаустова погибла три года назад, — начал он все же терпеливо заново.

— А… Вспомнила. Так что там за характер?

Она самой себе представлялась теперь совершенной дурочкой. Можно представить, что этот симпатичный парень думает о ней. Полина вздохнула и призналась нехотя:

— На самом деле, я давно поняла, что обе жертвы были убиты одинаково. Простите меня. Просто я задумалась, вот и повторяю одно и то же. Простите!

— Это вы нас простите, — выпалил он неожиданно и с раздражением отодвинул от себя папку с делом. — Мучаем вас, а ведь очевидно, что вы ничего не знаете. Он так и отказывается видеть вас?

— Да! — выдохнула она с обидой, и глаза ее наполнились слезами. — Я через адвоката пыталась с ним поговорить, Антон ни в какую! Что могло случиться?! Почему? Почему он так со мной поступает?!

На последних словах она не выдержала и расплакалась, как маленькая девочка — горько и со всхлипами. Стас просто не знал, что ему делать, как поступить. Утешить ее было нечем. Судя по фактам, уликам и показаниям свидетелей, муж ее попал к ним надолго. И оправдаться ему будет очень сложно, если вообще возможно.

— Дело ведь в том, Полина, что он и с нами говорить не хочет. Молчит и все! — пожаловался Стас. — Одна надежда была на вас, но и с вами он, оказывается, говорить не желает. Почему, сам не пойму!

Конечно, Воронов прекрасно понимал подследственного. Того обвиняли в убийстве бывшей любовницы и тетки его жены. Тетка была единственной родственницей Полины. Можно себе представить, насколько велико теперь ее горе. И можно представить, что Панов теперь чувствует, осознав все, что натворил. Разве простит ему жена такое?!

— Я не верю! — вдруг горячо зашептала Полина, отняв носовой платочек от лица. — Я не верю, что это он сделал, понимаете! Он не мог! Он не такой! Да, возможно, у него был роман с замужней женщиной. Но разве мало сейчас таких мужчин?

— Много, — охотно согласился Воронов. — Но не каждый убивает ее ради денег.

— Я не верю, что он присвоил чужие деньги. Не верю!

— Но в его сейфе был обнаружен тот самый кейс, с которым, по свидетельству очевидцев, погибшая вышла из дома, села в такси и приехала потом в фирму.

— Но это был его кейс! Это был кейс Антона! И никто не видел в нем денег. — возразила Полина. — Может, он был пустым, этот кейс.

— Куда же тогда подевались деньги, Полина? Хаустов перед самым отъездом, буквально за несколько дней до своей гибели, снял огромную сумму денег с одного из своих счетов. Никто их не нашел!

— Их мог взять тот же водитель, который за Хаустовым приехал. Почему нет? — она сопротивлялась из последних сил веским аргументам. — Он мог войти в квартиру, обнаружить тело, пробежаться по квартире, найти деньги и…

— Он вышел из дома с пустыми руками, тому тоже имеются показания свидетелей, — с усталой усмешкой обронил Стас.

Как он устал! Он никогда так не уставал ни на одном допросе, как от разговора с этой женщиной. Мухин молодец! Знал, кого на него сплавить. Мелкая такая коварная месть за «расхлябанность некоторых сотрудников» — так он назвал подход Воронова к расследованию дела трехгодичной давности. Можно подумать, сам Мухин на тот момент повел расследование по другому пути. Можно подумать…

— Что вы сказали? — опомнился он, пропустив ее слезную просьбу мимо ушей.

— Я прошу вас! — Полина молитвенно сложила руки. — Прошу вас, поговорите с ним вы лично. Я вижу, вы очень хороший человек! Поговорите с ним.

— Говорил! Много раз говорил, только гражданин Панов не желает отвечать мне.

— Я не об этом. — Она досадливо поморщилась. — Я не о допросе! Я хочу, чтобы вы уговорили его встретиться со мной! Скажите ему, что я…

Ей было нелегко обнажать свои чувства перед чужим человеком. Человеком, к которому она стояла в очереди, чтобы попасть в его кабинет. Трое перед ней зашли к нему, двое потом вышли, одного увели. И Полина для этого молодого симпатичного парня не человек даже и не товарищ. Она, в лучшем случае, для него — гражданка. В худшем — единица протокольная. Или фигурант, как у них принято выражаться.

— Что сказать, Полина? Вы не бойтесь, я все ему передам. Говорите. — поторопил ее Стас, заметив ее замешательство.

— Передайте, что я очень люблю его, — прошептала она с непонятным испугом. — И что я не верю, что это мог сделать он. Так и скажите, что жена не верит! Передадите?!

Конечно, он все ему передаст, обо всем расскажет. И Стас закивал согласно, успокаивая милую женщину.

Это ведь и в его интересах, не так ли? В его интересах сломить внутреннее сопротивление подследственного, заставить его дрогнуть если не перед неопровержимыми доказательствами, то хотя бы перед искренней болью и страданиями его жены. Которую, к слову, тот, кажется, обожает.

Стас научился разбираться в людях. И заметил, конечно, как судорожно корчился Панов, стоило при нем упомянуть имя его супруги. Мухин-то счел это излишним артистизмом подозреваемого. А вот Стас — нет. Стас сразу понял. И понял, кстати, почему Панов отказывается от встреч с Полиной.

Почему отказывается? Да потому, что невмоготу было ему смотреть в эти прекрасные, чистые глаза. Невозможно было бы ответить на ее вопросы. А они бы прозвучали непременно.

Любит ее Антон Панов, еще как любит, оттого и встреча с ней его пугает пуще приговора. И вот на этом-то Воронов и сыграет, и помчится к Панову уже сегодня. Вот только успокоит гражданку Панову — и сразу к ее муженьку подастся.

Полина взяла из рук следователя подписанный пропуск и вышла из кабинета.

— Наконец-то! Я уже волноваться начал! — Прохоров вскочил с дерматинового стула и бросился ей навстречу. — Ну что там? Как вы, Поли?

Она инстинктивно отстранилась и лишь кивнула, направляясь по коридору. Потом сочла свое невнимание нелюбезным и ответила с виноватой улыбкой:

— Все так же, Виталий, спасибо. А вы что же все здесь? Вас разве не утром допрашивали?

— Утром. — Он зашагал рядом. — Давно уже освободился… Тьфу-тьфу-тьфу, что сказал то!..

— А почему вы здесь? — удивилась она, снова забыв о приличиях.

Мама всегда учила ее не показывать своего изумления. Тем более, если оно ставит человека в тупик. Вот, кажется, и Виталий растерялся. Как-то странно посмотрел на нее, вздохнул и, будто на что-то решившись, проговорил:

— Я из-за вас так долго задержался, Поли.

Она снова изумилась, но на этот раз молча. И смотрела на него искоса, идя рука об руку к выходу. А Виталий, вдохновленный ее молчанием, подхватил ее под локоток, и зашептал, пододвинув свои губы непозволительно близко к ее уху:

— Я не мог оставить вас тут одну. Один на один с этими человекообразными!.. Вы вообще не можете теперь оставаться одна, Поли. После всего, что на вас обрушилось… Я представляю, как вам сейчас тяжело!

— Это сложно представить, Виталий, — едва качнула она головой. — Но я вам благодарна за то, что вы все время рядом. Вы, Сергей, Тая, Вера… Вы очень хорошие. Если бы не вы…

— Бедная моя! Бедная моя девочка!

Прохоров осторожно, чтобы не дай бог, не спугнуть, взял ее ладошку и поднес к губам. Нес до рта, как сосуд с ртутью. Все боялся, что сейчас Полина напряжется, отнимет руку и рассердится. Пару дней назад все именно так и случилось, когда он неосторожным движением обнял ее за плечи и слегка привлек к себе. Хотел, чтобы это выглядело, как простое дружеское участие, но, видимо, перестарался. Она осерчала.

Теперь же нет! Позволила коснуться губами ее ладони и, кажется, даже не обратила на это внимания! Это что могло означать? Это могло означать только одно — Полина постепенно привыкает к его присутствию в своей жизни. Уже не раздражается, не недоумевает, с чего это Прохоров больше всех крутится у нее под ногами. А ведь прошло всего лишь пятнадцать дней с момента гибели ее тетки и ареста Панова. Что-то будет дальше!

Ничего, он терпеливый. Он станет, если понадобится, долгие месяцы приучать ее к себе. Годы, если понадобится, но он добьется того, к чему так стремится.

Была ли то любовь с его стороны?

Прохоров не знал, что ответил бы, спроси его кто. Он вообще с трудом представлял себе, что именно называли этим словом. Какой конкретный смысл был заключен в этих шести буквах.

Если этим словом именовалась длительная терпеливая осада крепости под вожделенным именем — Полина, то да — он любил. Но ведь кто-то мог назвать это и простым охотничьим азартом, так ведь?

Если кто-то готов был, ради желанного обладания, чем-то поступиться, то тогда нет — не любил Прохоров. Он ничего терять в своей жизни не хотел. Его пока все устраивало. Никаких ломок и никаких перемен, только приятное необременительное совмещение.

Если, засыпая и пробуждаясь, думаешь и мечтаешь лишь об одном, то есть об одной, то тогда снова получается, что Прохоров любил. Но ведь и о машине он так же вот в свое время мечтал. О дорогой красивой машине!

Если беда Полины стала их общей бедой, то снова получается, что любил ее Прохоров. Но ему не было больно, когда было больно ей. Более того, ее боль была ему на руку. И ведь к тому, чтобы беда их общая случилась, он тоже, пускай и косвенно, но руку приложил.

Виталий вздохнул, оборвав свои не в меру разошедшиеся мысли.

Какая, в принципе, разница — любил, не любил. Он мечтал именно о такой любовнице, как Полина, он ее практически получил. До того, как случиться главному, осталось совсем немного. Не продержится Полина больше двух месяцев. Про годы ожидания — это он так, загнул малость. Ни он не выдержит, ни она. Уже и ладошку поцеловать позволила, и на чай позволила зайти. Правда, изначальной причиной был неисправный выключатель в ванной, и недисциплинированный электрик из жилищной конторы, но чай тоже был обещан.

Выключатель Виталий починил быстро. Сказалось рабоче-крестьянское происхождение. Не только уважение к хлебной корке воспитали в нем отец с дедом. Еще с ранних пор и кое-какому ремеслу обучили. А то ведь некоторые нынешние мажоры лампочки вкрутить не могут. Спарь их с такой, как его Верка, все — конец света случится непременно. Для той яйца о сковородку разбить — событие. Для него лампочку вкрутить — подвиг.

— Где можно помыть руки? — Виталий зашел на кухню без пиджака и с закатанными выше локтя рукавами рубашки.

Обнажать руки нужды особой не было. Это он нарочно рукава закатал, чтобы потом попросить ее запонки вставить. Это очень интимным ему казалось, когда женщина колдовала над его галстуком или запонками. Когда ее лицо близко-близко, губы слегка приоткрыты, а глаза не замечают встречного алчного интереса.

— В ванной, Виталий, — откликнулась Полина, она уже накрыла стол к чаю и снимала теперь с себя передник. — Сейчас я принесу вам полотенце.

О! Это тоже было неплохо. Это тоже повод для фантазий. Пространство ограничено, она подает полотенце, он перехватывает его, натыкается на ее руку и…

Никакого «и» не случилось. Полина приоткрыла дверь, и пока он разворачивался от раковины, где в шестой раз намыливал уже совершенно чистые руки, повесила полотенце на крючок и тут же вышла. Сорвалось. Ну, ничего, у него этих приемов — воз и маленькая тележка. Он найдет повод сблизиться с ней. Будет действовать исподволь, тем более что она, кажется, и не догадывается о его намерениях.

Да и как ей догадаться, если она чиста и невинна — раз. Если все мысли ее и переживания о Панове — два. Было ли время у нее размышлять над его зашифрованными ходами? Нет, конечно.

— У-уу, как вкусно! — совершенно неподдельно изумился он, покручивая перед глазами пышный пирожок с капустой. — Это в кондитерской на углу такие выпекают?

— Нет, это я приготовила. — Ее нисколько не обрадовал его комплимент, она снова вспомнила и снова прослезилась. — Это любимые Антона. Я почти каждый день их пеку на тот случай, что он захочет увидеться со мной или принять передачку. Все возвращает, представляете, Виталий! Я просто не знаю, что мне делать!

Так, пора! Милая девочка расплакалась уже всерьез. Уронила голову на руки, а руки на стол. Плечи вздрагивают. Не сидеть же истуканом! Надо действовать, тем более что и благовидный предлог имеется.

— Поли, Поли… Ну перестаньте, я прошу вас. — Прохоров сорвался с места, забыв про пирожок, хотя тот и в самом деле был хорош. — Ну не надо так убиваться! Сами же говорили, что следователь обещал вам помочь в этом деле.

— Обещал! — всхлипнула она, поднимая заплаканное лицо.

Поразительно! Прохоров едва не ахнул. Эту женщину даже слезы не способны были испортить. Не то что Верку его, у той моментально и нос краснел, и веки делались на половинки от слив похожими.

— Ну, вот видите, Поли!

Он пододвинул свой стул к ее, сел рядом, осторожно обнял за плечи. Не дождался возмущенного подергивания, как пару дней назад. Это снова обнадеживало. И он зашептал ей на ухо убаюкивающим голосом, прямо как сказочник со старой пластинки, которые родители покупали ему в детстве с получки:

— Нельзя так убиваться, Поли. Нельзя… Нужно думать о своем здоровье. Оно вам еще ой как понадобится. И Антону оно понадобится. Вы же вдвоем, вместе должны все это преодолеть. Весь этот ужас. Весь этот страх перед грозящим судом.

Она резко повернулась к нему, совсем не замечая, что ее грудь касается пуговиц на его рубашке. Ну, хоть плачь вместе с ней Прохорову. Сердце подпрыгивало в груди так, что казалось, сейчас на блюдо с пирожками выскочит. А что ниже брючного ремня творилось, просто катастрофа.

Не приведи бог, заметит, не приведи бог, заподозрит что-то! Тогда все — его старания напрасны! Выставит вон и на пушечный выстрел не подпустит.

А он виноват? Виноват, да? Если она наивна и чиста, как ребенок, то он не такой! Он здоровый взрослый мужик, который… Которому…

— Не смейте! — вдруг зашипела она, вцепившись в его плечи, а грудь ее все продолжала перебирать его пуговицы. — Не смейте каркать, Виталий!

— В к-ккаком смысле?

Он даже заикаться начал, бедолага. Но вовсе не возмущению ее смутившись, а собственным посылам, заставившим его прочно устроить свои руки на ее талии. Она-то его за плечи ухватила? Ухватила! Ей что можно, а ему нет?

Но Полина даже не замечала его влажных пальцев на своем теле. И что они трогали ее совсем не-дружески, и что стали вдруг требовательнее и сильнее.

— В том смысле, что не смейте произносить слово — суд! Не смейте! — с фанатичным испугом заклинала она, уже почти полностью прильнув к нему, но это не она, а его руки ее теснили. — Кощунство произносить это слово, когда еще ничего не ясно! Вы понимаете меня! Он ни в чем не виноват! Он никого не убивал! Это чья-то подлость! Его подставили! Эта женщина… Она не была хорошей! Она была дрянной, так ведь?!

— Да! — кивнул он, целиком и полностью соглашаясь с этим мнением.

— У нее могло быть полно любовников, разве нет? И этот другой любовник мог ревновать ее и к мужу, и к Антону! Разве нет? Это надо выяснять, а не заниматься подтасовкой фактов! Виталий! Вы согласны со мной, что нужно искать ее возможных половых партнеров и выяснять их алиби! Это ведь наверняка кто-то из близкого окружения. Тая говорила мне…

Оп-па! Вот это контрастный душ! Прохорова будто за ноги кто схватил и головой вниз с десятого этажа свесил.

Та-аак, это что там наговорить успела после похорон тетки толстая утешительница, запершись с Полиной в ее спальне?

— Что говорила Тая? — посуровел Виталий, моментально убрав руки с тела Полины.

Тело-то ее хоть и желанное, но все же чужое. Свое — много роднее и привычнее. Так что ни из-за какой похоти он себя, родного и любимого, под удар подставлять не желает.

Если Полинка вздумает копаться и ковыряться во всех грехах Зойки Хаустовой, то нароет, пожалуй, очень много. А если ей еще и Тая Хаустова в помощницы навяжется, то тогда все — пиши пропало. Тогда они его очень скоренько на чистую воду выведут.

И что получится тогда? Тогда получится кошмарное слово из четырех букв. И слово это — крах!

Крах его мечтам и надеждам на долгую обеспеченную жизнь вместе с Веркой. Может, и не была жизнь эта особо счастливой, и от былого фейерверка остался лишь пепел, но!..

Но его все в ней устраивало!

Да, случались минуты слабости, когда и жену видеть не хотелось, и в квартире тесно с ней было, и машина не радовала, и работа престижная и высокооплачиваемая напрягала. Но ведь это были минуты слабости, не более того.

Потом все быстро становилось на свои привычные места и не казалось лишним и обременительным. И квартира в престижном районе была, куда уж лучше тесной «хрущевки» на окраине. И дорогая иномарка с кондиционером казалась своевременным приобретением. И с женой не стыдно было в люди выйти — не дура и не уродина.

На что менять то все это было, на что?!

Вот главный вопрос, который всегда действовал на Прохорова отрезвляюще. И сразу заставлял его прекратить валять дурака и не зажираться.

Это был крах номер один.

Крах номер два — это крах всем мечтам о Полине. Если она узнает, что и он Зойкой не брезговал, то сразу зачислит его в разряд возможных ее убийц. Оправдаться и со временем не получится. И никакие доводы работников правоохранительных органов…

Так, стоп! А с чего он взял, что те станут какие-то доводы в его защиту выдвигать? Дурак совершенный! Да они, может, рады заполучить еще одного подозреваемого. То есть сообщника Панову в камеру подсадить. Убийство Алексея Хаустова они списали на Зойку, но все равно ведь не особо верят в ее причастность к нему.

Так что эту сторону вопроса можно смело считать крахом номер три.

Вывод?

Вывод напрашивается сам собой: нельзя подпускать Полину к Тайке Хаустовой. Нельзя допустить, чтобы эти две бабы таскались по городу и разнюхивали, раскапывали, а потом доносили ментам. И, как следствие, он сам должен занять место подле Полины. Тем самым он убьет сразу двух зайцев — и себя обезопасит от возможных подозрений, и сопротивление Полины скорее сомнет.

— Так что говорила Тая, Поли?

Он очень старался, чтобы голос его звучал мягко.

— Тая говорила мне, что Зоя никем не брезговала. Могла запросто переспать даже со слесарем, который ей кран пришел починить, — стыдясь и краснея, проговорила после замешательства Полина.

— Да вы что?! — ахнул он будто бы искренне, но в душе рассмеялся.

Нет, Панову — идиоту — повезло так, как никому не повезло из его окружения. Наивность и чистота этой милой женщины. Этакая хрустальная лилия, омываемая сверкающими водами горных источников.

Зойка слесарем не брезговала! Да она, не останови ее обязательства супружества, сводный мужской хор к себе пригласила бы. Ей все время было мало, мало, мало. Вишь, кроме него и мужа еще и Панов был. А там, покопайся, еще кто-нибудь из постоянных любовников имелся. Слесарь и инструктор по фитнесу — это так, это продукт одноразовый. А вот из постоянных…

— Кто же еще у нее мог быть? — будто бы задумавшись, проговорил Прохоров, сосредоточившись на мимике, чтобы, не дай бог, не выдала. — Тая называла кого-нибудь конкретно?

— Н-нет, не помню, чтобы звучали чьи-то имена, но ведь это можно всегда узнать, не так ли! — И Полина снова устремилась грудью на него, просто наказание какое-то. — Виталий, вы мне поможете?

— Я?

Он чуть замешкался с ответом и не потому, что не ждал или не хотел слышать такого вопроса. Нет, нет, как раз наоборот. Просто опять разволновался от ее близости.

— Вы! Вы поможете мне найти любовников этой женщины? Поможете мне освободить Антона?

— Конечно! — с чрезмерным пылом ответил Виталий, мысленно застонав.

Видеть и ощущать ее так близко — было непросто. И тут даже инстинкт самосохранения не срабатывал, даже о собственном благополучии думать было невмоготу.

— Конечно, милая, Поли, я помогу вам. — Его губы коснулись ее щеки, а руки погладили плечи. — Вы во всем можете на меня рассчитывать.

Кажется, он перестарался, глупец! Она вдруг будто что-то почувствовала в нем, отпрянула, засмущалась, начав поправлять волосы и одергивать кофточку. Хорошо, что вовремя, а то он уже готов был к ее рту припасть.

— Вы простите меня, Виталий, я устала, — тихо обронила она после паузы, в течение которой все обиралась, словно курица. — Наверное, вам пора. Спасибо большое за все.

— Да что вы, не за что, Поли!

Он фальшиво улыбнулся, тут же послав к черту все ее целомудрие. Иногда оно все же сильно раздражало.

Они вежливо простились, дверь за ним закрылась, и он медленно пошел вниз по лестнице, не решившись грузиться в лифт вместе с молодой мамашей с коляской. На первом этаже придется помогать, тащить коляску. Он лучше пешочком пройдется и подумает.

Итак, что сегодняшний день ему принес? Насколько далеко он продвинулся в своих стремлениях приручить чужую жену?

А неплохо он продвинулся. И поцеловать ее удалось. Пускай, невинным поцелуем, но все же. И прижималась Полина к нему в наивной пылкости своей довольно тесно. И…

И если когда-нибудь он вдруг перестанет владеть собой и перешагнет черту допустимого предела, который граничит с насилием, то он вполне может обвинить в этом ее, и только ее.

Каким бы наивным созданием Полина не казалась, она должна отдавать себе отчет в том, что он — взрослый здоровый мужчина. Она — очень красивая, сексуальная и без пяти минут одинокая женщина. И она должна была понимать, что им оставаться один на один в пустой квартире не совсем прилично. А раз оставила, то пускай пеняет на себя.

А оставит ли она его еще? — испугался Прохоров. Повторится ли ситуация, сродни той, которая случилась только что?

Повторится, тут же поспешил он себя успокоить. Она просила у него помощи? Просила. Он пообещал? Пообещал. У нее нет больше союзников, кроме него и…

Тайка! Эта чертова толстая корова может сломать ему всю игру! Мало того, что может в скором времени заделаться самой закадычной подружкой Полины Пановой. Так еще и сдаст его ей. Возьмет и все расскажет про его роман с Зойкой.

Что же делать?!

Прохоров споткнулся на последней подъездной ступеньке, зашиб большой палец ноги и разозлился.

Что делать, что делать! С Тайкой надо говорить. И говорить серьезно. Чтобы не лезла не в свое дело и чтобы даже нос не совала, а то он тоже может кое-что о ней рассказать Сергею. Думается, узнав, тот жену свою по головке не погладит. А то выдумали для себя жен-святош, а на самом деле…

Глава 13

Все! Он больше не может, не хочет, и пошло все к чертовой матери!

Как последний идиот…

Нет, как последний сопливый пацан, только что вернувшийся из армии и нацепивший погоны сержанта, он мотался сегодня по городу по приказу величайшего начальства — это он про противного Мухина так — и звонил в квартиры. Каждому второму что-то объяснял. Выслушивал с приклеенной на лицо улыбкой ответную ахинею, делал вид, что верит. Вежливо прощался, хотя хотелось вывернуть говорившему правую руку, заломить ему кисть и орать на него, и материться, и возмущаться тому вранью, что ему сливали.

Конечно, Стас прекрасно все понимал. И вранье частично это оправдывал.

Крякин Василий Степанович, всю свою жизнь занимающийся строительством, вышел на пенсию и уехал из города, купив себе в деревне домик. Привел его в порядок, засадил огород всем, чем ни попадя, и не хочет теперь никого видеть из прошлой своей жизни. Он даже жену свою видеть не желал, потому что той деньги, потраченные мужем на дом-развалюху, сгодились бы на отдых детям за границей. А строптивый Крякин не дал. И груду дров сопревших купил, возомнив, что особняк покупает. Дети тоже не поняли, сочтя отца сумасшедшим. Разразился семейный скандал. Крякин выписался из квартиры, отказался от своей доли в городской недвижимости и уехал, не сказав никому точного своего адреса.

Конечно, кому-то он был известен. Либо жене, либо кому-то из детей. И номер телефона наверняка у кого-нибудь из родственников имелся. Но вот беда — никто не хотел своими знаниями делиться с Вороновым Станиславом. Все недоуменно таращили глаза, ссылались на кого-то, кто теперь на работе, в отъезде, или помер внезапно, и не говорили!

— И куда мне теперь мотнуться? — пожаловался Стас бродячей собаке, пристрявшей к нему в парке. — На прежнем месте работы дали его последний домашний адрес, а он там не живет! Что делать, пес?

Бродячий пес из дворняг широко зевнул и посмотрел на него с сокрушительным недоумением. Прямо так же посмотрел, как все родственники Крякина на него сегодня смотрели.

— Предлагаешь, на допрос их всех вызывать? — вздохнул Воронов. — Так Мухин запозорит. Скажет, не умеешь с населением работать. Что делать-то, псина?

Псина вдруг вытянула шею и, усмотрев на соседней скамеечке двух пожилых женщин с увесистыми сумками, рванула к ним со всех своих четырех лап.

— Конечно, пенсионеры, они не подведут. У них всегда в авоське есть, чем поживиться. Это тебе не сыскарь голодный. А если еще и пенсию только что получили…

Ах ты, душа твоя собачья! Ай да умница! И не хотел, да подсказал!

Наведается-ка он в собес, где наш уважаемый господин Крякин, вышедший на пенсию, стопроцентно на учете состоит. Если отсюда он выписался, то в другом месте в районе прописался, туда ему и пенсию перевели. Там точно знают!

— Конечно, знаем, — уверенно отрапортовала в собесе пухленькая Танечка, уважительно поглядывая на него. — А что хоть натворил-то этот Крякин?

— Да ничего. Просто мог что-то видеть, что не счел важным в свое время, — не стал изворачиваться Воронов.

Когда люди к нему со всей душой, он не любил темнить без особой на то нужды.

— А-аа, понятно, — совершенно сомлела Танечка, споро перебирая в руках карточки. — Ага! Есть! Вот он, ваш Крякин, — и тут же как бы мимоходом добавила: — Скажите, какая важная персона!

— Чего это вдруг?

Вот заставила все же сущность его следовательская насторожиться и запрядать ушами.

— Почему вы так сказали, Татьяна? — пристал он, потому что она не ответила, пожав плечами. — Почему важная персона? Что, еще кто-нибудь им интересовался?

— Я не работала в тот день с посетителями, а девчонки ругались… — начала она вспоминать, морща безукоризненно гладкий лоб.

— Какие девчонки? Почему ругались? — разволновался уже не на шутку Воронов. — Могу я переговорить с этими девчонками?

— Да, наверное, — неуверенно проговорила Татьяна, видимо, уже пожалев о неосторожном своем заявлении. — Я сейчас, подождете? А живет ваш Крякин… Вот прочтите сами.

Пока Воронов списывал с учетной карточки адрес, пока сверялся с картой района, Татьяна вернулась. Вернулась с виноватым лицом.

— Знаете, а их сегодня нет, — пожаловалась она, покосившись себе за спину на дверь. — Нет ни Нины Ивановны, ни Надежды.

— Заболели?

— Нет, отпросились. Это мне секретарь сказала. Уехали в район за смородиной. Кто же знал, что они обе именно сегодня понадобятся! А насчет Крякина я все узнала, — тут же поспешила она успокоить Воронова. — Сначала приходила молодая женщина, очень настойчиво спрашивала про него. Назвалась сотрудницей нотариальной конторы, что-то там будто бы с наследством связано. А потом мужчина молодой приходил. Тоже Крякиным интересовался, и даже удостоверение показывал…

— Какое удостоверение? — едва не скрипнул зубами Воронов, а про себя выругался.

Как же просто у нас получить информацию о человеке! Ему вот — работнику правоохранительных структур — сегодня пришлось попотеть, побегать по городу. И то без протокола никто с ним особо говорить не захотел.

А тут приходит какая-то дама, называется сотрудницей нотариальной конторы, мило улыбается, плетет что-то о неслыханных богатствах, обладателем которых вдруг стал пожилой Крякин, и нате вам пожалуйста и адресок, и номер телефона.

Так мало этого, следом еще и мужчина пожаловал. С удостоверением! С каким? Да не вчитывался особо никто. То ли от союза ветеранов, то ли от партии пенсионеров. Будто бы взносы старик не платит, нужно срочно с ним увидеться. А адрес, старый шельмец, прежний указал, по которому давно не проживает.

Очертенеть можно!

— Что вы сказали? — опешила Татьяна, когда Воронов, не выдержав, выпалил это вслух.

— Описать кто-нибудь сможет этих посетителей? Эта ваша Нина Ивановна с Надюшей — любители смородины — смогут описать посетителей?

— Смеетесь?! — искренне изумилась Танюша. — Вы видели в коридоре толпы?

— Видел.

— Это наши посетители. Знаете, сколько их за день проходит? Несколько десятков. — Она обиделась за коллег, поджав полные губки. — Я позвонила и одной, и второй, прежде чем все вам рассказывать. И, конечно, спросила про приметы. Они не помнят! Просто сказали, что посетители были молоды и приятны. Вот и все!

— Все? — не поверил Воронов.

— Да, это все. Может быть, наши сотрудники не имели права давать адрес нашего пенсионера, но… Это ведь не противозаконно? — Она дождалась его утвердительного кивка и приободрилась. — Короче, по фотографии, может, они и опознают этих посетителей, что Крякиным интересовались, а вот чтобы описать… Нет, говорят, не помнят.

— Кому же ты, дед, еще понадобился? — обронил тихонько Воронов, выходя на ступеньки собеса. — Кому? И зачем?..

— Так надо было узнать, состоит или нет этот Крякин в партии пенсионеров! И в нотариальной конторе их района побывать, и узнать, посылали или нет оттуда сотрудников в собес! — свирепствовал ближе к вечеру Мухин, когда Стас доложил ему о своих скитаниях по городу. — Черт-те чем занимался целый день, а что нужно — не узнал!

Почему так бесится начальник, Воронов даже предположить не мог. Конечно, ему тоже было интересно узнать, кому еще понадобился Крякин, но чтобы впадать по этому поводу в такое неистовство…

— Да, может, все совпало, Александр Викторович, — пытался он оправдаться двумя часами позже, когда Мухин снова пожелал увидеть его у себя. — Может и правда, дед взносы не платит.

— А ты узнал об этом? — с едкой резкостью поинтересовался тут же Мухин. — В том то и дело, что нет! А я вот сиди и ломай теперь голову: кому понадобился этот пенсионер? Почему именно сейчас, когда у нас сидит человек по подозрению в убийстве. Которое, в свою очередь, было совершено почти под самым носом у этого Крякина. Ты знал, что бригадир строителей никогда раньше семи с работы не уходил? Да, Стасик, я тоже без дела не сижу! Так вот, если предположить, что этот Крякин задержался и в день убийства, то…

— То он мог видеть настоящего убийцу, — произнес невольно Воронов, и тут же пожалел об этом.

Ох, как на него разорался Мухин. И пацаном назвал, и вообще посоветовал уйти доучиваться в кулинарный техникум, потому что следователь из него никакой вовсе.

— А у нас что, сидит искусственный, что ли, коллега?? — закончил он со свистом, исцарапав макушку. — У нас сидит уже один убийца! И нам надо знать, а не было ли у него в свое время сообщников! Убийство Хаустова Алексея мне все еще не дает покоя. И я не верю! Да, не надо таращить на меня глаза! Я не верю, что эта дама — его жена — убила его! Был… Был у этого Панова сообщник. Только вот кто он?

— Вы считаете, что этот человек и наведывался в собес?

— Возможно.

— Но их было двое! — напомнил Воронов.

— Ну, женщина эта наверняка жена Панова, — с уверенностью заявил Мухин. — Она теперь примется восстанавливать справедливость, нанимать частных сыщиков, а то и сама станет в следователя поигрывать. А вот молодой мужчина… Слушай, сделаем так… Как только эти дамочки вернутся с плодово-заготовительных приисков, покажи-ка им фотографии всех наших фигурантов. Авось, и поймаем рыбку в мутной воде…

Глава 14

Полина споткнулась на очередной колдобине и в десятый раз за сегодня пожалела о том, что не слушалась в свое время мужа, с мягкой настойчивостью советовавшего осваивать вождение…

— Ты современная женщина, малыш, надо стараться.

— Я стараюсь, но у меня не получается, — жаловалась Полина, вспомнив царапину на левом заднем крыле. — То габариты не могу почувствовать, то вовсе страх какой-то нападает. Прямо бросай машину на светофоре и иди пешком. А если еще сзади начинают сигналить, то вообще беда, Антон!

Панов ей верил и не верил. Считал, что жена излишне драматизирует или не хочет прослыть эмансипированной. Почему-то вождение автомобиля Полина считала прерогативой мужчин. Вот и…

То ли дело Зоя! Та и машину любой марки могла водить, и коня на скаку остановить смогла бы запросто, ну и много чего еще могла.

Но то Зоя, а то Полина. Его жена не могла и не хотела все за всех уметь. Не старалась быть слишком проницательной, считая невежливым копание в чужих мыслях. Не спешила стать раскованной, хотя в последние дни, перед арестом Антона, природная стеснительность стала уступать место чему-то похожему на смелость. И машину не просто не могла, а не хотела водить. Он знал, что у нее все непременно получится. Медведи в цирке на велосипедах ездят, а она что, на машине не проехала бы? Конечно, смогла бы. Не хотела просто!

Может, и не хотела.

Полина остановилась возле фонарного столба у обочины, оперлась о него спиной и с сожалением посмотрела на новые босоножки. Что стало с ними после километровой прогулки от автобусной остановки до деревни! Хватило бы на обратную дорогу, а то придется ехать в город босиком.

— А вот села бы за руль, и ноги не страдали бы, и обувь, — попеняла она себе, проговорив вполголоса упрек точь-в-точь с такой же интонацией, как Антон. — А то поехала автобусом.

Но она не знала, что автобус останавливается в километре от первого дома поселка Верхние Выселки. И что путь, который надлежало ей проделать на каблуках, не асфальтированным будет, а грунтовым, с десятисантиметровым слоем рыхлой пыли. А так бы она…

Нет, все равно не поехала бы на машине, решила тут же Полина, отталкиваясь от фонарного столба и двигаясь дальше. Водитель она никакой. А ну как с ней что-то случится. В аварию попадет, что тогда станет с Антоном?! Кто ему тогда поможет?! Никто, кроме нее. Никто! Все ополчились против него. Все единодушно признали его убийцей супругов Хаустовых, а заодно и ее тетки — Полины Ивановны. И советуют теперь все наперегонки, советуют. Кто-то жалеет ее, кто-то откровенно злорадствует, а кто-то и помощь свою предлагает.

Помощь, конечно, неплохо было бы принять. От Прохорова Виталия, к примеру. Он благородным кажется, участливым очень. С остальными такого контакта, как с ним, не получается. Хаустовых понять можно, они оскорблены за Алексея, за Зою. А вот Вера с чего на Полину начала косо смотреть?! Что такого она ей сделать успела? Если той не хочется, чтобы Виталий помогал Полине, то ради бога! Она откажется от его услуг, тем более что и Антон не приветствовал постороннего вмешательства в их дела.

— Никому не доверяй, малыш, — шептал он ей на ухо, жадно целуя ее шею, плечи, руки. — Никому! Все, что узнаешь, сообщай лишь мне.

— А следователю? Ему можно?

— Мухину?! — Антон в ужасе отпрянул от нее. — Ни в коем случае! Такой матерый! Он, как никто, заинтересован в том, чтобы посадить хоть кого-то. Шутка ли — такая борода у этого убийства! Три года тянется!

— А молодой? Воронов? Ему можно доверять? — допытывалась Полина.

Она послушно сидела на коленках у мужа, позволяла ему лазить у нее под одеждой, и совершенно не задумывалась о том, что за ними могут наблюдать в дверной глазок.

Как-то это все сразу стало неважным, кто и что о ней подумает. Она была так рада встрече, так безмятежно и коротко счастлива в его руках, что все прежние условности, вдалбливаемые ей ее матерью, мгновенно позабыла.

Антон, наконец-то, согласился встретиться с ней. Позволил себе принять от нее передачку. И хотя пирожки с капустой никому не разрешалось передавать, Воронов настоял, и их передали.

— Мне кажется, что он неплохой человек.

Она несмело коснулась лба мужа губами, скользнула по щеке, дотронулась до губ. Каждое прикосновение к нему было новым, неузнаваемым. От этого грустно и сладко припекало в груди. И еще очень хотелось плакать оттого, что это не продлится долго. Лязгнет засов, отворится дверь и…

Сколько же времени они потеряли! Боже, как жаль его! Как жаль этого, растраченного на пустые обиды и никому ненужные выяснения отношений времени!

— Прости меня, Антоша, — прошептала она, поцеловав его неумело и долго.

— За что?! За что же мне тебя прощать!! Я так виноват перед тобой! Ты такая… Такая чистая и находишься сейчас здесь!.. В этой грязи, в этой клоаке, забитой по самую крышу всеми этими страшными грехами. — Он уткнулся лбом в ее грудь, замотал головой. — Я потому и не хотел встречаться. Не мог позволить тебе переступить через этот ужасный порог. И еще думал, что ты вместе со всеми решила, что я…

— Не надо, Антоша. Не надо. Я верю тебе. А до того, что говорят и думают другие, мне нет дела. Может, это невежливо, но зато правильно. Я знаю, что ты не убивал никого. И я здесь, чтобы помочь тебе. И этот Воронов… Мне кажется, что он не совсем уверен в том, что ты виновен. Мне кажется, что он наш союзник, Антоша!

Панов не стал спорить, но все равно просил никому без его особого разрешения ничего не рассказывать.

— Человек, который все это проделал, очень силен, влиятелен и страшен, малыш, — перебирал он губами ее пальчики, шептал и задыхался от огромного горького счастья, заслонившего собой теперь всю остальную беду. — Он не станет сидеть сложа руки. Он уже убил, станет убивать еще и еще. Он сделает все, чтобы избежать наказания. Поэтому никому ничего не рассказывай! Никому не доверяй! А для начала сделай-ка следующее.

Полина с первой попытки запомнила адрес строительной фирмы. Повторила несколько раз телефон коммерческого директора. Созвонилась через день после свидания с Антоном, узнала, что нужный ей человек не живет теперь в городе и что найти его будет не просто, так как адреса тот никому не сказал.

Но Полина сама поразилась своей настойчивости. Сама не знала, что способна будет схитрить. Но адрес Крякина Василия Степановича она все же раздобыла. И уже на следующий день, то есть сегодня, отправилась в поселок Верхние Выселки, где в доме номер три должен был проживать человек, способный помочь ее Антону.

Каблук в очередной раз провалился в пыльный, чуть затвердевший бархан, Полина споткнулась и едва не растянулась в полный рост на дороге.

Нет, неумно все же было пускаться в такое путешествие в платье и босоножках на каблуках. Надо было надеть что-то на низком каблуке, брюки или джинсы, к примеру. Но снова ведь вмешалось чудовищное воспитание, нашептавшее с вечера, что на встречу с незнакомым мужчиной она не может явиться абы в чем. Это же не пикник, и не генеральная уборка квартиры, чтобы ей в джинсы выряжаться. Для того чтобы Крякин стал с ней откровенен, надо было его расположить к себе. А для того, чтобы расположить его к себе, надо было подобающе выглядеть. А как может эффектно выглядеть женщина в джинсах и кроссовках, Полина совершенно не понимала.

В монастырь бы ее, убогую! — вспомнились ей теткины причитания. В монастырь, чтобы и людей в блуд не вводила, и сама не мучилась. Шутка ли, в современном, высокоскоростном нашем мире, такой белой вороной парить!

И похитрее быть надобно, советовала ей прежде тетя Полина. И понаглее. Да, а что, разве не так? Когда подходишь в кассиру в банке, к примеру, и на несусветное хамство ее не улыбаешься виновато, и не уходишь прочь, а хамишь в ответ и своего требуешь. Так ведь многие теперь поступают. Почему ее племяннице так было не делать? Не делала же!

И с мужем опять же горе мыкала непонятно по какой причине. Ей бы его любовь да себе во благо использовать. Женскими всякими ужимками привязать к себе так, чтобы на веки вечные прикипел. А она, вместо этого — что? Она вместо этого что-то ворошит да ворошит. Все что-то анализирует да анализирует. Проблемы какие-то все надумывает и надумывает…

Полина со вздохом улыбнулась, ускоряя шаг. Тетя очень удивилась бы теперь, услышь она мысли своей племянницы. Удивилась бы, не найдя в мыслях этих и следа того стыдливого отвращения, которое истязало Полину так долго. И ахнула бы тетка наверняка, обнаружив там глухую тоску по Антону Панову, с которым племянница едва уживалась первые месяцы. И страстное желание жаркой бесконечной ночи нашла бы там же. Трепетное такое, не вполне оформившееся желание, но нашла бы.

— Все еще у нас с тобой, милый, будет. Все будет, — прошептала Полина, увидев конек крыши первого дома. — Сейчас я поговорю с этим человеком и…

Человек, для которого Полина надела высокие каблуки и одно из лучших своих платьев, не вышел к калитке. Она очень долго жала крохотную пуговку звонка под аккуратным жестяным козырьком, все бесполезно. И повернуть бы обратно, но очень уж интриговала распахнутая настежь дверь в дом.

Если дверь открыта, значит, хозяин где-то поблизости, так ведь? Может он в огороде или где-то за домом, и звонка не слышит. Не беда, если она без разрешения откинет крючок у калитки, зайдет и поищет хозяина?

Беда, конечно! Полина вздохнула, закусив губу. Это было против ее правил — врываться туда, где ей не открывали. Нехорошо, некрасиво. Может, Василий Степанович не хотел никого видеть, и ее в том числе. Может, видел ее из окна, наблюдал за ней теперь, а открывать не желал. А она…

А она вынуждена поступить так некрасиво, да! Потому что на одну чашу весов угрызения совести взгромоздились. А на другой — съежившаяся от несправедливых обвинений — судьба ее мужа мостилась. Что важнее?!

— Василий Степанович, — позвала Полина, ступив на нижнюю ступеньку резного крыльца. — Василий Степанович, вы дома?

Домик был необыкновенно хорош. Аккуратный забор по периметру окаймлял ухоженный палисадник. Цветы, всюду цветы, и трава диковинная. Полина нигде такой не видела. Тигровые лилии вплотную подступили к дому, прилепили свои макушки к выкрашенной небесно голубым оштукатуренной стене. На подоконниках в доме тоже цветы.

Слишком много цветов для одинокого мужчины, удивилась Полина. А ей сказали, что Крякин живет один. Странно…

— Василий Степанович, вы дома?

Строго пригрозив своей совести и приказав ей не соваться впредь под руку, Полина вошла в распахнутую настежь дверь.

В сенцах, таких же чистеньких, как и все вокруг, никого тоже не было. На резной скамье стояло два оцинкованных отпотевших ведра, накрытых крышками. Там вода, сообразила она тут же. И за водой ходили недавно, раз она еще не успела согреться, оросив металл крупными каплями. Большое зеркало на стене напротив двери в комнату, рукомойник. Все начищено до блеска. На зеркале ни единого пятнышка, ни единого следа от назойливой мушиной лапки.

Странно для одинокого мужчины, снова констатировала она. Может, он успел здесь обзавестись новой семьей? Может, изменил данному самому себе слову никогда больше не жениться?

— Василий Степанович! — опять позвала Полина, ступив из сенцев в сам дом, после того, как минут пять колотила костяшкой пальцев в обитую мягкой обшивкой дверь. — Василий Степанович, вы дома?

В доме его точно не было. Что-то позвало его наружу. Что-то очень срочное, видимо. Может, так же вот, как ей, он кому-то понадобился. А может, проводить кого-то вышел. Того, кто угощался в его доме чаем с пышными кренделями, усыпанными жженым сахаром и орехами.

На накрытом чистенькой клетчатой клеенкой столе стояло две чайных пары, блюдо с кренделями, старомодная на короткой толстой ножке вазочка с вишневым вареньем.

Без косточек, наверное, — покосилась на варенье Полина и вздохнула. Она его так любила. И готовить его любила тоже. Даже процесс выуживания косточек не был ей обременителен. А пенка какая с вишневого варенья вкусная! Плотная такая, сочная, прочно налипающая на ложку и никогда не стекающая с булки жидкими каплями.

— Василий Степанович! — снова громко позвала Полина.

Ответа не дождалась. Быстро пробежалась по комнатам, а их, кроме кухни, было еще две — крохотная спаленка с полутороспальной кроватью и полированным шкафом и гостиная, размерами чуть побольше спальни. Там разместились большой ламповый телевизор на четырех ножках-ходулях, два пообтрепавшихся кресла, вполне сносно выглядевший диван и старомодный сервант с раздвижными стеклами. Посуды было за стеклами немного, и в сервизе не хватало двух чайных пар. Как раз тех, что остались на столе в чистенькой кухне.

Гость, наверное, был важным, подумала Полина, вернувшись в кухню. Сам Василий Степанович и его женщина, если такая, конечно же, имелась, пили обычно из тех чашек, что стояли перевернутыми в металлической сушке кверху донышками. Их было две. Ими пользовались ежедневно, а не по случаю, как сегодня.

Взяв обе чашки в руки, Полина, рискуя быть застуканной на месте преступления, их внимательно осмотрела. Одна ничем примечательным не выделялась. Чайные остатки плескались на донышке. Незатейливый пестрый рисунок. Крохотная щербинка на ручке.

А вот вторая чашка…

Из нее пила женщина. И совсем не та, что, возможно, угощалась у Крякина ежедневно из повседневной чашки, перевернутой теперь вверх дном в металлической сушке. Нет, не та. Из этой чашки, извлеченной из старомодного серванта, пила чай женщина, пользующаяся дорогой, неяркой помадой. След ее едва угадывался по самому краю пестрого рисунка. Мазнув по следу пальцем, Полина всмотрелась. Нежный, приближенный к натуральному, оттенок, приятный едва различимый аромат.

Дорогой помадой пользовалась гостья Крякина Василия Степановича, которую он вышел проводить, да так до сих пор и не вернулся.

Господи, как же она перепугалась, когда, вернув чашку на блюдце, услыхала за своей спиной:

— Полина?! А вы что тут делаете?!

Если бы не ее миссия, о которой она не забывала ни на секунду и которая требовала творить те беззакония, что она теперь творила — ворвалась в чужой дом, бродила по чужим комнатам, трогала чужую посуду — Полина точно бы упала в обморок. И от перепуга, и от стыда непереносимого.

— Здравствуйте, — выдохнула она, отступая на шаг от стола. — А вы здесь?.. Вы по делу?

— Да, конечно.

Вопрос смутил его, но не настолько, чтобы мямлить и нести вежливый вздор, к которому дама была столь привычна. Поэтому он моментально перешел к сути и задал единственный вопрос, который его действительно интересовал:

— Где он?

— Кто он? — ответила Полина вопросом на вопрос, наивно замахав ресницами.

По брошенному в ее сторону взгляду она приблизительно догадалась, какое теперь производит впечатление.

Да, да! Пускай он считает ее бестолковой бабой. Пускай раздражается ее несообразительности, ее тупости. Но она не могла и не хотела идти на поводу у его настойчивости, у его мужской требовательности, которую — по его мнению — должны были все понимать с полуслова, ловить на лету и нести в клюве готовый на все ответ! Она же не груба с ним, в конце концов. Она просто хочет разъяснений и только.

— Полина! — Его зубы ощутимо скрипнули. — Мы же с вами сюда не для того приехали…

— Я приехала не с вами, — перебила она его, попросив прощения. — Я приехала сама по себе.

— Пускай так! Но и вы и я приехали сюда с одной-единственной целью…

— И цели у нас с вами могут быть разными, — снова, вставив слова извинения, проговорила она. — Я, например, хочу помочь своему мужу избежать незаслуженного наказания. А вы здесь с какой целью, Сергей? Что вас заставило приехать в этот дом? Что вас может интересовать? Ваши интересы, как мне кажется, полностью соблюдены. Подозреваемый в убийстве вашего брата и его жены сидит в тюрьме в ожидании развязки. Вы должны быть удовлетворены, и все же вы здесь! Почему, Сергей?

Ах, как не понравился ему ее вопрос! Как не понравился!

Симпатичное лицо пошло крупными красными пятнами, кисти рук в карманах брюк заметно сложились в кулаки.

— Что вы хотели узнать у Крякина, Сергей? — повторила как можно мягче свой вопрос Полина и тут же, забыв обо всех предостережениях Антона, брякнула: — Может быть, вы хотели узнать, а не видел ли вас Крякин в тот вечер в фирме?

— Я там не был, черт побери! — заорал Хаустов, выдернул руку из кармана и погрозил ей кулаком. — Я там не был, понятно! И не надо валить с больной головы на здоровую!

— Больная голова, в данном конкретном случае, лишь у убийцы, Сергей! — выпалила она неслыханную грубость, покраснела, но остановиться уже не могла. — Только с больной головой и нездоровой психикой можно было совершать такие бессмысленные убийства!

— Почему бессмысленные? — как-то сник он моментально, растеряв весь свой запал. — Все со смыслом как раз. Все опять и снова упирается в деньги!

— А тетя Полина?! Ее зачем?! — напомнила Полина с горечью.

— Тетя ваша… — Хаустов со вздохом потеребил затылок. — Ее убили, видимо, чтобы подставить Антона.

— Да?! Вы тоже так думаете?! Сергей! Господи! Вы тоже… Вы тоже не верите, что он мог?..

Она бормотала, проглатывая окончания. Плохо понимала, что бормочет, но не замолкала, глядя с благодарностью на Хаустова.

— А по-вашему, почему я здесь? — отозвался он ворчливо. — Меня в тот день в фирме уж точно не было. Я с юбилея никуда не отлучался. Все до единого гостя могут это подтвердить. Все отлучались. Хоть ненадолго, но отлучались, включая самого юбиляра. А я — нет! Так что я не мог Зою… И уж тем более Алексея. Он же брат мне был, брат!

Которому завидовал. Который отнял у тебя отца в раннем детстве, сделал несчастной мать и которому, в конечном счете, досталось много больше, чем тебе. И даже любимая женщина ушла к нему — к твоему брату. Это ли не повод для убийства?

Антон считал, что у Сергея мотивов для совершения преступления хоть отбавляй. Только никто не стал брать это в расчет, всем было удобно счесть виновным Панова. Как нашли тот злополучный пустой кейс в его кабинете, так сразу подвели черту под расследованием.

— Почему ты от него не избавился?! — удивленно воскликнула Полина, когда Антон рассказал ей обо всем. — Три года назад было так много шума из-за этого кейса, а ты продолжал его хранить у себя! Это неразумно, Антон!

— Потому что я так же, как и все, считал Зою сбежавшей, раз. А два… Я же ни в чем не был виноват, чего мне было бояться! Да и позабыл со временем о нем. А оно вон как обернулось. Да и не смогли бы они приобщить этот чертов кейс, как улику, как бы не ее отпечатки на нем. Надо же было так вляпаться!..

— Я не мог стать убийцей своего брата, Полина. — Хаустов строго глянул в ее сторону. — Я любил его, несмотря ни на что.

— Хорошо, — не стала она спорить. — Идемте, поищем Василия Степановича в огороде, не мог же он уйти далеко, оставив дверь открытой.

— Дверь была не заперта? — вдруг разволновался Сергей. — И вы вошли сюда без разрешения хозяина?

— Совершенно верно, Сергей. Я вошла сюда так же, как и вы, без разрешения хозяина и в его отсутствие.

Хаустов прикусил язык, поняв, что с возмущенным волнением вышел явный перебор. Повернулся к Полине спиной, махнул рукой, призывая ее следовать за ним, и пошел вон из дома. Догнала она его уже на улице. Хаустов заворачивал за угол, намереваясь попасть в огород.

— Думаете, он там? — Полина вытянула шею, пытаясь рассмотреть из-за плеча Сергея, что делается в огороде. — Давайте покличем его, а?

— Ни в коем случае! — гневно зашипел Хаустов. — Нам нельзя привлекать к себе внимание кого бы то ни было. Увидят, станут задавать вопросы… Кто знает, найдем ли мы хозяина? И каким найдем!

— Что вы имеете в виду, Сергей?! — Полина перепугалась, поспешив спрятаться за его спиной, хотя только что пыталась его обогнать.

— А то и имею! — Хаустов покрутил головой по сторонам. — Что-то не нравится мне его отсутствие. Очень не нравится! Вот и в огороде его не видно.

В самом деле, Крякина в огороде не было. И вообще никого не было. Картофельные грядки делили огород на две части. На одной Крякин разместил крыжовник со смородиной. На второй буйствовали томаты и капуста. Ни сорняка, ни единого жухлого листа. Узкие тропки посыпаны крупным белым песком. Садовый инвентарь…

— Посмотрите, Сергей! Господи, да что же это такое?! — прошептала она, вцепилась в его плечо обеими руками и затрясла. — Посмотрите, да не в ту сторону! Не туда! Смотрите на инвентарь!

Хаустов послушно повернул голову и окаменел. Во всяком случае, таковым ей показался.

Идеальный порядок, в котором Крякин содержал свое крохотное имение, был разрушен. В самом дальнем углу возле небольшого деревянного сарая валялись лейки, тяпки, ведра. Лопаты с отполированными хозяйскими руками черенками разбросаны. Длинная кишка резинового шланга ядовитым зеленым змеем извивалась в картофельной ботве. Но не это так перепугало Полину, нет.

Топор! Лезвие его, вонзенное в боковую стену сарая, заставило ее вцепиться в плечо чужого мужчины и прижаться к нему, забыв об условностях.

Оно было в крови! Крови на лезвии было так много, что оно казалось выкрашенным яркой жирной краской, поблескивающей теперь на солнце.

— Это кровь?! — Ее заколотило от страха. — Сергей, почему вы молчите?! Это кровь ведь, так?

— Судя по всему, — отозвался он бесцветным голосом. — Я же говорил, что мне не нравится отсутствие хозяина, вот и… Нас опередили, Полина. Идемте!

— Куда?! — Она продолжала виснуть на нем, не отцепляя рук и не пуская. — Куда идти, а как же Крякин?!

— Ему мы уже ничем помочь не сможем. Зато можем сильно навредить себе. Нам лучше уйти.

— Нет! — Она замотала головой. — Так нельзя! Вдруг он ранен! Он может быть жив, а мы уйдем! Нет, нам надо его найти. Ведь это, возможно, и не его кровь…

— А чья же? — фыркнул Хаустов с раздражением и отцепил, наконец, от себя ее руки. — Не поросенка же этим топором рубили! Да и раскидано все так, будто здесь произошла драка. Нужно уходить, Полина!

— Нет! Если вы сейчас уйдете, то я… — Она помялась немного, борясь с противной совестью. — То я стану звать на помощь! Я вызову милицию и скажу, что вы были здесь.

— Где здесь? — Хаустов побледнел. — В огороде, что ли?

— А почему нет! Я была в доме и не видела, как вы шли от калитки к крыльцу, — сказала Полина, в окно она не смотрела, а значит, и заметить приход Сергея не могла. — Может, это вы убили Крякина, если он, конечно же, мертв. А потом, испугавшись, что я могла все это видеть, вы зашли в дом и…

— Что и?! Ну что и?! — сорвался на крик Хаустов. — Идиотка чертова! Кто поверит тебе, кто?! Ты жена без пяти минут осужденного! Шантажировать еще меня удумала, ишь ты! Скажет она! А я скажу, что тебя видел в огороде. Что это ты убила хозяина, если он, конечно, мертв. И как думаешь, кому поверят?

Звучало хоть и сумбурно, но убедительно. Полина сникла, посмотрела на Хаустова с мольбой и попросила едва слышно:

— Ну, пожалуйста, Сергей, давайте посмотрим, вдруг человек еще жив! Это ведь… Он ведь последняя надежда для Антона. Последний шанс!

— Хорошо, — выдохнул с шумом Хаустов. — Пошли, посмотрим, только уговор — потом сразу деру отсюда. Никакой милиции вызывать не станем. Договорились?

— Да.

В свидании с милицией Полина видела мало проку. Еще свежи были в памяти воспоминания о жестком взгляде и безжалостных словах. На сочувствие там рассчитывать не приходилось.

Крякина они нашли в картофельной ботве. Он был мертв. Страшный удар топора рассек ему шею, отсюда и так много крови было на лезвии.

— Почему убийца не унес топор с собой?! — прошептала она.

Впилась руками в локоть Хаустова, когда он скорым шагом поволок ее к задней калитке.

Через эту калитку Хаустов будто бы и вошел, когда приехал. Машину предусмотрительно оставил за деревней. Чего, мол, рисоваться в такой щекотливой ситуации?..

Прошелся вдоль улицы туда и обратно. Потом зашел с тыла, увидел заднюю калитку и вошел, отмотав полметра проволоки. Крякин ее вместо замка использовал.

— Почему не унести — это же улика!

— Да ни черта это не улика. Это всего лишь орудие убийства, на котором наверняка нет отпечатков, — вздохнул Сергей в очередной раз. Он вообще очень часто и глубоко вздыхал. И снова повторил: отпечатков наверняка нет. А без отпечатков попробуй, докажи!

— Ну не знаю. Как-то нелогично оставлять орудие убийства на месте преступления.

— Ага, — перебил ее Хаустов с саркастическим смешком. — Логично было бы по деревне с топором наперевес пройтись, да? Кровь еще на лезвии не обсохла, но это ничего. Главное — на месте преступления не оставлять.

Полина обиженно прикусила язык.

И чего, собственно говоря, он на нее злится?! Она-то тут при чем? Раздражается, что не удалось уйти незамеченным, что на нее нарвался? Так зачем тогда в дом заходил? А если бы хозяин был там, тогда визит Хаустова уж точно не остался бы незамеченным. Или причина в другом, и раздражение, а то и страх, кроются в том же?

Кто выступит гарантом, что это не Хаустов убил Крякина, кто?! Никто!

Да, он приехал с вполне мирными намерениями — договориться о молчании с Василием Степановичем. Оставил, как утверждает, машину за деревней, чтобы не привлекать внимания. Зашел с заднего двора. Спрятался за домом, дожидаясь пока Крякин проводит свою гостью. Что вторая чайная пара никакого отношения к Хаустову не имела и иметь не могла, Полина была уверена — Хаустов не пользовался помадой. Так вот…

Он дождался, пока гостья Крякина удалится, позвал хозяина в огород подальше от соседских глаз. А огород был самым тщательнейшим образом огорожен двухметровым дощатым забором. Начал свои торги с Крякиным. Тот, видимо, не согласился, раз погиб. Может, цена его не устроила. Может, благороден был от природы и не хотел лжесвидетельствовать. Факт остается фактом — Крякина Василия Степановича убили! И убили перед самым приходом в дом Полины, потому что она наверняка бы слышала звуки спора или борьбы. Если все так, то получается, что Хаустов не мог не наткнуться на убийцу, когда тот убегал, совершив преступление. А он ни о чем таком даже не обмолвился, ни о каких подозрительных или знакомых лицах.

Что убийца скрылся через заднюю калитку, Полина тоже не сомневалась. Кто же попрется через центральный вход после драки? И одежда в беспорядке, и следы крови могут на ней остаться.

Кстати…

— Сергей! — позвала она его зловещим шепотом, когда они уже вышли за деревню и направлялись к машине.

— Что еще?

Он резко обернулся. И взгляд его Полине не понравился. Злым он был очень. Злым, сосредоточенным и испуганным.

— Сергей, мне кажется, что у вас на брюках кровь! — Полина ткнула пальцем в его правую брючину. — Вот здесь, сзади, ниже колена. И вот здесь, на кармане.

— Черт! — Он суетливо закрутился на месте, пытаясь рассмотреть штанину сзади ниже колена, потом уставился на свой карман, сделался пепельно-серым и со странным нервным смешком произнес: — Теперь ты точно меня в убийцы запишешь, так ведь?!

— Я не прокурор, — проговорила Полина осторожно и полезла в сумочку за мобильным.

Решение позвонить соседке тети Полины возникло из ниоткуда. Страх, что она теперь возможно один на один с самым настоящим убийцей, заставил ее сделать это.

— Тетя Маша, здравствуйте. — Полина с облегчением вздохнула, услыхав в трубке немного ворчливый тенорок старой женщины. — Я по какому поводу звоню…

И Полина вполголоса, чтобы не услыхал ее Хаустов, начала нести такую ахинею, что тетя Маша без конца принялась вздыхать и повторять: «ах, ты боже мой, бедная девочка». А под конец Полина скороговоркой попросила тетю Машу записать номер машины того, кто ее сейчас повезет домой. Так, на всякий случай.

— Кому вы звонили? — Хаустов настороженно замер возле машины.

— Соседке, — не соврала Полина, не уточнила просто, что соседка не ее, а покойной тетки.

— Зачем? — не унимался тот.

— Ну… Она просила позвонить, когда я доберусь до деревни. И просила обязательно позвонить, когда и с кем я поеду обратно.

От собственного виртуозного вранья у нее просто дух захватило. И будто сил прибавилось.

— И ты сказала ей, где и с кем сейчас находишься?! — прошипел Хаустов на такой высокой ноте, что сорвал голос и закашлял надсадно.

— Сказала, а что здесь такого? — прикинулась наивной Полина.

— Господи, Полина! Ну что за… — Хаустов взмахнул руками, выругавшись вполголоса и даже не извинившись. — И вы сказали ей обо мне?!

— Да, а что такого?

Она заморгала недоуменно, а про себя тут же подумала, что не всполошился бы Сергей так, кабы был без греха.

— Совершенная дурочка, — промямлил он с болезненным сочувствием и, сморщив лицо, спросил: — Ты блаженная, я не пойму, или дура, Полина?

— Думайте, как вам угодно! — вспыхнула она и, легонько его потеснив, двинулась мимо машины, потом, замешкавшись, все же проговорила с достоинством: — Ваша трусость, Сергей, не дает вам права опускаться до оскорблений. До оскорблений женщины. Всего доброго!

И она пошла, на подламывающихся ногах, с высоко поднятой головой и выпрямленной спиной, насколько это вообще было возможно при тех высоченных каблуках, на которые она с утра встала.

Сергей догнал ее уже через пару минут. Его рука осторожно коснулась ее локтя. И Хаустов примирительно забормотал:

— Извините меня, Полина. Извините. Я был неправ, груб и бессовестен. И что тыкал вам, простите. Вы вот демонстративно со мной на «вы», хотя и не первый день знакомы… Простите. Я, в самом деле, перепугался. Хотя, бояться мне особо нечего.

— Да? С чего это такая уверенность?

Она благосклонно позволила ему увлечь себя обратно к машине. Будто бы приняла его приглашение проехаться с ним, за извинение. Хотя, видит бог, если бы Хаустов уехал сейчас без нее, она больше двух метров пройти бы уже не смогла. В правую туфлю что-то набилось и больно резало пятку. По икрам кто-то хозяйски елозил: то ли трава, то ли мошкара. Узкий подол платья делал шажки неверными и мелкими. Интересно, сколько бы ей пришлось топать до автобусной остановки, не устыдись Хаустов своего хамства?

— А чего мне бояться? — выдержав благоразумную паузу, продолжил Сергей, уже когда втиснул ее на пассажирское сиденье рядом с собой, закрыл дверь и заблокировал ее к тому же. — Мне бояться нечего. У меня мотива убивать Крякина не было.

— Да ну! А у кого же он был? У меня, что ли?! — Полина развернулась и уставилась на Сергея с неподдельным интересом. — Вот уж для убийства у меня мотива не было и быть не могло. Крякин Василий Степанович был единственным человеком, кто еще мог доказать невиновность моего мужа!

— Это ваша версия, — сказал Хаустов с отвратительным смешком.

— А какая ваша?

— А моя версия такая… — Он так резко прибавил скорость, выехав на трассу с грунтовки, что ее буквально вдавило в сиденье. — Крякин Василий Степанович — последний гвоздь в крышку гроба вашего мужа, дорогая Поли!

— Что вы хотите этим сказать?!

— То, что Крякин — единственный, кто мог знать наверняка, что именно Антон убил Зою Хаустову.

— Нет!!

— Да, дорогая Поли, да! — заторопился Сергей, вдохновленный ее испугом. — Антона обвиняют, но улики-то все косвенные. А вот Крякин мог все видеть. И мог под присягой подтвердить, что именно Антон Панов убил Зою.

— Да, или он мог подтвердить, что кто-то еще в тот вечер был в фирме. Кто-то, кто после Антона был с вашей Зоей.

— По-вашему, это я?! — возмутился Хаустов.

— А по-вашему, это кто?! — Она тоже повысила голос. — Зачем тогда вы здесь?! Зачем?! У меня объективная причина, даже если вы и сочли ее извращенной, но она направлена на спасение моего мужа. Вы сюда кого приехали спасать, Сергей?! Кого?!

Он ей не ответил. Сгорбился за рулем и молчал всю дорогу до ее дома. Даже не попрощался с ней, хотя Полина, невзирая на ссору с ним, соблюла приличия. И как только она выбралась на улицу, тут же стартанул с места, подняв густой пыльный шлейф.

Он так разозлился на себя, на нее, на Крякина этого, оказавшегося мертвым так некстати, что не заметил, не обратил внимания на то, как Полина стоит посреди двора и долгим взглядом провожает его машину. И сурово сведенные ее брови не предостерегли его, и крепко сжатые губы не намекнули ему об опасности. Будь он чуть повнимательнее, непременно уже сегодня сыграл бы на опережение. Уже сегодня заявил бы о случившемся.

Но Хаустов не обладал житейской дальновидностью. В бизнесе — да, тут ему равных не было, тут он просчитывал все наперед. А вот в жизни дальше своего собственного носа не видел. Оттого и любимую женщину в свое время проморгал, и сегодня мимо знакомого отделения милиции проехал.

— Помилуйте, — воскликнул бы он, разве мог я знать, что эта тихоня сразу помчится в милицию?!

Этого Хаустов знать не мог. Он немного успокоился, сочтя, что они с Полиной в одинаково гадкой ситуации. И просто поехал домой, вот и все…

Глава 15

У Воронова сводило судорогой кулаки, с такой силой ему хотелось пустить их в ход. Останавливала разница в возрасте и звании, а то непременно заехал бы Мухину в ухо.

Опять он виноват! Опять он просрал старика, пока мотался по городу, разыскивая его адрес! И почему-то вдруг весь следующий день оказался занятым, будто и не Мухин отсылал его то туда, то сюда. И почему-то потом, уже ночью, не поехал по адресу, который раздобыл ценой таких невероятных усилий!..

Слышал бы кто, под каким густо-ядовитым соусом были поданы эти «невероятные усилия».

Этим Мухин заслужил первый сокрушительный удар по уху, который Воронову хотелось ему нанести…

Яд насыщался, концентрировался, разбухал. А когда Мухин назвал его Стасиком, сострил что-то про тараканье имя, и захихикал при этом, захотелось ударить его вторично.

Этот старый хрен, работающий для огромной жирной галки в отчете, не мог уже ничего! Его хваленая прежде интуиция угасла. Его успехи давно стали редкими, как…Как его рыжая шевелюра на макушке, сквозь которую предательски просвечивала розовая лысина.

— И вот как ты думаешь, Стасик, кто мог убить его, а?!

На его имени рот Мухина опять повело от улыбки, так бы и врезал ему, так бы и врезал.

— Его мог убить… — Он не знал, имеет ли смысл теперь произносить вслух свои соображения, поэтому закончил весьма туманно: — Кто угодно, Александр Викторович.

— Вот как! — Рыжеватые брови Мухина дико заплясали. — И что, прямо никого вообще не подозреваете, коллега?

Вот что за сволочь, мужик, а! То «выкает» ему, то «тыкает», то коллега, то Стасик. Заставить его, что ли, по уставу с собой обращаться? Дать раз отпор, пускай на дисциплинарное взыскание нарвешься, но желания помыкать больше у Мухина не будет. А то распаясался в последнее время, просто беда. Как его дело это задело, прямо личный интерес будто у него в нем прослеживается.

— Конечно, сразу под подозрение попадают те двое, что были в собесе. Но, с другой стороны…

— Ну, ну… — будто бы подбадривал Мухин, но на самом-то деле, снова наверняка язвил.

— Их легко могли опознать по фотороботу, по фотографии. Убийца пойти на такой риск вряд ли мог бы.

— Обычный убийца — да! — удовлетворенно пропел Мухин.

Видимо, у него в мозгах уже все давно сложилось, а сейчас он просто дожидался торжества момента, дожидался очередного промаха Воронова, чтобы подчеркнуть свое над ним превосходство.

— А вот жена, очень сильно любящая и желающая избавить своего мужа от ненужного свидетеля — да. От свидетеля, который своими показаниями не оставит никаких надежд! Который…

— Это вы на Панову Полину намекаете?! — ахнул Воронов.

— А на кого еще? — даже, кажется, обиделся Мухин. — И не намекаю, а говорю вполне открыто.

— Но она же сама пришла к нам с заявлением!

— И что с того? Она же не признаётся, что была в собесе! Значит, и во всем остальном врет!

— А может, она и правда не была там.

— А кто там тогда был-то, а? — Лицо Мухина противно сморщилось. — Кто?

— Выясним, — пробормотал Воронов, и тут же пожалел об этом.

Мухин позеленел просто, начав орать на него во все свое начальствующее горло:

— Так выясняй, мать твою, выясняй! Сколько можно сопли жевать! Сидит тут по ее запазухе глазами стреляет, а дело не с места! Что, слюни пустил оттого, что она к тебе сюда прибежала с заявлением, да?! Да она просто Хаустова испугалась! Сочла, что он тоже прибежит. Вот и опередила на два дня!

— Почему на два?

— Это я к примеру…

Странно, но Хаустов и в самом деле явился к ним через два дня. Они только-только собирались за ним выезжать, как он сам явился, не запылился. И тоже с заявлением. Только он, в отличие от Полины Пановой, в своем заявлении просто констатировал факт насильственной смерти, свидетелями которой они с Пановой, будто бы, явились. Что снова сыграло на руку Мухину.

— Вот видишь! — потрясал он бумагами, возбужденно сверкая глазами на Воронова. — Человек, чье благородство вы, коллега, ставите, под сомнение, пришел сам с заявлением.

— Чего же он так припозднился? Еще час-другой, и поехали бы за ним, — криво ухмыльнулся Воронов, не понимая такой симпатии своего начальства к Сергею Хаустову.

Сам-то он никаких иллюзий насчет благородства Сергея Хаустова не питал, справедливо полагая, что к ним Хаустова пригнал самый обыкновенный страх. Ведь его могли видеть в деревне, могли опознать по фотографии в собесе — что, собственно говоря, и случилось, могла Полина проболтаться, что тоже имело место быть.

Вот господин Хаустов, все просчитав, и поспешил к ним. Правда с задержкой на два дня. А как он негодовал и плевался, узнав от Мухина, что Панова опередила его. И что не просто намекала, а открытым текстом говорила, что подозревает Хаустова в убийстве старика.

— Хорошо, что же тогда получается, Александр Викторович? Что Крякина этого убил кто-то третий? — не стал лезть на рожон Воронов.

Если честно, ему это дело, так же как и Мухину, тоже торчало гвоздем в одном месте. Чем больше становилось ясного, тем сильнее все снова запутывалось. Сидел ведь один подозреваемый в убийстве супругов Хаустовых и тетки собственной жены, все вроде бы сложилось, отправляй дело в суд и…

И тут снова здорово! Еще один труп!

— Почему третий-то?! Почему третий?! — вытаращил на него возмущенные глаза Мухин. — Панова старика приложила, ясно как божий день.

— Но ведь в собесе ее по фотографии не узнали, сказали, что к ним приходила совершенно другая женщина, назвавшись работницей нотариальной конторы.

— И что?! Может, та другая и в самом деле была послана нотариусом. Ты разве проверил все нотариальные конторы города?

Упрек был справедливым. Он проверил только три из пятнадцати официально зарегистрированных. Вроде необходимость отпала, когда эта парочка из Пановой и Хаустова сложилась. И к стыду своему признаться, Воронов ничьих больше фотографий в собес не представлял. Почему? Да все по той же самой причине: у старика кроме Пановой и Хаустова никого больше не было, вот и…

А ведь был кто-то еще, был, хотя Мухин и отмахивается от показаний Пановой, утверждающей про две чайные пары на столе. Почему отмахивается? Да потому, что к моменту приезда на место преступления следственной группы никакой посуды на столе уже не было. И чайные пары стояли в стареньком серванте. Все до единой стояли без следа помады и без единого отпечатка пальцев.

Кому верить?! Во что верить?! Как проверять? Кого сажать?! Панову что ли? Так разве смогла бы она раскроить горло старика таким тяжелым топором? Эксперты по этому поводу очень скептически были настроены. А Мухин прицепился к ней, что хочешь, то и делай.

— Уже сегодня ты должен принести мне отчет, — начал тыкать пальцем в стол Мухин. — Так же ты должен представить сотрудницам собеса фотографии других фигурантов этого дела. Удостовериться, что никто из них не был в собесе! Если это подтверждается, пробиваешь все остальные конторы нотариальные, находишь эту дамочку и…

— Тоже сегодня?!

— Нет, этим завтра с утра можешь заняться. Но в собес уже сегодня, и отчет, коллега, жду отчет! Сколько можно топтаться на одном месте, в конце концов! Пора уже избавляться от этого дела, давно пора!

Глава 16

Сергей ждал ее уже полтора часа. Сидел во дворе в собственной машине, от нетерпения натер о баранку руля ладони, наверное, уже до мозолей, и ждал, ждал, ждал.

Ох, как много ему хотелось сказать этой благовоспитанной сучке! Ох, как во многом обвинить! Грязные, оскорбительные слова рвались из его глотки. И он понимал, что, возможно, незаслуженно станет оскорблять ее, но все равно желал этого. И слов упрека у него скопилось великое множество и в ее адрес, и в адрес ее мужа — Антона Панова, с которым когда-то дружили.

Разве не он помог Антону, когда тот только начинал становиться на ноги? Разве не он доверился ему, приблизив настолько, что у Терехова Ивана Сергеевича зубы сводило от ревности? И не он разве сделал его начальником транспортного, положив неслыханную для этой должности зарплату?

Все он! Все для него — для друга, для Антона!

А что получил взамен?! Что?!

Вероломство и предательство получил Сергей Хаустов от семьи своего друга — Панова Антона.

С Зойкой за его спиной любовь крутил — раз! За одно это в зубы стоило бы дать и за обманутого брата, и за обманутого себя! Он же ведь думал, что Зойка только с ним изменяет Леше. И не чувствовал перед братом особой вины, поскольку она когда-то принадлежала ему — Сергею — по праву.

Зойку же Антон и убил подло — два! За что убил, почему, Сергей этого не знал. Но вряд ли тут дело было только в деньгах. Видимо, их общая желанная женщина допекла Панова своими сволочными игрищами, вот он и не выдержал.

За убитого брата…

Вот тут Хаустов поостерегся бы принимать скоропалительные решения, начав обвинять Антона. Не укладывалось у него в голове: как можно было так быстро все успеть. Убить Алексея после отъезда его жены, быстро вернуться в фирму, чтобы успеть к приезду туда Зои. Как-то не складывалось по времени. Сомнения одолевали, хотя Сергей своими сомнениями ни с кем не делился.

Это были пункты, по которым он вынес приговор своему другу: виновен.

А была еще его жена — милая, кроткая Полина, при взгляде на которую неизменно хотелось послюнявить ладонь и пригладить вихры на макушке. Которая очень красиво двигалась. Которая очень правильно говорила, и казалась при этом такой естественной, совершенно лишенной какой бы то ни было фальши. Которую всем без исключения мужчинам уже после получасового знакомства хотелось взять на руки и нести, нести, нести куда-нибудь подальше от пропитанного насквозь грязью реального нашего мира.

И которая, мать ее ети, просто взяла и сдала его ментам! Вылезла из его машины, покумекала чуть своими куриными бабьими мозгами и, аккуратно постукивая изящными каблучками по асфальту, прямиком направилась в милицию!

Сука! Вероломная, фальшивая сука! Такая же вероломная и лживая, как и ее муженек! Сейчас он ей все скажет! Сейчас…

Он так издергался и истомился от ожидания, что совершенно растерялся и даже поначалу не узнал машину Прохорова. А это была именно его машина, да! И именно Прохоров, а не кто-нибудь из посторонних незаинтересованных ходом расследования лиц, привез «несчастную» одинокую женщину откуда-то с ворохом покупок и, загрузившись ими под самый подбородок, потащил все это добро к ее подъезду.

Что он здесь делает?! С какой целью он тут?! Щебечет, блин, улыбается с незнакомой Хаустову нежностью.

Вот те раз! А куда же подевалась наша меланхолия, господин Прохоров?! Что могло вытеснить из ваших глаз ту смертную скуку, с которой вы день за днем встречали утром и провожали вечером своего босса?

Сергей ведь именно из-за этого и на работу не хотел его брать. Именно из-за этого бесцветного, необъяснимого уныния, изливающегося из Прохоровских глаз липким надоедливым туманом.

А тут, что мы наблюдаем! Мы наблюдаем совсем обратное.

И какой у нас в том интерес?! Что заставило вас, господин Прохоров, виться вокруг одинокой женщины, попавшей теперь в очень щекотливую ситуацию?

Ну, насчет ситуации, сама виновата. Не помчалась бы в милицию, он бы тоже не пошел. Хорошо, знакомые влиятельные люди шепнули, что ему надо там объявиться, пока за ним не приехали.

Так, так, так…

И покупки, что удивляет! Неужели Прохоров в самом деле мотался с Полиной по магазинам и делал покупки?! Да Вера, узнай она, в порошок его сотрет! Она не раз жаловалась Тайке, что Виталика не уговорить блуждать по магазинам. Что он просто беситься начинает, когда видит длинные ряды полок с женской одеждой.

А тут мы наблюдаем совершенно обратное. Пакеты в руках Прохорова солидных фирм, производителей как раз женской одежды. Стало быть…

Стало быть, Виталик решил окрутить Полину, так, что ли, получается? Отсюда такая услужливая предупредительность. И нежность откровенная. И внимание. Верке-то он давно дверь машины не открывает. Разве что при тесте.

Вот это да! Вот это номер! Прохоров запал на Полину!

Нет, он его, конечно, понимал чисто по-мужски. Она была хороша! Она была выше всяких похвал. Но, с другой стороны, эта прекрасная женщина находилась сейчас в эпицентре таких отвратительных событий, что задница господина Прохорова могла задымиться, а репутация могла оказаться подмоченной.

А Вера! Что будет с Верой, когда она узнает?!

Нет, неправильно. Что будет с Прохоровым, когда узнает Вера, вот как это должно звучать!

А ничего не будет с Прохоровым, ничего! Его просто не будет, и точка. Ни Прохорова, ни подобострастной неискренней любви его не будет к Верке. Ничего! Его раскусят, высмеют и выгонят, наплевав на все былые заслуги. Под боевыми подразумевается его мужская кобелиная сила. Верка хвалилась Тайке, а он как-то подслушал.

Верка не простит ему. Ни за что не простит, как бы хорош Прохоров не был. Что она себе мужика, что ли, не найдет, при такой упакованности в материальные блага! Найдет завтра же, стоит пальцами щелкнуть.

А вы, господин Прохоров, о чем думаете, следуя хвостом за Полинкой? На что, собственно говоря, рассчитываете? Что все вам сойдет с рук? Или все гораздо серьезнее и вы место жительства решили поменять? То есть поменять одну обеспеченную женщину на другую? Или все еще гораздо серьезнее, и в Полине Пановой у вас свой преступный интерес? А не вы ли…

Вот это да! А почему нет?! Почему этого скользкого хлыща никто ни разу не взял в расчет, как кандидата на роль возможного убийцы? Он ведь, как никто другой, великолепно подошел по всем параметрам, и алчный интерес у него, как ни у кого, имелся. Ведь если Антон не очень-то на тот момент — три года назад — нуждался в деньгах, то Прохорову они и до сих пор нужны. У него же ничего нет своего. И деньги ему, что тогда, что сейчас не помешали бы. А что касается Зойки…

Сергей вздохнул, вспомнив роковую свою привязанность. Наделала дел, красивая гадина, накрутила. Что жила беспутно, что померла так же.

Могла она и с Прохоровым тоже?! Могла или нет?! Хаустов помрачнел. Не смотря то что ее уже три года как не было в живых, он опять почувствовал укол ревности в сердце. Никогда ни одна женщина не вызывала в нем такого желания единоличного обладания. Никогда! Никто, кроме Зойки! И если Алексею он вроде бы простил, то всем остальным…

Ах ты, сволота! Ах ты, гадина!

Хаустову даже дышать стало трудно, настолько захотелось рвануть Прохорова на себя за галстук. Затянуть узел до такой степени, чтобы глаза у того полезли от страха и удушья из подлых его глазниц. И рвать, рвать из него правду и про его отношения с Зоей, и про его отношения с Полиной.

Еле сумел справиться с собой. Ведь уже дверь машины даже приоткрыл, чтобы бежать в квартиру Пановых и застукать голубков-любовников.

Не успел, хвала небесам, натворить ошибок. Прохоров сам вышел из подъезда. Довольно быстро вышел. Прикинув, Хаустов понял, что ничего там не было и быть не могло, кроме разве что страстного поцелуя на пороге. Но, судя по кислой физиономии Виталика, вряд ли Полина позволила себе такую вольность.

Прохоров сел в машину и уехал, не особо таращась по сторонам. Если бы был повнимательнее, наверняка заметил бы машину Сергея.

Уехал. Все, теперь его очередь. Его очередь для визита к Полине Пановой. Только не будет его визит столь приятен для нее, как визит Прохорова. Потому что не станет Хаустов щебетать с ней и виться вокруг нее. Он ее сейчас просто…

— Вы, Сергей?! — Полина попятилась с порога, открыв дверь. — А я думала, мне показалось, что я заметила вашу машину.

— Не ждали! — хохотнул он, наступая на нее с лестничной клетки. — Конечно, не ждали, Полина! У вас тут такой гость был сейчас!

— Вы про Виталия? — заморгала она невинно. — Да, мы встретились случайно в магазине. Он помог мне донести покупки.

— Обновляете гардероб? — ехидно поинтересовался Хаустов, кивнув в сторону пакетов с покупками. — Очень своевременно, скажу я вам. Пока муж в тюрьме, надо непременно подумать об этом.

— Прекратите, — отмахнулась она устало. — Ни за что не стала бы, если бы не Антон. Он настоял на последнем свидании, чтобы я не замыкалась, не превращалась в монахиню. И чтобы на следующее свидание непременно пришла к нему в чем-то новом. Мне все это… А свидания не дают, Сергей! Вы не знаете, почему?

Ее прекрасные глаза мгновенно наполнились слезами и смотрели на него теперь с такой искренней, неподдельной тоской, что у него внутри все перевернулось.

Нет, он что же, теперь ее еще и жалеть должен?! Она его буквально под статью подвела, а он ее жалеть должен и по плечу похлопывать?! Он здесь не для этого. И верить ей совсем не обязан. Все они притворщицы. Что Зойка, что Полина.

— Думаю, что своим неосторожным скоропалительным заявлением в милицию вы только все испортили, — с надменным холодком обронил Хаустов и пошел без приглашения в кухню. — Я сварю себе кофе?

— Делайте, что хотите, — кивнула она и поплелась следом. — Вы, наверное, ненавидите меня, Сергей. И я вас за это не осуждаю.

— Ой, спасибо! — съерничал он, достал турку и налил в нее воды.

Все в этой квартире было ему знакомо и привычно. Все, кроме беды, которая здесь вдруг поселилась и которая очень болезненно коснулась и его тоже.

— Но вы должны меня понять, должны. — Полина металась за его спиной по кухне, пытаясь поймать его взгляд. — На меня столько всего свалилось! Сначала это преступление, которое совершено было три года назад… Потом эта женщина… Антон ведь любил ее. Вы знали об этом?

— Нет, — буркнул он.

— Вот. И никто, кроме них не знал наверное. Затем тетя Полина. Как вы думаете, Сергей, что я должна была чувствовать, когда в ее убийстве обвинили моего Антона?! Что?!

— Не знаю, — пожал он плечами.

Конечно, представлял приблизительно, каким ударом это для нее явилось, но ведь и его это коснулось.

— Я… — удавленным голосом начала Полина. — Я сейчас впервые говорю об этом вслух. Впервые, как нашла в себе силы не верить, что это он все сделал. Я только вам…

— Спасибо! — снова выплюнул он с сарказмом.

— А, как хотите, но я все равно скажу.

Она угомонилась, наконец, перестав метаться, села к столу и начала говорить с такой болью, что он не хотел, да почувствовал в душе что-то напоминающее сочувствие.

— Я просто несколько дней тоже была мертва, — подвела черту под своим рассказом Полина. — Я перестала существовать.

— Наверное, таким образом вы защитили себя от страшной боли, — предположил Хаустов, подсаживаясь к столу с чашкой крепчайшего кофе.

— Да, наверное, — согласилась Полина. — А когда я очнулась, то начала соображать немного и поняла, что он не мог. Вы его не знаете совсем, Антон не мог, он не такой!

— Я знаю его много больше вас, Полина, — хмыкнул Хаустов, потягивая густой напиток, от которого тут же засаднило горло и заслезились глаза. — И тоже не мог поверить в первое время, но факты — вещь упрямая и… И зачем, черт побери, вы потащились в милицию и написали заявление?! Это подло! Это предательство, если хотите!

— Простите, — кивнула она. — Это не подлость, Сергей. Я, в самом деле подумала, что это вы убили Крякина.

— О, как! А я подумал, что вы! И в милиции кое-кто теперь думает так же. Потому с вас подписку о невыезде взяли. Потому и свидания с Антоном не дают. Погодите, еще и в соседнюю камеру посадят.

Каждое его слово было для нее, как удар хлыста по оголенным хрупким плечам. Он понимал это и продолжал говорить с садистским удовольствием. Ну, нравилось ему делать ей сейчас больно. Мстил он ей: и за вероломство по отношению к нему, и за предательство по отношению к Антону.

— А что у вас с Прохоровым, Полина? — закончил он, нечаянно хлебнул кофейной гущи и поморщился. — Роман решили в отсутствие мужа закрутить?

— Вы в своем уме?! — ахнула она с отвращением, отшатнувшись от стола так далеко, будто на него Хаустов ведро гнусных тварей сейчас вывалил. — О каком романе вы говорите?! Виталий просто…

— Он ничего не делает просто, — перебил ее Хаустов, снова не без наслаждения щелкнув по ее плечам невидимым хлыстом. — Просто что?

— Он помогает мне.

— Помогает в чем? Донести пакеты из магазина или помогает скрасить одиночество?

— Зачем вы так, Сергей?! — Полина поежилась. — Он обещал помочь мне.

— В чем?

— Обещал помочь мне разыскать настоящего убийцу.

Вот это да! Вот это номер! С каких это пор Прохоров — вечно скучающий, вечно неудовлетворенный своей судьбой, которая дико несправедлива к нему, потому что не осыпает его всем и сразу, вдруг заделался волонтером? Да это и не про него рассказ вовсе! Он не будет и не станет ничего делать бескорыстно. Он имеет какую-то цель и…

Да, а какую цель преследует господин Прохоров, предлагая подобную помощь?

— Вы рассказали ему про Крякина? — ахнул Хаустов.

— Да… Не все!

— А что не рассказали?

— Про чашки.

— Про какие чашки?

Хаустов занервничал, сразу смекнув, что про него-то Полина успела растрындеть не только в милиции.

— Про какие чашки вы ему не рассказали?

Сам-то он про них тоже ничего не знал. Ну видел что-то такое на столе, помнил, как Полина вроде держала в руках чашку, но не заострял особо внимания на этом.

— Знаете, когда я зашла в дом, стол был накрыт к чаепитию, — начала она рассказывать. — Две чайные пары хозяин, видимо, а кто же еще, достал из старого серванта. И на одной чашке я заметила след от губной помады.

— И что? Все женщины пользуются губной помадой. Могла к нему зайти соседка? Могла. Мог он угостить ее чаем? Запросто.

— Вы не поняли меня, Сергей, помада была дорогой. И цвет такой… — Полина назвала приблизительный оттенок. — Женщины из деревни вряд ли пользуются такой помадой. Я в том смысле, что вряд ли могут позволить себе такую роскошь.

— И что с того?

Он чуть отвлекся, рассматривая Полину, почти не слушая, что она говорит.

Она не могла не нравиться. Она завораживала, в самом деле. Но совсем не так, как завораживала Зоя.

Зойкина броская красота сбивала с ног, лишала дыхания, губила, подавляла. Желание видеть ее, обладать ею превращалось со временем в зависимость.

А Полина…

Ее красота была очень светлой, нетронутой будто. Она умиляла, тормошила, подгоняла. И видеть ее постоянно хотелось, но при этом хотелось… И он назвал бы ее лучом света, в котором хотелось нежиться и млеть…

— Вы что же, Полина, — насмотревшись на нее вдоволь и совсем пропустив ее слова мимо ушей, начал Хаустов, — в самом деле полагаете, что интерес господина Прохорова сводится к одному лишь дружескому желанию помочь вам в трудный момент?

— А разве не так?

И у нее снова, как у маленькой наивной девочки, недоуменно запорхали ресницы.

И где только Панов откопать сумел такой экземпляр, честное слово?! Неужели и впрямь в ней нет и тени притворства? Неужели и впрямь сохранено в ней и не запятнано искреннее и непорочное женское начало? Обалдеть просто, да верится с трудом.

— Полина, уж извини, но перехожу на «ты»! — не выдержал он, с раздражением фыркнув. — Ты что, совершенная дурочка, да? Или юродивая, что ли, не пойму!

— Почему? — Ее рот обиженно вспух. — Я нормальная. Самая обычная я, Сергей.

— Обычная?! — вскинулся он и рассмеялся громко и зло. — Обычная?! Нормальная?! Нормальные бабы не верят всякой ерунде, которую им вешают на уши. Ну, по молодости, может быть, по глупости. Но потом-то! Потом, когда уже и жизненного опыта набрались, и замужем побывали… И дерьма всякого ложками нахлебались, как вот ты! Потом-то верить в непорочное зачатие никто не обязывает, Полина!

— А при чем тут?..

Она растерялась. Видно было, что она растерялась под напором его злости и очень нехороших, гадких слов. И не понимала ровным счетом ничего. То есть не понимала его намеков. Или не хотела понимать.

— А при том, что Прохоров не помогать тебе хочет, а просто-напросто уложить тебя в койку! И теперь, когда Антон сидит, для него зеленый свет зажегся. Если только его интерес не вызван чем-то еще.

— Ах, вон вы о чем! — вспыхнула Полина. — Вот почему вы, Сергей, считаете меня слабоумной. Теперь понятно… И вот что я вам на это хочу ответить…

И следующие минут двадцать Хаустов слушал ее, открыв рот, и в завершение готов был аплодировать. И поверил даже в искренность ее, когда она, мило гневаясь, восклицала:

— Почему я должна обрастать мужскими пороками, как щетиной, Сергей?! Почему?! Многим женщинам нравится алкоголь и табак, а я не желаю пить и курить только потому, что это совершенно в духе времени. Да, это немодно, быть такой, как я. Ну и что?! Я не хочу принимать дружескую подлость за норму отношений лишь потому, что это так нужно теперь. Нужно, чтобы выжить, чтобы удержаться на плаву. У меня совершенно иные ценности, меня это вполне устраивает. Это устраивает моего мужа. Он именно это и любит во мне. Почему, скажите, я должна быть другой?! Быть опытной, искушенной, предугадывать, выверять каждый шаг? Меня не этому учили!

— А чему? — сумел он вставить.

— Меня учили не быть фальшивой! — выпалила она и добавила с горечью: — Тому проявлению чувств меня учили, которое сейчас не в чести.

И она замолчала, уставив глаза в стол.

Ему бы и восхититься такой нравственной планке, да подлым подвохом сидел в душе ее визит в милицию. Обижался он на нее за это и ничего не мог с собой поделать.

А она ведь и правда, побежав туда, думала, что поступает хорошо и правильно. И ничего подлого наверняка в ее порыве не было. Лишь желание защитить Антона, да еще желание избежать новых возможных жертв.

Он же страшен на самом деле — не пойманный до сих пор убийца, и она это понимала. Очень страшен и беспощаден. Жаль вот только, что она приняла Хаустова за него, очень жаль.

— Ладно. Мне пора, — проговорил Сергей, выбираясь из-за стола.

Ополоснул свою чашку, невзирая на ее протест. Поставил ее на место. Вытер руки вафельным полотенцем и, глядя Полине в макушку, та так и сидела, не поднимая глаз, проговорил:

— Извини меня, Полина. Извини за резкость, грубость. Но ты и правда ведешь себя порой, как…

— Юродивая, я помню, вы уже говорили, — перебила она его, подняв на него смятенный взгляд. — Тетка частенько заводила разговор о монастыре. Считала, что мне тяжело жить в миру. Считала, что место мое в келье. Но все дело в том, что это не мне тяжело с вами. А вам со мной! Почему? Почему я терпимо отношусь ко всему тому, что не приемлю. Стараюсь не обращать внимания, не заострять. А вы нет?! Вот вы тут говорили про Виталия… Может быть, в глубине души что-то и подсказывало мне, что его интерес ко мне не вызван одной лишь дружбой и в нем присутствует что-то истинно мужское, но… Но я не пыталась оскорбить его своими подозрениями. Вдруг они ошибочны? Вдруг неправильны? Вдруг это мое зарвавшееся самомнение, а у человека ничего такого и в мыслях не было. Как тогда быть?..

И правда святая, думал Хаустов, спускаясь в лифте. Либо святая, либо дура законченная, раз думает, что Прохоров видит в ней лишь подружку.

А, да ладно. Пускай каждый живет, как хочет. Только бы не создавали ему — Хаустову — проблем лишних своей высокой нравственностью и не пытались искренностью своих порывов потопить его, спасая кого-то еще. Кстати, а что это она там о чашке в помаде говорила? Кто же еще мог побывать в гостях у Крякина до них? Что за женщина, которая пользуется дорогой помадой?..

Глава 17

Прохоров лежал, глядел в сверкающую глянцем потолочную поверхность и лениво размышлял. Потом нехотя повернулся на бок, пошире распахнул глаза. Верка в обычной своей манере спала на спине, широко раскинув руки, разметав волосы по подушкам и вздернув вверх капризный подбородок. Странно, но вчера она легла спать в пижаме. Сначала истерила часа полтора, обзывала его сволочью. Затем вдруг оделась, и это на ночь-то, когда белым днем носилась по квартире голышом, и спать легла, отодвинувшись от него на самый край кровати.

А ему не до Веркиного настроения вчера было. У него самого голова трещала от общения с Тайкой Хаустовой. Где тут было вдаваться в эмоциональные перепады своей собственной супруги.

Нет, главное, пару недель назад начала с отдыхом к нему приставать. Давай, мол, махнем куда-нибудь. Плевать, мол, на следствие. Отец, мол, все уладит. Никто препятствий чинить не станет и все такое.

Виталий не стал отказываться. Поваляться на белом песочке никогда был не против. Отдыхать, опять же, — не работать. Да и с Полиной все чего-то застопорилось. Та либо не понимала его, ставших уже откровенными, намеков, либо делала вид, что не хочет понимать, а давить на нее он опасался. Спугнет птичку с ветки, тогда все усилия напрасны. Ничего, время терпит. Антоха сидит, и сидеть теперь будет долго. Никуда Полина от него, Виталия, не денется. А жену обижать не следовало. Да и к морю он ездить очень любил.

Короче, согласие на отдых он Верке выдал. Скрепил договоренность затянувшимся поцелуем. Доказал свое желание быть с ней везде и всегда…

И тут буквально позавчера, прекратив носиться по магазинам и скупать всю пляжную дребедень — шорты, майки, купальники, шляпки, которые потом распихает по комиссионкам, Верка вдруг затихла. Ходила вечером по дому мрачная, на вопросы его не отвечала, на шутки не реагировала, к откровенным заигрываниям с его стороны оставалась равнодушной. Он озадачился минут на десять, затем забыл.

А вчера случилась истерика. Нет, сначала случился звонок телефонный. Виталий подошел к телефону. Звонил мужчина. Попросил Веру. Он пригласил. Та схватила трубку, вякнула в развязной своей манере:

— Слуша-аю!

Брякнулась на диван, высоко задрав ноги и не заботясь совершенно, что голышом. Снова повторила: слушаю. И потом вдруг…

Она резко села. Побледнела, забормотала что-то, чего Виталий разобрать не смог. Он вышел из гостиной, а любопытничать, вернувшись, было как-то не очень. Затем Верка разговор закончила. Побродила тенью по квартире с полчаса, а потом начала голосить.

— Сволочь! Гадина! Все из-за тебя! Ты во всем виноват, скотина!.. Сколько я для тебя старалась, все напрасно! Этот подонок… Он всю мою жизнь искалечит, да!!

В чем конкретно она его обвиняет, Виталий так и не понял. Струхнул поначалу, подумал, что Тайка его сдала. Разговор-то у него двумя часами раньше очень интересный с той состоялся. Но нет, не подтвердилось. Про Полину Верка не заикнулась даже, все каким-то неопределенным и размытым было в ее истерике. Да и звонил ей мужчина. Голос Прохоров не узнал.

Потом жена оделась(!), легла спать, и теперь старательно делала вид, что спит, хотя проснулась, кажется, и его сумела разбудить своими протяжными глубокими вздохами.

Что же ее так опечалило, интересно? Проснулась непривычно рано, вздыхает. Чудно! Непохоже на избалованную Верку. Может, в историю какую вляпалась, осатанев от безделья? А что? Запросто! Пару месяцев назад под дурью домой завалила, все ныла, чтобы он папе не рассказывал. А ему надо?

Может, с дурью этой спалилась где? Вот еще не хватало проблем.

— Вер, что не спишь-то? — Прохоров протянул руку к ее плечу, погладил осторожно гладкую смуглую кожу. — Что стряслось, малыш?

Она напряглась, но руки его не сбросила. И снова вздохнула.

— Ну! Ну чего ты, Верунь? — Виталий просунул руку ей под спину и подтащил к себе ближе. — Вчера плакала. Сегодня вздыхаешь. Расскажешь мужу или нет, что стряслось?

— Ничего, — прошептала она хрипло и всхлипнула. — Ничего такого, что могло бы навредить тебе.

— То есть? — Он полез ее целовать, но получил неожиданный отпор. — Ну, чего ты опять? Что стряслось, можешь рассказать? Малыш мне сейчас все расскажет, а папочка ее пожалеет и поможет, а?

Ни жалеть, ни тем более помогать ей он не собирался. Папаша у нее влиятельный для таких целей имелся, вот пусть и расстарается. Любопытство раздирало: с чего это супруга так непривычно себя ведет, и стала одеваться даже на ночь. Причина должна быть более чем объективной.

— Вера! Я, кажется, понял, — ахнул Прохоров от неожиданной догадки. — Ты что, изменила мне, да?! Изменила, и теперь тот подонок начал тебя шантажировать?! Он требует от тебя денег, иначе расскажет мне…

— Идиот! — фыркнула она, вырываясь из его рук и спрыгивая с кровати. — С чего это мне пугаться подобного шантажа? От тебя не убудет, коли разок-другой тебе рога наставлю!

— О, как! — воскликнул Виталий, немного уязвленный.

Про сволочную порочную натуру своей супруги он знал и иллюзий никаких не питал на этот счет. Потому, наверное, и к Полине его так тянуло: новым, ни на что непохожим и волнующим все было в ней. А тут…

Но все равно задело немного. И он даже попытался изобразить обиду. На что жена моментально отреагировала, заржав отвратительно громко и грубо.

— Хватит, Прохоров! Хватит!

— Что хватит? Обнаглела совершенно, — дул он губы, надевая домашние штаны и майку. — Уже при живом муже не стесняешься… Такие вещи говоришь.

— Я говорю правду, Прохоров. Циничную, грубую, но правду, — отрезала Верка, схватила сигареты с тумбочки, закурила и пошла размахивать руками, осыпая пеплом дорогой ковер. — Думаешь, я такая наивная дура и не знаю о тебе ничего!

— А что ты обо мне знаешь? — чуть тише воскликнул Прохоров, а внутри у него все тут же трусливо напряглось. — Что обо мне можно знать? Я чист!

— Расскажи это Полинке Пановой! — взвизгнула очередной волной смеха Вера.

— А при чем тут она! — попытался возмутиться Виталий, но голос подвел его, дрогнув предательски.

— А при том, что она, может, и поверит тебе, поскольку дура наивная! Я сначала думала, что притворяется она, корчит из себя святошу. Но нет, она на самом деле такая. Видит мир сквозь розовые стекла, и это ее вполне устраивает. И знаешь, я ей в чем-то завидую.

— В чем же? — неожиданно заинтересовался Прохоров.

Чтобы Верка кому-то завидовала, тем более Полине! Это было что-то новенькое. Верка же была самая лучшая. Самая красивая, самая удачливая и ничем не обремененная. Кто мог с ней тягаться, чтобы возбудить зависть?

— Ей легче нас всех живется, Витальча!

— Да ну! Ей, легче?!

Он, честно, не понимал, и считал Полину самой ранимой из всех знакомых ему женщин. Самой неподготовленной к ударам судьбы, и оттого самой уязвимой.

— Легче, легче, не ухмыляйся, Витальча! — Вера с шумом выдохнула дым. — Она парит надо всем тем, что называется нашим говенным миром. Она не способна замараться, она никогда не коснется его — этого житейского дерьма. Знаешь почему? Да потому, что она его не замечает! Она, повторяю, выше этого! Как можно погрязнуть в том, чего не видишь?.. Она не алчная, не злая, она просто любит своего Антошу и делает все, чтобы ему помочь. Странно, да?

— Что же тут странного? — с кислой миной поинтересовался Прохоров.

Упоминание о Полининой любви к мужу задело его даже сильнее, чем вероятность адюльтера с Веркиной стороны.

— Он же подозревается в убийстве ее тетки! Все факты свидетельствуют, что именно Панов убил ее единственную тетку. А она вместо того, чтобы осыпать его проклятиями, обивает пороги СИЗО и пироги печет ему.

— Ну… Наверное, она просто не верит, что он это сделал.

— Какой догадливый! — Вера даже дымом поперхнулась. — А не верит, потому что любит до посинения! Потому и боги на ее стороне, помогают ей.

— Почему? — не сразу понял Виталий, с тоской полазив по пустым кастрюлям в кухне, жрать на завтрак опять было нечего.

— Потому что она пытается спасти своего мужа из-за того, что любит и верит ему. — Верка оглядела его хмуро и обронила странную фразу: — А когда пытается кто-то кого-то спасти из других каких соображений, то все идет не так.

У Прохорова просто уши встали торчком. Он и про голод свой утренний позабыл, сразу решив, что позавтракает привычно в ресторане. И про досаду, вызванную воспетой Веркой любовью Полины к Антону.

В этой фразе ее, выпрыгнувшей из прокуренного, не вычищенного с утра рта, крылся, возможно, смысл ее вчерашней истерики. Так кому это она хотела помочь, интересно?

— Тебе, придурку, кому же еще. — еле выпихнула из себя Вера с клубами дыма. — Хотела помочь тебе…

— Так из каких соображений ты помочь мне хотела и в чем? — напомнил он ей, усаживаясь напротив с чашкой кофе и черствым куском бисквита.

— Я совершила самую большую в своей жизни ошибку, Витальча. — пожаловалась ему Вера с противным хныканьем. — Я хотела удостовериться в твоей невиновности, поехала туда и…

— Давай-ка все по порядку, — переполошился он, услыхав про свою какую-то невиновность. — Куда ты поехала? С какой целью? В чем ты хотела убедиться?

Оказывается, его бездельница жена неделей раньше была в гостях у папаши своего за городом. Там они долго разговаривал, пили кофе, жрали свежие миндальные пирожные, которые домработница Тереховых готовить была мастерица. И под кофе с пирожными папа сообщил дочке, что если у Панова и есть шанс выкрутиться, то он только в том, чтобы найти возможного свидетеля. Свидетеля, который мог бы подтвердить, что после отъезда Антона с фирмы Зоя Хаустова была жива. Либо, если этот свидетель не видел ее, то, возможно, видел кого-то еще, кто после отъезда Панова приезжал в фирму. И вид у папы при этом сделался такой загадочный, что дочка, поерзав крепкой попкой по креслу, решила, что тому что-то известно. Может, охранники под страшным секретом сообщили своему истинному хозяину, может, еще как, но отец каким-то образом что-то узнал.

— А тебе он ничего не сказал? — Прохоров слушал жену с открытым ртом.

— Мне?! Скажешь тоже! Я для него до сих пор маленькая глупая девочка!..

Только глупая маленькая девочка оказалась куда умнее, чем сложилось в представлении многих. Она поехала в фирму, будто бы к мужу, хотя знала, что тот на административном совете пробудет весь день. Взяла коробку конфет, подвалила к секретарше Прохорова, проболтала с ней часа полтора, узнала от нее, какая фирма строительная занималась ремонтными работами три года назад в гараже, и тут же помчалась в эту фирму. Там ее пылу суждено было немного потухнуть. Оказалось, что бригадир строителей, на которого у нее была вся надежда, давно не работает. Но ее снабдили его домашним адресом.

Там приняли Веру в штыки. То ли вид ее развязный им не понравился, то ли потому что она была уже второй по счету женщиной, которая к ним явилась с аналогичной просьбой.

— А кто была первая?! — Виталию аж дыхание перехватило, настолько его увлек этот рассказ.

— А я знаю! — Верка покрутила пальцем у виска. — Совсем, что ли! Кто мне скажет-то? Да мне это и не особенно важно было. Я просто взяла и отправилась прямиком в собес.

— А туда зачем?

— Как зачем? Пенсию мужик получает? Получает. Ее по месту его жительства отправляют или куда?

— А-аа, ну ты голова, Вер, — не хотел, да признал Прохоров, и тут же решил подлизаться: — За что и люблю!

— Ну, а ты думал! — Лесть ей понравилась, и она продолжила рассказ.

В собесе ее адресом снабдили без особого напряжения с ее стороны. Маленькая ложь, и все — адресок в кармане. Что показалось странным, так это то, что никто у нее даже документов не спросил. Достаточно оказалось приветливой улыбки и шоколадного торта.

— Короче, приехала я в эту деревню. Нашла старика. Мы с ним даже чай попили. И он провожать меня до ворот вышел. Милый такой старикашка. Очень умный, наблюдательный, приветливый. А потом…

— Что потом?!

Прохоров вытянулся струной в ее сторону.

— А потом мне звонит какой-то мудак, представляется следователем Вороновым и приглашает для беседы в милицию. Сегодня к одиннадцати я должна быть там, представляешь! — Вера снова захныкала. — Без адвоката не пойду, Витальча! Отцу, что ли, позвонить, а?

— Не надо отцу, с ума сошла! — суеверно замахал он на нее руками. — Сейчас позвоню нашему юристу, он тебя сопроводит. Грамотный парень. Папаше твоему только повод дай, начнет, заведется месяца на три. И я получу ни за что.

— А ты тут при чем?!

— Как при чем? Как при чем? Скажет, бабу дома удержать не можешь, она у тебя таскается, хрен знает где, раз. А потом вспомнит, что ты из-за меня к этому старику поехала. Кстати, а в какой связи следователь-то звонил? Разве тебе нельзя было в деревню съездить? Не понятно.

— Не понятно ему, — вздохнула Вера с горечью. — Помер дед-то, понятно! Тем же днем, что я к нему ездила, и помер.

— Да ты что?! — Прохоров аж голову в плечи вжал. — Как помер? От чего? Инсульт?

— Если бы… — Вера рванула к газовой плите, сунула нос в пустую турку, проворчала, что он один опять все выхлестал, и только потом, не поворачиваясь, с ужасом произнесла: — Топором ему, Витальча, кто-то горло вскрыл, вот так-то!

— А-аа… А ты-то тут при чем?! На тебя-то как вышли?!

— Тетки из собеса опознали меня по фотографии. Все следователю рассказали, что я назвалась сотрудницей нотариальной конторы. Про торт только сучки забыли сказать! И про то, что преступную халатность проявили, не спросив у меня документов, удостоверяющих личность… Но их за это не посадят, а вот у меня могут быть неприятности.

— Так, так, так… Как же теперь… Что же делать-то… — забормотал Прохоров, молниеносно проворачивая в голове варианты возможных последствий.

Что он может выиграть, если Верку посадят, и что может потерять в этом же случае, а?

Проигрыш невелик, если дед не успел ей ничего сообщить такого. Как раз наоборот, если ее посадят, он останется совершенно один и в квартире, и в машине. Станет сам вершить свою судьбу без ее ежедневного назойливого бесполезного присутствия. Не перед кем будет отчитываться, некого побаиваться. Папа ее…

А что папа? Что папа? Тот только будет заинтересован в том, чтобы Прохоров дождался свою жену-арестантку. Возможно, станет баловать его, умасливать, чтобы он не развелся с Верой раньше времени и не побоялся клейма «мужа уголовницы».

Но возможны также и подвохи со стороны главы благородного семейства.

Что помешает ему вплести в дело об убийстве старика имя своего зятя? Возьмет и наплетет с три короба, мол, дочка поехала узнать то-то и то-то, а зять, перепугавшись, взял и убил старика. А перепугаться он, мол, мог только в том случае, если был замешан в убийстве Зои Хаустовой.

О-ооо, как дело-то можно повернуть! Как можно его переиначить-то…

— Вер, а что хоть дед-то тебе перед смертью успел сказать? Ты же не для того, чтобы чай с ним попить, туда поехала? Сказал что или нет?

— Тебе-то что! — фыркнула жена, скроив такую противно-загадочную физиономию, что так бы и дал по ней ладонью.

— Как это мне что! Мою жену вызывает следователь!..

— Моего мужа тоже вызывали, — перебила она его ядовито.

— Нет, Вер, это не разговор у нас с тобой получается.

Ему надо было во что бы то ни стало вытянуть из нее правду. Вытрясти, выбить, наконец, но знать он должен.

— А вот хрен тебе! — Ее изящный кукиш завис у него перед глазами, поворачиваясь то влево, то вправо. — Эта информация громадных денег стоит. Чтобы я тебе ее за просто так выдала?! Нет уж. Единственное, в чем могу тебя успокоить, так это то, что ты в этом деле ну никак не запятнал себя. Никто и нигде тебя не видел, Витальча. Можешь успокоиться.

И сорвавшись со стула, Верка помчалась в ванную, на ходу срывая с себя ночную пижаму.

Вот сука, думал Прохоров, глядя с досадой ей вслед. Отвратительная мелкая сука. Теперь еще вздумает шантажом денег себе заработать, идиотка! Не просто же так она про дорогостоящую информацию разговор завела? Не просто так. Значит, сложился уже у нее в ее тупой бабьей башке какой-то план по выуживанию денег с того, кто приезжал все же в фирму в тот вечер, когда была убита Зоя.

Кто это может быть?! Кто?!

Кто-то серьезный и страшный, который ни перед чем не остановится, чтобы обезопасить себя. Она хоть — эта глупая голозадая его жена — понимает, с кем собралась играть в игру под названием шантаж? Понимает, что может пополнить список жертв?

А, да черт с ней! Прохоров с досадой махнул рукой, обводя взглядом дорогущую просторную кухню. В любом случае, он станет владеть этим, случись что с Веркой. Завещания она не оставляла. Все в приметы верила. Говорила, что если завещание составить, то смерть так и станет ходить за ней по пятам. Папа ее поначалу не поддержал, но потом смирился с мракобесием своей дочурки.

А ему — Виталию — что теперь остается делать? Только ждать. Ждать любого исхода этой жуткой истории. Либо Верку посадят, либо убьют, третьего не дано при ее мозгах. Отца она, который сумел бы ее обезопасить, впутывать пока не станет из боязни оказаться под замком в его подвале.

Остается только ждать. В любом случае он не окажется проигравшим. Нет, одно все же его печалило — Антон Панов как-то очень непроизвольно перекочевывал из разряда подозреваемых в разряд пострадавших. А значит, мог в скором времени оказаться дома. И Полины стройный силуэт для Прохорова так и останется предметом несбыточной вожделенной мечты.

Что можно было предпринять в таком случае?

Он почесал затылок, нахмурившись.

Предпринять можно только одно — поспешить!..

Глава 18

Напрасно он выбрался из дома на улицу с ноутбуком. Не подумал, решив укрыться в беседке от хлопающих дверей и визгливой брани Тайки, что здесь может быть так душно.

Сергей раздраженно закрыл крышку компьютера, откинулся на спинку мягкого кресла и далеко вперед вытянул ноги. Взгляд, поблуждав по безобразно выкошенному, плешинами, газону, сместился на соседний дом.

Молодое загорелое тело соседки все утро маячило на балконе.

Ах, кабы не гнет чужих проблем, да не дурацкие обязательства, продиктованные дружбой, рванул бы сейчас с Маруськой куда-нибудь на побережье. Понежился бы с ней в теплых ласковых волнах, послав все к чертовой матери. И Тайку с ее отвратительной манерой брюзжать по любому поводу. И преступление трехгодичной давности, которое все давно успели оплакать и немного даже подзабыть. И Антона Панова с его женой, кажущейся не от мира сего на первый взгляд, а на второй — вроде уже и ничего, вроде уже и нормальной вполне кажущейся, правильной и хорошей.

Только вот если без брюзжания супружеского он вполне недельку мог бы обойтись и ничего не потерять при этом, и погибшие три года назад брат его с женой тоже в случае его отъезда не воскресли бы, то просто взять и забить на друга своего и его жену, Хаустов никак не мог.

Третий день боролся с искушением наплевать, бросить, не думать, не волноваться. Не получалось! Ни черта не получалось! Маета какая-то сидела в сердце занозой, хоть волком вой. Сдуру попытался Тайке пожаловаться, думал в союзники ее заполучить. Что тут началось!

— Дурак совсем, да?! — верещала она, колыхая громадным животом. — Ты о детях подумал?! О своих детях! Панова ему жалко! Панов сидит ни за что! Он должен был башкой своей думать, когда с замужней бабой шашни крутил! Нашел приключений на одно место, пускай теперь на нем и сидит!.. А Полину с какой стати жалеть взялся?!

— Она совсем одна, Тая, — начал тогда Хаустов неуверенно, хотя уже и пожалел, что затеял этот разговор с женой. — Ей тяжело одной.

— Одна?! Полина одна?! — Бледно-голубые глаза недоуменно вытаращились на него. — Бедная овечка, скажите пожалуйста! А что эта бедная овечка на тебя заявила, как на убийцу бригадира, это как ты расцениваешь?!

— Она не могла иначе, Тая. Она в самом деле думала, что это я убил. Сама посуди, как все странно выглядело. Я…

— Я слышала все, и слышать больше не желаю, — оборвала его жена в бешенстве, успевая переворачивать оладьи в сковороде с таким рвением, что забрызгала маслом весь пол возле плиты. — Она побежала мужа своего спасать, ценой свободы моего мужа! Хитрая гадина. Одна она! Как бы не так!

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что Прохоров на нее глаз положил.

— А-аа, это я знаю, — сразу успокоился Хаустов.

Почему-то грязные слова в адрес Полины его сильно стали задевать. И совсем не потому, что считал ее прекрасной женщиной и виды на нее имел. А потому, что коробила его эта отвратительная неправда. И за Антоху было обидно. Он там сидит ни за что. Возможно, только за то, что решил переспать с Зойкой не в том месте и не в то время. Так вот он там парится ни за что, а имя его жены тут полощет всяк, кому не лень.

Обидно! И за Антона обидно, и за Полину. И так это Хаустова задевало, будто при нем кто-то пытался имя его собственной дочери осквернить. И хотя дочери у него не было, а Полина ему была чужой, но ощущение, что чувство должно быть именно таким, не покидало его.

— Ну, возьми ее под свое покровительство, — фыркнула напоследок Тая с отвращением. — Мало Прохорова, ты еще защити малышку.

— Что ты пристала к Прохорову, я не пойму! То, что он слюни пускает, еще не говорит, что Полина…

— Твоя Полина падет, как нечего делать, — перебила его Тая и запустила деревянную лопатку, которой переворачивала оладьи, в раковину. — У него намерения очень серьезные. Более чем!

— Ты-то откуда знаешь?

— Оттуда, что он приезжал ко мне, — огрызнулась Тая и непонятно с чего покраснела. — Уговаривал, шантажировал, паскуда.

— Он?! Тебя?! — возмутился Сергей.

Хоть и давно уже остыли всякие чувства у него к Тае, но женой она ему быть не перестала. Стало быть, никто не смел! И Прохоров не смел ни уговаривать, ни тем более шантажировать.

— Рассказывай! — потребовал Сергей.

Она и рассказала. А он и обомлел.

Оказывается, порочная змеища Зойка стреляла своим жалом не только по мужским сердцам и ширинкам. Она еще и до женщин добиралась время от времени. Просто так — от скуки.

Однажды, устроив девичник в их же — Хаустовых — загородном доме, она подпоила Таю и уговорила ту устроить фотосессию обнаженки. Та, плохо соображая на тот момент, пошла на поводу у Зойки и долго потом проклинала себя за слабость. Змеища оказалась весьма изобретательной в плане морального прессинга и очень часто заставляла Таю устраивать ей алиби, когда она…

— И с Прохоровым, между прочим, тоже, — с виноватой ноткой в голосе продолжила рассказывать Хаустову жена. — И взяла, стерва, и рассказала ему, как мы с ней здесь перед камерой позировали.

— И он с этим приехал тебя на понт брать! — взбесился Сергей, готовый на этот момент просто взять и сломать Виталику шею.

— Ну да.

— А что взамен хотел?

Тайку Прохоров хотеть никак не мог, решил Хаустов, внимательно оглядев расплывшееся тело супруги. Что тогда?

— Просил, чтобы я Полине не рассказывала про его роман с Зойкой. Умолял просто, между строк намекая поначалу, что все, мол, мы не без греха. А потом уже в открытую начал угрожать, что тебе расскажет.

— Подонок, — с брезгливой миной обронил Хаустов.

А про себя тут же подумал, что Прохоров мог бы и не стараться — устраивать сцену своей жене Тайке теперь он бы ни за что не стал.

Все исчезло, утонуло, подернулось осклизлой ряской, как в затхлом водоеме. И никакого чувственного всплеска на неподвижной поверхности уже давно не наблюдалось. Никакой даже мало-мальски заметной ряби. Тихо все, безнадежно с годами затухло.

— И что же, ты ему пообещала Полине не рассказывать о том, какой он мудак? Пообещала закрыть глаза на его художества?

— Мне, между прочим, по барабану, с кем он спит. А о ее нравственности я и вовсе не обязана печься. У нее муж есть. Да ты теперь, оказывается, в заступниках.

— А Вера?

— А что Вера?

— А как же Вера? Ты же с ней дружишь! Ее тебе не жалко?

— А с какой стати мне ее жалеть? — Блеклые глаза жены смотрели на него с откровенным недоумением. — Сама она не переживает по поводу: с кем ей изменяет ее муж, а я стану?

— А почему она не переживает? — внезапно заинтересовался Хаустов, который справедливо полагал, что любой на ее месте переживать должен.

— Да потому, что сама не без греха. И к тому же прекрасно знает, что Виталик никуда от нее не денется. Он прочно и навсегда привязан к ней не только супружескими узами, но и материальными благами.

Его-то что возле Таи держит, с неожиданной ненавистью подумалось в тот момент Хаустову. Он-то чего ради терпит ее подле себя?! Никакой зависимости и…

И, кажется, он уже долго и основательно думал над этим, да так ни к чему и не пришел. К тому же ему не довелось встретить в своей жизни такую женщину, как Полина Панова. Вот ради такой он… может быть начал бы все с нуля. Пока не встретил. А ради такой, как соседская Маруська, не стоит даже и пытаться. Она ведь и от него устанет через полгода-год, а то и раньше. И высмотрит себе еще одного соседа на роль любовника. И так же вот станет перед его голодными глазами оголенное загорелое тело демонстрировать.

Нет, потерпит пока…

Хаустов глянул на солнечный след, подкрадывающийся к его ногам, чуть двинул кресло, пытаясь спрятаться. Но тут же начало печь в затылок. И снова накатило раздражение на жену. Ведь хотелось ему совсем другую беседку приобрести. Готовую, прекрасно сконструированную, куда в любое время суток солнце не добиралось из-за широкого козырька.

Так нет! Настырная баба пригласила строителей. Будто бы мастеров-краснодеревщиков. Построили! С виду вроде и неплохо смотрелось деревянное ажурное строение, но толку от такой беседки в жаркий полдень! Куда кресло не поставь, куда не передвинь, везде твою плоть солнце тут же в запеканку превратить готово. А ведь хотел поработать, удрав из дома от Тайки подальше, да еще…

Да еще от Алины, если честно, которая в последнее время вела себя очень странно. Кроткая прежде домработница, вдруг принялась забрасывать его непонятными страстными взглядами, томно вздыхать, если оказывалась рядом. Может, и не страстными были ее взгляды, тут же спешил оправдать домработницу Хаустов, но очень уж многозначительными казались они ему. А что кроме страсти могла еще питать к нему молодая одинокая женщина, живя с ним бок о бок? Вся ее личная жизнь сводилась к тому, чтобы обстирывать его семью, воспитывать его пацанов, готовить на них. На себя у нее времени вовсе не оставалось. А пора было давно и мужа, и детей иметь. И тут Хаустов — молодой, привлекательный — перед глазами постоянно. Может, она и правда в него влюбилась. С чего ей тогда вести себя так странно?! Может, спросить напрямую?

Сергей заворочался в мягком кресле, пытаясь удрать об солнца, обжигающим сегментом накрывшим теперь его левое плечо. Тут же поймал на себе очередной взгляд Алины, пущенный от бельевых веревок через изуродованный газон в беседку. Хотел было поразмыслить над этим, да так некстати из дома выплыла Тайка.

— Сергей, тебя к телефону, — зычно заорала она с порога, будто преодоление пятиметрового пространства от дома до беседки было для нее невероятным расстоянием.

— Кто? — отозвался он с неохотой.

Гробить свой выходной, такой редкий и такой желанный, пускай даже рядом с нежеланной женщиной, он не желал.

— Терехов! — с благоговейным трепетом проорала Тая, приложив трубку к груди, чтобы абонент ее не слышал. — Иди скорее! Кажется, там что-то случилось!

Случилось?! Опять случилось?! Да когда же перестанет что-то случаться? Когда наступит конец плохим известиям?! Он уже устал бояться всяких страшных новостей. Устал…

— Да, Иван Сергеевич, слушаю вас, — уважительно проговорил Хаустов, добежав до жены и вырвав у нее из рук трубку.

К Терехову он относился если не с благоговением, то с тем уважением, с каким обычно относятся к коварным и сильным хищникам. Он не любил его никогда, нет. Но всегда уважал за мощь и достойное соперничество. Сергей подозревал, что Иван Сергеевич испытывает к нему чувства сродни его. Любить не любит, но уважать и считаться был вынужден.

— Беда, Сережа, беда! — Странный, незнакомый голос, даже отдаленно не напоминающий голос Терехова, раздался в телефонной трубке.

— Иван Сергеевич, это вы? — решил уточнить Хаустов.

— Я… — подтвердил тот, и снова не был узнан. — Беда у меня, Сережа, беда! Приезжай, ты мне нужен!

— Да что случилось?! Иван Сергеевич, не томите, что?!

Отвратительный ползучий холодок прошелся под ребрами, ткнул в сердце тупой бездушной мордой, и тут же свил себе гнездо в глотке, взяв под контроль его дыхание.

— Вера… Моя девочка… Верочка моя…

Старик, которого никогда прежде Хаустов не осмелился бы так назвать, заплакал глухо и надсадно.

— Что с Верой, Иван Сергеевич? — спросил Сергей с настойчивостью, а про себя подумал, что мог бы и не спрашивать, очевидно же, что беда случилась. — Она?.. Она жива?!

— Нет, Сережа! — ответил Терехов с трудом минуты через три. — Нет ее больше. Так глупо, так… Так отвратительно гадко и глупо погибнуть! Приезжай, ты мне нужен…

Он стоял потом неизвестно сколько, тупо уставившись на резиновые тапки, в которые обулся выходя из дома. Рассматривал нетленные фирменные полоски, глупо попутно порадовался, что не зря отвалил за них столько денег: тапки служили второй год. Потом взгляд его сместился на мраморную плитку, которой был выложен пол перед входной дверью. К досаде своей, отметил крохотную щербинку. Не иначе Тайка опять со своей экономией влезла в дела отделочные. Поднял глаза на нее, любопытным истуканом застывшую напротив, и злобно рявкнул, не сдержавшись:

— Что?!

— Что? — вздрогнула она. — Что случилось, Сережа?

— Что-то с Верой, — со вздохом ответил он нехотя. — Кажется… Кажется, она погибла.

— Верка?! Господи, как же так?! Когда? Где? — запричитала Тая, без конца тиская громадную левую грудь. — Мы же вот с ней виделись… Господи, как страшно! Сережа, да когда это закончится?!

Он не знал. Не знал, с чего все началось, не знал, когда и чем закончится. Правильнее, когда убийца и на ком сумеет остановиться.

— Господи, у нас же дети, Сережа! — начала выть и цепляться за его плечи жена. — Что будет с ними, со мной, если вдруг что-то с тобой?!

— Я умирать не собираюсь, — поморщился он в досаде, осторожно стряхнул с себя ее руки и стал подниматься к себе, чтобы переодеться. — Не надо хоронить меня раньше времени. Да и с Верой пока ничего не ясно. Она ведь принадлежала к группе риска, могла и вляпаться куда-нибудь.

Он почти угадал, хотя и ткнул пальцем в небо.

Вера Прохорова, в девичестве Терехова, умерла от наркотической передозировки. Умерла в собственной машине на заднем сиденье. Как вколола себе в вену какой-то дряни, откинулась на спинку, так и умерла, даже шприц из руки не успела выронить.

— Стыд-то какой, Сережа! — всхлипывал Иван Сергеевич, скорчившись за своим столом в кабинете загородного дома. — Моя дочь умерла, как последняя наркоманка, со шприцем в руках и со жгутом! Господи… Как мне пережить все это?! Как я теперь, Сережа?! Как?! Для кого я жил? С кем я теперь остался?! Ни внуков… Наживал, наживал, а все теперь этому хлыщу достанется!

— Кому-кому? — насторожился тут же Хаустов.

Он только что вернулся из кухни, где всхлипывающая домработница готовила для всех чай с какой-то успокаивающей травой.

— Напоите его, пожалуйста, Сережа, — просила она сквозь слезы. — Не ест ведь ничего, не пьет. Горе-то какое!..

Горе действительно было страшным, сокрушительным и плохо поддающимся осознанию.

Как могла Верка скатиться до того, чтобы заделаться наркоманкой?! Ну могла позволить себе перебрать иногда, что, кстати, случалось крайне редко. Ну, бездельницей была, каких поискать. Но чтобы наркота…

— Зять говорит, что замечал за ней это, — нехотя признался Терехов, когда Сергей выразил свое недоумение вслух.

— Зять? — Хаустов мысленно послал этого зятя, которому со смертью жены жутко подфартило в материальном смысле, ко всем чертям. — А что же он не сигнализировал вовремя? Почему вам не сказал? Не пожаловался, не забил тревогу?!

— А, говорит, Вера не разрешала. На коленях, мол, умоляла этого не делать. А он ведь меня боится, как огня. Вот и… — Плечи Ивана Сергеевича судорожно вздрогнули, и старик застонал. — Почему она не подумала обо мне?! Как она могла, Сережа?! И почему именно сейчас?!

— Разве это имеет значение! — воскликнул Сергей недоуменно, краем уха уловив звук подъезжающей машины. — Сейчас или через неделю, какая разница!

Терехов с ответом собирался довольно долго. Все что-то взвешивал в уме, поглядывая на него заплаканными глазами в частой сетке воспалившихся сосудов. Потом нехотя признался:

— Я уговорил ее составить завещание не в его пользу.

— Не в пользу Прохорова? — уточнил Хаустов.

— Да. Она все отказывалась поначалу от этой затеи. Суеверной была моя девочка. — Старик снова заплакал, заслонив лицо скомканным платком. — Все утверждала, что если составит завещание, то долго не проживет. И вон как вышло…

— Что заставило ее дать согласие?

Известие Сергея сильно насторожило. А если учесть, что Прохорова из-за Полины Пановой он почти уже ненавидел, то настороженность его оказалась помноженной надвое.

— У ее двоюродного брата родился мальчуган. Такой славный мальчишка. Вера, несмотря на всю свою нелюбовь к маленьким деткам, вдруг заявила мне однажды, что если и составила бы когда завещание, то только в пользу Мишеньки. Так назвал ее брат своего сына.

— Я понял.

— Я зацепился. Стал ее уговаривать. Говорю: мои деньги после моей смерти перейдут к тебе, Веруня. А твои-то кому достанутся? Рожать она категорически отказалась. Твои, говорю, кому? Альфонсу этому?! Что она могла в нем найти?! Что, Сережа?!

— Что дальше, Иван Сергеевич? Это очень важно! — поторопил его Хаустов.

Ненависть к Прохорову уже троилась.

Как дальновиден оказался, мерзавец, как предусмотрителен!

— Так вот, она была у меня здесь недавно. Мы славно посидели с ней. Пили кофе с миндальными пирожными, говорили много. И потом как-то незаметно перешли к разговору о детях, наследстве. И Верочка сказала мне, что готова, мол, составить завещание в пользу ребенка. Говорила: Прохоров пускай в квартире остается, не на улицу же его выгонять, если что. А все остальное — мальчику. А я ведь… Я ведь свои акции в твоем банке, Сережа, который тебе от Леши достался, только недавно на Верочку перевел. Что же теперь… Как она могла, как?!

Хаустов пробыл в доме Тереховых до самого вечера. Пестовал старика, кормил его буквально с ложки, потом спать укладывал не без помощи врача «Скорой помощи». Попутно отдавал распоряжения насчет похорон Веры. Больше, как оказалось, заниматься этим было некому. Супруг, Прохоров Виталий, который после общения с представителями правоохранительных органов и крутого разговора с тестем безобразно напился. И мычал в телефонную трубку что-то горестное и нечленораздельное, когда Сергей ему позвонил.

Уезжал с тяжелым сердцем и дикой усталостью. И странное дело, очень хотелось домой. Пускай Тайка станет браниться и жарить свои жирные оладьи, повернувшись к нему толстой задницей — он стерпит. Пускай Алина смотрит на него зазывно и подолгу — он выдержит, не сорвется. Пускай пацаны капризничают и не слушаются его — он не рассердится.

Все свое ведь — домашнее, родное, привычное, не внушающее опасений.

Только бы скорее добраться домой. Запереть за своей спиной тяжелые чугунные ворота на все три сложных замка. Спустить с цепи ленивого пса со старомодной кличкой Трезор, успев потрепать его за ухом. Пройтись босыми ногами по газону, который изуродовал приглашенный Тайкой газонокосильщик из соседнего села. Домой, скорее бы домой…

Звонок Прохорова застал его совершенно некстати. Он скомкал все его надежды на тихий семейный вечер за глухим надежным забором.

— Она не могла, Серега, — еле выговорил Прохоров в трубку мобильного и икнул отвратительно протяжно.

— Кто не могла? Чего не могла? — переспросил Хаустов, глянув на время: было почти девять вечера.

— Вера не могла так умереть, — понизив голос до шепота, пробормотал пьяный вдрызг Виталий.

— А как она могла умереть? — Сергей начал уже злиться.

— Никак! Она не собиралась, понимаешь! Она хоть и стерва была, но моя жена, понял ты! — вдруг заорал Прохоров с непонятной ему слезой в голосе. — Вы можете что угодно думать, Серега!

— Кто вы?

— Ты, Иван Сергеевич, этот старый подозрительный хрен! А она ведь из-за него…

— Что из-за него? — поторопил он его, потому что Прохоров вдруг замолчал.

— Она из-за него поехала к этому деду, Серега. И потом хотела, дура, заработать… Такая дура, такая дура…

— К какому деду?! — похолодел Сергей, вспомнив слова Полины о следах дорогой женской помады на чашке в доме Крякина. — К какому деду поехала Вера и почему из-за Ивана Сергеевича?! Говори, гад, или я сейчас к тебе приеду и устрою тебе вытрезвитель!

— Приезжай, — охотно согласился Прохоров и отключился.

— Черт! — взбесился Сергей, замолотив по рулю с бешеной силой. — Черт, черт, черт! Когда-нибудь это закончится или нет?!

На него даже какой-то суеверный страх напал, когда он мчался обратно к городу. Мистические мысли, совершенно неумные и нелогичные какие-то, стали угнетать. Будто, потревожив прах Зои, они навлекли на себя ее проклятие. И станут теперь гибнуть все по очереди, соприкасаясь с ее тайной.

— Бред! — сказал он сам себе, останавливаясь у подъезда, где жили Прохоровы. — Полный бред! Такого быть не может. Ты давно мертва, Зоя! И мстить тебе нам не за что!..

Глава 19

Воронов во все глаза смотрел на Мухина и не мог поверить, что его начальник только что расписался в собственном бессилии. А как еще можно было понять его фразу, которую он выпалил, поджидая Воронова за своим рабочим столом.

— Все! Я больше не знаю, что делать, что думать, и кого подозревать, коллега!

Папка с делом с треском опустилась на стол перед Мухиным.

— Это черт знает что такое!

— Вы о чем, Александр Викторович?

— Все о том же!.. — Шеф вонзил пальцы в редкую шевелюру на макушке. — Он опережает нас ровно на полшага! Только мы подходим к цели, только готовы ухватить информацию, как — бац! Еще один труп! И вся наша работа насмарку. Как это оценивать?

— Он очень хитер, — согласился Воронов.

— Не то слово!

— Так что, можно Панова отпускать? — нетерпеливо заерзал на своем месте Воронов.

— С какой стати? — Мухин мгновенно насупился.

— Так ведь… Так ведь кто-то продолжает убивать, Александр Викторович! Он сидит, а убийства не прекращаются. Я и раньше сомневался в том, что Панов убил супругов Хаустовых, а теперь и вовсе…

— Что вовсе? Что? — огрызнулся Мухин, начав с остервенением листать дело. — Тот, кто убивает сейчас, вполне может быть его сообщником. И тетку его жены опять же на кого спишешь? Там свидетелей полный двор. И угрозы в адрес тетки слышали все великолепно. И в день убийства никто, кроме него, у нее не был. На кого спишешь это убийство, умник?!

— На того, кто продолжает убивать, Александр Викторович. Не было у Панова сообщников. И мотива у него нет определенного. И не похож он на убийцу.

— Похож, не похож! А ты найди мне его, найди сначала того, кто похож! С Крякиным промах какой случился, а! Ведь знал что-то старик, определенно знал, за это и убит был. Опоздал, коллега? Опоздал! С парочкой этой тоже не все понятно. Панова обвиняет Хаустова. Хаустов отрицает все. И показания его идеальны. Заподозрить не в чем. Отпечатков его нигде нет. Эксперты все стены сарая облизали, чисто! Панова по сути не могла удар такой силы нанести. Тут с Верой Прохоровой теперь еще проблема! Не было печали, черти накачали. Знаешь, кто у нее папа?

— Знаю, — вздохнул Воронов. — И папу знаю, и с мужем уже общался.

— Который сообщил нам с похмелья, что его жену убили! Нашелся еще умник!

Мухин злился понятно почему. Смерть, наступившая в результате передозировки наркотиков — это одно. А убийство, имитируемое под смерть от передозировки — совсем другое.

— Никто, думаю, ее не убивал, — огрызнулся Мухин.

— А как же тогда быть с его утверждением, что…

— Да никак! — перебил его Мухин со злостью. — Намекнем ему непрозрачно, что он, как никто, был заинтересован в смерти своей жены. Она только собралась завещание составить, как тут же погибает. Намекни ему, чтобы лишнего шума не поднимал. Меня уже за Крякина этого три раза вызывали наверх. Не хватало еще из-за этой Прохоровой получать. Отец молчит, чего мужу-то нужно? Слышал, не очень счастливой жизнь у них была… Кто же все-таки вымыл чашки, а, коллега?

— Какие чашки? — не сразу понял Стас.

— Когда Панова зашла в дом к Крякину, на столе стояли две чайные пары. На одной чашке она обнаружила след от дорогой губной помады. Потом в дом вошел Хаустов. Он тоже видел чашки. Так?

— Так.

— Вот я и говорю. Затем они пошли в огород и обнаружили труп старика. Испугались и сбежали с места преступления. Но в дом они не возвращались больше. Понимаешь, куда я клоню?

— Не совсем.

— Что тут непонятного, коллега?! — взорвался Мухин. — Что тут непонятного?! Кто-то вымыл эти чашки и убрал в сервант обратно. К нашему приезду на столе не было никаких чайных пар. Кто мог их вымыть?

— Кто?

— Убийца, коллега! Он все время был там. Они застали его там. Только… Только не видели. Смотри, что получается… Сначала к старику приезжает Вера Прохорова. Они общаются, старик угощает ее чаем. Потом идет провожать до калитки. Вернуться в дом у него уже не получилось. Убийца ждал его в огороде. Так, так, так… Они были знакомы, коллега, вот что я думаю! Если бы в огороде был посторонний человек, то Крякин наверняка поднял бы шум. А так все прошло тихо. Никто ничего не слышал. Затем приехала Панова, следом за ней Хаустов вошел в дом.

— Этот Хаустов идеально подходит на роль подозреваемого, между прочим, — надул губы Воронов. — Почему не пустить его в разработку, не понимаю, Александр Викторович?

— Почему, почему! Потому! — проворчал Мухин и потыкал пальцем в потолок. — Оттуда, знаешь, мне уже сколько раз позвонили по поводу этого Хаустова. Не знаешь? Так я скажу! Не могу я подозревать его. Когда погиб его брат с женой, у Хаустова было стопроцентное алиби. Тетка Полины Пановой погибла тоже в тот день, когда Хаустов встречался с клиентами своей фирмы. И Крякина он не мог убить.

— Почему? По-моему…

— А по-моему, тебе давно пора уже начать работать как следует, — снова повысил голос Александр Викторович. — Топчешься на одном месте! Я не знаю, охрану еще потряси, пускай мозги напрягут и вспоминают. На Терехова бы, пока он в горе, нажать, может, ему что-то известно. Кстати, а Вера, стало быть, тебе не рассказала, о чем говорила со стариком?

— Нет. То есть она сказала, что поехала к нему из-за своего мужа. Догадывалась о романе мужа с погибшей, вот и поехала, чтобы удостовериться в его невиновности.

— Удостоверилась?

— Ага. Крякин, мол, полностью подтвердил, что господин Прохоров в тот вечер в фирму больше не возвращался.

— А кто возвращался?

— Она не сказала. Хотя, я уверен, старик что-то сообщил ей. И Прохоров утверждает то же самое. Иначе с чего бы тогда ей погибнуть.

— Опять двадцать пять! Что ты ко мне пристал?! Ну, чего ты ко мне пристал, а?! Вскрытие показало, что Прохорова погибла из-за передозировки. Чего тебе еще нужно?! Работы, что ли, мало?! Так добавлю!

— Александр Викторович, — заканючил Воронов, поняв, что надо дожимать эту тему, — но Прохоров утверждает, что жене было что-то известно и что она собиралась шантажировать кого-то. Сказала, что информация эта больших денег стоит.

— Вот тогда возьми и восстанови каждый день ее последующий поминутно, раз такой умный, — ухмыльнулся Мухин и снова начал листать папку с делом. — Сколько она после этого разговора с мужем прожила? День? Два?

— Два.

— Вот! Ты возьми и проверь, с кем она встречалась, куда ездила, кому звонила. Хочется думать, что Прохорову убили, докажи это мне. Да и назавтра машину мне к десяти утра закажи. Поеду в Верхние Выселки. Не мог убийца остаться незамеченным. Никак не мог. Если, конечно же, Крякина не убил кто-то из этих троих…

Погода с утра случилась совершенно отвратительной. Сильный ветер сыпал в лицо ледяными каплями дождя, собирал его на асфальте в непроходимые лужи, норовил вывернуть из рук огромный черный зонт. Пока добирался до работы, брюзжал и брюзжал про необъяснимую тупость подчиненных, затянувших дело аж на три года. Про нерадивых работников автосервиса, второй месяц ремонтирующих его машину, про хитроумную изворотливость неуловимого убийцы, по милости которого ему сегодня тащиться в Верхние Выселки.

Узнает он там что-нибудь новое и полезное, способное пролить свет на преступления? Вряд ли. В это верилось с трудом. Соседей Крякина опрашивали долго и тщательно. Никто ничего не видел. Ну, видели молодую даму, бредущую по дороге на высоченных каблуках. К кому эта дама пришла и от кого потом вышла, никто не заметил. Машин дорогих и иностранных через их поселок проезжает немало, поэтому на припаркованный за огородами автомобиль тоже никто не обратил внимания. Видел ли кто, как Крякин провожал до калитки Веру Прохорову, выяснить также не удалось. Из опрошенных никто не видел.

Правда, были еще соседи, которые к моменту приезда оперативников подались в город. Особо интересовала Мухина личность Татьяны Тепловой, с которой не удалось пока встретиться и поговорить. Болтали, что старик пытался свататься к этой одинокой женщине. Она будто бы и не отказала, но и с переездом не спешила. И вот она-то как раз и укатила в город сразу после убийства Крякина.

Мог он подозревать еще и эту женщину? Могла она совершить преступление на почве ревности? Могла, конечно. Татьяна Теплова, говорили, пылкая женщина. Своего покойного мужа, болтали, поколачивала. Так что…

Так что круг подозреваемых становился все шире и шире. И у каждого из подозреваемых имелся свой мотив.

Кто? Кто же он — хитроумный, коварный и беспощадный человек, расправляющийся со своими жертвами с такой жестокостью? Что движет им: страх, ненависть, зависть? Как вычислить его среди толпы, отгораживающейся от тебя стопроцентными алиби и вежливыми оскалами улыбок. Он ведь там, где-то среди них, — этот ужасный человек, убивающий беспощадно. Он среди этой дружественной массы затаился, потому и поймать его пока не удается. Никто же не хочет помогать следствию, никто! Не сотрудничают, а потом платят за это жизнью.

Вон и Вера Прохорова, если и в самом деле была убита, то лишь за то, что узнала чужой секрет. А Воронову ничего не сказала, когда тот ее допрашивал. Ничего, мол, старик ей не сообщил. Мужа ее не видел, а все остальное ее будто бы и не интересовало.

Ой, вряд ли, Вера, ой, вряд ли так оно было.

Если Крякин сообщил ей о том, кто после Панова еще побывал в фирме, то именно этого человека она, видимо, и попыталась шантажировать. Она же что-то такое говорила своему мужу. Что-то про информацию, которая огромных денег стоила.

Решила заработать, идиотка? Своих средств и папенькиных стало мало? Заработала!

Если подозрения Воронова относительно ее гибели обоснованны, то получается…

Получается, что Веру убил тот человек, который три года назад убил Зою. И ее мужа, возможно, тоже. Который убил тетку Полины Пановой только для того, чтобы замарать имя Антона Панова, или, как сейчас принято говорить, чтобы подставить его и усадить на скамью подсудимых.

Это страшный преступник. Как он ловко уводит следствие туда, куда ему самому нужно! Как ловко путает все следы. Как умело заставляет профессионалов думать именно так, как ему это выгодно!

И он пока в выигрыше — этот страшный человек! Пока у него все складывается как нельзя лучше. Панов сидит. Крякин мертв. Вера, которой Крякин выдал чужой секрет, тоже мертва. И что главное — доказать факт ее смерти, как насильственный, будет очень сложно. Практически невозможно!

А доказывать придется, черт побери, придется, иначе количество трупов будет множиться, пока это чудовище не оступится.

Должен же он оступиться! Непременно должен. Потому что взбешен, потому что боится, а когда преступник боится, он совершает ошибки. Где-то, где-то он должен был ошибиться. Где? Где просмотрели они с Вороновым его ошибку?

Мухин вздохнул, глянув в хмурое небо, сыпавшее на землю липкой ледяной влагой. Начнет он сегодня с Верхних Выселок, а потом станет пятиться, следуя след вслед по вехам Воронова. Ну, если тот где-то что-то пропустил, он его тогда…

Глава 20

Виталий приподнял голову от подушки и прислушался. Да, он не ошибся, телефон в прихожей действительно разрывался от надсадного звона. Надо было найти в себе силы встать с кровати, преодолеть расстояние в десяток метров, снять трубку и…

Сил не было — вот в чем проблема. Ни сил, ни желания отвечать кому-то настырному, кто звонил и вчера вечером без перерыва, и сегодня с утра принялся донимать его.

Если звонит кто-то из близких, то пускай перезвонит ему на мобильный. Благо тот лежал на его тапке рядом с кроватью. Так решил Прохоров еще вчера, когда не пожелал подниматься.

Если названивает тот тупоумный плешивый мент, который болезненно морщился всякий раз, как ему Виталий намекал про неправдоподобную Веркину смерть, то пускай идет к черту.

Виталий достаточно потратил на него душевных сил и здоровья, которых у него на тот момент было — кот наплакал. Их и теперь не больше, но сейчас неожиданно прошло желание добиваться правды. Стало быть, пропало и всякое желание общаться с представителями правоохранительных органов. Пускай все катятся куда подальше. Он никого не хочет видеть, никого.

На работе он взял отпуск, хмуро сообщив Хаустову, что не может пока, не в силах работать. Тот на удивление принял известие спокойно, хотя оставался один. Панов сидел под следствием. Прохоров теперь собирался оплакивать жену. С пониманием покивал, заявление подписал и даже просил звонить, если вдруг понадобится его помощь.

О какой помощи речь?! Кто ему способен сейчас помочь?! Кто вернет ему надоедливую, взбалмошную Верку, которая… Без которой…

Прохоров не думал, не мог представить себе, что ему будет так больно. Сколько раз, бывало, он готов был придушить ее. Сколько раз мысленно с ней расставался. Избавлялся от нее, проклинал. И вот теперь, когда избавление вдруг наступило, он оказался к нему не готов. Он не мог принять его, не мог осознать. И даже богатство, свалившееся ему на голову так внезапно, не оценивалось в той мере, в которой должно было, по идее, быть оценено.

— Теперь ты свободен, очень обеспечен и сейчас ты мне уже ничем не обязан, — проскрипел сухим старым деревом его тесть на следующий день после похорон.

— А раньше был обязан? — отозвался Прохоров, не особо церемонясь.

Устал он от церемоний и реверансов, устал от постоянной полуприсядки, в которой его держала Вера перед своим папашей.

— Раньше — да, — кивнул старик, роняя седую голову на грудь. — Раньше ты был мне обязан… Ты обязан был сделать мою дочь счастливой. Теперь… Теперь ты свободен от всех обязательств. Ты вообще свободен…

Он как будто указал ему на дверь последней фразой. Словно выставлял его из своего дома. Выставлял из отношений, так и не сложившихся в тесные родственные. Выставлял оттуда, куда когда-то Прохоров был допущен с его неохотного благословения.

— Станете гадить мне теперь? — уточнил он перед уходом. — Вы предупредите, чтобы я к этому был готов.

— Гадить? — удивился Терехов. — Зачем? Не ты же убил ее, Виталий. Не уберег… Хотя мы с тобой оба виноваты. Оба не уберегли нашу Верочку. Она так была слаба перед всем тем, что называлось пороком, что…

— Иван Сергеевич, — глухим голосом позвал его Виталий.

Страшная правда о смерти Веры, которую он носил в себе, не давала ему покоя, но его почему-то никто не желал слушать.

— Иван Сергеевич, Веру убили. Я в этом практически уверен.

— Кому?! Кому это было нужно?! — Терехов отрицательно замотал головой. — Лучшие эксперты проводили осмотр машины и вскрытие. Никто ничего не нашел. Ни единого волокна, ни единого намека на синяк. Если и был кто-то рядом с ней перед ее смертью, он не помешал ей… Она сама, Виталик, сама воткнула эту проклятую иглу себе в вену.

— Возможно, но кто-то постарался, чтобы дряни этой было больше, чем нужно!

Сопротивление старика горькой правде Прохорова не просто донимало недоумением, оно убивало его. Оно убивало память о глупой Верке. Которая, несмотря ни на что, была достойна того, чтобы обстоятельствами ее кончины интересовались чуть больше, чем это происходило на самом деле. Все как-то очень скоро с этим смирились. Как-то очень уж безропотно восприняли известие о ее смерти. Почему?!

— Да потому, что мне стыдно, как ты не понимаешь! — прокричал ему в спину старик, когда Прохоров уже собрался уходить, выговорившись. — Мне стыдно, что моя дочь — наркоманка! Ты знаешь, как мне выражали соболезнования, нет? Я готов был сквозь землю провалиться, когда слышал за спиной настороженный шепот о том, что я ее избаловал. Что надо было быть с ней построже. Что она распустилась. Что ничем не занималась. Вот безделье и довело ее… Может, Виталий, она и влезла в какую-то дрянную историю, может быть. Но… Но я, как и отрицать этого не стану, так и копаться в этом не хочу.

— Почему? — снова почувствовал Прохоров обидный укол в сердце.

Кто бы мог подумать, что ему так неприятно будет равнодушие самых близких Верке людей.

— Потому что это уже ничего не способно изменить. Ничего!

Может, старик был и прав. Веру из могилы уже не поднять. И правды той страшной, из-за которой — он был уверен — она и погибла, тоже не узнать никому.

Тогда что же его так гложет и гложет? Что не дает ему покоя и заставляет напиваться каждым днем до поросячьего визга? Благородство, что ли, внезапное проявилось, о котором раньше знал только понаслышке? Так не страдал он этим никогда. И правдолюбцем не был.

Панова стало жаль, который сидел ни за что? Так его лишение свободы Прохорову только на руку. Его личный интерес к Полине еще не угас. И атаковать он ее с новой силой примется, как только немного придет в себя.

А может, он просто за себя боялся? Убийца же не мог знать, рассказала ему Вера тайну старика или нет. Он мог и за ним прийти, и от него избавиться, как избавлялся от всех, кто ему мешал…

Но по жене, как ни странно, Виталик все равно тосковал. Пустая была, в сущности баба, неудельная. Ни пожрать не приготовит, ни в доме не уберет никогда. Только бы ей задницей голой перед ним крутить, да нервы мотать, а вот поди ж ты, все равно тосковал.

Странная зависимость, порочная привычка обладания красивым жадным телом, которое даже не всегда желанным оказывалось. Он же, живя с женой, всегда хотел другой женщины. У него почему-то постоянная жажда контрастов обнаруживалась, стоило ему в мозгах своих покопаться. А вот не стало ее, и вдруг больно. И вдруг скучает по ней. И даже ее визгливого «Витальча» жутко не хватает.

Зачем ей было нужно влезать в это дерьмо! Почему непременно ей?! Денег, что ли, было мало? Или, правда, от безделья и любопытства сунула свою голову в петлю?

Прохоров со злостью спустил ноги с кровати, решив отматерить назойливого абонента, не оставляющего его телефон в покое. Кому же он так понадобился, что и вечером, и с утра сидят с трубкой у уха, дожидаясь его ответа.

— Виталий, как ты там? — Оказывается, это Хаустов был таким настойчивым. — Чего на звонки не отвечаешь?

— Да не слышал я, спал, — соврал Прохоров, мимоходом глянув на себя в зеркало и ужаснувшись.

— Все пьешь? — догадался Сергей.

— Пью.

— Тоскуешь? — с недоверием уточнил Сергей, прекрасно зная об интересе Виталия к Полине.

— Как ни странно, да, тоскую, — признался Прохоров, почесав заросшую щетиной физиономию. — Ругались часто, Серега. Порой удавить ее хотелось за ее фокусы…

— Ну, на фокусы и ты у нас горазд, — перебил его Хаустов с упреком. — Ты Полину бы не трогал, Виталь. Теперь, когда ты один… Я все, конечно, понимаю, но не трогай ее.

— Оп-па! — неуверенно хохотнул Прохоров, разозлившись внезапно.

Да кто он такой — этот Хаустов?! Кто такой, чтобы приказывать ему? Эта тема не в его компетенции находится, и никакого отношения ни к нему…

Так, а с чего это он взял, что Хаустов не может также быть влюблен в Полину? Если сам Виталий при красавице-жене не мог оставаться равнодушным к этой женщине, то уж Хаустову сам бог велел. Его Тая совершенно не заботилась о себе как о женщине.

— Вот тебе и «оп-па»! — откликнулся Хаустов без былого сочувствия в голосе. — Полину не трогай. Она мужа ждет. И он, возможно, скоро будет дома.

— А если трону, то что?

А вот вдруг захотелось ему не подчиниться. Захотелось разозлить удачливого и непоколебимого Сергея Хаустова, который решил печься о нравственности чужой жены. Подумаешь!..

— А если трону, то что? — снова повторил Прохоров, не дождавшись ответа.

— Тогда я трону тебя, — с явной угрозой отозвался тот. — Только попробуй, Виталик. Только попробуй — пожалеешь!..

Поговорили, называется.

Прохоров опять поморщился своему отражению в зеркале, опуская трубку после разговора с Хаустовым.

Выглядел отвратительно. И уснул вчера в брюках и рубашке. На стрелки на штанах уже и намеков нет, наверное, не первую ночь в них засыпает. Рубашка пахнет потом и воротник грязный.

Да, Веерка, при всей своей неприспособленности к хозяйству, стирала и гладила ему вещи. Не всегда удачно получалось, но все же. Кто теперь станет этим заниматься?

В душе снова все тоскливо возмутилось.

Ну почему так, а? Почему кто-то взял и решил все за них: кому жить, кому погибнуть? Может, теперь и на него, на Прохорова, зубы точит злобный убийца.

Кстати, а с чего это Хаустов решил, что Панов скоро выйдет на свободу? Откуда такая осведомленность? Почему он у ментов в посвященных ходит, а Виталий Прохоров — жизни которого, возможно, угрожает опасность — нет.

И тут обошел, — с неприязнью о Хаустове подумал Виталий, заходя в кухню.

На столе после его вчерашней одинокой трапезы стояла пустая бутылка коньяка, три лимонных дольки подсыхали на крохотной тарелке, кусок сыра и надкусанный колбасный кружок на другой. Наполовину ощипанная виноградная гроздь плодила мошек, они роем вились над хрустальной вазочкой. В раковине груда грязных тарелок. Чего сразу было не сунуть в посудомоечную машину, непонятно. Вот они — плебейские корни, хоть спьяну, да напоминают о себе. Был бы аристократом, не швырял бы тарелки в раковину. Даже у ленивой Верки на это ума не хватало. Да, у нее зато хватало навыков, чтобы использовать бытовую технику по назначению.

А вот ума у дуры не хватило, чтобы выжить…

Чтобы выжить, чтобы выжать из преступника денег. Можно же было посоветоваться с ним, продумать сообща все хорошенько. Нет же! Полезла на рожон, в одиночку решила провернуть дело. Провернула…

Виталий открыл холодильник, достал ледяную банку пива, дернул за кольцо. Выпил почти до дна. Подождал, пока в голове растворится мутное болезненное похмелье, упал со стоном на стул и задумался.

Могла Верка предполагать, что погибнет? Могла, выходя напрямую на преступника, хотя бы задуматься, насколько это опасно?

Да… Решил он минут через двадцать. Она хоть и отличалась ленью и бестолковостью, но все же соображать была способна. И вряд ли решилась на встречу, не подстраховавшись. А как она могла подстраховаться, как?

Голова у Виталия закрутилась по сторонам.

Она должна была в тот день перед самым своим уходом оставить ему какой-нибудь знак. Конечно, должна была. Он просто отмахнулся, наверное, от этого, списав все на ее очередной каприз от безделья.

Ведь звонила она ему в тот день на работу. Точно звонила. А о чем говорила?

Господи, вот бы вспомнить.

Она позвонила, спросила, как у него дела. Он, как водится, оборвал ее. Посоветовал заняться делом. Она…

Да! Она посмеялась как-то странно и пробормотала, что этим и собирается заняться. Так? Так, точно! А он что? Он хотел уже бросить трубку, а она…

А она сказала ему, если ей вдруг будет некогда, разобраться в документах.

Да, да, да!! Именно так!

— Если мне вдруг станет некогда, Витальча, — с очень загадочной интонацией обронила тогда Вера, — разберись в документах, пожалуйста.

Его тогда Хаустов все утро дергал, да еще секретарша стояла напротив, собираясь писать под диктовку приказ. Стояла и нетерпеливо дергала длинными ногами, и делала выразительные глаза, поторапливая его, потому что телефоны в приемной верещали наперегонки. Он и рассвирепел, не выдержав. И порекомендовал жене не отвлекать его по пустякам, а она снова…

— Этот пустяк потом не забудь, Витальча.

И бросила трубку. И это был последний их разговор. Вечером он вернулся уставшим и издерганным. Обрадовался, что ее нет дома, принял душ, что-то поел, на скорую руку приготовив, и уснул. А следующий день был выходной. И вместо будильника его утром разбудил телефонный звонок.

И ему сообщили, что он уже вдовец. И началось! Слезы, истерики, выяснения. Правда, когда дело дошло до настоящих выяснений, на которых он же и настаивал, никто не стал этим заниматься. Вот от этой обиды, что Веркиной смертью никто особо не интересуется, а его опять никто не принял всерьез, он и позабыл о ее телефонном звонке. Все пытался что-то кому-то доказать, а доказательства, возможно, находились у него под носом.

— Разберись в документах…

Так Верка говорила напоследок, загнав его в тупик не столько самим звонком, сколько упоминанием о каких-то документах. Что за документы она имела в виду? Вся недвижимость была оформлена на нее, документальное тому подтверждение хранилось у ее папы в сейфе. Оттуда Терехов Иван Сергеевич и извлек бумаги, передав их Виталию с явной неохотой. Паспорта и водительские удостоверения у каждого хранились при себе. При Верке они и были найдены…

Какие тогда документы? О чем речь? А что, если?..

Прохоров поспешил в гостиную, насколько это было возможно при его нетвердом шаге и пелене, застилающей глаза. Упал на колени перед угловым шкафом, в котором Верка хранила всякий хлам: от прошлогодней сумочки, которая еще могла послужить когда-нибудь, до сломанного зонта, способного пригодиться засидевшимся допоздна подругам. Сюда же она совала технические паспорта на всю бытовую технику, которая была установлена в их квартире. Груду их и вывалил сейчас Прохоров с самой нижней полки.

— Разберись в документах… — просила его жена перед смертью.

На что она намекала? Что имела в виду? Почему просила не забыть об этом пустяке, если что? Могло ли это означать, что среди груды бесполезных по большому счету бумаг Верка могла спрятать что-то? Что?!

На разборку бумажных завалов, которые приходилось вытряхивать из пластиковых упаковок, перелистывать, что-то даже перечитывать и снова засовывать обратно, у Прохорова ушло более трех часов. Ну, немало у них в доме было техники, что делать! Он и злился, и бросить все хотел. Потом снова вспоминал прощальный телефонный звонок своей погибшей жены, и снова листал, читал и перетряхивал.

И ведь нашел! Нашел, когда уже и найти отчаялся. Когда уже просто зубы сводило от желания послать покойницу ко всем чертям. Сдержало суеверное уважение к умершим, про которых: либо хорошо, либо никак.

Крохотную записку Верка втиснула в самую сердцевину паспорта на его автомобильную магнитолу, которую он из каприза поменял в начале года. Вроде и старая была нормальная, но увидал в рекламе, захотелось. Жена все фыркала и называла его избалованным. А он не обращал внимания, и сегодня не обратил, ведь с третьего раза нашел записку.

«Витальча, — писала Верка красивым размашистым почерком. — Я не очень уверена, что поступаю правильно, оставляя тебе это послание. Но у меня нехорошие предчувствия относительно того человека, с которым я сегодня собираюсь встретиться. Так получилось, что больше мне обратиться не к кому. Отец привычно отмахнется. Подругам это будет неинтересно, это за рамками их гламурного понимания. А ты… Ты хоть и не очень хорошим был мужем, но все же старался и терпел меня. И за это я тебе благодарна. Если ты сейчас читаешь эту записку, значит, у этого монстра все же получилось сделать то зло, не делать которое он уже не может. Учти, он не остановится! Назови это сумасшествием или манией величия, но человек этот страшен. Поэтому, береги себя. Если ты читаешь мое послание, значит, меня уже нет. В противном случае, я его просто уничтожу, вернувшись домой. Если не вернусь, значит… Живи потом без меня, и постарайся быть счастливым. Женись, наконец, удачно. Денег у тебя в случае моей смерти будет предостаточно, так что ищи себе по душе, а не по достатку половину. Знаешь, а ведь мне страшно, Витальча! И умирать не хочется. Но и раньше времени болтать языком не привыкла. Вдруг я ошибаюсь! Как-то сумбурно получилось написать обо всем. Как жизнь моя с тобой была сумбурной и неправильной какой-то, так и посмертное послание таким же. Надеюсь, что ты его все же не прочтешь. А если прочтешь, то имя этого человека —…»

— Господи, Вера! Бедная моя, глупая Вера!!

Прохоров упал на пол, с силой сжал записку в руке, несколько минут бездумно смотрел на бумажный ворох, горбатой горой высившийся на полу в гостиной, а потом глухо застонал, скорчившись.

— Глупая, глупая моя… Зачем же ты?.. Зачем одна?.. Взяла и оставила меня, глупая!..

Прежняя жалость к Верке забила легкие, утопив на время даже страх, который колотился в жилах, когда он читал ее предостерегающее послание. Он не мог простить себе сейчас, что не выслушал ее тогда. Что отмахнулся из-за вечной своей занятости и из-за того, что его секретарша нетерпеливо дрыгала в тот день ногами, подгоняя его с диктовкой.

Ведь в какой-то момент он даже мечтал об избавлении от избалованной, изнеженной супруги. Она же жаловалась ему на Воронова, клещами тянувшего из нее показания. Призналась, что никому ничего не расскажет за бесплатно. И он тогда преступно смолчал, попросту струсил, сочтя что из ее упрямой алчности сможет извлечь выгоду для себя. Мечтал, что вот останется один…

Вот и остался. Остался один с чужими деньгами, свалившимися ему на голову за просто так. С грузом чужой тайны, которую на него невыносимо тяжелым ярмом возложила его покойная жена.

Ах, Верка, Верка! Кто бы мог знать, что без тебя ему так тяжело станет! Кто мог представить, что ему была нужна как раз такая женщина, как она. Они же одинаковыми были — он и она. Одинаково избалованными эгоистами, желающими снимать жирные сливки с бурлящей страстями жизни, тяготившимися любой кабалой и обязательствами и вечно думающими, что чужой край каравая непременно пышнее.

Они были совершенно одинаковыми. Поэтому и сошлись так быстро. Поэтому и просуществовали так долго рядом. Поэтому и не считали себя никогда счастливыми. Думали, что врозь будет много лучше. А врозь-то и не получается. Врозь-то худо…

— Иван Сергеевич, это я, — обмякшим от горя голосом обронил Виталий, когда тесть соизволил ответить ему на четвертый раз. — Не желаете говорить со мной?

— По-моему, мы все уже выяснили. — Терехов показался ему прежним, твердым, как кремень, горя его будто и не бывало. — Веры больше нет. И нас с тобой ничто не связывает, Виталий.

— Мне очень нужно увидеться с вами. Очень! В моих руках сейчас… В моих руках сейчас бомба!

— Ты пьян?! — воскликнул бывший тесть с негодованием. — Стоило затрачивать на тебя столько средств и времени, чтобы ты так вот… Почему ты не на работе?

— У меня горе, Иван Сергеевич, — сказал Виталий. — Я понял, как много потерял с ее смертью.

— По-моему, ты только приобрел, — уколол его Терехов.

— Вы снова о деньгах!

— А ты готов от них отказаться! — фыркнул недоверчиво бывший тесть.

— А вы готовы их принять! — тем же тоном ответил Прохоров.

Повисла пауза. Терехов соображал. Прохоров ждал его ответа.

— Что ты хочешь от меня? — нехотя отозвался Иван Сергеевич.

— Я хочу, чтобы вы ко мне приехали сейчас, — потребовал Виталий.

— Зачем? Разве нельзя решить все по телефону?

— Нет! Это не телефонный разговор. Я же говорю, сейчас в моих руках бомба. И я не могу взорвать ее в одиночку.

— Не понял! — Стало ясно, что Терехов разволновался. — О чем ты, Виталий?

— Я теперь не только подозреваю, я знаю, что Вера была убита.

— Откуда?! — Голос старика заметно осип.

— Я… Я знаю имя человека, который убил Веру. Который убил старика Крякина. Который убил Зою и ее мужа. И который теперь дышит мне в затылок.

— А ты тут при чем?! — не понял старик.

— Я? Я держу в руках записку вашей дочери, где она написала имя убийцы.

— Кто он?! — просипел старик через силу. — Кто это, говори, я задушу его своими руками!

— Одних ваших рук может оказаться мало, Иван Сергеевич. — Виталий глупо захихикал, падая спиной на ковер. — Может понадобиться все ваше влияние, чтобы призвать это существо к ответу.

— Имя!!

— Не по телефону. Я жду вас у себя. Все…

Глава 21

Татьяна Теплова — здоровенная бабища под метр восемьдесят, с хмурыми неулыбчивым лицом и надбровными дугами коромыслом, рубила во дворе топором только что ощипанного гуся.

Мухин долго стоял возле калитки и наблюдал, с каким мастерством орудует женщина топором. Ни одного лишнего движения, ни одного промаха. Раз за разом — и точно в цель. Вот отлетели в глубокий эмалированный таз крылья, следом туда же отправилась и шея. Еще пару взмахов топором — и две здоровые лодыжки с мягким чавканьем отправились в таз.

А она ведь запросто могла вскрыть старику горло, подумал Мухин и невольно поежился. Такая баба не только топором, голыми руками способна убить. Сомкнет сильные пальцы на хлипком старческом горле, стиснет покрепче, да еще коленкой в спину упрется. И все, хана старику.

— Чего топчешься, входи! — окликнула его с деревенской грубой прямотой Татьяна. — Не боись, не зашибу! Я сегодня добрая…

И смелая чрезвычайно, нахмурился Мухин. При таком дефиците подозреваемых… Нет, при таком переизбытке, как раз, эта бабища вполне подойдет для того, чтобы отмести подозрения от вполне уважаемых людей. Они их дергают, без конца снимают показания, подписками о невыезде снабдили, а эта тут шутит, понимаешь.

— Мухин Александр Викторович, — представился он, сунув Татьяне Тепловой под нос удостоверение, и для чего-то добавил с улыбкой: — Прошу любить и жаловать.

— Вот уж не обязана, — без должного уважения отозвалась Теплова. — Пускай вас ваши бабы любят и жалуют.

Задвинула ногой таз под скамейку, покрутила в руках топор. С силой вонзила его в большущий деревянный пенек, вытерла руки об окровавленный передник и мотнула головой в сторону крыльца.

— Входите, — буркнула неприветливо. — Чего народ тешить! Это они кого надо не видют, а тут вмиг всей деревне станет известно.

— О чем?

— О том, что до меня мужик пожаловал. Их все зло жевало, что Васька по мне вдруг сохнуть начал на старостях-то своих лет. А тут еще один повод для болтовни. Входите, я сейчас руки только ополосну.

Полоскалась она долго. Успела и руки вымыть, и платье переодеть, и волосы по новой зачесать в тяжелый пук на макушке. Села на скамейку в кухне напротив Мухина, посмотрела с ухмылкой, потом вздохнула:

— Ну, спрашивай. Чего в молчанку-то играть?

— О чем разговор пойдет, думаю, догадываетесь. — Мухин выложил перед ней на столе фотографии с места преступления, где был убит Крякин. — Этого человека узнаете?

— Ох, Вася, Вася! — заохала она, взяв одну фотографию со стола. — Кто же мог подумать-то… Нашли хоть убивца-то?

— Ищем.

— Ищут они! А чего их искать-то! Семейка его и угомонила!

— Какая семейка? — не сразу понял Мухин.

— Его, его семейка. — Татьяна Теплова с силой плюнула себе за плечо. — Все денег им мало было, все хотели ободрать деда, как липку. Он от них даже в деревню удрал. Так и тут нашли. Она же была тут накануне того дня, как Вася…

Лицо ее вдруг напряглось, сморщилось, и Татьяна заплакала, не прикрываясь от Мухина.

— Орала так, что всей деревне было слыхать! Мало, говорит, тебе Таньки. Это она про меня. Так еще и молодых шалашовок вздумал завести. Вася не поймет ничего, а она знай орет. Потом передумала и давай уже по другому поводу орать. Сказала, мол, дом задумал продать, а деньги на Таньку потратить. Это на меня, значит. Ходят, мол, с утра до ночи покоя не дают, адрес его разыскивают. Объявление будто бы в газету давал о продаже дома, а адреса точного не указал. А им, мол, покоя не дают, ходят! Орала, жуть!

— А Крякин что?

Мухин просто позеленел от такой новости.

Ах, Воронов, ах засранец. Такой мотив мимо шляпы, а!

Они тут, понимаешь, всю голову сломали, пытаясь свести концы преступления трехлетней давности с преступлением сегодняшнего дня, а все может быть гораздо проще и прозрачнее. Все может и не иметь никакого отношения ни к Хаустовым, ни к Пановым, ни к смерти Веры Прохоровой, погибшей от передозняка.

Нет, хорошо все же, что не пошел на поводу у него и не выпустил Панова. И что по факту смерти Прохоровой дела не стали заводить, тем более что отец не настаивал, а мужа кто в расчет возьмет?

Вон оно как все оборачивается.

— Вася-то? — задумалась Теплова. — Вася и не понял ничего толком. Сказал, никакого объявления не давал, хотя дом подумывал продать и ко мне перебраться. Только мне денег его не надо, мне детки хорошо помогают. Да и хозяйство у меня. Зачем мне деньги-то!.. Им все было мало! Жене его, да детям… Орала она страсть как…

— А что к нему по поводу продажи дома и правда приезжали из города?

— В тот день, когда Васю убили, был народ. Все сновали машины какие-то чужие туда-сюда. Девушка тут высокая такая шла пешком с остановки. Долго шла, мне с бугорка видать. Машина потом проехала через поселок, думала — мимо. Смотрю — нет: свернула за поселком и огородами, прямиком за Васин дом съехала. Дальше-то мне не видно было.

Пока все сходилось. А на чем же Вера приезжала?

— Да, еще была девушка. Та не хоронилась, возле ворот остановилась. Вася ее до машины и провожал.

— И все? Больше никого не было в поселке посторонних?

Мухин уже засобирался, нового он ничего не узнал. Быстро записал все, уже и на подпись протокол ей подсунул, да что-то Татьяна заколебалась. Рука ее повисла над линованной страницей и замерла, неестественно далеко оттопырив крупный локоток.

— Знаете, а ведь были, — вдруг вспомнила она, отодвигая от себя протокол. — Вы вот подпишите там вот, что была еще одна машина. Она уезжала позже других. Сначала, значит, девушка эта на красной такой машинке. Блестит вся, как шарик новогодний. Потом та уехала, что за огороды вильнула. А когда я уже в автобус влезала, чтобы в город ехать, эта последняя, смотрю, от поселка мчится. Причем ехала не по центральной дороге, а по объездной.

— Та, что за огородами? — уточнил Мухин, прежде чем записать.

— Нет. Та, что за огородами, она в центральную упирается. А есть еще одна, она заброшенная, там яма на яме. Так машина-то была, что танк! На ней по любому болоту промчишься. Вот она и мчалась…

— Номеров не запомнили? — без всякой надежды полюбопытствовал Мухин.

Человек, который мчался на машине, размерами своими напомнившей Татьяне Тепловой танк, мог вообще никакого отношения не иметь к преступлению. А мог…

А мог быть и убийцей.

— Я не запомнила, а вот Степка записал, небось.

— Степка у нас кто? — снова скрипнул зубами в адрес Воронова Мухин.

— Степка раньше парторгом был. Сейчас давно на пенсии. Уволили его за халатность, когда он охранником служил в правлении. Он однажды проворонил телевизор в управлении… Приехали хулиганы какие-то, напились. Разбили окно в правлении, пока Степка ужинать уходил, кинули телевизор в машину и уехали. Разбирались, разбирались, да так и не нашли никого. А кого найдешь-то! Степку уволили, но он теперь на всех чужих зло затаил. И давно уже номера всех машин, что через поселок едут, записывает. Его крайний дом в поселке. Вот он сидит на крыльце и пишет от нечего делать. Бдительный вроде! Бдительность-то вовремя надо было проявлять, так ведь?..

Бывший парторг Степан сидел на своем крыльце на дряхлой скамье, застеленной изъеденным молью ковром. Рядом с его левой ляжкой лежала потрепанная общая тетрадь в девяносто листов, простой карандаш и линейка.

— День добрый, — поздоровался Мухин, дежурно протягивая старику удостоверение.

— Здорово, — буркнул Степан, на удостоверение даже не взглянув. — Пожаловали, наконец. А я все сижу, думаю, когда же, когда…

— Что-нибудь заметили? — догадался Мухин, снова прокляв Воронова за преступную халатность.

— Я все всегда замечаю. Только дела до этого никому нет, — с обидой отозвался бывший парторг Степан. — Дурачком меня считают. Будто просрал телевизор правленческий, у меня с башкой что-то и приключилось. Только ни черта это не так. Вот два года назад пацаны машину угнали и за деревней у леса самого бросили. Тут вся милиция переполошилась, машину искала, шишки какой-то машина была. А я-то знал, где она схоронена была, видал, и номера были у меня записаны. Только побрезговали, не пришли ко мне. А я что? Стану наперед лезть, что ли? Мне оно не надо совсем…

— Нашли?

— Кого? — не понял дед, листая тетрадку заскорузлыми пальцами.

— Машину шишки этого нашли?

— Да нашли, только через пару недель почти. Пока бабы по грибы не пошли. А не пошли бы, так и сгнила бы там.

— А вы так и не стали бы заявлять? — усомнился Мухин его гражданской позиции.

— А зачем? Я же для них дурачок! Кто мне поверит?

— А Татьяна Теплова совсем не так о вас отзывалась, — возразил следователь. — Напротив, посоветовала мне к вам обратиться за помощью.

— Танька-то! — присвистнул дед, озорно блеснув глазами. — Танька, она молодец баба. Не то, что эти мокрохвостки! Танька, она толк в жизни знает! Она ко мне первая прибежала, после того как с города вернулась. И про ту машину, что по объездной корячилась, спросила первая.

— А второй кто? — насторожился сразу Мухин.

— Второй вот ты, кто же еще, — рассмеялся Степан сухим лающим смехом. — Небось насчет машины этой пришел узнать?

— Ну… Да, конечно. Хотя не уверен, что она может иметь отношение к убийству, но проверить стоит, не так ли?

— Проверяй, конечно. Только чего ей тогда хорониться было, коли не имеет отношения? Кому надо было, тот напрямки к Ваське по дороге шел и ехал. А этот гумнами пробирался, да под лозинками потом хоронился.

— Та-аак, а вот с этого места поподробнее, пожалуйста, Степан, не знаю вашего отчества. Во сколько это было, как все выглядело, видели или нет вы человека, что сидел за рулем. Смотрю, у вас и бинокль имеется. — Мухин уважительно кивнул на стариковское плечо, на котором болтался старенький полевой бинокль. — И номера машины, конечно же! Первым делом номера…

Глава 22

Жена Василия Крякина мыла пол на лестничной клетке. Сильно оттопыренный женский зад повис у Мухина перед глазами, когда он начал подниматься вверх по лестнице. Дрогнул испуганно, когда Александр Викторович сдавленно кашлянул, потом осел, и раздалось тихое:

— Ой!

— Здрассте, — поздоровался Мухин, почему-то сразу понявший, что перед ним вдова Крякина. — А как мне попасть в квартиру Крякиных?

— А чего это тебе туда попадать-то? С какой стати? — сразу взвилась вдова, выпрямляясь в полный рост и нависая над Мухиным с грязной половой тряпкой. — Чего-то много до жути последнее время желающих, я смотрю. А то вот тряпкой перепояшу!..

Тетка была противной, тут Теплова не соврала. И покойному Крякину Мухин тут же посочувствовал. И понял того сразу, когда он из благоустроенной городской квартиры удрал в глухую деревню печку топить, да воду носить из колонки. От такой занозы удерешь куда угодно и адреса не оставишь.

— Сыну еле удалось узнать адрес его, — оправдывалась потом Крякина, когда прочла удостоверение Мухина. — Старый хрыч просто видеть никого из нас не хотел. С вами, с мужиками, случается такое на старости лет. С головой не все в порядке… Бабу себе там завел, умереть не встать!..

Зря он не завел ее себе смолоду, мстительно подумал Мухин, рассматривая неряшливый халат вдовы и неприятное одутловатое лицо в сетке кровеносных сосудов. Глядишь, и все в его жизни сложилось бы иначе, и много счастливее, и жив бы сейчас остался.

— Да из-за денег его и кокнули! — тут же выдвинула версию вдова Крякина, как только он задал ей вопрос. — Небось, уже и дом на кого-нибудь переписал, вот из-за него и грохнули! Танька, кобыла эта, небось и ухандокала Ваську. Главное, надо же, сразу после убийства она в город подалась.

— А вы откуда об этом знаете?

— Так соседи Васькины и сказали. Я хотела к ней пойти, морду ей бить за Ваську, а она в городе. Говорят, с вечера как уехала, так и не возвращалась.

— Понятно… А скажите мне, пожалуйста, кто приходил к вам насчет продажи дома?

Ответ на этот вопрос был очень важен для него. У него уже полным ходом шел процесс расстановки всех точек. Как ознакомился с записями в толстой потрепанной тетради бывшего парторга Степана, так процесс и пошел. Сделал пару звонков, раздав задания выявить по номерам хозяина машины. Хотя был почти уверен, кто приезжал еще в тот день в Верхние Выселки. Но документальное подтверждение обязательно должно быть, не так ли? Это только Воронов по верхам скачет, и башкой совершенно не работает. У него даже ума не хватило уломать эту сволочную бабу — Крякину — и разжиться у нее адресом ее бывшего мужа. Получил от ворот поворот и поплелся восвояси.

— Да, было дело! — хмыкнула довольно вдова. — Приходил тут один от вас. С ним я не говорила, попросила сказать, что меня нет. Ну замучили просто, понимаете! Идут и идут! Сначала две бабы пришли, потом еще одна явилась, затем мужик!

— Так, стоп! Давайте по порядку. Что за мужчина приходил к вам за адресом Василия Степановича?

— Так ваш и приходил, — удивленно вскинула вдова выцветшие брови, выщипанные неровной дугой.

— А женщин описать можете? Кого из них вы адресом снабдили, а кого нет?

— Так… Щас… Надо вспомнить… — Она наморщила лоб. — Сначала пришла молоденькая такая, светленькая.

— Блондинка?

— Да не помню я, блондинка она или шатенка. Просто светится вся как-то. Чистенькая такая…

Полина Панова, сразу узнал ее по описанию Мухин. От нее и впрямь будто свечение какое-то шло.

— Пришла и насчет продажи дома пристала. Говорю, не в курсе. Она чуть не в слезы. Родителям, мол, обещала дом присмотреть в деревне, читала объявление, а адреса точного нет. Только, мол, адрес городской вот этой квартиры, — возмущенно вспоминала вдова. — Ох, задело меня! Думаю, старый хрен, сам деньги собрался поиметь, а наш адрес в газете указал! Я ее и послала…

— Куда?

— В Верхние Выселки, куда же еще! Как-то жаль ее стало. Она-то при чем, если у него мозгов не стало совсем!

— Хорошо, кто следующий?

— Потом пришла снова баба. Грузная такая, тяжелая. — Вдова схватилась обеими руками за свой живот и поколыхала его. — Вот она — блондинка. Глаза голубые, рот яркий такой. И сарафан в обтяжку, умереть можно! Как тумба, честное слово! Разве можно при таких телесах такие платья надевать. Та тоже разнылась насчет покупки дома. Ну и ей не отказала. Она мне денег дала, — призналась нехотя Крякина. — Сунула пятьсот рублей, а мне что — жалко адрес назвать!

Потом была еще одна женщина, по описаниям очень походившая на Веру Прохорову, которую наладили отсюда.

— Наглая очень! — скривила губы вдова и добавила: — И жадная!

Понятно, Вера денег не дала, а бизнес у Крякиной вроде уже как зародился, потому и ушла отсюда ни с чем. Такая же участь постигла и Воронова. И он пошел в собес, где уже побывали Вера Прохорова и Сергей Хаустов, обманом заполучившие адрес Василия Степановича Крякина.

— Вы Таньку-то арестовали или нет? — пристала к нему вдова Крякина, провожая Мухина к порогу.

— За что? — не сразу понял он.

— Как за что?! — задохнулась та возмущением. — Ваську уложила топорищем, в город смылась, а ее не за что?! Ну, вы даете!!

— Мне ничто не помешает взять под подозрение ваше семейство, — посуровел сразу Мухин.

Захотелось вдруг дать отпор наглой бабе. Да и за Татьяну Теплову стало обидно, которая ему очень помогла. Она, между прочим, поминки по Васе своему готовить собралась, оттого и гуся зарубила, а вот горя в родном семействе Крякина что-то совершенно не просматривается.

— Как это? За что? — попятилась от двери грузная Крякина.

— Как только вы узнали, что ваш муж собрался продать дом, вы поспешили и избавили его от этой идеи, — гадким вкрадчивым голосом начал Мухин, не переступая порога. — Дом-то теперь по наследству переходит к вам и вашим детям. Развода, я слышал, вы так и не оформили. Так что…

— Так что?! — Толстая спинища вдовы прильнула вплотную к коридорной стенке.

— Так что попрошу никуда не отлучаться до выяснения обстоятельств, — сказал, как отрезал, Мухин и пошел, мысленно хихикая.

Пускай, пускай попритихнут немного, а то распоясались, понимаешь.

Он вышел на улицу, попросил водителя подбросить его до какой-нибудь ближайшей кафешки, а потом отпустил. Не барин, чай, пройдется и пешочком. Да и думалось на ходу легче, чем в тесном душном кабинете, забитом пыльными бумагами.

Сейчас он пообедает, напьется горячего кофе, а затем пойдет по адресу погибшей от руки Панова — Полины Ивановны. Имелись у него кое-какие вопросы к ее соседкам, скопились за это время. Адрес тот был неподалеку, всего в паре кварталов от того уютного кафе, куда его подвезли пообедать.

Обед Мухину понравился. Прямо домашние по навару и густоте щи с мясом и сметаной. Огромная сочная котлета на пышной горке картофельного пюре. Салат из помидор огурцов, зеленого лука и сметаны. И кофе не подкачал, подался в меру горячий, ароматный, густой.

Хорошо! К тому же нудный дождь прекратился, пока он обедал.

Ветер тихонько потряхивал мокрой листвой, покрывая рябью лужи. Солнышко начало настырно драть в клочья стаи сизых облаков. Сейчас только стоит пригреть ему, и лужи станут высыхать прямо на глазах. И тепло благодатное по городу разольется. Глядишь, ближе к вечеру от ненастья и следа не останется. А с утра бы на рыбалку по такой погодке. Завтра же выходной. Завершить сегодня дело с блеском, а поутру со спокойной душой на рыбалку. Засесть на берегу в высокой осоке, закинуть пару удочек и потягивать кофеек из старенького термоса с давно стершимся цветком на боку. Смотреть сквозь сонную негу на неподвижные поплавки и ни о чем не думать, ничего не ждать, кроме поклева. Дождаться его, дернуть резко вверх и на себя, и любоваться потом гладким сверкающим боком глупой рыбины, польстившейся на незамысловатый корм.

Хоть помечтать-то, вздохнул Мухин, выходя на улицу. Помечтать о несбыточной завтрашней рыбалке, об успешном завершении дела, от которого устали все, и фигуранты в том числе.

Да и убийца, наверное, уже устал убивать, спасаясь от подозрений. Сколько же можно! Устал, устал, а то с чего бы ему так много ошибок начать лепить. Три года назад все прошло слишком гладко. Просто в учебник криминалистики рекомендуй то загадочное преступление — трехгодичной давности. А теперь — нет. Теперь — промах за промахом. С чего? Времени не стало совсем на раздумье? Это тогда — три года назад — его было предостаточно. Тогда все продумано было и просчитано до мелочей, а теперь некогда…

— День добрый, — вежливо поздоровался Мухин с женщинами, успевшими после дождя облепить дворовые скамейки.

Если честно, то он их немного побаивался, этих дворовых блюстителей порядка. И в своем дворе побаивался, и в чужих. И не очень любил их привлекать в ходе расследования на роль свидетелей. Могли ведь такого наговорить, такого напридумывать, что потом век не разгрести. С Пановым-то, чудится, так и получилось.

— День или уж вечер добрый, — поджала синюшные губы она из женщин. — А вы кто такой? Чего по нашему двору шляетесь? Слыхала, бабы, сейчас таких, наводчиков по квартирным кражам, пруд пруди!

Ну вот, у них уже и готовый приговор имеется. За то он дворовых сплетниц и не любит, за скоропалительные выводы их, рождающиеся в их ежедневной бесполезной болтовне. Сейчас еще ботинки его грязные заметят, а в городе такой грязи нет, и не бывало никогда. Пуговицу на рубашке, повисшую на одной нитке. Пятно на брюках не пропустят, которое за три стирки никак не желает отходить. И все! Зачислят его в разряд брачных аферистов.

Пришлось поскорее доставать удостоверение. Совать в их любопытные физиономии. Дожидаться уважительного кивка. И тогда уже приступать к делу.

— Полинкина соседка только что домой прошла, ее дверь прямо напротив ее, — сообщила одна из теток. — У ней сегодня давление, вы бы поспешили. Таблетку выпьет — ни за что не откроет. Долбишь, долбишь в дверь, что хочешь, то и думай. Ты поспеши, мил человек. А то ведь не добудишься.

Соседка Полины Ивановны открыла Мухину с перевязанной белым платочком головой и болезненной гримасой на морщинистом лице. Она так же как и ее подружки по двору, задала ему нелюбезный вопрос: «кто такой и чё вам надо». Потом сменила гнев на милость, прочтя удостоверение. И даже пригласила к себе в квартирку, предложив разуться у порога.

— Вы помните тот день, когда погибла ваша соседка? — перешел Мухин сразу к делу, устроившись в неудобном продавленном кресле пенсионерки.

— Как не помнить-то! Как не помнить-то, ужас какой! Полина всю жизнь прожила со мной бок о бок. Всяко бывало, порой и спорили, и серчали, но чтобы до серьезного скандала… нет, никогда дело не доходило. Не скажу, что все ее прямо любили, но никто, кроме зятя, ей зла не желал. Никто!

— А с чего вы сделали вывод, что он желал ей зла? — уточнил Мухин, хотя знал наизусть показания всех соседок.

— Орал, как ненормальный, однажды. Из-за Полинушки младшенькой скандалили. Он и орал на тетку ее, что убью, мол, и все такое…

Вот про все такое Мухину было очень интересно знать. Про все такое в протоколе допроса не было сказано ни слова.

— Так она уговаривала их развестись вроде, — нехотя вспомнила соседка погибшей.

— А что так? — удивился Мухин.

Сам-то он ничего, кроме жертвенной любви со стороны обоих супругов, не обнаружил за то время, пока шло следствие.

Жена, Полина то есть, рвалась изо всех сил к мужу, всячески оправдывала его, невзирая на то, что муж сидел по подозрению в убийстве ее тетки.

Муж, Антон, сильно озабочен был судьбой супруги, не хотел, чтобы она погружалась в ту грязь, которая сопутствует всяческим судебным разбирательствам. И даже от свидания с ней отказывался именно по этой причине, чтобы ноги ее не было в грязных тюремных застенках.

И вдруг развод! Непонятно…

— Какие-то проблемы у молодых были первое время, — тетка поджала губы, не желая прослыть дворовой сплетницей. — Кто же скажет-то! Так, что услышим, что домыслим… Полина, девочка утонченная росла. Тетка даже не раз про монастырь говаривала. Таким, мол, как Полинка, место только в монастыре. Слишком уж наш мир для них тяжел. А тут замужество. Да еще с таким мужиком, как Антон!

— А какой он?

— Ну… Грубый, наверное. По мне, так самый обычный. Работал, Полинку любил. Да и собой красивый малый. Зажрались просто обе, — вдруг вырвалось у соседки с ехидством. — Им бы такого, как мой зять, который чуть выжрет, так кулаками махать. Да из дома все столовое серебро потаскал. А то Антон им плох был. Соседке говорю, не лезла бы ты, Полина Ивановна, к молодым. Сами разберутся. Чем, говорю, Антон вам плох? Не пьет, не дерется, зарабатывает, красавец опять же.

— А она что?

— А она все вздыхала. Племянница, говорит, все о принце мечтала.

— А вы в ответ?

— А я говорю, что принцы тоже в туалет ходят. А эльфы случаются только в сказках. Не лезь, говорю, к ним, пока беды не случилось. Вот она и стряслась…

— Хорошо, — оборвал ее Мухин, так толком и не понявший, чего не хватало в свое время Полине Пановой и каким образом потом все это вдруг ею было обретено. — Теперь давайте по порядку, час за часом, минуту за минутой, вспомним тот самый страшный день.

— А что вспоминать-то! Я только успела во двор спуститься, как Антон на машине подкатил, будто бешеный. Завизжало все в его машине даже! — сказала соседка Полины Ивановны, ухватившись за повязанную платком голову. — Бегом наверх. Так же бегом сверху. А потом вот и…

— Понятно. — Мухин задумался. — Стало быть, вы во двор спустились перед самым приездом Антона Панова?

— Ну да. Минут за пять, может, и меньше, — согласно кивнула женщина.

— Так, а теперь давайте-ка вспомним, когда вы спускались вниз, никто вам не встретился? Возможно, вы кого-то нагнали в подъезде? Может, навстречу вам кто-то шел?

— Нет, — качнула та отрицательно головой, подумав несколько томительных для Мухина мгновений. — Никто не шел навстречу. Никто не спускался вниз.

— А наверх? — спросил Мухин и тут же продолжил: — Вы вышли из своей квартиры, так?

— Так.

— Никто в этот момент из квартиры напротив не выходил, так?

— Да.

— А вверх по лестнице никто в этот момент не поднимался?

Почему ему так важен был ответ на этот вопрос? Да потому, что, судя по заключениям экспертом, показаниям многочисленных свидетелей, а также его сегодняшним умозаключениям, убийство Полины Ивановны произошло в тот краткий промежуток времени, когда соседка убитой выходила из квартиры и когда Антон Панов приехал на машине, вызванный телефонным звонком тетки своей жены.

В этот краткий промежуток времени, занявший минут пять, не больше, была убита ударом тяжелого тупого предмета по голове Полина Ивановна. И если убийцей не был Панов, то, значит, соседка убитой не могла не видеть убийцу. Она могла видеть убийцу в лицо, наблюдать со спины, или хотя бы слышать звук открываемой соседской двери.

— А вы знаете, был мужик, — вдруг ахнула она, прикрывая рот сухонькой ладошкой. — Как же я сразу-то!..

— Что за мужик? Вспоминайте, вспоминайте, это очень важно.

Мухин сделался очень суровым, в очередной раз вспомнив о промахах своего коллеги, которые он сегодня весь день исправляет. И о своем собственном промахе, заставившем его заключить под стражу Панова Антона. Неприятностей теперь не избежать и на вопросы многочисленные отвечать придется перед руководством.

— Когда я вышла из квартиры… — начала вспоминать женщина, обратив на Мухина прищуренный взгляд, — он как раз вверх по лестнице и пошел.

— Мужчина? — уточнил Мухин.

— Да. В темных брюках, широкой рубашке в клетку, не помню цвета уже. Но рукава точно длинные были.

— А волосы какого цвета были?

— У мужчины?

— Да, да, у мужчины! — начал уже злиться он.

Что за бестолковый народ эти дворовые сплетницы! Как наплести какую-нибудь небылицу, так они горазды. Сериал за полчаса запросто сложат из жизни незамужней молодухи с четвертого этажа и ее женатого соседа с третьего. А как правду услышать из их уст, так чуть не кнутом подгонять надо.

— Так не было у него волос! — обиженно воскликнула она.

— Как не было? Он лысый, что ли, был?

— Нет, не лысый. В фуражке он был. Такие сейчас носят, с большими козырьками. — Она далеко вперед над своим носом выдвинула ладонь.

— Бейсболка? — подсказал он, догадавшись.

— Она, она! Так вот, мужик был в бейсболке, — с третьей попытки выговорила соседка погибшей. — В темных штанах, клетчатой рубахе с длинными рукавами и кепке.

— В руках у него что-нибудь было, у мужчины этого? Палка там или что-то еще?

— Сумка была большая. У меня внук с такой на тренировку ходит. Я еще глянула и удивилась, что сумка большая, а пустая будто.

— Почему?

— Нес он ее легко. И она сдутая такая вся была, переламывалась. — Она снова поиграла ладошками, изображая, как именно складывалась большая сумка при подъеме незнакомца вверх по лестнице.

— Хорошо, — удовлетворенно произнес Мухин. — Еще вопрос… Мужчина к кому-то заходил?

— То есть?

— Он поднимался вверх по лестнице. Там еще два этажа, так?

— Так.

— Он там к кому-то заходил? Разве вы не спросили ни у кого из соседей потом, к кому приходил мужчина с пустой сумкой? Меня вот сегодня сразу за наводчика домушников ваши подруги во дворе приняли. А этот мужчина не вызвал ни у кого подозрений?

— Вы знаете, после Полинкиной смерти как-то не до него было, — покаялась она с виноватой улыбкой. — Не пропало ни у кого ничего, да и ладно. Даже из-за чердачной двери дворничиха не особо брехала.

— Она оказалась открытой в тот день? — едва не пропел Мухин.

— Да. Туда часто наркоманы залезают. Вот замки и вешают. Только ненадолго они там. Их то и дело срезают, либо отмычками открывают. Молодежь нынче такая пошла!.. И в тот день замка опять не оказалось. Только не до него всем было, тут такое…

— Отлично! — порадовался Мухин с горечью.

Отличного было мало. Все так обрадовались, заполучив готового убийцу в лице Антона Панова, что проверить пути отступления настоящего убийцы не удосужился никто. А ведь наследил, наверняка наследил.

— И последний вопрос к вам, — заторопился Мухин, спешить надо было, пока еще чего-нибудь не стряслось страшного. — Тот мужчина, что поднимался вверх по лестнице с пустой сумкой, был высоким, худощавым, низкорослым, толстым?

— Поняла, поняла, — закивала охотно женщина и снова уставила на него прищуренный взгляд. — Не маленький, точно. Довольно высокий. Грузный. Попа во какая! — Она увеличила свой собственный размер втрое. — Тяжело поднимался по лестнице, потому что толстый был. Я подумала даже, что старый.

— Это все? — уточнил он напоследок, выходя из квартиры.

— Да, все. Больше никого в тот день я не видела из посторонних в подъезде.

Улица встретила Мухина пустыми скамейками, с которых новая дождевая волна согнала всех дворовых сплетниц. Он поежился частым ледяным каплям, тут же забившимся под воротник рубашки, но зонта открывать не стал.

Горело все! И душа и тело горели от стыда и запоздалого раскаяния. Мало кому такое теперь ведомо, мало кто станет из-за ошибки следствия так убиваться. А ему вот не по себе было, да еще как!

Отсидел малый несколько недель ни за что, и несколько лет отсидел бы, не пустись он в дознавательный обход по четвертому, наверное, кругу. Воронов вон за дотошность его, за въедливость не любит, а она иной раз и на руку случается.

— Александр Викторович! — будто услышав его мысли, тут же позвонил ему Стас.

— Ну!

— А вы где сейчас? В городе?

— В городе, в городе, коллега, — пробрюзжал Мухин, тут же так некстати для себя вспомнив, как молодой Воронов сомневался в виновности Панова, все время сомневался. — Чего тебе?

— У нас очередное ЧП, Александр Викторович, — убитым голосом сообщил Стас.

— Что еще?! Опять убийство?!

— На этот раз обошлось, но пострадавший имеется.

— Кто?

— Прохоров. Виталий Прохоров — муж погибшей Веры Прохоровой.

— Да понял я! — рассвирепел тот, поняв, что снова их обошли на полшага. — Что с ним?!

— Нападение в собственном доме.

— Кто обнаружил?

— Тесть. Приехал будто бы по звонку зятя. Говорит, тот позвонил и вызвал его. И обнаружил того с пробитой головой. Но жив, бедняга, жив!

— Ладно, еду. На месте поговорим, — и тут же спохватился: — Ты там без самодеятельности, смотри. Дождись меня. Там уж вместе…

— Что вместе? — поторопил его нетерпеливый Воронов, потому что начальство внезапно умолкло.

— Вместе поедем брать преступника, коллега!

— А вы?.. Вы уже знаете, кто это?!

— Знаю, знаю. Сегодня и возьмем!

Глава 23

Сергей Хаустов медленно чистил яйцо всмятку, стараясь не смотреть в сторону жены. Сегодня она почему-то ему была особенно ненавистна. Может потому, что Маруська опять с голыми ногами в палисаднике с самого утра светилась, будто бы поливая флоксы, а сама демонстрацией своих потрясающих конечностей занималась, не иначе.

И Алина сегодня вдруг вышла к завтраку с новой стрижкой, необыкновенно преобразившей ее и без того привлекательное лицо. Хаустов застыл, глядя на нее недоуменно. Надо же, думал, какая в доме симпатичная женщина рядом с ним обретается, а он никогда даже и в мыслях не посмел допустить…

А может, все дело было в том, что Тая сегодня брюзжала с утроенным азартом, подавая ему завтрак. Так разошлась, что разбила на яйцах скорлупу, и Хаустову приходилось теперь очень медленно и осторожно снимать крохотные осколки с не проваренного до упругой плотности белка.

Ну и ладно, все занятие. Все повод не смотреть в заплывшие спросонья глаза и не отвечать напрямую, почему он снова не пришел к ней минувшей ночью. Она ведь именно с этим вопросом пристала, ввалившись в душевую к нему, едва он туда забрался. Начала приставать, мылить спину, мурлыкать что-то утробно. А он возьми, и прогони ее. Не грубо, нет. Вежливо так попросил убраться к чертовой матери и не мешать ему.

Ох, как она рассвирепела. Как взбесилась. И Сергей ее, конечно, понимал. Просто поделать с собой ничего не мог, хотя порой и старался.

— Долго будешь колупаться! — взвизгнула она, стоя за его спиной с раскаленной сковородкой. — Отодвинь локти, я тебе кабачков жареных положу.

— Не надо, — отозвался Сергей спокойно.

А внутри тут же все заныло, застонало в знак протеста.

Ну не любил он с утра ничего жареного! Ненавидел просто ни кабачков жареных, ни оладьев ее, ни яичницы, плавающей в масляном озере в сковороде. У него потом полдня желудок будет болеть, если он с утра нажрется ее поджарок. Неужели не знает? Неужели забыла?

Знает, и не забыла, понял тут же Хаустов, поймав на себе ее мстительно-торжествующий взгляд. На нервах просто играет, и делает это с удовольствием. Мстит ему за его пренебрежение к ее пышным формам.

— А чего надо?! — не снижая тона, прицепилась тут же Тая.

Хочет скандала, понял Хаустов и быстро глянул на часы.

— Спешишь? — язвительно скривила она рот.

— Спешу.

— А куда?

— На… — Чуть было не сказал, что на работу, вовремя вспомнил, что выходной сегодня. — На встречу одну мне нужно успеть.

— Встреча твоя все утро голыми ляжками вдоль забора сучит! — заорала вдруг Тая не своим голосом. — Думаешь, не знаю я про твои встречи, скотина! Думаешь, не понимаю, почему ты не спишь со мной! Почему из душа гонишь!

— Тая, давай не будем при посторонних.

Хаустов выразительно глянул в опущенную макушку Алины. Той было очень неловко присутствовать при таком скандале. И встать, чтобы уйти, она не могла. Тая не терпела, когда начинались метания за стол — из-за стола.

— Она не дура, Алинка-то! — фыркнула жена, совершенно не стесняясь. — Разве она не видит, не знает, в какой комнате мой муж ночует? Знаешь, Алинка?

Та молча кивнула, покраснев.

— Вот видишь, дорогой! Все знают, что я на хрен тебе не нужна! Все знают, кроме тебя. Ты все что-то еще в своих мозгах для себя не решишь никак! Что решаешь-то, милый? Как свалить из семьи с наименьшими для себя потерями?

— Да, — вдруг честно сказал Хаустов, и поразился, насколько естественно это прозвучало и каким облегчением отозвалось в душе. — Решаю, и все никак не могу решиться.

— Ишь ты! — ахнула Тая, она не ожидала такой откровенности с его стороны. — Ишь ты, выговорил, наконец! А я все жду, жду, когда же, когда… И кто же она, кто?! Маруська-пустышка? Так ее муж тебе кишки скорее выпустит, чем отдаст тебе!

— Не Маруська, — качнул головой Сергей, спокойно наблюдая за беснованием Таи.

И чего было раньше не открыться, думал он. Чего терпел так долго? Что боялся утратить? Дом этот потерять, да гори он…

Или деньги делить не хотелось? Так теперь готов еще и сверху ей приплатить, лишь бы оставила в покое.

Покой… Слово-то какое благодатное. Он уже и забыл, что это такое — покой! Все в каком-то нервном напряжении последние несколько лет живет. Да, вот как Лешку убили, а Зойка пропала, так это напряжение и сковало его по рукам и ногам. Все ждал чего-то еще более страшного и отвратительного, чем убийство женой собственного мужа. Потом труп Зойки нашелся, а легче от этого не стало. Стало еще отвратительнее и страшнее. Все вокруг казались порочными, грязными преступниками, способными…

— Тогда кто она?! — орала благим матом, нависнув над его головой, Тая. — Кто?! Полинка Панова?! Может, ты специально и убийства все эти таким образом спланировал, чтобы подозрение на Антона пало, а тебе с ней остаться?

— Дура! — возмутился Хаустов. — Разве для того, чтобы быть с женщиной, чтобы остаться с ней, нужно убивать столько народа?!

— Кто тебя знает, — пробормотала она устало, в ней как будто что-то надломилось после его слов. Тая упала на стул рядом с ним, потянулась к его руке и попросила со слезами: — Сереж, не бросай меня, а!

Руку он выдернул тут же, но с ответом собирался минут десять, молча наблюдая за тем, как крупные слезы текут по ее вспотевшему лицу, ставшему для него за последние несколько лет таким неприятным и нелюбимым.

Почему?! Почему и когда это случилось?!

Он ведь мечтал прожить с ней до старости и умереть в один день. Он хотел вместе с ней радоваться каждому дню. Каждому их общему успеху, каждому успеху их пацанов. Когда все было растрачено?! Когда и куда они растратили свои чувства? И главное — на что?!

На строительство этого дома, да гори он…

На умножение благосостояния, на счета в банках… Да лучше обанкротиться, лишь бы вернуть…

Но ведь не вернешь уже ничего! Ни восторга прежнего не вернешь, ни томления сладкого в груди, ничего! И жаждой внезапной желание уже никогда к этой женщине его не накроет. Тогда стоит ли?..

— Сережа, не бросай меня. Я ведь всегда любила и буду любить только тебя! Мне никто не нужен, кроме тебя! — плакала Тая. — Я на все готова ради тебя, ради нашей семьи!

— Да нет давно уже семьи, Тая, — тихо возразил Хаустов, выбираясь из-за стола.

Надо было бежать. Срочно бежать, пока ее слезы, ее откровенное горе, изливающееся из поблекших глаз, не потопило всю его решимость. Он сейчас смалодушничает, а что потом?! Все то же самое! Отсрочка ничего не даст. Она ничего не способна изменить или возродить. Отсрочка не стряхнет пепел с его потухших чувств, не займет искрой давно прогоревшее.

— Нет давно семьи. Живем по привычке рядом, — с чуть меньшей решимостью начал говорить Хаустов, потихоньку пробираясь к выходу. — Дележ опять же имущественный сдерживает. Но теперь все! Теперь все поделим, все по-честному поделим…

— Ах, по-честному?! — зашипела она, поймав его за штаны у самого выхода, и сунула кукиш ему под нос. — А вот это видел!

— Что это? — Он с брезгливой гримасой отвел ее руку от своего лица. — Что это значит?

— А то, что в твоих деньгах, которыми ты ворочаешь, две трети… Нет, девять десятых — моя доля! Моя и моих детей! Готов на такой дележ?!

Алина не выдержала, вскочила с места и бегом кинулась из кухни, еле успев пробормотать извинения. Понятно: присутствовать при таком скандале кому охота?

— Тая, тебе надо успокоиться, — предостерег ее Сергей, хотя такая откровенная наглость с ее стороны начала его заводить. — Весь раздел имущества пройдет в законном порядке. Твои амбиции…

— Ах, амбиции! Я столько лет положила на тебя, столько времени, сил, я столько всего сделала, чтобы все досталось только тебе, а ты!..

Она внезапно умолкла, настороженно сверкая на него потемневшими глазами из-под растрепавшейся сальной челки. И он не мог не заинтересоваться.

— Ну-ка, ну-ка, ну-ка! — даже не побрезговал, ухватил жену за жирный локоток и швырнул в плетеное кресло возле окна, упершись коленом в ее коленку. — Сидеть, я сказал! А ну-ка, расскажи мне, жена, что такого ты сделала, чтобы все досталось только мне?! Что, собственно, ты имеешь в виду?!

Она не успела ответить — в ворота позвонили.

— Алина! — заорал Хаустов не своим голосом. — Алина, спроси, кто там?!

— Хорошо, — вспорхнула она где-то в холле испуганной птичкой. — Пускать или нет?

— Пускай все катятся к чертям! — заорал Хаустов, продолжая сверлить Таю напряженным взглядом. — У нас с женой серьезный разговор на повестке дня!

Алина вернулась очень быстро. Быстрее, чем Тая нашлась с ответом на его многочисленные вопросы.

— Там… Там милиция! — испуганно шепнула она ему, непозволительно близко приблизив свое лицо к его уху, что тут же было замечено Тайкой.

— А-аа! Вот она где, змеища, притаилась!! Прямо на груди моей!! Алинка твоя баба?! Ты с ней?.. Ты к ней собрался уходить?!

Сергей и Алина недоуменно переглянулись. Причем в его взгляде растерянности было куда больше, чем у домработницы. В ее глазах явно плескался стыд.

Неужели он не ошибся, когда подозревал ее в тайной страсти? Неужели Алина и впрямь питает к нему чувства, вот и прическу поменяла, и Тайке не возражает.

— Там милиция, Сергей, — повторила Алина, когда Тая немного выдохлась и примолкла.

— Какая милиция? — не сразу понял он.

— Следователи Мухин, Воронов, те, что нас допрашивали уже, с ними еще какие-то люди.

— Какие люди?! А что им надо, не сказали?

— За тобой явились! — снова взвилась обрадованно Тая, начав хохотать истерично. — Делить он со мной все собрался! Там тебе все поделят! Все мне и детям останется! Иди, иди встречай!..

Все, что происходило дальше, напомнило Сергею Хаустову одну из многочисленных серий его кошмарных сновидений, что мучили его после смерти Алексея.

В его дом, или квартиру — тут случались варианты, в зависимости от того, где он оставался ночевать — входят люди в странных серых одеждах. Смотрят на него пустыми странными глазами. И говорят с ним странными безликими голосами. Он вроде силится понять, что сказано ими, силится уловить смысл пустых серых фраз, но все сливается в одно страшное казенное слово: виновен.

Просыпался он обычно в холодном поту. Подолгу лежал, корчась под одеялом и прижимаясь влажным телом к простыням. Слушал бешеные скачки своего сердца и успокаивал себя лишь тем, что это всего лишь сон. Глупый, навязчивый страшный сон, который не может быть правдой, потому что он — Сергей Хаустов — ни в чем ни перед кем не виноват.

Потом как-то все внезапно исчезло. Кошмары перестали его мучить, подзабылись, и вот теперь, кажется, вернулись вновь, но уже в реальности.

Толпа чужих людей, хозяйски расположившаяся за его громадным столом в столовой, в самом деле показалась ему безликой, серой копошащейся массой. Они деловито и долго перекладывали какие-то бумаги, настраивали дурацкие дешевые авторучки, которые отказывались писать. Переглядывались строго и не говорили ничего.

Нет, когда они вошли все вместе, Мухин что-то зачитал монотонным противным голосом. Про какие-то права, про понятых, и про то, что кто-то подозревается…

Господи, они что, с ума сошли?! Они кого пришли арестовывать?! Его?!

— На каком основании? — вдруг выпалил Хаустов в полнейшей тишине, нарушаемой лишь чопорным шорохом казенной линованной бумаги. — На каком основании вы вламываетесь в мой дом?! Кого, я не понял, вы подозреваете?!

Ответила за всех Тая.

Она вдруг сорвалась с кресла, в котором притихла, покусывая губы, пока все эти люди рассредоточивались по их столовой. Начала кружить вокруг Мухина и его молодого помощника и начала орать:

— Забирайте его! Арестовывайте! Он убийца, он! Я могу это доказать!

— Да ну! — уставил на нее Мухин неуставной игривый взгляд. — Вы готовы сотрудничать со следствием?

— Да, готова!

И она прямо как пионер-герой встала, выпрямив спину и отставив толстую ногу в черных рейтузах, которые называла — легенцы, чуть в сторону. Еще горна и барабана ей не хватает, вяло подумал Хаустов, наблюдая за происходящим в его доме.

— Ну, ну, ждем, — подначил ее Мухин, покосившись на Воронова и, кажется, подмигнув ему.

Конечно, станешь моргать, когда такая удача сама в руки падает. Даже напрягаться особо не надо. Все сразу получи: и свидетельские показания, уличающие убийцу, и доказательства.

— Я щас! — рванула было Тайка из столовой, но ее тут же остановили.

— Мы, пожалуй, пойдем вместе с вами, — мягко пояснил Мухин, только что руку ей не предложил, выходя плечом к плечу из комнаты. — Надо же все запротоколировать. И понятые нужны в этом деле. Вы согласны?

Конечно, эта гадина была согласна. Она теперь на что хочешь согласится, лишь бы его упрятать далеко и надолго. Как все своевременно получилось, небось, ликовала ее подлая душа! Только собралась делить с мужем добро, и тут бац — подфартило. Да как еще!

Хаустов остался один на один с Вороновым.

— Вы мне можете объяснить, что все это значит? — спросил он у него, когда все вышли и начали подниматься по лестнице. — Хорошо, дети в летнем лагере… не видят этого переполоха…

— Я бы не стал называть все это переполохом, — возразил молодой следователь, поглядывая на него с явным любопытством.

— А как бы вы это назвали?

— Логичным завершением целой серии преступлений, то есть арестом преступника. — И снова в сторону Хаустова странный взгляд. — А вы думали, что все это будет продолжаться до бесконечности?

— Что все? — Сергей ухватился за голову, отказываясь принимать его слова за правду, стараясь относить все это к словесному блуду зарвавшегося чиновника.

— Все то, что происходило! Одно убийство следовало за другим. И вот, что главное… — Тут Воронов встал из-за стола, опасливо выглянул за двери столовой и, понизив голос до шепота, спросил: — Вы что же, в самом деле, думали, что никто не заметит этой странной зависимости?

— Какой, какой зависимости?! Я вообще не понимаю, о чем речь!

— Речь о том, что все эти бессмысленные, казалось бы, убийства направлены на соблюдение и сохранение интересов одного-единственного человека.

— Какого человека?

— Вас! Вас, уважаемый гражданин Хаустов, — делая акцент на слове «гражданин», ответил не без издевки молодой Воронов. — Сначала погибает ваш брат. Странно и своевременно он погибает, скажу я вам. Только-только успел оформить на вас доверенность. Как тут же — бац, и в ящик!

— Прекратите! Я не стану с вами больше говорить без своего адвоката! — взорвался Хаустов.

Все эти намеки он выслушал еще три года назад. Ему за глаза хватило тогда. И от следователей слушал, и от близких знакомых. И даже господин Терехов неоднократно бросал в его сторону задумчивый взгляд и намекал, намекал, намекал, старый хрен.

— Ваше право на адвоката никто не оспаривает, — быстро согласился Воронов. — Но если позволите, я продолжу.

— Валяйте, — кивнул Хаустов. — Я-то ничего говорить не стану, так и знайте.

А что ему оставалось делать? Дать в зубы этому молодому нахалу он не мог. Выставить его из своего дома не мог. Заставить замолчать было не в его власти. Пускай говорит, решил Сергей, хуже ему от этого уже не станет.

— А что нужно сделать, чтобы вас не взяли под подозрение в убийстве вашего брата, а? — надрывался между тем Воронов. — Правильно, нужно подставить под подозрение жену убитого. Будто бы она убила и скрылась с деньгами. А денег-то и не было, господин-гражданин Хаустов.

— Как не было?! А кейс?

— Он был пуст. Этот кейс Зоя Хаустова повезла своему любовнику — то есть Панову, чтобы вернуть его ему. Он ведь ему принадлежал.

— А приспичило именно в тот вечер? — не поверил Сергей.

— Причина нужна была объективная для свидания, вот они и придумали ее с этим кейсом. А денег там не было, и быть не могло.

— А куда же они подевались-то?

— А их днем или двумя днями раньше ваш брат отдал за карточный свой долг. Вы разве не знали, что он был игроком?

Сергей не знал. Он вообще мало что знал о нем. Знал, что брат забрал у него сначала отца, потом увел любимую женщину. Знал, что тот был много удачливее. Что ему не приходилось так много и с такой отдачей трудиться, в том необходимости не было. А все остальное…

Круг интересов и привязанностей брата для Сергея был тайной за семью печатями, срывать которые он не видел необходимости.

— А мы нашли, наконец, того человека, которому был этот долг возвращен. И труп Зои был обнаружен. И версия о том, что она скрылась с деньгами мужа, убив его, лопнула, как мыльный пузырь. Проигрыш, не так ли? Да какой, если учесть, что минуло с тех пор три года!

— Ну да, ну да, — закивал Хаустов, будто и не понял намека.

— Что тут делать?! Как поступить?! — заполошно замахал руками Воронов, видимо, изображая панику убийцы. — Нужно срочно что-то предпринять! Нужно кого-то срочно подставить! А кого? Кого, как не человека, у которого состоялось в день убийства Алексея свидание с его женой. Конечно, Панов лучше всех подходил на роль подозреваемого в убийстве. И что тогда делать? Как навести следствие на этот путь, оставаясь при этом в тени? Да просто! Надо явиться к старой тетке его жены, заставить ее вызвать Панова телефонным звонком к себе. Потом убить ее, и незаметно под шумок скрыться. На кого падет подозрение? Конечно, на Панова! На кого спишут убийство Зои Хаустовой? Конечно, на Панова, поскольку характер нанесенных повреждений по голове идентичен. Очень умно! Очень!

— Продолжайте, продолжайте, коллега.

В столовую очень тихо вернулись гуськом Мухин, Тая, понятые, два вооруженных милиционера и бедная, побледневшая до синевы Алина. Почему-то за эту ее неестественную бледность и ошарашенно вытаращенные глаза Хаустову сделалось ее очень жаль. Жалеть себя нужно было в первую очередь, а у него из-за Алины сердце разрывалось.

Ей-то все это зачем? Она-то из-за чего страдает?!

Все снова тихонько рассредоточились по комнате, а Воронов, между тем, продолжил:

— Все! Все сделано очень тонко, расчет оказался верен. Милиция ни на кого другого убийства не списала, взяв под стражу Панова. Все нормализовалось, жизнь пошла своим чередом. Казалось бы, живи, радуйся потихоньку делу рук своих, да тут так некстати друзья начали интерес проявлять к тому старому делу. То Полина Панова заколготилась, то Вера Прохорова. Всем вдруг понадобилось найти старого бригадира тех самых строителей, которые работали в гараже в день убийства. Если он что-то видел… А он не мог не видеть, так ведь? Он не мог не видеть вашей машины, Сергей, которая приехала в фирму следом за Пановым и Хаустовой. Не сразу, нет. Через двадцать тридцать минут, которые понадобились на то, чтобы убить брата…

— Чудовищно! — ахнул кто-то из серой казенной толпы.

— Пропустим эмоции, — пробормотал Мухин, делая знак Воронову продолжать.

— Так вот, старый бригадир видел вашу машину, Сергей. И как она приехала, и как потом уехала много позже Панова. Он все видел и мог проболтаться. Так ведь? Три года назад его об этом никто не спросил, потому что никто не связал убийство вашего брата и мнимое бегство Зои с вашим именем, то есть с вашей фирмой. Все суетились вокруг банка и… И вы поехали в Верхние Выселки и убили бедного старика. Успели, как вы думали, вовремя. Панова так и не встретилась с ним и не поговорила. Но вот Прохорова… Она вас чуть опередила. Мало этого, начала потом шантажировать, звонить без конца и требовать денег. — Воронов насупился, обведя взглядом всех присутствующих. — Скажите, Сергей, как вам удалось уговорить ее ввести себе лошадиную дозу наркотиков? Вы что, соблазнили ее, а потом?..

— Оставьте, ради бога! — заорал Сергей, ворочая головой в тесном воротнике сорочки так, будто боялся задохнуться. — Это все бред, бред! Я ничего этого не делал!!

— Но Вера не была полной идиоткой, — словно не слыша его, все говорил и говорил Воронов. — Она оставила записку… на тот случай, если не вернется домой живой и невредимой. И даже дала своему мужу намек крохотный, перед тем, как ехать на встречу. И он ведь нашел!

— Что нашел? — не понял Хаустов.

— Нашел Виталий записку своей жены, в которой она указала имя убийцы. Коварного, расчетливого, изворотливого убийцы, который делал все только для того, чтобы соблюдены были интересы одного-единственного человека — то есть вас!

— И что дальше? — не понял Сергей философствований следователя. — Ну нашел он записку, и что дальше?

— А дальше… Он позвонил своему тестю. Сказал, что в руках у него записка его дочери. И вызвал его к себе. Но тесть Терехов Иван Сергеевич замешкался. Он же не мог знать, что господин Прохоров не успокоится, и станет звонить тому, чье имя указала в своей записке его жена Вера. А он позвонил. И начал грозить. А потом еще, не посмотрев в глазок, и думая, что это явился его тесть, открыл опрометчиво дверь квартиры. И…

— И что? — заинтересовался Хаустов, поняв, что конец истории близок.

— И получил удар по голове тяжелым предметом. Кстати, точь-в-точь такой же, от которого погибли Зоя Хаустова и тетка Полины Пановой. И утратил Прохоров то единственное вещественное доказательство, которое оставила ему его жена. Не найдено было при нем записки. Унес ее с собой убийца. Только не рассчитал…

— Что?

— Удар свой не рассчитал. Жив остался Прохоров! Жив и зализывает теперь раны под опекой своего бывшего теперь уже тестя. Вот так-то, господин Хаустов! Это конец…

— Конец чего? — ахнула Алина, сделавшись зеленой от испуга.

— Конец страшной истории… Конец целой серии преступных деяний…

Это Мухин уже завершил с мрачным видом, сам себе напомнив деловитого Эркюля Пуаро, вещающего с экрана витиевато и правильно. Осталось кончиками пальцев котелка на голове коснуться и откланяться. Только вот беда — котелка на голове не было. Да и руки были заняты целым ворохом одежды, упакованным в пластиковые мешки. Одеждой Сергея Хаустова, выпачканной кровью своих жертв.

— Узнаете? — обратился к Сергею Мухин, разложив на столе вещественные доказательства. — Понятые, подойдите сюда, пожалуйста.

— Узнаю, — с удивлением кивнул он и обернулся на Таю. — А ты говорила, что выбросила вещи, что порвались! А эту рубашку я искал несколько недель назад, а ты сказала…

— А что я могла сказать, господа, — воскликнула она, прикладывая пальцы к горящим щекам, — когда нашла ее всю в крови! Что я могла сказать! Что могла подумать!

— А что вы подумали, кстати? — вдруг ввинтил эдакий вопросец Мухин. — Когда нашли рубашку мужа в крови, брюки несколькими днями позже тоже в крови… Что подумали? О чем спросили его?

Теперь уже все уставились на Таю, растерянно переводившую взгляд с Сергея на Мухина.

— А… А что я могла сказать или о чем спросить? Я же… Я же всего лишь домашняя хозяйка, лишенная голоса в этом доме, — мяукнула она кротко. — Я не могу указывать ему, как надо жить. Он хозяин и… И эти вещи в крови… Я напугалась, конечно, но…

— Но почему-то не выстирали! — фыркнул вдруг Мухин насмешливо. — Почему? Логичным было бы, не спросив мужа о его похождениях и напугавшись за него, взять и выстирать все… Или сжечь, уничтожить, а вы в отдельный ящик все сложили. Аккуратно упаковали в пластиковые мешки, сложили… Я бы даже сказал, что спрятали ото всех, но не от себя. С какой целью?

— Хорошо. Я скажу! — Тая снова стала пионером-героем, отставив ногу в сторону и водрузив себе на шею ремень от невидимого барабана. — Я хотела правосудия! Правосудия для этого страшного человека!

— Он отец ваших сыновей, — напомнил на всякий случай Мухин, трогая макушку.

— Который намеревался их оставить, ради… — фыркнула со злостью Тая, забыв про геройство и опять становясь обыкновенной злой Бабой Ягой. — У него баб, что грязи! Он таскался по ним… Даже соседками не брезговал и домработницей!

— Ложь! — возмутилась Алина, возвращая своему лицу милый румянец. — Все ложь!

— Молчи уж, святоша, — махнула на нее толстой рукой Тая. — Да мне на его баб плевать. Я за правосудие! Он убил, пускай теперь отвечает. А вещи я оставила, чтобы доказательства его вины были. Чтобы он не отвертелся, сволочь такая! Чтобы не оставил нас без средств, чтобы…

— Чтобы сел в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, оставив вас при деньгах, при домах, квартирах и пароходах, — пробубнил Мухин, заходя к ней со спины.

— Нет у нас никаких пароходов, — начала озираться на него с опаской Тая. — У нас вообще бы ничего не было, если бы я не была рачительной хозяйкой. Он все готов спустить на своих баб!

— Ложь! — снова с трогательной беспомощностью пробормотала Алина, глянув на Мухина. — Все ведь ложь, товарищ следователь! Неужели вы до сих пор не поняли, что это все она!! Это она всех убила! Сергей не мог и…

— Заткнись, дура!! — завизжала Тая, бросившись на бедную Алину, но была тут же схвачена за руки Мухиным и передана сопровождающим его милиционерам. Но брыкаться все равно не перестала.

— Когда Алексей и Зоя были убиты… — начала говорить Алина, быстро и скомкано, будто боялась, что ее никто не станет слушать. — Тот вечер… Я очень хорошо его помню. Мы уехали раньше времени с праздника. Тая сказала всем, что дети капризничали. Но это было не так. Им там было хорошо, они играли. А она сорвала их и меня с праздника, а Сергей там остался. Потом она оставила меня с детьми дома, а сама уехала куда-то. Ее не было довольно долго. Вернулась она вся взъерошенная какая-то. Затем долго плескалась в ванной, а когда ушла… Она обувь там отмывала, а раковину за собой не промыла как следует. И там остался песок какой-то и что-то бордовое, разве я могла тогда подумать, что это кровь?! Кровь и цемент… А когда вещи Сергея… Я же видела вас, Тая, как вы переодевались в гараже и садились в машину. Да, за стеклами вас не видно, они тонированы. Но я видела вас, как вы переодевались в рубашку и брюки Сергея. На вас брюки еще не сошлись, и вы резинкой подвязали, и длинным подолом рубашки прикрыли… Я ничего не понимала! Не могла знать… Все думала, что вы за ним следите, что пытаетесь уличить его, застать с женщиной, отсюда и маскарад. А оказывается!..

— Оказывается, что? — передразнила ее Тая без былой злости, с удалью какой-то сумасшедшей. — Оказывается, это я просто своему муженьку дорогу в жизни прокладывала, так? У него-то мозгов и было только на то, чтобы пахать всю жизнь, как проклятый! Лешке вон с неба все сыпалось. А этот, идиот, знай, пашет и пашет! Так бы всю жизнь и прогорбячил, ничего не имея. А тут братец доверенность оформил перед отъездом на отдых. Это ли не удача, господа?! Глупо было бы ее не использовать! И ведь прошло все без сучка и задоринки. Кто же мог знать, что эти идиоты строители в той яме коммуникации проложили! Никогда бы Зойку не нашли, как бы не этот чертов случай… А как нашли, пришлось поворачиваться, пришлось крутиться, да! И где-то оступилась. Где, не подскажешь, товарищ Мухин?

— Номер вашего джипа записал старый мужик в Верхних Выселках, гражданка Хаустова. И соседка убитой Полины Ивановны со спины никогда бы не опознала вашего мужа по габаритам. Да и Прохоров уже успел шепнуть, придя в себя, что это вы! Вы и никто другой!

— И что?! — с вызовом откликнулась Тая, без тени раскаяния, с сатанинским смешком. — Я не заслуживаю уважения за то, что все это придумала и провернула в одиночку?

— Уважения — нет, — отозвался задумчиво Мухин. — А вот наказания — да. Причем весьма сурового! Может, и станут вас уважать на зоне, кто знает. Кстати, а как вам удалось ввести в вену Прохоровой?

— А вот хрен вы на меня это повесите! — заржала, как ненормальная, Тая. — И не докажете никогда, как ни старайтесь!

— Будем стараться, — скромно отозвался Воронов. — Да, а как вы могли знать, что в бетономешалке будет столько бетона? Вы не могли же этого знать наверняка, как не могли знать наверняка, что эти двое там встретятся?

— Идиоты! — фыркнула та снисходительно. — Полные идиоты! Бетон по моему словесному указанию был приготовлен одним из рабочих в точно рассчитанное время. Сказала, что муж распорядился, только не успел ему сказать. Пьян тот был, потому и не помнил потом, что и как. Кто приказал под конец рабочей смены, зачем приказал? Он спал уже к тому времени за проходной, когда бригадир волнение поднял. Да и не важным потом это стало, когда Лешку убитым нашли. Кто станет из-за груши невыработанного бетона бучу поднимать!.. А что эти двое там непременно встретятся, я знала. Вы забыли, что Зойка была моей подружкой. Она была уверена, что они встретятся с Пановым перед отъездом. Ее уверенность передалась и мне. И я подумала: или сейчас, или никогда. Если суждено, значит, получится. Нет — подождем следующего раза. Но подстраховалась заранее. У меня все было рассчитано до минуты, вплоть до того, когда мои мальчики начнут домой проситься. Как только Зойка позвонила мне и сообщила, что Панов ее снова хочет, так сыновья и домой запросились. А бетон… Бетон на всякий случай был приготовлен. Случай не заставил себя долго ждать.

— А Крякин видел вас?

— Крякин видел машину, которую обычно мне давал Сергей, этого было достаточно. И когда я приехала к нему в деревню, он мне так прямо и сказал, что молчать не станет. Ему, мол, еще тогда эта залитая бетоном яма не понравилась. Смолчал только потому, что это его халатность вроде бы. Пришлось приложить дедушку… А потом чашки помыть в доме, чтобы этой дуре Полинке не поверили. Я же люблю всех путать… А Прохоров, стало быть, увернулся. Живучий гад! А, да черт с ним! Все одно теперь… Все пропало!..

Глава 24

Все пропало!..

Черт побери, все пропало в его жизни! Он ничего не сумел, ничего не добился, никого не сберег! Это надо было быть таким идиотом, чтобы вместо Ивана Сергеевича впустить в свой дом эту страшную бабищу — Таю Хаустову, которая крошила всех направо и налево, что тот палач.

А все из-за чего так получилось? Все из-за того, что мозги от алкоголя плыли который день. И глаза ни черта не видели. Он хоть бы и глянул в глазок в тот день, все равно ничего не рассмотрел бы там. Пьян был потому что. Он ведь после звонка тестю еще добавил. Еще пару рюмок коньяка выпил без закуски, лишь занюхав засохшей долькой лимона.

Вот и обложался. Пополнил ряды проигравших неудачников.

И Веру не уберег по той же самой причине, метался по больничной кровати от тоски Прохоров. Кабы числился он у нее в сильных и могущественных, стала бы она разве в одиночку такие дела вершить? Нет, конечно. Хоть и благодарность ему в своем письме посмертную за терпение объявляла, но все равно не доверяла ему. Потому что неудачник…

— Доброе утро. Как вы, господин Прохоров?

Молоденькая медицинская сестричка, ну до того хорошенькая, до того миленькая и чистенькая, что казалась ему только что выбравшейся из стерильной упаковки ватно-марлевой, положила нежную ручку ему на лоб. Тут же озадаченно нахмурила безупречный лобик.

— Ой, Виталий, опять у вас жар. Так же нельзя. Вам спать нужно много.

— Зачем? — просипел Прохоров с тем трагизмом, который пускал в ход в общении с нею.

Он должен был хотя бы на нее произвести впечатление немного разочаровавшегося в жизни и людях героя. Пускай хоть для нее — этой миленькой куколки — он будет сильным, мужественным, способным на все ради торжества справедливости.

— Ваши родственники звонили снова, — пропищала куколка, громыхая мензурками и доставая шприцы. — Я сказала, что вы спите и что у вас все в порядке.

— Умница, — похвалил Прохоров, со страхом поглядывая на шприц в ее руках. — А без этого никак нельзя?

— Нет, Виталий. Поворачивайтесь…

Он послушно лег на живот. Позволил ее нежным рукам спустить с себя штаны. Зажмурился, сделал над собой усилие, чтобы не застонать от болезненного укола. Потом дождался, пока девочка снова наденет на него штаны, и немного пофантазировал.

Ну… Как будто она не успела еще надеть их на него, а он уже повернулся. И схватил ее за руки, потащил на себя и…

Это могли быть пока всего лишь фантазии. Позволить себе такую вольность в больничной палате Виталий не мог. Посетители шли за посетителями, завалив его палату цветами, будто надгробье национального героя.

Тесть бывший вдруг взялся рьяно оберегать его покой и здоровье. Откуда взялась такая благосклонность, Виталий понял только вчера вечером. Когда Иван Сергеевич безо всяких долгих заходов сказал ему, что имеет на него виды, как на возможного своего будущего родственника.

— То есть? — не понял Прохоров, завозившись на кровати.

Тут же в голове мелькнуло, а не чудит ли старый? Потом одернул себя, тот никогда не был склонен к чудачествам. Может, он его усыновить пожелал, оставшись один и…

— У меня есть племянница, — прервал метания его шальных фантазий Терехов скучным, сухим голосом. — Хорошая девочка. Не скажу что красавица. Далеко не красавица. До Верочки ей, конечно, далеко… Но очень домовитая, порядочная девушка. У ее отца есть бизнес и…

Вот оно в чем дело, оказывается! Им слияние требовалось! Слияние двух корпораций, которые следовало забетонировать их браком. Зачем Прохоров понадобился? Так он теперь получил в наследство часть акций того самого банка, в коем у этих двух бизнесменов имелась заинтересованность.

Ах, сучьи дети! — рвалось и металось в тот момент из груди Виталика. Ах вы, деловитое отродье! Ничего святого в вас нет! Решили свою дочку-уродину ему подсунуть, чтобы вроде и он не в накладе, и они ничего не утратили после смерти Веры.

Терехов молодец! То сновал туда-сюда, заломив от горя руки. Пел, что ничего ему не жаль, никаких денег, что Виталик унаследовал, что ему теперь вообще ничего не нужно. А тут вдруг новую паутину плетет в своем бизнесе, без которого жить не может, как ребенок без соски.

Только Прохоров в паутине этой барахтаться не станет снова! Он теперь себе жену найдет по любви. Чтобы и она его любила, и чтобы он ее любил. Никакого расчета, никаких полезных деловых кругов. Ничего ему этого не надо! Да и Верка советовала выбрать вторую половину по душе, а не по карману.

Так он и сделает.

— Господин Прохоров. — Медицинская сестра присела вдруг к нему на край кровати, наклонилась так, чтобы ему виден стал верх ее белоснежного кружевного лифчика. — Я хотела вам сказать, что…

— Что? — просипел он, а в голове зашумело тут же, застучало: то ли от травмы, то ли от вида женской груди, находившейся так близко.

— Меня Светлана зовут, — шепнула она ему на ухо, обдав таким чистым горячим дыханием, что он, конечно же, не сдержался.

Вонзил пальцы в ее ноги под халатом и потащил ее коленки в разные стороны.

— Не надо, Виталик, не надо, — нежно увещевала его Светлана, послушно устраиваясь сверху и расстегивая халатик. — Не надо так спешить, вам вредно!

— Сюда могут войти? — поинтересовался он деловито, когда на Светлане ничего уже не оставалось, кроме накрахмаленной шапочки.

— Нет. Я заперла дверь, — хихикнула предусмотрительная сестричка.

— Умница… — застонал Прохоров, расслабляясь..

А почему не Светлана, думал он минут через сорок, подремывая под монотонное потрескивание холодильника в углу. Почему не она? Она очень симпатичная, милая девушка, двигается опять же хорошо, именно так, как ему нравится. Почему он непременно должен рассматривать партию с какой-то племянницей Терехова? Он только что овдовел. На него теперь столько желающих будет, что он еще и покопается. А возьмет и назло всем Светланку осчастливит. А что? Девчонка станет пятки ему всю оставшуюся жизнь лизать за то, что он ее из самых низов выдернет. Она ведь чистая, наивная, неискушенная, совершенно не испорченная огромными деньгами. Почему не она?

— Не спеши, Витальча…

Он даже вздрогнул, просыпаясь. С такой отчетливостью услыхал вдруг голос своей покойной жены, что потом покрылся. Поморгал, подозрительно осматривая палату. Может, тесть шалит, может, он что подстроил? С чего это вдруг ему Веркин голос так громко и так явственно порекомендовал не спешить?

Но нет. Нигде никаких подвохов не видно. Наверное, приснилось. А может…

Может, Верка и впрямь его теперь направлять по жизни станет? Будет сидеть на облачке с крохотным нимбом над головой и будет грозить ему оттуда пальчиком, чтобы он не оступался больше.

И хотя Прохоров никогда ни в какую мистическую дребедень не верил, тут прошептал с суеверным уважением, прежде чем в сон провалиться:

— Не буду спешить, Верочка. Ни за что не буду…

А если бы он в тот момент услышать мог телефонный разговор Светланы со своей мамой, то и вовсе причислил бы свою покойную жену к лику святых.

— Он у меня в кармане, мамуль! — с воодушевлением докладывала Светлана. — Все тип-топ!

— А ты уверена, что это подходящая кандидатура, дочка? — шептала мама в ответ.

— Конечно! Еще какая кандидатура! У него денег, что грязи! Вокруг него все ужом крутятся. Даже такие, как Терехов! Слыхала о таком?

— Терехов?! — ахнула мать с благоговейным трепетом. — Ну, давай, с богом!

— С богом или нет, — хохотнула Светлана развязно, — но уже даю! И ему, кажется, очень нравится! Так что он теперь никуда от меня не денется…

Глава 25

Огромное блюдо жареного мяса стояло в центре стола, источая такой аромат, что она без конца отщипывала и отщипывала от самого крохотного кусочка, что примостился с краю. Салат уже несколько раз пришлось по новой заправлять и перемешивать.

А Антона все не было и не было.

Не нужно было слушаться его — настырного. Нужно было приехать к воротам городской тюрьмы и ждать там его.

Не позволил.

— Не хочу, — сказал, — чтобы ты видела меня такого страшного, заросшего, грязного. Сиди дома и жди меня. Я вернусь к тебе непременно…

Полина снова вышла на лоджию. Который раз за последние два часа, интересно? Свесилась через перила, просмотрела всю улицу до самого поворота. Нет, не видно нигде ее упрямого мужа, запретившего встретить его у ворот тюрьмы.

Дорожные рабочие в самый разгар рабочего дня выбрались на проезжую часть с несвоевременным очередным ремонтом. Автобусы, троллейбусы, машины злобно сигналили дорожникам. Народ, народ, всюду толпы народа.

Куда все спешат?

Нетерпеливо нависают ботинками над тротуарными бровками, норовя первыми выскочить на пешеходную «зебру». Стремительно газуют на машинах со стоянок, того и гляди зашибут кого-нибудь, или собаку бродячую собьют. Летят в магазины, тесня молодыми и рьяными локтями неторопливых пенсионеров. Из магазина так же летят, выстреливая лопастями дверей.

Куда все спешат?

Нельзя так, поняла недавно Полина Панова, слушая на лоджии ночную одинокую тишину. Нельзя так торопливо жить, на бегу. Нельзя так необдуманно пропускать сквозь себя хорошее время, оно и без того быстротечно. Нужно пытаться останавливаться, нужно пытаться ловить, держать, хранить в себе те драгоценные мгновения, которым не суждено больше никогда повториться.

Остановись, мгновение!

Да, кто-то когда-то воскликнул так с печалью и восторгом, понимая, что это невозможно.

Она так сделает! Она поняла это, когда ждала Антона.

Ожидание казалось ей бесконечным, оно всегда и всем кажется таким. Почему? Потому что оно повторяется изо дня в день, поняла Полина, из часа в час, из минуты в минуту. Оно одинаковое всегда — длинное, томительное, безнадежное, бесконечное.

Кто же мешает затянуть так счастье?! Кто мешает помножить счастливые мгновения на часы, дни и годы? От него ведь не устанешь никогда, как от ожидания. Им просто научишься дорожить, научишься копить его, хранить у самого сердца…

Она именно так станет делать, когда вернется Антон. Ее никогда больше не будут глодать сомнения: а так ли уж правильно, что они вместе. А если и закрадется такая мысль когда-нибудь в ее голову, значит, она где-то отступила, где-то не сберегла, где-то проиграла в схватке с безжалостным противником — временем. И только она одна окажется в этом виновата, потому что сама вызвалась надзирать за своим эфемерным богатством под названием семейное счастье, ее никто не принуждал.

— Полинка, милая, милая, не надо так спешить, — умолял ее Антон, а сам спешил. — Господи, как же я виноват перед тобой… Какой я был дурак! Прости меня! Прости, пожалуйста!

— За что? За что простить тебя?..

Она все время держала его за руку. Даже когда дремала, не выпускала его руки, все боялась, что он снова исчезнет — ее настырный муж, не захотевший, чтобы она его встретила у ворот тюрьмы. И из-за этого его упрямства ей пришлось прождать мужа до вечера, потому что он бесконечно долго брился на квартире у Сергея Хаустова. Переодевался потом в каком-то магазине. Затем облазил со своим другом весь город, пытаясь найти самый необыкновенный, самый достойный ее букет. В результате попали в пробку, проторчали в ней полтора часа, и оставшуюся часть пути до дома Антон шел пешком.

Пришел пыльный, уставший, с поблекшими цветами и виноватой улыбкой на обветренных губах. Она, правда, заподозрила, что губы потрескались от чьих-то кулаков. И приставала потом долго, когда со слезами замазывала мазью трещины.

Антон не признался.

— Разве меня можно бить, малыш? Я же хороший!

— Ты самый лучший, — недоуменно моргала она в ответ, не понимая, почему он иронизирует. — Ты лучше всех!..

Она пыталась накормить его, а он ничего не ел. Смотрел на нее влюбленными — прежними влюбленными и чуть шальными глазами, слушал, как она говорит, и все время старался поймать за подол платья.

А она вовсе и не стремилась вырваться, нет! Такого, как раньше, уже не будет никогда. И даже просила его быть чуточку посмелее, а то он уж совсем…

— Я боюсь снова обидеть тебя. Я был такой грубой скотиной, как вспомню.

— А может быть… — сдавленно вздыхала Полина в темноте, уже начав собирать по крупинке в копилку собственное счастье. — Может быть, это я чрезвычайно манерничала, Антон? Манерная фарфоровая кукла! Тетя не раз говорила, а я все не понимала… Как ты меня терпел!

Приходилось. Отвечал он мысленно и улыбался агрессивному оранжевому свету, уже слепившему из всех углов их дома.

Слава богу! Слава богу, все вернулось! Он уже думал, сидя на сером матрасе в темной затхлой камере, что никогда больше не увидит того желто-оранжевого свечения, о котором так много и пространно насочинял в далеком детстве.

Но все вернулось. Сохранить бы теперь еще…

Глава 26

— Сереженька, милый, приветик…

Маруськин томный голос вполз в сознание ядовитой коварной змеей и тут же свернулся клубочком, облюбовав себе самое милое, самое уютное местечко, заставив Хаустова разволноваться.

— Что-то не звонишь мне совсем! — продолжала ворковать соседка. — Видеть не хочешь?

— Почему не хочу… — сонно пробормотал Хаустов, откидывая одеяло и подходя к окну.

— Тогда давай встретимся, мой на охоту подался.

Хаустов дернул штору, приплющив нос к оконному стеклу.

За стеклом бесновалась непогода, загнав всех воробьев под стрехи домов, наглухо спрятав солнце и расквасив цветочные клумбы. Куда вот и зачем нужно было пускаться в такую слякоть? Сейчас в самую пору растопить камин, взять охапку журналов, развалиться на диване и ждать кофе с ватрушками, которые вот-вот подоспеют. И чтобы мальчишки орали на втором этаже в своей комнате. Чтобы спорили из-за своей дурацкой «стрелялки», которую он им два дня назад установил в компьютере. Телевизор пускай без звука подсвечивает камину. А Алина в это время…

Кстати, а какую роль он, прячась в своем домашнем уюте от непогоды, отводит ей? Роль гувернантки, прачки, кухарки, подносчицы свежих ароматных ватрушек?

Ему такая ее роль не нравилась. Нет, пускай и это все будет, привык к удобству, спору нет. Но чтобы ко всем прочим благам она чуть добрее была к нему, чуть снисходительнее. А то, как Тайку арестовали, так вовсе отвернулась от него. Попытался как-то перехватить ее на лестнице, когда она мальчишек уложила, а он только собрался укладываться, обнял. Поцеловать попытался.

Так она что сделала? Она врезала ему, да так, что зубы свело.

— Я вам не Маруська, Сергей! — просвистела строго. — Еще раз такое повторится, я уйду от вас!

— Как уйдешь? — не понял.

Она не могла уйти, не имела права, считал он! Она вырастила его мальчишек, став им почти родной. Она о нем знает все, кроме разве что интимных подробностей. Но какое белье он предпочитает, знает точно. И носки с галстуками подбирает каждый день. И сорочки гладит именно так, как он любит — без стрелок на рукавах.

Она не могла уйти, не имела права!

— Да что вы? — Ее брови, очень красивые, между прочим, красоту которых он никогда прежде не замечал, насмешливо выгнулись. — И что же мне помешает?

— Ответственность! — брякнул он напыщенно первое, что пришло ему в голову. — Вы несете ответственность…

— А вы? — вдруг перебила его Алина, впервые за многие годы, проведенные в его доме, перебила. — Вы за что, за кого несете ответственность?

— За всех! — снова поперла из него высокопарность.

— А за себя, Сергей? За себя когда станете отвечать? Все-то вы при няньках…

Разговор был неделю назад, а покоя не давал до сих пор.

Кого она в няньки ему зачислила? Себя? Вряд ли. На Тайку намекала, которая вдруг вздумала ему дорогу мостить трупами, все о его деловом престиже, дура, пеклась. Все думала, что он не достигнет чего-то в этой жизни. Хотя, врала она все. Алчность ею двигала, и ничего больше. А он как-то это все просмотрел за суетой ежедневной, за…

— Сережа, чего молчишь? — Маруська и не думала отключаться, терпеливо дожидаясь его решения. — Увидимся сегодня?

— Нет, — вдруг созрел он для отказа, который давно вынашивал, да все оставлял на потом, держа эту девчонку в резерве. — Не увидимся, Маруська.

— А когда?

— Да никогда, наверное. Ты мужа люби, он хороший мужик у тебя… Правильный, и любит тебя очень.

Швырнул трубку на кровать с легким сердцем, влез в домашние штаны и пошел в кухню, где — он был уверен — Алина стряпает ватрушки. Она ведь обещала!

Она стояла к нему спиной возле газовой плиты, что-то помешивала в блестящей кастрюльке и тихонько напевала.

— Привет, — буркнул Сергей недовольно, усаживаясь к столу. — Завтрак будет в этом доме или как?

Повод для недовольства был только один — Алина снова потрясающе выглядела сегодня. Нет, она всегда великолепно выглядела, но сегодня особенно. Легкая бирюзовая юбочка игриво билась о коленки. Блузка очень гладко лежала на ее лопатках, тонкий поясок огибал талию.

— Завтрак будет, — чуть скосила Алина на него взгляд. — Станете ждать ватрушки, или сразу подавать омлет?

— Стану ждать, — не без яда отозвался Хаустов, а она вдруг улыбнулась. — И чего радуешься, Алина? Что вовремя мужика не можешь накормить?

— Так вы никогда так рано не встаете, — не обиделась она, продолжая улыбаться. — Звонили, видимо, разбудили.

Все-то она про него знает, блин! Или звонок услыхала?

— Слушай, а ну-ка присядь сюда. — Он выдвинул соседний стул. — Присядь, присядь! Ничего там у тебя не сгорит и не убежит!

Алина послушно опустилась на соседний стул, сложила первоклашкой руки на столе и уставилась на него преданными строгими глазами.

— Вот что ты имела в виду, когда говорила о няньках?

— Я имела в виду тех женщин, которые передают вас друг другу, как младенца, — без тени улыбки ответила Алина. — Понянчилась одна, передала другой. Потом та третьей.

— Ты хочешь сказать, что не я их меняю, а они меня с рук на руки передают! — возмутился Хаустов.

— Да, так я хочу сказать. Не они в ваших руках игрушки, а вы в их. Пока все так и есть. Пока только вы от этого страдаете, а не они.

— Хм-мм, нянчат, стало быть… — Ему было обидно слышать от нее такое, но не признать ее правоту он не мог. — А ты нянчиться не хочешь, так?

— Не хочу, — покачала головой Алина.

— А что ты хочешь? — Он вдруг расстроился.

Не ждал он от этой женщины такого ответа. Она же только что отказала ему. Лишила всяких надежд.

— А что ты хочешь, Алина?! — разозлился он следом. — Сначала ты смотришь на меня, как…

— Как? — Она улыбнулась.

— Как влюбленная женщина, вот как!

— Ну… Я этого и не отрицаю.

— Чего?!

— Что люблю!

— А говоришь, что не хочешь.

Так отпустило, что хоть в пляс пускайся или песню затевай. Она сказала, что любит? Сказала, сказала, пускай теперь попробует открутиться!

— Так нянчиться не хочу. — Алина пожала плечами и покосилась на духовку. — Кажется, подгорает… И Марусек терпеть не хочу. А любить… Любить буду независимо от желания.

— А что, можно любить против желания, да? — Он уже вовсю улыбался и шаркал за ней по пятам до плиты, к столу и обратно.

— Можно, можно, Сергей. Дайте мне полотенце… Спасибо… Слава богу, не подгорели ваши ватрушки. Мальчики их не любят. Им я печенье сделаю… Любить против желания очень больно, только сделать ничего невозможно, — вдруг швырнула она противень на стол, отчего румяная выпечка испуганно подпрыгнула. — И вот теперь даже не знаю, как поступить.

— А как хочется?

— Хочется подождать еще немного.

— Зачем? Чего ждать? Все же ясно!

Хаустов припер Алину к столу и дышал шумно ей в ухо. Он не выпустит ее теперь, ни за что не выпустит. Пусть бьет его, пусть вырывается. Он не выпустит.

— Может, ты поймешь со временем, что я именно та женщина, от которой никуда не хочется уходить, — шепнула Алина, уткнувшись лбом ему в ключицу. — Никогда и никуда… И мы с тобой…

— Мы разожжем камин, — перебил ее Хаустов, теребя в руках тонкий кожаный поясок, оказавшийся вдруг раздражающим препятствием. — Станем смотреть телевизор без звука, есть ватрушки…

И им совершенно будет наплевать на ненастье окнами. На глубокие лужи, которые морщил настырный ветер. На тополиные листья будет наплевать, на эти первые вестники осени, липнувшие к стеклам.

— У нас с тобой теперь надежное укрытие от всего будет, Алина, — закончил Хаустов, оставив непослушный поясок в покое. — У нас с тобой будет семья!..

Content

Галина Романова
Жизнь нежна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26