Ирина Волчок

300 дней и вся оставшаяся жизнь

Глава 1

Ненавижу Москву, — привычно думала она. Причиной ненависти, пожалуй, было то, что ее мама называла «топографическим идиотизмом». Инна Лучинина — почти тридцати трех лет, русская, инициативный сотрудник, практически здоровая, да и вообще вполне нормальный человек, — была способна заблудиться на Курском вокзале. Да что там «была способна» — приезжая в столицу хотя бы раз в два года, она тут же, на вокзале, и переставала ориентироваться, блуждая среди ярких ларьков, лезущей в уши музыки, противных запахов общепита, бестолковых указателей, сонных, вздрюченных и сонно-вздрюченных пассажиров, злясь на себя все больше и почему-то не решаясь спросить дорогу до метро.

В метро тоже все страшно раздражало: эскалатор, который норовил откусить шпильки новеньких осенних полусапожек, реклама, соседи по движущейся лестнице, снова реклама…

Впрочем, сегодня она почти не замечала всего того, что обычно ей так не нравилось. Сегодня она думала, что едет «туда, не знаю, куда», и даже если ей удастся без дополнительных приключений добраться до места назначения, что и как там делать или не делать, тоже не понятно.

Красивое название подмосковного городка, где располагался военный госпиталь, Инночка для себя сразу, злобно и навсегда переделала в Крысьегнездовск. Этот Крысьегнездовск давно уже считался частью мегаполиса, но ехать до него надо было на электричке, причем с Павелецкого вокзала, на котором она ни разу не была.

«С моим счастьем — только по грибы, да и те разбегутся!» — непонятно почему вспомнились слова героя из любимой книги ее сына. Впрочем, «почему» — стало понятно буквально через десять минут: в расписании движения чертовых электричек на чертов Крысьегнездовск образовалось какое-то абсурдное «окно» в полтора часа. Следовательно, прибудет она в госпиталь — это если повезет с такси — не раньше двух часов. Будут ли еще в это время на месте врачи? Потому что встретиться с ним вот так, сразу, глаза в глаза, после того, что наговорила его мамаша, Инночка просто физически не могла. Как себя вести? Бодриться, балагурить? Этого она никогда не умела… Кричать, ругаться, возмущаться: почему не сообщил, не написал, не позвонил, почему такие новости она узнает через почти два месяца после событий? А собственно, почему должно быть иначе? Ведь она-то сама не написала ему ни единой строчки. Только эти ее дурацкие записи в дурацком дневнике… Но он-то о них и подозревать не мог, откуда бы?

А что, если она начнет плакать, просто реветь белугой, как профессиональная плакальщица на деревенских похоронах… У нее ведь слезы всегда были близко…

Ожидая загулявшую где-то электричку, Инночка с каким-то мучительным старанием вспоминала, как в офисе появилась… да баба, назвать это существо женщиной язык не поворачивался: ни шага в сторону от имиджа привокзальной (таких даже на вокзал не пускают) престарелой шлюхи. При всех она начала орать, что из-за «некоторых потаскух хорошие мальчики попадают на войну, любимого сыночку, кровиночку, изувечили, а она тут сидит вся из себя в шоколаде…»

В первые минуты она вообще ничего не поняла. Потом поняла и начала плакать. Сначала плакала, потом рыдала, а потом кто-то, кажется, Женька, влепил — этой, как ее? — Раисе Петровне пощечину — чтобы заткнулась, и ей, Инночке, тоже — чтобы успокоилась. Рыдать-то она перестала, но в голове по-прежнему билось: изувечили!

— Что значит — изувечили? — спросила она притихшую бабу.

Та сказала, что не знает, что письмо ей не сын прислал (от него дождешься, как же! Раз в месяц: со мной все в порядке — и все!), а сосед сына по палате в госпитале где-то под Москвой.

— Где письмо? — спросила Инночка. — Дайте мне письмо!

Баба швырнула ей в лицо порванный чуть ли не пополам конверт, сказала нечто такое, из чего Инночка и половины не поняла, а охранник Олежка восхищенно присвистнул. Раиса — как ее? — Петровна, хлопнув изо всех сил дверью, ушла. А Инночка осталась. С письмом. Вот оно, мятое, в сумочке.

Инночка щелкнула замочком кожаной сумочки, взяла в руки конверт. Вспомнила, как мучительно разбирала смазанный почтовый штемпель, чтобы выяснить, в какой именно подмосковный госпиталь ей надо ехать. И ехать сегодня же, ночным, чтобы утром быть уже в Москве, а днем (сутки — это много или мало?) увидеть его. Или нет — сначала поговорить с врачом.

«Здравствуйте, мамаша Геннадия! — начиналось письмо. — Не пишу вам „уважаемая“, потому что не уважаю. Ваш сын второй месяц гниет на больничной кровати, а от вас ни слуху, ни духу. Тут ко всем матеря поприезжали, невесты, а он один. Отвернется к стене и лежит. Почти и не разговаривает с нами, и гостинцы не берет, только сигареты».

Да уж, разговорчивостью он никогда не отличался. То ли дело письма, которых уже целый ящик стола у нее дома. И ведь не екнуло ничего у дуры, когда очередное письмо в среду — да, именно среда была — не пришло. И в четверг, и в пятницу, и дальше. Чуть ли не перекрестилась, почувствовав облегчение: все, разрубился Гордиев узел наконец, ну какая, к черту, любовь… Обидно, конечно, было. Ведь сама вроде уже поняла: не просто так, не просто так. И все равно вздохнула с облегчением — ну, не могло быть никакого будущего.

Трепануло Инночку где-то за две недели до прихода последнего письма. Мама, женщина с высшим образованием, в нормальной жизни чуждая всяким суевериям, тогда сказала: это тебе вещует. Надо было спросить, к худу или к добру, но ведь и спрашивать не понадобилось, правда? Вечером того же дня Сашка, обормот такой, сломал на тренировке руку, и она подумала: к худу, вот, сын руку сломал. А ведь, наверное, в этот самый миг за тысячу — или сколько там — километров до этой самой «горячей точки» другой мальчик, немногим старше Сашки, пожалуй, не менее дорогой ее сердцу, вскрикнул и упал, ухватившись рукой… За что ухватившись? Куда его ранили? Почему это отвратительное, цепляющееся за мысли слово «изувечили»? Что это значит с точки зрения явно малограмотного соседа по палате в военном госпитале подмосковного Крысьегнездовска?

Вещует… Она вспомнила, как рассмеялась на фразу матери: вещует! «Полноценной сексуальной жизнью жить надо!» — сказала Инночка тогда, а мать отчетливо поморщилась. А «вещувало» странно. И страшно.

Инночке приснилось, что она проснулась среди ночи. Вернее, это она потом поняла, что именно приснилось. А в тот момент все было абсолютно реальным — отблеск уличного фонаря на потолке, чуть сбившаяся штора, знакомый профиль книжной полки с дурацкими вазами с сухоцветами — мамина идея. Всем телом за спиной она ощущала присутствие: некто чудовищно сильный и грубый прижимал ее к себе, прижимал абсолютно недвусмысленно, бедром она чувствовала молнию на узких джинсах визитера и то, что жило своей отдельной жизнью прямо за молнией. Сказать, что Инночка ничего не понимала — это не сказать ничего: насильник в ее собственной кровати?!

Напрягая все мышцы — ну, какие могут быть мышцы у женщины весом в сорок восемь килограммов? — она сопротивлялась бешено, неистово, как всегда сопротивлялась любому грубому давлению, не похожая на себя, обычно выдержанную, деликатную, если не сказать заторможенную… И когда силы уже почти покинули ее, она вдруг осознала себя сидящей на кровати — естественно, в одиночестве. Дыхание со свистом вырывалось из груди. Рядом — никого. Значит, приснилось. «Вещует!» — сказала мама.

«Так что имейте совесть, мамаша, приезжайте, заберите малого домой, дома он, может, и очухается…» — уткнулись глаза в очередную строчку письма.

Изувечен… Он потерял руку? Ногу? Ослеп? Нет уж, лучше руку… Господи, о чем она думает! Мужику, мальчику, собственно говоря, руку потерять! Идиотки кусок, тфу! Одна радость в жизни осталась — электричку подали на пути.

Инночка уселась у окна и стала опять вспоминать, вспоминать, вспоминать… С чего все началось? Как получилось, что она, симпатичная женщина, отличный профессионал, мать, будем надеяться, не плохая, и дочь уж точно не самая худшая, готова сейчас отдать если и не жизнь, то весь привычный уклад своей жизни — за одну добрую весть? Или даже хотя бы просто за не злую…

С чего все началось? Наверно, с того, как она злилась над незнамо какой по счету чашкой крепчайшего кофе…

Глава 2

Теперь придется искать новую работу. Как глупо, как глупо все! Дура старая, потянуло на подвиги…

Инна Алексеевна подняла глаза к зеркалу. Оттуда на нее смотрело милое, «кукольное», как говорила мама, личико. Нежная гладкая кожа, выразительные глаза, тонкий прямой нос… Несмотря на указанный в паспорте возраст — тридцать два года, — ни одной морщинки. Да что там, молодые коллеги всегда звали ее Инночкой, девчонкам и в голову не приходило, что изящная, маленькая и худенькая Инночка если не в матери, то уж в тетки им точно годится. Ее вообще все любили и уважали — за профессионализм и деликатность… До сегодняшнего вечера. Она заварила еще кофе и опять начала вспоминать — по кругу, по кругу, по кругу…

Профессиональный праздник в конторе любили. Тащили из дома самые изысканные закуски, почти все шили или покупали обновки, начальник, довольно молодой строгий вдовец, пьянки на рабочем месте не одобрявший, из года в год в праздник сам баловал подчиненных шампанским и конфетами. В этот раз сели за стол поздно, в шестом часу. Соседом Инночки оказался ее непосредственный подчиненный, двадцатитрехлетний Геннадий, высокий, тощий, угрюмый юноша, помешанный на компьютерах. Если бы она только могла предположить, чем это кончится! Она бы сказала, что болит голова и улизнула бы домой. Или приняла бы приглашение бывшего мужа посетить модный ресторан. В конце концов, можно было бы, сплавив сыновей на танцульки, попьянствовать вдвоем с соседкой…

Но Инночка, туманно улыбаясь, сидела в конторе, потягивая вино. Народ во главе с начальником задорно скакал под какую-то эстраду, Полина Георгиевна, считавшая себя чем-то вроде мамки всем, кому не стукнуло пятьдесят, настраивала свой вокальный аппарат в могучей груди, готовясь начать с коронной «Степь да степь кругом». При первых же тактах медленной мелодии Джо Дассена Генка взял ее за руку и бесцветным голосом сообщил:

— Идем танцевать.

Вот так — не пригласил, не попросил, не сказал, а именно в известность поставил. Приказ номер шестьдесят два: ознакомьтесь и подпишите. Первая мысль, пришедшая ей в голову, когда она оказалась в его объятиях, была: господи, какой же он, оказывается, огромный! И как же осторожно он ее обнимает, как будто прячет под курткой букет цветов в непогоду. От колючего невзрачного свитера пахло сигаретами и еще чем-то неуловимым…

Вокруг нелепо толкались другие пары, когда Генка вдруг взял и поцеловал ее в губы настолько по-настоящему, что сердце Инночки на миг остановилось, а потом рухнуло в живот, продолжая биться там теплыми, сладкими ударами. Можно было, конечно, дать Генке пощечину или, оттолкнув, рассмеяться. Но ни того, ни другого она не сделала — было что-то в его поцелуе… Что-то не только плотское…

Пока играла музыка, все делали вид, что ничего экстраординарного не происходит. Как только замолчал Дассен, кто-то начал задорно кричать, как на свадьбе: «Раз, два, три», — но голос не поддержали, и он замолк.

Инночка и Генка вернулись к столу. На них смотрели удивленно, непонимающе, смущенно. Генка налил водки себе и Инночке, много, по полстакана.

— Я столько не проглочу… — пробормотала она.

— Пей. Глазеть перестанут, — все так же, без интонаций, прошептал Генка. Он тяжело дышал.

Водка ударила сначала в желудок, потом в голову. Генкина рука лежала на ее талии, постепенно привлекая ее все ближе к колючему свитеру, к густым темным кудрям, которые давно пора было подстричь. Полина Георгиевна наконец запела, все увлеченно подхватили на четыре голоса про ямщика и его печальную судьбу. Мягкие Генкины губы трогали Инночкины скулу, висок, шею, она чувствовала, как он дрожит.

— Пойдем покурим, — шепнул он.

Инночка почти не курила — так, под хорошее настроение и что-нибудь изысканное. Более того, она никогда не курила в конторе. Но какой-то безумный вихрь уже подхватил ее, и она, порывшись в сумочке в поисках «Ротманса», подчинилась Генкиной руке, увлекавшей ее в сторону темного коридора. Оказавшись вне пределов видимости коллег, они и не вспомнили про сигареты…

Потом было такси, безумные поцелуи на заднем сидении, а в свою неухоженную однокомнатную квартиру Генка внес ее на руках, не зажигая света…

Когда все было кончено, он заснул, как ребенок — мгновенно и так и не выпустив ее из объятий, как любимую мягкую игрушку. С трудом освободившись, она бесшумно оделась и ушла. И вот теперь сидела на кухне над уже незнамо какой по счету чашкой крепкого кофе. Что она натворила? Зачем пошла на поводу у мальчишки, который лишь на девять лет старше ее сына? Какими глазами будут смотреть на нее коллеги? А он? Зачем он это сделал, неужели он не понимает, что опозорил ее? А она тоже хороша! Если бы она не пошла «покурить» (ха-ха-ха три раза!) в коридор, все можно было бы списать на пьянку, мол, подурачились немного и разошлись. А еще эти следы на шее, что она завтра скажет маме, сыну? И за все это время он не сказал ей ни слова, ни единого слова с тех пор, как позвал ее курить.

Инночка всерьез обдумывала самоубийство, когда зазвонил телефон. Полпятого утра. Первая мысль: что-то случилось, какое-нибудь несчастье. Она схватила трубку:

— Да!

— Почему ты ушла? Адрес запомнила? Приезжай, я тебя жду, — произнес знакомый голос без интонаций.

— Иди к черту!

Слезы наконец прорвались, это была почти истерика. Инночка швырнула трубку, а когда аппарат затрезвонил снова, выдернула штекер.

Утром она взяла больничный — участковая была ее одноклассницей и по совместительству лучшей подругой Тамаркой. В ответ на Инночкино бормотание про нервный срыв только спросила: «Недели хватит?»

Когда она наконец появилась на работе, коллеги сделали вид, что ничего не произошло. Генки нигде не было. Она поинтересовалась, где ее подчиненный, только на третий день.

— А ты разве не знаешь? — удивилась Полина Георгиевна. — Он же последнюю сессию завалил, его в армию забрали… — И неожиданно добавила: — Да не переживай ты так, он с первого дня по тебе сох, все знали, видать, кроме тебя…

Инночка шла домой, обуреваемая сложной гаммой чувств: облегчения от того, что коллеги, даже моралистка Полина, ее не осуждают, радости от того, что ей не придется краснеть, сталкиваясь с Генкой каждый день по сто раз, и смутной тоски по колючему свитеру с неуловимым запахом, кроме табачного.

Из почтового ящика вместе с газетами она вынула письмо и стала читать его прямо на лестнице: «Ты можешь не отвечать на мои письма, я все равно буду писать тебе каждый день. Писать проще, чем говорить…Ты, наверное, уже догадалась: я люблю тебя, и мне наплевать на все остальное. Мне осталось ждать всего 700 дней…»

Войдя в квартиру, Инночка посмотрела на календарь: 700 дней — это много или мало?

Глава 3

Исписанный мелким почерком листок в клеточку слегка дрожал в ее руке: «Здесь потрясающе — просто чувствуешь себя каким-то партизаном. Или даже неандертальцем. Если бы ты была здесь, со мной, я обязательно нашел бы какого-нибудь мамонта, подстрелил бы его из гранатомета (я уже умею) и у тебя была бы еда и одежда…»

Инночка раздраженно отбросила письмо из «Владимирской области, в/ч фиг знает что». Мамонт! Мальчишка! Любой порядочный мужчина знает, что Инночке нужно итальянское кашемировое пальто в 400 граммов весом (на днях в «Отелло» видела, тридцать восемь тысяч рублей), а не тяжеленная шкура какого-то мамонта.

Она представила себе несчастное доисторическое животное с огромными бивнями и с дымящейся дырой в боку, а рядом гордого Генку. Нет, скорее, он был бы равнодушен, как остывающий мамонт… Мысли сразу перескочили на колючий неизвестного цвета и фасона свитер с запахом табака и еще чего-то такого, из-за чего хотелось уткнуться носом в его плечо и ощутить на себе тяжелую неловкую руку.

Нет, ну вот сколько можно об этом думать, а? Ну ведь почти тридцать три года дуре, ну пора бы уже стряхнуть наваждение. Кое-кто из ее знакомых периодически пользует юных мальчиков по пьянке, и уж чем-чем, а совестью не мучается. Или, может, дело в том, что мальчики про этих самых знакомых потом и не вспоминают?

Четвертое Генкино письмо отправилось к предыдущим трем, в единственный запирающийся ящик стола, к пачке презервативов и колоде эротических карт — эту дрянь приволок домой бывший муж в свой последний визит в ожидании примирения. Ключ — это и от Сашки, четырнадцатилетнего оглоеда, и от мамы, которая до сих пор свято уверена, что секс — это стыдно и нужно только для продолжения рода.

Вот, между прочим, она думает о чем попало. А завтра надо хорошо выглядеть. Между прочим, на работу новое начальство присылают. А встречают, между прочим, соответственно… А посему — маникюр, укладка, пилинг…

Колготки! Как это она забыла? У нее же ни одних целых колготок нет!

Все-таки жаль, что она не расплылась после рождения Сашки. На нее до сих пор оглядывались на улице. Поскольку карате Инночка не владела, а насиловать ее (оба раза безуспешно, но все таки) пытались, она старалась держаться ближе к стенам домов. И все равно какой-то козел засвистел вслед. Снова мысль, непрошенная, раздражающая. Шла бы она сейчас с Генкой, огромным, лохматым, угрюмым, — знаешь, куда бы ты свой свист засунул?

Да что она думает все время о нем, влюбилась, что ли? И снова картина перед мысленным взглядом: вот они с Генкой, ну, покупают, например, ему обувь. Интересно, нашли ему в армии сапоги сорок последнего размера или он так и скачет по своему Гороховецкому полигону в каких-нибудь немыслимых онучах? «Мамаша, — ехидно спрашивает укутанная в сто платков базарная курица, — вашему сыночку черные или коричневые?»

Инночка аж задохнулась от унижения, и вполне всерьез стала придумывать уничижительный ответ той базарной курице. Пока не сообразила, что никакая базарная торговка не будет ей задавать таких вопросов, так что и отвечать на такие вопросы ей не придется. Инночка не очень весело хмыкнула и наконец нырнула за тяжелую дверь магазина «Грация».

Обладая исключительно миниатюрными размерами, она всегда долго маялась при покупке белья. А тем более сейчас, когда пишут «A-II», а на самом деле это все оказывается аж «C–IV».

— Мадам, — послышался сзади вкрадчивый голос. — Позвольте воспользоваться вашей попкой!

Инночка аж остолбенеть забыла — обернулась. Перед ней стоял мужчина ее мечты: не слишком высокий, донельзя ухоженный, в дорогих очках. Мужчина с плаката… И тут до нее дошло, что именно он сказал.

— Да как вы смеете?!

— Я не совсем то имел в виду, просто у моей старшей дочери такой же… как бы это выразить…

— Бампер? Буфера? — рассвирепела Инночка. — И что это значит — не совсем?!

— Это значит, что вашими прелестями я бы не отказался воспользоваться и по прямому назначению! — нагло заявил голливудский красавец.

Она беспомощно оглянулась. Никто из продавщиц и не собирался обрывать явно перспективного клиента. И тогда она сделала то, чего не делала никогда в жизни, — с размаху (и откуда сила-то!) смазала этого голливудского красавца кулаком прямо по дорогущим французским очкам. А подумав секунду, добавила с другой стороны.

Уносясь, как трепетная лань, из застывшей в немой сцене «Грации», Инночка хохотала как безумная, сквозь смех приговаривая: «Подставь левую, подставь левую, козел!»

Колготки пришлось купить в дешевом ларьке. Дома она снова (зачем? от обиды, наверное) достала из ящика письмо.

«В палатке так холодно, что кажется, что тепло. Если какое-то время лежать не двигаясь и сосредоточиться, то кажется, что ты лежишь рядом, прижавшись к моему животу спиной, а я тебя обнимаю. И нам так хорошо вместе, что не хочется разговаривать, даже дышать. Я знаю, ты обязательно сейчас думаешь обо мне, а не пишешь потому, что занята. Или потому, что уже забыла, как писать рукой, на работе все же на компьютере делали. А еще я хочу посадить тебя к себе на колени и показать какой-нибудь из „Doom“ — желательно последний, и чтобы комп помощнее и видеокарта покруче. Тогда ты будешь инстинктивно уклоняться от противников, а я буду сидеть смирно-смирно, и ты сама будешь касаться меня плечами и волосами. Я люблю тебя. Так люблю, что даже по имени не могу себя заставить тебя называть. Заставлю: Инна. Инночка. Моя Инночка».

Глава 4

Шумела вода. Инночка сидела на бортике ванной: писем стало слишком много, надо было как-то шифроваться.

«…Теперь я смогу писать тебе два или даже три раза в день — попал в больничку, так тут называют военный госпиталь. На самом деле полная фигня, дефицит веса называется. В общем, если тебе нравится смотреть по ящику всякие дефиле (не знаю, как это слово правильно пишется), то я как раз мужчина твоей мечты, во мне осталось пятьдесят восемь килограммов. Из семидесяти девяти. Но обещаю, ты будешь любить меня по-настоящему, а не из жалости, потому что кормят здесь как на убой…»

На убой — это, видимо, чтобы патроны на расстрел этих горе-солдат не тратить. Сегодняшние неприятности — страшнейшие, можно сказать, фатальные неприятности — вдруг вылетели из Инночкиной головы. Она попыталась представить себе Генку, уменьшившегося почти на треть. Во время той их единственной ночи, и даже, в общем, не ночи, а сначала исступления, а потом истерики, ни толстым, ни полным, ни упитанным он ей не показался. Скорее тощим, как ее старый велосипед, догнивающий где-то на чердаке в деревне у бабушки.

На треть, на треть… Ноги по колено отрубить? Тьфу, гадость какая в голову лезет… Пятьдесят восемь килограммов… У нее самой сорок восемь — но он выше ее на полторы головы, а на его ладонь она может вполне комфортно усесться. Ну примерно.

Бедный мальчик… А ведь ее Сашке тоже в армию идти, и совсем скоро, через три с половиной года…

Господи, о чем она думает? Ей надо думать совсем о другом. Ведь она на этот раз действительно крупно вляпалась, и увольняться с довольно рыбного места ей придется не из-за какой-то дурацкой выходки дурацкого мальчишки, а по статье! Ее, возможно, даже посадят! Это вчера вечером они с мамой и Сашкой заливались хохотом, обсуждая происшествие в «Грации». А сегодня утром выяснилась ужасная вещь. И, увы, не дешевые колготки оказались велики, и не ноготь сломался, и не сервер на работе слетел…

Выяснилось следующее: новый начальник Виталий Валентинович Голубев на работу нынче не явится. По причине наличия у вышеозначенного Виталия Валентиновича вполне законного больничного листа. И не грипп, не бубонная чума, не холера скосила красавца-мужчину во цвете лет. Его жестоко и беспричинно до полусмерти отходила какая-то пигалица в магазине дамского белья «Грация», куда он завернул купить дочери презент на совершеннолетие. При большом скоплении возмущенных свидетелей.

— И будет он полный дурак, если не подаст на нее в суд, — резюмировала Полина Георгиевна, которая на добрый десяток лет была старше нового директора и уже заочно взяла над ним шефство. — Виданное ли дело, очки в золотой оправе прямо на лице у человека так помять, что как будто корова их жевала!

При этом завершающем аккорде молодежь заржала, как застоявшиеся казацкие кони, а вжавшаяся в колючий аспарагус Инночка пискнула:

— Так он в больнице?

— В какой, к черту, больнице, дома бодягу небось к синякам прикладывает!

— Новые очки покупает! Платиновые. Но с темными стеклами! — резвилась молодежь.

— Нет, ну почему у меня завсегда сердце радуется, когда простой человек какому-нибудь богатенькому Буратино в рыло двинет, а? — балагурили коллеги.

— А с чего ты решил, Женька, что пигалица эта самая — простой человек, а не кто-нибудь из наших, из так называемой интеллигенции? — Поставила вопрос ребром Полина.

— Полина Георгиевна, ну вы даете! Конечно, какая-нибудь работница обувной фабрики, ошалевшая от тамошних цен, или нянечка из детского садика. Ну не Инночка же наша рыло этому, как его, Виталию Валентиновичу расквасила!

Тут Инночка была вынуждена раскашляться и бежать в туалет, и жадно, затяжка за затяжкой, хватать сигаретный дым.

Рабочий день завершился нервозно, но Армагеддон местного масштаба предстоял дома: не сказать маме, что объект вчерашних насмешек, голливудского вида любитель абсолютно посторонних попок, и есть будущий Инночкин начальник, преступница не смогла.

— Господи, Нуся, ну почему ты без конца вляпываешься в дерьмо?

— Мама…

— Да, именно дерьмо! Чем тебе был не хорош Никита, с которым вы дружили в школе? Чем?

— Он постоянно поправлял штаны…

— Ну и что?

— На этом самом месте, мама! Это отвратительно!

— Зато теперь он профессор!

— Педагогики, — брякнула Инночка и тут же пожалела о сказанном: Капитолина Ивановна была педагогом с сорокалетним стажем, и намеки на халявность педагогического труда не терпела.

После трех литров слез, посвященных дочерней неблагодарности в частности и бестолковости вообще, а также шести таблеток валерьянки и двух (в качестве тяжелой артиллерии) — валидола воспитательный процесс был продолжен:

— А Славик? Твой бывший? Зачем нужно было выслеживать его с этой его блондинкой? Тем более что он все равно ее сразу же бросил!

— Но мама, я не выслеживала! Я застала их в нашей со Славиком постели, а на ней, к слову, был мой пеньюар…

— Который привез тебе из Франции Славик!

— Ты же сама моешь им плиту, я к этой дряни и не прикоснусь больше!

— А письма, Нуся? — вдруг совершенно спокойным голосом сказала мама. — Письма, которые ты получаешь пачками и перечитываешь в ванной? Письма, которые лежат в столе рядом с порнографией и этой гадостью? Ты связалась с зеком?

Ответить было нечего.

«…Здесь есть библиотека. Я решил: раз я влюблен — буду читать стихи. Попался Бродский, собственно, не Маяковского же мне читать? У него есть потрясающая вещь, „Зимняя почта“ называется. Ну, в смысле медленная, наверное, ямщики по дороге замерзают, как в Полининой песне, помнишь? Так вот начинается это стихотворение словами: „Я, кажется, пишу одной тебе“. А мне хочется добавить: „Простыми вилами по глянцевой воде“. Ведь и то и другое правда: я пишу только тебе одной, а ты не отвечаешь, значит, мои письма и есть письмена на воде. Хотя, конечно, стоит придумать что-нибудь поромантичнее, чем вилы, правда? Боюсь написать в конце „целую“ — вдруг ты обидишься, как в ту ночь, и уедешь на такси неизвестно куда…»

Глава 5

Она решила никуда не ходить. Так называемые «половые праздники» — двадцать третье февраля и восьмое марта, с подросткового возраста казались ей отвратительными по своей сути. В конторе большие надежды возлагались на грядущую пьянку с Терпилой (так конторская молодежь окрестила Виталия Валентиновича Голубева, директора, руководителя, отца-командира, можно сказать) во главе: ведь ничто так не сближает, как коллективное распитие горячительных напитков, правда? Сближаться ни с кем не хотелось.

Профигурировал бывший муж. Но Инночка охотно предпочла бы лесоповал и каменоломни в одном флаконе общению со Славиком. Собственно, какого дьявола она вообще поддерживает с ним отношения? Сашке он не нужен — ни он сам, ни его деньги. Мама в глубине души его презирает. Почему бы не послать его, куда подальше, а, Инна Алексеевна? Наверно, она просто слишком ленива. Это ведь надо кричать, ругаться, закатывать истерики. А, может, она просто его боится?

Она рассеянно рассматривала только что связанную половинку спинки свитера. Пальцы уже отваливаются. Ящик посмотреть? А с кем бы она вообще хотела провести вечер «международного женского дня»? Чего себя обманывать, очередное Генкино письмо не выходило из головы: прогулка по заснеженному сумрачному лесу в обществе ее свежеобученного терминатора представлялась достаточно безопасной, чтобы быть романтичной. Она вообще довольно часто последнее время думала о своем бывшем подчиненном, столь резко и неожиданно поменявшем их отношения. И, уж если быть честной хотя бы с собой, поменявшем если и не жизнь, то ее отношение к жизни. Что интересно, давно уже отвыкшая от присутствия мужчины Инна Алексеевна рисовала в богатом своем воображении сцены, весьма далекие от откровенных: прогулки, разговоры, поступки. Короче, сплошная романтика и никакого секса. Возможно, этому способствовал общий тон Генкиных писем: «Я бы рад пообещать тебе аргентинские орхидеи, устрицы и шампанское в кафешантане на Монмартре, и алмазную диадему в честь международного женского дня восьмого марта. Увы! Сейчас я бы смог предложить лишь побродить по ночному лесу с букетом из смерзшихся еловых веток. Да что там — я и разговаривать-то толком разучился, здесь вся лингвистика состоит из семи всем известных корней, даже глаголы растворились в океане ненормативной лексики. Все это, конечно, временное, а я просто нытик. Но я уже две недели постоянно думаю о том, насколько я был бы счастливее, если бы хоть раз мне удалось услышать твой тихий смех в темноте…»

Да уж, тихий смех в темноте… Теперь она и сама об этом постоянно думала…

В дверь позвонили. Сашка с дискотеки? Рановато…

— Нуся, иди, к тебе Тамара! — мама Томку недолюбливала, но с наличием у дочери подружки приходилось мириться: Тамарин супруг, существо абсолютно безотказное («Подкаблучник, по-другому и не скажешь!») часто помогал Лучининым по хозяйству — мебель передвинуть, полочки повесить, прокладки в кранах поменять.

— Так, Лучинина, чего расселась? — Томка, появляясь даже на открытом пространстве, не говоря уж про помещения, всегда производила впечатление миниатюрного торнадо. В школе они с Инночкой сидели за одной партой, всю жизнь прожили на одной лестничной площадке, дружили с детского сада и по сию пору. Но, что удивительно, будучи похожими друг на друга чисто внешне, были настолько разными по характеру, что только тот, кто видел Томку и Инночку впервые, причем в состоянии полного покоя, лучше спящими, мог это сходство заметить. Все остальные — общие друзья, соседи и родственники — в один голос утверждали: да, только противоположности сходятся. Вот лучший пример: Томка и Инночка.

— С дуба рухнуть, праздник на дворе, а она вяжет! А ну, отрывай задницу от дивана, все уже в сборе!

— Вот грубая ты, Томка, и неженственная… А кто в сборе? И где? И по какому поводу?

— Слушай, Лучинина, ты примерно с Нового года какая-то малахольная! Может, тебя доктору показать? У нас в поликлинике психиатр отличный, Федор Михалыч. Сегодня бабий день, восьмое мартеца, забыла? И Фридка с Катюхой уже двадцать минут над полными рюмками кукуют. А Мишку я выгнала в баню, пусть с мужиками празднуют, восьмое марта без козлов, отличная традиция!

Инночка задумчиво оглядела себя: домашние джинсы, свитер — ее первый опыт на ниве ручного трикотажа, в связи с чем употребляется только дома и на даче, теплые шерстяные носки. Не будет она переодеваться, уютная одежда, перед кем выставляться, перед Томкой и Фридкой, что ли?

Сунуть ноги в тапочки и пересечь лестничную площадку — две минуты. Томка, как всегда, раздула из мухи слона: раскрасневшаяся от мороза Катька, Екатерина Александровна, недавно открывшая для себя прелести новой должности — зам мэра по какой-то трудно произносимой социальной белиберде, — прихорашивалась перед зеркалом в прихожей, а меланхоличная Фрида медленно и печально резала хлеб. На столе красовалась охапка привядшей мимозы — Томкин Мишка не отступал от традиций ни на шаг.

— Ну, бабоньки…

Катька зацепила это отвратительное «бабоньки» на широкомасштабной гулянке, посвященной Катькиному тридцатилетию, и привычное «девочки» навсегда исчезло из ее словарного запаса. А жаль — бабоньками ни Фридка, ни Инночка, ни Катька себя не ощущали. «Интересно, — ехидничала утонченная Фрида, — она, когда старшеклассницам грамоты какие-нибудь выдает, тоже на всю мэрию орет: „Бабоньки!“?»

— За нас, молодых, худых и почти красивых! — Тамара по-гусарски хлопнула полную стопку водки.

— Господи, Тома, что за речевые штампы, ты же интеллигентный человек, доктор… — состроила кислую мину Фрида.

Тут уж взвилась Катька:

— Тамар, налей ей сразу еще одну, а то будет еще полчаса занудствовать!

Ловко разлив водку — «Пуля, пуля свиснуть не должна!», — Тамара, усевшись, поинтересовалась:

— Ну, о чем разговаривать будем? О любви или о мужиках?

— О мужиках Фридке с Инночкой не интересно, Тамар, давай о любви.

— Девчонки, пусть Фрида почитает. Фрид, что-нибудь новенькое, а? — подала голос Инночка. Балагурки притихли.

Фрида была настоящая, в смысле — член Союза писателей, поэтесса, получала стипендию и раз в год выпускала книжки стихов. Как ни странно, но тиражи Фридиных творений, пусть и не многомиллионные, довольно быстро расходились. Инночку это не удивляло: стихи были тонкие, умные, в меру философичные и очень женственные. Катька с Томкой ни бельмеса в стихах не понимали, но гордились: как же, подруги детства современной Сафо. Впрочем, кто такая эта самая Сафо, обе тоже не особо догадывались.

Фрида привычно полуприкрыла глаза. По поводу внешности поэтессы мнения подруг расходились: грубая и неженственная Томка считала бледность, длинный нос и узкие губы признаками желчного характера и анемии («Говорю вам как врач!»), Катька всерьез восхищалась вкусом Фриды (видимо, сознавая полную неприменимость к себе, кустодиевской, кружевных воротничков, шалей и камеи), а Инночка, иногда совавшая свой нос в любимое Сашкино «фэнтези», про себя называла поэтессу легкокрылым эльфом.

— Прерванная любовь, — заявила Фрида и, смутившись, добавила: — Это название.

Последовала, как положено, пауза. Затем она тихо начала:

Кто я? В золотой клетке тела заключенная душа?

Тончайшее устройство — механизм балерины?

Поющая часть скворца, издающая, не дыша,

Колебания воздуха? Сбрасывая личины,

С каждым разом обнаруживаю измененья:

Так тасуются карты, так ветер играет газетой…

Так меняют «любовь» на «просто жить».

Смущенье, как правило, чуждо этому Рубикону.

Пепел, нет, ни ядерной катастрофы, просто «Бонда»,

Запретным огоньком сгребая по хрусталю,

Я равнодушно думаю: уже поздно,

Пора снова в спячку, я больше его не люблю…

И искренне не понимаю, как, плавя мозг,

Ожидание стекало слезами, слезами в ладони.

Не спать по ночам, задавая никчемный вопрос:

«Когда?!» Словно распятый на телефонной Голгофе разбойник…

Но достигнутая цель не понятна, и даже смешна,

Вызвав любовь, как из бутылки — джинна,

Я сыто улыбаюсь, желая остаться одна,

Наедине с зеркалом. Лик? Лицо? Личина?

Низкий, немного хриплый голос Фриды оставил после себя повисшую паузу.

— Как красиво: менять любовь на «просто жить»… Ожидание стекало слезами в ладони, — тихо сказала Инночка и неожиданно для себя добавила: — Я так хочу услышать твой тихий смех в темноте…

Фрида мгновенно вынырнула из своего полутранса:

— Как-как? Услышать твой тихий смех в темноте? Инка, ты сама придумала?

— Н-нет, прочитала, наверное, где-то, — почти не соврала Инночка.

— А жаль… А то бы я у тебя эту метафору приватизировала… Ладно, хватит о высоком. Давайте уже будем водку пить!

— И разговаривать о мужиках? — влезла Тамара.

— Ага! О жадинах, хвастунах и дураках! — припечатала Катерина, безусловно — самая компетентная в предлагаемой теме.

Глава 6

— Вот я — б…! — выпив, констатировала Катька.

— А можно без великого и могучего? — страдальчески простонала Фрида. — Давай заменим твой эпитет, ну, я не знаю, словосочетанием «веселая женщина», например.

— Ты, Фридка, существо бесполое, так что и не лезь. Как ты там предложила? Веселая женщина? Это вам не шлюха. И не проститутка, тем более.

— А Катьку-то нашу понесло, — шепнула Инночке Тамара.

Монолог пьяненькой заместительницы мэра о многочисленных типах женской психологии и прямой зависимости от этих самых типов женских судеб подруги слышали не впервые. Собственно говоря, только Фрида, существо возвышенное и творческое, не считала Екатерину Александровну женщиной, как сейчас говорят, во всех отношениях успешной. Тем временем Катька продолжала, уже не стесняясь в выражениях:

— Проститутка — это когда за деньги! Так, кусок мяса. Шлюха — это когда он хочет, а она слушается. А б… — извините, веселая женщина, — это когда хочет она сама. И, между прочим, мужики это ценят!

— Да ну тебя, Кать, я вот не согласна: я люблю своего Мишку, и он меня любит. И чем плохо?

— Попробовал бы он тебя не любить, размазня эта! Тоже мне мужик, не украсть, не покараулить. А ты дура! С такой внешностью, как у тебя, да я бы горы свернула…

— Что ж Инка-то не свернула, — ехидно влезла Фрида, будучи уже тоже порядком на взводе. — Они с Тамарой — двое из ларца, одинаковы с лица.

Тамара и Инночка переглянулись и захохотали, как сумасшедшие.

— Кать, хватит буйствовать! Ты лучше скажи, какой мужик тебя бы устроил, чтоб ты из койки в койку скакать перестала? Ты подумай пока, а я на правах хозяйки разолью.

Тамара занялась своими барменскими обязанностями, а Инночка задумалась, какой бы мужчина устроил ее саму. Мысль, всплывшая сразу, при последующей внутренней дискуссии казалась если и не навеянной алкоголем, то явно скоропалительной: анти-Славик. Не толстый, не кобелистый, умный и чтобы обязательно любил ее, Инночку. Сильно. Страстно. Нежно. Со всеми ее недостатками, проблемами, домочадцами и чадами. Конкретизация мифического анти-Славика оказалась такой очевидной, что Инночка опешила: оказывается, ее идеальный мужчина вовсе не помесь Бреда Пита с Альбертом Эйнштейном и Петраркой. Идеальный мужчина за тысячу километров отсюда мерз, голодал и упражнялся в эпистолярном жанре. Любитель тихого женского смеха в темноте. Стоп. Не женского, а ее, Инночкиного. Как можно любить то, что никогда не слышал? Ведь в той единственной их общей на двоих темноте им обоим было не до смеха.

Инночка поняла, что отвлеклась и упустила нить дискуссии. Надо полагать, Катька перечисляла обязательные достоинства потенциального избранника:

— Молод, красив (ага, догадалась Инночка, это уже середина списка), богат и чтобы обязательно подонок. Но гламурный!

— Подожди, Кать! Я что-то не пойму, в чем гламур подонка, и что вообще под словом подонок понимаешь? — перебила Тамара.

— Я тебе сто раз говорила: ты, Томка, курица семейная. Тебе надо, чтобы в растянутом трико с отверткой в руке и секс строго по субботам, потому, что во все остальные дни — завтра на работу.

— И действительно, какая может быть страсть, если нет борьбы… — влезла Фрида.

Захмелевшая Инночка тоже решила вставить словечко в полемику, процитировав Капитолину Ивановну, отозвавшуюся о ком-то из родни:

— Ага, не пьет, не бьет, не изменяет! Скучно!

— И скучно! — горячилась заместительница мэра. — А гламурный — это когда мужик ночной крем от дневного отличает, делает маникюр, и одеколон у него не меньше, чем за шестьсот баксов.

— За шестьсот баксов мы бы с мамой в Египет смотались бы…

— Ну, так и раскрути этого кабана, бывшего своего. Я больше чем уверена, что он и сегодня тебя в кабак звал.

— Звал, — вздохнула Инночка. — Только меня от него уже не просто тошнит, а выворачивает…

— Вы посмотрите, девки, какая дура: ты хоть помнишь, когда с мужиком в последний раз в постели была?! Пять лет назад, со своим боровом?

— В декабре… — брякнула Инночка.

— Стоп, с этого места попрошу поподробнее! — оживилась Томка.

— Колись, Лучинина, мальчика по вызову заказывала? — развлекалась Катька.

На помощь Инночке неожиданно пришла Фрида:

— Давайте сменим тему. Вот вы все любите, например, мягкие игрушки?

Поворот оказался столь резким, что любительницы подробностей чужой личной жизни застыли с открытыми ртами. Инночка воспользовалась ситуацией:

— Терпеть не могу. И так хлама в квартире выше крыши, а тут еще эти пылесборники. А дарят мне их регулярно потому, наверное, что я ростом не вышла. Так я этих заек, медведей и собачек близнецам двоюродной сестры отношу. Жаль, девчонкам уже по восемь, надо других детей, помоложе, искать.

Тема ее декабрьского приключения отошла на второй план: как выяснилось, и Катька, и Тамара игрушки любили, а Катька даже одно время коллекцию собирала.

— На днях, — мечтательно закатила глаза Тамара, — в Детском мире такой медвежоночек классненький, на витрине, ужасно одинокий, но девятьсот рублей, это ж неделю семью кормить можно…

— Нет, подожди, пусть Фридка скажет, что хотела! — влезла Катька. — Тоже мне, деньги великие, да лифчик приличный в два раза больше стоит! Говори, возвышенная наша, что ты имеешь против мягких игрушек?

Фрида извлекла откуда-то из-под шали длиннющий мундштук, неторопливо зарядила его такого же нестандартного фасона сигареткой и уставилась на подруг.

— Это в смысле «мужчина, угостите даму спичкой», — глупо хихикнула Инночка и чиркнула фирменной, с золотой накладкой, Катенькиной «Зиппо». — Просто НЭП какой-то… Не томи, Фрид, развенчай идею коллекционирования, расстреляй умозрительного плюшевого зайчика! У тебя гламурно, как Катька скажет, должно получиться.

— А коллекционирование тут вовсе ни при чем… — Фрида выпустила ароматное облачко дыма. — Речь у нас с вами, сударыни, пойдет о некрофилии.

— Что?! — опешила Катька.

— «Некро» — мертвый, «филос» — любить, — блеснула знаниями латыни участковый терапевт Тамара Федоровна. Последние пара рюмок были явно лишними, эмоционально радиоактивная Томка уже утратила способность удивляться и завтра наверняка будет маяться похмельем.

— Сейчас я вам всю цепочку разложу. Уф, в башке туман… — Фрида, несмотря на общую богемность пьющая редко и пьянеющая быстро, с каждой минутой теряла подчеркнуто стильную речь, жаргонизмы выползали из своих мышиных норок все отважнее. — Все равно… Почему женщинам нравятся мягкие игрушки? Так, Кать, не дергайся, вопрос ри-то-рический. Потому, что они миленькие, потому, что пока они в магазине, они как бы бесхозные и их жалко. Так? А теперь представьте себе, что игрушка очень красивая, мех блестящий, мордаха симпатичная, здорово, да?

— Ну, — почувствовав подвох, насторожилась пьяненькая Катька.

— А теперь ма-аленькиая метаморфоза: положим, игрушка сделана из натурального меха…

— Класс! — повелась на провокацию Катька. — Только дорого, наверное, медвежонок как самолет будет стоить!

— Не перебивай, ты не в мэрии! — строго оборвала Катьку Фрида. — Пойдем дальше: игрушка не абстрактная, а конкретная…

— Это как? — вконец запуталась Инночка.

— Ну, цельную шкурку, например, зайца аккуратно набивают… Чем их там набивают?

— Антисанитария! — икнула Томка — Мик-ик-ропаразиты, клещи…

— А чем тогда такое чучело отличается от трупа животного? В трупе, между прочим, хоть мясо есть. Он тоже блестящий, и мордаха симпатичная. С одной стороны — жалкий, бесхозный, с другой — никуда не убежишь, люби его, он твой!

— Нет, Фрид, это вывернутая какая-то логика, ты не права… — Инночка даже протрезвела слегка. — Всю жизнь я была уверена, что любовь к мягким игрушкам — это сублимация неудавшихся отношений между мужчиной и женщиной.

— Дуры, — очнулась наконец Тамара. — Это призрак детства!

…Через час, уже засыпая, Инночка подумала: если рассказывать кому-нибудь о своих «чувствах», так уж точно не Томке. И не Катьке. Хотя, наверно, психологически — или психиатрически? — подкованная Фридка поставит ей, Инночке, позорный диагноз: острый приступ педофилии… Тьфу, вот же гадость всякая в голову лезет…

Спать, спать, спать, завтра вставать ни свет, ни заря…

Глава 7

«…Нет, весна на юге — это правда очень классно. Помнишь, был дурацкий анекдот: „Хочу ли я? Могу ли я? А, магнолия!“ Ужасно красивая штуковина, вроде помеси пиона и кувшинки, если я, конечно, что-нибудь в цветах понимаю. И растет на здоровенных деревьях. Вспоминая о том, как ты любишь свой дурацкий колючий куст, думаю, этой самой магнолией я бы покорил твое сердце… Чудесная страна. И слухи о боевых действиях сильно преувеличены…»

Вчерашнюю почту Инночка читала, как говорил ее Сашка, мимо кассы, почти ничего не понимая, в состоянии крайнего мандража.

Новый босс, Виталий Валентинович, в коллективе уже известный как Терпила, третий час восседал в своем кабинете, принимая подчиненных по одному. Начал с уборщицы и Олежека. Инночка была завотделом и их завотдельская когорта только выдвинулась на передовые рубежи. Упорно муссировался слух, что они все уже уволены гуртом, а договоры на дальнейшее сотрудничество Терпила будет подписывать по результатам текущего собеседования. О, как она готовилась к этому самому собеседованию! Наверное, даже не меньше, чем перед свадьбой со Славиком волновалась. Поначалу весьма достойной показалась идея кардинальным образом изменить имидж: напялить на нос очки с простыми стеклами, хорошо бы слегка тонированными, из светло-русой, чуть в рыжину, перекраситься в «радикально-черный цвет», натянуть Сашкины кожаные штаны с заклепками, в общем «замутить бодягу», как говорит любимый отпрыск, и заделаться престарелой панкушкой. Но! Во-первых, вся контора разом превратится в испанскую инквизицию и замучит насмерть вопросами, но уж чьи-чьи, а Жанны Д’Арк лавры Инночке не улыбались. А во-вторых, если и затеваться с этим театром, то постоянное напряжение, требующееся для поддержания балагана, вымотало бы ее очень быстро. Случайно сняла ненужные очки, не углядела, когда светлые корни волос через краску показались, в припадке острого идиотизма сменила кожаные портки на привычную узкую длинную юбку и… узнана! Через месяц! То-то Терпила повеселится, выгоняя ее с работы! Нет, уж лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Пусть узнает сразу — и сразу выгонит.

«Я еще пободаюсь, — вяло подумала Инночка, — подам в суд за незаконное увольнение с работы». Ага, а он на тебя — за нанесение телесных повреждений. Средней степени тяжести.

Сегодня утром мама ходила по квартире как мышка — не видна, не слышна: Инночка начала собираться на работу с половины шестого утра. И снова в самый неподходящий момент: весна на юге! Магнолия!

А у нас утром ледок на лужах, а из цветов — тюльпаны свежезамороженные на рынке… Помесь пиона и кувшинки, помесь слона с чайником и мамонта с гранатометом… Так, с прической разобрались, теперь макияж. Она же такая сдержанная всегда, что хоть ее на театр сегодня потянуло?! Долой помаду «поцелуй вампира», лучше что-нибудь бежевенькое. Теперь любимый офисный костюм песочного цвета. Выгонит — напьюсь! — внезапно решила Инночка. Дома, одна, киндера к приятелю, маму к соседке, и до полуночи меня не кантовать.

В конце концов, она действительно классный специалист, она настоящий дизайнер, без пяти минут художник. И вообще, чего это она психует, найдет себе работу в сто раз…

— Госпожа Лучинина, пожалуйста! — прозвенела гламурным голоском до полной неузнаваемости преобразившаяся секретарша Светочка, этакая помесь «Космополитена» с «Плейбоем».

— Ни пуха, Инка! — прогудела в ее спину Полина Георгиевна.

— Мы индейцы, мы прорвемся, — напутствовал ее Женька.

«Вы-то, может, и прорветесь…» — мелькнуло в голове перед самой дверью.

— Здравствуйте, Инна Алексеевна! — Знакомый — уже знакомый — голос отдавался в висках. Терпила поднял голову от бумаг — видимо, досье.

— Здравствуйте, Виталий Валентинович, — отчеканила она. Больше всего на свете она боялась посмотреть ему в лицо, а пялиться в угол или в пол было бы крайне нелепо, поэтому она просто расфокусировала взгляд, уставившись в некую точку пространства перед столом Терпилы.

Последовали вопросы: возраст, стаж, образование, «Page Maker» какой, «Photoshop» знаете? Уверены в необходимости подчиненного? Вам не кажется, что девушка не тянет? А если бы вам предложили половину ее зарплаты вдобавок к вашей, справитесь?

Сквозь флер ликования (не узнал, не узнал!) до Инночки не сразу дошло, что Виталий Валентинович провоцирует ее подставить неумеху Наташку.

— Вообще-то, раньше у меня в отделе было двое подчиненных. И если Наташа не справляется, то это исключительно из-за загруженности.

— Да-а? А есть мнение, что из-за некомпетентности!

Это же надо, какие сволочи, уже и на Наталку настучали! И досье это у него дурацкое, кто-то же его подготовил? Спокойствие, только спокойствие… Сейчас, пока он не топает ногами и не пытается вызвать милицию — следовательно, не узнал, — хамить ему и вообще всяческим образом голос повышать не то, чтобы не рекомендуется, а категорически запрещено…

— Я полагаю, Виталий Валентинович, разумнее было бы оставить все как есть. А если вас терзают сомнения, то дайте моему отделу месяц испытательного срока. Думаю, за это время мы с Наташей сможем убедить вас в нашей компетентности. — Тон у Инночки был не просто ледяной, а прямо-таки арктический, причем говорила она все тише и тише.

Терпила переводил дух, она поняла это через пару секунд:

— Хм, уважаемая, здесь, — зашуршала бумага, видимо пресловутое досье, — ни слова ни про бешеный темперамент, ни про прямое родство с английской королевой!

Она вскинула глаза и посмотрела ему прямо в лицо. Под левым глазом — чисто, в уголке правого — легкое потемнение. Что за черт, да он же явно над ней смеется! Или все-таки узнал?! Так какого же черта молчит? Но он и не молчал:

— Будь по-вашему, работайте вдвоем, заказ действительно большой и тяжелый. Справитесь хорошо и вовремя, поговорим о повышении зарплаты. Или о дополнительном сотруднике под ваше чуткое, Инна Алексеевна, руководство.

Инночка потихоньку перевела дух. Как высказалось бы ее чадо, «с базара она соскочила». Знать бы еще, что этот мистер Голливуд считает действительно трудным и ответственным.

Еще через пару часов выяснилось, что из пятнадцати работников конторы, включая Олежека, которого чуть ли не в лицо называли бездельником, никто не уволен. На радостях решили завершить рабочий день в горячо любимом конторской молодежью кафе под абсолютно неромантическим названием «Погребок». Инночка там ни разу не была, кроме всего прочего, вдруг вспомнила о том, что Терпила тогда видел ее в той же самой дубленке, что была на ней и сегодня. Да, собственно, откуда такая роскошь, как альтернативный зимний наряд у бедного дизайнера, без мужа воспитывающей сына?

И та же белая шапочка. И если ей хоть чуть-чуть не повезет, он ее обязательно узнает. Шапочка благополучно отправилась в сумочку, что, впрочем, стилистику не нарушило — дубленка была непрактичного золотисто-бежевого цвета и с волосами гармонировала идеально.

Дверь начальственного кабинета распахнулась в самый последний момент:

— А меня с собой захватить не хотите? — нарочито грозно поинтересовался Терпила. — У меня тоже, между прочим, был трудный день!

Час от часу не легче!

Интерьер «Погребка» Инночку порадовал. Хотя бы тем, что официанты-близнецы быстро выставили в длину небольшого зала три стола, и она смогла устроиться максимально далеко от этого Виталия Валентиновича. От второй рюмки на еще пустой желудок она быстро захмелела, и противное имечко нового руководства ее сознание как бы с неприязнью выплевывало. Не то, чтобы с неприязнью, а как-то… не сразу вспоминалось.

— Мадмуазель танцует? — в поле зрения появилась ухоженная длиннопалая рука, на безымянном пальце вместо обручального кольца — довольно изящная печатка. Она вздрогнула, взглянула в лицо новому начальнику, и острое ощущение дежавю внезапно охватило ее. Все это уже было: задумчивость плюс легкое опьянение, маячивший на краю сознания вопрос «А что я, собственно говоря, здесь делаю», неожиданное приглашение на неожиданный танец… И абсолютно никому не нужные последствия, которые логического завершения так и не поимели, — сейчас, когда алкоголь почти незаметным теплом растекается по венам, она вдруг четко осознала, что Генкины письма, так раздражавшие ее поначалу, стали почти необходимостью, почти обыденностью, как крепкий чай с лимоном по утрам. Нет уж, хватит, натерпелись, никаких медленных танцев с коллегами. Медом, правда, что ли им всем здесь намазано?

— Нет. Мадам сразу пойдет курить, — брякнула она абсолютно невпопад и вышла из-за стола.

В предбаннике бара возле зеркал было холодно и неуютно. Надо было сразу из конторы идти домой. Или уйти прямо сейчас?

«Слухи о военных действиях сильно преувеличены. Мы еще не слышали ни единого выстрела. В двух километрах от нашего — не знаю, как назвать это строение, но вообще довольно живописненько, где камень, где доски, а через крышу — звезды, так вот, рядом с нами на перекрестке еще один такой же сарай местного дизайна. Там обитают контрактники. И пацаны из нашей команды головорезов, так зовет нас лейтенант, ночью ходили к ним знакомиться. Разжились тушенкой и шнапсом. Пьянствовать я не стал, предпочел бы местное вино, говорят — очень вкусно. Приеду в отпуск — обязательно привезу»…

Глава 8

«Теперь некоторое время писем, наверное, не будет. Зато потом придет целая пачка: у нас тут небольшая турпоездочка организовалась, и есть подозрение, что без обратной связи…»

Какая еще такая турпоездочка?! Та, которая «трупоездочка»? Похоже, они в горах, с каким-то заданием, раз без связи. А раз в горах, значит, его могут убить… А вдруг ему самому придется убивать? И не кромсать в лапшу компьютерных монстров, а стрелять в людей?

Инночка всегда была женщиной впечатлительной, особенно когда сильно уставала. В детстве и немногим позже, пока был жив отец, каждое лето они все вместе выбирались за грибами. Ранним утром в пустом, и оттого звонком трамвае ехали на вокзал, потом пятьдесят минут в электричке, и они «десантировались», как говорил папа (потому что на этом их заветном разъезде поезд стоял всего полторы минуты, а платформы как таковой не было) на залитую черной вязкой жидкостью крупную щебенку и шли. Сначала через убогую деревню, потом вдоль небольшого, загаженного сельскохозяйственной живностью прудика под сень влажного и тенистого «первого леса». Потом было поле, «второй» или «шашлыковый лес», еще одно огромное поле, и только потом «настоящий лес». Этот последний был по-настоящему большим, родители как-то даже (очень давно, еще будучи молодоженами), умудрились там заблудиться и пробродить целую ночь, чтобы к утру выйти к своему собственному костровищу…

Наматывали они за день километров по тридцать и, бывало, привозили ведер по семь белых грибов на троих. Вечером после таких вылазок Инночка была совершенно дохлой, но заснуть не могла почти до утра. Перед глазами из густой спутанной травы сначала вылезали грибы, потом лес становился совершенно сказочным, и неуемная фантазия словно в противовес измученному телу начинала выдавать полусны-полувидения, расцвеченные эпосом всех времен и народов. Причем, все это переплеталось с уже виденными фильмами, ассоциациями от прочитанных книг… В общем, сон разума рождает чудовищ, вернее, полубодрствование рождает сюжеты.

Эта аналогия со стародавними семейными походами мелькнула перед ней за какие-то несколько секунд, но Инночка совершенно четко осознала: спать ей сегодня не придется. Во-первых, потому, что она совершенно непотребно устала на работе, а во-вторых, из-за Генкиного письма.

Недавно по телевизору, который она слушала в пол-уха за поздним ужином, попутно излагая маме подробности трудового дня и гавкая на Сашку в том смысле, что компьютер должен быть в два раза тише, а алгебра должна быть сделана дома, а не списана у кого попало на перемене, — так вот, там говорили, что срочников, солдат срочной службы, на пылающем в огне гражданской войны юге используют только как вспомогательную рабочую силу. Какая, к черту, «турпоездочка»? А?

Перед мысленным взором уже плыли кадры из случайно увиденного поздней ночью фильма. Как он назывался? Кажется, «Пешаварский вальс»… Правда, и время имелось в виду другое, и герои были малость постарше.

Впрочем, был еще и другой фильм, который Инночка просто не стала смотреть. С претензией на документальность, видеоряд был до того отвратительным, чудовищным, невообразимо жестоким и натуралистичным, что домочадцев она от голубого экрана просто разогнала. Этак примерно минут через семь после начала.

Нет, так дальше нельзя, надо как-то отключиться, например, составить план жизни на завтра. Потому, что этот безумный марафон с буклетом на тридцать страниц за две недели попил ей всю кровь совершенно. Нет, честное слово, Терпила какой-то маньяк, по четыре раза на дню менять расположение фотографий на странице, оттенки общего фона — это уже чересчур!

— Какой добрый вечер, вы с ума сошли? Вы хоть представляете, сколько времени?! — назвать мамин визг «повышенным тоном», значит ничего не сказать. — Она с работы пришла в десятом часу!

Голос матери ввинчивался в самый центр виска. На кого хоть она орет? Судя по «десятому часу», трезвонят не Сашкины друзья по карате, а кто-то из ее знакомых.

— Мамочка, не надо кричать, у меня голова болит! Я сейчас подойду!

Ага, только отклею ноющую спину от дивана, нашарю ногами тапочки и совсем быстренько доползу до кухни.

— Что значит — не сможете перезвонить? Вообще-то, молодой человек, порядочные люди пользуются домашними телефонами до 21.00! А сейчас без пяти одиннадцать!

Не сможете перезвонить?! К черту спину, туда же тапочки! Не сможет перезвонить ей только один человек — тот, звонка от которого она и ждать не смела, как будто он на Марсе! Что там Марс! Инночка вырвала у мамы трубку:

— Генка, как ты, откуда ты звонишь?!

Она уже кричала, сердце колотилось как бешеное: отпуск? Он ранен или убит и звонит кто-то другой? Тогда почему ей, а не его родителям?

— Инка, я тебя…

Отбой.

Так, голос все тот же. А она думала, что успела от него отвыкнуть. Инночка уселась прямо на пол: не убит. И судя по всему, не ранен, говорит как обычно, глухо, негромко, без эмоциональных оттенков. Стоп! Стоп, что за идиотка такая! Она схватила аппарат, набрала «межгород» и затараторила: номер, адрес, имя, паспортные данные. Только что был междугородний звонок, откуда звонили? С сотового? А можете узнать, откуда? Только в «Билайне»? Спасибо…

— Это был твой зэк? — брезгливо поинтересовалась мама.

— Да! Зэк! Мамонт с гранатометом! Чикатилло! Пришелец с Марса! Прости, пожалуйста, мамочка, я просто устала, а это был важный звонок… Очень важный…

Инночка заплакала.

«А еще я надыбал себе четки. Из настоящего самшита. Откуда он здесь, непонятно, вроде я слышал, он растет только в Абхазии. Но пахнет деревяшечка просто потрясающе. Контрактник Артем вырезал их специально для меня в благодарность за „настоящую кельтскую татуировку“, вернее, за эскиз. Помнишь, ты меня подковыривала за бесконечное рисование узоров во время планерок и летучек? Вот же и польза! А видела бы ты, каким ножом он их вырезал! Есть меч Конана-варвара…»

Глава 9

Зубоврачебное кресло?.. Эшафот самоанализа?.. Лобное место моей… чего? Души? Любви? Какая, к черту, любовь, а вот, поди ж ты. Нет, точно надо начинать вести дневник…

Очередь в центральном офисе «Билайна» двигалась какими-то рывками: то клиент вылетал пулей из-за белой двери, то торчал в кабинете чуть ли не полчаса. Инночкино терпение заканчивалось. Параллельно с обеденным перерывом.

Тигра полосатая, девушка в фирменной одежде «Билайна», пробивать номер и роуминг решительно отказалась. Не положено — и точка. После пятиминутного нытья в стиле «ну, пожалуйста, ну мне очень-очень надо» сменила заевшую было пластинку «не положено», на не менее занудную «слишком долго и сложно». И Инночка решилась: просто рассказала правду. Про «горячую точку». Про «турпоездочку». Про сумасшедший в своей невероятности вчерашний звонок. Про то, что — кровь из носу — нужно знать, откуда он звонил.

И Тигра вдруг изменилась как-то неуловимо, и, испуганно оглядываясь, шепнула:

— А вы к семи зайти не можете? Я по-тихому поковыряюсь, и если народу не много будет, попробую пробить, в каком регионе сим-карта приобретена и какой роуминг… Подождите… А может, уже все в порядке, если вообще позвонил? Насколько я знаю, в горах вообще вышек нет…

— Дата! — воскликнула Инночка. — Надо дату на конверте посмотреть! Так… — Она лихорадочно рылась в сумке — Ведь письма обычной почтой долго идут, а звонил он вчера.

Нет, ну что она. как терьер крысу, треплет свой несчастный ридикюль? Сроду в жизни никогда не таскала с собой Генкины письма, помнила о своей отвратительной привычке бросать открытую сумку где попало, причем не только дома, но и на работе.

— Нету с собой! Вот зараза! Но все равно спасибо!

— За что? — удивилась Тигра.

— За пинок мысли!

— Так вы к семи зайдете?

— Конечно! Еще бы!

До семи еще уйма времени: скорей бы за монитор и работать, а то от мыслей голова лопнет. Правда, до дома времени еще больше, а посмотреть на злополучный конверт можно только дома. А между конторой и домом забежать к этой Тигре — вдруг определит?

А работу, «важную, ответственную и тяжелую», они с Наташкой, в случае чего, не сегодня-завтра закончат. И Терпила доволен вроде бы, и Наташка сразу прониклась Инночкиной лекцией на тему «работай как проклятая, а то вмиг вышибут обеих». Правда, это сильно сокращенный общий смысл. В оригинале звучало примерно так: Наталка, самое время засучить рукава, Виталий Валентинович возлагает на нас с тобой… Такая талантливая и умная девочка, как ты не может не понимать важность этого заказа… И так далее, и тому подобное.

А потом Наталкина непрошибаемая тупость — или лень? — вдруг куда-то делась, девчонка начала схватывать на лету. И чего, собственно говоря, Инночка ее дурой-то считала? А того считала, что просто с Генкой ей было комфортно работать, он редко впадал в молчаливый ступор. Просто девку надо было теребить, надо было объяснять, а то «проще самой все, проще самой».

Наташкины пальцы бодро стучали по клавиатуре.

— Инна Алексеевна, насколько я понимаю, это уже финальные аккорды вашей дизайнерской сюиты для четырех рук и двух компьютеров? — раздался за спиной голос Терпилы.

Что за раздражающая привычка подкрадываться! Со спины. Ей вдруг стало ужасно весело: как будто можно подкрадываться прямо в лицо! Инночка еле удержалась от смеха.

— И, не будем скрывать, — продолжил он своим уже сто раз обсужденным в курилке «гламурным» и «бархатным» голосом, — я очень доволен. И качеством работы, и наличием креатива в ваших, дамы, очаровательных головках, и скоростью.

Чего это он сегодня весь довольный такой? И кокетливый. Довольно-кокетливый. И непонятно почему Инночка решила подыграть:

— Что ж вы так официально тогда, Виталий Валентинович? Рабовладельцу и капитану галеры не стоит корчить из себя порядочного работодателя! Скорость, его, видите ли, устраивает… Смотри, Наталка, добрый какой!

Наталка молча таращила глаза на исключительно тактичную и всегда вежливую начальницу, а Инночку уже несла волна какой-то студенческой дурашливости:

— Зовите уж просто Инкой. И Наткой. Да, Наташ, не возражаешь? Или просто: «Эй, ты, поди сюда, туда и обратно!» Ах, простите, барин, крестьянскую девку Анфиску, месяц-то испытательный еще и не кончился. Может, еще буклет какой, а? Страниц на шестьдесят? Очень, господин мой, для фигуры пользительно — на одном завтраке до девяти вечера трудиться…

— Это серьезно?

— Что? Что пахали, как лошади бенгальские?

— Нет, что мне можно называть вас просто по имени?

— Можно. Можно даже на «ты». Маленькая собачка до веку щенок.

— Тогда еще раз — это серьезно?

— Народная мудрость-то?

— Нет, о полезности галер для фигуры вообще и для общего тонуса в частности?

— Скажем прямо, моей фигуре в состоянии повредить только асфальтовый каток. А вот Наталка вам, Виталий Валентинович, за пару-тройку сожженных килограммов безусловно благодарна…

Наташа и Терпила заговорили одновременно:

— Инночка, я правда похудела? Ты уверена? Нет, правда? Я согласна на второй бешеный буклет!

— Категорически протестую против Виталия Валентиновича!

— Да? — подняв брови, удивилась Инночка. — И как же вас звать-величать прикажете, экселенц? Так, как вся контора, согласно присвоенной кличке?

— Оп-па! У меня за две с половиной недели уже и кличка появилась?

Инночка вдруг сразу поняла, что вступила на скользкую поверхность: Валентиныч не дурак, и кличку свою уже наверняка знает. Ведь есть же у него в конторе стукач, ведь досье-то на всех-всех-всех у него в первый день фигурировали, значит, кто-то их написал?! А получил он «Терпилу» себе на бейджик благодаря одной ситуации. А кто у нас там в главной роли фигурировал, Брюс Ли ты недоделанное?

Правильно, меняем тон:

— Видите ли, если честно, терпеть не могу имя Виталий, ведь если я вас правильно поняла, цель протестов, лозунгов и демонстраций — это обоюдный переход на «ты», эфенди?

— Зови Виктором. Или Витом. Для краткости.

— Вит… Еще скажите Витас… — И тут Инночка опять, как тогда, в «Грации», сначала сделала — вернее, в данном конкретном случае не сделала, а брякнула, — а потом подумала:

— Нет уж, монсеньер! Исключительно согласно старинной русской традиции — через брудершафт. А пока вы будете бегать за шампанским для нас с Наталкой, я подумаю, как трансформировать ваше имечко во что-нибудь приемлемое.

— А что, кличка совсем неприличная?

— Не-ет, норма… — начала было Наташа, и Инночка тут же замяла опасную тему:

— Ужасная! Совершенно вам не подходит!

— В таком случае бутылкой шампанского, ты, Инка, не отделаешься, — сказал Терпила. — С меня кабак. Решай: сегодня или завтра?

— А Наталка? — растерялась Инночка.

— А Наталья заработала только коробку конфет, бутылку шампанского и десятипроцентную прибавку к жалованию. А ты — двадцатипроцентную. И кабак. Ради брудершафта. Исключительно. Так сегодня или завтра?

— Все-таки завтра, пожалуй…

— А почему? — он нахмурился, явно недовольный, вздохнул, почесал нос. Тускло сверкнула печатка.

— Потому, что сегодня мне надо домой. А до этого — в «Билайн».

Шутовское настроение исчезло.

Она воткнулась в монитор, давая понять, что разговор окончен. Он так же бесшумно, как пришел, удалился из кабинета.

Хорошо бы хоть раз передохнуть, чтобы быть молодой, худой и почти красивой. Хоть бы письмо пришло, что ли…

Было совсем поздно, и писать дневник не хотелось. И получалось совсем глупо:

«Нет, вот сдался тебе, дура старая, этот мальчишка, а? Чего ты сердце рвешь? Ухаживает (ну явно ухаживает) за тобой мужчина твоей мечты — и выкинь ты из головы то, чему не суждено сбыться. Что хоть завтра в этот кабак дурацкий напялить?.. Владикавказ, Владикавказ… По-моему, хоть и называется вполне погано, это уже точно безопасно. Храни тебя Господь, татуировщик ты мой кельтский!»

Глава 10

Тигру звали Олесей, и со вчерашнего вечера (Владикавказ, Владикавказ, на девяносто процентов!) Инночка готова была если уж не танцевать от счастья, то напевать — и тихо, про себя, периодически напевала. С Олесей они сегодня встречались в обеденный перерыв, в том же самом «Погребке». Вечером толком им поговорить не удалось — по офису толкались какие-то лощеные типы в придурочно-ярких галстуках, и Тигра с совершенно каменной мордашкой — какое дикое словосочетание пришло в голову, но ведь именно мордашка, жутко симпатичная, к слову, и именно каменная от наличия типов с их галстуками, — так вот, вчера вечером Тигра успела шепнуть:

— Звонок был сделан из Владикавказа, вероятность девяносто процентов…

— У тебя перерыв во сколько? С двух до трех? Встречаемся завтра в «Погребке», знаешь? — тихо сказала Инночка, глядя в сторону. — Угощаю…

…И вот теперь они с Олеськой сидели на темных лавках «под дуб» за однопородным широченным столом и шептались как заговорщицы, сблизив почти одинаково русо-рыжие головы:

— Меня бы не просто уволили, — нервно, торопливо и почти беззвучно шептала Тигра-Олеська. — Меня бы расстреляли! А потом съели. А потом долго бы над косточками глумились… Это хорошо еще, что я компьютерно грамотная, и кажется, грамотно замела все следы. Вообще-то аналогичные процедуры возможны лишь согласно постановлению суда… Ну, рассказывай, кто он тебе? Муж?

А действительно, кто он ей? Сопляк и извращенец, который по недоразумению затащил ее к себе в постель. И уехал на войну. И мотает ей нервы. По километру в день. То своими шальными письмами, то черной и тягучей, как смола, неизвестностью.

— Наверное, правильно сказать — любимый… — отважилась, наконец, сказать Инночка.

— Офицер? И хорошо он зарабатывает в своих трупоездочках? — Олеське явно понравилось словечко.

— Да нет, солдат.

— Контрактник? Слушай, они же все чокнутые на своей войне, просто повернутые. Ты такая, вся гламурная, на фиг он тебе нужен?!

Инночка поняла, что Тигра-Олеська — настоящая тигра в душе, и что она просто так не отстанет. А еще Олеська совершила ради абсолютно незнакомой Инночки должностное преступление, карающееся расстрелом с последующим глумлением. А еще она устала без конца ковыряться в себе и своих чувствах, устала от припадков то острой тоски, то не менее острого раздражения, то уж совсем острой щенячьей радости…

Синдром поезда? Почему бы и нет, не с мамой же всей этой историей делиться, пусть уж зэков костерит… Незаслуженно.

— Тебе сколько лет, Олеська?

— Двадцать два! Скоро будет…

— Тогда ты меня вряд ли поймешь.

— Почему?

— Потому, что мне тридцать три, — тут Олеськины глаза и рот моментально округлились, — у меня четырнадцатилетний сын, мама-пенсионерка и еще куча проблем. Он, видите ли, меня любит! Придурок малолетний.

— Почему малолетний?

— Потому, что я на десять лет старше. Потому, что мы проработали почти два года за соседними столами, а я ни черта о нем не знаю, кроме того, что он классный, просто потрясающе талантливый компьютерщик. И он меня любит. И еще у него невообразимое чувство композиции. И еще просто невероятно потрясающе целуется. И я не могу — вот уже четыре месяца — выкинуть все это из головы. А он мне пишет. По письму в день. Иногда по два. И я устала смеяться и плакать над этими чертовыми письмами!

Инночка задумчиво стряхнула пепел. Что-то курить она стала, как портовый грузчик. Или пьяный лесоруб. Скоро мама начнет задавать ненужные вопросы. Поднять глаза на Олеську было не то чтобы стыдно, а так, как будто ее стошнило на виду у всех, например, в трамвае.

— И-инка, как я тебе завидую! Вот бы мне такую любовь! С письмами. И чтобы ждать, и чтобы опасно! Где хоть ты его выкопала такого?

— Не знаю. Наверное, это он меня выкопал… Точно, я — ископаемое.

На этой минорной ноте новоиспеченные подружки и расстались, обменявшись телефонами.

Инночка отправилась домой: во-первых, переодеться перед ужином с Терпилой. Надо и вправду определиться, как его называть, дернул же черт за язык с этим дурацким брудершафтом. Во-вторых… Во-вторых, ей надо было, как бы это сказать, подзарядиться что ли? Плевать, что новых писем нет, старые ее вполне устраивают. Ведь с ним все в порядке, она знает точно. А письмо… Любое письмо с любого места.

«С тобой удивительно хорошо работать. Это потому, что приятно просто находиться рядом. Больше всего я люблю авралы. Нетрудно догадаться, почему: к позднему вечеру ты устаешь, начинаешь ходить по кабинету, смотреть в монитор из-за моей спины. Близко-близко. Я чувствую твои духи, а иногда и тепло. И тогда я впадаю в ступор. А ты думаешь, что я устал и выгоняешь меня из-за компа на перекур. Обидно!..»

Глава 11

Как же его все-таки называть? Вполне, между прочим, нормальный мужик, приказ о повышении жалованья Светка ей с утра подсунула — на ознакомление и подписание. Двадцать процентов, как и обещал. Может, у мамы спросить, все-таки, русский язык и литература… Да нет, глупости, конечно.

— Вот, Инна Алексеевна, приказ о вашей зарплате. И чем это вы так нашего нового шефа зацепили? — Нотки в Светкином голосе звучали обиженные.

Очень хотелось сказать что-нибудь вроде: «Да тем, что работаю, как лошадь, а не юбки каждую неделю на пять сантиметров подрезаю!» Но реплика настолько отдавала совершенно конкретной Полиной Георгиевной, что Инночка с трудом сдержала смешок:

— Ничего, Светочка, лиха беда — начало, какие твои годы! Зато выглядишь замечательно.

Это была чистая правда, Светке было девятнадцать, и вся она была свежая, юная и блестящая. Правда, привычка носить на работу вечерние туалеты утомляла, но сегодня Инночке страсть как хотелось оказаться в Светкином гардеробе, ведь предстоял вечер…

Договорились, что он за ней заедет. Не к подъезду, а к небольшой булочной, с незапамятных времен ютившейся на углу в их доме. Инночка тоскливо инспектировала содержимое шкафа: всю ее сознательную жизнь мама наставляла: покупай дорогие, неброские вещи, коричневые, бежевые, умбра, «топленое молоко», охра, в крайнем случае, терракот. Эти цвета отлично сочетаются между собой, хорошо подходят к твоей светлой коже и русо-рыжим волосам. Не носи белое — непрактично, не носи черное — с твоим ростом и комплекцией ты будешь похожа на муравья. Никакого красного, это цвет шлюх и пожарных машин. «И помидоров! — кричала Инночка и лезла к матери ласкаться. — Ты ужасно старомодная педагогиня!» Но материнскому завету всегда следовала, не позволяя себе даже любимое зеленое.

Податься, что ли, к Томке. У нее все шмотки «неправильных» цветов. Глупо как-то. И неудобно… Но выпендриться хотелось. Даже не ради Валентиныча, а ради себя. Нашел же в ней что-то классный (и сопливый… ладно, юный) компьютерщик Генка? Может, не такое уж она и ископаемое?

— Сашка, Шурятина, ты дома? — заорала на всю квартиру Инночка. Невнятное «ага» донеслось из комнаты сына.

— Слушай, ребенок… — Сашка был выше своей матери на вполне приличные восемь сантиметров, вполне законно этим гордился и на «ребенка», опять же вполне привычно, поморщился. — Дай штаны кожаные на прокат, а? Всего на один вечер. Честное слово!

— Ма, они тебе велики будут, они растянулись чуть-чуть. — Голос Сашки ломался давно, но периодически еще соскальзывал в дискант.

— А ты мне поможешь шнуровку на боках подтянуть…

— Ладно. Два вопроса: что ты сверху оденешь…

— Наденешь! — вмешалась в разговор бабушка с порога. — Одеть можно куклу или ребенка.

— Или пугало! — заржал Сашка басом и без паузы продолжил: — И куда ты вообще в таком экстриме собираешься?

— Собираюсь я на деловую встречу, а «одену», как вы изволили выразиться, бабушкин похоронный прикид.

«Похоронным прикидом» в семье величали глухой черный свитер с высоким горлом.

— Что это, интересно, за деловая встреча такая, куда молодая и красивая женщина собирается в кожаных штанах сына и бабушкином похоронном прикиде, а? — вконец обнаглел ребенок.

— Много будешь знать — скоро состаришься, — рассмеялась Инночка. — Молодость и красота часто мешают женщинам во время деловых встреч.

Так, сапоги на каблучищах (каблучищи мы любим, это потому, что ростом не вышли, метр шестьдесят пять — это вообще несерьезно), короткая черная же кожаная куртка.

— Нуся, ты вырядилась, как гангстер из дешевого боевика. Или как гробовщик. Может, украшение какое-нибудь, брошечку, цепочку?

— Перебьются, — неопределенно возразила Инночка и выдернула из волос шпильки. Не слишком длинная, но тяжеленная грива хлынула по узким прямым плечам. Вот такая она сегодня загадочная, пусть как хочет, так и понимает.

Она не помнила, какая у него машина, она, собственно, вообще в автомобилях не разбиралась. Что-то низкое, с плывущими, текучими какими-то контурами замигало фарами, потом посигналило. Инночка растерялась, боясь попасть в дурацкую ситуацию: а вдруг это вовсе не Терпилина машина, и ее, Инночку, просто банально «снимает» какой-то идиот? Наконец дверца открылась:

— Ну, что же ты, садись! Если бы я не был в курсе, что ты, как дисциплинированный сотрудник, появишься на этом перекрестке в двадцать ноль-ноль, я бы тоже тебя не узнал. В этом имидже ты — как факел.

— А вы, видимо, Прометей. И сейчас понесете меня людям из общепита. В рамках общечеловеческого прогресса. — Она почему-то сразу переходила, вот уже во второй раз, в разговорах с ним в этот тон постоянной пикировки.

В машине было тепло. И уютно, несмотря на очень низкую посадку. Шеф откровенно рассматривал ее. Инночка решила держать паузу — хотя бы ради разнообразия. Последнее время она часто ловила себя на том, что сначала говорит, а потом думает.

— Нет, меня точно посадят. Без права переписки. Или вообще — в зиндан… — пробормотал Терпила, включая двигатель.

— Это еще почему?

— Не «почему», а «за что». За развращение малолетних подчиненных.

— А ты меня развращаешь? — изумилась она от таких откровенных авансов.

— Ха, с нашей первой встречи!

Уж что-что, а первую встречу она надолго запомнила. Несмотря на настоящую симпатию, появившуюся между ними — неизвестно когда именно, — признаваться в мелком хулиганстве с нанесением телесных повреждений неизвестной науке степени тяжести Инночка не собиралась. Поэтому и молчала героически до самого кабака.

Выбор места встречи ее разочаровал: ресторан был помпезный, с лепниной, где только возможно, с многоярусными желто-зелено-голубыми шторами и скатертями.

— Фу, пошлятина какая, оказывается, — оглядевшись, констатировал он к ее великому облегчению. Вкус у него точно есть, и не только в формате рекламных буклетов.

Еда оказалась под стать интерьеру: разукрашенная не пойми чем до полной неузнаваемости продуктов, абсолютно невкусная и жутко дорогая. Пресловутый брудершафт прошел в официальной обстановке: они, как полные кретины, встали с бокалами и троекратно облобызались, словно два солидных купчины, только что заключивших сделку. Причем свято уверенные в том, что каждый остался в барыше. На них оглядывались.

— Имя-то придумала?

— Давай на людях буду звать тебя просто «шеф». А в конфиденциальной обстановке — Витка.

…В тот вечер они почти не пили, вяло ковырялись вилками в кулинарных изысках и трепались. Трепались оголтело, с удовольствием, то и дело сбиваясь на анекдоты, причем именно такие, какие Инночка любила, — смешные, непошлые и с неожиданным финалом: «Инвентаризация в зоопарке идет третий месяц: змеи — два мотка по сорок метров, карликовые пони — два ведра». «Метро на скаку остановит. Горящую избу пропьет!»

Как-то мимоходом выяснилось, что Витка в армии не служил по причине сильной близорукости, которую ему недавно скорректировали лазером почти до абсолютной единицы, а очки он таскает исключительно по привычке, а иначе кажется, что «лицо у него голое». Дизайнер он профессиональный, а вот в компьютерах — чайник-чайником. Следовала уморительная история двухлетней давности о его попытке скопировать что-то с винчестера на RW, которая, как ни невероятно это звучит, закончилась полной и безоговорочной смертью всей системы, во что не верили самые опытные хакеры, и все уговаривали Витку повторить порядок действий, приведших к абсолютно невозможному результату. Он не хвастался, не рисовался, не производил впечатления павлина, и в то же время не лез в душу. С ним было весело и легко. А еще из вскользь брошенных фраз выходило, что он об Инночке много чего знал: знал, что у ее мамы редкое имя Капитолина и совершенно банальное отчество Ивановна, знал про оболтуса Сашку и, наверное, даже вычислил, чьи на ней кожаные штаны с панковской шнуровкой по бокам от пояса и до самых сапожек. Как ни странно, это совсем не раздражало ее, даже в определенной степени льстило.

Перед самым ее домом он предложил вместе провести воскресный вечер: театр, кино, прогулка, что-нибудь экстраординарное? Как угодно, только не сегодняшний кошмарный «Парадиз». Решено было определиться ближе к делу. Увидимся на работе? Да, до завтра! И никаких попыток поцеловать ее на прощанье, что, честно говоря, добавило еще пару баллов к рейтингу Витки в Инночкиных глазах. Привычная вечерняя процедура (эй, гарсон, что-нибудь из эпистолярного) сегодня казалось какой-то постыдной и ненужной. Почему ей стало неуютно, она так и не решила…

Глава 12

Пожалуй, это субботнее утро было первым, за последние несколько месяцев таким… беззаботным, что ли? Солнечный зайчик… Так вот отчего утро-то коллекционное: от того, что солнышко выглянуло наконец-то, — казалось, лениво бродит по ее лицу, путается в ресницах.

Суббота. Буклет с плеч долой. Начальник оказался нормальным мужиком, добавил зарплату, и вообще, кажется, ухаживает за ней. У ребенка совсем скоро весенние каникулы и — на свободу с чистой совестью. Четверть он закончит без троек, все предпосылки этому отрадному факту наличествуют в дневнике.

А письма… Писем быть еще и не должно, еще рано, но с ним все в порядке, она знает точно. Так что вообще все в порядке, и можно бедной женщине раз в жизни в субботнее утро поваляться в постели, хотя бы часов до девяти?

В комнату просочился Сашка. И опять без стука. Ну, вот как втолковать ему, что он без пяти минут взрослый мужчина и что заходить в спальню к даме — хорошо, пусть к маме — совершенно неприлично?

— Мам, а мам… Ну, мам! С тебя мороженое!

— Интересное дело, с какого это перепугу, — не открывая глаз, замурлыкала полугрозно-полунежно Инночка. — Наглые подростки, не дающие матери поспать в субботнее утро, твердо уверены, что подобные негуманные поступки влекут за собой раздачу слонов, пардон, мороженого? Или в тебя подушкой кинуть, Шурятина ты противная?

— Але, Инна Алексеевна, — моментально съехал в официальный тон отпрыск. — Вы не поняли! Это не просьба, это — шантаж. Или отправить эту штуку обратно в ящик? Там ее обязательно найдет бабушка. Я заметил, она давно охотится…

— Ящик? — Инночка распахнула глаза и рывком уселась на постели.

Сашка держал в руках письмо.

— А где бабушка? — невпопад спросила она.

Выяснилось, что Капитолина Ивановна отправилась на рынок за творогом, а он, Сашка, не только умный, но и интуиция у него — будь здоров: опередил бабушку на подступах к почтовому ящику, и практически уверен, что противник маневра не заметил.

Инночка вытянула руку ладонью вверх: мол, письмо отдай. Сашка ловко передразнил жест: а деньги?

— В сумке, — смирилась было Инночка, и тут же сообразила, что для того, чтобы выкрасть конверт под носом у бабушки, — надо знать! Много чего надо знать…

— Александр, стоять. Иди сюда. Садись, рассказывай. О своей мотивации.

Рассказывать Сашке ничего не хотелось: пришлось бы признаваться, что материн тайник в письменном столе — может, и тайник, но исключительно для бабушки, а отнюдь не для него. Впрочем, особенной свиньей он себя не считал. Ведь не читал он, в конце концов, чужие письма, просто посмотрел на обратный адрес и сложил два и два. Тем более, что с Генкой он был знаком, общался, когда приходил к матери на работу, — игрушки, коды к ним, геймерские сайты в Интернете. Сашке было лестно — Генка по-любому подходил под определение взрослого, но к нему, к Сашке, относился как к равному. Подумаешь, пачка писем от Генки из армии! Что тут умного-то? Мама — «женщина молодая и красивая», у нее что, поклонника быть не может, что ли?

Господи, а ребенок-то ее, оказывается, вырос!

— Последний вопрос, мистер Холмс. Из чего ты сделал вывод, что для бабушки вся эта переписка должна оставаться тайной?

— Мам, бабушка хочет, чтобы ты с отцом обратно жила…

— А ты?

— Нет. Потому, что он — предатель. Ты лучше за Генку замуж выходи, он прикольный. А еще… — Сашка покраснел и стал усиленно смотреть в окно. — Бабушка письма, если они ей попадут в руки, обязательно прочитает…

— Сын, как ты можешь говорить о бабушке гадости?!

— Это правда, мам. Помнишь, мне осенью от Таньки — ну, Таньки из спортлагеря — письмо пришло? Я его стал читать, а оно, оказывается, третье. А где первые два? Ты не возьмешь, я знаю точно. Остается бабушка. Я ее прямо спросил: «Ба, где письма?» И она мне, такая вся строгая, отвечает: «Эта девочка — неподходящее знакомство! И язык у нее вульгарный, и семья неполная…» То есть бабушка письма не только не отдала, но еще и прочитала…

— Так, одаренный особой интуицией ребенок! Заключаем с тобой наступательно-оборонительный союз против педагогических кадров старой закалки: ты меня подстрахуешь, как сегодня?

— Да без базара, мам!

— Вот и славно, а теперь — марш на кухню, ставить чайник.

Проводив чадо глазами, Инночка вскрыла толстенный конверт. На колени посыпались рисунки, сделанные шариковой ручкой на разномастных обрывках бумаги. Он всегда был хорошим рисовальщиком и карикатуристом. Инночка принялась было рассматривать, а потом сообразила, что вся эта галерея — иллюстрации к письму, и принялась читать:

«Здравствуй, Инка! Сидим в горах и совершенно очертенели от безделья. Ничего не происходит, в „подкидного“ я — не мастер, а в преферанс здесь никто не умеет, даже дядя Леша, наш лейтенант. В связи с отсутствием событий и явным опозданием этого письма к тебе решил представить солагерников — смотри картинку с костром».

Письмо было довольно остроумной пародией на сочинение восьмиклассника по извечной теме «Как я провел лето». Особенно выразительным оказался эпизод купания голышом в горной речке. Солдаты, видимо, действительно одурели от безделья, раз полезли в ледяную мутную воду, с бешеной скоростью несущуюся по камням…

Шарж, с которого Инночке улыбалось малость лопоухое, длиннорукое и длинноногое пугало, был подписан на обратной стороне: «И вот я здесь, я в бархатных штанах. Инка, не поверишь — точность фотографическая. И вот это вот страшилище народ уважительно называет „Старый“. Это у меня здесь кличка такая. Я действительно самый старший, не считая дяди Леши…»

Дверь противно скрипнула… Что за беспардонная манера вламываться к ней в комнату?! Прятать письмо, конверт и рисунки, разумеется, не было никакого смысла — мама все уже увидела. Молчи, стоит тебе открыть рот, и солнечное — за столько-то дней! — утро обернется кошмаром. Только молчи!

— Нуся, — елейным голосом возвестила мама. — Я забыла тебе сказать: вчера звонил Славик, и завтра вечером он придет в гости!

Тьфу ты, ну ты, какие мы приличные, аж за двое суток о своем визите предупреждаем. Причем — не ее, а маму…

— У меня на завтрашний вечер уже есть планы, мамочка… — Инночка испытывала облегчение от отсутствия у матери интереса к бумагам у нее в руках, и визит Славика как реальную угрозу не воспринимала. В конце концов, она — взрослый человек, и в состоянии самостоятельно решить, с кем и когда ей встречаться.

— Но, Нуся, я уже сказала ему, что ты будешь очень рада его видеть!

Инночка обреченно вздохнула.

— И во сколько на нашу семью обрушится это счастье?

Выяснилось, что около шести, а с Виткой они договорились на восемь. В принципе, ничего страшного: два часа бывшего мужа можно и потерпеть. И потом, она всегда считала, что нельзя запрещать отцу видеться с сыном.

Дочитывать пришлось, по традиции, в ванне. Сашкин рассказ огорошивал — неужели мать способна перехватить и ее письма? И что теперь с этой чертовой кучей бумаги делать? Приобрести небольшой несгораемый сейф? Оттащить письма на работу или к соседке? К Тамарке? Та при всей своей общей беспардонности и безалаберности ни за какие коврижки не нарушит конфиденциальность. Разговор — это одно, вплоть до пыток, а вот письма — это святое. Хотя от одних разговоров свихнуться можно…

Инночка ощущала отчетливый приступ паранойи. В конце концов, в Генкиных письмах нет абсолютно ничего неприличного. Да, но это еще не повод публиковать их в городской вечерке…

Глава 13

Витка позвонил вечером. Номер домашнего телефона она ему не давала, и если бы речь шла о другом человеке, звонок ее несомненно разозлил бы… А, собственно, что тут загадочного — просто взял в бухгалтерии у Полины Георгиевны, она же отдел кадров по совместительству. Ничего умного, как сказал бы сын.

Витка спросил о самочувствии и настроении. Спросил, не поменялись ли планы на завтра. Получив подтверждение, заверил в преданности и пожелал доброй ночи.

Инночка валялась на застеленной кровати с каким-то романом. Чтиво, еще вчера признанное интересным, в голову почему-то не лезло. С мамой, конечно, придется поговорить: жить под дамокловым мечом ее любопытства просто невыносимо. Тут Инночка неожиданно вспомнила, что давным-давно, еще когда они обсуждали с мамой ее скандал с Терпилой, Капитолина Ивановна, предположив, что Инночка связалась с зэком, что-то говорила про ящик стола. Значит, знает? Или знает сам факт, а письма не читала?

— Мам! — Снова, как и утром, Сашкина физиономия просунулась в комнату без разрешения. — Я с тобой поговорить хочу на целых две темы. Во-первых, этот козел, родитель мой, правда, что ли, припрется?

— Шур, если этот человек повел себя по отношению ко мне не совсем корректно, это никак не меняет того факта, что он тебе родной отец. И что он желает принимать участие в твоем воспитании…

— Либидо пусть свое воспитывает! — Сашка почему-то поставил ударение на последний слог.

— Шур, мне неприятно это слушать. Давай так: на тему ваших острых углов — я тебе обещаю, голубая мечта бабушки по поводу нашей дальнейшей с твоим отцом совместной жизни так и останется мечтой. Голубой. А не хамить я тебя просто прошу. В конце концов, он не так уж часто балует нас своим вниманием. Договорились?

— Ладно, — буркнул ребенок. — А во-вторых, расскажи, о чем тебе пишет твой Генка? Ведь там война ведь, да? Ужасно интересно!

Еще пару дней назад сын, вероятнее всего, услышал бы от нее про «наглых подростков, место которым в песочнице», или что-нибудь еще не менее ехидное и абсолютно не информативное, но после утренней чехарды с письмом (а ребенок-то вырос, оказывается), она, заметно поскучнев, ответила:

— Санчо, я даже и не знаю, что тебе толком ответить… Он не пишет про войну, про отрезанные головы врагов, не излагает боевые и технические характеристики снайперской винтовки Дергунова. Про горы пишет — как это красиво. Про то, как они там живут, — в основном смешное, помесь десанта пациентов дурдома и трех веселых смен в пионерлагере. Такое ощущение, что война для него — серия приколов, приключение. С другой стороны, ужасов я и по телевизору посмотрю, в любое время дня и ночи. Может, если бы он ныл и жаловался, я бы эти его письма и вовсе не читала. А так — Жюль Верн в одном флаконе… не знаю, вот, с Анатолием Тоссом, например.

— Жюля Верна знаю, а что за Анатолий такой?

— Хм, книги господина Тосса тебе читать, пожалуй, рано…

— Интересное дело, «Эммануэль», значит, не рано…

Инночка вдруг развеселилась:

— Слушай, сын, я знаю верное средство от бабушкиного любопытства, да, собственно, вообще от бабушки: хочешь оставить меня сиротой — выскажи бабушке свои высокоинтеллектуальные мысли о данном произведении, и книжечку подсунь! Кстати, где ты эту макулатуру раздобыл?

— Да не раздобыл я… В спортлагере все читали, и я прочитал.

— Шурятина, а если бы все курили или водку, например, пили, ты бы тоже, как все, да?

— Мам, если честно, то я курю. Бабушка давно подозревает, а ты не чувствуешь, потому, что сама курить стала.

Инночка задумалась: дать ребенку сейчас взбучку — это надолго, если не навсегда разрушить доверительные, дружеские отношения, которые между ними установились. А возраст у Сашки самый что ни на есть опасный. Промолчать тоже нельзя — что за черт, да ему четырнадцать лет всего!

— Саш, давай с тобой договоримся… Ты вот сколько сигарет в день куришь?

— Две. Одну перед школой, одну после.

— И я где-то штуки четыре. Предлагаю с завтрашнего дня курить по одной. По-честному. Сигареты бери у меня в столе — они, по крайней мере, дорогие и качественные. Проверять я тебя не буду, просто дадим друг другу слово. Так курим две недели. Если получается — начинаем курить через день. И дальше по той же схеме. Шурятина, мне будет намного труднее, чем тебе, у меня стаж, но мы справимся, правда? Вот лично я тебе обещаю. А ты?

— Мам, мам… — Сашка вдруг шмыгнул носом. — Ты такая хорошая! Я думал — ты меня убьешь. Я и признался только потому, что ты ко мне как к взрослому…

— Ладно, не реви, рева-корова. Ты мне не сказал: договорились?

— Да. Обещаю. Клянусь. А если почему-то не получится, обязательно признаюсь!

Сашка вышел из Инночкиной комнаты притихший. Правильно ли она поступила? Сама она начала курить на первом курсе института — так было удобнее общаться с однокурсниками, быть не «молью бледной», а «своей в доску». Поначалу вроде бы и пошло, но через полгода Инночка влюбилась в Славика, подруги перестали ей быть остро нужны, и она отказалась от поиска этих самых подруг «сигаретным» методом. В общем, из затеи ничего не вышло, а привычка осталась. Потом она бросила курить, когда носила и кормила Сашку. А пять лет назад столкнулась с супружеской изменой и закурила снова. Что ж, если сын проникся, у нее аж две архиважные причины бросить курить — и свое здоровье, и детенышево. Второе, конечно, важнее.

И вообще, раз у нас сегодня день откровений, стоит и с мамой пообщаться. Чем дольше она тянет, тем все взрывоопаснее.

Кое-какие детали пришлось опустить: например, сам факт бурной ночи (или половину ночи?) у Генки на квартире, это маму бы шокировало. Инночка «честно» рассказала, что чувства ее угловатого, замкнутого подчиненного были для нее загадкой до первого письма. Что сама она ему не пишет и не собирается. Почему? Очень просто: написать, чтобы выкинул из головы, что он ей не нужен, — бог знает, как он это воспримет, вдруг в какие-нибудь смертники сам напросится. А писать «пупсик, я тебя тоже люблю» — это давать ложную надежду. Вот примерно таким образом.

— Тоже мне, Сирано де Бержерак. А я его, Нуся, пожалуй, помню, он приходил пару раз, когда Сашка с компьютером нахимичил, что-то чинил, чай пил. Ты его и вправду не любишь? Что ты молчишь? Кто истерику по поводу ночных звонков устроил? Кто с этими письмами носится, как дурак с писаной торбой? Ты знаешь, что бывает с женщинами бальзаковского возраста, когда их бросают молодые любовники?!

Инночка не сдержалась:

— Мам, а ты-то откуда знаешь?

Капитолина Ивановна вдруг покраснела и отвела глаза.

— Понятненько… Ладно, мамочка, я ведь ничего еще не решила, ничего, собственно и не происходит. Ну, пишет мне мой знакомый — ну и что? Так что давай тему закроем.

Уф, а она так боялась, что на слове «знакомый» голос предательски дрогнет, но нет, пронесло.

«Затеяли разговор о девичьей верности и перессорились все. Полный взвод донжуанов, у всех же многолетний опыт, смешно, ей богу! Я долго молчал, и меня обвинили в нетрадиционной ориентации. Ну, отнес я этого обвинителя к речке и в воду пару раз макнул — чтоб остыл, стало быть. А к чему я это все пишу… К тому, что меня вся эта чушь про ревность совершенно не беспокоит. К тому же, ты мне ничего и не обещала, и я это знаю. Впрочем, какая разница, я вернусь и сумею тебя убедить… Я тебя очень люблю. Честное слово».

Глава 14

Славика стали ждать прямо с утра: Инночка, верная вычитанному давным-давно (кажется у Довлатова) правилу «раньше сядем, раньше выйдем»; Сашка — раздраженно, но с тайной надеждой, что родитель не явится; а Капитолина Ивановна как-то двусмысленно, видимо, в свете вчерашней беседы открывшая для себя удивительный факт: оказывается, ее дочь может иметь собственное мнение, и с этим, как ни крути, придется считаться.

Бывший муж явился почти на час раньше: огромный, лысый, шумный и добродушный. Инночка знала, что последнее качество супруг в себе культивировал чуть ли ни с десятого класса. Когда они познакомились на выставке абсолютно бредовых гравюр какого-то общего знакомого, Славик был хорош, как молодой бог. Причем явно скандинавского происхождения. Белокурый и кудрявый, как юный Володя Ульянов, атлетичный, с очень светлой кожей и светло-голубыми глазами. Это сейчас она отчетливо понимала, что список достоинств молодого бога Славика исчерпывался белокуростью, голубоглазостью и прочей атлетичностью. У него было туго с юмором. Он это знал, и на всякий случай начинал хохотать в самый неожиданный момент, по делу и не по делу. Но чаще — не по делу. Она вдруг подумала: вот Генка, например, не хохочет никогда, кривовато улыбается, а если уж и хмыкнет — то все, остальные от этой шутки просто полягут. И сам шутит крайне редко, но чрезвычайно остроумно, не меняя при этом отвлеченно-безучастного выражения лица… Что же касается Славика, то первый год их (или только ее?) любви она ничего вообще вокруг не замечала, потом была короткая пора, когда она пыталась сгладить, скорректировать его промахи, а потом плюнула и перестала морочить себе голову, чтобы не портить нервы.

Проще говоря, по прошествии стольких лет, когда никакие чувства к этому человеку способности Инночки к анализу уже не затмевали, она могла бы сформулировать сущность характера своего бывшего мужа коротко, но исчерпывающе: эгоист. Все эти перманентные хождения вокруг нее объяснялись предельно просто: Славику с ней было удобно. Во всех смыслах. Ее не стыдно было показать деловым партнерам в качестве жены — умна, хороша собой, отлично воспитана. В Славиковых кругах быстро и внезапно разбогатевших мужиков недолюбливали особенно остро, если их угораздило жениться на «мисках», длинноногих пустоголовых «Барби», победительницах локальных конкурсов красоты.

Инночка на «миску» не тянула, ни ростом, ни возрастом, тем самым успешно создавая иллюзию «старой» семьи с чувствами, которые люди пронесли сквозь годы… Был еще момент, не учитывать который было бы смешно: Славик тоже занимался дизайном. Правда, не в области полиграфии, как его бывшая жена, они у себя придумывали интерьеры для богатеньких. И офисные, и домашние и дачные. А Инночка обладала природным безупречным вкусом, следила за новинками по специализированным журналам… Проще говоря, здорово было бы переманить ее к себе в фирму — и профессионал отличный, и деньги жене платить не обязательно. По крайней мере, приличные.

И еще — Инночка об этом не догадывалась — тридцать восемь лет и двадцать пять килограммов лишнего веса в делах постельных особую лихость автоматически исключают. Так что Славику не слишком темпераментная (вот тут ошибался он, но тоже об этом и подумать не мог), но верная и понимающая жена была бы куда удобнее череды молодых корыстных любовниц или (тем паче!) проституток.

Так что все резоны были налицо: и богат, и хорош собой, и пьет не сильно… И чего уперлась, коза безрогая?! Впрочем, про «козу» упоминать совсем не следовало, уж кому, как не ему, знать, какой несгибаемо упрямой бывает его бывшая женушка, если вдруг вбивает себе в хорошенькую рыжую башку, что ситуация противоречит ее «жизненным интересам».

— Теща, дорогая, здравствуй! Это тебе! — В лицо Капитолине Ивановне уперся алый веник. Славик был тривиален, как комод советских времен, и из всей флоры признавал только голландские розы с запахом заброшенного деревенского погреба. И исключительно пролетарского цвета.

— Славочка, голубчик, не стоило, это же такие деньги… — в присутствии зятя «железная леди» и бессменный завуч отчего-то робела. Видимо, Славик смущал ее обилием фигуры и звука.

А скандинавский Славик уже пер дальше по коридору, как танк, только что траки не позвякивали:

— Сын! Экий ты слон! Плеер! Тебе, эмпетришный, держи!

— Спасибо… — Сашка явно не хотел говорить «папа», но, покосившись на Инночку, выглянувшую из кухни, неохотно произнес: — Па… У меня уже есть…

Но родитель его уже не слышал: перед танком возникла первоочередная боевая задача — Инночка.

Ой, нет, только не это!.. Инночка поняла, что объятий и поцелуев ей не избежать, вся подобралась, и морально, и физически: изо всех сил выпрямила спину, расправила плечи, вытянула руки по швам…

— Инок, все хорошеешь! — заорал бывший муж и, видимо компенсирую неудавшийся супружеский поцелуй с закатыванием глаз и задумчивым пережевыванием Инночкиной нижней губы, долженствующим означать внезапно вспыхнувшую страсть, абсолютно неожиданно и очень звонко шлепнул Инночку по заду, обтянутому старенькими, домашними джинсами.

Ей захотелось встать на цыпочки и заорать ему в область кадыка — до лица она даже на цыпочках не дотянулась бы: да как ты смеешь! Но вместо этого она ледяным тоном сказала:

— Славик, мы в разводе уже пять лет. Тебе не кажется, что подобные жесты неуместны, даже если бы мы были наедине?

Интересно, с чего это она взяла, что простая инсинуация, даже в исполнении английской королевы, может каким-то образом помешать движению танка?

— Инок, это нам коньячку, я знаю, ты любишь! Это мясо, это рыбка… м-м-ах, копчененькая! А это вот! Торт! — продолжал психическую — или кулинарную? — атаку бывший муж.

Все бестолково толкались в коридоре, то ли оттого, что танк занимал все доступные и недоступные закоулки пространства, то ли оттого, что всем хотелось срочно разойтись в разные места: Инночка пыталась просочиться в большую комнату, где Капитолина Ивановна начала накрывать стол; сама Капитолина Ивановна отчаянно стремилась в кухню (на кухне, в духовке, несказанным ароматом исходило мясо по-французски, и пора было посмотреть, не подгорело ли); а Сашка упрямо стремился в свою комнату — в надежде, что о нем хоть на полчаса забудут.

В конце концов, через десять минут все уселись за стол. Инночка тихо радовалась: пролетарский голландский веник в хрустальном ведре — наследии эпохи развитого социализма — торчал посреди стола и загораживал ей неаппетитный пейзаж — кушающего Славика. Еще через десять минут она подумала, что вид еще можно было бы и потерпеть, при условии того, что звук — выключен. А Славик орал не переставая. И о том, какая у него трудная, но денежная работа. И о том, как хорошо бы им с Инкой и с Сашкой — да, Сашка? — съездить куда-нибудь. И о том, что вообще самое время повторить медовый месяц, и о своей новой машине, и о том, что Сашку надо отправить учиться в Штаты, а лучше — в Англию…

Еще через полчаса обнаружилось, что Сашке срочно надо уйти в свою комнату делать уроки, а маме надо зайти к соседке, чтобы та сделала ей укол от давления. Инночка знала: предлоги абсолютно благовидные, но истинные причины у каждого свои. Сын со всем пылом юношеского максимализма просто корчится от презрения к этим попыткам Славика делать вид, что все хорошо, что у них нормальная семья, а Капитолина Ивановна изо всех сил пытается оставить их одних — вдруг да помирятся?!

Глава 15

Инночка вяло ковырялась вилкой в салате. Ей было противно и скучно: сцена, которая должна была последовать после расползания домашних по углам, за прошедшие пять лет, прошедшие после развода, давно и сильно успела ей наскучить: «Ну, нам же было так хорошо вместе, давай все вернем!»

Ага, сейчас, все брошу…

Нет, нет, это все мысли, а вслух мы предельно корректны. Славик и в мирное время слишком шумный, а в гневе, особенно если начнет орать, — все, смерть «фамильному» хрусталю.

Она вспомнила, при каких обстоятельствах они расстались: посторонняя блондинка в супружеской кровати, пожалуй, была ни при чем. Ну, не то чтобы совсем ни при чем. Пока ребенок в лагере, бабушка на даче, а сама она должна была в этот день ложиться в больницу — он притащил домой (домой!) девицу. Вместо того, чтобы волноваться за жену. Например.

Она тогда с порога поняла, что именно происходит, да и трудно было не догадаться, прожив с человеком почти десять лет. «Не проходи в квартиру, не смотри, ты еще можешь уйти, позвонить домой, сказать, что вернешься через час!» А потом ей вдруг ясно представилась виноватая физиономия мужа. Блондинки, конечно, и след простынет, может, только сладкий запах духов останется… Сколько раз она наблюдала это выражение… Кот, совершивший успешный набег на хозяйский погреб с хозяйской же сметаной: «Ты, конечно, можешь устроить мне выволочку, но сметаны-то уже нет!» Конечно, все эти его многочисленные интрижки не составляли для нее тайны, но чтобы вот так, белым днем, по идее, в тот момент, когда она бродит по отделению, тоскливо ожидая диагноза?!

Да и за что, собственно, ей цепляться? За человека, чьи достоинства могли восхитить только семнадцатилетнюю дурочку? Зарабатывает она и сама неплохо, по крайней мере, для женщины в провинциальном городе. А главный аргумент мамы — ребенок должен расти в полной семье… что ж, никто и не собирается лишать Сашку отцовского внимания. А с нее хватит.

Может быть, тогда Инночка и не формулировала для себя все так четко. Просто две секунды колебалась — и прошла в спальню. Блондинка оседлала Славика, как Зена, королева воинов, верного коня. Самое ужасное и противное, что ей пришлось ждать, пока парочка на кровати соизволит ее заметить. Как только девица заверещала, Инночка ушла на кухню. И закурила. Впервые за восемь… или десять лет? А еще очень трудно оказалось не заплакать…

Конечно же, она заплакала, как только за блондинкой, сухо щелкнув замком, закрылась входная дверь.

Славик вообще-то всегда был не мастер на красивые слова, он и замуж-то ее позвал, как в соседнюю булочную, а ей-то казалось, что мужская сдержанность — это так романтично! Но этот монолог красного и потного мужа явно получался достойным увековечивания. По крайней мере, в бразильском сериале.

Ей рассказали, что это первый и последний раз, что на него просто затмение какое-то нашло! И вообще, эта корова ей, Инночке, и в подметки не годится! «А вот это уже подло! — выкрикнула она ему в лицо. — Подло оскорблять женщину, которую полчаса назад обнимал! Между прочим, это ты ее привел к нам домой, не в форточку же она влетела!»

В общем, разговор был очень тяжелый, до двух часов ночи. В тот момент, когда Славик наконец-то понял, что выставят его неизбежно, что решение принято и согласовано на всех уровнях, оставалось только умолять не выгонять его хотя бы на ночь глядя.

Мама приняла известие о грядущем разводе в штыки, а Сашке Инночка просто наврала, что они с папой решили некоторое время пожить отдельно. Вернее, попыталась наврать. Хитрый ребенок подслушал одну из бабушкиных кухонных лекций на тему: «Да прости ты его, Нуся, все мужики — кобели, кому ты с ребенком нужна!» Сашка дождался отхода Капитолины Ивановны ко сну и тихим, непреклонным и каким-то очень взрослым голосом сообщил: «Мама, я тебя понимаю…»

Жизнь без Славика изменилась, но совсем не так, как ожидала и боялась Инночка. Она не тосковала по вечерам, всегда знала, чем себя занять, и даже завела себе хобби — вязание. Зато в квартире стремительно повываливались из стен важные гвозди, потекли краны, стал заедать замок. Бывший муж отнюдь не был Левшой, мастером на все руки, но мужскую домашнюю работу худо-бедно выполнял. Оказалось, свято место пусто не бывает: сосед Мишка, муж шебутной закадычной подруги Томки, взял часть хозяйственных обязанностей на себя, вернул на законные места нужные гвозди и привел в порядок краны. Замок просто поменяли, в качестве дополнительной причины указывая борьбу с мужским (или мужниным?) произволом, а в электричестве Инночка и сама неплохо разбиралась.

На алименты она решила не подавать, но Славик, раздувшийся от оскорбленного мужского самолюбия, завел отдельную сберкнижку, куда абсолютно припадочно клал разные суммы денег. Инночка ни разу не прикасалась к «алиментным» деньгам, собственно, она даже не знала, сколько именно их там накопилось за пять лет.

— Инок, ну не надо уходить от разговора, мы же с тобой не чужие люди друг другу, у нас вот сын растет.

«У нас??!» — молчи, Лучинина, молчи дешевле выйдет.

В течение пяти минут Славик разливался соловьем: а как ты готовишь! Знаешь, как тяжело деловому мужику одному, некому даже рубаху погладить!

Инночка тут же ощутила себя кухонным комбайном с дополнительной функцией «прачечная на дому».

И вообще — сын без мужского влияния в семье вырастет нюней, плаксой и женоподобным…

Славик понял, что в этом месте его занесло, и умолк. Инночка, страстно тоскуя о крючке и клубке ниток, молча превращала уже четвертую салфетку в кучу мельчайшего бумажного мусора. Вязание ее всегда хорошо отвлекало и успокаивало… «Катьку бы на тебя натравить. С ее напором и габаритами. Ты бегемот, но и она не такой суслик, как некоторые… Лошадь арабская, благородная и горячая… Или Фридку — змея, грациозная и молниеносно-ядовитая. Даже Томка тебя бы уделала, бегемот ты скандинавский, просто грохнула бы об пол пару-тройку тарелок и вышвырнула бы…»

Заезженная пластинка Славиковой лекции о супружеском примирении приобрела неслыханные ранее нотки:

— Понимаешь, такой клиент, такой… Ну, просто невозможно упустить. А как я скажу, что в разводе? Там у всех дочки на выданье, подумают, что я к ним лезу, чтобы породниться. Они все люди старой закалки, семья на первом месте…

— Славик, я что-то не очень понимаю. Можно поподробнее?

— Короче, я сказал, что я женат и счастлив в браке. Так нужно, для дела.

— И что из этого следует? Мы с мамой и Сашкой должны пригласить твоих бизнес — партнеров в наш дом на деловой ужин? Я должна сопровождать тебя на корпоративных вечеринках, совместно посещать рестораны и прочие общественные места? — Тон и речевые обороты Инночка сознательно делала все более арктически-аристократическими.

— В общем, да… Другого выхода нет.

Изо всех сил подавляя в себе желание яростно взвизгнуть: «Это у тебя выхода нет, а у меня проблема отсутствует», — Инночка вдруг расхохоталась:

— Да ты полоумный, Андреев! Это же просто готовый, в подарочной упаковке, повод для шантажа! Знаешь, что я тебе скажу? Ты сообщи своим друзьям — бизнесменам, что я тяжело больна и не могу принимать участие в вашей общественной жизни. А я, так уж и быть, не пойду на местное телевидение участвовать в ток-шоу «Дела семейные».

Славик, и так вполне розовый от бутылки коньяка, принятой единолично за ужином, покраснел. Потом пофиолетовел. Инночка уже пожалела о своей резкости, совсем уж было собралась предложить бывшему мужу валидол, как Славик вдруг свирепо заорал:

— Ах ты дрянь! Сука безмозглая, коза! Я тебя все эти годы содержал, ты знаешь, сколько я денег потратил на тебя и на… на… этого ублюдка! В кого, в кого он такой темный? Ты пользовалась, пользовалась мной и моими деньгами…

— Так я, оказывается у мамы не от вас? — на пороге стоял Шурик. Говорил он абсолютно спокойным, даже ленивым каким-то голосом.

Чувствуя, что периферийное зрение сменилось роем разноцветных мушек, а звон в ушах все усиливается, Инночка судорожно уговаривала себя: только не обморок, только не сейчас — у Сашки в руках обрезок водопроводной трубы. Длинный такой обрезок, сантиметров семьдесят будет, как раз компенсирует разницу в длине рук взрослого огромного мужика и долговязого подростка.

— Господи, какое счастье! Так вы нам никто? — продолжал Инночкин сын (сын! сын! Боже, помоги мне!), приподнимая узкую — как она называется, дюймовая? — трубу на уровень груди и резко опуская кончик на раскрытую ладонь. Хлопок. Славик увидел трубу.

Все. Если они свяжутся между собой, любой исход — это катастрофа.

— Брэк. Славик, до свидания, созвонимся. Шурятина, ты биологию выучил? Тебя завтра вызовут, ты же знаешь.

От абсолютно будничного тона звенящее напряжение в комнате разом исчезло без следа.

— Я думаю, нам стоит еще вернуться к предыдущей теме, дорогая, — проявил чудеса терпимости Славик.

— Да, мам, конечно, выучил, мам, — почти одновременно сказал Сашка, прошел в комнату и встал рядом с Инночкой, освобождая отцу проход.

— Ладно, пока, перед Капитолиной позориться не будем… — завершил визит Славик. Выглядел он непривычно жалко, последнее слово явно осталось за четырнадцатилетним сопляком. По крайней мере, пока.

…Еще через три минуты в полной тишине звякнула о паркет труба, выпавшая из побелевших Сашкиных пальцев:

— Мамочка, может тебе коньячку налить? Ты сядь…

Инночка залилась смехом, в котором не было ни капли истерики:

— Ой, не могу, нету коньяка, все этот боров выпил! Вот и разбушевался!

И совершенно серьезно добавила:

— А ты мужик, сын. Только больше так никогда не делай.

— Никогда не быть мужиком?

— Да нет, зачем же так категорично… Просто я не нуждаюсь теперь в защите от бо… от Славика. Я его больше не боюсь.

…Знала бы Инночка, чем кончится сегодняшний вечер, она бы не просто взяла свои слова обратно, она бы вообще из дома носа не высовывала.

Глава 16

Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал Инночке, что после абсурдной и опасной конфронтации на тему «Отцы и дети» она совершенно спокойно причешется, накрасится, оденется и пойдет на свидание с перспективным (надо признать!) кавалером, да еще и шефом по совместительству, она бы просто рассмеялась. Но она и причесывалась, и красилась, и одевалась совершенно спокойно.

Радовало отсутствие даже мысли о слезах. Черствеешь, Лучинина? А может, она научилась закаляться в неравных боях? Радовало также и то, что ей удалось сохранить контроль над ситуацией: противники-то, отец и сын, так и пылали яростью, Славик — фиолетовой, Сашка — белой. Не известно, что хуже. Хоть в этом отпрыск не в родителя. Для самой Инночки отцовство Славика было фактом само собой разумеющимся. Она вышла замуж абсолютно невинной, а этот боров, между прочим, напрочь забыл, как он этим обстоятельством восхищался.

Ее опять одолела страсть к театру, к перевоплощению. Офис-леди на работе, девчонка-панкушка на первом, брудершафтном свидании, сегодня Инночка решила быть романтичной: бежевая, тончайшего трикотажа кофточка со сложным воротником, и изготовленная собственноручно длиннющая, широченная юбка — трикотаж, лен, кружево ручной вязки, кое-где замша — и все это цвета топленого молока.

Она ловко — попробуй тут не ловко, сапоги-то белые! — перепрыгивала подмерзающие к вечеру лужи, не подозревая, как дико будет смотреться на всем этом бежево-молочном великолепии свежая кровь…

Долго скакать ей не пришлось: Витка, как и в прошлый, раз ждал ее возле «угловой» (недалеко была еще «центральная») булочной в своем низком автомобиле.

— Привет! Ты сегодня добрая волшебница Стелла? Тогда я жду подарков!

— Я сегодня вовсе даже Снежная Королева! Так что не приставай, а то заморожу.

— И унесешь на Северный полюс, где мы будем счастливы вдвоем? Надо не забыть поставить противо-Гердовую сигнализацию. А всех глупых оленей разогнать по зоопаркам!

— Молчи, а то Гринпис на тебя натравлю.

Глава 17

…Нет, чёрт возьми, что эта сучка, его жена, о себе вообразила? Что он вот просто так развернётся и отправится восвояси? Как говорится, не солоно хлебавши? Славик рванул галстук. Хмель — да что он там выпил-то, всего полкило коньяка на сто тридцать килограммов живого веса, — почти прошел, а бешенство уступило место раздражению и попыткам холодного расчёта. Он её проучит. Ей повезло, что вмешался щенок… А сопляк-то молодец, не испугался, моя порода…

Тут он даже почти протрезвел — до него дошло, что он чуть было не поднял руку на женщину и ребенка.

Но это её упрямство! Порой кажется, что её проще убить, чем заставить слушаться. Интересно, в кого она такая? Родители, вроде бы, приличные люди. Правда, покойного отца Инночки он знал только по рассказам…

Славик поймал себя на мысли, что уже минут двадцать сидит за рулём под окнами бывшей жены. А ведь у неё появился кто-то. Вот в чём дело! Раньше-то она— ладно, пусть через раз, — соглашалась провести с ним вечер в ресторане. Один раз он почти уговорил бывшую жену продолжить ужин в романтической обстановке у него в новой, большой, но уже запущенной квартире… Раньше. А сейчас она уперлась. Вывод ясен.

Славик завел машину, выключил фары и занял удобную наблюдательную позицию в темной арке дома напротив. Подождем. Чему-чему, а терпению за последние пять лет Инночка его научила. Сучка.

Ну да, он и не сомневался: не прошло и получаса, как на углу припарковался какой-то пижон на «Ауди».

…Судя по тому, что из машины никто не вышел, кто-то другой должен был в нее сесть. И провалиться ему на этом месте, если это не его, Славика, неверная благоверная.

Инночку он сразу и не узнал — такая она была вся юная и воздушная. Бешенство нахлынуло с новой силой, но пополам с восторгом от собственных дедуктивных талантов. Решение очевидно: если не удается переупрямить сучку, надо поломать пижона. В глагол «поломать» Славик вкладывал абсолютно буквальный смысл.

«Ауди» с интересующим Славика грузом (он так и называл его — грузом) наладилась в центр. «Капитал»? «Парадиз»? А что, пусть дорого, зато престижно. Он ошибся — машина пижона тормознула у маленького бара, в котором Славик ни разу не был — он недолюбливал заведения, входить куда требовалось скрючившись и бочком, поскольку долбаным рестораторам приспичило открыть свою тошниловку в подвале дореволюционного дома. При всех своих недостатках дизайнером интерьеров Славик был профессиональным, он живо представил себе сводчатые темные потолки из кирпича, декоративные балки и свисающие с них на цепях тележные колеса вместо люстр, а-ля средневековая корчма. Сладкая парочка зарулила в псевдосредневековый «Погребок».

— Что ты будешь пить? — спросил Витка.

— Не хочу я ничего пить. Аллергия у меня сегодня на алкоголь. Фруктовый салат буду. И жульен. Интересно, как их здесь готовят?

— Что интересного в жульене? Ну, грибы там, сыр…

— Не скажи… С майонезом, сметаной или сливками? Крахмал, муку добавляют? Лук мелко или тонкими полукольцами…

Инночка и сама не заметила, как прочитала двадцатиминутную лекцию о сочетаемых и не сочетаемых продуктах, об антагонизме болгарского перца и рыбы, о том, что к кальмарам лучше всего оливковый майонез, а вот к жульенам хороша рыночная — сорокапроцентной жирности — сметана…

— Ты профессионально занимаешься кулинарией? — явно заинтересовался Витка.

— Нет, что ты! Печь, например, вообще не умею, у Сашки банальная «шарлотка» — и то лучше выходит. С мясом, правда, у меня неплохо получается…

Цены оказались скромными, а еда превосходной, музыка легкой и негромкой. Заняты были чуть больше половины столиков, посетители не орали и не глушили водку ведрами. Чуть-чуть фантазии — и можно было представить себе, что «Погребок» находится не в центральном Нечерноземье, а где-нибудь в Европе, пусть и Восточной.

К столику скользнул официант, Инночка вопросительно подняла брови: пепельница была девственно чистой, тарелки еще не пусты…

— Извините, — обратился официант к Витке. — Вас там на улице ждут.

…Ни у Витки, ни у Инночки даже не возникло законного вопроса — кто?

Работать вилкой и ножом в одиночестве было глупо, и Инночка стала рассматривать старинные фотографии родного города, развешанные по стенам. Такие же фотографии она уже видела, в прошлом году они делали буклет об истории города. Ничего нового на стенах не было, и она стала думать совсем о другом.

Странно, но, оказывается, она нравится совершенно разным типам мужчин. И мальчишек. Славик, даже во времена совместной жизни, раздражал ее, с Виткой было легко и весело, как… как с Томкой. А с Генкой… С Генкой она и не была никогда вместе. Если не считать почти полугодового эпистолярного и однозначно одностороннего романа.

Ее внимание привлек шум у входной двери. Суетилась обслуга «Погребка». Инночка разобрала только: «Номер, номер запомнили?» — и нехорошее предчувствие стало перерастать в панику. Она вскочила и бросилась к дверям. Следующая пойманная сознанием фраза заставила ее остановиться:

— Не трогайте его, — почти взвизгнул мужской голос, и от этого дикого звука стало еще страшней. — Может, он нетранспортабельный.

В десяти метрах от входа на тротуаре лежал Виталий Валентинович Голубев, директор и хозяин дизайнерско-полиграфической фирмы «Абрис». Под его головой медленно растекалась черная, как смола, лужа. Жидкость маслянисто блестела в свете фонаря. Очки Инночка нашла в паре метров. Удивительно, но они не разбились.

Пока Витку укладывали на носилки, на вопросы, сыпавшиеся со всех сторон, с носилок доносилось: «Нет, нет». Инночка рассчиталась за ужин, накинула куртку и попыталась залезть в «Скорую».

— Вы, дамочка, извините, кто? — неприязненно спросил молодой доктор.

— Жена, — не задумываясь, ответила Инночка.

Поехали с сиреной. Внутри машины завывание звучало еще отвратительней, чем с улицы. Витка открыл глаза. Инночка тут же схватила его за руку, наклонилась, не замечая, что ее одежда уже вся в его крови, даже на сапогах была кровь.

— Не бойся, со мной все в порядке, даже не болит ничего, — с трудом сказал он и даже попытался улыбнуться.

— Вы запомнили нападавшего? — В голосе доктора слышалась сдерживаемая классовая ненависть. Ему, чтобы прокормить жену и двоих детей, кроме работы в отделении приходилось еще по ночам на «Скорой» мотаться, а этот хлыщ по кабакам шатается и в морду получает. Вот его, врача, почему никто не бьет? Наверное, не за что. А этому, наверное, есть за что. И жена у него на фею похожа. На испачканную кровью с ног до головы фею.

— Да незнакомый мужик-то, вот что самое смешное, — виновато донеслось с носилок. — А главное, здоровый как слон, и морда красная такая… — Витка хихикнул. — Сказал что-то вроде: я тебе покажу, сука, — и в рожу….

После этой фразы личность нападавшего для Инночки тайны уже не представляла.

Глава 18

В приемном покое городской больницы было странно. На кушетках в коридоре сидело полтора десятка человек разного возраста. Всем им, — по крайней мере, так показалось Инночке — было тоскливо и неуютно, а кое-кому и явно плохо. Медперсонал, одетый согласно последней моде популярного телесериала буржуйского производства «Скорая помощь», в пижамах отвратительно-холодного зеленого цвета, резво сновал из кабинета в кабинет, не обращая на больных ни малейшего внимания. Откуда-то изнутри ввезли носилки с окровавленным Виталием. Он чувствовал себя явно не в своей тарелке, смущенно улыбался, а отыскав глазами Инночку, попытался встать.

— Витка, уже минут пятнадцать прошло, почему с тобой никто ничего не делает?

— А ты знаешь, глупо как-то получилось: меня завезли, подбежала какая-то девчура, на вид — лет двенадцати, и спрашивает у этого, на «Скорой», ну который меня привез: ДТП? А он ей отвечает: пьяная драка. «Тогда подождет» — и умотала. Я лежу, лежу… Ты говоришь — пятнадцать минут, а мне показалось — часа два. Все ничего, только скучно и холодно очень…

— Еще бы не холодно, — тревожно пробормотала Инночка. — такая кровопотеря!

— Да кровь не идет уже, я пощупал.

— С ума сошел? Грязными руками!

— Ну, вот я и попытался встать, а тут этот подросток во врачебной форме возвращается: «Куда поперся, алкоголик? Лежи, энцефалограмму жди». И вывезли сюда, к тебе.

Похоже, надо было идти скандалить. Громко и с удовольствием топать белыми сапогами в бордовых пятнах от подсохшей крови и требовать главврача, жалобную книгу и министра здравоохранения. Громко и с удовольствием скандалить Инночка не умела…

— Так, женщина, отойдите, нам больного забрать надо.

Пигалицу, оттеснившую Инночку от носилок, принять за подростка мог только сильно близорукий человек: вокруг злобных глазок, прилепившихся к переносице, морщин было больше, чем на слоновьем боку.

— Витка, я знаю, кто это сделал! — подалась вслед за каталкой Инночка.

— Ну уж, бином Ньютона… — В голосе страдальца слышалась явная насмешка. — Второй раз по вашей милости, Лучинина, по морде получаю. Причем не прошло и полгода…

Инночка плюхнулась на ближайшую кушетку. Это что же получается? Получается, Витка ее узнал. Получается, давно узнал и не подал виду. Значит, у него относительно нее, Инночки, какие-то планы. Причем, по ходу пьесы, как говорит любимый отпрыск, планы весьма загадочные.

Получается, он узнал и Славика. То есть, догадался, что Славик — Инночкин бывший…

И совсем интересно: когда Витку грузили в «Скорую», — а значит, при большом скоплении народа, — он, несмотря на пробитую голову, решил вслух ничего не говорить при свидетелях, а соответственно, ментам ее бывшего не сдавать. Или он мазохист, или она не знает, что теперь и думать. Какая-то цель у него есть, наверное. Какая цель? Инночка все отчетливей чувствовала себя Мухой-Цокотухой, вляпавшейся в паутину. Мама всегда говорила, что у Лучининой-младшей уникальные способности находить приключения на свою задницу там, где их в принципе быть не может. Если у человека — чисто теоретически — нормально с головой, например.

Дверь, за которой скрылась каталка с загадочным и прозорливым Виталием Валентиновичем Голубевым, шефом и по совместительству кавалером Инночки, скрипнула. По коридору быстрым аллюром неслась давешняя пигалица.

— Что с ним? — вскинулась ей навстречу Инночка.

— Ничего. Пить надо меньше и в разборки не попадать. Нормальная энцефалограмма.

Взглянув на Инночку, докторица решила проявить гуманизм, видимо, чтобы с обмороком не возиться.

— Ему повезло, что он не потерял сознание от удара в лицо и успел сгруппироваться. Только поэтому удар о бордюр головой не сломал ему основание черепа. Там просто кожа сильно рассечена, в травмпункте зашьют — и все дела. Где травмпункт, знаете?

Инночка кивнула с немой благодарностью, как бродячая собака, понявшая, что бить ее не будут. На этом проявление медработником человеческих чувств закончилось, брезгливо дернув углом рта, она сказала:

— Хоть руки вытрите, а то смотреть тошно.

А еще через секунду из-за энцефалографической двери довольно бодрой для обладателя черепномозговой травмы походкой показался Витка.

— Ну что, мой приключенческий друг, — провозгласил он на весь коридор. — Поможете раненому герою добраться до местного кружка кройки и шитья, то есть до травмпункта?

Она кивнула.

Одноэтажное здание «кружка кройки и шитья» находилось в глубине территории больницы. Переться им предстояло примерно метров шестьсот. Один — с травмированной головой, другая — с все еще колотящимся от пережитого страха сердцем. По подмерзшим к ночи лужам. Путешествие было трудным.

Она молчала. Понимала, что разговора не избежать, но намерения Витки ей ясны не были, а попадать в очередную идиотскую ситуацию по собственной инициативе, ляпнув лишнее, ей не хотелось.

— Может, подставишь дружеское плечо? — спросил он и, не дожидаясь ответа, обнял ее, но почему-то не за запрошенное плечо, а за талию.

— Знаю, знаю, у тебя миллион вопросов, и я обещаю честно на них ответить. Но после того, как мне зашьют голову, ладно? От госпитализации я отказался, дал подписку, и отсюда ты отвезешь меня домой. А я тебе взамен все расскажу. И отвечу на все вопросы. И открою все тайны. А то ты изведешь себя припадками раскаяния и самоедства…

В какой-то момент она поняла, что он просто болтает, то ли пытаясь отвлечь ее, то ли банально пугаясь, как все мужчины, предстоящих медицинских манипуляций.

— Возьмем такси, черт с ней, с машиной, никуда она на фиг не денется от кабака, и кофе у меня великолепный, и даже виски есть. И эта дурость, как ее… самогонка из кактуса.

— Текила, — наконец произнесла образованная дочь учительницы русского языка и литературы Инночка.

Глава 19

Томка выносила мусор. Мусора было много — Мишка весь вечер посвятил созданию новых, собственного изобретения, полочек-шкафчиков для кухни. Опилки, обрезки, остатки — все было упаковано аккуратистом Мишкой в пакеты, и пока шедевр плотницкого (или все-таки столярного?) искусства Мишкиными стараниями занимал достойное место на самой длинной кухонной стене, Томка, плюнув на народные приметы типа «никакого мусора на ночь глядя», бегала между собственной квартирой и мусоропроводом.

— Коламбия пикчерс не представляет, — мурлыкала довольная Томка, разбавляя идиотский, с её точки зрения, шлягер собственными вставками. — Куда ей, дур-р-ре, представлять, какой у меня шкафчик на кухне бывает! Всё бывает, если у мужика руки не из… Лучинина, на бойню в ночную смену устроилась трудиться?

Пятью минутами позже, уже на убранной кухне, Тамара поняла, что её первой реакцией был шок. А как, простите великодушно, еще реагировать, если ваша лучшая подруга бредет, спотыкаясь, словно слепая лошадь, по лестнице родного подъезда в полпервого ночи. Может, пьяная в зюзю? Но за Инночкой отродясь такого не водилось. Нет, не как пьяная, а как будто она смертельно ранена. Причем в пять мест сразу, судя по обилию крови на ее светлой одежде.

— Пусти, Томка, мне домой надо, ей-богу. Ну, пожалуйста, это не моя кровь, я цела, совсем цела, пусти…

— Ты, Лучинина, я так понимаю, сиротой остаться хочешь? Твоя, не твоя — какая, на хрен, разница? У тети Капы и так давление, она тебя увидит — и разбираться не будет, сразу кувырк! Пойдем, пойдем, юбку застираю, сапоги отмоем, руки… Господи, у тебя и волосы в крови… Ин, ты уверена, что у тебя шока нет, а? Явилась, красивая, как Джек Потрошитель, а сама спокойна, как удав. Пойдем, пойдем!

Только в махровом халате лучшей подруги, когда юбка была благополучно унесена с глаз долой («Эх, трындец красоте такой, лучше бы мне подарила», — убивалась Томка, замачивая юбку в холодной воде), Инночка поняла, что вся эта благотворительность с ее одеждой не совсем бескорыстна. Точнее — совсем не бескорыстна: грядет допрос с пристрастием. Вот интересно, а она на Томкином месте промолчала бы? Скорее всего — да, но отнюдь не из соображений деликатности. Просто маму с Сашкой разбудить побоялась бы.

— Уф… — На кухне появилась Томка, вытирая руки. — Поскольку ты уже пришла, разделась и села, давай, рассказывай.

— Том, ну я устала, ей-богу, ну что вот ты хочешь услышать, а?

— Не знаю! Не знаю, что я хочу услышать, кроме того, что я хочу услышать правду! Я всю голову сломала, пока барахло твое замачивала: в какой переплет скромный дизайнер среднего возраста может вляпаться, чтобы приобрести такой непотребный вид? Ну, была бы у тебя тачка — ладно. Или хотя бы любовник с тачкой…

— Знаешь, Том, тачка была. Даже не одна, а две. И любовник, хотя он, конечно, не любовник, а так, одно заглавие… Оленья схватка, черт бы его… Как сказал бы мой Сашка, боров побеждает нокдауном. Или нокаутом. Ты в боксе разбираешься?

— Ага, значит, все-таки шок, судя по бреду, который ты несешь. Слышь, Лучинина, тебе, может, коньячку плеснуть?

Тут Инночка захохотала — надо же, все, ну просто все до одного, пытаются ее сегодня напоить: Славик, Сашка, Витка, теперь еще и эта.

— Том, ты с живой не слезешь, да? — обреченно спросила она.

Томка яростно кивнула.

— …Доползли мы кое-как до этого травмпункта. Я молчу, как мышь под метлой. И ты знаешь, не от великого ума — ну, в смысле, как бы чего лишнего не брякнуть, — а просто отупение какое-то. Заштопали его быстро…

— Верещал? — деловито осведомилась Томка. — Мужики, они такие слабонервные.

— Не-а. Молчал, как партизан. Вышел — красавец невозможный, чистый тебе красный командир Щорс: голова обвязана, кровь на рукаве… Вызвали мы такси и отправились к нему домой, на Ленинскую. Дом — сталинка, квартира — конфетка. Зашли, он кофе варит, оба молчим. Дурь ведь полная: представьте, муза, ночью, у мужчины… Ладно, разлил он кофе, повязка пропиталась, губы на глазах опухают и синеют. В общем, объяснений мне требовать не пришлось, хотя и разобрать, что там он бормочет, было непросто. Короче, он племянник нашей Полины — главбух, помнишь?

— «Степь да степь кругом»? — вспомнила Томка.

— Ага. Учился он в нашем институте на год моложе Славика и года на три старше меня. Утверждает, что я его помнить не могу, так как тогда он был ботаном в жутких очках. Естественно, и меня, и бывшего моего знает, как облупленных. После института он в Питер подался. Чтобы, значит, от невозможной любви к моей персоне избавиться. С глаз долой — из сердца вон. Да, да, чего таращишься? Оказывается, он в меня чуть ли не пятнадцать лет влюблен. В общем, жил себе, не тужил в Петербурге, приподнялся там, в родной город ни ногой. А тут встретил на каком-то семинаре по дизайну Ваньку Костикова, однокурсника моего, и узнал, что я уже пять лет как в разводе со своим викингом. Надел, говорит, свой лучший костюм, галстук, значит, повязал, и навострил лыжи в родной городишко, завоевывать непреступную ранее крепость по имени Инна Алексеевна Лучинина…

Инночка уже вовсю хлюпала носом, а Тамара затаилась: во-первых, перебьешь — слова больше не услышишь, а интересно до ужаса; во-вторых Томка Инночку понимала от и до — обидно стать жертвой мистификации. Хоть и с самыми благими намерениями. Хоть и красавцем мужчиной, «упакованным», как говорит молодежь, по полной программе.

— И вот все это он мне рассказывает: как узнал, что я с его теткой в одной конторе работаю, и что личная жизнь у меня не складывается. В общем, из всего, что происходило, случайной оказалась только встреча в «Грации» этой дурацкой. И повел он себя так по-идиотски исключительно с перепугу. И никакой жены, и уж тем более дочери, у него не было никогда, а заперся он туда Полининой кобыле, сестрице своей, кузине, значит, подарок выбирать. Да, собственно, и контору нашу он у Палыча купил втридорога из-за меня.

— Не, Лучинина, — протянула Томка после того, как окончательно убедилась, что продолжения этой Санта-Барбары с ее лучшей подругой в главной роли не будет. — Это сколько он тебе голову морочил-то, а? И что теперь? Опять ему башку разобьешь?

— Кстати, о башке: на Славика он в милицию подавать не намерен, — уже совершенно спокойно сказала Инночка, помолчала и добавила: — Замуж зовет.

— А ты? — ахнула эмоциональная Томка.

— А я, Том, спать пойду. На работу завтра рано вставать, спать три часа осталось. Хотя, наверно, можно и опоздать. Начальства-то все равно не будет! — глупо хихикнула Инночка.

Спать-то она, конечно, пошла, прокралась тихонечко в ванную, отмылась и улеглась. Но сон не шел. Вспоминался институт, подружки, педагоги… Все, что угодно, только не очкастое чучело — отличник, который, оказывается, чуть ли не следил за ней. Потом уже вовсе чепуха в голову полезла: а что бы, интересно, было бы, если бы она это чучело-отличника-ботаника заметила, вдруг разглядела в нем будущего успешного бизнесмена, перспективного жениха… И не было бы в ее жизни Славика. Борова Славика, а значит, и Сашки, самого родного и единственного. А был бы кто-нибудь другой, совсем другой, незнакомый. Стал бы этот другой или другая таскать ей из почтового ящика запрещенные письма? Но, наверное, тогда и этих запрещенных писем не было бы. Потому что не было бы в ее жизни Генки, этой занозы в сердце. Сердце, которое вроде и не разрывается, но ноет, ноет… Хоть бы уж письмо, правда, пришло, что ли. Ей так не хватало… Чего? Чистоты? Правды? Этой в лоб, детской, непосредственности: «Ты где, адрес запомнила, приезжай, я тебя жду». Вот сейчас, после почти суток дурдома, в который превратилась ее относительно спокойная и размеренная жизнь, она бы, ей-богу, сорвалась и поехала! Натянула бы домашний свитер, старые джинсы, собрала бы мокрые волосы в хвост и поехала бы. Даже краситься не стала бы. Какая же это реальная картина: вот заспанный Генка открывает ей дверь, вот у него округляются глаза, вот он хватает ее на руки и кружит по комнате быстро и бережно, а она хохочет, и нюхает его нестриженую гриву, целует виски и мокрые от слез щеки, а старенький диван все ближе с каждым кругом, но Генка не спешит, а только прижимает ее к себе и старается подставить под поцелуи не виски и скулы, а нос, чтобы было еще смешней, чтобы она была счастлива…

Инночка уже спала, обняв подушку и поджав к животу ноги, как будто кто-то нес ее на руках…

Глава 20

Утро добрым не бывает — эта затертая поговорка характеризовала Инночкины обстоятельства столь тонко, что оставалось только тихо покориться. Одна радость в жизни: несмотря на обилие событий вчерашнего дня, на всю эту нервотрепку с привкусом бразильского сериала, несмотря на ярко выраженные страдания мастера, утратившего в катастрофе свой главный шедевр — юбку ручной работы, безвозвратно утерянную и годную теперь лишь на роль половой тряпки, да и то не сильно удобной, — несмотря на все это, Инночка выспалась. Выспалась за каких-то три с половиной часа так, как будто за ней все это время присматривал бдительный ангел. Этот самый ангел не пустил в ее сон ни хамство, ни грязь, ни кровь, а открыл дорогу в осенний лес, теплый и яркий, пронзительно свежий и почти бесшумный. Там, в этом лесу, с ней кто-то был, надежный, сильный, умный и спокойный. Как папа.

И вот с этим ощущением защищенности от всех неприятностей, от раздражения и усталости она и проснулась.

Нестерпимо хотелось понежиться в кровати, но, увы, надо было вставать, понедельник на дворе, станок… то есть компьютер ждет. Из кухни тянуло чем-то вкусным и — почти забытым. Мама звякала посудой осторожно, хотя обычно после половины восьмого не церемонилась. Это ж объясняться придется — почему поздно (или рано?) вернулась, где была… Инночка, потягиваясь, выбрела на кухню. На сковородке скворчали сырники. Сырники! Вот чего она не ела лет двадцать, ну со смерти отца — это точно. Капитолина Ивановна была просто непревзойденным виртуозом в деле изготовления сырников, но отчего-то их не готовила. А Инночка забыла. Просто забыла, что есть на свете такое чудо, мамины сырники со сметаной, нежные, горячие и поджаристые.

— Мамусик…

Старое, детское еще словечко заставило Капитолину Ивановну вздрогнуть.

— Это же пища богов! Чего ты раньше сырники на завтрак, на обед и на ужин никогда не делала?

— Я делала, Нуся, часто делала. Пока папа был жив… Как вы с ним нахваливали, помню… — Мать тихо поставила на стол большую, с горкой наполненную тарелку. — А сегодня он мне приснился. Будто мы с ним грибы собираем. И грибов-то видимо-невидимо, и небо над головой синее-синее, такое только в октябре бывает…

Инночка тихо отложила надкушенный горячий сырник:

— Мам, а какой папа был в твоем сне?

— Не пойму, Нуся. Молчал все время. И улыбался. Вот проснулась, дай думаю, сырники сделаю, его любимые. А ты почему спрашиваешь?

— Не поверишь, мамусик… — Инночка снова принялась за еду. — Сегодня ночью, во сне, тоже по лесу гуляла. Только отца не видела, а как бы чувствовала его присутствие, что ли…

— А где ты на самом деле ночью была? И где сапоги, куртка? Такое ощущение, что ты голая в форточку влетела, как Маргарита булгаковская. Ты у Славика вчера допоздна засиделась?

Инночка отчетливо понимала, что подтвердить догадку матери было бы легче всего, но вчерашний день с обилием мистификаций, а проще говоря, лжи, не дал ей пойти по легкому пути.

— Нет, мам. Вчера я поссорилась со Славиком навсегда, и, поверь, не по собственной инициативе. Вообще странно, что Шурятина тебе ничего не рассказал, волновать не хотел, наверно. Я вчера ходила на свидание, а Славик нас выследил и порядком потрепал моего кавалера.

— Порядком? Что ты имеешь в виду? — Капитолина Ивановна мгновенно перешла из отрешенно-мечтательной неподвижности в каменно-напряженную неподвижность.

— До «скорой помощи». Поэтому и одежды моей дома нет, она у Томки в каком-то суперотбеливателе отмокает.

— Твой кавалер в больнице? Кто он? — спросила Капитолина Ивановна.

— Мам, это все довольно сложно объяснить… — Инночка попыталась сделать вид, что увлеченно занята остывающими сырниками, но не тут-то было.

— Нуся, тебе четвертый десяток, у тебя взрослый сын, а ты с кавалерами по ночам дерешься! — от волнения мама выронила кухонное полотенце, но даже не заметила этого. — Изволь объясниться!

Последние два слова Капитолина Ивановна отчеканила, как в старые добрые времена на педсовете.

— Ты прям как Томка, мам… Та тоже, пока все не объяснишь, завтракать не даст.

— Так значит, твоя лихая подруга уже в курсе, а мать родная…

— Ну не заводись, пожалуйста, с утра пораньше. Еще в институте у меня был поклонник. Оказывается. В смысле, я не в курсе была. Я его и не помню совсем, правда.

— И что? Как ты его нашла? По Интернету что ли?

— Мамусик, никого я не икала. Это он меня нашел. Оказывается.

— И как он тебе свидание назначил, если ты его, как утверждаешь, совсем не помнишь? А? Здравствуйте, я ваша тетя?

— А вот это в десятку! Тетя тоже есть. Полина Георгиевна его тетя, от нее-то он и знает обо мне неприлично много. И вообще — внесем ясность, и я наконец позавтракаю, а то на работу опоздаю. Это мой шеф.

— Что?!! Тот самый шеф, который тебя не узнал после хулиганской выходки в магазине женского белья?

— Ага, как же… Сделал вид, что не узнал. Мам, я сама толком не разобралась. Ни в том, что он мне сам вчера рассказал, ни в том, что происходит последние пару месяцев в моей жизни, ни в том, как я к этому всему отношусь.

В кухню, привлеченный ароматом, просочился заспанный Шурик. Инночка облегченно вздохнула и принялась за сырники всерьез, слушая препирательства домочадцев. Шурик утверждал, что сто раз ел «эту гадость, сырники» и в детском саду, и в школе, но ничего общего «та гадость» с тем, что он ест сейчас, не имеет. Бабушка, наверно, путает, это какие-нибудь пудинги, или может, эти, как его, консоме. Но никак не противные сырники.

Оставив их спорить, Инночка направилась к Томке за вещами. Нечего ее тряпкам, пусть в проекте и половым, валятся где попало, пусть даже и у лучшей подруги в ванной.

Томка, ранняя пташка, тоже кашеварила, ее «мужичкам» — мужу Мишке и сыну Лешке — было пора: одному на работу, другому в школу.

— Том, привет, я за тряпками.

— За тряпками, скажешь тоже! Привет. Забирай свой шедевр, отстиралось в лучшем виде. Куда прешься? В зале, на столе отглаженная твоя юбка лежит.

— Как отглаженная? — ахнула Инночка.

— Да так. Руками вот этими трудолюбивыми. Ладно, не парься, просто мне не спалось, столько событий. Слушай, Лучинина, давай вечером женсовет соберем, обсудим твою личную жизнь, а?

— А Мишку ты в баню выгонишь, как на восьмое марта, да?

— А чего ему бабские разговоры слушать? Погуляет где-нибудь. Вон, с Лешкой в кино сходит, в рамках воспитательного процесса. Нет, Ин, правда, у тебя ведь, небось, мозги вскипели: выходить замуж за своего полоумного шефа, не выходить?

— Вот ты знаешь, даже и не нагрелись. Любит он меня, подумаешь, бином Ньютона… Вот на работе как себя вести — это да, это вопрос.

— Как раз не вопрос. Как будто ты не при делах. Ребята, бодрее, завтрак! — Это уже громко, куда-то в глубину квартиры.

— Пожалуй, это мысль, — согласилась Инночка. — Тем более что на работу он сегодня не выйдет, инвалид любовного фронта.

— Ин, ты его презираешь?

— Да нет, он нормальный мужик, с ним весело и легко. Просто обман весь этот, вся эта игра… Зачем столько времени скрывать было? Я не понимаю. Мне это не нравится. Переварить надо как-то, а потом посмотрим, что будет.

— Ну да, ты уже раз выходила замуж по великой любви.

— Теть Ин, у тебя великая любовь? — В дверь просунулась белобрысая Лешкина голова.

— Нет у меня, Леш, никакой великой любви. Вот закончишь школу на одни пятерки, я за тебя замуж выйду!

Это была старая любимая шутка двух семей: Лешка с сопливого детства обожал «красивую тетю Инну», и в пять лет, в свой день рожденья, под громовой хохот «женсовета» и их сильных половин, тогда еще наличествующих почти в полном составе (только Фрида замужем никогда не была, а Катька пару раз выскакивала), заявил, что вырастет и женится на теть Инне. «А я куда денусь?» — дурашливо спросил тогда порядком поддатый Славик. Но это был уже взрослый вопрос, и всем сразу стало неловко. Впрочем, неловкость быстро забылась, а шутка осталась.

Инночка вернулась домой — она и вправду опаздывала. Не надеясь придать лицу благопристойный вид, она уселась к зеркалу — и была приятно удивлена: ни темных кругов под глазами, ни какой-нибудь болезненной бледности, и веки не опухли… Определенно, ее ночью патронировал какой-то ангел. Но она сомневалась, что это был отец. Отец умер от инфаркта, когда Инночка была подростком, почти ребенком. А вчера проблемы у нее были далеко не детские…

Глава 21

Инночка оказалась права: шефом на работе и не пахло. Впрочем, ожидаемого нездорового оживления по поводу отсутствия Голубева на трудовом посту тоже не было. Не все, стало быть, тетушке докладывает. Ну и правильно, гордиться, вообще-то, нечем — в кабаке морду набили. Чисто теоретически Инночка знала, что женщины, особенно русские, по своей природе жалостливы; что только в животном мире самка, пардон, отдает предпочтение победителю. Но лично ей Виталия Валентиновича особенно жалко не было. По крайней мере, сейчас, утром понедельника, когда сумасшедшая кадриль воскресенья почти забылась, почти стала прошлым. Ее пальцы бодро бегали по клавиатуре, меняя размер, резкость и баланс оттенков фотографий. В поисках композиционного решения будущей страницы мозг не участвовал — Инночка обладала редким чувством внутреннего баланса, и все создаваемое ею, будь то макет детской книжки или сложносочиненная шаль в подарок вечно мерзнущей эстетке Фридке, рождалась, появлялось на свет, исключительно стильным и гармоничным. На всякий вес был противовес, а композиционный центр украшали и дополняли необходимые детали, не отвлекая внимания.

Мозг был занят другим, важным делом, ставшим привычным в последнее время, — самокопанием. Вот почему ей Витку не жалко, а? Вот ему, наверное, больно сейчас, даже чаю с лимоном или кофе его любимого не попьешь — губы ему Славик, боров этакий, просто по зубам размазал. Швы сзади тоже, наверно, болят. Да и чешутся. Инночка вспомнила, как жаловался (мам, ну просто муравьи ползают!) ей Сашка, после того как ему зашили разбитый на тренировке (случайно, мам, честное слово), затылок.

Врет много, потому и не жалко. Сына, «подростка в трудном возрасте» врать — и то отучила. Ну будем надеяться, что отучила. Она не терпела вранья. Скажи честно, и вместе подумаем, как жить дальше, чем можно помочь. Ладно, не можешь сказать, правда совсем неприглядна — ну и молчи в тряпочку, имей мужество не изворачиваться. А тут такая многоходовка: и тебе угроза увольнения, и якобы внезапно вспыхнувшая симпатия, и такие мы хорошие, не пристаем после первого свидания…

С другой стороны, с чего это она так злится? Многие женщины на ее месте сочли бы всю эту историю крайне романтичной: любил всю жизнь и, полностью изменив себя, от внешности и характера до материального положения, нашел способ завоевать… ну не ответную любовь, ладно, так хотя бы симпатию. Которая, кстати, уж себе-то можно признаться, никуда и не делась. И не известно, чем бы все это закончилось, если бы ее сердце было свободно… Стоп. О чем это она, совсем с ума сошла? Это кем же таким твое сердце занято, Лучинина? Каким таким принцем на белом коне?

И в эту секунду зазвонил телефон. Инночка тупо уставилась на белый аппарат, почти погребенный под разным нужным и не нужным бумажным мусором. Это с юга, подумала она. Это с юга, где цветут магнолии, а вместо пчел жужжат пули. А что, ничего невозможного: может же человек позвонить на номер, который был его собственным рабочим в течение пары лет? Она схватила трубку и почти крикнула:

— Да!

— Уф, просто камень с души! — прошепелявил узнаваемый голос в трубке. — Я уж думал, после вчерашней моей исповеди ты и знаться со мной не захочешь. Молча встала и ушла в ночь.

— Привет… — Инночка надеялась, что ей удалось скрыть разочарование. — Как здоровье?

Виталий оценил ее манеру разговора. Так можно было общаться с престарелой тетушкой, которую не навещал две недели, и старушка озадачилась получением законной порции внимания. С гриппующей соседкой по подъезду тоже так общаются.

— А я с утра Светке позвонил и сказал, что в командировку уехал на неделю. Так что кошка бросила котят, пусть резвятся, как хотят. Чего там, полный развал трудовой дисциплины?

Вот же человек загадочный! Чего он от нее ждет? Что она заложит секретаршу Светку, которая еще в десять утра смылась прошвырнуться по магазинам?

— Да нет, все согласно намеченному плану.

А что, может быть, она совсем не врет, может быть, у Светки в плане забег по магазинам в понедельник с утра. И разрывающийся в приемной телефон тоже в плане. Нечего клиентам названивать сюда, шеф ведь в командировке? В командировке. Ложь порождает ложь.

— Инночка, ты потрясающий конспиратор. Спасибо тебе. А то я правда какой-то Терпила получаюсь. — И без всякого логического перехода: — Приходи, а? Навести больного друга! Сока там принеси, томатного. Или лучше апельсинового, томатный сейчас такие ассоциации вызывает… А то лицо болит, затылок чешется, терпения никакого нету, и ни одной радости в жизни. А ты придешь как ясно солнышко…

«Терпила»… Значит, и кличку он свою обидную знает. Но Олежека не репрессировал за длинный язык. Неплохой он все-таки человек.

— Есть уверенность, что это будет уместно? — Инночка намерено разговаривала так, чтобы даже пол собеседника определить было затруднительно.

— Господи, да скажи, что голова болит!

— Но ведь она не болит, — возразила Инночка. Неужели он не понял, что разозлилась она вчера исключительно из-за обилия вранья?

— Эй, это твоя не болит. А моя очень даже болит, — обиделся он. — Когда будешь с работы линять, ты не уточняй, чья именно голова болит…

— Хорошо. Скоро обеденный перерыв, я подойду.

Инночка повесила трубку. Кажется, ей удалось выдержать нейтральный тон до конца. А то знаем мы дорогих коллег, всегда все видят, слышат, а потом еще додумывают. Хватит с нее служебных романов.

Супермаркет, удачно располагавшийся между конторой и домом Витки все на той же центральной Ленинской, был почти пуст. В смысле покупателей. Еще бы! Кому это надо — покупать втридорога, если на каждом углу есть маленькие магазинчики двух конкурирующих сетей. Ушлые пенсионеры, к каковым относилась и Капитолина Ивановна, не жалея времени, включали в свою программу походов за покупками обоих конкурентов: сегодня в одном «товар дня» — сметана, и она на три рубля дешевле, а в другом — стиральный порошок. На следующий день картина менялась: в «Покупайку» завозили дешевые мелкие яйца, а в «Копилке» по неизвестной науке причине падала цена на сыр.

Такой метод ведения хозяйства Инночка считала неэкономным. Не только время тратится, но и деньги, несмотря на все это снижение цен. Зачем покупать подешевевшие яйца или мыло, когда нужно купить абсолютно конкретную муку или макароны? И зачем нарезать круги по городу из-за трех-четырех рублей? Поэтому Инночка и ходила в супермаркет — по крайней мере, тот был по дороге.

Может, курицу купить или фарша какого? Живет холостяк, холодильник, небось, пустой, а на улицу в таком виде соваться — курам, извините, на смех. Или обойдется? А то напридумывает сам себе чего не надо… Или купить? Голодный же наверняка сидит. И абсолютно необходимо приобрести бинты и перекись — сменить повязку, она еще вчера насквозь пропиталась. Аптечный киоск расположился в холле супермаркета. Она ограничилась полукилограммовой пачкой творога, десятком яиц, кефиром и сметаной. Все эти продукты можно будет употребить в комплексе (о, сырники!) и, с равным успехом, по отдельности. В аптеке к списку перевязочных материалов Инночка прибавила бодягу — синяки не уберет, но отек снимет быстро и качественно, — и кеторол, обезболивающее, которое хвалила Катька, когда маялась зубом.

Номер его квартиры, как, впрочем, и этаж, она вчера, конечно, не запомнила, но зрительная память выпускницы худграфа заблудиться ей не даст: дверь-сейф у Витки невозможной красоты в стиле «модерн».

Она нажала кнопку звонка. Он открыл сразу, как будто ждал ее прямо за дверью. Схватил за плечи, прижал к себе и застыл. Секунд через тридцать, почувствовав, как короткими движениями, медленно и аккуратно она гладит его по плечу, он опустил руки — его порыв разбился о дружеское участие.

— Ты… отлично выглядишь… — Он хотел сказать совсем не то, но эта вот ее реакция….

— А с чего мне плохо выглядеть, это не на моей голове вчера крестиком вышивали, — сказала Инночка, разглядывая его и думая, что бодяга явно пригодится, потому что верхняя часть его лица под белым нимбом повязки была просто не выспавшейся, а вот нижняя… Все, что ниже носа, казалось результатом неудачной пластической операции, имевшей странную задачу совместить белого человека и африканца.

Она сняла полусапожки, поискала взглядом тапочки, не нашла, наткнулась на свое отражение в гигантском, от пола и почти до потолка, зеркале, которое, впрочем, оказалось дверцей шкафа. Инночка устроила в шкафу куртку и шарф и без приглашения потопала в единственное в этой квартире место, где она уже была — на кухню.

— Вообще-то, я гостей в гостиной принимаю, как положено, — донеслось ей вслед.

— Я не гость, — сурово сказала Инночка. — Я тут с гуманитарной миссией: оказать медицинскую помощь туземному населению. Садись ближе к свету, будем из тебя белого человека обратно делать. Истинного арийца.

…Не злится. Она совсем не злится на него, вон, шутит. Чайник ставит зачем-то, заботиться будет. Надо этому Славику бутылку коньяка поставить, что ли… Он блаженно улыбался, пока она запаривала бодягу, потом (прямо пальцем!) мазала черной комковатой жижей его лицо, касаясь деревянных губ, небритых щек…

— А разговаривать с этой штукой можно? — почти не разлепляя губ, спросил он.

— Ну, — безжалостно заметила она, — разговаривать у тебя в принципе не получается. Ты или врешь все время, или нечленораздельно булькаешь, как сейчас. Так что лучше молчи. И вообще, не нервируй доктора, сейчас повязку менять буду, не дай бог рука дрогнет.

— Зачем менять? — засуетился он. — Не надо ничего менять, и так хорошо, я в зеркало смотрелся, честное слово!

— Клоун, — бесстрастно констатировала Инночка и достала из сумки пакет с перекисью и бинтами. — Где у тебя ножницы?

И тут же увидела их сама в деревянной подставке с десятком разнокалиберных ножей. Ишь ты, хозяйственный. Все необходимое есть, и все на своих местах. Почему-то это ей не понравилось.

К медицинским манипуляциям Инночке было не привыкать: Сашка с самого сопливого возраста был ребенком приключенческим, а Капитолина Ивановна крови боялась, что называется, до припадка.

Перекись шипела и пенилась, Виталий весь сжался в ожидании боли, а ее все не было и не было. Он с благодарностью подумал, что она старается не причинять ему боли. А Инночка просто аккуратно стирала свернутым бинтом с его шеи засохшие следы крови., и совершенно не думала о том, больно ему или нет. Она думала о другом.

Какие они все-таки разные. У нее, в стандартной трешке, семиметровая кухня была средоточием жизни, центром всего дома. На кухне обсуждались Сашкины оценки в школе, готовилась и съедалась еда, мебель была старой, пару раз чиненой Мишкой и тщательно вымытой мамиными руками, а подоконник и холодильник были филиалом джунглей — столько там было цветов, научных, правильных названий которых Инночка не знала, но выращивала и рассаживала легкой рукой.

На Виткиной кухне было все: навороченная плита, микроволновка, комбайн и чудовищных размеров серебристый агрегат, в котором можно было заморозить слона. И сразу было понятно: здесь не живут и даже не готовят, сюда изредка заходят за пивом. У Инночки расхожие тарелки были разномастными, и сколько она ни пыталась убедить маму распатронить парадный сервиз на каждый день, а для приемов и праздников купить новый, Капитолина Ивановна в ответ читала лекцию либо по экономике, либо о семье и семейных традициях — в зависимости от настроения. Как-то, год, наверное, назад Инночка самочинно купила абсолютно белые квадратные тарелки… Из этой затеи ничего не вышло: на стол в большинстве случаев накрывала мама, и модные тарелки каждый раз уступали место своим страхолюдненьким предшественницам. У Виталия тоже были квадратные тарелки, только черные, с тонкой вертикалью белых иероглифов на плоском дне — красовались за граненым стеклом кухонного пенала «под дуб». И ими, наверное, тоже никто никогда не пользуется, очень уж парадно стоят. Если у одинокого мужика в доме так стоят тарелки, — значит, либо ими никто не пользуется, либо он страшный педант и зануда.

— Долго это надо держать? — спросил он, осторожно трогая пальцами черное месиво бодяги на своей физиономии.

— Еще минут пять. Повязка не туго?

Он покачал головой и предложил:

— Пойдем, я тебе квартиру покажу. Я тут сам все придумал, и даже кое-что сам сделал.

Да уж, двухкомнатная «сталинка» классической идиотской планировки изменилась до полной неузнаваемости. Прихожей, как таковой, не было — на трех квадратных метрах огромный зеркальный шкаф, две двери и арка. Арка вела на кухню, это Инночка знала. За дверью налево оказался санузел. Ничего особенного, как из журнала по дизайну: джакузи отделана черным с золотом кафелем (несколько помпезно, решила Инночка), а все стены были как бы из неровных, разных по размеру, кусков природного камня приятного песочного оттенка. В самых неожиданных местах помпезный кафель начинался снова. В общем, если дать волю фантазии, то можно было представить себе, как трудолюбивые гномы ониксом и золотом обрабатывают стены пещеры, а потом приходят злобные сантехники, и, не дав гномам закончить работу, монтируют какой-то отсек летающего блюдца, сверлят дырки, просовывают в них блестящие хромированные трубы и краны… По площади санузел не уступал кухне. А это значит, что обитатель этого дома в ванне и на кухне проводит одинаковое количество времени.

Вторая дверь вела в огромное, метров сорок, помещение. Высоченный потолок, в паркете отражается модная люстра, представляющая собой хаос из двух десятков белых шариков-плафонов и сплетения петель толстенной, в палец, медной проволоки. Никаких ковров, на стенах графика: стилизованные плакаты, дизайнерские коллажи, очень стильные фотографии, профессиональные пейзажи «тушь-перо». Кожаный диван, такие же кресла, стеклянный столик, между двух высоких, с полукружьями наверху окон — огромная плазма. Наверное, стоит, как самолет. И ни одной книги.

У Инночки от книг просто деться некуда было: длинный коридор от входа и до самой ванны был заставлен рядом стеллажей, книги были во всех трех комнатах. У мамы, или, если угодно, в зале — классика и методическая литература, у Сашки фэнтези и учебники, у самой Инночки — всякая всячина и книги по изобразительному искусству, один Грабарь чуть ли не половину стены занимал.

Если бы не отсутствие книг, Инночке Виткина гостиная даже очень бы понравилась — места много. Вот у нее в квартире, чтобы хоть где-нибудь было бы хоть какое-нибудь место, ей пришлось выдержать битву с консервативной Капитолиной Ивановной и разнести по трем углам наследие доперестроечной эпохи — польскую стенку, которая в первозданном виде делала узкую длинную комнату с одним окном похожей на туннель или плацкартный железнодорожный вагон. Разогнанная по углам стенка функции свои выполняла, а нелепую конфигурацию комнаты сглаживала.

Из черно-бежевой Виткиной гостиной тоже вели две двери. «Сад расходящихся тропок», — подумала Инночка. Налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь…

За левой дверью оказался кабинет. Хотя… Это небольшое, размером с кухню или ванную, помещение можно было назвать (ура!) и библиотекой. Огромный стол с классической, под зеленым абажуром (!) лампой, и по всему периметру — книги от пола и до потолка. Раскрытая стремянка идеально вписывалась в интерьер.

— А там, — Витка мотнул черно-белой (сверху бинт, внизу бодяга) головой, — спальня, но там несколько… не прибрано.

— А я и не с инспекцией, — засмеялась Инночка. — Пойдем, лицо смоем, посмотрим, что получилось.

Получилось неплохо, по крайней мере, предсказуемо — опухоль почти ушла, цвет остался. Чтобы не пугаться, можно представить себе, что он ел чернику. Много. Целую миску сочной свежей черники.

— Ин, я так и не понял, ты за меня выйдешь или нет? Я мужчина в полном расцвете сил, в меру обеспеченный и коммуникабельный. Да что там, идеальный, практически мужчина… — Он замолчал, не в силах больше паясничать, понимая, что сейчас, вот сейчас, решится его судьба.

Ответить было нечего. Ну, то есть совершенно нечего. Откуда ей знать, выйдет она за него замуж или нет? Если только на кофейной гуще погадать… Инночка возила кофейную гущу ложечкой по дну чашки. Кофе он варит очень хороший. Великолепный, можно сказать, кофе. Даже жаль, что она кофе не любит, а любит чай с лимоном, крепкий и сладкий.

Замуж она уже один раз сходила. Как пишут в бульварных (мамино словечко!) романах, из этого брака она вынесла разбитое сердце (чушь какая), жизненный опыт и закалившийся в боях характер (еще большая чушь). На самом деле из всей этой канители, называемой браком, остался огромный положительный момент — сын Сашка. И легкое раздражение по поводу разбазаренной молодости. И вот другой человек, на бывшего мужа никак не похожий, предлагает ей брак. Совместную жизнь и столь же совместное ведение хозяйства. Ну и секс, наверное, тоже.

Из всего вышеперечисленного только секс, пожалуй, хоть и чисто теоретически, укладывался в нечто представимое. Попробовать, наверное, можно. Не сахарная, не развалится. А вот все остальное… Первым делом, конечно, Сашка. Отца он ненавидит, но не факт, что адекватно воспримет в этой роли кого-нибудь другого. Мелькнуло свежее воспоминание: бледный Сашка с обрезком водопроводной трубы в белых пальцах…

Фактор второй, не менее важный — мама. Мама, я ухожу, буду жить у мужчины? Мама, мы с Сашкой уходим, будем жить у моего нового мужа? Мама, я выхожу замуж, муж будет жить с нами, не броди по дому в старом халате?

Как у него все просто — замуж…

А женсовет их пресловутый… Девочки, я выхожу замуж. Ласка в курятнике! Караул! Катька будет орать про брачный договор, Фридка — бубнить, что лишь в разлуке есть романтика, а в «замуже» ее нет и быть не может. А Томке Витка вообще, наверное, не понравится. Хотя бы с точки зрения возможности походов с ее мужичками Мишкой и Лешкой, и ее, Инночкиным, Сашкой на какую-нибудь дурацкую рыбалку или по грибы. Стоп. Она же не знает, может быть, Витка рыбак заядлый? Или грибник оголтелый?

Что она вообще о нем знает?

— Ин, ты что молчишь? Ты же меня просто убиваешь своим молчанием…

— Я не молчу. Я думаю. Это тебе легко говорить — замуж. Ты меня пятнадцать лет любишь. А я… Я тебя знаю три месяца. И не все время с лучшей стороны. Я просто не готова тебе ответить. И вообще, мне на работу пора…

— Какая, на хрен, работа?!

— Не кричи! Терпеть не могу, когда на меня кричат. Тем более мужчины. И уж совсем — когда на меня кричат мужчины, которые на что-то претендуют. На место в моей жизни. Я завтра зайду, в половине седьмого, поесть принесу. Будешь хорошо себя вести — вина красного… Вит, нам надо узнать друг друга, прежде чем обсуждать такие серьезные вещи.

Он вышел в прихожую провожать ее такой несчастный, что она даже удивилась: чего он ожидал от этого ее визита? Она должна была кинуться ему на шею с поцелуями? Так само слово «поцелуй» у нее ассоциируется с другим человеком. И ничего с этим она поделать не может. По крайней мере, пока.

Дверь захлопнулась, и каждый из них остался в своем одиночестве. Он подумывал о том, чтобы напиться, она шлепала по лужам в контору и смахивала с лица капли дождя. Конечно, это был дождь, от чего же еще лицо может быть мокрым.

— Инночка, куда ты в обед ходила? На тебе лица нет! — заверещала Наташка. — У тебя неприятности? Тушь потекла… Ты плакала?

— Нет, Наташ, это дождь. Первый весенний дождь на улице. А я без зонта. Как дура…

Глава 22

И начались в ее жизни странные дни. Каждое утро перед работой она проверяла почтовый ящик. С трепетом. Она загадывала: если на улице солнечно, то письмо будет. Но письма не было. Впрочем, если дождь — письма не было тоже.

Потом работа, это хорошо отвлекало. Наташка вообще утверждала, что все Инночкины идеи гениальные, а воплощение высокопрофессиональное.

Потом, она шла в супермаркет. На второй день этой новой странной жизни Витка попытался всучить ей деньги. Она не взяла, он продолжал настаивать и она еще дня через три взяла. Это не принципиально.

Она готовила ему каждый день что-нибудь новое, слова «любовь» и «замуж» были табу, он просто сидел на кухне, пока она возилась с продуктами, и любовался.

Имелось в виду, что они узнают друг друга получше, и она думает над его предложением. Инночка все чаще ловила себя на мысли о том, что ни над каким предложением она не думает, она просто примеряет на себя другую жизнь: эту квартиру, это его молчание или болтовню — легкую и приятную, чего бы ему это ни стоило. Примеряет эту чужую жизнь, как заядлая модница в магазине примеряет дорогое платье — не жмет? Не коротковато? Не придется перешивать?

После ужина они вместе смотрели телевизор. Сидя на кожаном диване. Иногда, как она смутно подозревала, он дожидался какого-то одного ему известного момента в мелькании картинок и клал ей руку на плечо. В первый раз он сделал это не дыша: скинет, отстранится? Но она сидела почти не шевелясь, эта легкая ухоженная рука на плече ее не сильно заботила. Как-то он пытался поцеловать ее на прощанье — Инночка безотчетно подставила щеку.

А он почти всю ночь метался из угла в угол: как это понимать? Он ей безразличен? С другой стороны, он ей не противен, что само по себе не так уж плохо. «Меня не любят — это минус, но и не гонят — это плюс». Когда песенка из мультика, где Д’Артаньян был собакой, пришла ему в голову, он истерически захохотал, один в темной пустой квартире.

А мама у Инночки ничего не спрашивала. Боялась. Всю жизнь она лезла в жизнь дочери, аккуратно, но неуклонно, как сумасшедший врач, который вбил себе в голову, что аппендицит необходимо удалить. А сейчас боялась. И то: девке тридцать три скоро, а что в перспективе? Славика она не примет, это уже понятно, да оно и к лучшему. Что светит разведенке с ребенком в наше время? Не было никого пять лет, и вот кто-то появился. Хороший, плохой — пусть сама разбирается.

Сашка тоже к матери не лез: каникулы, дел выше крыши. Ну, нет ее дома вечерами — и ладно, значит, чем то другим занята. Сашка только хотел порадовать Инночку, принести ей с утра письмо, он помнил, как она жадно, словно от этого зависит ее жизнь, читала то, что он принес из почтового ящика почти месяц назад, помнил, как она смеялась… Но письма не было.

В пятницу Инночка пришла к Витке пораньше и наготовила как на Маланьину свадьбу: борщ, настоящий, ярко-малиновый, с золотыми лужицами расплавленного жира на поверхности, густой и ароматный; макароны по-флотски, блюдо простейшее, но ими обоими, и Виткой, и Инночкой, очень любимое.

Из готового теста, купленного все в том же супермаркете, сочинила что-то безымянное, но выглядевшее необыкновенно красиво: просто толстый блин, засыпанный сверху фруктами, залила сметаной, взбитой с сахаром, и наладила в духовку.

Сегодня он помогал ей, как мог: резал и чистил овощи, периодически мыл посуду, которая скапливалась в раковине с невиданной быстротой, потому что каждый ингредиент Инночка добавляла в кастрюли-сковородки отдельно, следуя какому-то внутреннему ритму, какому-то правилу, придуманному ею самой. Он шутил — над собой, над своей медлительностью и неумелостью, над ней — над ее сосредоточенностью, быстрыми движениями, над этим самым внутренним ритмом. Короче говоря, расслабился, — безучастно подумала она.

Впрочем, настроение у Инночки было хорошее. Они провозились часа полтора. Борщу еще надо было томиться на медленном огне, когда они уселись за стеклянный низкий и неудобный столик с черными тарелками, полными макарон по-флотски. Разговор «ни про что» плавно перетек в планерку, приближались какие-то очередные выборы, и неплохо было бы окучить несколько кандидатов на предмет полиграфических услуг. Заспорили о белом и черном пиаре. Витка считал последний заслуживающим внимания, а Инночка — и даже не совсем шутливо — упрекала его в неумеренном поклонении золотому тельцу.

Совершено неожиданно выяснилось, что завтра надо ехать снимать швы. Инночка заявила, что ехать никуда не обязательно, с этой незатейливой процедурой она без труда справится сама. Он засомневался: а больно не будет? Она заявила, что все мужики истерички и психопатки. То, что изменить не можешь, надо с мужеством преодолеть, а учиться этому высокому искусству надо начинать в детстве. Вот ее сын абсолютно никаких медицинских действий в ее, Инночкином, исполнении не боится — и правильно делает.

Виталий согласился, но не потому, что внезапно отыскалось какое-то потаенное и неизвестное доныне мужество, а потому, что все это время из-за швов Инночка не разрешала ему нормально искупаться.

Понадобилось две минуты, маникюрные ножницы и кусочек ваты, обильно смоченный перекисью, — Инночка просто разрезала нитки у самой кожи и легонько и быстро дернула за узелки. Почувствовав на коже прохладу перекиси, он спросил: уже все? Ну да, улыбнулась она, дело мастера боится. И что, можно в ванную? Да хоть сейчас. И она его подождет двадцать минут, чтобы он себя почувствовал не студентом на картошке, а нормальным человеком? Конечно, даже посуду она оставит на потом, просто выкурит свою единственную в день сигарету.

Он ускакал в ванную, а она… Она, видимо, тоже расслабилась. Ей следовало насторожиться, когда, кинув взгляд на столик, вместо двух пустых тарелок она почему-то увидела множество странных и не сочетаемых на первый взгляд предметов. Предметов, характерных для нее домашней, но в таких количествах никогда не скапливающихся у нее дома. Пара разноцветных клубков, баллончик для заправки зажигалок, отвертки, вязальный крючок, чашка с недопитым чаем, блокнот с какими-то набросками…

Ей захотелось переключить телевизор, она все жала и жала на кнопки пульта, но ничего не получалось. Инночка попыталась рассмотреть — почему, и вдруг поняла, что переключает телевизор тюбиком клея. Уже совсем было отказавшись от идеи сменить канал, она вдруг заметила, что синхронно с нажатием на дурацкий тюбик на экране появляется меню разных настроек. Вот сейчас она то прибавляет, то убавляет звук… Инночка схватила со стола телефонную трубку и, не задумываясь ни на секунду, с первого раза, так, как будто делала это трижды на дню, набрала забытый со студенческих лет номер Лешки Тихомирова.

— Леш, ты представляешь, у меня телевизор тюбиком клея переключается! — восхищено закричала она в телефон.

— Ничего удивительного, — сказал в ответ Лешкин голос. — Ты только не переживай, сдашь на следующий год.

— Что сдашь? — удивилась она.

— Да гос этот дурацкий, кроме тебя только Лилька завалила и Сережа Борзунов, ты, главное, этот год учи, Лучинина, сдашь на следующий.

— Да что сдам-то, Леш, у меня диплом красный десять лет как, — сказала Инночка и проснулась.

В ванной шумел душ, Виткина плазма что-то ненавязчиво бубнила, стол, не считая двух красивых черных тарелок с белыми иероглифами, был пуст. Она заснула! Заснула в чужом доме, пусть на несколько минут, и ей приснился сон. А ведь Лилька-то умерла, утонула пять лет назад в озере, вокруг были десятки людей, а хватились ее часа через два… А Сережа Борзунов повесился, когда от него ушла жена. И детей забрала. Он повыл в пустой квартире неделю и повесился. Талантливый художник, между прочим, был, хоть и пил порядком… Инночка поежилась — сон был странный. И заснула она как-то уж совсем нелепо. Перед глазами возник захламленный стол…

— Как с родными повидался! — На пороге появился счастливый Витка в халате и с полотенцем на голове.

— Я пойду. Мне звонок надо сделать важный.

— Чтобы сделать звонок, никуда ходить не надо. Звони, я чай пока заварю тебе.

— Нет. Мне надо пройтись. Не обижайся.

Вот теперь он насторожился: пока он там, в ванной, оттирался-отмокал, с ней что-то произошло. Что-то сломалось. Не будет больше хрупкого очарования этих совместных вечеров, не будет ожидания — он, как терпеливый пес, начинал ждать ее с самого утра. Ничего этого не будет. Уверенность была такой острой… Что-то случилось.

Она собралась очень быстро. Встала на цыпочки, клюнула его в свежевыбритую щеку:

— Не сердись. На работе в понедельник увидимся.

В понедельник?! В понедельник? Ему с трудом удалось не закричать. Вместо этого он, глядя в пол, спросил:

— Позвонить-то можно?

— Позвонить? Позвонить можно. И мне нужно позвонить. Прямо сейчас… — Донеслось уже с лестницы.

До дома Инночка не дотерпела, да и поговорить там не дадут, позвонила Фридке прямо с улицы, с сотового:

— Ты дома?

— А где мне быть? — удивилась Фрида. Официально она нигде не работала, жила на стипендию областного Союза писателей и редкие гонорары.

— Не занята? — нервно спросила Инночка и, не дожидаясь ответа, предупредила: — Я сейчас подойду.

Идти действительно было недалеко — через мост, которым, собственно, и кончалась Ленинская, а потом в противоположную от рынка сторону, по переулку во дворы. Там, в окружении кустов нераспустившейся еще сирени, стоял двухэтажный старинный дом красного кирпича. Говорят, до революции принадлежал каким-то польским дворянам, то ли Хмелевицким, то ли Новоковальским. После семнадцатого года прошлого века «красный дом» навеки сменил статус: из особняка предприимчивые новые хозяева страны сделали две огромные бестолково спланированные коммуналки. Внутренние перегородки без конца сносили и ставили новые, то каменные, то фанерные, в зависимости от изменения состава жильцов, озверело судились за «квадраты» жилплощади… В общем, «красный дом» был во всех отношениях зданием историческим, практически все социальные ураганы двадцатого века оставили в нем свой след, и только огромные изразцовые печи, давным-давно переделанные в газовые, имели прежний хмелевицко-новоковальский внешний вид.

На втором этаже, деля общую кухню с древней старушкой-соседкой, и обитала поэтесса Фрида, одна из трех Инночкиных лучших подруг.

Именно к Фридке в «красный дом» кинулась Инночка, напуганная своим сном, потому что поэтесса была склонна к мистике, удивительно талантливо гадала на картах, и, что сейчас было особенно актуально, толковала сны.

— Та-ак, — протянула Фрида, выслушав и напоив запыхавшуюся Инночку чаем. — Давай разберемся. Ты самих покойников видела? Или тебя только с ними в одну группу неудачников определили?

— Ну да. А Лешка Тихомиров сейчас вообще в Америке живет, от него сто лет ни слуху ни духу…

— Так вот, Лучинина, это скорее с Лешкой твоим Тихомировым что-то случилось, а не с тобой. Ты — вот она, сидишь живая и здоровая. Важно здесь другое… — Фрида затянулась своей длинной и безникотиновой, как подозревала Инночка, сигаретой. — Слушай, а чего ты в восемь вечера прискакала, как загнанная лошадь? Тебе эта мура когда снилась-то? Вчера?

— Ты знаешь, Фрид, тут вообще такая петрушка получается…

И Инночка рассказала про свой псевдороман с шефом: предысторию вкратце, а пару дней с подробностями. Совсем непонятно, как она заснула: вроде не устала, последнее время не нервничала. Да и не заснула — просто в какой-то неуловимый момент изменился стол. Что комната? Нет, комната вроде бы не изменилась. Точно не изменилась, потому что ничего, кроме этой самой комнаты и стола, она, собственно говоря, и не видела, только был голос в телефонной трубке. Не сон, а транс какой-то, честное слово.

— Вот именно, транс… — задумчиво пробормотала Фрида. — Скорее всего так: заснула ты у него в доме ни с того ни с сего потому, что ты ему доверяешь. А вот судя по замене предметов и их функций… Слушай, Ин, а ведь ты его не любишь, и даже не влюблена. Тебе нужно телеканалы переключить, то есть, совершить действие с какой-то целью. Причем, цель определенная, а действие активное. Вместо этого ты бестолково возишься с заведомо негодным для этой цели предметом. Этот человек не «твой», Инночка, ни он тебе не нужен, ни ты ему не нужна. Только вы, дураки такие, этого еще не понимаете. На руку бы его посмотреть — я бы тебе еще точнее все сказала.

— А может, карты кинешь, Фрид, а? — робко попросила Инночка подругу. Та гадала виртуозно, но крайне неохотно, а если не видела необходимости — то вообще не соглашалась.

— Хорошо. Только ответь мне сначала на один вопрос. Помнишь посиделки наши последние? Ты сказала, что у тебя кто-то есть, вернее — был, в декабре. А новый шеф в вашу богадельню пришел, если мне память не изменяет, уже весной. Ну, после Рождества — это точно. Нестыковочка, а Лучинина? Мне как врачу или адвокату…

— Только правду, я знаю. Нет, Фрид, зимой был совсем другой человек.

— И где он сейчас?

— Не знаю, — беспомощно сказала Инночка.

— Ладно, молчи, сейчас сама все узнаю.

Фрида встала, шаль, упавшая с правого плеча, волочилась за ней по полу, пока она шла по комнате к старинному, довоенному еще буфету, кисти мели паркет, пока она доставала темную шкатулку, из нее — яркий сверток, и только из ткани — толстую колоду крупных, непривычных и очень затрепанных карт.

— Гадать надо в новолуние, на голодный желудок и при свечах. С двумя первыми пунктами у нас кризис. А вот свечи мы зажжем, почему бы не зажечь… — Фрида чиркнула спичкой, потом, подобрав шаль, бесшумно скользнула к выключателю. Сразу стало загадочно.

Фрида перетасовала колоду, подсунула Инночке подснять: к себе, Ин, левой рукой к себе, — и начала бросать на стол карты: то по две, то по три, беря их то сверху, то снизу. Заявила, что получается полная чушь, задула и вновь зажгла свечи, принесла и поставила на стол стакан воды, снова попросила подснять…

— Ну что, Инночка, — медленно начала Фрида, глядя на пестрый от карт стол. — Любишь ты всем сердцем одного человека, только странный он какой-то… Как ни кину — все он со смертью под ручку ходит, и туман… Не ему свою судьбу решать, и не предначертана она заранее, кто-то вмешаться должен будет. А с тобой все просто: вот рядом крутятся два короля, с одним у тебя прошлое общее и никакого будущего. Скорее всего, Славик твой, бывший муженек никчемный. И от него неприятности, как гречка, мелкие, да острые. С ним ты разберешься сама…

— Закажу, что ли? — разлепила высохшие от волнения губы Инночка.

— Зачем — закажу? Бумаги какие-то вижу, в общем, оставит он тебя в покое, это точно, кишка у него тонка против тебя. А вот второй король… Твой шеф брюнет? Брюнет, значит… Знаешь, Лучинина, он тебе очень хорошее дело сделает, один раз сильно поможет, и на этом любовь его невозможная закончится, уйдет он к женщине другой навсегда… А баба-то эта — ведьма. Не смейся, не в смысле характера, а так, способная. Только он сам к ней подастся, погорюет по тебе — и подастся. Давай теперь подальше заглянем, на перспективку, так сказать… Слушай, обалдеть можно! Ты, Инночка, дочь родишь, очень талантливую и красивую. И вот, смотри, любимый человек с тобой рядом, от него, стало быть, девочка-то! Так, а это у нас что? Быть не может…

— Что, что? — переполошилась Инночка.

— Ничего, не кудахтай… Дай-ка я на воду взгляну. Хотя, ты знаешь, вода — она страшная врушка, просто так врет, не по злобе, а для интереса… — Фрида приговаривала низким своим, с хрипотцой, голосом, и качала стакан. Вода в стакане кружилась водоворотом. И глядя на это кружение, Инночка, успокоилась, бег сознания замедлился, и слышала она теперь только Фридин голос, через раз разбирая слова:

— Вижу человека, половины лица у него нет, то ли волосы длинные завесили, то ли еще что… А та половина, которая есть — печальная, без надежды. Нет, и тут чепуха какая-то… Э, да ты почти под гипнозом! Давай очухивайся. Не могу гадать нормально сегодня… И знаешь, Ин, почему? Я думаю, что во все, что с тобой будет, во все, ну, во многое, я сама замешана, поэтому и сказать ничего не могу путного. Как прибор, который искажает картину эксперимента, — помнишь физику? Ужасно поэтическое выражение. Я из всей школьной физики только его и помню.

Фрида бережно собрала карты, обернула пестрым шелковым лоскутом, положила в шкатулку и отнесла в буфет.

— Я только насчет ребенка не поняла, — очнулась, как будто вынырнула из-под толщи воды, Инночка. — Какой ребенок? Мне тридцать три в этом году, ты забыла?

— Люди в пятьдесят рожают… С ребенком как раз все понятно и однозначно. А вот остальное? Ты из всего вышесказанного много чего поняла? Лично я первый раз человеку гадаю и не понимаю, что говорю. Ладно. Понятно, непонятно… Ты запомни, что тут говорилось. Кто предупрежден, тот вооружен.

Фрида уселась и замолчала, глядя на Инночку. Та уже хотела поинтересоваться, почему это подруга стала похожа на ученую ворону: косит черным умным глазом и ничего не говорит. И вдруг вспомнила: за гадание надо заплатить деньги, сколько угодно, хоть две копейки, только не одной монеткой. И если бумажки даешь, хоть десять тысяч за предсказания платишь, все равно монетки быть должны, и обязательно не одна. Чтобы не прогадать, не спугнуть удачу…

Инночка вынула кошелек, достала, не глядя, пару купюр и высыпала всю мелочь. Тут же вспомнила, что плату гадалке в «руку не дают, на стол, где гадают, не кладут», и отправила содержимое ладони в пустой цветочный горшок на подоконнике.

— Фрид, а почему ты гаданием на жизнь не зарабатываешь? Угадываешь ты классно, это мы все знаем, актриса ты замечательная… Из образа иногда выпадаешь, но это даже органично. Я реально как под гипнозом была, хоть и все помню.

— Дура ты, Лучинина. Я, между прочим, за эту твою угадайку завтра с мигренью свалюсь, килограмм таблеток съем.

— Так, может, не надо было?

— Мне лучше знать, надо или не надо. Давай я тебе лучше стихотворение новое почитаю. Сегодня набросала, сыровато еще… Рабочее название «Сто лет одиночества».

Фрида привычно прикрыла глаза и стала медленно говорить низким, хрипловатым голосом:

Хоть раз попробовать писать не о себе.

Не о природе, и, конечно, не о вечном…

Тогда о чем? Эпиграфом к стрельбе

Об ангелах? О городе беспечном,

Чей вид любим пока через прицел,

А после лишь старинная гравюра

Закроет дырку на обоях мертвых тел

Пустых домов? Так черная фигура,

Причудливо переиначив свет,

Изменит вместе с тем, что видишь, голос…

Так к пристани седеющий корвет,

Оставив вновь непокоренным чертов полюс,

Устало подбредает. Капитан

Планирует продать предавший парус

Как раритет — частями, по кускам,

Да так, чтобы обиды не осталось.

А после мемуары — как судьбе

Сто лет подряд… Но неужели хочется

Писать о чем то, но не о себе

И о своем столетнем одиночестве?

— Знаешь, Фрид, — после довольно долгой паузы, когда слышно было лишь потрескивание свечей, сказала Инночка. — У меня просто картинки перед глазами мелькают, когда я твои стихи слушаю.

— Это такое настроение. Что у тебя, что у меня. Весна, пора любви, даже Катька наша вроде с кем-то серьезно кружит…

После гадания тревога, порожденная необычным во всех отношениях сном, отпустила Инночку. Дочка… И любимый человек будет рядом… Половина лица белая, половина черная — интересно, что это значит? Она сначала подумала, что имеется в виду Витка после драки, когда она намазала его бодягой. Потом вспомнила «…то ли волосами занавешено» — и вдруг ярко представила слегка склонившееся лицо Генки с упавшей на лицо длинной густой темной прядью. Таким, каким она его помнила, — волосы действительно скрыли бы половину лица…

— От кобеля своего возвращаешься? Как он там, целоваться ему не больно уже?

Инночка словно с разбега влетела в каменную стену: перед ней стоял бывший муж.

Глава 23

Она вздрогнула. Но не от страха, а от неожиданности. Славик… В принципе, этого следовало ожидать. Она бы на его месте тоже явилась, только гораздо раньше: уголовный кодекс еще никто не отменял.

— Здравствуй, Андреев. Судя по вступлению, ты не извиняться пришел?

— А чего это ты такая борзая? Защитничек-то у тебя никудышный, как выяснилось…

Он знает, что Виталий не подал заявление в милицию, решила Инночка. Он же трус, если бы думал, что ему грозит статья, он бы уже на брюхе своем толстом извивался, прощения бы просил.

— В слове борзая, ударение ставится на второй слог. Это собаки такие охотничьи, крупные и очень красивые. Ты не знал, Славик?

Славик опешил. Издевается. Вот дрянь, да она просто издевается!

— Славик, милый, не пыхти так. Вон, лицо покраснело. В твоем возрасте и при твоем весе мужчины склоны к инсульту.

Инночка попыталась его обойти, чтобы приблизиться к двери подъезда. Не тут-то было — он схватил ее двумя руками за отвороты куртки:

— Ах ты сука… Ты сейчас у меня… — Он явно наслаждался моментом, он любил, когда кто-то был полностью в его власти, он еще не почувствовал диссонанса. Диссонанс вносило полное отсутствие страха. Инночка его не боялась.

— Андреев, ты, смотрю, по-хорошему совсем не понимаешь. Во-первых, убери руки, на нас оглядываются.

Он отпустил воротник и удивился сам себе: раньше ни за что бы не отпустил. Но раньше она его беспрекословно слушалась.

Раньше она его действительно слушалась: сначала от любви, а потом — чтобы избежать скандала. Слушалась, потому, что так дешевле выйдет.

— Я тебе сейчас все популярно объясню, дорогой. Мои друзья и подруги, мои любовники и коллеги, слуги и собаки — все, все, все — это моя личная собственность. Моя жизнь. И ты, боров, не имеешь к ней никакого отношения. Ты что, всерьез думаешь, что можешь как-то влиять на меня? Слушай и запоминай: Виталий Валентинович не подал заявление в милицию только по моей просьбе и из цеховой солидарности, он руководитель дизайнерской конторы, в которой я работаю. Если еще раз сунешь свое рыло не в свое дело, я тебе торжественно обещаю: все, все кто крутятся в этом бизнесе в нашем маленьком городе, узнают, что Слава Андреев, душа компании и рубаха-парень, по пьяной лавочке распускает руки, избивает незнакомых людей и терроризирует бывшую жену и сына. И знаешь, что будет дальше?

Инночка стала остывать. Одно дело — отсутствие страха как токового, потому что сама себе приказала не бояться, а другое — осознание того, что противник понял, что ему самому следует бояться.

— От тебя откажутся все клиенты. Сначала высокопоставленные, самые денежные. Кому нужен сумасшедший дизайнер, который воюет с женщинами и детьми? А потом и все остальные клиенты. А за ними — друзья: мало ли что ты по пьяни выкинуть можешь? Кому такие друзья нужны… И останешься ты один. И без бизнеса. Вот так-то. Кончай пить и отстань от меня — и будет тебе счастье.

— Ведьма… Ты этого не сделаешь!

— Сделаю, Андреев, сделаю. И очень легко. Можно прямо сегодня. Позвоню кое-кому, поговорю о жизни. Катьке поплачусь, после чего тебе зеленого света в администрации не будет. Здесь, мой милый, не Москва, здесь скандалов не любят. Знаешь, есть такой старый еврейский анекдот: «…ложечки нашлись, а осадочек остался»? Репутацию себе годами нарабатываешь, а лишиться ее легко. Один неверный шаг… Ты его уже сделал. Сиди тихо, как мышь, и я промолчу. Оставлю все как есть. Ты меня понял?

И это его бывшая жена, чемпион по сглаживанию острых углов, готовая замять скандал любой ценой? Да она так с ним не разговаривала, когда дома со шлюхой застала…

— Хорошо. Я уйду.

— Это правильное решение. И не вздумай вернуться. — Инночка повернулась к нему спиной и спокойно пошла к своему подъезду.

Дверь ей открыл взъерошенный Сашка. Тоже мне, бином Ньютона, как говаривал Витка. Не надо быть гением, чтобы догадаться: Славик и сыну настроение испортить умудрился.

— Привет, сын. Папаша визит нанес?

— Ага. Мам, а как ты догадалась?

— Я не догадалась. Я его у подъезда встретила. Точнее, он меня встретил. Обозвал собачкой женского пола, но породу выбрал мной незаслуженно красивую — борзая. А я так, спаниелька несчастная. — Инночка явно развлекалась.

— Я что-то не пойму, — посерьезнел Сашка. — Он на тебя наезжал, что ли?

— А с тобой был предельно корректен?

— Ну да… Спросил тебя, я сказал, что тебя еще нет. И он давай мне тут перспективы радужные выдавать: в Англию учиться, туси-буси. Я ему — на хрена мне твоя Англия? У меня здесь школа, друзья, карате, мама, бабушка. Тут он вообще в дурь попер: типа настоящий мужик должен расти не среди юбок, стал городок этот свой вспоминать, и какое счастье, что он в институт учиться сюда приехал.

— Счастье — это да, — задумчиво сказала Инночка. — Счастье для его деревни Покровки просто непомерное. Его историческая родина такого счастья не заслуживает… А ты правда в Англии учиться не хочешь?

— Ты чего, мам? Совсем с ума сошла?

— Сойдешь тут с вами… Нет, ну другая страна, язык опять же. Язык тебе хорошо дается. Получишь достойное образование…

— Ма-ам? — Сашка почти заплакал от возмущения. — Мам, ну ты чего?

Инночка захохотала, обняла сына, разлохматила ему волосы:

— Дурачок ты у меня, Шурятина, хоть и умненький… Не забивай голову ерундой. В школе что?

— Да ничего, нормально все в школе. Я и забыл совсем! Самое главное: танцуй, мам!

— Это, простите, в каком это смысле — танцуй? — осторожно поинтересовалась Инночка, боясь поверить своему счастью.

— В прямом. Давай гопака, что ли…

— А рок-н-ролл тебе спортивный не дать? Или по башке твоей нахальной тебе не дать, а, Шурятина? Давай сюда письмо, немедленно!

— Ну, это не совсем письмо, — протянул Сашка, и у Инночки почему-то упало сердце. — Это скорее бандероль…

— Что?!

— Мам, ну чего ты распсиховалась? Сейчас принесу.

Через минуту он вернулся с объемным серым бумажным пакетом в руках. Почерк на конверте, обратный адрес — все то же. Она взяла пакет в руки — содержимое было распределено по объему неравномерно. Конечно, опять он ей рисует. Здорово! Если рисует, значит, делать нечего. Значит, затишье. Значит, он в безопасности.

Рисунков действительно было много. И на этот раз Генка не ограничился карикатурами — были и пейзажи, все как один горные. Несмотря на убогость материала — тетрадные страницы, то в клеточку, то в линеечку, то шариковая ручка, то карандаш, — в рисунках была глубина, атмосфера, четкость пропорций. Самой Инночке, рисовавшей время от времени, исключительно под настроение, пейзаж, как жанр, не давался. Она знала об этом, и в какое бы то ни было пространство свои фантазии не вписывала.

Вообще, сам процесс рисования начинался у нее со своего рода зуда в пальцах — в отличие от вязания, там еще до начала работы она точно знала, что и как должно быть. Она брала большой старый, еще студенческих времен, блокнот и, забравшись с ногами в кресло, не обращая внимания на телевизор, начинала почеркушки. Инночка никогда не могла сказать заранее, что именно она нарисует: несколько линий в перехлест, здесь тень, потом вдруг подробно, в мельчайших деталях, на листе появлялся угол деревянной, грубо сколоченной оконной рамы без стекол. Постепенно нарисованное окно становилось частью заброшенной водяной мельницы с огромным колесом. В окно, перекрывая перспективу, с разных сторон летели черные стремительные птицы…

Довольно часто нарисованное ей не нравилось, набросок благополучно оставался в блокноте. Но иногда образ, придуманный ею, становился самостоятельным, требовал продолжения жизни, не оставлял в покое. И тогда Инночка оккупировала кухню на пару вечеров, собрав по всем комнатам настольные лампы. Набросок из блокнота переливался на белый лист, фантасмагория в технике тушь-перо начинала свою жизнь в качестве картины. Готовых работ она дома не держала, раздаривала кому попало. Старая мельница-развалюха, гнездо крупных черных птиц, красовалась у Катьки в гостиной, а гигантская волынка, расчерченная на ромбы накинутой авоськой с маленькой корзиной внизу, полной людей и зверей, была подарена Фриде. Та окрестила картину «Ноев ковчег» и даже сочинила стихотворение. Так они и висели рядом в простых деревянных рамках на стене — спасательная волынка и четыре четверостишия, написанные от руки вычурным почерком.

Но никогда, никогда в работах Инночки не росли деревья, не просматривался горизонт. Максимум — облака.

Генка рисовал по-другому, твердой, поставленной рукой, и в три десятка изломанных линий ложились заснеженные горные хребты, обломки скал и ели на переднем плане. Рассматривая его очень профессиональные рисунки, Инночка вспоминала, как в детстве отец учил ее проявлять и печатать черно-белые фотографии: вот на мокром прямоугольнике в луже проявителя обозначаются смутные тени, еще секунда — проступают линии… Во всем этом процессе был почти неуловимый момент, когда картинка превращалась в картину, а уже потом в фотографию. Вот эта последняя метаморфоза ей не нравилась, картине она охотно прощала и не резкость, и излишнюю доминанту неба — да что угодно. Фотография навязывала. Поэтому Инночка так и не полюбила этот жанр.

«Господи, как же я по тебе соскучился, у меня уже галлюцинации начались, честное слово. Ты никогда не замечала? Если долго смотреть на большое дерево, например, или на скалы, чуть-чуть расфокусировав взгляд, то начинаешь что-нибудь видеть. Я все время вижу тебя, то лицо, то характерное движение. Ребята на до мной уже прикалываются: во, Старый опять ворон считает. А я не считаю, я ищу, где еще тебя разглядеть. Ладно, это все чепуха, приеду — налюбуюсь вдоволь, только этим и буду заниматься. Давай я тебя развлеку. Дядя Леша говорит, что эта история со временем станет солдатской байкой и обрастет таким количеством подробностей, что я ее и сам не узнаю. Так что вот оригинал: с пылу с жару, новелла с оттенком портянок.

Дяде Леше дали капитана, и это дело решили обмыть. Местное самодельное вино действительно замечательная штука. На вкус. Действие же его коварно, как кинжал ассасина. Мне потом объясняли, что виноград, который прихватил заморозок, становится намного слаще, а больше сахара — больше градус. В общем, пьешь как компот, потом тебя тянет на подвиги, а финал пьянки тебе рассказывают утром ржущие сослуживцы. Начиналось все чинно-благородно, даже с изысками в виде козьего сыра и ранней кислой черешни. Тут надо сделать отступление. Не знаю кого как, а меня отсутствие бани, ванны, душа, чего угодно, крана с водой — сильно раздражает. Но соваться туда — бр-р. С трезвых глаз и подумать страшно. Короче, меньше чем в ста метрах от нашего банкета есть совершенно запредельная вещь — озеро. Во-первых, цвет: представь себе спектрально-чистый голубой. Во-вторых, площадь поверхности — примерно двадцать квадратных метров. И все бы ничего, но это не озеро в буквальном смысле, это вход в затопленную пещеру. Так дядя Леша сказал. Глубина — метров двести, а то и больше, а дно под скалами на километры может тянуться. Наши головорезы не поверили сначала, связали все, что нашли наподобие веревки, длиной метров шестьдесят (шагами мерили), и присобачили к ней каменюку килограммов пятнадцать весом. Этот прибор показал: на достигнутой глубине дна нет. Веревку пытались удлинить — все равно, натянута, как струна, камень-то тяжелый. И последняя декорация: озеро упирается одним боком в каменную стену, метров сто в высоту, по ней стекает водопадик жиденький — аккурат в воду. А под водопадиком из скалы выступ метр на метр. Температура воды во всей этой аномалии… обжигающая. Вода чистейшая, но пить ее залпом — прощай, зубы.

Сидим мы, значит, у костра, выпиваем и закусываем, комплименты нашему новоявленному капитану говорим. Я точно не помню, с чего завелся, но решил я душ принять. Все условия есть, только до камня доплыви. Дядя Леша сказал, что я идиот, и велел сидеть ровно. Но и капитанам случается отвлечься. Нашел я мыло и пошел. Ребята, с которыми поспорили, — за мной. Как до камня доплыл, — не помню. Собственно, я ничего не помню с момента, как с мылом в руке в воду сиганул. Ну, а утром мне рассказали, как я под водопадиком водные процедуры принимал, вдумчиво и напевая, как и положено в душе. Капитан мне обещал башку свернуть: одна судорога — и прощай, Старый, искать некого… Я-то с утра во всю эту бодягу не поверил. Ничего, мне доказали, вернее, показали: вон мыло на камне забыл, обратно плыви, за мылом».

Господи, какой же придурок! Инночка отложила многостраничное письмо. Так глупо, ненужно рисковать. Зачем? Мало ему приключений. Все-таки мужики — другой биологический вид. Генка это тоже понимал. Через пару страниц она наткнулась на пространное рассуждение о любви, как ее воспринимают мужчины и женщины. Последним проще, тип психологии предполагает, что женщина «как вода, принимает форму того, с кем она», и БГ в этом прав. А мужчина со своей полигамностью шарахается, шарахается, но уж если попадет, то навсегда. У мужчин не бывает бывшей первой любви — они всю жизнь относятся к ней совершенно особенно. «А для женщины прошлого нет: разлюбила — и стал ей чужой», — процитировал кого-то Генка. Инночка задумалась, и чем дольше думала, тем больше была склонна согласиться. Возьмем ее: любила же она когда-то мужа. И куда что делось? Или куда она сама — тогдашняя, девятнадцатилетняя, делась?

Глава 24

Лето ворвалось в город неожиданно, и, по большому счету, не по графику: пятнадцатого мая термометр показывал двадцать пять, и каждый следующий день добавлял по градусу. Сашка с друзьями вовсю купался на речке после уроков, тщательно скрывая этот факт от матери и от бабушки. Стояла небывалая жара, а вода была еще холодной, и тем приятнее было шарахаться в нее с разбега, нелепо размахивая руками и поднимая фонтаны брызг. Сгоняв на тот берег и обратно, пацаны блаженно валялись на траве, подставляя солнцу белые после зимы бока, животы и спины.

Инночка с Томкой отважились пойти поплавать только в первый день лета. Походом на природу их прогулку можно было назвать с натяжкой: река, довольно широкая, с маленьким песчаным пляжем, была в десяти минутах ходьбы от дома — мимо детского садика, через старый парк с величественными тополями. Подруги расстелили покрывало, решив сначала как следует поджариться на солнышке.

— Ну, и что твой роман с шефом? — спросила Томка, лениво перекатываясь на спину и водружая на нос темные очки.

— Да ничего. Вялотекущий, как шизофрения. Встречаемся, общаемся, культурная программа обязательно, я уже половину репертуара всех наших трех театров пересмотрела.

— И как драматургия?

— Драматургия как раз в порядке, они не дураки, классику ставят, а вот режиссура… В одном храме Мельпомены главреж, по-моему, уверен, что на дворе шестьдесят второй год прошлого века, в другом увлеклись мюзиклами, «Иисус Христос супер-звезда», «Чикаго». Мало того, что голосов почти ни у кого нет, так еще и постановка… В общем, все как в телевизоре, только вместо Ричарда Гира ломается лысый толстячок в убогих декорациях. Томка, где кураж, а?

— Ин, ты от темы не уходи…

— Уходить не от чего. Он ведет себя… не знаю… Как старый друг. Правда, с ним не скучно… Но мы вместе работаем — любую паузу в разговоре можно заткнуть планеркой. До смешного, Том, — он уже так привык со мной советоваться, что начинает эту канитель на работе. Мне уже намекнули, что я его зам. Внештатный.

— Неужели вообще не пристает?

— Он все время порывается, но каждый раз… Неуверенный в себе, в общем.

— А ты его хочешь?

— Да ну тебя на фиг, Том, я давно уже никого не хочу! Что, мне самой к нему приставать, что ли? Такие маневры надо было начинать, когда он с разбитой головой дома валялся, а я из себя Мать Терезу изображала. Тогда была пара моментов, чтобы дело до поцелуев дошло… Наверное.

— Я тебя не понимаю! Молодая, здоровая, красивая баба…

— Том, я не так воспитана. Ну, не могу я мужика в постель затащить. И не хочу.

— Давай поставим точки над всеми буквами, Лучинина. Ты мужика не хочешь или этого мужика не хочешь?

— Не знаю. Мне, наверное, нужно, чтобы мужчина был в меня влюблен. Или хотя бы играл первую скрипку в отношениях. А этот… Предоставил мне карт-бланш, и сидит, ждет у моря погоды. У всех проблема — как с нормальным мужиком познакомиться, а у меня — как с ним отношения начать. Позвонить и сказать: заедь за мной, у нас сегодня будет секс? Я так не умею. Понимаешь, все должно получиться само собой, как… Ладно, ты не в курсе.

К счастью, Томка, видимо, прослушала последнюю фразу, уж больно громко галдели в воде пацаны.

— А ты его с мамой познакомила?

— Зачем? И как я его представлю: это мой новый ухажер, но ты не волнуйся, он, как выражается наша Катька, «ни украсть, ни покараулить»? Мама человек серьезный, она его про зарплату спрашивать начнет.

— А какая, кстати, у него зарплата? — тут же с живым любопытством поинтересовалась Тамара.

— Том, ну ты вообще о чем говоришь? Какая зарплата, он же не директор, вернее не только директор, он еще и хозяин. Сколько надо денег, столько и возьмет.

— Сколько надо — это хорошо. Перспективный жених… С мамой — понятно. А нам ты его показать не хочешь?

— Что значит показать? Он что — пудель выставочный?

— Вот ты и попалась, Лучинина. Помнишь, Катька тест такой забавный замутила: представить всех знакомых в виде собак разных пород? Пудель! Вот кем ты его считаешь. То есть существо эстетическое, но абсолютно бесполезное. Мы с тобой спаниели ярко выраженные, в нас эстетичность с пользой сочетается. Мишка мой — сенбернар, Славик — ротвейлер, тупой и злобный, мама твоя, уж извини, такса, много шума из ничего. А Сашка — дожонок: руки длинные, ноги длинные, физиономия смышленая…

Инночке эти собачьи ассоциации понравились, и она подхватила:

— А муж мне нужен дог, сто килограммов воплощенного достоинства, танк с хвостом. И чтобы Сашке было в кого, а то родители — сброд какой-то, спаниель и ротвейлер, а?

— Ну тебя, — захохотала Томка. — Пошли водичку опробуем, первый раз в этом году, дай бог, не последний.

И подруги отправились плавать.

Обе они это дело очень любили, только Инночка плавала медленно и вдумчиво, каждый раз восхищаясь невероятным чувством невесомости, а Тамара шумно и весело, с брызгами-визгами и обязательными попытками утопить всех окружающих. Как обычно, она поплыла не поперек, а вдоль реки, против течения, комментируя температуру воды, форму облаков и собственное отличное настроение.

Инночка плыла молча и думала про собачьи аналогии. Пожалуй, был у нее один знакомый «дог», выросший совсем недавно из «дожонка». Некстати в голове всплыла Генкина история про горное озеро, в котором нет дна. Хорошо, что речка здесь нормальной глубины, и спасти утопающего может любой среднестатистический мужик. Инночке вдруг захотелось рассказать лучшей подруге про Генку, про то, что было между ними, и что есть. В конце концов, Бортникова умная женщина, может, и посоветует чего. Или просто посочувствует, поддержит.

Ждать Томку на берегу пришлось долго, пока эта русалка нарезвилась, Инночка успела и обсохнуть, и согреться.

— Красота! — Тамара рухнула на покрывало как заправский каскадер: из положения «стоя, руки в стороны», как подкошенная. — Только подростки орут, спасу нет.

— Ты сама всегда, когда плаваешь, разговариваешь. И разговариваешь очень громко. По совести сказать — орешь на всю речку.

— Да? — беспечно отозвалась Томка. — А я и не замечала.

Некоторое время они валялись в тишине. Потом Инночка решилась:

— Тамар, я тебе рассказать хочу кое-что. Ты только не перебивай, я и так собьюсь. Во всей моей личной жизни, в которой ты никак не можешь разобраться, есть неучтенный тобой аспект. Подводный камень. Целый айсберг.

И Инночка вывалила ошеломленной подруге всю историю с Генкой. В полной версии, естественно. Томка не мама.

— С ним мне было не просто хорошо, а… Как будто я всю жизнь просидела в комнате без окон, без солнечного света, без свежего воздуха, а потом кто-то пришел, взял за руку и вывел: вот он, мир. Он огромный. Он твой. Так теперь будет всегда. Я бесилась первое время страшно. Помнишь, больничный у тебя брала? Это чтобы в конторе глаза не показывать. А потом эти письма. Знаешь, какие он письма из своей армии мне пишет? Ни за что не поверишь, что он мальчишка, в сущности. Взрослые, очень красивые письма. Оказывается, он образованный и интеллектуальный… И там, в этих письмах, что ни слово, то — люблю. Я не знаю, как это получилось. Наверное, просто на такое невозможно не отозваться… С другой стороны, молодой совсем, ну какая может быть любовь, какое будущее? Как на меня люди смотреть будут?

— А он красивый? — неожиданно спросила Тамара.

— Н-не знаю… Не думала как-то. Ну, он высокий. Очень высокий, сто девяносто — это точно, может быть, и выше. Волосы темные, смотрит всегда исподлобья… Тьфу ты, фоторобот какой-то… Я тебе дома фотку покажу, с Нового года, с корпоратива, кажется, только не с этого, а с прошлого. Не знаю, красивый или нет. Для меня — красивый.

— И что тогда ты себе мозг выносишь? И мне заодно. Жди своего Сирано из армии, на письмо ему ответь, обратный адрес же в природе существует? А шеф твой пусть делает, что хочет. Что ты на меня уставилась? Подумаешь, мезальянс, девять лет разницы! Да так миллионы живут, причем, обрати внимание, долго и счастливо. Я, Лучинина, думала, у тебя и правда проблемы, а ты, оказывается, просто из позапрошлого века. Тургеневская девушка средних лет. Смотреть противно.

— А ты не смотри. Закрой глаза и загорай себе, — немножко обиделась Инночка.

— Не хочу. Изжарилась уже. Пошли еще купаться.

На этот раз подруги плыли молча. Томка помнила про «орешь на всю речку», и попутно думала: сказать, не сказать? Тайна, которую она знала давным-давно, никогда не казалась ей важной. Но, может, Инночке эта тайна поможет принять определенное решение? И момент вроде подходящий…

Много лет назад одиннадцатиклассница Тамара вернулась с дискотеки сильно раньше, чем предполагала. Поссорилась с кем-то. Но не с Бортниковым — это точно, Мишка в ее жизни появился на первом курсе института. Настроение у Томки было скверное. В том, что случилось потом, не было, в общем-то, злого умысла. Просто свою роль сыграла привычка возвращаться с танцулек бесшумно, не разбудив родителей, чтобы в случае чего утром как ни в чем не бывало хлопать глазами: мол, почему поздно? Нормально пришла…

Родители пили чай на кухне и что-то негромко обсуждали. Томка навострила уши. Всю жизнь любопытство было ее вторым именем. Отец говорил, что это неприлично. Мать возражала: это не наше дело, хорошо тебе говорить, у тебя есть я, а у меня есть ты. И Капа, между прочим, совсем не старая, выглядит отлично.

Тамара стояла, затаившись, в темной прихожей и минут двадцать жадно прислушивалась. Картина за это время выяснилась полностью и с подробностями. Вдова соседа дяди Леши, тетя Капа, с кем-то встречается. Завела себе любовника, как выразился отец. Мать говорила, что наличие любовника предполагает наличие мужа. А так как Капа — вдова уже четвертый год, то все очень даже логично и прилично. А возраст? Ну, это да, сколько у них там разницы — пятнадцать лет? Но — обрати внимание! — она свой роман не афиширует. Наверное, именно поэтому. Интересно, он ее любит? Наверное, по крайней мере, связь по расчету исключается: что с Капитолины возьмешь? Одно слово — учительница. Да, денег не густо, дай бог Инку выучить, на ноги поставить…

Томка шокирована не была. Велика важность, у тети Капы поклонник есть. Ничего удивительного. Интересно, Инка знает? На следующий день в школе Тамара запустила пару пробных шаров. Стало понятно, что Инночка не в курсе. И Томка усилием воли выкинула всю эту историю из головы: любопытство любопытством, но перспектива появления молодого отчима у лучшей подруги явно не ее, Томкиного, ума дело. Без нее разберутся. Разбираться никому ни в чем не пришлось: поклонник Капитолины Ивановны так и не легализовался. Сколько они встречались и куда он делся в конце концов, Томка не знала. Не у предков же спрашивать.

Именно сейчас рассказать эту старую историю Инночке? Почему бы и нет? Но когда подружки, отфыркиваясь, вылезли на берег, первой заговорила Инночка:

— Ты, кстати, книжку мою прочитала? Отдашь когда?

— Слушай, все никак зайти не получается…

— Ну да, на разных концах города живем, — хихикнула Инночка. — Тебе, кстати, понравилось?

— Детективная составляющая — очень, философская — через раз, а эротическая — бред сумасшедшего.

— Том, обрати внимание, это, кажется, первый случай, когда мы с тобой пришли к общему мнению. Меня от избытка физиологии в романе просто подташнивало. Зато описание дома, леса, океана…

— И еще описание безумия. Я, конечно, терапевт, а не психиатр, но сдается мне, что автор сам в этой шкуре побывал. Сумасшедший он, вот что я думаю.

— Том, как ты считаешь, сумасшествие излечимо?

— Даже не знаю, как тебе ответить… Шизофрения — безусловно нет, а вот всякие посттравматические состояния, алкогольная или наркотическая абстиненция, если анамнез не отягощен другими обстоятельствами… А почему ты спрашиваешь? Знакомым сумасшедшим требуется прогноз на будущее?

— Я просто пытаюсь понять психическое состояние главной героини.

Вообще-то Инночка пыталась понять собственное психическое состояние. Но сказать об этом Тамаре не решилась. Та, конечно, не психиатр, а терапевт… Но знакомые психиатры у нее наверняка есть. Может и отвести лучшую подругу к психиатру. По знакомству.

— Чего там понимать, — насмешливо сказала Томка. — Сумасшедшая, конечно. Такая любовь, такая любовь… Патология это, вот что я тебе скажу. Эй, ты что так смотришь? Я про эту героиню, а не про… э… кого-нибудь еще. Противная героиня. Да и вообще роман не лучший в мире.

— А какой лучший, Том?

— Никогда об этом предметно не думала, но вот сейчас скажу: самый лучший роман — это тот, который происходит в жизни. Твой, мой, у каждого свой. А главное, хорошо, что на всех писателей не хватает.

— Том, а у тебя был когда-нибудь головокружительный роман?

— Ты, Лучинина, наивная, как я не знаю что! Мой головокружительный роман у меня есть. Прямо сейчас. И последние пятнадцать лет.

Глава 25

«Какое же на юге длинное лето. Это обалдеть можно, в апреле уже наступило, сейчас август, и только прохладные ночи позволяют ожидать не очень близкой осени. Не скажу, что перспектива меня окрыляет. Осень в горах — это красиво, но чертовски неудобно, даже в солнечный день мокро и холодно. Радует другое — в декабре мне положен отпуск. И я увижу тебя. Тебе в это верится? Я приеду в город, я уверен, что ты мне обрадуешься, у нас будут целых две недели. Как бы так подгадать, чтобы был Новый год и Рождество? Я раньше Новый год не сильно любил: чего умного — объелся оливье и сидишь, как дурак, в телевизор пялишься… Теперь и навсегда все будет по-другому…»

Это письмо было недлинным, и не трудно было догадаться, что писано оно буквально на колене, ручка в нескольких местах протыкала бумагу, неровные буквы складывались в неровные строчки…

Оно было сотым по счету. Примерно неделю назад, чувствуя себя очень глупо, Инночка занялась разбором и сортировкой Генкиных писем. Очередность получения многих из них Инночка помнила, другие разобрала по датам, порядковые номера написала на конвертах, сложила в пачки по месяцам и перетянула резинками. Все получившиеся пачки оказались разными по толщине. Это потому, что Генка пишет с войны. Если бы он служил в обычной армии, где для написания писем есть специальное время ежедневно, он бы, наверное, двести написал.

Еще Инночка подумывала как-нибудь остаться на работе до ночи и в тишине и спокойствии обработать на компьютере Генкины рисунки, хотя бы немногочисленные «серьезные»: убрать фон «в клеточку, в линеечку» на тетрадных листах, высветлить редкие, но заметные посторонние пятна. Серия набросков получалась очень интересной, несмотря на единственную тему — только горы. В конце концов, «Абрис» многим занимался, и эти рисунки можно было бы использовать в качестве иллюстраций.

Конечно, она не представляла себе Новый год, проведенный вместе с Генкой. С тем Генкой, которого она знала, праздник превратился бы… Ладно, знаем мы, во что превращаются праздники в его обществе. И не надо врать себе, это далеко не худший вариант. Это лучший вариант. Самый лучший, самый желанный… Но надо быть крайне недалеким человеком, чтобы не понимать: долгая разлука меняет людей. Армия, строго регламентированный мужской мир, меняет еще больше. А с войны, пожалуй, таким же, как раньше, еще никто не приходил. А самое ужасное — то, что, даже если все будет совершенно сказочно, две недели все равно закончатся, и ему придется вернуться к вымороченным ветром и снегом горам, к ночевкам в холодной и мокрой палатке, к неделями не стираной одежде. Если бы Инночка знала бытовую сторону Генкиной жизни подробнее, к списку добавилась бы постоянная тяжесть — в горах складов и магазинов нет, все таскаешь на себе: фляжку, штык-нож, автомат, рожки с патронами. У хорошего солдата их не два и даже не десять, лучше без еды, чем без патронов. А в Генкином случае еще и гранатомет, и боезапас к нему.

Инночка постаралась стряхнуть с себя черно-белые, как горы зимой, мысли. Перед ожидаемым Генкой Новым годом предстояла еще куча праздников, один из которых радостных предвкушений не вызывал: через неделю ей исполнялось тридцать три года. Конечно, она не чувствовала себя старухой, но и мамино утверждение, что в тридцать лет вторая молодость только начинается, как-то не грели. Цифры завораживали. Если измерять прожитые годы, не опираясь на данные официальной статистики, а, например, взять за отправную точку жизнь ее отца, то тридцать три — никакая не молодость, пусть вторая… Даже не середина жизни, а начало конца.

Эти невеселые мысли не освобождали Инночку от праздничных приготовлений. Следовало составить перечень персон, выбрать время и место, обсудить с мамой меню. Правда, время и место уже определилось: день рождения приходился на субботу, а отмечали его, начиная с Инночкиного восемнадцатилетия, в старом, бабушкином еще, деревенском доме.

Бабушка умерла в один год с отцом, и Капитолина Ивановна не пропускала ни единой возможности навестить родовое гнездо, благо Кутафино от города было совсем недалеко, в двенадцати километрах. Старый, но очень красивый и до сих пор плодоносящий сад, довольно большой огород, газ и электричество в доме — все это было жирным плюсом при выборе места для любого праздника. Инночка с подружками очень любили бывать в Кутафино.

А о гостях надо подумать заранее и очень внимательно. Инночка вооружилась ручкой и бумагой. Не то, чтобы она боялась кого-нибудь забыть. Просто терпеть не могла непредусмотрительности. Следовало четко все рассчитать, а то, не дай бог, еды не хватит, или спиртное посреди банкета закончится… Сколько народу будет? Во-первых, мама с Сашкой, во-вторых, подруги: Тамара с Мишкой и Лешкой, Фрида, у Катерины ухажер вроде серьезный, Томка говорила… И, конечно, господин Голубев. Кавалер — не кавалер, но статус друга он в любом случае заработал, да и познакомить его со всеми пора. Винни Пух и все, все, все. Все Инночкино окружение заочно уже знает, вот пусть и посмотрят. Пожалуй, все. Последнее время Инночка сдружилась с Наташкой, верстальщицей с работы, ее тоже можно было бы пригласить, если бы не Виталий Валентинович. Инночкины неформальные отношения с шефом мгновенно станут известны в родном коллективе. К этому Инночка была не готова. Ладно, не надо Наташку, тем более, что она для их компании слишком молода.

Теперь меню. Надо попросить Катьку, чтобы та заранее отвезла на дачу спиртное и часть продуктов. Хорошо, что там есть холодильник, старенький, но рабочий. И пусть захватит с собой Бортникова, Мишка проверит проводку, чтобы во дворе был свет, подлатает, если надо, лавочки и стол, почистит мангал, приготовит дрова.

В принципе, возни с готовкой не много, главное — шашлык. Это все сказки, что нормально мясо готовят только мужчины. К шашлыку Инночка не подпускала никого и никогда. Мужики пусть дрова рубят, а мясо на шашлык — это священнодействие.

Мясом стоит начать заниматься за три часа до подачи на стол. Режем крупно, кусочки должны быть чуть меньше стандартной котлеты, в противном случае шашлык неизбежно пересохнет. Лук только мелкий и только кольцами — что может быть вкуснее коричневого хрустящего колечка? Помидоры тоже мелкие и тоже кольцами, стиснутые с двух сторон мясом, они дадут сок и кислинку. Черный перец — его много не бывает, к тому же большая часть все равно останется в рассоле. Рассол: минералка, обязательно сильно газированная, и немного уксуса, ни в коем случае не перекислить, не то мясо будет картонным. Маринад не должен быть кислее обычного чая с лимоном, без сахара, конечно. Последний ингредиент — соль. Простая поваренная соль крупного помола. Не «Экстра», не йодированная, не морская, а самая что ни на есть обычная соль. Все остальное — от лукавого. Зелень лучше подать отдельно, свежевымытую, кетчуп — тоже отдельно, не все любят топить мясо в томате. Сама Инночка, например, не любила. Этот простейший рецепт еще ни разу не подвел Инночку. Ей доводилось пробовать шашлык, замоченный в кефире, в сухом вине, в лимоном соке… Нарезанная зелень, прилипшая к мясу, как правило, подгорала, испарившееся вино оставляло шашлыку привкус самогонки, хлопья кефира выглядели не эстетично…

Что там дальше? Молодая картошка, мелкая, скобленая, сливаешь воду и кидаешь сверху пачку сливочного масла и мелко-мелко рубленый укроп — вот тут он уместен. Подаешь на стол прямо в кастрюле, вписывается в дачную стилистику, как вписываются в нее кружки с отбитыми ручками, щербатые тарелки и разнокалиберные рюмки.

Греческий салат. Это мы все любим, для этого дела даже салатницу хрустальную из города привезем, не жалко. И гвоздь программы — окрошка. Этим-то и хорош деревенский дом: трудно представить себе посиделки в лесу, на которые кто-то притащит ведро окрошки, ведро кваса и полведра сметаны.

В общем, в пятницу с работы придется отпрашиваться.

…Светочка сидела на своем рабочем месте, в приемной, гламурная лишь наполовину. Точнее — на верхнюю половину: на ней была белая кружевная кофточка с весьма откровенным вырезом. Нижнюю половину, которую из-под стола было видно только отчасти, можно было считать почти пляжным вариантом: светлые капри с остро модными большими карманами и безупречные босые ноги. Босоножки с запредельными каблуками валялись рядом. Открывающаяся дверь оторвала Светочку от неизменного пасьянса на мониторе. Она было попыталась нащупать ногой обувь, но, увидев Инночку, успокоилась: не велика птица. Не клиент.

— Свет, шеф у себя? — спросила Инночка.

Секретарша цепко оглядела заведующую компьютерным отделом Лучинину. Та была, как всегда, не от мира сего: прямой сарафанчик из грубого льна чуть выше колена и очень открытые коричневые «лодочки» на абсолютно плоской подошве. Как всегда, на километр мимо моды, и, как всегда, безупречна, — с легкой завистью подумала Светочка.

— Где ему быть, у себя.

«Под кондиционером», — хотела добавить Светочка, изнывавшая от жары, но промолчала. Слухи о том, что Голубев по всем вопросам совещается с Лучининой, были уже не новостью.

Инночка, улыбнувшись, исчезла за дверью с надписью «Генеральный директор», а Светочка мысленно чертыхнулась. Вот ведь правду говорят, маленькая собачка до веку щенок. Сколько ей, тридцать уже, небось? Вот бы ей, Светочке, такую талию! Тут каждую ложку сахара, считаешь… Хотя бюстом она бы с Лучининой ни за что не поменялась, замечательный у Светочки бюст…

— Виталий Валентинович, у вас найдется для меня пара минут? — официальным голосом спросила Инночка с порога.

— Конечно, Инна Алексеевна, присаживайтесь, пожалуйста, — в тон ответил шеф, разулыбался и заговорщицки ей подмигнул.

Инночка уселась на ближайший к нему стул и почти шепотом начала:

— Вит, у меня для тебя две новости. Одна, надеюсь, хорошая, другая не очень. С какой начинать?

— Давай с плохой, — насторожился он.

— В пятницу тебе придется отпустить меня с работы…

Витка удивленно поднял брови — Инночка на его памяти отпрашивалась первый раз. Впрочем, аврала не ожидалось, хотя планы на пятницу, и, прежде всего, на саму Инночку, у него, конечно, были.

— На целый день! — трагически прошептала Инночка.

— Зачем? У тебя что-то случилось? — заметно встревожился шеф.

— А это будет уже вторая новость, Виталий Валентинович… — Она едва не засмеялась — такое у него было лицо. — В субботу вы приглашены на банкет, в честь моего дня рождения.

— Конечно, радует, что обо мне вспомнили, но пятница-то тебе зачем?

— Вит, понимаешь, мой день рождения мы традиционно в деревне отмечаем, это не далеко, ты не волнуйся. Ну, там, дом в порядок привести надо, продукты доставить, подготовиться к приему гостей…

Вид у него стал каким-то озабоченным и даже несколько отстраненным, как ей показалось.

— Там здорово, ты не думай, никаких палаток, — заторопилась она. — Хороший старый дом, сад чудесный, речка рядом, мелкая правда, но чистая, лесочек березовый…

— Ну да. Полный набор «малая родина», это я понял. Меня смущает местоимение «мы». Кто еще приглашен на этот праздник жизни?

Инночка даже слегка обиделась:

— Мама с Сашкой, это мой сын, ему четырнадцать, подружки с семьями…

— Ты неправильно меня поняла, — опомнился он. — Я очень рад и вообще… Просто, ну, со всеми твоими близкими… Пора, конечно, и познакомится. Что тебе подарить?

— Вит, это самый дурацкий на свете вопрос. Что ты хочешь от меня услышать? Подарок на то и подарок, что сюрприз. Я, например, такой вопрос только маме своей задаю… И сыну, пожалуй. Причем, маму нужно пытать, потому что она очень экономная. А Сашка — тот просто ждет, чтобы сделать конкретный заказ.

— Чтобы угодить с подарком, надо очень хорошо знать человека…

— Вот и посмотрим, что ты обо мне знаешь. Или думаешь. Или думаешь, что знаешь… — Инночка быстро показала шефу язык и выпорхнула из кабинета, оставив его ломать голову над практически неразрешимой проблемой.

…Что можно подарить женщине, которую безумно любишь и больше всего на свете боишься спугнуть, особенно сейчас, когда вот-вот… Хорошо бы, конечно, сделать предложение. Ну, то есть, нормальное официальное предложение. Он, морщась, вспомнил первый разговор с ней на эту тему: с пустыми руками, с забинтованной головой, обмирая от смущения и страха. Да еще учесть тот момент, что она только-только узнала, что он ее обманывал, и порядком на него злилась. Наверное. Господи, ну и дурака же он свалял! Сейчас можно все обставить по-другому. Розы, много… За кольцом можно в Москву смотаться, время еще есть. Но отказа, тем более на публике, он не перенесет. Значит, что-нибудь не столь откровенное. Традиционное что-нибудь. Французские духи. Ага, вероятность промахнуться — девяносто девять и девять десятых процента. Выпендриться и подарить ей машину? Подарок однозначно дорогой и полезный, да вот одна подробность — она не водит. Тряпки, конечно, исключаются. Если только шубка? Шубка — это хорошо, это классический ход. Шубок много не бывает. Тем более что ни в чем, кроме золотисто-рыжей дубленки, он ее не видел. Он представил себя, накидывающим ей на плечи норку, — темно-коричневую, искрящуюся… Потом вдруг мысленно добавил остальные составляющие этого действия: двор деревенского дома, неизвестные (и наверняка ехидно усмехающиеся) подружки, скептически (а как еще) настроенная мама; презрительный (переходный же возраст) взгляд сына… И все это не самое главное. Самое главное — жара! Все мечтают побыстрее напялить купальники — и бегом на речку, а он, как дурак, с шубой: примерь, дорогая. Посмотрите, девочки, правда красиво? Черт, голова кругом… Виталий щелкнул кнопкой:

— Светочка, пригласите ко мне Полину Георгиевну, пожалуйста.

Та появилась буквально через две минуты, облаченная в белый костюм, выполненный в старинной технике «ришелье», ставшей писком моды для тех, кому за пятьдесят, в это безумно жаркое лето. В этом костюме, который стоил, к слову, немалых денег, главбух была похожа на бригантину, входящую в порт под всеми парусами.

— Хорошо тут у тебя, Виталька, прохладненько.

— Теть, у меня к тебе вопрос есть. Что можно женщине на день рождения подарить?

Полина Георгиевна склонила голову на бок и посмотрела на племянника как на инопланетянина. Потом все-таки решила уточнить:

— Смотря какая женщина…

Теперь настал его черед удивляться:

— Что значит — смотря какая?

— Ну, старая, молодая там, образованная, нет, родственница, опять же…

— Теть, ну что ты говоришь, ей богу, какая еще родственница! Была бы родственница, я бы денег подарил, пусть сама развлекается, хоть молодая, хоть старая.

Полина Георгиевна прищурилась, глядя на племянника:

— Денег… Денег — это, конечно, правильно. Ну так денег и подари, чего умничать лишнего… А и точно, Виталь, забыла я: небось, Инка-то тебя на день рождения пригласила? У нее в августе, я помню. В ресторан или сразу домой?

— Какая разница? — удивился он. — Ну, на фазенду, а что?

— Не скажи. Если домой, то не Инночке надо угождать, а мамке ее, если в кабак с подружками — тут показать себя надо.

— Будут все: и семья, и друзья.

Полина Георгиевна призадумалась, но ненадолго:

— Вот что, Виталька, мы с тобой сделаем…

После того, как была озвучена идея, что именно подарить имениннице, Полина Георгиевна приступила к разработке общей стратегии. Появиться племянничку на месте сбора следовало без опозданий, но не минутой раньше. Потому что пунктуальность всегда производит хорошее впечатление — это раз. А во-вторых, приехать, когда все собрались, — значит познакомиться со всеми сразу, а не дать себя изучать в пять — или сколько там? — серий.

— И вот еще: дом в деревне — это ехать. Постарайся взять к себе в машину Инку с подружками, а не ее мать.

Это заявление тетушки прозвучало уж совсем загадочно.

— Почему?

— Потому, что подружки будут гоготать, а мать тебя будет рассматривать. А пока с девками до места доедете, ты уже освоишься, стесняться перестанешь. Если по хозяйству шуршать надо — за все берись. И вообще, улыбайся да помалкивай. К сыну Инкиному сразу в друзья не набивайся, молодые — они подозрительные. Спросит что — отвечай, а сам не лезь.

Следом были озвучены рекомендации по поводу внешнего вида: появиться надо прилично (встречают по одежке), но с собой иметь во что переодеться, — шорты и футболку, погода позволяет. И еще плавки.

— Теть, а плавки зачем? Я и плавать-то не умею…

— Значит, будешь загорать, — отрезала Полина Георгиевна.

Глава 26

— Ох, что ж я лето так не люблю, ужас какой-то…

Катьке было жарко. Собственно говоря, Катьке, как и всем крупным людям с лишним весом, жарко было всегда. Даже зимой. Катерине по статусу (а как же, работник городской администрации, не нянечка в детском саду и не маляр-штукатур), была положена шуба. Так первое, что сделала горячая Катька, это оттащила обновку в ателье — выпороть утеплитель из подкладки. Принятая мера помогла отчасти, ей все равно было жарко, и в самые стеклянные холода Катька носилась в полушубке нараспашку. Сейчас, когда термометр показывал тридцать восемь в тени, бедная Катерина походила на симпатичный и очень растрепанный помидор, запакованный в белую майку и кургузые шортики, начинавшие свою карьеру в качестве джинсов.

Катькиного бойфренда подружки, собравшиеся, как и было условлено, в Инночкином дворе поздним утром в субботу, оглядывали с некоторым недоумением: декларированный мужчина Катькиной мечты — мачо и гламурный подонок в одном флаконе, — ничего общего с молодым человеком, сопровождавшим Екатерину Александровну, не имел. Немногим выше роскошной, шестипудовой Катерины, он был тощим, носил очки и невразумительную прическу. На вид Диме было лет двадцать, и больше всего он походил на краснодипломного выпускника какого-нибудь заумного факультета. Что могла найти Катька в этом ярко выраженном ботанике — загадка.

Забавную деталь, объединявшую всю компанию, первой заметила Томка: все, включая Капитолину Ивановну, были одеты в джинсы разной степени укороченности и в футболки. Исключение составляла Фрида — ни джинсов, ни вообще брюк в гардеробе поэтессы сроду не было, и она щеголяла в умопомрачительном цветастом сарафане до пят.

— Все люди как люди, а Фридка у нас чистая принцесса, — дразнила Фриду Тамара. — Знаете, как эту ткань делали? Сфотографировали цветущий луг с высоты птичьего полета!

В этот момент во двор въехала машина Витки.

Инночка машинально взглянула на часы: одиннадцать ноль-ноль. От Виталия, закрывавшего машину, это движение не укрылось. Молодец, тетушка, просчитала…

Катькин скромный внедорожник — это она считала свой внедорожник скромным — был уже загружен, оставалось только рассесться по машинам. Ну и познакомиться, конечно. Виталий клюнул Инночку в щеку, чуть ли не первый раз в жизни — обозначил свой статус. Инночка, чувствуя себя нелепо, особенно после тихого Томкиного: «Девочки, вторая премьера за день!», — принялась знакомить Виталия с народом. Хорошо Катьке, у той все просто, запомнили, не запомнили: «Теть Кап, бабоньки, это Дима, прошу любить и жаловать!» И бедный Дима, путаясь в ногах и яростно поправляя очки, ходил по кругу, протягивая узкую влажную ладошку, силясь запомнить, кто есть кто. Инночка не собиралась ставить Виталия в такое же дурацкое положение.

— Мама, познакомься, это мой друг Виталий, я тебе о нем много рассказывала. Виталий Валентинович! — Она нарочно озвучила отчество для пацанов: по имени называть неприлично, а для почти родственного «дядя» Витка еще не созрел. — Позволь представить тебе моих подруг и друзей…

Голубев был сдержан и любезен. В своих льняных брюках и светлой рубашке военного покроя он смотрелся в этой почти туристического вида компании так же чужеродно, как и Фрида. На поэтессе его взгляд на секунду задержался. Ему не доводилось видеть таких женщин, по крайней мере, на расстоянии вытянутой руки. Он не назвал бы эту женщину красавицей в общепринятом смысле этого слова — слишком худа, слишком бледна. Тонкие, изогнутые губы, острый, изящный нос, глаза темные, ресницы и брови — очень черные. А волосы… Таких волос он прежде вообще не видел. Наверное, большого труда стоит хотя бы вымыть и расчесать их, не говоря уже о какой-то более-менее сложной прическе. Очень густые и очень длинные. Даже с виду тяжелые. Наверное, именно про такие волосы в романах пишут, что лучше всего они смотрятся разметанными по подушке. Он поймал себя на этой мысли, удивился, смутился и поспешно отвел взгляд от этой эльфийской принцессы.

Погрузкой — видимо, на правах самой шумной — распоряжалась монументальная женщина с лицом древнегреческой статуи. Катерина, вспомнил Виталий. Какое счастье, что мнение этой Афродиты совпало с предупреждениями и рекомендациями тетушки, — в его машину отправились чем-то похожая на Инночку женщина со своим мужем (Тамара и Михаил, — вспомнил он), эльфийская принцесса с необычным именем и сама Инночка. В джип к Афродите уселись юноша бледный со взором горящим Дмитрий, Капитолина Ивановна и два долговязых подростка.

Катька посигналила, и кавалькада тронулась в путь. Из города выбирались, несмотря на выходной день, аж минут двадцать, зато до заветного Кутафино домчались в два раза быстрее. От трассы дом был отделен садом. Вишни давно собрали, яблоки еще недозрелые. То есть, поживиться нечем, но выглядит замечательно. Дорожка к дому, петлявшая среди деревьев, была когда-то вымощена неровными желтыми камнями. Сейчас все промежутки между ними заполняла трава. Прямо под окнами в землю были вкопаны довольно длинный деревянный стол и темные от времени лавки. Компания бодро высыпалась из машин.

— Надеюсь, все дома позавтракали? — спросила Катька, и, не дожидаясь ответа, как лозунг на митинге, выкрикнула: — Тогда айда на речку!

Предложение встретили с энтузиазмом, женщины отправились в дом переодеваться, мальчишки рванули с места в глубину сада, Капитолина Ивановна мобилизовала Мишу выкладывать на стол пакеты из багажника Катькиной машины.

— Мам, собирай народ купаться, я тут сама по хозяйству разберусь, — сказала Инночка.

— Я тебе помогу, — ухватился за спасительную соломинку Виталий. Единственный знакомый человек оставался, а отправляться на речку ему, не умеющему плавать, со всеми этими шумными, веселыми, но практически незнакомыми людьми…

К тому же, он совершенно не представлял, когда следует вручать подарок.

Через пару минут они остались вдвоем. Инночка разбирала то, чему предстояло стать праздничным обедом, — что-то таскала в дом, что-то раскладывала на столе. Виталий прервал ее бурную деятельность, подойдя сзади и взяв за плечи. Она оглянулась.

— Ин… Подожди. Я в цветах ничего не понимаю, просто не люблю, когда они вянут в вазах…

Это он врал. Обдумывая процесс ее дня рождения, он считал ведро алых роз обязательной составляющей. Охладила его пыл мудрая тетушка. Цветов Инке дарить не стоит. Все женщины любят цветы, но если многократно повторять приятное действие в негативном контексте… Проще говоря, ее бывший вечно с вениками таскается: он, значит, ей розы, а она косоротится. Короче, не надо дарить ей цветов, не надо напоминать, не надо вызывать неприятных ассоциаций — примерно в таком ключе наставляла его Полина Георгиевна. И оказалась права: Инночка одобрительно кивнула и улыбнулась. Он продолжил:

— Я никогда на тебе никаких украшений не видел. Конечно, золото в позолоте не нуждается, извини за банальность, и все-таки… Я подумал, что тебе понравится…

Инночка внутренне съежилась: неужели кольцо? Кольцо обязывает, принять кольцо — принять человека, отказаться — испортить весь праздник. Неужели он решился?! Это глупо, так нельзя, она не готова!

— Вот, — сказал он, доставая из кармана красную бархатную коробочку. — Эта безделушка…

Ага безделушка, как бы не так! За подарком для нее он ездил в Москву, обошел десяток ювелирных магазинов. Задача, поставленная, Полиной Георгиевной, была не из легких: вещь должна быть не крупная («Не вздумай булыжник покупать!»), но красивая, необычная и дорогая. Коробочка, тихо щелкнув, раскрылась. Внутри на белом атласе змеилась тонкая золотая цепочка с крошечным кулоном. Прозрачный камешек поймал солнечный луч и брызнул радугой. Не дав растерявшейся Инночке и рта раскрыть, Виталий вытащил подарок:

— Можно я сам на тебя надену? Повернись.

Она медленно повернулась к нему спиной и подхватила рукой порядком отросшие с зимы волосы. Он близоруко склонился к мелкому замочку недлинной цепочки, пальцы сразу стали неловкими, от нее пахло солнцем и полуденным лугом, и больше всего на свете он хотел поцеловать эту беззащитно открытую шею, незагорелое плечо… Но вместо этого зарылся носом и губами в ее рыжие волосы.

— Вит… — тихо, с паузами, начала она. — Может… на речку пойдем… искупаемся?

— Я плавать не умею, — рассеянно пробормотал он, не отвлекаясь от своего увлекательного занятия.

— Я тебя научу, — оживилась Инночка и обернулась. — Сашку научила, и тебя научу…

Его лицо было совсем близко. Ситуацию из-под контроля выпускать было нельзя, но Виталия уже понесло:

— А тебе не кажется, что это будет выглядеть нелепо? — Он почти шептал, его губы были все ближе, и вот она уже не видела ни неба, ни солнца, только его лицо, так он был близко.

— А тебе… не наплевать, как это… будет выглядеть? — спросила она и закрыла глаза.

— Наплевать. Мне на все, кроме тебя, наплевать, — почти с отчаяньем сказал он и решительно обнял ее.

Этой решительности она от Витки почему-то не ожидала. Ну, пусть будет что будет.

Целовался он не слишком умело, но очень нежно. Впрочем, сформулировать свое мнение по этому поводу она смогла лишь через несколько минут, после того, как с некоторым трудом сумела выскользнуть из его объятий. Она вела его по саду, они шли на речку, и первое, что она сделает, — это ахнется в воду с головой. Голову ей просто необходимо остудить. Он, похоже, так не считал, шел медленно, то брал ее за руку, то пытался обнять за талию… Она все время старалась идти быстрее, ей казалось, что как только она увидит лица своих подруг, — все станет проще.

Вода появилась неожиданно: старый сад кончался небольшим обрывом, противоположный берег речушки был пологим, заросли кустов на нем чередовались с полянами, а на горизонте мрачно чернел сосновый лес.

Катерина громко возмущалась: не речка, а петуху по колено, с каждым годом все мельче и мельче. Сашка кричал, что это только где песочек на берегу, а вон там, где тетя Тома, там очень глубоко. Дима с большим старанием плавал по-собачьи, Капитолина Ивановна с Мишкой устроились на покрывале, явно ожидая третьего партнера на пару партий в «дурачка».

Инночка своей миссией инструктора по плаванью озаботилась всерьез. Именно вдоль этого бережка давным-давно папа учил плавать ее саму. Она забежала в воду по колено, прыгнула вперед, вытянув руки, и через несколько секунд вынырнула на другом берегу. Виталий стоял, с сомнением глядя на воду.

— Ну, что же ты, давай, здесь классно! — закричала Инночка.

Он неловко разделся и вошел в речку. Только сейчас до него дошло, что означает выражение «вода как парное молоко». Казалось, в воде теплее, чем на воздухе. Конечно, он и представить себе не мог, каким увлекательным занятием могут стать уроки плавания, если в роли тренера выступает любимая женщина. Река словно смыла с Инночки скорлупу отчужденности, которая так тревожила его все время: она держала его за руки, прикасалась к его плоскому животу, когда объясняла, как правильно ложиться на воду, а потом вообще предложила его покатать:

— Держись за мои плечи, руки вытяни полностью, работай ногами, просто болтай вверх-вниз, только быстро. Готов?

И она, не дожидаясь ответа, вытянулась, оторвавшись от дна, и поплыла мягким бесшумным брассом туда, где было поглубже. Он поймал себя на мысли, что совсем не боится. Ни воды, ни глубины, ни утонуть. Всегда боялся, с самого детства, а сейчас не боится. Плечи под его руками были прохладными, их тела соприкасались под водой каждые несколько секунд, и если бы ему предложили вот сейчас умереть, он бы, наверное, и умер. От счастья.

К дому все возвращались счастливые и довольные. Как пионеры, — посмеивалась Капитолина Ивановна. Катерина вынудила Тамару чуть поотстать:

— Ты на шее у Лучининой ничего не разглядела?

— Чего там разглядывать? «Звезды поцелуев»? — Томка наплавалась вдоволь, и ей хотелось не секретных разговоров, а праздника по полной программе.

— Дура, какие поцелуи? Это бриллиант, причем очень хороший.

— И что?

— Да то! Ты вообще у Лучининой бриллианты видела?

— Ну, не видела.

— И я не видела. Из этого что следует? Что он ей его подарил!

— Кать, ну чего ты суетишься-то? Ну, подарил и подарил… Ты считаешь Инночку не достойной бриллиантов, что ли?

— Такие подарки подразумевают серьезные намеренья! Ты в курсе?

— Мне его намеренья глубоко фиолетово… И открою тебе, Афонина, страшную тайну: Инночке его намеренья, по-моему, тоже, мягко скажем, не интересны. Пойдем лучше пить-гулять.

— Мне, наверное, пить сегодня не придется. Кто всю эту гоп-компанию в город-то повезет?

— Виталий этот пусть и везет, вечно ты за всех отдуваешься.

Предложение Катерине понравилось, и подруги ускорили шаг: где-то впереди раздавалось многообещающее позвякивание тарелок и вилок.

То, что праздник удался, стало понятно с первой минуты — было шумно и весело, окрошку ели кто как любит: кто с квасом, кто с кефиром пополам с минералкой, кто просто как салат, обильно сдобрив сметаной. Чуть позже Дима достал из машины гитару. Выяснилось, что пел он отлично, а играл просто великолепно. Главное — те песни, которые знали почти все. И нисколько не был против того, чтобы ему подпевали хором. Помузицировав, все снова отправились купаться, только отец и сын Бортниковы и Сашка задержались — раскочегарить мангал.

Оставшись одни, мужчины тут же немного посплетничали о новых персонажах — Диме и Виталии. Первый был сразу идентифицирован как «подкаблучник ярковыраженный», а второй дебютант получил оценку «темная лошадка». Сашка сказал, что поверить в то, что взрослый нормальный мужик не умеет плавать, — надо быть полным лохом, следовательно, либо Виталий Валентинович за каким-то чертом притворяется, либо он ненормальный.

Сашка был не совсем прав. Как раз в это время Виталий Валентинович изо всех сил доказывал, что Инночка очень талантливый тренер, а он очень способный ученик. Он уже не боялся, довольно уверенно держался на воде, один раз даже без помощи своей учительницы сплавал «на глубину», правда, все время оглядываясь на Инночку, которая на всякий случай держалась поблизости. Она его хвалила, а он поймал себя на мысли, что как ребенок радуется и собственным достижениям, и ее похвалам. Он даже не помнил, когда последний раз так бесхитростно, искренне и открыто радовался хоть чему-нибудь.

…Шашлыки подавались на стол перед самыми сумерками. Виталий с самого начала заметил, что Екатерина Александровна спиртным не гнушается, выпивает и закусывает, как ни в чем не бывало. Стало быть, ехать в город она сегодня не собирается, заночует в доме. А на всю компанию места там, разумеется, не хватит. Значит, развозить по домам Инночкину матушку, да и детей тоже, наверняка придется ему. Перспектива его опечалила. Он-то надеялся на развитие… То есть, он был почти уверен, что сегодня наконец-то определятся их отношения, а значит — и вся его дальнейшая жизнь. Нет, не то, чтобы уверен… В общем, он даже себе не мог честно признаться, что мечтает сегодня оказаться в ее постели.

Конечно, он ее хотел, хотел до безумия, как говорят в сериалах. Но ведь он обозначил свои намерения полгода назад. До сих пор ничего не произошло. Вывод напрашивается неутешительный: либо она собирается ему отказать, либо он просто дурак и трус. Это приглашение на ее день рождения — шанс выяснить, дурак он или нет. Другого шанса может не быть. Вернее — уж точно не будет, если он упустит этот…

Ну и ладно, отвезем, продолжим процесс произведения приятного впечатления. Но какие обстоятельства неодолимой силы не позволят ему вернуться сюда?

Домой засобирались в темноте. Дети, как он и ожидал, Капитолина Ивановна и Тамара с Михаилом. Придется нарушать правила. Будем надеяться, что ГАИ в субботу вечером тоже отдыхает. Даже если и не отдыхает, так, может быть, за сильно тонированными стеклами никто не разглядит, сколько в машине пассажиров. Михаил сядет вперед, а остальные четверо расположатся сзади, и вряд ли за такой громадной фигурой хоть одного из них будет видно. Ничего, проскочим. Проскочим — и вернемся.

Глава 27

Диму отправили спать. Не потому, что Катька начальственным голосом заявила, что нечего взрослые разговоры слушать, а потому что парень настолько хотел понравиться друзьям своей избранницы, что действительно утомился от усердия. Инночка, вопросительно посмотрела на Катьку, уловила почти незаметный кивок и отправилась стелить двуспальное ложе. Собственно, мест для спанья было три: классический старый деревенский дом — большая комната и два невразумительных закутка. В большой комнате стоял диван, от старости раскладыванию не подлежащий, а спаленки без окон, со шторками вместо дверей, были прибежищем древних железных кроватей с панцирными сетками и с блестящими шишечками на высоких эмалированных спинках. Кроме этих доисторических монстров в комнатушки влезло еще и по стулу. Для Катьки с Димкой Инночка приготовила апартаменты попросторнее и поудобнее, с периной и кучей подушек на двуспальной кровати. Пьяненький Дима перед тем, как улечься, благоговейно облобызал хозяйке ручку, благодаря за гостеприимство.

Инночка вернулась во двор к подружкам, которые уже успели затеять спор в своей привычной манере: Катерина горячилась и повышала голос, а Фридка ерничала, ехидничала, и всячески выводила Катерину из равновесия. Инночке вовсе не обязательно было присутствовать при начале разговора, чтобы понять, о чем идет речь. Обсуждали Диму, жениха и — чисто теоретически! — гламурного подонка. Конечно, никаким подонком он не был, у него были интеллигентные папа и мама, скромная должность пресс-секретаря в мэрии, высшее образование, приятная внешность, музыкальные способности и один огромный и абсолютно неоспоримый плюс: он боготворил Катьку, Екатерину Александровну Афонину, воплощение всех возможных и невозможных достоинств. Инночка сидела тихо, в разговор не вмешивалась, знала: тема Димы с минуты на минуту будет исчерпана, и речь пойдет о другом герое сегодняшнего вечера. И тогда отбиваться придется ей самой, причем одновременно и от змеи, и от буйволицы.

— А что же мы сидим так скромно? Бриллиантом не похваляемся? Или вам, госпожа Лучинина, бриллианты поклонники преподносят каждую неделю? — Катька, которой надоело отбрыкиваться от Фридиных насмешек, предпочла сменить тему.

— Каким бриллиантом? — удивилась Инночка.

— Балда, на шее у тебя что? Кусок звезды с неба, что ли?

Катька не поверила, что Инночка не поняла, о чем идет речь, и даже рассердилась на нее за такую игру. Ну, подарили бриллиант — чего скрывать-то? Не стыдный подарок.

— Ничего в бриллиантах не понимаю, — томно промурлыкала Фрида. — Но жутко интересно, дай посмотреть поближе.

Инночка, заинтересованная не меньше подруг, повозившись с замочком, сняла с шеи подарок. Подружки чуть не стукнулись головами, одновременно склонившись над камешком. Даже яркости сороковаттной лампочки хватало камешку, чтобы разбрызгать по их лицам искры чистого и яркого цвета. Тоненькое кольцо золотой оправы было почти незаметно, два крошечных платиновых листочка поддерживали камень в оправе, не скрывая его. Вещь была по-настоящему красивая, изящная, редкая. Тот, кто выбирал ее для Инночки, безусловно, обладал отличным вкусом.

— С любовью выбирал, паразит…

Катька завидовала не бриллианту, а той любви, с которой выбирали этот бриллиант. Любви не к ней. Подумаешь — бриллиант! Она могла сама купить себе практически любое украшение, даже такое дорогое. Здесь же не просто бриллиант, здесь отношение к Инночке. Отношение из ряда вон. То есть она, Катька, перебрала множество вариантов, ругая сама себя за то, что многие назвали бы развратом, — и ни разу не встретилась с таким отношением. А Инночка, не предпринимая никаких усилий, отхватила себе принца. В небольшом провинциальном городе разве можно найти принца? Нельзя. А Инночка нашла, да еще какого… Комсомолка, спортсменка, красавица, наконец… Катька завидовала Инночке.

— Запредельно красиво, — задумчиво сказала Фрида, покачивая кулон под светом лампы. — Кто придумал сравнивать чьи-то там глаза с бриллиантами? Это глупо, это совершенно несравнимо… Ни по функциям, ни по эстетике. Надо написать стихи о бриллиантах.

Фрида еще минуту любовалась украшением, а потом со вздохом добавила:

— Давай застегну.

Инночка послушно подставила шею.

Виталий наблюдал за этой троицей из-за кустов совсем недолго, буквально пару минут. Момент водружения кулона на его законное место он счел подходящим, чтобы объявиться:

— Тут еще наливают усталым извозчикам?

Вопрос был с подтекстом. Если да, то имеется в виду, что сегодня он больше никуда не поедет и останется ночевать. Конечно, не исключено, что Инночка устроится на ночлег с Фридой, а не с ним. Значит, такой возможности ее надо лишить. Только как?

Инночка предложила Витке и водку, и домашнее вишневое вино, выяснилось, что и шашлык остался. Застолье, хоть и без размаха, возобновилось. Катька стала спрашивать Виталия о работе, о возможностях «Абриса», прикидывая, нельзя ли сочинить какой-нибудь взаимовыгодный проект совместно с городской администрацией. Фриде этот разговор был совершенно неинтересен и непонятен, и она, шепнув Инночке, что ляжет на диване, не дожидаясь ответа ушла в дом. Выпили еще вина. Катерина вовсю зевала — и время-то не особенно позднее, но целый день, проведенный на воздухе, плавание, которым она немножко злоупотребила, да еще такое количество спиртного… Извиняющимся тоном пробормотав, что, мол, от отдыха уморилась, Катька тоже пошла спать. Инночка растерянно смотрела вслед предательнице: неужели не понятно, что ситуация неловкая до слез… Витке тоже было неловко. Ну почему он не Казанова какой-нибудь? Вот взять бы ее сейчас на руки и унести туда, где им никто не помешает. Желательно, на целую вечность.

Увы. Сейчас он очень хорошо понимал выражение «проглотил язык». Как же было просто, когда они только начинали общаться! Он морочил ей голову с чистой совестью, он был для нее человеком без прошлого, она не знала, что он до смешного неопытен, что его донжуанский список даже не страничка, а пара строк. Причем, ни одной из этих строк гордиться не стоило. Чтобы сделать хоть что-нибудь, он прикоснулся к самым кончикам ее пальцев. Наверное, она чувствовала что-то похожее. Осторожно убрала руку, вроде бы для того, чтобы потрогать висящий на шее кулон. Не глядя на него, сказала:

— Девчонкам твой подарок очень понравился…

Витка даже обиделся:

— Девчонкам? А тебе?

— Мне тоже… То есть, не просто понравился… Я не ожидала, я никогда не видела, я просто не могла представить себе, насколько это красиво! Вит, Катька сказала, что это безумно дорого…

— А ей-то что за дело?! Ин, я люблю тебя.

Она быстро перегнулась через стол, чтобы поцеловать его. От благодарности. И еще — чтобы не дать ему продолжить. Он-то знал, что ее любит. А вот любит ли она его — она не знала. Целоваться было неудобно — мешал стол, мешала посуда. Как-то все глупо получается. Два взрослых человека… Инночка от безысходности уже совсем было хотела предложить прогуляться по саду, когда Витка встал, обошел стол, обнял ее за плечи и повел в сторону открытой двери старого дома. Они вошли в пустую спаленку. В соседней кто-то тихо посапывал, скорее всего, Дима. Было совсем темно. Инночка услышала, как Витка раздевается, и с перепугу быстро забормотала, что в старых деревянных домах, особенно тех, где не живут постоянно, вечно прохладно и сыровато, особенно по ночам, и даже если лето жаркое, как нынешнее… Скорее всего, он смирился с тем, что раздеваться, по крайней мере, сразу, она не собирается. Послышался тихий скрип. Она шагнула к кровати наугад и сразу наткнулась на его руки. Меньше всего на свете она хотела оказаться у стены. Если так, то у нее не останется никакой свободы выбора. Ей следовало остановиться и подумать, спокойно подумать, прямо сейчас: хочет ли она того, что, по идее, сейчас должно произойти? И если нет, то безжалостно отправить его спать в машину, и пусть думает, что считает нужным, ее это не касается. Но спокойно размышлять у нее не было времени. Весь сегодняшний день, яркий, наполненный смехом, приятными разговорами, любимой едой, день, когда у всех-всех было отличное настроение, очень быстро прошел перед ее закрытыми в темноте глазами. Урок плавания, прохлада кулона на шее, поцелуй в заполненном солнцем саду… Она шепнула:

— Подвинься, с детства боюсь спать у стенки.

Инночка сбросила тапки и вытянулась на действительно сыроватом ложе прямо как была — в шортах и в футболке. Витка сразу обнял ее и принялся осторожно целовать, она не отвечала на ласки, но не сопротивлялась — до тех пор, пока его пальцы не скользнули под ткань.

Если бы кто-то сейчас спросил Инночку, какая муха ее укусила, она не смогла бы дать ответ ни сразу, ни потом. Прикосновение мужских пальцев к ее коже чуть ниже лопаток вдруг страшно рассердило ее, почти до неконтролируемого бешенства. Ей стоило огромного труда не вскочить, не закричать, не ударить… Она затаилась. Она замерла, стала статуей. Конечно, он сразу почувствовал это, но спросить, что вдруг случилось, не посмел. Выпустил ее из рук, осторожно отодвинулся, пожелал спокойной ночи и через пару минут затих.

Ни она, ни он не смогли заснуть почти до утра, хотя зачем-то делали друг перед другом вид, что спят. Инночка боялась дышать и сходила с ума от единственной мысли: что она тут делает? Виталию было куда тяжелее: все его существо, та часть его личности, о существовании которой он и не подозревал до сих пор, яростно противилась происходящему: мечта его жизни, женщина, которую он добивался много лет, ради которой он мог бы сделать все, все что угодно, тихо дышит в темноте в каких-то сантиметрах от его рук, губ… И что? И ничего! Ничего, будь оно все проклято!

Простая, очевидная и от того убийственная мысль: все кончено, кончено раз и навсегда, кончено, не успев начаться, — оформилась в его голове почти на рассвете. Он хотел встать и уйти, но между ним и горестной свободой лежала Инночка. Если она хоть что-нибудь спросит, ему останется только пойти и утопиться в этой чертовой речке. Но Инночка задремала. Что ж, хоть в этом ему повезло. Он встал, сгреб в кучу свою одежду и выскользнул в «большую комнату». Светало. Фриды на диване не оказалось. Зато она поджидала его во дворе, за неубранным столом. В сером предутреннем свете, со своей странной сигареткой, Фрида показалась ему марсианкой.

— Доброе утро. В город?

Он кивнул, не в силах разговаривать.

— Захватишь? — спросила она и, не дожидаясь ответа, направилась к его машине.

Ехали молча. Не потому, что не хотелось разговаривать: Виталию нужен был свидетель. Свидетель того, что в самую тяжкую минуту в его жизни он вел себя мужественно и с достоинством. Фрида молчала по совсем другим причинам: мало кто относился к ее предсказаниям и предчувствиям более серьезно, чем она сама. Вчера, еще утром, когда сегодняшняя ситуация не то чтобы казалась невозможной, а просто не приходила никому в голову, она заметила, как Виталий рассматривал ее, — недолго, но и не как березку под окошком. Заинтересованно рассматривал. Значит, она, Фрида, и есть та самая, из ее гадания, не ведьма, а так, способная. Теперь не следовало торопить события, ни в коем случае не должно получиться так, как будто она только и ждала, когда ему дадут от ворот поворот. Надо спокойно подождать. Фрида смотрела на пробегающий за окном машины пейзаж, чередование зеленых перелесков и желтых полей, слегка улыбалась и молчала. Воскресный город был пуст. И чист — поливальные машины постарались.

— Где «красный дом» знаешь? — спросила она.

— Ты там живешь? — удивился Виталий.

Фрида кивнула, даже не задумавшись, что он смотрит на дорогу и может не увидеть ее движения.

— Это же историческое здание, особняк Хмелевицких. Казимир Хмелевицкий, известный писатель, поэт, историк…

— Это мой прадедушка. Экскурсию провести?

Виталий, еще полчаса назад не интересовавшийся ничем, кроме того, что жизнь его кончена, ошеломленно кивнул. Правнучка Хмелевицкого, с ума сойти…

Глава 28

Инночка проснулась от того, что стало жарко. Дома, в городской квартире, это прискорбное обстоятельство, не дающее спать, случилось бы часов в восемь утра. В Кутафино утро наступало позже — где-то в девять. События последних суток выпрыгнули из памяти, как чертик из коробочки: вчера — или уже сегодня — она насмерть обидела Витку. Человека, который ее любит, который делал для нее только хорошее, подарил ей бриллиант, наконец, первую и единственную драгоценность в ее жизни. Кстати, о бриллианте: с ним-то что делать? Инночка вышла во двор. На столе погром, никого нет. Катька еще дрыхнет, вон, босоножки ее перед порогом валяются. А больше никого: ни Фридки, ни Виталия. Инночка начала разбираться со следами вчерашнего празднования. Работы было часа на два, если учесть, что воду придется сначала носить, а потом греть. Но она ошиблась: на перезвон посуды почти сразу выползли двое оставшихся гостей, Катерина со своим Димой. Поскольку Диму периодически командировали то за водой, то еще куда-нибудь по хозяйству, разговаривать подружки могли практически без помех. Судя по тому, что Виталия нигде не было, Катька сделала логичный вывод — поссорились, и сразу спросила, насколько серьезно.

В представление Екатерины Александровны Афониной о жизни тот факт, что Инночку волнует вовсе не утрата кавалера, а вопрос, что делать с подаренным бриллиантом, не укладывалось никак. Катька бушевала: что значит — что делать? Ничего не делать! Носить врагам назло! Каким врагам? Да всем! Что значит — неудобно? Далее следовали малоприличные рекомендации по поводу того, что, как и где может быть неудобно. Дима, до которого грозные раскаты Катькиного голоса доносились, смягченные расстоянием, то хихикал, то съеживался.

На робкое предположение Инночки о том, не стоит ли ей взять отпуск, Катька просто демонически расхохоталась: ты что, украла эту стекляшку несчастную? Порядочные люди подарки назад не требуют. Помиритесь двести раз еще! Когда выяснилось, что Лучинина со своим шефом и не ругалась, а просто не оправдала его намерений стать его любовницей, а в ближайшей перспективе и женой, Катька принялась обвинять Инночку уже по другой статье. Мужик — конфетка, чего тебе еще надо? Инночка перетирала рюмки молча. Да, действительно, конфетка. И чего ей надо? Наверное, другого мужика. Который не конфетка.

— Кать, я его не люблю.

— Его не любишь, это я понимаю. А что, есть кого любить?

— Наверное, да…

— Тогда так: никаких отпусков. Приходишь на работу с кулоном… он же тебе нравится? Ну вот. Приходишь и работаешь. Если Голубев хоть полувзглядом, хоть полусловом даст тебе понять, что жалеет о своей щедрости, — снимай к чертовой бабушке и отдавай. Пусть ищет более достойный объект. Хоть всю жизнь.

К двенадцати часам дня дом был полностью убран и закрыт до лучших времен. В машине по дороге в город Катька, как ни странно, молчала, и только у Инночкиного подъезда многозначительно сказала:

— Ну, ты меня поняла.

Остаток воскресенья Инночка провела за вязанием, игнорируя робкие попытки матери вызвать ее на разговор о Голубеве и о будущем, возможно, с ним связанным. Инночке было плохо, просто физически плохо, до сердечной боли и головокружения. Она боялась думать о том, что будет завтра.

Утром в понедельник, когда жизнь представлялась Инночке в совсем уже хмурых тонах, помощь пришла оттуда, откуда она не ждала. По привычке заглянув в почтовый ящик, она увидела письмо от Генки. Сразу разорвала конверт, жадно начала читать на ходу, читала в маршрутке, улыбалась и чувствовала, как с души сваливается тяжесть.

Для этого послания он почему-то выбрал «Белое солнце пустыни». Стильные письма Федора Ивановича Сухова к его Катерине Матвеевне: а еще спешу вам сообщить, что погода у нас стоит прекрасная, ни одного облачка на горизонте, как ни одного облачка в душе моей, когда думаю я о вас, незабвенная моя… Это было мило и смешно, а главное, невероятно вовремя, учитывая ее нынешнее состояние. Прочитанное письмо она, по обыкновению, просто оставила в сумочке, которую никогда не закрывала и бросала где попало. На этот раз в приемной у Светочки: Инночка не послушалась умную Катьку и сразу пошла выяснять отношения с шефом. Как только дверь с надписью «Генеральный директор» закрылась за Лучининой (на этот раз потенциальная разлучница была одета в длинный приталенный сарафан с умопомрачительной, вязанной крючком, ажурной кокеткой), Светочка незамедлительно сунула нос в забытый на ее столе кожаный ридикюль. Весь традиционный дамский набор присутствовал: расческа, кошелек, носовые платочки, косметичка, блокнот, ручка, сотовый телефон… Все это было обыденно и неинтересно. А вот конверт, явно разорванный в спешке, — другое дело. Кто в наше время пишет письма на бумаге? Престарелые родственники из Екатеринбурга? Как же, родственники… На конверте черным по белому: Геннадий Воронцов. Это, простите, какой такой Геннадий? Уж не наш ли это Генка-компьютерщик? Перед Светочкиным мысленным взором как живые встали Лучинина и Воронцов, целующиеся на корпоративной вечеринке поздней осенью прошлого года. Все сходится, и номер воинской части присутствует. Значит, эта собака на сене, Лучинина, и Виталию Валентиновичу голову крутит, и с Генкой переписывается. А может, у нее, у Светочки, на почве охоты за богатым женихом уже крыша поехала? Она выхватила письмо из конверта — торопливо, не хватало еще, чтобы ее застукали… Все-таки он точно псих… Да и она тоже, если такую лабуду читает. Но одно можно сказать с уверенностью: это не дружеская переписка. Это любовное письмо. Как только теперь донести эту бесценную информацию до потенциального богатого жениха, до шефа? Светочка до того озадачилась письмом, что забыла о главном своем занятии, — по крайней мере, главном, пока на приеме у Голубева находится Лучинина. Она не успела подслушать, о чем они говорят!

Но Инночка уже вышла из кабинета, рассеяно улыбнулась, осмотрелась в поисках сумочки, подхватила ее, не глядя, и вышла.

В это утро Витка Инночку не ожидал. Не ожидал не только увидеть, но и вообще. Собственно, не стоило исключать даже возможность ее увольнения по собственному желанию. Он-то прекрасно помнил эту ее манеру разворачиваться на сто восемьдесят градусов и уходить, если ей что-то не по нутру, супротив характера, как бы выразилась его тетушка Полина Георгиевна.

А она пришла ему подарок возвращать. Подарок, который ей самой очень нравится, но в свете изменений, произошедших в их отношениях, по ее, Инночкиной вине, она считает непорядочным по отношению к нему… На этом месте она окончательно запуталась в «отношениях» и смущенно замолчала. Господи, да ни одной из его знакомых женщин не пришла бы в голову мысль вернуть подаренный бриллиант.

— Тебе же нравится эта безделушка? — спросил он.

— Кроме того, что меня просветили, сколько стоит дизайнерская вещь такого класса… Да, мне очень нравится.

— Ну, так и носи с удовольствием.

— Вит, ты же понимаешь, что мы останемся друзьями… Друзьями, и не больше…

— Я не понимаю, почему… Но понимаю, что ты так решила, а решений своих ты не меняешь. Я только не понимаю, зачем ты хочешь отдать мне вещь, которая нравится и принадлежит тебе. К тому же, эта штучка тебе очень идет.

— Ты правда на меня не злишься?

Она смотрела на него с такой надеждой, что он не решился расхохотаться. Или расплакаться, что в данный момент было бы для него одно и то же.

— Нет, Инка, я на тебя правда не злюсь.

Он хотел добавить: потому, что я тебя люблю, — но она уже встала, что бы уйти.

Глава 29

В жизни Инночки наступило странное, хрупкое состояние безвременья. Ничего не происходило. От подобного, еще год назад привычного состояния она уже успела отвыкнуть. Дом — работа — дом… Иногда еще магазин. Ничего не происходило.

В самом конце августа, с первой же в этом учебном году тренировки по карате Сашка вернулся на два часа позже и с гипсом на правой руке. Так в родную школу на День знаний и отправился: без стандартного пиджака, в белой рубахе с короткими рукавами и с гипсовыми латами, точнее, латой, от локтя и до самых кончиков пальцев. Естественно, гипс ему сразу же расписали: номерами телефонов, пожеланиями и даже стихами собственного сочинения. Американских фильмов насмотрелись, — констатировала бабушка Капитолина Ивановна, и Инночка была с ней целиком и полностью согласна. А перед этим ей приснился тот страшный сон. Или странный.

Писем от Генки не было. По большому счету, Инночка и не переживала по этому поводу: слишком часто писем подолгу не было и раньше: война, ваша светлость, большая игра, сегодня — удача, а завтра — дыра. Примерно так было у классика, Инночка перечитала еще полгода назад, после одного из Генкиных посланий.

На работе тоже было затишье, причем эмоциональное. А работы было столько, что едва справлялись: телефон, обычно вполне молчаливый, с самого начала осени взбесился и трезвонил по сто раз на дню. Вернувшиеся со своих Канар бизнесмены жаждали рекламы, буклетов и календариков, визиток и плакатов.

Голубев вел себя более, чем корректно: они даже пару раз выбирались в театр. Цветы при встрече, приложиться к ручке — вроде бы, как и раньше. Флер желания, исходивший от Витки раньше, Инночка и раньше не ощущала, а уж отсутствие этого флера не заметила и подавно. В его жизни происходили какие-то важные события, об этом она смутно догадывалась. Но он о них не говорил, а она не спрашивала.

Катька собралась замуж. По этому поводу их женсовет собрался в полном составе, но консенсуса они не достигли, мнения, как обычно разделились. Инночка и Томка считали, что Дима очень даже ничего, Фридка ехидничала, искала «гламурного подонка» в Димочке, что называется, днем с огнем. Естественно, не находила. «Он меня любит!», — кричала Катька, и ее правота была очевидна всем, включая и скептически настроенную Фриду.

Короче говоря, Инночка привыкла. Привыкла к спокойной жизни. Что напрасно привыкала — это выяснилось к концу октября.

Сам момент появления в конторе возмутителя спокойствия — неопрятной, крупной и безвкусно одетой женщины — Инночка пропустила. Что, в общем-то, не удивительно: мадам первым делом посетила приемную. Она поинтересовалась у Светочки, к кому ей получше обратиться на предмет материальной помощи. Секретарша удивленно подняла тщательно нарисованные брови: на материальную помощь могли претендовать только работники конторы.

— Работники мы! — с готовностью заверила посетительница. — А как же! Генки Воронцова я мать. Раненый он в госпитале лежит, поехать бы к нему, да денег нету у меня совсем. Это к начальнику или сразу в бухгалтерию? Подскажи, дочь, а?

Голова у Светочки работала всегда, а тут… Тут просто идиоткой надо быть непроходимой, чтобы не прочувствовать расклад. Вот он, богатый жених, на блюдечке с голубой каемочкой! Ну, Инночка, ну, разлучница…

— Так зачем вам, мамаша, бухгалтерия? Гена ваш с нашей Инной Алексеевной переписывается, она вам все и расскажет.

Светочка в своих предположениях не ошиблась: тетка громко пожелала немедленно видеть ту самую Алексеевну, с которой переписывается ее сын. За те две минуты, которые потребовались ничего не подозревающей Инночке, чтобы добраться до приемной, Генкина мамаша дошла до полной и ожидаемой кондиции. Сцена, произошедшая далее, вогнала бы в трепет сценариста самых мексиканских из всех мексиканских сериалов: слезы, пощечины, обвинения во всевозможных грехах… Участие всех сотрудников рекламно-полиграфического агентства «Абрис» обязательно… С помощью охранника Олежека мадам, наконец, удалось отправить восвояси. Отплакавшись, Инночка поняла, что нужно срочно ехать. Ехать в подмосковный Красногорск со штемпеля на конверте, ехать, чем быстрее — тем лучше, ехать прямо сейчас. Сколько ей может потребоваться денег? Вопрос совсем не простой: на дорогу туда и обратно, причем обратно — не одной, на, не дай бог, взятки, на — тем более, не дай бог! — инвалидную коляску, на одежду для него, он ведь в госпитале, а на улице октябрь…

Дома денег только на еду. До ближайшей зарплаты: Сашкин девятый класс неожиданно сильно распатронил их семейный бюджет. Славик что-то говорил о деньгах. Мол, они есть, скажи, когда понадобятся. Интересно, как она мотивирует необходимость финансовой поддержки со стороны бывшего мужа? Впрочем, какая разница… Инночка набрала номер конторы Славика:

— Привет, мне деньги нужны. Не знаю, сколько. Какая тебе разница, зачем? На нет и суда нет. Пока, Славик.

Инночка вдруг страшно, невыносимо устала. У кого можно взять денег? Много. Томка, конечно, друг хороший, но участковый терапевт. В кармане вошь на аркане… Фридка — поэтесса, нищета нищетой. Катька… Катька — да, но у человека через месяц свадьба, нелепо предполагать, что перед свадьбой лишние деньги бывают… Инночка снова заплакала. Заплакала от того, что мысли по поводу «у кого взять денег» кончились так стремительно. Она никогда ни у кого не занимала, и сейчас не представляла, к кому еще можно обратиться.

Витка, как обычно, появился бесшумно. Вопреки обыкновению, он не стал ждать, чтобы она сама прояснила ситуацию: Инночка плакала так горько…

— Боже мой, тебя так расстроил этот нелепый скандал? Ин, сумасшедших полно, что ты плачешь? Что случилось?

Она подняла голову и посмотрела на него.

— Виталий Валентинович, я чувствую себя полной кретинкой… И сволочью по совместительству… Дай мне денег, мне очень нужны деньги.

— Да не вопрос! Сколько?

— Я не знаю. Много. Долларов пятьсот. А лучше — тысячу.

— А тогда ты плакать не будешь?

Это была настолько неожиданная формулировка, что Инночке даже удалось улыбнуться:

— Нет, не буду. Мне правда очень нужны деньги. Я не знаю, когда отдам.

Виталий достал бумажник и отсчитал тысячу долларов. Сколол оставшиеся купюры стильной серебряной скрепкой, небрежно сунул обратно и протянул отсчитанные деньги Инночке.

— Мне надо уехать, — сказала она. — Я не знаю, на сколько. Ты меня отпустишь? Я поеду на вокзал, билет взять…

— Тебя отвезти? — спросил он. Она кивнула. Лучше, если сейчас проблем поменьше. Еще дома придется объясняться.

Билетов до Москвы не оказалось. Инночке сказали: не волнуйтесь, уедете на проходящем, надо приехать на вокзал часов в восемь вечера и подождать. Люди довольно часто отказываются от поездок, кроме всего прочего, на каждый поезд на каждой станции есть квота. Так что приходите к восьми, и доберетесь до своей Москвы, никуда не денетесь.

Инночку такой вариант не очень устраивал, она хотела иметь билет в кармане и чувствовать себя уверенно хотя бы в этой части предстоящего предприятия, но делать нечего, надо было ехать домой, собираться.

Увидев дочь в таком состоянии, Капитолина Ивановна просто не смогла промолчать. Она и так слишком долго молчала. Молчала, когда Инночка по весне ходила неизвестно куда каждый вечер, молчала, когда на свой день рождения дочь познакомила их с Виталием, но продолжения никакого не последовало, давно уже молчала по поводу писем…

— Куда ты собралась? Ты матери нормально сказать можешь? Что ты свитер хватаешь? Нуся, ты уезжаешь? Надолго? Да скажи ты хоть что-нибудь!

Инночка швыряла в спортивную сумку белье (кто знает, сколько времени займет поездка), полотенце, зубную щетку, трико…

— Господи, трико-то тебе зачем?

— Мама, я не знаю толком, сколько я там пробуду. Может, придется ночевать где попало. Генка лежит в госпитале под Москвой, как я поняла, уже довольно давно лежит. Я хочу туда поехать и все выяснить. Если это возможно — привезти его домой.

Капитолина Ивановна с размаху плюхнулась на табуретку, хорошо, что та оказалась сразу за ее спиной. Интересно, что ее сумасшедшая дочь подразумевает под словом «домой»? Сюда, к ним домой? Только инвалида на шее им сейчас и не хватало. Да еще и участника боевых действий! Они же все чокнутые, по телевизору только и твердят: синдром, синдром. Ее дочь все-таки полоумная… Под носом такой мужчина, богатый, представительный, обходительный. Золотую цепочку вот на день рождения подарил. Нет, куда там! Генка, видите ли, в госпитале, и она помчалась его спасать…

Инночка действительно уже помчалась: застегнула молнии на новых полусапожках, схватила ключи, «я позвоню, мама» и привет — захлопнула за собой входную дверь. Хоть бы о сыне подумала, ему-то что объяснять…

Глава 30

Электричка до Красногорска шла двадцать минут, а ждать ее пришлось два часа. Оказывается, в городок ходили и «прямые» автобусы из Москвы, сказал Инночке таксист, которого она поймала прямо на выходе из вокзала. От него же она узнала, что военных госпиталей в городе аж три: солдатский и два офицерских. Инночка растерялась: куда же ей ехать? Таксист, добрая душа, объяснил, что солдатский госпиталь — в основном для местных военослужащих, в одном из офицерских пользуют хроников, хронических больных, нуждающихся в профилактическом лечении, — ну, там язвы всякие, гастриты-бронхиты. А вот во второй офицерский госпиталь свозят народ из горячих точек, и солдат, и офицеров, всех подряд. Такого там, дочь, насмотришься, что спать по ночам не будешь. Безрукие, безногие, слепые, обожженные… А ведь молоденькие, совсем пацаны еще.

Инночка слушала рассказы толстого усатого дядьки с холодеющим сердцем. Слепые, обожженные… Нет, с Генкой такого не может быть. С кем угодно, только не с ним… Она вдруг представила себе этого «кого угодно» и испугалась. Получалось так, что она желает зла другому человеку — чужому, незнакомому, но ведь у него тоже есть родные и близкие, его тоже кто-то любит, за него тоже кто-то боится! И, добираясь в такой же военный госпиталь, совсем не представляя, в каком состоянии найдет этого своего «кого угодно», тоже молится про себя: только бы не с моим, пусть с кем угодно… Она слушала неторопливый говорок таксиста и молча глотала слезы.

Наконец они доехали до открытых железных ворот. Туда ли она приехала, Инночка не знала, но расплатилась с водителем, и, смущаясь перекреститься, глубоко вздохнув, вошла. Корпуса маячили где-то в отдалении, а сразу от ворот начинался старый, невероятно запущенный и оттого живописный парк. Справочная, к счастью, оказалась в первом же здании, в которое наугад вошла Инночка. Воронцовых на излечении нашлось четверо, а вот Геннадий из них оказался один. Теперь Инночка по-настоящему испугалась. Ей слишком повезло в самом начале. И доехала без проблем, и с госпиталем угадала… Исходя из собственного опыта, она знала, что дальше должно было быть хуже. Гораздо хуже.

Разыскав нужный корпус, она уселась на лавочку перед ним и жадно закурила. Все-таки, наверное, сначала следует зайти к врачу. Не так страшно. Мысли опять понеслись по заезженному кругу: а что, если она его не узнает? Или узнает не сразу? Или не сдержится и заплачет? Чертов придурок этот его сосед по больничной койке. Не мог толком объяснить, чего ожидать. Из письма она знала только, что Генка встает и курит. Чтобы вставать, нужны ноги, а чтобы курить — руки. Хотя бы одна. И еще один вопрос, ютящийся на самом краешке сознания, мучил ее: почему он не написал ей? Не может писать? Но продиктовать-то хотя бы можно?

Все, хватит предполагать, придумывать и сходить с ума. От этого ничего не изменится. Все уже случилось. Даже не так: все плохое в Генкиной жизни уже случилось. А теперь будет только хорошее — она сделает для этого все, что можно. И то, что нельзя, она тоже сделает.

Военврач, внешне чем-то похожий на ее отца, Инночку огорошил: начал выяснять, кем она приходится сержанту Воронцову. Какая разница?

— Большая, — веско сказал он.

— Сожительница, гражданская жена, — соврала Инночка, даже не поморщившись.

Лицо у военврача сразу изменилось, стало неприязненным. Почему — она поняла через несколько секунд. Военврач с кривой улыбкой спросил ее, где она, собственно, была все это время, ведь основная медицинская проблема пациента, на данный момент, по крайней мере, вовсе не последствия полученных ранений, а тяжелейшая депрессия. Фатальная, можно сказать, депрессия, опасная для жизни.

— Он не писал мне два месяца, — сказала Инночка. — Я ничего не знала.

Военврач хмурился, он ничего не понимал: человек не пишет домой, что ранен. Ладно, понятно, смущается, красавец после ранения он более чем сомнительный. Но она-то почему не озадачилась, в часть, например, не сообщила, что он не пишет? Связно объяснить ему что-либо Инночка не могла, да и не хотела. Вместо этого она просто заплакала, не отрывая глаз от врача. Это был продуманный, просто политический ход, никаких острых эмоций она сейчас не испытывала. Просто вовремя глаза на мокром месте оказались. Ей нужен был Генка, а не военврач в роли исповедника. Тот, как и любой нормальный мужик, просто не зная, что делать с этой природной аномалией, женскими слезами, встал, взял ее за руку, вывел из ординаторской и повел по унылому грязно-зеленому коридору, шепнув, что кровать Воронцова прямо у окна. Палата, конечно, оказалась номером шесть. Инночка, хоть сама в больнице лежала, хоть навещала кого-то, обязательно оказывалась в палате с хрестоматийным номером. Эта маленькая деталь показалась ей добрым знаком.

Она вошла, и, благодаря подсказке, сразу пошла к окну, забыв и извиниться, и поздороваться. На нее никто не обратил внимания: больные читали газеты, двое у самой двери азартно сражались в шахматы, Генка смотрел в потолок. Инночка уселась к нему на краешек кровати и, помолчав секунду, сказала:

— Привет.

— Ты откуда здесь?

Казалось, он совсем не удивлен, скорее раздосадован. Голос, манера говорить все та же, как будто ему на все и на всех наплевать. Такого приема Инночка не ожидала. Он даже головы не повернул. Она решила, что он стесняется соседей по палате, что им нужно выйти отсюда и тогда он обнимет ее, наговорит кучу милых глупостей, рассмешит, рассмеется сам, и они уйдут отсюда навсегда. Счастливые. В закат. Или куда там уходят счастливые?

— Пойдем отсюда. Куда-нибудь, поговорим, — попросила она.

— Поговорим? — Он хмыкнул. — Ну, пойдем, поговорим.

Он медленно развернулся, встал, и у Инночки остановилось сердце. Она увидела его лицо, точнее, правую половину. Шрам спускался из-под отросших уже волос на щеку, на подбородок, и ниже, на шею. Шрам уходил под воротник больничной пижамы, и казалось, что он бесконечен, потому что выныривал он на Генкиной правой руке. Двух пальцев у Генки не было. Боже мой, как ему, наверное, было больно! Слезы потекли сами, сами по себе, она даже не поняла, что плачет. Заметив это, Генка осклабился и медленно, с трудом, двинулся к выходу из палаты.

— Сержант, если ты гулять, куртку возьми, не май месяц! — донеслось им в след.

В парк они вышли молча и уселись на ту самую лавочку, где курила Инночка час назад.

— Зачем ты приехала?

В его тоне отчетливо слышалась неприязнь. Инночка разозлилась. Она сутки сходила с ума, воображала всякие ужасы, думала, как дальше им жить с такой бедой (какой именно — список прилагается), а он сидит тут, живой и здоровый, и строит из себя… Строит из себя…

— Я, Воронцов, приехала не зачем, а за кем. За тобой. Домой тебя хочу забрать. Мне кажется, что подмосковный воздух плохо влияет на твой характер. Ты мне не рад, что ли, я не пойму? Или, — вдруг спохватилась она, — у тебя болит что-то?

— Ничего у меня не болит.

Генка бесстыдно врал. У него болело все. Когда она вошла в палату, когда он увидел ее, он на секунду ошалел от счастья, просто зашелся от совершенно щенячьего восторга. Схватить в охапку, прижать к себе изо всех сил, до боли, до изумления…

Как все-таки трудно привыкнуть к тому, что ты — урод. Квазимодо, пугало ходячее… Поэтому сейчас у него болело все, начиная с отсутствующих пальцев и заканчивая, извините, душой. Она сидела рядом, так неправдоподобно близко, казалось бы, протяни руку, положи ей на плечо, притяни к себе, заплачь, в конце концов. Но ничего этого он сделать не мог. Ее красота и его уродство были несовместимыми, взаимоисключающими… Оставалось только хамить. Или подчиняться. Этим он и занимался примерно полчаса, пока они разговаривали, если это, конечно, можно было назвать разговором. За это время у Инночки отчетливо сложилось мнение, что Генка не в себе. В принципе, ничего удивительного: парень в госпитале, без друзей, без нормальной человеческой еды, без развлечений, без компьютера, наконец. Да он просто одичал слегка, вернется в привычную среду — и все будет нормально.

— Скажи, тебя комиссовали? — спросила она.

Он буркнул, что не знает. Это могло стать проблемой, вопрос надо было решать сейчас, на месте, иначе мирное возвращение домой превратилось бы в побег из вооруженных сил. Не хватало еще превратить Генку в преступника…

…Из того, что она говорит, Генка не понимал почти ничего, только слышал голос и на все вопросы отвечал сквозь зубы «не знаю». Трудно одновременно слушать, связно отвечать и пытаться загнать слезы обратно. Когда именно она ушла, он так и не понял. Ушла и ушла. Нечего тешить себя фантазиями, все уже случилось. Конечно, он бы предпочел, чтобы Инночка не видела его таким. Но тут уж ничего не попишешь. Все равно она не вернется. Никто бы на ее месте не вернулся. Он медленно побрел в палату, лег и уставился в потолок. Слава Богу, что она не вернется.

Ничего, ему просто нужно время, совсем немного времени, он придет в себя и уедет. Не домой, конечно, там слишком много воспоминаний, на север завербуется, там одни мужики, там всем наплевать, какая у тебя рожа уродливая. Он все забудет, он сможет, у него просто нет другого выхода, не помирать же, в конце концов, дядя Леша бы ему не простил. И мамашка будет рада, сколько она пыталась выжить его из отцовской квартиры, наконец-то ее усилия увенчаются успехом. Квартиру можно долго пропивать, на полгода хватит, а то и больше…

«Вопросы решать» пришлось с главврачом. Это был совсем другой представитель медицинской братии, взгляд у него был цепкий, а руки, как выяснилось, загребущие. Несколько позже Инночка поняла, что красногорский хозяин госпиталя ее банально «развел на бабки». Сама виновата, надо было сразу сообразить, что если документы появляются из ящика стола сразу после того, как в нем же исчезают пятьсот долларов, значит, документы там уже были, причем абсолютно законные, а вот доллары туда залетели просто так, по ее, Инночкиной, глупости.

Был уже вечер, а значит, сегодня никуда уехать им с Генкой не удастся. Инночка поняла, что надо позаботиться о ночлеге. Она вышла за ворота госпиталя и попыталась поймать такси. Остановилась первая же машина. Проблема, как выяснилось, была в другом — в Красногорске не было гостиниц. Все приезжие останавливались либо у знакомых, либо снимали жилье в Москве. Есть ведомственная гостиница, что-то типа общежития, и если такую красивую девушку устроит комфорт в рамках минимализма, как то: душ с холодной водой в конце коридора, комната на восемь командированных, которые будут пить-гулять всю ночь, то — пожалуйста, здесь не далеко, можем подкинуть. Инночка поинтересовалась альтернативой. Таксист засмеялся и предложил довезти до местного РОВД, она зайдет и обложит там всех матом. Если не умеет, он с удовольствием ей поможет — напишет текст на бумажке. В этом случае ночлег ей тоже обеспечен. В клетке с бомжами или еще с кем похуже. Между общагой и ментовкой разницы никакой. Так куда рулить прикажете, барышня? Инночка выбрала общежитие.

Ей все равно было, где и как она проведет сегодняшнюю ночь. Главное было сделано. Генку она нашла, документы его выкупила, завтра она купит ему какую-нибудь одежду, на что денег хватит, и они уедут из этого города. Домой. И все будет хорошо.

Глава 31

Ночь, проведенная в ведомственной гостинице, заставила Инночку задуматься: к какому, собственно говоря, ведомству этот райский уголок принадлежит? К ведомству портовых шлюх и досрочно освобожденных растлителей малолетних? Командированные не просто пили-гуляли, они устроили оргию Калигуле на зависть. Конечно, она не выспалась. С опухшими после вчерашнего безостановочного плача глазами, Инночка внешне не сильно отличалась от соседей по гостинице, разве что встала рано. Надо было найти в незнакомом городе место, где можно дешево купить куртку, джинсы и какие-нибудь ботинки. Ехать за всем этим в Москву, а потом возвращаться за Генкой — еще день потерять. Размеров одежды она не знала, но это ерунда, конечно, пусть будет лучше велико, чем мало. Вот с обувью было сложнее. И денег оставалось не густо, а еще до Москвы ехать, потом до Курского вокзала добираться, билеты на поезд покупать, да и по родному городу лучше тоже не на трамвае.

Сначала одежда. Совета она спросила у дежурной по гостинице. Оказалось, рынок совсем рядом, в двух кварталах по этой же улице. Инночка без проблем нашла убогую, на двадцать палаток, барахолку, купила джинсы, свитер, носки, ботинки и куртку. Можно было возвращаться в госпиталь.

На этот раз она и не подумала передохнуть на лавочке, покурить, представить встречу. Она уже ничего не боялась. Бегом влетела в знакомый корпус, бегом миновала отвратительный зеленый коридор, и только у самой двери притормозила — отдышаться. Сегодня она и постучалась, и поздоровалась, и извинилась — палата все-таки мужская, вдруг кто не одет. Сегодня на нее и посмотрели с интересом: вчера Генка вернулся, еще более нелюдимый, чем обычно, и на вопросы, что это за красотуля такая его навестила, не отвечал. «Красотуля» появилась повторно — следовало ожидать развития событий. Инночка, еще не остывшая от радости по поводу удачных — в смысле, денег хватило — покупок, быстро подошла и поцеловала Генку в щеку. Он, проснувшийся сегодня с мыслью, что вчера у него совершенно точно были галлюцинации, впал в ступор, как только увидел Инночку в дверях. Поэтому ни отвернуться, ни уклониться от проявления ее чувств, в искренность которых он не верил, просто не смог, не успел.

— Я все купила, одевайся, я за дверью подожду! — выпалила она.

Генка, наконец обретший дар речи, сказал:

— Ин, я ничего не понимаю. Что ты купила, куда одеваться, зачем ты подождешь за дверью?

— Будешь одеваться прямо так, при мне? Ну, одевайся, мы едем домой.

Он вытряхнул содержимое принесенного Инночкой пакета на одеяло, несколько секунд рассматривал шмотки, а потом заявил:

— Ничего не получится. Здесь нет трусов.

Мужики дружно захохотали, Инночка залилась краской: мысль о таких интимностях просто не приходила ей в голову.

— Послушай меня внимательно, Воронцов. Если это твоя единственная проблема, то я от всей души советую тебе забыть о ней. Сейчас я выйду за дверь, и если через пять минут тебя не окажется рядом, я разнесу эту вашу лавочку к чертовой матери. И начну с твоей бестолковой башки. Пара подзатыльников добавит тебе ума.

Вся палата, семь человек, уже не просто хохотали, а буквально корчились в судорогах. Мужик лет пятидесяти, полковник, тяжело контуженный три месяца назад там же, на юге, вытирая слезы, с восхищением сказал:

— Ну и баба, у тебя, Гешка, просто ураган Катрин!

Под эту реплику Инночка, красная как помидор, и вышла из палаты номер шесть, хлопнув дверью.

В коридоре она слегка остыла. Действительно, взрослая женщина, могла бы, между прочим, догадаться, что если солдата привезли в госпиталь прямо с поля боя, то на нем абсолютно все больничное. Купила бы трусы, что страшного, Сашке-то она трусы покупает. Из палаты все еще доносился смех. Ничего, не в ЗАГС собирается, доедет до дома и без трусов. За дверью стихло, и Инночка прислушалась: Генка сдержанно прощался с теми, с кем провел два далеко не самых радужных месяца своей жизни.

Когда он, наконец, вышел, Инночка не знала, плакать ей или смеяться. Куда делся ее легендарный глазомер? Куртка была широка, рукава безнадежно коротки, джинсы открывали щиколотки. Складывалось впечатление, что он еще вырос за то время, пока они не виделись.

— Ботинки хоть не жмут? — виновато спросила она.

В ответ Генка неопределенно хмыкнул и молча отправился к выходу. Курительная лавочка, как оказалось, была его первой целью. Он уселся основательно, рассеяно похлопал себя по карманам. Конечно, никаких сигарет в новой куртке не было и не могло быть, но Инночка догадалась, что он ищет, и протянула ему свои. Она тоже хотела обсудить кое-что.

Например, какого черта он не написал ей, что уже не на войне, а в двух шагах, под Москвой, что можно просто приехать и забрать его домой. Вопреки логике и здравому смыслу, испытав вчера чудовищное облегчение от того, что он жив-здоров, она как-то забыла, что сама не написала ему ни единого письма, что он просто не должен был ей ничего сообщать, что с самого начала их виртуальное общение — это целиком и полностью его идея.

Выходит, он ее просто разлюбил. Любил, любил — и разлюбил. Но это ладно, это мы еще посмотрим…

Генка глубоко, с наслаждением затянулся, сигареты были легкие и, конечно, его не устраивали, но за неимением гербовой…

— Объясни, что вообще происходит? Как ты меня нашла?

Он хотел добавить «и зачем», но передумал. Она с какой-то целью везет его домой, у них еще будет время это обсудить.

— Твоя матушка пришла в нашу контору, устроила небольшой дебош и швырнула в меня вот этим вот посланием… — Инночка открыла сумочку и протянула Генке письмо, из-за которого она сорвалась и помчалась в Красногорск.

Генка быстро пробежал глазами корявые строчки. Час от часу не легче. Ну, зачем маман в контору поперлась, допустим, не секрет — каким-нибудь хитрым образом выпросить денег на выпивку, мать героя, все такое… А Инночка из себя декабристку строит, что ли? Зачем он ей нужен? В благородство поиграть? Из жалости? Ладно, пусть делает, что хочет, наиграется — бросит. Стиснем зубы и переживем.

Что простым стискиванием зубов дело не ограничится, Генка понял довольно быстро. Смотреть на нее, ощущать аромат ее духов, совсем уже слабый, но такой родной, чувствовать тепло ее руки, когда ей почему-то казалось, что ему плохо или больно, и она брала его за руку… Все это было абсолютно невыносимо, не совместимо с нормальной жизнедеятельностью, у него перехватывало дыхание и темнело в глазах. Не дорога домой, а персональный ад, где главный демон — его собственный страх. Страх не сдержаться, не схватить ее и не начать трепать, как терьер крысу: что тебе от меня надо, зачем ты меня мучаешь, я не верю, что ты меня любишь, а твоя жалость мне на хрен не нужна, оставь меня, наконец, в покое, мне и так тяжело…

Инночке тоже было страшно: они чертовски нелепо выглядели, любой московский милиционер мог задержать их «до выяснения». Генкины документы, которые она купила, надо было нести в военкомат по месту жительства, так ей сказал цепкоглазый главврач. Можно ли с ними передвигаться по железной дороге, она не знала, а спросить в кассе побоялась. Проблему с билетами она решила просто — купила целое купе в СВ. Дорого, конечно, но ей рассказывали знакомые собачники, что к таким пассажирам проводники не цепляются, именно так возят зверье на выставки в другие города. Для верности она сунула проводнику пятьдесят долларов и попросила не беспокоить. Тот понимающе ухмыльнулся и кивнул. За кого он принял их странную парочку, осталось для Инночки загадкой.

Уже в поезде она вспомнила, что они весь день не ели, как-то не до того было. Отправившись в вагон-ресторан, она закрыла купе на ключ. «Чтобы я не сбежал», — подумал Генка. А что, неплохая идея, если были бы деньги, перешел бы на другой поезд, куда-нибудь на северо-восток, например. Деньги и силы. Только сейчас он понял, насколько он вымотан, и физически, и морально. Да еще прошлой ночью он совсем не спал…

Когда Инночка вернулась в купе с жареной курицей в руках, Генка уже видел третий сон. Она села рядом и взяла его за руку. Так и просидела почти всю ночь, до самого дома.

Поезд прибыл в три часа ночи, а в половине четвертого Генка вышел из такси возле своего подъезда. Инночка расплатилась и тоже вышла. Генка удивился, но промолчал, поднялся на свой четвертый этаж, буркнул, мол, подожди меня здесь и пошел выше. Она не поняла и пошла вслед за ним. За столбом мусоропровода к потолку было что-то приклеено. Только человек, знающий, где именно искать, и обладающий незаурядным Генкиным ростом, смог бы добраться до небольшого пакетика. Генка грубо распотрошил добычу. Внутри оказались ключи. Значит, все время, пока Генка служил в армии, ключи от его квартиры оставались приклеенными к потолку полоской скотча между этажами. Когда они вошли, запаха — неприятного или любого другого — в квартире не было. Был дух. Полное ощущение, что здесь не только никто не живет, но и никого не было лет десять. Правда, топили исправно, и от этого было еще неприятнее.

— Ген, можно я окошко открою? — спросила Инночка.

— Делай, что хочешь, — сказал он, сбросил ботинки и куртку и пошел к дивану. За три минуты она развила бурную деятельность: распахнула настежь окно, проинспектировала холодильник, (выяснилось, что тот не только пуст, но и отключен), а в ванной не было ни геля, ни шампуня, а только кусок мыла, высохший и растрескавшийся за год до тонких осколков. Инночка налила полную ванну горячей воды и просто немножко полежала, чувствуя, как уходит вся безумная усталость, все напряжение этих двух последних суток. Когда она вышла из ванной, в кухне шумела вода. Что он там делает? Впрочем, не все ли равно… Он уже дома, здесь уже не опасно, пусть делает, что хочет, бояться совершенно нечего… Она поняла, что больше не может бояться, ожидать неизвестного, думать о том, что будет завтра… Она больше вообще ничего не может. Спать, спать, спать…

Генка закончил с мытьем столов, подоконника и полок и понял, что в квартире тихо. Заглянул в комнату — Инночка, оказывается, разложила диван, постелила простыню, надела на подушки наволочки. Правда, одеяла не нашла, укуталась пледом с головой, отвернулась к стене…

Он постарался думать не о том, что она — вот, рядом, в его постели, а о том, что ванна свободна.

В госпитале брезгливому Генке было трудно с помывкой — усесться в общественное корыто он не мог, как не мог попросить помощи у медсестер или санитарок. Дома он наконец мылся так, как мечтал об этом все последнее время. Через час вышел из ванной и тяжело задумался: где, собственно говоря, спать? Диван, единственное в квартире спальное место, был занят. Ничего не оставалось, как устроиться рядом со спящей Инночкой. Он лег «по стойке смирно» и попытался заснуть. Конечно, из этой затеи ничего не получилось. Он десять месяцев мечтал оказаться рядом с любимой женщиной! Теперь он мечтал о мече из какого-то, вычитанного еще в школе, средневекового предания, где благородный рыцарь был вынужден делить ложе с чужой невестой. Черт, наверное, даже меч не решил бы его проблемы, ведь никакой меч между ними не может запретить думать. Стало прохладно, но встать и закрыть окно было невмоготу. Инночка заворочалась во сне, повернулась к нему и протянула руку. Рука наткнулась на его плечо. Видимо, успокоенная теплом этого плеча, она придвинулась совсем близко, стащила с себя часть пледа и накинула на Генку. Не просыпаясь. Он теперь не только знал, что она рядом, он ее чувствовал всем телом, точнее — левым боком. Длинные гладкие ноги касались его ног, своим плоским животом она прижалась к его бедру, а руку, согнутую в локте, устроила на его груди, обхватив ладонью правое плечо. Волосы у нее были мокрые после ванны, еще он чувствовал тонкую ткань — надо полагать, она надела какую-то футболку. Сколько ночей он провел, думая о том, как будет лежать рядом с ней, и теперь лежал, боясь пошевелиться. Не потому, что боялся побеспокоить… Его бы воля, он беспокоил бы ее абсолютно бессовестно дня два без перерыва, а потом передохнул бы немного и… Но утром она проснется и увидит его отвратительную рожу, его шрам. Конечно, лучше не начинать.

Глава 32

Проснулся Генка от восхитительных запахов. Инночка, ранняя пташка, успела сбегать в супермаркет и что-то азартно сооружала на кухне. Завтрак. Восемь месяцев в горах он жрал консервы и кулинарные импровизации Бугая, поварскими талантами, мягко говоря, не блиставшего. Потом, в госпитале, давиться по утрам убогой кашей, чаще всего — манкой на воде. И вот сейчас это забытое великолепие — запахи жареного лука, свежих помидоров, плавящегося сыра… Он потянулся и привычно поморщился — шрам неприятно натягивал кожу. Но в это утро даже шрам казался совершенно не важным.

— Что, и в правду говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок? — рассмеялась ему навстречу Инночка, румяная, растрепанная и откровенно счастливая.

Она стояла босиком на свежевымытом полу, одетая, видимо, в ту же самую майку, что была на ней ночью, и широченные темные спортивные штаны. Этот домашний вид потряс Генку даже больше невозможной вчерашней — или сегодняшней — совместной ночевки. Если бы не случайный осколок, навсегда изуродовавший его лицо и тело, все должно было быть именно так: смеющаяся босая жена, потрясающе вкусно пахнущий завтрак, радостное предвкушение очередного самого лучшего дня в его жизни.

— Садись, — сказала Инночка, радостно глядя снизу вверх в его лицо. — Все готово уже.

Генка дернулся, инстинктивно отвернулся, пряча свой шрам от ее взгляда.

— Ну, ладно, умойся сначала, — будто не поняла его движения Инночка. — Только скорее, а то остынет все. Я ужасно есть хочу. Мы же вчера оба весь день с тобой голодали…

В ванной Генка долго плескал в лицо холодную воду, уговаривая себя, что ничего особенного не происходит. Просто они оба вчера весь день голодали, вот она и приготовила поесть. И ничего это не должно значить.

Они сидели за кухонным столом, Генка старался есть не слишком жадно, и все время слегка отворачивался, пряча от нее шрам. Инночка рассказывала планы на сегодня: сначала она отдраит до блеска всю квартиру, невозможно же дальше жить в этом нежилом, мертвом запахе. Потом надо сбегать домой, взять кое-что из одежды, не может же она все время щеголять в таком рабоче-крестьянском виде. А потом они пойдут гулять, нельзя же все время торчать дома, надо и свежим воздухом дышать, а значит — гулять. Не в кино, не в кафе, а просто гулять, бродить в парке, Генке надо много гулять, чтобы организм пришел в норму.

Гулять Генке не хотелось, но спорить он не стал — вдруг к тому времени, когда она выполнит все свои планы, уже стемнеет? Если будет темно, а она будет идти слева — можно и погулять. Почему бы, в конце концов, себя не побаловать? Конечно, она скоро наиграется в Мать Терезу, конечно, она скоро его бросит, но сейчас — почему бы и нет? А еще было бы здорово, если бы волосы отросли. Тогда можно будет просто занавешивать это уродство. И прохожие не будут шарахаться…

Весь день он пытался помогать ей по хозяйству. Получалось не очень, он порядком ослабел в госпитале, простое поручение — снять и вытряхнуть шторы — приходилось выполнять в три приема, с перекурами. Когда она ушла домой за одеждой — по крайней мере, так она сказала, — Генка впал в меланхолию. За сегодняшний день он безоговорочно, по-детски поверил, что не все кончено. Она была такая простая, такая естественная, такая необходимая… Прошло больше часа. Что можно собирать столько времени? Гардероб английской королевы? Конечно же, она ушла навсегда. Проспала с ним рядом целую ночь, показала, что не такой уж он и противный, навела порядок в квартире, накормила немыслимым омлетом — и ушла навсегда…

В дверь Инночка не позвонила и не постучала, а поскреблась, как кошка. Ногтями. Открывая, он думал — почему? А потом вдруг понял: он так и не зажег свет. И она, наверное, решила, что он спит. И не хотела беспокоить. Но все это была полной ерундой. Главное — она вернулась! Он не ожидал этого. Или все же ожидал? Мечтал, да. Но не верил.

Она с трудом втащила в квартиру баул, сказала, что потом разберет, а сейчас им пора гулять.

На улице моросил классический осенний дождь, мелкий, нудный и холодный. Генка наслаждался происходящим: темно, безлюдно, в такую погоду хороший хозяин собаку из дому не выгонит. А если никто его не видит, то можно представить себе, что никакой он не урод, обычный нормальный человек, гуляет вот с любимой женщиной, никого не трогает.

Инночка мерзла. Еще днем, когда она мыла полы, ее угораздило занозить палец. Щепочку она, конечно, сразу вытащила, а вот обработать ранку йодом поленилась. Палец дергал нещадно, наверняка будет нарыв, что-то иммунитет у нее ни к черту последнее время.

— Тебе холодно? — спросил Генка. Она кивнула, и он обнял ее за плечи.

Так они и бродили под дождем, как два восьмиклассника на первом свидании, которым абсолютно не о чем говорить, а чем еще можно заниматься на свидании, они просто не знают.

Дома Генке пришлось помогать Инночке раздеваться, ее колотила крупная дрожь, а пытаясь снять сапоги, она чуть не упала. Он заглянул ей в лицо и сразу понял, что она не просто замерзла до полусмерти. Судя по всему, у нее здорово поднялась температура. Генка на руках отнес ее на диван, укутал и одеялом, и пледом, и пошел на кухню ставить чайник. Когда он вернулся, она лежала с закрытыми глазами и, казалось, спала. Он не стал ее беспокоить, пошел за компьютер. Но виртуальная войнушка после настоящей, выглядела просто убогой. Он невольно анализировал дислокацию врагов, характер их передвижения, и через час пришел к выводу: в настоящей жизни любому из подразделения «головорезов» покойного дяди Леши понадобилось бы от силы пятнадцать минут, чтобы в одиночку, без шума и пыли, перерезать дюжину этих компьютерных врагов.

Генка оглянулся на Инночку. Та ни разу не пошевелилась с тех пор, как он ее уложил. Он порылся с ящиках стола, нашел градусник. Когда подошел, чтобы измерить температуру, она открыла глаза.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Как будто меня трамвай переехал… — попыталась улыбнуться она.

Через несколько минут Генка попытался понять, что показывает градусник. Блестящий столбик ртути был везде. Наконец Инночка посмотрела сама и сказала, что либо градусник сломан, либо у нее сорок и три десятых. Она стряхнула его, сунула под мышку снова: через две минуты упрямый прибор продемонстрировал те же невозможные цифры. Она не могла так резко заболеть, еще днем она чувствовала себя совершенно нормально, это просто невозможно — свалиться с такой бешеной температурой после часовой прогулки под дождем. Здесь должно быть что-то еще, но думать было очень трудно, хотелось лежать, не двигаясь, хотелось согреться наконец… И почему правая рука такая тяжелая и горит огнем?..

Генка предложил вызвать «скорую». Она отказалась, попросила аспирина и воды. Ничего страшного, надо просто подождать. Генка никогда раньше не сталкивался с тем, что называют «спутанным сознанием», не знал, что такую высокую температуру терпеть ни в коем случае нельзя, ее надо сбивать любой ценой. Он просто сидел рядом и через каждые пять минут трогал лоб Инночки. Лоб был очень горячий. Через какое-то время он решил еще раз померить температуру и понял, что Инночка не спит, как он думал. Она без сознания. Теперь он испугался, испугался как никогда в жизни. Он решил протереть ей лицо мокрым полотенцем, она что-то пробормотала, оттолкнула его и открыла глаза.

— Ген, дай мне градусник еще раз и позвони… — Она с явным трудом продиктовала имена и два телефонных номера.

— Что это за люди, что я им скажу? Надо врача вызывать, а не подружкам названивать!

— Та, которая Тамара, и есть врач.

— А вторая? — спросил он.

— А вторая — ведьма. Сделай, как я говорю. Пожалуйста.

Объяснять в первом часу ночи по телефону незнакомым женщинам, что вот сейчас у него дома, кажется, умирает Инна Лучинина, оказалось довольно сложно. Та, которая врач, вообще пообещала оторвать ему голову за такие идиотские шутки. Какие уж тут шутки, Генка готов был расплакаться, у нее температура сорок один уже, она отключается через раз… Вторая женщина, на его счастье, оказалась то ли понятливей, то ли доверчивей. Ведьма, — вспомнил он.

Появились они одновременно — наверное, столкнулись в подъезде — и очень быстро. Рыжая, чем-то похожая на Инночку, бесцеремонно оттолкнула Генку и бросилась к дивану. Другая зачем-то сначала рассматривала его, а потом попросила разрешения войти. Генка ошалело кивнул.

— Что Инка здесь вообще делает? И в такое время? — начала допрос рыжая, по-видимому, Тамара, докторша. — Ты кто такой?

— Тома, давай это попозже выясним, — сказала другая, с непривычным именем Фрида. — Что там с Инночкой?

— А черт ее знает, температура очень высокая. Давно? — спросила она у Генки.

— Часа полтора, может, больше. Мы гуляли в парке, она замерзла, и мы пошли домой…

— Как вас зовут, молодой человек?

— Гена. Геннадий Воронцов.

— Понятно… — протянула докторша. — Вот что, Геннадий Воронцов, возле входной двери я оставила сумку. Принесите ее мне.

В считаные секунды Томка развернула на краешке дивана полевой госпиталь: фонендоскоп, одноразовые шприцы, упаковки с ампулами. Генку она отправила на кухню, заявив, что не знает, до какой степени они с Инночкой близки, чтобы проводить осмотр при нем. Обе они, и Томка, и Фрида, сразу обратили внимание на неестественный вид ее правой руки — та была отекшая и очень красная, от ногтей до самого плеча. Тамара послушала больную. Хрипов не было, а ртуть в градуснике опасно близко подползала к отметке сорок два.

— Что это может быть?.. Думай, Бортникова, думай! — Томка ожесточенно грызла кончик своей наспех заплетенной косички.

— А чего тут думать-то? — удивилась Фрида. — Рожа это, рожистое воспаление. Если внимательно поискать, и ранка найдется. Наверное, порезалась, а обрабатывать не стала. Нервничала много в последнее время, или авитаминоз. Поэтому такая реакция.

— Положим, температуру мы собьем, анальгин с димедролом в ампулах я взяла. Дальше-то что? Антибиотики в лошадиных дозах? Широкого спектра действия…

— Том, не надо без нужды организм травить, есть проверенные народные средства. Гена, иди сюда. Красную тряпку чистую в доме найдешь? Желательно — шерстяную. И мел.

Генка начал вышвыривать из шкафа все подряд. Почти сразу у него в руках оказался ярко красный детский свитер. Неизвестно, сколько лет он здесь валялся. Хорошо, что Генка его на мытье полов не пустил.

— Подойдет? — спросил он у Фриды.

— Да, только рукав надо отрезать. Не жалко?

Томка смотрела на этих шаманов, как на полоумных. Мел нашелся на кухне. Фрида велела истолочь мел как можно тоньше, чтобы кусочков совсем не было, только порошок. Неровно отрезанный рукав детского свитерка вывернули на изнанку и обильно изваляли в мелу. Потом вывернули снова, испачканной стороной вовнутрь, и натянули на руку Инночке.

— Фрид, ты меня, конечно, извини, я и раньше знала, что ты не от мира сего… Но не думала, что это заразно. Вот объясни мне, пожалуйста, как мел воздействует на отек и красноту? Что за компресс безумный? И почему тряпка красная, а не зеленая?

— Ты уколи пока от температуры что собиралась, а потом я тебе все объясню, хорошо?

Инночкины подружки ушли через час, когда температура у нее упала до тридцати восьми. Все это время они тихо и ожесточенно ругались — их взгляды на методы лечения рожистых воспалений так и остались диаметрально противоположными. Обе завещали Генке утром обязательно позвонить и доложить обстановку. Фрида заверила: все будет нормально, они вовремя спохватились, Инночка выздоровеет через три-четыре дня.

Глава 33

Болеть Инночке понравилось. Наверное, первый раз в жизни. Генка носился с ней, как курица с яйцом, поправлял подушки сорок раз на дню, кормил с ложечки, даже пытался читать вслух. С Тамарой они договорились: она поставит в известность Капитолину Ивановну и Сашку, что Инночка у него, у Генки, что она приболела и добраться до дома пока не может. Как Томке удалось уговорить тетю Капу не броситься ухаживать за дочерью — осталось загадкой. Рука ныла, но совсем не так сильно, как тогда, ночью. Собственно говоря, Инночка даже рада была, что заболела — Генка оттаивал просто на глазах. Ей показалось забавным и очень трогательным то, что он даже не спросил, заразна ли эта самая рожа. Когда девчонки разошлись по домам, доругиваясь по поводу методов, Генка, ни на секунду не задумываясь, улегся на диван и обнял ее. Утром, неловко пряча смущение и отворачиваясь, он объяснил свой поступок тем, что она могла скинуть с себя одеяло во сне. Он точно знает, что когда падает температура, больному становится жарко, а раскрываться никак нельзя.

Главным во всем этом было другое: Инночка теперь совершенно точно знала, что Генка не разлюбил ее, как она подумала там, в Красногорске. Просто ему что-то мешает, что-то не дает выражать свои чувства. С ним надо поговорить. Время, как ей показалось, она выбрала удачно: они собрались ложиться спать. Инночка положила голову Генке на плечо и спросила прямо: что с ним происходит? Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, но почему-то молчал.

О чем ей рассказать? О том, что и помнить-то не хочется. Вредно для здоровья. Но он помнил. Все те минуты — а их было не мало, если сложить, — все те минуты, пока он оставался в сознании.

…Утро было как утро. Яркое и жаркое, как десятки до него. Одно отличие: сегодня они должны были уходить с этого места. Так сказал вчера вечером их командир, дядя Леша. Он, как лесной зверь, чувствовал, когда надо уходить. Они все ему верили, все знали, что командир всегда прав. Пару раз натыкались на свои старые места — и сразу понимали: там кто-то побывал. Этот кто-то бешено косил кусты из автомата, зачем-то раскапывал аккуратно присыпанное кострище…

В тот день, обычный, как десятки до него, основная группа снялась еще в полшестого, пошли без завтрака, ценя рассветную прохладу. Капитан торопил, нервно оглядывался, пока ребята бесшумно растворялись в лесу один за другим. Остались четверо: сам дядя Леша, он, Генка — гранатометчик по кличке Старый, Илюха, ответственный за связь, и Димка-Бугай, сельский паренек из Владимирской области, молчун и охотник. Остались подчистить, как выражался дядя Леша. Подчистить — это придать лагерю заброшенный вид. Зачем — это Генка понимал смутно. Хотя… Часа через три, когда в лесу выправится примятая их ботинками трава, если на «место» кто и наткнется, искать уже их не будут.

Закончив, они перекусили — слопали по банке тушенки. Костра уже с вечера не разводили, дядя Леша психовал, торопил. Генка еще тогда подумал: чего дергаться, тихо, как на Луне.

— Потому и психую, что тихо, — сказал дядя Леша. — Сильно ты, Старый, птиц слышишь? Вот и я — нет.

Они не успели дойти до леса, в котором почему-то не пели птицы… Свет, свет, затмевающий все, лес, небо, Димкину огромную спину впереди, свет, в котором не было ни единого звука, обрушился на них…

Генка не знал, сколько времени провалялся на траве. Было мокро и очень, очень холодно. Видел он одним глазом, левым, зато очень отчетливо — каждую травинку, каждую веточку на земле. Только все это было ярко-красным. С трудом повернул голову: нет, никакого дальтонизма, небо по-прежнему светло-голубое, застиранное жарой южное небо. Холодно… Он сосредоточился и повернул голову еще чуть-чуть. Рядом лежал дядя Леша. Капитан прижимал руки к животу. Между пальцами слегка шевелилось что-то черно-синее, поднималось и опадало. Лицо у дяди Леши, давно загоревшее до шоколадного оттенка, было серым и каким-то острым. Все было острым — нос, складки у губ, подбородок, кадык… Глаза капитана были открыты.

— Дядь Леш, у тебя глаза вроде зеленые были.

— Это зрачки расширились. Очнулся? Это хорошо, Старый. Слушай меня внимательно и делай, что я скажу. Положи пальцы на кончик носа.

Это было так дико, что Генка решил, что сон, а что ж еще? Под командованием дяди Леши еще никого не убивали, даже не ранили ни разу… Конечно, сон, ведь ему, Генке, совсем не больно.

— Дядь Леш, а тебе тоже не больно? — задал он дурацкий вопрос.

— Мне, Старый, не больно потому, что осколок до позвоночника дошел и там сидит. Так что я ничего, кроме рук и морды, не чувствую. Не отвлекайся. Положи пальцы на кончик носа. Так. А теперь аккуратненько веди вверх и направо, медленно.

Генкины пальцы наткнулись на скомканную мокрую тряпку, закрывавшую правую половину лица.

— Нашел. Давай, раскладывай по лбу, авось заживет.

Что заживет, хотел спросить Генка. Там, под тряпкой, рана что ли? И вдруг до него дошло, что «это», то, что он «раскладывает по лбу», никакая не тряпка, а его собственная плоть.

— Молодец, красоту навел, через час мухи бы там все дела поделали, — прохрипел дядя Леша и закашлялся. Черно-синее под его руками вдруг задергалось, забулькало красными пузырями. — Теперь аптечку, солдат, ищи, там щприц-тюбик…

— А глаза правого у меня нет? — спросил Генка.

— Есть, есть, кровь просто запеклась. Ищи аптечку, кому говорю…

— Мне не больно, дядь Леш. Да чего ее искать, аптечку. Никто не знает, что мы здесь, встать я не могу. Один хрен подыхать… — Генка говорил абсолютно спокойным голосом, а мысли скакали, перепрыгивая с одного на другое: аптечку действительно найти надо, там антибиотик, а обезболивающее — капитану, в живот ранения очень болезненные, говорят. Как дать о себе знать? И что с ребятами? Он шарил рукой по карманам, все было мокрое, и куртка, и штаны, а рука была какой-то странной. Он поднес ее к глазам: мизинца и безымянного пальца не было. Совсем. Впрочем, ничего страшного тоже не было, ни ошметков, ни крови. Только черное. То ли грязь, то ли ожог. Он наконец нашел аптечку и выпростал из-под спины левую руку, рассмотрел. Рука была в порядке, только грязная очень. Оранжевый квадратный пенал наконец поддался восьми оставшимся Генкиным пальцам. Теперь надо было как-то добраться до капитана.

— Да что ты вертишься, как уж на сковородке? Лежи смирно, кровь опять пойдет.

— Щприц-тюбик, товарищ капитан…

— Себе. И антибиотики себе. Мне уже не нужно.

— Что с пацанами? — Генка перестал пытаться сесть и смотрел только на капитана.

— Ну, Бугай первый шел, от него ничего не осталось. Я в пузо получил, тебе всю правую сторону посекло…

— Это я понял. А Илюха?

— Он успел выйти в эфир.

— А потом?

— А потом, Генка, его застрелили.

— А нас почему нет?

— На тебя и не подумать было, что живой, кровищи лужа, полбашки — месиво… Это я потом, на досуге пригляделся, что просто кожу задрало. Ну а на меня пулю пожалели, сам видишь, какое дело…

— Илья успел? За нами прилетят?

— Должны. А там черт его знает…

— Так я ничего, я «вертушку» подожду, давай, дядь Леш, я тебе…

— Не надо, Ген. Даже если прилетят, встать я уже не встану. Воды бы…

— При ранениях в живот нельзя воды, я точно знаю.

— Уже можно, Генка, уже можно… — Капитан устало закрыл глаза.

Генка не сразу понял, что заплакал: он был занят, искал фляжку. Сначала на себе, а потом пришлось встать на четвереньки и ползать по красной траве. Слезы промыли правый глаз, поле зрения расширилось, и Генка увидел драгоценную фляжку на поясе у мертвого Ильи.

— Товарищ капитан, вода, дядь Леш, попей.

Тот открыл глаза:

— Жди, Ген. Меньше часа прошло. Прилетят.

И жадно стал пить. Потом оторвался от фляжки, протянул ее Генке, тихо сказал:

— Я тебе оставил. Попей, Старый, тебе можно.

А потом Генка опять потерял сознание.

— Черт, все мертвые, — услышал Генка и открыл глаза.

Он лежал на боку рядом с мертвым капитаном. То, что дядя Леша умер, Генка понял сразу: капитан насмешливо смотрел в блеклое небо широко открытыми зелеными, зелеными, а не черными глазами.

Генке повезло — он умудрился потерять сознание, лежа раненой стороной вверх. Рядом валялась пустая фляжка.

— Эй, братья славяне, — прошептал он. — Я еще ничего…

Его не услышали, ворочали Илью — тот словно не хотел расставаться со своей рацией, обнимал небольшой железный ящик.

Рот у Генки пересох, язык онемел, как на приеме у зубного, голоса не было. Вдруг его захлестнула паника. Наверное, здесь есть медики, но они к нему не подойдут, его посчитали мертвым! Каким-то, запредельным усилием он поднял вертикально вверх искалеченную трехпалую руку и замычал.

— Живой! Черт, живой! Ребята, быстрее, носилки!

Этот радостный крик и оказался последним Генкиным южным воспоминанием.

Где он очнулся в следующий раз, Генка так и не узнал. Сознание вернулось, а глаза открывать ему не хотелось. Потому, что ничего не нужно было вспоминать, не нужно было задавать дурацкие вопросы: где я? Они погибли, дядя Леша, Илюха и Бугай. А он остался. По недоразумению.

Болело сильно. Болело все: лицо, шея, грудь, рука, живот, бедро — вся правая сторона. Сама идея пошевелиться казалась дикой — так было больно. Пальцев на правой руке нет. Двух. Это он тоже помнил. Не удобно будет… Не удобно — что? Да все: стрелять, копать, нести что-нибудь… Работать руками вообще. Жить неудобно будет. Впрочем, решил он, это посттравматическая истерика. Надо быть полным кретином, чтобы не понимать: ему фантастически, небывало повезло. Один, в горах, с серьезной кровопотерей, без сознания. Ему повезло, что он дождался «вертушку», повезло, что вовремя пришел в себя…

Не нужно было открывать глаза, чтобы понять: сейчас он явно в помещении, на кровати, вокруг темно. Значит, у своих, в госпитале, сейчас ночь. И острое ощущение — нет, не радости, не счастья, не торжества, — а какого-то тихого животного буйства накрыло его: живой. Живой! Дядя Леша был бы им доволен…

Это состояние непрекращающейся тихой истерики продолжалось, несмотря на боль, несколько дней. Он много спал, а когда просыпался, каждый раз заново испытывал этот взрыв эмоций — живой. Его куда-то перевозили, какие-то люди суетились вокруг, сначала зелено-камуфляжные, потом белые, а среди белых были, кажется, даже женщины, но все это было абсолютно не важно. Только сейчас для него вся эта наигранная, фальшивая, истеричная романтика войны из привычной превратилась в абсолютно чуждую. Он перестал понимать контрактников, тридцатилетних мужиков, которые раз за разом вербовались «поиграть в войнушку». Тех, кто приехал исключительно за длинным рублем, он вообще не видел, их просто не было, до войны они не доезжали. Дядя Леша называл таких «героями на паровозе».

Генка хотел просто жить: гулять с любимой женщиной в парке, есть по утрам яичницу, ходить на работу, под настроение — рисовать. Лишь бы она была рядом.

Все рухнуло в одночасье. Прошло две недели, Генка мог уже садиться на кровати, иногда даже разговаривал с медсестрами. Большую часть швов уже сняли, сильно болела только правая рука, отсутствующие пальцы. Врач объяснял: фантомная боль, да к тому же, еще и не зажило толком, надо потерпеть.

Глаза ему открыла на положение дел санитарка: эк, сыночек, тебя угораздило, не дай бог никому, такой молодой. Притащила в палату небольшое зеркало. Из зеркала на Генку смотрело настоящее чудовище. И в этот момент знакомства со своим новым отражением Генка сразу и навсегда понял: жизнь кончена. Даже слепая женщина способна понять, в какого урода превратил его осколок. А уж Инночке лучше вообще его не видеть никогда. Генка неплохо знал ее. Она его не оттолкнет. Она его просто пожалеет. Мужчиной, ее мужчиной, защитником, добытчиком, возлюбленным, мужем он не будет никогда. Сумасшедшая она, что ли? Она не сможет его полюбить, просто не сможет, с такой-то рожей, а жалость ему не нужна. Не нужна!

Если бы Генка рассматривал себя в зеркале сейчас, внимательно, при хорошем освещении, — возможно, точку зрения на свои жизненные перспективы он бы и поменял. За два месяца кривой шрам словно смирился с небогатой Генкиной мимикой, перестал натягивать кожу на щеке, из-за чего простая улыбка тогда казалась презрительной усмешкой, сменил цвет — из багрового стал белым. Но Генка в зеркало смотрел исключительно по необходимости, когда брился в полутемной ванной, даже причесываться предпочитал на ощупь. Страшная картинка из замызганного санитаркиного зеркальца прочно засела в его памяти. Поэтому ничего рассказывать он Инночке не стал.

Глава 34

Утром Генка куда-то засобирался. Инночка сквозь сон слышала, но вида не подала. Что бы ни пришло ему в голову, это было лучше лежания на диване и тщательного изучения потолка. Правда, надо отдать ему должное, с момента ее болезни Генка на диване валялся исключительно в ночное время, и исключительно с целью поспать.

Это она так думала — поспать. Как бы не так! Забывался он только под утро, тяжелым сном без сновидений, а все остальное время, как маньяк, прокручивал в голове события последних дней. Зачем она забрала его из Красногорска? Зачем она живет с ним в одной квартире, спит рядом? Зачем она делает вид, что она его жена? В конце концов, он тоже не каменный, быть так близко и не сметь прикоснуться — эта пытка не может продолжаться вечно. Сегодня ночью он принял решение: если она выздоровеет и не уйдет после этого сама, он поговорит с ней начистоту… Правда, он понятия не имел, что именно будет ей говорить.

Генка решил сходить в военкомат, стать на учет. Сам военкомат волновал его в последнюю очередь, со своим долгом Родине он разобрался. А вот чтобы устроиться на работу, нужны документы. Он и местечко себе приглядел, не то, чтобы не пыльное, как раз наоборот. Но, что самое важное в его нынешних обстоятельствах, не требующее никакого гламура — грузчиком в соседний супермаркет.

Воспользовавшись его отсутствием, Инночка позвонила Фриде, позвала в гости. После своего ночного визита девчонки звонили каждый день, справлялись о самочувствии, но разговаривал с ними Генка. В своей неподражаемой манере — коротко, отрывисто и не слишком любезно. Фриде идти не хотелось, предстояло объяснение, и неизвестно, как Лучинина на него, на объяснение это, отреагирует. Но не навестить больную подругу, не имея на то уважительной причины, она не могла.

Инночка открыла дверь, и Фрида с чувством морального удовлетворения увидела на ее руке все тот же красный шерстяной рукавчик от старого детского свитера. Поинтересовалась: помогает ли? Инночка только рукой махнула — она пригласила подругу не здоровье свое обсуждать, а посоветоваться.

— Фридка, что мне делать? Я его люблю, а он на меня как на мебель смотрит. Даже не как на мебель, а как на собачку со сломанной лапой, которую он подобрал на улице из христианского милосердия. Если бы не эта моя рожа, не эта температура бешеная, думаю, он еще неделю назад спросил бы меня, что я, собственно, тут делаю. Он заботится обо мне со страшной силой — и все. Хотела поговорить с ним на чистоту — молчит, как партизан. Там мама с Сашкой с ума сходят, я даже боюсь представить себе, что им Томка наплела, но если я сейчас от него уйду, то у нас ничего не получится. Никогда. А я жить без него не могу. Вот умом понимаю, что все это бред, а как представлю, что дальше придется без него как-то обходиться… Фрид, что мне делать?

— У вас тут чаем поят? Давай чаю попьем, поговорим спокойно. Тебе в голову не приходила простая мысль, что Генке твоему не только лицо задело? Как я понимаю, он к тебе сексуального интереса не проявляет? Ну, так надо выяснить, по какой причине. Может, это чисто физически невозможно? А может, у него комплексы? Ты ж у нас раскрасавица, а у него шрам на лице.

— Да плевать я хотела на все его шрамы вместе взятые, если они не болят, конечно!

— Но он-то об этом не знает. Тамарка говорила, что он тебе кучу писем из армии написал. Швырни ему эти письма, и поставь вопрос ребром: да — да, нет — нет. И пусть получается, что ты сама навязываешься, какая разница, если ты без него жить не можешь? Ладно, мне самой с тобой поговорить надо, точнее, покаяться. И с чего начать-то, не знаю. Давай сразу с места в карьер: у меня роман с твоим Голубевым. Вот. Честно говоря, не знаю, как так получилось. Сразу после твоего дня рождения ранним утром он повез меня в город из Кутафино. Почему-то факт, что я правнучка Хмелевицкого, его очень заинтересовал. Мы пообщались, потом встретились несколько раз, а потом я плюнула на все и погадала, на себя и на него. Одна, конечно, незачем мужикам такие вещи знать. Потом посидела, подумала и вспомнила кое-что. Ты тоже должна это помнить. В общем, руби мне голову, Лучинина, но у нас все серьезно, и вероятнее всего, дело идет к бракосочетанию.

Если Фрида и лукавила, то самую малость: например, насчет того, когда именно вспомнила про весенние посиделки с Инночкой и собственные прогнозы на будущее.

— Слава тебе, господи!

Инночка, хоть и была несколько шокирована, от души порадовалась за подругу. Ситуация с Виткой мучила ее, получалось, что она полгода морочила мужику голову, а потом заняла у него крупную сумму денег, чтобы фактически уйти к другому. Это было как-то неправильно, несправедливо по отношению к Витке. Еще бриллиант этот дурацкий… Теперь все было правильно, вовсе она, Инночка, Витку не бросала, а совсем наоборот — в процессе разрыва познакомила с будущей женой, можно сказать, судьбу помогла встретить.

— Катька замуж выходит, у тебя все хорошо… Только я, как дура, живу у мужика, который мной и не интересуется вовсе.

— Ты напрасно так думаешь. Вспомни то гадание: и половина лица у него как занавешена чем-то… Все получится, только надо подумать, как это сделать. А еще мы с Голубевым, наверное, отсюда уедем. Он про Питер говорит, а меня чего-то в Париж тянет…

— Ах, — вспомнила Инночка старую шутку. — Я опять хочу в Париж! А вы там были? Нет, но я уже хотела!.. Слушай, Фрид, а ты Витке про нас с Генкой рассказала? А то я у него штуку баксов заняла, и на работе меня неделю нет. Томка сказала, что больничный выпишет, но все равно… Ты расскажи, а? Деньги я ему, конечно, верну, возьму отпуск, а работать буду. А отпускные в счет долга отдам.

— Да не забивай ты себе голову ерундой всякой, Голубеву тысяча долларов — плюнуть и растереть… Он, между прочим, тоже себя скотиной чувствует. В смысле, что вся его неземная любовь к тебе оказалась до первой юбки. Такой у вас с ним общий парадокс.

— Насчет «первой юбки» ты все-таки погорячилась… Я, Фрид, существо хоть и вполне симпатичное, но, по большому счету, вполне заурядное, в отличие от тебя. Знаешь, чего еще спросить хочу? Что Томка маме наплела?

— Мы с Бортниковой в легкой ссоре. Ей, видите ли, твой Генка активно не понравился. И разговаривает невежливо, и красавцем его не назовешь, и в финансовом плане не вариант. А больше всего ей не нравится, что он из горячей точки вернулся. Она — как врач — считает, что у всех, кому приходилось воевать, стрелять в людей, самим быть под прицелом нарушена психика. И что ты здесь, у него, неделю живешь — так это он тебя насильно удерживает. Типа киднепинг. И что он, как и все такие же, через месяц запьет. И вообще погубит твою невинную душу. И что ты кукушка, а не мать, домой носа не кажешь.

— Вот в этом она права. Я, правда, только второй день без температуры… Сегодня же вечером и схожу.

Генку в военкомате ожидал приятный сюрприз. Оказалось, что все время службы в армии на его банковский счет, который неизвестно откуда взялся, перечислялись деньги. Поскольку про счет он не знал и ничего оттуда не брал, сумма накопилась приличная. По крайней мере, он теперь мог жить не на счет Инночки. Ему выдали кучу справок, две из которых были действительно важными: одна позволяла устроиться на работу, не дожидаясь оформления документов по всем правилам, а вторая позволяла снять в банке эти самые деньги. Закончить финансовые дела удалось только к пяти вечера. Он еще успевал в магазин, на «собеседование».

Собеседовать оказалось не так просто, как он думал. Директорша отчаянно нуждалась в двух грузчиках, но этот высоченный, мрачный парень ей сразу сильно не понравился. Шрам этот, служил там, где стреляют, мало ли, что у него на уме. А у нее, между прочим, материальные ценности, в подсобке одной водки стоит немерено. И еще образование высшее незаконченное, на кой черт ему такая работа, шел бы дальше свое высшее образование получал. И предыдущая запись в трудовой книжке: оператор ПК. Какой из него грузчик? Пальцев вон на руке нет… Парень, видя ее настроение, уже вставал, чтобы уйти, но тут она вспомнила своих несчастных девчонок-продавцов и решилась:

— С испытательным сроком. Если хоть кто-нибудь, хоть что-нибудь, хоть один раз за тобой заметит — пьянку, там, воровство, не дай бог, — выгоню, как собаку, уволю по статье. Так и знай.

Парень посмотрел на свою потенциальную начальницу исподлобья:

— Когда на работу выходить?

— Завтра в десять. И не вздумай опаздывать!

На улице Генка понял: армия все-таки изменила его характер. Сильно. Год назад он бы выслушал до конца эту могучую тетю только при одном условии — если был бы намертво связан и прикован к стулу. А полгода назад, например, он бы слушал ее с наслаждением, предвкушая, как изменится ее лицо в конце монолога, когда он выльет ей на голову целый графин воды. Вот он, графин, на столике, прямо напрашивается. Но теперь ему нужна была работа, и он просто промолчал. Цирк. Министра нанимают. Причем финансов, не иначе. У них, наверное, еще и служба безопасности своя есть, теперь это модно. Реально — цирк! Надо быстрее успокаиваться, до дома пятьдесят метров осталось. Дома Инночка, зачем ей его дурное настроение? Кстати, деньги теперь есть, неплохо бы праздник устроить, побаловать ее чем-нибудь. Только чем? Он ничего не надумал, и решил, что внесет предложение, а уж решат они как-нибудь коллегиально. Решать ничего не пришлось — Инночка только и ждала его, чтобы сообщить, что уходит. Она говорила что-то еще, но он не слушал. Уходит. Вот и все. Недолго музыка играла…

— Ген, ты меня слышишь, нет? Спать не ложись, пожалуйста, я через час, максимум полтора.

— А? — растерянно спросил он.

— До своих добегу, объясню им все, они же не знают ничего, я сумку прошлый раз собирала — никого дома не было, Сашка в поликлинику пошел, а мама в свой институт усовершенствования учителей, лекцию читать, она туда ходит раз в неделю, подрабатывает…

«Объясню им все»? Ему бы самому кто-нибудь что-нибудь объяснил… Из всего, что она сказала, он понял только, что она вернется сегодня же. И будет дальше у него жить. А он устроился на работу. Значит, надо срочно искать вторые ключи, не ждать же им друг друга в подъезде каждый раз? Ключи покойного отца Генки точно где-то были, где-то дома, но где? В любом случае, у него есть занятие, полезное занятие, пока ее не будет. Иначе он так и ходил бы по дому из угла в угол, как зверь в клетке, гадая — вернется, не вернется…

Инночка ожидала скандала. С корвалолом, с заламыванием рук и слезами. Она ошиблась: мать встретила беспутную дочь молча, сложила руки на груди и воззрилась. Инночка решила взгляд не отводить, а то их разговор превратится в воспитательные меры. Воспитываться не хотелось.

Первой не выдержала Капитолина Ивановна. Ни в какой информации мама не нуждалась. Все было понятно и так: Лучинина-младшая может смело считать себя отныне женщиной легкого поведения. Вот она бы, Капитолина, хоть десять раз больная, ни за что бы не осталась, из последних сил приползла бы домой. Кстати, что она собирается сказать ребенку? Что теперь его новый отчим, инвалид, требует все внимание к своей персоне, а они с бабушкой больше маме не нужны? Она хоть понимает, что все участники боевых действий, все эти так называемые ветераны, мало того, что люди с изломанной психикой, так еще и убийцы. Он наверняка скоро начнет пить, на работу его никто не возьмет. Был же, был же приличный человек, ухаживал! А потом — она в курсе, что он моложе нее? И даже если он не будет бездельничать, пить и бить ее, то ему будет только тридцать, когда она разменяет пятый десяток. И что скажут люди?!

На этом месте Инночка заплакала. Не потому, что ее интересовало, что именно скажут люди (какие люди, кому скажут?), а потому, что она сейчас сама ничего не могла сказать. Все было бы просто, если бы сейчас она была во всем уверена, смогла сообщить матери, что выходит замуж, поставить перед фактом. Тогда беседа сменила бы русло: Капитолина Ивановна, как человек практичный, спрашивала бы о другом. Где они все будут жить, например, и как? Когда Инночка их официально познакомит, собирается ли они в ЗАГС, или обойдутся гражданским браком, будет ли ее новый избранник усыновлять Сашку…

Дверь хлопнула неожиданно и очень громко. Обе Лучинины вздрогнули. Из прихожей раздался радостный вопль — Сашка увидел Инночкины сапожки. Ребенок бросился к Инночке с поцелуями и чуть не свалил с табуретки. Как здорово, что мама выздоровела, ну чего там, как, Генка вернулся из армии, да? У них с мамой все путем, да? А к вам в гости можно? А Генка будет про войну книжку писать? Сейчас это модно… Заметив, что мать молчит, Сашка испуганно оглянулся. Между мамой и бабушкой только что был локальный конфликт, оказывается. Судя по тому, что мама плачет, вооруженный локальный конфликт.

Капитолина Ивановна гордо поднялась и молча вышла из кухни. Пусть эта падшая женщина сама перед сыном оправдывается. Сашка принял решение мгновенно: предложил проводить Инночку до Генкиного дома, пусть гроза поутихнет, бабуля долго готовилась, высказала, что хотела, теперь остынет и станет вменяемой. И Сашка ее, бабушку, обработает. А мама пусть выздоравливает спокойно. Все будет просто замечательно.

Господи, что все будет просто замечательно, ей только ленивый не сказал. И Генка…

Инночка заскочила в квартиру напротив, к Тамаре, но той не оказалось дома. Больничный лист, уже с подписями и печатями, отдал ей Лешка.

Интересно, скоро мама успокоится? Сашка просто оптимист…

Казалось, Генка ждал ее прямо за дверью. Да так оно и было, он боялся пропустить момент, боялся заставить ее ожидать на лестнице хоть одну лишнюю секунду. По идее, сейчас у них начнется новая жизнь — он отдаст ей ключи. Или не начнется, если она эти ключи не возьмет. Он распахнул дверь и протянул ей связку — на раскрытой трехпалой ладони. Так пытаются угостить потенциально опасную собаку. Инночка подняла голову, он увидел, что глаза у нее заплаканные, но она уже смотрела не на него, а на ключи.

— Что это? — спросила она.

— Ключи. Ключи от дома.

— А, хорошо, вовремя, я завтра на работу выхожу, — слабо улыбнулась она.

— Я тоже, — буркнул Генка, но она уже шла на кухню, ставить чайник. Капитолина Ивановна в порыве праведного гнева чаю блудной дочери так и не предложила.

Глава 35

В супермаркете новому грузчику пригодились все навыки, полученные под руководством дяди Леши. Как ни странно. Работали в магазине тридцать два человека, по шестнадцать в каждую смену. Всех их предстояло запомнить по именам — Генка терпеть не мог, когда про кого-то говорили «вон та, черненькая» или что-то в этом духе. В его обязанности входила не только разгрузка машин с товаром, он должен был еще и товароведам помогать при приемке, а значит, нужно было как можно скорее изучить и запомнить ассортимент. Товароведы на дебаркадере (так почему-то называли большое подсобное помещение с подъемными воротами, куда и сгружали привезенный товар) сильно мерзли, ведь наступил ноябрь, и когда грузчик с ходу не мог отличить грушу «конференция» от груши «аббат», начинали нервничать. Любимой присказкой у всех троих в таких случаях было: «Понаберут кого попало с улицы по объявлению!»

Можно подумать, должность грузчика — это венец карьеры выпускника Кембриджа, злился Генка в первый свой рабочий день, безошибочно отличавший только яблоки от колбасы. Впрочем, яблок в супермаркете продавалось видов двадцать, а уж колбасы так и вовсе все триста. Что-то принимали на вес, а что-то упаковками, никто ничего не объяснял, зато покрикивать считал своим долгом каждый. Умение мгновенно оценивать обстановку, с первого взгляда запоминать, что где должно располагаться — все это пришлось задействовать сразу и на полную мощность. В первый рабочий день Генка совершенно вымотался — и физически, и морально. Вымотался и разозлился: вот если бы ему самому дали стажера на воспитание, он бы костьми лег, но объяснил суть работы досконально, показал и рассказал как, что и куда…

Он решил ничего не спрашивать у вредных теток, но из этой затеи тоже ничего не вышло. Вот что именно он должен искать, если ему сказали сгонять за рохлей? В понимании Генки, рохля — это такой неуклюжий, неповоротливый человек, размазня и неудачник. Возможно, чье-то прозвище? Оказалось, рохля — это пневматическая тележка без бортов, при помощи которой перемещают поддоны с грузом. Как управлять этим чудом инженерной мысли, Генка быстро разобрался, а возможности устройства Генку очень порадовали. Оказалось, сорок ящиков водки не нужно вытаскивать из машины по одному, вручную. Просто завел «рога» рохли под поддон, накачал ручку — и кати себе, куда надо.

Домой он шел, чуть ли не пошатываясь от усталости, с единственной мыслью: вытянутся на диване и не шевелиться как можно дольше. Инночка приготовила ужин к его приходу и поинтересовалась, где он был. Генка, как обычно, буркнул что-то невразумительное: мол, по делам ходил, — поел, завалился на диван и заснул, как убитый. Впервые за последние два месяца он спал до самого утра, спал без снов, а когда проснулся, ее уже не было. И, опять же впервые, он не заледенел от ужаса, что она ушла навсегда. Ничего не навсегда, просто на работу пошла, как все нормальные люди, ей к девяти, ему к десяти. Вообще-то супермаркет открывался в восемь, но поскольку грузчику раньше десяти там делать нечего, директорша сказала — к десяти.

Встать оказалось неожиданно сложно. Ныли все мышцы, разламывалась спина. Это с непривычки, понял Генка, это пройдет, сколько он в госпитале кровать продавливал, конечно, все атрофировалось. Надо пересилить себя, сделать десяток отжиманий-приседаний — и будет полегче. На столе его ждал завтрак и записка: «Вечером буду поздно, забегу к своим после работы. Сашка, отпрыск мой, в гости просится, не возражаешь? В случае чего — звони». И подпись, одна буква: «И». Генку опять охватило странное ощущение, что они с Инночкой женаты уже десять лет, что быт у них давно налажен, и он сам, наверное, даже поднадоел ей за такой огромный промежуток времени. Только все это иллюзии, ни черта они не женаты, он даже не знает, на какой козе к ней подъехать…

На работу он пришел пораньше, получилось так, что как раз, чтобы услышать разговор своего начальства — директора и старшего товароведа. Даже не просто услышать, а подслушать: тетки его не видели, хотя он абсолютно не прятался, стоял себе на дебаркадере, рядом со стопой пустых поддонов, и курил. Разговор двух дам напомнил Генке армейскую учебку: существительных было мало, глаголы и вовсе почти исчезли в гуще «великого и могучего». Общий смысл: как тебе грузчик? Странный парень, не из наших, но схватывает очень быстро. А ты заметила, как он ходит? Как зверь какой-то лесной, вообще, не ходит, а перемещается, в одном месте исчезает — и появляется в другом месте… Генка хмыкнул: дядя Леша их очень долго учил двигаться: бесшумно, незаметно, пользуясь естественными укрытиями и тенями. Въелось, значит, в привычку вошло. Хотя чего удивительного: Генка действительно считает супермаркет вражеской территорией. По крайней мере, пока.

Сегодня выяснилось, что в обязанности грузчика входит еще очень много чего. Пустые коробки порезать канцелярским ножом и связать в стопки, расфасовать по полиэтиленовые пакетам лук, мандарины, апельсины и яблоки, подмести дебаркадер…

К вечеру Генка понял: здесь царит армейский принцип: кто везет, на того и нагружают. Он не возражал. Во-первых, хотел произвести хорошее впечатление, все-таки ему здесь работать, а во-вторых, не собирается же он сидеть в грузчиках вечно. Вот товароведы, например, тоже в торговом зале не стоят, их тоже никто не видит, а работа поденежнее, да и попрестижнее. Наверное.

Он напряженно и старательно запоминал все: запоминал места хранения товара в многочисленных подсобках и кладовках, запоминал названия производителей, запоминал имена коллег, наконец. В тот же день ему сообщили, что пока у него нет напарника, придется работать с одним выходным. Лучше бы, конечно, вообще без выходных… Но пусть он не волнуется, все лишние часы ему оплатят. Насчет директорши Генка еще не понял, но до Татьяны Ивановны, старшего товароведа, уже явно дошло, какое сокровище супермаркету досталось. И пусть. И хорошо.

Звонить Инночке на работу он не стал: хочет, чтобы сын в гости пришел, — замечательно, пусть приходит. Пацана Генка помнил, хороший пацан, умненький, компьютерами увлекается. Если у них с Инночкой действительно что-то получится, с пацаном проблем не будет, они обязательно подружатся.

Он успел немного прибраться, помыть оставшуюся после завтрака посуду, смахнуть пыль с компьютера, за который неделю, а то и больше, не садился. Когда в дверь позвонили, он вздрогнул: у Инночки свои ключи. А кто-то другой сейчас, когда его любимая женщина со своим сыном придут домой, будет некстати. Кто угодно! Но это были они. Инночка и очень высокий темноволосый мальчишка. Генка Сашку узнал с трудом, года два его не видел, Сашка, конечно, вымахал, верста коломенская, почти с самого Генку ростом.

У Сашки на время этого похода в гости как будто отключили способность смущаться:

— Привет, Ген! Ты помнишь, мы на «ты» давно перешли. Тебя дядей называть не надо?

— Не надо, Сань. Пошли ужин колдовать, я только с работы.

С какой такой работы, хотела спросить Инночка, но ее мужчины, (она так и подумала: мои мужчины) уже азартно потрошили холодильник. Имеющийся набор продуктов изумлял неожиданностью. Мужчин этот факт не смутил: решено было готовить пиццу. Чисто теоретически Инночка знала, что пицца — еда бедных итальянских рабочих и крестьян, что в данное блюдо годится совершенно все, что наличествует в доме, лишь бы не тухлое было. Она уселась, открыв форточку, и закурила. Пусть делают, что хотят. Они и делали: терли, смешивали, нарезали что-то и болтали.

…Ген, а на войне страшно? Не-а. А почему? А потому, что сначала ты сам дурак, а все вокруг — это типа «doom», а потом война кончается. Ну, по крайней мере, в моем случае… И слава богу. На хрена нам война, пошла она на… слышал такую песню? Ген, а вот если бы ты был президент, что бы ты делал? А не знаю! Вот не знаю я, что бы я делал. Вывез бы всех лояльных, и великую китайскую стену бы поставил. Я, Сань, не политик, там у тебя тесто как? Да жидкое, как… Прости, мам! А ты муки добавь. Так она не смешивается, одни комки…

Кажется, они поладили. Генка за неделю столько слов с ней не сказал, сколько сейчас с Сашкой наболтал. И настроение у него такое… Такого настроения у Генки Инночка еще не видела: полное ощущение, что они вместе были летом в спортивном лагере, а вот сейчас встретились и общаются в свое удовольствие. Одно слово — мальчишки.

Если бы Инночка знала больше о Генкином детстве, она бы так не думала…

Провожать Сашку пошли вместе. Ребенок митинговал, что в конвоирах не нуждается и прекрасно доберется сам, две троллейбусные остановки всего. Потом вдруг вспомнил:

— Мам, тебе от тети Кати приглашение на свадьбу пришло.

Конечно, вечер, который начинался столь удачно, не мог закончиться без проблем. Всю обратную дорогу Инночка и Генка пререкались, стоит ли идти на эту свадьбу вообще, стоит ли идти Инночке одной, стоит ли идти с Генкой, которого никто никуда не приглашал. С аргументами у обоих была напряженка: оба не знали, чего ожидать друг от друга, кто из них кем себя считает для другого…

В конце концов, Инночка решила, что сбегает одна, отдаст подарок, и вернется. Генка злился на нее: как же так, подруги с детства, пусть идет и веселится, он что, против, что ли? Из-за этой размолвки, пусть и пустяковой, он так и не решился на серьезный разговор с ней. Разговор о своих правах, об их отношениях, о том, как они будут жить дальше. Не получилось как-то разговора. А утром она опять ушла на работу, даже не разбудив его. Хорошо, хоть не обиделась, завтрак на столе оставила. Интересно, насколько она раньше, чем надо, встает, чтобы приготовить ему завтрак?

Глава 36

В конторе было неуютно. На Инночку, что называется, косились. Вот ведь странность: после визита Генкиной матери, как ее там, Раисы Петровны — ничего, не косились, даже сочувствовали, хоть и недолго. А теперь, когда она уезжала и вернулась, но не сразу, а через неделю, даже больше, — смотрели, как на бракованный товар. Никто не поинтересовался Генкиным здоровьем. Никто не спросил, где он. Ветеран — это было как клеймо, как будто она связалась с зачумленным. И ведь никто толком ничего не знал, вот что самое интересное, по крайней мере, никто ничего не спрашивал. Даже Наталка, проработавшая рядом с Генкой пару лет, с Инночкой почти не разговаривала. Это было неприятно.

Голубев вызвал ее к себе только через неделю после выхода с больничного, и, что тоже неприятно, через секретаршу. Инночка пошла, как на казнь. Сразу заговорила о деньгах, попросила отпуск, который не будет отгуливать. Виталий перебил ее:

— Ин, такое дело, мы с Фридой уезжаем сразу после Нового года, она сказала, что вы с ней это обсуждали. Надолго, может, навсегда. Как ты понимаешь, контору я оставить не могу. В смысле, ни на кого, кроме тебя. Об этом еще никто не знает, но вопрос решен. Ищи себе замену, сама будешь директором. И приструни это стадо бездельников. Светку выгони, пользы от нее никакой, а сплетен три килограмма. Возьми на должность секретаря взрослую женщину, лет пятидесяти, лучше — с внуками. А то тряпки эти вульгарные, разговоры по служебному телефону бесконечные, клиенты вечно дозвониться не могут. А это нездоровое пристрастие к служебным романам! Я не моралист, но надоело, ей-богу. Присмотрись, подумай, кого еще заменить, я тут всех распустил, самому смотреть противно, казацкая вольница, честное слово, хочу — работаю, не хочу — не работаю… Об одном хотел попросить: Полину мою не трогай. Бухгалтер она неплохой, да и возраст, куда ее еще возьмут… Впрочем, решать тебе. Я пока никому ничего говорить не буду. Незачем. Будем новогоднюю вечеринку в конторе делать, тогда и объявлю. А ты пока присмотришься. Как тайный агент. Независимо.

Инночка смотрела на Виталия во все глаза. Это что же получается? Все вопросы с работой для нее и для Генки решены? Она станет директором, Генка займет ее место начальника одела, и оба они будут заниматься любимым делом, причем, за хорошую зарплату? Ай да Фридка, ай да молодец, вот удружила!

Светочку ожидало разочарование. Когда шеф велел пригласить Лучинину, не позвонил той в отдел, как обычно, а официально, через секретаря, Светочка мысленно потирала руки. До такой степени довольна была, что даже подслушивать не стала. Все, конец этой некоронованной королеве, может, даже выгонит ее Виталий Валентинович. Болталась неизвестно где почти две недели! Что Инночка сдала, как положено, больничный в бухгалтерию, Светочке никто не доложил, разумеется. Но Лучинина вышла из начальственного кабинета, таинственно улыбаясь, и надежды Светочки увяли.

— Ой, Инночка, сильно кричал? Вот ведь манера какая мерзкая, неделю промариновал, и только теперь ругать вызвал! — запричитала Наталка, увидев свою начальницу.

— С чего ты взяла, что кричал? Заданий кучу навыдавал, это да… Несколько необычных, скажем прямо. А так — чего ему кричать? — удивилась Инночка. — Ты лучше скажи, чего ты на меня дуешься, разговариваешь сквозь зубы, а?

— Я не дуюсь, я боюсь. Спросить даже боюсь… Ты же к Генке нашему ездила, да? В больницу куда-то, да? Что с ним, Инночка, он совсем инвалид, да? Тебя столько времени не было, это же прогул! А правда, что вы переписывались?

— Ну тебя! Тридцать три вопроса в минуту. Во-первых, не прогул, я просто болела. Во-вторых, никакой он не инвалид, так, ранило немного. Скоро на работу вернется, только ты не болтай особо, это пока секрет.

Инночка уселась за компьютер, открыла программу, но работать нормально не смогла. Не сейчас. Информация, которой поделился с ней Витка, только звучала коротко. На самом деле мысли просто разбегались. Генка, вроде, обмолвился, что где-то работает. Значит, нужно, чтобы он уволился перед Новым годом. Иначе — завал обеспечен, к гадалке не ходи. Кстати, о гадалке: Фридка-то, молодец какая, интересно, без нее бы Витка додумался не звать в контору варяга? Не факт, впрочем, что из нее, Инночки, получится путный директор. Она ответственна, работоспособна, мыслит, будем надеяться, творчески. Но это не значит, что она сможет требовать весь этот набор рабочих качеств от других. А между прочим, требовать — основная функция хорошего директора. Она вспомнила, как долго не хотела доверять делать что-либо Наталке, проще все самой, хочешь, чтобы все было качественно, делай сам… Дурость-то какая, оказывается.

А еще директор общается с клиентами. Инночка представила себя на каком-нибудь бизнес-ужине. Или в сауне, последнее время стало модно заключать деловые договоры в бане. Ужас какой-то! Интересно, какая у нее будет зарплата? От Витки напрямую зависит, понятное дело, но, наверное, больше, чем сейчас. Маму уже можно обрадовать или лучше ближе к делу, на Новый год, вместо подарка? Генке она скажет сегодня же. Опять же, интересно, кто из сотрудников «Абриса» в курсе? Витка говорит, что никто, но тетке-то он сказал? Или не сказал? Сходить, что ли, к Полине Георгиевне на перерыв, поговорить по душам. Она это любит, по душам если…

Нет, ну совершенно невозможно работать. Как-то сильно она разволновалась. Пойти, что ли, перекурить, привести мозги в порядок? И Инночка отправилась в курилку. Дверь оказалась прикрытой неплотно, и Инночка услышала, как кто-то обсуждает ее персону. Поскольку говорили шепотом, она не сразу поняла, кто именно.

Это потом она вспомнила старую английскую поговорку: не подслушивай — не услышишь о себе гадостей. Злобный женский голосок перечислял ее, Инночкины, многочисленные недостатки. И к начальству она без мыла пролезла в доверие, крутит шефом, как хочет. И прогуливать ей неделями можно, я думала, хоть выговор влепит, а она из кабинета выходит и улыбается. А зарплату в конторе кому одному за весь год повысили? Лучининой и подружке ее закадычной, Веселовой, которая как собачка за ней, только что хвостиком не виляет…

За Наталку Инночка обиделась, слушать дальше не стала, покашливать и громко топать не стала тоже, просто вошла. В курилке сидели двое: Светочка и охранник Олежек. У Светочки лицо было испуганно-вызывающее, а Олежек едва сдерживал смех. Давненько он здесь ее не видел, наверное, брезгует Алексевна? Олежек поднялся и вышел. Светочке уходить было не резон — ее сигарета и до половины не догорела. Так они с Инночкой и курили вдвоем в полном молчании. Зато хаос радостных мыслей в Инночкиной голове улегся, и можно было идти трудиться.

После работы Инночка решила заглянуть в магазин. Пицца, сооруженная ее мужчинами, полностью опустошила холодильник. Злобные высказывания конторской секретарши она благополучно выбросила из головы, даже похихикала мысленно, представив реакцию бедной девушки на грядущее известие о том, что ненавистная Лучинина — директор конторы. Ни за что не уволю, решила Инночка, пусть дальше сама себе проблемы придумывает.

На радостях она накупила огромное количество всякой всячины, не думая о том, что конкретно собирается соорудить сегодня на ужин. По дороге придумает, повод для праздника имеется. Уже подходила ее очередь в кассу, когда она заметила знакомую фигуру. Человек в форменном комбинезоне двигался спиной вперед, но эту повадку пантеры Багиры она, конечно, не узнать не могла. Генка вез зеленую супермаркетовскую тележку, нагруженную какими-то коробками. Белая пелена бешенства просто заставила исчезнуть все окружающее, у Инночки даже руки задрожали от ярости. Так вот какую работу он себе нашел, чучело недоделанное! Грузчик в магазине! Нет, Инночка, конечно, ничего не имела против грузчиков вообще. Пусть будут Бредами Питами, сыновьями олигархов, хоть шейхами Брунея, если хотят. Это их личное дело. Генка, ее Генка, тут причем? Он художник, да, без образования, но необыкновенно талантливый. Он компьютерщик, компьютерщик от бога… Но грузчик? Какого черта?! Его и на старом рабочем месте приняли бы с распростертыми объятиями, даже не учитывая сегодняшние новости. Она уже хотела бросить сумки, чтобы все это высказать ему, когда Генка ее увидел. Он оставил свою тележку посреди магазина и подошел к ней:

— Сама донесешь? У меня смена через полчаса кончается, можешь все это оставить, а я потом домой сам принесу.

— Дотащу. Не волнуйся, — непослушными от ярости губами сказала Инночка.

Глава 37

На этот раз прямо за дверью ждала его она. Долго ждала. Минут десять, а то и все пятнадцать. Пока не услышала, как на этаже остановился лифт. В эту самую секунду Инночка поняла, что в руках у нее ничего нет. А хорошо бы, чтобы было. Скалка, например. Или сковородка какая-нибудь захудалая. Хотя бы мокрая половая тряпка.

Генка, в принципе, подозревал, что она разозлится, когда узнает. В общем, даже уверен был, что разозлится. И сильно. Но что ж теперь, домой не ходить? Он открыл дверь и…

Да что там, пропустил. Если бы он хоть на секунду мог себе представить, что Инночка — такая легкая, воздушная, такая нежная, — прямо с порога, зарядит ему кулаком по физиономии, он, конечно же, не пропустил бы, их учили перехватывать и отбивать любые удары. Но представить себе такого невозможного поворота событий он не мог, и поэтому пропустил. Было не больно, но очень обидно… Эй, да она продолжать собирается. Допустить такого Генка просто не мог. Он резко схватил ее за обе руки, и, стараясь не сжимать сильно, привлек ее к себе:

— Никогда, никогда так больше не делай!

— А то что? — злобно поинтересовалась Инночка, пытаясь вывернуться из его рук. При этом еще и шипела, как кошка.

Он хотел объяснить ей, что может чисто рефлекторно не сдержаться, не разобрать, кто перед ним, — и ответить. Ответить не словами. Но понял, что сейчас он действительно не сможет сдержаться. И решил не сдерживаться. И будь что будет.

Резко, не давая опомниться, он прижал ее к себе, обхватил, не давая шевельнуться. На мгновение замер, заглядывая в глаза. Он никогда не понимал, что значит «глаза выражают». Выражать может лицо, улыбка, поза, движение. А глаза — это орган зрения, и выражать они ничего не могут. Они могут только видеть. Зачем ей видеть его жуткий шрам?.. Очень быстро, чтобы она не успела вывернуться, Генка стукнул по выключателю. В темноте он оторвал ее от пола и жадно стал целовать ее лицо, глаза, губы, щеки, нос… Кажется, она тоже целовала его, он толком не понял: так долго сдерживаемое желание, абстрактное там, на юге, и совершенно конкретное, сводящее с ума здесь, не давало думать. Он и не думал. Приподнял ее чуть повыше, чтобы удобнее было нести, и понес. Наверное, так мог бы чувствовать себя дикарь, только что укравший тотем чужого племени и стремящийся как можно быстрее достичь безопасного места. А потом — все равно. Все уже решено судьбой, и даже если никакого «потом» не будет, то сейчас у него в руках — тотем чужого племени, драгоценная добыча, смысл и цель жизни…

Темнота, жар, боль, головокружительная невесомость потом…

Как он, оказывается, изменился. Хорошо, что темно. Она даже боялась представить себе, как она сейчас выглядит. Наверное, так, как будто была игрушкой у десятка подрощенных щенят кавказской овчарки. Причем, целый день. Она всегда испытывала смущение после секса. Может ли смущаться жертва железнодорожной катастрофы? Наверное, нет. Ей бы, жертве, как-нибудь себя по кусочкам собрать. С другой стороны, целостность была полной, абсолютно полной: он не отпустил ее, не разжал судорожно стиснутых рук…

Через какое-то время Инночка вынырнула из пучины самоанализа и поняла, что он плачет. Плачет горько, по-детски, навзрыд. Слезы были горячие, они катились по ее шее, по плечам, и не остывали. Так ей казалось.

— Ты ведь не уйдешь теперь? Она не поняла, что он имеет ввиду. Теперь — это как год назад? Но ведь год назад она его не любила. Или не знала, что любит.

— Дурачок, — сказала она. — Совсем дурачок.

И укусила его за ухо. Слегка. Но чтоб знал. Потом подумала и добавила:

— Куда же я пойду, я же тебя люблю.

Его интересовали совершенно идиотские вещи: например, не противно ли ей целоваться с таким Квазимодой, не сделал ли он ей больно? Сделал-сделал, еще как! Он клятвенно обещает впредь вести себя приличнее. Вот уж вздор какой, это она обещает вести себя понеприличнее, если он даст ей возможность хоть как-то себя вести.

Почти до утра они болтали, несколько раз прерываясь для более серьезных занятий, и болтали снова. Инночка так и не сказала Генке про грядущие кадровые перестановки в родной конторе, просто не до того было. Его нынешнюю работу тоже не обсудили. Хотя и не сразу, она поняла, что только в полной темноте он чувствует себя прежним. Прежним самоуверенным мальчишкой, который год назад заявил своей начальнице: «Я тебя люблю, и ты все равно будешь со мной. Навсегда».

Спать он ее пристроил по собственному разумению: просто затащил на себя. Места, как ни странно, хватило. Одной его ладони хватало, чтобы накрыть всю ее спину. Перед этим она пыталась встать, чтобы одеться.

— Зачем? — искренне удивился он. — Никого же нет, мы вдвоем. Вот будет с нами жить Сашка, тогда и будешь одеваться.

Она не стала спорить. Впервые в ее жизни все было правильно, все было так, как надо.

Глава 38

Генка проснулся оттого, что кончилась темнота — серое декабрьское утро просачивалось в окно. И хотя привычки понежиться в постели у него с детства не было, сегодня он не просто нежился. Сегодня был первый день его счастья. Как первый день царствования Людовика какого-нибудь. Вот не было счастья, а вот оно наступило. Почему бы не отметить первый день счастья тожественным и церемониальным валянием в постели? Просто необходимо отметить.

Она, видимо, вставала ночью — по крайней мере, на диване валялось одеяло, которого с вечера не было. Вставала, но так и не оделась, учла его пожелание. Он вспомнил, как она напала на него вчера возле входной двери. Быстро, между прочим, напала, отличная у нее реакция. А сколько эмоций! У нее, кажется, даже волосы распушились, как загривок у разгневанной кошки. Теперь придется учитывать, что она обладает бешеным нравом, скверным характером и вообще склонна к рукоприкладству. Генка тихо рассмеялся от удовольствия.

— И что это нас развеселило с утра пораньше? — поинтересовалась Инночка сонным голосом и села в постели.

Генка повернулся, потянулся к ней, но тут она заметила, что совсем рассвело.

— Воронцов, ты совсем обалдел? Тебе к какому часу на работу? Черт, проспала! Первый раз в жизни проспала, из-за тебя, между прочим!

Она опрометью бросилась в ванную, а он, лениво поковырявшись в куче одежды, извлек и натянул трусы. Он хорошо выглядел в трусах. В состоянии покоя — как бегун на длинные дистанции. Поджарый, сухой, жилистый. Шрам… Ну и что, подумаешь, шрам… Не болит, и ладно. Так, в одних трусах, и отправился на кухню, ставить чайник. Все равно в магазине, начиная с третьего дня его работы, никто не смотрит, во сколько он пришел. Татьяна Ивановна точно знает, что к моменту прихода товара макулатура будет порезана и связана в аккуратные, неподъемные брикеты, овощи на весь день будут расфасованы, брак — разложен по пакетам, взвешен и расписан маркером. А без кружки чего-нибудь горячего, хоть чая, хоть кофе, он все равно не работник.

Впрочем, выяснилось, что опаздывает только Инночка, минут на пятнадцать — точно.

От заваривания чая Генку оторвал звонок в дверь. Он, в принципе, предполагал, кто бы это мог быть. Скорее всего, маман узнала, что он вернулся в город. Доложил кто-то из соседей, и теперь начнется старая песня: я, мол, на отцовскую квартиру тоже права имею, давай, продавай, а сам будешь с нами жить. С ними, с маман и ее сожителем, мог жить только слепоглухонемой кататоник, и то недолго. Сколько там человек без еды протянет? Да и квартира принадлежала Генке на абсолютно законных основаниях, покойный папа вовремя озадачился, зная нрав своей бывшей супруги. Маман юридические обстоятельства никоим образом не смущали, и примерно раз в месяц, по крайней мере, до армии, она наносила Генке визиты. Он подозревал, что периодичность этих визитов напрямую зависит от даты выдачи пенсии. Грубо говоря, кончились деньги на водку — самое время проявить родительские чувства. Генка скорчил недовольное лицо, покривлялся еще пару секунд перед зеркалом и, добившись нужного эффекта, пошел открывать дверь.

На пороге вместо Раисы Петровны стоял гламурный до невозможности Голубев. Сегодня они с Инночкой и Фридой договорились ехать выбирать Катьке и Диме подарок на свадьбу. Вчерашний вечер полностью выбил Лучинину из колеи, она напрочь забыла, что Витка и Фрида будут ждать ее в Генкином дворе в девять утра. И Фрида, возмущенная пятнадцатиминутным ожиданием подруги, направила за ней Виталия. Мужчины рассматривали друг друга так, как будто каждый из них вдруг оказался в зоопарке. По какую именно сторону решетки — тут их мнения диаметрально расходились.

— Что вам угодно? — спросил Генка, забыв поменять выражение лица, припасенное для матери.

— Вы, наверное, Геннадий Воронцов? — плохо изобразил любезность Виталий. — Мне бы госпожу Лучинину, мы договорились на сегодня…

У Генки потемнело в глазах. Кто этот хлыщ? О чем это они с его, Генкиной, Инночкой договорились? Все договоры на сегодня, как и на завтра, на послезавтра и навсегда — отменяются.

От неминуемой драки спасла Виталия вышедшая из ванной Инночка. Генка слушал ее сбивчивые объяснения и думал, что стал конченым психопатом со своей любовью. Это просто Фридкин жених, они, оказывается, кому-то там за подарками собрались. А Фрида тоже хороша, поленилась подняться. А он из-за нее чуть человека не убил… Ну, убить, наверное, не убил бы, но допросил бы с пристрастием… Она же сказала ему сегодня ночью, что любит его. Русским языком. Пустырничка попить надо, вот что. А то нервы ни к черту.

Тут он вспомнил, что выражение лица «здравствуй, мама» он так и не поменял. Что о нем человек подумает? Но подумать никто никому ничего не дал: Инночка начала их знакомить. Эта сцена вылилась в откровенно комическую, особенно если учесть, что Виталий о существовании Генки знал, и даже имел причины относиться к нему хоть как-то, а Генка стоял в одних трусах, балбес балбесом, думал, как незаметно повернуться так, чтобы не светить своим шрамом метровой длины, во весь бок и дальше, и какое он произвел первое впечатление на Инночкиного хорошего друга, открыв ему дверь в трусах и со зверской рожей. От этих мыслей он отвлекся, услышав что-то про работу заведующего отделом вместо Инночки. Но разобраться, что имеется в виду, ему не дали — она уже застегнула сапожки, накинула курточку, быстро поцеловала Генку, не забыв слегка прихватить зубами многострадальное ухо, и упорхнула со своим хорошим другом. Как только дверь захлопнулась за ними, Генка тут же стал думать, как бы выяснить поподробнее, что это за друг и в честь чего он такой хороший.

Пора было собираться на работу.

Татьяна Ивановны поджидала его. Несмотря на то, что декабрь только начался, надо бы уже украсить торговый зал, «ты такой высокий, сыночек, поможешь? А еще девчонки рассказывают, ты вчера две бутылки коньяка дорогого поймал, ну, когда эта дура, Наташка, выставляла — и уронила…»

Это и правда был цирковой номер. Совсем молоденькая Наташка доставала из коробок бутылки и ставила их на полку. В том, что произошло дальше, ничего удивительного для Генки не было. Еще позавчера он случайно услышал на подступах к курилке, что все незамужние девицы супермаркета и половина замужних в придачу, считают его «интересным мужчиной». Завидев Генку, Наташка отвлеклась, и две бутылки, которые она пыталась ставить одновременно, так же одновременно выскользнули из ее не очень сильных и ловких рук. А может, просто уже усталых. Генка был уже знаком с первым правилом супермаркета: что разбил — то купил. Сейчас на каменный пол летели две, а то и три Наташкины зарплаты. Может, для кого-то происходящее и выглядело чем-то быстрым. Генка успел увидеть, как округлились Наташкины глаза и вытянулось лицо. Новый год без копейки — перспектива не из радужных. Но подумать об этом он уже не успел. Зато, уже падая и точно зная, как перекатиться, чтобы не грохнуть этот проклятущий коньяк, он выхватил бутылки из воздуха в каких-то сантиметрах от пола. Встал, протянул Наташке добычу. Та смотрела на него целую минуту все теми же круглыми глазами, а потом развернулась и убежала. Генка поставил злополучные бутылки на место, а потом, поняв, что Наташка вернется не скоро, выставил на полку и остальные. Чего им посреди магазина в коробке-то стоять, еще заденут.

Сегодня это происшествие уже стало легендой, обросло поражающими воображение подробностями: и что он с другого конца магазина успел добежать, и сальто по дороге сделал…

Что теперь ему еще и спиртное придется на полки выставлять, догадаться было не сложно. По крайней мере, все, кроме копеечной червивки и пива. Другой вопрос — новогодние украшения. Генка не совсем понимал, чего от него хотят. Игрушки, что ли, к потолку присобачить во время обеденного перерыва? Тогда зачем такой политес? Задача, как выяснилось, оказалась практически неразрешимой: украшать торговый зал было нечем. То есть, совсем нечем. Ни шариков, ни мишуры, ни цветной бумаги. «Снежинок, Ген, попросила нарезать, так эти дурочки такого уродства понарезали, что только бумаги жалко». Генка уже знал, как решить проблему старшего товароведа, но на осуществление проекта нужно было время. Да и вспомнить кое-что не помешает. Так что если ему сегодня еще и со спиртным возиться, он тогда лучше дома что-нибудь сделает, а завтра представит готовый результат. Татьяна Ивановна облегченно вздохнула, улыбнулась, и уж совсем было собралась потрепать парня по щеке материнским жестом, но передумала. Ну его. Хороший он, конечно. Безотказный. Меньше, чем две недели прошло, как устроился, а уже без него — как без рук. И все-таки есть в нем что-то такое… Потреплешь по щеке — без пальцев останешься.

Наташка подстерегла Генку на дебаркадере. Сказала, что не знает, как и благодарить. Он сказал — никак. Никак не благодари, не успевал бы — не прыгал. Может, им выпить вместе, обмыть, так сказать, ее чудесное спасение? Нет, ему сегодня домой пораньше надо. А завтра?.. И завтра тоже пораньше. И всегда пораньше. Не обижайся, Наташ…

Только сейчас до Генки дошло, что девчонка просто пытается набиться в подружки. Еще совсем недавно ему такое и в голову не пришло бы. И мысли такой не допустил бы. А сейчас он не думал о своем шраме. Какой шрам? Он, Генка, наверняка самый красивый, раз Инночка его полюбила.

Рабочий день пролетел быстро, и домой Генка летел, как на крыльях.

Глава 39

Инночка порядком нервничала, ожидая Генку. Сразу после работы она заскочила домой и нарвалась на мамин ультиматум: если она, Инночка, и дальше собирается сожительствовать со своим… Короче говоря, пусть приводит домой и знакомит по-человечески. Интересно, а мамочка представляет себе, как подобное предложение будет расценено ее… сожителем? Слово-то какое мерзкое, прямо из милицейского протокола… А что, замуж ее так и не позвали? Чудесно, значит, ты еще и навязываешься молодому человеку, который тебе в сыновья годится. Просто замечательно, именно для подобных поступков тебя и растили…

У мамы было, видимо, еще много разных аргументов в запасе, но Инночка не выдержала и просто сбежала. В какой-то мере Капитолина Ивановна была права, но все происходило слишком быстро. Один разговор с Виталием сегодня чего стоил. Слушать его было и смешно, и противно. Эстет Голубев считал ее связь — он так и выразился: связь — с Воронцовым мезальянсом. Она достойна большего, чем этот странный парень, у которого лицо меняется, как рисунок волн в ветреную погоду. У Инночки просто язык чесался высказать все, что она думает на тему кто кого достоин, и только присутствие Фриды спасло Голубева от парочки неприятных откровений. Подарки они, правда, выбрали. Инночка остановилась на сервизе на двенадцать персон. Ехидная Фридка просто извела подругу вопросами: зачем столько, молодоженов же всего двое, двенадцать персон со всеми друзьями не наберется. В ответ Инночка предположила, что темпераментная Катька может захотеть разбить об голову какого-нибудь обладателя особенно длинного языка пару тарелок, и тогда количество приборов придет в соответствие с количеством гостей.

Виталий выступил в своем репертуаре. Он почему-то решил, что главный человек на свадьбе — это никакой не жених, а невеста. В результате их поход закончился в ювелирном магазине, а выбор Голубева пал на совершенно лишнюю в семейной жизни вещь. Плоское колье шириной в два пальца из белого и классического золота выглядело шикарно, но куда его носить в небольшом провинциальном городке? В булочную? В троллейбусе щеголять? Да Катьке с охраной ходить придется, если хоть кому-нибудь случайно придет в голову, что у нее на шее царское украшение, а не побрякушка из киоска «Роспечати». Интересно, что он Фридке на свадьбу подарит, шапку Мономаха или бриллиант «Кохинор»? Или небольшой остров в Средиземном море и графский титул в придачу? Фрида хихикала вместе с Инночкой, пока Виталий расплачивался за «аз есмь царь».

Так что вечером, когда Генка и Инночка встретились дома, настроения у них были совсем разные. Она рассказала ему о требованиях матери. Генка про себя ухмыльнулся: разве это требования? Это нормальные, законные вопросы. Вот его мать… Ладно, Инночке лучше не знать, со своей маман он как-нибудь самостоятельно разберется, что-нибудь придумает. Что же касается Капитолины Ивановны, то он, честное слово, именно сегодня не может. На работе попросили одну штуку сделать. Но он может позвонить и предложить для официального и дружественного визита любой другой день. Послезавтра, например, у него выходной.

— Ага, а у Катьки свадьба, — заметила Инночка.

— Ну и прекрасно, пообщаемся без тебя, что я, ребенок малый?

— Мама тебя без артподготовки в моем лице просто съест, — засмеялась она и обвила его шею руками.

Только через час Генка вспомнил, что обещал сделать украшения для магазина.

— Ладно, Ин, ты, наверное, устала, ты спи. А мне тут халтурку одну сляпать надо… — сказал он, неохотно вставая с дивана.

Она заинтересовалась. Генка объяснил, что на работе ему дали поручение в стиле «иди туда, не знаю, куда, принеси то, не знаю, что». Выкручиваться он предполагал, вспомнив, что в молодости… и нечего тут хихикать… так вот, в молодости он увлекался оригами. Бумага для принтера в доме найдется. Инночка вспомнила, что еще в институте их учили делать из бумаги объемные конструкции. Достоинством этих штуковин была облегченная транспортировка — они складывались и раскладывались. Генкино творчество получалось красивее, но каждое изделие надо было нести отдельно, трепетно, лучше — на вытянутых руках. Оба увлеклись, а когда вспомнили, что Генка собирался звонить, время перевалило за полночь.

Вся комната была завалена импровизированными новогодними игрушками. Смущала только полная белизна этого великолепия. Было решено: делать — так делать, и черт с ними, с деньгами. Перед работой Генка купит несколько баллончиков краски, той, которой подростки на стенах малюют, и парочку упаковок елочного «дождика» или конфетти. В магазине он раскрасит все эти шары, объемные восьмерки, цветы и прочие бумажные фигуры, а пока краска сохнет, обсыплет весь этот полоумный гербарий резаным «дождиком». Кич, конечно, но торговым людям должно понравиться. Главное, всю эту ерунду умудриться дотащить.

Татьяну Ивановну ожидал культурный шок. Грузчик явился в магазин на полтора часа раньше, чем положено, да еще и в сопровождении очень красивой девушки. Руки у обоих были заняты огромными пакетами. Девушка сразу куда-то умчалась, а Генка попросил спокойное место, где к нему не будут лезть, и помощника. Любого, можно и бестолкового. Старший товаровед была настолько заинтригована, что помогать вызвалась сама, а творческий уголок на свой страх и риск решила расположить в директорском кабинете, пустующем по причине поездки хозяйки в головной офис на предмет получения руководящих указаний. Один угол они с Генкой полностью закрыли старыми газетами. Татьяна Ивановна ничего не спрашивала, и Генка постепенно забыл, что работает в паре с непосредственным начальством. Он четко представлял себе конечный результат, а она не понимала ничего. Через полчаса он командовал, а она была на подхвате.

Сначала занялись Генкиными шедеврами. К каждому приделали ниточку, потом, держась за этот хвостик, чтобы не испачкать руки, на фоне газет неравномерно поливали краской из баллончика и пригоршнями обсыпали измельченной мишурой. Получалось очень красиво. Потом пришел черед Инночкиного творчества. Татьяна Ивановна открыла рот и забыла его закрыть, так все было необычно. Казалось, простой белый лист, сложенный в несколько раз. Но Генка брал его со стола за какой-то одному ему известный уголок — и в руках оказывался шар в шаре или спираль ДНК, закрученная внутрь самой себя. Красили они часа два. Когда все украшения приобрели окончательный вид, директорский кабинет оказался завален удивительными украшениями почти под потолок и стал похож на лавку какого-то восточного волшебника.

— Сыночек, да это ж просто чудо! Вы вдвоем со своей девушкой, небось, всю ночь работали?

— Нет, Татьяна Ивановна, оригами только кажется сложным. Там если понять десяток принципов, можно не по образцам делать, а так, из головы. Ну, придумывать, в смысле. Пойдемте развешивать?

Это было шоу не только на весь магазин, но и на все окрестности. Покупатели доставали сотовые телефоны и рассказывали знакомым, какая феерия происходит в супермаркете на Ленинской. Народ в магазин все прибывал, в кассы стояли километровые очереди, а Генка с Татьяной Ивановной выносили из подсобки все новые и новые чудеса. К обеденному перерыву в магазине было уже не протолкнуться. В этот момент и появилась директорша. Через две секунды декораторы были вызваны на ковер.

— Таня, ты чокнулась? Кто тебе позволил тратить директорский фонд? Я, конечно, понимаю, премия за лучший торговый зал нашему супермаркету обеспечена… Но сколько денег ты на это все угрохала?

— Рита, не ори не разобравшись! Нисколько я не угрохала. Это вот он, Генка наш сделал.

— Что сделал? Это его, что ли, идея — оставить коллектив без новогодней вечеринки? Я тебя предупреждала, паршивец? По статье, к чертовой бабушке…

— Маргарита Васильевна, позвольте объясниться, — спокойно сказал Генка, хотя внутри у него все мелко подрагивало от злости. — Все, что вы видели, это просто поделки в древней японской технике оригами…

— Что ты мелешь? Какие оригами вверх ногами?

— Рита, он все из дома принес. Я сама обалдела. Это все обычная бумага. А красили мы у тебя, вон угол, видишь, газетами залеплен? Краску он тоже сам принес…

Директорша замолчала. Генка и Татьяна Ивановна переглянулись и пошли на дебаркадер, на заслуженный перекур, свой обед они все равно пропустили. Курили молча. А что тут скажешь? Нет правды на земле, но правды нет и выше?..

Генка позвонил Капитолине Ивановне уже из дома. Трубку схватил Сашка и сразу напросился в гости, а уж потом пригласил бабушку к телефону. Та была более чем сдержана, припомнила, что когда-то была знакома с молодым человеком, поинтересовалась его намерениями относительно дочери. Подумав, холодновато объяснила свой интерес: если у него серьезные намерения, то завтра она ожидает их с Инночкой на предмет обсуждения дальнейшей жизни, а если он собирается воспользоваться чувствами бедной девочки, то визитами к ней, Капитолине Ивановне, можно себя и не затруднять. Генке стоило огромного труда не заржать, чудом удалось сдержаться и ответить в тон: намерения у него самые благовидные, будущее у них с Инной Алексеевной непременно общее и, как он надеется, счастливое. И завтра вечером, часов около семи, он надеется попросить у Капитолины Ивановны руки ее дочери. Хорошо, что Инночка не слышала весь этот цирк, могла бы, не дай бог, подумать, что он просто издевается. Хотя кто над кем издевается — это еще вопрос. Старушка — кремень. Завуч с бог знает каким стажем. Надеть-то нечего на столь ответственную встречу. Ладно, Инночка завтра на свадьбе гуляет, а он прорвется.

Для визита ему пришлось купить новые джинсы, черные, классические и нормальные по длине. В Красногорском приобретении можно только мусор выносить без ущерба для самооценки. Приличные джинсы его роста стоили дорого, и поэтому покупку остальной одежды пришлось отложить на неопределенный срок. Генка понимал, что процесс обворожения Капитолины Ивановны не должен растянуться. Она изначально настроена против него — значит, нужно брать нахрапом.

Она встретила его во всеоружии. Да, старушкой он ее за глаза окрестил, мягко скажем, опрометчиво. Давным-давно кто-то сказал ему: хочешь узнать, как будет выглядеть жена через сорок лет, внимательно посмотри на тещу. Будущая теща выглядела аристократично: подтянутая, причесанная, сосредоточенная. Истинная леди. Сосредоточенная, видимо, в ожидании его, Генки. Она была настроена резко и негативно. Хорошо, что при их первом разговоре не было ни Сашки, ни Инночки. Капитолина Ивановна взяла с места в карьер.

Что у него с жильем? Отдельная однокомнатная квартира? Долгов перед ЖКХ у него нет? Отлично. Ах, он перед призывом в вооруженные силы оплатил коммунальные платежи на два года вперед? Очень разумный поступок. Надо полагать, что он понимает, что разлучать ее дочь с сыном, даже для создания новой семьи, — это несправедливо и жестоко? Отлично, так какой же он видит выход из создавшегося положения? Не может же ребенок спать на кухне?

И тут Генка решил рискнуть. Это было как в кино, как в дурацком фильме про какой-нибудь Лас-Вегас. Каким-то тридесятым чувством — чувством, благодаря которому он обходил растяжки и ловушки, даже не замечая их, там, на юге, — он предложил Инночкиной матушке все, что у него было — его дом. Краем уха он слышал, что Капитолина Ивановна до сих пор учительствует, преподает. А значит, нуждается в спокойном месте для работы. Может, это диссертация? Или книга? Методическое пособие для педагогов? Это недалеко, всего две остановки на транспорте. У нее будет своя мастерская, как у художников. Свой кабинет. Безусловно, он составит дарственную. Это и послужит подтверждением серьезности его намерений.

Она на минуту растерялась. Но только на минуту. А он вообще в курсе, что Инночке тридцать три года? Ах, ему двадцать пять? Так, может, он торопится с решением?

Генка был готов разрыдаться. Ну что ей еще надо? Что? И тут Капитолина Ивановна высказала просьбу. Просьбу, а не требование: я вижу, вы порядочный мальчик, может, вы дадите моей взбалмошной дочери время? Пусть подумает немного, буквально пару месяцев? Бедная девочка склонна принимать решения, о которых потом приходится сожалеть… Свидетельство тому — ее первое замужество, вы знаете, что она была замужем? Продолжайте свою жизнь с ней, но не говорите ей о браке, на который вы, я вижу, настроены. Пусть подумает спокойно. Впрочем, Сашка от вас без ума, только и твердит: Генка, Генка… Может, права молодежь, а не я… Она хотела сказать «старая дура», но решила, что выйдет из образа. Отделалась тривиальным: вам жить… Генка клятвенно пообещал Инночкиной матери вести себя разумно, то есть, с его точки зрения, как полный идиот, и на этой ноте их встреча в верхах подошла к своему логическому завершению. Он уже поднимался со стула, чтобы уйти, когда Капитолина Ивановна выложила перед ним два исписанных каллиграфическим почерком листка. Это оказалось чем-то вроде договора о намерениях или торжественной клятвы вступающего в ряды пионерской организации. Потенциальная теща подготовила меморандум в двух экземплярах, общий смысл такой: первым о законном браке он, Генка, не заговаривает без веской на то причины. Авторучка прилагается, осталось только подписать. И он подписал. Подписал как под гипнозом. Оба экземпляра, один из которых ему было предложено забрать с собой.

Генка не знал, что и как приходится выслушивать его любимой женщине прямо сейчас, в эту самую минуту.

Инночка пришла на Катькину свадьбу с опозданием. Специально. Чтобы был повод так же незаметно смыться. Сегодня Генка должен был отправиться на собеседование с мамой. Она могла думать только об этом и тревожилась. Его надо было поддержать, может, объяснить, какой непримиримый человек ее мамуля, а может, просто заставить забыть об этом визите.

Надо подарить молодоженам подарок, сервиз. Кстати, дорогущий, зараза, но зато красивый и стильный. Сказать какую-нибудь глупость — и бежать домой, приводить Генкину психику в порядок…

Но не тут-то было: Инночку изловили Катька и Тамарка, чуть позже к ним присоединилась Фрида. Невеста, надо полагать, пела с Тамаркиного голоса: ты что, с ума сошла?! Инночка аж опешила. А Катерина продолжала в своем коронном стиле «бульдозер»: на что тебе сопляк, да еще и с войны? Ты хоть понимаешь, что ты вытворяешь? Что он тебе может дать? Тамара молчала, но одобрительно кивала на каждый Катькин выкрик — та просто не умела разговаривать спокойно, когда была возбуждена.

— У тебя, между прочим, сын растет! Чему он его научит — людей резать? Тех, кто не согласные? К тому же восемь лет разницы. Ты хоть понимаешь, что через год ты ему надоешь, и он бросит тебя не задумываясь?!

Инночка даже не представляла, как можно прервать этот шквал гневного возмущения. Ведь Катька Генку даже не видела ни разу. Это Тамаркино мнение, чем-то Генка ей не понравился с первого раза. С другой стороны, какая разница, нравится он кому-то или нет? Может быть, мужья подружек ей тоже не очень нравятся…

Инночка просто не видела смысла что-то доказывать или объяснять подругам. Что доказывать, что объяснять? Что Генка ни черта не хуже Мишки, Димки и, уж тем более, Голубева? Что она его любит? Инночка молча слушала людей, которые большую часть ее жизни были для нее главными, и думала, как бы побыстрее смыться, как бы побыстрее оказаться в Генкиных объятиях, чтобы слушать его голос, осязать всем телом его тело, греться его теплом, радоваться его радостью…

Она думала, как он погладит ее по спине: рассеянно и в то же время — по-собственнически. Ей нравилось думать, что она — его собственность, в то же время понимая: нет, не собственность, она его королева. Он сам так сказал.

Есть такая штука — белый шум. Именно так она сейчас воспринимала Катьку. А все остальные молчали, Тамара — неодобрительно, Фридка — понимающе. Инночка докурила и ушла. Расцеловав ошеломленную невесту напоследок. Вот что они все понимают, а? Хотя, с другой стороны, откуда им знать?

Ей захотелось прогуляться. Пройтись по свежевыпавшему снегу. Она где-то слышала: каждому — по делам его. И думала: это слишком резко, но, в принципе, по существу. Вот у Томки Мишка — партнер, у Катьки Димка — подкаблучник, у Фридки Витка — романтик, сокровище для поэтической души. А она, Инночка, душа не поэтическая, и ей достался рыцарь, король Артур. Непонятно, откуда взявшийся в их провинции, но настоящий. И зря она на него напала из-за магазина. Король и на помойке останется королем. Там, в истории, был еще какой-то Ланселот. Ей не нужны посторонние Ланселоты, ей хватит короля. За глаза хватит.

Она пришла, наконец, домой, и он бросился к ней с порога: как ты долго, ты забыла, в какое гестапо я сегодня угодил? Он принялся раздевать ее. Помог снять куртку, повесил на вешалку, не очень умело, но очень нежно стал стаскивать с нее сапоги, потом поднял на руки и понес в комнату, на ходу жалобно приговаривая, что ее мама Маргарет Тэтчер, и вообще, если бы он заранее знал, что в такое гестапо попадет… Инночке было грустно слушать про Маргарет Тэтчер. Она отчетливо понимала, что ее матримониальные планы одобряют, кроме Генки, конечно, только сын и подруга Фрида.

— Ген, я вот понимаю, что все женщины любят ушами, так во всех гламурных журналах написано. Только можно сегодня без гламура, а? Просто обними меня, я так от всего этого дурдома устала…

Глава 40

Наконец-то она рассказала ему про расклад в конторе. Разговор получился тяжелый. Тяжелый потому, что пришлось раскрывать светлый образ Виталия Валентиновича Голубева. Врать она не стала. Врать она не любила, не хотела и не умела. И про чувства Виткины рассказала, и про то, что был момент, когда она чуть было на эти самые чувства не ответила, и про бриллиант тоже рассказала. Генкина реакция на дареный бриллиант ее удивила и позабавила: Генка никогда не был меркантильным, она это точно знала, но тут живо заинтересовался, попросил снять кулон, долго рассматривал. Оказалось, интерес его чисто академический: он тоже никогда не видел бриллиантов. Инночка с сомнением понаблюдала, как он разглядывает камень, и неуверенно предложила:

— Хочешь, сразу сниму и забуду, что он, бриллиант этот несчастный, вообще был в природе?

— Ни в коем случае. Прелестная вещица! — Он так и сказал: «прелестная». Это слово шло ему, как корове — седло. — Когда я разбогатею, то соберу для тебя полный комплект, все, что положено: кольцо, браслет и серьги.

— Ну, в грузчиках ты не скоро разбогатеешь, — не без намека заметила она, возвращая разговор к его возвращению в «Абрис».

Генка согласился: да, о работе надо думать. Так что же они имеют? Он — на ее место, завотделом, она — на Виткино, директором? Все бы ничего, и деньги неплохие, но из супермаркета увольняться жалко… Потому, что женщины на него внимание обращают, хорошие, много, разные… Тут Генка был обозван сукиным котом и был побежден в малоизвестной для него борьбе, где Инночка использовала запрещенный прием под названием «укус за ухо», и только благодаря этому приему уложила перспективного спортсмена Воронцова на обе лопатки со всеми вытекающими последствиями. В конце концов Генка согласился придти в контору на новогодний корпаратив, придти с незначительным опозданием, так, чтобы его появление имело эффект чертика из коробочки. Оставалось пойти и уволиться.

В кабинет Маргариты Генка явился задолго до начала рабочего дня. Но переодеваться в комбинезон не стал. Заявления об уходе, все три, он написал еще дома, без труда просчитав реакцию директорши. Она могла сколько угодно орать на него, но не понимать, что он делает для ее супермаркета — это надо быть редкостной идиоткой. Конечно, первое заявление полетело в корзину для мусора даже не порванным. Второе Маргарита Васильевна тщательно измельчила и швырнула Генке в лицо. Бедная женщина была просто не в состоянии понять, что оскорбить грузчика она не может. Оскорбить может равный или высший, а женщину, не способную извиниться, когда она не права, как, впрочем, и мужчину, Генка равными себе не считал. Он умудрился сдержать ухмылку и выложил на стол Маргариты третье заявление. Не отдаст трудовую книжку? Замечательно, он без особых усилий восстановит этот документ заново, тем более что работать он возвращается на свое старое место. Попрощаться с девчонками можно? Хорошо, он сделает это и без высочайшего соизволения, не вопрос. И она сдалась.

На дебаркадере перекуривали. Примерно полмагазина. Воронцов появился, как всегда, бесшумно и внезапно, и начал целовать дамам руки. Дамы обалдели: для начала — от самого факта целования, чуть позже — от осознания того, что они дамы. Не косорукие идиотки, не коровы бессовестные, а дамы. Татьяна Ивановна, Генкина покровительница, даже всплакнула. И то: где они теперь такого грузчика возьмут? Который и лошадь, и бык, и дизайнер, и ручки дамам целует…

В «Абрисе» готовились к новогоднему корпоративу: приклеивали скотчем мишуру, тщательно вырисовывали на окнах зубной пастой снежинки. «Все было неестественно мирно, как в кино, когда ждет западня…» Голубев ходил по конторе, как кот, сожравший особо жирную мышь, Инночка психовала. Психовала еще и потому, что у Генки не было такой роскоши — сотового телефона, и он не мог сообщить, придет ли вовремя. Она почему-то считала, что это очень важно, появиться именно в тот момент, когда автор пьесы и одновременно главный режиссер Виталий Валентинович объявит выход Воронцова.

Потом, уже дома, они посмеялись над своими страхами: Виталий сделал свое судьбоносное объявление сразу после первого тоста за удачу в Новом году.

— Прошу любить и жаловать, ваш новый босс, Инна Алексеевна Лучинина!

Надо признать, что почти вся контора поздравляла ее вполне искренне. Минут через двадцать встал вопрос: а кто вместо Инночки, должность-то рыбная. Геннадий Воронцов. Не ждали? Как выяснилось, ждали. Это было настолько логично, уместно и предсказуемо, что даже никто не удивился, что служить Генке — чисто теоретически — надо было еще год. В этот вечер никто не заметил его шрама, отсутствия пальцев… Только для одного человека во всем «Абрисе» новости оказались неприятными. Светочка, потратившая на новое платье совершенно сумасшедшие деньги, чувствовала себя обманутой, брошенной, оскорбленной. Зато Фрида блистала. Ведь от того, что поменялся директор, Голубев хозяином быть не перестал, а она была представлена хозяйской женой, то есть — хозяйкой. Как всегда, в длинном, до пят, с неизменной сигареткой, с этой своей копной темных, почти черных волос… Кто-то уже шепотом сравнивал ее с булгаковской Маргаритой.

О Генке с Инночкой как-то забыли. Они сидели рядом, держась под столом за руки. Инночка была спокойна и улыбчива. Генка думал о том, что все решалось наилучшим образом, если бы не одно «но»: он обещал Капитолине Ивановне не тащить Инночку под венец. По крайней мере, немедленно. А так хотелось…

Танцевать Инночке все же пришлось — Витка, передавая полномочия, счел совместный танец с преемницей необходимым атрибутом. Генка смотрел на то, как Голубев легко и уверенно ведет партнершу, и злился. Влюблен, значит, был, по театрам выгуливал, бриллианты дарил… А если бы увел? Из вредности Генка пригласил Фриду. Та танцевала в странной манере, больше сама с собой, чем с партнером. Но он абсолютно отчетливо чувствовал, как она к нему относиться. С большой симпатией относится, с интересом, но как-то бесполо. Как надо.

Вечеринка закончилась за полночь. Витка с Фридой предложили подвезти нового директора с новым завотделом, но те отказались: погода на улице стояла — просто картинка с дореволюционной рождественской открытки, пушистый снег, минус пять… Они решили пройтись. Тем более что спешить было не куда: контора уходила на каникулы, следующий рабочий день должен был состояться аж одиннадцатого января.

У Инночки была для Генки новость. Но новость такого разряда, что сообщать ее между делом, периодически отряхиваясь от снега и обсуждая новогодний подарок для Сашки, ей не хотелось. Это была не просто новость. И преподносить ее надо было соответственно. Кажется, она придумала:

— Ген, а поедем в Кутафино съездим, числа тридцатого. Это мое родовое гнездо. Ты печь топить умеешь? А то там на зиму газ отключают.

Генка рассмеялся, обнимая ее:

— Я, Ин, на самом деле все умею. И дрова рубить, и печь топить, и воду изо льда добывать. Это у нас такая романтическая прогулка с тобой будет, перед Новым годом?

— Примерно. Отмечать же все равно с моими придется, а то совсем обидятся. Кроме того, у меня к тебе разговор есть, серьезный.

Генка допытывался о содержании серьезного разговора до самого дома. Но, поскольку из этой затеи ничего не вышло, оставил Инночку в покое: хочет сказать в своем неведомом Кутафино — пусть там и скажет.

Поскольку ни Катерины, ни Виталия в этот раз не предполагалось, а значит, не предполагалось и автомобилей, добраться до деревни можно было только на обычном рейсовом автобусе. Самый ранний автобус отправлялся из города в шесть утра, и они решили поехать следующим, который отправлялся в восемь. До автовокзала пошли пешком: недалеко, и погода отличная, вчерашняя. Генка обнимал Инночку за плечи. Кроме того, что это было очень приятно, он еще подстраховывал: ее старенькие сапоги без каблуков оказались скользкими. На автомобиль, резко затормозивший чуть впереди них, они не обратили никакого внимания, хотя Инночка могла бы узнать тачку бывшего мужа. Просто она никогда в тачках ничего не понимала…

Андреев с трудом выволок из машины свое могучее тело в толстой, но распахнутой дубленке и преградил им путь:

— Инок, что-то ты по наклонной скатываешься. Что это за пугало с тобой? Новый кавалер? Ему тоже рога обломать?

Инночка остановилась, как вкопанная. Вот ведь бестолковое создание-то. Как он ей надоел, это просто с ума сойти можно! Он так и собирается раз в три месяца подкарауливать ее и портить настроение? Ясно же сказала прошлый раз: не лезь! Нет, вот он, нарисовался. И тут она услышала вкрадчивый Генкин голос:

— Ин, можно?

Она сразу поняла, что Генка имеет в виду, и на секунду задумалась. С одной стороны, драка — это плохо, драки провоцировать и поощрять нельзя. С другой — дураков надо учить, а то так дураками и помрут. А с третьей стороны, ей безумно понравилось, что Генка спросил у нее разрешения. Оскорбленная сторона, да и в преимуществе своем он уверен, и все равно: Ин, можно? И Инночка кивнула. Хотя Генка на нее и не смотрел, она знала, он ее чувствует. Дальше было не эффектно. Генка перелился из одной точки пространства в другую, оказался рядом со Славиком, улыбнулся ему и неуловимо быстро взмахнул руками. Почти всплеснул, как в танце. Если бы Инночка в этот момент моргнула, например, она бы вообще ничего не заметила. Вот руки висят, как плети, а вот они… снова висят. Только Славик почему-то на коленях стоит, обе его руки прижаты ко рту, пальцы на одной неестественно растопырены, а на свежий снег бодрой яркой струйкой бежит кровь.

— Хватит? — голосом без интонаций спросил Генка то ли у Славика, то ли у Инночки. Поскольку ответа не последовало, Генка обнял Инночку за плечи, и они просто пошли дальше, на автобус до Кутафино. Только в автобусе, еще холодном, не прогревшемся, она спросила, тесно прижимаясь к нему, что же такое он с ее боровом сотворил. Генка стал объяснять, что почти девяносто процентов боевых приемов, которым их учили в армии, рассчитано на мгновенную смерть противника. Другие — на удержание, но сегодня они были не актуальны, чего его удерживать, не повреждая, он что, ценный заложник? Поэтому он, Генка, воспользовался почти и неизученным им ассортиментом болевых приемов. Но, кажется, перестарался, и пальцы ему сломал, и зубы передние выбил, два, а может, и три. В общем, подучиться надо, чтобы добиваться желаемого результата… А какой результат он считает желаемым? Да напугать просто, чтоб не лез. Не, он наглый, не пугается просто так, получилось все правильно, теперь до него дойдет. А он ее сильно обижал, когда она была за ним замужем? Да нет, в основном потом, ответила Инночка и поняла, что Генка считает, что поступил неправильно, нанеся ущерб Славикову здоровью. Как будто у ребенка конфету отнял.

Впрочем, малозначительный эпизод с постановкой на место Инночкиного бывшего отошел на второй план, как только они вышли из автобуса. То, что они честно считали красотой и подарочной погодой в городе, сейчас показалось откровенной насмешкой. В двенадцати километрах от города снег был в три раза белее и искристее, воздух чище, ветви деревьев складывались в причудливое черно-белое кружево, дышалось легко и казалось, что весь мир родился заново и спит под белоснежным покрывалом. Все эти романтические умонастроения, промелькнувшие в Инночкиной голове, обрели конкретное подтверждение: белое великолепие здесь никто не чистил с самого начала зимы, и пробираться к дому пришлось практически по пояс в снегу. Она как-то сразу устала, хотя Генка шел первым, и ей приходилось гораздо легче, чем ему. Она махнула рукой в сторону, где следовало искать дрова, открыла дом и плюхнулась на продавленный диванчик напротив незатопленной печки. Интересно, как он воспримет то, что она собирается ему сказать? Обрадуется? Или наоборот, расстроится, что им совсем мало осталось жить только для себя? Сама она, как только поняла, — обрадовалась безумно, нерационально. Может, не говорить, может, рано? Она почему-то верила, что не спугнет его, что он будет счастлив так же, как и она…

Во дворе раздался, наконец, стук топора. Инночка посидела еще пару минут, переводя дух, а потом отправилась смотреть, как он рубит дрова. Посмотреть было на что. Интересно, где это он так научился? Генка разделся до пояса и азартно взмахивал топором. Под его ударами дрова разлетались, как взорванные изнутри. Она, утопая в снегу, принялась собирать поленья и щепки. Он улыбался, от его обнаженного торса валил пар, между замахами он говорил, что здесь очень здорово, что давно он не испытывал такого первобытного кайфа, что она молодец, предложила выбраться перед Новым годом. Инночка потащила дрова в дом, принялась раскладывать поленья в старой печке. Он все еще рубил, когда весело загудело пламя. Правда, для того, чтобы протопить дом по-настоящему, требовалось кочегарить часа три, но возле печки стало тепло сразу. Генка ввалился, наконец, красный и счастливый, с огромной охапкой дров. Можно было перекусить и поговорить, но они устроились совсем близко к гудящей печке, обнялись и молча, по очереди, подкидывали дрова, завороженные огнем.

По дороге она все думала, как же начать разговор, — и не могла придумать. А сейчас все это багровое, алое, желтое, кое-где даже синее пламя, весь этот ларец с драгоценностями, открывавшийся сразу за дверцей старой печки, все это великолепие живого огня вымело у нее из головы все правильные, выверенные, как ей казалось, слова, и она просто сказала:

— У нас будет ребенок.

Шли секунды… десять, двадцать, пятьдесят. Он молчал. Неужели она ошиблась, и он не разделит ее радость? Сердце у Инночки давно остановилось. Прямо сразу после того, как она поняла, что секунды идут, а он все молчит. И тут Генка захохотал, как ненормальный. Она никогда не слышала, чтобы он хохотал, не понимала его реакции и поэтому продолжала молчать. Только почему-то из глаз покатились медленные, тяжелые слезы. Все еще смеясь, он встал и пошел к двери. Она не подняла головы. Только бы он не увидел, что она плачет. Зашуршала куртка. Она ожидала следующий звук, звук закрывающейся двери, но звука не последовало, он вернулся, сел, как ни в чем не бывало, положил руку ей на плечо, туда, где она и была пять минут назад, и что-то протянул ей. Она машинально взяла, пытаясь понять, что это. Бумажка какая-то. Почерк знакомый, мамин почерк. Слезы мешали, и она подняла лицо. Как он переполошился! Вытирал ей щеки, что-то сбивчиво объяснял, потом догадался, что она все равно ничего не понимает, и стал ее целовать: в скулы, в брови, в глаза, куда попало, все время повторяя ее имя. Наконец, она поняла, что мамину записку надо прочитать, оттолкнула его, зло вытерла глаза досуха и снова развернула листок. Через десять минут они смеялись вместе. Оказывается, он так обрадовался, что обстоятельство неодолимой силы существует, что теперь нет никаких обязательств и можно беспрепятственно узаконить свои права на любимую женщину, что просто-напросто не вспомнил, что Инночка-то о двустороннем договоре не знает, и ждет от него реакции на свою суперновость. А это и была реакция — счастье в чистом виде.

Эпилог

Шеф должен был вернуться в контору часам к одиннадцати. «Наружники» трепетали. Они крупно лоханулись и не успели к сроку. Шеф был не то, что бы зверь… Нет, человек он, безусловно, справедливый, все пятьдесят шесть сотрудников «Абриса» это прекрасно знали. Просто шеф предупреждал единожды, всегда один на один. И если предупрежденный не понимал с первого раза, особенно если речь шла непосредственно о работе, — с прогульщиками, алкоголиками и бездельниками разговор был короткий: вот ваша трудовая книжка, прощайте. Сам он работал, казалось, двадцать четыре часа в сутки, и искренне не понимал, каким образом можно, имея грамотно сформулированную задачу, не успеть. Чего проще: видишь, что не успеваешь — попроси помощи, слава богу, не в лесу живем. Да он и сам часто помогал своим сотрудникам, если видел, что те зашиваются.

А они вот не успели. И помощи вовремя не попросили. Короче, ждали грозы.

Он появился ровно в одиннадцать, хотя все дороги в области со вчерашнего вечера были наглухо занесены — зима напоследок вывалила, кажется, все свои запасы снега на несколько лет вперед. Впрочем, ему, с этой его колымагой, купленной за сумасшедшие деньги, любые заносы, как всегда, оказались нипочем. Как всегда, в черном кожаном плаще, в черном же свитере грубой вязки. С образом Нео из Матрицы не вязались только чуть вьющиеся темные густые волосы до плеч. Двигался он стремительно, плащ развевался, как крылья. В конторе его звали Вороном — за некое сходство с киногероем из сериала про неупокоенную душу, жаждавшую справедливости. Ну и производное от фамилии, конечно.

— Елена Константиновна, общее собрание, пожалуйста, — здороваясь кивком головы, сказал он. — Кого сегодня нет?

Секретарша на секунду задумалась:

— Воронцова позвонила, задерживается. У Инны Алексеевны вроде дочка приболела.

Он махнул рукой, мол, обойдемся, и пошел к себе. Секретарше и собирать никого не потребовалось, сотрудники с обреченным видом уже подтягивались в приемную. Ворон никогда не орал, он воспитывал тихим, лишенным эмоций голосом. Воспитывал так, что воспитуемые запоминали этот процесс навсегда. Кто-то произнес: «Сейчас начнется», — и все точно знали, что так оно и есть. Все, кроме одного человека, который знал: никакого разноса не будет, всем охламонам и балбесам на сегодня даруется индульгенция.

Собрались минут через пять. Последними подтянулись герои дня, крупно провинившиеся «наружники», отдел, занимавшийся наружной рекламой. Директорский кабинет с трудом вмещал весь коллектив «Абриса». Ворон встал, сделал строгое лицо и сказал:

— Сегодня ударно трудимся без перерыва… — Он сделал паузу. — До трех часов. Надеюсь, к этому времени все успеют закончить срочные заказы. Потом состоится небольшой банкет: у нас с женой юбилей, и мы решили отпраздновать его с вами, с людьми, с которыми мы работаем вот уже десять лет. А сейчас по машинам.

Это он так забавно авралы называл: по машинам, в смысле — по компьютерам. Кабинет опустел за несколько секунд.

Сам Ворон, Геннадий Александрович Воронцов, бессменный директор «Абриса» без малого десять лет, остался в кабинете. Он страшно устал в этой командировке, да и спать пришлось в джипе, а это, как ни крути, холодно и неудобно. Кроме всего прочего, ему хотелось чуточку повспоминать. Все-таки круглая дата.

Повспоминать было чего. Например, свадьба. Вся свадьба, от начала и до конца, — четыре человека. Капитолина Ивановна, Сашка и он с Инночкой. Смешно… В ЗАГС поехали на трамвае. Не потому, что денег не было, а потому, что решили, что это забавно. Ну, вот так почему-то всем захотелось. В трамвае Инночка разволновалась: палец на правой руке, предназначенный для обручального кольца, у Генки отсутствовал. То есть, дома они договорились, что кольцо он будет носить на среднем, с тем расчетом и выбирали, но в ЗАГСе-то как? Хочешь, в нос продену, как папуас, — предложил он тогда, чтобы она успокоилась. И она успокоилась! Смешно. Они бы, конечно, пригласили Инночкиных подруг, но Фридка с Голубевым уже укатили в свой Париж, а с Катькой и Томкой они тогда еще не помирились.

Еще можно было вспомнить, как он психовал, когда Инночка уехала в роддом, рожать Ларису. Теща предупредила его, что все это надолго, он боялся, ходил из угла в угол и думал, что ходить будет сутки, а то и больше. А медсестра вышла через два часа и поздравила его с дочкой, три сто, худенькая, зато длинная, аж пятьдесят четыре сантиметра. Модель. Упаси бог, — сказал он тогда. Еще чего… Нам надо маленькую, как мама.

Еще смешнее мирились с девчонками. Ух, как они, Катька и Томка, смущались! Ведь не запил — он вообще не пил, ни по какому поводу, — не побил, не бросил. Ларочка вот родилась… Смешные, ей-богу.

Вспомнил, как через два года Ларочка уже ходила и вовсю болтала, абсолютно счастливая Капитолина Ивановна притащила домой тяжеленный сверток, пятьдесят экземпляров своей первой книги, методического пособия для учителей литературы. Да не просто пособия, выпущенного местной типографией на туалетной бумаге, а изданное в Москве, в твердом переплете, рекомендованное для всей страны. Заплатили, конечно, копейки, но как же его теща была горда! Это было не смешно, а радостно.

Можно было вспомнить, как он стал директором. Инночка была руководителем мягким, излишне много делала сама, когда не могла добиться этого от подчиненных. А может, просто сказывалась беременность. Когда она ушла в декрет, по просьбе хозяина «Абриса», господина Голубева, контору возглавил Генка. Расстался с парой бездельников, за год прижал конкурентов, Голубев покупал за бесценок одну шарашку за другой, они осваивали новые дизайнерские ниши, и, в конце концов, оказались в положении, когда на вопрос, куда обратиться, весь город знал ответ: конечно, в «Абрис». Это тоже было не смешно. Это было правильно, только так и надо было работать, чтобы не только считаться, но действительно быть лучшими.

Вспомнил, как перед самой свадьбой поехал к своей матери и поставил вопрос ребром: мама, у тебя скоро будет внук или внучка. Если ты хочешь общаться с нами и с ребенком, завязывай пить. В противном случае, ничего кроме периодических подачек ты от меня не дождешься. Раиса Петровна попробовала. В результате от нее ушел сожитель, и выяснилось, что водка не очень-то и нужна, а пенсии стало хватать, да еще и на подарки Ларочке оставалось. Они с матерью так и не стали по-настоящему близкими людьми, но, по крайней мере, во время ее редких визитов он искренне радовался, что мать лучше выглядит и не жалуется на здоровье. И это хорошо.

А вот позавчерашнюю ночь, проведенную с женой, Геннадий Александрович вспоминать — по крайней мере, подробно, — не рискнул. Уж очень будоражит. Лучше не вспоминать, а повторить сегодня, после сабантуя на работе и продолжения в лучшем ресторане города для особо приближенных — все тех же Катьки с Димкой, Томки с Мишкой, Фридки с Виткой (эти специально ради такого случая из своего Парижа прикатили), Капитолины Ивановны и молодого дипломированного специалиста Александра Вячеславовича Лучинина.

Он сидел, думал о прошедших десяти годах — каждый год был самым счастливым в его жизни, и каждый день каждого года был самым счастливым в его жизни, — и улыбался, вспоминая, как боялся когда-то показаться на глаза Инночке. И как не верил, что счастье для него возможно. И ведь никто, никто не верил! Только Инночка верила.

Конечно, это не его заслуга. Ему повезло, ему просто сказочно повезло… Как-то он написал ей из армии, что ждать ему осталось семьсот дней. Получилось так, что ждать пришлось только триста… И, несмотря на все, связанное с этим, — это очень хорошо, потому что больше времени у них будет на всю оставшуюся жизнь.

Content

Ирина Волчок
300 дней и вся оставшаяся жизнь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Эпилог