Андрей Архипов

Поветлужье

Глава 1

Пропажа

Вовка медленно приоткрыл глаза, выплюнул горький стебелек травы, уже набивший оскомину, и приподнялся на локте. Тень от полупрозрачного облака сбежала с лица, и яркие лучи заставили его опять зажмуриться – солнце было почти в зените и пекло, несмотря на еще не наступившее лето, немилосердно. Картинка окружающего пейзажа отпечаталась на закрытых веках яркими зелеными пятнами – первое разнотравье луга за небольшой извилистой речкой и сосновый бор за ним, взбирающийся на пологий холм у горизонта неровными, рваными уступами.

«И сколько можно тут сидеть? – Долгое ожидание отца все-таки выплеснулось наружу мысленным ворчанием. – Задержится на часик, называется. Я уже давно прибежал бы на место. А если рвану сейчас, то можем разминуться… Интересно, Тимка еще плутает или уже дрыхнет по дороге домой? Может быть, не успевал засветло и переночевал где-нибудь на озере, в наспех сооруженном шалаше? Нет… тогда бы он уже явился в деревню. Разве что дядя Коля его перехватил по дороге и выдрал так, что Тимка не смог дальше идти… Эх, лучше бы так и было».

Вовкин дружок пропал вчера, отправившись рыбалить утром на дальнее озеро, благо в школу бегать уже не надо было. Точнее, его пропажа обнаружилась вечером, когда после заката солнца Тимка не пришел с рыбалки, а Николай Степанович прибежал к ним домой выспрашивать про замыслы своего отпрыска. Вопросы в основном были о том, что сынок говорил, куда собирался пойти и когда обещал вернуться. Ответы были даны незамедлительно, с честными глазами и заскребшей где-то в дальнем уголке совестью. Якобы пойти тот собирался на дальнее озеро – благо недалеко, километров семь, за сосняком, а вернуться обещался вечером, с уловом.

На самом деле Тимка подбивал Вовку, кроме рыбалки, смотаться еще в сторону дальней лесной поляны с двумя дубами на ней. Очень старыми, поросшими покрывалом светло-зеленого лишайника от корней до начала веток деревьями. Толщины они были невероятной – такие гиганты даже несколько человек не могли обхватить зараз. Если сильно вытягивать ногу, то требовалось двенадцать ребячьих шагов, чтобы обойти вокруг каждого великана, а уж такого красивого мха на других деревьях Вовка никогда не видел. Стояли лесные красавцы на опушке леса, за многие годы разогнав всю древесную мелочь в стороны от себя. Рядом с ними бил родник, крутым зигзагом сворачивая от поляны к одной из многих лесных речушек. Вода была очень холодная, а ветки деревьев так густо закрывали пространство над источником, что там спокойно можно было переждать дождь. Поэтому местные любители охоты, изредка забредавшие в лесную глухомань, сворачивали именно сюда. Самим дубам, наверное, было более тысячи лет – по крайней мере, так болтали старики на завалинках. Как-то раз в деревню приезжали даже какие-то ученые. Якобы чтобы измерить возраст великанов и взять под охрану. «С ружжом кого-нить поставят», – чесали языком местные бабоньки, однако проводить их на место никто не взялся, а сунувшийся длинным языком в разговор Вовка, пытавшийся рассказать, что он был там целых два раза, получил легонько по губам. Потом уж ему отец объяснил, что никто из местного люда не хочет устраивать в окрестностях экскурсионную тропу. Места здесь тихие и спокойные. Лишних людей, туристов и другого такого добра тут даром не нать. А излишне любознательным приезжим объясняли, что леса здесь обыкновенные, в основном смешанные. Частенько встречаются, конечно, сосновые боры и дубовые рощицы, но чтобы деревья по нескольку метров в обхвате – это явно досужие сплетни. Так и отваживали редких любопытствующих.

А для мальчишек на этой лесной поляне самым захватывающим были не огромные дубы и не чистейший родник с холоднющей вкусной водой. Хотя, чего греха таить, полазить по веткам толщиной в обхват, а то и полежать на них было одно удовольствие. Можно еще представить себя этаким Соколиным Глазом и высматривать что-нибудь с верхушки дерева, оглядывая расстилающийся вокруг нехоженый лес, благо обитаемые места при этом были прикрыты на юге холмами и ничуть не резали глаз рукотворными сооружениями. Мальчишек манила противоположная сторона – чуть дальше в лесу расстилалась небольшая россыпь болот, и там можно было пострелять уток, если выпросить на минутку ружье у надзирающих взрослых. Пусть даже дичи на болоте было совсем немного, иначе бы охотники протоптали более широкие дорожки через лес, возможность стрельнуть лишний раз из настоящего ружья… Вот это был искус так искус.

Поэтому в том, что Тимка намылился посетить эти места, ничего странного не было. Однако то, что он не вернулся к десяти часам вечера, заставило Вовку от своего вранья испытать некоторые угрызения, а еще через час его совесть и вовсе перешла от царапанья к покусыванию. Можно было, конечно, воспользоваться поговоркой отца, который иногда после ссор с Вовкиной матерью приговаривал, что «своей совести надо выбить зубы, тогда она будет тебя облизывать всю оставшуюся жизнь». Сам он, правда, при этом всякий раз шел на примирение первым, однако такая позиция в итоге не помогла, так что дело закончилось семейным разладом и разводом. Еще с малых лет Вовка поговорку запомнил и теперь пытался крепиться в соответствии с нею, не выдавая конечной цели Тимкиного путешествия. Собственно, Вовка и приехал к отцу на летние каникулы из города, где жил теперь с матерью и отчимом, ради таких вот походов. Они были огромной отдушиной в его обыденной и пыльной городской жизни, тем более что в этих местах он родился и жил до девяти лет, так что уже не представлял себе отдыха без леса и рыбалки. И вот на тебе, такое из себя начало лета! Причем он собирался идти с Тимкой вместе, но отец перед этим как раз попросил его помочь по хозяйству, так что Вовке пришлось остаться, смолчав о своем желании. Если бы взрослые узнали, что они собрались на поляну… О-о-о, тут был бы весьма вероятен исход с многочисленными телесными повреждениями где-то в районе чуть пониже спины.

Проблема была в том, что стояли великаны в глубине таежного леса – взрослые, собственно, и называли его тайгой, хотя в разговоре и путались. Мол, «не в тайге живем, а в людях, а настоящая-то где-то в Сибири находится». Однако местный лес ничем от нее не отличался, и что ни лето – в близлежащих селах снаряжались экспедиции за плутающими приезжими грибниками. Да что там говорить про городских, если местные тоже терялись и не всегда такие поиски заканчивались успехом. Даже здешний егерь Иван Михалыч, исходивший все тропки в округе и районе не так уж и далекого отсюда заповедника, признавался, что иногда застывает в ступоре, потому как ему кажется, что попал совершенно в незнакомую местность.

При пасмурной погоде и в густой чащобе, где мох на деревьях растет чуть ли не со всех сторон, а компаса при себе нет, – поди определись, куда идти. А пару дней погуляешь, переночуешь на холодной земле в лесу, закусив сырыми грибами, – и все, сломается иной человек: кажется ему, что ни сам не выйдет, ни его не найдут. Поэтому парни всегда помнили строгий наказ – в тайгу без взрослых ни шагу! Помнить-то помнили, но искус брал свое и по краешку таежной чащи к дубам смельчаки все-таки заглядывали.

«Вот и дозаглядывались», – подумал Вовка к одиннадцати часам вечера, вздрогнув от скрипа вылезшей из гнезда старых ходиков кукушки. И отправился сечь повинную голову – к отцу, который в свою очередь повез его к дому Тимки, без слов усадив на старенький мотоцикл «Урал». Однако дом друга оказался пустым, даже щеколда на входе была откинута и дверная створка сиротливо хлопала о порог, влекомая ночным сквозняком. Видимо, Николай Степанович укатил в соседнюю деревеньку из пяти неказистых изб, мирно заканчивающую бренное существование на этом свете без связи и электричества, – для того чтобы проверить наличие своего оторвы у своей же тещи. Поэтому Вовка был препровожден обратно домой и силой уложен спать, а всю информацию (и пару подзатыльников) о поисках получил уже рано утром от хмурого отца, который забежал позавтракать. Ближний лесной массив они со Степанычем прочесали ночью, глуша двигатель на лесных дорогах и вслушиваясь в свои одинокие замирающие крики посреди темного леса. Но дальше в тайгу не сунулись, да и добром бы это не кончилось. С утра же на ноги были подняты остальные соседи, и те из них, кто смог отложить свои дела, ринулись в лес, поделив районы поиска на квадраты между собой. Вовкин же батя сказал, что вернется часам к одиннадцати за обедом для всех принимающих участие в поисках. Правда, оговорил, что может и задержаться на часок. Вовку же оставил кашеварить, отдав наказ ждать его у моста через речку. Вот Вовка и ждал. Уже часа два.

Хорошо еще, что соседка осталась командовать небольшим отцовым фермерским хозяйством. Она-то уж знает, что и где лежит, а также к кому обращаться, если со скотиной случится беда. Хотя, собственно, к кому еще обращаться, кроме отца? Он единственный ветеринар в округе. Был. До распада колхоза. Дальше, как рассказывала та же соседка, все, что могли, поделили – благо народу было немного, – а остальное хозяйство оказалось заброшенным и заросло травой. «Ладно, прорвемся, – продолжал рассуждать Вовка, откинувшись обратно на спину. – Главное сейчас – чтобы санкции за Тимкино «гулянье» не испортили весь летний отдых. Вообще-то вряд ли что-то серьезное могло случиться – все-таки пацаны со взрослыми иногда туда ходили, так что дорога хоть и глухая, но чуток известная…»

Однако, с другой стороны, лежит она далеко от дома, да и пробираться сквозь бурелом всегда очень муторно. И все же… Опасных зверей в округе раньше почти не попадалось, хотя иногда мишки и забредали. Но те с человеком предпочитали не связываться, так же как и порядком выбитые волки, сытые в последние дни расплодившимися мышами. Так что, скорее всего, Тимка мог просто ногу подвернуть, а еще вероятнее – решил пострелять уток из одолженного позавчера у Вовки самострела да и задержался до темноты. В любом случае он не дурак. Если уж поймет, что заблудился, то биться в истерике и бежать непонятно куда не станет. Сядет – и будет ждать криков или выстрелов. Если что – на дерево залезет, посмотрит, в какую сторону надо идти.

«А кстати, самострел – зверь… – Мечтательная улыбка расплылась на Вовкином лице. – Хотя сам-то я его и попробовть толком не успел. Все откладывал до приезда сюда, а Тимка, как увидел его, так и прицепился – дай пострелять, дай пострелять!..»

И неудивительно: выглядит самострел действительно классно. Стальная пластина, выточенная из рессоры (по крайней мере, так ее рекламировали во дворе, в один прекрасный момент сошедшем с ума на изготовлении стреляющих изделий), деревянный приклад, спусковой механизм и капроновый шнур. Вот за него как раз и боязно – вдруг лопнет, да по глазам… Хотя нет, не достанет, приклад вроде длинный получился. Со спусковым механизмом только пришлось повозиться. Так называемый орех, удерживающий тетиву в заряженном состоянии, был выточен из твердого дерева и посажен на шпиндель. А сам спуск сначала получался неудобный, потому что хотелось сделать настоящий средневековый, с предохранителем, а там мороки по соединению всех деталей… В итоге получился пистолетный спуск в виде угольника под девяносто градусов, упирающийся с одной стороны прямо в зарубку на орехе, а с другой – сидящий на жесткой утопленной пружине. Кроме того, поверх этого спускового крючка поставлена предохранительная скоба. А вот рычаг типа «козьей ножки» не получилось приспособить: времени не хватило до каникул, – но ничего, в следующем экземпляре будет. Только заряжать теперь приходится с помощью ног – нагибаешься, берешься за тетиву, ногами в плечи лука, рывок – и… оказываешься на земле, а может, и в луже. Ну да, первый раз так и было: тетива лопнула. Потом нормальный шнур нашел и приноровился. Но тяжело идет, зараза такая… А в тот раз пришел домой с грязной мокрой спиной и получил втык и нотацию, что подрастающее поколение совсем не бережет своих родителей. Промолчал, конечно, но никто же не виноват, что тетива порвалась!

Наконец вдалеке показалось неспешно продвигающееся облако пыли.

«Ага, ага, вот только не с той стороны, – подумал Вовка. – Батя, видать, через другой мосток проехал, и заехал сначала домой. Ого-го, а в коляске-то вертикалка лежит – старенький ИЖ-12. Это куда же это мы собрались?»

– Давай залезай, Володька, сейчас расскажу все по пути. – Отец устало нагнулся за приготовленным сыном котелком с картошкой и пакетом с бутербродами, забросил все перечисленное вместе с пластиковыми флягами для воды в коляску и тихонько поехал через мостки. – Нашли твоего дружка, – начал рассказывать он на ходу. – Народ уже по домам расходиться стал, я как раз подвозил кое-кого… Только вот что-то Тимка сам не свой – истерика с ним, что ли… А может, просто перенервничал – ерунду какую-то мелет про огромное озеро, про стаи гусей на нем. Где там озеро-то? Болото дальше есть мелкое – не утонешь, только вываляешься в грязи. Да ты должен знать это место, мы туда иногда уток с тобой ходили стрелять. Так что, скорее всего, врет он как сивый мерин… Однако проверить надо, мы со Степанычем решили – пусть ведет, а выпороть никогда не поздно. Может быть, за болотом что-то и есть не очень большое, туда давно никто не совался напрямик, а в обход – все ноги стопчешь, если не переломаешь. Вот поэтому я ружье и прихватил. Взял еще десяток патронов с дробью: вдруг придется утку на ужин стрельнуть… – И уже под нос отец пробурчал: – Да картечи на всякий случай – небось егерь не замает за весеннюю охоту без разрешения.

– Это Тимка-то? – вдруг спохватился Вовка, осознав, что его друга поймали на обмане. – Ты чё, пап? Это я могу… э-э-э… сболтнуть что-то ради красного словца. А Тимка и раньше всегда правду в глаза любому мог сказануть, а уж после смерти матери зарок дал. Сказал, что с этого момента врать больше никому не будет, даже если за правду накажут сильно. Хуже, мол, чем сейчас, точно не будет. Он, по-моему, даже специально нарывается…

Тимка действительно нарывался. К примеру, в школе, если учителя замечали любой непорядок в классе, то знали, что могли обратиться к нему. И он, если принимал малейшее участие в беспорядке – всегда сознавался, не закладывая, однако, при этом остальных. И шел беспрекословно убирать битые цветочные горшки и стекла, оставляя дневник на столе учителя. А если участия не принимал, а страдали при этом невиновные, то подстерегал зачинщиков на улице и пытался заставить их принять участие в наказании. Обычно это продолжалось до чьих-нибудь кровавых соплей. Либо Тимкин соперник был бит и соглашался с его доводами, либо ему надоедало размазывать юшку по всклоченной физиономии правдолюба и он шел в учительскую, только чтобы отделаться от того. Организованную один раз «темную» Тимка стоически перенес и только с б€ольшим ожесточением стал отстаивать свои убеждения. Всеми вокруг это называлось обостренным чувством справедливости, а сам Тимка говорил, что ему так легче. В последнее время ему стоило только заявить, что он не возражал бы против признания виновных, – и те просто молча поднимались, чтобы принять наказание.

– Кстати, а что ты еще в коляску набросал? Домой заезжал никак? – спросил Вовка.

– Угу, заезжал. Картошки еще взял – в золе напечем. Ну и набор для ушицы, – ухмыльнулся отец. – Лук, чеснок, морковь, соль… В любом случае супчика похлебаем, что бы там Тимка ни обнаружил… Блин… едрена Матрена! – Это подбросило на лесной колдобине несовершенное транспортное средство, как только они съехали с наезженной грунтовки на заросшую тропинку.

– Зажигалку взял?! – прокричал Вовка на ухо отцу, в очередной раз подскочив на кочке. – А снасти? Лески, крючки?

– Даже лучше – вон сеточка капроновая лежит, бреднем пройдемся. А «энзэ» – топор, одеяло, зажигалка, ложки, кружки, буты… ну… все нужное всегда в коляске валяется.

Семейный «тарантас» наконец выполз к небольшому оврагу, за которым расстилался густой смешанный лес. Пахнуло свежестью, еловыми ветками, терпким настоем прошлогодних прелых листьев… и вонючей гарью, облако которой медленно догнало ездоков и накрыло удушливым покрывалом.

– Собирай все вещи в мешок, – прокашлялся отец. – Да привяжи крышку к котелку и сунь его в пакет, а то будешь потом свои припасы со стенок рюкзака собирать… Ага, давай его сюда. Одеяло сверху накидывай. Тебе вон ту сумку. Всё, потопали…

Пробирались к месту Вовка с отцом около двух часов, шли тяжело. Упавшие деревья перемежались крутыми овражками, склоны которых были покрыты прелыми почерневшими листьями, скрывавшими мокрую глинистую почву. Ноги разъезжались, теряя опору, и Вовка пару раз соскользнул в ручей на дне одной промоины. Ботинки были уже покрыты толстым слоем грязи, не желающей отчищаться на трухлявых сучьях, разбросанных по краям незаметной тропинки. Да и та начала понемногу исчезать и скоро совсем потерялась в пробивающейся сквозь старую осеннюю подстилку траве, которая почти полностью скрыла следы недавно побывавших тут людей. Только по кое-где обломанным веткам, сломанным стеблям папоротника и случайно попавшейся не до конца истлевшей пачке из-под сигарет можно было угадать, что человек когда-то ставил свою ногу в этом мрачном месте. Лес был похож на нетронутые заросли старого валежника, собранного неведомыми силами в одном месте. Помимо прочего, этот сухостой был приправлен сочащимися влагой мхами, которыми поросли сгнившие на корню деревья, а также пугал царящей вокруг тишиной. Даже обычной живности почти не было, словно звери тоже избегали давящей мрачности бурелома. Только неугомонные сороки стрекотали где-то по верхушкам деревьев да мелькнула раз заячья спина в кустах.

– Ну все, скоро выйдем, просвет уже виден… вон и Николай, уф-ф… – шумно перевел дух Вовкин батя, одновременно перелезая через очередное препятствие, перегородившее путь на опушку. – Эх, твою дивизию… Михалыча нам только не хватало. Он, конечно, мужик правильный, договориться с ним можно почти завсегда. Однако если упрется на своем, то грузовиком не сдвинешь… Ладно, давай двигай, Володька, вон твой кореш сидит, голову повесив. Отвлеки пока парня от неминуемой порки.

Михалычем Вовкин отец называл егеря, который был лишь чуть его постарше. За свою жизнь прошел тот, что называется, воду, огонь и медные трубы. Жил изначально в каком-то большом городе, воевал всю первую «Чечню» сразу после военного училища, был в самом конце ранен и капитаном ушел в запас. А дальше, по слухам, возвратился из армии в таком подавленном настроении, что чуть ли не сразу в монастырь собрался податься. Однако потом одумался и уехал в глухое село к дальней родне, где немного потоптался и пошел в егеря. Собственно, церковь в данном селении разломали еще в двадцатых годах, после чего оно и потеряло право зваться селом и стало обычной заштатной деревушкой. Жил егерь большую часть года один в своей лесной избушке, только на зиму перебираясь в село к родственникам. Поначалу попытался держать марку в лесном хозяйстве, но потом обнаружил, что семьи в деревне хотя и не голодают (кто же на земле с руками из правильного места себя до такого доведет?), но сидят в полном безденежье. Поэтому иногда подкидывал им мяса на продажу по городским родственникам. Однако выбивать местным живность в округе подчистую не давал. Весной же вообще всех пришедших в лес с оружием гнал домой под угрозой его отнятия, хотя и права делать последнее без участкового не имел. Если, говорил, дать тебе селезней на отстрел, то ты ведь не остановишься, пока все патроны не изведешь, а я один и за вами всеми уследить не могу. Мужики ругались, но слушались. А уж про уважение к егерю сказал случай, когда приезжие охотники (как их называли потом в деревне – «краснопиджачники») подстрелили без лицензии лося и послали Михалыча «куда Макар телят не гонял», пытаясь продолжить отстрел небольшого лосиного стада. Тогда он поднял всех боеспособных мужиков в округе (никто не отказался!) и грамотно обложил стоянку охотников. Ружья те, конечно, не отдали (да и не стал на этот раз егерь нарушать нелепого закона), а доводить пререкания с ними до крайности с порчей машин и имущества никто не стал (пулю в спину или подожженный дом от новых хозяев жизни получить не очень хочется). Однако лося и настрелянную дичь отняли и пообещали прострелить колеса, если тут же не уберутся. Полтора десятка человек с оружием наперевес могут в этом убедить кого угодно, особенно если не ведутся на матерки и крик, а попытки пойти врукопашную пресекают выстрелами под ноги. Так что своим Михалыч небольшие послабления давал, а чужих, приходящих без разрешения, всем миром спроваживали. Как везде, в любом замкнутом сообществе. Да еще дополнительно огородились от лихих джипперов перекопанными лесными дорогами. А с разрешением – что ж, только плати деньги и пали с удобных насестов прикормленных заранее кабанчиков. Поскольку местность стояла на отшибе и дороги были не ахти какие, то подобных столкновений было мало и живности более-менее хватало на всех. Прямых же конкурентов человека – волков, единственно опасных зверей, водившихся в близлежащей местности, повыбили почти начисто. Остались только особи, забредавшие из заповедника. Поэтому-то, несмотря на активные Тимкины поиски, особой опасности от зверья для потерявшегося никто не ожидал.

– Привет, Тимка! Как же тебя угораздило-то? – Пожав руку, Вовка устало уселся рядом на травяную кочку. – Пострелял хоть?

– Ага. Вон добыча. – Тимка кивнул на пару довольно больших тушек гусей. – Из-за нее и поверили, что я на озеро вышел. Только я почти все болты твои расстрелял, Вовк… Пару в озере утопил, не рассчитал, а еще три штуки в кусты засандалил, не нашел потом. Вот, четыре всего осталось, с наконечниками из толстых гвоздей.

– Слушай, здорово! А те болты… да ну их. Тем более что большую часть я из тонкой оцинковки наклепал, они все равно дюймовую доску не прошибают – плющит их… Расскажи лучше, как ты смог попасть-то? Я уж не говорю, что сумел подобраться: гусь – все-таки птица осторожная! – вывалил Вовка ворох восклицаний и вопросов. – Подранков не оставил? Куда идти надо?

– Случайно получилось. Одного бил влет, когда целая стая поднялась. Стрелял наугад и попал в крыло, тот упал и в кустах запутался, так что добивать пришлось. А второго я долго ждал – спустился в камыши, схоронился за травяной кочкой, брюхом траву примял, улегся… Ноги, правда, в воде пришлось держать. Полчаса прошло, прежде чем гусь в камышовом просвете показался. Замерз как цуцик, особенно когда доставал его из воды. Хорошо, что там ила немного и достаточно мелко. Но я его метров с пятнадцати достал, Вовк, наповал! Арбалет у тебя хорошо бьет! И ложе выглажено ровно, прицеливаться легко, и стрела точно в цель уходит.

– Не арбалет, а самострел, Тимк. У нас на Руси именно так их называли. А выглаживать я его действительно старался – без этого точности не будет. Вот я еще защелку принес, – потихоньку от взрослых потянул Вовка из кармана тонкую изогнутую пластину. – Смотри, если тут поставить, то она пойдет кругом над орехом и болт прижимать как раз будет… Видишь, как пружинит?

– Эй, молодежь! – донеслось от стоявших около родника мужиков. – Собирайтесь, пойдем смотреть на ваши чудеса! Пока нас никто не видит и на смех поднять не может. И послушайте, кстати, какая тишина стоит… Ни ветерка, листок не шелохнется, даже сороки галдеть перестали.

– Вчерась то же самое было, дядя Слав, – затараторил Тимка, обращаясь к Вовкиному отцу. – Мало того, я даже родника почти не слышал, как будто вымерло все кругом. Меня такая жуть взяла, что я сразу от этих трех дубов рванул вон в ту сторону, еще по дороге на молодое деревце наткнулся, и в нем аж хрустнуло что-то, а себе синяк на лбу поставил, вот…

– Ну точно заговариваться стал малец, – протянул егерь. – Уже и дубов у него три… Видать, головой об это деревце хорошо приложился.

Вовка вдруг услышал приглушенный всхлип и обернулся на Тимку. Тот стоял с бледным лицом и слепо таращился в сторону своего поднятого пальца.

– Эй, Тимофей, ты не обижайся, я же пошутил, не хотел тебя… Эй, эй, малец, ты что? – заволновался Иван.

Тимкин лоб покрылся испариной, глаза начали бегать по поляне, потом закатились, и он рухнул плашмя в траву перед собой.

– Володька, воды от родника, быстро… вон кружка около рюкзака стоит!

Общими усилиями Тимка был приведен в себя, щеки его от похлопываний раскраснелись, а вся рубашка была залита водой.

– На, попей, сынок, что же ты? – суетился Николай. – Ну что такое случилось? Пей, пей же ты…

– Дуба же три…

– Да три, три, конечно, ты помолчи, отдохни, полежи… – Состояние Николая было близко к шоковому. Он впервые увидел, как его сын, самая настоящая оторва с шилом в заднице, упал в обморок.

– Все, все, бать, мне уже нормально. – Тимка повернулся к своему другану – видимо не доверяя взрослым, которые были готовы во всем с ним соглашаться. – Вовк, а что случилось с третьим дубом? Молнией пожгло? А остатки где после пожара? Блин, да не было вроде никакой грозы. А что случилось? Его ведь не спилишь и не вывезешь отсюда.

– Вроде всю жизнь было две штуки, Тимк…

– Да? Ну ладно… ну ладно, будем считать так… – Тимка как-то затравленно огляделся вокруг. – Все, бать, я нормально себя чувствую, это, видимо, от тишины вокруг… Это… как его, воспаленное воображение. – Тимка хотя и не особо хорошо учился, но был довольно начитанным и такими словами бросался на раз. – Пошли на озеро!

– Какое озеро? Без тебя сходят, а мы с тобой сейчас домой двинем. Все, я сказал! – рыкнул на сына Степаныч.

– Без меня вы его не найдете! А я уже действительно нормально себя чувствую… – начал возражать Тимка. Наконец спустя пятнадцать минут уговоров и такого же времени валяния на одеяле (для профилактики, как сказал Николай, и в качестве компромисса, как подумал Тимка) команда вышла в путь. Виновник переполоха сначала пошел впереди, но, как понимал Вовка, направление его движения полностью совпадало с тропинкой, ведшей на болото, и егерь вскоре оттеснил мальчишку назад и стал самостоятельно торить путь. Так они и пробирались вперед около получаса, наблюдая мелькавшую впереди спину Михалыча в брезентовом плаще с двустволкой через плечо. Бурелом неожиданно сменился светлым сосновым подлеском, перемежающимся березовыми рощицами по краям оврагов, что вызвало недоверчивое ворчание у всех мужиков по очереди. Наконец перевалившись через небольшой холм, поросший молодыми кряжистыми дубками, колонна смешалась и буквально скопом вывалилась на озерный простор, что вызвало оторопь и одинокий хриплый возглас Николая:

– Едрена канитель!

Все обозримое пространство на северо-восток занимал вытянутый овал водной глади, заполненный гамом и визгом диких гусей, а также всевозможной пернатой мелочи.

– Как в тундре на Севере! – ахнул Вовка, вспомнив передачи «В мире животных». – Ну, Тимка, ты даешь, какую красотищу нашел!

– Гх-хм… Тимофей! – прокашлялся егерь. – Ты уж, конечно, прости меня за прошлую напраслину, но… гхм… не может этого быть… потому что не может быть никогда… Я же тут полтора месяца назад все излазил, да и наши деревенские, хоть и запрещаю, наверняка бывали… Родники прорезались все вдруг? И рыбы оказалось сразу тьма? И тут же пролетные птицы облюбовали себе это место и плюнули лететь на родину? Ладно… Гадать, что да как, вечером за костром будем, а то стемнеет, пока возимся… Мужики, размещаемся! По такому случаю разрешаю отстрел. Немного – чтобы остальные из деревни слюной не захлебнулись, не набежали сюда и не испортили такую благодать…

Глава 2

Разговор ни о чем

Тимка и Вовка сидели на траве, наплевав на всякие мелочи вроде зеленых, не отстирывающихся пятен на штанах, и, свесив ноги с обрыва, предавались созерцанию закатного светила, падающего в верхушки деревьев на другой стороне озера.

– Слушай, Тимк, – во второй раз завел допрос Вовка после первой неудачной попытки, – и все-таки почему же ты не пришел засветло? Вышел ты рано, на дальнее озеро не заходил. До этой поляны идти три часа, да еще час до озера. Часов в двенадцать прибыл, так?

– Даже раньше: до тайги я на велосипеде доехал и в кустах его схоронил.

– Еще час на гусей, ну полтора, так?

– Два с половиной…

– Угу. Отдохнул, осмотрелся, обсох на солнце – еще час, правильно?

– Ну…

– Тогда в семь-восемь часов при любом раскладе ты должен был быть уже дома. Раскалывайся – что ты тут нашел и чего ты в обморок грохнулся? Ты повыносливей меня будешь все-таки…

– Да так и было! – сорвался на полукрик Тимка. – Полпятого по часам я уже возвратился на поляну, но тут почему-то стемнело, и я дальше не полез! Я еще подумал, что часы сломались, и решил переночевать около родника, – продолжил он чуть тише. – Утром меня там и нашли.

– Часы сломались? Скорее просто увлекся и не заметил, как время ушло…

– Нет, я по своим ощущениям чувствовал, что еще далеко не вечер… А тут вдруг раз – и сразу ночь, звезды.

– Ну… а может, с тобой как с теткой Меланьей случилось? Она, по ее словам, шастала по лесу три дня, но все-таки нашла обратно дорогу, а ее дома встречают, будто она всего часа на три уходила… Ох, и скандал был! Она своего зятя чуть не скалкой начала утюжить, пока соседи не зашли на крик и не рассказали, что сегодня с утра ее видели у колодца с корзинкой. Она и на них взъелась! Мол, вы тут сговорились, хотите меня со свету сжить… Уж когда ей телевизор включили и те же самые новости показали, только тогда и успокоилась… Правда, у тебя время в другую сторону отыграло, но уж очень похоже.

– Не знаю, Вовк, может, и так.

– А что там с третьим дубом-то, чего ты его поминаешь постоянно?

– Да был он, был! – в полный голос закричал Тимка. – Мы же там помост соорудили на ветвях и перила! Ты там еще навернулся вниз и левую руку сломал, тебя на «буханке» в медпункт возили в районный центр! И шрам остался на запястье от этих стержней… как его… Илизарова, вот!

– Где? – задрал рукав рубашки Вовка.

– Ну… вот тут должен быть, – неуверенно закончил Тимка. – Не вру я, Вовк…

– Знаю…

– Эй! Слышен крик, а драки нет, – донеслось от костра. – Давай, ребятня, подваливай, гуси в глине уже пропеклись, сейчас доставать будем.

На скатерке по волшебству появились ложки, вилки, пластиковые тарелки и стаканы, бухнулась фляга с водой, залитая по горлышко у родника, и пара запотевших бутылок водки, охлажденных в прибрежной воде. Иван Михалыч с Тимкиным отцом, разделывающие в сторонке на траве гуся, истекающего умопомрачительным запахом запеченной дичи, тут же одобрительно крякнули:

– Ну, Вячеслав Владимирыч, знаешь, чем порадовать. А то нам как-то не до нее, родимой, было, когда этого сорванца искали.

Тут же разодранная на куски птица разлетелась по тарелкам, и через пару минут, сопровождаемых пластиковым звяканьем стаканов и хрустом перемалываемых челюстями кусков, пошел неторопливый разговор о жизни, ничем не отличающийся от тысяч таких же разговоров на кухнях необъятной страны.

– Вот вы, пацаны, на нас неодобрительно смотрите… Вот ты особенно, Тимофей, – начал, как самый старший, егерь. – Спиваются, мол, отцы ваши в точности как другие мужики в деревне. В чем-то ваша правда, хотя еще пару лет – и вы сами начнете хохолки друг перед другом и девками задирать да горькую потреблять. А уж курить-то втихаря наверняка пробовали не раз уже… Только заметьте, молодежь, что ваши отцы сильно отличаются от других мужиков в деревне. Ума не пропивают, а посмотреть со стороны местных… местной пьяни то есть, так трезвенники трезвенниками. Только по своим да церковным праздникам отмечают. Ну вот еще под такой великий повод, как сегодня. А руки-то у них какие золотые! Вот твой отец, Володька… Во-первых, с образованием. Ветеринар – человек на селе всегда уважаемый. Во-вторых, свое хозяйство – и опять же тут профессия пригодилась. В-третьих, в помощи никому не отказывает, лечит скотину соседям за «спасибо». Другой и плюнуть без денег не согласился бы, а он и в дождь и снег… За это и жинка его поедом ела, а потом, как сверкнуло ей в глаза золотишком, так бросила все и укатила… Э-э-эх…

– Михалыч, хватит при детях-то…

– Извини, Слав, просто свои потуги на этом пути вспоминаю.

– Да ладно тебе, пап, – отозвался Вовка. – А то я не понимаю ничего… У мамы с отчимом только и разговоры про то, кто что купил и что надел. Вот в возраст войду – и к тебе перееду.

– Ну-ну… – грустно улыбнулся Вячеслав.

– Так вот, про что это я… Вот я и говорю, с головой у вас отцы, ребята, – продолжил, улыбнувшись, егерь. – Твой, Тимка, в молодости механизатором был, а как колхоза не стало, новую профессию освоил, теперь в кузне горбатится… Если кому оградку сковать или починить что по хозяйству, то к нему. «Николай, родной наш, помоги, выручи, век не забудем…» Так, Степаныч?

– Да уж кончились кованые оградки-то… едрена Матрена. Навезли польских заготовок – теперь дешевле купить их в магазине да приварить где душа ляжет у заказчика. Ручная ковка никому не нужна. По крайней мере, сюда, в глубинку, за этим уже никто не поедет…

– Говорят еще, что ты ножи теперь взялся изготавливать да узор травить на клинках выучился? Покажешь? – заинтересованно спросил егерь.

– Да что там показывать… Так, пару на заказ сделал. Не скажу, что все премудрости при этом освоил, на любительском пока уровне…

– А травишь-то как?

– Да этим, как его… хлорным железом. Тут ведь не в нем суть. Главное – нарисовать, чтобы рука не дрогнула… Окунаю в парафин клинок, а потом по нему завитки накладываю. Вот это как раз самое муторное.

– Угу, угу… Главное ведь, ребятки, для нашего человека, чтобы у него какая-то цель большая была в жизни. Или дело интересное, или оставить по себе добрую память. А то и просто чего-нибудь достичь, чтобы самому себе доказать. Что-то возвышенное, что ли, не просто кусок какой изо рта у другого отнять… Тогда он жилы из себя рвет, стараясь этого добиться. Вон как страну расширили! Ведь впереди всегда простые поселенцы шли, навстречу опасности, к вольной жизни!

– От плохой жизни они убегали, Михалыч, от крепостничества, от притеснений.

– Не всегда, Слав, не всегда. Вот у меня прадед держал на Кубани табун лошадей, дом богатый был. Когда Столыпин землю раздавал в Сибири, то он все распродал и со всей семьей рванул в те места. Не поверишь… за месяц, пока добирались, все деньги со своей женой пропили да прогуляли, приехали на место голы и босы. Получили земельный надел в тайге, топор да лопату, как говорится, в зубы за казенный счет, и вперед… Так за год он на кедровых орехах так поднялся, что опять скотину и лошадей завел, пятистенок поставил. Зачем все это ему надо было, а? Что-то просит все время русская душа, к чему-то стремится… А если не получает она того, что нужно ей, то через некоторое время человек ломается. Или спивается, или засасывает его трясина стяжательства… Вот поэтому у нас гениев и талантов немерено в стране. А с другой стороны, полно опустившихся людей или такой сволочи, что рука отказывается пристрелить, хочется зубами рвать… Только вот никто понять не может, чего же все-таки наша душа просит, даже мы сами. Поэтому во всем мире и говорят о ее загадке.

– Ну не скажи, Михалыч, – влез в разговор Николай. – Иногда человек такой рождается, что с детства его научить ничему доброму нельзя, все под себя гребет, едрена вошь… Все только я да я, да для себя, какая уж там душа? Встречал я таких, и не так уж и редко.

– Бывает и такое, бывает. Иногда случается на переломах истории, как у нас было. Народ звереет от голодухи, нищеты. Все ходят нервные, злые… так что, может, это и генетически передается. Потом все устаканивается, конечно, но поколение вырастает почти напрочь отмороженным…

– А когда все как в болоте живут, лучше, что ли? Все равно некоторые кропают друг на друга доносы или просто делают ближнему пакость. Приезжал тут один городской франт, рассказывал, как он при переезде мощные колонки к стене поставил и врубил по самое «не могу». Соседям своим решил праздник устроить. Пусть порадуются, мол, самого его все равно на этом месте завтра не будет, и те ему уже ничего не выскажут… – Николай рубанул в воздухе рукой от избытка чувств. – Хотелось мне ему по роже двинуть, да жена покойная… земля ей пухом, не дала – праздник какой-то не хотела портить. А родился-то и жил он в тишине да покое, когда ни о каких переломах истории и подумать никто не мог.

– Да уж, бывают люди на свете, которые, кроме чувства гадливости, ничего не вызывают, – опять согласился Иван. – Это как раз от воспитания зависит, и может, как раз тот случай, когда с его предков вся эта мерзость началась… Ведь воспитывают не только словами, но и примером своим.

– Что там ни говорите, мужики, – начал Вячеслав, – но народ после перестройки в худшую сторону изменился. У нас еще ничего, а в городе что творится… Грызут друг друга почем зря, все думают только о том, как бы обогатиться. А если какие терзания и есть у кого, то вином заливают… Все норовят проехаться за чужой счет. Столица все под себя гребет, скупает все подряд и все соки из людей выжимает. Капитализм, мать вашу… Люди, конечно, отвечают тем же. Пофигизмом к делу на урезание зарплаты, формальным подходом на эту самую соковыжималку. Другими люди стали, равнодушнее…

– Так я и говорю: от воспитания многое зависит и от традиций, – поднял указательный палец вверх Иван. – Если свои традиции все порушили, а ведь порушили же, истребив как класс крестьянство в тридцатые годы, то где другие взять? С Запада тебе только такая помощь придет, как деньги грести лопатой… туда же, на Запад, да как обмишурить близких своих. Еще технологии, чтобы лопата получалась поболее. А без коренных традиций и воспитания нет, и народ мрет как мухи, даже себя не воспроизводит. До войны еще рожали по привычке, в деревенских семьях по восемь-девять детей было, а начиная с конца тридцатых всех погнали в город на заводах работать. А уж после войны Хрущ так прижал деревню, что и сами побежали… А в городе что? Там все думают только о себе, любимом. Детей не рожают… Нищету, мол, плодить не хотят. Обставят квартиры мебелью заграничной, коврами да хрусталем – и нате вам, нищие. Как будто их предки во дворцах жили. Не рожденных еще детей уже убивают своими заплесневелыми мозгами! Так и вымрем все, потому что сердцевины в нас не осталось…

– Прав ты, конечно, Михалыч, – кивнул Николай, опрокидывая стопку. – Только вот оборону перед войной тоже надо было создавать, промышленность поднимать. Не скрутил бы Сталин всех в железный рог, так и вырезал бы в войну фашист весь народ… И насчет тебя у меня закавыка есть. Ты ведь в свои почти сорок лет, уж прости меня, не женился и детей не нажил. А других осуждаешь.

– Твоя правда. Надо было хозяйство поднимать… И технологии всегда нужны, чтобы детей и жен защищать, только вот не надо ради этого искоренять свою суть и ломать народ через коленку. И как поступить перед войной надо было – я тебе тоже не скажу, потому что не знаю. Кто-то говорит, что и сам он хотел напасть на Германию, мировая революция ему покоя не давала. Еще с двадцать первого года, когда наши красноармейцы шли на Варшаву, а им поляки надавали по шее и в концлагерях большинство сгноили. Правда или нет те его думки – теперь не докажешь. Одно скажу: никакое промышленное развитие не может достигаться ценой человеческого горя и огромного количества невинно замученных и убитых. Вот начальников, которые проворовались, надо было отстреливать, вместе с уголовниками… Не теми, которые колоски с поля таскали от голода, а которые грабеж и воровство себе в профессию записали. Вообще всю элиту в стране надо время от времени перетряхивать. Согласился взяться за дело и не справился – снимать и на веки вечные в подсобники, без права занимать какую-нибудь должность. А то хозяевами жизни себя почувствуют от безнаказанности, а не слугами народными… Только вот не надо меня сейчас осуждать, Степаныч, что я так жизнями людскими вольно предлагаю распоряжаться. Одних расстрелять, других на задворки жизни… И вопросов провокационных не надо. Типа, если немного расстрелять, это ничего? И где граница между «много» и «немного». И еще что-то там насчет слезы невинного ребенка… Я, если надо, переступлю не только через слезинку, но только если будет надо! Мне, тебе, детям вот нашим, но не ради каких-то там идеалов!

– Да я что… я ничего, Михалыч, что ты взъелся-то? – опешил Николай.

– Извини, в душе накипело… В лесу, пока бродишь, какие только темы сам с собой не обсуждаешь… А в продолжение разговора вот что скажу. Есть такое выражение: «Не верь, не бойся, не проси». Пусть оно из арестантской жизни, но ведь и для многих других дел подходит. Верить надо только своим, а доверять тем, кто за тобой идет. Не бояться делать то, что д€олжно. За родных-то бояться сам Бог велел. И не просить ни у кого милости жить, как ты хочешь… За это надо драться. А также нечего других упрашивать, чтобы они жили как ты. Не надо всему миру доказывать, что ты первый, единственный и самый передовой, а также учить этот мир жить по-своему! Надо просто делать так, чтобы людям лучше жилось. Не вообще всем людям, а тем, за которых ты в ответе. А другие сами к тебе потянутся. Особенно те, у кого стержень внутри послабее будет. Некоторые ведь – сами с усами, их никаким примером за собой не вытянешь. Вон японцы, к примеру… Уж на что Вторую мировую проиграли, а кто скажет, что они другими внутри стали, несмотря на то что переняли потом все западное? Меняются все, конечно, но зачем менять внутреннюю суть, как мы? Зачем? Порушили страну, отказались от себя, стараемся быть похожими на других. На Европу ту же кичливую, которая в своих колониях геноцид творила, а теперь про всеобщее благо талдычит. А от этих метаний шатаемся под напором со всех сторон без своего нравственного стержня. Как бы не дометаться, вот…

– Думаешь, если стержень останется, то все так хорошо будет? – усмехнулся Николай. – С чего же тогда революции одна за другой век назад вспыхивали? От хорошей жизни? Думаешь, нравственный стержень твой во власть имущих раньше был?

– Это ты меня уел, признаюсь. Туда только полные зас… нет, скорее совсем пустые люди туда идут. По крайней мере, сейчас. Да и раньше то же самое было – видать, потому и сказал, что с ними делать надобно. Редко-редко вменяемый человек попадется – и тот ничего поделать не сможет, даже если на самый верх залезет. И то такой его портрет идеальный нарисуют, так облизывать начнут, что все доверие к нему теряется. Хотя в любом случае лучше иметь хоть что-то делающих, чем тех, что страну протрындели… А ведь какая бы власть ни была, чуть поменьше начальнички воровали, воруют и будут воровать, пока с корнем их не вырвать. Чем сильнее облизывают задницу того, кто повыше их сидит, да славословят про народ и его защиту – тем больше в карман кладут. Да ладно еще это – так народ же еще за быдло держат. Как у нас все хорошо да сколько сортов колбасы в магазине лежит! А народ этот только такую колбасу может купить, которую есть нельзя. Столько дерьма, прости Господи, в нее напихано. И никто эту дрянь наверху запрещать не собирается, потому как сами на этом наживаются хорошо. Только умильные рожи из ящика строят. А люди утратили эту… пасс… Вячеслав, как ты говорил?

– Пассионарность…

– Вот, выбили подчистую все хорошее в людях, когда они жилку свою за что-то дельное рвали. За детей, за лучшую жизнь… Не за сытую – за нее и сейчас друг другу глотки рвут, – а именно за хорошую… свободную, что ли. Сказать не могу… И что тут делать – тоже не знаю. И насчет меня… – продолжил Иван. – Не встретил я никого, вот и не нажил детей. А по старым традициям дед или отец мне бы холку намылили еще лет до двадцати и невесту сосватали. Теперь бы жил и детей растил… Было бы для меня это хорошо или нет… не скажу. А вот для продолжения рода это очень неплохо.

– А ты вот, Иван, упомянул традиции, – чуть сменил тему Вячеслав, вскочив на ноги и потянувшись в усеянное звездами небо. – Да у нас на Руси всегда тьма народов была, у каждого ведь традиции-то свои. И на Руси, и на той же Украине. А у татар даже религия другая…

– А ты еще забыл тех, кто все эти народы и создал… Словене, поляне, древляне, вятичи, меря, мурома, мещера – из них русские получились. Булгары, часть удмуртов и мари, что те успели подмять, – это те же татары. Кто там еще был – я даже не знал никогда, не то чтобы упомнить. Чуваши из тех же племен вышли, кажись, которые Волжскую Булгарию образовали. Но не пожелали ислам принять, наособицу остались. Все разные, но принимают нас во всем мире как единых. Значит, есть какая-то схожесть, что-то общее во всех народностях, раз они живут вместе. Иначе друг друга изничтожают на корню, следов не остается… Так о чем это я? Традиции-то у всех свои, но все они о том, как землю пахать, как дом строить, как детей растить. А традиций, как деньгу зарабатывать, я не припомню что-то. Вот так-то…

О… пацанва уже наелась от пуза и засыпает, наслушавшись наших бредней. Ну да, о чем же еще около костра за бутылкой говорить. Мы, чай, не научный кружок юных пионеров, великих мыслей о спасении Расеи в качестве пособия для наших юных талантов дать не готовы… Давай постели-ка им, Слав, как самый молодой, одеяла около костра лежат… А нам пенок и моего спальника хватит, благо по ночам тепло сейчас. Эх… даже одну втроем не допили, вояки…

Глава 3

Нежданная встреча

Несмотря на ясное, вызвездившееся под вечер небо, утро пришло сплошными серыми клочьями туч, накрывшими галдящий озерный мирок теплым покрывалом. Начал накрапывать мелкий нудный дождь, заставляя спящих людей недовольно ежиться и забираться глубже под одеяла, чтобы не прерывать сладких утренних сновидений. Один лишь егерь проснулся и выбрался из-под разложенного спальника, приступив к обычному для себя лесному утреннему моциону. А спустя несколько минут он уже начал греметь ложками и котелками, намывая их в прибрежном песке. Потом разжег костерок, забрав из-под куста заготовленные еще с вечера дрова, и повесил котелок над огнем. Вскипятив воду и заварив чай, выложил рядом немудреные сушки и стал собирать мешки и рюкзаки, предварительно дав команду на подъем. Молча, позевывая и содрогаясь от утренней прохлады, народ бродил от озера к близлежащим кустам, пытаясь проснуться и защититься от висящей в воздухе влаги, напяливая на себя редкие влагонепроницаемые шмотки. Наконец сгрудившись у костра, стали греметь кружками и собираться в обратный путь.

Пробирались в сторону поляны долго. Заметная только из-за вчерашних следов тропинка немного повиляла в утреннем сумраке и сама собой исчезла. И хотя точного времени никто не засек, прошло более чем сорок минут, прежде чем егерь спохватился и послал мужиков оглядеться вокруг. Однако, не получив от них никаких обнадеживающих сведений, повел колонну дальше. Бурелом довольно скоро кончился, и потянулся светлый смешанный лес, иногда перемежаемый сосняком. Через верхушки деревьев проглядывало чистое голубое небо, уже освободившееся от утренних туч. Влажный поначалу воздух прогрелся вместе с верхним слоем нападавших сухих иголок, и ботинки легко пружинили по старой хвое, доставляя удовольствие от ходьбы и позволяя времени быстро и незаметно скользить вперед. Вовка с Тимкой иногда отбегали в сторону, кидались шишками по порхающим среди стволов деревьев белкам и сосредоточенно рассматривали очередного красноголового дятла. Наконец был объявлен привал.

– Вот что, мои дорогие, – начал Иван. – Потерялись мы. Сначала я думал, что просто промахнулись мимо нашей поляны. Шли ведь строго на юг, так что через пару часов куда-нибудь да должны были выйти. Но часы эти давно прошли, да и лес здесь другой – светлый, сами видите. Такого у нас отродясь не было… А уж эта история с озером, чудесное пришествие которого мы как-то серьезно до сих пор не обсуждали… Короче, мужики и… хлопцы, – бросил егерь взгляд на безмятежно развалившихся на траве ребят. – Решить нам надо, куда дальше двигаться. Попрошу по старшинству высказать свое мнение. Сначала ты, Николай, потом Вячеслав, далее Тимка, как прямой участник всей этой круговерти, а напоследок Володька…

– Ха, Михалыч, если уж ты заблудился, то нам-то дороги вовек не найти, – ответил, сплюнув в сторону, Николай. – Надо переть напролом, как шли, – выйдем к какой-нибудь речке и пойдем по течению. А там появятся обжитые места или увидим кого-нибудь… Тогда просто стрельнем в воздух и спросим дорогу.

– Если по пройденному времени считать, то деревню свою мы уже пройти должны были, а шли-то еще ходче, чем пробирались к озеру, – задумчиво прокомментировал егерь высказанное предложение. – На юге же от деревни сплошных лесов нет, поэтому мы с запасом должны были бы на открытом месте оказаться… Разве что леший нас по лесу кругами водил. Да я ведь на солнце каждые две минуты смотрел. Так что… давай теперь ты, Вячеслав.

– Не нравится мне вся эта история с озером, дубами… тремя, – стрельнул глазами в Тимку тот. – Не послушать ли вначале, что молодежь скажет? Они довольно долго шептались и спорили, может быть, что-то прояснят нам? А, Тимка?

Тот, насупившись, покачал головой и отказался говорить, даже получив локтем в бок от Вовки. Последний поначалу не отступался, однако, поняв, что его усилия разговорить друга не приводят к положительному результату, заговорил сам:

– Боится он, бать, что засмеете вы его. С ним же такие приключения произошли и непонятности!

И Вовка стал выкладывать про пресловутый третий дуб, всегда, по Тимкиному мнению, присутствующий на поляне, про рано наступивший закат и про абсолютную тишину, про свою якобы сломанную руку… А также про тетку Меланью, про то, как Тимка шишку набил о дерево, про летающие тарелки, про барабашек и разные необъяснимые явления, которыми буквально кишит окружающая жизнь и познания о которых Вовка получил в городе из телевизора, подключенного к без малого полусотне каналов кабельного телевидения.

– Предположим, сынок, ты так долбанулся о дерево, что у тебя в голове день вполне мог сократиться… Особенно если ты без сознания некоторое время провалялся. Да и на следующий день в обморок опять грохнулся, – начал размышлять Николай.

– Нет, Степаныч, не все так просто, – прервал его Иван. – Часы пяти не показывали, когда темнота упала, так? Ну-ка покажи, Тимка, может, они встали? Да нет, почти правильно, две минуты – не та разница. А уж про сломанное запястье… Придумать такое у взрослого фантазии не хватит, не то что у одиннадцатилетнего ребенка… Э-э-э… нет. Если только… Говоришь, когда тишина наступила, побежал с поляны долой? А в какую сторону?

– Ну, не побежал, а так… заторопился. Сначала к дубу, хотел на помост влезть, хватанул по пути мешок, самос… трел… – договорил все-таки Тимка до конца. – А потом о корень зацепился и… хрясь, в какое-то дерево влетел. Ну, ссадину потрогал и дальше почесал. Вот.

– Так что ты надумал, Михалыч? – залюбопытствовал Вячеслав. – Что значит «если только…»?

– Что значит, что значит… Любопытной Варваре знаешь что оторвали? Сам-то молчишь, молчун ты у нас изрядный, а другие должны все сразу выкладывать? Ладно, ладно, не обижайся, просто… не время еще моим мыслям наружу выходить. Слишком уж все запутанно и странно. Как говорится, все страньше и страньше… Вот выйдем из леса – все сразу прояснится. По коням! Впереди еще полдня. Попить, оправиться, позавчерашние бутерброды в зубы и… дай бог нам выбраться из этой хрени.

После привала шли ходко, но постоянно озирались на солнце, лишь иногда отвлекаясь на живописные окрестности. Живности стало, не в пример вчерашнему дню, гораздо больше. Мальчишки даже пару раз увидели лисий песочный хвост, порскнувший куда-то в кусты. Однако егерь почему-то зарядил крупной картечью ружье и взял его на изготовку, положив дуло на плечо, благо ветки не мешали. Вовкин отец, поглядев на Михалыча, тоже изготовил свою двустволку, оставив, правда, ее висеть за спиной. Стали немного забирать на восток и под вечер, часов в семь, уже порядком уставшие от топанья по опять начавшему густеть лесу, набрели на хорошую поляну с ручейком. Там молча побросали вещи и разбрелись вокруг на поиски дров. Развели костер, вскипятили чайку и принялись за остатки вчерашних гусей. Вовка с Тимкой сразу после ужина заснули на разбросанных вокруг костра одеялах, взрослые немного поговорили ни о чем и тоже начали укладываться спать, перенеся разговор на утро. Не просто так говорят, что утро вечера мудренее… Мало ли какая мысль посетит за ночь.

Но новый день не принес ничего нового. Все долго отсыпались после вчерашнего длинного похода, потом нарочито медленно стали завтракать теми же зачерствевшими бутербродами и чаевничать.

– Так, у нас, кроме хлеба и консервов, осталась пара потрошеных гусей и картошка. Той вместе с овощами килограммов шесть будет, – приподнял мешок егерь. – Негусто. Если кого-нибудь съедобного встретим, отпразднуем салютом из наших стволов, а пока нам надо решить, куда будем двигаться дальше. Я вчера повернул на восток, надеюсь выйти в сторону Ветлуги, если будем держаться этого направления. С жильем на этой реке все-таки погуще, однако лес, как видите, начинает портиться. Места мне совершенно незнакомые, а километровку и компас я отдал мужикам при поисках и, как на грех, обратно не забрал. Да и не думаю я, что карта могла бы помочь нам сейчас… Ладно, доедайте, собирайтесь. А вам, ребятки, придется потерпеть. Сегодня нам надо постараться выйти к людям, поэтому подстраивать скорость движения под вас, как вчера, мы не будем… Но если что – жалуйтесь. Жалобы будут рассмотрены. В плановом, так сказать, порядке. Жалобщики наказаны.

– Слушаюсь, мой капитан! – вытянулся во фрунт Тимка и отдал честь на иностранный манер.

– Кгх-х-хр… – состроил рожу егерь. – Руку к непокрытой голове в русской армии не прикладывают, кадет!

Тут уж и Вовка включился в игру, вытянувшись и отдав честь, прикрыв макушку другой ладонью.

– Эх-х-х, робяты! Мне бы вас годочек погонять – такими справными солдатами бы сделал! – разулыбался бывший капитан.

– А что, Михалыч, – улыбнулся Вячеслав, – не стать ли тебе на время нашим командиром… пока не выведешь? – и хитро подмигнул пацанам. – А звать тебя будем капитаном. Лесным. Лесной капитан – звучит!

– Буду, буду… Только слушайтесь! – вошел в роль новый начальник. – Рота, подъем! Стройся!.. Отставить! Разбирай пожитки – и пешим порядком в колонну по одному шагом марш! Ать, два… Тронулись, значит.

Весело начав утро под неясные перспективы дальнейшего блуждания, пятерка затерявшихся путешественников лихо протопала часа три под раздававшиеся для «кадетов» команды капитана и веселые шуточки остальных участников движения, вспоминавших дела славной молодости и беззаботного детства. Не смущали их ни скользкие овражки с мелкой порослью кустов, ни завалы из сгнивших деревьев, преграждавшие путь. Небольшие озерца обходились на раз, более продолжительные топкие болотца переходились с большей осторожностью. Один раз Вячеслав чуть не попал в мочажину, привлеченный в стороне сочной зеленой травой, но вовремя отпрыгнул назад с внезапно провалившейся под его весом моховой кочки. За это он был подвергнут нудной лекции со стороны командира о вреде глупости и разгильдяйства, а также о необходимости соблюдать интервал движения и не сходить с тропы. Но в целом шли бодро. Долго, часа четыре, пока не устали. И уже начали присматривать место для небольшого роздыха, как впереди раздался рев кем-то потревоженного зверя.

– Николай, ты с детьми! Топор в руки! Вячеслав, заряжай жаканом, если есть, – ринулся вперед Иван, скидывая наземь рюкзак.

Вовкин батя отрицательно покачал головой и, перехватив ружье, побежал за егерем.

Открывшаяся им на небольшой полянке метров в пятидесяти от начала рывка картина заставила обоих на пару секунд застыть в оцепенении. Огромный медведь нависал над повергнутым наземь человеком, у которого все лицо было залито кровью. А в стороне оторопело стоял небольшого роста подросток лет двенадцати, одной рукой поправляя сваливающуюся на глаза холщовую шапку, а второй судорожно удерживая что-то похожее на копьецо с перекладиной пониже наконечника. Последнее он направил на зверя, уперев торец в землю позади себя.

– Так, Слав, у тебя ведь дробь… Ну-ка, стрельни в воздух! Только не в медведя, в того не вздумай – мы его не положим с таким нашим арсеналам. Ты посмотри, какой здоровый… Только раздразним и получим по полной программе!

Тут же прозвучал выстрел, и медведь с мальчишкой соизволили обратить внимание на новых участников противостояния. Парнишка просто уставился на них, приоткрыв рот и бросив наконец-то заниматься своим головным убором. А зверь несколько мгновений постоял, оценивая новых противников, отошел на пару шагов от распростертого тела и, слегка развернувшись боком к двум людям, издавшим такой грохот, приподнялся на задних лапах и протяжно заревел. Видя, что это ничуть не повлияло на расстановку сил, медведь немедля бросился в атаку.

– Слава, стреляй и перезаряжай! – в то же мгновение во всю глотку закричал Иван, делая несколько быстрых шагов к медведю одновременно с выстрелом. Бурый зверь тут же остановился, словно налетел мордой на незримое для него препятствие, даже загривок хозяина леса как будто бы поднялся дыбом от такого движения. После этого мохнатый великан медленно поднялся на задние лапы и боком пошел в сторону. Сделав несколько шагов, он опустился обратно на землю и стал медленно уходить в кусты. Пройдя метров пять, повернулся назад и еще раз заревел, вытягивая оскаленную пасть в сторону своих противников, а затем стал не спеша удаляться. Люди на поляне медленно проводили глазами уходящего зверя, а затем еще несколько минут вслушивались в затихающий в стороне треск под лапами лесного исполина.

– Ну ты гигант, Михалыч… Я думал, нам хана пришла, – напряженно выдохнул Вячеслав. – Ты же никогда не рассказывал о своих встречах с мишками…

– А я и не встречался с ними… так. Издали иногда видел. Знаю только, что бежать от него нельзя. – Егерь опустился на колено, опершись на ствол осины. – Не в службу, а в дружбу, Слав… Сбегай за Николаем с детьми, приведи сюда. Медведь вроде в другую сторону ушел, но так безопасней будет. И рюкзак мой тащи, а я пока посмотрю, что там с раненым…

Вячеслав рысцой убежал, а Иван поднялся, подошел к лежащему без памяти окровавленному человеку и помахал рукой подростку, застывшему с рогатиной.

– Давай подваливай, парень, поможешь! Как же вас угораздило на мишку нарваться? – начал ощупывать он раненого. – Давай-ка перевернем его на спину. Да ты помогай, помогай, что стоишь, как будто не понимаешь… От шока отойти не можешь, что ли? Так… дышит, ребра вроде целы. По крайней мере, он не стонет, когда его трогаешь. Ага, по морде лапа прошлась, вон как кожа болтается. Сейчас ребята подойдут… ага, бегут уже. Слышь, Вячеслав, ты у нас ветеринар как-никак, обработай рану, а я сейчас парнишку поспрашиваю, где у них тут селение, – раненого срочно нужно нести к врачам… Хотя, может, его и нельзя тревожить – посмотри опытным глазом, я и пропустить что-то мог. Так, парень, теперь с тобой… Как зовут? Откуда путь держите? Где тут у вас ближайшая деревня? Подраненного нужно в больничку доставить…

Тот переводил тревожный взгляд с одного лица окружающих его людей на другое, остановился на пацанах и, видимо, что-то для себя решив, закланялся в пояс и затараторил, невнятно при этом произнося половину слов. Сгрудившиеся вокруг раненого односельчане различали только некоторые, пробивавшиеся сквозь всхлипы, выражения.

– Спаси вас Христос, добрые люди… Мыслил, смертушка пришла от лютого зверя… Батюшка мой… век благодарить буду. Дай вам Бог доброе здравие на многая лета!

– Так, стоп, богомольный, – прервал его командирским рыком егерь. – Отвечай по существу: где ближайшее село? Только нормальным русским языком, а не тем, чем ты пытаешься объясниться…

После десяти минут мытарств информацию все-таки выудили, но пришли к мнению, что предки парня явно заблудились здесь несколько сотен лет назад, потому что тот отвечал c дикой примесью какого-то славянского наречия. Понятные выражения выглядели примерно таким образом:

– А? Э-э-э… Радиславом кличут… А весь у нас поставлена на Ветлуге… Сами мы с батюшкой по зиме белку промышляем на заимке… Ныне же сруб решили поставить, а сами мы с Переяславля, вольные людины… Я там и родися… Убегли со своей отчины, согнали нас вороги с родной землицы… налетели… и поча нарубати мужей лучших… Ну, мы и сбегли, ужо не поубивали нас… Живем тут среди язычников…

– Чудно ты говоришь, добрый молодец, – подстраиваясь под Радислава, продолжил расспросы Иван. – Понимать-то мы тебя, конечно, понимаем, иногда, правда, через слово, а то и два, но… Врач у вас где? Доктор? Батюшку твоего лечить надо, а для этого лекарь нужен… Чтобы отец твой потом живой-здоровый бегал.

– Не совсем разумею… Но нет у нас ни лекаря вашего, ни волхва, одни мы с батюшкой на полсотню поприщ. А до веси нашей идти целую седмицу. Сруб мы тут порешили заложить, да хозяин лесной не позволил.

– Так, Вячеслав, что у тебя?

– Вроде больше никаких повреждений не вижу. По голове лапой мишка заехал, кожу сорвал со лба. Иголка есть, с собой носишь?

– В рюкзаке, во внешнем кармане есть. Там в катушке с шелковыми нитками пара штук торчит. Тимка, пулей неси, – отдал приказание Иван. – А ты что, Вячеслав, хочешь ему лицо шить?

– Угу, сейчас в водке вымочу твою галантерею да обработаю лицо… Красавцем, конечно, не будет, но в темноте никто не должен испугаться. Черт, водку взяли, а лекарства забыли…

– У меня остатки бинта и йод чуть-чуть есть в том же рюкзаке. Рожу себе расцарапал, перевязал да сунул туда… – Егерь повернулся к ребятам: – Тимка, слышал? Тащи до кучи! Больше, правда, нет ничего, аптечку впопыхах выложил и забыл. Едрит твою медь! И карту и аптечку, а как раз понадобились позарез… Так, хлопцы, план такой – Вячеслав шьет и перевязывает охотника… Как твоего батюшку зовут-то? – повернулся Иван к подростку.

– Антипом наречен.

– Так вот, Вячеслав лечит Антипа, а мы стоянку разбиваем. Таскать охотника никуда не будем, пока он в себя не придет. Давайте, ребята, на поиски воды. Николай, ты ружьецо Славино возьми, проводи ребят… Вы тоже, хлопцы, в пределах его видимости топчитесь… Шумите погромче, трещите сучьями, переговаривайтесь. Все по-серьезному, без шуточек, уяснили? А я пока лапника нарублю да с местным населением пообщаюсь… Уж больно у них с отцом наряд интересный – лапти, онучи да копья со стрелами… Старообрядцы-фанатики, затерявшиеся в ветлужских лесах, – пробурчал себе под нос Иван. – Ха… дела наши грешные идут все страньше и страньше. Ну… да про это я уже упоминал вроде.

Ручей мальчишки нашли довольно быстро и, утопив канистры в ямине, быстро их наполнили. Потом Тимка с отцом начали рубить лапник, поскольку Михалыч все еще активно общался с юным охотником, собирали дрова, разводили костер… Другими словами, активно обустраивались, отправив Вовку помогать неожиданно ставшему лекарем Вячеславу. Как-то плавно, без каких-либо неуместных обид или терзаний (почему, мол, не я?) все безоговорочно приняли, что старшим в их команде будет егерь. Отчасти потому, что тот был немного постарше Николая и Вячеслава, а отчасти оттого, что хорошо знал лес. Кроме того, Иван пользовался уважением на селе, несмотря на занимаемое им начальственное положение по отношению к лесным запасам, а это тоже всегда принималось во внимание в такой тонкой штуке, как отношения между людьми. Но самым главным доводом был тот, что в егере чувствовалась военная косточка. Человек не боялся принимать решения и брать на себя ответственность. А такое особо ценится в наш век, когда частенько мужики бегают от этой самой ответственности из-за своей лени, прячась за женским подолом и прикрываясь словами о равноправии и женском феминизме. Да и выглядел капитан в отставке достаточно солидно – сухой, жилистый, среднего роста, с пробивающейся клочьями сединой на голове и шрамом в продолжении левой брови. В общем, герой своего времени, как по заказу. Вот морда лица только немного подкачала. Нет, не урод, но девки толпами не бросались, оттого и проходил всю жизнь холостым: где же в лесу суженую найдешь? Поэтому, когда Иван позвал всех к костру почаевничать, оставив Радислава сидеть со своим отцом около наспех сооруженного ложа из лапника и одеял, все беспрекословно бросили свои дела и подсели послушать, что же командир узнал нового. В конце концов, любопытство тоже сыграло свою роль – недаром Вовка получил втык от отца за то, что постоянно отвлекался от операции, прислушиваясь к негромкому разговору егеря с юным лесным отшельником. А вот вести, которые принес к костру командир, пришлись по нраву не всем.

– Повторил он то, что весь, то бишь деревеньку, поставили переяславцы, которые снялись со своих мест из-за набегов половцев… – В этот момент Иван мотнул головой, сам не веря в то, что он говорит. – Затем они водными путями прошли практически через все земли Киевские и Черниговские, Рязанское, Муромское и Ростовское княжество. Шли Днепром, волоком через Болву к Жиздре, а далее уже в Оку и Волгу. Названия притоков могу соврать – названия слышу в первый раз, однако последний идет, как я понял, по землям вятичей. Прошли их малой кровью и хорошо, что только своей… иначе не выпустили бы их оттуда. В общем, настолько настрадались, что забились в самое глухолесье, как говорит подросток, – к язычникам, то бишь к черемисам.

– Да что ты бред-то несешь, Михалыч! – сразу отрубил Николай. – Какое рядом Ростовское княжество, какое Рязанское? Половцы, черемисы какие-то? Этот парнишка просто сбрендил в своих лесах. У этих лесных охотников история застыла на месте татаро-монгольского ига, и они до сих пор ее рассказывают своим внукам и правнукам! Да они из леса тысячу лет, наверное, носа не показывали! Хрень собачья!

– За что взял, за то и вам продаю! – повысил голос Иван. – А придумать такое в своем состоянии и при таком раскладе он не мог. Что скажешь ты, Вячеслав?

– Что тут скажешь! – пожал Вовкин отец плечами. – Это ребятня забегает сейчас с горящими глазами. Как же, такое приключение! Потом будет что рассказать одноклассникам. Сначала в тайге заблудились, а потом такое! – Вячеслав посмотрел на радостно заулыбавшихся мальчишек. – Только вот боюсь, что заблудились мы конкретно. А с учетом чудес, которые нас преследовали с самого начала, думаю, что обратно домой нам скоро не попасть.

– Люди у нас в лесу, случалось, пропадали… – добавил Иван. – Что уж с ними происходило, один бог ведает. Вот и мы, судя по всему, тоже… попали в историю. Не дай бог, конечно, но готовьтесь к самому неожиданному… И ты не шуми, Степаныч. Никто выводов пока не делает, может, все и образуется, а пока… программа минимум – донести в целости и сохранности охотника к их стоянке, предварительно подождав, пока он оклемается… если, конечно, оклемается. А потом организовать поход на Ветлугу. Посмотрим, что за весь такую они там поставили…

Глава 4

Старый новый мир

На второй день пострадавший охотник начал, не приходя в сознание, стонать, а под вечер очнулся и с трудом разлепил глаза. Обведя осоловелым взглядом открывшуюся ему поляну со множеством незнакомцев, он приподнял голову и попросил пить. Пока его сынишка носился среди деревьев в поисках затерявшегося берестяного туеска, исполняющего роль стакана, с лица раненого сползла примочка с настоем цветков ромашки, собранных тут же на поляне и наложенная Вячеславом на активно подсыхающие раны на лице. Однако поправить охотник ее не дал, пока его мутный взор не остановился на лице отпрыска. Только в этот момент он успокоенно откинулся обратно и дал поправить сбившийся компресс.

– Ну вот, очнулся, а ты боялся, что не оклемается, – засуетился вокруг больного отрядный ветеринар, обращаясь к Радиславу. – Ничего, будет жить, если не помрет… Да шучу, шучу я, – поправился сразу Вячеслав, углядев встревоженное лицо отрока, понявшего смысл его слов. – Не боись, если очнулся твой батя, то в голове уже все по местам встало. Поправится.

Радислав после этих слов немного успокоился и начал откликаться на задаваемые ему вопросы. А отзываться было на что, потому что народу вокруг делать было особо нечего, и он начал вовсю выспрашивать парня про его житье-бытье. Понимали хлопца с середины на половину, но от этого не стали менее активно задавать вопросы. Сам он тоже спрашивал, в основном его интересовала одежда незнакомцев, ружья, назначения которых он так и не смог понять, и почему-то вопросы религии. Его просьбе перекреститься сразу последовали Николай с Тимкой и, немного погодя, Иван. Причем последний сделал это двуперстием, оценив недоуменный взгляд Радислава, брошенный на первых двух христиан, а достав вслед за этим крестик на шнурке, еще и заслужил одобрительный кивок со стороны паренька. Вовка в это время отсутствовал, а Вячеслав его просьбу проигнорировал, занимаясь больным. Также удивлялся Радислав отсутствию бород у мужиков. Подбородки, конечно, заросли щетиной – кто же в тайге будет бриться? Но по сравнению с окладистой бородой его отца это выглядело как-то несолидно, что и вызывало некоторое недоумение и новые вопросы.

Однако времени на их удовлетворение хватало, поскольку больших дел у остановившихся на привал путников не было из-за того, что едой они неожиданно оказались обеспечены. Охотники перед самым столкновением с медведем завалили сохатого, из-за которого, скорее всего, у них и разгорелся спор с мохнатым хозяином. Завалили того двумя стрелами, одна из которых торчала в нижней трети груди, а вторая в шее. Иван с Радиславом после упомянутого чаепития как раз и занялись его разделкой. Лося перевернули на спину, закрепили его в таком положении лежащими неподалеку бревнышками, а потом егерь начал разрезать шкуру от гортани до кончика хвоста, а парень – пялиться на его нож, не сводя своих горящих глаз. Через некоторое время малец все-таки очнулся и стал помогать вспарывать кожу ног, после чего, соединив разрезы, взялся стаскивать шкуру. Содрав ее и расстелив, вспорол брюшину, вытащил желудок, подрезал на шее пищевод с трахеей и через отверстия между ребрами вытащил все это в грудную клетку. Потом парнишка под оторопелыми взглядами Вовки и Тимки, наблюдающими за его сноровкой с восхищением, оттащил внутренности в сторону и там уже отделил на траве съедобные части, завернув их в подросшие листья то ли лопухов, то ли другого какого растения. Все это молодой охотник проделал, едва не свернув себе шею в сторону отошедшего к костру Ивана. Его горячие взгляды так явно прожигали спину егеря, что тот по завершении церемонии разделки торжественно преподнес Радиславу свой нож в подарок.

Малец густо покраснел, поняв, что фактически выпросил оный предмет своими пламенными взглядами, но от дара отказываться не стал. Иван же объяснил потом, что этот довольно затрапезный ножичек специально выпростал наружу для таких целей, а своего рабочего, принесенного еще с армии, не собирается никому дарить или менять в сложившихся условиях. Пригодится еще. Парнишка же, видя, что об отце его заботятся, и окончательно растаяв от вожделенного подарка, перестал обращать внимание на необычный вид незнакомцев. А уж признав в них христиан, перестал скрывать все подробности их похождений и переселения в данную местность. Как и прежде, не все из речи Радислава было понятно, но через некоторое время ухо уже привыкло к славянскому наречию, и большинство его слов, хотя далеко и не все, постепенно стали укладываться на привычные понятия и выражения.

Причиной ухода переяславцев из княжества было несколько. Во-первых, непрекращающиеся половецкие набеги, приносящие с собой разорение деревень в округе, пепелища и смерть родичей. Несмотря на удачные ответные карательные рейды в последнее время, несмотря на породнение княжеских семей с половецкими ханами и использование степняков в княжеских разборках, покоя на границе Переяславского княжества не было. Половецких орд в степи насчитывалось более дюжины, а уж более мелких родов, не входивших в крупные племенные союзы, и того больше. Не замиренные родством или мечом степные грабители совершали стремительные рейды, грабили, убивали или уводили в плен захваченное население, продавая его на рынках Крыма или отводя обратно на Русь за выкуп. Поэтому община (а именно так перевели слово «вервь», употребленное Радиславом) в составе нескольких весей, скрепленных родственными связями и являющихся вольными людьми, не обремененными никакими долгами перед князем, кроме ежегодного урока и воинской повинности в качестве пешего войска, решила бросить полусожженные после очередного набега хозяйства и уйти на поселение в сторону Ростовского княжества, на северо-восток. Второй причиной была смерть ранней весной переяславского князя Святослава Владимировича.

С датами у Радислава не складывалось, поэтому он даже год от Сотворения мира не мог назвать, не говоря уже о летоисчислении от Рождества Христова, хотя имена князей, названия княжеств, городов и рек перечислял довольно бойко. Из-за этой особенности отрока Иван с Вячеславом никак не могли привязать к дате описываемые им события, хотя уже понимали, что закинуло их довольно далеко. Может быть, даже в тот же самый мир, если, конечно, Радислав не сошел с ума, каковой версии придерживался Николай, не желая даже вступать в обсуждения этой теории.

То, что мир может быть тем же самым, подсказало озвученное Тимкой признание, что молодое деревце, на которое он налетел, было дубком. И что он потом выместил на нем свою злость за ссадину, ударив ногой и услышав хруст. Если предположить, что на пару дней на поляне открылся какой-то временной тоннель, о которых так любят говорить в фантастических фильмах, то Тимка, попав в него, сломал третий дуб в его деревянном младенчестве. Вернувшись же на поляну, выросшего дерева, естественно, не увидел. После таких рассуждений Николай обозвал всех дураками, отобрал у мальчишек самострел и удалился на край поляны разбирать-собирать сей продукт детского творчества. А оставшиеся стали дальше допрашивать Радислава, который ничего не понял в их пространных рассуждениях о тоннеле, что было неудивительно, потому что половину употребленных слов мальчонка слышал в первый раз.

Так вот, смерть князя являлась определенной вехой в их привязке, хотя ранее ни про год смерти, ни про самого князя никто и слыхом не слыхивал. По смерти сына своего Святослава Владимир Мономах посадил на княжение его младшего брата Ярополка, до этого владевшего городом вместе с братом. С приходом Ярополка Владимировича у небольшой части старой дружины возник конфликт со ставленниками нового хозяина Переяславля. В итоге это закончилось разрывом договора недовольных дружинников, коих насчитывалось полтора десятка, с князем. А поскольку единственный десятник из разорвавших роту имел родню, давно уже осевшую в названной верви, то община обзавелась профессиональным сопровождением, часть которого осталась в Суздале, а семь человек, уже насытившихся службой, решили влиться в ряды переселенцев. Сколько всего человек отправилось в путь на следующий после конфликта год, Радислав сказать не мог, потому что к ним прибавились еще попутчики из близлежащих земель. Однако вышли общинники на четырех огромных досчаниках и семи насадах[1], из которых только три последних были куплены, остальные же суда просто наняты у переяславских купцов. Поэтому количество народу, обитающего в веси, Радислав подсчитать затруднялся, но уверял, что точно больше двух с половиной сотен. И это не считая малых детей до четырех-пяти лет. Правда, большую часть общины составляли бабы да эти самые малые дети, оставшиеся без кормильцев, но защитить поселение все-таки было кому, так как некоторые общинники служили в пешем ополчении. Именно наличие защитников перевесило при решении вопроса, где обосноваться и строить жилье. Еще в пути большинством голосов мужей, то есть общинников, которые могли держать оружие, решили не идти под князя, а отправиться на новую землю, еще не обложенную погостами. Таковую, занявшись расспросами по пути в Суздаль, нашли на реке Ветлуге, где обитали черемисы и остатки вытесненных ими отсюда на реку Вятку отяков. Рядом, чуть западнее, а также в самих суздальских землях жила меря, а если от устья Ветлуги перебраться на другой, правый, берег Волги, то можно было столкнуться с мордвой. Черемисы тоже обитали по этой стороне реки, и часть их селений доходила почти до ростовско-суздальских земель, платя дань этому княжеству. Вниз же по Волге и частично в низовьях Оки черемисы были уже под пятой Волжской Булгарии. А тут, в Поветлужье, как рассудили переяславцы, ни то ни се. Если обоснуемся без ссор с соседями, то заживем без пригляда, а будет плохо – уйдем в верховья Ветлуги, куда почти довело свои восточные границы Ростово-Суздальское княжество и чуть севернее которых была зона влияния Великого Новгорода.

Чесал языком Радислав так хорошо, что Вячеслав на ухо командиру высказал сомнение по поводу излишней доверчивости рассказчика к незнакомым людям в такие времена и при таком его положении. Это, конечно, если принять за истину, что они попали именно туда и в то время, про которое рассказывал отрок. В ответ на это Иван также тихо ему ответил, что за болтливый язык тому еще от отца попадет, когда тот очнется. С другой стороны, Радислав не сказал ничего такого, чего не могли бы знать соседи переяславцев. А на особого хитреца, заманивающего незнакомцев в ловушку, паренек явно не был похож.

Вышло немного не так. Когда больной охотник понемногу стал подниматься, а это случилось на третий день, то первым делом он попросил сына сопроводить его в кусты, а оттуда уже донесся приглушенный гневный шепот и звук затрещины. Вячеслав с Иваном с улыбкой переглянулись, но вышедший из кустов отец Радислава первым делом, пошатываясь, поклонился и представился. Речь его была еще непонятней, чем у сына, но основное можно было разобрать, тем более что за пару дней к некоторым языковым особенностям местного говора они уже привыкли.

– Здраве будьте, добрые люди. Кличут меня Антипом, охотник я, сын кузнеца нашего, Любима. Благодарствую за то, что спасли жизнь мою и кровиночки моей. Благослови вас Бог! И… прощения прошу за отрока сего… Не отблагодарил он вас за спасение… – Антип бросил косой взгляд на Радислава. – И не отдарился за подарок ваш. Не побрезгуйте в свой час отведать гостеприимства нашего…

– Ты садись, садись, Антип, – кинулся Вячеслав к нему. – Нельзя тебе еще головой-то так мотать.

– Спаси тебя Бог, лекарь, не ведаю твоего имени. Что понял я в беспамятстве, за то и повинился, но имен ваших не расслышал.

– Вот наш командир… э-э-э… воевода, скажем так. – Вячеслав неудачно попытался перевести на старославянский язык статус «лесного капитана». – Иван Михалыч зовут его, а мы коротко называем Михалычем или егерем.

Иван слегка наклонил голову, не пытаясь оспорить ни своего нового положения, ни попытки Вячеслава говорить от имени всех. Далее Вовкин отец представился сам, а также назвал Николая, ковыряющегося в отдалении, и ребят, отиравшихся около него.

– Невместно мне спрашивать у спасителей своих, откель вы, но Радька нашептал мне, что братья вы нам по вере. Да и сам я просил вас ужо гостеприимство мое принять… Но вида вы зело странного, и спросов тьма будет у общины нашей.

– Не изволь беспокоиться, Антип, – перебил его Иван, беря разговор в свои руки. – Что можем, то расскажем, а о чем умолчим, о том не обессудь. Откель мы? Хм… Издалека, не поверишь… Вовка, подь сюда. Вот ответь на вопрос, откуда мы все, что нас объединяет? Так, чтобы одним словом объяснить, мне самому интересно. А тебе будет проще понять, Антип, если дите об этом скажет…

– Откуда? Ну… я сам из города, из Нижнего, а остальные из деревни. А одним словом? Ну… река нас объединяет, вдоль по Волге живем, я чуть выше, а остальные чуть ниже… не знаю что сказать, Иван Михалыч.

– По Волге? Поволжские земли, знать? – Антип, озадаченный ответом, покрутил головой. – Тока там в низовьях нехристи одни… Разве что в верховьях Волги-реки? Хоть о городе таком я и не слыхивал…

– Нет, не в верховьях, а живут… жили у нас не только нехристи. А насчет названия… Волжанами нас зови, – даже обрадовался егерь, отойдя от опасной темы. – А то, что ты города нашего не знаешь… Да нет больше его.

– Нешто ворог пожег? Али другая какая беда?

– Считай, что как не было его, – туманно ответил Иван. – А вот про нас разговор особый. У себя я был, скажем, не воеводой, а… ушел на покой в чине… сотника, что ли. Но то дело прошлое, да и наука моя воинская сильно отличается от вашей. Так что по некоторым вещам меня и за дитя неразумное принять можете, а в некоторых я вам фор… пример покажу. Остальные люди – мастера своего дела, скажем так. Пришлось нам покинуть наши земли, и назад возврата, судя по всему, для нас нет. Ищем мы место, где бы осесть нам было можно и осмотреться вокруг. Можешь ли подсказать такое?

– А… могу, пожалуй, – немного приосанился Антип, понявший, что вот и повод настал немного отдариться. – И ранее христиан в вервь нашу в княжестве Переяславском принимали, не чурались. По границе жили, рукам для меча и для сохи всегда дело находилось, а ныне… Ныне среди язычников живем, народ чуждый и языка не знает нашего… Таки мыслю я, что мужи сильные и христиане православные в общину нашу могут войти. Обещать не могу, но слово свое за вас скажу…

Одно лишь добавлю. Непросто нам живется… Выкупили мы землицу для веси у ветлужского кугуза, князька местного, токмо поклониться ему весомо пришлось мечами да бронью, себе почти не оставив. А оружие не помешало бы нам. Хоть торговлишка наша соседям токмо выгоду несет, а сторожиться все одно приходится. Людишки тут дикие и воинственные, иной раз глядят косо, а кугузу не всяк из них подчиняется. Кто-то помыслить может и на копье нас взять. Ладно, что железо здесь худое, мечи… дрянь мечи, одно слово. Токмо и костяными стрелами ежели забросать, так смертушка многим придет…

Но и владычества над нами нет ни у кого… Ветлужские черемисы неведомо кому и дань платят. Те из них, кто повыше устья Оки сидит, – суздальцам белкой отдают. А до этих мест руки еще у Суждали не доросли.

– Суждали?

– Да хоть так, хоть Суздалью ее величай, все едино. Если у черемисов погостов нет, то нас тем паче не тронут, православные мы. Разве что булгарцы, но те тоже неблизко… Ох… Ажно в глазах потемнело.

– Утомили мы тебя, Антип. Отдыхай, спасибо тебе за приглашение, каким бы боком потом уж оно к нам ни повернулось… А мы пока меж собой обсудим дела наши скорбные… Отдыхай! – еще раз произнес Иван, вставая и отходя к Николаю, прихватив с собой за локоть Вячеслава.

Разместившись на бревнышке импровизированной скамейки, уже устроенной не любившим простаивать без дела Николаем, и, подождав, пока все собравшиеся разместятся, егерь начал:

– Ну, братцы мои дорогие, как говорится… помешательство не может быть групповым. Или может, но не такого качества. Слышал, Николай, что нам Антип пел?

– Слышал краем уха, – мрачно пробурчал тот.

– Так вот, господа попаданцы, если все это правда, а к этому все и идет, то дороги нам обратно не найти. По крайней мере, сейчас, в нашем состоянии. Патроны кончатся – и хана. Медведь задерет или дикий абориген на шкуру подстрелит. И так, правда, подстрелит – не удержится от соблазна чужаков приветить. Но даже если дойдем обратно и найдем то озеро, то кружить около него и надеяться, что этот тоннель еще существует, можно бесконечно. Я уже недавно сформулировал программу минимум, теперь лишь повторюсь. Предлагаю выходить с охотниками к этой веси. Надеюсь, ради нас они прервут на несколько дней свою попытку устроить тут лесное зимовье. А там попытаемся влиться в общину, будем потихоньку познавать окружающий мир.

– Мне тут вот какая мысль пришла, – решил присоединиться к егерю в своих рассуждениях Вячеслав. – Если мы верно рассудили насчет третьего дубка, то наше малейшее действие здесь может так сдвинуть историю, что если даже мы вернемся, то это будет, скорее всего, уже другой мир. Спасли охотников? Считайте, уже все. Если они вернутся обратно к себе, то любое их действие и даже любая встреча может вызвать такой вал изменений, что мы уже не должны будем в будущем родиться. Вот так-то. И даже если не выйдут, то не факт, что все останется по-прежнему… Кто теперь знает, как должна была закончиться их встреча с мишкой?

– Итак, голосуем: кто за то, чтобы идти в весь? – решил подвести итог Иван.

Все мрачно, поглядывая друг на друга, потянули руки. Даже Николай поднял руку с зажатым в ней топориком. Вроде совсем недавно все с удивлением, даже иногда с улыбками слушали, как Радислав и Антип рассказывали о своих приключениях. А теперь, после констатации факта, что они попали совершенно в нестандартную ситуацию и идет речь уже об их жизнях, подавленное настроение опустилось на всех собравшихся без исключения.

– Ты верно сказал про общину, Михалыч, – решил прервать затянувшееся молчание Вячеслав. – Только вот возьмут ли нас? Как бы Антип за всех ни просил, решающего слова он, вероятно, не имеет, так? – Вовкин отец дождался ответного кивка и продолжил: – Надо подумать, что мы можем предложить этим людям. Не только наши жизни и труд. Взять-то, может быть, они и возьмут, но распоряжаться без нашего спроса потом ими будут…

– В этом ты прав, Слава, очень прав, – согласился Иван. – Ну, так давайте и выскажемся, что каждый может предложить. Тимка? Вовка?

– Э-э-э… Ружья у нас есть! – выпалил Тимка. – А еще зажигалка и… еще разные вещи, вот!

– Эх, Тимка, – прервал его друг. – Патроны если кончатся, то новых не сделаешь. Пороха еще нет, наверное, раз луки, копья и мечи у всех. Газ для зажигалки тоже негде взять… А вот знания у моего папы и твоего есть. Мой лечить умеет, а твой в технике и кузнечном деле разбирается. Вот!

– Прав ты, сынок, конечно, – согласился и одновременно возразил Вячеслав. – Только вот для лечения лекарства нужны, которых здесь нет, да и лечу я буренок и другой скот. Людей лечить не приучен. Травы, конечно, знаю, как только не приходилось выкручиваться в свое время без лекарств, но…

– Но анатомию человека знаешь, – поправил его егерь. – Пластическую операцию обычной иголкой-ниткой провел. Даже не дрогнул, когда шил раненому лицо, да и сам ты это решил, а не просьбу мою выполнял. Так что каким-никаким, а лекарем в этом времени ты должен быть неплохим. Все-таки ветеринарный кончил и практика была большая. Правда, на скотине, – улыбнулся он попытавшемуся возразить Вячеславу. – В ней ты вообще – царь и бог. Так что один плюс у нас есть.

Дальше. Картошка, ребята. Мы ее совсем не трогали. И не надо. Раньше вместо нее репу выращивали. Не знаю как вам, я сам-то в сыром виде сей овощ погрызть могу иногда, но с картофелем ее даже рядом не поставишь. Морковь, чеснок и лук я тоже у вас в котомке видел. Уху мы так и не сварили. Чеснок вроде был раньше точно. «Стоит в поле бык печеный, в одном боку нож точеный, а в другом – чеснок толченый». Насчет лука и моркови не скажу, надо смотреть. Это два!

Ружья и патроны бережем. Вовка правильно сказал, что пороха еще нет, разве что в Китае. В любом случае, даже если мы вспомним, – Иван с печальным сарказмом оглядел собравшихся, – простейшую технологию изготовления пороха, то для этого огнестрела наши знания все равно не подойдут. Так что не будем о невозможном, задачи у нас другие стоят сейчас, в первую очередь – просто выжить. Так что бережем оружие на крайний случай. В лес в одиночку сходить, к примеру, или пугнуть кого грохотом. О том, что это такое, аборигенам пока не рассказывать, лады? Что еще, кроме лечения скотины и овощей?

– Нет, на лечение овощей я не подписывался, – засмеялся Вячеслав.

– Ну вот, уже веселее стало… Так, что еще?

– Ну племенной отбор для скотины организовать я могу, – добавил Вячеслав. – Но это вещь долгая, в копилку средств выживания не пойдет.

– Угу. А ты, Николай?

– Наконец-то и до меня очередь дошла. Гхм… Значится, так, в первую очередь нужно с отцом Антипа поговорить – может, я что могу здешним умельцам подсказать. По закалке там, ну… по кузнечному делу. Если надо механизацию какую, водяной молот схимичить какой-нить, то это тоже ко мне. Смогем, я думаю. Сокровищ со дна морского я вам не обещаю, каменного угля на Ветлуге нет, да и руд железных здесь, окромя болотных, никогда не было, но качество изделий улучшить попробую. Хотя я думаю, что местный кузнец тоже не лаптем щи хлебает…

– Ну вот, Коля, а то все молчал да ворчал, – подбодрил Николая командир. – А как советовать, так всех обскакал.

– Обскачешь вас… на кривой козе. Это было третье, значится. Дальше. Гончарное дело, плошки всякие, горшки. Это наверняка в хозяйствах есть, но есть ли гончар среди переселенцев, нам неизвестно. А в гончарной печи можно цементацию проводить, ну… качество железа улучшать. Так что можно это дело совместить. Глина в этих местах есть, а вот какая… нужно руками щупать.

Она ведь разная бывает – для горшков одна, а для цемента, к примеру, известковая должна быть, мергель[2] называется. Хотя он тоже разный бывает, уж и не знаю, был ли в нашей местности. Ну, да это я далеко забежал… Что я хотел… да вот… для кирпичей тоже особая глина нужна. Раньше плинфу[3] тоже делали, но опять же…

– Че делали, пап?

– Плинфу, кирпич такой плоский. Так вот я и говорю, опять же надо знать, есть ли специалист по кирпичам. Все-таки глину надо особо подготавливать. Раньше ведь ее как делали? На зиму оставляли, чтобы после замораживания она потрескалась и с нею работать легко было. А при таянии снега из глины соли бы вымыло. Далее дробили и с песком мешали. Целый процесс. Но если народ только-только переселился, то материал такой опять же нужен будет позарез… Но тут я, как говорится, могу только советами: руками не делал – незачем было.

– Вот и четыре, вот и пять, – задумчиво произнес Иван. – Это уже надо просчитывать, хотя совместить было бы приятственнее. Уголь жечь все равно надо – что для кузни, что для керамики, что для кирпичей. И печи нужны. Опять же из огнеупорного кирпича…

– И в каждый дом русскую печку поставить, – добавил Вовка. – А то ведь топят здесь по-черному, наверно.

– Это да. Только русская печка вначале тоже топилась так же, – заметил Вячеслав. – Кстати, читал забавную вещь в какой-то газетенке, при Петре I вышел указ, запрещающий строить курные избы, ну… избы, топящиеся по-черному. Но крестьяне все равно так строили. И не только в силу традиций, но и якобы потому, что считалось – в курной избе и эпидемий всяких нет, и болеет человек меньше. Объясняли ученые потом, что, мол, черный дым под потолком – это как дезинфекция помещения. Уж не знаю, правда ли… Кстати, про инфекцию. Пока не притремся, старайтесь в близкие отношения, – новоиспеченный лекарь хмыкнул, посмотрев на мужиков, – ни с кем не вступать.

Да и кашлять старайтесь в ладошку. Мы хоть и не городские, но вирусов, чуждых нашим предкам, у нас хватает. Кстати, я первым делом травки буду собирать, какие вспомню: лечить-то здесь больше нечем. А насчет печи для каждой избы… Это же сколько, Степаныч, кирпича нужно?

– Да куба два-три на один дом, – замялся на пару секунд Николай. – Это если по уму делать. Так что не знаю, справимся ли… Даже если помощь будет от общества. Все расчеты надо подробнее потом обсудить.

– А мы еще обучать можем, – вскинулся Вовка. – Чтению там, письму, счету, географии. Правда, алфавит, наверное, здесь другой, но математика та же.

– И математика другая, Володь, – возразил ему отец. – Считают-то, конечно, десятками и сотнями, но вместо арабских цифр раньше у нас пользовались буквами. А уж рассказывать им про круглую землю… Это может и костром попахивать.

– Вряд ли… Инквизиции у нас не было, – встрял Иван. – Хотя с этим, конечно, поосторожнее. Однако все равно Вовке плюс за идею. Грамотных здесь почти нет. Если брать саму весь – разве что из дружинных кто письмо знает. А считать тот же товар и вести записи можно и по-нашему, лишь бы правильно было. Так что… шесть.

А там, глядишь, народу понравится наша грамота, особенно если людей с чистого листа начинать обучать, не ломая старых представлений. Тогда наша наука дорогого будет стоить. И это будет самый большой плюс в нашу копилку… Да и в копилку этого мира.

Глава 5

Хозяева веси

Вовка на секунду остановился, чтобы перевести дух и отереть капли пота со лба, поднял взгляд, чтобы проводить удаляющуюся Тимкину спину, и едва успел подставить руку под распрямившуюся еловую ветку, метившую ему прямо в лицо. Однако еще один жесткий колючий прут, прилетевший с другой стороны, прошелся метелкой по щеке, расцарапав ее в кровь. Устало вздохнув, Вовка оглянулся на замыкающего растянувшуюся колонну егеря и двинулся нагонять спутников. Охотники вели волжан пятый день, выбирая по одним им известным приметам дорогу через сплошной массив смешанного леса. Мальчишки уже покрылись паутиной и мелким лесным мусором с головы до ног, ноги их заплетались сами собой, а усталость всей тяжестью навалилась на плечи, хотя Вовка с Тимкой и старались не показывать виду, что идут на последнем издыхании. Причина этого шла немного впереди и, поглядывая на них время от времени, ехидно ухмылялась.

Однажды вечером, перед самым выходом в сторону веси, Радислав снял свою непослушную холщовую шапку, чем-то похожую на буденовку и закрывающую голову и стоячий ворот рубахи от попадания туда лесного мусора, тряхнул головой и… И откинул русую косу на спину, тряхнув напоследок бляшками венчика, придерживавшего до этого момента косу под головным убором. Вот те и Радька, оказавшийся Радой, девчушкой с темно-синими, чуть раскосыми глазами, на которые прежде никто и внимание заострять не собирался. Антип только хмыкнул, глядя на остолбеневших мужиков и ребят. Видимо, не они первые попадались на удочку переодевшейся в мужское платье девчонки, а причина этого была понятна с самого начала. Для Радки было безопаснее играть роль мальчишки в сложившейся ситуации. По крайней мере, пока отец не очнулся и не встал на ноги. Все-таки трое взрослых незнакомых мужиков. Сама же Радка объясняла потом ребятам, шагая рядом с ними по пружинящему блекло-зеленому мху, что в лесу одеваться в мужскую одежду удобнее. Мать же у нее года два как лихоманка забрала, так что на женской половине обитает она одна. Не с дедом же в кузне ей все свое время проводить! Тот ведь чуть ли не живет около своего горна. Да и не хочет она без отца долго оставаться, а он у нее пропадает на охоте большую часть года… Про бронзовый венчик она тоже рассказала. Как он называется и что бляшки у него навешиваются по количеству исполнившихся годков. Оказалась она ровесницей ребят – ей тоже было почти двенадцать лет.

Антип как-то на привале тоже коснулся этой темы, посетовав на то, что девчушка растет без женского догляду, но признался, что уже привык к тому, что она везде его сопровождает. Даже когда он уходит в лес на месяц-другой. Конечно, бабы в веси осуждали его за дочку, за то, что позволил ей заниматься мужскими делами. Но Антип отмахивался от них обещанием отдать им Радку в обучение, как только упадет у нее первая кровь. Только чему уж больно мудреному они могут его дочурку научить? Да и станут ли передавать ей все свое умение, как родной крови? Готовить она умеет, в походе все на ней, одежку тоже аккуратно латает. А уж прясть да вышивать – дайте срок, научится зимними вечерами. Так что легконогая Радка, неслышно ступая то по моховой глади края болота, то по свежей траве, скрывшей своими стрелами прошлогоднюю листву, радовалась последним месяцам своего вольного существования, то и дело обгоняя уставших мальчишек и искоса стреляя в них озорными бесенятами глаз. Ей нравилось чувствовать себя опытной охотницей по сравнению с ровесниками. Перед кем же ей еще хвастаться своей пружинящей походкой и выносливостью? Не перед мальчишками же в веси, которые то и дело ее обзывают то бабой в портках, то мужиком в поневе, хотя, собственно, до поневы она еще не доросла, ничего не нося дома, кроме длинной рубахи.

На самом деле шли путники не очень быстро. То и дело останавливались, когда Антип лазил по деревьям и делал зарубки в случае присутствия непустой борти. Однако ребята подозревали, что он останавливался не столько для поиска пчел, сколько для того, чтобы они могли перевести дух. Во время одной из таких остановок охотник поделился, что землянку для зимнего промысла он действительно хотел выкопать в нескольких днях пути от веси, но основной целью было разведать по поручению десятника, что за земли лежат в глубине таежного заволжского леса, какие соседи здесь живут, не следует ли их опасаться. Второй год их проживания здесь кончается, неотложные дела сделаны, пора уже и осмотреться.

Наконец в полдень на одном из привалов около небольшой лесной речки охотник объявил, что подойдут к веси они сегодня в двенадцать часов дня. На недоуменное восклицание по поводу того, что полудень уже минул, Антип только пожал плечами.

– Истину глаголите, полуденное время сей миг. Однако двенадцать часов наступит не скоро. Нешто по солнцу не видите? Около пяти часов придется еще идти.

Как оказалось, сутки в исчислении охотника и, видимо, остального местного населения делились на две части: светлую и темную, день и ночь. А часы считались от начала каждой. Поэтому когда Антип говорил, к примеру, что встанет на дневку в пять часов дня, это означало, что произойдет данное событие через пять часов после восхода солнца, а не по механическим часам, демонстрация которых оставила его равнодушным. Зачем, мол, нужны такие безделицы, да еще и в лесу? Правда, признал, что таких занятных вещиц не видел отроду, и посоветовал их спрятать, чтобы не вызывать дополнительных вопросов. И так уж слишком вид необычный.

При подходе к веси путники уже шли по еле заметной тропинке, которая вилась вдоль берега той же лесной речушки с крутыми берегами, местами соединенными меж собой поваленными друг на друга деревьями. Впереди уже появился просвет, обычно предшествующий водной глади. Внезапно кусты впереди зашевелились, и из-за них томной ленивой походкой выступила фигура небольшого росточка, глухо позвякивающая железом.

– О! Нежданные гости к нам пожаловали, сам Антип со своей воинственной дочуркой. Ох, да вы никак полон привели! – Голос оказался неожиданно густым по сравнению с гибкой, почти юношеской фигурой. – Признавайся, Перун тебя одарил божественной силой, дева-воительница… – Оскалясь, воин шагнул к шедшей первой Раде, расставив кисти рук и преграждая путь сгрудившейся колонне. – И ты взяла на меч сего великана, а остальные просто испугались твоего грозного вида и сами попросились быть твоими холопами. Где же твое оружие, славная дева?

– То гости мои, Свара, – выступил вперед Антип. – Животом своим обязан я им.

– А тя никто не спрашивал, смерд. – Бесцеремонно отстранив Антипа, воин в короткой кольчужке и шлеме с острым верхом и ниспадающей бармицей ступил в сторону Николая. Степаныч был действительно здоров по сравнению со своими спутниками. Высокий, под сто девяносто сантиметров, с круглым лицом, заросшим щетиной, могучими плечами и здоровенными кулаками, испещренными шрамами и ожогами, он производил впечатление того самого отпугнутого выстрелами медведя. Недаром Иван оставил его тогда присматривать за детьми: с таким богатырем им было явно спокойнее. Как рассказывал сам Николай, он и подался в кузнецы, чувствуя, что есть у него силы справиться с молотом и железом. Сейчас же он растерянно моргал глазами, осознавая, что с приближением этого смуглолицего остроносого воина, поигрывающего рукой на оголовье меча, все слова его земляков о переносе в прошлое, от которых он до этого хотел отгородиться, сбываются. При этом Николай особо не понимал, что говорит этот человек, к говору которого он еще не привык. Если Антип и Рада еще как-то старались подыскивать нужные слова, когда видели, что спутники с тоской вслушиваются в их речь, то воин говорил, как привык, по незнанию не делая поправки, что его могут не понять. Да и вел он себя как полноправный хозяин, сразу подойдя и начав ощупывать его рельефные мускулы. Хорошо еще, что в зубы не заглянул. Николай брезгливо стряхнул его руку и отодвинулся на шаг.

– Ох, добрый работник будет. Гривну дам… Нет, сорока кун хватит. Как, воительница? Вместо бронзового серебряный венчик носить будешь, а как поневу наденешь – за себя возьму. А откажешься отдавать – так сам охолоплю такого медведя, – продолжал воин, наматывая круги вокруг стоящего столбом Николая.

– Сказывал я тебе, что гостями они пришли в весь нашу. Окстись, Свара! – вскинулся Антип.

– Отведи ты их ко мне на двор дружинный, Антип, я найду им работу, – наконец повернулся к охотнику тот, не обращая внимания на его слова.

Поняв, что пропускает самое интересное, Иван влез между Николаем и Сварой, ощутимо подтолкнув последнего в плечо. Не успела ярость перекосить лицо новоявленного хозяина, как егерь слегка поклонился тому.

– Исполать тебе, славный воин, – употребил он недавно узнанное от Антипа словечко. – У нас говорят, что «не запрягши – не погоняют». А ты уже место нам определил? Своей волей мы пришли, как гости, – подчеркнул он еще раз сказанное прежде охотником. – В полон ты нас не забрал, так что мы еще разберемся, кто кого охолопит.

Свара неожиданно подобрался, резко перейдя от своей расхлябанной походки в стойку дикой кошки и буквально подпрыгнул к встрянувшему незнакомцу, который был выше его на полголовы, вперив в него немигающий взгляд:

– В чем же дело стало? Меч при мне. Тут же и решим.

– С мечом? Нападать на безоружного, бездоспешного человека? За что же чествовать тебя будут потом твои соратники? Хотя если ты хочешь… – протянул Иван.

– И как же ты желаешь волю божью испытать?

– Нож возьми, кольчуга на тебе, а я – так… голыми руками.

– Ты сказал, все слышали. Побью – холопом пойдешь.

– А если я тебя, то ты ко мне?

– Кха! – коротко то ли хохотнул, то ли каркнул Свара. – Воин к смерду? Я тебя просто отпущу, но ты на это напрасно надеешься…

– А кто тебе сказал, что я смерд? – пошел кругом вокруг переяславца Иван, разминая руки. – Не хвались, идучи на рать, хвались, идучи с рати… вот моя ставка. – Он медленно поднял правую ладонь. В ней неожиданно для всех появился нож, блеснувший полированной рукояткой и выделкой широкого лезвия из высокоуглеродистой стали длиной сантиметров пятнадцать, с двусторонней заточкой и зубьями на одной из режущих кромок. – На твой меч ставлю. Если сомневаешься, то проверь его крепость на своем мече. – После этого егерь медленно положил нож на землю и продолжил боком движение по кругу.

– Красно выглядит. Но голыми руками ты до меня даже не дотронешься… До первой крови, – кивнул головой Свара, доставая засапожник. – Твоей. Тебе меня нечем порезать. Токмо если я зубы тебе выбью, то подберешь и ими будешь царапаться… – После чего хищно улыбнулся и двинулся вслед за соперником.

Стоящие люди сразу шарахнулись в стороны, и вокруг поединщиков образовалось пустое пространство. Свара с улыбочкой поиграл засапожником, перебрасывая его из одной руки в другую. Потом резко пригнулся и сделал полупрыжок в сторону противника, проведя ножом резко перед собой.

– Да у тебя манеры уголовничка, паренек, – съязвил Иван, не дрогнув перед мелькнувшим от него сантиметрах в двадцати ножом и продолжая движение по кругу. – На испуг берешь?

Не поняв, что сказал соперник, но осознав, что роли поменялись и над ним издеваются, Свара погасил улыбку и атаковал колющим ударом прямо вперед. Егерь резко ушел влево и ударил ребром левой ладони по запястью дружинника, отклоняя от себя траекторию ножа. Одновременно он захватил руку чуть выше запястья и уже ребром правой ладони ударил по основанию большого пальца, выбивая засапожник. Для Свары это оказалось неожиданным, и когда противник оттянул его захваченную руку на себя, то только проследил взглядом, как тот следом ударил правой ногой по дуге в живот. Однако удар уже пришелся в напрягшиеся мышцы пресса, и, чуть согнувшись от боли, следующий удар локтя в лицо он блокировал и, бросившись перекатом на землю за вылетевшим ножом, разорвал дистанцию.

– Ох, придется тебя резать, путник… – напряглось от боли и ярости лицо дружинника, и тот, сделав пару отвлекающих движений в стороны, ударил Ивана ножом сверху. Егерь шагнул ему навстречу левой ногой, уклонив корпус от удара поворотом, и подставил под удар левое предплечье. Опять захватом вывернул руку воина в сторону и, поставив заднюю подножку, шагнул вперед, одновременно правым локтем вмазав ему в челюсть. Именно вмазав, потому что Свара упал на спину и несколько мгновений не двигался. За это время Иван подобрал выпавший нож и чиркнул по его запястью, которое сразу набухло капелькой крови.

– Как на тренировке, – пробормотал про себя егерь, но тут же отшатнулся, потому что дружинник, очухавшись, сразу из положения лежа прыгнул вполуприсяд и потянул меч из ножен.

– Свара, остынь, – неожиданно раздался тихий, спокойный голос позади столпившегося вокруг стычки народа. – Али ты виру хочешь заплатить за вытащенный меч?

– С чего виру-то? – сразу успокоился Свара, опуская руку и умерив яростный пыл в глазах. – Аще вынул бы меч, так кровь пустил, и некому было бы спрашивать ту виру.

– Пустил бы он… А с того, что наказ я другой тебе давал. Проверь людишек, а не упокой одного или другого. – Между Антипом и Николаем, одобрительно оглядев стать последнего, протиснулся полностью одоспешенный воин ростом, пожалуй, с Ивана. – Здравы будьте, добрые люди. Звиняйте, что так приняли вас неласково, но не время пока и не место с любовью вас встречать, погодьте до вечера. Ручаешься за людей, Антип?

– Так живот наш с дочкой уберегли…

– Я тебя не спрашиваю, – продолжил ровным тоном тот, – спасли они тебя или нет. Ручаешься ли ты за них?

– Да, Трофим Игнатьич, ручаюсь.

– Тогда веди их через пажить, – выделил он интонацией направление. – Там, где в прошлом году скотину на выпас гоняли. В повети у себя расположишь – тепло ныне, а на закате поговорим. Ты, Свара, пошто стоишь?

– Шо? – отозвался тот, до этого опять перейдя в стадию ленивца и привалившись к ближайшей осине.

– Сопровождай путников, замена твоя вместе с вестником уже на месте. И это… меч-то отдай.

– Шо?! – взвился Свара, аж подпрыгнув на месте. – Это с чего? В бочаг я упал или с вереи рухнул? Я твой наказ сполнял или нет?

– Сам забрал бы нож, коли в споре вашем последнее слово за тобой осталось?

– Ну… Так то другое дело! Меч отдам – кто на защиту веси встанет? Они кто? А я дружинник…

– Кто они… разберемся. А раз ты дал свое согласие на заклад, то слово держи. Ну… пробуй сговориться о другом. А ты, человече, – повернулся он к Ивану, – столкуйся с воем, аще те польза есть в моем разумении. Добрых мечей на всякий заклад впрок не напасешься.

Егерь в согласии молча наклонил голову, провожая уже развернувшегося в сторону веси дружинника внимательным взглядом.

– Кто это, Антип?

– Десятник дружинный, Трофим Игнатьич. Он, спаси его Христос, довел нас сюда без потерь и заботится о веси.

– Глава ваш воинский?

– Да, но не токмо по воинскому делу. Мирскими делами в верви староста наш общинный ведает, а вот защитой и общением с язычниками всякими именно он.

– Ну что встали? Антип, мыслишь, мне тут с вами радостно стоять? – встрял в разговор Свара. – Давай-ка ходи на свой двор.

– От Свара, ты свара и есть. Борзо языком зашевелил будто помелом, как токмо десятник твой ушел, – пробормотал охотник и повернулся к своим спутникам: – Пойдем, неча замятню с ним устраивать, все одно не сподобится доброго слова сказать.

– Мыслю, десницей ты по вые не получал давно, Антип? Я тебе худого не желаю, но язык придержи, а то откусишь… Слышь, путник? – обратился воин к егерю.

– Иваном зовут, – откликнулся тот.

– Ты зла на меня не держи, не по своей воле я тебя зацепил, наказ был… Таки разойдемся по доброму и забудем, как не было ничего.

– Таки не по своей? Это десятник ваш тебя науськал меня охолопить? И что значит забыть? Меч должен, так давай сюда.

– Эй, эй, подожди, Иван… Как тебя по батюшке?

– Михалыч.

– Ты слыхивал, что десятник сказал? Меч не только мне – он обществу защита. И тебя прикрою в случае нужды.

– Ты в сторону разговор-то не уводи! Предложить что имеешь, окромя меча?

– Что тут предложишь? – разом погрустнел Свара. – За добрый меч полвеси взять можно…

– Лады. Будет тебе другое условие… по-вашему, урок. Научишь меня на мечах рубиться. Не смотри так удивленно, будто аршин проглотил. Учить будешь в течение года, не меньше чем по часу в день, и другой меч временно подберешь мне для учебы.

– Значит, в веси решили осесть… Добре. Так пойдет, – тут же заулыбался Свара. – А ты ведь не прост, Иван, ох, не прост. Сразу помыслил овый урок с меня взять, а?

– Сразу, сразу… Только вот что, проверять твое обучение будем так. Ежели я выстою пять минут…

– Про что ты?

– Э-э-э… Антип, часцев вроде ты говорил? – дождался кивка Антипа Иван. – Так вот, если я пять часцев простою против дружинника, которого выберу, то будем считать, что ты урок свой выплатил.

– Негоже… А случится, что ты к учению не способен?

– Способен, способен. А если случится спор по этому случаю, то спросим у десятника вашего, все ли силы приложил ты к моему учению.

– Ладно, – махнул рукой Свара. – Твоя взяла. Только гонять я тебя буду… Спаси тебя Боже. И не посмотрю, что ты стар для учения. – Повеселев от такой мысли, ратник ринулся в голову колонны, откуда вскоре донесся его зычный голос, ругающий Антипа за то, что он ведет людей через пни и кочки, как будто они есть скотина говорящая, а не разумные божьи создания.

Глава 6

Первые впечатления

Иван сидел на чурбаке, прислоненном к стене повети, оказавшейся крытым сараем без одной стены с крышей, покрытой соломой, и рассуждал вместе с Николаем:

– Вот смотри, – провел он прутиком кривую линию на земле. – Вот такая у нас диспозиция. Ты у нас в погранвойсках срочную отбывал, значит, тоже человек в чем-то военный, может, что и присоветуешь. Это речка, которая называлась… не упомнишь, как она по-местному звалась, но по аналогии переяславцы ее окрестили Дарьей. Тут все на «-рья» кончается, по-моему… В этом месте, – прутик уперся в кривую загогулину почти у самого устья лесной речки, – мы резко свернули на луг, пажить прошлогоднюю, стало быть. Почему?

– Да ясен пень почему – скрывал что-то десятник, – присел рядом Николай. – И не отбывал я, а духов ловил, как раз на развал страны служба пришлась. Я ведь всего на пару-тройку лет тебя помладше.

– Угу, именно что скрывал… Видишь, речка петлю делает в самом устье? Показалось мне, что заводь там, за кустами, ее с Ветлуги и незаметно. Знать, насады они свои там хранят, про которые Радка проболталась. А вот смотри, как деревня расположена. Ее тоже не видно с реки за холмом: лес все застит. То есть выкупили они, конечно, место, но сторожатся, ой, сторожатся чужого глаза. Не с руки им пока тын свой показывать, а на крепостицу ресурсов нет, да и защищать ее некому. Это во-первых.

– Перебью тебя, Вань. Тын хлипкий у них, а вышка всего одна, да и та над забором почти не возвышается. Правда, тут смотреть не на что. Пажить в глубину метров сто, а дальше – лес, не увидишь ничего. На Ветлугу же эту конструкцию лучше не высовывать.

– Точно. А по всему выходит, что и на это у них сил не хватает. Один человек около заводи, один на вышке около ворот, один на лесной тропе… Нет, вряд ли. Скорее, пацаны стерегут. Да и на холме со стороны Ветлуги одного хлопца с острым взглядом посадить не мешало бы. Я, кстати, заметил, что бегал тут один мимо нас. Их вестниками, по-моему, как раз и кличут. Поэтому Свара с десятником нас и встретили почти у самой деревни. Веси то бишь. И то еле успели. Если на уме держим семь дружинников да посменную службу, то получается в самый притык. А значит?

– Значит, трое здоровых мужиков им позарез нужны. Для работы или для службы. Сколь бы их самих ни было – семь или цельный десяток.

– Вот-вот. Поэтому все свои карты мы сразу выкладывать не будем. И так возьмут на жительство, только креститься двумя перстами не забывай, – ухмыльнулся Иван. – А своими в любом случае можем стать только после проверки делами или службой.

– Ты, как я понял, служить собираешься?

– А куда бедному егерю еще податься? Потому и к Сваре напросился.

– Как он к тебе лисой-то подкатывал. Вопрошал, как по отчеству тебя величают…

– О, ты уже местными словечками бросаешься.

– Да какими местными… Хотя да, едрен батон. Понемногу врастаем в обчество. Мы их словечками, а они, может быть, нашими пользоваться будут.

– Дай бог, дай бог… – Иван поерзал, ловчее устраиваясь на чурбачке, и продолжил: – Что насчет кузни скажешь?

Радка в самом начале пажити ушла в отрыв и около кузни, примостившейся рядом с тыном, их встретил сам Любим в обнимку с внучкой, вздернув поседевшую бородку и рассматривая, слегка сощурившись, новоявленных гостей. Чинно поздоровавшись с отцом, Антип представил всю пешую процессию по очереди, упомянув про историю с медведем и про то, что пригласил путников погостевать. Любим его на этом прервал, сказав, что надо сначала накормить гостей, а потом уже и разговоры вести своим чередом. При этом он успел цыкнуть на Свару, зашедшего, по его мнению, слишком далеко в кузню, отчего тот вылетел из нее как ошпаренный, а также поинтересовался любопытными взглядами Николая, которые тот бросал на видневшийся горн и инструменты в углу помещения. Узнав, что тот тоже причастен к кузнечному делу, хмыкнул, но одобрительно пробормотал, что это дело зело доброе, помощники завсегда нужны. И послал Радку вперед попросить соседку Агафью собрать что-нибудь на стол поснедать. Девчушка нахмурилась, услышав про ту, оправдывая этим поговорку про одну хозяйку на кухне, однако спорить не стала и умчалась ланью вперед.

– Ничего особенного не скажу, – пожал плечами Николай. – Парой слов с Любимом всего лишь перемолвились, да и горн тот же в полутьме не разглядишь. А как расположена кузня, ты и сам видел. Понабросаны тонкие стволы на края яруги, все тяп-ляп, на скорую руку. Надо признать, правда, что времени у них не было что-то дельное построить… А! Заметил я, что звук из оврага наружу глухо доносится и все больше в сторону леса. Так что это еще один довод, что хоронятся они от обнаружения с Ветлуги. Если примут нас, то попрошусь у Любима осмотреться в его хозяйстве да поспрошаю, как железо они добывают и что с ним делают.

– Лады. Как железо они получают… в принципе понятно. В этих местах только руды болотные существуют. А вот то, что кирпича я у них не увидел и домишки плохонькие стоят, так это тебе флаг в руки, твоя идея была плинфу строгать.

– Ну да, моя. Лучше будет, ежели я по мастеровой части пойду… Тьфу. Правильно ты говоришь, уже начинаю местные обороты речи заимствовать.

Домишки внутри тына были действительно аховые. С точки зрения будущего, конечно. Да и что можно построить за пару лет, особенно если еще и другими делами надо заниматься? Весь оказалась одной улицей с двумя рядами домов полуземляночного типа, разгороженных между собой жердяными изгородями либо плетнями. Каждый дом длиной метров девять-десять, с двухскатной крышей, упирающейся концами почти в землю и покрытой дерном. Двери в дома были с обоих концов. Как высказал предположение Вячеслав, увидевший выбегающую из задней двери козу, подгоняемую хворостиной девчушки лет шести-семи, используются эти строения не только для людей, но и для скотины. Задняя дверь как раз для живности и служит. По крайней мере, зимой, в сильные морозы. Хотя отдельные летние пристройки для скотины тоже стояли, сбиты они были из жердей и обмазаны наспех глиной. Вокруг вовсю копошились куры, однако другой живности видно почти не было. В первую очередь из-за недостатка места внутри огораживающей весь изгороди. Как узнали потом от Антипа, скотину пасли на дальнем выгоне, потому что ближняя пажить весной заливалась водой и высыхала нескоро. Труб над домами видно не было – это явно указывало на то, что топились они по-черному. Исключений из такого жилища, заглубленного в землю примерно на метр, было два. На небольшой площади рядом с воротами стоял деревянный двухскатный сруб с высокой подклетью и торчащим на крыше дымоходом. К входной двери дома вела длинная пологая лестница, более похожая на мостки, однако и в подклеть был заход снаружи, выглядевший как небольшая дверца в половину человеческого роста. Судя по зашедшему в дом воину, который за минуту до этого открывал им калитку, это была дружинная изба. Рядом толкался народ, собравшийся среди дня поглядеть на гостей и неторопливо здоровающийся по очереди с Любимом, Сварой, Антипом, гостями, но с расспросами не лезший. Вторым исключением был дом кузнеца, примыкавший к тыну в дальнем углу веси. Это был небольшой сруб, рубленный в лапу и объединенный под одной крышей с хлевом. Труба тут, к сожалению, тоже отсутствовала.

Придя на место, путники сложили вещи в отведенную им поветь на жердяной настил, служивший, видимо, для хранения сена. Рядом была пристроена сараюшка с глинобитным очагом для приготовления пищи, которым им сразу разрешили пользоваться при необходимости. Свара около дома сразу их бросил и уединился около колодца напротив с бойкой молодухой, довольно смазливой, но по виду явно не страдающей сдержанностью на язык. Поэтому все дальнейшие действия прибывших гостей, скорее всего, тщательно протоколировались и впоследствии живо обсуждались. Однако те явно не были склонны давать пищу для размышлений, быстренько почистили одежду, умылись с дороги и сразу же юркнули в дом подальше от любопытных глаз. Войдя в дом, гости перекрестились на образа (причем вся команда, не исключая обученных заранее мальчишек, слаженно осеняла себя двуперстием, хотя за хозяином слов молитвы, кроме Ивана, никто не повторял) и сели вечерять. Пища была предложена немудреная, но голод путешественников прекрасно утолила. Сыто, оказавшееся холодным медовым напитком, приправленным сбором ароматным трав, щи и просяная каша с мясом. Хлеба не было. После ужина Любим, сославшись на дела, покинул их на некоторое время, предложив отдохнуть. Антип же, всю дорогу от кузни что-то выведывавший у Вячеслава, уволок того за руку в хлев, пытаясь продолжить свое дознание. Ребятам взрослые дали задание разобрать все имеющиеся вещи, после чего Иван, прихватив с собой Николая, присел около сарая, чтобы разложить увиденное по полочкам в предверии вечернего разговора с десятником. После окончания беседы не прошло и пяти минут, как из хлева вышел Вячеслав, вытирающий руки пучком соломы, и Антип, семенящий за ним следом и вопросительно заглядывающий тому в лицо:

– Одна она кормилица у нас. Сдохнет, как есть сдохнет, ежели помощи не дождется…

– Куда, сказываешь, ее гоняли на выпас?

– Да ить, как батюшка сказывал, она последнюю седмицу со всеми паслась на дальнем выгоне и вечор вроде там же была. А вот днесь на новое место ее погнали с соседской буренкой – трава сочная там…

– Похоже, потравилась она – нажралась травы сорной.

– Подскажешь чего, лекарь, али сдохнет она? – Антип огорченно махнул рукой и прокомментировал ситуацию сидящим около повети остальным гостям: – Стоит, милая, раздулась, дрожит, чуть не падает…

– Льняное масло есть? – наклонив голову набок, будто задумавшись, задал вопрос Вячеслав.

– Найду, не сумлевайся.

– Надо дать буренке несколько ложек, а также воды нагреть горячей, тряпицами ей крестец парить будем. А деготь берестяной?

– Есть, есть, как не быть?

– Тогда будем еще теплую воду в горло ей вливать, смешав с ним. Пропорции не скажу, сам попробую намешать. Рот ей только надо не забыть распереть чем-нибудь… пучком соломы, что ли. Давай неси все, попробуем полечить. – И прокричал в сторону уже убегающего Антипа, получив ответное мотание головой. – К соседке забеги, спроси, как там ее скотина!

– Ну как, дохтур? К вам на прием записываться можно? – дурашливо склонил набок голову Николай.

– Балбес ты, Николай, серьезным разве что выглядишь. Черт… образование, говорите, высшее… А без лекарств как предлагаете лечить, даже если симптомы понятны?!

– Да молчим мы о высшем образовании, молчим, – вступил в разговор Иван. – Те же проблемы, только связанные с военным делом, потом в армии переучиваться приходилось. И я не про технику, а про людей. На психологов нас надо было учить в основном.

– Это вас… А нам второй специальностью надо было какое-нибудь травоведение преподавать. Лекарства мне нужны! Или какая-нибудь бабка-знахарка, в травах досконально разбирающаяся. Кстати, это мысль… – задумался Вячеслав.

– Ладно, мы с Николаем – ревизию наших вещей делать. Участвуешь?

– Не-а. Сейчас Антип прибежит, после коровы им займусь. Нитки из швов попробую выдернуть, пора уже. Разберетесь как-нибудь без меня… Кстати, все иголки, нитки, остатки йода, пинцеты, тьфу… Острый нож тонкий, если есть, тряпки – это все мне, уговорились?

– Как же иначе! Ты нам на жратву зарабатываешь, пока мы тут баклуши бьем. Лечи… и не унывай, если что не так. Не сразу Москва строилась… – бросил Иван, заходя за угол под навес сарая.

– Лучше бы и не строилась, как посмотришь, что получилось в итоге, – донеслось вослед.

– Так, робяты, – начал рассматривать разложенные вещи Иван, потирая руки. – Докладай, шо тут у нас есть! Я гляжу, вы тут по полочкам все разложили. Ага, слева направо… Начнем с самого убойного оружия – самострела! Глянь, Степаныч, что-то сделать можно, чтобы эта конструкция из игрушки в оружие превратилась? И не в одном экземпляре?

– Смотрел давеча. На удивление просто сделано, поэтому надежно. Главный недостаток один… В этой деревне не гниет ни одного трактора, с которого можно снять рессоры. А если серьезно, то если решить проблему упругости предплечий лука, или как уж там они называются, то можно довести самострел до ума. Будет метров на сорок или пятьдесят дюймовку прошибать. Больше, наверное, и не надо: точно не прицелишься… Подойдут ли рога, не знаю. А металлические изготовить… сомневаюсь, что такое можно сотворить здесь и сейчас. Жилы еще надо подобрать на тетиву, но с этим я уже к Вячеславу подкачу, и… как ты, Вовка, говорил? Козью ножку? Короче, еще взводной механизм и предохранитель нужен. И все из местных материалов…

– Вот с Вовкой и займитесь, если досуг будет. Он тебе теорию, а ты все это в железе воплощать будешь. Такими знаниями обладаешь, Вовк?

– Ага. Я много читал про самострелы. Только они медленно стреляют, вот если многозарядный сделать…

– А он будет скорострельней?

– Разве что чуть-чуть. Болты сами подаваться будут, но взводить придется вручную.

– Вот этого чуть-чуть у нас, робяты, и нет. Давайте из местных материалов сначала самый простой сделайте, а потом уже к развитию перейдете. Но главное, Николай, – это кузня, выплавка металла и кирпичи. Если ты почувствуешь, что хоть что-то можешь на себя взять, даже не с нуля, а отдельный кусок технологического процесса, то хватайся обеими руками. Тогда мы хоть прокормить себя сможем.

– Слушай, Михалыч, сколько можно, а? Ты уже раз пятый про одно и то же толкуешь…

– Не пятый, а третий. Это раз. Нудный я, нудный, что тут поделаешь! Только поймите, что речь идет о нашем выживании. За нас тут никто не вступится, если даже резать будут. А дойными коровами, которых на мясо не пускают, нам еще предстоит стать. Все, я закончил, больше не буду надоедать с этим вопросом, раз все всем ясно…

Теперь ружья. Двенадцатый калибр. Сколько патронов выгребли? Все тут? Ага, полтора десятка мелкой дроби, пяток мелкой картечи четырехнулевками и семь штук картечин «трио», это фактически пуля. Не знаю как против кольчуги, но лошадь на полном скаку должна остановить. С вашего разрешения я крупную картечь оставлю себе, как раньше и было. Ружья из чехлов не вынимаем, чтобы вопросов не было. Так… два топора. Один обычный, но вроде неплохой. Другой марки «fiskars», этого хватит надолго. Твой, Николай? Деньги девать было некуда? А… ну да, теперь в ножки за него поклонимся. А уж аборигены на него просто молиться будут… Так, посуда. Алюминиевые ложки, кружки, пластиковые стаканы. Это в одну кучу. Две неполных бутылки водки с завинчивающимися крышечками, это удачно… Иголки, нитки разные, йод, остатки бинтов… это все сложи в пакет, Вовка, и бате отдай, ага? Еще – одеяло, пенки, спальник… О… Котелок и сетка! Это тут особые ценности… Так, с вещами все. Осталось только что-то личное и ножи у каждого. У вас, ребятки, перочинные? Тоже неплохо. А теперь к главному приступим. Картошки у нас на вес примерно четыре кило, лука… три кило и морковки килограмма на полтора. Все по пакетикам и в кучу. Это наш семенной фонд. Бери-ка пока все на себя, Тимка, ага? Пакет тоже вещь ценная, кстати, не рвите. Соли полторы пачки. Зажигалка. Две? Хорошо. Ну и все. Семечки? Жареные? Ах, полужаренные… Держи, Тимк, цельная горсть. Цветок будет хороший перед окном. Один. Может быть… Все, товарищи офицеры, закончили с перетрясом вещей. Ребята, вы стелите постели пока. Вон сена остатки, в углу. И готовьте программу обучения местного населения, если делать нечего. Трехмесячную. Завтра доложите. А еще можете Радку позвать и прошвырнуться по веси, потом расскажете нам, что да как. Только в конфликты старайтесь не вступать со сверстниками… без необходимости.

– Пошто ребят загрузил? – спросил Николай, когда они отошли от мальчишек. – Они и так как пришибленные сидят, не могут осознать, что с ними это действительно случилось. На себя не похожи.

– Вот я клин клином и пытаюсь выбить. Меньше будут думать – легче будет адаптация. В армии знаешь как? Ну да, знаешь… Если у солдата есть свободное время, то это приводит обычно к печальным последствиям. Они так и так улизнули бы погулять, а теперь пойдут э-э-э… с заданием. Глядишь, это их будет сдерживать.

* * *

Вовка с Тимкой, пользуясь разрешением Ивана и молчаливым согласием Тимкиного отца, сразу прянули в дом в поисках Радки. Та занималась в сенях нехитрой уборкой после того, как гости повечеряли, и была только рада переключиться на такое интригующее событие, как экскурсия по веси у всех на виду в сопровождении новых поселенцев. Первым делом она повела их на конюшню к дружинному дому показывать боевых коней, привезенных из переяславских земель. Большинство было на выпасе, но один всегда, как объяснила Радка, стоял оседланный с отпущенной подпругой.

– Бяша, бяша, – позвала его Радка овечьим именем, на что мальчишки ответили дружным фырканьем. – Не смейтесь, Буян его звать, только любо ему на сякый мой зов откликаться.

Радка протянула ему руку, и конь сразу сунулся в ладонь теплыми влажными губами, подбирая крошки лакомства, протянутого девчонкой, и позволяя ей гладить себя по гриве.

– Вельми благий, да? Вы только не троньте его, занеже ко мне привык он, хозяин дозволяет, а вас и потоптать может. И еще… не сказывайте моим, что я хлеб ему давала. Попадет. Ужо поели его весь, а я припрятала корочку.

Мальчишки все-таки не выдержали и подвинулись чуть поближе рассмотреть красавца. А посмотреть было на что. Буян был небольшого росточка, в холке лишь чуть выше мальчишек, но серая в яблоках расцветка во все времена вызывала восхищение даже у далеких от лошадей людей. Седло было, по мнению более продвинутого в этом Тимки, какое-то низенькое, а стремена какие-то полукруглые, с шишечками по бокам.

– Видимо, шпоры, – тихонько прошептал он на ухо товарищу.

– Поглядевши? Дальше поведу вас, – отряхнула руки Радка. Но не успела зайти за угол дружинной избы, как оттуда неожиданно для нее выбежали трое запыхавшихся пацанов, каждый из которых выглядел чуть постарше гуляющих ребят. Были они также немного пошире в плечах, чем Вовка с Тимкой, уступая при этом им в росте.

– Гляньте, девка в рубе всем на смех явилась, – донеслось от одного из них, с рыжей шевелюрой, стриженной под горшок. – На истопку идешь, так она там дрова колет, на ловитву выходишь – и там пигалица в штанах. Ужель ты в отроки стремишься, а? Любо сходить за кусты да удами померяться, у кого длиннее? Шо не кигикаешь[4] согласие свое?

Радка густо покраснела и встала как вкопанная. Видимо, обидчики привыкли, что все нападки остаются без ответа, и рыжий собрался изгаляться дальше, но вперед неожиданно для него вылез Тимка, которому палец в рот было лучше не класть.

– А это хто тут кукарекает? Завелся никак петушок, у которого кукарекалка отросла? Ты эту свою кукарекалку в рот засунь, там и грызи. Недомерок несчастный…

Рыжий аж рот раскрыл от удивления. Он, конечно, не просто так зацепился за девчонку. Уже вся весь знала, что Антип привел христиан с детьми из других мест. Как же не сходить да не посмотреть, кто у него гостит? Заодно и проверить, что за новички такие. Если удача повернется лицом, то и кулаки почесать можно. Но такое… Прошла минута, а рыжий все еще слушал поток по смыслу понятных, но наполовину незнакомых ему слов, которые Тимка непрерывно изливал из себя подобно прохудившемуся водопроводному крану. Когда все же образовался секундный интервал из-за того, что Тимке пришлось глотнуть воздуха, справа от Радкиного обидчика выступил белобрысый паренек с еле заметными веснушками на щеках, обутый в грубо сработанные поршни, и быстро проговорил, успокаивающе опустив руку на Тимкино плечо:

– Мстислав я, айда драться за пажить. Его вот Андреем кличут, а обидчика вашего Вышатой. Пошли, негоже ждать, пока рыжий рот закроет, – это надолго. До темноты успеем обратиться, – и повернулся к воротам, не сомневаясь, что остальные последуют за ним.

Вернулись действительно до темноты, успев напоследок выкупаться в Дарье и приложить холодные речные камни на наливающиеся ссадины и синяки. При купании Радке выделили место чуть выше по течению, поскольку Мстислав рассудительно сказал, что невместно ей с ними плавать, даже в исподнем. Не дитя уже, пора привыкать, что девицей скоро станет.

А перед этим было официальное знакомство. Тимку Мстислав отдал Рыжему, которого Вышатой никто почти и не звал. Тимка доверие оправдал и выдал тому по первое число. А потом по второе, пока их не разнял Андрей, вызвавшийся смотреть, чтобы все было по правилам, хотя самих этих правил никто не оговаривал. Себе же Мстислав выбрал Вовку, и уже тому было выдано на орехи. У Мстиши, как называли заводилу местные ребята, отец был дружинником и уже обучал его кулачному бою и хитрым приемам. Поэтому у Вовки шансов не было. Однако, пару раз заставив его поваляться по земле, злорадствовать тот не стал, а позвал всех купаться. Что, впрочем, от него вполне ожидалось, так как Мстислав настолько все делал стремительно, быстро переключаясь с одного дела на другое, что излишняя трата времени на публичный показ своего превосходства над сверстниками выглядела бы для него просто чужеродной. А уж обижаться на самого Мстишу ни у кого и мыслей не возникло бы. Пока делаешь вид, что дуешься, тот уже усвищет по другим делам. Из-за такой стремительности в действиях все остальные на его фоне смотрелись просто увальнями, хотя никто к числу последних и не принадлежал. Так что, признав ничью, Тимка с Вовкой продолжили знакомство с близлежащей местностью – речкой, пажитью, тыном, окружающим весь… Они даже взобрались на холм со стороны Ветлуги, на склоне которого стояла деревня. Только раз, посреди визга и писка купания, мальчишки вскинулись, вслушиваясь в сторону деревни. Показалось – то ли гром далекий был, то ли выстрел грянул. Однако водные забавы взяли свое, и дальний грохот забылся. А вечером, еще до заката вся компания, наполненная впечатлениями от прожитого дня, втянулась обратно за ворота. Потом Вовка рассудительно заявил, что, возможно, если бы деревенские ребята были чуть постарше или им встретился бы не подвижный как ртуть в своих устремлениях Мстислав, а кто-нибудь другой, то дело могло бы кончиться ссорой и даже продолжительной войной за превосходство. Но случилось так, как случилось. Кроме того, сыграл свою роль тот факт, что встречавшие их испытывали жгучее любопытство по отношению к новичкам. В любом случае стычка, к общему удовлетворению, была замята, даже насчет Радки пришли к согласию. Мол, Рыжий, конечно, лопух и неправ в том, что постоянно докапывается к ней, но Радка ведет себя по-пацански, вот и получает за то. Радка было вскинулась, но Мстислав пообещал ей за всех, что дразнить данная троица ее больше не будет, и история была тут же забыта. После чего началась пытка. Пытали мальчишек про все, даже Рыжий успел вставить пару своих вопросов. Почему так одеты? Откель такие ножи? Откуда пришли и куда идут? Надолго ли здесь? А что за чехлы с собой несли? А почему лаптей не носят? Сапог, как были обозваны высокие ботинки новичков, не жалко? Кто постриг так коротко да так ровно? Что за воин с ними был, что так ловко Свару на землю кинул?

Вовка с Тимкой были, конечно, предупреждены, что про свое прошлое рассказывать надо поменьше, а уж про перенос в другое время – вообще помалкивать, чтобы не приняли за сумасшедших. Поэтому ответы были очень расплывчаты, что, впрочем, собеседников не настораживало, так как новые вопросы не кончались. Мол, пришли издалека, жили в веси поболее, чем ваша, озеро было, речка тоже. Большая река? Волга. Ножи из другого города привезли в подарок. Одежду такую забавную все у них носили, уж так повелось… Вернуться не могут, нет больше их веси. Ага, вороги, наверное, сами не видели. Увели других в полон? Видимо, так. Иван Михалыч? В армии служил, ну… в воинской дружине. Наконец услышав необычный посвист, вскинулись Андрей с Мстиславом и с сожалением попрощались. Вышата же взялся их проводить, благо он жил в том же конце. В конечном итоге, позевывая и радуясь, что уже неделю их никто не заставляет чистить зубы на ночь, ребята забрались на настил, закопались в сено, укрывшись одним на двоих одеялом, и погрузились в мир счастливых сновидений, где Вовка все-таки победил Мстислава, а Тимка, представившийся местным как Тимофей, крутил в руках меч, который он успел по пути в весь внимательно разглядеть на поясе Свары.

Глава 7

Равноценный обмен

Еще засветло того же дня к дому Любима подошел Трофим Игнатьевич с незнакомым ратником и живым, коренастым мужичонкой, сказавшимся Никифором, местным старостой. Дружинника звали Петром, и он, судя по отношению к нему Любима, тоже был не последним человеком в воинской иерархии. Однако десятник оставил его во дворе, а остальным махнул рукой, чтобы следовали за ним. Пройдя через сени в клеть, Трофим Игнатьич оттуда перешел в горницу, где осенил себя крестным знамением перед образами и прошел чуть дальше, чтобы поздороваться с Агафьей, исполняющей роль хозяйки. Все приглашенные неторопливо последовали за ним, и в итоге в тесной комнатке, где большую часть помещения занимал накрытый стол, столпились пять человек. Отсутствовали лишь Антип с Вячеславом, задерживаясь в соседском хлеву, где пытались поставить на ноги захворавшую скотину.

– Откушайте чем Бог послал, гости дорогие, – склонила голову Агафья, выходя из еще одной маленькой клетушки, которая называлась истобкой и представляла собой зимнюю часть избы. – А я тем временем во двор выйду, порядок под навесом наведу. Коли надобность в чем будет, так зовите без всякого стеснения.

– Спаси тебя Бог, хозяюшка, – в ответ поклонился десятник. – Мы пока потолкуем о своем, а нужда возникнет, так кликнем.

– Что ж, присядем, в ногах правды нет, – смущенно указал на стол Любим и, подвинув для удобства лавку в сторону, первым прошел вперед. – Прощения прошу, тесновато построился.

– Благодарствую, хозяин. – Десятник осторожно присел, положив шлем с высокой тульей, оканчивающийся тупым шишаком и ниспадающей бармицей на лавку рядом с собой. Остальные тоже расселись, причем Иван с Николаем оказались рядом друг с другом. Егерь повернулся назад, положил принесенный с собой длинный сверток за лавку, переглянулся с Николаем и чинно положил руки на грубо сколоченный стол, всем своим видом показывая, что инициатива принадлежит противоположной стороне.

– Кха… Поведал мне Антип немного про вас, путники, – прокашлявшись, начал свою речь воинский глава поселения. – Мол, бежите вы неведомо откуда и рекли нечто непонятное про то, куда направляете стопы свои. Мыслю, что сами не ведаете того места. И изъявляли согласие свое, аще примем мы вас в общину, осесть на земле той, что отмерим вам. Не помыслили вспять? Добре. Прикинул я, куда вас на постой определить и чем заниматься будете. Ходить будете под старостой нашим, Никифором. Что вам скажет, то и исполнять будете. По истечении же лета, посмотрев на деяния ваши, определим мы место и положение ваше в нашей веси… Ежели не ясно что, вопрошайте.

– Спасибо за предложение, десятник…

– Господин десятник с этого момента.

– Так вот, десятник, – невозмутимо продолжил Иван. – Не подходит нам твое предложение. И вот почему. Люди мы вольные, господ над нами нет, обрыдли они нам… Погодь, десятник, не перебивай, я тебя выслушал внимательно. Не разбойники мы, не лиходеи, а люди мастеровые и военные. И пользу общине вашей большую принести можем, если столкуемся…

– Як купец торговлю ведешь, прости меня Господи… – влез в разговор Никифор.

– Разные мы люди с вами, обычаи у нас другие, – не обращая внимания на старосту, начал рассуждать егерь. – Но вера одна, да и идти нам особо некуда, тут ты прав. Разве что на Оку податься, но это… что в лоб, что по лбу, все едино. Правилам и традициям вашим мы готовы подчиняться, но разделять нас и помыкать нами не позволим. Так вот, если столкуемся, то прибыток общине будет и соседи добрые из нас получатся.

– А силой принудим? – усмехнулся десятник. – Свара мысль дельную рек, можем и охолопить вас… Чужие вы для нас пока.

– Так у вас в селении холопов нет, я спрашивал по пути у Антипа. Тех, что были из половцев полоненных, вы в Переяславле с рук сбыли. Не просто же так, а?

– Не просто. Вороги они нам и ужиться надолго с ними нам невмочь. Так и так сбыли бы. Вервь решила с вольными людьми жизнь начать на новом месте. И закупов долги община выкупила, по-другому не сподвиглись бы они с нами идти, не было уговора такого. А ныне мы на этой землице обустроились, и можно вновь к старому вернуться. Первенство в холопстве нет желания взять? – на этот раз грустно улыбнулся Трофим Игнатьич.

– Нет, как видишь… ни в закупе, ни в холопстве. Да ты и сам не даешь воли в этом деле людям своим, я по дороге малость попытал Антипа… Кто по рукам особо горластым дал, звавшим на соседей пойти?

– Так воев нет у нас. Кем идти? – продолжил гнуть свое десятник, заинтересованно глянув на рассуждающего егеря.

– Можно было в Суздале нанять, серебро еще оставалось, так? – пытаясь добраться до правды, продолжил Иван. – И на отяков пойти… За них же не вступится никто? Черемисы их не трогают только потому, что взять с них нечего, а холопов из бывших врагов своих делать не хотят. Так же, как и вы, правильно?

– В Суздаль али Суждаль, как многие ее называют, не заходили мы. А про отяков сказывать… С черемисами издревле ратятся они, иначе не осталось бы их на землях этих. Не так просто их взять, как ты мыслишь. Но прав в одном… не по нраву мне на полях наших людишки подневольные, набранные в набегах и силой в полон уведенные. Другое дело, ежели к тебе ворог пришел, а ты его полонил и работой своей он волю выкупает али жизнь. Да и закупам я не противлюсь.

– У Трофима Игнатьича по молодости жинка у половцев поганых сгинула, – вмешался Никифор, с сочувствием глянув на десятника.

– Но не нам менять предков наших заветы, и мои мысли тут силы не имеют весомой, – предупреждающе зыркнул на старосту Трофим Игнатьич.

– Кто ведает, десятник, что жизнь нам преподнести может? – облокотился на стену Иван и сложил на столе кисти рук в замок. – Знай одно: если помощь моя в этом надобна будет, рассчитывай. А насчет силой нас охолопить, так разве хочется тебе нож в спину получить? К каждому холопу воя не приставишь, леса кругом темные…

– Ты что, угрожаешь мне? – поднял глаза десятник.

– Упаси меня боже, просто рассказываю тебе, какие трудности ждут весь, если попытается она старыми порядками на новом месте жить. Я не враг тебе, пришел милости у тебя просить и защиты. А также всеми силами помогать тебе и общине вашей в малых и больших делах, – выделил слово «тебе» Иван.

– Добре, что ты понимаешь это… Только вот велики ли твои силы? Два сопливых отрока? Али ты, сбирающийся к старости учиться у моего дружинника владеть мечом? Равноценная ли мена выходит?

– Дозволишь ли умение показать свое, пока еще время светлое? – Егерь, получив кивок согласия, потянулся назад за свертком. – Любим, есть ли у тебя рвань какая, что не жалко испортить, или шкура старая?

– В углу, под навесом, порченые да резаные лежат, Радка умение свое испытывала. – Огонек гордости высветился на мгновение в дедовых глазах, несмотря на укоряющие будто бы внучку слова.

– Тогда милости прошу за ворота.

Иван спустился с крыльца, подобрал два чурбачка, негодной выделки шкуру под навесом, и вся честная компания отправилась за тын.

– Николай, не в службу, а в дружбу… сходи, развесь это недоразумение, метрах так в пятидесяти-шестидесяти, – произнес егерь, передавая тому завернутые в шкуры поленца и доставая из свертка двустволку. – Я из ружья Вячеслава попробую шмальнуть, оно покучнее вроде стреляет.

– Схожу, чего не сходить. А пошто не в чехле принес?

– Так как бы еще наш разговор сложился… Люди тут горячие, не чета нашим временам, – тихо в сторону произнес Иван. – А чехол жесткий, удобно через него не возьмешься, чтобы прикладом поработать… Тряпка же мне в этом деле не мешает, да и скинуть ее я в любой миг могу. Оба ствола, кстати, я еще перед нашей с ними беседой зарядил.

Крякнув, Николай отправился расставлять мишень, а десятник, скрестив руки, подошел поближе к егерю:

– Чем поразить хочешь, Иоанн?

– Иван я, так правильнее. Но лучше зови как все – Михалычем. Смотри, это мое оружие, называется ружье. Оно не боевое, для охоты предназначено. Поймешь, что такое и как действует?

– Не мыслю я, на что ты длань свою положил. А звать тя буду не по отцу, а просто воем, раз ты меня десятником кличешь. Давай, дело твори, которое хотел.

Иван кивнул, равнодушно соглашаясь на предложенное имя, и стал дожидаться возвращения Степаныча. Потом вскинул двустволку, помедлил мгновение и нажал на курок. Грянувший выстрел заставил отшатнуться окружающих, а Никифор даже присел и стал мелко креститься.

– Что за гром небесный ты на землю спустил, вой? Невместно пужать так людей добрых.

Трофим Игнатьич протянул руку к ружью, второй ствол которого Иван предусмотрительно разрядил, поднес оружие к лицу, повертел его, вернул обратно. Потом рассмотрел полешки и старую вылинявшую шкуру, простреленную решетом в диаметре сорока сантиметров, и вопросительно поднял голову на егеря.

– Именно такое оружие применялось в моем отечестве, умные люди его сделали, – начал объяснять Иван. – Но больше нет ни людей тех, ни ружей, да и зарядов, что поразили цель, осталось очень мало… Однако теперь ты должен понимать, как мы ратились. Учитывая, что и пострашнее кое-что было. Скрывать не стану, если заряды кончатся, то оружие будет бесполезно, не найдем мы чем снарядить его.

– Лучник десяток стрел за часец пошлет в цель, а это?

– Именно это примерно так же или чуть менее, если точно попасть надо.

– Не сдюжит ваша воинская рать против лука доброго. Добрый лучник стрелу за триста шагов положит в цель.

– Наша сдюжит. И положит всю вашу, не потеряв никого. Но ты прав в одном… – начал отвечать Иван, выковыривая застрявшую дробинку из поленца. – Это на мелкую дичь заряд, дробь называется. Если побольше кусок свинца взять, то полетит и дальше и точнее. Вот, к примеру, метров э-э-э… шагов за сто в тебя стрелу пустят, уклонишься?

– Знамо дело, ежели одна. Или на голомень приму.

– Меч плашкой выставишь? Понятно… А в моем случае ты не увидишь ничего и не отмахнешься. Обычную кольчугу на раз пробьет… Ну да ладно, чего это я хвастаю. Как уже сказал, на десяток выстрелов меня хватит, а потом оружие можно будет выбрасывать. Показал я тебе все это только для того, чтобы доказать, что не только оружие, но и люди у нас сильно от ваших отличаются. Сам смотри, сможет кузнец ваш сковать такое? – показал Иван на ствол.

– Донес ты до меня свою мысль, вой, – задумался десятник. – Прав ты… Тебе виднее, как использовать знания ваши. Совет держать будем. Есть про что другое молвить?

– Как не быть. За стол вернемся?

– Добре.

Беседа завершилась только за полночь. Как только все вернулись в дом Любима, десятник отпустил Петра, которому выпало караулить весь до утренних петухов, и разговор сразу продолжился. Правда, уже сопровождался чашей хмельного меда, пущенной по кругу, и поеданием нехитрой закуси. Одной чашей дело и ограничилось, желающих принять больше не оказалось, всем хотелось сохранить ясность рассудка. Благо тем для разговора набралось предостаточно. Сначала Иван выпустил тяжелую артиллерию, заставив Николая пройтись своими планами по кузнечному и кирпичному делу. Затем к собравшимся прибились Антип с Вячеславом, обошедшие за это время многих соседей с выборочным осмотром скотины. Это еще более подогрело интерес десятника и старосты. Все-таки лекарь в веси появился, как бы ни отмахивался Вячеслав от такого звания. Тем более что Антип на все лады расхваливал его, сказав, что соседская коровенка уже почти совсем оклемалась, а его кормилица уже не дрожит и только слышно, как газы выходят через заклиненную пучком соломы пасть. И соседского мальчонку посоветовал как лечить, заварив травы, собранные почти у самых ворот. А то уж больно кашель у того был тяжелый. А у него самого все нитки повыдергал… Эти слова Антип сопровождал действием, крутя во все стороны свою намазанную йодом физиономию и показывая, что след от медвежьей лапы почти зарос.

Присовокупив возможность обучения счету и письму одних «сопливых отроков» другими, Иван еще более перетянул на свою сторону Трофима Игнатьича и Никифора. Правда, оговорился, что счет и письмо у них свое, но от этого писать и считать хуже не будут, да и читать церковные книги ученики уж как-нибудь уразумеют. Все-таки буквы немного похожи.

Сам капитан в отставке, кроме обучения навыкам меча у Свары, выпросил у десятника несколько уроков стрельбы из лука. При этом он добавил, что овладеть этими навыками в полной мере у него не получится, однако и погибать за просто так ему тоже не хочется. Главной же своей задачей Иван определил составление карты земель, которую взялся нарисовать, не подумав, правда, на чем он это будет делать. Кроме того, егерь собрался координировать работу поисковиков, которых договорились выделить на поиски руды. Также Иван оговорил их кормление и вещевое довольствие, которое вервь должна была взять на себя, а потом еще и выцыганил у общества землицу за старой пажитью вверх по течению Дарьи. Там им разрешили поставить пятистенок, а также разбить огороды под свои опыты, благо неплохая полянка для этого находилась совсем рядом. Тут же, метрах в ста, на самой речке в дальнейшем можно было бы поставить плотинку и приспособить водяное колесо для кузнечных нужд. Подробности раскрывать Николай не стал, потому что время было позднее, но обещал завтра поутру рассказать все Любиму. Под это дело и под новый пятистенок была выпрошена бригада плотников, которую дали на десять дней, оговорив, что все построенное ею будет принадлежать общине. Овощами тоже заинтересовались. Староста даже пообещал выделить баб на обработку земли, если новые общинники на следующий год поделятся невиданными плодами. Точнее, как невиданными… Лук дружинники у князя на службе пробовали, но в весях он еще не прижился. А морковь не узнали вовсе. Десятник сказал, что она должна быть белая и помельче. На вкус же собравшимся пробовать Иван ничего не дал. Нечего, мол, продукт губить.

Между делом выяснилось, что землица под весь, якобы выкупленная у ветлужского князя, формально ему как бы и не принадлежала, хотя и были раскиданы ниже и выше по течению черемисские поселения. Фактически община, а еще вернее, дружинники поклонились мечами и бронью кугузу за то, что переселенцев не тронут. Соседи-то были достаточно воинственные, хотя и не чета русским князьям и булгарским ханам. А сами земли находились на границе обитания черемисов, которые большей частью жили на восток от Ветлуги. Прямо же на запад от веси никаких поселений не было, на заход солнца тянулись сплошным покрывалом незаселенные густые леса вперемежку с болотами, бедные землями и пушниной. Вот в низовьях Ветлуги, вдоль Волги и ближе к устью Оки черемисы вперемежку с мордвой встречались, а рядом с переяславцами на расстоянии нескольких дневных пеших переходов по дремучему лесу, кроме остатков отяков, никого не было.

– Свернете ли дело, что затеяли? – напоследок спросил их Трофим Игнатьич, недоверчиво покачивая головой. – Понятно ли вам, что трудности непреодолимые стоят на пути вашем?

– Понимать-то понимаем, а вот свернем ли? – пожал плечами Иван. – Куда нам деваться? Ты только придерживай нас, если эти дела общине могут повредить, хорошо? Традиции ваши и порядки мы еще не все знаем…

– Добре.

* * *

Следующим утром чуть свет Любим разбудил Николая, и оба вышли во двор, где их уже ждал Антип и пара бадеек с холодной колодезной водой. Молча опрокинув последние на согнутые плечи друг друга и растеревшись принесенными Антипом кусками грубой посконной ткани, кузнечных дел мастера вместе с охотником отправились за изгородь смотреть кузню. Идти было совсем ничего, и через несколько минут процессия уже располагалась в небольшом овражке на склоне холма.

– Обустраивайся, – показал Любим на лавку и присел рядом на чурбак около небольшого колченогого стола. – Вопрошай, коли есть о чем… Отвечу, раз община так решила.

Николай немного огляделся, прошелся пальцами по инструментам, разложенным около погашенного кузнечного горна, обошел стоящего возле него Антипа и встал посредине кузни, переваливаясь с пятки на носки.

– Постою с твоего разрешения, так думается легче. Расскажи, будь добр, Любим, – Николай в знак уважения немного наклонил голову, – весь процесс с самого начала. Прежде всего как руду добываете?

– Добываем? По-разному приходилось. Вначале пользовали мы запас, что впрок заготовили. Болотами у нас в степи отродясь не пахло, так что железо завсегда привозное было. И пуда два до этих мест сохранить мы смогли. Доброе железо. А уж как кончилось оно… Поначалу взялись мы немного торговать с отяцкой весью, что на другом берегу стоит. Людишек у них полно, болота кругом, а кузнеца нет. Как нам сказывали, пять годков уже прошло, как стрелой ему аккурат по яремной жиле чиркнули. Было это в то лето, когда они с черемисами ратились за угодья лесные. То ли борти не поделили, то ли охотники на чужое место зашли, не ведомо мне…

По словам отяцким выходит, что черемисы в этих местах пришлые, потеснили они местные племена отсюда на восход солнца и на полунощь. Не знаю даже, верить им али нет, это их усобица. Однако кроме этой веси у отяков выше и ниже по Ветлуге еще два поселения есть, где живут они поныне своими общинами. Коли не брешут, более окрест не сохранилось никого из рода их. Кха… Вот с поселений своих они и стали нам везти руду болотную. А мы им скобяной товар да украшения… пока были. Однако худое у меня железо из той руды выходит. Печь вон чуть пониже в яруге стоит, подойди, глянь на крицу[5], что рядышком с ней лежит.

– Погодь чуть, Любим. Про руду расскажи. Где добывают, какого цвета?

– Где уж они добывают, про то мне не сказывают. На берегах ветлужских много болот, но поди найди ее там, рудознатцев у нас нет. А свозили ее разную. Если взять ту, что черна и остра, вся осколками идет и изгибается чудно, так из нее что ни сотворишь – все ломается на холоде. Мне уже вервь высказывала свое неодобрение. А серая… с той шлак один выходит, без пользы она. Другой же у них не водится. – Любим в сердцах пнул лежащий около ноги кусок шлака. – Прижали мы как-то товар свой… К слову сказать, к черемисам у них торговать ходу не было никогда из-за вражды, и мену с нами отяки за счастье почитали… Так вот, жалились они, жалились, а иную руду нам все одно не несли. Значит, и нет ее у них.

– Ломается, сказываешь? Похоже, что фосфор присутствует… не обращай внимания, это я размышляю вслух. Свою руду искать надобно. Кто у вас знаток болот ближних?

– Антипа того же взять. Ну… да многие еще охотники места окрест знают. Найдутся людишки.

– Это хорошо. Собери их мне, ладно? Расскажу им, как надо руду искать. Или сам все перескажешь? Я читал, как поиск вести лучше…

– И ты грамотный, не токмо старшой ваш?

– Все мы обучены и письму, и счету, и многому другому.

– Эка…

– Да уж… Так вот, руду искать надо либо черную, которая без прожилок, либо голубую. Красная и желтая тоже подойдет, только ее очищать надо как-то. На вкус они либо сладкие – значит, богатые, либо без вкуса – то бедные руды. С кислым вкусом – не годятся. Берут их только в проточных болотах, там, где подпитка воды есть. Если заметили такую особенность, то ищите кочки заросшие. Они вроде холмов вокруг болот, а травы на них ржавый цвет имеют. Верный признак. Речушки, что вытекают из этих мест, тоже бывают ржавого цвета.

– Есть такие, и не одна. И болота с такими травами недалече тут.

– Вот теперь как искать… Пруток надо выковать, хоть даже и из плохого железа, заострить его и петлю на конце сделать. Или шест такой же взять из твердого дерева. Этим прутком и надо протыкать заросшее болото. Если он проходит легко, то там и нет ничего, а если препятствие возникает, то надо проткнуть дальше и поддеть… да там уж сам приноровишься. Насчет острой, с завитками руды я вроде сказал… это не та, что нам нужна, лучше катышками, однако и на безрыбье рак рыбой покажется, искать надо всякую. Так вот, слой торфа лопатой снимешь, потом пустую породу… ну, грязь ту же и прочую мутотень, а дальше уже лопатой можно жижу с рудой черпать. И каким-нибудь ситом просеивать. Вместо лопаты можно даже тралить, ну… как бреднем проходить, но обычно толщина слоя небольшая и простого инструмента хватает. В общем, дальше дело наживное, а опыт когда придет, то еще меня учить будешь.

– Чуток понял, – отозвался Антип, потирая пальцами зарастающий шрам.

– И еще… Как высматривать руду начнете, обращайте внимание, где глина какая есть и камень известковый… хотя это в стороне от болот должно быть, но вдруг? Места замечайте, потом сходим, пощупаем. Образцы, э-э-э… кусочки руды и другого чего нам с Любимом несите, а где точно нашли – егерю нашему рассказывайте. Вроде все.

– Ты возьми троих людишек, Антип, да и выходи днесь, – взял быка за рога Любим, запуская пятерню в бороденку. – Не откладывай, иди. А ты, мил-человек, не токмо хочешь наши секреты вызнать, но и сам делишься ими весьма.

– Об этом вечор и говорили, жить-то нам вместе. Давай к печи подойдем, расскажешь, что и как с ней.

– Ну как с ней? Плету из лозы корзину почти в свой рост высотой и мажу ее со всех сторон глиной, – встав и спустившись немного вниз по оврагу, начал рассказ Любим. – Изнутри же еще один слой накладываю из смеси глины и песка. Все это сушу и ставлю на яму с краю яруги. Вот тут, в самом низу, отверстие делаю для сока.

– Для чего? Сока?

– Для него, родимого. Как железо сок этот пускает, его на дно яруги я и сливаю.

– Ага, понял, шлаком он у нас зовется.

– А выше чуток глянь – отверстие для воздуха. Никак мехи не приспособлю, да и помощника нет. Грею печь дровами часа два, потом вперемешку сыплю руду и уголь. Руду сперва сушу, обжигаю и мельчу. Далее сказывать?

– Коротко про самый конец разве, вроде понятно все.

– Ну, опосля бью дыру снизу, крицу достаю, деревянным молотом оббиваю и на холодную ковку кладу. Прокаливаю иной раз, не без того… Горячей ковкой плющу крицу и на дело пускаю. Что скажешь?

– Сказать хочу много, но больше пока спросить… Вот, к примеру, нож ты куешь дальше из этого железа. Как твердость у него получаешь?

– Тут у каждого секрет свой. Остудить надобно клинок. На воздух холодный положить али в воду окунуть. Я в ручей проточный сую. Вот главный мой секрет ты и знаешь теперича… Но с отяцкой рудой даже это не помогает. Правда, не самый знатный я кузнец… В Киеве такие мастера есть! Они даже узорчатые клинки куют! Острые, платок шелковый разрезают на лету. Но хранят они свои секреты от отца к сыну, не вызнать их.

– Тогда меня послушай, дам я тебе некоторые советы. Железо, которое твердость имеет, сталью у нас называется. А получается оно… Короче, уголь в этом деле помогает. Частицы его в железо попадают и придают ему твердость. Тут, правда, тоже навык нужен. И разные пути для этого можно использовать. Давай, Любим, с самого начала начнем, хоть ты и знаешь многое из этого. Вот точно ты сказал, что воздух для печи нужно подавать. Для этого мехи нужны, а под них дырки в корзине надо сделать, которые у нас фурмами зовутся. Их еще предварительно промазывают глиной с песком… Ребят я тебе дам в помощники на мелкие работы, они же и качать мехи могут по очереди. Железа при продувке всяко больше выйдет, а если еще и печь для тяги чуть повыше сделать, то крица еще крупнее получится. Еще одно… Если чуть больше обычного угля положишь, то у тебя крица поверху им сильнее напитается и местами может в сталь превратиться. Слабенькую, конечно, но все-таки сталь. Верхний слой можно отшелушить и для ковки оружия использовать. Это раз. Есть у вас тут гончар? Горшки кто лепит?

– Есть, Фома занимается. И печь у него тут недалече.

– Здорово… Добре, говорю. Вот туда-то на заднюю полку надо твои готовые изделия и класть.

– Это пошто? Худое железо будет… Хуже чем до проточного ручья.

– Не спеши. Первоначально надо в горшок какой-нибудь угля натолочь и туда вложить все лезвия. Потом этот сосуд надо глиной затереть и поставить на несколько часов в эту самую гончарную печь. Заодно с глиняными плошками, чтобы угля на это не изводить. Мы потом с тобой обсудим, сколько там держать горшок надо и как определять, что вытаскивать пора. Потом идет закалка. Только не в воде попробуй, а в масле, какое уж есть у тебя. Тогда температура падает медленнее, чем в воде, и крепости клинок больше получит…

– Хм-м… Деды наши в пленников такие мечи вонзали, занеже мыслили, что клинок крови напивается и от этого силу их перенимает.

– Да? А достаточно было в масло… А случаем кирпичи гончар не делает? Ну, плинфу, – добавил Николай, видя, что Любим его сразу не понял.

– Нет, не выходит у него… Мастер нужен али глина особая.

– Угу… А заказ на мехи кому можно дать?

– Есть ужо они у меня, и не одни. Не приспособлю никак, сказывал я про то.

– Приспособим, найдем время. Мальчишки должны скоро подойти, сбегают за ними, а мы с тобой посмотрим внимательней, как все обустроить.

Мужики выбрались из ямы наверх и присели на край оврага, слушая звучащих в прозрачной синеве птах и оглядывая с высоты холма расстилающийся за пастбищем лес, плавающий в разводах поднимающегося нагретого воздуха. Повздыхали.

– А на будущее, Любим, надо ставить колесо водяное. Вон там, за пажитью. – Рука Николая указала примерное направление. – Выше по течению Дарьи, где нам землю отвели. Оно и мехи будет качать, и мельницей сможет быть, да и молот кузнечный опускать сгодится. Всем миром решить, что важнее, и сразу начать…

– Эка хватил! Это же сколько сил приложить надобно. Кто все это делать будет? Людишки-то на полях заняты.

– Десятник же ваш со старостой обещали вечор плотников.

– Древоделов? Это чтобы сруб вам поставить…

– Так водяное колесо делаться будет не для нас, а для общества. К тому же тонкую работу мы на себя возьмем… Как считаешь, согласится вервь ваша на это?

– Оно так, конечно, для общины-то… Для нее надо стараться. Ладно, я подсоблю, – хитро блеснул глазами из-под кустистых бровей Любим, надеясь выведать таким образом еще что-то новенькое от разговорчивых пришельцев.

Глава 8

Первые шаги

Иван покусывал веточку, сглатывая тягучую горькую слюну, чтобы заглушить медленно зарождающийся внутри его протест против нудного занятия, которому предавался. Процесс заключался в художественном вырезании стилом (или как его тут называли – писалом) по выглаженной и высушенной, а также обрезанной по краям бересте. Пишущим инструментом служил сточенный до половины толщины мизинца обломок ножа, который как великая ценность был оторван от сердца Любима и бережно обернут тряпицей, береста же была безжалостно оборвана с недавно поваленной березы.

Цивилизованный человек может, взяв спальник и палатку, на несколько дней притвориться, что испытывает единение с природой. Даже на неделю. И на целых две. Он может обжигаться горячим чаем из алюминиевой кружки и даже (это уже настоящий герой) обходиться пару дней без тушенки в каше и без бутылки водки, которая тут же, за посиделками у вечернего костра, густо замешивается на клюкве, собранной морозной осенью на болоте. Но писать без бумаги и карандаша (не говоря уже о шариковой ручке) для него вещь немыслимая. Почти… Потому что если очень надо, если хорошенько подумать и себя заставить… то невозможное становится возможным. Правда, разбавляясь при этом хорошей порцией матерков, что порой способствует проводить топографическое нанесение окружающей безлюдной местности на вышеупомянутую бересту при условии ее размещения на почти ровной поверхности широкого пня. Пень этот был выровнен пилой бригады плотников с помощью шантажа и угроз новоявленного руководителя развернувшегося строительства. Пила была, прямо скажем, аховая по качеству, как, впрочем, и другой инструмент, применявшийся переяславскими древоделами. Через час-полтора его использования самый молодой из бригады, выполнявший, видимо, функции подмастерья, садился и правил остроту лезвий наждачным камнем, а то и бережно хранимым напильником. Однако помимо такой «дедовщины» в остальном бригада разительно отличалась от будущих строителей, заботившихся лишь о своем кошельке и не задумывающихся обо всем остальном – честном слове, качестве работы и желании заказчика. Видимо, еще не успели испортиться либо просто делали для себя. Община – великая вещь, если ее членами не становятся по принуждению и у соседей хватает мудрости и накопленных традиций жить друг с другом в согласии.

Так вот, бригада дело свое знала, и пятистенок, заказанный рубкой в чашу и нарисованный Иваном на той же бересте, сложила очень быстро, ярунком[6] и отволокой[7] споро отмеряя углы и отсекая лишнее. Причем возвела вместе с пристроенным под одной крышей теплым хлевом, а также небольшой банькой, называемой здесь мовней, которая выросла чуть в стороне от дома. А в дополнение ко всему плотники успели проконопатить щели обоих срубов сухим болотным мхом и навесить двери. И это не говоря уже о плетне из прутьев, сплетенном подмастерьем вокруг небольшого огородика, где бабы уже посадили лук с морковкой на семена, а также осторожно поместили в лунки и присыпали землей проросшие глазки картофеля, предварительно вскопав деревянными лопатами нетронутую целину лесной поляны. Пять дней для выполнения такой работы надлежащего качества – это показатель золотых рук и слаженной работы даже с учетом того, что бревна заготовлены были еще с осени чуть выше по течению Дарьи. Пол делать Иван пока отказался, осознав, как долго придется пилить деревья на доски вручную и поделившись этими мыслями с плотниками. Те долго смеялись, потому что тес делался вовсе не так, но сознались, что это тоже долгий процесс и не факт, что они уложатся в отведенный срок. А уж если начнут заготавливать доски пилой…

Обычно бревна раскалывали пополам и тесали топорами, отчего и прозывали тесом. Но в некоторых редких случаях (например, для получения ровной поверхности) такой подход был неуместен и требовалось нечто иное. Плотники такой инструмент имели, назывался он лучковой пилой, и данный факт давал им нешуточный повод для того, чтобы собой гордиться. Полотно было узкое, почти одинаковой ширины по всей длине. Концами оно зажималось в невысокие ручки, которые в середине соединялись распоркой, а на верхних концах стягивались веревкой, закручивание которой вызывало растягивание полотна. А растянутая пила не гнется и не хлябает, даже если она длиной под полтора метра, как и было в этом случае. Держались пильщики за нее обеими руками. Подмастерье залезал на высокие козлы и тянул пилу вверх на холостом ходу. Другой тянул вниз, подавая рабочий ход. Сделав небольшой распил, в него вгоняли клин, чтобы не зажать полотно, а потом подавали бревно вперед и продолжали пилить дальше. Такая вот канитель. Поэтому Николай, осознав проблему дефицита досок, на второе место после вопроса о металле в своем списке приоритетов поставил пункт о примитивной лесопилке.

Зато в подклети успели вырыть погреб, а двускатную крышу из жердин застелили соломой. В подполе плотники подвели фундамент под планирующуюся русскую печь, поставив мощный опечек, сложенный из дубовых брусьев прямо на земле и доходивший по высоте до пояса от уровня не существующего еще пола. Проем для него проходил точно между толстыми половыми бревнами, что несомненно предохраняло печь от перекосов в будущем. Не пожалели дубовой древесины и для фундамента самой избы, присыпав его потом землей. Однако то, чего плотники понять не могли, бригада категорически делать отказывалась. Не для этого их сюда посылали, мол. Это касалось не только пня, но и широких окон, запланированных Иваном. Только когда Николай его подвел к небольшому оконцу избы Любима с мутным пузырем, почти не пропускавшим свет, тот стукнул себя ладонью по лбу, помянув по матушке и само стекло, и тех подлецов, которые не наладили еще его выпуска в промышленных масштабах в данном временном отрезке. На вопрос, не хочет ли Николай заняться еще и этим делом, Степаныч ответил прямолинейно. Ранее не отличавшийся непочтительностью к командиру, на этот раз он взял смеющегося Ивана за шкирку и поясной ремень и выставил его за дверь, благо силушки хватало. С напутствием ходить издеваться к кому-нибудь другому. Подальше отсюда и желательно в другом временном отрезке. Иван посмеялся еще пару минут, но потом крепко задумался. Кроме занятий со Сварой, заключающихся в основном в физических упражнениях на накачку определенных групп мышц и немудреных приемах с мечом, а также некоторых обязанностей по координации поисковых групп, он был наиболее свободным из всех пятерых.

Помимо того, что Николай помогал Любиму перестраивать сыродутную печь и объяснял свои методы закалки стальных изделий, он еще что-то судорожно обдумывал, вертя в своих пальцах куски железной руды. На все вопросы отвечал односложно – мол, не все так гладко в датском королевстве, не получается у него каменный цветок, и вообще дайте ему придумать заново технологию производства стали из имеющихся под ногами материалов. А также что институтов он не кончал, а кузнечное дело изучал только по книжкам, правда, хорошим. А вот некоторые, раз такие умные, могли бы свой кипящий от безделья милитаристский ум направить на завоевание пары княжеств – это как раз одного порядка действия.

Вячеслав, облазив все скотные убежища и пощупав все, что было только можно у этой самой скотины, пару часов практически впустую проговорил с местными бабоньками на предмет того, чем же они лечат себя и свою животину. А поняв, что дело, скорее всего, в терминологии, то бишь в названиях трав, уговорил Агафью походить с ним по ближайшим окрестностям, чтобы сравнить свои познания о hipericaceae[8] и matricaria recutita[9] с народными.

Ребята тоже времени не теряли. Вовка, с детства любивший что-то мастерить, прикипел к кузнице Любима, помогая ему и Тимкиному отцу в силу своих способностей, подтаскивая инструмент и руду, качая мехи. Ближе к вечеру он уходил с местными ребятами в лес или купаться на речку. А там на песке либо на очищенной от прошлогодних листьев и хвои земле старательно выводил буквы русского алфавита и арабские цифры, поясняя, как составлять слоги, и вспоминая арифметические задачки первого класса. Компания, занявшаяся письмом и счетом, разрослась уже до девяти человек, чему немало поспособствовали подзатыльники родителей и передававшиеся из уст в уста слова десятника, что воин должен «грамоте разуметь». Это, конечно, не соответствовало действительности, обучение велось лишь в редких монастырях да в богатых семьях. Поэтому за появившуюся возможность научить грамоте своих детей умные головы общины схватились обеими руками. Даже учитывая некоторую несхожесть речи и алфавита. Сумел же Вовка прочитать некоторые слова в бережно хранящейся церковной книге у старосты. Правда, ни сам он, ни окружающие смысла этих слов не поняли, но на то ведь и книги, чтобы хранить там знания, доступные далеко не всем. В результате Радка обзавелась подружкой Ульянкой, оказавшейся сестрой Мстиши. Ту тоже отдали в обучение, так что в перерывах между уроками у них появилась возможность иногда пошушукаться о чем-то своем, девичьем.

Тимка же в учителя не подался, а пошел по другой стезе. В отличие от отца, любившего технику и заполнявшего все свое свободное время копанием в старых механизмах, сын любил живое общение с людьми и природой, пропадая невесть где целыми днями. Обычно проводил время в лесу, на речке либо с книжкой на сеновале. Такое различие в характерах объяснялось тем, что пошел Тимка в мать. Был он такой же слегка смугловатый, темно-русый, с подвижным узким лицом и непоседливым характером. Поэтому, узнав, что Антип уходит на поиски рудных мест и вообразив, что такой розыск в принципе ничем не отличается от поиска сокровищ, он побежал уговаривать отца отпустить его с охотником, заменив собой Радку, которая с головой ушла в учение. Подспудно Тимку грела еще одна мысль – научиться стрелять из лука. А где и у кого, как не в лесу и не у Антипа? Николай, погруженный в новые проблемы, кивнул в знак согласия, сначала даже не поняв, чего от него хочет сын, а когда тот уже убежал, неожиданно опомнился и поднялся, чтобы броситься вдогонку. Однако Любим похлопал его по спине и посоветовал не переживать попусту. Как сын может вырасти мужчиной, если его постоянно опекать? А Антип за ним присмотрит и поучит лесному делу, к детям он стал относиться очень внимательно после смерти жены… Так что Тимка уже несколько дней ходил по лесам, изредка забегая в кузню либо на место строительства их будущего дома, чтобы поделиться новыми рудными местами и найденными образцами. К Вовке и его ученикам он тоже заходил, виновато посматривая на трудящегося в одиночку друга. Тот только пожимал плечами, ничуть не обижаясь. Чего не дано Тимке – так это усидеть на месте и раз за разом объяснять, как складывать новые для ребят числа или составлять буквы в слоги.

Так что слова Николая на третий день их пребывания в веси здорово прочистили мозги Ивана. Получалось не очень. Все при деле, а он? Воинское поприще ему практически заказано. В его возрасте навыков великого рубаки не приобретешь. Так только, чтобы не выглядеть полным неумехой. Куда же направить свои помыслы? Руководить и координировать? Конечно, можно было бы уподобиться некоторым людям из оставленного мира, которые только этим и занимались, потому что ничего другого не знали и знать не хотели. Но это все же как-то не входило в его планы. Не тот характер он имел. Скучно это, да и люди здесь другие – не поймут, если ничего не представляющий собой человечишка выползет и начнет раздавать ценные советы. Ладно бы родословной какой обладал – тогда было бы еще понятно: век такой. А так разве что за шута примут… Поэтому Иван твердо решил найти свой интерес в этом мире, а то там был «ни пришей, не пристегни» – и тут может стать таким же. Вот и Николай, похоже, немного обиделся. Ходит, мол, пристает, нет бы делом заняться… Вот с этой точки Иван и решил начать – помочь разгрести первые завалы своим соратникам, а там уж видно будет. Само призвание найдет, если достойным ему покажешься.

Поэтому с определенного момента он, помимо карты и наблюдения за плотницкими работами на новом доме, стал вникать во все новые идеи, запланированные Николаем для внедрения. Приходил к нему в кузню и нудно выяснял, что и где надо ставить, как перегородить речку и организовать запруду. Как лучше, к примеру, поставить водяное колесо?

– Ты объясни мне как ребенку, Степаныч. Я понимаю, что вопросы иногда глупые задаю… Вот зачем огород городить с плотиной? Перебросим дубовое бревно через речку в узком месте, наденем на него колесо, закрепим, чтобы не съезжало, смажем дегтем, и пусть крутится себе. Зачем запруда и колесо под ней?

– Иногда ты просто на слово мне верь, Михалыч. Например, что скорость вращения верхнебойного колеса, то есть того, на которое вода падает сверху, будет выше, чем колеса, вращаемого течением, то есть подливного. За счет потенциальной энергии падающей воды. Ты вроде высшее образование получал, а не я?

– У меня другие приоритеты жизненные были. Десантуре зачем ваши железяки, а? – карикатурно стукнул себя в грудь егерь.

– Ага, а теперь меня донимаешь вопросами, ответы на которые я сам знаю не всегда. Так вот, насчет более быстрого вращения. Нам это и нужно. Сам подумай, мехами работать надо? Надо. Глину мешать для плинфы? Надо. А молот кузнечный? А воду поднять на огород? А мельничку поставить? Бабы в ступках зерно толкут до сих пор. А мужики успели только огородиться да жилье какое-никакое поставить. Не хватило сил даже на мельницу. Ты понял теперь, какое нам доверие оказали, поверив в наши планы? Рук рабочих не хватает, а нам аж шесть человек выделили… На все, конечно, и нашего колеса не хватит, но брать от него надо по максимуму, хотя совсем сильно и не размахнешься – речка не больно глубокая. Однако выкрутимся, по очереди будем механизмы запитывать, надо будет только передаточный механизм продумать. Такой, чтобы включать что-то одним движением рычага. Дернешь за него – прислонит он шестерню к вращающейся оси колеса и подключит молот или ту же мельничку… Ну и само колесо отключать тоже надо, не железное все-таки будет. А с чего начнем – это ты мне скажешь. Как твои следопыты, выследили что?

– Вот смотри, с глины они начали – попался им кусок жирный. Глянь, как тянется… Эта, как я понимаю, на посуду сгодится – местному гончару покажем. Тимка говорил, что к ботинкам липнет сильно.

– Не только для посуды. Для кирпича просто чистого песочка подсыпать надо… вероятно.

– А вот еще… Этот кусок на целый кирпич потянет, сынок твой притащил в пакете. Он как раз с песчаной примесью. Пойдет для плинфы?

– Насколько я понимаю – пойдет. Но пока не проверим, не скажу ничего. Я ведь уже рассказывал, что в старину глину под зиму запасали, чтобы к весне часть солей и органики вымыло талыми водами. А что тут намешано – сразу не поймешь. В общем, сплошные эксперименты будут… Где, кстати, нашли?

– А вот это самое интересное… Километрах в десяти – пятнадцати выше по течению Дарьюшки, – ласково обозвал лесную речку Иван, – есть достаточно большой пологий холм.

– А что так приблизительно?

– Дык никак не научусь поприща переводить в километры.

– Ну поприще вроде меньше тысячи саженей. Семьсот пятьдесят, кажется. По-разному на самом деле было. А обычная сажень – это расстояние между раскинутыми в стороны руками. Где-то метра полтора. Да не смотри ты на свои руки, Михалыч, народ помельче тут. Еще пядь есть, локоть, аршин, вершок… Хотя нет, последние два попозже появились.

– С пядью поясни-ка. С локтем интуитивно понятно.

– И как локоть, по-твоему, считается?

– Ну, от сгиба до ладони, – почесал голову егерь.

– Не-а. До конца среднего пальца. Сантиметров сорок шесть – сорок семь. И еще насчет малой и большой пяди. Малая – она от кончика большого пальца до кончика указательного, сантиметров восемнадцать – девятнадцать, а большая – до мизинца, сантиметров на пять больше. Вершок же примерно четверть малой пяди. Ах да, его же еще нет…

– Хм… А у меня почти одинаково получается – что до конца мизинца, что до конца указательного. Пальцы такие.

– Не суть важно, – махнул рукой Николай. – Точных измерений еще нет, просто имей это в виду.

– Ну ладно… Так вот, речка как раз этот холм огибает. В нем и нашли глину эту, рядышком тоже места очень интересные есть, хотя дальше они в основном низменные, а сами почвы песчаные. А неподалеку, чуть в стороне, – относительно небольшое болотце, но смотри, что там нашли… Черные катышки и зерна, на вкус сладковатые. С других же болот образцы в основном с загогулинами… Ты, кстати, недавно на ночь глядя про наличие фосфора в таких кристаллах заикался. Вот спиралька, это как раз с ним руда?

– Ага, – стал рассматривать черные катышки Николай, бросив только мельком взгляд на колючий образец. – Проверим сегодня прокалкой на горне кузнечном. Заодно Любиму покажу, как это делать. Много принесли?

– Несколько горстей. А само болотце покрыто толстым слоем верхового торфа. Режь, суши, грейся. Главное же в том, что холм этот и болотце расположены почти в одном месте. И все это рядом с речкой. Хоть сейчас открывай кирпичное и литейное производство да сплавляй товар вниз по Дарье… Расчистить только русло от поваленных стволов надо.

– Ой, не говори «гоп», сначала проверить надо. Да еще угля древесного сколько для этого необходимо… И людей где возьмем? Горячее время все-таки. День год кормит, и так все лето…

– Ну, поначалу самим можно… – задумался Иван. – Слушай, а отяков никак нанять не получится? За железо не рудой брать, а работами или углем…

– Ну, хорошая мысль… Ты с Трофимом обсуди это сам, ага? – Николай немного помялся. – Катит нам…

– Чего?

– Катит, говорю… Вторая седмица пошла, как мы здесь, а уже ресурсы для переработки отыскали. Народ-то на этом месте почитай два года сидел…

– Все нормально, Степаныч, народу не до того было. Тем более что мы же не золотишко нашли… А болотные руды и глина кирпичная здесь всегда водились. Вроде известняк еще есть да торф, а других ресурсов кот наплакал… Кругом болота, леса, реки да камни отесанные. В курсе, что ледник почти до этих мест дошел?

– В курсе. А насчет золотишка или того же серебра, так они где-то за Камой водятся, если не врут люди. Хотя чего только про старообрядцев не говорили… За счет чего-то они здесь жили, и неплохо вроде. Нам бы мергель найти – тогда цемент можно было бы делать. Глин-то полно всяких, вдруг попадется?

– Ха. Твоими бы молитвами… – скривился Иван. – Сам знаешь, в области цемента своего не было, из Мордовии в основном завозили. Так что раскрытый рот можешь захлопнуть, ложки для него не будет. Еще то, что напланировали, осилить бы…

Вот и осиливал, прорисовывая очередную залежь на бересте махонькими значками около игрушечных елочек, березок, дубков и ленточек, символизирующих речушки и восстанавливаемых по памяти. При этом покусывая горький стебелек, неясный вкус которого смывал подступающее раздражение художника поневоле. Промелькнула мысль, что ближе к вечеру надо сходить и еще раз поговорить с Николаем по поводу водяного колеса. Завтра можно начинать.

* * *

Учебный класс на этот раз собрался на поляне под елками, перебравшись на другой берег Дарьи. Расшвыряв хвойные иголки, старательные ученики выводили на мягкой земле не до конца еще им понятные буквы и цифры. А между ними, кланяясь колыхающимся еловым веткам, мерно вышагивал Вовка, пристально всматриваясь в ломаные линии.

– Так, Андрей, ты не пробуй в уме все решать, всего на свете сразу не запомнишь. Запиши все столбиком. Угу… десятков много… значит… одна сотня переходит. Нет, сначала сложение осилим, потом вычитание дам. Главное, чтобы столбик освоили, а сколько уж там знаков – все равно. Да не опухнет твоя голова, не опухнет. Погоди – дойдем до умножения, так там наизусть заставлять учить буду. Так, Рыжий, правильно, смотри-ка. А вот попробуй слово «меч» написать. Угу. Нет, мягкого знака не надо. Ну и что, что мягко на конце… Так, близнецы, Чук и Гек. Какого тут… у меня задираться начали? Выгоню на фиг! Знаю, что по-другому вас зовут, а будете охламонничать – буду звать именно так. Слово «жито»? Пиши «и», потом разберемся… Сначала научитесь писать, как я говорю, а потом уже отца своего отвлекать буду. Так… Ульяна… это не единица, помнишь стишок про цифры?

Вот «один», иль единица.

Очень тонкая, как спица.

Похожа единица на крючок,

А может, на обломанный сучок.

А у тебя что?

За «тремя» идут «четыре»,

Острый локоть оттопыря.

Нет, Ульяна, это не веточка попала, это ты просто вечор просмеялась с Радкой весь свой первый урок, когда я новеньким объяснял про буквы и цифры. Так, теперь задача на внимательность всем. «А» и «Б» сидели на трубе… Радка, молчи, неча кричать про то, что тебе рассказывали, другие-то не знают. «А» упало, «Б» пропало, кто остался на трубе? Нет, не «А»… нет, и не «Б». Что значит никого? А кто более внимательно слушал? «А» и «Б»… Вот, прав ты, Рыжий.

– Володимир, – по-взрослому позвал учителя, подняв руку, Андрей. – Ведаешь ли про трубу, что в избе вашей воздвигнута будет? Пошто она вам надобна?

– Как это пошто? А дым куда выводить?

– А пошто выво… дить его? Сам в дверь уйдет…

– Так что, в дыму жить?

– С ним теплее. И прус со стрехи не падает.

– Это что за прус такой?

– Черен, аки уголь древесный. И лап много. – Андрей повалился на спину и задрыгал ногами, артистически изображая пруса.

– Таракан, что ли?

– Неведомо такое прозвище. Ежели проползет он в слух, – актер ткнул пальцем на ухо, – то погрызет всю голову, и будешь ходить с пустою. – Андрейка заулыбался своей придумке.

– Так вроде княжество у моря на… к полудню есть. Э… Тьмутараканское. Как же такого слова не знаете?

– А! Тмуторкань. Знамо, есть такой город. Но прусы и там обжились.

– Если чисто в избе будет, то и прусов твоих не будет, – почти складно ответил, подумав немного, Вовка.

– Буде не буде… Пусть, – ответил Андрейка. – А тепло? В дружинной избе холод стоит в зимнюю пору. Печка там глинобитная с трубой, как ты и сказывал. Зело студено с нею зимой. В Переяславле теплее было, так там на ночь истопки хватало, а туточки каждый час просыпаться топить надобно.

– Дома у нас русская печь стояла, – начал Вовка. – Давай я тебе расскажу, как она устроена? Что тут делать будут, мне неизвестно, но думаю, что почти то же самое… Внизу у печки находится… э-э-э… на чем она стоит, опечек. Из брусьев там или из кирпича. Под опечком в подполе у нас несколько кирпичных столбов стояло для подпорки. Вот печка ваша в дружинной избе… у нас почти похожая по форме голландкой прозывалась, она отдельно от большой печи стояла в другой комнате. Ее топили, когда нужно было быстро нагреть помещение, надолго ее не хватало.

А большая русская печь, из кирпича, тепло всю ночь держит, постепенно его отдает. Она нагреваться начинает лишь по окончании топки, когда труба закрывается. Главное тут – тепло не упустить. И чем больше печь, тем больше тепла она отдает. У нас она в четверть кухни была, ну… клети по-вашему, что ли, только отапливаемой. У нее даже лежанка была. А огонь разводился спереди на открытом устье, на поду под сводом. Под – это кирпичом выложенная площадка почти над всем опечком. Мама в детстве даже мыла меня в печи. Протопишь ее, дашь слегка остыть, выметешь золу с пода и сажу со свода, настелешь толстый слой мокрой соломы, и залезаешь с шайкой и горячей водой. Мама закрывала заслонку, и я сидел, парился там. Конечно, тесновато и испачкаться можно, но грязь вся катышками сходит и дышится потом легко. Потом баньку отец поставил, там мылись, но вспоминаю я почему-то всегда, как в печку лазил.

Мама, кстати, на поду и пироги пекла, и щи варила. Горшки ухватом задвигала… Это такая железная кочерга, что горшок охватывает, вот такой формы. – Вовка провел в воздухе руками. – Знаете? А горшки? Донце узкое, а тулово расширяется кверху? И горшки другие? Ну, ладно, потом покажу, если увижу когда-нибудь.

Перед устьем печи, значит, небольшая площадка есть, называется шесток, ну… это под тот же самый, только под устьем. Сбоку загнетка расположена. Как печь вытопится, последние синеватые огоньки прогорят и только красные угли останутся, так устье заслонкой плотно закрывают и трубу тоже. А горячие угли в загнетку сметают и присыпают их золой – это для следующей растопки. И только тогда печь и начинает прогреваться. На шестке и пищу хранят в горшках, и подогревают иногда лучинками на таганке – кольце таком железном, на ножках. Лучины же и наколотые поленья для растопки лежат обычно в подпечье – это ниша такая глубокая в опечье под шестком. Меня мама пугала, что там хозяин живет, то есть домовой…

Вовка увидел, как согласно закивали ребята… Где, мол, ему еще жить?

– И кот наш туда залезал и глазищами своими зыркал. Ну… кот! – увидел он уже недоуменные взгляды ребят. – Рысь знаете? Вот это такая маленькая рысь, ласковая. А сбоку печи в кирпичах дырки были для подъема на лежанку и полка кирпичная, припечек называется. Там можно сидеть, а можно сушить обувь и носки… А спать я любил на лежанке. После гулянья залезешь – сухо, тепло, лежанка занавеской задергивалась, никто не мешает. – Вовка мечтательно прикрыл глаза, вспоминая свою печку, маму, еще любившую отца, свое счастливое детство…

– Гладко ты сказываешь, любо нам. – Андрейка обвел глазами притихших ребят. – И слова не так коверкаешь, как ранее.

– И вы уже понятно для меня… э-э-э… баете. Словечек, смотрю, от меня нахватались. Наверное, дома не всегда… – успел отозваться Вовка.

– Гляньте, гляньте, Мстиша бежит, он вестником днесь! – закричал Вышата. – Случилось что?

Пацаны и девчата подались навстречу задыхающемуся Мстиславу, пытающемуся протолкнуть из себя короткие рубленые слова.

– Насилу нашел вас… Бежите в лес… по Дарье вверх бежите, через новый сруб, всех баб и детей уводят! Войско с низовьев… на лодьях подходит, а лесом – ратники одоспешенные! Вои и людины ужо в веси сбираются.

Глава 9

Нападение

Под вечер, как и собирался, Иван посетил кузню для очередного удовлетворения своей любознательности. Застал он там Николая, спокойно сидящего в тенечке на чурбаке и отмахивающегося веточкой от назойливых насекомых, и Любима, нервно бегающего по дну оврага и оживленно жестикулирующего во все стороны. За столь необычным зрелищем с интересом наблюдал десятник, присоединившийся к вышеупомянутой компании совсем недавно и пытающийся понять причину возникшего между кузнецами спора.

– Что за шум, а драки нет? – попытался разрядить обстановку Иван.

– Да вот, выставил на публичные слушания мои прожекты по поводу печей, – ответил Николай, улыбаясь уголками рта. – Теперь слушаю критику в свой адрес.

– Лишился ума сей муж, – вскинул руки вверх Любим. – Блазнит нас горами златыми и мнит, что может он из той же руды нам втрое али впятеро больше железа достать. А также мыслит башню построить подобно Вавилонской, что разрушена была во времена…

– Не спеши, Любим, – прервал его десятник, повернувшись к Николаю. – Сказывай, кузнец, аки ты собираешься железо нам доброе поставляти.

– Тогда начну с самого начала, – поднялся на ноги Николай. – С того, что в такой малой печи, как у Любима, нельзя получить много железа, да и качества хорошего у него не добьешься. А самое главное – много трудов на него тратится и той работой, которую обычный мальчишка может сделать, сам кузнец занимается. Сначала плетет каркас из веток, потом мажет глиной с двух сторон, сушит, обжигает… Дальше с рудой сам занимается – надо опять же высушить, отобрать, измельчить, обожечь. Так, Любим?

– Так-то оно так… – покряхтел кузнец переяславцев.

– Вот… А как крицу получили, печку надо ломать и строить заново… А угля при этом сколько тратится? Кстати, кто уголь заготавливает?

– То сами жгли, а в последнее время отяки лодками свозят…

– Угу, это мы потом обсудим… Сколько у тебя железа в сыродутной печи получается? Полкило? Тьфу… две гривны? Это крица. А после проковки вообще ничего не остается. Пяток ножей, и только… Почему? Потому что все железо в шлаке остается, э… в соке, по-вашему, который ты сливаешь на землю, потому как оно не успевает восстанавливаться, э… в крицу уходить, а то слово я тебе чуть позже объясню.

А тратишь времени? Два-три дня на это? Молчишь… вот. Трофим Игнатьич, первым делом к тебе обращаюсь, потому что староста все равно твоим указаниям следует. Люди нужны. Каждый своим делом будет заниматься. Много. Больше, чем мы можем себе позволить. Далее скажу… – Николай искоса посмотрел на молчащего десятника. – Есть путь улучшения восстановимости железа, ну… чтобы выход его в крице был больше из такого же количества руды. Надо повысить температуру… то есть сильнее нагреть эту самую руду, а для этого нужно увеличить высоту трубы и дуть сильнее.

– Вот! Незнама ты, самая что ни на есть! Так и кликать будем, – засмеялся Любим. – Всуе руду и уголь тратить будешь! Сам запомни и другим неучам передай – часть железа в свиное уйдет! И ни проковать, ни согнуть его мочи у тебя не будет. Даже беспроторица если одолеет меня, то не буду этаким гиблым делом заниматься. – Довольно улыбаясь, кузнец сел, поглядывая по сторонам.

– Твое свиное железо и есть цель моя, – спокойно продолжал Николай. – Печь, или домница по-другому, будет высотой метров четыре или пять, может, даже побольше… и наддув должна иметь сильный. Сделать это можно с помощью водяного колеса, которое мехами будет управлять.

– Мехами! Как ты кожаными ме… – начал Любим.

– Цыц, кузнец! Как дозволю слово молвить, так и будешь сказывать, а пока – молчок, – вмешался Трофим, недобро посмотрев на разошедшегося спорщика.

– Мехи можно сделать клинчатыми. Три доски одинаковой формы обшиваются кожей со всех боков. Средняя двигаться не будет, а на крайние подвешиваются грузы, которые их опускать будут, – начал рисовать палочкой на земле Николай. – Вверх же их уже колесо будет поднимать с помощью такого кулачкового механизма… Вот этакие зубцы надобно вразнобой врезать на колесо, а в нижних досках отверстия сделать и кожей их прикрыть для доступа воздуха, когда мехи опускаться будут. Ну… сделаю я это, объяснить тяжелее получается. Если же будет для них много работы и снашиваться они будут сильно, то заменим другим механизмом. Потом что-нибудь придумаем…

Теперь опять про печь. Снизу два отверстия сделаем, с одного твое свиное железо сливать будем, – оглянулся Николай на Любима. – А с другого, что повыше, – сок, он же шлак. Временно их глиной замазывать будем и разбивать каждый раз.

– Сли-и-ивать?… – протянул Любим и тут же заткнулся, получив легонько по шее кольчужной рукавицей.

– Именно так. И разбирать ничего не будем, и печь будет постоянно работать. Из такого железа можно сковородки лить, чугунки… Кстати, оно как раз «чугун» и называется. А также другую металлическую утварь производить можно, только формы предварительно надо из глины наделать.

Далее… Печь саму класть надо из огнеупорного кирпича… Это я к тому, что не каждый кирпич подойдет, отбирать будем. Сразу скажу, что повезло нам с глиной. Времени, конечно, не было для нормального обжига кирпича, но вот что получилось. – Николай нагнулся и достал две лежащие в стороне плоские плинфы. – Только для нижней части печи нужно кирпич потолще делать… Либо гранит найти, либо другой такой же твердый камень, который трескаться не будет от жара.

Любим подхватил один кирпичик пальцами, пощелкал по нему, прислушиваясь к звуку, и одобрительно крякнул, не пытаясь более ничего сказать.

– Так вот, возвращаясь к людям, – продолжил Николай, опять усаживаясь. – Для кирпича или той же плинфы они нам позарез нужны. К примеру, для глины… Чтобы ее достать, намять, в формы положить, а потом еще и высушить, человек пять понадобится. Правда, сушить и переворачивать детишки сгодятся. Для сбора руды, для промывки и для сушки еще столько же человек нужно, если не больше. Водяное колесо поставить – бригаду плотников подавай… Правда, она у нас уже есть… пока. Уголь нажечь опять же надо, это еще… ой, как много людишек добавить придется. Печь сложить – так опять же мне помощь нужна. Потом, может, быстрей управляться будем, но по первости не меньше десяти дней на это дело… Еще для мешания глины механизм нужен, чтобы народ от такого нудного дела освободить. Мехи делать, печь обслуживать, кирпич обжигать, да и самих людей обучить еще надо всем этим премудростям. Сами считайте, мастеровых по дереву… работников восемь надо на месяц да еще двоих, кто с глиной дело имел. И на черновых работах человек двадцать или тридцать нужны будут постоянно. Из них треть могут быть бабами и подростками. А сколь времени надо, чтобы все осилить до конца, – даже не скажу. До осени управимся, надеюсь…

– Дозволь слово молвить, Трофим Игнатьич, – взмолился Любим и, дождавшись утвердительного кивка десятника, уставился на Николая: – А что ты с энтим чухуном делать будешь? Свиное – оно свиное и есть. Ни ковать, ни в дело пустить. Форму лить – так клинок добрый не получишь… треснет от первого же удара.

– Твоя правда… Для переделки чугуна в крепкое железо, которое сталью называется, я мыслю еще одну печь поставить, только небольшую, типа твоей. Туда чугун закладывать вперемешку с углем буду и тем же наддувом сталь обратно получать. Плавится-то чугун легче, чем железо.

– Колдун ты али волхв, не ведаю, но про дела сказываешь зело странные… – задумчиво поковырялся в бороде Любим.

– Сколько железа ты обещаешь за день? – наконец раскрыл рот Тимофей.

– Только пробой можно определить… Пудов сто или сто пятьдесят всяко за плавку получим, однако делать чугун можно постоянно, так что все от того зависит, как работать будем, хватит ли угля и руды. Железа же из чугуна выходит чуть меньше, э… усохнет оно после второй домницы, да и труда на это приложить нужно немало. Только вот сразу предупредить хочу, что печь не вечная, кирпичи лопаться от жара будут, фурмы забиваться и плавиться, так что день-два в неде… в седмицу на ремонт всяко понадобится.

– Непонятное ты толковал многое для меня, но смысл речей твоих уразумел я. Всех свободных от работ в поле людинов тебе отдам. Ну как отдам… Вервь ради железа сама к тебе на поклон пойдет. Отберешь себе потом тех, кто порукастее. Баб тоже дам. Этого добра даже лишку, пока страда не началась. До конца серпеня успеть должен показать железо. В ответе будешь за все, а Любим помощником тебе будет. Гончара возьмете, тот глину добре знает, да и формы лепить научит. И плотники ваши на месяц.

– Прерву тебя, Трофим Игнатьич, – вмешался Иван, памятуя, как десятник высказал ему неодобрение по поводу неуважительного к себе отношения. – Ставить все это надобно тут… – Развернув карту, которую принес с собой, егерь начал показывать ориентиры. – Это Ветлуга, это – Дарья… А вот тут, поприщах в двенадцати вверх по течению, холм есть. Там и глину, и руду болотную нашли – всё в одном месте. Речка есть, течение быстрое, перепад высокий, так что в самый раз там колесо поставить. А заодно жилье для работников и дорогу к этому холму. Кстати, рядом с весью еще одну плотину можно установить – для кузни, для помола зерна… но это уже потом.

– Эк… ложку дали, так ты в котел всей харей залезть хочешь… И сруб тебе поставь, и дорогу проложи. – Десятник покачал головой и хлопнул себя по колену: – Эх, была не была, ее торить так и так придется… Но все одно делайте сначала колесо и домницу вашу, как оговорили, а люди навесом пока обойдутся. Однако после первого железа избу для мастеров поставим, не сумлеваются пусть.

– Гляньте-ка, расшибется сейчас, – указал Николай на прыгающего через куст, росший на краю яруги, дружинника. – Как поспешает… И мальцы за ним.

– Этот не разобьется. Воин – не смерд, – констатировал факт десятник, сразу посерьезнев лицом.

– Трофим… беда. – Дружинник, оказавшийся старым знакомцем Петром, начал сразу выкладывать. – Отяк снизу на однодеревке проплыл к другому гурту, крикнул что-то… Догнали и с грехом пополам разобрались, что их нижнее поселение вои обложили часа три назад. На трех больших лодьях приплыли, дань белкой потребовали. То ли булгарцы, то ли еще кто – непонятно. Долго эти вои ждать отяков не стали, селение взяли с налета – девок топчут, на лодью волокут. Положили людишек ужо сколько-то. Часть опять на суда грузится, никак к нам собрались. Другая же часть могла по тропкам лесным раньше выйти в нашу сторону. Отяков так и взяли, обложив сначала с берега, немногие утекли. Не более половины часа пройдет – и у нас они могут быть, да и ветер в нашу сторону задул…

– Так, Петр, одного мальца в поле шли, абы людины за тын прятались, а бабы в леса уходили, без захода в весь. Другого по избам вестником: четверть часа – и духа бабского в поселении чтобы не было. Вместе с дитятями. Сказывай, ежели упрутся, то ворота затворим и останутся они ворогам на растерзание. Брать еду, одежу, топоры, луки охотничьи. Не одну ночь проведут под небом, аще Господь не смилостивится. Скотину людины с пажити пусть в весь гонят. Не успеть бабам ее с собой в лес увести, да и выследят. Ну как, мальцы, смекнули? Бегом, а ты проследишь, Петр, абы уходящим охотников выделили, пусть те схрон в чаще найдут, а по пути следы путают. Потом ворота затворить, смердов одоспешить, чем придется, и с луками на стены. Не высовываться особо. Все… Бегом сполнять.

– Дозволь слово сказать, Трофим Игнатьич? – встрял Иван, оглядываясь на убегающего Петра. – Пусть на место идут, где железо лить намечали. Кузнецов и плотников по дороге возьмут, дело начнут понемногу. Если лес не рубить, то их не слышно будет.

– Ты что, Михалыч, я тут останусь, – взял того за плечо оторопевший от такого предложения Николай. – За что это ты меня отсылать собрался?

– Прав ты, вой иноземный. Пусть идут. Заодно руки мастеровые сохранными будут… и ты с ними? – недобро усмехнулся десятник, не глядя на пытающегося доказать свою полезность кузнеца.

– Шуткуешь, Трофим Игнатьич? – откликнулся егерь без промедления. – При тебе буду неотлучно, если не прогонишь. Мне любая заваруха только кровь в жилах разгоняет.

– Ну, добре, коли так. Слышали, огненных дел мастера? Все, что надобно вам для работы, не забудьте и баб в лесу стерегите. Заодно на работу поставьте, абы скука их не заела. – Не слушая возражений, десятник развернулся и отправился спокойным шагом в весь.

– Полно, Николай, не мельтеши, – успокаивающе взял за руку своего собрата по ремеслу Любим. – Слово сказано… Коли откажешься – так приголубит, что не встанешь опосля. А то и голову снесет. Дело-то не мирное. А мы покамест мальца какого пошлем к Вовке и ребяткам, что у него учение принимают. Ежели к срубу вашему сбор объявить, лепно будет?

– Тимку тоже предупредить надобно, – кивнул Николай, соглашаясь со свершившимся.

– Тимофей твой в лесах с Антипом – там как раз сейчас без опаски ходить можно, – попытался приободрить земляка Иван.

– Верно сказывает, – согласился Любим. – Ибо ворог в чаще нашей плутать будет яко слепой кутенок.

– Ну ладно, мужики, – нетерпеливо переступил с ноги на ногу егерь, торопясь догнать десятника. – Прощевайте, удачи нам всем. Да… Вячеславу про то, что Вовку с собой берете, я передам.

* * *

Через час весь была отрезана. Два огромных досчаника, иногда называемых заморскими лодьями, ткнулись в берег выше по течению чуть в стороне от холма, на который взбиралась весь. Не дожидаясь, пока с судов сбросят мостки, в прибрежный песок стали прыгать воины в халатах и коротких кольчугах поверх них, растекающиеся пестрой волной по пажити. Головы их венчали скругленные шлемы, на которых болтались спадающие ниже уровня лопаток пушистые хвосты. Через несколько минут с другой стороны холма донесся условный свист о том, что и там появились чужеземные вои. Дозоры втянулись в весь.

– Буртасы… – Десятник сплюнул с помоста, тянущегося вдоль тына, на землю. – Лисье племя, каждый второй с ее хвостом на шеломе. Услыхали про нас и слетелись, шакалье. С большей части черемисов булгарцы дань берут, точнее, князьки местные со своих собирают и куда нужно везут, вот и не трогают их. Буртасы же сами данники Булгара, черемисов разорять им невместно, а про нас закон не писан. Да и с Суры ход недолгий. Тьфу, – еще раз сплюнул он, объяснив сложившуюся ситуацию стоящему рядом по долгу службы Петру и тихой сапой пристроившемуся Ивану. Глянул на опускающееся за лес солнце и добавил: – Попали, как кур в ощип. Обложили, не продохнешь… Свара, ходь сюда! Посчитал воев?

– Десятков шесть будет… Все одоспешенные.

– Так. У нас всех будет пять десятков, да в лес один ушел. Из них семь воев да полтора десятка бывших пешцев с никудышными мечами, а остальные смерды с охотничьими луками, плевком перешибешь… И луки, и охотничков этих. Срезни доспех не возьмут, так что дели впятеро. Три десятка против шести. Аще пойдут те в одном месте, несдобровать нам. Прижмут стрелами, шесты наложат… вон, готовят уже. И пройдут в весь как по помосту. А там и вырежут нас всех как щенков.

– Ну и мы, глядишь, положим половину, – вскинул ружье егерь.

– Десяток или полтора положим. Аще ты еще кого из них живота лишишь, то доброе дело будет, токмо кроме воронья нас дальше не ждет ничего.

– Если все так худо, то хорошее скажи, нечего настрой перед битвой поганить, – скривился Иван.

– Будет тебе и доброе. Маска токмо на предводителе буртасском да еще на паре-тройке воев. Более ни у кого нет, так что в лицо стрелы метать можно… коли они стоймя встанут да руки в стороны выставят, щиты отбросив. Кольчужки короткие, ноги, кроме халата, ничто не прикрывает. Ежели срезнями ниже колена бить, так многие охромеют и не добегут до тына, а при удаче и жилу кровяную перебить можно… Все на этом. Вои эти и степному бою обучены, и в лесу не пропадут, живут они ныне за землями мордовскими, битые, резаные. За хазар ранее ратились, теперь булгарцев от других степняков да рязанцев прикрывают. У каждого лук, сабля али меч, ножи боевые… а то и сулица, копье. Еще худо, что многие из них басурмане, нас за неверных считают. Под нож пустят, не думая долго, хотя… это больше к булгарцам относится, среди этих вроде всякий народ живет без притеснений… – Скривившись, десятник продолжил: – Да и наши князья в усобицах кровушку всуе льют. А так… люди как люди, новгородцы тоже разбоем промышляют. И эти не злее и не добрее других, оратаи и охотники, торговлишку ведут… И девки у них зело статные, ядреные да норовистые. Кровь с молоком… Эх-х…

Вот баб наших, девок и мальцов они на продажу и пустят. Более у нас взять нечего. Скот не нужен им ценой живота своего. Свой есть, да и места нет на лодьях. Полон с отяков да меха с них же на то судно, что внизу, пихают… Остальные налегке сюда пришли. Хотя… Насады наши схованные могли и найти около заводи, хоть те и не на плаву ныне… Доволен ли?

– Знание – сила.

– И то верно.

– А еще говорят у нас, что «мертвые сраму не имут», – поглядел на Трофима Иван.

– И нам про то Святослав завещал. Почитаете его?

– Да, наш он.

– Добре.

Несколько минут прошло в молчании. Затем из-за ветлужского холма показались два буртаса, подталкивающие в спину смерда и отрока, бредущих со связанными руками. Потратив некоторое время на то, чтобы их разглядеть, десятник пристукнул окольчуженной рукой по бревну тына:

– Вот и смертушка наша пожаловала… Мнится мне, что доставили они старосту отяковского Пычея с его сыном старшим. Верно, на лодке приплыли, которой руду нам свозят… Выведет он их на наших баб и детишек. Живот сына его в руках буртасов, и то для них порука в его верности. Выведет… Чужаки мы отякам пока.

– Это отчего же выведет, Трофим? – откликнулся Петр. – Охотники не скопом людишек повели, а как положено, по нескольку человек окольными путями. Сами не знают, где в лесу ночевать будут.

– Первый охотник он, – отвечая на недоуменные взгляды вокруг, пояснил Трофим. – Все схроны и тропиночки ведает окрест. По сломанной ветке сказать может, кто прошел, да много ли часов назад. Коли наши бабы соберутся в одном месте, так аккурат туда и выведет… О, уже скачет, глянь, от их сотника шакаленок. Вот порода степная, хоть пару коней, а на лодье разместили.

Подъехавший к тыну стройный всадник с четким профилем породистого лица что-то прокричал, но, не получив ответа, подъехал ближе и стал громко повторять заученную речь, коверкая слова чужого для него языка.

– Славный сотник Ибраим сказывал ворота открыть, час дает. А то всех резать будет. След ваших женщин мы найти. Завтра воины пойдут и возьмут их. Здайся сам, жить будешь. – Всадник развернулся, закинув круглый щит на спину, и, легко гарцуя, отъехал от веси.

– Может, снять надобно было, Трофим Игнатьич? – Свара подошел по мосткам к десятнику.

– Погодь, Свара, не суетись. Они нам ночь дали.

– Про час говорено было.

– То присказка. Воев ночью они в лес не пошлют: и светлым днем вдоль Дарьи не продерешься. А на приступ идти им покамест резона нет. По всему видно, что за добычей пришли, не воев терять. Совет будем держать с дружинными. Петр, идем поведаем друг дружке, что делать будем поутру… Свара, за старшого на стене.

– Дозволь, Трофим Игнатьич, слово еще разок молвить? – нарисовался перед десятником Иван.

– Давай, вой, нам торопиться некуда, чего дельного присоветуешь?

– Отпусти ты меня пошалить среди тех… буртасов. Обучен этому. Не получится, так предупрежу баб, чтобы в леса дальше уходили.

– Пощипать буртасов, сказываешь, есть желание… Что, Петр?

– Пусть идет, не помощник он нам. Не сгинет, так весть охотникам подаст – все польза будет.

– И то мысль. Собирайся, вой, после полунощи выйдешь. Но перед уходом покажись, могу и передумать. Аще сами замыслим пойти, то не пущу.

Иван коротко кивнул и отошел к Вячеславу, отиравшемуся на противоположной стене тына.

– Ну что, Слав, ухожу в ночь, если повезет и отпустят, – поднял егерь блеснувшие азартом глаза на земляка. – Давай поручкаемся в крайний раз. Стрела, как пуля, шальная случается.

– Не плачь, родная, все там будем, – хмыкнул Вячеслав и, взяв Ивана за плечи, коротко прижался и хлопнул по спине рукой: – И ты не поминай лихом, если что…

Поделив патроны с напарником по-честному, то есть каждому поровну дроби и картечи, бывший капитан уединился на несколько минут в домике Любима. Там наскреб сажи с глинобитной печи и навел марафет на лицо и руки. Без зеркала это получалось плохо, но выручили въевшиеся по молодости движения пальцев по нарушению симметрии лица. Скинув мешающий поддоспешник, одолженный у кого-то из дружинных на случай «авось спасет», Иван поплясал на предмет издаваемого шума и отправился к Сваре за сведениями об окружающей местности. Вопросов было много, однако главный состоял в возможности выбраться из веси, не привлекая внимания буртасов. Не через ворота же выходить!

Получив порцию ворчания и причитающихся ехидных шуточек на темы «а чего ты такой грязный?», «есть ли у тебя желание еще изваляться?» и «лужа в углу тына уже час без свиней простаивает», Иван услышал заверения, что все пройдет в лучшем виде и его доставят за изгородь с любой стороны. А вот дальше… вниз по холму есть пара глубоких оврагов, но их точно возьмут на заметку.

– Не пройдешь ты, вой, – подвел итог Свара. – Обложили знатно, не просочишься. Да и было бы что обкладывать… Со стороны леса вся весь шириной в две сотни шагов всего, а до деревьев по пажити, не соврать бы, два раза по столько. Не ведаешь, на что идешь …

– Зато на небе тучки, дождь вот-вот начнется, авось повезет…

– Пусть Перун тебе удачу пошлет, – еле слышно прошептал Свара. – А нет, так все одно встретим вскоре друг дружку…

– И вам тут не скучать.

Кивнув, Иван отправился под покрывалом сгущающихся сумерек в сторону совещающихся дружинных людей. Трофим, Петр и остальная компания собрались под недавно воздвигнутым навесом, покрытым свежей дранкой и стоявшим рядом с дружинной избой для таких вот летних посиделок. При сооружении сего строения никто не мог предугадать, что здесь будут решаться судьбы селения таким большим количеством людей, и места подошедшему уже не хватило. Упомянутая компания, кроме названных лиц, состояла из старосты Никифора, седого старика с живым лицом, занимающего центральное место, и двух дружинников. Все они расселись на двух лавках за грубо сколоченным узким столом из расщепленного пополам и обтесанного ствола осины. Постояв минут десять, Иван уяснил, что обсуждение зашло в тупик. Все схемы противодействия, сочиненные, когда весь еще только закладывалась, пошли под откос. Никто не рассчитывал, что подойдет столь внушительная немилосердная сила, стремительным броском отсекшая селение от леса, а ведь подошли еще не все: одна лодья осталась добирать полон и рухлядь у отяков. Когда шел выбор места заселения верви, то надеялись, что на Ветлуге смогут отбиться от небольшого числа новгородских ушкуйников, что черемисскому князю в случае недопонимания преподнесут очередные богатые подарки, что согласятся заплатить мехами и серебром булгарцам, если те, не дай бог, придут проверить, что же творится у них под боком. Также думали, что смогут договориться с суздальцами, иногда заплывавшими в эти воды поторговать или собрать ту же дань с местных племен, – все-таки почти свои люди. Но фактически – от чего убегали, к тому и пришли.

«Да, некуда крестьянину податься… Или христианину? – подумал Иван. – Один черт…»

Речь в удивительно спокойной обстановке за столом шла о том, как лучше погибнуть – быстро или с честью. Быстро – это прорываться ночью в лес, пытаясь предупредить и увести жителей веси подальше в глухую тайгу, отрубая концы погони, которая без всяких сомнений повиснет у них за спиной. Наверняка прорыв встретит подготовленная засада и положит большую часть переяславцев. Недаром единственной информацией, переданной конным буртасом, была та, что на рассвете те выйдут по следу ушедших. С честью… это почти то же самое. Выйти из веси и броситься в самоубийственную ночную атаку, когда превосходство в мастерстве и доспехе слегка компенсируется темнотой и жаждой мести. Тогда есть возможность нанести противнику такой урон, что он не будет помышлять о преследовании баб и детей. Но в случае неудачи оставив при этом их на полное растерзание. Вариант остаться за укрепленным тыном и надеяться, что мимо не проведут полоненных жен, детей и соседей, не рассматривался как почти невероятный. Разговор между собравшимися шел в свободном формате, без всякой субординации. Десятник вообще сидел наполовину отвернувшись и поигрывая ножом, то и дело втыкая его в лавку рядом с собой, видимо уже что-то для себя решив. Как понял Иван, его собственную попытку пройти дозоры не рассматривали за своей ничтожностью. Видя, что дело идет к концу, егерь решил вмешаться:

– Нет ли желания у почтенных воев и членов общины выслушать совет?

– Сказывай свою мысль, – поднял на него глаза старик.

– А если не нападать на стоянку буртасов, а обратить внимание на лодьи?

– Говори, что на уме, вой, – подвинулся десятник к столу. – Сам мыслил лодьи пожечь, но то делу зело не поможет, так как третья есть ниже по течению.

– Сколько воев у буртасов со стороны холма весь стережет? – оперся кулаками на стол Иван.

– Два-три. На случай, ежели вплавь кто решит уйти. Остальные перегородили саженей сто пятьдесят от Дарьи до берега, что вниз по течению от веси. Гляди, вой…

– Отчего ты его, Трофим, все вой да вой величаешь?.. – задал вопрос старик. – Ужель имени у него нет?

– Имя есть, помню про то, Радимир, – ответил тот. – Токмо к веже пусть приучится сперва. Ужо начал понемногу. Забыть не могу, что десятником он меня кликал, будто шавку, да вел себя гордо, будто право такое имеет. А делами такого права еще не заслужил, слова одни пока. Даже князь меня по имени величал…

– Гордыня тебя обуяла, смотрю… Ну да ладно, дело-то не самое худое, – кивнул Радимир. – Продолжай… десятник.

– Гхм… Уйти нам через шеломань на Ветлугу не позволят: сигнал те двое дадут, лодьи отойдут от берега, стрелами побьют… Аще и пронырнет кто, то без кольчуги что он… Гх-хм… – задумался слегка оконфуженный десятник.

– Вот и я об этом, Трофим Игнатьич, – отвалился от стола Иван. – Весть подать я на себя возьму, кольчуга для этого не надобна. Нет ее у меня, да и неудобно мне в ней, не говоря уже о том, что звоном выдать может. Лаз есть с той стороны?

– Есть, как не быть.

– Тогда на мне доставить известие в лесной лагерь. Поднырну вниз по течению, это мне не впервой, не заметит никто. А дальше дорогу я найду как-нибудь, даже впотьмах – водили меня по тем местам. Теперь о нападении на лодьи. Если я тишком не пройду через тех двоих, то сразу с обрыва в воду уйду… Глубоко там?

– Два-три роста твоих будет. Потому и весь ниже по холму ставили, что течение там быстрое и склон подмывает, – заметил Радимир. – Глубина ничто для тебя? Мы-то люди степные… от Днепра далече было.

– Ничто. Так вот, если я смогу снять буртасский дозор, то вернусь к лазу, скажу об этом. Сам уйду сразу, а вам воля лодьи взять или пожечь. Если возьмете хоть одну, то торговаться с ними можно. Хотя… – почесал густую щетину Иван. – Нет, на пустую торговаться не будут, особенно если насады нашли. А вот урон с вершины холма стрелами причинить сможете тем же суденышкам. Только уголья в горшке пронести тихим образом надо…

– Пронесем, не об этом мысли, – прервал его десятник. – И как урон ворогу доставить – не твоя забота. Не в обиду сказал, зла не держи на меня, просто тебе о другом думать надобно… яко ты дозор снимать будешь. А ужо ослобонишь от сея прети нас, то мы и выступим. Ибо не решались мы выйти грудь на грудь с таким войском: побили бы нас, и веси конец. А ежели скрытно, то с края шеломани али, как ты ее прозываешь… холма достанем мы дружинными луками навесом до лагеря и лодьи огнем осыплем. Хоть там поболее ста саженей будет, но нам с пригорка стрелы бросать… Мал щипок, да дорог. А попрут бестолково вороги на вершину мимо веси – то оттуда уже охотнички их стрелами закидают.

– Фланговый огонь, угу… А насчет того, как дозор мне снимать, не беспокойтесь. Не ведаю, смогу ли, но в темноте моему ножу все преимущества. Таким вещам меня обучали, а потом еще и школа хорошая была.

– Иной раз слова и мысли ты непонятные для меня высказываешь, – проговорил после нескольких секунд установившейся тишины Радимир. – Да не в сей час мы с тобой говорить о том будем. Не зачинал я ранее этого разговора, подожду немного еще. Когда идешь?

– Сейчас и пойду. Не ожидают они сразу такой наглости, да и стемнело уже почти.

– Поспрошай Свару о дозоре. Он вой глазастый – в сумерках мог углядеть, куда они расползлись, – заметил вслед уходящему егерю десятник.

* * *

Тучи прикрыли землю от взоров ночного небесного светила и далеких стылых звезд. Тучи, не позволяющие разглядеть подрагивающие на земле тени на фоне темного вечернего неба. Тучи, скрывающие затаившегося гостя от ненужных ему любопытствующих взоров.

«Эх, еще бы не дать чутким ушам засечь хруст мелких веток, попадающих под толстые подошвы».

Но вот и ветер поднялся, порывисто шевеля стебли уже подросшей травы. Стоит ему затихнуть, и сверчок на соседнем цветке начинает шевелиться и разминать передние крылышки, для того чтобы завести свой звонкий металлический стрекот.

«Или ты кузнечик? А, обормот?»

В кустах кто-то завозился, пофыркивая, и спугнул небольшую невзрачную птичку, перелетевшую на соседнюю ветку.

«Пой же, серая, пой, как мне не хватает твоих отвлекающих соловьиных трелей. Уа… зараза кусачая, да когда же ты заползла-то в это место! Так, ногу немного расслабить, отпустить напряжение, сжимавшее до последнего момента тело. Передвинуть немного руку. Уже близко, можно прикоснуться к массивному стволу березы, чтобы чуть приподняться над землей. Вот о тебя как раз можно и опереться, не выдав себя скрипом коры о шершавые подушечки ладоней. Тын остался позади уже давно… время медленно течет, убаюкивая лес и его обитателей. И ты спи, немолодой уже, вон как бородка клюет на грудь в такт переливающемуся стрекоту из травы. Да что же ты встрепенулся, родимый, это же соловушка наш завел свою песню. Эх… кабы посидеть с ладной девкой сейчас под кустом, положив ладонь на тонкую талию, что-то промурлыкав ей на ушко под выбившуюся прядь, потом… э-э-эх, потом, потом, да меня что-то понесло, а уже осталось совсем ничего… Лишь бы сучок не попался. Шаг, второй… треск… Нет, поздно, родимый, поздно, все, не трепыхайся, тихо… тихо… ты уже мертвый, только еще не знаешь об этом… Как же жалко мне тебя, да что уж тут поделать, я тебя сюда не звал… А, черт, что же ты после еды из своей куцей бороденки крошки-то не вытряхнул? Теперь вытирать не только нож, но и другую руку. Так, теперь второй… должен сидеть метрах в сорока… А зайду-ка я на него сверху холма, там вроде тропочка была, по уверениям местных, на ней сучочки полегче разглядеть будет… Э-э-э… ужик… или кто ты? Не разглядишь, ну-ка ползи отсюда. Еще цапнешь… Вот и второй дозорный… Да их тут двое, етыть… Так, стоп, не оглядывайся, тут никого нет. Не оглядывайся! Ну ладно… иди проверь… А я пока еще одного утихомирю… Оболтус… Зачем доспех снял? Поддоспешник проветриваешь?»

Нож блеснул под светом яркой звезды, все-таки заглянувшей за покрывало туч, и воткнулся в тощую шею сидящего сторожа, повернувшегося глянуть на отошедшего соседа. Спустя мгновение на подбородок подозрительного напарника легла жесткая ладонь, сзади прижалось горячее тело, что-то удержало дернувшиеся вверх руки, и глухой треск перекрыл рванувшийся было из самого нутра крик.

«Э-э-эх, какие молодые вы, едрен батон, как говорит Степаныч. Кто же догадался вас сюда поставить? А ведь могли бы жить да жить. Ладно, расчувствовался… Эти шакалята завтра бы насиловали пойманных э… весянок, так? Правда, в третью очередь, но зато под подзуживание старших наставников… Все, шеломы со всех собрать, а то не поверят ведь, чертяки… и вниз, почти не скрываясь. Если кто-то есть еще в засаде не самый хитрый, то клюнет и сигнал подаст. Лучше сейчас проколоться, чем позже, когда отряд уже выйдет из веси… Ладно, чего я опять менжуюсь – уверен же, что никого нет… Вот и забор. Хлопцы, тук-тук-тук…»

– Тихо, тихо, свои… убери клинок от горла. Вот вам шеломы, меняю на свой сидор. Вещмешок, говорю, отдайте. Ну бывайте, я пошел…

Глава 10

Лесная засада

Ночной лес около поселения переяславцев встречал любого вошедшего в него этой ночью влажными объятьями колючих еловых веток и прелым запахом прошлогодней хвои. Небесам не понравился вечерний напор темных грозовых туч, они разъярились и вспороли их оболочку вспышкой голубой ветвистой молнии, сопровожденной глухим утробным громовым рычанием. Ринувшиеся вниз потоки воды быстро опустошили небесные хляби, и дальше только моросящий дождик, более похожий на густой туман с плавающими в нем каплями воды, беспокоил лесную жизнь в древесной чаще. Поеживаясь от ночной прохлады, в мокрой, отжатой на бегу одежде, Иван осторожно пробирался к строящемуся на лесной речке дому, стараясь не потерять ориентиров в глубине леса. Вот пройдены огороды, вот осталось позади поле с первыми неровными всходами, вот новая пажить скрылась за спиной в густом сумраке. Нет, к старому пастбищу, где расположились лагерем пришлые воины, даже соваться не следует. Бр-р-р… холодно, хорошо, хоть обувь осталась сухой благодаря маленьким радостям цивилизации в виде полиэтиленовых пакетов.

Перед тем как войти в воду, Иван тщательно упаковал в них ботинки и патроны с чистой тряпицей. Потом он сложил одежду и получившиеся свертки в вещмешок и, медленно спустившись с крутого обрыва, бесшумно вошел в воду, стараясь раньше времени не потревожить охранение буртасов. Если бы глинистое дно оказалось не таким скользким или просто хватило бы пакетов на остальные вещи… Ну да ладно, зато не заснет по дороге – стучащие друг о дружку зубы не позволят. Главное при этом – не заболеть, что вполне вероятно, потому что пересекать редкие просветы между лесными массивами пришлось ползком по холодной земле, щедро пачкая майку со штанами пятнами густо пахнущей июньским разнотравьем влажной зелени пополам с глиной. Зато при выходе к месту назначения смытая наполовину с лица сажа вкупе с вышеперечисленными разводами придавала бывшему десантнику особый колорит. Глядишь, при взгляде на него подавится какой-нибудь вражина своим языком от восторга. По крайней мере, так Иван рассуждал, оглядывая прилегающую территорию.

– Так, сруб вместе с огородиком поставлен саженях (вот, уже привязалось… надо же) в двухсот пятидесяти от пажити, и есть надежда, что за короткий вечер пришлые (а сам как будто местный, ха!) не успели исследовать эту часть леса. А если успели, то не остались…

Однако, подойдя к дому с дальней от речки стороны, капитан в отставке неожиданно ощутил, как его внутренний голос заартачился, собираясь из этой отставки выйти. Не пойду дальше, и все. Видимо, уже успел припомнить отголоски былых навыков, подобно тому, как любитель побренчать в молодости на гитаре успевает за короткий срок восстановить послушность своих пальцев, бережно сняв со стены пыльный инструмент. Сначала, правда, приходится минут десять перебирать и подтягивать струны на уже немного рассохшемся и пооблупившемся грифе, но потом руки обретают память и начинают выдавать нечто похожее на мелодию.

«И че это ты не пойдешь?» – спросил капитан у своего «второго я».

– А ниче… вот буду тут сидеть до посинения…

«Это ты могешь… Ну ладно, тогда полежим, вот только осторожно заползу сюда… под ракитовый кусток. Надеюсь, что никто ничем сюда швыряться не будет… Авхг… какой к черту ракитовый, это же шиповник натуральный! Выполю завтра к чертовой матери…»

Устроившись удобнее и дождавшись момента, когда внутренний голос успокоенно замолчал, Иван замер и попытался что-то уловить со стороны новых строений. От куста почти ничего не было видно, лишь срубы избы и баньки на противоположной стороне поляны выделялись размытыми пятнами, тем не менее он не оставлял своего немудреного занятия. И в один прекрасный момент ему даже показалось, что оттуда донесся еле слышный шепот, однако забредший в эту же минуту на поляну ветер пронесся над верхушками деревьев, и шорох хлопающих на ветру молодых березовых листьев заглушил все звуки в округе. Однако дело он свое сделал – разорвал пелену облаков, и хлынувший оттуда слабый лунный свет выхватил смутные шевеления теней около подклети.

Иван хмыкнул и тихонько пополз из-под куста. Поправив на спине ружье, бережно протертое после вынужденного купания, но постоянно цепляющееся за все низко висящие ветки и словно высказывающее этим свое неодобрение небрежному к себе отношению, он по опушке крадучись подобрался к избе. Затем прислонился к ее стене и, задержав дыхание, почти минуту прислушивался к доносящимся звукам. Глупо было бы, выбравшись из окруженной веси, самому прийти в логово противника или напороться на шальную стрелу от своих.

– Привет геологам и прочей братии, – наконец выглянул он из-за угла. – Хотел еще издалека пропеть «пусть бегут неуклюже…», но внезапно понял, что кое-кто меня может не понять…

– Тьфу, прости Господи, напужал-то как… Аж дыхание захолонуло, – уселся обратно вскочивший было Антип. – Откель ты взялся, Иван?

– Откуда? Оттуда, из веси…

– Иван Михалыч, – начал Тимка, отодвигая руку от самострела. – А как…

– Дядя Ваня, и достаточно. Мы, Тимка, теперь все, наверное, даже больше чем просто родня… А для остальных Иваном буду: называться по отчеству здесь как-то не принято.

– Дядя Вань, а выбрался ты как? Мы к самой пажити почти подобрались, там дозоры кругом басурманские стоят, мышь не проскочит…

– Расскажу сейчас… Антип, а зачем так было рисковать? – повернулся Иван к охотнику.

– Дык… вот привязалась от вас присказка. Надобно было проследить за ворогом. Как без этого обойтись? А от отрока сего… от него просто так не отвяжешься, – смутился охотник, кивнув на Тимку. – Цыкнешь на него, скажешь, что не заяти его более с собой, а он все одно сзади ползет. Однако нечем мне ему попенять – тише меня скрадывается. Добрый охотник растет, а белку ту же тупой стрелой али птицу – так просто влет бьет.

– Это мне батя самострел немного улучшил. – Было заметно даже в темноте, как Тимка расплылся от похвалы. – Предохранитель поставил, тетиву перетянул. Дядя Слава обещал еще жилы на запасную дать, а дядька Любим болтов мне наделал. Мое это, нравится мне в лесу… Так как же ты выбрался из веси, дядь Вань?

– Хм… Ну раз ты тут ползал под самым носом у ворога, то, пожалуй, знать тебе об этом нужно… Чтобы осторожность имел и понимал, чем все кончиться может, – начал Иван. – По трупам, Тимофей, по трупам я оттуда выбрался… а дальше сплавился по речке. Даже подныривать не пришлось особо, разве что случайно это вышло… А потом выбрался, отряхнулся – и вот он я. А вот зачем я такой путь проделал? Прознали буртасы… Что? Да, это именно они, Трофим опознал их по хвостам. Прознали они как-то, что баб мы в лес увели. То ли кто-то раньше подошел к веси, то ли следы при уходе явные оставили, но они твердо уверены, что внутри изгороди только вои и смерды…

– Нет среди нас смердов – людины мы, свободные общинники… – парировал Антип, неожиданно начиная горячиться. – Аще кто называет нас так, так то по гордыне своей. А смерды – это людишки сильно зависимые, имущества своего иной раз не имеющие, али полоняне, на земли осаженные. Их и продать, и переселить владетелю вольно. И проживают такие людишки в селах, оброк платят князю али боярину. А наша вервь в нескольких весях обиталась и токмо воинской повинностью князю должна была…

– Все, все… понял, Антип, прости ради Бога, – выставил вперед ладони Иван. – Я не в обиду сказал, просто так понял ваши слова и порядки… Так что ты думаешь по поводу людишек, которых мы около… как же обозвать-то… около железного болота собираем?

– Зело ты рек про место. А про баб… Мигом туда ночью обрачусь, расшугаю по лесам, кого найду. Хе, хе… Ты вельми тихо скрадываешься, да вон морду свою всю расцарапал… А мне это не грозит, и ночь не помеха.

– Тут вот еще какое дело… Старосту они отяковского, что с низовьев, прихватили. Трофим баял, все дорожки он тут знает, и спастись от него никак нельзя…

– От Пычея? Стрелой в него бросить и угомонить навеки, раз он пошел против нас…

– Ну да, это можно попробовать, – задумчиво протянул Иван, но тут же скептически выгнул бровь. – А если его в доспех оденут?

– Ну… трудненько будет, но попытаться можно…

– Тут, Антип, дело такое… Никак этих воев выпускать из лесу нельзя. Каждый из них на счету, а если они весь соберутся брать… Вернутся обозленные, и что тогда? Пожгут все, но это бы ладно… побьют сгоряча весь народец, а скотину заберут. Бабам тогда останется только в одиночку с голодухи помереть…

– Так-то оно так. Да як же осилить эту прорву?

– Как? Тогда слушай сюда… – Иван устроился удобнее. – И ты тоже, Тимка, тебя это коснется в первую очередь. Не струсишь? Ну да… хватит улыбаться, я же вижу… Ну, не вижу, так чувствую – тебе бы только дать в войнушку поиграть. Ты, Антип, пойдешь к болоту и соберешь тех охотников, кто уже пришел на место. Плотникам скажешь срубить несколько бревен ближе к месту, которое мы с тобой наметим. Ночью поберегутся пусть рубить, чтобы не зашибло ненароком, но бояться шума не надо – все равно буртасы сюда уже собрались выступать…

По мере обсуждения скептическое лицо Антипа понемногу разглаживалось, потом он начал энергично кивать, а в конце даже стал объяснять про место на лесной речке, где тропка близко подходит к обрывистому берегу. Наконец охотник подхватил котомку и быстрым скользящим шагом покинул спутников, а Иван вместе с Тимкой неторопливо собрались, захватили приготовленный Антипом смоляной факел и осторожно побрели вслед за ним по чуть заметной тропинке, ведущей вдоль лесной речки.

* * *

Десятник Алтыш нервно передернул плечами. Его мучили недобрые предчувствия, связанные с осажденной весью, а также злость и вынужденный ночной недосып, так что на этом фоне мелкие неудобства пешего перехода ничего не значили. Отряд, который он вел лесной чащей, временами утыкался в непреодолимые заросли хвойных деревьев и завалы из полусгнивших древесных исполинов. Однако идущий впереди отяцкий староста, которого угрозами заставили искать дорогу до лесного схрона местных людишек, неизменно показывал то на следы от лаптей небольшого размера на свежей земле, то на примятые стебли травы. И вел его воинов дальше вверх по течению небольшой речушки с берегами, поросшими пятнами густой осоки. Только раз он изумленно вздрогнул, заметив надломанную ветку, и долго стоял, прислушиваясь и недоверчиво оглядываясь вокруг. Но потом опять махнул рукой вперед, продолжив двигаться в том же направлении.

«Ох, а все с этой ночи не заладилось, будь она неладна, – продолжил безмолвный разговор сам с собой десятник, отправляясь вслед за проводником. – Казалось бы, после разгрома отяцкого поселения все должно сложиться удачно. Емяшко, племяш, сделал все возможное для этого. Прибежал к поселению раньше на целый час. А что? Молод еще, ноги быстрые, да и без доспеха был. Высмотрел, как бабы в лес уходят, даже чуток проследил, куда они направились, а потом доложил об этом напрямую сотнику. Молодец, отличился. Ибраим его отечески по плечу похлопал, разрешил на следующий день с нами в лесной схрон идти выбирать себе долю в добыче. А племяш-то как рад был! Оказывается, он уже присмотрел себе девицу, которая уходила в лес с маленьким ребенком на руках – русая, румяная, коса ниже пояса… А уж ее фигуру он так описывал вечером у костра, что слюна не только у молодежи пошла через губу. А потом по секрету своему дядьке поведал, что не прочь взять ее не наложницей, а женой. И даже ребенка усыновить, если та противиться будет без него идти. С одной стороны, парень еще юнец – кровь взыграла, вот и решился ожениться. А с другой… что еще нужно воину для счастья? Чтобы верная да красивая жена дома ждала с добычей из славного похода… Хотя красавицы и в родном селении не хуже, чем местные бабы. Черноволосые, статные, дородные. Чего он на русинку запал? Или это не русинка? А! Шайтан их тут разберет! Главное, что ее можно просто так в дом к себе взять, никакого тебе выкупа, как новые законы велят…»

Да и сам он прорву лет прожил с полоненной словенкой, пока та не преставилась в прошлом году, – почему бы и племяннику так же не пожить? А то свои девки покочевряжатся еще, прежде чем замуж решатся пойти. В этом деле и мужчины в роду им не указ по обычаям старым… Все выбирают себе мужа помоложе, да чтоб статью вышел, побогаче, да чтобы воин был первый… А не думают, глупые, что обычно бывает только одно из этих достоинств – богатый или молодой, выживший или первый.

А племяш его так и вовсе не в завидных женихах ходил. Сначала был в помощниках у кузнеца, но не срослось что-то, перешел в ученики к мастеру, который занимался строительством… А тот возьми и осерчай на него за что-то. Пришлось Алтышу его к себе пристроить, предварительно обучив, как саблю в руке держать. Мать Емяшко была его сестрой, помершей родами, а отец… отец был его побратимом. Только вот пропал его названый брат по-глупому, попав под купеческую саблю, когда они караван речной решили пощипать. Купцов вскорости всех положили, но разве этим сыну отца вернешь? А славная тогда добыча досталась… Купец шелк вез не старой дорогой через Буртас, а водным путем по Кара-Идель[10]. Видимо, решил монет в мошне побольше оставить, а заодно и путь сократить. Да вот вышло, что жизни оставшейся себя лишил, старости в окружении молодой жены, любимых детей, светлого, большого дома, тучных стад… «Тьфу, – сплюнул Алтыш, попав себе на кончик сапога. – Да что это я размечтался о несбыточном? Никак бабы близко, вот их запахом дурные мысли и навеваются…»

Так вот, насчет дурости… Сотник почему-то решил не брать нахрапом весь. Хотя да… Живут-то здесь небогато. У них на родине почти каждый в сапогах ходит, богатство у человека определяется – есть у тебя конь или нет. А тут лапти да онучи. Тьфу, голь перекатная, только воев положишь…

«Мудро сотник решил. И Емяшко на жеребце правильно послал сказать местным воям, что поутру мы выйдем полон искать. Только вот не клюнули русины на это – зря воины прождали в засаде на опушке леса. Хотя этим-то повезло… А вот те, кто сидели у костров, изображая всю полную сотню, получили град стрел на свою голову. Троих сразу наповал, а уж пораненных сколько… Как уж смогли заснуть Иштан и братья Енговат и Разгоз, что их прирезали спящими? Этого они уже никому не скажут… А Енговату вообще шею свернули как младенцу. Эх… а нужно-то было всего-навсего высмотреть, если русины за тын с той стороны полезут, и сигнал остальным дать. А уж если много их через изгородь перекинется, то скинул кольчужку да сиганул в реку – жизнь-то дороже… А с лодьи потом подберут: в лагере постоянно два десятка в готовности, отплытия ждут. Только вот от недалекого ума эти десятки вверх на холм бросились, когда оттуда стрелы падать начали, да еще и остальных с собой потащили. Потом один из десятников оправдывался боязнью, что стрелами лодьи пожечь могли. Было дело, пяток упало… Так ведь дождь был, разве же займется огонь по мокрой древесине? Мигом потушили… А вот те, кто на холм бросился, еще и сбоку удар получили. Стрелы те, правда, были не каленые, а обычные охотничьи срезни, так им и этого хватило. Четверым ноги порезало, как раз чуть ниже халата попали, а одному прямо в лицо… Даже мне вспоминать тошно то месиво у него под шлемом, которое в итоге получилось».

Как сотник ярился, как ярился… Хотел сразу на весь всех послать – это ночью-то! Еле отговорили. Потом кричал на всю округу, что всех неверных на кусочки порежет, само поселение сожжет, а землю потом сровняет и солью засыплет! Еще бы серебром грозился завалить, так же дорого вышло бы.

«А-а! Вот что значит якшаться с булгарцами – наша старая вера теперь совсем не признается, никто и не помнит, как эти самые булгары объявили нам священную войну за набеги и силу нашу. Да, было времечко… А ныне? Тьфу! Взять тот же нелепый обстрел с холма! Мельчают людишки, мельчают… А в итоге за ночь семеро убитых и десяток пораненных, из них трое, верно, так и останутся хромыми на всю жизнь. Такие потери… С утра в сотне начали шушукаться, что удача отвернулась от Ибраима, как только он на русинов напал. Пора, мол, другого предводителя искать. Ха! Как же, найдешь… Ибраим в Буртасе к таким людям заходит… Ой, не надо вспоминать, от такого сотника просто так не уйдешь – везде найдет.

Да уж… А в результате этого обстрела в лес Ибраим отправил не три десятка, а всего лишь два. Иначе никак не удержать было местный люд в том селении – мигом бы все разбежались. Но ничего, поймать бы в полон хоть часть сбежавших баб, а за остальными всегда можно вернуться. Да и голодно в лесу пока, так что сами они выйдут, когда животы подводить начнет. Кроме того, с низовьев еще три с половиной десятка должны подойти на следующее утро. Если успеют, конечно. Им все-таки надо за день обобрать селение и зализать свои раны, раненых-то всех там оставили. Правда, немного их, и это даже не раны, а просто порезы… Так что хватит наших воев этим русинам за глаза. У них одоспешенных ратников всего человек пять, не более. Остальные не в счет. Хм… только под их стрелы все равно не хочется».

Путь, по которому их вел отяк, приблизился к речке. Справа, почти под самыми ногами извивался крутой, в рост человека глинистый обрыв. Сажени через четыре от него шел выступами противоположный берег, зажимая лесную речушку в тесные оковы. Узкий небесный просвет над ней только подчеркивал исполинские кроны деревьев с густым подлеском, замершие по ее краям. Тихий утренний покой омрачал лишь сорочий стрекот, сопровождавший колонну всю дорогу. Неожиданно отяк впереди остановился, и позевывающий от недосыпания Алтыш чуть не влетел ему в спину.

– Поганая собака, как можно так вставать без предупреждения? – закричал он, отшвыривая проводника вперед.

Тот только успел вытянуть перед собой руку. На тропинке, метрах в двенадцати от них стоял маленький растрепанный мальчик лет десяти – в одной руке он держал берестяное лукошко, а другая была заведена за спину. Глаза его растерянно смотрели на подходящих ратников, и чувствовалось, что еще чуть-чуть – и он заплачет. Алтыш вымученно улыбнулся, присел на корточки, чтобы мальчик не испугался и не убежал, а потом поманил его пальчиком.

– Этот младенец нам и поведает, где тут у них схрон, – тихонько произнес десятник для остановившихся позади воинов. Можно было и громче, но не хотелось спугнуть мальчонку… А что касается смысла его речи, то и так понятно, что стоящее впереди замызганное дитя, вовсю хлюпающее носом, его все равно не поймет.

Это было последнее, что успел сказать Алтыш. Дальше события втянули его в такой водоворот, что ни открыть рта, ни подумать он уже не успевал. Слева от мальчугана, буквально шагах в трех от него из-за толстого ствола сосны выступила фигура человека в одежде странного покроя. Эти его одеяния были покрыты бурыми и зелеными пятнами, лицо было перепачкано полосами грязи, а в руках он держал черную длинную… палку, заканчивающуюся двумя зияющими дырами и направленную прямо на столпившихся ратников.

– Пычей, уллань…[11] – донесся резкий голос от чудаковатой фигуры.

Видимо, это были слова заклинания, потому что Пычей, всю дорогу не жаловавшийся на свое здоровье, рухнул на траву. Теперь даже те, кто поначалу не обратил внимания на вышедшего из-за дерева человека, смотрели на него во все глаза. Кто-то потащил из ножен меч, а кто-то потянулся за стрелой, чтобы положить ее на заранее натянутую тетиву. И тут вдруг раздался небесный гром такой силы, что некоторые воины позади Алтыша рухнули, а другие схватились за глаза, вопя от боли. И сразу за этим ударил по ушам второй раскат, вызвавший новые стенания и крики ярости. Десятник уже напряг мускулы, начиная тащить меч из ножен и пытаясь рывком поднять свои старые кости с земли, чтобы прыгнуть на незнакомца, как вдруг боковым зрением он увидел приближающуюся тень справа, со стороны реки. Поворачивая в сторону опасности голову, он краем глаза успел с удивлением заметить давешнего мальчонку, который уже не выглядел так потерянно, а, сжав губы, поднимал руку, держащую… самострел! Несколько таких игрушек Алтыш видел у сотника и знал, как они могут быть опасны… В этот момент тень справа догнала все-таки голову десятника, оказавшись бревном, закрепленным веревками на верхушках деревьев.

* * *

Ловушку закончили рано утром. Срубить деревья и очистить их от веток было нехитрым делом, хотя ночью это приходилось делать очень осторожно, чтобы ненароком кого-нибудь не зашибить. А вот втащить бревна на деревья, предварительно вскарабкавшись туда самим, было очень большой морокой. Фаддей, старшина плотников, даже сверзился с середины наклоненного дерева оземь, правда, все обошлось благополучно, поскольку землей в этом случае выступала поверхность воды и дело обошлось лишь купанием, отчего все оставшееся время тот походил на мокрого нахохлившегося петуха. Несколько бревен подвесили торчком в ветвях елок, собрав веревки, на которых они висели, в пучок и привязав их к стволу березы, стоявшей чуть поодаль в густом подлеске. Одно умудрились оттянуть к деревьям на другом берегу, воспользовавшись тем, что одинокая ель стояла, сильно согнувшись в сторону речки, и пеньковых канатов, на которых бревно висело, в небесном просвете заметно не было. Пришлась к месту и капроновая сетка, которую плотники прихватили из строящейся избы, чтобы «ворогу не досталась». По крайней мере, так они признавались, отводя глаза в сторону. Ее разместили в зарослях вдоль тропы на всякий случай. Если кто из буртасов запутается или запнется, то все польза для общества будет. А на сладкое приготовили длинные заостренные колья, потому что бежать с топором на воина в доспехе всем представлялось слегка неразумным. Разве что метнуть его в спину, ну так это разве что враг специально к тебе задом повернется…

В течение всего времени подготовки Антип внимательно следил, чтобы кто-нибудь, упаси Господи, не натоптал или не намусорил непосредственно около тропы, и пытался собрать с округи стекающийся отовсюду народ. К утру в его распоряжении оказались семеро охотников, которые окольными тропками довели людей до железного болота, как с легкой руки Ивана окрестили место, где нашли черные блестящие окатыши. Некоторых из них обнаружили легконогие вестники-мальчишки, отправленные ночью на свой страх и риск группами в разные стороны. В деле поиска к ребятам также примкнули несколько бедовых девчат чуть постарше да несколько бабенок, не занятых заботой о младенцах и стариках. Остальной народ отправили разбредаться в леса за болотом, а в случае нужды приказали всем уходить глубже в чащу. Однако последнему указанию было необходимо следовать только при отсутствии следующим днем сигнала на сбор, который должны будут подать те же неугомонные мальчишки. Тут уж кто дальше убежит – тот и спасется, если не попадет, конечно, на зуб диким лесным зверям. В итоге на месте засады оставили только восьмерых вооруженных топорами и кольями плотников и кузнецов. Их отвели от греха подальше и спрятали саженей за тридцать от места встречи вверх по течению речки. Охотникам же обустроили места для стрельбы на противоположном берегу так, чтобы никто из своих не попал по случайности в их сектор обстрела. И наказали бить ворогу в лицо и по ногам, а кто силу чувствует в руках и луке с такого небольшого расстояния кольчугу пробить, то и куда глаз глянет. Отдельного разговора среди размещающихся защитников заслуживала Ефросинья, которая стоила всех мужиков вместе взятых. Когда Иван увидел ее первый раз в утренних сумерках, а прежде случая не было, так как сия боевая женщина командовала полевыми работами, то первым делом схватился за топор, подумав, что опять нарвался на косолапого, а потом еще полминуты стоял, открыв рот. Пока та не подошла к нему и своей дланью не подняла ему отвисший до груди подбородок.

– Шо, вой, не видал настоящих баб? Слюни-то подбери, ишь как воззрился на стать мою. Ну… упрашивать будешь, авось сломаюсь, слабость бабскую тебе покажу. Вон за теми кустами – уж больно по нраву ты мне пришелся… Остальные как-то мелковаты, окромя кузнеца, что с тобой явился. Но тот что-то на мои чары не падок, али просто виду не подает, один ты такие пламенные взгляды бросаешь, что томно в груди становится… – Ефросинья гулко расхохоталась и прошла мимо, отчего все ее, надо сказать, выдающиеся в некоторых нужных местах телеса мягко запрыгали. Вместе с бревном, которое непринужденно лежало в процессе беседы на ее многострадальном женском плече.

– Вот так вот, – сказал себе Иван, почесывая густую щетину. – Выходит, что не видел ты настоящих женщин… А ведь симпатичная бабенка, хм… если ее немножко пропорционально уменьшить.

Вот такой вот вой иного пола загородил тропу, абы не прошел враг и не забрал баб и детей к себе в полон… Справедливости ради надо признать, что в помощь ей Иван отрядил себя. Антип же чуть раньше ушел вниз по течению с обязательством довести противника до этого места и убрать по пути любые признаки того, что здесь может таиться засада. А вот с Тимкой пришлось повозиться. Он никак не хотел придавать своему лицу страдальческого, плаксивого выражения. Сначала егерь пытался этого добиться командным голосом, потом перешел на угрозы переодеть его в девичье платье, затем просто попросил и совершенно серьезно сказал, что от его спектакля зависят жизни тех людей, что их сейчас окружают. Тимка попросил минуту на раздумья и явился чуть погодя переодевшимся и полностью преобразившимся в бедную сиротку. Этого эффекта он добился, махнувшись на время одежкой с одним из вестников, оставленных в качестве связных с железным болотом. Одобрительно кивнув, Иван наказал ему сразу отступать в лес после первого выстрела, а сам пошел выбирать угол стрельбы, который позволит нанести наибольшее поражение противнику при стрельбе мелкой дробью по глазам. Да, жестоко и подло, зато справедливо…

* * *

Послав оба выстрела дробью в скопление глаз и лиц, Иван торопливо переломил ружье и зарядил картечью. Тут же зашуршали еловые ветки, пропуская падающие вниз бревна. Это Ефросинья, перерезав одним махом удерживающие их веревки с помощью выданного Любимом длинного заточенного лезвия, запустила маховик сокрушающего падения. Однако чуть ранее отпущенное с противоположного берега оттянутое бревно уже прошлось по сгрудившимся впереди воям, которым не досталось дроби в широко распахнутые глаза. Одним концом оно вскользь задело предводителя отряда, все еще стоящего на коленях, а другим сокрушительно ударило по ногам трех буртасов, в кашу ломая коленные чашечки и голени. Упавшие торцом бревна тоже нашли своих жертв, в большинстве своем уже не обращавших внимания на происходящее вокруг и с воем держащихся руками за окровавленные лица, которым пришедшие удары просто принесли избавление.

«Еще шесть, нет… семь», – молча считал егерь, наблюдая за одним из таких молотов, веревка которого зацепилась за сук, и тот раскачивался вдоль тропы, калеча еще живых и добивая еще не мертвых. Вдоль всей тропы уже щелкали тетивы, отпуская в полет стрелы, впивающиеся в теплые тела людей, стволы деревьев и ломающиеся о холодные стальные доспехи, слышался топот и рев приближающихся мастеровых. Трое буртасов бросились в подлесок, пытаясь спастись от царившей вокруг смерти, но, запутавшись в капроновой сетке, повалились наземь. Не медля, Иван по очереди разрядил оба ствола в пытающихся подняться воев и тут же встретился взглядом с третьим, натягивающим лук в его сторону. К счастью, егерь даже не успел напугаться, не то чтобы спрятаться или вдосталь подумать о своем бренном, проходящем существовании, как лучник упал с коротким болтом в глазу.

«Ну, Тимка, блин! Выпорю, а потом расцелую», – пронеслось в голове Ивана, судорожно перезаряжавшего двустволку. Однако применить огнестрельное оружие он уже не успел. Набежавшая с ревом толпа с топорами и кольями нахлынула на место побоища и прошла его насквозь, не оставляя за собой никого, подающего хоть какие-то признаки жизни.

– Кабы не ты и твоя громовая пукалка, так бы легко не отделались, – послышался сзади густой подрагивающий голос Ефросиньи. – А ну-ка, вой, сломай мне наконечник, вот сзади в плече торчит. – Иван обернулся и завороженно посмотрел на пронзившую вой-бабу стрелу и капельки пота на ее бледном лице.

– В ступор красотой своей тебя ввела? Давай же, ломай, так… так… Очисти от трухи, аще есть она там… А сей миг тащи… Погодь! Сильно дергай, но плавно, одним разом, уразумел? Давай!

Иван плотнее ухватился за древко стрелы, чтобы не скользили пальцы, и плавно потащил стрелу.

– Все! – выдохнул он, придерживая одной рукой начавшую падать женщину. – Фрося, держись… Антип, помоги ее уложить, один не справлюсь. Если у вас там все закончилось, конечно…

– Все, все, соколик ты наш! Побили мы их, а я не верил, – засуетился Антип, торопливо разрывая грубоватую мешковину исподней рубахи у Ефросиньи и обнажая ее окровавленное плечо. – Мстиша, огонь разводи! Живо! Прижечь надобно, – тут же крикнул он подбегающему отроку, помогая повернуть раненую на бок. – Мало ли что у них на стрелах. И чистой холстины тащи!

– Мстислав, – прервал стремительный бег отрока Иван, – есть в чем воды вскипятить? Котелок или посудина какая?

– В берестяном туеске камнями нагрею, – мгновенно отреагировал тот.

– Тащи все, а я костром займусь. – Егерь, метнувшись через кусты на место ночных работ, через минуту уже сваливал в кучу отобранные сухие щепки, а еще через три они с Мстиславом уже мыли и грели камни на костре, который Иван, оглянувшись по сторонам, запалил зажигалкой. – Прижигать не будем, остужу немного воду, промоем рану и перевяжем. Лекарь так говорил делать, – прибавил он для большей убедительности.

– Аще он сказывал так, то по его словам и лечить будем. Еще Фаддею слегка досталось, – продолжил Антип. – Резаная рана у него, так что ему промыть тоже надобно бы. А вот один из охотничков рядом со мной словил стрелу ажно под бороду, похрипел чуток и отошел… – Антип истово перекрестился. – А в остальном Бог миловал – кто сказал бы, так не поверил… Полуторным десятком мастеровых да охотников два десятка воев положить, – не унимался Антип. – Громовая… как Фрося баяла? Пу… Дале чё? Пошто смеешься, Иван? Али не расслышал я малость из слов ее?

Глава 11

Соседи

Тимофей нашелся чуть в стороне, сидящий в неудобном положении на корточках у самого уреза воды, бледный и хмурый. Руки он опустил прямо в речку, закопав свои кисти в скопившийся на мелководье ил, а босые ноги разместил на кочке растущей рядом осоки.

– Что, Тимка, не похоже это на кино? – Иван опустился рядом на травяной склон.

– Я когда посмотрел на него, ну… того воя, в которого я попал, меня сразу вывернуло. – Тимка плеснул водой себе в лицо. – Это что значит? Я ведь белок стрелял, всяких птиц – и ничего, а тут… Воина из меня не получится?

– Нет, дружище, это означает совсем другое… Это означает, что тебе, как и другому нормальному человеку, претит убивать себе подобного. А уж в двенадцать лет… Исполнилось уже?

– Нет еще, но скоро…

– Тем более. Это нормальная реакция, потом привыкнешь, и будет легче. Только одно запомни, ладно?

– Что?

– Когда ты забудешь лицо первого человека, которого ты убил… Что, опять? Ну тошнись, тошнись… Все уже, ничего не осталось? Ну так вот, именно тогда ты станешь настоящим воином – смелым, бесстрашным, жестким, не жалеющим ни чужих, ни своих.

– А что, это так и должно быть? А если я не захочу быть таким? – Тимка вопросительно поднял на егеря бледное лицо.

– Тогда ты просто останешься человеком… Человеком, который если и убивает, то по необходимости, а не ради каких-то своих или чужих целей. Пойми, Тимк, я говорю тебе самые простые вещи, которые во все времена говорят тем людям, которые… которые попали в ту же ситуацию, что и ты. Но от этого эти вещи не перестают быть правильными, хотя каждый раз говорятся по-разному. Главное в любой ситуации – чтобы ты оставался человеком. Правда, это самое главное. И еще… Спасибо тебе, что спас мне жизнь… Тоже простые слова, да? Ты не просто убил кого-то, ты спас другого человека… Об этом и помни. Спасибо.

– Угу. Только отцу не говорите, ладно?

– Думаешь, он не видел? Тогда сам подойди, он тебя поймет и… наверное, найдет слова более подходящие, что ли. Или помолчит вместе с тобой. Это тоже помогает, уж поверь… Ну, пойду я, а ты иди в лагерь на железное болото, туда уже все собираются, выспись… Посторожить наш сон найдется кому, да и не сунется сюда сегодня уже никто.

Иван отошел к Антипу, суетящемуся около лежащей на лапнике Ефросиньи, присел рядом, вопросительно посмотрел на охотника:

– Как она?

– Выживет, вестимо, аще не помрет… Да шуткую я, Михалыч. Все по-лекарски мы сделали… Бог даст – обойдется, спит она. Отметины останутся, ну да для сякой бабы это не главное…

– Как остальные?

– Аки присно… Муж без дела – не муж вовсе. Воев ужо обобрали до исподнего да похоронили как подобает… До захода солнца и лицом на полудень положили, как требуется по вере их. Не поймешь, как развернуть надобно? Очень просто: на бок тело повернули – и все… Двое живы остались, оглушило бревнами малость. Этих спеленали и к болоту отволокли. Тот, что постарше, очнулся уже. И нашего упокойника туда же отнесли, там жинка его с малым дитятей… проститься надобно. Охотнички облачаются в доспехи и луки пробуют. И тебе сыскали доброе облачение – все по росту, не обидели. Что далее?

– Хорошо, что помнишь о таких разных вещах. – Иван пригладил взъерошенную шевелюру. – Пойдем к кузнецам, подумаем, что дальше делать. Охотников звать будем?

– Не, аще нужда возникнет, то кликнем, а мыслить надобно малым кругом.

– Согласен. – Егерь обнял Антипа за плечо и повел его к сидящим около реки кузнечных дел мастерам. – Гхм… Николай. – Иван решил сразу все расставить по местам. – Чтобы потом не возникало вопросов… Виноват я перед тобой. Вот. Морду бить будешь?

– О чем ты, Ваня? – недоуменно посмотрел на него кузнец.

– Да Тимофея я под стрелы подставил.

– А… рассказали доброхоты уже… про его подвиги… – Николай отхлебнул воды из берестяного туеска, зачерпнув ее прямо из речки.

– Другого мальчонки под рукой не оказалось, а надо было, чтобы вои к нему поближе без опаски подошли и сгрудились. Договоренность у нас с ним была, что сразу в подлесок нырнет, – продолжил рассказывать Иван. – А он, сорванец такой, остался, да еще и самострел притащил.

– Все, дальше можешь не виниться, Михалыч. Главное, что ты сам о его безопасности думаешь, – этого достаточно. И говорю так не из-за того, что я такой дурной отец, просто мне лучше известно, что он может натворить по своему разумению… Кроме того, если мы с детьми нашими за чужими спинами будем прятаться, то как людям потом в глаза смотреть? А Тимка… Собственно, мы тут из-за него, не находишь?

– Ну… знаешь, а я тут более к месту, чем прежде, так что ему за это моя благодарность. А вторая за то, что он спас меня сегодня. Серьезно, жизнь спас… – посмотрел в глаза недоумевающему Николаю егерь.

– Да? Хм, новость… А что случилось? Я тут как-то закрутился…

– А говоришь, не дурной… Подойди потом, поговори с ним, а пока… – Иван хмыкнул и сразу решил брать быка за рога: – Когда начнете дела делать, мужи мастеровые? Когда печи начнете класть?

– Опять двадцать пять… Вишь, как дело обернулось, оружие теперь есть, можно идти в весь, помогать там… осажденным, – пожал плечами, как будто речь шла о само собой разумеющемся, Николай.

– Во-первых, приказа никто не отменял, – перешел на жесткий тон егерь. – Во-вторых, если кто и пойдет, то охотники. Вам же задача другая поставлена, за нее вы оба в ответе. Народу на болоте собралось по самое не могу – когда вы еще столько получите? А, Коля? Любим?

– Ну, это да… – озадаченно зачесал Николай в затылке. – Мы тут с плотниками и постройки для жилья сможем подготовить, и все наши задумки начать в жизнь претворять…

– Верно рек, Иван, – уважительно произнес Любим. – Да и словам Трофима Игнатьича отмены не было. По головке за это он не погладит.

– Да я, едрена Матрена, помочь хотел, – поднял голову Николай.

– Говорю в последний раз, – раздельно произнося слова, продолжил Иван. – Не поможете вы никак. Навыка воинского у вас никакого. Плотники-то еще топоры в руках держать умеют, да и этот навык никуда не годен в открытом поле, а уж вы… А в засаду больше вороги не сунутся, поэтому идите в лагерь, раздайте команды, выставьте дозоры из мальчишек и отсыпайтесь – дел у вас много. Кстати, по поводу стражи, Любим… Назначь старшим среди мальцов Мстислава. Парень с головой и бегает, как летает. А мы с Антипом пойдем сначала погутарим с Пычеем. Зело это интересно будет… А потом с очнувшимся буртасом, если тот калякает по-нашему. Только обсудим сначала кое-что, как у нас в привычку вошло. Да, Антип?

* * *

Иван пристроился напротив старосты отяков и несколько минут молчал, немигающе глядя на того. Когда морщинки на лице Пычея начали жить своей жизнью, а он сам стал ерзать и прятать взгляд, егерь повернулся к Антипу:

– Переведи ему мои слова…

– Нет нужды, воин… не знаю, звать тебя как, не видал прежде, – обтер ладонью вспотевший лоб отяк. – Обучен я языку вашему.

– А что же ты нам блекал и мекал, явившись торговать давеча? – возмутился охотник. – Ох, повыдергиваю я волосенки твои жидкие, ибо ты тварь бессовестная и лживая…

– Погодь немного, Антип, – вмешался Иван. – То, что он тогда прикидывался, это… простительно. Торговля ваша, как бы это сказать… Дети тоже в кармане фигу держат, когда меняются своими безделушками. Не об этом речь. Скажи лучше, Пычей, как жить далее будем?

– Жили как-то… Что не так, вой? – глянул тот исподлобья.

– Иваном зови. Воин я обычный, только один тут, кому уместно решать, что с тобой делать. То, что вздернуть могу тебя на ближайшей сосне, это ты понимаешь? Нет? Любым способом тебя казню, и не будет мне порицания ни от наших людей, ни от воеводы.

– Догадку имею такую, – обреченно кивнул спустя несколько мгновений отяцкий староста. – Токмо страха я не ведаю – душой уже простился со светом белым…

– Это я понимаю, Пычей… А сказал обо всем тебе, чтобы поделиться, какие мысли в моей голове бродят. А вот понимаешь ли ты, что и сына твоего хочется положить мне рядом с тобой, а? Чтобы семя ваше с этой земли с корнем выдрать…

Староста вздрогнул всем телом, неверяще поглядел на воина, однако опять наклонил голову в знак согласия.

– Это хорошо, что ты уразумел, – тихонько перекатывая в руках старую сосновую шишку, продолжил егерь. – Так вот, руку ты поднял на матерей и детей наших. И вправе мы требовать… крови с рода твоего. Однако не успел ты осуществить свое пагубное дело до конца, хотя и нет в том твоей заслуги. Поэтому я тебе хочу предложить мир, староста, мир и дружбу между нашими родами. В первый и последний раз. Руку свою открытую в том даю и слово, что все возможное сотворю, чтобы вражда не вспыхнула между нашими людьми и кровь не пролилась.

– Чего взять с меня хочешь али предложить что? – поднял блеснувшие надеждой глаза отяк.

– Не буду я ничего предлагать тебе, потому как любое мое предложение воспринимать ты будешь как угрозу и на все согласишься. Или торговаться будешь, что тоже не дело, потому что потом захочешь предать еще раз… Скажу я тебе, что и тебя мы отпустим, и сына твоего, если к нам попадет. В любом случае. И требовать виры за деяния пагубные не будем. Про обиду на род твой не скажу, потому как над сердцами людскими я не властен. Возьмем же мы от тебя только то, что ты сам дашь. А потом это же отдадим обратно. Помощь от чистого сердца получим, так от чистого сердца и тебе воздадим… Как тебе такое?

– Нет у тебя права слово такое сказать, то токмо община твоя может, – поник головой Пычей.

– Это верно. Мы с Антипом только слово за тебя и род твой перед своей общиной молвить можем. Но думаю я, что слово это веским будет после нынешнего боя. В этом тебе роту дадим, если потребуешь. А вот отпустить тебя я могу и сейчас, хоть ты дать от себя ничего не хочешь или не можешь… Иди, Пычей. Иди к разрушенному очагу, к побитым родичам, к полоненным девам… Иди, не хочу я крови между родами нашими, а мы как-нибудь сами справимся с бедой своей. И девок ваших освободить попытаемся, коли силы хватит, и за родичей побитых твоих отомстим, хотя и не должны. Мало нас, но дух у нас крепок. Этим и берем, сам видел… Вера наша сильна, оттого нам Господь и вложил в десницу гром карающий. И не так важно, что поклоняемся мы не твоим богам, зато верим неистово, готовы на все, чтобы справедливость отстоять. А разве небесам не этого от нас надобно? А вы сгинете, потому как слабы и телом, и духом. Жалко мне вас. Вот еды тебе собрали в котомку, возьми… А теперь иди, Пычей, с глаз моих.

Староста, вскочивший было в середине речи для гневной отповеди чужаку, в конце не выдержал и отвернулся, отойдя шагов на двадцать в сторону. Лязгнул зубами, запнувшись о корни молодой сосны, что-то выкрикнул на своем языке и примолк, прислонившись лбом к стволу березы.

– Мыслишь, проймет твоя речь его? – тихонько шепнул Антип.

– Не знаю, но мы не теряем ничего. А кровь между соседями нам в любом случае нельзя проливать, потому что в одиночку мы точно здесь не выживем, да и не по-людски это будет. Что решит, то решит…

– А верно ли ты сказывал, что Господь вложил в руки твои карающий э…

– Гром? Нет, Антип, это обычное оружие моей родины. Ружьем называется. Ты мне рассказывал, что доверчивы они слишком, вот я и приплел сюда Гос… – Егерь запнулся, опасаясь задеть религиозные чувства охотника. – Короче, придумал я это все. Вот.

– Да откель ты ведаешь про замыслы Господни? Пришествие ваше к нам в весь и может быть его промыслом…

– И то верно, – взвесив последние события на весах своей неверующей души, согласился Иван, возразив про себя, что промысел сей можно было организовать как-нибудь попроще.

* * *

– «И слабость я проявил перед лицом ворога нашего, и бысть жалким аки пес смердячий, выпрашивая дать живот сыну моему в надежде спасти продолжение рода моего. И было мне знамение от Инмара небесного, ведущего меня по тропе и показывающего знаки, лишь мне одному доступные. Вороги же наши бысть слепы и глухи. И раздался гром небесный, и произнес Инмар слова заветные, и падал я ниц перед могуществом его, ибо виноват был перед ним и родом своим. Но поднял он голову мою, и увидел я, что повержены неисчислимые враги мои, а пред ними воин стоит, держащий в деснице слово Инмарово, и повергает оно врагов без счета, испуская из себя стрелы невидимые. И сказал этот вой, что один он может пойти против тех, кто разорил гурт наш, и повергнет тогда он всех их в прах. Но ежели смелость в воинах наших не угасла, то и их поведет за собой. И протянул он руку, в которой лежал хлеб, и поделил его поровну между мной и собой. И сказал он, что готов принесть мир роду нашему через повержение врагов его». И… – Тут Антип закашлялся в кулак и осиплым голосом закончил: – И дальше славит Пычей тебя и себя, преодолевшего свою слабость и получившего благоволение предков, кха-кха…

– Слушай, а они часом не христиане? Что-то мне слова эти проповеди наши напоминают… Слог вроде такой же, – с сомнением произнес Иван.

– Язычники оне… самые что ни на есть. Это я малость переиначил, ибо слова такие должны благолепие нести, – продолжал сипеть ему на ухо охотник.

– Ну ладно, лишь бы не перестарался он, а то подумают, что я и взаправду пойду и всех один порешу.

– Нет, втуне слова его пропадают, жрец и старейшины против рекут. Мыслю, рады они, что татьба не коснулась их гурта. Боязно им свое имущество терять, вот и не хотят внимания привлекать к себе. А воям рот затыкают. Тэро же покамест молчит.

Пычей вел свою речь вне границ среднего гурта, расположенного на противоположном берегу Ветлуги, стоя на поляне в круге, образованном из старейшин и воинов уд-мортов, как сами себя называли отяки. Но то ли название это слишком резало славянский слух, то ли у русских людей была привычка называть все народности на свой манер, какую, впрочем, имели все народы во все времена, но имя это среди них не прижилось. И звали их отяками, вотяками или по-простому – пермью, совместно с несколькими другими племенами на севере и на востоке около Уральского хребта. Однако представители общин двух неразоренных поселений удмуртов на Ветлуге, собравшиеся около одного костра, ломали копья словесной битвы не по этому поводу. Воинов осталось слишком мало. Что такое двадцать – тридцать вооруженных людей на поселение из трех – четырех сотен человек, которые могут и, главное, хотят держать оружие? Арифметическое сложение – и получившийся результат в семьдесят – восемьдесят воинов, которые уже могут представлять собой грозную силу, не был бы безупречно правильным. Во-первых, одно поселение было разгромлено. И хотя немногие сумевшие из него бежать жители все еще прибывали к соседям, воссоздать прежнюю общину на новом или старом месте они уже не были готовы. Наиболее боеспособные воины и мастеровые люди были или пленены, или убиты. А оставшихся сорока-пятидесяти человек с двух гуртов без хороших доспехов и весомых боевых навыков хватило бы только на одно столкновение с непредсказуемым результатом. Поэтому речь старейшин шла либо об отходе на северо-восток к своим родичам, еще несколько столетий назад вытесненных черемисами с ветлужских земель, либо о мирном доживании своего века на исконных землях без помышления о каком-то организованном сопротивлении. Нет, конечно, если бы чинившие разбой буртасы пришли прямо сюда, их бы встретили воины, преисполненные гневом. И мирные жители тоже встали бы на защиту своих домов. По крайней мере, так говорили, стуча себя в грудь, покрытые шрамами мужи и седые старцы, показывая на полуразрушенный тын за своей спиной. Но выступать малыми силами против кованой рати из настоящих воинов – это просто глупость, даже безумие.

– Лекарь наш, Вячеслав, говорил мне о фазе оскур… обскурц… тьфу… вырождаются, значит, – более для себя, чем для Антипа, прошептал ему на ухо Иван. А потом, уже не церемонясь, во весь голос продолжил: – Если короче, то люди с такими мыслями просто дохнут. Ходят по земле, пьют, едят, но такие они больные и слабые, что почти мертвые. Именно такую добычу первую заваливает волчье или лисье племя. Естественный отбор, так сказать. И жен своих, и детей такие людишки за живых не считают… а те, кто в полон попал, для них уже совсем мертвые.

Иван оглядел повернувшиеся к нему гневные лица и медленно, с паузами, продолжил:

– Ты переводи меня, Пычей, переводи. Спроси их, почему они еще не висят на деревьях, завернутые в кору, или, быть может, вы сжигаете своих умерших?! Почему тогда я не вижу большого костра?! Почему я задыхаюсь от мертвячьего духа, который расползается по этой поляне?! А почему вы не закопали своих детей и жен, если, конечно, хороните их в земле?! По вас ползают белые толстые опарыши, в вашем разложившемся теле копаются личинки жуков, и мухи откладывают там свои яйца! – Егерь последние слова выкрикивал, брызжа слюной прямо в желтовато-красное лицо с веснушками единственного из воинов нижнего поселения отяков, присутствующего на собрании общин. – Что же ты перестал переводить, Пычей?! Что остановился? Вы все мертвые… – и добавил словцо.

Удар пришелся точно в челюсть, и егеря бросило вниз на землю. Будто ничего не произошло, Иван, потирая свою перекошенную физиономию и через силу улыбаясь, встал, отряхнулся и продолжил говорить, указывая пальцем на судорожно сжимающего нож воина:

– Ну наконец-то я вижу живого человека. – Он посмотрел на Пычея, бледного даже на фоне его белой косоворотки, однако кидающего в полном молчании слова перевода в толпу, враждебно смотрящую на посмевшего оскорбить ее человека. – И я вызываю единственного живого среди вас на бой! До моей смерти! Если я погибну, то никакой виры с вас не потребуют и за кровь мою никто не придет отомстить. Этому порукой будет его слово, – указал он на Антипа, кивнувшего в ответ. – А если я одолею этого воина, то его жизнь будет принадлежать мне. И он будет из ваших мертвых родичей делать живых! Согласны ли вы на это?

Дружный рев многих взбудораженных глоток положил начало поединка. Поединка, продолжавшегося считаные мгновения, потому что руку бросившегося с ножом отяка Иван блокировал ударом предплечья изнутри и, захватив ее за запястье в районе плеча, встречным рывком вывернул за спину, успев ударить в момент захвата противника коленом в живот. Через мгновение тот стоял на цыпочках с вывернутой рукой и ножом, приставленным к горлу.

– Спроси его, Пычей, помнит ли он еще условия поединка? То, что его жизнь с этого момента принадлежит мне?

Староста что-то тихо спросил у воина и, получив от того немного неразборчивый, но явно утвердительный ответ, кивнул.

– Как зовут тебя, воин? – обратился к побежденному Иван, освобождая захват.

– Терлей. – Выслушав перевод от Пычея, тот коротко поклонился, чуть кривясь уголком рта от боли.

– Так вот, этот воин пойдет со мной освобождать жен и детей вашего рода. Я так распорядился его жизнью. Кто-то еще хочет со мной сразиться? Я готов. – Иван демонстративно отошел на край поляны.

Несколько минут на поляне звучала перебранка разгоряченных людей, и даже окрики старейшин не утихомирили страсти. И только когда егерь достал и разрядил выстрелом снаряженное мелкой дробью ружье, когда прямо над головами спорящей до хрипоты толпы пронесся громовой раскат, от которого пригнулись самые отчаянные, когда на затихших изумленных спорщиков посыпались мелкие ветки и листья, Пычей поднял руку, показывая, что он будет говорить. Что он сказал своим родичам, оглушенный Антип, стоявший как раз около Ивана, в точности не разобрал, однако староста несколько раз упоминал имя Инмара и говорил, что бездействующим следует опасаться его гнева. А чуть позже староста обратился уже к егерю:

– Терлей сказывает, аще он и так бы пошел с тобой, без позволения общины, потому как его жена и дочка в полоне. И еще пять воинов готовы с тобой сразиться, – тут уже Пычей не выдержал и усмехнулся, – чтобы ты взял над ними победу и они отправились с тобою мстить. Они даже готовы ослушаться старейшин и вручить тебе свои жизни просто так, без поединка.

– Скажи им подойти ко мне, староста.

Незаметно подмигнув ему, егерь подошел к Антипу, уже начинающему распаковывать один из баулов, которые они еле дотянули через заросли таежного леса до переправы отяков через Ветлугу. Когда Иван содрал с недоумевающего Терлея кожаную куртку с короткими рукавами, обшитую вперемежку костяными и металлическими бляхами и наручи из грубых полосок железа, все подошедшие еще настороженно переминались, сомневаясь, правильно ли они поступили. Но когда переливающаяся мелкими упругими кольцами кольчуга обтянула широкие плечи проигравшего жизнь воина, а потом такому же священнодействию подверглись остальные пятеро, когда полукруглые шеломы с шишаками были надеты на их склонившиеся головы и воины были опоясаны саблями со сверкающими стальными клинками и вытравленными изображениями волков и лис на ножнах… То бурной их радости не было предела, как не было предела зависти в горящих глазах их сотоварищей, посматривающих на свои испещренные зазубринами клинки мечей из мягкого железа. Восхищенным возгласам даже не помешало уточнение Ивана, что доспехи не подарены навсегда: с их помощью воины лишь могут отомстить за своих родичей и добыть для себя новые в бою, а саблей им еще предстоит научиться владеть, поэтому старые мечи лучше бы захватить с собой. Но окончательный перелом наступил, когда Пычей, как староста нижнего поселения, достал из припрятанного короба деревянную статуэтку, поднес к егерю и сказал, что воршуд принимает его, а подошедший тэро дал совет воинам избрать этого человека воеводой намечающегося похода.

Кольчуг более никому из отяков не досталось, но через три часа, на склоне дня, разношерстная рать из тридцати восьми человек выступила к переправе, представляющей собой несколько долбленок, спрятанных в кустах пологого с этой стороны ветлужского берега. У кого-то на поясе был меч, кто-то нес копье или сулицу, но у всех без исключения были луки в налучах, перекинутые за правое плечо и полные тулы стрел со щитами за левым. Не рассчитывая победить противника в ближнем бою, новоявленный воевода предусмотрел возможность взять его измором. Иван шел впереди, в доспехе, неся мешок со снятыми с буртасских шлемов лисьими хвостами, которыми он напоследок потряс перед своим воинством для поднятия духа. Он моргал слипающимися от недосыпа глазами и тихонько жаловался Антипу:

– Ну вот, еще один спектакль устроили. Эдак я заделаюсь актером на потеху местной публике… Что, совсем ничего не понял из моих слов? Ну, скоморошьи представления видел? Так вот, я – Петрушка. А Пычей-то, Пычей… как играл, как играл! Правильно мы сделали, что перетянули его на свою сторону. Хотя… кто его знает, может, это он нас перетянул на свою… Но каких трудов это стоило. Я не столько от тюка вспотел, сколько от попыток вдолбить в его голову, как себя вести нужно, а также от усилий узнать, кто тут что собой представляет… – Спустя несколько минут молчания Иван добавил что-то совсем Антипу непонятное: – Я теперь знаю, как бледнолицые индейцев обманывали. Слишком те были доверчивыми… и чересчур падкими на блестящее… как вороны. Ну да ничего, исправим.

* * *

Вячеслав осторожно выглянул из-за угла и перебежкой достиг дружинной избы, где, нырнув в подклеть за сопровождающим его дружинником, немного перевел дух и широко зевнул.

Выспаться почти не получилось. Ночь, опустившаяся на весь вместе с проливным дождем и последующей туманной взвесью, загнала всех, кроме дозорных, по избам, и Вячеслав тоже нырнул в первую попавшуюся землянку, как только увидел слегка знакомые ему лица. Там он недолго думая начал выпрашивать и рвать чистые холсты на бинты, а потом еще и кипятить их. Доставались ему эти грубые куски материи совсем нелегко, и он даже начал спрашивать у окружающих, не стоит ли ему обратиться напрямую к десятнику? Однако обошлось, и холстов принесли в достатке. Почти сразу же Вячеслав приступил к приготовлению отвара из цветков ромашки, тщательно фильтруя его. Такой отвар являлся одновременно и антисептическим средством, и был хорош для заживления ран. Однако на всякий случай он попросил первого попавшегося ему на глаза человека нарвать и принести подорожника. Видимо, авторитет ветеринара, пользовавшего все эти дни скотину, взлетел на небывалую высоту, и тот без слов принес требуемое, даже сполоснув траву колодезной водой. Вячеслав отложил подорожник в сторону вместе с предварительно собранными первыми цветками тысячелистника, чтобы в случае нужды мелко их порезать и накладывать получившуюся кашицу на неглубокие раны. Сам же выложил из своего мешка сушеный бледно-зеленый торфяной мох, запасов которого наготовил в последние дни. Его он собрался использовать вместо ваты, да и как антисептик тот был тоже очень хорош. Также в кипятке была продезинфицирована шелковая нить, а водкой нож и обе иголки, одна из которых была заранее нагрета Николаем на огне и согнута полумесяцем, для того чтобы швы можно было накладывать, не сдавливая краев раны. А дальше… дальше ночь отразилась в памяти Вячеслава калейдоскопом событий, на которые он еле успевал реагировать.

Сначала для разминки принесли дружинника со стрелой в икроножной мышце. Иссечением Вячеслав стрелу достал, вычистил и промыл остывшим настоем ромашки рану и даже успел ее зашить после того, как кровь остановилась. Но как только повязка была наложена (поначалу он хотел для более быстрого заживления обойтись без нее, но, поглядев на ползающих по полатям здоровых черных тараканов, сразу же передумал) и раненый с сопровождающими отпущен, сразу пришли два ополченца, прижимая к голове какие-то подозрительные тряпицы. Отругав их на чем свет стоит, Вячеслав занялся новыми ранами, а грязные скомканные куски материи бросил в огонь. Оказалось, что одному стрелой оторвало кусок уха, и дело кончилось дезинфекцией и перевязкой, а второму срезнем располосовало полщеки, и тут уже новоявленному доктору пришлось попотеть, зашивая длинный разрез. Руки после такого шитья начали дрожать, и в качестве оплаты Вячеслав заставил их наколоть и принести еще охапку лучин, что заняло у тех всего лишь пару минут. Однако за это время лекарь немного отдышался и сообразил перебраться в дом Любима, где было гораздо чище и в клети стоял нормальный широкий стол, который можно было бы использовать в качестве операционного, если паче чаяния появится такая нужда. Собрав все свои инструменты, лекарства и не забыв упомянутых лучин, Вячеслав перебрался с помощью недавних пациентов в новые палаты. Отослав помощников к десятнику, чтобы предупредить его о своей новой дислокации, он даже успел до следующего раненого провести мокрую уборку помещения.

Того принесли без сознания с обломанной стрелой, засевшей в грудной клетке, и диагнозом «не жилец». Помолившись Богу, что наконечник стрелы после иссечения не застрял внутри, Вячеслав заметил пенящуюся кровь в ране и, прислушавшись, уловил доносящиеся свистящие звуки. Наскоро обработав место ранения и прижав к нему небольшой кусок холстины, он под недоумевающими взглядами людей, которых почему-то сразу не догадался выгнать, плотно прижал разорванный полиэтиленовый пакет к груди раненого и тут же наложил тугую повязку, предварительно попросив окружающих в этом ему помочь.

– Вот теперь жить будет… если не помрет, – произнес он, устало усаживаясь на лавку. – Да все нормально должно быть, несите его в горницу и на пол кладите, только постелите что-нибудь. Да, еще воды подогрейте, если время есть. Он очнется – и сразу пить попросит.

Следом был доставлен дружинник с раздробленной челюстью, которого принесли почти задохнувшимся. Ругаясь матом, Вячеслав перевернул бессознательного воина, спасшегося только наличием прикрепленной к шлему лицевой маски, на бок и попытался освободить его рот от сгустков крови, однако запавший язык не дал ему даже просунуть туда пальцы, а дальше оттягивать челюсть он просто побоялся. Тогда недолго думая он просто посильнее схватил язык и, вытянув его, насколько можно, пришпилил к столу иголкой под ошеломленные взгляды весян. Наложив в итоге дружиннику на челюсть фиксирующую повязку, Вячеслав настоял, чтобы один из общинников остался и наблюдал за обоими лежащими пациентами, объяснив, что надо делать и при каких признаках нужно звать его.

Далее пациенты шли потоком. Вместе с новостями. Кто-то еще раньше получил резаные раны от бесконечного потока стрел, первые полчаса вслепую посылаемых разъяренными после вылазки дружинников буртасами, кто-то упал в темноте с помоста и подвернул ногу. Вячеслав вправлял конечности, чистил раны от грязи и мертвых тканей, промывал их и накладывал приготовленную кашицу или мох в зависимости от практикуемых ран. Перед самым рассветом ему даже принесли ополченца со стрелой в глазнице. Натянув обратно откинутое покрывало, Вячеслав осторожно задал вопрос:

– А что этого-то принесли? Думаете, я мертвых на ноги ставлю?

– Да ить… кто его знает. Наказ был нам от Трофима Игнатьича… всех сюда.

– Вот что, ребята, я не колдун и не святой человек, чтобы такими вещами заниматься. Я простой лекарь. В основном скотину лечу, – насмешливо произнес Вячеслав, оглядывая смутившихся общинников. – А вас уж – так, заодно… Уносите.

Только поздним утром, когда кто-то заглянул и начал жаловаться на заболевшую животом скотину, лекарь понял, что наступил перерыв, и, пообещав заглянуть попозже, забылся на лавке неспокойным сном.

А после полудня его растолкали и, многословно извиняясь, сказали, что его срочно зовет воевода, Трофим Игнатьич. И о раненых ему можно пока не беспокоиться – хуже тем не стало. Однако когда он попытался сразу выйти на улицу, его вежливо остановил дружинник и дал ковш холодной воды умыться прямо в сенях.

– Проснись поначалу, лекарь, – участливо сказал тот, представившись Петром. – Ворог по деревьям на холме воев посадил с самострелами да лучников рядом поставил. И шагу ныне не дает ступить по веси. Уж и не знаю, пойдут ли они на приступ, да и ссадили мы двоих, но передвигаться надобно, как я повелю. След в след.

Однако добрался Вячеслав до дружинной избы спокойно. То ли осторожность Петра в этом помогла, то ли лучники на холме прозевали, но факт остался фактом – ни одной стрелы в них выпущено не было. Взобравшись из подклети в избу по приставной лестнице, Вячеслав коротко поклонился десятнику, вызвав у того одобрительный кивок и ответное приветствие.

– Здрав будь, лекарь. Ведомо мне, что ночь ты всю провел с ранеными, да весть срочная пришла, кхм-м… Прилетела точно под оконце избы нашей. Токмо… не я один грамоте разумею, да разобрать мы не можем, что там писано. Али твой человек какой писал? – Трофим кивнул на стол.

Там сиротливо лежала оперенная стрела, а также развернутая берестяная грамотка, прижатая по краям двумя тяжелыми ножами. Вячеслав нагнулся и начал читать вслух наспех вырезанные кривые буквы: «Папка, ворогов побили. Дядя Ваня ушел к отякам за воями. Обещал вернуться ночью. Вовка».

Глава 12

Осада

Холодная вода все-таки добралась до нутра, и зубы, до этого просто выбивавшие чечетку, зашлись мелкой барабанной дробью.

– В-в-в-в-се, с-след-дующий! – Николай выскочил из воды на скользкий глинистый обрыв, оперся руками о травяную кочку и, подтянувшись, вывалился наверх. Руки сами собой обхватили плечи, а ноги пошли вприпрыжку. – Пить надо меньше… мен-ньш-ше надо пить…

– К костерку ужо придвинься, долее всех в речушке пробыл. – Любим скинул нательную рубаху, перекрестился и полез в воду на замену Николаю. – Али иди погрейся у «бабы», подергай ее за сиськи, коли руки не устали…

– И то дело. – Николай отодвинул в сторону одного из плотников и схватился за толстую веревку, на которой через блок была подвешена деревянная «баба» – кусок тяжелого бревна, изготовленного из топляка, которое иначе чем вдвоем было не приподнять. Блок же представлял собой отпиленный кругляк от того же дубового бревна с выдолбленной по краю канавкой и прожженной то ли углями, то ли железом широкой дырой посередине. Изнутри он был смазан дегтем и вдет на толстую жердину. Та была перекинута наискось через речку, и каждая ее сторона держалась на трех перекрещенных кольях.

– Эх, дуби-и-инушка, ухнем!

Хрясь!

– Эх, зел-е-еная, сама пойдет!

Хрясь!

Очередная дубовая свая входила в илистое дно, перегораживая узкое русло лесной речки частоколом редких зубов, выстроившихся в два ряда параллельно друг другу. Темная вода уже начала вспучиваться в месте рукотворной запруды мелкими бурунами, обтекающими человеческие тела, возившиеся в холодной воде. Водяные косички вихрились и около упомянутых свай, которые впоследствии должны будут служить опорными быками[12] для уже приготовленных на берегу и обтесанных с двух сторон бревен. Последние должны быть плотно заложены меж двух рядов опор сразу после их забивки, для большей прочности углубляясь своими краями в крутые берега лесной речушки. Чуть в стороне один из плотников уже вытесывал лоток из предварительно расклиненного и расколотого толстого бревна, по которому и должен пойти основной поток воды после возведения плотины. Двое других пытались соорудить из квадратного круглое, сбивая толстые тесаные доски в два огромных (метра три с половиной в диаметре) колеса, которые потом надлежало еще соединить между собой и посадить на одну ось. Кроме того, это сооружение впоследствии должно прирасти внутренними карманами, тоже составленными из теса. Они будут наполняться набегающей сверху водой из лотка и крутить под ее напором махину водяного колеса, обильно смазанную в местах сочленения вала с неподвижной основой дегтем. Еще предстояло собрать на той же оси малое силовое колесо, нашпигованное в пазах дубовыми штырями и крутящее своего ортогонально расположенного собрата, закрепленного на вертикальной толстой жерди. По крайней мере, так поначалу задумывалось. Заканчиваться внизу эта слега должна была чем-то вроде пропеллера, перемалывающего в выкопанной и застеленной досками яме куски смоченной водой глины. В мечтах Николая были предусмотрены еще несколько механизмов, которые планировалось достаточно просто менять друг с другом, отводя жердь в сторону и перенося сцепление на что-то другое. Соединение с силовым колесом, конечно, получилось бы аховое, и наверняка дубовые зубья потом пришлось бы достаточно часто менять, но зато в скором времени можно было запустить и глиномешалку, и пилораму. Для последней, правда, не хватало самой главной детали – ножовочного полотна. Поначалу для распиловки бревен Николай хотел выковать круглый зубчатый диск, но потом раздумал, поскольку засомневался, сумеет ли он изготовить достаточно большой по диаметру и сбалансированный железный круг. Гораздо легче отковать узкое длинное полотно и приспособить его на раму по типу лучковой пилы. Можно даже использовать уже готовое, если плотники поделятся им на первое время, получив выгоду с аренды теми же досками…

Солнце уже почти село, и только оранжевое небо за высокими деревьями отдавало последние проблески закатного света на грешную землю. Работники заканчивали на сегодня свои земные труды, собирая инструменты и потихоньку сходясь к костру, где бабы готовили немудреную снедь оголодавшим мужикам.

– А неплохо для половины дня работы, а? Любим? – споласкивая ступни в воде, прокряхтел Николай.

– Не худо, что тут скажешь. Внятно ты растолковал плотникам, что требуется от них, вот и работы споро идут… Кхм… А вот людишки наши вопрос к тебе имеют, – хитро улыбнулся переяславский кузнец. – Что это за портки короткие ты на себя нацепил? Вроде невместно мужу так выглядеть… Однако бабы так и снуют мимо, абы взгляд на тебя бросить, кхе-хе…

– Ты про трусы? Семейные? – полез на берег, стараясь не запачкаться, Николай. – У вас, может, и невместно, а у нас еще и майка полагается к ним – нижним бельем все это зовется. Исподние порты, по-вашему, только разве что чуть покороче, оттого и стирать их полегче. Ты лучше скажи, как на других фронтах дела?

– Я сказывать могу, сколь глины накопали да руды принесли, – неторопливо ответил Любим. – Сколь раз этой мешаной глиной формы под плинфу были набиты да как Вовка под руку свою сие дело принял, тоже могу обсказать. Что за послание этот ваш грамотей сочинил да как передали его. Что мальцы из дозора поведали да куда охотнички идти решили, тоже… А вот про фронты твои, не обессудь, ничего не скажу. Не знаю, про что ты.

– Да про то же, о чем ты собрался мне говорить. Где работают в поте лица, там трудовой фронт, а где воюют – там просто фронт, без всяких добавлений… А что охотники пошли встречать Михалыча к переправе, как он им наказывал, так я про то с самого начала знал. И что они осваивали оружие новое и к кольчугам привыкали, тоже мне ведомо. Будем надеяться, приведет туда Иван еще воев… Так сколько плинф набили за сегодня? Как договаривались, в половину ладони толщиной делали, чтобы сохли быстрее?

– Это ты Вовку поспрошай – у него ладонь одна, у меня другая. Как уж он сговорился с теми, кто формы ему мастерил, не знаю… Но несколько сотен по поляне в тенечке разложили, дня четыре посохнут – и в яму заложим, жечь будем… Хе! – покрутил головой Любим. – Вовка и тут учительствовать пытается… Ты, речет, переверни сотню плинф, а ты четверть того, а потом еще пять раз по столько, а вот ты в полтора раза поболее, чем первый. И проверяет, тычки дает тем, кто не так делает. А они все прутиками на земле чертят, перед тем как исполнять слова его…

– Хм… молодца, так их. Да и все хороши – поди помешай глину ногами, – однако не ропщут, делают. А что от ребяток из дозора слышно?

– Ничто покуда. Ждут вороги воев своих, но в лес не суются – боязно… Знать, мыслишки, что не все ладно с ушедшими, посещают их. Кхм-м… А я вот еще попытать хочу у тебя секретов твоих – ответишь ли?

– Разве не отвечал раньше? – удивленно поднял бровь Николай.

– Да такие секреты не каждый сыновьям своим сказывает. Вот ты мне про закалку рек. Ножей тех же, топоров… Ох, совсем запамятовал обсказать про твой топор, что ты днесь общине попользоваться дал. Плотники рекли, что волшебный он, – уж не колдовство ли ты к нему какое применил? Второй-то просто острый и без точила целый день обходился, а этот… С таким топором избу в одиночку за день поставить можно. Сам рубит.

– Хм… У нас это тоже редкость, хотя нет, не так… Вот ты мне давеча сказывал про сабли узорчатые, что платок перерубают на лету и вокруг пояса сгибаются. Было дело?

– Болтают разное. Может, сказки люди бают про сабли такие, а? Я токмо узор на клинках видел, а в руки мне чуда сего не дал никто, – огорченно покачал головой Любим.

– Вот и у нас этот топор ценится почти как ваша сабля из сказки. Есть, но дорого.

– Ага… ну да ляд с ним, колдовством этим, раз такое дело. Насчет ножей я заикнулся… Баял ты, как уголь железу крепости добавляет. И что оно твердое становится и сталью зовется. А как быть с той же сабелькой, что сгибаться должна? И меч не только крепость иметь должен, но и гибкость, абы не переломился он при ударе.

– Вот и перешел ты к следующей ступени в своих вопросах, Любим. То, про что я тебе рассказывал, только для хозяйственных инструментов можно применять. Тех же ножей… Небольшие они, изгиба им не нужно. Или топор возьмем… Отковал, наточил, в уголь засунул, зацементировал, э-э-э… углем крепости добавил. Кстати, уголь березовый или дубовый нужно использовать, хотя сосновый еще лучше. А в него можно до трети объема намешивать пера с птицы и кусочков кожи… Или пережженный толченый рог класть, хотя… его не напасешься. Такие инструменты тебе потом долго служить будут. Внутри железо сырое, а снаружи сталь крепкая. Не сломается и долго не сточится. А вот к оружию требования повыше… И острое оно должно быть, и крепкое, и не ломаться. У того же топора при работе лезвие насмерть испоганишь, так плюнуть можно и новый взять. А в бою это тебе ценою в жизнь станет.

Поэтому в тех же узорчатых саблях другой принцип… другое железо применяется, которое слишком дорого для топора использовать. Вот, к примеру, некоторые так делают, берут сталь… ту же крицу хорошую берешь, она же разного качества получается, да? Где-то чуть-чуть стали, где-то железа… Но лучше взять полоску одного и наложить на полоску другого. Как вместе их прокуешь, напополам складываешь, и опять проковываешь, а потом опять пополам… и так несколько раз. По моим прикидкам, семь – девять раз достаточно, но это зависит от первоначальной заготовки. А в конце получается у тебя много перемешанных слоев. Один слой твердый, стальной, а второй мягкий – железный. И получается, что мягкие слои мечу твоему не дадут хрупнуть от удара, а твердые крепость ему дают. Вот узор на клинке и показывает, как эти слои перемежаются.

– Вот оно как, – почесал затылок Любим. – Понятно, отчего такой меч на вес золота выходит. Это сколь работы для кузнеца…

– Да и железа со сталью много уходит. В несколько раз больше изведешь, чем по весу потом получится. Некоторые, кстати, берут прутки и не пополам сгибают, а скручивают. Еще гибче клинок от этого выходит. Но это только один способ… – Николай ненадолго задумался. – Ты про булат слышал? Из которого узорчатые мечи делают?

– Не… Из полуденной страны, сказывают, лепешки железные везут, не упомню, как они прозываются. Из него узорчатые мечи и куют… Мыслил я, что такие клинки – это есть харалуг.

– Можно и харалужными прозывать, а те, что слоями куются, дамасской сталью еще кличут. У меня… в отечестве те лепешки называли «вутц», а железо в них – булатом. Я тонкостей в названиях не понимаю, да и дело вовсе не в этом… Так вот, в той полуденной стране сразу металл делают узорчатым, а не проковкой и сгибанием. И получается он даже еще крепче… А дело в том, что сталь там варят в тиглях. Горшки эти делают из огнеупорной глины. Из такой, к примеру, какую мы для кирпичей искали… Засыпают туда шихту… ну тот же уголь с рудой хорошей, без примесей, закрывают крышками с дырками для отвода газа, ставят их в печь и засыпают тем же углем вперемешку с гравием до самого верха. Дутье опять же сильное нужно для того, чтобы расплавить все в этих горшках, а варят их так долго, как тигли эти выдержат… Шлак, или сок железный по-твоему, наверх поднимается, а булат внизу остается… Самый узор на дне получается, как тигель разобьешь. Только сначала его правильно остудить надобно – чем медленнее, тем лучше… А потом еще и отжиг ему дать при тысяче градусов… ну, когда цвет как солнце закатное у получившегося бруска металла будет. Тогда узор сильнее проявится. И ковать опять же особым образом надобно, чтобы кристаллы не разбить… А! Вот про них я и забыл сказать. Отчего крепость у булата появляется? Когда он остывает, то в металле образуются… зерна, а вокруг них еще такие же зернышки фигурами разными собираются, только те уже помельче да покрепче. На срезе или сломе это видно. Эх… слов умных я тебе накидаю сколько хочешь, только вот от этого ты лучше меня не поймешь… Да я и сам в этом деле только вершков нахватался.

Любим неожиданно посерьезнел лицом и, повернувшись в сгущающейся темноте к Николаю, поклонился тому в пояс, коснувшись рукой своих сапог и показывая свое знание родословной собрата по ремеслу.

– Благодарствую за науку, Николай, сын Степанов, век не забуду.

– Да что ты, в самом деле, – аж цокнул тот от досады. – Я же тебе только словами все обсказал, а делать все это вместе придется. И намучаемся мы еще с тобой столько…

– А ты не относись к сему знанию как к никчемному, – выговорил Николаю Любим. – Оно великим благом для рода будет. Еще отцы наши по крупицам собирали такие слова заветные, а ты такой кладезень в голове держишь, что пересказывать его из уст в уста надобно и на грамотах писать, абы не потерялся в веках он. А уж хранить сие знание пуще зеницы ока в роде нашем следует… Так каким путем мы булат варить станем?

Так хитро, не скрываясь, прищурился Любим, что Николай не выдержал и расхохотался:

– Третьим, третьим способом. В роде он грамотки оставит, кхе… Дай продышаться, уморил… Первый способ долгий, второй сложный, а вот третий нам подойдет. Мы же с тобой сначала решили делать чугун, так? Вот из него и будем булат варить в тигле, добавляя железную стружку… Температура плавления чугуна меньше, чем у железа, значит, и большого расхода угля не будет, да и от лишнего передела в сталь избавимся. Правда, булат не очень хороший получится, от примесей мы таким путем не избавимся, но нам хотя бы что-то сделать для начала, а дальше видно будет… Давай уж, топай к костру, выведывальщик. Варевом да травками оттуда так тащит, что лично у меня кишка кишке уже колотит по башке…

* * *

Сотник Ибраим медленно прохаживался около шатра, постукивая свернутой плеткой по голенищам сапог. Солнышко как раз поднялось за речкой над верхушками деревьев и начало ласково пригревать освобожденный от шелома затылок, поблескивающий ранней плешью. Это через два-три часа воздух разогреется, и пот потечет градом, впитываясь в поддоспешник. А пока… лепота. И неспешные благостные мысли словно сами рождаются в голове.

«Эхе-хе… скоро должна прибыть лодья с низовьев, а там уж и другие воины подоспеют с живым товаром из лесного схрона. А когда он прибудет в Булгар, то ум-м… – Причмокивание само родилось на устах Ибраима. – У всех завистников челюсти отвиснут. Пять десятков отборных молодых женщин и сильных мужчин уже готовы для перевозки на невольничий рынок. А к ним будет еще несколько десятков русых красавиц, которые попадут в гаремы булгарских вельмож или даже еще дальше, в полуденные страны, где особо ценятся светловолосые рабыни. Взяли бы больше, но остальные уже не поместятся в лодьи… Хорошо».

Тогда уж он всласть заживет в окрестностях Буртаса, ну… сначала нужно, конечно, отдать долги тем, кто принял участие в уговорах вышедшего в отставку сотника совершить сей благостный поход, обеспечив звонкой монетой, но потом… Потом посватается к прекрасной Хаан и будет жить припеваючи, кататься как сыр в масле. Ха… только бы пришел поскорее этот вечно ворчливый десятник Алтыш. Как он надоел своими придирками к новой вере и могучим булгарам, вечно вспоминая, какие были у нас великие предки… Было, все было, одно время ходили под хазарами, придет другое – уйдем из-под булгар, нужно только подождать… А пока надо жить, жить сегодняшним днем и получать от жизни удовольствие. Да, Алтыш… одно воспоминание о нем может испортить радужное настроение. Ему был дан крайний срок прийти сегодня в полдень, даже если он никого не поймает. Не поймает!.. Да после этого он и часа в десятниках не проходит – найдется кому заняться такой приятной работой, как поимка невольниц… Сладких, мягких, податливых… хм, через некоторое время, конечно.

Грезы сотника были прерваны подбежавшим дозорным. Но Ибраим не обиделся на него и никак не наказал. Ведь тот ему принес радостную весть. Наконец-то идет лодья.

«Сам теперь вижу… На веслах идут: ветер им в лицо. И кормчий Ишей стоит на руле, вон как развеваются его черные волосы, выбившиеся из заплетенной косы. Сколько раз говорил, чтобы надевал шелом, – так нет, жарко ему, видите ли. А наказать, так такого кормчего потом поди найди. Все пути и мели на Суре и Итиле знает, с закрытыми глазами проведет… Только почти никого над бортами не видно. Устали или стычка была с кем? Ха! Наверное, просто перепились… Я им покажу потом, как нарушать заветы Аллаха, волками взвоют! Ну да ладно, теперь только Алтыша дождаться – и отправляться можно… Или все-таки наказать русинов за то, что попробовали сопротивляться? Нет, воинов терять не хочется… И так могут сказать, что мне изменила обычная удачливость. Да уж, почти десяток выбили начисто. Потом никто не пойдет с тобой в набег, сотник… Эх, жалко, что местные вои этой ночью решили напасть в другом месте – нет бы прорывались в сторону леса! Ах, какой он там подарок им приготовил… Как бы он поплясал потом на их костях, если бы они напоролись на приготовленную ловушку…»

– А! Шайтан тебя задери! Куда ты правишь, вонючая собака! Руль, руль выворачивай! – сорвался с мыслей на крик сотник.

Лодья, пройдя чуть выше по течению, развернулась, встала по ветру, а потом неожиданно поставила парус и дернулась вперед как застоявшаяся кобылица. Кормчий же, вместо того чтобы отвернуть руль на середину реки, направил судно прямо меж двух вытащенных на берег досчаников, стоящих всего в нескольких саженях друг от друга. Неожиданно перед самым берегом парус дернулся, нижняя его часть вырвалась от удерживающих ее канатов и подлетела вверх, а набегающая лодья довела руль вправо и, плавно скользнув меж своих соседок впритирку к их бортам, выбросила свой нос на песчаную отмель.

– Уф-ф-ф!.. – Вздох облегчения сотника пронесся над лагерем словно предгрозовой порыв ветра. – Я скормлю твою тушу собакам, Ишей, паршивая ты свинья! Я одену тебе на голову свои исподние портки и ты будешь так гулять в центре Буртаса! – прокричал он и продолжил себе под нос: – Но каков шельмец, так показать свое мастерство! Недаром согласился идти, только когда ему пообещали двойную долю в добыче против обычного воина. Ай-ай, молодец!

* * *

Только присланная записка удержала воеводу переяславской веси, которого по привычке называли десятником, от того, чтобы броситься ночью на лагерь буртасов. Скрипнув зубами, воевода спрыгнул с помоста и присел, облокотившись на столб.

«Пятью десятками против трех мы еще могли… Нет, не обратить ворога вспять, для этого неодоспешенные смерды все-таки слабы, – в очередной раз прогонял десятник через свое уже порядком воспаленное воображение сложившуюся картину. – Но ворваться всей толпой во вражеский стан следом за острием дружинного десятка… Ночью, в темноте, мы еще могли взаимно истребить друг друга. А ныне… ныне слишком поздно. Если и пощипали немного буртасов в лесу смерды, как писано было, то и сами полегли, а бабы в лучшем случае разбежались… Вернутся остатки тех, кто на поимку ушел, да с низовьев лодья придет. Уж тогда они при нужде весь с ходу возьмут, а баб всех до единой на веревке с собой утащат. Охо-хо… как глядеть-то после этого смердам в лицо, ежели живым останусь? Смерды… сам будто боярин… Вольные люди. Сам из этой верви вышел, туда же и возвернулся. Нажил на княжеском дворе привычку никого за людей не считать, да помыкать всеми, аки…»

– Трофим, – подал сверху голос Петр. – Кажись, с низовьев лодья идет, прикажешь всем на стены становиться?

– Погодь, Петруша, – начал неохотно вставать десятник. – Гляну сам, что там происходит…

– Трофим Игнатьич, Трофим Игнатьич! – К нему бежал во все ноги лекарь.

«Вячеслав, кажется… Что за нелегкая судьбинушка его несет? Все одно к одному».

– Пригнись, лекарь, – прокричали бегущему с помоста. – Жить надоело? Али людей лечить не хочешь более?

Тот для вида пригнулся, добежал до десятника и прислонился, чтобы отдышаться, к столбу.

– Трофим Игнатьич, беда у нас, народ начинает с температурой валиться…

– С чем валиться? Али стрелами закидали?

– Да нет, жар у них, температурой это я называю, кашель, головокружение. Как уж назвать эту эпидемию, чтобы вы поняли… мор, что ли?

– Господи, – перекрестился, сильно побледнев, Трофим. – За какие же грехи ты нас наказываешь, из огня да в полымя… Иди, лекарь, ништо нам уже не поможет. Самое время на ворога броситься, и сгинет он вместе с нами…

– Трофим Игнатьич, я… может, не то сказал, – напугался Вячеслав. – Ну заболели они, так еще неизвестно чем – не чумой же! – поперхнулся он и замолчал.

– Так что, лекарь? Реки, егда смертушка наша придет? Не молчи, и так на душе тошно… – Перекосившись лицом, десятник дернул ворот кольчужной рубашки.

– Так… – начал собираться с мыслями Вячеслав. – Во-первых, всем строгий наказ будет… Надо надеть на лицо повязки из холстины, они должны закрывать рот и нос…

– А! Да какое там спасение, если мор, лекарь! Убирайся отсюда! – отвернулся от него десятник.

– Молчать! – аж взвизгнул неожиданно для себя Вячеслав. – Сам хочешь помереть, так иди один в поле и помирай, а у людей жизнь не смей отнимать без смысла всякого! Я – лекарь, и мне решать, что делать в этом случае! И нечего так багроветь, удар хватит! Хочешь голову сечь, так секи, только ты неправ, оттого и бесишься! Я к тебе не суюсь, как людей на смерть вести, так и ты ко мне не суйся, как лечить их! Или ты делаешь, как я сказал, или…

– Что «или»? – неожиданно успокоился десятник.

– Не отнимай у людей последнюю возможность, – попросил Вячеслав, заглядывая воеводе в глаза.

– А ты знаешь, что лодья с низовьев идет? Что, может, через час весь на копье возьмут, и тут упокойники одни валяться будут? А?

– Иван же написал, что придет с воинами…

– И где он, твой Иван? – внимательно посмотрел на лекаря десятник, склонив набок голову.

– Он придет, – ответил твердым голосом Вячеслав. – По-другому не будет.

– Ну-ну, придет, когда мы все тут поляжем… Ночь уже прошла. Ладно, твоя взяла… Вячеслав. Глаголь, что надобно тебе для лечения.

– Про повязки я сказал, – начал перечислять Вячеслав. – Это всем строго обязательно. Если кто заболеет, тех сносить к дальней землянке, оставлять перед входом. Внутрь не заходить. Если снадобье я какое для лечения сумею сделать, то оповещу. А пока пить только кипяченую воду, грызунов всяких истреблять нещадно и жечь. К ним не прикасаться. Руки мыть, особенно перед едой… Если что еще надумаю, траву какую-нибудь в огонь бросить для дезинфекции или… гхм, тоже скажу. И тряпку бы какую-нибудь, что мор у нас, на шесте вывесить…

– Мыть… это мы могем. Слышь, Свара? – ухмыльнулся десятник. – На ворога пойдешь, так руки водицей мой. И стрелы пускай только по мышам, неча им тут бегать… Ладно, пошутковали… Свара, ты Никифора найди и все ему обскажи, холстины пусть нарвет, воды наготовит. Что еще лекарь скажет, пусть то и делает. И за повязками проследи, абы у всех были. И это… лекарь, Радимира я тебе пошлю, аще он тебе подскажет что, так не гнушайся…

– Трофим, ты глянь на это! – Петр аж подпрыгнул над тыном. – Что лодья-то творит! Быстрей поднимайся!

* * *

Вячеслав медленно возвращался к больным вдоль тына, по привычке прижимаясь от обстрела к бревенчатым стенам и пригибаясь, когда нужно было пересечь открытое пространство. Вокруг царило какое-то нездоровое оживление, люди на стенах о чем-то бодро переговаривались и даже неосторожно высовывали головы поверх изгороди, но лекарь был слишком озабочен своими мыслями, чтобы обращать на это внимание.

– Так, повязки я сменил, помощники старые бинты прокипятят, за ранеными последят, отвара ромашки пока хватит, мха тоже… Дружинник с челюстью уже очнулся и того гляди на ноги вставать начнет, не убег бы… А с простреленной грудью еще пока плох, ну да мне к нему лучше не подходить пока, раз уж я так плотно займусь теми, кто слег с жаром.

Как только к Вячеславу явился первый больной с мутными глазами, он сначала даже не понял, что с ним такое, но, потрогав лоб, сразу отвел его в ту первую полуземлянку, в которой он начинал принимать раненых. Выгнав оттуда всех, наказал, чтобы даже не приближались к этому дому, а остальных заболевших срочно посылали сюда. Что подобное случится, Вячеслав подозревал давно. Все-таки будущее время было слишком переполнено людьми, и их микрофлора, а проще говоря, зараза, собранная со всего мира, не могла пройти мимо местного люда, не нанеся им удара исподтишка. И конечно, он не собирался никому говорить, что это они могли быть виновны в таком ударе. Во-первых, не поймут ничего, еще в колдовстве обвинят. Во-вторых, это могло бы подставить не только его одного, но и остальных. Детей, главным образом.

Уложив заболевшего и послушав, как тот зашелся в кашле, Вячеслав развел костер и поставил кипятиться воду. Сам же разложил свои немногочисленные запасы, собранные за последние дни, и начал готовить грудной сбор, перечисляя себе под нос названия трав, доставаемые из подаренных ему за лечение берестяных туесков.

– Так, что мы имеем, те же цветки ромашки. Из антимикробного и противовоспалительного – листья дущицы, они же против бронхита… Ага, мать-и-мачеха, тоже отхаркивающее, завсегда в грудной сбор идет… Вот наконец-то потогонное, липовый цвет, он же от головной боли и кашля. А это что? А, сюда я корни и листья одуванчика положил, вроде жаропонижающее, но… в сторону пока. Подорожник… отлично, при кашле и как снотворное. И наконец, венчают коллекцию с таким трудом выцыганенные у Агафьи сосновые почки, противовирусное и отхаркивающее. Все, что ли? – поворошил он свои свертки. – Вот еще кора ивы, тоже собранная ранней весной Агафьей, противомикробная и жаропонижающая. И как я все это буду совмещать? В каких пропорциях? Ну, липу и мать-и-мачеху можно… А остальное? Хм…

Размышления его были прерваны новыми пришедшими весянами, которые ранее по таким пустякам, как подкашивающиеся ноги и жар, не хотели беспокоить лекаря. Да и куда же уйдешь со стены, когда в любой момент там можно ожидать нашествия непрошеных гостей… Однако раз пришли, значит, дело с ними совсем худо.

Разложив еще человек шесть по полатям, Вячеслав начал заваривать разные варианты трав в нашедшихся около очага мелких глиняных горшочках, а настояв их, напоил больных и закутал всеми нашедшимися в землянке вещами. Пробормотав, чтобы те не вставали, а лежали бы себе и потели, выскочил наружу и побежал к воеводе докладывать о сложившейся ситуации.

И вот теперь он брел обратно, пытаясь вспомнить симптомы всевозможных страшных болезней, которые когда-либо обрушивались на род человеческий, в первую очередь чумы. Дойдя до места, обреченно вздохнул и спустился вниз обследовать больных. В первую очередь подставил светлые холстины тем, кто особо мучился кашлем, и посмотрел, есть ли кровавые сгустки, оглядел как смог при свете лучины полость рта и прослушал дыхание, поспрашивал насчет мышечных болей и попытался провести осмотр на предмет мелких кровоизлияний на теле. Протест вызвали лишь его попытки осмотреть паховые области на предмет увеличенных лимфоузлов. По его воспоминаниям, первичные чумные язвы и воспаления набухали именно там, а при пункции оттуда выдавливался даже гной. Однако он наорал на первого заартачившегося так, что остальные стали лежать смирно и давали себя беспрекословно осмотреть. Перед осмотром Вячеслав ополоснул руки отваром коры ивы, который, как он вспомнил, по действию заменял хирургические перчатки. Потом, слегка успокоенный тем, что, кроме мышечных болей, других симптомов не обнаружил, всех еще раз обильно напоил и стал готовить новую порцию ивового отвара, но уже для полоскания. И только тогда он заметил седого старика, незаметно вставшего около входа, опираясь на массивную клюку. Правда, Вячеславу показалось, что клюка ему была нужна только для придания солидности.

– Радимиром меня звать. Надысь воевода рек обо мне.

– Было дело, – ответил Вячеслав, переставляя на огне глиняные горшки.

– Знать, обучали тебя люди, любящие мудрость[13], лекарь. Так? – спросил Радимир, присаживаясь.

– Обучали, да не совсем тому. Приходится на ходу переучиваться. А ты вот сказал «любящие мудрость»… Так, может, и греческое слово знаешь, которое именно так и переводится?

– Ведомо мне и то слово… А чему ты дивишься?

– Да вот в глухой деревне встретил человека, который про философов знает. Про Платона, Аристотеля слыхал?

– И про них мне ведомо, лекарь, да не обо мне речь ныне. Живот свой я положил на учение всяким премудростям, но вся жисть моя на чужих глазах прошла. Того же воеводы нашего. Всяк сказать может, что видел меня там-то и делал я то-то. А вот вы пришли неведомо откуда, и всяк у вас какое-то отличие имеет. Один лечит, другой счет и грамоту преподает, третий воин, что меча не держал, но ножом аки рукой управляется, еще один в кузнечном деле смекает то, про что Любим и не слыхивал… Пошто молчишь? Али сказывать нечего?

– Ну почему же, – подумав, ответил Вячеслав. – Сказать есть что. Только вот поймешь ли… Да ты, кстати, можешь понять, но рано еще. Никто мы вам пока… Погоди, Радимир, срок придет – так обрисуем все подробно…

– Срок придет… Ну да ладно, подожду, авось доживу до срока вашего. Токмо пока мы тут с тобою лясы точим, одному срок уже выходит… Глянь.

Вячеслав бросил взгляд на первого пришедшего к нему больного и заметил лихорадочное, осунувшееся лицо с блестящими глазами. Подбежав и положив руку ему на лоб, проговорил:

– Горит он весь, температура сильно за сорок зашкаливает, не помогли ему мои настои. Слышь, Радимир, есть ли уксус у тебя? Ведомо ли тебе это слово?

– Ведомо, ведомо, греческое оно и к нам пришло от них…

– Подожди объяснять, есть ли? – заторопился Вячеслав.

– Скислась у меня вина яблочного целая бутыль по пути из Переяславля, он там и есть…

– Это просто хорошо. Я пока воды колодезной подогрею, а ты принеси Христа ради ту бутыль. Больного обтирать надо, жар сбивать будем, а с яблочным уксусом оно гораздо сподручнее… Или подожди, давай я сбегаю – где оно?

– В подклети дружинной избы стоит, сосуд глиняный, оплетенный. Самый большой, наискось от входа, не промахнешься. Беги, а я подогрею воды тем временем.

– Только совсем чуть, чтобы… с телом она одинакова по теплу была, – бросил Вячеслав, выбегая из двери.

Глава 13

Речной поход

Вечер предыдущего дня

Иван раздраженно метался около переправы, находящейся немного ниже по течению от переяславской веси, и ждал, когда охотники лодками переправятся на его берег и присоединятся к отяцкой рати. Участок реки, вдоль уреза которой он бросался из стороны в сторону разъяренной кошкой, был закрыт мысками от любопытных глаз, и толпа, высыпавшая на берег, была в сравнительной безопасности. При том условии, конечно, что не проспят выставленные новым воеводой на возвышенностях дозорные, в чем достаточной уверенности у него не было. Все-таки, несмотря на свой боевой опыт, бывший капитан первый раз возглавил ратную силу, которая совершенно его не понимала. Причем не только в прямом смысле этого слова, но и косвенным образом, по-другому оценивая сложившуюся ситуацию и напрочь отказываясь исполнять его приказы, выданные без учета их мнения.

– Ну что за народ, Антип, упрямые бараны! Ничем их не проймешь… Я уж было обрадовался, что рать собралась, думал, что теперь можно отработать по всем правилам военного искусства, пусть даже и не совсем приспособленного под местные реалии. Ан нет… Гулькин хрен нам с тобой, а не покомандовать в свое удовольствие. Развели демократию, едрену кочерыжку им в задницу… Видите ли, они на все готовы, даже на смерть по первому моему слову и даже тем способом, что я укажу… Тьфу! Только вот место этой смерти они выберут сами. Хр-р-р-а… под трибунал всех по законам военного времени! Ну на кой ляд нам тащиться три часа в нижнее селение, если мы нужны тут? Покончили бы одним махом с буртасами у веси, ну… не покончили бы, так отогнали. Силы-то равные… почти. Нас больше в два раза, а они сильнее во столько же. Пожгли бы их лодьи ночью, а то и взяли бы нахрапом. А потом уже спокойно занялись нижним противником. Те сами, на блюдечке к нам приплыли бы. По словам пленного десятника, они как раз завтра утром выступить хотели… Так нет же, им надо девок своих сначала освободить, да отнятое добро себе вернуть, а уж потом они в полном моем распоряжении. Роту на это даже принесли. Шесть часов теряем, Антип, целых шесть… туда три и обратно столько же. А сколько еще там провозимся, и сколько народа положим? Ночью к веси, как планировалось, мы точно не вернемся, хотя я и обещал. Правда, штурмовать ее буртасы без подмоги снизу и сгинувших воев вряд ли пойдут. Хотя, с другой стороны… да кто знает, что у них за тараканы в голове?

Антип, все это время молчаливо слушавший воеводу, позволяя тому выпустить пар, недоуменно разинул рот:

– Вечор сказывал ты, что тараканы есть прусаки. Э-э-э… они токмо к буртасам в голову залазят, али и к честному христианину могут сквозь слух попасть? – показал охотник на свое ухо.

Иван с пару секунд недоуменно смотрел на охотника, а потом отвернулся и затрясся от распиравшего его смеха.

– Тараканы… в голове… ползают… охо-хо… По мозговым извилинам! Прочищают… от застоя мочи… – Наконец новоявленного воеводу отпустило, и он решил сменить тему. Иначе Антип, судя по его расширившимся глазам, обязательно бы спросил, почему именно такая жидкость течет в черепной коробке и как она туда попадает. – Слушай, я не знаю, как к ним, а ко мне точно таракан заполз. – Иван еще раз хрюкнул и решил сгладить свои слова, чтобы не приняли за сумасшедшего: – Шуткую я так, не обращай внимания на слова мои… Так вот, почему бы нам и в самом деле не заглянуть вниз по реке? Во-первых, в полон попали многие мужи, которые могли бы присоединиться к рати в случае своего освобождения. Во-вторых, обратно можно с ветерком на лодье отправиться, ты управляться с парусом можешь?

– Хитрого там нет ничего. И на руле случалось посидеть, пока сюда добирались… Но одному не справиться мне, и любое несогласие, как людишки парус ставят, токмо к гибели нашей приведет, аще лодья та перевернется.

– Хм… – задумался Иван. – А буртасские людишки, что с парусом у них управляются, как ночуют обычно, вместе?

– Тот, кто к таким делам ближе, завсегда на лодье ночь проводит, – согласился Антип. – Им на ее защиту и вставать.

– Тогда живыми попытаемся брать, а коли не выйдет, то сами на весла сядем, – окончательно решил новоявленный воевода. – Да и отяки, пока своих девок и детей не освободят, в бой сломя голову бросаться не будут. Кроме того, гхм… смухлевали мы с тобой немного, звали мы их родичей освобождать, а сами начали к себе зазывать. Бог-то он все видит, вот и поправил нас по своему разумению… Вот так-то. Однако если они в понизовьях навар какой с буртасов поимеют, то потом их от ворога за уши не оттащишь. А нам это только на пользу будет. Эх, еще бы выспаться для полного счастья… Или хотя бы для свежей головы. Ну да не судьба пока. О! Смотри, Антип, охотники все переплыли. Пошли, поговорим тесным кругом, авось решим опять что дельное…

– Коли осталось у тя в голове что, окромя прусака, то можем и порешать, – ухмыльнулся Антип. – А скажи вот мне, пошто ты с охотничками буртаса таскаешь полоненного?

– Пошто? Помнишь ли, что оба пленника умеют слегка говорить по-нашему? Тот, который десятником сказался, с полоненной словенкой жил несколько лет, а второй оказался племяшом его. Правда, последний совсем непонятно временами лопочет, но все равно повезло нам с этим негаданно, потому что их знание нашего языка нам вполне может пригодиться. Как еще с пленными объясняться, если такие у нас будут? Однако держать при этом их лучше отдельно, поскольку дорожат они друг другом… Помнишь, как старший беспамятного младшего взялся выхаживать?.. – Дождавшись утвердительного кивка Антипа, Иван продолжил: – Вот пока они раздельно находятся, то не так опасны. Я ведь буртасскому десятнику объяснил, когда по душам говорили, что если один сбежит, то второго сразу прирежем…

– И прирежешь? – равнодушно задал вопрос охотник.

– Да вряд ли, хотя… Зависит от того, какую беду побег нам тот сулить будет, может, и придется. Ну ладно, заговорились мы с тобой, пойдем все-таки к охотникам нашим…

* * *

Ночью на реке тишина почти никогда не бывает полной. Даже если ветер только начинает чуть-чуть колыхать кроны деревьев, то речная вода, словно ласковая кошка, сразу подставляет свой нежный покров под его чуткие пальцы. Волны бьют о берег с мерным тактом, пытаясь взобраться по песочку, по раскинувшимся корягам и обнаженным корням мокрой травы, тихо отступая потом вместе с шелестящими песчинками. Тихий шорох успокаивает и навевает дремоту, заставляет смежить глаза и не обращать внимания на звуки, которые не выбиваются диссонансом из общей мелодии. Если пристроиться в этот такт, вклиниться в общее звучание, то можно притвориться даже плеснувшей спросонья рыбой. Главное – не опоздать внести свою лепту вовремя, иначе где-то в стороне ворвутся в мелодию новые жесткие звуки железа, а ты, слившись с природой, застынешь негромкой фальшью во внезапно выбившемся из ритма проснувшемся мире. Главное – никого не опередить, иначе в той же стороне выбьются из гармонии такие же, как ты, неслышимые тени, и этот мир взорвется яростными криками боли и смерти твоих друзей и родичей… Кажется, все. Да, точно, все. Гармония кончилась, начался хаос. Можно действовать.

Упал прямо в костер, разожженный на берегу, ненадолго подошедший к нему дозорный. Его сотоварищ захрипел в кустах, не успев подать сигнал опасности. Вспенились барашками волны под ударами гнущихся весел, и на берег вывалились вымазанные грязью полуголые фигуры, тут же кинувшиеся к начинающей просыпаться лодье. Они в мгновение ока вспорхнули на борт и широко раскинули капроновую сетку, в которой сразу запутались метнувшиеся навстречу тени. Тут же на эти пойманные в силки полусонные тела обрушились глухие удары обухами топоров, которые заставили поникнуть раскоряченные фигуры. Следом по сброшенным на берег мосткам взбежали копейщики с укороченными сулицами, выставив жала в сторону тента, под которым и скрывалось то, ради чего эти люди рисковали сейчас головами. Им уже подсвечивали на удивление быстро разожженными факелами, поэтому четыре человека во главе с Пычеем без опаски двинулись по центру лодьи, выискивая среди просыпающихся людей тех, кто мог бы оказать сопротивление. Несколько слов старосты – и радостные возгласы привязанных, лежащих вповалку баб сменились кивками на корму. Оттуда в этот момент двое неодоспешенных воев бросились за борт, а один, одетый, несмотря на ночное время, в богато изукрашенную кольчугу, совершил попытку нацепить тетиву на вытащенный из налучья лук. Он даже успел его вскинуть, однако в это же мгновение до него долетели две с силой брошенные сулицы. Первое копье скользнуло по рукаву кольчуги и бессильно вонзилось в один из разбросанных здесь тюков, а вторая сулица воткнулась в бедро. Воин взвыл и выгнулся в истошном крике, однако был тут же безжалостно пронзен подбежавшими отяками. Спустя несколько секунд установившуюся тишину прервал донесшийся из-за борта всплеск весел и негромкий голос, позвавший Пычея. Староста перегнулся, выслушал доклад и обернул покрытое полосами грязи лицо назад.

– Не ушли и те двое. Закончили мы тут. Далее как сговаривались?

– Да, сбрасываем лодью на воду и идем на подмогу в селение ваше, – скороговоркой произнес Иван. – Тут оставь пять лучников, больше не надо. Заводь тихая, течением не унесет, а если что случится, то сумеют отбиться… Волнуюсь я: в селение ваше одну молодежь отправили.

Рать, достигшая без малого полусотни человек, была разделена на две неровные части. Первая, в количестве двадцати наиболее опытных отяцких охотников, брала штурмом лодью. Это был ключевой момент народившегося плана. Даже если не получится взять селение с ходу, то захватчики лишались средства передвижения. И куда тогда они денутся из глухих лесов Поветлужья? Во вторую часть включили всех одоспешенных отяков, оказавшихся сплошь безусыми молодыми воинами. Их не стали брать на штурм речного «коня». Зачем? Чтобы они гремели там своими железками? Лучше уж пусть примут участие в налете на родной гурт. А чтобы не наделали глупостей, им придали неполный десяток переяславцев, задачей которых было рассеяться вдоль тына, а потом, с помощью приставных, наспех собранных на переправе жердяных настилов одоспешенные переяславские охотники должны были взобраться над изгородью и выцеливать пробегающих ворогов. Это планировалось сделать в том случае, если охрана селения ведется из рук вон плохо. Однако предпосылки к этому были. Во-первых, слова полоненного десятника Алтыша. Тот признался, глядя на раскаленный железный прут, поднесенный к его племяннику, что в низовьях осталась лодья и три с половиной десятка воев, из которых пятеро были слегка ранены. А также уведомил, что малая часть ночует на судне вместе с молодыми полонянками, как наиболее драгоценным грузом, а остальные стерегут пленников уже в селении, не беспокоясь, что тех кто-то может отбить. После этого буртас сплюнул и сказал, чтобы смерды в лаптях даже не рассчитывали на то, что могут взять верх над настоящими ратниками. Его плевок проигнорировали, а сведения взяли на заметку. Получалось, что за тыном могли оказаться около двадцати пяти воев, включая раненых. Если суметь просочиться внутрь через известный местным охотникам лаз, то их можно взять по-тихому, по крайней мере, попытаться застать врасплох. А нет, так с помощью упомянутых жердяных настилов можно будет перевалиться через тын в любом месте и там уже организовать планомерную осаду того дома, где расположились буртасы.

Над штурмовыми десятками поставили главой старосту верхнего поселения, вызвавшегося пойти с ними лишь в самый последний момент. У Пычея с Иваном были из-за этого на его счет сомнения, но никаких доводов против они привести себе не смогли, да и уважением тот пользовался среди остальных воинов немалым. Однако не староста оказался виной того, что произошло далее, – скорее он стал жертвой обстоятельств. Шедший первым среди воинов, он поймал в грудь, защищенную только кожаным доспехом, стрелу из первого слитного залпа, которым отяков угостили на подходе к лазу. Очевидно, буртасы занимались не только поисками ценных захоронок, но еще и выпытыванием в прямом смысле этого слова полезных для обороны сведений у пленников. Поэтому, разузнав тайный путь из селения, они, вполне естественно, поставили на нем засаду, слегка задремавшую на посту от выпитого под вечер хмельного меда. Как впоследствии определили, состояла она из четырех человек, которые, несмотря на дремоту, все-таки услышали тихие шаги за изгородью и даже спросонья смогли резонно предположить, что свой, скрадываясь, через лаз не пойдет.

Когда Иван подошел со второй частью воинов ближе к тыну, который возвышался метрах в двухстах от берега и был окружен всего лишь парой десятков шагов открытого пространства, то ситуация складывалась следующим образом. Переяславцы сумели закрепиться с одной стороны изгороди, взяв под обстрел прилегающую к нему территорию. Ночное небо было достаточно ясным, и тени, мелькающие на улице под светом лунного светила и звезд, лучники могли довольно успешно выцеливать. Правда, не факт, что все попадания были удачными, потому как скрежет железа свидетельствовал, что тени эти были совсем не беззащитными. Сами же переяславцы практически не были видны на фоне темного поднимающегося леса, как и предположил Иван в свое время, услышав, что лес рядом с гуртом давно не вырубался. А вот союзники в лице отяков уже имели трех убитых и одного раненного в ногу и не предпринимали никаких попыток прорваться через тын.

Воевода, определившись с ситуацией, сразу разделил бездоспешных на четыре части. Одну погнал на настил вместо переяславцев, а остальным приказал сесть вокруг селения в засады, оговорив стрелять во все, что полезет через изгородь, без всяких оговорок. Он также особо попросил присматривать за лазом, однако предупредил, что если полезет большая сила, то надо сразу уходить в сторону и по возможности проследить, куда буртасы направятся. Всем же воинам в доспехах Иван наказал следовать за собой, как прежде и договаривались. Потратив еще пару минут на общение с Пычеем и Терлеем, воевода прыгнул на настил и перекинулся через тын на хлипкий помост, который шел по внутреннему периметру гурта.

Когда на переправе разрабатывали план, староста подробно рассказал, где держали пленников, поскольку сам провел в этой роли пару часов, а также поведал, что именно в его избе расположились буртасы. Не удовлетворившись этим, Иван потратил еще полчаса светового времени, чтобы Пычей нарисовал на песке расположение всех домов внутри изгороди, дверей и даже небольших окошек, выходящих наружу под самой крышей. На столь наглядном плане были обсуждены все пришедшие на ум действия по захвату данных строений. И только уяснив, что все понимают досконально свои роли вплоть до того, кто как отходит и кого прикрывает, воевода скомандовал выступать. Оговорив при этом, что своим воям наспех выбранные десятники, собранные на совет, все подробно расскажут по пути. А сам забрался в ближайшую лодку и пробурчал, чтобы его разбудили через пару часов. Антип завистливым взглядом проводил его, поскреб в бороде и забрался в соседнюю, благо на этих однодеревках возили руду и каждая, хоть и с трудом, трех человек вмещала. Так что дюжина воев на пяти лодках отправилась водным путем, а большая часть рати, повздыхав для порядка, начала проламываться по заросшей пешей тропе, тянущейся вдоль Ветлуги к нижнему поселению.

Поэтому, когда неожиданная засада около лаза смешала карты, изменения претерпели лишь действия тех, кто был без брони. Одоспешенные же вои строго по плану выступили к усадьбе Пычея, где в его доме и, по всей видимости, в прилегающих постройках ночевали буртасы. Ну а где же им еще было расположиться, если остальные дома примерно напоминали полуземляночные бараки, которые в своей веси наспех откопали переяславцы? А здесь они были гораздо в худшем, довольно подгнившем состоянии. Даже единственный полностью бревенчатый дом старосты лишь весьма отдаленно напоминал ту же дружинную избу переяславцев. Низкая, в половину роста человека подклеть, соломенная крыша и небольшая хлипкая дверка никак не красили похожую на барак небольшую вытянутую избу, разделенную внутри перегородками из ивовых прутьев на три части. Рядом, шагах в двадцати от дома, стоял небольшой сруб, исполняющий роль баньки по-черному, зайти в который можно было лишь при условии, если человек сгибался вдвое. И тем не менее это была лучшая усадьба и самый добротный дом в селении, которыми Пычей обоснованно гордился. И вот такой гордости осталось всего лишь несколько минут бренного существования, отведенного ей хозяином.

Человек привыкает ко всему. Тому, кто вырос в богатом, полном достатка доме, омерзительно будет ночевать в убогой землянке. Поначалу. Но спустя год, просыпаясь и чувствуя себя еще живым и здоровым, он будет удивляться тому, что придавал такое значение роскоши. И это нормально – ведь у него уже сложилась привычка к совершенно другому положению вещей. И наоборот, перейдя из землянки в дом, спустя две недели новый хозяин уже будет шаркать в грязных лаптях по чистому выскобленному полу, не вспоминая о том, что первоначально обувку он оставлял даже не в сенях, а на крыльце. И дело тут даже не в духовности или воспитании. В конце концов понятно, что иной может и в землянке прибраться, и дом содержать в чистоте и уюте. А другой с равнодушием будет топтать упавший на пол хлеб или плевать под ноги. Причина скорее в том, что для выживания любому человеку необходимо всего лишь тепло в доме, да чтобы на столе что-то водилось, а дальше уже каждый по своему разумению лепит окружающий мир. Если этот мир человека в итоге устраивает, если у него нет желания его кардинально менять, то это и можно назвать привычкой. А уж если отсутствуют внешние условия, подвигающие его на изменения, то это уже привычка в квадрате, и такой индивидуум будет даже доволен тем, что имеет. Вот и Пычей был удовлетворен своим положением, двумя своими сыновьями, тем, что дом у него был чуть лучше, чем у других. Он привык и не хотел что-то менять. Но появились эти самые внешние условия, и череда изменений в его жизни стала неизбежной. Старший сын оказался в заложниках у недругов, остальная семья тоже попала в плен и теперь сидит где-то взаперти. Окружающий мир его уже перестал устраивать, а привычка к столь скорбному положению вещей еще не выработалась. И тут его неожиданно спросили, помахивая зажженной лучиной, на что он готов пойти, чтобы вернуть свою жизнь в прежнее русло?

– На все, – кратко ответил староста. Да, человек привыкает ко всему, но горе тому, кто лишает человека его старых привычек.

– Тогда будем жечь. – Поднеся лучину к смолистому факелу, воевода загасил ее, воткнув в землю, а разгоревшуюся ветку передал лучникам, наказав не начинать обстрела раньше времени. – А ты, Терлей, раз уж твоя жизнь принадлежит мне, будешь всех отвлекать. По-буртасски он разумеет, Пычей?

– Нет, не разумеет, – растерянно ответил тот.

– Надо научиться. И именно к тому моменту, когда мы твою избу стрелами подожжем, а их як курей поджаривать там будем. Как раз полезно будет буртасов чем-нибудь занять, а ругающийся на их языке ратник подойдет для этого дела как нельзя лучше. При допросе их десятника я таких выражений от него наслушался, что не удержался и попросил изложить все под запись и с переводом. Он столько заковыристых изречений знает, что у меня сразу появились догадки по поводу его сожительницы. Думаю, что ласковей, чем «сивый драный козел с обвисшими ушами», та словенка его не называла. Ну все, айда через тын, по пути остальное скажу. Всего несколько слов, переводи, староста…

* * *

Для Терлея весть, что его будут использовать в качестве приманки, ровным счетом ничего не изменила. Он был готов выполнить что угодно. Его жена и дочка были свободны, Пычей клятвенно подтвердил, что видел их живыми и здоровыми на захваченной лодье. Теперь самое время отдать проигранную в поединке жизнь. Дождавшись, когда огненные стрелы подожгут соломенную крышу дома старосты, Терлей немного выждал и поднялся навстречу врагу, засевшему в окруженной усадьбе. Тяжело передвигая ноги, он метнулся, как раненая черепаха, через всю улицу, освещенную разгорающимся на крыше пламенем, перевалился за плетень и заполз за приземистую бревенчатую баню. Собственно говоря, он не знал, что это за зверь такой, но воевода объяснил, что это сильный и очень быстрый хищник, поэтому такой воин, как Терлей, должен соответствовать этому названию. Вот только вторая кольчуга, толстый длинный халат и нелепая бармица на лицо, которые силком на него напялили и которые сидели на нем, как на чучеле, не давали соответствовать столь грозному и стремительному зверю, поэтому воевода добавил, что пусть черепаха будет раненой. Однако лишняя защита не помешала и от хлестких ударов стрел спасала очень даже неплохо. Впиваясь в центр скрученного из проволоки кольчужного колечка, стрела тратила свою энергию, чтобы расширить эту спиральку, и проходила внутрь всего на палец-другой, а уж при наличии дополнительного доспеха воин превращался в настоящую ходячую крепость. Правда, на глиняных ногах, но тут уж Терлею приходилось прилагать все свои усилия, чтобы быстрее их передвигать.

«Хорошо все-таки, что поддел длинный халат, – рассуждал Терлей, передвигаясь ползком вдоль сруба. – А то попадет срезнем ниже кольчужки – и останешься без ноги. Так, теперь надо немного высунуться и прокричать то, чему научил его воевода… Хм, вроде перепутал местами, но яростные крики и град стрел в край бревенчатой стены говорят о том, что это не сильно важно, так что можно еще разок попробовать… И еще…

Ох, не приврал ради красного словца Пычей, сказывая нам про гнев Инмаров, да я и сам один раз слышал его… – подумалось вздрогнувшему Терлею после громовых раскатов с противоположной стороны усадьбы. – Как будто лупит кто огромным молотом по земле. Раз за разом, без перерыва… Надо и мне подниматься, негоже без поверженного врага остаться в такой битве».

Выскочив из-за бани, Терлей с разбегу упал на спину тщедушного буртасца, кружащегося с саблей вокруг воеводы, который почему-то отмахивался от вражеского воина оружием Инмара и даже не пытался достать меч из ножен.

– Ох! Для меня ворога оставил… благодарствую тебе, воевода! – прокричал Терлей, осознавая, что тот его не поймет. Одновременно он забирался руками под бармицу буртасца, пытаясь ножом нащупать шею слабо барахтающегося под ним воина. Когда Терлей поднял голову и приподнялся, вытирая полой халата чужую кровь со своего лица, то увидел лишь лежащие во дворе тела – и двух своих сородичей, методично прохаживающихся между ними и добивающих буртасов, подающих признаки жизни.

Инмаров гром гремел уже за тыном.

* * *

– Значит, ничего не делали, рук не распускали, баб не трогали, невинные как овечки? А шли за компанию – мир посмотреть да себя показать, так? Ага. Может, наградить вас золотом да каменьями, оружием парадным или вовсе девицу подарить? Нет? Точно не надо? Алтыш, ты все правильно перевел? Как-то странно они отказываются от подарков, того гляди головы открутятся. Ладно, с вами двоими все ясно, уводи их, Пычей… Да нет, в воду связанными бросать или другим каким способом кончать их пока не надо, послужат еще… может быть. На весла пока посади, привяжи только да поглядывай в их сторону. – Иван поудобнее устроился на тюфячке, который еще никто за занятостью не пытался распаковывать. – Ну а ты, мил друг, что молчишь, язык проглотил? Вон как твои дружки распелись. Может, ты поддержишь их и станцуешь? Да переводи ты ему все дословно – его дело, поймет он или нет…

Обращался Иван через Алтыша к буртасу, который за пятнадцать минут импровизированного допроса на лодье, ходко шедшей в сторону веси, не вымолвил ни слова. Только ухмылялся, зажимая расквашенное обухом топора ухо, да посмеивался над своими говорливыми соратниками, вызывая этим даже некоторое уважение. Те, как объяснил пленный десятник, профессиональными воинами не были, хоть и имели плохонькие кожаные доспехи. Так, подай-принеси, сготовь-подремонтируй, парус поставь-убери, в общем, матросы-разнорабочие, как окрестил их Иван. Даже воинской доли в добыче у них не было. А вот рядом, ухмыляясь, сидела важная птица, да такая интересная, по словам Алтыша, что отяцкий воевода оставил его на сладкое. Хотя какое там сладкое – почти одна горечь осталась: столько просчетов, столько потерь…

Начиналось все вроде хорошо, лодья была взята безукоризненно, но вот потом… Нарвались на засаду – раз. Ратники из отяков и охотников получились, прямо скажем, никакие. Это два. Когда начали засыпать стрелами выбегающих из горящего дома буртасов, то было еще ничего, да и Терлей хорошо помог в обнаружении позиций лучников во дворе усадьбы. Но вместо дальнейшей стрельбы по освещенному пятачку разгоряченные головы попытались вступить с буртасами в прямую сшибку, и это чуть не привело к поражению. Пришлось ему вступить в дело со своим ружьем, иначе бы дело не закончилось двумя трупами и тремя ранеными с их стороны. Да и сам тоже хорош: вылетел с разряженным ружьем прямо на одного из вражеских ратников. Тот был хоть и ранен, но зарезать его вполне мог бы успеть. Спасибо Терлею. Из-за этой несвоевременной сшибки часть буртасов сумела прорваться к тыну и перемахнуть через него. Прямо на выставленную засаду… Но! И тут его вина полностью. Под номером три. У неодоспешенных отяцких охотников почти не оказалось каленых стрел.

Переяславцы не догадались, да что греха таить, и не захотели бы без прямого приказа ими поделиться. А тем малым количеством, которое у них имелось, отяки положили только трех убегающих воинов. А сами получили двух раненых. Остальные трое или четверо буртасов сумели удрать в сторону реки, а там увели одну из брошенных лодок… И тут ведь не проследил, чтобы заранее их попрятать! И ушли… Хорошо, что лодья в этот момент перегораживала путь наверх, и те уплыли вниз по течению под градом стрел с судна. В темноте такой обстрел, скорее всего, ни к чему не привел, однако, судя по скорости, с которой буртасы улепетывали, останавливаться и идти вверх к своим они не собирались. В любом случае через полчаса должен был наступить рассвет, и отяцко-переяславскому воинству надо было выдвигаться по реке, так что дойти до веси по берегу сбежавшие вряд ли вовремя успеют… Да, все оказалось не так, как с засадой в лесу… Хотя, может, и не стоит наговаривать на себя и других? С задачей справились, а пять убитых и шесть раненых… ох, не шесть, еще на изгороди пару человек зацепило, значит, восемь… Так вот, как можно сравнивать такие небольшие потери со своей стороны и то, что буртасы потеряли почти три десятка убитыми? Тридцать воинов мы положили, а не хухры-мухры! Так что может оказаться, что нам в очередной раз повезло. Ну ладно, численный состав хоть скомпенсировали поступившими в рать полоненными сородичами Пычея. Те просто горели желанием скорее поквитаться с остальным вражеским воинством. Так что сборы были действительно очень недолгими, и лодья с рассветом вышла с полной загрузкой. Пять с половиной десятков человек в боевом облачении готовились на судне к решающему бою, оставив раненых и убитых на попечение баб и нескольких мужей, выделенных им для охраны. Пятьдесят пять человек, полностью пропесоченных всеми матерными и не совсем матерными словами, которые Иван вспомнил. Правда, для большинства все прошло в переводе Пычея, что несколько ослабило воздействие. Да и переяславцы, пожалуй, поняли далеко не все. Но, посмотрев в разъяренное лицо воеводы, все осознали, что без приказа соваться куда не следует – категорически воспрещается. Ну, или сделали вид, что осознали…

«Вот только что теперь делать по приходе в весь? – размышлял Иван, не глядя на допрашиваемого и переводчика. – Судя по всему, придется таранить оба судна, стоящих довольно близко. Иначе прорвутся буртасы и утекут, чего не следует допускать ни в коем разе. Те трое-четверо, что сбежали, еще сослужат хорошую службу: ими потом можно попугать отяков для большей консолидации… А вот остальных буртасцев надо добивать, а сотника особо. Иначе он может привести еще одну, более сильную рать, от которой уже не отбиться…

– Скажи, Ишей, – прервал затянувшееся молчание воевода, – о чем твоя самая заветная мечта? Чего ты хочешь? Неужели сладких женщин, много золота и вина, как остальные твои земляки? Ох нет, вино Аллах запрещает вкушать… Тогда перебродивший кумыс или крепкий мед?

– Он сказал, что тебе этого не понять, – закашлялся Алтыш, видимо упустив некоторые подробности перевода.

– Скажи ему, что я запомнил некоторые слова, которые ты мне как-то говорил. В том числе и выражение «вонючая собака», – засмеялся Иван.

На лице Ишея после смеха воеводы проступила смесь удивления и какой-то обреченности, и он спросил на чистом древнерусском языке, в котором лишь одни переяславцы могли бы уловить легкий акцент:

– Тщетно ты речи свои на меня тратишь. Что те до помыслов моих? В бою ты меня заяти – так не медли, пускай под нож али выкуп требуй. Токмо не будет тебе выкупа от родичей моих. Один я яко перст. Злата у меня нет, и не нужен я никому на этом белом свете. А вот отчего ты слова мои, коими поношу тебя, сносишь без гнева и смеешься над ними?

– От… куда ни плюнь, всяк русский язык разумеет, – в сердцах махнул рукой воевода. – Только я один, похоже, хуже всех на нем говорю…

– Отличие есть в том, как речи ты ведешь, но не удивлен я, – качнул головой Ишей. – Всякое племя славянское на свой лад глаголет, но понимают они друг друга. Пойму тебя и я.

– Ну что ж, давай тогда отпустим нашего толмача, – кивнул на Алтыша Иван. – Иди пока, десятник, поработай на весле… А что, у вас многие ратники понимают язык наш?

– Нет, воевода, токмо десятник, родич его малость да я. Более нет никого. Я много языков знаю, Идель как свои пять перстов изучил, Чулман вдоль и поперек исходил, на Днепре многажды бывал. Даже в Царьград меня заносила судьбинушка. Так что тебе до того, о чем мечтаю я?

– Предложить тебе хочу я то, что может тебя заинтересовать. Сказал мне десятник, что не простой ты человек, грабить ты не грабишь, девок не сильничаешь… Сидишь себе тихо на лодье, однако воинская доля в добыче у тебя двойная. С чего бы?

– За знания мои, за то, как с лодьей управляюсь, про языки я тебе сказывал, а этим из многих бед могу вызволить… Токмо не мысли, что я такой тихий, многое было в жизни моей и худого, и доброго.

– Все мы не без греха, малого или большого. Не знаю, как начать… ты не подумай, что купить тебя хочу, ты мне не для службы какой нужен… а весь, целиком, с потрохами, значит. Чтобы мои цели твоими стали, а уж перейдут ли твои мечты ко мне, это лишь от тебя зависеть будет. А на твое возможное «нет» отвечу так. Отпущу я тебя через пару-тройку месяцев, как твоих всех побьем. Живым и здоровым. Даже доставлю куда-нибудь в людное место. Оправдывайся потом сам перед своими, что ты тут так долго делал и почему выжил, когда в плен попал. Может, и впрямь был молодцом, а может, и других сдал… Да-да. Вот те и «хмы». Ну да ладно, начну сначала. Вот смотри… – Иван развернул заранее заготовленный лист бересты и быстро стал чертить на нем контуры рек, морей и проговаривать вслух то, что наносил на карту: – Вот Волга, Итиль или Идель по-вашему. Вон та маленькая загогулина Ветлугой будет, а мы на ней вот тут находимся. Вол… Идель впадает в Каспийское море – не знаю, как вы его кличите…

– Хвалисское али Хазарское…

– Ага, через горы Черное море, оно же Русское, вот примерно так, Днепр туточки… – Рука Ивана неровно пририсовала Крымский полуостров и несколько рек, впадающих в море.

– Греки его Понтом Эвксинским прозывают али просто морем…

Первые пять минут Ишей поправлял некоторые линии и подсказывал Ивану, как называется то или другое место на карте, а потом только слушал с горящими глазами, не сводя глаз с бересты. Моря и океаны, красочно описываемые воеводой, вставали перед ним как живые, огромные хребты заслоняли своими вершинами небосвод, и невиданные звери поднимали хоботы и бивни, трубя в прозрачное небо далекой Африки. Могучие носороги и гривастые львы, черно-белые полосатые зебры и стада антилоп. Когда были упомянуты двугорбые верблюды, то оказалось, что они для Ишея что лошади. Он на них часто катался в детстве, поэтому такой штрих только придал правдивости рассказу. А стоило воеводе упомянуть безбрежные стада бизонов, показав место на карте, где они пасутся, Ишей не сдержался и стал, глотая слова, пересказывать свою историю про неведомую землю.

– Один нурман мне сказывал, как они плавали далече на закат от Оловянных островов, что страной англов ныне прозывают. Нашли они там землицу безбрежную, всю лесом поросшую. Может, она и есть Омерика твоя, где быки бесчисленные бродят окрест тех лесных просторов?

– Угу, она и есть, прерии… ну степи, где бизоны бродят, расположены на полудень и вглубь от тех мест… А теперь я тебе нарисую корабли, на которых можно путешествовать по океану, – продолжил Иван. – На лодьях тоже можно, конечно, но хорошо, если доплывет каждая пятая, остальные на дно пойдут… Только знаешь что, Ишей… Я по-честному тебе скажу, что не знаю, смогут ли пересечь эти безбрежные воды наши дети и внуки, не говоря уже о нас… Откуда тогда все эти мои познания? Гхм… меня учили всему этому, только ни учителей, ни кораблей этих больше нет. А я хочу, чтобы мои знания не пропали, так что смотри, может быть, мы с тобой и сможем когда-нибудь что-нибудь… Тьфу! – запутался воевода. – Сможем, Ишей, должны смочь… Что, интересно стало? Да уж, это тебе не бедных весян грабить…

Глава 14

Освобождение

– Дващи тебе буду сказывать, и трижды, ежели нужда будет. Токмо тогда согласие тебе дам, егда обещание дашь, что всякого, кто меч али лук наземь бросит, пощадишь и резать не станешь. И лодьи не дам калечить. Нету моего согласия на то. Это ж… – Ишей даже слов не мог сразу найти от возмущения. – Это как дитю родному по длани топором…

– Так дал я тебе уже слово про те лодьи. Однако получится у нас их сохранить только в том случае, если ты между ними сумеешь вклиниться. Тогда мои ратники смогут сразу перескочить на оба судна и разом их захватить. А вот если существует вероятность, э… шанс… нет, опять не то. Если ты на сто процентов… а, черт! Совсем по-русски разучился говорить… В общем, если ты не уверен, что сможешь это сделать, то мы для избежания всякого риска просто на скорости прошибем их борта. Тогда они точно не уйдут далеко! – в очередной раз объяснил свою позицию Иван. – А вот насчет воев ничего пообещать не могу. Команды резать их я давать не буду, но если отяки их начнут до последнего бить, то под меч не полезу. Сам посуди, они же разбой учинять на нашу землю пришли, а с татями как у тебя в отечестве поступают? А отяков они ведь не только пограбили… Жизни многих лишили, да и баб их ссильничали. Вот то-то же, – добавил он, видя, что Ишей кивнул, примиряясь с неизбежным. – Уж не спрашиваю, как к ним тебя занесло, но… В общем, попробую я тебя отстоять перед обществом, долю свою возьму тобой, например, и будешь ты вольной птицей… через некоторое время. А подельников твоих похолопят, скорее всего, уж не обессудь. Да им, похоже, все равно, лишь бы выжить хоть как-то. Ладно, пора нам готовиться, вставай на руль, а я пойду еще раз расскажу всем, что и как делать.

И еще… ты не обессудь, за тобой присматривать будут. И товарищей твоих порежут, если попытаешься что-то сотворить… Да не делай ты такого лица, верю я тебе, и Алтыш сказал, что роту ты не давал сотнику на верность, уж не знаю почему. Кроме того, поведал он, что не буртас ты, а просто живешь среди них… Но я даже малейшего небрежения или ошибки допускать не хочу, потому как это в такую кровь выльется… Задавим, конечно, но умоемся…

* * *

Ибраим моргнул, и рука в окольчуженном рукаве инстинктивно дернулась, чтобы протереть глаза. Но не дошла до цели, замерев на полпути, потому как разум в эту секунду не был способен управлять телом, перерабатывая хлынувший поток данных и заставив все остальное замереть от ужаса. Небеса обрушились на землю, и мир, казавшийся незыблемым еще минуту назад, сошел с ума и перевернулся с ног на голову. Его вои начали уничтожать друг друга. Чуть ниже по склону, саженях в сорока от него, ворвавшаяся на речной берег ладья неожиданно вспухла виноградной кистью шеломов, которая тут же разлетелась отдельными ягодами, покрывшими соседние суда и прибрежный песок. Его же воины в стеганых халатах, блестевших на солнце кольчугах с лисьими хвостами, болтающимися за спиной, выстраивались перед лодьями, наклоняя вперед массивные рогатины… Его же вои уничтожали своих собратьев, занимавшихся на стоявших почти борт о борт судах повседневными делами. Вот и Ишей стоит, держась за рулевое весло, недвижим и спокоен, будто ничего не происходит… Или не он? Солнце, проклятое солнце светит прямо в глаза! Нет! Чужие, искаженные ненавистью лица!

И тут же яростный вой из глотки сотника смел наваждение, а руки заученным движением надели шелом на голову и привычно дернули ремешок застежки. Сабля сама вылетела из ножен, тело прикрылось щитом, секунду назад прислоненным около шатра, а ноги сдвинулись с места, и он стремглав побежал к воинам, толпой застывшим около походных шатров. Командный рев быстро образумил опешивших воев, и через мгновение ряд щитов уже перегородил дорогу наверх. Колесница времени пронесется еще немного, и передняя шеренга встанет на колено, а десяток лучников, выстраивающихся позади и уже почти наложивших на тетивы стрелы, отпустят их в гибельный полет слитным хлопком. Но… но не успевают, и двое ратников падают замертво, а один с воем катается по песку, зажимая руками лицо, щиты же остальных покрываются густым перелеском оперений. В шлем сотника тоже звучно попадает, ломаясь, стрела, наполняя голову мякиной и протяжным гулом. Ибраим мотнул головой, и картинка боя, дрогнувшая было на мгновение, стала на место. Ничего, было и хуже… Еще один боец падает рядом, теперь приходится и самому встать на колено рядом с ратниками. И все же… слитный выстрел и отдаленные вскрики боли. И через несколько мгновений еще один хлопок позади: все-таки выучку чужих воинов не сравнить с его лучниками. И опять отдаленные крики, теперь уже ярости. Но тут их накрывает следующий вражеский залп, и сотник чувствует, как позади него падают на землю тела…

«О Аллах! Великий и милосердный! За что ты обрушил на меня такое испытание? Вперед? Нет, не пройти через рогатины, и даже если прорубиться, то лодью сдвинуть не дадут, да и на весла некого будет сажать. А-а-а! Вот вам и досталось!»

Это прицельная стрельба справа, с вершины холма, где засели пятеро его стрелков, прежде обстреливающих весь, заставил дрогнуть ряды чужих копейщиков.

«Да уж, с двумя самострелами, что у них есть, они смогут пробить доспех даже на таком расстоянии. Но слишком много чужаков, слишком, а взводить самострелы не быстро… Отступаем! Отступаем, шаг за шагом, в сторону заводи, где были найдены русинские насады. Так, теперь прикроемся небольшим перегибом речного обрыва, спускающегося почти к самой воде, и отдохнем от непрерывного ливня стрел…»

– Чего вы там ждете, на взгорке! Отступаем! И по пути опустошайте свои колчаны! Не дайте им высунуться! – Дикий рев сотника заставляет лучников с холма сдвинуться с места. И со стороны опушки тоже бегут стоявшие там дозоры.

«Слава Аллаху, их там немного, этой ночью все силы были подтянуты в лагерь. Иначе бы не сдержали первого предательского натиска… О, каким коварным оказался враг! Презрел все воинские обычаи и вероломно напал исподтишка, прикинувшись своими. Нет, мы прорвемся! Один из найденных насадов уже должен быть на воде, если вчера точно исполнили его приказ и подготовили тот к спуску… О великий Аллах! Туда можно было загрузить столько всего! Но… но не ко времени ты вспомнил об этом, сотник! Прорваться, грызть зубами вылезающего на склон врага…»

Яростный клич вырвался из его горла, и стремительный бросок змеи совершила пятерка его ратников, ринувшихся вслед за ним на появившихся из-за обрыва воинов.

«Скинули их – и назад, назад, отступаем, все почти собрались… Еще немного – и рывком уйдем в подлесок…»

– А-а-а! – Боль пронзила его чуть выше колена подобно раскаленной игле, вонзившейся в обнаженное мясо. Нога подломилась, и сотник рухнул на землю. Его сразу подхватили под руки и потащили в сторону заводи… И только одна мысль сверлила через вспышки боли. Почему сзади? Почему стрела попала со стороны спины? И когда он это понял, тоскливый вой обреченного волка поднялся над старой пажитью, затихнув в синеве неба.

* * *

Отяцкий воевода бессильно посмотрел за борт, сунул окровавленную кисть в кольчужную перчатку и прорычал невразумительно, вытаскивая саблю из ножен и спрыгивая на песок.

– Испугали ежа голой задницей!

Удовлетворившись увиденным, Антип повернулся обратно лицом к берегу, вытаскивая из тула очередную стрелу. Воевода прыгнул на соседнюю ладью одним из первых, лихо размахивая деревянным концом своего «грома Инмара», отчего пара буртасцев уже лежала с разбитыми головами на дне лодьи. Последовавший после этого первый вражеский залп выбил из строя копейщиков трех человек, которых сразу втащили за линию щитов, надеясь на лучшее. Однако второй, не вызвав такого опустошения, выбил святое из рук воеводы, так и не дав ему произвести ни одного раската грома. Признаться, Антип подумал, что это может вызвать горькое разочарование отяков, но услышал от них только вопль ярости, да и воевода сразу выскочил вперед, прикрываясь скинутым с левого плеча щитом. И вовремя, потому что сразу две толстые стрелы пробили толстую древесину недалеко от руки и уткнулись в кольчугу, откинув воеводу на стоящих сзади воинов.

«Слава те, Господи, с Иваном худого не допустил», – успел подумать Антип, краем глаза оглядывая буртасских стрельцов, засевших на вершине холма, и оценивая, добросит ли стрелу до них.

Однако пришлось разочарованно отвернуться и вновь сосредоточить свое внимание на основной вражеской группе. Тем более что рядом выпали из строя двое ратников, показывая: чужие вои еще ой как опасны. Так опасен подстреленный хищник, который в последнем порыве отказывается от спасительных кустов и бросается прямо на охотника, стараясь добраться до его горла клыками, раздирая в клочья его одежду и полосуя когтями его тело. Однако без малого четыре десятка лучников, засевших за бортами лодей и за спинами ратников с рогатинами, все-таки делали свое дело и выбивали воев из неспешно отступающей под прикрытием щитов и иногда огрызающейся толпы буртасов. Первую попытку взобраться на обрыв те отбили, опрокинув ринувшихся туда копейщиков, но потом сразу слаженно отступили, пытаясь уйти через старую пажить в лес. Однако спустя несколько секунд ряд отяков с копьями уже прочно закрепился на обрыве, встав на одно колено, а вылезшие за ними стрельцы начали слитно, повинуясь командам воеводы, давать один залп за другим в сторону противника. Вот тех уже менее полутора десятков, вот еще один выпал из строя, держась за древко пробившей маску стрелы, вот сотник буртасов неожиданно споткнулся, и его подхватили на руки, прикрыв щитами. Отяки с рогатинами попытались было приблизиться, чтобы взять на копье оставшихся, и уже начали подниматься с колен, но тут же были остановлены криком воеводы, не двинувшегося с места и приказавшего остальным тоже не дергаться. Чего им не надо было делать, копейщики не поняли, но послушно вернулись обратно. И тут же вопль радости прозвучал из их рядов: ратники увидели, что позади буртасов уже выстраивается небольшой ряд переяславских щитов и поток стрел со спины выкашивает остатки вражеских воев, не успевших отойти до заветного подлеска. Еще немного, еще чуть – и сомнут, выбьют, задавят, заставят сложить мечи и луки… Нет, не заставят… Даже когда число буртасов сильно поредело, вои не стали бросать оружия и ждать, что их помилуют, взяв в полон и отдав потом за выкуп. Они отстреливались до конца, закрыв телами своего уже мертвого сотника. Пятеро… Двое… Один… Все. Стрельба со стороны переяславцев прекращается. Но не со стороны отяков, продолжающих лупить калеными стрелами по груде вздрагивающих тел. И только после надрывного второго окрика своего воеводы нехотя начинают опускать луки, садиться на землю… Кто-то сразу склоняется над ранеными, бежит обратно к лодьям. Воевода убирает в ножны так и не пригодившуюся саблю и устало подходит к Пычею.

– Уф… обошлось. Пошли кого-нибудь посмотреть раненых, ну и… доспехи там собрать, охрану у лодей выставить… Сына не видел еще?

– Вон он, у костров повязанный лежит. Младшенький ужо к нему побежал… А остальное все сполним, не сумлевайся, уже привычно становится это нам. Сей миг порядок наведу… – бросил староста, начиная обходить воев и приглядываясь, кого можно занять делом.

– Да, вои изрядные, – пробормотал Иван, поглядывая на Антипа. – Что скажешь?

– Истинно воями воспитывались, уже потом в тати подались, – ответил охотник, переводя дух и разминая пальцы, затекшие после напряженной стрельбы. – А уж мастерство воинское – не нам чета, числом лишь их задавили.

– Ну что, пойдем с нашим десятником потолкуем, – потянул отяцкий воевода охотника за собой. – А то мнутся, словно барышни, сами не идут.

– Погодь, Иван, глянь на тын… – Палец Антипа был вытянут по направлению к веси. – Что-то нечисто там, черненая холстина на жерди болтается, да и вои наши в весь возвертаются, будто и нет нас тут.

– Да, дела. Догнать, что ли… Нет, постой-ка тут, а я к тыну сбегаю, со Славой поговорю, если уж другие не хотят общаться. А вы пока тут разбирайтесь вместе с отяками, за лодьями посмотрите… не ровен час, очухается там кто, да и сами они могут повести себя э… как чужие, одним словом. В общем, сохраняй братские отношения… И вот еще что… – Иван наклонился к самому уху охотника и что-то тихо ему прошептал. – Понятно?

– Не ведаю, пошто те это надобно, но раздор от этого великий может начаться… – засомневался Антип.

– На меня все вали, если что, – ответил отяцкий воевода. Потом, содрав шлем, поворошил вспотевшие волосы и отправился вслед за уходящей гуськом в весь ратью.

* * *

Иван все-таки дождался Вячеслава, проведя минут сорок под воротами. Всё стало ясно с самой первой секунды, когда с вышки ему крикнули, что в веси мор и ближе подходить не надо. Теперь они сидели на краю яруги и коротко рассказывали друг другу о произошедших событиях. Вячеслав держал на руках кутенка, опрокинувшегося на спину и разомлевшего от поглаживаний.

– Вот прибился, когда к тебе шел, поиграть-то не с кем… Народу в веси почти нет, мужики еле успевают за скотиной ухаживать после смены на изгороди… Ну так вот, с уксусом-то я прибежал, а он уже отходит. Первая, и единственная, смерть… тьфу три раза через левое плечо, – действительно поплевал в сторону Вячеслав и продолжил: – У остальных, кто показался мне тоже сильно горячим, вроде сбили температуру, да еще отваром липы дополнительно напоили. Без градусника как тут определишь, сколько у него… Только с опытом разве такие ощущения придут. Слава богу, это вроде не чума и не холера. Иначе можно было бы просто лечь и молча помирать. И те, что у меня… это самые тяжелые, хотя недавно еще пятерых принесли, да… Я прошелся сейчас, поспрашивал… Остальные либо на ногах переносят, либо иммунитет высокий, не берет их. Но кашляют многие.

– Так что это было-то? – поинтересовался Иван.

– Не знаю, вирусное что-то – может, грипп, может, еще что. В общем, повезло нам, что вирус этот мы ослабленный притащили. Хотя… может, он первый такой вылез, а потом еще что-нибудь будет. Не дай бог, конечно.

– Ты думаешь, это мы?

– Скорее всего… С буртасами весяне не общались, да и симптомы почти сразу по их приходе проявились, инкубационный период обычно несколько дольше… Скорее все-таки мы: я-то не заразился, и ты тоже вроде ничего.

– Надеюсь, ты не стал объяснять, откуда все взялось? – печально ухмыльнулся Иван.

– За кого ты меня держишь? – недоверчиво посмотрел Вячеслав. – Я себе и детям не враг. Вот теперь думаю – идти раны отякам лечить или как? Сумку с лекарствами и туесок с отваром ромашки с собой принес на всякий случай, но вдруг это я носитель?

– Иди, иди, а вдруг это я или дети те же… Негоже без помощи их оставлять. Иди прямо сейчас, по горячим следам, пока они там не напортачили чего сами. Раненых очень много. Кстати, карантин снимать будешь?

– Нет пока: если все распространится в итоге, то пусть не такими темпами. Но с десятником поговори, если хочешь, он рвался все…

– Угу, чуть позже. А с флагом это ты придумал? – Иван бросил взгляд на колышущуюся по ветру черную холстину.

– Ну… как я? Сказал, чтобы тряпку какую повесили. Откуда я знаю, что они тут вывешивают, если мор пришел? Может, крест какой-нибудь перед воротами надо ставить, да только разве можно было выйти? Господа буртасы! Извольте подождать, пока мы тут знак морового поветрия вывесим! Короче, прибежали ко мне, спросили: что за тряпка нужна? Я сказал, что поярче не мешало бы. Рубаха красная у десятника была, так они побоялись спросить, вычернили углем холстину да повесили…

– Да ничего получилось, черный флаг как знак беды, еще бы череп и кости нарисовали… – улыбнулся Иван.

– Тьфу на тебя, все бы тебе хиханьки да хаханьки. Пойду я отяков лечить. – Вячеслав поднялся и подхватил сумку. – И так минут десять с тобой потерял…

– Первую помощь им как раз оказывают, я еще в нижней деревне их учил воду кипятить и раны промывать ромашкой, как ты уже делал с Антипом. А насчет хиханьки – так это у меня отходняк такой начинается, вот посмотришь, что далее будет… Кстати, ты с ранеными справишься или помощь моя нужна? Там резаных ран должно быть много, и стрел засевших тоже…

– Была уже практика, не боись. У тебя, кстати, что с рукой? Пойдем, заодно промою. Заражение крови, знаешь, тут вещь неизлечимая…

– Пойдем, – согласился Иван. – Я заодно тебя отякам представлю, чтобы у них сомнений про твои навыки не возникало… А рука – так это стрелой так всадило в приклад, что аж ружье выронил за борт да и кисть чуть порезало отскоком. Теперь нырять за ним… Да, Вячеслав, мне вот только что в голову пришло… а в лесном лагере тоже может быть куча болящих?

– Угу. Туда после твоих раненых и отправимся. Здесь Радимир вместо меня справится, я ему показал, как надо ухаживать, как отвары делать. По моим мыслям, он тут голова многому, такой серый кардинал. Кстати, он даже учился, кажется, где-то. На всякий случай будь поосторожнее с ним, я что-то не пойму, в каком он тут качестве…

– Разберемся… а на железное болото, как мы лагерь прозвали, я сейчас охотника какого-нить отправлю, принесет им вести да узнает, как дела…

– А я уж и забыл, что ты тут начальником стал, – засмеялся Вячеслав. – Только пусть никуда из леса не уходят – вдруг там другое что… Минус на минус может принести и очень жирный минус.

– Ну… начальству скоро конец, я только в походе главой был. – Иван оглянулся: – Смотри, кутенок так за тобой и чешет, вон как уши болтаются…

– Да, обживаемся, – вздохнул полной грудью Вячеслав. – Ты вон к отякам привязался, а я к щенку. Две недели тут, а уже как будто бы и сроднились с этим местом.

Широкая тропинка вела нашедших свое дело людей все дальше от веси. Сзади пылил, отвлекаясь на прыжки за стрекозами и большими полосатыми шмелями, серый щенок с загнутым кренделем хвостом, а вокруг одуряюще пахло цветущим разнотравьем и хотелось просто вдыхать этот ароматный воздух и жить…

Жить на такой благодатной, живописной и мирной земле.

* * *

– Здрав будь, Иван, сын Михайлов, – глухо донеслось до Ивана, когда переяславский десятник присел рядом на бревно, лежавшее около ворот веси, положа длинный, весомый сверток рядом с собой. – Не страшишься столь близко к тыну подходить? Мор – он никого стороной не обходит…

– И тебе здравствовать, Трофим Игнатьич, – ответил, наклонив голову, воевода отяцкий. – Не так он страшен оказался, как мнилось поначалу. Вячеслав сказывал, что с божьей помощью малыми потерями пока обходимся, хотя и не обещал, что этим закончится. Главное, повязку не снимай и меняй почаще, а снятые кипяти… Тогда важные дела можно и порешать, выйдя из веси.

– С божьей помощью, надо же… Лекарь-то, в избу входя, на икону и глазом не ведет. Речи уж нет о том, абы он поклон в красный угол положил али крестным знамением себя осенил… Но деяния его богоугодные, и себя не жалеет – то верно.

– Не обессудь, Трофим Игнатьич, хоть и православные мы, но дело сие в нашем отечестве в запустении было. Не знаю, вернется ли к нам почитание веры Христовой в полной мере, но старания наши приложим… А ты, гляжу, тоже уважение ко мне высказываешь, по имени-отчеству величаешь?

– Так заслужил, Иван Михайлович, заслужил. Сказывать про свершение – то дело одно, а вот исполнить сие – то совсем другое… Вот, прими от меня подарок. – Трофим откинул край холста и обнажил рукоять меча и часть ножен, покрытых затейливым узором. Однако доставать не стал и, запахнув тряпку обратно, передал сверток собеседнику: – Как подарок для сына держал я меч сей с давних пор… Да не судьба, видно, пусть тебе послужит. Славословить более не буду, почестей себе еще наслушаешься…

– Спасибо… Спаси тебя Бог, Трофим, такому подарку от самого сердца цены нет, хоть и не разглядел я сам меч.

– Потом глянешь, не рассыплется он до того времени… Сабля-то хороша, абы бездоспешного разить али кого в легких доспехах, а без меча того, кто добрую бронь дощатую взденет, не побьешь.

– Вот на учении со Сварой и опробую сей меч… Чего смеешься? – Иван удивленно взирал на пытающегося сдерживаться от приступа смеха Трофима. Тот поначалу даже закусил ус и прикрыл ладонью глаза. Но все-таки справился и ответил:

– Ты только Сваре об этом не сказывай, ему тя с деревяшкой гонять и гонять… Да и жалость во мне к его мечу, ежели с этим скрестит, хоть и добрый он у него. Пусть его, оставь… Я вот про что молвить хотел… Ужо час будет, как Антип подбегал к изгороди, издалече вещал нам о ваших свершениях. Баял он мне, что стал ты воеводой у отяков, за собой их и охотничков наших вел и множество славных побед одержал… Да то я и сам видел. Как ныне тебя прозывать – воеводой ли?

– Не смеши честной народ, Трофим Игнатьич. Был я походным воеводой, да скоро весь выйду… Если не изменится ничего. Да и тебя вроде тоже воеводой можно звать? Не десятником же по старинке?

– И то верно… Невмочно стало без воеводы, кликнут после дел сих. Токмо вопрос – не тебя ли? Ежели был бы ты своим перед набегом буртасским, то и выкрикнули бы, и я, быть может, не противился. Но ты не вой… в нашем понимании, хотя это и поправимо. А своим… своим ты стал благодаря деяниям, свершенным тобой и окружением твоим, но… зело еще непонятны мысли ваши людишкам, хотя и приводят они к победам.

– Путано ты говоришь, воевода, но понял я тебя… Сразу хочу ответить, что за властью я не гонюсь и дорогу тебе в воеводском деле переходить не собираюсь. Хоть кем назначь, приму ту ношу… Однако мысли насчет будущего я себе тоже задавал… И место себе определил, если ты не против будешь. Вот скажи, как ты видишь нашу жизнь дальнейшую с отяками? Как бы добычей ты распорядился, если воля в этом твоя была?

– Хм-м… благодарствую тебе на таком твоем слове, а то сумления у меня были на твой счет, не начнешь ли раздор сеять в веси… До власти многие жадные, да не все поймут, что она не токмо почет и уважение, но и ответ за все, что под нею творится… А добыча… добыча как заведено. Каждому доля выделяется, а кому и две… Тебе так и пять, и десять выделить община может. И с отяками тож… А жить? Жить мирно будем, как прежде жили. Пычей за вину свою полной мерой расплатился, рать помог тебе привести – так я мыслю?

– Охо-хо. Так… А ты бы поглядел вдаль, воевода… Не на то, что ты провидишь ныне, а на то, что бы ты хотел увидеть. А уж после вместе подумаем, что с этим делать, а?

– Гхм… Желания мои тебе потребны? Они простые. Силу бы ту сохранить общую, что у нас с отяками народилась, не то беда придет, а мы опять в раздряге…

– Вот! Вот и я про то же, воевода. А не доверишь ли ты мне сие деяние возглавить, а?

– Допрежь надобно сих кметей в одно целое совместить. Аще по силам тебе такое, то принимай сие дело под себя, и я те буду в этом опорой.

– Так пойдем ковать, пока горячо, Трофим Игнатьич, – ухмыльнулся в отросшие за две недели усы Иван. – Пока у меня отходняк не прошел… Что такое? Как бы это сказать… как начну что-то делать – не могу остановиться.

* * *

– Вот стоят с вами, воинами доблестными, два воеводы – один ваш походный, другой переяславский – и понять не могут, из-за чего весь сыр-бор? – прокашлявшись, начал Иван, перебивая общий гул, царящий на краю пажити. – Я говорю, из-за чего шум и раздряга? Чего не поделили столь славные воины, что необходимо стало наше вмешательство?

Пычей оглядел отяцкое воинство, расположившееся на обрыве напротив лодей, перекинул недовольный взгляд на переяславских охотников, вольготно расположившихся рядом, и, что-то для себя решив, вышел вперед, отвесив обоим воеводам низкий поклон:

– Челом вам бью, воевода переяславский, и ты… наш воевода. Премного благодарствуем мы вам от общины нашей за лекаря. Аще не его старания, не досчитались бы мы двух общинников. И других он обиходил знатно. Кхм-м… Теперь о деле… Замятня меж нами и вашими охотничками вышла, на правеж их звать желание есть. Исстари повелось: кто ворога побил, тот с него все и берет. Аще другое что от ворога останется, по долям воинским расходится. Ныне же… Антип вон прошелся допрежь нас по всем павшим буртасам и оперение всех стрел обломал, а наши охотнички знаки там свои поставили, абы определить опосля, чья была стрела…

– Можешь не продолжать, Пычей, я это повелел, Антипа вины тут нет. В своем праве я был, поскольку воевода был ваш. С меня теперь и спрос. Так и переведи своим людям.

Спустя пару минут Пычей, пообщавшись на повышенных тонах со своими соплеменниками, ответил:

– Людишки сии спрос к тебе имеют. Пошто ты их долей хочешь лишить? Оговорюсь токмо… я к тебе никаких вопросов не имею, уговор ты наш исполнил насчет сына моего, а более мне не надобно.

– Я так и думал, Пычей. Тогда переводи им мой ответ, точнее, встречный вопрос, который я когда-то задавал тебе. – Иван встал на небольшую кочку, чтобы видеть все окружавшие его лица, и повысил голос: – Как жить далее будем друг с другом, отяки? А? От того, как вы ответите, и зависит, как делить добычу будем. Только прежде скажите себе сами: если бы не переяславские охотнички, отбили бы вы своих жен и детей? Не слышу? Понятно, не отбили бы… А отбили бы те охотники свою весь от набега буртасского без вас? О! Уже знатно отвечаете! Так сила наша в чем? В единстве она! Поодиночке нас бы враг уничтожил, и не было бы наших селений сейчас на земле этой, а жены с детьми – холопами бы томились в полуденных странах, и общались бы с ними там хуже, чем со скотиной. Точно вам говорю, не равняйте холопство у вас или на Руси – и на полудне. Жутко там жить подневольными. Не одна баба руки на себя наложила бы в первый же год. И не оттого, что разок ссильничали бы ее. Детей там ваших малолетних так пользовали бы… Ну да об этом после могу рассказать, коли попросит кто…

Так согласны вы, что силу нашу надо единой держать? Добре, слышу, только слишком неуверенно, да и не все… Еще на это тогда скажу. Буртасов не всех мы положили. Четверо ушли. Что они скажут, вернувшись домой? Что положили их лесные охотники да оратаи? Да за теми доспехами, что прежняя рать оставила тут, еще большее войско нагрянет. В два раза поболее. Отомстить за своих родичей и вернуть все вами добытое. Что, еще сомнения есть?! То-то же!

А раз так, скажите, кому сии доспехи нужны будут? Войску, что на защиту нас всех станет, или тому же охотнику, у которого она в сундуке с рухлядью томиться будет? Так! Не шуметь! Тихо, я сказал! Про то речи нет, чтобы те, кто с ворогом сражались, домой ничего не принесли! Слово даю, что за тот же доспех выкуп будет, и тот, кто кровь свою проливал, домой гол и бос не придет. И семьям побитых тоже воздадим. Только как делить будем? Кому более дадим – тому, кто стрелы лучше метал в ворога, или тому, кто соседа своего в бою заслонил? Тому, кто первый поднялся на неприятеля, или тому, кто тихо дозор снял ночью? Что важнее? Э… хватит, хватит, так вы до ночи спорить будете… Меня выслушать не хотите?

Поделить я предлагаю всем поровну, в зависимости от того, сколь раз в битве участвовал, а тем, кто в дружине новой состоять будет… А я разве не сказал? Ну, так говорю… Чтобы силу нашу единой держать, надо общую дружину создавать да учить этих дружинников тому, как меч держать да как с ворогом сражаться. С мечом воевода переяславский поможет, а как тихо скрадываться да врага обманывать, как нападение и защиту вести – этому я вас учить буду… Так вот, тем, кто в дружину вступит, доспех дадим от общин наших. Покуда службу нести будет – доспех его, ушел из рати – отдай другому. И плата тем дружинникам будет, но об этом чуть позже… Пычей, утихомирь ты их немного, я уже горло задрал горланить-то…

Так вот, абы особо славным воям было не обидно, пусть каждый десяток выберет особо отличившегося по их мнению. Того в дружине десятником поставим, если он пойдет туда, конечно. А долю ему от добычи полуторную дадим в любом случае… Согласны? Вот на их выборах горло и подерете, а пока дальше слухайте. Лодьи тоже в распоряжении дружины будут, потому как не только на тверди защищать землицу нашу надобно, но и на воде.

Теперича еще два вопроса. Гривны где брать и кто над всем этим войском стоять будет. Если мы добычу в сундуки сложим или прогуляем, то радость наша недолгой будет. Дело свое нам нужно, что доход давать будет. Есть оно у нас. Староста ваш краем глаза видел, как народ наш обустраиваться начал на новом месте. Закладываем мы печи, что железо будут делать в большом количестве. И надеюсь на то, что неплохое оно будет. Обеспечим им и себя, и вас, если нужда есть в нем. Но для этого руда болотная нужна, и глина для плинфы, да и другой работы без края. Кроме того, тес мы будем делать, точнее, пилить бревна будем с помощью водяного колеса, а для того людишки тоже потребны. Да и плотники для стройки понадобятся. И то скажу вам, что без ваших родов нам одним не управиться. Платить за сей труд будем или инструментом, или самим железом, а может, и серебром, как наживем его… Поэтому тем, кто места себе в дружине не видит, другое дело найдется и прибыток тоже. С торговли и монета появится, тем и расплатимся за добычу воинскую, а кто в дело вложиться захочет, с тем и это обсудим. А для торговли и суда понадобятся, и охрана на них, так что дружина без дела стоять не будет, да и насадам переяславским дело найдется.

И последнее. Над силой воинской один голова должен быть. Вот перед вами десятник самого переяславского князя стоит, Трофим Игнатьич, знаете вы его. Кроме него, нет никого, кто бы воинское дело так знал. Я сам у него обучаться желаю. Сам же в дружине буду, кем он поставит. Могу и сызнова над вами встать, помогать воеводе в дружинном деле, если не отвергнете.

А чтобы не обидно вашим родам было, можете своего человека предложить – хозяйством, к примеру, заправлять. Вот того же Пычея… переводи, переводи, Пычей, не отнекивайся… То не столь почет для тебя, хоть и это тоже, сколь работы поболее и ответ перед людьми по всей строгости держать… Да что я тебе об этом говорю, ты сам староста, все понимать должен.

В общем, народ отяцкий, обсуждайте мысли мои в гуртах своих и приходите с решением… через три дня, вот на это самое место. Воевода переяславский в веси с народом поговорит, а я с теми, кто в лесу сейчас. Решайте, люди, думайте, как жить далее будем… Вместе или как? А добыча… Посчитали поди уже все… К себе пока забирайте на хранение, в весь-то ходу ныне нет, поди знаете, что… болезнь у нас. Нет, не мор… Мыслю, буртасы принесли сие. Однако же, если и среди вас такое начнется, то повязки из холстины мастерите, вон как у воеводы нашего, и к лекарю срочно шлите – знает он, как это лечить. А лодьи лучше к насадам поставить, как на них вас домой свезут. Нечего им на виду мелькать.

Ну что, благодарствую за вашу службу, люди. За то, что животы свои не жалели ради родичей своих и соседей добрых. Теперь и отдохнуть пора, погибших похоронить, как подобает да помянуть их. Засим воеводскую ношу с себя слагаю. На пир не созываю, пока болезнь не прошла, да и невместно мне это делать. Придет время – и отпразднуем сию победу.

Поклонившись в пояс собравшимся, Иван соскочил с кочки, на которой переминался все это время, и отер выступивший пот.

– Даже в бою так не устал, как тут, за речами, – повел он плечами. – Ну как, воевода, не слишком я своевольничал?

– Мысль опосля мне пришла, аще ты не только отяков, но и всех дружинных под себя подомнешь… – печально улыбнулся Трофим. – Так ли это? Мне что за крохи оставишь?

– У нас это называется… что-то типа свадебного воеводы, – хохотнул Иван, уводя Трофима в сторону. – Это тот, кто на свадьбе гуляет да доспехами там блещет, а ни на что другое не пригоден. Ты не сумлевайся, Трофим Игнатьич, не отниму у тебя хлеб твой. И других дел, окромя как по кочкам скакать, найдется полная корзина.

– Это каких? – повел бровью Трофим.

– А чем князь занимается, пока воевода его дружину по полям и лесам гоняет? Если надо, так он и ее возглавить может, а нет, так других дел полна коробушка…

– Не шутковал бы ты, Иван Михайлович, с сякими делами, не ровен час, послух найдется, явятся по нашу голову – и с плеч ее снимут за одни только мысли такие, – сразу посерьезнел воевода.

– Нет у меня за пазухой ничего такого, Трофим Игнатьич, даже в голове не держал с князьями да ханами тягаться. Только дело то, что тебе предстоит, схоже больно с их делами. Торговлю надо поставить, да округу нашу оборонить, да людишек на каждое дело найти. Мы с товарищами по незнанию дров можем наломать, так что тебе нас и направлять.

– Наломал один сякой надысь. Вона, цельным рядом по пажити разложено, токмо хоронить успевай. – Воевода поднял палец вверх, призывая внимательно себя слушать. – Христом тебя заклинаю, Иван, держи мысли свои в узде, иначе оттяпают тебе язык. Я уж познал сущность твою: аще ты молвишь о чем, то к тому и пойдешь сквозь тернии любые.

– Молчать как рыба буду, Трофим Игнатьич, – улыбнулся Иван и добавил: – Покуда в силу не войдем.

Глава 15

Неподеленная добыча

Терлей никогда не мог бы подумать, что его слово может решить судьбу их поселений. Три рода, три больших семьи, три гурта раскололись. Переливающаяся серебром россыпь кольчуг свела с ума многих и многих, сверкающая сталь клинков тоже манила скорым обогащением. Кто-то хотел продать все оружие в Суздале или Муроме, а малое число горячих голов призывали даже идти по стезе побитых буртасов, не боясь повторить их судьбу. Сторонниками продажи были в основном старейшины родов и некоторые общинники из верхних поселений. Большинство из них по причине возраста или отсутствия каких-либо воинских навыков не участвовали в недавних сражениях. Они также не подверглись разграблению и избиению, их не убивали и не насиловали их жен. Однако права голоса полноценных мужей рода у них никто не отнимал, а голосов этих набиралось изрядное количество. Хотя надо признать, крики польстившихся на скорое обогащение отяцких воинов, которые хотели бы пойти по стезе вольных стрелков, тоже были громкими. Не обязательно кого-нибудь грабить, рассуждали они, достаточно наняться в дружину к какому-нибудь влиятельному купцу или даже князю – и все, мошну можно набивать серебром.

Справедливости ради надо сказать, что в число первых и вторых не вошло ни одного голоса из нижнего гурта. Он целиком и полностью выступил за предложение воеводы, однако решение это не обошлось без рукоприкладства. Некоторые молодые воины селения сразу после сражения высказались за дальний поход для мести буртасам, а то и своим давним врагам черемисам, однако по дороге домой Терлей успел их попросту приструнить. Кому-то указал на его полную непригодность как ратника, а особо крикливым просто надавал по шее, отозвав в сторонку. Правда, после этого долго объяснял, что если они с ним не могут справиться даже без меча или сабли, то уж воинам Великого Булгара или тем же черемисам, которые порой клинком себе на жизнь зарабатывают, они только пятки вылизывать смогут без насмешек с их стороны. И без обучения у переяславцев ни о какой мести говорить не приходится.

Поэтому в первый же день возвращения, похоронив убитых и наведя относительный порядок в частично сожженном селении, община нижнего гурта была готова не только согласиться с предложением создания новой дружины и общего хозяйства, но даже и пойти при некоторых условиях под переяславскую руку. Все-таки если бы не усилия новых поселенцев, то помощи от родичей они бы точно не дождались. Какая уж это родня, если их жен и детей хотели бросить на произвол судьбы, точнее, позволить им быть холопами до конца недолгих дней своих… Многие из мастеровых после общинного сбора даже бросились собирать вещи, уже решив для себя обустраиваться на новом месте. А Пычей, Терлей и восемь из полутора десятков будущих дружинников нижнего гурта отправились в среднее поселение, чтобы выяснить решение других родов. И неожиданно узнали, что никто предложения их бывшего воеводы не обсуждает, а старейшины делят доспехи и оружие, оставленное им на сохранение. Не всю добычу, конечно. Практически все вои, участвующие в битве, не могли отказать себе в удовольствии покрасоваться перед соплеменниками доспехами и оружием, а теперь, судя по всему, не собирались их снимать. Однако остальная воинская добыча и тюки с одеждой были разложены на поляне, и старейшины обоих верхних поселений, а также часть примкнувших к ним воинов ожесточенно спорили, что кому достанется. Кто-то кричал, как он много потерял в схватках с черемисами. Кто-то ожесточенно жестикулировал, объясняя, как он много сделал для благополучия родов. Некоторые общинники, участвовавшие в битве, доказывали, что их стрелы поразили по три-четыре ворога и они достойны лучшей доли, чем одна совсем не новая кольчуга и одна совсем не узорчатая сабля. При этом уже никто не вспоминал о переяславском участии в сражении, посчитав, что оставленные в заводи лодьи вполне потянут как доля добычи новых соседей. А если учесть, что переяславцы вовсе пропали бы без могучего отяцкого войска, то и за такой куш они должны быть благодарны. Если бы, конечно, знать, что с этими судами делать, да уметь как-нибудь управляться с парусом, то и их отдавать не следовало бы, но уж поздно об этом думать – соседи суда к рукам прибрали.

Однако стояли в стороне и другие отяки, в основном вои, обсуждая что-то вполголоса. К ним-то и отправились Терлей с Пычеем, послушав сначала, что творится на поляне. От них и узнали, что местный староста, воспользовавшись гибелью своего собрата с верховьев реки, смутил умы старейшин и подгребает под себя власть. А с ней и добычу, взятую в бою. Однако Пычей в этом усомнился.

– Не было такого в наших родах, – вступил он в круг между сгрудившимися в стороне отяками, – абы один человек решал за всех, как общине жить… Без дозволения старейшин и жреца не помыслил бы он об этом. Да и не худое это деяние… собрать все роды в един кулак. Однако же не он в бою плоть свою под стрелы подставлял, не он над ворогом победу измыслил и не он нас к ней вел. И не ему над нами стоять и добычей владеть.

– Так он и не один сие дело творит: старейшины горой за него, а они родичи наши старшие, – не было ранее того, чтобы в ослушание к ним войти. Они нам жизнь дали, выкормили, иной раз кусок изо рта вынимая, – заговорили наперебой окружающие его общинники. – Да и опыт они свой приобрели трудом тяжким, пренебрегать оным не следует! Это лишь скудость ума нашего покажет…

– Кха, кха, – аж закашлялся Пычей. – Верно воевода наш мне сказывал: не тот из людишек умен, кто поступает по правде, а тот, кто еще при этом своим умом живет. А вы с чьих слов мне тут глаголите? Как мальцы неразумные, а не вои, кровь проливавшие. Вежу к старшим надо иметь, а не в рот им заглядывать. Нашего урока вам мало? Дождались бы мы помощи от ваших родов, коли старейшины решали судьбу нашу? Окрест гляньте, как мир меняется… Русины переяславские на этой земле не с того появились, чтобы к нам поближе быть, а с того, что неуютно им у себя стало. Али ворог какой теснит, али землицы на всех не хватает. И черемисов прежде кто-то согнал со своих мест, оттого они на наши угодья и позарились… А ныне и другие от нас большего хотят. То буртасы, то булгары спешат за наш счет мошну свою наполнить… А в верховьях Ветлуги новгородцы уже пошаливать начали. Без меча прожить и раньше не могли, а ныне и подавно. Даже я, старый, доспех надел для службы воинской, пусть всего лишь на один бой ратный. А вы теперь стали той силой, которая защищает общий род наш, на вас все держится и будет держаться, а не на таких развалинах, как я или старейшины немощные. Ваша та добыча и ваше усмотрение, как ей распорядиться на благо рода. А старики токмо по сундукам все растащат да пылью там припорошат. А вы будете умирать под чужими мечами и вспоминать подвиги былые свои. И не придет к вам никто на помощь, потому что отвергаете вы руку, ныне вам протянутую. А протягивают ее вам, а не отцам вашим, потому что жить дальше вам, а не им. Вот так, решайте теперича, а мы порешали ужо. Уходим всем гуртом под переяславцев, оговорив, что обычаи наши нам останутся, а все, что промеж нами боком выйдет, то общим согласием решать.

Стоявшие вокруг отяки засмущались и, переглядываясь меж собой, вытолкнули в круг рыжеватого курносого воина.

– Исполать тебе, Пычей, – начал он, переминаясь с ноги на ногу. – Гондыр меня прозывают. Помнишь ли?

– В одном ряду с рогатинами стояли, как не помнить… И тебе исполать.

– Мы меж собой раньше тишком о том же говорили, но не с кем совет держать было, как поступить нам. Старейшины наши ныне лишь о добыче мыслить могут. Ты же староста, хоть и соседнего селения…

– А то не из одного семени наши роды вышли… – ответствовал Пычей. – Для наших трех гуртов всегда был один покровитель.

– Потому и спрашиваем тебя сей миг: как быть нам? Как поступить со старшими родичами нашими? Прогнать невместно, да и совестно было бы… И как добычу обратно забрать? Воины в том дележе тоже присутствие имеют, как бы замятни не было. Не простим себе, ежели кровь прольется. – Сумрачное лицо Гондыра только подчеркивало серьезность происходящего.

– Одно скажу, – чуть задумавшись, ответил Пычей. – Отнестись к старшим надо со всей вежей, а ответ за меня Терлей даст. Потому что воин он у нас не последний, да и помоложе многих будет. Ему дальше жить – ему и решать, как я и сказывал прежде.

Ошарашенный таким развитием событий, Терлей неожиданно оказался под пристальным взглядом многих людей. Первое мгновение он пытался придумать что-то умное, но только вспотел от усилий. А потом неожиданно успокоился. Неужели Пычей дал бы ему слово, если бы ожидал от него чего-то из ряда вон выходящего? Да нет, конечно, надо просто ответить то, что думаешь.

– Уходить вам надо, – начал он. – Уходить из родов тем, кто защиты для семей своих желает и кто сил своих на это не пожалеет отдать. К себе в род возьмем. Отстроимся у нас али в том месте, где деяния мастеровые зачинились. А воршуда, хранителя рода нашего, со всеми почестями и обрядами в каждую новую молельню проводим. Святыни у тебя, Пычей?

– В сохранности они, – ответил тот и улыбнулся, поддержав кивком воина.

– А оставшейся добычей воинской со всей вежей их, – Терлей кивнул на поляну, где до сих пор шел дележ, – попросим поделиться. А не захотят, то браниться не следует – так уходите. Воевода наш походный не одобрил бы, коли мы раздор в родах учинять бы стали. Так мнится мне… Серьезное это дело, однако все же надо собирать людишек, кто готов на уход. Самим о женах и детях подумать, коли разум старейшинам застило. А как посчитаем тут всех, кто с места готов сняться, так и к верхним заглянем.

– И то верно. – Гондыр аж прихлопнул кулаком о ладонь от досады, что не он такое придумал. – А они недолго кочевряжиться без нас тут будут. Коли все те, о ком мысль имею, гурт покинут, то не мы из рода уйдем, а род от выживших из ума.

– На том и порешаем, – прокашлялся Пычей. – То были речи не отроков малолетних, но мужей, за дела свои отвечающих.

* * *

– Говоришь, Тимка, что удобно тот холм расположен? – спросил сына Николай.

– Холм сам не очень высокий, но зато вытянут вдоль речки, воды в достатке будет, – по-взрослому начал докладывать Тимка, видя, как серьезно заинтересовались его мнением. – Сосновый бор редкий по этому холму стоит… Красивые такие сосны, раскидистые, срубать жалко будет. Да и не нужно, наверное, – спохватился он, – рядом еще такой же лес стоит по низине, но погуще. Если запруду поставить, то заливаться по весне это место будет, как раз под огороды пойдет вырубка. И всего-то полкилометра вверх по течению будет отсюда.

– Поясни-ка, малец, сколь шагов до того места? – встрял в разговор Фаддей, старшина плотников, уже немного оправившийся после ранения и теперь, пока рана не заросла, понемногу кашеварящий около костра.

– Так я и говорю… – начал Тимка, – ой… Саженей триста-четыреста, если по прямой идти, а с петлями чуть побольше.

– Знаю я то место, бывал в прошлом году, – согласился Фаддей. – Дальше поляны ягодные есть, и охотой прокормиться можно, покуда зверье не разогнали. По душе мне оно, и размахнуться там есть где. Со старостой али с Трофимом Игнатьичем совет держать надо будет и зимовье рубить.

– Думаю, что еще в одну весь это зимовье перерастет, – подвел итог Николай. – Но да это все потом. Ну что, поснедали – опять можно за работу. Как там болеющие, кстати, а? Тимофей?

– Вовкин отец там не на шутку развернулся. Половину лагеря уложил в постель, ну… на лапник, шкуры из веси притащили, в общем, лечит вовсю. Отваром из сосновых почек поит, всех повязки заставил надеть и сам в ней ходит. Кто-то даже сопротивлялся поначалу, руки попробовал распустить, но Иван Михалыч так на него цыкнул перед тем как уехать, что тот теперь стелется перед дядей Славой, как не знаю кто… А наш егерь теперь что, командует, как Трофим Игнатьич?

– Да, есть такое дело. – Николай опрокинул в рот берестяной туесочек, допивая оттуда последние капли взвара. – Спас он нас, Тимк. Охотники прямо сказки про него рассказывают, хотя сам он все больше молчит. Говорит – будет время, расскажу поподробнее. А ребятки как?

– Плохо пока, слегли все, кроме меня и Вовки, – удрученно ответил Тимка. – Но вроде выкарабкаться должны. По крайней мере, дядя Слава так им говорит.

– Понятно… – вздохнул Николай. – Ты, Тимк, беги поутру к Михалычу в весь, он очень просил рассказать, если мы что найдем…

В лесной лагерь на железное болото Иван и Вячеслав прибыли вечером того же дня, когда чужаки были окончательно разбиты. Двое суток назад. С ними были и двое буртасов. Алтыш, пленный десятник, сразу кинувшийся к своему племяннику, и Ишей, которому, как ни странно, егерь позволял почти все. А тот сразу стал совать свой нос во все щели… как, мол, заготовки для плинфы сушите, да как руду собираете, да почему такое колесо делаете? И нет бы советы какие давал – так он, судя по всему, сам толком ничего не понимал. Видимо, просто удовлетворял свое любопытство. Ну, да не жалко, никаких секретов тут особо не было. А вот Вячеслав поведал подробнее о болезни, поразившей весь, о которой ранее уже принес известие один из охотников. Лекарь тут же прошелся по лагерю и, вернувшись через полчаса, забрал всех плотников, несмотря на их причитания о недоделанном водяном колесе. Пока не стемнело, он их заставил срубить крытый навес чуть в стороне от торных троп и заготовить побольше лапника. Неотступно находящийся при нем Иван добавил, что все указания Вячеслава должны выполняться без каких-либо отговорок, а особо сопротивляющиеся будут дела иметь с ним или с самим Трофимом Игнатьичем. Плотники даже возражать не стали, услышав, что заготовку еловых веток тоже решили доверить им. Просто позвали снующих повсюду мальчишек и перепоручили тем столь ответственное задание. Лекарь же после своих указаний начал ходить по лагерю и отбирать людишек с признаками кашля и жара. А народ что думал перед этим? Ну, простудился, в лесу ночуя, так на все воля божья… В веси куда хуже приходится: ворог у самых ворот стоит. А оно вон как оказалось… Мор. Страшное слово. В помощь себе Вячеслав взял Агафью и нескольких баб, с кем прежде имел дело, собирая лекарственные травы. Объяснив им, что делать, и поставив принесенный котел на огонь, засветло успел зашить рану у Фаддея и посмотреть Фросю, которую положил в отдалении от заболевших. С той он провозился довольно долго, обрабатывая рану, но отошел от нее все равно неудовлетворенный. И только на следующий день решился заняться иссечением, чтобы проверить, не загноилось ли, – уж больно не нравились ему припухшие с одной стороны края. Выдавив успевший скопиться гной, обработав своими отварами рану и наложив сухую повязку, Вячеслав уже с чистой совестью похлопал ее по колену, одобрительно оценив, как Фрося перенесла копание в своих «внутренностях».

– Вот кабы вои так же сносили операцию, как ты… А то иные хнычут, меду хмельного просят. Может, тебе все же дать глотнуть немного? Или еще чего попросишь?

– Да я бы попросила, ягодка моя, только совсем о другом, да и не тебя. Дай только срок подняться на ноги, – выдохнула Фрося, откинувшись на спину.

– Уж и ягодка сразу… И кого же ты и о чем попросишь?

– Ягодка, ягодка… Мне ж тебя только сжать посильнее – сразу соком в руках моих брызнешь, вона какой… хрупкий. А сказывать про спрос я тебе не буду, а то одному такому намекнула, так он тут всех ворогов враз побил, лишь бы улизнуть от меня. Опытная я ныне, сразу брать буду под белы ручки – и в кустики, а там уж и… сладим, может быть.

– Ну, ну… ты давай помолчи лучше, тебе отдохнуть надо, а не о кустах думать… – Сразу раскусив ее попытки хорохориться таким манером, Вячеслав уложил Фросю удобнее и накрыл одеялом. – Засыпай, сон – лучшее лекарство…

– Вот-вот, как засыпать, так в одиночку… – устало пробормотала та, закрывая глаза.

– Какие твои годы… – Вячеслав покачал головой и пошел по остальным болящим.

Так и ходил все дни от одного к другому. Обтирал уксусом, чтобы снять жар, поил отварами, постоянно экспериментируя с составами травяного сбора, но все-таки за всеми не уследил… Дети свалились все, однако к концу второго дня их состояние почти не внушало опасений. Высокая температура, продержавшись один день, пошла на спад. Видимо, молодые организмы, выросшие на природе и не подвергшиеся атакам антибиотиков, обладали сильным иммунитетом, который задавил привнесенный вирус. А вот самые старые сначала чуть кашляли, особо ни на что не жалуясь, а потом их состояние резко ухудшалось. Да так, что ни отвары, ни обтирания с жаром и болезнью не справлялись, четверых уже пришлось похоронить. Четверых чужих для Вячеслава старых женщин, которые при этом были чьими-то матерями и бабушками, на чьих руках воспитывались внуки, лежавшие в горячке тут же. Когда жертвы для вас чужие, то это всего лишь статистика. Однако Вячеслав уже принимал этих людей близко к сердцу, переживая за свои просчеты и всегда провожая в последний путь, который проходил сразу же после кончины, не дожидаясь установленного христианскими обычаями третьего дня. Поэтому все потери дались ему тяжело, а сам он уже не раз возносил в душе молитву, уповая, чтобы эпидемия обошлась малыми жертвами, и постоянно сожалел, что не захватил с собой в лес самого простого и дешевого набора лекарств. Тогда бы о смерти и речь не шла. Кто в детстве не мечтал заболеть, чтобы не ходить в школу? А в этом времени такое желание вполне могло бы привести к смертельному исходу. Имея – не ценим, потеряв – плачем… Завидуем, смотря на чужое, и при этом совершенно не храним своего. Увы, человек не меняется, меняются его возможности, которые на данном временном отрезке были у Вячеслава очень ограниченны. Был бы чуть страшнее вирус – и людей не спасло бы никакое чудо.

Однако жизнь вокруг шла своим чередом, и то, что для Вячеслава и многих семей было трагедией, другие воспринимали более обыденно. Бог дал, Бог взял. Больные болели, здоровые работали. Плотина, несмотря на то что на сооружении ее трудились всего четверо оставшихся здоровыми людей, достраивалась. Обтесанные бревна уже легли между сваями. Остались лишь тонкие работы по сбору колеса, установке желоба и различные моменты сопряжения механизмов. Чуть подумав, Николай, по приходе известий о разгроме буртасов, отправил Любима обратно в весь, уговорив того отдать на нужды пилорамы остаток хорошего железа. Дело стоило риска: ведь задачей Любима были два широких ножовочных полотна. Как затачивать зубья, Николай ему на словах рассказал, для продольного распила они должны быть наклонены, и пила будет представлять собой набор десятков маленьких рубаночков. И про то, что их надо развести посильнее, тоже напомнил. А уж опыта ковки у местного кузнеца было гораздо больше, да и набор напильников имелся. Особо Николай напомнил о цементации, но тут приходилось положиться на волю случая, поскольку больших экспериментов с науглероживанием и закалкой кузнецы еще не проводили. Правда, в первый же день после их разговора об укреплении железа углем Любим заказал у гончара очень высокие кувшины с широким горлом для пробного науглероживания клинков, но их еще не довелось испытать.

Сам же Николай в свободное от физической работы время пытался нарисовать двухэтажную конструкцию и сопутствующие механизмы, предназначенные для распиловки бревен на доски. С одной стороны, необходимо было наладить легкую подачу очищенных от ветвей деревьев, чтобы при этом распил шел под весом самого бревна, а с другой – хотелось бы поднять сам механизм повыше, чтобы многочисленные опилки не засоряли проход, а падали вниз на первый этаж, где их можно было гораздо легче убрать.

В любом случае дела понемногу двигались, а вселенские часы отсчитывали секунды, минуты, часы и подталкивали историю вперед. Эти часы разрешали делать все что угодно, но спустя некоторое время вели спрос по полной программе. Ах! Вы не успели? Ну что же, значит, успели другие, и на скрижалях истории будут записаны их имена, а не ваши… Тик-так, тик-так, тик-так…

* * *

«Ой-ой-ой, голова моя садовая, как же я лопухнулся так?» – Иван покачал головой, подперев ее руками. Находился он при этом вместе с Ишеем и воеводой около уреза воды на берегу Ветлуги, присев на высохшую корягу, выкинутую на берег весенними водами. И вроде ничего не предвещало для него такого удара судьбы. Сидели, ждали отяков, время как раз подходило к условленному сроку встречи. Болтали ни о чем, точнее, о разных разностях, выспрашивая друг у друга, как живут в княжествах и ханствах, подробности быта разных племен, расположение земель, кто чем и под кем живет и дышит, кто из сильных мира сего более могучий. До той поры, пока Ишей не обмолвился о странных гостях к сотнику Ибраиму, после которых тот и засобирался сюда в поход.

Иван еще ранее договорился с воеводой, что буртасец идет ему в долю и считаться будет вольным человеком. Тот даже махнул рукой – делай, мол, что хочешь, в своем праве… Доля твоя всяко побольше будет, чем один басурманин. О другой добыче с тобой еще людишки будут рядиться, а вот полоненных буртасов им по избам в качестве холопов никто не даст разобрать. С теми еще придется решать что-то, а пока пусть поработают на благо общины. Что им делать? Так тебе и твоим сотоварищам лучше знать, только ответ за них держите, вот и все. Поэтому Иван пленного десятника с племянником оставил на болоте в помощь Николаю, сказав им, что как только те отработают свое, так он и отпустит их. Сколько же это по времени займет, он не знает, но в ближайшее время выяснит. Десятник покивал и только поинтересовался напоследок, не заставят ли его здесь принимать христианство, если он решит остаться насовсем? Иван на это пожал плечами и ответил, что если тот будет держаться его, то никто принуждать не будет, а за других сказать не может, но… вроде не должны. Ишею же Иван передал, что тот волен в своих действиях, но для других он пока побудет его холопом, чтобы в первое время не возникало вопросов.

И вот сей почти вольный муж так его огорошил, что Иван сидел и раскачивался, осознавая свою ошибку.

– Да не переживай ты так, – тронул его Ишей за плечо. – Я не разумею твоих волнений, но не стоит это того. Как волна о берег бьешься – туда-сюда, туда-сюда…

– Говоришь, от ветлужского князька посылы были? – наконец взял себя в руки Иван.

– То не ведомо мне… от князька ли, от кого другого, но черемисы были знатные, – кивнул Ишей. – Людишкам, что об этом мне шепнули, верить можно.

– Если бы знать об этом заранее, то сотника буртасского надо было как зеницу ока беречь, – все еще сокрушался егерь. – И не стрелами их бить, а пробовать договариваться. Я ведь думал, что корни их похода из их же земель и произрастают.

– Полноте, в самом деле, деяние это обычное, – наконец вставил свое слово воевода. – Ничего сотник бы тебе не баял полезного. Пришли к нему посылы, обещали горы злата да товар живой, что на защиту себя не встанет. А кугуз ветлужский с нас подарки поимел, не своей землицей одарив, а опосля и мзду получил бы, проводив через тех же буртасов нас в дальний полуденный путь вместе с отяками. Что на извечных врагов стрелы переводить, когда можно одним махом от нас избавиться. Чем выше человече сидит, тем больше он не своими руками жар загребает. С ромеев сие идет, подкуп да подлог там первое деяние: ты с Радимиром о том потолкуй – он много тебе историй перескажет.

– Верно все говоришь, воевода, – задумался Иван. – Только это все догадки, а сотник нам бы много интересного поведал. Мы бы тогда знали, что делать да как себя вести.

– А что иное можно деяти, окромя того что ужо помыслили? – продолжал размышлять воевода. – Сила воинская нужна – так ту собираем. Злато да серебро для той силы… так это торговлей будем иметь. Торговля с чего? Да с того, что ты с сотоварищами замыслил. И все эти деяния нужны токмо для того, чтобы выжить… Помысли, сколь свершить надо для такого простого желания…

– Да, а ведь еще две седмицы назад мы с друзьями хотели лишь сами как-то выкарабкаться. А теперь надо задумываться о выживании сотен людей. Растут наши цели… Послушай, Трофим Игнатьич, все-таки надо узнать, что у черемисов на уме…

– Кабы могли, то повыведывали бы, а нет, так неча и голову забивать.

– С торговлей к ним по осени ехать надо, заодно и свою силу покажем, – хлопнул себе по колену ладонью Иван.

– А что, верно ты сказываешь… – Пришла пора и для воеводы задуматься. – Я мыслил Суздаль навестить, там знатно расторговаться можно, но и по черемисским городкам проехаться не грех.

– Ну что, брат Ишей, вот и первое наше путешествие намечается, – хлопнул того панибратски по плечу Иван.

– Лестно мне, что ты меня братом назвал, – озадаченно заморгал тот. – С чего бы?

– Не бери в голову, присказка это, – засмеялся егерь. – А может, придет время – и побратается, чем черт не шутит…

– Не поминай нечистого ни в речах, ни в помыслах, – перебил его Трофим. – А то будешь потом его деяния полной ложкой хлебать… Вон, похоже, она уже начинает набираться.

С низовьев Ветлуги показалась юркая долбленка, ходко шедшая в их сторону. Спустя несколько минут в полном облачении, однако в грязных и местами даже порванных кольчугах, на берег сошли Пычей и Терлей.

– Принимай свою рать, воевода, – обратился к Ивану отяцкий староста.

– Эдак нас с тобой вечно путать будут, – бросил тот Трофиму. – Надо бы мне какое название придумать, что ли… – И повернулся к Пычею: – И ты здрав будь. Рассказывай, что случилось.

– Поначалу пошли лодью в средний гурт с Терлеем, а я уж тем временем поведаю, что с нами было да как.

– Серьезное что? – насторожился Иван.

– Обошлось, да чуть кровь не пролилась между родами нашими. Ты не томи, посылай…

– Ишей, охотнички наши, что тебе с лодьей помогали, где?

– Так лодьи и строжат, кто на болото не ушел. В весь их еще не пустили.

– Бери сколь надо и плыви… Терлей покажет куда.

Когда Ишей с отяцким воином убежали, Пычей расслабленно вздохнул и уселся на корягу.

– Нет ли поснедать чего? С утра во рту ничего не было…

– Бери, – передал ему узелок Трофим. – Не обессудь, без горячего сидим – баб в веси нет, а самим сготовить недосуг. Но зато медку хлебнуть потом дам, – указал он пальцем на стоявший в сторонке глиняный кувшинчик.

– Благодать, – прожевал Пычей молодую репку и тут же закусил ее куском мяса, достав его из узелка, где оно лежало завернутое в широкие зеленые листья. – Ежели короче сказывать, – продолжил он с набитым ртом, – то наше поселение на все согласно, о чем Иван баял намедни, и более того. Просим мы тебя, воевода, – обратился он к Трофиму, судорожно глотая кусок, чуть привставая и наклоняя голову, – принять нас под свою руку. Дай только традиции древние и верования наши исполнять. Те из мастеровых, кто пожелал, готовы перебраться на новые места, коли примете вы их и землицы выделите на поселение. Их с десяток будет, да еще семьи. В дружину новую полтора десятка готово вступить… Все одоспешенные, да в придачу пяток кольчуг от тех, кто мастеровыми остаться пожелал. Токмо прикажи дружине оберегать покой тех, кто в гурте нашем решил остаться, не хуже, чем свою весь. Немного там людишек, но верны будут они тебе, да и место для воев твоих всегда там найдется… Это все про нас было.

Иной расклад с другими поселениями. Винюсь, не сохранили мы добычу в полной мере. По приходе нашем видели мы, как жадность там старших людишек обуяла и стали они добычу меж собой делить, не думая, как далее жить и как от ворога спасаться. Да порешила часть воев, кто не токмо о своем животе мыслит… выйти из родов своих и позвать других общинников за собой. Примет их род мой со всем почтением. Сказано было слово наутро, и стали они собираться. И вышло их на средний гурт полторы сотни вместе с бабами и детишками. И мастеровые среди них, и вои. Однако… указали нам в вину, что замятню мы учинили, и стали пред нами с оружием, не выпуская нас. Не допустили мы крови между нами, но поваляли нас сильно, да и кольчуги посекли наши предостаточно. – Пычей оторвался от своего стихотворного слога и развел руки, в которых еще находились недоеденные куски мяса, в стороны, желая показать, как ему досталось.

– Ну так чем дело кончилось? – не выдержал Иван.

– Прорвались мы с барахлишком и скотиною, ждут общинники сей час лодьи ваши на берегу… И посылы наши в верхнее поселение ушли. Да там оно полегче будет, старейшин в нем нет: те в одном месте собрались. Так что готовься принимать под четыре сотни людишек вместе с бабами и дитями, воевода. Это считая с моими. Часть в наше поселение можно на житье пустить, а другую с мастеровыми определить на новое место, где железо вы надумали добывать… Токмо дома поставить первым делом им надо.

– Да… дела наши грешные, – стал оглаживать намечающуюся бородку Иван. – Разместить где вас, мы уже нашли – Тимка с утра прибегал рассказать об этом. Не ждали, правда, что столько народу будет… Однако, как говорится, нет худа без добра, да и места там хватит с излишком. Пока туда вас всех определим, а потом уж думать будем, что делать дальше. Николая возьмем – он покажет, как дома строить по-новому, ну… будем такие возводить, как наш пятистенок, разве что побольше. Поведу вас я, в обход, поскольку в лагере на болоте тоже болезнь началась. Думаю, что и вас коснется, ну да лекарь уже там, бог даст, все обойдется. А сколь воев среди вас, которые в дружину пойдут?

– Да десятка четыре с половиною с трех поселений, – поднял глаза к небу и посчитал Пычей.

– Ну и я пяток выделю из дружины и желающих охотников, – добавил Трофим. – Так что принимай их всех под себя, полусотник.

– Есть принимать, воевода, – чуть задумчиво кивнул Иван.

– Али снедать собрался, али просто мелешь невесть что? – вопросительно глянул на новоиспеченного полусотника Трофим. – Ты вот давеча про название для дружины что-то баял – надумал али как?

– Да слово это подобно согласию для воина, будет исполнено, значит, – все еще витая в облаках, ответил Иван. – А название… был я капитаном, даже лесным, хм-м… вот! Егерем я провел почти полжизни – это так охотники у нас назывались. И у нас все вои из них почти. Так что будем называться э… егерским полком! Зато я главным егерем останусь, и привыкать к новому названию не нужно будет, – засмеялся довольный полусотник. – Кроме того, в тех местах, откуда мы прибыли, с таким же именем воины встречались.

– Не маловато для полка воев-то? – ухмыльнулся Трофим, уже зная, что его новый подчиненный на это что-нибудь забавное обязательно ответит.

– А будет к чему тянуться, воевода, а пока одним названием пугать станем, – с широким оскалом ответил тот.

Глава 16

Первые невзгоды

Сонное покрывало предутреннего сна соскользнуло с полатей, на которых лежала Агафья, и рассыпалось невесомыми клочками зевоты и ленивого потягивания. Еще совсем темно и можно полежать немного, совсем чуток, стряхивая остатки ночных сновидений и впитывая прохладный утренний воздух, смешанный пополам с запахом дыма от вчерашнего костра, разожженного для подтопки в глинобитном очаге. Ну все, пора вставать, плеснуть водицей из деревянной бадейки в лицо и… нет, без разлохмаченной палочки для чистки зубов можно обойтись. Лекарь, конечно, грамоте разумеет и знает много, что людишек с того света вытаскивает, но чистить зубы утром и вечером… это он лишку присоветовал. Агафья подумала и все-таки взялась за палочку. Никто ее за язык не тянул, сама спросила, что он по утрам делает около речки.

А уж что такое больные зубы, она не понаслышке знает: полгода не прошло, как Радимир зуб ей заговорил. Заговорил, как же… Как дурочка малолетняя опростоволосилась. От боли не знала куда податься, а рвать зуб клещами у Любима было страшно. А тот возьми и отправь ее к Радимиру – сказал, что сей божий человек все что угодно при своей святости заговорить может. Нет бы посмотреть в это время на его хитрую рожу да догадаться, что святой с заговорами да волхвованием дела не имеет. Как же, поперлась… Тот сразу закивал, над тоненькой веревочкой что-то пошушукал и ей отдал. На, говорит, привяжи к больному зубу. Привязала, спрашиваю: когда пройдет? Через день, отвечает… Да что ж ты, ирод окаянный, измываешься так? Нешто я протерплю весь день? И так уж мыслить мочи нет ни о чем, окромя этой боли… И на это нашел что ответить. Есть, толкует, способ сразу боль снять, но надо другой конец веревочки на дверную ручку накинуть. Если девица войдет, да за дверь возьмется, то заговор сразу на тебя перейдет и боль утихнет, а если муж честной, то чуть погодя, и чуток потерпеть придется. А если муж, да не честной, – тогда что, говорю? А где это ты таких видела, спрашивает? Ну я пока в уме перебирала, кто чем запятнал себя, он веревочку к ручке привязал, да меня наружу и выставил. Хитрость его была в том, что двери наши в землянках внутрь открываются… ну, чтобы зимой в снегопад открыть можно было. Поднялась, уселась на верхнюю ступеньку да как крикну ему вниз про Фаддея. Разве его можно честным мужем назвать? Он, кобель такой, при живой жене по вдовушкам как бегает? Ни одной бы не пропустил, ежели отказов не слышал. Когда успевает только? Одним духом я это выпалила, а Радимир из-за двери мне тоже как крикнет… Ась? Не расслышал, речет, тебя! Я подниматься со ступенек начала, а он в это время дверь как дернет… У меня аж звезды из одного глаза в другой прыгнули. Ну, мыслю, заговор так на меня перешел. И зуба больного, что сверху справа сидел – как не бывало. Но это я уже потом языком нащупала, а первым делом крикнула ему: что ж ты девицу, дурак старый, не позвал? Такой ты сякой да растакой! Чтобы без боли совсем обойтись? Ты-то старик совсем – когда теперь боль уйдет? А он мне травку какую-то в берестяной кружечке протягивает: на, мол, полоскай. Со стариками, говорит, как с девицами, легко все. Принюхалась, ромашку уловила, еще что-то там было, да не разобрала… Ладно, думаю, старый хрен, не отравишь же ты меня, начала полоскать. Так и обнаружила свою потерю… Ох и устроила я им с Любимом головомойку – кузнецу своему чуть грабли о спину не обломала. Но потом, знамо дело, пошла к Радимиру с отдарком да извинениями. Врасплох, баяла, он меня застал, вот и накричала на него. А он и признался, что всех так лечит, кто к нему приходит, да не часто это бывает. Но ты, сказывает, молчи, а то на следующего уговор не подействует… Уговор, как же, обманщики. Но что деяти, обещала…

Все это Агафья вспоминала, доя корову, разжигая дрова в очаге под навесом да грея воду в небольшом котелке, который Любим выковал еще в переяславской земле и который ценился больше всего в ее хозяйстве. Подумалось, что вот у лекаря уж чудо так чудо, а не котелок. Здоровенный да ровный какой, а если начистить его песочком, то и смотреться можно…

С того дня, как Вячеслав отослал ее на помощь Радимиру, прошла почти неделя. Пока она тут одна, но вечор этот… кара… тин сняли. То есть тряпку эту черную, что на жердине болталась, убрали и ход всем из веси и обратно дали, так что ныне бабоньки из леса должны подойти. Не токмо одной ей тут упираться, мужикам обеды готовить да обстирывать их. Выздоровевших уже третий день как по домам распустили, и более заболевших не было. Слава Всевышнему, токмо двух мужей схоронили от мора того, да на болоте пятеро старух преставились. Вячеслав сказывал, что если бы мужи те сразу к нему пришли, то с ними все и обошлось бы. И у всех теперь наказ такой – ежели заболел чем, то сразу к нему, неча эту… заразу разносить. А сам лекарь к отякам в новую весь подался: тоже у них там что-то началось. Ну, да у них травница есть, с ней на пару полегче будет лечить. В первый год, как обосновались, бабоньки о ней вызнали, да только ходу к тому гурту не было по их малым бедам – неохотно к себе отяки пускали. А от больших неприятностей до последних дней Господь хранил… Да что тут говорить, выдумают, поди, что-нибудь вдвоем.

Ох, ладно, чуть посветлело вроде, надо скотину на пажить выгонять, соскучилась она по травке зеленой. Внутри тына вся зелень аж до землицы выщипана. Как осада началась, все больше старое сено пользовали, что с зимы осталось. А последнюю седмицу пробавлялись только теми крохами, что охотнички около веси скашивали да к воротам сносили. Запрет строгий был…

Агафья открыла ворота хлева и вывела кормилицу на улицу. Там уже подтягивалось к воротам стадо, подгоняемое, за неимением баб, степенными отцами семейств. Хм, степенными… Что-то некоторых из них последние дни шугали почем зря. Трофим Игнатьич из людинов семь мужей отобрал и начал их бою учить, будто отроков малолетних. И в хвост и в гриву их гонял, возились они и с железяками своими, и с мечами деревянными, на ночные дозоры воевода их ставить начал. И эти… игрища какие-то устраивать начнут, сказывают, с нынешнего дня. Кто кого одолеет – отяцкие мужи с новой веси али тутошние. Бить, однако, лишь деревянными мечами можно да стрелами тупыми, что на белку годятся. Но уж ежели попали – падай, а то потом Трофим Игнатьич кнутом отходит… Да только бесовские это игрища – мужи что дети, и деревянными мечами друг другу кости переломают… Вздохнув, Агафья посмотрела на открывающиеся ворота, поздоровалась с пастухом и, похлопав напоследок буренку, направилась к колодцу, благо бадейку с собой захватила.

И тут-то ее сердце захолонуло… Из-за ворот, с края дороги отделилась большая кочка полусухой травы и тихонько поползла между нехотя расступающейся перед ней скотиной. А за ней вторая и третья… Пересекая черту ворот, один из торчащих пучков откинулся – и на Агафью сверкнули страшные глаза на темном лице… Господи, пронеси, леший, кажись… И утренний воздух сначала нарушился глухим стуком упавшей под ее ноги бадейки, а потом разорвался визгом испуганной, но не сломленной женщины:

– Ратуйте, люди добрые! Нечистая сила в весь забралась! Оружайтесь, чем бог послал, гони ее в шею!

И несчастное ведерко было поднято, откинуто назад и с размаху опущено прямо на эти бесовские глазищи.

– Твою мать! – Под грохот разлетевшихся деревянных плашек темное пятно мрака поднялось с дороги и уставилось на атакующую фурию: – Ну ты, Агафья… ну ты… ну ты прямо шторм и буря в одном флаконе! Робяты, берите весь, кончила нашу маскировку эта сердитая тетка! – Иван махнул рукой поднимающимся за ним отякам, указывая им на дружинный дом. Спустя мгновение очумело глядящий с вышки дозорный ойкнул от попавшей ему в грудину тупой стрелы, и игрища по взятию на копье сонной веси начались.

* * *

Пуск водяного колеса прошел как-то буднично и без затей. Перекрыли толстыми тесаными досками часть огромного оконца, оставленного в середине верхних бревен запруды для перелива, и вода пошла по желобу. Ее напор мгновенно заполнил верхний карман колеса, и оно слегка стронулось с места. За первой внутренней полостью последовала вторая, третья, и огромная махина наконец заползла, вращаясь осью в пазах дубовых бревен, щедро политых дегтем. Задумываясь над тем, как будет водяное колесо передавать усилие на подключаемые механизмы, Николай сначала планировал жестко насадить на вал деревянные шестерни. Однако затем решил, что механизмов будет много, и если включать их сразу все, то это приведет лишь к излишней амортизации деревянной конструкции, да и полезная мощность колеса будет тратиться впустую. Кроме того, он никак не мог придумать, как мобильно подключать ту же глиномешалку к вращающейся оси через деревянные зубья. В голове сразу вспыхивала картина расшатанных механизмов и разламывающегося дерева. От таких переживаний Николай ушел в лес и стал там долго и бесцельно бродить вдоль нахоженной в весь тропы, пытаясь собраться и выдать что-то простое, но надежное. Однако долгое время у него ничего не получалось, он даже был готов подсоединить только одно устройство, а все усовершенствования оставить на потом. И все-таки перед самым возвращением к рабочему месту здравая мысль его посетила. Решение лежало на самом виду, и Николай даже плюнул от огорчения из-за того, как нелепо подходил раньше к этой проблеме. Все гениальное просто, и для подсоединения достаточно на главный вращающийся вал надеть что-то вроде толстого барабана или бочонка. Тот должен быть соединен со своим тезкой от подключаемого механизма широким ремнем из кожи. Точнее, этот ремень должен быть натянут на вал подключаемого устройства и двух промежуточных колес, образуя в результате треугольник. В отключенном состоянии барабан основного вала будет находиться внутри этого треугольника, свободно там вращясь. А любой сдвиг системой рычагов этой геометрической фигуры в сторону вызовет касание бочонка к ремню, тот натянется и запустит вращение вала механизма. При этом почти все равно, как именно сдвигать этот треугольник, а в принципе он может даже находиться в стороне от главного вала. Обычная система, работающая как сцепление.

Покончив с этим вопросом и молча насладившись своим триумфом, Николай занялся остальной текучкой, благо жизнь постоянно подбрасывала новые проблемы, да и следующие шаги по развитию всей системы не могли долго ждать. Например, надо было заготовить впрок тес для других водяных колес. Второе из них, но пока не самое важное, задумали поставить на другом берегу параллельно первому. То стояло, упираясь одним из концов оси на невысокий сруб на сваях посредине речки, и предназначалось для мелких работ, подобных замесу глины для кирпичей. Второе же было запланировано исключительно для пилорамы, и для той еще требовалось заложить фундамент из дубовых свай, а также заготовить бревна на саму двухэтажную конструкцию. Как раз в этом месте берег шел ступенькой, и, немного его подрыв, можно было получить заглубленный первый этаж в сажень высотой, куда бы сыпались опилки и где находились все основные механизмы, и находящийся на уровне берега выше по течению второй, где проводилась бы сама распиловка. Такая конструкция позволяла существенно облегчить работу по перевалке бревен. Доставка материала планировалась осуществляться по речке. Для этого, конечно, надо было очистить по всей длине сплава русло и поставить для плотины дополнительную защиту от ударов сплавляемых деревьев, но зато бревна можно было бы вытаскивать прямо на берег перед плотиной и самой лесопилкой. А поскольку второй этаж пилорамы собирались возводить на том же уровне, то древесный материал, чуть подсушив его, можно будет сразу передавать на распиловку.

Третье колесо Николай планировал поставить чуть ниже первого, продлив туда еще один желоб, и при необходимости объединять его мощность с первым. Данное объединение могло понадобиться для организации наддува при плавке чугуна, а также при переделе того в сталь. Но даже учитывая совокупность этих колес, Николай не пытался предугадывать, хватит ли у них мощности для такой работы. И тем более не делал попыток посчитать получаемую от них мощность – все-таки образование у него было не то, точнее, его вообще почти не было. Лишь книги да кое-какая практика – вот и весь его опыт. Понимал лишь, что оная мощь зависит от объема падающей воды, который в летнее время составлял около куба в секунду на каждое из трех колес, а также высоты этих самых колес, а она получалась примерно три с половиной метра. Был какой-то еще параметр, но его Николай вспомнить не мог, как ни напрягался. Да и что с этими коэффициентами делать, он тоже не знал. Оставалось лишь строить, проверять да на глазок уменьшать потери мощности, улучшая конструкцию. Вот и все.

В любом случае глину нужно было мешать не так часто, да и пилить бревна требовалось не каждую минуту, так что, если бы напора воды на какой-либо механизм не хватило, то перекрытием любого желоба можно было эту ситуацию изменить. Вот если бы и этого было недостаточно, то тут уж ничего нельзя было бы поделать в короткие сроки. А в длительные оставалось лишь строить еще одну плотину, чего бы очень не хотелось, поскольку конечный продукт имело смысл отправлять на лодках или плотиках вниз по течению, а с верховьев еще и лес сплавлять на распил по бревнышку. Это не плотами, конечно, но тут уж ничего не сделаешь – речушка больно мелкая. Зато не на своем горбу.

Так что нерешаемые проблемы оставили на потом, а с другими худо-бедно справлялись. Например, Любим все-таки отковал несколько полотен продольных пил, потратив на это почти все свои запасы привезенного железа. Он в буквальном смысле ночевал в своей кузне, уходя оттуда только что-то пожевать с охотниками, сторожащими лодьи в заводи. И их же привлекал ко всем работам, в которых ему была нужна помощь. Поэтому он успел-таки за седмицу отковать целых четыре полотна и развести их зубья, а в последние дни даже провел процедуру науглероживания. При этом два полотна заложил в кувшины с мелкотолченым сосновым углем и пером птицы, а в два остальных, кроме угля, подсыпал еще пережженные толченые рога. При этом сами глиняные емкости пришлось составлять по две, горлышко к горлышку, иначе полотна туда не убирались. Ну а потом каждую пилу ставил на разное время в печку, засекая при этом слой науглероженного железа. Для этого он через определенные промежутки времени ломал металлические обрезки такой же толщины, засунутые им еще в один кувшин. Кроме того, сами полотнища перед этим, кроме зубьев, он покрыл тонким слоем глины, чтобы предотвратить их от излишней хрупкости. Осталось провести процедуру закаливания – и все, основа пилорамы готова. Погнуться пилы, может, и погнутся, да есть надежда, что не сломаются и не посекут людей осколками. Останется только обвязка, которая, надо признать, будет тоже не самая простая. И над этим надо было еще подумать, прежде чем приступать к такому сложному механизму. Сразу массовое производство даже не стоило пытаться запускать, однако отлаживать потихоньку технологию работы было необходимо, а заодно и досок себе напилить можно. Правда, Николай все больше приходил к мысли, что нормальную лесопилку без отлитых чугунных шестерен и других деталей запустить невозможно, а это выводило на первый план запуск домницы.

Тем временем Вовка, проявив недюжинные организаторские таланты, выдал первую партию необожженной плинфы. Сначала он разместил в первый день у всех пацанов, кто мог худо-бедно держать в руках топор, заказы на неразборные формы. Для этого пришлось буквально вырвать у плотников остатки теса и пилу, пообещав в ином случае отобрать чудо-топор. Поверить не поверили, но поперечную ножовку, скрепя сердце, дали. Также Вовка организовал замесы, запустив девчонок топтать глину в импровизированную месильню. Перед этим пришлось аккуратно вынуть на краю холма около куба глины, пошедшей, правда, потом в дело. А предварительно, конечно, требовалось снять верхний слой почвы, а в самом конце сильно намочить поверхность, размазав получившуюся субстанцию по всей яме, и разжечь внутри костер. Это хоть немного должно было защитить от размытия месильни водой. Тем временем рядом, буквально в трех десятках метрах поодаль, другие подростки и бабы начали откапывать и таскать глину со склона холма, который как раз выдавался в этом месте языком. В результате начал получаться открытый с одной стороны широкий ров глубиной в два его роста, который Вовка сразу отвел под печь для обжига кирпича. По краям этого языка овраги засыпали отвалами снятого дерна и негодной почвы, выравнивая площадку. Хорошую же глину засыпали в обожженную яму и заливали водой в пропорции один к одному, а потом месили до тестообразного состояния. При возможности, конечно, выбирали попадающиеся камешки, корешки и всяческий мусор, но до появления глиномешалки, работающей от водяного колеса, Вовка не стал с этим делом заморачиваться. И так проблем хватало. Получив первые три формы, каждую на четыре плинфы, молодой мастер соорудил из остатков теса стол прямо на траве и послал рыжего за песком. Потом они с Вышатой стали лепить куличики, то бишь плинфу, срезая излишки глины обрезками тех же досок и осторожно вытряхивая получившиеся кирпичики сушиться на траву. А чтобы заготовки лучше отставали, обильно посыпали формы песком.

Кирпич решили делать по местным стандартам, где-то двадцать на сорок на пять сантиметров, хотя, конечно, измерить их было нечем. Для изготовления одинаковых форм Вовка просто обломал палочки, используемые потом в виде эталона. Полученную плинфу решили подсушить, раскидав по полянам, в течение двух-трех дней, иногда ее переворачивая, а потом сложить в штабеля и выдержать еще несколько суток. При этом накрыть сухим сеном, которое еще предстояло скосить, чтобы защитить от дождя и солнца. Увидев, что у рыжего все получается, Вовка оставил его командовать и перешел к другим делам.

Во-первых, надо было запастись дровами. Если сразу закладывать на обжиг пару тысяч штук кирпичей и топить несколько дней… – Тимкин батя говорил, что около пяти, – то дров надо э… в общем, Вовка подумал, что их надо в несколько раз больше по объему. На каждый куб кирпичей пусть будет семь-восемь кубов. А где их взять? Охотники после побития буртасов ушли к отякам, плотники занимаются плотиной. Украсть у них пару полешек? Это не выход, да и так косо после пилы смотрят. И тут-то Вовке на глаза попался снятый торф около болота, где собирались добывать руду. И который там бросали как попало. Подключив все свои резервы, в качестве которых выступал опять же дядя Коля, Вовка добился, чтобы вырезанный аккуратными кирпичиками верховой торф относили на край болота, где был открытый вересковый луг, и раскладывали сушиться на солнце. А вот хватит ли температуры горения торфа на обжиг кирпича? Это был вопрос, на который ему никто толком не дал ответа. Дядя Коля что-то бурчал про торфяной кокс, который вроде дает неплохую температуру, но не мог сказать толком, как его делать… Вроде в ямах, как уголь пережигают. А на самом деле? В итоге Вовка не захотел рисковать и, оторвав от двух с половиной десятков помогающих ему подростков восьмерых человек, отправил их дополнительно к торфу рубить сухостой, снося его к будущей печи. Если что, и мехи из кузницы можно притащить, подумал он. А потом… потом началась эпидемия, и ребят, у которых был жар, он силком спроваживал к отцу в лазарет, так что количество работников у него неуклонно уменьшалось, пока он не остался один-одинешенек. И пока все его подчиненные болели, ему пришлось одному переворачивать кирпичи, складывать их в штабеля, накрывать уже скошенным сеном от дождя и солнца. Кроме того, внутри рва, получившегося по ширине в четыре, а в длину около пяти метров, Вовка стал выкладывать поперечные внутренние перегородки из необожженных заготовок. Они стояли довольно близко друг от друга и были пронзены точно посредине полукруглой камерой топки. Толщина у них была примерно вполкирпича, а расстояние между ними было около тридцати сантиметров, так что поверху эти перегородки можно было перекрывать, ставя длинной стороной плинфу на ребро и оставляя между этими заготовками небольшие зазоры. Такие щели между кирпичами потом будут служить продухами, через которые горячий воздух поступит в камеру обжига, хотя впоследствии, конечно, можно было бы выложить для удобства что-то типа пода над перегородками. Однако созданная конструкция была проще, учитывая, что рабочих рук почти не было. В камере обжига, находящейся как бы на втором этаже сооружения, ряды плинфы, поставленные ребрами друг на друга поочередно в разных направлениях, в самом конце должны были перекрываться кирпичами, положенными плашмя. Это позволяло не выкладывать закрытого свода, а положенную плашкой плинфу поверху можно было просто засыпать слоем песка. Последнее служило для пожаробезопасности, поскольку все равно приходилось сооружать деревянный настил от дождя чуть выше такой импровизированной крыши. Молодому кирпичному мастеру, конечно, по мере возможностей помогали, особенно когда Вовка стал выкладывать полукруглые своды перегородок над отверстием топки, однако к тому времени, когда пришлось отчитываться перед дядей Колей, ноги он еле таскал.

Правда, получился не отчет, а производственное совещание, на котором они вместе наметили, куда пойдут кирпичи. Самые удачные однозначно на сооружение домницы, а из остальных будут класть русские печи для их недостроенного пятистенка и новой веси. При этом вымотавшийся не меньше Вовки кузнец, приняв доклад, успел все-таки озвучить мысль, что надо помечать плинфу на будущее. Отметки предназначались для того, чтобы знать, откуда для каждой партии брали глину и с какой стороны печи положили при обжиге. Потом так легче будет определить, почему одни кирпичи, к примеру, звучат лучше, а другие вообще крошатся. После обсуждения на усталого Вовку был надет импровизированный лавровый венок, и он был отправлен отсыпаться. А на следующий день его ждал первый обжиг и новые дела, которые должны были пройти немного легче, потому что помощников ощутимо прибавилось: большинство ребят уже выздоровело. Николай же остался обдумывать окончательную конструкцию домницы и место для ее строительства. Кроме того, еще не был найден известняк, который был необходим в домнице для связывания пустой породы в шлаки. Но это дело он уже поручил Антипу и Тимке, отправив их несколько дней назад на его поиски.

Отослал он и Фаддея с напарником обучать поселенцев новой веси технологиям строительства на примере того же недоделанного пятистенка, присоветовав только серьезно увеличить размеры домов. При этом бригадиру плотников вручили план веси, нарисованный Николаем вместе с воеводой и его новоиспеченным полусотником.

Те как раз и привели отяков к новому месту жительства. А еще туда же запланировали поселить часть мастеровых из веси вместе со старостой Никифором, перемолвившись с ним предварительно через тын, да тех, кто согласится работать на добыче руды и выплавке чугуна. При этом договорились поселить их вперемешку, чтобы отяки не замыкались в себе и понемногу начали общаться с переяславцами, изучая их язык. Что касается старосты, то это было скорее временное назначение. Никифор не слишком любил свою должность, даже немного тяготился ею, стараясь никогда не вылезать за грани мирских дел. Его и выбрали без особого на то его желания: просто человек попался под руку, пару раз в пылу спора охладив горячие головы да дав при этом мудрые советы. Но Никифор вполне устраивал самих переяславцев. Да и отякам, вероятно, понравился бы тоже. Кому хочется, чтобы на него с самого начала стали бы давить, устанавливая свои порядки? Сперва надо пряник дать, а потом и спрашивать по всей строгости.

Согласовав план веси и поразмыслив втроем о постройках, новоявленные архитекторы не пришли к твердому убеждению, будут ли пятистенки значительно теплее землянок, тем более если к строительству тех подойти со всей возможной серьезностью. Но зато они были заметно чище – тот же Вячеслав мимоходом обронил, что делать надо только так, а к мнению лекаря явно стоило прислушаться. Кроме того, от земляного пола все-таки ощутимо несло холодом. Стелить же туда тес – это просто зарывать в землю столь ценный ресурс. Решили, что, когда зима придет, тогда люди сами все смогут сравнить, а пока строить надо по-новому, чтобы было с чем сравнивать.

* * *

Тимка довольно потирал руки. Вот и он на что-то сгодился. Хорошо, что отпросился сбегать на разведку перед ночевкой, день почти сэкономил. Закатное солнце ласково светило через ветки деревьев, и хотя настырная сорока постоянно держалась у него за спиной, ее стрекот почти не раздражал. Как же хорошо вокруг! Огромные сосны, темно-синее небо, зеленая хвоя… А вот ползают большие черные мураши, протоптавшие свои дорожки между толстыми пластами светло-коричневой коры. Тимка улыбнулся им и бабочке, которая махнула оранжевыми крылышками прямо у него под носом. Трава с серыми ошметками старой, высохшей хвои стелилась у него под ногами, а те сами бежали к месту стоянки. За плечами у него висел самострел и мешок, где лежали образцы известняка, которые он нашел на обрыве глубокой яруги, бывшей когда-то руслом какой-то лесной речушки. Может, конечно, эти камушки и не те совсем, но уж очень они подходят под описание отца. Тот же упомянутый им бело-желтоватый цвет с неблестящей поверхностью. Об этом месте почти на самом берегу Ветлуги вспомнил Пычей, когда беседовал с Тимкиным батей, обсуждая постройку новой веси. Осталось только найти, но это как раз и оказалось самым сложным, поскольку отяцкий староста не мог вспомнить точных примет – сказал лишь, что в двух часах хода вниз по течению за нижним гуртом. Может, нашли бы и другие месторождения в тех районах, где пытались обнаружить руду и глину, но неожиданный буртасский рейд прервал поиски в самом разгаре. А теперь… теперь известняк нужен был очень срочно, а почти весь народ был занят или болел. Вот и решили они сначала втроем проверить уже известное место. Судя по всему, расстояние, которое упомянул Пычей, тот измерял, не плывя на долбленке, а добираясь пешим ходом через непролазные заросли по берегу реки. Так что эта яруга оказалась гораздо ближе к гурту, чем им показалось по объяснениям. Но при этом они потеряли столько времени в поисках по дремучему лесу… Зато теперь, похоже, их мучениям настал конец. Сейчас Тимка выйдет на ту поляну, где остановились Антип и Радка, занявшиеся по приходе на новое место разделкой подстреленных уток и готовкой нехитрого обеда, а уж там… Тимка отвел в сторону ветки последнего куста, прикрывающего вид на лагерь поисковиков, и остолбенел, уставившись на погасшее кострище.

Вместо обычной суеты напарников его встретила оглушающая тишина. Везде валялись впопыхах разбросанные вещи, а у самого костра лицом вниз лежал Антип. Подавив в себе желание сразу броситься к охотнику, Тимка достал из-за спины самострел, взвел его, стараясь поменьше шуметь, наложил болт, накрыв его предохранителем, и только тогда осмотрелся вокруг и прислушался к вязкому молчанию, окутавшему сгущающиеся сумерки таежного леса. Никого… Так, теперь Антип. С трудом повернув охотника на спину, Тимка ощупал его с головы до ног. Вроде в порядке, никаких ран, кроме наливающейся огромной шишки на пол-ладони выше виска и сочащейся крови из ссадины оттуда же.

«Ох, опять тебя, дядя Антип, угораздило по голове словить…»

Наскоро ополоснув его ссадину водой из ближайшего ручейка, впадающего в Ветлугу, и перемотав голову раненому чистой тряпицей, Тимка начал обходить поляну по кругу, пытаясь отыскивать следы, как его учил охотник.

Так, это та прогалина, по которой он сам ушел и вернулся, а тут… нет, паутина висит нетронутой. Ага, а вот в этом месте свисают лохмотья, и паук совсем недавно начал опять перекрывать проход своей белесой тонкой нитью. Да, судя по всему, пришли с противоположного направления от того, куда бегал он. А может, ошивались где-то рядом? Хорошо, что не столкнулся. «Ох, надо еще осмотреться…» Однако других следов последующий поиск не дал. «А долбленка, на которой они приплыли, цела ли? Неужто пропустил? Да, точно…»

Пробежав полсотни метров до Ветлуги и не обнаружив там лодки в кустах, Тимка удрученно вернулся обратно. Немудрено не заметить следов на тропочке, которую они натоптали, когда таскали вещи в глубь леса.

«Куда же ушли чужаки и где Радка?»

Еще раз осмотрев Антипа и не решаясь потревожить охотника, Тимка уложил его чуть удобнее, подложил под голову что-то мягкое и нарисовал на земле стрелку, показав направление, куда он пойдет. Дождь вроде не собирался, так что была вероятность, что знаки его не смоет.

«Уф-ф… теперь в путь, – сказал он себе и отправился к Ветлуге, где свернул вниз по течению, удаляясь от нижнего гурта. Однако не прошел он и трех-четырех сотен метров по берегу реки, как заметил в кустах неестественно смотрящийся там обработанный кусок дерева. Потянув с силой на себя, он вытащил на песок заляпанную кровью долбленку с длинной трещиной, тянувшейся по дну. И тут же сверкнула мысль: – Неужели сбежавшие буртасы? Это же они увели ночью лодку, да и стреляли по ним, может, и попали… Вот и кровь. Если так, дело плохо…»

Что уж они сделали с утлым суденышком, Тимка знать точно не мог, но догадаться можно было вполне. Пытаясь с раненым пристать в темноте к противоположному от возможной погони берегу, неловко налетели на корягу, и не слишком крепкая лодочка треснула…

«Так, значит, они тут несколько дней обитали. То ли раненый не давал им двигаться, то ли другие причины… Стоп, посмотрим следы на песке… да, есть чуть ниже. Кто-то выходил оттуда… двое! А через некоторое время зашли обратно. И похоже, что с вещами: следы чуть глубже…»

Тимка метнулся в лес и через некоторое время обозревал покинутую стоянку буртасов, теплые угли костра… Как им не быть теплыми: он отсутствовал в лагере всего часа два, не больше. Наверное, воины заметили их суденышко, проплывающее вверх по течению, и, увидев, что они пристали к берегу, решили забрать долбленку, а заодно и то, что под руку попадется… Вот Радка им и досталась – другой причины исчезновения девушки Тимка не находил.

«Гады… как догоню, так сразу порву на куски, – сказал он себе, прекрасно осознавая, что ничего такого он сделать с воинами не сможет. – И все же, все же… Скоро стемнеет, и они через час-полтора должны встать на стоянку, если не захотят еще раз рискнуть лодочкой. Радку нельзя бросать, а если этой ночью ее не вызволить, то больше можно не увидеть».

Проверив наличие болтов и потрогав для успокоения нож, Тимка двинулся дальше по берегу. Молодость не сомневается и не боится – она еще не знает, что такое смерть. Молодость идет вперед напролом, движимая своими мечтами и идеями… Разными мечтами и идеями. Некоторые не стоят ни гроша, некоторые несут разрушение и смерть, но некоторые содержат в себе такую чистоту и такое самопожертвование, что сверкают перед потомками звездами первой величины среди остальной серости бытия и дают им желание жить, подобно тому как капли живительной влаги спасают путника в пустыне. И не столь важно, куда эти капли упадут и что на них вырастет… Главное, чтобы они были время от времени, орошая род человеческий.

* * *

Радка до сих пор не могла прийти в себя после оплеухи, которую ей закатили в первые же секунды нападения. Как же нелепо они попались… Когда зашуршали кусты, то она подумала, что это возвращается Тимка, и даже не повернула головы. Но спустя мгновение увидела, как вскакивает отец, тянется за луком… и падает, получив плашмя мечом по голове. И тут же сама летит на землю от толчка в спину, с нее слетает шапка, коса бьется как живая по земле. Подняться, убежать… быстрее! А-а-а! Сильный рывок за волосы – и боль по всему лицу от руки в кольчужной рукавице. Не успела, не успела, всё… А Тимка на свободе, спаси его Господь!

Сознание вернулось только в лодке, где она лежала со связанными впереди руками и затекшими от таких же пут ногами.

«Сколько уже плывем? Час? Два? Сутки? Не вспомнить. – Сверху послышались голоса, и долбленка ткнулась носом в прибрежный песок у обрывистого берега. Кто-то потащил ее из лодки, вскинул на плечо и понес в лес. Жесткое окольчуженное плечо било по ребрам и под них, вызывая судорожные спазмы боли и невольные вскрики сквозь прикушенные губы. Мгновение полета, рывок за косу – и земля встретила ее мягкой хвойной подстилкой и узловатыми корнями елок, попавшими прямо на бедро. – Ах, чтоб тебя! У-у-ух, как больно…» Ну вот, мучитель отошел, теперь можно и выдохнуть, переждать, когда боль затихнет, и попытаться расправить затекшие конечности…

Путы с ее ног сняли примерно через четверть часа, сразу после того как воткнули заостренный колышек в середину поляны. Привязав к нему короткой веревкой все еще связанные руки, бросили кусок утки, ею же и запеченной еще на стоянке, поставили туесок с водой. Утиная ножка покатилась по листве, набирая на себя пучок сухих хвойных иголок. Ешь, мол, прямо так. Ух, благодетели!.. Старший, ударивший ее по лицу воин даже кивнул на кусты, предлагая сходить по нужде, если желает. Подняла выше голову, мотнула посильнее: не хочу…

«Ох, это же буртасы сбежавшие: те самые лисьи хвосты на спине…Что сделают со мной? Что? Насиловать не будут – уж больно равнодушно смотрят, мала для них, видать. А совсем болезных этим у них вроде нет… В наложницы повезут? Да, скорее всего. Продадут у булгар на невольничьем рынке, и прощай, родимая сторонка. – Сердце аж захолонуло от тревожного чувства возможной потери, она еще раз огляделась. Трое воинов сидели около огня, спрятанного в яме около вырванной с корнем огромной ели. – С реки и не заметишь: слишком слабые отблески по верхушкам деревьев… О Господи, Господи! О чем я, неужто помощи какой жду?!»

Двое из воинов легли спать рядом с костровой ямой, третий ушел куда-то в подлесок, а для нее следующие два-три часа прошли в нерадостных размышлениях и переживаниях. И не только о себе. «Отец получил мечом плашмя по голове, может, выспросить что хотели, а может, клинок так пошел, кто знает… Прирезали потом или жив еще? Если жив и очнулся, ищет ли? Ох… сколько вопросов, и нет… не будет на них ответов».

Голова и шея болели невыносимо, Радка прислонилась ею к свежему березовому колышку: слышала, что дерево боль с человека снимает. «Сними и ты с меня ее, частичка березовая…» Стало немного прохладно, ногами закопалась в хвою и сверху еще надвинула листвы, хотя и знала, что от земли потянет холодом и тот вытянет у нее все силы. Эх, теперь уж все одно… Жалко, что Тимку она уже не увидит больше, – по нраву он ей пришелся, легко с ним. Ну да ладно, судьбинушка у нее такая… Судьбинушка? Не уйдешь от нее, говорят… А какая она? «А если на меч броситься или в воду упасть связанной? Так, может, это и будет моей судьбой? – Глаза вспыхнули… – Будь что будет, не хочу жить вдали от лесов родных, рек прозрачных. Раз суждено будет, так тут в землю и уйду… Но осторожней надо, повернуться так, будто во сне. Буртас старший первый час на нее поглядывал иногда, да и сейчас спит сторожко. Ох, кол даже не шелохнется… Все равно – лягу вокруг него и буду совсем понемножку тащить».

Через час мышцы спины болели невыносимо, хотя казалось, что кол уже начал поддаваться. Да и кисти рук уже один раз сводило судорогой, и в голову закрадывалась предательская мысль: «Да зачем все это? Все равно поймают да накажут. Может, потом прыгнуть с лодки? Так будет легче умереть, просто надо отложить чуть-чуть усилия, сделать все потом, утром… – Но прожгла другая мысль: – А как же Тимка? Он так же поступил бы или сражался до конца, каждое мгновение? – И опять содранные в кровь ладони тащили ненавистный колышек из земли… Иногда казалось, что прошла вечность, но, судя по ночному светилу, минул всего лишь час или два… – Чу, что за вскрик в глубине леса? Или это волчара настиг свою добычу, и она так жалобно всхлипнула в свой смертный час?»

Однако почти неслышно за спиной поднялся тот, давешний, буртас, что подглядывал за ней, и скользнул мимо в ночную тьму. Опять потекли мгновения, одно за другим. Нужно не шевелиться, замереть, дышать так спокойно, будто спишь, – вдруг он вернулся и смотрит на нее из тьмы? Тишина…

Неожиданно поблизости, за спиной, треснул сучок, и вслед за этим звуком раздался гулкий щелчок тетивы. Этот звук она ни с чем не спутает! Это новый Тимкин самострел, который ему вручил полусотник за свое спасение. Ноги сами дернулись, и она через мгновение стояла на колене, держась обеими руками за злополучный кол. Тимка стоял спиной к ней, заряжая самострел, а в яме, вскинув к горлу руки, хрипел один из буртасов. Предательские слезы сами хлынули из глаз.

– Тимка, Тимка, ты пришел… – Радка бессильно опустилась на землю.

– Второго я завалил, не бойся. – Не поворачиваясь еще к ней, тот продолжал возиться с непослушным самострелом.

– Третий… был третий, – прошептала она.

– Что? – вскинулся Тимка.

И тут в кустах затрещало, и через поляну размытой тенью ринулся буртас, вскидывая меч в направлении Тимки.

– Тимка, сзади-и-и-и! Не-э-э-эт!!!

Радка вскинулась и нечеловеческим усилием потянула кол из земли. Тот выскочил, и она пошатнулась, стала запрокидываться назад. Однако все-таки успела вывернуться от притянувшей ее земли и бросилась наперерез буртасу. Тимка уже поворачивался, но еще судорожно пытался взвести самострел, наступив ногой на рычаг, а рукой орудуя «козьей ножкой». Радка, видя, что уже не успевает, оттолкнулась обеими ногами и стремительным броском, выпростав вперед руку с колышком, прыгнула вдоль земли на бежавшего мимо нее буртаса… За мгновение до этого последовал щелчок взведенной тетивы, и Тимка выпрямился с наложенным на самострел коротким болтом, однако острие клинка уже летело ему прямо в живот.

Все произошло одновременно… Колышек ударил по вытянутой руке буртаса, щелкнула тетива спущенного самострела, и лезвие, страшное лезвие пронзило фигуру Тимки.

– Тимка!!! Тимка! Тимка… – Радка ползла прямо по скрючившемуся телу поверженного воина, цепляясь портками за оперение торчащего из него болта, и судорожно повторяла мальчишеское имя, надеясь, что тот, уже упавший на колени, не рухнет на землю совсем.

– Тимочка… родненький, не умирай… не умирай, солнышко.

– Да что ты, Радка… все хорошо, ох… Меня лишь чуть-чуть задело.

– Сей миг тебя в лодку посажу, и до гурта враз доберемся… Не успеешь оглянуться… – Радка обняла своего спасителя, и рука, дотронувшаяся до его рубашки, сразу испачкалась в теплой жидкости. Голос ее дрогнул, а губы смогли выбросить из себя лишь какой-то невнятный писк: – Ти-и-имка…

– Нет там лодочки, отпустил я ее по течению, чтобы они не поплыли дальше, если что… – Голос его прервался, и тело вздрогнуло, но он все-таки продолжил: – Жив твой отец, Радка, ощутимо его приложило, но он жив, я его перевязал и там оставил. Ты, главное, доберись, расскажи про него…

– Тимочка, я тебя не оставлю, я тебя… – замолчала она, чувствуя, как бессильно обвисает его тело. – А-а-а-а-а-а! Тимка!!!

Глава 17

Ушкуйники

– Нет, нет же, полусотник! Перекатом да в полном доспехе не минуешь ты меня. Прыти не хватит – и располосует тебя мой меч до костей. Тяжела бронь, абы в ней скакать подобно этому… как ты назвал давеча? Стрекозлу? Козел со стрекозиными крыльями али другое что? Тьфу… Дьявольское наваждение ты своими словами в мыслях вызываешь. Где токмо видывал такое… – Воевода повел плечами и, бросив тяжелый деревянный меч под лавку, сам плюхнулся на нее всем своим немалым от брони весом поближе к сидящему там Радимиру. – Не надо было тебе кольчугу снимать… мнилось мне, что польза будет, ежели ты на своей шкуре сквозь поддоспешник удары меча ощутишь. Авось держаться от острых железок с того мига подальше будешь. Ан нет, щит бросил, прыгать через голову стал – так и самого себя немудрено на меч вздеть. Это тебе не засапожником под чужим ухом ковыряться, тут другое разумение нужно… Да ты подползай, подползай. Али сил нет? Так вина в этом лишь твоя. Пошто вздумал на заре людишек баламутить? Я вечор засиделся допоздна, так самый сладкий сон мой прервал…

– Да то не я был, это Агафья криком изошлась. – Иван кряхтя приподнял свое непослушное тело и пододвинул его поближе к лавке.

– Агафья… перепужал бабоньку до полусмерти. А стала бы она заикой? Как в таком бы разе перед Любимом ответ держал?

– Заикой… это она меня почти заикой сделала. Как бадейкой шандарахнула! – Полусотник наконец оперся о лавку и немного перевел дух.

– Шандра… ахнула. Зачастую у тебя такие слова проскакивают, что понять их невозможно до конца, однако ахнул ты от бадейки, сказывают, нетихо. И на кой ляд те такие игрища нужны? Объясни, сделай милость…

– А как иначе определить наши слабости? Давай посчитаем, что выяснили. Во-первых, дозор ни к ч… Понял, понял, не поминаю. Никуда не годится. За ворота уже пробрались, а дозорный только рот успел раззявить на вышке. А если бы буртасы так подошли? Еще раз повторюсь – сильно повезло нам, что побить их сумели, больше такой удачи не выпадет. Во-вторых, раззявил он свой рот лишь после того, как его стрелой сняли, ну… за это он, надеюсь, получит свое, а вот остальные что делать стали после крика Агафьи? В исподнем да безоружные на улицу выскакивать? Так мои хлопцы их как раз на выходе из землянок ждали. В итоге – еще пять твоих «условно убитых». Правда, не весь народ разобрался, что почем, некоторые с топорами и жердями полезли на «леших» моих, а те ведь даже слова по-нашему не могут сказать. Только «бе» да «ме», егеря, итыть их в задницу. Хорошо, что охотников я расставил среди отяков, те успели встрять и объясниться, иначе без смертоубийства могло и не обойтись. Эта зарубка нам на то, что язык друг друга надо изучать.

– Пусть они наш изучают, – вмешался воевода. – Нешто мне надо по-отяцки лопотать? Они же под мою руку пошли, а не я!

– Так-то оно так, – терпеливо ответил Иван. – Только запомни: самые гнусные проблемы выползают, когда между двумя народами искра неуважения проскальзывает. Конечно, в первую очередь надо именно им учиться для того, чтобы команды наши правильно понимать. Да и в мир если выйдут с торговым караваном – без нашего языка там никуда. Однако вежу к ним тоже надо проявлять. При случае пару фраз вставить, пошутить как-нибудь на их языке, пусть даже впросак попадешь и посмеются над тобой. Тебе это ничего не стоит, да и послушание их потом наверстаешь, а им лестно будет, что воевода ими не гнушается. Ну да это я отвлекся… Теперь в-третьих. Это уже пошли наши проблемы, когда дружинную избу решили взять наскоком. И так понятно, что с саблями и мечами в сенях особо не развернешься. А после того, как ты со Сварой лавкой в избе их повалил, оружие отнял и взашей всех выгнал, стало совершенно понятно, что в тесном пространстве биться мы совершенно не умеем. Так что надо подумать, как из этой ситуации вылезти. Взять те же гирьки – ими управляться неудобно, когда меч в руке. Так мне кажется, по крайней мере. Однако не факт, что я прав, надо пробовать. А вот самострелы короткие точно нужны, да и ножи надо учиться из любого положения бросать. А еще людей расставлять по местам, чтобы каждый знал, что делать надо при штурме, короче, навыки эти еще отрабатывать и отрабатывать. И защиту, и нападение. Однако прежде надо разбить полусотню по способностям. Вот в следующий раз вторую половину попробую в деле и начну делить. Утром же я только два десятка приводил, остальные строиться помогают.

– И когда тот раз наступит? – ухмыльнулся воевода.

– Так я тебе и выложил… – Полусотник все-таки втащил свое побитое тело на лавку и прислонился к бревенчатой стенке дружинной избы. – Хотя нет, скажу. Завтра утром. Или на следующий день. Жди. Спать не будешь ночь-другую, а я днем приду или на закате, как внимание твое ослабнет.

– Хитер ты, – прищурился Трофим. – Однако на такие ухищрения твои я согласен. Только пригони своих к концу дня на выучку. Мы со старшими дружинными покажем им, как меч в руках держать, да погоняем, чтобы ночами спали, а не по лесам разгуливали… А то ладно бы меня разбудили! Свару так прямо с бабенки какой-то сорвали… Ворвался в избу весь заполошный, в какой-то трухе и сене, глаза красные с недосыпа, сразу лавку в руки схватил и пошел войско твое мутузить. Немудрено, что он тебе поутру такой урок устроил, что ты ноги еле таскаешь.

– Да он каждый день меня так изводит, ты к вечеру только полировку на меня наносишь для крепкого сна.

– Хе… – хмыкнул Трофим. – То-то я смотрю, что ты внимания вдовицам нашим не уделяешь. Али ответишь, что тебе их пламенные взгляды в диковинку? Может, не устраивают они тебя чем? Так девиц в веси много, перебирай хоть до морковкиного заговенья… И дитё лишним не будет, землицу тут поднимать и поднимать, а в старости будет кому воды поднести.

– Вот насчет этого я как раз и поговорить хотел…

– Да тут не говорить надо, а по кустам баб тискать, как Свара, – скорчил издевательскую рожу Трофим. – Он там своих суженых каждую ночь находит. Али не работает что у такого воя, как ты?

– Не беспокойся, воевода, на этом поприще я тебя не подведу, – постучал Иван костяшками пальцев три раза по лавке. – Я про другое с тобой хотел поговорить… Смотри, какой расклад выходит. Переяславских три сотни с трудом наскребем, считая детишек, а отяков уже почти в полтора раза больше набирается, да еще прибавление ожидается, после того как они заявили, что святыни свои в новую весь унесли, так?

– Оно так и есть, Иван, да мы на коне, – встрял в разговор Радимир. – Под нас они пошли, мы верховодить в этом, как ты рек… раскладе будем. Да и селим мы их вперемешку с нашими, обиды никакой не чиним – что за волнения у тебя?

– Как бы не привело такое житье к загниванию, – задумчиво повертел Иван в руках подобранную веточку. – Был у нас ученый человек, жизнь разных народов изучал, и понял, что многие из них проходят в развитии своем несколько шагов или ступеней. Сам про это я не знал, Вячеслав наш рассказал как-то… На первом шаге обосабливается тот народ из какого-нибудь племени, свои традиции у него появляются, язык иногда меняется. Живет себе и живет в соседстве с остальными, а потом как обухом по нему – и начинает у него много таких людей рождаться, которые не могут по-прежнему жить. Вячеслав пассионарностью такое свойство называл, а если проще, то у таких шило в заднице. Когда их еще мало – это благо для народа. Они что-то новое привносят, людей в единый кулак собирают и прочие полезные штуки вытворяют. Но потом растет их число, и становится им тесно друг с другом, начинают они людей за собой звать неведомо куда. Иной раз войной на соседей идти, а то и у себя свару в доме учинять. И великие дела сотворить могут, как тот же Цезарь или Александр Македонский, а могут и худые – извести свой народ под корень. А потом сходит число этих людей на нет, и если успели они создать к этому времени что-то прочное, то дети их еще много лет живут этим. Но все хорошее всегда кончается и всякое великое тоже рушится. И очень далекие потомки становятся слабыми и уже живут, как вот те отяки: в ладу с природой, охотятся, рыбалят, но ничего такого, что удивило бы окружающий их мир, создать не могут. До того момента, пока опять таких людей не станет много, однако это очень редко случается…

И мыслю я, что русский народ, ну… руських или русинов, как люд киевский называют, скоро это и ждет. И чаще всего такое происходит, по моему мнению, когда племена разные одним народом жить начинают. Силой или по доброй воле – все равно. Те же словене, поляне да древляне под Рюриком соединились, и сильная Русь пошла с этого. У нас говорили, что это связано как-то с генами, но объяснить что это такое, я вам не смогу… А, вот! Всю мощь берут эти пассионарные люди от разных племен, и она возрастает от этого в них многократно. Только надо, чтобы народы эти были равны, либо тот, кто духом сильнее, и числом поболее был бы. Чтобы не растворилась эта мощь в слабости более многочисленного племени.

А теперь худо на Руси становится, и людишки на север… то есть на полунощь бегут, да еще немного к восходу заворачивают. А тут меря, мурома, мещера, да чуть отличные от них отяки, мордва и черемисы. И первых трех достаточно, чтобы новый толчок дать Руси, а уж с остальными такое может начаться… – Полусотник покачал головой и стал ломать ни в чем не повинную веточку.

– О чем задумался, Иван? – прервал паузу в его монологе Трофим. – Мы с Радимиром прямо заслушались. К чему речь свою вел?

– К тому, чтобы не раствориться нам в отяках и других племенах, которые к нам прибиться могут, – поднял голову полусотник. – Стараться надо бегущий с Руси народ к нам сюда поворачивать. Да и нужны нам людишки, ой как нужны для дел наших… И еще раз на вопрос твой про игрища отвечаю – без них не защитить нам этот люд.

– Так не токмо в Суздаль и Рязань они бегут – и на заход солнца уходят от разорений половецких да раздоров княжеских, – добавил Радимир. – Как тех повернуть да чем заманить их?

– Не знаю я, ничего пока не знаю, – покачал головой Иван. – Но часть доходов с торговли на это надо пустить.

– Да пустим, коли будут они, – с сомнением посмотрел на полусотника Радимир. – Токмо жуть меня берет от той дали, куда ты заглядываешь. Обычный людин годом живет, мы с воеводой чуть далее смотрим, а ты как бы не века проживаешь в мыслях своих… Уж не из тех ли ты людей, что жить не хотят по-прежнему?

– Воевода! Мнится мне, гости новгородские торговые идут с низовьев, на их ушкуй оснастка похожа. Зазовем али нет? – Петр прервал разговор, протиснувшись через калитку в тын.

– Давай, токмо дружинных всех подними и на боевой лад их настрой. Гости с Новгорода разные случаются, – кивнул Трофим, вставая с лавки. – А мы покамест ополоснемся у колодца и встречать их выйдем.

– А чем ушкуй от лодьи отличается? – озадачился Иван.

– Судно это неширокое, легкое да быстроходное, – на ходу стал отвечать воевода. – Мачта съемная, гнезд для уключин нет, клинья под весла ставят. Вместо руля обычное кормовое весло, да палуба местами есть. Что с носа, что с кормы одинаков, может, не разворачиваясь, мигом от берега отойти.

– Сколь у нас дружинных в веси ныне? Никого не отсылал? – спросил полусотник, когда они с воеводой дошли до места и стали поливать друг другу колодезной водой из бадейки.

– Полтора десятка не наберется, новых считая, – ответил, покряхтывая от холодной воды, льющейся ему на спину, Трофим. – А отяков ты сам покуда в новую весь отпустил. Дел невпроворот.

– Хм… Это да, тольмо сомнение меня разбирает… хватит ли нам сил, если замятня с гостями выйдет? А сколько может быть человек у новгородцев на ушкуе?

– Десятка три людишек может набраться, все вои, – ответил воевода, отфыркиваясь.

– Вои? Для торговли зачем ими весь ушкуй набивать? – озадаченно спросил Иван.

– А ты как думал? Торговлишка – дело зело опасное. А новгородцы не токмо ею промышляют, а и разорение могут учинить, егда пожива есть и сила на их стороне. Самые лихие головы у них такими делами занимаются. Потому клешни свои Великий Новгород и запустил аж до самых верховьев Ветлуги и Вятки. Сбор дани своей по всей полунощи ведут, меха любят, медом да воском берут. Ни от чего отказа у них нет, все метут. Оттого и богат сей торговый город.

– Не рискуем ли мы головами своими с такими людишками?

– Ну… приукрасил я малость, – признался Трофим. – Не все так худо, как сказывал. Большей частью торговые дела они ведут. Тын мы затворим, глянем сперва, что за купцы такие. Да и окромя дружинных ныне в веси еще наберется десятка три тех, кто лук поднять сможет, хоть и без брони они. А торговые новгородцы на лакомый кусок падки. Коли кровушку пролить придется ни за что, то шагу не ступят. А нам вести с Руси узнать ой как не мешало бы.

– И все-таки призову я вторую часть дружины нашей, – покачал головой Иван. – Все равно хотел завтра их в деле проверить.

– Твоя воля, токмо будешь их по мелочи тягать – так взроптать могут они. Как бы не лишиться нам дружины в одночасье.

– Как раз по каждой мелочи и собирался их звать, – воспротивился полусотник. – Пусть и остальные видят, что хлеб воинский не лежанием на печи достается, а постоянным учением…

– Вот те на, – изумленно поднял брови воевода. – С какого рожна лежание на печи сродни лени стало? Это как в костер прилечь. Токмо ворогов так пытают.

– А вот как опробуешь зимой нашу печку в четверть избы, – улыбнулся Иван, – так и слезать с нее не захочешь. Эй, эй, Мстиша, – позвал он быстроногого мальчишку, пробегающего мимо, – есть у тебя кто-то под рукой, кого в новую весь можно отправить? Пычею передать надо, что вторую половину рати посмотреть я хочу, да и про новгородцев сомнение мое пересказать. Думаю я, что к тому времени, когда заявятся наши вояки поутру, новгородцы не исчезнут еще. А им силу нашу показать надобно, чтобы в следующий раз эти торговые гости мимо проходили да мыслей жадных не держали про добро наше.

– Сам мигом слетаю, – отозвался скорый на все Мстислав.

– Нет, пошли кого-нибудь быстроногого, самому тебе и здесь дело найду. Попытаешься выведать, что везут они, да сколько их всего. Возьмешь ребят, пристроишься рядом с их лодьей, в салочки или во что другое поиграете… В общем, не мне тебя учить.

Мстислав коротко кивнул и мигом улетучился, а воевода с полусотником, не слишком торопясь, обтерлись докрасна жестким полотенцем и привели себя в порядок. Все-таки гостей встречают, надо себя лицом показать, прежде чем другим оценки выставлять.

* * *

Темный силуэт стрижа мелькнул над водой и взмыл в хмурые небеса, щелкнув напоследок ножницами острых крыльев, прорезавших воздух, как невесомый лист бумаги. Прозрачная синева недостижимого для смертного неба была скрыта темно-серой пеленой облаков, готовых разродиться частым мелким дождем. Черно-белая подвижная трясогузка перелетела из кустов к урезу воды и затрясла своим хвостом над скоплением водорослей и травы, выброшенных волной на берег. Неожиданно рядом с ней покатились мелкими камешками комья сухой глины, взявшие свой разбег с речной кручи, и птаха решила перепорхнуть в более безопасное для пропитания место. Вслед за обрушившейся землей с края обрыва свесилась девичья голова, покрытая смесью паутины, старых хвойных иголок и мелкого лесного мусора. Голова устало вздохнула и спряталась, однако после некоторого перерыва и сопения вновь показалась на виду. На этот раз появилась вся фигура девчушки, тащившей за собой целый ворох перевязанных меж собой еловых веток. Кромка обрыва немного помедлила и решила съехать вниз тяжелой грудой небольшого обвала. Стоящая на ней фигурка взмахнула руками, потеряв равновесие, и кувырнулась вниз, потянув за собой волокуши из лапника. Наконец потревоженный берег умиротворенно замер, вынеся своих обидчиков прямо на берег реки и засыпав им ноги смесью дерна и песка. Девчушка приподняла голову и, поднявшись, стала вытягивать волокуши из завала, попутно стряхивая грязь с мальчишеской фигуры, лежащей на еловых ветках.

– Вот, Тимка, мы и обошли тот обрыв, под яким протиснуться не можно было. Потерпи немного, еще чуть – и дойдем до того места, где ты лодочку треснувшую видел. Я лишь отдышусь слегка…

Вся прошедшая ночь и почти половина минувшего дня слились в один непрекращающийся кошмар. Ночные тревоги полоненной Радки и борьба с неподдающимся колышком, стремительный ночной бой, окончившийся тяжелым Тимкиным ранением, были только предвестниками этого. А потом начались сущие мучения, как только высохли слезы на девичьих глазах. Раздув тлеющие угли, Радка разожгла костер и под его светом нашла котомку с вещами и походный котелок, которые буртасские грабители, по счастью, захватили с собой.

Все, что она запомнила из их первого с Тимкой похода, когда лекарь лечил ее отца, и из проведенной недели в лесу, когда она мельком видела, как тот чистил и перевязывал раны, пошло в дело. Часть тряпиц были сунуты в начавшую закипать воду, а наиболее чистые из оставшихся Радка свернула в несколько слоев. Потом она подтащила Тимку к костру и расстегнула на нем рубашку, которой всегда раньше удивлялась, разглядывая ровную строчку ниток и ряд пуговок во всю ее длину. Осмотрела длинную, истекающую кровью резаную рану, наискось уходящую к спине вдоль ребер с правой стороны, отчего на глаза опять навернулись слезы. Потом подложила под нее приготовленные холстины и прижала их Тимкиной же рукой. Ополоснув свои руки в протекающем ручейке, Радка выхватила болт из тула и подцепила им тряпицы из котелка, поискав место, где их можно было вывалить. Не найдя ничего, стащила с себя исподнюю рубашку, оставшись по пояс голышом. Едва начавшая расти грудь под стылым ночным ветром сразу покрылась мурашками, расползшимися по всему телу. Вывернув белье наизнанку, сбросила туда тряпицы, а котелок с новой порцией воды опять поставила на огонь. Сама же, ругаясь на себя, что не заготовила сбора трав заранее, подожгла смолистый сук и отправилась бродить по опушке в поисках ромашки. Та найдена не была, но зато спустя некоторое время были сорваны цветки едва распустившегося тысячелистника, которые были незамедлительно завязаны в тряпицу и отправлены в кипяток настаиваться, а также листья подорожника, тщательно вымытые в ручье, а потом на миг окунутые в горячую воду. Тем временем Тимка очнулся. Бледное заострившееся лицо на фоне отблесков костра вызывало жуткое впечатление. Вымолвить тот ничего не мог, но глаза его искали Радку. А найдя, успокоились и закрылись. Тем временем остужаемый в ручье настой перестал обжигаться, и юная лекарка повернула раненого слегка набок, отчего тот протяжно застонал, а потом стала осторожно смывать кровь, щедро поливая тело настоем. Было страшно раздвигать края раны, кровотечение сразу возобновлялось с новой силой, но не промыть ее до конца означало оставить возможность воспаления. «Кажется, лекарь называл это сепс… нет, не выговорить», – подумала Радка. Подложив листья подорожника и прокипяченные тряпки, она стала накладывать тугую повязку вокруг ребер, разодрав на полосы свою рубашку и используя отрезанные куски от нательного белья буртасов, которые она отхватила, задрав им кольчуги. Снять доспехи, пришпиленные болтами к телам, Радка не смогла, как ни пыталась. Саму перевязку она старалась проводить как можно осторожнее, но все равно Тимку, уложенного на хвойную подстилку, приходилось постоянно поднимать. Тот стонал от боли, временами приходя в сознание и глядя на нее помутневшими глазами. Наконец мучение закончилось, и Радка, обессиленная, забылась тяжелым сном около костра, тесно прижавшись к своему другу и накинув на голые плечи какие-то обрывки холстин.

А наутро она, с трудом поднявшись из-за пронзающего ее холода, стала рубить буртасской саблей длинные тяжелые ветви елей, связывая их вместе оставшимися полосками материи. Наскоро попив горячей воды, она покидала в котомку найденную еду, засунула туда котелок и стала перекладывать на волокушу Тимку. Прихомутав того под мышки к ветвям, Радка взялась за толстый ствол и, напрягшись, сдернула груз с места. А дальше овражки и перелески, ручейки и прибрежный песок слились в сплошную муть перед глазами. Правый берег Ветлуги был в этом месте крутым, и местами приходилось идти в обход, потому что глубокая вода подступала к самому обрыву. Радка постоянно отбегала вперед, проверяла путь и опять впрягалась в волокуши, взявшись за перекрученные жгутами буртасские штаны, привязанные к веткам. Умаявшись с самого начала дергать за еловые стволы и засаживать занозы в ладони, она вернулась к костру и сняла с окоченевших тел нижние портки, соорудив из них что-то типа упряжи. Дело пошло веселее, однако радости не было, Тимка всю дорогу лежал бледный и почти не приходил в сознание. Он потерял много крови, а задело ли лезвие при этом что-то важное, Радка знать не могла. Поэтому и волокла из последних сил на себе раненого поближе к нижнему отяцкому поселению. Только там она могла бы позвать на помощь. Про настигшую их беду никто знать не мог, искать охотника и двух детей не стали бы еще долго. Седмицу или две, как водится. А Тимка вряд ли бы дожил до этого времени. О том же, что стало с ее отцом, Радка даже думать не хотела. Сердце сразу начинало биться, глаза наливались непрошеными слезами, из-за чего прибрежная дорога расплывалась мутными пятнами, а ноги начинали спотыкаться о корни деревьев и цепляться за низкие ветки кустов.

Отдышавшись, Радка впряглась и продолжила свой путь по кромке прибрежного песка. Привычная тяжесть навалилась на одеревеневшие плечи, еловые ветки мерно шуршали за спиной. В шорох задевающих о мокрый песок еловых колючих рук вплелся мерный плеск на воде. Ватная от усталости голова даже не осознала чужеродности новых звуков, и она отпрянула в сторону, только когда сзади раздался скрежет чего-то тяжелого. Повернувшись, Радка оторопела, вглядевшись в клыкастое чудовище, вознесшееся в сажени над нею. Длинная вытянутая морда с разинутой пастью, раздвоенным языком и маленькими злыми глазами переходила в чешуйчатое, узкое тело темно-желтого оттенка. Книзу его шея утолщалась… и плавно расширялась в борта лодьи с поднятыми над ней рядами весел с каждой стороны. Поняв это, Радка всхлипнула и осела на берег. Рядом с хрустом вонзились разукрашенные сапоги, по щиколотку увязнув в прибрежном песке под грузом тяжелого тела.

– От и горка к остальному навару. Медяк к медяку, как речет умудренный люд. Гляньте, что за красна девица тут голышом расхаживает. А глаза яки раскосы – никак, местный народишко со степняками спутался… А потешит она плоть мою на остаток пути – с самого Новгорода бабы не было. Ну-ка, сотоварищи, кидайте сию дивчину ко мне за полог, а этого беспамятного в воду, пусть поплавает.

– Не дам! – Радка на четвереньках кинулась к Тимке, загородив того от дородного купца с отвисшими щеками.

– От какая ярая, это лишь на пользу… Будешь ласковая, так и дружок твой живехонек останется, поняла, дуреха? Грузите обоих на борт!

– Слышь, Слепень, оставь девку. Мала она еще для утех… И кровь первую не уронила, поди… – Худощавый жилистый паренек с запутавшимися в волосах стружками нагнулся с борта и осмотрел девчонку.

– Заткнись, мордовская харя! Тебя не спросили!

Отодвинув того в сторонку, на берег попрыгали несколько дюжих воинов. Один из них, с русой бородкой, во вздетой кольчуге с короткими рукавами и полукруглом шлеме, у которого с одной стороны была оторвана бармица, тяжелым взглядом осмотрел лежащих на песке отроков.

– Прав Слепень: два месяца без утех идем, оголодали совсем. А выживет, так и навар с нее получить сможем.

– Понял? – добавил толстощекий в сторону возмутившегося паренька. – Из милости ты к нам взят, а в дела наши встрять хочешь.

– Из милости? Это шкурки беличьи, что в оплату пошли за доставку мою в Новгород, и работу мою по починке лодьи как милость ко мне выдаете? – вскипел тот.

– Ты рот свой не разевай! Целым тебя никто не обещался доставить. Не ровен час, споткнешься и за борт упадешь, – погасил его пыл купец и елейным голосом добавил: – Да и порядков ты наших не знаешь, поди. А на то надейся, что с девкой в свой черед позабавишься. После меня, вместе с сотоварищами моими. И плату за это я весьма скромную приму от тебя… Давай, грузи сей прибыток на борт! Да несите поначалу беспамятного! А то расцарапает она вас… Вот, вот, и искусает! А за ним она сама в лодью прыгнет… Ну все. Толкай ушкуй на воду! Взяли!

* * *

Как стемнело, торговые гости расселись в дружинной избе за щедро накрытым столом, уставленным разными яствами, которых Иван прежде и не видел в веси. Тут и моченая брусника, и недавно пошедшие слоем белые жареные грибочки, и ароматное сало, щедро посыпанное чесноком. На первое была уха куряча, а уж жареного мяса какого только не было. И зайчатина, приготовленная в кислом соусе и попахивающая какими-то травками, и исходящие соком верченые тетерева и рябчики. Годовалый кабанчик, только сегодня подстреленный кем-то из охотников, возлежал в самом центре стола. Но венчал стол, конечно, небольшой бочонок крепкого меда. Из него наливали ковшиком небольшую братину, которая сразу по наполнении шла по кругу. Поэтому душистое сыто и взвары из лесных ягод остались на столе нетронутыми.

Хозяин у новгородского ушкуя был один – Онуфрий. Но с ним сотоварищами ходили два младших брата, двое мощных русоволосых воина, отличавшихся от старшего брата как небо от земли. Тот был гораздо старше их, темнее волосом и сильно раздобрел, что, впрочем, являлось признаком его успешности в торговых делах. Братьев звали Мирослав и Козьма, но они предпочитали за столом молчать – то ли от скромности, то ли более озабоченные набитием своих желудков. А вот Онуфрий распевал соловьем. Сказав должное про гостеприимных хозяев и глотнув крепкого медочку, отдал должное и себе. Рассказал, как они попадают в эти места из Новгорода. Путь шел через Сухону и реку Юг, по которой поднимались вверх и выходили на волок, который вел в истоки Ветлуги, точнее, в речку Вохлому. Поведал про свое плавание в Булгарию, про цены на ее рынках, похвалил себя за то, как выгодно расторговался там янтарем да мехами из Новгорода. Мельком упомянул про груз зерна, взятый обратно, похвалив качество ржи и пшеницы. Рассказал про свою судовую команду. Народу на ушкуе было, по его словам, немного, всего полтора десятка душ, и с собой в весь, кроме братьев, он никого не стал брать. Судно с товаром без охраны не мог бросить… Упаси Боже, махал он руками на невысказанный вопрос, на хозяев и думать бы не посмел, да только груз без присмотра никогда не оставляет. Да и людишки его большей частью никчемные, не ровен час отвечать за их деяния придется. Хозяева на это деликатно промолчали, что такую прорву вооруженного народа они в весь и не пустили бы. Однако, посетовав на невозможность посещения сего застолья всеми новгородцами, воевода с полусотником тут же изъявили желание поднести им и горячих блюд со стола, и по чарочке крепкого меда желающим. Тут же послали за Мстишей, который, понятливо кивнув, отправился с ватагой сверстников и запасами съестного на ушкуй, а пир тут же продолжился.

Из полезных новостей была весть, что половецкий хан Аепа Осенев решил расширить сферу своего влияния, пойдя походом на Волжскую Булгарию, с коей и до того враждовал нещадно. А вот чем закончилось это мероприятие и закончилось ли, сказать Онуфрий не мог, поскольку дела свои в булгарской столице провернул быстро и тут же убежал от греха подальше. Хан же тот кыпчакский приходился как бы не тестем Юрию Владимировичу[14], князю Ростовскому. И тот всячески поддерживал его в этих устремлениях, особенно после того как булгары десять лет назад в 1107 году пожгли и разорили окрестности Суздали. Однако поддержка была только на словах, в поход с половцами князь не собирался, ограничиваясь строительством укреплений по Клязьме, чтобы более никто наскоком врасплох суздальскую землю не застал. Ни булгары, ни родственнички с Рязани и Мурома. Сразу после битвы у второй столицы княжества, где как раз и проживал князь Юрий, при впадении в Клязьму реки Лыбедь, на месте существовавшего там поселения заложен был город Владимир, о котором даже Иван, не интересовавшийся ранее историей, не мог не слышать. Они уже давно вместе с Вячеславом выяснили, что попали почти в начало XII века, точнее, в 1117 год от Рождества Христова или 6625 год от Сотворения мира. Еще более ста лет осталось до монгольского нашествия, однако это был тот век, когда Русь оказалась растерзанной непрекращающимися княжескими усобицами, из-за которых и оказалась совершенно бессильной перед монгольской военной машиной, закаленной постоянными войнами с государством чжурдженей, с Хорезмийским султанатом, половцами… Не была бы Русь раздроблена, может, и остановила бы монголов. А может, и нет. Однако впереди точно были нелегкие времена, тень от крыла которых вполне могла бы задеть и Поветлужье.

Поэтому Иван впитывал как губка все имена, даты, города, о которых как бы мимоходом упоминали гости, точнее, гость по имени Онуфрий, один за всех распинавшийся перед хозяевами глухой веси и высказывавший догадки, как будто бы сам видел все своими глазами. Воевода уже пару раз ненароком поморщился в сторону своего полусотника, показывая, что ему не нравится сей обрюзгший тип, гонором своим превосходящий всех за столом сидящих. Однако сами пригласили, теперь будьте добры хлебать полной ложкой то, что зачерпнули.

Идиллия прервалась, когда в дружинную избу бочком протиснулся Мстиша. Бледный, мучительно улыбающийся, тот прямиком прошел к воеводе, при этом страдальчески посматривая на Ивана. Полусотник сразу напрягся, а после того как Трофим после тихого доклада вестника взял братину и восславил новгородских гостей, его мысли приняли совсем дурной оборот. Однако принял медовую чашу он покачиваясь и с легкой улыбкой на устах, сползающей время от времени в сторону. Восславил намечающуюся дружбу, выгодную торговлю, братство между народами и мир во всем мире, то есть произнес порядком замусоленный тост, последнюю часть которого и во времена его молодости никто не понимал, хотя каждый и поддерживал. Отпив глоток и облившись в конце медом, Иван что-то невнятно пробурчал, поддернул гашник и выскользнул наружу. На устах новгородских гостей промелькнули сочувствующие улыбочки привычных к возлияниям трапезников, и они вернулись к питию и закуси. Иван же тем временем выбрался наружу и сразу столкнулся с Мстишей. Тот стоял около двери в подклеть с подрагивающими плечами. Увидеть такое от вечно спешащего и понимающего с полуслова предводителя переяславской пацанвы было для Ивана подобно удару под дых. Подойдя к нему и прислонившись рядом к стене, полусотник нервно спросил:

– Славка, – голос сорвался на хрип, – что случилось-то? Кто-то попался или досталось кому?

– Радка… Радка там, дядя Ваня. – Всхлип вместе с появившимися слезами Мстиша прервал в зародыше и уже четко доложил: – На ушкуй не пустили нас. Да мастеровой новгородский, что на берегу при свете костра копался, кувшин с медом у меня выхватил и заглотнул оттуда. Засмеялся громко над чем-то, а сам чуть погодя за плечо меня сжал и шепчет тихо, что купец на потеху себе девку ниже по течению с отроком беспамятным прихватил, издевался над ней всю дорогу – проверь, не ваша ли будет? И громко так закричал, чтобы я нес кувшин на ушкуй к нему, подталкивая меня на сходни. – Мстиша коротко сгибом локтя обтер лицо. – Захожу я вглубь, холстину откидываю и под тент ныряю… а там Радка сидит полуголая и качается, смотрит на меня и качается, в глаза мне смотрит и не узнает, а глаза… такие… как не от мира сего. И за руку кого-то держит. Меня дальше не пустили, прогнали сразу, да еще мастерового обругали. Радка это, Радка, точно. И Тимка с ней должен быть… Стой, дядь Вань. – Мстиша дернул бледного вскинувшегося полусотника за локоть. – Воевода наш коротко шепнул мне, абы ты не это… не дергался. Помнишь ли, как сам это слово ратникам отяцким выкрикнул? Он ништо другое не сказывал – лишь тебя остановить, когда ты встрять пожелаешь, да Сваре обо всем доложить. А ратников там побольше полутора десятков будет, всяко побольше. Посменно они на берег сходят. Да и сам ушкуй, как Свара сказывал, не в пример обычному речному…

На плечо полусотника легла тяжелая рука в кольчужной сетке.

– Все верно, на морской чем-то смахивает, хоть днище у него как у речного. Я отправил второго вестника к отякам и к твоим землякам. – Свара сочувственно смотрел на Ивана. – Борзо придут, не сомневайся. Без них ушкуй на копье брать невместно. Пока со стороны веси добежим, те мигом отчалят. Да и броней в достатке нет, чтоб под стрелами стоять, а самим пускать издали боязно – попасть в отроков можно. Тут числом надо брать и на реку им нашей лодьей путь застить. Коли ты переиначишь, то твоя воля, но мыслю, что перед рассветом брать их надобно, да и слова воеводы дождаться сперва.

Иван выдохнул и повел плечами:

– Однако ребятки могут нас и не дождаться, особенно если Тимка без памяти там валяется… Да, задачка. Подумать надо, чтобы не испортить чего и крови лишней не пролить… Ты мне одно скажи, Свара, пока мозги мои на место не встали: почему вы с Мстишей так смотрите на меня? Вроде Радка… я понимаю, что Тимка наверняка должен быть с ней, но почему ты меня успокаиваешь, а не того же Мстислава? Вон как хлопец переживает.

– Привык я, Иван, к смерти… – Свара отвел взгляд. – А ты… вроде и кровушки пустил не меньше меня, а смотришь, будто за каждого своего горло перегрызть готов. И у Трофима Игнатьича такой взгляд бывает, но изредка… А о тебе рассказывали охотники, что с тобой ходили на буртасов, да и сам сей миг вижу. Вот и успокаиваю, чтобы ты с цепи не сорвался.

– Этот взгляд первый раз появляется, когда близкие друзья у тебя на руках умирают. Один за другим, а ты сделать ничего не можешь. – Иван вскинул голову, что-то надумав. – Не терпит время, ох не терпит, да делать нечего, ждем подмоги. Мстиша, беги, поднимай Ишея, пусть лодьи готовит… А как ты мыслишь, Свара, если к гостям напрямую обратиться, отдадут ли ребят наших? Вдруг не думали они, что именно наших отроков примучали?

– Неведомо мне это… – Свара покачал головой. – Коли обращались с девкой так, как Мстиша сказывал, то им все одно, наши это али нет. В отказ злодеи пойти могут. То обида великая и вира с них за одно лишь пошибание положена. А за насилие над свободной по церковному Ярославову уставу пять гривен серебра полагается. И это токмо самой девице за сором, а надобно и митрополиту столь же, а от князя ему казнь. Я не толкую про боярских дочерей – за них золотом плата… Да и с толочных вира немалая. Коли Тимка лежит в беспамятстве, да с Антипом что свершили, то могут молвить они, что знать не знают про отроков сих, и на осмотр ушкуя не пустить. Мощь наша им неведома, потому помыслить могут, что в веси с ними никто сладить не в силах. А спрос такой упредит их, и кровушки побольше прольется. Рискнешь без силы отяцкой в полон гостей взять, что за столом у нас сидят? А коли на ушкуе уйдут без них али торговаться зачнут, нож к дитятям приставив?

– Нет, пожалуй, пока не буду твердо уверен, что за нами сила. А то, что мы хлеб… ну не хлеб, так другие яства с ними делили?

– Сам помысли, ежели гость будет в твоем доме над тобой сильничать, стерпишь ли?

– У нас другие законы были, по которым я и тронуть никого не смел, даже при защите своей, – скривился Иван.

– То разбойные люди для себя придумали законы те, – покачал головой в ответ Свара. – Сам про купцов какие мысли держишь?

– Не нравятся мне они, иначе прямо сейчас бы спрос учинил. Ну ладно, я к гостям, воеводу с Петром постараюсь упредить, чтобы вышли они и решили все окончательно, – вздохнул Иван и добавил: – Трудно мне еще понять, какими законами тут люди живут. – Потом немного потоптался на месте и, вскинув голову, протяжно вывел:

Эх ты, во-о-оран, шо ты вье-о-о-ошься…

Над мое-э-эю голово-о-ой,

Ты до-о-бы-ы-чи-и-и не дожде-о-о-ошься…

Черный во-о-оран, я не тво-о-ой…

Твердой поступью полусотник вступил в дружинную избу, продолжая нарастающим голосом выводить песню, а спустя несколько минут уже было слышно, как ему начали подпевать другие голоса. И не только переяславские, но и новгородские…

Закончили пировать, когда небо на востоке начало уже розоветь. Наорались песен до хрипоты, не давая заснуть веси, даже младшие братья Онуфрия принимали в сем песнопении участие, фальшивя густыми голосами. Наконец новгородский купец поднялся, хлопнув ладонью по колену, и поклонился хозяевам, обведя вокруг осоловевшими глазами.

– Благодарствуем за угощение, пора и честь гостям знать. Эхма… – покачнулся Онуфрий. – И вы к нам заглядывайте по приезде в славный Новгород.

– Одно дело к вам осталось, – тоже поднялся воевода. – Весть нам дошла, что на ушкуе твоем людишек наших силком держат и непотребства над ними учиняют. Что ответишь на это, купец?

Мгновенно подобравшийся Онуфрий поднял тяжелый взгляд на Трофима, а его сотоварищи сразу обступили купца с двух сторон.

– Твои людишки? – Купец натужно удивился. – Откель бы я их взял?

– Мальчонку и девчушку подобрал ты в понизовьях, – продолжал спокойно смотреть на того воевода.

– Ах эти, кх-хе… – засмеялся Онуфрий. – Да то разве людишки? Отроки болезные это были, спасти мы их желали. Знать не знал, что ваши они. Мальчонка тот без памяти был, а девица умом тронутая, молчала всю дорогу. Я лишь рад буду их тебе на руки передать.

– Да? А верно ли, что не чинил ты над ними непотребств?

– Да как ты… Слово свое купеческое даю в том! – побагровел новгородец. – Сей миг забирай их с ушкуя… Ох, не допустят тебя вои мои на него, наказ строгий имеют никого без личного дозволения не пускать.

– С берега крикнешь, чтоб свели с судна сих отроков, согласен?

– Да… крикнуть-то я крикну, однако не согласятся людишки мои на это. Помыслят, что под угрозой меня держат. Самому мне надобно на борт подняться, а… вот братишки мои с вами останутся.

– Добре, пойдем. Токмо и я с десяток воев с собой позову. – Трофим степенно поднял с лавки шлем, забросил развешенную в углу кольчугу на плечо и молча вышел в сени. Онуфрий ухмыльнулся, кивнул остальным переяславцам, подтверждая свое согласие с вышесказанным, и попытался выйти следом за воеводой. Однако его со всей вежливостью попросили немного подождать.

В итоге процессия, задержавшаяся неторопливыми сборами, вышла минут через десять и растянулась на два десятка шагов. Впереди шли купец с воеводой, дальше в окружении нескольких ратников с высокими щитами двое новгородцев, а сзади замыкали шествие одоспешенные Петр и Свара. Еще за полсотни саженей до прибытия на место из ушкуя стали появляться вои, выстраиваясь около костра, горящего рядом на песке. Поравнявшись с ними, купец заливисто свистнул и бросился по мосткам внутрь под полог. Через несколько мгновений после раздавшейся там брани оттуда стали выбегать лучники, рассыпавшись за выстроившимся сомкнутым строем новгородских ратников. Напротив них тоже встал ряд переяславских щитов, загораживающих сотоварищей купца. Один лишь воевода спокойно ходил меж ними, пошвыривая носком сапога прибрежный песок и покусывая сорванную полусухую травинку. Спустя минуту на мостках появился Онуфрий, за которым вынесли щуплое беспамятное тело Тимки и вывели безвольно шагающую Радку, закутанную в какие-то лохмотья. Детей спустили на берег, а купец остался на носу ушкуя, саженях в десяти за своими воинами.

– Все как договаривались, воевода, вот они, забирайте своих болезных. Теперь бы сотоварищей моих на судно вернуть.

– Забирай. – Трофим выплюнул надоевшую травинку, становясь около переяславского строя, и кивнул своим настороженным дружинникам. Двое из них сразу подхватили Радку и Тимку на руки и бегом убежали с ними в весь. А братьев Онуфрия выпустили сквозь строй, и те стали посреди своих.

– На правеж тебя зову, Онуфрий, – начал воевода. – Обвиняю тебя в пошибании вольной девицы. Вира за сие непотребство с тебя причитается. Про беспамятство отрока и пропажу отца сей девицы стребовать пока не могу, потому как не знаю, повинен ли ты в этом. Ну да светает скоро, днесь и выясним, в чем ты повинен…

– Ха, гляньте на него, правеж он учинить хочет… Надо мной, кого Слепнем по всему Заволочью кличут! Не слыхивали? Так еще срок ваш не пришел! – подбоченился дородный купец. – И про то скажу, что знать не знаю про беспамятство одного ничтожного смерда да пропажу другого. А вот девку вашу малолетнюю пользовал я со всем пристрастием. И всю вашу весь бы попользовал вместе с воями своими, да недосуг мне. Однако ежели попросишь, то поставлю я тебя на колени и дам насладиться этим зрелищем! – Онуфрий распалялся под начавшиеся смешки новгородцев. – И что ты сделаешь мне, сучий выродок? Своими оставшимися осьмью воями да без луков? А? Против моих трех десятков? Накормил, напоил, девку дал на потеху… Пожалуй, я на вересень загляну еще разок к столь гостеприимным хозяевам, приготовь к тому времени для каждого моего воя по бабе, а то и по две, и сам рядком встань, токмо портки скинь… – Тут Онуфрий уже не выдержал, нагнулся, свесившись с борта, и загоготал, широко разевая рот с гнилыми зубами. Смешки у новгородцев перешли в громкий хохот и неприличные жесты в сторону неподвижно стоящих переяславцев.

– Значат ли твои слова, что не пойдешь ты на правеж? – степенно спросил воевода, подбирая с песка щит, оставленный унесшим Тимку воином.

– Да чтобы ты сдох вместе со своей весью, вшивый сукин сын… А и сдохнешь! А ну-ка вставайте на колени, а не то стрельцы мои…

Новгородцы недоуменно застыли, узрев, как переяславский воевода неожиданно рухнул на одно колено, полностью прикрывшись щитом, а за ним встали в то же положение и все противостоящие им воины. Онуфрий, раскрыв рот, мгновение обескураженно смотрел, как переяславцы по-своему исполнили его приказы, и взъярился.

– Да все одно сей миг сдохнете! Все одно! Стреляй по ним, сучьи дети! – Десяток стрел сорвались в стремительный полет по прямой, оборвав его на переяславских щитах, но даже не покачнув держащих их ратников. Лишь еще пара из них, кинутые навесом, оцарапали кольчуги на спинах воинов, но бессильно канули за ними в прибрежный песок.

– Выбрал ты свою долю! – глухо донеслось из-за воеводского щита, нашпигованного оперением, и тут же из воды под самым носом ушкуя взметнулось что-то стремительное, темное. Взметнулось и упало обратно, потянув за бороду вниз потерявшего равновесие купца. И тут же в спины новгородцам ударили стрелы, выкашивая их задние ряды, состоявшие почти из одних лучников. Те, кто успел развернуться в сторону реки, в свои последние мгновения ослепшими от пламени костра глазами заметили две огромные лодьи, влекомые течением мимо ушкуя и взявшие его в клещи.

Глава 18

Общий сход

Туманное утро обильно посыпало холодной росой лиловые полураскрывшиеся бутоны колокольчиков, высокие хлысты иван-чая, желто-зеленую россыпь зверобоя. Сверкающие капли сплошь покрыли низкие заросли розового клевера, а широкие листья лопухов, собравшие на себе целые пригоршни холодной воды, только и ждали, когда их тронут, чтобы вылить накопившуюся влагу на зазевавшегося, сонного человека. Однако это ничуть не смущало вскочивших чуть свет людей, бродивших по старой пажити босиком по колено в мокрой траве. Утренний кашель и зевание вскоре сменились визгом молодых голосов, затеявших купание в теплой по сравнению с окружающим воздухом воде речной заводи. Начали трещать ломаемые сучья, а одинокий стук топора разбудил тех сонь, кто еще нежился около тлеющих бревен почти погасших костров.

Прибывшим с вечера людям не хватило места, чтобы переночевать в веси, и они расположились прямо на лугу, в сооруженных на скорую руку шалашах, а то и прямо на земле. Столь выдающееся столпотворение было вызвано невиданным прежде в этих местах зрелищем. Вершился копный суд выборных, другими словами – суд народного собрания, копы, которая была созвана местным воеводой с подачи своего полусотника. Как официально вершилось судопроизводство на Руси? Только князем и его наместниками. Сам он не мог рассматривать все дела в княжестве и поручал сие хлопотное дело своим управителям, которые звались тиунами. Те оставили о себя недобрую память в сердцах тех же переяславцев, которые убежали на Ветлугу отчасти и от жадности этих посадников, недобрым словом вспоминая, как те толковали людские и княжеские законы, стараясь положить себе что-то в карман. И не пожалуешься на них – ведь тиуны имели полное право это делать, потому что суд княжеский, как и собираемые ими налоги, являлся доходной статьей, от которой тиунам шла определенная весомая часть. Потому и старался люд не доводить своих споров до того, чтобы выносить их на такое мероприятие, пытаясь решать все внутри общины, собирая оседлых мужей, сходатаев, на собрание копы. А уж если тебе не мило ее решение, так беги к тиуну, только потом не жалуйся, если он тебя же и обдерет как липку. До кун не один князь лаком.

Сам же копный суд следовал древним обычаям славянских общин, передающихся устно из поколения в поколение. В него входили сходатаи из несколько поселений, которые собирались в одном особом месте. По копному праву обиженному предоставлялось отыскивать своего обидчика, собирать улики, совершать обыск. Если же истец не мог отыскать того, кто ему нашкодил, то он требовал собрания копы. Если с какого-нибудь селения никто на копу не являлся, то оное должно было удовлетворить обиженного, а само потом уже могло искать виноватого. По обычаю такой суд собирался по одному делу не более трех раз. Первое собрание проводилось, если нужно было по горячим следам искать преступника, тогда копа называлась горячей, а если дошло до третьего, то называлась завитою. Но до нее доходили лишь самые запутанные дела.

Собственно, и у отяков в общине все решалось примерно так же, только собирались они малым кругом, обычно родом. Ныне же общий сход принял совсем другой размах. Естественно, на копу были приглашены отяки, поселившиеся в общине, но и со старых отяцких поселений были позваны так называемые сторонние люди, которые не участвовали в принятии решений, но могли следить за ходом дел. Все-таки не своих судить собирались, дело-то… скользкое. Как потом перед теми же новгородцами оправдаться, если придут они с вопросом, почему их родичей казнили? Кроме отяков, поприсутствовать на общинном суде попросили ближних черемисов, послав к ним две лодьи, хотя и занимал путь до их поселений порядочное время. Помимо самого приглашения, целью визита было узнать, не было ли тем разорения от новгородцев, да и просто познакомиться с ними не мешало бы поближе. Так что собрание для вынесения приговора было не самоцелью.

На самом деле сомнений в том, что делать с теми разбойными людьми, которые остались живыми, у переяславцев не было. «А порубать всем головы разом! Будто дел других нет!» Однако Иван сразу попытался уговорить их устроить из сего действия небольшое шоу. Во-первых, говорил он, требовалось собрать и предъявить доказательства всем в округе, чтобы потом проплывающие новгородцы зуба на них не имели. По крайней мере, чтобы не устроили на них поход, оправдывая его местью за родичей, но думая при этом просто убрать помеху на своем пути к булгарам. Во-вторых, заявить о себе погромче соседнему люду с целью завязать какое-никакое знакомство, ибо торговлишка между переяславцами и черемисами зачахла, не успев начаться. Те из них, кто обитал в верховьях Ветлуги, жили своей жизнью под кугузом, а нижним, чьи поселения были на Волге или среди мордвы, переяславцы ничего не могли предложить, да и купить у тех тоже было особо нечего. Третья же причина была, по мнению полусотника, самой главной. Необходимо было разрекламировать себя как справедливого, доброго и сильного соседа. С отяками, пока беда не пришла, как жили? Не ссорились вроде, но общались между собой как чужие. А в итоге? И отяки чуть не поплатились одним поселением, и переяславцев Пычей почти сдал на растерзание буртасам. Вот и с дальними соседями хотелось бы по-новому жить. Глядишь, и упредят о беде какой, и помощь при случае оказать смогут.

Единственное нововведение, которое полусотник предложил ввести для копного суда, – это избрать от поселений выборных, которые дадут присягу судить справедливо. Иначе кто будет определять вину ответчиков из собравшихся на копу полутора сотен человек? Трудно всей толпой это делать, такое мероприятие временами только побитыми рожами и охрипшими глотоками окончиться может. И опять же получится, что тот, кто вести собрание будет, староста или воевода, все определять и будет. Разве что вмешается кто-нибудь, кто кричит громче других. На удивление Ивана, Радимир на такое отступление от старых обычаев, подумав, согласился, мотивировав это тем, что традиции для новой общности отяков и переяславцев надо ковать, пока горячо. Поэтому решили предложить общинникам на сходе выбрать тех, кто судить будет, причем отдельно от старой веси и от новой. А там уж как решат.

А насчет новгородцев у Ивана, Трофима и Радимира на второй день после ночного боя вышел такой разговор на извечном месте их посиделок, лавке около дружинной избы…

* * *

– Слепня мы замочим в любом случае, как бы суд ни решил, иначе отомстит он нам так, что мало не покажется. А остальных как придется – посмотрим, что за люди, точнее, копа пусть это определяет. Надеюсь, что большинство приговорят, но кого-нибудь вменяемого и отпустить бы надо, чтобы он весть донес до Новгорода, – ответил полусотник на вопрос, что делать с выжившими ушкуйниками. – У нас на родине их бы вообще сразу освободили, после того как они сказали бы, что ни при чем. Защищались, мол, и все. Особенно если втихую тугой мошной под полой позвенеть. Тогда их разве что за скабрезности и за ношение оружия пожурили бы.

– Ну, Слепня ты изрядно замочил, когда его под воду утащил и на глубину уволок, – вмешался Радимир. – Токмо что нам с него мокрого? Злодея сего казнить надобно… И ответь, Иван, пошто у вас люд так не по совести жил? Что меч али лук носить невместно было, про то ты сказывал. А вот отчего люд ваш лишь за себя ответ держал? Вервь наша по любой тяжбе отвечала, егда касалась она земель наших. Убиенный какой у нас найдется али проступок какой общинник учинит, а у нас желания выдавать его нет, то дикую виру вся весь платит. Мало ли что в жизни случается! Иной раз и вины на человеке может не быть, на защиту чью-то встал, а что потом докажешь? Все друг за дружку стоят, сами себя и к порядку призывают. И с судном новгородским так быть должно. Коли никто слова супротив непотребств на нем не молвил из ушкуйников, то ответ держать все из них должны за дела богомерзкие.

– Замочить… это для егеря что казнить – одно и то же, – не стал вдаваться в подробности своего сленга полусотник. – А насчет ответа общего… ох прав ты, Радимир, прав, оттого мы и были каждый сам по себе, оттого и рвали друг друга, как волки, что жили и отвечали порознь, – согласился Иван. – Только и в вашей правде не все гладко. Сам мне рассказывал, что за все серебром да золотом ответить можно. Если мошна тугая, то убить почти любого для такого человека – плевое дело, заплатил в княжескую казну – и гуляй. Отчего так? У нас тоже можно было откупиться от совершенных злодейств, да только негласно. Если видоков множество было, уже трудно монетой за свободу судье заплатить! Хотя, конечно, от количества зависит…

– Сам и посуди, – принял участие в споре воевода. – Коли все одно откупаются, может, и ладно это? Пусть монета в княжеский доход идет, все на пользу будет.

– Нет, Трофим. – Радимир положил тому руку на плечо. – В этом прав Иван. За злодейства платить кровью своей, долгой работой али несвободой надобно. А не золотом, ибо сие введено было, абы варягов пришлых от суда скорого тяжелых на руку новгородцев отвратить да месть кровавую пресечь. Месть кровавая – дело богопротивное, из-за горячности нрава роды вырезались в одночасье, и пресекать сие надобно было. А вот не дать тугой мошне свою вседозволенность показать, так то дело верное. А за откупом под полой особые княжие люди должны следить, что порядок блюдут. Егда не сам князь суд ведет, а тиуны его. Самому-то ему монету совать не будет никто – он и так всем владеет.

– А у нас кто мог бы за порядком следить? – заинтересовался Иван. – Народу прибавляется, скоро тяжбы начнутся, особенно в новой веси. Вот тот же Петр мог бы? Я, кстати, никак не пойму, что за человек он? Вот я под тебя ушел полусотником, а он даже глазом не моргнул. Ведь второй после тебя человек на веси был все это время, дружинными ведал. А теперь как бы в стороне оказался. Иной бы на его месте копать под меня начал… ну или вслух на мою косорукость с мечом указывать, или на ухо что плохое шептать да позорить втихомолку. А Петр все так же обходителен, как будто и не замечает, что я в чем-то обошел его. Мне это как раз в нем и нравится, да привык я, что людишки власть свою так просто не отдают… Ждать мне от него дурного чего?

– Петр… – задумчиво произнес воевода. – И так, да не так все. Те, кто от жизни кусок хотел урвать, те в Суздаль подались. Сюда же вои те пошли, у кого сама жизнь кусок души вырвала, так что не тревожься за него, ему твои устремления… а они есть, твои устремления, хоть и городишься ты на словах от власти. Так вот… ему они – как мирская суета монаху. Со мной он будет до конца дней моих али своих, так мне мнится. А может, и с дитями своими, Мстишкой да Ульянкой. Они у него одни остались на всем белом свете…

– Так Мстислав… это Петра сын? – озадаченно поскреб в затылке Иван. – Я как-то и не догадывался. Знал только, что дружинного кого-то.

– Так и не было у тебя времени задумываться… – скривился Трофим. – Не успел пообтесаться, как буртасы нагрянули. Далее отяков расселяли, а потом сызнова меч в руки всем брать пришлось, с новгородцами ратились. Первые дни, как спокойно посидеть можно да лясы поточить.

– Чего ж не точишь? – улыбнулся Иван. – На воеводской избе как раз пары штук не хватает, вон прогал под перилами…

– Да устала рука железо держать. – Воевода сладко потянулся, устраиваясь удобнее на нагретой летним солнышком стене дружинной избы.

– Так что с Петром случилось-то? Если не секрет, конечно, – спохватился полусотник.

– Хочешь узнать? Изволь… То дело нас обоих касалось, – невесело начал Трофим. – Жил я в веси отроком при отце и матери. Петр с Марушкой были дети соседские, с ними я играл с малолетства. Марушка жинкой опосля моей стала, ежели не слыхал еще. Так вот, как-то взяли нас с Петром отцы наши на княжеский двор – как раз пешего ополчения смотрины были. И приглянулись мы воеводе тамошнему… Чем – не скажу, не упомню. А далее как у всех: и в детских были, и в молодшую дружину оба сразу попали… У князя в гриднях я без малого десяток лет отслужил, а Петр со мной, оба мы к тому времени семьями обзавелись. Я с Марушкой обвенчался, никак забыть ее не мог на княжьем дворе, а Петр в Переяславле зазнобу нашел. Красавица, не описать словами. Да сумел он всех женихов от нее отвадить, от купеческой этой дочки. Не поверишь, что ни день – в синяках да порезах приходил. И это воин, а не смерд, что одними кулачными боями пробавляется! Как до смертоубийства не дошло, сам не понимает. Но сдюжил. А через некоторое время удачно посватался, и детки у них родились… А нам вот с Марушей Бог не дал такого счастья. И вот как-то раз решили жинки наши весь навестить, с родней пообщаться… Детей Петр все хотел повзрослевших показать отцу да матери – живы были они еще по ту пору. Отвезли мы их, все честь по чести, да недосуг было нам оставаться, служба князю ждать не будет. Обещали через две седмицы забрать… А приехали к пожарищу. Налетели половцы, похватали тех, кто под руку попался, и в степь. И наших забрали. Княжил в ту пору в Переяславле Владимир Мономах. Бухнулись мы к нему в ноги – так, мол, и так, не откажи в милости, вспоможи нам семьи выручить. А кто набегом на нас ходил, мы к тому времени уже вызнали. Дал нам Мономах полусотню, спаси его Бог, пошли мы с нею искать в поле ветра. Полоняников в Кафу гнали, так мы неделю по следам без роздыху шли, пока настигать не стали.

Жара стояла по ту пору такая, что кони с ног валились. Трава на корню ссохлась, в степи не спрятаться, не то что водой разжиться. Колодцы посохли в пути, мутная жижа осталась. Еле перебивались. А половцы из-за этого начали резать полон – тех, кто ослаб чуть. Тут мы из последних сил прибавили, а следы взяли да и разделились. Видать, часть из них решила другим путем пройти, абы воды хватило живым свой товар довести, а может, и погоню нюхом почуяли. Токмо и нам делиться пришлось. Петр в одну сторону направился, а я в другую. Ну и полусотня пополам за нами разошлась. К концу ночи настиг я своих вражин. Подползли под утро втроем, сняли тех, кто в дозоре стоял, да табун шуганули. Сами к полоняникам кинулись, дабы прикрыть их, а остальные коней подняли да рассыпным строем прошлись по степнякам. Двое раненых у нас всего оказалось. Я да еще один из дружинных, кто со мной в прикрытии стоял: безбронные мы дозор снимали. Половцы сперва к детям кинулись, как углядели, что лошадок мы увели от них, тут мы и встали втроем насмерть. А в этой части полона одни мальцы были, и Петра дети там же. Но отбили, все живы оказались. Оставили мы десяток с ними, а сами на подмогу Петру кинулись, да токмо зазря спешили. На полпути их встретили – понурых, глаза отворачивают. А Петр на заводной лошади тела наших жен везет. Остальных на месте, в балке схоронили. Нежданно они наткнулись на степняков. Те как раз из этой балки со стоянки уходили. На свежих конях. Как увидали дружинных наших, начали сечь без разбора полон, а оставшихся на заводных побросали и только пыль из-под копыт пошла. Кто-то из баб соскакивать стал на полном ходу, не у всех успели ноги-руки под пузом конным связать, так они сечь таких начали, никто не ушел… А у воев наших кони от усталости падать начали, а заводных уже меняли. Ушли степняки.

Вот видит Петр нас, снимает тела с лошади, раскладывает да причесывать начинает. Как ни горестно было мне в тот момент, а мыслю, что с ума воин сходить начинает… Признавался он мне потом, что подумал про нашу неудачу, видя, как мы одни возвертаемся. Поблазнилось ему, что всю семью он потерял. От усталости мниться начало, видать: две ночи до того с короткими перерывами шли, как первые трупы увидали. Ну и начала от него душа отходить да в сумраке теряться. Еле растолкал, к детям с сопровождающими отправил… А сам к Марушке своей сел.

Воевода несколько мгновений смотрел вдаль, ничего не видя, а потом, встряхнув головой, стал заканчивать свой рассказ:

– И раньше мы с ним неразлейвода были, а после того Петр совсем ко мне прилип. И слов никаких не говорит, а токмо по нему видно, что куда я, туда и он. Разве что дети могут его на другой путь подвигнуть.

Несколько минут над собравшимися стояла тишина, которую, казалось, можно было потрогать руками. Клонившееся к верхушкам деревьев солнце стало окрашивать багрянцем нижние раскудрявившиеся облака над лесом, у коновязи всхрапнул в очередной раз оказавшийся там дежурным Буян. Наконец у колодца раздались звонкие голоса домохозяек, в очередной раз упоминавших неугомонного Фаддея, и их смех слегка разрушил смутные печальные образы давно минувших деяний, навеянные рассказом Трофима.

– Ну и как ты отнесешься к тому, чтобы Петр службу внутреннюю вел? – прервал молчание Иван.

– Доверяю я ему, как себе, теперь и ты, надеюсь, к тому же придешь, – ответил воевода. – Токмо обскажи осмысленнее – что делать ему надобно?

– Это у нас называлось внутренними делами и контрразведкой, – попытался сформулировать мысль полусотник. – Слово «внутренние» указывает на то, что именно к своим проблемам силу приложить надобно. Или к корыстным людям, или к тем, кто разбоем занимается на землях наших. Охрана и покой поселений к этому же относится. Практически все, кроме суда, да и то схваченный разбойный люд ему же сторожить. Тут смешивать власти не надо, вред будет. А контрразведка – то противоположное разведке. В той что-то выведывать надо, а в этой…

– Скрывать надобно? – ухмыльнулся Радимир.

– Нет, не давать чужим выведывальщикам у нас жить вольготно. Только к такому делу призвание нужно, поэтому и спрашивал, потянет ли Петр, – изогнул бровь Иван.

– Спросим, а согласится, да не получится, – так другого поставим. Петр на мое слово не обидится, сам уже должен понимать, – уверенно ответил воевода. – А то, что в помощь мне надо кого выделить, так то верное дело. Если дальше расти будем, то не справлюсь я в одиночку без помощников.

– Главное, власти эти под одно крыло брать не надо – каждый за свое отвечать должен. Суд – за справедливость, внутренняя сила – за порядок, внешняя – за защиту от врагов, умные люди да старейшины – за законы, печать, хм-м… это те, кто книги будет печатать…

– Это как? – удивился Радимир. – От руки пишут, а не печатью какой, ту токмо для указов разных князь ставит как знак свой.

– А вот так же и печатать можно, – отвлекся Иван. – Вырезается много буковок, набирается из них одна страница, другая, третья. Макают их в чернила да на лист бумажный, как ту же печать, и ставят. Сразу много листов напечатать можно.

– От какое дело, – загорелись глаза у Радимира. – Об этом мы с тобою потом потолкуем.

– Поговорим, а как же, зима впереди долгая, – кивнул полусотник. – Так вот, у многих должна быть возможность сказать свое посредством этих букв печатных. Продадутся многие, чтобы не свое слово, а чужое донести, да почти все, считай. Будут говорить за того, кто больше заплатит, но без печати все равно нельзя. Один да найдется тот, кто правду донесет до людей. И на эту власть над мыслями людей тоже замахиваться нельзя. А только помогать тем, кто слово правдивое несет, даже если обидное слово это будет для Петра того же.

– Мыслишь, Петр под себя грести будет на службе своей? – нахмурился Трофим. – Зря я тебе сказывал историю его, втуне все пропало.

– Да нет, Трофим Игнатьич, не пропало, – возразил Иван. – Не только о Петре я, но и о тебе. Нельзя тебе вмешиваться, к примеру, в дела тех, кто законы вершит, только отвергнуть их указы можешь. И в дела суда стараться не лезть. Зато и положительная сторона в этом есть: коситься на тебя никто не будет за свершения их. А вот силой всей распоряжаться… это будет именно твоя первая задача. Да и не о тебе даже я говорю, а о будущих поколениях. Мало ли кто захочет все к рукам прибрать и творить, что ему вздумается. А от того кровушка льется ой как. Те же князья…

– Нишкни, Иван! – стукнул клюкой Радимир. – То Божья власть! Не смей!

– И я тебе про это говорил, – многозначительно произнес воевода. – Успокой язык свой, до добра он тебя не доведет. А насчет власти так скажу: я и не суюсь в мирские дела. Иначе, окромя суеты и замятни, не будет ничего.

– Так это я только при вас язык свой распускаю, – согласно развел руки в стороны Иван, но продолжил гнуть свое. – А по поводу… Божьей власти одно скажу, Радимир: от бога власть в усобицах не бьется. Вот Мономах сидит сейчас крепко, и дай бог ему еще править так многие лета. И то распри меж князей идут. А вот придет после него слабый правитель – и что?

Радимир на этот раз ничего не ответил – видимо, полусотник затронул какие-то его потаенные мысли, – только покряхтел и задумчиво положил подбородок на свою клюку, оголовье которой было причудливо вырезано в виде бурого медведя, чуть приподнимающегося на задних лапах.

– И еще одну власть я забыл, Трофим Игнатьич, – повернулся уже к воеводе полусотник. – Местную. Когда князь под себя все гребет, то ему самому от этого худо становится. Ставленники его многое разворовывают да под себя берут. А местная власть – это как община наша. Все в ее распоряжении должно быть, кроме богатств рудных, да еще чего особо ценного. А ты, воевода, только налог с нее брать должен, да не все серебро и медь, что та соберет, а лишь меньшую от всего часть. Половину самое большее. Именно часть, а остальное этой властью должно тратиться на людишек своих. Мосты да дороги должны на те монеты строиться, ремесла развиваться, а не к себе в карман главой местной власти класться напрямую или через подрядчиков знакомых. Оттого община богаче будет, и тех же налогов больше получишь. И суд она вести может на основе своих законов и традиций, не дергать попусту тебя. А за такой властью пригляд с двух сторон будет. Со стороны общины и с твоей стороны. Только ставленник твой должен не вмешиваться в дела старосты, а проверять лишь, честно ли тот дела ведет. Много я еще могу сказать, и не все так хорошо сделать получится сразу, как я тут баял вам, да… никто из нас пока не готов к такому разговору. Да и не факт, что надо все организовывать именно так, как я вам говорю. Давайте лучше о хорошем, – улыбнулся Иван.

– И чего же ты доброго нам приготовил? – поглядел с сомнением на него Радимир.

– Да вот привыкнуть никак не могу, что поселение ваше вы весью величаете, а новое место называете новой весью. А отяки, так те вообще верхним, средним да нижним гуртом свои селения кличут. Как бы названия им придумать?

– О! То дело, – цокнул языком воевода. – Токмо на названиях мы не сошлись поначалу, да и весь была одна – от чего отличать ее? Надумал, поди, что?

– Ну… предложить хочу. А уж далее на сходе решайте. – Иван лучился довольством, будто предложение его было поважнее дел, им свершенных. А может, и так – все-таки названия эти, возможно, останутся с людьми навсегда, унося с собой в даль веков частицу его души. – Эту весь Переяславкой назвать. Вроде по делу и старое место напоминает. А новую весь – Сосновкой. Уж больно сосновый бор там красивый, посмотришь вдаль – лес прозрачный, чистый от кустарника, сердце замирает, когда солнечный луч тебе в глаз светит сквозь хвою, и небо такое синее-синее на фоне зеленых иголок… Ну, это… расчувствовался я, конечно. Железное болото же предлагаю просто Болотным прозывать. Нечего для противников наших слово «железо» называть попусту. Пусть не знают до поры, какие дела у нас тут твориться будут. Как вам такой расклад?

– А что? Добрые названия, а для нашей веси и вовсе памятное, – огладил свою бороду воевода. – Старое-то не прижилось. Неклюдовкой главная весь общины прозывалась. По Неклюду, ее основавшему.

– Вынесем до суда на сход, – согласился Радимир. – А отяцкие для нас как назовешь?

– Да не дело без них-то, – засомневался Иван. – Будут от их общин люди на суде – так и спросим, да и наши отяки с Сосновки слово скажут, тем более что нижний гурт все одно за нами остался. Уж его как-то обзовем.

– А детишки как, ожили ли опосля тягот своих? – поинтересовался Радимир. – Остальных-то лекарь не пускает, вон гонит, со знахаркой отяцкой закрылся и таинства над сборами травяными творят. И мне дюже непонятное отвечает. С тобой же словом нет-нет да перемолвится.

– Тимка оклемается, это Вячеслав точно сказал… – Иван поморщился от нахлынувших воспоминаний. – Крови он много потерял, ребра поломаны, но молодость свое взяла, а заражения крови, ну… той же огневицы, нет. Спасла его Радка. Приходить в сознание начал понемногу. Травами его поят, навар мясной давать начали, дай бог, поправится. А вот с девчушкой худо пока. Знахарка ее первым делом в баню отвела, хоть и вырывалась она, да смотрела ее там долго. Вячеслав ей все травы подносил да советы какие-то давал. Не было насилия над ней – то ли не смог Слепень на ушкуе при всех, то ли оставил как сладкое на вечер: шли они с низовьев часа три-четыре всего. Однако избил крепко.

– Так купец сам кричал о том… – недоуменно воззрился на полусотника воевода.

– Слова то были, чтобы побольнее нас задеть. Вот и задел, себе на беду. В любом случае, попытку сделал он. Сопротивлялась она крепко, видать: ноги расцарапаны все, а лицо вообще один синяк. Однако по женской части в порядке все. А вот насчет душевного здоровья сказать ничего пока не могу. На несложные вопросы начала отвечать, но в основном молчит да в точку смотрит. Что уж там у них случилось, понять сложно, да только трое прибитых буртасов сами за себя говорят. Про Антипа слышали уже?

Воевода кивнул, но Радимир, пропустивший эти события, живо этим заинтересовался:

– Что с ним?

– Живым его охотники, что на лодье с Ишеем в низовья спускались, обнаружили, только качает его всего и рвет постоянно. По голове сильно ударили. Ну да ничего, живой – и то ладно. С дочкой сидит, точнее, лежит рядом с ней. А Любима да Николая лекарь наш почти сразу прогнал, дал только поглядеть разок, и все. Помочь не помогут, а дело свое застопорили… – Иван стукнул себя по лбу: – Забыл сказать, что Николай просил передать. Трофим Игнатьич, до конца июля… тьфу, серпеня не управимся мы со всем, как ты наказывал. Уж больно сложно все получается, никакое малое дело до конца нормально не закончишь, пока домницу не пустишь, а она от кирпича зависит да от колеса, что мехи качать будет. Кирпич тоже на колесе завязан – оно для плинфы глину мешает, а колесо ломалось уже раз без железных деталей. Николай же всему не учился, книги только читал. Бить его сильно не будешь, спрашивает?

– Да пусть его, – мрачно улыбнулся воевода. – Лишь бы когда закончил все свои измудрения. Тот срок другим людинам при других временах назначен был. Ныне изменилось все, да и мы сами. Число тех же придумок умножили. К вересеню бы что-то получилось, торговать в самый раз отправиться бы.

– Кстати, Тимка, шельмец, знаете что нашел? Николай говорил, что не известняк в его мешке оказался, а доломит. По мне, так разницы нет, тем более Степаныч говорил, что похожи они и иной раз не разберешься на ощупь, что за камень. А вот для того, чтобы печь выложить изнутри, в роли огнеупорного кирпича доломит в самый раз будет. Только обжечь его надо вроде… Кстати, людишек бы ему для помощи, в первую очередь чтобы плинфу делать, – вопросительно посмотрел Иван на Трофима.

– Да откель я возьму их? – пожал плечами тот. – Плотники частью на болоте Николаю помогают, частью на постройке веси новой, Сосновки, как ты ее обозвал. Лес заготавливают да заодно место под огороды расчищают. Бабы ихние копают да корчуют, а людины да дружинные твои срубы ставят. Все при деле. У нас… в Переяславке, тоже пора горячая. Сенокос да жатва на носу. Нет никого. Через месяц, мнится мне, с Сосновки люди освободятся частью.

– Поздно это. А пацанва отяцкая? Вот бы в помощь направить Вовке с ребятами, заодно и обучение он бы вести мог. А захотят – так всем скопом и воинское дело изучать там можно было бы, – закончил свою мысль полусотник.

– Отроков для молодшей дружины готовить? – вскинул брови воевода. – Да грамотных? То мысль, озвучим сие на сходе. А платой за обучение и руки свои приложат на дела болотные. Свару я поставлю над ними, а тобой самолично займусь. Как тебе такой расклад?

– Да зашибись расклад-то, э… добрый расклад, говорю. Ребятишек отяцких, что в нужный возраст вошли, под семь-восемь десятков будет. Все бреши закроем. Только отпустят ли их?

– Посулим от доли людина в прибытках, – вмешался Радимир. – Так еще и пригонят отцы их. А за учение грамоте да счету те, кто поумнее будет, зубами зацепятся. Токмо речи нашей им выучиться надобно будет, да то, мнится мне, решаемо. Пычеевский младший разумеет по-нашему, он и толмачить будет сперва, и своих в узде держать. Сам-то не дитё уже, броню вздевал, однако совсем из юного возраста не вышел. Как новик у нас писался бы. Они со Сварой и руководить теми щенками будут.

– Это почему ты их щенками кличешь? – поинтересовался у Радимира Иван.

– Да не пошто, а за дело, – опередил того воевода. – Как соберутся отроки в одну свору, так зубки и начнут показывать. Как же без того? Иначе мужей из них не воспитаешь. Вон наши переяславские, пока под присмотром родичей были да болезные лежали, так смирные были, а как Вовка ваш впряг их в одну упряжь с окончанием мора, так они перегрызлись все. И за внимание его, и за работу полегше. Тот ведь, окромя плинфы своей, вокруг не видит ништо.

– И чем дело кончилось? – поинтересовался Иван.

– Чем дело могло кончиться? Верховодство Андрейка там взял, сынишка дружинного моего. Это в отсутствии Мстиши, вестимо: тот всех под собой держал. Порядок ныне при изготовке плинфы. Разбитые носы да губы не в счет. А вот отяцкие придут – и сызнова начнется все. Потому и пригляд за щенками нужен. Обскажи лучше, Иван, чему учить сбираешься ты их?

– Ну, мечному да лучному бою Свара будет. Плашек дубовых для мечей только наготовить надо, а луки охотничьи у родителей поспрошают – может, найдут те для дитятей своих что полегче. Я про полководцев древности рассказывать буду да про то, как они свои битвы вели, скрытности да разведке обучать, бою рукопашному. Вовка – грамоте да счету учение вести будет, как прежде. А у кого сметка мастеровая проявится, тем Николай про механику да рудное дело расскажет, а Вовка к делу поставит. Вячеслав тоже себе помощников наберет, если желающие будут, а остальных научит, как первую помощь раненым оказывать… Я тут подумал, школа выходит у нас настоящая, место под нее присматривать надобно. Может, на болоте и стоит оставить? И руки рабочие рядом завсегда будут, и к Сосновке путь перекрывает, чужой не проскочит.

– Добре, и это на сход вынесем, – кивнул головой Трофим. – Вот завсегда так: обсудить решили участь новгородцев, а ты нам голову сызнова замутил своими новшествами.

* * *

На общий сход двух весей собралась, пожалуй, половина жителей обоих поселений. Мужи семейств присутствовали по необходимости. Как пропустить такое дело, даже в горячую пору, если решались наиважнейшие вопросы жития? Как веси свои назвать да как детишек с прибытком к новым делам пристроить? Слухи-то быстрее сквозняка во всякую щель вползают. Хотя главной причиной присутствия был дележ новгородских богатств, найденных на лодье. Тут небылицы ходили самые разные. И хлеба полный ушкуй, и соли столько, что каждому по мешку достанется, да такому, что не унесешь. А уж про злато и серебро чего только не толковали. Ишей, а именно под его надзором стоял ушкуй, изрядно повеселился, рассказывая небылицы тем, кто приходил к нему за прошедшую неделю со спросом, что за товар везли новгородцы. Кому-то рассказывал про шкуру убитого чудо-юда о трех головах с серебряной чешуей, которую везли аж с Хвалисского моря, кого-то удивлял количеством кошелей с золотом, которые были спрятаны под палубой судна. Весяне тоже смеялись себе в бороды, качая на прибаутки Ишея головой и делано удивляясь. Однако при этом искоса пялились на прикрытые холстинами мешки с хлебом, одним своим видом вызывающие у них слюноотделение, как будто кто-то уже подсунул им под нос ароматную свежую ржаную корочку с положенным на нее подсоленным кусочком истекающего ароматом сала. Поэтому, что бы ни обсуждали меж собой общинники, одно звучало во всех их разговорах: хлебушек бы надо поделить, и как можно скорее. Нового урожая невмоготу ждать, да и будет того не так много: не раскорчевали еще достаточно места для больших засевов.

Оттого, кроме мужей, голоса имеющих, на старой пажити было не протолкнуться и от баб да детей, между ними снующих. Хотя их присутствие и не приветствовалось на предстоящем собрании, да как же сгонишь их всех, если одни расположились на берегу якобы бельишко постирать, а другие таким же образом выкашивают траву, что еще осталась на месте предстоящего сборища. Что добро ногами попирать, когда в дело можно пустить?

А сам день выдался на славу. В синем, сочном летнем небе распростер свои крылья беркут. Поднявшийся теплый ветер погнал по лугу в сторону яра смешанные запахи чабреца и полыни, дурманивших голову, переворошил их в кустах тальника, опутанных вьюном, и выбросил на простор реки, мерно покачивающей на своих волнах лодью со спущенным парусом. Работа была позаброшена, тем более что наступивший Петров день весьма для переяславцев этому способствовал.

К сему великому церковному, а заодно и рыбному празднику как раз пришлась сеточка, с которой желающие прошлись по мелководью и заполнили несколько огромных корзин мелочью на жареху. Кроме всего прочего, прямо на берегу готовили уху из стерляди, заходящей в низовье Ветлуги из Волги. Народ вольготно расположился на пажити в ожидании самого мероприятия, хлебал ущицу, травил байки, собравшись небольшими кружками. С вежей подходил знакомиться к привезенным на лодье черемисам, пытаясь понять, что они за люди.

Вообще Петров день был раздольем посреди лета, особенно для молодежи. Не успев отгулять Купалу, отроки и девчата, не испорченные благами цивилизации, проводили ночь за хороводами и песнями, встречали рассвет в поле, слушали соловья, гадали, сколько лет кукушка накукует. Эти пернатые, по поверью, заканчивали свое пение как раз на Петров день. А отдохнув, до Рождества Пресвятой Богородицы впрягались в семейную лямку: наступала страдная пора, и в первую очередь сенокос.

И Вячеслав зашел на начавшийся праздник, однако только для того, чтобы воспользоваться своим упрочившемся положением. Он хотел отобрать себе в помощь Агафью и других баб, помогавших ему с лечением, когда ударил мор. Наступила пора собирать летний травяной сбор – чабрец, душицу, мяту, зверобой. Те, конечно, поартачились слегка: никому из них не хотелось пропускать столь важное событие, как общий сход. Но желание быть поближе к лекарю и знахарке, если, не дай бог, конечно, наступит тяжелая година, сыграло свою роль. Тем более сами понимали, что кроме праздника, другого времени для сбора у них не будет. Вон как селения разрослись за счет отяков – сколько лечебной травы понадобиться может?

Проходя мимо сгорбившихся на пажити баб, подчищавших траву серпами и горбушей, представляющей собой почти тот же серп, только надетый на короткую выгнутую рукоять, удобную при выкосе среди кустарника и кочек, Вячеслав задумался. Потом махнул рукой и участливо посмотрел на Николая, стоявшего с Любимом и Фаддеем в отдалении, обсуждая какие-то извечные проблемы. Как потом рассказывали видоки, лекарь подошел к лучшей половине человечества, еще не освобожденной и поэтому счастливой своей домохозяйской участью. Забрал у них горбушу, стал что-то показывать, рисуя в воздухе рукой более длинное косовище, ручку, то бишь лучок в его середине, и чуть загнутое внутрь длинное металлическое лезвие. Вручив косу-недомерок обратно бабам, лекарь гордо ушел собирать травы, кивнув напоследок в сторону стоявших мастеровых. Видимо, Вячеслав что-то задел в душе тех тружениц, потому что через некоторое время целая их стайка, возглавляемая Ефросиньей, взяла в окружение кузнецов и старшину плотников, начав им что-то втолковывать. Те сначала нехотя отмахивались, потом попытались вырваться из окружившего их кольца. Правда, двое из них были тут же остановлены, поднятые за шкирку могучей рукой Фроси. Один лишь Николай по причине своей могучести сумел продраться через женские заслоны и затеряться среди перемещающихся по пажити толп переяславцев и отяков.

Прервано сие действие было часов так в восемь по часам Ивана, или около четырех дня по местному времени. На холм перед пажитью степенно вышла представительная делегация. Возглавлял ее воевода Трофим Игнатьич собственной персоной, за ним следовали Никифор и Пычей, соответственно староста обеих весей и предводитель отяков. Покряхтев для солидности, Никифор взобрался повыше и крикнул, стараясь перекричать ходивший по пажити гул:

– Здрав буде, люд переяславский, отяцкий да черемисский. Знамо вам, отчего собрали вас, оторвавши от дел страдных, да порешать надо дела грешные весей наших. Однако же, переяславцы, с праздником вас, Днем святых апостолов Петра и Павла.

Православные перекрестились, слегка замявшись, куда повернуть головы свои. Видя это, Никифор добавил:

– Грех наш велик – не на что нам взор кинуть, чтобы крестом себя обнести, да труды праведные нам не дали сотворить сие. Тем паче решили мы меж собой срубить по следующему году церквушку небольшую, дабы было где голову склонить перед Господом нашим. А плотникам под то лес заготовить. Одобряете ли деяние сие?

Одобрительный шум пронесся над пажитью.

– Добре, – кивнул Никифор и обернулся назад. Перед весянами вышел вперед Пычей и перевел речь старосты для своих родичей.

– Тогда следующий вопрос к вам, отяцкие и переяславские, – начал сызнова речь староста. – Вот перед вами стоит Трофим Игнатьич, службу у князя переяславского несший десятником. Всем вам ведомо, что сотворил он. Его усилиями добрались и осели мы на берегах этих. Вместе с Иваном Михайловичем, что воеводой отяцким был в походе их, добивал он на пажити этой тех буртасов, что пришли к нам с разбоем. И с новгородцами он же ратился. Кликнуло войско ратное его воеводой, да и ранее исполнял он все воеводские дела. Однако же и к вам, мужам переяславским да отяцким, спрос есть, поскольку он у нас иной раз и мирскими, торговыми делами занимается. А спрос этот таков… признаете ли вы его главой над собой, всеми своими семьями и своими делами, где я, как староста, буду лишь помощником ему в мирских свершениях? Может, обиду какую кто на него затаил? Выходи да перед честным людом сказывай все.

Пока Пычей переводил сказанное, в рядах переяславцев негромко перекатывался шум обсуждения. К нему добавился нарастающий гул со стороны отяков, получивших свою порцию информации. На холм, споткнувшись к всеобщему веселью, взъерошенный и помятый, выбрался Фаддей и, бросив, чтобы покрасоваться, плетенную из тонких сосновых корешков шапку на землю, крикнул:

– Да все мы знаем Трофима Игнатьича! Люб он нам! Пусть будет! – и остался на холме, почему-то не решаясь спуститься обратно.

– Да шо ты вылез-то на вид и назад не идешь, али не милы мы тебе? – Могучий голос Фроси перекрыл возникший было шум. – Не твое дело стоять над нами. Сей миг, как вылез, так и взад засунем.

Не полностью расслышав сей монолог, Фаддей дернул рукой, чтобы прикрыть себя с тыла. Это вызвало сдавленное хихиканье в первых рядах, прикрытое массовыми действиями по поправке усов и бороды. Заметившая все Ефросинья продолжала:

– А если противиться будешь, так еще и маслом смажем, чтобы легче ходило! Это что же получается, воевода? Бабы облегчения просят, а он в отказ пошел?

Тихие смешки начали переходить в гомерическое повизгивание.

– И какое же облегчение себе бабы просят? – вмешался воевода, кусая губу, чтобы сохранять серьезный вид. – Вроде Фаддей вам ни в чем не отказывает, даже наоборот. Слышал, гоняют его бабы почем зря от желания его облегчение вам принести.

– От, и ты туда же! Кабы он с этим делом проворил хорошо, то и гнать бы его никто из баб не стал бы, – поддержав ехидный тон, продолжила возглашать на всю пажить Фрося. К смеху переяславцев прибавились отяки, до которых наконец довели тонкости перевода.

– Он сию срамную деревяшку переделать отказывается. – Предводительница переяславских баб подняла над головой горбушу и встала в позу, подбоченившись. – Али у него у самого такой же плюгавенький, как это косовище, такой же кривой и малый? Так пусть в мыльню пойдет, мужей посмотрит, оценит, каковы они должны быть!

– Фаддей, а Фаддей! А я на такое косовище согласна бы, ежели оно у тебя от пояса до землицы! А что кривое, так лишь бы не согнуть было! – донесся визгливый от смеха голос от толпы баб, стоявших неподалеку.

– Цыц, бабы! – гаркнул воевода, видя, что из схода хохот да срам один выходит. – А ты, Ефросинья, говори что дельное, а то выведу тебя отсель. Нечего бабам на сходе толочься.

– Ты меня обабь сначала, воевода! – не смутилась та. – Тогда и гони! А говорю я дельное. Лекарь сказывал, косы у них были такие, что бабе не надо на карачках ползать, а стой себе и коси, а ежели грабки приделать, то и хлеб убирать можно. Зело борзо, нежели серпами, баял. А стоя и мужи смогут, это на четвереньках у них привычки-то нет, – хохотнула она. – А шо кузнецы, шо Фаддей – в отказ пошли. А тут дело общинное, люд высвободится от дел страдных.

– Гхм-м… – повернулся к Николаю воевода. – Было такое у вас?

– Было, Трофим Игнатьич, – кивнул тот. – Литовкой ту косу звать. Только для нее железо нужно хорошее, да поизвели мы почти все… Разве что сломанную пилу перековать. Сделаем на пробу, откует Любим, есть время ныне у него. Только без нового железа пустое то дело, точить и точить придется.

– Так и порешим, – кивнул воевода. – А ты, Фрося, геть со схода, не бабское дело это.

– Не гони ты ее, Трофим Игнатьич, – попросил Николай, опередив ту, открывшую было рот для отповеди. – На буртасов с мужами стояла вместе, пусть и тут побудет.

– Гхм-м… – опять в кулак закашлялся предводитель переяславцев, услышав одобрительный гул голосов. – Сызнова вы мне традиции ломаете, да быть посему, раз то не баба, а вой в поневе… А остальные – геть отседова! – нахмурился он в сторону порскнувших в разные стороны баб. – Продолжай, Никифор!

Фаддей, помявшись, подобрал свой головной убор и бочком спустился с холма. Тут же из отяцких рядов вышел Терлей и, повернувшись к толпе, начал что-то горячо втолковывать своим родичам. Те загомонили, поддержав говорившего выкриками, а Пычей растолковал переяславцам смысл его слов:

– Добрый люд переяславский, мужи наши согласны с тем, что Трофим Игнатьич главой был, да хотят, абы Иван Михайлович при нем воеводой был. На том стоят и уступать не собираются.

Воевода поморщился и кивком подозвал к себе своего полусотника, стоящего в первых рядах.

– Иван Михалыч, вишь, что натворили мы? Понимаешь, о чем я?

– А как же, печенкой чую…

– И что?

– А что? Правду сказать надобно, дашь слово?

– Слово твое, я у тебя его не брал и отдавать нужды нет.

– Жалко, что черемисы о том услышат, да ладно уж…

Полусотник повернулся к отякам, поклонился и, кивнув Пычею, начал говорить.

– Опять у меня к вам, род отяцкий, вопросы имеются – ответите ли?

Полусмешки после заминки с переводом пронеслись над рядами людей.

– Мало ли вам того, что я полусотник ваш? Полусотник егерского полка, то есть полка охотников? – Выслушав крики, олицетворяющие то, что этого, несомненно, мало, Иван продолжил: – И так слишком громко себя назвали: одна полусотня во всем полку. А вы хотите на плаху меня подвести? Вместе с воеводой нашим? Что замолчали, не понимаете? Ну ладно, для вас, может, и внове, но вот как на Руси или у черемисов человек, над воеводой стоящий, зовется? О-о, дошло, затихли… Нужны ли нам распри по поводу названий с князьями русскими или черемисскими? Силы в себе почуяли много? Так придет другая и переломит нашу, как тростинку малую. Не о названиях думайте, а об обучении воинском. Силу надо еще копить, чтобы место свое между князьями да ханами найти, а потом уж о названиях думать. А дел воинских с меня никто не снимал и не собирается, спросите о том Трофима Игнатьича. Вырастем, чтобы сотню прокормить, так и сотником стану, если соответствовать буду. Таково мое мнение: пусть воевода воеводой и останется до поры. Негоже на себя косые взгляды по гордыне своей копить. Вот мое слово.

Через пару минут Пычей повернулся к воеводе и кивнул:

– Согласен род отяцкий с тем, что старостой предложено было, да полусотник наш сказал… Только желает, чтобы Иван Михайлович с тобой рядом стоял, воевода.

– Быть посему, отныне вставай рядом одесную, Иван, – поклонился честному собранию Трофим. – С тем и сход наш вести далее буду. Вопрос к вам, отяцкие: гож ли вам староста Никифор, что нам вами поставлен?

– На то я тебе отвечу, воевода. – Пычей повернулся к толпе, сказал что-то родичам и продолжил: – Хотим мы своего старосту, и уж тут непреклонны. Уговор меж нами и тобой был, чтобы традиции наши блюсти.

– Не тебя ли хотят?

– И меня выкликали, было дело.

– Как ты к этому отнесешься, Никифор? – посмотрел воевода на старосту.

– Тяжко мне с ними, Трофим Игнатьич, не разумею я по-отяцки, прости Господи и помилуй мя. Коли нужно, то могу, но душа моя к нашей веси лежит, река милей, – скороговоркой произнес тот.

– Добре, но пока не отпускаю. – Воевода повернулся к Пычею и негромко продолжил: – Вот тебе мой сказ. Тебя я для других дел возьму, поболее, чем в землице на огородах копаться. Пока Никифор будет у вас, тем более и наши мастеровые с семьями там обитают. А через полгода посмотрю я, кого вы кликнете. Одно к нему условие, на языке нашем должен говорить, як на своем… А ежели ты старшего своего к этому подготовишь, то не против буду, да токмо кричать сей миг об этом не надо. И младшего мне отдашь – командовать отроками его поставлю, добре?

Пычей поперхнулся таким быстрым оборотом дела, но, чуть помедлив, кивнул и также тихо ответил:

– Чуть разумеет старшой по-вашему, а младший уже лихо слова плетет, да то и сам ведать должен: на лодьях к черемисам они ходили.

Через несколько минут после того, как Пычей утряс вопрос со своими родичами, воевода объявил решение и перешел к следующему пункту повестки дня – названию весей. Тут уже все прошло без помарок, названия были вброшены заранее, их уже повертели со всех сторон, притерлись к ним и даже начали употреблять. Переяславцы в первую очередь. Отяки поначалу попробовали переиначить название новой веси, назвав ее Пожома Яг, что означало сосновый бор. Однако, после споров с переяславскими переселившимися мастеровыми, которые доказывали, что живут одним миром и имена общих весей должны быть одинаковы, иначе все путаться будут, все-таки сломались и согласились на одно название на всех: Сосновка. Названий же отяцким гуртам никто не удосужился придумать к сходу, и это дело отложили на потом.

Скорым образом был решен и вопрос об отяцких отроках и школе, создаваемой на месте Болотной веси. Прослышав, что всем подросткам, кто поможет обжигать кирпичи или выполнять другую нехитрую работу, будет начисляться треть от полной ставки взрослого, которая пойдет в зачет при дележке доходов от металла и теса, члены общины дружно на это согласились. Правда, при этом отстояли неполный рабочий день на время страды, остаток которого отроки смогут тратить на помощь родителям. А уж когда услышали, что особо старающихся с осени будут обучать в школе грамоте и военному делу, оговорив условие, что отяцкие дети должны подучить язык будущих учителей, то эйфория наступила полная. Еще не пришли те времена, когда образование стали насильно пихать в отказывающиеся от него головы, и понятие «грамотный человек» или «воин» еще означало «почет» и «богатство».

Однако когда воевода попытался свернуть сход и перейти к суду над новгородскими разбойниками, толпа недовольно загудела.

– Чего это они? – Трофим Игнатьич недоуменно оглянулся на Никифора.

– Ну… видать, добро ушкуйников делят, – отозвался тот.

– Эх, сучьи дети, и тут прослышали? – крякнул от досады воевода и громко обратился к толпе: – Люди добрые, это пошто, медведя не завалив, уже ободрать хотите? Пусть поначалу копа вину ушкуйников признает да осудит их, а там и баб своих слушать будете, которые по сусекам уже все узелочки разнесли. Давай, люд, предлагай тех, кто судить будет!

Глава 19

Копный суд

Четверо черемисов, поднимавшиеся вверх по холму, ничем особо не выделялись ни среди отяков, ни среди переяславцев. Каждый из них был облачен в светлую холщовую вышитую рубаху, холщовые же штаны, внизу обернутые онучами, и распашной кафтан со сборками по бокам. Вот разве что форма кафтана да вышивка отличала их от местного населения. На груди и подоле рубахи красным узором пестрели фигурки лосей, медведей, птиц, а вокруг них причудливо складывалась вязь вычурных завитков.

– Здравствовать вам желаю, гости дорогие! Хорошо ли отдохнули с дороги? – Воевода выдвинулся вперед, наблюдая, как черемисы выстраиваются по ранжиру, ведомые какими-то своими обычаями.

Наконец выступил один из них, с заметными монголоидными чертами, возраст которого было довольно тяжело определить. Где-то между сорока и пятьюдесятью, как обычно и выглядят нестареющие до поры бродяги с обожженными солнцем, заматеревшими лицами. Он поклонился и ответил на приветствие:

– Таза лий, родо[15]! Будьте здоровы, и пусть вам сопутствует счастье и удача, а дом будет полная чаша!

Эту фразу глава делегации сказал практически без акцента. Впрочем, и в живом разговоре он демонстрировал довольно хорошее знание языка хозяев. Настоящее знакомство состоялось еще вчера, когда прибывших гостей размещали в дружинной избе, предварительно ее освободив. Прибыли всего четверо черемисов, причем трое из них были с двух нижних поселений. С верховьев прибыл всего лишь один, в остальных же посещенных деревнях сослались на страду, дав не совсем вежливо понять, что не собираются отвлекаться невесть на кого. Хорошо еще, что стали разговаривать, а не встретили стрелами на подходе.

Улыбнувшаяся было удача в виде двух отяков, знавших с грехом пополам язык черемисов, оказалась одновременно и несчастьем. По крайней мере, для той лодьи, что ушла вверх по течению. Несмотря на то что суда старались комплектовать переяславцами, присутствие отяков, переводивших их речи, пагубно сказалось на желании черемисов общаться. Хотя и старались заходить только в те поселения по среднему течению Ветлуги, с которыми отяки по преданиям не конфликтовали совсем. В итоге плюнули и поплыли обратно, тем более что сам процесс перевода походил на детскую игру в изломанный телефон. Сначала Пычеев сын переводил на свой язык, а потом отяк, знавший язык черемисов, уже пытался объясниться с теми. Что уж там получалось и как черемисы понимали адресованное им приглашение, один Бог ведал. Но все-таки из ближней деревеньки привезли какого-то хроменького, подраненного медведем охотника, который смог освободиться от повседневных дел.

На пути же в понизовья к приглашающим удача все-таки повернулась своим ликом. В большинстве поселений находился кто-то, знавший славянскую речь, а в одном из них им даже попался крещеный черемис, назвавшийся Яныгит Лаймыр, что означало Владимир, сын Яныгита. Он, по слухам, был далеко не последним человеком в ветлужском кугузстве, и потому приветствовал воеводу от имени всех, бегло складывая слова, положенные говорить в таких случаях гостям.

– Не на веселый пир званы вы были, – пристроил сбоку воеводы свою клюку Радимир, поднявшийся на холм, как только черемисы приблизились. – Но для суждений своих о том, правы ли мы в своем гневе и не затмит ли оный очи наши, не осудим ли мы невиновных и не пощадим ли виноватых. В благодарность за отклик на беды наши будьте гостями и после копного суда, да и в любой день посещайте весь нашу с горестями али с радостью своей.

– Дурные вести идут впереди, добрые позади, – поклонился в знак благодарности за приглашение Лаймыр. – Придет время, и радостью делиться будем. А ныне… сказывают, лес есть – медведь есть, деревня есть – злой человек будет. Не без того.

– Радость в наши дома давно ждем, – вступил в обмен присказками Радимир. – Токмо у нас ныне все по пословице «пришла беда – ожидай другую». Одних прогнали – другие нагрянули…

– Силен медведь, да ведь и его ловят, – не остался внакладе черемисский гость.

– Гхм-м… – прервал воевода пытающегося оставить за собой последнее слово Радимира. – Верно, гостям нашим не терпится послушать, как мы судить татей разбойных будем, кои на нас злоумышляли? Прежде столь большим кругом не вершили мы деяний своих.

– Ржавый сошник токмо на пахоте и очищается, – добил Радимира своим знанием языка Лаймыр.

Усадив гостей на вкопанные заранее лавки, воевода с Радимиром сдержанно поприветствовали отяков, пришедших из верхних гуртов поглядеть, что еще учинили их неспокойные соседи, уже уведшие под свою руку половину родичей. Иван на всякий случай заранее встал поодаль, дабы не смущать своим присутствием отяцких старейшин. Те и так чувствовали себя не в своей тарелке от встречи с вышедшими из рода воинами, которые в полном облачении, поблескивая на солнце полукруглыми шеломами, степенно стояли на пажити, дожидаясь начала суда и не подавая виду, что присутствие родичей как-то задевает их. На самом деле после памятного исхода отяков предпринимались многочисленные попытки со стороны оставшихся установить контакты с ушедшими. Признавались, что погорячились, пытаясь чуть ли не силой оружия остановить тех, да и добычу с буртасов предлагали поделить по-новому. Однако ушла в основном молодежь, вырвавшаяся из-под опеки старших и почуявшая в себе силы поступать и творить по-своему. Росшие, как на дрожжах, статные избы, разительно отличающиеся от землянок предков, только подчеркивали, что обратного хода нет. Да жена поедом потом съест, если ее водворить обратно в тесный, темный подземный барак, в котором, отделенные плетеными перегородками, жили многочисленные семьи. А на новом месте уже стоит светлый дом с оконцами, затянутыми бычьими пузырями, полы которого пахнут свежей древесиной. Новый теплый хлев уже почти достроен и подведен под одну крышу с жилой частью, причем отгорожен от нее бревенчатыми стенами. Да и не стоит забывать, от чего ушли. От гибели и прозябания, от предательства и жадности родичей. И успели уже вновь показать свою силу, встав на защиту новых соплеменников. Глядишь, опять будет добыча, а с нею зимой не пропадешь. Да и воевода обещал, что овощами и хлебушком переяславцы поделятся, что бы уж там с железом да торговлей ни вышло. Так что ответ родичам звучал очень просто: «Смотрите, уважаемые, может, и к нам присоединитесь? Хм… только уже на наших условиях».

Наконец семеро человек выборных от Сосновки и трое от Переяславки поднялись на холм, поклонились честному собранию и заняли свои заранее определенные места. Предварительно одни из них осеняли себя крестным знамением и клали руку на Евангелие, хранившееся у Никифора, проговаривая каждый на свой лад, что судить будут справедливо. Другие подходили к открытому берестяному коробу, который держал Пычей, и там что-то вещали по-отяцки. По первому разу никто не стал требовать произносить одинаковую клятву для всех, поскольку переяславцы не знали, как отяки должны это делать. Отдали все на откуп Пычею. Однако новые соседи старательно копировали поведение жителей старой веси, разве что применительно к своим святыням.

Воевода оглядел толпу, заполнившую старую пажить. Более чем полторы сотни человек стояли на ней под чистым голубым небом, очистившимся уже от утренней хмари. Каждый со своей верой и своей надеждой, своими устремлениями и чаяниями, им еще придется стать единым целым… может быть. Но назад пути уже нет. Нежданные путники, свалившиеся на них, как зимой снег рывком съезжает на голову с ветвей ели, изменили судьбу переяславцев и отяков полностью. Не было бы их, может, одни головешки бы дымились ныне на месте сгоревших развалин поселений. И никто бы не вспомнил, что когда-то, в 6623 году от Сотворения мира, пришел сюда спасаться от лихой судьбы люд с Переяславля и жили здесь когда-то остатки отяков, основная часть которых уже давно ушла на новые места в поисках тихого угла…

Воевода тряхнул головой, отгоняя не вовремя нагрянувшие мысли:

– Люд переяславский и отяцкий! Днесь предстоит нам судить пришедших к нам ушкуйных людишек с Новгорода. Принятых нами с добром и отплатившим нам пошибанием девицы младой, поношением и нападением на воев наших. Не упредили бы мы их, так и кости воинов наших лежали бы ныне в земле, а так токмо пораненных двоих имеем. Смотрите, и не сказывайте после, что не видели. Петр!

На пажить от ворот стали выводить шестерых выживших новгородцев, которых содержали до этого по отдельности. Все из них отделались легкими ранами. С тяжелыми же ранениями воев сразу добивали, дабы облегчить их страдания. Поставив ушкуйников перед выборными и толпой, вперед вытолкнули Слепня, оставив его связанным, но вынув изо рта кляп.

– Признаешь ли вину сво… – начал было воевода Трофим Игнатьич, но слова его потонули в выкриках, издаваемых предводителем ушкуйников:

– Люд новго… Люди добрые! И пошто же вы меня повязали, а людишек моих побили?! Пошто у честного купца товар отобрали, да с ушкуем вместе? Как тати, подпоили меня да под покровом ночи за моей спиной гнусные дела обделали! А теперь напраслину на меня возводят! Детишек тех я спас от гибели неминучей, да привез в дом родичей, а на меня немочь их возвести хотите?! Не верьте тому что сказано было! Лжу сей вой возводит на меня!

– Поставь ему кляп, Петр! – прервал поток словоизвержения воевода. – Обращаюсь к вам, выборные, и к вам, гости, как сторонним людям. Купец сей в известность не поставлен, как ушкуй его вместе с людишками взят был. Оттого и пытается криком раздор сеять. Но то поправимо. Пычей, выйди к нам, расскажи, какие слова сей муж кидал, стоя на ушкуе своем, да с чего стрелами побить вздумал? Да обскажи, пошто полусотник мой рать позвал и какие вести отроки до вас донесли.

Пока Пычей обстоятельно докладывал выборным, которые, как уславливались, были избраны из тех, кто не участвовал в событиях той ночи, воевода внимательно оглядел гостей. Эта сцена была именно для них. Приглашенные отяки сидели, чуть приоткрыв рот, слушая синхронный перевод пычеевского младшего сына. Черемисы же уже были отчасти посвящены в детали, пока плыли сюда на лодье, но тоже с интересом слушали рассказ от первого лица. Когда же отяцкий староста закончил, воевода повернулся к собранию, чтобы задать свой вопрос:

– Вои, мечи поднимите – кто был на лодьях тех и речи внимал, в коей новгородец сей вину свою признал и словом позорным нас поносил, а потом указал воям своим стрелы в нас пускать?

Лес клинков взметнулся, озаряя отблесками окрестности пажити. Опять же рассчитано все было только на гостей да пленных. Три четверти из ратников не понимали той ночью, кого же и как поносил Слепень с носа своего ушкуя. Ну так об этом надо еще и догадаться, говорил воеводе его полусотник, ухмыляясь и разглаживая свои усы. А на гостей такое количество видоков явно повлияло. И те на новгородцев уже бросали взгляды, не сулящие ничего хорошего. Выждав несколько мгновений, воевода дал знак вытолкнуть вперед одного из пленных, отличающегося от остальных прямым спокойным взглядом. Взгляд этот явно говорил внимательному взору, что с его владельцем уже имели беседу и тот о своей судьбе не беспокоился.

– Назови себя, новгородец, да сказывай, как дело было, и не совершал ли ты каких непотребств?

– Не новгородец я. – Широкоскулое круглое лицо с живыми глазами это подтверждало, а неторопливые, вальяжные движения выдавали, что паренек воином не был. – Зовут меня люди Мокшей, хотя я из эрзян.

– Давай-ка все о себе сказывай – как попал на ушкуй да откуда сам? – Трофим Игнатьич был явно настроен на неторопливую, плавную беседу.

– Недалече от Мурома поселение мое, на другой стороне по Оке обитаем мы, племя мое вы мордвой называете. Токмо мы не мордва, а эрзя, – начал горячиться парнишка. – Еще мокша есть, так их тоже неверно чествуют иной раз.

– А тебя пошто так назвали, коли ты с другого племени?

– Да язык мой довел меня… – покраснел тот. – Столь раз сказывал в Муроме, что из эрзян я, а не мокшан… Так и прозвали Мокшей люди мастеровые. Я в городе том пять годков без малого ремеслам разным учился. И по дереву резать, и по меди чеканить, и лепить из глины… Призвание мое в том, я и в Новгород податься решил, абы новое что узнать да силы свои попробовать. Белкой отдал за проезд купцу этому да подрядился вырезать чудо-юдо у него на ушкуе. На носу чудище – моя работа, у варягов пришлых такие диковинки бывают.

– Ну-ну, переходи к делу нашему, – отвлек его воевода от рассказа. – Токмо о том вначале скажи, пошто новгородцы в Муром заходили? Нам они не обмолвились об этом, хотя остальными походами хвалились изрядно… – Трофим цепким взглядом прошелся по новгородцам и поймал чуть заметный кивок одного из них, помеченного на щеке шрамом.

– Про то не знаю, не сказывали мне, а вот про девчушку могу слово молвить… – Мокша вздохнул и начал свой сказ про то, как они заметили ее, шатающуюся под тяжестью волокуши. Как Слепень ее на борт для утех взял да выкинуть мальчонку за борт пригрозил, рассказал и про свои неудачные попытки отвести от нее беду. Что уж за занавесочкой купец с девкой делал, про то сказать не мог, однако крики оттуда слышал. Хоть на растерзание команде не успел отдать, и то ладно. В итоге упомянул, как передал весть о ней отроку переяславскому и как спрятался на ушкуе, когда стрелы обрушились на новгородцев. Переяславцы да и все, кто понимал речь Мокши, замерли, слушая его нехитрый пересказ. Какое там кино или книга, коими потчевали себя их потомки. Трагедия проходила прямо тут, у них на глазах. То, о чем они только догадывались, приобретало живые краски. За неделю ожидания суда возмущение поступками Слепня понемногу стиралось из их памяти. А ныне отчасти деланое поначалу возмущение сменилось яростью на их лицах, особенно когда они узнали, на что пошла Радка, чтобы спасти воина, дабы не выбросили его в волны Ветлуги. Да, именно воина. Кем бы ни числился потом Тимка, отроком ли, новиком или ушел бы в мастеровые или охотники, смотреть на него будут уже явно не как на мальчонку.

Под конец рассказа стали раздаваться выкрики к немедленному самосуду, и воеводе пришлось окриком призвать всех к тишине. Тут только дай слабину – сожрут на раз, а потом и привыкнуть могут. А тогда уже только с кровью выбивать такие привычки…

Закончив с Мокшей, воевода обратился к новгородцам: хочет ли еще кто повиниться в делах своих? Понимая, чем закончится дело, трое из четверых оставшихся новгородцев начали божиться, что знать не знали про то, что девицу для утех на борт подняли. Думали, шуткует Слепень. А то, что стрелы метали, так как ослушаться хозяина? И только когда они закончили, вышел четвертый со шрамом и повинился. Заложил при этом он всех, в том числе и себя. Все, мол, знали, для чего девчонку притащили, и приказ Слепня о беспамятном отроке выполнили бы, не задумываясь. Иначе бы сами кормили раков на дне речном. И про то сказал, что не только торговлей купец Онуфрий занимается, но и другими, не слишком чистоплотными делами. И знают его действительно в Заволочье как Слепня. Жалит сильно и воняет так же делами своими. И что готов он принять расплату за все свои прегрешения перед переяславцами, если признают те вину его, хоть стрелы он и не пускал, а лишь мечом пытался отбиваться. Потому как знает, что в ответе он за непотребства купца перед общиной местною. Виноват, что не остановил и не встал на защиту отроков даже словом. Не покинул своего предводителя, видя, что он творит. При этом новгородец смотрел прямо в глаза воеводе, намекая: «Вот он я, пригожусь, если тебе дела муромские или другие какие интересны будут». Слепень при этом задергался, но, поняв, что ему-то уже скоро будет все равно, знают ли вокруг про его дела или нет, утих.

После этих монологов Трофим Игнатьич повернулся к выборным и гостям:

– Желаете ли выслушать отроковицу, что пошибанию подвергли? Девицу ту не успели ссильничать, о том реку при всех. Однако пытался купец сей это сделать, и следы от его кулаков да ногтей по всему телу ее, а про обещания с ней это сотворить все вы слышали. И оттого ныне она не в себе до конца, не помнит, что на ушкуе с ней творили. Не поспели бы мы вовремя – вскоре на дне речном вместе с отроком лежала бы. А послухами, что следы на ней видели, позвать могу лекаря нашего да знахарку отяцкую Юбер Чабъя. Они смотрели девицу сию и подтвердить все сказанное могут… Весомая же вина купеческая – что стрелы он спустил на нас, иначе виру малую стребовали бы мы за девицу да за слова позорящие. Ныне же, приговорите вы кого из ушкуйников, так смерти их предам.

Выборные отказались звать Радку – все было ясно. Они поднялись и огласили свой приговор. «Виновны все, кроме Мокши, а как наказать их, и надо ли щадить кого, про то воевода пусть думает». Гости тоже согласились с их вердиктом. Как сказал при этом про новгородцев Лаймыр, «лицом пригожи – душою дрянь».

Воевода молча выслушал, что-то обсудил со стоявшим одесную полусотником и повернулся к честному собранию:

– Вот что, люди добрые, слушайте и не сказывайте после, что не слышали. Купца Онуфрия я к самой низкой казни приговариваю: удавить его, как прямо повинного в пошибании, а также умышлении словом и делом против общества нашего. Имущество его отойдет общине за такие его грехи. А раненым да девице пострадавшей выделим мы сами оттуда. И так будет со всеми, кто любого из нас обидит, покуда силы у нас хватит спросить за то. Мокша судом оправдан, и волен идти куда вздумается, однако за спасение отроков наших может гостить у нас невозбранно. Остальных же новгородцев приговариваю я к усекновению головы, но… один есть у них раскаявшийся. Коли возьмет он на себя удавление и усекновение остальных, то волен идти куда вздумается сей же час. У нас же оставаться ему невместно будет. Согласен ли ты, вой?

Вскинувший голову новгородец побледнел, осознав, что не все пошло так, как он рассчитывал. Даже шрам на щеке смотрелся белой шелковой ниточкой на светлом холсте. Однако, сглотнув, он замотал головой, отказавшись. Трофим Игнатьич удовлетворенно кивнул каким-то своим мыслям и продолжил:

– А коли в отказ пошел, то жизнь ему я сохраню, потому что поступил он как воину подобает по отношению к соратникам своим. Но быть ему холопом нашим до скончания его века, коли не надумаем ничего другого. И вольны его продать куда вздумается, поскольку… – воевода споткнулся в своей речи, посмотрев на полусотника, однако все-таки договорил, с трудом протолкнув слова: – Поскольку холопов держать невместно среди нас считаю. И надо тех после года трудов их али освободить, али продать в полуденные страны, коли грехи их тяжки. А приговор сей надлежит исполнить… дружинным нашим. А поелику откажутся они, полусотник сам на себя возьмет его исполнение.

До люда же переяславского и отяцкого довести желание имею, – прервал воевода начавшийся шум. – Все, что есть на ушкуе из зерна али другого пропитания, поделено будет меж общинниками нашими… за вычетом того, что на сев или на прокорм зимний отложено будет. Засим сей копный суд оконченным считаю.

* * *

– Пошто пригорюнился, полусотник? Али мыслишь, я тебя в грязь мордой сунул? Видать, отказались твои дружинные приговор мой исполнять… Сам ручки попачкал. – Воевода подсел на лавку около дружинной избы, где опять собралась неразлучная троица да Петр, тихонько сидевший прикрыв глаза и будто бы не обращающий внимания на завязавшийся разговор.

– Да я и не предлагал, – задумчиво ответил Иван. – Сам привел в исполнение. Негоже других грязным делом заставлять заниматься, по крайней мере ныне. А мордой сунул ты меня правильно, а то я больно белый да пушистый стал, смотреть тошно. А что пригорюнился я, так то верно – тяжко связанных жизни лишать.

– Эк… А мне мнилось, возопишь ты и правду искать кинешься. В вину мне поставишь, что принижаю достоинство твое. Опять ты меня удивил, – вскинул брови воевода.

– Думаешь слишком хорошо обо мне… Я ведь чуть не отпустил одного из новгородцев. Один-то тупо принял свою судьбинушку, молча подошел, голову склонил… Другой кричал, грозился карами земными и небесными, если живота его лишу, под конец слюной изошел, на визг перейдя… А третий – тот жалостливо так попросил крестик нательный матушке передать да монетку золотую, что в пояске у него при обыске не нашли. Одна, мол, она младших сестричек его поднимает, по миру пойдут они без него. По бедности великой он и к Слепню нанялся.

– И ослобонил бы его, – махнул рукой Трофим. – Мыслишь, кару на тебя бы наложил какую? От кого другого не стерпел бы, а на тебя… как-то привычно стало для меня, что волен ты во многих поступках своих. Да и обида на ушкуйников прошла, тем паче главный обидчик в петле раскачивается.

– И освободил бы, хотя и не мыслил сие для себя без наказания. – Иван растер лицо ладонями, прогоняя усталость и напряжение последних часов. – Да увидел вдруг, как на этого третьего охолопленный новгородец смотрит брезгливо так. Отзываю его в сторону, спрашиваю – чего это он? Молчит, взгляд отводит. Ну ладно, за Мокшей посылаю, с того спрос веду поодаль. Оказывается, этот обездоленный как раз и тащил Радку на ушкуй да похохатывал над тем. Кинул я взгляд назад невзначай. И такой ненавистью меня мельком обожгло, пока он думал, что не вижу я. В общем, удавил я его.

– Хм-м… а холоп-то новый не столь отвратен, как погляжу, да и соображение имеет. Прав ты был, спросив проверку ему учинить. И как заметил, что знак он мне подал?

– Того кивка слепой не заметил бы. И спаси Бог тебя за то, что давнее обещание выполнил.

– Про холопов? Так я токмо мысли свои довел до общины, что не вижу я нужды в них. Истину ты при первой встрече сказывал. Стеречь их надобно, да и удар в спину получить всегда можно. Холопы-то сплошь из воев ныне нам попадаются.

– Это ты просто еще не домыслил, к чему речь твоя привести может. Вот когда поймешь, тогда удивишься, – печально улыбнулся Иван.

– До сей поры не пойму, пошто ты те слова с меня вытребовал…

– Узнаешь, да не на сей год и не на следующий. Слово твое не птаха, а целая стая, сначала ты от холопства откажешься, потом к тебе люд холопский бежать начнет, а потом…

– Далее можешь не сказывать, – досадливо крякнул воевода. – Войной рати княжеские на нас пойдут – за этими беглыми холопами. Токмо пустословишь ты. Беглых не примем мы и хозяевам их возвернем обратно.

– Пошто? В холопах иной раз вольные люди оказываются. Пойдет какой князь соседнего воевать, возьмет на копье городишко евойный, да всех его жителей к себе на землю осадит. За что им такое? – саркастически вопросил Иван. – По мне, так леса тут бескрайние, слона спрятать можно… Зверь это такой, поболее медведя раз в десять, в полуденных странах водится… Да не пытаюсь я зубы заговорить, не смотри так. Никто на конфликт тебя не толкает с князьями. Но и заворачивать беглых людишек не надо бы. Спроса от них требовать не станешь – так никто и лжи не утворит…

В разговор наконец вступил Радимир, посетовавший сначала на боль в спине, а потом попенявший Ивану, что тот все более о грядущем беспокоится: нет бы насущные проблемы его волновали.

– Все ты про княжескую власть худое толкуешь, а не поймешь, что без нее не было бы Руси. Изрубили бы друг друга по причине ссор своих.

– Нет, неверно ты понимаешь слова мои, – категорически замотал головой Иван. – Если бы отрицал я все хорошее, то глупцом был бы. Всякая власть плоха по сравнению с тем, чего люди от нее хотят. Княжеская или другая какая. Даже был бы един князь на всю Русь и не было бы усобиц, все равно от глупости или лености его или детей евойных не уберечься. Сдерживать его кто-то должен или направлять – я говорил про совет какой-нибудь из малого числа людей, кто бы законы вершил и через которых сам князь не мог бы переступить.

– От что ты замыслил… Это как Божью власть сковать препонами? Богохульствуешь ты, Иван… – повысил голос Радимир.

– А что, до христианства на Руси князей не было? Или от других богов власть вы признаете? Или вече новгородское не препона для князей? Кто слова такие про Божью власть в уста ваши вкладывать начал? – задал полусотник один за другим вопросы, на которые никто из присутствующих не смог сразу ответить. Даже Петр оторвался от дремоты и стал задумчиво разглаживать бороду.

– А совет при князьях из старших бояр набирается, они ему помощники в делах его, вот тебе и препона твоя, – перевел разговор со столь опасной темы воевода.

– Не препона это, князь их не всегда и слушать будет, да и те иной раз о своих только делах пекутся, – покачал головой Иван.

– А как же иначе? – недоуменно вопросил Трофим. – Всяк о себе вначале печется, аще кто токмо о других, так то святые али с головой у них не в порядке.

– Не про то я, а опять же про разные силы, которые сдерживать друг друга должны, чтобы каждый на Руси защиту имел, те же советы при местной власти создать, чьи законы даже князю не отменить…

– Хочешь власти полной для советов местных? – недоуменно посмотрел на своего полусотника воевода.

– Тьфу… – аж сплюнул от огорчения полусотник, поняв, до чего он договорился. – Там видно будет, как назвать, лишь бы работало, а уж полной власти тем не надо точно. Скажите лучше, что там о муромских делах новгородец поведал? Говорили ужо?

– Пустое там, сговаривался он с татями девок муромских хитить да в Булгар их свозить, – взял слово Петр. – Насмотрелся на рынках невольничьих, какие цены за наших полоняников ломят, вот и возжелал легкой наживы. Ну да теперь сему не бывать.

– А что, много ли там наших продают? – угрюмо поинтересовался Иван.

– Не он один сей промысел учинять вздумал – издревле свозят туда товар живой. Как новгородец сказывал, многих углядел он. А еще, сказывает, купцы билярские слюной захлебываются, вспоминая, как после разорения окрест Суздали великое множество полона приведено было… Эк тебя ломает, Иван, – поглядел на того Петр. – Да то не токмо они учиняют. И наши князья себе невольных людей опосля походов на Булгарию приводят.

– Ничего, отольются кошке мышкины слезки… – скрипнул зубами Иван. – Придет время – и пощипаем торговцев сих.

– К первому и второе деяние ты задумал, – покачал головой Радимир. – Не токмо беглых привечать… Слов не найду я, абы отвратить тебя полон освобождать. Дело то богоугодное, но уж зело опасное. Не для тебя, для других. Один раз оступишься, и поселениям нашим окончание придет, а мы все живота своего лишимся. На полоне же столь людей властных кормится…

– Да я не тороплюсь с этим… А что везли еще ушкуйники, кроме хлеба?

– Золотишка в мошне было чуть. Но все на прокорм новой веси пойдет. Без огородов да посевов отяки остались, на наше слово токмо полагаясь, что прокормим их. Пряности да соль есть, – покряхтел старец. – Листы бумаги из хлопка да остального по мелочи было. Иголки да нитки, шелка малые отрезы, да то не на продажу – себе везли… Гружен ушкуй рожью, пшеницей да крупой, что греки при монастырях взращивают. Мнится мне, торопился он в Заволочье товар сей сбыть, а там подельников прихватил бы да в Муром подался промыслом греховным заниматься.

– И что с зерном делать собрались? – навострил уши Иван.

– То у воеводы спрашивай, ему сие действо заповедано.

– По общинникам пряности да пшеницу раздам, как Никифор все обсчитает, гх-хм… – прочистил горло Трофим. – Пшеницу ведь заморозками бьет в этих местах. А рожь добрая, на посев оставим, да в запас на зиму уйдет. Весь прибыток сызнова – брони воинские, мечи да луки боевые.

– А что за крупа та, много ли ее? Это не гречка ли, раз греки выращивают? – проигнорировал полусотник упоминание о воинских доспехах.

– И так ее зовут. Добрая каша с нее получается да выход с посева малый идет. Сеяли мы ее в Переяславле, одна морока.

– Вот те, бабушка, и Юрьев день, – обрадовался Иван. – Не там сеяли, сами не понимаете, какое богатство в руки идет. На черноземах ваших она и не стала бы расти, как пшеничка, а тут, на песчаных почвах, самое оно. Да и на старых торфяниках хорошо в рост идет, а также на чащобных полянах и на новых полях. Сорняков гречиха не боится, вычищает от них поле. За ней хорошо хлеб сажать, да ее так и вводят в четырехпольный севооборот – удобренный пар, рожь, гречиха, а далее овес или озимая рожь…

– Чудные слова ты баешь, да и сеете вы как-то не по-людски, – встрепенулся Радимир. – Но глаголешь ты зело полезное большей частью. Ну-ка все мне сей миг обскажи.

– Это тебе с Вячеславом объясняться надо, – открестился полусотник, выставив ладони. – Он не только лечением занимался, а и скот разводил и сеял что-то. Знаю только, что от такого сева с чередованием зерна большой прибыток идет. А насчет гречихи еще главное скажу. Во-первых, гречневая крупа долго хранится, не киснет, в отличие от того же пшена. Запасы делать можно. А во-вторых, и этому-то я как раз обрадовался, гречиха – медонос. Пчелы с нее кормятся, меда много берут. И само растение опыляют… пыльцу на цветках перемешивают. Оттого урожай с гречихи повышается в два-три раза. А пчелы – это что? Правильно, мед и воск, а значит, куны, ногаты, резаны, гривны… Я уж не говорю, что лекарь наш с пчел да гречихи лекарств каких наделает. Он про то должен знать. А уж как доски пойдут, наколотим ульев… ну, это борти, сколоченные для пчел. Туда рои пчелиные селить можно, и пасека получится. Как пастбище для скота, только пчелы на гречихе пастись будут, – улыбнулся своему сравнению Иван.

– От, сызнова навалил нам чудес всяческих, – всплеснул руками воевода. – Деваться от них некуда… Ты, Радимир, Никифора возьми да с лекарем нашим поговори. Коли польза от того сева будет, так и попробуем по-новому. И про борти, что на пастбище пчелиное выставляться будут, с людинами потолкуй. Кто возьмется из них за дело сие на тот год? Ныне, мнится мне, поздновато будет творить его…

– Добре, – согласился Радимир и свернул разговоры. – Мнится мне, черемис наш от Ишея идет.

– Ужо и нашим кличешь? – спросил старца воевода.

– Закваска в нем правильная, – ответил тот. – Не чурается ни старого, ни малого. За весло не гнушается взяться, ум живой, взгляд зоркий…

– Так то и против нас направить можно, – подметил Иван. – Не забыли еще деяния князька черемисского, надеюсь? Да и к лодьям нашим любопытство имеет.

– Перемолвился я с ним опосля суда копного, – махнул рукой старец. – Торговлей живет, а в хитрословии не был замечен мною. За столом к нему присмотримся поближе – может, и выплывет, подсыл ли он кугуза. По вопросам его… Лаймыр, не проголодался ли ты? На реке да за работой время быстро летит, – съязвил Радимир подходящему черемису по поводу того, что за последние два часа тот излазил лодьи переяславцев вдоль и поперек. – Согласишься ли со своими родичами трапезу нашу разделить?

– Виш омсам огыт поч[16]. Ты ломишься в открытую дверь, Радимир, – улыбнулся черемис. – Я готов и лапоть сжевать сей миг.

– Жареный да с маслом, так и старый лапоть можно съесть, – уел наконец того Радимир, отчего оба они осклабились, донельзя довольные своей словесной баталией.

Глава 20

Трудовые будни

Тонкая рука потянулась к свету и неосторожным движением задела край столешницы, прислоненной к потемневшей от дыма бревенчатой стене. Отсвет догорающей лучины, воткнутой в стоящий на столе светец, отразился от плошки с дрожащей водой, стоящей точно под тускнеющим пламенем, и мигнул своим отражением на потолке. Бледные пальцы сомкнулись на обгоревшем кончике щепочки, и еле тлевший огонек канул в сумрак, подсвеченный бледным лунным светом, проникающим в небольшое распахнутое оконце под потолком.

– Ты спишь? – Еле тихий шепот понесся в дальний угол комнаты.

– …Нет, – отозвался сумрак, приглушенный мягким кудрявым ворсом овчинного полушубка, кинутого на тесаные доски невысокой лавки.

– Расскажи, – понеслось опять в мягкой тишине.

– …О чем? – вопросила темнота, перекликаясь с шелестом забравшегося под дверную щель ночного ветерка, принесшего с собой горький запах полыни.

– О сверчке, который живет под третьей справа половицей и каждую ночь не дает тебе уснуть…

– Он противный… – хмыкнул сумрак, коротко вздохнув и отпустив с губ горячий осторожный шепот.

– Зато он всегда с нами… и ничто его не заставит уйти и прервать свою цокающую трель.

– Ты… говори еще, мне нравится…

– А когда ты засыпаешь, то вздрагиваешь, будто у тебя перехватило дыхание и остановилось сердце на мгновение… а потом сопишь и швыркаешь во сне носом.

– Неправда, не швыркаю я… – тихонько заскрипела лавка под легкой тяжестью поворачивающегося тела.

– Швыркаешь, швыркаешь, – тихонько хохотнуло из другого угла избы.

– Может, оттого, что по носу меня ударили и горбинка появилась. Егда заживут все болячки на теле, то и это пройдет. А покуда буду назло тебе швыркать…

– Ну вот… опять твое «егда». Уже вроде научилась говорить как я, а потом опять «сказывать, баять, ажно»…

– Ну а твои родичи? – Лавка протестующе скрипнула из-за приподнявшегося на локте тела. – Вечор внимала им, бают как мы… А скажи, пошто ты меня по-своему учишь?

– Хочется… А ты днесь разговорчивая.

– А «днесь» по-вашему как? Забыла…

– Сегодня… но мне по-вашему больше нравится…

– Разговорчивая… но лишь начнет кто выспрашивать, как я да что, так меня мутить начинает и язык немеет…

– Ништо, все пройдет. – Торопливый шепот раздвинул сумрак. – Ты давеча совсем молчала, только «да» и «нет» говорила, а теперь оживать начинаешь…

– Угу… однако как все окрест засыпает, мне мнятся шорохи всякие, будто я на поляне вслушиваюсь, идет ли буртас али нет…

– А ты вспомни, как птицей взлетела, меня спасая, – сразу все и пройдет. Это ведь последнее, что я запомнил.

– Ну! Спасла, называется… Чуть погодя сызнова в полон завела. Все! Не хочу о том более! – Голова категорично опустилась на лавку, промахнувшись мимо подложенного воротника полушубка. – Ой-йой-ой!..

– Тише ты, башкой биться хватит уже. Ты своей головой и так все кулаки стесала у… ой, прости… – Покаянный шепот понесся навстречу замершему от воспоминаний существу.

– Да… не тревожься, твое слово не такое страшное. А другие… я ведь не упомню, что было со мной на ушкуе… А вдруг?..

– Не было ништо и не думай даже! Знахарка тебя смотрела, и дядя Слава ей сказал все, что знал об этом! Не думай!

– А люду другое мнится… Вслух не всякий скажет, а чураться будут все одно…

– И не думай даже! Попробуют у меня почураться…

– Хах!.. – Девичий смех захлебнулся в овчине. – Да я про ребят толкую. Ты что, их силком ко мне толкать будешь?

– А… Ну тогда да, не буду… Тебе меня мало, что ли?

– А ты что, ну… люба я тебе, что ты мне себя предлагаешь?

– Кха-гха! – закашлялся ответный голос от возмущения, однако стал играть в несознанку: – Спать давай, любопытной Варваре что оторвали? Знаешь?

– Знаю, баял ты о том…

– Вот и спи.

На другом конце избы хихикнули, раздался скрип лавки и ерзанье устраивающегося удобнее тела. Спустя пару минут тихое сопение наполнило комнату, а чуть погодя завел свою беседу и сверчок, подпевая своим собратьям снаружи и заполняя щелкающей трелью просторную комнату, освещенную луной, все еще заглядывающей в приоткрытое оконце под потолком.

* * *

– Леность в сем деле токмо к скудности вашей воинской приведет. – Свара подумал и употребил новое выражение, подхваченное у полусотника: – Гуляйте отседова, дубины стоеросовые. Геть сызнова к мамке под юбку… Давай, Юсь, переводи сим отрокам мое напутствие.

Юсь, младший отпрыск Пычея, обратился к двум подросткам лет десяти, сопровождая свои слова пренебрежительным тоном и взмахами ладони в направлении новой веси. Те стояли насупившись, но, выслушав перевод, с решительным видом замотали головами и что-то залопотали.

– Говорят, им батька всыплет, если они не отработают на плинфе али на добыче руды. Так что они не домой пойдут, а глину таскать, – перевел Юсь.

– Кто бы их пустил… шаромыжников таких… – Переяславский ратник оскалился, вспоминая тот словесный разгром, который не далее как вечор учинил полусотник в лагере, представляя Свару как главу над всеми отроками в воинском деле. А также те выражения, которые Иван удосужился им с Юсем объяснить. – У нас работать дозволяют токмо тем, кто обучение проходит воинское! – рявкнул он на насупившихся ребят. – А где вы были начиная со второго часу дня? Часа с рассвета хватит, чтобы все дела со скотиной переделать, а себя оприходовать да сюда добежать – еще час. Солнце же в полудне стоит! Где были?!

– Так они во вторую э… смену, у них с полудня работа зачинается, Свара, – поправил того Юсь.

– А меня не… волнует! – поправился Свара, учтя, что перед ним стоят сопливые мальчишки. – С утра пробежки и воинские упражнения, а дальше хоть баклуши пусть бьют!

– Бают они, что отец их на сенокосе заставил помогать, – перевел опять Юсь.

– Вот пусть бегут домой и передадут ему, чтобы он им сам оплату за сей день выставлял, а до работы я их не допущу без воинского обучения.

Один из мальчишек, всхлипнув и утерев нос замызганным рукавом исподней рубахи, торопливо что-то начал доказывать Юсю.

– Выпорет их отец, – участливо заметил пычеевский сын. – А они говорят, что отработают. Может, пустим, а? Свара?

– Отработают… В последний раз такое. Так и скажи им… А сей миг – бегом вокруг лагеря три… нет, четыре круга, а бадейки с рудой на вытянутых руках у меня носить будете… И не вздумайте сызнова в рубахах исподних прийти! Штаны надеть – не мальцы уже, делу воинскому обучаетесь!

Юсь прокричал перевод уже вслед убегающим мальцам.

– А ты, Юсь, собирай после работы всех своих и учи их нашему языку. А то без тебя я с ними как немой с глухими толкую. И ставь их в пятерки вместе с переяславскими, а тех над ними. Пусть тоже помучаются, не мне одному… – продолжил Свара.

– Так сызнова передерутся, – заметил Юсь.

– Пусть их, сызнова и поучим, как намедни было. Учителя имеются. О! – поднял палец переяславский ратник. – А ты меняй у них тех, кто над пятеркой верховодит. Каждый день. А как все поменяются, лучший будет назначен верховенствовать на седмицу. Потом опять меняться. А к зиме постоянных назначим, токмо они должны оба языка знать… Мне уж тяжко учиться по-вашему балакать, а мальцы пусть стараются. И на трудах болотных их бы так же разбить.

– Угу, уговорюсь о том… Свара, спрос у отяцких воев есть, не знаю токмо, к тебе ли… Батюшку не решились тревожить. Про казнь ту новгородев…

– Да не мнись ты, аки красна девица. Есть спрос – спрашивай.

– То, что полусотник наш приговор копный сам чинил, то как? Воям мнится, невместно по воинскому чину такое сотворять…

– Вот ты о чем. Невместно, это верно. И полусотник так мыслит, баял я с ним по дороге сюда. Но что воевода сказал, а? – Свара угрюмо посмотрел на собеседника и выставил вперед указательный палец: – Ну… Воям его сие учинить али самому. Вот! Не дал он воям своим руки марать, сам на себя взял. Так и передай им. Самое тяжкое для настоящего воя взял на себя. Неоружных, да повязанных к тому же, смерти предавал. Ты еще спрос учини – отчего воевода такое повелел?

– И… отчего?

– Гхм-м… Да, заставь такого Богу молиться. Оттого, что желания нет людина в веси иметь, кто смерти других подвергает. Его же сторониться всякий будет. Пусть уж по выбору воеводы того же. Высунулся полусотник с судом своим – будь добр приводи в исполнение.

– А могли без суда? Могли? – недоуменно переспросил Юсь.

– Пошто не мочь-то? Разбойные людишки, как выяснилось на суде. Да и другие были бы, все одно… Вира за пролитую кровь али за поднятый над тобой меч токмо кровью смывается. Для воя невместно щеку поставить после удара по другой. Ответ все одно за это держать придется, но судом мы окрест всем громко прокричали: «Вот мы какие, не тронь нас!» А тронуть еще есть кому. А так бы удавили новгородцев тихонько да ушкуй пожгли. Глядишь, несколько годков правда и не выплывала бы.

– А выплыла бы?

– Выплыла, куда ей деваться… Но позднее, а ныне новгородцев в скором времени ждать надобно да стеречься при этом каждого куста.

– Это ты их имел в виду, егда молвил, что ответ все одно держать придется?

– Ну да, – кивнул Свара. – Пред Богом мы за все ответим в свое время, а ныне токмо перед Новгородом.

– Так разбойные были эти людишки! С чего мы ответ держать должны перед остальными?

– Это для нас разбойные, а кому-то они братья да сыновья. Не все же родичи их разбойным промыслом занимаются. Коли кто из них повыше стоит, в дружине той же, али при князе, то и нас разбойными величать будут с той стороны.

– Выходит, прав был полусотник наш, что суд учинил и все окрест узнали о разбойных сих купцах? – закачал головой Юсь, совершенно запутавшийся в ситуации.

– С одной стороны, прав был, – вздохнул Свара. – Потому что по чести поступили и по правде. По своей правде, исконной, коей порукой копный суд был. И то зачтется нам… На небесах. Потому как новгородцы про свой суд толковать будут. Будто судить тех людишек надобно было бы по Правде Русской, той, что Ярославом писана. И виру за их убиение потребуют животами нашими.

– С чего это? То наша землица, изначально, – возмутился Юсь. – С чего это всякий пришлый кровь нам пускать будет, а после под защиту своей правды уходить? Может, новгородцы и судить сами захотят?

– А как же. Для оправдания всех деяний своих. Хотя иной раз и польза от этого бывает… для тех же купцов. Скажем, новгородцы с иноземцами частенько сговариваются, чтобы собственных людишек на чужбине токмо своим судом судить.

– Но мы с ними не сговаривались. И к нам сие не относится, – сказал, как отрезал, Юсь.

– Хм… – печально улыбнулся Свара. – Кабы все так решалось… Правда ныне за тем, за кем сила стоит. Придут новгородцы ратью да порешат и переяславских, и отяцких людишек, а с ними и черемисов.

– А этих пошто? Они же лишь как сторонние присутствие на копе имели. Судить не судили.

– А вот за это, за присутствие их.

– Так черемисы небось и не понимали, чем для них закончиться может все это…

– Это да, вряд ли понятие они имели – от сохи да из леса все. Разве что Лаймыр сообразил, да у него свое разумение на это было, видать.

– А что так?

– Зело умен он, черемис этот, – покряхтел Свара. – Уж не самого ли кугуза подс… кхгм-м… Что-то я болтать много стал. Догадки свои – как баба разговоры досужие у плетня – то на ошуюю, то на одесную разбрасываю. Одно сказать могу: неспроста воевода и полусотник с ним долгие разговоры вели. Тому все видоками были, а уж что ты сам из этого надумаешь, то лишь твое будет.

– А с нами что будет, Свара? Коли новгородцы придут?

– Что, что… Живы будем, пока смерть не встретим… Есть у нас кому мыслить про это, может, и надумают что. Одно скажу… и вновь тебе реку, абы передал это своим. Коли можно было бы время вспять повернуть, то сызнова так бы и поступили, на том все переяславские вои стоят. Кровь за кровь.

* * *

В отличие от переяславских ребят, которые обитали на болоте посменно уже довольно давно, отяцкие из новых поселений первый раз на работы вышли около седмицы назад. Девчата поначалу сильно смущались. Сгрудились в сторонке, за кустами, и никак не желали оттуда выходить, пока Ульянка, сестра Мстислава, не стала вытаскивать их поочередно знакомиться. Размахивая руками, как ветряная мельница, она уже через полчаса растопила лед недоверия между девчатами с обеих весей, пользуясь объявленным на работе перерывом. При этом она не боялась привлекать к переводу Юся, и через несколько минут часть девчонок небольшими стайками уже разбрелась по опушке леса, собирая нехитрые лесные цветы. Другая уселась на краю болота, сплетая венки из уже сорванных ромашек и завистливо поглядывая друг на друга. И было отчего. Несколько отяцких отроковиц сверкали на солнце огненными шевелюрами, а некоторые из переяславских красовались толстыми светло-русыми косами. Ульянка пристроилась к одной рыжеволосой красавице и напросилась переплести ей косу на свой лад. Разноголосый щебет разносился по поляне, время от времени прерываясь возгласами:

– Юсь, а Юсь! А как по-русински «гребень»? А Ульянка как переводится? Никак? А почему?

– Юсь, а как твое имя переводится? Лебедь? А у вас у всех такие имена? А как переводится Жакы? А Киона?

– Ю-ю-сь, а что такое «Кайсы выжы»[17]?

И так продолжалось, пока не началась «битва при болоте», окрещенная так легкими на язык бабами. Вовка с самого начала через Юся объяснил отяцким отрокам, что тем придется заниматься заготовкой леса и торфа, потому как топлива для обжига кирпичей катастрофически не хватало. После этого предложил им самим разделиться и ушел к Николаю за каким-то советом. Тем временем вновь пришедшие подростки, посмотрев на значительно уступавших им в числе переяславских, выдвинулись к глиняному рву, который знаменовал собой уже четвертую закладываемую печь для обжига. Оценив, что эта работа более чистая, чем копание в болоте, они, пользуясь отсутствием Юся, похватали деревянные лопаты усевшихся в тот момент передохнуть переяславских ребят. При этом их не смущало, что инструмент чужой, а самих их было много больше, чем могло бы уместиться в этом рве и соответственно работать там.

Главным для них было желание показать переяславцам, что это русины пришли два года назад на их земли, а не сами они переселились сюда пару седмиц назад. Три четверти из более чем полусотни отяцких отроков явно выполняли роль балласта. Но оставшаяся часть, чувствуя за собой стену из крепких кулаков и давно не битых лбов, явно нарывалась на потасовку, вызывающе поглядывая на хозяев инвентаря и сплевывая в их сторону.

Хозяева вскинулись было за своими лопатами, но были остановлены окриком Мстислава, чья очередь поработать на благо веси как раз подошла день назад. Тот не спеша встал, отряхнулся и бросил назад:

– Рыжий, сбегай-ка за теткой Ефросиньей, она тут недалече у третьей печи роздых себе дала. Опосля трудов праведных по рудной добыче… Ты, Андрейка, справа иди, а остальные клином становись…

После чего прыгнул в ров, а за ним посыпалась остальная местная пацанва. Мстислав не далее как вчера пересказывал им рассказ полусотника, посвященный воинскому строю. Что собой представляет греческая фаланга, для чего выстраивается каре, упомянул и про немецкий порядок в виде «свиной головы», клина из самых сильных воинов, которым ходили еще римские легионеры. Вот Мстислав и решил опробовать новый строй на заносчивых новых работниках. Ничего личного, просто опробовать теорию на практике…

Ров был откопан еще не до конца, был всего метра три в ширину, поэтому места всем не хватило. Однако спрыгивать переяславские стали все, надеясь, что кто-то вывалится из строя и можно будет втиснуться на его место. Отяцкие заводилы поначалу отпрянули на пару шагов, но тут же приосанились, уперев руки в боки либо удобнее пристроив их на черенках лопат. Они не учли одного – что с ними никто не будет толкаться грудью и плевать в ответ под ноги, раззадоривая себя, чтобы потом ограничиться парой зуботычин. Мстислав с ироничной улыбкой на лице сразу снес переднего подростка себе под ноги, ударив его ногой по голени и добив крюком в челюсть. После чего перешагнул его, поднырнул под лопату, которой следующий отрок пытался от него отмахнуться, попав по соседу слева, и продолжил свое победное шествие впереди свиного клина. Ров на мгновение наполнился мешаниной рук и ног, а спустя несколько секунд победители уже стояли на выходе из него, смотря вниз по склону холма на отпрянувшую толпу. Но те оторопели лишь на мгновение, и несколько отчаянных сорвиголов снизу сразу же ринулись на обидчиков.

Благодаря численному превосходству им удалось чуть проредить противника, вбив двоих внутрь рва, но ненадолго. Бреши сразу заполнились, и нападавшие откатились назад. Однако, даже во второй раз получив отпор, отяцкие не успокоились, и почти вся толпа подростков от десяти до четырнадцати уже была готова ринуться вперед, следуя призывам своих вождей. Неожиданно у них в тылу послышались крики, переросшие во всеобщее замешательство. Задние лезли на передних, те спотыкались и откатывались подальше, а оставшиеся на месте стали уворачиваться от ног двух подростков, болтающихся в воздухе и размахивающих своими конечностями в разные стороны. Наконец рассекая толпу надвое, показались знакомые очертания, при виде которых верхний ряд ощетинившихся отроков заулыбался, а нижний пришел в ужас и окончательно распался на части.

– Шо за шум, а драки нет? – вопросила грязная с головы до ног фигура, сверкнув белыми до неприличия зубами. – Али есть? Кулаки зачесались? Добре! Коли без этого никак, борзо с сим делом управиться надобно. Летите, охолоньтесь, воробушки.

И, качнувшись сначала в одну сторону, затем в другую, Ефросинья запустила в полет по очереди обоих подростков, задав им направление в сторону болота, до которого было метров пять вниз по склону. Те плюхнулись плашмя в грязь, которая там осталась после извлечения торфа и рудного слоя, залегающего в полуметре от поверхности.

– Гляньте за убогими, абы не задохлись бы от жижи болотной, – прокомментировала Фрося и стала подниматься к выходу рва.

Наконец отяцкие опамятовали, и один из них, с круглыми от увиденного глазами, что-то вопросил. Тут как раз подоспел Юсь, задыхаясь от скорого бега. Поэтому честь переводить все дальнейшее досталась именно ему, поскольку остальных двуязычных в округе не наблюдалось.

– Мстислав, тут у вас пошто… тьфу, не обсказывай… Ох погодите у меня… – обратился тот к своим родичам, от которых сразу разразился гвалт, как от стаи пернатых, набросившихся на рассыпанное зерно. – Гхм-м… Мстиша, тут мелочь спрос имеет – пошто баба встряла в ваши мужские разборки, – улыбнулся Юсь на резкое повзросление пацанвы. – Сам ответ держать будешь или мне уму-разуму поучить?

– А меня им не хватит? – шагнула Ефросинья в сторону толпы отяцкой пацанвы, сразу дрогнувшей и рассыпавшейся мозаикой. – Пошутковали – и будя. Обскажи им, Юсь, что старостой я тут буду. И за все тут отвечаю. Как вас со Сварой они по воинским делам слушаться должны будут, так меня в остальном. Вовка мне растолковал ужо, в чем надобность есть, я сама распределю вас по местам работным. А коли у кого кровь горяча без меры, пусть к Мстише подходит – он таким сам всыплет али выделит кого по силе их. Но токмо поодиночке и подалее отсюда.

После столь обстоятельной речи и дождавшись перевода, Фрося по головам поделила пацанов на бригады, перемешав всех, несмотря на языки и возраст. Однако самых взрослых взяла наособицу и послала их на заготовку дров, заодно выспросив, кто помогал родителям жечь уголь. Им она пообещала через Юся половинную долю за день работы, но и спрашивать обещалась сурово.

Вовка же, как всегда ни о чем не подозревающий, прибежал через полчаса вместе с Мокшей, эрзянским мастеровым. Не обращая внимания на расквашенные вокруг носы и покрытые ссадинами скулы, они принялись с горящими глазами разглядывать организованное производство, особенно упирая на деревянные заготовки для форм, которые неподалеку вырезал Фома, гончар с Переяславки. Мокша важно кивал, в чем-то соглашаясь, что-то советуя. Только раз он споткнулся, когда Вовка упомянул, что в эти формы будут лить чугун. Разобравшись, что это такое, эрзянин с недоверием закачал головой, но минуту спустя с жаром стал обсуждать, как бы вырезать на деревянных заготовках объемные барельефы с цветами и животными, чтобы, кроме полезной сути, предметы эти еще и радость глазу человеческому несли. Что тут скажешь – мастера нашли друг друга.

* * *

Однако главное мастеровое действо вершилось неподалеку, где Николай заканчивал класть вагранку – небольшую шахтную печь для переплавки чугуна. Высотой та была около трех метров, с наклонной лещадью[18] и небольшим окном вровень с ней, называемым грудью. Окно по некотором размышлении они с Любимом оставили, чтобы иметь доступ к нижней части печи и очищать ту после плавки. Однако перед началом процесса они собирались его заложить враспор кирпичом, оставив только летку для слива чугуна, да и ту после появления первых раскаленных капель следовало заделать смесью глины с угольным мусором и пробивать по мере надобности. Чуть повыше окошка, с противоположной стороны располагались по две пары фурм на разной высоте, к которым уже подводили клинчатые мехи, работающие от водяного колеса. Верхние Николай сразу заткнул глиняными пробками, чтобы использовать их, если понадобится накопить чугуна побольше, при этом переводя дутье из нижнего ряда во второй. По идее, кирпичную кладку шахты в виде цилиндрического, чуть суженного кверху колодезя шириной около метра надо было скреплять чугунными обручами по всей высоте но, как говорится, «за неимением гербовой, пишут на простой». Да и сама вагранка задумывалась как проба перед настоящим делом – кладкой домницы. Хотелось попробовать и как используемая глина в разной смеси с песком будет себя вести в качестве связующего при пробном нагреве, и что произойдет с доломитом, которым выложили нижнюю часть зоны плавки, плотно посадив его вытесанные кирпичики на смесь доломитовой муки со смолой. Обжигать эти огнеупорные кирпичи футеровки[19] собрались по месту, во время первого прогрева. В любом случае выжать из вагранки больше трех-четырех плавок Николай не рассчитывал, полагая, что после этого придется сразу менять доломитовую облицовку, а может, и сам красный кирпич в горне.

Плинфа, из которой строилась вагранка, на первом выходе получилась у Вовки на загляденье. Точнее, та половина, которая была принята придирчивой комиссией, а в нее входили кузнецы и местный гончар. Тот, относившийся поначалу к Вовке как к неучу, каким-то ветром поднятому под самые выси, после остывания печи с плинфой и оценки оной сменил свое мнение на сугубо противоположное и по первому времени разве что в рот тому не глядел. И напрасно Вовка пытался Фоме объяснять, что по большому счету ему просто крупно повезло с глиной, вот если бы попался другой пласт, с иной жирностью и отсутствием примесей песка, то неизвестно еще, какой бы кирпич вышел. А уж если бы имели дело с известковыми глинами, то и вовсе не понятно, пошла бы такая плинфа в качестве огнеупорного кирпича или нет. Фома сначала согнал Рыжего, проведя день на набивке кирпичей в формы, потом долго наблюдал, как месится глина приводом от водяного колеса, замечая, куда потом кладется сформованная плинфа, а потом долго лазил по склону холма, исследуя пласты и отбирая образцы по каким-то только ему ведомым признакам. Закончил он свое образование на обжиге второй партии, в которой успешный выход составил всего лишь треть, а остальная плинфа сразу ушла на печи в Сосновку. Тогда уж он вновь подошел к Вовке и указал со всей вежей, откуда и в каком направлении нужно вынимать из холма глину, для того чтобы брака было меньше, принеся при этом новые разборные формы для плинфы. Молодой специалист с огромной радостью повесил все изготовление на Фому, огорошив того фразой про проявленную инициативу, а сам занялся лепкой горшков, точнее, пытался лепить глиняные формы для чугунков и сковородок, в которые необходимо будет заливать чугун. Надо сказать, не совсем удачно. Хорошо, что гончар и тут не оставил его без внимания, видя, что Вовка с ногами залез в его епархию. Без прежнего смущения Фома посоветовал, что вначале надо выточить деревянные формы, а потом уже закладывать их в берестяные или тесаные короба, наполненные смесью мелкого песка, глины и той же угольной пыли, чтобы оставить там след, который и следовало затем заливать. А то и горелой земли сыпануть вместо глины, добавил он, подумав.

– Коробов тех по два на один оттиск понадобится, и на каждом своя часть отпечатка должна быть. Коли в одном дно посудное отпечатаешь, – продолжал разглагольствовать Фома, показывая руками, как надобно все делать, – то в другом обратная сторона должна бысть. А сами короба должны сажаться в пазы друг у друга, абы смещения не было.

– Так лучше чуть по-другому сделать, – воспрял духом Вовка. – Второй короб, что сверху вставляется, без дна должен быть, ну… то есть совсем сквозной. Вставить его в пазы, набить общий объем формовочной смесью до половины, потом деревянную заготовку положить, а сверху той же смесью утрамбовать, оставив только отверстие для заливки…

– А разнимать как короба те будешь, абы дерево вытаскивать? – скептически вопросил Фома, хитро улыбаясь и поглаживая свою русую бородку.

– Проволокой между ящиками проводить, пока смесь не подсохла, шпильки только надо по краям сделать, чтобы не мешались. Я ту проволоку у дядьки Любима видел – поделится небось…

– Ну тогда дерзай, отрок, смесь в разных частях пробуй, – успокоился Фома. – А я коробушки заготовлю да формы вырезать начну, якие ты показывал мне. А между делом и отроков твоих поправлять буду, где глину брать. Мне тут еще одно мнится… как бы глину ту от камушков очищать?

– Думал я про то, дядя Фома, – заинтересованно поднял глаза от испорченной формы Вовка. – Только если плотно корзину из лозы сплести, то мешаная глина через нее не пройдет, а иначе мусор отсеиваться не будет.

– А мы пожиже ее, а потом отстоим, а?

– Ну… тогда дерзай, дядя Фома! – улыбнулся Вовка.

– Дозволяешь, однако? Добре, а то мне Любим наставление дал… Не лезь, мол, к мальцу, он знает, что делать надобно.

– Да нет, не всегда. Что-то, конечно, помню из книжек, а больше у дяди Коли спрашиваю. Так что, дядька Фома, если чего надумаете еще полезного, так говорите сразу, дело-то общее…

– Общее? Хм-м… разве прибытка не будете с того получать? – хмыкнул озадаченно Фома.

– Не знаю, я как-то не задумывался. Кормят, поят, одевают… работать дают, – удовлетворенно крякнул Вовка. – А то у нас мужики… многие людины в веси без работы сидели, плохо жили…

– Это как же без работы? Али землицы не было да скотинка подохла? – удивился гончар.

– Ну… не знаю, земли полно было бросовой, и скотина у многих была. Сам не понимаю… Говорили, что не кормит землица, хмельное пили…

– Эка чудны твои дела, Господи… Землица? И не прокормила? То тяжкий труд, но зато и сыт будешь, – покрутил головой Фома. – А хмельное… это совсем от безнадеги али по лени своей…

– А насчет того, что мы с этого получим, ну… я надеюсь, не меньше других, что трудятся вместе с нами, – продолжил Вовка. – С другой стороны, нам община дом построила. Не живем еще там, но зимой, наверное, переберемся. А может, я и тут жить останусь, с ребятами – плотники уже второй этаж возводят, места много будет. Тем более я обучать грамоте буду – не набегаешься каждый день в школу со старой веси.

– Это да… Токмо, мнится мне, чудную избу они возводят.

– Ну почему же? У нас почти такая же школа была в соседнем селе. Два этажа, – начал загибать пальцы Вовка, – столовая, актовый зал небольшой наверху и восемь классов. Спортзал, правда, на улице был. Топочная еще. А тут только зал убрали, а вместо него комнат понаделали, чтобы люди ночевали. Получается внизу столовая и четыре класса, а на втором этаже комнаты для жилья. Всем хватит. И учиться, и жить. Две печки русские внизу потом поставят, а вверху подтопки на столбах дубовых. Пилорама заработала, на крышу доски уже пилить начали…

– Это ты про тес пиленый? Так ужо две пилы сломали, Любим новые ковать взялся, – хмыкнул Фома. – А напилили-то с маковое зернышко…

– Дядя Коля сказал, что оба раза усилия не рассчитали, когда бревна толкали. Одна пила лопнула, а другая погнулась. Кстати, он нам задание дал, совсем из головы вылетело. Ой, да как же это называется… О! Зубчатый рельс. По размеру около пяти-шести метров, по нему рама для пилы ходить будет, да еще разные шестерни от полуметра до полутора нужны. Ну, это колеса с зубьями, что на ось водяного колеса надеваться будут, а потом по рельсу ходить. Вот для них формы и надо из глины сделать.

– Тех баек я ужо наслушался и про шестерни знаю, а шаг зубьев тех сказал он тебе?

– Угу, помельче, сказывал, сантиметров шесть-семь меж зубьев делать.

– Ты, Вовка, мне голову не мути, я и так квелый хожу от придумок ваших. Скока это, са-тин-метр тот? Да и про метр узнать желание имеется…

– Да уж… – Вовка замер, чувствуя, что ответ вертится где-то на кончике языка. – Вот! Мерь меня, дядька Фома, вот тем обрезком от доски! Как знал, с лесопилки уволок! Я как раз росту полтора метра или ровно одна сажень. А сантиметр тот – одна часть от сотни частей метра. Сначала разбить рост мой на три надо, каждая часть пятьдесят сантиметров…

– Ты поучи еще меня, как горшки лепить, малец, – обиделся Фома, однако сразу же оттаял. – Не обессудь, странно мне, что малый такой учит меня разуму, однако палку все же не перегибай, опыта у меня на десятерых таких будет… Это вот отроков наших вплоть до мелочи какой совать носом надо, то верно, а меня…

– Прости ты меня, дядя Фома, неразумного. – Вовка на полном серьезе поднялся и поклонился собеседнику. – Меня и Иван Михалыч вразумлял, и дядя Коля тоже, что со взрослыми… у вас общаться так нельзя. Да от привычки такой трудно отказаться – плетью обуха не перешибешь, говорят…

– Хм-м… добре. Не ожидал, малец… Не ожидал, что слова такие скажешь мне, – изумился Фома. – И ты меня… и ты не обижайся. Малец мальцом, а мастером ты вровень со многими стоишь. Вежу к старшим соблюдай, а себя… цени. Ну, будет, возвертаемся к делам нашим… Про шаг ты сказывал, а по глубине зуб какой?..

* * *

– Ну что, Рыжий, пошто блындишь тут под ногами? – Николай отвлекся от кладки и разогнул спину на помосте, состоящем из жердин, перевязанных толстой конопляной веревкой.

– Э-э-э… Вышатой меня звать, – покраснел, еще более оттеняя свои веснушки, Рыжий.

– Как тебя зовут и как ребята называют, – выделил последнее слово Николай, – я знаю. Пошто блындишь-то?

– Я не блын-н-зж-уу… любопытство у меня к железному делу, а днесь я работу свою окончил.

– Так отдыхай.

– Не, я тут… если не сгоните.

– Хм-м… ты лучше бы помог, Рыжий, чем любопытствовать зазря.

– Глины намешать? Так это я мигом – из ямы зачерпну, где ее мешают…

– Не… Вишь, куча грязи огроменная, расплылась вся? – ткнул кузнец пальцем в наваленную в ближайшую яругу смесь грязи, торфа и железной руды. – Ваши вместе с Фросей натаскали ее. Дело это большое, но не до конца сделанное. Ее очистить надо, чтобы грязи в ней не было, и пережечь в кучах с пылью угольной. Фаддей уже заканчивает отсадочную машину делать…

– А-а?

– Га, хлопец! Ты слушай, если помочь хочешь.

– Да я сей миг же хочу, токмо не пойму, про что ты, дядька Николай?

– Ну да, с машиной я промахнулся. Слушай сюда… – Николай сел на помостки, чтобы быть поближе к аудитории. – Видишь, желоб Фаддей отвел от колеса водяного? Точнее, старый желоб взял, а для колеса новый смастерил, гораздо поболее сечением… Это чтобы воды на колесо больше падало и крутилось оно быстрее.

– Ага…

– Вот те и ага. Вода с этого желоба падает… в короб деревянный. Вот побывал бы ты на золотых приисках – и объяснять тебе ничего не надобно было бы. Эх… В первую часть короба она падает, наполняет его и далее перетекает во второй, потом в третий… Эдак можно до бесконечности э… до морковкина заговенья короба друг за другом ставить, – употребил Николай популярную в узких кругах присказку. – Только уровень… доска тесаная между коробами этими каждый раз чуть пониже должна быть, да и сами короба под уклон расположены. Тогда, если под желоб руду болотную кидать, струя воды будет наиболее легкие частицы, грязь то есть, смывать и уносить с собой. Что в итоге получим?

– Э-э-э… от глины и песка избавление будет, – завороженно закивал головой Вышата.

– Так, но еще раз повторюсь… Тяжелые частицы, что металл содержат, попадая в первое отделение, скапливаются на дне, а более легкие всплывают и увлекаются водой, которая по уклону стремится выплеснуться через край. То же самое и во втором коробе. Когда первый короб заполнится… ну, на четверть, скажем, желоб перекроешь и руду вычерпаешь со всех мест, где она скопилась. Какие покрупнее куски – те в дробилку, которую рядом с мешалкой глины сделали, а которые помельче, размером с большой лесной орех, – те сразу на обсушку и обжиг. А совсем мелочь вроде песка – в сторону откладывай, окатыши из нее потом делать будем. И после дробилки руду просеивать не мешало бы – для этого из лозы тонкой мелкие сита сплести надо. В итоге у тебя получится две кучи. Вот ту, где руда размером с орех, надо в кучах обжигать, попробуй угольную пыль для этого использовать: дров-то не напасешься, чтобы на костре это делать. А торф, думаю, только хуже руде сделает, но попробовать потом все равно надо будет. А уже обожженную руду в сухое место складывай, под навес. Что надо будет – к Фаддею или ко мне. Все понял?

– Э-э-э… да. А як же работа моя на плинфе? – недоуменно протянул Рыжий.

– Тьфу-ты ну-ты… Проехали, пацан, – махнул рукой Николай.

– Нет, нет… дядька Николай, я с Вовкой договорюсь, я побежал, – на бегу прокричал Вышата.

– В помощь пусть тебе еще кого выделит!.. – выкрикнул ему вслед кузнец. – Торопыга… Еще бы соображалка работала, как у Вовки или того же Мстиши.

Глава 21

Объединение

Две фигуры кружили на дружинном дворе, поочередно пробуя пробить защиту друга друга. Одинакового роста, сухощавые и жилистые, они уверенными четкими движениями срывали атаки противника, принимая его меч на голомень либо отводя в сторону умбоном круглого щита, а потом резко разрывая дистанцию. Неожиданно тот, чья русая борода была испещрена седыми клочьями, резко ускорился и, сделав вид, что бьет ближе к центру, перевел удар правее, целя в незащищенный бок. Однако противника в этом месте уже не оказалось. Тот сместился в другую сторону и замер, касаясь лезвием ноги седого.

– И пошто ты раскорячился посередь двора, а? Ну, коснулся бы ты меня, а далее? На мне не кольчуга, а бронь дощатая. Ты ее и дареным мечом не прорезал бы с такого размаха. Пару ребер разве поломал, коли стоял бы я на месте. А я на твоей ноге, что выставил ты всем на обозрение, подколенную жилу бы подрезал. Ногавицы на тебе не вздеты, да и те при желании прорезать можно. А без ноги ты не жилец на этом свете – добьют в один миг.

– И что мне делать надо было тогда?

– Ногу свою не забывать где ни попадя… Как вон Фаддей, который поршни свои в Переяславке оставил перед сеновалом. И ладно бы бабенку какую без мужа нашел, так он дочку ее собрался лапать. Мать, как стемнело, вышла во двор, полезла свое дите проверить на кой-то ляд, глядь, а внизу обувка чужая стоит…

– Ну и?

– Ну и отходила коромыслом Фаддея поутру. На сеновале уже одна дочка была, спрыгнуть успел хряк этот. Мнится мне, знала та вдовица поршни эти, не раз, видать, привечала. Вот и погнала Фаддея от колодца по всей веси тотчас, как увидала… с криком да гамом на всю округу… Вот и ты – все прикрыл, а ногу сзади забыл.

– И все-таки, если уж я в такую позу встал, что делать-то?

– Против доброго бойца ништо. Ошибка твоя в том, что ты вес свой полностью на одну ногу перенес. Такое уместно лишь… егда нет рядом с тобой никого али засыпают все на ходу. А уж коли влип, аки кур в ощип, так щитом работай – он не токмо меч отбивать годится. Им, умеючи, и зубы покрошить супротивнику можно, а уж толкнуть при ближнем бое – так то аз да буки для воина. Становись, Иван, – продолжил Трофим, – покажу, как щитом меч отводить надобно. Бьешь ты, к примеру, меня с размаху, а я… сильнее бей… вот так… край щита подставляю. Умбон ведь токмо по центру расположен, а венец из дерева. Видишь, меч лезвием завяз в кайме? Сей миг щит поворачиваю по оси, и клинок твой в сторону уходит, а ты на миг открытый остался. Догадку имеешь, что далее последует?

– Что угодно, воевода.

– Именно. И десницу твою с мечом я слегка вывернул. Можешь и не выдернуть меч одним разом: хват неудобен стал. Оттого и не отпрыгнешь прытко от удара моего. А он куда угодно последует. Вот… – Обманным движением воевода скользнул лезвием вверх, и меч прошелся по спине полусотника. – А мог бы и сызнова по коленной жиле, благо напомню в иной раз, ногавиц не вздеваешь. А делать что надобно в таком разе? Да щитом ударить на сближение моё. Получить – получил бы, да не прицельно.

– Так и ты иной раз ногавицы не надеваешь. Вообще они у вас тут редкость, как я посмотрю…

– Однако же к новгородцам все дружинные в них вышли. А у кого не было, так тех с отроками болезными в весь отослали. Оттого чуток более времени потратили, брони вздевая, да мы не торопились – время тебе дали к ушкую подобраться незаметно. Да и купец, покуда нас ждал, п€отом и волнением изошелся. Опять же своей нерасторопностью мы ему неуважение показали. Оттого он потом в крике злость свою выплеснул, не думая об ином, а нам это лишь на пользу было.

– На пользу ли, воевода? С новгородцами схватиться можем…

– Не думай о сем… Никто не заставлял их ратить нас, в любой миг до того миром могли разойтись, коли у новгородцев желание было бы. Окромя того, отпустил бы купец добром деток наших, послав братьев своих за ними… Да хоть откуп бы попросил, так все и обошлось бы. А как зыркнул он из-за стола на меня глазенками злющими да стал предлоги надуманные выставлять, так и понял я, что к сечи надобно их подводить, потому как сами, добром, они отроков не отдадут. Вот и подгадал время, выгодное для нас, раззадорив купца словами своими. Ошибся чуток – тянуть потом пришлось, дабы лодьи снесло течением аккурат супротив нас. Однако все получилось. Потому не мысли, есть ли польза али нет. По правде мы своей поступили, за кровь нашу им воздалось, потому как первыми они ее пролили. Ну или попытались…

– Да не про то я, а про последствия…

– И про то, что случится, не горюй, вои мы… Коли Никифор тот же мыслил бы, как поступить надобно, так отступил бы он от деток. И не заикнулся бы о них, дабы новгородцев не раздражать. Тем и кончилась бы весь в скором времени – смердами бы растворилась окрест. А нам не пристало отступать, да и не выжить нам иначе, мыслю я. Тем паче, что смерть с нами рядышком прошлась, аж волосы у нас взъерошила. И токмо дерзость твоя от нас ее отворила. Потому и далее так же мы поступать должны. А вот как поправить разлад наш с новгородцами, подумать крепко надобно. Собраться советом и подумать.

– Согласен я с этим, Трофим… А вот если не отдали бы они детишек нам и стрелы метать не стали? Сказали бы, что неча вашим отрокам разгуливать без сопровождения, сами виноваты… Или выкуп такой заломили, что не смогли бы мы заплатить его?

– Пришлось бы по Правде Русской судиться с ними, в Новгороде… Понял я, понял, что за спрос у тебя. Не отпустил бы я новгородцев с отроками отсель… Не каждый бы меня поддержал в том и отвечать бы за такие деяния не миром всем пришлось бы, а каждому токмо за себя… На лодье бы их в верховьях перехватили. Но опять же с теми, кто сам вызвался бы на такое дело…

– Не всякий воевода за деток так бы жизнями ратников своих рисковал… Не говоря уже о своей жизни. Думал я, не ценятся у вас дети, пока в возраст не войдут.

– Согласен, один я такой. Повезло тебе со мной, Иван… Да ты сказ обо мне слыхал, поймешь, что я в такой миг Марушку свою вспоминаю. И тех же спасенных детей Петра…

– Это да, повезло мне, что мыслим мы схоже… Да и делаем так же. Ты мне вот еще о чем скажи: щиты у вас при стычке с новгородцами высокие были, с перегибом… двускатные, что ли. К телу плотно прилегают, стрелами не взять. Так что ногавицы вроде и не нужны были?

– Ты молви еще, что и меч с собой брать не надобно, раз из ножен доставать почти не пришлось. Как бой тот прошел бы, гадать токмо можно было. Не были бы мужи новгородские столь уверены в силах своих, так и не кинули бы разом стрелы в щиты наши, надеясь пробить их. Хоть и поранили при том одного – в упор все же били…

– А что бы делали тогда они?

– Кабы щиты были другие, навесом бы стрелы класть стали – хорошие вои сызмальства к этому приучены. Пара стрел так и пошла, однако не зацепило никого, к счастью… Да еще легче можно было поступить: просто держать столь малое наше воинство под обстрелом редким, а ратники тем временем обошли бы да вырезали нас со спины. Да они и дернулись сделать это, крайние почти шагнули навстречу, когда с лодей вдарили по ним. Но про удар такой и опытный воин не догадается. И мысль не возникнет, что со спины, где свои токмо стоят, смерть прийти может. За тем на ушкуе бдить должны, да разве им до того было? Уж такое действо им купец устроил, хо-хо… С реки они опасности не чуяли, да и сонными большую часть из них подняли. И то ладно им, что в бронях были, вздеть успели, как нас издалече увидали. А по три каленых стрелы на воя со спины кого хошь уложат. Тем паче одна из трех пускалась по ногам, а те без ногавиц – не было их у новгородцев. То ли несподручно им было, то ли иная причина. Лишь батарлыки на ушкуе потом нашли… И то, что знакам тайным воев своих успел научить, дабы тишину хранить, зело помогло нам, хоть и попутались они слегка, цели выбирая. А в лесу это сильно нам пригодится, чтобы в засадах разговоры безмолвные вести.

– На все случаи жизни знаков не напасешься…

– Так и в засаде не о бабах болтать, – закончил разговор воевода, в очередной раз приглашая своего полусотника в круг отрабатывать владение мечом.

* * *

– Ну наконец-то, – выдохнул Иван, когда зашедший к нему и воеводе на огонек Пычей пересказал свой краткий разговор со старейшинами верхних отяцких поселений.

Полусотник практически переселился в дружинную избу, лишь иногда заходя в дом к Любиму проведать выздоравливающего Тимку. Сначала он несколько раз задержался у воеводы за долгими разговорами при свете лучины, когда глаза начинали слипаться, а ноги при ясной голове после кружки-другой крепкого меда становились ватными. Доставал овчину из глубокого сундука, благо Трофим уже давно звал его к себе и разрешал невозбранно тем пользоваться, кидал ее как подстилку и с наслаждением вытягивал ноги на широкой и длинной лавке. Помимо ночных посиделок, была еще одна причина переселения – в избе, кроме воеводы и Свары, никто не проживал. Петр предпочел ютиться у молодой вдовы, которая с радостью стала заботиться о его детях, не отличая их от своих пятилетних девочек-близняшек. Пользуясь своим положением, он отгородил для новой семьи половину полуземлянки, но в остальном его житье ничем не отличалось от других дружинных. Те тоже либо осели со своими семьями по «баракам» Переяславки, либо разбрелись по незамужним бабенкам в случае своего холостого положения. Так что после того как Свара переехал в Болотное поднимать молодое воинство, поворчав для порядка, что его отослали слишком далеко от местного бабьего неограниченного контингента, воевода приказным порядком переселил своего полусотника к себе, мотивируя это тем, что не хочет скучать долгими летними вечерами. Проживала ли с воеводой какая из баб, которые время от времени заходили в избу, чтобы обстирать и накормить живущее там воинство, или он менял их по кругу, Иван не спрашивал, а досужие разговоры личную жизнь воеводы старательно обходили стороной. Так что переехал полусотник на новое место жительства почти без всяких опасений, что того стеснит. Себя же Иван тренировками доводил до того, что даже не оглядывался на заинтересованные взгляды лучшей половины человечества. Кстати, и называл женщин он прилюдно так же. Когда же Свара как-то поинтересовался, пошто он баб каких-то лучшими называет, то получил от полусотника встречный вопрос:

– Тебе кого лучше под кустом тискать – бабу или мужика?

Свара только хрюкнул в ответ недоуменно, хотя и был наслышан про нравы в полуденных странах.

– Поэтому они для тебя и лучшая половина, – пояснил Иван. – А мы для них.

Тем разговор и кончился, даже отъезд Свары не уменьшил физической нагрузки, поскольку тренировки с ним просто перенеслись на новое место. А упомянутые взгляды продолжали ощутимо обжигать ему спину, не вызывая ответной реакции. А что тут поделаешь? Вечером его воевода гоняет в доспехе до изнеможения. Не успеешь провалиться в сон, как тут же приходится вставать и в полной выкладке бежать в Сосновку и Болотное. А там обучение рукопашному бою новоявленных ратников и занятия со Сварой. Хорошо хоть, что обучение дружинников владению мечом удалось спихнуть на него, а то пришлось бы позориться самому. Так что учились в новых поселениях отнюдь не только дети. До обеда – отроки, после – бородатые охотники, иной раз старше своего учителя. Свара выбирал чем-то приглянувшихся ему ратников и остаток дня проводил с ними, тупя деревянный меч об их многострадальные головы, прикрытые шлемами, и оттачивая на них свое недоброе остроумие, от чего уже защиты не было. Остальных дружинных полусотник забирал с собой в лес и устраивал им командно-штабные игры. Точнее, делил напополам и давал одной половине задачу овладеть той или иной точкой местности, которая могла находиться в зависимости от фантазий командира либо в чащобе, либо на крыше строящегося дома в новой веси. Другие же должны были либо защищать оную местность, либо мешать атакующим, ставя им препоны по дороге. Такие игрища привлекали нешуточное внимание подростков, по крайней мере, ближе к вечеру, когда многие освобождались от работы и «школьных» уроков Свары. Чуть выползая из болота, через некоторое время отроки уже вприпрыжку облепляли место действия, иной раз игнорируя требования родителей помогать по хозяйству.

Это пару раз даже приводило к небольшому непониманию между Иваном и жителями веси. Полусотник пытался вступиться за пацанов, которым чересчур сильно, по его мнению, доставалось от разгневанных отцов. Ну дал подзатыльник, ну за ухо отвел домой, но бить зачем смертным боем? Однако обычно почтительные с ним отцы семейств так недоуменно таращились и огрызались на него, что он предпочитал отходить и помалкивать. Только чуть позже Свара растолковал ему ситуацию, уже привыкнув, что его ученик иной раз не понимает простейших вещей. Оказывается, главы семей вправе и убить непослушного отрока, если тот, не дай бог, огрызнется: дети полностью в их власти. Пожурить пожурят потом за такое в общине, но фатального наказания за это не будет. И о том, чтобы позволить в семейные дела вмешаться постороннему, речи не было совсем – это просто выходило за все рамки местных представлений. Иван только покачал головой, оценивая патриархальные нравы, но больше перечить в таких ситуациях не стал. Что уж тут поделаешь, леность в молодости действительно в эти времена могла привести к печальным последствиям. Он после объяснений даже стал гонять остановившихся поглазеть подростков, стараясь спровадить их быстрее домой. Однако если те клятвенно заверяли его, словами или жестами, что их отпустили на «войнушку», то полусотник сразу привлекал их к «боевым действиям», рассылая в разные стороны и заставляя смотреть со стороны на промашки бородатых дружинников. А таких промашек становилось все меньше. Конечно, мечом многие из них владели с грехом пополам, не дотягивая даже до своего командира, но уж в плане скрадывания и владения луком могли дать фору даже любому из переяславских дружинников.

– Охотники, едрен батон, – только и произносил полусотник, вздрагивая, когда кто-то из них безмолвной тенью выходил из-за спины.

Однако учения подходили к концу, и Иван опять брал ноги в руки и бегом отправлялся в Переяславку, навстречу новым мучениям, на этот раз от воеводы.

Вот в такой момент беззаботной жизни, начавшийся с многократного натягивания лука для разминки и законченный пробными выстрелами в бревна тына над головами копошившихся там кур, и зашел Пычей.

– Наконец-то, – еще раз повторил Иван, обернувшись к воеводе. – Дождались. Я уж думал, что Николай меня съест скоро…

– Дождались, – подтвердил тот. – Когда, Пычей, сказываешь, придут они?

– Утром, старейшины и старшие у воев. А… вы ждали? – недоуменно вопросил староста.

– А як же, – состроил всезнающую физиономию воевода, подмигнув полусотнику.

– А кузнец при чем тут? – продолжал свой спрос Пычей.

– Дык… уголь нужен ему, не справляемся в нужных количествах сами жечь, – рассмеялся Иван.

– А-а-а… Токмо не сбираются они под вас идти, хотя и шатается под ними власть. Знахарки нет более, родичей видят токмо тайком, поля убирать некому… Да и новая весь, добрые дома, очередная добыча людей мутит, – покачал головой отяцкий предводитель, перечисляя причины смуты.

– Под нас, Пычей, под нас… – наморщил нос воевода. – Что скажешь, Иван, пора уже Пычею дело стоящее поручить?

– Самое время, воевода. Сосновка ему мала, от промышленности… тьфу, от железного дела и сопутствующих работ он отказался, мол, не понимает он ничего. Пришлось Фросе поручить… будто она что соображает в тех делах. Там руководить надо, а для понимания Николай есть, остальным ему заниматься пока некогда. Пусть тогда укрепляет обороноспос… внешние укрепления строит и шефство над верхними отяками берет. Только на конфликт со старейшинами идти не надо – исподволь власть их подтачивать нужно, чтобы народу ты милей был, чем они. Слушай сюда, Пычей…

* * *

Старейшины пришли в парадном облачении. Светлые косоворотки со стоячим воротником, льняной халат с орнаментом, подпоясанный широким кожаным пояском, и штаны темно-фиолетового цвета, заправленные в сапоги. Такой сочный оттенок получали, как потом выяснилось у Пычея, используя ягоды ежевики и кору дуба с дубителем, и нещадно им гордились. Приняты они были со всеми церемониями. Горница, где ночевало воинское начальство, была выметена и вымыта до блеска, на пол постлали неказистые разноцветные половички, которые достали из глубин того же сундука, где Иван разживался овчиной для ночевки. Даже двор был подметен, отчего клубы пыли поутру накрыли с головой скотину, выгоняемую на выпас, и так ближе к воротам бредущую по колено в сером мареве.

Подошедшие гости по очереди получали чарку с хмельным медом, от которой сперва отказывались и отдавали хозяину, просили выпить прежде них. Воевода прикладывался и передавал мед обратно. После этого отяцкий старейшина или воин чарку опрокидывал в себя, а Трофим Игнатьич кланялся ему. Не до земли, даже не в пояс, но достаточно глубоко, чтобы показать вежество, намекнув при этом, что воевода стоит ступенькой выше. В ответ же от гостей получал поклон поясной. Раскланявшись со всеми, Трофим Игнатьич разрезал вынесенный Агафьей хлеб и стал вместе с солью подавать гостям. А после того, как те его вкусили, пригласил всех в дом. По очереди все проходили через клеть в горницу, где православные осеняли себя крестным знаменем, повернувшись на образа, и рассаживались там, куда указывал хозяин. А тот указал полусотнику справа от себя, Пычею слева, далее же очередность шла в зависимости от возраста, вперемешку рассаживались и отяцкие старейшины с Радимиром, и воины обоих народов. Девять человек от одной стороны и пятеро от другой, пришедшей мириться. Неполные полтора десятка, решавшие, как жить далее. А решать было что. Сперва, конечно, ради соблюдения традиций отведали горячих блюд, произнесли славословия друг другу, но потом, неожиданно для всех, взял речь отяцкий старейшина среднего гурта, Чорыг. Тот, из-за чьих излишних усердий якобы и заварилась вся каша разделения родов.

– Мыслил он все эти дни, – начал переводить Пычей. – И не переставало у него болеть сердце за разделенные семьи. Э… Если коротко говорить, то предлагает он всем возвернуться и обещает прощение от старейшин. Хм…

– Обскажи ему, Пычей, – оперся локтями на стол воевода, – что слышал я много лестного о нем и не верю приходу его сюда с надеждой вернуть ушедшие семьи. И спроси его ответ без кривотолков, согласен ли он присоединиться к ушедшим и пойти под меня и тебя, Пычей. Ежели крутить будет, обскажи ему, что беседы не будет у нас, а коли торговаться захочет… то слишком издалека начал он. Не тех слов мы ожидали от него.

Потянулись тягостные минуты ожидания, вызванные напряженными переговорами между Пычеем и представителями пришедших отяков. Наконец Пычей вздохнул и выдал свое заключение:

– Не пойдут они под твою руку, воевода, как я и сказывал. – Пычей поднял палец, чтобы предупредить вздох разочарования. – Для них означает потерю лица, коли доложат они общине иное, чем толковали перед тем. Однако… они готовы заключить союз, военный союз, э… подкрепленный с нашей стороны кх-хм… железом, солью, хлебом, который… Заметь, воевода, людей им не хватает, абы зерно с полей убрать. И тогда они готовы нам помогать. По-всякому… Более двух с половиною десятков кольчуг и иного доспеха имеют они.

– Которые они присвоили, – перебил старосту воевода. – А не разделили, как договорено было. И больше кусок отхватили, коли сумели бы сдернуть брони с воинов твоих, Пычей. Не верю я им после этого, своих родичей предали они и нас обманули. Однако… пойду я им навстречу. И ставлю условия, от которых не откажусь. Лишь в малом послабления дать могу. Живут пусть своей жизнью, трогать власть их я не буду. Но воины их принесут присягу мне, каждый. И каждый будет в доспехе, а по уходе из дружины те доспехи мне останутся. И подчиняться будут они тому человеку, что я поставлю над ними, а захочу и разбросаю их по разным десяткам. А жить им с семьями там, где сами выберут, без принуждения с чьей-либо стороны. За то я возьму вас под защиту свою и буду беречь, как своих людей. Далее про железо… – Трофим Игнатьич подождал перевод Пычея, утихомирив поднявшийся гул поднятой рукой, и продолжил: – Железо будет, и много, мыслю я. Однако давать будем ножами да посудой из оного железа… Али иным чем, что для себя будем делать, тем паче что кузнеца у вас нет. Однако получите все это вы за уголь березовый али сосновый, что поставите нам. Везти будете на место лодками. Под то сами русло речушки расчистите до плотины. О цене сговоримся, дешевле железо будет чуть, чем в других местах. Угля много надобно. Коли не сможете нужное дать, то рудой добавите, но ее брать по бросовым ценам будем, негодная она у вас.

Далее… – прокашлялся воевода, в очередной раз подождав Пычея. – Ушедшие семьи пустите на огороды и пашни их, абы урожай снять. Далее поля невозбранно поделите меж собой. За то пряностями поделимся в малом количестве. Можем рожь добрую на семена дать и э… гречихи немного выделить, абы меда у пчел более стало, а потом можно было ее как кашу пользовать. Также… – воевода в очередной раз споткнулся в своей речи, – э… пастбища для пчел делать научим, абы бортники ваши по деревьям не лазили, а борти на земле держали в одном месте. За все это людишек на работы выделите, абы на верхнем и нижнем гурте тын поправить да укрепления там же для дозоров создать малые. И просеки к ним от нас вырубить подалее от берегов, чтобы на коне отроки могли весть доставить за время короткое. Невместно мне под защиту вас брать, коли я знать не буду о бедах ваших… Над работами теми Пычея ставлю. Он же за соглашениями нашими будет следить. Передвигаться вам без препон разрешаю в поселениях наших, а также и лечиться у лекарей наряду с нашими людишками. Посылал я их к вам, как мор вас настиг, да не успели они спасти многих, сперва своими болезными занимались. Ныне невозбранно вам у них лечиться. Это ведь вас отчасти подвигло к нам идти? Однако дети ваши для позволения такого школу посещать нашу должны, обучаться воинскому делу, чтению и письму, а также работать часть дня, как все отроки наши, помогая железо добывать. Оплата за работы те будет. Переправа со среднего гурта, как, впрочем, и нижнего, на нас. Спроси их, Пычей, думать уйдут али сразу ответят?

По мере перевода лица пришедших отяков слегка помрачнели, один Чоруг радостно сверкал глазами, сохраняя, однако, непроницаемую маску на лице. После переговоров с оживленной жестикуляцией Пычей выдал:

– Мыслю я, условий он ожидал тяжелее. Просит токмо твою клятву, абы его власть, – Пычей старательно выделил последние два слова, – нетронута была. Остальные просьбы малые. Про то, чтобы воин с его гурта над выделенными тебе людишками стоял, доспехи им насовсем остались, да не трогать семьи ратников, иначе работать на полях некому будет. На пятую часть еще род уменьшится, коли их не будет. Кхм… Да просил он такой же дом ему сложить с печью, что дыма не дает в избу.

– Будет ему дом, токмо по весне. Сам видишь, где живу, – обвел воевода рукой свои хоромы. – Власть его не трону, ежели он сам из рук ее не выпустит. Принесу в том клятву. Над воинами ему власть не дам, поставлю того, кого пожелаю. Вон того же Гондыра, – кивнул Трофим Игнатьич на отяцкого воина, который и вывел вместе с Пычеем взбунтовавшиеся семьи из среднего поселения. – А кольчуги по весу выкупать буду. Три веса жидкого железа, из которого посуду лить будем. Теми же котлами али чем другим. Семьи же у воев… силой их держать не дам. Коли захотят к нам перейти, то их на то воля, речь про это шла.

Трофим незаметно толкнул своего полусотника, показывая ему на скривившуюся на мгновение физиономию Чоруга.

– Так, глядишь, и сотником станешь, Иван, – чуть слышно шепнул он ему.

– Лишь бы прокатило, Трофим.

И оно прокатило. Поторговавшись для приличия, оговорив подарки лично для себя под видом нескольких отрезов шелка и кирпича по весне для поселений, стороны ударили по рукам. Договорились, что Пычей объявит условия соглашения во всех гуртах и Сосновке в присутствии старейшин, а вечером пир будет продолжен. Кто-то на нем будет заливать несбывшиеся надежды, кто-то радоваться новым прибыткам, а кто-то не сможет отвлечься от насущных проблем… По крайней мере, воевода в приказном порядке поставил условие всем своим людям, присутствующим на совещании, быть поутру у него. В подобающем виде, несмотря на вечернюю гулянку.

* * *

Расширенный совет собрался поутру. Рядом с небольшим бочонком квашеной капусты, который воевода скрепя сердце разрешил достать из погреба, вырытого в подклети дружинной избы. Там он сиротливо смотрелся среди немногочисленных подвяленных овощей прошлогоднего урожая, разложенных на тронутых гнильцой полках, набранных из тонких сосновых жердин.

– Али не давал я вам наказа не налегать на мед хмельной? – Воевода и вовремя остановленный им вчера полусотник грозно наблюдали виноватые лица и трясущиеся руки, тянущиеся к блюду с выложенной квашеной капустой и кочерыжками. – Али запретить питие совсем? – Трофим мельком взглянул на равнодушные лица Радимира, Пычея и Петра, скользнул по возмущенным физиономиям Свары и Гондыра, оглядел ни на что не реагирующих по причине своей занятости капустой Никифора и Терлея и грозно выложил свои кулаки на столешницу. – А доведете, и запрет введу.

– Нешто басурманам каким уподобишься? – подавился кочерыжкой Никифор, закашляв в кулак.

– А и уподоблюсь для праведного дела, – хитро сверкнул глазами воевода.

– Шутки шутками, – поддержал начальство полусотник, – а так и загибались великие державы.

– Без опохмела? – пробурчал Свара. – Еще бы не загибались…

– Именно опохмелом, – не остался в долгу Иван. – Как с утра начнут на вчерашние дрожжи, так все царство… пошло лесом, как говорится. Я придерживаюсь доктрины, тьфу, идеи… еще раз тьфу… – остановился полусотник. – Того придерживаюсь, что лучше меньше, да чаще. Но только для тех, кто остановиться вовремя может. Остальным взвар давать, а не хмельное.

– Частить – это доброе дело, – согласился Свара. – А остальное, как ты баял… пошло лесом.

– Будя, – остановил словоблудие воевода. – О деле теперича. Гондыр с Терлеем чуток по-нашему разумеют, а? Пычей?

– Чуток самый, – согласился тот, дожевывая капусту и вытирая руки о рубаху. – Что непонятно будет, то объясню им на ухо.

– Тогда сказывай, Иван, – кивнул своему полусотнику воевода, откинувшись на бревенчатую стену и прикрыв глаза рукой, чтобы никто не заметил его похмельных страданий. – Излагай свою… дис-по… позицию. Позу, в которой мы очутились, поясни, говорю.

– Я так и понял, – улыбнулся Иван. – Тогда приступим. Гондыр, ты с Терлеем собираешь немедля всех воев, которые нам были вчера обещаны, и гонишь их к Сосновке. Там со Сварой берете их в оборот, пусть догоняют других в учении своем. Вечером могут помогать обустраиваться вам в веси, но думаю, что не до того им будет. За их подготовку ты в ответе. Уяснил? – Дождавшись от того ответного кивка после пояснений Пычея, продолжил: – Свара, подели всех по способностям, свое мнение я тебе уже высказывал. Кто к мечу ближе, тех в одну сторону, кто на лук заточен, то боевыми пусть упражняются, охотничьи поделки в сторону уберут. Кто скрадывается лучше всех и ножом владеет, особо выдели, я их потом отдельно обучать буду. Новых сразу не поймешь, просто присматривайся к ним пока да проверяй по одному, а Гондыр гонять будет на выносливость. Так… школу пока на Юся оставь, а тому в помощь Мстислава дай. Тимку забрать можешь – пусть потихоньку восстанавливается среди ребят, а то загрустил тут, но не нагружай… Десятников среди школьных выдели.

– Ужо сделано, старых дружинных поделил, – не выдержал Свара нотаций. – Да и из отроков присмотрел лучших.

– Тогда подробно Юсю обскажи, что делать, а сам ратниками занимайся, – не обращая внимания на привычно сварливый тон своего учителя, закончил Иван. – С тобой все. Пычей, куй железо, пока горячо. С Гондыром пойдешь, сговоришься на работников начиная с вересня. Уж как получится страдные дела закончить. Чоруг небось думает по зиме их дать, да нам нужно уже по осени фундамент вышек сторожевых заложить и тропки расширить, абы конный проехал на полном скаку. Мысль тут такая: лодьи сторожевые пустить по реке на границах гуртов отяцких, пока вода не замерзла. Когда на реке лед встает?

– На грудень уже не пробьешься, – успел вставить свое слово Пычей.

– Сигнальные костры на вышках палить будем о незнакомцах, а подробности почтой… тьфу, конными вестниками, – опомнился полусотник. – С лодей же… Нет, пожалуй, насадов достаточно будет, и не жалко, если что… С них дознание учинять будем, кто плывет да зачем. И сдерживать при необходимости, если силы хватит. А нет – так драпать подалее. Основные же вести по земле передавать будем.

– Не хватит нам людишек на два насада, – вмешался Петр.

– Это да… Чтобы управлять да на веслах подойти, хватит, а на остальное… Пусть так, – тент натянем, под ним не так видно, сколь там народу… – поскреб подбородок полусотник. – Если что, бездоспешные выплывут, коли нырять научатся прилично. Ишею это поручу… Чуть позже, пока же занят он будет. Возьмешь его правой рукой своей на реке, Пычей, и все эти заставы организуешь. На них ребят побойчее привлеки со школы, меняй их постоянно. Дополнительно к тем вестникам, что на тропках у нас сидят. Что еще есть у кого сказать?

– От кого сторожимся? Уже все знают, что черемисы нас извести хотели, – поднял голову Никифор. – Их ли ждем?

– Вот и подошли к главному вопросу, – вздохнул Иван. – Новгородец, которого пощадили мы, поразмыслил на досуге да рассказал кое-что. Кажется ему, вспоминая досужие разговоры на ушкуе, что наводку на муромских татей купцу в Новгороде дали. Людишки те высоко сидят, хоть и не при князе. Коли не вернется Слепень к осени, так новых пошлют, да и самого его искать будут. Мирно, купцами пойдут сквозь черемисов, товары им повезут. Хоть и ратятся те с новгородцами иной раз нещадно за земли, что ушкуйники к рукам прибирают, да купцов могут и не тронуть. А там разговор и суда нашего коснется. Так что ждать нам вскоре рать от людишек тех. Ожидали мы, что такое случиться может, да не так скоро.

– А с чего это новгородец тот запел аки соловей? Али выслужиться хочет? – продолжил переяславский староста.

– Агхм… – прочистил горло полусотник. – В самую точку попал, Никифор. Просьбишка у него есть к нам, оттого и пытается отслужить чем может. Присутствовал нечаянно он при том, как лекари наши бабу одну лечили. Пока та про свои болезни выкладывала, пока пычеевский старшой слова подбирал, переводя речи Вячеслава и знахарки, новгородец тот и влез в разговор их. Сестренка у него в Новгороде есть, дюже хворая, по его словам. Оттого и женой ее никто не берет, перестарок уже – далеко за двадцать ей. Рассказал он о болезнях ее лекарю, а тот и скажи, что может помочь ей. Вот он и просит привезти ее сюда – может, и вылечит ее Вячеслав. Только у него ни куны нет: что было, то мы выгребли. У сестрицы его тоже не хватит на проезд. Сказывал, привезете ее – хоть голову с плеч.

– И ты, как и следовало ожидать, обещание дал? – ухмыльнулся в усы Свара.

– А как же, дал, – кивнул головой Иван. – Хотя он сперва свои мысли выложил, а уж потом просить стал. Напишет он письмо ей, дабы поверила она. А мы пошлем с оказией да монеты от себя добавим…

– Грамотный, значит? – буркнул себе под нос Свара.

– Он? Есть такое дело… Короче, обещание я уже дал, осталось лишь при случае сговориться с купцами, чтобы довезли ее.

– Дороговато оно выйдет, – крякнул Никифор.

– Да не дороже денег, – возразил Иван.

– Денег? – переспросил староста. – Это что за зверь такой?

– Кха… – только так и смог выразить свои эмоции полусотник. – Монеты это так у нас назывались. Я про то, что некоторые вещи стоят того, чтобы… за серебро или золото не держаться. Предупрежден, говорят, – значит, вооружен. А он предупредил.

– А с чего вера у тебя на такие слова его? – вступил в разговор Пычей.

– Обдумали мы с воеводой и Петром то, что он сказал. – Иван не выдержал и бросил кусочек капустной кочерыжки в рот. – И вот что получается… Костью в горле мы тут у них сидим, перекрываем путь свободный к рынку в Булгаре. Они потому с Муромом и связались, что от тех прямой выход на рынки невольников вниз по Волге. Конечно, через эту реку почти все дороги и из Новгорода в Булгарию идут. Что через Серегер[20], что через Онегу, Белое озеро и Шексну… Но Волгу к рукам почти прибрало княжество Ростовское… или Суздальским его уже надо величать? Короче, и внутренний волок оно себе захапало, что с верховьев Волги-матушки на Клязьму идет, и сами эти верховья выше впадения в нее Оки.

Людишкам же тем знатным нет резона себя перед Рюриковичами показывать да живой товар к досмотру предъявлять. И суздальский, да и новгородский князь такого не позволят… В обход них, гхм-м… Но тут еще один путь вырисовывается – волок из Шексны в Сухону. Далее через речку Юг и волоком же в Ветлугу. Во как… Можно, правда, и в Вятку сунуться, но там густо черемисы, отяки, иные данники булгарские обитают, нарвешься еще ненароком – приструнить могут. А на Ветлуге… Те же черемисы в основном в верховьях живут, выше волока, ниже только их мелкие поселения разбросаны, так что… Никакого досмотра от князей или кого другого от самого Новгорода. Хоть сразу оттуда вези, хоть чудь по пути за косы на ушкуи затаскивай. Зато ниже по течению мы во всей красе… Сковырнуть они нас захотят. Походя или ради отмщения… При любом раскладе.

– Так… – постучал пальцами по столешнице Пычей. – Делать-то нам что теперича?

– Об этом и речь… – проснулся наконец воевода. – Есть у кого сказать что?

Продолжительную тишину, установившуюся в комнате, нарушило басовитое жужжание мухи. Она успела совершить круг почета над столом, пока не была поймана в кулак воеводой и брезгливо сброшена на пол.

– А нет слов иных, так мы с полусотником берем два десятка с собой, подарков воз да плывем к черемисам… Как ты баял, полусотник? Дружбу дружить против новгородцев? Ха… – коротко и горестно засмеялся Трофим Игнатьич.

Глава 22

Речная стычка

Спазмом сжалось горло, дрогнуло в гримасе лицо, а зрачки суматошно забегали под закрытыми веками… Высыпавшая у висков мелким бисером испарина стала собираться крупными каплями… Крик, разбившись изнутри о плотно сжатые челюсти, переродился в еле слышный стон. Глаза открылись, осознание окончившегося ночного кошмара заставило тело приподняться на локте, а голову мотнуться из стороны в сторону, сгоняя остатки сна.

Вокруг стояла тишина, которую нарушал только мерный плеск воды о деревянную обшивку лодьи, вытащенной носом на речной берег. Иной раз корма корабля покачивалась, отзываясь на особо сильные порывы ветра. В эти моменты хозяин воздушных просторов нагонял на нее волну и разгонял рваными клочьями туман, скопившийся над водной гладью, засовывая его обрывки под прибрежные кусты тальника. Однако спустя мгновение его шаловливые ручонки успокаивались, и непроницаемая белесая вуаль опять сползала в речное русло, прикрывая от любопытных глаз любое движение на его поверхности.

Протерев глаза, полусотник пробрался меж спящих вповалку тел и выскользнул из-под набухшего влагой тента, натянутого поверх большей части судна. Потянувшись, спрыгнул на прибрежный песок, успев кивнуть дозорному, который вслушивался в ночной сумрак, подернутый отблесками скорого рассвета, опершись спиной на задранный нос судна.

«Сегодня ночью еще выспался, – мысленно проворчал себе Иван, плеща на лицо пригоршню зачерпнутой речной воды. – Однако если так пойдет дальше, то закончится все психушкой или, за отсутствием тут упомянутого учреждения, стану местным юродивым. Это же надо, никогда вроде не отличался повышенной впечатлительностью, а так прижало…»

Всю последнюю неделю полусотнику снились лица казненных им новгородцев, отчего он вскакивал после полуночи и остаток времени, предназначенного на сон, возился на лавке, неожиданно становившейся жесткой и неудобной. Не помогали ни усиленные вечерние тренировки, когда он от изнеможения еле затаскивал свое тело в дружинную избу, лишь силком заставляя себя перед этим ополоснуться, ни крепкий хмельной мед на ночь. Нет, засыпал-то он мгновенно, голова не успевала коснуться подложенной под нее руки. Однако каждую ночь сплошная вереница искаженных мукой лиц, что-то ему кричащих, срывала с него покров сна и заставляла все оставшееся до рассвета время проводить в бессонном бдении, сбивая в ком подложенную овчину. На пятый день раздосадованный его несобранностью воевода высказал ему все, что думает о его бесконечных промахах. А выслушав ответ и подивившись, что не заметил ночью его страданий, отправил в Сосновку к лекарям. Только там, разнежившись после массажа, который ему устроил Вячеслав, и напившись горячего взвара из каких-то душистых трав, Иван проспал до утра. Однако видения не ушли, и проснулся он опять в поту и с лихорадочно блестевшими глазами. В ответ на его молчаливый вопрос сидевший с самого рассвета около постели лекарь начал говорить, время от времени прищелкивая пальцами и раскачивая рукой:

– Читал я как-то в одной жел… популярной газетенке, что ученые нашли какую-то частицу, которая может нести в себе информационное поле человека. Полураспад ее составляет девять дней, а почти полный распад, э… есть у них какое-то стандартное исчисление типа девяноста процентов, так вот он происходит за сорок дней.

– И что, ты меня этими баснями собираешься кормить? Или… часом ты не ударился в религию? – хмыкнул Иван, почесав затылок.

– Я про то сказать хотел, что мысль… она ведь тоже материальна. Человек думает, а это значит, что его мозг что-то излучает. А кто-то большой и добрый, хм… может потом изучить его мысли и оценить поступки. Бог это или кто другой, не знаю, но возможность такая есть, – рассудительно проговорил Вячеслав, начиная наливать через тряпицу в закрывающийся берестяной туесок какой-то настой. – Как существует малая вероятность возможности, что иной мозг может остаточные сильные излучения после чьей-то смерти улавливать и… по ночам их осмысливать.

– Э-э-э… А… Да… – только и мог вымолвить Иван, обдумывая, не сошел ли его земляк с ума.

– Не сошел, не сошел… – в очередной раз проворчал лекарь, отвечая на невысказанный вопрос о своем здоровье. – Считай, что это психотерапия такая, на тебе отрабатываю. Чем еще лечить народ прикажешь – одними травами? Так вот, потом доложишь, на девятый или сороковой день тебя видения отпустят. Иди с Богом, настой на ночь принимай по большому глотку.

С тем больной и ушел, успев напоследок поведать сплетни о последних новостях из Переяславки. Сплетни, потому что сам за происходящими там событиями не успевал следить, лишь краем уха за вечерними разговорами узнавая, что происходит у него под боком. Начав же принимать по вечерам горьковатый настой, приготовленный Вячеславом, Иван стал высыпаться. Приходящие же под утро кошмары были, надо признать, достаточно легким ответом с небес на совершенный поступок…

* * *

Гулко хлопнул, разлетевшись брызгами, мелкий мокрый песок под ногами спрыгнувшего с носа лодьи воеводы, а чуть позже раздался и гомон просыпающейся дружины, выведя наконец Ивана из состояния задумчивости.

– Никак заснул ты на бережку, а? – Воевода пристроился рядом, ополаскивая лицо теплой поутру речной водой. – Вышел – сидит, не ворохнется… Уже добрых четверть часа.

– Ну уж четверть… Минут пять, если понимаешь, о чем я.

– Да уж запомнил все твои промежутки, глядючи на то чудо, что на руке ты носишь. Все равно долго… Знать, задумался о чем? Ништо на весла сядешь – разогреешься, мысли свои на место поставишь. Дружина из-под кустов да с лодьи выползает – мигом в путь тронемся.

– Это на голодный желудок?

– Кто это поутру пищей зев свой набивает? Как в первый раз в поход… Ну да. Потому я и взял на себя мелочные заботы, что ты в иных вещах как младенец. Ништо и тут все на место ляжет, обучишься… К полудню встанем да поснедаем горячего. А коли нужда есть, так мяса холодного отрежь, как лодью спустим на воду. За дозором я ужо отправил, ждать твоему брюху малость осталось…

– Далеко ты дозорных раскидал… Свистом или птичьим криком пошто не собираешь их обратно?

– Птах таких голосистых нет поутру, а свист по воде далече разносится… Да и не в дальний свет отправляю, ногами сбегают. А что не близко поставил, так и весть о чужих борзо придет… От, будь оно все неладно… – Воевода, а следом за ним и полусотник взвились на ноги, реагируя на резкий свист, донесшийся с низовьев Ветлуги.

– Короткий, длинный… два коротких…. Так… два коротких, три длинных… Хорошо, чертяка, выводит, – восхитился полусотник дозорным.

– Не томи, что там? – подбил ему выставленный локоть воевода, цыкнув при этом на застывших вокруг в ожидании воев, после чего те стали судорожно приводить в порядок доспехи и надевать тетивы на луки.

– Терлей заливается… докладывает, – поправился Иван. – Две ладьи идут. Ага… с воями, а мы тут на самом виду. В лес уйдем или бой примем в случае нужды? И где?

– Добре, что понимаешь ты все про воев наших. По воде мы можем и не уйти, а коли настигнут, мы як младенцы против тех же новгородцев будем. Встречи нам не минуть, да и не надобно того: позади весь, о ней забота наша. Уводи Ишея вглубь, абы не подстрелили нам кормчего единственного, да выставляй половину своих егерей с луками в засаду. Сам с ними. С одного бронь сними, пусть готов будет бежать, аки олень быстроногий. От нижнего гурта лишь на дневной переход отошли, – может и успеть упредить… коли задержим тут этих воев. Я же с остальными к лесочку ближе встану… Головы свои берегите, отступайте к веси, ежели худое что почуете, за лодью не держитесь. И… не дай бог, коли у кого стрела сорвется без наказа моего в бой вступать…

Молча кивнув, полусотник направился к Киону, старшему сыну Пычея, без которого еще невозможно было обойтись при общении с отяками. Пересказав ему вкратце указания, Иван решил оглядеться по сторонам.

Ветлуга в этом месте текла довольно ровно, без изгибов, поэтому вероятность того, что стоянку могли неожиданно обойти, высадившись где-нибудь на излучине, была ничтожной. Само же место, где остановились на ночевку, представляло собой небольшую поляну на чуть возвышающемся над рекой берегу, выше по течению огороженную непроходимой яругой. Последняя была вповалку завалена полусгнившими стволами деревьев, а по дну ее тек ручей. Открытое же пространство занимало всего метров тридцать – сорок в ширину и чуть больше в глубину. Дальше расстилалась чащоба, через которую и продраться было бы тяжело, не говоря уже о каких-то упорядоченных действиях. Мысли плавно потекли в сторону возможной драчки.

«Ратники с воеводой оказались почти в западне, любая стычка при численном преимуществе противника закончится отступлением и разобьется на ряд одиночных поединков, – размышлял Иван. – С одной стороны, это не в пользу новых дружинных, слабо владеющих мечом. С другой, в лесном массиве за своих воев я спокоен. Почти. Сам натаскивал их работать в связках, зачастую с лучником, учил бить из-за угла, точнее, использовать укрытия и любые подлые удары в спину, а также всегда уходить от открытого столкновения с противником. Правда, при численности вдвое меньшей, чем у приближающейся рати, это может и не сработать. Но сунутся ли те в чащобу, на кой ляд им это будет надобно? Пока нет врага, нет и ответов. Хорошо, что для путешествия к Лаймыру, в поселение, стоящее в устье Ветлуги, настоял не на двадцати воях, как планировал воевода, а на трех с половиной десятках, причем отбирал лучших и наиболее молодых… Так, засада наша с правого края… не пойдет. Разве что те вслепую кинутся, и то счастья хватит лишь на один залп. Однако сховаться туда поглубже все же надо на случай разных неожиданностей… Раз лодья по фигу… решено. Лучников за спины ратников с рогатинами, чтобы сбили в случае чего азарт преследования… Точнее, надо спрятать их по краям строя в лесу, а с самострелами подсадить чуток на деревья, сам же с пятеркой хм… диверсантов – на правом краю… Ну и к яруге одного с вестником…»

Иван тут же кинулся уточнять диспозицию, удостоившись при этом неодобрительного покачивания головы воеводы, но не препятствующего однако перестановкам. С момента предупреждающего свиста прошло всего лишь около трех минут, поэтому после последних наставлений полусотника время на поляне замерло в ожидании дальнейших событий. Неполных два десятка ратников вольготно расположились на дальнем от реки краю поляны, не показывая своим видом, что готовятся к сражению. Тихо колыхалась невытоптанная трава около густого подлеска, набирающий силу ветер почти разметал туман с реки. Не выглянувшее еще из-за горизонта солнце уже заставило уйти с небосвода ночной мрак, а примолкнувшие было из-за бряцанья железа птахи опять начали шуршать в листве и пронзительно попискивать в кустах тальника около уреза воды. Секунды тянулись мучительно, а установившаяся тишина угнетала еще больше. Никто команды молчать не давал, однако надежда, что ветер успокоится и приближающиеся лодьи каким-то чудом минуют их стоянку, людей не оставляла. Поэтому тишина и сохранялась.

Наконец послышались мерные, редкие гребки. Казалось, слышно было даже, как капли воды, скатываясь с весел, стучали по воде частым гребнем дождя. Однако это только казалось. Слышны были лишь сердца, часто бухающие в груди, – это их стук проникал сквозь доспехи, это их биение помогало наполнять кровь адреналином, а потом гоняло это живое пламя по жилам.

Чуть раздвинув стелющуюся по воде дымку, показал свой крутой изгиб нос лодьи, заканчивающийся головой коня. Немного помедлив после неразборчивого гортанного крика, весла левого борта вспенили воду, судно резко повернуло к берегу и остановилось, вынеся на общее обозрение сложенный парус и вздыбившиеся щиты по бортам, за которыми угадывался ряд остроконечных шеломов. Дождавшись появления своего собрата, на этот раз с раскрытым клювом какого-то пернатого хищника, оно ходко двинулось в сторону берега, и обе лодьи стали охватывать вытащенный на берег корабль переяславцев, зажимая его в клещи. Воевода сплюнул, опустил личину и скомандовал:

– Становись, щитами прикройся. Не ровен час, еще кто стрелу схлопочет… Хм… Лодьи набойные, с насадами нашими схожи, воев до шести-семи десятков на них будет. Не разойтись без их на то желания. – Выйдя вперед, воевода прокричал, приподняв маску: – Эге-гей! Пошто щиты вздели, вои? Али в гости ныне оружными ходят?

Спустя мгновение воевода уже катился по траве, а оперенная стрела, не найдя цели, умчалась в чащу, пронесшись над головами дружинников.

– Не ходят с такими подарками в гости, – глухо донеслось из-под опущенной личины отступающего спиной к лесу воеводы. – Попомните еще мое слово, отдаримся!

Больше выстрелов не последовало, однако оставшиеся до берега несколько десятков метров насады промчались буквально за считаные секунды. Затем, взлохматив песчаный пляж своими днищами, они замерли, и из них стали выпрыгивать воины в длинных кольчугах, обнажая на ходу мечи и поднимая круглые червленые щиты, скрывая за ними взлохмаченные русые бороды. Мгновенно возникший строй сдвинулся на пару шагов с мокрого песка на траву, выстраиваясь напротив сомкнувшегося и прижавшегося к лесу ряда переяславских и отяцких ратников. Десяток спрыгнувших с прибывших насадов воинов разбежался в разные стороны, сразу потерявшись из виду в густом подлеске. Остальные замерли, выстроившись в два ряда.

– Пять десятков да десяток на обхват пошел, – прокомментировал воевода обстановку Киону, чтобы он донес ее для отяцких ратников. – Токмо стрельцов я не вижу почти у них, зело странно сие. Коли продвинутся на пять шагов, самострелами бейте сверху без указа моего, – повысил он чуть голос, чтобы его слышали лучники, – а стрелы кидайте по ногам, иначе не пробьете. Как сомнут, в лес уходим, стрелков прикрывая. Бог нам в помощь!

– А им стрелу каленую в задницу, – незамедлительно последовал негромкий ответ с деревьев. Воевода лишь усмехнулся, давая выговориться своим воинам, находящимся, как говорится, на взводе.

– Мыслишь, Данило, тати эти к тебе двинутся, зад свой выставив? – донеслось откуда-то сбоку. – А перед тем опояску развяжут да портки сымут?

– Как побегут от нас, так и получат… Девица губит красу свою блуднею, а муж мужество свое – татьбою, – незамедлительно донеслось в ответ. – Чур, тот, что в личине у них за строем расхаживает и рыкает на них подобно зверю лютому, мой. Из самострела да с дерева я его разложу на борту насада, как девку на сеновале.

Спустя несколько секунд от Киона донеслось:

– Пельга ставит ногату, что не снимешь ты его с первого раза.

– А он шо, немой, что ли? Вроде по-нашему разумеет даже чуть лучше других. А хоть бы и по-своему сказал, я на третье слово уже понимаю, о чем толкует он.

– Он тебе второй раз об этом сказывает, да ты вроде глухаря – токмо о девке на сеновале и мыслишь.

– Принимаю. Ты токмо жинке моей не сказывай ни о девке, ни о ногате той…

– Цыц! Двинулись они, – прервал речи воевода, потащив меч из ножен. – Ставь рогатины…

Точнее, чужаки попытались двинуться… Колыхнулся строй, громыхнул железом, шагнул два раза и замер, наткнувшись на непреодолимую преграду. На живого, голого по пояс человека, измазанного размытыми пятнами грязи, который в момент отдачи команды на движение выбрался из березового подлеска, чуть подволакивая ногу. Шагнув на поляну, он расставил руки в стороны, показав, что совершенно безоружен, и улыбнулся:

– Ну что, братья славяне, все неймется вам кровь родную проливать? Вот так вот, с бухты-барахты, не представившись и не спросив, кто перед вами стоит? Может, решим дело один на один? Кто желает? Или кишка у вас, гхм… не доросла еще?

Воевода чужаков, замерев поначалу вместе со всеми, махнул рукой лучнику, взгромоздившемуся позади него на борт насада:

– Уйми того бесерменина… – Однако тут же растопырил ладонь и возгласом приказал остановиться. Из кустов показались три фигуры – в кольчугах, но без шеломов, с кляпами во рту и связанными сзади руками. Позади них, плотно прижавшись и приставив нож к горлу, скользили темными силуэтами такие же полуголые и измазанные грязью люди.

– Коли согласны будете на одиночный бой, то эти вои, да и другие, что без памяти в кустах лежат, живы останутся. А возьмете победу надо мной, – продолжал стоящий перед строем ратник, – так… с радости такой и остальное у вас пойдет как по маслу.

– Дозволь, воевода, мне с ним силами помериться, – донеслось от тех, кто стоял прямо перед полуголым воином.

Дождавшись кивка согласия от предводителя, от строя отделилась плотная кряжистая фигура, чей обладатель был украшен шрамом, тянувшимся от правого глаза вниз по всей щеке. Подойдя вплотную к стоящему, он упер руки в боки, предварительно закинув меч в ножны, а щит за плечо:

– Я буду с тобой ратиться. Отпусти воев наших.

– Иваном звать меня, – не обратив внимания на неприязненный тон подошедшего, представился стоящий перед строем воин. – Дозволишь ли меч прежде взять да кольчугу накинуть?

– Дозволяю… Онуфрием меня люди зовут, – процедил тот.

– Доброе дело, когда по чести все проходит, Онуфрий. Однако отзови пока ваших воев от яруги той. Ноги переломают, пока через бурелом перебираются, да на стрелы наши нарваться могут.

– О других неспокоен? О своей душе бы помыслил, коли есть она у тебя, нехристь. Минута-другая – и представишься своему богу… – Однако при этом Онуфрий поманил кого-то из строя, и тот филигранно засвистел, отзывая воев, ушедших в обход переяславцев по дну заваленного деревьями оврага.

Иван тоже махнул рукой своим людям, которые тут же отпустили плененных воинов, а из кустов через некоторое время показался отяк, тащивший кольчугу и меч для своего командира. Полусотник же расстегнул небольшой кармашек на своих штанах и достал оттуда нательный крестик. Затем поцеловал его и, надев на шею, перекрестился.

– Остальные двое ратников ваших в кустах связанные лежат без памяти. Живы оба, но оглушенные. Крест целую на том.

Онуфрий ошарашенно посмотрел на осеняющего себя крестным знамением воина, но спустя секунду взгляд его упал на принесенный меч, и лицо сразу исказилось злобой, а речь наполнилась шипением:

– Откель сей меч, паскуда?..

– Меч сей подарок мой от воеводы нашего, – махнул Иван рукой за спину. – Это он с вами пытался говорить, пока его стрелой не угостили…

Онуфрий потянул с себя шлем с полумаской, прикрывающей глаза, обошел полусотника, пару секунд вглядывался в стоявший ряд переяславцев и наконец охрипшим голосом прокричал.

– Ты ли это, Трофим Игнатьич?

– Я, – донеслось через несколько мгновений в ответ. – Никак ты, Онуфрий? Не признал поначалу… Гляжу, ты шрамом обзавелся?

– Погодь, десятник… С чего это ты с бесерменами вместе стоишь? Али купили тебя с потрохами?

– Окстись, Онуфрий! Пошто напраслину на меня возводишь? Али не знал ты меня более десятка лет?

– Не про меня речь, Трофим Игнатьич! – взволнованно прокричал тот, глядя на подходящего и откинувшего личину переяславского воеводу. – Воям нашим скажи, пошто в рати твоей все в бесерменских кольчугах, да отчего лодья ваша среди прочих других татьбу разбойную нынешней весной учиняла на Волге? Опознали ее…

– Лодью ту мы с боя взяли, Онуфрий, как и другие две. Несколько седмиц назад, так же, как и кольчуги сии. Побили мы бесермен тех, кои буртасами оказались и на нашу весь напали. Среди нас других переяславцев увидишь, да и братан твой, Данила, тут же. Вон на дереве, с самострелом, – повернулся и ткнул рукой назад Трофим. – Шлем содрал, стервец, рукой машет, а доспех тот же, о коем ты баял. Остальные же средь нас из тех отяков, что били бесермен вместе с нами. Видоками вся весь пойдет и полоненные тати. Ну, здрав будь, Онуфрий? Два года не виделись, как недалече от Суздали расстались мы…

Тот со внезапно заблестевшими глазами оглянулся назад на своего воеводу.

– Голову свою кладу на подтверждение всех слов его…

Суздальский воевода, судя по его виду, знавший все про переяславцев и их прежнего десятника, лишь махнул рукой, распуская строй уже расслабившихся воинов, и огорченно покряхтел, отвернувшись к реке.

– И ты здрав будь, Трофим Игнатьич… – Две брони стукнули друг о друга, принимая в объятия старых друзей.

Полусотник же с такой грустью стал разглядывать оказавшуюся ненужной кольчугу и поддоспешник, что можно было подумать, будто он сожалеет о пропущенной драчке.

* * *

– Не знаю, как и виниться теперь пред тобой, Трофим Игнатьич. – Суздальский сотник Василий Григорьевич вытер свои седые усы после последней капли медовухи, небольшую плетеную бутыль которой он достал из своих пожитков и пустил по кругу воинов, сидевших возле костра. – Мы и помыслить не могли, что кто другой, окромя бесерменов проклятущих, на этой лодье быть мог. Приметная эта лодья – змей носатый с рогатой головой на носу ее… забыл как прозывается сие чудище, но рог один отломан. И речь ваша нас не смутила: знали мы, что владеют ею эти тати не хуже нас. И ратник мой стрелял в тебя, ибо мниться мне стало, что бесермен поганый речью своей смутить нас желает. Кабы не твой ратник… – сотник посмотрел на Ивана, – то пролилась бы кровь безвинных по моему недомыслию.

Трофим незаметно покосился на Ишея, стоящего в сторонке с переяславцами, и глянул на своего полусотника. Тот чуть повел головой, обозначая намеком отрицание. Мол, не стоит сейчас выставлять на вид их кормчего: себе дороже выйдет.

– Полусотник это мой, Василий Григорьевич, – ухмыльнулся Трофим. – Иван, Михайлов сын. Ажно со мной случится что, то к нему обращайся. Напроказничать может, а подвести… еще не подводил ни разу, да ты сам днесь оценил ратное дело его.

– Да уж… – невесело улыбнулся в ответ сотник. – Учудил он в лесу такое, что дружинные мои по сию пору не признались мне, как взял он их. Не прольешь ли свет на деяние свое, Иван Михайлович?

Озорные бесенята так явно мелькнули в глазах Ивана, что Трофим аж крякнул, однако промолчал, поскольку самому стало интересно, как же его полусотник со своими учениками совладал без особого шума с пятью далеко не безоружными ратниками.

– Как только рать твою увидел, Василий Григорьевич, – начал свой рассказ полусотник, – то понял, что добром встреча наша может и не кончиться. Забрал я наши общие гривенки, что на черный день копили, и место для их схрона приметил. Там яму копать начал, а людишек своих по кустам рассовал да сказал, чтобы не подглядывали. Бронь снял, дабы полегче землю ворошить было… А тут твои орлы, Василий Григорьевич, показались. Глядят, смерд какой-то полуголый около ели возится, а рядом гривенки приметно разбросаны. Двое, правда, дальше пошли – наказ твой исполнять. Их в кустах и повязали, оглушив, когда они сослепу на людишек моих наткнулись. А остальные трое меч мне к горлу приставили да спрос учинять стали, где остальное добро прикопано. Обида у меня тогда за гривенки наши взыграла, кои они ручонками своими грязными, мечи отложив в сторону, лапать начали… – Увидев, что у суздальского сотника стали ходить желваки, и представив, что он сделает со своими воинами, надумав, что они хотели утаить добро от общего дележа, Иван поправился: – Шуткую я, Василий Григорьевич, про ратников твоих. Просто выждал, когда они поближе подошли да попробовали по голове плашмя мечом угостить, чтобы потом разобраться с тем серебром. А уж вблизи… никак не могли бы они со мной сладить. Но двоих пришлось приласкать до беспамятства – больно резвые оказались.

– Благодарствую, что не до смерти, – успокоенно кивнул сотник. – Племяш там мой был.

– Вот токмо гривны те полусотник мой по сию пору не отдал мне, – сварливо проворчал Трофим.

– Это как это не отдал, воевода? – скорчил рожу Иван. – Ты же сам их под шелом засовывал, дабы сохраннее были… Вон, одна вылезла… – Рука полусотника потянулась в сторону уха Трофима и извлекла оттуда небольшой серебряный брусок. Глядя на ошарашенные физиономии сидящих около костра воев, с недоумением глядящих то на него, то на его воеводу, Иван не выдержал и расхохотался. После чего начал по очереди проделывать старый фокус со всеми сидящими у костра. Такой ловкости рук он научился, будучи еще курсантом, однако двухсотграммовые гривны не сигареты, и на третьей его попытке, когда он потянулся к Онуфрию, та выскользнула из пальцев. Очарование от мнимого волшебства тут же прошло, и его сразу заставили раскрыть всю подноготную сего действия.

Отсмеявшись, сотник в очередной раз спросил, как ему загладить свою вину. Переяславский воевода перевел взгляд на Онуфрия, уловил его одобрительный жест и ответил:

– Не потребую многого с тебя, Василий Григорьевич. – Трофим посмотрел в глаза нахмурившегося суздальского сотника и продолжил: – Ответь лишь на вопросы мои да по осени помощь какую советом окажи. Сам в торговлишке не смыслю, про пошлины ваши не знаю. Собираемся мы в Суздале расторговаться на вересень, ратью пойдем той же, как и ныне, но на трех лодьях. Про товар не скажу, потому как самим неясно, как дело повернется. Но ежели придем, то внакладе не останешься, прибыток на торговле нашей поиметь можешь… Ныне же я вслед за тобой на твои вопросы по чести отвечу.

– Отчего ж не ответить, коли лишнего не спросишь…

– С чего это ты на бесермен так зол? – начал пытать его переяславский воевода. – Про татей понятно, наказать надобно, раз они злодеяние какое над купцами суздальскими учинили… Однако мнится мне по речам твоим, на любых булгар ополчился бы ты… Вроде бы десяток лет прошло, как Суздаль они разоряли, али урон какой они тебе нанесли и ты на них зол по сию пору?

– В самую сердцевину ты заглянул, Трофим Игнатьич, – поджал губы сотник, задумчиво глядя на костер. – Ополчился бы, особенно в этих местах. Да не во мне дело, урона не понес я в те времена, да и пришли булгарцы, занеже купцам их у нас обиду чинили. Слыхал ли ты о кыпчакском хане Аепе Осеневе, который князю нашему тестем приходится?

– Лишь недавно последние вести доходили. Будто он булгар потеснить собрался да походом на них пошел.

– Пошел, да не дошел. Вынесли ему булгарцы из города своего чашу вина, будто говорить об откупном собрались… И потравили насмерть хана и ближников его. Свара промеж половцев началась за главенство, и поход тот ничем не кончился.

– Вот как… – задумался Трофим. – Оттого князь ваш зело зол на Булгарию ныне, так? Про ответ князя Юрия на смерть родича своего не спрашиваю – мыслю, что будет…

– Не сей же час. Сил таких у князя ныне нет. Но будет, – согласился Василий Григорьевич.

– А вас послал в эти места, абы… дань, что местные племена булгарцам платят, на себя перевести?

– И тут в корень зришь, – кивнул сотник. – Племена черемисские, что рядом с нами по правому берегу Волги да на Оке малым числом сидят, во все времена нам дань давали. А за эти места спор между нами и булгарцами с давних пор идет. Вот и послал меня князь наш к кугузу черемисскому, что в городке под названием Шанза сидит. После него еще Ветлуга зачинает на восход солнца чуть заворачивать.

– Река сия вихляет, Василий Григорьевич, аки девица беспутная, с поворотом можешь и ошибиться, как мы в свое время. Но до того городка крепостица небольшая есть, Юр прозывается. Коли память не изменяет, чуть ниже нее волок на Унжу идет по речке Вол. Да и не крепостица это вовсе, а так… Вал земляной вокруг поселения насыпан и ров, однако место приметное. Вот после него Шанза и будет. Редко черемисские городки разбросаны на реке Энер, не чета той же Пижме, Вятке али Волге.

– Энер?

– Иное название Ветлуги… Лишь деревеньки захудалые тут по берегам стоят, хотя рвами старыми и огорожены. Больше на притоках по левому берегу черемисы селятся…

– Благодарствую за наставление, вот там с князька ихнего и спрошу дань нашу. А коли не будет согласия кугуза, князь наш тысяцкого пришлет али сам придет, да не один. – Сотник откашлялся и продолжил: – Прощения прошу, Трофим Игнатьич, сам-то ты под кем сидишь?

– Под кем? Земли свои выкупили мы у черемисов ветлужских. Более не платили им, да и уговора такого меж нас не было. Разное между нами может случиться, однако ныне за помощью к ним идем… Ушкуйники с полуночи волоками заходят сюда да на Вятку-реку, разорения черемисам несут. Вот и на нас напали после того, как гостями у нас побывали. Насилу отбили захваченных ими людишек своих да самих татей порубали…

– Князя ли новгородского те людишки али сами новгородцы? – встрепенулся сотник.

– Не князя, да и новгородцами были ли, неведомо мне. Купец это был, Слепнем кликали его подельники, к булгарцам ходил… Видя силу нашу малую, а показали мы ему неполный десяток воев наших, решил он поиметь с нас прибыток разбойным путем, да нарвался на остальную рать.

– Не слыхал, мелкий тать был, мыслю, – покачал головой Василий Григорьевич. – Да и ватагу себе мог набрать из новгородских низов… Хуже, ежели из молодших детей боярских, кто в разруб[21] не попал… Остались ли видоки с сего дела?

– Почти вся рать наша да отроки малым числом… – Трофим поднял глаза на сотника. – На копе оставшихся судили мы да сторонних людей на сбор сей позвали от соседей. К смерти приговорили…

– А пошто не по Правде Русской? Хотя да, не под князем вы, не к кому вам обратиться. А у новгородцев доброго вас не ждало ништо, как бы сами они виновны ни были. А… не хочешь ли под нашего Юрия? Молодой он, но рука у него крепкая… Своих в обиду не даст. А новгородцы для него… разберется. Начинает ужо князь наш крепиться на путях водных да ругаться с ними за дань от племен окрест тех путей. Тех же мерян, что не токмо в суздальских землях проживают… – Василий Григорьевич прокашлялся, осознав, что хватил лишку, разговаривая про такие вещи при свидетелях, однако договорил: – Но и ближе к Заволочью сидят.

– Про мерян, что среди вас живут и с черемисами рядом, слыхивал. А про Заволочье… Чудь там живет, весь да пермь всякая, но земли те новгородцев издавна… – Трофим поворошил прогоревший костер, на котором перед этим что-то готовили вставшим на дневку воинам с обеих сторон. – Языком трепать на сторону не буду о планах княжеских, не беспокойся о том. А о предложении твоем подумаю с дружинными и сообщу через тебя. То лепо для князя вашего – закрепиться на берегах сих с нашей помощью. И нам защита будет… Тем паче что ради дела этого воев князь пришлет и содержание их на себя возьмет, мыслю. Однако мнится мне, что не до того ему будет. С булгарцами бы разобраться, да и разлад внесется между нами и племенами местными, коли прознают, что мы под руку его пойдем… Одно обещаю – что подумаем о том.

– И то ладно, – согласился сотник. – А вот насчет мерян еще одно дельце… Бежали холопы мерянские… от боярина одного нашего на земли эти, к черемисам. Во многом числе. До двух сотен душ, ежели с семьями считать. Просил он меня присмотреться, ажно встретятся они на Ветлуге реке. Не видал ли часом?

– Нет, – мотнул головой Трофим. – С мерянами не встречались до этого, однако ведаю, что родичи они дальние черемисам… А что за холопы? Обельные?[22]

Невинный вопрос вызвал смущение сотника. Помявшись, он начал издалека:

– Я боярин местный, вотчинный. Через служивых, что при князе состоят и с ним по уделам[23] мыкаются, и милость княжеская и опала спуститься может. А уж ростовский тысяцкий, Георгий Симонович, сын князя варяжского, что послан был в землю нашу Володимером Мономахом и к князю приставлен с малых лет, может все… Он-то и попросил меня за боярина того. Абы поиск я учинил холопам тем.

– Не тяни, сотник, – поторопил его Трофим. – Все пойму, вижу, что не по своей ты воле сие вершишь. Закупы ли они али наймиты, что задаток вдвое вернуть должны были, а сами в бега пустились и оттого обельными стали?

– И не то, и не то. В даче[24] они. Милость им боярин тот оказал. Работать на него год за хлеб единый. От голода те меряне на милость согласны были.

– Без ряда они… Да, то означает, что обельные они али милость им оказали… Срок уговоренный отходили? – нетерпеливо спросил Трофим.

– Отходили бы, да боярин тот продал мерян родичу своему без ведома их и согласия. Года не прошло.

– Без послухов деяние то совершил? Даже ногаты при самих милостью оделенных не дал, дабы возразили они на то? – изумился переяславский воевода.

– Сказывал хозяин… поработил он их за придачу, что сверх хлеба давал, – отстраненно ответил сотник.

– Да… Мало им киевского бунта, что народишко учинил четыре года назад из-за ростовщиков, кои хуже татей были, да охолопление свободных мужей из числа неимовитых. – Трофим разгорячился, вскочил и начал ходить рядом с костром. – Волю дать, всех бы людишек поработили. И Правда Русская им не указ, каждый на свой лад толкует. Оттого копное право нам и милей, сотник! Люди сами судят, по заветам предков своих…

Наконец воевода успокоился и уселся.

– Невиновны меряне те, вот мой сказ. Оттого помощи моей не жди в поимке их, сотник. За переём тех людишек гривны мне как Иудовы серебряники будут.

– И будет воеводе нашему поддержка в том от нас, – добавил Иван, глядя в глаза суздальцу.

– Добре, – ответил тот, по-новому взглянув на собеседников. – Лишь бы не спросили с вас полную их цену, коли дорогу им укажете али поможете чем. С товаром по осени придете, так что спрос тот легче легкого будет. А слух был, что бежали они в точности на берега эти. А насчет товара вашего и пошлин… все у нас как у всех. Разве что мытникам, кои в крепостице Кидекши сидят, обскажете, что гостями ко мне идете, – обиды чинить не будут. Да и с ратью такой не станут имать вас там, на слово поверят. А уж в Суздале придется и с лодьи пошлину отдать, и побережное за стоянку, и явленное за товар на торгу. Скажетесь большей частью гостями моими, так явленое, что поголовно берется, со всех не возьмут. А на самом торгу померное мытнику, аще мерой товар отгружаете, али весчее, аще по весу отдаете, али писчее, аще скот какой поштучно продавать будете и в книгу писать приметы его…

Иван аж закашлялся, когда до него дошло, откуда ноги растут у налогов на Руси. Да и Трофим обрадованным не выглядел, хотя и слышал обо всем не в первый раз.

– Сами же со всеми людишками идите ко мне на постой, – продолжил тем временем сотник. – В тесноте, да не в обиде будем, а мой дом всякий вам покажет. На сторону не ходите – гостиным сбором обдерут как липку, а мне постоем своим дадите провинность свою загладить за промашку мою… Кхм… И другой мой вопрос: сами-то что в низовьях делаете? Помню, к черемисам собирались? Али вы по Волге к тем из них, чье княжество на Пижме и Вятке стоит?

– Нет, с теми дела не имели, – покачал головой Трофим. – Да и к ним по Ветлуге, притокам ее али пешими путями дойти можно… Чуть ниже поселение есть, так там черемис один непростой есть, Лаймыром зовут. Через него хотим на кугуза выйти для доверительного разговора – обещался он советом своим в том посодействовать. Есть ли у тебя к нему спрос?

– Хм-м… – задумался суздальский сотник. – Не знаю… Однако встретиться с ним резон есть. Ежели уговором, а не силком черемисы к нам перейдут, так то зачтется мне князем. Планы у него далеко тянутся…

– Это да, бояре думающие ныне превыше мужей храборствующих ценятся, – закончил разговор Трофим, поднимаясь.

Глава 23

Воинские забавы

– А я не внемлю твоим словам, Никифор! Не внемлю все одно! – Разгоряченная Фрося грозно нависла над старостой, понуро сидящим около вечернего костра. – Мнишь, это мне надо, чтобы ребятишки на горбу своем руду таскали, а? И кирпичи между тасканиями этими пекли, как пирожки? А опосля на подносе эту плинфу твоим отякам носили? Нате вам задарма то, что трудом нам великим досталось! А как примут сей дар, нос поморщив, другой рукой уклад железный поднести! Не хотите ли заодно и это, любезные соседи? А?

Спор разгорелся не на пустом месте. Отяки, обрадованные тем, что огороды и поля в старом поселении на этот год им вернули, толпой бросились из Сосновки на другую сторону реки. При этом оставив недожженными и недокорчеванными пни на расчищаемых под поля и огороды лесных полянах, бросив не до конца возведенные дома, светлеющие свежим деревом и торчащими в небо стропилами. И главное, забрав многих отроков с Болотного поселения. Остались лишь неполные два десятка переяславских ребятишек и столько же отяцких детей с нижнего гурта. Поселенцы с него пришли на новое место, не обрезая своей связи с родичами, умудряясь одновременно помогать своим на жатве и врастать корнями в Сосновке. По крайней мере, часть детей на болотных работах они, по примеру переяславцев, оставили, меняя раз в седмицу. Видимо, слишком свежи были воспоминания о буртасском набеге, слишком глубоко им запали слова их бывшего воеводы о том, что без металла они пропадут, сказанные при переселении. Однако даже при таком раскладе оставшиеся ребята еле справлялась с обжигом кирпича и работами по обогащению руды. А запасы торфа и дров для обжига, запасенные за предыдущие недели, таяли на глазах…

– А по-другому как, Фрося? – в очередной раз стал оправдываться Никифор. – Страдная пора. Не уберешь хлебушек, так зубы на полку по зиме клади. А сена не накосишь для скотины, так и вовсе ложись да помирай вместе с ней. Покуда не было у отяков заботы об огородах да пашне, так и руки работные находились, а отдали им обратно все на этот год, так и кончилась та свобода для детишек их. Страда во главе угла стоит для того, кто на землю пот свой проливает. И тебе первой понимать сие надобно! Да не ты ли сама ранее об этом толковала? Что на переяславской земле, что на ветлужской?

– Сама, сама… – проворчала Фрося, усаживаясь рядом. – А дело сие как мне творить без рук работных? – стукнула она кулаком себя по груди, отчего та затрепетала студнем, приводя в смущение сидящее рядом мужское население. – Воевода с Иваном наказывали мне, абы ништо сего деяния не останавливало.

– Все, на что хватило сил моих, я сделал, – устало ответил ей Никифор. – Часть детишек наших все же осталась уговорами моими. А коли не отковали бы косы-литовки по почину твоему, так и тех бы забрали в семьи для вспоможения. Отяки же большей частью деревянными зазубренными серпами жнут. Это вам не так борзо, как с грабками, что Николай нам измыслил.

Николай, сидящий рядом, улыбнулся, вспомнив, как оттянулся на сенокосе и уборке хлеба. Несколько часов он провел, обучая общинников работать литовкой на сенокосе, и еще полдня, спустя неделю, потратил на изготовление грабок. Вспомнил, как проверял выкованную им с Любимом первую литовку, постучав впервые по ней и приложив к уху, проверяя на звук, мягкое или жесткое получилось лезвие. Как обстругивал поглаже косовище, насаживал на него саму косу с помощью кольца и клина, примерял и закреплял ручку. Как вечером уселся на лавку около Любимовой кузни и под настороженными взглядами баб начал отбивать и править косу, а затем другую и третью. Как прошелся литовкой первый раз, вспоминая подзабытые ощущения живительного запаха свежей кошенины. Как поутру выстроил косарей поодаль друг за другом и наблюдал за их попытками повторить его движения. Как они по первому разу засаживали лезвия в землю и тихо ругались себе в усы, как кричал чуть позже им, чтобы держали пяточку. А потом все-таки не выдержал и, отняв литовку, добрый час наступал на пятки косарям, задавая темп. И как с сожалением возвращался домой, в Болотное, чтобы продолжать утомительную кладку немного опостылевшей домницы, замечая на лицах оставленных им общинников блуждающие улыбки.

Когда же началась уборка хлеба, те же косцы пришли уже с просьбой приделать к косе грабли, чтобы и тут можно было работать литовкой. Дело в том, что за литовкой кошенина оставалась в перемешанном виде. Выбирать из такой мешанины стебли и вязать в снопы было очень несподручно. Пришлось вспомнить конструкцию, оставшуюся у него в сарае еще от деда, и над полотном литовки навесить деревянные грабельки с длинными зубами, через которые колосья укладывались на стерне в одну сторону. Знай иди следом, вяжи снопы да ставь их для просушки.

Подходили и с просьбой придумать что-то для молотьбы. Николай почесал в голове, нарисовал на земле прутиком что-то типа чурбана, усаженного деревянными зубьями, по концам которого торчали оглобли. Вот, мол, запряжете лошадь, попробуете такую молотягу в деле. А коли хотите что дельное, дайте время и договаривайтесь с плотниками, попробую их озадачить. А как сделают, подцепим это приспособление к водяному колесу. Только вот как вы снопы сюда довезете? Дороги торной нет, тропку натоптали, и все, даже отяков на руках перетаскивали, а телеги их разбирали. Так-то вот. А на будущее вам надо что-то вроде конной жатки и молотилки одновременно. Попали вы, ребята, по адресу, всю жизнь этим занимался, но сам, увы, не могу сейчас – зимой разве что. Посмотрите на печь доменную, сможете за меня продолжить сие творение, пока я вашими делами заниматься буду? Вот именно…

Однако вечером неожиданно для Николая пришел Никифор, позвавший с собой плотников. Староста и объяснил удивленному кузнецу, почему в разгар страды отвлекает мастеровых. Дело в том, что с грабками уборка ускорилась почти в три раза. А с учетом того, что сломалась вторая пила и Любим отковал из нее и остатков первой еще четыре литовки, жатва стала даваться меньшей кровью. Как у переяславцев, так и отяков с нижнего гурта, которым передали две из семи литовок. Так что любое приспособление для молотьбы, которое мог бы измыслить Николай, по мнению Никифора, оправдывало отвлечение людей от уборки хлеба, не говоря уже о стройке.

Молотилку им Николай нарисовал, и делать ее начали, однако до ума довести не успели, потому что именно в этот день большинство отяцких отроков на работу и в школу не вышли. Что повлекло за собой проблемы, которые пришлось решать в более срочном порядке. Да что там говорить, даже некоторых из не ушедших в поход к черемисам новых дружинников Свара перехватил уже на дороге, жестами показав, что отпустит их за реку только после того, как те сдадут свои доспехи. Все вернулись обратно, однако нападали в учебных боях на своего учителя с таким остервенением, что тот под конец дня совсем измотался.

– А с Петром советовались? – вмешался в спор староста Николай.

– А як же, – кивнул Никифор, отмахиваясь от дыма костра, прянувшего в его сторону. – За старшего его воевода оставил. Токмо он одно ответил… Мол, силой принудить могу, коли желание есть, но воевода этого не одобрит. А измыслить нечто, абы распрю не вызвать, как Иван али Трофим могли бы сподобиться, не сумею. Голова не так устроена…

– Наблюдал я, как работаете вы… – задумчиво начал Николай. – И какая-то несуразность вылезает. Что-то не так вы делаете, а что… не уловлю. Вроде все почти как в моей деревне, но что-то глаз колет…

– Так общиной мы живем, и работаем также, – гулко отозвалась Фрося.

– Вот! Точно, – откликнулся кузнец. – Поля у вас не разбиты по участкам, межей нет. Так же, как у нас раньше было. А ведь должны быть?

– Ну да, должны, – кивнул Никифор. – Но мы поначалу решили пашню да огороды совместно обрабатывать, а урожай по едокам да рукам работным делить. Скотина же у каждого своя осталась. Иначе не выжить было, особенно тем, кто без мужей остался. Дома поднимали всем скопом, всем скопом и землицу обрабатывали. А соседи наши новые… у них как у всех, разве токмо распри свои общиной решают. И детишек своих забрали они, потому как каждый из них сам по себе выживает. Нам-то полегче работать совместно в общине…

– Так и работаете небось вполсилы, если на всех, а не на себя? – озадачился Николай.

– С чего бы это? – не понял староста. – Все на виду, людишек немного и друг друга зрят. А те, кто другим промыслом занимается, так и они своим прибытком али работой делятся. Мыслю, во веки вечные так не будет, но покамест народишко не ропщет. Да и живем в домах общих, как семьей одной. Как отделяться будет кто, так и надел выделим. В Сосновке вот каждому свой кусок земли дадим, потому что дома там помельче будут, на семью большую токмо. Однако выделим лишь тогда, егда такой желающий на себя возьмет вспоможение вдове какой-нибудь оказывать. К примеру, детишек ее на ноги поднимать согласится.

– Хм… с одной стороны, легче от урожая десятину ту же брать от таких да меж обездоленных делить, с другой – человеческое участие дорогого стоит. Да… В общем, коли жатку конную соорудим на следующий год, так и неча делить. Общинное поле гораздо легче проходить… Хотя добром такое совместное хозяйство может и не кончиться. Поначалу, когда свои все, да на виду, оно, может, и хорошо, а потом… А как поступаете, коли отлынивать кто начнет?

– Ха! За полями я была поставлена следить в прошлом годе, – усмехнулась Фрося, вынимая из углей котелок с какой-то заваренной травкой. – А у меня не забалуешь. Однако слышала, что на охотничка одного лень напала, было дело по первой зиме… Как ты его усовестил, Никифор?

– Да что уж там… урезали мы с Трофимом ему зерна к выдаче да обсказали всем из-за чего. Жинка его быстро в разум ввела, да и сам он опамятовал в тот же миг. А вот как с отяками быть… Не то что усовестить – объясниться толком не получается. Один Юсь борзо языком треплет со всеми, так его по молодости из них и не слушает никто. А ныне ни воеводы, ни Ивана, ни Пычея нет, чтобы в разум словами их ввести.

– А может, и не стоит словом-то? – протягивая Фросе первую попавшуюся глиняную емкость как пиалу для заваренной травы, высказал совет Николай.

– Это как же? – раздался хор голосов старост и Фомы, не вмешивающегося прежде в разговор.

– На стремлении к выгоде можно сыграть. Нижние за нами тянутся из благодарности за спасение свое. А верхние пойти-то под нас пошли, да живут каждый умом своим. Выдели пару литовок на вечер тем пацанам переяславским с Сосновки, что на работы ходят, – шумно втягивая горячий взвар, с чувством произнес кузнец. – А вечерком пусти их с полными возами сена – мол, днями накосили, а к дождям под навес свозим. А сена, мол, возить да возить, слушок такой через Юся пусти. Пусть расскажет всем, что пацаны эти накосили столько, сколь общинники впятером горбушами да серпами делают. И грабками, мол, хлеб с такой же скоростью убирают. Найдется столько сена и возов?

– Э… да найдутся, переяславские с новой веси скопом косили на дальнем лугу, – шумно выдохнул Никифор. – Не знают отяцкие о луге том. Так… вскроется потом. Да и пятерым не ровня тот, кто с литовкой.

– И пусть не ровня… А вскроется когда? Через полгода? Бабы ваши проболтаться не могут, языка не знают… – крякнул Николай, допивая взвар и стряхивая капли из посудины. – А через день-два тот слушок дойдет в нужные уши. Добавьте еще только, что литовки в следующем годе получат те, кто без перерыва на работах в Болотном был. Коли воевода осерчает, так и будет, кстати. И наблюдайте, как очередь выстраивается из тех, кто вернуться хочет.

– А коли не захотят отроков возвернуть? – с сомнением протянул Никифор.

– Дружинные-то остались, хоть и покобенились, значит, не все так плохо, – пожал Николай плечами. – А коли не вернут детишек, значит, совсем их прижало, помогать надобно… Хоть тех же воев отпустить в помощь.

– Юся беру на себя, – сказала, как отрезала, Фрося. – Хороший хлопчик, понятливый, лишнего не сболтнет. И ребяток выберу. А с тебя, Никифор, возы и сено. А ты, Николай, со Сварой потолкуй. Лучшие вои все как один к черемисам ушли, а оставшиеся все… ни рыба ни мясо. Однако в помощь, глядишь, и сгодятся. А сам пусть вновь набранных готовит.

* * *

– Сподобились разрешения моего спросить, так? Коли память не изменяет мне, надысь вы не такие смирные да послушные были. – Свара оттолкнулся спиной от сруба, к которому перед этим прислонился, ожидая подходящую делегацию, и засунул пальцы рук за пояс. Перед ним, пряча взгляды и опустив головы, мялись дружинные, которым не терпелось отправиться за реку, чтобы помочь семьям с уборкой урожая. Оружные вои кряхтели, поглаживали бороды, но стоически молчали, явно готовясь не одну минуту выслушивать острого на язык Свару. Однако тот не стал на этот раз долго их высмеивать, придираясь к кривым рукам, неуклюжим телам и старым, но сопливым носам, а почти сразу свел свою речь к неожиданному предложению: – С уходом давешним вашим воевода разбираться будет, я же выскажу ему мнение свое, что таким косоруким не стоит меч доверять, а уж поступков, кои воинам под стать, ждать от вас вовсе не приходится. Кхм-м… Просили, однако, за вас… Ну что же, для смердов самое то в землице копаться. Отпущу вас, токмо, абы меня скука не заела, принесите вы мне перед тем… Как у вас говорилось, отрок, про земли дальние? – обратился Свара к Тимке, который что-то обсуждал с Мстиславом внутри сруба.

– За тридевять земель, принести яблочко наливное, – не растерялся тот, однако спустя мгновение сконфузился под пристальным взглядом Свары, понявшим, что отроки не просто так слонялись рядом и чутко вслушивались в то, что происходит.

– Вот! За яблочком в старую весь сбегайте! – вернул свое внимание отякам Свара, закатив вверх глаза и постучав себя по плоскому животу.

– Так нет у вас там яблок, – скороговоркой произнес Юсь, выступавший, как обычно, посредником. – Коли в нижний гурт сплавать, так там несколько одичавших яблонь есть, стрясем.

– С диких… Несозревшую зеленую кислятину предлагаете? А мне наливное желается! – сварливо произнес начальник воинской школы, однако чуть погодя оттаял: – Ну ладно, пусть меду крепкого бочонок принесут поутру… Токмо абы не знал о том никто, ясно? В ночь пойдете…

– Так ночью их не пустят в весь… коли за медом придут они, – не понял Юсь.

– А ты мыслил, я перинку у себя подбить попрошу? – ласково спросил его Свара и повернулся к отякам: – Салом тут заросли без полусотника, что гонял вас без продыху по лесам! – Нежный тон стремительно перешел в окрик начальства. – Пусть вот мальцы еще под ногами у них мешаются, абы не казалась прогулка легкой… Мстиша!

– Я! – тут же вырос перед Сварой заместитель Юся по школе.

– Не дадите этим воям принести мне бочонок – просите поблажку по школе какую хотите… на три дня.

– Мы сами его принесем! – встрял Тимка, спрыгнув на землю с недостроенного крыльца и становясь рядом.

– И за то хотим обучения на мечах… – добавил Мстислав и покаянно признался: – Ужо натесали из дуба десяток, хоть и малого размера.

– Из дуба… Натесали… Хотим… – передразнил его Свара и вдруг махнул рукой: – А пусть! Кто принесет поутру, того и победа. Э… идут по два с половиною десятка с обеих сторон. По стреле тупой на каждого. По одной! Деревянные мечи али другое что из дерева дозволяется в любых количествах. Стрелять токмо по ногам. Ежели попал, то убит, а коли повыше место на теле стрела задела, то сам стрелок выбывает. Это абы отроки глаз не повыбивали воям. Мечом али другим оружием чуть коснутся кого – хоть царапнут, – то сразу тому уходить в сторону. Так что брони не вздеваем, ни к чему. Коли кто нарушит правила сии, так той стороне поражение припишу. Коли увечье кто нанесет – то же самое. Гондыр с Терлеем глазами моими будут при том. Всё не отследят, да мыслю, вы все понимать должны, что слово перед собой держать надобно, а не перед другими. Сей миг… за полудень уже перевалило. При закате и начнем. По разным сторонам речушки пойдете, выйдете от плотины. Дозволяются любые хитрости с того момента, как отмашку дам. Мстиша, отрока мне пришли, коего я к Петру отправлю, а то постреляют вас как курей ночью… Однако и зрить дозор зорче будет после слов моих к ним. Ах, запамятовал… По заре мне в руки отдадите тот бочонок. Там же, на плотине. А возьмете его в подклети дома дружинного, ровно на ведро он. Да не перепутайте, там в некоторые и насадка войдет, не трогайте их – токмо побьете лесной дорогой по темноте. Ночью меня не будите, сплю я в это время. Все перевел, Юсь? Пусть не ершатся, обратного ходу не дам. Ну, до вечера, пошел я…

* * *

– У нас время до заката. – Мстислав посмотрел в сторону отяцких ребят с Сосновки, стараясь раздельно проговаривать слова для большей понятности. – А то и меньше. А надобно подготовиться. Кто мысли полезные имеет?

– Кха-кха… – прочистил горло Тимка и по старой школьной привычке поднял руку, чтобы его заметили.

После кивка Мстислава, который был назначен помощником Юся и формально командовал всеми отроками в отсутствие старших, он вышел на середину поляны и встал рядом с ним напротив сидящих ребят, которые за прошедшие недели по общему мнению зарекомендовали себя с лучшей стороны. Точнее, такое мнение выразил Мстислав, предварительно посоветовавшись с Андрейкой и Тимкой. Первый из советчиков уже возглавлял пятерку на постоянной основе, вполне с этим справляясь, а последний, хотя и не вполне оправился от ран, но обладал, имея на счету четырех убитых буртасов, просто непререкаемым авторитетом среди сверстников. Да и мысли не раз высказывал дельные. Кроме упомянутой троицы, на поляне присутствовали еще отяцкие ребята из семей мастеровых и воинов, переехавших из нижнего гурта. Звали их Можга, Юбер и Посэг, однако ребята их сразу переименовали в Мошку, Юрку и Прошку, чему те особо не противились, сами при этом в разговоре коверкая на свой лад переяславские имена.

– Против воев мы сопляки, однако это нас и спасет, – начал Тимка, переводя свой взгляд по очереди с одного лица на другое и читая там только недоумение. – Они не ждут от нас сопротивления, думают, мы лишь мешаться будем под ногами. А нам надо действовать так, будто мы должны принести тот бочонок.

– Жатва… Много людей. Мы не… – вмешался Мошка и остановился, запутавшись в малознакомых словах. Мошка и в самом деле был похож на свое имя. Мелкого росточка, он постоянно крутил руками, помогая себе в разговоре, забегал перед собеседником, заглядывая в глаза, что-то постоянно щебетал и куда-то двигался. Однако суетливым он не был, и вызываемое мельтешение в глазах было лишь внешним эффектом, прикрывая до поры цельную натуру. По крайней мере, с того момента как его поставили над пятеркой, добыча глины и замес приросли почти на треть, а в пятерке прекратились выяснения отношений.

– Ты хочешь сказать, что побеждать мы не должны? – поднял бровь Тимка. Получив утвердительный кивок, чуть подумал и добавил: – А мы можем и не отдавать тот бочонок в руки. Поставим перед Сварой его – пусть сам решает, отпускать воинов или нет. Пойдет так? Тем более… мне кажется, он уже все решил, только напоследок поучить их уму-разуму хочет.

– Так и решим, – согласился Мстислав. – Как победу добыть, знаешь?

– Мыслю, того никто не знает, – вздохнул Тимка. – Силы уж больно неравны… Однако раз нам разрешили любые хитрости, надо использовать их… везде, где только можно. Нам ведь не выиграть надо, а себя показать. Предлагаю… в первую очередь поделиться на разные группы, по способностям, и действовать по разным направлениям. Стрелки, инженерная группа… ну, это те, кто ловушки будет ставить.

– Не успеть, – возразил Юрка, тщательно подбирая выражения. – Они убегут… прытко.

– Я об этом как раз и говорю… – Тимка старался степенно и взвешенно выкладывать свои мысли, вскачь несшиеся в его буйной голове. – Действовать надо на всех уровнях, э… к примеру, ловушки ставить на дружинников, которые будут возвращаться обратно. Загодя все продумать. И поставить туда загонщиков… тех, кто будет отвечать за то, чтобы они в эту ловушку попали. А в саму весь отправить трех-четырех ребят, больше и не надо – народу-то прорва.

– Понял я тебя. – Мстислав сощурил глаза, явно прокручивая в своей голове какой-то сценарий. – И вот что я предлагаю…

* * *

Закатное солнце медленно опускалось за кромку леса, окуная в густой сумрак высокие хвойные деревья, росшие по краям лесной речки и окрашивая в красноватые тона лица стоявших около плотины людей. Недовольные лица. Недовольные самой игрой, происходящей в то время, которое нужно проводить на полях, вставая до зари и убирая столь драгоценный для выживания хлеб. Недовольные тем, что Свара в первую очередь распорядился снять тетивы с луков и убрать их в котомки за плечами. Как выразился глава воинской школы, чтобы не постреляли друг дружку на месте и не лишили бы его столь увлекательного действия, как бой петушков с цыплятами.

– Ну, двинулись, – махнул Свара рукой, вызвав этим серию судорожных движений со стороны дружинных. Потянутые из-за поясов деревянные мечи, сброшенные с плеч котомки, из которых доставались тетивы, первые шаги через плотину в сторону отроков. Они явно хотели разобраться с теми сразу, на месте. Чтобы детки не путались под ногами и не попадали под руку, когда придется лезть в темноте через тын, мимо настороженных дозорных.

А отроки сразу ожидаемо порскнули в стороны, большая часть из них побежала по тропинке в сторону старой веси. А меньшая часть, точнее, пятерка под предводительством Посэга, сына отяцкого охотника, зарылась руками в еще не совсем вытоптанную траву около самого обрыва реки. В стороны полетели комья земли, и в руках отроков показались… небольшие луки, из которых они учились стрелять еще в раннем детстве и которые не жалко было зарыть в яму на прибрежной круче, пусть и выстланной сухой травой. Этих луков было более чем достаточно, поскольку часть дружинных буквально выстроились вдоль плотины всего в паре десятков метров от ребят, пробираясь мимо Свары. Тот встал посредине перехода через реку, уперев руки в боки и не собираясь сдвигаться даже чуть, чтобы пропустить кого-нибудь мимо себя. Первый слитный щелчок тетив вызвал ругательства трех человек из егерей, схватившихся за ноги, следом последовал еще один залп, и еще большая часть начала доказывать Сваре, что отроки поступили нечестно, остальные же отступили или попрыгали с плотины в воду, чтобы не попасть под стрелы. Часть ратников все же успела натянуть луки, но подростки к тому времени уже растворились в густых зарослях.

– Десять выстрелов из двух с половиной десятков – и восемь выбывших, – невозмутимо отпарировал начальник воинской школы жалобы, поступившие к нему. – Как завлекательно, – чуть позже пробормотал он, когда на часть разъяренных воинов, начавших преследование убежавших по тропинке отроков, обрушился еще один ливень стрел в упор из прибрежных кустов, где успели засесть совсем другие стрелки. – Пять из пяти. И ни одного с противоположной стороны, кто бы головой думал.

В этот момент у егерей все-таки нашелся кто-то раздающий команды, они успокоились и стали методично прочесывать лес, иногда постреливая и извлекая оттуда исподтишка усмехающихся подростков. Пару раз Свара разглядел даже увесистые затрещины – видимо, встретились родственники. Однако вместе с семеркой отроков явились обратно на плотину и двое дружинных, ругаясь чуть в стороне на правила, которые заставляли выбывать из игры даже при слабом касании деревянных клинков тела.

– Тьфу, – не выдержал Свара и обрушил на оставшихся такую брань, что у некоторых втянулись головы в плечи, хотя они и не понимали почти ничего из услышанного. – Вояки! Неужто полусотник ваш разумных всех забрал? – подвел итог начальник школы, переходя на нормальный язык, после чего в перевод включился Юсь. – Не оценили своего противника? За мелочь под ногами посчитали? Взъярились и о своей главной цели забыли? Тьфу…

Тут уж оставшийся десяток опомнился совсем и тихонько потрусил по своей стороне реки, вглядываясь в прибрежный тальник. Однако спустя короткий миг раздался одинокий вопль ярости, а пришедшие затем хмурый дружинный и тайком улыбающийся отрок, явно радующийся таким разменом, доказали всем, что неприятности для егерей еще не закончились.

* * *

Гондыр и Терлей, вернувшись под утро на плотину, с жаром рассказывали Сваре и Юсю о ночных догонялках, устроенных неугомонными подростками.

– Приметил я Тимку на дереве над рекой, как раз напротив старой пажити – там выход из леса только один такой удобный, – ухмыльнулся в усы Гондыр. – Ночь-то лунная была, глаза на всю округу блестят. Он тоже меня увидел, еще и зубами сверкнул, а рукой помахал. Спрячься, мол, не мешай. Сижу, жду, дремать уже начал. Вдруг слышу, бежит кто-то по тропинке, да не один. Юбер и еще двое отроков как порскнут из-за поворота, да в реку прямиком. За ними двое наших из второго десятка – встали над обрывом, портки поправляют. В воду не хочется: намаешься потом мокрым бегать. А тут свист над ними, Тимка с другим отроком летят… Они же в этом месте раскачиваются на веревках и в воду сигают, кто дальше. Вот и пролетели аккурат рядом с ними да чиркнули их мечами своими деревянными. Одного так вовсе в воду скинули, Тимка не рассчитал… Али, наоборот, рассчитал, стервец. От веревок они не отцепились, обратно на них вернулись, приземлились на поляну, а тут как раз остатки десятка выбегают… Одного прихватили, а Тимка убег.

– Судя по всему, дальнейшее уже я видел. – Терлей перехватил нить рассказа: – Сплоховали мальчонки: двое сиганули с тына – видать, из тех трех, кто сразу побежал в весь, да напоролись как раз на оставшихся четверых.

– Бр-р-р… Терлей, сам понимаешь, о чем говоришь? Як младенец ведь лепечешь, – возмутился Свара, выслушав перевод. – Какие двое, где третий, что за четверо? Докладывать тебя учили?

– Ну… да. Отроки отправили троих в весь за бочонком, покуда остальные ставили ловушки. Пропадали они там полночи. Петр рассказывал, что дозорного прямо к подклети посадил, потому так нескоро у них и получилось. В итоге один малец, Можга звать его, разыграл представление, будто ногу сломал, через тын сигая… Кхе! Признался, зачем лез, плакался правдиво… Дозорный к лекарю его понес – тот как раз в доме у Любима гостил. Петр их перехватил по дороге, кхе… этот тоже не спал, забавно ему было за всем наблюдать… Вот всыпал он, значит, дозорному за оставление службы, а Можга тем временем смылся. После же оказалось, что хватило двум другим этой малости – утащили они бочонок.

– На пошто сказывал, что сплоховали они? – спросил Свара, пристраиваясь удобнее на плотине рядом с желобом и свешивая ноги вниз. Потом похлопал рядом с собой, приглашая Юся и рассказчиков присесть.

– Ну так в перелеске около старой пажити четверо оставшихся из дружинного десятка их и перехватили, – усмехнулся Терлей. – Огрызались мальцы нещадно, один из них бочонок сумел подбросить вверх, а сам в ноги кинулся тому, кто мед этот ловил, да полоснуть успел по ногам…

– Бочонок? С целое ведро? – присвистнул Свара. – И что с тем бочонком? Цел?

– А что ему будет в лапах дружинных? Они-то понимают его ценность… в отличие от отроков, – крякнул Терлей. – Однако двоих при ловле той потеряли…

Неожиданно окружающие увидели, как Свара зашелся мелким хихиканьем, пытаясь вставить слова сквозь сотрясения своих плеч и закашлявшись под конец.

– А я-то… я-то думал, что они под теми деревьями делали на закате, как все убежали… Хи-хи-хи… кха-кха… – Наконец успокоившись, начальник школы выговорил: – А они просто забавляются с воями моими. И кто у них такой веселый? Ох… Видите те березки около обрыва? У которых вершинки нагнуты? Что там сбоку около них? Тропка узкая, сильно в обход основной идет. Да пуганой вороне семь верст не крюк… Сами-то отроки на остальных дорожках уселись, что по обе стороны речки натоптаны. Шумят да костры жгут… Куда тем двоим деться, куда пойти? Вон они, кстати, оттуда и появились. Раззявы… Смерды, одним словом.

Двое егерей, крадучись, вышли из леса и припустились бегом через густую невысокую поросль, озираясь на отроков, которые начали вставать и зашагали в сторону плотины. Один из них, придерживая бочонок, неожиданно встал перед упомянутыми березками, пытаясь понять, что его встревожило. Это дружинного и спасло. Деревья стремительно разогнули свои стволы, потянув за собой из-за кустов сеточку, которая пронеслась над травой, а затем зацепила и сбросила в воду перед плотиной его поторопившегося соратника. Последний оставшийся ратник кхекнул, оглянулся на неторопливо приближавшихся отроков и засеменил к плотине, протягивая бочонок Сваре.

– Ну, мальцы, порадовали, – протянул глава воинской школы, после того как мрачные вои и зевающие подростки собрались перед ним на поляне. – Хоть и проиграли, да видно было, что просто не хотели вы этот бочонок нести… Тяжелый да неудобный… Кхе-кхе… – грозно посмотрел он на отяков. – Что встали? Вперед, за реку, вернетесь через месячишко, ужо погоняем мы вас с полусотником… А чего вы желаете? – Свара опять обратил свое внимание на отроков, проводив взглядом уходящих дружинных. – Просить о мечном бое забудьте. Кхе… И без того хотел азам этим вас обучать. Что еще?

– Выспаться бы нам, – улыбнулся Мстислав. – В это время с тяжестями токмо бегать начинаем.

– Спите до полудня, а далее уже не мое время, – махнул рукой Свара. – Еще что? По делу…

– Как бы поутру время нам выделить в мяч поиграть? – вмешался Тимка. – И вместо разминки сойдет, да и… более сплоченными будем, что ли.

– Это что за диво, мяч ваш?

– Кожаный чехол круглый сшили, мхом сухим набили, сойдет поначалу, – пустился Тимка в объяснения. – Мяч этот надо в ворота загнать, ну… вместо них два колышка пойдут. Пинать его только ногами разрешено, да еще головой бить… всем можно, кроме рук. Остальное доскажу, когда играть начнем.

– И какая польза от сего для ратного дела? – задумался Свара.

– Пользы, может, и никакой, кроме выносливости, – вмешался подошедший Николай, присаживаясь рядом с ним. – А вот удовольствие получишь огромное, когда за какую-нибудь команду переживать будешь. А поскольку ни я, ни Фроська этой заразой им заниматься днем не дадим, пусть уж утром мяч гоняют.

– А с чего это я должен им разрешать игрища устраивать, коли ты желания такого не имеешь? – возмутился Свара, предварительно отпустив всех ребят и обещав подумать об их просьбе.

– Плавка скоро, Свара. Кирпичей совсем чуть не хватает, а топлива в обрез, – вздохнул кузнец. – Формы для шестерен к пилораме и водяным колесам доделать надо. А мне самому колошник отлить надо хитрый, чтобы руду засыпать через него. Трубы опять же нужно придумать, по которым газы колошниковые пойдут для сжигания в кауперах. Это емкости такие, где воздух нагреваться будет…

– Хватит, хватит! – поднял руки Свара. – Застращал совсем словами незнаемыми, будто понимаю я что из названий этих. Уф… Видел я, однако, как формы твои Вовка с Фомой делают, круглые такие. Фома по кругу меряет, а тот ему талдычит что-то. Мол, нечего его измерять, достаточно знать, сколь будет от середины до края. В ответ Фома ему опять, что заказ был такой, абы шестерни за оборот ровно по мерке его проходили. Неча, мол, от середины измерять, а Вовка ему на земле прутиком каракули какие-то писать. Думал, подерутся – ан нет, ушли куда-то…

– Ко мне и ушли, прав Вовка тогда был, – усмехнулся Николай. – Не выветрилось у мальца еще из головы учение, да и я кое-что подсказал.

– Да какая разница, как считать-то?

– Большая. Если каракули те применять, так объем высчитать можно у формы той. И знать будем, сколько чугуна жидкого туда заливать придется. А то хватит лишь на половину детали… только форму испортим. Доставай оттуда потом чугун да плавь заново. А если деталь большая, так и не пролезет в печь. Считай, что испортили, да и топливо лишний раз тратить придется… А лить много чего надо. Если позволишь, я и твое время отнял бы у отроков да на дела свои использовал…

– Нет уж, – начал ворчать Свара. – Отняли ужо одних… Хотя тех не жалко. Как их мальцы разделали, аж пух и перья летели. Вот из отроков сих что-то, может, и получится, коли подрасти успеют. Точнее, если дадим мы им такую возможность…

– Все я понимаю, твое дело не самое последнее, да только и кушать что-то надо, и без металла нам не прожить. – Николай стал подниматься, показывая, что разговор пора заканчивать и приступать к повседневным делам. – И как тут быть, не знаю…

– А что с возвратом отяцких мальцов?

– Да опростоволосились мы… Точнее, я, – хмыкнул Николай. – Думали на жадность новых поселян проверить, а оказалось… В общем, Фрося попросила Юся помочь в том деле, а он возьми да выложи ей все что думает. И про покос на дальнем лугу они знали, и про то, что литовками сподручнее работать. Только знали еще, что этих кос с грабками всего раз-два и обчелся, никто им их не выдаст, а предложить за них нечего. Убирать же хлеб надо сейчас, а не в следующем году. Зерно осыпаться скоро будет, а мы тут проверку на вшивость развели. Потому и мужики… тьфу, дружинные твои ни о чем думать не могли, кроме страды. А ты – «раззявы, раззявы». Не до того им, хоть и знаю, что ты скажешь на это. Мол, воин в любое время должен ратное дело не забывать… Так, да не так. Не воины это еще, учить их тебе да учить, а потом выбирать из них лучших, остальные про запас будут в случае большой нужды. Да и про то, что они только о себе думают, это я лишку хватил при разговоре том. Родство у них сплошное сквозь гурт идет, и дальнее и ближнее. Плохо то, что без дальних поселений они выродиться могут, да тут мы, надеюсь, поможем…

– Кхм-м… Это да, это мы могем, – оправил усы Свара и улыбнулся, что-то вспомнив.

– Вот-вот, кобеля им такого как раз и не хватало… Да не смеюсь я. И им нужна свежая кровь, и нашим бабам одиноким с их стороны кто-нибудь не помешал бы. Ну, это я отвлекся… Вот то у них хорошо, что эти самые родственные связи не дают им своих без помощи бросить, пусть и отдельные хозяйства каждая большая семья имеет. В общем, потому мы на тебя и надавили вечор еще раз. Коли дружинных из Сосновки отдашь, то такая прорва работных рук позволит им и мальцами поделиться. Не всеми, но и часть делу нашему полезна будет. Лишь вестника снаряди, чтобы позвать можно было ушедших очень быстро в случае нужды…

– Кха… это ты меня учишь?

– Просто мысли вслух… Извини. Думаю, потом и наши с уборкой им помочь могут, коли со своей управятся, конечно. Окупится это… Тут понимание с обеих сторон должно быть, а его-то как раз не всегда хватает…

Николай махнул рукой и отправился в сторону возвышающейся домницы. А Свара остался в одиночестве раздумывать над словами, которые произнес кузнец, и теми возражениями, которые у него самого так и не вырвались из сомкнутых уст. Кто прав? Те, кто требует всех людей на уборку хлеба, для того чтобы выжить холодной зимой? Или те, кто учит этих людей защищаться с оружием в руках? Или, быть может, те, кто собирается делать для первых инструменты, а для вторых оружие? Или все они вместе? Кто знает, жизнь рассудит…

Глава 24

Черемисы

– Эй, красавица, водицы не поднесешь ли? – Иван чуть помедлил, глядя на недоумевающее лицо черемиски, выбежавшей из кудо, и показал жестами, что хочет пить. Та ослепительно улыбнулась, обнаружив ямочки на щеках, и спустя мгновение принесла ковш холодной воды, зачерпнутой из бадейки, стоящей в тени под деревьями. Кудо представляло собой небольшой летний сруб, в котором обитало посольство из Переяславки, состоящее из самого полусотника и его воеводы. Верхние венцы этого дома, покрытые корой ели, сходили постепенно на нет, оставляя лишь отверстие для выхода дыма. Внутри же был только открытый очаг с подвесным котлом, сложенный прямо на земляном полу, да полати с набросанными шкурами, тянущиеся вдоль одной из стен.

– С нашими бабами местные молодицы схожи, – добавил Трофим в продолжение долгого разговора, разглядывая девичью фигуру, мелькающую тенью по двору. – Чернявые токмо, да чуть раскосые. И эта девица вроде такая же, а глаз не оторвать, так бы и любовался всю жизнь…

– Всю жизнь? За чем же дело стало? – хмыкнул Иван, тоже провожая ту любопытным взглядом. – Бери ее за себя. Мужнюю жену к нам бы не приставили… к двум холостякам-то. А эта… в самом расцвете, лет двадцать пять, а черными глазищами уж как в тебя стреляет… Может, и рожала уже, с дитем возьмешь, все не самому пеленки менять… Да и фигурка при этом на диво сохранилась.

– С чего помыслил ты, что своим детям я пеленки менять буду? – Недоуменный взгляд Трофима говорил красноречивее произнесенных слов. – Не мужа сие дело…

– Ну да, ну да, – продолжил полусотник, ничуть не отвлекаясь от своего приятного созерцания. – Токмо на матушку ее взгляни вначале – узришь, какова эта молодица будет в старости. Местные годам к сорока на наших уже не похожи. Увядают уж очень быстро – может, кровь южная есть или генотип такой…

– Чего такой?

– Ну… тоже кровь, не бери в голову, – махнул рукой Иван. – Хотя эта… почти с тебя ростом будет, не чета остальным – те низенькие. А каковы обводы… ой, не травите мне душу… в постели, верно, горяча будет! Представь, обнимешь ты ее, прижмешь к своей груди, проведешь по спине рукой, да так… чтобы она при этом к тебе прижималась самыми сокровенными частями своими. Потом подложишь ей одну руку под затылок, другую чуть ниже талии спустишь, поцелуешь в уста сахарные…

– Ты… случаем с дуба не падал, полусотник? – хмыкнул Трофим. – Али тебе… как уж ты сказывал раз… моча в голову ударила?

– Не моча, тут расход других, более полезных продуктов намечается… Но почти из того же места и, может быть, не у меня… – Иван наконец оторвал взгляд от девицы и многозначительно вернул свое внимание Трофиму: – Тут вот какое дело… Девица эта язык наш как свой понимает. Моторика чуть запаздывает…

– Хватит, Иван! – прервал его воевода, напрягшись от произнесенного полусотником монолога. – Давай по делу, а не чужеземными словами бросаться…

– Я и говорю, что мелкие движения… То, что она чувствует, на лице ее проявляется чуть с запозданием. Значит, язык наш для нее не родной, что естественно, а на перевод время требуется. Хотя вид непонимающий она здорово делает. А вот когда я про объятия да поцелуи стал рассказывать, скулы у нее розоветь начали, а дыхание немного участилось… Как наяву девка себе все представляла – ох, чувственная особа нам попалась. Я уж не говорю о других признаках, гхм-м…

– Да… Знать, тебя не токмо глотки резать учили…

– Да нет, ничему меня не учили, полный развал на мою службу пришелся. Чему тренер научил в юности, то и ребятам своим преподавал. А остальное все самому на войне довелось познать… Задашь вопрос человеку, а потом наблюдаешь – соврет он тебе или полуправду скажет? Попадешь ты в засаду или обойдется? На своей шкуре и проверяешь потом… Хотя тут в основном интуиция работает. Был у меня боец… ну воин, так он с ходу определял, врет человек или нет… А вот объяснить своих выводов не мог, так что мне приходилось до всего этого умом доходить.

– А отчего же ты при ней э… распинаешься так?

Иван щелкнул пальцами, привлекая внимание девушки, и жестами поманил ее к себе поближе.

– А вот почему… Видишь, как напряглась? Знает кошка, чье мясо съела… Когда водицы подносила, от улыбки ее да взглядов… даже кобель из-под плетня вылез, не говоря уже о том, что вся примятая трава в рост поднялась. А теперь она аж заледенела… Мнится мне, воевода, что не просто так нам красу этакую заслали. Хотелось кому-то нас послушать да выведать тайное что. Однако… вот ты бы измыслил баб в таком деле использовать?

– Так разболтают же все потом…

– Вот! – Иван поднял указательный палец. – Разве что в Царьграде такое задумать могли бы, да баб правильных при этом воспитать, а тут… в глухой тайге, кто может до такого дойти? Значит… что это значит?

– Договаривай уже, раз взялся, – пробурчал воевода, послав сочувственный взгляд черемиске. – Вишь, как переживать стала. Губы облизывает да прикусывает, аж припухли они, сама раскраснелась… словом, извелась вся.

– Вот ее волнение и указывает, что не кугуза она посыл. Кто-то другой тут игру затевает… иначе спокойная была бы, как удав… змея это такая. Прикинулась бы плесенью какой или мхом, раз ростом вышла, – съязвил Иван, состроив для девицы смешную рожицу, – и не отсвечивала бы губами своими да очами блестящими…

В ответ черноволосая красавица прыснула в кулак, зазвенев цепочками из мелких серебряных колечек, шедших по краю кожаной головной повязки, и бронзовыми браслетами на руках. Сделав вид, что засмущалась, девица чуть подобрала полы вышитой рубашки и так легко умчалась к поленнице дров в противоположном углу двора, будто кто вспугнул эту стройную быстроногую лань.

– Не вышло, крепкий орешек достался, – досадливо поморщился полусотник, когда черемиска оказалась вне зоны слышимости негромкого разговора.

– Что не вышло?

– Разговорить ее не вышло… А так – мало ли отчего она засмущалась или чему засмеялась? На жареном не поймали – остается гадать, кто же ее заслал… А слышала она достаточно, хотя никаких тайн особых мы с тобой и не обсуждали, – тихо закончил Иван и встал с лавки, на которой они с Трофимом коротали время во дворе усадьбы, ожидая, когда черемисский князь примет суздальских гостей и позовет их. Подойдя к девице, складывающей дрова из поленницы на сгиб локтя, он предложил ей свою помощь, мягко забрав у нее стопку колотых чурбаков и показав знаком накладывать ему еще. Поведя бровями, черемиска недоуменно улыбнулась тому, что статный воин хочет помочь ей по хозяйству, но все же накидала ему на руку еще немного. А потом даже стала накладывать сверх этого небольшую горку, с хитрецой улыбаясь. Однако неловкий полусотник покачнулся, и одно полешко съехало. А через мгновение упало прямо на ногу молодой хозяйке, как раз обернувшейся за новой порцией дров.

– Ай!

– Не зашиблась? – участливо спросил Иван у наклонившейся девушки, растирающей через поршни отбитые пальцы.

– Не особо, уф-ф… Ой…

– Добре. А теперь говори, куда дровишки складывать… И скажи хоть, как зовут тебя, красавица?

– Улина… – недовольно отозвалась та нежным грудным голосом. – До очага неси.

– А коли князь ваш узнает, что девица какая-то догляд за нами вела? – продолжил свой допрос полусотник, вышагивая по пути в дом рядом с Улиной, которая на этот вопрос гордо вздернула свою голову, предъявив всему миру в лице глазеющего на нее воеводы точеный аристократический профиль. – Что делать тогда будешь?

– Мышке слезки, а кошке лишь игрушки, – гневно раздулись ноздри девушки.

– Оп-па, да ты этого зверя знаешь, оказывается? Я про кошку…

– Видала я многое, чужестранец. – Проходя мимо воеводы, девица будто бы случайно задела его подолом рубахи и юркнула в дом. А оттуда уже донеслось: – Токмо дурень всех дурнями почитает…

– Просвети тогда, отчего же не умоляешь нас о тебе князю не говорить? – продолжил настаивать Иван, ссыпая поленья около очага. – Или ты все-таки с его дозволения за нами приглядываешь? Не в родне ли ты у него, что он тебе такие дела поручает?

– От осины яблонька не вырастает…

– Че… Хр-р… – Воевода попытался решительно присоединиться к разговору, однако ограничился невнятным междометием, стукнувшись со всего маха головой о притолоку низенького входа. Все же столь незначительное препятствие его не остановило, и он, нагнувшись, протиснулся следом за собеседниками внутрь кудо, придерживая двустворчатые двери. – Да что уж ты пристал к нашей кормилице? Раскрой глаза, снедать она нам готовит…

– А ты уши раскрой, – возразил Иван. – По разговору же видно, что Лаймыру она кем-то приходится. Может племянница, а возможно, и дочь… Эгей! Остынь, ведь все глаза на нее проглядишь, прямо никак оторваться не можешь.

– Я отцу своему дочь, а Лаймыр мне дедом по матери приходится. Он и попросил за вами приглядеть…

– Хм, чего ж он нас-то не упредил? Мы тут про тебя уже столько всякого намыслили, – виновато пробормотал Трофим и вдруг спохватился: – Али не примет нас нынче князь ваш, а? Улина? Оттого ты и готовку затеваешь, на ночь глядя? Токмо маловато что-то для двоих мужей…

– Закормишь кошку – так она мышей ловить не станет, – ушла черемиска от ответа.

– Так тебе по нраву ловля наша? Смотри, останемся голодными – съедим, а косточки оближем, – попытался пошутить Трофим и подсел к девушке, которая в это время помешивала кипящее варево, добавляя туда зелень для аромата.

– Атмашке кол пурен гын, подышкат верештеш[25], —замахала та руками перед лицом, отгоняя едкий дым, попавший в глаза.

– Про что сказываешь, краса ненаглядная? Языка-то твоего не знаем, прости Христа ради. – Трофим наклонился к девушке и подул, не столько отгоняя дым, сколько попытавшись откинуть пряди волос, выбившиеся у той из-под головной повязки и закрывшие при этом лицо.

– Сказываю, раз попалась волку в пасть – не вернешь. – Вытерев выступившие от дыма слезы, Улина подняла руку, чтобы заправить выбившиеся волосы, но неожиданно повернулась к Трофиму, не отводя глаз: – Что, вой, проглотишь али боязно, что мышка поперек горла встанет?

– Такую мышку впору в руки взять да оберегать всю жизнь от кошек… – Воевода потянулся, чтобы помочь ей заправить прядь, но рука его дрогнула и накрыла хрупкую женскую кисть, сразу замершую от робкого прикосновения.

Тихо стукнула створка двери, незаметно для двоих выпустив скользнувшего как тень полусотника.

– Ай-ай-ай, Лаймыр, – сразу стал ворчать Иван, стоило ему выйти во двор. – Ведь все рассчитал, зараза такая: двое холостяков, внучка писаная красавица, глаз не оторвать… Теперь бы выяснить, кто у нее папа. Однако думаю, что ты и это уже просчитал задолго до нашей встречи, старый хитрец. Только вот чего тебе от нас надо? Не шуточного чего-то, раз на словах не сказал…

* * *

Вечером того же дня Иван понял, что дело худо, потому что Трофим приобрел чересчур задумчивый вид и отвечать стал немного невпопад.

– Ты что, серьезно на девчонку эту запал? – попытался он растормошить своего воеводу, устроившись удобнее на верхнем ряду полатей.

– Запал? А… Нет… не знаю…

– Хм… Ну ладно, в дела сердечные лучше не вмешиваться, а то тебе же и достанется… в любом случае. А коли надумаешь что, так признаешься когда-нибудь. Ты лучше вот что мне объясни: сколько черемисов в междуречье Ветлуги и Вятки обитает, приценивался?

– Много…

– Ну сколь много-то?

– Не знаю, – заворочался Трофим на нижних нарах. – Кто же считал? Тем паче что в этом междуречье не одно черемисское княжество. Мы с тобой токмо с Ветлужским кугузством дело ныне имеем…

– Ну что замолчал? Давай сказывай далее… Хотя бы про численность этого княжества. Я-то первый раз их поселение вижу, так и то сразу заметил, что не такой уж и дикий край тут… Кузни, кожевенным духом шибает, мастерские разные, а народу в этом городишке намного больше, чем у нас всех, вместе взятых.

– Так князь же здесь сидит, в Шанзе… Потому и копятся людишки в городке: всякому сытно поесть хочется, а прибытка тут больше. Заметил, как дирхемы серебряные мелькают у людей торговых?

– Угу. Хочешь сказать, что другие поселения поменьше будут? – свесился Иван со своего места.

– Хочу сказать, что тут стольный город, а через другие места великих торговых путей нет… С чего другого им пухнуть-то?

– И все же. Сколько, к примеру, воев выставить они могут?

– Эти-то? Мыслю, с этого княжества тысяча встать может. А всего по Ветлуге черемисов сидит… ну, тысяч… десятка два али два с половиною…

– Тьфу ты, никак тебя правильно считать не научу… двадцать или двадцать пять тысяч, значит. И это только тут?

– Ага, на Вятке и Пижме гуще сидят, по Волге-реке также много поселений, еще чуток на полуночи живут, даже ближе к закату… но про то мне мало что ведомо.

– Да… Как же такая сила до сих пор тех отяков не смела, что около нас живут?

– Кто ж его знает? Может, мир у них с ними на Вятке стойкий ныне, не хотят его портить. А может, просто не обращали внимания до поры… Вот ты комару уделяешь внимание, пока он тебя звоном беспокоить не станет?

– Слушай, только сейчас дошло до меня… – Иван спрыгнул с полатей и присел на постель к воеводе. – Ты жен и детей их не считаешь?

– Нет, с чего бы это? Токмо тех мужей, кто в семье голова…

– Так у них один вой выходит на двадцать пять семей, так?

– Так… да про дань, что черемисы платят булгарцам, ты запамятовал… Иначе получалось бы по вою на… десять али пятнадцать мужей, коли по-твоему считать. Остальные дань отрабатывают. Да и оставшимся числом трудно прокормить всех, – наконец-то оживился Трофим. – Надо и на воев, и на мастеровых хлебушек посеять… Десять семей на земле пахать должны, абы прокормить еще одну. И это у нас, в Переяславле. А тут землица не та будет, оттого и счет чуть другой.

– А как же мы-то управляемся? Каждый третий у нас в дружине…

– А я все думал, когда заметишь? – горько усмехнулся воевода. – То по нужде, из-за тех битв, что на весь нашу обрушились егда вы к нам заявились. Коли так далее будет продолжаться, не сдюжить нам. На этот-то год в последний раз порастрясти серебришком сможем из кошелей наших и хлебушка купить… Это коли урожай добрый в землях окрестных соберут. А далее от голода вымрем, али ворог нас вырежет… Выбирай, что милее сердцу. Одна надежда – на железо ваше.

– Ой как расписал ты все в черном цвете… худо, говорю, все у тебя выглядит, – невесело засмеялся Иван. – А что еще может прибыток дать – нельзя же на одно железо только опираться?

– Что еще? От пошлин торговых казна княжеская пополняется…

– Это отметаем сразу: наслушался я суздальского сотника, одно разорение купцам…

– Ну… а более нет ничего. Что с Руси везут? Мед, воск да меха… Хлебушек каждый для себя токмо растит. Рядом разве что Суздаль да Булгар побогаче других будут… Вот еще кость с полуночи новгородцы возят да полотно из стран заморских, вино оттуда же, но то опять прибыток с торговли, а ты ее отмел…

– Полотно… для сукна шерсти не напасем… – Иван стал расхаживать вокруг очага, пользуясь тем, что летний домик на задворках поселения им выделили целиком на них двоих, оценив прибывшее с ними воинство, оставшееся ночевать на лодье. – А до половцев тех же далеко, лен же выращивать нам негде – одни леса кругом… Не поскониной же торговать! Это я про то рассуждаю, на чем деньги… гривны шальные поиметь можно.

– Такие токмо разбоем достаются, – хмыкнул воевода. – Нет желания им заняться? Вот еще есть прибыльное дело, э… людишек продавать в полуденные страны.

– Тьфу на тебя… золото, бриллианты… что еще ценится в этом ненасытном мире? – не стал обращать внимание на язвительность своего начальника полусотник.

– Золота отродясь не было на Руси, а вот про закамское серебро слух идет. Где места сии, неведомо мне, у булгарцев про то спрашивай али пермь всякую… Те же отяки, на Вятке проживающие, слышать могли. Токмо тебе же ныне все сразу подавай, так?

– Угу… Меха… тут мы что-то можем накопить. Белка, бобер, куница, все это есть на нашей земле в достатке… Только для накопления богатства самим торговать с заморскими странами нужно, а мы пока для этого бессильны, не пустит нас через себя никто с таким товаром. Что еще?

– Да все… Ну разве что соль, так ее промысел под себя любой князь сразу забирает, с боем… Это как серебро – не видать нам ее как своих ушей…

– И где они расположены, промыслы эти соляные? – встрепенулся Иван.

– Около Галича, в Удече и Перемышле есть. Али в Старой Руссе, ежели чуть поближе хочешь. Со всеми ратями, что на Руси есть, биться будешь за них?

– Галич, Галич, Галич… Что-то вертится…

– Это за Киевом, далече даже для тебя, Иван.

– Ладно, потом вспомню, давай дальше, – махнул рукой полусотник. – Сколько гривен, к примеру, князь черемисский с людишек своих собирает? Сколь дани он платит булгарцам тем же?

– Токмо гадать можно… – Трофим потянулся за ковшиком воды, чтобы промочить пересохшее горло. – Одно скажу: испокон собирали с данников князья по серебряной монетке, по тому же дирхему с сохи али по белке с дыма. Но это в давние времена… А ныне всяк норовит содрать побольше, чем при предках наших. Возьмем того же кугуза… Соберет он, скажем, со своих по две монеты, пусть даже… да, сорок тысяч дирхемов, те же четыре сотни гривен серебром это будет. Много? Да. Но половину Великий Булгар потребует, а то и больше! Тот же добрый конь боевой для ратного дела и доспех бронный по две али три гривны серебра каждый идут. Вот и думай, отчего князь ветлужский землицу нам выделил за доспехи наши… А недород случится, так еще хлебушек не мешало бы прикупить, абы людишки твои в землю сырую не легли. Не всякий серебро имеет на черный день… В Суздали при хорошем урожае за гривну кун две али три кади ржи можно взять, а в Новгороде каждая мера зерна уже вполовину дороже выйдет, а в голодный год и за три гривны серебра кадь эту могут не отдать. А покупать в какое время приходится? То-то что не в сытое… А берковец соли за семь гривен не хочешь, коли подвоза нет? Али соляной бунт милее? И еще не забывай, что дружине кугуза платить чем-то надобно, хоть и не столь же, как в Киеве. Там простому дружинному две с половиною гривны на год положено, да на кормление его еще поставь… Оттого любой Рюрикович, хоть в Новгороде сидящий, хоть в Суздали, в своей дружине лишь две али три сотни содержать может… Остальных воев с вотчины имеет. А полная рать выходит немалая, только чем ее кормить? Коли нечем, так вои те себе сами на прокорм добывать должны. Вот взять тот же Новгород, в коем людишек до… тридцати тысяч проживает. Так вот он до пяти али до десяти тысяч воев выставить может, ежели ополчение с пригородов выступит… И притом у ополченцев каждый воин купцом является. Он прибыток в дом принести должен, потому в новгородцы еще не каждого и возьмут. Воевать – зело прибыльное дело, оказывается. Те же сборы с данников новгородских частенько на откуп берут бояре местные али вятшие[26] вои. Покупают у князя грамотку на сбор дани с какой-то земли, войско свое берут али зазывают ополченцев, кои полноправными новгородцами числятся, да объезжают те места… И рать свою там кормят, и прибыль получают с данников. А молодые да горячие, коих в ополчение не взяли, в ватажки молодецкие уходят, на земли, не подвластные еще Новгороду. Там зубы свои точат, а недоволен кто будет, так господин Великий Новгород ни при чем оказывается. А такие ватажки ничем не брезгуют… Вот на одну такую и мы нарвались.

– С ними все понятно – уяснил уже, чем дело может кончиться, – прервал воеводу Иван. – А скажи вот, к примеру, сколько у Новгорода всего серебра в кармане может быть?

– Что тебе с этого? Пощупать хочешь? Не гневи Бога, хватит нам и тех…

– Да нет, прикидываю, сколь у нас должно быть, чтобы богатыми слыть.

– Так тебе и даст купеческий Новгород мошну свою оценить… Одной токмо дани Киеву три тысячи гривен серебра в год отваливает. Столько не каждое княжество для себя собирает. С Ярослава еще урок сей идет…

– А что про ополчение новгородское расскажешь мне? – заинтересовался Иван.

– Ну… город сей делится на концы и улицы. Три конца у Новгорода есть – Славенский, Неревский и Людин. Оттого, кстати, и дань Киеву на три ровно делится. А появятся другие, так и расклад иной будет. От каждого конца свои ратники и свой воевода идут в полк новгородский. Тысяцким его назовем, хоть и не прозывается он так ныне. Над ними всеми посадник стоит, князем назначаемый. Он за ополчение все в ответе, за сбором его, подготовкой, припасами в поход… В битву же сам князь рать ведет… коли находится при воях. И сами новгородцы без него могут войско снарядить, и князь без них со своими личными воями волен ратное дело учинить. Одно скажу: хоть княжеские дружинные самой грозной силой считаются, да любой ополченец новгородский не чета тому пешцу в наших землях, кои для отражения набегов половецких призываются. Война для них – хлеб, а сами они купцы. У каждого конь и доспех… ну, всякое случается, молодшие и на ушкуях в поход выходят, однако ратному делу сызмальства обучаются все, кто хочет новгородцем[27] именоваться. А что награбят эти ополченцы в битвах, меж собой делят. Так же, как все делят на Руси, разве что по своей правде. Тысяцкие и занимаются этим, самые главные купцы они… Как дележ идет, надобно тебе знать?

– Ну… рассказывай.

– Могут делить на щит и на зуб, но последнее редкость и токмо в том случае, ежели не все воинской добычей является. Ну… когда кто ущерб всем в Новгороде причинил без разбору. Тогда меж всеми новгородцами могут поровну поделить. А на щит делится меж всеми полноправными воями, кто со щитом в битве участвовал. Но шестая часть князю отходит. Он тех наделяет, кто особо отличился али в битве не участвовал, но награды достоин. Товар же, ну… воинскую добычу в самом Новгороде продают, а гривны уже опосля делят. До прихода в город разве что хлеб, скот, оружие могут распродать, да и то ежели покупатели не торгуются. В родных-то местах большую цену дадут, что толку по дешевке распродавать?

– А оружие какое у новгородцев? – зевнул полусотник и потянулся.

– Копье при больших сшибках… оно всегда вершит, за кем победа. Наконечник листовой, но встречается и граненый… Сулицы до сажени длиной. Подбегут иной раз новгородцы к кольям, вбитым перед ратью чужой, метнут сулицы… кто-то по горячности и булавой запустить может… Те отпрянут, а новгородцы уже за кольями, топорами рубятся. Криком, навалом берут супротивника. Вот сам топор и есть главное оружие. С коня боевым бьют, повороуз[28] на руку надев, а у пешцев все более обычные секиры, хотя и булавы с кистенями попадаются. Про меч и сказывать не надо… не реже топора новгородцы им вооружаются. Составные луки из можжевельника и березы, самострелы встречаются часто. Щиты и круглые есть для кулачного хвата, и вытянутые вниз… да у нас все видел, токмо у новгородцев все они небольшие, половецкую конницу с лучным боем непривычны сдерживать… Пороков[29] у новгородцев особо не замечено, не делают своих, однако чужие пользуют… Что еще желаешь? Не пора ли спать ложиться? Лучина догорает уже, да и сам зеваешь… А поутру кугуз нас ждет да и с суздальским сотником повидаться надобно перед тем.

Уловив ответный кивок Ивана, полезшего на полати, Трофим погасил лучину, выждал некоторое время, дождавшись размеренного дыхания полусотника, и тихо выскользнул из домика под звездный шатер ночного леса…

* * *

Суздальский сотник ввалился в кудо, едва забрезжил свет в отверстие дымницы. Разило от него, будто пил он целую ночь. Видимо, так и было, однако и речь, и походка были твердыми, а слова, которые он чуть позже вывалил на воеводу, – злыми. Выгнав пинками во двор курицу, которая кудахтаньем объявила о появлении гостя, успев при этом нагадить Ивану на ботинки, переяславские послы плеснули себе в лицо водой и выжидающе уставились на Василия Григорьевича. Тот мешкать не стал и начал рассказывать об итогах своего визита, по крайней мере, о том, что не представляло собой тайны.

Великий Булгар ничем не отличался от других полюсов силы вокруг, то есть был как все жаден. Потому он очень основательно подходил к сбору дани. Особенно с тех племен, территория которых являлась спорной между ним и Русью. Зачем жалеть тех, кто не является и, возможно, не будет никогда твоими подданными? Сколько можете заплатить? Так… Неизвестно, когда в следующий раз придется прийти за стопками беличьих шкурок, за мехом бобра, горностая и куницы, так что возьмем все, что положено по уроку, за два года вперед да еще чуток, чтобы положить себе в карман. Этой малости сверх положенного жалко? Да пушнину такого дрянного качества вообще считать надо по полцены… Ну то-то… Урок был меньше? Да что вы говорите… Уговор был по «по беле и веверице от дыма», а не по «белой веверице»[30]. Столько меха не наберете? Эх, ладно, платите серебром, по дв… три дирхема с рала. Хотите жить по своим законам? Не хотите стать правоверными? Аллах справедлив к неверующим, а также милостив и милосерден к своим истинным последователям. Кто же вас заставляет… не пришло пока еще это время, платите – и вас никто не тронет…

Конечно, пример князя Игоря, прельстившегося в свое время на слова дружины и попытавшегося собрать дань по второму разу, для умных людей не прошел даром. Однако установленный урок был выбран до ворсинки и до последней серебряной чешуйки, потому кугуз ветлужский и не скрывал от суздальского сотника плачевного положения дел, ухмыляясь при этом уголком рта и показывая расписки, покрытые непонятной арабской вязью. Хочет князь ростовский с нас дань брать? Да разве же мы против, особенно если урок установит поменьше! Только разберитесь сначала с булгарцами, они уже забрали по весне почти всю мягкую рухлядь, добытую зимой… И что с того, что лишняя белка для охотника это даже не добыча, а так, мелочь? Не все же в лесу промышляют, большая часть землю пашет. Неужто хотите поломать испокон веков установившийся выход дани с наших людишек? Воля ваша, но у нас не только беличьи шкурки, но и смелые вои есть. Пусть на плечах части из них обычные овечьи шкуры, обшитые железными бляхами, однако костяная стрела меткого охотника, воткнувшаяся в глаз врага, ничем не отличается от железной, торчащей из той же глазницы. Да, железо у нас есть, пусть и не самое лучшее… а рядом соседние черемисские княжества, которые придут на помощь родичам в случае нужды… Придавите к ногтю всех? Да найдите нас в этих лесах, разве что селения наши спалите… Меня в застенки посадите? Так меня старейшины выбирают – выберут другого, более несговорчивого.

Вот такой пересказ разговора услышали от суздальца Трофим и Иван. Рассказал тот и о своих попытках угрожать кугузу, поставив воев к нему на кормление, но на эту угрозу тот повел его по полупустым закромам, где полбы осталось лишь до следующего урожая. А потом спокойно предложил приходить по весне, чтобы встретить булгарцев и полюбовно поделить меж собой выход следующего года.

– А князь мой мне прямо сказывал, – стукнул кулаком по бревну в стене дома Василий Григорьевич, – хоть малость, да привези, а нет, так примучай сих язычников – да все одно привези. Поил, кормил этот черемисский стерв… а так и не согласился абы что в залог следующего года выдать. И мерян не отдает, хрр-р-а… – только и вырвалось у сотника. – Не сказывал я о них? Видел… один из воев моих знакомое лицо из сбежавших холопов. Так нет же! Не признается кугуз в том, что приютил их… Не слыхивал, мол, не зрил воочию. А под конец пира, что закатил мне, вопрошает… Что бы я сам делать стал, ежели кто-то у меня мою же родню требовал бы выдать? Родичи тут, оказывается, все… И меряне, и черемисы… Совета твоего, Трофим Игнатьич, прошу… абы дел каких по дурости своей не натворить, Онуфрий зело советовал с тобой пообщаться.

– Знать, от тысяцкого с тобой кто-то идет? Тот, кто в лицо мерян знает? – ухватил секундную заминку суздальца Трофим. – И ныне не отвертеться тебе ни от его спроса, ни от княжеского… Ох, помысли, сотник, есть ли у тебя недруги, около князя сидящие, кто бы тебя мог в столь неудачное время в такое место отправить?

Створки двери распахнулись, и в кудо протиснулся Лаймыр с ехидной улыбочкой на лице:

– Поторопитесь… послы неведомой державы. Ом[31] ждет.

– Ну, Василий Григорьевич, – встал Трофим с края полатей, где до этого терпеливо выслушивал мечущегося около очага сотника, – прощения прошу, после разговора с кугузом пообщаемся еще. Может, и присоветую что, а может, и сам спрос поимею…

Махнув рукой Ивану, чтобы тот поторопился, воевода выскочил во двор и устремился следом за Лаймыром, уже выходящим за ворота усадьбы. Остаток пути прошли молча, а воевода так совсем уткнул взгляд в землю, не обращая внимания ни на торопящийся по своим делам люд, ни на окружающие неказистые постройки. Он даже оставил без острого взгляда промелькнувший высокий тын, который венчал собой насыпной земляной вал со рвом, окружающие городок. Только перед самой усадьбой ветлужского кугуза, где толпились черемисские ратники, воевода тронул провожатого за плечо.

– Лаймыр, не время ныне, но оттого беседа моя с князем вашим по-другому сложиться может… Улина внучка тебе?

– И притом любимая, – выпалил тот, сперва моргнув от неожиданности.

– Посвататься за нее хочу. Ежели отказ какой с твоей стороны будет, так сказывай тотчас, а коли условия какие желание есть поставить, так после обсудим… – Воевода уже крепко держал за плечо своего возможного родственника, не пуская его идти дальше.

– Про мужа ее, погибшего два лета назад, известно тебе? И про детей двоих, что она имеет от него, тоже?

– Все обсказала как есть, – кивнул Трофим, не обращая внимания на раздавшийся удивленный свист со стороны Ивана.

– Ишь спроворился уже, – выдохнул Лаймыр, скидывая руку Трофима с плеча. – Я-то думал… Ну ладно, сговоримся, воевода. Потерпишь до осени со сватами?

– Сколь надо, терпеть буду… ты уж храни ее для меня, Лаймыр. – Воевода улыбнулся, хлопнул оторопевшего полусотника по плечу и шагнул за ворота усадьбы, навстречу непростому разговору…

* * *

– И чего вам надобно? – Резкий голос Лаймыра в точности повторял интонации черемисской речи, прозвучавшей со спины воеводы и полусотника. Они обернулись, не успев подняться на крыльцо дома с вычурными резными столбиками. Перед ними, вытираясь холстиной после ведра воды, опрокинутого на голову и плечи, стоял князь, незримо охраняемый ратниками, расположившимися полукругом. Однако выглядел он при этом как воин, в такой охране не нуждающийся. Черная борода окаймляла скуластое лицо, недовольно взирающее на пришедших гостей.

– Чего вам надобно? – повторил голос Лаймыра вслед за короткой жесткой фразой ветлужского кугуза. – Верность решили мне свою отдать али дань принесли, накопленную за два года?

– Ни то, ни другое, князь, – услышал Иван холодный ответный голос воеводы и коротко поклонился вслед за ним. Тут же полусотника пробила испарина: он неожиданно понял, что в последнее время при нем никто не упоминал имени черемисского кугуза, а сам он его напрочь забыл…

«Да какая, собственно, разница, как его зовут? – в итоге мысленно махнул рукой Иван. – Назовем князем, кугузом… омом, если не обидится на такое название со стороны чужеземцев. Добавить слово «великий» – и милость обеспечена… может статься».

Тем временем воевода настойчиво спросил предводителя ветлужских черемисов, собирается ли тот приглашать их в дом или оставит на пороге на потеху гридням? Тот в ответ криво улыбнулся, но все-таки коротко кивнул и поднялся на крыльцо, запретив идти за собой дернувшейся было охране. Троица вслед за ним протиснулась через узкие сени и вошла в небольшую светлую комнату, освещенную солнечным светом, пробивающимся через окно со вставленным мутноватым стеклом. Однако даже тут мрачное настроение кугуза развеяно не было. Он уселся в кресло, одиноко стоящее на возвышении в углу комнаты, и молчаливо воззрился на стоящих гостей. Не выдержав, Лаймыр что-то произнес внятным и успокаивающим тоном, но тут же в ответ получил удар княжеской длани по подлокотнику и короткую отповедь. Однако после своего внушения кугуз уже обратился к гостям более спокойным голосом:

– Ом сожалеет, что нарушил законы гостеприимства и не встретил вас как подобает, однако мнится ему, что понимаете вы, чем это вызвано. Лишь прибытие суздальских… гостей и требование ими новых поборов вывело его из… равновесия. Вы же… пусть не подданные, но живете все же на его земле.

– Мы принимаем извинения князя, – коротко кивнул воевода, удостоившись смешливого взгляда кугуза, не опровергшего, однако, столь категоричного утверждения.

– И все же желает он узнать повод, приведший вас к нему, – продолжил Лаймыр переводить короткие рубленые слова своего предводителя. – Вам стало тесно на нашей земле? В глубине таежных лесов много места, растите туда… Вы хотите защиты от новгородцев? Становитесь подданными, тогда и получите искомое…

– Мы не хотим от князя невозможного, – начал заводиться воевода, однако прикосновение руки полусотника, которую тот положил ему на плечо, сразу заставило его сбавить тон. – Мы лишь просим… просим кугуза предупредить нас, ежели над нами нависнет угроза… как от новгородцев, так и от кого-либо другого.

– И что я получу взамен? – размеренным тоном произнес князь. – Вы будете мне за это платить? В чем же отличие ваше от других моих подданных? А может, вы будете за меня ратиться? Сызнова спрошу: чем вы будете тогда отличаться от моих воинов?

Молчаливое напряжение сгустилось в комнате. Казалось, скажи сейчас воевода про то, что черемисы за это получат уважение и поддержку его воинов против врагов кугуза, то ситуация разрядится ко всеобщему удовлетворению. Но окружающие понимали, что этим врагом может быть и Суздаль. Готов ли будет воевода поднять своих воинов против недавних братьев по оружию, служащих ростовскому князю? И не слишком ли велика будет цена жизней его воинов за простое предупреждение об опасности? Тем более если опасность эта может исходить и от самих черемисов?

– Мы можем стать твоими союзниками, князь, – чуть помедлив и взглянув кугузу прямо в глаза, ответил воевода переяславских и отяцких мужей. – Тогда мы будем воевать вместе против наших общих врагов и мирить тебя с нашими друзьями. Я… я не знаю, кем будут те или другие, но я обещаю, что приду на помощь, если это будет в моих силах и не нарушит других моих слов. И буду так делать до тех пор, пока ты сам будешь верен своему слову.

– Сказано… честным воином. – Кугуз поднялся и подошел вплотную к воеводе. – И я приму твое слово и дам тебе свое в присутствии многих и многих. Однако ты все равно должен будешь мне заплатить, переяславец… Ты сам ведаешь про дань, требуемую с меня Суздалью, и вполне может быть, что по весне придет не одна сотня… и мне придется отдать им все, что у меня есть, или… или собрать это с кого-либо. Не мыслишь же ты, что я обойду твоих людей, при этом ободрав еще одну шкуру со своего народа? И Ростов, и Булгар… как шакалы, они требуют все больше и больше. Легче всего пойти под кого-то одного навсегда, принять его веру и этим облегчить наше бремя. Но таким поступком я предам свой народ и нашего предка, князя Куркугза, который завещал нам почитать своего верховного бога, Ош Тюн Кугу Юмо, Владыку Вселенной. Сменить своих богов на чужих… это не по мне.

На несколько мгновений в комнате установилась тишина, прерываемая лишь выкриками и стуком деревянных мечей во дворе.

– Слышишь ли? – продолжил кугуз через Лаймыра. – В том случае ежели меж собой хищники не договорятся и нас со всех сторон терзать продолжат, то я приму твою… назовем это помощью.

– Сколько ты собираешь серебра со своих подданных, князь? – выступил вперед Иван, предварительно получив одобрительный кивок своего воеводы.

– Да ты счет моей казне хочешь вести…

– Не гневись, князь, – протянул руки ладонями вперед полусотник. – Не считать я твою казну собираюсь, а помочь тебе побольше с людишек твоих получить. Вот, к примеру, Лаймыр… догадываться лишь могу, что не простой он человек…

Лаймыр хмыкнул, но честно перевел его слова князю, спустя мгновение озвучив обратный ответ.

– Боярин он мой из самых приближенных, ежели по-вашему его называть. Не смотри на то, что одет по-простому и меча не носит… Отслужил уже свое на том поприще, на другом пользу приносит. Лаймыр как раз с недавних пор и собирает с подданных моих, кои проживают от реки Вол до устья Ветлуги, серебро на дела мои и на дань булгарам… и Суздали. Без малого четыре тысячи семей сидят на тех просторах под моей властью. И не приносят они ничего в казну мою. От силы пять десятков гривен серебра по-вашему: земли-то не самые богатые… – Кугуз в упор посмотрел на воеводу: – Оттого и выделил там наделы для вас…

– А коли они вчетверо больше отдадут тебе, князь… Через три года? – вкрадчиво спросил полусотник. – Отдавая лишь четверть из общего дохода по тем новым делам, что мы поставим там… при условии, что весь общий прибыток между нами поровну делиться будет.

– А еще четверть куда уйдет? Почему не всю половину мне предназначаешь? И что за дела вы там учините? Железо лить будете? Тес продавать? – показал свою полную осведомленность в их делах кугуз.

– Четверть на месте останется подданным твоим, чтобы работали не за страх, а за… выгоду, – начал отвечать Иван. – Тогда и землица та заселится… А делать будем все то, про что ты упомянул, следить же за всем этим Лаймыра сообща поставим. Все работные дела твои люди наравне с нашими выполнять будут, отберем лишь их по понятливости. Так что никуда потом знание по новым этим деяниям от тебя не денется, даже если передумаешь через три года…

– Через год! Тогда согласие мое получишь, а не выйдет у вас учетверить доход, так и сгоню вас с земли моей. Согласны ли? – прищурился и напрягся, уперев ладони в подлокотники, кугуз ветлужский.

– Это невозможно, – закачал головой Иван. – За год мы сами лишь на ноги встанем и свои дела наладим, за второй – твоих научим да им мастерские поставим, а третий год уже в прибыток можно будет работать…

– Прав он, князь, не сдюжить нам иначе, как бы ни старались, – опять взял в свои руки нить разговора воевода. – И еще… дела наши общие защищать надобно будет от лихих людей, от тех же новгородцев…

– Сей миг ты требуешь невозможного, чужак… – Князь развалился в своем кресле и устало вздохнул. – Не буду я с Новгородом ратиться: не выжил еще из ума…

– Даже ежели они промыслы наши общие на щит взять захотят?

– Ха… чего хочешь?

– Людей твоих ниже речки Вол в дружину сколачивать и обучать их.

– Я подумаю над этим… Не вижу смысла людишек с земли отрывать и делу воинскому обучать – ни тому пользы не будет, ни другому. Однако то, что буртасцев вы наголову разбили и новгородцев… хм, ощипали… в сомнение меня вводит. Может, и велю Лаймыру от охотников кого выделить. Не пойму лишь: для кого ты стараешься? А, воевода?

– Для людишек своих и прибытка их…

– Ну что же… ругал я облыжно соседей своих за жадность, а как выгодой запахло, так сам руки протянул… Так, полусотник? Таков твой чин у воеводы твоего?

– Таков, – кивнул головой Иван. – А ты не к соседям за данью протянул их, князь, а считай, что… союзнику своему пожал, поверил ему.

Лаймыр вдруг наклонился к князю, что-то прошептал ему на ухо, и тот удивленно взглянул на Трофима…

– Коли все так, как он говорит и ты внучку его в жены просишь… Не думал я поутру, после бессонной ночи, что события такой оборот примут… Сей миг понял я, отчего этот старый лис Лаймыр про вас такие хвалебные оды пел… За стол сядем сей миг – такой повод за чаркой крепкого меда обсуждать надо.

– Князь… а соль за столом этим будет? – невинно поинтересовался Иван, несколько секунд потом оглядывая оторопелые лица.

– Прости его, князь, за слова его… – начал извиняться за друга воевода, однако был безжалостно прерван кугузом через Лаймыра:

– Соратник твой все более по делу говорит… на княжеском столе многое есть, полусотник, и соль тоже. С чего вопросил такое?

– Вчера внучка Лаймыра обмолвилась, когда снедать мы вечером сели, что, судя по всему, запасы соли в городе кончаются, вздорожала она в Шанзе… Неужто нет промыслов своих у тебя, князь?

– Хм… есть малые у родичей наших, остальное привозное. Повторяю: с чего спросил, полусотник?

– У Волги приток есть, Костромой ее суздальцы зовут… – осторожно начал объяснять Иван. – Название по тому чучелу, что сжигают…

– Знаю, и что?

– Твои ли это земли?

– Лишь до верховьев доходят, но… не все там мне подчиняются из черемисов. Там же и чуди да мерян родные веси, но леса окрест глухие…

– Про одно место слышал я на той реке… Называлось оно Солигалич, – обернулся к Трофиму Иван. – Только сейчас вспомнил… Соль там есть, и много. Правда, могут и не добывать ныне, хотя и непонятно мне, как можно мимо соляных источников пройти и не заметить… Не менее чем с Галича или Старой Руссы выход будет, думаю. Если учинить там промыслы совместные… Половину отдашь, князь?

Побледневший кугуз скорым шагом вышел в соседнюю комнату, оборвав прикрывавшую вход занавеску. Вскоре оттуда донесся какой-то грохот. Лаймыр жалостливо улыбнулся и сказал уже от себя:

– Эх… Неужто так доводить князя надо было? Вечор пил, с утра вы на его больную голову… Пока рассола не найдет, не выйдет. Так что стол да чарка хмельного меда пока откладываются. Разговор с этого места нешуточный уже пойдет.

– Это ничего, мы подождем, – успокоил его Иван. – Мы еще про мерян беглых не поговорили… Бегут ведь они не только оттого, что холопят их, но и оттого, что крестят их насильно. И не токмо к вам бегут, но и в Булгар. Ты сам, Лаймыр, о том толковал… Как бы нам их к себе на землю осадить да с суздальцами при этом не поссориться? И к тебе разговор у меня имеется. Крещеный ведь ты… Для чего сие дело учинил? Мыслю, не по своей воле ты на это согласился, раз являешься ближником кугуза… Или, наоборот, наперекор всем пошел?

– Ты не обращай на него внимания, Лаймыр, – вмешался воевода, пытаясь вывести из оцепенения черемиса. – У него такое бывает. Как отходить начинает… после битвы ратной али другого волнения, так такое городит… Вот не пойму токмо, что на этот раз с ним случилось, что слова из него как горох сыплются?

– Что же? – тут же повернулся Лаймыр к Ивану, явно ожидая чего-то недоброго.

– А… не берите в голову, – махнул тот рукой, подмигивая обоим. – Просто поначалу про название соляного места забыл, а затем – как князя вашего зовут… Вот и разволновался, подумал, что мозги перестали совсем соображать.

Глава 25

Река чаек

Утро первой плавки встретило всех участвующих в ней густым туманом, расползшимся по овражкам, прорезающим холм со стороны болота. Шестиметровая домница, построенная в самом широком из них, была накрыта белесой пеленой почти до самой верхушки, которая теперь торчала вверх подобно скале посредине лесного озера. К ней с вершины холма были проложены широкие мостки из расколотых пополам бревен. Временами клубящийся туман пытался их касаться своими щупальцами, словно пробуя на ощупь и пытаясь утащить в свои глубины кусочек рукотворной загадки. Однако потом колышущийся покров отступал, и тогда казалось, что между его клочьями в это мгновение блеснет светлым зеркалом спящая гладь воды.

Пройдя мимо куч обожженной руды, наваленных неподалеку и закрытых от возможного дождя навесами из лапника, троица поеживающихся от утренней прохлады людей вступила на мостки.

– Вот это чудо домницей называется, – продолжил Николай объяснять положение дел Никифору и Петру, заявившимся спросить, что тут за хрень стоит и когда она заработает. Теперь же они оторопело взирали на построенное им величественное сооружение, не скрывая своих чувств. – Верхняя половина зовется шахтой и заканчивается наверху отверстием, называемым колошником. В следующей серии, то есть… когда построим усовершенствованный экземпляр, оно будет закрываться такой хитрой штуковиной… подвижным колошниковым затвором. Это чтобы мы могли шихту, ну… руду подать внутрь, а сами колошниковые газы наружу бы не выходили. Ну, вроде такой затычки в заднице с возможностью клизму сделать. Не знаете, что такое клизма и зачем она? Счастливые люди вы, как погляжу… В общем, газы эти потом будут отводиться в кауперы и там сжигаться, чтобы немного нагреть вдуваемый в печь воздух. Кауперы что такое? Ну… когда их класть будем, сможете пощупать своими руками. Сама шахта напоминает собой слегка усеченный конус с большим объемом верхней части, э… да сами увидите, как развиднеется окрест. А всю геометрию в школьном объеме я вам за утро все равно не успею объяснить… Короче, середина печи – распар, нижняя часть – горн. Через отверстия в нем, доломитом обожженным обложенные и фурмами зовущиеся, в домницу упомянутый подогретый воздух будет когда-нибудь вдуваться мехами. Ныне же только холодный подадим. Разожжем в домнице сейчас костер дровишками и камышом, прогреем ее, а потом через колошник порциями будем загружать древесный уголь и руду с молотым известняком в качестве флюса… Ну, совсем чуть-чуть последнего добавим, чтобы лучше связать пустую породу в шлаки. Вообще эта домница на вагранку для переплавки чугуна похожа, которую вы четверть часа назад видели. Ее тоже с открытой грудью сделали, чтобы, если козла подпустим[32], достать его оттуда… Да нет! Помогать мне резать, а потом жечь в печи неповинное животное не надо. И на петуха я его менять не собираюсь. И вообще он мне там не нужен… Тьфу! Видите же мостки, вдруг забежит… Тоже мне христиане, все бы им жертву какую принести… своим богам.

Последние слова Николай произнес почти про себя, догадываясь, к чему может привести неосторожная фраза. И так уже гости недовольно морщились его непонятным речам. Немного помявшись, он еще раз вгляделся в их озадаченные лица и решил закругляться. Вроде свою порцию скрытого издевательства они уже получили, хватит с них. Разве что последние штрихи нанести… А нечего ходить тут барами!

– Вечор мы внутри печь выше доломитовой облицовки обмазали огнеупорной глиной и набили угольным порошком. Затем произвели обжигание… ну, прогрели кладку дровами и углем и загрузили порцией задувочной шихты. В результате этого стенки нижней части печи покрылись гарнисажем, ну… слоем защитным. Заодно проверили, не накосячили ли чего… Исправность домницы, говорю, проверили. А вот теперь, как солнце встанет и всю хмарь разгонит, можно и первую плавку начинать.

Все это время широкая площадка рядом с основанием доменного сооружения, тянущаяся на десятки метров до самого болота, скрывала расположенные на ней механизмы под толщей белесой мглы. В первую очередь – протянутую ременную передачу от вала водяного колеса, расстояние до которого и повлияло на выбор оврага для постройки домницы. Во вторую очередь – клинчатые мехи, для работы которых мощь воды и следовало передать. Кроме этого, чуть ниже по склону были установлены массивные заготовки для отливки основ будущего экономического благополучия общины, представляющие собой формы для чугунных деталей новых производств. От каждой из них сходящимся веером шли глубокие глиняные желобки почти к самому выпускному каналу домницы. Дальше к ней шел лишь один глубокий поворотный канал, расположенный чуть выше всех остальных. Нехитрым его сдвигом издали можно было выпускать жидкий чугун в любую из форм. Даже в находящуюся чуть дальше россыпь мелких ящиков, в которых планировали отливать посуду.

На данные короба безжалостно шел весь горбыль с пилорамы, и плотники до последнего дня судорожными усилиями пытались собрать в пазы как можно большее их количество, надеясь, что они прослужат дольше, чем берестяные туески. За ними эстафету принимал Мокша, который с любовью отпечатывал в формовочной смеси деревянные заготовки с вырезанными на них цветами и фигурками. Не давая составу как следует высохнуть, он разъединял короб и переходил к следующему, обтирая на ходу рукой скользкое от глины дерево. Поначалу взявшись медленно наводить красоту на изделия переяславцев, вдумчиво поправляя каждый штрих и подолгу зависая с фигурным резцом над картиной в дереве, Мокша под конец включился в общий авральный ритм. Стружка летела из-под его рук, и казалось, что он просто стряхивает прилипшие кусочки дерева с дубового полешка, а оставшуюся заготовку мнет своими железными пальцами. Однако призвание художника иногда брало над ним верх, и он замирал, всматриваясь невидящим взором в одни лишь ему показываемые картины. В такие минуты никто его старался не отвлекать, даже еду ему приносили и оставляли рядом, прикрыв листом лопуха.

Как-то раз отяцкая девчушка с огненно-рыжими волосами принесла ему запеченных в глине мелких карасей, наловленных детворой в пересохшем лесном озерце, и собралась по обыкновению шмыгнуть в сторону, оставляя творца наедине с собой, однако была остановлена им за руку:

– Постой… как тебя зовут? – взял он онемевшую от такого вольного обращения девицу за подбородок. – Ну да и так сойдет, раз не говоришь… Ах, Киона… Вот что, Киона, замри и не шевелись.

Пальцы с резцом замелькали над деревянной плашкой, заставив заглянувшего из-за спины Фому застыть, открыв рот, и не закрывать его в течение нескольких минут. Почуяв, что происходит что-то интересное, к гончару присоединились другие работники, тоже замершие статуями рядом с ним. Спустя где-то четверть часа Мокша оторвался от работы и с сожалением протянул резной лик Кионе, которая все это время простояла неподвижно, не смея скосить глаза на происходящее. Та трепетно посмотрела на резное изображение, ошарашенно перевела взгляд на мастера, и спустя мгновение слезы выступили у нее в уголках глаз, наливаясь крупными каплями и стекая по щекам.

– Красота-то какая… Вылитая Пресвятая Богородица, заступница наша, – перекрестился Фома. – Слышь, Мокша, а иконы ты режешь? Я бы тебе заказал из ели. Еще схожий лик сможешь сотворить?

Все дружно уставились на девицу, отчего та сильно смутилась, покраснела, а потом прижала свой портрет к груди и со всех ног бросилась прочь, даже не поблагодарив художника. Тот же, пожав плечами, как ни в чем не бывало продолжил кромсать следующую заготовку от какого-то чугунка, оставив всех гадать, что же означает этот жест.

Однако посуда посудой, а главенствовали над всеми этими формочками все-таки фундаментальные массивные заготовки. При взгляде на них у Николая теплело на сердце и зрели грандиозные планы дальнейших свершений. Он уже представлял себе новую поршневую воздуходувку с чугунными цилиндрами, которая заменит громоздкие мехи и даст повышенный наддув. Чуть позже к нему в голову мягким неслышным шагом прокрались идеи сверлильного и токарного станков. А как еще выточить ровные заготовки для деревянных подшипников? Когда еще придет опыт чугунных отливок с точностью до долей миллиметра… Однако невыполненные обещания еще висели над ним тяжким грузом ответственности и отгоняли эти мысли на обочину, заставляя заниматься самым насущным – колошником домницы, кауперами и трубами для отвода через них колошниковых газов.

Но с особым священнодействием Николай трудился над приводом, который должен был небольшими шажками двигать бревно синхронно с рамой, на которой была установлена последняя продольная пила. Ради синхронизации пришлось готовить форму для огромной шестеренки, перемещающей станину с закрепленным на ней деревом по несущим полозьям. Те в свою очередь представляли собой зубчатые рельсы, и их тоже надо было отливать. Но этого было мало – пришлось решить еще массу сложных вопросов, чтобы запустить эту конструкцию в работу. В первую очередь продумать механизм сдвига шестеренкой рельса при начале рабочего хода пильной рамы. А во-вторую – избежать того, чтобы на холостом ходу спинки зубьев пил скреблись о дно распила. Причем многие детали этой системы Николай был вынужден изготовить в деревянном виде. Конечно, можно было бы попробовать чугунные варианты, но мастер решил с этим не спешить. Тем более что Вовка с Фомой просто не успели бы сделать формы для них. И так в последние дни ночевали прямо около рабочего места, наскоро прожевав кусок холодного мяса и завалившись на постель из лапника, благо ночи были теплые. В результате такой вопрос, как погрузка тяжестей, превратился во второстепенный и тоже был оставлен на потом, хотя в голове Николая уже вырисовывалось что-то типа вальцов, чтобы по ним накатывать тяжелые стволы деревьев на второй, рабочий этаж пилорамы.

Следующее новшество в лесопилку привнес Вышата, появившийся как-то к вечеру и целых четверть часа стеснительно переступавший с ноги на ногу, дожидаясь, когда главный технолог закончит свою работу.

– Что, Рыжий, опять заскучал? – наконец оторвался кузнец от кладки плинфы. – Надоело тебе на промывке руды?

– Угу…

– Вот тебе и «угу»… Задание тебе дать, что ли? Уж больно хорошо ты с промывкой и обжигом руды справился.

– Угу.

– Ну давай, угукалка, присаживайся… Слова внятного от тебя не добьешься, ну да ничего, не тушуйся. Кто-то талантом берет от жизни, а кто-то трудом упорным. Впряжется такой человек как лошадь – и тянет свое дело всю жизнь. И не скажешь, кто из них важнее. Вот тут на бересте я начеркал, как пилорама будет работать, но, может, чего-то не хватает, посмотри свежим взглядом, а?

Через несколько минут взгляд Рыжего засветился, и он, запинаясь, выдал недостающее звено. Новшество заключалось в механизме обратной тяги, представляющем собой широкий бочонок небольшого диаметра, вращающийся в обратном направлении через перевернутый ремень. Усилие рычага должно было подтягивать его к такому же собрату, закрепленному около упомянутой шестеренки, которая при этом совершила бы возвратное движение, толкая станину назад. Похвалив и отпустив Вышату отдыхать, Николай стал додумывать всю конструкцию целиком. В итоге все чересчур сложные механизмы исчезли, и пилорама получилась довольно легкой в обслуживании. Конечно, ее еще придется довольно долго отлаживать, но таких допотопных устройств он повидал немало на своем веку. Так что в своей способности наладить работу лесопилки и решить ее многочисленные проблемы Николай не сомневался.

Тем более что буртасский десятник Алтыш, заправляющий там всем, буквально впрягся в работу на этом направлении, рассчитывая через год заслужить обещанную свободу. Начал он с обычного «пойди туда, принеси то», всякий раз бурча себе что-то под нос и выставляя на всеобщее обозрение свою недовольную физиономию. Последнее, правда, не относилось к Николаю, право которого приказывать Алтыш принял сразу и безоговорочно. Возможно из-за того, что тот общался на короткой ноге с Иваном, на которого буртасец посматривал с некоторой опаской, а может, из-за ровного отношения кузнеца ко всем своим работникам. Ругал только за дело, всегда хвалил за качественную работу и не гнушался есть с пленниками из одного котелка, не обращая внимания на потуги плотников из Переяславки поставить себя выше охолопленного буртасца. Возможно, из-за этих потуг Алтыш и стал командовать всем производством досок, невзирая на свои невысокие чины и приземленное положение. Выслушав начало спора бывшего десятника с плотниками по поводу того, как лучше подавать бревна на лесопилку и стоит ли использовать для этого рычаг типа колодезного журавля, в котором стороны высказывали некоторые нелицеприятные сведения об умственных способностях друг друга, Николай только усмехнулся. Однако когда переяславцы попытались того заткнуть, указав, что буртасец является холопом и его дело работать, а не придумывать всякие заумные вещи, главный технолог быстро расставил все по местам. Мол, предлагаемым рычагом буртасец только всех поубивает, но само желание что-то сделать похвально, у остальных же мозги стали зарастать жиром, хотя в здравомыслии им и не откажешь. А потому специалистам следует довести этот журавль до ума, а Алтышу за этим проследить и организовать работу так, чтобы на нее отвлекалось как можно меньше народу и привлечение физической силы со стороны шло только в редких случаях. Получив поддержку со стороны, десятник заставил плотников буквально вылизать все механизмы и весь крепеж пилорамы, работавший до этого на авось, и только после общей скурпулезной проверки отпустил их заниматься другими делами.

Однако такое рвение продолжалось недолго и закончилось предсказуемо. Алтыш, мимоходом проходя мимо тренирующихся ополченцев нового призыва, задержался около них на несколько минут. Потом он воззрился на Свару и скорчил такую жалостливую физиономию, что тот не выдержал и предложил ему взять деревянный меч и показать, на что буртасец способен. Алтыш только хмыкнул, хрустнул костяшками пальцев, сплетя кисти в замок, и сделал несколько энергичных движений для разогрева. После чего поднял дубовый меч, небрежно уроненный кем-то из отяков ему под ноги, и закружил легкий танец вокруг ошарашенного Свары. Переяславец явно не ожидал от массивного буртасца таких стремительных, отточенных движений. В итоге Свара был очень доволен, когда хитроумным финтом сумел оставить на щеке буртасца длинную царапину, закончив на этом показательный бой. Точнее, сделал довольный вид, потому что оставленные на его ребрах синяки сходили потом целую неделю, заставляя его морщиться всякий раз, как он о них вспоминал. После этого боя Алтыш стал поглядывать на пилу с ноткой тоски и нетерпения. А глава воинской школы поставил ультиматум Николаю. Негоже, мол, такого бойца не по делу использовать, отдавай сей же час его в мое подчинение. Однако тот напомнил Сваре его же слова о том, что холопа, взявшего оружие, ждет неминуемая смерть, и переяславец пошел на попятный. Не все же буртасцу деревянным мечом махать, придется для обучения и настоящий взять, пусть даже по приказу… Как тут быть? Поэтому решение отложили, оставив его на усмотрение отплывшего к черемисам воеводы. Однако было заметно, что Свара то и дело бросал взгляды на немолодого уже ратника, намечая, как будет его использовать. Тем более что вопрос с племянником буртасца уже почти был решен, – почему бы и самого десятника не привлечь к делу, предложив остаться навсегда?

Урегулирование проблемы племянника началось с беспокойства Николая за то, что формовочная масса, состав которой был разработан Вовкой, может при отливке деформироваться. Однако он неожиданно получил косвенное подтверждение правильности ее состава из двух независимых источников. Первым был Мокша, который раньше занимался не только чеканкой, но и литьем из меди. Он мимоходом обронил, что в Муроме формовочный состав похожий. Однако медь медью, а железо железом. Температуры-то другие. Но тут уже встрял второй буртасский пленник – Емяшко, который все последнее время помогал класть домницу.

Вообще у парня были золотые руки, и там, где сам Николай возился с кладкой целый час, тот управлялся минут за сорок. При этом качество его работы было отменное, и Емяшко даже взялся переделывать доломитовую кладку, найдя там какие-то огрехи, как только уяснил, за что та отвечает. Так вот, этот Емеля, как прозвали с подначки кузнеца молодого буртасца в Болотном, посоветовал чуть изменить пропорции. При этом он без разрешения щедро сыпанул в приготавливаемую смесь песка и откинул в сторону часть глины. На возмущенный крик Вовки Емельян, перевирая окончания, начал рассказывать, что он ее так замешал однажды, чтобы починить печь у соседа, когда у того свиное железо вытекло через лопнувшую от жара плинфу. Правда, все это он сделал на свой страх и риск, потому как иначе к горну бы его никто не подпустил. А сосед, не разобравшись, что ему помогли, нажаловался мастеру, у которого Емяшко был в учениках. Учитывая то, что это был не первый случай, учитель погнал его вон за чересчур любопытный нос, припомнив все свои предупреждения не лезть куда ни попадя. Сосед-то потом успокоился и даже попробовал работать с его заплатой, после чего пошел к мастеру с извинениями за наговор на ученика. Однако тот даже слушать не стал – видимо, этот случай был для него хорошим предлогом, чтобы избавиться от молодого строптивца. Так и закончилось его обучение. Про то, что Емельян занимался по молодости строительным делом, в том числе помогая другому своему учителю строить деревянную башню небольшой крепостицы, Николай уже слышал, потому и взял его себе в помощники. Однако на этот раз любопытный нрав буртасца мог ему причинить гораздо больший вред. Что теперь с ним делать, раз выяснилось, что он не только кирпичи клал все это время, но и до мелочей разобрался в некоторых технологиях, несмотря на трудности с языковым общением? Выпустить через год, как обещал воевода, чтобы тот вместе со своим дядькой вернулся в Булгарию и всем рассказал, что переяславцы тут вытворяют? Кузнечное дело там очень развито, само слово «чугун» имеет тюркские корни. Сразу на лету все схватят… Пришлось идти за советом к Фросе, от которой кузнец и получил по полной программе.

– Что же ты, старый хрыч, а? – начала та, скидывая с плеча огромную охапку камыша, который Николай просил при случае заготавливать, чтобы обжечь его жарким пламенем вагранку и домну. Удивленный взгляд Николая сказал ей гораздо больше, чем его отвисшая челюсть. Все-таки, обладая очень острым языком, Ефросинья никогда раньше не опускалась до того, чтобы оскорбить человека неосторожным словом, ну… разве что в пылу жаркой полемики.

– Да ты что подумал, кузнец? – расхохоталась она. – Старый – означает мудрый, а хрычом али крычом у нас ковалей издревле называют. Мудрый кузнец, во как!

Николаю осталось только пожать плечами. Вообще таких несуразиц в общении друг с другом становилось все меньше и меньше. Сначала, в первые дни общения, по их приходе в весь, был понятен только общий смысл фразы, поэтому слова часто сопровождали действием – указывали пальцем на то, про что говорили, либо шел дружеский тычок в плечо, когда пытались куда-то отвести и что-то показать. Спустя три-четыре недели новичкам стали уже понятны многие местные словечки, а некоторые выражения проникли даже в противоположную сторону. И не только те, о которых можно было подумать в первую очередь. Через два месяца стороны, постоянно между собой общающиеся, практически стали понимать все. А чего не понимали, то домысливали. Тем более что трудности перевода с русского на русский меркли перед тем, как приходилось общаться с отяками или с тем же Емелей поначалу. Однако иногда коса находила на камень, и потерпевшие стороны потом только разводили руками, пытаясь разобраться, кто из них что понял…

– Я пытаюсь сказать, – продолжила Ефросинья, – что Емеля именно твой работник. Так что же ты про его жизнь спроса не чинишь? Ведь с Людмилой этот молодец закрутил почти сразу, как в полон попал. А та, как послушала воеводу нашего про холопство, сразу напросилась к Трофиму Игнатьичу свои беды рассказать. Мол, ежели она, свободная, за охолопленного ратника пойдет, то кем она станет? По Русской Правде, так холопкой, а мы, мол, по каким законам живем? Емелька-то еще раньше на нее глаз положил, когда нас выслеживал и с дитем ее увидал, а ей без мужа… сам догадываешься, как живется. А тот еще и влюбился в нее без памяти… Веру готов свою сменить и повенчаться с нею, абы не расставаться с такой ненаглядною красой. Токмо кто у нас тут венчает? Надо бы батюшку к нам, как церковь поставим, зазвать… Ну, воевода обнадежил ее, сказал, что оба вольными будут, отпустит он буртасца. Однако условие есть: должен тот согласиться в этих местах жить. А насчет перемены веры к Радимиру отправил… Да пусть что хотят творят, – неожиданно рассердилась Фрося и, подхватив свой камыш, отправилась раскладывать его на просушку.

А Николай, почесав, по обыкновению, затылок, ушел обратно к Емельяну выведывать у него остальные подробности формовочного состава. Однако и после очередного разговора с ним не успокоился. Как бы проверить смесь эту? Ведь жидкого металла под рукой нет!

– Ах ты, старый хрыч, – произнес он вслух и стукнул себя по лбу. – Вот уж права была Фрося. В тигле кто мешает сталь сварить? Мне же не состав важен, а температура. А если камыша к углю добавить, я ее как раз и подниму повыше, только найти гравий надо, чтобы тигли в нем закопать. Заодно Любима этому поучу. А уж при нынешнем дутье такая варка становится возможной, хотя и… не без проблем. А когда формы разного состава заливать будем, то проверим, чья правда наружу выйдет.

Так было положено начало решения очередного вопроса, показавшего, что Емеля с новыми пропорциями попал в точку. А Фрося получила в подарок новый железный котелок и к нему толстую полукруглую ручку с загогулинами на концах, которые цепляли упомянутую посудину за ушки, загнутые в форме рыболовных крючков. Кузнец же из остатков железа отковал еще подвесы, для того чтобы посудину было удобно размещать над костром, не снимая каждый раз жердину.

«И почему это я подарок сделал Фроське? – оправдывался потом перед собой за разбазаривание дорогого имущества Николай. – Вроде особо не за что, разве что совет дельный дала… Но почему бы не облегчить ей готовку в Болотном, тем более что она не только на себя готовит, но и другим бабам помогает? И это после напряженного дня, после руководства всей местной шпаной и переноски тяжестей. Вот баба! Просто клад… да и стать у нее… кхм-м… не шибко хлипче моей. Да… А вот котелок именно такой формы надо лить из чугуна. Ручку к нему иначе не прицепишь, не будет она гнуться, а так поддел за ушки – и все. Когда мы еще стальную проволоку тянуть научимся!..

* * *

Уютно устроившись на ярком зеленом ковре тянущихся вдаль лесов, бесконечный речной змей вольготно протянул свои изгибы из одного его конца в другой, огибая прерывистую гряду холмов, идущую с севера на юг. На особо крутых его поворотах отметились серыми мазками песчаные отмели, темнеющие на фоне синей ленты водной глади. Однако жаркое полуденное солнце выцветило до желтизны все мрачные тона, которыми плодородный ил отметил наносы песка на реке. Поэтому взор стороннего созерцателя, не задерживаясь ни на чем, сразу устремлялся вверх, к бесконечности блеклого от света голубого неба, пробегая по хлопьям белых облаков, сливающихся на горизонте с темнеющими лесными массивами.

Вот высоко вверху парит, высматривая добычу, величественный беркут, самая грозная птица этих мест. А внизу, под холмом, кружат над водой чайки, иногда зависая в воздухе, ловя распахнутыми крыльями порывы жаркого летнего ветра, стелющегося над речным руслом. Иной раз полет этих белых бестий проходит почти над берегом, где, выбросив свои рукотворные туши из воды, покоятся три речных судна, качая своими голыми мачтами в такт набегающей волне. Тогда, выкрикнув возглас возмущения в сторону нарушителей их единовластия над водными просторами, чайки стремительно нагибают крыло и резко взмывают вверх или в сторону, исчезая от ленивого взгляда, бросаемого на единственных возмутителей спокойствия безбрежного воздушного океана.

– Сказывают, Ветлугой ее прозвали оттого, что черемисы называют ее рекой чаек… – С соломинкой во рту Трофим устало опустился рядом с Иваном, прислонившись щекой к белой гладкой поверхности ствола березы, одиноко выросшей на самой вершине зеленого холма. Своими поникшими ветвями та из последних сил давала прохладу измученным от жары телам. Наконец порыв летнего ветра донесся из речной долины, крона скромной лесной красавицы качнулась, и тихое шуршание преждевременно высохших листьев наполнило слух устроившихся под деревом речных странников.

– Красота… Давно так душой не отдыхал. Вот так немного полюбуешься природой – и опять понимаешь, ради чего живешь, – приоткрыл глаза Иван.

– И ради чего?

– Да вот именно ради того, чтобы еще разок так посидеть, – усмехнулся полусотник. – А еще чтобы близкие люди так же могли бы душу свою на ветру прополоскать, чтобы от мыслей ее тяжких и мрачных освободить… Погляди, какой простор!

– Да, крепостицу бы тут поставить: любое шевеление окрест сих мест заметно, – согласился воевода.

– Ну вот, опять скатились на приземленное… Хотя дело с крепостицей и впрямь нужное, тут как раз половина пути будет до притока, через который волок идет на Унжу.

– Когда пойдешь туда?

– Соль искать? Сразу, как вернемся из Суздаля. Видимо, под зиму уже обернусь назад… Главное, чтобы снега глубокие не выпали, а небольшие морозцы соленым ключам нипочем. Нам до Чухломского озера дойти надо волоками, выйти на приток Костромы, а дальше уже вверх по ее течению идти, в оба глаза смотреть да воду во всех ручейках пробовать. Колодцы все одно только по весне копать.

– Что за Чухломское озеро такое?

– Да так… название запомнилось, когда карту изучал. Я же егерем был, мне положено было такими делами интересоваться. Только по пути крюк дадим и красавицу твою засватаем. Уговорились, Трофим?

– Уговорились. И не мысли даже, что такое деяние я учинить без тебя сподоблюсь… Сколь мужей с собой возьмешь?

– Не знаю еще. Проводников из черемисов наберу да наших воев десятка полтора из охотников или мастеровых. Первые лучше, а вторые сильно пригодятся. Жилье и солеварни ставить надо сразу же, как поиск успехом увенчается, а уж по весне все задумки начать воплощать в жизнь… Жаль только, что кирпичей с собой никак не уволочь – не привыкну я никак к тому, что топите вы по-черному. Хорошо, что лето еще не кончилось…

– Морозец прихватит, так еще и отталкивать от очага других будешь, забудешь про свой гонор. А коли не найдешь ничего?

– Если за месяц не получится, то все вернемся. А успех сопутствовать будет, так только я с проводниками приду назад.

– Месяц там, – начал подсчитывать воевода, – седмицы две-три в пути и обратно столь же… Коли в конце первого осеннего месяца выйдешь, так лед встанет аккурат на обратном пути, ходу не будет по реке домой.

– Пычея тогда возьму али Антипа: выведут по зимнему лесу, хотя… Да, придется срок поиска уменьшить и выйти пораньше, иначе я только к концу зимы вернусь на родимую сторону. Наверное, почти пять сотен поприщ[33] от нас до Шанзы. Седмицу вверх на веслах шли, вон какие мозоли наработал, – поднял Иван руки ладонями вверх. – Не чета тем, что от меча остаются. Это теперь по течению, да с парусом, семь или восемь узлов даем… Помнишь ли, что я тебе о них говорил? Потому и останавливаемся временами горячего поснедать да с суздальскими ратниками силами помериться.

– Скажи уж, попозориться на потеху им.

– Ну, не все так просто… Как строй слаженно копья выставит да задние через первый ряд длинными рогатинами по шлемам суздальцев дробь выбивать начинают по команде моей, так те просто звереют… А сделать иной раз ничего не могут. Вот когда временами брешь находят – тогда да, плохо нам приходится. Мечному или сабельному бою еще учиться и учиться нашим ратникам надо, да еще перестраиваться вовремя не мешало бы… Ну так вот, до реки Вол, через которую волоком на Унжу ходят, поменьше почти в два раза путь будет, но там же еще насад волочь надо почти шестьдесят поприщ, саму Унжу пройти – и опять до озера или до его притоков на себе эту дуру волочь…

– Осилишь… Мозоли на руках есть – на ногах еще набьешь, – засмеялся Трофим.

– Да, есть с кого пример брать: ты ведь тоже весел не чурался.

– Нельзя в таких делах от ратников своих отставать. Святослав нам в том пример был. А кто себя вверх вознесет… А-а-а, не хочу о том говорить, – махнул воевода рукой. – Ты лучше вот что скажи, не обманут ли черемисы с охраной нашей веси? Ведь волку в пасть отдадим людишек своих.

– Так много охраны с них и не просили, – возразил Иван. – Три десятка черемисов для отвода глаз рядом с Переяславкой посадим на случай прихода новгородцев или булгарцев… Если что, скажут, что не ведают ни о чем, их поселение – и точка. Большую же часть наших людишек после жатвы в Сосновку отведем: пусть достраивают весь, печи кладут да к зиме готовят… Благо домов там в достатке заложили. Ну… следить надо, конечно, доверия в таком деле быть не может. Пока мы в Суздале торговать будем, половина воев наших в веси обретаться будет – все нам поспокойнее. Заодно за черемисами приглядят да воинские навыки на них оттачивать смогут. Тем более мы за это кугузу приплатились…

– Приплатились… – хмыкнул Трофим. – Все суздальцам уйдет, иначе сотник натворил бы дел там, по словам его… Считай сам: четыре тысячи шкурок беличьих, сшитых по полтретяста[34], по четверти дирхема за штуку. И это не клязьминская белка какая-то, а… лучше, вот. Считай, чуть меньше… да нет, почти в нынешнюю куну каждая векша выходит… Всего восемь десятков гривен кун али два десятка гривен серебра. Тысяча куниц по одному старому дирхему, или ногате той же… Это пять десятков гривен кун… Сотня лисиц по пять ногат – это два десятка и еще четыре гривны…

– Всего сколько? Сосчитал? – ухмыльнулся Иван натужному счету воеводы, но поправлять его на этот раз не стал.

– Сотня с половиною и еще четыре гривны… Все, что скопили мы на нынешний день. Соболя и бобра не отдадим – мех дорогой, сами продать попробуем.

– А отяцкие не поделятся мягкой рухлядью?

– Не знаю, Пычей сказывал, что с каждой семьей говорить надобно, у них не в общий котел все идет. Однако если объяснишь им все сам, пойдут навстречу… Ты для них не просто… воевода бывший. Легенды про твои подвиги складывать будут.

– Дай бог, однако новое не только мечом строится, мы с тобой в последнее время все больше разговоры разговариваем да подсчитываем что-то. Да уж… считать, считать и считать, как говорил… ну да бог с ним, правильно ведь говорил. Тридцать девять гривен серебром, значит… Так, Трофим?

– Так… Токмо серебра этого никто не видит уже который год. Все мехом расплачиваются, векшей той же. Ну, Новгород еще как-то живет, денарии с заморской торговли и закамское серебро имея, а на полудне… худо с монетами, одни обрезки от старых дирхемов остались.

– Опять же бог с ним, с Новгородом… Что в итоге имеем? Юрий Долгорукий в Суздале получит часть дани своей от кугуза заранее, черемисы нам меха потом эти зачтут припасами на зиму и людом работным по весне. И мерян к тому же нам осенью в Сосновку осадят. Тех, кто захочет, конечно… Только чего же не захотеть, если почти на все готовое придут да вольными притом останутся? Их старосту мы с собой взяли – пусть ходит, смотрит…

– А как ты князя ростовского назвал? Долгоруким?

– Ну да, именно так… Я про князей мало знаю, да Вячеслав надоумил, что его у нас так и называли.

– А отчего Долгорукий? Не стар еще, едва за два десятка перевалило, не свершил ничего и не прославился ничем… Али опять тут твои тайны начинаются?

– Они самые… Да ты сам послушай сотника суздальского, Трофим. Хватка у этого князя железная, и руки… длинные да загребущие. И не скажу, что это плохо в такое время. Ну, да вернемся к нашим… мерянам. Тридцать семейств мы расселим, ничего страшного я в этом не вижу… а вот как будем мы перед тысяцким ростовским оправдываться потом? Не ровен час, от него кто в гости к нам пожалует да мерян тех углядит…

– Придется выкуп заплатить. Скажем, что можем по черемисским землям беглых тех найти… будто бы для себя. Но, мол, дело то зело трудное, да и сбегут они опять же без пригляда кугуза. Мужей и баб у мерян под шесть десятков душ будет… Три сотни и три десятка гривен кун потребовать за них могут по Правде Русской[35]… даже ежели дорогу мы им покажем, не то что на землю к себе осадить без спроса. Однако мерян уже нет на землях ростовских, и поди их найди в лесах ветлужских… Коли на полсотне гривен сойдемся, надо выкупать их.

– Ха, мертвые души… – горько засмеялся Иван. – Говорю, пустое место выкупаем… Да только прав ты – землями ростовскими, судя по всему, тысяцкий ныне распоряжается от имени князя, а у того совсем другие цели… повеличественнее, что ли. Так что подношение лишним не будет. Только вот чем? Первый чугун лить будем из самой лучшей руды, которую в самом начале нашли. Пойдет она на отливку деталей всяких для пилорамы, мельницы да домницы. Может, что и останется, но только для пробной партии всяких там сковородок и чугунков… Хотя нет, скорее Николай их на отливки чушек пустит, чтобы остался про запас чугун хорошего качества, да сталь из него же попытается получить. А вот следующие плавки пойдут уже из руды обычной, богатой фосфором, ее из соседнего болота натаскали и отяки начали подвозить. Но той тоже только на две или три плавки хватит. Каждая, правда, на тонну или полторы… Это, ну… где-то на семьдесят с гаком пудов. Вот эту руду на посуду как раз и можно будет извести всю. Деревянные заготовки для нее Вовка с Фомой уже нарезали почти перед самым нашим уходом. Николай должен был уже посадить ребятишек формы этими чушками выдавливать для будущих отливок. Правда, им нужно было сначала на домну кирпича наделать… А сколь такая посуда стоить будет, сказать сможешь?

– Да кто его знает… По доспеху кольчатому расклад могу дать. Тот же пуд уклада железного, из коего кузнец строит козни[36], на гривну кун потянет. Из него две легких кольчуги по две гривны серебра каждую мастер за год сделает. А то и одну. Что еще? По весу десяток сковородок в тот пуд уберется, а вот по цене… Хм-м, вот… Шелом вою в полтора десятка кун встать может, а железа на него на две ногаты изведешь али пять кун. А вот можно ли сравнить его с мелкой посудиной и что из них сложнее ковать?[37] Железа на них схоже потратишь, да тот же котел брать все людишки будут, не токмо вои. Он и для ратника в походе необходим, и для охотника, и для бабы какой… Овцу ту же не глядя за котелок небольшой отдадут, а та шесть ногат стоит. По мне, так полгривны кун просить надобно, а не найдется охочих людей до той цены – так по два десятка кун отдавать. Али у Никифора спроси, Лаймыра того же. Не забудь токмо, что пошлину с каждого котелка заплатить придется, а продашь ли ты весь товар свой, не знает никто.

– Эхма… жизнь наша жестянка. Седмица у нас будет сроку на литье это. А потом – кровь из носа выходить в Суздаль надо, чтобы в начале осени туда попасть. Ведь если не расторгуемся, то придется еще в Муром плыть… Но тогда мы без ратников своих остаемся в Переяславке надолго, а этого нельзя допустить, так что с остатками товара придется мне одному туда идти… Эх! Не хотел я по Волге и Костроме-реке плыть, а придется там засветиться – всяко быстрее получится до места добраться. Поэтому сразу захватим с собой людей Лаймыра в провожатые, а кугузу по приходе на место весточку отправим, чтобы выводил остальных своих людей к притоку Костромы, вытекающему из Чухломского озера… Вот посватать для тебя невесту я уже, извини, никак не успею.

– От свадьбы так не отбрешешься, не поможет потом твое виляние хвостом, – улыбнулся Трофим. – И про тряпицу ты мне сей миг все доложишь, что в мешке своем прячешь…

– Ага, прознал, значит. Герб там для нас Радка вышила по рисунку моему. Видал такой знак у Царьграда?

– Это церковный, где черный орел с двумя головами? И Радка такой же сшила? Пошто тебе такая образина? От тех голов ума не прибавится, пусть хоть десяток нарисуют…

– Может, и черная та птица, не знаю. Главное, что на моей родине был похожий флаг, тоже вроде царьградского, с образиной, – ухмыльнулся Иван, наблюдая за парящим в зените орлом. – Тоже не понимал я сего герба, подсмеивался над ним, пока мне один умный человек не подсказал, что тот на самом деле обозначал для страны нашей.

– И что?

– Не один там орел, а два. И стоят они спиной к спине, друг друга прикрывая от врагов, что с разных сторон на страну зарятся. Плотно стоят, оттого от каждого только наклоненные в стороны оскаленные пасти видны. Остальное – как единое целое. Только на нашем гербе я вместо всяких символов щит и меч нарисовал. И фон голубой замыслил – от Ветлуги-реки. Будем в обе стороны оборону держать. Друзей щитом прикрывать, а мечом врагов карать. Вот такие у меня в мешке пироги, дружище.

Глоссарий

Слова из древнерусского и старославянского языков

Беспроторица – безысходность, отсутствие средств.

Благий – добрый, хороший; приятный, красивый.

Борть – дуплистое дерево, в котором водятся пчелы.

Бочаг – глубокое место в реке, небольшое озеро, остаток пересыхающей реки.

Векша, веверица – белка.

Вересень – сентябрь.

Верея – столб, на который навешиваются ворота; косяк у дверей, ворот.

Выя – шея.

Гридень – обобщающее название служилого сословия.

Грудень – ноябрь.

Дващи – дважды.

Десница – правая рука.

Днесь – сегодня.

Дымница – отверстие в крыше для выхода дыма.

Егда – когда; в то время как.

Замятня – замешательство, беспокойство, волнение.

Зане, занеже – ибо; так как; потому что.

Заяти – взять, захватить.

Зело – очень, весьма; точно, тщательно; совершенно.

Истобка – отапливаемая (зимняя) часть дома.

Кметь – воин.

Ловитва – процесс ловли, добычи.

Людин – свободный общинник.

Мовня – баня.

На десницу – направо, по правую руку.

Овый – один, некий, этот, тот; такой, некоторый.

Одесную – по правую руку, справа.

Оратай – пахарь.

Ошуюю (ошую – неправ.) – по левой руке, налево, слева.

Пажить – пастбище, место выгона скота.

Поветь, поветка – сарай, хлев; навес, крыша над двором; крытый двор.

Поприще – мера расстояний на местности, как один из вариантов – 750 саженей.

Посконина – домотканый холст из конопляного волокна, часто использовалась для крестьянской одежды.

Посконь (замашка, дерганец) – мужское растение конопли.

Послух – свидетель.

Пошибание – побои, бесчестье, насилие.

Понева (понёва) – род запашной юбки, обычно состоящей из трех полотнищ. Характерна для южных областей на Руси.

Преть – угроза, препятствие.

Присно – всегда.

Раздряга – раздор.

Рота – присяга, клятва.

Руба – общеславянское название комплекта простонародной одежды – рубахи и узких портов.

Ряд – договор между хозяином и закупом.

Светец – приспособление для укрепления горящей лучины.

Седмица – неделя.

Серпень – август.

Сошник (ральник) – режущая часть сохи, плуга.

Срезень (мн. – срезни) – некаленая, охотничья стрела с широким наконечником.

Стреха – нижняя часть крыши.

Сякый – такой.

Толочные – пособники.

Уд – член.

Урок – уговор, условие; наставление, указание; плата, подать, штраф.

Шеломань – холм.

Яр – обрывистый крутой берег реки.

Яруга – проходимый овраг.

Меры длины, расстояния, веса и т. д.

Берковец (соли) – 163,8 кг, или ~ 10 пудов.

Гривна – по весу: 2 гривны = 96 золотников = 0,41 кг.

Гривна кун – для времен Пространной Правды Ярославичей (XII–XIII в.) равна 20 ногатам (по 2,56 г) или 50 кунам или резанам.

Гривна серебра (новгородская = 204 г) – примерно равна 4 гривнам кун.

Кадь – мера для сыпучих товаров – 229 кг, или ~14 пудов.

Насадка – мера жидкости в 2,5 ведра.

Узел – мера скорости на воде; по международному определению, один узел равен 1,852 км/ч или 0,514 м/с.

Слова из других языков

Ветлуга – от слов «ветели» – чайка, «ура» – река, река чаек (мар.).

Вол – колода для водопоя (мар.).

Воршуд – божество домашнего очага, хранитель рода у удмуртов.

Гондыр – медведь (удм.).

Гурт – деревня (удм.).

Жакы – имя, в переводе: сойка (удм.).

Инмар или Ин-мурт – верховное божество, бог неба (ин – небо, мурт – человек, ср. с «уд-мурт»).

Кайсы – имя, в переводе: лесная птица клёст (удм.).

Кион, Киона – имена, в переводе: волк, волчица (удм.).

Кугуз – ветлужский черемисский князь (мар.).

Кудо – жилье у марийцев.

Тэро – уважаемый человек (удм.).

Уд-морт (уд-мурт) – слово «уд» означает местность, где жили отяки, «мурт» – человек по-удмуртски.

Чорыг – имя, в переводе: рыба (удм.).

Юсь – имя, в переводе: лебедь (удм.).

Географические названия

Идель – Волга от устья Камы до впадения в Каспийское море.

Ветлуга – река, впадающая в Волгу. Ветля, Энер – другие названия Ветлуги.

Вол – река, с которой идет кратчайший волок на Унжу.

Кафа – Феодосия.

Кидекша – поселение, расположено при впадении реки Каменки в реку Нерль, в 4 км к востоку от Суздаля.

Сура – правый приток Волги, впадает в нее чуть выше устья Ветлуги.

Чулман – река Кама от истока до устья Белой.

Шанза (Шанга) – столица одного из черемисских княжеств – Ветля-Шангонского кугузства (ныне деревня Старо-Шангское). Шанга перенесена на левый берег в 1433 г. (ныне село Николо-Шанга).

Юр – поселение близ г. Ветлуги.

Оружие и доспехи XII в.

Бармица – доспех, защищающий шею и грудь. Делался либо заодно со шлемом, либо отдельно от него.

Батарлыки – поножи, защищающие ноги ратника.

Венец – край щита.

Голомень – плоская сторона клинка.

Кайма – промежуток между венцом щита и навершием (умбоном).

Кулачный хват – такой щит предполагал хват за деревянную планку, проходящую сквозь центр щита.

Ногавицы – кольчужные чулки.

Умбон – металлическое навершие щита.

Примечания

1

Досчаник (дощаник) – плоскодонное палубное судно, использовавшееся главным образом для транспортных целей на большинстве рек. Впервые появились в древнем Новгороде в XII–XIV вв. Строились полностью из досок и не имели обычной для того времени выдолбленной из дерева основы. Насад – небольшое (в данном случае) речное плоскодонное беспалубное деревянное судно, обшивка корпуса которого образована путем насадки досок продольными кромками на специальные шипы. Подобную обшивку (без напуска досок друг на друга) принято называть обшивкой вгладь. Суда, обшитые внакрой (с некоторым напуском досок), назывались набойными. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Мергель – известковая глина.

3

Плинфа – название плоского кирпича в старину.

4

Кигикать – (южн. русск.) звукоподражательное: кричать птицею.

5

Крица – губчатая железная болванка с включениями примесей и шлака, полученная из железной руды, для дальнейшей кузнечной обработки.

6

Ярунок – угольник, состоящий из двух пластинок, соединенных под углом в 45°.

7

Отволока – простонародное плотницкое приспособление для нанесения прямых линий.

8

Зверобой.

9

Ромашка аптечная.

10

Кара-Идель – Волга от истока до устья Камы.

11

Уллань – вниз (удм.).

12

Бык (строит.) – промежуточная между береговыми устоями опора мостовых арок, ферм, балок, сводов и проч.

13

Любящие мудрость – философы.

14

Имеется в виду сын Владимира Мономаха, будущий Юрий Долгорукий.

15

Будь здоров, родич! (У черемисов было принято приветствовать как родственника незнакомого человека.)

16

Отрытую дверь не открывают (черем.).

17

Род Кайсы (удм.).

18

Лещадь – нижняя (донная) часть футеровки шахтной печи.

19

Футеровка – отделка для обеспечения защиты поверхности от возможных повреждений (в основном температуры).

20

Озеро Селигер.

21

Разруб – набор новгородских воинов-ополченцев на службу.

22

Обельный холоп – полный холоп.

23

Удел – в эту эпоху господствует родовой порядок наследования и владения. Вся земля на Руси распадается на несколько уделов, но они не обособляются, а составляют как бы собственность всего княжеского рода и наследуются в соответствии с порядком естественного старшинства. Таким образом, князья не сидели на одном уделе, а передвигались по старшинству, когда освобождалось чье-нибудь место.

24

В даче («…А в даче не холоп») – cм. статью 111 Пространной Правды Ярославичей. Устав о холопах.

25

Если рыба в сеть попала, котла она не минует (мар.).

26

Вятшие – имеется в виду негласное деление на вятших (старших) и молодших новгородцев.

27

Новгородец – новгородцами считались не все, а лишь те, кто призывался в ополчение.

28

Повороуз – темляк, ременная петля на топоре.

29

Порок – метательная машина.

30

Бела и веверица – в данном случае имеется в виду белка и горностай или ласка. Белая веверица – имеется в виду белая (зимняя) шкурка белки.

31

Ом – князь у марийцев.

32

Подпустить козла – так говорят, если в домне застыл чугун.

33

На самом деле от веси до Шанзы 460 км.

34

По полтретяста – так считались белки, а шкурки соболя, к примеру, сшивались сороками (40 шт.).

35

По Русской Правде за холопа – 5 гривен, а за робу – 6 гривен.

36

Строить козни – изготавливать из металла сложные замысловатые изделия.

37

Одной из самых сложных работ русских деревенских кузнецов было изготовление железных клепаных котлов. Для котлов делали несколько больших пластин, края которых пробивались «бородками» небольшого диаметра и затем склепывались железными заклепками.

Content

Андрей Архипов
Поветлужье

Глава 1 Пропажа

Глава 2 Разговор ни о чем

Глава 3 Нежданная встреча

Глава 4 Старый новый мир

Глава 5 Хозяева веси

Глава 6 Первые впечатления

Глава 7 Равноценный обмен

Глава 8 Первые шаги

Глава 9 Нападение

Глава 10 Лесная засада

Глава 11 Соседи

Глава 12 Осада

Глава 13 Речной поход

Глава 14 Освобождение

Глава 15 Неподеленная добыча

Глава 16 Первые невзгоды

Глава 17 Ушкуйники

Глава 18 Общий сход

Глава 19 Копный суд

Глава 20 Трудовые будни

Глава 21 Объединение

Глава 22 Речная стычка

Глава 23 Воинские забавы

Глава 24 Черемисы

Глава 25 Река чаек

Глоссарий

Примечания