Дия Гарина

Страшная сила

Глава первая

«Нет, это просто вопиющая несправедливость! – кипел во мне праведный гнев, пока ноги тащились по скользкому полу аэропорта «Внуково». – Выдворить меня из страны! В двадцать четыре часа!» Весь полет я места себе не находила, пытаясь унять оскорбленное самолюбие. И даже ступив на родную землю, еще пыхтела как паровоз братьев Черепановых. Разве я виновата в том, что безукоризненное выполнение мною обязанностей телохранителя старушка-Англия восприняла, как угрозу национальной безопасности?

Единственным утешением было чувство выполненного долга: моя подопечная могла больше НИКОГО не опасаться. Боже упаси, никаких трупов! Все решилось почти дипломатическим путем. Подумаешь, несколько свернутых носов, сломанных конечностей, сгоревших автомобилей и разрушенных зданий! Главное, что Рита теперь может спать спокойно.

Вот с такими мыслями я остановилась у газетного киоска, чтобы, с помощью желтой прессы, окунуться в жизненную круговерть исторической родины. Наряженная в костюм Санта Клауса продавщица еще раз подтвердила неистребимую тягу россиян к любым праздникам. И хоть отмечать католическое Рождество с великодержавным размахом у нас еще не принято, но предпраздничная суета уже чувствовалась в морозном декабрьском воздухе. Так что, одетая в легкую куртку, подходящую лишь для промозглой английской зимы, я периодически вздрагивала от его стылых прикосновений. Вздрогнула и сейчас. Но на этот раз не от ветра. От взгляда. Пристального, ненавидящего взгляда, заставившего мою спину покрыться частыми мурашками.

Доставшаяся мне от прабабки капля цыганской крови закипела, адреналин зашкалил, а в голове завертелись десятки самых фантастических предположений. Кто?

Кто может ненавидеть меня так, что кажется, будто куртка моя вот-вот расплавится от этого ядовитого чувства.

Не приученная оставлять опасность за спиной, я быстро повернулась, готовая дать отпор любому… и сникла, встретившись глазами с подтянутым молодым человеком в дорогом темно-сером пальто. Господи, ну почему ты опять посылаешь мне испытания? Неужели я полгода отгораживалась от прошлого Европой и Ла-Маншем только для того, чтобы, едва ступив на родную землю, столкнуться с этим самым прошлым лоб в лоб.

Что я ему скажу? «Сожалею о случившемся?» «Я ни в чем не виновата?» Что я скажу человеку, чей отец пытался похитить мою предыдущую подопечную, собирался убить меня, и в результате сам был убит моим бывшим возлюбленным?.. Но Сергей Хамисов не стал дожидаться, пока я хоть что-нибудь изреку и, быстро сократив разделяющее нас расстояние, просто сказал:

– Привет, Ника.

– Привет, – выдавила я. И, решившись наконец снова заглянуть в его лицо, облегченно перевела дух. Я ошиблась. В серых, чуть раскосых глазах секретаря бизнесмена Челнокова не было ненависти. Только боль, начинающая понемногу затягиваться туманом забвения.

– Ты откуда?

– Из Англии, – ответила я, вкладывая все свое разочарование английским законодательством в один тяжелый вздох.

– Одна? – Сергей настороженно окинул взглядом обтекающий нас людской поток, как будто ожидал увидеть в нем убийцу отца.

– Совершенно одна. – Моя рука успокаивающе легла на его запястье и, подстегнутые этим жестом воспоминания прорвали плотину, которую я кропотливо возводила целых полгода. В голове завертелись ожившие картинки прошлого, яркие, как новогодние игрушки, и такие же хрупкие. Вот богатенький Буратино – бизнесмен Владимир Андреевич Челноков принимает меня на работу телохранительницей его ненаглядной доченьки.

Вот сама Эля Челнокова удирает из-под моей опеки через театральный туалет, чтобы вляпаться в очередную историю по самое «не хочу». Вот ее брат Павел Челноков… Нет-нет-нет! Мы так не договаривались! Уж кого-кого, а старшего сына миллионера я совершенно не собираюсь вспоминать. Тем более что секретарь Сережа уже целых пять минут безрезультатно пытается привлечь мое внимание.

– … просто удивительное совпадение. Вы ведь могли запросто встретиться с ней в лондонском аэропорту.

– С кем?

– С Элей конечно. Она на рождественские каникулы домой прилетает. А я ее встречаю вместо Владимира Андреевича. Он сейчас в Цюрихе…

– Постой, так ты что же, до сих пор у него работаешь? – Я даже немного оторопела. Не ожидала от Сережи такого поворота. – Но ты… он… твой отец…

– Со стороны это, наверное, выглядит дико. Я… – Сергей очень серьезно посмотрел на меня. – Понимаешь, Ника, мой отец задолжал Челнокову. По-крупному задолжал. И Эльке тоже. Но его уже нет, а значит, я должен за него расплатиться. Должен. Ты, наверное, этого не поймешь, Ника, но…

Сергей напряженно замолчал, а я снова тяжело вздохнула. Как же ты не прав, мальчик. Я понимаю тебя как никто. Потому что сама семь лет искупала вину человека, которого любила. Искупила ли? Кто знает…

– И куда ты теперь? Может, в наш город завернешь? По своим телохранительным делам… – Кажется, Сережа был рад скрасить ожидание обычной болтовней, но мое настроение рухнуло вниз так стремительно, что я, издав третий и самый глубокий вздох, энергично затрясла головой.

– Нет уж! С телохранительством покончено. В последнее время у меня от него одни неприятности. Домой вернусь. Буду жить, как все нормальные люди. Без драк, похищений, и закатывания живых людей в бетон.

– Понятно. – Подстегнутая воспоминаниями боль в глазах Сергея поднялась к самой поверхности, и он надолго замолчал, комкая в руках какую-то газету.

– Черт! – воскликнула я, углядев в окне прощально подмигнувшие красные габариты отъезжающего автобуса. – Придется теперь на электричку бежать!

– Куда тебе? – Сергей встряхнулся, и извлек из кармана мобильник.

– На Ярославский вокзал.

– Сейчас такси вызову.

– Нет, уж! – Я снова замотала головой. – В связи с непредвиденными расходами на гостеприимной английской земле в данный момент нахожусь в режиме жесткой экономии.

– А причем тут ты? – удивился секретарь Сережа. – По моему скромному мнению, одну лишнюю поездку на такси шефов кошелек выдержит.

– Даже не вздумай! – Вскипел во мне праведный гнев. – Ни копейки не возьму из Челноковского кармана! Не устройся я к вам на работу, спала бы сейчас спокойно, а не вскакивала посреди ночи, распугивая криками соседей!

– Не устройся ты к нам на работу, Эля была бы мертва. – Покачал головой Хамисов.

И мне стало стыдно. Так стыдно, что, забросив сумку через плечо, я ринулась сквозь предполетную сутолоку, невежливо распихивая сограждан, оказавшихся на моем пути. Бегу. Я опять бегу. И даже с моим высшим психологическим образованием ясно, что не от растерявшегося Сережи Хамисова – от себя. Мама дорогая, да остановлюсь ли я когда-нибудь?! Остановилась. Хотя и не без посторонней помощи. От выхода на платформу с вожделенной электричкой меня отделяли какие-то два десятка метров, когда один из пассажиров не удосужился убраться с дороги. От соприкосновения моего лба с его широкой и твердой как доска грудью раздался пугающий треск, сопровождавшийся радостным «Вах!» Не успела я поднять глаза, чтобы во всех подробностях рассмотреть неожиданно возникшее препятствие, как была облаплена здоровенными мужскими ручищами.

– Ника!

Меня подбросило в воздух. Высоко. Прежде чем вновь оказаться в объятьях гориллоподобного субъекта, я успела-таки разглядеть его, и немного успокоиться. Но дальнейшее поведение Гарика Аветисяна – главы западного отделения Ассоциации телохранителей, а по совместительству моего друга и наставника, показало, что успокоилась я напрасно.

– Тебя мне бог послал! – заявил Гарик, опуская меня на пол и подозрительно оглядывая со всех сторон, явно подозревая в таинственных связях со Всевышним. – Нет, ты что с собой сделала? На тебя же без слез взглянуть нельзя! Кожа да кости. Какой из тебя теперь к черту телохранитель? Ах ты…

– Здравствуй, Гарик, – мне наконец-то удалось вставить слово в поток крепких армянских выражений, изливавшихся из уст наставника.

– Здравствуй-здравствуй, – проворчал он, с трудом вспоминая о вежливости. – Значит так. У меня срочный контракт. Завтра я уже должен приступать к работе, а сукин сын Алик мне такую свинью подложил…

– Какую? – Кажется, лучшему телохранителю Европейской части России удалось меня заинтересовать. Интересно, что за свинью подложил товарищу Аветисяну правильный и дисциплинированный Алик?

– Женился.

– Женился? Алик? Врешь!

– Мамой клянусь, – вздохнул Гарик, оттаскивая меня в сторонку и насильно впихивая в свободное кресло. – Женился, и сегодня укатил в медовый месяц. Чтоб у него весь мед забродил! Я не могу сорвать из-за него контракт. Это, вроде как, мое личное дело. Короче, слушай…

– Э-э-э! – возмутилась я, сообразив, куда именно клонит хитрый Гарик. – Я в завязке. Все. С телохранительством покончено раз и навсегда. Домой еду. Буду жить, как все нормальные люди, и…

Не успела я закончить, как за моей спиной раздался громкий хлопок выстрела. И прежде чем мозг сумел проанализировать ситуацию, тело уже разворачивалось лицом к опасности. А рука автоматически метнулась к подмышке, где полагалось висеть кобуре с верным газовиком. Никакого пистолета у меня, разумеется, не было – отобрали в Англии. Но об этом я вспомнила только, когда разглядела сконфуженного мальчишку лет шести, оглушительного хлопнувшего надутый бумажный пакет.

– Отличная реакция! – Потрепал меня по плечу донельзя довольный наставник. – На глазах, можно сказать, растешь. Эй, эй, Ника! Успокойся. Дыши глубже. Так, с тобой все ясно, дорогуша, – пороху понюхала. Я сказал – глубже дыши. Молодец.

– Прости, Гарик, – покаянным тоном пробормотала я. – Нервы ни к черту. Теперь ты понимаешь, что я не придуриваюсь. Достало меня уже все это. Домой хочу. Можешь провалиться сквозь землю со своим контрактом.

– Не могу. Я же сказал уже – это мое личное дело.

– Вот сам свое личное дело и выполняй.

– Но я уже подписал другой контракт, – терпеливо, как маленькой девочке, начал втолковывать мне Гарик. – Я же говорю: мне тебя Бог послал. А тебе он послал этот контракт. Может, все-таки выслушаешь?..

– А-а. – Я безнадежно махнула рукой, то ли отмахиваясь от настырного наставника, то ли прощаясь с отъезжающей электричкой. – Рассказывай. Все равно уже опоздала…

– Давно бы так. – Аветисян уселся на корточки рядом с креслом, так что глаза наши оказались на одном уровне и начал рассказывать.

Сначала мне показалось, что все донельзя просто. Один из многочисленных друзей Гарика, неведомо каким ветром унесенных на солнечную Кубу, попросил организовать охрану молодого кубинца, прибывающего в Россию по своим кубинским делам. Я даже не сразу поняла, почему товарищ Аветисян так разнервничался. Не в первый раз члены нашей Ассоциации брали под опеку иностранцев. Было бы из-за чего огород городить! Но огород городить, как выяснилось, стоило.

– Кроме Алика я только тебе могу это дело поручить. – Карие глаза наставника весело прищурились. – Сам даже не возьмусь. Не мой профиль. Это у вас высшее психологическое образование, знание английского и безобидная внешность – вам и карты в руки. То есть тебе. А Алику я за это кидалово такую веселую жизнь устрою!..

– Погоди-погоди. – Нахмурилась я в ответ. – Причем тут знание английского и безобидная внешность?

– Во-первых, этот парень прекрасно говорит по-английски. А во-вторых, он не должен догадаться кто ты такая на самом деле. Удивлена? Я тоже поначалу удивился. Но мне доходчиво объяснили, что охрану заказывает не парнишка, а… ну, не то, чтобы органы кубинские, но тоже очень и очень влиятельные товарищи. Говорят, он – их национальное достояние. Ему за работы по математике Нобелевская премия светит. Вот. И это – в двадцать шесть лет. Само дарование летит сюда по личным делам и никого вмешивать не хочет. И ни о какой охране слышать не желает. Короче, он не должен догадаться, что его охраняют. Так что представишься гидом, которого наняли для него друзья-товарищи. С этим он, пожалуй, еще может смириться…

– А если нет?

– А если нет, придется тебе попотеть, Ника. Понимаю, это сложно и необычно. Но контракт подписан, деньги уплачены и…

Гарик вытащил из кармана смятую пачку евро и, несмотря на мое отчаянное сопротивление, сунул их мне в карман.

– Выручай, Ника! – Он отбросил начальственный тон, и крепко обхватил мои колени. – С меня ящик красного. Того самого, помнишь? Ты все так же – красное пьешь?

– Я теперь все пью… – Обреченность в моем голосе немного смутила Гарика. – Только ради тебя. Слышишь?

И кончай так неприлично ухмыляться – люди смотрят. Может, оно и к лучшему. Говорят, работа – отличное лекарство от… Жаль только, домой теперь нескоро попаду. Хорошо хоть не предупредила никого, что возвращаюсь…

– В том то и дело, что возвращаешься! – Аветисяновская улыбка стала еще шире. – Представляешь, этот кубинец из Москвы сразу летит в твой родной город. Вот тебе и козырь – гид, который знает пункт назначения как свои пять пальцев. Теперь он от тебя не отвертится.

– Он летит в Y***? – не поверила я. – Какого черта он там забыл?

– Понятия не имею. – Гарик уже подсовывал мне на подпись бланк контракта.

Интересно, а зачем он его с собой прихватил? Он ведь не знал, что встретит меня в аэропорту? Машинально черкнув ручкой на двух листах, я уже собиралась спросить его об этом, но тут объявили о прибытии рейса из Гаваны, и Гарик потащил меня к выходу номер тринадцать. Мое любимое число. И даже в чем-то счастливое. Интересно, что принесет мне этот нежданный поворот судьбы? Должна же моя черная полоса, наконец, закончиться! Сколько там этому кубинскому гению?.. Двадцать шесть? Столько же, сколько и Павлу Челнокову… Может, мне и в самом деле стоит переключиться с опытных дяденек на молодых мальчиков? Ведь скоро Рождество, и какие только чудеса не приключаются на свете по Его промыслу…

Я нетерпеливо притоптывала у выхода, размахивая зажатой в руках табличкой, на которой крупными латинскими буквами было выедено красным маркером: «Хуан Солано». Ладно, посмотрим, что там за Хуан такой выискался… И как это Гарик так ловко меня вокруг пальца обвел? Я ведь не собиралась соглашаться, и тем более что-то подписывать… Не иначе, коварный Аветисян воспользовался своими познаниями в нейролингвистическом программировании. Или я просто раскисла после всего, что успело свалиться мне на голову за последние полгода?

Пока я предавалась самобичеванию, из ворот повалила шумная кубинская толпа, в которой выделялись несколько угрюмых соотечественников, явно не желавших возвращаться в русскую зиму. Интересно, какой он? Мой взгляд выхватывал из людского потока, тащившего сумки и катившего чемоданы, молодые мужские лица. Может быть, этот? С бровями, хмуро сросшимися над глазами-маслинами… Или этот живчик, с вьющимися длинными локонами? Или вот этот…

Люди текли мимо меня, а товарищ Хуан все не объявлялся. Рука, сжимавшая проклятущую табличку, давным-давно затекла и потеряла чувствительность, а поток пассажиров значительно обмелел. Неужели Гарик что-то напутал, или мой подопечный просто раздумал заводить дружбу с сибирскими морозами, и остался на теплой Кубе? Что мне теперь делать? Ждать следующего рейса из Гаваны? Ну, Гарик, ну гад! Какую грандиозную свинью ты мне подложил! Теперь ящиком красного не отделаешься. Только двумя!

Вот и последний пассажир – симпатичный блондинистый соотечественник в дорогом кожаном плаще прошел мимо, скользнув по моей согнувшейся фигуре обжигающим взглядом холодных голубых глаз. Нет-нет я не ошиблась. Все было именно так. Холодные голубые глаза, и обжигающий взгляд. Ведь лед тоже иногда способен обжечь. С надеждой уставившись на выход «номер 13» в ожидании чуда по имени Хуан, я продолжала спиной ощущать на себе этот пристальный взгляд. Целых три минуты ощущала. А потом, убедившись, что мой подопечный уже не появится из освещенного люминесцентными лампами коридора, выдала замысловатое английское ругательство, очень подходящее к этому случаю. Смысл крепкого выражения сводился к тому, что Всевышний мне однозначно задолжал. Причем, по-крупному.

И, словно в ответ на мое богохульство, за спиной раздался приятный мужской голос, говоривший на языке Шекспира:

– Вы ищите Хуана Солано? Можно поинтересоваться, зачем?

Развернувшись со стремительностью кобры, я снова наткнулась на ледяной взгляд голубых глаз. Не может быть!

– Э-э-э… – только и смогла выдавить я, прежде чем кубинский блондин представился уже по всей форме.

– Я – Хуан Солано. Теперь вы скажете, что вам от меня нужно?

– Мне нужно вас сопровождать, – промямлила я, совершенно выбитая из колеи его совершенно некубинским видом. – Я – ваш гид. По просьбе ваших друзей я буду сопровождать вас в Y***, и обеспечивать там вашу бе… вашу культурную программу.

– Мне не нужен гид! – Ледяной взгляд снова стал обжигающим. И я окончательно убедилась, что под прикрытием европейской внешности в душе моего подопечного кипят настоящие латиноамериканские страсти. – Я приехал сюда по личным делам, и никому не позволю совать с них свой нос. Даже такой симпатичный, как ваш. Можете быть свободны от своих обязательств. А с теми, кто вас нанял, я поговорю позже.

– Послушайте, сеньор Солано…

Но он не стал слушать, и быстро пошел прочь, легко лавируя в аэровокзальной толчее. Ужас накатил на меня дурманящей сознание волной. «Объект уходит!» – была единственная членораздельная мысль, на которую оказалась способна моя голова. Мало того, что каждый раз в свой первый рабочий день я дрожу от страха, словно овечий хвост, так мой подопечный еще и сбежать от меня собрался! Не пройдет!

Я кинулась следом за быстро удаляющимся «объектом», размахивая табличкой, словно боевым стягом, и даже не заметила, как задела ею нагруженную баулами женщину. Пока задетая орала как потерпевшая, пока я сумела вырваться из ее жаждущих возмездия рук, Хуан успел затеряться в бурном людском море. Проклиная все на свете, я рванула к сектору выдачи багажа в надежде перехватить там моего строптивого подопечного, но все было напрасно. Мама дорогая, что же я Гарику скажу? Он же меня в рабство продаст, за невыполнение условий контракта! Убедившись, что Хуана среди получающих багаж пассажиров нет, я рванула на стоянку такси со всей доступной моим десятисантиметровым «шпилькам» скоростью. И, конечно же, опоздала. Сквозь завесу снегопада, подсвеченную мощными фонарями, мне удалось вдалеке разглядеть кубинца, распахивающего дверь черношашечной машины.

– Эй! – Замахала я руками, бросаясь под проезжающее мимо «такси». И, втиснувшись на сидение, опередила готовый излиться на меня гнев водителя: – Вон за той машиной, шеф. За триста четвертой. Плачу вдвойне.

Вслушиваясь в монотонное ворчание водителя, которому на самом деле жутко хотелось выяснить, за кем следит его странноватая пассажирка, я ерзала на переднем сидении, рискуя провертеть его насквозь. Как же ты мне дорог, Хуан Солано! Дорог и ты, гад-Гарик, втравивший меня в очередную историю. Чтоб у тебя в карманах было так же пусто, как на этом обледенелом шоссе! Однако шоссе оказалось не таким уж пустынным. Свет фар идущего впереди такси выхватил на обочине одинокую женскую фигуру в белом полушубке, и модных сапогах выше колен. Алыми пятнами вспыхнули стоп-сигналы и, повинуясь плавному взмаху женской руки, такси Хуана начало экстренное торможение.

Тут же в моей голове возникла кошмарная картина: девица вместе с водителем вытаскивает моего подопечного из машины и, стукнув по затылку монтировкой, обирают до нитки. Пришлось энергично потрясти головой, чтобы отогнать от себя это видение. Скомандовав своему таксисту «Стоп машина!», я прямо на ходу выскочила из такси. И, совершив несколько гигантских скачков, – прощайте, новые «шпильки», ухватила за воротник уже сунувшуюся в машину девицу.

– Это такси занято! И попутчиков не берет! – рыкнула я. И, опровергая собственные слова, сама полезла на заднее сидение.

– Но… – растерялась девушка, потрясенно хлопая двухсантиметровыми ресницами.

– Никаких «но», – заявила я всем сразу, включая потерявшего дар речи водителя и внимательно прищурившегося Хуана. – В этом такси вы не поедете. Если хотите – садитесь в мое. Трогай шеф. Клиент опаздывает.

Я с такой силой хлопнула дверцей машины, что стекла жалобно звякнули; и, как ни в чем не бывало, повторила:

– Поехали-поехали, сеньор Солано торопится.

– Выкинуть ее? – Пришедший в себя таксист выжидательно посмотрел на моего подопечного, и повел для разминки плечами.

Пока я раздумывала, стоит ли переводить Хуану это не слишком устраивающее меня предложение, голубоглазый кубинец уже отвечал на чистом русском языке:

– Все в порядке. Она со мной. Поехали.

Окатив меня с головы до ног ненавидящим взглядом, водитель ударил по газам, и мы понеслись прочь от опешившей девицы, медленно пятившейся к моему такси.

– Вам не кажется, что это переходит всякие границы? – поинтересовался кубинец, переходя на английский, чтобы не понял водитель. – Вы врываетесь ко мне в машину, ведете себя как черт знает кто… Выкидываете совершенно незнакомую женщину… Может, у вас есть объяснение этим фактам?..

– У меня есть объяснение. – Я решила не снижать напора, продолжая играть роль безбашенной нахалки. – Во-первых, подбирать попутчиков и попутчиц на российских дорогах не рекомендуется. Особенно тем, кто едет из аэропорта. Особенно, в дорогих кожаных плащах.

– Почему?

– Потому что запросто можно не доехать… А вдруг рядом с этой девицей в засаде взвод гопников сидел?

– Кто сидел? – не понял Хуан, потому что слово «гопники» я произнесла по-русски.

– Гопники – это такие твари, которые оберут вас как липку, и слава Богу, если не убьют, – ответила я, окончательно переходя на родной язык. Пусть водила тоже послушает. Ишь ты, как в зеркало на меня косится. Будто с потрохами съесть готов. Ничего, переморщишься. Будешь знать, как подбирать неизвестно кого…

– В конце концов, я – ваш гид. И мне приятнее заработать на вас деньги, чем тратиться на ваши похороны.

– Гид, говорите? – усмехнулся Хуан, и в голубых озерах плеснули игривые чертики. – Тогда расскажите мне немного о своей стране. О Москве… О Y***…

Поперхнувшись невысказанными доказательствами своей правоты, я начала что-то бормотать, лихорадочно припоминая все, что учила в институте. Хуан слушал внимательно, попыток выкинуть меня из машины не делал, и пристально рассматривал заснеженные пейзажи дикой России. Постепенно я успокоилась, и речь моя стала более связной. Даже водитель несколько раз восхищенно цокнул языком в особо душещипательных местах, выдаваемой мной «на гора» российской истории.

* * *

– Уехали. – Девушка в белом полушубке стояла рядом с поджидающим ее такси, прижимая к уху холодящий кожу мобильник. – Нет, не так просто уехали… Тут одна сумасшедшая корова меня прямо из машины вытащила, а сама села. Нет, я ничего не могла сделать. Водитель? Спросите у него сами. Вы же с ним договаривались… А мне плевать! Я что, здесь забесплатно два часа мерзла? Это уже ваши проблемы! Нет. Н-нет. Д-да. Да, я поняла. Вы правы – жизнь дороже. До свидания.

* * *

– Прекрасная лекция, – улыбнулся кубинец, когда я остановилась перевести дух. Мама дорогая, вот это красавчик! А когда улыбается – почти неотразим. Кого-то он мне напоминает… Наверное, кого-то из голливудских звезд. Девок, небось, табунами портит у себя на Кубе.

Улыбнется – и все бабы его. Только не на ту ты напал, сеньор Солано…То есть, товарищ Солано с солнечного острова Свободы. Ни на что кроме обеспечения безопасности и познавательных экскурсий тебе рассчитывать не придется!

Но кубинец, похоже, не рассчитывал даже на это. Потому что, едва мы выбрались из такси перед внушительным терминалом аэропорта Домодедово, он однозначно заявил:

– Спасибо за прекрасную экскурсию. Считайте, что вы свои обязанности гида выполнили на все сто процентов. Я освобождаю вас от дальнейшей работы. Можете возвращаться домой. Дальше я поеду один.

– Но…

Он не стал слушать, и, вытащив из багажника небольшой чемодан, неторопливо направился к аэровокзалу. Не собираясь отставать, я схватила свою сумку, и кинулась следом. Но меня ухватил за рукав злой, как ехидна, водитель.

– А деньги, дамочка? – прошипел он, разворачивая меня к себе.

– Он же вам заплатил! – возмутилась я такой наглостью. – Я сама видела!

– С иностранцев двойной тариф, – ухмыльнулся хапуга, вызвав во мне жгучее желание сломать руку, мешающую последовать за «охраняемым объектом». Но поблизости проходил наряд. Так что мне показалось меньшим злом швырнуть в него очередной сотней «евро», чем писать объяснения в опорном пункте.

Вырвавшись из лап обнаглевшего таксиста, я бросилась к освещенным дверям, и едва не заорала от обиды. След моего подопечного давно простыл на холодном декабрьском ветру. Пожелав Хуану Солано испытать на себе все кары небесные, я метнулась в одну сторону, в другую; а потом взяла себя в руки, и пошла наугад, прислушиваясь к женской интуиции, обостренной каплей цыганской крови и жгучим желанием надрать кое-кому задницу.

* * *

Надрать кое-кому задницу страстно желал и водитель такси, получивший с черноволосой нахалки лишнюю сотню «евро». Отъехав от стоянки, он поднес к уху сотовый телефон и, еле сдерживая злость, вырывавшуюся вместе с паром от дыхания, бросил в трубку:

– Это я. Да. Да, форс-мажорные обстоятельства! Какая-то сумасшедшая телка завалилась ко мне в такси и… А вы уже знаете… Нет, я ничего не мог сделать. Да. Я так понял, что они знакомы. Он сказал, что она с ним. Что? Почему это не заплатите?! Мы так не договаривались! Послушайте…

Но собеседник таксиста, удобно развалившийся в кресле просторного гостиничного номера, не стал слушать, а, в свою очередь, набрал номер. И, дождавшись ответа, сообщил:

– Сорвалось, босс. Придется все делать на месте. Да, он летит к вам сегодня. Через… – Мужчина посмотрел на часы, и что-то прикинул в уме. – Через девять часов встречайте. Надеюсь, задержки не будет…

* * *

Женская интуиция немного потаскала меня по аэропорту, и вывела под бугрящееся тучами ночное небо. Вот он! Стоит себе преспокойненько в сторонке, и мило беседует с двумя вполне презентабельными мужчинами. Только бумажник почему-то держит в руках…

– Хуан! – закричала я на все Домодедово. Он обернулся и потому не увидел, с какой поспешностью двое мужчин растворились в толкающейся сумками толпе.

– Что случилось, сеньор Солано? Что вы здесь потеряли? – Мой запыхавшийся голос вряд ли можно было назвать благозвучным.

– Не потерял, а нашел! – досадливо буркнул кубинец, не ожидавший моего внезапного появления. – Шел, и нашел чей-то бумажник. Только поднял его, даже открыть не успел, подбегает какой-то мужчина, и говорит: давай посмотрим сколько там денег, а потом поделим поровну…

Он еще говорил, а у меня уже свернулся под ложечкой противный ледяной комок. Я все-таки опоздала.

– А потом подошел еще один мужчина и сказал, что это его бумажник. Я, конечно, сразу его вернул, а он пересчитал деньги и заявил, что их было больше. Что я вор… – Хуана аж скрутило от воспоминания о таком оскорблении. – Тогда тот, кто предлагал деньги поделить, вытащил свой кошелек и показал его второму мужчине. Мужчина посмотрел и сказал, что помнит номера купюр, и что в кошельке их нет. Тогда я тоже достал бумажник, и показал свои деньги. Да там у меня и рублей-то почти нет. Мужчина посмотрел, и сказал, что в моем бумажнике его денег тоже нет. Потом он долго извинялся, и благодарил нас за честность. А потом вы закричали, и они ушли.

– Пожалуйста, – безжизненным голосом попросила я, – откройте свой бумажник…

Он недоуменно взглянул на мое застывшее лицо, и без лишних слов повиновался… И сам застыл, как ледяная фигура. Потом выругался по-испански, вложив в короткую фразу весь неукротимый южный темперамент, и надолго замолчал, терзая кожаные складки бумажника.

– Это были гопники? – полуутвердительно спросил Хуан, вновь обретая дар речи.

– Не гопники. Кидалы, – вздохнула я. – Что пропало?

– Все. Деньги, паспорт, виза, билет… Как вас зовут?

– Что? – опешила я. Но вспомнив, что так и не представилась своему подопечному, пробормотала: – Меня зовут Ника.

– Что теперь делать, Ника? Вы же мой гид. Вы должны знать.

– Что-что… В милицию идти! Сдаваться…

Хуан задумался, рассеяно вслушиваясь в мои чертыхания, и неожиданно заявил:

– Нет. Я не пойду в милицию. У меня срочное, очень срочное дело в Y***. А без паспорта меня не выпустят из Москвы. Должен быть другой путь, Ника!

– Должен, – согласно кивнула я. – Но он вам не понравится.

* * *

Этот путь не понравился и мне. Вместо двух суток мы добирались почти четверо. То ли дальнобойщик нынче пошел пуганый, опасающийся подвозить странную парочку, подпрыгивающую на обочине в тщетных попытках согреться, то ли мне просто не везло, как и вообще в последнее время. Так что, когда впереди замаячили господствующие над родным городом трубы известного на всю страну комбината, я едва удержала скопившуюся на ресницах влагу.

Дома… Неужели я дома? И можно никуда не бежать от самой себя, потому что все долги оплачены, и счета закрыты? То есть, конечно, не все. Кое-что на черный день у меня отложено. Но эти деньги – на самый крайний случай, очень уж недешево они мне достались.

– Блин горелый! – воскликнул Хуан, подпрыгнув на очередной колдобине, и приложившись головой о боковое стекло. За эти несколько суток, вымотавших нас не хуже бобины на прядильной фабрике, мой подопечный значительно продвинулся в изучении ненормативной лексики, подцепленной у водителей фур, а также освоил несколько моих любимых выражений.

– Какого нафига здесь раздолбали долбанный асфальт? – осведомился он, потирая ушибленное место.

– Как по трассе идем – все о’кей, как в город въезжаем, начинается задолбание!

– Рассея… А у вас на Кубе, небось, вообще асфальта нет. Один тростник сахарный, – пробормотал обидевшийся за державу водитель. – Вам куда?

– Пушкина тридцать четыре, – ответил Хуан. И, несмотря на духоту кабины, меня окатило тревожной ледяной волной. Этого не может быть. Это какое-то ненормальное совпадение. Это…

– Не-е, туда не довезу, – замотал головой водитель. – Нас теперь в центр не пускают. До Комсомольской доброшу, а дальше вы сами…

Ну, сами, так сами. Всего полчаса понадобилось нам с Хуаном, чтобы короткими перебежками от магазина к магазину добежать до нужного дома. И хоть кожаный плащ был обменян на вполне приличный китайский пуховик (Хуан наотрез отказался брать мои деньги), блондину-кубинцу приходилось несладко. Точнее, не тепло. Я даже испугалась, что кастаньетная дробь его зубов поставит крест на мирном сне всех жильцов окрестных строений.

Стоя в кафе напротив дома номер тридцать четыре я поняла, что оттягивать разговор уже не имеет смысла. Сейчас все станет ясно. Нужно только…

– Подождите меня здесь. – Хуан смотрел на серую пятиэтажку как на форт, который придется брать штурмом. – Я очень благодарен вам за помощь. Но в личные дела я не собираюсь посвящать никого. Даже своего гида.

– Хуан Солано. – Мой изменившийся голос заставил кубинца насторожиться. Не знаю, чего он ожидал, но только не того, что за этим последовало. – Как тебя по отчеству?

– Что? – переспросил Хуан. – Зачем тебе, Ника?

Он был настолько сбит с толку, что даже не заметил, как просто мы перешли на «ты».

– Какое у тебя отчество? – с нажимом повторила я, втайне надеясь, что сейчас он произнесет что-то вроде «Мануэль-Антонио-Мария-Анна-Эстебаль».

– Это не твое дело, – отчеканил мой подопечный, навылет прошив меня своим ледяным взглядом. И я наконец-то поняла, на кого он похож.

– Не хочешь говорить? – Один Бог знает, чего стоило мне сохранять видимость спокойствия. – И не надо. Я скажу тебе свое. А то все Ника, да Ника… Как собачонку зовешь, честное слово. А у меня очень красивое отчество. И фамилия под стать… Разрешите представиться – Ника Валерьевна Евсеева. Удивлены, сеньор Хуан Солано? Или в России вас все-таки лучше называть: Иван Валерьевич Евсеев?

Он что-то пробормотал по-испански, но мне не понадобился переводчик, чтобы его понять.

– Этого не может быть, – сказал мой брат Хуан, глядя в пустоту голубыми отцовскими глазами. – Этого не может быть.

Глава вторая

Наша семейная сага вполне годится для нескончаемой латиноамериканской мелодрамы. И я бы с интересом почитывала ее на ночь, если бы речь шла о ком-то другом. Все началось с того, что в один из поздних глухих вечеров, когда за окном так же сыпал неуемный декабрьский снег, в дверь нашей квартиры постучала почтальонша. Мне тогда было что-то около пяти, но я прекрасно помню выражение жалости и любопытства на ее исхлестанном метелью лице. Наверное, мама, что-то почувствовала – все-таки цыганской крови в ней было больше, чем во мне. Она не стала читать косо наляпанные на бланк слова в присутствии пожиравшей ее глазами женщины, и, расписавшись в квитанции, вежливо но настойчиво выпроводила ту за дверь. Потом прижала телеграмму к груди, прошла на кухню, пестревшую недавно поклеенными обоями и, опустившись на стул, резким движением перевернула серый листок. Ничего не понимая, я подлезла под материнскую руку, стараясь прочесть уже знакомые, но еще непривычные буквы, и впервые в жизни услышала, как мама плачет.

Все оказалось просто и сложно одновременно. Просто потому, что мой отец, как и сотни тысяч других мужчин, бросил свою жену и дочку, о чем и уведомил нас с помощью телеграфа. А сложно… Тогда это было сложно. Потому что разлучница оказалась не просто аспиранткой университетской кафедры, которую он возглавлял, а в придачу еще и знойной мулаткой с воспетого многими нашими поэтами «острова свободы». Короче говоря, с Кубы. Причем тут Куба? А притом что мой отец, – Валерий Павлович Евсеев, молодой, но уже известный в узких научных кругах биолог, был приглашен на место заведующего кафедрой биологии в гаванском университете. Наверное, мама еще тогда почувствовала, что добром все это не кончится. Она даже попыталась симулировать болезнь сердца, чтобы сорвать отцу командировку, но обмануть моего медицински подкованного папу было сложнее, чем покорить Эверест. Он уехал, а через год известил телеграммой о том, что у него родился сын, и он не сможет к нам вернуться. Никогда.

Вот так и появился у меня брат – Хуан Валерьевич Евсеев, к которому я с раннего детства испытывала отнюдь не сестринские чувства.

Папино «никогда» продлилось почти двадцать лет. На этот раз телеграммы не было. Он просто появился на пороге нашей квартиры, поседевший, но все еще удивительно привлекательный. В свои двадцать четыре я уже могла это оценить. «Прости, – сказал он маме, обессилено прислонившейся к стене в прихожей. – Я больше не могу без тебя».

Она приняла его. А я – нет. Просто не успела; потому что, сорванная с места ветром судьбы, покатилась неприкаянным перекати-полем по просторам нашей необъятной Родины. Так мы и остались друг для друга чужими.

И вот теперь мой брат стоит в двух шагах, и смотрит на меня, как на ожившее привидение.

– Давай выпьем.

Услышав такое предложение из уст кубинца, я сразу поняла, что такое родная кровь. Уже целых три минуты меня преследовало желание пойти, и надраться.

– Мне виски, – машинально ответила я, продвигаясь к стойке бара на подкашивающихся ногах.

– Пусть будет виски, – отозвался Хуан, делая знак бармену. – Ты знаешь, что вероятность нашей встречи во Внуково равна одной тысячной процента?

– Только без математики! У меня на нее аллергия, – пробормотала я. И, вцепившись в рюмку, как в шпору на экзамене, предложила: – Ну, тогда за знакомство!

Мы выпили, немного помолчали. Потом еще помолчали. А когда молчание сделалось невыносимым, я решилась его прервать:

– Что случилось, Хуан? Почему ты прилетел? Через столько лет…

– Получил электронную почту от отца. Он очень просил меня приехать.

– Но почему?

– Прости, я думал, ты знаешь… Он при смерти, Ника.

Мгновенье назад мне казалось, что после нашей неожиданной встречи уже ничто не может выбить меня из колеи. И вот теперь, безжалостно выбитая из нее, я пыталась осознать принесенное Хуаном известие. Папа при смерти. Я бесконечно крутила в голове эту фразу, и все никак не могла связать ее с реальностью. А еще было чуточку стыдно, потому что ни один эмоциональный всплеск не потревожил гладь моей души. Ведь человек, которого я называю папой лишь по привычке, оставался для меня таинственной «черной дырой». За последние семь лет мы виделись всего дважды, когда я позволяла себе роскошь двухнедельного отпуска на малой родине. Поэтому нет ничего удивительного в том, что единственным чувством, на которое я оказалась способна, было недоумение. Почему? Почему мама мне не сообщила? Ведь мы регулярно перебрасывались письмами по «электронке». По целому письму в месяц! Правда, в последние два месяца они походили скорее на телеграммы…

– Я пытался дозвониться… – Хуан прикурил от китайской одноразовой зажигалки, и глубоко затянулся. – Но там отвечают, что было какое-то переоборудование, и номер телефона изменился.

– Знаю. Сама недавно звонила.

– Теперь ты понимаешь, почему я спешил?

– Да. Только давай посидим еще немного. Мне нужно… прийти в себя.

– Посидим, – кивнул Хуан, вдавливая в пепельницу давно погасший окурок. – Мне тоже не помешает сосредоточиться.

После часового сосредоточения, когда официант уже устал нам подливать, мы покинули кафе и, перейдя пустынную улицу, вошли в подъезд. Я была на взводе, Хуан был на взводе. Мы поднимались почти на цыпочках, боясь вспугнуть странное томление, поселившееся в наших родственных душах. Но его вспугнули за нас. С площадки третьего этажа донесся настойчивый, и даже вызывающий стук. Сердце забилось в такт частым требовательным ударам. Да что это со мной! Ведь это могут стучать совсем не в нашу квартиру! Ну и что, что она тоже на третьем эта…

Скрип открываемой двери застал нас с Хуаном на втором лестничном марше.

– Квартира Евсеевых? – разгоняя эхо по подъезду, осведомился сильный мужской голос, слегка присоленный хрипотцой.

Господи, неужели?.. Но ведь это уже ни в какие ворота не лезет! Тут вероятность не одна тысячная, а одна триллионная. Я застыла в нелепой позе, с поднятой для преодоления очередной ступеньки ногой. Притормозивший рядом Хуан вопросительно заглянул мне в лицо, и ухватил за руку, помогая восстановить потерянное равновесие.

Он явно ждал объяснений, но я могла только приложить палец к губам, и потянуть его к выходу, ни под каким соусом не собираясь попадаться на глаза человеку, чей голос заставил сердце пропустить несколько положенных ударов. Однако пронзительное женское сопрано, грянувшее наверху, вынудило меня круто изменить маршрут, и со всех ног броситься туда.

– Нет здесь таких! Уже месяц, как мы эту квартиру купили! Если еще сунетесь со своими общественными протестами – милицию вызову!

– А где мне их найти? – В знакомом голосе послышалась несвойственная ему растерянность.

– Не знаю! – Женщина явно не собиралась продолжать разговор, о чем известила захлопнувшаяся перед моим носом дверь.

Не успела я отдышаться, и снова забарабанить по обтянутой дерматином поверхности, как была крепко схвачена за плечи, и развернута на 180 градусов.

– Черт бы тебя побрал, Ника! – В зеленых волчьих глазах Павла Челнокова вспыхивали злые огоньки. – Что ты натворила?! Где Эля?!!

– Эля? – Я уже совершенно ничего не понимала. – Понятия не имею!

– То есть как, не имеешь? – Старший сын миллионера Челнокова приподнял меня на локоть от пола, и чувствительно встряхнул, надеясь таким образом прояснить ситуацию. Я не сопротивлялась. В конце концов, человек, бросивший себя под пули, предназначенные мне, имеет право на некоторые вольности. Но взбегающий по лестнице Хуан был совершенно иного мнения.

– Отпусти ее, ты…! – и тут мой латиноамериканский братец ввернул полюбившееся ему выражение одного из дальнобойщиков.

Я ожидала что Павел взорвется, и приготовилась защищать братишку от бывшего омоновца, временами съезжающего с катушек. Напрасно беспокоилась! Павел осторожно поставил меня на пол и, игнорируя приблизившегося почти вплотную Хуана, осведомился:

– Это кто?

– Хуан, – пояснила я, переводя дыхание, и семафоря кубинцу левой рукой: «Молчи, несчастный!» Мой хороший, очень хороший друг. Кубинец.

– Поня-а-атно… – протянул Павел, и уже спокойнее повторил: – Где Эля, Ника? Батя чуть с ума не сошел, когда она опять пропала. Хорошо еще Серега, которому я точно голову оторву вместе с длинным языком, признался, что видел тебя в аэропорту. И даже додумался Эле твой привет передать.

– Ты хочешь сказать, что Эля поехала ко мне?! – Я даже голос потеряла от услышанного, хотя и зареклась удивляться, когда речь шла об Эле Челноковой – пятнадцатилетнем чудовище, к которому меня угораздило искренне привязаться.

– Ты хочешь сказать, что ее у тебя нет? – Повис в воздухе не требующий ответа вопрос.

Даже в скудном синеватом свете, царившем в подъезде, было видно, как бледность вползает на лицо Павла.

– Я только приехала. И вместе с тобой узнала, что теперь мой дом не здесь. Лучше скажи, когда Эля сбежала?.. И где она мой домашний адрес раздобыла?

– Сбежала три дня назад. – Павел снял шапку, и провел рукой по сильно отросшим волосам. – А адрес раздобыла в твоем досье. Ну, в том самом, помнишь?..

Я вспомнила. И сибирский холод показался сущей ерундой по сравнению с ледяным комком, образовавшимся внизу живота. Чертово досье! Если полгода назад оно едва не стоило мне жизни, то сейчас запросто могло лишить сна и покоя, которых не знать мне ни в светлый день, ни в темную ночь, пока не найду эту маленькую засранку!

– Вы рано волнуетесь, – неожиданно подал голос Хуан, сосредоточенно глядя в одну точку. – Сначала нам нужно узнать новый адрес родителей… Ники. Думаю, тогда многое станет ясно.

– С чего это ты решил, думающий наш? – Бывший омоновец наконец-то удостоил моего брата пристальным взглядом.

– Решил с помощью логики. – Спокойствию Хуана позавидовал бы и апостол, но я была уверена: он знал, что говорил. Уж в чем в чем, а в логике Хуан Евсеев был дока. Пуленепробиваемая уверенность, прозвучавшая в голосе кубинца, произвела впечатление даже на Челнокова.

– Ну, и где мы будем их искать? – не желал сдаваться Павел, когда-то подумывавший о карьере следователя.

– Вот именно – где? – пробормотала я в полном замешательстве.

– Будем искать в базе данных, – усмехнулся Хуан. И, глядя в наши озадаченные лица, спросил: – У тебя есть записная книжка, Ника?

Все гениальное действительно просто. В записной книжке у меня обнаружились адреса нескольких друзей семьи, которые вполне могли знать, куда были выселены мои родители. Именно адреса. Потому что с переходом на цифровые станции половина телефонных номеров в городе поменялась. Вот так мы оказались на заснеженной улице возле дома человека, не отвернувшегося от отца и после предания того анафеме за любовную эмиграцию. Леонид Всеволодович Михеев. Их дружба не заржавела даже тогда, когда отец стал главврачом в новейшем диагностическом центре, построенном специально для нашей местной элиты, а дядя Леня остался простым инфекционистом городской больницы. Последний раз мы виделись мельком два года назад, когда его привели к отцу какие-то общие медицинские дела.

И вот он передо мной. Располневший, облысевший, но с внимательным прищуром за толстыми стеклами очков.

– Простите, вам кого? – спрашивает Михеев, бросив неприязненный взгляд на нашу разношерстную компанию.

– Леонид Всеволодович, – улыбаюсь я смущенно, – вы меня не узнаете? Я – Ника. Ника Евсеева…

– Ника? – На лице дяди Лени мелькает что-то похожее на… стыд? – Господи! Да не стойте в дверях, заходите!

Мы зашли. Но, несмотря на обрушившееся гостеприимство дяди Лени и его совершено очаровательной супруги, остались непреклонны.

– Мы с Хуаном четверо суток в дороге, какой там чай! – Отмахнулась я от поднесенной чашки. – Вы нам только адрес скажите, Леонид Всеволодович.

– Нет никакого адреса. – Михеев тяжело вздохнул, и у меня снова похолодело внутри.

– Разве так бывает? – прищурился Хуан.

– Вы на что намекаете? – поддержал его подозрительный Челноков.

– Я не намекаю. У этого барака нет адреса. И самого барака вообще как бы нет… – Дядя Леня еще раз вздохнул. – Диночка, позволь тебя покинуть. Я покажу молодым людям, где теперь живет Валера.

«Москвич» Михеева долго не желал заводиться, и простужено кашлял, окутывая нас синими угарными клубами. Наконец мы погрузились в рыже-оранжевое изделие Московского автозавода, и закружили по одноэтажным выселкам, оккупировавшим северную окраину города. И всю дорогу молчали. Дядя Леня, потому что сосредоточенно крутил баранку, то и дело шипя на вертевшуюся вокруг машины поземку. Павел, трясущийся на заднем сидении, потому что рядом трясся Хуан. Хуан потому, что просто вырубился, измученный тяжелой дорогой. А я… Я ничего не могла поделать с собой, и с замиранием сердца посматривала в зеркало заднего вида. Ты изменился, мой искуситель. Пожалуй, возмужал. Стал спокойнее. Однако фамильного упрямства не растратил. И теперь, когда ты меня нашел, одному Богу известно, чем все кончится.

Я с удивлением ощутила теплую волну, прокатившуюся по телу, едва волчьи глаза бывшего бой-френда скрестились в зеркале с моими. Мама дорогая, неужели опять начнется это сумасшествие?! А ведь я старательно, до мельчайшего пепла сожгла за собой все мосты, бросив его в реанимации – воскресать после двух пулевых попаданий. Господи, что же мне делать?

– Вылезай, приехали! – ответил на мой невысказанный вопрос дядя Леня, притормаживая у немилосердно скрипящего фонаря, скупо освещавшего занесенное до самых окон строение, лишь по особому Божьему попустительству претендующему на звание жилого. Это здесь.

– Здесь? – оторопело переспросил Хуан, протирая заспанные глаза. – В этой…

Он попытался подобрать русское слово, не сумел, и выразительно продолжил на испанском. Павел что-то буркнул насчет того, кому на Руси жить хорошо, и решительно полез из машины. Я уже обратила внимание на то, как он всякий раз собирался с духом прежде, чем выйти на открытое пространство. И как на этом пространстве его покачивало, словно изрядно подгулявшего работягу. Но, если учесть, что всего полгода назад Павел Челноков вообще не мог покидать закрытых помещений из-за заработанной в Чечне агорафобии, то все это были семечки.

Мы вошли вслед за Михеевым в скрипучий от мороза и старости деревянный коридор и, преодолев четыре найденные на ощупь ступеньки, выстроились перед дверью.

– Кто там? – послышалось из-за нее в ответ на громкий стук Леонида Всеволодовича. В голосе отца, искаженном деревянной преградой, явственно слышалась напряженность.

– Открой, Валера. Это я, – поспешно сказал Михеев, и лязг открываемых засовов разбудил дремавшее в коридоре эхо.

– Ты чего это, на ночь глядя? – Отец, прикрывающий рукой трепещущую на сквозняке свечку, не сразу разглядел в полумраке, что старый друг топчется у порога не один.

– Здравствуй, папа, – негромко произнес Хуан, и свеча едва не погасла в дрогнувшей от неожиданности руке.

– Кто там, Валера? – Расплывчатый силуэт, подсвеченный второй свечой, вывернул из-за растворившегося в темноте угла. Мама. Господи, как давно я тебя не видела…

– Хуан? – Удивление в мамином голосе говорило о многом. Например, о том, что она, в отличие от меня, видела его фотографии; и о том, что папа ничего не сказал ей о скором приезде сына. А значит, и о своей болезни.

– Ника?! – Похоже, для отца я стала не меньшим сюрпризом, чем Хуан для мамы.

Но не только им пришлось удивляться в этот сумасшедший вечер.

– Ника!!! – радостный вопль, донесшийся из-за родительских спин, поразил нас с Павлом, как гром среди ясного неба. Сбежавшая из отчего дома Эля Челнокова протиснулась вперед, и уже хотела повиснуть у меня на шее, но, увидев брата, тихонько охнула и поспешно укрылась за мамой. Благо, худосочная Элина фигурка могла спокойно уместиться даже за шваброй.

Столпотворение в прихожей продолжалось минут пять. Эля все-таки набралась храбрости и, выскользнув из-за маминой спины, дорвалась до меня. Хуан смущенно переминался с ноги на ногу под пристальным маминым взглядом. А отец и дядя Леня обсуждали насущный вопрос электрификации отдельно взятого барака.

– И давно вы без света сидите? – поинтересовался Михеев, потирая лоб, расшибленный о незамеченную полку.

– Вчера обрезали, – хмыкнул отец.

Дядя Леня понимающе кивнул, а я непонимающе спросила:

– Кто обрезал? Почему?

– Долгая история, Ника, – вздохнул отец.

Мы сидели на кухне, и пили настоящий сибирский чай, благоухающий добрым десятком таежных трав. Жутко клонило в сон, и голова моя все ниже нависала над плечом Хуана, приводя сидящего напротив Челнокова в состояние тихого бешенства. За несколько минут толкотни в коридоре мне удалось предупредить родителей, дядю Леню и самого кубинца, чтобы при Павле никто не упоминал о нашем с Хуаном близком родстве. Надежда поскорее отделаться от человека, заставившего меня впервые за семь лет вспомнить, что в груди моей бьется нормальное женское сердце, а не кусок брони, крепла с каждой секундой.

– Допивай скорее, Элька, – буркнул старший брат, принявшийся уже за третью пол-литровую кружку. – И поедем в гостиницу. А утром – домой.

– Ну, Па-а-а-ша-а-а… Папки все равно дома нет. И все мои каникулы не будет. Можно я с Никой останусь? – заканючила Эля, входя в образ капризной пятилетней девчонки.

Теперь понятно, почему вредная тетка, проживающая в нашей бывшей квартире, объяснила Эле, где искать выселенных Евсеевых – не вынесла молящего взгляда этих невинных зеленых глаз. Но разжалобить Павла было куда труднее.

– Я сказал – нет! – отрезал он, на секунду становясь точной копией своего отца. – Завтра же мы едем домой.

– Молодой человек, – вмешался отец, вероятно, тоже попавший под Элины чары. – Поверьте, мы будем только рады, если эта милая барышня останется у нас. Я прекрасно понимаю, что вы привыкли совсем к другим жилищным условиям, но одну ночь она уже провела под нашей крышей, так что…

– Дело не в этом. – Павел одарил меня и Хуана испепеляющим взглядом. – Собирайся, Эля.

– О’кей, братишка, – закивала Эля, ставшая подозрительно покорной. – Только сначала выйдем на пять минут.

И прихватив свечу, она с видом заговорщицы увлекла Павла в одну из пустующих комнат. Не успели наши кружки показать дно, а отец с дядей Леней обсудить какие-то медицинские премудрости, как показавшийся в конце коридора огонек возвестил о том, что брат с сестрой возвращаются. На кухне сразу стало в два раза светлее – свет исходил от расплывшегося в блаженной улыбке Элиного лица. Надо же! Уломала-таки братца. Интересно, как она его…

– В этом доме пара метров провода найдется? – как ни в чем не бывало, поинтересовался Павел. – Не привык я как-то без телевизора. Кстати, а телевизор у вас есть?

Телевизор был. Но посмотреть его нам не удалось. Сначала пришлось оказывать первую помощь дернутому током Павлу, успевшему, однако, последним усилием несанкционированно подключиться к воздушке, питающей соседний барак. Затем, ободренные сияньем реанимированных лампочек Ильича, мы с Хуаном устроили небольшую экскурсию по двум жилым комнатам. В одной из них, обставленной в стиле пятидесятых, с панцирными железными кроватями и «лебединым» ковриком, нам и удалось припереть отца к стенке.

– Как ты, папа? – спрашивает Хуан, пристально разглядывая отца при электрическом свете. – Как самочувствие?

– Мама знает? – добавляю я.

На лице отца высвечивается полное непонимание вопроса.

– Вы о чем, детки?

– Как о чем? О твоей болезни, – отвечает Хуан. – Я торопился, как мог.

– Та-а-к. – На лице отца вспыхивают проблески понимания. – А теперь с самого начала, и в подробностях.

– Ты тоже в подробностях, пап, – бурчу я. – Что у вас тут вообще творится?

* * *

Поскольку подробности с обеих сторон могли занять немало времени, решено было перенести их изложение за круглый кухонный стол. И вот что у нас получилось.

Примерно год назад отца угораздило возглавить местную общественную организацию «Экологическая вахта». А возглавив, начать непримиримую войну с самым главным человеком нашего региона. Нет, не с губернатором. И не с начальником ФСБ. С Виктором Николаевичем Крешиным – директором известного на всю страну химического комбината, который в наказанье неизвестно за какие грехи был построен у нас еще в далеких 60-х.

С этого момента жизнь моих родителей превратилась в настоящий кошмар. Письма с угрозами и регулярный грязевой душ, который выливали на отца городские СМИ, оказались всего лишь первыми ласточками. Упрямый главврач попал под следствие за получение несуществующей взятки, и был с позором выставлен с работы.

– А оно тебе надо, пап? – Я глубоко вздохнула. – Времена героев-бессребреников и идейных борцов давно прошли… Даже на Кубе. Верно, Хуан? Плюнь ты на все, и живи спокойно. В нашей стране к голосу «зеленых» еще не скоро станут прислушиваться. Это тебе не Англия, где даму, вышедшую прогуляться в норковом манто, тут же оприходуют баллончиком с краской. Маму бы хоть пожалел! Она-то почему должна страдать, пока ты удовлетворяешь свои амбиции?

– Ника! – возмущенное мамино восклицание заставило меня проглотить несколько фраз, которые нашептало мне мое безотцовское детство.

– Амбиции, говоришь? – как ни в чем не бывало, переспросил отец. – Нет, амбиций не было… Патриция, правда, одна была. А в основном самые обыкновенные Дашеньки, Машеньки, Сереженьки и Олежки. Их каждый день приводили родители в мой центр на обследование. И ждали от меня чуда. А я не волшебник! Я – врач. И повидал в жизни всякое. Но не такое. Будь у меня побольше времени и сил, я бы по кирпичику этот комбинат разнес! Голыми руками.

– Ну, зачем голыми руками? Вам Пашка взрывчатку достать поможет, – встряла Эля. И едва сдержала крик после того, как брат от души наступил ей на ногу.

– Взрывчатку… – грустно усмехнулся отец. – На комбинате охрана, как на суперсекретном объекте. У нас так лаборатории, разрабатывающие биологическое оружие не охраняли… Но, думаю, можно и без взрывчатки обойтись. Совсем недавно у нас появился реальный шанс добиться закрытия комбината. Нам бы, как говорится, только день простоять, да ночь продержаться. Я был уверен, что продержусь, но тут появились вы с Хуаном…

– Ты думаешь, Валер, их могут как-то использовать?.. – Дядя Леня выразительно посмотрел на нас.

– Конечно. Иначе, какой смысл посылать Хуану «электронки» от моего имени? С визой ему помогать…

– Да, визу мне сделали быстро… – Задумчиво кивнул Хуан. – Теперь мне кажется – даже слишком быстро. Но как это может повлиять на твою борьбу? Не понимаю…

– Я пока тоже не понимаю.

Отец встал, чтобы подбросить угля в печку. Мама привычным движением смахнула веником угольки, просыпавшиеся на оббитый стальным листом пол. Пламя загудело в трубе, и этот звук ясно дал мне понять – я дома. И никуда отсюда не уйду. Черт! Угораздило же меня вернуться именно в тот момент, когда нашим домом стала эта развалина. И, похоже, надолго.

– Судя по украденным документам, Крешин хочет, чтобы ты задержался здесь, Хуан, – продолжал тем временем отец.

– Он что, международный скандал раздуть хочет? – фыркнул дядя Леня. – Нелепость какая-то… Только внимание ненужное к себе привлечет. «Гринпис» сейчас на коне…

– Все это – гадание на кофейной гуще. – Мама энергичным жестом выплеснула остатки чая на блюдце и, вглядевшись в разбросанные чаинки, покачала головой. – Пойдемте-ка спать. Утро вечера мудренее.

– Точно. Поеду я. – Поднялся Михеев. – Диночка, наверное, уже с ума сходит. Слышите, какая метель разыгралась?

Мы прислушались. За гулом пламени и пением чайника завывания ветра были едва различимы. Но стоило нам вывалиться всей гурьбой в коридор, чтобы проводить дядю Леню, как Хуан восхищенно ахнул:

– Санта Мария! Я даже не думал, что это может быть так…

Эля с братом тоже как завороженные уставились на сварливо скрипящий фонарь, мутным желтым пятном мотающийся в белесой непроглядной тьме. Колючая снежная пыль клубилась в подъезде, делая мучительным каждый вдох.

– А теперь – спать! – снова повторила мама, едва мы переступили порог кухни.

И я рассмеялась, окунувшись в забытое ощущение детства.

– И как ты нас распределишь, мама? Тут всего две комнаты и четыре кровати.

– Все уже продумано, Нини, – мама назвала меня старым детским прозвищем. – Мы с папой ляжем в гостиной. Молодые люди на кухне. Вот я и матрасы для них приготовила. А ты с Элей – в спальне. Придется тебе, как ее гувернантке, проследить, чтобы девушка не попала под чары твоего горячего латиноамериканского братца. Ты только погляди, как мило они беседуют! Ну, вылитые голубки…

– Ей пятнадцать всего, – пробормотала я, уставившись на оживленно жестикулирующего Хуана, и удивительно молчаливую Элю. Вот это да! Чтобы заставить замолчать это армянское радио, наверняка понадобилось нечто исключительное. Куда только подевался ее образ инфантильной капризуши? Неужели и впрямь – красавчик-братишка виноват? Или просто события, произошедшие в семействе Челноковых полгода назад, прибавили Эле горькой взрослой мудрости? По-крайней мере, ей хватило ума и интуиции не сообщать моим родителям, каким образом я зарабатываю себе на хлеб с маслом, и назвать меня своей гувернанткой. Надо будет при случае поинтересоваться – с чего бы…

– Ну и что, что пятнадцать, – ворчала мать, нагружая меня чистым постельным бельем, и вталкивая в спальню со скрипучими железными кроватями. – Они сейчас уже в десять лет о взаимоотношении полов знают больше, чем я узнала к концу жизни.

– Какой конец жизни, мам! Ты еще даже не на пенсии. На тебя мужики заглядываются! Да хоть тот же дядя Леня. Сама видела.

– Ничегошеньки ты, солнышко, не понимаешь! – Мама безнадежно махнула рукой и, по-старушечьи сгорбившись, вышла из комнаты.

Похоже, у мамы были свои тайны, и поверять их мне она совершенно не собиралась. Придется утром устроить отцу небольшой допрос. С этой мыслью я блаженно растянулась на пахнущей свежестью простыне, и провалилась в омут сна без сновидений, даже не подозревая, что допрос уготован именно мне.

Проснулась я от того, что руки мои затекли в неудобном положении, и, попытавшись повернуться на бок, удивленно распахнула глаза. Еще бы не удивиться, если совершить оборот вокруг своей оси мне помешали холодящие кожу «браслеты», приковавшие запястья к стальным прутьям изголовья. Та-ак!.. Неужели я сплю и вижу кошмар, составленный из эпизодов моего недавнего прошлого?

– Тихо, Ника! – Теплая мужская ладонь закрыла мне рот, предотвращая мой негодующий вопль. – Я хочу с тобой поговорить.

Знакомые волны пробежали вдоль позвоночника, едва в оттеняемой воем ветра тишине прозвучал этот хрипловатый голос. Но, возмущенная таким вопиющим покушением на свободу личности, я попыталась достать обнаглевшего бой-френда ногой. Он увернулся и, отодвинувшись вместе со стулом на безопасное расстояние, продолжил:

– Я целых полгода ждал этого. Когда смогу остаться с тобой один на один, и заглянуть в твои лживые глаза.

Скосив свои лживые глаза, уже привыкшие к темноте, я обнаружила, что Элина кровать пуста. Ах ты, маленькая предательница! Предоставила своему брату-садисту разбираться со мной, а сама отправилась на кухню, под бочок к моему братцу! И когда только успела набраться типично женского коварства?..

– Ничего не скажу! – заявила я Павлу, демонстрируя партизанскую выдержку. – Ни слова без адвоката.

– Ну, за этим дело не станет. – По изменившемуся тону я поняла, что он ухмыляется, принимая игру. – Я как раз занялся частной адвокатской практикой. Так что, можете говорить, обвиняемая.

– Прокурор и адвокат в одном лице – это что-то новенькое. Но, если ты настаиваешь, буду говорить. Даже кричать. Хуан прибежит и…

– Можешь не тыкать мне своим Хуаном. За то, что я разрешил Эльке остаться, она мне выдала вас с головой. Ей твои родители еще вчера семейный фотоальбом показали. Короче, я почти весь вечер в курсе, что он твой брат.

Вот так. Выходит, божья кара по имени Эля и тут умудрилась все мне испортить.

– Ты мне жизнь испортила, – без всякого перехода заявил Павел и, вопреки обвиняющему тону, провел рукой по моей щеке. – Я чуть не чокнулся в больнице, когда узнал, что ты уехала.

Его пальцы скользнули по шее, двинулись ниже, отдернулись…

– Сначала я подумал, что ты вернулась к своему бывшему. Но потом встретился с ним в больничном коридоре и понял, что ты кинула нас обоих. Почему, Ника?

Я не ответила. Все, что для меня было аксиомой и не нуждалось в доказательствах, мой тюремщик воспримет всего лишь как невнятные объяснения, порожденные несуществующей женской логикой. И посему я молчала, как партизан на допросе.

– Черт с тобой, Ника, можешь не отвечать. – Губы Павла вдруг оказали совсем рядом с моими. – Что было, то прошло. Сейчас у тебя никого нет. Я это точно знаю. А мне никто не нужен кроме тебя. И теперь ты от меня не отвертишься. Если понадобится, я тебя оставлю прикованной к кровати на всю оставшуюся жизнь.

– А в туалет как же? – хмыкнула я, изо всех сил пытаясь избавиться от наваждения, медленно, но верно парализующего волю и заглушающего глас рассудка. Мама дорогая! Еще немного и я даже головой двинуть не смогу. Нет, все-таки смогла! Его губы промазали и угодили мне в ухо, которое тут же наполнилось вкрадчивым шепотом. Я еще раз попыталась достать Павла ногой, сетуя про себя на недостаточную растяжку. И уже совсем решилась закричать, чувствуя, что вот-вот поддамся этим хриплым ноткам, но опоздала. Из комнаты, где спали родители, донесся испуганный мамин вскрик.

Мы вздрогнули одновременно. Потом на секунду застыли. А потом Павел чертыхнулся, и под непрекращающиеся мамины крики выскочил из комнаты. Разумеется, не придав значения такой мелочи, как сковывающие меня наручники. Все, что оставалось мне – это прислушиваться к доносившейся из соседней комнаты возне. Что там происходит, черт побери?!

Звон стекла, раздавшийся за моей головой, не понравился мне сразу. То, что в комнате стало ощутимо светлее, не понравилось еще больше. А когда вторая бутылка с зажигательной смесью разбилась в каких-нибудь двух метрах от кровати, волосы на голове противно зашевелились.

Огонь расползался по деревянному бараку с быстротой горной лавины. А я все никак не решалась позвать на помощь. И совсем не потому, что стыдилась предстать перед родителями в таком прикованном положении. Просто, если сейчас откроется дверь, то подстегнутый сквозняком огонь полыхнет так, что эта комната превратиться в настоящий мартен. О последствиях думать не хотелось.

И все-таки думать пришлось. И думать быстро. Потом также быстро перекувырнуться через изголовье кровати и, оббив босые ноги о железный каркас панцирной сетки, сбросить его со штырей крепления. Так что не прошло и минуты, как в руках у меня оказалась тяжелая кроватная спинка с ножками, к которой я была прикована коварным Павлом. Оставалось только подхватить ее наперевес и, высадив остатки стекла, ухнуть в пушистый и приятно холодный сугроб. Почему приятно? Да потому, что лучшее средство для лечения ожогов второй степени – это холод. По крайней мере, первые полчаса…

Утро мы встречали в соседнем полуразрушенном бараке в компании сердобольных бомжей. Один из них, – задумчивый философ Петрович, хорошо знал отца, когда-то заведовавшего станцией переливания крови. Он с гордостью продемонстрировал нам значок почетного донора, и вообще старался поднять наш боевой дух с помощью десятка пузырьков «Трояра». Мы отнекивались, наблюдая в окно за бойцами пожарного расчета, лениво слонявшимися по пепелищу.

Все-таки нам повезло. Наш барак запылал так жизнерадостно, что вообще удивительно, как мы сумели вытащить из него столько барахла. Сваленные в кучу спасенные вещи медленно, но верно заметались снегом. И также медленно во мне закипала ненависть к поджигателям. Мало того, что мою семью лишили последнего пристанища, так еще чуть не выставили меня приверженцем садо-мазохистского секса. Мне крупно подфартило, что первым к месту моего падения подбежал Павел и успел до прибытия родни снять проклятые наручники. Правда, повезло и самому Павлу – мама выбежала из-за угла буквально следом, лишив меня удовольствия задать мерзавцу хорошую трепку.

– Гляди-ка, Палыч! – удивленный возглас Петровича разогнал мрачные мысли. – К тебе с утра пораньше пигалица твоя бежит. Как почувствовала…

Прежде чем уставиться в окно, чтобы разглядеть бегущую «пигалицу», я с удивлением заметила, как лицо мамы превращается в неподвижную маску. Но с еще большим удивлением я узнала в «пигалице» бывшую свою одноклассницу – Наташку Фролову. Ничего не понимая, я обернулась к отцу, но увидела только его спину. Через секунду он уже был во дворе. Не желая оставаться в стороне от развития событий, я кинулась следом, краем глаза уловив, что Павел и Хуан одновременно подскочили, чтобы последовать моему примеру. Так что во дворе мы поджидали Наташку уже впятером – Эля все-таки сумела застегнуть покореженные жаром «ботфорты», и присоединилась к нашей «встрече на Эльбе».

– Ой, Валерий Павлович! – Запыхавшаяся Наташка остановилась метрах в двух от отца, ибо только так могла смотреть ему в лицо, не задирая головы. – Валерий Павлович! А я подумала… Я у пожарных спрашиваю, а они не знают ничего. А вы живы! Говорила же я вам: надо печку менять. Ну, куда там! Когда это главврачи к своим медсестрам прислушивались!

– Всегда. – Отец улыбнулся. – Я всегда к тебе прислушиваюсь. Особенно, когда ты поешь.

– Валерий Павлович! Как вы можете шутить, когда у вас несчастье такое!

– Это не несчастье, Наташенька. Это – самый обыкновенный поджог. А я-то думал, что «коктейль Молотова» из моды вышел…

– Какой коктейль? – Наташка непонимающе обвела взглядом нашу дружную пятерку. – Вы что пили?

– Кончай притворяться, Наталья! – фыркнула я, неприятно удивленная теплыми смешинками, блеснувшими в глазах отца. – У тебя ж по истории пятерка была. Неужели не ясно? Какие-то козлы закидали нас бутылками с зажигательной смесью.

Круглая отличница Наташка Фролова уставилась на меня, как на ожившее приведение. Но радостной встречи одноклассниц не получилось.

– А вот и сами козлы пожаловали, – пробормотал отец, наблюдая, как из-за снежного бархана к нам подъезжает тонированный джип.

– Я правильно догадался? – Хуан сделал шаг вперед и встал рядом с отцом. – Это хозяин комбината, который ты хочешь закрыть?

– Совершенно верно. Виктор Николаевич Крешин собственной персоной. Приехал поглядеть на дело рук своих. Вернее, своих подручных. А заодно и соболезнования принести. Смышленый парнишка. Ни разу впрямую мне не угрожал.

Джип фыркнул в последний раз, и остановился. Из него тотчас вылетели трое амбалов и, завертев головами в поисках неведомой опасности, обеспечили шефу прикрытие своими накаченными телами. В зеркальном стекле открывающейся дверцы отразилось затянутое снежной дымкой бледное солнце, и на перемешанный с золой снег ступил один из трех богов химической промышленности.

Не могу сказать, что на моем жизненном пути попадались сплошные олигархи, но меньше всего я представляла Крешина таким. «Смышленый парнишка» – так назвал его отец. «Сопляк», – завертелось у меня на языке, просясь наружу, самое точное определение. Да ему даже тридцати нет! Он же младше меня как минимум на пятилетку! Ровесник Павла и Хуана держит в кулаке весь регион?! Никогда не поверю.

Крешин медленно подходил, перешагивая через разбросанные по всему двору головешки, и с каждым шагом я мысленно прибавляла ему по году. А когда он остановился, сделав успокаивающий жест порыкивающим от рвения секьюрити, ему можно было уже спокойно дать мои полные тридцать два. Холеный, но ночь явно не спал. И, не только эту – вон какие круги под глазами. А так вроде ничего. Породистый. Одет неброско, но стильно. Черное пальто, темно-серый ручной вязки шарф, без шапки… Черт, да ведь Элька тоже без шапки! Вот отморозит уши на таком ветру, как потом перед ее папашей отчитываться буду? Знаем мы этих миллионеров: чуть что – сразу в наручники, и к батарее…

– Доброе утро, Валерий Павлович. – Подошедший почти вплотную Крешин картинно улыбнулся. – Хотя вам оно вряд ли кажется добрым.

– Можете не продолжать, господин Крешин. – На лице отца вырисовалась ответная улыбка. – И – не задерживаться. Соболезнования я принимаю только от друзей.

– А кто сказал, что я вам не друг? – как ни в чем не бывало продолжал молодой олигарх, поднимая норковый воротник. – Кто кроме друга может сделать вам предложение, от которого вы просто не сможете отказаться?

– Да неужели?

– Откуда столько иронии, Валерий Павлович? Мы, конечно, являемся с вами в каком-то смысле идеологическими противниками. Но даже вы не можете отрицать, что денег, потраченных мной на благотворительность, хватит, чтобы построить второй такой же комбинат. Поэтому, в связи с постигшим вас несчастьем, на экстренном собрании акционеров было решено выделить вам квартиру в доме, недавно построенном для работников комбината. А также две путевки на Канарские острова, чтобы вы с супругой могли отдохнуть и подлечиться. Говорят, стресс нужно лечить по горячим следам, во избежание тяжелых последствий.

– Дайте-ка я угадаю, – усмехнулся отец, встретив невероятно-синий взгляд олигарха. – Эти путевки куплены как раз на время предстоящего судебного заседания. Сами вы оттягивать его больше не можете, а вот если не явится истец, то есть я, дело о закрытии комбината будет закрыто. Не так ли?

– Вы правы лишь отчасти, господин Евсеев. – Взгляд Крешина утратил глубокую синеву, став пронзительно голубым, как лед на торосах, вздыбленных над ровной поверхностью припая. – Время судебного заседания и тех путевок, которые мы по доброте душевной предлагаем вам, действительно совпадает. Но вы проиграете, даже если останетесь здесь. У вас нет адвоката. Уже нет. И другого вы вряд ли успеете найти… Так что, дело все равно будет проиграно. Поймите это, и соглашайтесь на мои условия. Настоятельно вам рекомендую: соглашайтесь.

В этих на первый взгляд самых обычных фразах уровень угрозы зашкаливал за максимальную отметку. Расслабившиеся, было, охранники взбодрились, и сомкнули строй за спиной своего шефа, явно оценивая расстановку сил. Отец с Хуаном, стоящие плечо в плечо, тоже подобрались. И я еще раз поразилась фамильному сходству. Двое против четверых. Наташка Фролова, прижавшаяся к отцу с другой стороны, в счет не шла. Зато в счет пошел Павел Челноков. Он крепко ухватил дрожащую Наташку за рукав и, спровадив за спину, занял ее место. А я, вовремя вспомнив, что являюсь в глазах родных простой гувернанткой, не торопилась влиться в ряды маленькой армии. В конце концов, на всех секьюрити господина олигарха хватит одного бывшего омоновца.

– Кто этот молодой человек? – предельно вежливо поинтересовался Виктор Крешин, оценивающе скользнув взглядом по высокой худощавой фигуре Павла. – Ваше досье, господин Евсеев, я выучил наизусть. В нем есть фотографии вашего сына Хуана и дочери Ники. Кстати, приятно познакомиться. Знаю я и вашу бессменную помощницу по «Экологической вахте», – госпожу Фролову. А вот его я как-то не припомню. Может, представите?

– Я и сам представлюсь. Павел Владимирович Челноков, адвокат господина Евсеева. И как адвокат советую вам хорошенько подготовиться к следующему слушанию.

Все-таки в том, что ты сын миллионера, есть свои преимущества. Даже в закопченном пуховике Павел выглядел не менее надменно, чем сам химический магнат.

– Значит, если я правильно понял, господин Евсеев, ваш ответ «нет»? – Крешин на миг утратил скучающе-равнодушный вид.

– Какой смышленый молодой человек, – улыбнулся отец в ответ. Он слишком часто улыбался в течение всего обмена любезностями, и я вдруг поняла: как же он боится! За меня, непутевую дочь, так и не простившую ему двадцатилетнего отсутствия; за Хуана, оказавшегося в чужой стране без документов, на пепелище послевоенного барака; за маму, пристально наблюдающую за сценой переговоров из окна, наискось заклеенного прозрачным скотчем; за мою одноклашку – Наташку, как-то неожиданно прижавшуюся ко мне. Даже за Элю с Павлом. И, глядя на ставшее вновь равнодушным лицо молодого олигарха, я поняла, что бояться действительно стоило.

– У вас еще есть время подумать, господин Евсеев. Надеюсь, делать это вы будете не под открытым небом? Вашему теплолюбивому сыну наши морозы вряд ли пойдут на пользу.

– Да, пошел ты..! – Хуан снова блеснул своими познаниями в русских трехэтажных, чем вызвал оживление в рядах секьюрити. Они совсем не прочь были согреться, и с нетерпением ждали команды шефа. Но в это время мобильник в кармане Крешина пропиликал начальные такты «Бригады», и тот, молча выслушав звонившего, неторопливо пошел к джипу. Разочарованные, охранники поплелись следом. И вскоре только вдавленный в снег след протекторов напоминал о существовании цивилизации, и ее пороков.

– Ну что, адвокат… – Отец повернулся к Павлу. – Хочешь сказать, что всерьез берешься за это дело?

– Берусь, – подтвердил тот, напрочь игнорируя мои испепеляющие взгляды. – Вот, только Эльку отправлю домой на всякий случай, и поступаю в ваше распоряжение. Посмотрим, что у вас на них есть, и…

– И не надейся, – фыркнула девица, поглубже натягивая засаленную ушанку, которая еще недавно украшала голову Хуана. И когда он только успел ее на Элю нахлобучить? – Даже если ты меня на самолет посадишь, я с парашютом выпрыгну.

– Я сказал..! – разозлившийся старший брат шагнул к Эле, но мы с Наташкой в две груди загородили упрямую девицу.

– А ведь он прав, Эля, – отец попытался немного разрядить обстановку. – Случаи могут быть всякие. Ты уже большая девочка. И умная. Должна понимать, на что люди идут ради денег.

– Будто я не знаю, – чуть слышно пробормотала моя бывшая подопечная. И была права. Ей ли не знать…

– А ты, Ника, поедешь с ней, – неожиданно продолжил отец, и, предвосхищая мою отповедь, продолжил: – Чем меньше у меня будет болевых точек, на которые Крешин сможет надавить, тем лучше.

Масла в огонь моего возмущения подлил Павел:

– В конце концов, ты ее… гувернантка, хоть и бывшая. А значит, должна обеспечить Эльке безопасность.

– Никуда я отсюда не… – начала я, но тут Хуан передернулся на леденящем ветру, и предложил:

– Может, будем спорить дома? То есть, я хотел сказать: где тепло?

Мы молча взглянули на посиневшего кубинца, и пошли в тепло.

* * *

В салоне джипа тоже было тепло, несмотря на опущенное до упора зеркальное стекло дверцы. Пожилой человек в ондатровой шапке глубоко затягивался немилосердно дымившей беломориной, и рассеяно выслушивал доклад Крешина.

– Я с самого начала предполагал, что он не согласится… – На морщинистом лице человека проглядывало удовлетворение. – Другого я от него и не ждал. Такие при Совдепии узкоколейки строили. Борцы за идею…

– Может быть, поэтому я его и уважаю. Мне надоели борцы за деньги, Анатолий Васильевич. Что-то много их в последнее время развелось… Я могу даже сказать, о чем они думают сидя на толчке. А этот главврач – он с другого левела. Таких я, можно сказать, совсем не знал.

– Зато я знал прекрасно. И знал, сколько он может создать нам проблем.

– Это и я теперь знаю… – Крешин тоже достал сигарету, и прикурил от зажигалки одного из секьюрити.

– Тогда я не понимаю тебя, племянничек. Кажется, эту аксиому ты выучил с детства: нет человека – нет проблемы…

– Нет.

– Что «нет»?

– Нет, и все.

– Не понимаю. – Анатолий Васильевич Меранский щелчком отправил в окно наполовину докуренную сигарету, и, ежась от холода, поднял стекло. – Это глупо. А если он выиграет дело? Не забывай, что у меня в твоем комбинате свой интерес. И не маленький. Если что, не расплатишься за всю оставшуюся жизнь.

– Жизнь… – Крешин, поморщился. – Видите ли, дядюшка, – время меняет людей. И ваш копатель узкоколейки тоже постиг кое-какие аксиомы. В частности ту, где говорится о том, что береженого Бог бережет. И хоть я ни разу ему не угрожал, он принял меры. Примерно три месяца назад этот правдолюбец договорился со мной о личной встрече, и впрямую заявил, что боится за себя и свою семью. А потому продал все, что у него было, влез в долги, и заключил некий контракт.

– Какой такой контракт?

– Самый обыкновенный. – Крешин нервно усмехнулся. – Если с ним и его семьей что-нибудь случиться – я умру. Может быть не сразу, но в течение трех месяцев точно.

– Вздор! – фыркнул в ответ Анатолий Васильевич. – Он блефует.

– Нет, дядя. Я кое-что понимаю в людях. Это не блеф. Он действительно влез в долги, продал квартиру. И тебе прекрасно известно, что никакая охрана меня не спасет, если он нанял профессионала.

– И какого хрена ты молчал, идиот?! – Пожилой и с виду респектабельный дядюшка разразился такими матюгами, что Крешин поперхнулся сигаретным дымом. – Ладно. Хорошо, хоть сейчас предупредил старика… Теперь придется срочно кое-что корректировать.

– С чего это вы так переполошились, Анатолий Васильевич? – Молодой олигарх состроил кислую мину. – Я собираюсь честно победить в суде. Ну, или почти честно. Вот, только, адвокат этот новый…

– Как ты сказал его зовут?.. – Подернутые мутью времени глаза Анатолия Васильевича стали такими же синими, как у племянника.

– Челноков. Кажется, Павел Владимирович… А что?

– Знакомая фамилия, Витюша. Очень знакомая… – Да какая, блин, разница, какая фамилия у нашей новой проблемы!

– Ошибаешься, Витюша… – Вспыхнувшие синим глаза снова потускнели, будто погрузились под лед. – Не у проблемы – у подарка судьбы.

Глава третья

Мы сидели в грязной вонючей комнате, оставаться в которой, приняв предложение гостеприимного Петровича, было выше человеческих сил, и решали самый паскудный в мире вопрос, испортивший немало москвичей. Квартирный. Собственно говоря, решать было особенно нечего. Нас с Элей выпроваживали. Мама с отцом однозначно решили попроситься на постой к дяде Лене. Павел выбрал гостинцу. Оставался только Хуан. Точнее, не оставался. Отец категорически настаивал, чтобы незвано-непрошено нагрянувшие детки выметались из города к чертовой матери. Дабы не мешать ему вести непримиримую борьбу с местными губителями природы. Проблема вырисовывалась только одна – украденные документы.

– И что, мне опять автостопом до Москвы добираться? – пробурчал Хуан. – А дальше что? В милицию идти? Слышал я про вашу милицию… Заметут, и не заметят.

– Зачем в милицию, – хмыкнул Павел. – Иди в посольство.

Но Хуан уперся.

– Я остаюсь. Хотя бы на неделю. – И, резко обернувшись к отцу, добавил: – Семь лет назад ты нас бросил. Если бы не это письмо, я ни за что бы не приехал. А раз приехал, то хочу расставить точки над «й».

– Над «и», – машинально поправила я, впадая в глубокую задумчивость.

И было от чего. Завидуя младшему брату черной завистью из-за того, что он рос в полной семье, я как-то подзабыла о повторном предательстве отца. Бросить вторую семью, чтобы через двадцать лет вернуться в первую… Пожалуй, у Хуана было не меньше претензий к Валерию Евсееву, чем у меня. Кроме того, мои обязанности телохранителя никто не аннулировал… Интересно, как я сумею разорваться между Элей и Хуаном? Своим бывшим подопечным, и нынешним?..

– Давайте сначала уберемся отсюда, – не выдержала мама. – Еще пять минут, и я совсем задохнусь. Поедем к Михеевым, ладно? А там уже все окончательно решим.

– Поедем. – Поднялся отец.

– А может, ко мне? – нервно теребя конец шарфа, предложила Наталья. – У меня двухкомнатная…

– Нет уж. – И снова лицо мамы нехорошо закаменело. – К Лёне поедем.

– Поедем, – согласно кивнула я. – Только сначала в одно место заскочим. Даже в два.

– Это куда же? – подозрительно поинтересовался Павел.

– Сначала в агентство по торговле недвижимостью. А потом в банк. Надеюсь, в нашем захолустье уже открылся филиал Х***ского банка?

* * *

Мы брели по глубокой колее, проторенной в свежевыпавшем снегу не иначе как мамонтом. И я впереди – на лихом коне. А как же иначе, если вся родня смотрела на меня теперь как на Рокфеллера, Форда и Билла Гейтса вместе взятых. Кажется, я уже упоминала о своем маленьком капитале, припрятанном в чулке на черный день. И поскольку даже пожарные, покидавшие пепелище, согласились бы с тем, что чернее этого присыпанного золой дня не придумаешь, мне оставалось только снять со счета деньги, и приобрести для клана Евсеевых новую квартиру. Было непривычно и как-то даже неприятно наблюдать то и дело проявляющееся на лицах родителей удивление, смешанное с недоверием. Наташка вообще как сделала круглые глаза, так до сих пор недоуменно моргала. Нет, действительно, откуда у простой гувернантки такая сумма?!

– Это ты в Англии заработала? – выдохнул мне в ухо Павел ядовитый вопрос. – Интересно, каким образом? Вроде, даже для твоей телохранительной зарплаты многовато… Или успела английского миллионера подцепить?

Я проигнорировала наглеца и, гордо отвернув голову, разглядела синие выхлопы, вылетающие из сарая, примостившегося у самой обочины. И мужика в телогрейке поверх грязно-серой майки, сосредоточенно возившегося с нещадно скрипевшей воротиной.

– Эй! Не подбросите нас до центра? – закричала я во все горло. Видеть, как мама все чаще поскальзывается от усталости, было выше дочерних сил.

– А чё, подвезу, – осклабился мужик. – Мне туда и надо.

– Так, – раскомандовалась я, – мама, Эля, Наталья и Хуан – в машину. А мы до автобусной остановки как-нибудь доковыляем.

Не успели Эля и Хуан возмутиться моей диктатурой, как мужик неожиданно вмешался:

– Все поместитесь. Залезайте.

И с надрывным «Ха!» отвалил-таки заледеневшую створку ворот, где вместо разваленного «Запорожца», «Москвича» или, на крайней случай, «Жигулей» красовался шикарный японский микроавтобус, чуть ли не этого года выпуска. Контраст между затрапезным видом хозяина и серебристым сиянием дорогущей машины был настолько разительным, что мы, не проронив ни слова, один за другим влезли в благоухающий освежителем салон. И в таком же потрясенном молчании были доставлены балагурившим всю дорогу телогреечным автовладельцем прямиком в риэлтерскую компанию.

Можете мне не верить, но на покупку меблированной трехкомнатной квартиры, с полным ее оформлением, нам понадобилось всего полдня. И всего три тысячи евро сверху на освобождение от положенной в таких случаях бумажной волокиты – документы нам обязались представить в самый короткий срок. Так что, когда полноправные владельцы квартиры господа Евсеевы переступили порог своего нового жилища, можно было подумать и о праздничном обеде. То есть, уже об ужине.

– Я угощаю! – порылась я в кошельке, лихорадочно пересчитывая немногие оставшиеся купюры. – Сейчас в магазин сгоняю. Макароны куплю, кетчуп и еще кое-что. Ужин у нас будет в итальянском стиле.

– Скорее, в японском, – хмыкнула Эля.

– Почему?

– Потому что есть придется, как настоящим японцам – палочками, – просветила меня моя бывшая подопечная, и против всех правил приличия зашушукалась со старшим братом.

– У вас даже вилок нет. Не говоря уже о тарелках и кастрюлях, – усмехнулся Павел, очевидно, выслушав очень важные доводы. – Не ехать же сейчас за оставленным под охраной бомжей скарбом…

– Тарелки и вилки можно взять одноразовые, – не сдавалась я. – А на одну кастрюлю уж как-нибудь наскреб у.

– Есть другое предложение, – не выдержала Эля. – Давайте все пойдем в ресторан, и обмоем квартиру. Все равно нам завтра уезжать, так хоть гульнем напоследок. А, Ника? Помнишь мой день рождения? Как отпадно было!

При упоминании об этом историческом событии, глаза ее нахального братца снова сверкнули хищными зелеными огоньками. А я постаралась придать своему лицу выражение полнейшего равнодушия. Ну и что, что ему тогда удалось меня соблазнить! Это еще не повод так плотоядно улыбаться!

– Никаких «гульнем»! – Я была сама непреклонность. – Никаких ресторанов.

– А почему нет? – неожиданно для всех поддержала Элю Наташка, мотавшаяся за нами весь день неприкаянным хвостиком. – Сегодня же двадцать четвертое декабря – католический сочельник. Хуан, наверное, отметить захочет…

Вот ведь отличница на мою голову выискалась! Знаток христианской религии… Я вдруг вспомнила, как в десятом классе Наташка выдержала настоящую травлю после того, как заявила на уроке истории о подозрительном сходстве христианских заповедей и кодекса строителя коммунизма. Она всегда была такая. Говорила то, что думала. Даже тогда, когда лучше было промолчать. И в этом мы с ней были похожи. Я тоже не умела врать, да и сейчас не особенно научилась, но мамиными стараниями с детства усвоила постулат о молчании и желтом драгметалле.

– Надо же… – Мама грустно улыбнулась. – Рождество… Я совсем забыла. Выходит, Ника, ты нам рождественский подарок сделала? И вправду – грех не отметить.

– Рождество – домашний праздник, мама! – Я упиралась как девчонка, которую уводят из магазина игрушек, и сама не слишком хорошо понимала почему. Вру. Все я прекрасно понимала. Но даже самой себе не могла признаться, что боюсь. Ну, с какой стати я должна бояться похода в ресторан? Вот и я говорю: не должна. И тем не менее…

– И в какой же ресторан нас в такой одежде пустят? – Продолжала я сопротивление. Уже бесполезное, ибо в глазах всех присутствующих плясали огоньки предвкушения праздника. Даже Хуан готов был нарушить католические традиции, заразившись бесшабашным русским «Гулять, так гулять». Очевидно, сказывались гены.

– Да если мы даже голые туда завалимся, нас пропустят, – с непререкаемым видом заявила Эля Челнокова. И, заглянув в сумочку, совсем как я недавно, принялась сводить дебет с кредитом. – «Евры», они и в России «евры». Главное, что бы нам их хватило…

– Хватит, – ухмыльнулся Павел. – Оставь в покое свои карманные. «Поляна» за мной.

– Э-э-э, молодой человек! – Погрозил пальцем отец. – Не забывайте, что, будучи моим адвокатом, вы вряд ли можете рассчитывать на гонорар. Хоть ваш отец человек небедный, и в состоянии нанять для дочери гувернантку…

Я еще успела подумать что Эля, рассказывая моим родителям о размере капитала господина Челнокова, однозначно опустила несколько последних нулей, прежде чем Павел взорвался:

– Я не на содержании!! Сам зарабатываю! А ну, колитесь, какой кабак тут самый приличный?

Как ни странно, главным источником информации о злачных заведениях нашего города оказалась отличница-Наташка. С ее помощью, путем открытого голосования, был выбран довольной приличный ресторан. Не самый дорогой, потому что в самых дорогих отсутствовал краеугольный камень праздника по-русски – дансы. В переводе с продвинутого Элиного на общепринятый – танцы. А судя по Наташкиному описанию, в «Бомбее» лабали просто чумовые ребята. Так что не прошло и часа, как наша дружная компания входила в гостеприимно распахнутые, несмотря на сорокаградусный мороз, двери ресторана. В дополнение к обычным секьюрити вход бдительно стерегли два полутораметровых гипсовых слона с человечьими глазами. Б-р-р. Жутковатое зрелище. Или это просто я была на каком-то нервном взводе?

Во всяком случае, поначалу все шло хорошо. По причине понедельника свободных мест в зале было, хоть отбавляй. Но мы заранее решили проситься в кабинку, чтобы иметь возможность нормально общаться, а не вопить друг другу в уши, перекрикивая вылетающие из колонок децибелы. Однако вежливая администраторша, упакованная в индийское сари, и с выражением лица, которое мне так и не удалось классифицировать, заявила, что кабинка уже заказана, и проводила нас к самому дальнему столику.

Как минимум полчаса у нас ушло на обсуждение меню, которое могло поспорить толщиной с первым томом «Войны и мира». Несмотря на экзотическое наименование, ресторанная кухня оказалась европейской. И это было к лучшему, поскольку с утра не державшие во рту маковой росинки, мы могли реагировать только на знакомые названия. Так что главными из заказанных блюд, естественно, оказались пельмени в горшочках.

– Ну, тогда за встречу! – Отец мужественно взял на себя обязанности тамады.

Мы дружно чокнулись разнокалиберными хрустальными емкостями, и пригубили каждый свой любимый напиток. Внимательно наблюдая одним глазом за Хуаном, лихо опрокинувшим стопку водки под одобрительное хмыканье Павла, вторым я углядела необычную суету, возникшую у входа в зал. Администратор и половина официанток чуть ли не во фрунт вытянулись перед невысоким, но крепким мужчиной, позади которого вышагивали четыре длинноногие цыпы, метр девяносто каждая.

– Ого… – пробормотала себе под нос Наташка. – Глядите-ка, кто пожаловал…

– Кто? – полюбопытствовал Хуан, вытирая слезы, выступившие после глотка непривычной сорокоградусной.

– Иннокентий Бекетов собственной персоной. Великий гуру, и основатель очередного братства – «Белозерье».

– А эти девицы? – вставила я, ревниво разглядывая четыре пожарные каланчи, на десять сантиметров выше меня.

– А эти девицы – его лакшми, – ехидно просветила меня бывшая подруга. – Телохранительницы и наложницы в одном лице.

– Лакшми? – переспросил Павел.

– Богиня счастья и любви в индийской мифологии, – предупредила мой ответ Наташка. И то, как она улыбнулась ему, сосредоточившемуся на вырезе ее кофточки, мне совершенно не понравилось.

Пока мы всем столом пялились на проплывавших мимо девушек и самого «Великого гуру» Кешу, всезнайка-Наташка вводила нас в курс последних религиозных новостей:

– Он у нас года три назад появился. Такой коттедж себе отгрохал за рекой – олигархи позавидуют. И кинул клич: кто хочет в нирвану попасть – топай ко мне. Ну и потопали к нему, конечно… Только он не всех брал. Чтобы вкусить благодать в «Нирване», так он свой коттедж назвал, какие-то садистские испытания нужно пройти…

– Это точно, – неожиданно поддержал Наташку отец. – В наш центр некоторых из его «Белозерского братства» доставляли. На носилках. Они себя голодом чуть совсем не уморили.

– А зачем ему телохранительницы? – равнодушным голосом полюбопытствовала я, старательно пряча профессиональный интерес. – Для фасона?

– Не для фасона. Слышал, на него было несколько покушений… Не то, чтобы убить хотели, но избить – точно. Так вот, тем, кто покушался, пришлось потом руки-ноги в гипс заворачивать. Серьезные девицы.

– И за что его избить хотели? – оживился заскучавший, было, Павел. – И кто?

– Родственники девчонок, которые к нему в «Нирвану» ушли. – Наташка снова сделала большие глаза. – Что с ними там творили, никто не знает. Домой ни одна не вернулась. Так и живут там. Даже с родителями не общаются – натуральные зомби.

– Да хватит вам страхи нагонять! – отмахнулась Эля от скрывшейся в кабинке процессии. – Пойдемте лучше потанцуем! Эх, зажигать – так с музыкой!

Не дожидаясь ответа, она схватила Хуана за руку, и потащила в круг танцующих, лениво двигавшихся в такт чему-то «фабричному». Вернуться к столу моему братцу удалось только через полчаса. Выглядел он при этом не лучшим образом. Динамо-машина по имени Эля способна была измотать любого, желающего помериться с ней силами в танцах.

Я бросила быстрый взгляд на часы. Десять. Ресторанный гудеж приближался к своему апогею, когда никому ни до кого уже нет дела, и все проблемы решаются легко и просто – принятием очередной алкогольной порции. Как-то так получилось, что за столом остались только мы с мамой: Павел, Эля и Наташка резвились на дансинге, а отец с Хуаном вышли покурить. Я рассматривала ее в мигающем электрическом свете, и чувствовала себя настоящей предательницей. Сказать, что мама в последнее время сдала, – это сказать половину. И дело не только в новых морщинах, и горьких складках у губ. Старость поселилась в ее глазах, когда-то темно-серых, а теперь поблекших, выцветших, словно часто стираное белье. Мама дорогая, что же я наделала? Моталась по стране, убегая от боли и чувства вины, и не замечала, что с каждым годом теряю то, без чего, наверное, можно прожить. Даже долго. Но – не счастливо. Где же твоя улыбка, мама? Твоя солнечная улыбка, один луч которой заставлял окружающих улыбаться в ответ. Неужели я виновата еще и в этом? Как виновата в бессонных ночах, которые ты коротала над моей скрипучей детской кроваткой.. Когда ты последний раз нормально спала, мама?

– Я думаю, уже давно, – неожиданно сказала она, словно отвечая на мой невысказанный вопрос. – А ты как думаешь?

И не успела я заподозрить, что цыганская кровь наградила ее вдобавок ко всему еще и телепатией, как мама резко отодвинула в строну бокал с вином, и наклонилась ко мне через стол.

– Я думаю, он уже давно спит с ней.

– Ты о чем, мама? Кто спит? С кем?

– Твой разлюбезный папочка! – Я только сейчас заметила, что она пьянеет буквально на глазах. – Твой дорогой ненаглядный папочка спит с твоей школьной подругой!

Хорошо, что я едва успела поднести к губам рюмку с виски, иначе точно поперхнулась бы.

– Да что ты, мам, выдумываешь! Папа и Наташка! Бред какой! Она же совсем не в его вкусе – рыжая. А ему такие, как ты всегда нравились, – черненькие…

Нет, все-таки последняя рюмка у меня была явно лишней. Это надо же ляпнуть такое! Не стоило напоминать маме, что папина кубинка действительно была очень на нее похожа.

– Я знаю что говорю. – Казалось, мама не заметила моего промаха, или просто сделала вид. – Они работали вместе. Вместе и в этой дурацкой «Экологической вахте» агитируют. Она его первая помощница, и знает даже то, что он ни за какие коврижки мне не расскажет!

– Но это еще ничего не значит, мам!

– Не значит… А то, что твоя Наташка в открытую заявляет, что балдеет от мужчин, которые ей в отцы годятся? А то, что я в ее сумочке нашла его ручку? Ну ту, с гравировкой об окончании института… Он с этой ручкой не расставался тридцать лет. А теперь говорит – потерял. Кобель старый!..

– Мам, ты что, в ее сумочку лазила? – Я не верила своим ушам. Моя мама? Да быть такого не может…

– Знаешь, я тоже никогда не думала, что докачусь до такого… – Пьяные слезы вот-вот готовы были сорваться с длинных маминых ресниц. Нет, все-таки она у меня красавица. Даже сейчас. Они всегда были эффектной парой. Но если он и вправду с Наташкой каруселит, – я ему… Я ей…

– Слушай, мам, погоди, не горячись. Ты ведь точно ничего не знаешь.

– Скоро узнаю. – Серые глаза сверкнули дамасской сталью.

– Ты, что карты собираешься раскинуть? Мам, не надо. Ну, пожалуйста, не надо!

– Глупая, и чего ты переполошилась… Сама, небось, сто раз гадала…

– Может, я и гадала. А тебе нельзя. Я помню, что тебе тетя Роза говорила. Сколько раз будешь гадать, столько раз несчастной до самого последнего края будешь. Или что-то в этом роде. А тетя Роза знала, что говорила. Она еще в кибитке с табором по стране моталась…

– Нини, неужели ты с твоим высшим образованием веришь в эту ерунду?

– Ерунду? Я помню, как ты гадала перед отъездом отца! И он не вернулся. И ты была несчастна. Давай, я лучше у Наташки напрямик спрошу. Ты не можешь, а я спрошу. Она врать не умеет. И все станет ясно.

– Спросит она, – проворчала мама, немного успокаиваясь. – Иди, спрашивай. Только вряд ли она тебе сейчас что-нибудь вразумительное ответит.

Проследив за ее взглядом, я посмотрела на дансинг, и так и застыла с полуоткрытым ртом. Под завывающую восточную музыку, которую уже по четвертому разу заказывал «для друзей и всех присутствующих» некий бизнесмен Заур, тихоня Наташка демонстрировала танец живота. Всем, и в первую очередь – Павлу. Танцующие азартно хлопали, образовав большой круг, в центре которого она вилась под турецкие переливы, точно хмель по натянутой веревке. Вот это пластика! Можно подумать, что ей не тридцать два, а двадцать три. Теперь не только Павел Челноков, все мужики в зале ее: выбирай любого, и уводи… Наташка выбрала Павла. Не дожидаясь, когда закончится песня, она схватила его за рукав и потащила в коридор. Боковым зрением я уловила пристальный мамин взгляд, и покраснела.

– Может, сама потанцуешь, кости разомнешь? – предложила она.

– Музыка левая, – пробормотала я, лениво ковыряя вилкой в салате. – Не люблю я эти восточные дела. Сыта по горло.

Не успела мама спросить о причине моего отвращения к восточной музыке, как по залу пронесся восхищенный шепоток. Вернее, сам шепот мы, конечно, не услышали из-за продолжавшей завывать музыки, но то, что все присутствующие как один повернулись к дансингу, говорило о многом. Даже Великий гуру Кеша, забывший про своих лакшми, до половины высунулся из-за бамбуковой занавески, дабы не пропустить незабываемое зрелище. В суматохе цветных лучей на моментально опустевшем дансинге танцевала Эля. Еще минуту назад мне казалось, что Наташкин танец живота не удастся затмить даже профессиональным исполнительницам, но сейчас я поняла, как безнадежно далека была от истины.

Не знаю, где Элька выучилась этому. Наверное, в Англии. Но то, что она вытворяла даже не под аплодисменты, – под восхищенное молчание, описанию не поддавалось. Новомодные джинсы, затянутые широким поясом чуть ниже пупка и короткий топик, едва прикрывающий грудь, как нельзя лучше подходили для соблазнительных изгибов и покачиваний. Ох, и наплачется еще миллионер Челноков, пока замуж ее сбагрит.

– Надеюсь, этому ты ее не учила, госпожа гувернантка? – поинтересовалась мама.

– Пойду, Хуана с отцом поищу, – пропустила я мимо ушей ехидный вопрос. – Пока совсем на никотин не изошли.

И, выбравшись из-за стола, запетляла по залу к выходу. Похоже, наши родственные отношения начали мешать профессиональным. Ведь никого другого я без собственного сопровождения в коридор не выпустила. А тут брат, значит, вроде и не «объект»… Это больше нельзя допускать. Я подписывала этот чертов контракт. Подписывала…

Место для курения в «Бомбее» было отгорожено несколькими пальмами в кадках, так что, продираясь через искусственно созданные джунгли, я несколько раз теряла из виду Валерия и Хуана Евсеевых. Кажется, их действительно нужно было спасать от никотинового отравления – пепельница возле каждого была доверху заполнена окурками. До меня долетали обрывки серьезного мужского разговора. Но как я не вострила уши, так и осталась в абсолютном неведении о его предмете – отец и сын говорили по-испански.

В последний момент я все же сообразила, что третий в этой корриде явно лишний. Даже если этот третий – родня и телохранитель в одном лице; поэтому, обогнув очередную пальму, двинулась в обратную сторону, чтобы нос к носу столкнуться с коварной Наташкой. Школьная подруга пребывала в гордом одиночестве. Павла нигде не было видно, так что я с чистой совестью приступила к дознанию, начав, правда, несколько издалека.

– Что, Наталья, лавры жен декабристов покоя тебе не дают?

В ответ Наташка только быстрее захлопала длиннющими ресницами. И чем она их только красит?

– С тобой все в порядке, Ника? Может, это виски так на тебя действует? Причем тут жены декабристов?

– А притом, что они за любимыми в ссылку подались. Героини, так сказать. Верные помощницы гонимых страдальцев. Таких же, как вставший здешним акулам капитализма поперек челюстей Валерий Евсеев.

– Я не понимаю…

– Не прикидывайся невинной… – Я позабыла нужное слово – животноводство не самая сильная моя сторона. – Короче, не прикидывайся. Отвечай сразу, и честно: спишь с моим отцом, или не спишь?

– Ты с ума сошла, Ника! – Наташка густо покраснела, начиная ото лба, и заканчивая так заинтересовавшим Павла декольте.

– Да или нет? – Я нависла над ней, как Пизанская башня, и угрожающе повторила: – Да или нет?

Нет! – Наташка даже подпрыгнула, опасаясь, что смысл ответа может дойти до меня с опозданием, как до жирафа, и я вытворю какую-нибудь глупость. – Нет!! И еще раз нет!!!

– Ну и чего было так кричать? Я не глухая. Прекрасно слышу каждое слово. На «нет» и суда нет, – пробормотала я, с удивлением обнаружив, что нас взяли в кольцо бдительные вышибалы. – Все в порядке, мальчики. Всего лишь дружеское общение старых школьных подруг.

– Да-да, все нормально, – поспешно подтвердила испуганная Наташка. И неизвестного кого она испугалась больше: меня, или пятерых качков, недоверчиво переминающихся с ноги на ногу.

– Потише в следующий раз общайтесь, – пробубнил один из секьюрити, судя по ладно сидевшему пиджаку – начальник охраны. – У нашего заведения – репутация. И мы ее марать не позволим.

Отвязавшись от охранников, я уже нормальным голосом задала бывшей подруге второй, очень интересующий меня вопрос:

– А Павла ты куда дела, красавица?

– Н-не знаю. – Наташка снова захлопала ресницами, вызвав у меня очередной приступ зависти. – Администратор подошла и сказала, что его на улице какой-то дедок спрашивает. Так и сказала «дедок». Павел удивился, ответил, что не знает здесь никого, но потом оделся и вышел.

– Давно? – Кажется, мое бедное сердце заимело привычку слишком часто сбиваться с ритма.

– Да с полчаса назад… Ты куда, Ника? Куртку хоть накинь!

* * *

Просьба администратора застала Павла Челнокова врасплох. С одной стороны он понимал, что после сегодняшней пожароопасной ночи, и особенно после того, как он во всеуслышание объявил себя адвокатом Валерия Евсеева, идти одному на встречу с неизвестным просто опасно. С другой стороны, вряд ли они сразу пойдут на убийство. Скорее, предложат сделку. А с третьей… С третьей Павел почувствовал почти позабытый кураж, и странное ощущение собственной неуязвимости: будто он герой очередного комикса, у которого в запасе как минимум девять жизней.

«Дедок. Ладно, посмотрим какой там дедок», – усмехнулся Павел про себя, спускаясь по заледенелым ступенькам. Он обогнул здание ресторана и вошел в сквер, наполовину уверенный, что его там будет поджидать бригада «братков» с кусками арматуры, и бейсбольными битами. Но на заснеженной скамейке издалека просматривалась одинокая ссутуленная фигура. Человек, прятавший лицо за поднятым воротником, коротал время, рисуя на снегу причудливые узоры крепкой деревянной тростью.

– Добрый вечер Павел Владимирович, – вежливо поздоровался он с подошедшим вплотную Павлом. – Очень любезно с вашей стороны было принять приглашение моей скромной персоны. Присаживайтесь…

– Спасибо, я постою, – едва заметно усмехнулся Павел.

– Зря, – пожилой мужчина усмехнулся в ответ. – Наш разговор может затянуться. А впрочем, все зависит от вас, Павел Владимирович. Если вы сразу согласитесь на мое предложение…

– Какое?

– Очень выгодное. Речь идет о деле вашего клиента – господина Евсеева. Мы хотим предложить вам десять ты…

– Можете не продолжать. Я ухожу. – Павел демонстративно развернулся, и сделал первый шаг.

– Вы не хотите даже выслушать меня? – Голос мужчины стал странно тяжелым. Слова, словно свинцовые шарики, рассекали промороженный воздух. – И опять я скажу – зря.

Бывшему омоновцу Павлу Челнокову показалось, что тяжелая трость сама по себе оторвалась от выведенных на снегу узоров и, взлетев вверх, ударила его по ребрам. Вернее попыталась ударить. Несмотря на неожиданность и стремительность удара, Павел успел его блокировать – раздался противный треск. Так и не поняв, что же хрустнуло: дерево или рука, Павел развернулся к старику, собираясь раз и навсегда отбить у него охоту к членовредительству, но успел увидеть только опустевшую скамейку. В ту же секунду он почувствовал, как шею захлестнула холодная тонкая нить. Стальная, и смертельно острая.

– Не дергайся, мальчик. А то ненароком лишишься сонных артерий… Вижу-вижу, обучен. Только, рановато тебе со старым лисом тягаться. Я еще отца твоего уму разуму учил. Да видать, плохо выучил, раз он тебе такого простого приема не показал. А теперь очень медленно и очень осторожно садись на скамейку. Вот и молодец. Хороший мальчик. И на отца похож. Такой же гонористый. Помню, как-то мы с твоим батей…

– Вы что, меня сюда позвали об отце поговорить? – Павел чувствовал, что каждое движение губ принуждает нить слегка скользить по шее, оставляя на коже тонкий кровавый след. «Хорошо, что шарф не одел, – мелькнула нелепая мысль, – в клочья бы изрезал».

– А как же! – усмехнулся прочно обосновавшийся за его спиной «дедок». – Именно о твоем отце, мальчик, я и собирался поговорить. А конкретнее, о его не совсем беспорочном прошлом. Догадываешься о чем речь?

– Нет. – Павел едва не лишился головы, попытавшись по привычке покачать ею.

– Врешь ведь, и не краснеешь. – Последовал сухой смешок.

– Откуда вы знаете? Вам же не видно. Вот если бы вы стояли ко мне лицом…

– Нашел дурака! – Смешок перешел в лающий смех. – Так вот, сынок, давай договоримся. Ты выполняешь мои условия, а я взамен обязуюсь не передавать в прокуратуру материалы, доказывающие причастность твоего отца к похищению детей, которые происходили в этом городе семь лет назад.

– Вы блефуете.

– Ошибаешься, сынок, – голос мужчины стал вкрадчивым. – Материалы есть. Записи телефонных разговоров, доказывающих, что Владимир Андреевич Челноков, пользуясь служебным положением, прикрывал непосредственного похитителя – своего боевого товарища Виталия Немова. А потом сдал его, приревновав к своей жене, которую довел до самоубийства. Кстати, Ника Евсеева была тогда любовницей этого самого Немова… Как причудливо переплетаются человеческие жизни! Сначала собиралась замуж за похитителя детей, потом стала любовницей человека, чей отец когда-то помог засадить ее жениха на пятнадцать лет…

– Она мне не любовница.

– Вздор. Мне достаточно было увидеть, как ты глазел на нее там, на пепелище.

– Не смейте ее трогать. – Каждое слово Павел произнес раздельно.

– Ни в коем случае! – Казалось, еще чуть-чуть и незнакомец всплеснет руками. – Это, сынок, только наша партия. Я по-честному играю: лишние игроки мне не нужны. Итак, я повторяю вопрос: ты согласен на мои условия?

– Нет. Вы не сможете ничего доказать. Иначе давно уже шантажировали бы отца, позарившись на его миллионы. И потом, кто будет копаться в дерьме семилетней давности…

– Опять ошибаешься, сынок. И доказательства найдутся, и люди, которые будут копать. Сейчас очень модно разоблачать оборотней в погонах, а срока давности эти преступления не имеют. И никакие связи твоего отца не спасут. Во-первых, потому, что их осталось не так много: на место старичков вроде меня пришли молодые, зубастые, амбициозные. Это забытое дело станет для них хорошим трамплином. Что же касается шантажа… Можешь не верить, но мне вполне хватает на жизнь. И не сунься ты во все это, дело Владимира Челнокова так и осталось бы похороненным на дне моей склеротической памяти.

– Чего вы от меня хотите? – Губы Павла уже плохо слушались, скованные морозом.

– Видишь ли, сынок, Валерий Евсеев собрал основательное досье, ознакомившись с которым, суд вполне может вынести решение о закрытии комбината.

– И вы хотите, чтобы я это досье уничтожил? –

Бывший омоновец еще раз попробовал определить степень своей свободы, но врезавшаяся в шею нить заставила его прекратить подобное безрассудство. – А не проще ли судью подкупить?

– Очень плохо, господин адвокат. Ты недооцениваешь и нас, и своего клиента. У Валерия Евсеева хватило ума не прятать собранные материалы – все что спрятано, можно в конце концов найти. Наоборот. Он делал нотариально заверенные копии с каждой бумажки, и рассылал во все местные СМИ. Так что, в случае исчезновения досье, он с легкостью соберет его снова. Поэтому нам нужно, чтобы ты всего-навсего провалил это выигрышное дело. Но провалил так, чтобы Евсеев был полностью уверен в том, что собранные им материалы никуда не годятся, и любой суд, вплоть до европейского, вынесет решение в пользу ответчика. По этой же причине мы не хотим подкупать судью. Евсеев может обжаловать его решение, и все закрутится снова. А если тебе удастся убедить своего клиента в бесперспективности этого дела, то все закончится еще в январе. Ясно?

– Куда ясней, – буркнул Павел, начинающий потихоньку примерзать к скамейке. – И как я это сделаю, если по вашим словам дело выигрышное?

– А это уж тебе самому решать, – усмехнулся человек, когда-то обучавший миллионера Челнокова искусству убивать. – Это ты с красным дипломом юрфак закончил, а не я. Даю тебе время подумать. Если хочешь, можешь даже с отцом посоветоваться. Вообще, можешь делать все, что вздумается. Ты знаешь, что будет, если ты откажешься; или просто не сумеешь проиграть в суде; или попытаешься достать меня.

– Знаю.

– Отлично. А теперь осторожно наклони голову, и посмотри под ноги. Видишь номер телефона?

– Да. – В прихотливых вензелях, нарисованных тростью, Павел без труда разобрал шестизначный номер мобильника.

– Запомнил? Не забудешь?

– До гробовой доски.

– Позвонишь, когда примешь решение. Спокойной ночи, адвокат.

Резкий удар по темени, пришедшийся на старый шрам, моментально швырнул Павла в беспамятство. Немного постояв над растянувшимся на скамье телом, пожилой мужчина стер ногой надпись на снегу, и быстрым шагом направился к машине, поджидавшей его на другом конце сквера.

* * *

– Ты уверен, что он согласится? – первым делом спросил Виктор Крешин в заигравший «Бригаду» мобильник.

– Уверен, – зевнул в ответ Анатолий Васильевич, наблюдая за проносящимися за стеклом уличными фонарями. – Если не замерзнет в такой мороз, то непременно согласится. Кажется, я немного не рассчитал; забыл, что он ранетый-контужетый. Как бы он после моего прощания вообще соображать не перестал…

– И черт с ним. – Олигарх не спеша вылез из ванны. – Нам же лучше…

– Да нет. Нам его мозги как раз нужны, – возразил добрый дядюшка. – Ну, ладно, не бери в голову. Оклемается. Спокойной ночи, племянничек.

– Спокойной ночи, Анатолий Васильевич.

* * *

Все-таки, зря я не послушалась Наташку. Без куртки на улице показалось, мягко говоря, неуютно. Хорошо хоть от ветра не осталось и следа, а бежать до сквера, указанного передавшей Павлу странное приглашение администраторшей, было всего ничего. И почему я, спрашивается, так переполошилась? Уж кто-кто, а он-то может за себя постоять.

Однако он не стоял, а сидел на скамье, торчавшей почти посредине сквера Нефтяников, согнувшись в три погибели и обхватив голову руками.

– Что?! – Я едва не пролетела мимо Павла, и, чтобы затормозить, вынуждена была ухватиться за край скамейки. – Что случилось? Ты в порядке?!

– Да в каком, блин, порядке! – Резким движением он застегнул воротник куртки до самого подбородка. – Опять меня чертова агорафобия прихватила. Давно так хреново не было…

– Давай помогу. – Я перебросила его руку через плечо, и медленно побрела к ресторану, почти волоча на себе еле переставляющего ноги Павла.

Все это с нами уже было. Полгода назад я точно также тащила его на себе, боясь оступиться. А если еще вспомнить, чем закончился тот летний акт милосердия… Я не хотела вспоминать, но у памяти на этот счет было иное мнение. Сладко заныло сердце, а щека, согретая хриплым дыханием моего пациента, кажется, даже покраснела, несмотря на мороз. Чтобы изгнать бесов, заигравших в душе нечто отдаленное напоминающее «Эммануэль», я полузадушено спросила:

– А куда делся тот дедок, что стрелку тебе забил? Бросил, и ушел?

– Не было никакого дедка. – В отличие от меня Павел врал, и не краснел. Даже выругался несколько раз для достоверности, помянув недобрым словом все перепутавшую администраторшу.

Ладно. Я хоть юридических институтов не заканчивала, и в следователи не собиралась подаваться, но связать воедино кое-какие факты могла. У меня вообще с вязанием неплохо получается. Мама научила. Так что, насчет дедка все понятно, можно и к гадалке не ходить, – вербовал он нашего адвоката в двойные агенты. А вот чем этот разговор закончился спрашивать бесполезно – все равно он мне ничего не скажет. Партизан хренов. Псих безбашенный. Его уже сто раз убить могли! И что бы я потом делала?

Как что делала?! Освободилась бы от обнаглевшего мужика, который, даже будучи в полуобморочном состоянии, не забывал свободной рукой меня обнимать, мотивируя сексуальные домогательства заботой о моем неодетом теле. И я, в конце концов, освободилась. Правда, только когда втащила его в прокуренный холл «Бомбея».

– Оба на… – пробормотал мой пациент, наблюдая картину, от которой у меня второй раз за сегодняшний вечер зашлось сердце. Еще бы ему не зайтись, если мы ввалились в ресторан как раз в тот момент, когда Хуан, за спиной которого пряталась донельзя довольная Эля, со всем своим латиноамериканским темпераментом мутузил Иннокентия Бекетова.

Великий гуру и единоличный владелец «Нирваны» активно сопротивлялся, но мой кубинский братец работал кулаками настолько профессионально, что в душе у меня зародилось некое беспокойство. Ну никак не стыковались в моем представлении образ преподавателя высшей математики, и приемы восточных единоборств, которыми он основательно прикладывал Бекетова о ближайшую псевдомраморную колонну. А что, если он вовсе не…

Не успели мои подозрения оформиться в какую-нибудь более-менее членораздельную мысль, как в просторном холле стразу сделалось тесно. Из возмущенно хлопнувших дверей зала на место побоища вылетела четверка разъяренных лакшми, и тут же, как по команде, из-за ближайшей пальмы посыпались охранники, живо растащив драчунов в разные стороны.

– Стоять! – рявкнул Великий гуру на своих телохранительниц, собирающихся набросится на Хуана и удерживающих его секьюрити. – Остыньте, девочки.

«Девочки» замерли буквально в прыжке, и я поразилась, какую власть имел над ними глубокий голос Великого Кеши.

– Возвращайтесь в зал. – Он попытался пошевелить плечами, на которых висели охранники; не сумел, и смачно сплюнул кровь на натуральный индийский ковер. Прежде чем беспрекословно подчиниться, лакшми дали очередь ненавидящих взглядов по всем присутствующим, и молча двинулись к дверям, из которых как раз выбегали мои родители, вместе с перепуганной Наташкой.

– Милицию будем вызывать? – Подошел к Бекетову секьюрити в ладно сидевшем пиджаке, делая знак своим подчиненным отпустить основателя «Белозерского братства».

– Зачем? – криво усмехнулся Бекетов.

– Ну-у… – задумался охранник. – Он же вас избил.

– Вот именно. Избил, – охотно согласился пострадавший. – Но на нашу милицию я не надеюсь. У меня другие заступники.

При этих словах Иннокентий Бекетов многозначительно уставился в лепной потолок, а потом подошел вплотную к Хуану, уже переставшему вырываться из профессионального захвата охраны.

– Ты понял, сука? Ты еще ответишь за это. По закону Кармы ответишь. И мало тебе не покажется, слово даю! – Хмель слетал с Бекетова, как по волшебству. – И вам, охраннички, мать вашу, тоже не поздоровиться. Я в ментовку, конечно, заявлять не буду, но вашему директору звоночек сделаю. Завтра вы уже здесь работать не будете!

– Это почему? – невинно поинтересовался старший из секьюрити.

– Потому что позволили меня избить. Вы все отлично видели, но не торопились вмешиваться, пока мои девочки не появились. А тебя я узнал. Твоя сестра недавно стала одной из нас, вот ты и решил чужими руками со мной рассчитаться!

– Зачем же чужими? – переспросил охранник. – Сейчас приложу свои!

И с разворота влепил Великому гуру кулак в переносицу. Подслушивающие под дверью «лакшми» снова вылетели в холл, и началась всеобщая свалка. Только благодаря какому-то чуду, и взвывшей неподалеку милицейской сирене, мне удалось предотвратить участие в общей буче Хуана, и воспрявшего духом Павла.

– Когти рвем! – возопила я, стараясь перекричать визжащих телохранительниц Великого гуру. – У Хуана документов нет! Скорее, пока менты не заявились!

Похватав свои вещи, мы едва успели завернуть в ближайший двор, как к «Бомбею» подлетели два «воронка», десантировав на освещенную вычурными фонарями площадку не меньше десятка парней с демократизаторами.

– Что-то быстро они, – пробормотал Павел, оценивающе разглядывая влетающих в ресторан милиционеров. – Все самое интересное только началось. Кто их вызвал? Не «лакшми» же?

– Я вызвала, – честно ответила бледная, как северная луна Наташка. – Увидела, что Хуан этому «Великому» врезал, и вызвала. Думала, что Бекетов от Хуана мокрого места не оставит. Он ведь в прошлом боксер неплохой…

– Господи, и откуда ты только все знаешь. Везде свой нос суешь! – раскаленной лавой вырвалось из меня раздражение, под которое тут же попал разлюбезный братец. – И ты, Хуан, тоже хорош! С какого перепугу ты этому сектанту нос расквасил?

– Вот еще! Я совсем не испугался. – Хуан не понял моего оборота. – Я только очень разозлился. Когда увидел, как он Элю за руку схватил.

Услышав такое чистосердечное признание, мама охнула, а отец с шумом выдохнул, только пар белесый заклубился.

– Та-ак… – протянула я, мрачно воззрившись на свою подопечную. Язык не поворачивался назвать ее бывшей.

– И чего ты на меня так смотришь? Не виноватая я! – Похоже, Эля хорошо усвоила, что лучший способ обороны – нападение. – Ты же куда-то испарилась, вот и пришлось мне одной с этим чокнутым разбираться. Полный псих. Как понес какую-то муть о нирване на земле. А потом говорит: мол, еще когда я танцевала, понял, что в этот ресторан привела его сама судьба, дабы узреть земное воплощение какой-то небесной Урваши.

– Кого-кого? – в один голос переспросили Хуан с Павлом.

– Урваши – главная апсара в индийской мифологии, – сообщило человеческое воплощение Большой Советской Энциклопедии, носящее в этой жизни красивое русское имя Наталья. – Апсары – что-то вроде небесных гейш. Красотки, которые богов ублажали. Ну и праведникам некоторым перепадало.

– А-а-а, – протянула Эля. – Это он, значит, Богом себя возомнил. – И задумчиво предположила: – А может, и праведником…

– Почему? – не сразу сообразила я, ныряя вслед за отцом под арку, ведущую на одну из центральных улиц.

– Потому что я должна была его ублажить. Желательно прямо там, в ресторане. Точнее – в мужском туалете.

Выданное Павлом ругательство ясно дало понять, что, узнай он об этом чуть пораньше, от Великого гуру, – Бога или праведника, не осталось бы даже мокрого места.

– Хорошо, что Хуан оказался в нужном месте в нужное время, – констатировала Эля, благодарно захлопав ресницами, и с чувством положила ладошку ему на запястье.

Этот жест, подсмотренный маленькой шпионкой в моем арсенале общения с упрямыми лицами мужского пола, окончательно вывел меня из себя. Это надо же! Ей еще шестнадцати нет, а она уже двадцатишестилетнего мужика охмуряет, в присутствии его родной сестры! Глазки ему строит… А братец тоже хорош! Ишь, растаял… Я такой глупой улыбки отродясь не видела.

– Ну ладно, хватит телячьих нежностей, – пробурчала я, вкладывая все недовольство в один короткий тычок локтем, угодивший Хуану как раз по больному месту. – Давайте машины ловить. Я и Наталья выходим на большую дорогу, а вы ждите за тем рекламным щитом. Так быстрее остановятся.

И, поскольку возражений не последовало, мне оставалось только подхватить школьную подругу, и устремиться к проезжей части.

Мой обманный маневр полностью себя оправдал. Не прошло и пяти минут, как мы с Наташкой поймали сразу две машины; и, подозвав остальных, приступили к трудному делу распределения в них нашей сплоченной в боях компании.

Очевидно, выпитого виски мне все же хватило для того, чтобы частично утратить бдительность, и наплевать на свои телохранительные обязанности, подточенные тайной неприязнью. Иначе я просто не могу объяснить тот факт, что в первой машине компанию мне составили родители, и приставший банным листом Павел. А во вторую, естественно, погрузились Наташка, Хуан и Эля. Всю дорогу до нашей новой квартиры я корила себя за совершенную глупость. Нельзя было кубинца с Элей наедине оставлять! Скромница Наташка в счет явно не шла.

Так что, выбравшись на вольный воздух и расплатившись с водителем, я не спешила присоединиться к зашедшим в подъезд предкам, а осталась на улице поджидать вторую машину. И была бы крайне удивлена, если бы со мной не остался Павел.

– Как бы нас во всероссийский в розыск не объявили, – попыталась я пошутить, чтобы оторвать его от сосредоточенного разглядывания моей, слегка заиндевевшей, фигуры. – Мы же удрали, по счету не заплатив…

– Заплатив. Сразу после того, как все заказали, я пошел и расплатился. На всякий случай. А может, интуиция сработала.

– Что вы, мужчины, в интуиции понимаете? – хмыкнула я. – Вот женская интуиция – это да… А в вас ничего, кроме инстинктов с рефлексами условными и безусловными, природой не заложено.

Словно в подтверждение моих слов о рефлексах и инстинктах Павел, не долго думая, сгреб меня в охапку.

– Ну и что сможет твоя интуиция против моих инстинктов?

Похоже, он не на шутку разошелся, вздернутый вечерними событиями, и мне оставалось только благодарить судьбу за то, что сейчас не лето. Иначе…

– Ты же уедешь завтра, – его шепот отзывался в каждой клеточке моего тела. – Уедешь, и я опять тебя потеряю! Давай, поедем в гостиницу. Слышишь, Ника? Прямо сейчас. Черт тебя побери, да перестань ты недотрогу из себя корчить! Было бы перед кем…

Я опустила веки, чтобы не видеть его блуждающего, почти невменяемого взгляда. Мама дорогая, что же мне делать? Как собака на сене ей богу!

– Поедем, Ника! Сейчас вторая машина подъедет, на ней и рванем.

– Не рванем. – Подстегнутое интуицией сердце ухнуло в пятки с быстротой испуганной антилопы. – Они уже давным-давно должны были подъехать… Значит, что-то случилось.

– Женская интуиция в действии? – Павел нахмурился и, немного погодя, выпустил меня из объятий. – А ведь ты, похоже, права: что-то долго машины нет. Не через Сидней же их везут, в самом деле…

Меня всегда удивляло, как резко у него может меняться настроение. Только что рядом со мной стоял влюбленный мальчишка, а сейчас… Волчьи глаза Павла Челнокова нехорошо прищурились, а в голосе вместо хриплых нот зазвенел металл.

– У тебя мобильник есть? Звони на мой. Я его Эльке отдал, вместо сгоревшего. Номер-то помнишь?

– Да уж не забуду, – буркнула я, раскрывая «ракушку». – До гробовой доски.

– До гробовой доски? – чуть изменившимся голосом переспросил Павел. И, дождавшись, когда я наберу номер, проинструктировал: – Если не ответит, дашь мне. Я сам кое-кому позвоню.

Но не успела я поднести трубку к уху, как во двор, освещая фарами наши застывшие фигуры, въехала машина. Правда, совсем не та, в которую я собственноручно усадила Элю с Хуаном. Несколько секунд долгих гудков, отдававшихся в ухе тревожной сиреной, показались мне вечностью. А потом из затормозившей «Волги» выскочила растрепанная Эля.

Я едва успела перевести дух, прежде чем из распахнутой задней дверцы выбрался согнувшийся в три погибели Хуан. Да так и не распрямился. Мы с Павлом еще бежали к машине, когда Эля и Наташка подхватили Хуана под руки и помогли ему сделать несколько нетвердых шагов.

– Что?! – возопила я во второй раз за сегодняшний вечер. – Что с тобой, Хуан?!

– Ничего страшного… – Успокаивающая улыбка на перекошенном болью лице кубинца выглядела дико.

– Они его ножом! Ножом пырнули, сволочи!! – всхлипнула Эля, у которой я, как эстафетную палочку, переняла Хуана. – Его в больницу надо, а он!..

– А у меня документов нет, – пробормотал кубинец. – Может, и так обойдется…

– Стойте! Не тащите его. Дайте мне посмотреть, – прикрикнула я, и осторожно расстегнула на брате куртку.

Темное пятно, расплывшееся на светло-сером свитере, оказалось совсем небольшим. Странно. Ну и что, что странно! Зато обнадеживающе.

– Давайте домой! – распорядилась я, немного успокаиваясь. – Отец разберется, что к чему. Если надо в больницу, он Хуана и без документов устроит.

Мы как могли быстро затащили кубинца на четвертый этаж, и под мамины охи положили на диван в гостиной.

– Ножом, говорите? – переспросил Валерий Евсеев, осторожно снимая с Хуана свитер и, вглядевшись в небольшую кровоточащую ранку в правом подреберье, отрицательно покачал головой. – Скорее, шилом. Или даже тонкой заточенной спицей.

– Это опасно? – Как всегда после первого приступа эмоций, голос у мамы стал абсолютно спокойным.

– Пока не знаю. Все зависит от того, насколько глубоко его пырнули. Так больно, Хуан? А так? А вот так? Хорошо. Даже отлично!

– Он жить будет? – прошептала Эля, не отрывавшая глаз от пальцев отца, порхающих вокруг раны; или, я бы даже сказала, – ранки.

– А куда он денется? – усмехнулся отец, и я облегченно вздохнула, только сейчас сообразив, что дышала до этого едва ли в четверть глубины. – Это даже не ранение. Так, укол какой-то.

– Но ему было очень плохо… – Эля снова положила руку Хуану на запястье, вызвав во мне приступ праведного гнева.

– Это потому, что они меня сначала ногами пофутболили, – пояснил Хуан. – До сих пор вдохнуть больно.

– Ничего, до свадьбы заживет, – хмыкнул отец, перехватив томный взгляд моей подопечной. – Как это случилось?

– Машина забуксовала на повороте, – встряла молчавшая доселе Наташка. – Водитель попросил Хуана подтолкнуть. Он вышел, а тут четверо в черных масках… Хуан как раз начал машину толкать, их даже не заметил. Все так быстро произошло… Водитель испугался, и газу. Мы с Элей еле-еле остановили его, и бегом назад. А этих уже и след простыл. Только Хуан в позе зародыша на дороге лежит. Хорошо, «Волга» мимо проезжала…

– Понятно, – кивнул отец. – С этим позже разберемся. А сейчас, Ника, сбегай в круглосуточную аптеку на Пролетарской. У нас тут даже йода нет. Ну и еще кое-чего купи; что – я напишу. А деньги…

– Не проблема, – подал голос Павел. – Проблема в том, что я не знаю, где тут аптека.

– А причем тут ты? – не поняла я.

– Притом, что ты никуда не пойдешь! Неужели не ясно, что это нападение – не случайно. Похоже, ваш химический магнат пошел ва-банк. Это – последнее предупреждение.

– Да, похоже… – Мама зябко повела плечами, и обратилась к бывшему омоновцу: – Но разве вам не опасно выходить? Вы ведь объявили себя нашим адвокатом. Не боитесь, что…

– Не боюсь, – усмехнулся Павел. – Я другого боюсь. Но это – уже мои проблемы.

– Я покажу аптеку, – вызвалась пионерка-Наташка. И, поймав мой взгляд, потупилась. – В этих переулках сам черт ногу сломит. Павел ни за что ее сам не найдет…

– Тогда уж я покажу. – Мои руки против воли уперлись в бока. – Я в этот район еще на бальные танцы бегала! Эля, куда ты мой шарф подевала?

– Ты никуда не пойдешь! – Павел ухватил меня за воротник у самой двери. – Только через мой труп.

С этими словами он стянул с меня шапку и, зло щуря глаза, приготовился пресечь мое сопротивление в зародыше. А я некстати вспомнила, как медленно гасли в этих глазах зеленые огоньки, когда пули, выпущенные в меня третьей женой бизнесмена Челнокова, вошли Павлу в спину. И не смогла возразить ни слова.

Наблюдавшие за инцидентом родители, несмотря на серьезность ситуации, имели жутко довольный вид. Господи, неужели они думают, что у меня с Павлом может получиться хоть что-нибудь путное?! Похоже, именно это они и думали. По крайней мере, мама. Она еле сдержала улыбку, когда Павел, отпуская мой воротник, безапелляционно заявил:

– Жена мне будет нужна живая, и желательно здоровая!

– А Наташка, значит, и мертвая сойдет, – ляпнула я, совершенно выбитая из колеи таким предложением руки и сердца.

– Типун тебе на язык, Ника! – Мама даже голос повысила, что случалось с ней крайне редко.

В результате ожесточенных дебатов было решено отпустить Павла одного, снабдив подробной схемой маршрута с самыми точными указаниями. Схему чертили все. И, как всякий коллективный труд она настолько запутала ушедшего в ночь Павла, что вернулся он только через полтора часа, доведя всю нашу женскую половину до состояния, близкого к панике. Когда же целый и невредимый господин адвокат наконец-то позвонил в дверь, то от желающих открыть ему в прихожей сделалось до невозможности тесно.

Вернувшийся Павел, как оказалось, прихватил вдобавок к медицинским лекарствам еще и общенародно проверенные временем лечебные средства. Естественно, сорокоградусные. А кроме того, кое-какие предметы первой необходимости, которые в пустой квартире пришлись как нельзя кстати.

– А он еще и хозяйственный… – как бы между прочим заметила мама, пронося мимо меня несколько рулонов туалетной бумаги. – А ты…

– А что я? Я спать пойду.

* * *

Телефон настойчиво звонил, побуждая хозяина выплыть из черного моря сна. Сумбурного и алогичного. Откуда же было телефону знать, что именно сегодня его владельцу наконец-то удалось заснуть раньше пяти утра. Мобильник раз за разом играл «Пионерскую зорьку», пока короткие узловатые пальцы, чуть не промахнувшись в темноте, нажали кнопку отзыва.

– Слушаю, – последовал короткий заинтересованный ответ, не давая мобильному собеседнику усомниться в том, что его звонка с нетерпением ждали.

– Дело сделано. Все как договаривались.

– Чисто? – Меранский, заснувший на нерасправленной кровати, приподнялся на локте.

– Почти, – замялся звонивший. – Пришлось немного помять объект.

– Черт тебя подери! Я же русским языком сказал: аккуратно! – рыкнул разбуженный мужчина, заставив собеседника поспешно оправдываться:

– По-другому не получилось бы. Никак. Это я вам говорю.

– Ладно, не дрожи. Что сделано, то сделано. Остается только ждать результата. Будем надеяться, что я и ты старались не впустую… Спокойной ночи. Привет супруге передавай, если она у тебя еще не спит.

Не дослушав вежливого ответа, Анатолий Васильевич широко зевнул, с удовольствием потянулся, и, убедившись, что теперь до пяти утра однозначно не заснет, зашаркал на кухню. Бессонница, чтоб ее!

* * *

Бессонница, чтоб ее… Я битых два часа ворочалась на диване, надеясь погасить мельтешивший в сознании клип, вкривь и вкось скроенный из сегодняшних событий. И самое отвратительное заключалось в том, что человек, который мог бы избавить меня от бессмысленного созерцания темноты, не придет ни за какие коврижки. И правильно поступит. Что ему делать со мной, если рядом на диване сопит умаявшаяся Наташка, а на полутораспальной кровати у противоположной стены ворочается во сне мама?..

Даже не припомню, кто настоял на подобном распределении. Наверное, никто – самой собой получилось. Просто, папе нужно быть рядом с Хуаном. На всякий случай. Маленькая ранка хоть и казалась неопасной, упорно продолжала кровоточить. Похоже, острие задело какой-то крупный сосуд. Так что Павел, ночевавший с Элей в маленькой комнате, мог теперь ни на что не рассчитывать.

Промучившись еще немного, я осторожно поднялась и, стараясь не слишком скрипеть новехонькой дверью, выскользнула в коридор. Маршрут мой, после выпитых перед сном трех кружек чая, был закономерен, как растущая инфляция. Проходя мимо гостиной, где спали отец с братом, я пересекла узкую полоску света, и поняла, что ошиблась. Они не спали. Тихий разговор, доносившийся из-за неплотно прикрытой двери, завершился испанским ругательством Хуана и приглушенным стоном.

Как я оказалась возле щели, сквозь которую устремлялся в коридор свет двурогого торшера, теперь не вспомнить. Утешая себя тем, что я все-таки женщина, и ничто женское, в том числе и любопытство, мне не чуждо, я заглянула в комнату. И уже не могла оторваться.

На освещенной ярко-розовым светом кровати, закусив губу, лежал Хуан, а сидящий на краешке отец вводил ему в ранку толстенную иглу огромного шприца. Ноги мои приросли к полу, а язык примерз к гортани, так что мне оставалось только безмолвно наблюдать, как заполняет пластмассовый цилиндр кровавое содержимое. Б-р-р!

Не успев толком осознать, что же здесь такое творится, я была вынуждена со всех ног броситься в ванную. Видать, совсем нервы расшалились, если такое вполне невинное зрелище может вызвать у меня приступ тошноты. Ведь даже соображать перестала, пока не услышала приглушенный голос Павла, доносившийся из ванной, дверь которой я уже приготовилась распахнуть.

– Да. Да, вы правильно меня поняли. Разговор окончен. Я устал, и не собираюсь тратить на вас драгоценное время. Мой ответ вы получили. Вот и закончим на этом.

Колоссальным усилием воли я подавила дурноту, и поспешно ретировалась в свою комнату, покачивая головой, как китайский болванчик.

Глава четвертая

Утро разогнало мрачные предчувствия, как первый солнечный луч – свинцовую предрассветную мглу. А морозный воздух, от которого сразу перехватило дыхание, вынудил срочно заняться оздоровительным бегом до ближайшего киоска. От похмельной головной боли Хуану не помогали ни таблетки, ни ледяной душ, ни сочувственно-обожающие взгляды Эли. Не женское, скажете, дело – за пивом по утрам ходить? И будете тысячу раз правы! Именно поэтому я за него и ухватилась. А Павел ухватился за меня, и шел теперь нагруженный пивными бутылками, гремя при каждом шаге не хуже средневекового рыцаря в ржавых доспехах. Не будет же Хуан пить в одиночестве, подобно закоренелому алкоголику. Подумала, и рассмеялась. Это надо же такое придумать: Хуан – алкоголик.

Увиденное и услышанное посреди ночи не давало мне покоя до утра. Ну, с Павлом все более-менее ясно. Скорее всего, он продолжил разговор с «дедком», начатый на скамейке в сквере Нефтяников. И судя по тому, что после этого телефонного разговора наш адвокат бестрепетно выпустил меня из квартиры (хоть и в своем сопровождении), он согласился на предложенную враждебной стороной сделку.

Как ни странно, но это «предательство» не вызвало во мне ровно никаких эмоций. Борьба отца за правое экологическое дело была такой же далекой и невнятной, как война Алой и Белой розы. Слабый интерес вызывали только условия этой самой сделки. Что они посулили ему? Чем купили? Безопасностью Эли? Или… моей?

– Может быть, нам с Элей не нужно уезжать? – пустила я пробный шар, оглянувшись на пыхтевшего под тяжестью пива Павла.

– Береженого Бог бережет, – пробормотал он, на секунду задумавшись. – Твоим родителям так будет спокойней.

Родителям. Стало быть, я права, и он за меня с Элей уже не беспокоится. Значит ли это, что я могу поехать с Элей, оставив Хуана здесь?.. Ведь контракт… Да пошел он, этот контракт! Не стану я его больше охранять. Отец ему теперь вместо няньки будет. Вон как возится с сыночком. А обо мне даже не вспомнил. Как будто я – пустое место. В конце концов, я Элю тоже охраняла. А бывших телохранителей не бывает… Или я просто хочу сбежать? Снова сбежать от человека, который несет полные сумки пива, и бросает мне в спину тяжелые взгляды? «Мэй би», как говорят англичане…

– Сейчас здоровье поправим, и на вокзал, – за билетами, – продолжал тем временем Павел, догоняя меня. – Поезд только вечером. В нашем распоряжении целых восемь часов…

Поравнявшись со мной, он неожиданно совершил финишный рывок и, перегородив вход в подъезд, почти слово в слово повторил вчерашнюю фразу:

– Поедем в гостиницу, Ника. Поедем!

Черт! Опять он за свое. Сколько волка не корми… Впрочем, я-то как раз его и не кормила. Вон, какими глазами голодными на меня смотрит, того и гляди – съест. Ох, чует мое сердце, доиграюсь я… Нельзя его так долго в подвешенном состоянии держать. Сорвется – мне мало не покажется. Надо уже что-то решать. Или-или.

– Дай мне время до вокзала, – не слишком вразумительно буркнула я, пытаясь протиснуться в подъезд мимо упрямого сексуального маньяка. – Билеты купим, и обсудим твое предложение.

– Ладно. – Я почувствовала, как напряжение немного отпустило его. Похоже, он не рассчитывал даже на такой невнятный ответ. – Ладно. До вокзала я потерплю. Но – не дольше. Слышишь, Ника? Не дольше!

В квартиру мы заявились надутые друг на друга, как мыши на колхозную крупу. Но, глядя как Хуан принимает «Клинское» лекарство, я все больше отвлекалась от своих проблем, и мысленно возвращалась к тому, что видела ночью в розовом свете изогнутого интегралом торшера. Что отец делал с кубинцем? Зачем? Хотел еще раз удостоверится, что рана не опасна? Не похоже. Тогда…

– Ну, все, нам пора на вокзал, – снедаемый нетерпением, Павел буквально вытащил меня из-за стола. – А то все билеты разберут.

– Я с вами! – Подпрыгнула Эля, в очередной раз приведя меня в замешательство. Я-то думала, что она от Хуана ни на шаг не отойдет. Ну что ж, чем меньше она будет вертеться вокруг моего красавчика-братца, тем лучше. Вдохновленная этой мыслью, я сумела сломить яростное сопротивление Павла, и через каких-нибудь полчаса мы трое уже входили в здание вокзала.

Глядя на наши измазанные сажей куртки, которые мне так и не удалось привести в божеский вид, милицейские наряды, лениво прохаживающиеся по залу ожидания, сразу же приободрялись. Но нам все-таки удалось беспрепятственно проследовать к железнодорожным кассам, и встать в очередь.

Раскрыв сумочку, я приступила к проведению поисковых работ, дабы извлечь из захламленных недр кошелек с паспортом, и неожиданно наткнулась на маленькую чайную ложку, неизвестно как очутившуюся в одном из отделений. Красивая такая, на ручке – голова слона выгравирована… Мама дорогая! Это же ложка из ресторана «Бомбей»! А я и не заметила, как по своей клептоманской привычке умыкнула ее прямо со стола. Стыд объял меня липкими лапами, и пока Павел, заметивший мое невменяемое состояние, покупал билеты, я уже приняла неотвратимое решение – вернуть проклятую ложку с ресторан. Благо, от вокзала до «Бомбея» пять минут черепашьего шага.

Решение, надо признать, идиотское. Ведь не обеднеет «Бомбей» без своей ложки! К тому же, она вполне могла стать украшением моей коллекции, собранной благодаря той же клептомании, в многочисленных ресторанах и кафе нашей необъятной родины. И все-таки я твердо вбила себе в голову восстановить статус-кво. Дурь, блажь, мракобесие. Ну, не понравилось мне, как этот слон на ручке смотрел на меня своими человечьими глазами. Будто домой просился, честное слово! А я мучения животных с детства не переношу. Вот люди – другое дело.

– С какой стати? – фыркнул Павел после того, как я заявила, что собираюсь на минутку заскочить в ресторан. – Что ты там забыла?

– Так, ерунду одну… Но очень важную, – туманно ответила я. – Это пять минут.

– И я с тобой! – Подскочила Эля. – Иначе братец меня своим занудством до «не могу» достанет…

– Даже не думайте! – заупрямился Павел. – Без меня – ни шагу. Хотите пройтись – только под моим конвоем.

А вот это меня не устраивало. В мои планы отнюдь не входило посвящать его в свой тайный порок. Пришлось прибегнуть к последнему средству убеждения, и прошептать Павлу на ухо:

– Помнишь, я обещала тебе обсудить один вопрос?

– И?..

– Подожди меня пятнадцать минут. Мы пробежимся до ресторана, а там я посажу Элю на такси, и вернусь.

Сказала, и язык прикусила. Далась мне эта ложка, чтоб из-за нее на такие жертвы идти! Или, все-таки, не жертвы?.. «Тебе просто нужен был какой-нибудь повод, – подало голос мое высшее психологическое образование. – Браво, Ника. Похоже, скоро ты не будешь так яростно отпихиваться от того, что само идет к тебе в руки, опасаясь впоследствии это потерять».

– Честное слово, вернусь, – обреченно вздохнула я, почти соглашаясь с внутренним голосом.

Павел перевел сбившееся дыхание, и широко улыбнулся.

– Ладно, идите уж, – милостиво кивнул он нам с Элей, и тихо добавил, чтобы слышала только я: – Здесь, напротив, как раз гостиница…

Мы вышли под слепящее зимнее солнце, изредка затягиваемое дымом труб химического комбината, и бодро двинулись по направлению к «Бомбею». Пришлось посветить Элю в мой план возвращения похищенного имущества, в котором основная роль отводилась ей. Обжигающий сильнее красного перца стыд не позволял мне переступить гостеприимный ресторанный порог. В ответ на мои невнятные объяснения, Эля, рассмеявшись, покрутила пальцем у виска, но бывшую телохранительницу не предала, пообещав подбросить ложку прямехонько в кухонную мойку.

Не успела я испытать положенное облегчение, как нервы мои снова натянулись гитарными струнами – играй, не хочу. И я не хотела, очень не хотела, чтобы это оказалось правдой. И даже убедила себя, что ошиблась – ведь ощущение длилось секунду. Всего лишь секунду я была уверена, что за нами следят. Мурашки, бросившиеся отплясывать рок-н-ролл на спине, разбежались быстрее, чем я успела моргнуть. Было? Не было? Пожалуй, все-таки не было… Ведь не может слежка длиться мгновение? Вот и я говорю – не может.

Операцию по подбрасыванию ложки Эля провернула с поразительным профессионализмом. Всего лишь три минуты ей понадобилось, чтобы войти в двери «Бомбея» с ложкой, и выйти уже с пустыми руками и моей чистой совестью. А вот на то, чтобы уговорить ее поехать в нашу штаб-квартиру, времени понадобилось куда больше. Упрямая девица сопротивлялась до тех пор, пока я, выведенная из себя, не намекнула на то, что у нас с Павлом должен состояться серьезный разговор. И малолетние настырные сестры станут непреодолимой преградой на пути к нашему консенсусу.

Услыхав из моих уст подобное заявление, Эля возликовала не меньше брата, и беспрекословно вызвала такси, всего лишь три раза переспросив у меня адрес нашего, вчера приобретенного бункера. Через десять минут выкрашенные под цвет столичных таксомоторов «Жигули» притормозили возле нас, проехав на гололеде всего лишь пять дополнительных метров. Посадив Элю в машину, я зверским голосом заявила водителю, что на всю жизнь запомнила его номер, и если он не довезет доверенную ему драгоценность по адресу!.. Услышав, что я пообещала сделать с несчастным таксистом в этом очень тяжелом для него случае, моя подопечная просто расцвела. И, чмокнув меня в щеку, пообещала не слишком портить мне нервы, когда я выйду замуж за ее ненормального братца.

Едва уносящее Элю желто-охристое допотопное чудовище скрылось за поворотом, я сразу же попыталась найти мало-мальски подходящую причину, чтобы не возвращаться к нетерпеливо меряющему зал ожидания Павлу Челнокову. Не нашла, и, согнувшись под тяжестью честного слова, вырванного у меня не иначе как врагом рода человеческого, побрела к утонувшему в снегу и людской сутолоке вокзалу.

Я так загрузилась, что даже не почуяла неладного, когда проезжавшая мимо машина притормозила, и поехала рядом, приноравливаясь к моему черепашьему шагу.

– Ника Валерьевна! – Знакомый голос заставил меня отпрыгнуть в сторону метра на два. – Да что вы так перепугались? Неужели я похож на Бармалея?

Виктор Крешин с видом нашкодившего мальчишки улыбался мне из своего зеркального джипа.

– Вот еще! – не слишком любезно буркнула я в ответ, пытаясь справиться с сердцебиением. Что-то опять нервишки расшалились, надо срочно провести себе сессию аутотренинга. – Какая ерунда. Кто вы такой, чтобы я вас боялась?

– Кто я такой? – Крешин старательно нахмурил лоб. – Да самый обыкновенный мужик, который собрался к вам клеиться.

Насладившись изумлением, отразившимся на моем лице, он гостеприимно распахнул переднюю дверцу.

– Покатаемся? Все-таки праздник сегодня. Хоть и иностранный.

Я смутно припомнила, что сегодня и впрямь католическое Рождество, но не нашла ничего лучшего, чем съязвить:

– Значит то, что вы сегодня без охраны и водителя – рождественское чудо?

– Разумеется, – беззаботно улыбнулся олигарх. –

Ну как? Вы согласны составить мне компанию в этот невозможный день чудес?

– Я…

Не успела я гордо, но опрометчиво отказаться от предложенной прогулки, как спиной ощутила движение.

– Она никуда не поедет, – неизвестно откуда материализовавшийся Павел был настроен очень решительно.

– Да ну? – делано удивился Крешин. – С чего это вы решили, что имеете право распоряжаться госпожой Евсеевой? Вы ее отец? Брат? Может быть муж? Кто?

– Телохранитель. – Павел был явно не намерен продолжать дискуссию. – Пошли отсюда. Если ты не забыла, у нас дела.

– Забавно, – протянул Крешин. – Телохранитель телохранительницы. Прям, для «мыльной оперы» название.

Вместо ответа Павел ухватил меня за рукав, и потащил прочь от насмешливо наблюдавшего за нами химического магната. Вернее попытался потащить. Потому что я, вырвавшись из цепких пальцев бывшего омоновца, прошипела подколодной змеей:

– Я собой еще пока сама распоряжаюсь!

– Ты что, совсем? – Сжатые в кулак пальцы бывшего омоновца чувствительно постучали меня по лбу. – Давно не похищали?

– Да брось ты. – Я стряхнула его руку с занемевшего от железной хватки плеча. – Кто так похищает? Он же один. Да если меня похитить хотели, то уже сто раз похитили бы.

– Совершенно верно, – закивал Крешин, наверняка обладающий абсолютным слухом. – Можете мне не верить, но у меня самые некриминальные намерения. Ну, так что, Ника Валерьевна, согласны вы составить компанию одинокой и несчастной акуле бизнеса? Гарантирую почти дипломатическую неприкосновенность. Можете даже взять с собой вашего телохранителя, если уж так опасаетесь.

– Да что она, с Останкинской башни упала, чтобы в твой джип садиться? – Павел тянул и тянул меня за рукав, как будто собирался оторвать его с «мясом». – И вообще, говорить ей с тобой не о чем.

– Двум образованным людям всегда есть, о чем поговорить… – В синих глазах Крешина плясали лезгинку две роты чертей. Похоже, он последовательно и методично выводил Павла из себя. И своего добился. Только вместо того, чтобы броситься на миллионера и голыми руками превратить его джип в «Запорожец», нервно подергивающий щекой Павел набросился на меня:

– Или ты сейчас же идешь со мной, или…

Вот это он зря сказал. Если до появления на сцене этого Отелло я даже не собиралась принимать приглашение химического мальчика, то теперь!..

– Прекрати мной командовать! – Я уже перестала обращать внимание на прохожих, поспешно проскакивающих мимо с приторно-вежливыми лицами. – Сопли сначала вытирать научись!

– Хорошо, – неожиданно согласился Павел, обводя отсутствующим взглядом привокзальную площадь. – Прекращаю командовать. Делай что хочешь. Хочешь – катайся с этим… пока не укачает. Хочешь – прямо сейчас под паровоз бросайся. Толку больше будет. А я пойду учиться вытирать сопли.

И ушел. Ушел, даже не оглянувшись; оставляя меня наедине с возможным похитителем! Мама дорогая, что ж теперь делать-то?

– Садитесь, госпожа Евсеева. – Виктор Николаевич Крешин призывно улыбнулся, и повторил приглашающий жест. – Хоть я и акула бизнеса, но не кусаюсь. Честное капиталистическое.

«Лучше бы кусался», – отрешенно думала я, как сомнамбула делая шаг к олигарху.

«Я бы хоть знала тогда, что делать: бросок через бедро, и коленом в зубы», – продолжала я размышлять, пока серый снег, слетевший с моего каблука, кощунственно таял на блистающем чистотой порожке джипа.

«Мама дорогая, что я наделала?» – мысленно вопрошала я, наблюдая в зеркало за стремительно удаляющимся вокзалом.

Честно скажу, даже на секунду мне не приходило в голову сомневаться в своей безопасности, иначе ни за что не села бы в машину, но… Но зачем я вообще в нее села? Ответ напрашивался сам собой: чтобы досадить нахалу, вздумавшему распоряжаться мной, как своей собственностью. Пусть помучается. А я вот мучатся не буду, а пользуясь случаем, прощупаю противника на его территории.

– И куда мы едем? – вырвался у меня банальный вопрос.

– Да никуда. – Крешин беззаботно пожал плечами. – Или, вернее, куда хотите. Сегодня я свободен, как птица.

– Надо же. А я думала, что у таких как вы выходных не бывает…

– Каких – таких? – переспросил Крешин.

– Ну… – я почему-то смутилась, уловив в его вопросе давнюю горечь, и брякнула наобум: – Ну, таких… Олигархов.

Сказать, что сидящий за рулем мужчина рассмеялся, значит погрешить против истины. Он даже не расхохотался, – он заржал.

– Да что вы, госпожа Евсеева! Какой из меня олигарх? Я ведь самый обыкновенный директор завода.

– Ага, как же! – Раздосадованная, я наплевала на корректность, и понесла правду-матку: – Знаем мы вас, Буратино богатеньких… Сталкивались. Директор завода! Еще скажите: простой работяга…

– Истинная правда. – Притормозив перед красным глазом светофора, Крешин повернулся ко мне всем телом. – Видите ли, Ника Валерьевна, я действительно вкалываю как работяга, только не простой, а каторжный. В лучших сибирских традициях. Но в моем расписании есть несколько дней, когда я позволяю себе расслабиться по-настоящему. И сегодня – как раз такой день. Сегодня мне позволено все. Даже ехать на джипе без охраны. Даже самому сидеть за рулем. Даже пригласить на свидание дочь человека, из-за которого в последние месяцы я не слишком хорошо сплю.

Зеленый блик заставил ударившегося в откровенность простого директора завода резко взять с места. Шипованые колеса впились в неизвестно откуда взявшийся чистый кусок асфальта, и мы проскочили перекресток одним махом, заставив стоявшую за нами машину в точности повторить маневр. Какое-то время я вглядывалась в тройку крепких парней, сидящих в прилипшем к нам «Опеле», а потом укоризненно заявила:

– И вы еще говорили, что сегодня без охраны! А кто же эти гарные хлопцы на лихом германском коне?

– Ну, нельзя же требовать от судьбы слишком многого, – философски заметил Крешин, бросая в зеркало окрашенный тоской взгляд. – Прихоть прихотью, а безопасность – прежде всего. По-крайней мере, у меня есть иллюзия свободы. Собственно, если верить классикам дзен-буддизма, все в нашем мире Великая Иллюзия. Кстати о дзене… Не желаете ли перекусить в китайском ресторане? Или вам больше по душе японская кухня?

– Не по душе, а по желудку. – Мой корявый ответ явно свидетельствовал о некоторой растерянности. Если мы начинаем знакомство с дзена, то что же последует дальше?..

А дальше, сообразно высказанным мною вкусовым предпочтениям, последовал дорогой японский ресторан с традиционным набором из сырой рыбы и прочих морских деликатесов. Хорошо, что меню пестрели красочными фотографиями и краткими описаниями каждого блюда, иначе я запросто запуталась бы в этих «чим чи набе», «тобико маки» и «нама харумаки», и скорее осталась голодной, чем рискнула попробовать их на зуб. Пиво тоже было японское: «Асахи» и «Саппоро бир». Вообще-то я не любитель, но две выпитые почти залпом кружки пробудили к жизни медленно расползающееся по нервам ощущение покоя и всеприятия. Думаю, что кроме пива в этом были виноваты задумчивые рыбы, глазевшие на меня из зеленой толщи огромного аквариума, расположившегося точно в центре зала. То, что их через несколько минут выловят и предложат отведать падким на экзотику посетителям ресторана, ничуть не смущало подводных философов.

– И как вы ими управляетесь? – нарушила я затянувшееся молчание, имея в виду деревянные палочки, которыми Крешин орудовал так ловко, что приходилось только диву даваться.

– А что делать? Японцы одни из главных наших партнеров… – хмыкнул он, подцепив палочками очередной кусочек сасими, и пояснил: – Просто стыдно стало, когда в Японии на одном из банкетов после моего безуспешного ковыряния палочками мне принесли вилку. Пришлось освоить еще и эту науку.

– Еще? Может, расскажете и о других освоенных вами навыках? Как насчет таланта поджигателя? У меня, между прочим, чуть любимая пижама не сгорела! – возмутилась я, опуская тот факт, что вместе с пижамой чуть не сгорела и ее владелица.

– Только не делайте из меня монстра, госпожа Евсеева, – поморщился Крешин. – К вашему сведению, если я и имею отношение к пожару, то только косвенное.

– Разумеется косвенное, – улыбнулась я как можно шире. – Вы же не сами бросали бутылки с зажигательной смесью. Вы только людей для этого наняли. Да еще, наверняка, через посредников.

– Ну, зачем же вы так, Ника Валерьевна, – укоризненно покачал головой Крешин; и, сделав большой глоток, откинулся на спинку обтянутого черной кожей сидения. Все-таки до потребления пищи на полу мы еще не опустились. Или не доросли.

– А как?! – Страх и ненависть, дремавшие на дне души, вырвались из меня почти криком. – Как я должна разговаривать с человеком, который своим долбаным комбинатом отравил жизнь моей семье? Неужели вы думали, что я смогу вот так запросто сидеть с вами в ресторане, попивать пивко и отвратительный зеленый чай, и трепаться «о вечном» после того, что произошло? А, господин олигарх?

– Успокойтесь! – Крешин не повысил голоса, но тон поменялся разительно. Куда девался ироничный философ? Я даже залюбовалась его отвердевшим, и не самым отталкивающим лицом. Все-таки, было в моем визави нечто, заставляющее меня оставаться на месте вместо того, чтобы, швырнув в него салфеткой, удалиться с гордо поднятой головой. Что-то было. И пусть смотреть ему в глаза приходилось немного снизу вверх, но в остальном…

– Не закатывайте истерику. – Крешину не понадобилось брать себя в руки, он себя из них и не выпускал. – Если хотите знать, я действительно тут ни при чем. Не стоит забывать, что закрытие комбината отразится не только и не столько на мне. У меня половина трудоспособного населения города вкалывает. Если комбинат закроют, то тем детям, о здоровье которых печется ваш отец, нечего будет есть. Так что поверьте, – доброжелатели, закидавшие вас «коктейлем Молотова», действовали исключительно самостийно.

– Но если так, неужели нельзя найти цивилизованный выход? Существуют же какие-то современные методы очистки…

– Существуют. И ищутся новые. – Крешин подцепил из деревянной коробочки что-то, похожее на квашеную капусту. – Я предлагал господину Евсееву возглавить эти исследования. Но получил отказ.

Голова моя пошла кругом. Неужели это правда? Он предлагал отцу совместные исследования? Не может быть…

– Давайте сменим тему. – У химического магната между бровями пролегла едва заметная морщинка. – Сегодня я не хочу говорить о делах. Имею я право на один день отпуска?

Молча согласившись с тем, что право он действительно имеет, я уткнулась в тарелку с супом из креветок, и возблагодарила Бога за то, что можно отбросить осточертевшие палочки, и взяться за обыкновенную ложку.

Время шло; тарелки, расписанные кобальтом, пустели, а мы все молчали, перебрасываясь напряженными взглядами, пока терпению моему не пришел конец.

– Послушайте, Виктор Николаевич. Может быть, вы все-таки объясните, зачем пригласили меня принять участие в вашем рождественском отпуске? Не для того же чтобы устроить тренинг по скоростному владению палочками?

– Нет, – покачал головой Крешин. – Кажется, я уже говорил, что сегодня удовлетворяю все свои прихоти. Так вот, вы – моя прихоть. Только не вздумайте обижаться. Ничего обидного в этом нет. И потому я предлагаю продолжить наше катание. Если вы, конечно, не против.

– Какая вершина политкорректности спрашивать у прихоти ее мнение, – пробормотала я, готовясь следующим предложением послать наглеца по общеизвестному адресу. – Зачем этот фарс, господин Крешин? Я ведь вам уже до чертиков надоела. Вон на часы поглядываете через каждые три минуты…

– Неужели так часто? – Он по-особому улыбнулся, став на мгновенье абсолютно беззащитным; несмотря на счет в швейцарском банке, собственную химическую империю, и охрану, сидевшую за соседним столиком и упорно давившуюся сырой рыбой. Мне даже захотелось положить ладонь на его руку, но Крешин избавил меня от соблазна, опустив ее в карман.

– Я хочу позвонить жене, – объяснил он, извлекая мобильник. – В Москве уже утро.

– Вы женаты? – почему-то удивилось я. До этого момента мне в голову даже не приходила мысль о существовании семьи бизнесмена.

– Был женат… – Палец Крешина завис над очередной кнопкой, словно раздумывая. – Пока жена от меня не ушла.

– Разве от таких, как вы, – уходят?

– Такие, как она – уходят. Уходят в коммуналку с подселением. И даже такие, как я, тут бессильны…

– Я думала, что подобных экземпляров уже не осталось, – грубо бросила я, уставившись поверх его головы на подплывшую к стенке аквариума рыбу-философа. – Ваша бывшая жена прямо антиквариат какой-то.

– Наверное, потому я и женился. Истинные знатоки знают цену антиквариату.

– Вы все еще любите ее.

Сказала, и сама поразилась скорости, с которой перескочила от грубости к жалости. Нашла, кого пожалеть! Себя лучше пожалела бы. Ни кола, ни двора… Ни каменной стены. Ну, какая из Павла Челнокова стена? Плетень дырявый – из щелей ветер свищет. А этот – другой. Подходящий. Влюбиться в такого никогда не смогу, а вот жизнь счастливую с ним прожить – запросто. Только, увы, не светит. И чем, интересно, его жена бывшая зацепила?

– Вы кажется спрашивали, Ника Валерьевна, почему я пригласил вас составить мне компанию? – Бизнесмен криво улыбнулся и, отложив телефон, сцепил руки под подбородком. – Потому, что вы чертовски похожи на мою жену. Не внешне. При всей моей… гм… привязанности даже я не рискнул бы назвать ее красивой. В отличие от вас. Но внутри…

– Полноте! – фыркнула я. – Откуда вы знаете, что у меня внутри? Только не говорите, что в школе у вас была пятерка по анатомии.

– Хорошо, не скажу, – покорно согласился Крешин, и в глазах у него опять заплясали чертики. – Скажу, что мне не восемнадцать лет. И с женской братией… или точнее – сестрией, знаком не понаслышке. Сами понимаете, в моем положении это не удивительно. Так вот, нашей короткой вчерашней встречи мне хватило, чтобы сделать кое-какие выводы. Ну, а сегодня я убедился окончательно.

– И что вы предлагаете? – Дыхание мое на какое-то время вообще прекратилось. – Стать вашей женой на сегодня со всеми вытекающими последствиями?..

– Ну что вы, Ника Валерьевна! – Кажется, своим вопросом мне удалось вернуть олигарха в обычное иронично-философское расположение духа. – Я бы не посмел. Хотя бы из опасения получить от вас горячий душ из супа… Повторяю, вы слишком похожи на мою жену, чтобы я рискнул своим здоровьем. Неужели так трудно представить, что мне ничего не нужно, кроме нормального человеческого общения?

– Трудно. – Дурной пример Наташки Фроловой всегда говорить правду, только правду и ничего кроме правды заставил меня решительно кивнуть. Пришлось поспешно выправлять положение: – Но я буду очень стараться.

– Вот и договорились, – произнес Крешин, вновь потянувшись к телефону. – Суп вы уже доели, так что следующим номером нашей программы – поход в кино на дневной сеанс. Надеюсь, в «Премьере» идет что-нибудь приличное. Спускайтесь в холл, и подождите меня пять минут. Попробую все-таки дозвониться. Хотя точно знаю, что увидев мой номер она, как всегда, не ответит.

– Возьмите мой! – Окончательно сходя с ума, я протянула ему свой мобильный. – От одного звонка не обеднею.

– Спасибо. – Крешин не стал противиться, и уже на выходе из зала оплетенное бамбуком зеркало показало мне его, напряженно подносящего телефон к уху.

Несмотря на бурлящее в каждой клеточке любопытство я сумела удержаться, и не спросить догнавшего меня миллионера о результатах переговоров. Отстраненно-равнодушная маска вместо нормального человеческого лица отбивала всякую охоту брать интервью. И потому я покорно уселась в джип, который тут же сорвался с места, и буквально через несколько минут затормозил возле самого большого кинотеатра в городе.

Если меня спросят: как называлась картина, на которую мы попали, ввалившись посреди сеанса в полупустой зал, мне останется только пожать плечами. Третьесортная американская комедия с неизвестными актерами стерлась из памяти, без остатка сожранная вирусом равнодушия.

На экране мельтешили люди, тщившиеся вызвать у меня улыбку, а я все решала, и никак не могла решить: зачем я здесь? Почему я, как старая кляча, покорно следую за человеком, которого по всем канонам мне полагается ненавидеть до глубины души? Едва дождавшись финальных титров, я уже готова была поблагодарить моего предельно вежливого «похитителя» за отличный отдых для души и тела, а затем откланяться, как вдруг он предложил:

– Как насчет еще одной маленькой экскурсии? Мне нужно на полчала заехать на комбинат. Если хотите взглянуть на монстра химической промышленности – милости прошу в мое королевство. Своими глазами увидите проклятие и надежду этого вымирающего города. А потом – прямо к поезду. Согласны?

И что я, по-вашему, должна была ответить? Отказаться? Да за кого вы меня принимаете?!

Протыкающие небо трубы с каждой секундой становились громаднее и грязнее, а уходящий ввысь белесый дым пробрел лимонно-желтый оттенок. Крематорий. При всей непохожести на нацистский конвейер смерти комбинат, кормивший не одну тысячу людей, вызвал у меня именно такие ассоциации. Возможно, виной всему была высокая белая стена, окружившая комбинат бетонным кольцом, и огромные глухие ворота, широко распахнувшиеся, как только пришпоренный Крешиным джип вылетел на продуваемый всеми ветрами взлобок.

Административный корпус легко было угадать по утыканной антеннами крыше, и какой-то непонятной обособленности. Казалось, он ни цветом, ни высотой, ни материалом не отличается от разбросанных по огромному «двору» комбината производственных помещений. И в то же время, это в меру обшарпанное трехэтажное здание окружала настоящая полоса отчуждения. То тут, то там попадающиеся на глаза ржавые железяки, значение которых я даже не могла себе вообразить, лежали не меньше чем в тридцати метрах от его стен, а снующие по «двору» работяги избегали приближаться к нему без крайней нужды.

Однако один престарелый стахановец в красной строительной каске, очевидно, испытывал именно крайнюю нужду, поскольку, замахав руками, бросился чуть не под колеса директорского джипа.

– Николаич! Николаич! – прокричал он в опущенное Крешиным стекло. – Там, там!..

– Да что «там»?! Что стряслось, Семеныч?

– Идем, Николаич. Сейчас сам все увидишь…

– Прошу прощения, Ника Валерьевна. Подождите меня в кабинете. Вас проводят. А я на пять минут, – бросил Крешин уже почти за пределами слышимости.

И обманул, как все мужчины.

Начальственный кабинет поразил меня скромными размерами, хлещущим через край шиком и портретом президента над традиционно кожаным креслом во главе длинного стола. Черная Т-образная столешница, – плод новомодных дизайнерских ухищрений, никак не увязывалась в моем сознании с потертой, где только можно, кресельной обивкой. За сорок минут свободы и одиночества я успела досконально изучить мельчайшие детали интерьера. И даже сосчитать отметины на директорском кресле, прожженные сигаретами крешинских предшественников за сорок последних лет. Двадцать одну насчитала – очко, блин горелый… Интересно, почему он оставил эту рухлядь? Опять любовь к антиквариату? Вот и стеллаж старый не выбросил – приспособил под сувениры и подношения. Не стеллаж, а целая ВДНХ на дому. То есть на производстве.

Поставив недопитую чашку кофе, поднесенную вымуштрованной секретаршей, на облупившуюся от времени полку, я уже собралась по-английски, – не прощаясь, покинуть негостеприимные стены кабинета, когда услышала в приемной возбужденный голос Крешина:

– А я, честно говоря, не надеялся, что дождетесь. Прошу простить мне эту маленькую задержку. Каюсь и обещаю искупить вину.

– Прощаю, – милостиво кивнула я, с любопытством разглядывая его кое-где измазанный пиджак. – Искупайте… Только чем?

– Ну, для начала вот этим. – Бутылка коньяка, извлеченная из огромной сувенирной матрешки, встала на стол рядом с кипой бумаг, монитором и фотографией рыженькой девчушки, весело машущей черным пиратским флажком. А вместо рюмки Крешин протянул мне лабораторную пробирку.

– За удачу, – отчеканил он, как будто давал клятву перед знаменем полка, и единым духом опрокинул пробирку. – В который раз убеждаюсь, что без нее нам полный…!

От неожиданности коньяк перепутал горло, и мне пришлось долго откашливаться – настолько неожиданным было это выражение в устах утонченного любителя японской кухни.

– А я, слава Богу, везучий, – продолжал между тем Крешин, глядя в запределье остановившимися глазами. – Еще две секунды, и меня бы серной кислотой окатило с ног до головы. И на хрена мне тогда все это?..

Крешин так энергично взмахнул руками, что смел со стеллажа сразу несколько сувениров, и те с приглушенным стуком упали на ковер, чтобы тут же утонуть в пятисантиметровом ворсе.

– Вы серьезно? – Я опять едва не подавилась. И, чтобы спрятать смущение, ядовито выдохнула: – Не царское это дело – по цехам шастать…

– Угу. Не царское. Всего лишь директорское… И не смотрите на меня так недоверчиво. Между прочим, почти все мои предшественники усаживались в это кресло только после того, как отишачивали в цеху с десяток лет. Вышли из народа, так сказать… И связи с этим самым народом не теряли. А чем я хуже?

– Хотите показать мне капитализм с человеческим лицом? – не сдавалась я. – Еще скажите, что кабинет свой в подвале устроили, чтобы поближе к земле быть, корней не потерять.

– Ответ не верный, – почти нормальным голосом сказал Крешин. Его уже отпускало. Вот что значит вовремя пропущенная рюмка, даже если это пробирка. – Кабинет директора был здесь всегда. А почему именно здесь… Хотите, покажу маленький фокус?

Не дожидаясь моего согласия, хозяин кабинета заговорщицки улыбнулся и, быстро протянув руку к стеллажу, пробежал пальцами по железной стойке.

Словно в памятных с детства приключенческих фильмах, стеллаж бесшумно двинулся в сторону, открывая черный прямоугольник потайного хода.

– Я его совершенно случайно обнаружил, – с неизменной улыбкой глядя на мое вытянувшееся лицо, проинформировал олигарх. – Когда только-только бразды правления принял. Потом потихоньку выяснил, что на комбинате о потайном ходе никто ничего не знает. Так что это – моя маленькая тайна. Впрочем, теперь и ваша. Не выдадите?

– Что б мне всю жизнь в туфлях без каблуков ходить, – уверила я, наблюдая, как круг света от фонарика-брелока, извлеченного из директорского кармана, освещает бетонные стены. Тяжелое чувство нехорошо толкнулось внутри. Что ж, я имела полное право недолюбливать каменные мешки. Слишком свежа в памяти была бетонная яма, в которой…

– А что там, на другой стороне? – Я с опаской двинулась следом за Крешиным, то и дело оборачиваясь на оставшийся за спиной светлый проем. Как будто опасалась, что он исчезнет.

Ну, вот! Накаркала… С тихим скрипом кусок стены начал возвращаться в исходное положение, отрезая меня, и ничего не замечающего Крешина, от остального мира. Что-то оборвалось во мне, заставляя рвануть наперегонки с дверью-стеной. Понадобилось всего четыре скачка, чтобы оказаться совсем рядом с выходом, но только для того, чтобы в явном помрачении рассудка просунуть руку в стремительно сужающуюся щель, и едва успеть ее выдернуть.

– Да что с вами?! – Раздраженный голос Крешина укоризненно отражался от бетонных стен, замирая в залитом чернильной тьмой коридоре. Я почувствовала, как его руки обхватывают меня поперек туловища, собралась вырваться, и только тогда поняла, что уже целую минуту пытаюсь высадить плечом несокрушимую бетонную преграду. Мама дорогая! Похоже, дурной пример Павла оказался для меня заразительным. Только в отличие от контуженного в Чечне омоновца я приобрела фобию замкнутого пространства.

– Как отсюда выйти?! – Я изо всех сил старалась унять дрожь в голосе, но гнездившийся под сердцем страх просачивался в каждое произнесенное слово и разъедал, как серная кислота. – Что за глупые шутки? Выпустите меня немедленно!

– Ты что, с ума сошла?! Сейчас же прекрати истерику! – Маленький огонек фонарика-брелока впился мне в зрачки. – Успокойся. Что ты себе навоображала? А? Что я тебя сюда завел, чтобы заживо замуровать? Да еще и вместе с собой? Не ожидал от тебя …

В тоне Крешина чувствовалось окончательное разочарование в умственных способностях женского пола.

– Вы можете открыть? – только и смогла выдавить я, передергиваясь от нутряного озноба.

– Конечно, могу!

Пятнышко голубоватого света перестало слепить меня, и переместилось на встроенный в стену железный рычаг, которого я в панике не заметила. Ухватившись за него, Крешин навалился сверху всем весом, и под терзающий уши скрип металлический прут с натугой двинулся вниз. А потом вдруг заупрямился, замер в секундной неподвижности, и под громкое ругательство напрягшегося олигарха обломился в пяти сантиметрах от основания.

– Мама дорогая… – прошептала я, прислоняясь к шершавой стене и покрываясь сакраментальным холодным потом. – Роди меня обратно…

Мы сидели у замуровавшей нас стены, тесно прижавшись друг к другу, чтобы хоть немного согреться в незаметно подкравшемся холоде. Сколько времени прошло с момента нашего пленения оставалось тайной не меньшей, чем тайна «золота партии». Сотовые давным-давно разрядились в тщетных попытках связать нас с внешним миром, ненадолго пережив фонарик-брелок. Чертовы китайские батарейки! И Крешин тоже хорош! Денег, что ли, на японские пожалел, миллионер хренов?..

– А нас точно не услышат? – наверно в сотый раз переспросила я, чтобы только избавится от тишины, давящей не хуже могильного камня.

– Точнее не бывает, – устало отозвался Крешин. – Здесь абсолютная звукоизоляция, можешь поверить…

– Верю. Как вождю всех времен и народов верю, Витенька. Но лучше бы ты ошибался…

– Конечно лучше, кто ж спорит.

Мы перешли «на ты» почти сразу. Как только поняли, что шансов выбраться отсюда, у нас нет никаких. Согласитесь, что перспектива совместного протягивания ног сближает куда сильнее, чем питье на брудершафт.

– Господи, и зачем только я…

Не успела я перечислить все то, что мне не следовало бы делать сегодня, и в течение последних нескольких лет, как почувствовала, что меня прерывают самым наглым образом. Ужом вывернувшись из крепких мужских объятий, я отбежала вглубь коридора, всего несколько раз стукнувшись о бетон, и с безопасного расстояния предупредила:

– Не доводи меня до греха, Витенька!

– В каком смысле? – Тихие шаги медленно, но верно приближались.

– В таком, что могу нечаянно шею тебе свернуть. Ненавижу, когда меня используют!

– Всех нас используют. Такова жизнь.

– В таком случае, предпочитаю, чтобы меня использовали по прямому назначению, – опрометчиво заявила я, все дальше углубляясь в недра невидимого коридора.

– Так я вроде и собирался, – чернота рассмеялась голосом Крешина.

– А по-моему, ты меня как лекарство от страха использовать собирался, – возразила я не сбавляя шага. Левая рука легко касалась стены, и только царапавшая пальцы шершавая поверхность убеждала, что это – не кошмарный сон.

– И куда ты собираешься убежать? Там тупик. Я же говорил…

– Говорил он… А на хрена тогда такой подземный ход, если он тупиком заканчивается?!

– Не знаю. Наверное, достроить не успели.. Думаю, здесь планировали сделать бункер на случай ядерной войны… Послушай, Ника. Кончай эти кошки-мышки. Я прекрасно знаю, что ты можешь меня морским узлом завязать. Так зачем эти гимназистские штучки? Врежь мне, если ты против. Только учти, что нам осталось от силы несколько дней. И совсем невеселых. А посему положительные эмоции ни тебе, ни мне не помешают.

Я уже открыла рот, чтобы высказать этому озабоченному типу все, что думаю, как мой лоб, издав металлический звук, врезался в возникшую впереди преграду. Надо же! Я-то думала что выражение «железный лоб» употребляется только в переносном смысле, а у самой… Однако быстрое ощупывание тупика убедило меня в том, что со лбом моим все в порядке. Просто я со всего маху врезалась в перекрывшую коридор от стены до стены металлическую дверь… Дверь?! Тогда какой же это тупик?

– Ничего не понимаю, – пробормотал Крешин после того, как все-таки довел меня до греха, и получил удар ниже пояса, сопровождаемый рассказом о моей находке. – Ничего не понимаю. Я прекрасно помню – тут была глухая стена. А теперь…

– А теперь не глухая. Значит, будем надеяться, что за ней люди тоже не глухие, – заявила я, и что есть сил забарабанила в дверь, наполняя коридор жутким грохотом.

Мы стучали. Стучали долго. А в ответ, как и положено, – тишина. Ни вопроса «Кто там», ни лязга открываемых замков, ни недовольного ворчания «ходят тут всякие»… Потом на мгновенье мне показалось, что тишина за дверью из равнодушной стала задумчивой, как будто решала впустить незваных гостей на эту сторону, или оставить умирать по ту. А в следующий миг дверь поддалась, и резко распахнулась. Яркий, ударивший по привыкшим к темноте глазам, свет ослепил, заставляя прикрыться отбитой о железо рукой.

– Виктор Николаевич? Вот так сюрприз! – Сухой старческий смешок заставил меня опустить руку.

Передо мной стоял невысокий, почти совсем седой человек; на первый взгляд – безобидный дедушка из тех, что с упоением забивают козла в городских парках. На первый взгляд. А второй я бросить не успела, потому что Крешин подался веред, как будто собирался закрыть меня от распахнувшего дверь пожилого мужчины. Наверное, он сам не осознавал что делает, но со стороны это выглядело именно так.

– Точно сюрприз, дядюшка. – В голосе олигарха удивление мешалось с настороженностью. – А я-то думал, что про этот ход только мне известно… Вот, Нику Валерьевну на экскурсию повел, да не сумел обратно вывести. Механизм сломался, и…

– Ясно, – отрезал странный дед.

Дед… А ведь Павла из ресторана тоже какой-то «дед» на разговор вызывал. Интересно…

– Пойдемте, я провожу вас, – сухо и равнодушно, как будто ничего необычного не произошло, приказал «дед». И, лишнего раза не обернувшись, пошел по залитому светом коридору. Быстро переглянувшись, мы с Крешиным поспешили за ним.

Ничего интересного, кроме немыслимого числа поворотов, изредка попадавшихся навстречу людей в белых халатах, а также массивных дверей (некоторые с круглыми как на подводных лодках вентилями), я не увидела. И кроме работающей вентиляции и приглушенных прорезиненным покрытием шагов ничего интересного не услышала. Пока наш невозмутимый проводник не нарушил молчание:

– Хотите знать, где находитесь, госпожа Евсеева?

– Не отказалась бы.

– Это лаборатория комбината. Как вы понимаете, секретная. Не так давно нам был сделан правительственный заказ, который в случае успеха повысит обороноспособность страны в десятки, если не в сотни раз. Верно, Виктор Николаевич?

– Верно, Анатолий Васильевич. – Крешин вымученно улыбнулся. – Я только не подозревал, что с другой стороны лаборатория примыкает к «моему» подземному ходу…

– О, мы совсем недавно поставили эту дверь. Площадей не хватало. Вот и пришлось у твоего коридорчика немного отхватить…

– Понятно.

– А вам, госпожа Евсеева, понятно… – Анатолий Васильевич резко остановился и уперся в меня тяжелым взглядом. – Что это – государственная тайна? И от вашего молчания зависит…

– А? Что? Где? – Я дико завращала глазами. – О чем это вы? Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не…

– Вот и отлично! – «Дед» снизошел до похлопывания моего плеча. – А теперь не пора ли вам на свежий воздух?

Возражений не последовало.

Глава пятая

На свежий воздух мы выбрались, поднявшись по железной лесенке, миновав пост бдительной охраны и проскользнув через несколько металлических дверей разной степени ржавости. Двери Анатолий Васильевич отпирал самыми обыкновенными «амбарными» ключами, болтающимися на общей связке. С последней дверью возни было куда больше. Электронный замок, встроенный в стену, дождался пока тонкие пальцы «деда» наберут десятизначный шифр, и с легким щелчком отворил нам путь к свободе. Очутившись в старом заброшенном цеху, я закашлялась, захлебнувшись морозным воздухом, и едва не подвернула ногу в кромешной темноте. Зимняя ночь глядела на меня сквозь дырявую крышу равнодушными звездами, рождая единственную членораздельную мысль: «Мама дорогая, я же опоздала на поезд! Теперь Павел меня точно убьет…»

С этой мыслью я тряслась на заднем сидении знакомого джипа, поглядывая на затылок угрюмого шофера, одной рукой вертевшего баранку. Ну, как я им все объясню?.. Особенно если поклялась молчать про секретную лабораторию…

Вот и почти родной подъезд. Одолев три последние ступеньки, я замерла перед нашей квартирой, и робко поскреблась в дверь.

– Кто?

По голосу Павла запросто можно было предположить, что он стоит перед дверью с АКМом и готов пристрелить любого, чей ответ ему не понравится.

– Это я, Павел. Ника…

«Точно убьет», – обреченно думала я, пока лязгали замки, и распахивалась дверь, являя напряженную фигуру Павла Челнокова. Оказывается, я была не так уж далека от истины, представляя себе его вооруженным и очень опасным. С той только разницей, что за неимением автомата Павел сжимал в руке неизвестно откуда взявшуюся монтировку.

Глядя на его перекошенное лицо, я ожидала чего угодно, только не этого. Ухватив воротник куртки, Павел втянул меня в прихожую, и с пушечным грохотом захлопнул дверь. А потом сгреб в охапку, прижал к себе, и долго-долго матерился.

– Ты чего? – пробормотала я, когда хватка омоновца немного ослабла.

– Элю и Хуана похитили. Мы думали, что тебя тоже.

Отлепившись от Павла, я увидела полные слез глаза мамы, осунувшееся лицо отца, и даже застывшую со стиснутыми на груди руками Наташку.

– Как похитили? – Все происходящее вдруг показалось продолжением кошмарного сна начавшегося в гулком бетонном коридоре.

– Хуан за сигаретами в киоск пошел, – дрожащим голосом поведала Наташка. – И Эля за ним увязалась. Мы ждали-ждали, а их нет и нет… А потом твой папа пошел к киоску, и ему сказали, будто кто-то видел, как их в машину запихивали… Мы тебе на сотовый звонить, а ты не отвечаешь…

– Это я виноват… – Голос у отца был абсолютно безжизненным. – Я… Это из-за меня… Хорошо хоть ты…

Он отвернулся и на прямых, как циркуль, ногах пошел на кухню.

Того, что произошло через несколько секунд, не ожидал никто. Что-то сместилось в моем сознании; прямые углы стен и потолка потеряли четкость, смазались очертания прихожей и черты человека, которого я, кажется, любила. Еще бы им не смазаться, если я прыгнула на отошедшего в сторону Павла и, вцепившись в плечи, затрясла его как грушу.

– Это ты, сволочь, виноват! Ты! Думаешь, я не поняла, что тебе предложили сделку? Не такая уж я дура, как тебе кажется. И дедок, который тебя из ресторана вызвал, администраторше не привиделся. Это ему ты сегодня ночью из ванной звонил. Я слышала!

– Что ты слышала? – Павел не сопротивлялся, а только внимательно смотрел поверх моей головы в никуда. – Все слышала?..

– Что ты уже дал ответ, и чтобы тебя больше не беспокоили! – Я продолжала трясти Павла, пытаясь движением выгнать страх, поселившийся в каждом сантиметре моего существа. Страх за пятнадцатилетнее беззащитное создание, виновное только в том, что родилось в этой ненормальной семейке. – Ты им гордо отказал! А о других ты подумал?! Все вы мужики такие. Идеи! Великая цель! Победа любой ценой! А счастьем, здоровьем, даже жизнью близких можно и пожертвовать! Неужели тебе в голову не приходило, что в случае отказа в заложники возьмут самого близкого тебе человека? Что молчишь?

– Ника, я…

– Заткнись! Тоже мне, борец за добро и справедливость! Эгоист хренов! Тебе ведь плевать на отцовскую борьбу. Ты просто выпендриться хотел. Передо мной! Вот и довыпендривался. Ненавижу!!

Я так сильно дернула Павла, что замок на вороте его свитера разошелся. Какое-то время мне понадобилось, чтобы переварить поступившую от глаз информацию. Я смотрела на свежий порез обхватывающий горло, который он, как мог, прятал за высоким воротником, и безмолвно открывала и закрывала рот. Мама дорогая, да ему чуть голову не отрезали! И чтобы я без него делала, если бы… Душившие меня слезы хлынули на изрядно потрепанный мною свитер, к которому была бережно прижата моя помраченная голова.

– Следователь ты мой… – Павел гладил меня по волосам, не обращая внимание на застывших родителей. – Сыщик… Двойка тебе с минусом за расследование. Неужели ты думаешь, что я хоть на миг оставил бы Элю или тебя одну, если бы не был уверен в вашей полной безопасности? Эх, Ника-Никита. Вся хреновость ситуации в том, что я согласился. Понимаешь, согласился провалить дело «Евсеев против химкобината». Да, да, Валерий Павлович. Согласился. И сообщил им свой ответ по телефону сегодня ночью. Теперь можете обвинить меня в трусости, равнодушии к здоровью нации, и других смертных грехах. Не важно, почему я это сделал. У меня были причины. Важно, что им взбрело в голову, будто я решил сыграть двойную игру, и припрятали в рукаве козырного туза. А теперь я очень хочу перекинуться с ними парой ласковых и послушать, что они мне скажут в ответ.

Окажись я на месте таинственных похитителей, то, услышав последнюю фразу бывшего омоновца, не только отпустила бы Элю и Хуана целыми и невредимыми, но еще и сделала все возможное, чтобы успеть добежать до канадской границы.

* * *

– Ну, что. – Анатолий Васильевич Меранский прикурил «беломорину» от протянутой племянником зажигалки. – Не ожидал здесь такого?

– Да уж, дядюшка! – Виктор Крешин восхищенно крутил головой, так и не погасив зажатой в аристократической руке зажигалки. – Умеешь ты, мягко говоря, огорошить. А я-то думал, что в своей вотчине каждый уголок знаю. Но это!.. Даже представить себе не мог. Когда ты успел такое отгрохать? И так, чтобы я не узнал?

– Я? Боже меня от такого сохрани, Витюша. Я чист перед тобой, аки младенец. – Довольный дядюшка жестом гостеприимного людоеда распахнул перед Крешиным очередные двери. – Это даже не «застойное» наследство. На здешнем объекте еще во время оттепели зэки вкалывали. И все подрасстрельные. Построили, и тут и остались. Точнее, их оставили. На некоторое время. Точнее, кто сколько выдержал. Я всего лишь организовал здесь небольшую перепланировочку. И представляешь, когда одну стену ломали – гильзу от снаряда нашли. А в ней записка: ЗК номера такие-то строили этот долбаный бункер…

– Надеюсь, мои рабочие, делавшие перепланировочку, здесь не замурованы? – криво улыбнулся слегка побледневший олигарх. – Я, знаете ли, квалифицированными кадрами разбрасываться не привык… Хоть и капиталист проклятый.

– Пустое беспокойство! – Отмахнулся Анатолий Васильевич и, глядя как краска возвращается на лицо племянника, добавил: – Твоих рабочих я не привлекал. А какое тебе дело до остальных?.. Шучу-шучу, не вздрагивай.

– Теперь я понимаю, какой у тебя в моем комбинате личный интерес, – пробормотал Крешин.

– Нет, племянничек, ничегошеньки ты еще не понимаешь, но – обязательно поймешь. Объект, как говорится, полностью готов к эксплуатации, и кое-какие проекты мы уже начали проворачивать. Но для дальнейшего развития нам необходима твоя помощь.

– Так вы хотели объяснить, какая роль во всем этом отводится мне? И что я буду иметь с этой головной боли? – пробормотал Крешин, основательно подавленный увиденным.

– Вот она – гримаса капитализма, – глубоко вздохнул Анатолий Васильевич. – Все на деньги переводишь, Витюша? А как насчет продвижения прогресса и бескорыстного служения человечеству? Ладно, не оправдывайся. Будет тебе барыш за твою головную боль – лекарство от этой самой головной боли. И не только. Согласен?

– Согласен, только с условием… Не трогайте ее. Она не будет болтать. Я знаю.

– Ба, племянничек, с чего ты взял, что я собрался трогать твою новую… – Анатолий Васильевич Меранский скривился, будто только что спровадил в рот горсть клюквы.

– Не трогайте. Я очень прошу. Очень. – В голосе племянника зазвенела непривычная дядюшке сталь.

– Ну-ну. Не надо дуться. Я уже и забыл о ней. – Меранский шутовски замахал руками.

– Но я не забуду, – глядя прямо ему в переносицу, отчеканил олигарх. – И о вашем обещании – тоже.

* * *

Утро застало нас бодрствующими. Никто не ложился. Все упорно ломали головы, кроме всего прочего, пытаясь понять, почему Крешин отпустил меня – еще один козырь в своей жестокой игре? Голова у меня шла кругом. Я никак не могла логически объяснить его действия. Но все это могло подождать. Сейчас важнее всего было найти ответ на другой вопрос: что делать? В обсуждении вечного вопроса российской интеллигенции приняли участие все присутствующие, и даже спешно вызванный на подмогу дядя Леня, которого мы полчаса продержали под дверью, задавая каверзные вопросы, дабы убедиться, что это действительно он.

В результате ночных препирательств мы так и не пришли к единому мнению. Выходить на Крешина не имело ровно никакого смысла. Он сам выйдет на нас. Или не выйдет. Все ведь и так ясно, как божий день: жизнь своих детей в обмен на здоровье детей чужих. Судя по маминому осунувшемуся лицу, Эля однозначно была причислена к «своим детям». В отличие от Хуана, который никогда не станет для нее своим.

На отца я старалась не смотреть. Это была почти непосильная задача для сидящих вокруг круглого кухонного стола, за которым мы устроили военный совет. И все-таки мне удавалось почти до самого конца отводить глаза. Так что, поймав, наконец, отцовский взгляд, я была неприятно поражена его жестким, скорее, даже жестоким прищуром. На секунду показалось, что он стоит у рубильника электрического стула, к которому накрепко привязан Виктор Крешин, и рука, сжимающая деревянную рукоять, уже начала неизбежное движение вниз.

Помотав головой чтобы отогнать возникшее видение, мне пришлось наступить на ногу Наташке, по сотому разу запричитавшей над «несчастными детьми».

– Значит, поступим так, – подвел черту под разговором Михеев. – Я, Валера и Павел идем в милицию, и заявляем о пропаже гражданина Кубы, – Хуана Евсеева, и Эльвиры Челноковой. Причем говорим, что с момента исчезновения прошло уже трое суток. Иначе их даже искать не станут. А потом…

– Что толку обращаться в милицию? – Отец крутил в руке пластиковый стакан с чаем. – Там же все давным-давно куплены. Нас даже слушать не станут.

– И все-таки заявить нужно, – не сдавался дядя Леня. – Хотя бы потому, что когда Хуана отпустят…

– Ты хотел сказать «если его отпустят», – перебил отец.

– Когда Хуана отпустят, – с нажимом повторил дядя Леня, глядя на своего поседевшего однокурсника, – ему придется отвечать за нарушение паспортно-визового режима. А так ты заявишь, что наследующий день после приезда он пошел регистрироваться и пропал.

– Ну, хорошо, убедил. – Отец отодвинул стакан в сторону, и попавший под солнечный луч «Спрайт» засветился призрачным зеленоватым светом. – В милицию, так в милицию…

– Я не пойду, – покачал головой Павел. – Эля никакого режима не нарушала, так что заяву писать дело дохлое. Есть у меня координаты одного хорошего человека, а точнее, даже двух… Так что, я лучше к ним завалюсь – привет от бати передам. Может, помогут чем…

– Разве у вашего отца есть друзья в нашем городе? – удивилась мама.

– Раньше были, – пробормотал Павел, отворачиваясь для того, чтобы долить «Спрайта» в свой почти полный стакан. – Иногда мне кажется, что у него друзья в каждом населенном пункте. – И еле слышно добавил: – И не только друзья…

Я стояла в прихожей, на чем свет стоит ругая упрямые немецкие замки, не желавшие закрываться по-хорошему. Разумеется, я прекрасно понимала, что страна производитель здесь не причем, что виноваты мои плохо гнущиеся от напряжения пальцы, и все равно продолжала призывать на голову дойчен зольдатен все кары небесные. Полагаю, наши мужчины, вкупе с увязавшейся за ними Наташкой, одолели половину пути до ГУВД прежде, чем мне удалось справиться с таким обычным делом, как запирание трех замков.

Закрыла, вздохнула, и поплелась на кухню, где в косых лучах света плавают задумчивые пылинки. Пусто. В большой квартире сразу стало очень пусто. Совсем как в моей душе. Первый страх отступил, оставляя после себя сосущее чувство вины. Это я. Я должна была быть с ней рядом. Так ведь нет. На свиданку, видите ли, побежала к похитителю, только пятки засверкали! Не прощу. И Павла тоже не прощу. И отца. И Хуана не прощу! Не мог, что ли, без сигарет своих обойтись? Не зря Минздрав предупреждает, что курение опасно! Господи, что же делать-то?

Я схватила со стола первый попавшийся стакан, и высыпала в него неизвестно как очутившийся в кармане пакетик растворимого кофе, плеснув следом нагревшийся на солнце «Спрайт». Растворится, никуда не денется. На то он и растворимый, чтобы растворяться. Наблюдая, как прозрачная шипучка окрашивается кофейной грязью, я поймала себя на том, что по-отцовски верчу стакан в руке. И грустно усмехнулась. Хоть какое-то действие.

Тихие шаги за спиной, и теплые мамины руки, как в детстве обнявшие меня – слабое утешение, маленькая тихая бухта, вокруг которой вздымаются огромные девятые валы.

– А Наташка с отцом не спит, – не найдя ничего лучшего, ляпаю я. – Она сама сказала…

– Ну и хорошо. – Голос у мамы усталый, и пустой, как кувшин без дна. – Слишком много всего. Слишком.

– Ты устала, мам. Пойди, поспи. Вторую ночь ведь не спишь. А тебе просто необходимо отдохнуть – твоей дочери нужна здоровая мама.

– Я не засну. Лучше сама приляг. – Мама машинально начинает гладить меня по голове. – Хочешь, я тебе колыбельную спою?

– Хочу. Только я все равно после кофе не засну.

– А ты попробуй.

– Давай вместе попробуем, – предлагаю я. – Разложим диван, ляжем с тобой, укроемся одним одеялом… Как когда-то, помнишь?

– Ох, Нини. Где ты одеяло тут видела?

– Ну давай, мам! Я только с тобой засну, – честно пообещала я. И, к своему удивлению, обещание сдержала. Когда гули прилетели качать Нику, Ника уже провалилась в дрему, из которой серебристая дорожка увела ее в страну позабытых детских снов.

Задремала ли мама хоть на миг, допев колыбельную своей непутевой дочери, не знаю. Но ее голос, ответивший «Алло» на ударивший по нервам телефонный звонок, никто не назвал бы заспанным.

Без единого слова выслушав собеседника, мама положила трубку и сказала:

– Отцу в милиции с сердцем плохо стало. На «скорой» увезли. Ничего серьезного, но Леня говорит, что ему нужно недельку полежать. Он в своем центре лежит, из которого его пинком… Какая ирония…

– Поехали! – Меня подбросило над диваном, словно на пружинах.

– Нет, останься. Павел может прийти. Что ему, на пороге без ключей сидеть? Я и сама справлюсь. Леня же сказал – ничего серьезного. Нужно только кое-что в магазине купить. А восновном ему там дадут все. Леня говорит, что к Евсееву очередь из докторов выстроилась. Боится, что от большого старания они его до смерти залечат.

Все-таки, мне никогда не удастся переупрямить маму. Я это поняла еще в далеком розовом детстве, а сейчас убедилась окончательно. И, колдуя над замучившими меня дверными замками, пообещала себе, что уж в следующий раз я обязательно настою на своем. Три пустые комнаты и кухня смотрели на меня недобрыми глазами, как собиравшиеся ко сну хозяева на позднюю гостью. Б-р-р. Вот уж примерещится, так примерещится. Я вернулась в спальню, чтобы повесить на место куртку, которой накрывалась, но вместо того, чтобы подойти к дивану, направилась прямиком в дальний угол комнаты. Пестрый цыганский платок на журнальном столике показался мне совершенно не к месту.

Только нависнув над причудливо изогнутой столешницей, я поняла, что ошиблась. Похоже, это уже вошло у меня в привычку. То, что я издали приняла за платок, оказалось колодой обыкновенных карт, брошенных в причудливом раскладе. Короли, дамы и валеты усмехались мне в лицо, приглашая поддаться голосу крови, и прочесть начертанное судьбой послание.

Ты все-таки решилась, мама… И где только карты прятала? В сумочке, наверное, все время носила… Не сложно догадаться, что заставило тебя пренебречь запретом. Неужели ты и вправду думала, что с помощью разрисованных картонок сумеешь отыскать следы Хуана и Эли? Да и зачем их искать? Все ведь и так яс…

Я помимо воли опустилась на стоящую у стола банкетку. Хм, какой странный расклад. Незнакомый. Тетя Роза мне такого не показывала. Карты разбросаны группами по всему столу. Где здесь прошлое? Будущее? На кого вообще гадали? А-а-а. Вот он, Хуан – благородный пиковый король, балдеющий в окружении всех четырех дам. Ну, это понятно. Крестовая дама – это я. Пиковая – мама. Червонная – Наташка. И бестолковая бубновая – Эля. Вот крестовый король хлопочет из-за бубнового интереса. Вот еще парочка королей – червонный с бубновым. Как сиамские близнецы срослись. А рядом с ними расклад из трех карт: Болезнь, смерть, слезы. Кому? Червонному? Бубновому? Обоим вместе?

Я смотрела на карты, и все больше погружалась в странное и не слишком приятное состояние. Казалось, они громко кричат мне, пытаясь о чем-то рассказать, предупредить… Но крик их вязнет в пушистой вате, которой наглухо забиты мои уши. Б-р-р. Такого со мной еще ни разу не бывало. И все-таки, бестолковый какой-то расклад.. Ну, выпал пиковый Хуан с нами, дамами, ну и что… Подумаешь, благородный кубинец! Ой, а ведь опять ошибочка вышла. Не может Хуан быть пиковым королем. Он же блондин. Не казенный человек, значит и не крестовый… Слишком молод, не женат – значит не червонный. Бубновый. Который рядом со смертью. Так… А кто же тогда благородный пиковый король, окруженный четырьмя дамами, словно телохранителями? Телохранителями? Не может быть!

Я неслась по лестнице семимильными шагами, не слишком хорошо представляя, что скажу уткнувшемуся в запертую дверь Павлу? Как объясню почему выскакиваю на улицу словно ошпаренная, и, подпрыгивая от нетерпения, машу рукой проезжающим машинам? Да никак не объясню. Все равно не поверит. Я даже звонить ему не стала. Раньше чем через два часа он здесь не появится, а к этому времени я уже вернусь. Вот, только, с какими новостями? Прежде чем гнать волну, мне нужно все основательно проверить, и я надеялась, что знаю способ расставить все по местам. Не идти же в милицию с показаниями карточной колоды?

– Куда едэм, дэвушка? – Улыбнулся мне в зеркало пожилой армянин, резво трогая с места.

– За реку. В «Нирвану». Знаете, где это?

Вместо ответа водитель затормозил также резко, как и тронулся.

– Туда нэ повезу.

– Да я заплачу. У меня деньги есть.

– Нэ повезу, и все! – Помотал головой армянин; потом поцокал языком, и заявил: – Такая красывая дэвушка должна дэтэй рожат, с мужем жит, а не у этого…

Тут он добавил что-то по-армянски, но смысл я уловила сразу. Пришлось приклеить к губам самую обворожительную улыбку из моего арсенала, и успокоить не на шутку разошедшегося водителя:

– Да что вы! Меня в «Белозерское братство» калачом не заманишь. Даже маковым. Просто, я журналистка.

Бережно хранящиеся как память удостоверение газеты «Веритас» перекочевало со дна сумочки в мою руку.

– Вот! – Я помахала корочкой в зеркало. – Так что можете спокойно везти меня в «Нивану». Я там надолго не останусь. Честное журналистское!

– Эх, дэвушка… – С сомнением покачал головой водитель. – Всэ вы сначала так говорыте…

Но мотор завел, и машина, набирая скорость, повезла меня по знакомым с детства улицам.

То, что Великий гуру Иннокентий Бекетов после спарринга с Хуаном заимел на кубинца острый акулий зуб, в доказательствах не нуждалось. Как и то, что на Элю он запал окончательно и бесповоротно. С его гипертрофированным эго отомстить обидчику и получить в руки живую игрушку абсолютно в порядке вещей. А если добавить явно неуравновешенную психику, то все сразу становится на свои места.

Моя высосанная из пальца теория, а точнее, вычитанная в карточном раскладе, выглядела примерно так: нас опять подвел случай. Если бы я не расчувствовалась, и не сунулась в «Бомбей» возвращать проклятую ложку, да еще прихватив Элю в качестве главного исполнителя, ничего этого не случилось бы. Я отлично помнила, что Бекетов пригрозил охранникам нажаловаться дирекции. Возможно, когда мы с Элей подошли к ресторану, Великий гуру уже был там. Возможно, он увидел Элю и, воспылав своей продвинутой душой, решил во что бы то ни стало получить желаемое. Возможно, он слышал, как Эля трижды переспрашивала у меня наш адрес. Возможно, он уже поджидал ее возле дома. Возможно, на глаза Кеше попался Хуан, и был прихвачен вместе с Элей, чтобы Великий гуру смог сполна расплатиться за расквашенный нос.

Возможно. Одни сплошные «возможно». И чтобы избавиться от этих «возможно», я должна попасть в «Нирвану». И выяснить все, что возможно.

Журналистское удостоверение, которым я размахивала перед носом водителя, послужит мне пропуском в цитадель «Белозерского братства». Такие люди, как Бекетов, неравнодушны к вниманию прессы, даже если эта пресса находится на другом конце страны. Что будет потом? А черт его знает. Уж коли случай загнал нас в эту ловушку, то и вывести должен. Нужно ему только немного помочь. Вот я и помогу. Ведь хмурый армянин уже остановил своего стального коня напротив красного кирпичного забора, окружающего коттедж… Нет, замок… Нет… «Нирвана» Иннокентия Бекетова, состоявшая из одних архитектурных излишеств, не подходила ни под одно известное мне определение. Башенки и колонны. Закругленные окна, забранные ажурными решетками даже на верхнем третьем этаже, и позолоченный купол в центре. Высокое крыльцо, ведущее на уровень второго этажа, и непропорционально-маленькая входная дверь с высеченными божествами, опознать которые не представлялось возможным. Похоже, сам художник до конца так и не понял, кого же все-таки изображал.

– Вот возьмите. – Я протянула смятые сотки водителю.

– Много даешь красавыца. – Покачал головой армянин, мельком взглянув на купюры. – Сдачу возмы.

– Так ведь от города далеко… – удивилась я, не спеша принимать сдачу.

– Лучше подумай, как обратно выбиратца будэш. – Снова покачал головой мой честный джигит. – Тут только до трассы двадцать киломэтров…

– А сотовый на что? – усмехнулась я. – Такси вызову. Или здесь не берет?

– Берот-берот… – Почему-то вздохнул армянин, и сунул сотню мне в карман. – Ни пуха тэбе, ни пэра, дэвушка.

Оставшись одна, я еще немного постояла, глядя вслед поднимающей поземку машине, и протянулась к звонку, снабженному глубокомысленной надписью «Чтобы попасть в Нирвану не обязательно звонить». Несмотря на боевой настрой рука, до упора вжавшая кнопку, немного подрагивала. А-а, ладно. Где наша не пропадала? Надеюсь, и в этом раю не пропадет.

– Кого черт принес? – совсем не по райски прозвучал грубый голос из-за железной дверцы.

– Свободную прессу, – обреченно ответила я, теребя приготовленное заранее удостоверение. – Я бы хотела взять интервью у Великого Гуру и основателя «Белозерского братства» Иннокентия Бекетова.

– Погодь малость, пресса. Сейчас шефа спрошу, – донеслось из-за двери вместе со скрипом удаляющихся шагов.

Притоптывая на морозе, я приготовилась к изматывающему ожиданию; но не прошло и трех минут как дверца, ведущая в «Нирвану», гостеприимно распахнулась.

– Заходь, пресса, – хмыкнул здоровенный привратник в зэковской телогрейке, заросший до глаз рыжей всклокоченной бородой. – Иннокентий Семеныч тя примут.

Сделав шаг мимо скалящего зубы мужика, я с содроганием услышала скрип запираемой двери. И наконец-то осознала, что попала в рай. Не потому, что была поражена сверкающей красотой ледяных изваяний богов всех мировых религий, заполонивших тщательно расчищенный от снега двор. А потому, что из этого рая будет также трудно вернуться, как из настоящего. Или – еще труднее.

* * *

– Ну, как ты? – Леонид Михеев присел на кровать старого друга Валерия Евсеева, и озабоченно окинул взглядом его восковой бледности лицо.

– Нормально, – вымученно улыбнулся в ответ бывший главврач диагностического центра, помещенный в палату для VIP-персон этого элитного лечебного заведения стараниями бесконечно уважавших его сотрудников. – Но если ты меня сейчас же не заберешь отсюда, Леня, я за свою жизнь не ручаюсь. Слава богу, до инфаркта дело не дошло, но они меня чуть до него не довели своими консилиумами. Еще и сунули в палату для помирающих от скуки олигархов. Сестренки через каждые пять минут забегают, самочувствием интересуются. Обед уже два раза приносили… Я тебя, как друга прошу, Лень, достань мне одежду, и отвези домой!

– Даже не проси Валера! – Михеев отрицательно покачал головой. – Пока полное обследование не пройдешь, и я не услышу от каждого работающего здесь санитара что ты вне опасности, о побеге даже речи не заводи.

– Ну, тогда хоть Маришку мою забери. Ей выспаться надо. Не девочка уже, по три ночи не спать. Сама ведь не уйдет, точно говорю. Тебя только и послушает. Не меня. Никакого доверия собственному мужу!

– Она и меня не послушает, если не уверится, что тебе действительно стало лучше, – усмехнулся Михеев. – Повезло тебе, Валерка, с женой. Я бы такую на руках носил всю жизнь… И за что тебя только бабы любят, кобеля старого? Взять, к примеру, Наташку – твою медсестричку…

– А ты не бери, – нахмурился Евсеев. – К примеру не бери. Просто так забирай. Ей тоже отдохнуть не помешает…

– Думаешь, они просто так уйдут? – с сомнением проворчал Леонид Всеволодович. – Они, по-моему, тут ночевать собрались.

– Этого еще не хватало! – возмущенно фыркнул Валерий Евсеев. И, приподнявшись на кровати, попросил: – Помоги-ка мне встать, Леня. Сейчас я им покажу, кто в доме хозяин. А заодно продемонстрирую свое превосходное самочувствие.

– А не боишься, – поддел Михеев друга, подставляя ему плечо, – что твой зам тебя в коридоре увидит? И пропишет тебе клизмы, за нарушение постельного режима?

– Боюсь, – совершенно серьезно кивнул Евсеев. – Так что, придется тебе на стреме постоять, и вовремя свистнуть. Не разучился еще, старый соловей-разбойник?

– Да уж справлюсь как-нибудь, – фыркнул Михеев, открывая дверь. – Но на все переговоры даю тебе десять минут. А потом самолично затащу в палату, и к кровати привяжу.

– Согласен, – хмыкнул нарушитель постельного режима и, выйдя в коридор, сделал несколько бодрых шагов по направлению к своим добровольным сиделкам.

Михеев тактично отошел в сторону, и сосредоточил внимание на ординаторской, не теряя при этом из виду обтянутую больничным халатом спину Евсеева. Какие аргументы привел его друг в борьбе с женским упрямством, он не слышал. Но не прошло и трех минут, как верные «декабристки» под строгим конвоем бывшего главврача двинулись к выходу из отделения. В несколько прыжков догнав процессию, Михеев пристроился рядом с Валерием Павловичем, чтобы в случае чего успеть его подхватить.

Выйдя на лестничную клетку, Евсеев аккуратно прикрыл за собой двери в терапевтическое отделение, и порывисто чмокнул жену в висок.

– Только не беспокойся за меня. Два-три дня, и меня отсюда выгонят за слишком крепкое здоровье. Лучше постарайся выпроводить Нику из города. Я не знаю, какую игру затеял Крешин, почему отпустил ее, но рисковать не хочу. Хватит того, что он похитил Хуана и Элю…

– Вы ошибаетесь, Валерий Павлович! – Виктор Крешин, перешагивая через две ступеньки, стремительно поднимался по лестнице. Топавшие позади секьюрити едва поспевали за шефом, то и дело отирая пот с бритых висков.

– Какими судьбами, Виктор Николаевич? – предельно вежливо осведомился Евсеев, одной рукой крепко ухватившись за перила, а другой обняв за плечи подавшуюся вперед жену. – Что заставило такого большого и занятого человека совершить восхождение на пятый этаж, позабыв даже о лифте?

– У вас лифт не работает. – Не принял игры Крешин; и, затормозив на верхней ступеньке, повторил: – Вы ошибаетесь, Валерий Павлович. К похищению вашего сына я не имею никакого отношения.

– А как вы тогда узнали, что его похитили? – Выступила из-за спины Михеева дрожащая, но решительная Наталья. – Мы об этом объявление в СМИ не давали.

– У меня свои каналы, Наталья Петровна… – Крешин едва удостоил взглядом помощницу своего идеологического противника. – Поверьте, Валерий Павлович, я действительно здесь ни при чем.

– Я вам не верю, – четко произнес Евсеев. – Никому другому и в голову бы не пришло похищать Хуана. Не знаю, о чем вы думали, но вы сделали свой ход. Теперь очередь за мной.

Синие глаза Крешина расширились, на мгновенье приоткрыв гнездившийся глубоко внутри страх. Но – только на мгновение. По ровному голосу химического магната никто не заподозрил бы, что творится сейчас у него на душе.

– Если вы уже запустили механизм, советую переиграть все обратно, господин Евсеев. Если не ради себя, то хотя бы ради супруги и… дочери.

Правая рука Евсеева, лежащая на плече жены, сжалась в кулак, а левая стиснула перила так крепко, что белые лунки под ногтями посинели. Отстранив Марину, он сделал шаг к олигарху, и тут же был притиснут к стене, рванувшимися из-за спины Крешина охранниками. Их порыв был так стремителен, а желание показать, что они не напрасно едят свой хлеб так велико, что потерявшего равновесие Крешина развернуло на 90 градусов и унесло вниз, заставляя пересчитывать все девятнадцать высоких мраморных ступеней.

Последовавшую сцену можно было назвать немой всего несколько секунд. Тоненько вскрикнула Наташа, громко втянула воздух Марина, а опомнившийся раньше всех Михеев уже исчезал за распахнутой с грохотом дверью отделения. Растерянные секьюрити полными ужаса глазами обводили оставшихся на площадке людей, надеясь, что тело шефа, неподвижно лежащее на нижней ступеньке пролета, им только мерещится.

– Наташа, у тебя есть шприц?! – крикнул Евсеев, неведомым образом очутившийся внизу, и уже щупавший биение пульса на шее своего врага.

Скатившись колобочком по лестнице, Наташа выдернула из своей сумочки одноразовый пятикубовый шприц, и без долгих раздумий передала Евсееву, уже вытащившему какую-то ампулу из кармана халата. А потом молча наблюдала за тем, как умело он вводит лекарство прямо в сонную артерию Крешина, и начинает делать искусственный массаж сердца.

– Дыши, – отрывисто бросил ей Евсеев, указывая глазами на бескровные губы Виктора Николаевича. Привычка к абсолютному подчинению, выработанная за годы работы в операционной, не позволила Наталье Фроловой задаться вопросом: а надо ли вообще спасать этого человека от того, что он, по ее мнению, бесспорно заслужил. Она просто обхватила похолодевшие мужские губы своими и, зажав Крешину нос, начала гнать воздух в его, позабывшие о своих обязанностях, легкие.

Когда прослышавшие о случившемся белые халаты заполонили всю лестницу от первого до пятого этажа, Крешин уже открыл глаза, и слабо отмахивался от пытавшихся уложить его на носилки санитаров, бормоча, чтобы его оставили в покое. Грозил всем скорым увольнением, если его посмеют запереть в «этом клоповнике», и ссылался на дела государственной важности.

– Несите в неврологию! – Начальственно махнул рукой Евсеев по неистребимой привычке бывшего главврача. – И чтобы через час у меня была полная картина повреждений.

– Конечно, Валерий Павлович, – закивал его бывший зам, а ныне руководитель центра Семен Игнатьевич Бруковский. – Только, сначала я вам пропишу особый курс лечения за нарушение постельного режима. Немедленно вернитесь в палату!

* * *

– Почему он спас тебя? – Анатолий Васильевич Меранский поигрывал стоящим на прикроватной тумбочке пузырьком из-под лекарств. – А, Витюша?

– Не знаю, – поморщившись, ответил Крешин. Любое движение, любая мысль вызывали у него мучительные приступы головной боли. – Но это все только запутывает. А сейчас я ничего распутывать не в состоянии. И если вам, дядюшка, дороги моя жизнь и здоровье, очень вас прошу – идите-ка вы к черту с вашими вопросами…

– А еще какие будут приказания? – Меранский, криво усмехнувшись, аккуратно поставил на место пузырек.

– А еще я вас прошу, – очень серьезно ответил Крешин, – найдите этого Хуана. Подключите всех, кого сможете, но найдите.

– Мог бы и не говорить мне об этом. – Анатолий Васильевич по-стариковски медленно поднялся, и уже у самой двери повторил: – Я помню, что он пообещал тебя убить, если с его близкими что-нибудь случится. Пообещал убить, а вместо этого спас. Интересно почему?

* * *

– Почему? – Михеев, придвинул стул поближе к кровати, почти не скрипящей под возмущенно ворочавшимся Евсеевым.

– Что почему? – пробурчал тот в ответ, возмущенный ультиматумом бывшего зама.

– Почему ты спас его, Валера? – На лице Михеева ясно читалось недоумение, пополам с затаенной болью.

– Потому что я не знал, что сделали бы с Хуаном в случае его смерти. Могли бы отпустить, а могли бы и… Не хотел я рисковать, понимаешь?

– Это ты сейчас придумал, в оправданье. – Леонид Всеволодович поднялся, и тремя шагами пересек палату. – Я знаю тебя тридцать пять лет. Скажи лучше, что у тебя просто рефлекс сработал.

– Наверное, ты прав… – Валерий Павлович глубоко вздохнул. – Знаешь, я когда ему массаж сердца делал, примерно то же самое подумал. А еще подумал, что убить человека, наверное, смогу, а вот отказать в помощи – нет. Да, он заслуживает такого конца, но… Черт! Ну, не смог я! Видать, вправду рефлекс сработал. И нечего на меня так смотреть.

– А я и не смотрю. – Михеев отвернулся к окну, за которым угасали уже дневные краски.

– Я все понимаю, Леня, – очень тихо проговорил Евсеев, отворачиваясь к стене. – Прости меня.

– Господи, да за что прощать-то, Валера? Это ведь ты остался в коридоре, а не я…

– Кстати, а Марина с Наташей все еще в коридоре сидят? – попытался сменить тему Евсеев.

– Сидят, – кивнул Михеев. – К тебе Бруковский только по одному заходить разрешил. А они никак уйти не могут не попрощавшись…

– Ты с ума сошел, Леня! Почему сразу не сказал?! Какой-то сопляк будет еще мне указывать, когда и сколько посетителей принимать? Ну-ка быстро зови их сюда. Попрощаются, и забирай их к чертовой матери. То есть, по домам развози…

– Смотри, потом со своим замом сам разбираться будешь, – усмехнулся Михеев, открывая дверь. И призывно махнул рукой.

Добровольные сиделки не заставили долго ждать себя, и в маленькой палате сразу стало тесно. Михеев аккуратно прикрыл дверь, чтобы бдительные медсестры не заметили столпотворения, но она тут же снова распахнулась. На пороге появился Павел Челноков, и обвел всех ищущим взглядом.

– Простите, а вы случайно не знаете, где Ника? – спросил он Марину Евсееву, убедившись, что предмет его постоянной тревоги в палате отсутствует. – Я целый час просидел у запертой квартиры. Думал, она с вами в больницу поехала… Так ее здесь нет?

– Нет. – Марина Евсеева растерянно оглянулась на мужа, как будто искала поддержки, и бессильно опустилась на кровать.

– Нет, – в один голос ответили Наташа и Леонид Всеволодович.

– Нет… – Сглотнул подступивший к голу комок Валерий Евсеев. – Ее здесь нет.

– А вы знаете, где она? – Павел почувствовал не ладное, но вопреки всему понадеялся, что ошибся.

– Не где, а у кого, – мрачно бросил Евсеев. – У господина Крешина, которого я сейчас очень хотел бы увидеть…

Глава шестая

«Великого гуру» я, вопреки ожиданиям, увидела сразу. Не понадобилось даже входить в дом. Иннокентий Бекетов находился тут же, во дворе, и плавными движениями проглаживал очередную ледяную богиню горячим утюгом. Под этими страстными ласками голубовато-серая муть льда терялась, и фигура представала в истинном блеске божественной красоты. Лицо Великого гуру, находившегося, похоже, в состоянии близком к пресловутой нирване, являло собой крайнюю степень просветления. Да что там лицо! Даже его мощная боксерская спина излучала благость каждым сантиметром телогрейки. Единственной деталью, напоминающей о превратностях земной жизни, были черные синяки, заливавшие оба глаза любителя ледяных фигур – последствие удара в переносицу, полученного от бомбеевского секьюрити.

Я потеряно затопталась на месте, не решаясь прервать священнодействие главного белозерского брата, но тут Бекетов, с видимым сожалением отложив утюг, подошел ко мне сам.

– Приветствую пишущую братию на самом счастливом пятачке этой многострадальной земли, – очень серьезно поздоровался он. – Неужели Р***ская желтая пресса в поисках сенсаций засылает своих агентов даже в нашу глухомань?

– Что вы, Иннокентий Семенович! – совершенно искренне запротестовала я. – Никакой желтой прессы! «Веритас» – самое уважаемое в Р****ске издание. Ничего жареного и соленого мы не публикуем, и за сенсациями не гоняемся. Просто, приехав сюда в отпуск, я услышала о вашем братстве столько интересного, что, как настоящий журналист, не смогла пройти мимо такого материала, и…

– Интересного, говорите? – улыбнулся Бекетов, и под его буравящим взглядом я сочла нужным опустить глаза. – Местные СМИ так дружно поливали меня грязью, что, будь она не словесная, а настоящая, здесь давным-давно плескалось бы грязевое озеро.

«А разве грязевые озера плещутся?» – чуть не слетело у меня с языка. Пришлось взять себя в руки и, призвав на помощь самый честный из моих взглядов, пояснить:

– Именно поэтому я к вам и приехала. Принцип нашей газеты – дать возможность высказаться каждой стороне. Читатель должен сам решать, чья точка зрения ближе к истине, и к нему самому. Именно этого плюралистического подхода и не хватает местной четвертой власти. И если вы некоторым образом хотите восстановить справедливость…

– Справедливость? – Бекетов опять усмехнулся, и ноздри его, когда-то свернутого, носа хищно раздулись. – Неужели вы верите, что на этой грешной земле можно восстановить справедливость?

Я ничего не ответила, да он и не ждал моего ответа. Просто, еще раз отсканировал меня с ног до головы и обратно, а потом предложил:

– Ну что ж, заходите… Давненько я интервью не давал. Можете считать, что вам повезло. У нас на сегодняшний вечер запланирована одна небольшая церемония… Вам будет, что продать своей газетке. Ведь вы, насколько я понял, внештатник?

«А ты, оказывается, внимательный сукин сын. С одного взгляда на удостоверение все, что надо, разобрал», – подумала я, энергично кивая в ответ.

– Правда, до вечера еще далеко, – продолжал тем временем Бекетов, – но у вас будет, чем заняться. Посмотрите, как мы тут живем-можем. Дегустацию святой пищи проведете. А проще говоря, пообедаете с братьями и сестрами. На экскурсию по Нирване сходите. Когда еще вам выпадет шанс попасть в рай на земле?

– Спасибо, – как можно искренней поблагодарила я. – Это будет замечательный материал. Я даже название статьи придумала: «Полдня в раю».

– Звучит неплохо, – усмехнулся «Великий гуру». – Пойдемте. Покажу вам свою вотчину.

И, легко взбежав по ступенькам, постучал в дверь «Нирваны». Дверь тут же распахнулась, пропуская основателя «Белозерского братства» в темное, пропахшее благовониями нутро коридора. И отважной журналистке Евсеевой пришлось, с примерзшей к губам вежливой улыбкой, последовать за чересчур радушным хозяином. Что-то больно просто мне удалось достичь «Нирваны»…

Душная после морозного воздуха темнота коридора настраивала на подозрительный лад. Масленые лампадки по стенам, дающие больше чада, чем света. Но даже при таком отвратительном освещении я успела заметить, что открывший нам дверь «брат», дважды повернул ключ в замке и, оставив серебристую головку торчать из скважины, двинулся за мной.

Приторный запах сандала едва различимым дымком поднимался из массивных бронзовых курильниц. Молчаливый «брат» в белой, до самого пола рубахе с длинными рукавами, бесшумно плыл позади меня, как самое настоящее привидение. Все это вроде бы вполне соответствовало моим представлениям о религиозной секте. Не соответствовал им только сам Бекетов. Ни в поведении «великого гуру», ни в словах, ни, тем более, в цивильной одежде не было заметно даже малого признака «просветленности». Нормальный мужик, хоть и с подбитыми глазами. Ни юродивости, ни пафоса, ни призывов вступать в братство, ничего, кроме обычных оценивающих взглядов. И все-таки было что-то вокруг, заставлявшее стягивать у горла воротник куртки, несмотря на духоту и явные двадцать семь градусов тепла.

На что я рассчитывала, когда ехала сюда? Ведь в «Нирване» приобщается к райской жизни как минимум тридцать человек. Смешно даже думать, что мне одной удастся выкрасть Элю и Хуана. Смешно думать даже, что мне позволят их найти в пропахшем сандалом лабиринте коридоров, с чадящими лампадками по углам!

– Скажите, а у вас электричество Кораном запрещено? – не выдержала я. – То есть, я хотела сказать, какой-нибудь вашей священной книгой?

– Никак нет, Ника Валерьевна. – По голосу шедшего впереди Бекетова было понятно, что он покровительственно улыбается. – И электричество есть, и газ, и горячая вода, а также счета, которые за все это регулярно приходят. И, представьте себе, оплачиваются. Как и многое другое… Никого натуральным хозяйством жить не заставляю. У нас половина братьев и сестер работают. Хотя, работать их тоже никто не заставляет. Это – их личный выбор.

– Получается, на их зарплату вы содержите все эти хоромы? – мой ядовитый язык не успел посоветоваться с мозгом, но Бекетов ничуть не обиделся.

– А как вы думали? И на их зарплату тоже. И на пожертвования послушников – тех, кто еще не может оторваться от грешной земли, но уже осознает необходимость этого. Они готовятся вступить в братство, и первый их шаг на тернистом пути к Нирване на земле – пожертвования на нужды общины, которые каждый месяц возрастают. Получается этакий постепенный переход к торжеству духовного над материальным. Сегодня на церемонии инициации вы их тоже увидите. А возможно, некоторые согласятся дать вам интервью. Разумеется, анонимно. Послушники все еще живут в миру, а мир нас не слишком жалует. Так что, любое упоминание их имени рядом с «Нирваной» может сильно повредить этим людям, возжаждавшим просветления. А ведь у многих из них есть семьи, хорошая работа, положение в обществе…

На этот раз я благоразумно промолчала; и мысль о том, что, потеряй послушники выгодную работу и положение, некому будет спонсировать «райскую жизнь», осталась не озвученной.

Экскурсия по «Нирване» заняла гораздо больше времени, чем я предполагала, прикинув размеры коттеджа. И всему виной были совершенно грандиозные подвальные помещения, – настоящие катакомбы, в которых запросто мог разместиться полк гусар вместе с конями. Причем, назначение некоторых комнат мне было совершенно непонятно. Абсолютно пустые, без окон и дверей прямоугольные помещения, с низкими потолками, навевали не слишком оптимистичные мысли о подвалах средневековых замков, со встроенными в ниши скелетами заживо замурованных. Б-р-р. На вопрос: к чему эти лишние площади, Бекетов равнодушно пожал плечами и коротко объяснил, что коттедж строил не сам, а приобрел уже готовый. И какую картошку бывший хозяин собирался хранить в этаком подполе, – совершенно не представляет. В общем, в подвале (если не считать самих размеров) меня заинтересовала только одна дверь – массивная и железная.

– А что у вас там? – Я капризно постучала пальчиком по выкрашенному в белое металлу. И внутренне вздрогнула, когда на самом пределе слышимости из-за двери донесся ответный стук.

– Это – дверь в нашу святая святых, – усмехнулся «великий гуру», стоявший поодаль, и не расслышавший ответного стука. – Обряд инициации будет проводиться именно здесь, и вы все увидите сами. А пока – я приглашаю вас на обед. Сначала в моем кабинете. Потом, если хотите, поднимемся в общую столовую, и вы посмотрите, какое меню бывает в райских кущах.

При слове «обед» желудок мой настоятельно затребовал причитающийся ему порции белков, жиров и углеводов. Поэтому я с любезной улыбкой приняла приглашение «Великого Кеши». И не пожалела. Основатель «Белозерского братства» довольствовался не только духовной пищей. Сразу вспомнился ресторан «Бомбей», где я впервые имела счастье лицезреть «великого гуру». Потому что все блюда, поданные нам немой белой тенью, которую Бекетов изредка величал «брат Сергей», имели явно ресторанное происхождение.

Пока зубы мои расправлялись с превосходным антрекотом, мозг тоже не бездействовал. Сюда я пришла, надеясь на счастливый случай, и случай меня не подвел. Чуть слышный стук, донесшийся из-за белой двери, давал обильную пищу для размышлений. Итак, первое: предположим, что Эля и Хуан заперты именно в «святая святых». Второе: одной мне их вытащить не удастся, разве что взять в заложники «великого гуру» и… Но внутренний голос вовсю бубнил о бесперспективность этого варианта. Бывший боксер не производил впечатления человека, который легко согласиться на роль заложника. И кто знает, как отнесутся здешние «братья и сестры» к моим угрозам? Может по их вере смерть есть великое благо? А тем более – смерть Великого гуру? Я ведь здесь уже почти два часа, а до сих пор ничего не знаю о том, чему учит свою паству сидящий напротив человек. А также не знаю – действительно ли Хуан с Элей заперты в том подвале.

– Простите, Иннокентий Семенович, а где здесь у вас э-э-э… удобства? – конфузливо вопросила я, водя ножом по белой, без намека на грязь или рисунок, скатерти. – Надеюсь, не во дворе?

– А если бы я сказал «во дворе», разве ваши физические потребности от этого изменились бы? – Многозначительно поднял бровь Бекетов. – Брат Сергей проводит вас. А потом мы с вами присоединимся к общей трапезе. Хочу, что бы вы обязательно на ней присутствовали. Это поможет вам лучше понять мое учение.

– А я как раз хотела попенять вам, Иннокентий Семенович! – пробормотала я, поднимаясь из-за стола. –

До сих пор вы ни словом не обмолвились о вашем учении. В чем оно заключается?

– Потом, Ника Валерьевна. – Бекетов тоже поднялся, и подошел к зарешеченному окну. – После трапезы. Мои разъяснения могут в какой-то степени запрограммировать вас. А мне хочется, чтобы вы взглянули на все как бы со стороны. Незамутненным наивным взглядом погрязшего в материи человека.

Следуя за братом Сергеем, не проронившим за все время ни слова, я вертела головой налево и направо в поисках удобств. А заодно обдумывала дальнейший план действий. Сейчас я позвоню Павлу, и все ему расскажу. Пусть ставит на уши всех знакомых подполковника Челнокова, но к вечеру в райские пенаты «Нирваны» должны ворваться демоны в черных масках, и с демократизаторами наперевес.

Когда очередной темный коридор закончился дверью, ни в чем не уступающей дверям современных чиновников городского масштаба, брат Сергей в полном молчании двинулся в обратную сторону. Догадавшись, что от удобств меня отделяет только деревянная преграда двери, я машинально крутанула ручку и вошла. А потом, тщательно закрывшись изнутри, провела археологические раскопки в своей сумочке в поисках мобильного. Холодная испарина не выступил на лбу только из-за отлично работающей вытяжки. Мобильного в сумочке не было. Сначала я готова была обвинить «великого гуру» в присвоении чужого имущества, но затем смутно припомнила, что телефон свой отдала химическому магнату еще в японском ресторане. Потом он пытался дозвониться с него в подземном ходу и, наверное, автоматически снова положил к себе в карман. Блин горелый! Придется теперь воспользоваться телефоном великого Кеши. Правда, не уверена, что с него можно дозвониться на обычный номер. Скорее уж, прямо в небесную канцелярию. Тьфу-тьфу-тьфу.

* * *

– Телефон? Пожалуйста. – Бекетов радушно протянул мне свой сотовый, когда я вернулась в кабинет. – Можете говорить сколько угодно. Хоть сразу материал в газету диктовать. Берите, не стесняйтесь. А я не буду вам мешать.

Дверь за основателем братства закрылась с тихим, почти приятным скрипом. И я, мысленно возблагодарив неизвестно кого, начала нервно жать на попискивающие в ответ кнопки. Я уже набрала последнюю цифру, когда по спине пробежали знакомые мурашки. За мной следили. Не из-за неплотно прикрытой двери. Нет. Скорее, откуда-то сбоку. А если следили, то значит – и подслушивали. Приложив молчащий телефон к уху, я досадливо дернула плечом, изобразила на лице мировую скорбь и, глубоко напоказ вздохнув, положила мобильник на стол, с которого уже исчезли и приборы, и скатерть.

Ждать пришлось недолго. Бекетов появился на пороге кабинета буквально через три минуты. За это время я уже исходила комнату вдоль и поперек, пытаясь обнаружить в обстановке хоть что-нибудь имеющее отношение к религии, кроме огромной библиотеки, в которой Библия мирно соседствовала с Кораном, «Источником вечного наслаждения», трудами Судзуки по дзен-буддизму и так далее. Среди книжонок и фолиантов, пестревших разноцветными корешками, не сразу бросалась в глаза фотографии самого Великого гуру, запечатленного со свечой в руке на фоне темных драпировок. В остальном же обиталище Великого Кеши ничем не отличалась от стандартного кабинета средней руки начальника. Офисный стол с разбросанными бумагами и ноутбуком, стулья на колесиках, два кресла, разделенные журнальным столиком, который крест-накрест перечеркивала тень от оконной решетки. Ничего интересного ни на первый, ни на последний взгляд. Но вот фотография… Было в ней что-то неправильное. Вернувшись к стеллажу, прогибавшемуся от груза накопленных человечеством религиозных заблуждений, я еще раз внимательно взглянула на фото. И только на третьем взгляде поняла, что именно привлекло мое внимание. Свеча в руке Великого Кеши, вопреки всем писаным и неписаным правилам, не горела. Как будто он только собирался ее зажечь, или уже затушил. Странно. Обычно «учителя» всех мастей стараются изобразить себя с горящей свечой, факелом, фонарем, прожектором перестройки, наконец! Но не успела я родить какую-нибудь правдоподобную гипотезу, как снова скрипнула дверь, и Бекетов, заставший меня за разглядыванием его портрета, счел нужным пояснить:

– Это когда я понял, что должен нести свое учение людям.

– А почему свеча не горит? – возник у меня закономерный вопрос.

– Потому, что ни один образ не в силах передать божественный свет этого учения… Истина, высказанная вслух, перестает быть истиной. Вам может показаться странным, но многие из братьев и сестер до сих пор знают о моем учение едва чуть больше, чем вы. Я стараюсь, чтобы человек сам пришел к нему, как пришел когда-то я. Мне остается только провести их путем, который я сам когда-то прошел. Вам еще не рассказывали мою биографию? Нет? Как-нибудь загляните в архив местной прессы. Об этом писалось не раз, и не два. Вкратце сажу, что многое повидал в жизни. Разве что не сидел, как лживо утверждают некоторые мои оппоненты. Но жизнь узнал не понаслышке. И в старателях побывал, и в боксерах, и бизнес свой пытался открыть и… В общем, богатая биография. И именно моя биография стала основой моего учения.

– Это как? – искренне удивилась я.

– Идемте, покажу.

Мы вышли из кабинета, и поднялись на третий этаж. В отличие от подвала, дверей здесь было великое множество. А в остальном – знакомая картина: темный, без единого окна коридор, освещенный неверным пламенем лампадок.

– Сюда. – Бекетов распахнул одну из дверей. – Это наша, можно сказать, рабочая столовая. Проходите, Ника Валерьевна. Не стесняйтесь. Откушайте, что Бог послал.

Я уже собиралась возразить, что даже при всем уважении к Создателю не сумею впихнуть в себя ни единого кусочка, но замерла в дверях, пораженная открывшейся картиной. За длинным и низким, во всю комнату, столом переминались на коленях человек пятнадцать белозерских братьев и сестер в одинаковых белых рубахах и, украдкой сглатывая слюну, смотрели на стоящую перед каждым небольшую тарелку. На тарелке горкой лежал рассыпчатый черный рис. Одна горсть. При этом никто даже не пытался ухватить с тарелки отвалившиеся от горки рисинки. Похоже, Великий гуру должен был дать свое особое разрешение на вкушение. Но Бекетов не торопился. Он вразвалочку прошел вдоль стола, любуясь напряженными спинами своей паствы и, усевшись по-турецки на одно из свободных мест, поманил меня рукой.

– Присаживайтесь, Ника Валерьевна. Сейчас мы начнем.

Я осторожно опустилась на покрытый плетеными циновками пол, ежась в ожидании перекрестного огня любопытных взглядов. Но никто из сидящих за столом даже не поднял головы. Казалось, они просто медитируют над своими тарелками. Благоговейную тишину, повисшую в столовой, нарушил приход трех крепких молодых братьев. Я ожидала униженных извинений и поклонов в сторону Великого гуру, но опоздавшие, как ни в чем не бывало, принялись расхаживать по комнате, засунув руки в широкие рукава рубах. Не успела я поинтересоваться, что бы это значило, как Великий Кеша запел. Точнее загудел, словно самый большой церковный колокол:

– А-а-а-а-у-у-у-у-у-м-м-м-м…

Проголодавшиеся братья дружно подхватили, и вскоре комната наполнилась слитным монотонным гулом. «Вот теперь им можно есть», – подумала я, когда мычание прекратилось, и непривычная тишина заложила уши ватой. И на этот раз не ошиблась. Дождавшись, когда Великий Гуру своей святой рукой отправит в рот первую щепоть риса, несколько человек потянулись к еде, боязливо втянув голову в плечи. Но едва они начали жадно жевать, как расхаживающие за их спинами крепкие братья, которым больше пристало звание «братки», выхватили спрятанные в рукавах плети и, богатырски размахнувшись, полоснули по спинам давящихся сухим рисом людей.

Хорошо, что я еще не успела взять со стоящей передо мной тарелки ни единой крошки. Вот уж точно – поперхнулась бы от неожиданности. Недоуменно распахнув глаза, я повернулась к Бекетову и, насладившись его безмятежным видом, поняла, что все идет согласно генеральной линии партии. Еще несколько человек получили удары за отправленные в рот комочки риса. Тяжелые плети с шариками на концах кое-кому даже распороли рубахи. Открывшиеся костлявые плечи несчастных являли собой один сплошной кровоподтек. От свистящего прикосновения братья (и сестры!) вздрагивали, но не издавали ни звука. Лишь тяжелое дыхание было ответом на обжигающую боль и искры в глазах. При этом на лицах экзекуторов не отразилось ни тени сострадания или сомнения; правда, и садистского удовольствия я на них не заметила. Скучная ежедневная рутина – бить брата своего.

Закусив губу, я из последних сил боролась с мучительной тошнотой, трясясь от жалости и ненависти. Попытки успокоить совесть тем, что эти люди сами выбрали такой тернистый путь в рай, и в любой момент могут уйти отсюда, помогали слабо. Меня спасло то, что истязание довольно быстро закончилось. Порция риса съедалась за три-пять приемов. Как только опустела последняя тарелка, братья-братки, не прощаясь, покинули столовую, коротко поклонившись Великому Кеше. Следом потянулись полуголодные и избитые обитатели «Нирваны», оставляя меня один на один с человеком, чьей извращенной фантазии позавидовал бы любой нацист.

– Как вы… – начала я, обретая голос, но была остановлена властным жестом Великого Кеши.

– Успокойтесь, Ника Валерьевна. Вы всего лишь увидели в действии один из постулатов о рае на земле. Собственно, он почти ничем не отличается от канонических представлений. Ведь с самого возникновения христианства муссируется идея о том, что в рай можно попасть, если искупить совершенные грехи страданием. А еще в народе есть поговорка: «как потопаешь, так и полопаешь»; в смысле, что любое благо, в том числе и хлеб насущный, надо заслужить. Я всего лишь свел воедино оба этих постулата. Кстати, в отличие от рая, обещанного страдальцам после смерти, я честно предоставляю за физические страдания рай на земле.

– И в чем заключается ваш рай? – прошипела я сквозь плохо разжимавшиеся зубы. – В горстке черного риса? В ударах плетью? Может быть, мазохистам и подошел бы такой рай, но члены вашего братства – самые обычные люди… Не понимаю, что заставляет их терпеть подобное…

– Я же сказал, – удивился моей непонятливости Бекетов. – Они рады принимать страдания в обмен на возможность вкусить райское блаженство. Настоящее. Земное. Причем – ежедневно. Каждый вечер паства собирается на совместную медитацию, где благодаря пению мантр, чтению священных текстов и некоторых простейших поз хатха-йоги все они, примерно на четверть часа, впадают в нирвану. И поверьте, ощущение блаженства, которое они испытывают, не сравнится ни с чем. Сегодня вы все увидите своими глазами. А пока давайте вернемся в мой кабинет, и я вам подробно расскажу о моем учении. И о том, как я к этому пришел.

Не находя в своем интеллектуальном багаже слов, которые могли бы передать, что творилось у меня в душе, я молча кивнула, и последовала за спокойным, словно тридцать три китайских танка, Бекетовым. А в голове больным зубом пульсировала мысль: «Если Великий Кеша так обращается со своими, то что же он приготовил для Хуана и Эли? И как же мне все-таки их вытащить?..»

Ответ нашелся сам собой. Если сегодня, во время медитации вся община впадет в нирвану, то у меня появится шанс вырваться отсюда вместе с двумя близким людьми. А для этого нужен…

– Блин горелый! – возопила я, от глубокой задумчивости не рассчитав высоту, и зацепившись макушкой за одну из лампадок. Солидная порция лампадного масла пролилась на мои волосы скользким душем. Огонек на лампаде дернулся из стороны в сторону, и остатки масла вспыхнули, взметнувшись под потолок. Хорошо, что большая часть масла была уже не в лампадке, а на моей бедовой голове. Но и оставшегося с лихвой хватило для того, чтобы едкий дым тут же наполнил коридор.

Бекетов не растерялся и, сорвав с себя джинсовую жилетку, в которой донельзя напоминал слесаря-сантехника, пришедшего восстановить проходимость сточной трубы, накинул ее на распоясавшийся Красный Цветок.

– Не жалко? – поинтересовалась я, наблюдая за его тщетными попытками счистить с жилетки копоть после того, как возгорание было ликвидировано.

– Мне вообще в этой жизни ничего не жалко, – усмехнулся в ответ Великий Гуру. – Даже саму жизнь. Не говоря уж о презренном материальном…

Он уже собрался продолжить философствования, стараясь наверстать упущенное время, но у меня были совершенно другие планы; и потому пришлось несколько невежливо перебить гостеприимного хозяина:

– А вот меня материальное очень даже интересует! Во-первых, где я могу вымыть голову, а во-вторых – где я могу отстирать свои вещи? Или у вас не только не едят, как следует, но и не моются?!

Кажется, масляное обливание слегка выбило меня из колеи, иначе слова я выбирала бы тщательней. Как из простой осторожности, так и по причине патологической любви к истине. А истина заключалась в том, что идеально белые рубахи членов общины можно было бы с успехом снимать в рекламе «Тайда». Да и вообще, вся «Нирвана» производила чисто-аккуратное впечатление.

– Не переживайте, госпожа журналист, все будет в лучшем виде, – улыбнулся Бекетов. И, удостоив меня покровительственного похлопывания, угодил в масляное пятно на моей блузке. Попытался вытереть жирную ладонь жилеткой, измазался в копоти, и безнадежно махнул рукой. – Идемте!

Райская ванная комната мне понравилась. Никаких евро-турецких наворотов, джакузи, и прочих излишеств. Но все, что нужно, нашлось. И хороший шампунь, и стиральный порошок, и даже стиральная машинка-автомат, в которую Бекетов тут же спровадил свою жилетку.

– Мойтесь, отстирывайтесь, – распорядился он, борясь с жирной копотью на ладонях при помощи стирального порошка. – Пока сохнуть будет, походите в нашей униформе. Вам принесут. Потом проводят в мой кабинет. Отдыхайте. Смотрите телевизор. А мне нужно подготовится к обряду.

– Послушайте! – крикнула я уже в спину Бекетову, подстегнутая внезапным порывом. – Я еще когда шла, спросить хотела: вы пожара не боитесь? Здесь ведь все деревом обшито, и лампадки горят на каждом шагу…

– Не боюсь. – Бекетов остановился, и снова повернулся ко мне. – Все дерево обработано специальной пропиткой.

– Поня-а-атно, – протянула я. – Ну, а вдруг? Вам ведь даже через окна не выпрыгнуть – все в решетках. Представляете: толпа братьев и сестер, спасаясь от огня, давится в тесных коридорах, проталкиваясь к входной двери? Кошмар! Или у вас есть запасной выход?

– Есть, – хмыкнул Бекетов. – Точнее, был. Его заставили таким количеством хлама, что пока разгребать будешь, «Нирвана» уже дотла сгорит. С чердаком та же история… А ведь вы, пожалуй, правы. На пропитку надейся, а сам не плошай. Надо будет занять братьев общественно полезным трудом по разбиранию завалов.

С этим словами он величественно покинул ванную комнату, оставляя меня наедине со своими невеселыми мыслями. Значит, из подвала Хуану, Эле и мне придется с боем прорываться через весь коттедж, ко входной двери. С другой стороны, если ее чем-нибудь снаружи подпереть, то погоню можно задержать ой как надолго. Я мысленно перенеслась во двор, окидывая его пристальным взглядом. Нет, ничего подходящего. Вот будь хрупкие ледяные статуи хотя бы из дерева…

Сломав голову над проблемой вызволения Хуана и Эли из цепких лап тоталитарной секты, а точнее – из рук Великого Кеши, я как-то плавно перешла к проблеме мытья. И потратила на это, должно быть, не меньше часа. Лампадное масло не поддавалось ни «Хед-энд-шолдерсу», ни «Пантину». Оставалось утешать себя тем, что оно, по слухам, чрезвычайно полезно для всех типов волос. В конце концов, доведенная до отчаяния безуспешными попытками избавиться от жирного блеска, я решилась на применение радикальных средств. Нет, не ножниц. В ход пошло обыкновенное хозяйственное мыло, судя по цвету и запаху выпущенное в конце семидесятых годов. Продукт эпохи развитого социализма не подкачал – смыв едкую пену я с облегчением обнаружила, что от масла не осталось и следа.

Выбравшись из ванной, я тщательно вытерлась висящим рядом полотенцем (опять снежно-белым), а второе (такое же белое) намотала на голову огромным тюрбаном. И, натянув на чуть влажное тело колготки, склонилась над блузкой, основательно пропитавшейся маслом, – джинсам тоже досталось, но не так. Борьба с жирными пятном продолжалась еще полчаса. Победа осталась за мной, а отстиранная блузка заняла свое место на протянутой через всю немаленькую ванную комнату веревке. Утерев трудовой пот, я содрогнулась всем разгоряченным телом – вытяжка здесь работала превосходно. Б-р-р. Когда же мне принесут обещанную одежду? Я не собираюсь полуголая слоняться по коридорам. Может быть здесь и рай, да только я – не Ева.

Я уже собиралась натянуть на себя мокрую блузку, когда взгляд мой уперся в тщательно разложенное на стуле длиннополое одеяние. Могу поклясться, что десять минут назад его там не было. Ну, предположим, что из-за шума воды я могла не расслышать шагов за спиной, но каким образом принесший сюда эту хламиду миновал закрытую на шпингалет дверь – оставалось загадкой. Пока голова была занята построением различных теорий на этот счет, руки сами по себе гладили шелковистую ткань, а глаза любовались багровыми переливами хламиды. Честно говоря, я ожидала, что меня упакуют в привычную для общины белую униформу, и потому была приятно удивлена.

Облачившись в этот необычный наряд, я повернулась к огромному зеркалу. Мама дорогая, кто это? Привыкшая к джинсам и свитерам, я отказывалась узнавать себя в огненных всполохах, свободно струившихся до самого пола. Все еще под впечатлением от смены имиджа, я сделала шаг к двери, которая тут же открылась без малейшего моего участия. На пороге стоял Бекетов. Мне так и не удалось разобрать, в чем тут фокус: шпингалет на двери все еще был задвинут до упора. Зато очень хорошо удалось различить во взгляде Великого Кеши откровенное желание, наспех прикрытое вежливостью. А потому пришлось быстренько переключать его внимание на более безопасные вещи.

– Почему не белое? – Более бестолкового вопроса я была не в состоянии выдать.

– Потому, что вы не входите в «Белозерское братство», – с трудом отрываясь от созерцания моей персоны, ответил Бекетов. – Такую одежду наши послушники получают для участия в церемониях. Она символизирует страсти и грехи, от которых им трудно избавиться, живя в миру.

– А вы что же, избавились?

– Мне и не нужно. Я только показываю путь в Нирвану, но сам не вхожу. Потому что оттуда очень трудно выйти. В том смысле, что самому не захочется… А моя миссия еще не завершена.

– Миссия – строить рай на земле? – не сдержалась я. – Этим нас не удивишь. Семьдесят лет строили…

– Я не строю, – покачал головой Бекетов, поражаясь моей непонятливости. – Я просто даю им этот рай. Пускай всего лишь на пятнадцать минут. И сейчас вы это увидите. Вот, наденьте.

Вытащив руку из-за спины, он протянул мне устрашающего вида маску, изображавшую одного из демонов индийской мифологии. Ярко раскрашенная, с выкаченными глазами, раздутыми ноздрями и торчащими из пасти клыками, – при специальном освещении она могла напугать кого угодно.

– Зачем? – поинтересовалась я, принимая маску и с любопытством разглядывая ее со всех сторон.

– Затем, что среди послушников есть люди, хорошо известные в нашем городе. Приезжая сюда они очень рискуют, и поэтому мы придумали эти своеобразные меры безопасности. Никто кроме меня не знает, кто скрывается за маской – известный телеведущий, или высокопоставленный чиновник. Все они на одно лицо. Не слишком привлекательное, но это тоже символ. Символ темной стороны человеческой души, которая есть у каждого. Кроме членов нашего братства, разумеется. Между прочим, вам повезло. Вы попадете не на простое ежевечернее бдение, а на расширенное. Раз в две недели послушникам разрешается присутствовать на этом мероприятии и, наравне с братьями вкушать пятнадцатиминутное блаженство. Чтобы не забывали, ради чего они встали на путь страдания и постижения. Да и плюс еще обряд инициации…

– Инициация в смысле – посвящение? – Припомнился мне примерный перевод этого слова. – Вы собираетесь повысить кого-то из послушников до звания полноценного брата?

– Не совсем, – усмехнулся Бекетов, и метнул в меня косой взгляд. – Да вы сами сейчас все увидите. Я решил начать церемонию чуть раньше. Тем более что все послушники уже прибыли. Следуйте за мной.

Я тащилась позади Великого гуру, на чем свет стоит проклиная демоническую маску. Как и все маски, она была жутко неудобной, и постоянно норовила съехать с моего мигом вспотевшего лица. Хорошо, что макияж я уже смыла. Причем с неделю назад. Идти на пресловутую церемонию мне совершенно не хотелось. Зачем я здесь? Ведь это бесполезно. Все бесполезно. Мне не только не вытащить отсюда Хуана и Элю, мне даже увидеть их не удастся. Смешно было бы ждать, что меня проведут мимо зарешеченной комнаты, в которой из угла в угол слоняются похищенные. Вся моя поездка сюда была авантюрой с самого начала, конвульсией больной совести. На счастливый случай понадеялась! Ха! Опомнись, Ника, тебе везет как утопленнику. Он конечно всплывет. Но только после того как…

– Вот мы и на месте. – Голос Великого гуру выдернул меня из рефлексии.

Мы стояли перед выкрашенной белой краской железной дверью. На этот раз – гостеприимно распахнутой. Откуда-то из глубины доносилось стройное пение многих голосов. Мы миновали еще один коридор, двигаясь по которому я, вопреки рассудку, крутила головой в поисках возможной тюрьмы Хуана и Эли. Но так ничего и не выкрутила. Ни одной двери нам на пути не попалось. Еще несколько метров, и мы вошли в освещенный все теми же лампадами зал. Нет, вру. То есть не вру – размеры помещения были более чем внушительны, и могли поспорить с любым школьным спортзалом. В футбол здесь, что ли, собирались играть? Но назвать это залом язык не поворачивался, и все из-за непривычно низкого потолка. Точнее потолок был нормальный. Обычные два с половиной метра. Но, по сравнению с большой площадью, он казался непропорционально низким, и почти физически давил на меня.

Остальным присутствующим на это было глубоко наплевать. «Белозерское братство» сидело на коленях и, монотонно покачиваясь, пело какой-то гимн. Но даже при полном отсутствии эха (виноват низкий потолок и деревянная обшивка) разобрать не удавалось ни единого слова. Великий гуру прошествовал по оставленному для него проходу в дальний конец зала, и воссел на единственное кресло, водруженное на невысокий подиум. И поманил меня за собой. Взобравшись на ступеньку, я встала по правую руку от Великого гуру, гадая, чем вызвана подобная честь.

Бекетов три раза хлопнул в ладоши, и следом за нами, по оставленному проходу, мимо ничего не замечающих белорубашечных братьев и сестер, заскользили багровые тени. Двенадцать послушников в демонических масках выстроились по обе стороны от подиума. Зрелище, надо сказать, впечатляло. Раскачивающиеся волны братьев, застывшие в молчании темно-красные фигуры послушников, и совершенно «цивильный» Великий гуру – все казалось мне каким-то вымученным сном. Не кошмаром, а бесконечно тянущимся, надоевшим сном. Таким, когда хочется скорей проснуться. В общем, спектакль под названием «Заседание тоталитарной секты» мне предлагали высококачественный. Актеры и режиссер подобрались на славу. Но чего-то не доставало. Вернее, кого-то. И я решилась шепотом спросить у Великого гуру:

– Простите, а где ваши лакшми? Они не допускаются на церемонии?

– Откуда вы знаете про лакшми? – Немедленно повернулся ко мне Бекетов, и я прокляла свой длинный язык.

– Мне сказали, что по городу вы всегда ходите в окружении четверки телохранительниц, которых называете своими «лакшми», – затараторила я, кляня себя за промах. Еще бы чуть-чуть, и Великий гуру засомневался бы в моей журналистской принадлежности.

– Все верно, – важно кивнул Бекетов. – Мои дорогие лакшми. Вы увидите их совсем скоро. Без них обряд инициации невозможен. Потому что инициироваться сегодня будут не просто послушники. Мои лакшми не железные, и нуждаются в смене. Или, хотя бы, в отпуске.

По мановению руки Великого гуру пение прекратилось, и в зале воцарилась благоговейная тишина. Такая, что я запросто смогла расслышать шаги, доносящиеся из коридора. Легкая на помине четверка телохранительниц Великого гуру устремилась к своему повелителю, выделяясь из бело-красного окружения траурными черными балахонами. И каждая «лакшми» вела за руку послушника. Верней, послушницу. Убедиться в этом мне не помешали ни просторные хламиды, ни скрывающие лица маски.

Подведя послушниц к креслу Великого Кеши, «лакшми» помогли им опуститься на колени, а сами застыли без единого движения, прямые и напряженные, как опоры ЛЭП. Судя по поджатым губам, происходящее не слишком нравилось им, и от необходимости сдавать смену четверке новых фавориток они были явно не в восторге. Стоило только послушницам опуститься на колени, как грянул торжественный гимн, и откуда-то сбоку вывернулся брат Сергей, держа на вытянутых руках небольшой серебристый (а может даже серебряный!) поднос. На подносе, как и полагается, стояла большая чаша (похоже, тоже серебряная), до краев наполненная вином. И, судя по разлившемуся по залу аромату, совсем неплохим.

Великий гуру поднялся с кресла, и разразился такой возвышенной и проникновенной речью, что мой дар речи безвозвратно пропал. Я даже не подозревала в нем такого ораторского искусства, и такой мощной, почти физически ощутимой привлекательности. Казалось, что рядом со мной стоит совершенно другой человек, способный убедить кого угодно, и в чем угодно. В том числе – совершить затяжной прыжок с Останкинской телебашни. Естественно, без парашюта.

Хотя, в сущности, вся речь его сводилась двум пунктам. Во-первых: его бесценным лакшми срочно нужна смена. А во-вторых: девушки, которые со временем станут его новыми телохранительницами, должны очиститься от греховных помыслов, и принадлежать Великому гуру душой и телом. С телом все было более-менее понятно. Бекетов пояснил, что всю сегодняшнюю ночь он посвятит наставлению юных сменщиц на путь истинный. Вот это да! Силен мужик. Прям как в поговорке: восемь девок – один я.

Нет. Все-таки не восемь, – четыре. Верные «лакшми» так горько поджимали губы, что сразу было понятно: сегодняшняя ночь принадлежит не им. Что-то шевельнулось в моей душе. Когда четыре справные телки, или, вернее, тигрицы так убиваются из-за отлучения от тела Великого Кеши, то что-то в нем, безусловно, есть. Если, конечно, Бекетов не обработал их гипнозом и не напоил приворотным зельем.

Как относятся послушницы к заманчивой перспективе стать следующими «лакшми» Великого гуру, оставалось неясным. Много ли можно понять, разглядывая неподвижные маски, вместо симпатичных девичьих лиц. В том, что послушницы как минимум хорошенькие, я не сомневалась. Судя по нынешним телохранительницам, вкус у Иннокентия Семеновича очень даже не плохой. Неожиданно мне захотелось взглянуть ему в глаза. Что я собиралась там увидеть? Еле сдерживаемую похоть? Холодный презрительный блеск? Упоение властью? Не знаю. Я просто хотела заглянуть в его чуть прищуренные зеркала души и, словно повинуясь моему желанию, Бекетов резко развернулся в мою сторону. Я вздрогнула. В неярком свете развешенных по залу лампад глаза его утонули в угольной черноте кровоподтеков и на мгновенье, – мне почудилось, будто я смотрю в глазницы ухмыляющегося черепа.

– Сейчас вы увидите, как человек попадает в нирвану, – Бекетов заговорил, и наваждение исчезло. – В обычных случаях это происходит немного иначе. Но сегодня приобщаются к райскому блаженству не просто послушники, а мои будущие лакшми, которые вскоре станут самыми близкими мне людьми, поэтому обряд будет носить несколько интимный характер. Так что не удивляйтесь.

А я и не собиралась удивляться. Любвеобильность Великого Кеши сомнений не вызывала. Братство опять затянуло гимн, и по знаку Бекетова первая «лакшми» двумя точными движениями сорвала со стоящей рядом послушницы и маску, и хламиду. Я снова вздрогнула. На бледном девичьем лице (действительно очень симпатичном) остались практически одни глаза, обведенные синими кругами многодневной бессонницы. А на полностью обнаженном теле отчетливо виднелись застарелые и свежие следы, оставленные плетью. Великий Кеша кивнул «лакшми», и та подтолкнула несчастную вплотную к подиуму. Девушка все также на коленях преодолела небольшое расстояние и, повинуясь приказаниям Великого гуру, встала в полный рост. А рост ее был ничуть не ниже ста девяноста сантиметров, так что стоящий на подиуме невысокий Бекетов, мог, не задирая головы, смотреть ей прямо в глаза. Но глаза его как раз интересовали мало.

Под монотонное гудение паствы он повернулся к брату Сергею и, обеими руками подняв с подноса до краев наполненную чашу, сделал большой глоток. Точнее мне показалось, что он его сделал. Неспешно и торжественно он повернулся к послушнице, на лице которой я не могла прочесть ровным счетом ничего и, с силой обхватив ее голову, притянул к себе. Поцелуй длился долго. И столь же долго я боролась с приступом подкатившей тошноты, наблюдая, как стекает по девичьей шее вино, передаваемое из уст основателя «Белозерского братства» в уста безропотной послушницы. Едва сдерживаясь, чтобы не наподдать Бекетову ногой в висок, я закрыла глаза. Что я здесь делаю? Зачем торчу на этом дурацком подиуме и, вместо того, чтобы… А чтобы – что? Что я могу сделать для Хуана и Эли в «Нирване», до отказа забитой фанатически преданными последователями Великого Кеши?

Пока я терзалась своей беспомощностью, Бекетов, прервав поцелуй, отстранился, и мне наконец-то открылось лицо послушницы. От безразличия на нем уже не осталось и следа: счастье. Не передаваемое ни на одном из человеческих языков счастье, проступало сквозь заострившиеся от недоедания черты. Блаженство, кайф, райское наслаждение… Даже в великом и могучем языке не нашлось ни одного слова, чтобы описать состояние послушницы, на моих глазах инициированной поцелуем Великого Кеши. И пусть белый хор грянул что-то невообразимо тожественное, но надо быть полной дурой, чтобы не понять – сила Великого гуру имела к происходящему с послушницей весьма спорное отношение. Вино – вот первопричина лучащихся непередаваемым счастьем девичьих глаз. Что туда было подмешано, оставалось только гадать. Как и о том, какие грезы наяву видит будущая лакшми, от одного глотка впавшая в нирвану.

Пока Бекетов отирал губы поспешно поданной братом Сергеем салфеткой, пока набирал в рот новую порцию райского напитка, старшая «лакшми» обхватила младшую за плечи, и повлекла за подиум, в самый темный угол зала. Но даже мрак, привыкший ревниво скрывать райские тайны, не стал помехой моему обострившемуся от возбуждения и отвращения взгляду. Небольшая дверь, из которой, надо полагать, и вынес брат Сергей дурманящее зелье, бесшумно открылась, пропуская обнявшихся, словно дражайшие подруги, соперниц. И так же бесшумно вернулась на место.

Обряд инициации повторился еще дважды, прежде чем мне удалось немного причесать свои растрепанные нервы. «Ну и что тут такого? – твердила я себе каждый раз, когда смоченные вином губы Бекетова впечатывались в полураскрытый рот очередной послушницы. – Они сами этого хотели. И, судя по всему, действительно получили обещанную порцию неземного блаженства. Многие за такие мгновенья готовы и жизнь отдать. А им всего-то придется ублажать своего «Великого гуру», пока новые игрушки не наскучат, и он не вышвырнет их из своего постельного рая». Хорошо, что на лице у меня была маска, иначе эти крамольные мысли поступили бы на обозрение всего «Белозерского братства».

Пока я, задумавшись о высоких материях, блуждала глазами по залу, натыкаясь на ничего кроме восторга не выражающие лица белых братьев, дошел черед и до последней послушницы. Пока девушка на коленях преодолевала расстояние до Великого гуру, я мысленно скрежетала зубами от жалости. Не потому, что она выглядела более измученной, чем другие неофитки. Напротив. Кроме природной худобы и бледности ее тело не уродовал не один рубец. Но зато сразу было заметно, что она пару годков не дотянула до совершеннолетия. Токая шея и беззащитный детский затылок, склоненный перед донельзя довольным Великим Кешей, заставили мою кровь взыграть еле сдерживаемой ненавистью. Еще немного, и я…

Старшая «лакшми» подняла девушку с колен, и я сразу заметила, что ростом она не подходила под строгий канон телохранительницы – чуть выше метра шестидесяти. Еще заметила, что прищуренные глаза у нее зеленые, а в презрительно искривленных губах не осталось ни кровинки. А еще заметила, что голос у нее дрожит совсем не от страха.

– Так я с тобой и стану целоваться! – заявила Эля Челнокова, вздергивая подбородок. – Разбежался, козел старый!

Она сделала быстрый шаг к Бекетову, а я поняла, что не могу даже пошевелиться. Сначала я подумала, что от неожиданности и страха за Эльку у меня случился столбняк. Но вскоре догадалась, что виной всему три пары крепких рук вцепившихся в меня сумасшедших бультерьеров. Телохранительницы, неслышно подкравшиеся сзади, не собирались выпускать свою добычу. Пока я лихорадочно обдумывала, каким образом Бекетов заподозрил, что я пришла сюда за Элей, моя подопечная коротко, без замаха саданула маленьким кулачком прямо по мужскому достоинству Великого Кеши.

Дальше последовала небольшая пауза, во время которой «Белозерское братство» приходило в себя после шока, вызванного столь кощунственным поступком, а я приходила в состояние полной боевой готовности. Мне и раньше случалось прибегать к помощи «разгонки», но так четко и быстро ввести себя в боевой транс у меня еще не получалось никогда. Несколько ударов сердца, и мне уже было по колено любое глубокое синее море. Правда, за эти короткие секунды план спасения, замаячивший в моей голове, расползся по всем швам. Потому, что Бекетов, которым я собиралась прикрываться во время побега, после Элиного удара согнулся в три погибели и, потеряв равновесие, сверзился с подиума, чтобы тут же попасть в кольцо горестно завопивших братьев. Их жалость к своему гуру была так велика, что на время позабылась причина, доведшая Великого Кешу до такого плачевного состояния. Только брат Сергей одним прыжком оказался около зашипевшей как кошка Эли, и попытался схватить ее за руки. Не знаю, кто показал ей этот прием: отец или старший брат, но Эля Челнокова оказалась способной ученицей. Худенькой девушке удалось заломить ему руку так, что, не проронивший до сей поры ни единого слова, сектант разразился отборным трехэтажным матом. Растерянная Эля ошалело завертела головой, совершенно не понимая, что делать дальше? Ведь выбраться из набитого людьми зала ей все равно не удастся.

– За мной! – сорвав маску, крикнула я ей в самое ухо, и понеслась вперед, раскидывая братьев в разные стороны, как будто они были надувными куклами. – Не отставай, Элька!

Произнесенное имя, как магическое заклинание разорвало путы растерянности и страха, сковавшие мою подопечную. Прорываясь к спасительному коридору, я спиной чувствовала ее учащенное дыхание. Конечно, нас выручала неожиданность. Догадавшись, что я пришла за Элей, Бекетов даже понятия не имел о том, с кем имеет дело. Иначе хватать меня поручил бы не трем телохранительницам (все еще находящимся в отключке после моих ударов), а пятерке дюжих мужиков. Спасибо «разгонке», не подвела и на этот раз. Ненависть, обращенная в силу, помогла мне пробиться через людское море, и протащить за собой Элю, но на этом везение мое кончится. Бекетов придет в себя очень быстро. И возглавит погоню, от которой нам не уйти, если только…

– Беги! – Я рывком сорвала с себя хламиду, и набросила ее на дрожащую, как в лихорадке Элю.

Мы стояли перед входной дверью, и пальцы мои опять не могли справиться с замком. И это как оказалось к лучшему. Пока уши ловили отзвуки приближающейся погони, а руки дергали проворачивающийся ключ, на глаза мне попались притаившиеся в углу валенки.

– Надевай! – крикнула я Эле, распахивая все-таки поддавшуюся дверь. – И жми на всю железку. Будешь быстро-быстро бежать – не замерзнешь.

– А ты?! Я без тебя не…

Расслышав в ломающемся девичьем голосе семейные упрямые нотки, я решительно пресекла бессмысленную дискуссию, молча выставив Элю за дверь. Почувствовав мое вздернутое настроение, ключ даже не подумал сопротивляться и за все три оборота ни разу не провернулся. И как всегда поплатился за доброе дело. Резкий удар ребром ладони – и половинка сломанного ключа отлетает в темный угол. Вторая же намертво заклинивается в замке, надолго лишая любого желающего (в том числе и меня) возможности вернуться из «рая» на грешную землю.

Повернувшись к налетающей из-за угла толпе белых братьев, я рассмеялась совершенно безумным смехом, и сама прыгнула им навстречу, намереваясь показать все, на что способна ненависть, помноженная на любовь. И показала. Пока меткий удар по затылку не отправил меня на прогулку по настоящей нирване.

* * *

Прийти в себя мне довелось от банального похлопывания по щекам. Хлесткие удары мотали из стороны в сторону мою гудящую, словно пчелиный рой, голову. При этом пчелы-мысли не только гудели, но и жалили. Сколько прошло времени? Где Эля? Ее поймали? Что ее ждет теперь? И что ждет теперь меня? И вообще, – какой козел так со мной обращается?!

Чтобы получить ответ на последний вопрос мне волей-неволей пришлось открыть глаза. Ну конечно!

Кто кроме Великого гуру может с таким наслаждением и оттяжкой лупить связанную женщину по щекам? Связанную? Скорее, склеенную! Таким количеством скотча, которое накрутили на меня бдительные «белозерцы», можно было бы на год обеспечить бесперебойную работу трех университетских канцелярий.

– Ну и чего ты добилась? – тяжело вздохнул Бекетов, напоследок залепив мне настоящую злую пощечину. – Тебе что, не жаль это юное, невинное существо?

Великий гуру резко поднялся с огромной кровати, оставив меня лежать поверх роскошного золотистого покрывала и раздумывать над тем, каким образом он узнал о невинности моей подопечной.

– Ты что не понимаешь, на что обрекла ее? – продолжал он, расхаживая вдоль кровати. – Пускай сегодняшняя ночь по сравнению с прошедшей сущая Африка, но не стоит забывать, что даже минус двадцать для раздетой догола девчонки – это смертный приговор. Если ее сейчас не найдут, то найдут только весной, в виде «подснежника». Знаешь, что такое «подснежник»?

Я знала, и потому молча отвернулась от его, вплотную приблизившегося, лица. Пусть говорит, что хочет. Я свое дело сделала… «Сделала? – тут же вмешался внутренний голос с интонациями моей двоюродной тетки – дипломированного врача-гинеколога. – Даже если Эля доберется до трассы, то еще неизвестно – чем аукнется ей эта «теплая» зимняя ночь. Может быть, после этой прогулки у нее уже никогда не будет детей?»

– Не нашли, Иннокентий Семенович. – В комнату без стука вошел брат Сергей, бросая на меня испуганно-ненавидящие взгляды, и нянча вывернутую Элей руку. – Дважды туда-сюда проехали. Она, наверное, услышала, и в лес с дороги сошла. А следов не найти – поземка…

– Слышала? – зло спросил Бекетов, поворачиваясь ко мне. – А ведь если бы не ты, то она бы осталась жива. И не просто жива, а по-настоящему счастлива.

– В постели с тобой? – выплюнула я вместе с ядом, скопившимся на языке за несколько минут лицезрения Великого гуру. – Да лучше пусть…

– Полное отсутствие сострадания, – констатировал Бекетов, скользя мрачным взглядом по моему связанному и почти раздетому телу. – Но если тебя не волнует судьба ближнего, то хотя бы о своей судьбе ты задумывалась?

Увы. За последнее время о своей судьбе я задумывалась неоднократно. Причем, безо всякого оптимизма. Что приготовит для меня сексуально озабоченный Великий гуру с садистскими наклонностями, было ясно, как звездная ночь. Сначала он захочет разобраться со мной сам. Хотя нет. Судя по тому, с какой ненавистью Эля нанесла свой удар, Великий Кеша теперь не скоро сможет разбираться сам с представителями противоположного пола. Значит, сразу перепоручит меня всей мужской половине своей паствы. А потом еще двенадцати послушникам. Или наоборот. Но, как бы там ни было, из этого рая мне уже не выйти. Никогда.

Я должна была испугаться. По всем правилам и канонам я просто обязана была это сделать. В отличие от неустрашимых героев американских боевиков, презиравших любые опасности, у меня разве что поджилки не тряслись при попадании во внештатные ситуации. Но сегодня… Пока меня тащили в зал заседаний секты дюжие братки, хлеставшие плетью свои собратьев за комок риса, я до глубины души поражалась собственному равнодушию. Как будто все это происходило не со мной. Как будто не меня усаживали в стоящее на подиуме кресло и, истратив еще с десяток метров липкого скотча, накрепко приматывали к нему.

– Я знаю, что ты не боишься, – услышала я вкрадчивый шепот Великого гуру. – Смерти не боишься, боли не боишься. Пока… С одной стороны мне это нравиться, а с другой… А с другой стороны так и тянет придумать что-то такое, от чего ты начнешь червяком извиваться, и мычать как полоумная корова. Впрочем, нет. Ты даже тогда на корову походить не будешь… Очень жаль, что твоя Эля… Кстати, кто она тебе? Сестра? Племянница? Может быть, дочь? Шутка… В общем, она очень надолго вывела меня из строя настоящих мужиков. Уж я бы сумел устроить тебе жизнь, которую ты с радостью бы закончила, при первой же возможности. Но такой возможности я бы тебе не дал. Ты ведь такая гордая… Вольнолюбивая… Свобода или смерть, ведь так?

– Да пошел ты..! – Я указала Бекетову такой точный маршрут, что при всем желании ошибиться он бы не смог.

– Значит, так мы и сделаем, – улыбнулся Бекетов, собираясь погладить меня по щеке, но вовремя отдернул руку. Мои зубы клацнули в каком-нибудь миллиметре от его пальцев.

– Возлюбленные братья мои, – обратился он к сектантам и переместившимся в общую толпу послушникам. Их жутковатые маски, покачивающиеся над головами бледных белозерцев, выглядели весьма впечатляюще. – Сегодня случилось то, чего я давно и с нетерпением ждал. Заблудшая душа, изнывающая от плотских страстей, пришла к нам, чтобы избавиться от этого тягостного гнета. И мы просто обязаны ей помочь. Но мирские желания в этой душе настолько сильны, что она по своей воле ни за что не откажется от привычного образа жизни. И даже будет сопротивляться своему счастью. Однако властью, данною мне высшим соизволением, я могу даровать этой заблудшей душе испытание, пройдя которое она сможет очиститься от греховных помыслов, и стать одной из нас.

Паства, доселе молча внимавшая Великому гуру, зашепталась. Видимо, таких прецедентов еще не случалось в однообразной общинной жизни, поэтому Бекетов счел нужным дать некоторые пояснения:

– Испытание будет дано, чтобы помочь этой женщине победить гордыню. Я долго думал, каким страданием можно искупить этот грех, – один из семи смертных грехов, и только просветление, дарованное свыше, помогло мне найти ответ. Полное и беспрекословное подчинение – вот лекарство для этой заблудшей души. Но поскольку вы, братья и сестры, уже достигли столь высокой степени духовности, что сами не можете никого и ни к чему принуждать, то помочь заблудшей душе выйти на единственно верную дорогу сможет только один из наших послушников. Эта женщина будет отдана мною в рабство человеку, в чьей преданности нашему братству я не сомневался никогда. Любая его прихоть станет для нее законом. И выполнять этот закон она будет с радостью в сердце, ибо блаженство будет ей за это наградой. Подойди ближе, будущий брат, и проведи эту грешную душу в нирвану, в знак своего владения.

Великий гуру поманил ближайшего послушника, и тот в два прыжка оказался возле меня. Видимо, не на каждом заседании клуба происходили бесплатные раздачи рабов. Рабов… Ха! Еще посмотрим, кто из кого раба сделает. Мне бы только от скотча освободится, а там…

Ошарашенный выпавшим фартом, послушник уже поднимал поданную братом Сергеем чашу с дарующим блаженство напитком, когда я услышала возмущенный гул десятка голосов. И поняла, что моя догадка верна – в братстве ощущалась явная нехватка рабов, и потому обделенные послушники решили вынести основателю общины вотум недоверия. Каждый из двенадцати считал, что внес самый большой вклад в святое дело братства, и потому бесплатная рабочая сила должна достаться именно ему. В связи с длительным отсутствием положительных эмоций я даже обрадовалась такой популярности. Значит, что-то во мне до сих пор есть.

В реальность происходящего верилось слабо, и потому я даже пропустила мимо ушей начало очередной речи Великого Кеши. А когда сумела сосредоточиться, то поняла, что Бекетов предлагает решить спор о том, кто же из послушников является самым яростным приверженцем и продолжателем дела «Белозерской партии», общепринятым здесь способом: страданием.

– Кто хочет оспорить мое решение в выборе достойнейшего послушника, должен будет сам пройти через испытание, выдержать которое ему поможет только безграничная вера в наше учение. Делайте коридор, братья.

Взметнулись полы белых рубах, и братья с сестрами за считанные секунды образовали прямой, как стрела, коридор, растянувшийся от входа в зал до самого подиума. Семнадцать пар сектантов вынули из широких рукавов знакомые мне плети с шариками на концах, и решительно взмахнули ими, отрабатывая удар. При этом на многих лицах читалась застарелая антипатия, испытываемая членами общины к пришедшим из мира послушникам.

Надо ли говорить, что желающих пройти сквозь строй ради получения высокого звания рабовладельца заметно поубавилось. А точнее – совсем не нашлось. Бекетов ехидно подмигнул стоящему рядом послушнику, которому я по замыслу Великого Кеши предназначалась в безраздельное пользование, и торжественно произнес:

– Отдаю тебе, избранный, эту женщину, ибо…

– Стойте! – прервал Бекетова глухой голос, пробившийся сквозь одну из демонических масок. Неизвестно почему опоздавший послушник скорым шагом преодолевал последние метры ведущего в зал коридора, и замер перед следующим – живым. – Самый достойный здесь – я. И сейчас это докажу.

Он помешкал всего мгновение, и двинулся прямо ко мне сквозь мельтешащее взмахами плетей пространство. И что-то похожее на жалость пополам с уважением затрепыхалось внутри. Вот когда меня проняло по-настоящему. Прятавшийся в подсознании страх все-таки добрался до неожиданно ожившего сердца, составив компанию ненависти, презрению и абсурдной уверенности, что все будет хорошо. Если, конечно, считать за «хорошо» безмозглое существование в виде выполняющей любые хозяйские прихоти живой куклы. И чего я этого двигающегося сквозь строй мужика пожалела? Подумаешь, останется у него тридцать четыре зарубки на спине. Подумаешь, почудились мне брызги крови, слетевшие со стального шарика завершившей удар плети… Подумаешь, он молчит и даже почти не дергается, получая очередную порцию братской любви. Подумаешь… Но думать уже было поздно, потому что претендент на должность рабовладельца уже миновал последнюю пару сектантов и, пошатываясь, шагнул на подиум.

– Так я забираю ее? – Охрипший от боли голос был едва слышен из-за демонической маски.

– Да… – Немного растерялся Бекетов, как будто не верил собственным глазам. Видимо, такого подвига от этого послушника он ожидал меньше всего. Но Великий гуру не был бы Великим, если бы не сумел вовремя сориентироваться, и извлечь для себя пользу из неожиданного финала.

– Возлюбленные братья и сестры! Вы только что стали свидетелями того, как крепка вера в некоторых наших послушниках. Прошедший испытание безусловно заслужил высокое право быть наставником заблудшей души, и вести ее по пути просветления. А я со своей стороны помогу ему в этом нелегком деле.

Паства снова зашумела, на этот раз одобрительно. Послушники же молчали, протрясенные видом спины «избранного», на которой, – я знала, обрывки багровой ткани смешивались с кровавыми лоскутьями кожи.

– Так я забираю ее? – повторил послушник и, тяжело дыша, склонился надо мной. Смотреть в ничего не выражающие глаза маски оказалось небольшим удовольствием, поэтому я демонстративно отвернулась, чтобы наткнуться на внимательный взгляд Великого Кеши.

– Я же сказал, что забираешь! – Бекетов раздраженно тряхнул головой и продолжил. – Но сначала напои ее этим.

Брат Сергей взял чашу с вином из рук первого кандидата на хозяйскую должность, обиженного до глубины продвинутой души, и передал ее моему невезучему хозяину. Почему невезучему? Да потому, что никакая наркотическая гадость не заставит меня подчиниться! Мальчик мучился зря. Дня не пройдет, как я с ним за все поквитаюсь. Как только действие отравы кончится, я…

– Пары глотков хватит на сутки, – продолжил негромкий инструктаж Бекетов. – А потом будешь давать ей по одной таблетке в день. Хочешь, в воду добавляй, хочешь – так. – Темно-оранжевый пузырек, в котором лет тридцать назад лежали желтые витаминки, перекочевал из рук Великого Гуру в заметно подрагивающие руки послушника. – Вторую порцию получишь на следующем сходе. Если, конечно, исправно перечислишь деньги на счет. В последнее время ты стал на диво забывчивым… Да, поедешь домой, не забудь по пути в травму заехать. Я даже не подозревал, что мои доходяги могут так энергично плетками стучать.

– Не забуду, – пробормотал послушник, поднося к моим губам отражающий лампадные огоньки край чаши.

И только я собиралась отвернуться, как цепкие руки брата Сергея, обхватив мою голову, вдавили затылок в спинку кресла. А пальцы Великого гуру тут же зажали мне нос. Через две минуты, рот мой сам собой раскрылся, потянувшись за глотком живительного воздуха, и в него кровавой струей хлынуло накаченное дурманом вино. Правда, лилось оно все больше мимо, расплескиваемое дрожащими руками послушника, но я все-таки хлебнула полглотка, закашлялась и остолбенела.

Белозерское зелье действовало быстро. Вино еще только добралось до желудка, а по телу уже разливалась сладкая истома. Кайф, балдеж, райское наслаждение – все придуманные людьми слова не в силах были описать состояние, в омут которого я погружалась все глубже и глубже. Нет, сознание не затуманивалось. Я прекрасно понимала кто я, что со мной происходит, и что мне уготовано дальше. Но ничего на свете не имело значения, кроме ощущения неземного блаженства. Почему-то вспомнились распахнутые на весь экран глаза героини фильма «Марья-искусница». «Что воля, что неволя – все равно», – повторял во мне на все лады ее лишенный плоти шепот. И я с ним безмолвно согласилась. Как согласилась с приказаниями человека, который ради обладания мной едва не дал забить себя до полусмерти.

– Вставай. Иди за мной, – услышала я, и даже не удивившись тому, что проворный брат Сергей уже полностью освободил меня от скотча, двинулась следом за своим новым владельцем.

Мы вышли в коридор, и Бекетов шел за нами в сопровождении доверенного брата Сергея. Я автоматически делала шаг за шагом, не задумываясь ни о своей дальнейшей судьбе, ни о судьбах убежавшей в морозную ночь Эли и неизвестно где запертого Хуана. А также почти не обращая внимания на исполосованную спину послушника, тянущего меня за руку. «Что воля, что неволя – все равно», – шептал в голове тихий голос, но я его не слушала. Мне было не до него. Состояние абсолютного счастья поглотило меня без остатка. И омут этот был настолько глубок, что я даже не обратила внимания на открывающуюся с правой стороны дверь, которую мы почти миновали.

– Помогите! – слабый полувздох-полустон заставил шедшего за мной Бекетова резко затормозить, и, распахнув приоткрытую створку, застыть в безмолвном удивлении. Далекая, как Альфа Центавра, я отметила, что из двери пытается выползти человек, и эта попытка ему удается. Бледное молодое лицо поднялось, и горящие ненавистью глаза уперлись в спину моего рабовладельца.

– Чужой! – выдохнул вместе с кровью лежащий на полу парень, и склонившийся над ним Бекетов резко развернулся в нашу сторону. Его спасла именно резкость. Просвистевшая мимо меня тяжелая маска, недавно скрывавшая лицо человека, тащившего меня к выходу, врезалась в дверной косяк, лишь слегка чиркнув по шее Великого Кеши.

– Иди к выходу, – раздельно приказал мне Павел, подталкивая в спину. В глазах его разгорались, знакомые волчьи огоньки. – Откроешь дверь, спустишься с крыльца, и сядешь в машину. Давай, двигай.

Не испытав даже малой толики удивления, я двинулась вперед в точности выполняя команду и постепенно ситуация начинала проясняться. Он пришел за мной. Каким образом он узнал, где меня нужно искать, как проник в этот вывернутый наизнанку рай?.. Я даже не задала себе этих вопросов. Он просто пришел. И сейчас ввязывается безнадежную драку с выбегающими на крик Великого гуру белозерцами. Дежа вю. Совсем недавно на этом самом месте я фурией кидалась на сектантов, и многим таки показала небо в алмазах. Так почему же я послушно иду к двери, когда он остается за моей спиной, – один против тридцати?

Из омута счастья выплывать оказалось куда труднее, чем из настоящего омута. Ничего. Я выплыву. Выплыла тогда, выплыву и сейчас. Мне бы только схватиться за соломинку. Но соломинка все не находилась. Используемая для «разгонки» ненависть не могла даже на йоту внедриться в мое блаженное состояние. Жажда жизни, стремление к свободе, все эти слова были пустыми оболочками, и не имели ко мне никакого отношения. И я все шла вперед, слыша позади себя гортанные вскрики, отлетающих от Павла братьев. Я должна вернуться… Нет, я никому ничего не должна. Мне сказали идти, и я иду. Мне все равно. «Но если все равно, то можешь и не идти? – попыталась я вступить в диалог с самой с собой. «Могу», – ответила я сама себе, и остановилась. Но на этом дело и кончилось: никакими уловками я не могла заставить себя повернуться помочь человеку, которого лю… Которого что? Соломинка нашлась. Любовь зла – она и в рай протиснется, чтобы как следует тебя помучить.

Один Бог знает, каких усилий мне стоило развернуться, и на прямых ходулях, в которые превратились мои ноги, двинуться к кипевшей вокруг Павла схватке. Именно вокруг – коридор был достаточно широк для того, чтобы его сумели взять в кольцо. Несколько человек уже неподвижно лежали в этом кольце, и, пожалуй, ляжет еще столько же, прежде чем бывший омоновец упадет сам, пропустив чей-то внезапный удар. Если я не успею к нему пробиться.

Я не успела. Успела только увидеть, как занесенная над головой Павла плеть пошла вниз, и удар металлического шарика пришелся как раз на пересекающий темя шрам. Павел рухнул на пол беззвучно. Зато братья радостно возопили, и набросились на упавшего, устроив настоящую кучу-малу.

– Вот и все. А ты боялась… – услышала я совсем рядом сухой смешок. И медленно, словно преодолевая сопротивление километровой толщи воды, выкинула вперед сжатую в кулак руку, целясь прямо в кадык Бекетова, вытирающего трудовой пот. Ему не составило большого труда увернуться, и ответить таранным ударом, превратившим мое солнечное сплетение в жидкий холодец. Напрасно я открывала и закрывала рот в безрезультатных попытках глотнуть живительного воздуха – мышцы отказывались подчиняться. И едва последние молекулы кислорода покинули легкие, как меня неудержимо потянуло вниз, под ноги человека, которому не следовало родиться на этой земле.

Глава седьмая

Удар был так силен, что воздуха мне не хватало, даже когда я очнулась. В отличие от прошлого возвращения на грешную землю на этот раз все было как-то не так. Я стояла. И не падала только потому, что прочные веревки до боли крепко притягивали меня к столбу. Преодолев сопротивление слипшихся ресниц, я буквально продрала глаза, и сразу увидела Павла. Он стоял в каких-то полутора метрах от меня, прикрученный к точно такому же столбу, а между нами умудрился втиснуться одетый в телогрейку Бекетов. И телогрейка эта была совсем не лишней на тридцатиградусном морозе, превратившем мое занемевшее тело в бесчувственную колоду.

– Очнулась? – участливо осведомился он, поворачиваясь в мою сторону, и в силу своего небольшого роста заглянул мне не в глаза, а в потрескавшиеся губы. – Интересно, сколько же спасателей на мою голову свалилось? Табунами, что ли, ходите? Предупреждаю, у меня на всех беседок не хватит.

Тут до меня дошло, что мы с Павлом привязаны к столбам, поддерживающим крышу выполненной в индийском стиле беседки. Обрамляем вход, так сказать. Тоже мне статуи нашел, любитель ледяных фигур! Стоило только подумать об этом, как Бекетов продолжил:

– Но вот вас двоих в моей коллекции точно не хватало. – Он махнул перчаткой в направлении сборища прозрачных богов и богинь, искрящихся под матовыми электрическими шарами. – Ты, Ника, будешь Кали – богиней смерти и разрушения. Никогда не забуду, как ты моих несчастных лакшми приложила. И они тоже не забудут, поверь. А ты, парень, за Шиву сойдешь. Был такой бог у мудрых индусов. Тоже танец смерти и разрушения танцевал, да так, что мало никому не казалось… Совсем как трем нашим братьям, которые после твоих ударов до сих пор в отключке валяются.

Улыбка выползла на разбитые губы Павла змеей подколодной. И это очень не понравилось Великому гуру. Чтобы стереть ее с лица бывшего омоновца, он с разворота ударил Павла под дых и, как ни в чем не бывало, повернулся ко мне.

– Твоя сопротивляемость препарату просто поразительная. Всего час прошел, а у тебя уже ни в одном глазу. Я, пожалуй, не отказался бы продолжить эксперимент, но не хочу рисковать. Потому что не знаю, сколько еще отважных спасателей может явиться за тобой. И за ним.

Бекетов дернул плечом в направлении коттеджа, и я увидела, как двое братьев-братков выводят из двери согнутого в три погибели Хуана, протискиваются мимо меняющих замок послушников, и прикручивают моего брата к ближайшему фонарному столбу. Увидеть-то увидела, но быстро отвела глаза. Смотреть на Хуана было еще страшнее, чем на Павла. Потому что попал он в руки Великого гуру на половину суток раньше, чем Павел Челноков.

Увидев меня, Хуан захлопал глазами, и выдал по-испански такое, что на русский лучше не переводить. Но он перевел, как только немного пришел в себя. Получилось не слишком разборчиво – губы Хуана больше напоминали кровавые лепешки. Похоже, Иннокентий Бекетов вспомнил былые увлечения, и использовал моего брата вместо боксерской груши.

– Где Эля? – Мне, наконец, удалось разобрать вопрос кубинца.

– Убежала. – Я попыталась улыбнуться ему, сверхусилием растягивая сведенные морозом губы.

– Но не добежит, – «успокоил» Хуана Бекетов. – По весне оттает где-нибудь. Вам повезло больше: вы прямо здесь оттаете. Девочки!

Четверка верных «лакшми», в одинаковых ярко-красных пуховиках, вывернула откуда-то слева, и я содрогнулась от холода, бросив беглый взгляд на то, что они притащили. Нет, вру. Холод тут был ни при чем – я содрогнулась от страха. Каждая «лакшми», пыхтя от натуги, поставила на гладко утоптанный снег два ведра, до краев наполненных речной водой, масляно поблескивающей в электрическом свете. Вот теперь мне стало все понятно. Великому Кеше показалось, что его ледяное творчество нуждается, так сказать, в правде жизни. Поэтому он решил опробовать на нас новую методику получения ледяных фигур.

Я думала, что Бекетов прикажет телохранительницам окатить нас водой, но ошиблась. Не доверяя создание шедевров даже ближайшим помощницам, он с кряхтением наклонился, и под наше гробовое молчание одним махом выплеснул ведро ледяной воды на стиснувшего зубы Павла. Глядя, как сбегают окрашенные кровью струйки по груди небезразличного мне человека (багровую хламиду с него давно сорвали), я с ног до головы покрылась частыми мурашками. И даже не сразу заметила, что Бекетов пристально смотрит на меня.

– Это тебе еще аукнется, – заявила я, не в силах оторвать взгляд от ползущего вверх двадцатилитрового ведра.

– Не думаю, – покачал головой Великий гуру, выплеснув часть воды себе на валенки. – К завтрашнему вечеру вы обрастете такими ледяными слоями, что никто никому и в голову не придет задуматься о начинке.

Иннокентий Семенович жизнерадостно улыбнулся, и медленно, тоненькой струйкой, начал лить воду мне на темя. Поглощенный актом творения, он даже не замечал тяжести воздетого над головой ведра, и внимательно наблюдал, как алмазные капли ползут по моей коже, тут же превратившейся в гусиную.

– Ее-то хоть отпусти, извращенец! – не выдержал Павел.

– Отпустить такое украшение? – усмехнулся Бекетов, продолжая поливать меня ровной тонкой струйкой. – Она будет лучшей моей фигурой. Так, по крайней мере, я смогу любоваться ею без опасения проснуться со свернутой шеей.

Когда ведро опустело, мне удалось немного перевести дух. Как выяснилось, все это время я почти не дышала.

– Да пошел ты, – совершенно безразлично заявила я Бекетову. Похоже, его отрава не до конца выпустила меня из райского равнодушия.

– Конечно, пойду, – согласился Великий Кеша. – Вот, только не привык я работу на середине бросать.

Ледяной душ из третьего ведра окатил Хуана с ног до головы. Затем пришел черед остальных пяти ведер. А так как восемь на три без остатка не делится, то мне досталось на одно ведро меньше, чем Павлу и Хуану.

– Ну, вот и все, а вы боялись, – повторил Бекетов любимую фразу. – Счастливо оставаться. Боюсь, что завтра мы уже с вами не увидимся. То есть я-то вас увижу, а вот вы… Зато девочки еще несколько раз заглянут к вам на огонек. И – немного польют его водичкой, чтоб пожара не было!

Весело рассмеявшись собственной шутке, Великий Кеша двинулся к крыльцу, но автомобильный сигнал, донесшийся из-за тяжелых железных ворот, вынудил его задержаться на ступенях.

– Кого еще бог принес, – нахмурился он, подталкивая одного из ковырявшихся с замком братьев к воротам. – Спроси.

Семеня по расчищенной до бетона дорожке, белозерец опасливо приблизился к калитке, и выглянул в зарешеченное окошечко. По тому, с какой скоростью он понесся обратно, стало ясно, что Нирвану посетил если не Бог, то один из его ближайших подручных. Жаль только, что лица этого подручного я так и не разглядела. Пропущенный во двор с благоговением мужчина успел еще за воротами нацепить на себя демоническую личину.

– Какими судьбами? – опасливо поинтересовался Великий гуру, растеряв перед посетителем изрядную долю величия.

– Слух прошел, что у тебя материал новый появился, – как бы между прочим поинтересовался пришелец.

Бекетов сразу же набычился, и бросил:

– Я обязательства выполнил. Вы свое в этом месяце получили.

– Конечно, получили, но за тобой еще прошлогодний должок числится. Не забыл?

– С вами забудешь… Каждый раз как школьника носом тычете. – Лицо Великого Кеши перекосилось. – Писанину развели. Им, видите ли, отчет подавай!

– Ты, кажется, чем-то недоволен? – усмехнулся ночной гость. – Бумажки писать не нравится? А таблеточки получать нравится? Показывай материал!

То, что материал это мы, я поняла, только когда Бекетов подвел таинственного визитера к самой беседке. И мне даже доставил какое-то мазохистское наслаждение тот факт, что прятавшийся за маской мужчина сбился с шага, когда понял, что собирался сотворить Бекетов с таким необходимым ему «материалом».

– Беру всех, – голос из-под маски звучал глухо, но в нем все равно можно было различить отзвуки плохо скрываемой ненависти пополам с презрением.

– Только одного.

– Ты забываешься…

– Я соблюдаю условия. – Бекетов едва сдержал готовый вырваться мат. – Я должен вам одного, одного вы и получите.

Обратившиеся в слух братья, все еще терзавшие входную дверь, скрылись в «Нирване», а через мгновенье появились с солидным подкреплением. На ступенях коттеджа теперь толкался добрый десяток сектантов, усиленно делавших вид, что их интересует только испорченный мной замок. А телохранительницы разве что не закрыли Великого Кешу своими телами.

– Согласен. Беру одного, – скрипнул зубами неизвестный. – Но уж выбрать-то я могу?

– Только не ее. – Бекетов по-хозяйски положил тяжелую руку на мое, уже основательно промерзшее, плечо.

Скользнув взглядом по столпотворению на крыльце, мужчина молча отвернулся от меня, и сосредоточился на Хуане и Павле.

– Его. – Кивок маски в сторону кубинца, и послушные белозерцы уже спешно отвязывают моего брата, и волокут к стоящей за воротами машине.

– В расчете? – вскидывает бровь Бекетов.

– В расчете, – соглашается визитер. – Следующую партию получишь послезавтра, так что пиши отчеты. Пиши…

Когда завывания мотора утонули в морозной ночной тишине, Бекетов оторвал взгляд от ворот, и очень серьезно заявил:

– Ты меня благодарить должна. Можешь не верить, но лично я предпочел бы оказаться на твоем месте, нежели на месте того парня. Не знаю, кто он тебе… Спокойной ночи, Кали.

Этими словами Великий Кеша закончил аудиенцию и, шаркая по снегу, отчалил в свой рай. Девицы потянулись за ним, изредка оглядываясь, и посылая мне многозначительные взгляды. Смотрите-смотрите, от меня не убудет. В отличие от вас, я пока – в полном порядке.

Кроме меня в полном порядке оказался также дверной замок, что он и доказал, с лязгом защелкнувшись за последним шмыгнувшим в «Нирвану» братом. Оставшись одни, мы с Павлом уставились друг на друга и долго молчали, не зная с чего начать наш последний разговор. Время шло, я уже почти не дрожала в объятьях налетающего с реки ветра. Декабрьский холод давно миновал первый рубеж, и вовсю хозяйничал под кожей, проникая с каждой минутой все глубже. Так, что тело свое я почти не ощущала. Совсем. Только от босых ступней поднималась судорожная боль, доказывающая, что меня еще не превратили в ледышку.

– Как ты меня нашел? – наконец выдавила я, виновато улыбнувшись.

– Долгая история. – Мой несостоявшийся спаситель улыбнулся в ответ.

– Рассказывай. – Я подозрительно шмыгнула носом, но виной всему была вода, попавшая туда по милости Великого Кеши. – Как раз успеешь уложиться.

– Ладно, слушай… Вернулся я от батиных друзей, и два часа проторчал на лестнице у запертой квартиры. На звонки твой мобильник отвечал, что недоступен. Потом я поехал в больницу к Валерию Павловичу, думал, может ты туда зарулила, но к началу военных действий опоздал.

– Каких военных действий?

– Самых настоящих. С боями и потерями. Оказывается, твой олигарх Крешин не придумал ничего лучше, как завалиться в больницу к Валерию Павловичу с извинениями. Я, мол, не я, и лошадь не моя. Вашего сына пальцем не трогал. После чего нечаянно скатился с лестницы.

– Что?! – задохнулась я. – Папа его с лестницы столкнул?

– В том то и дело, что нет, – досадливо хмыкнул Павел. – Крешина его же собственный телохранитель спихнул. Да так, что босс головой все ступеньки сосчитал.

И если бы не глупость твоего родителя, быть комбинату без директора… Я так и не понял: на кой он его спасал?.. Короче, приезжаю я в больницу, и узнаю, что тебя там нет. И никто не знает, где ты. А так как ничего хорошего от жизни не жду, то иду прямо в палату к этому Крешину, чтобы вытрясти из него, куда он тебя упрятал.

– Он меня не прятал…

– Очень верное замечание. – Павел попытался пошевелить затекшими плечами, и хоть немного разогнать остывающую на морозе кровь. – Но тогда я об этом не догадывался. Короче, иду я в палату к твоему ухажеру, укладываю его секьюрити в аккуратный штабель, захожу и спрашиваю: куда он тебя дел? Вежливо так спрашиваю. И он бы мне все сказал. Даже то, что не знал, все равно сказал бы. Но твоя дорогая Наташка мне все карты спутала. Залетела в палату как ястреб, чуть ли не собой твоего разлюбезного Крешина закрыла. Ну, чисто наседка над яйцами. Потом врачи набежали, и весь допрос мне испортили. Правда, кое-что я все-таки понял.

– И что же ты понял, догадливый мой? – спросила я только для того, чтобы не разучиться говорить.

– Что он о твоем исчезновении узнал только от меня, – не обратив внимания на колкость, очень серьезно ответил Павел. – А когда узнал – испугался. Нет, я, конечно, приложил руку к тому, чтобы он испугался, но дело не только в этом. За тебя он испугался больше, чем за себя. Что-то он знал или догадывался. Может быть, про этого самого Кешу…

– Не представляю, что они как-то связаны. – Я еще раз подозрительно шмыгнула носом, и виновата в этом была уже не вода. «Так и простыть недолго», – лениво подумалось мне, как будто мысли тоже потихоньку замерзали на леденящем тело и душу ветру. Простыть! Ха! Я даже рассмеялась такому абсурду, вызвав у обеспокоенного моим психическим здоровьем Павла закономерный вопрос:

– С тобой все нормально?

– Нормально, – отсмеявшись, успокоила я его, хотя и сама не могла понять – что может быть нормального в моем нынешнем положении. – Так как ты меня все-таки нашел?

– С помощью карт.

– ?!

– Когда мы с твоей мамой вернулись в квартиру, она себя как-то странно повела. Вошла в комнату, вышла, по коридору заметалась. Я интересуюсь: в чем дело? Не отвечает. Пришлось применить сто сорок третий метод допроса свидетелей.

– Какой? – ноги у меня подкосились, и не будь врезавшихся в тело веревок – сидеть мне на снегу, и испуганно хлопать глазами.

– Да что ты из меня монстра какого-то делаешь! – возмутился Павел. – В моей классификации этот способ означает элементарное спаивание. Полбутылки коньяка, и твоя мама поверила в то, что я ей поверю, и все рассказала. Про то, как гадала. И что выпало. И что ты читала расклад, потому что карты лежат не так, как она их оставила. Вот и все. А кто такой король с четырьмя дамами – и козе понятно.

– Ты же в это не веришь, – только и могла прошептать я.

– Чтобы тебя найти, я и в черта с рогами готов был поверить. Взял такси, и сюда на разведку. И едва не чокнулся, когда в свете фар увидел на дороге бегущую Эльку.

– Эльку! – радостно возопила я.

– Тише! – Павел сделал зверское лицо. – Не думаю, что об этом надо информировать нашего гостеприимного хозяина. Жаль, что я ему шею не свернул. Хитрая сволочь держалась от меня подальше. Короче, Эля уже дома. Я ее на этом такси и отправил, а сам пешком сюда. Когда слышал подъезжающую машину, прятался за деревьями. Подошел к воротам – открыты. Наверное, ждали, когда машины вернутся. Захожу, и вижу, как какой-то придурок в красной рясе стоит на крыльце и курит. А под мышкой маску держит. И что характерно – дверь позади него тоже открыта. Увидел меня, и обалдел слегка. И этого обалдения мне как раз хватило, чтобы успеть ему рот заткнуть. А дальше – еще проще. Затащил парня в комнатушку, и вырубил надолго. А надо было навсегда… Не пожалей я его, мы бы с тобой здесь сейчас не стояли…

– Не кори себя, не надо, – я вдруг почувствовала необходимость снова положить руку на его запястье. Не знаю, успокоил бы его этот жест, но мне он наверняка придал бы душевных сил, стремительно тающих под натиском холода. Тающих под натиском холода… Вот так завернула! Похоже, у меня начинается предсмертный бред. Мама дорогая, мамочка любимая, до чего же умирать не хочется!

– Какая ты красивая, – ни с того ни с сего прошептал Павел.

– Как думаешь, куда повезли Хуана? И кто? – ответила я.

– Какая ты красивая. – Его охрипший голос повторил это так, что мне захотелось хоть чем-нибудь прикрыться. Все-таки, лифчик и колготки не слишком эффективная защита от подобных взглядов.

Закрыв глаза, я ждала продолжения. Не место и не время, но ничего другого у нас уже не будет. Поэтому пусть говорит сейчас. Но говорить ему помешали вышедшие из «Нирваны» лакшми. Процедура с закаливанием повторилась в полном объеме. В дополнение я узнала о себе много нового и интересного, а пассаж о радиусе кривизны моих ног развеселил меня даже больше, чем пожелание подцепить лобковый педикулез.

Ничего мне уже не подцепить. Никогда. Даже простуду не успею. Но рассуждать на эти темы с лакшми никакого желания не возникало. Поэтому, гордо промолчав, я дождалась когда им наскучит осыпать меня издевками и весьма чувствительными ударами, и они удалятся восвояси под бессильную ругань Павла.

– Как думаешь, сколько нам еще таких обливаний устроят? – поинтересовался Павел, поднимая глаза к колючему от звездных лучей небу.

– Ни одного, – пробормотала я, хлюпая разбитым носом. – То есть, ни одного, которое мы почувствуем.

– Да, – кивнул он. – По-моему, уже скоро… А до утра еще ой как далеко.

– Почему это тебя волнует?

– Потому что утром здесь начнется маски-шоу, и я очень хочу его посмотреть.

– Какое шоу?

– Маски-шоу, – как маленькой по слогам повторил человек, который, как выяснилось, был его неоднократным участником. – Спецназ в масках придет эту лавочку прикрывать. Я ведь сразу как Эльку на такси отправил, батиным друзьям позвонил. И они поклялись, что к утру смогут все организовать. Раньше не смогут, – они ведь уже в отставке. Жаль, не успеют немного.

– Действительно обидно, – констатировала я. И, вопреки равнодушному тону, рванулась изо всех сил, надеясь неизвестно на что.

– Бесполезно, Ника, – попытался охладить меня Павел, но я молча рвалась из стороны в сторону так, что путы нещадно врезались в тело, делая меня похожей на перетянутую веревочкой колбасу.

– Прекрати, Ника! – увещевал меня Павел, но я не реагировала. Похоже, у меня началась настоящая истерика. И закончилась только тогда, когда боль от врезавшихся веревок добралась до меня сквозь превратившуюся в бесчувственную броню кожу.

Я хватала ртом воздух под тяжелое молчание Павла, и пыталась совладать с собственным инстинктом самосохранения. А он категорически отказывался поверить, что все бесполезно и ничего придумать нельзя. Думай, Ника. Думай! Я еще раз глубоко вдохнула колючий воздух, чтобы унять бухающее сердце. Эмоциональный всплеск не прошел даром. Нельзя сказать, что после активного извивания у столба я совсем согрелась, но все же кровь и мысли потекли куда живее. Что-то мелькнуло у меня в голове. Согрелась… Не будь этих проклятых веревок, уж я бы знала, как дотянуть до утра. До седьмого пота себя загоняла, но согрелась бы. А если ни рукой, ни ногой как следует не двинуть? И все-таки способ выжить был. И был где-то рядом. Я определенно что-то такое слышала…

– Слушай, Ника, – Павел попытался хоть как-то отвлечь меня от похоронных мыслей, – как ты думаешь, сколько товарищ гуру сдирает за райский кайф с этих монахов в красных рясах?

– Они не монахи, – автоматически ответила я. – Они послушники.

– А по мне один хрен, что послушники, что монахи…

– Точно, монахи! – радостно возопила я, заставив Челнокова сомневаться в моей адекватности. – Пашенька, миленький, ты только не смейся надо мной, а послушай. На Тибете есть один обряд. Чтобы стать монахом, послушник должен доказать что достоин, и выдержать разные испытания. Одно из них такое: его уводят в горы, туда, где начинаются ледники, и заворачивают в мокрую накидку. Если он усвоил все, чему его учили, то он не только должен остаться в живых, но и высушить теплом своего тела несколько мокрых накидок. Понимаешь? Если кто-то может, значит, сможем и мы!

– Ника, успокойся, – Павел попытался вернуть меня с небес на землю. – Я знаю, каково тебе сейчас, но не строй воздушных замков. Они учатся этому много лет. Тренируются круглые сутки. А ты говоришь: мы сможем…

– Сможем, Пашенька. Сможем! – я, словно глухарь, токовала свое. – Мне один человек рассказал, правда, немножко… э-э-э… продвинутый, что все это проще простого. Нужно только очень захотеть.

– Конечно, – улыбнулся в ответ Павел. – Если очень захотеть, можно в космос полететь. Вот мы и полетим с тобой, Ника. И уже очень скоро…

– Паша, миленький, я тебя прошу, давай попробуем. Он мне все объяснил. Ничего сложного. Все равно ведь хуже не будет.

– Что-то лень мне пробовать, – покачал головой самый упертый в мире тип. – Предпочитаю помирать спокойно, без трепыхания.

– Паша, ну я тебя прошу! – Кажется, я всхлипнула. – Давай попробуем. Сделай мне подарок, а?

– Подарок… Еще скажи, свадебный… Хотя… Давай договоримся так, знаток тибетских обрядов. Я готов пойти на компромисс. И выполню все твои рецепты по высушиванию простыней на морозе. А ты за это… Дашь мне слово, что выйдешь за меня замуж, если они все-таки подействуют.

Я едва не задохнулась от такого нахальства. Это же самый что ни на есть гнусный шантаж! Ну, сейчас я ему все скажу…

– Выйду, Пашенька, честное слово выйду, только сделай все, как я скажу! – почти закричала я. И, сбавив голос, пустилась в объяснения. Благо, и объяснять было особо нечего. Кроме различных примочек, вроде «представьте себе, что внизу живота у вас разгорается яркое пламя, и огненные реки текут по сосудам, согревая ваше тело», существовал главный секрет выживания. Простой и эффективный, как дыхание. Вернее его отсутствие. А если короче, то для того, чтобы согреться, нужно было не дышать. Задерживать дыхание настолько насколько это вообще возможно. Стиснуть зубы и терпеть удушье, до того момента, пока легкие не начнут разрываться от недостатка кислорода. А потом делать один вдох и снова не дышать, и т. д. Задача простая, но никак не легкая.

Мы улыбнулись друг другу, и я уже задержала дыхание, когда Павел напомнил:

– Ты обещала, Ника. И если мы выживем, то я с тебя не слезу, пока не выполнишь обещание.

Я не выдержала и прыснула, настолько двусмысленно это прозвучало. Пришлось еще раз заверить его в нерушимости данного слова. Мама дорогая, и на какие только клятвопреступления не толкает нас осознанная необходимость.

* * *

Когда небо на востоке подернулось серым, над железным забором появился черный шар, с тремя белыми пятнами. Он повернулся из стороны в сторону, и на несколько секунд замер, как будто вглядываясь во что-то.

– Во блин… – прошептали губы спецназовца, обдавая паром края черной маски, пока глаза не отрываясь смотрели на две неподвижные фигуры, которые в восемь рук обливали из ведер матерящиеся хуже сапожников девицы. – А ну-ка, мужики, устроим райскую жизнь этой сволочи! Пошли!!!

* * *

С жалобным теньканьем под лезвием ножа лопнули удерживающие меня веревки, и парень в маске едва успел подхватить мое, бревном повалившееся, тело. Руки и ноги отказывались гнуться, а из гортани вместо слов вылетали какие-то первобытные рыки. Стальное горлышко фляги втиснулось мне в рот, едва не раскрошив зубы, и девяностошестиградусный спирт потек вниз, вынуждая закашляться и зареветь. То есть, зареветь как положено у меня не получилось – все слезы смерзлись ледяным комком где-то под сердцем, и нипочем не желали вытекать на щеки. Пока меня несли до машины, я все пыталась разглядеть, что делают с Павлом. Потому что к этому времени уже не слышала его редких шумных вдохов, и все вырывалась из рук парня в камуфляже. Точнее, мне казалось, что я вырываюсь. На самом деле все мои жалкие потуги напоминали скорее нервную дрожь.

– Тихо, тихо, девочка. – Погладил меня по голове пожилой мужчина в штатском. – Все уже кончилось. Все хорошо. Сейчас в больницу поедем.

– Паша… – наконец-то мои губы прошептали что-то членораздельное. – Что?..

– Да жив он, жив, – сварливо бросил мужчина, усаживая меня на заднее сидение видавшего виды внедорожника, и включая печку на полную мощность. – Говорил же ему: один не ходи… Как бы я потом перед его батей отчитывался? Слава богу, в последний момент успели. Если бы вы после обливания хотя бы полчаса простояли, вас бы уже ничто не спасло.

Мне вдруг стало очень весело.

– А мы с двух часов ночи так стоим, – жизнерадостно заявила я. – Пять раз под душем побывали. Только, пожалуйста, не качайте так головой, а то у меня своя кружиться начинает. Того и гляди в обморок упаду…

Сказано – сделано.

Глава восьмая

– Вы слышите меня? – сквозь шум в ушах донесся до Хуана лишенный эмоций голос. – Как вы себя чувствуете?

– Мог бы и лучше, – удалось выдавить кубинцу со второй попытки. Но если голос постепенно начал ему повиноваться, то глаза пока открыть не получалось. – Где я?

– В полной безопасности, – прошелестел тот же бездушный голос.

– С трудом верится. Особенно если учесть, что я, кажется, привязан.

– Не кажется. Но поверьте, Хуан Валерьевич, это обычные меры предосторожности.

Хуан все-таки открыл глаза, и голос обрел телесную оболочку невысокого седого мужчины, который с удовлетворением рассматривал прикрученного к кровати кубинца.

– Значит, я здесь не случайно. – Хуан попытался улыбнуться, но распухшее от побоев лицо выдало совершенно жуткую гримасу. – Вы меня знаете, но я не знаю вас. Несправедливо. Может быть, представитесь. А заодно расскажите, что вам от меня нужно.

– Зовите меня Анатолий Васильевич, – Меранский подкатил к кровати кресло и, облокотившись на спинку, закинул ногу на ногу. – А нужно нам от вас совсем немного. Можно даже сказать, почти ничего, кроме согласия сотрудничать.

Заплывший глаз Хуана быстро окинул совершенно пустую комнату, с ослепительно белыми стенами, отражавшими яркий свет доброго десятка встроенных в потолок ламп, и снова сосредоточился на своем вежливом тюремщике.

– Мне кажется, вы меня с кем-то путаете. Совершенно не представляю, какой я могу представлять интерес.

– Никакой путаницы, – заверил пленника Меранский. – Нам нужны именно вы. И если выманить вас с Кубы оказалось довольно просто: достаточно было послать электронку от имени Валерия Евсеева, то ваше пребывание в России доставило нам много хлопот. Когда вы не прибыли положенным рейсом, мне стало несколько не по себе. Но после того как ваш отец заявил в милицию об исчезновении гражданина Кубы Хуана Солано, я даже немного запаниковал. Хоть это мне и не свойственно.

– Интересно, кому это я так сильно понадобился? – Хуан умудрился даже пожать плечами. – Можете не отвечать, я догадываюсь. ФСБ не дремлет. Боюсь, что вас ждет большое разочарование. Я – не супершпион, которого нужно похищать, и привязывать ремнями к кровати.

– Вы чем-то недовольны, Хуан Валерьевич? – Меранский удивленно поднял брови. – Хотели бы остаться у этого ненормального замерзать возле столба, или работать боксерской грушей? По крайней мере, здесь вас никто и пальцем не тронул. Тепло, светло и мухи не кусают. Вы что-то сказали?

– Ника, Павел, – еле слышно пробормотал Хуан.

– Я понимаю ваши чувства, – участливый тон Меранского никак не сочетался с абсолютно равнодушным лицом. – Но вы живы. И это для нас главное. Мы не привередливы, и скоро вы в этом убедитесь. От вас потребуется только выполнение инструкции наших специалистов, и примерное поведение. Тогда содержание ваше станет гораздо комфортнее. Как в VIP-номере пятизвездочного отеля.

– Даже не представляю, что вы имеете в виду под словом «сотрудничество». Но чисто гипотетически: что будет, если я откажусь?

– Да ничего особенного, – отмахнулся Анатолий Васильевич. – И все же, я бы не советовал вам отказываться.

– А потом? – Хуан перевел взгляд с седой шевелюры Анатолия Васильевича на подмигивающую лампочку.

– Что «потом»? – нахмурился Меранский.

– Что будет, когда вы получите от меня все, что хотите? С моим сотрудничеством или без него?

– Для вас уже ничего не будет, – глядя прямо в лицо кубинцу, отчеканил Меранский.

– По-крайней мере, честно. – Хуан отвернулся к стене, чтобы не встречаться с удивительно холодными, под стать этой промороженной земле, глазами.

* * *

Третье мое возвращение на грешную землю было куда приятнее, чем два первых. Никто не обматывал меня скотчем. Никто не прикручивал к столбу. Раскрыв глаза, я увидела над собой страдальческо-счастливое лицо мамы, и маячившую за ним мордашку Эли. А через две секунды в палату, – диагностического центра, разумеется, ворвалась Наташка Фролова в полной боевой медсестринской форме и, деловито пощелкивая ногтем по огромному шприцу, приказала:

– Больная, повернитесь!

– Может, не надо? – с сомнением пробормотала я, вызвав неподдельную радость у всех присутствующих, решивших, что в моем голосе нет даже признаков простуды. Что, после курса Бекетовских обливаний казалось делом почти невероятным.

– Больная не сопротивляйтесь. Двое суток назад, как только вас сюда привезли, Валерий Павлович передал мне исключительные полномочия по вашему лечению, так что… – Наташка надулась от важности, выпуская из шприца тоненькую струйку, но была остановлена моим воплем:

– А Павел?!

– Все в порядке, Ника! Он в соседней палате лежит. И швы ему уже наложили. И уколами накололи, – привычно затараторила Эля, и я в который раз поразилась, как быстро она возвращается в свое привычное состояние малолетнего несмышленыша. Перед Великим гуру стояла совсем другая Эля Челнокова, благодаря генам, воспитанию и дурному примеру старшего брата готовая завязаться тройным морским узлом, но своего – добиться. Как ловко она притворялась покорной, чтобы получить возможность показать кузькину мать Великому Кеше, хоть и не сомневалась в неизбежности расплаты. Приходилось только сочувствовать ее будущему мужу, получавшему после свадьбы два в одном.

– Они его даже от похмелья вылечили.. – сообщила между тем Эля, с садистским удовлетворением наблюдая, как ловкие руки Наташки вонзают в меня пятисантиметровую иглу.

– От какого похмелья? – прошипела я, кривясь от болючего укола.

– Не знаешь, какое похмелье бывает? – фыркнула дочурка бизнесмена Челнокова, и соизволила пояснить: – Пока его омоновцы до больницы везли – весь запас спирта в него влили. Твой папа страшно ругался потом, и говорил, что «более варварского способа бороться переохлаждением не могли придумать ни в одной другой стране». Сначала ругался, а потом удивился. Потому, что никакого переохлаждения у вас не было. Так, обморозились кое-где. Но ты не переживай! У Пашки там, где надо, ничего не отморозилось.

Выслушав последнее заявление из уст пятнадцатилетней школьницы, моя целомудренная мама сурово покачала головой, мысленно высказав все, что думает о современных нравах, и покраснела.

– Вот еще! Очень нужно мне переживать… – буркнула я в подушку, и поспешно натянула одеяло, пока Наташка не надумала сделать мне еще один укол.

– А Пашка переживал, – на полном серьёзе продолжала сводня по имени Эля. – Сказал, что не имеет права не оправдать твоих ожиданий. Ты ведь, кажется, обещала за него замуж выйти?

– Ника, это правда? – У мамы даже глаза засверкали, таким ярким пламенем полыхнула в ней надежда на устройство личной жизни ее непутевой дочери.

– Ну, не то чтобы совсем…

– Как это – не совсем? – Вошедший в палату Павел Челноков выглядел чернее тучи. И не только из-за покрывавших все лицо синяков. – Обещала выйти за меня, если я по твоей дурацкой методике задыхаться буду? У меня даже свидетели есть – весь набор ледяных богов и богинь. А боги – они нарушающих обещания ой как не любят. Так что, не отвертишься теперь…

– Это не считается. – Ужом на сковородке завертелась я, припертая к стенке собственным безрассудным обещанием. – Любой юрист подтвердит, что показания, полученные под давлением, судом не рассматриваются!

– Остается только доказать факт давления, – усмехнулся Павел. – И поверь мне, как специалисту в обеих областях: и в юриспруденции, и в давлении, – этот номер у тебя не пройдет. Если надо, я тебя в наручниках в ЗАГС поведу. Под усиленным конвоем всей твоей родни: папы, мамы и брата.

Он осекся. А у меня перед глазами снова встал лабиринт искрящихся ледяных фигур, и согнутая спина Хуана, которого два «братка» утаскивали из Нирваны, чтобы передать ночному гостю на «материал».

– Его ищут, – коротко бросил Павел, разглядывая почему-то заинтересовавшую его спинку кровати. – Но пока не нашли.

– А что Бекетов говорит? – выдавила я.

– Ничего он не говорит. – Павел посмурнел прямо на глазах. – Не взяли его…

– Как это не взяли?! – Я взвилась вместе с голосом, и только тогда почувствовала, что пребывание в Нирване не пошло на пользу моему здоровью. Рывок отозвался нахлынувшей со всех сторон болью, и я, едва сдержав стон, рухнула на кровать. – Как это не взяли?! А куда ваш хваленый ОМОН смотрел? На стареньких и новеньких «лакшми»?

– ОМОН куда надо, туда и смотрел, – огрызнулся Павел. – Да и не было там никакого ОМОНа, – спецназ фээсбэшный был. Только он тут ни при чем… Бекетов свалил почти сразу после того, как начал из нас сосульки делать. Сектанты говорят, что ему кто-то позвонил, и он сразу же заперся у себя в кабинете. А когда ребята кабинет взломали – там никого не было. Потом, конечно, потайной ход нашли. Но это уже когда лыжню в лесу обнаружили. Хитрая сволочь. Он даже чтобы Элю поймать не рискнул им воспользоваться. На крайний случай приберегал…

– А зачем ему потайной ход? – ввернула Эля. – Мог бы через парадный. На машине…

– Видимо тот, кто предупредил, не знал точного времени начала операции, – предположил Павел. – Вот Великий гуру и не рискнул ехать обычным путем. Боялся, что его прямо на дороге могут взять…

– И что теперь будет с Хуаном? – Эля отчетливо хлюпнула носом. – Неужели ничего нельзя сделать?

– Делают уже! – Отмахнулся раздосадованный Павел. – Все, что могут, делают. Думаешь, им самим не интересно, кто поставлял Бекетову такую отменную дурь в обмен на живых людей?.. Еще и отчеты писать заставлял. Часть из них, кстати, нашли. Создается ощущение, что проводился эксперимент с целью создать новый наркотик. Или, вернее, не наркотик, а препарат полностью подавляющий волю. Да еще и вызывающий кайф.

– Такому препарату на черном рынке цены не будет. Сбылась бы мечта всех тоталитарных режимов: превратить человека в послушного зомби. Притом еще и счастливого…

Услышав голос отца, я опять дернулась. И молча выругалась, ожидая пока схлынет накатившая боль. Он закрыл дверь и, поздоровавшись с Павлом за руку, заставил его показать основательно заштопанную спину. Удовлетворившись осмотром, Валерий Евсеев присел на край кровати, и обратился к своей блудной дочери.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как попавшая под паровой каток корова, – буркнула я.

– Почему корова?

– Не знаю. Наверное, потому, что в Индии коровы – священные животные. Причем тут Индия? Понятия не имею.

– Валерий Павлович, – пискнула Наташка, – вам уже разрешили вставать?

Вопреки моим ожиданиям, отец никак не отреагировал на медсестринскую заботу Фроловой. Не проворчал шутливый ответ, не улыбнулся, как будто не услышал. Вернее, как будто Наташки здесь вообще не было. Вот так-так. С чего бы такая немилость? Надо будет как следует допросить школьную подругу…

Но осуществить свое намерение мне удалось нескоро. Сначала пришлось в подробностях рассказывать отцу, как нам удалось не замерзнуть в тридцатиградусный мороз. Но Валерий Евсеев на все мои продвинутые теории только головой качал. А мама тихонько крестилась, когда ей казалось, что на нее никто не смотрит.

Так незаметно, за разговорами, подошло время ужина, на который я все-таки пошла своими ногами. Мама с отцом, как выяснилось, уже успели перекусить в палате, Эля пробормотала что-то насчет сохранения фигуры, а Павел, покосившись на свой отбитый живот, от приема пищи тоже отказался. Поэтому, взяв в провожатые Наташку, в присутствии моего отца сникшую подрубленным лютиком, я храбро двинулась по коридору, влекомая столовскими ароматами.

– Интересно, – нечленораздельно пробормотала я с набитым ртом, набрасываясь на вторую порцию биточков. – А Крешин тоже в здешней столовке питается, или ему из ресторана привозят?

– Я не знаю, где он питается. – Наташка совершенно сникла. – Только не здесь. Его вчера утром домой отпустили. Под наблюдение личного врача. Томограмма ничего страшного не показала. А сам он и часа лишнего не захотел тут пробыть.

– Ну, и правильно. Нечего олигархам по больницам разлеживаться. Их дела ждут. Эй, подруга, ты чего это куксишься?

– Нельзя было его отпускать! – Наташка до белизны в костяшках стиснула ни в чем неповинную вилку. – У него же остановка сердца была! Он же головой двадцать ступенек пересчитал! Да еще твой сумасшедший Павел чуть Вите нос на бок не свернул.

– Вите?! – Я поперхнулась последним куском, и долго кашляла, привлекая внимание сидящих за соседними столиками больных. – С каких это пор господин Крешин, гнусный губитель детского здоровья и наш заклятый враг, стал для тебя «Витей»?

Глядя на молчаливую Наташку, придирчиво изучающую узоры на скатерти, я усиленно переваривала услышанное. Мама дорогая, да ведь она, кажется, в него… И когда только успела? Ну, положим, Крешин с женщинами обращаться умеет. И Наташка еще очень даже ничего. И, если верить ей на честное пионерское слово, с отцом она не спит. И, пожалуй, ни с кем другим тоже. Но Крешин?!!

– Сумасшествие какое-то, – вдруг тихо проговорила она, не отрывая взгляда от скатерти. – Наверное, это случилось, когда я искусственное дыхание ему делала. Искра какая-то пробежала. И не гаснет, а только еще больше…

– А у него? Тоже искра пробежала? – хмыкнула я, мысленно прокручивая проведенный с Крешиным день. Да, пожалуй, он мог запасть на Наташку. Все его поведение говорило о том, что уставший от одиночества и пустоты химический магнат был морально готов к новому светлому чувству. Но вот физически? После тщательного подсчета ступеней на лестнице…

– Я не знаю, что у него пробежало. – Моя подруга, наконец, решилась взглянуть мне прямо в глаза. – Да мне это не так уж важно. Я себя понять не могу. Никогда не думала, что вот так с первого поцелуя…

– Так вы уже целовались? – Нервный смех душил меня все сильнее. У нас похищение за похищением, мордобой, пытки и черт знает что еще, а у моей подруги с вражеским генералом, оказывается, любовь-морковь!

– Это когда я ему искусственное дыхание делала. – Наташка нервно рассмеялась за меня. – Представляешь, я делом занята, а тут он в себя приходит и… Наверное, у него рефлекс сработал. Он потом ночью долго извинялся…

– Ночью?!

– Ну, да. После того, как твоего Павла еле-еле из палаты вытолкали, Крешин попросил меня остаться. Сказал, что всех своих охранников разгонит к чертовой матери, и меня вместо них возьмет телохранителем. Ведь бывают женщины-телохранители, правда, Ника?

– А еще что мудрого он сказал? – проворчала я, игнорируя последний Наташкин вопрос.

– Сказал, что ты его телохранителем стать не захотела. – В голосе Наташки послышалась… ревность? Мама дорогая, это уже ни в какие ворота…

– Ты с темы не съезжай. – Мой оттопыренный указательный палец погрозил Фроловой. – Так что там у вас было ночью?

– Бессонница была. – Тяжелый Наташкин вздох мог разжалобить даже Великого инквизитора. – Он, оказывается, почти месяц нормально спать не может. Вот и проболтал со мной до утра.

– Только болтал?

– Ну… еще пел.

– Вот что значит двадцать лишних ступенек! – Я все-таки не выдержала, и рассмеялась. – Он хоть за ручку тебя держал, во время исполнения серенады?

– Вот именно, держал! – Наташкины глаза сверкнули как два кинжала. – А я, дура, ждала, когда он к более решительным действиям перейдет. Чуть с ума не сошла! Знаешь, Ника, я всегда была такая… ну, спокойная что ли… А тут… Может, это подбирающийся климакс?

– Ты на что намекаешь, подруга? – возмутилась я. – Мне, между прочим, столько же сколько тебе, а ты про климакс. Тьфу-тьфу-тьфу, не к ночи будь помянут. Ладно, пошли в палату. А то я сейчас за столом усну.

– Идем, провожу. Но – только до двери. Не хочу с Валерием Павловичем встречаться. Чувствую себя последней Иудой. Ему ведь сразу обо всем доложили. В нашем центре хуже, чем в деревне: ничего не скроешь…

Мы медленно брели по коридору, и я прокручивала в голове один грандиозный план за другим, как будто для меня не было ничего важнее, чем создать крепкую ячейку общества из олигарха и медсестры. Но в глубине души давно уже ворочалось знание, что это лишь безнадежная попытка избавиться от навязчивых мыслей о судьбе Хуана. Я не раздумывая отдала бы правую руку, лишь бы в конце коридора открылись скрипучие двери, и он замер на пороге, сияя своей ослепительной улыбкой.

Двери в конце коридора открылись, и в проеме возник мужской силуэт. Я даже застопорила ход, пораженная такой покладистостью судьбы, но это был всего лишь дядя Леня. И с картиной, нарисованной моим мысленным взором, его объединяло только то, что Михеев и впрямь замер на пороге, пораженно поблескивая стеклами сильных очков. Потом медленно двинулся к нам, и чем ближе он подходил, тем быстрее прописанный на его лице трепет сменялся неподдельной радостью.

– Господи, Ника! Ты… нашлась! – Дядя Леня обхватил меня за плечи, заставив изо всех сил сжать зубы, чтобы не перепугать чинно сидевших вдоль коридора пациентов ненормативным воплем. – Мы так переживали, что с тобой что-то случилось. Где ты была и когда вернулась? Меня почти два дня не было: по делам мотался. Даже Валеру предупредить забыл.

– Долгая история, Леонид Всеволодович, – сквозь утихающую боль выдавила я. – Если в двух словах, то я вернулась примерно тогда, когда вы уехали. А до этого побывала в раю.

– То есть? – Поднял брови дядя Леня, подлаживаясь под мой черепаший шаг.

– То есть в Нирване, – маловразумительно уточнила я, и в двух словах попыталась обрисовать Михееву ситуацию.

Не знаю, поверил или нет верный друг семьи в мой фантастический рассказ, но, входя в палату, головой уже не покачивал. И даже помог мне осторожно опуститься на кровать, пока отец выговаривал ему за таинственное исчезновение.

– А ты бы помолчал, злостный нарушитель режима, – вяло отругивался Михеев. – И почему до сих пор таких таблеток не придумали, чтобы бывшие заведующие слушались с полуслова своего лечащего врача? Уж я бы тебе полный курс прописал.

– Придумали, Леня, – усмехнулся отец. – Вон, Ника на себе эту дрянь испытала. – У нее в крови до сих пор остатки того наркотика бродят. Вздумай кто-нибудь докопаться до его формулы, – достаточно анализ путевый сделать, и привет от покорно-счастливого человечества. Даром, что ни одной таблетки в «Нирване» не нашли.

– Хорошо, что никто не вздумал сделать такой анализ. – Озабоченность в глазах Михеева отчетливо проступила даже сквозь очки.

– Я вздумал, Леня. Анализ уже отправили, куда следует, – заявил мой довольный родитель, и с пафосом продолжил: – Чтобы бороться с противником, нужно знать его в лицо. Тогда, может быть, удастся сделать что-то вроде противоядия. Этот наркотик – убойная штука. Можешь у Ники спросить.

– Пойдем покурим, Валер, – предложил вдруг Михеев, совершенно огорошив нас. И, поймав понимающий взгляд поднявшегося со стула отца, вышел в коридор.

– Чего это он? – полюбопытствовала я, когда шаги за дверью стихли.

– Ты его дочь помнишь? – отрываясь от созерцания закрывшейся за Михеевым двери, спросила Наташка.

– Танюшку? А как же. Симпатичная такая девчонка. Ей сейчас, наверное, лет двадцать пять. Поди, уже замуж выскочила…

– Никуда она не выскочила, – вздохнула мама. – Умерла три года назад. От передозировки. С тех пор Леня как слово «наркотики» слышит, сразу в тихое бешенство впадает.

– Дела-а-а, – протянула я, пытаясь согнать в кучу разбежавшиеся мысли. Но не успела. Донесшийся из коридора многоногий топот, заставил нас опрометью выбежать из палаты. При этом Павел умудрился, как бы не нарочно, прижать меня к косяку, и чмокнуть в висок. Правда, если бы он знал, что мы увидим в коридоре, выскочив под свет неоновых ламп, как черти из табакерки, то отложил бы телячьи нежности до более спокойных времен.

То, что спокойные времена нам в ближайшем будущем не светят, я поняла по выражению лиц шести парней в камуфляже (на этот раз до масок не дошло), которые нервно теребили автоматы под паническими взглядами вжавшихся в стены больных. Единственные, кто не пожелал превратиться в подпорку для бетонных панелей, были дядя Леня с отцом. По чью душу, собственно, и явились блюстители порядка.

– Евсеев Валерий Павлович? – на всякий случай уточнил у отца возглавлявший опергруппу капитан.

– Совершенно верно.

– Капитан Демиденко. – Рука, лежащая на автомате, привычно извлекла красную корочку. – Вы арестованы.

– Может быть, предъявите постановление за подписью судьи? – Вывернувший из-за отцовской спины Павел Челноков вид имел крайне агрессивный, на что блюстители порядка прореагировали дружным клацаньем затворов.

– Пожалуйста. – Капитан сунул отцу потрепанную бумагу, тут же перехваченную Павлом.

– Это мой адвокат, – спокойно пояснил отец зароптавшему капитану. – Принеси мне пакет с вещами, Марина. Я еще не успел его разобрать.

Не говоря ни слова, мама как сомнамбула пошла в палату.

– Вы не имеете права, – вступился дядя Леня. – Он серьезно болен, и…

– Имеем, – перебил Михеева капитан. – Нет ни одного документа, подтверждающего, что гражданин Евсеев является пациентом диагностического центра. И это – еще одно нарушение, за которое руководству центра придется отчитываться. Так что, следуйте за мной, гражданин Евсеев.

– В чем его обвиняют? – Михеев не сводил с капитана внимательных глаз.

– В покушении на жизнь Виктора Николаевича Крешина.

Немая сцена, последовавшая за этим заявлением, нарушалась только судорожными Наташкиными вздохами.

– Бред какой-то. – Отец озадачено провел ладонью по волосам. – Интересно, каким образом я покушался на его жизнь, если все видели, что его столкнул собственный охранник?

– Вы покушались на его жизнь путем введения под видом лекарства особого отравляющего вещества. Свидетели утверждают, что после падения Крешина с лестницы, вы лично делали ему укол.

– Бред. Я вводил ему лидокаин, чтобы «завести» сердце. Кстати, если я его отравил, почему вы говорите о покушении. Значит, Крешин жив?

– Я не уполномочен вести с вами дискуссию. Все эти вопросы вы обсудите со следователем. Следуйте за мной.

– Постановление оформлено правильно… – Хмурый Павел протянул бумажку отцу. – Я постараюсь вытащить вас под подписку, чего бы это ни стоило. Продержитесь эту ночь.

– Валера!

Мама не забилась в истерике, не упала отцу на грудь, не… Много чего она не сделала. Но серый взгляд перехлестнулся с голубым, и я отвернулась, пряча смущение. Как будто в спальню родительскую ворвалась посреди ночи…

Когда шестеро амбалов уводили отца по коридору, я не могла отделаться от странного ощущения, что все это неправильно. Не несправедливо, а именно неправильно. Как неправильна вся наша жизнь в этой невозможной стране.

Глава девятая

– Долбаная страна! Долбаные законы! Долбаный бардак! Долбаные менты! – заявил Павел, ворвавшись в мой утренний сон, напрочь позабыв о том, что не так давно сам принадлежал к этому славному воинству.

– Что случилось? – Бессонница, лишь под утро разрешившая забыться, вырвалась из меня вместе с душераздирающим зевком.

– Его нет.

– Кого нет?..

– Твоего отца нет. Нигде. Я нигде не мог получить вразумительных ответов, кроме: «знать ничего не знаем», «не поступал», «не привозили». Ни в управлении, ни в СИЗО, об аресте гражданина Евсеева ничего не известно. Судья не помнит, что он вообще вчера подписывал, потому что отмечал свой юбилей, а фамилию капитана производившего арест, вообще никто слыхом не слыхивал. Как будто он с Луны свалился. Нет, они все там как с Луны свалились!

– Паша, – непослушными губами прошептала я, опять погрузившись в пучину предчувствий. – А тебе не кажется это странным?

– Бардак? – Павел уселся на краешек кровати, и до дна осушил стакан, приготовлений для того, чтобы запить горсть положенных мне таблеток. – Нет, не кажется. Вот если бы его не было, тогда – да. Тогда я бы удивился.

– Я не о том. – Предчувствие поднялось к поверхности, и превратилось в вопрос: – Ты ведь в ОМОНе служил. Неужели для того, чтобы арестовать больного человека, не киллера, не рецидивиста, – нужно посылать шестерых вооруженных до зубов парней?

По лицу бывшего омоновца пробежала череда теней; он встал, отошел к окну, и прервал нависшее над нами молчание:

– Ты права, Ника. Ты чертовски права.

* * *

– Где я? – Жмурившийся под слепящим светом мощной лампы Валерий Павлович Евсеев даже не подозревал, что в точности повторил вопрос своего сына. Но сидящий за пределами светового конуса Меранский совпадению не удивился, – этот вопрос постоянно задавали те, кому не посчастливилось сюда попасть.

– Неужели вы думаете, что, если меня вырубили в машине, чтобы скрыть куда повезут, то я ни о чем не догадаюсь? – Евсеев пошевелил скованными за спиной руками, и резким движением головы попытался стряхнуть заливающий глаза пот. – Никакой это не арест.

– Почему вы так решили? – спросил из темноты Анатолий Васильевич, привычно разваливаясь в любимом кресле.

– Потому что я неоднократно хаживал и в УВД, и в наше доблестное ФСБ, но таких коридоров, как здесь, там и в помине не наблюдается. Не знаю, куда вы меня привезли…

– Знаете, Валерий Павлович. – Меранский потянулся за папиросой, но передумал. – Вы прекрасно знаете это место. Некая часть вашей жизни, о которой ваши родные даже не догадывались, прошла именно здесь.

– Ах, вот как? – нахмурился Евсеев. – Значит, я не ошибся, когда уловил в коридоре знакомые запахи. Конечно, вентиляция здесь не в пример той, что была раньше, да и выглядит все совершенно по другому, но… И все-таки я не понимаю, зачем я вам понадобился.

– Сейчас поймете.

Меранский приглушил свет и, подойдя к стене, нажал на невидимую Евсееву кнопку. Часть стены медленно сдвинулась, открывая довольно большое окно. Бывшему главврачу достаточно было четверти взгляда, чтобы опознать в открывшейся стерильно-белой комнате палату интенсивной терапии. И еще какой. Даже в своем центре Валерию Евсееву не доводилось видеть такой сверхсовременной технической начинки. Но не выстроившиеся вдоль стен аппараты и суетящиеся в палате врачи приковали к себе внимание подошедшего к окну Евсеева, а человек, лежащий на кровати под прицелом огромной многоглазой лампы.

– Теперь понимаешь, для чего ты здесь? – Меранский неожиданно сорвался с места, и с силой вжал Евсеева в явно бронированное стекло.

– Что с ним? – Евсеев не сводил взгляда с одутловатого, покрытого бисеринками пота лица Виктора Крешина, почти слившегося с белой наволочкой.

– Это я должен у тебя спросить, Валера! – Меранский рывком повернул Евсеева к себе лицом.

– А ты изменился, Толя, – негромко произнес Евсеев, всмотревшись в расплывающиеся в приглушенном свете черты.

– Чему удивляться? Треть века прошло, с тех пор как я тебя курировал.

– Больше. Но я не забыл молодого лейтенантика. А лейтенантик, как выяснилось, не забыл меня. И теперь объяснит мне, что все это значит.

– Кончай комедию ломать, Евсеев! – Меранский швырнул своего бывшего подопечного на стул, как будто не был на голову ниже и вдвое уже в плечах. – Виктор сказал мне, что ты угрожал ему расправой, если он причинит вред кому-нибудь из твоих близких. И когда твоего сына похитили, ты выполнил свои угрозы. Хотя мой племянник к похищению никакого отношения не имел.

– Крешин твой племянник?

– Вот именно! И если ты ему не поможешь… пеняй на себя.

– Как же я могу ему помочь, если даже не знаю, что с ним?! – заорал выведенный из себя Евсеев. – То, что я отравил его – бред сивой кобылы!

– Конечно, ты его не травил, – неожиданно согласился Меранский. И, сжав зубы так, что заиграли желваки, снова посмотрел в окно. – Это было бы слишком просто для тебя, и доказуемо в суде. Нет, ты его не травил, Валера. Ты его заразил. Вирусом РК-46, который вывел в этой самой лаборатории тридцать лет назад. Если бы мы не возобновили исследования, то никто ничего бы не заподозрил. Подумаешь, температура с кашлем! Обычная простуда. Только температура ничем не сбивается. И с каждым часом ему хуже и хуже. Тут какой-то умник из наших эскулапов додумался сделать проверку на РК-46. Просто так, ради тренировки. Ведь он этот вирус сам три дня назад в микроскоп увидел. Вот и у Вити в крови разглядел.

– Этого не может быть, – прошептал Евсеев. – Все образцы были уничтожены. Мною лично. Зараза оказалась слишком страшной. Сегодняшняя атипичная пневмония и птичий грипп по сравнению с ней – детский лепет на лужайке. Почти стопроцентная смертность…

Счастье еще, что вирус передавался только через кровь, и то нужна была приличная порция. Иначе…

– Иначе повторилось бы то, что случилось на Кубе?

– Так вот оно что! – Тяжелый взгляд Евсеева уперся в переносицу бывшего лейтенанта. – Как же я раньше не догадался?! Еще когда вы сделали Хуану пункцию печени, замаскировав хулиганским нападением, я должен был догадаться. Теперь понятно, зачем вы вытащили сюда моего сына. Наше недремлющее ГБ решило возродить проект «РК-46»? Вы хоть понимаете, какого джина собираетесь выпустить из бутылки? СПИД и гепатит С по сравнению с ним – обычная простуда.

– Ошибаешься, Валера, – усмехнулся Меранский. – ГБ здесь, как теперь говорят, не при делах. Это – моя личная инициатива. О том, что эта лаборатория воскресла, не знают даже там. А чего им знать? Хорошее быстро забывается. Когда пять лет назад старое здание КГБ сносили, никто и не подумал посмотреть в план подвала, и поинтересоваться, зачем там коротенький коридорчик, который никуда не ведет, и в кирпичную стену упирается. А зря. Тогда бы они залезли в архив, и посмотрели, куда вел коридорчик тридцать лет назад. Но я-то ничего не забыл! И когда жить на одну пенсию стало невмоготу, подумал: почему бы не воспользоваться своим богатым жизненным опытом для улучшения своего личного благосостояния? Погорбатился на великий могучий Советский Союз, и будет… А тут еще Витя этот комбинат выкупил. Как говорится, мне и карты в руки. Специалисты нашлись быстро. Заказчики и инвесторы – тоже. «Материала» вокруг хоть отбавляй. Те же бомжи. Кто их считает?..

– Материала? – вскинулся Евсеев. – Где-то я уже это слышал… Так вот куда поставлял Великий Гуру свой «материал»! К тебе. Значит…

Он неожиданно осекся, на что не растерявший наблюдательности чекист с ядовитой улыбкой заметил:

– У тебя всегда было все в порядке с логикой. И в этом твой сын пошел в тебя. Да-да, ты выстроил совершенно правильную цепочку. Разве можно выдать качественный продукт без опытов над людьми? Так сложилось, что Бекетов поставлял нам «материал». Не только он. Но его «материал» был качественный. Без побитой циррозом печенки и туберкулезных легких. Кстати, он еще помогал проводить эксперимент по проекту «Зомби». Только благодаря ему выяснилось, что таблетки лучше действуют на физически ослабленных и эмоционально подавленных людей. Хотя изначально мои «гении» гарантировали одинаковый для всех результат. Так вот, как только я узнал о том, что драгоценный для нас Хуан Евсеев попал в «Белозерское братство», то сразу отправил за ним своего человека.

– Итак, Хуан у тебя, – криво улыбнулся Евсеев. – И спецы у тебя. И племянник деньги на исследования отстегивает…

– Нет, не племянник. Он ни о чем не догадывался до недавнего времени. Да и сейчас знает далеко не все. В том числе, чем болен. И кто в этом виноват.

– Ты до сих пор думаешь, что это я? – Валерий Евсеев задумчиво покачал головой и попытался подняться.

– Сиди, – коротко приказал Меранский. – У тебя был мотив, и была возможность. Лабораторные образцы ты уничтожил, но вирус остался в его носителе – Хуане Евсееве. Да, мы взяли пункцию, и обнаружили там «РК-46» в «спящем» состоянии. Полагаю, ты сделал то же самое; а потом, «разбудив» вирус, ввел его моему племяннику.

– «Тысяча и одна ночь» блекнет перед твоими домыслами Меранский, – фыркнул Валерий Павлович. – Это только твой извращенный рассудок мог до такого додуматься.

– По крайней мере, это все объясняет. Изложи свою версию, если сможешь.

– Не могу. Даже не представляю. Знаю только, что ничего из перечисленного тобой я не делал. По-моему, мы зашли в тупик.

– Да, Валера, ты в тупике. Но в каком глухом – ты пока и сам не знаешь.

– Чего ты от меня хочешь, Толя? Мы уже битый час трем и мнем, но я так и не понял: для чего ты меня выкрал?

– Разве я еще не сказал? Я хочу, чтобы ты исправил то, что натворил: вылечил Виктора Крешина. И тогда я, быть может, прощу тебя.

– Послушай меня, Анатолий. – Евсеев устало вздохнул. – И постарайся, если не поверить, то хотя бы задуматься. Если бы я хотел, чтобы Крешин умер, достаточно было его не спасать. Не «заводить» сердце, не делать искусственное дыхание… Где и как он подцепил вирус – я не знаю. Могу только предположить – когда. Если судить по инкубационному периоду, он должен был заразиться либо в день падения, либо днем позже. Значит, жить ему осталось от силы неделю. И то – при усиленной терапии. И здесь я ничем ему помочь не могу. Потому что лекарства от этой болезни не существует. По крайней мере, тогда я его не нашел.

– Врешь. – Как то слишком безразлично пожал плечами Меранский. – Но, может быть, ты изменишь свои показания, когда…

Он еще раз нажал на какую-то кнопку, и уже в другой стене образовалось окно, за которым оказалась другая палата. По размерам, начинке и суете она почти ничем не отличалась от первой. Вот, только, лежащий на кровати человек выглядел совсем по-другому. Обезображенное побоями лицо Хуана повернулось, и его губы дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, когда взгляды отца и сына встретились.

– Итак, у тебя есть неделя, на то, чтобы воспроизвести лекарство. Вся лаборатория будет в полном твоем распоряжении, – прошипел Анатолий Васильевич. – Если ты этого не сделаешь…

– Я этого не сделаю. – Сковавшие запястья наручники помешали Валерию Евсееву схватиться за сердце, отозвавшееся на слова Меранского острой болью. – Я понимаю, что ты будешь проглаживать моего сына утюгом до тех пор, пока я не принесу тебе лекарство на блюдечке… И все-таки повторяю: такого средства не существует.

– Это правда, папа? – неизвестно откуда донесся голос Хуана, усиленный динамиками.

– Он слышит нас?! – Евсеев едва не задохнулся. Сдавивший горло спазм отпустил только через две минуты.

– Каждое слово, – издевательски подтвердил пенсионер-гэбэшник, с легкостью уклоняясь от бессильной атаки Евсеева. Однако рисковать не захотел и, нажав на третью кнопку, приказал влетевшим секьюрити поумерить пыл пленника. Что исполнительные работники службы безопасности и проделали в течение пяти минут. Когда прижатый к стеклу пожилой врач смог хотя бы немного перевести дух, он услышал требовательные вопросы сына, последовавшие за испанской бранью, звучавшей в динамиках все пять трудных для Евсеева минут:

– Что происходит папа? Что им от меня нужно? В принципе, я догадываюсь. Но хотел бы услышать это от тебя.

– Думаю, лучше это сделаю я, – заявил Меранский, вплотную подходя к окну. – Итак, краткое содержание предыдущих серий. Молодой, подающий большие надежды ученый Валерий Евсеев работает в засекреченной лаборатории над созданием биологического оружия нового поколения. И, что характерно, почти создает его. Вирус РК-46, выведенный в стенах этой лаборатории, чрезвычайно смертоносен, но не живуч. В своем обычном состоянии он может передаваться только через кровь, – как СПИД или гепатит С. Но этого для биологического оружия явно недостаточно. И молодой ученый ночами не спит, пытаясь повысить обороноспособность своей горячо любимой Родины. Ему удается выяснить, что РК-46 может существовать в трех состояниях. Обычном, спящем и активном. Дальше лаборатория работает сразу по двум направлениям. Ищет лекарство, которое хотя и не уничтожает вирус, но переводит его спячку, что даст больному возможность дожить до глубокой старости, и ни разу не кашлянуть. И пытается смоделировать условия, которые сделают вирус активным, и способным передаваться воздушно-капельным путем. Тут наступает очередное потепление в советско-американских отношениях, и лабораторию закрывают. А вернее – переводят под самый бок империалистическому агрессору. Догадайтесь – куда?

– На Кубу, – шепчет Хуан.

И удостаивается похвалы Анатолия Васильевича:

– Молодец. Математик, а соображаешь. Итак, ученый едет на остров свободы. Читает лекции в университете, и иногда уезжает на «каникулы» в один очень секретный городок. Там он проверяет, как идет работа над вирусом, выслушивает доклады, дает советы. Часто он приезжает туда вместе с маленьким сыном: шестилетнего мальчика приводит в восторг возможность поиграть на персональном компьютере. Но однажды что-то случилось. Точнее, – произошла катастрофа. Лаборатория своего добилась. Вирус РК-46 был переведен в активное состояние, но почему-то к этому никто не оказался готов. Весь городок заразился в течение нескольких часов. А через неделю наступила неизбежная развязка. Из трехсот семи человек остались в живых только отец и сын Евсеевы. Вывод из этого можно сделать только один: Валерию Евсееву в течение недели удалось создать лекарство, на поиск которого он до этого потратил много лет. Возможно, немаловажную роль сыграло желание спасти обреченного сына. Правда, непонятно почему он не захотел поделиться этим лекарством с остальными… Но пусть это останется на совести товарища Евсеева. Кстати, в его организме «спящего» вируса не обнаружено. Когда год назад ему делали операцию по удалению желчного пузыря, мы провели тщательные исследования. Но, увы. Пришлось посылать за его сыном, чтобы получить нужные образцы в достаточном для исследования количестве.

– Это правда, пап? – Хуан еще сильнее повернул голову, в надеже поймать взгляд отца. – Я плохо помню тот период. Все как в тумане. Наверное, я действительно сильно болел…

– Ты не просто болел, Хуан. Ты умирал. – Евсеев-старший, казалось, не замечает вцепившихся в него охранников, погруженный в воспоминания. – За день до катастрофы я срочно уехал в одно глухое дальнее селение, – дочка старосты заболела малярией. Я сделал все что мог, и девочка пошла на поправку. А когда через два дня я вернулся, то увидел над городком зеленый флаг. Это означало, что случилось непоправимое. По инструкции мне полагалось тут же развернуться и уехать, чтобы срочно предупредить о ЧП. Но там был мой сын, и там были мои люди. А еще там был небольшой схрон, где на самый крайний случай хранился костюм повышенной биологической защиты. Его-то я и надел прежде, чем подойти к запертым воротам. Меня впустили. Там еще было кому впускать… Все оказалось очень просто. В лабораторию, где хранились образцы с РК-46, влетела шаровая молния и, взорвавшись, разбила несколько пробирок с образцами. Это и оказалось тем условием, которое было необходимо вирусу, чтобы перейти из обычного состояние в активное. И – заразить всех на территории городка. Только не радуйся раньше времени, Толя. Тебе не удастся воспроизвести необходимые условия, и получить активную форму вируса. Слава богу, шаровые молнии тебе еще неподвластны.

– Очень интересное замечание, и рассказ интересный. – Меранский пропустил колкость мимо ушей. – По крайней мере, теперь понятно, почему у тебя не обнаружено вируса. Ты просто не заразился. А что было потом?

– Потом я искал и хоронил. Искал лекарство, и хоронил друзей. Если только кремацию можно назвать похоронами. Триста семь человек за одну неделю. И последние три дня мне уже никто не помогал. Тогда-то я и уничтожил все образцы. Меня потом долго проверяли люди из «конторы»: не переметнулся ли в стан врага… Но в конце концов решили, что у меня было временное помешательство, и оставили в покое.

– Что ж, разница в деталях не существенна, – объявил Анатолий Васильевич. – И ничего не меняет. Или ты делаешь лекарство, или…

– Да нет, никакого лекарства! Нет!!! – Чтобы удержать пришедшего в отчаяние отца, количество секьюрити пришлось увеличить до четырех.

– Не бойся, Валера, я не буду гладить твоего сына утюгом, – покачал головой Меранский. – Для освежения твоей памяти я просто повторю условия, которые были у тебя в вымирающем исследовательском городке. И для этого мне понадобится всего сто миллилитров плазмы моего племянника, зараженной вышедшим из спячки вирусом. Их введут Хуану и, чтобы спасти его во второй раз, тебе придется припомнить, как готовится спасительное лекарство.

По знаку хозяина врачи за стеклом подкатили к кровати стойку с уже приготовленной капельницей и, быстро введя иглу в вену беспомощного Хуана, покинули палату.

– Как же ты рискнул потерять такого носителя? – опустошенный вспышкой Евсеев говорил очень тихо. – Ты ведь не можешь быть уверен на сто процентов, что я успею создать лекарство.

– Риск – дело благородное. Впрочем, я почти ничем не рискую. Мы уже выкачали из твоего сына достаточное количество образцов. И даже когда они подойдут к концу, работа не остановится: мы всегда сможем заразить кого-нибудь из «материала». И за неделю, проходящую между заражением и смертью, получим следующую серию для продолжения исследований. Вы ведь, насколько я помню, поступали точно также. Только вместо бомжей и фанатиков «материалом» у вас были зэки… Да, и – спасибо за подсказку с шаровой молнией. Ты напрасно думаешь, что получить ее в лабораторных условиях такая уж большая проблема. Просто, понадобиться привлечь чуть больше денег и людей. А теперь тебя проводят в лабораторию, а наш завлаб предоставит тебе все необходимое для получения препарата.

– Не вижу смысла его искать. Ты все равно не выпустишь нас.

– Ошибаешься, Валера, ошибаешься. – Меранский принялся расхаживать вдоль окна, не спуская глаз с сидящего на стуле Евсеева. – Слово тебе даю, что Хуана выпущу. А своего слова я еще никогда не нарушал. К тому же, он мне понадобится на воле.

– Интересно, для чего?

– Чтобы держать в узде одного очень строптивого ученого. Да-да, гражданин Евсеев. Не в моих правилах разбрасываться ценными кадрами. Что-то работы у меня в последнее время застопорились, и раз уж ты ко мне попал, то отсюда теперь не выйдешь. А Ника и Хуан… Две живых гарантии твоих плодотворных исследований даже лучше, чем одна. Ведь если ты откажешься, они перестанут быть живыми. Таким образом, я убиваю двух зайцев: спасаю своего племянника, и получаю в распоряжение твои мозги. Вот и все. Так что можешь не сомневаться, – сумеешь вылечить Виктора, Хуана я отпущу.

Свою речь Меранский закончил равнодушным кивком, как будто потерял к пленнику всяческий интерес, и получившие отмашку секьюрити грубо потащили Евсеева к двери. Но он все-таки успел бросить взгляд на лежащего под смертельной капельницей Хуана, и услышать усиленный динамиками голос:

– Даже если лекарства не существует, найди его, папа. Успеешь ты до того как я… или не успеешь, – это не важно. Просто, пусть оно будет, на случай если этим… – Хуан вставил несколько испанских слов, – удастся осуществить задуманное. Не мне, так другим пригодится…

Слова сына стояли в ушах Валерия Евсеева весь извилистый путь по знакомым и, в то же время, незнакомым коридорам извлеченной из забвения секретной лаборатории. «Да уж, лейтенантик денег не пожалел, – думал он, шаркая по стерильно-белым полам. – Интересно, кто же согласился его инвестировать? Если даже ГБ не знает… или все-таки знает?..»

Его втолкнули в одну из многочисленных дверей и, щелкнув замком, оставили рассматривать небольшую комнату, здорово смахивавшую на одиночную камеру со всеми удобствами. Единственным достойным внимания объектом, кроме заинтересовавшей ученого откидной кровати, была еще одна дверь, с большим круглым вентилем вместо привычной ручки. «Куда ты, братец, денешься с подводной лодки «Курск», – пробормотал Евсеев, отработанными до автоматизма движениями вращая вентиль. – Посмотрим, что мне оставили для работы…» На десятый оборот дверь с тихим «П-ш-ш» открылась, и Евсеев прошел в дезинфекционную камеру. Однако вместо привычных струй обеззараживающего раствора в него со всех сторон ударили ослепительно-голубые лучи, и низкий гул заставил каждую мышцу болезненно завибрировать. «А вот это – что-то новенькое, – продолжал монолог бывший сотрудник засекреченной лаборатории. – Совсем я от жизни отстал». Дождавшись наступления благословенного полумрака и тишины, Евсеев открыл следующую дверь и, перекинув ногу через высокий порог, шагнул в лабораторию. «Здесь и заблудиться недолго, – плутая в нагромождении приборов и лабораторных столов, усмехнулся ученый. – Такое богатство – да в мирных бы целях…»

– Осваиваешься? – Донесшийся с порога знакомый голос превратил Евсеева в соляной столб.

– Какой чудный выдался денек, – поделился Евсеев со стоящим на полке микроскопом, когда сердце, пропустившее несколько ударов, вернулось к нормальному ритму. – Встреча за встречей. Сначала один знакомый тридцатилетней давности всплывает. Как и положено дерьму. Потом другой…

– Не рановато ли, Валера, меня с дерьмом мешать? – Леонид Всеволодович Михеев быстрым шагом пересек лабораторию, и замер напротив Евсеева, опираясь о лабораторный стол, разделивший бывших друзей.

– Нет. Не рано, – снова обратился к микроскопу Валерий Павлович. – А я-то все гадал, как мог Меранский, ни бельмеса не смыслящий в вирусологии, додуматься до того, что для продолжения проекта «РК-46» нужно вытащить вирус из Хуана. Может, расскажешь, как дошел до жизни такой? Мы ведь, кажется, друзьями были?.. Что сделало с тобой время, если ты, не моргнув глазом, отправил «на материал» сына своего единственного друга?

– Друга? – задумчиво переспросил Михеев. – А задумался ли когда-нибудь этот самый «друг», каково Леониду Михееву было чувствовать себя всегда вторым? Тебе эти стены память не освежили? Ты получал руководство проектами, а я вечно был у тебя на побегушках. Еще в институте о тебе говорили как о «восходящей звезде», а я свой красный диплом мог на стенку в туалете повесить! Тебя рвали друг у друга из рук самые престижные НИИ, а я чуть в запой не ушел, когда меня по твоей просьбе взяли сюда «довеском». А твоя Маришка?! Да я в любви ей объясниться не мог, потому что она смотрела на тебя, как на Бога. А работа на Кубе? Даже вернувшись, ты умудрился сразу возглавить этот чертов диагностический центр! Я спать спокойно не мог, глядя, как ты, раздувшись от важности, пожимаешь руки своим ВИП-пациентам, и притворно сочувствуешь моей невостребованности. И неужели ты думаешь, что когда после стольких лет забвения мне выпал шанс получить в свое полное распоряжение эту лабораторию, я мог отказаться?..

– Господи, что ты несешь, Леня? – Пораженный, Евсеев оторвался от созерцания микроскопа, и устало провел по лицу. – И это ты в себе тридцать лет копил?

– Ты даже сейчас умудрился меня обскакать, – не слыша ничего, Михеев продолжал изливать желчь пополам с болью. – Только что Меранский сказал мне, что если ты вылечишь Крешина, то возглавишь лабораторию, а я опять окажусь под тобой. Как тридцать лет назад. Как всегда. Я ведь только-только перестал тебя ненавидеть! Когда ты остался без кола, без двора… И даже сочувствовать начал. Но ты снова умудрился вывернуться! Господи, ну почему?!

– Наверное, потому, что никогда не предавал своих друзей, – задумчиво проговорил обвиненный во всех смертных грехах Евсеев. – И не отдавал их детей на заклание, пустив одного «на материал», и оставив вторую превращаться в ледяную статую. Это ведь ты приезжал за Хуаном в «Белозерское братство»?

– Приезжал, – уже почти нормальным голосом ответил Михеев, разрывая липкие тенета воспоминаний. – И когда увидел там Нику… Ты не поверишь, но у меня сердце в пятки ушло. Она так похожа на Маришку… Я попытался увезти ее оттуда, но не сумел. Нас вместе с водителем было трое, а этих чокнутых братьев – тридцать. Так что сделать я ничего не мог… Павел Челноков уже позвонил кому следует, и в «конторе» все завертелось. Хорошо, что другой «кто следует» позвонил Меранскому, и мы успели забрать Хуана.

– И ты говоришь это мне?! – С силой брошенный микроскоп, описав широкую дугу, лишь на полмиллиметра разминулся с головой Михеева.

– Не делай глупостей, Валера! – голос Леонида Всеволодовича надломился. – Подумай лучше о сыне.

– Ты уже за меня о нем подумал! – Евсеев медленно наступал на пятящегося однокурсника. – Мне теперь терять нечего!

– Ты что, думаешь, здесь нет телекамер?! – Михеев мотнул головой в дальний верхний угол. – Сейчас от охраны не повернуться будет.

– Ничего, я успею, – усмехнулся Евсеев, и от души въехал бывшему другу в челюсть. И, прежде чем охрана ворвалась в лабораторию, успел проделать это фокус еще несколько раз.

– Прекратить! – неожиданно заорал бывший друг на разошедшихся секьюрити, утирая заливавшую белый халат кровь, и благодаря Бога за то, что, войдя в лабораторию, снял очки. – Пристегните его во-он там. И топайте отсюда. Я сам с ним разберусь.

В доказательство своих слов Михеев протиснулся к скрученному охранниками Евсееву и, глядя на Валерия Павловича снизу вверх, дважды нанес ему весьма ощутимые удары поддых. Пока согнувшийся пополам Евсеев приходил в себя, секьюрити приковали его наручниками к металлическому поручню, идущему вдоль выложенной кафелем стены. Но даже когда дверь в лабораторию закрылась за последним блюстителем порядка, он не сумел разогнуться.

– Черт бы тебя побрал, Валера! – Шмыгнул разбитым носом Леонид Всеволодович, прикладывая к переносице извлеченный из холодильника лед. – Нашел время и место спарринг устраивать. Тоже мне Мохаммед Али выискался. У тебя же сердце! Валера… Ну-ка разогнись… Черт!

Михеев бросился к шкафчикам и, лихорадочно сломав ампулу, под завязку наполни пятикубовый шприц.

– Сейчас полегчает. Смотри, не вздумай окочуриться, старый хрыч…

– Ты же вроде целых тридцать лет этого ждешь? – преодолевая удушье, уточнил даже не почувствовавший укола Евсеев. – Уберись от меня со своим стетоскопом, скотина!

– Спокойно, Валера. Спокойно. Речь сейчас не обо мне – о Хуане.

Вместо ответа Евсеев демонстративно опустился на пол, так, что пристегнутые к поручню руки взметнулись над головой.

– Дурак. – Леонид Всеволодович с кряхтением уселся на псевдомрамор вне пределов досягаемости длинных Евсеевских ног и, прислонившись к никелированной ножке лабораторного стола, ни с того, ни с сего заявил: – Выпить хочешь? Черт, тебе сейчас нельзя. Ну, тогда я выпью.

С еще более громким кряхтением Михеев поднялся и, достав из очередного шкафа мензурку с прозрачной жидкостью, вернулся на пол.

– Уже разведенный, – пояснил он, демонстративно отвернувшемуся Евсееву, и единым духом влил в себя не меньше двухсот граммов 50-градусного напитка. Поморщился и, отдышавшись, заявил: – К твоему сведению, я Хуана не сдавал. Меранский задумал все это еще до того, как меня пригласили возглавить возрожденную лабораторию. Ты зря его недооцениваешь. Он не просто протирал штаны в «конторе», приглядывая за нами. Он отчеты наши читал. Думаю, ему самому было интересно. Потом лавочку прикрыли, но интерес остался. Остались и связи, ходы-выходы. Не знаю, кто дал ему деньги. Честное слово не знаю. Но то, что ты здесь видишь, получено под конкретный проект. Под наш любимый «РК-46». Помнишь, как мы с тобой тут ночами горбатились, а женам говорили, что подрабатываем на дежурствах? Он ведь сначала хотел тебя вернуть в завлабы, но быстро понял, куда ты его пошлешь. Поэтому решил покопаться в твоей биографии. Подумать, чем тебя можно зацепить. Вот тогда он и наткнулся на кубинское ЧП. И сам дошел до идеи носителя. Потом, конечно, со спецами консультировался… Меня вопросами доставал, но какими-то общими. Так что, пока Хуан не прилетел, я сидел себе тихо над проектом «Зомби», и в ус не дул. Просто представить себе не мог, что Меранский решил вернуться к «РК-46». Я ничего не заподозрил, даже когда привез Хуана и Нику к вам в барак – твоя война с Крешиным спутала все карты. И только когда Хуану сделали пункцию, и мне принесли материал для исследования, я начал понимать, куда клонит Меранский.

– И не сказал мне, – с горечью выдохнул Евсеев.

– И не сказал тебе. Потому что смысла не видел. Я сам лично слышал, как Меранский приказал отменить операцию по захвату. Я долго недоумевал, отчего такая перемена, пока не выплыло, что ты обещал убить его племянника, если пострадает кто-нибудь из членов твоей семьи. А потому мне поручили продумать варианты «легального» получения образцов для успешной работы с вирусом.

– И ты продумал?

– Кое-какие идеи были. Тот факт, что у Хуана украли документы и, стало быть, на Кубу ему скоро не выбраться значительно облегчал задачу. Но по случайному совпадению твой сын наступил на больную мозоль Великого Кеши и… Случилось то, что случилось.

– Ты мог бы и не везти его в лабораторию. – Евсеев повернулся, и взглянул Леониду Всеволодовичу прямо в глаза.

– Не мог. Со мной был водитель и сопровождающий. А я не спецназовец какой-нибудь – шестой десяток размениваю. Или мне нужно было оставить и его примерзать к столбу? Я надеялся, что, получив разбуженную форму вируса, я сумею сохранить ему жизнь. Побег устроить… Вогнать в кому, и как покойника вывезти отсюда… Да мало ли что еще!

– Врешь, сукин сын! Стал бы ты так спокойно об этом говорить в прослушиваемом помещении… Да наш лейтенантик от тебя бы даже сухого места не оставил!

– А кто тебе сказал, что лаборатория прослушивается? – усмехнулся Михеев. – Только просматривается…

Оставив сбитого с толку однокурсника переваривать информацию, Леонид Всеволодович еще раз наведался к шкафчику, и вернулся на насиженное место с очередной мензуркой.

– Твое здоровье, Валера.

– Это правда, что ты все эти годы ненавидел меня?

– Правда.

– Но…

– Это сложно объяснить. Я и сам себе порой удивляюсь. Ненавидел, да. Но и… я бы сказал – «любил», но боюсь, что ты меня в неверной ориентации заподозришь. Это очень странное чувство. Как будто ты старший брат в семье, и тебе достается все: от дорогих игрушек, до родительской любви. А мне перепадают остатки. Но при этом я понимаю, что старший брат действительно чертовски талантлив, что все подарки судьбы заслужены… Что мы с ним одной крови, черт возьми! Так что, при всей моей ненависти, последние тридцать пять лет ты действительно был мне другом.

– А почему в прошедшем времени? – усмехнулся заметно расслабившийся Евсеев.

– Неужели ты действительно веришь нашему лейтенантику? Как только он получит лекарство, я не дам за твою жизнь и разбитой пробирки. По идее, тебе нужно тянуть время.

– Ты предлагаешь мне смотреть, как умирает мой сын.

– Да брось, Валера… Кому ты пудришь мозги! Мы вместе начинали работу над «РК-46», и я прекрасно знаю, что иммунитет к нему устанавливается пожизненный. Как к натуральной оспе. Если организм Хуана с помощью твоего лекарства загнал вирус в «спячку», то теперь он его загонит в спячку и без лекарств. Да, он поболеет, помучается, но выживет. А у меня будет время все хорошенько обдумать и… смыться вместе с вами. Не нравится мне идея воскрешения «РК-46» ни под каким соусом. А то, что вирус попадет в частные руки, не нравится втройне. Я помню твои кубинские рассказы. Радует только, что лекарство все-таки существует. По крайней мере, в твоей голове. А то вообще был бы полный пи-ик, – Леонид Всеволодович громко икнул, скомкав последнее слово. – В общем, решено. Сваливаю вместе с вами.

– Да уж, Леня… – покачал головой Евсеев. – Умеешь ты ошарашить. То «ненавижу, не прощу», то «сваливаю вместе с вами». А не боишься, что лейтенантик нас и на краю света достанет? Свидетели ему не нужны.

– Ты полагаешь, что я не думал об этом? – захмелевший Михеев предпринял робкую попытку подняться, но затекшие в неудобной позе ноги повиновались хозяину крайне неохотно. – Как говаривал Остап Бендер: «мне моя жизнь дорога как память». И с нею я не собираюсь расставаться даже ради тебя – моего ненавистного друга. Но ведь все мы под богом ходим! А лейтенантику уже не двадцать пять… И сердце у него совсем не пламенный мотор, и печенка шалит, и… Пока ты будешь работать над препаратом, глядишь, и еще какая-нибудь неприятность с ним случится.

– Вроде той, что ты устроил его племяннику? – невинным голосом поинтересовался Евсеев, испытывающе глядя на Леонида Всеволодовича.

– Ты всегда был догадлив, Валера. – Разбитые губы Михеева скривились в улыбке так, что вновь проступили алые капли. – Чертовски догадлив. Видишь, я теперь в твоих чистых руках. Стоит тебе только захотеть, и лейтенантик закопает меня глубже этой лаборатории. Причем, живьем. В общем, если ты мне веришь – действуем по моему плану. Если нет…

– То ты меня закопаешь, – понимающе хмыкнул Евсеев, – чтобы не болтал. Прямо сейчас.

– Да Бог с тобой, Валера. Даже если бы я и решил тебе рот заткнуть, то при натыканных тут камерах этот номер не пройдет. За твою драгоценную жизнь Меранский меня закопает на ту же самую глубину.

– Ну, не мне тебя учить, как одним уколом человека на тот свет отправить. Потом соврешь, что колол меня от сердца…

– Не все так просто, дорогой. Меранского обмануть – не литр спирта выпить. Он тут такое дознание проведет… Кстати, ему даже допрос с пристрастием не понадобится. Достаточно будет накачать меня нашим «зомби», и я тут же все ему выложу. В том числе и то, что он нем думаю. – Леонид Всеволодович снова опустился на пол, на этот раз привалившись к стене рядом с Евсеевым. – Ну, а уж после того, как он это услышит…

Михеев замолчал, уставившись в глазок телекамеры, и с сухим смешком продолжил:

– Господи, Валера, если бы кто-нибудь еще месяц назад сказал, что мы будем на полном серьезе обсуждать, кто кого глубже закопать может, ты бы ему такие физиопроцедуры прописал…

– Да не собираюсь я тебя никуда закапывать, – вяло сообщил другу Евсеев. – Мне даже душить тебя расхотелось. Так, морду набил бы, и все. Ты на меня сегодня столько всего вылил… Хоть сейчас в душ – отмываться.

– За этим дело не станет. Все удобства у тебя будут.

– Бред какой-то.

Вокруг двух сидящих на полу мужчин петлей затягивалось молчание; даже тиканье часов не нарушало ватную тишину. Лишь электронное табло рисовало портрет времени светящимися алыми росчерками. Прямыми и однозначными, как выбор, перед которым каждому когда-нибудь придется встать.

– А ты, правда, Марину любил? – Тишина, поджав хвост, бежала от вопроса Евсеева.

– Почему в прошедшем времени?

– Что, до сих пор?!

– Не боись, не отобью. – Кислая мина проступила на лице Михеева. – Уж если за двадцать лет твоего отсутствия у меня ничего не получилось… И вообще, я – женатый человек. Только не хмыкай так, не хмыкай! За Маринку свою можешь не беспокоиться. Есть у меня отдушина. Но упаси тебя Бог сказать об этом Дине! Не посмотрю, что ты мне друг…

– Ненавистный?

– Ненавистный, – кивнул уже основательно осоловевший Михеев. – Кстати, отличное словосочетание: «ненавистный друг». Так вот, я тебе, ненавистный друг, уже всю свою подноготную выболтал. На три пожизненных хватит. И – на принудительную кастрацию. Ладно, кончаем лирику. Ишь, расселся! Арбайтен давай… Вари свое спасительное зелье. Только припоздай чуть-чуть. Чтобы этой олигархической сволочи помочь уже не могло. Друг ты мне, или не друг? А я к этому времени уже буду готов когти рвать. Чего смотришь на меня? Да, я пьяный, ну и что? Главное до двери дойти, и охрану позвать. Пусть отстегивают тебя, дармоеды. Только я тебя прошу, Валера, веди себя тихо. Смысла нет бучу поднимать. Пока ты не выдал на гора лекарство, с тебя пылинки сдувать будут.

– Наклонись-ка поближе, Леня, – Евсеев окинул взглядом лабораторию в поисках притаившейся телекамеры. – Я тебе кое-что на ушко шепну. Не хочу напрасно рисковать. Даже если здесь только изображение передается.

– Да, Валера, – пробормотал Леонид Всеволодович, как только быстрый шепот стих. – Ты тоже умеешь ошарашивать.

Глава десятая

Когда в дверь нашего нового жилища забарабанили тяжелые кулаки, Павел подхватился с места и, одним движением выдернув из-за пояса пистолет, ссуженный сыну подполковника Челнокова «одним из батиных сослуживцев», на цыпочках подкрался к двери.

Почти сутки мы обрывали телефоны сначала в ординаторской диагностического центра, потом, вопреки уговорам заведующего, – в собственной квартире. Но единственным результатом массированной телефонной атаки стало подтверждение самых мрачных предположений: Валерия Евсеева никто не арестовывал – его просто похитили. И теперь этот настойчивый стук мог означать только одно – за нами тоже пришли. Я мысленно поблагодарила Бога, что мама под конвоем Эли отправилась за продуктами в ближайший супермаркет и, вооружившись единственным кухонным ножом, цыкнула на заколотившееся сердце.

– Кто? – Хрипота в голосе Павла показалась мне излишней. Неужели простуду подцепил после курса оздоровительных обливаний? – Ах, это вы…

В отличие от меня, Павел Челноков превосходно справился с замками и, пропустив в прихожую дядю Леню, быстро захлопнул дверь.

– У нас мало времени. – Михеев судорожно схватил Павла за руку. – Мы должны успеть!

– Что успеть, Леонид Всеволодович? – мое колотящееся сердце ухнуло куда-то вниз. – Что случилось?

– Много чего, ребята, случилось, – процедил сквозь зубы дядя Леня, и даже стекла очков не помешали мне разглядеть затопивший все его существо страх. – На рассказ времени нет. Просто идемте со мной. Мне не к кому больше обратиться. Я все в машине объясню. А оружие, Павел, прихвати. Оно нам понадобится.

Сидя в «Москвиче», летевшем вдоль припорошенного снегом проспекта, я слушала покаяние дяди Лени, и вместо того, чтобы испытывать страх за отца и брата, пыталась соединить в одно целое образ заштатного инфекциониста и разработчика сверхсекретного биологического оружия. Все, что рассказывал Михеев, казалось похмельным бредом помешанного на шпионаже подростка. Единственным якорем в зашатавшемся мироздании для меня оставался Павел, которого волновали чисто практические вопросы.

– Почему такой аврал? – нахмурился он, когда дядя Леня закончил свой научно-шпионский рассказ. – Вы, кажется, говорили, что собирались тихо-мирно подготовить побег. И вдруг бросаете нас на штурм ни много ни мало – сверхсекретной лаборатории, охраняемой… Сколько вы сказали там человек?..

– Двадцать три.

– Вот именно. Двое против двадцати трех, и убогий «Макаров» против АКМов. Или что там у вашей охраны?..

– Я не мог пойти в «контору». Там у Меранского свои люди, и мне они неизвестны. Наткнись я на них, и погубил бы все и сразу.

– Это я понимаю. – Павел Челноков в нетерпении рубанул ребром ладони по спинке переднего сидения так, что звон пошел. – Я не понимаю, что конкретно случилось?

– Они забрали ее. Я сам видел, как Наташу запихивали в крешинскую машину.

– Наташку?! – Подскочила я, и сморщилась от боли в особо побитых местах, являющейся отличным напоминанием о бренности телесной оболочки. Ну, куда меня опять несет? «Неужели тебе было мало приключений в «раю», чтобы по доброй воле отправиться в ад?» – вздохнул внутренний голос, и, будь у него голова, укоризненно покачал бы ею. Я даже не стала возражать ему. Только спросила у дяди Лени: – А Наташка-то им для чего понадобилась?

– Думаю, для того, для чего и Хуан. – Вцепившегося в руль Михеева била крупная дрожь. – Это я виноват. Мой проклятый болтливый язык. Когда я говорил с Валерой в лаборатории, то ляпнул, что Хуану не страшен вирус, будучи уверен, что комната не прослушивается. Но, видимо, ошибся. Меранский прослушал запись и, чтобы вытрясти из Евсеева лекарство для племянника, решил заразить еще одного близкого твоему отцу человека. Понимаешь, Ника, мы должны успеть! Если ей введут вирус…

– Почему ее? Почему не меня или маму? – пробормотала я, пытаясь сохранить рассудок в творящемся вокруг Армагеддоне. – Значит, она наврала, что не спит с отцом. Иначе, зачем бы они стали ее похищать?

– Она не спит с твоим отцом, Ника. – Какие-то странные нотки в голосе Михеева заставили меня навострить уши. – Это Меранский так думает. Другого объяснения ее поведению он просто не находит. Слова «дружба», «уважение», «общее дело» для него давным-давно стерлись, разменная монета.

– Да вы-то почем знаете!

– Кому же знать как не мне? Она ведь со мной спит…

Какое-то время в кабине слышалось только надрывное завывание мотора, пока Павел, прокашлявшись, не спросил:

– Вы понимаете, что шансов у нас почти нет? Это только в кино всякие Рембы кладут одного спецназовца за другим, и в конце фильма жизнерадостно улыбаются, попирая гору из вражеских трупов. Вам проще было бы спасти их всех, оставаясь в лаборатории. Подменили бы ту дрянь, которую собираются ввести Наташе на что-нибудь безвредное, и у вас появилось бы по крайней мере несколько дней, чтобы подготовить побег, или организовать захват лаборатории.

– Прекрасная идея, молодой человек, но невыполнимая. В лабораторию мне теперь ход закрыт. Дело в том, что, прослушав мой разговор с Валерой, Меранский свою правую руку отдаст за то, чтобы расправиться со мной.

– За что? – Это уже я отошла от шока.

– За то, что я заразил Виктора Крешина «РК-46». Намеренно, и с удовольствием.

– За что?! – опять воскликнула я, как заевшая пластинка.

– За что? – Казалось, Михеев только сейчас задался этим вопросом. – Это давняя история, Ника. Вернее, не такая уж давняя, ей всего-то четыре года. Танюшку мою помнишь?..

– Помню, Леонид Всеволодович.

– Так вот, если коротко: четыре года назад она познакомилась с Крешиным. И не только познакомилась. Но слухи, как обычно бывает в таких случаях, по городу не поползли. Уж больно крепко шифровался олигарх. Я не уверен, что даже его телохранители были в курсе. Или же он нашел способ завязать им языки на тройной узел. И все бы ничего, но эта сволочь для остроты сексуальных ощущений подсадил ее на амфетамины. Их связь быстро закончилась, но остановиться Танюшка уже не смогла. А потом кто-то из наркодилеров продал ей вместо амфетаминов сущую отраву. Ну, не было у него в тот день того, что Таня просила, а деньги получить очень хотелось. Она успела только в «скорую» позвонить, а какая скорость у наших «скорых» ты знаешь… Вот такая история. Спросишь, где в это время был я? Рядом был. И ничего, старый дурак, не заметил. Только когда стол ее разбирал, на дневник наткнулся. Так что об их романе с Крешиным никто ничего не знает. Кроме твоего отца. Когда он откачал Крешина после падения с лестницы, я места себе не находил. Тоже мне друг называется… Метался по коридорам, пока не понял, что должен сделать. А дальше все было просто: приехал в лабораторию, где у меня уже был вирус, вытащенный из Хуана во время пункции, и за несколько часов перевел его в разбуженное состояние. Потом вернулся обратно в центр, и ввел вирус в капельницу, которую ему должна была сделать Наташа. Она почти застала меня за этим занятием, но ни о чем не догадалась. А мне даже какое-то удовольствие доставляло, что Наталья помогает мне убить человека, который смог бы увести ее от меня, как увел когда-то Танюшку. И что только вы, бабы, в таких сволочах находите? А, Ника? Он ведь и тебе, кажется, поглянулся? Наташа мне говорила…

– А что еще она говорила? – поинтересовался с заднего сидения Павел, с каждой секундой бледнея от боли, причиняемой подскакиванием «Москвича».

– Мужики, вы что, белены объелись?! – взорвалась я. – Вы о чем сейчас думаете? Не о том вы сейчас думаете! Нужно думать, как мы будем лабораторию брать, втроем и с семью патронами.

– Почему с семью? – возмутился Павел. – Я тебя чем-то обидел, что ты обо мне так плохо думаешь? У меня еще две обоймы есть. И вообще, в такой ситуации нужно просто грамотно действовать по обстановке.

– Может, меня послушаете? – вставил свое веское слово дядя Леня, сворачивая в путаницу проулков. – Действовать будем так…

* * *

Когда мы подъехали к невзрачному одноэтажному домику, с выбеленными известью стенами, аккуратным кованым заборчиком, и такой же аккуратной вывеской «Северо-восточный филиал НИИ ФАРГУПО», я уже почти пришла в норму. И даже перестала то и дело восклицать про себя «Мама дорогая», представляя дядю Леню в постели с Наташкой. Так вот откуда у нее в сумочке оказалась фирменная университетская ручка, так взволновавшая маму – от дяди Лени! Снова и снова я возвращалась к этой теме, прокручивая ее вперед и назад. Наверное, это сработали пресловутые защитные механизмы, оберегающие мозг от перегрузки. По идее, я должна была тщательно обдумывать все детали плана, предложенного Михеевым, до дрожи бояться за себя и своих близких… А вместо этого воображение упорно рисовало мне маленькую Наташкину спальню, львиную долю которой занимала южно-корейская кровать с зеркалом и двумя лампочками в изголовье. И на кровати…

Мне вдруг стало все понятно. Как будто это я лежала рядом с дядей Леней, положив голову на его далеко не богатырское плечо. Мама дорогая, как же ей было одиноко! Одиноко жить, и невыносимо ждать, когда же Валерий Евсеев, – великий человек и примерный семьянин, поймет, как сильно она любит его. А пока второй вместо первого: лысоватый, полнеющий, неприметный дядя Леня вместо его известного всему городу однокурсника. Только, ждать с каждым днем становится все труднее. И сердце уже не так стучит, когда Валерий Евсеев просит ее задержать после работы, чтобы помочь ему с бумагами. Только с бумагами. Господи, да когда же он, наконец, скажет ей…

– Приехали, – голос Михеева разогнал наваждение, вытащив меня в реальный мир. – Ну, ни пуха нам, ни пера.

Все еще находясь в состоянии близком к прострации, я вышла из машины, и на плохо сгибающихся ногах потащилась следом за дядей Леней. Притворившийся моей тенью Павел тащился чуть позади и справа, бормоча себе под нос что-то о безнадеге и полном «Пэ».

Как и предупреждал Михеев, первый пост охраны мы миновали без проблем.

– Это со мной. – Махнул он неприметного вида старичку, выглядевшему как тысячи обычных вахтеров, бдительно охраняющих монотонно-размеренную жизнь мелких госучреждений. Только пиджак под мышкой «вахтера» слегка оттопыривался, да над костяшками среднего и указательного пальцев выпирали застарелые мозоли рукопашника.

Вертушка скрипнула три раза, пропуская нас в пахнущий новым линолеумом коридор.

– За мной, – не разжимая губ, приказал Михеев. Он свернул направо, и быстро пошел вдоль череды новехоньких дверей. – Давай поближе ко мне, Павел. Сейчас спустимся вниз, и там тебе придется немного поработать. На втором посту проверяют металлодетектором.

– Сколько там народу? – Отодвинув меня в тыл, Павел переместился на вторую позицию.

– Двое.

– Не вопрос. Сделаем без шума. Ника, ты на подхвате.

– Угу, – пробормотала я. И у кого повернется язык обвинить меня в том, что в голосе моем ощущался явный недостаток энтузиазма? Ну, не создана я для таких дел. Другое дело, что они почему-то с потрясающим постоянством на меня наваливаются… Как навалился один из вырубленных Павлом охранников. Я уже прикидывала из чего сделать кляп двум секьюрити, так и не успевшим сообразить что, собственно, происходит, но дядя Леня вынул из кармана шприц, и вколол парням в черной униформе по два кубика лимонно-желтой жидкости.

– Будут спать до следующего утра, – пояснил он нам и, пойдя к белой металлической двери, сунул в электронный замок свою карточку. – Спрячьте их под столом, и за мной. Чем быстрее будем шевелиться, тем больше у нас шансов остаться незамеченными. Да, чуть не забыл!

Михеев широкими для своего роста шагами пересек караульную каморку, и выхватил из шкафа два небесно-голубых халата. Протянув один из них мне, он скинул с себя пуховик, и натянул свой халат поверх вязаного свитера. Затем пришел черед голубой шапочки и одноразовой повязки, сразу превратившей дядю Леню то ли в маститого хирурга, то ли в безжалостного ниндзя. Повторив за Михеевым весь алгоритм действий, я тоже приобрела сходство с легендарными «ночными убийцами».

– Переоденься в форму, Паша, – приказал Михеев. – Будешь изображать местного охранника. Все равно их в лицо никто как следует не запоминает. Униформа – лучшее прикрытие. Вот этот кадр, кажется, твоего размера. Да, и наручники прихвати. Черт, как ты долго копаешься! Быстрее!

Проглотив возмущение по поводу «долго копаешься», Павел перекрыл армейский норматив по одеванию на двадцать секунд.

– А почему у них только один пистолет-пулемет на двоих? – Павел поправил висящий на ремне трофей.

– Не знаю, – буркнул дядя Леня. – Экономия, наверно.

– Нашли на чем экономить! – презрительно фыркнул бывший омомновец, передавая мне свой пистолет. – Возьми, пригодится.

– Вещи в шкаф уберите, – приказал Михеев, вновь подступая к открывшейся белой двери. – И не отставайте.

* * *

Мы и не отстали, хотя это оказалось совсем нелегко. За дверью нас ждал лабиринт зигзагообразных металлических лестниц, уводивших на подозрительно большую глубину.

– Это потому, что тоннель идет под рекой, – пояснил наш гид и начал поразительно резво спускаться по лестницам, пренебрегая помощью перил. – Представляете, каково мне чуть ли не каждый день по этим железякам карабкаться? Так что вы меня, старика, со счетов не списывайте. Глядишь, и пригожусь. Все-таки, три лучше, чем два… Кстати, Ника, я от Меранского слышал, что ты вроде по телохранительной части теперь работаешь, но в голове это у меня не укладывается. Пока не увижу как ты с криком «Ха» пробиваешь железную, дверь ни за что не поверю.

– Вам смешно, Леонид Всеволодович. – Никакого желания пробивать дверь у меня не наблюдалось.

– Нет, Ника. – Михеев неожиданно резко обернулся, и я поразилась плескавшейся за выпуклыми стеклами душевной боли; острой как хорошо отточенная бритва. – Мне совсем не смешно. Я ведь люблю Наташу, понимаешь? И с каждой секундой теряю надежду ее спасти. Да не стойте столбами. Шевелитесь!

Когда спуск закончился, мы очутились в прямом как путь к коммунизму бетонированном тоннеле, левая половина которого ярко освещалась необычными грушевидными лампочками. И, к своему удивлению, обнаружили небольшую мототележку, с двумя посадочными местами в открытом кузове.

– До завода еще несколько километров, – пояснил дядя Леня в ответ на наши удивленные взгляды, и махнул рукой в левую сторону. – Нам туда.

– Что на том конце? – Указательный палец Павла нацелился в темный конец тоннеля.

– Разве не ясно? – Дядя Леня до глубины души был удивлен недогадливостью подрастающего поколения. – Разумеется, «контора». Этот тоннель когда-то соединял наше всевидящее око и всеслышащее ухо с лабораторией. Потом старое здание КГБ снесли, и как-то получилось, что о тоннеле забыли. Или просто не захотели передавать приемникам. Держали для себя. Вот и додержались. Меранский-то отлично помнил, какой дорогой к нам хаживал. Вернее – езживал. И мы поедем. Ну, чего встали? Садитесь быстрей. Так вот, – продолжил Михеев, вновь оказавшийся за рулем, перекрикивая гул мотора, ревущего в пустом тоннеле громче раненного Минотавра, – он выкупил это здание, по счастливому совпадению стоящее как раз там, где надо, и дорылся до тоннеля. Этот НИИ ФАРГУПО оказался отличным прикрытием. Ну, ходят люди на работу каждый день в какой-то исследовательский институт… Кого теперь волнует, что название его не встречается ни в одном справочнике? У нас в России за последнее время не только НИИ – Академии как грибы полезли. Поди разберись. Конспирация – лучше не придумаешь.

– Неужели в ФСБ не знают? – глотая встречный ветер, прокричала я, в то время как пальцы судорожно цеплялись за вделанные в сидение поручни. Да, скорость дядя Леня развил крейсерскую.

– Полагаю, что нет. Но не поручусь. Всегда поражался тамошней логике. Может быть, они выжидают. Может…

– Скажите, Леонид Всеволодович, вы уверены, что вахтер уже не сообщил, кому следует о нашем визите? – спросил Павел, перекладывая пистолет в карман халата. – На месте Меранского, я бы отдал приказ вас впускать и не выпускать. А также – срочно докладывать о вашем появлении.

– В том то и дело, что уверен в обратном. Но ведь он даже предположить не может, что я вернусь сюда по собственной воле, обо всем догадавшись. Поэтому сделает вид, что ничего не случилось, и разыграет какой-нибудь спектакль. Тягу к дешевым эффектам у него даже многолетняя огранка в ГБ не отбила.

– Но это значит провал! – воскликнула я.

– Не факт, Ника! – В ответном крике дяди Лени явно слышалось снисхождение к недогадливому подрастающему поколению, и это обнадеживало. – Неужели ты думаешь, что я полезу в расставленную ловушку. Мы пойдем другим путем.

С этими словами Михеев на полной скорости свернул в узкий неосвещенный коридор. Да так резко, что мы с Павлом едва не вылетели из тележки.

– Нас будут ждать у главного входа. А мы через черный просочимся, – прояснил ситуацию дядя Леня.

Ну, раз надо, значит просочимся. Только я даже представить не могла, что просачиваться придется в буквальном смысле. В конце освещаемого единственной фарой коридора нас поджидала даже не дверца, а небольшой люк, через который даже мне пролезть было тяжеловато, не говоря уже о Павле и Михееве. Особенно после того, как меня повергли в шок слова опального заведующего секретной лаборатории.

– Раньше здесь был дымоход.

– Какой дымоход? – пробурчал Павел, недовольно разглядывая узкий лаз.

– От печи, в которой кремировали отработанный «материал». Сейчас тут, конечно, все переделали, но лазейка осталась. А «материал» в промышленной СВЧ уничтожается. Даже пепла не остается. Правда, она вот уже месяц, как не работает. А новую Меранский обещал поставить только через несколько недель. Видимо, и у его инвесторов не бездонные карманы.

От этих равнодушных рассуждений по поводу утилизации «материала», а проще говоря, – вогнанных в гроб научными экспериментами людей, у меня не мурашки, – слоны по спине пробежались. Но времени на возмущение не осталось совсем, ибо Михеев откинул тяжелую крышку, и мне пришлось изображать ошалевшую гадюку, загнанную обстоятельствами в водопроводный кран. Хорошо хоть, без воды.

Выскользнув по ту сторону забракованного дымохода, я очутилась в абсолютно пустой комнате, что не могло не порадовать. Буйное воображение, обостренное темнотой, постоянно рисовало мне то концлагерные печи, то огромные домны, подсвеченные кипящим металлом. Выползший из люка следом за мной Павел помог дяде Лене преодолеть последние сантиметры и, немного попотев, вытащил его из дымохода.

Пока я, опустив осточертевшую маску, пыталась надышаться лишенным даже микробов воздухом, Михеев отряхнулся от пыли, и предупредил:

– Разделимся. Я – искать Наталью. А вы за Валерой и Хуаном. Идите как можно увереннее. Головами по сторонам не вертите, ворон не считайте. Чувствуйте себя как дома. План я вам уже сто раз рисовал. Держите мою карточку – ею открываются все двери. Значит, как договорились: сначала берете Валеру, потом все вместе идете к Хуану. Особых подозрений возникнуть не должно. Отец идет опробовать лекарство на сыне. В сопровождении врача и охранника – все как положено. Потом кладете Хуана на носилки, и несете сюда. Он сам может ходить, поэтому носилки собьют всех с толку. Но если не собьют… Тогда переходите к плану господина Челнокова, то бишь – действуете по обстановке. На все про все даю вам семь минут, это – наша фора. Не зря же я так гнал по тоннелю. Встретимся здесь. Если опоздаю, не ждите! – Взмахом руки он остановил готовые вырваться из Павла возражения. – Ну, с Богом…

Я едва успела нацепить маску, как, подталкиваемая дядей Леней, очутилась в коридоре под прицелом телекамер. Павел держался отлично. Шел себе спокойненько позади меня, и даже что-то насвистывал. А я благодарила Бога за то, что изредка попадающийся персонал лаборатории не видит моего бледного напряженного лица и пистолета пристроенного за поясом.

Третий поворот налево, и по лестнице вниз. Четвертая дверь с правой стороны… Карточка только со второго раза попадает в прорезь, и тихо щелкнувший электронный замок пропускает нас в девственно пустую комнату. И хорошо, что так, учитывая отвратительное отношение ко мне замков всевозможных конструкций и стран-производителей. Поэтому, отодвинув меня в сторону, с вентилем на второй двери справляется Павел.

Папа сидел за микроскопом, и ничего не видел и не слышал. Можно было разнести лабораторию по кирпичику, но он отвлекся бы только тогда, когда у него отобрали бы микроскоп.

– Господин Евсеев, – охрипшим, как у Павла голосом, с трудом выговорила я, помня о прослушивании. – Вы должны пройти с нами к вашему сыну. Судя по всему, лекарство уже готово, и пришло время проверить его в действии. Крешин очень плох, и не может больше ждать. Быстро берите лекарство и выходите.

Допускаю, что мой голос и моя речь стали для отца полной неожиданностью, но на умственные способности Валерия Евсеева еще никто и никогда не жаловался. Он оторвался от микроскопа, и улыбнулся нам одними глазами.

– Это слишком рискованно. – Покачал он головой для камер слежения. – Но, как я понимаю, выбора у меня нет?

– Так точно, – вмешался успевший вжиться в роль охранника бывший омоновец, бряцая наручниками, и сделал зверское лицо. Получилось очень натурально. Я даже обратила внимание, что зверское лицо идет Павлу, как никакое другое.

Не говоря больше ни слова, отец поднялся и, положив в карман какой-то пузырек, покорно вытянул руки. В напряженной тишине браслеты щелкнули оглушительно. Выходя в коридор, я успела шепнуть: «Теперь за Хуаном. У нас очень мало времени. Веди». Отец молча кивнул и, быстро повернув направо, углубился в лабиринт коридоров. На всякий случай я попыталась запомнить дорогу, боясь заблудиться в стерильно-белом однообразии. Хорошо, что идти оказалось совсем недалеко – из семи отведенных нам безопасных минут прошло уже три. Вот она – искомая дверь.

На этот раз открывающая Сим-Сим карточка сама влетела куда надо, и мы гуськом втянулись в помещение, не забыв поплотнее прикрыть дверь.

– Папа? – вскинулся лежащий на кровати Хуан и, не успев продолжить, зашелся надсадным кашлем. Воспользовавшись паузой, отец быстро приложил палец к губам, а мы с Павлом рысцой обежали палату в поисках носилок. И, разумеется, не нашли. Не может же нам везти бесконечно! План трещал по швам, и я в полном замешательстве чиркнула карточкой по замку еще одной двери, обнаруженной за каким-то особо крупным медицинским агрегатом, в надежде отыскать необходимые для отвода глаз носилки. Да так и застыла на пороге, парализованная представшей перед моим взором картиной.

В палате-близнеце, под круглой многоламповой конструкцией, лежал и страдал Виктор Крешин. А рядом, на придвинутом к кровати стульчике, восседала не кто иная, как Наташка Фролова, и полными сострадания и нежности движениями промокала олигарху покрытый испариной лоб. Широко распахнутые серо-зеленые глаза удивленно заморгали, отреагировав на мое вторжение, и сделались совершенно огромными, когда я заявила:

– Чего расселась! Быстро двигаем отсюда!

– Ника? – Наташка растерянно шевелила губами, и никак не могла сообразить, что же ей делать дальше: послушаться меня и рассудка, или своего чертового бабского сердца, заставляющего бодрствовать около лежащего без сознания Крешина.

Чтобы помочь ей принять правильное решение, я быстро сократила разделяющее нас расстояние, и уже собиралась применить силу, когда силу применили ко мне.

– И куда же она, по-вашему, должна двигать, Ника Валерьевна? – Бессильно трепыхаясь в стальном захвате, услышала я над ухом голос Меранского. – Нет уж, заходите лучше вы к нам.

Неспособная думать ни о чем, кроме невыносимой боли в вывернутой руке, я могла только бессильно наблюдать, как на пороге, разделяющем две палаты, возникает Павел и, не мудрствуя лукаво, стреляет прямиком мне в лоб. То есть это мне показалось, что в лоб. Пуля свистнула возле самого уха, и я сквозь боль различила сухой смешок того, кому она предназначалась:

– Что ж ты мажешь так безбожно. Смотри, не попади в свою…

Он не успел окончить фразу, когда Павел выстрелил еще раз. Только на сей раз не в Меранского, а в залетевшего в другую дверь охранника. Потом в следующего… Но очередной не пожелал, подобно предшественнику, безропотно осесть на заливаемый собственной кровью пол, и последним усилием дал короткую очередь из пистолета-пулемета. Не в силах отвести глаз я смотрела, как веер выпущенных охранником пуль отбрасывает Павла на стеклянный шкаф, как летят во все стороны острые осколки, и оружие выпадает из разжавшейся руки. Больше мне уже ничего не было видно кроме белой простыни, укрывающей Крешина, в которую меня уткнул Меранский, неожиданно сильно швырнув на кровать.

Когда мне удалось немного отдышаться после соприкосновения с невысокой спинкой, на которой я повисла мешком, пистолет, спрятанный за поясом, уже поменял владельца и был направлен на Хуана, пошатывающегося в дверном проеме. Я знала, что старый чекист не промахнется, что мне нипочем не предотвратить этот выстрел, потому что ватные ноги не слушаются, правая рука висит плетью, а Меранского от меня отделяет добрых семь шагов.

И все-таки он промахнулся. Был ли и впрямь Хуан счастливчиком, или у Господа Бога имелись свои планы относительно кубинца, но в тот момент, когда вдавливался курок, окружающее пространство огласил жуткий вой сирены. И не знавшая промаха рука дрогнула. Первая пуля угодила в стену, а вот вторая… Вторая пуля, уже привыкшая к сиренному вою, направлялась прямо в сердце моего брата, и все-таки в цель не попала. Хуан живой и невредимый остался на ногах, а оттолкнувший его дядя Леня медленно сползал на пол, оставляя широкую алую полосу на снежно-белой стене. Третья пуля… Третей пуле не суждено было покинуть патронник, потому, что семь шагов отделяющие меня от человека, методично лишавшего меня самых дорогих людей, закончились.

Время изменило свой вечный размеренный бег, и понеслось какими-то невозможными скачками. Мгновения в полном соответствии с известной песней засвистели, как пули у виска. А вот настоящим пулям не повезло, они так и остались невостребованными, потому что первой неожиданной атакой мне удалось выбить пистолет из рук бывшего чекиста, да так, что тот вылетел аж в самый коридор. Значит, все теперь зависит от того, насколько хорошо я постигла искусство рукопашного боя. Разумеется, мне было известно, что сухонький и на вид вполне безобидный старичок при желании мог скрутить в бараний рог десяток таких, как я. Со всеми моими «разгонками» и «подъемом зверя». Строго говоря, шансы на победу попросту отсутствовали. Но думать об этом сразу стало некогда. Потому что, выкручиваясь из захватов, уходя от ударов и нанося свои мыслить членораздельно оказалось крайне затруднительно. Мозг мой едва успевал отдавать телу необходимые команды: в сторону, удар, пригнись, налево, направо, удар, еще удар. Даже на то, чтобы фиксировать обстановку, катастрофически не доставало времени. А обстановка, судя по всему, накалялась. Многоногий топот в коридоре сменила подозрительная тишина. Почему охранники не стреляют? Неужели всех уже повязали? Нет, вряд ли. Иначе как бы тогда в нашу схватку встряли отец с Хуаном? Правда, полноценными участниками побоища, устроенного нами в палате, они так и не стали. Меранский одним четким движением отправил и так еле держащегося на ногах кубинца в долгий нокаут, а отец, все еще скованный наручниками, последовал за сыном буквально через две секунды. Увы, своим вмешательством они ничуть не улучшил моего положения, ставшего к тому моменту совсем незавидным. А чего завидовать, если, отлетев на уже разбитый Павлом шкаф, я добросовестно разбила головой все, что там еще можно было разбить. «Блин горелый, как больно!» – возопил внутренний голос, вторя отбитой печени, в которую угодил ботинок шустрого старичка, пока я делала судорожные попытки подняться. Все. Теперь не поднимусь. Моя щека очень удобно устроилась на стеклянных осколках, и отрывать ее от пола уже не было ни сил, ни желания. Сухая старческая рука крепко ухватила меня за подбородок, а другая тяжело легла на затылок. Одно короткое движение и моя шея хрустнет, а в глазах навсегда поселится тьма. Я даже не успею еще раз увидеть Павла, потому что лежит он с другой стороны.

Но вместо ожидаемого хруста собственных позвонков в мои уши тараном ударил раздавшийся совсем рядом выстрел. Руки, обхватывающие голову, обмякли, соскользнули, и на затылок мне потекло что-то теплое. А потом тело Меранского обрушилось сверху, еще больше вдавливая меня в усыпавшее пол стекло.

Глава одиннадцатая

– Ника! Ни-ка!!!

Кто тряс меня за плечи, пытаясь пощечинами привести в чувство? Нет, это не возможно. Этого не может быть!

– Чертова баба! – Павел залепил мне такую оплеуху, что сомнения в его материальности как-то сразу исчезли. – Даже не вздумай помирать! Все равно так просто от меня не отделаешься.

– Отойди, Павел, дай я посмотрю. – Руки отца начинают ощупывать меня в поисках повреждений, и только тогда я соблаговоляю приоткрыть веки.

– Ага, испугалась! – Глаза Павла вспыхивают совсем по-мальчишески. В это миг он как никогда напоминает мне Элю, категорически не желающую расставаться с детством.

– Что случилось? – бормочу я, пока меня переводят в вертикальное положение. – Почему ты жив?

– А я думал, ты обрадуешься, – усмехается он в ответ, и тычет пальцем в бронежилет, проглядывающий сквозь пять аккуратных дырок, проделанных в униформе той самой очередью. Мама дорогая, я ведь совсем забыла, что Павел позаимствовал его у оглушенного секьюрити вместе с униформой и оружием. – Извини, что раньше не помог. Головой здорово приложился. Хорошо хоть очнулся вовремя.

«Действительно вовремя», – поддакнул внутренний голос, а я, не в силах произнести ни слова, только осторожно погладила теплую мужскую ладонь, изрезанную острыми осколками.

– А где охрана? – Второй вопрос сформулировался уже легче.

– За дверьми. – Это уже отец.

– И чего они ждут? Когда ты им откроешь?

– Как ни странно, да, – совершенно серьезно подтвердил он мое бредовое предположение. – Посмотри.

Бросив неприязненный взгляд на дверь, через которую в палату ворвались охранники, едва не лишившие жизни моего настырного жениха, я ее не увидела. Там, где еще несколько минут назад находилась дверь, не было ничего, кроме глухой бетонной стены.

– Эти палаты снабдили специальным механизмом еще тридцать лет назад… – Что-то ностальгическое промелькнуло в глаза Валерия Евсеева. – При возникновении угрозы заражения, находящийся здесь персонал обязан был нажать на специальную кнопку, и перекрыть все входы и выходы. Что я и сделал, как только услышал выстрелы и понял, что теперь нам не уйти. А пока я искал эту проклятую кнопку, примчавшийся как сумасшедший Леня…

– Господи, дядя Леня! – Вздрогнула я, упираясь взглядом в кровавую дорожку, оставшуюся на стене. – Папа, он…

– Идем, Ника, – вместо ответа, отец подтолкнул меня к двери во вторую палату.

Михеев лежал на кровати Хуана, а сидящая рядом Наташка Фролова вытирала с его бледного лба бисеринки пота доведенными до автоматизма движениями. В глазах ее уже не осталось слез. В них вообще ничего не осталось. Казалось, что моей подруги здесь давно нет. Она где-то там, рядом с истиной, которую нам, живущим, никогда не постичь. Мне не понадобилось поворачиваться к отцу, чтобы прочесть в его лице ответ на волнующий меня сейчас вопрос. Дядя Леня уходил. Он был в полном сознании, и даже мог говорить. Только, очень тихо. Так тихо, что мне пришлось наклониться почти к самым губам, чтобы разобрать слетавший с них шепот:

– Прости меня, Ника. Я не должен был тебя там оставлять. Пусть это ничего не изменило бы, но я должен был хотя бы попытаться вытащить тебя из этого проклятого «рая»…

– Дядя Леня, – я впервые обратилась к нему так, – не трать силы.

– Силы… Они мне больше не понадобятся. Валера меня уже простил. И Хуан. – Михеев с трудом перевел взгляд на сидящего у стены кубинца. – Если и ты простишь меня, я смогу уйти спокойно. Я только сейчас понял, как это важно: уйти спокойно…

– Дядя Леня… Я… Конечно, я вас прощаю. Но…

– Ты только за Натальей присмотри. – Михеев уже ничего не слушал. – Видишь, на кого она стала похожа? На привидение. Когда выйдите отсюда, не бросай ее одну. Пожалуйста…

Шепот затихал, а я только сейчас поняла, что плачу. За Наташку, за себя, за маму, за Дину Михееву. Если б можно было, я бы и за отца заплакала. Он стоял у изголовья, и смотрел на дядю Леню сухими, прищуренными глазами. Господи, и когда он успел так постареть?

– Говорил, что жизнь тебе «дорога как память», а сам… – Валерий Евсеев ворчал, изо всех сил стараясь не сорваться на крик. – Что ж ты, друг ненавистный, бросаешь меня как раз тогда, когда больше всего нужен? Предатель ты, вот и все…

– Брось Валера. Сам выпутаешься. Не впервой. Да и не одного я тебя оставляю. Вон сколько вас, орлов, один другого круче. Жаль, я сразу сознание потерял. Так и не увидел, какова ты в деле, Ника. Хуан сказал, что ослепительна. Ну, ничего… Я оттуда посмотрю. Танюшка говорит, что оттуда все отлично видно. Да… Да, Танечка. Я сейчас. Сейчас… Сей…

Когда белая простыня закрыла лицо Михеева, я обвела палату отсутствующим взглядом, и спросила:

– И что теперь? Сколько мы здесь сможем просидеть?

– Не знаю, – последовал отцовский ответ. – Вряд ли они будут долбить стены, хотя… А так… Вода есть. Воздух подается. Питание… Можно капельницы с глюкозой ставить – лекарств здесь хватает. На пятерых хватит примерно на…

Он наморщил лоб, что-то прикидывая, и тут раздался умоляющий голос Наташи:

– На шестерых. Нас шестеро. Ведь Витя еще жив.

– Ну, это не надолго, – буркнул Павел.

– Спасите его, Валерий Павлович! – На Наташку было невозможно смотреть, поэтому я принялась за изучение какого-то незнакомого медицинского прибора. – Я не понимаю, что здесь происходит… Но этот пожилой мужчина, Анатолий Васильевич, сказал, что вы обещали вылечить Крешина. Прошу вас, спасите его. Я… Я не могу остаться одна. Не могу!

– Тихо, тихо, девочка… – Отец бережно привлек Наташку к себе, и начал гладить по голове, как малое дитя. – Все будет хорошо. Скажи лучше, тебе инъекции делали? Успокоительное там, или еще что-нибудь?

– Н-нет, – растеряно всхлипнула Наташка, и я расслабила напрягшиеся, было, мышцы. Слава богу, хоть в этом повезло. Всхлипнув еще несколько раз, она успокоилась, и почти нормальным голосом попросила: – А теперь расскажите, что происходит. Кажется, я одна не имею об этом ни малейшего представления.

И мы ей все рассказали.

– Вот такие наши невеселые дела, – вынес свой вердикт Валерий Евсеев. – Хорошо еще, что тебя не успели заразить…

– Вы ошибаетесь, – возразила ходячая «Пионерская правда». – Меня никто не собирался заражать. Просто, Вите было очень плохо, и он попросил, чтобы меня привезли к нему. Хотел, чтобы рядом был кто-нибудь… неравнодушный.

– Та-ак, – сурово протянула я, лихорадочно перебирая факты. – Получается, что Михеев ошибся, и Наталье ничего не грозило? И разговор в лаборатории не прослушивался? И его никто не собирался убивать? И если бы мы не ворвались сюда как сумасшедшие, все могло бы быть совсем по-другому?

– Ирония судьбы, – прошептал отец, оглядываясь на покрытое простыней тело.

– Значит он из-за меня… – Губы у Наташки не задрожали, – запрыгали. – Из-за меня… А я ведь его не любила. А вот вас, Валерий Павлович…

– Я знаю. – Жесткие ладони отца все гладили и гладили растрепанные Наташкины волосы. – Я знаю… Загубил я твою жизнь, Наташенька. Ты уж меня прости. Но иначе все было бы только хуже.

– Простить? – Она резко отстранилась от отцовского плеча. – Я прощу. Если вы Крешина вылечите. Для меня. В кои-то веки я получила шанс стать счастливой, и… опять все рушиться. Опять из-за вас. Он ведь мне предложение сделал. В бреду. Но я за этот бред весь остаток своей жизни отдать готова. Таких слов мне еще ни от кого слышать не доводилось.

– Я не могу, Наташа. Неужели ты так ничего и не поняла? Лекарства не существует. Я его не нашел. Ни тогда. Ни сейчас.

– Но как же Хуан…

– Да, пап, как же я? – поинтересовался Хуан, с трудом подавляя кашель. – Сам понимаешь, эта тема меня очень волнует.

– А ты – выздоровеешь. – Папа покопался в ящиках и, высыпав на ладонь горсть таблеток, протянул их сыну вместе с наполненным до краев стаканом. – У тебя выработался пожизненный иммунитет. Сейчас твой организм усиленно вырабатывает антитела, которые загонят вирус в «спячку» на всю оставшуюся жизнь.

– Но как он выжил тогда, на Кубе? Когда заразился в первый раз? – вмешался Павел, потирая отбитую пулями грудь.

– По чистой случайности, – попытался уйти от вопроса человек, выпустивший из бутылки джина по имени «РК-46». Но сбить с толку Павла было также трудно, как и серого волка, взявшего кровавый след.

– А конкретнее? – Похоже, он собирался устроить отцу допрос по полной программе.

– Конкретнее… Когда я приехал в деревню лечить заболевшую малярией дочь старосты, то был неприятно удивлен, что буду это делать не один. Какой-то старый грязный шаман уже скакал вокруг девочки, и что-то эдакое завывал. Пришлось стиснуть зубы, и терпеть его выходки весь день. А ночью… Не знаю, как так вышло, но именно ночью мы нашли с ним общий язык. Деревушка горная. Звезды, что горошины. Луна… И плюс еще местная самогонка, после которой не только с шаманом – с пришельцем из соседней галактики общий язык найдешь. Так что, на утро мы лечили девочку уже вдвоем. Он своими методами. Я – своими. Тандем оказался удачным, дочка старосты быстро пошла на поправку. Пора было возвращаться. Я уже за руль сел, и тут этот шаман подходит, хмурый такой, и бормочет что-то совершенно дикое. Про выпущенного на свободу демона. Про смерть и расплату. Бормотал долго. Про то, что я должен буду загнать демона обратно. Я понимал с пятое на десятое – такой жуткий у него был диалект. Кончилось все тем, что он сорвал с шеи один из своих амулетов, и со словами: «Поможет от демона. И я помогу» всучил его мне. Это была старая испанская монета. Века шестнадцатого, как мне потом сказали. Я сунул ее в карман и, естественно, забыл об этом, едва отъехал пару километров от деревни. Но когда Хуан умирал у меня на руках… Я готов был поверить во что угодно, сделать все что угодно. И, понимая что это идиотизм, все же повесил монету ему на шею.

– И… – Не выдержала я повисшей паузы.

– Как видишь, Хуан все еще жив. Температура больше сорока не поднималась, а через три дня пошла на убыль. Вот и вся история.

– И как ты это объяснишь? – спросил Хуан, доставая из-за пазухи цепочку, на которой, рядом с католическим крестом, висела черная от времени монета.

– Совпадением, – поморщился папа, которому этот допрос начинал надоедать. – Человеческий иммунитет штука сложная, и порой непредсказуемая. Даже в средние века некоторые люди умудрялись переболеть чумой, и остаться в живых. Думаю, что с Хуаном случилось чудо из разряда биологических, а вовсе не из паранормальных.

– Хуан! – Наташка подошла к кубинцу и опустилась перед ним на колени. – Дай мне, пожалуйста, эту монету.

– Совсем с ума сошла, – пробормотал Павел, и попытался оттащить ее от Хуана. – Идем, Ната. Идем. Не видишь, плохо человеку. Человек болеет. Он, правда, не помрет… Но сейчас ему очень хреново. Пока еще его иммунитет вирус к ногтю прижмет… Твоему Вите не амулеты, а Хуановские эти… как их… антитела нужны.

Вряд ли Наташка слышала хоть слово, сказанное Павлом, но не сопротивлялась, продолжая без умолку твердить:

– Ну, пожалуйста, Хуан. Ну, что тебе стоит…

Кубинец в растерянности посмотрел на отца, не зная, что делать.

– Знаешь, Хуан… – Валерий Евсеев задумчиво потер переносицу. – А ведь Павел навел меня на интересную мысль.. Если ты согласишься, мы попробуем их у тебя взять.

– Что взять, папа? – насторожился Хуан, сытый по горло различными медицинскими экспериментами.

– Антитела. В принципе все просто. Этот прием используется при лечении серьезных ожогов. У когда-то обожженного человека берут плазму, и переливают тому, кто обожжен. Полученные с плазмой донорские антитела и сами борются с ожоговой болезнью, и стимулируют выработку собственных антител. Так почему бы не попробовать?.. В нашем безвыходном положении идея не хуже любой другой. Все зависит от тебя Хуан. Для того чтобы Крешин получил хоть какой-то шанс, придется выкачать из тебя литра полтора плазмы. Не за один раз, конечно… Хотя, может быть, ничего и не получится. Ты ведь еще не выздоровел, и концентрация вируса в крови у тебя довольно высокая…

– Хуан, родной, ну пожалуйста! – почти простонала Наташка, обвисая на руках у Павла.

– Да ладно, – окончательно смутился мой брат. – Я ж не возражаю.

Вырвавшись, Наташка начала покрывать поцелуями вяло сопротивляющегося Хуана. Вот как далеко завел бессменную папину помощницу намек на пробуждающееся в груди большое и светлое чувство. Годы ожидания взаимности и робкие искры, проскочившие между ней и Крешиным, привели мою подругу в совершенно неадекватное состояние. Она мешала отцу так, что он прогнал ее с глаз долой, заявив, что переливание сделает сам. Забрав Хуана, он ушел в Крешинскую палату, поручив нам с Павлом грязную, но необходимую работу – упаковку трупов в герметичные пластиковые мешки. В противном случае мы бы просто задохнулись от жуткого запаха. Наташка, вызвавшаяся помогать нам, и тут больше мешала, но мы терпели. А потом, ничтоже сумняшеся, отдали себя в ее руки, которые весьма ловко заштопали нам с Павлом несколько глубоких порезов, оставшихся после тесного знакомства со стеклянным шкафом.

Когда я проснулась в холодном поту от очередного кошмара, электронное табло сообщало всем интересующимся, что сейчас ни много, ни мало – три часа ночи. С трудом поднявшись на ноги, и из последних сил сдерживая порожденные болью нецензурные выражения, я доковыляла до водопроводного крана, и залпом осушила два стакана воды, до отказа пропитанной хлоркой, и еще чем-то медицинским. Потом, по возможности тихо, прошла в Крешинскую палату и совсем не удивилась, застав там отца, что-то пишущего за столом, и Наташку, крепко спящую на стуле возле кровати человека, в которого успела влюбиться меньше, чем за сутки. Никогда не понимала таких женщин. То есть, ни в коем случае не осуждала, но представить себя на их месте совершенно не могла. Ведь любовь – это нечто, рождающее в процессе узнавания. Ну и как, объясните, можно узнать человека за несколько часов? Нет, я не отпираюсь. У меня от первой встречи с Павлом Челноковым тоже токи какие-то побежали, но ведь это совсем другое дело! Чтобы я так бегала за ним… Пока это он за мной бегает и, как я подозреваю, очень скоро догонит.

Я еще немного постояла у кровати, наблюдая за тенями, пробегающими по расслабленному Наташкиному лицу, и грустно улыбнулась, заметив на Крешине цепочку с черной медной монетой. Что ж, Наташка всегда была сторонницей комплексного решения проблемы.

– Может, переложить ее? – шепотом спросила я у папы, даже не поднявшего головы при моем появлении. – У нее же шея завтра не повернется.

– Не надо, – так же шепотом ответил он, отрываясь от писанины. – Иначе она будет вскакивать через каждые пять минут, и проверять, не спала ли у ее Вити температура.

– А она спала?

– Нет, конечно. Но и не поднялась. Хотя, это еще не показатель того, что наш эксперимент удался…

– Можно тебя спросить, пап?

– Спрашивай.

– Почему ты решил попытаться спасти Крешину жизнь? – рубанула я. – Из-за Наташки? Чувствуешь себя ее должником?

– В какой-то мере, да, – задумчиво согласился он с моим предположением. – Но есть еще две причины: мое неуемное любопытство ученого, и надежда выпутаться из этой истории живыми и невредимыми.

– То есть?

– То есть, если Крешин выживет, мы сможем поторговаться с теми, кто остался по ту сторону бетонных плит. А насчет любопытства… Такого эксперимента еще никто и нигде не ставил. Тем более – на людях. Выходит, я буду первым. – Отец грустно улыбнулся, и в свою очередь предложил: – А теперь твой черед отвечать на мои вопросы… На кого ты работаешь?

Мои удивленно округлившиеся глаза стали ему лучшим ответом, но он не захотел с ним согласится.

– Только не надо разыгрывать передо мной спектакль, Ника. Да, половина твоих родственников по материнской линии подвизаются в искусстве, но тебя эта чаша, слава Богу, миновала. Можешь обмануть кого угодно, но не меня. После того, что я видел в этой самой комнате, даже у самого нерадивого родителя возникли бы подозрения. Меранского я знал едва ли не лучше, чем тебя. Он еще тридцать лет назад любил покуражиться по пьянке: выходил один против шестерых бугаев-зэков из нашего «материала», и обещал им быструю смерть, если они его одолеют. Все разом. Ну и, сама понимаешь, ни разу не проиграл. Так вот, если бы тебя во время схватки было две, ты бы его уделала. Этому не учат в педагогических институтах, и, работая гувернанткой, ты таких фокусов не нахваталась бы. Только не ври, что записалась в кружок карате! Там такому тоже не учат…

Я уже собиралась поинтересоваться, откуда ему известно чему учат в кружках карте, но отец спросил в лоб:

– Ты на «контору» работаешь? Хуан тебя еще по дороге в Домодедово заподозрил, когда ты на его машину как на амбразуру кинулась…

– На Элю Челнокову я работаю, – с досадой буркнула я. – Вернее, работала. Господи, пап, ну какая теперь разница! Неужели ты надеешься, что мы выйдем отсюда живыми?

– Надеюсь. – Он собирался взять меня за руку, заколебался, но потом все-таки положил ладонь на мое запястье. Так вот откуда у меня этот жест. Надо же. А я и не знала… – Ты не думай, Ника, я не выпытываю. Просто, сегодня я мог лишиться дочери, а была ли она у меня? Твоя жизнь для меня – тайна за семью печатями…

– Ладно, слушай! – меня вдруг прорвало. – Я тебе все расскажу. В том числе все, что думаю о тебе. Но ты – сам напросился. Теперь – получай по полной программе!

И он получил. Самые сокровенные подробности лились из меня легко и свободно, хотя обычно их приходится вытягивать клещами. Вся моя тридцатидвухлетняя жизнь обрушивалась на отца тропическим ливнем, который не щадил ни меня, ни его. Досталось всем. В том числе – кубинскому братцу и несносной Эле. А двум моим сердечным и головным болям, – Виталию Немову и Павлу Челнокову, в особенности. В общем, когда исповедь закончилась, отец мог только молча качать мудрой седой головой.

– И ты выйдешь за него замуж?.. – спросил он, немного помолчав. – Если, конечно, мы выберемся…

– Не знаю, пап… Наверное, нет.

– Жаль, – усмехнулся отец. – А я уже собирался породниться с миллионером Челноковым… Но почему, Ника? Ты ведь его любишь… Я не слепой.

– Кого люблю? Миллионера Челнокова? – Я досадливо дернула плечом.

– Не передергивай. Лучше ответь: почему? Не для меня. Для себя ответь.

– Мне страшно…

– И это говоришь ты? Прийти к волку в пасть за мной не побоялась, а от кольца обручального, как черт от ладана, шарахаешься.

– От кольца? – я усмехнулась, вспоминая наш последний серьезный разговор с Павлом. – Скорее, от наручников. И вообще… Рано еще об этом говорить. Мало ли что еще случиться может.

– Не мало, Ника. В том-то и дело. Что случиться может ой как не мало, – хмыкнул отец, понимая, что время исповеди прошло. И даже не предполагал, насколько окажется прав.

Следующий день пошел в скуке и ожидании. Состояние Крешина оставалось неизменным. Хуан же кашлял с каждым часом все страшнее, его трясло в ознобе, глаза слезились даже от неяркого света. Только неколебимая уверенность отца в благополучном исходе помешала мне впасть в депрессию. Да и мое самочувствие оставляло желать лучшего. Каждая мышца болела, то и дело накатывали приступы непонятной тоски, плавно переходящей в агрессию. На месте окружающих я бы тихо себя возненавидела. Особенно от резких перепадов моего настроения доставалось Павлу, которого тоже нельзя было заподозрить в богатырском здоровье. Краем уха я слышала, как он пожаловался отцу на боль в груди, где уже расплывались синяки от пяти остановленных бронежилетом пуль. Только Наташка, не уходила со своего добровольного поста у постели Крешина, все теми же автоматическими движениями протирая ему лицо холодной мокрой салфеткой. Настоящий лазарет, ничего не скажешь.

А на утро следующего дня нас разбудил донесшийся откуда-то сверху мужской голос:

– Товарищ Евсеев, Валерий Павлович! Вы живы? Ответьте! Что там у вас творится?

Мы с Павлом подскочили как ужаленные, а «товарищ Евсеев» как ни в чем не бывало поднял лицо к потолку, и ответил:

– Доброе утро, Николай Константинович. Рад слышать ваш голос. Думал, вы уже в отставке давно…

– Правильно думали, – вздохнул невидимый Николай Константинович. – Меня только ради вашего дела в четыре утра растолкали. Оказалось, кроме старого служаки никто не знает, что за таинственные сигналы вклинились неизвестно откуда в строго секретную частоту.

– Какие сигналы, пап? – прошептала я ему на ухо.

Но отставной собеседник, казалось, мог слышать даже шорох травы, растущей на другом конце света, и незамедлительно ответил:

– Какие сигналы? Да те, что начинают автоматически подаваться в эфир, когда срабатывает тревожная кнопка биологической защиты. Была у нас лет тридцать назад такая предосторожность. Чтобы успеть подготовить город к эвакуации. Так как там у вас эпидемиологическая обстановка?..

– Вообще-то неплохо, – едва ли не весело ответил отец. – Есть, правда, зараженные «РК-46» в его обычной форме, но никакой опасности для окружающих они не представляют. Точнее, не больше, чем больные СПИДом и гепатитом «С»… Подгоните к выходу одну «Скорую», и будет нормально.

– Хорошо, Валерий Павлович. Сейчас наверх передадут. А вы пока можете открывать.

– С какой это стати мы открывать будем? – встрял Павел. – А если это ловушка? Лично я вас не знаю…

– Я его знаю, – перебил Павла отец. – Он параллельно с Меранским нас курировал.

– Во! – обрадовался Павел. – Одного поля волчья ягода. Он нас разводит, как лохов! Стоит нам только двери открыть, и…

– У вас крайне подозрительный характер, старший сержант Челноков, – сварливо отозвался Николай Константинович. – А что вы скажете на это?..

– Привет Паша, это я, – поздоровался динамик уже другим голосом, с характерным растягиванием гласных звуков, по которому я без труда узнала человека, возглавлявшего штурм «Нирваны». – Другие доказательства нужны?

– Не нужны! – Улыбнулся Павел, и жизнерадостно закашлялся. – Можете открывать, Валерий Павлович. Кажется, и впрямь свои…

* * *

Мы тряслись в знакомой мототележке, везущей нас по бетонному тоннелю в обратный, и почти счастливый путь. Мы – это я, Павел и папа. Хуана с Крешиным, а также не отлипающего от олигарха Наташку, уже давно увезли в потихоньку становящийся родным диагностический центр. А нас, выжатых досуха предварительным допросом, ожидало возвращение домой, где выплакавшая все глаза мама и подбадривающая ее Эля мучились неизвестностью почти трое суток. Все действительно оказалось очень просто: сигнал, автоматически подающийся после нажатия «красной» кнопки, переполошил все ФСБ. Там никто уже понятия не имел, что это значит, и почему передача идет на специальной частоте. Хорошо, что еще не все старые кадры перебрались в теплые края, и Николай Константинович, знавший о засекреченной лаборатории практически все, прояснил ситуацию. Группа захвата проникла в лабораторию через потайной ход, ведущий в кабинет Крешина. Дверь они взрезали каким-то своим лазерным резаком и, похватав все, что движется, учинили допрос с пристрастием. По мере того, как картина прояснялась, отчетливо увиделась и абсолютная несостоятельность органов. Допустить, чтобы секретной лабораторией воспользовались в корыстных целях такие авантюристы, как Меранский! Да уж, головы и погоны полетят обязательно. И сердце мое радовалось этому факту не меньше, чем тому, что все мои близкие живы, и частично здоровы. Правда, некую тень на мое безоблачное настроение бросила последняя фраза Николая Константиновича, сказанная на прощанье моему отцу:

– Так вы подумайте над нашим предложением…

О чем шла речь – догадаться было не трудно. «Контора», сгорая от желания себя реабилитировать, вновь берет лабораторию под свое крыло. А со смертью дяди Лени место завлаба становится вакантным.

– Ты согласишься? – клацая зубами от пробежавшего по спине озноба, спросила я у отца, и едва не слетела с тележки, сотрясаемая сильнейшим приступом кашля. Невыносимый зуд в легких вызывал желание вывернуть их наизнанку, и разодрать ногтями в кровь; в ушах бухали ударники с последнего рок-концерта, а поднимающаяся изнутри дрожь напоминала о муках глубочайшего похмелья. Папина ладонь моментально легла мне на лоб, и так же быстро отдернулась. Проглотив последний позыв кашля, я подняла глаза на отца, и похолодела.

– Этого не должно быть. Это не подтверждено ни одним экспериментом. И хотя сегодня, как раз больше суток… – бормотал он, как в бреду. – Этого не может быть.

– Чего не может быть? – насторожился Павел, и тоже закашлялся.

Но я уже поняла, во что не желал поверить создатель вируса «РК-46». И мне стало страшно.

– Каким образом мы заразились?! – вырвался у меня вопль отчаяния. – Как нас угораздило?!

– Помните тот шкаф, который вы разбили своими непутевыми головами? – Отец старался не смотреть на меня, но у него не получалось. – Там были образцы плазмы Крешина и Хуана. Должно быть, вы порезались осколками тех пробирок, и вирус попал к вам в кровь. Обычно первые признаки болезни появляются на вторые сутки. Ты вся горишь, Ника. Господи, за что?..

– Вы догадывались и раньше, – после долгого молчания прохрипел Павел; голос отказывал ему все больше.

– Когда ты пожаловался на боль в груди, я немного занервничал. Но этого не должно было быть. Чтобы заразиться нужно, чтобы вирус не просто попал в кровь, а чтобы его туда попало достаточно. Во время исследования механизма заражения нами была экспериментально вычислена минимальная доза зараженной плазмы, после введения которой в здоровом организме развивается болезнь. И эта доза должна быть не меньше пятидесяти миллилитров. Через простой порез вирус никогда еще не передавался… Но все признаки у вас налицо.

– Папа…

– Едем в центр. Там сделаем все анализы. И будем посмотреть. – Лицо Валерия Евсеева сделалось непроницаемым, но я ясно видела, как в глазах его мелькали обрывки мыслей и формул. Мозг уже начал работу по поиску спасительного решения.

* * *

Путь в диагностический центр запомнился мне плохо. Температура ползла вверх, а зубы лязгали так, что приходилось их все время стискивать во избежание полного разрушения. Мою палату еще никто занять не успел, и я с наслаждением растянулась на пусть и казенном, но чистом белье. Не так много радостей осталось у меня в жизни. Да и жизни осталось не так много… Невеселые мысли атаковали меня со всех сторон, пока эфэсбэшная машина неслась по погруженному в привычную суматоху городу. Этой ночью отец выкачал из Хуана полтора литра плазмы, заменив ее физраствором. В ближайшую неделю он не может взять у кубинца еще, это запросто убьет ослабленный болезнью организм. Значит…

Павел вошел ко мне бесшумно. Я услышала только тихий щелчок замка запирающейся изнутри вип-палаты.

– Наши анализы готовы, – сказал он шепотом. Не потому, что боялся кто-то услышит, а потому, что совсем потерял голос. А скоро потеряет и жизнь. Мне не нужно было спрашивать его о результатах. Бесстрастное, скорее даже отрешенное лицо Павла говорило громче любого крика.

– Паша, я боюсь…

– Не бойся. – Он поерзал на краешке кровати. – Знаешь, а Крешину вроде бы лучше… Глядишь, твоя Наташка действительно замуж за него выскочит. Если только сама в ящик не сыграет. Видела бы ты ее. Слоняется по коридору, как тень отца Гамлета.

– Любовь зла, – прошептала я в ответ на его прикосновение, и снова зашлась мучительным кашлем.

– Скажи, Ника… Только честно! Уже нет смысла врать… А ты бы ухаживала за мной, как она за ним? Я ведь до сих пор не знаю, любишь ты меня или нет…

– Какая теперь разница, – пробормотала я, отдышавшись. – Ну, люблю я, дура, тебя, дурака. Люблю. Что, легче тебе от этого? Мне вот ничуть не легче… Страшнее только.

– Это потому, что меня рядом не было. А теперь я здесь, и никуда не уйду. – Его ладонь пригладила мне волосы, а губы нежно коснулись мокрых ресниц. – Если только ты не прогонишь. Ведь ты не прогонишь?

Он ждал возражения или согласия, но вместо ответа я прижалась к нему так крепко, что даже сама застонала. А потом почувствовала, как меня вместе с матрасом сносит на пол.

– Что ты делаешь?!

– Здесь такие… пружины скрипучие, – пробормотал он в перерывах между короткими и резкими поцелуями. – У нас мало времени… а я не собираюсь.. напрасно его терять… И тебе не позволю!

* * *

Я смотрела на нависавший пологом Мироздания потолок, не в силах оторвать взгляда от прихотливых трещин, заставляющих задуматься о превратностях судьбы. Избежать стольких опасностей, выжить под ледяным райским душем, и на тебе – умереть от вируса, созданного собственным отцом. Вот она – Божественная ирония. А может быть, расплата…

– Надо маме позвонить, – пробормотал мой, тоже частично охрипший голос, в котором неохотно затухали отзвуки блаженства. – Или не надо? Посоветуй, соблазнитель.

– Что посоветовать? – Истома в шепоте Павла, снова бросила меня в дрожь. Только на этот раз болезнь была тут совершенно ни при чем.

– Сказать ей самой, или пусть папа скажет…

– О чем скажет?

– О том, что она скоро дочери лишится! – возмутилась я его равнодушием.

– С чего ты взяла, что она ее лишится? – Он приподнялся на локте, и устремил на меня свои бессовестные глаза, до краев полные подозрительного веселья. – Расслабься, Ника. Все хорошо. Никакой у нас не вирус, а самое обычное воспаление легких. Зря, что ли, белозерские «лакшми» старались? Всю воду на нас извели…

– Но ведь ты сказал, что анализ…

– Я? Я про результаты анализа тебе как раз ни слова не сказал. Это уж ты сама себе нафантазировала.

Когда смысл его слов дошел до меня окончательно, я одним движением вскочила на колени (попробуйте-ка проделать это из положения «лежа на спине»!), и с воплем «Ах ты, гад!» попыталась вырваться из цепких омоновских объятий.

– Это не честно! – Я дергалась в кольце его рук, как самая настоящая эпилептичка. – Ты меня обманул! И получил, что хотел. Да если бы я только знала! Завтра же меня не будет в этом городе, и ты больше никогда меня не увидишь!!

Праведный гнев придал мне сил, и я, почти вырвавшись, приготовилась вскочить с лежащего на полу матраса, но резкое «щелк» полностью изменило ситуацию.

– И ты думала, что я тебя отпущу? – возмутился Павел. – Один раз бросила меня в больнице на произвол судьбы, и понадеялась, что и во второй раз тоже прокатит? Забудь, подруга. Никуда ты теперь от меня не денешься!

В качестве демонстрации последнего заявления приверженец нетрадиционных методов ухаживания Павел Челноков поднял вверх левую руку, за которой, как прикованная, потянулась моя правая рука. Впрочем, почему как? Она и была прикована! Браслеты наручников соединили нас крепче всяких обручальных колец.

– А в туалет как же? – пробормотала я, пытаясь собраться с мыслями, что под возобновившимися поцелуями Павла удавалось не слишком хорошо.

– Да уж как-нибудь. А вот часами ходить с тобой по магазинам действительно будет для меня испытанием. Температура-то еще не спала…

– По каким магазинам?..

– По свадебным, Ника. Разве Эля не сказала тебе, что у нас послезавтра регистрация? Нет? Оно и к лучшему. Насколько я разобрался в твоем характере, чтобы избежать ожесточенного сопротивления тебя надо брать врасплох, – выдохнул пылающий не только от одной температуры Павел.

И взял.

Дия Гарина.

Content

Дия Гарина
Страшная сила

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая