Александр Маркьянов.

Сожженные мосты. Часть 6.

До тех пор пока ты не принял окончательное решение, тебя будут мучить сомнения, ты будешь все время помнить о том, что есть шанс повернуть назад, и это не даст тебе работать эффективно. Но в тот момент, когда ты решишься полностью посвятить себя своему делу, провидение оказывается на твоей стороне. Начинают происходить такие вещи, которые не могли бы случиться при иных обстоятельствах… На что бы ты ни был способен, о чем бы ты ни мечтал, начни осуществлять это. Смелость придает человеку силу и даже магическую власть. Решайся!

Иоганн Вольфганг Гете

29 июля 2002 года

Тегеран. Посольство Российской Империи

Воистину, дурак хуже предателя.

Потому что ни один предатель не додумается, ему просто в голову не придет натворить такое, что может натворить самый обыкновенный дурак.

Когда я учился в училище, в числе прочего нам преподавали тактику. Поскольку училище было морское, Нахимовское — нам преподавали морскую тактику. Компьютеров и симуляторов виртуальной реальности, позволяющих учить капитанов в пределах учебного класса[1] — тогда еще не было, разыгрывали по картам и схемам. А потом еще и дед, когда у него было время — проверял мои домашние задания. И тогда-то он нередко безжалостно перечеркивал своим капитанским красным карандашом результаты моих экзерциций и говорил: проще надо. Проще! Не выдумывай! Чем проще план, тем меньше вероятности, что что-то пойдет не так. План должен быть неожиданным для противника — и в то же время простым. Не пытайся разыгрывать большие многоходовки и подражать великим флотоводцам прошлого — то, что у них получилось, могло получиться лишь по случайности. Один дурак на мостике, один неправильно понятый приказ — и все пойдет кувырком. Защищайся от дурака, отдавай такие приказы, которые невозможно понять неправильно.

Кстати, нередко за те задачи, за которые дед ставил мне пятерку — в училище их взвешивали на трояк.

Повезло мне даже больше, чем я рассчитывал — вместо дороги к посольству я выскочил к тому месту, где стояли наши машины, машины дипломатического корпуса. На улицах был полный бардак, в нескольких местах уже стреляли, я заметил, что торговцы поспешно закрывают лавки и магазины ставнями — это был совсем плохой симптом. Торговцы в странах Востока — это самый чувствительный барометр состояния общества.

Стрельба усиливалась…

Кое-кто из дипломатов уже был на стоянке, кого-то не было. Заметив меня, из машины выскочил Вали, он сидел так, как я ему и приказал — не открывая ни дверей, ни окон. Машина бронированная, но если водитель не проявляет должной осторожности — бросить гранату в открытое окно машины проще простого…

— Помоги…

Вместе мы уложили принца на заднее сидение Руссо-Балта — хоть какая-то защита.

— Поехали в посольство! Быстрее, надо успеть, Вали! Надо успеть!

Вали засигналил, стуча кулаком по старомодной кнопке клаксона, прорываясь с переполненной стоянки.

— Что произошло, эфенди Искандер?

— Там, у нас, на заднем сидении — новый шахиншах Ирана.

Это была первая моя глупость — возможно, самая страшная из всех проявленных мною за день. Из-за нервов, из-за произошедшего я утратил контроль над ситуацией, забыл одну простую истину — кругом враги. Просто, когда какой-то человек находится рядом с тобой длительное время, помогает тебе — ты начинаешь воспринимать его как «своего» — такова особенность человеческой психики. Человек вообще всех людей, окружающих его, подсознательно делит на «своих» и «чужих». И не всегда это деление правильно.

Так что шахиншах Хусейн Хоссейни правил своей страной всего лишь двадцать семь минут, в то время как его отец — больше двадцати лет.

— Вай… — Вали покачал головой.

— Надо прорываться к посольству. Поезжай как можно быстрее.

— Слушаюсь, эфенди-Искандер.

Между передними сидениями Руссо-Балта был установлен телефон, верней даже не телефон, а аппарат транковой связи. Примерно прикинув, что надо делать в первую очередь, я телефонировал по общему номеру посольства.

— Посольство Российской империи, слушаю вас…

Голос был женским. Даму звали Мария, она сидела на коммутаторе и решала все входящие вопросы и телефонные звонки, причем делала это быстро и четко. Без нее — посольство потеряло бы примерно тридцать процентов эффективности своей работы, воцарился бы самый настоящий бардак. Слушая ее ангельский голос в трубке, можно было много чего вообразить, но когда я первый раз увидел ее лично — пришел в ужас. Все-таки сто десять килограммов при ста семидесяти сантиметрах роста… это сильно. Но все же дамой она была веселой, неунывающей, и вклад в общую работу вносила громадный.

— Мария, это я… Дай мне ноль-один-ноль. И распорядись, чтобы немедленно заперли ворота посольства, а все гражданские вернулись в «Зеленую зону». Закройте консульский отдел, всем русским, кто к вам обращается, предлагайте немедленно покинуть страну. При необходимости — оказывайте возможную помощь.

— Хорошо, ваше превосходительство — Мария не стала проявлять обычное женское любопытство и задавать вопросы, на которые я не имел ответа.

В трубке щелкнуло раз, потом еще раз — и женский голос сменился на мужской.

— Дежурный, слушаю вас.

— Это князь Воронцов. В городе чрезвычайная ситуация. Я буду в посольстве через… минут десять. Поднимайте бодрствующую смену, всем получить дополнительный боекомплект, занять оборонительные позиции. Если есть тяжелое вооружение — выставляйте. В посольство не пускать никого из местных, ни военных, ни гражданских. Подтвердите.

— Вас понял, разрешите действовать.

— Разрешаю. Я буду через десять минут у главных ворот посольства, наш Руссо-Балт. Больше никого чужого не пускать и самим носа на улицу не высовывать.

— Есть…

Кружилась голова, болела нога, все сильнее и сильнее. Мало того, что осколками — так теперь еще и это. Конечно — с прошлого раза все зажило, но обновлять раз за разом… скверное дело.

Что там произошло?

Одиночный танк… все не выглядит мятежом, хотя это может быть всего лишь спусковым крючком. В армии никто никому не верит, процветает и культивируется доносительство… Господи, я просто не представляю, как бы такая армия стала работать по плану «Аргон». Непременным условием существования армии как единого боевого организма, как организованной силы является доверие солдат к офицерам и доверие офицеров друг к другу. Если же в армии доносят друг на друга, стучат чтобы убрать конкурента и продвинуться по службе — вступление такой армии в бой ни к чему кроме беды не приведет, она просто разбежится при первых же серьезных ударах противника. В свое время в Российской империи по глупости сформировали в составе МВД — и вынуждены были через некоторое время расформировать департамент военной контрразведки. Все дело было в том, что военные считали для себя низостью сотрудничать с жандармами и доносить на сослуживцев, вне зависимости от того что донесено. Если о ком-то узнавали что он «фискалит» — можно было стреляться, ни один человек в офицерском собрании не подал бы такому руки. В свое время ходила такая легенда — в одной из кадеток учился внук адмирала, ему приходилось туго — и он фискалил руководству училища. В конечно итоге — приехал сам адмирал, выстроили всех кадетов, вышел и сказал: ну что ты будешь делать… Что вы, не можете перевоспитать моего внука, вашу мать — он ведь и мне нафискалил.

Вот так.

Могло быть рассчитано так: танк — это всего лишь выступление мелкой группы. Если оно увенчается успехом — выступят уже все силы заговорщиков, если нет — то это будет отчаянным актом одиночек. Если так — то хорошо, если у нас есть несколько часов, чтобы взять ситуацию под контроль. Потом все взорвется…

Шахиншах Хусейн пошевелился на заднем сидении, попытался устроиться поудобнее. Между передним и задним сидением существовала поднимающаяся перегородка — но сейчас она была опущена.

— Терпите, еще немного. Сейчас приедем в посольство.

— Искандер… надо ехать… во дворец.

— Успеем!

Если во дворце заговорщики — то мы попадем прямо к ним в руки. Нужно выводить из ППД русские дивизии, брать под контроль город. Нужно, чтобы советнический аппарат провел работу в подсоветных частях, разъяснил что произошло…

Народа на улицах было много — и он все прибывал и прибывал, автомобильное движение почти встало и мы пробивались вперед с клаксоном и руганью. На Востоке любой скандал вызывает массовое столпотворение, моментально образуется толпа, и один опытный человек может из любой искры разжечь страшное, всепожирающее пламя.

Люди уже ходили по проезжей части дороги, все стремились к центру города.

— А… шайтан!

Какой-то автомобиль, пытаясь протиснуться, ударил нам в крыло, несильно, но чувствительно.

— Протискивайся. Машина бронированная. Главное — добраться.

Главное — добраться…

* * *

Добрались — в дипломатическом квартале было поспокойнее, но народ тоже был. В основном — любопытствующие. На их месте — я бы все-таки сидел дома, а не любопытствовал.

Вот и ворота. Господи, приехали…

— Сигналь. Короткий, длинный, короткий…

— Понял, эфенди-Искандер.

Хриплый, старомодный гудок пневматического клаксона разорвал тишину. Короткий-длинный-короткий…

— Давай еще раз!

Короткий, длинный, короткий. Ноль-один-ноль.

Ворота дрогнули, пошли в сторону. За ними — гвардейцы, в шлемах, в бронежилетах, с оружием. Даже если бунтовщики прорвутся в дипломатический квартал, неважно — разъяренная толпа или воинская часть — в посольстве двадцать четыре хорошо вооруженных гвардейца. Если и не удержим — то кусаться будем больно.

— Правь к главному входу.

Вали ничего не ответил, машина плыла по посыпанной мелким щебнем дорожке, камни шуршали под шинами. Слева от дорожки двое гвардейцев устанавливали на станок крупнокалиберный пулемет.

Руссо-Балт остановился, к машине подошли двое гвардейцев, я открыл дверь им навстречу.

— Осторожнее. Принц ранен, нужен доктор.

Вместе открыли дверь, помогли выбраться принцу Хусейну. Один из гвардейцев побежал, чтобы открыть тяжеленную дверь парадного входа посольства. Мы были дома…

— Ты второй раз спасаешь мне жизнь, Искандер — сказал шахиншах.

— Пустое…

— Оружие!!!

Что-то ударило мне в спину, отправляя наземь, потемнело в глазах — но сознания я не потерял. Упав лицом вперед на мраморные ступени посольства, я разбил все лицо, кажется, лишился пары зубов, рот стремительно наполнялся чем-то горячим и соленым. Надо мной загремел автомат, стрелял кто-то из гвардейцев. Что-то тяжелое, свинцово тяжелое тянуло меня в бездну, в спасительную черноту небытия, где нет ни боли, ни предательства, ни измены — и я как мог этому сопротивлялся. Но недолго…

29 июля 2002 года

Тегеран. Площадь

Шах мат. Король мертв.

Есть нечто странное в любой диктатуре восточного типа. В них, в отличие от диктатур западного типа власть предельно персонифицирована. Если в западных странах любая власть, в том числе и диктаторская зиждется на какой-то идее, идее общественного мироустройства, привлекательной для значительного (не всегда большинства) количества людей — то восточная диктатура всегда предельно персонифицирована, это власть одного конкретного человека. На Востоке власть — это всегда власть конкретного человека, и служба — это служба всегда конкретному человеку. Поэтому, кстати — власть на Востоке передается с большими проблемами и часто с кровью, даже если речь идет о передаче по родственной линии, заранее оговоренному и находящемуся в полном праве наследнику. Пока диктатор жив — империя его жива и сильна, но стоит диктатору погибнуть — все рушится как карточный домик, все меняется стремительно и с кровью. Более устойчивые при жизни диктатора — в отличие от западных империй здесь не надо согласовывать интересы перед тем, как что-то сделать, речь идет всего лишь про интересы одного лица — после его гибели, причем гибели публичной и жестокой, власть рушится в одно мгновение. Для разрушения всей властной пирамиды в восточной стране достаточно всего лишь, чтобы кто-то показал, что король-то — голый, что он не наместник Аллаха на земле, что он такой же человек как и все. Смертный человек[2].

Здесь и сейчас, всем показали это, достаточно убедительно.

Когда один из танков, следовавших в колонне, открыл огонь — не все это услышали, строй сбился. В танке вообще слышно и видно плохо, тем более что механик-водитель сидел в танке «по-боевому», из башенного люка высовывался только командир, приветствующий диктатора. В итоге — почти все командиры, танки которых находились на площади, увидели, что произошло, но предпринять что-то осмысленное смог только один — тот, что таранил танк-убийцу. Остальные — кто отдал приказ остановиться, а сделать это было не так-то просто, на площади останавливаться было нельзя под страхом смерти, у каждого в танке сидел офицер САВАК и строго следил за исполнением приказа, в итоге двух командиров танков тут же и застрелили САВАКовцы, взяв на себя командование и приказав продолжить движение. Не мог офицер САВАК сам посмотреть, что происходит — люк в башне был один, сначала должен был вылезти командир танка, и только потом офицер спецслужбы. Какие-то танки — один остановился, другой продолжал движение — столкнулись друг с другом. Те подразделения, которые должны были начать движение за танками, не знали — то ли им начинать движение, то ли нет — ведь они не видели, что произошло и не знали причины задержки. В какие-то минуты на площади воцарился полный хаос и бардак.

Командиром одного из танков, следующих по площади в парадном строю оказался офицер по имени Сабет Ан-Нур. Это был опытный и много повидавший офицер, как и многие другие тайно ненавидевший режим — но одновременно и боящийся его, и поэтому продолжавший ему служить. Служил он режиму еще и потому что был персидским националистом, а шахиншах очень тонко играл на струнах национализма, противопоставляя персов, как потомков ариев — грязным арабам. Неофициально, конечно, русский престол никогда не позволял столь открытого и беспардонного стравливания одних народностей с другими, но разговоры такие велись, и их никто не пресекал, хотя вокруг было полно агентов САВАК. Подполковник Ан-Нур видел, что армия за последние пять лет увеличилась чуть ли не вдвое, на вооружении появилось то, чего раньше никогда не было. Из этого он делал свои выводы, и выводы эти были пока благоприятными для режима.

Когда произошел взрыв — он подумал что произошел взрыв — его танк уже миновал трибуну, где находился шахиншах, не говоря уж о трибуне с наследником и иными официальными лицами. Он повернулся как раз для того, чтобы увидеть — «нулевая» трибуна почти вся, кроме первого уровня была затянута облаком грязно-бурого цвета. Сначала он подумал, что произошел взрыв, что на трибуне было заложено взрывное устройство — но потом он увидел танк с пушкой, направленной в сторону трибуны — и сразу все понял.

Он нырнул в башню как раз в тот момент, когда танк-убийца открыл огонь по трибуне из крупнокалиберного пулемета.

— Остановить машину! — заорал он.

— Нет! — крикнул офицер САВАК — нельзя!

Офицер САВАК был на десять лет младше подполковника и родом он был из Захедана, из самой что ни на есть глуши. Это тоже была иезуитски хитрая политика шахиншаха — офицеров САВАК набирали из нищих семей, из самых глухих окраинных провинций, что давало самые разные положительные для режима эффекты. Выросшие в нищете персидского захолустья, они попадали в крупные города, где они никого и ничего не знали и всего боялись. В их городах на улицах еще были ослы — а в Тегеране было самое настоящее, построенное русскими инженерами метро[3]. В Тегеране по улицам днем и ночью тек нескончаемый поток машин, по вечерам «правоверные» вместо того, чтобы отдать Всевышнему положенное число ракатов[4] и отправляться спать, отправлялись в различные увеселительные заведения и веселились там до утра в компании тегеранских девушек, зачастую с не слишком твердыми моральными устоями. Выходцев из провинции это шокировало, режим действовал очень хитро — какое-то время, перед тем как поступить в академию САВАК, провинциалы жили в общежитиях в городе, за счет шахиншаха. Девушку в общежитие понятно, не пригласишь, не пойдет, да и коренные всегда смотрят на провинциалов с известной долей превосходства. Нередко затевались и драки. В итоге — когда будущий офицер САВАК поступал в академию, в нем уже прорастали ядовитые зерна ненависти «ко всем этим». Именно это и нужно было шахиншаху.

Обучение офицера САВАК состояло из двух частей. Первый — Академия, где преподавали, в том числе и русские (для контроля кому и что преподают), обучавшие студентов самой обычной полицейской работе. А вот потом новобранцев для завершения учебы зачисляли в учебные подразделения, и вот там-то офицеры САВАК учили новобранцев совсем другому. Что Тегеран и другие столичные города продались, и что они против шахиншаха, и что только шахиншах защищает единство Персии. Что армия — это гнездо заговорщиков, что они против народа. В армии всегда кого-то арестовывали и арестованных офицеров отдавали на расправу этим новобранцам. А когда молодой человек избивает ногами и дубинкой офицера вдвое старше его, а по чину — старше десятикратно, это дает о себе знать. Из них так лепили верных псов режима, внушали, что сила — за ними, и что они, малограмотные, нищие, вышедшие из захолустья, вправе распоряжаться жизнями «всех этих». Но даже после этого, после этой обработки обычный офицер САВАК оставался всего лишь нищим малограмотным пареньком из захолустья, который в критической ситуации не может самостоятельно принять решение, он может лишь тупо, с яростью и фанатизмом исполнять приказы какими бы они ни были.

— Там Светлейшего убили, идиот! — заорал офицер, — Останавливай!

Известие о произошедшем произвело на офицера САВАК, которому от роду-то было двадцать шесть лет то действие, какое и должно было произвести. Он не поверил, а в душе — дико испугался. Потому что сразу понял: правда, не может быть такой лжи, и сейчас им придется отвечать за все то, что они натворили.

— Нет! — офицер САВАК держал в подрагивающей, то ли от вибрации танкового дизеля, то ли от страха руке револьвер — нельзя! Продолжать движение!

— Иди, сам посмотри! Сам посмотри, он убит!

В этот момент произошло то, что и должно было произойти — танк с ходу, пусть с малого напоролся на вставший впереди танк, всех их от удара бросило вперед. В отличие от офицера САВАК, подполковник знал, за что хвататься и удержал равновесие. В следующую секунду, он ударил офицера САВАК в лицо и отнял у него револьвер.

— Сидеть!

— Вас расстреляют!

Долгие года подполковник Ан-Нур, как и все другие офицеры жил в атмосфере страха. Страх в этой стране не был каким-то обычным — это была атмосфера страха, и в ней, двадцать четыре часа в сутки жили люди. Это сложно объяснить, только тот, кто прошел это — знает, что это такое. Вот ты обедаешь в ресторане и знаешь, что кого-то из тех, кто обедает рядом с тобой, скоро заберут как заговорщиков. И это — обычное явление, как дождь или град и ничего сделать нельзя. Нужно просто жить, пока некто сверху, могущественный и вольный распоряжаться твоей жизнью и жизнью других людей не обратит на тебя внимания.

Сейчас же подполковник Ан-Нур смотрел в глаза, по сути, еще пацана, невысокого, худенького подростка в форме, сильно ударившегося головой обо что-то и потерявшего свое оружие. Он больше не был символом той безликой (хотя почему безликой?!) могучей силы, перемалывающей в порошок людские судьбы, он был просто испуганным недорослем, которого в армии первым делом заставили бы вычистить туалет. И тут подполковник Ан-Нур впервые по-настоящему ощутил в своей руке тяжесть оружия, как инструмента судьбы, как магической палочки позволяющей властвовать и повелевать над другими людьми, над их жизнью и смертью. Конечно, у подполковника было собственное табельное оружие, которое лежало сейчас в опечатанной печатью САВАК оружейной комнате бригады — но он никогда не воспринимал его так, раньше оружие было просто железной стреляющей штукой. А вот теперь он ощутил его по-другому, и это ему — чертовски понравилось.

— Сиди здесь, дурак… — зачем-то сказал он САВАКовцу — может, жив останешься.

И полез в люк.

К этому моменту танк заговорщиков уже проломился в Парк шахидов и значительная часть офицеров САВАК, из тех, кто охранял трибуны и остался в живых — побежали за ним, стреляя на ходу из автоматов. Танки уже остановились, кто-то сам по себе, а кто-то — наткнувшись на другой танк, с них спрыгивали офицеры, бежали туда, где висело черное облако…

Бежать по площади, заставленной кое-как брошенной бронетехникой не так-то просто это самый настоящий бег с препятствиями. Когда подполковник огибал очередной танк — на него с брони спрыгнул, чуть не сшибив с ног, майор Сабаави, тоже командир танка.

— Осторожнее!

— Что там?

— Сам не видишь!?

Зрелище, представшее перед офицерами, наконец пересекшими широкую, заставленную техникой площадь, предстало ужасающее… Край проезжей части, за который нельзя было заступать никому — по заступившему охрана открывала огонь без предупреждения — был отмечен быстро устанавливающимися заграждениями. В бетон было вделано еще при строительстве площади нечто вроде втулок и во время торжественных мероприятий в них вставляли штыри, на которых держались решетки заграждения. Сейчас все это было проломлено танком, а напротив трибуны еще и было забрызгано чем-то черным, не красным — а именно черным. Удар осколочно-фугасного танкового снаряда пришелся как раз туда, где стоял Светлейший — и теперь там не осталось ничего, бетон не был пробит — но все было изломано и искорежено, а людей просто разорвало на мелкие, не поддающиеся опознанию куски. Те, кто стоял ниже — охрана — были целыми, но относительно целыми. Их посекло осколками снаряда и мелкими осколками бетона, которые подействовали не хуже снарядных — кого-то порвало в куски, у кого-то оторвало голову, у кого-то — еще что-то. Кто-то был еще жив — черные человеческие обрубки, они еще шевелились, некоторые даже стонали, но спроси в тот момент у любого из офицеров, есть ли выжившие, он бы ответил — нет. Все это — и те кто уже умер и те кто вот-вот должны были отправиться к Аллаху — воспринималось как единая, слитная, целая картина ужасающей смерти.

На второй трибуне картина была еще более жуткая, просто непредставимая человеческому разуму. Некоторые из тех, кто это видел — потом так и не смогли оправиться от увиденного.

Пули калибра 14,5 миллиметров — именно такого калибра пулемет был спарен с основным орудием в танке — при попадании в незащищенное ничем тело человека, да еще и с близкого расстояния просто разрывают его на куски. Это верная смерть, если Аллах милостив — то сразу, если же нет…

Вся вторая трибуна была залита кровью, крови было столько, что она текла по бетону ручьями, собираясь внизу в настоящее море. Все уровни трибуны представляли собой человеческое месиво — куски людей, сами люди, смертельно раненые, но все еще цепляющиеся за жизнь и уже мертвые — разобраться было сложно.

Подполковник Ан-Нур в числе других офицеров бросился на помощь тем, кого еще можно было спасти. Перепрыгнув ограждение, он схватил кого-то — это был гвардейский офицер, по крайней мере человек в мундире со знаками различия Гвардии Бессмертных, потащил вниз, потому что вверху ничего сделать было нельзя. Стащив его вниз, он увидел, что это — ни кто иной, как генерал Шах-Джавад, командующий Гвардией Бессмертных. Одной ноги у него не было, ее оторвала пуля выше колена. Но пульс был, слабый — но был. Жгута у подполковника не было — но был ремень, и он, как и все армейские офицеры, знал, как оказывать помощь в таких случаях. Выдернув из брюк ремень, он начал накладывать жгут выше раны…

— Стоять!

Подполковник услышал это, но продолжал накладывать жгут. И только когда грохнул пистолетный выстрел, а жгут все-таки был наложен — подполковник поднял глаза.

Группа САВАКовцев, сгрудившись около одного из них, видимо старшего, с роскошными черными усами, стояла около трибуны, держа под прицелом офицеров. В критической ситуации они не смогли придумать ничего умнее, кроме как продемонстрировать власть…

В этот момент вдали, там, куда ушел танк заговорщиков, глухо громыхнуло — еще один пушечный выстрел.

Их было меньше, чем офицеров, раза в два — но у них было оружие. У каждого. Подполковник ощутил, как брюки медленно сползают на правую сторону — ремня не было, а в правом кармане был револьвер…

— Ты что, идиот? — спросил один из офицеров. — Людям помощь оказать надо!

— Стоять! Заговорщики!

И в самом деле — идиот…

Увы, на самом деле идиотом этот старший офицер САВАК не был. Просто ситуация уже изменилась, и режим уже изменился — а он все еще этого не понял. Он думал, что сейчас подъедут люди из Гвардии Бессмертных, заберут всех этих заговорщиков, они предстанут перед трибуналом и трибунал вынесет им приговор — конечно же, смерть. До него до сих пор не дошло, что режима больше нет, потому что Его Светлость только что разорвало на мелкие куски и Гвардия Бессмертных не возьмет ситуацию под контроль, потому что ее командующий истекает кровью в десяти метрах от него. И им никто не даст команду, потому что генерал Мешеди, руководитель тегеранского отделения САВАК находится на третьем уровне трибуны, а его голова — на четвертом, в виде буро-коричневых брызг и осколков костей черепа. И что сейчас прав будет тот, у кого есть оружие и решимость его применить, а не тот, кто носит мундир САВАК или какой-либо другой. Государство рушилось как карточный домик, и стены уже тряслись — но он этого не почувствовал.

Длинная автоматная очередь секанула от пролома, проделанного танком, несколько пуль пришлись в гущу офицеров САВАК и они упали как сбитые шаром кегли, бросились на землю и другие офицеры — кто раненый, кто просто ища защиты. Упал и подполковник, прямо в грязь и кровь, бетон здесь был испятнан кровавыми следами сапог. А в следующую минуту кто-то крикнул — огонь! — и подполковник привычно выхватил из кармана револьвер, и из положения лежа послал две пули в том направлении, откуда стреляли, и САВАКовцы стреляли в том же направлении из всего, что у них было.

Автоматный огонь заглох.

Ан-Нур встал, машинально отряхнул парадный мундир — хотя он сверху до низу был в кровавых пятнах и ничем это было не отстирать, и руки его были тоже липкими от крови, и другие тоже были в крови. Вместе с двумя офицерами САВАК, оставшимися в живых, держа наготове оружие, они пошли туда, откуда велся огонь.

Это был пацан. Пацан с короткоствольным автоматом, такие закупают для САВАК. Он не знал, как стрелять из автомата, но русский автомат — простое в обращении оружие, и он сумел разобраться в нем и выпустить по ним все, что было в магазине одной очередью. Он не пытался укрываться, потому что не знал как — он просто навел ствол автомата на тех, кого он считал своими врагами и нажал на спуск. Потом они убили его — и сейчас этот пацан лежал на спине, еще одна жертва свершившейся бойни, вместо левого глаза у него была кровавая дыра, а на пропитавшейся кровью футболке было еще две. Он увидел, как где-то валяется автомат, скорее всего — там, где прошел этот чертов танк. Он подобрал его и пошел посмотреть, что происходит. И увидев, он не задумываясь открыл по ним огонь, по ним, армейским офицерам и по агентам САВАК. Это был простой, проходивший мимо и случайно увидевший автомат пацан, не заговорщик, самый обычный пацан.

И вот что он сделал.

И в этот момент подполковник Ан-Нур понял одну простую вещь. Что надо или срывать с себя мундир и бежать отсюда со всех ног — или что-то делать, делать прямо сейчас. Потому что этот пацан, который подобрал чей-то автомат, пришел сюда и попытался их убить — это только первая ласточка, что потом — будут еще и еще. Что люди, поняв, что происходит, придут на площадь и убьют их, растерзают, перебьют всех до единого, потому что они не служили народу, хоть и клялись в верности ему. Они служили единственно шахиншаху, маньяку на троне, и творили зло в угоду ему — но за любым сотворенным злом следует расплата, ибо таков закон равновесия в мире. Вот, пришел день, и не стало шахиншаха, и некому больше осенить дланью закона творившееся и творимое ими зло, и настал день и час, когда им придется расплатиться.

За все.

Покачав головой, подполковник развернулся и отправился назад. САВАКовцы последовали за ним.

Народа у трибун было уже много — вперемешку военные и гражданские, с каждой минутой их становилось все только больше. Пока ничего не происходило, но в любую минуту могло произойти. Трибуны возвышались над площадью — и то что на них творилось было видно всем. А творилось там страшное…

— Подполковник Нур!

Подполковник обернулся — кто-то из офицеров махал ему от танков…

У танков собралось что-то вроде инициативной группы, туда же переносили раненых — и армейских, и прочих — вперемешку. Самым старшим по званию и по должности был полковник Реза Джавад, артиллерист. Генералитет, из тех кто был на площади — весь стоял на трибунах. С известными последствиями.

Среди них было и несколько офицеров САВАК — до них уже дошло что они — в одной лодке с армейцами и начинать сейчас следствие по поводу заговора бессмысленно, надо сначала уцелеть.

— Подполковник Сабет Ан-Нур, танковая бригада — представил его кто-то из офицеров.

— Еще кто-то нам нужен?

— Если кто-то нужен — подойдет. Нельзя терять времени — резко сказал Джавад — приступаем, господа. Все понимают, что сейчас может случиться?

— Господа… — сказал Ан-Нур — думаю нужно сделать кое-что прямо сейчас. Нужно выстроить из танков каре, чтобы создать хоть какую-то защитную линию. Возможно — и два, танков хватит. Туда, внутрь, поместить солдат и офицеров — хоть какая-то защита.

— Но танки же без боекомплекта.

— Но все ли об этом знают? Да и сам танк — хоть какая-то защита.

— Принято — обрубил споры Джавад — надо это сделать. Али-шах, извольте распорядиться.

Один из офицеров побежал выполнять приказание. В этой ситуации все ждали приказов, и тот, кто готов был их отдавать — становился командиром.

— Господа, что дальше?

— У нас нет оружия — сказал кто-то, — если не достанем, ляжем все.

— Пока что на нас никто не нападает.

— Вот именно — пока что.

— Надо идти к русским!

— Господа! — Джавад снова перехватил разговор. — Речь не про русских. Кто сейчас командует? Кто глава государства?

— Наследник Хусейн — сказал кто-то.

— Где он? Кто его видел? Его видели живым? Или мертвым?

Нет… Нет… — прошелестело, высказались все.

— Там все были на трибуне. Все и погибли. Никого больше нет.

— Значит, не командует никто. Кроме нас.

— Есть младший сын Светлейшего!

— Отлично! Где он?

— В России… кажется…

— Вот именно! А мы — здесь. Пока он вернется… вы уверены, что ему кто-то будет присягать!? Счет идет на часы.

— Что вы предлагаете, Реза-шах? — спросил один из САВАКовцев, подчеркнуто вежливо. Обращением «шах» он признал главенство этого офицера.

— Все просто. Мы все здесь, должны организовать на первых порах, новый орган власти. Например… Комитет национального спасения, пусть так называется. И организовать власть, опираясь на те силы, что у нас есть. У нас есть оружие, просто оно не заряжено. Если будет заряжено — мы сможем удержать ситуацию под контролем в любом случае. У нас здесь сил — не меньше дивизии. Нужны патроны, снаряды. Где их взять?

— В Арсенале, где же… — сказал кто-то.

— Вот именно! В арсенале. Нужно немедленно снарядить туда группу. Выделить несколько машин, выехать туда. На машины посадить… роты будет достаточно, ее оставить там, для защиты. Потом, после того, как эти машины доставят нам снаряжение — нужно будет перебросить туда еще роту и танки.

— А русские… — сказал кто-то.

— Да что ты про русских?! Где они?

— Я видел их посла рядом с наследником. На трибуне.

— От русских нам сейчас помощи не ждать. Надо самим разбираться. А если разберемся, удержим ситуацию — тогда и договариваться с русскими. Они сюда немало вложили, им мятеж вовсе ни к чему.

Все прекрасно поняли, о чем говорил полковник. Русские будут договариваться с любым, кто реально будет обладать властью и признает их суверенные права. Кто не допустит мятежа и бардака — тот и прав.

— Формируем колонну. Ан-Нур, вы главный. Потом… вы, вы и вы. И вы.

— Есть — Ан-Нур и не подумал отказаться. Остальные — трое офицеров и агент САВАК — тоже кивнули в знак согласия.

— Берите солдат и вперед. Связь поддерживать на нашей обычной частоте. Ваш позывной?

— Скакун… — Ан-Нур назвал свой обычный позывной при радиообмене.

— Отлично. Мой — Молния. Машины — впереди, они прошли перед танками. Вперед.

Четверо офицеров во главе с Ан-Нуром и САВАКовец бросились исполнять приказание.

На площади, рыча моторами, выстраивались в геометрическое построение «каре» танки. Когда начали помещать внутрь построения солдат — пятой части от личного состава уже не досчитались. Началось дезертирство.

29 июля 2002 года

Тегеран. Арсенал

В ситуациях, подобной той, которая сложилась в данный момент в Тегеране, все решают несколько часов, не больше. Здесь ситуация усугубилась еще и тем, что не было никаких законов. Нет, они были, писанные, и их было немало, но их не было в душах людей. В нормальных странах люди не боятся наказания за нарушение закона, они чувствуют, что ему надо подчиняться, потому что иначе просто невозможно существование общества, в котором они живут. Невозможно существование страны, в которой они живут. Поэтому — никакие, даже самые тяжкие испытания не приводят автоматически к краху государственности. А вот закон в этой части света не только поддерживался путем открытого, разнузданного насилия — он систематически попирался теми, кто в структуре государства и общества отвечал за применение насилия. В Персии было довольно прогрессивное писаное законодательство, шахиншах стремился привлечь в страну инвесторов и одновременно поддерживать нормальные отношения с сеньориальным по отношению к нему русским двором — он знал, что Белый Царь не потерпит открытого насилия и беспредела в вассальном государстве. Потому — на бумаге было написано одно — на деле же было совсем другое, САВАК и жандармерия всегда вела себя так, как будто закон им был не писан, и не получая за это ни малейшего наказания. И продолжительность существования всей государственной конструкции Персии новейшего исторического периода: власти, судов, жандармерии, САВАК, налогов — определялась лишь продолжительностью существования страха в душах людей, тех самых, ради которых должно существовать государство, и тех самых, которые на деле становились его жертвами. А потому — вне зависимости от того, удалось бы Ан-Нуру захватить арсенал и привезти на площадь оружие, или не удалось бы — государство все равно было обречено. Что, в сущности, может дивизия, пусть и вооруженная — если страх перед властью тает как уличный кусок льда, превращающийся под жаркими солнечными лучами в лужицу грязной воды на асфальте?

Ничего. Пока пять грузовых автомобилей — солдаты были только в двух из них — продирались по запруженным машинами и людьми улицам Тегерана (а люди уже выходили на улицы) — подполковник Нур думал, что все обойдется. Что если это выходка одиночного экипажа танка — то они остановят волну, удержат готовую рухнуть плотину — надо только найти боеприпасы. Аллах свидетель, как он ошибался…

Британское государство, Великобритания отличается от всех прочих тем, что оно первым познает самое плохое, и не только познает — но и ухитряется поставить это к себе на службу. Бывшая римская захолустная колония, подвергавшаяся набегам, маленький островок в холодных водах — она сама стала величайшей державой, диктуя волю территориям и народам, на порядки превосходившим числом ее саму. Первой в мире, в Великобритании произошла буржуазная революция, а король сложил голову на плахе. Теперь же Великобритания, переболев революционным безумием, сама щедро спонсировала революционных и прочих злоумышляющих, разбрасывая эту заразу, как нищий на базаре разбрасывает блох и вшей, бросая их в тех, кто не подал ему милостыню. В самом начале двадцатого века Великобритания первой столкнулась с агрессивным исламским террором — это был Египет, был Судан, была «речная война» в которой участвовал тогда еще молодой Уинстон Черчилль. Тогда против британского владычества в Африке выступил тот, кто назвал себя Махди, двенадцатым пророком. Бесчисленные племенные отряды его, составленные из агрессивных племен Африки и Аравии, британские войска рассеяли благодаря технической новинке — пулемета конструкции Хайрема Стивена Максима. Победа эта была пирровой — человек по имени Пауль фон Леттов-Форбек[5] положил конец британскому владычеству на континенте. Но Махди и дело его остались в загашниках британцев — чтобы быть примененными спустя столетие.

Специальный отряд Пагода, состоящий из бойцов САС уже находился в Тегеране в полном составе, а сейчас, в ту самую минуту, когда малочисленный и почти невооруженный отряд подполковника Нура направлялся к Арсеналу — несколько военно-транспортных самолетов «Белфаст» поднялись в воздух с аэродрома в Равалпинди. Афганистан уже был дестабилизирован, критически дестабилизирован — но Великобритания вела себя в этом вопросе на удивление пассивно, лишь ограничиваясь удержанием пограничной зоны и точечными операциями в районе линии Дюранда, чтобы не допустить перекидывания пламени мятежа на свою территорию. Военные аналитики, удивлявшиеся такой британской пассивности — ведь в Афганистане не было проведено эвакуации, гарнизоны снабжались по воздуху, солдаты гибли в боях, во многих местах вырезали гражданских — и предположить не могли, что ставки Британии в этой игре намного выше, что она не собирается гасить пожар. Наоборот, она собирается раздуть пожар до небес, чтобы пламя его опалило весь мир, все человечество.

Правила были простыми. Если ты проигрываешь в шахматы — хватай доску и бей ею противника по голове.

Самолеты «Белфаст» направились в сторону Афганистана — и если спутниковая разведка и засекла их — то подумали что они перебрасывают подкрепления или собираются сбрасывать провизию и боеприпасы окруженным. Над Афганистаном самолеты снизились и пошли дальше. На запад…

Они приземлятся под Тегераном, на заранее подготовленном и защищенном бойцами САС передовом аэродроме. На грунтовке, потому что этот самолет может садиться и на грунтовке. Вместе с самолетами прибыло оборудование и специалисты по его применению. Люди из Честертон-Хауса, где располагался отдел министерства обороны, ведающий вопросами психологической войны.

С этого момента ситуация станет необратимой.

— Черт, да езжай же ты!

— Не могу, Сабет-Шах, видите, машина!

Подполковник выругался последними словами. Поток машин на основных магистралях становился все гуще и гуще, в каких-то местах водители просто бросали свои автомобили, еще больше усугубляя ситуацию с движением. Проехать и впрямь было невозможно.

— Выходи!

— Что?

— Лезь назад, сын ишака!

Страшное лицо подполковника заставило солдата перебраться назад — эти автомобили транспортной группы армии имели гражданскую кабину, и в ней было спальное место для солдата.

Сам подполковник не водил грузовой автомобиль уже много лет, но почитал это делом несложным. Первая передача, руль вправо, так…

Взревев мотором, непрерывно сигналя, грузовик начал сворачивать вправо, стараясь вырваться с шоссе. Легковушками было запружено все, но какое это имеет значение, когда…

Бах!

Выстрел ошеломил Нура, он сразу даже не понял, что это такое, какого дьявола происходит. И лишь отверстие в лобовом стекле подсказало ему, что дело дрянь.

Стреляют. Стреляют в армию, похоже, уже и тут знают, что произошло. Времени нет совсем. А ведь надо еще как-то загруженные боеприпасами автомобили доставить на площадь. Ах, июльская революция, все повторяется…

Сзади заскулил от страха молодой солдат-водитель.

Не дожидаясь новых пуль, подполковник даванул на газ с всех сил, с жутким скрежетом смялась какая-то легковушка, потом еще одна. Он надеялся только на одно — что остальные последуют за ним…

Люди разбегались с тротуара, уступая место завывающему клаксоном чудовищу прущему прямо на них. Кто не успевал — попадал под колеса.

* * *

Городской арсенал располагался в одном из промышленных районов города. Русские не разрешали производить в Персии какое-либо оружие (весьма дальновидно, кстати и не только с целью обеспечения рынка сбыта), но можно было ремонтировать оружие, в том числе капитально и собирать его из частей, сделанных в других странах. Арсеналом называли огромное, состоящее из нескольких корпусов предприятие, на котором собирали и ремонтировали всю номенклатуру легкого стрелкового оружия и там же, в отдельных корпусах находились одни из многих складов оружия и боеприпасов, которые в избытке закупал шахиншах. Он тоже был дальновидным человеком — и здесь, в Арсенале находилось единственное сборочное производство стрелкового оружия в стране[6].

Арсенал охранялся отдельной ротой охраны, был огражден высоким бетонным забором с колючей проволокой под током. Существовали только одни ворота, обеспечивающие въезд — выезд с Арсенала и эти ворота находились под строгим контролем.

Существующими силами и средствами — несколько агентов САВАК с револьверами — взять такой объект было просто невозможно, да и плана штурма как такового не было. Ан-Нур решил, что просто вызовет старшего по званию к воротам и объяснит ситуацию. Он военный, должен понимать что произойдет, если оружие попадет в руки мятежников. Толпу со своей ротой он точно не остановит…

Головная машина, за рулем которой был подполковник, остановилась около толстых, капитально сделанных ворот, офицер посигналил. Никто не откликнулся.

— Да что за…

Подполковник просигналил еще раз, и в двери открылась калитка, в нее шагнул среднего роста человек в темно-бурой повседневной армейской форме, с автоматом в руках. Человек этот пошел к колонне, оставив калитку в воротах открытой.

— Здравия желаю… — как-то развязно сказал солдат по-русски. Русский знали почти все и удивительного в этом не было.

— Пригласите старшего по званию, сержант — не тратя время, приказал подполковник.

— Старшего по званию нет, господин подполковник…

— Тогда пригласите разводящего, старшего караула, должен же быть на объекте кто-то старший. Исполняйте!

В этот момент поехала в сторону створка ворот, расположенных слева от грузовика — здесь на въезде были два потока — на въезд и на выезд. Подполковник замолчал, замолчал и сержант. За отъезжающей в сторону створкой ворот оказался тяжелогруженый АМО, большой гражданский грузовик. Натужно фыркая дизелем, он начал выползать с территории Арсенала, следом полз еще один, и еще. Было заметно, что машины загружены под завязку, вес груза в кузовах продавливал подвеску почти до ограничителя.

— А это что…

— Это… Это приезжали, получали груз, господин подполковник.

Подполковник случайно заметил темное пятно на асфальте, почти под ногами сержанта. Странное пятно…

— Что за груз?

— Какой тут у нас груз, господин подполковник… Один и тот же.

— А кто разрешил? — подполковнику Ан-Нуру уже это не нравилось.

— А они пароль знают. — с той же несерьезностью в голосе ответил сержант.

— Пароль? Что еще за пароль?

— Аллах Акбар!

Подполковник подозревал неладное и держал руку на рукоятке револьвера, готовясь пусть ее в ход — но капрал-сверхсрочник САС был еще быстрее. Автомат у него был заряжен — но он не стал его трогать, понимая, что развернуть его не успеет. Вместо этого он выдернул из кармана небольшой пистолет и выстрелил подполковнику в лицо, а потом бросился вперед, стреляя на ходу. Он ни в кого не рассчитывал попасть, ему просто нужно было выиграть несколько секунд времени, достаточных для того, чтобы из калитки выскочили еще трое. Четверка — обычный патруль САС.

На мгновение они замерли, прижавшись спинами к морде второго грузовика — тех, кто был в его кабине уже перебили, под ногами хрустело выбитое пулями лобовое стекло. Этой секунды им хватило, чтобы сконцентрироваться и согласовать внутренний отсчет времени, который должен быть единым у всей группы. Потом — они одновременно рванулись в разные стороны, парами. Пара по левую сторону колонны и пара — по правую.

Среди солдат и офицеров не нашлось ни одного, кто бы правильно среагировал в такой ситуации. Оружия было мало — но грузовая полноприводная машина — оружие само по себе. Это кусок стали, весящий несколько тонн, если такая машина начнет двигаться, снося все на своем пути — ни один человек, даже вооруженный автоматом не рискнет встать на ее пути, опасаясь быть задавленным. Однако — те, у кого было оружие, даже не попытались укрыться в машине, они выскакивали наружу и попадали под плотный огонь четырех вооруженных автоматами профессионалов. Некоторые солдаты, не имея оружия, даже не пытались оказывать сопротивления, а просто бросались бежать. Британцы не стреляли им вдогонку, потому что хватало проблем и без этого.

На то, чтобы подавить сопротивление — у британцев ушло чуть больше минуты и семьдесят патронов. Ни один их них даже не был ранен.

Наконец, бойня прекратилась…

«Сержант» вышедший первым огляделся по сторонам.

— Чисто, сэр!

Британцы из Пагоды знали русский и английский, но не знали фарси — вот почему первый, кто вышел к машинам обратился к подполковнику по-русски, на том языке, который он знал.

— Загнать машины внутрь. Рикс, Корриган — убрать тела.

— Есть, сэр!

«Сержант» — его звали Алистер Бенсдейл — сунулся в калитку, дотянулся до пульта управления, и нажал кнопку, чтобы открыть ворота. Когда ворота с мелодичным звонком пошли в сторону — он сунулся в головную машину, выбросил из нее тело подполковника — и наткнулся взглядом на испуганные глаза скорчившегося сзади, за сидениями солдата.

— Аллах Акбар… — трясущимися губами вымолвил солдат.

САСовец понял, что у него нет оружия — иначе бы выстрелил, хотя бы от испуга.

— Выходи.

— Аллах Акбар…

Британцу надоело это выслушивать — и он за шиворот вытащил солдата из машины.

— Сэр, у нас гости.

Командир патруля подошел к солдату, поправляя автомат.

— Кто ты? — спросил он по-русски.

— Аллах Акбар! — в третий раз сказал солдат, от страха его заклинило, и он знал только это — пароль, чтобы не умереть.

— Понятно… — британец скривился, одни проблемы с этими, тупые как ишаки. — Корриган! У нас пополнение! Проводи его… к этим, там, на погрузке людей не хватает.

Что бы ни говорили про САС — определенные нормы поведения они соблюдали, и «гробовщиками», стреляющими направо и налево не было. Как и любые другие высокопрофессиональные солдаты, они делали только то, что было необходимо.

29 июля 2002 года, вечер

Тегеран. Площадь

Времени с момента покушения прошло достаточно — и ситуация на площади постепенно накалялась…

Прежде всего — приехала полиция. Они приехали тогда, когда еще можно было пробиться по тегеранским улицам. Несколько машин, с мигалками, во главе полицейского кортежа был сам суперинтендант — несмотря на русское влияние, в полиции должности назывались на британский манер. Толка от полицейских не было вообще никакого, единственно, что они сделали — это собрали и увезли трупы, и тех немногих, кто остался в живых на второй трибуне (их растерзают в госпитале днем позже). У полицейских было оружие, но нечего было и думать о том, чтобы забрать его у них. На время, пока полицейские работали на площади — они еще сдерживали совместными усилиями напирающую толпу. Потом полицейские уехали, бросив военных одних.

И сейчас полковник Реза Джавад, в глубине души еще лелеющий надежду, что ему удастся что-то сделать, став в конечном итоге правителем государства, светлейшим шахиншахом — уже жалел о том, что не отдал вовремя приказ выводить технику из города. Теперь они, потеряв инициативу и темп, стали заложниками ситуации.

Было отправлено еще три группы — кроме группы Ан-Нура полковник отправил еще три группы, чтобы прояснить ситуацию. Первая — к казармам Гвардии бессмертных, вторая — в расположение танкового полка на окраине города, третья — к зданию аппарата Главного военного советника и к русскому посольству. К русскому посольству — то был уже жест отчаяния, вначале Джавад хотел разговаривать с русскими с позиции сильного — как человек, держащий под контролем столицу. Сейчас он просто хотел договориться с русскими на любых условиях. Только договориться, получить боеспособные части и вместе с ними навести порядок.

В городе все уже было известно, на площадь потянулись любопытные. Помимо двух каре из танков, полковник вынужден был выстроить внешний периметр обороны из всего, что есть, перекрыв все пути на площадь и поставив дежурных солдат из числа наиболее устойчивых, чтобы не давали толпе прорвать оцепление. У всех были блестящие церемониальные штыки, остро заточенные — отличное оружие, если нет огнестрельного. У напирающей со всех сторон толпы огнестрельного пока не было.

В том-то и дело — что пока.

Сейчас — полковник сидел на подножке бортового армейского автомобиля в мрачном раздумье что делать дальше. По идее — выстроиться в колонну, впереди поставить танки и пробиваться из города. Куда угодно, пусть без боеприпасов — танк сам по себе грозная сила в городе. Вырваться из города, дальше…

А что будет дальше — то и будет. Главное — не здесь.

Но умом он понимал, что момент уже упущен. Толпа окружила площадь и просто так их — уже не выпустит. Да и… город большой, а нормальных карт ни у кого нет. Из него можно никогда не выбраться.

Из толпы, откуда-то из Парка шахидов взлетела сигнальная ракета, красная. Покачиваясь на парашютике, она медленно опускалась, заливая все пространство площади, толпу, мрачные силуэты недвижно стоящих боевых машин, зловещим красным отсветом. Что это было — сигнал или просто хулиганство — он не знал.

— Вали! — крикнул он, не вставая.

— Да, господин полковник — моментально появился ординарец.

— Узнай, нет ли связи с Нуром или другими группами.

— Слушаюсь, господин полковник!

Ординарец исчез.

Полковнику надоело сидеть, и он встал, поправил висящий на плече церемониальный автомат — вся его ценность заключалась в отполированном до блеска длинном штыке, медленно пошел к солдатам.

Солдат не кормили с утра — но с утра их покормили плотно, все-таки праздник. Тем не менее — они выражали недовольство, и если бы не защитные цепи из танков и техники, да прибывающая толпа — скорее всего многих уже не досчитались бы. Костры жечь было не из чего, поэтому они просто сидели на асфальте, сложив оружие пирамидами, и переговаривались между собой. При приближении идущего офицера разговоры стихали, но полковнику и так было ясно, о чем они шли. Офицеры показали свою слабость, не смогли до сих пор раздобыть боеприпасов. Если боеприпасов не будет с утра — начнется открытый мятеж, может даже раньше, а их выдадут толпе на растерзание. Всех.

— Господин полковник!

Полковник Джавад обернулся — его догонял один офицеров, гвардеец.

— Здравия желаю!

— Говори… не до этого сейчас…

— У третьей роты… агитаторов каких-то выловили!

— Агитаторов?! — полковник все еще не мог до конца просечь ситуацию, — о чем ты, какие агитаторы?!

— Не знаю. Из толпы…

— Как они проникли в каре?

— Не знаю, господин!

— А что ты знаешь, сын шакала!? — разозлился Джавад, и уже хотел ударить младшего по званию по лицу, но вовремя остановился, решил, что сейчас только выяснения отношений с рукоприкладством между офицерами и не хватает для полного счастья.

— Где они?

— Следуйте за мной, господин полковник.

Офицер привел его к одной из штабных машин, полноприводной, с большим кузовом — КУНГом, с антеннами на нем. Рядом с машиной темнели силуэты людей, тоже с оружием на плече — патроны бы к нему и…

Нет ничего бесполезнее, чем оружие без патронов.

— Дайте свет! Где они!

Кто-то включил переноску, запитанную от аккумулятора ближайшей машины, полковник Джавад хотел привычно выругать его, потому что была в армии мода на полевых выходах запитывать от аккумуляторов боевой техники всяческие бытовые приборы: переносные холодильники, телевизоры, вентиляторы — а потом технику не завести. Но тоже сдержался — потому что было не до этого.

Агитаторов было трое — все молодые, в гражданском. Как они сюда попали — непонятно.

— Как вы сюда попали, отвечайте! — спросил полковник.

— Мир вам именем Аллаха! — спокойно ответил один из них.

Полковник нахмурился. Такие уже пытались вести разлагающую работу в армии, их вешали на стволах танковых пушек.

— Как вы сюда попали!? Отвечайте, если вам дорога жизнь!

— Аллах велик, полковник и мы всего лишь исполняем волю его. Мы посланы сюда самим Махди, дабы дать вам возможность искупить свои грехи и встать в ряды тех, кто ведет священный джихад во имя Аллаха!

— Кто такой Махди? Ты видел Махди, несчастный?

— Махди я не видел, но видели мои амеры, те, кого Аллах милостиво одарил возможностью видеть его, последнего вышедшего из сокрытия имама. Махди сказал, что не пройдет и месяца, как умрет тиран и умрет он столь страшной смертью, что нечего будет предать земле по обряду, а вместе с ним умрут и те, кто долгие годы терзал эту землю, и кровь их, смешавшись, пропитает его, вызвав к жизни Великий Халифат, иншалла. Мы не считаем вас виновным, полковник, и мы даем вам шанс искупить ваши грехи, присоединившись к идущим по пути джихада.

— По пути джихада? Я армейский офицер, мне нет дела до вашего джихада! Ваша толпа — там, вы должны были проповедовать в ней!

— Все мы рабы Аллаха, кем бы мы ни были в этой жизни, и каждый из нас предстанет перед Судом и получит по деяниям его награду…

Полковник махнул рукой.

— Повесить! Всех троих!

И тут кто-то ударил его по голове прикладом, подкравшись сзади, а еще двое схватили его за руки… но сознание он не потерял, и даже попытался отбиться… но этих, предателей, было слишком много и сделать было ничего нельзя. И тогда он обрушил на головы предателей целый вал непонятных им слов, таких, какими осыпали его русские инструкторы в учебном лагере, когда он не был еще полковником, а был всего лишь молодым поручиком… это помогало ему выносить голод, ужасные нагрузки, ночные марш-броски… а вот сейчас эти слова, заковыристые и выразительные… ничем не помогли.

Было уже поздно.

30 июля 2002 года

Багдад

Пала правда святых отцов

Все стройней ряды мертвецов…

Иван Ярош

Еще со времен Междуречья, со времен основания, великая река Тигр разделяет город Багдад на две части, в документах они иногда так и зовутся: Багдад-восток и Багдад-запад. Багдад-восток — здесь находились складские, производственные здания, электростанция и все помещения, казармы, мехпарки сил безопасности и частных охранных компаний. Это повелось еще с давних времен, с сороковых, со времен, которые многие теперь называли «Диким Востоком», когда трагически погибший генерал-губернатор Терентьев, дабы по всему Багдаду не ходили увешанные оружием люди, приказал все воинские подразделения и частные силы безопасности, за исключением полицейских и жандармов увести на западный берег. Восточный с тех пор развивался как жилой сектор, с районами вилл, домов, с высотными зданиями нефтяных, газовых, химических, машиностроительных компаний. Исключение составлял полуостров — место, где река Тигр делает двойной, резкий поворот, там находился богатый и сильноохраняемый деловой район. Но сейчас ситуация на Востоке уже не та, как в двадцатые, и даже не та как в пятидесятые, и особо серьезных мер по охране никто не предпринимал.

Алексей Павлович Белов, атаман казачьих войск, проживал в самом Багдаде, в довольно неприглядно районе Аль-Хадра. Надо сказать, что никто не запрещал строить жилье на западном берегу Тигра его и строили, но стоило оно дешевле, чем на Восточном. Кому было наплевать, где жить, наплевать на окружение или просто хотелось сэкономить — тот покупал жилье на западном берегу. Атаман Белов, сын и внук казаков, в третьем поколении, живущий на Востоке, обычно пребывал или в войсках, или в каком-никаком походе — а потому дом ему был не особо нужен. Тем не менее — он купил себе небольшой, одноэтажный особняк в районе Аль-Хадра, все преимущество которого было в том, что отсюда было просто и быстро добраться до казарм казачьей стражи.

О том, что произошло в Тегеране, было уже известно, в городе пока было спокойно, но опытные люди понимали, что это затишье перед бурей. На Восточных территориях, а особенно здесь, в этих районах, прилегающих к Персии, было много шиитов, а шиитов вообще невозможно понять, что у них на уме. Шииты прирожденные лжецы и саботажники, они привыкли жить в конфронтации со всем миром — и одному Аллаху известно, что они вытворят если в Тегеране начался вооруженный мятеж.

А потому Белов, живший в Багдаде один (семья жила ближе к России, в Мосуле), первым делом покормил свою собаку, туркменского алабая, которого выпустил гулять по двору одного, потом вытащил из большого сейфа все оружие, что у него было и принялся его чистить и обслуживать, полагая, что скоро может начаться такое, что времени совершенно не будет. Арсенал он дома хранил небольшой, но тщательно и с любовью подобранный. Штурмкарабин Драгунова со складным прикладом, штурмовое ружье Сайгак с барабанными магазинами на двадцать патронов двенадцатого калибра, ручной пулемет Калашникова с лентовым питанием и короткоствольный автомат Калашникова. Про несколько пистолетов и говорить не стоило — на Востоке они были привычны, как ложка для обеда. Ручной пулемет для сбережения оружия вообще хранился в заводской смазке, и сейчас казачий атаман решил, что расконсервировать пулемет самое время. Этим он и занимался под пристальным взглядом сидящего рядом алабая по кличке Верный. Разобрав пулемет, он доставал солидол из ствольной коробки, детали промывал в тазике с бензином, который он слил с машины, а потом либо вытирал насухо ветошью и откладывал на клеенку сушиться, либо наносил тонкий слой оружейной смазки из пульверизатора. Верный сдуру сунулся носом к деталям и недовольно чихнул — шибающий в нос запах бензина ему не понравился.

— Дрянные времена настают… — меланхолично прокомментировал он свою работу псу, и умное животное, весящее столько же, сколько человек наклонило голову, прислушиваясь к хозяину, и пытаясь опознать в его словах какую-то команду. Алабаи очень умные псы, и сейчас пес видел, что хозяин чем-то встревожен. Потом на улице зашумело, и пес, повернувшись в сторону шума, напружинился и негромко зарычал.

— К нам? Да, Верный?

Пес продолжал рычать.

Машины остановились у его дома, он сам теперь это слышал. Потом кто-то прошел к калитке в высоком заборе.

— Алексей Павлович! — крикнули с улицы — это Стаднюк! Собаку уберите!

Про собаку в доме атамана все казаки, в том числе и конвойцы губернатора знали хорошо — одного урока оказалось достаточно.

— Сейчас, уберу! Пошли, Верный…

Отведя пса в конуру и застегнув на нем кожаный, со стальным тросом внутри ошейник, атаман выпрямился, крикнул.

— Можно!

Через калитку действительно зашел Стаднюк, дежурный офицер из охраны генерал-губернатора, обвел глазами двор, заметил разложенное для чистки оружие, привязанную собаку, руки казачьего атамана в солидоле и масле.

— Что произошло?

— Беспорядки, господин атаман. Пока подавили. Господин генерал-губернатор изволили видеть вас. Здесь все нормально?

— Как видишь, никаких беспорядков, за исключением того, что творится на столе, у меня здесь нет.

— Хорошо.

Стаднюк закрыл калитку — а через несколько минут ее открыл уже генерал-губернатор Междуречья, князь Абашидзе. Здесь он ни разу не бывал.

— Что так живешь? — спросил он Белова первым делом, — газон не поливаешь…

Газон и в самом деле совсем не походил на британский — весь высох.

— Времени нет. Извольте сюда…

Абашидзе сел на предложенный стул, с интересом огляделся.

— Неприятностей ждешь? — кивнул он на разложенное на столе оружие.

— А что их ждать то. Они уже тут.

— Это верно… — кивнул генерал-губернатор — когда ты последний раз видел Бойко?

— Ефима Павловича? — удивился Белов — позавчера, а что…

— А что… А то, друг мой дорогой, что сегодня утром его выловили из Тигра!

Атаман удивленно посмотрел на Абашидзе.

— То есть?

— То и есть! Выловили из Тигра, в районе аль-Саидии его прибило к берегу! С двумя пулями в груди!

Атаман перекрестился.

— Царствие небесное…

— Поминать потом будем. Что думаешь насчет этого? Вахрамеева кстати тоже нигде нет вот уже второй день, ни дома, ни на работе, нигде. Я не удивлюсь, если его просто унесло дальше течением, вот и все.

— А что думать. Пусть полиция думает, мое дело за порядком следить. Мы же в городе не работаем, в городе за всем полиция смотрит.

— Я не о том. Кто убил Бойко?

Белов пожал плечами.

— Да мне-то откуда знать, Теймураз Акакиевич?

— Не знаешь, так подумай! Ты что думаешь, его просто так? Он сам пистолет при себе постоянно держал, с охраной ходил.

— А как получилось, что охрана — ни сном, ни духом…

— Как получилось… Под вечер вышел из машины в районе моста Джумрия, сказал что его не будет час. Потом подняли тревогу — а нашли только под утро.

— По бабам, что ли пошел? — недоуменно сказал Белов.

— По бабам? Ты что совсем — того?

— Так в том районе только бабы по ночам на набережной. Все это знают.

— Какие бабы? Какие к дьяволу бабы!? Кто-то выманил его туда и убил! Вот я и хотел бы знать, кто? Ради кого он пошел бы без охраны на набережную?

Атаман изменился в лице.

— Так вы… Теймураз Акакиевич… на меня что ли думаете?

Абашидзе покачал головой.

— Ты-то с чего? Ты же русский. Вчера начался вооруженный мятеж в Тегеране, каждая сводка приходит — хуже предыдущей. Наместник в Константинополе собирает срочное совещание, все генерал-губернаторы обязаны присутствовать. Кого-то надо оставлять на хозяйстве. Как ты думаешь, кого оставлять вместо себя?

— Так… Ефим Павлович и был за вас всегда.

— Верно. А если Ефим Павлович в морге лежит?

Атаман нахмурился.

— Тогда… третьим по старшинству получается полицеймейстер.

— Вот именно. Господин Аль-Бакр. А ты знаешь, что он на четверть шиит?

— Откуда…

— Во-во. Он наполовину араб-суннит, на четверть — русский и на четверть шиит. И мне совсем не улыбается оставлять его на хозяйстве в такое время.

— Так… Господин генерал-губернатор, я не достоин…

Абашидзе вдохнул. Вот потому Белов и не был до сих пор принят в организацию — туп как пробка. Решил, что он приехал назначения раздавать.

— Ты хочешь, чтобы Бакр работал у нас за спиной? Ты хочешь оказаться там же, где оказался Бойко — в Тигре? Нет? Значит, надо действовать.

— Мы должны его…

— Арестовать — перебил генерал-губернатор — только арестовать, и препроводить в камеру до выяснения. А там все и выяснить. В частности — на чьей стороне полиция. Вообще, это была глупость, что мы его допустили в организацию, какой он к чертям патриот — арабская кровь на три четверти. Идем?

— Оружие брать?

— Возьми пистолет. Он может оказать сопротивление. Я его отвлеку. Он засел в здании полицейского управления, могут быть проблемы. Там найдутся верные ему люди, поэтому потребуются и мои конвойцы и твои казаки. Надо будет заехать в штаб казачьей бригады, взять оттуда сотню. На всякий случай.

— Я пойду, переоденусь — Белов скрылся в доме, понес туда все оружие, которое он просто сгреб на клеенку.

Появился он через несколько минут, обмундированный по форме, с большой, белой кобурой на поясном ремне, с погонами и даже с полагающимся атаману перначом, хотя пернач сейчас исполнял не более чем декоративную роль.

Вместе они вышли к машинам, их было четыре — и вдруг увидели, как два бронетранспортера, поднимая дорожную пыль, идут на большой скорости со стороны Аль-Адля.

— Это что еще… — недоумевающе произнес генерал-губернатор, и в следующее мгновение упал, сраженный двумя пулями.

В спину.

В следующее мгновение упали несколько сбитых на землю пулями конвойцев, их внимание было привлечено бронетранспортерами и они так и не поняли, откуда им грозит реальная опасность.

Бронетранспортеры замедляли ход, из них на ходу прыгали вооруженные до зубов бойцы антитеррористической группы жандармерии.

Хлопнула, закрываясь, калитка.

— Атаман Белов, вы окружены, сдавайтесь! — громыхнул на всю улицу мегафон.

Атаман проскочил в дом, по пути отвязав собаку, схватил оружие, что попалось под руку — штурмовое ружье. С двадцатью патронами, снаряженными картечью, на близкой дистанции оно было эффективнее автомата. Перезарядил пистолет, обойма в котором была израсходована полностью, рассовал за пояс еще три…

Надо бежать…

— Атаман Белов, сдавайтесь! Шансов нет!

Откуда узнали…

Выбежав через темный ход, он перемахнул через низенький заборчик: здесь дома строились целыми шеренгами, и забор, отделявший улицу, был выше человеческого роста, а внутри, между соседними участками — примерно по пояс. Экономили…

Как затравленный волк, с ружьем наперевес он пробежал через весь участок, маханул на соседний, потом перебрался на следующий. Там играли дети, они бросили игры и смотрели на него удивленными глазами.

Брать заложников он не решился, заложники лишат его мобильности.

Маханул на соседний участок, едва не упал, побежал к дому…

— Стой! — знакомый голос.

Двое жандармов целились в него с колена из автоматов, у них были бронежилеты и каски, держащие удар пистолетной пули. Лица были закрыты забралами из пулестойкого стекла.

За ними стоял Аль-Бакр.

— Зачем ты их убил, Алексей?! — крикнул он. — Опомнись!

— Ненавижу! — крикнул в ответ казачий атаман, вскидывая штурмовое ружье.

Заработали автоматы.

* * *

Генерал-губернатор Междуречья Теймураз Акакиевич Абашидзе был еще жив, когда к нему подошел полицеймейстер Аль-Бакр. Жандармы из антитеррористической роты положили его на носилки, один из них суетился, прилаживая капельницу. Аль-Бакр взглянул на него, тот еле заметно покачал головой.

Ибрагим аль-Бакр присел на корточки рядом с носилками.

— Теймураз?

Губернатор смотрел на него так, как будто впервые видел.

— Ты здесь?

— Да… Я здесь.

— Но это неправильно… Неправильно…

Генерал-губернатор Абашидзе умер.

Полицеймейстер Багдада поднялся на ноги.

— Здесь есть рация?

Ему протянули рацию, он настроился на волну, на которой работали полицейские и армейские части.

— Тишина всем, чрезвычайное сообщение. Сегодня, тридцатого июля второго года от Рождества Христова, я Ибрагим Хасан Аль-Бакр, полицеймейстер Багдада, дабы обеспечить спокойствие и безопасность города Багдад и всего Междуречья, права и преимущества Государя Императора Всероссийского, Великого Султана и Хана Ханов, своей властью ввожу на всей территории Багдада и Междуречья чрезвычайное положение. Режим чрезвычайного положения будет действовать бессрочно, до особого распоряжения. Приказываю всему личному составу воинских, жандармских, полицейских и казачьих соединений начиная с этой минуты действовать по плану чрезвычайного положения. Дополнительные указания будут переданы установленным порядком. Генерал войск полиции и жандармерии Ибрагим Хасан Аль-Бакр из Багдада, конец связи.

* * *

Когда-то давно в Австро-Венгрии зародился нацизм. Это отравленная идеология, она провозглашает деление людей по крови, по национальности. В сущности, разновидностью фашизма является агрессивный ислам, предлагающий делить людей на своих и чужих по признаку вероисповедания. Проклятый всеми цивилизованными странами, нацизм во все времена старался рядиться в маски патриотизма, но разница между патриотизмом и нацизмом все же есть. Патриотизм предполагает любовь не к нации, а к Родине, к той стране, в которой ты родился и вырос, и которая дала тебе все что смогла. Генерал-губернатор Теймураз Абашидзе, несмотря на свое грузинское происхождение, стал нацистом — и ненависть ослепила его, причем настолько, что в ненависти своей он не смог рассуждать здраво и привычно назначил врага, хотя врага надо было искать, искать вдумчиво и кропотливо. Генерал Ибрагим Хасан Аль-Бакр, родившийся в арабском квартале, бывший всегда изгоем из-за того, что в нем была русская кровь, хоть и встал на тот же гибельный путь — но полицейское чутье пересилило в нем ненависть, и он все же смог хладнокровно и трезво оценить ситуацию. И найти истинного врага.

А вот атаман казачьих войск Алексей Белов, рядясь в одежды патриота и националиста — все же стал предателем. Это было совершенно невероятно для казака — и все же он им стал, и одному Аллаху ведомо, что бы он успел еще сотворить, если бы не был разоблачен. Увы, и в этом, в том, что ему удалось втереться в доверие к генерал-губернатору и творить то что он творил — ему тоже помогла ненависть. И ее обратная сторона — любовь.

Атаман Белов долгое время имел дело со смертью. Он смотрел в пропасть, и не понял, не уловил тот момент, когда пропасть стала смотреть на него. Тогда в душе он умер.

А потом возродился…

31 июля 2002 года

Тегеран. Посольство Российской Империи

Острая, режущая вспышка боли привела меня в чувство, как-то сразу. Обычно, между явью и навью есть какой-то промежуток, возвращение в мир людей происходит не сразу. Ты как будто качаешься на волнах, то погружаясь в черную бездну безмолвного спокойствия, то снова выныриваешь в мир людей. Здесь — все произошло сразу и почти незаметно. Вот только что меня не было здесь и вот — я есть.

Чье-то лицо — знакомое, но я не мог вспомнить чье — появилось в поле моего зрения. Человек посмотрел мне прямо в глаза, а потом закричал изо всей силы — доктор, доктор! Я хотел ему сказать, что не надо так орать, потому что у меня голова представляет собой мешок с осколками стекла, и это чертовски больно. Я открыл рот, чтобы сказать это — но к моему удивлению не смог вымолвить ни слова. Потом опять — саваном навалилась тьма…

Второй раз я пришел в себя от грохота. Громыхало, глухо и грозно, так что подрагивал сам воздух. В этот раз я почти сразу понял, что это.

Вспомнил я и того, кто сидел рядом со мной. Он и сейчас сидел здесь.

— Варфоломей… Петрович… вы…

— Я, ваше высокопревосходительство, я… — мой верный помощник был каким-то растрепанным, кое-как одетым и усталым. Вот, отстранили меня, работы мне нету… решил с вами посидеть…

— Кто… отстранил…

— Военные. Взрывы слышали? Все деревья… господи… делают вертолетную площадку. Говорят, что через час нас вывезут отсюда.

— Пить…

Вода была теплой, невкусной, много дней простоявшей на солнце в графине. Но вкуснее ее сейчас ничего не было.

— Все… Хватит… Павел Васильевич сказал, нельзя много.

Так звали посольского доктора.

— Принц… Что с ним? — говорить стало легче, вода смочила пересохшее горло.

— Похоронили… вчера еще похоронили, прямо тут, во дворе посольства. Их же надо до заката хоронить, у них такой обычай. А больше негде было, началось уже. Я фатиху прочитал, все как полагается.

Господи…

— Вали? — вспомнил я.

— Он, мерзавец. Добрался бы — своими руками растерзал бы. Мразь поганая, мы ведь ему столько платили, что он всю семью содержал, девять человек. И вот за такое… отплатил-то как, сука, погань… Его за ворота выбросили, не стал я его хоронить, Александр Владимирович, Господь меня простит за это. Нет в земле места такой собаке.

— Найди…

— Так его уж…

— Найди гвардейцев. Кто стрелял. У ворот. Они здесь?

— Так здесь, в посольстве. На внешнем периметре флот, наши только внутреннее кольцо держат…

— Найди.

— Сию секунду, ваше превосходительство. Лежите, не вставайте, вам нельзя.

Интересно — сильно или нет? Похоже, что сильно, хоть на мне и заживает как на собаке — а пару недель поваляюсь. Или больше. Черт как не вовремя.

За стеклами опять грохнуло — зарядом взрывчатки свалили очередное дерево. Это-то зачем, господи, есть же площадка. Потом — эти деревья десятилетиями растить, зачем так валить-то…

Кто-то вошел в кабинет, я повернул голову — хоть это-то я мог сделать, ожидая увидеть Варфоломея Петровича. Но вместо этого — в кабинет вошел смутно знакомый офицер в черной морской форме, с оружием и бронежилетом. На груди — Георгий третьей степени, памятная медаль «за Бейрут». Знаки различия — майор от адмиралтейства, морская пехота. Понятно — эвакуационная группа, с авианосца.

— Господин контр-адмирал! — понятно, для морпехов я именно контр-адмирал флота, то есть изначально свой, а не гражданский.

— Вольно…

— Майор от адмиралтейства Пескарев, одиннадцатая экспедиционная группа. Мы должны эвакуировать вас, поступил приказ.

— Отставить… пока. Гражданских эвакуируете, потом и я… с вами.

— Господин контр-адмирал это приказ командующего флотом. Тем более — вы ранены.

— Отставить. Несколько часов еще поживу. Подойдите ближе…

Майор подошел.

— Помогите… Немного… вот так.

Я показал, что хочу не лежать как бревно, а сидеть.

— Вам док разрешил, господин контр-адмирал?

— Если лежа не помер — то и сидя выживу. Исполняйте.

Вместе, нам удалось придать мне более приемлемое положение — теперь я не лежал, а почти что сидел, опирая на подложенные под спину подушки. Больно не было — видимо, обдолбали болеутоляющим, больно будет потом. Потому и голова как чумная…

— Докладывайте. Что происходит?

— Господин контр-адмирал, приказано эвакуировать весь гражданский персонал, всех русских. Десантники заняли аэропорт Мехрабад, основная зона эвакуации сейчас там, там приказано держаться. А мы отсюда вывозим тех, кто блокирован в зоне дипломатического квартала. Из города уже не прорваться.

— Что в городе? Вы держите периметр?

— Держим… пока. Армия — кто разбежался, большая часть на стороне этих… психов. Все как чумные. Только что докладывали — один обвязался взрывчаткой и на пост бросился… трое нижних чинов… безумие какое-то господин контр-адмирал, даже нижние чины жалуются — голова как чумная…

— Армия взбунтовалась?

— В основном разбежалась… потом уже эти разбежавшиеся в банды влились. У меня мало информации господин контр-адмирал, мы не проводим разведку, у нас задача — вывезти всех отсюда к чертовой матери… потом разбираться будем.

— Что значит — нет разведки? Вы опрашиваете беженцев?

— Так точно, господин контр-адмирал, опрашиваем.

— И что?

Разговор наш прервался, в кабинет сунулся Варфоломей Петрович, с гвардейцем, я заметил, как майор инстинктивно положил руку на рукоять пистолета. Нервы у всех были на взводе.

— Заходите! За столом пока подождите…

Что-то неладное делается. Сам не могу понять что — но что-то очень неладное. Конечно — сама по себе экстренная эвакуация посольства силами морской пехоты неладное дело — но все равно есть что-то еще.

Мысли путаются… Из-за ранения, что ли?

— Что говорят беженцы?

— Что все взбесились… вроде как. Жандармы друг в друга стреляли. Говорят, что тюрьму… не знаю как называется… строгого режима на окраине города то ли штурмом взяли, то ли заключенные взбунтовались… в общем выпустили всех, там несколько тысяч человек сидело, в основном политические, из заговорщиков. Арсенал разграбили, на руках оружия полно. Стреляют постоянно.

— Что с армией? Где советники, что с аппаратом военного советника?

— Не могу знать, господин контр-адмирал.

Об этом — узнали потом. Главный военный советник погиб, исполняющий обязанности дежурный офицер не нашел ничего более умного, как вызвать в Тегеран весь советнический аппарат для получения указаний, как действовать в новой обстановке! То есть он, своим волевым решением оголил воинские части, оставил их без советнического пригляда и помощи! Это в ситуации, когда местный комсостав кто тайно власть ненавидит, кто доносы друг на друга строчит! Удивительное по глупости решение! Потом, когда все собрались в Тегеране — стало понятно, что ситуация уже идет вразнос. Несколько советников попытались выехать в расположенные у Тегерана части, прежде всего, гвардейские части — и пропали с концами. Потом выяснилось, что их растерзала разъяренная солдатня — агитаторы Махди уже там побывали. Дежурный в критической ситуации полностью потерял контроль над обстановкой, не смог поставить боевые задачи подчиненным ему частям — а у него были под рукой три усиленные дивизии! Эти дивизии так и не смогли выдвинуться к Тегерану для наведения порядка — хорошо что хоть сумели занять оборону, а один из командиров дивизий по собственной инициативе выдвинул усиленную полковую группу и без потерь занял базу «Тегеран-Мехрабад», тем самым обеспечив нам плацдарм чрезвычайной важности и прекрасную эвакуационную площадку. Когда же из Санкт Петербурга в ответ на панический запрос пришел приказ вскрыть конверт N… (он лежал в сейфе, и никто не запрещал вскрыть его и без запроса в Санкт Петербург) и действовать в соответствии с планом развертывания при чрезвычайной ситуации — время было уже потеряно. Это тоже особенность Востока — здесь всегда присоединяются к сильному, кем бы он ни был. Если бы дежурный немедленно вскрыл пакет, приказал бы одной из дивизий сделать то, что она сделала — обеспечивая безопасность расположения, выдвинуться и захватить базу «Тегеран-Мехрабад» для обеспечения переброски в страну дополнительных сил, остальным двум — оставив в расположении по полку, двумя оставшимися, на бронетехнике, броском выдвинуться к Тегерану, занять и обезопасить ключевые точки города… все могло бы быть по-другому. Увидев силу и решительность русских, многие офицеры присоединились бы к ним, присоединились бы части, прибывшие в город на парад. Но дежурный не нашел ничего лучше как отдать инициативу противнику, запросить Санкт Петербург и потерять на этом время, а потом — вместе со своим аппаратом уносить ноги в Мехрабад, поближе к площадке для эвакуации. Воистину, ни один предатель не сотворит такое, что может сотворить трус и дурак.

Тем временем, взбунтовались собранные для парада части — а это была немалая сила. После убийства шахиншаха на глазах у всех, после гибели командного состава армии, жандармерии — не нашлось никого толкового, кто бы смог принять командование, и при этом был бы авторитетом для нижних чинов. Их никто никуда не отвел — они так и сгрудились на площади, где должен был проходить парад. Потом появились агитаторы Махди, пошли слухи, что русские убили шахиншаха Мохаммеда, потом похитили принца Хусейна и тоже его убили, расстреляли в посольстве (о гибели Хусейна уже знали!!!). Взволновались нижние чины, тут же пошли разговоры про Коран, про грехи, про второе пришествие Махди, про его карающий меч. Потом, очень своевременно появилась пленка, записанная очень хитро. Махдистов стало все больше и больше, люди концентрировались у площади, кое-кто призывал перебить всех солдат, потому что народ немало натерпелся от армии — но махдисты громогласно выступили на защиту солдат, сказав, что они не виноваты в преступлениях режима, и убийство солдат будет противно Аллаху. К утру на площади все нижние чины перешли на сторону мятежа, часть офицеров была перебита ночью, оставшиеся так же перешли на сторону мятежа. Ни в одной боевой машине не было боеприпасов — но тут кто-то очень умный и прозорливый организовал их подвоз из разграбленного ночью городского арсенала. В итоге — к двенадцати часам дня в городе у махдистов была хорошо вооруженная, усиленная артиллерией и танками дивизия…

— Хорошо, господин майор. Обеспечивайте эвакуацию.

— Есть! Разрешите идти?!

— Идите…

Варфоломей Петрович неодобрительно посмотрел морпеху вслед, но так ничего и не сказал. В дверях стоял уже другой посетитель. Даже двое — командир охраны и фельдфебель.

— Павел Васильевич скоро придет, вам надо лежать. Не стоит принимать посетителей.

— Отлежимся… — попытался пошутить я, — на том свете. Иди сюда, добрый молодец. Докладывай.

— Фельдфебель Горбец, Ваше Высокопревосходительство.

— Какой полк?

— Павловский, Ваше Высокопревосходительство.

— Из гренадеров значит.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство.

— Без превосходительств. Ты стрелял по шоферу?

Добрый молодец опустил глаза в пол.

— Так точно, ваше…

— Не бойся. Ты правильно поступил, он расстрелял бы нас всех, и тебя в том числе.

— Так точно…

— Рассказывай, как было.

— Ну… так, вы подъехали на машине, капитан приказал мне и фельдфебелю Иващенко вас встретить, проводить до здания. Вы вышли, сказали, что помочь надо. Иващенко побежал дверь открывать, она тяжелая зараза. Вы из машины этого… раненого вытащили, которого похоронили потом. Я за машиной не следил, там же только шофер был, ваш шофер, я точно видел.

— Это он и был. Дальше.

— Потом… стрельба, вы упали, я развернулся и по машине… очередью. Потом Иващенко к вам подбежал, вы на ступенях лежали рядом с этим… Потом носилки… в посольство вас потащили. Мы думали….

— Шофер мой… Ты его насмерть?

— Так точно.

— Сразу насмерть? Говори честно.

— Ну… не сразу. Почти сразу умер, Ваше Высокопревосходительство.

— Ты что-то слышал? Ты был рядом, когда он умер?

— Так точно. Я в машину сунулся, чтобы пистолет у него забрать… змея, еще бы раз выстрелить мог. Или гранату взорвать.

— Он что-то говорил?

— … Так точно… одно и то же повторял.

— Что? Вспоминай.

— Он одно и то же твердил. Аллах акбар, Махди рахбар. А потом умер. Сразу…

* * *

За мной пришли через два часа, все эти два часа были наполнены опасным качанием люстры на потолке моего служебного кабинета да воем турбин вертолетов. Судя по всему — нам, как суверену этой страны пришлось взять на себя эвакуацию не только собственных граждан — но и граждан третьих стран, пожелавших эвакуироваться. Как я потом узнал — эвакуацию на этом этапе обеспечивали двенадцать вертолетов Сикорского, все тяжелые авианосной авиации. Из них восемь работали «на коротком плече», вывозя людей из Тегерана в аэропорт Мехрабад, чтобы там пересадить их на самолеты военно-транспортной авиации, еще два — курсировали между Тегераном и авианосной группировкой, состоящей из атомного авианосца «Николай Первый», большого десантного корабля «Сибирь»[7], среднего десантного корабля «Капитан Николай Щербаков», ракетного крейсера «Лютый» и четырех эсминцев. Последний рейс все вертолеты должны были сделать длинным, все десять, на десантное соединение, вывозя нас и морских пехотинцев, обеспечивающих эвакуацию.

Мне вдруг пришло в голову, что с нашей эвакуацией русских в обезумевшем городе не останется.

Пришла целая делегация — Павел Васильевич, посольский доктор, абсолютно чеховский персонаж, напяливший зачем-то камуфляж, но оставшийся при своем большом кожаном саквояже, майор Пескарев и еще двое морских пехотинцев с алюминиевыми раскладными носилками. У всех, даже у доктора — было оружие.

— Это кто вас так… — доктор безошибочно повернулся к Пескареву.

— Павел Васильевич… я приказал.

— Приказывать будете, как выздоровеете. Пока что я приказываю — доктор привычно приложил руку ко лбу, потом начал считать пульс.

— Долго мне так лежать?

— Если глупить не будете — через пару недель встанете. Пока с палочкой походите, через месяц и ее бросите. Чудак-человек — доктор обращался со всеми без малейшего чинопочитания — вы ведь в рубашке родились. Еще немного правее — и до конца жизни в инвалидной коляске катались бы. А выше — остались бы без легкого. Нормально, перекладывайте! Осторожнее. И никаких!

О чем говорил доктор — я понял. Многие офицеры, даже раненые, считали ниже своего достоинства покидать поле боя лежа на носилках, пытались выходить сами, опираясь на своих солдат — иногда это плохо кончалось, но вот такие были русские офицеры…

* * *

В коридоре посольства было пыльно, дымно, шумно, свет не горел. Стекла выбиты, у цоколя второго этажа — наспех сооруженная баррикада и у нее пулеметный расчет, видимо до подхода морской пехоты готовились к штурму здания. Дым — оттого что жгут документы, шифровальную аппаратуру должно быть уже уничтожили. Что будет с посольством, когда мы покинем его — не знаю…

Лестница. Снова выбитые стекла, люди с оружием, кто-то тащит в охапку документы — сжигать. Света снова нет, только везде разбросанные ХИСы[8]. Жутковатые отблески в оконных проемах — уже ночь, но в городе идет бой, что-то горит. Все напоминает картину экстренной эвакуации при проигранной войне — и только Господь знает, вернемся ли мы вновь на эту землю.

— Осторожнее. Сюда!

Вот почему сваливали деревья — из них сделали баррикаду, их стволы, сваленные внутри разрушенного, исковерканного сада — это последний рубеж обороны, на случай если противник прорвется в периметр посольства. Лежа видно плохо — но понятно, что в городе что-то горит, трассы автоматных и пулеметных очередей огненным пунктиром рассекают небо, над городом на низкой высоте с воем проносятся истребители — бомбардировщики палубной авиации. То ли разведка, то ли запугивают, то ли что-то бомбят. То ли — уже началась большая война. Прямо по ходу, освещаемый пламенем костров, стоит огромный Сикорский с закрытой аппарелью, около него — часовые в карауле, оружие наготове. Чуть в стороне несколько человек, военных и чинов из посольства разбирают папки, которые подносят им в охапку и бросают прямо на землю, разносят их по саду, бросают в костры. Гражданские есть, но их не так много, видимо — большую часть уже вывезли.

— В основном вывозили с другой площадки, господин контр-адмирал — словно угадывая мои мысли, сказал майор по адмиралтейству — с Зеленой зоны. Здесь — только посольские и еще наша группа.

— Почему вертолеты стоят без дела?

— Сейчас подойдет звено штурмовых вертолетов, оно обеспечит периметр при отходе. Потом подойдут еще две машины, на этих мы вывезем гражданских, на последних — уйдем сами, под прикрытием. В пустыне организовали пункт дозаправки — штурмовики сюда без дозаправки не дотягиваются, да и лишний пункт дозаправки в любом случае неплохо.

Спланировано грамотно. Штурмовики действительно нужны — когда группы, которые держат периметр, начнут отходить с занимаемых позиций — их могут просто перебить до последнего человека, потому что основные потери бывают как раз при наступлении и отступлении, когда ты снимаешься с укрепленных позиций, и вынужден передвигаться по местности, не имея защиты. А так — вертолеты нанесут удар и дадут возможность морским пехотинцам оторваться от преследования в тихих улочках посольского квартала. Нужно всего несколько минут — и потом вертолет унесет их отсюда.

— Долго еще?

Майор взглянул на часы.

— Скоро. Полчаса максимум — и мы уберемся отсюда.

В отличие от майора, который искренне радовался возможности побыстрее убраться из взбесившейся страны — я этому вовсе не был рад. Очень легко отступать — оттуда отступил, отсюда отступил, глядишь — и просрал, простите, все, что предки столетиями собирали. Труднее — оставить завоеванное предками за собой, чего бы это не стоило.

Но сначала надо выздороветь. Как можно быстрее.

* * *

Вертолеты появились над нами, как и обещал майор через полчаса — несколько уродливых, похожих то ли на акулу то ли на летучую мышь В-50[9], состоящих на вооружении морской пехоты и морской авиации: у них нет винта на хвостовой балке, и поэтому, их проще держать в тесных ангарах судов. Один из вертолетов включил прожектор, ослепив нас — потом они ушли дальше, туда, где вскоре загремели взрывы…

— Нет! — твердо сказал я, когда меня подняли и понесли к раскручивающему лопасти Сикорскому, — не сейчас. Эвакуируюсь с последними машинами.

Майор посмотрел на доктора, растерянно посмотрел. Не исполнить приказ контр-адмирала флота он не мог. Тем более что он понимал — командир и в самом деле уходит с мостика последним, это дело его чести. И то, что я был беспомощен, привязанный к носилкам — ничего не меняло.

— Тогда я тоже остаюсь… — сказал доктор.

Майор, ни слова не говоря, перехватил автомат.

Вот в эти-то самые мгновения, когда в неверном свете догорающих костров в первые два вертолета грузились эвакуируемые — я увидел посла Пикеринга. Рядом с ним был кто-то, небольшая группа людей, видимо из американского посольства, в том числе морские пехотинцы САСШ с оружием. Они вели его к вертолету, но посол тоже увидел меня, что-то крикнул и замахал руками — узнал. Но ничего больше сделать ему не дали — его же собственные телохранители из морской пехоты буквально на руках внесли его в десантный отсек. Через пару минут, раскрутив огромные лопасти и погасив ими все костры, вертолет взлетел…

* * *

«Наши» вертолеты приземлились, когда стреляли уже за оградой. Сначала появились морские пехотинцы, веселые и злые, многие перевязанные, кого-то тащили на руках, кому-то просто помогали идти. Костры уже погасли, было темно как в аду, ночь освещали только трассеры и ХИС, набросанные среди поломанных деревьев и пней. Со стороны посольства, со второго этажа непрерывной очередью заработал пулемет, посылая пули в невидимого нам противника — они летели так низко, что сопровождающие меня вынуждены были пригнуться. Отстреляв целую ленту, пулемет заглох — пулеметчики должны были присоединиться к отступающим, дольше там находиться было нельзя. Отступая среди деревьев, целых и поваленных огрызаясь огнем, морские пехотинцы отходили в нашу сторону, к площадке, на которую уже садился вертолет. Прикрытия штурмовиков не было, в такой кромешной тьме немудрено было и столкнуться. Со снижающегося вертолета канониры тоже вели почти непрерывный огонь, на борта были установлены автоматические гранатометы, и их огонь выручал отступающих как ничто другое. Наконец — вертолет приземлился на площадку, с уже открытой аппарелью, бортмеханик включил освещение в десантном отсеке — и меня, в числе первых раненых втащили в грохочущее, дребезжащее чрево вертолета. Носилки поставили у самой кабины, как раз рядом с огневой установкой правого борта — канонир посылал короткие очереди из гранатомета, а в десантный отсек один за другим, самостоятельно и с посторонней помощью запрыгивали морпехи, располагались на откидных сидениях у стен, на полу, перезаряжали оружие, с кем-то уже колдовал санитар. Посольский доктор ругался на канонира последними словами, потом встал и пошел помогать раненым. А канонир все стрелял и стрелял, менял ленту и снова стрелял, потом турбины взвыли на оборотах — и огромная птица неожиданно легко оторвалась от земли, унося нас к своим.

Хвостовую аппарель закрыли не сразу, там был пулеметная точка, пулеметчик стрелял куда-то вниз, и пристроившийся за нами хвост в хвост В-50 тоже стрелял, опустив до предела свою пушку. И в распахнутом настежь зеве хвостовой аппарели я — вертолет качнуло — на мгновение увидел пылающий, подожженный во многих местах Тегеран…

28 июля 2002 года

Виленский округ, сектор Ченстохов. Седьмая тяжелая бригада

Казаки…

В город приказали не входить, ждать жандармерию.

Преодолев за два с небольшим дня расстояние от Варшавы до Ченстохова, седьмая тяжелая бригада встала лагерем у металлургического комбината, направив на пышущее жаром и дымом чудовище стволы скорострельных пушек. Рабочие — вот это-то действительно были патриоты Польши — даже во времена рокоша не остановили завод, не заглушили печи. Придя к казакам с делегацией, они получили заверение, что если со стороны завода не будут стрелять — никто и в них не будет стрелять. Тогда же, по просьбе самих рабочих, казаки выставили посты на самом заводе, чтобы боевики не проникли на него.

Сигнал тревоги прозвучал ближе к вечеру, обед уж успели слопать и сейчас что-то думали насчет сна, кто-то выставлял палатки, кто-то — оборудовал периметр безопасности. Поставив бронемашины в каре, внутри организовали нечто вроде лагеря и штаба, развернули спутниковую антенну и даже подняли беспилотник, чтобы, не дожидаясь помощи начинать самим разведывать и наносить на карту обстановку.

Тихон разобрался со своей порцией обеда, и принялся за обслуживание своего оружия — стрелял он из него мало, большей частью справлялись пушки, только поэтому он счел возможным сначала пообедать. Тем более что принять горячую пищу последний раз удавалось два дня назад, все время, пока они шли к Ченстохову, они пробавлялись сухпаем. Чистить оружие он пристроился на броне тяжелой БМП, насвистывая старинную казачью «Ой, то не вечер…», по этому свисту его видимо и нашел Буревой.

— Тихон! — он вскочил на броню, какой-то красный, как из бани — что ты?

— А чего?

— Двигаться надо! Сполох!

— Что за сполох!?

— Крупная банда к границе идет, летуны ее засекли и немного потрепали, но у них, похоже, заложники. Мы ближе всего от них. Давай, садись в седло…

— Да пошел ты… Есаулом командовать будешь — вяло ругнулся Тихон, понимая, что покой им — только снится.

* * *

Тронулись на четырех тяжелых БМП — монстры по сорок пять тонн, способные держать выстрел из гранатомета и вооруженные пятидесятисемимиллиметровками — в тоже время они способны давать до шестидесяти километров в час на хорошей дороге. Вот сейчас они и шли по такой дороге в сторону австрийской границы, верней не по самой дороге, а параллельно ей. На дороге было много брошенной техники, автомобилей и расчищать ее было некогда…

Тихон на сей раз сидел не на броне, наблюдатель был другой. Ему досталось место в десанте, гулкое, тряское, вытряхивающее всю душу — но все же безопасное…

— Эх… к дому бы вернуться. Как жать зачнут — так бы и в помощь… — сказал один молодой казак, заросший неопрятной щетиной, но с ласковыми и большими как у теленка глазами.

— До белых мух тут простоим — мрачно сказал Буревой — если не до следующего года.

— Варшаву же сдали — возразил Тихон.

— Сдали… как сдали, то нам лучше и не знать. Мабуть, может и лучше было бы с боем взять. Эти… видал, как зыркали? Не последний раз здесь, браты казаки, ох не последний.

— А там-то что?

— Банда там, сказано же.

— Эх, ну не пойму я, браты казаки — вступил в разговор еще один казак, худой и чернявый, но крепкий как проволока — вот мы шли через деревню… ну, зараз километров за пять до города, помните?

— Ну?

— Как живут люди. У нас так атаманы не живут, как здесь казаки живут.

— Какие тебе тут казаки? Окстись.

— Ну, это я к слову. Живут здесь дюже богато… хоромины кирпичные. У кого и на три этажа. Баз[10] — так на целую ферму. Так чего же им надо супостатам?

— Поляки…

— Приедем, у них и спросишь. Зараз ответят.

— Нет, зря как следует не брухнулись. Дурная здесь порода, выводить надо.

— Рот закрой.

Боевую машину в этот момент тряхнуло особенно сильно — ввалились в какую-то яму.

— Так что они… — не унимался один и казаков — своих захватывают. Они же все про нацию гутарят — нация, нация…

— Задрал ты, Пахом… — беззлобно проговорил Буревой — как языком чесать, так ты первый. Иди, у них спроси, мабуть и ответят.

— Как дело делать — так тоже не последний.

— Ну вот… Сейчас и решим…

* * *

Боевые машины пехоты стояли на взгорке, направив скорострельные пушки в сторону села. Это здесь село — в России такое село назвали бы поселком частного жилья, просто не верилось, что такие дома могут себе позволить обычные крестьяне — а здесь даже одноэтажные дома были из красного кирпича.

Контрабандисты, понятное дело.

Подошел еще один грузовик, в нем были тоже казаки — местные, выдержавшие осаду в одном из секторов, пунктов временной дислокации — осаде и со снабжением только по воздуху они дождались броска русской армии на запад и вчера были деблокированы. Больше сил не было, сил, кстати, вообще не хватало, техники было много, ВВС царили в небе, а вот людей — не хватало почти везде[11].

— В банде человек пятьдесят, вооружены автоматическим оружием. Мы запустили беспилотник — в населенном пункте одним бабы. Да эти еще… И дети. Почти ни одного мужика не видели.

— Кубыть, они к себе домой и пришли?

— Не… Не местные эти. Видно.

— А что, казаки тогда где?

— Казаки… — передразнил коренастый, с седой неопрятной бородой сотник, он пересидел все это время в осаде, и за это же время весь поседел — сами еще не поняли, где? Бандитский край, бандит на бандите…

— Пьют?

— Нет, не видели.

— Странно, здесь спирта в домах полно. Могут напиться, потом заложников начать расстреливать под это дело — сказал сотник — а ночью пойдут на прорыв. Заложников возьмут, на них же навьючат то, что с собой будут брать, как заводных лошадей спользуют[12]. Остальных и порешить могут…

— Может, сформировать сплошную линию заграждения к югу? Они на юг пойдут.

— С чего взял. Они куда угодно пойдут, им только до первого леска. Местные все поголовно — за них, спрячут.

— Тогда только штурм остается. Ночью. Пластуны есть?

— Ушли уже пластуны туда…

* * *

Польское село…

Казалось бы — обычное село обычные крестьяне. Да нет, не те, не обычные…

Польское приграничное село — место, где в одном котле — национализм, шовинизм, ненависть (особенно к евреям — жидам), презрение к закону, контрабандный спирт, разборки из-за него. Ненависть к русским, к казакам.

Адское варево получается.

При всем при том — поляки аккуратисты, почти как германцы. Все чистенько, улицы часто даже не заасфальтированы, а замощены брусчаткой. Аккуратные дома — их строят из кирпича, благо глина есть, а русская власть не берет податей с обжига кирпича и некоторых других ремесел, чтобы люди занимались делом, а не шастали через границу со спиртом и с оружием. Но поляков на все хватает — и на спирт и на кирпич.

Самое главное здание в селе — это не сельская ратуша, орган местного самоуправления, наподобие земств в России — а костел. Костел для поляков — больше чем костел, только через костел через единую молитву по субботам можно ощутить себя поляком, почувствовать принадлежность к польскому народу. В Польше в костел ходят не меньше шестидесяти процентов населения — все католики. Пойти в костел — значит, не только вознести молитву Господу, который для всех един — но и вознестись самому над тупым русским быдлом, исповедующим византийское лукавое православие. Только собака не ходит в костел по субботам.

При этом — предельно практичные поляки использовали костел не только для молитв. В каждом костеле был большой подвал, раньше, когда бывал еще голод — туда ссыпали часть урожая, это был как бы неприкосновенный запас для всего села, для всей общины. Сейчас случаев голода не было — а большие подвалы прекрасно подходили для хранения оружия и канистр со спиртом. Если казаки обыскивали костел — можно было по этому поводу поднять скандал до небес.

Бандиты пришли в село из леса. До этого они пытались выехать по дороге, вывозя на колонне большегрузных машин «нажитое» — но над дорогой появились русские штурмовики. Оставшиеся в живых «работники ножа и топора, романтики с большой дороги» спасаясь от огня автоматических пушек, кинулись в лес, бросив машины. Добежали не все, и потому они были злы.

Дело было ночью — они рассчитывали, что русские не летают ночью — но ночь их не спасла.

Проплутав по лесам почти до полудня, они вышли аккурат к селу — грязные, испуганные, озлобленные, вооруженные. Раньше бы поопасались — здесь у каждого ствол под подушкой, но теперь законов никаких не было. Да и знали они, что все мужчины ушли защищать неподлеглость Польши, мало кто остался по домам. Опасаться было нечего.

Немногочисленные жители, увидев идущих из леса боевиков, вышли на улицу — мужчин почти не было, бабы, старики и дети. На руках у бандитов были повязки польского, бело-красного цвета — но это сейчас ничего не значило.

Престарелый патер в черном одеянии, с крестом в руках шагнул вперед, навстречу бандитам.

— Во имя Господа нашего…

Договорить священник не успел — один из бандитов ударил его ногой в грудь, и патер упал. Остальные заволновались — но стволы автоматов и пулеметов были нацелены на них с расстояния в десяток шагов.

Дальнейшие действия банды были хорошо отработаны, в зачистках они уже успели поучаствовать. Немногочисленных мужчин и подростков отделили от толпы, загнали в крепкий, тоже каменный сарай и заперли. Расстреливать не стали, поляки все же. Узнали, нет ли русских и жидов — одного человека, который показался похожим на жида, старика — расстреляли на месте. Потом пошли в село, присматриваясь к бабам.

Кто это был? В основном банда состояла из дезертиров насильняка. Одним из последних королевских эдиктов Борис Первый объявил насильственную мобилизацию на защиту неподлеглости Польши в западных регионах страны, так называемый насильняк. На запад Виленского края подвезли немало оружия из Австро-Венгрии, да и контрабандного здесь хватало. Получая оружие местные — а здесь никогда не чтили закон — использовали его для разборок с конкурентами и местными, для сведения счетов. Убивали русских, сербов и жидов — тех, кого могли найти, тех, кто не успел уйти к казакам или убежать. Потом, как русские (считалось, что это сделали русские) похитили Бориса Первого прямо из Ченстохова — оборона запада Польши стала постепенно разваливаться, русские пошли в наступление не сразу, а только когда увидели, что она разложилась в достаточной степени. Составленные из насильняка подразделения — а они формировались по территориальному признаку, мгновенно превращались в банды. Не все, конечно — кто-то закапывал оружие и расходился по домам ждать русских. Придут русские, проведут проверку паспортного режима — для тех, кто разошелся по домам и не оказывал сопротивления, наверняка выйдет амнистия. Как немного уляжется, так и опять можно будет жить в нормальном государстве, гнать через границу спирт и бадяжить из него паленую водку. В конце концов — этот рокош был какой-то дурацкий, несерьезный, одни убытки от него получились.

Скорее бы порядок…

Бандиты заняли костел, наверх поставили снайпера и пулеметчика, выставили несколько постов, чтобы не разбегались из села. В подвале костела нашли естественно спирт, первого, кто хлебнул адского зелья — командир пристрелил. Это оказало отрезвляющее воздействие на остальных — иначе могли бы перепиться.

В костеле же устроили туалет. Решили дождать ночи и сдергивать. Группа пошла мобилизовывать носильщиков, зарезать несколько свиней на жратву и заодно присмотреть красивых баб. Война всегда предполагает насилие — и над женщинами в том числе. Оно будет до тех пор, пока есть война.

* * *

Среди тех, у кого хватило ума не выйти к «освободителям» — а некоторые восприняли их именно так — была и девятнадцатилетняя Маритка. Отец был в тюрьме — попал туда за спирт, брат пошел служить в армию, чтобы получить там необходимые навыки, а вернувшись — тоже заняться контрабандой спирта. В доме были только она, мать и младшая сестренка. Такие семьи в деревне были, им помогала мафия, польские воры из кассы взаимопомощи, общака, куда отстегивали все, кто был на воле и делал дела.

Маритка росла на воле как стебелек травы, после окончания гимназии хотела поступить в Варшавский политех, но не поступила. Осталась в деревне, чтобы на следующий год попробовать еще раз, чтобы заработать — устроилась в пекарню к пану Гнедому — это фамилия такая странная была. Пан Гнедый, улыбчивый толстяк, типичный повар с картинки был весьма рад такой работнице, он был весьма неловким, а в пекарне места было мало, и так получалось, что они часто сталкивались — она, когда шла за свежей выпечкой и он. Приходилось терпеть.

Кавалеров у Маритки было хоть отбавляй, особенно настойчивым был один, по имени Казимир — но ей никто особо не нравился. Казимир был красивым — но не деловым каким то, не хватким — она это чувствовала. Такой ей был не нужен, постоянного кавалера, а потом и мужа она рассчитывала найти в Варшаве.

Бандитов она рассматривала, спрятавшись на крыше, и когда увидела, как один из них пнул патера Грубера, так что он упал — поняла, что пришла беда.

Матери дома не было, и предупредить ее никак не получалось — но вот Ленка дома была. Именно Ленка, не Лена — так звали младшую сестру. Она родилась как раз до того, как отца взяли, ей было девять лет, и ждать отца ей оставалось еще три года — тогда за контрабанду столько не давали, но отец еще и таможенника тяжело ранил, пытаясь уйти. Внешне она была почти точной копией сестры — зеленоглазая ведьма.

Хлопнув дверью, Маритка ворвалась в дом через дверь, ведущую в кухню из сада, заполошно огляделась.

— Ленка! Ты где?

Ответа нет.

Комната… Гостиная… помнящая еще руки брата, он сам все тут делал перед тем, как идти служить. Никого. Еще одна комната — в ней спала мать — никого.

Маритка в панике бросилась наверх, лестница была узкой, винтовой, она чуть не упала. Комната за комнатой — нигде.

— Ленка!!!

На улице уже кто-то шел, это было слышно. Она в панике бросилась вниз.

— Не нашла, не нашла…

Сестра выскочила из кухни, чумазая, обезьянничая и строя рожи.

— Глупая! Ты что делаешь?!

— Не нашла… — сестренка осеклась, понимая, что что-то произошло.

— Пошли прятаться.

— А зачем.

Маритка не отвечая, потащила ее на выход из дома.

— Надо. Сейчас мы спрячемся, и будем сидеть тихо-тихо…

В каждом доме здесь было где спрятать и было где спрятаться. Приходили с обысками, искали спирт, оружие, разыскиваемых. Прятались и прятали что где.

— Сейчас казаки придут. Надо прятаться.

— Да… поняла.

Здесь это было понятно каждому ребенку — раз идут казаки, значит надо прятаться.

В этом доме прятались в двух местах — подвал был двухуровневый, но это никто не знал, второй тайник был у сарая со скотом — скот здесь был. Что-то вроде фальшивой стены — не каждый найдет, хоть и неудобно.

— Давай. Быстрее.

— А где казаки?

— Идут, прячься! И тише!

Трое дезертиров — у одного из них был ручной пулемет — подошли к раньше богатым, а теперь обветшавшим воротам. Сквозь краску кое-где проступала ржавчина. Один из боевиков забухал ногой по воротам.

— Открывай!

Ответа не было.

— Открывай, не то зажжем!

Ворота уныло гудели, но толку не было. На дворе злобно лаяла собака — Маритка не догадалась спустить.

— Нету никого…

Один из бандитов злобно ощерился.

— Есть… Это Лесневских дом. Лесневский мне по жизни должен, сука! Я его из под земли достану.

— Да мызнул он.

— Не… Сам он зону топчет, гнида, но у него баба тут, и дочки две. Я их из под земли достану, и впорю — из глотки вылезет!

Один из бандитов видимо еще не до конца потерял совесть.

— Детей-то пошто? То не по закону. На кичман зарулим — за беспредел отвечать будем, в параше утопят за такое. Я не подписываюсь.

Бандит злобно ощеряясь достал пистолет.

— Сейчас кругом беспредел — одним беспределом больше! Не хочешь — постой в стороне, посмотри. Отойди.

Браунинг гулко бухнул дважды, бандит пнул в двери, и они поддались.

— Пошли!

Навстречу, исходя злобным лаем, рванулась сидящая на цепи собака — бандиты вскинули оружие, и разорванный очередями кобель покатился по земле, окропляя ее кровью.

— Э, пан Лесневский! Я пришел!!! — заорал бандит.

Маритка вздрогнула — лай, очереди, а потом еще крик. Кто-то выкрикнул их фамилию! Значит — пришли за ними.

Она знала правила. Каждый, кто замаран в криминальном бизнесе, в любой момент может ответить за свои дела — немало в приграничном лесу безымянных могилок, а у местных исправников — нераскрытых дел-глухарей. Но семьи трогать было нельзя, разбирались мужчины между собой. Только последние беспредельщики осмеливались трогать семьи — для них любой приговор суда означал смерть. Попади такой в камеру, его насиловали, а потом мучительно убивали. Места для таких, что по ту сторону закона, что по эту — не было.

— Это нам крикнули? Это казаки?

— Молчи! Тише! Ни слова!

Маритка сделала страшное лицо, замахнулась — и сестра и в самом деле испугалась.

— Тише!

Только бы сюда… Только бы не сюда…

Бандит вышел в сад, подозрительно огляделся. Он не верил что Лесневских нет дома — хотя бы потому что на первом этаже горел свет, а на столе — приготовленная недавно еда. Лесневский в свое время сильно подставил его самого, и его брата — в той разборке брат погиб, а он сам чуть не стал инвалидом, получив три пули из автомата — но врачи выходили. Теперь он жаждал свести счеты, хотел специально съездить сюда — но получилось так, что они вышли на это село. Словно сам Иезус ведет его по дороге мести.

Или Сатана — какая разница.

Бандит решил помочиться. Подошел к скотному двору, расстегнул ширинку, начал мочиться на стену, когда услышал шаги.

— Что? — не оборачиваясь, спросил он.

— Никого. Мызнули.

— Здесь где-то они… Здесь у каждого как у лиски — нора и не одна. Искать надо.

В огород ворвался третий бандит.

— Казаки! Окружают!

* * *

— Где мама?

— Она…

— Говори.

— Она сказала не говорить… она к этому пошла.

У мамы был друг сердца, любовник, в общем. Как к этому отнесется отец — Маритка не знала, но сейчас она испытала облегчение. Значит, матери нет в селе вообще, и опасность ей сейчас не угрожает.

В их небольшом, темном укрытии отвратительно воняло мочой — часть все же просочилось.

— Мари…

— Тихо ты!

Бандитов уже не было — она смотрела через доску, там был вынут сучок. Почему они убежали — она не поняла.

Но если начнут искать — рано или поздно найдут. Она понимала, что такое беспредельщики и не ждала от них ничего хорошего.

Надо бежать…

Внезапно она вспомнила кое-что. Брат показывал.

Подпрыгнув, она уцепилась за нужное место — и тяжелый промасленный сверток увесисто бухнулся на вытоптанную землю. Сверток был из промасленной бумаги и перевязан в несколько оборотов веревкой, какую используют почты.

Маритка перегрызла веревку, отплевалась. У самого низа немного проникал свет, доски неплотно прилегали к земле, она осторожно положила промасленную бумагу туда. Брат предупреждал, что это — только на самый крайний случай, и этот случай настал.

На бумаге лежал тщательно смазанный германский пистолет пулемет МР-5, толстая сосиска глушителя к нему, несколько магазинов и патроны DWF в белых коробочках. Там же была специальная губка — она впитывала влагу и не давала разводиться ржавчине.

— Что там? — полюбопытствовала сестра.

Маритка не отвечая, разорвала одну из коробочек, блестящими золотистыми патронами начала набивать магазин, ругая себя за то, что не обгрызла ногти.

* * *

Снайпер выстрелил. Раз, потом еще раз и еще. Проверяет среднюю точку попадания, пристреливает незнакомую винтовку. На винтовке был глушитель, с такого расстояния выстрелы не слышны.

— Ориентир Костел. Расстояние восемьсот двадцать. Снайперский расчет, второй номер с пулеметом.

Снайперский расчет даже не заметил, что только что село обстреляли. Впрочем — какой снайперский расчет, один мудак с винтовкой и другой мудак с пулеметом, ни один даже наблюдения не ведет.

— Есть.

— Второй ориентир. Красная крыша, на ней петух, двести влево. Девятьсот семьдесят. Назовем «петух».

— Есть.

Петух был жестяной, не настоящий. Крестьянский символ фарта, не воровской.

— Правее сто, крыша синего цвета, на ней кот. Расстояние семьсот сорок. Ориентир назовем «Кот».

— Есть.

Вот это уже символ воровского фарта. Кот — Коренной Обитатель Тюрьмы.

— Ориентиры есть, господин урядник.

— Вижу…

Урядник — у него на шевроне была нетипичная для казаков звезда, как еврейская, только пятиконечная и черная, лежал уже больше часа, не шевелясь. Тихон никогда не видел такого… и такой звезды он тоже не видел. А спросить опасался — внешний вид сотника не располагал к расспросам. Он почти ничего не говорил — Тихон не слышал от него предложения длиннее трех слов, а часто он обходился одним. Он мог долго, очень долго лежать и не дышать — Тихон мог поклясться, что это так…

Черная звезда на шевроне означала не знак дьявола, как это кому-то могло показаться. Это был знак специального подразделения с Дальнего Востока и обозначал он сюрикен — метательную звезду ниндзя. Граница с Японией у России была большой, и гости оттуда приходили самые разные, в том числе и воины — тени. Казаки из этой специальной группы добровольцев занимались тем, что собирали обрывки информации о боевой подготовке ниндзютсу и пытались что-то перенять для себя. Сейчас снайпер дышал, но дышал он в пять раз реже, чем дышит нормальный человек. Так в полуанабиозе он мог пролежать день, потом ночь, а потом еще один день. Там, где он служил — он тоже побывал в осаде — поляки сами сняли ее через несколько дней. Потому что по ночам у них бесследно пропадали люди.

Урядник молчал. И Тихон молчал. Тихон не знал этого урядника и никогда его не видел, он был не из Вешенской. Просто почему-то он осмотрел казаков и молча показал в его сторону пальцем, и Тихону отдали приказ сопровождать урядника и прикрывать его. В каждой БМП лежал комплект вооружения для пехотного отделения, среди них была и снайперская винтовка Драгунова со складным прикладом. Эти четыре винтовки сейчас пришлись как нельзя кстати — но в дело пока не пошли.

И все бы нормально… Только вот как-то неуютно было лежать Тихону рядом с этим странным урядником. Как будто сзади смотрит кто, сверлит глазами затылок. Очень неприятное чувство…

Тихон оглянулся украдкой. И НЕ УВИДЕЛ снайпера. Хотя он должен был лежать в метре от него!

Не поверил — не мог он испариться. Моргнул — да вот же он… лежит.

Чудеса…[13]

* * *

— Послушай меня. Ты помнишь, как ты бегала за калиной?

— Да. Помню…

— Вот и хорошо. Сейчас мы побежим так же, быстро-быстро. И тихо.

— Как феи?

— Да, милая. Как феи.

Ленка шмыгнула носом.

— Это ведь не казаки.

— Кто, милая?

— Эти… дяди. Они по-польски размовляли, я слышала.

Маритка не знала что ответить. Иногда сестра начинала задавать такие вопросы, что хоть стой хоть падай — а отвечай.

— Эти дяди бандиты. Они плохие дяди.

— А они за нами пришли, или к папе…

Маритка вспомнила, что ей показывал брат. Затвор на этом автомате — впереди, надо вставить магазин и отвести затвор назад, а затем отпустить. После этого можно будет стрелять. Здесь все умели стрелять, и брат — отца тогда уже не было — не раз вывозил ее в лес. Так тут жили. Но она не знала, сможет ли выстрелить в живого человека.

— За нами, Ленка. За нами.

— А папа плохой?

Вот и думай, как ответить.

— Папа не плохой… Папа… запутался, понимаешь?

— Нет.

— Вырастешь, поймешь. Помни — тихо-тихо, как феи. Пошли.

Лаз был внизу, не на уровне глаз. В этом была одна из хитростей — человек всегда ищет что-то на уровне своих глаз, своего роста, потом — выше и только в последнюю очередь — ниже. Пригибаться для человека — несвойственно. Она в последний раз посмотрела, нет ли кого, отодвинула заслонку и вылезла первой.

Никого. Только какой-то шум на улице, крики.

— Пошли. Быстрее, быстрее, вылезай!

Ленка испачкалась, но вылезла… И вместе они побежали — дальше там был сад, плодовые деревья, которые сажал еще отец, а были и дедовской посадки яблони. В самом углу садика был небольшой навес, там были инструменты, и там любил работать отец — он, когда не таскал через границу спирт, занимался столярным делом, был отличным столяром. Там же была калитка, ведущая на зады, из деревни.

— Тихо, давай. Бежим к лесу, хорошо.

— Хорошо.

Она открыла калитку…

Ленка, маленькая, проскочила — а она попала в чужие лапы, но тоже умудрилась вывернуться. И растянулась на земле, не удержалась.

Один из бандитов, небритый, злобный — смотрел на нее, ухмыляясь.

— Кака гарна пани… Пана Лесневского дочка?

Маритка, забыв, что у нее на боку автомат даже не попыталась воспользоваться им — она поползла от бандита.

— Ленка, беги!

Бандит ничего не успел сделать — на белой рубахе, с левой стороны, напротив сердца брызнуло красным, вдруг появилась сочащаяся кровью дыра. Он недоуменно посмотрел на нее — а потом его колени подогнулись, и он упал, где стоял.

— А…

Она начала, отталкивая ногами и руками отползать от бандита. Потом перевернулась как кошка, вскочила на ноги и бросилась опрометью, вопя как сирена — как фея, увы, бежать не получилось…

* * *

— Цель, — произнес снайпер.

Казак посмотрел в стереоскопический прибор наблюдения, который ему выдали, и с которым наказали обращаться очень осторожно, потому как если разобьешь — вычтут за него. Казенная вещь.

— Гражданские, — по-уставному ответил Тихон, он не знал как обращаться со своим соседом, тот был в казачьей форме, но казачьего в нем было очень мало, — двое. Э… оружие, господин урядник. У одной оружие.

Треск пулеметной очереди заставил Тихона нервно вздрогнуть, дрогнуло и изображение в трубе.

— Цель, — повторил урядник, — наводи.

Связаться со штабом он так и не подумал — в этих играх никто ни у кого не запрашивал разрешения.

Никто не собирался вызывать переговорщиков, выслушивать какие-то требования бандитов, давать им оружие, наркотики, вылет в другое государство на самолете. Правила были хорошо известны обоим сторонам. Казаки попытаются вызволить заложников, если смогут. Бандиты — прикрываясь заложниками, попытаются прорваться в лес. Но тот, кто вылез за пределы села, тот, кто неосторожно ведет себя на улицах — тот мишень. Снайперы уже здесь и они не будут долго размышлять…

Таковы были правила. Может быть поэтому — случаи захвата заложников в Российской Империи были очень большой редкостью.

— Ориентир Костел. Восемьсот двадцать. Пулемет.

Пулеметчик на костеле увидел бегущих к лесу баб, верней бабу и ребенка и ему захотелось поупражняться в стрельбе. Цепочка пыльных фонтанчиков взрезала поле возле ног бегущих, ребенок упал — но начал подниматься. Ранена? Теперь Тихон видел, что это была маленькая девочка. Каким же гадом надо быть…

Бухнула и винтовка и сразу же — еще раз. Сам Тихон неплохо стрелял — но никогда не слышал, чтобы два точных выстрела можно сделать с такой скоростью. Господи, нужно же повторно прицелиться…

Один из бандитов вылетел из гнезда наверху костела и полетел вниз, второго видно не было. Тихон вдруг понял, что в живых нет уже обоих — ни снайпера, ни пулеметчика.

— Э… Левее на три деления от ориентира Петух. Семьсот девяносто. Две цели.

И снова — сдвоенный выстрел. Две небольшие фигурки, один из бандитов пытался вести прицельный огонь с колена — сбитыми кеглями упали на землю.

Джинба-иттай…

Искусство единения всадника и коня. Японские самураи, используя юми, средний японский лук, умудрялись попасть в цель размером примерно в половину от современной мишени для стрельбы из лука с пятисот шагов. При этом — стреляли они не с места — а с бешено несущейся лошади! Тренировались по разному. У каждого самурая, имевшего желание практиковаться в стрельбе из юми, был специальный загончик, туда слуги загонял бродячих собак. Некоторые тренировались в стрельбе по крысам, ставя приманку.

Многому, очень многому может научить восток…

— Они бегут к нам, — Тихон зашевелился, но вдруг словно что-то невидимое придавило его к земле.

— Лежи. Они придут. — сказал урядник.

Девчонки — на таком расстоянии они уже не воспринимались как единицы, гражданские, это были именно люди, вдруг немного повернули, теперь они бежали прямо на них

Лес ждал их…

Строчка фонтанчиков полоснула у самых ног, больно брызнул песок и мелкие камешки. Маритка вдруг поняла, что стреляют ПО НИМ.

— Беги!

Ленка споткнулась и упала на полном бегу.

— Ленка!

Девочка начала подниматься. Пулеметчик дал новую очередь, пыльные фонтанчики били в опасной близости от них.

Она подхватила ее — хотя девочка и сама вставала. С ужасом Маритка заметила, что лицо у Ленки в крови.

— Бежим!

Сердце колотилось в груди, как пойманная в кулачок птичка. Лес был совсем рядом — и в то же время лес был безумно, катастрофически далеко.

Делать было нечего — она так и потащила притихшую, сопящую сестру на руках, выбиваясь из сил. В спину им больше никто не стрелял. Ей показалось, что в одном месте деревья растут ближе — потом она попытается понять, почему ей так показалось, но так и не поймет. Она бросилась туда… спасительный лес, здесь все время прятались от казаков, а теперь прятаться придется от бандитов. Но ничего… рано или поздно уйдут, не впервой.

Она вбежала в лес, ветка хлестнула ее по лицу. А потом лес расступился и забрал ее, она даже сделать ничего не успела, ничего не успела понять. Только пискнула как котенок Ленка.

— И откуда это у тебя, пани?

Лес стоял перед ней в образе человека — страшного человека, она никогда такого не видела, если бы в других обстоятельствах — подумала бы что лесовик. Но это был не лесовик — лесовики не говорят по-русски и не интересуются оружием.

Если попалась к казакам — надо молчать.

Человек был не просто большим — ей он показался гигантом. Под два метра… уж на что был здоров брат, а этот здоровее, камуфляж и измазанное черным и зеленым, как у угольщика лицо. Руки тоже черные, а на голове — черная шерстяная шапочка.

Казак покрутил автомат, которым Маритка так и не смогла воспользоваться в руках, потом попытался отвинтить глушитель. Он не поддавался. Казак с удивлением вгляделся…

— А, вот так…

Глушитель крепился не на резьбу — а на быстросъемный замок. Надо было поднять что-то типа замковой дужки — и он снимался быстро, просто и удобно.

— Где нашла? — спросил казак

— В лесу! — с вызовом ответила чуть пришедшая в себя Маритка

Казак вместо ответа стащил с себя черную шапочку — и Маритка вдруг увидела, что у него светлые, чуть вьющиеся волосы цвета ржи. Почему-то именно сейчас она начала воспринимать его как человека, а не как темную, враждебную силу.

— А домой зачем поволокла?

— Ну как… Вещь… Продать можно.

— И задорого, — поддакнул казак, — только против закона. Жарко тут…

— Не нравится, не ходите! Не ваша земля!

Казак покачал головой. Маритка поняла, что он очень молод.

— Как знаете, пани, — ответил он без злобы, — а что не стреляли?

— Не умею.

— Плохо. Много их там? — казак мотнул головой в сторону деревни.

— Не знаю. — Маритка перешла на нормальный тон, она вдруг поняла, что стоящий перед ней человек, пусть так ужасно выглядящий — не злой, не жестокий и не собирается причинить зло ни ей, ни цепляющейся за ее ногу маленькой сестре. — Человек тридцать, даже больше, наверное. С оружием все. Они патера избили, я видела…

— Патера?

— Ну… Священника.

Казак покачал головой.

— Это плохо. А этого… знаете? Что вас ловил.

— Нет.

— К деревне можно скрытно подойти?

— Как?

— Ну… чтобы не видел никто.

— Нет, наверное… специально же так строили… — сказала Маритка и осеклась. Казак посмотрел на нее — и все понял. И она тоже — кое-что поняла.

Глаза зеленые… ведьмины.

Казак, не сводя с нее глаз, достал рацию.

— Седьмой, вызываю штаб. Господин сотник, тут двое гражданских сбежали… Да, мы… минус пять… Говорят человек сорок все с оружием, священника избили… так точно. Есть.

Казак убрал рацию.

— Сейчас вас заберут. До завтра посидите при штабе.

И впрямь ведьмины глаза… Утонуть можно.

— Как тебя… зовут? — неожиданно даже для себя спросила Маритка.

— Тихон меня зовут — просто ответил казак — с Вешенской мы, с Дона. Донские казаки. А тебя?

— Маритка… Лесневская. А это Ленка. Сестра моя…

— А мы от казаков хотели прятаться! — внезапно наябедничала Ленка. Молодой казак только улыбнулся.

— Нехорошо ябедничать. Сейчас за вами придут, при штабе покормят… мабуть сготовили уже. Голодные?

— Скоро вы… с этими?

— Да думаю… к ночи и разберемся…

* * *

— И вот еще. Ты… если надумаешь сюда шановну паненку какую привезти, так знай наперед — на круге запорю!

— Так дядя Митрий…

— Цыц! — старших обсуждать! Дядя Митрий отродясь без царя в голове живет, он младшим был, а я старшим, вот все розги мне и доставались. Зато я человеком вырос! Сравни, как он живет, и как мы. Тем более — здесь девки есть, одна другой глаже, вон та же Манька тебе утирку расшила, а ты не взял.

— Да нужна она мне… Она в ширину больше чем в высоту.

— Зато дочь наказного атамана, понимать должен! Впрочем, если не люба — неволить не буду. Девок много и без нее, да и мы не побираемся… Но с какой паненкой приедешь — запорю, вот тебе истинный крест.

А все таки — хороша! Ведьма!

Темно-то как…

— Идут — сказал снайпер.

Тихон приник к пулемету…

* * *

— Они видят нас! Через ночь видят!

Атаман банды, уже раненный рикошетом отскочившей пулей упал за землю, прикрывшись павшей лошадью — лошадей в селе было немного, забрали всех. В небе, пьяно раскачиваясь, освещая все морозно-белым светом, догорала осветительная ракета. Рядом плюхнулся еще один бандит, пошевелился… жив.

Пока — жив.

— Где Ласло? — заорал атаман

— У околицы вбили! Всех вбили!

Впереди трещали автоматные очереди, то одна, то другая обрывалась. Стреляли по заложникам — от отчаяния, понимая, что не пройти и желая забрать с собой хоть кого-то. До леса было метров триста — но до него было так же далеко, как до луны, равнодушной луны, висящей в небе и освещающей всю картину побоища. От леса хлестал свинцом пулемет, хоть один, но хватало. Но страшно было не это — страшны были пули, летевшие из темноты совершенно без шума и не знающие промаха.

— Всем вместе надо! — заорал атаман, вскакивая — це Польска не сгинула!!!

И рухнул — с пробитой пулей головой.

Джинба иттай.

01 августа 2002 года

Тегеран

Расстреливали на стадионе, покойный шахиншах распорядился выстроить стадион и создать команду для игры в футбол — развлечение неверных, им они отвлекают правоверных от своего фард айн[14] — джихада. К большому стадиону была пристроена гостиница, а внутри, под трибунами располагался целый город, с раздевалками для команд, комнатами для спортивного персонала и персонала, обслуживающего стадион. Все это сейчас было сломано, разрушено, растоптано — в тесных коридорах и комнатах сейчас хозяйствовали другие люди.

Их охраняли не военные — все же новая власть не рискнула ставить на охрану офицерского корпуса их бывших подчиненных, могло произойти всякое. Их охраняли муджахеддины, какая-то спешно сформированная гвардия — здоровые, вооруженные автоматами, на головах — повязки с изречениями из Корана, еще одной такой же повязкой обычно завязана нижняя часть лица — боятся, что придут русские, и потом их опознают по материалам видеосъемки. Их выгрузили из машин, на пинках прогнали по коридору и затолкали в какое-то темное, неосвещенное помещение. После чего — дверь захлопнулась.

Они остались одни. Без света, без оружия — одни.

— Кто старший по званию! Кто старший по званию офицер!? — негромко спросил кто-то — давайте представимся!

В душной темноте кладовки один за другим раздавались голоса, называли имя и личное звание. Дошла очередь и до полковника.

— Полковник Реза Джавад! — сказал он.

Судя по тому, что он слышал до этого — никого старше по званию в комнате не было.

— Полковник, подойдите сюда! — крикнули из темноты.

Спотыкаясь об чьи-то ноги, полковник побрел вперед.

— Мы здесь. Садитесь у стены.

Стены была холодной и сырой. Контраст с установившейся в столице августовской жарой. Лиц собеседников видно не было.

— Я майор САВАК Али Бахонар, рядом со мной — майор Реза Мосальман. Вы полковник Джавад, вы вчера были на параде, верно?

— Верно… А вас там не было?

— Нет. Мы не обеспечивали это мероприятие. Что произошло на параде?

— Спросите у кого-нибудь другого — буркнул полковник.

— Мы спрашиваем у вас — голос незнакомца стал требовательным — вы забыли о субординации, полковник?

— Да пошел ты! — от всей души сказал полковник Джавад — сын собаки! Где ты был вчера? Где вы все вчера были, падаль! Это все из-за вас! Если бы вы взяли под контроль арсенал, и доставили бы нам боеприпасы — ничего не было бы. У меня на площади было восемьдесят танков! Восемьдесят танков, ты, сын шакала! И ни в одном из них не было ни единого снаряда! Зато там были такие как ты, которые вместо того, чтобы контролировать этих долбанных мусликов контролировали нас, военных. Угроза режиму, мать твою! Если бы мне вовремя доставили боекомплект — сейчас бы здесь сидели эти аллахакбары, а не я! Пошел вон сын шакала, грязный маниук!

Кулак прилетел из темноты, но полковник уклонился, и вмазал наугад в ответ, кулак вошел во что-то упругое, мягкое, поддающееся силе, ответный удар тоже достиг цели, но рядом уже был кто-то и еще, и еще… они пинали что-то невидимое в темноте с гулким хеканьем, с криками… потом кто-то потащил его за руки… а в темноте продолжалась драка.

— Вы в порядке, господин полковник?

Полковник сплюнул куда-то рядом — губа была разбита и грудь болела… но его и до этого сильно избили, а потом гвардейцы ехали к стадиону, а их положили на пол машин и поставили на них ноги… хуже этого уже ничего не могло быть…

— Твари… — сказал кто-то, присев рядом — только распоряжаться могут, грязные твари. Просрали страну…

Голос был знакомым.

— Ты кто?

— Не узнал? — мрачно усмехнулись из темноты. — Багаутдин я. Майор Качауи.

— Майор… Что вы здесь делаете?

— То же что и все. Мы же придворная часть… Как только началось… командир послал две группы, приказ — прорваться в расположение русских, выяснить что там происходит и договориться о совместных действиях. Там вообще-то три группы были, но одну сожгли целиком при прорыве. По нашим казармам из Шмелей били.

— Из Шмелей? — недоверчиво спросил полковник — их же у нас даже не было.

— Или из чего-то подобного, я не видел. Ираки и всю его группу сожгли, но нам вырваться удалось… у казарм уже бой шел вовсю.

Майор Качауи был сородичем полковника — выросли в одной деревне на севере, на каспийском побережье. Отцы вместе ходили за рыбой на стареньком траулере. Потом Качауи перешел из армии в Гвардию бессмертных с большим повышением, с тех пор они общались мало, потому что офицеры из Гвардии бессмертных не имели права общаться с армейскими офицерами, с теми, мятеж которых им, возможно, придется подавлять.

— Кто вас штурмовал? У вас же укрепленные позиции.

— Не знаю. Профессионалы… там снайперы были. С крупнокалиберными винтовками. Огнеметы… очень скоординированный огонь, гражданские так не стреляют.

— А в городе что?

— А хрен его разберет… толпа на улицах… оружие, еле прорвались.

— Танков не видел?

— Нет. А вы что?

— Мы на площади стояли. Парад, хар-э-кальб. Ни единого патрона, ни единого снаряда. Потом мои же… этим выдали, часть офицеров тоже, часть с ними уже.

— Значит, у них есть уже и танки — оптимистично сказал Качауи.

— А ты куда доехал?

— Почти до Мехрабада. Там русские… нас на дороге грохнули… у аэропорта бой идет, русские держат аэропорт и отбивают попытки этих захватить его…

Помолчали, переваривая новость. С давних времен русские считались здесь окончательной силой, той, что раз и навсегда устанавливает порядок, об этом старались не говорить вслух, но так оно и было. Если русские держат аэропорт… то рано или поздно, они начнут переброску в страну десантных дивизий. Если эти… правоверные даже будут сопротивляться, все равно русские победят, потому что у них есть боевые самолеты, а это удесятеряет их силы. Возможно, высадка уже начата, а морская пехота высаживается на побережье, в приморских городах. Если это так… то последние очаги сопротивления подавят примерно через неделю… вот только их уже не будет в живых. Гремевшие за стеной едва слышно нестройные залпы лучше всего говорили об этом…

— И ты что, цел остался? — неверяще спросил полковник.

Вместо ответа, из темноты высунулась чья-то рука… схватила его руку. Он ощутил что-то липкое под пальцами…

— Когда машину нашу накрыли попаданием… я уже дверь открыл, собрался прыгать. Взрывом меня наружу выбросило… отделался контузией и легкими осколочными. Эти… расстрелять хотели, потом все-таки сюда отправили… там, среди тех, кто осаждает русских не только персы и эти… есть англоязычные белые… они и командуют. Если бы не они… расстреляли бы меня.

— Кто вас?

— А черт его знает… Может и русские, там у аэропорта мертвая зона… похоже у них гаубицы есть… с беспилотников корректируют.

Но им это уже никак не поможет.

— Что делать будем? — спросил Джавад.

— Тише… — шикнул майор. — Муртаза! Муртаза подойди сюда.

В темноте появился еще один человек, его не было видно, его присутствие просто ощущалось…

— Это Муртаза. Из десанта.

Майор наклонился прямо к уху полковника.

— У Муртазы есть нож, — прошипел он.

— А дальше что? — так же тихо ответил полковник, — ну снимем мы одного из этих…

— У него будет оружие. Пойдем на прорыв.

— Куда? Куда… ты еще не понял ничего, брат? Нам некуда бежать… нас никто не укроет и не спасет. Нас просто все ненавидят. И растерзают, стоит только нам попасть в их руки.

Мутилось в голове… Какая-то фраза не давала покоя, не давала думать, казалось — скажешь это, и все будет в порядке. Но он и сам не мог понять, что это была за фраза.

— Э… ты разве не офицер?

— Офицер… — полковник помолчал, — хочешь, расскажу, что было на площади?

— Говори…

— Там был пацан… — полковник помолчал собираясь с мыслями, — простой пацан… Этот танк… который натворил все это… там было все кровью залито, брат…

— Шахиншах и вправду погиб?

— Погиб, брат, погиб. Не перебивай, прошу тебя, мне и так тяжело собраться с мыслями… там один из экипажей… по одной трибуне осколочно-фугасным долбанули… не собрать потом ничего было, по второй из крупнокалиберного пулемета… кровь рекой текла… так вот… этот танк проломился через ограждение и ушел в парк Шахидов, твои сослуживцы и САВАКовцы бросились за ним… идиоты… танк не остановить автоматом. А потом был этот пацан… Понимаешь, простой пацан! Он где-то подобрал автомат, подобрался к пролому, который сделал танк и выпустил по нам очередь. Понимаешь, это был простой пацан, он подобрал автомат и пошел, и открыл по нам огонь, и мы его убили.

— Ты же знаешь… эти малолетние фанатики… может у него родственника убило.

— Не убило. А убили. Мы убили, понимаешь? Это не случайность, мы убивали людей, и они все нас ненавидят. А этот пацан — это наш народ, он — из нашего народа, и он взял автомат и пошел убивать нас…

— Ты говоришь не так, как подобает офицеру.

— Я говорю так, как подобает персу. Понимаешь, нас все время учили, что мы офицеры — но мы же — и персы, мы из персидского народа. Куда мы пойдем, если наш народ ненавидит нас?

— Прорвемся к русским.

— До них не дойти.

— Возможно, они уже высаживают десант… может быть, их бронеколонны уже в городе.

— И что? Что это изменит? Даже если мы и останемся в живых… я не могу больше, понимаешь, не могу…

Майор помолчал.

— Помнишь моего отца?

— Мусу-джана? Помню, конечно.

— На Каспии его один раз выбросило за борт… он сам мне рассказывал. Был шторм. Он проплыл в шторм несколько миль… но все же он не прекращал грести, пока его не подобрали с катера нефтяников. Мне не нравятся твои слова, они — слова пораженца. И предателя. Хочешь быть с нами — будь. Нет — сиди и дожидайся, пока тебя расстреляют. Это не народ, это чернь. Восставшая чернь. Ничего кроме кнута и пулемета она не понимает, потому что чернь — она и есть чернь. Светлейшего больше нет, но мы, офицеры — есть. И если мы не приведем эту чернь к должной покорности — ничего не будет. Страны не будет, потому что эти — они не способны строить, они способны только разрушать. Хочешь помогать нам — помоги. Нет — сиди с сидящими, сами справимся. Твое слово, брат…

Полковник вздохнул.

— У тебя был мудрый отец, брат. Я помогу тебе — и да простится мне…

Как он и ожидал — за ними пришли довольно скоро, хотя понятие «скоро» в этом каменном мешке было растяжимым, время они знали по часам одного из офицеров, которые не были разбиты или отобраны. У гвардейца, про которого сказал майор, у Муртазы был не нож — а длинная, острая, вшитая в обмундирование спица. Смертоносное, тем не менее, оружие, им запросто можно достать до сердца или до печени, а это — смерть.

Когда за стеной что-то зашевелилось тяжелое — засовов нормальных тут не было, замков тоже и двери импровизированных камер для устойчивости заваливали чем-то тяжелым, все они напряглись. Их было несколько… и каждый знал свою роль. Возможно, здесь есть предатели… даже наверняка есть… но сделать они ничего не успеют.

Открылась дверь — она открывалась наружу, мощный луч света от аккумуляторного фонаря ударил в камеру, слепя узников.

— Выходить! Шестеро на выход!

Как и было оговорено — не вышел никто.

— Выходить! Шакалы…

Гвардейцы решились — один прикрывал второго автоматом, а этот второй вошел в камеру и схватив первого попавшегося, потащил его наружу. При этом — обе его руки оказались заняты, автомат висел за спиной, да и от плачущего, хнычущего врага, которого ты презираешь — вряд ли можно ждать смертоносного удара…

— Пощадите, шейх… у меня есть жена и дети… двое детей, кто их будет кормить…

— Исламский трибунал выслушает тебя, собака… лежать!

Еще один прицелился в того офицера, которого вытащили из камеры, последний из наряда, четвертый, держал дверь, и автомат был у него не в руках, а висел на боку. Ох, расслабились революционные гвардейцы, расслабились…

— Ты! Пошел сюда! Пошел!

Вытащили еще одного…

— Ты! Ты, ты… куда…

Еще одного — вытащили за ноги.

Четвертый — четвертым вытащили Муртазу, он лег у стены внешне неуклюже — но на самом деле из этого положения легко вскочить.

— Ты…

Пятый! Майор Качауи!

Готовность…

Третий, что контролировал пленных офицеров у стены — отошел назад, чтобы дать возможность разместить у стены пятого.

— Шейх, прошу вас шейх! Это все что у меня есть, шейх, возьмите и отпустите меня! Возьмите и отпустите меня!

Один из пленных имел весьма полезную привычку — он носил крупную купюру под каждой из стелек ботинка, так, на всякий случай. Теперь майор, тряся этими двумя купюрами, встал на колени и пополз к третьему, одному из двух, который держал автомат наизготовку и контролировал пленных. Руки его, с двумя зажатыми в них бумажками по десять русских червонцев каждая — были протянуты к конвоиру, но он не чувствовал это как угрозу, хотя руки были у самого автомата. Он знал, что слуги неверных будут молить о пощаде, стараться подкупить их, потому что такова их мерзостная сущность. Об этом предупредил их мулла, и сказал, что тот, кто возьмет хоть туман от неверных — будет поставлен на колени перед строем и расстрелян, как предавший дело ислама.

Еще один стоял в глубине коридора — на всякий случай. Пятый. Но отступать поздно — расстреляют, что так что так…

— Мне не нужны твои грязные деньги, трусливый шакал! — наслаждаясь своей властью, сказал молодой боец исламской революции.

Майор левой рукой блокировал автомат, схватив его за ствол и отводя от себя, правую выбросил вперед, сжатой в кулак — и сильно рванул за ствол автомата на себя. Автомат висел на ремне, боец потерял равновесие — и упал на кулак майор, врезавшийся ему в горло. Исламист страшно захрипел, стараясь схватить хоть немного воздуха — гортань была разбита и мгновенно распухла, перекрыв доступ кислорода к легким. Прием этот придумали русские, уже давно — как раз для таких случаев, последователи Мохаммеда обычно казнили своих жертв, поставив их на колени… и вот для этого-то русские придумали такой прием, как можно с голыми руками перейти в наступление с этой позиции…

Боец повалился на него — и принял в спину пули, которые предназначались для майора — пятый, страхующий открыл огонь, но с одной стороны был один из своих, а с другой — открытая дверь камеры, наполовину загораживающая сектор обстрела. И тем не менее — он решился стрелять и выстрелил несколько раз одиночными, стараясь нащупать цели… что-то сильно ударило майора, едва не повалив на землю, от боли потемнело в глазах, но он знал что нельзя отступать. Он умудрился дотянуться до пистолетной кобуры на боку уже мертвого, но все еще прикрывающего его своим телом бойца… и выстрелить дважды в конец коридора.

Муртаза, воспользовавшись тем, что конвоиры отвлеклись на секунду на свалку, изо всех сил схватил одного, а второму успел, поднимаясь, всадить спицу с обратной стороны коленного сустава, парализовав ногу и задев нервные связки. В этот же момент, полковник изо всех сил ударил ногами в дверь, выбивая ее из рук четвертого и тоже бросился в коридор. Под руку ему попался один из конвоиров, он был на удивление невысоким… но сильным, а полковник был смертельно уставшим голодным и злым… Они упали на пол, и полковник оказался сверху… и он гвоздил его, бил головой о бетон, пока тот не обмяк, и не перестал сопротивляться.

В коридоре грохнули выстрелы, два, один за другим…

— Открывайте камеры! Быстрее! Блокировать коридор!

Это была не тюрьма, это был стадион, и он совершенно был не приспособлен для содержания арестантов. Если в тюрьме взбунтовавшийся блок можно было быстро отрезать от остальных — то тут такой возможности не было.

— Поднимайся! — чья-то рука оторвала полковника от его жертвы, другая сорвала автомат, затем сунулась к пистолету — держи!

Полковник взял пистолет, ощутил его привычную тяжесть… потом посмотрел вниз, и понял что тот, кого он убил, растерзал на этот грязном бетонном полу был подросток. Подросток, которому кто-то дал автомат и головную повязку с изречением из Корана… и отправил убивать неверных. Может ли быть что-то страшнее этого[15]?

— Что встал, пошли!!!

Автоматные очереди хлестнули по ним на выходе из коридора и заговорили автоматы в ответ. Несколько человек упали и с той и с другой стороны — но из камер вырывались все новые и новые пленники, они бежали вперед… кто-то погибал под пулями, кто-то подхватывал их оружие, и продолжал стрелять… людской вал накатывался на еще живых защитников коридора… и их оружие тоже становилось трофейным… все больше и больше офицеров получали возможность умереть в бою, а не под пулями расстрельной команды… вместе с ними были и гражданские… но и они стреляли или просто умирали… Тех, кто защищал коридор — а среди них было несколько подростков — забивали ногами, не желая тратить патроны… кровь защитников исламской революции и кровь погибших в этом проклятом коридоре смешалась в одну жуткую, липкую, остро пахнущую густую массу, покрывавшую во многих местах пол…

Полковник, уже раненый, но не выпустивший свой пистолет шел в первых рядах, потому что был вооружен. Он уже успел убить двоих, одного там, у камеры, а одного из пистолета дальше — и продолжал идти вперед, сражаясь за свою жизнь до конца. Адреналин бурлил в жилах, и он не думал ни о чем, ни о народе, ни об убитых — только вперед…

Они выскочили на лестницу, там их уже ждали… в них начали стрелять… полковник тоже выстрелил… и увидел, как от его пули повалился на ступени коренастый бородач с автоматом, а из пробитой сонной артерии на стену хлынула кровь, раскрасив ее жутковатым багровым узором… кто-то упал рядом… но сзади напирали, и остановиться было уже нельзя. В самом низу в него попала пуля, и он устоял на ногах… а толпа вынесла его к выходу… где обычно собирались футбольные команды… а там были бородачи, уже успевшие занять позиции, и гражданские, кто с оружием, а кто с палками. И в едином порыве загрохотали автоматы с обеих сторон, и две толпы в порыве безумной ярости, топча своих же убитых, и живых ринулись навстречу друг другу…

Но полковник этого ничего не увидел, он не увидел того жуткого месива, когда исламисты-фанатики, с ножами камнями и палками, сметя собственную линию стрелков, ринулась на восставших офицеров и сторонников шахиншаха. Он не видел этой бойни, как в безумном порыве убивали друг друга живые, стоя на ковре из мертвых, и кровь хлюпала под ногами, а патронов не было ни у той, ни у другой стороны и автоматы использовали как дубинки. Он не видел этого, потому что честно справлял офицерскую службу, и Бог избавил его от этого зрелища.

Полковник Реза Джавад был убит.

Но так — погибнуть с оружием в руках, защищая свою жизнь — повезло далеко не всем.

Если разобраться, то погибнуть так, как погибли эти офицеры персидской армии и Гвардии, пусть и в безнадежной, но смелой попытке защитить свою жизнь, лицом к опасности и стоя на ногах, а не на коленях — было достойно. Именно достойно, достойно мужчин и военных, иногда лучше умереть так, чем жить как-то по-другому. Пусть они в последний раз выступили против народа… да какой к чертям народ, господа! Разъяренная, анархичная толпа, вооруженная автоматами с разгромленных складов и громкими лозунгами, толпа, ведомая очередным лжепророком «к светлому будущему» во всемирном исламском Халифате, представляющем из себя буквальное воспроизведение первых четырех халифатов древних веков. Это были люди, которые не хотели тянуться вслед за стремительно убегающим вперед по пути технического прогресса миром — это были люди, которые хотели утянуть мир за собой, в пучину простоты и архаизма. По сути — это был предсмертный вопль малограмотных, часто деклассированных людей, которых легко оболванить религиозными лозунгами, и которые испытывали ненависть и страх к образованным, принадлежащим к новому поколению людям. Таких людей они боялись — и убивали…

Гражданского инженера Джафара Ад-Дина схватили прямо на объекте, который он возводил — на новой очереди очистных сооружений, предназначенных для строящегося городского района Тегерана. Потом, уже в камере, более опытные, умудренные жизнью сокамерники рассказали ему о том, что скорее всего на него донесли его же рабочие: нанятые из глубинки бывшие крестьяне — феллахи. Когда он подъехал к огороженному забором из сетки-рабицы объекту — будучи несведущим в революционной борьбе человеком он искренне считал, что новый очистительный комплекс в равной степени будет нужен новой власти, как и старой, и потому он пошел на работу, вместо того чтобы бежать из страны — весь забор был завешан грубо нарисованными плакатами религиозной тематики. Поскольку, для плакатов использовали изоляционный материал, стоящий денег — он выругал рабочих, которые сделали это и приказал снять все плакаты и приступать к работе. Через час подъехали революционные гвардейцы, самому старшему из которых было чуть больше двадцати лет.

Вот сейчас он и сидел в импровизированной камере, вместе с двумя десятками таких же несчастных, совершивших что-то, что по прежним меркам было либо поощряемо либо просто на это не обращалось внимания — и ждал своей судьбы. Все его мысли были только об одном — об оставшейся без его попечения семье.

Когда открылась дверь, и луч фонаря ударил в камеру, слепя несчастных, он уже знал, что это — за ним. Словно шепнул кто-то на ухо.

— Ад-Дин! — заорал гвардеец, они всегда орали, почему-то среди них было нормой разговаривать громко, даже орать — на выход.

Пожав чью-то протянутую руку, инженер пошел навстречу своей судьбе…

На выходе его больно ткнули в спину стволом автомата, конвоиров было трое, да один страхующий — это на него на одного. Прорыв офицеров, которым удалось убить не меньше четырех десятков гвардейцев, не считая защитников революции, многому научил новую власть, и теперь они соблюдали с пленниками известную осторожность.

— Шагай, жидовский шпион! — сказал кто-то сзади, злоба буквально звенела в голосе.

— Я такой же как и вы перс…

Ответом был новый удар в спину, уже более болезненный.

Комната, в которую его привели, использовалась под исламский трибунал — хотя раньше тут было что-то вроде разминочного спортзала, даже спортивные снаряды не успели убрать. Стол, стулья, наскоро намалеванный черный флаг, штатив с видеокамерой, скорее всего с разгромленного магазина. Инженер не знал, что сейчас по всем каналам телевидения — которые еще работали — только и передают, что чтение Корана, да отрывки с таких вот революционных трибуналов, перемежаемые истерическими выступлениями апологетов новой власти. Постоянно говорили про Махди, но где он — никто не знал, на телеэкране он лично до сих пор не появился.

— На колени!

— Что?

Двое гвардейцев сноровисто поставили его на колени, перед новоявленным трибуналов, в котором заседали какой-то мулла и двое бородачей, у которых на головах были повязки с изречениями из Корана. Коран же, совокупно с томами шариата лежали на столе трибунала, заменяя собой все существовавшие закона.

— Говори — во имя Аллаха! — прошипел конвоир.

— Во имя Аллаха! — опасаясь получить новый удар, инженер сказал это.

Мулла благосклонно кивнул, и это вселило в душу испуганного (не будем душой кривить, смертельно испуганного и отчаявшегося уже) человека какую-то надежду.

— Твое имя? — сказал мулла.

— Джафар Ад-Дин.

— А имя твоего отца?

— Мухаммад Ад-Дин.

Судья почесал короткую, ухоженную бородку, ею он сильно выделялся среди остальных, заросших вонючими, нечесаными бородами.

— Твой отец был араб?

— Да, но мои предки жили в этой стране на протяжении поколений.

Инженер уже понял к чему идет дело — в Персии арабов было меньшинство, но с тех пор как Персия попала под русский вассалитет — их стало больше. Персы ненавидели арабов, а арабы — персов, потому что арабы считали персов идолопоклонниками, а персы арабов — отсталыми.

— И моя мать была персидской крови — добавил Ад-Дин.

— По твоему лицу это заметно… — сказал судья — ты больше похож на одного из нас, но это не имеет никакого значения, ведь правоверные братья друг другу! Скажи — когда ты последний раз посещал мечеть?

Инженер решил не кривить душой.

— Два месяца назад.

— А как часто ты делаешь намаз?

— Увы, работа не позволяет мне делать намаз чаще, чем дважды в день, стройка отнимает все свои силы.

Отвечая так, инженер и не думал, что сам подписывает себе приговор. Просто он, как разумный и образованный человек, не мог поверить, не мог дойти своим умом до того, что за два намаза в день вместо пяти могут приговорить к смертной казни.

— А жертвовал ли ты деньги на нужды больных и немощных?

— О да, я делал это каждый раз как получал жалование, потому что это — угодно Аллаху.

Мулла согласно кивнул.

— Это и впрямь угодно Аллаху.

Наступила тишина. Только суетились мухи в душном, стоячем воздухе зала, да переминались с ноги на ногу конвоиры. Судья и заседатели трибунала с интересом знакомились с каким-то делом в черной, клеенчатой папке.

— Знаешь ли ты такого Йегуду Натансона? — спросил судья.

— Вы имеете в виду инженера Натансона? — Ад-Дин по-прежнему ничего не понимал — это главный инженер проекта и мой начальник.

— То есть, этот самый Натансон является вашим начальником?

— Да, но в чем…

Взгляды, которыми обменялись судья и заседатели, не понравились инженеру, но он не мог понять, что в этом такого. Натансон имел десятый разряд в корпусе гражданских инженеров и на законном основании мог руководить проектом.

— А это инженер Натансон приказал вам сорвать со стены плакаты, прославляющие Аллаха, Единого Судью в день Суда?

— Нет, я сделал это сам.

— Но почему? Может быть, вам не понравилось то, что там написано?

— Потому, господин судья, что материал, на котором они были написаны, стоит по сорок туманов за стандартный лист, а это дорого. Если писать на таких листах и развешивать их по заборам — то мы выбьемся из сметы, и заказчик не заплатит за дополнительные расходы…

— Понятно… А с какой целью перед вашим арестом вы приказали рабочим расчищать площадку и убрать кран?

— Потому что кран был нужен в другом месте, здесь он свою работу уже выполнил.

Судья и заседатели снова переглянулись.

— А не потому, чтобы на этом месте было удобно сесть вертолетам?

— Каким вертолетам? — не понял Ад-Дин?

— Ну… к примеру русским вертолетам.

— Причем тут вертолеты? Это строительная площадка, зачем там вертолеты?

— Русские вертолеты. Вертолеты с русскими десантниками-муртадами, чтобы они высадились прямо в городе и убивали правоверных. Вы для этого приказали расчистить площадку, инженер Ад-Дин?

— Что за чушь? — возмутился инженер — на том месте, где я приказал расчистить территорию, должны были строиться отстойники. Завтра туда должна были пригнать скреперы и начать вынимать грунт, причем здесь вертолеты?

Судья вздохнул.

— Признание облегчит вашу вину, обвиняемый…

Он уже говорил не как мулла, а как настоящий судья, видимо научился за последнее время.

— Да в чем мне признаваться?! — взорвался инженер — я строил очистительные сооружения, понимаете?! Очистительные! Сооружения! Они для того, чтобы город не тонул в дерьме, простите! Я просто инженер, и я не интересуюсь ни политикой ни чем иным! Какие вертолеты, я и думать не думал про вертолеты. И как вертолеты должны были узнать, где именно им садиться, позвольте спросить?

— Например, через инженера Натансона, жида и русского шпиона, с которым вы вступили в сговор с целью уничтожения правоверных.

— Что за чертовщина!? Приведите Натансона, пусть он ответит! Он просто мой начальник по стройке и все, о Аллах, какие шпионы!?

Судья махнул рукой.

— Приведите!

Когда в комнату, где происходило судилище, втолкнули Натансона — инженер Ад-Дин не узнал старика. Натансон был самым опытным строителем в этих местах, он строил дворцы для самого шаха, и пользовался общим уважением, а теперь… лицо его было сине-багровым от побоев, глаза полузакрыты. Передвигался он только при помощи гвардейцев, которые держали его под руки, дышал с хрипом и с каким-то бульканьем.

— Дайте стул жидовскому шпиону! — распорядился судья.

Один из гвардейцев пододвинул стул, другой толкнул на него старика и встал за спинкой стула…

— Натансон, вы узнаете человека, который находится справа от вас?

Старик закашлялся, гвардеец ткнул его в спину.

— Отвечай, сын шакала, жидовская морда!

— Да, знаю… — продолжая кашлять, ответил Натансон.

— Кто этот человек?

— Это инженер Ад-Дин…

— Он тоже был в вашей преступной организации, нацеленной на удушение исламского халифата?

— Да, был…

— Что вы говорите… — возмутился Ад-Дин и удар в спину получил уже он.

— Молчать, пока говорит суд! — сказал судья — Натансон, когда вы завербовали в свою жидовскую подпольную организацию предателя Ад-Дина?

— Год назад.

— Не слышу!

— Год назад! — громче сказал старик.

Инженер Ад-Дин не верил своим ушам.

— Для чего вы его завербовали…

— Чтобы… отравить всех…

— Каким образом отравить?

— Мы… строили объект… когда он был бы построен… он бы стал рассадником заразы… эти чаны с нечистотами… мы хотели добавить туда болезни…. чтобы все болели… чтобы вымер весь Тегеран.

Ад-Дин не успел открыть рот, чтобы возразить — от нового удара в спину перебило дыхание, потемнело в глазах.

— Для чего вы собирались воплотить в жизнь этот чудовищный план?! Что вы этим хотели добиться, Натансон?

— Чтобы вымерли… и персы, и арабы… правоверные. А на их земле поселились евреи…

— А для чего инженер Ад-Дин приказал выравнивать площадку на стройке?

— Это я ему приказал…

Старик говорил все более бессвязно и тихо.

— Для чего? Для чего, Натансон?

— Чтобы сюда могли сесть… вертолеты…

— Какие вертолеты? Говори!

— Вертолеты… русские… среди русских много евреев… и царь у них еврей… по бабушке… он еврей и помогает евреям…

— Да что все это значит?! — заорал Ад-Дин и попытался встать, но был остановлен — какие вертолеты, какие евреи?! Эти сооружения — как раз для того, чтобы не распространялась зараза от грязи, как вы этого не понимаете?!

Судья махнул рукой.

— Уведите!

Точно также старого Натансона подхватили под руки и куда-то утащили.

— Может быть, вы теперь признаетесь в своих злодеяниях? Может быть — жиды обвели вас вокруг пальца. И вы сами не ведали, что творите? Жиды очень лживы и злонамеренны, они могут ввести в заблуждение даже правоверного.

— Да мне не в чем признаваться! Какие болезни, если эти сооружения не построить, они как раз и будут, болезни! Зачем вы мучаете Натансона, это же лучший строитель к югу от Каспия, кто будет строить, если не он?

— Найдутся. Нам не нужны такие строители. Итак — вы не признаете то, что в жидовском сговоре хотели уморить болезнями правоверное население Тегерана, а потом — приказали расчищать площадку для вертолетов?

— Это чушь! Я требую судить меня нормальным судом. Пусть придет кто-то из строителей, он скажет, что все это чушь! Да выслушайте же меня!

— Уже выслушали, проклятый поджидок! Ты, Джафар Ад-Дин, сын Мухаммада, в злонамеренном сговоре с жидами пытался отравить население всего Тегерана, чтобы заселить эту землю, предназначенную самим пророком к заселению правоверными — жидами! А потом, когда несчастный персидский народ, ведомый лучшими взбунтовался и сбросил иго жидов и неверных — ты и другие жиды решили снова покорить его, призвать на помощь русского царя, правителя Иттихад-е-руси, жида по крови и защитника жидов с тем, чтобы лилась кровь правоверных! Ты, Джафар Ад-Дин будешь казнен при стечении народа, а народу — расскажут о твоих преступлениях, чтобы жиды больше никогда не взяли над правоверными власть!

Вместо ответа инженер вскочил — даже мышь, если загнать ее в угол становится опасной — и бросился на судью. Но конвоиры, очевидно, были готовы к этому — повалив его на пол ударами прикладов, они начали избивать его ногами. К избиению присоединились и «гласные»[16], на месте остался только судья.

Устав пинать поверженного врага правоверных ногами, один из гвардейцев взял его за ноги, и поволок к выходу, а второй пошел следом. Так они и проволокли его коридорами, дабы вытащить на свет божий, в чашу стадиона.

Удивительно — но стадион был полон, при том, что его вместимость составляла пятьдесят тысяч — свободного места не было. Никто не работал, и ничто не работало, люди стягивались туда, где творилась история, ибо народ любит кровавые зрелища. Толпу едва сдерживало оцепление из гвардейцев, и никто даже не думал о том, что лучше бы находиться подальше от этого стадиона, потому что стадион, равно как и небоскребы делового квартала с их вертолетными площадками на крышах — отличное место для посадки вертолетов с десантом. А русские вертолеты — даже десантные — вооружены несколькими пулеметами и пулеметчики долго не будут размышлять — при первом выстреле в них с земли они откроют огонь.

Инженера Ад-Дина вытащили на траву стадиона и бросили рядом с такими же как он бедолагами, ожидать исполнения приговора. Приговаривали тут много, и в арсенале самозваных судей был только один вид наказания — смерть, и каждый расстрел толпа встречала восторженным ревом, а заседания революционного исламского трибунала кроме телевидения транслировались на большой экран, на котором раньше отражались результаты матча, да еще со звуком. Короче говоря — толпа (не люди, а именно толпа это принципиально разное) во все времена — всегда жаждали хлеба и зрелищ. Хлеб пока еще был, он должен был кончиться позднее, а зрелищами новая власть обеспечивала в избытке.

Наконец прозвучала, многократно усиленная громкоговорителями и его фамилия.

— Инженер Джафар Ад-Дин, сын Мухаммада, изобличен в том, что пытался совместно с жидами уморить население Тегерана болезнями, и заселить Персию жидами, а также в том, что хотел расчистить площадку для вертолетного десанта муртадов. Приговорен к смерти, да смилуется над ним Всепрощающий!

Толпа на трибунах взревела от восторга, над людской массой колыхались зеленые и черные флаги.

Двое боевиков в масках подняли Ад-Дина и подтащили его к остову футбольных ворот с сорванной сеткой, и приковали его наручниками к одной из цепей, свисавшей с верхней перекладины ворот. Земля здесь была столь увлажена — что под ногами хлюпало, ноги разъезжались. И увлажнена она была не водой.

Напротив выстраивался расстрельный взвод — в него частенько попадали те, кто был на трибунах, за это даже давали взятки ревгвардейцам — за право поучаствовать в расстреле.

— Целься!

Инженер Ад-Дин поднял голову к небу, к беспощадному, слепящему солнцу — и сумел разглядеть в бездонном, бледно-голубом небе небольшую, почти незаметную в солнечных лучах точку, даже не точку, а крестик, толщиной тоньше человеческого волоса. Просто удивительно, что делает с людьми ожидание смерти — никто не смог бы разглядеть это, да еще при солнце в зените — а он смог. Он не знал, что в этот момент, в его лицо всматриваются сразу несколько человек, находящихся в комнате, примыкающей к залу боевого управления Генерального штаба, причем ни один из этих людей званием не был ниже генерала. Среди них был и среднего роста, бородатый, сильно поседевший за последние годы, но все еще крепкий и держащий выправку человек, в накинутой на плечи шинели и форме Казачьей конвойной стражи без знаков различия. Этот человек искренне переживал за то, что происходит там, на залитом кровью стадионе, за несколько тысяч километров от столицы огромного государства, которым он правил. Если бы он мог — он бы помог этому бедолаге, и всем другим, кто был захвачен кровавым вихрем исламской революции — собственно говоря, именно это он собирался сделать. Но в данный момент — он не мог этого сделать, ибо он не был всесилен. Всесильным был только сам Господь…

Парящий над Тегераном на высоте двадцать одна тысяча метров стратегический разведывательный беспилотный самолет типа «Лунь» продолжал бесстрастно фиксировать своей высококачественной оптикой все, что происходило на земле, передавая эту информацию сплошным потоком на «Легенду», и дальше — адресатам по особом списку, в том числе в Генштаб. Еще несколько таких же самолетов висело над всем Востоком, сменяя друг друга как на конвейере, и передавая нужную Генштабу информацию в режиме реального времени. Кое в чем судья исламского трибунала был прав — готовилось вторжение.

— Пли!!!

* * *

— Это безумие… — Государь отвернулся от экрана, где повисло изрешеченное пулями тело — что они хотят? Они убивают друг друга!

— Это безумцы… — сказал кто-то.

— Но к власти-то они пришли, — как бы между прочим заметил Вольке, обрусевший немец, один из тех, кто присутствовал на подобных совещаниях в обязательном порядке.

— Пришли…

Государь сел на свое место во главе стола, поспешно рассаживались генералы и адмиралы.

— Вначале — по операции. Господин Воронцов, доложите.

Адмирал флота Воронцов, начальник главного оперативного управления флота протянул руку к телефонной трубке.

— Карту номер два, извольте.

Изображение стадиона на экране сменилось картой региона, испещренной условными знаками. Адмирал подошел к экрану, начал докладывать оперативную обстановку в регионе, пользуясь лазерной указкой.

— На сегодняшний день обстановку можно охарактеризовать как сложную, требующую крайней осторожности в принятии тех или иных решений. Расположение наших надводных сил на сегодняшний день такое…

Лазерный зайчик заметался по карте.

— По состоянию на пятнадцать ноль-ноль авианосная группа, возглавляемая авианосцем «Цесаревич Николай» прошла Суэцким каналом и в течение ближайших двух часов должна выйти в район сосредоточения в Красном море. Там уже находится десантный вертолетоносец «Адмирал Александр Колчак», на котором значительно усилена ударная компонента — мы перегнали на него восемь дополнительных ударных вертолетов. Вместе с «Николаем» Суэц прошел тяжелый десантный корабль «Москва» с усиленным полком морской пехоты на борту и средствами высадки. В район сосредоточения уже переброшены части спецназа, они базируются на средний десантный корабль «Адмирал Нахимов» и должны будут обеспечить высадку основных сил. Еще один тяжелый десантный корабль — «Великий Новгород» — прибыл в район ранее, он вооружен двумя двухорудийными установками калибра сто пятьдесят два и ракетами «море-поверхность» вертикального старта, он может поддержать высадившийся десант, коли в этом возникнет потребность.

Далее, господа офицеры. В международных водах, в двухсотмильной зоне уже находятся четыре авианосные группы потенциального противника. Это британские «Куин Виктория» и «Кинг Эдуард» и американские «Флорида» и «Пенсильвания». Их поддерживает линкор «Техас». В то же время, наш линкор «Александр Третий» прибудет в район только завтра, ориентировочно в восемь ноль-ноль по петербургскому. Таким образом — у нас есть один авианосец и три тяжелых и средних десантных корабля, в том числе один с повышенными возможностями противокорабельной борьбы — против четырех авианосных группировок и линкора противника.

— Это рискованно, — подал голос император, — мы подставляем свои силы под удар.

— Да, ваше Величество, рискованно, но Морской генеральный штаб считает, что ответ должен быть ассимметричным. Они стягивают в один район все свои силы, они перебросили через Панамский канал на Тихий океан Луизиану и Гуантанамо, создав огромную группировку с включением туда пяти крупных десантных кораблей — доков. Я отдал приказ готовиться к сбор-походам флотам Атлантического и Тихого океанов. «Цесаревна Ксения» и «Императрица Екатерина Великая» на Тихом океане выйдут уже сегодня и, в сопровождении пятой дивизии подводных лодок займут позиции в южной части Тихого океана, тем самым они создадут угрозу Седьмому флоту САСШ и британским силам, базирующимся на Гонконг. «Император Николай Первый» с приданными ему силами будет контролировать Средиземное море, где у британцев есть жизненно важные интересы, но их нечем теперь защитить. При необходимости — он пройдет либо в Атлантику, либо в Красное море на усиление имеющейся там группировки. Флот Атлантического океана силами первой дивизии линкоров и трех авианосных групп уже вышел, с задачей выйти на оперативный простор в Атлантику, занять позиции по плану Завеса, быть готовым атаковать как североамериканцев, так и британскую метрополию. Одна авианосная группа у нас уже находится в Атлантике — итого четыре авианосца. При необходимости — мы отрежем сконцентрированные у наших берегов объединенные британо-американские силы, как со стороны Тихого океана, так и со стороны Атлантического, создадим угрозу как метрополии, так и обоим побережьям Североамериканских соединенных штатов. Восьмая дивизия подлодок вышла в поход вместе с объединенной эскадрой от северных причалов, девятой дивизии, сменяющейся с дежурства, приказано оставаться на местах, менять экипажи и пополнять припасы будем прямо в море. На Втором и Шестом флотах САСШ в Атлантике остались всего два авианосца, в том числе — устаревший «Коралл Си», защитить свои берега от действий русской объединенной эскадры они не смогут и знают об этом. Таким образом, мы не наращиваем силу против силы — а в ответ на создание угрозы нам на Востоке — создаем угрозу нашим противникам в другом месте, заставляя десять раз подумать, прежде чем рисковать.

— Но как быть с нашими силами в Красном море? Получается, господа, мы сознательно их подставляем?

— Никак нет, Ваше Величество. Я отдал приказ всем силам, там сконцентрированным, пройти Ормузский пролив и укрыться в Персидском заливе. Так они получают преимущество — ни британцы, ни американцы не осмелятся сунуться следом, и уже не смогут атаковать на открытой воде. Они не смогут сблизиться с нами, применить линкоры, им придется действовать над сушей — а это усложнит действия летчиков палубной авиации. К тому же — мы можем бросить против них бомбардировщики, вооруженные противокорабельными ракетами, базирующиеся на берегу. Признаться, я весьма удивлен действиями Первого морского лорда[19], сконцентрировавшего такие силы в таком месте, лишив их возможности маневра.

— Вы понимаете, почему он так поступает?

— Объяснение одно — они готовят вторжение. Североамериканцы бросают сюда десантные корабли набитые морской пехотой.

— Есть какие то признаки, указывающие на подготовку вторжения?

— Нет. Они ведут себя подчеркнуто корректно. Их самолеты производят полеты над морем — но в запретные зоны не суются и даже не пытаются прощупать наше ПВО. Для полетов они вообще уходят на восток, ближе к Индии.

— Тогда почему они так действуют? Они что — не понимают, что в случае нападения на нас им придется иметь дело не только с авианосной авиацией — но и с базовой? Они не понимают, что мы отрежем их эскадру от их берегов? Они не понимают, что мы действуем со своего берега и у нас линии снабжения намного короче? Они, наконец, не понимают, что могут получить ответный удар в другом месте?

— У меня нет ответа на эти вопросы, Ваше Величество.

— Константин Гаврилович?

Начальник главного разведывательного управления Генштаба пожал плечами.

— Ваше Величество, у нас нет свидетельств о подготовке вторжения. Напротив, они готовятся к некоей миротворческой операции, господин Юсупов об этом доложит лучше.

Все взгляды обернулись на князя Юсупова, который еще больше растолстел, и стал еще более желчным с годами…

— Британский Форин-офис,— князь произнес это так, как он бы произнес название борделя, с гадливостью в голосе,— внес в Лигу Наций предложение о направлении в зоны вооруженного мятежа в Виленском крае и в Персии международного контингента для стабилизации ситуации и недопущения распространения вооруженного конфликта на территорию других государств. Их поддержала Балльплатцен[20], причем очень активно, пообещав предоставить войска для высадки в Варшаве. Сегодня утром я направил в Лигу наций и всем заинтересованным государствам меморандум, в котором мятежи объявляются нашим внутренним делом, а так же указывается, что Российская империя не нуждается в какой-либо помощи для решения своих внутренних дел. Что же касается Вашингтона — мы получили оттуда ответ, что концентрация сил вблизи наших территориальных вод является не недружественным и провоцирующим обострение обстановки в регионе актом — а наоборот актом миротворчества. Они хотят так защищать судоходство и не допускать пиратства.

— Пиратства? Какого пиратства?!

— Они опасаются, что с территории Персии могут производиться пиратские нападения на следующие через Ормузский пролив танкеры.

— И как они собрались предотвращать пиратство?

— Они не уточнили.

— Кто командует объединенной эскадрой?

— Сам сэр Алистер Черчилль, Ваше Величество, девятый герцог Мальборо, пэр Англии,— мгновенно ответил Воронцов

— Второй Морской лорд… Они придают этому региону чрезвычайно большое значение в своих планах, если у эскадры такой командующий.

Британский командующий эскадрой был многим хуже североамериканского — британцы были известны своей привычкой лезть напролом, очертя голову. Только атака легкой бригады в Крыму чего стоила.

— План адмирала Воронцова принимается как основной,— сказал Государь,— главному оперативному управлению Морского генерального штаба повелеваю согласовать свои действия с военным министерством и с Генеральным штабом. Теперь что касается наземной составляющей. Господин Вольке, доложите.

Карту на экране снова сменили

— Прежде всего, господа, относительно текущей обстановки в Персии и регионе в целом. В Афганистане — продолжаются межрелигиозные и межплеменные столкновения, верх явно берут агрессивные исламисты суннистского толка, объединившиеся с частью малишей — шиитских племенных формирований самообороны. Власти в стране фактически не существует, часть подразделений армии, полиции, службы безопасности разбежались, часть — превратились в банды и принимают активное участие в конфликте. Не побоюсь сказать, что в Афганистане сейчас идет гражданская война. Британцы ведут себя на удивление пассивно, ограничиваясь бомбовыми ударами, причем интенсивность их невысока, и эвакуацией населения. Часть британцев эвакуировать не успели, скорее всего, они уже погибли. Того, что можно назвать законной властью в стране не существует, потому как страна осталась без династии. Ни сам король, ни его брат, который всеми рассматривался как преемник, не оставили законных наследников престола, потому как оба содержали гаремы, в которых в основном находились дети. По данным разведки количество возможных наследников короля превышает полтора десятка — но ни один из них не рожден в браке и не имеет права претендовать на престол. Это делает невозможным объединение остатков армии и спецслужб на монархической платформе.

Продолжается шестое восстание в зоне племен в Индии, британцы активно используют против восставших артиллерию и авиацию. Ковровыми бомбардировками они вытесняют восставших в Афганистан, где их никто не ждет, а из Афганистана в свою очередь, происходит вытеснение населения в сторону Персии. Граница прорвана во многих местах, вместе с беженцами в Персию переправляются не только вооруженные банды исламистов — но и целые воинские части бывшего афганского правительства. Помешать этому процессу мы не можем, потому как бандиты прикрываются беженцами и местными жителями. Северная граница с зоной конфликта полностью перекрыта, подтягиваются дополнительные части с целью предотвращения возможного прорыва сил боевиков и частей афганской армии в южный Туркестан. Отмечается увеличение интенсивности и частоты обстрелов пограничной зоны, попытки прорыва на нашу территорию крупных сил наркомафии с отвлекающими ударами по другим заставам, в связи с этим пограничникам отныне разрешено вести огонь по сопредельной территории, с целью уничтожения накапливающихся в пограничной полосе сил. Отмечена так же активизация исламских экстремистов на всей территории Туркестана, мы не исключаем возможной крупномасштабной вылазки с расчетом на дестабилизацию всего региона и соединения с исламскими экстремистами Афганистана и Персии. Для предотвращения этого все наличные силы региона переведены на казарменное положение, начата эвакуация семей нижних чинов, в регион перебрасываются дополнительные части, начата выдача оружия казакам по штату военного времени. К обеспечению безопасности привлекаются члены Императорского стрелкового общества.

Что касается самой Персии. В настоящее время там находятся три дивизии полного штата, в затруднительном положении лишь тридцать третья, расквартированная в окрестностях Тегерана и вынужденная своими силами удерживать аэропорт Мехрабад. Табриз и Бушер находятся в наших руках, отмечены атаки на наши соединения, которые успешно отбиты, в указанных районах правопорядок обеспечивается частями русской армии. Из обоих названных районах производится эвакуация русских, иностранных подданных, а также персов, кто изъявил желание покинуть страну. Из Тебриза эвакуация производится в район Баку, из Бушера — в район Басры.

Теперь о положении тридцать третьей дивизии. После начала вооруженного мятежа командир дивизии генерал Аслан отдал приказ одному из полков дивизии выдвинуться, занять и удерживать аэропорт Мехрабад. Приказ был выполнен — но занявший позиции полк оказался блокированным и отрезанным от основных сил дивизии. По полку производится постоянное огневое воздействие, в нижних чинах есть потери, но позиции удерживаются. Вчера была проведена операция по снабжению — с помощью десантных платформ с транспортных самолетов с предельно малой высоты было сброшено триста тонн различных грузов, это сняло проблему с нехваткой боеприпасов и продовольствия. По самолетам, проводившим сброс грузов, также оказывалось огневое воздействие, есть убитый и восемь раненых, но ни один самолет потерян не был, и поставленная задача была выполнена. Сегодня будет проведена повторная операция по снабжению, доставленного должно хватить как минимум дней на десять. Вместе с боеприпасами и продовольствием мы перебросили осажденному полку минометы, крупнокалиберные пулеметы и автоматические гранатометы с несколькими боекомплектами на каждый ствол, это там нужнее всего и поможет укрепить полевые позиции.

По основным силам тридцать третьей дивизии — они отрезаны в месте дислокации, постоянно подвергаются обстрелу, попытка лобового ночного штурма отбита, часть ведет постоянную контрабатарейную борьбу. Им на сегодняшний день удалось доставить около четырехсот тонн грузов, два транспортных вертолета потеряны. С целью облегчить положение блокированных частей сегодня, по позициям осаждающих был нанесен ракетно-бомбовый удар.

Вольке замолчал, ожидая реакции Государя на самоуправство

— Правильно сделали, — несколько безразличным тоном сказал Государь,— при обострении обстановки повторите.

— Есть, Ваше Величество. Теперь что касается происходящего в стране. Режим рухнул, окончательно подтверждена информация о том, что погиб не только шахиншах, но и наследник престола, принц Хусейн. Информация получена от нашего посла в Тегеране, господина Воронцова, он доставлен эвакуационной группой с тяжелым ранением.

— Как он? — спросил император скорее не для себя, но для начальника главного оперативного управления МГШ, находящегося здесь же.

— Поправляется, Ваше Величество. Ранен в спину, довольно тяжело — но в сознании и опасности для жизни нет. По его словам ему удалось спасти принца Хусейна во время террористической акции на параде, но уже на территории посольства принц был убит одним из сотрудников русского посольства, персом, из обслуживающего персонала. Сам посол был тяжело ранен и не мог ничего сделать.

Государь покачал головой. Выстрел в спину — есть ли что ниже? И тем не менее — для этих, которые вопят об Аллахе — он вполне допустим. Он не проявлял недовольства по поводу посла Воронцова, хотя задание он не выполнил, по крайней мере, частично не выполнил, не сумел предотвратить взрыв. Но ведь его ориентировали на Междуречье, да и сделал он все что мог, вытащил принца живым с гиблой площади, с кровавого парада, и если бы не предатель, обожающий стрелять в спину…

— Пошлите ему записку от меня. Приказываю срочно выздороветь и заступить на службу. Людей не хватает.

— Так точно. Теперь что касается Тегерана. Эвакуация посольства и дипломатического квартала проведена на редкость успешно, у нас нет даже погибших. А вот что касается городка Атомстроя, известного как Екатеринбург-1000…

Вольке замялся.

— Не приходится сомневаться в том, ваше Величество, что весь персонал городка находится у экстремистов в заложниках. Более того — часть заложников вывезена из него и распределена по Тегерану с целью не допустить удара по городу или высадки десанта. Мы не знаем, где находятся эти люди, как с ними обращаются, и сколько из них еще остается в живых. Мы получили угрозы казнить заложников при начале вторжения.

— Нормально, господа… — сказал кто-то.

— С этим потом,— прервал Государь,— сначала дадим господину Вольке закончить.

— Спасибо, Ваше Величество. Данными разведки — а мы постоянно осуществляем визуальное наблюдение, снимаем информацию со спутников и перехватываем все переговоры — достоверно установлено, что по крайней мере половина воинских частей и сил безопасности — в полном составе перешли на сторону мятежников, остальные разбежались, но большая часть, с оружием — также примкнула к мятежникам. Власть в стране — по меньшей мере, номинально принадлежит так называемому «Комитету исламского освобождения», возглавляемому аятоллой Аятом. Провозглашены цели — освобождение от неверных всей территории Востока, включая Афганистан, Кавказ, Междуречье, Арабский полуостров, север Африки, территория бывшей османской империи, Туркестан На этой территории планируется провозгласить единое государство — Халифат, управляемый исламских духовенством по законам шариата. Это только планы ближайшего будущего, в перспективе провозглашено завоевание всего мира. В Тегеране наводится порядок, методы вы изволили видеть сами, в нескольких местах расстреливают ежеминутно и публично, прежде всего разночинцев, инженерию, всех образованных людей. Одной из фетв приказано поджигать гимназии и убивать учителей, потому что это — от шайтана, обучение должно производиться только в медресе. В части города уже отключено освещение, не подается вода. Продовольствие пока есть, но рано или поздно кончится и оно. В то же время — в стране огромное количество беженцев из Афганистана, в том числе бывших полицейских и военнослужащих с оружием, есть вышедшие из подполья банды экстремистов, бывшие солдаты, жандармы, полицейские, как организованные так и не организованные, огромное количество оружия. Мы считаем, что у нас, господа — не больше недели до того момента, как ситуация окончательно станет неуправляемой, и вся эта вооруженная до зубов толпа хлынет в Междуречье и на Кавказ, дестабилизируя обстановку и там.

— Что делается для предотвращения этого?

— Ваше Величество, в настоящее время нами реализуется план создания завесы, позволяющей по крайней мере изолировать дестабилизированный регион до того момента, как не будет принято Высочайшего решения о дальнейших действиях. С этими целями мы создаем четыре насыщенные войсковыми частями и казаками фронтовые зоны, военные округа преобразованы во фронты. Первая, о которой я уже упоминал — Туркестанский фронт на границе Туркестана и Афганистана, с целью не допустить прорыва на нашу территорию с Афганистана. Вторая зона, Каспийский фронт — мы перекрываем непосредственно границу с Персией, опираясь на горный хребет этом районе и на пограничную реку. Третья, мы назвали ее Кавказский фронт — мы перекрываем высокогорье, границу с так называемым Ванским Пашалыком, опираясь на находящуюся там и держащую оборону в Тебризе двадцать пятую дивизию. Четвертая и основная зона действий — Арабский фронт — мы прикрываем междуречье двумя линиями обороны передовая пройдет по самой границе, вторая, запасная — опирается на реку Тигр, болота в районе Фао и реку Шатт аль-Араб. Эти линии обороны нам придется максимально насытить, потому что там, по нашему мнению — наиболее вероятная зона прорыва. И не приходится сомневаться в том, что при начале боевых действий мы получим удар в спину от базирующихся в регионе банд экстремистов. Поэтому — две линии обороны этого фронта прикрывают не только возможный участок прорыва — но и друг друга.

— А район Керманшаха? — продемонстрировал знание обстановки Государь.

— Самый опасный, Ваше Величество,— вздохнул Вольке,— оттуда открывается прямая дорога на Багдад. Для его надежного прикрытия нам потребуются дополнительные силы, которые сейчас Генеральным штабом изыскиваются и в срочном порядке перебрасываются, и нам придется частично оголить сам Багдад, даже при угрозе восстания у нас в тылу.

— Какова обстановка в Багдаде? — Император повернулся к постоянному товарищу министра внутренних дел.

— На удивление спокойная, Ваше Величество… — ответил тот — взрыв удалось предотвратить силами полиции и жандармерии. Проводятся аресты.

— Затишье перед бурей,— проворчал адмирал Воронцов, и никто не возразил ему.

— Я бы хотел услышать про Махди,— сказал Государь, не обращаясь конкретно ни к кому.

Докладывать взялся тот же Вольке.

— Махди — некое лицо, которое называет себя сокрытым, двенадцатым имамом, вождем всех правоверных. Есть серьезные основания полагать, что это — какое-то конкретное лицо, что он существует. Комитет исламского спасения признает его законным вождем исламской революции и заявляет о готовности подчиниться ему. Однако — он не проявляет себя, не выступает перед верующими, даже не выпускает общедоступных фетв. Распространяются слухи, что время для Махди явиться из сокрытия еще не пришло, но оно уже близко. Мы считаем, что в данный момент это лицо находится где-то в районе афгано-персидской границы. Там сейчас полный бардак, граница прорвана, лагеря беженцев, боевики, случаются вооруженные столкновения. Разведка посредством спутникового мониторинга отслеживает несколько подозрительных формаций в этом районе — но ничего конкретного пока нет.

— Что такое формации? — недовольным тоном спросил Государь.

— Колонны автомашин. Группы беженцев. Лагеря.

— Так и извольте, господа, выражаться нормальным русским языком, а не задавать загадки вдобавок к уже существующим! Получается, этот Махди пока никак не проявляет себя, отсиживается в тылу, так сказать.

— Так точно, Ваше Величество.

— На что он рассчитывает?

— Вероятнее всего — на продолжение пожара, Ваше Величество,— ответил Штанников,— как только революция окрепнет, он выйдет из тени.

— А кто даст гарантию, что те кто дал революции окрепнуть просто не убьют его, чтобы не делиться властью? — спросил Вольке.

— Всякое может быть,— ответил Штанников,— но я бы не стал на это ставить. Видите ли, господа… их общественная организация… она и проще и одновременно сложнее, чем наша. У нас — устоявшееся общество и сложившаяся государственная система, положение человека в ней определяется имущественным положением, должностью и родовым титулом, если таковой имеется. Там — настоящий хаос, государства больше нет, а вместо него выстраивается шариатское квазигосударство. В нем — совершенно другая иерархия. Существует умма — мусульманская община, одновременно и религиозное и политическое и частично даже государственное объединение. Существуют кади — судьи, сведущие в вопросах шариата — именно они приговаривают к расстрелам. Большое значение имеют религиозные авторитеты, суфии, от их голоса зависит очень многое, иногда стабильность государства. Существуют исламские ордена, во главе которых — пиры, главы орденов, эти ордена объединяют людей, владеют имуществом, между ними неизбежно будет конфликт, потому что сейчас часть афганских орденом вынужденно перешла в Персию, туда куда их не звали. Есть бандформирования религиозного и уголовного толка, во главе их амеры, военачальники, избранные благодаря личной храбрости. В Персии их много, потому что разгромлены тюрьмы, все уголовники вышли на свободу, многие — встали на путь преступлений. Там нет властной вертикали Ваше Величество и нет четкой иерархии, поэтому на них очень сложно воздействовать.

— Вы хорошо знаете вопрос, Константин Гаврилович,— поощрительно заметил Государь.

— Увы… Вынужден, так сказать.

— Но объясните тогда, как они тогда собираются выстраивать государство? Как собираются хозяйствовать — если предположить, что мы не вмешаемся?

— Никак, Ваше величество,— жестко сказал Вольке,— они не собираются ни выстраивать государство, ни хозяйствовать каким-либо образом. Это — орда. Они будут наступать на цивилизованные земли, чтобы жить за счет грабежа, они будут обращать людей в рабство и жить этим. В каждой местности, которую они пройдут — в их войско будет вливаться весь люмпенский и деклассированный элемент, какой там найдется. Все это — пришло к нам из средних веков или даже более раннего периода, вся разница лишь в том, что вместо копий — автоматы и гранаты. От них невозможно защититься пограничными нарядами, с ними невозможно построить какие-либо добрососедские отношения. Все что им нужно — это война, все, что нужно нам — это уничтожить Махди и махдистов, пока они не стали по-настоящему сильными. Вот и все.

Государь кивнул в знак согласия.

— Какими силами располагают мятежники?

Все посмотрели на Штанникова.

— До трех миллионов активных штыков, Ваше Величество,— сказал Штанников,— из них организованными силами можно назвать примерно триста-четыреста тысяч, это те подразделения, которые целиком примкнули к мятежу. Никакого тыла нет, промышленность разрушена, они могут опираться только на те запасы оружия и боеприпасов, которые были созданы ранее. К отрицательным моментам можно отнести то, что еще до пяти миллионов человек и даже больше будут оказывать активное сопротивление нашим частям. Это — фанатики.

— А сколько перейдет на нашу сторону?

Штанников подумал.

— Неорганизованно — миллионов десять. Все-таки, новые порядки мало кого устраивают, кроме оголтелых фанатиков. Но рассчитывать на подрыв режима изнутри, полагаю, не стоит — у возможного сопротивления нет лидера, который мог бы повести за собой. Все возможные лидеры уже либо схвачены, либо расстреляны либо не обладают достаточной харизмой, чтобы вести за собой. Либо замешаны в преступлениях и вызовут только отторжение народа и дискредитируют операцию по подавлению мятежа.

— Тяжелое вооружение?

— Авиации никакой, может быть, несколько вертолетов, не более. ВМФ — никакого противодействия не ожидается, у шахиншаха были артиллерийские катера береговой охраны, но это не противник. Наземные части… по нашим предположениям их боевые возможности уменьшены в лучшем для нас случае — на две трети, в худшем — наполовину. Большая часть нижних чинов, способных управлять более-менее сложной боевой техникой — либо разбежалась, либо уничтожена в ходе вооруженных столкновений в городах. Командование силами мятежников находилось и находится на недопустимо низком уровне, единого командования не существует, некоторые части возглавляют случайные, не имеющие военного образования люди, священнослужители, некоторые — нижние чины, потому что командный состав убит. Старших офицеров среди мятежников немного, хотя они и есть — всем заправляют кади и амеры бандформирований. Часть сил мятежников вообще никому не подчиняется. Снабжение и обеспечение боевых действий не организовано никаким образом.

— Доложите план действий наземной группировки. Он готов?

Снова все посмотрели на Вольке, которому пришлось снова отдуваться за всех.

— Так точно Ваше Величество. Мы назвали этот план «Уран», он на данный момент в общих чертах готов и детализируется с целью доведения до дивизионно-полкового звена. План разработан в двух вариантах, Уран-1 и Уран-2, выполнение того или иного варианта будет зависеть от того, по чьей инициативе начнутся полномасштабные боевые действия.

Согласно плану Уран-1 боевые действия начнут мятежники. Генеральный штаб ожидает массированного, плохо подготовленного удара из провинций Керманшах, Илам, Хузестан. Удар будет наноситься без предварительной концентрации войск, без обеспечения прорыва — но со значительным количеством диверсионных действий и с расчетом на помощь местных нелегальных исламских групп. Удар будет наноситься в основном в южном направлении, при этом часть мятежников будет прорываться к Багдаду с целью овладеть им и провозгласить свою незаконную власть, а часть — будет прорываться в район Эн-Наджафа и Ад-Дивании с целью форсирования Тигра и выхода на оперативный простор, имея целью наступления весь Аравийский полуостров.

В наступательных действиях могут принять участие до двух миллионов активных бойцов, до тысячи единиц бронетехники. При оказании противодействия мятежники будут рассеиваться на небольшие группы, бросать технику и искать возможность продвижения вперед. Не остановит их и Тигр — если мы взорвем мосты, они форсируют его вплавь. Опасность такого рода наступления будет заключаться в том, что перед нами будет не армия, а по сути — гигантская бандитско-террористическая группировка, возглавляемая лицами, имеющими опыт подрывных и террористических действий, но не имеющими опыта командования воинскими частями, тем более в зоне боевых действий. Даже перебросив в район предполагаемого наступления дополнительные силы, мы не сможем перекрыть все пути просачивания террористов на принадлежащую нам территорию. Это усугубляется сложным характером местности в этом районе, наличием большого количества мест для скрытого рассредоточения, а так же тем, что какая то часть населения региона поддержит террористов. Террористы будет не брать штурмов опорные пункты, а просачиваться мимо них, стремясь выйти в районы, слабо прикрытые силами безопасности.

Два миллиона активных бойцов — при том, что на Арабском фронте им противостояло всего чуть более ста тридцати тысяч человек — не испугало никого. Два миллиона — но неорганизованных, необученных, без нормального командования, без достаточного количества брони, при полном отсутствии авиационной поддержки — это ничто против небольшой, но хорошо обученной и вооруженной армии.

Генеральный штаб предлагает для противодействия такой тактике действий противника — предпринять следующее.

Во-первых — не пытаться удерживать какие-либо опорные точки, а организовать комбинированную, вязкую оборону, с использованием как опорных пунктов, так и мобильных групп. Мобильные группы мы предлагаем организовывать численностью примерно в два пехотных отделения, в некоторых местах и в одно, с приданием одной-двух единиц бронетехники и по возможности — корректировщика огня авиации и артиллерии. Их задачей будет патрулирование местности в зоне продвижения отрядов повстанцев, обнаружение и уничтожение их самостоятельно или путем наведения на них артиллерийских или ракетно-бомбовых ударов. Опорные пункты мы предлагаем организовать по принципу артиллерийских баз в населенных пунктах, с помещением в них мобильных резервов силой до полка мотопехоты и до полка артиллерии, а также — одной или нескольких мотоманевренных групп.

Во-вторых — после начала наступления организовать дежурство в этом районе максимального количества ударных летательных аппаратов, в том числе тяжелых штурмовиков с целью постоянного огневого воздействия на террористов.

В третьих — ударами на Керманшах и далее на Хоррамабад силами до двух мотострелковых полков с приданием средств усиления и авиационной поддержкой — изолировать район боевых действий и воспрепятствовать подходу новых бандформирований в зону боев.

В четвертых — начать наступление на побережье, используя силы флота и на Тегеран, десантировав силы на каспийское побережье и активно применяя боевую и транспортную авиацию. Основная задача — спасти жизни заложников, отрезать и уничтожить концентрирующиеся в столице Персии силы экстремистов. Задачу эту будут выполнять силы Кавказского и Каспийского фронтов. У Каспийского фронта будет самостоятельная, довольно сложная задача. Совместно с частью сил Туркестанского фронта, части Каспийского фронта по сигналу вперед должны будут начать продвижение правым крылом по границе Персии и Афганистана, высаживая тактические десанты, закрепляясь на господствующих участках местности и подтягивая бронетехнику. Боевая задача — создать укрепленный район, занять оборону двумя фронтами, на восток, и на запад, самостоятельными действиями и взаимодействуя с приданной авиацией не допустить как подхода в зону боевых действий бандформирований из Афганистана, так и отхода разбитых частей экстремистов в Афганистан для переформирования и пополнения. Задача эта сложная, ничуть не менее сложная, чем задача Арабского фронта, на котором мы ожидаем основной удар.

В случае, если первыми удар будем наносить мы — вступает в действие план Уран-2. В этом случае — мы наступаем с нескольких направлений. Морская пехота, высаживаясь на побережье, должна зачистить и обезопасить там промышленные районы, и районы добычи нефти. После чего, совместно с силами расквартированной в Бушере сорок первой дивизии — начать наступление на северо-запад, имея целью ударить в левый фланг противника, сконцентрированного у Керманшаха, отрезать нефтеносные районы и во взаимодействии с Арабским фронтом окружить и уничтожить, либо пленить сконцентрированные на западе страны силы противника. Отрезав силы противника в западной части страны и введя при необходимости в бой резервы, мы планируем начать наступление тремя фронтами — Кавказским, частями Каспийского и Арабского, отрезая столичную группировку сил противника и прижимая ее к подножью Эльбруса. После чего — при условии, если Каспийский фронт выполнит боевую задачу и займет господствующие позиции на границе Персии с Афганистаном — кампанию можно считать выигранной, а противника — разгромленным. Северная и западная группировки будут уничтожены, либо пленены, у противника останутся какие-то силы в малонаселенных южных областях — но они не сыграют большой роли. Там — довольно безлюдная местность, немного источников воды, мало возможностей укрыть свои силы. Эти силы можно будет уничтожить ударами авиации, корабельной группировки в Персидском заливе и воссозданных сил безопасности Персии.

— А вы не рассматривали возможность наступления сил противника из Индии, при поддержке сконцентрированной в международных водах объединенной англо-американской эскадры? Там ведь есть общая граница. Там наблюдается концентрация войск?

Государь окончил курсы Академии Генерального штаба и разбирался в планировании операций стратегического уровня. Поэтому вопрос был правильный и своевременный.

— Концентрация войск наблюдается, Ваше величество. Но одновременно с этим мы наблюдаем, как они строят новые оборонительные линии и укрепляют существующие. Удар из провинции Белуджистан на север мы считаем возможным, и тактически выгодным — но стратегически проигрышным ходом. Британцы и североамериканцы могут ввести в бой на этом участке до шести дивизий сухопутных сил, базирующихся в британской Индии, и примерно столько же — морской пехоты. Кроме того — эти силы будут поддержаны очень крупными силами британо-американской авиации корабельного базирования. Если это произойдет — то им останется только наступать на север, через пустынные районы. Районы эти проходимы для бронетехники — но укрыть свои силы здесь невозможно, они — как на ладони. В случае развития подобного сценария Генеральный штаб планирует следующее: укрываясь в Персидском заливе, авиагруппа «Цесаревича Николая» ведет оборонительные бои совместно с частями базовой авиации, с целью не допустить завоевания британо-американскими силами господства в воздухе. «Николай Первый» подходит ближе к Суэцкому каналу, для того чтобы его авиагруппа могла нанести удар во фланг и в тыл агрессорам. Кроме того — мы поднимаем стратегические бомбардировщики, вооруженные крылатыми и противокорабельными ракетами и начинаем наносить удары по объединенной эскадре с целью ослабить ее и нанести максимальные потери в живой силе и технике. Задачи сухопутным силам — активная оборона с целью ослабить наступающую группировку войск, оборону планируется занимать только в тех местностях, которые нам подконтрольны, чтобы не сражаться одновременно и с экстремистами. В сущности, британцы и американцы окажут нам большую услугу, пройдя по территории Персии и зачистив ее от бандитов. В то же время — мы будем наносить по ним удары авиацией. Также мы планируем изолировать театр военных действий, поставив завесу и в Тихом и в Атлантическом океане, дабы не допустить подхода подкреплений и подвоза снабжения, возможно, придется вывести из строя Панамский канал. Далее, если британцы и американцы будут настаивать на своем — мы начнем наносить удары уже по метрополии и по САСШ силами авианосных групп. В этом случае наша задача будет — захватить и удерживать господство на Тихом и Атлантическом океанах, в этом случае господство объединенной эскадры в том районе, где она пребывает сейчас, при необеспеченных коммуникациях — обесценивается.

— А вариант, при котором экстремисты вместе с их Махди выступают против нас вместе с британцами и американцами?

Вольке улыбнулся.

— Будет то же самое, просто для разгрома потребуется больше сил. Надо понимать, Ваше Величество, что мы — континентальная держава и воюем у себя на пороге, в то время как британцы и американцы воюют за тридевять земель от своего дома, с предельно растянутыми коммуникациями. Та группировка, что сконцентрирована на подходах к Красному морю — это всего лишь экспедиционная группировка, на длительную и затяжную войну она не рассчитана. У них немного бронетехники, ни одного стратегического бомбардировщика, кроме тех что в Британской Индии, в зоне досягаемости наших ракет. Даже если наладить снабжение из Британской Индии — все равно этого будет недостаточно, тем более что силы в Британской Индии сами окажутся под угрозой. Весь вопрос победы в этой войне будет заключаться в решимости и… как говорят британцы логистике. Кто лучше наладит снабжение и пополнение воюющих частей — тот и победил. А это будем мы, исключительно потому, что нам это сделать не в пример проще.

Государь все еще был недоволен. Он не мог понять замысел британцев и американцев, и это и вызывало его недовольство. Еще в Академии Генштаба он услышал одну из прописных истин, аксиом войны: поражение начинается тогда, когда ты не понимаешь, что делает противник, каковы его замыслы и намерения. Здесь намерения британцев и американцев были темны, как никогда — ну согнали они в этот регион огромные экспедиционные силы — и что? На что они рассчитывают? Захватить Персию? Неужели не понимают, что не отдадим, что они никогда не смогут перебросить морем столько персонала и техники, сколько мы — по суше. В Генеральном штабе проводились сотни игр на тему «Атака континентальной державы с моря», рассматривались все возможные участки вторжения, от южных широт, до северных морей, как говорится. Результат был один и тот же: при отсутствии грубых ошибок всегда выигрывает обороняющаяся сторона, рано или поздно. Просто за счет более удобных сухопутных коммуникаций. Авианосец только на первый взгляд кажется неуязвимым, на самом деле он очень уязвим, и чем ближе он к берегу — тем больше его уязвимость. Одна мина, одна небольшая подводная лодка прибрежного действия и…

Конечно — на это есть эскорт, любой авианосец прикрывают со всех сторон. Но есть задачи, которые не сможет решить и эскорт. Кроме того — рано или поздно встанет вопрос пополнения запасов, и как они будут его решать?

— Проработайте потребность в дополнительных силах и средствах на случай, если британцы и американцы решат принять активное участие в спектакле, рассчитывайте исходя из худшего варианта. Заблаговременно начинайте переброску и сосредоточение сил из Сибири. Кстати, как ведут себя наши островные друзья? — спросил Государь.

— Признаков необычной активности нет,— коротко доложил Штанников.

— Значит, план Генштаба принимается, но с оговорками. Необходимо заблаговременно позаботиться о переброске дополнительных сил к ТВД. Этим лучше озаботиться заранее, чем вести переброску под огнем. Используйте стратегическую железную дорогу, время пока есть.

— Так точно.

— Теперь вопрос с заложниками. Я так и не услышал ничего о судьбе заложников. Что планируется предпринимать в этом направлении?

На сей раз трудный вопрос взял на себя Штанников.

— Ваше Величество, вопрос с заложниками рассматривается нами как один из ключевых. Более того — мы до сих пор не предпринимаем никаких активных действий, опираясь на находящиеся под нашим контролем анклавы и части в Междуречье именно потому, что не решен вопрос с заложниками. На данный момент мы планируем операцию по их освобождению, она разработана и находится на стадии разведки целей. После того, как будет достоверно установлено местонахождение как минимум девяноста процентов заложников — мы планируем следующее. Группы ГРАД, совместно с группами разведки морской пехоты и десантниками, предварительно заброшенные в район проведения операции — по общему сигналу одновременно атакуют позиции террористов и освобождают заложников. Далее в их задачу входит — вывезти освобожденных заложников к удерживаемому нашими силами аэродрому Мехрабад, путь отхода будет пробит авиацией. В качестве запасного варианта рассматривается эвакуация вертолетами с заранее подобранных площадок в самом Тегеране и его окрестностях, например в качестве таких точек могут выступать здания русского и североамериканского посольств, пригодные для посадки вертолетов — тем более, что мы сможем найти вертолетчиков, знакомых с местностью. Второй запасной вариант — прорыв к Эльбрусу, снимать группы с заложниками будем оттуда, вертолетами. В любом случае, для прикрытия операции на последней стадии ее реализации нами выделяется целая штурмовая авиаэскадрилья.

— План уже выполняется?

— Так точно. На территории Персии находится уже более пятисот бойцов особых групп…

01 августа 2002 года.

Исламский халифат, Тегеран. Здание бывшего посольства Российской Империи

— Аллах! Акбар! Махди! Рахбар!

Четыре слова — как четыре всадника апокалипсиса. Четыре удара по цивилизации, Аллах Велик, Махди вождь — и все? Все?! Этих четырех слов достаточно, чтобы отринуть все — образование, воспитание, какую-никакую, но мирную и спокойную жизнь и отправиться на джихад? Неужели эти четыре слова так много значат?

Нет, все-таки здесь — не Россия, и эти — никогда не станут русскими, как их не учи. Может, и станут — в четвертом-пятом поколениях, но не сейчас. А может быть — мы просто переболели. Раньше ведь тоже были четыре таких слова — прямое, равное, тайное, альтернативное… или как там — голосование. Четыреххвостка — в начале двадцатого века все мыслители России, вся интеллигенция думала, что стоит ввести эту самую четыреххвостку — и наступит на русской земле благодать. Какая, почему так сразу — на это внимание не заостряли. Главное — выборы, причастность к власти. Причастились — Ивано-Вознесенск кровью захлебнулся, там весь город поднялся, да и другие не лучше. А за спинами погромщиков — все они, британцы. Не верите? А что такое профессиональный революционер? Это не работающий, не производящий никакого общественного продукта человек. Но он же на что-то должен существовать. Родная партия деньги дала? А партии — кто дал? Вот то-то и оно…

И тут британцы есть. Точно есть…

Их было двое — всего двое, но по-другому они и не работали. Бес остановил машину, которую они угнали вчера в Куме на одной из улиц на въезде в Зеленую зону. Из машины вышел — но остался неподалеку, держа наготове автомат и прячась в одном из проулков. Его невозможно было опознать, как русского диверсанта — потому что по национальности он был татарином, а кроме того — в Керманшахе они разжились черной тканью и соорудили из них что-то типа шемах[21]. Здесь многие заматывали лица, надеясь что Аллах не увидит творимого ими зла.

Увидит…

Араб пошел, вливаясь в поток людей, спешащих в Зеленую зону. Туда шли с пустыми руками — а навстречу — шли, бежали уже с полными, тащили добычу. Дипломатический квартал… и люди, которые жили в нищете, только сейчас получили возможность урвать хоть что-то от этой жизни. И пользовались этим на всю катушку… в числе мародеров Араб увидел какого-то феллаха, автомат он тащил, закинув его за спину, так что он висел параллельно земле, а в руках он тащил добычу, системный блок от компьютера, без шнура для питания, да еще и пробитый пулей. Вероятно, не зная чего схватить, он схватил первое попавшееся под руки, от чего отказались более опытные мародеры, и тащил это… сам не зная, что с этим делать, но это теперь было его, и свою добычу он был готов отстаивать с оружием в руках.

Как же быстро исчезает цивилизация…

Блок-пост на въезде в зеленую зону был побит пулями, а потом и подожжен — но трупов здесь не было видно. Шлагбаум просто свернут, непонятно зачем. По дороге — проносятся машины, с зажженным даже днем светом, с боевиками, набитыми в салон подобно кильке, по десять — двенадцать человек, водитель постоянно давит на клаксон, чтобы ехать было веселее. Из окон — черные и зеленые флаги, стволы автоматов, небритые заросшие бородами рожи, хмельные от крови и анаши глаза…

Араб, сын казака убитого вот этими… с трудом сдерживался, чтобы не засадить очередь на весь магазин, а потом — будь что будет.

Нет. Надо терпеть.

Улочки дипломатического квартала, Зеленой зоны — поваленные явно взрывами деревья, потом их поджигали или ломали теми же взрывами, растаскивали в стороны, сожженный БТР на углу улицы — распахнутые люки, жирная копоть на броне, сгоревшие шины — что он здесь делал? Как он тут оказался?

Везде — пулевые отметины, кое-где и кровь. Здесь — меньше, чем в других местах, некоторые кварталы кровью просто залиты.

Толпа. Запах гари и вонь разлагающихся трупов — привычные запахи для Тегерана последних дней. Рев какой-то музыки со всех сторон, вперемешку с призывами азанчи к намазам, которым мало кто следует. Революция — со всех сторон. Революция — более интересное дело, чем читать Коран да обращаться к Аллаху по пять раз в день.

Орда…

А вот и русское посольство.

Поваленные несколько секций забора, на остальных — какие-то простыни, исписанные лозунгами, самыми разными. Несколько легких машин, ровной стежкой стоящие у ворот — все взорваны. Это — следы работы эвакуационной группы, с этими машинами, доставленными вертолетами, они сдерживали нападающих по периметру, пока основные силы не закончили эвакуацию. Потом — они собрали их здесь и взорвали — доставить их назад было невозможно, а оставить в распоряжении боевиков — нельзя. Некоторые машины не загорелись, и с них, искореженных зарядами, уже свинтили все целое, что только можно было.

Крикнув посильнее четыре магических слова — Аллах акбар Махди рахбар — Араб в числе прочих сунулся в сад посольства — вроде как выяснить, нет ли там чем поживиться.

В саду — полный завал, здесь раньше была одна из точек эвакуации — все деревья, сад, который растили больше ста лет — повалены и на скорую руку превращены в баррикады. Везде — следы пуль и осколков, били с вертолетов, судя по разлету. Никто так и не пытался растащить баррикады, все просто перебираются через них, толкаясь и пихаясь.

Здание посольства. Какие-то лозунги через громкоговоритель, привязанный к балюстраде балкона второго этажа. Изрытая разрывами земля…

Ого… А вон и пулеметная точка — вон там, с единым пулеметом на станке, и не просто так — а в укрытии. Анархистов такое сделать не заставишь. И эта точка… прикрывает от атаки по фронту, и около нее трое, а двое таскают обрубки стволов, укрепляют позицию. Это анархистов тоже делать не заставишь.

И наблюдатель… На крыше наблюдатель со снайперской винтовкой. Тоже не похоже, что просто так там сидит, прохлаждается.

Араб шлялся в саду еще минут десять, пока не убедился кое в чем — в посольство мародеров не пускают. Кто-то останавливает их и отправляет обратно, а одного буквально выпнули из здания. И еще он увидел мелькнувшего на балконе второго этажа человека, в таком же шемахе, как и у него — только не черном — а белом в красную крапинку. Араб хорошо разбирался в таких вещах, и знал, что шемахи такой расцветки не покупают, а выдают.

Все понятно…

Не привлекая внимания, Араб снова выбрался на улицу, побрел дальше, присматриваясь, что бы украсть. Для маскировки своих намерений, он покопался в одной из разбитых машин у тротуара — и выдрал себе систему навигации. Тут народ примитивный, магнитолу выдрали, а систему навигации не догадались, а она меж тем куда дороже, чем магнитола. А он — поковырялся ножом, да и выдрал. И тащит, чтобы от прочих мародерствующих элементов не отличаться. А что идет, осматривается — так ищет, что еще плохо лежит, что к рукам прибрать. Таких тут — на двенадцать дюжина.

Итальянское посольство. Бывшая вилла, кто-то пальнул по ней из гранатомета, а потом начался пожар, который никто не тушил. Ловить нечего, даже мародеров нет.

Посольство Священной римской империи. Следы боя, все ворота — настежь. Здесь можно было бы долго держаться, германцы накувыркались в Африке, научились строить посольства и опорные пункты. Настоящие бастионы, чтобы держаться в таких посреди бушующего моря мятежа — нужны крепкие нервы — но с нервами-то как раз у немецкого народа был полный порядок. Здесь — тоже была вертолетная площадка.

Влившись в поток мародеров, Араб прошел к посольству — тут все по-немецки практично, если дорожка, так аккуратно заасфальтированная, если фонтан — так небольшой, без особых архитектурных изысков — но фонтан. Видно, что сад планировали в расчете на оборону — бетонные клумбы как огневые точки, само посольство тоже сделано на редкость прочно. Пожара не было, но стекла — выбиты все.

Через свороченную набок дверь Араб зашел внутрь — та же самая анархия, самое ценное: офисную технику, компьютеры, кондиционеры вынесли в первую очередь, теперь ломают и тащат мебель. Его чуть не сбил с ног человек, который тащил два стула, один из них искореженный, трехногий. Зачем ему трехногий-то…

Здесь заложников нет.

На выходе с ним случилась неприятность — на него обратили внимание. Двое, от одного анашой разит, второй вроде не обкурился еще — но тоже приключений ищет. Что хотят — непонятно, Араб не знал фарси. Но знал арабский, еще с детства и потому, сообщив, что видит перед собой сыновей собаки и, ткнув одному в морду стволом автомата — Араб прошел мимо. Связываться с ним не решились, отстали.

Дальше было североамериканское посольство, по исходным данным там тоже было площадка для эвакуации — на футбольном поле, которое в обязательном порядке пристроено к каждому из североамериканских посольств. Заложники тут однозначно были, об этом говорил совершено целый бронетранспортер, стоящий у здания посольства и несколько вооруженных боевиков на броне. Но зайти туда он не успел — из ворот вышел человек, в котором он сразу опознал своего. Пусть на нем была повязка с изречениями из Корана на голове, и последний раз, когда он его видел, у того была короче борода — но он его знал. Группа ГРАД-21, специализируются как раз на этом регионе, на действиях в горной и пустынной местностях. В основном — из чеченцев.

Человек этот — тоже заметил Араба, и тоже узнал, подошел ближе.

— Аллах Акбар! — гортанно сказал он, совершая символическое омовение, проводя сложенными ладонями по лицу.

— Мохаммед расуль Аллах! — ответил Араб и тоже совершил символическое омовение.

— Оживляет масджиды Аллаху тот, кто верует в Аллаха и в Последний день, совершает салят, даёт закят и не боится никого, кроме Аллаха.

— Может быть, такие окажутся идущими верно[22]! — завершил айят Араб.

Опознание завершено…

— Отойдем…

Тот, кого он встретил во взбаламученном гражданской войной Тегеране, был чеченцем, он был настолько похож на местных, что даже не считал нужным скрывать свое лицо. Араб был тоже темным, даже смуглым, с короткой, аккуратной бородкой — но свое лицо он скрывал.

Отошли. Обнялись — для виду, как это было принято на Востоке.

— Один-двенадцать,— назвал свой боевой номер Араб на арабском языке.

— Двадцать один — три. Меня зовут Аслан.

Аслан — в переводе лев. Видимо, чеченец. Хорошее имя.

— Наше посольство. Защищенная пулеметная точка на входе, снайпер на крыше. Здание занято террористами, проникнуть не удалось. Итальянское, римское посольство — чисто.

— Здесь, в посольстве — заложники, одного я видел на балконе,— начал свой рассказ Аслан,— бронетранспортер, на крыше — снайперская точка. Еще один бронетранспортер стоит на точке три, прикрывается домами, там же — расчеты ПЗРК, я видел один. Еще одна точка — какой-то дом, я отметил на карте. Трехэтажный, это что-то типа штаба. Там два БТР, если ли заложники — не знаю, но туда не пускают. Улица дальше — чисто.

— Добро. Что с потерями?

— Двое не добрались. Обстоятельств не знаем.

— Мы добирались без попутчиков.

Вечером и Аслан и Араб — передадут данные, все что есть, подтверждая друг друга. Если же одному из них суждено погибнуть в ближайшие минуты — данные все равно будут переданы.

Мимо, неистово сигналя, пронеслась колонна машин с развернутым черным знаменем в головной, из пикапов одиночными палили в воздух.

— Удачи.

— И тебе, брат. Аллах с нами.

— Да, Аллах с нами.

Странно, но ощущение того, что рядом — свои взбодрило Араба. Он устал — и физически потому что добирались тяжело, и психологически, потому что его дернули с одной операции на другую, даже не дав реабилитироваться. Это только в синематографе люди каменные, в жизни же они — устают.

Поплутав по улицам, запоминая все, что видел, Араб выбрался туда, где они оставили машину. Сел за руль, завел — они сорвали замок чтобы можно было заводить без ключа — тронулся с места. На ходу — он контролировал, не прицепился ли к напарнику хвост — в машину запрыгнул Бес.

— Что?

— Норма. Две точки. Там наши есть.

— Куда сейчас?

— Куда-нибудь где можно бросить кости. До заката…

До заката… Светит солнце — но на этой земле света нет. На эту землю, словно в расплату за свершенные злодеяния — хотя какая тут расплата?! — опустилась ночь. Черная ночь террора…

Это было в Хамадане. Их забрасывали ночью, вертолетом через границу, у повстанцев не было ни сил, ни средств контролировать воздушное пространство. Всю ночь они бежали, бежали неторопливым размеренным бегом, ударяясь от точки выброски и сбрасывая с хвоста возможную погоню. К утру они вышли на окрестности Хамадана — крупного индустриального центра, столицы провинции — вилайята[23], как их здесь называли — и залегли в кустах, на обочине оросительного канала, чтобы немного отдохнуть, осмотреться и решить, что делать дальше.

Чуть позже они нашли машину. У тех, кто остановился на краю канала справить малую нужду — шансов не было никаких, пусть их было четверо, а спецназовцев — всего двое. Трупы они бросили в тот же канал — не первые трупы, которые проплывали в мутной воде канала — и разжились четырьмя автоматами с мобилизационных складов и гранатами. Раздобыли они и черные повязки на руку, по которым боевики опознавали друг друга, что немаловажно — настоящие. Оседлав железного коня — довольно свежий пикап — они продолжили путь к Тегерану.

Тогда-то они и увидели то, что увидели. В Хамадане была гимназия, да не простая — а техническая, чтобы одаренные дети уже с самого детства готовились стать инженерами, уважаемыми в обществе людьми. Гимназия эта — большое четырехэтажное просторное здание — стояла на одной из главных улиц Хамадана, и как раз около нее собралась толпа, чтобы насладиться зрелищем. Учителя — кого нашли — уже висели вниз головами, подвешенные за ноги на вторых-третьих этажах школы, некоторым вдобавок выпустили кишки. А детей решили наказать иначе, за то, что они учились в гимназии, а не в медресе — они бы и сами рады были не видеть этого, да так получилось что увидели. Перед школой, на крыльцо вытащили парту, поставили ее, чтобы видно было всем. К этой парте подводили детей, видимо кого смогли найти и схватить из учеников, и палач отрубал каждому ребенку кисть правой руки — чтобы не смели идти против Аллаха и брать в руки учебник — а не Коран.

Это — они запомнили навсегда. И уже не сомневались — что делать с этими, когда начнется. Нет здесь невиновных, и все здесь, кто взял в руки автомат и нацепил на голову повязку, заслуживают одного — смерти на виселице и адских мук.

Иначе — нельзя.

Через полчаса Бес и Араб нашли место, где можно немного поспать — задний двор давно сгоревшего и разграбленного торгового центра. Он имел выезд в две стороны, а в критической ситуации можно было уйти пешком через сам торговый центр. Бросили жребий — выиграл Араб. Бес выбрался с автоматом в кузов, чтобы иметь свободу маневра — а Араб поднял все стекла в кабине и мгновенно, как это умеют делать только солдаты — заснул. А перед сном — он попросил Господа, как смог попросил, чтобы не приснилась ему опять окровавленная парта и горка детских кистей возле нее…

— Араб…

Араб моментально открыл глаза, рука сомкнулась на обтянутой резиной рукояти пистолета, которую он модифицировал под свою руку.

— Твоя очередь…

— Премного благодарен…

— Смотри, не обосрись… — пробурчал Бес, залезая в машину.

Араб взял автомат, забрался в неудобный, ребристый кузов, положил оружие рядом с собой и замер. Он не мог залечь на дне кузова, потому что должен был постоянно смотреть нет ли вокруг опасности, да и лежа он мог просто заснуть. Поэтому он прислонился к задней стенке кабины — и замер. Лучшая маскировка, какую он может себе позволить — то что не двигается обычно воспринимается глазом как неживое.

Неживое…

На дежурстве можно было поразмышлять — это помогало не заснуть. Араб давно не был на своей земле, на каменистой земле средиземноморского побережья. Он не видел давно казаков, нем видел друзей… да и какие там друзья, больше половины погибло в те страшные дни бейрутской трагедии. Тогда казалось, что они победили зло, пулями и виселицами загнали его в преисподнюю, отняли жизни у его носителей, чтобы они не могли дальше размножаться и плодить зло. Откуда же оно тогда появилось вновь?

Чего хотят эти люди? Как можно оправдать горку детских рук на пороге школы, чем это можно оправдать? Но Араба больше всего изумляла не жестокость прячущегося под черной маской палача — с ним все понятно, исправит лишь виселица — а те люди, которые стояли и смотрели на все это.

Неужели они полагали это нормальным? Неужели они полагали, что есть в этой жизни нечто такое, что оправдает лишение ребенка кисти руки? Неужели Коран может служить этому оправданием?

02 августа 2002 года.

Санкт-Петербург

Люди бывают разные…

Но когда такое происходит — больно всем. Я не знаю ни одного человека, которому бы не было больно в такой ситуации.

И ему тоже было больно.

Он не знал, что то, что он полагает простой человеческой подлостью, есть результат сложнейшей, многоходовой операции, на которую затрачено полтора года и больше пяти миллионов фунтов стерлингов. Он не знал, что к опасной черте его подводили, неторопливо и исподволь, тщательно просчитывая каждый шаг, останавливаясь, если чувствовали сопротивление, прекращая работу, когда чувствовали внимание контрразведки — но снова возвращаясь, раз за разом. Да если бы даже и знал — что бы это изменило? Ему было просто очень больно.

* * *

Клетка с кехликом…

Самодельная проволочная клетка с горбатой, уродливой певчей птичкой, очень распространенной в этом регионе мира. Иногда эта птица принималась, нет, не петь — орать. Сэр Джеффри Ровен, один из корифеев Секретной разведывательной службы не понимал, как можно терпеть крики этой отвратительной птицы, да еще и получать удовольствие от этого. Это было решительно выше всяческого понимания.

Распахнутое настежь окно, ветер, доносящий даже сюда звуки и запахи гомонящего восточного базара расположившегося в паре сотен метров от них и отделенного от них целым поясом безопасности, вооруженными патрулями и техническими средствами охраны. Потемневшие от времени, стоящие стройными рядами на полках, научные фолианты — и Коран на столе. Доктор изучал Коран, он делал свою работу обстоятельно и добросовестно. С тем экспериментальным материалом, который у него сейчас был в наличии — знать Коран и хадисы просто необходимо, и не только знать — но и умело применять их. Коран здесь заучивают наизусть в медресе, истины и философские сентенции Корана вбиты в подкорку, в подсознание. Младенец с детства слышит зов азанчи, слышит слова молитвы, с которой обращается к Аллаху его отец. Стоит только активизировать эти образы, придать им нужную направленность — и дело сделано. Доктор умел это делать. Доктор был профессионалом в своем деле — равно как и сэр Джеффри в своем. И они были нужны друг другу: доктор был нужен сэру Джеффри для выполнения особых, исключительной сложности операций, а сэр Джеффри был нужен доктору для того чтобы британская секретная разведслужба покрывала его эксперименты над людьми и поставляла подопытный материал. Хотя здесь, в этой нищей и забытой Аллахом стране подопытного материала было хоть отбавляй, и достать его проблем не составляло: пошел и купил на базаре раба.

— Вы хотите сказать, что можете работать с ЛЮБЫМ человеком?

Доктор покачал головой.

— Вы утрируете, сэр, я такого не говорил. Безусловно, любого или практически любого можно подвести к черте. Но люди разные, и объем работы для каждого конкретного объекта может отличаться в разы. Подчеркиваю — в разы! Причем — для тех объектов, которых вы мне указываете — этот объем чаще бывает крайне высоким.

— Увы. На вершины власти пробиваются не самые худшие, кто бы что не говорил.

— Это так. Более того, я могу назвать вам нескольких человек, с кем мы работать не сможем. С сильным и самодостаточным человеком, к тому же с таким, кто с детства привык контролировать и подавлять свои эмоции, подчинять личные чувства нормам и понятия общества — например, понятию о долге — установить и поддерживать контакт более-менее продолжительное время — невозможно.

— То есть — чем слабее в психологическом плане объект — тем лучше?

— Безусловно. Дверкой, приоткрывающей нам мир в сознание и подсознание человека, дающим нам возможность манипулировать им, а то и прямо управлять на дистанции — являются эмоции. Именно эмоции выводят человека из состояния психологической стабильности и толкают его на поступки, которые он потом сам не может понять и объяснить другим людям. Бывает понятие «нашло». В данном случае — «нашло» делаем мы. Если можем. Если человека с детства учат подавлять эмоции, не придавать им значения, не потворствовать им — работа усложняется в геометрической прогрессии. Есть люди — их немного, но они есть — работать с которыми я просто не возьмусь.

— Например, с самураями?

Доктор поморщился.

— Не совсем. Вы немного превратно понимаете Японию и японскую систему воспитания, сэр. Самураев воспитывают жестко, и даже жестоко — но в личном плане. Вся жизнь самурая направлена на служение — служение высшей силе, олицетворяющейся в сегуне, господине. Это оставляет возможности для работы, поскольку в подсознании этих людей закладывается установка на подчинение. Именно через это через манипулирование понятием долга и служения можно добиться всего. То же самое — с немцами, немцы вообще любят иерархическую структуру, им комфортно действовать в четко определенной структуре и с четко отданными приказами. Гораздо сложнее работать с русскими.

— Вот как?

— Да. Иногда у меня закрадывается подозрение, что русские — это какая-то иная ветвь человеческого развития, которую мы пока не можем постичь. Вы знаете, что русские занимают первое место в мире по сложному программированию?

— Слышал.

— Все это потому, что у них своеобразная логика. Любому исполнителю нужны четкие инструкции, что и как делать. Любому разработчику программного обеспечения нужно четкое техническое задание от заказчика. Русские же могут действовать на абсолютно ином уровне — когда даже сам заказчик не понимает, чего он хочет получить. Вот почему среди русских столько изобретателей, они владеют множеством ключевых технологий. Вы знаете одну из русских сказок про Ивана Царевича?

— Их много. Какую конкретно?

— Иди туда — не знаю куда, принеси то — сам не знаю что?

— Слышал.

— Вот на этом уровне работают русские. Им не нужна задача для того, чтобы начать ее решать — поразительно, но это так. Они чувствуют свой долг — но долг не перед конкретным лицом, а перед чем-то абстрактным. Родиной. Престолом. Народом. Каждый из них самостоятельно выбирает понимание своего долга. Им не нужен приказ, чтобы начать действовать, они самостоятельны и достаточно автономны в мышлении. Поэтому с ними работать предельно сложно.

Сэр Джеффри гулко откашлялся. Настала пора возвращаться в реальный мир.

— Давайте, вернемся на бренную землю, сэр. Начнем с самого простого, с того, что я смогу понять и переварить после одиннадцати часов в самолете. Существует четыре психотипа человека — сангвиник, холерик, меланхолик, флегматик. С каким вам будет проще работать?

Доктор почесал бородку.

— Отпадает флегматик — если это возможно. Собственно говоря, такой постановкой задачи вы загоняете меня в довольно жесткие рамки, сэр. Психотипы… В современной психологии психотипы — это пройденный этап, психокарта человека сейчас представляется нам намного богаче, чем раньше. Ее нельзя втолкнуть в прокрустово ложе четырех психотипов, и даже их смешение не даст всей полноты картины.

— Сэр, но как же тогда отбирать материал?

— Как отбирать материал… В отборе должен участвовать психолог. Очень опытный психолог и психолог, конкретно знающий, что он ищет и что он должен проверить. Только по нормальным психокартам я смогу дать заключение.

— Вы говорите о ком? О себе?

— О себе… Было бы хорошо, но я не смогу вот так просто оторваться от своих исследований. Я дам вам список своих помощников. Вы выберете из него человека, и я проинструктирую его лично. Только так.

Сэр Джеффри подавил в себе гнев. С учеными всегда сложно было работать находить общий язык — но потом это окупалось. Сторицей.

— Вы не совсем понимаете проблему, сэр. У нас в поле зрения — сотни возможных вариантов. Сотни! Давайте хотя бы проведем предварительный отбор, пользуясь четырьмя психотипами, иначе мы вынуждены будем лишить вас помощника на несколько лет.

Доктор растерянно заморгал.

— Ну, если вы так ставите вопрос, сэр… Тогда конечно. Итак: избегайте флегматиков, потому что они менее всего склонны к эмоциям, а это нам в минус. Из оставшихся… Примерно обрисуйте, чем занимаются эти люди?

— Эти люди специально отбираются и проверяются спецслужбой. Невротиков, потенциальных психопатов, и даже просто людей, у которых есть проблемы в личной и семейной жизни — вы не найдете. С той стороны тоже есть психологи и не простые.

— То есть эти люди проходят психологическое тестирование?

— Да.

— Как часто.

— Предполагаем из худшего — раз в несколько дней. Возможно даже, этот человек будет вынужден пройти тестирование после нашего вмешательства. Если следы вмешательства заметят — план будет сорван.

— Как интересно… Вы даете мне задачу, которую я не могу отказаться решать, хотя бы из чувства профессиональной гордости.

Сэр Джеффри улыбнулся.

— На это и рассчитано, сэр. Я тоже кое-что понимаю в психотехнике.

— Да, да… Хорошо. Тогда я, прежде всего, попробую поставить себя на место психотестера с противоположной стороны. У него есть ограничения?

— Какого рода?

— Например — на количество исходного материала.

— Нет. Выбор предельно широк.

— Интересно… на схему тестирования?

— Любые законные методы, включая полиграф, тест Роршаха и все остальное.

— Интересно, интересно… Тогда бы я прежде всего обратил внимание на людей с сангвиническим типом характера. В них присутствуют эмоции, но их в меру, не чересчур много. Они деятельны в отличие от меланхоликов и сначала думают и только потом делают — в отличие от холериков. Это охрана?

— Простите?

— Люди, которых тестируем — это охрана?

— Да. Плюс кое-какие категории обслуги — например, экипаж личного самолета.

— Пилоты… Это еще интереснее, они проходят предполетный контроль. Значит, проблема, которую мы создадим, должна нарастать лавинообразно. Очень интересно. Ищите сангвиников, сэр Джеффри, других не будет. Идеально — сангвиников с холерическими чертами. Мой человек просмотрит их — а потом мы сделаем окончательный выбор и начнем работать уже целенаправленно.

* * *

Когда это все началось? В Крыму? В Сочи? В Константинополе? Или в Гельсингфорсе, куда он, дурак отправил ее на отдых.

— К лучшему другу, бля!

Он даже сам не заметил, как сказал это вслух. Понял — только тогда, когда увидел, что на него смотрят. Опустил голову — забудут.

Черт… как хочется выпить… Но нельзя.

Интересно, этот ублюдок кому-то разболтал. Может, кто-то из тех, кто сейчас смотрел на него — смотрел со скрытым злорадством: что, мол, получил — модный мужской аксессуар наступающего осеннего сезона?

Ветвистые рога!

Правду говорят, что поздняя любовь — самая крепкая. Не говорят только — насколько крепкая.

Они познакомились в Крыму, и произошло это совершенно случайно. Потом, он долго вспоминал тот день. По условиям трудового контракта с авиакомпанией — он был тогда главным летчиком-инструктором в одной из авиакомпаний страны, его еще не пригласили в ОАЧ — ему полагался двадцатиоднодневный оплачиваемый тур за счет авиакомпании в любой дом отдыха в пределах Российской Империи. На сей раз, он выбрал Крым — в Гельсингфорсе, в шхерах отдыхать и ловить рыбу надоело, в Одессе был слишком много отдыхающих, а в Константинополь с наступлением лета перебирался весь двор, и об отдыхе в этом городе можно было забыть. А Крым — с одной стороны Черное море, недалеко Одесса, куда можно скататься на прогулочном теплоходике, с другой стороны — несмотря на обилие вилл и имений на берегу есть еще места, где не ступала нога человека, есть…

Тогда он встал в шесть часов утра — проклятая привычка, въевшаяся в кожу еще с армии. Шесть ноль-ноль — подъем! Шесть ноль-ноль — подъем! Санаторий весь спит — а у него подъем, видите ли. Он и заказал себе номер на первом этаже — чтобы никого не беспокоить своими подъемами. Надев старые, разношенные, еще с армейских времен оставшиеся треники, сунув ноги в кеды, он перескочил через перила балкона (ругались, что он затоптал цветы под окном, хоть он и делал это исключительно из благих побуждений, чтобы никого не будить своими подъемами) — и скользящим, волчьим бегом побежал по тропе. Это был его первый день — из двадцати одного.

Солнце еще толком не встало, но было уже и не темно. Это был совершенно особенный момент — когда всем вокруг светлеет, но свет не прямой, он исходит из-за горизонта и все вокруг замирает в предчувствии первых солнечных лучей. Все на какие-то мгновения становится серым, призрачным.

Он бежал по аллее, замощенной речным песком, отсчитывая в уме темп бега, примитивный речитатив, позволяющий втянуться. Это тоже было с армии — военные авиаторы относились к армии и вынуждены были вместе со всеми сдавать армейский общефизический тест, включающий в себя кросс пять километров по пересеченной местности. Вот и умирали на маршруте гордые летуны-авиаторы, многие из которых были в хороших званиях, в авиации продвигались быстро, там были надбавки за опасность и в жаловании и в очередности званий. И не было для рядового пехотинца большего наслаждения — чем смотреть на полумертвого авиатора, полковника, который, шатаясь и еле переставляя ноги, бежит к финишу.

Из ВВС он ушел глупо, по случайности — облетывали новый истребитель, и при резком маневре у него начал начало разрушаться правое крыло. Руководитель полетов просек вовремя, заорал, забыв про дисциплину радиосвязи «Восьмому — приказываю прыгать!» — но внизу был аэродром, были летчики и были другие самолеты. Хуже того — были бомбардировщики, готовящиеся выполнять задания с боевыми стрельбами. Он отвел самолет в сторону и только тогда рванул рычаг катапульты — на неуправляемом, уже беспорядочно кувыркающемся самолете. Приземлился плохо — высота были недостаточной, а самолет — поврежденным и не слушающимся управления. Хорошо хоть выздоровел, однако приговор ВВК[24] был суров: к полетам на всех типах реактивной боевой авиации не годен. Либо — уходи на разведчики, самолеты ДРЛО или транспортники, либо механиком, либо на штабную работу. Он ушел совсем — потому что в ВВС больше себя не представлял.

Как потом оказалось, в числе прочих готовящихся к учебному бомбометанию бомбардировщиков, был и самолет, командиром которого был тогда еще наследник престола, цесаревич Александр. Он дослуживал последний год, и учения эти для него были тоже — последними. Мужественного летчика, отказавшегося, несмотря на приказ руководителя полетов катапультироваться и отведшего самолет в сторону от летного поля он запомнил. Потом много лет спустя, его имя случайно попадется в числе прочих, в бумагах, поданных на подпись теперь уже Императору Александру Пятому. Через два дня ему придет конверт — отправителем будет Собственная, Его Императорского Величества Канцелярия. Но это все будет потом…

А пока — а пока он просто бежал, наслаждаясь предрассветным покоем и тишиной, с наслаждением чувствуя, как пружинит под ногами речной песок, коим была посыпана дорожка, как в легкие врывается исполненный запаха моря и сосновой смолы свежий ночной воздух. Здесь раньше была одна из резиденций одного из Великих князей старой ветви династии. Потом ветвь династии у руля сменилась, Министерство уделов больше не стало финансировать разгульную жизнь всех Романовых без исключения — и наследники Великого князя продали фамильный особняк крупному товариществу на вере. Товарищество оставило сад, спуск к воде и пристань, снесла старый особняк и воздвигла на его месте модерновую десятиэтажку санатория.

Не сбавляя темпа, он одним махом перескочил через невысокую живую изгородь — мало кто в его сорок лет способен был на такое — петляя, начал спускаться по извилистой, каменистой тропинке к пляжу. Он любил бегать по колено в воде — песок и водная толща давали отличную дополнительную нагрузку при беге. Ни разу даже не поскользнувшись, он выбежал на короткий, каменистый пляж у пристани и…

Она походила на русалку, выходящую из морской пены — такое сравнение пришло ему в голову. Он остановился — как рысак на полном скаку — а она какое-то время не видела его. Потом, услышав, или почувствовав что-то, повернулась, вскрикнула, присела в воду. А он стоял как дурак — и пытался привести растрепанные мысли в порядок…

— Ты кто?

Она не ответила, прячась в воде.

— Кто ты? Не бойся, скажи. Я Андрей.

— Варя…

— Варя… Ну, вылезай из воды, Варя…

— Я боюсь…

Он понял не сразу. Потом дошло — огляделся, подобрал с мокрой гальки купальник, бросил его в воду, близко к ней. Девушка начала одеваться, со страхом поглядывая на него.

— Ты не бойся. Выходи. Я не кусаюсь.

— Я все равно боюсь…

— Господи… Ну, хочешь, я отвернусь. Все. Не смотрю…

Шлепанье босых ног было ему ответом. Он честно не подсматривал — пока оно не затихло где-то вдали. Потом он совершил свою обычную пробежку — и вдруг понял, что не может забыть встретившуюся ему русалку.

На поиски он затратил пять дней. Но все-же нашел. Ее звали Вероника, Ника. Богиня победы. Родом из Киева. Когда они познакомились, ей было семнадцать. Ему — сорок.

* * *

Очередная фотография возникла из серых глубин экрана, замерла в неподвижности. Одна из десятка уже просмотренных за сегодня.

— Волынцев Андрей Борисович, сорок четыре года. Майор ВВС в отставке, летчик-истребитель, летчик-снайпер. Уволен из рядов ВВС, в связи с негодностью к летной работе на боевых реактивных самолетах, награжден Летным крестом первой степени за проявленное мужество. Летчик-инструктор, потом старший летчик-инструктор с правом принимать экзамены на классность в авиакомпании Слава. С одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года — личный пилот Его Величества, Императора Александра, принят на эту должность по настоянию самого Императора. Причины этого — неизвестны. Командир первого экипажа Особой авиаэскадрильи.

Женат, вторым браком. Первая супруга бросила его одиннадцать лет назад. Вторая супруга — Волынцева Вероника Владимировна, девичья фамилия Брагар, уроженка Киева, младше его на двадцать три года. В настоящее время учится в Санкт-Петербургском политехническом университете на специальности «промышленный дизайн». Брак заключен два года назад, в Киеве, живут в Санкт-Петербурге. Детей нет.

Компрометирующей информацией ни на Волынцева, ни на его супругу Секретная разведывательная служба не располагает. Наблюдение и оперативная разработка не велись.

Просматривающий фоторяд доктор (пятьдесят шесть лет, доктор психологии, профессор, более ста публикаций в профильной литературе, член Королевского медицинского общества) какое-то время сидел молча, потом поднял руку.

— Стоп!

Фоторяд замер — впервые за время просмотра.

— Что вам показалось примечательным, доктор? — спросил сэр Джеффри сидевший рядом. От темноты и яркого свечения большого экрана слезились глаза, болели голова.

— Он нестабилен — сказал доктор.

Сэр Джеффри потер пальцами виски.

— Господа, включите свет. Дадим глазам отдых. Можете покурить, если кому надо.

Свет включили, лишние быстро вышли из комнаты, так что остались только сэр Джеффри и доктор.

— Почему вы считаете его нестабильным, доктор?

Доктор немного помолчал.

— Как вы оцените человека, который женится на женщине вдвое моложе себя?

Сэр Джеффри задумался.

— Сложный вопрос. Обстоятельства разные бывают.

— Суть всегда одна. В данном случае — она как на ладони. Он потерял первую жену довольно давно — это, кстати, проблема во всех армиях, жены не хотят мириться с офицерским образом жизни, бросают семьи, забирают детей. И тут он находит себе новую любовь. Да еще по возрасту годящуюся в дочери. Скажите, что он будет испытывать при этом?

Сэр Джеффри знал, что доктора боятся все его студенты и аспиранты — без проблем сдать экзамен, защититься у него невозможно. Сейчас в роли экзаменуемого выступал он — глава Британской секретной службы.

— Ну… я бы испытывал этакое… мужское самодовольство, гордость от того что у меня такая молодая жена. Что-то в этом роде.

— Нет! — отрезал доктор — прежде всего он будет испытывать, и испытывает страх!

— Страх? — недоуменно переспросил сэр Джеффри.

— Именно, сэр, старый добрый страх. На чем бы я зарабатывал, если бы в палитре чувств человека не было страха.

— Какого рода страх?

— Страх его многолик. Это и страх оказаться несостоятельным, в том числе в постели. Это и страх потерять ее, причем страх очень сильный, для него она наполовину женщина и наполовину ребенок. И страх перед тем, что он сделает что-то не так и она бросит его — как бросила первая жена. И страх по поводу детей — вы заметили, что их у этой пары до сих пор нет? О, сэр, его терзает целая стая страхов, и я дождаться не могу момента, когда мне представится возможность поработать с этим человеком поплотнее.

— Вам представится такая возможность, доктор. Это я вам могу пообещать.

Сэр Джеффри достал рабочий блокнот — его он носил во внутреннем кармане пиджака на тонкой золотой цепочке, чтобы не лишиться его ненароком — и написал «Волынцев Андрей Борисович, личный пилот АV — в активную разработку».

* * *

Нет, он не пил. Он был летчиком до мозга костей даже сейчас, и даже сейчас он не позволил себе ни капли спиртного. Да и в том месте, где он сидел, в «Клубе воздухоплавателей» на Крестовоздвиженской, никто бы не поднес ему, зная, кто он, и где работает. Здесь он был одним из столпов, корифеев. На него равнялись.

Тяжело встав со своего места, полковник Волынцев (служба в Особой ЕИВ авиаэскадрилии считалась военной, здесь шли и звания и выслуга лет, добавляя к пенсии) прошел к едва заметной двери, за ней был коридор. Последняя дверь слева — мужской туалет.

Полковник сунул голову под струю ледяной воды, стоически перенес эту пытку. Через две минуты закрутил кран, выпрямился над зеркалом. Его глаза смотрели на него с чужого, серого лица. Чтобы не упасть, он схватился за раковину.

— Что с вами, сударь? Вам плохо?

Сильная рука поддержала его, помогла сохранить равновесие.

— Да нет, нет, ничего… Все в норме, браток, спасибо…

Полковник посмотрел на своего спасителя. Где-то он его раньше видел, только не мог понять где. Лет сорок, среднего роста, с проседью в волосах.

— Э, да вам совсем нехорошо. Может, вам нужен врач, сударь?

— Нет, все хорошо.

Серые глаза незнакомца смотрели словно сквозь него.

— Беда никогда не приходит одна — сказал незнакомец, четко и чуть напевно выговаривая каждое слово — у вас проблемы с сердцем. Вот, примите. Станет легче…

Заболело сердце. Оно раньше не болело, и минуту назад не болело — а вот сейчас заболело. До этого он даже не знал, что у него есть сердце. Хотя нет, знал, просто — забывал.

— Что это?

— Хороший препарат, в основном из трав. Из Швейцарии.

На протянутую руку упала белая, квадратная таблетка, он проглотил ее, едва протолкнув в пересохшее горло. Как ни странно — отпустило почти сразу. Даже думать больше ни о чем не хотелось.

— Помогло?

— Помогло…

— Хорошее лекарство. Давайте, я дам вам еще пару таблеток. У вас есть носовой платок?

В авиации, что военной, что гражданской, существовали строгие правила, перед каждым полетом летчики сдавали кровь, мочу и проходили полный медосмотр. Особенно опасались наркотиков — даже следа наркотиков, даже намека на них (потом часто выяснялось, что это лекарство от кашля или обезболивающее) было достаточно, чтобы отстранить летчика от полета и начать служебное расследование по этому факту. В комнатах подготовки летного состава вывешивались списки медицинских препаратов, запрещенных к приему перед полетами, и препаратов, о приеме которых нужно предупредить медицинскую комиссию. В Особой авиаэскадрилии, учитывая кого она возит, эти правила соблюдались беспрекословно, не то, что у гражданских, которые то и дело норовили «срезать концы».

Но препарат, который принял полковник, прошел бы любую медицинскую комиссию. По своему следу в крови он маскировался под антисалициловую кислоту, обычный аспирин, который периодически принимают почти все. На самом же деле действие этого препарата было куда обширнее, чем действие аспирина и воздействовал он в основном на мозг. Он был разработан одной британской компанией и его состав хранился в секрете, а распознать его в лабораторных условиях, не зная точно, что именно ты ищешь и, не имея реактивов именно на этот препарат — было невозможно.

Домой он не пошел. Он пошел ночевать в гостиницу для летчиков, которая существовала в Пулково, откуда они и летали. Дома была пустота…

* * *

— Великолепная работа…

Сэр Джеффри медленно перебирал фотографии, каждая из которых сделала бы честь, украсив собой разворот Плейбоя или Пентхауса. Хотя нет, за такие фотографии их бы закрыли. Слишком жестко, скорее это для подпольно выпускаемых журнальчиков, которые продают завернутыми в целлофан — чтобы не листали не купив.

— Где это?

— Это Гельсингфорс. Шхеры. Легенда проработана, и он и она могли быть там в это время.

Сэр Джеффри подозрительно уставился на своего подчиненного.

— Могли быть или были, Том? Это очень важно.

— Она — точно была. Он — был в самом Гельсингфорсе, но никогда не признается в этом.

— Почему?

— Знаете сэр… Был такой фильм — Дорога на эшафот. Преступник идеально продумал убийство, совершил его — и оно так и осталось нераскрытым. Но волею судьбы он был обвинен в другом убийстве — и не мог опровергнуть обвинение, поскольку в момент его совершения, он совершал другое убийство, не то, в котором его обвинили. Так его и казнили — за то, что он не совершал, за то же убийство, которое он на самом деле совершил — он ушел от наказания. Примерно так и в этом случае сэр.

— Все будет нормально, сэр… — подал голос сидевший на краю стола и раскуривающий кубинскую сигару доктор — степень достоверности достаточная.

— Достаточная? — сэр Джеффри снова смотрел на подчиненного.

— Да, сэр. Кудесники из Кронкайт-Хауса потрудились на славу. Достаточно сказать, что над этой фотографией поработал «большой малыш[25]». Все перебирали по пикселям, сверяли наслоения. Чтобы различить подделку, работа должна быть проделана титаническая. Тем более — по легенде снимки сделаны цифровой, а не пленочной камерой.

— Он не будет это проверять,— снова подал голос доктор.

— Хорошо. Доктор как лучше вручить нашему фигуранту эти произведения искусства?

— Анонимно. Анонимно, сэр. И обязательно так, чтобы его очаровательная супруга в этот момент не была рядом с ним. Злоба не должна расплескиваться. Она должна копиться, да, сэр и чем больше ее накопится — тем лучше…

Иногда сэр Джеффри хотел увидеть, как доброго доктора бросают на сковородку с раскаленным маслом и он корчится там, поджариваемый заживо. Как бы то ни было — сэр Джеффри был священником, верил в Господа и в возмездие. Он так же верил в то, что есть Сатана и его посланцы ходят по земле. И он был достаточно умен, чтобы понять: слуга Сатаны — это не «убийца из вересковых пустошей», который изнасиловал и растерзал несколько девочек на севере и которого задержали неделю назад. Слуга Сатаны — это добрый доктор, ловец человеческих душ, конструктор безумия, копающийся в мозгах людей. То, что он был на их стороне, ничего не меняло, он с той же долей вероятности мог бы оказаться и на противоположной стороне, если бы, к примеру, русские построили ему клинику и поставляли бы подопытный материал. Сатане все равно, где творить зло…

— А если он, к примеру… просто грохнет фигуранта номер два и все?

— Это возможно, сэр. В таком случае мы должны убрать фигуранта номер два со сцены до самой ее кульминации.

— И как же мы это сделаем? — мрачно спросил сэр Джеффри.

— Не знаю, сэр — пожал плечами доктор — это ваша проблема, не моя…

* * *

Утром он явился в спецсектор Пулково раньше всех — потому что спал в гостинице и дошел до работы пешком. Принял ледяной душ, прошел в столовую, поставил на поднос два больших одноразовых стаканчика с кофе. Почему-то очень хотелось кофе, настоящего черного кофе. Он не знал, что кофе, естественный алкалоид с очень сложным воздействием как раз и подстраивается к тому препарату, который он принял и вчера вечером и две оставшиеся таблетки — ночью и утром. В нормальном состоянии, он ни за что не принял бы неизвестное лекарство, полученное из рук незнакомца в комнате бара. Но тут сыграли роль два фактора — и его душевное состояние, и то, что он находился в Клубе воздухоплавателей, там были все свои, и подошедшего к нему в баре незнакомца он тоже подсознательно воспринял как «своего». Да и препарат действовал, причем эффективно.

— Не слишком много кофе? — озабоченно посмотрела на него тетя Нюра, которая кормила здесь летчиков с незапамятных времен, так что ни один из летчиков не мог вспомнить, когда же она появилась — тебе лететь.

— Крылья не отнимутся — усмехнулся подполковник.

Когда допивал кофе — через стекло заметил, как подъехал первый из челноков-микроавтобусов, доставляющих летный и технический персонал на рабочие места. Усмехнулся, правда, невесело — Димки не было. Словно почувствовал — напакостил и в кусты. В его время такого не было, за сделанное — отвечали. Часто головой…

— Сука… — полковник допил кофе и отправился на медосмотр, они проходили его каждый день вне зависимости от того, нужно было им сегодня куда-то лететь или нет. Кровь сдавали раз в неделю, мочу — каждый день.

Небольшая кучка репортеров собралась в гражданской зоне Пулково уже с самого утра. Прилетала «с единственным концертом» какая-то третьеразрядная британская «металл-группа», музыканты которой для создания своего сценического имиджа использовали черную губную помаду, женскую косметику и женские черные чулки. Удивительно — но и на этих придурков находилась публика. Музыканты должны были прилететь чартерным рейсом, в отношении которого был известен лишь день прилета. Поэтому журналисты и телевизионщики — кому это было интересно — собрались в аэропорту с самого утра. Неизвестно было вообще — долетит ли самолет, как сообщали британские таблоиды, во время одного из таких туров лидер группы пытался на высоте восемь тысяч открыть люк и выпихнуть в него одного из своих музыкантов.

Прессе предоставили самые лучшие места для съемки, в том числе для панорамной съемки аэропорта. С этих мест просматривался, в том числе и спецсектор.

— Не слишком много кофе пьешь? — участливо осведомилась врач ВЛК, бегло просматривая распечатку анализа,— еще немного кофе и ты полетишь впереди самолета.

— Голова болит… — сказал полковник.

— Голова болит? Ну-ка… держи.

Здесь использовался древний ртутный градусник, который в отличие от современного электронного надо было держать под мышкой пять минут.

— Горло болит?

— Никак нет.

— Голова кружится?

— Никак нет. Да в порядке я, Зин, что ты меня мучаешь…

— Сейчас посмотрим, в каком ты порядке.

Врач отобрала градусник, посмотрела — тридцать шесть и восемь. Почти нормально. В крови — следы аспирина, видимо, принимал от головной боли. Похоже на начинающуюся простуду, но как можно простудиться летом?

— Кашель есть?

— Нету.

— Открывай рот.

Горло не красное.

— Раздевайся по пояс.

Легкие чистые, хрипов нет. Но было что-то еще. Она не могла понять что — но что-то было не так.

— За тобой что, жена не смотрит?

Врач не наблюдала за своим пациентом, она в этот момент занималась тем, что выдавливала из лимонов сок с помощью соковыжималки. При начинающейся простуде, самое лучшее средство — сок нескольких лимонов залпом, и никаких лекарств. Тут столько витамина С, что и слона свалить можно. Еще добавила из пакетика антивирусный препарат.

И, занимаясь приготовлением сего целебного коктейля, врач не заметила, как на мгновение исказилось от боли лицо полковника, когда она упомянула о жене.

— Ника в Киеве — сказал он.

— Вот теперь понятно. Кот из дома — мыши в пляс. И ничего-то вы мужики сами без нас не можете. Давай — залпом.

— Смерти моей хочешь? — полковник с сомнением смотрел на полный стакан мутной, желтой жидкости.

— Давай, давай. Не спорь. У тебя, кажется, простуда начинается. Пей, если не поможет — обратишься к врачу. Я напишу сейчас. Пей, а то к полетам не допущу!

Полковник залпом глотнул лимонную кислоту, богатую витамином С, на мгновение задохнулся — судорогой свело горло.

— На, запей… — врач протянула стакан воды,— эх, вы…

Она привычно написала короткую записку на латыни, чтобы облегчить работу своему коллеге, если это понадобится. Симптомы вирусной инфекции, самое начало, температура 36,8, горло чистое, хрипов нет. Прописала лимон и антивирусный препарат.

— Держи. Если почувствуешь, что температура, начался кашель, горло болит — сразу к врачу. И где тебя только угораздило летом-то простыть. Кондиционер, что ли? Отдашь ему. Если сегодня не полетишь — вечером ко мне, еще раз температуру померяем. Давай, карту свою.

Ручка застыла на мгновение — все-таки что-то было не то. Но это явно были не наркотики, не запрещенные препараты — все тесты показали отрицательный результат. Конечно, кофе в таком количестве перед полетом лучше не пить, да и простуда возможная. Но, в конце концов, перед ней ас, больше чем с тридцатью годами летного стажа — знает, что делает. Тридцать шесть и восемь — не та температура, чтобы от полетов отстранять, кроме того — первые меры она приняла, застали самое начало инфекции — должно помочь.

И она привычно написала: «Годен без ограничений». Нащупала печать — многие врачи носят ее на цепочке, на шее, а то повадились наркоманы за врачебными печатями охотиться. Красный оттиск заверил подлинность записи.

Дмитрия не было видно, и он чуть успокоился. Выйдя из здания, где располагались службы спецсектора, он осмотрелся по сторонам — и увидел, что Белую Птицу, самолет ВВС-1, переделанный стратегический бомбардировщик приземистый аэродромный тягач выкатывает из ангара…

— Товарищ полковник…

Он обернулся и увидел своего штурмана, майора Тимофея Бортникова.

— Летим?

— Вас по всей базе ищут. Павел Иванович орет, вас требует…

— Гаспа-а-адин палковник! — командующий спецсектором, лысый и толстый штабной хлыщ из штаба ВВС, которого прислали год назад взамен опытного профессионала Ганзы и который успел за это время снискать ненависть всего летного состава, покачиваясь в своей излюбленной манере смотрел на стоящего перед ним по стойке «смирно» полковника — что у вас за бардак в экипаже, па-а-звольте палюбопыствовать!

Командующий именно так и выговаривал слова, с растяжкой на «а» где нужно и где не нужно. От него всегда пахло чесноком.

— Не могу знать, господин генерал.

— Ка-а-к это вы не знаете, па-а-звольте спрасить? Вы, командир экипажа — и не можете знать, где ваш па-а-адчиненный?!

— Так точно, господин генерал, не могу! — на щеках полковника играли желваки.

Генерал Лысенко задохнулся от гнева.

— Не вы на него пасма-а-атрите! Он, видите ли, не может! Ба-ардак!

— Господин генерал, прошу прощения за опоздание!

Рядом щелкнули каблуки, полковник с трудом сдержался. Именно в этот момент операция была на грани срыва. Хамский разнос начальника вывел полковника из себя и появление рядом виновника всех его бед едва не взорвало ситуацию. Он не знал, что тот стакан концентрированного лимонного сока, который он выглотал в кабинете врача, временно ослабил действие спецпрепарата, который он принял. Но не снял его совсем.

— Нет, вы пасма-а-атрите на него! Явился — не запылился! — генерал нашел новый объект для гнева,— где изволили пропадать, майор Тертышных? Па-а-а-чему вы считаете возможным опаздывать на работу?

— Господин генерал…

— И слышать не хочу! Выговор — с занесением в личное дело! Вам, па-а-алковник — устное предупреждение за то, что не смогли организовать работу с личным составом! В понедельник — внеочередной зачет по безопасности полетов. Приму лично! Сва-а-а-абодны!

— Попали?

— Зачет по безопасности в понедельник,— уныло сказал майор Дмитрий Тертышных, второй пилот, самый молодой в эскадрилье,— примет лично.

— И что с тобой делать, с засранцем? — покачал головой бортмеханик Суздальцев, «дядя Миша», мудрейший из мудрых, душа экипажа, долетывающий последний год перед неизбежной пенсией,— из-за тебя, козла молодого, все попали. В поле ветер, в жопе дым.

— Пробки…

— Ага… Знаю я твои пробки.

— Ты бы ее сюда приводил в гостиницу,— вклинился в разговор Бортников,— тогда с утра на работе как штык.

— Э, нет… Надька не поймет.

Надькой звали одну из стюардесс, которая вроде как считалось официальной невестой Тертышного.

— Вот Надьке-то и надо рассказать.

— А как же мужская солидарность?

— Чего-о-о… Это ты из-за мужской солидарности весь экипаж под топор подставил?

— Да ладно вам… Полетов же сегодня не было в графике.

— Да не ладно. Ты не поля на перделке опыляешь. Ты возишь Высочайшие особы. Понимать должен!

— Ну, простите, дяденька, засранца,— уныло сказал Тертышный.

— Вылет через полчаса. Вертолет уже в Красном селе. Сразу предупреждаю — посадка может быть связана с риском. Сами знаете, что происходит в Польше.

— Вашу мать… — выругался Суздальцев, который в восемьдесят первом уже побывал в Польше и знал что такое рокош,— все неймется.

— Отставить мат. Мы не знаем, что может произойти в аэропорту. По данным на восемь ноль-ноль, он был в зачищен, но кругом много остаточных банд, сплошной зачистки местности не производилось. В районе Киева мы сменим эскорт. Восемь машин, в том числе четыре — с бомбовой нагрузкой и тактический разведчик. Они пойдут перед вами, при необходимости — пробьют вам коридор. Порядок приземления такой — сначала разведка, только потом посадка. При малейшем риске — уходите на Киев, сядете в Борисполе, погода позволяет. Мы поднимаем заправщик с Прилук, при необходимости дозаправитесь от него.

Заместитель командира базы, начальник сектора безопасности полетов, полковник от авиации Чернышев еще раз осмотрел экипаж. Ему не нравилось то, что он видел. Какой-то виноватый — глаза в пол — Тертышный и командир корабля Волынцев Андрюха — как контуженный сидит. Андрюху он знал давно — служили вместе еще в сорок второй истребительной.

Раздумья начальника сектора прервала открывшаяся дверь — в комнату инструктаж один за другим вошли офицеры Императорского конвоя. Чернышев знал их всех — полковник Дейнеко, майор Волков, майор Хуснутдинов. Начальника дворцовой полиции не было. Значит, Дейнеко сегодня дежурный офицер, Хуснутдинов скорее всего — возглавляет Группу обеспечения безопасности — хорошо вооруженный «дальний круг» охраны, в обязанности которого входит силовое прикрытие «ближнего круга» — Императора, его свиты если таковая путешествует с Императором и личной охраны. Личная охрана вооружена пистолетами, а работать предпочитает и вовсе руками. Основная задача ближнего круга — в случае чего прикрыть Высочайшее лицо своим телом от пуль. А вот задача дальнего круга — уже предотвратить, а если не получилось предотвратить — отбить нападение.

— Стучать надо,— мрачно сказал Чернышев,— не к себе на кухню входите, господа гвардейцы.

Полковник устало махнул рукой, плюхнулся на стул рядом с сидевшими плотной группой летчиками.

— Генерал Бойцов и комендант дворца пытались отговорить Его от полета. Бесполезно. Летим. Волков, доложи.

Майор Волков вышел вперед, встал рядом с Чернышевым.

— Господа, основные угрозы. Первая, маловероятная, но мы не может ее не учитывать — огонь с земли. Как из стрелкового оружия, так и из ЗПУ[26]. Мы обработали спутниковые снимки, на основе их сформировали пакет возможных целей для штурмовиков. Они пойдут плюс двадцать от вас, при обнаружении целей отработают ПРР-ками и управляемым вооружением. Потом развернутся — и будут прикрывать вас. Плюс — пройдет разведчик, снимет результаты. Если хоть одна тварь там уцелеет — мы своей властью запрещаем посадку, уходим на запасной, в Борисполь. Там садимся.

Ничего себе рокош — с системами ПВО. Интересные нынче пошли рокоши.

— Там есть ЗРК?

— По данным, полученным со спутниковых изображений — нет. Мы засекли и расшифровали несколько возможных позиций ЗУ-23-2. Принадлежность трех из них не установлена, остальные — принадлежат нашим частям, это установлено достоверно. Машины старые без радиолокационных прицелов, используются для работы в городе.

Полковник Чернышов помрачнел. Козел сухопутный, сам хоть раз бы попал под «золушку» — так называли ЗУ-23-2, так совсем по-другому бы говорил.

— Это не шутки. У вас есть карта с обозначенными позициями левых ЗУ?

— Так точно, господин полковник, есть.

Чернышов ловко перебросил пакет Бортникову, тот с лета поймал.

— Изменить план полета. Подход на максимальной высоте, снижение в секторе аэродрома, в контролируемой зоне. Зоны работы ЗУ обойти. Проверю лично.

— Есть!

— У панов могут быть боевые самолеты?

— Никак нет — уверенно ответил Волков — не могут. Мы знаем местоположение каждого самолета, все аэродромы перед Варшавой под нашим контролем, по остальным нанесены удары. Ни один боевой самолет не поднимется в воздух.

— А если соседи помогли?

— Тогда бы это было на снимках. Нет, господин полковник, не могут.

— Телефонируйте в Киев, пусть в состав эскорта включат две машины с ПРР и самолет РЭБ[27].

Ни у кого действия полковника Чернышова не вызвали недоумения — безопасность была превыше всего, и рисковать ВВС-1 никто не хотел даже в малом.

— У меня будэт тридцать шесть человек — вступил в разговор Хуснутдинов — со снаряжением. Надо будэт больше места.

Борт ВВС-1 и в самом деле был тесноват — но обладал другими достоинствами. В отличие от гражданских бортов, стратегический бомбардировщик изначально делается с большим запасом прочности по планеру, по двигателям, он способен дозаправляться в воздухе, летать на предельно малых с огибанием местности. Не последнюю роль в выборе самолета для перевозки первых лиц играло и то, что когда-то давно Его Величество был командиром экипажа такого же самолета. Кстати, борт ВВС-1 был сделан не на базе дальнего бомбардировщика, как многие полагают — а на базе самолета ДРЛО — дальнего радиолокационного обзора.

— Увы, сударь, места сколько есть — столько и есть — сказал Бортников, что-то чертя в папке, где были полетные планы — придется вам потесниться…

На выходе из комнаты инструктажа, Чернышов поймал Волынцева за рукав, придержал.

— Андрюха… — весело сказал он,— что-то мне твой мордолитет не нравится.

— Какой есть… — невесело усмехнулся полковник.

— Не… так дело не пойдет. Завтра с дежурства сменимся — приходи, поедем рыбалить. Я блесны новые сделал, опробуем.

— Да что-то… Болею я. Зина целый стакан лимонного сока скормила.

— Болеешь? Может, второй экипаж поставить?

— Да брось. Годен без ограничений — хочешь, покажу?

— Показать-то ты мне покажешь. Но я не на бумаги — я на морду лица смотрю. Помнишь как в том анекдоте — там не по паспорту, там по морде бьют.

Полковник Волынцев положил руку на плечо своего старого друга и сослуживца.

— Да брось. Что ты как баба старая. Как взлетел — так и приземлился.

— Ну, смотри.

Несмотря ни на что, полковник Волынцев был профессионалом. Если бы ему сказали, что он сделает через четыре часа — он бы не поверил.

Первичная проверка самолета уже была завершена, когда над Пулковским полем показались вертолеты — пять тяжелых Сикорских ровным строем шли со стороны города — пролет над сектором взлета-посадки самолетов был строго воспрещен даже им. Тертышный сразу ушел в кабину (как чувствует, гад!), Бортников и Волынцев вместе с офицерами Императорского конвоя у трапа обговаривали последние меры безопасности, Суздальцев с наземной группой проверял основные точки контроля самолета, проводил последний предполетный осмотр. Заправщики уже отъехали. Места в самолете и в самом деле было мало, головорезам Хуснутдинова придется едва ли не на головах друг у друга сидеть. Бортников обратил внимание на то, что самолет перегружен — и стали думать, что можно не брать из багажа. С перегрузом можно было лететь, он был небольшой — но не в этот раз, когда посадка предполагалась — черт знает в каких условиях.

Вертолеты стали приземляться на отведенные им места, это действие было досконально отработано и больше напоминало танец. Сначала сели два из них — и выскочившие из них бойцы разбежались в разные стороны, обезопасили посадочную площадку, обеспечили периметр. Только потом сели три оставшихся вертолета с Государем и немногочисленными свитскими…

До места стоянки борта ВВС-1 был чуть ли не километр — но Государь строго-настрого запретил себя подвозить. Этот путь он обычно проходил пешком, он любил пешие прогулки и мало кто из свитских мог приноровиться к его стремительному шагу. В этот раз, Государь был в его личной форме полковника ВВС со значками «Стратегическое авиакомандование», «Командир экипажа» и «Бомбардир-снайпер». Так Государь отдавал дань уважения Военно-воздушным силам, где он сам служил, и которые сейчас должны был доставить его в Польшу.

Пока государь преодолевал расстояние от места посадки вертолетов до места стоянки самолета — экипаж выстроился у самого трапа в коротком строю. Подойдя к трапу, Государь выполнил еще один привычный ритуал — пожал руку каждому из членов экипажа, которому предстояло его везти. Это не считалось панибратством, это считалось нормальным отношением к обслуживающему персоналу. Так, на Пасху каждый (!!!) человек из обслуживающего персонала Белого дворца[28], где Государь имел обыкновение проводить Пасху получал крашеное пасхальное яйцо из рук либо Государя, либо его супруги[29]. Остальные, кто в этот момент не был рядом с Государем, тоже получали яйцо и открытку, подписанную Государем или Государыней лично, на что Царствующие особы тратили по целому дню. Но показать благожелательное отношение к людям было важнее потраченного на это времени.

Государь внезапно задержал руку Волынцева в своей руке, внимательно посмотрел ему в глаза…

— Андрей Борисович[30], что-то произошло? Вам нужна помощь?

— Никак нет, Ваше Величество,— вымученно улыбнулся Волынцев,— все хорошо. Спасибо за внимание…

Государь отпустил руку, пошел к трапу…

Когда Государь скрылся в салоне машины, следом поднялись немногочисленные свитские — Волынцев заметил группу старших офицеров Военного министерства (как потом выяснят, среди них не будет начальника ГРУ генерал-полковника Штанникова и начальника Главного оперативного управления Генштаба генерал-полковника Шмидта, они останутся живы благодаря этому), министр внутренних дел Карл Генрихович Дариус (только чудом на самолет не попадет Путилов — его оставят в Санкт-Петербурге «на хозяйстве»), генерал Свиты ЕИВ Антон Берг. После них, и после многочисленной охраны, в самолет поднялись уже они. Первый экипаж.

Снаряжение охраны пришлось оставить в проходах, в самолете было тесно — Волынцев не мог припомнить, возили ли они когда-нибудь столько народа? Обычно, часть Императорского конвоя ждала их на месте визита, но сейчас про это не могло быть и речи. На месте визита их если кто-то и мог ждать — так это вооруженные бунтовщики, бандиты и сражающиеся с ними части. Поэтому, самолет был набит под завязку. Волынцев не знал, что в нескольких километрах от гражданского Пулково, к аэродрому взлета вышла и сейчас грузилась в самолеты шестьдесят шестая, Лейб-Гвардии, десантно-штурмовая дивизия. Его Величеству предлагали отложить визит хотя бы на несколько часов, дождаться десантирования Шестьдесят шестой на Варшаву и садиться уже на гарантированно безопасный аэродром — но Его Величество счел это трусостью. Впрочем — это все равно ничего бы не изменило, ибо враг был внутри. Враг даже не знал про то, что он враг.

Полковник Волынцев привычно занял свое кресло, пристегнулся. Необъяснимая злость жгучей волной подкатывала к горлу…

— Контроль проведу? — с привычной легкостью в голосе спросил Тертышный.

— Сиди! — резко оборвал его Волынцев,— сам сделаю!

Сказано это было так резко и с такой неприязнью, что на него удивленно обернулся Бортников. Но он решил, что Тертышный провинился своим опозданием и сильно, а командир на что-то разозлен, и молодой майор просто «попал под горячую руку». Не сделал выводов и сам Тертышный — он знал, что виноват и подставил экипаж.

Достав «Библию»[31], Волынцев начал по внутренней связи зачитывать ее, ставя галочки у каждого выполненного пункта. Некоторые командиры экипажей по лени и самонадеянности сокращали предполетный контроль, а то и вовсе его не проводили — но в Особой авиаэскадрилье это немыслимо. По объективке[32] поймают — штаны спустят.

Прикончили Библию, один за другим запустили все четыре двигателя. Стоявший перед самолетом техник показал — можно. Все в норме.

— Башня, я ВВС-1.Предполетный контроль прошел. Двигатели запущены. Прошу разрешение начать рулежку.

— ВВС-1 я башня. Разрешаю рулежку, полоса два свободна, сектор взлета чист. Ветер в левый борт, пять-семь метров. Погода по метеокарте, изменений нет.

— Принято, начинаю рулежку.

Обычно, полковник Волынцев доверял Тертышному — он хорошо к нему относился, готовил его себе на смену и не упускал возможности потренировать его, вмешиваясь только тогда, когда это и в самом деле было необходимо.

Сейчас он сам выполнил все предполетные процедуры, сам провел всю процедуру взлета. Мастерство никуда не делось — ВВС-1 филигранно оторвался от земли и ушел в не по-питерски синее, чистое небо. До катастрофы оставалось чуть более трех часов.

* * *

Темно-зеленый фургон с надписями Policia на польском и Полиция на русском остановился на объездной, совсем недавно построенной. Сидевшие в фургоне люди были одеты в полицейскую форму, носили бронежилеты и были вооружены. И все равно, они боялись. Бояться было чего — о страхе постоянно напоминали пробитое в нескольких местах пулями лобовое стекло, дырки в кузове — через них внутрь проникал свет и тем, кто сидел в темном, неосвещенном кузове казалось, будто машина пробита световыми лучами. Непонятно почему — но сидевшие в машине полицейские старались сидеть так, чтобы эти световые лучи не упирались в них. Глупо — два раза в одну воронку снаряд не попадает — но все же…

Их обстреляли, когда они были рядом с сорок второй, ведущей из Кракова в Варшаву. Сельский трактор с набитым сеном прицепом наполовину перекрывал проселочную дорогу, стволы нескольких автоматов целились в сторону леса. Увидев их — а они выезжали из леса, у них не было возможности сориентироваться и обойти засаду — поляки открыли огонь. Остаточная группа, видимо решили что подходящая цель.

Сразу же убило Сэма — он сидел на переднем пассажирском сидении. Две пули в грудь — их остановил бронежилет — одна разорвала горло. Ранили и Ника, сидевшего за рулем — но легко, он сумел удержать управление. На этом польские повстанцы свой запас удачи исчерпали — в кузове было шесть бойцов САС, в бронежилетах и с русскими автоматами, чьи пули пробивают рельс. Тела поляков побросали в набитый сеном тракторный прицеп и подожгли. Сэма они сожгли в том же костре, перед этим сняв с него все снаряжение. Как и у любого другого бойца САС, у Сэма не было никаких особенных примет, позволяющих опознать его как британца. Вообще-то говоря, что смерть что погребение для Сэма получились не самые худшие, какие только можно было придумать. На костре викинги — суровые воины Севера хоронили своих павших. Потом двинулись дальше.

Чуть в стороне костром полыхала разграбленная и подожженная заправка. Со стороны города отчетливо доносилась нестройная симфония перестрелки — вероятно, казаки зачищают сектор. Машин на трассе почти не было.

— Ник, как ты?

— О'кей, босс. Выживу.

— Хорошо. Гарри, ты заменишь Сэма. Будешь вторым номером.

— О'кей, босс.

— Все, проверка снаряжения — и пошли.

Мужчины в фургоне молча вскрыли фальшпол, один за другим достали большие длинные футляры с лямками для переноски. Они были сделаны специально под фальшпол этого полноприводного полицейского Жука, и в каждом из них было по одному пусковому устройству «Стингер Пост» и по две ракеты к нему — на всякий случай. Три команды, по два человека в каждой, по одному пусковому устройству и по две ракеты на команду — арифметика простая.

Следом, они достали шесть накидок — эти накидки были разработаны североамериканцами, одной из частных компаний, которой покровительствовала могущественная DARPA[33]. Пока эти накидки, выглядевшие как обычные накидки Гилли[34] были хороши тем, что не только затрудняли визуальное опознание человека, но и на девять десятых снижали его тепловую сигнатуру. САСовцы при планировании операции предположили что перед посадкой самолета, который был целью, весь посадочный сектор будет проверен вертолетами, оборудованными термооптическими приборами контроля. Русские в вопросах охраны не были дураками, и никакие меры предосторожности не были лишними.

Надели костюмы — прямо поверх полицейской формы. Разобрали футляры с оружием.

— По крайней мере, яйца не отморозишь… — пошутил один из САСовцев.

— У тебя они еще остались? — моментально ответил второй.

— Отставить болтовню. Значит, напоминаю — сигнал подаю я и только я. До этого — лежите мышами, ясно. По сигналу — огонь. Бейте по двигателям левого крыла.

Как и обычно бывает — в такого рода операциях командир знал то, что не знали рядовые исполнители. Инструктировал его человек из разведслужбы — невысокий, очень пожилой и седой, с добрыми глазами и мягким голосом, которого командир группы до этого никогда не видел. Он-то и объяснил, что самолет, скорее всего, потерпит катастрофу даже без их помощи. Они — контрольная группа. Они должны открыть огонь, только если самолет, сохраняя стабильность, войдет в посадочный сектор. В другом случае — они должны просто зафиксировать падение самолета и сообщить о нем. Почему самолет должен был упасть сам, без их помощи — командир отряда Пагода, секретного отряда в САС занимающегося политическими убийствами — не знал, и знать не хотел. Меньше знаешь — дольше живешь.

Просто он принял это к сведению.

Командиры групп, поверив снаряжение, один за другим поднимали большой палец. Молча.

— Начинаем господа. Боже, храни королеву!

* * *

— Ты что творишь?! Паразит, ты что творишь?

— Андрей Борисович, я…

— Командир… — впервые встрял Бортников — на пару слов.

— Командир корабля управление сдал! — раздраженно сказал уставную фразу Волынцев.

— Второй пилот управление принял,— немного обиженным тоном подтвердил Тертышный.

Сняв наушники, командир корабля и штурман выбрались в кухоньку. Удивительно — но этот самолет, сделанный из стратегического разведчика, несмотря на известную тесноту в салоне был довольно комфортен для экипажа, все здесь было рассчитано на длительные полеты, и была даже маленькая кухонька, чтобы разогреть пищу.

— Ну что?!

— Командир, что с тобой? — старый штурман в упор смотрел на командира,— что с тобой такое происходит?

— Со мной все нормально.

— Нет, ненормально. Ты что к Димке прикопался? Ну, виноват человек, так что его теперь — расстрелять перед строем?

— Да мне просто надоело, что человек то ли дрова везет, то ли — самолет пилотирует! Как будто с учебки пацан!

— Нормально он пилотирует. Не хуже чем всегда. Остынь, командир. Может, посидишь, отдохнешь?

— А кто сядет? Этот пацан желторотый, что ли?

— Я сяду. Отдохни до посадки, Андрей.

— Да чтоб вы все…

Оборвав фразу, Волынцев повернулся и пошел обратно на свое место.

Вертолеты появились, когда они уже их не ждали. Они лежали, распластавшись навзничь и накрыв собой контейнеры с ракетными установками больше похожие на груды мусора, нередкие в лесах и перелесках вокруг Варшавы. Они могли ждать сутки, и двое и трое — но на этот раз этого не требовалось. Они не успели первый раз перекусить — как над перелеском послышалось «вамп-вамп-вамп» — нарастающий гул вертолетных лопастей.

03 августа 2002 года.

Военный аэродром. Десять километров восточнее Варшавы

Аэродром находился под контролем частей безопасности вот уже третьи сутки…

Собственно говоря, в России (а Польша как бы то ни было была ее частью) офицеры придерживались правила «гусары газет не читают», что приводило в бешенство представителей самых разных общественных групп (в основном связанных с заграницей) пытающихся на что-то распропагандировать нижних чинов и офицерский корпус. Не раз и не два таким горе-пропагандистам, околачивающимся у КП или в тех местах, где собираются после службы офицеры элементарно били морду.

Каждый офицер, выражающий согласие служить в Виленском крае (полтора денежных довольствия и полторы выслуги лет, потому как военное положение) отчетливо понимал, на что он соглашается. Поляки были странным, часто совершенно непонятным для русских народом — они взрывались от таких вещей, на что русский просто не обратил бы внимание. То, за что в России просто набили бы морду, попинали ногами и забыли — здесь представлялось ни много, ни мало — оскорблением нации. Вот ведь размах — нации!!! Если русский полициянт остановил на дороге вдрызг пьяного пана, стреляя по колесам — это повод для митинга. Если как сейчас — произошло подозрительное, непонятное убийство — это вообще спичка, поднесенная к бочке с порохом. Усугубляло ситуацию то, что польские семьи, которым надоедало жить на бочке с порохом, просто снимались со своих мест и уезжали вглубь России. А те в России, кто алкал демократии и четыреххвостки[35] — наоборот, по тем или иным причинам оказывались в Виленском крае, в Польше. Кому-то надоело отмечаться у исправника, кто-то всерьез рассчитывал на то, что рано или поздно Польша освободится от русского ига, изгонит со своей земли оккупантов и превратится в цивилизованную страну, с демократией. Тем более — что история Польши давала надежду на такую демократию, какой в современном мире не было нигде, даже в САСШ[36]. Вот так и получалось — что в Польше скапливались самые анархичные и ненавидящие власть люди, какие только находились по всей Великой Руси.

Капитан армии Его Величества Константин Терентьевич Дмитрюк, в отличие от многих других офицеров и нижних чинов даже во время рокоша, когда аэродром был в бестолковой, надо сказать, «дырявой» осадке, ночевал в городе, показывая тем самым свой гонор и молодецкую удаль. В городе как начался рокош, было неспокойно, ночью стреляли — но это его мало волновало, ибо командир части с началом беспорядков разрешил всем военнослужащим, в том нижним чинам постоянное ношение оружия в том числе — за пределами части. Собственно говоря — постоянное ношение в условиях военного положения не нуждалось в дополнительных разрешениях, оно и так было прямо предписано — но на практике многие командиры частей в мирное время приказом по части обязывали нижних чинов сдавать оружие по выходу из воинской части. Срабатывал неискоренимый принцип «как бы чего не вышло» — не прокатывал он только с офицерами, для которых требование сдать оружие, было равносильно требованию снять с формы погоны.

К КП части Дмитрюк подъехал на велосипеде — городок был недалеко, всего-то три километра — и это расстояние он каждое утро преодолевал на своем железном коне, не только добираясь до части, но и делая зарядку. В этот раз пришлось ехать, оглядываясь — полицейских постов на трассе не было, то и дело по ней на огромной скорости проносились машины с зажженными фарами — опасаясь обстрела, все ездили как… ужаленные. На дорогах теперь был полный бардак, спокойно только там, где успели выставить посты, а таких мест было немного, армия шла вперед, а жандармерия запаздывала, и между ними был немалый разрыв.

КП полка встретил выдвинутыми вперед дозорами на боевых машинах пехоты, хмурыми, прячущимися под дождевиками от то и дело накатывающей мелкой мороси нижними чинами, настороженными, ведущими наблюдение и не выпускающими из рук оружие. Тут же, военные инженеры в спешном порядке укрепляли периметр части — одну линию окопов открыли еще вчера, сейчас землеройные машины спешно трудились над второй — а первую укрепляли сложенными из бетонных блоков временными фортификационными сооружениями. Если не взбунтуются «тяжелые» части, в руки восставших не попадет тяжелая бронетехника — такой линии обороны периметра должно хватить…

Получилось все как всегда — мы так ничему и не научились, несмотря на многочисленный опыт предыдущих восстаний. Митинги с требованием покарать виновных в убийстве какого-то польского профессора переросли в массовые беспорядки, как-то разом в руках у митингующих появилось оружие. Большая часть полициянтов трусливо разбежалось, меньшая часть — примкнула к восставшим. По слухам — из страны убежал король, бросив Польшу на произвол судьбы. Чего-то подобного и стоило ожидать от этого монарха, сибарита и сластолюбца, абсолютно не приспособленного к управлению государством. Ходили и слухи, что наследника престола, цесаревича Бориса видели в рядах митингующих.

Военные части, расквартированные в Виленском крае, делились на две неравные части. Территориальные — скомплектованные из поляков — утратили боеспособность. Часть «солдат» просто разошлись с оружием по домам, часть примкнула к митингующим, часть — бросились под защиту русских частей, опасаясь быть разорванными разъяренной толпой. Только в одном случае командир части дал приказ открыть огонь на поражение по лезущей на охраняемой периметр вооруженной толпе — сейчас он держался в периметре. Пути к отступлению он себе отрезал…

Потом вошли русские части, тяжелые бригады и казаки — после чего большая часть «гвардейцев людовых», жолнеров недоделанных просто бросились бежать.

Снова тот же идиотизм… Тот же самый русский неискоренимый идиотизм. Мы никак не можем понять одной простой вещи: для среднестатистического поляка другой поляк — это, прежде всего поляк, и только потом — изменник, заговорщик, нарушитель периметра и так далее. Поляк — если не произойдет чего-то экстраординарного — никогда не станет стрелять в другого поляка. Русский в русского — станет, русские мыслят по-другому, для русского нарушитель есть нарушитель, а приказ «огонь на поражение» есть приказ, долженствующий быть исполненным. А поляк в поляка стрелять не будет.

Так получилось, что на их аэродроме — большом летном поле первого класса, с тремя бетонными ВПП, способными принимать все типы самолетов — скопились почти все, кто в обстановке разбушевавшегося людского шторма видел спасение в русских военных. При помощи имеющихся на аэродроме частей — случись в первый день бунта штурм аэродрома, они не продержались бы ни часу — но тут начали подходить кадровые части, с техникой, с русским личным составом. Потом поступила команда из Генерального штаба — обеспечить периметр аэродрома, начать процесс эвакуации. Первым делом отправили семьи офицеров и нижних чинов, потом — остальных, кто скапливался у КП военной базы в надежде на помощь и защиту. Эвакуация означала, что готовится силовое подавление мятежа — но приказа почему-то не поступало. Тем не менее — на аэродром прибыли три тяжелых военно-транспортных самолета, на них доставили дополнительный личный состав, спецоборудование и немного припасов. Самолеты сразу загнали в капониры, о том кто на них прилетел и с какими задачами — личному составу части не сообщили.

Потом сообщили, что к аэродрому идут русские части, вошедшие со стороны Буга, а уже через несколько часов они были у аэродрома, по пути так и не встретив более-менее серьезного сопротивления. На этом осада закончилась.

Предъявив офицерскую книжку и вложенный в нее пропуск, капитан Дмитрюк попал на охраняемую территорию — территорию полка. После эвакуации гражданских порядка на территории стало побольше, полк уже не походил на гигантский табор — но все равно ему, кадровому офицеру, привыкшему к идеальному порядку, к тому, что даже брошенный на газон окурок является поводом для дисциплинарного взыскания — видеть то, что происходило сейчас было больно. Например, офицеры части пытались создать на территории перед штабом что-то типа японского сада камней на русский манер, подстригали газоны, планировали местность, выкладывали узоры из морской гальки и угловатых валунов, занимались этим в свое свободное время не один год… Теперь идеально подстриженные газоны, равно как и выложенные вручную дорожки были разворочены гусеницами, на месте главной скульптурной композиции из камня угловатой прямоугольной глыбой высился контейнер с аппаратурой спутниковой связи, а у входа в здание штаба кто-то небрежно смел в две большие кучи весь мусор — и как насмешку поставил возле каждой из куч по одному вооруженному часовому из прибывших на усиление частей.

Часовые майору честь не отдали. Ну, полный бардак. Подавив гнев, он шагнул в здание штаба части…

Офицерское собрание вел полковник Смирницкий, командующий полком ПВО, ракетчик, командующий летчиками.[37] Когда Смирницкий только занял должность комполка, многих это возмущало — но потом, своим неизменным профессионализмом, также и беспристрастностью он доказал право командовать полком и заслужил уважение своих подчиненных. Не последнюю роль в этом играл его товарищ (заместитель, если называть на армейский манер), майор Федорченко, один из немногих истребителей ПВО, имеющий опыт работы по реальной цели. Сейчас, во время рокоша полковник Смирницкий проявил себя и как дипломат — расположение полка так и не пытались штурмовать, только обложили со всех сторон, а как началось наступление — разбежались. И как хозяйственник — аэродром работал с нагрузкой, превышающей максимальную, превратившись в гибрид летного поля и склада.

— Господа офицеры, внимание! — Смирницкий начал без предисловий, не дожидаясь, пока последние офицеры рассядутся на собранных со всей части раздрызганных стульев,— сегодня, примерно в двенадцать ноль-ноль ожидается Высочайший визит, борт-1 будут сажать на наше поле. Сегодня утром я прошелся по территории — в цыганском таборе и то меньше срача! Поэтому — мобилизуем всех свободных нижних чинов — и на уборку территории! Все свободные от дежурств офицеры — организуют процесс и отвечают за него. В одиннадцать принимать буду лично я, фронт работы получите у Балакина. Вопросы?

— Господин полковник, а почему вчера не известили? — спросил кто-то из молодых.

— По кочану,— исчерпывающе ответил полковник,— если такой умный, твой сектор будет перед штабом, там, где господа офицеры, и местные и приезжие изволят курить. Не дай Господь, хоть один окурок найду. Все, приступаем!

Первый борт — тяжелый грузовик-шестидесятитонник Юнкерса приняли в десять ноль-ноль, на нем прибыли офицеры Гвардии и часть ЕИВ Конвоя. Визит был большой неожиданностью и для них, потому как у них не было даже нормальных карт местности. Выгрузив из объемистого чрева грузовика две автомашины и немалое количество каких-то кейсов, они начали устанавливать какие-то приборы, по-видимому сеть контроля периметра, широкополосные подавители радиосигналов, чтобы никто не смог привести в действие радиовзрыватель и приборы «Антиснайпер», позволяющие определить снайпера по блеску оптики. Члены антиснайперских групп, спешно надевая снаряжение, начали занимать позиции на диспетчерской вышке и крышах зданий части. Они были вооружены четырехлинейными винтовками, стоящими на треногах, напоминающих пулеметные. Эти треноги прибивались к любой поверхности строительными дюбелями, давая винтовке жесткую опору, а сами винтовки позволяли поразить одиночную цель на расстоянии два с половиной километра.

Офицеры части продолжали героически убирать накопившийся за время беспредела срач на территории, матерясь последними словами и подпрягая всех свободных нижних чинов, которые только появлялись в поле зрения.

Примерно в одиннадцать ноль-ноль один за другим сели еще три грузовика — на двух находились бронемашины, на одном — лимузины Императорского конвоя. Их было пять. Полковник Смирницкий, как и обещал утром — пошел принимать работу по уборке территории, щедро карая невиновных и награждая непричастных.

Примерно в одиннадцать-тридцать Борт ВВС-1 вошел в польское воздушное пространство, сопровождаемый истребительным эскортом…

* * *

— Внимание, Борт-один входит в сектор снижения. Руководитель дальней зоны Борт-один сдал.

— Подтверждаю, Борт-один в секторе снижения, начал первый разворот — подтвердил второй диспетчер.

— Доклад от Тигра-главного, посадочный сектор чист. Глиссада свободна.

— Руководитель ближней зоны Борт-один принял! Всем Тиграм — очистить посадочный сектор. Вывести их в эшелон пять — два нуля, держать эшелон, не выходить за пределы сектора.

— Есть! Тигр-главный, вам изменение эшелона. Новый эшелон пять — два нуля, курс девяносто, не выходить за пределы сектора.

— Тигр-главный принял, выполняю.

— Диспетчеру СДП — доклад!

— Господин майор, подтверждаю, посадочная зона свободна.

Руководитель полетов, полковник Быкадоров, старший дежурный офицер, он же начштаба базирующейся здесь эскадрильи ПВО пристально всматривался в экран, выдающий информацию по движению Борта-один. Что-то ему не нравилось — вроде как Августейшую особу везут, а пилотирует — как простой пацан, даже хуже — башку оторвать за такой пилотаж, он что — на истребителе?! Второй поворот кое-как выполнил, третий… Бл…дь, там что вообще творится?

— Руководитель посадки, что там у тебя делается? — резко спросил Быкадоров, глядя на маневры первого борта и убедившись в обоснованности своих подозрений,— у тебя борт едва не вышел за посадочный сектор, ты что — не видишь?! Запросить борт, немедленно!

— Есть! Борт-один, я Двина, вы отклонились от глиссады…

Борт-один не отвечал — и у дежурного офицера, выполняющего сегодня функции руководителя посадки (так он был штурманом авиаэскадрильи) по спине пробежал холодок.

— Борт-один — я Двина, немедленно выйдите на связь!

Слово «немедленно» в авиации особое — если летчик слышит «немедленно» — то это означает именно немедленно и ничто другое. При современных скоростях, расстояние между жизнью и смертью разделяет порой секунда.

Борт-один снова не ответил — а через секунду произошло такое, отчего захолодела спина уже у всех летных офицеров, находившихся на КП эскадрильи.

— Сваливание! — закричал кто-то,— они вышли за пределы глиссады! Они не попадают в створ!

— Вертикальная пять, увеличивается!

Руководитель полетов, опытный и много повидавший офицер переключил управление на себя.

— Борт-один! Я Двина! Ниже глиссады! Ниже глиссады!!! На оборотах!!! Посадку запрещаю, уходить на второй круг, подтвердить!!!

— Господин полковник, Тигр Главный доложил — Борт-один свалился в штопор!!!

Увы — но ошибку совершила охрана. Последнюю — и смертельную, хотя неуправляемый самолет еще можно было вывести из пике. По статистике, хвост самолета — самое безопасное место при авиакатастрофе, а в этой модели он был еще дополнительно укреплен. Там не было спасательной капсулы, как бывает на некоторых лайнерах перевозящих высочайшие особы — Государь сам был летчиком и считал ниже своего достоинства спасаться одному, бросая на произвол судьбы экипаж и свиту. Более того — когда в кабине началась драка — он оказался единственным на борту человеком, который мог принять управление самолетом и избежать катастрофы, он летал именно на этом типе самолетов и налетал на нем около трех тысяч часов. Первый и второй пилот вцепились друг в друга мертвой хваткой, штурман не мог ни разнять их, ни добраться до штурвала, ни даже включить автопилот. Когда самолет внезапно дал крен, да такой, что один из свитских, стоящих недалеко от Государя в проходе между креслами полетел с ног — Император попытался встать, чтобы добраться до кабины самолета. Но тут его схватили офицеры личной охраны — по дурацкой инструкции полагалось увести первое лицо в хвост самолета.

— Пустите!

— Ваше Величество…

Несмотря на то, что Государь был уже в годах — силы у него еще хватало. Ударом локтя он сшиб с ног одного их охранников — и сам полетел вперед, к кабине самолета. Ударился, на секунду потемнело в глазах — цепляясь за кресла, поднялся на ноги. Охрана не успевала за ним, самолет уже штопорил, все вцепились в кресла не в силах встать — но он успел-таки рвануть за ручку, которая в этом самолете была — и оказался в пилотской кабине.

— Андрюха!

Командир корабля, хрипя как дикий зверь, вцепился во второго пилота, то ли чтобы задушить, то ли просто — пытаясь ударить. Государя поразили его глаза — в них не было ничего человеческого, он сам пожимал руку этому человеку перед тем, как взойти на борт, смотрел его в глазах. А теперь… того человека, у которого он спросил, не нужна ли ему помощь — в кабине не было, в кресле первого пилота сидело неизвестное, лишь внешне похожее на человека существо.

В кабине было тесно — но Государь сумел протиснуться, отстегнуть ремни — и бортмеханик поняв, потащил этих на себя. В этот момент самолет снова бросило в сторону, левый крен угрожающе увеличивался…

Каким-то чудом Государь отпихнул в сторону уже отстегнутого от кресла пилота, добрался до штурвала, принял его на себя, мельком бросил взгляд на основные приборы — курс, скорость, высота. От показаний обезумевшего авиагоризонта становилось дурно.

Земля стремительно приближалась, рядом кто-то утробно рычал и хрипел, штурвал еле поддавался — но все же поддавался. Самолет угрожающе трясло, он постепенно выходил из пикирования — но земля была уже близко. Слишком близко. Они пробили нижний край облачности — и на них, навстречу со скоростью литерного неслась земля. Негостеприимная польская земля…

В зверином безумии рукопашной схватки кто-то включил связь с залом боевого управления аэродрома, никто этого не заметил — но связь была. Полковник от авиации Российской Империи Александр Александрович Романов отчетливо понимал, что запаса высоты, для того чтобы вывести сорвавшийся в пике огромный самолет у него нет — но, как и подобает русскому офицеру и дворянину сражался с машиной и с судьбой до конца. И когда до земли оставалось всего ничего — он выкрикнул прощальные слова, которые бесстрастная АБД[38] прилежно записала — как и команды руководителя полетов, пытающегося предупредить обезумевший экипаж о смертельной опасности.

Боже, храни Россию!

А потом связь прервалась…

* * *

— Борт — один пропал с экранов радаров! Борт-один пропал с экранов радаров!

В окне диспетчерского монитора зловеще горел трехлистник — символ, которым принято обозначать самолеты, находящиеся в чрезвычайной ситуации. Самое плохое было то, что символ этот не двигался.

— Что произошло? Что произошло?!

Полковник Быкадоров с недюжинной силой оттолкнул офицера безопасности Конвоя, находившегося в диспетчерской, вырвал у дежурного микрофон.

— Воздух, это руководитель полетов! — шпарил он открытым текстом — все кто находится к Востоку от аэродрома, выйдите на связь!

В ответ раздалось такое, отчего у всех, кто находился в зале управления мурашки пошли по коже.

— Руководитель полетов, это Тигр-старший. Наблюдаю пожар на земле, первый борт сорвался в штопор и разбился… — находившийся в кабине штурмовика боевой офицер не смог дальше говорить, тяжело задышал, захлюпал…

— Тигр-старший, это руководитель полетов, вопрос, там могли остаться живые? Тигр старший, отвечайте!

— Нет… там только пожар. Там пожар, слышите…

За спиной офицер конвоя что-то быстро говорил в рацию.

— Тигр-старший, сообщите место падения, сообщите место падения.

— Я прямо над ним… извините…

Хрястнули двери, в зал управления ввалились сразу несколько человек.

— Что произошло? Полковник, отвечайте, что произошло?! — один из офицеров в форме без знаков различия схватил Быкадорова за грудки.

— ВВС-один сорвался в штопор и потерпел катастрофу. Примерно семью километрами восточнее.

— Вы что такое говорите?! Да я вас…

Быкадоров, казачьего происхождения отшвырнул конвойного от себя так, что он едва не упал, несмотря на всю свою подготовку.

— Ты, падаль здесь не распоряжайся! У меня двадцать бортов в воздухе…

— Он прав! — раздалось от двери.

Свитские сразу отхлынули.

Невысокий, тонкой кости человек в отличном штатском костюме прошел в диспетчерскую, охранники отхлынули.

— Что произошло? Коротко и четко.

— ВВС-1 сорвался в штопор… извините, не знаю как вас.

— Никак! Продолжайте.

— Сорвался в штопор и упал семью километрами восточнее, потерпел катастрофу. Мы пытались сделать… они прошли третий поворот, потом начала резко нарастать вертикальная… как будто пилот там с ума сошел. Мы запретили посадку, приказали уходить на второй круг, но они ничего не предприняли…

— Подтверждение?

— Есть. От старшего сопровождения.

— Все задокументировано?

— Так точно… по инструкции…

— Хорошо. Смену не сдавать, остаетесь здесь до особого распоряжения. Сейчас можно изъять аппаратуру боевого документирования?

— Никак нет, нужен технический специалист.

— Терьяков — найти!

— Есть! — один из охранников выбежал из диспетчерской.

— Что мы должны делать дальше, полковник?

— Проводить спасательную операцию… У нас есть вертолеты, нужно отправить спасательную группу. И по земле пожарные расчеты, у нас есть… несколько аэродромных машин тушения. Семь километров это немного, прибудут быстро.

— Так направляйте! Господа, что вы стоите?! Работайте!

* * *

Вертолеты их не обнаружили — просто прошли на пугающе низкой высоте, вжимая в землю ревущим ветром от лопастей. Потом наступила тишина.

А потом появился самолет. Он был довольно далеко от них, уже отклонился от зоны глиссады. Это был большой четырехдвигательный самолет. И он падал — шел со все увеличивающимся креном к земле, потом стал выпрямляться… потом за деревьями взметнулось пламя…

Снимали все это сразу с трех камер — потому что хоть один, но должен был дойти и донести до небольшого острова, омываемого холодным морем весть о том, что еще один его давний враг нашел себе упокоение…

Спецназовцы без команды, перебежками, начали отходить к фургону…

* * *

— Дмитрюк! Дмитрюк, ты что ох…ел?!

Поскольку территорию перед штабом, где раньше курили, вычистили до блеска, как говорится… муха ничего не делала — пришлось организовывать другую курилку. Тот же Дмитрюк притащил в укромное место бочку, чтобы не разбрасывать окурки и пепел по территории, а потом опять убирать, и сейчас курил, весьма довольный собой. Курить в присутствии Его Величества… как-то не с руки, а он не курил с утра, и испытывал настоятельную необходимость дернуть хоть пару затяжек. Тут-то на него и выбежал, тяжело дыша, майор Ткач, уже не в форме, а в серебристом защитном пожарном комбинезоне, с каской на ремешках, бьющейся по груди.

— Общая тревога! Быстро в машину!

— Так не наш же день…

Поскольку на каждом аэродроме должна была быть пожарная техника и пожарная бригада — была она и здесь. Целых четыре мощные, полноприводные машины на шасси тяжелых армейских грузовиков, на каждой — кабина для расчета и огромная установка для производства пены, пеногенератор вместе с запасами исходных ингредиентов для пены. Упавший самолет — это страшное дело, там могут быть десятки тонн высокооктанового горючего, а в салоне — сотни пассажиров. Поэтому, аэродромные пожарные машины тушат не водой, а только специальной пеной, а сами машины представляют собой настоящих монстров, способных везти двадцать тонн груза и пожарный расчет по бездорожью со скоростью сто километров в час.

Пожарные машины были — а вот штатных пожарных в части не было, никто не выделил бы фонды на то, чтобы содержать штатные пожарные расчеты. Был один освобожденный брандмейстер, который следил и за мерами пожарной безопасности в части, и были офицеры пожарных расчетов, которые были обучены обращению с техникой и получали за это доплату к жалованию. Полных расчетов было три, и дежурили они по очереди.

— ВВС-один упал! Бегом!

Вместе они побежали к ангару, оттуда уже выезжали, крякая сиренами, ярко-красные монстры. Их подбирали уже на ходу, Дмитрюк втиснулся в заднюю кабину, кто-то передал ему упакованный пожарный костюм, он начал натягивать его прямо поверх формы. Машины неслись по дороге, потом прыгнули сразу на поле через кювет, отчего сидевших в них пожарных так тряхнуло, что кто не был пристегнут — набил себе шишки об потолок. Колокола громкого боя, включенные на всех машинах, извещали всех о случившейся беде.

Потушили достаточно быстро, самолет заходил на посадку, и горючее было выработано на четыре пятых, если не больше. Вертолеты сели на пару минут раньше их, кто-то, вырвав в салоне из креплений большой огнетушитель, пытался безуспешно бороться с огнем — но тут первый же подъехавший пожарный автомобиль повернул в сторону пожара раструб пенной пушки — и белая струя ударила неудержимым потоком, покрывая раскаленный металл белым, невесомым ковром. Первая машина и закончила тушение, помощь остальных уже не понадобилась.

Все что могло сгореть — сгорело.

После часа нахождения на месте пожара, видя, что его помощь не требуется, Дмитрюк решил отойти в туалет.

Народа на пожаре было много, и с каждым часом его прибывало все больше и больше, уже все потушили и сейчас осторожно разбирали то, что осталось от самолета — в общем, капитан решил отойти подальше, чтобы никого не вводить в смущение. Это значит — за лесополосу, там было неубранное хлебное поле, колосья уже наливались желтизной.

Отойдя немного от лесополосы, Дмитрюк начал искать, где бы присесть, и тут что-то привлекло его внимание. Какой-то пролежень… как будто здесь лежало какое-то животное. Он происходил из сельской местности, и знал, что кабаны и медведи очень даже не против разнообразить свой рацион. Но что для кабана, что для медведя было рано, тем более что кабан выкопал бы себе копытами большую яму, и тут этого не было.

Забыв про свои насущные потребности, Дмитрюк осмотрелся, руками поднял примятые колосья, чтобы посмотреть на землю. Никаких следов, но видно, что тот, кто это сделал, потом ушел к дороге. Пройдя по следу, он понял, что здесь все-таки был человек — в двух местах остались-таки смазанные следы. Человек шел очень аккуратно, следов почти не оставалось… он не сломал ни единого колоска, тем более что колосья тут низкорослые, такой сорт пшеницы, ее скармливают скоту…

Еще два-три часа — и все бы поднялось. Не осталось бы никаких следов.

Выйдя по едва заметному следу к дороге, он прошел по обочине. Нашел еще один выходной след. И еще…

Вечером, в Санкт Петербурге был объявлен траур. Гремели пушки Петропавловки, басом отвечали форты Кронштадта, отдавая последний салют ушедшему в мир иной главнокомандующему.

05 августа 2002 года.

Персидский залив, Персия. Оперативное соединение «Флотилия 17»

Ночью Персидский залив замирает. Мелководный, теплый — этот кусок моря в окружении раскаленной пустыни и гор является одним из самых желанных кусков мирового океана, если считать в геополитическом смысле. Персидский залив — это нефть, это газ, это глубокая переработка нефти и газа до шестого передела включительно. Персидский залив — это вода с нефтяной, радужной пленкой на ней и частоколом блестящих ректификационных колонн по берегам. Нефть в основном перерабатывают здесь же, и здесь же грузят на танкеры. Далеко в море уходят толстые хвосты труб, по каждой из которых, не пригибаясь, мог бы пройти человек, заканчиваются эти ответвления от трубопроводов — далеко в море. Это так называемые станции, каждая имеет свой сложный буквенный код, обозначающий, откуда эта станция питается и что отгружает потребителям. К станциям ежедневно причаливают танкеры, они столь огромны, что не могут грузиться у берега и всю жизнь проводят на открытой воде, единственный раз они видят сушу во время их постройки. Эти левиафаны, предварительно сбросив из танков балластную воду (никакие штрафы не помогают), ведомые мощными буксирами причаливают к станциям — и живительный черный дождь проливается в их танки. В основном это бензин — миру надо много бензина, мир не может без него жить, а здесь — бензина более чем достаточно. Потом те же буксиры выводят груженый танкер на большую воду, на фарватер — он обозначен длинной цепочкой тральных вех, снабженных фонарями и радиомаяками. Они здесь необходимы, потому что Персидский залив мелководен, полно отмелей и если груженый под пробку танкер напорется на мель, то снять его без разгрузки прямо в море будет невозможно. Современные танкерные команды невелики — обычно это двадцать-двадцать пять человек, большая часть работ на судне выполняется автоматикой. Главный на танкере — капитан, он зарабатывает столько, что часто выходит на пенсию миллионщиком, а за проводку судна в порт быстрее нормы получает премию, достаточную чтобы купить на нее автомобиль. Самый большой бардак обычно бывает у горловины Ормузского пролива — там мало того что фарватер никакой, так еще и полно островов. Танкеры встают в очередь, один за другим, их проводит лоцманское судно, потому что рельеф дна здесь такой, что не помогает никакая автоматика. Каждый год огромные землечерпалки, базирующиеся на Бендер-Аббас и на Мускат, выходят, чтобы углублять фарватер на этом участке — но каждый год все приходится повторять заново.

Сейчас на фарватере было на удивление тихо — старые морские волки, отдавшие здоровье в этих местах припомнить не могли, чтобы не было очереди на проводку. Однако же ее не было — Исламский Халифат объявил эмбарго на поставки нефти — черной крови этих земель. Теперь танкеры грузились только на станциях, идущих от Абу-Даби и от Басры — и то и другое принадлежало русской короне, а она эмбарго не объявляла, даже несмотря на явно недружественные действия объединенного, британо-американского флота. Хуже было другое — страховщики, учитывая нездоровую обстановку в заливе резко взвинтили стоимость страховки, а владельцы танкеров — стоимость фрахта. В пабах Лондона — столице мирового коммерческого судоходства — шутили, что в кой-то веки раз в этом году Ллойд[39] сработает без убытков. Большая часть танкеров грузилась теперь на станциях, расположенных на побережье Средиземного моря — и огромная пробка образовалась теперь уже на проход по Суэцкому каналу, который и до этого-то был перегружен. Да еще и стоимость продукта там была дороже, потому что в цену входил тариф на перекачку по трубопроводам. В общем и целом — сплошные убытки.

Но пока капитаны танкеров в ожидании проводки через Суэц лаялись между собой, выясняя где чья очередь, пока на Лондонской, Нью-Йоркской, Санкт-Петербургской товарно-сырьевой бирже стоимость базовых товаров — бензина «Нормал»[40] и сжиженного газа «N 1 осушенный» медленно но неуклонно ползла вверх — Персидский залив спал.

Но не весь…

Остров Кешм

Невидимая в темноте радужная пленка разорвалась, повинуясь грубому насилию — и на поверхности залива появилась голова. Черная голова морского чудища с единым, большим, на пол-лица глазом стеклянной маски. Дышало чудище через гофрированные, армированные сталью — чтобы не перерезали в безмолвной и жестокой подводной схватке — трубы, ведущие за спину, где уютно устроились баллоны с дыхательной смесью. Чудище замерло, осматриваясь.

Никого. И ничего. Только впереди — остров. Кешм, порт, прикрывающий один из главных портов Персии — Бендер-Аббас. Здесь есть все что угодно — и артиллерия, и авиация на аэродромах и противокорабельные ракеты. В общем — это стратегический объект, который нужно обезвредить. Любой ценой.

Осмотревшись, боевой пловец погрузился.

То же самое происходило в данный момент на всех малых островах, которые в изобилии имеются в Персидском заливе. Форур, Киш, Лаван, все эти острова были признаны ключевыми точками, потому что штаб счел вероятным, что при начале штурма исламские экстремисты могут разлить по поверхности залива нефть и поджечь ее, попытавшись тем самым блокировать фарватер и не дать десантным кораблям пройти в залив. Могли и попытаться взорвать заводы по переработке сжиженного газа — взрыв выйдет очень мощный, несколько килотонн, а материальный ущерб — просто огромным. Поэтому — первыми удар наносили спецназовцы флота с острова Рыбачий в Черном море. В сотрудничестве с разведкой морской пехоты они должны были высадиться на берег и острова[41] первыми, захватить и обезопасить инфраструктуру переработки и отгрузки нефти и газа. Только после этого — в действие должны были вступать основные силы флота, сведенные в десантное соединение N 17.

Семь боевых пловцов из группы подводных средств движения ждали восьмого на глубине примерно метров пять под поверхностью. Они проделали путь больше тридцати километров, выйдя с подводной лодки «Макрель» типа «АМУР-1650», сейчас лежащей на дне где-то на траверзе полуострова Мусандам, в стороне от судоходного фарватера на глубине всего двадцать метров — до рубки можно было донырнуть. Три подводные лодки доставили к берегу тридцать шесть боевых пловцов каждая, оставшиеся — группа надводных средств движения — как раз должна была сейчас спускать на воду свои быстроходные катера с большого десантного корабля, стоящего на траверзе Муската. В вертолетах должны были занимать свои места ударные соединения морской пехоты, которые должны были высадиться ночью и закрепить успех спецназовцев. Пока операция развивалась по плану.

Нырнув, спецназовец безошибочно нашел висящие в мутной воде транспортеры — каждый на четыре человека, с нейтральной плавучестью, способны преодолеть сто морских миль без подзарядки батарей с полным грузом. Полный груз — это четверо, со снаряжением, четыре боевых пловца. В отличие от американского аналога, где двое сидели в открыто кабине, а двое — держались на рукоятки на боку «большого скутера» — здесь у каждого в транспортере было свое место, снабженное маленьким сидением, козырьком и шлангом, для питания дыхательной смесью — при движении спецназовцы дышали смесью со скутера, а не с баллонов.

Молча — боевые пловцы и в жизни молчаливые люди, на глубине не поговоришь — разведчик поднял большой палец. Все в порядке…

Оставив транспортеры на месте — их заберут потом — группа переключилась на дыхание от носимого запаса, выстроилась клином — семь человек и разведчик впереди. Лениво шевеля ластами, ощетинившись автоматами «Морской лев» — у исламских экстремистов не было боевых пловцов, а вот у американцев и британцев, которые стриптизируют[42] в международных водах в Красном море — они были, и мало ли что они задумали именно в этот конкретный момент. К нападению надо всегда быть готовыми, море не прощает ни небрежности, ни ошибок.

Разведчик подал сигнал — внимание, минная опасность.

Мины…

Мина против боевого пловца представляла собой совсем не ту рогатую гадину, которую мы привыкли видеть по фильмам. Это небольшая, ощетинившаяся во все стороны усами, отходящими от тела — цилиндра мина либо подрывается — взрыв ее по силе примерно равен взрыву противопехотной осколочной гранаты, либо поражает боевого пловца разрядом тока. Второе — менее вероятно, потому что надежной системы так и не создали. Либо — просто сообщает на берег о проникновении. В любом случае — ничего хорошего встреча с такими минами не сулила.

Разряжать такую мину смысла не было — но ее можно было просто отбуксировать в сторону, обрезав минреп. Или затопить — она изначально сделана с нейтральной плавучестью, и если добавить на ее корпус груз — она затонет. Разведчик достал специально для этого предназначенную палку, похожую на раскладную автомобильную антенну старого образца — и, стараясь не задеть отходящих от мины усов — прицепил к ней небольшой, но тяжелый магнит. Магнит нарушил плавучесть мины и она, медленно и величественно пошла ко дну.

Разведчик включил сканер (переделанный из гражданского для дайверов, охотящихся на рыбу с подводными ружьями или острогами) — его могли засечь по нему, и включать его было смертельно опасно — но еще опаснее было его не включать. Обвел им вокруг себя, засекая новые мины…

Их было шесть.

Две, находящиеся на самом краю — он просто оттолкнул в сторону, перерезав минреп. Еще четыре — затопил, посадив на них магниты. Потом, еще раз проверив «протраленный» им фарватер — подал знак — следовать строго за мной.

Построившись в колонну, один за другим спецназовцы миновали опасный участок.

Следующим препятствием на их пути стала сеть, причем новейшая, малозаметная, в которой можно запутаться, уже не выпутаться и умереть от удушья — но они точно знали ее местоположение, потому что сами ее и выставляли. Ее они просто раскромсали ножами, стараясь соблюдать осторожность, и страхуя друг друга. Проделав в смертельной для боевого пловца паутине проход, они проплыли через него.

Берег…

Полоса прибоя — самое опасное для боевого пловца место. Это не вода, и не земля — что-то между ними. Если ты снял с себя акваланг или ребризер[43] — то ты беззащитен и если впереди вспыхнет прожектор, ты уже не уйдешь, не нырнешь в спасительную литораль[44] и укрытий, чтобы избежать летящих в тебя пуль — на пляже обычно тоже не бывает. Боевой пловец — он рыба, он ищет спасения в воде, а тут, если их предали, если место высадки знает противник — им не спастись. А что исламские экстремисты делают с попавшими в их руки пленными — все они отлично знали.

Четверо остались в полосе прибоя, волнения почти не было — и они стояли по грудь в воде, безмолвными черными статуями. Несмотря на то, что автоматы они держали на изготовку — они вряд ли бы смогли помочь своим товарищам на берегу, потому что автоматы их — в подводном положении, снаряжены пулями-стрелами, которыми в воздухе нельзя попасть в цель и за пятьдесят метров. Это просто были правила высадки — сначала высаживается первая половина группы, приводит оружие в комплектацию «земля» и прикрывает вторую группу, которая высаживается следом. Этими же правилами предписывалось — в случае, если на берегу засада — ни в коем случае не пытаться помочь тем, кто высадился, а сразу нырять, уходить на глубину. Но все они знали, что если впереди вспыхнет прожектор, и застучат пулеметы, распиная на песке затянутые в резину тела — все они рванутся вперед, чтобы вынести, утащить в воду своих товарищей, живых или мертвых, потому что кодекс чести русского моряка запрещал бросать товарища на погибель. Так, они, скорее всего, погибнут сами — но честь в этом случае — важнее смерти.

Однако — не вспыхнули прожектора, не застучали пулеметы. Почему-то командир группы спецназа был уверен, что занявшие остров исламские экстремисты — а вчерашний пролет разведывательного самолета вкупе с данными спутниковой разведки показали, что они там есть — даже не проводят ночной обход береговой полосы, чтобы выявить высадку группы морского спецназа. Это все потому, что они террористы, а не военные. Террористы внезапно нападают и так же внезапно уходят — все это они делают на берегу. Но у них нет ни дисциплины, ни знания того что на самом деле нужно делать, чтобы обезопасить себя от нападения, комплекса ПДМ[45] они не знают, и выполнять его не желают, потому что это банда, а не армия. Типичные сухопутные крысы, они даже не подозревают о возможности нападения из-под воды, они смотрят на ее зеркальную гладь — и не подозревают, что в водной толще может скрываться их смерть.

Первая группа, отсоединив магазины с пулями-стрелами — их у каждого было по два — присоединила другие, с боевыми патронами, превратив автоматы в оружие для боя на земле. Затем, они рассыпались и залегли на песке, прикрывая высадку второй группы…

Старший группы хорошо знал этот остров — большую его часть занимал нефтеперерабатывающий завод, на который нефть поступала по трубопроводу, перекинутому с суши по мосту. Здесь так же были: лоцманская станция, работающая на проводке танкеров через Ормузский пролив, небольшой аэродром сил береговой охраны и воинская часть, которая в данный момент была занята экстремистами. Экстремистов здесь могло быть до ста человек — нормальное соотношение для спецназа. Но в одиночку они воевать с ними не собирались — они должны были дать сигнал дрейфующим мористее двум скоростным лодкам, на которых размещалось тридцать два боевых пловца из группы надводных средств движения. Сорок бойцов — этими силами уже можно было зачистить остров от экстремистов, обезопасить находящиеся на нем сооружения и обеспечить высадку в Бендер-Аббас основных сил десанта. Кроме того — бойцы ГНСД после зачистки острова должны были — если не случится ничего непредвиденного — снова сесть в свои лодки и участвовать в налете на порт Бендер-Аббас с моря.

Переснарядив оружие и распаковав два пулемета со снайперской винтовкой (сухопутное оружие, транспортировавшееся в водонепроницаемых контейнерах), несколько минут группа лежала недвижно и бесшумно. Нужно было просто привыкнуть к суше, к ее звукам — а заодно и понять, не ждет ли их тут кто с распростертыми объятьями. Когда высаживаешься с литорали на побережье ночью — глаза плохо видят, и надо дать им какую-то адаптацию, прежде чем двигаться дальше. Отлежавшись, командир группы достал небольшую рацию и один раз нажал на кнопку. В этот момент на спутник ушло сжатое до предела сообщение — одна тысячная доля секунды на передачу, ни перехватить, ни запеленговать. Это был заранее оговоренный условный код — высадились удачно, ждем вторую волну десанта. После чего — группа подождала еще немного и двинулась в путь, оставив на берегу приводной маяк. Ожидать вторую группу десанта на берегу — командир первой группы не собирался.

Остров этот был самым большим в Персидском заливе — примерно пятьдесят километров в длину и от трех до пяти — в ширину. Получалось где-то двести — двести двадцать квадратных километров площади, здесь был даже город — Кешм, в котором жили в основном нефтяники и газовики, работающие на расположенных тут объектах инфраструктуры и на танкерной погрузке-проводке. Именно к нему и направлялись спецназовцы, потому что основные силы вошедших на остров боевиков были сконцентрированы там, на производственные комплексы они, судя по изображениям, не совались. Оно и понятно — в химической переработке ни хрена не понимают.

С самого начала спецназовцы взяли темп — передвигаясь не бегом, а быстрым шагом, идеально подходящим для скрытного передвижения по занятой противником местности. Так они могли идти два дня подряд — на учениях было. Каждый в группе знал свои обязанности — один, полузакрыв глаза слушал тишину, второй — смотрел во все глаза, стараясь не пропустить мельчайших признаков опасности, остальные — каждый прикрывал свой сектор огня. Шли они быстро и бесшумно — как тени…

Из всех относительно незанятым был только командир — потому-то они и обратил внимание на громаду обнесенного забором нефтеперерабатывающего. Завод, который всегда трудился в три смены, это переплетение труб и колонн, привязанных к стоящим отдельно, полувкопанным в землю огромным емкостям с нефтью, принадлежал на паях русскому товариществу на вере и германскому концерну Degussa, лидеру химической промышленности мира — был настоящей золотой жилой. Он перерабатывал и нефть, и попутный нефтяной газ до четвертой степени переработки, давая прибыль в три рубля в год на вложенный рубль. Нужно быть полным идиотом и варваром, чтобы остановить это — и, тем не менее, завод был остановлен, горело только аварийное освещение, а ворота были выбиты — скорее всего, грузовиком, и его никто не охранял. Командир группы — он хоть и был военным, которому должно быть неважно все это — но он был и русским, и подданным Его Величества, и он понимал, какой вред приносит — всем, казне, народу, Престолу — простаивание без дела такого завода, и какой вред принесет его возможное уничтожение. А ведь эти — люди под черным флагом — запросто могли его заминировать, с них станется. Понимая это, командир раздосадовано покачал головой, не прекращая ни на минуту продвижение к цели.

Вызов нагнал их, когда они уже залегли на окраине города, причем командир рассматривал его через прибор ночного видения, а снайпер — номер четвертый в их группе — обвязавшись для страховки веревкой сноровисто, как ремонтник, забрался на ЛЭП и рассматривал лежащий перед ним город в прицел, пытаясь понять, что там происходит.

— Один-один — я три-один, выйдите на связь!

Командир чертыхнулся — про себя, молча, оторвали от наблюдения — ответил, не отрывая ночного бинокля от глаз.

— Один-один на приеме.

— Два-один и три-один высадились.

— Вас понял, нахожусь на окраине города. Боеконтакта не было.

— Вас понял, укажите по цели-один.

— Цель-один покинута, признаков противника не обнаружен. Провел только внешний осмотр по периметру, как поняли?

— Вас понял. Главный устроил конвейер, два Громовержца будут давать концерт по заявкам. Их общий позывной — Птица, наши позывные они знают.

Использование тяжелых штурмовиков типа Громовержец семь и восемь первоначально было признано слишком опасным — слишком много огнеопасных объектов, один снаряд, попавший не туда — и потом придется тушить неделями. Видимо — решили в самый последний момент, даже не довели до всех исполнителей. До них точно не довели — они лежали на дне в режиме радиомолчания и с невеселыми мыслями, думая, что будет с ними, если какой-либо танкер отклонится от фарватера, или буксир для проводки решит лихо развернуться. Но весть радостная — ни один спецназовец не откажется от поддержки этих оснащенных артиллерийскими орудиями и скорострельными пушками великанов.

— Вас понял, принял решение войти в город, не дожидаясь два-один.

— Один-один, это рискованно.

— Три-один, мы не будем ввязываться в бои. Займем ключевые точки и обеспечим вашу работу…

— Добро, один-один, конец связи.

Закончив с обменом, командир снова обратил внимание на город. Он казался вымершим, хотя нефтяники и моряки обожают развлечься, и насколько он знал — раньше по ночам здесь было море огней. Здесь что — всех выбили? Да быть этого не может.

— Один-четыре, что наблюдаешь?

— Засек три поста. На пределе видимости, примерно полтора клика. На крышах.

— Активность на улицах?

— Не наблюдаю.

— Отработать посты сможешь?

— Так точно.

Командир группы принял решение.

— Взять на прицел. Работаешь только по сигналу.

— Принято.

Посты могли быть связаны между собой, могла проводиться перекличка между ними — все-таки на стороне Махди оказалось немало офицеров, а их учили мы же, и соображение что и как делать они не потеряли. Лишний раз рисковать, тем более, когда основным силам — полчаса пути — не стоит.

— Один-один всем! Ориентир — управа, один-четыре — координирует отсюда. До сигнала залечь!

Группа три-один. Остров Джазирех-е-Кешм. Воинская часть

Высадившиеся на остров боевые пловцы Российской Империи имели сразу несколько задач. Первая группа — позывной начинается с единицы — имела задачу разведать место высадки, затем выдвинуться к городу и провести его первичную разведку. Более многочисленные, высаживающиеся с боевых катеров группы — две группы по шестнадцать человек в каждой, в каждой группе было по шесть пулеметов — имели задачи: группа поддержки с позывным, начинающимся на «один» должна была выйти к городу Кешм и занять его до рассвета, либо, если это не удастся — обеспечить высадку на остров двух рот морской пехоты с вертолетов. Группа с позывным, начинающимся на «три» должна была совершить марш и захватить воинскую часть, которая прикрывала остров, не дать вывести технику и вертолеты из ангаров. Затем, обезопасив воинскую часть — выдвинуться в район нефтеперерабатывающего завода и захватить его, или, по крайней мере, провести разведку и создать условия для его захвата силами морской пехоты. И пока группа два выдвигалась к городу — группа три бросилась вглубь острова, к воинской части.

Они не знали, с чем им придется столкнуться — потому что аналитики, отрабатывающие полученный материал, спутниковые и авиационные фотографии, так и не смогли прийти к однозначному выводу, что там происходит. То ли военные перешли на сторону Махди, что было более чем вероятно — то ли воинская часть занята отрядами террористов. Как бы то ни было — атаковать в лоб было нельзя, надо было сначала разобраться.

Поскольку группа два принадлежала к отряду надводных средств движения — вооружена она была куда лучше, чем группа один. У них на шестнадцать человек было три единых пулемета, две снайперские винтовки — обычная и тяжелая, два бесшумных автомата и девять автоматов с подствольными гранатометами. Плюс — каждый нес по одной реактивной гранате и по три мины типа МОН — на случай, если придется отходить или устраивать минную засаду. Штатная численность воинской части, расквартированной в гарнизоне, за которым они сейчас наблюдали — триста сорок человек, считая гражданский персонал. Тоже нормальное соотношение, учитывая подготовку спецназа.

Наблюдение ничего не дало — только снайперов выставили на позиции, один из них забрался за дерево, другой — на ЛЭП. Снайперы доложили, что нем видят не только активности — но и часовых на постах, что для действующей воинской части было святотатством. Горело только дежурное освещение, да несколько окон.

Аллах велел ночью спать, мать твою…

Прикинув обстановку, командир группы два сам не поленился взобраться на ЛЭП и позаимствовав у снайпера его оружие, внимательно рассмотрел городок. У него уже созрело понимание — что и как делать. План был красивым…

Спустившись по веревке, которую снайпер оставил для экстренной эвакуации на землю, командир обрисовал круг над головой — общий сбор.

Собрались — кругом, достали карту, засветили ее тусклым светом фонаря с красным светофильтром.

— Занимаем позиции у ангаров. Здесь… здесь и здесь. Устанавливаем мины, дабы обезопасить подход. До команды. Основная задача — вскрыть ангары, проверить технику. Это — будет наш козырь в игре.

Любой из группы должен был уметь водить любую боевую технику, которая только была на вооружении. Захватив ее, они теряют преимущество в скрытности — но приобретают — в огневой мощи. Там должны были быть тяжелые бронетранспортеры, можно завести два или три из них, тогда у них будет прекрасная огневая поддержка. Остальное нужно заминировать.

— Кто сможет вскрыть ангары?

— Я…

— Отлично — ты и вскрываешь. Последние шесть номеров вскрывают ангары, минируют технику, а два или три бронетранспортера проверяют на предмет готовности. Заводиться — только по сигналу. Остальные — занимают позиции, цель — казармы. Наша задача — занять оружейку, подавить сопротивление, если таковое будет. Снайперы и группы огневой поддержки при необходимости помогут нам. Не забыть — на каждую машину маяк на броню, не будем рисковать. Все, приступаем, господа. С нами Бог!

— За нами Россия!

Группа просочилась на территорию части как раз рядом с ангарами — напротив них. Проволоку — часть была огорожена высоким забором из сетки-рабицы — просто перекусили, сканер ничего не показал, никаких скрытых средств охраны и сигнализации. Опасности впереди не было, если бы была — предупредили бы находящиеся на господствующих точках над местностью снайперы. Все шло настолько хорошо, что это было даже подозрительно…

Небольшая часть группы отделилась от общего строя, направилась к мехпарку части — это были закрытые ангары с воротами, они стояли друг напротив друга, а между ними — бетонированная площадка. Можно было вырезать дыру в стене, можно было сбить замок — но шестой поступил проще. Замок был обычным, кондовым, амбарным, без изысков. Шестой достал набор ключей — его он носил всегда, на всякий случай, стараясь не греметь, попробовал один, второй… почти подошел десятый. Дальше он просто надел на ответную часть ключа, сделанную под шестигранник нечто вроде трубы — и навалился со всей своей богатырской силой. Через несколько секунд — замок бессильно хрустнул…

Один за другим спецназовцы проникли внутрь, включили фонари — со светофильтрами, даже здесь, в закрытом помещении. Лучи их высветили длинные ряды техники, стоящей в полной боевой готовности. Часть была кавалерийская — а это значит, ни одной единицы гусеничной техники, только внедорожники и бронетранспортеры. Для условий Персии — в самый раз.

Знаками командир отдал приказания — двое вскрывают и проверяют технику, четверо минируют оставшуюся…

— Внимание! Машина по фронту от вас, от ворот части! Две машины! Две машины!

Они едва успели упасть на бетонку — спрятаться здесь было негде — голяк, вертолетные пустые площадки. Начали отползать… хорошо, что темно, машины идут с включенными фарами — значит, в темноте ничего не увидят.

Машины свернули к городку…

— Похоже, что-то затеяли…

Это уж точно… две машины посреди ночи.

— Три-тринадцатый три-первому — задача один выполнена.

— Принято, вопрос три-восемь, что наблюдаешь, доложи!

— Три-один, автомобили остановились у одного из зданий военного городка, на грузовиках вооруженные люди, как поняли?

— Вас понял, вопрос — являются ли вооруженные люди военными?

— Никак нет, больше похожи на гражданских.

— Принято, продолжайте наблюдение.

Немного подумав, командир переключил рацию на другой канал — связь с оперативным штабом, находящемся на большом десантном корабле.

— Главный, я три-один. Находимся на исходной. Прошу прикрытия, до команды огня прошу не открывать.

— Три-один, переключаю на птиц. Птица-семь направляется к тебе, связь напрямую.

— Вас понял, Главный. Птица-семь, прошу выйти на связь.

— Птица-семь на связи, мы наблюдаем вас.

— Птица семь, включаю маяк, подтвердите, что видите его.

Командир группы достал из кармашка разгрузки маяк — размером он был примерно с дамскую пудреницу, включил его и бросил в сторону здания мехпарка. Маяк ударился об стенку и отскочил на бетон.

— Птица-семь, вопрос — вы видите маяк?

— Положительно, третий, наблюдаем вспышки рядом с большим ангаром.

— Птица-семь, отсчет от ангара, в ангаре находятся наши люди, стрелять по ангару запрещаю, как поняли?

— Вас понял, отсчет от ангара, по ангару вести огонь запрещено.

— Верно, восточнее ангара, примерно полклика — здание казарм, около него грузовики и движение, подтвердите, что видите цель.

— Минутку… да, подтверждаем. Цель видим, активное движение.

— Птица семь, прошу произвести поиск, радиус километр от цели и доложить результат. Нас интересует любая активность.

— Минутку, третий…

Командир группы еще не решил, что делать. С одной стороны — рисковать людьми, когда казарму можно просто уничтожить глупо. Одно из правил — никогда не посылай человека туда, куда можно послать пулю.

С другой стороны — не будет ничего хорошего в том, что артиллерийский разрыв в районе казарм поднимет на ноги весь остров.

— Третий, наблюдаем активность. Снайпер, на одной из вышек ЛЭП, примерно клик восточнее вас. Еще один на дереве чуть севернее.

— Птица семь, это союзник, повторяю — это союзник. Снайперам — обозначить себя, мать вашу!

Командир был зол, прежде всего, на себя — не предусмотрел, и горячие парни на летающей артиллерийской батарее могли бы запросто врезать по обнаруженным снайперам.

— Минутку… снайперы обозначили себя… подтверждаю — вижу союзников.

— Птица-семь, мы собираемся угнать несколько боевых машин и оказать поддержку другим группам, машины пометим маяками. Прошу держать под прицелом указанную цель, если оттуда будет открыт огонь — цель уничтожить.

— Вас понял, третий. Мы над вами.

Это радует…

Командир переместился в ангар, почему-то сразу почувствовал себя спокойнее под крышей. Громовержцы внушали ужас всем — и тем, по кому они работали, и тем, кого они поддерживали, просто вторые не спешили в этом признаваться. Постоянное ощущение того, что над тобой висит пятьдесят тонн алюминия, стали, пушек и приборов наблюдения, что там, кто-то в высоте сидя в кресле оператора и попивая кофе, рассматривает тебя, букашку на земле в термооптический прибор наблюдения, и ты для него — просто изображение на экране монитора. А он для тебя — Бог, потому что если он нажмет кнопку, то где-то там, в небесной выси автоматическая пушка изрыгнет порцию снарядов и они долетят до земли за несколько секунд, и тебя больше не будет. От этого самолета не скрыться и не защититься, как бы ты не был подготовлен. Если поступит приказ — он найдет тебя и убьет.

К командиру подошел два — двенадцать, старший группы минирования.

— Десять минут — доложил он.

— Какая техника меньше всего шумит?

— То есть? — не понял он.

— Если мы заведем технику, какая будет меньше всего шуметь? На чем бы ты поехал, если бы желал бесшумно свалить отсюда?

Старший группы включил фонарик, прошелся лучом по ровному ряду техники…

— Я бы взял вот это. Легкий бронетранспортер, он весит всего восемнадцать тонн, но у него есть пушка. Я бы вообще выкатил его отсюда на руках и только тогда завел. Скажем, за ангаром. Если заводить в помещении — то стенки сыграют роль своеобразного резонатора. А если на улице, да еще за ангаром — то это могут и не услышать.

— Сможем выкатить?

— Если все навалимся, то сможем. Там управление как на автомобиле, нужно только поставить на нейтраль.

— Тогда приступаем. Сколько нужно машин для всей группы?

— Хватит и двух.

Две машины, открыв ворота, выкатили на руках, оттолкали на ангар. Первым делом пометили маяками, чтобы случайно не попасть под удар. Никто в казармах — ни те, кто приехал, ни те, кто там был до этого — так ничего и не заметили.

— Главный — всем, доложить статус и готовность!

— Группа-один, нахожусь на окраине города, статус пассивный. Боеконтакта не имею.

— Группа-три, нахожусь на территории воинской части, статус пассивный, боеконтакта не имею. Боевая техника обезврежена, имею две мобильные вооруженные единицы, готов действовать.

— Птица-семь, нахожусь над воинской частью, скопление агрессоров под прицелом, готов действовать.

— Птица-восемь на подходе, РВП пятнадцать минут.

— Главный всем! Фаза один завершена. Фаза один завершена. План по фазе два меняется. Назначаются группы четыре и пять, вертолетный десант, огонь по сигналу. Группа три выдвигается на объект «завод» и захватывает его. Активность — по сигналу общий, повторяю — активность по сигналу общий!

Группа два-один. Персидский залив

Группа два-один, относящаяся к группе надводных, а не подводных средств движения предпочитала скорость и огневую мощь скрытности. Боевые лодки, каждая из которых была снабжена четырьмя подвесными моторами, дрейфовали неподалеку от острова, каждая из них была закрыта маскировочной сетью и больше походила, если не всматриваться, на зеленый островок, которые во множестве выносит в Персидский залив течениями Тигра и Ефрата. Вот только торчащий из-под маскировочной сети ствол пулемета несколько не гармонировал с мирным видом двух неспешно дрейфующим по темным, покрытым мутными радужными разводами пролитой нефти водам залива. Получив сигнал, пришедший из космоса, с висящего на околоземной орбите спутника связи, лодки пришли в движение, пошли на восток, оставляя за собой белые буруны воды. Прямо на ходу спецназовцы частично сбросили с лодок масксети — чтобы ничего не мешало действовать пулеметчикам.

То же время. Завод

Хвала Аллаху, милостивому и милосердному, господу всех миров…

Так начинается Коран, основная книга для более чем миллиарда жителей этой планеты. Как ни странно — в ней не призывают к убийствам, взрывам, террору. Увы, Коран родился в те времена, когда народам пришлось бороться за выживание, и основным средством этой борьбы стал меч. Появились сборники хадисов — высказываний и деяний пророка Мухаммеда, переданные через вторые, третьи а то и четвертые руки. Сразу возникли сомнения в их достоверности, а передано было их столь много, что даже кодифицировать их на первых порах не представлялось возможным. В этих хадисах уже содержались прямые призывы убивать.

Коран, для многих людей действительно является конституцией, глупо это не признавать. Удивительно только то, как эти люди, в основном богобоязненные, ходившие в мечеть по пятницам — быстро взяли в руки автоматы. Стоило только рухнуть власти — жестокой и ненавидимой многими, но все же обеспечивающей какой-то порядок — как рухнули и запреты для множества людей, людей иногда образованных, хорошо зарабатывающих. Разом они превратились в варваров, зверей, убийц, делающих зикр на земле, уже скользкой от крови. Возможно, в этом заключается трагедия Востока — двадцать первый век и век двенадцатый там отделяет друг от друга стенка тоньше человеческого волоса.

Их было трое на этом посту управления, перс, немец и русский. В этом было что-то символичное: три представителя разных стран, разных народов и национальностей на посту управления одного из крупнейших нефтеперерабатывающих заводов мира, больше похожем на пульт управления космического корабля. Три сына своих народов — потому что завод этот принадлежал на паях персидской казне, русской казне, германскому концерну Degussa и множеству мелких акционеров, в основном русских и немцев, потому что акции этого общества котировались на Московской бирже, крупнейшей по обороту в Европе. Все они проработали на этом посту больше пяти лет и были высококвалифицированными специалистами, каждый из них имел высшее профильное образование и какое-либо дополнительное, тоже высшее. Приходя на работу, они обменивались шутками, спрашивали друг у друга «как дела, как семья», иногда даже отдыхали вместе. Для каждого из них комплекс был больше, чем просто место работы, переплетение труб и ряды ректификационных емкостей, он был все равно, что живой человек, четвертый в их команде. Могли ли они думать, что один из них копит в душе черную злобу и ненависть, и ждет того дня, когда он сможет проявить свое истинное лицо?

Русский — Алексей из Екатеринодара — был мертв, он лежал у самого входа, потому что он кинулся к аварийной кнопке, когда в комплекс ворвались боевики, и Джавад убил его, несколько раз ударив ножом в спину. Зигфрид тоже получил два удара ножом, но пока был жив. Пока…

Комплекс, подобный тому, который был выстроен на острове Джазирех-и-Кешм взорвать, конечно, можно, но для этого потребуется не меньше вагона взрывчатки. Строили его не дураки, строили лучшие строители подобных комплексов, германский строительный концерн и они более чем хорошо продумали защиту от возможных случайных, и даже преднамеренных саботажных действий. Но никто не мог подумать, что на пульте управления комплексом может оказаться человек, знающий этот комплекс, и делающий все, чтобы сознательно его уничтожить. Даже с учетом того, что самому ему — уже не уйти.

Все просто. Достаточно выпустить попутный нефтяной газ, который в большом количестве находится здесь для последующей переработки, подождать, пока он смешается с воздухом и потом подорвать небольшие зажигательные бомбы в нескольких точках. Получится импровизированная гигантская топливно-воздушная бомба, мощности равной тактическому ядерному заряду.

Зигфрид, который кое-как перевязался обрывками рубашки, зашевелился на своем кресле, где он сидел. Джавад связал ему руки, но убивать не стал, ему было приятно сознавать то, что неверный будет здесь с ним до самого конца. Он хотел не просто взорвать завод, и направиться к Аллаху — но он хотел, чтобы хоть кто-то из неверных понял, зачем он это делает.

— Джавад… — сказал Зигфрид слабо, но отчетливо,— прекрати это. Ты же человек.

Джавад не ответил, выведя на монитор картинку с камер, призванных контролировать состояние производственного процесса и работу немногочисленного технического персонала, он методично просматривал картинку в поисках малейших признаков опасности.

Немец так ничего и не понял. Рациональный, как и все немцы, он просто не мог понять, кем надо быть, чтобы уничтожить комплекс, который строили несколько лет, и который стоит больше миллиарда золотых рублей. В его голове это просто не укладывалось.

— Убей меня, сохрани все это. Чем тебе все это помешало.

— Ты так ничего и не понял,— бросил Джавад.

— Я не могу понять. Ты же не варвар.

Слово это завело Джавада, он бросил смотреть за камерами, повернулся.

— Варвар?! Ты говоришь — варвар?! Я знал, что вы все втихаря считаете меня варваром.

— Я… никогда так не считал. Но зачем ты ведешь себя как варвар?! Это же ваше, этот завод стоит на вашей земле. Даже если в твоей стране произошел переворот, все это потребуется новой власти.

— Наши предки жили без этого. Проживем и мы.

— Зачем тебе все это.

— Зачем?! Ты так и не понял — зачем?! Я мусульманин, и я делаю это во имя устранения неверных. Вы неверные, пришли сюда, чтобы воровать кровь нашей земли. Вы пришли сюда, чтобы делать шлюхами наших жен и дочерей. Вы пришли сюда, чтобы насаждать свою веру! Вы пришли для того, чтобы ограбить всех нас! Наши города полны харама, правоверные угнетаются только потому, что они правоверные! Наши жены не хотят рожать детей, вот к чему привело ваше ядовитое присутствие. Только когда все это сгорит, все то, что принесли вы на эту землю — мы сможем стать прежними!

В числе прочих, на остров вместе с боевиками армии Махди проникли два человека. Оба они были такими же, как остальные правоверные — спешно отращивали бороды, раздобыли где-то оружие, повязали на голову черные платки с шахадой. Оба они говорили на фарси, на арабском, хорошо знали сам Бендер-Аббас и его окрестности. Во время любой революции на поверхность всплывает немало самой разной мути — и поэтому им не составило никакого труда проникнуть на остров.

Целью их был завод.

Это была «группа ноль», которой не было в плане операции, который раздали командирам специальных групп. Всего два человека, но от них зависело все, жизнь и смерть всех остальных групп, потому что в случае подрыва завода на острове никто бы не остался в живых, и возможное продолжение операции по захвату Бендер-Аббаса. Эти люди уже покинули остров, они, кстати, даже не имели воинских званий — а были агентами МВД, которых в критической ситуации удалось найти и активизировать.

По выполнению группами специального назначения «фазы один» и занятию исходных для «фазы-два» на одном из судов крейсирующего в Аденском заливе оперативного соединения семнадцать человек нажал кнопку, и по всему заводу хлопнули несколько приглушенных взрывов. Одни из них вывели из строя магистральную ЛЭП, питающую завод — напряжения по ней уже не подавалось, но так, вывели из строя, на всякий случай. Вторые уничтожили все резервные генерационные мощности, расположенные на самом заводе, полностью обесточив его. А поскольку завод не мог управляться без помощи электричества — в тот же момент сработала аварийная защита всех систем завода, сделав подрыв его почти невозможным.

Джавад был такфиром. Так назывались люди, которые в своей агрессивной ненависти дошли до самого края, до того, откуда нет возврата. Такфиры были современными асассинами, убийцами, которым ради достижения своих кровавых целей разрешалось переступать через самые запретные табу ислама. Мужчины — такфиры могли пить, курить, служить в муртадских силах безопасности, убивать правоверных. Женщины — такфиры — носить короткие юбки, спать с несколькими любовниками, делать аборты, пить спиртное. Они жили в большом и ярком мире, тяжело и страшно ненавидя его, и мечтая о том моменте, когда их жизнь оборвется яркой вспышкой взрыва или под пулями сотрудников служб безопасности. Нормальному человеку, привыкшему к тому, что его окружают нормальные, вменяемые, рациональные люди сложно было даже представить образ мыслей этих людей, их считали сумасшедшими, но на деле причиной всего было не сумасшествие, а ненависть.

Джаваду повезло, ему не пришлось пить водку и убивать правоверных. Он просто жил нормальной, обычной жизнью неверного, ходил на работу раз в четыре дня, потому что смена на объекте длилась двадцать четыре часа, купил себе дом и машину, по выходным он ходил в кафе с супругой и двумя детьми, встречался там с другими неверными, пил пиво, а иногда и чего покрепче. Ему запретили даже приближаться к мечети и совершать намаз, делая ду'а только сердцем, а не устами. Его история считалась историей «нового перса» — выходца из самых низов из захудалой деревеньки юго-востока, сумевшего поступить в русскую школу и благодаря этому выбиться в люди, добиться успеха. Только Аллах знал, как он их всех ненавидел…

Они — разодетые, накрашенные, холеные — господа мира, ни во что не верящие. Подчиняющиеся тагуту и платящие ему подати. А некоторые даже лицемерно говорящие «Ля Илляха Илля Ллаху» Помнят ли они хоть на минуту о том, что их сердца и их драгоценные жизни — между пальцев Аллаха, и стоит им лишь шевельнуться?..

Он жил только ради этого момента. Ради момента, когда он один, воин Джихада уничтожит то, что тысяч крестоносцев строили годами, и с чем миллионы крестоносцев связали свой успех. Если каждый сделает как он — крестоносцев больше не будет.

И тут прямо под залом, где он находился в ожидании своего триумфа, что-то хлопнуло, и экран погас.

Не веря своим глазам, он посмотрел на экран, потом на пульт управления — сейчас должно было подключиться резервное питание, загореться красным панель индикаторов, сейчас должен заработать генератор, подать ток… ну же, ну…

Но генератор не заработал. Завод — умер.

И тут немец захохотал. Он смеялся страшным, каркающим смехом, и на его губах пузырилась кровь.

— Ну, что… — спросил он, отхаркиваясь кровью — помог тебе Аллах? Ля Илляха Илля Ллаху, Джавад!

— Замолчи!

Джавад подскочил к своему старому другу и с размаха полоснул ему лезвием по горлу, во все стороны брызнула кровь — на него, на пульт, на пол. Потом он стал нажимать на все клавиши подряд, моля Аллаха, чтобы он оживил завод, ведь Аллах над всякой вещью мощен! Потом он начал кромсать ножом клавиши и пульт управления, разрезая в кровь свои пальцы, и нож сломался.

Потом он вонзил осколок ножа себе в живот и резко дернул, задохнувшись от боли. В таком мире он больше не хотел жить.

Так его и нашли ворвавшиеся в зал через полчаса русские спецназовцы.

Главный — всем группам! Приказ — общий, повторю: приказ — общий!

Группа один. Остров Джазирех-е-Кешм. Город Кешм

Зрелище было — как на ночной дискотеке. Это было бы даже забавно, если бы не было столь опасно. Одна группа военно-морского спецназа решила атаковать и захватить целый город. И они всерьез собирались сделать это!

В окулярах приборов ночного видения лазерные целеуказатели, установленные на каждой единице вооружения группы кроме снайперских винтовок то упирались в небо, то перекрещивались как шпаги фехтовальщиков. Небо в приборах было зеленым, город — темным…

Снайпер, имевший позывной один-четыре — довольно удобно устроился на перекладине ЛЭП, вскарабкавшись туда, как обезьяна, и втащив за собой снайперскую винтовку. Снайпер, среди прочих талантов должен уметь удобно устраиваться в любом месте — вот он и устроился на одной из перекладин, положа винтовку со сложенными сошками перед собой так, что цевьем она лежала на еще одной стальной перекладине. Примерно прикинув возможность упасть, снайпер подстраховал себя, достав веревку и привязав ею себя к опоре ЛЭП. Повыше, он привязал к опоре прибор наблюдения от прицельного комплекса — небольшая, примерно со школьный пенал пластиковая коробочка с отходящей в сторону гибкой антенной. Удивительно — но эта кроха могла определить температуру и влажность воздуха, давление, высоту над уровнем моря, направление ветра — и все это внести в небольшой баллистический компьютер, чтобы рассчитать поправку. Североамериканцы дошли только до того, что прицепили к прицелу нечто, напоминающее наладонный компьютер, куда снайпер должен был вводить данные для стрельбы.

Пальцем.

Термооптический прибор на таком расстоянии уже не «брал картинку», а вот ночной прицел еще работал. Это тоже искусство снайпера — быть на грани, выбрать такую позицию, чтобы с одной стороны быть за пределами поражения основных огневых средств противника, а с другой стороны видеть противника и иметь возможность работать. Никогда не стоит стремиться максимально сблизиться с противником для обеспечения гарантированного поражения, как бы ты не умел маскироваться. Тот, кто забывал про это — уже был похоронен под залпы почетного караула.

— Один-четыре, доложи.

Снайпер машинально перевел прицел на окраину города, там где заняли позиции бойцы специального отряда.

— Один-четыре, готов.

— Один-четыре, вопрос — видишь противников перед нами?

Снайпер добросовестно осмотрел пространство перед штурмовой группой.

— Один-один, в поле зрения противников нет.

— Тебя понял, мы вызываем Птицу-восемь. Обозначь себя. Через три минуты начинай работать посты, если не поступит другого приказа. Дальше — свободная охота.

— Тебя понял, один-один.

Три минуты…

Опытный командир никогда не требует от снайпера поразить противника немедленно, если к этому не вынуждают чрезвычайные обстоятельства. Любому снайперу нужно время, чтобы подготовиться к выстрелу.

Снайпер закрыл глаза, с силой вдохнул, начал медленно считать до пяти. Только когда досчитал — выдохнул воздух. Потом проделал это еще раз — лишний кислород в крови весьма отрицательно сказывался на точности выстрела.

Застывший как лед, прозрачный как вода… Застывший как лед, прозрачный как вода…

Снайпер был родом из Сибири, как и большинство метких стрелков в армии и флоте. Он был русским, потомком первопроходцев. Тайга — это место, где не выжить без оружия. Если хочешь, чтобы шкурку подстреленного тобой соболя, а это почитай мягкое золото — приняли за максимальную цену, нужно бить прямо в глаз. Обычная винтовка сибирского охотника — двустволка, один ствол спортивный, пять и шесть, второй — гладкий, двадцатый или даже тридцать второй калибр. Гладкий ствол — для охоты и самообороны. Опытный сибирский охотник тридцать вторым — может свалить гуся или утку на лету, пулей уложить медверя-шатуна.

Все с первого выстрела. Вот и скажите — каким профессионалом надо быть, и как точно стрелять, чтобы уложить медведя из такого оружия.

В армии было другое оружие, сейчас снайпер пользовался полуавтоматической винтовкой, сделанной по схеме Драгунова, но под патрон от Стрелы. С этой винтовкой он брал медведя в Сибири выстрелом с тысячи метров.

Река, текущая по каменным перекатам. Медведь запускает лапу в кипящий поток ледяных струй — и на воздух вылетает, бьется большая темно-красная рыбина.

Соболь, бегущий по ветвям, переливающийся под лучами скупого сибирского солнца мех и черно-белая лайка с загнутым крючком хвостом, азартно преследующая его.

Волк, пристально смотрящий тебе в душу своими желтыми, умными глазами.

Снайпер открыл глаза. Цель — люди на крыше одного из зданий — были в перекрестье светящегося ярко-белым прицела…

Выстрелы услышали — с такого расстояния они кажутся щелчками кнута, причем установить, откуда стреляют почти невозможно. Пуля летит быстрее скорости звука, и когда прилетает звук — дело уже сделано.

Серия — восемь, восемь выстрелов один за другим. Восемь выстрелов — и восемь попаданий.

— Один-четыре, цели поражены.

— Принято. Один-четыре, продолжай наблюдение.

— Группа один это Птица-восемь, мы вошли в квадрат — офицер управления огнем решил первым выйти на связь — кажется, вы нам работы не оставили.

— Птица — восемь, работа есть всегда. Прошу сделать круг над городом и сообщить, есть ли цели, заслуживающие вашего внимания.

— Группа один, прошу уточнить по целям.

— Птица-восемь, нас интересуют крупные скопления агрессоров, особенно недалеко от нас или по фронту от нас и бронетехника.

— Птица-восемь вас понял.

В городе, судя по всему, от выстрелов так никто и не проснулся. Ах да, Аллах велел ночью спать.

— Группа один видим активность у площади и у мечети. Наблюдаем пять мобильных единиц, враждебных.

— Птица восемь, вопрос — вы можете их уничтожить?

— Группа один, положительно, мы можем их уничтожить.

— Птица восемь, мы пометили себя маяками, у нас снайпер севернее нас примерно на клик, вопрос — вы видите его.

— Группа один положительно, мы видим вас и снайпера.

— Птица восемь, все цели к югу от нас являются противниками. Прошу уничтожить всех агрессоров к югу от нас.

— Группа один положительно, начинаю работать.

Где-то в небе самолет изрыгнул огонь, идя по кругу над городом нефтяников и газовиков Кешм — и возмездие обрушилось на землю.

— Один-четыре что видишь?

— Наблюдаю большой переполох, в городе разрывы, в одном месте как будто боеприпасы рвутся.

Группа три. Воинская часть

— Птица-семь, начинаю работать.

— Три — всем единицам группы! Залечь!

Сам «дважды третий» бухнулся на бетон, когда первые снаряды, выпущенные кружащимся над головой самолетом, достигли казармы и, пробив ее крышу, рванули внутри. Зрелище было жутким — большое, темное здание вдруг как бы вспыхнуло огнем изнутри, огонь брызнул из всех окон разом. Потом град снарядов обрушился на стоящие около здания казарм транспортные средства, бьющие с неба красные молнии, били то в один то в другой грузовик, и каждый из них загорался, летели какие-то куски.

— Три-один всем, свободный огонь.

Где-то в стороне плюнула огнем зенитная установка — пропустили! — но тут же замолчала. За спиной один за другим взревели мощные дизельные двигатели выкаченных заранее из мехпарка бронетранспортеров.

На том месте, где только что работала зенитка, вспух яркий ком артиллерийского разрыва — снаряд с белым фосфором, канонеры с артиллерийского самолета не захотели оставлять зенитку, пусть и приведенную к молчанию, видимо снайпером, на произвол судьбы.

Первый вовремя откатился с дороги бронетранспортера, вскочил на броню, стукнул прикладом.

— Водила, охренел? Двигай, давай!

С запада уже доносился нарастающий рокот — несколько вертолетов морской пехоты, заранее перелетевших с вертолетоносцев на наземные базы на другом берегу Персидского залива уже приближались к острову.

Дорога от воинской части вела прямо на завод, они не видели еще один грузовик, стоящий у КП — но с воздуха его, конечно же, видели. Проломив с ходу шлагбаум КП, они проехали мимо горящего остова АМО и вырвались на дорогу. По ним никто не стрелял.

— Топи к заводу!

Завод был единственной проблемой — о применении тяжелых штурмовиков там не могло быть и речи, завод был одной большой бомбой. Завод нужно было брать штурмом и зачищать «вручную», при том, что опасностей на этом заводе было более чем достаточно. Один неверный выстрел…

Группа два. Побережье

Остров Джазирех-и-Кешм от материка отделяет тонкая полоска воды, протяженностью в узких местах меньше километра. А сам остров Джазирех-и-Кешм является не одним островом — а группой, состоящей из двух островов на общем основании. Между большим и малым островом — малый меньше большого в десять раз — тонкая полоска застоялой воды, можно вброд перейти.

На остров ведут два моста. Большой, на две полосы движения в каждую сторону, он идея напрямую с материка на большой остров и считается основным — и малый. Там всего одна полоса движения в обе стороны, но он построен не для того, чтобы пропускать транспорт, а для того чтобы по нему на материк шли нефте, газо и продуктопроводы, дорога для машин здесь всего лишь вспомогательная.

Большой мост охраняла группа боевиков, у них был даже бронетранспортер, но они поставили его так, что пушка могла только простреливать мост и то, что на подъездах к нему, но не могла поражать цели, находящиеся на воде. Поэтому, когда две скоростные вооруженные лодки влетели в узкий пролив, направляясь к мосту, боевики ничего сделать не смогли.

На броне бронетранспортера дежурил Ахмад, он уже успел за сегодняшний день убить неверного во имя Аллаха, пострелять из своего автомата и принять дозу героина, которую эти правоверные почему-то харамом не считали. Сидя на броне, с автоматом на коленях, он увидел несущиеся по воде тени, стремительно приближающиеся к мосту, и подумал, что у него начались галлюцинации.

Но все-таки решил пострелять.

Он вскинул автомат, и даже успел выпустить очередь в пустоту, прежде чем очередь крупнокалиберного пулемета сбила его с бронетранспортера на землю. Потом специальные патроны — по типу танков, с подкалиберной вольфрамовой оперенной стрелой, очень дорогие — пробили броню бронетранспортера и вывели его из строя.

— Аллах Акбар!

Боевики поднялись от истошного крика, извещающего от опасности, но было поздно. Пулемет молчал, работал автоматический гранатомет, накрывая разрывами берег — это было похоже на хлопушки, которые любят взрывать на рождество, вот только рвались они на самой земле…

Воистину Акбар…

Лоцман — так называлась должность рулевого на малой скоростной лодке — ювелирно притер лодку к берегу, та запрыгала армированными резиновыми баллонами по скопившемуся у берега илу и грязи, начала тормозить. Спецназовцы флоты на ходу прыгали с лодки, проваливаясь, где по колено, а где и по пояс, держа оружие над головой, выбирались на берег — но ни один оружие в грязь не уронил. С одной из лодок бухал АГС, уже на прикрытие, сопротивления с берега не оказывалось, мертво стоял пушечный БТР, он не горел, но был капитально выведен из строя. Там, где прошелся АГС, было только что-то дурно пахнущее, изорванное осколками.

— Чисто!

— Чисто!

Двое, с пулеметом перебежали дорогу и залегли с противоположной ее стороны, направив ствол пулемета в сторону завода — оттуда быстрее всего могло подойти подкрепление.

— Проверь машину!

— Есть!

Один из спецов бросился к БТР — возможно, хоть он и был обездвижен, но автоматическая пушка могла работать.

— Внимание группе два, мобильная единица двигается со стороны воинской части, возможно, враждебная. Поправка — две единицы, возможно враждебных, северное направление.

Лодки немедленно дали задний ход, выгребаясь из болотистого затона, чтобы иметь возможность маневра и обстрела, дороги из крупнокалиберных пулеметов. Спецназовцы залегли по обе стороны дороги, рассредоточившись так, чтобы не мешать друг другу. У каждого из них была одна одноразовая реактивная граната. Этого было достаточно, чтобы остановить целую колонну бронетехники, учитывая, что у спецназа в казарме установлен специальный лазерный тренажер и стрелять на нем из различных видов вооружения они учатся каждый день минимум по два часа — это не считая натурных стрельб, для которых на автомат, к примеру, выделяется по тридцать патронов. В день…

— Господин майор, там флаг — вдруг крикнул один из спецов, который вел наблюдение через прибор ночного видения.

— Какой?

— Наш флаг! Наш! — на русских флагах, используемых армией, имелась специальная отметка, видимая только в прибор ночного видения. Такие вот высокотехнологичные флаги. Хорошо, что догадались взять с собой и развернуть.

— Отставить! Всем — отставить!

Господи, какие везде придурки…

Головной бронетранспортер тормознул, тяжко фырча двигателем, на броне сидели военные. Один из них подал знак, известный каждому спецу — рукой себя за горло, и тут же большой палец вверх, знак одобрения. Сигнал «я свой», условный жест подаваемый, когда опознание каким-либо другим образом исключено. Дрогнула земля, из-под спешно накинутой на себя маскировочной сети поднялся один из спецов.

— Двойка?

— Да… а вы?

— Тройка.

— Б…, могли бы постреляться. Управление мышей не ловит.

— Могли бы.

— Мы к заводу выдвигаемся. На броне. Есть желающие?

Офицер, командовавший группой два, повернулся к обездвиженному БТР.

— Что там, с броней?

— Пушка и пулемет исправны, АГС — тоже. Но сама машина выведена из строя, если только вручную башню крутить.

Наличие такого мощного огневого средства делало ненужным присутствие в этой точке сразу двух экипажей, при наличии пушки должен был справиться и один.

— Один экипаж пойдет с вами. Мелентьев!

— Я!

— Бери всех своих и на броню. Вливаешься в третью группу.

— Есть.

Офицеры посмотрели на виднеющийся неподалеку завод. Темная, непонятная громадина, емкости и трубы между ними, чем-то похоже на огромное, выброшенное на сушу животное.

— Удачи, браток…

— Хватает. Нам нужна победа…

Птица-восемь. Город

Еще пару десятилетий назад, в конце семидесятых, военные теоретики покрутили бы пальцем у виска, если бы им было сказано, что можно силами небольшой группы флотского спецназа, в два экипажа — зачистить город, в котором не меньше тридцати тысяч жителей. Раньше, активные действия любых родов войск вообще сопровождались почти неизбежными потерями, существовали даже нормы потерь на те или иные операции. Последней по настоящему контактной операцией стал Бейрут, после чего была принята программа развития вооруженных сил империи, которую некоторые называли «никогда больше». Впервые была поставлена задача многие операции, особенно против слабовооруженных инсургентов проводить без потерь вообще. Офицерам, которые считали ниже своей чести вызывать артиллерию и авиацию для поддержки против «всяких маргиналов» жестко объяснили, что невыполнение новых директив будет караться увольнением от должности и переводом в тыл, считать портянки. Кто-то согласился, кто-то ушел к казакам — те воевали по старинке, и возможностей поазардовать там было до черта.

Громовержец, которых в ВВС Империи было уже тридцать штук, ангелом ада парил над спящим еще городом, проводя разведку и выбирая цели. Это была одна из новых машин, только три года назад вступившая в строй. Ее отличием от старых машин прежнего поколения был полный отказ от калибра двенадцать и семь — только тридцатимиллиметровые пушки, одна из которых была двуствольной, а вторая — шестиствольной, от противотанкового штурмовика[46], и оборудование разведки — теперь оно было не только усовершенствованным, но и совместимым с терминалами разведки, которые были внизу, у пехоты. Соответственно Громовержец мог не только наносить удары — но и вести разведку, обмениваясь информацией с пехотой внизу. Громовержцы вообще были признаны самым ценным самолетом фронтовой авиации, и их, до конца седьмого финансового года должно было быть заказано еще десять единиц, частично заменяя ими более уязвимые боевые вертолеты как средство непосредственной поддержки пехоты[47]. Боевые вертолеты оставались на вооружении, но переделывались исключительно под узкую роль — охотников за бронетехникой.

— Город вымер что ли… — мрачно сказал оператор наведения, наблюдая за обстановкой внизу.

Работа оператора систем наведения теперь упрощалась — самолет, благодаря новой системе управления огнем мог запоминать и сопровождать одновременно сто целей, классифицируя их по признаку опасности, причем изображение накладывалось не на карту как раньше, а прямо на изображение местности под самолетом. Дружественные силы обозначались условными значками синего цвета, силы противника — красными — оператор, орудуя джойстиком, подводил курсор к цели, нажимал на кнопку, командуя «запомнить», после чего система сама пыталась опознать тип цели, сравнивая имеющееся изображение с банком данных. Если это не удавалось сделать — оператор присваивал тип цели принудительно. Признак «свой-чужой» вводил только оператор вручную, самостоятельно определять принадлежность цели самолету не доверяли.

А город и в самом деле казался вымершим. Это был город нефтяников и газовиков, благодаря тому, что он находился на острове, здесь разрешался любой харам, из тех, которые запрещались на «большой земле», в том числе кабаре, и, увы — дома терпимости. Здесь же, были построены два отеля, но успехом они совершенно не пользовались, и немудрено. Рядом проходили танкеры, в Персидский залив сбрасывали балластную воду из нефтяных танков — конечно же, с остатками нефти. Ну и какой может быть отдых на черном от нефти песке, который омывает вода, переливающаяся всеми цветами радуги.

— Три на пять. Вооруженный автомобиль — сказал офицер разведки, в задачу которого входила разведка целей и передача информации как офицеру управления огнем, так и разведывательным группам. Для удобства экран был разделен как шахматная доска — на квадраты, чтобы можно было быстро объяснить, где что находится. Потому разговоры на борту Громовержца сильно напоминали разговор шахматистов или шашистов над клетчатой доской.

— Есть. Статус — враг.

На ползущей на экране панораме появился еще один условный красный значок.

— Куда все делись? — вдруг спросил офицер управления огнем.

— В смысле?

— Ну… лето же. Должны были быть люди. Город как вымер.

— Может, спят?

— Может… прошли полный круг.

— Все отметили?

— Что проявится — загасим по потребности.

Офицер управления огнем щелкнул по микрофону, закрепленному на горле, чтобы были свободны руки, привлекая внимание.

— Управление огнем, первичную разведку провел, готов к работе.

— Кабина, санкции нет, повторяю — санкции нет. Уходим на второй круг, проведите повторную разведку.

— Управление огнем — принял.

Картинка вышла за пределы города, потянулась нищая, почти голая, необрабатываемая земля, линия вышек ЛЭП. На одной из вышек мигал синий квадрат, показывая местоположение снайпера дружественных войск.

— Вызовем?

Офицер разведки переключил связь на внешний закрытый канал.

— Снайпер группы один, как принимаете?

— Принимаю отчетливо, назовитесь.

— Птица над вами. Вопрос — наблюдаете активность на цели?

— Один-четыре, положительно, три группы на крышах, наблюдение. Прошу оставить их мне.

— Птица, принято. Нас беспокоит обстановка, отсутствие активности на цели. Город как будто вымер. Вопрос — что-то наблюдаете подозрительное?

— Один-четыре, ответ отрицательный. Вам сверху виднее.

— Птица, понял, спасибо. Конец связи…

Офицеры разведки и управления огнем переглянулись.

— Возьми один квадрат и пропаши его на максимальном увеличении — сказал офицер управления огнем — не нравится мне это.

Работа была прервана, так толком и не начавшись.

— Кабина, есть санкция на уничтожение всех разведанных целей, подтвердите.

— Управление огнем, санкцию подтверждаю. Прошу сместиться немного влево.

— Кабина, принял, вхожу в вираж.

Картинка на экране дрогнула, пошла в сторону.

— Пошла работа — офицер разведки смотрел на индикатор в верхней части экрана, там фиксировалось поражение целей. Цифра уменьшалась — кто-то уничтожал уже разведанные цели, система это отслеживала, чтобы не наносить повторного удара.

— Время и нам… Перезарядка, кабина доложите готовность.

— Перезарядка, индикаторы на зеленом, питание на орудия подано.

— Кабина отказов нет.

На этом самолете вместо полуавтоматической системы минометного калибра 120 миллиметров была установлена старая добрая 122-миллиметровая гаубица с удлиненным стволом, она питалась новейшими, пока еще никуда кроме Громовержцев не поступавшими снарядами со сгорающими гильзами. Это упрощало перезарядку гаубицы и снимало проблему с израсходованными гильзами. Система сама опознала наиболее опасную цель — ей был АМО с установленной в кузове спаркой калибра 37 миллиметров, единственная цель, которая теоретически могла нанести ущерб Громовержцу. Бухнула пушка, самолет чуть дрогнул — и на том месте экрана, где только что зловеще мерцал треугольник значка «зенитная установка» стало расплываться белое, бесформенное облако разрыва.

— Есть!

Заработали обе пушки, при разведанных целях канониру теперь уже не приходилось каждый раз наводить пушку на цель, система сама выбирала цель, канонир нажимал красную кнопку — и цель уничтожалась оружием, которое опять таки выбирала автоматика исходя из типа целей, остатка боезапаса на орудиях, нагрева стволов и множества других параметров.

Пулемет на автомобиле. Палец жмет красную кнопку, на экране на мгновение появляется светлая линия — трассеры — и автомобиль взрывается, разлетаясь на куски. Огонь на экране кажется белым пятном.

Костер, около костра люди, с оружием. Очередь — и все расплескивается, как будто балующийся мальчишка бросил камень в весеннюю лужу. Только белые искры в разные стороны разлетаются.

Подозрительная активность на крыше высотного здания — этот город вообще не похож ни на что другое, скопище современных зданий посреди голой, нищей земли, есть даже такие, какие можно причислить к небоскребам. Очередь — и то, что система опознала как крупнокалиберный пулемет, неосторожно выставленный на крыше — летит вниз вместе с кусками бетона и обслугой. А вот нечего на вертолеты пытаться охотиться.

— Внимание… Центральная и прилегающие! Три и четыре по вертикали!

Новые засветки — там уже люди. Много людей. Враждебных, многие стреляют наугад, в темное небо — это не русская территория, у шахиншаха никогда не было таких самолетов, и они не знают, что Громовержец так не достать. Когда этот самолет над тобой — остается только бежать.

Вспышками засверкали «небоскребы» — два двадцатиэтажных здания, построенных у самой воды на общем основании — так вот в чем дело! Они ожидали вертолеты и поставили на верхних этажах несколько пулеметов! Сейчас они лихорадочно били выстрелами стеклянные панели повышенной прочности, которыми были облицованы эти здания, чтобы получить какой-то сектор обстрела — заранее панели не сняли, опасались выдать себя. Вот… один голос подал… а вспышка то, вспышка… Не иначе 14,5 ДШК[48]… Или 15, кажется в армии шахиншаха такой калибр и был. Серьезная штука, так-то и его тут достанут…

Ночной прицел на таком расстоянии не брал, снайпер быстро снял его, «пробил» дистанцию для огневых точек дальномером — две триста! Почти на пределе для этого патрона. Примерно прикинув поправки в уме, он прицелился на пять человеческих ростов выше пульсирующего пламени…

Змея, зигзагами плывущая по темной, стоящей воде лесного озера… Орлан, парящий над водной гладью в поисках неосторожной добычи…

Пуля легла ниже, искоркой сверкнула на темной поверхности стеклянной панели. Снайпер прицелился на шесть человеческих ростов выше, снова нажал спуск. Потом, только дождавшись, пока винтовка успокоится — еще раз.

Злобный огонек в темном прогале последнего этажа погас. Он прицелился еще раз, сделал три выстрела один за другим — и погасил соседний огонек.

И тут что-то ударило его со свирепой силой атакующего кабана в грудь, так что он задохнулся от боли. Выпустил винтовку — та не упала вниз, а повисла. Рот стремительно наполнялся чем-то теплым, соленым…

Сокол, стремительно пикирующий на несущегося во весь опор по степи зайца… Увы — и соколы могут промахнуться. А промахиваются они — только один раз.

Огненный стол разрыва осколочно-фугасного снаряда встал в самом начале главной улицы города — а потом тридцатимиллиметровые, осколочно-фугасные снаряды перепахали всю улицу вместе с брошенными машинами, мечущимися, стреляющими во все стороны боевиками. Увы — но одна пуля, пущенная из пулемета наугад в темную, враждебную ночь все же нашла свою цель, пролетев целый километр. Как воевать совсем без потерь — еще никто не придумал.

Офицер управления огнем смотрел на экран, на растерзанный по его воле город, на горящие во многих местах пожары, на перемешанные с асфальтом человеческие останки на главной улице, на воронки от «главного калибра». Не сказать, чтобы это ему нравилось — но еще меньше приятного видеть сгоревшую колонну, попавшую в засаду в горном дефиле. Он пришел в ВВС с земли, и знал, как это все выглядит, раз посмотришь — и рыцарские предрассудки напрочь отмирают. Пусть лучше умирают чужие солдаты, чем свои.

— Группа один, можете продвигаться вперед. Город зачищен.

— Птица, принято, вопрос — вы прикроете нас?

— Группа один, положительно, мы останемся и прикроем вас. Обозначите цель — и мы ее уничтожим.

— Птица, спасибо.

Проведя перекличку по связи, командир первой группы понял, что оставленный у них за спиной снайпер не отвечает. Попытались рассмотреть точку через прибор ночного видения, и то, что увидели — не понравилось. Отправив двоих проверить, жив ли еще четвертый, и если жив, то оказать ему помощь, командир группы приказал остальным членам группы выдвигаться в город.

Город был страшен, особенно его главная и основная улица. Все здания остались целыми, в них могла быть опасность — а вот улица была перепахана. В самом ее начале канониры с самолета положили осколочно-фугасный снаряд, оставивший на асфальте воронку и перекрывший путь из города тем, кто мог бы попытаться из него выбраться — а потом прошлись по всей длине улицы тридцатимиллиметровыми осколочно-фугасными. Разбито было все — машины, асфальт, люди. Люди — те, кто выскочил на улицу в поисках безопасности, были большей частью разорваны на куски. Все это — искореженные машины, разрытый асфальт, вонь, неровности под ногами, какие-то твердые как камни, какие-то пружинящие, на каких-то можно было поскользнуться — все это могло вывести из строя и очень хорошо подготовленного, много чего повидавшего человека.

Не выдержал командир — лица у всех были замотаны шемахами, арабскими платками — он достал носовой платок, щедро полил его спиртом из маленькой фляжки, какую выдавали на каждое задание, а по возвращении выливали, потому что пить выданное таким образом было дурной приметой, сунул себе под нос. Остальные поспешно последовали его примеру.

— Разбиться на пары. Проверить здания!

Стекло хрустящее под ногами… Неверные блики на стенах — отблески пожаров… Следы от пуль — с неба того не видно, с неба город просто кажется вымершим, а вот вблизи это видно отлично. Следы от пуль и снаружи зданий и внутри…

Но — ни одного трупа.

Группы из двух человек каждая, прикрывая друг друга, осторожно поднимаются этаж за этажом — вверх. Везде — выбитые двери, где-то выломанные, где-то через двери стреляли — но ни одной целой. Во многих помещениях — а постоянно здесь никто не жил, здесь были только офисы, гостиницы и инфраструктура для туристов и дежурных смен на нефтеперерабатывающем заводе — следы от пуль и на стенах, и на мебели. И кровь — она во многих помещениях, следы крови не только на полу, но и на стенах.

Такое ощущение, что сам сатана развлекался здесь, не меньше. Осколки выбитых взрывами стекол лежат на степенях, на уже подсохшей крови — а ее здесь много. Когда грохот взрывов уже утих — становится слышен другой звук, неумолчный и надоедающий.

Мухи…

Один из офицеров решился доложить.

— Один — девять, наблюдаю, многочисленные следы крови, кровь вся высохла. Ни одной живой души. По-моему здесь уже нет никого живых.

— Один-Главный, всем наружу! Продвигаемся по улицам!

У зданий-«близнецов» их обстреляли — из нескольких стволов, сверху, с этажей здания — но они к чему-то подобному были готовы. Не могло все идти гладко до конца и последние из защитников этой части острова, увидев перебегающие в темноте фигурки бойцов, решили пострелять. Но они не учли того, что у спецназа имелись прицелы-термовизоры, которые могли видеть даже сквозь стены — а вот у боевиков не было ничего кроме старых автоматов. Залп из носовой тридцатимиллиметровой пушки Громовержца окончательно убедил боевиков, что они сделали глупость.

Двое из бойцов были ранены, один из них довольно тяжело — их затащили внутрь. Командир группы один доложил о ситуации и получил приказ выдвигаться на крышу одного из зданий и дать оттуда сигнал, после чего их должны были снять прямо с крыши вертолетами. Задание посчитали выполненным, потому что для сплошной зачистки территории нужны части морской пехоты, спецназ для сплошных зачисток не приспособлен и делать этого не должен.

Света в здании не было, зато были растяжки, хорошо видимые в приборы ночного видения. Сняв две из них, они продвинулись к лифтам, надеясь там же найти и лестницы, которых в этом здании не могло не быть. Уже у самых лифтов один из спецназовцев отсигналил — опасность — и группа рассыпалась, ощетинившись стволами на все стороны света.

Командир группы встал на колено рядом с целящимся куда-то бойцом.

— Что?

Вместо ответа боец передал винтовку, на которой был установлен тепловизор, показал пальцем, куда надо смотреть. Командир вскинул винтовку, ожидая увидеть светлый силуэт притаившегося за дверью или стеной противника, но вместо этого он увидел…

— Пресвятой Бог…

Даже у опытного, много повидавшего офицера волосы встали дыбом, а за шиворот будто сунули кусок льда. За дверью кто-то был — но он был не теплее, а чуть холоднее окружающей поверхности. И находился он в странной позе, чем-то это было похоже на знаменитый рисунок человека Леонардо да Винчи.

Это не двигалось — но понять, живо оно или нет — было невозможно.

На автомате помимо тепловизора был установлен подствольный модуль двенадцатого калибра, командир группы прицелился и трижды, раз за разом нажал на спуск. На модуле была насадка — «утконос», формирующая широкую полосу с разлетом картечи по горизонтали, три выстрела один за другим едва не раскололи дверь, за которой было это — пополам. Затем офицер, не опуская автомата, приблизился, стволом толкнул дверь, готовый отскочить в сторону.

— Господи…

На обратной стороне двери был человек. Верней то, это осталось от человека.

Его распяли.

Командир группы сглотнул слюну, вздохнул — и пожалел об этом. Жуткая смесь остатков спирта с платка, которым он закрыл нос, и запаха разложения — едва не вывернула его наизнанку. Это был первый труп гражданского, который они здесь нашли.

За тобой — отряд. Раскисать ты не имеешь права…

Со стороны вестибюля раздался шум. Обернувшись — нервы были на пределе, он дошел до того, что положил палец на спусковой крючок, не видя цели — он увидел тех, кого он посылал за четвертым. Один нес его самого на плечах, второй прикрывал их, а за спиной у него была снайперская винтовка четвертого.

Двухсотый… Этого только не хватало…

— Начинаем движение по лестнице! Три человека в авангард — вперед!

Второй раз их обстреляли на девятнадцатом — там еще были живые террористы, духи — они так и не поняли, что русские могут видеть сквозь тьму. Их было несколько человек — но проиграли и они…

Головной дозор, авангард поднимался по лестнице, она была достаточно широкой, потому что таковы были пожарные правила — пожарная лестница должна была быть такой ширины, чтобы пропускала двух людей с носилками. Первым делом они увидели растяжку — тонкая, едва заметная нить, все же видимая в ночном прицеле. Снимать ее здесь не стали — некогда было, да и снимать опасно, ловушка могла быть с сюрпризом. Поэтому, один из бойцов авангарда достал небольшой баллончик и прямо там, где была растяжка, провел на стене длинную черту распылителем. Это была специальная краска — нарисованные ей знаки можно было видеть только в прибор ночного видения, и она входила в снаряжение каждого солдата. В русской армии существовал целый язык условных пометок, а то, что не входило в этот язык, можно было написать просто словами. И только идущий первым перешагнул растяжку — как откуда-то выкатилась граната, запрыгала по ступеням…

Первый спас всех, кто шел следом за ним — он прыгнул, сбив всех с ног, и они покатились по ступенькам до следующей лестничной площадки. Проволока, которую они заметили, оказалась прикрепленной не к гранате, а к мине направленного действия с гранатным четырехсекундным запалом — тот, кто шел по лестнице за эти четыре секунды успел бы подняться как раз под удар. И шедший за ним — тоже. Но они лежали, мина и граната взорвались одновременно, но осколки мины и большая часть осколков гранаты прошли выше, а оставшиеся — принял Первый. Тот, кто шел третьим оказался внизу и упал так неудачно, что сломал руку — а вдобавок ко всему этому через стену, разнося внутреннюю, непрочную перегородку в хлам — ударил крупнокалиберный пулемет…

Второй, так и не поняв, почему Первый вдруг повернулся и прыгнул на него, ведь он не видел гранату — оказался единственным, кто не пострадал в этой ситуации. Но и действовать следовало незамедлительно — следом могла прилететь еще граната, а может и не одна.

Высвободившись, он с колена дал очередь вверх, только для того, чтобы не допустить прорыва скрывающихся на этаже боевиков на лестницу, где они добили бы всех троих и заняли выгодную позицию для дальнейшего отражения атаки. Снизу, громко топая, понимались несколько человек — подмога…

— Это я! — сказал второй по-русски, чтобы не словить пулю ненароком.

Пулемет наверху замолк, один было дернулся, второй остановил его — может быть, там наверху на то и рассчитывают.

Первый был тяжело ранен, но жив, третий ушел вниз сам, там ему начали делать шину на руку — разбираться пока с этим было некогда. Санитар и еще один боец стащили первого в относительно безопасное место, санитар приложил руку к месту на шее.

— Жив…

Один из бойцов достал гранату, затем еще одну, выдернул одну за другой обе чеки. И тут, в этот самый момент — пулеметная очередь ударила по двери на пожарную лестницу восемнадцатого этажа, сбивая с ног еще одного из спецназовцев.

Это было все, чего добились боевики — разъяренные спецы выбили дверь на восемнадцатый этаж, навстречу автоматному и пулеметному огню забросили гранату-вспышку, а потом рванули внутрь, зачищая восемнадцатый этаж. Это здание было построено по каркасной технологии, все внутренние перегородки были легкими и термооптический прицел «брал» их на раз. Боевиков было трое, двоих, в том числе пулеметчика истребили в коридоре, еще одного — в комнате, куда он забежал, пытаясь спастись. Нашли и лаз, которым пользовались террористы — несколько этажей было пробито насквозь, и был повешен трос, чтобы перемещаться с этажа на этаж, минуя лестницы. Запас удачи у террористов кончился, они попытались бросить гранату, но та упала на этажи ниже, а при следующей попытке погиб метатель гранат. Зато несколько гранат спецназовцев, заброшенных как в баскетбольное кольцо оказались весьма кстати — это отвлекло террористов и позволило другой группе прорваться по лестнице вверх и атаковать. Атаковали без промедления, просто забросали гранатами. Потом прошли дальше…

Уже с тремя тяжелоранеными и одним двухсотым — ближний бой всего за один этаж здания удвоил потери — они подняли на последний, двадцатый этаж зданий, потом, разминировав лестницу — на крышу. Уже светало, на горизонте, в той стороне, где был восток, занималась заря. С той стороны было нагорье, и горный хребет как будто подсвечивался снизу, это выглядело, как будто у гор была корона или нимб. Совершенно потрясающе.

На севере, там, где была воинская часть — шумели вертолетные моторы, едва заметно мерцали огоньки — шло десантирование морской пехоты на ВПП воинской части, северо-восточнее, на территории нефтеперерабатывающего завода шел бой, даже не бой, а перестрелка.

Потом гул вертолетных винтов стал приближаться к ним и командир группы понял, что это за ними. Достав шашку с зеленым дымом, он огляделся.

— Сломать вон те антенны! Живо! — приказал он.

Конечно — вряд ли такие антенны доставят проблемы при посадке — но береженого Бог бережет…

Вертолет — это был флотский Сикорский-59, транспортно-десантный вертолет — приблизился к ним, завис над самим зданием, еще один завис выше и правее, готовый прикрыть огнем. Места в вертолете было впритык, даже с небольшим перегрузом…

Первым делом на лебедке подняли раненых и тело убитого. Потом поднялись сами. Вопреки требованиям устава десантный отсек был пустым, не было выпускающего, не было пулеметчиков. Видимо, при высадке на территорию воинской части десантировали всех.

Командир группы нашел свисающее справа, у откидного сидения пулеметчика переговорное устройство внутренней связи с наушниками, подключился.

— Как прошла высадка!?

— Нормально! Высадились, там сопротивления совсем не было! — сказал второй пилот в ответ вас куда?

— Нас домой!

— Домой далеко!

— Тогда до «Колчака!»

— Добро! Готовы?

— Готовы!

— За пулемет встань на всякий случай!

— Пулемет принял!

Светало — был тот самый момент, когда солнце за горами уже вошло в свою силу, а здесь была еще ночь, даже не ночь, а какая-то серая хмарь, покрывающая весь мир — последние мгновения ночи. На земле росли, причудливо извиваясь, тени — явный признак нового дня.

Вертолетчик так и не стал поднимать машину выше, чем было — вместо этого они понеслись над самой землей на северо-запад, навстречу крейсирующей в заливе эскадре, словно убегая от солнца, от наступающего по всем фронтам дня.

Командир группы так и сидел за пулеметом, двери закрыли, но у пулеметчика оставался обзор, потому то он и увидел все это. Увидел — и не поверил своим глазам.

— Стой! — заорал он словно извозчику, потому что уставные команды разом вылетели из его головы — подай назад.

— Что?!

— Назад, говорю!

Вертолет нырнул к земле, верней уже к воде.

— Опасность? Где?!

— Отрицательно! Просто развернись и пройди тем же маршрутом!

— Зачем?!

— Надо! Когда скажу — зависни!

Вертолет начал разворачиваться, на миг мелькнул идущий проливом супертанкер — они шли почти что на уровне его рубки, потом они снова развернулись навстречу разгорающемуся дню.

— Ниже и медленнее! Давай!

— Ниже не могу, опасно!

— Тогда иди, как идешь!

Приближалась береговая черта, офицер до боли в глазах всматривался в берег, боясь увидеть то, что он увидел мельком, боясь осознать.

— Медленнее. Медленнее!

Нет, все было на месте. У самого берега, в мутной нефтяной жиже, прибитые волнением от проходящих танкеров, на поверхности покачивались тела. Убитые люди — их сбросили в воду, но не рассчитали, что волнение здесь постоянное, к берегу, от проходящих танкеров — и большую часть сброшенных в воду убитых волнами прибьет к берегу.

— Ё… — пилот тоже заметил происходящее.

Офицер, командир группы — он был майором, вот-вот должен был получить подполковника — до боли сжал рукоять пулемета. Он не был злым или жестоким человеком, он просто выполнял приказы и старался выполнять их как можно лучше. Он не творил зла, если этого не требовала обстановка — да и не являются злом действия, направленные на защиту своей страны. Если бы ему, к примеру, предложили поучаствовать в расстреле — он с негодованием отказался бы, несмотря на то что в боевой обстановке готов был стрелять в противника и убивать его. Но сейчас он хотел именно этого — расстрелов. Им сказали, что они должны обеспечить безопасность своей страны и освободить персидский народ от гнета агрессивной религиозной тирании — но он был неглупым человеком, и понимал, что те вещи, которые происходят в Персии — массовые расправы, переполненные стадионы, где расстреливают, кровавый религиозный фанатизм — они невозможно без благожелательного согласия большинства населения. Но сейчас он понял, что если уничтожить это большинство, уничтожить всех поголовно, за то что они сделали или намереваются сделать — это тоже будет справедливо. Потому что за то, что он видел, за сотни, даже тысячи трупов, качающихся на воде должны ответить все. И не должно быть никому прощения…

Группа два и часть группы три. Завод

Серое дымное копье реактивной гранаты вытянулось от проходной завода к головному бронетранспортеру, но ушло много выше — возможно потому, что за миг до этого сидевшие на броне стрелки обрушили на комплекс проходной шквал огня. Забухала тридцатимиллиметровая пушка — очень мощное и точное оружие, позволяющее с расстояния в пару километров попасть в отдельно стоящего человека. Здание проходной — довольно массивное, из солидных бетонных блоков окуталось искрами, дымом, а потом что-то грохнуло и из окон плеснуло пламенем.

Засвистели, защелкали пули — боевики были и в самом комплексе.

— Отставить! Стоп! Укрыться за броней! Снайперам начать работу!

Бронетранспортеры остановились один недалеко от другого, бойцы посыпались с брони, прикрываясь ею от пуль.

— Огонь только по видимым целям!

Пули били по броне, с одного из резервуаров работал пулемет.

Бабахнула короткой очередью автоматическая пушка, просверкнуло, вспыхнуло именно там, где только что зло мерцал огонек пулемета.

— Отставить! Угроза взрыва!

Территория нефтеперерабатывающего комплекса — здесь нельзя действовать Громовержцу, здесь вообще нельзя применять тяжелое вооружение, и даже от легкого может случиться пожар. Определенную свободу действий имеют только снайперы.

Бухнула винтовка, потом еще раз.

— Их там человек десять — оторвался от прицела снайпер — как минимум. Пока не будет непосредственной опасности — они не высунутся.

— Гранатометы?

— А как без них…

Командир принял решение.

— Группа! Слушай мою команду! Снайперы поддерживают огнем отсюда! Остальные, под прикрытием брони выдвигаются к комплексу и уничтожают противника в ближнем бою. Стрелять только по ясно видимой цели, трассирующие патроны не использовать.

Первыми под раздачу попадут бронетранспортеры. Это не тяжелые, обвешанные решетками монстры, способные выдержать моноблочную кумулятивную гранату, это гости из семидесятых. Тогда казалось, что не за горами большая война, и защищенность приносили в жертву мобильности, основной функцией бронетранспортера считалась доставка пехотных подразделений к полю боя. Какие фугасы, какие гранаты — разве успеет отступающий противник заминировать дороги фугасами? Да мы его…

Война же пришла — но не такая как ожидали. Страшная и грязная. А эти бронетранспортеры — у них лобовая броня едва выдерживает ДШК, а борт можно проткнуть даже современным бронебойным патроном снайперской винтовки.

Потом, как подожгут броню — хана придет и остальным. Это террористы могут бить шквальным огнем вовне комплекса, это террористы могут применять противотанковые гранатометы — им же надо выверять каждый выстрел.

И выхода иного — тоже нет…

— Вперед!

Бронетранспортеры поползли вперед на малом, самом малом газу, прикрывая своим стальным телом бегущих под прикрытием брони спецназовцев — как обычную пехоту. По ним стреляли — но пока так… чтобы проявить присутствие. Пока за них всерьез и не брались…

Первый бронетранспортер начал разворачиваться на девяносто градусов, въезжая на ведущую прямиком к комплексу дорогу — как позади бухнула винтовка.

— Минус один, гранатометчик — доложил один из снайперов.

В тот момент все поверили, что может быть — и обойдется. Может быть снайперы — все же прикроют их, не дадут прицельно стрелять по броне и они сумеют сблизиться с противником, ворвутся в периметр — а там уже инициатива перейдет к ним, потому что в ближнем бою им равных здесь нет.

За спиной снова отчетливо стукнули, с интервалом в долю секунды еще две снайперские винтовки, бронетранспортер стальным жуком упрямо пер вперед, они бежали за ним пригнувшись, их обдавало горячим солярным выхлопом и они думали, что вот-вот — и все. Они прорвутся…

Не получилось.

Как только головной бронетранспортер поравнялся с разрушенным зданием КПП — оно моментально исчезло. Больше сотни килограммов тротила, моментально превратившись в облако раскаленных газов, двигающееся со скоростью превышающей скорость звука, смели и опрокинули головной бронетранспортер, и тех, кто за ним прятался. Второй бронетранспортер устоял — но живых почти не осталось и там, слишком сильно ударила взрывная волна.

Ошибка, когда, опасаясь взрыва емкостей с продуктами нефтепереработки и, самое опасное — с попутным газом — решили штурмовать завод только наземными силами, без авиационного компонента, используя специальные, хорошо подготовленные отряды глубинной разведки как пехоту — обошлась предельно дорого — в семнадцать убитых. Но и боевикам торжествовать не пришлось — тем, кого не уничтожили снайперы, жить оставалось недолго. Два вооруженных вертолета, прикрывавших высадку десанта на летное поле без команды пошли в сторону завода. Это были «Черные акулы», В-80, почти несбиваемые «летающие танки», вооруженные тридцатимиллиметровыми пушками от боевой машины пехоты. Встреченные огнем и даже гранатометными выстрелами — они не уклонились, пошли в атаку и точным огнем пушек за несколько минут подавили все цели, какие там были, вызвав несколько очагов пожаров, два сильных — но взрыва так и не было. Задача была выполнена, остров — зачищен.

Вот только погибших было — уже не вернуть.

06 августа 2002 года.

Бухарское ханство. Авторынок

Запад есть запад, восток есть восток. Им никогда не соединиться.

Столетиями эта земля жила, поклоняясь Аллаху и не принимая никаких изменений. Точно также сидели у чайханы старцы, точно так же возились в пыли быстрые, черноглазые бачата, точно так же тянули свое тягло дехкане. Сонный, древний, тягучий как золотистая капля липового меда Восток и не знал, что здесь, на его земле, стиснутой на картах меридианами и параллелями год за годом, десятилетий за десятилетием ведется игра. Потом ее назовут «Великая шахматная партия», как дань мастерству и величию игроков, что играли в нее. Пальмерстон, Сазонов, король Англии Эдуард, Горчаков, Муравьев, Уинстон Черчилль, Александр Четвертый Великий, сэр Эдуард Грей. Все они не раз и не два склонялись над картами, мысленно перекраивая этот край, дикий и засушливый, не имеющий видимых богатств (под землю тогда не смотрели). Этот край, хартлэнд, срединное царство — во многом определял положение сил на евроазиатском континенте. Контролируя хартленд, можно было создавать угрозы в любую сторону света.

Великую шахматную партию выиграла Россия. В то время, как в русском Туркестане были только единичные террористические проявления, лишь одиночные террористические группы, правда очень опасные, такие как Адолат — на британских землях, в северной Индии и Афганистане регулярно происходили масштабные, кровавые восстания, заканчивающиеся десятками, а то и сотнями тысяч убитых, масштабными зачистками, разоренными и сожженными дотла провинциями, потоком гробов в метрополию и взаимным ожесточением. России не только удалось избежать крупных восстаний в таком сложном регионе как Туркестан за все время, пока он был под русской короной — но и развить там серьезную инфраструктуру, от добычи газа и золота, до ветроэнергетических и солнечных электростанций, от масштабной системы орошения до постройки таких технически сложных изделий как самолеты. Удалось переманить на свою сторону, сделать цивилизованными людьми и значительную часть населения.

Успех России был обусловлен несколькими факторами, которые британцы высокомерно не желали понимать. Во-первых — Россия принципиально не делила свою территорию на метрополию и колонии, а подданных Государя — на подданных первого и второго сорта. Вся территория, бывшая под контролем России, считалась единой и неделимой, а все подданные Государя Императора — равными перед ним, за исключением дворянства, имевшего вполне понятные права и привилегии. Даже позорную страницу с чертой оседлости России удалось перевернуть, включив евреев в состав многонациональной семьи на равных правах. Во-вторых — элита стран, которые покорялись России силой меча и силой слова, изначально признавалась равной российской элите, чего чопорные британцы никак не могли допустить. Россия же признавала и права элиты, причем даже в таких спорных ситуациях, как ситуация с польской шляхтой, наглой и многочисленной, шляхетские грамоты которой подделывались бердичевскими евреями, и ими чуть ли не на рынках торговали. В третьих — Россия признавала права правоверных на своей территории и даже контролировала этот процесс, с помощью духовного управления насаждая мирный и спокойный ислам, в котором призывают не убивать ближнего, а помочь ближнему. Даже на Востоке, после многолетней и страшной войны, поддерживаемой в основном британцами, многие жители Востока признавали, что русские вели себя намного достойнее турок-османов, пусть турки и были правоверными, такими же, как арабы. Британия же, в силу своего экспансионизма, желания отомстить и непроходящей, многовековой ненависти к России сознательно культивировала наиболее агрессивные, человеконенавистнические формы ислама, создавая в восточной Индии и Афганистане рассадник бандитизма и терроризма. В четвертых — Россия сознательно обустраивала приобретенные ею земли, считая их не землей второго сорта, откуда надо выкачать все во благо метрополии — а собственным домом, где предстоит жить и жить долго. Потому то и строились дороги, заводы и города. В пятых — сам русский народ был намного терпимее и добродушнее британского, он не только не навязывал свою культуру — но и выражал желание изучать культуру других народов, включая какие-то элементы в состав русской культуры и не боясь, что русская культура в результате этого извратится. В шестых — русские на новых землях часто не захватывали уже построенное, а строили и обживали новое. Так, восточным форпостом России в этом регионе считался Ташкент, почти европейский город, и вместе с тем рядом были Самарканд и Бухара, древние, чисто восточные города, где русские бывали разве что в качестве туристов и военных. Военных — не для того, чтобы воевать, а для того, чтобы охранять порядок.

Бухара, один из древнейших городов Азии служил центром Бухарского ханства, попавшего в середине девятнадцатого века в вассальную зависимость от России и ставшего ее протекторатом. Несмотря на полное военное поражение от русских войск, Россия не аннексировала землю Бухары и просто установила вассальный статус над ней, в Бухаре по-прежнему правил эмир. Династия эта правила уже больше сотни лет, эмира сменял эмир, но все оставалось как прежде. Русские купцы — центром русского купечества, работающего на этот регион, был богатый Оренбург — торговали в Бухаре своими товарами, русские промышленники добывали газ, золото, уран, строили дороги и города. Да, да, целые города были построены там, где до этого были лишь безжизненные пустыни и солончаки, такие как Вега и Альтаир, бывшие космодромы, а теперь города, которые жили за счет вахтовиков, нефте, газо и соледобытчиков и военных.

Большой и старый крытый армейский внедорожник — лицензионный североамериканский Интернэшнл Олл-Кэрри свернул с дороги, ведущей из Ташкента в Бухару, из Европы в Азию и направился к виднеющемуся на горизонте столпотворению. По виду это больше напоминало цыганский табор, но на деле это было рынком. Одним из самых больших рынков в этом регионе, он был незаконный, но внимания на него особо не обращали. Такие рынки звались нахаловскими.

— Наши действия, господин майор? — спросил один из пассажиров этого старого и неудобного, прокаленного солнцем транспортного средства у водителя, низенького и лысого майора в грязной повседневной «рабочей» форме с тканевыми погонами бронекавалерии. Такую форму обычно используют, когда парковый день и надо ремонтировать технику.

— Не суйтесь никуда и держитесь меня, вот и все действия — сказал майор — и рот свой без дела не раскрывайте. Я говорить буду.

— Есть. Здесь… опасно?

— Опасно везде, если клювом щелкать — резко ответил майор.

Интер припарковался в ряду таких же, прямо в голой степи. Машин стояло множество, в несколько рядов, в основном приезжали сюда из Бухары, там такого рынка нет, эмир не разрешает. Торговали или с машин, или из морских контейнеров, поставленных прямо на землю, кто-то развешивал свой товар и на подставках, напоминающих большие насесты в русских курятниках. Дальше шли ряды автомобилей, новых не было, только подержанные — это уже на продажу.

Майор и сопровождавшие его молодые люди в военной форме, но без знаков различия протолкались через ряды, где торговали одеждой — а сделать это было не так то просто, у каждого второго торговца был маленький бачонок-зазывала, который буквально вис на покупателях, заставляя зайти в лавку, вышли к ровным рядам автомашин. Там, перед ними был устроен длинный ряд юрт, дымили самовары и шашлычные, в тандырах, местных дровяных печах, выкопанных прямо в земле, пекли лепешки, в закопченных казанах делали плов. Увидев майора, один из торговцев, только что сидевший у достархана перед блюдом с пловом вскочил, кинулся навстречу.

— Ассалам Алейкум, Вахид… — сказал ему майор.

— Ва алейкум ас салам, дорогой Николай, как я рад тебя видеть,— радостно ответил торговец,— как супруга, как дети?

— Живы, здоровы и слава Аллаху.

— Аллах велик!— закатил глаза торговец,— пойдем, посидим, чаю выпьем, плов кушать будем, дыня кушать будем.

— Прости, Вахид, спешу. Дел — во!

Чтобы показать, насколько майор загружен делами, он провел ребром ладони не по горлу, как это обычно делают русские, а выше головы. Здесь провести ребром ладони по горлу означало угрозу в сторону собеседника, чтобы не попадать впросак, надо здесь служить долго и общаться с местными, чтобы знать их обычаи. А Николай здесь служил долго, последние годы зампотылом бригады, в этой роли много общался с местными и как себя вести знал.

— Дела, дела… Пошли, пошли… Детишкам подарков наберу…

В мгновение ока — неопытный человек даже не заметит, как это происходит — у Вахида оказалось в руках пакет. В нем — две большие дыни, сахарные, только пошедшие.

— Возьми дорогой, детишкам на радость.

— Рахмат[49], Вахид.

— Ай, не за что дорогой, пусть кушают и растут большими! А это что за парваны[50] с тобой?

Последним дураком был тот, кто воспринимал радушие и гостеприимство местных за чистую монету и терял бдительность. Восток — это вещь в себе. Здесь одной рукой пожимают руку путника — а в рукаве другой скрывается кинжал. Гостеприимство — это для нужных людей, а вот если, к примеру, гостем окажется девушка, молодая, красивая и одинокая… тут много что может случиться.

А может и не случиться — как карта ляжет. Азия.

— Вахид, я и твоим сыновьям гостинец припас — с этими словами майор, не отвечая на предыдущий вопрос, достал из кармана нечто, напоминающее армейский пистолет. Пневматический, для начального обучения — но достаточно мощный. Такие пистолеты поступали на снабжение армии вместе с настоящими, по весу, габаритам, усилию на спусковом крючке они ничуть не отличались от настоящих, но стреляли пульками от пневматики. Из таких тренировались стрелять почти каждый день.

Этот, конечно списали.

— Ай, спасибо дорогой. Они у меня такие душманы, всё с палками носятся.

— Смотри, как бы глаз себе не выбили. Он пневматический.

— Ай, спасибо, дорогой. За машинами пришел?

Майора знали на этом базаре давно, он был постоянным покупателем. Ему нужны были совсем старые и дешевые, «на слом» машины. Бронекавалеристам тоже надо было по чему-то стрелять.

— За машинами, дорогой. Вот курсанты у меня. Надо им по машине подобрать, но дело молодое… короче денег у них немного. Сам понимаешь…

Торговец покачал головой.

— Ай, понимаю, Николай, сам молодым был, как Джамилю встретил, четыре года не ел, не пил деньги на выкуп собирал. Сто баранов отдал за усладу своей души. Пойдем, дорогой, посмотрим, что подобрать твоим парванам.

Первую машину подобрали довольно быстро — старый, аксайский «Додж»[51] с закрытым кузовом и бензиновым дефорсированым мотором, развивающим при почти пяти литрах объема чуть больше ста сил. Машина была побитой, но движок, как запустили — схватился с полоборота.

— Откуда, дорогой?

— А, это нефтяников. Хорошая машина.

Понятно, актировали после того, как самортизировалась полностью, но продали налево, заработав уже себе на карман. Тут так часто делали. Восток. Бакшиш на Востоке — не взятка, а выражение уважения.

— Сколько хочешь?

— Тысячу рублей прошу — скромно сказал Вахид.

— Побойся Аллаха! Этой машине два десятка лет!

— Всего двенадцать, уважаемый! Но зато в нефтяных компаниях их очень хорошо обслуживают и ремонтируют! Она почти как новая!

— Какая новая, Вахид!? Ей цена двести в базарный день.

— Ай, Николай-устаз, теперь ты меня ограбить хочешь!

Сошлись на четырехстах пятидесяти.

Следом шли несколько «Волков», один даже с легким бронированием, два в грузовой версии, один в версии для перевозки отделения солдат — но Николай даже смотреть их не стал, несмотря на эмоциональные уговоры Вахида. Машины и впрямь были хороши, в самый раз для армейского нижнего чина, тем более что и ремонтировать их можно было казенными запчастями и за казенный счет — но Николаю были нужны машины именно гражданские, которые никогда не принимались на снабжение в армии.

Взяли два «Интера» — один почти такой же, на каком они сюда приехали, с закрытым кузовом, второй пикап с удлиненной пятиместной кабиной. Взяли «Бенц», полноприводный, в африканской версии — его завезли сюда золотодобытчики из Священной Римской Империи, за него пришлось здорово поторговаться, и все равно меньше чем восемьсот цену сделать не удалось. Потом нашли еще один «Додж», побольше размером, уже как грузовичок, на десять мест, да еще и с небольшим кузовом. Потом взяли еще один «Интер» и африканской версии длинный «Фиат».

Расплатился Николай наличными, из всех проданных машин только одна принадлежала Вахиду, но по правилам этого базара у любого торговца были свои постоянные клиенты, и он мог продать им любую машину из числа выставленных на продажу, а хозяевам он сам потом заплатит требуемое за исключением комиссии за продажу. Потом заправились — к неудовольствию местных торговцев бензином, предлагающим свой товар из канистр и бочек за три цены, в машине у Николая нашлись и канистры и воронка. Ближе к вечеру небольшой конвой свежекупленных машин пошел вместе с караванщиками на юго-восток.

А в это же время в Южном учебном центре войск специального назначения полным ходом шла работа…

После того, как в Персии и Афганистане сложилась чрезвычайная ситуация — всех курсантов центра, несмотря на их протесты, вывезли на базу под Мирный. Они то хотели взять автомат и вместе с взрослыми воевать с душманами — но взрослые хорошо понимали, что перед ними, по сути, пацаны, по девятнадцать — двадцать лет. Пока они не прошли полный курс подготовки спецназа, включая обязательный выпускной, они — мясо. Да, им можно дать в руки автомат, и они пойдут в атаку, хоть на пулеметы, хоть куда, только скажи — но только последний поддонок воспользуется наивным, мальчишеским еще патриотизмом и заставит их умирать за Родину там, где нужно просто сделать работу и вернуться назад. Работу грязную, кровавую — но нужную. И обязательно — вернуться. В южный учебный центр, расположенный на плоскогорье, у подножья раскаленных солнцем гор стекались люди. Кто-то прилетал попутным рейсом, кто-то приезжал на своей машине, кто-то на взятой напрокат, у кого-то был рюкзак, у кого-то большой жесткий оружейный чехол, у кого-то и то и другое, а кто-то прибывал с голыми руками. Всех их роднило одно — возраст от тридцати до сорока пяти[52] лет, неприметная внешность, пропитанная солнцем кожа — загар, который так въелся в кожу, что уже не сходит никогда и внимательные глаза. Не жесткие, и тем более не жестокие, а внимательные, привычные к тому, что опасность может скрываться везде и ни на секунду не прекращающие искать ее.

Их встречали, распределяли — офицерских модулей не хватало, и потому жили в палатках, точно так же как курсанты. Первый день — полный медицинский осмотр и адаптация, второй — сдача физического теста и зачет по стрельбе. Кто не сдал — предоставляется неделя на то, чтобы войти в форму, если и тогда не сдал — до свидания. Распределялись по подразделениям, самостоятельно, в основном по тому кто с кем служил, таким образом, комплектовались группы. Сами, не дожидаясь приказов, бегали кроссы, проводили боевое слаживание. Многие ничуть не потеряли своих навыков — кто после дембеля в караванщики пошел, кто в охранники, кто в охотники, было тут немало казаков, а у казака винтовка — любимая подруга и жена.

Начали поступать автомобили — все как один неприметные, крепкие, полноприводные, гражданского типа. Их распределяли по группам, поднимали на стапелях, разбирали, проверяли. Начинали переделывать под себя — таранный бампер, незаметно вваренные в раму распорки, увеличивающие ее жесткость, куски брони в дверях, дополнительные листы в рессорах, дистанционно активируемые сигналы, пленка на стеклах, которая затемняет и не дает им рассыпаться, если в них попала пуля, тайники для оружия и взрывчатки. Все это делали сами и для себя, без особых напоминаний и приказов.

Общий сбор…

Последний раз общий сбор объявлялся на западном направлении, тогда «мировая общественность» в лице Англии и САСШ при благожелательном нейтралитете остальных решила попробовать на России свои новые наработки — вялотекущую партизанско-террористическую войну, с индивидуальным террором как способом ведения боевых действий. Как всегда нашелся и полигон — Варшава, Висленский край, где население всегда за любой рокош кроме голодовки. Два года шла ужасная, кровавая компания со взрывами в городах и на дорогах, с бронетранспортерами на улицах. Ситуацию удалось переломить и окончательно добить озверевших боевиков только с объявлением общего сбора и вводом в зону конфликта двух сформированных из отставников и действующего резерва дивизий спецназа. Опытные и много повидавшие профессионалы в кровавой уличной войне изничтожили основной костяк сил сопротивления, понеся потери и сами — но Россию отстояли. Да, Россию, потому что если бы прокатило в Польше — пошло бы и дальше, слишком много у России земли, слишком много завидущих глаз смотрит на нее, слишком много загребущих рук мечтают о ней. Правило геополитики атлантистов — все, что технически может быть реализовано — должно быть реализовано. Отстояв Висленский край, переломив хребет террористам, офицеры спецназа спасли именно Россию — и награждали их, гражданских уже людей, боевыми орденами и медалями. Кого-то — и посмертно.

Общий сбор — мало кто знает, что это дело добровольное, после того как ты демобилизовался из армии, ушел на пенсию — никто не может заставить тебя взять в руки автомат, и снова идти на войну, рисковать жизнью. Выслугу ты уже выслужил, пенсия каждый месяц падает на карточку в Офицерском обществе взаимного кредита, что еще нужно? Хочешь — отказывайся. Только вправе ли ты потом будешь произнести «Честь имею!», слова святые для любого русского офицера?

Сейчас сбор был по южному направлению, требовались те, кто умел совершать намаз, помнил Коран и нормы шариата, умел говорить по-арабски, а еще лучше на фарси, специализировался на действиях в горной или горно-пустынной местности. Таких конечно не как в восемьдесят первом — но на усиленный полк уже набралось.

В этот день ближе к закату прилетели, совершив посадку прямо на неподготовленную площадку две «Летучие мыши». Они прилетели с севера и сели рядом с базой, поднимая тучи пыли и мелких камней. Летучие мыши, новейшие самолеты для переброски сил спецназа с техникой. С виду — обычный средний транспортный самолет Юнкерса, по лицензии выпускаемый еще и Сикорским, с фирменным «юнкерсовским» раздвоенным хвостовым оперением — но от обычных транспортных самолетов он отличался так же, как немецкая овчарка, служащая на границе отличается от домашнего Тузика-брехуна. Вместо четырех двигателей — два, но НК-93, гибрида реактивного и винтовентиляторного движка, единственного разработанного в России, на который Священная Римская Империя выразила горячее желание приобрести лицензию. Система автопилотирования — гибрид от штурмовика и крылатой ракеты для длительных полетов в режиме огибания местности. Способность летать в кромешной тьме, ночные и тепловизорные приборы наблюдения, приемник системы «Легенда» от стратегического бомбардировщика. Система разведки и радиоэлектронной борьбы от самолетов-разведчиков. Дополнительное бронирование. На двух пилонах, освободившихся от двигателей, теперь висели гондолы с ПТРК, и еще артиллерийская установка, дистанционно управляемая из кабины, смотрела назад. Усиленное шасси. Этот самолет мог пролететь две тысячи километров, ни разу не поднявшись выше десяти метров над уровнем поверхности, высадить группу спецназа с техникой — общий вес груза двадцать пять тонн — и точно так же вернуться назад. Применяя именно такие самолеты — хотя было известно, что система ПВО противника слаба — русское командование делало это по двум причинам. Первое — опасение за судьбу заложников, их могли убить по любому поводу, и если хоть одна высаживаемая группа будет обнаружена, погибнут и заложники и те, кто их будет освобождать. Боевики Махди уже показали, на что они способны. Второе — за регионом внимательно наблюдали британцы и североамериканцы, были серьезные основания полагать, что информация от них утекает к Махди, а у них есть и спутники, от которых не скроешься.

Самолеты откинули аппарели, в них начали загонять машины и крепить расчалками, чтобы не сорвались во время бешеного полета. Для личного состава, чтобы не подвергать его риску сорвавшейся с расчалок машины подвесили вторую, легкую палубу, благо размеры грузового отсека это позволяли.

Личный состав тем временем собирался, в последний раз проверял свое снаряжение. Оружие — старые автоматы и пулеметы Калашникова, снайперские винтовки Драгунова — все то же самое, что могло быть в разгромленных складах и у персидской жандармерии. Второй комплект оружия — бесшумные пистолеты с магазинами, удлиненными до тридцати патронов, бесшумные автоматы с термовизорами, светошоковые гранаты. Туда же — штурмовую униформу, бронежилеты, а на себя — обычную персидскую одежду, армейский потертый камуфляж. На голову — черные косынки повязки, на них белой арабской вязью «Ля Илляхи Илля Ллаху Мухаммед расуль Аллах». Шахада, теперь это слова смерти, гимн войны, объявленной фанатиками всему цивилизованному человечеству.

Те, кто играет со смертью, те, кто сеет смерть легко и бездумно — обычно не думает, что смерть может прийти и за ними.

Никаких собраний, прощальных речей никто затевать не стал — незачем было. Просто старший офицер в центре сказал «не прощаемся» — не оборачиваясь, пошел к модулям. Остальные — повернулись и гуськом пошли в самолет, где уже включили в десантном отсеке зловещее красное освещение.

Про полет на «Летучей мыши» опытные люди говорят — экспресс в ад.

Иллюминаторов нет, освещение только лампами с красными светофильтрами, чтобы не засвечивать приборы ночного видения. Самолет летит над землей со скоростью до восьмисот километров в час, ревут двигатели, самолет швыряет во все стороны, да так резко, что если не пристегнешься — то будешь летать по всему десантному отсеку. Не хочется думать, что летишь на высоте десять — пятнадцать метров над землей и в любой момент от катастрофы тебя отделяет секунда, не больше. Не хочется думать и о том, что ждет тебя там, если обнаружат. Сцены массовых казней там передают по телевидению для тех, у кого оно еще работает — для устрашения.

Меньше часа полета — и двигатели меняют тональность своей песни, самолет чуть уходит вверх, разворачивается — потом рывком притирается к земле, с шумом бежит по ней, отрабатывая усиленной подвеской все ее неровности.

Наконец — останавливается. Прибыли.

Первым всегда выходит старший группы. Это делать категорически запрещено, потому что старший группы является и секретоносителем, он никак не должен попасть в руки противника. Живым — но он живым и не попадет, в кармане граната Ф-1, занемевший палец продет в кольцо. Недаром гранату Ф-1 называют «русское харакири» — не только самураи не сдаются в плен живыми.

А мертвые — сраму не имут.

Седой человек в камуфляже, чуть выше среднего роста, выходит из боковой дверцы Летучей мыши, напряженно всматривается во тьму, одежду треплет поднимаемый винтами ветер. В правой руке АК с деревянным прикладом, прижатым локтем, левая в кармане. От того, кто сейчас подойдет к нему зависит успех высадки, первой высадки из пяти запланированных.

— Господин подполковник! Учебная группа специального назначения в составе двух бойцов вышла в исходный район, район зачищен! Доложил курсант Тимофеев!

Подполковник Тихонов вынимает левую руку из кармана, разминает затекший палец.

— Как в Афганистан сходил, Араб?

— Главное вернулся, господин подполковник. Можете начинать выгрузку.

06 августа 2002 года.

Аравийский полуостров. База Хасаб. Десантная группа.

Иногда, когда все хорошо, но знаешь что скоро будет плохо — совсем плохо — хочется чтобы уж побыстрее рвануло… что душу то мучить. Ожидание для большинства людей, тем более для военных, которым с начала службы вбивают в голову, что время — это жизни, а потеря времени это потеря инициативы — смерти подобно.

Истошный крик «подъем» и колокол громкого боя в секунду вырвали поручика Татицкого, как и всех «давящих на массу» на соседних койках сослуживцев из мутной пелены сна в злое, беспощадное утро. Беспощадное — потому что вчера фельдфебельский состав базы гонял их до потери сознания, заставляя проходить огненно-штурмовую полосу и до сбитых рук кувыркаться в окно, с переворотом на битых камнях и немедленным открытием огня. Операция, ради которой их здесь сосредоточили, почему-то откладывалась, а для фельдфебеля, равно как и для офицера нет страшнее картины, чем ничем не занятый личный состав. В итоге — только из их роты выбыли двое, один с сильными ожогами, полученными на огненно-штурмовой полосе, второй — сломал запястье, неудачно приземляясь после кувырка. Все остальные отделались только синяками, ссадинами, жестокой усталостью от изнурительных марш-бросков под палящим солнцем и горячим желанием, чтобы уж поскорее началось, и чтобы их бросили в бой, в самый настоящий бой, где тебя если и убьют — то убьют быстро.

Сегодня поручику, пока он еще толком не проснувшись пытался влезть в брюки — словно кто подсказал на ухо.

Началось…

Сегодня у командующего ими офицера — штабс-капитана Дубового в руках нет секундомера, он просто стоит в проходе, высвеченный безжалостным, бьющим в спину солнцем и смотрит на вылетающих на «палубу»[53] и становящихся в строй солдат. На построение отводится сорок пять секунд, норматив этот не имеет никакого значения, просто сорок пять секунд и все — но армия держится традициями, и это — одна из них.

Наконец в строй становится последний солдат, и штабс-капитан начинает движение вдоль ротного строя. Каждый командир взвода должен сделать шаг вперед и громко доложить: Господин штабс-капитан, отделение один построено, выбывших нет! Или отделение два, там… у него, у Татицкого пока только отделение, до взвода не дорос.

Но на сей раз штабс-капитан не выполняет этот обязательный ритуал, он просто дожидается, пока последний солдат занимает свое место в строю и орет:

— Нале-во! За мной, бегом — марш!

Открытая дверь быстровозводимого модуля, в котором они разместились — как дверца печи, шагаешь — в утреннее аравийское пекло, здесь, где рядом залив — оно еще виднее, а к пеклу присоединяется еще и запах соли. Все бегут — молча топают, попирают обутыми в прыжковые ботинки ногами рассохшуюся от беспощадного солнца землю, стараясь попадать в такт и не сбить дыхание. Никаких песен — все просто бегут и бегут быстро.

Ангар… Все понятно…

В ангаре — столы. За столами — контейнеры, уже вскрытые стандартные армейские контейнеры и офицеры. У каждого офицера в руке — такая дощечка с зажимом вверху чтобы писать на весу и толстая, очень толстая стопка листов.

Дубовой подводит колонну к столам, они успели первыми — потому что они первая рота и значит всегда и во всем должны быть первыми.

— Рота! В колонну по одному — становись! Дополнительное снаряжение — получить!

Каждый из них останавливается у стола, выкрикивает (зачем надо орать непонятно, но это армия) свое имя и тип оружия, после чего ему либо выдают требуемое, либо отправляют восвояси. Все быстро и четко.

— Татицкий, АБ-96, ГП-30[54]!

— Есть…

Офицер ставит галочку на одном из листов, затем шумно выкладывает на стол блок запаянных в пластик пустых магазинов. Четыре штуки должно быть у каждого солдата, из них как минимум два — заполненных, и каждый день нужно из одного патроны вынуть, а в другой вставить. Это нужно для тренировки, и для того чтобы не изнашивалась сильно пружина магазина. Но если предстоит боевая операция — то одного БК, конечно же, мало.

— Татицкий, АБ-96, ГП-30!

— Есть…

Галочка — и на стол увесисто плюхаются один за другим две больших, тоже запаянных в пластик коробки. В каждой из них — по пятьсот сорок патронов в коробочках по тридцать в каждой, то есть на один двухрядный магазин или полмагазина в четыре ряда. Одну из них следует вскрыть, забить остающиеся пока пустыми часть магазинов, оставшееся разместить на разгрузочном жилете на лицевой его части — это боеприпасы «на первое время». Вторую коробку, не нарушая целостность упаковки, следует засунуть в боевой ранец, располагающийся на спине солдата — это запас, на случай если боевые действия затянутся, а ты каким-то образом умудришься в них выжить. Обычно дают по одной коробке, и выдача второй — ясный сигнал готовиться к худшему.

— Татицкий, АБ-96, ГП-30!

— Проходим…

Здесь — выдают патроны для пулеметчиков и снайперов. Все это видят — но все равно здесь надо пройти.

— Татицкий, АБ-96, ГП-30!

— Есть…

На стол одна да другой увесисто плюхаются две коробки, тоже в пластик запаянные. В каждой — шесть выстрелов к подствольному гранатомету. Поскольку десант нуждается в повышенной огневой мощи, десантники часто работают без прикрытия броней и авиацией и подствольники есть у каждого стрелка.

— Татицкий, АБ-96, ГП-30!

Вместо положенного «есть», пожилой штабс-капитан молча выкладывает перед ним на стол мину МОН-50 и четыре гранаты. Гранаты — на случай, если все будет совсем хреново, это оружие ближнего боя.

— Татицкий, АБ-96, ГП-30!

— Есть…

А вот это — уже совсем серьезно. Ночной монокуляр, его не выдают без необходимости, дабы беречь ресурс. Небольшой, размером примерно с… банку с лекарствами. Его цепляют в специальном кронштейне на шлеме или на автомат — в нем есть и режим прицела. Очень удобная штука.

— Татицкий, АБ-96, ГП-30!

— Есть…

На стол шлепаются два дневных пищевых рациона — на день боев и резервный. Обычно, солдаты таскали с собой еще и свой НЗ, у Татицкого это был арахис с сахаром, пропущенные через кофемолку в специальном пластиковом пенальчике из-под таблеток — день можно продержаться, если не слишком напрягаться.

Кажется — все.

Следом за ними идут уже другие роты — а они, отойдя в сторону, присев прямо на землю, потому что больше негде, сноровисто разрезают ножами, а кто-то и разрывает пальцами неподатливый пластик упаковки, вскрывает коробки с маленькими, золотистыми ракетами, в каждой из которых — возможно, чья то смерть. Пальцы делают свое дело, на автомате топя маленькие ракеты одну за другой в горловине магазина — а в душу потихоньку, исподволь вползает что-то знобкое… нехорошее, чего там быть не должно.

— Время платить по счетам!

Поручик поднял глаза на подсевшего к нему раздолбая — удивительно, но он командовал отделением таких же раздолбаев, и чего-то от них добивался. Все дело было в том, что эти ребята — равно как и их командир — плевали на все правила.

— Отвали…

Поручик Беляшов не обиделся, наоборот — залихватски подкрутил ус, это было еще одной его визитной карточкой, равно как неопрятная униформа. Отчего-то он вообразил себя гусаром старых времен, когда в армии лихость была нужней дисциплины.

— Мандражируешь? Дело на час — прилетаем и улетаем.

— Недаром по штуке патронов на рыло выдали…

— Там много целей…

Татицкий продолжать разговор не захотел и Беляшов, очевидно решив поиграть на нервах еще кому-нибудь — удалился.

А ведь на самом деле было страшно. Поручик был в армии четвертый год, за это время он всего два раза был в боевой обстановке. Да и то — в условно боевой, патрулировал периметр местности, где «скрывались остаточные группы террористов», пока другие люди вели их поиск и уничтожение. Да, он участвовал в больших учениях в прошлом году с десантированием крупных сил, с боевой стрельбой, он занимался на тренажерах, стрелял, отрабатывал ежедневно до автоматизма тактику боевых действий, проигрывая те или иные боевые сценарии в специально изготовленной для армии компьютерной игре[55]. Но все равно — ему было страшно, потому что это были уже не шутки, это была настоящая война.

Вернулся штабс-капитан, бросил «командиры взводов — ко мне!» — и вместе с ними в сторонке принялся рассматривать какие-то фотографии и делать пометки на карте. Татицкого это не касалось, поэтому он начал перекладывать свои вещи в рюкзаке, стараясь добиться идеальной центровки. Сложить рюкзак — это тоже целая наука, это тебе не сидор через плечо.

Когда все были готовы, патроны гранаты разложены, рюкзаки собраны — закончили свой совет в Филях и командиры. Штабс-капитан Белых молча обрисовал левой рукой круг над головой — общий сбор. Белых был помешан на тишине, считал, что любой звук может выдать солдата, даже если вокруг громыхает артиллерия и стать для него последним. Поэтому — он заставлял учить ЖСС и пользоваться ею, когда надо и когда не надо. Возможно, это осталось от казачьего прошлого Белых — он был казаком, потомственным, из Междуреченского войска, происходил родом из небольшого селения рядом с Бастрой. А там, рядом… болота аль-Фао были, пока не осушили, вот где ЖСС к самому месту.

На брошенный на землю рюкзак бухнулась колода спутниковых снимков, уже обработанных, с пометками.

— Наши задачи. Сектор ответственности — обозначен как «Волк», наш общий позывной отныне также «Волк», дальше номер отделения и личный. Боевая задача номер раз — вот это здание. Здесь есть подвал, в этом подвале — склад оружия, и здесь еще заседает местный исламский комитет. Его нужно пленить, при невозможности уничтожить.

Командир поднял глаза от снимков на подчиненных.

— Не рискуйте,— уточнил он задачу.

Понятно…[56]

— Далее. Особое внимание при прорыве вниз, там может быть взрывчатка. Планов здания нет… по обстановке, в общем. Далее…

Второй снимок — их много, спутниковый снимок какой-то улицы и на нем проложена дорога между зданиями.

— Это дорога к зданию местного телерадиоцентра — оттуда ведется трансляция всякого дерьма. Его захват поручен другой группе, но если они не справятся — будет работа и для нас. Особое внимание сюда и сюда.

На снимках были скелеты зданий.

— Они недостроены. Здесь полно так строят — первый этаж, потом, как дети подрастут — второй. Самое то для организации сопротивления — стройки. Вот здесь есть башенный кран, он не в нашем секторе — но с него могут вести огонь и в нашу сторону. Сбор после зачистки ТРЦ — здесь. Он же станет нашим опорным пунктом, его надо будет подготовить к обороне. Вопросы?

— Пределы применения силы? — спросил Татицкий.

— Все кто с оружием — противники. По ним — огонь на поражение. Берегите личный состав, не посылайте его туда, куда можно послать пулю. Все. Поддержка… вызываю я и Уринсон. На всякий случай — Барсук-один, стандартная процедура. И еще… с бортов до зоны высадки не стрелять, даже если по вертолетам будет огневое воздействие. Это — задача канониров, они знают, где можно стрелять, а где — нет.

* * *

В едином строю.

Раньше так атаковали рыцари — в сомкнутом строю, ощетинившись пиками, прикрывшись щитами. Кавалерийский строй — как единое целое, как стальной таран.

Самое безумное было то, что по Ормузскому проливу шли танкеры. Танкеры, твою мать, самые настоящие, они шли, как ни в чем не бывало, грузились в Басре и шли. Конечно, их было намного меньше, потому что ставки на страхование и фрахт были повышены, но они шли, грузились в порту Басра и отправлялись назад, потому что современная цивилизация не может жить без нефти. Почему-то Татицкому пришло в голову, что нефть это все, и ни он не важен, ни его отделение не важно — важна только нефть, важен черный поток, идущий из этой раскаленной на адском огне сковородке. Все — из-за нефти.

Вертолеты наступали единым строем — это были средние транспортные вертолеты Гаккеля, и их было много очень много — казалось, что все небо сдвинулось с места и наступало на портовый город. Их было не меньше сорока — и это только транспортники, не считались боевые машины, идущие авангардом и на флангах стального строя. Поручик сидел в хвосте вертолета, рядом с хвостовой пулеметной турелью — а сбоку у него был иллюминатор. И в этот иллюминатор хорошо было видно лицо такого же десантника, как и он сам, и было видно, что он так же трусит перед боем, как и он сам и всеми силами пытается это скрыть. Поручик подмигнул ему — и рассмотрел, как незнакомый боец подмигнул ему в ответ…

Возьми себя в руки, тряпка…

А потом он увидел, как отдаляется соседний вертолет, как расходится строй… и еще он увидел какую-то красную строчку в воздухе, она пронеслась в промежутке между вертолетами, никого не задев.

И тут он понял, что это стреляли в них.

Гул вертолетных турбин чуть изменился — по левому борту от их М-18 проскочила лежащая на боку, пылающая туша большого корабля — исламисты взяли самый большой корабль, который только был в порту, перегородили им фарватер, но там было мелко, и он не затонул до конца. Тогда они устроили на нем передовую позицию ПВО, но идущие в авангарде боевые вертолеты засекли ее и накрыли ракетами…

Порт — горящие, прыскающие фейерверками искр краны, потому что на краны взобрались гранатометчики, вспышки разрывов на бетоне пирсов, горящая надстройка большого, брошенного сухогруза… в этот момент заработали их стрелки, и бортовой по левому борту, и кормовой, а потом к ним подключился правый… и в десантном отсеке запахло пороховым дымом… все небо было расчерчено этими проклятыми трассами, потому что у мусликов были трассирующие и они били в них, и всех их было не подавить. А они мчались и мчались вперед, огрызаясь огнем на огонь и приближаясь к цели — зданию, которое они никогда до этого не видели, и которое должны были захватить.

Белых — он летел в их вертолете, по команде выпускающего встал, сделал знак — готовность…

То, что было в воздухе — поручик не зампомнил. Просто он ухватился перчатками за трос… на этом вертолете дверь только по одному борту, хвост занят под пулеметную турель, высадка медленная… он схватился за этот проклятый трос, оттолкнулся… и оказался на земле. Только там он понял, что свист, который он слышал — это свистели пули…

— РПГ!

Ударили три автомата, без команды, поручик огляделся — и увидел, как пули выбивают серую пыль с карниза одного из жилых зданий дальше по улице. Неизвестно, был ли там гранатометчик или нет — но если и был, то выстрелить по зависшему вертолету из РПГ он не посмел.

Тут Татицкий вспомнил, что он — еще и командир, комод[57].

— Второе отделение — ко мне! — заорал он.

Перебежками — по улице стреляли, но непонятно откуда, какой-то цвикающий звук рикошетом летящих пуль — собрались около одного из домов, на месте высадки — его отделение, одиннадцать человек и он сам[58].

— Продвигаемся вперед! Не останавливаться, держаться дальше от стен! Пошли!

Впереди, метрах в пятидесяти, на улицу выскочили двое, с оружием — сразу несколько автоматов ударили по ним — и они бросились назад, один пошатнулся — но успел скрыться в проулке. Над головой увесисто и гулко застучал пулемет…

— Побежал, побежал! Вперед!

В суматохе высадки управления особого не было, просто все делали то, на что их нацелили при подготовке операции — скорой и суматошной подготовке надо признать. Они успели — последний скользнул в нужный проулок — и через секунду на улицу, с которой они ушли, выскочил пикап с установленным на нем крупнокалиберным пулеметом, и дал очередь. Не дожидаясь возмездия с вертолетов — юркнул обратно, в бетонный лабиринт улиц…

— Вперед! Продвигаемся вперед!

Соседнюю улицу уже обстреливали, работали снайперы непонятно откуда. Проблема была в том, что канониры на вертолетах не могли установить точно позиции и подавить их огнем. Бабченко, идущий первым, высунулся — и тут же спрятался обратно, а рядом противно цвикнула рикошетом пуля. Пристрелялись.

— Дым плюс пять — и вперед!

Как ни странно — но поручик вдруг успокоился, хотя и обстреливали их самыми настоящими боевыми патронами. Видимо правильно говорят — у каждого человека есть порог страха, его нужно просто преодолеть, а дальше — включатся инстинкты.

Один из бойцов его отделения бросил вперед МДШ — малую дымовую шашку, та плюхнулась в пыль, весело зашипела, исторгая из себя клубы белого, плотного дыма, туманной мути, которая должна была защитить их от снайперов. Плюс пять — значит, нужно подождать пять секунд, не лезть напролом.

Выстрелил снайпер — раз, другой, третий, уже от бессилия — а вместо четвертого выстрела застучали пулеметы с вертолетов. Поймали!

— Вперед!

Он бежал в середине группы, потому что теоретически там безопаснее всего — и он то вопреки всем теориям попал. Еще одна проклятая легковушка — обычная, приземистая машина со срезанным автогеном верхом выскочила из проулка — и басовито застучал пулемет. Дым лишал возможности точной стрельбы стрелка — но и им он явно не помогал.

— Ложись! Сосредоточенный огонь!

Пулеметная пуля фонтаном взрыла асфальт совсем рядом с ним, больно хлестнуло по лицу асфальтовой крошкой — но тут по рискнувшему стрелку ударило сразу три или четыре автомата, плюс пулемет — наощупь, через дым. Те, кто уже занял полиции на другой стороне улицы — могли вести прицельный огонь, потому как там не было дыма — и воспользовались этим сполна. У террористов убило водителя — и с этого момента они были обречены. Точку в деле поставил вертолет — один из канониров навел пулемет, и подвижную огневую точку террористов буквально разорвало на части градом пуль вместе со всеми, кто там находился.

Вскочив, Татицкий перебежал, прикрылся углом дома….

— Потери! — крикнул он.

— Все целы, господин поручик.

Непостижимо уму — под пулемет попали. Не все так страшно, как малюют.

— Пошли!

— Пришли уже, господин поручик! Вон нужное здание! — фельдфебель показал пальцем.

— Осторожнее! Двое вперед, остальные — прикрывают. Окна держать под прицелом!

Самое хреновое — это местные заборы. Из них не выломаешь доску, за ними не укроешься — они из сетки-рабицы и простреливаются насквозь.

Тем не менее — двое из отделения, проделав в заборе дыру кусачками, которые делаются из штык-ножа и его ножен — прорвались вперед, залегли по обе стороны здания. Где-то постреливали, но вяло, только чтобы обозначить присутствие.

— Всем — вперед!

Дверь рванули зарядом ВВ, небольшим — тридцати граммов хватило, чтобы повредить замок. Фельдфебель врезал ногой по покалеченному полотну двери — и все рванулись внутрь. Две лестницы — вверх и вниз, в здании никого.

Разбились на три группы, по четыре человека — получается, что в здании не два этажа, как предполагалось, а три. Если бы было два — зачищали бы двумя тройками, теперь надо было работать четверками, два штурмовиков и двое прикрывают.

Поручик, вместе с еще тремя бойцами — рванулись вниз. Узкая лестница, полоснет кто — рикошетами половину положит.

Несмотря на запрет — поручик, остановившись перед распахнутой настежь дверью, достал, сорвал чеку и аккуратно закатил внутрь РГД-5. Хлопнуло, пахнуло горячим дымом — и вперед, только вперед, пока не очухались, пока прячутся, пока глаза ослепило вспышкой от взрыва. Вперед — и только вперед.

Большое, очень большое помещение… Почти пустое, голые стены. Какие-то ящики, пустые… похоже на ящики от боеприпасов… много. Дальше… еще одно…

— Чисто!

— Больших — блокировать выход!

— Есть!

Еще одно — запертая дверь. Поручик кивнул — и один из бойцов саданул изо всех сил по двери, где-то в районе замка. Замок замком — но грубой силе в виде ботинка сорок шестого размера он уступил, не смог выдержать.

— Е…

Несколько коробок, телевизор, запитанный и подключенный неизвестно куда — работает. По телевизору — выступает какой-то бородач, его визгливый голос вызывает желание дать очередь… чтобы заглох. На столе — брошенная «Беретта», еще одна… ящики.

— Похоже, смылись, господин поручик…

— Похоже…

Поручик на секунду отвернулся — и пистолетов вмиг не стало. Ни один солдат не откажется от трофейного пистолета… на всякий случай, и носить не тяжело, и обменять на что — запросто.

— Вскрыть! — поручик показал на коробки.

В коробках оказались выстрелы к РПГ, осколочно-фугасные, самые ходовые и патроны — 7,92, германские.

Подавая пример, поручик взял гранату РПГ, взгромоздил на снаряжение, потом еще одну. Больше — не потянуть, а так — лишним не будет. РПГ они точно найдут лишний, их тут — как грязи.

— Сваливаем. Гранаты не пользовать, пока одну не отстреляем.

Бывали случаи — когда специально оставляли заминированные, выстрелил — и костей не осталось. Но если нормально — то несколько лишних гранат будут в самый раз.

— Заминировать?

— Нет…

Вверху вспыхивает — и тут же замолкает перестрелка…

— Кононенко, Бадри — доклад!

— Двое двухсотых, господин поручик, с улицы заскочили — отзывается рация густым басом фельдфебеля Кононенко.

— Все наверх! Собраться на первом этаже!

Как Бог хранит… Первая задача выполнена — ни одной царапины.

У лестницы, один из бойцов протянул какую-то книжку в зеленом переплете.

— Там, господин поручик… по полу разбросано.

— Брось!

Вверху — собрались все, рядом с двумя убитыми, один уже деловито шмонает, чуть в стороне — АК старой модели, с подствольником, не слишком точный — но надежный, безотказный и простой, что хочешь с ним делай — без толку. У бойцов в руках — у одного неизвестно где «прихватизированный» карабин Драгунова, короткий, еще у одного — североамериканское помповое ружье двенадцатого калибра.

— Откуда?

— Наверху есть кое-что?

— Документы какие?

— Тут исламский комитет был. Глянете, господин поручик?

— На словах. Некогда.

— В одной комнате — флаг ихний на стене, столы, стулья — вроде как для собраний или суда. Другая, соседняя — там крови на полу запеклось… и все стены покоцаны.

Понятно, исламский трибунал.

— А документы?

— Кострище. Большое. Они только — только слились отсюда.

Внезапно поручик понял, что на улице, дальше — идет перестрелка и сильная.

— Мохначев — связь!

Подбежал связист, у него была большая рация, за спиной торчала свернутая антенна, наподобие телевизионной. Поручик снял трубку, настройка шла автоматически на рабочую, заранее заданную волну. На остальные нужно настраивать уже вручную.

— Волк один, прошу Волка главного или эстафету до Волка главного, прием!

— Волк-главный на приеме, всем тишина на время сеанса. Волк-один слушаю тебя.

— Задача фазы один выполнена, потерь нет, результат нулевой, как поняли?

— Принял, результат нулевой, доложите потери противника.

— Двое двухсотых точно, подбита мобильная огневая точка. Птички снялись с гнезда.

— Принято, новая задача для вас, Волк-один. Второй и третий пробиваются к телецентру, блокированы в районе трущоб. Приказываю пробиться к ним и оказать помощь. Общая задача вашей роты — захват телецентра. Действовать по обстановке, как поняли, прием?

— Принял, пробиваться ко второму и третьему отделениям, блокированным в трущобах, конечная цель — захват телецентра.

— Верно, отбой.

Только идиот мог придумать пробиваться через трущобы тремя отделениями. Впрочем — поддержка то с воздуха никуда не делась…

— Отделение, слушай мою команду! Боевая задача — пробиться к блокированным второму и третьему отделениям, вместе с ними пробиться к телецентру и занять его. Карту!

Кто-то протянул карту — пересняли с туристической, нормальной карты этого города не было. Сделали спутниковую, но хватило их далеко не всем.

— Вот здесь! — решил поручик — пробиваемся двумя группами, прикрываем друг друга. Из вида друг друга не терять! Всё!

Фельдфебель открыл дверь на улицу — и отдернул руку, как ошпарился. Пуля попала, из руки вырвало…

— Дым и вперед! Опасаться растяжек!

На улицу летят сразу две шашки, одна за другой. Густой дым затягивает переулок…

— Пошел!

Пули летят в дыму — почему-то это еще страшнее. Но все равно бежишь — пока не врезаешься носом в стену, рядом — еще кто-то. Ни слова не говоря — выстраиваются две цепочки. Только идиот думает, что в настоящем бою можно командовать. Командовать можно или до боя, или после боя. Можно и в бою… но только полком или дивизией. В отделении — каждый сам должен понимать, что нужно делать в каждый конкретный момент.

Шаг за шагом… хрустит под ногами кирпич, такое ощущение, что здесь уже были бои, и неслабые. Еще до них.

Трое — черные береты, форма — вылетают на них, и прежде чем поручик успевает опомниться — двое, головой дозор падают на колени и открывают огонь из автомата и пулемета, огненные струи ломают тела, бросают их на земли, вперед летит граната — если не кинешь ты, кинут тебе. Под прикрытием тех, кто лежит, отделение бросается вперед, двумя колоннами, стремясь выскочить из узкого, дышащего смертью переулка, где все пули в тебя хоть на какой-то простор.

И тут-то — в первый раз они столкнулись с настоящим, серьезным сопротивлением. Сразу несколько автоматов ударили по ним и спереди, и слева, с левого фланга — там, где была баррикада из бетонного блока и машины. Они открыли огонь в ответ.

В этот момент поручик убил первого своего врага — до этого он стрелял по мишеням, и один раз стрелял боевыми — но ни разу он не видел, как это бывает, когда убиваешь врага. А тут… он высунулся из-за стоящей боком машины — поручик не видел, что в руке у него граната и он размахивается, чтобы бросить ее… он просто вдруг осознал, что целится из автомата в человека… во врага, палец прижал спуск, автомат трепыхнулся, и там где только что была голова врага… брызнуло красным, как из краскопульта кто прыснул, а потом там, за машиной кто-то вскочил в полный рост и громыхнул взрыв.

Кто-то хлопнул его по плечу — это потом ему рассказали, что он подстрелил духа с гранатой, которую он едва не кинул в них, и из-за этого погиб еще один дух, и фланговая позиция неприятеля была полностью обезврежена, считай одним его выстрелом. Вместо этого он перебежал к противоположной стене, через простреливаемое пространство, и почувствовал, как что-то рвануло сильно рюкзак, но боли не было, а потом рядом к стене ткнулся еще кто-то и он понял, что уже не один. Он бросил в проулок гранату, дождался, пока бухнуло и пошел вперед, пригибаясь и держа автомат наготове, чтобы ответить выстрелом на выстрел. Но ответить не получилось. Они вышли вперед, прошли пару десятков метров, прикрываясь забором из профнастила, пробиваемым любой пулей, но дающим скрытность перемещений, и получилось, что они зашли противнику во фланг вдвоем. Он видел баррикаду и видел черные тела рядом с ней… живые, они двигались и стреляли, прикрываясь положенными через улицу бетонными блоками. И тогда он открыл автоматный огонь, отсекая очередь за очередью, видя, как пули попадают в тела, и высекают бетонную крошку, и тела дергаются и перестают стрелять, а кто-то стрелял в них, и бухало рядом трофейное ружье, посылая во врага снопы картечи, а они стреляли, пытались бежать и…

И умирали…

* * *

— Молоток! Молоток, мы бы тут…

Фельдфебель, скорчившись у стены орал как оглашенный — признак контузии, на перемазанном лице его светилась неподдельная радость. Хоть по уставу отделением командует унтер-офицер — на самом деле командует фельдфебель, выходец из солдат, подписавший длительный контракт… унтер-офицер, скорее организатор, в то время как фельдфебельский состав это практики войны, да и получает жалование главный фельдфебель[59] как полковник. Но все равно… тут поручик проявил себя как командир… с полностью сорванной башкой. Он только сейчас понял, что сделал — сначала перебежал через простреливаемое пространство, причем среди стрелков было два пулеметчика, потом зашел в тыл, прошел вдвоем с одним только бойцом три десятка метров прикрываясь забором и вышел аккурат во фланг позиций, которые занимали боевики, а это были даже не боевики, а гвардейцы, взбунтовавшиеся регулярные войска.

И сейчас они, заняв новые позиции, уже защищенные, пытались понять, что к чему и куда двигаться дальше. Пули били в бетон, но пробить не могли.

Раненых уже было четверо, двое — тяжелых… Надо бы эвакуировать… раненые просто не дадут группе двигаться дальше.

Над головой прогрохотал вертолет, все его пулеметы работали, поливая пространство свинцом. Кононенко достал зеленую дымовую шашку, бросил рядом с собой, чтобы не накрыли. Рядом боец, закинув на спину штатное оружие, осваивался с трофейным — пулемет РП-46 с брезентовым мешком под ленту. Устаревшее оружие — а все равно пулемет лучше автомата будет…

— Волк-главный, мне нужно эвакуировать раненых, повторяю — у меня двое трехсотых один очень тяжелый, нужно его срочно доставить в госпиталь.

— Первый, у вас слишком горячо чтобы сажать птичку. Вы можете вместе с ранеными продвинуться до позиций второго и третьего отделений?

— Не могу, черт… не могу. Мы не может продвигаться, тут у нас осиное гнездо настоящее. Мы не сможем продвинуться с ранеными.

— Первый, вопрос — наблюдатели с вертолетов докладывают — зеленый дым принадлежит вам?

— Положительно, это наша позиция.

— Вас понял. Займите любое здание и дайте сигнал, мы все же рискнем и вышлем медицинский вертолет, задачи прежние.

— Вас понял!

Поручик огляделся по сторонам — если это так можно было назвать. Высунулся на секунду — и спрятался от бьющих в бетон пуль. Хорошо, что вертолеты и пулеметы не подпускают ближе — иначе бы нахватались.

— Кононенко! Ко мне!

Фельдфебель, тяжелый как медведь, перебежал, привалился рядом.

— Надо любое здание занять. Вон там подойдет. Понял?

— Понял, чего ж не понять….

— Тогда идем. Даем зеленый дым — вертушка подберет раненых. Потом двигаемся дальше.

— Черт… броня то вся где, что нас без брони то сюда…

— А хрен ее знает… Давай — остальным и по моей отмашке.

— Понял, старшой.

Они вышибли дверь — это было, не пойми что, то ли жилое помещение, то ли нежилое, здесь так часто строили — на первом этаже торговали, на втором — жили. И на втором этаже, в разгромленной и разграбленной комнате — они нашли людей. Просто людей, живых людей, которые не стреляют в тебя и не хотят тебя убить. В обезумевшем мире — и это было немало.

Едва не выстрелили… несколько женщин в черном, и дети — много детей, десятка два как в детском саду. Жмутся друг к другу на полу, да молча смотрят на тебя.

— Спокойно! Спокойно не стрелять!

Одна из женщин что-то заголосила — как бритвой по нервам.

— Кто говорит по-русски? Кто говорит по-русски!?

За спиной топот, пыхтение…

— Я говорю, господин…

Самая молодая — понятно. По их понятиям женщина не может разговаривать с незнакомым мужчиной, да и паранджа, раньше ее не было.

— Здесь бандиты есть? Муджахеддин аст?

— Нет, здесь только мы, господин.

В комнату протиснулся Мохначев, едва не сшибив дверь.

— Господин поручик, вертолет вылетел…

— Ищите выход на крышу. Обозначьтесь зеленым дымом.

— Есть!

Поручик огляделся — большая, бедно обставленная комната, все стекла выбиты, следы от пуль на стенах…

— Не выходите на улицу,— решил он,— сидите здесь, пока стрелять не прекратят. Мы из русской армии.

Говорили — что тут и женщины фанатичками бывают. На самом же деле, какие из этих — фанатички? Просто испуганные за себя и за своих детей бабы…

Привлеченный зеленым дымом к ним приближался, разрывая лопастями сплошное облако дыма над горящим городом вертолет…

Отправив раненых — их осталось девять, один из легкораненых отказался эвакуироваться наотрез — они снова оказались на улице. Бой смещался куда-то вперед, сейчас по ним не стреляли, только если рикошетами долетало. Даже медицинский вертолет, по тросу поднявший одного за другим троих раненых — не обстреляли.

Странно.

Снова Мохначев — с рацией.

— Главный — вас.

Понятно, что не пряников давать.

— Первому, у этих сейчас молитва, намаз. Мы нашли для вас маршрут — пятьдесят метров вперед и в проулок, налево. Пройдете пустырем — и направо у недостроенного здания. Выйдете к позициям второго и третьего.

— Принято, пятьдесят метров — налево.

— Верно. Поторопитесь, пока время намаза.

— Принято…

Как то странно — намаз… Какой намаз — на войне.

Их осталось только девять. Перемазанных, грязных, обвешанных своим и трофейным оружием — одни четыре пулемета на девятерых чего стоят. Килограммов шестьдесят на каждом, в жизни не каждый такое просто поднимет — а тут бегом, если надо…

— За мной — вперед. Соблюдать тишину!

* * *

Видимо, и впрямь был намаз — город как-то странно затих, только гул вертолетов над головой и все. С вертолетами тоже не все так просто — ошибиться и влупить по своим они запросто могут. Помогут они ночью, когда будут заняты стационарные позиции, и их надо будет охранять.

По изрытому, расколотому асфальту они добежали до проулка, сунулись — и чуть не подорвались. Проволока — параллельно земле, а к чему она идет, что на том конце — даже знать не хочется. Хорошо — шедший первым пулеметчик заметил, остановился на полном ходу. Перешагнули — каждый Господа помянул при этом.

Вышли — на еще одну улицу грязную, ничем не перекрытую, ни баррикад, ничего — удивительно, но это так. У стены — в рядок трое лежат, бортовой пулемет с вертолета их пополам распилил. Кто-то поднял искомое — гранатомет РПГ-7, сейчас он с вооружения в России снят, а зря сняли. Новые, при всех их наворотах — и в сравнение не идут. Дальше по улице — горит бронетранспортер, явно заметили с вертолета и прижучили реактивным снарядом или пушкой. Может поэтому наверху с бронетехникой медлят, чтобы свою с чужой не спутать? Сейчас броник лениво чадил из всех, распахнутых взрывом настежь люков, язычки пламени — легкие, веселые — жадно лизали черную резину всех восьми колес.

Так они и шагали, десантники русской армии — вдевятером, пока пролом не заметили.

Пролом… Дыра в здании… и как нарочно до самого низа. Интересно, что там такое…

Один из десантников заглянул — и столкнулся лицом к лицу с потерявшим бдительность душком — тот как раз к выходу направлялся. И снова — как Господь помог ведь еще пара секунд, и он бы вышел, и увидел прижавшихся к стене десантников… его бы конечно грохнули, а дальше что?

— Привет! — сказал шедший первым рядовой русской армии Торгуев и нажал на спуск трофейного РП-46, выплевывающего по восемьсот пуль в минуту. Сотня пуль — готовых, ждущих чьей-то смерти — находилась в брезентовом мешке.

Аллаху акбар…

Огонь по ним открыли сразу — и с фронта и с тыла, они только в этот пролом забраться и успели. Еще двоих зацепило — но ни одного серьезно.

Пролом — первый этаж между домами выломан, а второй цел, можно с улицы на улицу пройти и проехать. Внутри — пикап стоит, целый, не покоцаный даже. Душки как раз с намазом закончили, когда их…

А на пикапе ДШК. Сейчас бы как выехал — да…

А что им мешает выехать? ДШК — есть ДШК.

— Связь мне! Волк-главный, я захватил трофей — пикап с ДШК. Прошу разрешения использовать.

Интересно, эти — слышат?

— Первому отрицательно, повторяю — отрицательно. Вас могут уничтожить по ошибке!

— Главному — я могу поставить маяк на кабину. Могу обозначиться дымом, с пикапом мы прорвемся.

Эфир несколько секунд молчал.

— Цвет дыма?

— Белый.

— Принято, белый дым. Но поддержки у вас не будет. Слишком опасно.

А вот и пойми — белый дым: то ли радиатор пробит, то ли что. А то, что они в таком виде на душков похожи — так это факт.

В кабине не было ни одного стекла, а двигатель, перед тем как схватиться, подозрительно зачихал — но все же схватился. У них был пикап марки Датсун, был крупнокалиберный пулемет, и была цель. К тому же — плохо ехать — всегда лучше, чем хорошо идти.

— Бросаем дым — приказал поручик — весь, что есть. Двигаемся назад, дальше — по обстановке.

Выехали — назад, под визжащие в дыму пули — и тут же вперед, рывком — смотаться с улицы, пока не поняли, что происходит. Забасил ДШК — и редкая автоматная дробь разом заткнулась, но один, самый настырный достал таки их, по кузову — как молотком по железу.

— Назад! — заорал поручик — Еще назад, жми!

Обалдевший от крика внештатный водила прижал газ — и они, проскочив под прикрытием дыма простреливаемую улицу, въехали в еще одну «внутридомовую арку», проскочили ее и выскочили на другую улицу, где про них знать не знали, и ведать не ведали… и не стреляли соответственно. Увидев надвигающуюся с тыла стену, водила даванул на тормоз — но поздно. Пикап «на излете» грохнул бампером об стену, всех швырнуло назад. Опомнившись, десантники заколотили прикладами по кабине, суля водителю всяческие кары.

— Налево и вперед — подсказал поручик, сверяясь с картой…

Они рванули по улице, прыгая на ухабах, ломясь вперед как стадо разъяренных бизонов, где-то в городе были другие подразделения, но они, видимо ошалев от прущего напролом вооруженного пулеметом пикапа так и не стали стрелять по нему. Наобум, они пронеслись через всю улицу, свернули налево, и увидели, что впереди — баррикада, сделанная из подорванного, перегородившего улицу танка. По ушам проехался давящий гул вертолетных лопастей, а с вертолетом могло быть все что угодно, и не факт что он знает тайну белого дыма, а потому, развернувшись буквально на месте (в нормальной обстановке ни один из них не сумел бы повторить такой разворот в теснине переулка) они понеслись обратно.

Поймали их на пустыре, на том самом, на который их ориентировали. Они выскочили прямиком на точно такой же пикап, только на нем было полно духов, они его буквально облепили — приварили по обе стороны кузова какие-то подножки, и ехали, держась за борта такое вот транспортное средство отделения, если не больше. И прежде чем кто-то что-то успел сообразить — поручик полоснул по ним из выставленного через разбитое окно сошками на капот Печенега, а сзади гулко забасил ДШК, с близкого расстояния разрывая бородатых на части, отрывая куски от их тел, отправляя в небытие одного за другим. Впереди что-то горело тяжелый, черный, от соляры с покрышками дым… и там же, в дыму суетились духи… но духи не ждали, что выскочившие на них соплеменники, не раздумывая, откроют по ним огонь… а может и не соплеменники, Аллах из разберет…

Аллах Акбар!

Дымным копьем просвистела граната, и воткнулась совсем рядом с машиной, и кто-то заорал в кузове… заорал криком не ярости, но боли… а следующая граната воткнулась им в колесо, и вспучился изнутри адским пламенем капот… и то что до сего момента делалось прекрасно, в одно мгновение превратилось в полное дерьмо…

— Из машины! — заорал поручик, но было уже поздно, кто мог, тот уже выскочил из машины… а сидевший рядом с ним водила, рядовой Баграмян всхлипывал на соседнем сидении… он потащил его за собой, потащил через коробку передач… и вытащил, зажал прыскающие кровью ноги, начал перевязывать до того, как третья граната воткнулась в кабину, лопнула огненным шаром, едва не перевернув на них машину…

Спас их вертолет. Небольшой, хищный, похожий чем-то на атакующую акулу он вывернул откуда-то из-за здания, и особо не разбираясь, дал залп НУРСами. Вздыбилась земля, машина спасла их от осколков, земля сыпалась с неба, кто-то кинул зеленую шашку, чтобы вертолет пощадил их — и вертолет не стал их трогать. Стальная птица в бурых пятнах камуфляжа зависла прямо над ними, давя утробным рокотом турбин, они перевязывали раненых… а потом заработала пушка… этот придурок вертолетчик, который их спас открыл огонь по зданию, и пушечные гильзы стальным протоком повалились на них, горячие как проклятый кипяток. Одна из них попала поручику прямо на руку, обожгла болью — но он даже не пошевелился, он вцепился в ногу раненого, пережимая брызгающую кровью вену, и ожидая пока у санитара будет время заняться им…

Через минуту с небольшим умер Терентьев. Это был хороший солдат, он, как и все они пришел в армию сам и добивал второй год службы, и он всегда и для всех находил нужные слова, чтобы утешить или подбодрить — такой у него был дар. А сейчас, осколок ударил его в шею сзади… так бывает, пуля или осколок находят именно то, незащищенное бронежилетом место на теле и вонзаются… чтобы смерть забрала то что ей по праву причитается. Его вытащили и даже попытались перевязать, но он все же умер на руках у своих товарищей, глядя куда-то вверх, и даже не видя неба.

Это страшно — когда человек умирает, и не может увидеть неба.

Они перетащили его, и Баграмяна с посеченными осколками ногами — но кости, слава Богу, целы остались — под защиту канавы, здесь рыли канаву, видимо, чтобы проложить трубы… и трубы были, и канава была… и сейчас они заняли позицию и вызвали вертолет, потому что больше без подкрепления и без эвакуации раненых они воевать не могли.

А чуть в стороне дотлевал пикап, а рядом с ним был еще один — и кровь капала из его кузова тяжелыми, багровыми каплями, которые впитывала ко всему привычная, и видавшая еще и не такое персидская земля…

Потом появился и вертолет. Большой грузный, морского базирования «Сикорский» снижался медленно, словно принюхиваясь, а позади и выше покачивался в воздухе боевой вертолет, готовый оказать поддержку — перед посадкой он уже прочесал окрестности из пушки. Они и сами не поняли, что произошло, не заметили — снова то самое проклятое копье, оно летит в воздухе и оставляет дымный след… но вместо лезвия кумулятивный заряд, несколько сот граммов взрывчатки. Выстрел был точен, но смертник ошибся — а может специально бил по двигателю, а не по хвостовому винту, опасаясь, что не попадет. Копье воткнулось в двигатель, полыхнула вспышка, и турбина взвыла на мгновение на высокой, жуткой ноте… а потом вертолет провалился вниз, тяжко плюхаясь с десятиметровой высоты на взрыхленную осколками землю.

А через секунду — управляемый снаряд с ударного вертолета достиг оконного проема, с которой смертник стрелял по вертолету, и сжег его в ослепительно яркой вспышке. Об этом никто не узнает — но обвалившийся этаж завалил еще троих — мать с двумя детьми, прятавшуюся на этаже от обстрела. Такова была эта война…

Поручик первым, выбравшись из ямы — к этому моменту он уже был легко ранен и контужен — подбежал к вертолету, пригибаясь — лопасти еще не остановились до конца, вокруг свистели пули, стучала вертолетная пушка вертолета прикрытия. Рванул на себя рычаг, открывающий аварийный люк, сунулся в салон — и наткнулся на смотрящий прямо в душу зрачок автоматного ствола.

— Свои, братва! — выкрикнул Татицкий, и добавил по матушке, чтобы было понятно, что он и в самом деле свой — свои, десантники…

Падение вертолета закончилось на удивление малыми потерями — только двое тяжелораненых, среди них и один из пилотов, и шестеро — с переломами. Это были моряки — морская пехота Флота Индийского океана, вторая волна десантирования, и их было ни много, ни мало — полурота. К вертолету огневой поддержки присоединился еще один, им удалось, наконец, огнем пушек и ракетами отогнать стягивающихся к месту крушения боевиков. Заняли круговую оборону на пустыре, в ожидании эвакуационного вертолета…

— Тебя как звать-то браток? — по-свойски обратился к поручику моряк.

— Поручик Татицкий, если изволите…

И оба заржали, как стоялые кони — посреди свиста пуль и берущего за душу воя минометных осколков им это показалось как нельзя более смешным.

— Антон Данилович Шпрах, мичман Флота Его Величества, сороковая бригада — представился, наконец, мореман…

Эвакуационный вертолет прибыл через несколько секунд, когда минометчики уже пристрелялись, и это стало по-настоящему опасным. В таком качестве использовали один из вертолетов, высадивших морских пехотинцев, и теперь возвращавшихся на БДК. Зависнув над пустырем, он принял раненых, ненужных здесь летунов с разбившегося борта и ушел на запад, сопровождаемый эскортом из боевых вертолетов…

Объединившись с моряками — теперь их отряд насчитывал более тридцати бойцов — десантники снова двинулись вперед, уходя с пустыря. Город, еще месяц назад бывший одним из крупнейших портов региона, теперь превратился в груду развалин — и среди них, среди того, что когда-то было домами, по заваленным мусором улицам пробивались навстречу друг другу высаженные на город десантные группы…

Пробиваясь к своим, они уничтожили не меньше полутора десятков боевиков, больше трех десятков «перекрасившихся» жандармов — они отличались штатным, единообразным вооружением и военной формой, два минометных расчета и БМП. Минометы здесь делились на кочующие, установленные в кузове пикапа или легкого грузовика — и стационарные. Со стационарными была проблема — они располагались на верхних этажах зданий и работали через пробитую в крыше дыру, корректируемые наводчиками — с вертолета такую огневую точку засечь было крайне сложно, но если ты рядом с таким вот домом стоишь — то услышать можно. Оба минометных расчета они загасили гранатометами. Еще на них из каких-то развалин выскочила уцелевшая БМП — но сделать ничего не успела — по ней врезали сразу из трех гранатометов, и она вспыхнула чадным, жадно горящим костром, разбрасывая рвущиеся от пожара боеприпасы. Еще досаждали снайперы — они тоже обожали бить не из окон — а из проделанных в стене дыр. У морских пехотинцев было что-то вроде небольшого, похожего на радиоуправляемую игрушку вертолета с примитивной видеокамерой — только так удалось избежать серьезных потерь при продвижении по кишащему боевиками и жандармами кварталу. За время прорыва, они потеряли четверых — одного двухсотым и троих трехсотыми. Легкораненых никто не считал…

На подходе к кварталу, который заняли группы второго и третьего отделений по ним открыли пулеметный огонь. Опознались по старинке — криками и матом…

Дракон изрыгнул огонь — и поручик, шедший в головном отряде, едва успел убраться на угол, упасть на землю, спасаясь от гибельного потока свинца. В голове словно бухал колокол, его осыпало бутоном, самыми настоящими кусками бетона, отколотыми огромными пулями. Бетонная крошка набивалась в рот, в нос, лезла в глаза, дышать было совершенно нечем…

— Назад! Назад всем!

Двое подбежавших морпехов потащили его за ноги, полагая, что он ранен — но он брыкнулся ногой так, что один из них от неожиданности упал на задницу. Открылось окно — и тут же дохнуло пламенем, посыпались какие-то осколки — гранатометчик всадил гранату.

С трудом — кружилась голова — поручик поднялся.

— Что там?

— Там… кажется ЗГУ-2, ничуть не меньше. Улица пристреляна.

ЗГУ-2 это серьезно — спарка пулеметов калибра 14,5, предназначена для ПВО в горных местностях, считается устаревшей — но в городе в самый раз. Морпехи уже подняли свою игрушку-вертолет для корректировки — решили закидать установку гранатами с подствольников, стреляя навесом — как вдруг над полем боя появился один из вертолетов. Муслики решили обстрелять и его, благо сектор обстрела позволял — но это было ошибкой. Град пуль не причинил тяжелобронированному вертолету никакого вреда — он висел над ними, и они видели, как от брони сыплются искры. А потом вертолет ударил в плюющиеся огнем развалины тяжелыми РС[60] — и смел и установку и расчет, обрушив все здание, откуда велся огонь…

В дыму, пробираясь сквозь развалины, они прошли эту улицу, скорее даже не улицу, а проулок. Можно было видеть, где находилась установка — теперь два ее увенчанные раструбами пламегасителей ствола бессильно торчали из груды кирпича, как руки утопающего из воды. Вертолет еще раз отработал РСами где-то впереди и ушел дальше — а они рванулись вперед, закрепляя успех. И удача улыбнулась им — за поворотом, они увидели здание телецентра — футуристическое здание, сверху похожее на замочную скважину: круг и прямоугольник, встроенный в него. Перед зданием телецентра — перепаханная снарядами и ракетами площадка, баррикады из автотранспорта, остов танка с сорванной башней.

Здание телецентра было построено так, что круг — был целиком облицован стеклом, а прямоугольник — там не было ни единого окна, и стрелять оттуда по наступающим было невозможно…

— С прикрытием — вперед!

Два пулемета зачастили по обнаженным, с содранным стеклянным панцирем этажам телецентра — но никто не ответил огнем, пули, по-видимому, летели в пустоту. Еще одна группа — так получилось, что это были морпехи и первое отделение — перебежками подбежали к бетонному прямоугольнику здания, к одной из двух дверей, видимо технических.

Татицкий отстранил Шпраха от двери — ломиться сходу внутрь вовсе не обязательно — показал на пальцах своим десантникам. Один из них зацепил остатки рукояти на тросик, второй — отбежал к остальным, метров на тридцать и залег чуть сбоку, прикрываясь машиной и наставив на дверь трубу одноразового гранатомета РШГ — реактивной штурмовой гранаты…

— Давай!

Натянувшийся тросик рванул дверь, гулко бухнуло — растяжка! — и тут же второй десантник ювелирно послал реактивную гранату прямо в дохнувший огнем зев двери. Чуть в сторону — и граната разорвалась бы на стене, убив или ранив как минимум половину штурмовой группы. Но выстрел был точен — граната вошла в проем двери, разорвавшись внутри.

Не дожидаясь команды, десантники и морские пехотинцы рванулись внутрь, растекаясь по зданию. Внутри — что-то горело, ничего не было видно от дыма, а дым был удушливым, едким, видимо горели видеокассеты. Откуда-то из коридоров по ним ударили выстрелы — и они открыли огонь в ответ, продвигаясь вглубь здания. В этом случае схема действий проста — группы из трех человек, по возможности — пулеметчик и два автоматчика. Тот, кто идет первым, непрерывно простреливает короткими очередями и одиночными все места, где может быть противник, не давая высунуться, как только у него заканчивается магазин — он отступает назад, в авангард группы выходит следующий и действует точно так же. Эта схема зачистки здания неприменима в полицейских операциях, где нельзя стрелять просто так, она ведет к повышенному расходу боеприпасов — но результат дает и неплохой. Если так — а вот вы сами бы высунулись в непрерывно простреливаемый коридор?

Поручику запомнился один эпизод. Их прижали в так называемом новостном зале — большой комнате с компьютерами, столами, где сидят новостные редакторы и сводят новости в единую картинку — он даже не знал что в захудалом персидском городе, не столице — есть такой новостной зал, обычно новостные блоки покупают у более крупных телекомпаний, это дешевле. Они оказались на одном конце зала — а жандармы, не меньше двух десятков на другом, и между ними была целая комната с кучей возможных укрытий. А подствольники тут бесполезны — дистанция мала, граната просто не взорвется. Их спасли пулеметы — что они, что морпехи по пути подбирали все пулеметы, какие только можно было подобрать и пустить в дело, потому как штатных пулеметов для настоящего дела явно недостаточно. И они открыли огонь из шести или семи пулеметов разом, а пулеметная пуля пробивает бетонные стены, не то что несколько офисных столов, прижали противника к полу, а фланговая группа, обойдя их справа — просто закидала всех гранатами. Поручик был как раз во фланговой группе — у него оставались гранаты, ни одной не израсходовал. Вместе с несколькими морпехами он полз по заваленному всякой дрянью полу, полз на четвереньках, ожидая, что вот-вот рядом плюхнется чужая граната, и тогда выход один — или вставать бежать вперед, под пули, или бросаться на гранату, чтобы погибнуть самому и спасти других. Но пулеметы бесновались, изрыгая свинцовую метель, ничего не было слышно от непрерывной стрельбы… а потом он понял, что впереди стена и дальше не пройдешь… и тогда он привалился спиной к какому-то столу или шкафчику… достал все гранаты, какие у него были и начал выдергивать кольца и бросать себе за спину, даже не видя куда летят… и другие стали делать тоже самое. А потом отгремели взрывы, и все разом пулеметы прекратили огонь, и в большом новостном зале установилась оглушительная тишина. Чтобы понять, что такое оглушительная тишина — надо отработать две смены на молоте в кузнечном цеху, или постоять пару часов на стрельбище без наушников — а потом пойти туда, где тихо. Вот это и будет — оглушительная тишина, когда тихо, а в голове салюты бабахают…

Он встал, держа наготове автомат, хотя и понимал, что в этом нет нужды. В том углу зала, где был противник, не осталось вообще ничего — все было покрошено в мелкую щепку, мебель просто снесена, в щепку покрошены и все декоративные панели, прикрывающие стены, и на самих стенах тоже не было живого места. А посреди всего этого — лежали тела…

Удивительно, но один был жив, когда они подошли. Он лежал на спине, и не был жандармом — он был совсем еще пацаном, мальчишкой, примкнувшим к бойцам исламской революции. Ему дали черный берет с зеленой лентой на нем, большой нож, пистолет, несколько гранат — и он пошел воевать. Не за деньги, не за народ — за идею, которую он считал единственно верной. За идею всемирной исламской уммы, когда ВСЕ ЛЮДИ ВСЕЙ ЗЕМЛИ будут жить по нормам шариата и везде, куда бы кто ни поехал — их бы встречал протяжный зов азанчи. Ради этого он примкнул к мятежникам, ради этого он наверняка убивал людей, и ради этого он, не колеблясь, шагнул под пулеметный огонь и умер. Когда пулеметная очередь настигла его, опрокинула на спину — он бежал, и поэтому он лежал сейчас на спине, подвернув ноги под себя, а в руках его была граната. Он был жив — но у него не было сил выдернуть чеку, чтобы забрать на тот свет с собой хотя бы одного из ненавистных русских. И тогда он выплюнул кровь изо рта и сказал «Аллах Акбар» — тихо, но поручик это услышал. А потом он умер, потому что один из моряков заметил гранату и выстрелил в него, чтобы добить. Кто-то крикнул впереди: братва, свои, не стреляйте — но поручик этого не слышал. Он был типичным десантником, младшим чином десантной части, как и всем десантникам, ему была присуща бравада и ухарство: высаживаемся, побеждаем, улетаем. А вот сейчас — ему почему-то стало очень скверно на душе, как нагадили — и появилось отчетливое понимание, что ни хрена еще не решено, и быстро — не решится. И то, что ждет их впереди — много хуже чем то, через что они уже прошли.

Однако — в восемнадцать ноль-пять по петербургскому на КП было доложено о том, что десантные части и части морской пехоты заняли радиотелецентр города Бендер-Аббас. Поставленные на первый день десантной операции задачи для района Бендер-Аббаса были выполнены примерно на девяносто процентов, и все ключевые точки города находились в наших руках.

Никто не знал, что это было только начало.

Ночь на 07 августа 2002 года.

Бывшая Персия, ныне Халифат. Порт Бендер-Аббас.

Прямо на втором этаже, из того, что попалось под руку — разожгли костер. Бронетехника к ним так и не подошла — но позиции в здании РТЦ выглядели достаточно прочными и надежными, чтобы обосноваться здесь на ночь. Проведенный облет окрестностей легким беспилотным аппаратом показал, что в окрестностях РТЦ есть только мелкие, остаточные группы боевиков, ни бронетехники, ни тем более артиллерии у противника больше не было. Примерно в двадцать два часа, как только стемнело — по зданию был открыт одиночный снайперский огонь, группа открыла ответный огонь, но зафиксировать результат не удалось — снайпер просто прекратил огонь, но был ли он уничтожен, или просто ушел в другое место — никто не мог сказать. Просто он перестал стрелять, и выделенная группа охотников из двух снайперов и двух пулеметчиков тоже перестала стрелять.

Примерно в двадцать ноль-ноль, с зависшего вертолета им сбросили три больших контейнера, которые они затащили внутрь здания и распотрошили. В контейнерах оказались патроны, гранаты, сухпай — пополнение для ведения боевых действий на следующий день. Этим же вертолетом они эвакуировали погибших и раненых, никакого подкрепления им не предоставили. На сегодняшний день в трех отделениях десанта и двух тактических группах морской пехоты боеспособными оставались семьдесят девять человек.

Сам поручик, затолкав в себя сухой паек и приняв на грудь пятьдесят граммов — больше душа не приняла, почувствовал, что еще немного и стошнит — прилег в стороне, выставив часы на два ровно — время, когда надо будет идти в дозор, дежурить на периметре. Ему было хреново, и не столько из-за контузии, сколько из-за того пацана, который едва не подорвал себя гранатой. Из-за слов, сказанных им — Аллах Акбар.

Когда они только готовились к десантированию — с ними не раз проводили беседы относительно обстановки в зоне высадки, они больше часа слушали некоего господина из Санкт-Петербурга, который поставил им часовую видеоподборку и доходчиво комментировал происходящее. Они также смотрели телевизор, сидели в Интернете в личное время — ни то ни другое не было воспрещено. Когда петербуржец показывал им видеоподборку — Терентьева вырвало прямо там, под ноги — и потом над ним смеялись… пока он не погиб в бою. Да и остальные едва сдерживались… на силе воли только. Человек из Петербурга сказал им, что там, где они идут — одни бандиты и террористы, все вооруженные люди являются противниками и по ним можно вести огонь. Кадры — часть видеосъемки независимых операторов-стрингеров, часть оперативная съемка, часть — обработанные кадры с высотных самолетов — разведчиков — действительно впечатляли. Там было все — и как девушку посадили на кол за то, что она осмелилась выйти на улицу без паранджи, и как расстреливали людей на стадионах, и как жгли школы. После этих кадров — каждый из них готов был воевать, уничтожать всех этих… зверей даже, не людей, не испытывая никаких угрызений совести. Просто потому, что они не люди, люди не могут творить такое с другими людьми, их надо просто убить, чтобы их не было, и чтобы больше они не творили зло. А сейчас, увидев этого пацана, и как он принял смерть — поручик задумался. Это были опасные, совершенно неуместные здесь, в боевой обстановке мысли — но они были. Русский человек устроен так, что он не может не думать о праведности своих поступков, у него никогда не спит совесть. Совесть — в некоторых языках даже прямого аналога этому понятию нет.

Почему вместе с ними нет ни одного перса? Почему здесь воюют только они, никто из персов не взял оружие и не воюет за них, никто не пытается сдаться и перейти на их сторону? Почему все приняли новую власть, и не один не восстал против нее? Ну, хорошо, кто-то восстал — но это ведь были единичные люди, их и расстреляли, смогли расстрелять только потому, что за ними никого не было, никто не встал и не сказал слова за них. Даже на арабских территориях, что в армии, что в полиции — много арабов, они служат потому, что верят в праведность власти. Почему здесь никто не восстал против злодеяний? Или эти люди, этот народ — да, да, именно народ, а не кучка озверевших от пролитой крови фанатиков, как выразился господин из Санкт-Петербурга — не против того, что происходило? Может, он желает, чтобы с теми, кого эти люди считают преступниками, расправлялись именно так — сажали на кол, расстреливали, вешали?

Тогда что же это за люди?

Почему этот пацан пошел на смерть? Почему ему дали оружие — и он взял его и пошел на смерть? Почему даже зная, что он убирает — он все равно пытался выдернуть кольцо из гранаты, чтобы убить хоть кого-то? Неужели он их так ненавидел? Кто они на этой земле — спасатели или завоеватели?

Почему вообще все это стало возможным в Персии? Про Персию до войны говорили мало, он даже не мог толком припомнить, что именно. Небольшая, богатая нефтью вассальная страна, там наши войска, они продают нам нефть и газ на переработку, а мы поставляем им всяческую технику и продовольствие, если у них его не хватает. Показывали… да, да… совсем недавно показывали — опреснительную установку, огромную опреснительную установку, которая питалась от атомной энергии и которую построили русские инженеры. Показывали и людей… Господи, это же были самые обыкновенные люди…

И как же они дошли до такого? И если даже оставить их в покое — что будет, ведь в таком обществе жить просто нельзя.

Так ничего и не придумав, поручик забылся тяжелым, не дающим отдохновения сном.

Проснулся он от того, что кто-то чувствительно тряс его за плечо… и это отдавалось болью и ломотой во всем теле. Вставать не хотелось, тело мучительно сопротивлялось — но он усилием воли выкинул себя из паутины сна в реальность: в костер, в неудобный рюкзак под головой, в хрустящее под ногами стекло и непрекращающуюся вонь паленого мяса…

— Господин поручик… Господин поручик, вставайте!

Еще не проснувшись окончательно, поручик Татицкий, помогая себе руками, принял сидячее положение. Головная боль, только что унявшаяся, вцепилась в него опять как хищный зверь не желающий упускать свою добычу.

— Что там… Кононенко, ты?

— Так точно, господин поручик. Сполох там.

Кононенко, числившийся реестровым казаков, редко употреблял это слово — последний раз, когда в часть ночью прибыла внезапная проверка.

— Что там?

— По связи передали аврал — прорыв бронетехники.

— Какой бронетехники? — не понял поручик — при чем тут бронетехника?

— В городе — колонна бронетехники противника. Приказано — выступать и занимать позиции по ходу ее движения, отразить и уничтожить технику противника.

Откуда она взялась то…

— Поднимай остальных.

— Так уже поднял, ваше благородие…

— Сейчас… приду.

Поручик передвинул себе на живот автомат — самое грозное оружие сейчас именно он, даже не он — а маленькая коробочка с кнопкой слева на цевье. Ее включаешь — и вперед бьет луч, он так то не видим — но в приборе ночного видения виден отчетливо. И в голове наведения управляемой ракеты — он тоже прекрасно виден.

На приборчике был тестер заряда батареи, он показывал четыре из пяти, батарейка почти не тронута. Значит, должно хватить на всю ночь. Вздохнув, поручик начал навьючивать на себя рюкзак — по ощущениям он весил не меньше полутонны…

Оставив за спиной сорок человек в комплексе, оставив им две трети пулеметов и всё трофейное — на случае если духи пойдут на приступ «цитадели» — разбившись на две группы выдвинулись к месту возможного прорыва до него был километр с небольшим. Колонна запросто могла быть своей, заблудившейся — вот почему по ней не нанесли удар по обнаружении, а послали несколько групп проверить и обозначить цели. Беда была только в том, что сейчас именно ради должной уверенности штаба в правильном опознании целей — им придется рискнуть своими жизнями…

Чтобы не рисковать понапрасну — они выбрались на автостраду — широкое, в три полосы в каждом направлении бетонное сооружение, которое проходило на уровне вторых — третьих этажей домов. У шахиншаха было достаточно энергии и достаточно мела для того, чтобы производить море бетона. Из бетона в этой стране строилось очень многое, из бетона были все дома новой постройки, водоводы системы ирригации, наконец, дороги. В Бендер-Аббасе, портовом городе сразу несколько дорог были сквозными, проходящими через весь город и без единого светофора. Что бы ни говорили про шахиншаха — его преемники ничего подобного возвести не смогли, они пока только ломали.

И убивали.

На мосту было тихо, впереди, в паре сотен метров от эвакуационной лестницы, по которой они взобрались наверх — догорала мобильная зенитная установка. Обычный автомобиль с тентованным кузовом — и в кузове ЗУ, калибра 23 или 14,5. Они перемещаются, прикрытые брезентовым тентом, а, заняв позицию — сбрасывают тент и открывают огонь. Для транспортных вертолетов — чертовки опасная штука, тем более что транспортники стараются к земле прижиматься. Но эту кто-то выследил и вовремя обезвредил: автомобиль лежал на боку, переломленный почти что пополам управляемой ракетой. Еще дальше — мертво стоял танк без башни — башня лежала в нескольких метрах от него, и ствол ее проломил ограждение дороги.

Все они спрятались за перевернутым грузовиком, заняли позиции фронтом на юг, залегли. Один из морских пехотинцев развернул мобильный терминал управления — новая штука, ее дают на роту, это что-то типа гибрида игровой приставки и мобильного компьютера — ноутбука. Терминал управления позволяет получать данные с самолета ДРЛО, с вертолета управления, с беспилотника, при наличии допуска даже со спутника — а так же самому управлять беспилотником ротного звена и передавать данные вышестоящему командованию, в виде обычной картинки, и в виде карты с обозначенными целями. Прошли времена пристрелочных залпов, мата по рации, плохой связи — современная война предполагает, прежде всего, мгновенный свободный обмен достоверной информацией и принятие решений на основе информации, часто самостоятельно добытой, а не спущенной сверху…

Один из морпехов, севший за терминал быстро проверил связь — антенну бросили на остов грузовика, чтобы повыше, запросил список доступных источников разведывательной информации по квадрату, в котором они находились. Таких источников было два — вертолет управления боем, висящий над районом и дающий не слишком-то информативную картинку — хотя бы потому, что без инфракрасного режима, и второй — беспилотный летательный аппарат, висящий на восьми с небольшим тысячах метров, и дающий такую картинку как надо.

Картинка была и впрямь как надо — обычно для того, чтобы сканировать конкретный район нужно отправлять запрос, но тут либо запрос отправил кто-то до них, либо беспилотник ориентировался по наведению из штаба — картинка сразу была именно такой, как надо. С первого взгляда они поняли, почему штаб испытывает сомнения, и отправил их уточнить обстановку. На каждой машине маяком вспыхивал инфракрасный маяк — сигнал «я свой», который используют и наши части. А по размерам — колонна была немаленькой.

— Остаетесь здесь — ты, ты и ты. Управляете боем, даете информацию — решил командир морпехов в звании капитана, имени которого поручик не знал — остальные — выходим на рубеж соприкосновения, занимаем позиции. Огонь — красная ракета или три одиночных. Или если они просто начнут в нас стрелять… Всем ясно?

— Так точно… — пронеслось многоголосо.

— Тогда вперед!

Пошли вперед — перебежками, двумя колоннами, залегая, и прикрывая друг друга. Прошли метров триста — когда верхние окна домов разом, как по команде ощерились колючими искрами вспышек.

— Вперед!

Группа, которая должна была залечь — залегать не стала, рванулась вперед, стремясь как можно быстрее войти в мертвую зону, стреляя на ходу. Кто-то упал и уже сам не встал, кто-то — перекатился и залег, посылая в сверкающие искрами черные провалы окон короткие, злые очереди. Кто-то выстрелил из гранатомета — и один из оконных провалов вспух желтым облаком разрыва…

— Прорываемся! Группа два — на левый фланг, приступить к зачистке!

— Всем переключится на ночное видение!

Они прорвались как раз к стене дома, когда над головой с воем пронесся полыхающий кулак Шмеля, вдарил — и пламя рванулось сразу из нескольких окон. Кто-то шарахнул ногой по двери, просунул внутрь гранату….

— Пошел!

Поручик заскочил в комнату, перекрестил автоматной очередью — чисто! Кто-то на полу, но этот кто-то уже мертвый, выбитая дверь в коридор — и в эту дверь он отправил еще одну гранату, не дожидаясь, пока закинут в комнату с коридора. Следом заскочил еще кто-то потом еще. Один из бойцов сунул в коридор зеркальце, сварганенное наскоро из палки и отломанного зеркальца с машины — самое то при городских боях.

— Чисто!

— Пошел!

Здоровенный бандит, обросший бородой, сунулся вниз, когда они подошли к лестнице — и попал под огонь сразу из нескольких стволов, повалился разом на лестницу, на ступени. Упал как раз к ногам Татицкого, он был еще жив, оскал рта булькал кровью — Татицкий выстрелил в него, подхватил его пулемет. Опять таки опыт — если нашел пулемет, бери без вариантов, чем больше огневой мощи у группы, тем лучше. Это снова был старый РП-46 с огромным мешком для ленты. Выстроившись штурмовым порядком — пулеметчик в центре и двое автоматчиков на флангах, они начали подниматься по лестнице.

На втором этаже — суета, грохот, визг рикошетов, крики «Аллах Акбар» — сразу несколько пулеметчиков лупят по улице, по нашим — они похоже даже не поняли, что штурмовая группа уже проникла в здание, отправили одного обеспечить фланг и все. И вот по этой черной массе — Татицкий не воспринимал их как людей, полный мороз в голове, иначе потом жить не сможешь — он и ударил из пулемета длинной очередью. Пулемет задрожал в руках, посыпались звенья ленты и гильзы, свинцовая струя стеганула по затянутым в черное телам, валя их на усыпанный гильзами пол. Так втроем они двинулись вперед, защищаясь стеной огня от боевиков и переправляя муджахеддинов без очереди в рай. С улицы продолжали стрелять, они рисковали попасть под огонь своих — но стрелять не прекращали…

Огонь прекратился только тогда, когда была израсходована вся лента. Длинный коридор был затянут серым муаром порохового дыма, пахло кровью. Стукнул одиночный — кто-то добил раненого, скорее всего пытающегося подорваться боевика, Татицкий его не заметил.

— Отсигнальте им! Они по нам бьют!

Кто-то высунул в окно фонарик, начал отбивать азбукой Морзе…

— Второй этаж — чисто!

— Продвигаемся! Цель — севернее!

РП, в котором закончилась лента, он бросил, поднял РПКМ[61], позаимствовав на сей раз две коробки с лентами. РПКМ стрелял такими же патронами, как и АК — но был удобнее, это был настоящий пулемет с лентовым питанием, тяжелый и ухватистый. Его он позаимствовал у боевика, которому минутой назад пулей раскроил череп. Вообще, пулеметов у боевиков было полно, едва ли не у каждого третьего, и под огонь засады попасть — гиблое дело.

— Внимание всем, крупная группа противника к западу от нас!

— Главный — тишина в эфире! Общий приказ всем группам, действующим к северу от телецентра. По нашим данным в районе присутствуют зенитные установки, не менее двух единиц, замаскированные! Приказываю обнаружить и обозначить установки, после чего по ним будет нанесен удар штурмовой авиацией. Конец связи!

Черт бы все побрал…

Едва наступившее затишье взорвалось стакатто из множества стволов, всплесками разрывов, криками в эфире.

— Прорыв противника на западе, до ста человек!

Не сговариваясь, они бросились туда, откуда пришли, там была лестница, ведущая вниз, к окнам первого этажа. Внизу была… видимо столовая, и там был сущий ад — боевики, видимо не просто экстремисты, а какая-то воинская часть перешедшая на сторону Махди били по этой стороне здания как минимум из пятидесяти стволов, проникшие в здание и занявшие в этом секторе оборону десантники и морские пехотинцы отвечали в основном гранатами, прячась за массивным кухонным оборудованием, которое пули пробить не могли. Но можно было ставить деньги на то, что пока одни бьют по окнам — другие подбираются ползком на бросок гранаты.

Передвигаться в комнате можно было только согнувшись в три погибели — все кухонное оборудование было примерно по пояс, и по нему сейчас градом колотили влетающие в давно разбитые окна пули.

Татицкий толкнул в бок какого-то бойца, стреляющего из пулемета.

— Что?!

— Хреново, браток! — заорал он во всю глотку, как это обычно делают контуженные — связь обрубило! Там этих тварей как грязи! Подберутся и хана нам!

Как пропустили? Над городом же беспилотников — тьма.

— Прикрой!

Ничего не отвечая, боец стал снова долбить из пулемета.

— Прикройте меня! — заорал во всю глотку поручик, падая на кафельный пол.

Отталкиваясь от пола, от людей, от стен ногами, руками, таща за собой на ремне трофейный пулемет, Татицкий пополз вперед, к самым окнам. Там ничего не видно было от пыли — только вспышки как в калейдоскопе, да сплошная пыль от избиваемой градом пуль стены. Десантники могли бы занять позиции и у самих стен, они держали пули — но в любой момент можно было ожидать броска гранаты, а оттуда уже не уйдешь, в то время как оборудование в глубине кухни хоть как-то защитит от осколков. Ему же надо было доползти именно туда.

В стандартный комплект бойца имперской армии входили десять небольших маячков, работающих в инфракрасном диапазоне. Это был расходный, одноразовый материал — их нужно было включить и бросить. Любой танкист, летчик, вертолетчик знал — вспышки маяка это цель, обозначенная для удара. На это Татицкий и рассчитывал — не может быть, чтобы над ними никого не было…

Дополз до стены, как раз между оконными проемами — можно подняться в полный рост, стена защитит, по крайней мере, нужно надеяться на то, что защитит. Теперь самое главное — нужно бросить. Если упадет рядом с ними — будет…

Но как бросить — если через любое окно — настоящий поток свинца?

И все же — он бросил. Со звериной, жестокой радостью упал на пол — потому что он был жив, ему не оторвало руку или кисть пулей — и он был жив.

Борт самолета «Громовержец».[62] Пять тысяч восемьсот метров над городом

Охота началась на закате, днем поднимать «Громовержцы», базирующиеся на аэродром на Кешм, отбитый пару дней назад войсками спецназа сочли рискованным. В городе однозначно были скорострельные зенитные орудия и ракетчики с ПЗРК. Местные проявили изрядное искусство в маскировке зенитных позиций — чаще всего это были последние этажи зданий, крыши срывали, вместо них ставили их имитацию из легких материалов, при необходимости такая вот «крыша» сбрасывалась и зенитка открывала огонь. Несколько потерянных вертолетов и два штурмовика, в том числе один реактивный яснее ясного показали, что взять город с наскока не получается, следует настраиваться на серьезное сопротивление. По результатам первого дня переброшенные в город десантные части твердо контролировали около десяти процентов территории города и пригородов и около тридцати процентов — условно, они считались зачищенными, но туда снова могли проникнуть боевики. Проблема была с личным составом — его не хватало. Задачи были поставлены масштабные, предстояло зачистить побережье немаленькой страны и продвинуться вглубь — а людей было немного, значительная часть сил была занята в Висленском крае, основную группировку сил на территориях хоть и привели в состояние повышенной боеготовности, но оставили в основном на своих местах, чтобы мятеж не перекинулся на новые территории. Учитывая ограниченность сил, командование пошло на очень рискованный шаг — войска наступали почти без бронетехники, только с сильной авиационной поддержкой, и это при том, что у противника техника была, и ее было немало (опыт в ее использовании — другой разговор). Смех смехом — но захваченный на Кешм парк бронетехники едва ли не вдвое увеличил численность бронечастей группировки. Командование вынуждено было выбирать — либо перебрасывать на ТВД боевую машину с экипажем, горючим и боеприпасами, а это весит… тонн шестьдесят все, если рассчитывать на дней десять плотной боевой работы — либо перебросить целую роту десантников со снаряжением, даже больше. С моря ТВД был блокирован, приходилось обходиться тем, что успели провести и тем, что доставлялось транспортной авиацией. Опять же возникал вопрос с переброской этого через Персидский залив, аэродром на острове Кешм, способный принимать тяжелые транспортники стал буквально манной небесной, его берегли как зеницу ока. Последним, что туда доставили под вечер, были длинноствольные гаубицы калибра сто пятьдесят два — шесть дюймов — способные бить на сорок пять километров, пробивая ТВД насквозь, до самого плоскогорья, отделяющего Персидский залив от пустынь и даже дальше. На данный момент, на острове Кешм базировались три «Громовержца», два из которых выводились на боевое дежурство.

Самолеты «Громовержец», несущие службу в боевых частях ВВС еще с тридцатых — тогда, во время войны на территориях энтузиастами был собран первый прототип с тремя пулеметами в салоне, наводимыми на цель визуально — и постоянно модернизировались. По результатам кампании в Бейруте, в которой они сыграли одну из ключевых ролей, а один из самолетов даже был сбит — в конструкцию «Громовержца» были внесены изменения. Сам самолет покрыли только недавно разработанной специальной краской черного цвета — она частично поглощала радиоизлучение. На двигатели самолета — самое уязвимое место — поставили специальную аппаратуру, при угрозе поражения ракетой она впрыскивала в выхлопную струю состав, содержащий жидкий азот и ракета в большей части случаев, четыре из пяти теряла цель. Втрое увеличили количество отстреливаемых тепловых ловушек.

Работа самолета с высоты менее трех тысяч метров теперь была признана недопустимой, под новые высоты модернизировали и вооружение. Спаренная тридцатимиллиметровка с вертолета стала на этой модификации самолета теперь не средним калибром, а малым. Два четырехствольных пулемета калибра 12,7 с боезапасом демонтировали — а вместо них установили пятидесятисемиллиметровую зенитную пушку с переделанной системой питания. На испытаниях, бронебойный снаряд такого орудия поджег танк, и это было неудивительно — сверху находится самая незащищенная зона танка. Количество автоматически сопровождаемых целей — увеличилось с десяти до восьмидесяти.

Загруженный под завязку «Громовержец» взлетал с короткой полосы, длинная была постоянно занята, и поэтому взлетали с короткой полосы. Этот самолет, один из трех которые базировались здесь, был таким же, как и все — большим, черным, ощетинившийся стволами пушек с левого борта — но кое-какое отличие было. Слева, на фюзеляже был изображен крест — один из уникальных случаев в армии, когда «Летным крестом» был награжден весь экипаж и машина.

Это и был тот самый «Громовержец-два», сбитый над Бейрутом и первым прошедший модернизацию, потому что ремонтировать все равно было нужно, а заодно его и модернизировали. Командором огневой группы остался Павел Бульба, теперь уже полковник, первым пилотом «Громовержца», или «пса», как его называла команда, стал один из опытных асов тяжелой штурмовой эскадры, подполковник Близнюк, который сумел в свое время, еще не будучи подполковником, посадить транспортный самолет со всеми остановившимися двигателями, на планировании. Тогда пулеметный огонь и жесткая посадка в бейрутском аэропорту сильно искорежили «пса» и может быть было бы правильнее построить новый самолет. Но ВВС решили восстановить этот, чтобы он продолжал летать — и в этом была какая-то сермяжная правда.

Герои просто так не гибнут.

Старый «пес» тяжело поднимался в воздух, оставляя за собой шлейф дыма от разгонных блоков — без них, на одних двигателях с короткой дорожки, разогнаться было невозможно. Под брюхом мелькнули циклопические сооружения нефтеперегонного завода, выкрашенные в серо-стальной цвет, потом самолет пошел влево, ввинчиваясь в небо с левым креном — и под брюхом его оказалась уже вода. Десантные корабли стояли на рейде, соблюдая затемнение, сам город горел, столбы дыма поднимались во многих местах, к облакам, подпирая стремительно темнеющее небо.

На западе, там, где пока еще мир — догорал закат, с востока неумолимо надвигалась тьма.

Заложив последний вираж и дав самолету боевой курс сто сорок с креном влево, подполковник решил что самое время выйти на связь и доложиться.

— Главный, я Гром-Два, набор высоты закончил, вошел в зону огня, готов работать.

— Гром-два, принято, вам назначен северный сектор, по карте — до линии шесть. Ориентируйтесь на вышку телерадиостанции, по вышке не стрелять, там наши люди. Боевая задача — патрулирование и уничтожение целей, отмеченных наземными группами. Ниже три-два нуля не снижаться, в городе остались неподавленные зенитные установки. При обнаружении любых зенитных средств открывать огонь на поражение, это противник.

— Главный, вас понял, вопрос — считать ли противником перемещающуюся в городе бронетехнику?

— Гром-два, отрицательно. Часть техники захвачена и используется десантом. Всю технику кроме средств ПВО уничтожать только после визуального подтверждения от наземных групп, что техника принадлежит противнику, как понял, прием.

— Главный, вас понял, огонь по подтверждении.

— Верно, отбой!

Подполковник переключил связь на внутреннюю, громкую.

— Итак, господа, сейчас двадцать два — семнадцать по местному времени, экипаж самолета «Бейрут — Бендер-Аббас — Тегеран» приветствует вас, и надеется, что следующая посадка будет не в аду. Ну а сейчас, господа — начинаем концерт по заявкам…

Патрулирование — одно из самых приятных мероприятий, какие ты можешь пережить на висящем над боевой зоной тяжелом штурмовом самолете. Двигатели выставляются на максимально экономичный режим полета — воздушный танкер подойдет к месту рандеву над Заливом примерно в двадцать три-тридцать, кто-нибудь из членов экипажа обязательно поставит какую — нибудь музыку, желательно легкую, не надрывную, позволяющую хоть немного почувствовать, что ты дома — и полетели. Мерно гудят моторы, плывет картинка на большом, недавно установленном экране — черно-белая панорама перед глазами и яркие геометрические фигурки на ней — условное обозначение целей. Зеленый цвет — свои, красный — противник. Процентов шестьдесят желтый — не опознано. Оператор может вручную им присвоить красный или зеленый статус — но как распознать? Только если с земли поступит целеуказание.

Что же касается полковника Бульбы — он от такого полета готов был взвыть.

— Андрияш? — сказал он, сдвинув с головы наушники.

— Да, господин полковник? — отозвался молодой, недавно пришедший на борт лейтенант, математик с высшим образованием, из Екатеринбурга.

— Есть желание поиграть в угадайки?

— Э… так точно.

— Тогда смотри — полковник ткнул пальцем прямо в экран — видишь? Вот что этот грузовик тут стоит, на самой автостраде?

— Не могу знать, господин полковник.

— А надо бы. Ты можешь дать предупредительный выстрел рядом с ним? Не по нему — а рядом с ним?

— Так точно… господин полковник, он выглядит брошенным.

— Считай это проверкой вооружения.

— Так точно — лейтенант в темпе вальса пробежался по клавишам, и квадратик у стоящего на автостраде брошенного грузовика — «гражданское транспортное средство, не опознан» внезапно покраснел, превратившись в «транспортное средство противника». Еще нажатие клавиши — и на небольшом экранчике, используемом для наведения появилось что-то вроде ракурсного прицела, заскакали, меняясь раз в секунду цифры.

— Принял решение проверить оружие, дистанция четыре двести двадцать…

Молодой лейтенант пошевелил рукояткой управления огнем, чем-то напоминающей компьютерный джойстик, откинул предохранительный колпачок с красной клавиши.

— Наведение… средним — огонь!

Самолет почти не дрогнул, сказались амортизаторы и мощный дульный тормоз установленный на пушке. В нескольких метрах от автомобиля вздыбился бетон, повисло небольшое облачко.

— Орудие два исправно, отклонений…

Лейтенант замер на полуслове — кто-то выскочил из кабины казавшегося брошенным грузовика, еще кто-то сбрасывал тент.

— Быстрее! Это замаскированная ЗУ!— зло закричал Бульба,— Цель опознана как зенитная установка…

Безобидный квадратик на экране сменился мигающим красным треугольником — цель первого приоритета. По связи самолета прошел сигнал тревоги — громкий, резкий, неприятный сигнал зуммера, как колокол громкого боя на корабле.

— Сигнал выделен, цель на автосопровождении, дальность три восемьсот, огонь! — скороговоркой выговорил лейтенант.

Темный кузов грузовика окрасился пламенем от работы ЗУ — и почти сразу же зенитная установка исчезла в темном, клубящемся облаке разрывов.

— Цель поражена! Уничтожил ЗУ прямо по курсу, веду поиск целей.

— Гром два, это Ворон один, прижаты к земле агрессорами, просим помощи! У агрессоров имеется бронетехника, наши координаты…

Это и была та самая зенитная установка, которую обнаружили позже десантники на скоростном шоссе — разбитая. Если бы самолет задержался в этом районе — возможно, он нашел бы и другие цели в стоящих неподалеку зданиях. Но «Громовержцу» поступил срочный вызов от терпящей бедствие команды спецназа — и он ушел из квадрата.

Спецназовцы оказались блокированными в каком-то торговом комплексе крупными силами противника, у них было несколько скоростных, вооруженных пулеметами автомобилей и были самые настоящие танки. Спецы засели на самом верхнем этаже и держали только его, комплекс был большой и имеющимися силами они больше ничего не могли удержать. По ним били из крупнокалиберных пулеметов с перемещающихся автомобилей, а танки, стоящие чуть неподалеку, выполняли роль баррикады, и одновременно — стреляли. Танк — не гаубица, они не могли достаточно высоко поднять ствол, чтобы поразить засевших на высоте людей — но они нашли другой способ. Любое здание держится на стенах или на колоннах, как любят строить в последнее время. Вот танкисты и выбивали методично колонну за колонной осколочно-фугасными снарядами, и часть здания уже осела вниз, а часть еще держалась. Но не приходилось сомневаться, что еще немного — и рухнет все здание, а кого не завалит — тех добьют исламисты.

— Ворон один, ты еще там? Это Гром-два, мы вошли в квадрат.

— Ворон один, мы все еще здесь, но дела хреновые, все здание уже в трещинах. Они сейчас завалят нас.

— Вас понял, вопрос — вы можете обозначить цель?

— Мы можем обозначить себя, все кто вокруг агрессоры.

— Положительно, обозначь себя, Ворон.

Сразу несколько лазерных лучей врезаются в небо через проломы в крыше, выглядит как на дискотеке под открытым небом — только не до веселья.

— Вижу несколько лазерных лучей, вопрос — это вы?

— Положительно, это мы!

— Иду на заход, спрячьтесь и не стреляйте. Можем промахнуться.

Лейтенант уже обозначил цели, для верности — вручную. Местность буквально покраснела, квадраты, прямоугольники, треугольники, точки налезали друг на друга, сливались в яркое, кровавое пятно.

— Готовность?

— Есть готовность, все системы стабильны.

— Есть наведение, работаем в две руки, делай танки.

— Вас понял, делать танки.

Система вооружения позволяла теперь одновременно вести огонь из легкой и средней пушки, для этого установили амортизаторы и укрепили фюзеляж самолета. Танки можно было уничтожить ракетами Вихрь — но самолет уже ложился на вираж, на широкую дугу, кренясь влево — и в таком случае единственным выбором оставалась длинноствольная пушка калибра 57 миллиметров.

Опытным путем установили, что для борьбы с танками наиболее подходящий режим огня — очередями по три. Андрияш решил отсекать по два, чтобы не рисковать отказом техники из-за экстремального режима работы. Левый борт самолета запульсировал пламенем от работы тридцатимиллиметровых скорострелок, на земле вдруг начался фейерверк, полетели в разные стороны брызги огня — и лейтенант сам нажал на кнопку огня, наводя прицел точно на МТО[63] танка.

Та-тах!

Пушка выплюнула два наряда со стальными сердечниками, через пару секунд они достигли цели, врезались в тонкую броню и пронзили ее насквозь.

Та-тах!

Один из снарядов вбил обратно открытый люк вместе с танкистом.

Та-тах!

Стоящий рядом второй танк попытался двинуться с места — и застал, пораженный ювелирным ударом сверху в башню.

Та-тах!

На всякий случай — и снова в башню, из-под которой же показался дымок. На земле, там, где только что пульсировали белым маленькие, с муравья фигурки людей, там, где работали несколько крупнокалиберных пулеметов — теперь было сплошное месиво.

— Ворон один, прошу оценки эффективности.

— Гром-два хорошо легло, основные огневые точки подавлены. Слева от нас есть снайперская позиция, какой-то дух несколько раз пытался пробить нас оттуда.

— Принято, посмотрим.

Бросив оружие, дух убегал по дороге.

— С одного выстрела, лейтенант? — спросил Бульба.

Вместо ответа Андрияш подвел перекрестье прицела и нажал на спуск, даже не меняя тип снаряда. Маленькая, белая, спасающаяся от смерти фигурка брызнула на экране, распадаясь на части…

— Молодец.

— Так точно.

— И наглец. Ворон один, снайпера больше нет.

— Принято, спасибо. У нас была задача провести разведку северо-восточнее этой точки, агрессор пришел оттуда.

— Принято, Ворон один, посмотрим.

— Спасибо за помощь,— совершенно по-граждански сказал находящийся где-то внизу, в кромешной тьме и в вот-вот готовом развалиться здании спецназовец,— удачи вам, летуны. Мягкой посадки.

Каждый воюет по-своему. Кто-то — в кресле, не сказать, чтобы мягком, но удобном. Кто-то — в кромешной тьме, в разорванном на части зонами соприкосновения городе, под градом пуль. Самое главное не забывать — что достать могут и на высоте, и тогда придется воевать как все. Экипаж «Пса» это знал, и потому вместо лишнего термоса с кофе брал в самолет лишний автомат с подсумками. Проходили, знаем…

— Господин подполковник, земля просит провести разведку северо-восточнее от них.

— Район не зачищен, я сейчас поднимусь на предельную и пойду дугой. Опасаюсь, как бы не достали с гор, там нашими и не пахнет.

— Там штурмовики днем долбали.

— Но все ли раздолбали? Держите готовность.

— Принято.

Тональность рева двигателей изменилась, они зазвучали глуше и громче. Усиливая левый крен — этот самолет почти никогда не делал правых виражей — Громовержец начал подниматься повыше в небо.

Все побережье Персии со стороны залива выглядело так: береговая полоса, достаточно широкая, чтобы разместить там города — и горная гряда, невысокие горы, скорее плоскогорье, с пробитыми многочисленными дорогами, с брошенными по ущельям трубопроводами — а дальше гиблые места, пустынные и почти без воды. В горах можно было прекрасно разместиться и укрыться — поэтому-то и воспринял с таким опасением командир «Громовержца-2» предложение уйти северо-восточнее. Как раз там то и можно ожидать сюрпризов.

Самолет поднялся почти на предельную для него высоту, машине было ощутимо холодно, упало качество изображения на экране, двигатели жадно хватали разреженный воздух — и его все равно не хватало. Операторам пришлось бросить все силы на попытку получить более — менее приемлемое изображение.

— Надо сократить площадь сканирования, тогда мы сможем усилить сигнал — сказал Андрияш, пытаясь разобраться в выдаваемой системой информации.

— Намного все равно не увеличим. Мы на пределе.

Из города продолжался исход. Мирняк, захваченный врасплох неожиданно начавшимся штурмом — самые умные давно уже убрались, и теперь убирались все остальные — с наступлением темноты начал выходить из города. Днем истребители бомбардировщики базового и авианосного базирования наносили удары восточнее, пытаясь уничтожить дороги и воспрепятствовать тем самым возможному подходу подкреплений. На автомобилях из города выбраться было невозможно, и теперь в восточной части города они были просто брошены, где попало. Люди, взвалив на себя все, что только можно унести, часто — маленьких детей — уходили из города.

— Я не могу понять, вооружены они или нет?

— Как бы то ни было — они уходят из города, а не идут в него. Опасности нет.

— Если это духи сматываются из города — все равно с ними придется разбираться.

— Если там и есть духи — там же полно беженцев и удар ты не нанесешь… внимание!

Если одиночного человека система «сечь» уже не могла — то такую цель как танк — секла запросто. И то, что двигалось в город — сильно напоминало бронеколонну. И немаленькую… восемь машин.

— Внимание… Кажется что-то есть. Техника… движется на… юго-запад. Движется не по основным дорогам… откуда здесь она?

Как потом стало известно — именно в горных массивах шахиншах приказывал прятать бронетехнику и снаряжение для возможной войны, все, что у него было. В горах есть пещеры, которые не засечешь с воздуха, есть тропы. Да много чего есть в горах. И об этом — узнали экстремисты, немало жандармских офицеров, из тех, что делали эти закладки и готовились ими воспользоваться — теперь выступили «на стороне Аллаха».

— Гром-два главному, наблюдаю колонну на окраинах города, восемь тяжелых единиц, возможно враждебных. Из них — два танка, прошу разрешения уничтожить, прием.

— Гром два, это главный, вопрос — вы передаете картинку?

— Положительно, передача идет.

— Вопрос — колонна обозначена кем-либо как цель?

— Отрицательно, Главный, в этом районе нет наших сил, колонна на южной окраине города.

— Гром два, вопрос вы оцениваете колонну как враждебную?

— Положительно, Главный, мы считаем колонну враждебной, хотя она и не проявляет признаков враждебности.

— Гром-два, вас понял, продолжайте наблюдение, докладывайте обо всех действиях колонны. Мы пошлем группу проверить ее.

— Главный, вас понял.

Полковнику Бульбе казалось все это полным бредом — выяснять, что за бронетехника с помощью наземных сил. Понятно же, что раз они пришли с моря — значит все, что идет со стороны континента враждебно и надо это уничтожать без разговоров. Нет же…

— Доложить, лейтенант.

— Веду цель, все системы стабильно.

— Не обозначил?

— Никак нет.

— Обозначь головной.

— Есть.

Лейтенант пробежался по клавишам — и головной прямоугольник сменил цвет с желтого на красный. Теперь если поступит команда, они подобьют первую в колонне цель и остановят их.

— Лейт, ты можешь опознать головного?

— Никак нет, сейчас попробуем отфильтровать…

Лейтенант сделал скан-картинку в максимальном разрешении, вывел ее на вспомогательный экран и дал задание бортовому компьютеру очистить изображение. Электроника принялась за работу, офицеры внимательно наблюдали за ней.

— Похоже бульдозерный нож… что-то типа гаубицы, но очень странная штука. Очень большая башня.

Бульба присвистнул. Он то служил дольше — и знал что это такое.

— Хреновое дело. Это саперный штурмовой танк.

— Из семидесятых?

— Да, но это чертовски хреновая вещь. Видишь ствол?

— Короткий, господин полковник.

— Да, но калибр ни много ни мало — двести три миллиметра. Там тридцать зарядов, и каждым можно снести дом. И пулеметная башенка, видишь?

— Так точно?

— Там три пулемета. Один — четырнадцать и пять — совмещенный со стволом, и спарка ДШК — в бронированной поворотной башенке. Если эта штука не за нас и пройдет в город — она наделает таких дел…

— А почему теперь такие не делают?

— Почему, делают. Сейчас есть саперная самоходка, там такие же снаряды, их побольше — вот только башни поворотной у нее нет. А в городе — это не факт что хорошо, конечно бронирование усилили, на самоходках этих считай сплошной бронекорпус — но вот повернуть башню так быстро, как делает это танк, они не могут. Город — это ближний бой, тут именно танки нужны. А они разве что в запасных остались. Они поворачивают….

— Так точно, идут к центру города.

Внизу колонна продиралась через наспех сложенные баррикады, саперный танк, опустив бульдозерный нож с упорством носорога пер вперед, расталкивая в стороны сгрудившиеся на улице машины.

— Господин полковник, может, попытаемся их остановить?

— Нельзя.

— Павел, поступил приказ смещаться южнее и выходить на исходные, предупредил Близнюк — там внизу будет группа.

Самолет ощутимо пошел вниз, чувство, как спускаешься на лифте. Изображение улучшалось, они неслись над городскими кварталами.

— Гром-два, это Главный, в районе поиска присутствуют зенитные установки. Гром-три попал под огонь и получил повреждения.

— Вас понял.

Лейтенант летал на «Громовержцах» больше двух лет — но впервые у него было настоящее дело. Нет, дела были, «Громовержцы» были самыми востребованными самолетами в «мирное» время в авиации, за два года он совершил примерно пятьдесят учебных и сорок один боевой вылет на охоту за террористами, из них двадцать девять результативных. Но впервые за все время боевой работы им реально грозила опасность.

— Господин полковник, а из чего соседей могли достать?

— Ты что, дрых на инструктаже? Здесь есть пушки калибра восемьдесят восемь и сто семь миллиметров, зенитные, с радарным наведением. Из сороковых — но все переделаны на барабанное питание и на колесном ходу. Если реактивный самолет они не достанут, то нас только так, а сто миллиметров — это прощай Родина, с гарантией. Так что секи как следует, проспишь — три с половиной километра падать.

— Есть…

Вспотели руки — Андрияш по совету Бульбы сшил себе перчатки из тонкой кожи, чтобы чувствовать пальцами то, чего ты касаешься — и в то же время, чтобы руки не потели. Вообще-то не он сшил, а его… дама сердца… пока. И хотя вместо штурвала перед ним был всего лишь джойстик, клавиатура и панель с кнопками — он все равно чувствовал себя летчиком и перчатки оказались сейчас как раз кстати, чтобы скрыть мгновенно и обильно проступивший пот.

Полковник незаметно глянул на своего молодого напарника, которого он учил, чтобы передать ему потом самолет, и чтобы он потом так же научил какого-нибудь желторотого птенца сеять огонь и смерть с неба. В тусклом зеленом свете отсека управления лейтенант напоминал вампира, по щеке его текла капля пота, но он не отвлекался от управления огнем, чтобы не проворонить цель. Страшно, до дрожи страшно — но вида не показывает, молодец. Полковник вспомнил, как он сам первый раз поднялся на борт «Громовержца», и как ему было страшно. Это была еще пятая модель, в экипаж которой входили целых десять человек, потому что оружие тогда перезаряжали обоймами. В первом учебном полете, когда самолет валился на борт, а командир огневой группы орал на всех последними словами — он набил себе шишек, ударившись обо все, обо что только можно было удариться. У группы наведения, в которую тогда входило четыре человека, был свой закуток, но там все стенки специально были обиты мягким материалом, и падать было не больно. А в бывшем десантном отсеке, переделанном теперь в одну большую орудийную башню, горел жуткий, красный свет, выступающие казенные части пушек, эжекторы, вентиляция, отводящая пороховые газы, холодина и рев четырех турбовентиляторных двигателей — наушники они не одевали, чтобы слышать команды. Его делом было следить, чтобы у «пятьдесят седьмой» — все новое это хорошо забытое старое — всегда было что-то в обойме, потому что тогда она заряжалась обоймами по пять. Он был просто казак, который никогда не летал на самолетах, он занимался охраной аэродрома, где базировались «птички» — потому что, не имея возможности ответить им в воздухе, многие не прочь были бы рассчитаться и с ними и с экипажами на земле. И вот получилось так, что в одном экипаже был некомплект заряжающего, а заряжающему особо ничего знать и не надо, знай себе заряжай. К нему дураку летуны и подошли… что ты в БАО[64] корячишься, иди к нам, у нас двойной оклад летный, надбавка за опасные условия работы, выслуга год за полтора даже в относительно мирное время, а когда у всех год за два идет — у нас считают год за три. И в летной столовой харчиться будешь, а тогда кормили не особо сытно на территориях, как следует мелиорацию еще не сделали, это сейчас сады кругом — а про летную столовую со сгущенным молоком и шоколадом на столах, и про литр молока[65] в день — все БАО слыхало и слюни пускало. Не в последнюю очередь он согласился из-за молока, по которому сильно скучал. Обоймы к пятьдесят седьмому лежали в специальных держателях, он схватил обойму, повернулся — и в этот момент самолет бросило вниз воздушным потоком и он вмазался всем телом в казенник зенитки, руки были заняты и он раскровенил себе все лицо. Тогда он начал сомневаться, что поступил правильно. А потом, на втором их боевом вылете — системы наведения тогда были хреновые, только радар, наподобие морского или артиллерийского — он уже пожалел. Они летали над горами днем как психи, потому что надежных приборов ночного видения не было, и так получилось, что они пропустили зенитку, и она врезала по ним со скального балкона. Он сначала зарядил пушку — и только потом увидел совсем рядом со своей ногой рваную дыру в фюзеляже размером с кулак. Но рефлексировать было некогда — и он повернулся за новой обоймой, обеспечил работу орудия. Хреново стало потом…

А сейчас… они сидят вдвоем на посту наведения настоящего воздушного крейсера, если и не линкора, то крейсера точно, и его напарник боится — но вида не показывает. Молодец — значит, толк будет. На борту «Громовержца» — не лучшее место для рефлексий.

Тряхнуло — на сей раз ощутимо тряхнуло, и ровная песня двигателей на мгновение прервалась — но потом они взвыли с новой силой, самолет заложил резкий маневр, отваливая влево.

— Что за черт?

— Что-то взорвалось. Запускай самоконтроль.

— Есть.

— Василий, что там у нас?

— Замаскированная зенитка, вы что там, заснули?!

— Уймись, работаем…

— Борт ноль-семьдесят один, все системы стабильны… — доложил речевой информатор приятным женским голосом.

Самолет отклонился еще влево, заходя на круг. Если по нему промахнулись — то второго шанса он уже не давал.

— Это же жилой дом… — сказал Андрияш, глядя на данные системы, которые она выдала на экран.

— Давай, и не подходи близко, можешь получить еще.

— Понял, дальность пять сто, наведение… огонь!

С правого крыла сорвалась огненная стрела, ушла к земле полыхающей кометой и разорвалась там. Здание пошатнулось и… начало оседать.

Самолет снова уходил в сторону, не приближаясь к опасному месту, которое только что рухнуло, не выдержав попадания ракеты «Вихрь» с термобарической головной частью. Эти ракеты создавались для поражения бронеобъектов с расстояния восемь-десять километров, за пределами дальности основных зенитных средств, применяемых в боевых порядках стандартной бронебригады. Если на ракету установить термобарическую головную часть — одной хватит, чтобы разрушить немалых размеров дом, как это и произошло сейчас. На том месте, где он только что стоял, теперь было лишь немалых размеров облако.

— Как они это сделали?

— Очень просто. Я же говорил — поставили радар и датчики, скорее всего это ловушка — зенитка, активизирующаяся и наводящаяся автоматически. Хорошо, что у них нет противовертолетных мин[66], иначе бы кровью умылись.

— Господин полковник, смотрите!

Бульба посмотрел — почти там же, где они только что грохнули зенитку, шел интенсивный бой, причем невозможно было разобрать, кто где находится. Но самое главное — рядом со зданием, в огороженном с двух сторон дворике мигал вспышками маяк.

— Попробуй связаться, кто под нами?

— Невозможно. Сильные помехи…

Это еще что.

— Господин подполковник, бронеколонна идет сюда, возможно это та группа, которую выслали проверить бронеколонну.

На автостраде видимо поняли, что над ними Громовержец, включилось сразу несколько фонариков, чтобы указать передний край обороны.

— Господин полковник…

— Оставить. Я сам.

Не может быть, чтобы персы не знали, что цели обозначаются маячками, мы же их и учили. Могли и специально подкинуть… но тогда почему вторая группа не пытается обозначить себя? В конце концов — надо принимать решение, и лучше принять ему лично. Он уже отслужил, а Андрияшу… служить и служить еще, если сейчас ошибку допустить, потом себе никогда не простит уже.

Полковник Бульба переключил систему огня на крупный калибр, взялся за контроллер управления огнем, включил стабилизатор орудия. Широкое перекрестье прицела с кругами, показывающими процент сплошного поражения, замерло на дворике, где суетились белые фигурки, рвущиеся вперед…

* * *

Татицкий хоть и знал, как работает «Громовержец», они не раз, сталкиваясь на боевых заданиях с серьезным сопротивлением отходили и вызывали помощь «большого летающего друга» — первый раз оказался почти что в зоне поражения. Он уже подумал, что все бесполезно и пополз обратно — как вдруг громыхнуло, плеснуло в окна ослепительной вспышкой, содрогнулась земля. Почти сразу же громыхнуло еще раз, облако пыли и гари ворвалось в комнату, ударная волна прошлась по нему, несмотря на то, что он залег — и он почувствовал, как содрогается от ударов земля. Кто-то схватил его за руку и потащил изо всей силы, поволок по полу, чуть не отрывая руку, что-то падало на пол, дышать было нечем, и видно тоже ничего не было из-за пыли и было такое впечатление, что здание сейчас разрушится.

Его вытащили в ту комнату, где они начинали, и они сгрудились в ней, человек пятнадцать, отдыхиваясь, приходя в себя и пытаясь понять, что произошло. Кто-то решил позаботиться о своих ранениях, потому что там на это не было времени, кто-то просто сидел у стены, приходя в себя. Многие с опаской поглядывали на потолок.

— Какого хрена…

— Артиллерия что ли?

— Похоже на то. Или «Громовержец»… нам же его должны были придать.

— Поручик, это вы его на нас наслали?

— Откуда знать то? — огрызнулся Татицкий.

— Он и по зданию врезать может.

— Надо двигаться. Кто старший по званию?

В месиве разоренного Бендер-Аббаса многие штурмовые подразделения перемешались, особенно те, которые шли первой волной — и командовали сейчас те, кого признавали командирами. Или просто — старшие по званию.

— Наверное, я — ответил один из бойцов, ничем не отличающийся от других, с автоматом, в каске, уставший как собака — штабс-капитан Бурцев, честь имею. Все готовы? Раненые?

— Все готовы, господин штабс-капитан.

Раненые, конечно, были, но в таких условиях раненый это тот, кто не может передвигаться и стрелять. Остальные — боеспособны.

— Тогда выходим. Пусть кто-нибудь подсветит, если это «Громовержец», он там наверху и ждет сигнала от нас. Ты, ты и ты — идете последними, прикроете нас из окон…

Подходы к зданию оказались взрытыми воронками от разрывов, били и впрямь очень серьезно. Горели сразу несколько искореженных машин, даже не горели, а скорее тлели, потому что в баках не было топлива. Здесь, рядом с огромным нефтеперерабатывающим комплексом, в крупнейшем нефтеналивном порту Персии не хватало топлива! Одно это говорило о том, какая власть пришли на смену режиму шахиншаха. Кстати — несмотря на революцию, до самого последнего дня, до дня штурма топливо исправно отгружалось в британские и американские танкеры, что говорило о многом. Сейчас же — бьющиеся насмерть в Бендер-Аббасе бойцы этого не знали — и британцы и американцы взвыли на весь мир о нарушении Российской Империей (?!) своих договорных обязательств и потребовали обеспечить им поставки нефтепродуктов в полном объеме через другие нефтеналивные порты, в частности через Бейрут, хотя он специализировался не на нефтепродуктах, а на сжиженном газе и продуктах его переработки. Воистину наглость — это второе счастье.

Что касается тех, кто только что пытался отбить здание, наступая на него — от них мало что осталось, когда наступали на что-то мягкое — предпочитали не смотреть вниз, вот и все. Не видеть, не думать, не чувствовать.

Подошли еще несколько человек, остававшихся в здании и на автостраде, сказали, что впереди чисто, беспилотник ничего не засек. Потом подошла и группа управления, пост развернули в одной из больших воронок — она легла так, что перед ней оказалось своеобразное укрытие, баррикада из отброшенного взрывом бетонного блока. Снова запустили вернувшийся на автостраду беспилотник, дозаправив его авиакеросином из бутылки. Наблюдали за картинкой на экране, пользуясь минутой отдыха.

Потом снова пошли вперед…

Перед ними были нищие кварталы Бендер-Аббаса — любой крупный город, да еще и порт имеет такие. Дома, сделанные из морских контейнеров, из листов стали, из шифера, развешанное белье, грязь, нечистоты. В этих районах, громоздящихся, где попало, скапливались худшие — деклассированный элемент, поденщики, преступники, в том числе беглые, моряки, отставшие от судов и прочий люд. Нищий квартал как будто бы вымер, здесь живут люди, которые остро чувствуют опасность и скрываются при первых ее признаках. Около тридцати человек, шли по этому вонючему лабиринту, ощетинившись стволами автоматов и пулеметов, до боли вглядываясь в темноту. Не было никого, только кошки, тощие, почти без шерсти, быстрые как молнии заставляли понервничать. Хорошо, что не было собак[67].

Из лабиринта они выползли к дороге и к стройплощадке — большую часть этого барачного квартала уже снесли, собираясь видимо здесь строить нормальное, многоэтажное жилье. Перед ними была натоптанная самосвалами, длинная, уходящая куда-то в старые кварталы дорога, а по левую руку — котлованы, вынутая земля в небольших терриконах, брошенная строительная техника, в том числе бульдозеры и экскаваторы. Занимало это все площадь примерно километр в ширину и до трех — в длину, очень большого размера, в общем, была строительная площадка. Шахиншах, чтобы занять немалое количество построенных бетонных заводов, за пару лет до своей смерти приказал сносить все бараки и халупы и строить для нищих примитивное — но все же цивилизованное жилье. В Персии, как и везде на Востоке не было культуры жизни в многоэтажных постройках, это даже считалось вызовом Аллаху — жить не на земле, а над ней. Там, где эти дома успели построить — они стали настоящими клоаками, с разгромленными лифтами и забитыми отходами мусоропроводами. А здесь — не успели…

Впереди мигнула вспышка, одна другая — и все залегли, где только были. Татицкий как раз укрепил на каске ночной монокуляр, и только потому он и увидел эти вспышки. А потом он увидел и кое-что еще — световые лучи лазерных прицелов, отлично видимые в ПНВ — они ползли по бетонному забору, ограждающему стройку, нащупывая их.

— Не стрелять, это спецназ!

Спецназовцы что-то сигналили — простой азбукой Морзе, фонарями с инфракрасным фильтром, укрываясь за техникой и за терриконами вынутой земли.

Опасность… Опасность… Опасность… Три длинных, три коротких… Три длинных три коротких…

Группа управления снова продвинулась вперед, укрылась за бетонным забором. Чуть впереди, где был проезд для техники, стоял брошенный, скорее всего без топлива, большой пикап. Опасности не было видно.

Кто-то пихнул его в бок.

— Ты из третьей роты?

— Нет… — шепотом ответил Татицкий — из первой.

— Иди туда… К группе управления. Я тебя сменю.

В группе управления, штабс-капитан и еще один офицер всматривались в изображение на экране — если честно, хреновое. Беспилотник ротного уровня ночью работал плохо, слишком дешевая аппаратура в нем была использована. Картинку давали прямиком с Громовержца, висящего где-то над ними — но с помехами. Картинка была уже обработанной, то есть наложенная на карту и с обозначенными целями.

— Ты?

— Татицкий, первая рота.

— Ты?

— Куйбышев, вторая.

— Боевая задача — продвигаетесь до экскаваторов, там должен быть наш спецназ. Соблюдать осторожность, не светиться. Мы не наблюдаем опасность, пусть прояснят. Потом по обстановке, либо возвращаетесь, либо остаетесь с ними, задача ясна?

— Так точно.

— Выполняйте. С нами Бог!

— За нами Россия!

Перехватили их куда раньше, они и не заметили передовой пост спецназа, а между тем, он располагался метрах в пятидесяти от забора. Спецназовцев было трое, и скрывались они у экскаватора, один под гусеницами, а двое на самом экскаваторе. Те двое и бросились на них сверху из-под маскировочных сетей, сбили на землю.

— Свои… — прохрипел Татицкий — хорош щемить, десант.

— Мы не десант, крыса сухопутная — пленивший Татицкого здоровяк щемить, тем не менее, перестал.

— Это я десант, б…, отпусти.

Поручик попытался провести прием, сбросить нападающего, но это ему не удалось.

— Жидковат, голубой, против морфлота. Ты что здесь ползаешь?

— К вам иду, командование послало.

Моряк окончательно отпустил его, но ни тот ни другой не встали — так и лежали в тени экскаватора.

— А на… вы нам тут нужны? Только демаскируете.

— Тебя не спросили. Нам приказ сверху пришел. Ты кто, обзовись?

— Ворон-сорок мы. А вы?

— Гамма-три были, общий позывной.

— Это вы с морпехами телецентр брали?

— Мы…

Спецназовец неожиданно сменил тон.

— Тогда прости. Братишки о вас хорошо говорили. Обозвался бы сразу.

— Да пошел ты.

Моряк не обиделся.

— Разберемся, как закончится. Чего тебе?

— Командование послало, говорю. Вы «опасность» морзили — мы ее не видим. Птицу запускали — ничего здесь нет.

— Нет ничего, говоришь? Дурное у тебя командование, нет ума,— моряк говорил шепотом,— их здесь как грязи. Мы только вечером прохавали, пока кровью не умылись — не доходило.

— Что?

— Вон в тех зданиях они и дальше — но это не главное. У этих тварей здесь подземные ходы, земля как сыр.

— Подземные ходы?

— Именно, браток. Там что-то — или канализация, или вода, или что — но тут под землей трубы везде. Метра полтора в диаметре. Мы не совались, сдохнешь сразу. Они по ним как крысы шастают, в тыл заходят. Похоже, задолго к обороне готовились. И не обрушить все это, взрывчатки не напасешься. Прости…

Моряк отвлекся на рацию.

Так вот почему в городе не так то много боевиков, как ожидалось. Часть — наверху, а часть внизу, ждут своего часа! Сейчас, если это так — они всех в кольцо взять могут.

— Мы должны передать это командованию. Сейчас же.

— Уже передали, браток. К своим не ходи, не успеешь — идут уже.

У моряков на троих была тяжелая снайперская винтовка и пулемет, еще пулемет был у Татицкого — но не было самого главного — окопа, стрелковой ниши. Это только в фильмах главный герой поливает из пулемета от бедра, в жизни же любой офицер, любой солдат знает: после обеспечения периметра второй по сроку исполнения и первой по значимости задачей является обеспечение укрытий для личного состава. Стрелковых ниш, окопов, блиндажей и перекрытых окопов, если на то хватит времени и техники. Инженерное оборудование местности хоть и является задачей саперов, хоть у их и есть для этого быстроходные землеройные машины, способные за полчаса обеспечить целый полк вполне сносными позициями с траншеями в полный рост — но задача собственного выживания в бою, это, прежде всего твоя собственная задача, и никто кроме тебя, ее не решит. Вот почему у каждого солдата в снаряжение входит МСЛ — малая саперная лопатка, верный спутник солдата с начала века, изменившаяся с тех времен лишь тем, что сталь теперь получше, да и рукоятка не из дерева, а из поразительно легкого черного пластика.

Хорошо, что почва была здесь очень песчаной и хорошо поддавалась лопате. Копаясь, как землеройка, и бросая всю землю вперед, Татицкий успел себе отрыть что-то типа ниши с бруствером и установить пулемет, когда появились танки.

— «Громовержец» над нами. Ты знаешь? — спросил он моряка.

Моряк кивнул, укрытие он себе уже отрыл, да так искусно, что его и заметить было сложно.

— Они все равно рядом с нами. Если накроют их — накроют и нас.

Захват за пояс — стандартная партизанская тактика мелких подразделений. Плохо только то, что в нормальных условиях под тобой нет, и не может быть подземных ходов — а здесь они есть.

— Как броню тормознут — начнется…

Первый танк появился из-за поворота — и Татицкий удивился, насколько он тихий, этот танк. В семидесятых, когда он выпускался, экспериментировали с турбинами, компактными и способными работать на любом виде топлива. Турбина оказалась очень капризной в обслуживании, прожорливой — но танки, оснащенные ими, были тихие, как сама смерть. Вторым была пушка — в отличие от современных орудий со стволом длинным, как телеграфный столб — эта пушка была короткой и очень-очень толстой. Танк весь был обварен решетками от гранат РПГ и продвигался вперед без габаритных огней.

— У тебя сколько к нему есть? — спросил моряк, кивая на пулемет Татицкого.

— Три.

— Хорошо. Мы свое на две трети выстреляли.

— Да, хорошо…

Следом шла еще какая-то техника, судя по звуку дизельная.

Развязка наступила неожиданно. Дорога, еще недавно тихая строительная дорога с прикатанной самосвалами колеей вдруг вздыбилась перед танком черным столбом фугасного разрыва — но танку не повредило даже это. Остановившись, он довернул башню — и у уродливого нароста башенки пулеметчика забилось исторгаемое из двух стволов пламя….

* * *

«Громовержец» покачнулся и еще сильнее лег на борт, устремляя к земле стволы своих грозных орудий.

— Внимание, колонна…

Танк, лидировавший колонну, вдруг остановился, почти скрытый черным кустом разрыва.

— Подтверждение с земли — техника принадлежит противнику — доложил оператор связи и управления.

— Принято, восемь целей, построение ниткой, дистанция четыре сто…

— Огонь средним, боепитание подведено, все системы стабильны.

Непонятно почему — но на этот раз Андрияш решил бить по башням, не по моторному отсеку. Возможно потому, что это была цель посложнее и для удара нужна была ювелирная точность. Можно было ударить ракетами — но у них не было ни одной с кумулятивной боеголовкой.

— Огонь!

Подтверждая слова командира, лейтенант нажал на клавишу, сказал про себя «два», отпустил, потом снова нажал. Долетевшие до цели снаряды выбили искры на броне — и тут фейерверк разрывов скорострельной тридцатимиллиметровки напрочь забил одиночные вспышки искр от среднего калибра.

БМП. Два, еще два — и распахиваются люки десанта, оттуда не выскакивает, а выпадает человек, сама машина курится дымом. Еще БМП уже тяжелая, открыты все люди, в панике выбираются бойцы — да и хрен с ней, если… Еще танк… на этот нужно потратить побольше, снизу уже идет полноценный бой, черное полотно экрана исполосовано мгновенно появляющимися и пропадающими линиями, если только…

— Зенитка!

Лейтенант увидел вспыхнувший на экране ярко-алым значок, система опознала грозящую самолету опасность, автоматически нацелила и стабилизировала орудие, перекрестье прицелом замерло на черном, помеченном мигающей алой вспышкой провале, черти, опять фальшивая крыша. И малый и средний калибр ударили в унисон всей своей скорострельной мощью, разметая внезапно проявившую себя на самом краю боевой зоны зенитку, но она уже успела выстрелить…

* * *

— Контакт с фронта!

Позиция Татицкого с его пулеметом оказалась выгоднее всего — от небольших, непонятного назначения зданий его отделял всего лишь забор, в некоторых местах сломанный, там же стояли контейнеры для сборы мусора, большие, целые кузова, которые вывозят специальными машинами, и бочки. Его пулемет мог перекрывать весь фронт, в то время как снайперу например сектор огня ограничивали гусеницы: спецназовцы ожидали нападения не с левого фланга, а с фронта, там где стояла бронетехника. Подкрепление же полезло из этих зданий, густо как тараканы из всех щелей сразу, стреляя из всего, что у них было.

Пулеметная очередь посекла двоих перелезающих невысокий заборчик — и тут же пулеметчики противника открыли огонь из нескольких стволов в ответ. От бетонного забора начали стрелять десантники, разворачиваясь в цепь и занимая позиции.

Вступление в бой основных сил отвлекло внимание противника от окопчика Татицкого и тот смог послать еще две точные очереди, прежде чем на него обратили вновь внимание. Пули барабанили по стальному телу экскаватора густо, как град.

Он решил сменить позицию, тут оставаться было уже не возможно, когда первая ракета РПГ ударила в экскаватор, лопнула вспышкой. Спасло его только то, что он полз — стальной веер осколков прошел выше. Один из моряков вцепился в него и затащил за экскаватор. Из-под гусениц гулко бухала винтовка.

— Попали, похоже… — моряки за экскаватором высовывались, били одиночными и снова прятались,— сейчас еще в спину выйдут.

— Могут. Город как осиное гнездо.

Где-то в домах зашлась яростью скорострельная зенитка — и к дому полетела ракета из ракетной установки, установленной где-то впереди. Снаряды с неба и ракеты достигли замаскированной позиции ЗУ почти одновременно.

Высунувшись из-за экскаватора, Татицкий свалил еще двоих, перебегавших от техники, поймал их на прицел, нажал на спуск — и они повалились на землю там, где бежали. Потом удар пули рядом — снайпер, скорее всего — заставил его вновь укрыться.

— Полундра — сзади!

Татицкий и еще один моряк успели развернуться, накрыть огнем нитку автострады, с которой они недавно ушли — большой отрезок был виден отсюда, до него было от трехсот до семисот метров, потому что дорога шла почти что перпендикулярно стройке, и с нее можно было расстреливать залегших на стройке как в тире — дорога господствовала над местностью, в этом месте был пустырь и сектор обстрела не загораживало ничего.

В относительной безопасности оказались только развернувшиеся в цепь десантники у забора — для того, чтобы попасть в них с дороги нужно было очень и очень постараться. Остальные — получалось как мишени в тире. Бухала из-под экскаватора винтовка, забирая жизнь за жизнью.

Моряк снова хлопнул Татицкого по плечу.

— Прикрой нас, браток! Пять минут нам дай! Потом уходи — либо в здания, мы их возьмем, либо за экскаватор и к своим! Прости, что так вышло.

— Давай — проорал в ответ поручик, поудобнее устанавливая пулемет. В голове шумело, как в падающем в воздушную яму самолете, и крутился на языке старенький мотивчик из одной фильмы, которую он смотрел еще в Петербурге, старенькой, еще черно-белой.

Мадам Лю-Лю…

Я вас люблю…

С треском и грохотом пулемет начал пропускать через себя ленту, выплевывая смерть в сторону автострады, каждая пятая, как и положено была трассирующей и огненные стрелы летели сквозь ночь, бились в бетон, заставляя тех, кто обошел их сзади, залечь и не высовываться. Он изо всех сил пытался вспомнить, что было дальше в песне, и не мог…

Мадам Лю-Лю…

Я вас люблю…

Пулемет выстрелил последний раз и замолк, он недоуменно посмотрел на него, и понял, что патроны кончились. Перезаряжать было некогда, и он потащил к себе висящий на боку автомат.

Мадам Лю-Лю…

Я вас люблю…

Сплошная стена разрывов поднялась на автостраде, полетели в стороны куски бетона. Он оглянулся и увидел, что десантники и моряки уже достигли линии заграждения перед зданиями и стреляют оттуда…

Мадам Лю-Лю…

Я вас люблю…

Оказавшись в самой выгодной позиции, он заметил шевеление на крыше, прицелился и выстрелил. Шевеления больше не было. Переведя прицел, он заметил гранатометчика, изготовившегося стрелять с колена. Еще два выстрела и гранатометчик согнулся пополам, а огненная молния ударила по дворику перед заграждениями, осколками выметая тех, кто там мог еще оставаться в живых…

«Мадам Люлю, я вас люблю» -

Ей шепчут страстно и знойно.

Она молчит, лишь взгляд скользит

Так равнодушно, спокойно…

Влюбленный вид ее смешит,

Она забавы лишь хочет.

Мадам Люлю в своем углу,

В шезлонге звонко хохочет…

Самолет дрогнул…

От резкого маневра — огненная струя прошла совсем рядом, ответный шквал снарядов разметал зенитную позицию, уже вспыхнувшую неправдоподобно яркой вспышкой разрыва — кто-то успел достать.

— Борт ноль-семьдесят один, пожар третьего двигателя. Борт ноль-семьдесят один, незначительные повреждения системы наведения, включена дублирующая схема.

Самолет проваливался — будь это обычный полет, повреждение одного двигателя даже и не заметили бы, если бы не было повреждено еще и крыло — но тут они шли в экстремальном режиме, на вираже и потеря двадцати пяти процентов тяги чувствовалась.

— А, твою мать!!!

Неведомая мать, несчетное количество раз спасавшая русских солдат помогла и на сей раз — машина выровняла крен и даже начала подъем.

— Борт ноль-семьдесят один, третий двигатель заглушен, включена система пожаротушения. Повреждение закрылков на втором крыле.

Самолет пока слушался.

— Главный, это Гром-Два, я подбит, машина пока слушается. В зоне действия зенитные установки противника!

— Гром-два, это Главный, мы все видели, приказываю уходить на Кешм.

— Принято, ухожу на Кешм.

— Пилот, погоди уходить, внизу наши! — вмешался в обмен Бульба.

— Если мы не сядем сейчас — потом можем уже не сесть! Да и топлива мало.

— Тогда пять минут нам дай! И развернись для пуска ракет!

— Жди!

Самолет начал медленно и аккуратно разворачиваться и выходить на исходную. Андрияш взялся за контроллер.

Отставить, молодой. Я сам.

Самолет сильно трясло, видимо все же что-то было не то с системой стабилизации вооружения…

— Ракетами осторожнее! У нас повреждено крыло!

— Вас понял!

Перекрестье прицела умостилось на автостраде, где кишели бойцы противника, они лезли как из-под земли, и их там было много. Очень много.

— Пошел!

Огненные стрелы вырвались из-под крыльев самолета, уходя к земле…

* * *

Они собрались в зданиях, туда же внесли и раненых и убитых. Вместе со спецназовцами боеспособны были тридцать шесть человек, потери — для такого противостояния — были на удивление небольшими.

— Четыре человека остаются с ранеными! — решил один из офицеров — остальные продвигаются вперед. Нам нужно взять бронетехнику и отсечь ее от противника, за ней можно укрыться. И нам нужно зачистить этот район от зенитных установок, тогда здесь смогут работать вертолеты. А вертолеты нам нужны. Всем все понятно?

Большая, с проломом в стене и выбитыми стеклами комната, сквозь оконные проемы сочится темнота и зловещие отблески пожаров. Освещение — только фонарики с инфракрасными фильтрами, по любому свету может навестись снайпер, смертник может подобраться к окну и кинуть гранату. Пыль и гарь лезут в нос, оседают на языке, давая противный, кислый вкус. Болит все тело, наваливается какая-то странная усталость, когда думаешь, что лучше бы убили — тогда, по крайней мере, можно будет отдохнуть, не нужно будет снова идти и стрелять.

— Пошли!

Выходя наружу, они дали залп из подствольных гранатометов, пытаясь зачистить пространство впереди себя, потом пошли вперед. Единственное, что помнил поручик — это то, как они ворвались в здание. Они думали, что там никого нет — а там оказались духи, здоровый, в черной форме смертника и с бородой гвардеец попытался ударить его автоматом — видимо или патроны кончились или перезарядить было некогда — но он в упор выстрелил ему в живот и удар прошел вскользь. Несколько соседних комнат были аккуратно обвалены взрывами, и там была зенитная установка, самая настоящая многоствольная тридцатимиллиметровка[68]. Около нее была прислуга, но прорыва десантников она не ожидала, и они в два ствола порубили и ее. Потом кто-то прибежал с улицы и сказал, что район, где стоит бронетехника, взят под контроль и сейчас подойдут вертолеты. Установка была на колесном ходу — и они начали совещаться относительно того, а нельзя ли взрывом обрушить стену и выкатить ее на улицу, а потом использовать. Но сначала… сначала спать.

07 августа 2002 года.

Пустыня Дашт-и-Кевир. Севернее Джандата

Когда-то арабы считали, что в пустыне место лишь бедуинам, арабам и духам, злым духам пустыни, которые могут сделать так, что песок под тобой превратится в воду, и тебе уже никто не сможет помочь. Время заставило арабов поверить, что в пустыне есть место и русским…

За ночь, только саперными лопатками, спецназовцы выкопали несколько капониров для автомобилей, которые у них были и целую систему окопов, накрыли привезенными с собой маскировочными сетями, сверху присыпали вынутым песком. Тот песок, что не пошел в дело — разбросали в окрестностях и притоптали. Когда только планировалась операция — как варианты рассматривалось нелегальное размещение ударных групп в городах, захват каких-либо небольших поселений и их удержание до завершения операции и размещение «в чистом поле». Взвесив все за и против, в том числе и возможный ущерб для местного населения, остановились на третьем варианте. Далеко не все спецназовцы могли сойти за местных, а провал одного означал бы провал всех.

В ту же ночь выстроили систему обороны — перекрылись восемью минными комплексами «Охота», выставили на взгорке удаленный дополнительный пост, а по той дороге, по которой приехали, спецназовцы установили несколько замаскированных датчиков, реагирующих на сотрясение почвы, и способных даже примерно определять тип транспортного средства, вызвавшего это сотрясение. Один из датчиков установили за двенадцать километров от «гнезда».

Управились к утру, последние ушли под масксети уже после того, как взошло солнце, освещая пустыню красивым розовым светом. Днем наверху делать было нечего — можно было только лежать под масксетями, угорая от жары и спать.

В эту же ночь случилось чрезвычайное происшествие на околоземной орбите. Сразу два наблюдательных спутника североамериканской системы наблюдения оказались поврежденными метеоритным дождем, как назло оба были ориентированы на Восток. Для их замены, даже срочной, требовался полет шаттла — то есть как минимум десять суток.

Подполковник сил специальных операций Иван Степанович Тихонов плохо спал уже давно — не мог спать. Такой был организм — четырех, максимум пяти часов было достаточно, чтобы перезарядить батареи, и усталости он совершенно не чувствовал в течении всего дня. В такой ситуации как эта — он много бы отдал за то, чтобы поспать подольше, потому что во сне не чувствуешь жару и не хочется пить. Но нет — проклятый организм сработал как будильник, он проснулся — сразу, как волк, не вставая замер, пытаясь понять, где он? Машина? Афганистан? Лагерь подготовки?

Нет. Персия… Персия так ее мать…

Подполковник осторожно поднялся, достал фляжку и смочил губы — но пить не стал. Пить надо не днем, пить надо ночью — тогда организм успевает усвоить воду, а не выталкивает ее наружу с потом. Прямого солнечного света нет, до заката можно и потерпеть. Подполковник достал из кармана упаковку таблеток в упаковке наподобие упаковки таблеток аскорбиновой кислоты, кинул в рот две, поморщился и проглотил. Микроэлементы, но основа — прессованная соль. Для поддержания солевого баланса в организме. Противно, но привычно…

Окончив с этой мерзостью, подполковник хлопнул себя по боку, проверяя на месте ли пистолет, поднялся. Они спали в кузове на спальных мешках. Если верить часам — до его дежурства осталось чуть больше часа.

Тихонов огляделся, завидел сидящего у самого выхода из наскоро отрытого капонира для машины человека. Это был Араб…

Когда подполковник подошел — Араб молча подвинулся, давая место своему учителю, можно сказать что и крестному отцу в мире спецназа. Говорить не хотелось ни тому ни другому, лица у обоих были серыми от жары…

— Почему все так, господин полковник[69]… - нарушил, наконец, молчание араб.

— Как?

— Страшно.

Подполковник хотел сказать, что по-настоящему страшного он еще и не видел, типичные слова старшего товарища — но осекся. То, что своими глазами видел Араб — довелось видеть очень немногим…

— Расскажи. Легче будет.

— Мы… я и Бесяра — ехали сюда, увидели кое-что. Город… небольшой такой, но современный, какие обычно строят с нуля, понимаете?

Подполковник кивнул, показывая, что понимает.

— Там людей почти не было… то ли попрятались все, то ли сбежали. Там и гимназия была… хорошая, у нас такой не было мы за двадцать километров каждый день ездили, и то такой не было. Там, на крыльце — парта стояла. А у парты — крови море… прямо на все ступеньки… и руки. Детские…

Последние слова Араб произнес, как выплюнул.

Тихонов пожал плечами.

— Здесь еще и не то бывает. Я самый смак то не застал… но старшие рассказывали. Тот, кто взял от кяффиров книгу — тот пошел против Аллаха и должен лишиться руки, которой он взял эту книгу. Если женщина пошла учиться — то ее надо обезобразить, нос отрезать в наказание, уши, могли и грудь отрезать. У нас такое годов до пятидесятых еще встречалось… потом повыбили, конечно, всех этих аллахакбаров, внушили им что хвост-то не надо задирать… а то и лишиться можно. Но такое бывало, да…

— Но почему?

— Почему… Потому что шла война. И сейчас идет.

— А дети то причем?

— Дети… Дети и есть главная цель этой войны. Ты думаешь, война это так, пострелялись и все? Кто выжил тот и прав? Нет… Кто прав — тот все равно победил, убьют одного — правду понесет другой. Какая бы она не была, эта правда. И несут ее — пулей и гранатой, ножом в спину, такое тоже бывает. Тебе не надо рассказывать, что есть два ислама, как две монеты — просто каждый смотрит на свою сторону. И есть кое-что помимо ислама. В свое время — я это еще застал — на Востоке детей в школы в бронированных автобусах возили. Учителям три жалования платили — за работу в экстремальных условиях, кто на Востоке служил — у многих жены учительствовали, больше мужей домой приносили. А почему? Да потому, что мы пацанов да девчонок местных из болота вытаскивали. Вот ты когда смотришь на небо — видишь звезды?

— Ну а как…

— А они — нет. Если ты что-то сделал — ты доволен этим, а они, если что-то сделали — они говорят — это не я сделал, это Аллах сделал, а кто говорит по-другому — тех и убить могут. Потому как это ширк, многобожие. Из этих гимназий, в которые бешеные деньги вбухали — вышли те, кто верит что все — в их руках. Что от них и только от них зависит, как им жить. Они видели, что на небе есть звезды. И они видели дела рук своих. И верили — что этот мир им подвластен. Потому-то у нас муджики, каким здесь самая воля — изгои. Шарахаются, прячутся как крысы по норам, документы меняют…

— А здесь?

— А здесь… заигрались здесь малёхо… Я же вас учил… но надо если, еще повторю. Нельзя сходить с пути, по которому идешь. Нельзя договариваться с врагом ни в чем, даже если это тебе удобно или выгодно сейчас. Нельзя верить, что враг перестанет быть врагом только потому, что ты с ним договорился. Особенно на Востоке. Помнишь поговорку про барана?

— Только стань бараном — а тут и волки встреч?

— Вот-вот. Она самая. Когда мы пришли на Восток — мы сразу сказали, что мы хотим, и начали делать это. Как бы ни было сложно — мы не отступили. Мы не натравливали одних своих врагов на других, как это делают британцы — а воевали и с теми и с другими, как бы ни было больно и страшно. И мы победили…

Араб помолчал. Замолчал и подполковник Тихонов.

— Спасибо, Иван Степанович…

— Да не за что… Может быть, и ты… передашь это, как мне передали. Это очень важно — не забывать.

— Не забуду — твердо сказал Араб.

— А вот то, что ты видел — как раз забудь. Выбрось из головы.

— Хотелось бы…

— Просто выбрось и все. Не было этого. Не задумывайся над тем, почему это произошло — просто забудь.

— Не задумываться… Не получается. Думаю… вот стол этот стоит, вот мясник с топором. Вот дети. А взрослые то где были?

— Где-где… Там же и стояли.

— Но это же их детей…

Подполковник раздосадовано покачал головой.

— Ты так кое-что и не понял. А еще родился здесь. Для них все что происходит — предопределено Аллахом. Русский — возьмет оружие и будет стрелять… а если не будет оружия — с голыми руками бросится, зубами грызть будет. Для русского ничего в этой жизни не предопределено. Поэтому мы — русские.

Подполковник встал с машины, потянулся, насколько это позволяла масксеть.

— Если уж не спишь, иди, дежурь. Может, солнце все глупости из головы вытопит…

Ночь на 07 августа 2002 года.

Персидский залив. Десантный корабль «Адмирал Александр Колчак». Штаб «Флотилии 17»

Вопреки обычаю, требующему от командующего держать свой штандарт на флагмане, командующий флотилией 17 и операцией по зачистке Персидского побережья, адмирал, барон Карл Адольф Пилляр фон Пильхау, дворянин из остзейских родов, один из наиболее опытных и влиятельных адмиралов Российского флота, специалист по нанесению ударов по наземным целям силами флотской авиации и ракетами, держал свой штандарт на «Александре Колчаке», считая, что здесь находится лучше всего оборудованный командный центр, лучший на всех кораблях его эскадры. На «Цесаревиче Николае» находился его старый друг и тоже выходец из прибалтийского дворянства, контр-адмирал, барон Александр фон Унгерн-Штернберг. Он отвечал за авиационное прикрытие группировки от возможного удара по ней со стороны англо-североамериканской эскадры и за нанесение ударов по берегу силами боевой авиации авианосного базирования. Вместе с бароном фон Пильхау на «Колчаке» находился капитан первого ранга Павел Викторович Каляев, исключительно за счет личного мужества, немалых знаний и опыта вошедший в «Клуб молодых офицеров», где большинство составляло потомственные дворяне, и он был даже представлен Государю. Капитан первого ранга Каляев был выходцем из морского спецназа и отвечал за действия ударных группировок в Бендер-Аббасе, это был его сектор ответственности вместе с островом Джазирех-е-Кешм. Было там, на «Колчаке» и немало других офицеров — но я выделяю именно «кап-раз» Каляева, почему — поймете потом. Знали его многие, и потом очень многие раздумывали, как могли его пропустить. Раздумывал об этом и я… да что уж теперь.

Несмотря на то, что наступила ночь — штаб работал круглые сутки. Корабль был ярко освещен, на его обширной палубе то и дело взлетали и садились боевые и транспортные вертолеты. На «Александре Колчаке» базировались отряды особого назначения флота, отсюда они уходили в бой, сюда и возвращались. Все возвращались, просто кто-то живой, а кто-то — и по кускам. В три смены работал лазарет, здесь он был даже получше, чем хирургическое отделение средней больницы, наиболее тяжелых отправляли на Кешм, а потом, самолетами санитарной авиации — в Россию. Легкораненые отдыхали и занимались на корабле посильными им делами.

Оперативный штаб был объединен проходом с офицерской кают-компанией, превращенной в одну большую каюту, где можно было урвать немного сна. Кто спал, кто злоупотреблял спецпрепаратами, на которых можно было прожить несколько суток, но потом наступала тяжелая депрессия. Наиболее разумные офицеры вспоминали еще с учебки забытый режим сна — по пятнадцать минут, каждые четыре часа. Кстати — реально помогает.

Примерно в час тридцать ночи по местному времени адмирал, барон фон Пильхау встал с топчана, на котором спал ровно сорок минут, надел адмиральский китель, подошел к пристроившемуся в углу рядом с небрежно сдвинутым туда пианино кофейному аппарату, налил себе чашку, не чувствуя вкуса выпил. Не отпускало — выпил еще одну. Пробормотав про себя несколько нецензурных слов по-немецки, адмирал направился в каюту штаба.

— Господа офицеры! — команду подал первый, кто увидел входящего адмирала.

Адмирал устало махнул рукой — его вымотала подготовка, а сами боевые оказались сложнее, чем рассчитывали.

— Вольно, доложите по секторам.

Время старых, бумажных карт ушло, хотя они на всякий случай все же были. Боем управляли по электронной карте, которая высвечивалась на стенде и постоянно менялась. Поток информации поступал от средств разведки, в том числе со спутников уже в готовом виде, перепроверялся офицерами разведки и потом выдавался на ЭБО — экран боевой обстановки. Внедрялась эта система тяжело — многие офицеры привыкли к бумажным картам и не могли работать, когда постоянно поступала новая информация и обстановка могла измениться в любой момент. Но ведь в бою так и бывает! Обстановка меняется постоянно, и нужно постоянно быть готовым принять решение или изменить ранее принятое в соответствии с новыми данными. Немало старших офицеров не смогли работать с такой нагрузкой и попросились в отставку.

— Господин адмирал,— карта была непривычной, она представляла собой спутниковый снимок местности, разукрашенный многоцветьем условных значков целей,— обстановка в Бендер-Аббасе на эту минуту принципиально не изменилась. Мы полностью контролируем порт и западные районы города, вышли в центр и серьезно продвинулись на востоке. Под нашим контролем телецентр — но в этом районе зона контроля не сплошная, а анклавами. Противник концентрируется в восточной, особенно в северо-восточной части города, нанести по нему удар авиацией мы не можем из-за значительного количества беженцев.

— Потери?

— Безвозвратные, примерно десять процентов от численности штурмовых групп. Для уличных боев это ничто, мы выигрываем за счет превосходства в технике и поддержки с воздуха. Общие потери примерно тридцать — тридцать пять процентов.

— Численность противника?

— Точных данных до сих пор нет, но уже сейчас можно сказать, что мы серьезно недооценили противника. По крайней мере, в этом секторе большая часть жандармских и полицейских частей организованно действует на стороне противника.

— Есть сдавшиеся?

— Немного, господин адмирал. Значительное количество фанатиков, есть случаи подрыва гранатой при попытке взять в плен. Войскам передан приказ быть осторожнее в таких случаях.

— По остальным целям?

— Атомная опреснительная станция в Рад-и-манд полностью под нашим контролем, основная опасность ликвидирована. Сейчас там работают саперы, дозиметры не показывают отклонения от фона. Они пытались произвести взрыв, но активная зона осталась целой.

— Нельзя было допускать взрыва, господа! Это наша задача и нельзя расценивать случившееся как полностью выполненную задачу, только провидение уберегло нас от беды. Большой беды, господа!

— Да господин адмирал…

— Что у нас с Бушером? Там атомная станция.

Ответить боевой офицер не успел — по всему кораблю вдруг басовито заревели гудки, заменившие собой колокола громкого боя, под ногами едва заметно дрогнул пол — корабль сдвинулся с места, начал маневрирование. В ночных условиях маневрировать была запрещено, за исключением чрезвычайных обстоятельств — легче легкого было столкнуться с другим кораблем эскадры.

— Что произошло? — автоматически задал вопрос адмирал Пилляр фон Пильхау, уж видя на ЭБО, что произошло.

Совсем рядом от зеленых квадратиков с названиями, сгрудившихся у берега зловеще мерцали красные треугольники — ракетная атака противника.

— Ракетная атака! Перестроить ордер для отражения атаки, маневрирование групповое!

Командовал капитан корабля, находившийся на мостике, им, старшим офицерам, отвечающим за операцию, оставалось только смотреть…

— Заградительный огонь!

Корабли уже открыли заградительный огонь без команды. Основным средством обороны против крылатых ракет противника в Русском флоте был ЗРАК «Кортик», артиллерийскую часть у него составляли два шестиствольных скорострельных автомата, суммарная скорострельность которых превышала десять тысяч выстрелов в минуту. Сейчас — десяток установок с кораблей ордера изрыгнули стальные струи, автоматически разворачиваясь по командам локаторов. Ордер спешно выстраивался из десантного в боевой порядок, крейсеры и фрегаты эскадры выстраивались в линию, чтобы защитить десантные суда и авианосец от атаки. Те, в свою очередь, надрывая турбины, рванулись прочь, окутались дымом от дымзавесчиков, отстреливали специальные ракеты, рассыпали в воздухе мириады ловушек, включили средства РЭБ. И тоже — отстреливались, огрызались огнем, благо зенитные комплексы имелись на каждом корабле.

Прорвать оборону ордера, несмотря на внезапность атаки, крылатым ракетам не удалось. Их было около трех десятков, довольно примитивные, не способные обмениваться друг с другом информацией и атакующие индивидуально. Почти все сбили над городом — одна за другой в черном ночном небе вспухали рыжие кляксы разрывов. Несколько ракет почти прорвались к ордеру — но так же были сбиты, последняя рванула в сотне метров от настроек «Колчака», осыпав летную палубу обломками. Чтобы добраться до огромного корабля — ей не хватило секунды.

«Колчак» снова заложил резкий маневр, так что в зале управления офицеры лишь благодаря присущей морякам сноровке удержались на ногах. Взрыв слышали все и довольно отчетливо, но раз по громкой связи не доложили о повреждении, не вызвали на связь штаб борьбы за живучесть, сидящий под палубой в специальной комнате, прикрытой броней как у линкора — значит, ракета все же в корабль не попала.

— Черт знает что! — выругался адмирал — дежурный офицер, поднимайте два разведчика с авианосца, пусть немедленно пройдут всю береговую полосу. Я хочу знать, что там есть еще.

— Есть!

— Как получилось, что при все нашей разведке мы прозевали скрытное выдвижение пусковых на рубеж старта!? Здесь кто-нибудь за что-нибудь отвечает?!

Офицеры молча пережидали гнев командующего. В чем-то гнев был справедливым — сейчас был двадцать первый век, и при наличии такого количества средств разведки прозевать выдвижение пусковых, причем нескольких — это было недопустимо. Но с другой стороны — допустив такое сближение эскадры с берегом, адмирал, даже не сам адмирал, а Главморштаб тоже допустили серьезную ошибку, хоть и вынужденную. Укрывшись в Персидском заливе от значительно превосходящих американо-британских объединенных сил, русская эскадра сделалась уязвимой от атак с берега. По сути ее можно было даже расстрелять из подошедшего к срезу воды танка прямой наводкой.

— Кто отвечает за разведку?

— Капитан второго ранга Каляев, Ваше Превосходительство.

— Где он? Почему его здесь нет?!

— Ваше Превосходительство, он должен быть на авианосце.

Веко адмирала задергалось — такое было всегда, когда он пытался взять себя в руки.

— Пусть означенный капитан изволит явиться в штаб операции. Немедленно!

За капитаном второго ранга Каляевым послали вертолет, специально с «Колчака» — не посыльный, как обычно — а целый десантный. Перелетев всего на восемь кабельтовых, вертолет завис над палубой Николая, принял на борт одного человека и уже через пять минут высадил его на палубу «Колчака».

Капитан второго ранга Павел Викторович Каляев был из тех, кого называют «везунчик» вот самое подходящее определение. Подтянутый, крепкий, умеющий нравиться дамам, он был похож на актера Ивана Белкина, сыгравшего роль графа Чернецова в знаменитом сериале «Под сенью Орла». Увы, но Каляев был не дворянско-высокородного, а самого что ни на есть просто происхождения. Более того — он был сиротой, причем таким сиротой, каких в последнее время в империи и не осталось вовсе. Его нашли в Севастополе, на автобусной остановке, голодного, оборванного и замерзшего моряки. Причем было ему всего пять лет, и он толком-то говорить не умел. Полиция потом пыталась выяснить, откуда он вообще взялся, но выяснить это так и не удалось. Моряки решили не дожидаться полиции и взяли пацана с собой, а потом упросили директора севастопольского нахимовского зачислить его на первый курс под поручительство матросов с крейсера Его Величества «Бородино», хотя по правилам в нахимовское зачисляли с семи лет, а в исключительных случаях и только по ходатайству офицера в звании не ниже контр-адмиральского — с шести лет. Пацану явно было не семь и даже не шесть.

Так Каляев Павел Викторович — Виктором Каляевым звали боцмана с «Бородино» — был зачислен на первый курс Севастопольского нахимовского, одного из лучших в стране. Остатка лета как раз хватило, чтобы подлечить пацана — а тот был диким и завшивленным, и первого сентября он стоял в парадном строю вместе с пацанами на год, а то и на два старше. Надо сказать, что он был не самым маленьким в учебном экипаже, просто сам по себе был крупным.

Как ни странно — в суровой атмосфере Севастопольского нахимовского парень не только выжил, но и закалился. Те, кто там учился, знают, что это такое. Восемь человек экипажа — и шлюпки. Шлюпки можно спускать в Камышовой бухте, от училища и до бухты — каждый день несешь их на себе. Старшие курсы устраивают состязания, кто проиграл — тот несет на своих плечах не только шлюпку, но и офицера-воспитателя в ней, потому что офицеру не дело идти пешком, и лихача нанимать тоже не дело, у офицеров жалование не резиновое. А состязания каждый день, и каждый день кто-то должен проиграть. Ну, я уж не говорю про мелочи типа походов вокруг всего Крыма на шлюпках, да еще с ограниченным запасом питьевой воды, или забегов. А забеги непростые, бежишь всем экипажем, и время забега засчитывается не по времени первого, а по времени последнего прибежавшего. Так что если у вас в экипаже завелся сачок, то два выхода: либо подтягивать его до уровня, либо издеваться над ним, пока он не плюнет и не уйдет. Издеваться, конечно, проще — но надо понимать, что если он уйдет, то эту шлюпку ты будешь таскать всемером, пока не наберется достаточно вакансий, чтобы расформировать один из экипажей, разбросав его по недоукомплектованным. А расформировывают по традиции, конечно же, худший экипаж, и поэтому те экипажи, в которых есть слабые звенья — они так слабыми до конца и остаются. И самое главное — преподаватели в училище никак не помогают в такой ситуации, есть командир, есть экипаж — сами и разбирайтесь. Если хорошие отношения со старшими курсами — они помогут, посоветуют, но за это надо их обслуживать, одежду там стирать и гладить, за сигаретами бегать. А если изначально решил, что ты «один на льдине», то есть не ты лично, такой красивый, а весь экипаж так решил — то будь готов к неприятностям, ведь старшим нужна обслуга, они старшие и поэтому, на тех, кто гордый натравливают всех остальных. Если зайдешь в спальню нахимовского после отбоя — тихонько, чтобы не увидел никто — то, скорее всего, увидишь несколько пацанов, которые не спят, а сидят и дежурят, готовые мгновенно притвориться спящими, если офицеры-воспитатели решат устроить внезапную проверку — чтобы во сне им не устроили темную, опять таки не им лично, а всему экипажу. Вот так вот куется сталь абордажных сабель и тесаков, вот так воспитываются будущие морские офицеры, которые понесут за далекие моря Андреевский флаг. В фильмах и сериалах про кадетство такое, конечно не покажут.

А ему было то — всего пять с копейками лет. И среди всех — он был изгоем, потому что был сиротой, неизвестно кем. Открою маленький секрет: когда в нахимовском подбираются экипажи, пацаны обычно сходятся по месту службы отцов, потому что так проще. Многие друг друга уже с песочницы знают хорошо, кто и в море с батей выходил. А те, кому не осталось места, кто никого не знает, и кто сам никого не знает — остаются одни и образуют обычно самые слабые и зачуханные «безымянные» экипажи, к которым «литерные» относятся с презрением и брезгливостью.

Я, например, когда поступал как раз оказался среди «штабных», потому что дед мой на момент поступления был командующим Черноморским флотом, а вместе со мной таких было тринадцать пацанов, чертова дюжина, почти на два экипажа хватило, а троих взяли из «безымянных», устроив своего рода конкурс. Так и держались вместе, потому что два экипажа лучше, чем один, а «штабным» вваливали еще круче чем «безымянным», потому что «штабных крыс» в любой армии ненавидят. Раз против всего курса дрались, потом в карцере сидели. Каляева я, кстати, не помнил совсем, потому что он на три курса младше учился, а меня в Санкт-Петербургское перевели следом за дедом. Потом довелось встретиться…

Вот и получилось, что Павел Каляев оказался в безымянном экипаже — как назло пацанов с «Бородино» оказалось шестеро, они объединились с двумя пацанами со «Свирепого», эсминца, который ходил в корабельной группе «Бородино», и получился экипаж. Было бы семь… может, и взяли бы, а так — не признали. Посчитали слабаком.

И напрасно — тот безымянный экипаж, в котором учился Каляев с третьего и по последний курсы признавался лучшим на потоке, к позору «литерных». Несмотря на возраст маленький, найденный на улице звереныш, вцеплялся в учебу с такой свирепостью, какой не было ни у кого. Даже в практических занятиях на воде — а он был младше почти всех на два года! — он брал какой-то исступленностью, когда все выбивались из сил, он сцеплял зубы и греб дальше. И не приходилось сомневаться, что он будет грести, пока не умрет. Стоит ли удивляться, что к окончанию курсов Каляев получил распределение на факультет специальных операций, на которых у Севастопольского было только восемь вакансий в год. Потом какое-то время служил на Змеином, потом ушел в разведотдел флота, в разведку ВМФ — но в душе остался спецназовцем.

Вот такого человека доставил на борт «Адмирала Александра Колчака» десантный вертолет Сикорского, прямо пред разгневанные очи адмирала Пилляр фон Пильхау. Тот, кто знал адмирала мог с уверенностью сказать, что он не русский, потому что русские быстро гневаются но быстро и расплескивают свой гнев, а вот немцы… немцы свой гнев изливают на конкретного виновника и добиться прощения у немца, по меньшей мере быстрого — это все равно, что вычерпать Каламитский залив решетом.

Каляев знал, что корабли эскадры едва не накрыло ракетами, и он признавал частично свою вину, но полагал, что вина в этом есть и командующего, потому что не далее, как позавчера он, кап-два Каляев резко возражал против того, чтобы подводить корабли группировки к берегу на такое минимальное расстояние. Его возражения не были приняты в расчет — корабли подошли ровно настолько, насколько им позволяла это сделать их осадка.

Адмирал же был иного мнения.

Каляева он принял не в адмиральской каюте, которую занимал по праву старшего по званию — а в зале боевого управления десантного корабля. Для чего он сделал именно так — непонятно, но от этого получилось то, что потом получилось.

— Господин адмирал! — Каляев стал по стойке смирно, отдал честь.

— Как это понимать, господин капитан второго ранга? — с подрагивающим от ярости веком спросил его адмирал фон Пильхау.

— Господин адмирал, я не понимаю о чем речь.

— Он не понимает… — адмирал фон Пильхау повернулся к офицерам в ЗБУ, словно приглашая их в свидетели, те же старались опустить взор и заняться каким-нибудь делом — а вопрос в том, господин капитан второго ранга, почему разведка не соизволила нас предупредить о наличии у противника противокорабельных ракет!

— Господин адмирал, я признаю свою вину и вину своего сектора оперативного штаба, но хотел бы заметить, что именно мы предлагали отвести эскадру от береговой черты, предполагая что…

— А мне не нужны ваши предположения!!! Малы еще, чтобы эскадры водить! Ни званием, ни возрастом, ни умом не вышли! Мне нужно, чтобы каждый сектор моего штаба в точности выполнял порученное, вот и все, что мне от вас нужно! Разгильдяи!

— Господин адмирал! Эскадра боеспособна, атакующие нас ракеты уничтожены, причиненный ущерб незначителен…

— Не по вашей вине! Хватит! Договорились! Паразиты, ничего толкового от вас не дождешься! Сдавайте дела!

— Господин адмирал… — осмелился вступить в разговор один из офицеров ЗБУ.

— Ну что еще!?

— Кому прикажете передать сектор?

Адмирал остановился — как поднятая на дыбы на полном скаку лошадь. Он так и не придумал перед этим разговором, кому передать дела по одному из важнейших секторов оперативного штаба. Более того — он не знал ни одного из офицеров этого сектора ни по именам, ни лично. В такой ситуации лично я бы отложил «разбор полетов» до завершения активной фазы операции, и максимум что сделал бы — поручил одному из свободных офицеров наблюдать за деятельностью проявившего слабость сектора и докладывать незамедлительно, если что-то пойдет не так. Есть офицеры, у которых наказание виновных в чем-либо, увы, в списке задач стоит на первом месте, а выполнение поставленной боевой задачи следует за ним. Еще дед учил: корабль, на котором начались склоки и выявление виноватых подобен сваренному всмятку яйцу, которое падает со стола на пол. Обязательно даст течь.

— А вот вы и примете как вас…

Офицер побледнел.

— Капитан первого ранга Вирен, но я…

— Ничего! Справитесь! Не такая сложная работа, не эскадры водить. Принять дела в течение часа! Капитана второго ранга Каляева отправить на берег. Видеть его больше не желаю! Нечего ему здесь делать!

Так капитан первого ранга Вирен, правнук балтийского адмирала Вирена, специалист по минно-торпедной части, который работал в ЗБУ потому что по его специальности пока не находилось работы, принял от капитана второго ранга Каляева дела по сектору разведки, не имея по нему никакого опыта, ни практического, ни даже теоретического. Потом, при разбирательстве дела Высочайшей комиссией это поставят в вину уже адмиралу, барону Пилляру фон Пильхау, что он в период активных действий эскадры, не имея на то достаточных оснований, оголил важнейший участок работы оперативного штаба и приказал принять его совершенно неподготовленному человеку.

А капитана второго ранга Каляева не только оправдали, но и продвинули по службе. И никто не поинтересовался, что происходит у него в душе.

Утро 07 августа 2002 года. День второй.

Бывшая Персия, ныне Халифат. Порт Бендер-Аббас

За ночь техники, прибывшие на вертолете, починили один из штурмовых танков и две боевые машины пехоты, в том числе одну тяжелую. Забрали раненых и убитых, подкрепления как всегда — не было. Три боевые машины на двадцать девять человек было достаточно, даже с лихвой. Остальные столкнули в котлованы и слили с них топливо, сняли боекомплект, где он был. Туда же столкнули и зенитку, весь боекомплект перегрузили в БМП, благо один калибр. Спецназовцев, оставшихся в живых, куда-то перебросили на вертолетах. Оно и понятно — не дело спецназа в штурмовые атаки ходить. Утром пришел приказ — наступать направлением на северо-запад при поддержке авиации. В город перебрасывались дополнительные силы и наконец-то начала приходить техника — но они действовали самостоятельно, а не вливались в ранее сформированные группы.

Собрали трофеи и убитых — их оказалось больше сотни, это только то что успели найти и что не успели утащить. Всех убитых стащили в котлован, один из офицеров прочитал над ними Фатиху и потом стены котлована обрушили взрывом.

Дальнейшая их цель наступления — Шаки, прорыв к одиннадцатой дороге, приказ на день поступил от Волка-главного ровно в восемь ноль-ноль. Десант перед ними не высадили, посчитали район слишком рискованным для вертолетов, но авиационная поддержка обеспечивалась, как и прежде. Помимо этого у них были тяжелый танк и две боевые машины пехоты на ходу.

Капитан Бурцев, старший по званию находился как раз у боевых машин пехоты, когда свист от танка известил всех — началось. Боевики, не дожидаясь выступления русских десантников, начали первыми.

Танк начал разворачивать свою массивную квадратную башню, когда первая граната, вылетев откуда-то спереди, ударила его в скулу башни, разорвалась, отставив рваную дыру на решетке. Не дожидаясь новых — десантники залегли, открыли заградительный огонь.

Поручик как раз заканчивал с пулеметом — боеприпасы перераспределили, осмотрели трофеи и отобрали, что годилось к применению, так что теперь у Татицкого было четыре ленты по сто к пулемету и его автомат, из которого он почти что и не стрелял — как в той стороне, где был танк громыхнуло разрывом и зашлись сразу несколько стволов.

— Общий сбор! Татицкий! Вали сюда, мы выходим!

Танк, не дожидаясь команды, двинулся вперед, оба его пулемета в башенке открыли огонь на прикрытие, орудие пока молчало.

— Выдвигаемся! Идем за танками! Прикрывать броню!

Вопреки общераспространенному мнению танки в городе вполне можно применять, вопрос в правильной тактике их применения. Саперный танк, подобный тому, что шел сейчас вперед по относительно открытой местности карьера, создан специально для городских боев, у него усиленная броня с решетками для подрыва гранат, спаренный пулемет в закрытой башенке, бульдозерный отвал впереди для расчистки завалов. Один его снаряд вполне способен разрушить здание. Но для обеспечения действий такого танка в городе нужны примерно два отделения опытных солдат, желательно чтобы у них было больше, чем один пулемет на отделение. Танк прикроет их огнем и броней — а они должны прикрыть танк от гранатометчиков и от специальных противотанковых групп противника. Танкисты, к примеру, ничего не смогут сделать, если вынырнувших из развалин солдат противника применит накладной кумулятивный заряд большой мощности. И от расстрела гранатометчиками со всей проекций, в том числе с плохо защищенной тыловой танк тоже должны спасти солдаты прикрытия.

Второй раз гранатометчик выстрелить не успел — он укрывался за экскаватором, но едва успел высунуться с трубой гранатомета на плече, как кто-то срезал его из снайперской винтовки. А через секунду пулеметчик добавил из своего оружия, да так что новенький экскаватор в мгновение прекратился в уродливое решето, наклонился вбок и задымил.

Танк остановился, как раз на то время, пока группа прикрытия не добежит до него, помимо Татицкого прикрывать головной танк вызвались восемь человек, с ним получается девять. Зато на всех — четыре пулемета. Не пропадем…

Добежав, капрал дернул на себя рычажок, высвободил трубку полевого телефона, о которой местные, наверное, и не знали. Полезное изобретение, позволяет солдатам прикрытия общаться с танкистами, при том, что танкисты не выходят из под прикрытия брони, не подвергают себя опасности.

— Татицкий.

— Капрал… Это Барчук, я за командира. Ты прикрываешь?

— Да.

— Добро. Тогда посмотри что впереди. Мы потихоньку двинемся и подъедем за вами.

При совместных действиях танков и пехоты даже на учебе постоянно возникал вопрос, кто кого прикрывает, танки пехоту или пехота танки. Командование считало, что пехота танки, потому что танк сам по себе более ценная и значимая единица на поле боя, нежели пехотинец. Сам Барчук был десантником, командиром десантного транспортера по специальности, но тогда он помнится весьма активно, и публично высказывал несогласие с мнением командования. А сейчас… быстро же он переменил свое мнение, спрятавшись под полуметровой броней, быстро.

— Добро. Начинай движение сейчас. Мы пойдем побыстрее. Перебежками — вперед!

При первых же перебежках по ним открыл огонь снайпер… недобиток, откуда-то со стороны автострады. «Громовержца» сейчас над ними не было, и поэтому обошлись прикрывающим огнем и дымовыми шашками. Дымовые шашки создавали дополнительную опасность, они закрывали поле зрения, как снайперу, так и им самим.

Длинная «рабочая» дорога у котлованов заканчивалась поворотом, а потом — это было сюрпризом — еще одним поворотом, намного более резким, чуть ли не девяностоградусным. Перед тем, как пройти поворот десантники остановились у стены, бросили гранату — гулко бухнуло, визгнуло осколками по стенам. Потом попытались зеркальцем просмотреть что впереди — не удалось, только увидели что впереди баррикада из машин, перекрывшая улицу и больше ничего, зеркальце выбило пулей.

Татицкий осмотрелся по сторонам. Стена. Глухая. И ожидать тут не стоит — не то и тебе сюрприз подбросят. Где-то сзади пыхтел танк.

— Пробиваем! У кого заряды?

Готовясь к уличным боям, они сделали хорошее дело там, еще на кораблях. Берется длинная рейка с углублением, туда набивается пластиковая взрывчатка, самая мощная какая только есть. Потом детонатор и строительный пластырь, чтобы крепить получившуюся конструкцию на стенах. Получается взрывное устройство для пробития стен в городе, а иногда очень нужно сделать это. Можно конечно попросить танкистов поближе подъехать и садануть в упор — но тут весь дом рухнет, а им этого не надо.

— Готово!

— Горит!

Бросив еще гранату, Татицкий вместе со всеми побежал назад.

Бахнуло, стена мгновенно скрылась в облаке пыли. Из-за поворота выехал танк, увидев сгрудившихся пехотинцев, остановился, едва не наехав на них.

— Вперед!

Прижались к стене, Татицкий шел первым — есть пролом! И немалый! Пыль толком не улеглась, поручик сунул туда гранату, дождался, пока громыхнет, и полез внутрь.

Там внутри — пыль, перевернутая взрывом мебель, что-то типа баррикады, на полу хрипит человек, кровь его, смешиваясь с пылью, кажется грязью. И пули — град пуль через окна, но идут они либо ниже, бьют по стенам, либо выше, рикошетят по потолку. Видимо, стреляют из-за баррикады, и стрелять неудобно.

В помещении были уже Татицкий и еще один солдат, когда долбанули сразу две реактивные гранаты, одна вывалила кусок стены снаружи. Другая, противотанковая рванула внутри, оглушив и контузив — но если бы была противопехотная, убила бы обоих.

Поручик повалился на грязный, заваленный осколками стены пол, в ушах гудело как при колокольном звоне на Воскресение Христово. Потом пришло осознание — цел. Начал подниматься, сквозь звон в контуженных ушах услышал вой танковой турбины, и в этот момент на улице, откуда по ним стреляли жутко громыхнуло, новая горячая волна, снов хрустящая на зубах пыль. Танкисты, выгадав момент, пока все внимание засады приковывает к себе пробитая первая линия обороны, сделали рывок вперед и пальнули с ходу из своего чудовищного саперного орудия.

— Цел?

Капитан глянул в перемазанное лицо сослужица.

— А? — крикнул он, как кричат оглохшие люди, они кричат изо всех сил, потому что сами не слышат.

— Идти надо! Пробились на улицу! Цел?

Мимо окон проползал стальной борт танка, жаря из пулеметов, стальная машина опустила бульдозерный отвал и пошла на штурм баррикады.

Надо и в самом деле идти.

Там, за импровизированной баррикадой оказалась лестница, на второй этаж, на лестнице лежал боевик, то ли оглушенный, то ли раненый, он пытался что-то нащупать руками как раздавленный жук. Татицкий выстрелил в него — сам едва успел упасть. У кого-то наверху сдали нервы, и он дал очередь, пули визгнули рикошетами.

Не дожидаясь, пока полетит граната, поручик бросил гранату сам, рванулся следом. Громыхнуло — а он уже упал с пулеметом и открыл огонь в коридор.

За лестницей был коридор, в который выходили двери комнат, двое солдат успели проскочить и укрыться в первой, прежде чем в коридор догадались выбросить гранату. Поручик успел съехать по лестнице вниз от осколков, и тут же на втором этаже послышались звуки перестрелки и новые взрывы гранат. Оказывается — был еще и внешний балкон, и засевших в комнатах боевиков просто забросали гранатами.

Пока перезаряжал пулемет, подскочили еще несколько человек, вместе пошли вперед, поднялись на второй этаж. Дальше улица снова делала резкий поворот, оттуда непрерывно стреляли. Танк остановился перед самым поворотом, кажется целый — но дальше проламываться не рискнул, опасаясь гранатометчиков. Перед ним, на бульдозерном отвале тащилась искореженная машина, остальные он просто сдвинул в сторону или смял гусеницами. Шестидесятипятитонную махину сложно было остановить.

— Общий сбор! Сюда все!

Собрались — краше черти в аду. Ранены или контужены почти все. Почему-то так получилось, что противник на протяжении всей кампании владел безусловным численным перевесом, но они все равно дрались.

— Впереди кажется смертники. Мы должны прижать их и выиграть время для танка, пока он выдвигается на позиции. Как танк начнет выдвигаться — услышите по двигателю — огонь. Самое главное — не дать гранатометчикам сосредоточить огонь на танке. Нужны две минуты, господа, не больше! Всем все понятно?

…

— С нами Бог!

Отвечать ни у кого сил не было — все просто разошлись по своим позициям.

В комнате, где нашел себе позицию с пулеметом Татицкий, все было относительно цело, по крайней мере, тут ничего не обгорело, баррикады из мебели устраивать не пытались — только стекла выбиты и осколками засыпана вся комната, а на противоположной стене — следы от пуль.

— Аллах Акбар!!! — заорали внизу, кажется через мегафон.

В этот же момент взвыл двигатель танка, с каким-то скрежетом он пошел вперед, толкая перед собой машину. На улице загрохотало.

Первую очередь Татицкий дал вслепую, потом все же высунулся. Боевики засели в домах по обе стороны дороги, район был старый, восточный, а потому — высокие заборы непонятно зачем, за ними легко укрываться. Били из всех окон, из первого, второго этажа, по танку, по ним — и били так, что отдельных выстрелов было не различить.

Отсекая короткие очереди — пулемет бился в плечо, плевался опорожненной лентой, но работал — Татицкий пытался не дать боевикам вести огонь, он сосредоточил огонь на здании и заборе, что были по левую руку от него. За танком шла боевая машина пехоты, сейчас не нужная, потом еще одна, а за плюющейся черным дизельным выхлопом кормой танка скрывались несколько автоматчиков и пулеметчиков: в их задачу входило не дать смертникам или просто бойцам противника подойти к танку вплотную, чтобы поставить кумулятивный, или обычный заряд. Но огонь был столь силен, что все это они могли — это держаться за кормой танка, прикрывающей их от пуль.

На втором этаже появился гранатометчик, вскинул на плечо свое оружие — Татицкий срезал его последними остававшимися в ленте патронами. Гранатометчик вывалился с балкона, упал — и тут кто-то, кого он не заметил, долбанул по его позиции из Мухи.

Хорошо, что рвануло не прямо перед его головой, на стене — заряд прошел выше и рванул в глубине большой комнаты, на потолке, его ранило и повторно контузило — но основную часть осколков принял на себя его большой рюкзак, в котором чего только не было, и каска. Тем не менее — поручик упал, и лежал… десять секунд, или двадцать… Потом, оглушенный, не понимающий что происходит, он начал вставать и тут танк, окончательно занявший позицию — выстрелил.

На улице ахнуло, содрогнулись даже стены — восемь дюймов, фугасный снаряд пролетел всего три десятка метров и врезался в дом, откуда вели шквальный огонь несколько боевиков, в основном уцелевших на первом этаже. Дом моментально рухнул, оставив на своем месте только развалины и огромное облако пыли. Танк перенес всю свою ярость — крупнокалиберная спарка все же не фунт изюма — налево, и боевики дрогнули, побежали…

Снова ахнуло — и на месте автобуса, перекрывавшего улицу, ничего не осталось — только пламя и какие-то искореженные обломки.

Наскоро перевязавшись — а кроме ног больше ничего не пострадало, только в голове не осталось ни единой мысли, только шум в ушах — Татицкий попытался поднять пулемет — и понял, что сделать это не сможет.

Вышел на улицу, с трудом сохраняя вертикальное положение. Оперся об стену, хлебнул из фляги — и тут его вывернуло наизнанку. На улице уже собирались те, кто оставался еще в живых…

Когда-то провели исследование, давшее небезынтересные результаты. Армия итальянского королевства становится небоеспособной при пяти процентах потерь. Британцы при двадцати, североамериканцы то же самое, германцы при тридцати — тридцати пяти. Русская армия становится небоеспособной при пятидесяти процентах потерь.

— Э, браток… На, хлебни — кто-то протянул флягу.

Как ни странно — водка пошла лучше воды. Немного захорошело…

Снова выстрелил куда-то танк.

— Господа, осталось немного! Вперед!

И они пошли вперед…

Танк продвинулся дальше по улице, пулемет его уже молчал, потому что не было боеприпасов — зато спаренная с орудием пушка старалась вовсю.

Ожило еще одно здание — боевики подтягивались с тылов, над головой пролетали самолеты и вертолеты, но они наносили удары где-то восточнее. Его взяли достаточно быстро — под прикрытием двух пулеметов одному из десантников удалось зайти с фланга и забросить буквально под ноги нападающим эфку, гранату Ф-1. После того, как рвануло — десантники рванулись вперед, несколько человек проскочили зону обстрела со второго этажа и ворвались в здание. Кто-то догадался, не высовываясь из окна выпихнуть в оконный проем гранату — но осколки только бессильно хлестнули по стенам — десантники уже ворвались в здание. Среди них был и Татицкий.

— На втором этаже остались еще… — сказал кто-то.

— Вперед!

Татицкий решил задержаться, нашел лестницу…

Лестница была не забаррикадирована и вела куда-то наверх, там было что-то типа холла, и были еще двери. Закрытые.

Дверь открылась, бородатый боевик с белыми яростными глазами сунулся в холл, прямо на прицел — и рухнул от короткой очереди в грудь. Хлопнула дверь — кто-то открыл ее и сразу захлопнул. Поняв, что это означает — поручик успел отступить ниже по лестнице, осколками его не задело. Вторую дверь захлопнуть не успели — и он сам бросил туда гранату. В комнатах сильно бабахнуло.

Вошел, держа автомат наготове. Боевик, сунувшийся в холл, был мертв, у стены скрючился еще один, видимо попали раньше. Третий был жив, хотя лицо его представляло собой кровавое месиво, не было видно ничего, ни глаз, ни носа, ни рта. Поручик выстрелил в него, затем поднял уже знакомый пулемет, точно такой же, какой он оставил на прежней позиции. Под водку пулемет уже не казался таким тяжелым, он приложился, дал короткую очередь по соседнему зданию — пулемет тряхнуло, полетели на пол гильзы. Работает…

Стреляли где-то по правую руку, на северо-востоке…

Вместо того, чтобы идти вслед за остальными, он решил идти напролом, по улице. Вышел обратно — туда, где их прижало огнем, помахал рукой танкистам, показывая, что свой. Потом перебежками двинулся вперед. Дым от разорванных крупнокалиберным снарядом автобусов прикрывал его, и он смог выйти на позицию, годную для стрельбы. Там дальше был забор, и были пулеметы, бьющие из окон второго этажа здания. Он снял подствольный гранатомет с предохранителя, прицелился — и двумя выстрелами загасил обе огневые точки. Первый же выстрел из подствольника с упертым в плечо прикладом вызвал такую тошноту, что со вторым он не рискнул — упер приклад в стену, пусть и целиться так намного сложнее. Потом пошел, если это, похожее на пьяный танец передвижение можно назвать таким словом — догонять остальных.

Последние попались им, когда они уже заняли здание — их срезали сразу из нескольких автоматных и пулеметных стволов, заняли позиции в здании. Они ожидали, пока подойдет танк, шумно ворочающийся на улице и разгребающий завалы, слишком быстро вырвались вперед. Потом танк все же подошел и подошли два БМП — а противника больше не было.

Охраняя танк и боевые машины пехоты, они прошли еще немного, удивляясь, почему в них не стреляют — и вдруг вышли из линии городской застройки. Дальше виднелись какие-то лачуги, а за ними — мощная насыпь, и на нем — дорога. Большая, уходящая куда-то вдаль дорога…

Одиннадцатая дорога. Они все же прорвались к ней. Хотя и осталось их — двадцать шесть человек…

День 07 августа 2002 года. День второй.

Бывшая Персия, ныне Халифат. Порт Бендер-Аббас. Дворец

Колонна, большая и сильная, шла по шоссе, возглавлял ее неизвестно откуда взятый танк с тралом. В колонне были вперемешку — своя техника, переброшенная за последние сутки и трофейная взятая десантниками и приведенная ремонтными командами в годное состояние. Трофейной было куда больше, и она была самой разной — от большого пикапа с ДШК на турели, до тяжелого саперного танка. Все десантники ехали на броне — те, кто к этому моменту оставался в живых. Над колонной постоянно висели вертолеты, готовые открыть огонь, самолеты летели куда-то дальше…

Вот так вот. Как потом установили, в городе оборонялись не менее двухсот тысяч бойцов, как исламских экстремистов, так и полицейских с жандармами, перешедших на другую сторону. Десантникам пришлось наступать при семикратном, а на первом этапе операции — при десятикратном превосходстве противника. И, тем не менее — город был взят и объединенные силы выдвигались к перевалу.

На перевале был дворец. Была дорога, а дальше мало что было — либо пустыня, либо мелиорированные поля.

Этот дворец и был их целью.

Дорога, ведущая к дворцу, делала перед ним резкий вираж — будто специально дорога была построена так, что с нее был полностью виден дворцовый комплекс. Колонна шла медленно, саперы впереди с опаской проверяли путь, опасаясь мощного фугаса, заложенного под дорожное полотно.

Но фугаса не было. Вообще ничего не было.

И вот, наконец, они вышли к дворцу.

Дворец — один из летних дворцов шахиншаха — был построен на горном склоне, спускающемся к морю с уклоном градусом двадцать, и поэтому весь дворцовый комплекс с дороги был отлично виден. Архитекторы и ландшафтные дизайнеры не посадили здесь ни одного дерева, специально для того, чтобы ничего не затмевало красоту их творения. Дворец был полностью облицован каким-то белым материалом, от роскошной парадной лестницы и до последнего этажа. Как нереальное видение, он возвышался над грязно-бурым горным склоном, и по архитектуре он превосходил все, что до этого видели десантники. Больше он походил на италийские дворцы, строящиеся нуворишами на озере Комо.

Колонна остановилась, вертолеты кружились над дворцом, пытаясь понять, есть ли в нем противник. Наконец — после десяти минут бесплодного облета доложили, что противника там нет и следа.

Тогда, штаб приказал выслать разведку. Несколько машин под прикрытием брони на дороге, выведенной на прямую наводку и вертолетов, должны были сблизиться со зданием дворца и высадить десант, который должен был войти во дворец и занять его. Если там никого не оказывалось, следовало оставить здесь небольшие силы, а основным силам — продвигаться дальше по одиннадцатой дороге и пройти до ночи перевал.

С лязгом откинулся в сторону люк тяжелой БМП, впуская в душный и темный десантный отсек свет нового дня и дым городских пожарищ, доносившийся и сюда.

— Пошли!

Они вывалились из БМП, пробежали до первых ступеней лестницы и залегли, ощетинившись стволами. БМП, которая могла поднимать ствол своей пушки очень высоко, чуть ли не в зенит, бухтела двигателем, направив на дворец ствол скорострельной пятидесятисемимиллиметровки.

— Двигаемся! Пошли.

Прикрывая друг друга, они взбежали по лестнице почти к самому дворцу. Тут было большая, мощенная какими-то плитами черного цвета площадка, огражденная изящным легким забором. Татицкий, к этому моменту находящийся на последних ступенях не смог не обернуться и не посмотреть назад. Город и побережье предстали перед ним во всем своем жутком величии — курящийся дымами город, который они взяли и зачистили, разбитый порт со свороченными кранами и затопленными судами — видимо, исламисты думали, что если они затопят суда в порту, то это помешает русским. Дальше, в легкой туманной дымке, окутавший Персидский залив были видны проходящие несмотря ни на что фарватером, в этом месте близко подступающим к городу, танкеры. Корабли оперативной эскадры все же отвели вглубь залива после ночного чрезвычайного происшествия.

— Чо уставился, пошли!

Кто-то толкнул его — и вместе они, одним рывком преодолели площадку и подбежали к главным воротам дворца — высотой они были пять метров, сделаны из красного дерева, а ручки на них были то ли позолоченными, то ли и впрямь — золотыми…

Тактику городских боев уже все прохавали, потому один из десантников достал смотанный шнур, привязал к ручке двери, стравил метров десять, дождался пока все отошли — и дернул.

Двери просто открылись. В них не было даже замка.

Десантники осторожно, держа наготове оружие, вошли внутрь.

Это было что-то вроде зала — с витражными окнами, паркетом вместо ковров, картинами на стенах. Размеры его были огромны — хоть бал устраивай.

Было такое ощущение, что все просто испарились, по вине неведомого злого колдуна и оставили все это другим людям. Было непохоже, чтобы здесь кто-то что-то грабил — хотя вот те крест, грабить здесь было что.

— Разбиться на пары. Прочесать все. Ничего не трогать, свет не включать. О найденном докладывать — приказал кто-то из офицеров, и слова его гулко отозвались в большом, пустом зале.

Татицкому, и еще одному десантнику по имени Андрей достался первый этаж. Так особо и не разбираясь, они вошли в первую попавшуюся комнату, перед этим сунув туда зеркальце. Это было что-то вроде склада, все было уставлено стеллажами.

Прошли стеллажи — ничего. Везде — надписи на фарси.

— Эй, иди сюда! Я нашел кое-что!

Татицкий пошел на голос — напарник его стоял перед длинной батареей холодильников, их было не меньше двадцати штук, и они стояли в ряд, как в торговом центре. На каждом из них горел зеленый огонек — включено.

— Проверим?

Поручик не успел воспротивиться — напарник, не предпринимая никаких мер предосторожности, открыл дверцу.

— Ни фига себе!!!

Все полки были уставлены какими-то упаковками, на многих было написано по-русски.

— Та-а-к… Что это? Ага — красная рыба. Копченая! И в нарезке!

Забыв про осторожность, напарник зубами вскрыл взятую из холодильника упаковку, сунул кусок одурительно пахнущей рыбы в рот.

— Здорово!

— Э, а если это отрава?

— Да какая отрава! Зачем это надо — они что, специально в вакуумную упаковку запаивать бы стали? Попробуй, не пропадать же. Сухпай осточертел.

Татицкий взял упаковку и себе, открыл, попробовал — и в самом деле рыба. Ему попалась не красная — но вкусная, в каком-то желе.

Пока поручик подкреплялся рыбой — напарник успел проверить, что находится в еще нескольких холодильниках, потом открыл какой-то большой ящик — и застыл в изумлении.

— Ну надо же… Красиво живут!

В ящике ровными рядами висела колбаса в палках — ее, похоже, здесь делали, коптили в этом ящике, и подавали к столу свежей.

Напарник, орудуя ножом снял две палки колбасы и сунул себе в рюкзак, при этом как-то ухитряясь отправлять в рот и остатки рыбы. Потом деловито срезал еще две палки, протянул Татицкому.

— На, держи! Она сухая, копченая, не портится. В самый раз.

Поручику стало стыдно — все-таки он был русским солдатом, а в русской армии никогда не поощрялось мародерство. Но с другой стороны они никого не грабят, потому что хозяев нет, не отнимают последнее и берут ровно столько, сколько могут съесть. Наверное, это все же нормально, не пропадать добру…

Поэтому, он взял обе палки, уместил их в рюкзаке.

— Тут, похоже, одна жрачка хранилась. Хорошо…

На поясе у напарника, замигала огоньком вызова рация, он подмигнул, снял ее с пояса.

— Одиннадцатый на связи… нет, господин майор, мы на склад со жратвой набрели… все чисто, никаких следов. Есть!

Повесив рацию обратно, он сказал.

— Приказано двигаться дальше. И запомнить это место, какой-никакой, а приварок. Потом тщательнее посмотрим, что тут еще есть…

Вместе, они вышли в коридор — свет здесь горел, но только аварийный. Осторожно вскрыли еще одну дверь, сунули зеркальце…

— Кажись кухня… — прокомментировал напарник — здоровая…

Держа наготове автоматы, они вошли — кухня опасное место, в ней можно спрятаться, есть и ножи и электричество. Она и в самом деле была огромной, оборудование самое новенькое, сверкало хромом и оцинковкой.

Прикрывая друг друга, они прошли всю кухню. Никого нет, аварийное освещение от неизвестно где работающего дизель-генератора не может разогнать тьму. В кухне не было ни единого окна, дворец был построен так, что вспомогательные помещения находились как бы в скале, а господские, хозяйские — над ней.

— Кажется чисто — облегченно сказал напарник.

— Да…

— Эх, пожрать бы сейчас…

— Ты же только что жрал…

— Так это сухомятка. Какой смак. А вот сейчас плова бы навернуть. С бараниной. Я, брат, в Туркестане служил, там этот плов на каждом шагу готовят. Такая вкуснотища…

С этими словами, напарник заглянул в здоровенный, закопченный казан для плова, неизвестно как тут оказавшийся. Высотой он был полтора метра, подогревался горелками снизу.

— А это что такое…

Поручик Татицкий, настороженный внезапно изменившимся тоном напарника, подошел, сунулся в казан. То, что стояло на его дне злобно подмигнуло ему красным глазом…

День 07 августа 2002 года. День второй.

Персидский залив. Эскадра — 17

— Господин капитан первого ранга, вас просят срочно пройти на пост связи…

Капитан первого ранга Вирен, правнук прославленного адмирала Вирена, геройски погибшего двадцать первом в бою с линкором HMS Rodney тяжело вздохнул. Ему не нравилось то, что сейчас происходило, ему не нравилось и то чем он сейчас занимался.

Так получилось, что Андрей Вирен родился в семье, где флотоводцами были прадед, дед и отец, дед дослужился до контр-адмирала, а отец — до полного адмирала, командующего Флотом открытого моря. Соответственно и у Андрея выбора, по какой стезе идти по сути не было — Нахимовское училище потом от гардемарина — и по всем ступеням флотской лестницы. Это в семье даже не обсуждалось, а у Андрея был не такой характер, чтобы взбунтоваться и послать всю семью в известном направлении.

Еще с детства у Андрея обнаружились способности к математике, в Нахимовском оказался неплохой преподавательский состав, но Андрей развивал свои способности и сам. К двенадцати годам он обнаружил, что может перемножить несколько трехзначных цифр в уме. Поэтому то он и пошел по минно-торпедной части — и то и другое требовало повышенных математических знаний и точного расчета. А сейчас, к тридцати восьми и званию капитана первого ранга он имел больше двадцати статей, опубликованных в специальных математических журналах, под псевдонимом естественно, звание кандидата наук и неоконченную докторскую по высшей математике.

Тем не менее — нельзя было назвать его плохим или слабым офицером, он с детства рос в офицерской семье и знал, как надо принимать решения, а дисциплинированный математикой ум помогал их принимать. В оперативном штабе семнадцатой эскадры он должен был заниматься минными постановками, чтобы прикрыть эскадру от многократно превосходящих сил вероятного противника — но только когда он дошли до места, выяснилось, что ставить минные поля на одном из самых оживленных в смысле судоходства уголков мира — смерти подобно. Россия все же была цивилизованной державой, и не могла допустить того, чтобы гражданское судно наскочило на выставленную минную банку, тем более что войны официально никому не объявлялось. В итоге, капитан первого ранга Вирен стал помогать контр-адмиралу Борису Евстафьеву, отвечающему за тыл и снабжение группировки, и тут его немалые математические способности и дисциплина помогли хоть как-то разобраться в воцарившемся бардаке и взять под контроль хотя бы важнейшие функции тыла — снабжение воюющих группировок боеприпасами и эвакуацию раненых. Увы, но тыл русской армии всегда был слабым местом, тут не хватало дисциплинированных, педантичных (и увы, не умеющих воровать) немцев.

В разговор адмирала фон Пильхау и капитана второго ранга Каляева он встрял случайно, просто видел и отца и деда ругающимися и вид брызгающего слюной на подчиненных адмирала не вводил его в ступор. Все думали, что под раздачу попутно залетит и он сам — но адмирал фон Пильхау вместо этого назначил его на важнейший сектор работы. Возможно, тут свою роль сыграло то, что адмирал фон Пильхау хорошо помнил отца капитана первого ранга Вирена и не решился обострять с сыном комфлота, тем более что он был ни в чем не виноват.

Получив назначение и ничего не понимая в разведке, капитан Вирен тем не менее сделал все как надо. Ночью он перелетел вертолетом на «Колчака», собрал штабную группу сектора, объяснил что произошло, и попросил их работать как раньше. Коротко ознакомившись с оперативной обстановкой, он назначил старшего и попросил выходить на связь сразу, как только произойдет что-то непредвиденное. Убедившись, в результате визита, что сектор работоспособен, он улетел обратно на авианосец, потому что работы скопилось выше ватерлинии, и получилось так, что назначая его на новую должность, от исполнения обязанностей по старой его никто не освобождал. В итоге получилось, что начальник сектора разведки мало того, что не имел достаточных знаний и опыта — но и был перегружен другими обязанностями, которые с него никто не потрудился снять. А сам капитан первого ранга посчитал неприличным обращаться с этим вопросом к адмиралу.

Сейчас, переделав самое срочное, он лег прикорнуть на кушетке и только заснул — как его примчался будить посыльный.

Накинув на плечи китель, он прошел за посыльным в каюту ЗАС, засекреченной связи. Один из связистов предложил ему трубку, он взял ее.

— Капитан первого ранга Вирен, слушаю вас.

— Это кап-три Кульницкий, господин капитан. У нас чрезвычайная ситуация!

По голосу своего подчиненного Вирен понял, что там и впрямь чрезвычайная ситуация.

— Успокойтесь, и докладывайте, что произошло.

— Господин капитан, усиленная десантная группа вышла к летнему дворцу рядом с шоссе и заняла его. Там, в одном из кухонных помещений было обнаружено устройство…

— Какое устройство? — не понял Вирен.

— Мы не знаем. Но в этом помещении и в соседних — повышенный радиационный фон.

Капитан Вирен выпрямился, вся усталость исчезла без следа.

— Приказываю эвакуировать всех из дворца, отойти не менее, чем на километр! Принять стандартные меры радиационной защиты всем наземным силам. У вас есть группа атомной безопасности, высылайте ее немедленно.

— Господин капитан, я осмелился уже выслать группу.

— Правильно поступили. Отдайте приказ готовиться к общей эвакуации из города. Немедленно!

— Так точно, господин капитан.

Капитан Вирен вышел в коридор, он хотел идти на палубу, к вертолету — но передумал. Пошел к залу боевого управления, он был в трех дверях от него.

— Где адмирал фон Пильхау? — спросил он у первого попавшегося офицера.

— Ушел отдохнуть.

— Куда?

— В соседнюю каюту… да не трожь ты его.

Не слушая, капитан Вирен прошел к соседней каюте, там ему путь преградил адъютант.

— Нельзя. Господин адмирал изволят отдыхать.

— Будите. У нас чрезвычайная ситуация.

— Сказано, нельзя.

Капитан Вирен помрачнел.

— Если адмирал не выйдет через минуту, я включу колокол громкого боя на корабле, понятно? Будите, немедленно.

Угроза возымела действие — через минуту к нему вышел зевающий адмирал.

— Вирен? Черт побери, в чем дело? Англичане?

— Никак нет, господин адмирал. Десантная группа обнаружила что-то в Летнем дворце. Возможно это ядерное устройство. Повышенный уровень радиации. Мне нужен приказ на общую эвакуацию из города.

— Общую эвакуацию? — адмирал непонимающе уставился на подчиненного, ему доложили что русские войска сломив сопротивление противника прорвались к одиннадцатому шоссе и наступают, а передовые десантные группы уже высажены за перевалом — вы что с ума сошли, Вирен? Город в наших руках!

— Этот город может превратиться в атомную топку, если мы немедленно не выйдем оттуда! Если это ошибка — все потом можно будет поправить.

— Вы сумасшедший, Вирен — снова зевнул адмирал — если кто-то узнает, что мы вошли в город и заняли его, потом испугавшись сбежали, потом начали брать его второй раз, мы просто станем посмешищем всего флота. Вы выслали группу специалистов?

— Так точно, но времени может быть очень мало.

Адмирал дружески хлопнул капитана по плечу.

— Я то думал… Вот когда станет понятно, что там такое, когда специалисты дадут заключение, тогда и будем разбираться. А пока — не порите горячку, Вирен. И будите меня только в том случае, если пойдут англичане.

Потом комиссия таки не смогла пройти к единому выводу относительно виновности адмирала фон Пильхау в случившемся. Наверное, это было невозможно. По сути, он был прав — ничем не подтвержденная информация, разве можно на основании ее отступить перед противником, оставить врагу целый город, который только что был большим трудом и большой кровью захвачен? Да и не успели бы эвакуироваться, все равно бы не успели…

Капитан Вирен, без портфеля с рабочими документами выбежал на палубу, подбежал к дежурному «Воробью», которые прошлым вечером перелетели с суши чтобы не гонять в качестве посыльных большие и дефицитные Сикорские.

— На авианосец — сказал он пилоту.

Пилот кивнул, добавил обороты двигателю…

* * *

Несмотря на приказ укрыться под броней, десантники сидели на ней. Грызли трофейную колбасу, передавая друг другу палку по кругу. Смотрели на дворец, откуда им пришлось сматываться со всей возможной скоростью — машины стояли так же на серпантине, только ниже…

— Не, так все таки, что ты там увидел… — спросил один из десантников, усатый крепыш, со смаком откусывая от палки.

— А я знаю? Штука какая — то. С красным глазком.

— Чупакабра что ли?

Недавно по синематографу крутили фильм про редких и вымышленных животных.

— Да пошел ты! Бомба это!

— А что так далеко ушли?

— Иваницкий… он у нас инструктор по химзащите, в нее тыкать начал прибором своим, а потом панику поднял. Командованию доложили.

Слово откликаясь на упоминание командования в одной из БМП открылся люк, из него высунулся капитан.

— Вы что, приказ забыли, сукины дети!? Быстро в десант!

— Сейчас, господин майор. Мы воздухом подышать выбрались…

— Быстро в десант и задраиться!

— Летят!

Все повернулись на крик и увидели, как со стороны моря идет большой, грузный вертолет Сикорского в сопровождении двух винтокрылых штурмовиков К-50М. Солнце уже прошло апогей и подсвечивало вертолеты сверху, они как будто висели в воздухе, подвешенные на солнечных лучах.

— Красиво идут.

Вертолеты прошли над колонной, потом штурмовики вырвались вперед, обошли здание Дворца и встали в круг, не зависая чтобы не был легкой мишенью. Тяжелый Сикорский неспешно прогрохотал над ними, подошел к дворцу и завис. Вниз полетели тросы…

А потом была вспышка. Такая — что они увидели ее сквозь стены…

* * *

Маленький Воробей дрогнул, поднялся в воздух, раскачиваясь в восходящих потоках воздуха от авианосца и от поверхности воды. Потом пошел вправо — там, на водной глади залива в тридцати кабельтовых стоял без хода десантный корабль Александр Колчак, с него в это время готовились взлететь два вертолета.

— Придется подождать пару минут, господин капитан — крикнул летчик — палуба занята! Сейчас нам ее расчистят.

Вирен в ответ показал большой палец.

Воробей зачем-то поднялся еще выше, была видна большая часть оперативной эскадры — авианосец, десантные корабли, стоящий ближе всего к городу огромный линкор. Они были как кораблики на бурливой, мутной весенней луже в Кронштадте, где они с флотскими пацанами любили играть.

А потом взошло солнце. Второе солнце, первое уже было и весело светило им всем с неба — а вот второе, волей злых и беспощадных людей взошло на земле, на самой ее поверхности. Капитан Вирен не смотрел туда в тот момент — иначе бы не уберег глаза, остался бы навечно слепым. Просто все это — корабли, водную гладь, их самих — осветило как-то сбоку ярким, почти что солнечным светом.

— Что это? — крикнул пилот, повернулся в сторону света — а-а-а-а…

Капитана словно обдало ледяной водой из таза, мурашки пошли по всему телу.

— Атомный взрыв!

Даже сейчас Вирен не потерял самообладания — он перехватил рукоятку управления вертолета, у выпустившего ее летчика, стараясь не смотреть на разгорающееся на земле атомное пламя, на поднимающуюся на горизонте гору огня, на стремительно несущуюся по земле ударную волну, сметающую все нам своем пути.

— Держись!

Взбесились все приборы — на единое мгновение, запищал тревожно зуммер опасности, все стрелки приборов показывали максимум, все индикаторы загорелись.

— Боже!!!

— Э-эм-и[70]!!!

А потом все приборы погасли и вертолет, крутясь как осенний желтый лист в порыве ветра — ударная волна досюда почти не дошли, но ЭМИ вывела из строя все приборы на по сути гражданском вертолете — полетел к воде…

Капитан первого ранга Вирен, придерживая вместо мгновенно ослепшего летчика бесполезную сейчас ручку управления, был спокоен до самого конца. Он просто смотрел на стремительно приближающуюся темную водную гладь и вспоминал молитву. Он не желал себе иной судьбы — было бы нечестно, если бы все кто остался там в городе сгорели — а остался жив. Прадед этого не понял бы…

В эту же самую минуту атомное взрывное устройство мощностью около восьмидесяти килотонн взорвалось перед наступающими от Каспия частями Каспийского фронта.

Эскадра была временно ослеплена и выведена из строя, моряки боролись с замыканиями, пожарами, восстанавливали питание по временным схемам. Адмирал фон Пильхау приказал всем кораблям дать ход и идти на Басру чтобы спасти то, что еще можно спасти. Все разведывательные аппараты, пилотируемые и беспилотные, находившиеся в этом районе погибли. Но и без них было понятно, что за земле разразился ад, а один из крупных портов этого региона перестал существовать в одно мгновение.

Потом установили, что именно капитан первого ранга Вирен, тело которого вместе с потерпевшим катастрофу вертолетом поднимут только через неделю, сделал больше всех, чтобы уменьшить ущерб. В городе остались живые, основной фронт ударной волны пошел все же выше и те, кто находился в городе и выполнил приказ находиться в технике и принять меры радиационной защиты — многие остались живы. Более того — живых нашли даже в той колонне десантников, которая отошла от дворца — все машины сбило ударной волной с шоссе, но тяжелый штурмовой танк или тяжелая БМП неплохо защищает от последствий ядерного взрыва. Тем не менее — в городе погибли семь тысяч русских солдат. Еще одиннадцать с лишним тысяч погибли на каспийском направлении — их никто не успел предупредить об опасности и мощный атомный взрыв оказался для них совершенно неожиданным.

Таков был Махди. Таково было зло, которое он нес в этот мир.

© Copyright Афанасьев Александр (werewolf0001@rambler.ru)

Приложение

Богемская штурмовая винтовка вариант 1

Богемская штурмовая винтовка вариант 2

Автомат Калашникова. Начало 90-х

Ручной пулемет Калашникова. Существовал и в укороченном варианте

Автомат Коробова. Принят на вооружение в середине девяностых

АСМ Морской лев. Оружие спецназа ВМФ

СВД армейский вариант

Сайгак. Штурмовое ружье казаков и ИСО

Богемская штурмовая винтовка вариант 4

Богемская штурмовая винтовка вариант 5

Оружие спецназа КМП САСШ

Оружие ГГ из Бремени Империи MASADA с ГП-30

MASADA без гранатомета

Штурмкарабин Калашникова вариант 1

Штурмкарабин Калашникова вариант 2

Автомат Калашникова калибра 6,5., армейский. Принят на вооружение в конце шестидесятых

Примерно так переделывали штурмкарабины Токарева. Здесь для примера дана M14DMR

Штурмкарабин Драгунова ранний вариант

Примечания

1

Сейчас они есть и в нашей реальности. Производит фирма Транзас, Санкт-Петербург и они — лучшие в мире

2

Автор хотел бы заострить внимание на падении двух режимов: Саддама Хуссейна в 2003 и Наджибуллы в 1988–1992. Режим Хуссейна — типичная восточная тирания, с единовластным тираном, пал под ударом американцев практически без сопротивления, почти не было никаких боев. Если Басра сопротивлялась, то Багдад пал без боя, американцы вошли в город колонной бронемашин и прошли до самого центра, не потеряв ни одной машины. А вот потом началось сопротивление, основанное на идее — агрессивном исламе. В то же время режим Наджибуллы устанавливал СССР, и опора там была не на Наджиба как диктатора и личность, а на партию НДПА, пусть слабую и расколотую — но все же партию. И на идею — социализм. В результате режим Наджибуллы пал после трех лет (1988–1990) тяжелейших боев с моджахедами, причем на стороне моджахедов открыто выступал Пакистан и скрытно САСШ — а мы Наджибуллу поддержки лишили.

3

В реальности метро в Тегеране нет.

4

Ракат — молитва. Намаз состоит из отдельных молитв — ракатов, которых в одном намазе бывает от двух до четырех.

5

Первоначально кайзеровская Германия и не думала отнимать у британцев Африку, равно как Россия вторгаться на Ближний Восток. Мировая (вторая отечественная) война всем виделась как война в Европе. По сути, современную конфигурацию мира определили два человека. В России это был адмирал Александр Колчак, блестяще проведший Босфорскую десантную операцию, разгромивший средиземноморскую группировку англичан в Проливах и выведший на оперативный простор армию генерала Корнилова, усиленную казаками и частями гвардейской кавалерии. В Германии это был Пауль фон Леттов-Форбек, который в Африке успешно воевал с многократно превосходящими по численности гарнизонами англичан, создавая мощнейшую армию из черных солдат и белых офицеров. Это, а также разгром средиземноморской группировки Британии и подвигли канцлера Вильгельма на десант в Африку.

6

На случай мятежа. Чтобы в случае мятежа такое важное производство не попало в руки мятежников.

7

То что у нас называется большим десантным кораблем — в этом мире средний, а большой в этом мире — размером с танкер.

8

Химический источник света

9

Он же Ка-50 в нашем мире. Камов творил и в этом мире, он работал на казенном заводе, и его продукция конкурировала с частными фирмами Сикорского и Гаккеля. У Гаккеля генеральным конструктором долгое время был Миль, именно он развил вертолетостроительное направление на этой фирме.

10

Скотный двор

11

Издержки формирования армии. Армия была высокопрофессиональной, с упором на ВВС и флот, на миллиард жителей приходилось примерно 2,6–2,7 миллиона военных. Была жандармерия — но и ее было немного. Потому на земле, даже с учетом казаков — людей не хватало, каждый был на счету.

12

То есть запасных. Заводная лошадь — лошадь, используемая, когда первая устанет, или для перевозки поклажи

13

Чудеса не чудеса… Но с таким сталкивались американцы в боях Второй мировой и потом во Вьетнаме и было это не раз и не два. Нельзя это объяснить усталостью или чем-либо иным — потому что и дружественные САСШ южные вьетнамцы умели это делать. Очень древняя и до сих пор секретная техника.

14

фард айн — личный долг в исламе, что-то что правоверный обязан делать, не оглядываясь на других

15

Увы, может. В нашем мире после исламской революции 1979 года в Иране началась ирано-иранская война. Со стороны Ирана в ней участвовали отряды пацанов — добровольцев, которые бросались на минные поля и разминировали их собой. Восьмилетняя война обескровила Иран, выбила фанатиков — и отодвинула идею об экспорте исламской революции.

16

Гласные — так раньше назывались заседатели

17

Так называется в Британии главнокомандующий военно-морскими силами

18

на этой улице в Вене располагался австро-венгерский МИД

19

Так называется в Британии главнокомандующий военно-морскими силами

20

на этой улице в Вене располагался австро-венгерский МИД

21

бедуинский платок, длинная полоса ткани, из нее одновременно делают чалму и заматывают нижнюю часть лица, чтобы не дышать пылью и песком. Входит в стандартную экипировку SAS

22

Покаяние, аят 18

23

На самом деле в Иране провинции называются останами

24

военно-врачебная комиссия

25

видимо, так называется мощный, с мощностью как у хорошего сервера компьютер для обработки изображений

26

ЗПУ — зенитно-пушечная установка

27

РЭБ — самолет радиоэлектронной борьбы

28

Белый дворец — царский дворцовый комплекс в Константинополе

29

Прим автора — это не выдумки. Хамское отношение к тем, кто тебе служит, появилось лишь в советские времена

30

И это не выдумки. Последний Император Николай II помнил по именам всех офицеров Гвардии

31

Библия — карта предполетного контроля

32

Объективка — данные объективного контроля, то есть данные т. н. «черного ящика». Все переговоры экипажа в кабине записываются

33

DARPA — агентство передовых военных разработок. Но многие изобретения, которым DARPA дало путевку в жизнь, нашли себя и на гражданке. К таким изобретениям относится например Интернет.

34

Гилли — мохнатый маскировочный костюм для снайпера

35

Четыреххвостка — прямые, равные, тайные выборы. Этот термин родился после попытки переворота 1905 года и среди «демократически настроенных» подданных его Величества считался чуть ли не панацеей от всех болезней общества. Но мы то с вами, живущие в реальном мире, знаем, что это не так.

36

Обстановка в Речи Посполитой до ее раздела характеризовалась демократией, граничащей с анархией. В Польше было огромное привилегированное сословье — шляхта, составлявшее до 10 % населения (для справки — в России 3–4 %, в королевской Франции 1,5–2 %). Большое количество шляхты и малое количество приходящегося на каждого шляхтича представителей податных сословий приводили к нищете — как казны, так и большинства шляхтичей. В компенсацию этого каждый шляхтич имел — и гордо практиковал! — немыслимые для монархических стран политические права. Так, например, для роспуска Сейма — шляхетского парламента — требовался всего один голос. «Не желаю!» — и парламент распущен.

37

В этом мире в полках ПВО структура предусматривала комплексную защиту неба от возможной угрозы — поэтому в составе полка были и РЛС и дивизионы ЗРК и самолеты-перехватчики ПВО. Поэтому, к комполка и офицерам боевой части управления предъявлялись особые требования — они должны были умело дирижировать действиями и дивизионов ЗРК и истребительных частей.

38

АБД — аппаратура боевого документирования

39

Ллойд — известный лондонский морской страховщик, по сути, по его ставкам определяется рыночная ставка на стоимость и фрахт. Удивительно — но эта фирма почти каждый год закрывает с убытком, и все-таки работает. От налогов, что ли уклоняются…

40

В этом мире нефтью не торговали, а перерабатывали, поэтому базовым товаром был бензин, а не нефть

41

В нашем мире на каждом из этих островов — аэродром и военные гарнизоны. Персидский залив предельно милитаризован.

42

морское выражение. Означает — шляются без дела или с непонятными целями в пределах прямой видимости

43

дыхательное устройство замкнутого цикла

44

литораль — прибрежные воды

45

ПДМ — противодиверсионных мероприятий.

46

Громовержцы заказывались с различными вариантами вооружения, на некоторых, например, стояла 57 миллиметровая автоматическая пушка, на некоторых оставались 23-мм шестистволки. Пушки калибра 30 мм применялись разные: шестистволка со штурмовика, двустволка с охлаждением специальной жидкостью с вертолетов и одностволка от боевой машины пехоты под очень мощный патрон.

47

Следовало бы то же сделать и в нашем мире. Если тщательно проанализировать ход обоих Чеченских кампаний, а особенно и Афганской, посмотреть во что нам обошлись самолето и вертолетовылеты с точки зрения финансовой (расход топлива, моторесурса, вооружения) и потерь личного состава и сравнить это с парящим на высоте нескольких километров тяжелым самолетом, которого не достанешь ни из ДШК ни из ЗУ, возможно и с ПЗРК не достанешь, который может поддерживать пехоту часами, и который наносит удары не дорогим высокоточным оружием, а простыми артиллерийскими снарядами почти что прямой наводкой…

48

ДШК в этом мире выпускался под четыре калибра — 12,7 Браунинг, 12,7 русский, 14,5 русский и 15 богемский. Связано это было с тем, что русский флот до конца 70-х применял оружие под 12,7 Браунинг, 15 мм шел на экспорт. В нашем мире был вариант ДШК под 14,5*114, на вооружение не принят.

49

Спасибо (узбек.)

50

Силачи (узбек.)

51

В Аксае, под Ростовом-на-Дону в начале века построили завод по производству североамериканских автомобилей и сельхозмашин. В этой реальности он превратился в одного из крупнейших автопроизводителей России, выпуская автомобили Додж, Интернэшнл и Плимут, причем некоторые не имели аналогов в САСШ.

52

учитывая двойную, а то и тройную выслугу лет в спецназе можно было стать пенсионером уже в тридцать. Сорок пять — предельная выслуга, после нее служить на боевых должностях уже нельзя.

53

Проход между рядами кроватей, где производится построение — называется палуба

54

АБ-96 — автомат Барышева, принят на вооружение в 1996 году, с подпольным гранатометом ГП-30.

55

Смех смехом, как говорится… Тактический симулятор ArmA разработан на базе боевого программируемого симулятора для армии САСШ. И игра на компьютере вовсе не потерянное время для солдата и тем более для командира — она позволяет до автоматизма затвердить навыки правильных действий в тех или иных ситуациях, при этом не тратя почти никаких денег на обучение. Она позволяет отработать коллективные действия прежде, чем выходить на полигон, она помогает установить типичные ошибки младшего командира и показать их последствия, пока только в виртуальной реальности.

56

Приказ «пленных не брать» был противозаконен, ведь сейчас двадцать первый век, а не пятнадцатый. Но чтобы что-то сказать — не обязательно говорить это в лоб, не так ли?

57

командир отделения

58

в армии РИ численность отделения — двенадцать человек, это более удобно

59

профессиональное звено в армии РИ — младший фельдфебель, фельдфебель, старший фельдфебель и главный фельдфебель.

60

Реактивный снаряд

61

В нашем мире существовал в опытных образцах. Ручной пулемет Калашникова с питанием лентой

62

В нашей реальности такого самолета у русской армии нет, он есть только у американской. Планы его сделать были, в качестве борта предлагался Ан-70, потом Ту-330, но на этом дело встало.

63

МТО моторно-трансмиссионное отделение

64

Батальон аэродромного обслуживания

65

Молоко в арабских странах — величайшая ценность, не в последнюю очередь русские привлекли арабов именно тем, что при них стало больше молока на территориях. Пусть сухого в основном, тогда упаковки антисептической не было — но все же. В шариате существует даже отдельное ду'а, когда ты выходишь из за стола, где было молоко: «Аллахумма, барик ля-на фи-хи ва зид-на мин-ху!». О Аллах, сделай его благословенным для нас и добавь нам этого!

66

Мины ПВМ — существуют и в нашем мире. Выбрасывают в приближающийся вертолет ударное ядро из раскаленного до состояния жидкости металла и сбивают его. Очень опасная вещь, есть только в нашей стране.

67

В странах ислама почти нет собак — укушенный собакой не попадает в рай.

68

в нашем мире существует, но разработана Северной Кореей. Страшная вещь — блок из шести вращающихся стволов, питается снарядами от 2А42

69

В армии обычно подполковника в разговорах называют полковником. Эта традиция есть и в нашем мире

70

Электромагнитный импульс, один из поражающих факторов ядерного взрыва

Content

Александр Маркьянов.
Сожженные мосты. Часть 6.

29 июля 2002 года Тегеран. Посольство Российской Империи

29 июля 2002 года Тегеран. Площадь

29 июля 2002 года Тегеран. Арсенал

29 июля 2002 года, вечер Тегеран. Площадь

30 июля 2002 года Багдад

31 июля 2002 года Тегеран. Посольство Российской Империи

28 июля 2002 года Виленский округ, сектор Ченстохов. Седьмая тяжелая бригада Казаки…

01 августа 2002 года Тегеран

01 августа 2002 года. Исламский халифат, Тегеран. Здание бывшего посольства Российской Империи

02 августа 2002 года. Санкт-Петербург

03 августа 2002 года. Военный аэродром. Десять километров восточнее Варшавы

05 августа 2002 года. Персидский залив, Персия. Оперативное соединение «Флотилия 17»

06 августа 2002 года. Бухарское ханство. Авторынок

06 августа 2002 года. Аравийский полуостров. База Хасаб. Десантная группа.

Ночь на 07 августа 2002 года. Бывшая Персия, ныне Халифат. Порт Бендер-Аббас.

07 августа 2002 года. Пустыня Дашт-и-Кевир. Севернее Джандата

Ночь на 07 августа 2002 года. Персидский залив. Десантный корабль «Адмирал Александр Колчак». Штаб «Флотилии 17»

Утро 07 августа 2002 года. День второй. Бывшая Персия, ныне Халифат. Порт Бендер-Аббас

День 07 августа 2002 года. День второй. Бывшая Персия, ныне Халифат. Порт Бендер-Аббас. Дворец

День 07 августа 2002 года. День второй. Персидский залив. Эскадра — 17

Приложение

Примечания