Дженет Маллани

Счастливое недоразумение

Глава 1

Мисс Шарлотта Хейден

Моя история началась на свадьбе. Спешу добавить — не на моей. Поскольку мне до свадьбы тогда было о-очень далеко. Мой брат Джордж однажды брякнул, что я кобылка, которую никто не желает объездить, и хотя он был тогда навеселе и я осуждаю его за грубость, но это правда — я стремительно приближалась к финишной черте брачного возраста.

Пока я готовилась к очередному равнодушию света, мой отец объявил: «Если ты, Шарлотта, и на этот раз никого не подцепишь, то поедешь в провинцию, там для тебя найдется работа».

Семье нужен был успех в обществе после недавней неприятности с моим старшим братом Генри. Слышали бы вы, как эти два слова — «Недавняя неприятность» — произносит моя мама, комкая в руке платок и принимая очередную порцию кордиала [1].

Незадолго до того как моя подруга Энн переехала жить к нам, Генри поспешно отправился в свой полк, расквартированный в Ливерпуле. Его долги были уплачены, и родители наивных наследниц, ожидавших предложения (а Генри явно их делать не собирался), успокоились.

Но вернусь к свадьбе. К свадьбе моей лучшей подруги Энн, с которой я была неразлучна с тех пор, как она переехала к нам несколько месяцев назад. Я не видела ее много лет. Когда мы обе были маленькими девочками, она время от времени бывала у нас в гостях. В детстве перед каждым ее отъездом мы клялись друг другу в вечной дружбе и забывали друг о друге до следующей встречи.

Энн была дочерью священника и росла в семье куда более скромной и несравнимо менее обеспеченной, чем моя. Последние три года Энн прожила экономкой у какого-то ужасного старого родственника. Но внезапно она осиротела, потеряв всех родных, и унаследовала большие деньги от родственника-работодателя.

Теперь о ней некому было заботиться, и наша семья решила, что Энн должна жить у нас, ведь мой отец — ее крестный и опекун.

Поскольку наследством Энн управлял мой отец, решено было вывести ее в лондонский свет.

К счастью, Энн унаследовала так много денег, что папины расходы на то, чтобы, как он выразился, «дать дорогой девочке все необходимое, дабы она одержала победу в светском обществе и Шарлотта вместе с ней», оказались незначительными.

Энн красивая, нежная, ласковая, она всегда знает, что нужно сказать, а я, как говорят, — умная. Я не слишком этому верю, потому что это утверждение очень похоже на утешительную подачку. Не скажу, что я бью зеркала, конечно, мне случается смахнуть их со стены, но отнюдь не под воздействием своего отражения. Я довольно симпатичная, но по сравнению с Энн… гм, в общем, и сравнивать нечего.

Не думаю, что я глупее или умнее других подающих надежды юных леди, выставленных на брачном рынке. Я хоть и скверно, но говорю по-французски, вышиваю, рисую безжизненно-правильные акварели. В моем репертуаре имеется несколько легких фортепьянных пьес, и иногда я даже читаю что-то, кроме модных журналов. Правду сказать, я вполне образованна.

Но вернемся к Энн, ведь это ее день, ее свадьба. В гостиной графа Бирсфорда собралось элегантное общество — никакого банального ритуала в церкви. Я — подружка невесты! Церемонию совершает приглашенный для такого случая модный священник.

Гости самые респектабельные — они сплетничают о невинности невесты и ее приданом, которое намного больше, чем они могут вообразить. — Пока Энн жила у нас, джентльмены толпились вокруг нее (и ее состояния) и иногда вокруг меня, к удовольствию моего отца. Я пользовалась некоторой популярностью как проводник к мисс Энн Уэллер, пока она не встретила мужчину, который, в конце концов, и стал ее мужем.

— Шарлотта, я встретила джентльмена… — пробормотала она, когда мы несколько недель назад возвращались домой с жутко скучной вечеринки.

— А я встретила нескольких. Они ужасные, правда?

— О нет! — Энн посмотрела на меня сияющими сапфировыми глазами (если выдумаете, что это преувеличение, вам нужно почитать стихи, написанные ее обожателями). — Этот — нет.

Я почувствовала острую боль, хотя не могла точно определить, что это было — ревность или предчувствие. Нужно радоваться за Энн, сказала я себе. Каждая женщина хочет влюбиться, завести семью, детей и все остальное. Так что я стала свидетельницей того, как Энн влюбилась в графа Бирсфорда — красивого джентльмена, обладателя большого состояния и большого семейства (частью которого теперь являюсь и я). Пока граф добивался Энн, я была ее наперсницей. Меня посвящали в то, что граф сделал и сказал, и вместе с Энн мы долгими часами обсуждали, что его сиятельство имел в виду, говоря то или это. Все его фразы были разобраны до мелочей — так распускают старый чулок, чтобы перевязать. Намерения его сиятельства действительно благородны? Что он пытался сказать, когда послал веер из слоновой кости, отделанный мелким жемчугом? А греческую вазу? А книги стихов? А эти вызывающие подвязки — алые, украшенные стразами и золотой вышивкой? Последние вогнали Энн в краску, и мы долгими часами обсуждали, должна ли она позволить его сиятельству мельком увидеть их или достаточно просто сказать, что она их носит.

Не помню, к какому выводу мы пришли относительно подвязок.

Именно я сидела с Энн, сжав ее руку, когда Бирсфорд обратился к моему отцу, и они закрылись в кабинете, казалось, на целую вечность. Пока свершалась договоренность, мы с подругой утешались бренди, а когда джентльмены появились, Энн разразилась пьяными слезами и вскоре заснула на диване объятиях возлюбленного.

О да, Бирсфорд тоже был влюблен.

От помолвки до свадьбы я невинно объявляла, что понятия не имею, куда пошли Бирсфорд или Энн (обычно они отправлялись в темные углы сада, в густые кусты, пустые комнаты и так далее). А я помогала ей поправлять прическу и платье, когда она появлялась, хихикающая и растрепанная.

Но скоро признаниям и доверительности пришел конец. Получив от жениха письмо, Энн прятала его в корсаж и вскакивала с криком, что ей нужно уложить мои волосы или немного подогнать платье, поскольку теперь я должна выйти замуж до конца сезона.

И я поняла, что теряю ее, хотя не постигала почему. Я лишь знала, что наша недолгая близость исчезает. Энн теперь становилась леди Энн Джейн Трелейз, графиней Бирсфорд.

Новоиспеченная графиня под руку с мужем повернулась к гостям с улыбкой, в которой девичья скромность слилась с триумфом. Граф восторженно смотрел на жену, ее рука была в его руке. Моя мать рыдала, отец сопел. А я…

— Извините, мэм.

Я подняла глаза. Мне подали молитвенник, который я, должно быть, уронила, и мужской носовой платок.

Я вытерла нос и пробормотана:

— Спасибо, сэр, мне следует позаботиться о леди Бирсфорд.

Взяв веер и букет шелковых цветов, я подала их Энн и присела в реверансе перед графом, который одарил меня улыбкой, открыв крепкие зубы.

На этого большого шумного мужчину я бы никогда не обратила внимания, не выбери его Энн. К тому же до некоторой степени я была обижена на него, поскольку он забрал у меня подругу.

— Ну, кузина Шарлотта, — пророкотал граф, взяв мои руки в свои, — я могу к вам так обращаться? Ведь вы теперь одна из нас. Надеюсь, что скоро мы и вас выдадим замуж.

Если бы я не возвратила букет хозяйке, то, возможно, поддалась бы искушению хлестнуть им графа по лицу за публичное объявление о моих матримониальных неудачах.

— Спасибо, сэр, но, пожалуйста, не беспокойтесь на мой счет. Я…

— Любая помощь была бы очень ценна, Бирсфорд, — перебил меня отец.

Я чувствовала, что становлюсь незначительной планетой в богатой, могущественной и, по моему мнению, напыщенной вселенной графа — что, по мнению отца, должно было увеличить мои шансы.

Я взглянула на Энн. Разделяет ли она мое замешательство и раздражение? Но она смотрела только на своего мужа, как будто в комнате больше никого не было. Рой Трелейзов с возгласами о полном счастье, очаровании новобрачной, и так далее и тому подобное, принялся кружить вокруг них, и я отступила в сторону.

Все еще сжимая в руке носовой платок, я оглянулась в поисках джентльмена, которому он принадлежал. Я не была уверена, что узнаю этого человека, ведь я едва заметила его — скорее ощутила, что кто-то оказался рядом.

Мой взгляд упал на какого-то мужчину, вольготно развалившегося в кресле. Он был в очень модном черном костюме, но выглядел так, словно собрался драться на дуэли и в тот же день отслужить панихиду по своему незадачливому противнику. Его темные волосы находились в беспорядке, и чрезвычайно модная прическа вкупе с небритым подбородком наводила на мысль, что джентльмен совсем недавно поднялся с постели. Причем с чужой постели.

Мужчина был худым, с эффектной внешностью. Короче говоря, мне показалось, что он красив как дьявол.

Настоящий повеса!

И я чувствовала, что стоит мне приблизиться к нему, как моей репутации придет конец.

Взглянув на мокрый носовой платок, я пожалела, что модно скроенный лиф моего платья был слишком сильно декольтирован и я не могу спрятать за ним платок.

Не спуская глаз с незнакомца, я как загипнотизированная подошла к его креслу и остановилась. Он поднял взгляд на мою грудь — ресницы темные и густые, лицо худое — и зевнул.

— Сэр, благодарю, что одолжили носовой платок, — сказала я и протянула ему сырой платок.

Словно вспомнив о манерах, он поднялся и поклонился.

— Не за что, мэм. Для меня это удовольствие.

Удовольствие?

Услышав это, я удивленно захлопала глазами, но быстро пришла в себя и присела в реверансе. Его длинные красивые пальцы свернули носовой платок и сунули в жилетный карман. Джентльмен улыбнулся, и я смущенно пролепетала:

— Сожалею, что нас не представили друг другу.

— Ах, вы, должно быть, мисс Хейден? Бирсфорд мне все о вас рассказал.

Как мило. Интересно, что граф мог обо мне рассказать, если он обо мне решительно ничего не знает? За исключением того, что во время его ухаживаний за Энн я была весьма полезна, позволяя ему ускользать с нареченной.

— Да. А вы, сэр?..

Он улыбнулся. В его глазах искрилось веселье и нечто греховное.

— Я, мисс Хейден, Джонатан Трелейз, виконт Шаддерли. Имею честь числиться в семье непутевым родственником… Теперь и вашим родственником.

— Один непутевый родственник у меня, кажется, уже есть. Кроме того, Энн мне не кровная родственница, она крестница моего отца.

— О, я, наверное, самый непутевый из всех. Но я намерен встать на путь исправления.

— Это почему же, сэр?

— Я собираюсь жениться.

Я почувствовала острую боль разочарования.

— И кто же эта счастливица?

— Я пока не знаком с ней, мисс Хейден. Моя женитьба только в планах. Родственники очень надеются, что я остепенюсь.

— О, тогда, конечно, вы должны оправдать их надежды.

Шаддерли посмотрел на меня так, словно желал выяснить, не смеюсь ли я над ним, а затем спросил:

— А как насчет вас, мисс Хейден? Вам тоже не везет в этом вопросе?

— Что, простите? — опешила я.

— Бирсфорд сказал мне, что ваше семейство было чрезвычайно расстроено тем, что ваша кузина вышла замуж раньше вас.

— А какое вам до этого дело? — вспылила я. Как смеет он обсуждать мою семью, даже если говорит истинную правду!

Я деловито раскрыла веер и, смело глядя ему в глаза, заявила:

— Возможно, милорд, нам следует убить двух зайцев одним выстрелом, и объявить о помолвке.

На какой-то миг он лишился дара речи.

— Вообще-то, мисс Хейден, предложение обычно делает мужчина.

Виконт Шаддерли

Когда мой кузен Бирсфорд, сияя, смотрит на свою нежную маленькую невесту, он похож на лоснящийся кусок сырой говядины. Новобрачная вполне соответствует описанию, которое он со своими ограниченными способностями сумел сочинить:

— Помнишь, Шад, как выглядят подснежники, когда впервые видишь их весной? Они такие чистые и белые, пока лошадь не наступила на них… Энн отличная девушка! Как думаешь, я должен сказать ей о своей любовнице?

Под чутким крылышком семейства Хейден Энн дебютировала в свете и заставила о себе говорить, когда вскоре получила предложение руки и сердца. Не то, что доставляющая родителям беспокойство Шарлотта…

О последней я узнал только из рассказов самого Бирсфорда, причем пьяного.

— Я думаю, Шарлотта влюблена в меня, Шад, — признался он мне накануне свадьбы. — Глаз с меня не сводит. Бедная девочка! — Он вздохнул и посмотрел в свой бокал. — Мне ее жаль. Никто не хочет на ней жениться. Как думаешь, мне следует приласкать ее? Ну, понимаешь, чтобы…

— Ни в коем случае, — ответил я. Но, заметив его разочарование, добавил: — Что, если мисс Энн узнает?

— Конечно, конечно. Ты абсолютно прав. Что бы я без тебя делал? Слава Богу, ты приехал помочь мне. — Бирсфорд икнул. — Сколько до моей женитьбы?

Я скосил глаза на часы:

— Еще десять часов.

— Может, нам?.. — Он не закончил, навалился на стол и захрапел.

Одна из дам — увы, мы были в низком обществе — предложила помочь его сиятельству добраться до кареты.

Так граф Бирсфорд провел последние часы холостяцкой жизни.

Я сразу понял, что леди, которой я одолжил свой носовой платок, и есть страдающая от безответной любви мисс Шарлотта Хейден. Но она не рыдала, как все женщины на этой свадьбе. Внешность у Шарлотты, конечно, оригинальная. Если ее родственница мисс Энн Уэллер, нынешняя графиня Бирсфорд, сияние и свет, то мисс Хейден — своего рода сумрак. У нее нет фарфорового личика, синих глаз и вьющихся светлых локонов кузины. У нее каштановые волосы, невыразительные серые глаза, узкое лицо с заостренными чертами и заурядный рост. Откровенно говоря, лучшее, что у нее имеется, — это ее грудь.

Некоторая резкость выражений, несомненно, отпугнула от нее большинство поклонников, хотя я считаю, что это — вторая ее привлекательная особенность. Однако я не испытываю никакого желания поймать на слове эту леди, предложившую мне жениться на ней. Я намерен был взять в жены хорошенькую послушную девушку, которая будет меня обожать и рожать мне наследников.

Я знаю, что цена этому — ужасная скука, но это мой долг.

После часа на свадебном обеде груз многочисленных родственников оказался тяжел для меня. Да, я прибыл в Лондон, чтобы найти жену. Да, я улаживаю дела, которые мой ужасный отец оставил в печальном состоянии (кажется, каждый день является новый кредитор или другой неприятный визитер). Да, мне следует быть признательным патронессам «Олмака» — благодаря им моя родословная безупречна, хотя мой банковский счет практически пуст.

Сославшись на усталость, я уехал рано, поскольку у меня было дело к миссис Дженни Перкинс, или, скорее, дело было у Бирсфорда. В его «незапятнанном» прошлом она была его любовницей, и я вызвался помочь закончить эту связь. Сам Бирсфорд был слишком увлечен «подснежниками», чтобы заниматься столь прозаическим вопросом, во всяком случае, так он мне сказал. Я видел миссис Перкинс прежде и удивлялся, как разумный человек мог связаться с этой хваткой бабенкой, хотя, когда служанка проводила меня к ней, я припомнил причину.

— Милорд, какая неожиданность! — Поднявшись из-за туалетного столика, она протянула руку. — Умоляю, не заденьте мой головной убор, мне потребовался час, чтобы украсить прическу. Разве Бирри не с вами?

Страусовые перья качнулись на ее голове, кроме них, на миссис Перкинс надето было очень немного, так немного, что у меня немедленно зародилось подозрение, что в доме присутствует еще один любовник. Если так, то это сэкономит Бирсфорду кучу денег.

— К сожалению, он не смог приехать, — ответил я. — У него сегодня свадьба.

Миссис Перкинс фыркнула, не горестно, а презрительно, пока я оглядывал комнату в поисках брошенных бриджей и тому подобного.

— Полагаю, вы явились расплатиться со мной? — спросила миссис Перкинс, подходя ко мне вплотную.

Я прочистил горло. В конце концов, в провинции я был занят не амурными делами, и щедрые достоинства миссис Перкинс показались мне слишком сокрушительными.

— Я приехал, чтобы забрать счета, мэм, — сумел выговорить я.

Миссис Перкинс снова села за туалетный столик.

— Взгляните на эти подвязки, сэр. — Она приподняла сорочку, чтобы я мог оценить синий шелк, вышитый незабудками. — Я заплатила за них пять шиллингов. Шелковые чулки со стрелкой, красивые, правда? Я заплатила…

— Мне достаточно взглянуть на счета, мэм. А сами товары видеть не обязательно.

— О, сэр. Вы так суровы со мной. — Она бросила на меня взгляд и приложила к глазам кружевной платочек. — Я крайне расстроена, что Бирсфорд так со мной обошелся.

— Конечно. Счета под вашим левым локтем?

Мисс Перкинс передала мне счета.

— Учтите, я заказала новое платье…

— Да уж, — промолвил я.

— Вы, должно быть, слышали, что я обожаю синий муслин? Но Салли Пратчетт, которая водила компанию с капитаном Оллбрайтом, хотя он ее уже оставил… Гм… когда я пригласила ее посмотреть, Салли сказала, что муслин нельзя стирать, и убедила меня попробовать мадрас. Я подумала, что цвет совершенно не подходит, однако потом сообразила, что могу покрасить цветы на шляпке. У меня также новая накидка, для которой я выбрала самый красивый синий бархат, я покажу вам фасон…

— Не нужно, миссис Перкинс.

Ее идиотский лепет о модистках и портнихах не отвлек меня от ее очаровательной персоны, хотя и служил пейзажем в картине с эротическим сюжетом.

— Минуточку, я посмотрю контракт, — сказала она и принялась возиться с замком письменного стола.

Наконец она вытащила из стола контракт, скрепленный печатью и красной лентой.

Бирсфорд уверил меня, что в нем нет никакого упоминания о назначенной ей ренте, он лишь должен оплатить квартиру за следующий квартал и счета (весьма значительные).

К моему облегчению, миссис Перкинс теперь задрапировалась в шелковый халат (который, тем не менее, не скрывал ее достоинств), и мы принялись обсуждать, сколько она может получить за свои услуги. Миссис Перкинс называла меня бессердечным злодеем, я ее — вздорной жадиной, пока мы не пришли к соглашению. Когда все было улажено, некоторая враждебность между нами все-таки осталась. Миссис Перкинс выразила самые нежные чувства к Бирсфорду (уверен, что добрых девять десятых из них — профессиональное преувеличение) и бурно вздыхала, когда я рассказывал о свадьбе, хотя в описании дамских платьев я оказался не мастак.

— И вы в Лондоне один, сэр? — спросила она, когда мы достигли соглашения.

— Да, мэм, но у меня много дел.

Шелковый халат соскользнул с красивого плеча.

— Тогда вам понадобится общество, в котором вы сможете отдохнуть от забот.

Я улыбнулся:

— Раскидывайте вашу сеть шире, миссис Перкинс.

Она улыбнулась в ответ, и мы расстались на разумных условиях.

У меня не было сомнений, что она найдет другого покровителя, и, возможно, скорее, чем я жену.

Глава 2

Мисс Шарлотта Хейден

Спустя пять дней после свадьбы Энн я сослалась на головную боль и осталась дома. Мама поехала с визитами одна, с меня довольно жалостливых взглядов, которые искоса бросают на нее и иногда на меня при всяком упоминании о браке Энн. Папа остался дома, Джордж отсутствовал. Бог весть чем он занимается каждый день (подозреваю, что не тем, о чем рассказывают за семейным обедом).

Я не знаю, куда лорд и леди Бирсфорд отправились в свадебное путешествие (мы договорились, что Энн с дороги сообщит, как с ней связаться), и все же решаю написать ей письмо — отправлю его, как только узнаю адрес.

— Прошу прощения, мисс. — В дверях гостиной появился наш молодой лакей Джереми, который, кажется, все время растет. Клянусь, что его запястья снова на дюйм выглядывали из рукавов новой ливреи.

— Я никого не принимаю. — Я слышала, как звякнул дверной колокольчик, но никакие визитеры не нарушат мое одиночество.

— Да, мисс, однако миссис Хейден сказала… — Джереми переминается с ноги на ногу и гримасничает. — К вам посетитель, мисс Хейден.

— Отошли его. Что с тобой?

— Туфли, мисс Хейден. Они мне жмут.

— Спроси другого лакея, нет ли у него запасной пары.

— У меня очень большие ступни, мисс, — бормочет Джереми.

Боюсь, в один прекрасный день он не сможет выбраться из спальни, и нам придется разбирать крышу, чтобы освободить его.

— Я скажу о твоей проблеме мистеру Финну. Пожалуйста, отошли визитера.

— Миссис Хейден сказала мистеру Финну, мисс, что если заедет какой-нибудь джентльмен, то мы должны впустить его.

Значит, Финн, наш дворецкий, соучастник низкого заговора выдать меня за первого же мужчину, который постучится в наш дом!

— Но…

В этот момент в комнату заглядывает виконт Шаддерли. Вручив Джереми перчатки и шляпу, он кланяется:

— Ваш покорный слуга, мэм.

Удивленно глядя на него, я нащупываю, чем бы прикрыть письмо, и случайно сбиваю со стола чернильницу. Чернила пачкают не только платье, но и ковер, на который я выхожу сделать реверанс.

— Спасибо, Джереми, мы выпьем чаю, — говорит виконт.

— Джереми, нужно почистить ковер, — в панике приказываю я.

— Да, сэр, — отвечает Джереми виконту и уходит. Подозреваю, что он пропустил мимо ушей мой приказ о ковре.

Я пытаюсь разглядеть, не вляпалась ли я туфлей в чернильное пятно — хотя не знаю, как этого можно было избежать, — и направляюсь к дивану.

— Откуда вы знаете, как зовут нашего лакея? — спрашиваю я.

— Считаю полезным узнавать имена слуг.

Этот ответ порождает в моем уме самые неприличные возможности — я внезапно вспоминаю все романы о тайных свиданиях, секретных письмах и бегстве влюбленных, — но не хочу проявлять излишнюю заинтересованность.

— Сожалею, милорд, но я сегодня не принимаю, — говорю я со всем достоинством, на какое способна женщина, заляпанная чернилами.

— Какая жалость, но я уже здесь, мисс Хейден, так что нам лучше максимально воспользоваться этим.

Он улыбается, и его улыбка… ослепительна. Она похожа на солнце, выглянувшее из-за темных туч, и я чувствую, как у меня подгибаются колени.

— Сядем? — предлагает он.

— Ох, да, конечно. — Я машу в сторону кресла: — Пожалуйста, садитесь.

Он ждет, чтобы сначала села я.

— Почему бы вам не снять испачканную туфлю? — бормочет он так интимно, будто предлагает мне снять нижние юбки. — В конце концов, вы же не хотите разнести чернила по всему ковру?

Я сконфуженно сбрасываю обувь и сажусь на диван, одергивая юбки.

Он садится не в кресло, а рядом со мной.

— Что привело вас в наш дом? — спрашиваю я. Не самое вежливое начало беседы, но я действительно имею привычку говорить то, что думаю.

Мой незваный гость избавлен от необходимости отвечать, поскольку Джереми, хромая, вносит поднос с чайными приборами.

Стараясь не смотреть на виконта, я довольно неловко разливаю чай и вручаю ему чашку.

— Что я здесь делаю, мисс Хейден? — Он выливает обратно в чашку пролившийся на блюдце чай. — Мне и самому это интересно. А что, если мне захотелось увидеть вас?

— О, сомневаюсь! — Расплескав чай, я с глухим стуком ставлю чашку на блюдце. — Милорд, вам не нужно флиртовать со мной. Я польщена, что вы приехали с визитом…

— Это Бирсфорд посоветовал мне нанести вам визит и поближе познакомиться с вашей семьей. Ведь мы теперь родственники?

— Вы получили известие от Бирсфордов?!

— Да, сегодня утренней почтой.

— О, я ожидала… Я имею в виду, было ли сообщение для меня? От Энн, то есть от леди Бирсфорд?

— Боюсь, что нет.

Не в силах скрыть разочарование, я встаю с дивана. Энн; обещала написать, как только сможет. Я знаю, что она не так скучает по мне, как я по ней — в конце концов, у нее есть муж, который ее занимает, — но не добавить ни строчки для меня, зная, что получатель письма навестит мою семью! О, это ужасно.

Шаддерли тоже встает.

— Письмо очень краткое и главным образом посвящено довольно скучным деловым вопросам, которые нужно уладить и о которых я обещал позаботиться.

Его сочувствие рассердило меня еще больше. Обидно, что он распознал мои чувства. Я поворачиваюсь к нему.

— Конечно. Было приятно видеть вас, милорд.

Он смотрит на свою чашку, потом на меня.

— Друзья и родственники называют меня Шад.

— Не думаю, что мы можем зайти так далеко, милорд. Мы познакомились совсем недавно, на свадьбе Энн.

— Замечательно. Тогда я к вашим услугам, мэм. — Выпив чай, он ставит чашку на стол и кланяется. — Ожидаю увидеть вас на вечеринке Мэрианн сегодня вечером. С вашего позволения я буду настаивать на первом танце.

— Кто это — Мэрианн? И о какой вечеринке идет речь? — Я смутно припоминаю разговор за сегодняшним завтраком о платье и тому подобном. Какая досада, но я не хочу ехать ни на какую вечеринку. Я хочу остаться дома и дуться.

— Мэрианн — это моя сестра, миссис Шиллингтон. Очень респектабельная особа. Так вы обещаете мне первый танец, мэм?

Я пожимаю плечами:

— Хорошо.

— Ваши чары сокрушили меня. Желаю вам доброго дня.

Виконт Шаддерли

Не знаю, почему я заехал к мисс Хейден. Возможно, избыток хихикающих девиц, дефилирующих по гостиным, заставил меня желать чего-нибудь острого, как бывает после неумеренного употребления конфет.

Я полагал, что все семейство будет дома, и не ожидал, что застану ее совершенно одну. Она напомнила мне кое-кого из моих пожилых родственников, которые не заботятся о светских тонкостях, или зверька, попавшего в ловушку в этой перегруженной мебелью комнате, среди позолоты и бархата, где ничто ни к чему не подходит и все кричит о новизне и дороговизне, словно деньги здесь борются с хорошим вкусом и побеждают. Дом Хейденов расположен в самой дорогой части города, и нувориши здесь превосходят друг друга в показной вульгарности. Старые же семейства вроде нашего превзошли друг друга в хвастовстве старинными лондонскими домами, неудобными и плохо расположенными.

Очевидно, Бирсфорд был прав относительно чувств мисс Хейден к нему. Разволновавшись, что ее поймали за написанием письма, она пролила на себя чернила и сильно встревожилась, узнав, что я получил известие от графа. Она пыталась скрыть свое волнение вопросом о леди Энн и даже чуть не разрыдалась. А потом и вовсе стала откровенно неприветливой и отказалась от предложенной мною дружбы, хотя я и сам не понимаю, почему предложил ее.

Я прибыл в Лондон ради нескольких недель удовольствий. Но в результате, что я имею? Я, на свою голову, впутался в дела Бирсфорда и теперь должен оказывать дружескую поддержку совсем неподходящей особе. Какое облегчение, что я смогу освободиться от нее после первого же танца сегодня вечером!

— Кого ты высматриваешь, Шад? — прошептала мне на ухо Мэрианн.

В бальном зале Шиллингтонов составлялись пары для первого танца. Здесь явный избыток позолоты, голых амурчиков и светской публики, выискивающей подходящую тему для завтрашних сплетен.

— Не важно. У тебя первый танец занят?

— Ах ты, плут! — Сестра шлепнула меня веером. — Конечно, занят. Я должна танцевать с Шилли. Что скажут люди, если я буду танцевать не с моим дражайшим мужем?

— Дорогая, ты нашла Шаду партнершу? — спросил появившийся Шиллингтон.

— Конечно. — Мэрианн повернулась к группе жеманных девиц. — Мисс Бреттон, позвольте представить вам моего брата, виконта Шаддерли. Он хотел бы пригласить вас на первый танец. Брат большой проказник, так что не обращайте внимания на его слова. — И быстрым шепотом мне: — Десять тысяч дохода, торговля, шотландка, совершенно невинна.

Одарив меня информацией о партнерше, сестра решительно захлопнула веер и удалилась под руку с мужем.

Мисс Бреттон смотрела на меня, как мышь на кота, когда я подал ей руку с невинными, хотя и неискренними комментариями об убранстве бального зала. Она отреагировала так, будто я предложил ей раздеться донага: вспыхнула и стала дико озираться вокруг в поисках помощи.

Зазвучала музыка, и мы заняли место. Я оглядываюсь по сторонам, желая удостовериться, что мисс Хейден не променяла меня на другого партнера.

Никаких признаков ее присутствия.

Я спрашиваю мисс Бреттон, как долго она в Лондоне, и получаю ответ испуганным шепотом, что она в городе месяц. Мы плывем в танце, время тянется для меня невыносимо медленно. Я смотрю на дверь и вдруг останавливаюсь, на меня налетают пары, я слышу треск рвущейся ткани и возглас:

— Сэр! — Мускулистая пожилая дама толкает меня в линию, и я спешу догнать танцующих.

Да, Шарлотта здесь. Ее сопровождает мистер Хейден — тучный, краснолицый, с венчиком седых волос вокруг лысины. Поблекшую привлекательность миссис Хейден портит недовольный вид (подозреваю, она все еще сильно переживает, что безвестная крестница вышла замуж раньше ее дочери). Младшая, менее лысая версия мистера Хейдена — их сын Джордж, которого я видел на свадьбе, идет позади Шарлотты… На ее лице циничная улыбка, а платье демонстрирует интересное сочетание избыточной отделки с тусклостью (я сожалею, что моей первой мыслью было познакомить ее с миссис Перкинс).

Наконец танец заканчивается, и я провожаю свою партнершу к ее компании. Девушка стремглав прячется за подруг, подальше от меня. Я кланяюсь, поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с мисс Хейден.

Она подвела меня! Но я не настроен слишком задерживаться на своих раненых чувствах, поэтому кланяюсь ей и прохожу мимо.

Заметив Мэрианн, готовую навязать мне еще одну запуганную партнершу, я отворачиваюсь, чтобы взять бокал вина.

Позади меня идет интересная беседа.

— Шарлотта, почему ты не сказала раньше? — говорит миссис Хейден. — Он виконт, в конце концов. Он оказал тебе большую честь…

Шарлотта что-то едва слышно бормочет.

— Ей-богу, дочь, нельзя оскорблять пэров Англии. Джордж, иди и завяжи разговор с Шаддерли. Скажи ему, что наша лошадь захромала или что-нибудь в этом роде.

— Нет уж, я отказываюсь это делать. Пусть сестра сама объясняет…

Осушив бокал, я внимательнее прислушался к семейной перебранке. Теперь она, похоже, идет по накатанной дорожке: Шарлотта — неблагодарная девочка, не ценит их напряженные усилия выдать ее замуж.

Кто-то хлопает меня по плечу. Я поворачиваюсь и, к своему изумлению, вижу Шарлотту.

— Они не понимают, что их разговор слышат все гости, — говорит она.

Мисс Шарлотта Хейден

Он поднял бровь. Конечно, он в черном, как и положено вечером, и выглядит потрясающе — стройный и мощный одновременно, — и я упрекаю себя за то, что читаю слишком много несерьезных романов.

— Не важно, — говорит он.

— Вам не нужно снова приглашать меня на танец. Даже если вы намеревались. Большое спасибо, милорд, — добавляю я на случай, если он решил совсем от меня откреститься.

— Мэм. — кланяется он.

— Простите. Мама хотела модно опоздать, а я не сказала ей, что вы пригласили меня на первый танец… — Я не стала объяснять ему, что родители бы подняли ужасную суету. Я сказала им только тогда, когда они отметили, как прохладно виконт меня приветствовал.

— О, думаю, что довольно хорошо представляю себе вашу семью, мисс Хейден, — отвечает лорд Шаддерли.

Меня бросает в жар.

— Это мои родственники, виконт, и вы не имеете права критиковать их.

Он молчит, и я задаюсь вопросом, не умчится ли он прочь, как грозовая туча (скатертью дорога!), но он кланяется и берет мою руку.

— Вы абсолютно правы. Извините.

Я киваю и чувствую себя весьма неловко, поскольку мое семейство наблюдает за нами с явным интересом. Но мне нравится, что моя рука лежит в его ладони, хотя я скорее умру, чем признаюсь ему в этом.

— Вы хотите танцевать, мисс Хейден?

— Не особенно. Я не очень хорошо танцую. К тому же во время танца нужно вести глупые беседы, а я бы лучше чего-нибудь выпила, с вашего позволения.

— Конечно. — Он глянул вокруг, и тут как по волшебству появился лакей с подносом. Шаддерли вручает мне бокал вина и поворачивается к моим родителям.

Ни с того ни с сего он сделался совершенно очаровательным и, к моему ужасу, явно искренне просил у них разрешения прогуляться со мной по залу, так как танец уже в разгаре. Осушив первый бокал, я беру следующий и тут же выпиваю и его.

Шаддерли со светским изяществом подает мне руку.

— Ваш бокал пуст, мисс Хейден. Хотите еще? Или лимонаду?

— Вина, пожалуйста.

Напомнив себе, что должна медленно потягивать вино, я беру виконта под руку, и мы уходим.

О чем, черт возьми, с ним говорить? Если бы мы танцевали, я, по крайней мере, могла бы сосредоточиться на танце.

— Вы не любите танцевать, вы явно не интересуетесь модой, — говорит он, — тогда что вам нравится, мисс Хейден?

— Как это я не интересуюсь модой?! — возмущаюсь я.

— Простите.

Он, должно быть, решил, что я предпочитаю болтаться по дому в домашнем платье, а не наряжаться к вечеру? Впрочем, я без него знаю, что мое платье не очень модное.

— Вам нужно съездить к модистке с Мэрианн, — небрежно говорит виконт, как будто поход по магазинам с одной из самых богатых и элегантных женщин в Лондоне — самое естественное дело на свете. — Я попрошу ее пригласить вас.

— Но…

Виконт останавливается поболтать с какой-то древней дамой в парике и в чрезвычайно старомодном платье, которую он представил как леди Гортензию Ренбурн.

Острые глаза на накрашенном лице разглядывают меня.

— Хм… вы слишком просты, чтобы удержать интерес Шада, — говорит она. — Он проберется к вам под юбку и бросит вас, помяните мое слово. После этого вам от него будет мало пользы.

Я открываю рот, готовая возмутиться, хотя против собственной воли восхищена ее старомодной прямотой. Шаддерли же улыбается и целует ее руку.

— Вы здесь для меня единственная женщина, тетя Гортензия.

— Плут! — отвечает ему старуха и снова поворачивается ко мне. — Так это вы привели в нашу семью хорошенькую незваную гостью?

— Да, миледи.

— Она вышла замуж лучше, чем заслужила.

— Напротив, она заслуживает счастья, как и любая женщина, миледи.

— Счастье! — фыркает леди Ренбурн. — Не это суть брака, мисс. Уведи ее, Шад, и больше не устраивай скандалов.

Мы продолжаем прогуливаться по залу.

— Мои поздравления, мисс Хейден. Я поражен, что вы нашли смелость возразить тете. Она имеет привычку доводить молодых женщин до слез.

— Не понимаю почему, — пожала я плечами. Подкрепившись несколькими бокалами вина, можно противостоять любой старой ведьме. Гортензия Ренбурн меня повеселила. Интересно, как скоро я стану откровенно эксцентричной, если окажусь негодной для брака?

Однако меня сильно заинтересовали скандалы в прошлом Шаддерли. Каковы они были? Я действительно мало о нем знаю. Мой брат Джордж, который утверждает, что знает всех, сказал, что военно-морская карьера Шаддерли прервалась со смертью его старшего брата. Шаддерли пришлось вернуться домой, принять титул и обязанности главы семьи. Все это до скуки нескандально, и даже более того — грустно.

Шаддерли задержался, чтобы взять у лакея бутылку вина, и вывел меня на террасу.

— Почему вы это делаете? — спрашиваю я. Вопрос звучит двусмысленно, ибо непонятно, что я имею в виду: почему он проявляет ко мне такой интерес или почему вывел меня из зала?

— О Господи, — говорит он, прислоняясь к каменной балюстраде. — Никогда не встречал такой колючей девицы. Разве вы не понимаете, мисс Хейден, что, оказавшись в моем обществе, вы значительно поднимаете свои шансы на брачном рынке?

— Я счастлива быть адресатом милосердия вашего сиятельства.

Сделав большой глоток из бутылки, он передает ее мне.

— Вы не адресат моего милосердия или чрезмерной вежливости, мисс Хейден. Я просто получаю удовольствие от общения с вами.

— Конечно!

— Да, я знаю, в это трудно поверить.

Я не умею пить из горлышка, и вино проливается мне на декольте. Шаддерли забирает у меня бутылку.

— Что за скандалы вы учинили, о которых говорила леди Ренбурн? — спрашиваю я.

— Дайте подумать. Обычно я езжу по сельской местности на черном жеребце, выискивая женщин, и соблазняю их. Дерусь на дуэли, поскольку я человек вспыльчивый и обидчивый, время от времени проигрываю часть своего состояния, а потом отыгрываю его.

— Это пустые байки.

Он смеется.

Так или иначе, мы почти допили бутылку. Вокруг тихо и сумрачно. Но вдруг я отступаю на шаг и лечу вниз. В некотором изумлении я приземляюсь на траве. Очевидно, я пропустила три-четыре каменные ступеньки, которые обеспечили бы более приличный спуск.

— Боже милостивый! Вы ушиблись, Шарлотта? — спешит ко мне Шаддерли.

— О нет. Совсем не ушиблась.

— Сколько вы выпили сегодня?

Я задумалась. Дома за обедом мы выпили обычную порцию; несколько бокалов я выпила до того, как столкнулась с Шадом в бальном зале, потом еще три бокала и свою долю бутылки.

— Немного.

— Вы пьяны, — улыбается он.

— Это неправда.

— Видит Бог, правда! — воскликнул он.

— Вы же непутевый кузен. Не думаю, что вы бываете правдивы.

— Давайте прогуляемся, — предлагает он. — Я не могу вернуть вас вашему семейству в таком жалком состоянии.

— Я не жалкая. Можно допить бутылку?

— Нет. — Он осушил ее сам и отбросил. — Поднимайтесь, мисс Хейден.

Я беру его руку и выпрямляюсь, наваливаясь на него. Или, скорее, сначала наваливаюсь, потом встаю.

— Мисс Хейден, — медленно говорит он.

— Лорд Шаддерли. — Это походит на танец, единственный, в котором я, кажется, хороша. Не могу вспомнить, какого цвета его глаза. — Хотела бы я иметь ресницы, как у вас. Вы черните их сажей?

— О Господи! — Он наклоняется, и его губы касаются моих.

О Боже, он целует меня. От удивления я перестаю дышать, хотя именно я неприлично вела себя минуту назад. Если у меня и были сомнения относительно его статуса грешного кузена, теперь они улетучились, поскольку его поцелуй полон греха.

Я сравниваю его поцелуй с другими своими поцелуями и прихожу к выводу, что Шаддерли целуется лучше всех. Если вам это интересно, меня целовали и прежде, но не так. Меня никогда не целовал мужчина, который точно знает, что делает, и у которого достаточно практики.

И конечно, меня не целовали с такой настойчивостью, притягивая ближе.

Его губы коснулись моих, и я из любопытства (и вдохновленная кое-какими рассказами Энн) отвечаю на его поцелуй.

Он поднимает голову.

— Хорошо, мисс Хейден.

Мы все еще рядом, я чувствую, как ко мне прижимаются булавка его галстука, пуговицы сюртука, пуговицы бриджей…

Шаддерли отстраняется, но удерживает мою руку в своей.

— Уверен, моя репутация грешного кузена восстановлена.

— Немного, — отвечаю я, широко улыбаясь. — Шад, вы недавно спросили у меня, что мне нравится. Так вот, я вам отвечаю: мне нравится целоваться с вами.

— Да уж.

И тут тишину сада нарушает гневный рык:

— Шаддерли, что, черт возьми, ты делаешь с моей сестрой?!

Глава 3

Мисс Шарлотта Хейден

Мой брат Джордж, а это был он, ударил Шада в лицо. Я никогда не видела, чтобы били человека, во всяком случае, так (хотя слышала — брат без умолку рассказывает о своей боксерской доблести любому, кто имел несчастье оказаться рядом), и удивилась звуку удара, сочному, хлесткому, и тому, как Шад рухнул на землю.

— Дура! Ты погибла. — Схватив за руку, Джордж потащил меня к дому. — Дьявол, теперь ты должна выйти за него замуж!

Я пытаюсь вырваться.

— А если я не хочу? Отпусти меня, Джордж, болван ты этакий.

— Не называй меня по имени, — рычит он. — Позволить вольности этому повесе. Мужчине, которого ты едва знаешь…

— Довольно, — раздался за спиной холодный, но спокойный голос. Шад снова на ногах и стряхивает с сюртука траву. — Не бойтесь, Хейден, я поступлю благородно. Мисс Хейден, могу я?..

— Я пошлю к вам своего секунданта, сэр, — продолжает бушевать Джордж. — Вы оскорбили мою сестру.

— Прекратите, вы оба! — Я, наконец, освободилась от хватки Джорджа. Ох уж эти мужчины! Если Джордж настоит на своем, он потащит Шада в какое-нибудь уединенное место, где они исполнят странный мужской ритуал, пытаясь продырявить друг другу головы, и все это из-за одного поцелуя! Я знаю, что любой выбранный братом секундант, задача которого помирить противников без кровопролития, будет столь же кровожаден, как Джордж. — Это был всего лишь поцелуй. И нас никто не видел. Джордж, не говори, что сам никогда ничего подобного не делал. Я возвращаюсь в дом.

Я убегаю от них и поднимаюсь по ступенькам, с которых свалилась несколько минут назад. Свет из бального зала заливает террасу, и я вижу, что мое платье все в пятнах от травы. Я-то знаю, как они появились, но многие подумают о худшем. Пока я раздумываю, войти в зал или нет, на террасе появляется мистер Гарри Данбери, самый скверный лондонский сплетник, он подносит к глазам лорнет и ухмыляется.

Позади меня останавливаются Шад и Джордж: брат потирает разбитый кулак, а лицо виконта и жабо его рубашки в крови.

Случившееся слишком очевидно.

Мистер Данбери кланяется и исчезает в бальном зале.

— Проклятие, — говорит Джордж. — Я руку повредил.

— Так тебе и надо, — отвечаю я.

— Приложите лед, сэр, — советует Шад, а затем кланяется: — Я заеду к вам, мисс Хейден. Мистер Хейден, к вашим услугам, сэр, — говорит Шад и исчезает в темноте.

Тем временем больше десятка человек сочли необходимым прогуляться по террасе — все больше шепота и любопытных взглядов.

— Если Шаддерли не приедет, я убью его, — самодовольно объявляет Джордж им на радость.

— Придержи язык, — шиплю я. — Не устраивай спектакль. У тебя никакого стыда нет.

— Оставайся здесь. Я должен просить Тома Хейла быть моим секундантом.

— Не лучший выбор, Джордж. Том поцеловал меня накануне Нового года.

— Что?!

— Несколько раз.

— Где?! — гремит Джордж.

— За конюшнями. — Полагаю, брат имеет в виду местоположение, а не части моего тела. — Джордж, пожалуйста, прекрати орать. На нас все смотрят!

Но Джордж рычит на меня и грозит изгнать из семьи, если я хоть пальцем шевельну. Он исчезает в бальном зале, чтобы отыскать родителей и сказать им, что моя репутация погублена.

Чудовищность моего поступка начинает доходить до меня, когда я замечаю, как на меня поглядывают и демонстративно поворачиваются спиной, слышу смех и едкий шепот.

«Явно замуж не выйдет… не во вкусе Шада… поединок… опозорена… полно денег… кузина куда симпатичнее… потрясающе…»

Я желала сойти с брачного аукциона, но не так. Учитывая выбор джентльменов, я особенно не хотела покидать брачную ярмарку, выходя замуж неизвестно за кого, и, конечно, я не хочу выходить замуж из жалости. Как сказал Шад, он поступит благородно, но я не знаю, что он имел в виду. Он убьет моего брата? Или позволит Джорджу убить его? Или это касается лично меня и связано не с пистолетами и шпагами, а с браком? Он женится на мне по обязанности, из жалости или… О Господи! Да я сама его убью!

— Боже, какой скандал! — Появление матери прерывает мои нечестивые размышления. Ее модное платье в сочетании с пафосом в голосе приобретает вид костюма для трагической пьесы. Мама разражается истерическими слезами.

Кошмар. Теперь мы еще больше позабавим зрителей.

— Принеси матери бренди, — говорит Джорджу отец.

— Мне тоже принеси, пожалуйста, — прошу я.

— Хватит с меня твоей дерзости! Чтобы ноги твоей больше не было в моем доме! — кричит отец к радости аудитории.

Мама давится слезами.

— Могу я зайти домой хотя бы сменить туфли? Эти не годятся для тротуаров Стрэнда… — отвечаю я.

Отец рычит на меня, и я вижу в его глазах слезы.

— Скажи, он воспользовался тобой? — Отец разглядывает пятна от травы на моем платье.

На мой взгляд, это я использовала Шада в своих интересах, но, кажется, неблагоразумно говорить об этом.

— Я в полном порядке, папа, — говорю я, надеясь, что это его успокоит.

Джордж возвращается с горстью льда в поврежденной руке и со стаканчиком бренди в другой. Схватив кусочек льда, я бросаю его матери за шиворот. Она, задохнувшись, обрывает рыдания.

— Теперь, надеюсь, мы можем прекратить развлекать свет и отправимся домой? — спрашиваю я.

* * *

Скажу только, что поездка домой и последовавшая за ней сцена в гостиной были не из приятных.

Зевающий слуга в парике набекрень подал чай и графин бренди. Мой брат, все еще разгневанный, послал лакея с запиской к мистеру Хейлу, чтобы мужские правила приличия были соблюдены.

Мы ждем. Мое предложение лечь спать — все равно ничего не изменишь — встречено с каменным видом. Сколько нам ждать, прежде чем мы сможем признать Шада гнусным соблазнителем, кем он, несомненно, является, и удалиться в кровать?

Раздается решительный стук дверного молотка. Мы слышим краткую беседу между нашим лакеем и каким-то джентльменом, с такого расстояния невозможно определить, Хейл это или Шад.

Это Шад. Он входит в нашу гостиную, где я развлекала его всего несколько часов назад. К моему разочарованию, он не закутан в черный плащ, как злодеи в пьесах. Он обращается к моему отцу, совершенно игнорируя меня:

— Мистер Хейден, я прибыл просить руки вашей дочери.

Конечно, меня спрашивать ни к чему. Я лишь статист в этой драме, обиженная дева, вернее, усталая и злая.

Мой реверанс настолько минимален, насколько это возможно.

Отец кивает, и они с Шадом уходят обсудить дело в тиши кабинета.

Джордж, отчаянно зевая, предлагает маме лечь спать, и она, опустив глаза и промокая их носовым платком, покидает комнату.

— А ты останешься здесь, — добавляет он.

— Зачем?

— Шаддерли захочет поговорить с тобой.

— Почему ты так думаешь?

Он едва обратил на меня внимание.

— У тебя вообще нет никаких представлений о приличиях? — рычит брат.

Я смущенно пытаюсь припомнить, как должны вести себя девицы в подобной ситуации. Похоже, все, кроме меня, знают роль, которую мне надо играть.

Вернувшиеся в гостиную отец и Шад застают меня за совсем неизящным зевком, таким, что можно проглотить невинного свидетеля. Я закрываю рот, моргаю и пытаюсь подняться, забыв, что поджала под себя ногу.

— Виконт желает поговорить с тобой, — объявляет отец.

— Прекрасно, — ворчу я.

Шад и отец раскланиваются. Я пытаюсь взглядом заставить Джорджа остаться, но это бесполезно. Меня оставили наедине с негодующим виконтом.

— Мы обручены, — говорит он.

Даже не знаю, что на это ответить, кроме слабого «О!».

— Мне нужно привести в порядок лондонский дом. Сейчас я остановился у сестры, полагаю, вы это знаете. Затем мы в течение недели поженимся по специальному разрешению.

— Но я не хочу выходить за вас, сэр. И вы не хотите жениться на мне.

— Моя честь требует этого, мэм! — восклицает виконт. В его гневе есть что-то захватывающее, и я снова не могу не пожалеть, что он не надел какой-нибудь готический костюм. Тогда это заявление прозвучало бы куда эффектнее.

— А как насчет моей чести?!

— Вы свою честь уже потеряли, — без обиняков отвечает он. — Ее можно восстановить только браком со мной, с человеком, который отнял ее у вас.

— А вам не приходило в голову, что для меня дело чести — выйти за мужчину, которого я уважаю?

Шаддерли шагнул ко мне.

— Очень мило, мисс Хейден, но это спорный вопрос.

Я испытывала абсолютное отчаяние и горячо жалела, что здесь не было Энн, которая дала бы мне совет или утешила. Но у нее медовый месяц, она путешествует по провинции, что очень скоро буду вынуждена сделать и я, хотя эта идея мне совсем не нравится.

Я всегда знала, что выйду замуж, поскольку самая большая мечта родителей, чтобы я сделала достойную партию. Но я надеялась, что выйду за человека, которого люблю или по крайней мере которого немного знаю. Я действительно жалела, что Шад поцеловал меня, поскольку это сильно все усложнило. Но я хотела бы, чтобы он поцеловал меня снова — конечно, не когда он так свирепо смотрел на меня, а в другое, более подходящее время. Сейчас же я сомневалась, что это когда-либо произойдет. Разве мужчины не думают, что есть женщины, годные для поцелуев и флирта, и другие, подходящие только для брачных намерений?

Я действительно не представляла, в какую категорию хотела бы попасть. Слезы уже щиплют мне глаза, я шмыгаю носом, но будь я проклята, если расплачусь перед виконтом.

— Мисс Хейден… Шарлотта… Я прибыл в Лондон, чтобы найти жену. Чувства — это прекрасно, но я должен обеспечить продолжение рода. Я предлагаю вам свое имя и, следовательно, тем самым восстанавливаю вашу репутацию. Как только вы родите сына, пожалуйста, ищите симпатии где пожелаете.

— Вы необыкновенно великодушны, ваше сиятельство, — сказала я с сарказмом, хотя, как мне показалось, это прозвучало довольно искренне.

— Фактически да. Я охотно закрою глаза на ваши связи, как вы — на мои.

— Понятно. — Очень по-светски. Интересно, придут ли Энн и ее граф к подобному соглашению, если наскучат друг другу?

— У нас нет причин относиться друг к другу нелюбезно, — говорит виконт. — Мы могли бы стать… союзниками, если не друзьями.

— Какая восхитительная перспектива! — Я чувствовала себя уставшей, злой и… обманутой. Я не желала быть племенной кобылой в родословной Шада и была уверена, что Шад не станет дожидаться рождения сына, для того чтобы прыгнуть в постель к другой женщине. — Полагаю, мое приданое достаточно для ваших потребностей?

— Совершенно достаточно, мэм. Желаю вам доброй ночи.

— Доброго утра, сэр.

— Ах да, действительно. Доброго утра, мисс Хейден.

Он кланяется и уходит.

В комнате холодно, огонь в камине давно догорел, я слышу, как внизу наша посудомойка гремит ведром и шваброй. По крайней мере, можно отправиться в теплую постель, моя семья, наверное, простит меня. Но как я хочу, чтобы Энн была здесь!

Виконт Шаддерли

При всей своей откровенной глупости Бирсфорд сейчас был бы полезен. Он послужил бы отличным резонатором, на котором можно опробовать различные идеи и фантазии и прийти к разумному решению. Иногда, всем на удивление, он высказывает мысль блистательную и простую, которая никому и в голову бы не пришла.

Так или иначе, у меня случился припадок временного (надеюсь) умопомешательства.

Все началось довольно невинно, с того, что я предложил невзрачной и сварливой особе свой носовой платок, и закончилось все предложением руки и сердца. Хуже того, нет никакого выхода, если только у непривлекательной мисс Хейден не найдется другой поклонник (и не Бирсфорд), ради которого она меня бросит. Но я не сверхоптимист.

С практической стороны этот брак лучше, чем я ожидал по виду семейства Хейденов. Они, возможно, производят впечатление неряшливой претензии на аристократизм, но определенные намеки — бросающаяся в глаза новая мебель, экстравагантное платье леди Хейден, слухи о высоком стиле жизни сыновей — свидетельствуют, что семейство тратит деньги с удвоенной силой, вкладывая капитал в будущее неуклюжей дочери. Их усилия окупились.

— Шарлотта Хейден?! — воскликнула моя сестра. — Шад, почему?

— Двенадцать тысяч.

— Но… но ты едва знаешь эту девушку.

— Мэрианн… — Я посмотрел на сидевших рядом со мной на диване племянницу и племянника, — я должен жениться на ней.

— Ты имеешь в виду — после вчерашнего происшествия?

— Да.

— Дядя Шад, я хочу вплести ленточку тебе в волосы. — У Элизабет, моей трехлетней племянницы, на уме более важные вещи, чем позор и брак ее дяди.

Чарлз, мой племянник, грызет кулак и дрыгает ногами. Он, кажется, одобряет попытки своей старшей сестры сделать меня предметом красоты, но этот толстенький улыбающийся карапуз одобряет почти все.

— Скажи «пожалуйста», Элизабет, — делает замечание моя сестра и, наклонившись, щупает лоб дочери. — По-моему, немного горячая. Что ты думаешь, Шад?

— Пожалуйста, дядя Шад. — Племянница карабкается мне на колени и завязывает ленточку, что-то тихо бормоча себе под нос. — Красивый дядя.

— Да, теперь ты просто красавец, — подтверждает Мэрианн. — Что ты будешь сегодня делать, Шад?

— Прежде всего, осмотрю дом.

Она кивает. Ни у одного из нас нет счастливых воспоминаний о фамильном лондонском доме, который уже два года пустует с закрытыми ставнями и мебелью в чехлах. Я не входил в него с тех пор, как, оставив Англию, отправился командовать «Арктуром».

— Потом поеду к Джексону и возьму с собой Джорджа Хейдена.

— Зачем? — морщится сестра.

— Думаю, это послужит укреплению семейных уз. Ты заедешь со мной в дом? Кстати, сделай милость, отвези Шарлотту к своей модистке, возможно, ты сумеешь убедить мою невесту одеваться более… — Я пытаюсь подобрать подходящее слово.

— Ты хочешь сказать — в менее гротескной манере?

— Именно.

— Ох, Шад, — качает головой Мэрианн. — Что ж, ты подтвердил свою репутацию грешного непутевого кузена. Но если бы свет увидел тебя с моими детьми на коленях и лентами в волосах… ты бы погиб, дорогой. Окончательно и бесповоротно.

Я надеялся, что Мэрианн будет рада посетить фамильное гнездо, но когда мы шли через мрачные старомодные комнаты с задвинутыми шторами, она глубоко вздыхала. Это безрадостное место; даже населенное обитателями, оно было таким.

Мой слуга Робертс, почтительно следуя позади, покорно выслушивал замечания и тихо бормотал что-то экономке, которая присматривает за пустующим домом.

В столовой сестра остановилась перед портретом нашей матери, висящим у камина.

— Я тоскую по ней, Шад.

— Я тоже.

Висящий с другой стороны камина портрет отца мы минуем без комментариев. Мало кто тосковал по нашему отцу.

— Я помню, как он бил тебя, — говорит Мэрианн.

— Я был своевольным.

Сестра неотрывно смотрит на меня.

— Надеюсь, ты не будешь так обращаться со своими детьми, какими бы своевольными они ни были?

— Не буду, обещаю.

К Мэрианн возвращается обычная живость.

— Робертс, предстоит много работы. Надо освежить здесь краску, за такое короткое время мы ничего другого не успеем, думаю, желтый цвет немного оживит помещение. Шад, твоя жена должна выбрать обои, шторы и тому подобное. Я буду рада помочь. И вам понадобится по крайней мере полдюжины лакеев и ливреи для них… ты хочешь быть модным и нанять повара-француза, Шад?

— Нет, наша кухарка меня вполне устроит. Сомневаюсь, что мы задержимся в Лондоне дольше, чем на месяц.

— Значит, вы не поедете в свадебное путешествие? Я качаю головой:

— Нет, мы останемся в городе и будем нагло отрицать свою вину. Как только нас увидят в театре, в парке и других местах, сплетники перестанут чесать языками и найдут за кем поохотиться.

— Очень мудро, — соглашается Мэрианн. — Шад, мне жаль, что ты должен жениться на ней. Я уверена, она хорошая девушка, но…

— Чепуха. Мне пора жениться. — Я согласен с сестрой, но будь я проклят, если признаюсь в этом.

— Ты сказал ей о бастардах?

Моя сестра становится назойливой.

— Пока нет. Скажу.

Я даю указание Робертсу и экономке, миссис Уильямс, нанять лакеев и служанок. Я даже не знаю, возьмет ли Шарлотта с собой собственную горничную. Я уже чувствую, что увязаю в домашнем хозяйстве, и не могу дождаться, когда оставлю этот дом. В следующий раз я войду в него в день свадьбы.

Глава 4

Мисс Шарлотта Хейден

— Вы так снисходительны, — драматическим тоном объявила моя мама. — Мы так польщены, миссис Шиллингтон.

Миссис Шиллингтон, одетая по последней моде и в высшей степени элегантно, улыбнулась. Я подозреваю, что она заехала к нам не по собственной воле. Ее взгляд прошелся по комнате, и брови чуть изогнулись, делая ее смехотворно похожей на брата. Не думаю, что выражение ее лица передает восхищение нашим вкусом в обстановке.

— Я всегда считала, что моя Шарлотта чудесная девочка, — с пафосом продолжает мама, произнося каждое слово с большой буквы. — Правильные черты лица! А кожа… ее считают самой красивой девушкой в графстве!

Какой набор лжи! Не думаю, что миссис Шиллингтон верит этим россказням, но она сохраняет самообладание.

— Я верну Шарлотту в целости и сохранности через пару часов, — говорит она. — Умоляю, не беспокойтесь, мэм.

Мама, которая, я знаю, хотела составить нам компанию и развлекать потоком пафосной чепухи, на миг сбита с толку. А я в полном восторге от ловкости миссис Шиллингтон. Одно ее веко чуть подрагивает в легком намеке на подмигивание, или мне это кажется?

И вот, немного смущенная, я отправляюсь к модистке в элегантном экипаже миссис Шиллингтон. Сестра Шада элегантна, молчалива, холодна. Какая я дурочка, что решила, будто она может стать мне союзником! Но кто-то из нас должен сделать над собой усилие и нарушить тишину.

— Миссис Шиллингтон, я не собиралась этого делать.

— Поехать по магазинам? — Она поднимает восхитительные дуги бровей.

— Выходить замуж за лорда Шаддерли.

— Ах это. — Она немного хмурится. — Не думайте об этом, Шарлотта. Ему пора жениться.

Пока я обдумывала, что она соизволила обратиться ко мне по имени, но не предложила мне поступать так же, и, значит, я просто подходящий материал для брачного долга Шада перед семьей, мы остановились у маленького дома с вывеской, объявляющей, что это заведение мадам Белльвуар. Мы не на Бонд-стрит и не на какой-нибудь другой улице с модными магазинами, тут более скромный район, напротив свечная лавочка, на тротуаре двое детей играют с собакой.

Мы выходим из кареты, и молодая женщина выбегает из магазина приветствовать нас почтительным реверансом, другая открывает дверь. Звонит колокольчик. Женщина — видно, это и есть модистка мадам Белльвуар, — несколько старше миссис Шиллингтон и очень просто одетая, встречает нас на пороге и провожает в дом.

— Так это она? — спрашивает модистка у миссис Шиллингтон.

Я ужасно устала от того, что люди говорят обо мне так, будто меня нет рядом.

— Она — это я, — говорю я, чувствуя, что это звучит так же зло, как и безграмотно. Я не в лучшем настроении.

Обе не обращают на меня внимания. Мадам Белльвуар обходит меня кругом, словно тюк товара.

— Неплохо, — говорит она, обращаясь к миссис Шиллингтон. — Неплохо. Платье… О Боже, — договаривает она по-французски.

Я хочу возразить, что платье стоит кучу денег и по крайней мере я не одета как… Я не знаю, как одета мадам Белльвуар, только вы сразу замечаете эту женщину, ее рост и осанку. Точно так же миссис Шиллингтон — образец рафинированной элегантности, хотя я затрудняюсь точно описать ее туалет.

— И вы, мадемуазель, — наконец модистка обращается непосредственно ко мне, — собираетесь выйти замуж? Сколько вам лет?

— Двадцать три. — Какое это имеет отношение к моему платью?

Мадам и миссис Шиллингтон заводят по-французски серьезную беседу о лошадях, и я задумываюсь, не сошли ли они обе с ума, или всему причиной мои познания во французском языке? Когда мадам вынимает шпильки из моей прически, я понимаю, что они говорили о моих волосах — слова на французском так похожи, разница в одной букве, — о том, что их надо подрезать.

— Ни в коем случае! Нет!

— Конечно, да, мадемуазель. — Мадам подзывает помощницу с простыней и ножницами. — Вы будете очень элегантны. Это крик моды. Когда ваши волосы подрежут, поговорим о свадебном платье. Вашему мужу, милорду, понравятся короткие волосы, поскольку вы будете похожи на мальчика, а все англичане…

— Только не мой брат, — перебивает миссис Шиллингтон.

Меня сажают на табурет и повязывают вокруг шеи простыню. Щелкают ножницы, мои локоны летят на пол. Я просто в ужасе.

— Истинная элегантность в форме головы, именно это создает моду, — говорит мадам, и они с миссис Шиллингтон удовлетворенно кивают. Помощница мечется вокруг меня, наклоняет мою голову то в одну, то в другую сторону, с хмурым видом дергая и подравнивая волосы. Тем временем миссис Шиллингтон с бокалом вина (как я ей завидую!) просматривает модные картинки и образцы тканей. У меня такое чувство, что о фасоне и цвете платья я могу высказаться так же мало, как о стиле прически.

Мадам выложила на стойку тусклую бледно-зеленую ткань и бросила сверху золотую ленту. Мадам Белльвуар и миссис Шиллингтон смотрят на ткань и отделку, потом на меня, и обе качают головами. Мадам убирает золотую ленту и заменяет ее узкой серебряной. Обе кивают, так двое мужчин, выкопав яму, отбрасывают лопаты, удовлетворенные хорошо сделанной работой.

— Ненавижу зеленый, — объявляю я, выплюнув волосы изо рта.

На меня не обращают внимания.

Щелканье ножниц вокруг моей головы прекращается. Встав передо мной, помощница мадам присматривается к моей голове и ерошит волосы.

— Так! — Мадам Белльвуар набрасывает ткань мне на плечо, бледный шелк скользит по моему лифу и каскадом ложится у ног.

Ее помощница подает зеркало. Я вижу свое отражение, и у меня останавливается дыхание.

Мэрианн — она все-таки просила меня называть ее по имени — отказывается входить в наш дом, когда я возвращаюсь домой. Оказывается, кто-то из ее детей немного нездоров и она торопится к ним. Мы говорили очень мало, но я чувствую, что она союзник, возможно, друг. Я испытываю к ней более теплые чувства, чем к будущему мужу, которого, как я теперь понимаю, не увижу до нашей свадьбы.

Войдя в дом, я не позволяю лакею взять мою шляпу и с покрытой головой вхожу в гостиную.

К моему большому облегчению, не я сейчас героиня в семейной драме. Эту роль присвоил мой брат Джордж, растянувшийся на кушетке прямо в грязных сапогах — только ему и Генри это позволительно, — а мама рядом с ним причитает и стонет с миской в руке.

— В чем дело, Джордж? — спрашиваю я. Он садится.

— Шад замечательный парень! — Я теперь вижу, что у брата подбит глаз, и сырой бифштекс, с которого кровь капает на галстук, не украшает его внешность. — Он провел со мной несколько раундов у Джексона. Видела бы ты его правый хук! Потрясающий парень, превосходный спортсмен. Быстро двигается, просто черт…

Мать при последнем слове испускает дрожащий вздох.

— Прошу прощения, — продолжает брат. — Я был не слишком увлечен идеей твоего брака с ним, Лотти, считал, что он малость заносчивый… я хочу сказать…

— Ты хочешь сказать, что это с тобой сделал Шад? — пугаюсь я.

— Да, и нанес несколько ударов по ребрам. Думаю, одно сломал, но теперь мне уже лучше.

— Умоляю, ложись, мой дорогой мальчик! — патетично восклицает мама. Поставив миску на маленький стол, она тянется к графину с кордиалом.

— Ты совсем спятил, Джордж?

Брат пожимает плечами, на его лице все та же глупая гордая улыбка.

— С его стороны чертовски благородно пригласить меня на раунд, это все, что я могу сказать. Я с гордостью пожму ему руку и назову братом.

— Но вчера вечером ты хотел его убить.

— Ах это… — Он машет рукой. — Мы теперь лучшие друзья.

— Очень мило. — Я снимаю шляпку, довольная воцарившейся вдруг тишиной. Джордж прекращает свой дурацкий лепет, стеклянный стакан матери со звоном приземляется на столе.

— Боже милостивый! — говорит брат. — Ты похожа на мальчишку.

— Нет, не похожа.

— Твое главное украшение! — стонет мать и снова тянется за графином. — Потеряно, навсегда потеряно!

— А это мое платье. — Я подсовываю ей эскиз мадам.

Джордж заглядывает ей через плечо, капля крови падает на бумагу.

— Черт побери… прошу прощения, мэм… Напоминает сорочку. Нужно цветы вокруг прицепить… оборки какие-нибудь.

— Спасибо, братец. В следующий раз, отправляясь к модистке, я проконсультируюсь с тобой. Или поедем со мной, и она сможет залепить тебе пощечину.

— Очень смешно. — Брат спускает грязные ноги в сапогах с дивана на пол. — Мне пора в клуб. Дождаться не могу, когда расскажу приятелям о Шаде. Интересно, он даст мне рекомендацию в клуб «Уайте»? — Джордж выходит из комнаты, немузыкально насвистывая.

Мама стонет:

— Это платье. У него совсем нет… лифа.

— Вы ошибаетесь, мэм.

— Ты будешь неприлично выглядеть на собственной свадьбе. Позор!

— Мэм, вы, конечно, понимаете, почему лиф так низко вырезан?

Мама вместо ответа снова наполняет стакан с водой.

— Насколько я поняла, для того, чтобы мой муж не принял меня за мальчика, поскольку и мадам Белльвуар и миссис Шиллингтон любезно объяснили мне, что если он это сделает, шанса на наследника не будет.

— Дерзкий, неблагодарный ребенок! — Мама хватается за сонетку звонка, как утопающий за соломинку. — Позови мою горничную, — приказывает она Джереми, который с явным любопытством уставился на мою голову. — Шарлотта, иди, поразмышляй над ужасным недостатком дочерней привязанности.

Я рада удалиться в свою спальню. Там я зажигаю дюжину свечей и еще несколько часов кряду восхищаюсь своими смело подрезанными волосами.

Не могу дождаться, когда увижу реакцию отца за обедом. Интересно, что подумает об этом Энн? И Шад. Мэрианн и портниха убедили меня, что, как в прочитанных мною романах, Шад, увидев мою новую прическу и элегантное платье, будет очарован. Он упадет передо мной на колени и расцелует кончики моих пальцев, бессвязно бормоча восторженные выражения. Подобно лошади в шорах, он будет видеть только меня.

Хотела бы я верить этой сентиментальной ерунде.

Список необходимых дел Шада перед свадьбой:

1. Забрать фамильные драгоценности из банка.

2. Послать за извозчиком, родными и каретой в провинцию.

3. Осмотреть дом.

4. Познакомиться со слугами.

5. Получить специальное разрешение.

6. Купить обручальные кольца.

7. Заплатить миссис Перкинс за следующий квартал.

8. Попросить Мэрианн найти горничную для мисс Хейден.

9. Найти любовницу.

Глава 5

Шад

В день свадьбы я прибыл в свой дом рано — во всяком случае, так я теперь думаю, — и осмотрел гостиную, которая была вычищена, выскоблена и выглядела почти презентабельно. Спальня в прекрасном состоянии, балдахин выстиран, с окон счищены дохлые мухи, с решетки убрано птичье гнездо, Робертс уверяет меня, что все дымоходы прочищены. К моему удивлению, мое хозяйство пополнилось долговязым Джереми от Хейденов, решившим оставить свою должность и держаться поближе к единственному человеку в Лондоне с обувью такого же размера в надежде получить поношенную пару туфель. Робертс следует позади меня с одежной щеткой и без всякой необходимости с силой ударяет по сюртуку. Так неумелый фехтовальщик преследует сопротивляющегося противника.

— Все будет хорошо, сэр, — наконец говорит он.

Оживление перед парадным входом свидетельствует о прибытии гостей. Пол на миг качнулся подо мной, словно я на палубе корабля. Знакомое покалывание в запястьях указывает на то, что приближается бой с французами. Я поднимаю глаза, почти ожидая увидеть грот-мачту…

— Возьми лестницу, Робертс, и очисти лепнину от паутины.

— Да, милорд, я прослежу. Спускаюсь по лестнице встретить гостей.

Я надеялся, что Бирсфорд вернется в город — я написал ему, что мы с мисс Хейден собираемся пожениться, но не получил никакого ответа, так что остается предположить, что они с женушкой еще воркуют в каком-нибудь уединенном местечке. Я выбрал вместо него старого друга по флоту капитана Карстэрса. Этот парень — добрая душа. Он патологически застенчив, а вместо ноги у него деревянный протез.

Всего через несколько часов, когда свадебный обед закончится, гости разъедутся, мы с новоиспеченной виконтессой останемся одни и нам тоже придется поворковать.

Сестра была чрезвычайно сдержанна касательно визита к модистке с моей нареченной. Максимум, что я смог из нее вытянуть, — это то, что у меня не будет другой причины для смущения, кроме присутствия на церемонии семейства Хейденов, но это необходимая и неизбежная неприятность. Жаль, что нельзя жениться по почте.

Но, по своему обыкновению, я исполню свой долг.

Постукивание деревянным протезом об пол свидетельствует о том, что мой шафер ищет меня. Достаточно уверенный Карстэрс появляется внизу, и его губы начинают знакомо двигаться, указывая, что мой друг желает говорить. Странно, на судне во время боя он орет и ругается без всяких заминок, вполне ясно и отчетливо, но в светском обществе он косноязычен.

— Иду, дружище! — Спустившись по лестнице, я хлопаю его по плечу.

Он указывает на форменный сюртук. Не думаю, что Карстэрс пытается сказать мне, что его сердце разбито или, что он пылает безнадежной страстью к моей невесте. Он сообщает, что принес кольцо.

Если бы мисс Хейден оказала мне любезность влюбиться в моего шафера и они бы тайно бежали, а я, кипя от ревности и предательства, остался озлобленным холостяком, это стало бы превосходным решением проблемы. Но я не уверен, что сумел бы подсунуть эту женщину своему другу.

— Кольцо у тебя? Превосходно. — На мой слух это звучит до отвратительного радостно. Карстэрс молчит, щадя усилия для дела действительно важного, — если бы он сейчас произнес какую-нибудь бодрую банальность, у меня появился бы соблазн вышвырнуть его в окно.

Он хватает мою руку и жмет ее, точно так же, как делал перед сражением, когда мы оба были лейтенантами.

— Отлично, — говорю я.

Часы рядом зашипели, значит, сейчас пробьют. Одиннадцать утра.

Мы с Карстэрсом расправляем плечи и снова без особой причины обмениваемся рукопожатием. Робертс, налетев на две неподвижные цели, энергично охаживает нас одежной щеткой.

По крайней мере, дом в полной боевой готовности, если можно так выразиться. Запах свежей краски (и случайные пятна на ливреях лакеев) свидетельствует о поспешных попытках сделать его пригодным для жилья. Дом по-прежнему мрачный — с громоздкой дубовой лестницей и многочисленной древней мебелью, которая никогда не износится и не войдет в моду. Гостей очень немного: моя сестра, ее муж и несколько родственников, которых Мэрианн уговорила присутствовать. По ее словам, те, кто еще не видел мою невесту, едва не обезумели от любопытства. Тетя Ренбурн отказалась приехать, заявив, что в семье слишком много свадеб, и предпочла остаться дома со своими кошками и странными друзьями.

Плечом к плечу мы с Карстэрсом направились в гостиную, где собрались наши гости.

Мисс Хейден, повернувшись, приветствует меня угрюмым взглядом. Что-то в ней переменилось, но я не могу понять, что именно. Грудь все так же великолепна и, кажется, больше открыта. Однако прежде чем я успеваю внимательнее присмотреться к невесте, меня выпихивают вперед, чтобы произнести клятвы.

Рука мисс Хейден, немного влажная и дрожащая, ложится в мою.

Шарлотта

Даже мой отец заметил! Хоть он и сказал, что я похожа на мальчика, он имел такт добавить, что новое платье «весьма милое». Эту фразу отец произнес после долгого бормотания о том, не накинуть ли мне шаль, чтобы я не простудилась.

Но этот болван, за которого я выхожу замуж, едва взглянул на меня! Он не заметил изящество моей, вдруг ставшей лебединой, шеи, выпуклость и другие достоинства моей груди… А может, и заметил, поскольку я не припоминаю, чтобы он хоть раз посмотрел мне в глаза. Тем временем священник, на одеянии которого кружев и вышивки больше, чем на всех присутствующих дамах, вместе взятых, соединяет нас с Шадом, пока смерть не разлучит нас, а я обдумываю, является ли недостаток внимания жениха основанием для аннулирования брака.

Я мямлю свои клятвы, Шад бормочет свои. Интересно, что случилось бы, если б я метнулась к двери, как дикий зверь, рвущийся на свободу? Я, вероятно, опередила бы его одноногого друга, но в Шаде есть что-то от гончей.

Когда нас объявили мужем и женой, сзади послышалась возня, и зазвенел детский голос:

— Дядя Шад! Дядя Шад, мы пришли посмотреть, как ты женишься!

Мы оба поворачиваемся. Я замечаю, что наши руки все еще соединены, и выдергиваю руку из его ладони. В дверях гостиной — двое детей и женщина, судя по чепцу и переднику, их няня.

Как же, дядя! Девочка лет десяти — да, бурная юность была у Шада, прежде чем он отправился расходовать энергию на французов, — и маленький мальчик приблизительно шести лет, который и говорил. У обоих черные волосы и черты Шада.

Священник, тихо хмыкнув, прижал молитвенник к кружевной груди.

Мальчик бросился к Шаду. Тот, поколебавшись, подхватил его на руки.

— Джон, ты должен стоять тихо и тогда получишь пирог.

— Эта леди теперь будет нашей мамой?

Жена и мать двоих детей меньше чем за минуту!

Моя мать, издав низкий стон, падает на руки моего брата.

Девочка, выйдя вперед, застенчиво приседает передо мной в реверансе, и я не могу не улыбнуться ей, очарованная ее хорошими манерами и сходством с отцом.

— Мы поговорим об этом позже, — шепчет Шад своим детям.

— Почему у леди волосы как у мальчика? — продолжает Джон.

— Вовсе нет… — Шад уставился на меня, подтверждая мои подозрения, что до сего момента едва взглянул на меня. — Ей-богу, как у мальчика. Это дело моей сестры, полагаю? Вам идет, мэм. И платье. Очень… гм… элегантное.

— Разве вы не представите мне своих детей, сэр? — О, как мы вежливы друг с другом!

— Да, конечно. Это Джон, а это Эмилия. Сьюзен, — обращается он к няне, — можете отвести их вниз, дать пирог и… — Они коротко говорят, прежде чем няня и дети выходят из комнаты, возможно, в кухню.

Семейство Шада, кажется, не слишком расстроено появлением его внебрачных детей. Его сестра дружески им улыбается, полагаю, что у такого высокородного семейства (во главе которого граф) хватило мудрости принять незаконных отпрысков.

Тем временем моя мать, которой мои брат и отец совали под нос уксус, пришла в себя.

— Позор, позор для моей дорогой девочки, — голосит она, что, на мой взгляд, не имеет смысла, поскольку это не я привела своих бастардов на собственную свадьбу.

— Вы бы предпочли, чтобы он позволил родным детям гнить в канаве, мэм? — говорю я раздраженным шепотом. Хотя в чем-то с ней согласна — щеголять незаконнорожденными детьми на свадьбе несколько вульгарно.

— Какая неделикатность! Дорогой, сделай хоть что-нибудь! — Эта реплика адресована моему отцу, который трет лоб носовым платком.

Мы сочувственно переглядываемся.

— Мэм, это хорошо, что он посеял дикий овес до свадьбы, а не после. Да, Шарлотта?

Мама, похоже, не одобряет мнение отца и снова падает в кресло.

Я, понимая, что Шад, несмотря на женитьбу, не намерен менять свои привычки, ухитряюсь улыбнуться. Выражение «сеять дикий овес» всегда казалось мне нелепым — зачем сеять то, что вырастет диким? Я представила себе повесу, шагающего по полю (не в сельскохозяйственном смысле) в окружении развеселых девиц в сомнительных юбчонках. Возможно, это весьма точное изображение действий Шада в провинции, и я не уверена, как жена впишется в эту очаровательную сельскую идиллию.

Сбивчивые инструкции мамы относительно свадьбы и особенно брачной ночи не содержали правил встречи с прижитыми на стороне отпрысками мужа. Интересно, где они живут и будут ли они значительной частью нашей жизни?

Церемония закончена, гости спускаются в столовую на свадебный обед. Какая мрачная комната! Портреты покойных родителей Шада — у матери подавленное выражение лица, у отца злобный взгляд — председательствуют на собрании.

— Ваша мама была очень мила, — лгу я Мэрианн, которая сидит рядом со мной.

— Спасибо, — скупо улыбается она.

Столовое серебро носит следы поспешной чистки. Я вытираю свой прибор салфеткой, родственники Шада говорят о людях, которых я не знаю, и, покатываясь от смеха, пересказывают не слишком забавные истории. Я делаю попытку завязать беседу с Карстэрсом, который поразительно застенчив.

Шад, как я замечаю, занят тем, что очаровывает родственников, я сижу рядом, натянув на лицо улыбку.

И так будет продолжаться дни, недели, месяцы? Я испугана не интимной стороной супружества, выражаясь словами моей матушки, а отсутствием внутренней близости, свойственной браку.

Как жаль, что здесь нет Энн!

После свадебного обеда я прощаюсь с родителями. При расставании даже мой брат, благодаря обильно лившемуся шампанскому, с красными глазами трубит в носовой платок. К моему удивлению, Джордж клянется, что если Шад окажется плохим мужем, он его отходит хлыстом, а затем поворачивается к Шаду и обнимает его как брата.

— Она неплохая девочка, — говорит он. — Ее нужно держать в узде, но она преуспеет.

— Уходи, Джордж, ты пьян, — выпроваживаю я брата. Как жаль, что я трезва!

Я была не в состоянии ни есть, ни пить. Джордж обнимает меня за талию и, обдав винными парами, шепчет на ухо:

— Он ищет любовницу, Лотти. Я подумал, что ты должна знать. Вот как они поступают, аристократы. Он был вчера в театре с этим своим приятелем на деревяшке, заходил в ложи к девицам.

— Спасибо, брат. А теперь отправляйся домой. — Я задумываюсь, не приказать ли большеногому Робертсу выставить моего братца, но, к моему облегчению, мои родственники удаляются.

Облегчение мое длится недолго, потом мне становится страшно. Мне хочется броситься за ними, схватить за руки, умолять не оставлять меня наедине с этим мужчиной, который смотрит на меня с…я не могу расшифровать его выражение. Не знаю, презрение это или желание, в любом случае это меня чрезвычайно нервирует. Что, если он хочет вступить в супружеские отношения прямо здесь, на столе в столовой?

Я дико озираюсь в поисках лакея, чтобы приказать сдвинуть стол. Мои худшие опасения оправдываются, когда Шад отсылает Робертса из комнаты, и мы остаемся вдвоем, стол чист.

Я бочком двигаюсь к камину и поглядываю на кочергу. Не то чтобы я против идеи спать с Шадом, в глубине души меня это чрезвычайно интересует, начиная с того незабываемого поцелуя в саду.

Он большими шагами пересекает комнату, направляясь ко мне. Это похоже на приближение дикого зверя, и в какой-то безумный миг я решаю запрыгнуть на стол и позволить Шаду делать со мной все, что захочет.

Но в последний момент взгляд Шада смещается за меня, и он подходит к высоким часам, которые стоят у противоположной стены. Открыв корпус, Шад вставляет ключ и заводит часы.

Я же очень рада, что не растянулась раньше времени на столе, и пытаюсь держаться спокойно.

В комнату возвращается Робертс.

— Ох, сэр, — укоризненно говорит он.

— Не забывайся, — отвечает Шад. Интересно, он так же возбужден, как я?

— Вы же знаете, милорд, к этим часам нужен особый подход.

Шад закрывает шкафчик.

— Мэм, мы с сестрой взяли на себя смелость выбрать вам горничную. Это Аннабелл Уидерс.

В комнату входит элегантно одетая женщина. С надменным видом она расправляет платье и ухитряется вложить в реверанс глубочайшее презрение к нам.

— Здравствуйте, милорд, миледи. — Ее рот кривится в подобии улыбки, но это скорее насмешка.

— Вы поможете леди Шаддерли одеться для прогулки и театра, — говорит Шад. — Можете идти.

Уидерс и Робертс уходят.

— Не командуйте, что мне делать! — негодую я. Шад поднимает бровь — как жаль, что я этого не умею, — и прислоняется к столу.

— Но мы же не можем провести день нашей свадьбы порознь.

— А если я не желаю ехать в парк и театр? Если мне не нравится Уидерс?

— Не ершитесь, Шарлотта. Поберегите свою энергию для более важного сражения. Согласен, Уидерс довольно отвратительна, но, по словам сестры, она умеет обращаться с шелковыми чулками. — Он лезет в сюртук и бросает на стол плоскую коробку. — Теперь это ваше.

— Что это? — Коробка обтянута несколько потертой шагреневой кожей. — Спасибо, сэр, — добавляю я, как могу любезно.

Подняв крышку, я вижу блеск жемчуга и огненные вспышки рубинов в массивной старомодной оправе. Я снова смотрю на портрет умершей матери Шада и узнаю ожерелье и серьги.

— Позвольте мне. — Шад берет ожерелье с поблекшего кремового атласа и встает позади меня.

От его теплого дыхания, овевающего мой затылок, меня бросает в дрожь. Золотое ожерелье тяжело ложится на мои ключицы, согреваясь на коже.

— Посмотрите. — Он поворачивает меня к зеркалу над камином, и наши взгляды встречаются. Я не могу решить: то ли эти драгоценности — самые отвратительные из всех, что я видела, то ли — самые красивые. В них я сама себе кажусь незнакомкой, но это я. У меня новое имя, новый дом и очень мало волос.

— Дверь гостиной снова открывается, и Шад отступает от меня.

Что теперь? — Он чрезвычайно раздражен, не знаю почему. Это заставляет меня задуматься, не вышла ли я замуж за сумасшедшего.

— Просите, милорд, — говорит Уидерс. — Миледи нужно переодеться для прогулки. Горячая вода готова. — По тону ее слова больше похожи на приказ, чем на формальную вежливость.

Шад себе под нос проклинает парк, но кланяется, я выхожу из комнаты. Уидерс следует за мной. Мы идем вверх по лестнице, и меня осеняет, что я не знаю, где спальня. Заколебавшись у гостиной, я по высокомерному молчанию Уидерс понимаю, что от этой вредной особы мне будет мало помощи.

Мы поднимаемся еще на один лестничный марш, и я вижу открытую дверь и огонь в камине. Обрадовавшись, что не отвела горничную еще выше, в помещения слуг, продемонстрировав тем самым полное незнание дома и всего в нем, включая мужа, я вхожу в спальню и позволяю Уидерс переменить мою одежду.

Она, конечно, превосходная горничная, даже если ведет себя так, будто делает мне большое одолжение. Взглянув на мои наряды, даже те, которые я заказала под руководством Мэрианн, она неодобрительно фыркает и так смотрит на кончик своего носа, что рискует стать косоглазой. Я снимаю ожерелье. Уидерс убирает его в шкатулку и наказывает Робертсу запереть ее.

Итак, я готова появиться на публике в качестве леди Шаддерли.

Парк. Шад искусно управляется с поводьями, кнутом и красивой, серой в яблоках, парой, запряженной в быстрый стильный фаэтон. Мы привлекаем взгляды, слышится шепот, должно быть, люди знают, что мы поженились, и я напрасно надеюсь, что они восхищаются моим новым нарядом.

Хорошенькая женщина, правящая собственным экипажем, салютует Шаду кнутом и энергично подмигивает. Он приподнимает шляпу, но не останавливается, чтобы представить меня.

— Кто это? — спрашиваю я.

— Миссис Гандлинг.

— Разве мистера Гандлинга парк не интересует?

Возможно, впервые за этот день Шад одаривает меня долгим задумчивым взглядом.

— Думаю, мистер Гандлинг — это легенда.

— Правда? В смысле он не существует?

— Именно, мэм. — Шад щелкает кнутом и пускает серых коней в легкий галоп.

— Она ваша любовница?

— Очень нескромный вопрос для свадебного дня.

Я пожимаю плечами:

— Хорошо. Я задам его завтра.

— Завтра у вас на уме будут другие дела.

Я обдумываю это заявление, явно глупое и, возможно, неприличное.

Глава 6

Шад

Весь день я чувствовал себя не в своей тарелке, но предполагаю, что именно так брак действует на мужчин.

В парке и театре я демонстрировал свету свою новоиспеченную жену, приукрашенную моей респектабельностью. Она в том же платье, но длинные рукава сняты и видны ее сильные изящные руки, эта часть тела женщины меня прежде не очень интересовала. Я смотрю на нее с такими же неприличными мыслями, что лелеял днем в столовой: повалить ее на стол и осуществить брачные отношения здесь и сейчас.

Не думаю, что Робертс одобрил бы это, к тому же я, вероятно, сломал эти чертовы часы, единственную вещь, с которой ладил мой отец и которые начали барахлить после его смерти.

Шарлотта, похоже, замечательно хладнокровна. В театре она даже вовлекла Карстэрса в беседу и была почти… нет, не очаровательна, не думаю, что это слово подходит новой виконтессе, но она, безусловно, возбуждала интерес людей, которые заходили в ложу моей сестры.

Мы возвратились домой и за ужином, к которому оба не испытывали большого интереса, вели неестественную беседу. Потом моя жена удалилась наверх к заботам Уидерс, которая совершенно невыносима. Я стараюсь не думать, что они с Шарлоттой стоят друг друга.

Робертс суетится с моей одеждой — он, похоже, стал приложением к одежной щетке. Я отпускаю его и вхожу в спальню с намерением исполнить супружеский долг.

Чем раньше начнешь, тем быстрее закончишь. К моему удивлению, я более чем готов, но отношу это к вынужденному целибату, поскольку предсвадебные хлопоты чертовски мешали поискам любовницы. Я вхожу в комнату, захлопнув за собой дверь.

Шарлотта удивленно смотрит на меня с кровати.

Я знаю, что она собирается сказать что-нибудь неприятное. Я снимаю халат и бросаю его на пол.

Шарлотта смеется.

О Господи!

Шарлотта

— Простите, — говорю я, стараясь подавить очередной смешок, рвущийся из горла, как сосиска из шкурки. О Господи, что за сравнение! Нет, это никуда не годится.

— Хм.

Мой муж, кажется, не слишком озабочен своей наготой. У меня такое ощущение, что это мне надо беспокоиться, но я охвачена любопытством. Каким он окажется? Волосы у него на груди мягкие или грубые? А эта его… гм… часть, которая решительно указывает в дальний угол комнаты, мне будет позволено ее коснуться? Или этого от меня ждут? Или мне следует не обращать на нее внимания, как в гостиной я не замечаю урчание в животе и другие непристойные звуки, которые издают джентльмены? Похоже, я не столь невосприимчива к этому феномену, как думала. И почему книги по этикету не затрагивают исполнение супружеского долга?

Шад поднимает с пола халат — прекрасный синий шелк расшит драконами — и накидывает на себя.

— Что ж, это лучше, чем слезы.

— Извините. Когда вы вошли, я вспоминала историю, которую кто-то рассказывал в гостиной, и хотя тогда она не показалась мне смешной, я…

— Лгунья, — говорит он без всякого интереса. — Вы намерены всю ночь провести в середине кровати?

— Вы говорите точно как мои братья, — подвинувшись, ворчу я.

— Простите, что? — смутился он.

— В детской, когда мои братья спали вместе.

— Ах да. — Шад быстро раздевается и ложится рядом со мной, давая мне время заметить, что от его «грозного состояния» и следа не осталось. Интересно, что бы сказала на это моя матушка, которая с большой торжественностью, но минимальной ясностью читала мне лекцию о супружеском долге жены и унизительных, но необходимых обязанностях брачного ложа? Поскольку мама не входила в детали, как поощрить исполнение «недостойного, но все же необходимого дела», я растерялась и, помня ее предупреждение, что меня ждет «чрезмерный дискомфорт», не уверена, что хочу этого.

— Снимите ночную рубашку, — говорит Шад. Он так близко, что я чувствую его тепло.

— Что? — Я прижимаю одеяло к груди. Он на мгновение озадачен.

— Снимите рубашку, сейчас же.

— Нет.

— Мэм, несколько часов назад вы обещали повиноваться мне.

— Ммм… я уверена, что священник говорил не об этом. Это неприлично!

Он приподнимается на локте. И указательным пальцем легко поглаживает мое запястье.

— «Телом своим поклоняюсь тебе», — шепчет он. Меня осеняет, что супружеский долг жены, возможно, не так уж плох.

Мы смотрим друг на друга, Шад прочищает горло.

— Снимите рубашку, мадам.

— Хорошо. Но вы должны задуть свечи.

— Свечи останутся гореть.

Он снова поглаживает пальцем мое запястье. Мне нравятся его руки. Нравится, как он касается меня. Сама не понимаю, почему я упорствую.

— Послушайте, — говорит он, — все это ужасно неловко. И учтите, пожалуйста, что я не делал этого прежде.

Я удивлена:

— Что?! Сэр, я не идиотка. Я сегодня собственными глазами видела свидетельство, что вы прекрасно знаете, как…

— Стоп. — Его пальцы обвивают мое запястье. — Я объясню вам, но сейчас не время. Я имел в виду, что для меня внове и женитьба, и постель с женщиной без опыта, с женщиной, которую я… знаю не очень хорошо.

— Вы хотите сказать, что не желаете меня?

Он усмехнулся:

— Я этого не говорил. Дайте руку.

Я сожалею, что недостойно взвизгнула и захихикала, когда ответ на один из моих невысказанных вопросов показался из-под одеяла. Он явно ожил. Как странно!

— Так-то лучше, — говорит Шад. — А теперь снимайте рубашку, мэм.

— Нет.

— Что ж, тогда мне придется сорвать ее с вас. — Он дергает ворот рубашки. — Боже милостивый, она сшита стальной нитью?

— Подождите, не рвите.

— Не думаю, что смогу.

— Мне придется объясняться с Уидерс.

— Вы ничего не должны объяснять слугам. Вы виконтесса Шаддерли. Если хотите я ее уволю.

— Нет, не делайте этого, Шад. Она не получит другое место, если вы прогоните ее через день.

— Как ни очаровательно это обсуждение домашнего хозяйства, боюсь, вы меня отвлекаете.

Судя по тому, что я держу в руке, он совершенно не отвлекся.

— Я оставлю одну свечу, — говорит он. — Это мое последнее предложение.

— Договорились. — В конце концов, это мой супружеский долг.

Когда Шад гасит одну свечу, крепко сшитая рубашка падает на пол.

— Вы действительно знаете, что я собираюсь делать? — Он говорит это мягко, почти касаясь моих губ.

— Да.

Во всяком случае, я так думала. Думала, что знаю.

Шад

— Мы можем сделать это снова? — говорит Шарлотта на удивление живо и весело. — И у меня не было крови. Мама сказала, что я испытаю большую муку.

— Через полчаса.

— Что? Вы невнятно говорите.

Закрыв глаза, я пытаюсь внести больше ясности:

— Повторим приблизительно через полчаса. Вероятно, ваша мать не обо всем вам рассказала.

— А что мне делать все это время?

— Читайте проповедь, вышивайте.

Фыркнув, она тянется за злосчастной ночной рубашкой и надевает ее, к моему большому разочарованию, не оставив ни дюйма нагой кожи.

— Без одежды вы выглядите гораздо лучше. Пожалуй, прикажу вам ходить дома голой.

Она снова фыркает: — Это очень оживит утренний прием визитеров.

— Куда вы?

Она обходит кровать и надевает мой халат. Жаль, что я не могу до нее дотянуться.

— Это неделикатный вопрос, сэр. Как вы думаете, куда? Но… ох! — Она делает паузу. — Вы сказали, что потребуется полчаса.

— Я ошибся. Горшок за ширмой.

— Конечно, я лучше схожу к себе. — Она торопится к двери, поворачивается и смотрит на меня. — Какая исключительная вещь.

— Спасибо. — Я не уверен, что это комплимент моей анатомии, которая единственным доступным ей способом воздала должное Шарлотте.

Никогда не замечал, что мой халат со стороны смотрится так очаровательно.

И я думал, что знал, что собираюсь делать.

Шарлотта

На следующее утро я проснулась одна в постели, но не в своей комнате. За пологом кровати топталась Уидерс, ворча на лакея, чтобы тот добавил угля в камин и не запачкал ковер.

Торопливо надев ночную рубашку, которую Шад предусмотрительно убрал мне под подушку, я задумалась, станет ли Уидерс инспектировать простыни и докладывать об увиденном всем в доме. Вероятно, нет, она слишком заносчива, чтобы общаться с теми, кто ниже ее по рангу.

Сдержавшись, я ухитряюсь не шлепнуть ее, пока она зашнуровывает мне корсет, осматривает мое утреннее платье так, словно это мешок (оно от мадам Белльвуар. Возможно, Уидерс, как и я, считает его слишком простым), и касается моих волос гребнем. Отмахнувшись, я расчесываю волосы пальцами, как делают мои братья, и спускаюсь к завтраку.

Шад уже в маленькой столовой, в бриджах и запачканных сапогах, читает газету. Должно быть, он до завтрака ездил верхом. Я искренне поражена, что у него были на это силы.

Он встает и кланяется.

Я делаю реверанс.

О, черт, после непристойностей прошлой ночи мы вернулись к этикету?

Мы садимся.

— Чаю, сэр? Какой милый чайник. Это?..

Газета шуршит в его руках.

— Шарлотта, умоляю, не беритесь так за носик. Лакей может войти в любую минуту.

— Как «так»? Ох. Вы имеете в виду…

— Именно, — улыбается Шад.

Я намазываю маслом кусок хлеба, стараясь не слишком ласкать рукоятку ножа, хотя испытываю большой соблазн сделать это. Это очень ободряет — знать, что я могу взволновать Шада самым простым жестом.

Он кладет газету на стол и разглаживает складки на скатерти. О, мне действительно нравятся его руки.

— Я должен объяснить вам про Джона и Эмилию, — говорит Шад и откашливается.

Я не уверена, что хочу слушать рассказы о его бурном прошлом, но киваю.

— Сьюзен Прайс, женщина, которая сопровождала детей, жена моего кучера, — говорит он.

— Она их мать?! — пугаюсь я. — Я думала, она их няня.

— О Господи. — Шад качает головой: — Нет. Их матери, вернее, матерей, здесь нет. Мать Эмилии покинула деревню несколько лет назад. Не знаю, куда она отправилась, наверное, в какой-нибудь промышленный город. Мать Джона умерла при родах. У Сьюзен и моего кучера Мэтью Прайса детей нет, так что все хорошо устроилось. Я ожидал, что они придут, но, уверяю вас, не хотел, чтобы они вторглись на нашу свадьбу таким способом. Они живут в помещении над каретным сараем, но дети вас не будут беспокоить. Их появление, должно быть, потрясло вас, и я…

Робертс входит в комнату с письмом для Шада. Я ожидаю, что Шад отложит письмо в сторону, но он распечатывает его и улыбается:

— Превосходные новости. Бирсфорд вернется в Лондон со дня на день. — Шад передает письмо мне.

Я читаю, пораженная ужасными ошибками Бирсфорда и скучными описаниями мест, которые они посетили, однако рада коротенькой приписке Энн.

— О! — восклицаю я. — Энн передает мне привет и пишет, что заедет ко мне, когда они вернутся.

— Понятно.

— Что вы хотите этим сказать? — Порой иметь дело с этим человеком — все равно, что справляться с животным или маленьким ребенком, так склонен он к нелогичным утверждениям. Я как-то особенно держу письмо, и это наводит Шада на размышления?

— Думаю, вы знаете. — Шад задумчиво смотрит на меня.

— Конечно. — Решив не реагировать на его загадочное замечание, я сворачиваю письмо и возвращаю ему, несколько раздраженная, несмотря на восторг от приписки Энн и новости о ее возвращении. В конце концов, это он наплодил бастардов и, по уверениям моего брата, ищет любовницу. — Вы рассказывали о ваших детях. Умоляю, продолжайте.

— Как я сказал, они живут со Сьюзен и Мэтью… Робертс, в чем дело?

— Леди, милорд. Вернее, не леди, сэр, но… — Он смотрит в направлении входной двери, где слышны громкий женский голос и умиротворяющий тон одного из лакеев. — И с вещами.

— Что? Проклятие. — Шад поднимается, отодвигая стул. — Я забыл… Шарлотта, останьтесь здесь, пожалуйста.

Он выходит вместе с Робертсом. Естественно, я следую за ними.

В холле, в окружении коробок и саквояжей, стоит красивая пышногрудая женщина. Она рыдает в большой носовой платок.

— Вы обещали, сэр! Обещали! — говорит она Шаду.

— Прошу извинить, миссис Перкинс. Я…

— И теперь у меня нет дома, поскольку владелец сказал…

— Я прослежу за этим, — перебивает Шад. — Прекратите шуметь. — Он поворачивается ко мне: — Что вы тут делаете? Прошу, уйдите, мэм.

— Нет, не уйду. Кто она?

Женщина обращается ко мне:

— Спросите его, миледи. Он вам скажет.

Я действительно боюсь того, что скажет мне Шад или откроет она. Но и без того ясно, что она отвергнутая любовница. На миг у меня закружилась голова. Эта женщина явилась в его дом на следующий день после нашей свадьбы и устроила сцену, и все потому, что Шад не заплатил ей!

— Останьтесь здесь, — говорит он женщине. — Я выпишу вам чек.

В сопровождении Робертса он уходит в свой кабинет. Лакей переводит взгляд с меня на миссис Перкинс, которая продолжает рыдать. Она неопрятна, юбки помятые, должно быть, она испачкалась, выгружая багаж из наемной кареты. Ее нос и руки порозовели от холода, и против своей воли я чувствую к ней жалость.

— Пойдемте в столовую, — говорю я, — там горит камин. Можете оставить свои вещи в холле.

Она, как и лакей, смотрит на меня с глубоким подозрением. Но что еще я могу сделать для нее?

Лакей, ожив, распахивает дверь в маленькую столовую.

— Спасибо, мадам, — говорит она и дрожащими руками развязывает ленты шляпки. — Я Дженни Перкинс. Миссис Дженни Перкинс.

Как же, миссис. Муж, несомненно, миф. Я предлагаю ей сесть и выпить чаю, и она ест хлеб с маслом и пирог.

Потом она смотрит на меня, или, скорее, на мое платье.

— От мадам Белльвуар? — спрашивает она.

— Да.

— Очень элегантно!

— Спасибо.

— Я в прошлом месяце вырезала из газеты картинку с таким фасоном, но не думала, что платье будет настолько хорошо. Мне следовало сделать отделку поуже… — И она пускается в пространное описание своего платья, называя цену ткани и отделки, как живой модный журнал, а я киваю и киплю от гнева на Шада, что он связался с такой идиоткой.

Через некоторое время Робертс входит в комнату и вручает миссис Перкинс запечатанное письмо, открыв которое, она довольно кивает. Сделав реверанс, она любезно благодарит меня, надевает шляпку и удаляется. Я искренне надеюсь, что больше я миссис Перкинс не увижу.

Я не поднимаю глаз от усыпанного крошками стола и остывшего чая. Я боюсь, что Шад вернется продолжить объяснение, и опасаюсь, что он этого не сделает. Не желаю слышать о его отношениях с этой особой. Честно говоря, я оскорблена. Думаю, Шад мог бы найти женщину хоть с каплей ума, не болтающую без умолку о моде и тряпках. Вчера я была потрясена появлением бастардов, но они оказались милыми детьми. Обаяние миссис Перкинс, должно быть, может оценить только мужчина, поскольку я нахожу ее просто ужасной.

Я удаляюсь в гостиную и вызываю лакея, чтобы тот зажег огонь.

Входит Шад. Он переоделся, через руку переброшено пальто.

— Мои извинения, мэм, за то, чему вы стали свидетельницей.

Не доверяя себе, я не отваживаюсь что-нибудь сказать.

— Мне нужно уладить дело. Вернусь позже.

— Есть еще любовницы, с которыми нужно расплатиться? — Я обретаю голос, когда Шад уже находится у дверей.

Он поворачивается ко мне, и я мгновенно понимаю, что мы вот-вот больно раним друг друга.

— Займитесь собственными привязанностями, мэм. Ваш покорный слуга. — Он кланяется.

Дверь закрывается за ним без звука, что еще больше расстраивает меня. Я бы предпочла, чтобы он хлопнул дверью. И его голос холоден как лед. Секунд десять я раздумываю, не вернуться ли в родительский дом, но, представив театральные возгласы матери, гнев отца, возмущение брата, понимаю, что не отважусь на это.

На ковре мне под ногу попадается что-то маленькое и твердое, Нагнувшись, я поднимаю игрушечного солдатика. Я внимательно прислушиваюсь и слышу за одним из диванов слабый звук.

Я не одна.

Глава 7

Шад

Печально, когда человек не может вернуться в собственный дом.

Закончив дело, которое намеревался завершить, я отправляюсь в свой клуб и встречаю там Карстэрса. Я говорю обо всем и ни о чем конкретно, он слушает и кивает. Жаль, что я не могу сказать ему то, что у меня на уме.

Коротко говоря, на уме у меня жена. Моя удивительная, будоражащая и глубоко оскорбленная жена. В последнем я ее не виню. И не могу придумать способ снова поднять вопрос, вернее, два вопроса: о бастардах и о миссис Перкинс. Во-первых, я не думаю, что она мне поверит, во-вторых, я и не должен ничего никому объяснять, тем более женщине, даже если она моя жена и вчера ночью проявила удивительное…

Гм… жаль, что я пообещал Бирсфорду помалкивать о его любовнице, особенно с подругой Энн, но я никогда не думал, что миссис Перкинс явится в мой дом и учинит нелепую и оскорбительную сцену.

Интересно, что я должен сказать Шарлотте, если она спросит меня о моих увлечениях? Теперь она ни одному моему слову не поверит. Как я могу сказать ей, что всячески старался не оставлять нежеланных детей или разочарованных женщин, что мои любовницы были мне еще и друзьями?

Довольно. Что я за человек, если решил утолять вожделение со своей (раздражающей, неприятной, необычайно очаровательной… стоп!) женой! Это неприлично. Я совершенно уверен, что церковь этого не одобряет, мне, конечно, на это наплевать, но нужно подавать пример арендаторам, слугам и так далее. Джентльмен заводит для подобных дел любовницу.

Не могу предположить, что Шарлотта сделает дальше. Что, если она вернулась к родителям? Но не думаю, что она предпочла бы их общество моему.

Жду не дождусь, когда Бирсфорд вернется в Лондон, чтобы спросить у него совета. Я уверен, что он и его кроткая Энн прекрасно ладят. Но, в то же время боюсь, что не особенно скрываемая страсть моей жены к Бирсфорду повредит всем.

Ну и дела!

Когда я до смерти надоел Карстэрсу разговорами о лошадях, мы перешли к оживленному обсуждению последних событий войны (конечно, говорил один я).

Наконец я собрался уйти.

— Передавайте привет леди Шаддерли, — четко произносит Карстэрс первую за время нашей беседы фразу.

Меня пронзает ужасная мысль. Он ведь не влюблен в нее?! Или он относится к ней как к французскому фрегату, который, паля из пушек, мчится к нему на всех парусах?

Это настолько ужасно, что я выскакиваю под дождь и возвращаюсь домой прежде, чем Карстэрсу взбредет в голову нанести визит моей молодой жене. Так это или нет, я должен разобраться с женой, которая, вероятно, дуется и плачет, кроме того, она может принять мой мирный жест как взятку за молчание и уступчивость.

Открыв дверь, Робертс забирает у меня мокрую шляпу и пальто.

— Миледи в гостиной, — неодобрительно говорит он.

— Да? У нее были визитеры?

— Нет, милорд. Она велела отвечать, что ее нет дома.

Час от часу не легче! Я поднимаюсь по лестнице.

То, что я увидел, изумило меня.

Моя гостиная превратилась в детскую. Джон перед камином выстраивает в линию солдатиков, в которых мы с братом играли в детстве. Эмилия угощает чаем деревянную куклу и бумажных кукол, вырезанных из газеты. Неудивительно, что Робертс раздражен, он считает прочитанную мной газету своей собственностью.

В центре этой семейной сцены леди Шаддерли, сидя на ковре, поджаривает в камине хлеб. Вид у нее довольный, словно она искренне рада детским играм и как-то ухитряется одновременно участвовать в чаепитии и войне.

При моем появлении Эмилия поднимается и делает реверанс, Джон подбегает ко мне:

— Дядя Шад, мы так здорово играем! Посмотри, какое у меня сражение!

— Выпьете чаю, сэр? — Эмилия тянет меня за руку. — Тетя Шад сделает тебе тост, если хочешь.

— Вы должны сказать «пожалуйста», дядя.

Тетя Шад смотрит на меня с вежливой улыбкой:

— Садитесь, сэр.

Она наливает чай в миниатюрную чашечку из набора, который я подарил Эмилии на прошлый день рождения, я кланяюсь бумажным куклам и сажусь на пол рядом с ними.

— Я вижу, снова идет дождь, сэр? — Эмилия вручает мне чашку с блюдцем. — Мы говорили о погоде. Тетя Шад говорит, что именно об этом принято говорить во время визитов.

По другую сторону камина пушечное ядро из грецкого ореха сбивает отряды солдатиков.

— Мы победили французов, сэр! — кричит Джон. — Правь, Британия!

— Можешь намазать маслом тост для дяди, Эмилия? — Шарлотта подает ей ломтик хлеба на тарелке нормального размера.

Джон, победив врагов, торопится к нам. К моему удивлению, он устраивается на коленях Шарлотты, и я чувствую абсурдный укол ревности, что малыш не пришел ко мне. Она приглаживает милый хохолок у него на макушке. У меня тоже так торчали волосы, и моя мать тоже гладила их, как я Джона. Я совершенно уверен, что мой отец никогда не замечал, какие волосы у его детей.

Интересно, когда волосы Джона станут послушными и как долго он останется ребенком, которому хочется сидеть у кого-нибудь на коленях? Кажется, он растет с каждой минутой.

— Ты грустный, дядя Шад, — замечает Эмилия, вручая мне тарелку с тостом.

— Нет, просто меня тревожит, какой светской леди ты станешь.

— Нет, сэр, это только игра. Тетя Шад сделала мне бумажных кукол, сэр. Правда они замечательные?

— Действительно.

— Я сказала миссис Прайс, что дети могут приходить, когда я не принимаю визитеров, — говорит Шарлотта. Ее здравомыслие произвело на меня впечатление.

— Это очень мило с вашей стороны.

— Они развлекают меня. Мы хотели бы пойти в парк, когда не будет дождя, если миссис Прайс согласится.

— И посмотреть диких зверей в Тауэре, — говорит Джон. — Ты должен пойти, дядя Шад.

— Мы с леди Шад обсудим это. — Я доедаю тост и пью остывший чай из чашки размером с наперсток. — А теперь мы с леди Шад пойдем на конюшню.

— А мы можем пойти? — Джон спрыгивает с коленей Шарлотты. — Пожалуйста, сэр.

— В другой раз. Вам пора возвращаться домой. Шарлотта стряхивает крошки с детской одежды и велит детям собрать игрушки и обрезки бумаги.

Эмилия берет бумажных кукол, остатки газеты, которые могут пригодиться Сьюзен, и подталкивает брата, чтобы он поклонился. Потом оба убегают вниз.

— Спасибо, что развлекли моих детей.

— Не за что. — Шарлотта говорит вежливо, но не слишком дружелюбно. — Что с ними будет?

— Я планирую нанять для них наставника. Хочу, чтобы они выросли образованными.

Шарлотта кивает.

Шарлотта

Дети ушли, в комнате стало очень тихо. Интересно, предложит ли теперь Шад какое-то извинение за их существование, хотя, учитывая удовольствие, которое мы получили в их компании, это кажется довольно абсурдным. Он откашлялся.

Я жду.

Наконец я нарушаю тишину:

— Не думаю, что у вас хороший вкус в отношении любовниц. Она даже одета нехорошо.

— Меня не интересует миссис Перкинс, ни одетая, ни раздетая. — Шад нагибается, чтобы поднять с ковра солдатика. — Это игрушки моего детства, а до этого ими играл мой брат Фредерик.

— Вы тоскуете по брату? Это от него вы унаследовали титул?

— Почти каждый день мне напоминают о нем, — отвечает Шад. По его лицу видно, что он любил брата. — Мне следует поблагодарить вас за то, что развлекли детей. Вы совершенно не обязаны это делать. Это очень великодушно с вашей стороны.

— Я делала это не из великодушия. Мне понравилось их общество.

— Простите. — Он кланяется. — Пойдемте на конюшню. Идет дождь, поэтому мы пройдем через подсобные помещения.

Он посылает Робертса вперед, чтобы «очистить палубу», как я понимаю. Эта загадочная фраза означает, что он не хочет взаимной неловкости, если обнаружит, что персонал пренебрегает своими обязанностями. Так что нас приветствуют кухарка, служанки в опрятных передниках, лакеи в ливреях. Лица и руки у всех чистые, на кухонном столе нарезанный хлеб и мокрый след от кувшина с пивом. Видимо, мы помешали трапезе, и я жалею об этом.

Шад открывает черный ход. Мокрый от дождя конюшенный двор в беспорядке — «очистка палубы» на него не распространилась. В лужах среди булыжников плавает солома. Шад смотрит на мои ноги:

— Туфли помокнут.

— Я могу подняться наверх и… — Уух! Я задыхаюсь от неожиданности, поскольку Шад поднимает меня на руки.

— Боже мой, вы камнями питаетесь? — Он ногой открывает дверь и собирается спуститься по кирпичным ступеням во двор. — Обхватите меня за шею, я наверняка свалюсь, если вы будете пихать меня локтем в грудь.

Мне нравится, что он несет меня через двор, хотя я все время напоминаю себе, что незаконнорожденные потомки этого мужчины вторглись на мою свадьбу, а любовница явилась в дом на следующее утро после первой брачной ночи. Жалею, что мне трудно злиться на него, и приписываю это обаянию его детей, не говоря уже о его собственном обаянии во время брачной ночи. Я с неприличной дрожью задумываюсь, не собирается ли он соблазнить меня на сеновале, и надеюсь, что поблизости нет конюхов.

Когда Шад довольно скоро поставил меня на землю, одна моя нога угодила прямо в лужу. Сердито фыркнув от моей неуклюжести, он открывает дверь на конюшню.

— Надеюсь, вы любите верховую езду? — говорит он, вдруг встревожившись.

— Конечно, я…

— Я подумал, что мы можем выезжать вместе. Когда погода улучшится.

К моему удивлению, вид у него застенчивый и неуверенный. Шад указывает на денник:

— Я подумал, что вы могли бы… когда я вышел сегодня…

— Ох. — Я шагнула к кобыле, которая тянется к нам, дружелюбно обнюхивая мою руку и волосы. — Ах ты, красавица!

Открыв дверь стойла, я поглаживаю лоснящиеся бока и шею кобылы.

Шад следует за мной и похлопывает кобылу по крупу.

— Я велел конюхам как следует ее почистить, вид у нее был не лучший. Я немного тяжеловат для нее. Она для дам. Но я немного проехал на ней, у нее такой же мягкий характер, как…

— Шад. — Я переключаю внимание с лошади до него. — Прекратите болтать. Она красавица. Я люблю…

— Если она вам не подойдет, продавец заберет ее. Я…

Он стоит, опираясь локтем на круп кобылы, которая спокойно поворачивает голову, тем самым подталкивая меня к нему.

— У нее очень чувствительные губы, — продолжает он.

«Как и у тебя». Я кладу указательный палец на его губы и говорю:

— Спасибо.

Шад замирает. Он изумлен и возбужден (я теперь могу распознать это по изгибу его рта, прищуру глаз). Его губы двигаются под моим пальцем в поцелуе. Я боюсь, что от моей руки отдает лошадью, но он, кажется, не возражает.

— Я люблю… — снова говорю я, и голова у меня идет кругом, словно после бутылки шампанского. — Я люблю ее.

Его язык скользит по моему пальцу, и я прислоняюсь к кобыле, поскольку у меня начинают подгибаться колени.

Шад поворачивает мою руку ладонью вверх и целует.

— Это я должен благодарить вас, — продолжает он немного приглушенно. — В конце концов, она куплена на ваши средства, которые вы принесли в нашу семью. Так что по справедливости вы должны получить что-то, кроме карманных денег. Я хотел…

Меня охватывает замечательное и пугающее состояние желания и страха. Он поднимает голову:

— Почему…

— Что?

— Идет дождь. — Он качает головой.

— Да.

— Так что мы не можем ехать.

Я киваю. Мы оба, похоже, превращаемся в идиотов. Правду сказать, меня утешает, что я не одна в таком состояний. И я толком не понимаю, почему Шад благодарит меня. Если только за то, что я терпима к его былой неосмотрительности, то он ведь не оставил мне выбора. Кроме того, я люблю детей.

— Так что я подумал…

— Да? — Надеюсь, это прозвучало доброжелательно и ободряюще.

— Нам лучше остаться дома.

Что ж, это кажется вполне логичным. Кобыла, оценив уровень нашей глупости, похоже, уходит спать.

— Идем, — говорит Шад.

— Не думаю, что слугам понравится, что мы болтаемся у них на пути.

— Нет, наверх!

— Вы имеете в виду спальню?

Он отпускает мои руки и краснеет.

Шад краснеет!

Я взволнована.

Пиная сапогом солому, он бормочет:

— Простите, мэм, это крайне неразумное предложение. Боюсь, даже неприличное. Но когда я с вами, я вынужден… я не знаю…

— Шад. — Осмелев, я касаюсь губами его рта, останавливая поток слов.

Это очень похоже на понукание лошади. С изумлением я осознаю, что он отвечает с большим пылом, поднимая меня к стенке денника. На этот раз Шад не жалуется ни на мой вес, ни на непристойность — от нетипичной неуверенности, с которой он вошел в конюшню, и следа не осталось.

— Здесь? — выдыхает он мне в ухо.

И действительно кажется, что до спальни многие мили. Неловкая возня с пуговицами, одеждой и…

— Просите, милорд. Овес.

У стойла, широко улыбаясь, стоит конюх с ведром в руке.

Кобыла, возбужденная его появлением и перспективой еды, тянется к нему. Конюх отпирает дверь и отталкивает кобылу, которая пытается сунуть морду в ведро. Мы с Шадом тем временем торопливо приводим себя в порядок. Я пытаюсь сдержать смех, хотя мое лицо наверняка такое же красное, как и у него.

— Она наверняка прожорливая, милорд, — комментирует конюх. — Но держу пари, с мягкой походкой.

Надеюсь, он говорит о лошади. Я пытаюсь не заржать, что совершенно не подобает леди.

Шад бормочет конюху что-то о том, что мы возвращаемся в дом, а я задерживаюсь потрепать кобылу по гладкой шее. Но она не обращает на меня внимания и энергично хрустит овсом. Выйдя во двор, я наступаю в ту же лужу, утопив вторую туфлю.

Шад снимает сюртук и накидывает нам на головы.

Слуги глазеют на наше плачевное состояние. Галстук Шада выбился, жилет застегнут кое-как. Что касается меня, то мои волосы торчат дыбом (я вижу свое отражение в медном горшке), один чулок болтается у лодыжки. Грязная вода течет с моих ног на каменные плиты.

— Через пару часов принесите шампанское и холодное мясо, — объявляет Шад. — Наверх. И устрицы, если они у нас есть.

— Наверх, милорд? — Просто удивительно, как Робертс сохраняет невозмутимый вид.

К счастью, в тот момент на кухне что-то выкипает, предотвращая непристойный смех остальных слуг. Все суетливо хватаются за швабры, стараясь не обжечься, и обвиняют друг друга в недосмотре.

— Горячей воды для миледи? — Уидерс, занятая утюгом, презрительно смотрит на нас обоих. — Я помогу леди переодеться к обеду.

— Нет! — рявкнул Шад. — Не нужно, Уидерс. Мы сами справимся. Вы свободны. Робертс, всем по лишней порции эля.

Избавившись от слуг, мы поднимаемся наверх. Это медленный подъем, поскольку мы то и дело останавливаемся поцеловаться и сказать какую-нибудь глупость.

— Мне нравятся… ваши волосы. — Он ерошит их одной рукой. А другой… Не будем об этом, но я боюсь, что от восторга свалюсь с лестницы.

— Мне ваши тоже нравятся. — Как смело, как необычно запустить руки в чьи-то волосы и чувствовать, как они пружинят под пальцами. Я не касалась чужих волос с тех пор, как мы с Энн экспериментировали с головными уборами и прическами, словно пара неумелых горничных. — Это всегда так в браке? У всех так?

Он целует меня, словно чтобы остановить поток моих слов. Я учусь распознавать его поцелуи, их разнообразие и скрытый смысл.

— Надеюсь, да, — говорит он, когда мы одолеваем лестницу, и он ногой распахивает дверь спальни.

Короче говоря, прежде чем забыть обо всем, кроме Шада, я вспоминаю, что скоро у нас с Энн будет возможность сравнить мужей.

На следующее утро я не слишком рада узнать, что Шад рано уехал завтракать с Бирсфордом, который поздно ночью вернулся в Лондон. Идет дождь, он шел всю ночь. Во время одной из получасовых передышек Шада (той, которая действительно длилась полчаса, поскольку мы сильно потворствовали друг другу) мы лежали в теплом гнезде постели и слушали шорох падающих капель. Прижавшись щекой к груди Шада, я слышала, как бьется его сердце.

— Миледи, внизу графиня Бирсфорд, — объявляет противная Уидерс, когда я заворачиваюсь в одеяло, чтобы еще немного поспать.

— Так рано?

Уидерс в ответ фыркает и снимает с одеяла устричную раковину.

Я вскакиваю с кровати, наспех умываюсь и надеваю халат. Наряжаться некогда, в такой безбожный час никто не заедет с визитом, кроме того, нам с Энн надо о многом поговорить.

Я бегу вниз в маленькую столовую, где с чашкой чая сидит Энн.

Она выглядит просто восхитительно в синем платье, в котором выходила замуж, и дерзкой шляпке, украшенной шелковыми цветами, которой я прежде не видела. Пара кремовых лайковых перчаток лежит на столе. Вздыхая, Энн разглаживает их.

Будь я настоящим циником, я бы подумала, что она позирует для картины «Молодая женщина, рассматривающая лайковые перчатки» (или фарфор, или скатерть), потому что у Энн настоящий дар являть собой совершенство. Никогда не поверишь, что по утрам ей досаждают те же мелочи, что и нам, простым смертным, например выскользнувший на пол кусок мыла или небрежно исполняющие свои обязанности горничные. Даже выходя из кареты, она ухитряется не запачкать изящные туфельки или подол платья.

Она настоящее чудо.

Энн поднимает глаза и видит в дверях меня, улыбающуюся совершенно неизящно.

Вскочив, она бросается ко мне.

Я наклоняюсь, шляпка Энн вминается мне в лицо (я несколько выше подруги).

— Энн, как я рада тебя видеть. Мне столько надо тебе сказать!

— О, Шарлотта! — воскликнула она и разрыдалась.

Глава 8

Шарлотта

О Господи. Я снимаю с Энн шляпу, усаживаю и уговариваю выпить чаю, ухитрившись пролить его на ее лайковые перчатки.

— Я тоже плакала, когда впервые увидела это. — Я подаю ей тарелку с тостами и маслом, чувствуя, что должна поддержать подругу. Энн умеет заставить людей суетиться вокруг нее, даже когда не плачет.

— Нет-нет. Мне нравится твоя прическа, — говорит она во время краткой паузы в рыданиях.

Потом она снова разражается слезами. На мой взгляд, она рыдает чересчур долго, и я подумываю соорудить себе из салфетки импровизированный чепец, коли моя стриженая голова так шокирует подругу.

— Энн, — меня начинает раздражать ее безудержный плач, — Энн, мне так много нужно тебе сказать. Пожалуйста, не плачь.

Она смотрит на меня своими чудесными синими глазами, которые совсем не покраснели, должно быть, она единственная женщина в Лондоне, которая способна плакать так красиво.

— Шарлотта, я так счастлива, что ты вышла за Шада, поскольку он лучший друг Бирсфорда и его родственник.

— Не думаю, что ты плачешь от счастья. В чем дело?

— У меня есть кое-что для тебя.

Энн не отвечает на мой вопрос, но я с радостным восклицанием кидаюсь к лежащей на столе коробке. Чтобы открыть ее, мне приходится перерезать бечевку ножом для масла, а это хлопотное дело. В коробке шляпка, замечательная, украшенная цветами соломенная шляпка, которую я надену, когда прекратится дождь, хотя чувствую, что это творение модистки, в котором Энн выглядела бы еще более хрупкой и женственной, сделает меня карикатурой. Но я в восторге от подарка Энн, и если мне когда-нибудь понадобится приобрести что-то для нее, я поступлю точно так же: куплю то, что хотела бы иметь сама.

Я примеряю шляпку и нахожу, что мои худшие предположения оказались верными: я похожа на лысую женщину, поскольку из-под полей шляпы не выглядывают милые локоны.

— Великолепно. — Я почти убедила себя. — Энн, мне столько надо тебе рассказать! Но из-за чего ты так плачешь, если не из-за моей прически?

— Меня весьма удивили и твои волосы, и письмо Шада о вашей помолвке и браке, — отвечает Энн. — Но я так рада за тебя, Шарлотта.

— Если бы я знала, где ты, я бы написала. — Не хочу жаловаться, в конце концов, Энн была в свадебном путешествии, однако я действительно считаю, что она могла бы проявить больше энтузиазма и ввести меня в роль замужней женщины.

Она изящно откусывает кусочек хлеба с маслом.

— Шад подарил мне на свадьбу лошадь.

— В самом деле? Бирсфорд подарил мне экипаж, прекрасную четырехместную коляску, и пару гнедых.

Моя радость от подарка Шада несколько поуменышилась. Моя кобыла, как она ни чудесна, с хорошим нравом и такой же родословной, не сравнится с таким экстравагантным даром.

— Закончится дождь, и мы вместе покатаемся в парке.

— Да уж, — бормочет Энн. — Мы будем такими модными! — Эта фраза вместе с ироническим взглядом быстро напоминает мне, почему я так люблю свою подругу: стоит только решить, что она воплощение сладкой женской кротости, как ее глаза загораются озорством.

Надеюсь, что Бирсфорд оценил ее.

— Расскажи мне о медовом месяце. — Слова слетели у меня с языка раньше, чем я поняла крайнюю неуместность такой просьбы. Я действительно не хочу слышать об этом аспекте замужней жизни подруги. Ладно, хочу, но только немного. Только ради того, чтобы сравнить.

Но Энн понимает вопрос буквально и пускается в длинное (и, честно говоря, довольно скучное) перечисление красот природы, рисунков, которые она сделала, фамильных владений, в которых они останавливались. Она пересказывает мне глупые комментарии Бирсфорда, которые она, похоже, находит восхитительными, вроде его ежедневного замечания, что ничто не сравнится с пинтой доброго английского пива за завтраком.

— Мы с Шадом решили остаться в городе, — вставляю я, когда она делает паузу, чтобы набрать в грудь воздуха после описания любимого ослика какой-то тетушки.

— И вы наслаждаетесь городскими удовольствиями? — Милая Энн. Она густо розовеет при этом вопросе.

Пока городские удовольствия, если не считать посещения парка и театра в день свадьбы, не простирались за пределы спальни. Так что я перевожу разговор на холостяцкие удовольствия Шада.

— Мы прекрасно ладим, но меня несколько удивила встреча с его детьми и бывшей любовницей.

— О! Да. — Энн опускает глаза в превосходной имитации девичьей скромности, этому таланту я часто завидовала. — Бирсфорд сказал мне о детях. Я рада, что ты знаешь о них, поскольку не хочу, чтобы у нас были тайны друг от друга.

— Дети чудесные, и мне кажется, он к ним очень привязан. — Я сама не понимаю, почему защищаю Шада, разве мне не следует выражать возмущение?

— А насчет любовницы… Я не знала, что Шад имел любовницу.

— Очевидно, имел.

— Но у него в Лондоне не было на это времени. Он здесь меньше двух недель. Бирсфорд всегда жаловался, что Шада не выманить в Лондон.

Я даже не думала об этом. Не знаю, сколько времени нужно, чтобы завести любовницу. Позже спрошу у брата.

— Она хорошенькая? — спрашивает Энн.

— Полагаю, да. И думаю, довольно глупа.

Энн потрепала меня по руке:

— Но теперь, когда у него есть ты, он с пути истинного не собьется. Не сомневаюсь в этом.

— Спасибо. — Хотелось бы мне быть такой уверенной. Я велю принести кипяток и подливаю в чашки чай.

Энн, вздыхая, вертит в руках чайную ложку.

— Что случилось?

— О, как хорошо ты меня знаешь. — Слезы снова катятся по ее щекам.

— Пожалуйста, не плачь. — Теперь я действительно встревожилась. Бирсфорд дурно с ней обращается или просто наскучил до смерти? Я пытаюсь сформулировать вопрос тактично: — Он… он хороший муж, я надеюсь?

Энн прикладывает к лицу изящный носовой платок.

— Я никак не пойму… он хочет это делать все время!

— Что делать?

Потом я сообразила, конечно. Но почему это заставляет ее плакать?

— Все время! — повторяет Энн. — Я уверена, что Шад не так эгоистичен.

— Это зависит от того, что ты подразумеваешь под словами «все время»…

— Через день! — шипит она.

Через день?!

— За исключением воскресенья. Он говорит, что церковь этого не одобряет. — Энн тихо всхлипывает. — И каждое утро его… ну, в общем, это упирается в меня, словно у нас в кровати черенок метлы. Я пытаюсь игнорировать это, но…

Я, наслаждавшаяся этим мужским феноменом час назад, слабо вставляю замечание:

— Ну, он ничего не может с собой поделать, я уверена, он очень тебя любит.

— Если бы он любил меня, он не использовал бы меня так!

— Он принуждает тебя силой? — Теперь я встревожилась. Не думала, что Бирсфорд сильный мужчина.

Она качает головой:

— Он всегда очень вежлив и просит самым деликатным образом.

Я нежно вспоминаю весьма неделикатные вещи, которым Шад научил меня, не говоря уже о невежливых словах, которые он употреблял.

Энн продолжает:

— А вчера вечером… вчера вечером он попросил… Я не могу… — Ее лицо пылает, голос превращается в неразборчивое бормотание. Я улавливаю только слово «рот».

— Ах это. Да… — Я подбираю слова. — Это не очень… — В ее оправдание могу сказать, что я тоже была шокирована. Сначала.

— Это все равно что на скотном дворе.

— Ну, не столь грязно, конечно.

Энн игнорирует мою шутку.

— Он смеется, когда выпускает воздух.

— Думаю, они все такие. Я имею в виду мужчин. Мои братья считают, что это самая забавная шутка на свете. — Я начинаю сердиться. — Послушай, Энн, тебе не кажется, что ты излишне чувствительна? Он любит тебя. Все это делают. И пукают, и занимаются… спальными утехами.

— Я надеялась, что ты поймешь. — Она снова разглаживает безупречно гладкие лайковые перчатки.

Я неэлегантно фыркаю. Как ни странно это может показаться, я завидую ей. Ей не приходится иметь дело с внебрачными детьми, отвергнутыми любовницами, с мужчиной, который едва говорит с ней и не хотел жениться на ней. Проще говоря, муж Энн ее обожает, а мой муж учит меня непристойностям. И все же она несчастна, а я — нет. Не могу сказать, что купаюсь в непрерывном безграничном счастье, но я вполне преуспеваю, и мне удивительно, что Энн любит мужа, однако не может вынести его общество в постели. Тогда как мы с Шадом в основном безразличны друг другу везде, кроме спальни. Я беру подругу за руку.

— Энн, возможно, тебе нужно поговорить с Бирсфордом. Я знаю, он хороший человек и хочет иметь наследника, поэтому… Энн, разве ты не хочешь иметь ребенка?

Ее реакция меня удивила. Энн, выдернув руку, вскочила.

— Как ты узнала?

Я озадачена:

— Что?

— Запри дверь! — истерично шепчет она.

— А если нам понадобится уголь? Хорошо-хорошо. — Моя лучшая подруга явно помешалась на почве чрезмерных интимных требований Бирсфорда. (Подумать только, через день! Наверное, с Шадом что-то не так. И со мной тоже).

Отпустив лакея и заперев дверь, я прошу Энн объяснить.

Она не садится. Сжав кулаки, она расхаживает по комнате. Я встревожена. Жаль, что мы не в большой гостиной, там я могла бы предложить ей бренди.

— Я впервые попала в ваш дом после смерти моих родителей.

Я киваю.

— Но я жила не с ними.

— Я рада, иначе ты, несомненно, подцепила бы гнилую лихорадку. — Я не понимаю, что Энн пытается мне сказать, но стараюсь говорить сочувственно. — Я помню, какая ты была печальная.

— Я служила экономкой у моего дяди Падджетта, дальнего родственника, чье состояние и унаследовала. — Это тоже мне известно. — Когда я была там, я… я родила ребенка.

Я ошеломлена.

— Но, Энн, почему ты мне не сказала? Почему…

— Я не хотела, чтобы ты скверно думала обо мне. Скажи, что ты так не думаешь, пожалуйста.

— Конечно, нет. Я… ммм… я удивлена. Я…

У Энн на лице такое отчаяние, что я не знаю, что делать. Я боюсь обнять ее, и не уверена, что она этого хочет. Надеюсь, лицо не выдает мои чувства. Я потрясена, что у женщины хорошего происхождения оказался такой опыт, хотя, возможно, это случается гораздо чаще, чем об этом говорят. Я не знаю, что сказать. У меня на языке вертится масса вопросов: что случилось с ребенком (надеюсь, он не умер, хотя многие сказали бы, что так было бы лучше для всех), кто отец?

— Опережая твой вопрос, отвечу: джентльмен умыл руки. Он не женился бы на мне. Обещай, что никогда не будешь спрашивать о нем.

— Но… — Ужасно бессердечный тип. — Хорошо, обещаю.

— Дядя Падджетт оставил деньги, чтобы поддержать ребенка. Он был самым щедрым и благородным из мужчин.

Это наводит меня на мысль, что дядя Падджетт, которого я всегда считала дряхлым инвалидом, вполне мог быть отцом ребенка.

— А ребенок? Что случилось с твоим ребенком?

Энн перестает шагать по комнате.

— Она жива. Она… ох, она… — Энн садится так же резко, как и шагала, и, кажется, сжимается. — Я не знала, как все будет. Акушерка сказала, что девочка дольше года не проживет, как и многие новорожденные. Она сказала, что я должна выбросить Эмму — так ее зовут — из головы. И я пробовала! — Энн охватывает прежнее волнение. — Но я не могу. Я все время думаю о ней. Я не могу видеть маленьких девочек, они напоминают мне о ней. Эмма была слишком мала, чтобы улыбнуться мне, когда я оставила ее кормилице, но, клянусь, она это сделала. Ей теперь почти год, и я так по ней тоскую!

Меня пугает, что Энн так долго держала эту тайну в себе. И к своему стыду, я сержусь, что она не доверяла мне и не сказала раньше.

— Что ты будешь делать? — спрашиваю я. Энн пожимает плечами:

— Буду жить как прежде. У меня нет выбора. Если Бирсфорд узнает… это был бы конец. Я действительно люблю его, несмотря на… дела в спальне. — Понурив голову, она шепчет: — Иногда я думаю, что умру, если снова не увижу мою дочь.

— Ты знаешь, где она?

— Она в Камден-Таун, с няней.

— Это не так далеко. — Для графини Бирсфорд это равносильно другому полушарию, а не двухчасовой поездке. Она не может приказать, чтобы карета графа отвезла ее на свидание с внебрачным ребенком, и, конечно, не отправится туда в своей шикарной коляске.

Но подруга может взять экипаж своего мужа и осторожно увезти ее из Лондона.

Энн, кажется, думает то же самое.

— Ты можешь… если завтра не будет дождя… Нет, я прошу слишком много! Ты не можешь.

— Могу. И сделаю. — С большим чувством вины я вспоминаю, что обещала взять в парк детей Шада, когда улучшится погода. Я также обещала прокатиться верхом с Шадом. Но все это можно отложить. Я не могу видеть Энн такой несчастной. — Шад позволит мне взять карету, я уверена. Я пошлю тебе весточку.

— Спасибо. — Энн бросается мне на шею. — Ты лучшая из подруг. Но обещай мне, что никому не скажешь. Даже своему мужу.

Почему она думает, что я скажу Шаду?

Шад

Есть только одна проблема с вернувшимся в Лондон Бирсфордом: чрезвычайное удовольствие и интерес, который моя жена продемонстрировала при его возвращении. Ее глаза сияют от воссоединения с леди Бирсфорд, и я обязан, стиснув зубы, согласиться с этой причиной. Я не злобный ревнивец, чтобы после двух дней брака обвинять жену в том, что она замышляет адюльтер. В нынешних обстоятельствах, после появления бастардов и миссис Перкинс, у меня мало моральных оснований для этого.

По нашей привычке мы с Бирсфордом встречаемся утром у Джексона, а потом отправляемся завтракать в ближайшую таверну. Мы сегодня первые клиенты, обнаруживаю я, войдя в клуб. Мальчик подметает пол, Джексон болтает с Бирсфордом, который уже раздет и с боксерскими перчатками на руках.

— Лорд Шаддерли. — Длинное изувеченное лицо Джексона расплывается в улыбке. — Рад снова видеть вас здесь, милорд. Вы пропустили настоящий бой между милордом и молодым мистером Хейденом, лорд Бирсфорд. Легковозбудимый юноша этот мистер Хейден, но держит фасон.

— Твой шурин? — поинтересовался Бирсфорд.

— Да, молодой Джордж. Воображает себя аристократом. — Я раздеваюсь до бриджей и чулок и надеваю пару туфель. Я позволил Джорджу Хейдену нанести мне единственный удар, когда он защищал честь сестры. А потом разобрался с ним на ринге. Он был чрезвычайно весел после того, как я его как следует поколотил. Можно подумать, что я оказал ему услугу.

Джексон вручил мне пару перчаток.

— Действуйте с лордом Бирсфордом полегче, нежели с мистером Хейденом, милорд, иначе о моем клубе пойдет дурная слава. Мы боремся здесь как джентльмены, милорд.

Мы с Бирсфордом кружимся, уставившись друг на друга. Наши ноги неслышно двигаются по деревянному полу. Мальчик, наклонившись к метле, наблюдает за нами.

Обычно мы боксируем в дружественной манере, извиняясь, если один из нас по небрежности позволяет себе сильный удар, и время от времени болтаем. Подозреваю, что Джексон считает нашу повадку оскорбительной, но, в то же время, он не одобряет клиентов, пытающихся убить друг друга. В конце концов, это наука, и Джексон живет тем, что учит ей.

— Ты хорошо выглядишь, — комментирую я. — Женитьба…

Я уворачиваюсь от внушительного удара в голову и, отскочив в сторону, атакую Бирсфорда. Я наношу ему удар в ребра, он болезненно морщится, но вскоре оправляется и бросается на меня. Его кулаки мелькают передо мной. Ему легче добраться до меня, и я отступаю назад, уклоняясь от его ударов и выжидая, когда смогу ударить сам.

Это не похоже на Бирсфорда, осторожного и дружелюбного партнера. Что, черт возьми, привело его в такое агрессивное настроение?

— Следите за защитой, милорд, — комментирует Джексон. — Не позволяйте лорду Шаду измотать вас, он хитрый.

Воспользовавшись тем, что Бирсфорд на минуту потерял внимание, я довольно сильно бью его в плечо. Меня подмывало нанести ему удар в голову, проучить его и привести в чувство, но я выбрал другую тактику, показав, что могу сильно его ударить, но предпочитаю этого не делать.

Бирсфорд пошатнулся и, вытянув руки, бросился на меня, словно желал схватить за шею и задушить. Кончается тем, что мы, сцепившись самым диким и недостойным способом, пытаемся повалить друг друга на пол.

— Джентльмены, джентльмены, — укоряет нас Джексон. — Нехорошо, господа. Прекратите, пожалуйста.

Потные, мы расходимся, тяжело дыша не от усилий, а от гнева. Бирсфорд смотрит на меня так, словно хочет убить, и, боюсь, защищаясь, я бы его тоже не пощадил. Он с ума сошел? Что случилось с моим добродушным другом?

— Лорд Шад, не забывайте держать левую руку выше, у вас локоть проваливается, сэр. Лорд Бирсфорд, не расходуйте напрасно энергию, преследуя лорда Шада по рингу, вы знаете, что он стремится измотать вас.

В зале появляются еще несколько любителей раннего бокса и наблюдают нашу борьбу.

Я вытираю пот с лица и шеи и отбрасываю полотенце. И замечаю, что на руке Бирсфорда, там, куда пришелся мой удар, начинают появляться синяки.

— Он тоже меня пометил? — спрашиваю я Джексона.

— У вас синяк на ключице, милорд, но… — Он подвигается ближе и позволяет себе скупую улыбку. — Не думаю, что в его появлении виноват лорд Бирсфорд. Уверен, причина в другом.

— Ах да. — Сказать по правде, меня смущает, что энтузиазм Шарлотты отпечатан на моей коже и теперь его видят все. Каковы бы ни были ее намерения относительно Бирсфорда, он должен знать, что в настоящее время именно я доставляю ей удовольствие. Самым беспечным тоном я добавляю: — Думаю, Бирсфорд тоже носит на своем теле подобные трофеи.

С гневным ревом Бирсфорд кидается на меня как дикий бык и, прежде чем я успеваю занять оборону, сбивает с ног. Встав надо мной, он тяжело дышит. Не сомневаюсь, если я попытаюсь встать, он ударит меня снова.

Когда Бирсфорд снова собирается броситься на меня, я перекатываюсь и поднимаюсь на ноги, однако на этот раз успеваю нанести удар первым.

Он оседает и падет без чувств. Похоже, наша дружеская встреча превратилась в нечто иное — теперь я тоже хочу его убить.

Я стою, запыхавшись, и жду, когда мой друг, или мой бывший друг, очнется. К моему облегчению, он приходит в себя через несколько секунд. Мы настороженно смотрим друг на друга.

— Почему бы вам не обменяться рукопожатиями, джентльмены? Думаю, на сегодня достаточно. — Джексон кладет одну руку на плечо Бирсфорду, другую — на мое и дружески разводит нас в разные стороны.

После рукопожатия — на сей раз это пустая формальность — мы с Бирсфордом расходимся по углам и одеваемся. Наше место на ринге занимают другие боксеры.

Джексон с любопытством смотрит нам вслед — обычно мы в хороших отношениях друг с другом, но сейчас идем молча, сторонясь друг друга. В походке Бирсфорда есть что-то от собаки, которая вот-вот готова напасть, на лице хмурое выражение.

Мы выходим на Бонд-стрит, с неба льет дождь.

— Что с тобой, черт побери? — наконец спрашиваю я.

Он с несчастным видом поворачивается ко мне и бормочет:

— Все из-за Энн.

Глава 9

Шад

— Я думал, все хорошо. — Бирсфорд с красным от смущения лицом свирепо хлещет тростью по безвинным кустам. Я привел его в парк, чтобы разузнать, в чем дело, и успокоить. Похоже, он настроен признаться. — Чертовски неловко, — добавляет он.

— Можешь рассказать мне все.

— Ты хороший товарищ, Шад. Извини, что пытался … гм… убить тебя.

— По крайней мере, ты не француз.

Он смеется над моей попыткой пошутить. Я встревожен. Бирсфорд, мой добродушный, лишенный воображения друг, отчаянно несчастен.

— До нашей женитьбы, — говорит он, — Энн была… ну, в общем, игрива. Любила целоваться и так далее. Но я грань не переходил, ты же понимаешь. Для этого у меня была Дженни Перкинс.

Я ободряюще хмыкаю.

— А после того как мы поженились, она не… ммм… она делает, но она не делает… Черт побери, Шад, ты понимаешь, о чем я говорю! О постели. Мужчине нравится, когда леди демонстрирует некоторое…

— Желание. — Я думаю о Шарлотте, моей прекрасной экстравагантной жене, и решаю, что убью Бирсфорда и спрячу его труп в кустах, если узнаю, что он испытывает к ней страсть.

— Желание. Да. Приличным образом, подобающим ее положению. — Очередные кусты страдают от его трости. — И все-таки она любит меня, клянусь. Так что с ней?

Я заинтригован уверенностью Бирсфорда, что благородная дама должна демонстрировать в постели приличное поведение, и тактично расспрашиваю его о предыдущем опыте с Дженни Перкинс.

— Она кричала во весь голос! — гордо объявляет он. — И молочница, которая была у меня первой, говорила, что никогда в жизни с таким удовольствием денег не зарабатывала.

— Да уж. — Я деликатно предполагаю, что эти дамы просто давали его сиятельству то, за что он заплатил.

На лице Бирсфорда быстро сменяются обида, недоверие и горе.

— Нет, я так не думаю, Шад. Они уверяли меня, что я лучший любовник из всех, что у них были. Дженни сказала… — Он качает головой. — С Энн я, наверное, слишком требовательный. Она такая нежная малышка. Я стараюсь не слишком на нее наваливаться, но ничего не могу с собой поделать. Я люблю ее. Ох, бедняга.

— Но тебе, конечно, нужен наследник.

Кивнув, он прочищает горло и разглядывает серебряный набалдашник трости.

— Ты ведь не думаешь, старина… что я делаю что-то не так? Это просто смехотворно. Возможно, потому что Энн — леди, мне следует действовать по-другому?

Я тщательно подбираю слова:

— Возможно, ты должен позаботиться о ее удовольствии?

— О, я не думаю… все-таки благородная леди, понимаешь.

Опасливо поглядывая на его трость, я задаю несколько осторожных вопросов, и выясняется, что Бирсфорд совершенно не осведомлен в женской анатомии. Я беру на себя труд поделиться тем, что знаю. Он поражен моим сообщением, думаю, почти так же, как наши предки, обнаружившие, что Земля вращается вокруг Солнца.

— Каждая женщина? — говорит он с большим подозрением. Интересно, проводит ли он в уме инвентаризацию всех женщин, которых когда-либо знал? — Ты уверен?

— Да, каждая.

— И кто тебе это сказал?

— Одна итальянка. Она была моей первой любовницей. После того как наш корабль отплыл, она вышла за колбасника.

— Колбасник! — эхом отзывается Бирсфорд. Его вселенная в хаосе. — Итальянка!

— Да.

Он торжествующе поворачивается ко мне:

— Это все объясняет. Она иностранка. Не может быть, что это есть у англичанок.

— Есть. У каждой.

Бирсфорд, встревожившись, тычет в землю тростью.

— Даже… даже у моей матери? И у тети Ренбурн?

— Дружище, попробуй думать о леди Бирсфорд. — Уверен, в свое время наша тетушка давала молодым людям, а может, дает и теперь, образование, которого так недостает Бирсфорду.

— Ладно, — вздыхает он. — Я тебе не слишком верю, но… хорошо, стоит попытаться. Где, ты говоришь, находится… э-э… обсуждаемый пункт?

— Я тебе покажу, — опрометчиво говорю я. — Нет, я имел в виду… идем со мной. И не говори Шарлотте.

Я беру его за руку и веду из парка в направлении Мейфэра.

— Мы идем в дом, пользующийся дурной славой? — интересуется Бирсфорд.

— Нет-нет. — Мы то и дело задерживаемся поприветствовать знакомых. Я останавливаюсь у книжного магазина. — Думаю, тут мы сможем кое-что найти.

Владелец магазина распахивает дверь и приглашает нас внутрь, радостно потирая руки. Он предлагает показать нам гравюры с классической стариной, это звучит многообещающе, но оказывается изображением каких-то развалин. Опершись локтем на прилавок, я склоняю хозяина к откровенному мужскому разговору:

— Картины для джентльменов, сэр!

— Конечно, сэр. — Он подмигивает.

И открывает папку с картинками охоты на лис.

— Вы неправильно меня поняли, — смущаюсь я. — Нам нужно что-то вроде того, что выставлено в витрине… э-э… раздетые нимфы.

— Превосходно, сэр, превосходно! — Хозяин ныряет под прилавок и появляется с другой папкой. — Очень художественно! Красоты женских форм в изящных и разнообразных деталях.

Бирсфорд некоторое время разглядывает исключительно непристойную сценку в турецком гареме.

— Все детали? Я прошу лупу.

Бирсфорд склоняется над картинкой.

— Невероятно. Посмотри, что этот тип делает. Никогда бы не подумал, что это возможно. Но, Шад, я не могу разглядеть, знаешь, там все… заштриховано.

Я, в свою очередь, беру лупу и обнаруживаю, что он прав. Бирсфорд тем временем перелистывает гравюры, отбирая, какие купить, и обсуждает, как их переплести в том, подходящий для его библиотеки.

С нелегким чувством, что моя попытка обучить Бирсфорда возымеет неприятные последствия (вполне вероятно, что он предпочтет уединенное развлечение с новой книгой удовольствиям в супружеской постели), я веду его в свой клуб, где мы вкушаем говядину и пиво, а потом я прошу подать бумагу и перо.

Бирсфорд удивленно следит за мной.

— Ты отлично рисуешь, Шад.

— Я научился во флоте.

Появляется один из вышколенных официантов клуба, и я прикрываю листок. Когда он уходит, забрав грязные тарелки, я вручаю свою работу Бирсфорду.

— Никогда не видел ничего подобного, — хмурится он.

— Знаю. Подожди, ты держишь рисунок вверх ногами, хотя все зависит от того, где ты находишься.

— Я не уверен… — Бирсфорд качает головой. — Я должен выучить это наизусть.

— Ты действительно думаешь, что Энн обрадуется, если ты явишься к ней в постель с картой?

Он тщательно складывает мой рисунок и прячет в карман:

— Она не позволяет мне оставлять горящие свечи.

Шарлотта

После признания Энн я совершенно растеряна. Я бы с удовольствием проехалась верхом, чтобы проветрить голову, но хотя дождь теперь не такой сильный, земля мокрая и скользкая, кроме того, сначала я обещала поехать с Шадом. Энн уезжает, облегченная признанием, улыбающаяся, возбужденная перспективой нашей предполагаемой поездки. Сегодня пятница, и от Энн ждут исполнения супружеских обязанностей, но потом ей предстоит двухдневный отпуск.

Сверху я слышу два юных голоса, повторяющих уроки, это возвращает меня к моим школьным годам. Свободная спальня превращена в импровизированную классную комнату. Заглянув в дверь, я вижу за столом Эмилию и Джона, перед ними раскрытые книги. Сьюзен Прайс что-то шьет у камина.

Эмилия, похоже, взяла на себя обязанности учителя и сейчас подводит восхитительно краткий итог правления Генриха VIII.

— Он был самым злым королем, — говорит она. — У него было много жен, некоторые из них тоже были очень злые, и ему пришлось их казнить, но он основал англиканскую церковь, так что все было хорошо.

Я не хочу прерывать урок, поэтому бреду в свою спальню и переодеваюсь, стараясь не обращать внимания на Уидерс. Пока я обдумываю, как провести остаток дня, приносят записки и приглашения.

Во-первых, записка от миссис Шиллингтон, которая приглашает меня составить ей компанию во время дневных визитов; записка от Шада, он сообщает, что проведет день с Бирсфордом и, вероятно, вернется поздно; записка от Энн, которая, должно быть, получила такое же известие от своего мужа и приглашает меня пообедать с ней.

Раздраженная, что мой туалет не подходит для визитов, я снова переодеваюсь. К тому времени, когда я снова спускаюсь вниз, серебряный поднос в холле переполнен приглашениями, а Робертс открывает дверь перед миссис Шиллингтон.

— Дорогая! — Она берет мои руки в свои. — Брак явно пошел вам на пользу. Вы потрясающе выглядите.

— Думаю, дело в платье.

— Чепуха! Мне не терпится послушать свежие сплетни, моя дочь приболела, и я пару дней не выезжала, но теперь она носится по дому, как юный дикарь, думаю, ей лучше, хотя она все еще покрыта ужасными пятнами. Ну, кого мы навестим сначала?

— Я должна посетить родителей. — Надеюсь, в моем голосе достаточно энтузиазма.

— Конечно! — Она улыбается, словно я сделала самое заманчивое предложение в мире. Ее хорошее настроение передается мне, и я уже не так боюсь навестить родственников и даже жду этого. Надеюсь только, что моя мать не слишком часто обращалась за помощью к бутылке кордиала.

Мэрианн нежно пожимает мне руку, и мы садимся в ее карету.

— Потом мы заедем в шляпный магазин, — замечает она, и я с внутренним стоном вспоминаю чудище, которое подарила мне Энн. Поскольку это подарок моей лучшей подруги, шляпу хоть раз придется надеть, но после этого я отдам ее Уидерс, которая, вероятно, продаст ее, и слава Богу.

Когда мы входим в гостиную матери, я замечаю, что приобретен еще один модный предмет мебели — стол с мраморной столешницей (думаю, это раскрашенное дерево) и позолоченными когтистыми ножками. Я не знаю, что хуже: отвратительная новизна этого стола или антикварный мрак мебели Шада, которая теперь принадлежит и мне.

— Шарлотта, миссис Шиллингтон! — возглашает с дивана мама. — Вы застали меня в самом плачевном состоянии. И только потому, что ты моя единственная дочь, и я не видела тебя со дня твоего бракосочетания, я поднимаюсь с ложа болезни.

Меня подмывает сказать, что она прекрасно выглядит, но вместо этого я бормочу сожаление, что ей нехорошо.

Взмахнув носовым платком, она, словно неумелый фокусник, вытаскивает из корсажа письмо:

— Прочитай это ужасное послание.

Я бросаю на Мэрианн извиняющийся взгляд. Письмо от Генри, оно не из тех, какими хочется делиться с гостями, поэтому я не стала читать его вслух.

Мэрианн с улыбкой объявляет, что, поскольку моя мать нездорова, она возьмет на себя труд разливать чай и сама пошлет лакея за кипятком.

Я разворачиваю письмо Генри и нахожу чудовищные ошибки, зачеркивания, путаные мысли и общую пустоту. У него ужасный почерк, и мне потребовалось некоторое время, чтобы добраться до конца. Как обычно, длинный пересказ неудачных событий и неожиданных расходов заканчивается просьбой авансом выслать содержание за следующий квартал, поскольку это обычная причина писем Генри. Я не удивлена. Однако в письме есть еще кое-что и другое.

— О! Какие замечательные новости! — восклицаю я. И объясняю Мэрианн: — Мой брат Генри, который со своим полком в Ливерпуле, собирается жениться.

Мать стонет:

— Мы даже не знаем девушку. Она из простолюдинов.

Прошло не так много лет с тех пор, как наша семья поднялась в приличное общество от торговли (со стороны матери) и конюшни, сдающей внаем лошадей (со стороны отца), так что на меня это не произвело впечатления.

— И так далеко, — с обычным пафосом жалуется мать.

— Я уверена, что мисс Клэр Дитеринг чудесная девушка, как пишет Генри. — Кроме того, женившись, мой братец ограничится тем, что сделает несчастной одну женщину, а не многих.

— Мое дитя должно принести себя на брачный алтарь ради золота! — Осушив стакан кордиала, мать обессилено падает на диван.

А я думаю, что Генри пора опустошать чужие карманы, а не карманы отца, но невежливо так говорить. Я совершенно уверена, что Генри не рассматривает предстоящий брак как жертву.

Тут в гостиную входят мой отец и Джордж, довольно грязные, и громким разговором заглушают причитания матери.

— Просто расцвела! — Отец звучно целует меня в щеку. — Прошу извинить, миссис Шиллингтон, вы так тихи, что я едва вас заметил. Наша девочка выглядит как бриллиант чистой воды, правда, дорогая?

Мама обмахивается, но усилие слишком велико для нее, веер падает на пол.

Джордж поднимает веер и энергично орудует им.

— Поднимайтесь, мэм. Нам следует отпраздновать помолвку Генри. Что скажешь насчет небольшой попойки, Шарлотта?

Я начинаю думать, что крепкий алкоголь может улучшить атмосферу в гостиной, но бормочу, что нам с миссис Шиллингтон еще нужно нанести много визитов. Так что мы сбегаем, и я с облегчением вдыхаю дымный лондонский воздух.

Мы отправляемся к леди Гортензии Ренбурн, крашеной старой ведьме, с которой я познакомилась в день нашей с Шадом помолвки, вернее, в тот день, когда я вынудила его обручиться со мной. В ее гостиной полно кошек и разодетых молодых людей с влажными глазами и тщательно завитыми локонами. Дама на свой манер явно знаменита: молодые люди ловят каждое ее слово и, похоже, благодарны за любое оскорбление.

Кошка вспрыгивает мне на колени и довольно мурлычет.

— Вижу, вы Клеопатре понравились, — говорит тетя Ренбурн. — Том, покажи, что Клеопатра с тобой сделала.

Молодой человек любезно отворачивает бархатную манжету, демонстрируя многочисленные царапины.

— Символы любви! — взвизгивает тетя Ренбурн. — Теперь мы выпьем кларету. Джонни! Чертов мальчишка, где он? Ты будешь наливать. Я не стану беспокоить лакеев, они чистят серебро. Итак, милочка, сообщите нам новости. Я слышала, что вы с Шадом отвергаете город, чтобы ворковать дома. Крайне немодно, вы пожалеете об этом.

— Полагаю, ваша светлость в добром здравии, — комментирует Мэрианн, вынимая из бокала кошачью шерсть.

— Я у врат смерти, милая. — Тетя Ренбурн, обладающая стойким иммунитетом к светской беседе, отпивает глоток и рыгает. — Этот лук меня погубит.

Теперь Фрэнсис сыграет нам на спинете. Никаких новомодных иностранных штучек, он сыграет нам Плейфорда.

Один из молодых людей прогоняет с инструмента кошек и вытирает клавиши носовым платком. Спинет древний, как и его хозяйка, расстроен, и у него не хватает нескольких клавиш. Тетя Ренбурн слушает с восхищением, энергично постукивая в такт музыке тростью из черного дерева, и иногда подпевает.

— Шад уже нашел себе любовницу? — ни к селу, ни к городу кричит она на всю комнату.

— Думаю, нет, — отвечаю я.

— Найдет. А что вы думаете о бастардах?

— Очаровательные дети, — отвечаю я.

Она встает, сбросив с коленей парочку кошек, и хромает за ширму в углу комнаты, где, как я подозреваю, находится горшок.

Один из разодетых молодых людей вставляет замечание о погоде. Джонни подливает всем кларет, Фрэнсис и спинет продолжают мучить Плейфорда. Том стряхивает с себя модную летаргию, чтобы выразить восхищение моей прической.

Тетя Ренбурн появляется из-за ширмы. Добрых полчаса она развлекает нас повествованием о пороках, разложении и развращенности, охвативших практически каждое родовитое семейство в Англии. Даже Мэрианн озадачена, узнав о неосмотрительности юного лорда Л. со своим камердинером, сестрой камердинера, двумя офицерами и несчастным козлом.

— Им пришлось полностью заменить обои! — заключает тетя Ренбурн.

— О Боже, посмотрите, сколько времени! — Мэрианн поднимается. — Это было восхитительно, тетя. К сожалению, теперь мы должны вас оставить.

— Хорошо. Скажите вашему мужу, чтобы заехал ко мне. Да не ваш, Мэрианн, он скучный. Теперь можете ехать, и мы поболтаем о вас.

— А мы поговорим о вас, мадам. — Я не могу удержаться от прощального выстрела.

— Возможно, вы ему подходите, — кудахчет тетя Ренбурн. — Всего хорошего.

— Вы ей понравились, — говорит Мэрианн, когда мы садимся в карету. — Ей скучно с подхалимами и подпевалами. И она совершенно права, Шад действительно вас любит.

Я задумываюсь над тем, как можно это определить, и что Шад сказал ей обо мне, но мы уже останавливаемся у дома миссис Гарранд, которая оказалась полной противоположностью тете Ренбурн.

— Она кузина моей матери, — объясняет Мэрианн. — И очень отличается от моей дорогой матушки, но они были ближайшими подругами, так что мы должны нанести визит. Жаль, что я мало ее люблю.

Дом классически правилен, все в совершенной симметрии, даже миссис Гарранд вытянулась в струнку между двумя дочерьми. Гостиная столь же холодна, как хозяйка.

Дочери уставились на меня с едва скрываемой враждебностью. Миссис Гарранд с вызовом высказывается о погоде, словно кто-то из нас осмелился отрицать, что в последнее время шел дождь.

Мы соглашаемся, что погода действительно отвратительна.

Миссис Гарранд рассказывает нам об успехе дочерей на недавнем балу. Сидеть здесь — это все равно, что оказаться замурованным в куске льда. После обмена вежливыми фразами мы сбегаем.

— Какая ужасная женщина, — резюмирую я, когда мы оказываемся далеко от этого дома.

— Она воображала, что Шад женится на одной из ее дочерей, — отвечает Мэрианн. — Я очень рада, что он выбрал вас.

— Спасибо, — бормочу я.

Правду сказать, я начинаю чувствовать себя своего рода передвижной выставкой, на которой леди и джентльмены хотят увидеть молодую жену виконта Шаддерли, найденную в глубине Эссекса и привезенную всем в назидание. Я с большим облегчением заканчиваю визиты в доме Бирсфорда, где собираюсь пообедать с Энн.

Мэрианн прощается, взяв с меня обещание вскоре проехаться по магазинам, и Энн тащит меня наверх показать новые наряды. Ее горничная, в противоположностьУидерс, застенчивая мышка, откладывает рукоделие и, сделав реверанс, удирает из спальни, когда мы входим.

На кровати лежит платье из великолепного бледно-розового атласа с серебряной сеткой.

— Думаю надеть его сегодня вечером, — говорит Энн.

— Оно замечательное, но если мы с тобой будем обедать вдвоем, тебе не нужно переодеваться.

— Нет-нет, после! — восклицает моя подруга. — Мы удивим наших мужей в театре, потому что именно туда они собираются. Бирсфорд недавно заезжал переодеться к вечеру.

— Тогда мне лучше поехать домой и…

— Не нужно! — Энн роется в шкафу и вытаскивает другое платье. — Возьми это. Твои туфли вполне подойдут, и мы сделаем тебе головной убор.

— Ну, я… я не знаю. Я всегда думала, что только определенного сорта женщины ездят в театр без сопровождения. Не уверена…

— Не глупи! — кипятится Энн. — Ты же теперь принадлежишь к светскому обществу. Это будет грандиозная шутка. Подожди, вот так будет еще лучше. — Порывшись в ящике, она вытаскивает маски.

— Думаешь, это сделает нас более респектабельными? — Я беру темно-синюю маску с серебряными блестками. Она прекрасно подойдет к платью из синего атласа, которое Энн выбрала для меня. Разглаживая рукой платье, я решаю сделать себе наряд из точно такой же ткани. — Энн, я выше тебя. Платье замечательное, но, боюсь, оно будет слишком коротко и наверняка тесно в груди.

— Нет, оно вполне подойдет. Мне оно немного длинно, я собиралась сказать горничной, чтобы она его подшила. И можно зашнуровать тебя потуже.

Меня не оставляет дурное предчувствие.

Но я буду с Энн, и она так счастлива, что у меня недостает отваги отвергнуть ее план.

Энн вытаскивает тонкий шелковый шарф, белый, затканный серебром, повязывает вокруг моей головы и украшает брошью. Потом туго зашнуровывает мой корсет, я едва могу дышать, грудь неприлично поднимается над вырезом. Мне нужно быть осторожной и не поворачиваться слишком быстро, иначе бюст вывалится из платья. Хотя, думаю, Шаду это понравится.

Мы обедаем — из-за тугой шнуровки я ем меньше обычного, — пьем много шампанского и к тому времени, когда в карете Энн отправляемся в театр, обе весьма веселы.

— Наши мужья так удивятся, — говорит Энн, когда, отдав накидки сопровождающему нас лакею, мы входим в театр. — Это станет для них уроком. В следующий раз они не захотят оставлять жен на целый день.

— Надеюсь, что они по-хорошему удивятся. — Я поправляю маску и снова поражаюсь Энн — она так ждала две ночи, которые проведет без внимания мужа, и так жаждет его общества днем!

Пьеса уже началась, мы подходим к ложам. Несколько прогуливающихся там женщин, завидев нас, останавливаются и окидывают нас оценивающими взглядами. Как и двое модно одетых молодых людей, один из которых подносит к глазам лорнет. Посовещавшись, они направляются к нам.

— Энн! — Я тяну ее за руку. — Разве ты не видишь этих женщин?

— А что с ними?

Я поражена ее наивностью. Неужели она не видит того, что вижу я? Эти женщины — платья у них чуть короче обычного, а декольте значительно ниже, некоторые в масках — поглядывают на нас как на конкуренток.

— Энн, это шлюхи.

— Правда? Ты так думаешь? — Моя подруга с любопытством разглядывает их, как интересную картину. — Ты наверняка ошибаешься.

Я втаскиваю ее в ложу Бирсфорда прежде, чем пара молодых оболтусов успевает подойти к нам.

— Очень глупая затея!

К моему разочарованию, ложа пуста. Усевшись, мы не долго смотрим на сцену — там мало интересного — и на публику, что куда более занимательно.

— Бирсфорд! — Энн машет кому-то в ложе напротив. Ее лицо вытягивается, когда зрители в ложе, а это миссис Гарранд с дочерьми и Бирсфорд, отводят взгляды.

— Сними маску, дурочка! — С какой стати я согласилась на эту нелепую авантюру?

— Конечно! — Энн снимает маску, и на сей раз Бирсфорд, который уже поднялся (наверняка он хочет выяснить, почему две девицы легкого поведения вторглись в его ложу), машет в ответ, на его лице улыбка искренней радости. — Побудь здесь, Шарлотта. Я вернусь через минуту.

Она выбегает, оставив меня одну.

Шад

В театре у меня нет никакого желания выражать свое почтение миссис Гарранд и ее чрезвычайно утомительным дочерям, и я позволяю Бирсфорду одному навестить их. Я рад, что к моему другу вернулось обычное веселое расположение духа, он прошел со мной за кулисы, где шутил с актрисами с куда большим энтузиазмом, чем я.

— Роскошные девочки, — говорит он, когда мы покидаем кулисы. — И скажу тебе, любая охотно заведет с тобой интрижку.

Двое вспотевших мужчин волокут мавританскую арку и кричат, чтобы мы убирались с дороги. Слава Богу, благодаря им я избавлен от ответа. Меня уже тошнит от женщин, как бы случайно спускающих с плеча сорочку или кокетливо позволяющих увидеть мелькнувшую подвязку. Я предпочитаю вернуться домой и найти свою жену в кровати. Я развлекаю себя мыслями о том, что она, заснув с романом в руках, проснется, когда я лягу в кровать и… Я прошу Бирсфорда повторить его последнюю фразу, задаваясь вопросом, вдохновило ли меня посещение книжного магазина больше, чем я хочу признать.

— Лучше спрячься у меня в ложе, дружище, иначе я не смогу объяснить миссис Гарранд, что ты невоспитанный зануда и отказался приветствовать ее.

Я задерживаюсь, разглядывая вертихвосток, прогуливающихся у лож, и пронзаю взглядом всякого, кто смотрит в мою сторону. Бирсфорд, конечно, уже истощил разговорные возможности миссис Гарранд и ее дочерей.

Открыв дверь в ложу, я замечаю что она не пуста. Там сидит таинственная женщина в маске.

Она оборачивается, и конец шарфа, повязанного вокруг ее головы, падает ей на голое плечо. На ней нет никаких украшений, но когда она смотрит на меня, ее глаза сияют, а губы изгибаются в легкой улыбке. Есть в ней что-то знакомое. Интересно, где мы встречались?

Я закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной, поскольку не хочу, чтобы Бирсфорд помешал нам.

— Ваш покорный слуга, мэм.

Она обмахивается веером. Ее грудь, весьма открытая, белеет в тусклом свете.

Я жду, когда она заговорит. Ее голос, я уверен, будет хриплым и чувственным.

Она опускает веер и закрывает его, ее пальцы пробегают по нему в весьма возбуждающем жесте. У меня перехватывает дыхание. Ее улыбка становится шире.

— Не думаю, что мы представлены, но я рад вас видеть, мэм. Могу я узнать, к кому имею честь обращаться?

Под шелест шелка она, шевельнувшись в кресле, подает мне руку в перчатке. Ее юбки чуть поднимаются, открывая красивую лодыжку. Она все еще молчит, но прикусывает нижнюю губу, усиливая естественный алый цвет рта. Выражение ее лица говорит о том, что она удивлена.

Я беру ее руку и целую ладонь.

— Я виконт Шаддерли. И очень хотел бы познакомиться ближе. Назовите ваше имя, божественное создание.

— Вы знаете мое имя, Шад, — говорит моя жена и смеется.

Глава 10

Шарлотта

— Что, черт возьми, вы затеяли, мэм? — Игривое настроение Шада исчезло. Я еще не видела его таким сердитым.

Прежде чем я успеваю ответить, он рычит:

— Снимите эту проклятую маску!

Я подчиняюсь.

— Шад, я…

— Как вы смеете так позорить меня? С кем вы собирались тут встретиться?

— Господи… да с вами. — Я совершенно смущена. Он издает звук, похожий на рык.

— Не пытайтесь шутить со мной.

— Но я не пытаюсь. Я…

Дверь в ложу открывается, входят Энн и Бирсфорд. Он обнимает ее за талию, оба сияют улыбками.

— Леди Шаддерли, позвольте поздравить вас, мадам, — говорит Бирсфорд, пока Шад хмурится как грозовая туча. — Два лучших друга женились на двух лучших подругах, что может быть лучше? Видит Бог, Энн весь медовый месяц пела вам хвалу. Шад, вы с супругой должны пообедать с нами в понедельник.

— Почтем за честь. Доброй ночи, Бирсфорд, леди Бирсфорд. — Шад хватает меня: за руку, его пальцы подобны железу. — Леди Шаддерли нездоровится.

— Вовсе нет, — возражаю я, но он тянет меня к двери.

— Что случилось? — одними губами спрашивает меня Энн.

Я пытаюсь пожать одним плечом. Пальцы Шада впиваются в мою руку. Он открывает дверь и буквально выпихивает меня из ложи.

— Что с вами? — раздраженно спрашиваю я. И вдруг понимаю.

Он не заигрывал со мной. Он действительно думал, что я одна из тех женщин, что прогуливаются у лож, выставив напоказ грудь и набивая себе цену у глазеющих повес. Мне обидно и больно. Хоть Шад и говорил, что будет искать удовольствия за пределами брачного ложа, я ему не поверила. Как я была глупа! Я действительно думала, что он достаточно любит меня, чтобы какое-то время остаться мне верным. И он еще обвиняет меня в том, что я бесчещу его!

Его гнев вызван досадой, что его застали на месте преступления за поисками любовницы, и поймала его я.

— Это прекрасно вас характеризует! — говорю я почти так же яростно.

— Поговорим дома, не устраивайте спектакль. — Он тащит меня вниз по лестнице.

Лакей Энн выступает вперед с моей накидкой, Шад, выхватив накидку, отталкивает его.

— Подождите. — Я роюсь в сумочке.

— Что?

— Чаевые лакею.

— Это еще зачем? Вы собирались вознаградить его за пособничество в адюльтере? — шипит мне на ухо Шад, но вытаскивает из кармана несколько монет и обращается к лакею: — Поймайте нам карету, любезный.

От его бесстыдства у меня дыхание перехватывает (и корсет тут ни при чем). Он имеет наглость обвинять в прелюбодеянии меня! Этот мужчина, который бродил по театру, глазея на распущенных женщин, и теперь подорвался на собственной мине!

Рассерженные, мы стоим молча, пока не появляется наемная карета. Шад с мрачным видом вталкивает меня внутрь. Некоторое время мы оба молчим.

— Я снова спрашиваю вас, с кем вы намеревались встретиться? — резко говорит он из темноты, когда карета, покачиваясь, грохочет по улицам.

— Я ни с кем не намеревалась встречаться.

Он фыркает.

— А маска?

Я не хочу выдавать Энн, но не могу придумать другого объяснения.

— Мы с Энн хотели сделать сюрприз вам и Бирсфорду, и поскольку нас никто не сопровождал, то лучше было надеть маски.

— Я не позволю моей жене появляться в театре в облике шлюхи!

— Но я была в маске. Как меня могли узнать? Вы ведь не узнали.

— Это не важно, мэм! — рычит он с удивительной мужской логикой. — И я не желаю, чтобы вы имели дело с леди Бирсфорд, если впутываетесь в такого рода непристойности.

Карета останавливается у нашего дома. Шад открывает дверцу, выходит и подает мне руку.

— Она моя лучшая подруга. — Я спускаюсь, игнорируя протянутую руку, и опережаю его.

Лакей, дежурящий ночью у парадного входа, открывает дверь.

— Тогда вы глупее, чем я думал, — тихо говорит Шад мне в спину.

Я не обращаю на него внимания.

Я не хочу ужинать. Мне больно, что через несколько дней после свадьбы Шад собрался завести любовницу. Не думаю, что сейчас смогла бы сидеть напротив него и вести светскую беседу за устрицами и шампанским. После того как он оскорбил и пристыдил меня.

Я едва могу смотреть на него, но, перед тем, как подняться наверх, поворачиваюсь и делаю реверанс. Впервые я благодарна за молчание и безразличие Уидерс.

Шад в эту ночь не пришел ко мне.

Шад

Моя сестра потащила меня на нелепую оперу какого-то немца, где женщина наряжается шлюхой, чтобы привлечь внимание своего супруга. Подозреваю, что это основа сюжета многих комических опер и пьес, и теперь я сам играю роль обманутого мужа.

Я правда ее не узнал. Во-первых, свет в ложе тусклый, во-вторых, она была в маске, в-третьих, я ожидал, что она проводит вечер со своей подругой Энн, и они веселятся, как две школьницы. Если бы она не обмотала голову шарфом, я бы узнал ее по прическе. Вы скажете, что ее грудь могла бы оживить мою память, поскольку я провел несколько счастливых часов, разглядывая ее, менее прикрытую, чем в этом платье сегодня вечером.

Я всего лишь обычный мужчина. Раздетая ли женщина в моей постели или декольтированная дама в театральной ложе, я тут же пробуждаюсь.

Но, ни одно из моих оправданий не попадает в цель. Правда состоит в том, что в переносном смысле меня поймали со спущенными брюками. Если бы мои мозги были резвее мужского естества, я, возможно, рассмеялся бы и притворился, что давно узнал ее, но Шарлотта, черт бы ее побрал, в миг распознала мои намерения, и у нее есть полное право сердиться и обижаться.

Еще больше тревожит меня то, что актрисы за кулисами не произвели на меня никакого впечатления, а красавица в маске мгновенно зажгла мою кровь, но она оказалась моей женой.

Размышляя об этом, я устраиваюсь на диване (твердом, узком и скрипучем) в своем кабинете, где приказал Робертсу постелить, и рассматриваю маску, которую сунул в карман сюртука. Тревожные мысли вертятся у меня в голове. Шарлотта собиралась изменить мне с Бирсфордом, а его жена стала невольной заложницей в их игре?

Нет, я не могу в это поверить, увидев сегодня вечером явную привязанность между Энн и Бирсфордом. Его смущенное признание о равнодушии жены в спальне свидетельствует, что его интересует только одна женщина — Энн. Иначе, почему он столь беспокоился из-за ее неприветливости?

Боюсь, я мало ему помог.

Я верчу в руках маску. И снова думаю о Шарлотте в театре: поблескивающий серебром шарф на голове, соблазнительный шелест платья, грудь, словно жемчуг, мерцавшая в тусклом свете.

Две двери — в гардеробную и в спальню — разделяют нас. Два куска красного дерева, две агатовые ручки, два медных замка. Несколько шагов, которые я бы мог сделать за секунды. Шарлотта лежит без сна и ждет меня?

Я думаю о том, что могу войти в комнату и смотреть, как Шарлотта снимает свою противную ночную рубашку (портновский эквивалент твердого красного дерева). Как поднимает руки, чтобы завязать маску. Ее кожа таинственно мерцает в огоньках свечей. Она…

Довольно!

Я знаю, что, скорее всего, моя разъяренная жена закуталась в одеяло (она имеет такую привычку) и крепко спит, время от времени издавая звук, не совсем похожий на храп.

Я устраиваюсь на узкой постели и готовлюсь к долгой ночи в одиночестве.

В воскресенье мы встретились за завтраком. Мы убийственно вежливы друг с другом. Затем мы отправляемся в церковь, где являем собой картину супружеского счастья, не сверхнежного, но очень фешенебельного.

Шарлотта

Погода к понедельнику, наконец, прояснилась, и мы с Энн, обменявшись с утра записками, договариваемся, что сначала я пошлю карету к ее дому. Я боюсь, что, если Энн приедет сюда, Шад может запретить поездку.

Я мну в руке последнюю записку Энн, когда в маленькую столовую, где я завтракаю, входит Шад. Я от огорчения не могу на него смотреть, но замечаю, что у него темные круги под глазами и усталый вид. Мне бы радоваться, что он, как и я, провел бессонную ночь, но чувствую только печаль.

Он смотрит на меня с глубоким подозрением:

— От кого это?

Не суйте свой нос в чужие дела, сэр, и, кстати, доброе утро, хочется мне сказать, но вместо этого я честно отвечаю:

— От Энн.

И бросаю записку в камин прежде, чем Шад требует показать ее.

— Так и я поверил. Как вижу, вы считаете необходимым уничтожить улику.

— Ошибаетесь. А что, вы хотели пустить бумагу на папильотки?

— Очень смешно. И что вы собираетесь делать сегодня, мэм?

— Я хотела бы навестить старую служанку которая живет в Камден-Таун, сэр. — Я отрепетировала эту фразу перед зеркалом. И невинно хлопаю ресницами. Плохая я лгунья. — Я могу взять карету?

— Камден-Таун? Приятное место. Возможно, мне следует сопровождать вас? — Он многозначительно смотрит на чайник.

Если бы я собиралась навестить старую служанку, то скорее взяла бы с собой чучело огородное, чем Шада. Я игнорирую его молчаливую просьбу налить ему чаю.

— Это очень любезно с вашей стороны, сэр, но мы будем говорить исключительно о женских проблемах. Она недавно родила.

— Вы сказали, что она старая, — атакует он.

— Старая в смысле бывшая служанка.

— Весьма убедительно, — бормочет Шад и наливает себе чай. Немного кипятка и много заварки. Он отодвигает чашку. — В таком случае вам нужно ехать одной. Я попрошу Робертса узнать, есть ли у экономки питательное желе или что-нибудь в этом роде, что вы сможете взять с собой.

— О, пожалуйста, не беспокойтесь, сэр.

— Уверяю вас, тут нет никакого беспокойства. — Он с отвращением смотрит на свой чай.

— Я велю принести кипяток, — говорю я страдальческим тоном, будто мне предстоит покорить несколько горных вершин.

— Не стоит. Я попрошу Робертса подать мне эль. Я буду в клубе. Весь день, — подчеркнуто добавляет он.

— Хорошо, сэр.

— Желаю вам доброго дня, мэм.

Он кланяется, я приседаю в реверансе, он уезжает. Слава Богу.

Шад

Она никудышная лгунья, и все мои подозрения подтвердились.

Когда я вошел, она бросила в камин записку — явный признак вины. А когда притворился, что верю ее нелепому рассказу о старой или бывшей служанке, на ее лице отобразилось чувство облегчения. Если бы у меня не так болела голова, я бы нашел еще несколько дыр в ее истории, но я очень устал.

Получив от Робертса порцию отвара от головной боли, я немного поболтал с ним в кладовой о всякой чепухе: о видах на урожай, о том, сколько мы еще останемся в городе, а потом со зла попросил его снабдить ее сиятельство какими-нибудь деликатесами, подходящими для молодой матери, и он отправляется поговорить с экономкой.

Я выясняю, что Уидерс было велено передать распоряжения ее сиятельства кучеру. Мои худшие подозрения подтвердились, карета сначала отправится в дом Бирсфорда.

Так что это правда. Я надеялся, что ее возлюбленный не Бирсфорд, даже теперь я не могу поверить, что это он. Верхом на лошади я жду в переулке напротив дома, подняв воротник и надвинув на глаза шляпу. Моросит мелкий дождь. Весь мир сегодня серый, холодный и печальный.

На ступеньках появляется Шарлотта с корзиной в руках. Нервная и взволнованная, она бежит к подъезжающей карете. Шторки задвинуты.

Я жду, пока карета отъедет, потом даю лошади шпоры. Я узнаю правду.

Шарлотта

— Что у тебя в корзине? — спрашивает Энн. — О, мясное желе и чай? Ты никому не сказала? — Она задыхается и так бледнеет, что я опасаюсь, что она упадет в обморок.

— Нет, конечно, нет. Я сказала, что собираюсь навестить старую служанку, у которой ребенок.

— Это слишком близко к правде.

Мне хочется сказать ей «не глупи», но Энн просто комок нервов, я похлопываю ее по руке и говорю, что все будет хорошо.

Я с нетерпением ждала возможности провести время с Энн, но она крайне взволнована, и мне приходится ее успокаивать. Я даже надеялась, что смогу спросить у нее совета, как мне помириться с моим рассерженным и обиженным мужем. Вместо этого я беру ее за руку и болтаю о пустяках, заставляю рассказать о вчерашнем спектакле, рассказываю о своем визите к леди Ренбурн. Энн слабо улыбается и спрашивает, как я себя чувствую после столь неожиданного отъезда из театра.

— Я думаю, хорошо, — краснеет она. — Шад воспламенился при твоем появлении. Ты прекрасно выглядела. Я полагаю, что он не предъявил к тебе чрезмерных требований?

Если бы…

— О, Шарлотта, — шепчет она, — ты могла сказать ему, что тебе нездоровится. — Ее лицо вытягивается. — Я отдохнула две минувшие ночи, поскольку вчера было воскресенье, как жаль, что сегодня вечером Бирсфорда одолеет любовная горячка. Скажи мне, Шарлотта, о чем ты думаешь, когда… когда… ну, ты понимаешь… чтобы отвлечься от того, что он делает?

— Я ни о чем конкретном не думаю, — отвечаю я.

— Хотела бы я быть таким стоиком, как ты.

— Не понимаю я этого, — поколебавшись, отвечаю я. — Вы с Бирсфордом любите и обожаете друг друга, хотя… Скажи, с отцом твоего ребенка было то же самое?

— Он был совершенным джентльменом, — ставит меня в тупик своим ответом подруга.

— Как же, совершенный джентльмен! — Поверить не могу. — Ведь он совратил и бросил тебя. Ох, Энн, дорогая, пожалуйста, не плачь. Прости. Я не хотела задеть твои чувства.

— Ты не понимаешь, — хнычет она.

Да. Я этого совершенно не понимаю. Я помню, как Бирсфорд ухаживал за Энн, они постоянно ускользали, чтобы… Чтобы что? Казалось, Энн тогда была счастлива. Тогда она не была со мной столь откровенна. Я не уверена, что даже теперь она говорит мне всю правду, как и я не откровенничаю с ней о своей печальной ситуации.

Энн еще какое-то время предается красивому плачу. Как обычно, слезы улучшают цвет ее лица и добавляют блеска глазам. Она сморкается в изящный батистовый носовой платок, а потом после небольшой паузы показывает мне вышитую на нем графскую корону (я не посмела бы показать кому-нибудь использованный носовой платок, да никто и не захотел бы его видеть). Потом она прижимается ко мне и засыпает.

Я обнимаю ее за плечи, отпихиваю ее шляпку (поля упираются мне в лицо) и думаю свои мрачные думы.

Когда карета останавливается у дома в Камден-Таун, Энн просыпается и зевает, как котенок. Она поправляет шляпку и выпрыгивает из кареты, очаровав улыбкой кучера Прайса и форейтора Джеймса. Когда она спешит по мощенной каменными плитами дорожке к двери коттеджа, я почти жду, что она примется распевать песенку и собирать цветочки, как актриса на сцене.

Я принужденно иду следом, предварительно дав Прайсу и Джеймсу полкороны, чтобы они выпили пива и покормили лошадей на местном постоялом дворе. Я велю им вернуться через два часа.

Когда я вхожу в дом, Энн держит на коленях сияющую малышку и разговаривает с миссис Пайл, заботам которой ее оставила. Миссис Пайл — дородная спокойная женщина в коричневом платье и прочном переднике, розовощекая, без передних зубов.

— Посмотри, Шарлотта, — поднимает ребенка Энн. — Моя маленькая Эмма. Разве она не ангел?

— Она просто золото, — подтверждает миссис Пайл. — Хотя у нее зубик режется, я только немного протерла соску джином, и малышка все время улыбается.

— Зубик! — восклицает Энн. — О да, посмотри! Какая она красавица с зубиком!

Девочка широко улыбается мне, показывая четыре маленьких белых зуба, и отрыгивает, как Джордж после обеда.

Я вручаю миссис Пайл желе и чай.

— Спасибо, мэм, премного обязана. — Присев в реверансе, она хлопочет с чайником.

Я сажусь рядом с Энн и трогаю маленькие ножки девочки. Она смеется и что-то лопочет.

Энн тем временем разговаривает с миссис Пайл о том, как часто кормят малышку, останавливаясь на подробностях ее пищеварения, что меня совсем не интересует. Эмма не единственный ребенок, которого опекает миссис Пайл, — пара детишек спит в колыбели, толстенький малыш ковыляет по комнате. Миссис Пайл и тощая девочка лет двенадцати (не могу разобрать, служанка она или дочь) все время удерживают его, чтобы он не стаскивал вещи с полок, не наступил себе на подол, не свалился в камин, не тащил в рот что-нибудь с пола, не карабкался на мебель. Я устала смотреть на его бесконечное движение. Удивительно, как миссис Пайл и девочка без всякой нервозности предотвращают катастрофы, а миссис Пайл еще готовит чай и продолжает беседовать.

— А где маленькая Бетси? — оглядываясь, спрашивает Энн.

— Господь на прошлой неделе забрал Бетси себе в ангелы, мэм, — отвечает миссис Пайл. — Видели бы вы, какая она хорошенькая была в своем гробике.

Я боюсь, что Энн упадет в обморок. Ее руки слабеют, и я забираю у нее Эмму.

— Не расстраивайтесь, мэм, — спешит заверить ее миссис Пайл. — Бетси никогда не была такой здоровенькой, как ваша Эмма. Я знала, что она недолго задержится в этом мире. Она была слишком хороша для него, мэм.

Энн снова хватает Эмму и обнимает ее так отчаянно, что малышка от страха плачет.

— Ну-ну, не шуми. — Миссис Пайл, взяв одной рукой Эмму, ухитряется отобрать ложку, которую грызет карапуз, налить кипяток в заварной чайник и снять марлю с кувшина для молока. Эмма перестает плакать и дергает выбившийся локон миссис Пайл.

Девочка отрезает ломоть хлеба, срезает корки и опускает их в молоко. Эмма и малыш получают по корке, беседа между миссис Пайл и Энн поворачивается к теме отнятия от груди. Эмма возвращается на колени к матери.

— Позвольте спросить, когда мэм ожидает роды? — вдруг обращается ко мне миссис Пайл.

— Я… я не… нет, я приехала с леди…

— С миссис Лонгвуд, — шепчет Энн.

— Да-да. Я приехала с миссис Лонгвуд, чтобы повидать ее…

— Ее племянницу, — снова подсказывает Энн.

— Да, ее племянницу. Чудесный ребенок. Вы прекрасно о ней заботитесь, миссис Пайл.

— Я оказываю лучшие услуги встревоженным благородным дамам. — Миссис Пайл словно зачитывает рекламу из газеты. — К чему неприятности в обществе, когда случается небольшое несчастье. Осторожность гарантируется, мадам. Если еще нет признаков шевеления плода, есть способы справиться с проблемой.

«Небольшое несчастье» Эмма агукает и лепечет что-то на своем языке.

Малыш хватает со стола вилку и пытается ткнуть себе в глаз. Миссис Пайл дает ему в качестве игрушки оловянную тарелку.

— Я могла бы помочь в родах. Если желаете, посмотрите спальню.

— Нет, в этом нет необходимости, миссис Пайл…

— Если хотите поселиться поблизости, когда начнете полнеть, мэм, я могу порекомендовать превосходную гостиницу. Многие дамы находят, что лучше…

— Джентльмен подъехал, — говорит юная помощница миссис Пайл, задержавшись у окна.

Энн, задохнувшись, сует Эмму мне в руки и выскакивает в заднюю дверь, захлопнув ее за собой.

Входная дверь распахивается. Эмма, которая подозрительно смотрела на меня, оглушительно вопит, разбудив спавших в колыбели двух младенцев. Они начинают орать в унисон. Малыш, усевшись на пол, добавляет в хор свой голос.

— Где он? Ей-богу, я убью его! — Лезвие рапиры моего мужа вспыхивает в солнечном свете.

Глава 11

Шарлотта

Он входит в дом под вопли младенцев.

— Спрячьте шпагу, Шад, вы пугаете детей. — Я хватаю его за рукав, и он смотрит на меня взглядом столь жестоким и отчаянным, что я смертельно пугаюсь.

— Где Бирсфорд? — Теперь его голос тихий и глухой.

Колени у меня подгибаются, и я резко сажусь на плетеный стул.

— Сэр… — двинулась к нему миссис Пайл. Я замечаю, что на одной руке у нее ребенок, а в другой кочерга. Жаль, что у меня нет кочерги.

— Молчать, проклятая сводня! — Шад молниеносно бросается вперед и распахивает дверь, за которой оказывается кладовая. Он останавливается прежде, чем нанести смертельный удар мешку с мукой.

Шад возвращается к центру комнаты, его взгляд обжигает узкую лестницу в углу.

— Он наверху, мэм? — спрашивает он меня.

— Бирсфорд? С чего ему быть здесь? Думаю, он в Лондоне. Спрячьте шпагу, пожалуйста.

Я с тревогой чувствую, как теплая сырость сочится из одежды Эммы, рыдающей у меня на руках. Девочка-помощница, разинув рот, одной рукой прижимает к плечу младенца, другой держит малыша.

— Который ваш? — Шад поворачивается ко мне. Кончик рапиры подрагивает у моего локтя.

— Прекратите! Пожалуйста, Шад.

Эмма тянется схватить красивую блестящую вещицу, и это, кажется, приводит Шада в чувство. Он отступает, вкладывает рапиру в ножны, и она снова превращается в модную трость.

— Извините, мэм, — говорит он миссис Пайл. — Скажите мне, где джентльмен, и я больше вас не побеспокою.

Миссис Пайл ведет себя с удивительным достоинством для женщины с младенцем, шумно чмокающим у большой голой груди.

— Уверяю вас, сэр, здесь нет никаких джентльменов.

Браво, миссис Пайл. Шад кланяется.

— А вы, мэм?..

— Я миссис Маргарет Пайл. — Она делает паузу. — Сэр.

— Виконт Шаддерли, к вашим услугам. Я глубоко сожалею о неприятностях, которые, возможно, причинил вам, мэм.

Она отнимает младенца от груди и поправляет платье.

— Причинили, сэр, нападая на беззащитных женщин и младенцев.

— Я ищу джентльмена, который сопровождал эту леди.

— Его здесь нет, — снова говорю я. — Зачем мне приезжать сюда с Бирсфордом?

— Попридержите язык.

— Сэр, вы ошибаетесь, — говорит миссис Пайл. Шад снова осматривает комнату и видит дверь, за которой недавно исчезла Энн. В миг рапира вновь выхвачена, ножны-трость летят на пол, Шад пинком распахивает дверь.

Энн верещит в комнате, наверняка той, где обычно лежат клиентки миссис Пайл.

— Что, черт возьми, вы делаете здесь, леди Бирсфорд?

Энн спасает ситуацию. Она плачет, красиво и беспомощно, и Шад смущенно подает ей носовой платок, пытаясь спрятать за спиной рапиру.

— Вы совершаете ужасную ошибку, — рыдает Энн. — Мы приехали только затем, чтобы повидать мою старую служанку миссис Пайл.

— Я думал, она служанка Шарлотты.

— Она была нашей служанкой в провинции, когда Энн впервые посетила нас, мы тогда были девочками, — объясняю я.

— Да, милорд. Потом я вышла замуж, и бедный Пайл пошел в солдаты, оставив меня с младенцем на руках, так что теперь я забочусь о детях других, — говорит миссис Пайл, прикладывая к груди второго ребенка.

— Я вижу. Замечательно. — Шад, похоже, ошеломлен демонстрацией материнства и детской суетой вокруг него. Судя по всему, он пытается определить возраст детей и восстановить хронологию, и, боюсь, математическое несоответствие нас погубит. — Но как я понял, вы недавно родили?

— Господь забрал у меня моего ангелочка, милорд. — Миссис Пайл поправляет платье и вытирает слезы передником.

Насколько я понимаю, ее слезы настоящие. Подхватив младенца одной рукой, она забирает у меня Эмму, давая мне возможность осмотреть испачканные юбки.

Малыш тем временем рискованно карабкается со стула на стол к заварному чайнику. К моему удивлению, Шад успевает первым и, потянув ребенка за одежду, ставит его на пол.

Энн с сияющими на ресницах слезами (как она это делает? она порой очень раздражает) разливает чай, и все мы садимся за стол, включая Шада. Малыш явно испытывает к нему симпатию и, сидя у него на коленях, стучит ложкой по столу.

Миссис Пайл немного выпрямляется.

— Надеюсь, маленький Том не беспокоит его сиятельство.

— Ничуть, мадам. Я очень люблю детей.

Шад не добавляет «вареных» или «жареных», стало быть, он оправился от припадка безумия. С какой стати он решил, что Бирсфорд объект моих симпатий? Бирсфорд, которого я едва знаю и пытаюсь любить только ради Энн?

Энн, сидя напротив меня, кивает на дверь, ведущую в сад за домом, намекая, что хочет посетить надворную постройку, но яростно мотает головой, когда я привстаю, чтобы проводить ее. Она многозначительно указывает глазами на Шада и миссис Пайл (оба увлечены беседой о возрасте, в котором дети начинают говорить, Шад, конечно, вспоминает «племянницу» и «племянника»). Я понимаю Энн. Если Шад задаст какой-нибудь существенный вопрос, кто-то должен повернуть беседу в безопасное русло.

После возвращения Энн я тоже совершаю прогулку в сад, в маленькое укрытие, увитое розами, которые совсем не маскируют запах.

Шад поднимается, когда я возвращаюсь в дом.

— Нам пора в Лондон, — объявляет он. — Спасибо за гостеприимство, миссис Пайл, и мои извинения за… гм… вторжение. Дамы, прошу.

Энн с тоской смотрит на Эмму. Я знаю, что она очень хочет поцеловать девочку.

Поэтому я подхожу и целую ее в мягкую щечку, Энн делает то же самое. Потом я целую липкую мордашку Тома. Он от застенчивости прячет лицо в сюртук Шада.

Шад гладит его по голове и открывает перед нами дверь. Карета ждет, сзади привязана лошадь Шада.

Он подсаживает меня и Энн в карету. Энн мечется, и я настаиваю, чтобы она села по ходу движения. Шад садится рядом со мной напротив нее.

— Как вы узнали, где мы? — спрашиваю я. Он пожимает плечами:

— Я следовал за каретой. Я приехал бы раньше, но Шеба на въезде в деревню потеряла подкову, на постоялом дворе я встретил Мэтью и Джеймса. Они сказали, где вы.

— И вы думали?.. — Но я не могу говорить об этом, когда Энн сидит напротив меня. С тех пор как Шад утихомирился, она постоянно бросает на меня укоризненные взгляды. Знаю, она подозревает, что я сказала ему, куда мы поехали, и, хуже того, возможно, теперь решила, что я испытываю симпатию к ее мужу. Но откуда у Шада эта идея? Я не разбрасываю повсюду носовые платки с вышитой земляникой, как Дездемона. Я едва разговариваю с Бирсфордом, и то только по необходимости; вспомнив, что сегодня вечером мы обедаем с Энн и ее мужем, я едва не застонала от досады и расстройства. Я предвижу вечер, полный словесных ловушек (Шад), укоризненных взглядов (Энн) и, самое худшее, глуповатой жизнерадостности (Бирсфорд).

Шад зевает и закрывает глаза. Его голова резко падает мне на плечо, я вздрагиваю, но он крепко спит.

Энн смотрит в окно. Она не хочет разговаривать со мной, и я обижена, что она так и не поблагодарила меня за организацию этой злосчастной поездки. К тому же мое платье, возможно, безнадежно испорчено (я упрекаю себя за меркантильность, но это платье мне нравится).

Карета покачивается и подпрыгивает. Голова Шада скатывается с моего плеча на грудь, потом он кладет голову мне на колени. Я уверена, что всего несколько дней назад это привело бы к непристойностям, если бы мы были одни.

— Скверно пахнет, — бормочет он.

— Это из-за ребенка.

— Я другого и не предполагал.

Голова у него горячая. Я кладу руку ему на лоб.

— Вам нездоровится, Шад?

Он отталкивает мою руку, чешет затылок, сбив галстук, и снова засыпает.

Энн вытаскивает из сумочки вышивку. Я в полном восхищении. При таких обстоятельствах, даже в карете с прекрасными рессорами, мои навыки в шитье ждало бы суровое испытание. Я наверняка пришила бы рукоделие к своей юбке.

— Ты в порядке? — шепчу я ей.

— Вполне.

— Я сожалею о… — Я киваю вниз на спящего у меня на коленях мужа, который горит огнем. Несмотря на мой гнев и печаль, я чувствую к нему странную нежность.

— О, он настоящий герой, — бормочет Энн с легкой иронией. — Защищал свое доброе имя.

Я смотрю вниз. Шад спит.

— Энн, уверяю тебя, между мной и Бирсфордом никогда ничего не было. Не знаю, почему Шад так думает. Возможно, потому, что я была в вашей ложе одна и в маске.

— Ах да. — Она не встревожилась, чему я рада. — Бирсфорд сказал, что это грандиозная шутка.

— Я думаю, он нездоров.

— Бирсфорд?

— Шад.

— Думаешь, он сошел с ума? Это вполне вероятно.

— Нет! — Хотя, может, немного и сошел. — Думаю, у него лихорадка.

— Надеюсь, он не заразный? — строит гримаску Энн. — Не хочу пропустить вечеринку у леди Алвинг в среду. — Она смотрит на меня. — У тебя что-то на лице.

— Где?

— На щеке. Позволь мне. — Подавшись вперед, она трет мне щеку своим изящным носовым платком. — Это, должно быть, из-за чумазого мальчишки.

— Которого я поцеловала ради тебя…

— Шшш! — Энн смотрит на Шада. Он не двигается.

— Он довольно милый ребенок. Эмма будет такой же через несколько месяцев, когда научится ходить.

— Нет, не будет! — Игла втыкается в ткань. — Что ты наденешь сегодня вечером?

— Сомневаюсь, что мы приедем, если Шад нездоров.

Энн кивает и делает какой-то сложный стежок. Прислонившись головой к окну, я мечтаю, чтобы эта несчастная поездка скорее закончилась.

Шад

— Проснитесь.

Что за наглость. Даже если появилось французское судно, такая фамильярность непростительна. Кровать качается подо мной. Море бурное.

— Шад, проснитесь. Мы дома.

А, теперь я вспомнил! Я в карете, и Шарлотта трясет меня за плечо.

Я выпрямляюсь, смущенный тем, что заснул у нее на коленях, хотя по сравнению с остальными воспоминаниями об этом дне это не так плохо, как размахивать рапирой в комнате, полной женщин и детей. Я все еще сомневаюсь, что визит был столь невинен, как уверяли меня Шарлотта и Энн. Все это меня смущает.

— Где леди Бирсфорд?

— Мы завезли ее домой, — говорит Шарлотта. — Сэр, вам нехорошо.

— Занимайтесь своими делами, мэм. — Отвечаю ей я. Шарлотта права, но я не хочу, чтобы она суетилась надо мной.

Голова у меня жутко болит, тело тоже. Стакан бренди меня поправит, и я велю Робертсу, который открывает входную дверь, принести мне его в кабинет.

Шатаясь, как пьяный, я вхожу в дом и начинаю долгий, трудный подъем по лестнице.

— Вам нужно лечь в постель, — торопится за мной по пятам жена.

— Довольно, мэм. — Я вхожу в кабинет и захлопываю дверь перед ее носом. Ужасно грубо, но мне надоело охотиться непонятно за чем из-за женской глупости.

Найдя трутницу, я зажигаю свечу, потом пытаюсь развести огонь в камине, поскольку ужасно замерз. Щепки загораются и гаснут. В комнату входит Робертс.

— Ох, сэр. Не так, сэр. — Забрав у меня свечу, Робертс зажигает огонь в камине, потом лампу на каминной полке.

— Похоже, у меня небольшая лихорадка, — говорю я. — Не о чем беспокоиться. Где бренди?

Робертс берет со стола бокал и, оглянувшись на меня, роняет его. Бренди выплескивается на ковер, бокал катится по полу. Робертс пятится.

— Что, с тобой, черт побери?! Дай мне другой бокал.

— Милорд, — говорит он. — Милорд, вы…

Я вижу свое отражение в зеркале на каминной полке. И на миг застываю от ужаса.

— Принеси мне еще бренди. Скажи леди Шаддерли, чтобы она вернулась в дом родителей. Не позволяй бастардам подниматься наверх и не принимай никаких посетителей.

— Врач, милорд, я вызову…

— Как хочешь. Это мало что изменит.

Он медлит, переминаясь с ноги на ногу.

— Иди. Я должен привести дела в порядок. — Я сажусь за стол, бумаги шуршат в моих руках, пока я ищу завещание. Миниатюрный портрет матери выкатывается на стол, и я смотрю на него. Я могу скоро встретиться с ней, но, надеюсь, не с отцом.

Вот оно, завещание. Да, я оставил Робертсу пятьдесят гиней. Другие слуги в поместье не забыты, как и бастарды. Я пишу короткие прощальные письма друзьям и сестре, надеясь, что они никогда не будут прочитаны.

Теперь Шарлотта. Я пытаюсь вспомнить условия брачного договора и, кажется, припоминаю, что ее деньги возвратятся к ней. Нужно написать ей, прежде чем болезнь совсем одолеет меня. Я хватаю чистый лист, как жаль, что я так ужасно болен. Кто, черт побери, станет моим наследником? Насколько я помню, не Бирсфорд, он слишком дальний родственник, их еще множество, но адвокаты решат это.

Если моя жена беременна, она узнает это через некоторое время, а я могу никогда не узнать, но, с другой стороны, дети без отцов — это наша семейная традиция. Пальцы не слушаются, но я сумел заточить перо и уставился на вызывающую головокружение белизну бумаги. Первым моим действием стала большая клякса на листе.

Потом я принимаюсь за письмо.

Шарлотта

— Немедленно снимите с меня платье! — рычу я наУидерс.

Она подходит расшнуровать корсет.

— Я приготовила кремовое платье с золотой сеткой для миледи.

— Не важно. Мы сегодня не поедем на обед. Его сиятельство болен.

Я умываюсь и позволяю Уидерс надеть на меня платье. Когда она заканчивает шнуровку, кто-то стучит в дверь.

Робертс. Вид у него испуганный.

— Извините, миледи, его сиятельство желает, чтобы вы немедленно покинули дом.

Я сажусь на кровать резче, чем ожидала.

— Он говорит, что вы можете вернуться в дом мистера и миссис Хейден, миледи.

Шад выгоняет меня! Он, должно быть, убежден в моей неверности.

— Почему? — Мой голос едва слышен.

— У него оспа, миледи.

Услышав шум за спиной, я понимаю, что Уидерс кинулась к двери.

— Я не останусь в этом доме, миледи. Доброй ночи, миледи.

Она проскакивает мимо Робертса, и я рада, что мне не придется ее увольнять, хотя сейчас эта победа кажется мелкой и незначительной. Я снова обретаю голос.

— Оспа?!

Робертс кивает.

— У него волдыри на лбу и ужасная лихорадка. Он не позволил мне остаться с ним.

Я встаю.

— Мы должны уложить его в постель. Я помогу вам. Вы послали за врачом? Хорошо. — Потом я вспоминаю, что Мэрианн говорила мне о своих детях. — Робертс, вы уверены?

— А что еще это может быть, миледи? Я пришлю служанку помочь вам упаковать вещи.

— Хорошо, но сначала принесите мне перо и бумагу в маленькую столовую. Я должна написать миссис Шиллингтон.

Он кланяется и поспешно выходит из комнаты.

Оспа. Я помню женщину в деревне, перенесшую эту болезнь.

Слепая, со скрюченными от шрамов пальцами, она была похожа на древнюю старуху. Ей было двадцать пять.

Я молю Бога, чтобы я оказалась права и это не оспа.

Шад

— Милорд, вы должны лечь в постель.

Я уснул за письмом. Не то чтобы уснул, но погрузился в грезы, населенные моими мертвыми товарищами по флоту, моим братом, странными людьми и ситуациями. Иногда в видения врывается голос Робертса, говорящий, что я должен встать и идти в постель. Я прогоняю его.

— Если я заразился, то заразился, милорд. Теперь это без разницы.

И Шарлотта. Слава Богу, в последние ночи мы не делили постель, и она избавлена от этой беды.

— Она ушла? Ее сиятельство.

— Да, милорд.

Робертс говорит не слишком уверено. Потом поднимает меня со стула, подставив плечо. Комната кружится перед глазами, и я рад опереться на него.

— Вам надо лечь в постель, милорд.

— Письмо, что я написал… Сожги его. Все, что может опозорить семью. — Я даже не уверен, что написал, но смутно помню, что писал Шарлотте, и знаю, что, возможно, пожалел бы о своих словах, если бы выжил.

— Да, милорд.

Несколько шагов из кабинета через гардеробную в спальню — те несколько шагов, которые я не мог заставить себя сделать в ту ночь, когда спал один, теперь я этому и рад, и сожалею об этом, — занимают часы, или это только кажется.

Я падаю на кровать. Простыни прохладные, благословенно прохладные.

Робертс изо всех сил старается снять с меня одежду и надеть через голову сорочку. Я пытаюсь ему помочь, но только мешаю.

От холодных простыней я зябну, потом горю огнем, жарким и мучительным, словно пламя ада. Я там окажусь?

Снова возникают видения. Мой корабль горит, рушатся мачты, кричат раненые, я погружаюсь в ледяную воду, у меня стучат зубы.

— Милорд, врач пришел.

Сжав запястье Робертса, я вижу новые волдыри между пальцами.

Одетый в черное врач стоит в дверях, прикрывая лицо носовым платком.

— Я проинструктирую вашего слугу жечь пастилки против инфекции, милорд.

Он осторожно проходит в комнату и вытаскивает из сумки инструменты, которые я в последний раз видел у коновалов.

— Я рекомендуют также клизму и небольшое кровопускание, это очень поможет вашему сиятельству.

Выражениями времен военно-морской службы я гоню его из комнаты вместе с инструментами и пилюлями.

Врач выпрямляется:

— Если вы отвергаете науку, милорд, для вас мало надежды.

Я снова прошу его уйти и подкрепляю свои слова действием, швырнув в него графин с водой.

— Ох, сэр, — говорит Робертс.

— И ты тоже уходи. Принеси мне бренди. И оставь меня здесь умирать.

Поскольку я решил, что умру. Я хочу умереть, чувствуя себя с каждой минутой все хуже.

Робертс появляется с бутылкой бренди, бокалом и новым графином воды. У него на глазах слезы.

— Ты добрый парень, Робертс. Я не забыл тебя в завещании. А теперь оставь меня. — Зубы у меня стучат, меня сотрясает озноб.

Не важно. Я знаю, что скоро начнется жар, и сбрасываю одеяло и сорочку, которая трет кожу. Горячие бугорки усыпали все тело и дьявольски чешутся.

Бренди помогает мало.

Дверь спальни снова открывается.

— У вас не оспа.

Я хватаю одеяло, чтобы прикрыться.

— Я приказал вам отправляться к родителям, мэм. А теперь оставьте меня. Дайте спокойно умереть.

Шарлотта делает несколько быстрых шагов к кровати.

— Шад… сэр… это не оспа.

— Оспа. Я умираю. Уйдите.

— Ваша сестра говорит…

Слезы наворачиваются мне на глаза. Моя бедная сестра. Ей предстоит потерять второго брата.

Я утыкаюсь лицом в подушку.

— Выйдите из моей спальни.

— Ваша сестра говорит, что ей, вашему брату и вам делали прививку. Разве вы не помните? Хирург надрезает руку и втирает в нее какую-то гадость.

— Нет, не помню. Я устал. Пожалуйста, уйдите. Шарлотта протягивает мне сброшенную сорочку.

— Но она также сказала мне, что вы не болели ветрянкой.

Я отбрасываю сорочку.

— Ветрянкой болеют дети. Пожалуйста, оставьте меня.

— Она сказала, что вас отправили играть с детьми егеря, чтобы вы заразились.

Это я помню. Мы бегали и ужасно перемазались, мне было приблизительно пять, и дочка егеря, моя ровесница, вся покрытая белыми пузырьками, поцеловала меня и сказала, что выйдет за меня замуж. Однако к концу дня она бросила меня ради моего семилетнего брата, и позже он хвастался, что она показала ему пузырьки на попе.

Вскоре после этого брат и сестра заболели. А я — нет.

Моя племянница, припоминаю, недавно перенесла подобное недомогание. Однако…

— У меня оспа, — настаиваю я. — Я умираю.

— Взрослые переносят болезнь гораздо тяжелее, чем маленькие дети. Ваша сестра сказала, что ваша племянница недавно хворала, и я подозреваю, что вы заразились от нее. Так что вы не умрете.

— Как хотите. — Я делаю большой глоток бренди, мои зубы стучат о бутылку. У меня нет сил спорить, я должен экономить их для неизбежного ухода. — Найдите Робертса.

— Что?..

— Сейчас же!

Бросившись через комнату, Шарлотта хватает горшок (по счастью, пустой) и держит передо мной, пока меня выворачивает.

Это, должно быть, самый неловкий момент в моей жизни. Я рад, что мне слишком плохо, чтобы оценить его во всей полноте.

— Теперь можете идти, — говорю я, когда снова обретаю голос.

Воцаряется пауза, и я задумываюсь, не собирается ли Шарлотта опрокинуть содержимое горшка мне на голову.

Вместо этого, она молча подает мне воду прополоскать рот, укладывает меня на подушку и вытирает мне лицо влажной тканью.

— Ваша сестра также прислала вот это.

Я с недоверием разглядываю большую бутылку. После болвана-врача я не знаю, чего ожидать.

— И что вы намерены с этим делать?

— Ваша сестра говорит, что это ослабит зуд, — добавляет она, развеивая мои худшие опасения после предложений врача. — Я протру вам кожу.

— Можете оставить это и идите.

— Помолчите, Шад, и уберите одеяло.

— Ну уж нет. Пошлите за Робертсом.

Она решительно помахивает бутылкой.

— Робертс обедает. Больно не будет, уверяю вас.

Будет.

— Хорошо. — Я скидываю одеяло до пояса.

Шарлотта точно знала, как сломить мое сопротивление. Флоту бы пригодился такой умелый тактик.

Я переворачиваюсь и подставляю ей спину. У Шарлотты вырывается вздох.

— О Господи! Ой. Вы раздавили один на шее, не надо так делать, иначе останутся шрамы. Они все появились сегодня?

— Я думал, это блоха укусила.

Я вскрикиваю от неожиданности, когда Шарлотта обильно смазывает мне шею и спину прохладной пощипывающей жидкостью.

Шарлотта бормочет себе под нос, подсчитывая. На «тридцать три» она стягивает одеяло, открывая мой зад и ноги, на «девяносто два» приказывает мне повернуться, и я хватаю простыню, чтобы сохранить скромность.

Она протирает меня с головы до ног, включая уши.

— Готово! — Она тянется за пробкой. — Сто семьдесят четыре.

— Простите, но сто семьдесят пять. Бутылку, пожалуйста, и отвернитесь.

Она вручает мне бутылку, но руки у меня трясутся так, что я едва не выронил ее. Шарлотта берет мои руки в свои, придерживая бутылку.

— Где?

— Как вы думаете? — Я вцепляюсь в одеяло.

— На штыре?

— Кто научил вас этому слову? — Я пытаюсь изобразить потрясение.

— Вы, сэр.

Да, точно, это я научил.

— Это неприлично. Позвольте мне.

— Мы женаты, — вспыхивает она.

— Да, но… — Я чувствую себя слишком несчастным, чтобы спорить, и оставляю ей контроль над одеялом и моей анатомией. — Хорошо.

Я крепко зажмуриваюсь.

— Я не могу разглядеть… — говорит она.

Я произношу слова, от которых потом (если выживу) со стыда сгорю, но сейчас это меня мало волнует.

— Отодвиньте… вы знаете, я показывал вам, когда мы…

— Конечно.

Я благодарен ей за сухость тона.

— Ой!

— Простите.

Случилось невероятное. Не могу в это поверить — я у врат смерти, притирание ужасно жжет, и все же прикосновение Шарлотты пробуждает меня.

Господи, она смеется.

— Извините, — говорю я натянуто. И ухудшаю положение, тычась мужским естеством ей в руку. — Иногда это случается без всякой причины, это ничего не значит. Ну, в общем, в этом нет ничего дурного, он сам опустится, это…

— Шшш. — Она касается моих губ тканью, заставляя замолчать.

Глава 12

Шарлотта

Я сказала ему, что он не умрет, и он, кажется, был разочарован.

Но сама я не слишком уверена, что он не умрет. Даже при том, что одна его часть весьма жива, у него сильная лихорадка, и я боюсь за него. За несколько часов после нашего возвращения домой ему стало гораздо хуже, он очень болен, и, подозреваю, только гнев и ревность держали его на ногах большую часть дня. Я особенно встревожилась, когда он впал в беспокойный сон. Он смотрит мимо меня так, словно кто-то еще вошел в комнату. Его глаза лихорадочно горят, он произносит одно слово: «Мама». Ведь умирающие зовут своих матерей?

Возвращается Робертс с лакеем, которому я велела принести ячменный отвар. Лакей выносит горшок. Мы с Робертсом стоим рядом у кровати, Шад бредит во сне.

— Я сказала ему, что это ветрянка.

Робертс кивает.

— Он очень расстроен. Думаю, что он предпочел бы оспу.

Робертс позволяет себе улыбнуться:

— Внизу все плачут и молятся.

— Выдайте вечером всем по дополнительной порции эля.

— Спасибо, миледи. — У меня такое ощущение, что Робертс ждал этого распоряжения.

После этого мы начинаем вежливое препирательство хозяйки и слуги о том, кто будет сидеть с Шадом. Робертс обедал, я нет. Он, давно опекающий хозяина, неохотно соглашается, что я буду сидеть с Шадом этой ночью. Лакеи способны сделать это, указывает он.

Да, но я его жена и я клялась чтить его в болезни и в здоровье.

Робертс самым вежливым образом настаивает, что это его работа, и я позволяю ему занять пост, пока обедаю.

Выходя из комнаты, я оборачиваюсь.

— Робертс, не знаете, дети болели ветрянкой?

— Очевидно, да, миледи, так говорит миссис Прайс.

— Хорошо.

Обедать мне еще рано, да я и не хочу есть. Потом я вспоминаю, что мы договорились пообедать с Энн и Бирсфордом, и велю принести лампу в кабинет Шада, чтобы написать им записку. Сев за маленький столик — письменный завален бумагами, — я пишу новую записку Мэрианн и благодарю ее за лекарство. Я сообщаю, что оно принесло облегчение, и, покусывая перо, пытаюсь придумать, как, излишне не волнуя ее, предупредить, что брат тяжело болен. Она с замечательным спокойствием отнеслась к ветрянке собственной дочери. Как она сказала, ребенок хорошо себя чувствует, но вид у девочки ужасный.

Я останавливаюсь на том, что Шад уснул, но лихорадка не отступает, и что об остальном я напишу утром. Я посылаю лакея с записками, откидываюсь на спинку кресла и осматриваю кабинет — мужское святилище, где Шад занимается личными делами.

Естественно, мне не терпится пошуровать вокруг и что-нибудь узнать. Кроме того, Шад будет благодарен за аккуратно сложенные бумаги. Поэтому, закрыв дверь — не хочу, чтобы слуги видели, чем я занимаюсь, — я приближаюсь к его столу.

Пара миниатюр выскальзывает из груды бумаг, когда я касаюсь ее. Одну я узнаю по портрету в столовой, это мать Шада. На другой, судя по заткнутому под стекло клочку бумаги и пряди волос, его брат Фредерик, который умер несколько лет назад, когда Шад был в море. Кажется, миниатюрного портрета отца нет.

На рукоятке изящного ножа из слоновой кости выгравированы корабль и надпись «Корабль военно-морского флота его величества «Арктур»». Насколько я помню из довольно трудной, беседы с капитаном Карстэрсом, этим судном командовал Шад. Интересно, кто сделал нож? Задумавшись, я замечаю другие вещицы из дерева и слоновой кости на столе и на каминной полке. Некоторые тонкие и изящные, другие говорят об энергии и отсутствии школы. Я беру птичку и переворачиваю ее. Внизу надпись, такая мелкая, что мне понадобилась лупа, чтобы прочитать слова. «Сделано сегодня, 7 июня 1807, Джоном Речингом, моряком корабля «Арктур»».

Я рассматриваю другие подарки с подобными надписями капитану Трелейзу от моряков и офицеров «Арктура». Все датированы началом июня, почти два года назад, когда Шад узнал о смерти брата и оставил свой пост во флоте, чтобы заняться делами семьи. Несколько надписей сообщают, что вещи сделаны из древесины судна, которое получило повреждение во время недавнего захвата французского корабля.

Я улыбаюсь довольно дерзкому изображению русалки и задумываюсь о том, многие ли из этих мужчин остались живы. Было ли это излияние чувств к уходящему капитану искренним, или это приказ одного из офицеров? Надеюсь, они любили Шада. Шад никогда ничего не говорил о своей жизни в море. Я никогда не спрашивала. Но как только он поправится, обязательно спрошу.

Я просматриваю бумаги на его столе. Он написал сестре, Бирсфорду, Карстэрсу, Робертсу и другим, чьи имена мне незнакомы. Письма запечатаны, на каждом написано и подчеркнуто «В случае моей смерти». Почерк угловатый и твердый.

Я аккуратно складываю письма. У меня трясутся руки. И возникает соблазн бросить письма в огонь. Он не написал мне.

На столе копия завещания, какие-то счета, письмо, касающееся дел поместья, пара писем от претендентов на должность наставника детей. О Господи, что будет с его детьми, если он…

Я просматриваю завещание. К моему облегчению, детям, которые останутся на попечении Сьюзен и Мэтью Прайса, завещаны щедрые суммы.

Нет никакого упоминания, что я буду каким-то образом вовлечена в их воспитание.

Если он умрет, то нашего брака будто и не было. Опершись локтями на стол, я прячу лицо в ладони. Не знаю, как долго я так сидела, но, в конце концов, шевельнулась, и что-то скрипнуло у меня под ногой. Нагнувшись, я поднимаю смятый лист бумаги.

Я разглаживаю его. Почерк неровный, на бумаге большая клякса, строчки бегут вкривь и вкось. Я не уверена, черновик это или Шад писал в приступе безумия.

«Моя дорогая жена, моя возлюбленная, какое горе, что я не сказал вам прежде, как страстно люблю вас, поскольку теперь понимаю это. Я молю Бога, что вы беременны, и тогда у вас останется память обо мне. Если родится мальчик, назовите его в честь моего отца и брата Фредериком, как требует семейная традиция.

Шарлотта, постарайтесь думать обо мне хорошо, когда меня не будет. Поцелуйте за меня детей и…»

На этом месте письмо обрывалось.

Он любит меня? О Господи, я не знаю, смеяться или плакать. Он едва знает меня, я едва его знаю, и есть только одно место и одно дело, где мы пребывали в согласии. Кроме того, он обвинил меня в неверности — у этого человека живое воображение, — а мы женаты меньше недели.

Он любит меня!

И он умирает. Ох, Шад.

Нет, он не умрет! Разозлившись, я хватаю первое, что подвернулось под руку, а это деревянный подсвечник, и швыряю это через комнату. Как смеет он так играть моими чувствами, утверждая, что умирает, когда он по глупости подхватил детскую болезнь, которой должен был переболеть лет двадцать тому назад! Не говоря уже о вульгарном восстании рога — еще одно словечко, которому он меня научил, — на так называемом смертном одре, пока я хлопотала над ним, как непритязательная служанка. Как он смеет!

У меня возникает желание ворваться в его спальню и швырнуть это глупое письмо в его покрытое пятнами лицо. Вместо этого я бегу к камину, бросаю письмо в угли и наблюдаю, как оно вспыхивает и рассыпается в прах.

Потом я поднимаю развалившийся на две части подсвечник, падаю на колени перед камином и разражаюсь слезами.

— Миледи?

Я даже не сообразила, что Робертс открыл дверь кабинета.

— Мне нужен клей. — Это самое абсурдное заявление в моей жизни.

— Миледи, его сиятельство спрашивает вас.

— Ему хуже? — Я вытираю глаза платьем и поднимаюсь с колен.

— Не думаю, миледи.

— Я сломала это, Робертс. Этот подсвечник сделал для него один из моряков «Арктура», и…

— Не переживайте, миледи. — Он ласково берет у меня сломанный подсвечник. — Я починю. У меня есть клей. Навестите его сиятельство, миледи. После этого мы сразу подадим обед.

Я нахожу Шада сидящим в постели, его глаза слишком блестят, лицо заострилось, щеки горят. Он разглядывает ногу.

Когда я вхожу, он поднимает глаза.

— Я должен знать, беременны ли вы.

— Простите, что? — Я изображаю оскорбленную добродетель. — Я узнаю это через несколько недель, Шад. Вы только за этим хотели меня видеть? Вам лучше лечь.

— Черт, еще один волдырь между пальцами. Я доберусь до них, чтобы почесать. — Что он и делает. На его лице блаженство, которое я видела однажды… гм… при столь же интимных обстоятельствах.

Я наливаю ячменный отвар, чтобы скрыть расползающийся по моим щекам румянец.

— Принесите мне бренди.

— Вас стошнит, а я могу не успеть с горшком. — Я сую ему в руку стакан: — Выпейте, пожалуйста. Он морщится, пьет и падает на подушку.

— Я видел Фредерика.

— Вашего брата?

— Да. — Он закрывает глаза.

— И?

— Он сказал, что у него новый бастард. Ходячая неприятность мой братец. Оставляет мне свои проблемы. — Шад что-то бессвязно бормочет в подушку. — Я любил его. И ненавидел за то, что он умер, болван. Если бы он не умер, я бы остался во флоте и не связался бы с титулом и всей этой суетой. — Его глаза закрываются.

Когда я отхожу от кровати, он хватает меня за запястье.

— Черт бы вас побрал, вы к нему не пойдете!

— Шад, прекратите!

— Что? — Заморгав, он уставился на меня. — Поцелуйте за меня детей. Не хочу, чтобы они видели меня в таком виде.

— Шад, поверьте, никто не хочет вас видеть таким. Вы выглядите ужасно.

Пульс у него быстрый и неровный. Я смотрю на его запястье, выглядывающее из кремовой сорочки: вижу выступающую косточку, синюю вену, завитки черных волос, уродливые мертвенно-бледные пузырьки на коже… Затем кладу ладонь на его руку.

— Не умирайте, — шепчу я. — Пожалуйста, не умирайте.

Через несколько минут в спальню возвращается Робертс.

— Обед подан, миледи.

Я поднимаюсь, и рука Шада выскальзывает из моей.

— Не послать ли нам за врачом? Он все еще горит.

Робертс вынимает из миски с водой ткань, отжимает и кладет на лоб Шаду.

— Дайте ему время, миледи. Я ожидаю перелома сегодня ночью или завтра.

От прикосновения мокрой холодной ткани Шад подскакивает и бормочет слово, которое, думаю, было в ходу на борту корабля.

— Ох, сэр, — укоряет Робертс. — И перед ее сиятельством.

У меня нет аппетита, но я пью много вина, надеясь, что это остановит мои бесконечные думы. Слова из письма Шада не выходят у меня из головы. Он написал, что любит меня. Написал, возможно, потому, что болен. Да, должно быть, именно поэтому. Шад, несомненно, сильно смутился бы, узнай он, что я читала эти строки.

Наконец я понимаю, что, если напьюсь до бесчувствия, это встревожит слуг, и возвращаюсь наверх. Я вхожу в спальню. Шад лежит неподвижно, Робертс протирает лекарством ему спину.

— Готово, милорд. Ее сиятельство пришла повидать вас.

Я отправляю Робертса спать — мы решили нести вахту, как моряки, по четыре часа каждый — и занимаю место в кресле у кровати. Полумрак в комнате нарушает лишь золотистый свет единственной лампы, фитиль которой низко прикручен. Наклонившись, я кладу руку на лоб Шаду. Он с раздраженным ворчанием отстраняется.

— Где Робертс?

— Я отправила его спать. Шад открывает глаза.

— Верните его.

— Нет. — Я подаю ему стакан ячменного отвара. — Если вы выпьете все, Робертс, возможно, позволит вам поесть кашу.

Шад бормочет ужасные ругательства, потом говорит:

— Вливая в меня много жидкости, вы понимаете неизбежные последствия?

— Я подам сосуд, сэр, и отвернусь. — Его излишняя скромность становится утомительной.

Робертс, зевая, сменяет меня около часа ночи, и я ухожу в спальню для гостей. К моему смущению, одна из служанок в кое-как надетом в темноте платье и с сонными глазами ждет, чтобы расшнуровать мне корсет и помочь лечь. На будущее я буду надевать корсет, который зашнуровывается спереди.

Не думала, что смогу спать, но я засыпаю и, проснувшись, вижу просачивающийся в комнату серый свет. В доме очень тихо, так тихо, как может быть тихо в лондонском доме. Выглянув в окно, я вижу служанку — она на коленях красными руками скребет ступеньки, ведущие вниз, в подсобные помещения. По улице едет телега.

Закутавшись в большую шаль, дабы не потревожить чувствительность Робертса, я подхожу к спальне. И чуть из кожи не выпрыгиваю, когда маленькая фигурка в белом поднимается на ноги, протирая глаза.

Это дочь Шада, Эмилия.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я. — Ты всю ночь спала под дверью?

— Робертс не позволил мне увидеть дядю Шада. Мэм, он умирает?

— Нет! Конечно, нет.

Девочка сопит и вытирает лицо рукавом.

— Миссис Прайс, наверное, волнуется.

— Ох, — вздыхает она и со слезами спрашивает: — Пожалуйста, миледи, можно мне повидать дядю?

— Я спрошу его, но он очень нездоров и ужасно выглядит. Я не хочу, чтобы ты испугалась.

Выражение лица девочки заставляет меня задуматься. Она смотрит так по-взрослому, так удивлена, что к ней относятся как к ребенку. Неужели это ее любовь к Шаду и его бесспорная отцовская любовь делает Эмилию такой бесстрашной?

Я велю ей подождать и вхожу в спальню. Робертс спит в кресле.

Шад что-то бормочет, переворачивается и смотрит на меня яркими лихорадочными глазами.

— Шарлотта? — хмурится он, проведя рукой по подбородку. — Я еще не брит.

— Вам нельзя бриться. Вы можете повредить пузырьки.

Следует ругательство.

— Вас хочет видеть Эмилия.

— Нет. Никто, кроме вас и Робертса, не должен входить в эту комнату.

Я подхожу и кладу руку ему на лоб. Все еще горячий, пузырьки выглядят хуже. Шад, как обычно, стряхивает мою руку.

— Она всю ночь спала под дверью, ждала возможности увидеть вас.

— Хорошо, но только на несколько минут, и ставни должны быть закрыты. Разбудите Робертса, чтобы я мог умыться.

Я обдумываю эту просьбу. Робертс спит мертвым сном — неудачный выбор слов, — так запрокинув голову, что у него наверняка разболится шея. Я подозреваю, что у Шада была тяжелая ночь, и у Робертса, следовательно, тоже.

— Я послужу вам камердинером, Робертс еще спит. Чайник стоит на каминной решетке, я наливаю в миску горячую в воду, игнорируя поток сквернословия, несущийся с кровати. Дальше возникает спор относительно того, должен ли Шад встать с кровати, и я, устав от того, что он отказывается от моей помощи, позволяю ему попытаться.

— Я признаю поражение. — Он оседает на подушки. Лицо у него пугающе серое, глаза ввалились.

— Знаете, мне тоже это не очень нравится, — говорю я, взяв мыло и полотенце. — Ваши родственники наверняка приедут сегодня, и мне придется развлекать их.

— Уверен, вы будете образцом такта и любезности.

Я не обращаю на него внимания.

С вымытой головой, причесанный, в свежей ночной сорочке, Шад объявляет, что готов видеть Эмилию, и проснувшийся Робертс, зевая, открывает дверь.

Эмилия бросается к нему на шею:

— Дядя Шад!

— Ну-ну, никаких слез. Тетя Шад отведет вас сегодня в парк. Поцелуй своего брата и скажи ему, что все хорошо. Вы делаете уроки?

— Да, сэр. — Она вытирает глаза подолом ночной рубашки.

— Дядя устал, — говорю я девочке. — Ему нужно поспать.

Она покорно отходит от кровати.

— Мы пойдем в парк, тетя Шад?

— Конечно. — Меня осеняет счастливая мысль, и я решаю написать Энн и спросить, не хочет ли она прокатить в своем модном экипаже двух маленьких пассажиров. Сама я намерена ехать на лошади, которую подарил мне Шад. Я горячо надеюсь, что мы будем кататься вместе, когда он поправится.

Он должен поправиться. Я не признаю альтернативу.

Выезд в парк — большой успех. Энн правит сама, у моей кобылы, как и предсказывал Шад, прекрасный шаг. Она только что из стойла, ей не терпится пуститься в галоп, что можно сделать, поскольку в парке никого нет. (Я уже давно на ногах, но по меркам светского общества еще рано.) Я отдаюсь на волю лошади, Энн пускает рысцой запряженную в экипаж пару.

Когда моя лошадь успокаивается, я, к восторгу Джона, поднимаю его на луку седла.

У нас с Энн нет возможности поговорить об интимных делах, но она весела, улыбчива, сочувствует Шаду. Подруга увлеченно рассказывает мне о предстоящем бале, говорит, что Шад должен к этому времени поправиться, и мы обсуждаем платья и оформление дома. Мы нежно целуемся, — я наклоняюсь с седла, она приподнимается с высоких козел, — и я поручаю свою кобылу, которую решила назвать Кассандрой, конюху.

Эмилия и Джон бегут рассказать миссис Прайс о своем приключении, я вхожу в дом. У дверей спальни я говорю с Робертсом, который побрился и переменил рубашку, но выглядит усталым и встревоженным.

— Когда лихорадка прекратится, он поправится, миледи.

— Надеюсь.

Я прохожу через кабинет в гардеробную, не желая беспокоить Шада, и велю принести горячей воды. Этой гардеробной пользуется главным образом Шад, здесь хранится его одежда. Открыв шкаф, я провожу кончиками пальцев по его хрустящим накрахмаленным рубашкам, тонким чулкам, прижимаюсь щекой к податливой мягкой коже бриджей. Если я не могу коснуться его, я могу потрогать то, что соприкасалось с его телом.

Потом закрываю дверцы, приказав себе не глупить, — что я буду делать, если войдет слуга?

Я умылась, переоделась, а когда зазвонил дверной колокольчик, спустилась в гостиную принять визитеров.

Моя мать с красными глазами бросается обнять меня.

— Дитя мое, бедное дитя, овдовела до срока!

— Он еще не умер, — отвечаю я, сознавая, как неприветливо это звучит. Я вижу горе на лицах Карстэрса, Мэрианн, Бирсфорда и дюжины членов семейства Трелейз, имен которых не могу вспомнить. Я обращаюсь ко всем собравшимся в комнате: — У Шада все еще сильная лихорадка, но я полагаю, что никакая опасность ему не грозит. Он в очень дурном настроении, а это, я уверена, хороший признак. К сожалению, он отказывается кого-либо принять, но он так ужасно выглядит, что вы и сами не захотите его видеть сейчас.

После моего заявления все улыбаются. Я велю подать чай, достаю из буфета мадеру и пытаюсь вспомнить, кто есть кто. К моему удивлению, Бирсфорд с удивительным тактом напоминает мне имена.

— Энн шлет вам сердечный привет и сожалеет, что не смогла сама приехать, поскольку у нее другая договоренность. Это, как вы помните, моя кузина Мария, довольно дальняя родственница, если быть точным, мэм. А это кузен Телфорд, добрый парень, который может говорить только о лошадях, верно, сэр? Я полагаю, что Шад недавно купил у него кобылу.

— Да, сэр. — Я пожимаю ему руку с большим энтузиазмом. — Она просто великолепна, я назвала ее Кассандра. Мой отец тоже очень интересуется лошадьми.

— Леди Шад, у меня есть прекрасная пара серых, если мистер Хейден или Шад интересуются.

— Нет, не интересуются. — Бирсфорд берет мою руку. — Миссис Гарранд и ее дочери, которых вы уже знаете, а это капитан Бердж, родственник со стороны моей матери. Не играйте в карты с этим господином, мэм…

И так я оказалась в лоне семейства Трелейзов, которое приняло меня с удивительной теплотой (кроме миссис Гарранд, которая держалась с ледяной официальностью), довольно скоро ко мне уже обращаются по имени. Мы болтаем на обычные темы — о слугах, о городских сплетнях, — и я соглашаюсь сегодня вечером посетить вместе с родственниками Воксхолл, поскольку все уверяют меня, что отсутствие свежего воздуха повредит моему здоровью.

— Но Шад… — говорю я.

— Чепуха! — Бирсфорд сама доброта и любезность, и я немного понимаю, почему Энн любит его. — Вы должны поехать, моя дорогая Шарлотта. Я настаиваю на этом. Энн мне покоя не даст, если вы не поедете.

Глава 13

Шад

Шарлотта так уверяет меня, что; я не умру, что, подозреваю, все наоборот. Она также настаивает, что отвратительные струпья, которые теперь украшают мою персону, признак выздоровления. Кроме того, она сказала моим родственникам, что я поправляюсь, и они провели здесь полдня, истребляя запасы вина и чая.

Что она знает? Она всего лишь женщина, и не особенно опытная и образованная в этой области. Она сказала, что любит читать, но я никогда не видел в ее руках что-нибудь, кроме модного журнала вроде того, что упал на пол, когда она заснула. Подозреваю, она усердно подкреплялась мадерой, изображая хозяйку дома.

— Не чешитесь. — Ее глаза все еще закрыты, но она явно не спит.

Кроме того, мое состояние позволяет ей отдавать распоряжения, словно я слуга, и исполнять роль моего камердинера. И теперь она наливает очередной стакан безвкусного ячменного отвара, черт бы его побрал. Мне отчаянно хочется пива. Скоро она снова станет пихать в меня кашу.

Я хочу, чтобы она разделась и легла со мной в постель. Нет! Это неприлично. Моя собственная жена!

Но если я умру, то должен ей кое-что сказать.

— Шарлотта?

— Горшок?

— Нет. Бастарды.

— Вы не умрете, сэр. Вам не нужно собирать членов семьи и устраивать сцену у смертного ложа.

— Я должен был сказать вам о них раньше.

Она хмурится.

— Да, сэр, но они хорошие дети.

— Эмилия моя сводная сестра, одна из внебрачных потомков моего отца. Джон — мой племянник, ребенок моего брата.

Долгое молчание. Я не уверен, что она мне поверила.

Я продолжаю:

— Я пытался сказать вам это после нашей свадьбы.

— О да. Вас прервало появление вашей любовницы. Или вы скажете, что она чужая любовница?

— Фактически да. — Поскольку я поклялся Бирсфорду сохранить тайну, я больше не говорю на эту тему. — Когда я вернулся в Англию после смерти Фредерика и унаследовал титул, я узнал о существовании бастардов и разыскал их. Эмилию после отъезда ее матери приход устроил в услужение, она работала до полусмерти и голодала. Джона я тоже нашел полуголодным. Как я мог не забрать их?

Она судорожно вздыхает.

— С вашей стороны это замечательно. Спасибо, что рассказали, но вы глупец, что не сообщили мне раньше. — Она энергично встряхивает бутылку с лекарством. — Пожалуйста, снимите сорочку.

— Бесстыжая соблазнительница, — бормочу я, чтобы поддразнить ее, и стаскиваю сорочку. — Шарлотта, я сказал правду о миссис Перкинс.

— Очень смешно, сэр.

Я взвизгиваю, когда большая холодная капля притирания падает мне на спину. Будь я проклят, если стану спорить с Шарлоттой!

Она обрабатывает мне спину и ноги. Не знаю, как ей удается передавать свое раздражение только касанием, но Шарлотта умеет это делать. К сожалению, ее прикосновение производит на меня обычный эффект.

— Можете повернуться.

— Я бы предпочел этого не делать.

— Пожалуйста.

Я поворачиваюсь.

— О! — Она замирает, подняв бутылку. — Полагаю, этого не происходит, когда о вас заботится Робертс? Думаю, он бы пришел в большое смущение.

— Нет, мэм, не происходит, и менее живой интерес с вашей стороны будет кстати.

— У меня нет живого интереса, сэр. Как можно живо интересоваться столь частым явлением?

— Спасибо, мэм… ух! — Черт бы ее побрал, она плюхает щедрую порцию холодного зелья на самое чувствительное место. — Думаю, вам лучше растереть лекарство, Шарлотта.

— Не бесстыдничайте. Вы сами можете это сделать.

— Ну и кто из нас бесстыдник, мэм?

Ее губы дергаются. Шарлотта хоть и остра на язык, но, к ее чести, не держит зла. Просто замечательно, что, выросшая в непростой семье, она великодушна и обладает хорошим характером.

Я стараюсь не думать о том, что ее великодушие может простираться за пределы брака. Пора обозначить свои права.

Поймав за юбку, я тяну ее к себе.

— В чем дело? — Шарлотта не слишком приветлива или возбуждена.

— Я желаю осуществить свои супружеские права, мэм.

— В вашем состоянии, сэр? Не думаю. — Ее смех больше похож на высокомерное фырканье.

Моя рука поднимается к ее подвязке.

— Пожалуй, отчасти согласен с вами. Может быть, вы займете верхнюю позицию?

— Робертс очень расстроится, если увидит, что вы себя напрягаете. — Я с радостью слышу придыхание в ее голосе.

— Тогда не рассказывайте ему. Пожалуйста, заприте дверь.

— Ну уж нет. — Она засовывает пробку в горлышко бутылки (я нахожу это крайне возбуждающим) и отталкивает мою руку.

— Тогда хотя бы поцелуйте меня.

Она отставляет бутылку, ее жесты неторопливы. Я дрожу, и не от лихорадки. Ее руки касаются моего лица, и она целует меня в губы.

Наши языки затевают игру. Я тяну ее на кровать.

— Хотела бы я, чтобы вам было лучше, — бормочет Шарлотта, закидывая свою ногу на мою.

— В ваших силах это сделать.

Дверь открывается.

— Просите, милорд, миледи. — Робертс с пунцовым лицом захлопнул дверь.

Шарлотта, уткнувшись лицом мне в шею, хохочет:

— Бедный Робертс. Ой, вы весь в щетине, Шад, и такой горячий.

Я зарываюсь лицом о ее волосы. От нее пахнет розовой водой. Я теснее прижимаю ее к себе и закрываю глаза. Моя жена, моя Шарлотта. Моя любовь.

Когда я открываю глаза в следующий раз, я один, уже вечер. Лампы зажжены, комната сияет и пульсирует перед глазами. Меня снова лихорадит.

Дверь гардеробной открывается, входит Шарлотта, ее платье мерцает в свете ламп золотом и серебром. Она наклоняет голову, чтобы не задеть страусовым пером притолоку.

— Извините. Я заснул.

— Я знаю. — Она, кажется, ждет, что я скажу еще что-нибудь. — Ваши родственники пригласили меня в Воксхолл сегодня вечером. Я не хотела ехать, но… Как вы?

Я пожимаю плечами:

— Думаю, поднялась температура. Она берет с умывальника полотенце, опускает в воду и кладет мне на лоб.

— Робертс посидит с вами, пока я не вернусь. Он принесет вам кашу.

— Она лучше, чем ветчина и пунш в Воксхолле. Шарлотта смеется, но в ней чувствуется сдержанность.

— Кто еще едет?

— Энн и Бирсфорд, Карстэрс, Телфорд с женой и дочерью. О, Шад, я забыла сказать, что сегодня утром ездила на Кассандре, кобыле, которую вы мне купили. Жаль, что мы не могли поехать вместе. И дети прекрасно провели время. Энн взяла их в свой фаэтон. Они заметно повеселели.

— Хорошо. — Я не могу не заметить перемену темы. — Возьмите с собой кого-нибудь из лакеев.

Шарлотта хмурится.

— Не думаю, что это необходимо, сэр. Бирсфорд и Энн возьмут меня в свою карету, я буду в полной безопасности.

— Как хотите. — Мне приходит в голову, что нужно встать, последовать за ней и посмотреть, что они с Бирсфордом затевают, но когда я пытаюсь подняться с кровати, комната кружится у меня перед глазами и Шарлотта хватает меня за руку, чтобы поддержать.

— Что случилось, Шад?

— Подумал кое о чем, — бормочу я, пристыженный заботой в ее голосе. — Пришлите Робертса.

Моя бредовая попытка отговориться удовлетворяет ее. Боже мой, что я наговорил за последние пару дней?

Я снова падаю в кровать.

Шарлотта

Засыпая, он произнес: «Моя жена, моя Шарлотта. Моя любовь».

Я не знаю, что думать, кроме того, что он не в себе. Он, похоже, сказал правду о бастардах, но есть еще ужасная миссис Перкинс Он заснул в моих объятиях, уткнувшись горячей головой мне в шею. Он не шелохнулся, когда я высвободилась. Не знаю, как я посмотрю в глаза Робертсу.

Я чувствую себя виноватой, видя, как плохо выглядит Шад, но не думаю, что он способен на какую-нибудь активность. Он даже не может говорить связно. Я молю Бога о скором прекращении лихорадки.

Я знаю, что Робертс прекрасно о нем позаботится, я вернусь домой рано (по меркам света), так что смогу посидеть с ним вею ночь. Мне нужно с кем-то поговорить о своих опасениях и тревогах. И с кем, как не с Энн, которая знает меня лучше всех?

Глава 14

Шарлотта

Мне всегда нравился Воксхолл, ничего не могу с этим поделать — это вульгарное заведение, а я простого происхождения. Мне нравится налет опасности и дурной славы, сопутствующий этому месту, нравится пошлая привлекательность увешанных фонарями деревьев, легкость, с которой здесь встречаются герцоги и шлюхи. Многие здесь в масках. Ваш партнер по танцу может оказаться высокородным аристократом или подобострастным приказчиком из лавки. Воксхолл простирает свое безвкусное очарование, даруя волшебное обаяние всем, кто купил входной билет в его чарующие просторы. Тут можно найти все, что душе угодно, — танцев, развлечений, интриг, зрелищ хватит на целую ночь.

Даже печально знаменитые своей дороговизной закуски — тонкие, как лист бумаги, ломтики ветчины и жидкий пунш — кажутся вкуснее, чем есть на самом деле. Музыканты, кажется, никогда не фальшивят, а если и фальшивят, то какой от этого вред? Мы настроены развлекаться и очаровываться, что и делаем.

Как только мы устраиваемся за столом, Бирсфорд заказывает пунш и, подмигнув, вытаскивает маленькую фляжку, содержимое которой значительно улучшает дело. К своему огорчению, я сижу не с Энн, как надеялась, а с родителями и Джорджем, который сам напросился поехать с нами. Мой отец нашел родственную душу в Телфорде, и они уже пытаются продать друг другу лошадей. Мать обмахивается веером и бурно вздыхает, но на свой лад весела, особенно после нескольких стаканов пунша.

Столы установлены в раскрашенных ложах, амфитеатром огибающих место для танцев в партере и сцену для музыкантов. Пары уже покидают столы, музыканты настраивают инструменты. Натянутый над нашими головами канат обещает другое развлечение.

— Я бы пригласил тебя на танец, Лотти, но ты побоишься танцевать с собственным братом, — говорит Джордж, подкрепляясь пуншем.

— Очень любезно с твоей стороны, меня приличия не волнуют. — Несмотря на протесты Джорджа, я тащу его к танцующим. Начинается музыка, мы занимаем места в линии танца.

Я все еще задаюсь вопросом о любовнице Шада, ведь даже Энн сомневалась, что у него в Лондоне было время завести подружку. Так что я решаю спросить Джорджа, который умеет произвести впечатление светского человека. Кроме того, и Бирсфорд, который следом за нами встает в пару с Энн, может знать.

— Джордж, ты на днях упоминал… — Брат наступает мне на ногу и поворачивает не в ту сторону. — Осторожней! Ты сказал мне, что Шад ищет любовницу.

— Я? Ах да, он присматривался к актрисам. Не волнуйся, сестра, все это делают.

— Да?

— Конечно.

Я хватаю его за рукав, чтобы предотвратить дальнейшие ошибки в танце.

— Направо, Джордж. Что ты знаешь о миссис Перкинс?

— О ком?

— Миссис Перкинс, не помню ее имени. Она куртизанка.

— А, Дженни Перкинс.

Мы разнимаем руки и расходимся, чтобы пропустить Бирсфорда и Энн, затем поворачиваемся и продолжаем танец.

— Да, Дженни Перкинс… Осторожней, Бирсфорд, вы должны повернуться вокруг меня. — Я подталкиваю его в нужную позицию, Энн хихикает. Что не так с этими мужчинами? Уроков танцев у них было не меньше, чем у нас, но они превращаются в таких болванов, когда танцуют.

Брат останавливается, чтобы подумать, поскольку может делать два дела разом, только если они имеют грубую природу (чесаться и рыгать, например). Его неподвижность создает проблемы, поскольку мы теперь должны взяться за руки с Энн и Бирсфордом. Кто-то налетает на Джорджа, мы извиняемся.

Бирсфорд берет мою руку.

— Леди Шад, я должен поговорить с вами, — бормочет он. — Не сейчас. После танца.

— Но…

Брат, взяв меня за другую руку, тянет в сторону.

— Шшш!

— Что? Почему?

— Как Шад? — продолжает мой брат с мужским тактом. — По словам Бирсфорда, он чертовски злой.

— Он очень болен, но родственники настояли, чтобы я вышла сегодня вечером. Шад тоже думал, что мне следует пойти. — К своей досаде, я оправдываюсь.

— Правильно, наслаждайся, пока не забеременела. — Мой лишенный деликатности братец снова наступает мне на ногу. — Извини, Лотти. Мы держали пари, кто забеременеет раньше, ты или леди Энн.

— Кто это «мы»?

— О, все. Все в клубе. Отличный спор, скажу я тебе. Я поставил на тебя, хотя ты вышла замуж позже Энн. У тебя зад шире. Ты создана для этого.

— Веди себя прилично.

— Кроме того, есть сведения, что у Шада…

Я прерываю его. Узнав правду о Джоне и Эмилии, я не хочу слышать вульгарности относительно их происхождения, разговор неожиданно для меня самой заставляет меня защищать Шада и детей.

— Джордж, посмотри на танцовщицу на канате. На ней трико!

Естественно, Джордж поворачивается и отвлекается от темы, потом он все время поглядывает через плечо и становится еще более неуклюжим в танце.

Время от времени я ловлю на себе пристальный взгляд Бирсфорда, он тоже танцует плачевно, наступая на ноги Энн, натыкаясь на других и экспансивно извиняясь, что только ухудшает положение. Его, как и моего брата, крайне заинтересовала канатная плясунья, которая с таким же успехом могла выступать голой, настолько обтягивает ее костюм.

— Она толстая! — обиженно говорит Энн.

— Мужчины, кажется, не против, — возражаю я. Танцовщица со скромной улыбкой садится на канате на шпагат. — Кроме того, разве ты могла бы так сделать?

— Нет, конечно. Она определенно имеет преимущество, — бормочет Энн.

Танец заканчивается, мы приседаем в реверансе, мужчины кланяются и сосредотачивают внимание на толстой женщине на канате.

Все, за исключением Бирсфорда, который направляется ко мне.

— На минуточку, леди Шад.

— Конечно. — Я ожидаю, что мы сядем за стол, но он тянет меня в сторону.

— Давайте прогуляемся. — Он уводит меня по гравийной дорожке.

— Что-то не так? — Я боюсь, что он может спросить у меня совета относительно проблем его брачного ложа.

— Да. О чем, черт возьми, вы думали, когда разговаривали о миссис Перкинс на глазах у моей жены?

— Но… — Я вспоминаю, что сказал или, скорее, подразумевал Шад. Она не его любовница. — Сэр, она ваша любовница?

— Шшш! — Бирсфорд виновато оглядывается, словно Энн шпионит за нами. — Была, мэм, но теперь это в прошлом. Однако Энн такое деликатное создание… уверен, что вы понимаете.

— Энн деликатное создание? А как насчет меня, сэр? Эта женщина явилась в наш дом требовать платы на следующее утро после нашей свадьбы!

Остановившись, Бирсфорд чешет затылок. После общения с больным Шадом у меня на языке вертится «Не чешись!», но я сдерживаюсь.

— Вы хотите сказать, — в замешательстве говорит он, — что считали ее любовницей Шада?

— А что еще я могла думать, сэр? Почему она обратилась за причитающимися ей деньгами к Шаду?

Бирсфорд пожимает плечами с ребяческой улыбкой, которая, полагаю, помогла ему выбраться невредимым из многих неприятностей.

— Видите ли, мэм, я попросил Шада уладить дело, когда мы с Энн уедем из Лондона. Он, должно быть, забыл. Кроме того, он мог сказать вам. Ума не приложу, почему он этого не сделал.

Я склонна согласиться с Бирсфордом. Действительно, это избавило бы нас от многих неприятностей.

— Не думаю, что вы можете винить в этом Шада. Возможно, он молчал из-за преданности вам.

У Бирсфорда есть досадная особенность сохранять мальчишескую улыбку и беззаботность.

— Осмелюсь сказать, он полагал, что вы можете проболтаться Энн, поскольку вас водой не разольешь. Теперь я припоминаю, что действительно просил его быть осторожным или что-то в этом роде.

— Мы с Энн подруги, сэр, но это не значит, что я стану делиться с ней информацией, которая причинит ей боль. И мы с ней не просим друг друга делать друг за друга грязную работу. Но стоит Энн только намекнуть, и я брошусь ей на помощь.

— Я оказал несколько услуг Шаду, — говорит Бирсфорд.

— Да уж. — Я не хочу слышать, какого рода были эти услуги. — Какой вы хороший друг, милорд. Полаю, вы помогаете ему в поисках любовницы?

— Вы ошибаетесь, мадам. — Это сказано с таким презрением, что я уверена, Бирсфорд лжет.

И полагаю, что об этом Энн тоже не хотела бы слышать.

Повернувшись, он кладет ладонь на мою руку. Мы выходим за пределы многолюдной, хорошо освещенной площади. Приглушенные голоса, движения по сторонам тропы, шелест кустов свидетельствуют о беззаконных интрижках.

— Уверен, вы не собираетесь угрожать мне, мэм. Будем считать это недоразумением, хорошо?

Я смотрю на его кисть, лежащую на моей руке.

— Хорошо, Энн моя подруга. Я не стану ранить ее, и, надеюсь, вы тоже.

— Конечно, леди Шаддерли. Но вы не в том положении, чтобы судить человека за былые промахи. Я знаю вашу маленькую тайну.

— Какую тайну? — В какой-то ужасный миг я решаю, что он знает о нашей с Энн поездке к ее дочери и думает, что это я мать внебрачного ребенка.

— Что вы питаете нежность ко мне.

— К вам?! — ужаснувшись, задыхаюсь я. — Что вы себе вообразили, сэр? Я никогда не давала вам ни малейшего повода!

Он ухмыляется:

— Я знаю, что светские женщины отрицают подобные симпатии. Ваша тайна в безопасности, уверяю вас.

— Довольно. Вы, сэр, болван, и мне жаль, что Энн вышла за вас.

Бирсфорд смеется глупым добродушным смехом.

— Отрицайте все, что пожелаете, леди Шад, но вы весьма охотно пошли сюда со мной одна.

— Шад убил бы вас, если бы знал.

— Но он не узнает, не так ли?

Бирсфорд, должно быть, пьян, поскольку сидел рядом с чашей пунша и, как я заметила, усердно им подкреплялся. Но это Бирсфорд, дружелюбный, немного глуповатый, благонамеренный Бирсфорд, друг Шада и муж Энн, который не представляет для меня никакой угрозы.

Однако я не стану рисковать. Я изо всех сил пинаю его по голени, и он отпускает меня.

— Ну, леди Шад, нет никакой необходимости… Повернувшись, я сталкиваюсь с появившейся из кустов парочкой. Женщина верещит и, оборонительно размахивая веером, задевает им меня по губам. Мы приносим друг другу извинения, я отворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с весьма неприятным персонажем — мистером Гарри Данбери, известным сплетником. Главное дело его жизни — появляться там, где его не ждут. Он кланяется.

— Добрый вечер, леди Шаддерли. Лорд Бирсфорд. Как поживает лорд Шаддерли, мадам? Я слышал, он нездоров? Очень сожалею.

— Ветрянка с каждым днем ослабевает, — говорю я. — Он скоро поправится.

Сверху доносится треск и вспышки. Это фейерверк. Воспользовавшись тем, что все отвлеклись, я подхватываю юбки и бегу, уворачиваясь от прогуливающихся по дорожкам людей, и вскоре встречаю нашу компанию. Какое облегчение. Они собираются найти лучшее место, чем наша ложа, чтобы посмотреть фейерверк.

Энн берет меня за руку.

— Где ты была?

— Я встретила знакомую… свою портниху, — лихорадочно импровизирую я. — Мы разговаривали, и я…

Энн хмурится.

— Что с твоим лицом? — Она вытаскивает изящный носовой платок и прикладывает к моей губе.

— Кто-то налетел на меня. Несчастный случай. — Я запыхалась и несу чепуху. — Пожалуйста, приезжай ко мне завтра. Мне нужно поговорить с тобой. Или я могу заехать к тебе и помочь в приготовлениях к балу. А теперь мне нужно домой.

— О, Шарлотта, как жалко. Я попрошу Бирсфорда, чтобы он велел подать карету.

— Нет! Не хочу портить вам вечер. Меня может проводить Джордж.

— Если должен, провожу, — говорит мой галантный брат. — Ты готова ехать?

— Уйди. Я разговариваю с Энн.

— Конечно, леди Шаддерли. — Джордж исполняет замысловатый поклон. — Кстати, где Бирсфорд?

— Здесь, дружище. — Бирсфорда сопровождает официант с подносом, полным бокалов и бутылок шампанского. — Я искал, чем нам еще подкрепиться.

Я прощаюсь со всеми, моя мать, как всегда, театральна, Джордж провожает меня к выходу.

— В чем дело, Лотти?

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

Брат жестом подзывает кучера наемной кареты.

— Ты исчезла, Бирсфорд тоже. К счастью, Энн не заметила. Не влезай между ними.

— Между кем?

Джордж подсаживает меня в карету и пригнувшись, садится следом.

— Между Шадом и Бирсфордом, конечно. Спровоцируешь Шада, и он вызовет Бирсфорда, своего лучшего друга. Он никогда тебе этого не простит.

— Не смеши. Что, по-твоему, я сделала?

— Будь осторожна, Лотти. — Джордж кладет ноги в сапогах на сиденье рядом со мной и немелодично насвистывает сквозь зубы.

— Извини, что тебе пришлось рано уехать.

— Не имеет значения. Я предпочитаю поехать в клуб и повидаться с приятелями. Воксхолл немного скучен, правда?

Я отвечаю уклончиво, карета направляется к дому. Брат нарушает тишину:

— Как думаешь, с мамой все в порядке?

— С мамой?

— Вы с Энн вышли замуж одна за другой. Думаю, ей одиноко, и папа тут не помощник. Он умеет только продавать лошадей, и то с убытком.

— На мой взгляд, она все такая же.

— Навещай ее чаще, Лотти. Возьми ее в магазин или куда еще женщины ходят вместе. Она безвылазно сидит дома с бутылкой кордиала.

— Хорошо. — Правду сказать, я не слишком беспокоюсь о маме. Ведь целью ее жизни было, чтобы я сделала достойную партию. — Но, Джордж, ты живешь дома. Почему ты не возишь ее по магазинам?

Брат в ответ делает испуганную гримасу. Жаль, что он не может взять мать к Джентльмену Джексону или в другие места, пользующиеся дурной славой, где часто бывает. Могу себе представить ее заявления при виде сливок общества, которые лупят друг друга до синяков.

Я тороплюсь домой, к Шаду. Дом Шада — мой дом. До этого момента у меня не было такого чувства. Муж ждет меня дома. У меня такое ощущение, будто я перекатываю во рту восхитительную конфету, ожидая момента, когда раскушу ее.

Карета останавливается у нашего дома, и я легко выпрыгиваю из нее. Манеры требуют, чтобы я пригласила брата зайти, но мы привыкли к взаимной невежливости.

Я мчусь в дом — лакей, наверное, подумал, что мне необходим туалет, — вверх по лестнице. Расстегиваю накидку, атлас скользит на пол, словно большое темно-синее перо.

Когда я открываю дверь в спальню, Шад шевелится под одеялом. Сидящий у кровати Робертс встает и кланяется.

— Вы рано вернулись, миледи.

Я стою в дверном проеме, в тени, так что он не видит мою поврежденную губу.

— Да. Можете идти, Робертс. Я посижу с его сиятельством ночью.

— Хорошо, миледи, — бормочет он. — Температура все еще высокая, но думаю, он чувствует себя лучше. Он очень зол.

Когда Робертс выходит из комнаты, Шад приподнимается на локте.

— Чего вы хотите, Шарлотта?

— Я была в Воксхолле.

— Я знаю. Почему вы вернулись так рано?

— Я хотела быть рядом с вами. Это мой дом, и я люблю вас.

Я сказала это! Для меня стало огромным удивлением и колоссальным облегчением, словно до этого момента что-то сдерживало меня. Меня даже не волнует, что Шад в ответ не говорит, что любит меня, он вообще ничего не говорит.

Он уставился на меня, его глаза горят от лихорадки. Лицо покрыто подживающими болячками и густой черной щетиной. Сейчас он совсем не похож на красавца. Он выглядит больным. Больным, но живым!

— Очень хорошо. Повернитесь.

Я подчиняюсь.

Он распускает шнуровку платья, и оно под шелест шелка падает к моим лодыжкам. Он явно более живой, чем я думала.

— Оставьте страусовые перья и чулки с подвязками, — говорит он. — Все остальное можете снять.

Я открываю рот, чтобы сказать, что его требования неприличны, но он опережает меня:

— И я вас люблю. Сам не знаю почему, но, черт побери, я прилепился к вам, Шарлотта.

Слава Богу!

Шад тянет меня на кровать и ясно дает понять о своих намерениях, однако мой здравый смысл поднимает свою уродливую голову.

— Не думаю, что это хорошая идея для человека в вашем состоянии.

— Ерунда. Любой врач посоветовал бы мне поднять настроение.

— Таким способом?

Он поднимает глаза от… гм… от того места, куда смотрит. Я нахожу, что его щетина в нынешних обстоятельствах совсем неплоха.

— Именно. Вы хотите, чтобы я остановился?

— Полагаю, врач порекомендовал бы вам кровопускание.

Он вульгарными словами поминает пиявок.

— Мне нужна горничная, — не к месту говорю я.

— Именно сейчас? И что, по-вашему, она должна делать?

— Уидерс ушла, когда мы подумали, что у вас оспа.

— Неисповедимы пути Господни. Садитесь сверху.

— Почему?

— Потому… — Он поднимает щетинистое лицо к моему. Его губы потрескались от лихорадки, тело горячее и огрубевшее от ста семидесяти пяти болячек. Рот тоже горячий, но это не назовешь неприятным. — Потому что я должен щадить свои силы. Не надо так изумляться, Шарлотта, англиканская церковь одобряет эту позицию, но не в дни Великого поста, разумеется. Я уверен, в молитвеннике где-то об этом говорилось.

— Да уж конечно.

В этой позиции есть особенное удовольствие, вначале она напоминает мне, как в детстве мои братья катались на пони, а потом я ничего не вспоминаю, поскольку Шад выбивает все у меня из головы.

Придя в себя, я обнаруживаю, что его твердая костистая грудь под моей щекой прохладная и влажная.

Природа — великий лекарь.

— Лихорадка прошла!

Он, как обычно после исполнения супружеских обязанностей, пребывает в расслабленном состоянии, даже при том, что на сей раз больше усилий потратила я.

— Ммм… — Он поднимает руку, чтобы почесать бороду. — Не говорите этого.

— Чего?

— Вы собираетесь сказать «прекратите чесаться».

Я слезаю с него. На кровати сбитые простыни.

— Нужно попросить Робертса сменить постельное белье.

— Нет, пока не надо. — Он зевает.

— Шад, когда вы влюбились в меня? Или прилепились, как вы изящно выразились?

— Дайте подумать. Возможно, когда вы напились и свалились со ступенек на вечере у моей сестры. Я не знаю, Шарлотта. Когда вы почти сказали, что любите меня, но вместо этого разглагольствовали о любви к лошади. Вы срослись со мной, как мох. В хорошем смысле. — Прикрыв глаза, он бормочет что-то про полчаса, потом поворачивается и засыпает рядом со мной, уткнувшись лицом мне в шею.

— Я люблю тебя, — шепчу я ему на ухо.

Он крепко спит и не отвечает. Но это не имеет значения.

Я снимаю то, что осталось от страусовых перьев, вытаскиваю из-под себя подвязку (одному Богу известно, где вторая) и, обняв Шада, накрываю нас обоих одеялом.

Значит, эта потребность защитить и найти приют, быть с человеком, который никогда не надоест, чьи бесконечные причуды, мысли и действия становятся твоими, и есть любовь?

Глава 15

Шад

Это чудо. Я жив, хоть и весь в пятнах. Робертс в крайнем смущении (должно быть, это он ночью задернул балдахин над сценой нашего разврата) заставляет меня подняться с кровати, чтобы поменять простыни, сильно пострадавшие от моей испарины и усилий Шарлотты.

Она, похоже, поднялась несколько часов назад разослать родственникам записки о моем выздоровлении, что означает очередной поток посетителей. Я же хочу лишь одного — побыть с ней наедине. Я хочу говорить с ней, узнать о ней больше. Мы как можно скорее уедем из Лондона, у нас будет настоящий медовый месяц. Какой я дурак, что подумал, будто она замышляет адюльтер с Бирсфордом, вообразил, что она любит кого-то, кроме меня.

Вымытый, прилично одетый в чистую ночную сорочку, уложенный на простыни, слабо пахнущие горячим утюгом, я завтракаю в компании Джона и Эмилии, которые бросаются на меня с большим энтузиазмом.

Я с куда меньшим воодушевлением рассматриваю вареное яйцо и тост, составляющие мой завтрак.

— Тетя Шад сказала, что ты должен все это съесть, — говорит Эмилия.

— Это деревенское яйцо от наших уток, — сообщает мне Джон. — Сэр, у вас борода шелушится.

— Спасибо, Джон. Где тетя Шад?

— Она говорит с экономкой.

— А-а… — Она, несомненно, позволит родственникам весь день здесь есть и пить. — Кто хочет верхушку яйца?

— Я, сэр! — в один голос отвечают оба и делят деликатес. Не понимаю, почему верхушка вареного яйца столь желанна, но помню, как мы с братом выпрашивали ее у отца в редкие моменты его хорошего настроения.

Эмилия режет кусок хлеба на полоски и опускает одну в желток.

— Дядя, очень важно, чтобы ты ел и поправлялся.

Тронутый попытками детей заботиться обо мне, я уверяю, что сам могу поесть. Я рад, что они не шарахаются в ужасе от моего вида, Джон, кажется, совершенно очарован моим состоянием и предлагает помочь очистить шелушащуюся кожу. Я отклоняю его любезное предложение, и они рассказывают мне о событиях у слуг и новом выводке котят в конюшне.

После ухода детей я, к своему большому удивлению, заснул.

Разбудил меня шум в гардеробной, шаги, плеск воды и голоса.

В спальню вошла Шарлотта. На ней длинный льняной передник, глаза ее искрятся.

— Вы должны принять ванну, сэр.

— В самом деле? — Я рассматриваю новую ипостась особы, на которой женился. — И вы собираетесь контролировать мое купание?

— Да, сэр. От вас дурно пахнет. — Она поворачивается посмотреть, что делается в гардеробной, и прикрикивает: — Вытрите это немедленно!

Сопротивление бесполезно. Шарлотта настаивает на том, чтобы помочь мне встать с кровати, я отклоняю ее руку и тут же жалею об этом. Добравшись до двери, я хватаюсь за косяк, словно моряк, обнаруживший качку на земле.

— Я же говорила. — Она берет меня за руку, и на сей раз я не противлюсь.

— Вы самая ершистая женщина на свете, понятия не имею, почему люблю вас, — парирую я. — Я сам могу вымыться, Шарлотта.

— Чепуха. — Она хватает подол моей ночной сорочки.

— Я сам могу это сделать… Знаете, мэм, смеяться при этих обстоятельствах, да еще так похотливо, совершенно не годится. Как насчет вашей подобающей жене скромности?

— А как насчет вашей? Вашей скромности мужа. У вас никакого стыда нет, сэр? Считается, что вы больны!

— Был болен. Это признак возвращения здоровья. — Я, как могу быстро, забираюсь в воду, чтобы скрыть возбужденное состояние. — Кроме того, снимать с меня одежду — неподобающее поведение с вашей стороны.

— Дальше вы скажете, что он сам опадет, — закатила глаза Шарлотта.

— Вы могли бы помочь.

В ответ она льет мне на голову теплую воду и энергично моет мне волосы каким-то травяным отваром.

Поверить не могу, что считал эту женщину простушкой. Даже с темными тенями под глазами, в простом платье и еще более простом переднике она желанна для меня. Я смотрю на ее красивую шею, изящный выступ ключиц, очаровательные завитки волос на затылке, длинные пальцы. Ее аромат — это смесь женского пота (поскольку она скребет меня, как опытный конюх), розовой воды, дыма камина, воска (полагаю, она запечатывала письма).

Ее рот очень интересует меня, изгиб и форма.

— Это я сделал? — Я касаюсь царапины на ее чуть припухшей губе. — Простите.

Она качает головой:

— Нет. В Воксхолле ветка задела меня по лицу. Это мелочь.

В мою душу закрадывается сомнение. Но я отбрасываю его. Если бы Шарлотте нужно было солгать, разве она не возложила бы ответственность за царапину на меня?

— Расскажите мне о себе. — Странная просьба мужа к жене.

— Хорошо. — Она вытирает руки о передник. — Рассказывать нечего. Я достаточно заурядна. Независимо от того, что рассказали вам мои родственники, особенно касательно прибытия предков вместе с Вильгельмом Завоевателем. Мой дедушка со стороны отца имел конюшню, сдавал лошадей внаем и женился на наследнице, чье состояние было сделано на фарфоре. У нас есть деньги, но не происхождение. Я разбираюсь в лошадях, могу склеить разбитую чашку и разрисовать ее. Я получила образование, которое вы, вероятно, сочтете смехотворным. И Энн мой лучший друг.

— А я не ваш лучший друг?

— Нет. Вы мой муж. А теперь вы должны рассказать мне о себе. Поднимите ногу, я ее вымою.

Я делаю, что велят.

— О Господи… Шарлотта, не щекочите меня.

— Вы боитесь щекотки? — Она с расчетливой улыбкой поднимает глаза.

— В свое время ужасно боялся. Я возьму реванш, если настаиваете. Итак, история моей жизни. Я ушел во флот, когда мне было четырнадцать, и вернулся через десять лет в ранге капитана, когда умер мой брат и я унаследовал титул и владения.

— Вы командовали «Арктуром», я знаю. Робертс показал мне вещи, которые подарила вам команда, когда вы уходили. И?..

— Остальное мелочи. — Я отдергиваю ногу. Скрывшись в клубах пара, Шарлотта вытаскивает другую мою ногу, подняв мыльную волну.

— Расскажите мне о ваших родителях и брате.

Я молчу. Ее прикосновения к пальцам моих ног необычно убаюкивают. Мои глаза закрываются.

— Думаю, отец на свой лад любил нас. Он не был добрым человеком. Мучил мою мать своей неверностью и запугивал. Она умерла, когда мне было десять. Я был в школе. Меня вызвали из класса — мы разбирали Вергилия — и сказали, что она умерла. Я не мог плакать, поскольку другие мальчики сочли бы меня слабаком. Мой отец умер, когда я был за границей, приблизительно пять лет назад, а брат, как вы знаете, скончался внезапно два года назад, так что я унаследовал титул. Они оставили мне много обязанностей, включая Джона и Эмилию.

Шарлотта молча поглаживает мою ногу. Я продолжаю:

— Я хочу отвезти вас в поместье в Суффолке. Надеюсь, оно вам понравится. Небеса там, словно крыша собора. Дом старый, но теперь хорошо отремонтирован, вы познакомитесь с моими арендаторами.

— Знаете, Шад, вы действительно не похожи на записного повесу. На мой взгляд, вы поразительно сознательный и ответственный. Я почти разочарована, что Джон и Эмилия не ваши дети.

Я открываю глаза.

— Я был очень осторожен и не производил на свет нежеланных детей.

— М-да… С кем?

— Давно никого нет. Идите сюда. — Пора отвлечь ее, и когда я закончил, она была почти такая же мокрая, как и я, губы покраснели и припухли.

— Проказник, — объявляет она. — А теперь вытирайтесь и ложитесь в постель.

— С вами?

— Конечно, нет. Вам нужно отдохнуть. Энн заедет выпить со мной чаю.

Облив меня, словно лошадь, Шарлотта энергично действует полотенцем, возбуждая меня, и ведет назад в кровать.

Совершенно истощенный, я снова засыпаю.

Шарлотта

Энн приехала в сопровождении незнакомой мне молодой женщины. Она одета так же хорошо, как Энн или я, но ее почтительные манеры и скромно опущенные глаза свидетельствуют о том, что она служанка.

— Это Бетти Тилльярд, кузина моей горничной, она ищет работу. Ты упоминала, что уволила свою горничную.

Я открываю рот, чтобы поправить подругу: ужасная Уидерс сбежала из дома без моей помощи, но Энн качает головой. Я понимаю ее мысль — эта Бетти Тилльярд, возможно, не захочет работать там, откуда слуги сбегают через несколько дней.

Я спрашиваю, у кого она работала, и читаю рекомендательные письма, которые она вытащила из сумочки. Бетти Тилльярд — воплощение всех добродетелей: трудолюбивая, почтительная, спокойная, умеет чистить и чинить одежду, укладывать волосы. В противоположность Уидерс у нее всегда наготове сладкая улыбка.

— Я оставила последнее место из-за собаки лорда Харрингтона, я чихала весь день, и леди Харрингтон сказала, что из нас с собакой в доме останется кто-то один, миледи, а его светлость и слышать не хотел о том, чтобы расстаться с собакой.

Выразив удовлетворение, я предложила девушке место. Потом отправила ее к Робертсу договариваться о плате и поблагодарила Энн.

— Думаю, она вполне подойдет, — говоритЭнн в ответ на мою экспансивную благодарность. — Что это за ужасные пятна у тебя на платье? Если она сможет их вывести, ей надо платить вдвое.

Я смотрю на свои юбки.

— О, это от лекарства, которым мы протираем Шада.

— А Робертс не может это делать?

— Он тоже это делает в свою очередь.

— Это ужасно, — заключает Энн. — Ты выглядишь усталой, Шарлотта. Ты вчера всю ночь провела у его кровати?

— Да. — Я так и делала, когда не была в его постели. — Но сейчас ему значительно лучше. Я так рада тебя видеть, хотя мы можем провести вместе мало времени. Боюсь, скоро дом наводнит все семейство Трелейз.

Мы пьем чай, Энн в подробностях рассказывает мне о приготовлениях к балу, потом спрашивает, зачем я хотела ее видеть. Я едва помню, за исключением того, что хотела успокоения, не думаю, что рассказала бы ей, что ее муж имел любовницу (Энн, возможно, уже знает об этом) или, что он оскорбил меня.

— Без особенных причин. Я соскучилась по тебе, Энн. Я всегда рада тебя видеть. — Я краснею. — Мы с Шадом влюблены друг в друга.

— В самом деле?

— Да, Энн, и бастарды не его. Конечно, ведь он все это время был в море. Это его незаконнорожденные племянник и сводная сестра.

— Ты этого не знала?

— Ты хочешь сказать, что это всем известно? — Я чувствую себя круглой дурой.

— Конечно. В семье все это знают. — Она успокаивающе смотрит на меня, словно я идиотка, кем в душе себя и считаю. — Я очень рада, что Шаду лучше.

— Лихорадка прекратилась вчера вечером. — Румянец расползается по моему лицу, поскольку я хорошо помню обстоятельства, при которых это случилось. — Энн, что ты намерена делать с Эммой?

— Шшш! — Она дико озирается, словно шпионы ее мужа прячутся за шторами или в дымоходе. — Я не могу сказать Бирсфорду. Он…

— Конечно, ты не хочешь ему говорить. Но подумай, что ты станешь делать, когда она вырастет. Ты ведь, конечно, хочешь, чтобы она получила образование и возможность сделать хорошую партию? Шад нанимает наставника для бастардов. — Нужно перестать называть их так, это неприятно. — И возможно…

— Нет! Шарлотта, я знаю, что ты хочешь как лучше, но…

— Не вечно же она будет ребенком, — не унимаюсь я. — Когда ее отнимут от груди, ты оставишь ее у миссис Пайл?

Энн качает головой.

— Почему бы мне не поинтересоваться у Шада, не знает ли он какую-нибудь семью, которая сможет вырастить Эмму? — продолжаю я. — Я тебя не выдам, обещаю. Она получит образование, и ты сможешь видеться с ней. Пожалуйста, Энн, подумай об этом.

— Если ты мне друг, мы больше не будем говорить об этом. — Ее глаза наливаются слезами, и у меня возникает недобрая мысль, что Энн умеет вызывать их по желанию.

— Хорошо. Но поскольку я твой друг, я хочу лучшего для тебя и для твоей дочери.

— Знаю, — сопит Энн. — Я рада, что Шад поправляется, хотя, как я понимаю, это означает, что ты должна возобновить исполнение супружеских обязанностей.

Пока я пытаюсь придумать подходящий ответ, дверь гостиной открывается, и, словно большая дружелюбная собака, в комнату вваливается Бирсфорд. Следом появляются более благопристойные Карстэрс и Мэрианн Шиллингтон. Меня радует, что я не должна принимать Бирсфорда одного. Он достаточно приветлив, но не смотрит мне в глаза, и я надеюсь, что Энн этого не замечает.

Я отправляю всех троих наверх навестить Шада и поворачиваюсь к Энн.

— Я рада, что нам удалось поговорить наедине. Я скучаю по твоему обществу теперь, когда мы обе замужем.

— Я тоже. — Она смотрит мимо меня, и мне грустно, что Энн, которую я знаю и люблю, не доверяет мне. В глубине души я надеялась, что теперь, когда мы обе вышли замуж, мы снова будем близки. Или наша близость была иллюзией? Энн не поделилась со мной своей главной тайной, а я думала, что мы лучшие подруги в мире.

Она встает и завязывает ленты шляпки.

— Я должна идти.

— Ты не станешь ждать Бирсфорда? Останься, пожалуйста. У меня сегодня весь день в доме будут родственники, мы с тобой вместе посмеемся над ними.

— Спасибо, но мне нужно вернуться домой. С балом столько дел, без меня там не справятся.

Проводив Энн, я встречаю спускающуюся по лестнице Мэрианн.

— Дорогая, наверху настоящий мужской клуб. Они только что послали Робертса за пивом, так что я решила, что благоразумнее уйти. Я рада выздоровлению Шада, думаю, вы спасли его.

Я приглашаю ее выпить со мной чаю, но и ей нужно возвращаться домой к домашним обязанностям.

— Вы поедете на бал к Бирсфордам послезавтра? Поезжайте, если Шад поправится настолько, чтобы побриться. Не могу решить, на кого он больше похож небритым: на волка или на медведя.

Я заглядываю в спальню. Трое мужчин, растянувшись на кровати со стаканами и кувшином пива, оживленно говорят о политике. Они не обращают на меня внимания. Снизу доносится позвякивание дверного колокольчика. Я переодеваюсь в чистое платье (точнее, в более чистое) и спускаюсь встретить очередных визитеров.

Весь день я развлекаю гостей в гостиной, пока наверху продолжается попойка. Около четырех часов дня у Шада достает здравомыслия выпроводить Бирсфорда и Карстэрса из спальни, так что он может отдохнуть. Я объявляю, что никого сегодня больше не принимаю, и присоединяюсь к моему уставшему мужу.

Правду сказать, он не так обессилен, как я думала.

Блаженство. Все хорошо. Мы влюблены. Ничто не разрушит наше счастье.

Глава 16

Шарлотта

— Бритье дивная штука. — Шад, расставив ноги, стоит в гардеробной в специфической позе бреющегося мужчины и с любопытством строит гримасы зеркалу. Стряхнув пену с бритвы, он касается ею шеи.

Бетти, моя новая горничная, хихикает. Она хихикает по любому поводу, особенно если это касается Шада, и я подозреваю, что она немного влюблена в него.

— Кармин для губ, миледи?

— Миледи не нуждается в кармине, — отвечает Шад. — Я поцелую ее, чтобы окрасить ее губы в красный цвет. Это подойдет, Бетти?

— Сэр! — Я притворно изображаю шок, хотя в восторге от этой идеи.

Бетти хихикает.

— Какие чулки для миледи? С алой стрелкой? Или с золотой нитью?

— Я не знаю, Бетти. Сама выбери.

Правду сказать, я занята тем, что наблюдаю за Шадом. Нет ничего прекраснее, чем наблюдать за человеком, который, не зная, об этом, занимается обычными повседневными делами, особенно если этот человек ваш муж, и вы влюблены в него. Его манжеты расстегнуты, закатанные рукава открывают руки, я замечаю пару свежих шрамов после ветрянки и с гордостью думаю, что я единственная женщина, которая видит его таким.

Он наклоняется ополоснуть лицо, бриджи сзади натягиваются (и, конечно, они по моде облегают тело спереди самым восхитительным и откровенным образом).

Шад тянется за полотенцем, прячет в нем лицо, потом, словно почувствовав мой пристальный взгляд, поднимает глаза и улыбается. Он одобрительно наблюдает, как я надеваю чулки.

— Не уверен, что достаточно хорошо себя чувствую, чтобы посетить бал Бирсфордов, — вдумчиво говорит он.

Открыв флакон, он наливает на ладонь немного лосьона из гамамелиса и лимона и протирает свежевыбритое лицо.

— Чепуха. — Мы оба знаем, что он позже снимет с меня чулки. — Я хочу поехать. Это будет событие сезона. Но если вы чувствуете слабость, мы можем уехать пораньше, и когда вернемся домой, я велю подать вам кашу.

— Вы слишком добры, мэм. — Он умолкает и завязывает галстук. — Где мой жилет?

— На кровати. Приятно снова видеть ваше лицо, Шад.

Он проводит рукой по подбородку.

— Я выглядел как разбойник.

— Хуже. Как пятнистый разбойник.

Кивнув, он идет к кровати.

— Вы выглядите прелестно, Лотти, но поверх этого будет платье?

— Оно тоже на кровати, пожалуйста, осторожнее, Бетти потратила массу времени, отглаживая его.

Растянувшись на простынях, Шад тянется за газетой.

Бетти хватает платье раньше, чем он отпихивает его ногой, и надевает на меня. Я пробираюсь сквозь складки, платье трехслойное — шелк, газ и сетка — и украшено прекрасным золотым кружевом. Я боюсь что-нибудь повредить и не тороплюсь.

Вынырнув из складок, я замечаю, что поза Шада резко переменилась, покой сменился опасной настороженностью. Если бы он был собакой, то навострил бы уши. Бетти тоже чувствует это, она переводит взгляд с него на меня, потом прячется за меня, чтобы зашнуровать платье.

— Отошлите ее, — говорит Шад напряженным тоном.

Присев в реверансе, Бетти выбегает из комнаты, на ходу подхватив мое домашнее платье и чулки.

— Что случилось?

Он смотрит на меня, потом на газету в своей руке:

— Вас поймали, мадам.

— Что вы хотите этим сказать?

Он встает и протягивает газету. Указывает на абзац.

«Уединенные аллеи Воксхолла недавно стали свидетелями тайной встречи графа Б. и коротко стриженной леди Ш., чей поспешный брак с виконтом Ш. вызвал недоумение в свете. Краснея от не супружеских объятий, леди Ш. любезно сообщила вашему покорному слуге, что его сиятельство лечится от с-са. Многочисленные ночные феи и светские дамы, настаивая на своей непричастности к этому, несомненно, желают его сиятельству скорейшего выздоровления».

— Я сказала «ветрянка»! Клянусь! По крайней мере, думаю, что сказала… — Я затихаю, потрясенная тем, с каким презрением смотрит на меня Шад. — Это неправда.

— И вы не были на тайной прогулке с Бирсфордом?

— Он попросил меня пройтись. Я не сумела отказать ему.

— Понятно. — Он отбрасывает газету. — Вы все это время лгали мне?

— Шад, я люблю вас, а не Бирсфорда, и я никогда не лгала вам!

— Да уж. — Когда я протягиваю к нему руку, он отступает в сторону и надевает сюртук. — Не забудьте надеть драгоценности, мэм. Мы скоро едем.

Руки у меня дрожат, когда я достаю тяжелые фамильные украшения. Я вожусь с застежкой ожерелья и делаю несколько попыток вдеть в уши серьги. Шад тем временем разглядывает меня с холодным безразличием, словно я незнакомка.

— А ваша губа? Это его дело?

Я сказала Шаду, что никогда не лгала ему. Это не совсем верно, поскольку я обманула его, когда мы с Энн отправились навестить Эмму. Поэтому я говорю ему правду, глупо спотыкаясь в словах:

— Нет. То есть этого не случилось бы, если… Я на кого-то налетела.

Шад совершенно спокоен, но я чувствую, что его захлестнула волна ярости и он сдерживает ее колоссальным усилием воли.

— Вы считаете меня дураком, мадам? — Он делает шаг ко мне.

Я отрицательно качаю головой.

— Я была одна с Бирсфордом, потому что… потому что я узнала, что миссис Перкинс была его любовницей, и он боялся, что Энн подслушает и… — Я замолкаю, видя презрение на лице Шада. Он не верит мне.

Он наблюдает, как я надеваю золотые туфельки, продеваю запястье в шелковую петлю веера и украшаю прическу золотой лентой с шелковыми цветами. С безупречной вежливостью он надевает мне на плечи накидку.

У дверей спальни ждет Робертс с плащом хозяина, мы спускаемся вниз, выходим в сырой туман лондонского вечера и садимся в карету.

Шад молча смотрит в окно. Я беспомощно смотрю на него. Я знаю, что должно произойти, и не могу этого предотвратить. Мой брат предупреждал меня, но уже слишком поздно.

Я молю Бога, чтобы оживленное движение на улицах заставило нас вернуться домой, чтобы Бирсфорд схватил ветрянку, или мы сломали ось, или… но все бесполезно. Поразительно быстро мы добираемся до дома Бирсфордов. Элегантные гости высаживаются из карет, я замечаю, как Шиллинггоны поднимаются по ступеням к двери. Отпустив шлейф платья, поскольку уже ушла с грязной улицы, Мэрианн поворачивается и что-то говорит мужу.

Наш кучер ждет, пока стоявшая впереди карета отъедет, мы проезжаем вперед несколько ярдов и останавливаемся. Чтобы затянуть время, я уделяю большое внимание всяким мелочам. Наш лакей, сидевший на козлах с кучером, открывает дверцу кареты и опускает ступеньки. Шад встает, его лицо на мгновение оказывается рядом с моим, и я вдыхаю аромат лимона и гамамелиса, он под шелест шелка быстро выходит из кареты.

Он подает мне руку.

— Пожалуйста, позвольте мне объяснить, — шепчу я слишком, слишком поздно.

Шад никак не реагирует. Возможно, он не слышит меня.

Я вкладываю свою руку в его ладонь, приподнимаю юбки, чтобы защитить их от грязи, и выхожу из кареты.

Мы поднимаемся по каменным ступенькам, проходим между колоннами портика и входим в распахнутую парадную дверь. Наш лакей, забрав плащи, исчезает в глубине дома. Толпа гостей кружит в холле перед бальным залом. По словам Энн, это была огромная пещера, заплесневелая и пыльная, и пришлось потратить чертову уйму времени (разумеется, она никогда не употребляла такие выражения), чтобы навести чистоту. Она сказала мне, что управляющий Бирсфорда (дом достаточно большой и величественный, чтобы оправдать эту должность) нанял дополнительных лакеев. Но она убеждена, что это будет выглядеть роскошно, и, самое главное, у нее новое платье и она хочет, чтобы я его увидела. Как жаль, что сегодня не тот вечер, когда можно сосредоточиться на подобных пустяках!

Шад тащит меня вперед, поскольку я медлю. Я обдумываю, не высказать ли мне желание посетить дамскую комнату, но отказываюсь от этой идеи. Шад может подумать, что я боюсь того, что произойдет.

Даже здесь, когда гости готовятся торжественно войти в бальный зал, слышен шепот, заметны косые взгляды, или мне это кажется?

Впереди нас Мэрианн и мистер Шиллингтон, они останавливаются, когда приближаемся мы с Шадом. Мэрианн смотрит на меня или, скорее, сквозь меня, словно меня не существует, но с легкой улыбкой кивает брату.

Я мешкаю, и снова Шад подгоняет меня. Лакей, раскрасневшийся от усилий, объявляет о прибытии гостей, зычным голосом перекрывая разговоры. Энн и Бирсфорд приветствуют гостей в бальном зале, этой сияющей обители праздника, заполненной цветами в вазах, гирляндами и сотнями восковых свечей. Аромат духов, пота, цветов мешается с запахами вина, сдобы, жареного мяса. Поток модных гостей несет нас вперед.

Шад отпускает лакея, и я на мгновение думаю, что все будет хорошо. Энн, завидев меня, сияет, Бирсфорд в обычном веселом расположении духа — они не читали газету. Но другие читали, я слышу смешки, перешептывание, призывы посмотреть, что будет дальше, поскольку без хорошего бокса здесь не обойдется.

Веселое настроение Бирсфорда сменяется недоумением, когда он замечает холодную сдержанность Шала.

— Шад, оставим церемонии, дружище! — Бирсфорд пытается хлопнуть его по плечу.

Могу себе вообразить лицо мужа, когда он слышит это, и должна отдать должное Бирсфорду, он пытается смягчить дикое поведение Шада, а может, он просто глуп.

Во всяком случае, все произошло так быстро, что я едва уловила, как Шад шевельнулся. Бирсфорд отшатнулся и упал бы, если бы лакей не подхватил его. И я понимаю, что Шад ударил его.

Энн в ужасе уставилась на него, потом на меня. Она двинулась было ко мне, но оправившийся Бирсфорд поднял руку.

— Черт побери, в чем дело, Шад?

— Вы оскорбили мою жену и мое имя. Пошлите ко мне ваших друзей, сэр. — Он резко поворачивается ко мне: — Домой, мэм.

Взгляд Шада скользит поверх моего плеча, он бросается мимо меня.

— Подлец!

Гости, толкаясь, пятятся по сторонам, Шад размахивается и бьет Гарри Данбери, тот растягивается на полу.

— Пошлите ко мне своего друга, если у вас хоть один найдется, грязный писака.

Мое лицо горит, я вижу полные злобного ехидства взгляды. Мэрианн, подойдя к Энн, что-то быстро говорит, и та смотрит на меня с таким ужасом, что мне хочется разрыдаться, но будь я проклята, если сделаю это здесь. Шад не увидит моих слез. Последнее, что я вижу перед тем, как Шад вытаскивает меня из зала, — уходящая вместе с Энн Мэрианн и изумленный, потрясенный и немного виноватый Бирсфорд. Последнее ему действительно подобает испытывать.

Я спотыкаюсь, когда мы выходим, и подол платья рвется. Это последняя капля. Я высвобождаю руку из хватки Шада.

— Вы глупец, — шиплю я.

— Может, я и глупец, но в супружеской неверности невиновен, мэм. Попридержите язык. Вы желаете еще больше развлечь публику?

Мы стоим под портиком. Лакеи Бирсфорда задерживаются, надеясь на чаевые. Шад прожигает их взглядом, и они отступают, потом он, очевидно, понимает, что их помощь понадобится, чтобы найти нашего слугу и карету. Лакеи, изображая чрезвычайную занятость, не замечают его.

Я с огромным облегчением вижу, как из дома появляется Джереми. Он, должно быть, слышал, что случилось, поскольку сразу отправился на поиски кареты. Это занимает некоторое время, подозреваю, что кучер и форейтор настроились несколько часов повеселиться, поскольку от них сильно пахнет пивом, а пуговицы застегнуты кое-как.

С ледяной вежливостью Шад помогает мне сесть в карету, и мы молча едем домой (это все еще мой дом?), где он сразу же удаляется в свой кабинет.

Я задумываюсь, кого выберут секундантами и смогут ли они уладить дело миром, но в глубине души понимаю, что Шаду нанесено такое оскорбление, что извинения не будут приняты. Публично оскорбленный Бирсфорд, вероятно, тоже не отступит. Через пару дней вопрос будет решен, о результате невыносимо даже думать. Выживший должен будет бежать из страны.

Весьма возможно, что я больше никогда не увижу Шада, или Энн, или Бирсфорда, (но эта перспектива вполне приемлема).

Я ложусь, но не могу спать. Повертевшись, не раз взбив подушки, я пытаюсь читать. Однако через несколько страниц с отвращением отбрасываю книгу, встаю с кровати и тихо иду через гардеробную. Дверь в кабинет мужа открыта, горит свеча.

Шад сидит за столом, перед ним открыт обитый бархатом ящик. Он вытаскивает один из дуэльных пистолетов, взводит курок и прицеливается. Дерево отливает в свете свечи кровавым цветом. Красивая штука — это изящное орудие смерти. Никогда бы мне не видеть его или этого сурового выражения на лице моего мужа.

Вернувшись в постель, я разрыдалась, сама не зная, кого оплакиваю: Шада, Энн или себя.

Шад

Итак, я снова привожу в порядок свои дела. Я чертовски устал от этого, думаю, это последствия моей болезни. Как же хочется спать, даже на этом ужасном диване. Робертс с непостижимым тактом хорошего слуги принес постельное белье и подушку. Сначала письмо к Карстэрсу с просьбой быть моим секундантом в обоих поединках. Потом более трудные письма моей сестре и детям, жаль, что я уничтожил предыдущие.

Никакого письма Шарлотте. Интересно, писал ли я ей в прошлый раз, когда думал, что умру?

И что теперь? Наши секунданты формально поговорят об извинениях и, конечно, не получат ни их, ни возможности продлить переговоры. Мы, вероятно, встретимся не сегодня утром, а завтра. Все будут знать об этом, но поскольку дуэли вне закона, об этом не станут говорить. Приличия должны быть соблюдены, даже если потерял женщину, которую любил, и убьешь своего лучшего друга или он убьет тебя. Хуже того, это навсегда расколет семейство.

В прошлый раз, помню, я с болью и горечью думал, что никогда не узнаю, беременна ли Шарлотта. Я все еще этого не знаю, и я никогда не узнаю, чей это ребенок.

Я осматриваю свои пистолеты, изящные и грозные, созданные для убийства. Я совершенно уверен, что Бирсфорд выберет их, но понятия не имею, какое оружие выберет Данбери. До меня впервые доходит нелепость ситуации — я могу оказаться неспособным выполнить второе обязательство, хотя есть хороший шанс; что Карстэрс и секундант Данбери могут договориться об извинениях.

Но Бирсфорд, славный, глупый, добродушный Бирсфорд… тут обратной дороги нет.

Свеча сгорела дотла, фитилек вспыхивает в луже воска. За окном серое небо.

Я тихо ступаю в одних чулках, чтобы последний раз взглянуть на женщину, которая предала меня и которую, помогай мне Господь, я все еще люблю. Она спит, знакомо посапывая и закутавшись в одеяло. Открытая книга лежит на кровати рядом с ней корешком вверх. Больше всего на свете, как никогда в жизни, я хочу коснуться Шарлотты в последний раз.

Вместо этого я ухожу.

Утром приходит Карстэрс и подтверждает, что Бирсфорд выбрал пистолеты, а место встречи еще обсуждается. Он молчаливо сочувствует мне и заверяет, что станет опекуном детей, если я не переживу поединок.

Мои дети, бедные мои дети, которые и без того уже остались без отца! И хотя за последние два года у них было какое-то счастье, теперь их жизнь будет окончательно погублена. Помню Эмилию, голодную, завшивленную, до полусмерти замученную работой служанки; помню маленького грязного Джона, смотревшего на меня глазами моего брата; Карстэрса, стискивавшего мою руку, когда ему пилили ногу; Шарлотту в их отвратительной гостиной и себя, глупца, возжелавшего дать ей что-то большее.

Моя окаянная потребность спасать других стала проклятием и теперь посягает на мою честь, поскольку я не могу оставить моих детей.

День продолжается. Шарлотта явно остается в спальне, и я не имею никакого желания видеть ее. Беспокойство терзает меня. Я ищу общества детей, которые рады дяде, и беру их покататься в фаэтоне.

Джон подпрыгивает на сиденье рядом со мной.

— Можно мне взять поводья, сэр?

Я позволяю ему подержать поводья, придерживая его руки в своих, потом поворачиваюсь к Эмилии.

— Жалко, что леди Шад не поехала с нами, — говорит она.

— О, леди Шад занята. Ей нужно встретиться с экономкой и так далее.

— Я ее так люблю, дядя.

— Да, она очень хорошо играет в шарики, — говорит Джон.

Снова его очередь держать поводья, и он, сосредоточившись, хмурится.

— Мы сейчас повернем направо, поэтому мягко потяни правую вожжу, очень мягко. — Я придерживаю лошадей, когда мы поворачиваем. Еще одна сложность — привязанность моих детей к Шарлотте, которая, если не беременна, возможно, захочет вернуться к своим родителям.

— Ой, посмотрите, сэр, там тетя Шад!

Действительно. Она приближается к нам на кобыле в сопровождении конюха. Все очень прилично. Мы оба останавливаемся, когда расстояние между нами сокращается.

— Мэм. — Я приподнимаю шляпу.

Она кивает. Она выглядит ужасно, под глазами темные тени, но ухитряется улыбнуться детям.

— Надеюсь, у вас была приятная прогулка?

— Нам хотелось, чтобы вы поехали с нами. — Эмилия умоляюще смотрит на меня.

Так легко повернуть экипаж и сопровождать Шарлотту, но как трудно мне это сделать. Я едва могу найти хоть какие-то вежливые, бессмысленные слова, чтобы заполнить тишину.

— Вы хорошо управляете кобылой, — наконец говорю я. — Жаль, что мы так и не проехались вместе, как собирались.

Она наклоняет голову. Я тоже.

— Желаю вам хорошего дня, сэр.

Легкий щелчок хлыста, и ее кобыла пустилась рысью. Я наблюдаю, как она проезжает мимо нас, и подгоняю лошадей.

Если есть хоть какой-нибудь способ избежать смерти, я сделаю это ради детей. Я проглочу гордость и извинюсь перед Бирсфордом, и если в обществе надо мной станут смеяться как над трусливым рогоносцем, пусть будет так.

Дети визжат от восторга, когда я пускаю лошадей в легкий галоп. Я тороплюсь домой, написать письмо, которое защитит моих детей и погубит мою честь.

Глава 17

Шарлотта

— Миледи, просыпайтесь!

Я готова поклясться, что не сомкнула глаз, но, очевидно, это не так, поскольку Бетти в ночном чепце и наброшенной на ночную рубашку шали энергично трясет меня. В другой руке она держит свечу.

— Черт побери, что случилось?

— Просыпайся, Шарлотта! — рядом с горничной появляется фигура, закутанная в темный плащ.

— Энн! Что ты здесь делаешь? Который час?

— Утро, начало четвертого. — Сняв плащ, она бросает его на кровать. — Мы знаем, где они встретятся. И должны остановить их, Шарлотта.

Никогда постель так не манила меня.

— Зачем? Уже слишком поздно. Пусть делают что хотят. Меня это больше не волнует.

— Лгунья, — живо говорит Энн. — Марш из кровати. Ты должна одеться.

— Где Шад?

— Уже уехал, миледи. — Теперь к нам присоединился Робертс. — Я вызову для вас наемную карету, миледи, Джереми будет сопровождать вас.

Действительно, Джереми в ночном колпаке и кое-как застегнутом жилете, широко улыбаясь, прислонился к дверному косяку.

— Уходите все. Нет, Бетти, ты останься. — Я снова плюхаюсь на подушки и изумленно разглядываю Энн. Она улыбчива, свежа как маргаритка, на ней красивое платье и мантилья.

Словно прочитав мои мысли, она говорит:

— Почему ты не носишь новую шляпку, Шарлотта?

— Не сомневаюсь, она очень поможет, — ворчу я. — Кроме того, ее, наверное, забрала Уидерс.

— Нет, она этого не сделала, миледи, — щебечет Бетти. Она зажигает свечи и вытаскивает пышно украшенную цветами шляпу.

— По крайней мере, я получу удовлетворение от того, что хорошо одета в момент, когда наши мужья убивают друг друга. — Мой сарказм потрачен впустую, на Энн он не произвел впечатления.

— Если мы там будем, они друг друга не убьют. — Она замолкает и отводит взгляд. — Поторапливайся, Шарлотта. Я ужасно сержусь на Бирсфорда. Шад написал письмо с извинениями, но Бирсфорд их не примет. И боюсь, из-за меня.

— Ты-то тут при чем?

— Оставь нас, — говорит Энн горничной, которая послушно ретируется в гардеробную, чтобы подслушать под дверью. Энн, понизив голос, наклоняется ко мне. — Прошлая ночь была из тех, когда он… ну, ты понимаешь, о чем я говорю. И я отказала ему из-за этого… этого дела. Так что, боюсь, он в плохом настроении.

— Я уверена, что это не твоя вина. — Меня до слез тронула ее привязанность ко мне. — И уверяю тебя, что между мной и Бирсфордом в Воксхолле не произошло ничего непристойного.

— Конечно! — восклицает Энн, словно такая мысль и не приходила ей в голову. — Именно поэтому все это абсурдно, и наш долг предотвратить кровопролитие.

Подавив ворчливость, которая стала привычной и которой я стыжусь, поскольку у Энн самые добрые намерения, я поднимаюсь с кровати. Я быстро плещу воду на лицо и надеваю платье, сожалея, что модные журналы редко пишут о том, что следует надевать дамам, чтобы прервать поединок.

Энн суетится вокруг меня, пытаясь расчесать мои волосы, и с довольным вздохом нахлобучивает мне на голову шляпу, словно готовит меня к прогулке на природе (что на самом деле так, но не в привычном смысле). Мы спустились по лестнице как раз в тот момент, когда Бетти отскакивает от порозовевшего и широко улыбающегося Джереми. Хмуро глядя на него, она поправляет чепец, однако глаза кокетливо поблескивают.

— Она могла найти себе кого-нибудь получше лакея, — замечает Энн.

— Не думаю, что это наше дело, — отвечаю я.

— Конечно, наше! Они твои подопечные. — На ее лице удивление, и я снова думаю о том, как легко Энн вошла в роль графини.

Чувствуя, что отравляю удовольствие другим, я отправляю Джереми на козлы к кучеру и приказываю Бетти сесть в карету, лишая Энн и себя шансов на серьезный разговор.

— И как, по-твоему, мы остановим дуэль? Какое оружие?

— Думаю, пистолеты. Мы должны использовать женскую хитрость.

— Полагаю, ты не увеличишь свои обязанности в спальне. — Я замечаю, что горничная с интересом поднимает глаза. — Бетти, тебе заняться нечем?

— Простите, миледи, я совсем забыла, что взяла с собой работу. — Она действительно вытаскивает чулок, иголку и принимается за штопку.

Мы, должно быть, обезумели. Вознамерились, вооруженные женским обаянием и иголкой, лицом к лицу встретиться с двумя мужчинами, которые хотят убить друг друга!

Энн роется в корзинке, которую Джереми поставил в карету. Мы что, едем на пикник?

— Нам нужно поддерживать свои силы. — Энн вручает мне булочку с маслом. — Я велела Джереми упаковать для нас завтрак. Как жалко, что нет чая! Но здесь бутылка… о, это шампанское. Даже несколько бутылок. Как мудро.

Она неумело вытаскивает пробку, а я пытаюсь прожевать и проглотить липкую, как клей, булку. Шампанское проходит куда легче, и ситуация, когда две хихикающие пьяные женщины пытаются утихомирить двух мужчин, собравшихся убить друг друга на Хампстед-Хит, кажется такой нелепой, что больше меня не волнует. Возможно, после восхода солнца мы сможем повеселиться: покатаемся на ослике, порисуем пейзажи. Как восхитительно!

— Шарлотта, пожалуйста, перестань хмуриться, — говорит Энн.

— Прости. Я знаю, ты хочешь как лучше.

— Я уверена, что Бирсфорд поступит по-джентльменски.

— Откуда ты знаешь? Я не убеждена, что Шад так поступит.

— Но Шад принес извинения.

— От которых Бирсфорд отказался, так что…

— Какая ты сердитая!

Мы прибываем к месту дуэли, осушив три бутылки шампанского. Энн клянется, что точно знает место: слуга Бирсфорда сказал лакею, тот — ее горничной. Джереми поручили сообщить направление кучеру. Я думала, будет чудом, если мы доберемся хотя бы до Хампстед-Хит, но мы явно там. Карета останавливается. Мы выходим. Бетти несет корзину.

Мы быстро пробираемся в кусты — шампанское возымело действие и требует выхода. Нас охраняет Бетти, которую, в свою очередь, охраняет Джереми, но главная угроза нашему уединению, кажется, исходит от кучера, который взгромоздился наверх.

Энн, появившись из-за кустов, любезно интересуется у кучера наемной кареты, не подождет ли он, пока мы найдем джентльменов, и, кажется, удивлена, что он ждет плату за простой. Узнав, сколько он требует — непомерная сумма, по моему мнению, — мы отпускаем его. Он разворачивает карету и уезжает.

— И что теперь? — спрашиваю я.

— Теперь мы будем их искать, — с милой улыбкой говорит Энн. — Джереми, не приставай к Бетти.

— Я и не думал, миледи.

И мы втроем, вернее, я, а следом Бетти и Джереми (которые, как я подозреваю, льнут друг к другу, насколько позволяет корзина между ними), отправляемся за Энн. Становится немного светлее, и она вдруг останавливается. Я налетаю на нее, расплескав свой бокал шампанского на ее мантилью.

— Слушайте! — Она поднимает руку в красивой светло-желтой лайковой перчатке.

Действительно, до нас отчетливо доносятся мужские голоса, и мы замечаем, что недавно здесь прошли лошади, этот факт обнаружила я, вляпавшись в улику.

— Здесь! — шепчет Энн. — Бетти, ты можешь почистить башмаки своей хозяйки?

— Не сейчас. — Я с каждой минутой становлюсь все угрюмее. Схватив из корзины последнюю бутылку шампанского, я открываю ее, замотав юбками, чтобы заглушить хлопок пробки. — Кто-нибудь хочет? Хорошо. — Я бросаю бокал в корзину и делаю большой глоток из горлышка.

— Шарлотта! — Энн хватает меня за руку и отводит в сторону. — Ты не можешь явиться на дуэль пьяной.

— Почему?

— Мы должны убедить их своим моральным превосходством. — Она поправляет на мне шляпу. — И ты должна улыбаться.

— К черту улыбки. Хватит с меня этого идиотизма. — Оттолкнув Энн, я иду через кусты на мужские голоса. Мои башмаки темнеют от росы.

Позади меня Энн пищит что-то о грабителях и «будь осторожна, Шарлотта». У меня сильное подозрение, что Бетти и Джереми занялись друг другом прямо у тропинки, поскольку слышу, как Энн громким шепотом окликает их. Земля клонится вниз в лесистую лощину, где задержался туман. Голоса теперь смолкли. Снова подкрепившись из бутылки, я пускаюсь бегом и вылетаю на небольшую поляну. Уверена, Энн сочла бы это отличным местом для пикника, если бы не пистолет Щада, нацеленный прямо на меня.

Вспышка, грохот, Шад скрывается в облаке дыма, что-то чиркает меня по руке выше локтя. Для пчел еще слишком рано. Но эта «пчела» сбивает меня на землю, в лужу разлитого шампанского.

— Дьявол, все на мне! — Я думала, что выпила почти всю бутылку. Почему тогда так мокро и…

— Черт бы вас побрал, вы пьяны! — рычит Шад, опускаясь рядом со мной на колени. Он рвет мою мантилью, и мне чертовски больно.

Шад кричит, чтобы принесли нож или скальпель. Я бью его, но мой рукав, как я теперь вижу, потемнел не от шампанского, а от крови. Это кровь Шада? Нет, моя.

— Вы меня ранили!

— Не мешайте, глупая вы женщина. — Кто-то дал ему нож. Я вижу, как он блеснул серебром в лучах поднявшегося солнца.

Я кричу, поскольку лезвие разрывает рукав моей накидки и прохладный утренний воздух обжигает кожу.

— Что вы делаете? Она новая! Вы ее испортили!

— Если ткань попадет в рану, вы умрете.

Я смотрю на свою оголенную руку, по ней течет кровь. Много крови. Она течет по разрезанному рукаву на траву.

— Смотрите на меня, Шарлотта. — Это Шад, его глаза устремлены на меня, кисти сжимают мою раненую руку. Кровь бежит по его пальцам. — Нельзя сейчас останавливать кровь, рана должна очиститься. Пуля задела руку и оставила глубокую царапину, это не так страшно. Дышите глубже. Не падайте в обморок, как кисейная барышня.

— Я хочу пить.

Шад поднимает бутылку шампанского.

— Пусто. Вы выпили достаточно.

— Нет. И даже если я пьяна, то, по крайней мере, ни в кого не стреляла.

Теперь я воспринимаю происходящее: рыдания Энн, успокаивающий тон Бирсфорда, кто-то, думаю, врач, говорит Шаду, что пиявки готовы.

Шад обрывает его, используя выражения времен морской службы.

— Моя дорогая леди Шад! — Это Бирсфорд наклонился ко мне, Энн с лицом, залитым слезами, цепляется за его руку. — Я так сожалею.

— Это вы в меня стреляли? — Я думала, что это Шад, почему Бирсфорд извиняется?

— Конечно, нет, мэм!

— Тогда прекратите извиняться и оставьте меня в покое. Вы идиот, — добавляю я, чувствуя себя от этого намного лучше.

— Держитесь крепче, Шарлотта.

— Почему? — Я испускаю громкий вопль, когда Шад льет что-то на мою руку, ее так жжет, что на глазах выступают слезы.

— Бренди, чтобы дезинфицировать рану, — объясняет он.

— Я хочу немного выпить.

— Ну уж нет. — Он садится на корточки, все это время он стоял рядом со мной на коленях, и вытирает лоб ладонью. Усталый, он выглядит старше, руки у него трясутся.

— Милорд, миледи, чем могу помочь? — спрашивает испуганная Бетти. В волосах у нее травинки, наверняка без Джереми здесь не обошлось.

— Наконец-то хоть одна разумная женщина. — Шад дергает галстук. — Платок у вас чистый? Хорошо. Сверните его и приложите к ране, я перевяжу ее. — Сняв галстук, он перевязывает мне руку.

— Вы стреляли в меня! — повторяю я.

— Я знаю. Простите. Я хотел выстрелить в Бирсфорда.

— А я отказался от первого выстрела! — говорит Бирсфорд таким тоном, словно ему за это медаль полагается.

— Ну и глупо. — Шад встает и протягивает ему руку. — Мои извинения, сэр.

— Иди ты к черту! — обнимает его Бирсфорд. — Ты мой лучший друг.

Оба спотыкаются, похлопывая друг друга по спине, и Шад наступает на мою шляпу.

— Просите, мэм. — Стоя на одной ноге, он вынимает из-под другой соломенное месиво. — Редкостное безобразие, позвольте сказать.

— Теперь да, лорд Шад, — хмурится Энн. — Это мой подарок Шарлотте.

— Да, мэм? Эта шляпа? Для Шарлотты? — Он качает головой. — Очень… гм… щедро.

Шад

Я убежден, что взял в жены, а теперь едва не убил самую глупую женщину в Англии.

Что еще хуже, я без памяти ее люблю.

Думаю, слуги сговорились сообщить ей и Энн, где мы с Бирсфордом должны встретиться. И конечно, когда мой палец лежал на курке, я меньше всего ожидал увидеть свою жену, которая с угрюмым видом, покачиваясь, шла прямо на меня с бутылкой шампанского и в отвратительной шляпе, похожей на цветочную клумбу. Я укрепился в мысли, что Бирсфорд меня убьет, хотя знаю, что он отвратительный стрелок. Я решил промахнуться, но подошел достаточно близко, чтобы напугать его.

И вместо этого попал в Шарлотту.

Когда она рухнула на землю, я думал, что умру от разрыва сердца. Я был уверен, что она погибла от моей руки. Поток проклятий убедил меня, что она жива, однако у нее открылось сильное кровотечение. Пуля оставила на руке глубокую царапину, думаю, она легко заживет, но я все равно долго не мог унять дрожь.

Чтобы скрыть свою слабость, я громовым голосом велю найти нож, принести бренди и мой сюртук.

— Прекратите кричать, Шад, — говорит Шарлотта. — Какой вы злой.

— Помолчите. Вы можете сесть? — Я чуть двигаю ее, прижимая раненую руку к ее боку.

— Дайте бренди, — говорит она.

При этой повторной просьбе я так радуюсь, что Шарлотта жива, что соглашаюсь дать ей немного выпить, хотя и знаю — это нежелательно.

— Хорошо. — Я подношу бутылку к ее губам и позволяю отпить. Она хватает бутылку и делает большущий глоток.

— Думаю, меня вырвет, — говорит моя чудесная жена после секундного размышления.

— Нет. — Я закутываю ее в свой сюртук. — Дышите носом.

— Ей очень плохо, — объявляет Энн. — Я поеду с вами, и Бетти тоже.

— Нет, леди Бирсфорд, спасибо. Я позабочусь о ней, а вы можете взять Бетти в свою карету, если хотите. — Не думаю, что Энн привыкла к джентльменам, нечувствительным к ее обаянию. Она хмурится, очень мило и женственно, но возмущенно отворачивается под резкий шелест юбок.

Бирсфорд улыбается, когда я отказываюсь от общества его жены, но мрачнеет при упоминании о второй пассажирке. Он все время бросает на жену влюбленные взгляды — хотя я подозреваю, что она по-прежнему отвергает его авансы, — и берет ее за руку. Она вздрагивает и ступает в сторону, и я не знаю, кого из них мне больше жаль.

Но Бирсфорд и его холодная жена не моя забота.

— Еще бренди.

— Нежелательно, мэм. Вы можете встать? Если я подниму вас, то могу задеть раненую руку.

Она встает и, как тряпичная кукла, приваливается к моей груди.

— Ой, больно. — Шарлотта хихикает и — увы, для этого нет изящного названия — рыгает.

Карстэрс, который стоит рядом и держит мои пистолеты, шляпу и другие вещи, краснеет.

Я поднимаю Шарлотту на руки и несу в карету. Для такой стройной женщины у нее убийственный вес. Когда я сажаю ее в экипаж, она клянет меня, и ее едва ли можно винить, поскольку я задеваю раненую руку.

Я обнимаю ее, это необходимо с медицинской точки зрения, поскольку я не желаю, чтобы Шарлотта тряслась от движения кареты или упала на поврежденную руку, поскольку пьяна как матрос.

— Как только мы доберемся домой, вам следует лечь в постель, — говорю я.

— Вы ни о чем другом не думаете, сэр?

— Вы будете спать одна!

— Я не смогу сама раздеться.

— Бетти вам поможет. Ведите себя прилично! — Одной рукой Шарлотта шарит по моим бриджам.

— Ого, — счастливо говорит она. — Вы не столь безразличны, как изображаете.

— Шарлотта, вы пьяны и не понимаете, что делаете.

— Еще как понимаю. Вы сами говорили, что я быстро учусь.

— Да, но вы ранены. Сейчас не время. Мэм, пожалуйста, уберите руку. Это неприлично.

— Вздор.

Это все равно, что иметь дело с охваченным любовной горячкой осьминогом. Шарлотта все-таки зажала меня в углу кареты, придавив сильной длинной ногой. Я боюсь отпихнуть ее из опасения травмировать.

Проблема решается, когда моя жена, захрапев, резко валится на меня. Она крепко спит. Я убираю ее руку с бриджей и застегиваю те пуговицы, до которых могу дотянуться. Иначе хорош я буду, явившись домой в спущенных штанах с мертвецки пьяной женой на руках.

Глава 18

Шад

— Мне это ужасно надоело. Сначала вы подхватываете детскую болезнь, потом стреляете в меня, и теперь я должна лежать в постели.

Моя жена сердито хмурится. С тех пор как мы вчера вернулись с дуэли, она вынуждена оставаться в, кровати, и нам обоим это опротивело. Она сильна как лошадь, этот потомок хозяев общественных конюшен. И при этом она не позволяет мне забыть, что я ранил ее, но не могу сказать, что виню ее.

— Прекратите ныть и ешьте суп. — Я зачерпываю ложку говяжьего бульона, который врач (не опекун пиявок на поединке, а парень, который, кажется, знает свое дело) считает подходящей едой для раненого. — Хорошо, что я люблю вас, а то оправил бы выздоравливать к родителям. И еще могу это сделать.

Как я и рассчитывал, в ответ на это Шарлотта глотает бульон.

— Вы этого не сделаете, потому что тогда не сможете каждый час прыгать ко мне в постель.

— Только раз, мэм, вчера вечером, и, насколько я помню, по вашей настоятельной просьбе.

— Выполнить которую было очень неблагородно с вашей стороны.

Я не обращаю внимания на ее ворчание. Я знаю, что она препирается со мной от скуки и боли.

— И затем вы провели ночь на диване в своем кабинете, — продолжает она. — Если вы действительно были там. Не удивлюсь, если вы отправились в театр на поиски шлюх.

— Робертс может ручаться за мое местонахождение. Если хотите, расспросите слуг.

— Которым вы платите!

— Еще бульона? — вставляю я во время короткой паузы.

Потупившись, Шарлотта качает головой.

— Рука болит?

Она снова качает головой. Я ставлю чашку с бульоном на ночной столик.

— Шарлотта, посмотрите на меня.

— Нет. — Голос у нее глухой, и тогда я вижу, что она плачет, пытаясь скрыть это от меня.

— Ах, милая! — Я притягиваю ее к себе и позволяю выплакаться в мой жилет. — Простите. Простите за все. За то, что усомнился в вас…

— И за то, что стреляли в меня. Не забудьте об этом.

— Да, и за это. Полагаю, мне не скоро позволят это забыть.

— По крайней мере, лет десять. И за то, что кричали на меня, после того как ранили.

— Я не кричал на вас, милая. Ну, признаю, кричал немного, потому что очень испугался.

Она кивает и сморкается в мой носовой платок.

— Мне ужасно больно от того, что вы решили, будто я неверна.

— Я думал, что вы любите Бирсфорда.

— Что я сделала, чтобы вы так подумали? — Она смотрит на меня с неподдельным удивлением.

— Честно говоря, эту идею вложил мне в голову Бирсфорд. — Я добавляю другие эпизоды: ее реакция на письмо, присланное из свадебного путешествия, ожидание возвращения Бирсфордов, визит в Камден-Таун и, наконец, эпизод в Воксхолле, результатом которого стали ее поврежденная губа и заметка в газете.

Шарлотта откидывается на подушку и тяжело вздыхает:

— Это все из-за Энн.

— Из-за Энн?

— Она мой друг. Мой лучший друг. Она знает меня лучше всех на свете. Когда она влюбилась, мне было одиноко. Я чувствовала, что потеряла ее и какую-то часть себя тоже.

Я молчу. У меня тоже есть друзья, я тоже их терял — неизбежное следствие времени, в которое мы живем, и моей прежней профессии. Но я никогда не чувствовал себя неполным без кого-либо из них, или, скорее, до сих пор не представлялось оказии понять, что я могу испытывать подобное чувство.

Поскольку теперь я полностью понял, что значит для меня Шарлотта, — моя вторая половина, моя любовь, женщина, которой я могу довериться и кто знает мою подлинную сущность. Потребовалось ее признание в любви к другому человеку (к Энн), чтобы я понял, как глубоко люблю свою жену. Странное дело, нечего сказать.

— Понятно. И Энн чувствует то же самое по отношению к вам?

— Не думаю, — поднимает на меня глаза Шарлотта. — Это не имеет значения.

Как ни странно, я понимаю. Я, насколько можно судить со стороны, часто замечал неравные отношения: один любим, другой любит. Бирсфорд, например, любит Энн, как и Шарлотта, но я не уверен, что Энн любит их так же сильно.

— Вы возражаете против нашей дружбы?

— Нет. Конечно, нет. Меня лишь заботит, что Энн, возможно, не отвечает вам тем же и может ранить вас.

— Приходится брать на себя этот риск. Думаю, любовь — рискованное дело. — Шарлотта пожимает плечами и вздрагивает. — Мне нужно научиться пожимать одним плечом.

Потянувшись к бульону, она доедает его, я придерживаю суповую чашку у нее на коленях.

Поскольку Шарлотта в исповедальном настроении, я должен кое-что выяснить.

— Если ответ не предаст вашу дружбу, могу я спросить, какова была реальная цель поездки в Камден-Хаус?

— Я больше ничего не могу сказать вам об этом. Как я и подозревал, Шарлотта оберегает доверие Энн, и мне приходится смириться с тем, что я никогда не узнаю правду.

Меня это не радует. Чтобы скрыть свои чувства, я поднимаюсь и зажигаю еще свечи.

— Вы сердитесь? — спрашивает Шарлотта.

— Немного. Я люблю вас, Шарлотта, и я ваш муж. Вы поклялись уважать меня и повиноваться мне. — Я вижу ее отражение в зеркале на туалетном столике. Она осторожно трогает пострадавшую руку. — Не делайте этого, рана снова начнет кровоточить. Полагаю, дело не дойдет до того, что вам придется выбирать между старой и новой привязанностью?

— Я тоже на это надеюсь. — Она зевает. — Где мой журнал мод? Ненавижу это состояние. Мне очень не нравится, когда за мной ухаживают. Даже вы.

Я нахожу упавший на пол журнал и подаю ей.

— Вы скоро поправитесь. Я не выстрелил бы в вас, если бы знал, какой сварливой вы станете. Хорошо, что я толстокожий.

Она перестает перелистывать страницы.

— Вы, может, и толстокожий, но в душе вы такой мягкий и нежный олух, каких я не встречала. Иногда я думаю, что я очередная неудача в вашей коллекции.

— Прекратите препираться со мной, мэм. — Позабавленный, я умолкаю. — Что за коллекция?

— Ваш глуповатый друг Бирсфорд, неспособный говорить разумно, Карстэрс, который вообще едва говорит, дети, Джереми. Кстати, вы заметили, что он еще на дюйм вырос за последний месяц? Шад, что вы думаете об этой шляпе? Мне заказать что-то подобное?

Я рассматриваю картинку: на женщине с маленькой головкой и крошечными ножками шляпа, изображающая птицу в корзине с фруктами.

— Нет, это слишком похоже на то чудище, что подарила вам Энн.

Она опускает журнал.

— Вы ее не любите, Шад?

Шарлотта теперь не пытается меня провоцировать, но я очень тщательно подбираю слова.

— Ради вас и Бирсфорда я пытаюсь полюбить ее, но она производит впечатление человека, который использует других в своих интересах, и я не могу восхищаться этим.

— Понятно. — Отложив журнал, Шарлотта зевает. — Я так устала.

Она устраивается в кровати и закрывает глаза. Я какое-то время наблюдаю за ней, спящей. Я так люблю ее, даже когда она ведет себя как капризный ребенок. Даже мои дети перенесли бы недомогание приличнее, чем Шарлотта. Я люблю ее без всяких причин.

Шарлотта

Проснувшись днем, я вижу в комнате Энн и ее горничную. Горничная покачивается от охапки цветов, груды книг и фруктов, следом лакеи несут вазы и чайные приборы.

— Мне пришлось устроить Шаду настоящий выговор, чтобы он впустил меня, — говорит Энн. — Он сказал мне, что ты спишь.

— Я спала, но это не имеет значения.

Она наклоняется поцеловать меня, потом принимается расставлять цветы в вазы, порхая по комнате.

— Рука очень болит?

— Нет, но мне скучно: Шад не позволяет мне вставать. Я так рада тебя видеть.

Энн по-хозяйски взбивает мои подушки, я позволяю ей это делать, несмотря на то, что меня это раздражает.

— Хорошо! — Наконец, устроив все по своему вкусу, Энн усаживается на мою кровать и принимается чистить персик. — Бирсфорд для тебя посылал за ними в провинцию.

— Очень любезно. — В качестве примирительного жеста с его стороны это вполне приемлемо.

— Боюсь, у тебя останется шрам.

— Шад тоже так говорит.

— С нынешней модой на короткие рукава это крайне неудачно.

— Возможно, я создам новую моду. Меня это не слишком волнует. Кроме того, думаю, что мы станем жить главным образом в деревне.

— Ужасно немодно. — Энн поднимает крышку заварного чайника и энергично помешивает его содержимое. — Где твоя горничная?

— Развлекает твою, полагаю. А что?

— Мне нужен твой совет. — Энн вручает мне чашку. — Я не даю тебе блюдце, поскольку у тебя только одна рука работает.

У меня сердце падает, когда Энн обследует гардеробную и, подозреваю, заглядывает через замочную скважину в кабинет Шада, чтобы удостовериться, что он не прячется там, прижав ухо к двери. Я боюсь, что меня снова принудят впутаться в какую-нибудь сомнительную историю.

— Ну? — не слишком любезно говорю я, когда она возвращается.

Подавшись вперед, Энн вытирает мой подбородок, мокрый от сочного персика.

— Обещай, что не скажешь Шаду.

— Мм… я… — Я знаю, что не следует давать такое обещание, но Энн выглядит такой невинной и счастливой, что хочется сделать ей одолжение. — Хорошо.

— Это связано с письмом, которое я получила.

— Да что ты!

Энн краснеет. Подозреваю, что она может вызывать румянец по желанию, как и слезы. В отличие от обычных красных пятен, появляющихся у других женщин, ее румянец красив, как нежный рассвет.

— От отца маленькой Эммы.

— Я думала, он умыл руки.

Энн роется в сумочке.

— О нет. Совсем наоборот. Он передумал. Он все еще любит меня, Шарлотта.

— Как и твой муж?

При упоминании о Бирсфорде она изящным жестом отмахивается.

— Я прочитаю тебе, что он пишет.

Если я что-то ненавижу, так это когда мне читают вслух письма, и Энн это знает.

— Вот. Этот абзац. «Моя дорогая девочка, в последнее время я много думал о тебе… — тут что-то вычеркнуто, — и ребенке. Надеюсь, он такой же хорошенький, как ты».

— Он?!

— Я в последний раз писала ему, когда Эмма родилась, это было почти год назад, — говорит Энн.

— Это не оправдание!

— Ты хочешь, чтобы я продолжила, или нет? Совсем не хочу, но…

— Конечно. Извини.

— Нет, это я должна извиниться. Я забыла, что тебе нехорошо после того, как твой муж выстрелил в тебя. — Энн смотрит на меня так сладко, и я пытаюсь убедить себя, что в ее словах нет скрытой колкости.

— Энн, я не собираюсь ссориться с тобой. Продолжай.

— Боже мой, он ужасно пишет. Дальше здесь личное. А, вот: «…короче говоря, прекрасная Энн, я решил, что не могу жить без тебя и мы должны быть вместе. Умоляю, бросай своего болвана мужа. Я приеду в Лондон в следующий понедельник и пошлю за тобой, мы снова будем наслаждаться счастьем нашего… силоса». У него не очень четкий почерк. Наверное, он имел в виду «союза», ты не согласна?

— Думаю, да, если только он не намерен заняться сельским хозяйством. Кстати, какая у него профессия? Ты скажешь мне, кто он?

Покачав головой, Энн прячет письмо в сумочку.

— Ты скоро все узнаешь. Правда, это замечательно, Шарлотта?

— Замечательно?

— Он любит меня. После такого большого несчастья и долгой разлуки он любит меня.

Я беру из вазы горсть виноградин.

— Да, но… Энн, как насчет Бирсфорда? Надеюсь, ты не собираешься оставить его?

— А разве у меня есть другой выход? — Она смотрит на меня из-под ресниц так, словно я предложила ей летать по комнате.

— Ты потеряешь респектабельность. Надеюсь, у этого джентльмена есть деньги, поскольку Бирсфорд твои не отдаст. У тебя не будет друзей, никого, кто защитил бы тебя, никаких родных, только этот джентльмен, который почти год не вспоминал тебя и ребенка.

— Но ведь у меня будешь ты? У меня будет все: моя маленькая Эмма, тот, кто действительно любит меня, и…

— Шад будет на стороне Бирсфорда и всей семьи. Ты это знаешь. Наша дружба пострадает, это ты тоже знаешь. Если муж запретит мне видеться с тобой, я… — Мне крайне неприятно говорить об этом, я подбираю слова и оглядываюсь в поисках, куда бы бросить виноградные косточки. — Я должна подчиняться его желаниям. И не желаю его больше обманывать, даже ради тебя.

Энн предлагает мне свое блюдце под косточки.

— Понятно. Я думала, что ты порадуешься за меня. Думала, ты сможешь понять.

Я беру ее руку в свою. Увы, поскольку я сейчас однорукая, последние виноградины мнутся между нашими пальцами.

— Как я могу советовать тебе совершить безрассудство? Он, возможно, любит тебя, но это не означает, что ради него ты должна бросить все. Что, если он снова тебя оставит?

Энн так сжимает мою руку, что виноградный сок брызжет сквозь пальцы.

— Он любит меня! Неужели ты не видишь, что для меня это единственный способ стать мамой маленькой Эммы?

Высвободив руку, я вытаскиваю носовой платок и вытираю нас обеих.

— Прости, но он об этом ничего не пишет. Или это в другой части письма?

— Ему не нужно об этом писать! Это то, чего он хочет. Ведь он упоминает Эмму в первом предложении.

— Да, ребенка, имя и пол которого он не может вспомнить.

— Ты порой такая жестокая Шарлотта. — Я боюсь, что Энн расплачется, но она в праведном гневе встает и натягивает перчатки. — Я думала, ты поступишь как друг. И разочаровалась в тебе. У меня нет другого выбора, кроме как оставить Бирсфорда и быть с теми, кто действительно меня любит: с Эммой и ее отцом.

— Я тоже тебя люблю, и именно поэтому, пожалуйста, подумай, прежде чем действовать поспешно.

Она поворачивается и, разглядывая свое отражение в зеркале, завязывает ленты шляпы.

— Полагаю, ты окажешь мне услугу и сохранишь наш разговор в тайне? Надеюсь, ты скоро поправишься. Мне нужно сделать еще визиты. Всего хорошего.

И Энн ушла, без поцелуя и улыбки.

Мне это совсем не нравится. Мы, конечно, ссорились и прежде, но не так. Я очень надеюсь, что Энн будет благоразумной.

Я говорю себе, что у нее плохое настроение, что потом она смягчится и мы, как прежде, станем друзьями. Как только Шад перестанет трястись надо мной как наседка, я заеду к ней. До следующего понедельника, когда ее возлюбленный явится в Лондон, всего четыре дня.

Глава 19

Шарлотта

— Прошу прощения, миледи, ее сиятельства нет дома. — Дворецкий Бирсфорда закрывает дверь перед моим носом, оставив меня на пороге.

Записка, которую я послала Энн после ее вчерашнего визита, осталась без ответа. Как и та, что я отправила сегодня. Я обещала Энн — правда, еще до того, как узнала ее намерения, — что не скажу Шаду, но я в растерянности. Если я не выложу это кому-нибудь, я стану соучастницей ее плана. Если скажу Шаду (я ведь не дурочка, я знаю, что должна это сделать), он поступит типичным мужским образом и, несомненно, спровоцирует по меньшей мере одну дуэль, возможно, снова с Бирсфордом, который не поверит, что его сладкая Энн способна на такое вероломство.

Мне остается полагаться только на женскую хитрость. Энн, несомненно, это одобрила бы, даже при том, что, подозреваю, я надела неподходящую для такого случая шляпу. Так что я решаю поговорить с другой женщиной. Поскольку Мэрианн сестра Шада, то о ней речь не идет и выбор значительно сужается.

Остается моя мать. Мне нужно ее навестить. Разве Джордж не говорил, что я должна это делать? К тому же Шад вчера прогнал ее, совершенно справедливо рассудив, что ее скорбные заявления, пусть сделанные из самых лучших побуждений, не улучшат состояния моего здоровья.

— Милорд сказал, чтобы я отвез вас домой, как только вы закончите визиты, — говорит Джереми, поглядывая на крыльцо.

— Я даже не начала делать визиты, — отвечаю я, раздраженная тем, что его привязанность полностью переключилась на Шада. — Мы поедем к Хейденам. Ты ведь хочешь повидать своих друзей?

— Да, миледи, очень. — Джереми плетется впереди меня, чтобы открыть дверцу кареты. Я сажусь, смирившись с тем, что мне не избежать встречи с матерью. Надеюсь, Джордж и отец будут дома и добавят добродушного настроения.

Удача не улыбается мне. Я нахожу мать одну, распростертую на кушетке, с носовым платком в одной руке и стаканчиком кордиала — в другой.

— Мой бедный раненый ребенок! У меня такая головная боль, — с обычным пафосом произносит мать.

— Печально слышать. — Я посылаю лакея за чаем. — Моя рука сегодня намного лучше.

— Он чудовище, — бормочет мать.

— Это был несчастный случай. — Это единственная версия, предназначенная для моих озабоченных родственников. Я не приукрашиваю ее подробностями, поскольку знаю, что иначе запутаюсь, а я никудышная лгунья.

— Бедного дорогого Генри больше не ждет обитель Гименея. — Теперь я замечаю смятое и закапанное письмо, валяющееся рядом с маленьким столом, на котором стоит бутылка кордиала.

— О Господи. Как обидно.

— Молодая особа, о которой идет речь, разорвала узы любви. — Каждое слово сказано с большой буквы. — А это плохой признак.

— Печально слышать. — Слава Богу, у девушки есть хоть немного здравого смысла. — Генри очень расстроен?

— Боюсь, что да. Как жаль, что я не могу быть с моим дорогим мальчиком в его печали и беде.

— О, думаю, он довольно скоро оправится.

— Ты не понимаешь. Как и я, Генри одарен тонкой чувствительной душой.

Я приехала не за сочувствием — подозреваю, что вчера упустила шанс получить его благодаря бдительности Шада, — но причитания матери насчет Генри становятся утомительными.

Она чуть приподнимается, чтобы с трагическим видом махнуть рукой в сторону чайника. Я встаю и наливаю чай. Усилие не прошло даром, мать с измученным видом откидывается на спинку дивана.

— Где Джордж и папа? — спрашиваю я.

— На верховой прогулке.

— Почему они не взяли тебя? Уверена, свежий воздух пошел бы тебе на пользу. Ты бы отвлеклась.

Мать пожимает плечами. По ее настоянию я читаю письмо, отметив обычную непоследовательность и отвратительное правописание Генри. Кроме сообщения о расторжении помолвки, неопределенного обещания скоро посетить Лондон и многозначительного комментария, что военная жизнь оказалась куда дороже, чем он ожидал, ему почти нечего сказать. Не испытывая материнских чувств, я не могу обнаружить в его строчках особого страдания.

— Непохоже, что он очень расстроен. Хорошо, что он храбро встречает неприятные обстоятельства.

В ответ на мою попытку привнести немного жизнерадостности, мама стонет.

Я осторожно отодвигаю в сторону бокал с кордиалом и ставлю на его место чашку с блюдцем.

— Мне жаль, что ты так несчастна.

Мама, я всегда несчастна, и я не знаю, что можно сделать для человека, который настроен страдать. Но она моя мама, и я должна спросить ее совета. Так что я с энтузиазмом пускаюсь в печальную историю Энн и ее ребенка (восхищаясь собственной осмотрительностью, я упоминаю, что в ее браке с Бирсфордом есть определенные сложности), рассказываю о внезапном появлении ее прежнего возлюбленного и его требовании бежать вместе.

— Что мне делать? Она не станет говорить со мной. И погибнет. Не думаю, что такой негодяй может перемениться, как она уверяет. Я не могу поговорить об этом со своим мужем. Мама, пожалуйста, посоветуй мне.

Какой-то звук слетает с губ моей матери. Слабый храп. Она все это время спала?

— Мама! Проснись! — Я гремлю чашкой, чтобы привлечь ее внимание.

Она не шевелится. Я трясу ее за плечо.

— Мама! — кричу я ей в ухо.

Мать что-то бормочет, причмокивая губами, и продолжает спать. Она мертвецки пьяна. Можно было бы сообразить. Я накрываю ее шалью и подсовываю ей под голову подушку. Интересно, вспомнит ли она хотя бы то, что я была здесь?

Моя мать подвела меня, и есть только один человек, который, полагаю, может помочь.

— Снова вы, — говорит леди Ренбурн. — Он сбежал с актрисой? Я слышала, что он бурно развлекался с какой-то потаскушкой в театре и буквально выволок ее из ложи Бирсфорда.

— Нет, мэм. Это была я. — Я сгоняю с кресла кошку и сажусь.

— Выпейте кларета. Мы в доме не держим чай. Один из томных молодых людей отправляется налить бокал.

— А как насчет того, что он стрелял в вас? Вы уже завели любовника? Не думаю. Ба, я слышала, леди Фринчинэм прятала своего любовника за ширмой в спальне, пока Фринчинэм осуществлял с ней брачные отношения. Потом они послали за устрицами и шампанским и начали все сначала. На этот раз…

— И не забудьте мальчика из рыбной лавки, который принес устриц, мадам, — промурлыкал Фрэнсис или Том, а может, и Джонни, поскольку я действительно не могу различить их.

— Что за манеры! — взвизгнула леди Ренбурн, стукнув его веером. — Не перебивай, когда я рассказываю. Ну, чего вы хотите?

— Вашего совета, мэм, в серьезном деле, однако… — Я задаюсь вопросом, как попросить, чтобы ее смазливые молодые люди удалились.

К моему удивлению, леди Ренбурн предвосхищает мою просьбу.

— Они, может, и самые пустые существа на свете, но осторожны и преданны, — говорит она. — И если я велю им хранить тайну, они слова не пикнут. Выпроводи я их из комнаты, у вас было бы больше неприятностей, они подслушали бы под дверями, это дало бы им карт-бланш сплетничать по всему Лондону.

Мне это кажется странным, но у меня нет другого выбора, кроме как доверять суждениям леди Ренбурн, и в присутствии молодых людей я снова пересказываю историю Энн.

— Так у этой кисейной барышни были коготки? — комментирует тетя Ренбурн. — Я так и думала. Уж слишком она хорошая, чтоб это было правдой, и этот болван Бирсфорд закрывает глаза на ее ошибки.

— Она мой друг!

— Сядьте, девочка. Выпейте еще кларета. Безусловно, это может повлечь большие неприятности. Но что, если тот молодой человек действительно любит ее, а она — его?

Я качаю головой:

— Для всех остальных, кто ее любит, она будет потеряна, а он может оказаться лжецом. Он уже поступил так однажды.

— Думаю, вы слишком хороши для нее. И совершенно верно поступили, что не сказали Шаду, поскольку это только усилит неприязнь между ним и Бирсфордом, а я предпочитаю видеть их друзьями. Кроме того, так мы куда больше развлечемся. Не стройте гримасу. Я должна подумать. — Она лениво перебирает шерсть лежащей у нее на коленях кошки и давит ногтями блоху. На меня от одного этого чесотка нападает. Молодые люди принимают новые живописные позы.

Леди Ренбурн говорит, как прорицательница-сивилла:

— Полагаю, у леди Энн есть горничная? У вас тоже? И они кузины? Тогда все просто. Велите своей горничной разузнать место встречи, мы перехватим беглецов и…

— Мы?

— Это меня очень развлечет, да и мальчики мало упражняются. На свежем воздухе, я имею в виду.

Я открываю рот, чтобы возразить. Мой план состоял в том, чтобы оказать давление на Энн, убедить ее отказаться от встречи с бывшим возлюбленным. Пока я не преуспела, и кому-то, вероятно, придется вмешаться в последний момент.

Но от мысли, что леди Ренбурн и компания щеголей заставят Энн увидеть безумие ее действий, я фыркаю от смеха, хотя Шад говорил, что его пожилая родственница обычно заставляет молодых женщин плакать. Возможно, она способна напугать Энн и вселить в нее крупицу здравого смысла.

— Полагаю, вы не знаете имя молодого шалопая? Это ничего не меняет, но я не слышала ничего скандального о леди Бирсфорд, — смеется леди Ренбурн. — Оглянуться не успеете, как мы снова запрем вашу Энн в клетку брака.

— А как же ребенок?

— Помилуйте, девочка, она скоро забеременеет от Бирсфорда, и этого будет достаточно, чтобы занять ее.

— Она любит свою дочь, мэм. Не думаю, что она согласится.

— Тогда она еще большая дура, чем я думала. — Старуха стукнула тростью в пол и смахнула бокал кларета с маленького столика, что стоял перед ней. Бокал покатился по полу и, в конце концов, стал игрушкой для кошек. — А теперь поиграем в карты. Ставка шиллинг. — Она наклоняется ко мне и шепчет: — Эти мальчики задолжали мне целое состояние. Они знают свое место.

Я энергично благодарю ее, но отклоняю предложение. Рука снова начинает болеть, и вдобавок я хочу видеть Шада.

Шад

Что-то тревожит мою девочку, и мне это совсем не нравится. Как не нравится и то, что она отказывается признавать свое беспокойство и отмахивается от него, как от боли в раненой руке. Рука заживает хорошо, без намека на лихорадку, Шарлотта проявляет в спальне большую ловкость и аппетит (как я ее люблю!).

Что-то назревает. Бетти щеголяет новыми кружевами на чепцах и носит отвратительное платье Шарлотты, из тех, что та надевала, пока не попала в руки моей сестры. Подозреваю, что на Бетти оно выглядит лучше, чем на моей жене. Наверняка тут замешана Энн, эта хорошенькая паучиха, плетущая сети обмана, поскольку Шарлотта сама не своя после ее визита. Я теперь совершенно уверен, что кто-то из детей в том доме в Камден-Таун — ребенок Энн, хотя у меня нет никаких доказательств.

Я замечаю также, что Джереми и Бетти обмениваются томными взглядами и улыбками, и постоянно натыкаюсь на них в странных местах, они улыбаются и смеются, только-только разняв объятия. Робертс подтверждает, что такое позорное поведение имеет место, и я посылаю за Джереми.

Он, шаркая ногами, входит в мой кабинет с таким видом, будто вот-вот развалится.

Робертс, скрестив на груди руки, встает позади меня и не произносит ни слова, грозный как туча.

Я напускаю на себя самый строгий вид, словно Джереми матрос, самовольно оставивший вахту. Крайне взволнованный, он спотыкается о собственные ноги. Я опасаюсь, что он завалится на мой стол, но большим усилием Джереми ухитряется удержать равновесие. Добрую минуту я пристально смотрю на него. Он переминается с ноги на ногу и облизывает губы.

— Ты знаешь, почему я послал за тобой, Джереми?

— Нет, сэр, не знаю. Простите, сэр. За все, что бы я ни сделал. — Бедный парень. Боюсь, он собирается выложить перечень своих проступков. Я не слишком уверен, что желаю слышать это, не хочу, чтобы он признался в чем-то, что повлечет за собой его увольнение. В конце концов, отлаженность домашнего хозяйства зависит от тонкого баланса того, что известно и не известно хозяевам и слугам.

— Что ж, Джереми, мы с мистером Робертсом очень довольны твоей работой.

Это застает парня врасплох. Он таращит на меня глаза.

— Но, — продолжаю я и умолкаю на добрых десять секунд, — кое-что меня тревожит.

Теперь он растерян, не зная, жду ли я признания или отговорки.

— Боюсь, это касается мисс Тилльярд.

К его чести, Джереми молчит.

— Ну, что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Сэр, — говорит он, — мои намерения в отношении мисс Тилльярд исключительно благородные.

— В самом деле?

— Да, милорд, но мы пока не можем позволить себе пожениться… Правду сказать, милорд, я не делал ей предложения, но уверен, что она согласится. Я знаю, что мы должны подождать, и… ох, милорд, я таких хорошеньких не видел, у нее такой мягкий нрав и…

Широкая глуповатая улыбка освещает его лицо, и я вопреки строгому настрою тронут. Однако есть дело, которое нужно довершить.

— Замечательно, но я могу уволить тебя, если внимание к мисс Тилльярд помешает твоей или ее работе.

— Можете, милорд, но я уверен, что этого не случится. — Он не развязен, у этого долговязого парня есть отвага. Но он закусывает губы, неуверенный, что произойдет дальше.

Я снова выдерживаю паузу, притворяясь, что читаю бумаги. Потом поднимаю глаза.

— У меня есть для тебя особенное поручение, Джереми.

— Да, милорд.

— Любые послания, которые получает или отправляет леди Шаддерли, должны сначала попадать ко мне, и если мисс Тилльярд поделится секретами относительно действий ее сиятельства, ты рассказываешь мне.

— Простите, милорд, но я не могу обмануть мисс Тилльярд. И леди Шаддерли, милорд, поскольку она всегда была добра ко мне.

— Уверен, ты найдешь способ успокоить свою совесть. Иначе… — Я заканчиваю пожатием плеч. Мне не нравится угрожать человеку, в чью честность я верю, но Джереми должен понять серьезность ситуации. Чтобы подсластить приманку, я добавляю: — Если ты преуспеешь, я готов вознаградить тебя, ведь ты собираешься жениться, и тебе нужен какой-то капитал.

В свою очередь, теперь надолго замолкает Джереми.

— Спасибо, милорд. Я буду стараться.

Мне не пришлось долго ждать. В понедельник утром, после того как я прочитал скучную переписку Шарлотты с портнихой и модисткой, Джереми приносит записку Шарлотты, адресованную леди Ренбурн, ни больше ни меньше. Памятуя вкус моей тетушки ко всякому озорству, я вскрываю записку и узнаю, что свидание запланировано сегодня на восемь часов вечера в «Белой лошади» на Пиккадилли. Я знаю эту гостиницу, более того — это постоялый двор. Что, черт возьми, Энн задумала на этот раз?

Когда Шарлотта небрежно упоминает, что днем собирается составить компанию матери и, вполне возможно, пообедает с ней, поскольку ей в последнее время очень одиноко, я хвалю ее за дочернюю почтительность. Я рекомендую, чтобы Джереми сопровождал ее, и Шарлотта весьма охотно И радостно соглашается. Боже мой, даже мои дети врут более убедительно! Я прохожу в классную комнату, где они занимаются, и слушаю, как они декламируют Шекспира.

К сожалению, «Отелло» не лучший выбор в моем нынешнем состоянии. Хотя меня ободряет радость и веселая беспечность детей. Мое настроение меняется, когда я снова остаюсь один. В глубине души все еще роятся подозрения насчет Шарлотты. Что, если это Энн сообщница Шарлотты в прелюбодеянии, а не наоборот?

Я возвращаюсь в кабинет и вытаскиваю из ножен шпагу. На сей раз, кто бы ни был мой противник, я убью его на месте, к черту формальности и благородство поединка.

Я ненадолго задумываюсь, не написать ли очередной комплект писем на случай моей смерти, но я так часто делал это в последнее время, что такая перспектива наводит скуку. Я коротаю время, просматривая недавнее письмо от моего управляющего, и пишу ответ. Стрелки часов движутся ужасно медленно. Потом я отправляюсь в клуб, где обедаю не по моде рано и болтаю с товарищами по флоту.

Вернувшись домой, я с удивлением узнаю, что меня уже несколько часов дожидается визитер. Шаткий реверанс миссис Хейден и пустой графин мадеры красноречиво свидетельствуют о том, как она провела время. Как я и подозревал, Шарлотта не заезжала сегодня к матери, и хотя я это знал, присутствие миссис Хейден еще больше портит мне настроение.

— Сэр! — патетически восклицает она. Эта женщина не создана разговаривать нормально. — Я должна спасти мое обожаемое дитя от безумия и несправедливости!

— Которое, мадам? — Я бросаю жадный взгляд на графин. Она — тоже.

Миссис Хейден со стоном оседает на диван.

— Мою Шарлотту.

Смягчившись, я посылаю за вином и слушаю вздор миссис Хейден. Будто бы Шарлотта, несколько дней назад заехав к ней, рассказала о своем прежнем возлюбленном, который желает с ней воссоединиться.

— Минуточку, мэм, — перебиваю я мелодраматическую декламацию с заламыванием рук. — Вы уверены, что Шарлотта говорила о себе?

— Сэр! Я мать. По вашему, я не знаю? Естественно, не желая тревожить материнскую грудь, мой бедный ребенок притворился, что говорит о другой, которая гибнет.

Я подозреваю, что миссис Хейден сама вполне способна потревожить свою материнскую грудь, поскольку в пылу разговора обильно поливает ее вином. Отчет подтверждает мои подозрения, что за всем этим идиотизмом стоит Энн. Миссис Хейден, соскользнув с кушетки, падает на колени.

— Умоляю, простите заблудший плод моей утробы!

— Мэм, уверяю вас, я не совершу ничего безрассудного. — Я поднимаю ее с колен. — Я знаю о ситуации и уверяю вас, вы ошибаетесь — Шарлотта невинна. Она действительно защищает другую, как и сказала вам, но я намерен предотвратить любые глупости.

Я надеюсь, что сам в это верю, громкое объявление об этом помогает мне укрепить уверенность.

— Очень мило с вашей стороны. — Миссис Хейден, заморгав, продолжает совершенно нормальным тоном: — Вы знаете, я действительно не понимаю, как Шарлотта могла родить ребенка. Я бы заметила. Вы правы, сэр, это, должно быть, кто-то другой. Я действительно надеюсь, что это так.

Теперь я сталкиваюсь с дилеммой. Миссис Хейден пристально смотрит на меня стеклянными от вина глазами, и ее взгляд — воплощение жалобного доверия. Однако вскоре я должен ехать в гостиницу. Леди, возможно, действительно все неправильно поняла и превратно истолковала, но она пришла ко мне за помощью ради своей дочери. Дабы спасти свой винный погреб, я приглашаю миссис Хейден сопровождать меня на тайную встречу, чтобы доказать (нам обоим), что ее дочь вне опасности.

Она с готовностью соглашается, так что я велю подать фаэтон, и мы отправляемся в гостиницу. Хоть я и уверил миссис Хейден в невиновности ее дочери, собственные мои суждения относительно действий Шарлотты весьма туманны. Зачем ей сообщать тете Ренбурн о тайном свидании, если она задумала адюльтер? Если только она силой не завербовала мою пожилую родственницу в сообщницы. Почему она не доверилась мне? Она сообщница Энн или намерена помешать ей совершить глупость?

Пока мы мчимся по лондонским улицам, я пытаюсь сохранять самообладание, но с каждым ярдом это становится все труднее.

Глава 20

Шарлотта

Я нервничаю, как кошка. Странная поговорка, кошки леди Ренбурн (вернее, тети Ренбурн, поскольку так она велела мне к ней обращаться) — самые невозмутимые создания, лишь изредка калечащие людей и грызунов, чтобы разнообразить монотонность жизни. Во-первых, я боюсь, что Энн умышленно ввела нас в заблуждение, дав горничной неверную информацию — она знает, что я попытаюсь остановить ее; во-вторых, я опасаюсь, что Шад узнал мои планы и явится с шумом и криком, разозленный тем, что я обманула его, и все кончится кровопролитием. Третья ужасная возможность состоит в том, что Шад может решить, что я задумала изменить ему, не знаю, кого он вообразит своим соперником на этот раз, но не Бирсфорда точно, поскольку они, кажется, снова лучшие друзья. Клянусь, за последние несколько дней Шад не раз пытался поймать меня на какой-нибудь неосмотрительности, и мне пришлось отвлекать его единственным надежным способом, доступным жене.

Он не жаловался, только попросил заказать к обеду побольше говядины, чтобы поддерживать свои силы на высоте.

Если бы не безумная затея Энн, эти последние несколько дней были бы для меня лучшим временем. Мы с Шадом вместе катались в парке, и он хвалил меня за способность к верховой езде, мы посещали модные события, где прятались по углам, чтобы поцеловаться, и уезжали рано, мы даже были в Воксхолле, где обследовали темные уголки и творили друг с другом шокирующие, восхитительные вещи. Шад рассказывал о жизни на борту корабля и признался, что прежде никому не говорил о том, как боялся перед каждой встречей с врагом. Я полна восхищения, что он имел мужество выполнить свой долг. Я советую ему купить новых лошадей для кареты, поскольку эти не слишком хорошо подобраны, и он обещает воспользоваться моим советом, если только ему не придется приобретать лошадей у моего отца.

Так что все хорошо, очень хорошо, если бы не неизбежная погибель Энн, висящая надо мной грозовой тенью.

Шагая по гостиничному номеру, состоящему из гостиной и смежной с ней спальней, я снова и снова возвращаюсь к окну и выглядываю во двор. Прибывают и отъезжают почтовые кареты, приезжают и уезжают пассажиры, слышны споры из-за платы и багажа, все это довольно интересно. Но где Энн?

— Успокойтесь, Шарлотта, — говорит тетя Ренбурн. — Если надо, закажите себе чаю, только прекратите маршировать.

— Леди Шад, — жеманничает один из молодых людей из ее свиты, — я так хочу нарисовать портрет вашего лакея.

— Спросите его, а не меня, сэр.

Я замечаю во дворе знакомую фигурку. Это помощница миссис Пайл, тощая маленькая девочка, она держит в руках сверток. Значит, Энн велела принести сюда Эмму? Она действительно намеревается оставить Бирсфорда!

Пока никаких признаков, что Энн приехала. Выскочив из комнаты, я сбегаю по лестнице во двор. Какая удача! Я вполне готова использовать невинную малышку как инструмент торговли. Худенькая девочка, завидев меня, улыбается.

— Мэм, — говорит она, — я принесла ребенка.

— Очень хорошо, пожалуйста, иди в дом. Хочешь, я понесу ее? Она довольно тяжелая. Ты всю дорогу шла пешком?

— Нет, мэм, человек из деревни ехал в Лондон продавать цыплят и подвез меня на своей телеге. — Она передает мне спящего ребенка и снимает с руки сумку. — Миссис Пайл передает свое почтение миссис Лонгвуд и сообщает, что она в любое время к ее услугам. Эмму теперь отнимают от груди, и миссис Пайл думает, что она вот-вот начнет ходить. В этой сумке ее одежда.

Я предлагаю девочке, которую, как я выяснила, зовут Дженни, отдохнуть, но она слишком застенчива, чтобы войти в гостиницу. Я удовлетворяюсь тем, что даю ей шиллинг, чтобы она могла себе что-нибудь купить, и она уходит, решительно прокладывая себе дорогу сквозь толпу людей и лошадей во дворе.

Я теряю из виду Дженни, поскольку во двор въезжает карета. Звучит рожок, когда карета останавливается, и пассажиры устремляются в гостиницу немного передохнуть. Конюхи бегут переменить лошадей, слуги снимают багаж.

И тут я замечаю ее. Она в темной накидке, лицо скрыто вуалью, но я в любом случае узнала бы ее — по осанке, по обильно украшенной цветами шляпке, по выбившемуся золотистому локону. Энн, конечно, не приехала почтовой каретой, а прокралась с улицы. Она оглядывает двор, очевидно, ожидая, что ее возлюбленный здесь, и я стараюсь понять, заметила ли она его. Эмма, шевельнувшись в моих руках, зевает. Открыв глаза, она улыбается мне:

— Мама?

Но мое лицо ей незнакомо. Улыбка исчезает. Сморщившись, малышка поднимает крик.

Энн направляется к нам. Я не слышу ее сквозь шум двора и плач Эммы, но вижу, как ее губы произносят мое имя.

Я поворачиваюсь и вхожу в гостиницу.

— Шарлотта, подожди!

Придерживая юбки, я бегу вверх по лестнице с орущей мне в ухо Эммой. Энн торопится следом.

— Заприте дверь! — кричу я, ворвавшись в комнату вместе с Энн, и передаю Эмму ее матери.

— Ну, ну, — безуспешно умиротворяет малышку Энн. — Шарлотта, что ты с ней сделала? Почему она никак не успокоится?

— Она плачет по миссис Пайл. — Я стыжусь своей жестокости, когда эти слова срываются с моих губ.

— Дайте ее мне. — Леди Ренбурн качает Эмму на колене. — Немедленно прекрати шуметь, ребенок!

К всеобщему изумлению, Эмма замолкает и удивленно смотрит наледи Ренбурн. В комнате становится поразительно тихо.

Энн поворачивается ко мне. Она в ярости. Никогда я не видела ее такой.

— Что здесь делает леди Ренбурн, и кто эти джентльмены? Ты обещала, что никому не скажешь…

— Я обещала не говорить Шаду. Я не могу позволить тебе совершить опрометчивый поступок.

— Ты предала меня. Ты мне больше не друг!

— Леди Шад действует в ваших интересах, милочка. И куда делись ваши манеры? — Леди Ренбурн дала Эмме вместо игрушки чайную ложку и, кажется, весьма довольна, что у нее на коленях ребенок, а не кошка.

— Леди Ренбурн, — приседает в реверансе Энн. — Спасибо за помощь. Теперь я возьму ребенка и уеду.

— Ну уж нет. — Тетя Ренбурн улыбается приветливо, но решительно.

— Это абсурд! — Энн бежит к двери, однако один из смазливых молодых людей заступает ей дорогу и прислоняется к двери. — Пропустите меня, сэр!

— Нет, мэм, мне не разрешают.

Энн выпрямляется.

— Я графиня Бирсфорд и приказываю вам пропустить меня!

— Нет, вы останетесь здесь, — объявляет леди Ренбурн.

— Как вы смеете! — Заметив еще одну дверь, Энн бросается в спальню. Обнаружив, что выхода оттуда нет, она возвращается в гостиную и разражается слезами. — Шарлотта, пожалуйста, пожалуйста, позволь мне уйти!

— Нет. Мы не можем позволить тебе это сделать. — Я отступаю. Не могу видеть Энн в слезах.

— Ненавижу тебя, — шипит она и бежит к окну. Хоть вуаль и закрывает ее лицо, я вижу, что оно озаряется радостью, когда во двор въезжает экипаж. Я не могу разглядеть пассажира, одетого в пальто с пелериной, его лицо скрыто шляпой, к тому же уже смеркается. Мужчина ловко выпрыгивает из кареты и потягивается. Конюх выводит пару свежих лошадей, чтобы запрячь их в экипаж.

Энн кричит, когда я, схватив ее за запястье, мешаю открыть окно. Вырвавшись, она направляется к стоящему у двери Фрэнсису (думаю, это он), готовая пустить в ход ногти. На полпути она падает, слетевшая шляпа катится по полу.

— Нет, — убирает трость тетя Ренбурн.

Я подбираю шляпу и тяну с плеч Энн накидку.

— Энн, если ты не остановишься, я привяжу тебя к кровати. Прости, но тебе нельзя доверять.

— Ты не посмеешь!

Однако Джереми, сняв галстук, протягивает его мне.

Я игнорирую жалкий плач Энн, ее угрозы и оскорбления. Я знаю, потом мне будет больно, но выполняю свою угрозу и привязываю ее к столбику кровати.

— А если мне горшок понадобится? — хнычет она.

— Вот он, около кровати. Я открываю дверь.

— Я пить хочу.

— Мы закажем чай, когда я вернусь. Сядь и отдохни, Энн. Привести Эмму, чтобы ты могла поиграть с ней?

— Ты предательница, — слезливо говорит она. — Ты никогда не была мне другом.

Я возвращаюсь в гостиную и выглядываю в окно. Никаких признаков пассажира. Кучер пьет пиво и болтает с конюхами. В экипаж запряжены свежие лошади.

— Я собираюсь спуститься вниз и поговорить с этим мужчиной. Хочу узнать, кто он.

— Зачем? — говорит тетя Ренбурн. — Пусть успокоится, потом он уедет.

— А если нет? Мы здесь завязнем. Я скажу ему, что Энн больше не желает его видеть, что ее муж граф и если он заметит его, то выскочит из гостиницы и наподдаст ему. А заодно я посмотрю, найдется ли в гостинице молоко или каша для ребенка. Пожалуйста, развяжите Энн, как только карета уедет.

Я надеваю шляпу Энн и опускаю вуаль. Ужасно глупо приближаться к возлюбленному Энн. Опасаясь, что это кто-то из знакомых, я не хочу, чтобы он узнал меня. Кроме того, если Энн сказала ему, что на ней будет шляпа с вуалью, он не станет прятаться от меня.

К тому времени, когда я спускаюсь во двор, лошадей уже повернули к арке. Очевидно, возлюбленный Энн готов уехать. Я приближаюсь к карете, но никого не вижу. Словно просто вышла подышать воздухом, я поворачиваю в другую сторону.

Дверца мгновенно распахивается, и пара сильных рук втягивает меня в карету.

— Поехали! — кричит мужчина.

Карета резко трогает, и я лечу на пол. Джентльмену, похоже, не терпится помочь мне, и я как следует пинаю его по голени, чтобы остудить его пыл. Тем временем карета трясется и кренится — мы, кажется, едем очень быстро. Я теряю равновесие и снова падаю.

— Наконец мы снова вместе, моя красавица!

Я сбрасываю его руку со своей талии. Потом смотрю ему в лицо. Нет! Этого не может быть… Тут с меня слетает шляпа.

— Ты! — восклицаем мы в один голос.

Генри в ужасе смотрит на меня и хлопает глазами.

— Что, черт возьми, ты сделала со своими волосами? Что ты сделала с Энн? Что ты затеяла?

— Я должна спросить то же самое у тебя. Ты! Поверить не могу!

Высунувшись в окно, мой непутевый брат велит кучеру немедленно повернуть карету и возвращаться в гостиницу.

Шад

— Держитесь крепче, мэм!

Миссис Хейден хнычет, когда мы слишком быстро проходим очередной поворот. Движение на улице более оживленное, чем я ожидал. Часы на церкви бьют восемь, мы всего в полумиле от гостиницы. Я принимаю немного в сторону, когда под звук рожка навстречу нам катится почтовая карета, отъехавшая от гостиницы, наверное, минуту назад.

— Мы в полной безопасности, — заверяю я свою тещу.

Она мертвой хваткой вцепилась в мой рукав и молится.

Щелкая кнутом, я пускаю лошадей в галоп и замечаю еще одну карету, мчащуюся нам навстречу. Кучер пытается повернуть влево, чтобы избежать столкновения с нами, но ему труднее управлять большим экипажем, чем мне — моим легким фаэтоном. Я, насколько могу, прижимаюсь к краю дороги, пешеходы разбегаются. За нами слышны треск дерева и крики. Не знаю, что случилось: сошла ли карета с дороги или налетела на другую, но меня это не интересует.

Я въезжаю в мощенный булыжником двор гостиницы. Бока лошадей потемнели от пота, из-под копыт летят искры. Конюх спешит к лошадям, я выскакиваю из экипажа и бегу в гостиницу, оставив миссис Хейден в одиночестве.

Владелец гостиницы говорит, что ни леди Ренбурн, ни леди Шаддерли здесь нет, но после дальнейших расспросов выясняется, что комнаты наверху заняли ужасная старая леди, три смазливых юнца, парень в ливрее и несколько леди. И ребенок, добавляет он.

Поднимаясь по лестнице, я слышу заливистый детский плач. Я стучу в дверь, из-за которой доносится крик, и поскольку никто не отвечает — что неудивительно, ребенок кричит еще громче, — я открываю дверь, вхожу и вижу весьма неожиданную картину.

Совершенно голый молодой человек неподвижно стоит в углу, держа в поднятой руке ботинок. Сидящий перед ним с блокнотом и карандашом изящный юноша погружен в работу, другой заглядывает ему через плечо. Я узнаю нахлебников своей тетушки. Тетя Ренбурн, сидя за столом, развлекается вином и игрой в карты с третьим из ее коллекции молодых красавцев.

Мужчины встают и кланяются, за исключением голого, которому велено стоять неподвижно.

— Где Шарлотта?

Не дожидаясь ответа, я прохожу в смежную комнату и вижу там на кровати Энн с ребенком. Оба плачут — Энн тихо, ребенок во всю глотку.

Когда я вхожу, Энн поднимает глаза. Кажется, она не слишком удивлена, увидев меня.

— О, сэр, я не могу успокоить ее! Что мне делать?

— Где Шарлотта?

— Не знаю.

— Ребенок, вероятно, или голоден, или намочил пеленки, мэм. Сожалею, но не могу вам помочь. Я должен найти свою жену.

Я возвращаюсь в гостиную.

— Где Джереми, мой лакей?

— Милорд? — Голый молодой человек опускает ботинок и заливается краской.

— Джереми?! Боже милостивый, я не узнал тебя без ливреи. Ради Бога, оденься. Что ты себе думаешь?

— У него поразительно классические пропорции, сэр, — облизывает губы один из молодых людей леди Ренбурн, никак не могу запомнить их имена.

Я смотрю на его эскиз, в котором ботинок превратился в классическое копье.

— Вы нарисовали ему слишком маленькие ноги. Они совсем не классические. Извините, но мне нужна его помощь. Джереми, где леди Шад?

— Она разговаривает с возлюбленным Энн. Я сказала ей, что это нелепая идея, — сообщает моя тетушка.

— Просите, мэм, думаю, она пошла искать еду для ребенка, — возражает Джереми.

— Почему, черт побери, ты не пошел с ней?

— Джентльмены попросили меня остаться, — ответил Джереми. — Она не позвала меня, милорд.

Как только Джереми оделся, я отправляю его на поиски Шарлотты.

— Где возлюбленный Энн? — спрашиваю я, обращаясь ко всем в комнате.

— Его карета уехала, ну и скатертью дорога. — Тетушка сгребает выигрыш.

Дверь открывается, и появляется миссис Хейден.

— Мадам, вы видели внизу Шарлотту?

Не обращая на меня внимания, она проходит в спальню, и я слышу, как детский плач постепенно стихает, сменяясь сначала редкими всхлипами, а потом счастливым агуканьем.

Через несколько минут миссис Хейден появляется из спальни с ребенком, переодетым и сияющим. Энн идет следом, я вижу, что она старается сохранять самообладание.

— Шарлотта погубила мою жизнь, — бросает она мне. Отворачивается и садится на стул у окна.

Тетя Ренбурн тем временем качает младенца на колене, а миссис Хейден присаживается за стол и наливает себе бокал вина.

Я чувствую себя все более неловко. Когда Джереми возвращается с чашкой каши для ребенка, комната наполняется воркованием болванов, одержимых детьми. Похоже, их не слишком интересует, где Шарлотта. Молодой человек теперь рисует младенца. Энн плачет. Остальные собрались вокруг стола и уговаривают маленькую Эмму поесть и лепечут о ее красоте и сладких улыбках.

Жаль, что они с таким же умилением не уговаривали девочку, когда она плакала.

— Так ты не видел леди Шад внизу? — спрашиваю я Джереми.

— Нет, милорд. Посмотрите, какие у нее маленькие пальчики! Ей понравится, если их пощекотать? Да, нравится!

— Ее втащили в карету, — спокойно говорит Энн.

— Что? — поворачиваюсь я к ней. — И вы молчали?

— Меня никто не спрашивал, — пожимает она плечами. — Я видела ее из окна спальни.

— Мэм, она ваша подруга, вы позволили, чтобы ее похитил незнакомец, и хранили молчание?

Она улыбается:

— О, я думаю, что она знает этого джентльмена довольно хорошо.

На миг у меня голова закружилась от гнева и ревности. Я оказался одураченным рогоносцем? Нет, Шарлотта не предала меня. Не могу поверить, что она это сделала. Потом здравый смысл возвращается, и я понимаю, что больше всего потрясен предательством Энн и боюсь за Шарлотту.

Я наклоняюсь к ней.

— Ради спасения собственной шкуры вы бы позволили Шарлотте погибнуть? О чем вы думали, допустив, чтобы она уехала с беспринципным авантюристом? Что, по-вашему, случится, когда он обнаружит в карете не ту женщину? Вы порочная дурочка, Энн.

— Вы не понимаете! — Ее глаза наполняются слезами, но они не производят на меня никакого эффекта.

— Прекрасно понимаю. Шарлотта заслуживает лучшего друга, чем вы. А Бирсфорд — лучшую жену.

Кто-то обдает меня винными парами. Миссис Хейден, немного покачиваясь, касается моей руки.

— Я велела конюхам успокоить лошадей, сэр, но не выпрягать. На всякий случай.

Никогда я не был так благодарен судьбе. Слава Богу, что моя жена — внучка владельца конюшен.

Поблагодарив миссис Хейден, я мчусь во двор и расспрашиваю конюхов о недавно уехавшей карете. Они не уверены, в каком направлении поехали джентльмен и леди, но сходятся на том, что, вероятнее всего, на север. Через несколько минут я уже на дороге. Черт. Впереди затор, карета с разбитым колесом завалилась на бок, вокруг, споря и размахивая руками, суетятся люди, и что-то разлито на булыжниках. Неужели это кровь?

Я останавливаю лошадей. Проехать невозможно. Потом я вспоминаю карету, с которой чуть не столкнулся. Это она? Судя по словам зевак, после того, как мы с трудом разминулись, карета резко развернулась и налетела на фургон с винными бочками. Часть бочек свалилась на дорогу и разбилась, но никто не пострадал.

Вокруг царит почти праздничная атмосфера — люди пытаются спасти разлившееся вино, черпая его тарелками и ковшами. Свалившуюся бочку подняли, и к ней устремляются с кастрюлями, горшками и другой домашней утварью.

Потом я вижу Шарлотту, естественно, у нее в руках чайная чашка, полная вина. Стоя рядом с лошадью, явно повредившей ногу, она что-то горячо говорит одному из кучеров. Наклонившись, она ловко берется за скакательный сустав лошади, я вижу, как движутся ее пальцы. Выпрямившись, она гладит шею лошади.

Первая моя мысль — слава Богу, Шарлотта цела и невредима. Вторая — когда появился мужчина в пальто с пелериной и обнял ее за плечи, — что я убью их обоих.

Взревев от ярости, я бросаюсь вперед и, оторвав незнакомца от Шарлотты, швыряю на булыжную мостовую. Выхватив из сапога нож, я приставляю лезвие к шее этого негодяя.

— Шад, позвольте представить моего брата, лейтенанта Генри Хейдена, — смеется моя жена.

Глава 21

Шарлотта

Никогда я не видела Шада таким злым и таким грозным, его волосы растрепаны, в руках нож смертельного вида, с кривым лезвием, полагаю, он не раз пускал это оружие в ход. Этот нож — дальний родственник благородной шпаги или изящных дуэльных пистолетов. Шад выхватил его из сапога, как настоящий пират. Прискорбно, но от всего этого меня охватило что-то вроде восторженного трепета.

Однако не думаю, что, защищая мою честь, следует убивать Генри, даже если мой брат вел себя отвратительно.

— Это ваш брат? — говорит Шад. Лезвие чуть отстраняется от шеи Генри.

— Да. Пожалуйста, не убивайте его. Мама очень расстроится.

Очень медленно Шад убирает нож и встает. Мой брат — тоже, стряхивая вино и грязь со своего пальто. Он протягивает руку Шаду:

— Раз познакомиться с вами, сэр, и поздравить с бракосочетанием.

Шад, поколебавшись, пожимает Генри руку.

— Ваш покорный слуга сэр. Зачем, черт возьми, вы похитили свою сестру?

— Простите, я думал, что это Энн. Но как только она оказалась в карете, я понял свою ошибку.

— Вы идиотка и распущенная особа вдобавок! — восклицает Шад, поворачиваясь ко мне. — О чем вы думали, сунувшись в такое опасное дело?

— Я…

— Не важно. Слушать не желаю ваши нелепые оправдания.

— Тогда зачем спрашивать?

Не обращая на меня внимания, Шад поворачивается к моему брату.

— Графиня Бирсфорд никуда с вами не поедет, Хейден, но она тоскует по вашему ребенку, которого не может признать. Вся эта заваруха на вашей совести.

— Боже милостивый! Сэр, я думал, все улажено. Вы хотите сказать, что она взяла с собой ребенка?

— Да. Ты разбил ей сердце, Генри. — Мои слова немного пристыдили брата.

— Мы возвращаемся в гостиницу, — говорит Шад. — Я не могу позволить лошадям стоять. Куда вы, Шарлотта?

— Вернуть чашку. — Я нахожу женщину, которая мне ее дала, и отдаю ей чашку. Особа сильно навеселе, она с чувством меня обнимает.

Когда я возвращаюсь к джентльменам, оба рассматривают нож Шада и увлеченно беседуют.

— Хороший клинок и, готов поклясться, не раз бывал в деле, — говорит мой брат.

Шад кивает.

— Я пользовался им, когда брал на абордаж вражеские суда. В такой тесноте для шпаги места нет. Я считаю, что лучше…

Мне никогда не понять мужчин.

— Мы можем сосредоточиться на главном деле, господа?

— Хорошо.

Мы пешком отправляемся в гостиницу, Шад ведет под уздцы лошадей, а мой брат рассказывает, как он встретил Энн, навещая друзей в провинции, и влюбился в нее.

— Я вспомнил, как она приезжала к нам, когда мы были детьми, и она сказала, что наше новое свидание почти походило на встречу с повзрослевшим братом. Энн очень надоело положение экономки и одиночество. Конечно мы стали очень близки, и одно повлекло за собой другое, — закончил Генри. — Я не мог жениться на ней, поскольку нуждался в деньгах. Никогда мне не было так плохо, как в тот день, когда я узнал, что она наследовала состояние своего пожилого родственника.

— Но ты мог жениться на ней до того, как она встретила Бирсфорда.

Генри смеется над моим негодованием:

— У меня были кое-какие трудности, разве ты не помнишь, Шарлотта? Кроме того, Энн не стала бы иметь со мной дела, ведь она решила выйти за Бирсфорда.

— Насколько я помню, ты был занят несколькими леди. Ты болван, Генри. — Мы сворачиваем во двор гостиницы. — Она, вероятно, знала, что тебя интересуют ее деньги.

— Да, — стыдливо подтверждает мой брат, — но я действительно люблю ее. По крайней мере, думаю, что люблю. Когда она сказала мне, что беременна, я ответил, что ребенок…гм…

— Эмма.

— Что Эмма не мой ребенок. — Он обращается главным образом к Шаду, делая попытку получить мужскую поддержку. — Так бывает, знаете, при таких обстоятельствах. Иначе… ну, в общем, это чертовски неудобно.

— Как ты мог! Негодяй! — Я, к удовольствию толкающихся во дворе конюхов и пассажиров, влепила брату пощечину.

Прибыла очередная почтовая карета, так что у нас обширная и благодарная аудитория.

— Да уж. Это почти так же неудобно, как погубить женщину, — говорит Шад, еще не уловивший невосприимчивость моего брата к иронии. — И если бы я ударил вас, Хейден, что испытываю большое искушение сделать, то красной отметиной на физиономии вы бы не отделались. Здесь миссис Хейден, — добавляет он, отдав поводья конюху.

— О Господи! — бормочет Генри, потирая красную щеку. — Как мама, Лотти?

Я пожимаю плечами.

— В основном по-прежнему. Папа ей совсем не помощник. Позволь, я пойду вперед и скажу ей, что ты здесь.

Когда мы поднимаемся наверх, я с удивлением вижу, что Энн завладела вниманием трех молодых красавцев: один рисует ее, второй восхищается ею, третий пишет и зачеркивает слова на клочках бумаги, периодически запуская руку в безупречные локоны. Подозреваю, он сочиняет о ней поэму. Эмма ползает по комнате под бдительным оком тети Ренбурн, которая направляет ее тростью, как пастух — ягненка.

Мама сидит за столом в компании бутылки. Когда я вхожу в комнату, она поднимает на меня глаза.

— Мое дорогое дитя! — с обычным драматизмом декламирует она. — Незапятнанной вернулась к материнской груди.

Я беру ее руку.

— Мама, я очень рада тебя видеть, но почему ты здесь?

Она поднимает на меня взгляд, и я вижу в ней себя. Наши глаза одного цвета, но морщины и поблекшая красота говорят о потерянной надежде и годах разочарований.

— Я приехала с Шадом, чтобы спасти тебя, Шарлотта, поскольку знала, что ты угодила в беду, — говорит она нормальным тоном.

— Спасибо. — Значит, она кое-что слышала из того, что я ей рассказала.

— Именно это делает любая мать.

Униженная, я не могу придумать ответ.

Она тянется к бутылке. Я кладу другую руку ей на запястье:

— Не надо, мама. Не хочу, чтобы ты это делала.

— Я тоже, моя дорогая. — В ее улыбке сквозит печаль.

Убрав руку, я наблюдаю, как мать наполняет бокал. Отодвинув его, она встает приветствовать своего первенца, который следом за мной вошел в комнату. При появлении Генри ее лицо вспыхивает от счастья.

— Здравствуй, мама, — улыбается Генри.

— Мой дорогой мальчик вернулся к изболевшейся материнской груди! Но, дорогой мой, почему ты ни слова не писал?

Улыбка Генри исчезает. Он смотрит на Энн и Эмму, которая подползла к матери и, уцепившись за ее юбки, поднялась на ножки.

Все молчат. Мы все (кроме Эммы, которая занята исследованием нового мира и людей в нем) знаем, что для Энн и Генри все слишком поздно, для них — это законченная глава. Слезы наворачиваются на глаза Энн, и она беспомощно плачет, шмыгая носом. Генри разводит руками в жесте, который мог быть мольбой о помощи или прощении, и бормочет что-то о том, какая хорошенькая Эмилия.

— Эмма! — шиплю я.

Шад первый очнулся, он подал Энн носовой платок, потом взял Генри за плечо и увел его. Подозреваю, что вниз, в пивную.

Энн встает и перекладывает ручки Эммы на стул. Потом, прижав к лицу носовой платок, бросается в спальню. Эмма отпускает стул и, встревоженная накалом эмоций в комнате, делает несколько нетвердых шагов. В конце концов, она шлепается на четвереньки и ползет к моей матери, которая сажает ее к себе на колени.

Энн пропустила первые шаги дочери.

Красивые молодые люди сморкаются. Джереми, вытирая глаза рукавом, бормочет что-то про уголь и выходит. Я обнаруживаю, что женщина, одолжившая мне чашку и сердечно обнимавшая меня, украла мой носовой платок.

Дав Энн время прийти в себя, я вхожу в спальню. Энн сидит на кровати и вертит в руках носовой платок Шада. Она поднимает лицо, ее глаза покраснели и опухли. Волосы висят спутанными прядями. Она выглядит несчастной простушкой.

— Я хочу домой, — говорит она.

Словно я не понимаю смысла ее слов, Энн добавляет:

— Домой к Бирсфорду.

Шад

— Я с ума схожу.

Сидящему напротив меня Генри, сникшему и удрученному, как и его матери, свойственна любовь к пафосным заявлениям. Он вертит в руках пустую пивную кружку.

— Что, черт возьми, мне теперь делать, Шад?

— Я предложил бы до возвращения в полк провести какое-то время с родителями. — И набраться здравомыслия, хочется добавить мне, но он уже получил сегодня суровый урок.

Я жестом велю женщине за стойкой снова наполнить наши кружки. Дымный воздух пропитан запахами жареного мяса и эля, посетители бурно обсуждают свои приключения в городе и на дороге.

— Я даже не уверен, что сейчас люблю ее, — говорит Генри, словно удивленный этим открытием. — Когда я был на севере, думал, что люблю, но теперь я увидел ее снова, и, знаете, нет божественной искры, как бы сказали старые поэты. Она самая заурядная девушка. Кроме того, не знаю, смог бы я содержать женщину, которая так одевается.

— Вряд ли, поскольку вы были бы мертвы. Бирсфорд отличный стрелок. — Небольшое преувеличение, но Генри не должен об этом знать.

Он тяжело вздыхает.

— А как насчет ребенка? — спрашиваю я.

— Я должен платить за его содержание? — Лицо Генри проясняется. — Только не с этого квартала, поскольку я немного поиздержался, но в следующем я отправлю деньги. Кому их послать?

— О ней заботится миссис Пайл в Камден-Таун.

Кто-то, потянувшись через мое плечо, забрал мою пивную кружку и вскоре вернул ее пустой.

— Ммм… Весьма приличное. Думаю, что с миссис Пайл уже расплатились.

— Шарлотта! Что вы делаете в пивной? — Мы встаем, что дает Шарлотте возможность занять мой стул, а мне приходится искать другой.

— Пью ваше пиво. — Она не задумывается о том, что привлекает внимание посетителей, главным образом мужчин. Женщина в зале присматривается к ней как к конкурентке в сегодняшней работе. — Эмму сейчас отнимают от груди, и, как я сказала, с миссис Пайл расплатились. Мы должны найти для Эммы семью, в которой она будет жить, и у меня есть кое-какая идея.

— Простите. — Генри, поднявшись, бормочет что-то о свежем воздухе и оставляет нас.

— Вам не подобает здесь находиться, — говорю я жене, но Шарлотта не обращает внимания на мои слова.

Она смотрит вслед брату.

— Ему плохо?

— Он выпил слишком много пива. Так что ему нужно выйти.

— А-а…

— Что сейчас делает Энн?

— Она расстроена. Хочет вернуться домой к Бирсфорду. — Шарлотта берет кружку брата и пьет пиво.

— А своего ребенка оставит на нас?

— Почему нет? Мы можем помочь.

— У нас нет никаких обязательств, Шарлотта. — Но это символический протест, мы оба это знаем.

— Я подумала, что, если мистер и миссис Прайс возьмут ее, она будет расти с Джоном и Эмилией. Моя мать могла бы навещать ее, ведь Эмма ее первая внучка. И Энн тоже, когда будет заезжать к нам с визитом.

— И Генри, как я понимаю. Он предложил платить за нее.

— Конечно, но я сомневаюсь, что он это сделает.

— Значит, мы станем обманывать Бирсфорда? Вы это предлагаете?

Женщина из-за стойки подходит к нам с кувшином эля.

— Сэр, дамы желают, чтобы ваша приятельница ушла. Они боятся, что она сегодня вечером сорвет их дело.

— Она моя жена. — Я вручаю женщине соверен, и она наполняет наши кружки.

Шарлотта хмуро смотрит на меня, мне это начинает нравиться.

— Очень остроумно. Да, нам действительно придется обманывать Бирсфорда, если Энн не решится сказать ему правду. Думаете, Прайсы согласятся взять Эмму?

— Из почтения ко мне и если получат деньги, да. Миссис Прайс любит детей.

— Мы можем продать мою лошадь, если…

— Боже милостивый! Нет, Шарлотта. Вы же любите вашу кобылу.

— Да. И вас люблю тоже.

— И я люблю вас и поэтому должен сказать вам, что…

Она смотрит на меня поверх кружки, ее глаза сияют, и не только от алкоголя.

— Я знаю, что вы скажете. Вы скажете, что Энн меня недостойна, что она обманула меня и лгала мне. Я знаю, Шад. Но она мой друг, по крайней мере, была моим другом. Я тоже обманула вас и лгала вам ради нее, и я искренне сожалею, что причинила вам боль.

— Вы сами говорили, что любовь — рискованное дело.

Она кивает, и мы сидим молча, взявшись за руки. Возвращается Генри.

— Вы знаете, Шад, Шарлотте не надо здесь находиться. Шлюхам это не нравится. Они заключают пари, какова ее ставка и нужно ли им менять свои.

— Уверен, они их поднимут. Не волнуйтесь. Жена Цезаря вне подозрений, — с сомнительной логикой отвечаю я.

Генри выглядит смущенным. Я сообщаю о нашем с Шарлоттой варианте и предлагаю ему отвезти миссис Хейден и Эмму на одну ночь домой в сопровождении Джереми.

Вернувшись наверх, мы застаем леди Ренбурн за подготовкой к отъезду. Она понукает молодых людей, собирающих шали, флаконы с уксусом, карты, собственные рисунки и письменные приборы.

Джереми дремлет в кресле, Эмма спит у него на коленях, миссис Хейден рассматривает свой бокал с вином, Энн сидит рядом с ней и пьет чай. Она более собранна, но глаза у нее красные и опухшие. Есть в ней сомнение, которое она больше не прячет за сияющей маской красивой молодой графини. Мы сообщаем ей, что дом для ее ребенка найден, она благодарит нас и предлагает деньги, от которых я отказываюсь, хотя Шарлотта толкает меня в бок.

Я не хочу ехать в фаэтоне по ночным улицам, поэтому мы отправляем Джереми нанять карету, и, к моему облегчению, леди Ренбурн предлагает подвезти Энн домой. Я ужасно хочу остаться с Шарлоттой после тяжелых событий этой ночи.

Наконец, я с ней наедине. Она спит у меня на плече, карета везет нас домой. Шарлотта просыпается и потягивается, когда мы останавливаемся у дома.

— Я чертовски устала. Хотите ужинать?

Я качаю головой:

— Давайте ложиться спать.

Отпустив Робертса и Тилльярд, мы поднимаемся по лестнице. По стандартам света еще не поздно, но я сильно устал и Шарлотта все время зевает.

— Вы думаете, что я слишком много пью? — спрашивает она, зевнув так, что я испугался, что она погасит свечу, которую держит в руке. Сняв серьги, единственное ее украшение сегодня, Шарлотта бросает их на комод.

— По сравнению с вашей матерью — нет. — Я расстегиваю сюртук, распускаю галстук. Потом снимаю сапоги. Они грязные и облиты пивом. Что подумает обо мне Робертс, когда станет их чистить?

— Бедная мама. — Шарлотта макает зубную щетку в порошок. — Сегодня вечером я увидела в ней себя, Шад. Я могла бы кончить так же, но этого не произойдет, поскольку у меня есть вы.

— Нет, потому что вы — это вы. — Я распускаю шнуровку ее платья и смотрю, как оно скользит к ее ногам. Дальше следует корсет, с ним приходится повозиться.

Зевнув, Шарлотта чешет бок и наклоняется ополоснуть лицо. Когда я подталкиваю ее, чтобы тоже почистить зубы, она с ворчанием отходит к кровати. В зеркале я вижу, как она снимает чулки и бросает их на пол.

Скинув одежду, я ныряю под одеяло, пока Шарлотта надевает сорочку и наносит на лицо душистый лосьон. Скосив глаза на раненую руку, она, морщась от запаха, мажет ее мазью.

— Вы спите? — говорит она, ложась.

— Нет. Еще нет. Я люблю вас. — Я поворачиваюсь обнять ее, и она с легким вздохом прижимается головой к моему плечу. Ее короткие волосы щекочут меня. От нее пахнет табачным дымом и пивом, розовой водой, лечебной мазью и прежде всего ею самой — этот аромат успокаивает и возбуждает меня.

— Я тоже люблю вас, — бормочет она.

Она, как никто, знает меня, ей я могу сказать все. Есть только одно исключение: я никогда не передам ей злобных слов Энн, сказанных сегодня вечером. Что касается Шарлотты, подозреваю, она унесет в могилу тайну того, что случилось между ней и Бирсфордом в Воксхолле. Мы слишком ценим друг друга, чтобы вносить ненужное напряжение в тонкие струны, которые привязывают мужа к жене.

Я слушаю ночные звуки Лондона, крики стражников, шум уличного движения, перезвон церковных колоколов. Шарлотта отворачивается от меня и, закутавшись в одеяло, что-то бормочет и начинает издавать сопящие звуки, которые я не смею называть храпом. Я тоже засыпаю.

Примечания

1

Кордиал — сладкий фруктовый напиток на основе спирта.

Content

Дженет Маллани
Счастливое недоразумение

Глава 1

Мисс Шарлотта Хейден

Виконт Шаддерли

Глава 2

Мисс Шарлотта Хейден

Виконт Шаддерли

Мисс Шарлотта Хейден

Глава 3

Мисс Шарлотта Хейден

Виконт Шаддерли

Глава 4

Мисс Шарлотта Хейден

Глава 5

Шад

Шарлотта

Глава 6

Шад

Шарлотта

Шад

Шарлотта

Глава 7

Шад

Шарлотта

Глава 8

Шарлотта

Шад

Глава 9

Шад

Шарлотта

Шад

Глава 10

Шарлотта

Шад

Шарлотта

Шад

Шарлотта

Глава 11

Шарлотта

Шад

Шарлотта

Шад

Глава 12

Шарлотта

Глава 13

Шад

Шарлотта

Глава 14

Шарлотта

Глава 15

Шад

Шарлотта

Глава 16

Шарлотта

Шад

Глава 17

Шарлотта

Шад

Глава 18

Шад

Шарлотта

Глава 19

Шарлотта

Шад

Глава 20

Шарлотта

Шад

Глава 21

Шарлотта

Шад

Примечания