Владимир Яценко

Бог одержимых (сборник)

Свежая кровь

Григорий опасливо покосился на оранжевый пар, вьющийся над кружкой, и напомнил:

— Девушка, я заказывал чай…

Официантка хмыкнула, сбросила с подноса на стол тарелки, завернутые в салфетку вилку и нож, и ушла.

— Не пей, козленочком станешь… — негромко сказал кто-то из соседей.

Григорий с тоской посмотрел вслед официантке — "так себе", а голос проигнорировал: ссориться с местными — что в колодец плевать. Официантка скрылась за стойкой бара, возле которой не терял надежды наладить общение с залом невысокий, невероятно изможденный человек в монашеской рясе:

— …сколько бы люди ни ломали игрушки, дарованные им Господом, сколько бы ни уродовали, ни насиловали свою среду обитания, Господь раз за разом обращает все на пользу любимым чадам своим. Ядерные могильники снабжают горючим реакторы звездолетов. Химическое и бактериологическое оружие превращаются в активную среду биостанций, извлекающих из морской воды водород и тонны ценнейших металлов…

— Эй, Пост, это ты про золото, что ли? — прерывает монаха кто-то из дальнего угла зала. — Так нам оно, вроде, и ни к чему. После нас, кто же его в руки возьмет?

Раздались жиденькие хлопки, кто-то несколько раз свистнул.

"По-видимому, это у них такое развлечение, — подумал Григорий. — Что ж? Как кормят — так и шутят…" Скользнув взглядом по темному экрану телевизора, прикрученному под потолком над стойкой бара, он посмотрел на блюда, стоящие перед ним, и понял, что совсем не голоден. В глубокой тарелке чуть подрагивало желеобразное варево. Что-то вроде холодца: полупрозрачная вибрирующая масса, в которой неизвестное растение раскинуло свои веточки по всему объему.

"Что бы это значило? — задумался Григорий. — Желе, кисель? Вообще-то я заказывал овощной суп. Это они вилкой и ножом суп едят?.." В любом случае, для него, язвенника с пятилетним стажем, эта пища была неприемлемой.

Григорий почувствовал привычную боль чуть пониже груди, засосало-закололо под ребрами в правом боку ближе к спине…

— Не "мохай", паря, — оскалился сосед по столику — невзрачный дедок в кепке-ленинке. — Ешь. Проверено — мин нет!

Участие завсегдатаев в его недоумении от местной кухни злило. Но спрашивать, а уж тем более обостряться, Григорий не хотел. Да и стоит ли испорченного на несколько дней настроения несостоявшийся ужин?

Он взглянул на вторую тарелку и понял, что у него просто нет выбора, — следовало немедленно расплатиться, встать и уйти. На плоской тарелке несколькими отдельными горками были разложены разноцветные, мелко натертые массы, обильно залитые фиолетовым соусом. "Салат, — решил Григорий. — Впрочем, я могу и ошибаться: вот это — суп, а желе — салат…"

Он принюхался: сложная смесь пенициллина и машинного масла. Еда так пахнуть не может.

— …Страждущих много, — неожиданно повысил голос Пост. — Господь дал надежду каждому. Чтоб, значит, пользовались. А мы — как собаки на сене. Ни себе — ни людям. Почему сами настойки не производим? Почему ученый люд тесним? Зверьем травим, плесенью кроем? Да хотя бы сырье продавали, если перерабатывать не умеем, а учиться не хотим. И экономику бы подняли, и людям добро…

— Ага, — выкрикнул кто-то рядом с Григорием. — Вот свалится эта чума нам на голову: туристы пополам со студентами. Порежут нас на кусочки и будут исследовать да шнобелевские премии за кордоном получать…

Зал одобрительно зашумел, кто-то засмеялся.

— Чего ржете? Вот положат под микроскоп, там и будете смеяться, на стекле ихнем, под лампами…

Несмотря на смех и двусмысленные шутки, Григорий не чувствовал враждебности. Если бы не голод и необходимость в строгой диете, он нашел бы способ принять участие в общем веселье. Эх, если бы перед ним стояла тарелка супа! С картошкой и зеленью. С редкими ракушками рожков. И соль… и мелкая пудра молотого перца на золотистой поверхности куриного бульона. И хлеб! Хлеб?

В отдельной корзиночке лежали тонко нарезанные ломтики серого цвета. Григорий взял один, принюхался, потом разломил. Нет. Это был не хлеб. Две половинки никак не хотели расставаться друг с другом: по месту разлома белесыми пружинками вытягивались, распрямляясь, тонкие ниточки.

— Друг, я возьму парочку? — молодой парень в оранжевом свитере кивнул на ломтики. — Что, аппетита нет?

Старикан в кепке засмеялся. Григорий вздохнул, взял всю корзинку и протянул парню:

— Да мне только две! — запротестовал тот.

— Забери все, — тихо попросил Григорий. — И если надумаешь, то и это тоже, — он кивнул на тарелки.

— Напрасно ты так, — заметил парень. — Оно поначалу только горькое, потом ничего, привыкаешь. Даже гнилостный привкус уходит…

Григорий покачал головой: "Надо же: "гнилостный привкус", — подумал он. — Где эта дура в переднике? Заплатить и бежать. Только залить в термос кипяток. В автобусе — чай и вареное мясо в холодильнике. Со вчера еще кусок хлеба оставался. Выживу! Часа два до Копти, а там по бетонке до границы. Если бы не эта компания в Тернополе, уже проезжал бы Шостку. Заладили: "Подбрось, дядечка, до Бродов". Деньги, конечно, не малые. Считай, еще один заработок за поездку. Вот и соблазнился. Только кто ж знал, что броды эти через реку Уж? В карантинной зоне? Пропуска-то нет! За въезд пассажиры заплатили, а вот во что выезд обойдется, завтра узнаем…"

— И пусть изучают! — не сдавался Пост. — Вот так, сообща, всем миром и будем с бедой справляться. Мы им черемуху, живосил, мяту нашу черную, а они нам врачей, клиники…

— О какой это "беде" ты толкуешь, Пост? — возмутились с передних столиков. — Как по мне, жизнь удалась!

— Да на кой нам, к лешему, их врачи, Пост?! — особенно злобно закричал кто-то. На крикуна неожиданно зашикали. — Только и спасения, что живосилом балуемся, оттого и сами, и дети на людей похожи. А врачи твои — убийцы в белых халатах.

— Это кому здесь врач нужен? — осаживает чью-то злость сильный уверенный голос. — Тебе, что ли, Пост? Или тому идиоту, который машину на траве бросил?

Как-то сразу все стихло.

— Ты о чем это говоришь, Грыць? — отозвался в тишине уже знакомый голос неподалеку от бара. — Кто-то машиной на траву выехал?

Григорий почувствовал, как обострилась боль в боку, кровь прилила к щекам, а спину обдало холодом. Сомнений быть не могло. Речь шла о его микроавтобусе. Табличку "на траву не выезжать" он видел, но значения, как обычно, не придал. Мало ли? "По газонам не ходить", "собак не выгуливать"… Лес! Кругом дремучий лес, чтоб ему пусто было. И как только угораздило в такую глушь забраться?

— Эй, парень, — повысил голос Грыць, и Григорий понял, что отсидеться не получится. Взгляды всех присутствующих теперь были обращены к нему. — Похоже, это я к тебе обращаюсь!

— Да? А мне показалось, к какому-то идиоту… — с облегчением отодвинув от себя тарелки, сказал Григорий.

— А как еще назвать человека, который читать не умеет? Ясно же написано: на траве машины не оставлять! Специально двор бетонировали… знаешь, во сколько доставка цемента обошлась?

"А что? Хороший повод встать, выйти и уехать, — подумал Григорий. — Все равно, есть ЭТО я не буду. А если съем — умру, и никакая но-шпа не поможет…"

— Бегом, парень. — Грыць, высокий мужчина в черном, кожаном плаще, — был не на шутку встревожен. И его тревога каким-то необъяснимым способом передалась остальным. — Возможно, еще успеешь…

"Что за черт? — подумал Григорий. — Это у них тут табу такое? Какая-то религия?"

"Давай, давай", — поддержали Грыця еще голоса. Парень, что от загадочных хлебцев Григория избавил, озабоченно поинтересовался: "Давно стоит? Кажется, Степан с Пришибом выходили. Что же: вернуться сказать не могли?.."

Кто-то за спиной добавил: "Может, специально навел кто?"

Неожиданный интерес к столь простому вопросу пугал и сбивал с толку. "Это они так чужаков не любят? — подумал Григорий. — Или траву берегут?"

— Ладно, ладно, мужики, — громко сказал он, перекрикивая общий гомон. — Если это для вас так важно, все! Ваша взяла. Пойду переставлю…

— Это не нам, — ласково поправил его Грыць. — Это для тебя важно. Нам-то, вообще, плевать…

Но Григорию не то, что спорить, — находиться здесь было противно. Он оставил на столике двадцатку и двинулся к выходу.

— Бегом! — напомнил ему Грыць.

— Да пошел ты… — рассеянно бросил ему через плечо Григорий.

Для него и корчма с ядовитой пищей, и ее непонятные завсегдатаи уже были далеко. Через полчаса он будет вспоминать это место, как кошмарный сон.

— Дурак, — внятно сказал кто-то в наступившей тишине. — О тебе же печемся…

— Ага, — уже возле дверей ответил Григорий. — А я-то думаю, почему это у меня чашка с чаем, будто труба суперфосфатного завода дымит?..

Толстая дубовая дверь, великолепно сработанная под старину: вместо ручки — широкая кожаная петля, отгородила его от жующей компании, отрезав от шума и людей. Здесь, снаружи, ждала тишина и вечерняя прохлада конца сентября. Небо, устав от лета, пряталось за сплошной пеленой низких облаков. Но западный горизонт был чист, и в этой узкой полоске радостной голубизны вот-вот должен был показаться диск солнца, чтобы через две минуты окончательно уйти по своим важным делам до завтрашнего утра.

Сзади стукнула дверь. Григорий обернулся: в сумерки выполз Грыць, за ним еще кто-то… Смешливые, развязные, чувствующие себя хозяевами жизни и округи.

— А-а, турист! — насмешливо ухмыльнулся один.

— Даже не пригубил, — поддержал его другой. — Химию нашу…

— Бегом к машине, — хмуро бросил Грыць.

В это мгновение показалось солнце. Света хватило всем. Мгновенно обласкав и умыв теплом безликую местность, превратив унылый осенний пейзаж в цветную открытку с райских островов, солнце, будто прощаясь, послало этот воздушный поцелуй всем и каждому.

Нет. Не всем.

— Шевелись, турист, — голос Грыця был полон яду. — Или без машины остаться хочешь?

— Без машины? — спокойно переспросил Григорий. Он все еще щурился на заходящее солнце. Смотрел, изо всех сил впитывая его тепло, и не мог насмотреться. Будто в последний раз видел. — Нет, конечно. Без машины я остаться не хочу…

И все… погасло. Ушло солнце. И сразу померк, обесцветился мир. Стал серым и плоским, как древняя фотография времен второй отечественной войны.

Вдруг кто-то охнул.

— Смотри, парень, — с чувством сказал Грыць. — Смотри и не говори, что тебя не предупреждали.

Григорий с сожалением отвлекся от далекого горизонта, за которым только что спряталось дневное светило, и мгновенно забыл о нем. Его микроавтобус, покачиваясь, оседал, проваливался в землю. Сперва в грунт ушла резина, потом под землей оказались диски…

— Это еще что такое? — вырвалось у Григория.

Колеса ушли в землю. По периметру тонущего в грунте автобуса на земле возникла складка в полметра высотой. И эти гигантские губы засасывали машину все глубже, вот уже окна нелепо выглядывают из травы. Странно было смотреть на технику под этим ракурсом: с высоты роста теперь просматривалась крыша…

— Эй!!! — закричал Григорий и рванулся вперед.

Его не пустили. Чьи-то руки цепко ухватили за шею, кто-то обхватил корпус, еще двое стиснули с боков, сковывая движения, не давая возможности пошевелиться. Он опустился на колени, и тот, что повис на шее, придавил того, кто держал талию. Хватка на талии едва ослабела, но и этого оказалось достаточно, чтобы Григорий мощным рывком перебросил одного из противников через голову. Потом прямо с колен перекатился на спину: нападающий, что повис на нем, коротко вякнул и отпустил руки. Теперь остальные…

Остальных не было. Все расступились в стороны. Стоят. Смотрят хмуро. Два человека потирают ушибленные места. Григорий развернулся: там, где только что стоял его пассажирский "Рекс", теперь лишь чернел свежевспаханный грунт.

Григорий сделал шаг, потом второй.

Никто не вмешивался. Все стояли молча.

Он подошел к самому пятну, присел и положил руку на черную землю. Земля была теплой и тонко, на самой границе восприятия, вибрировала. Грунт мелко измельчен. Самый крупный комок казался не больше ногтя на мизинце.

Григорий присел и стал ладонями отбрасывать податливую почву в сторону. Никто не стал ему помогать, никто даже не подошел. Так и стояли невзрачной толпой на бетонированной площадке перед дверью корчмы, хмуро глядя то ли на него, то ли на его работу.

— Это что же у вас такое? — закричал Григорий. — Зыбучие пески?

Никто ему не ответил. Только зашевелились, будто просыпаясь, их тени, да кто-то устало сказал:

— Все, мужики. Концерт окончен. Айда в корчму. Эй, землекоп, как надоест в экскаватор играть, в сенях руки вымой и заходи. Говорить будем…

***

"Не хотел же ехать! Ох, как не хотел!

Как чувствовал. И Виленка плакала. Будто знала. Никогда не ревела перед его рейсами, а в этот раз повисла на шее: "папа-папочка!" Отпускать не хотела. И Катерина…"

— Значит так, парень, — дружелюбно обратился к Григорию Грыць. — Звать меня будешь "Капитаном". Разговор у нас долгий, так что имена — не последнее дело…

Они вернулись в корчму. Народ уже расселся по своим местам. Проповедник, монах Пост, куда-то исчез, растворился среди столиков с жующей компанией, а может, и вовсе ушел: не показалась публика достойной его времени…

— А "Грыць", что же? — немного задыхаясь, спросил Григорий. — Разонравился?

Схватка у дверей корчмы обессилила его. Да и рытье грунта голыми руками здоровья не прибавило. Верх живота горел, от боли в боку темнело в глазах…

— "Грыць" — это для местных, — спокойно уточнил Капитан. — К тебе это, стало быть, не относится. Кстати, а как тебя зовут? Документы, хоть какие-то, остались?

— Документов нет, — хладнокровно ответил Григорий. — А зовут меня Григорием.

— Григорий? — переспросил Капитан. — Тезка, значит?

Он поднял руку, подзывая официантку. Та подлетела, будто только и ждала его команды.

— Давай-ка, Настена, все-таки этого парня покормим. Что-то мне подсказывает, что он сейчас от голода в обморок хлопнется. Поджарь-ка нам яблок, налей квасу и, помню, ржаные лепешки я Петровичу на неделе привозил…

— Пять минут, дядя Гриша, — пообещала Настя. — Квас и лепешки сразу принесу, а яблочки чуточку обождете…

— Нет, — выдавил из себя Григорий. Он уже едва сдерживался, чтоб не скорчится от боли. — Не смогу я этого есть.

— А что такое? — заинтересовался Капитан. — Ого! Да что это с тобой?

— Язва у меня. Двенадцатиперстной. Если вовремя не поем — на стенку лезу. Мне еще таблетки нужны. Мои теперь в автобусе, под землей…

— Язва? — с улыбкой здорового человека переспросил Капитан. — То-то я гляжу, ты какой-то зеленый… Да после нашей диеты, парень, ты о своей язве ни разу не вспомнишь, а медицинские припасы скормишь урне для мусора. Так, Настена, вместо кваса клюквенный морс и колечко сарды для нашего гостя. Только без соуса, как по первому разу…

— Конечно, — кивнула Настя. Она посмотрела на Григория, и тот готов был поклясться, что разглядел в ее глазах сочувствие. — Бегу…

— Давай, давай, красавица, — снисходительно кивнул Капитан. И уже к Григорию, — Только "Григорий", как-то длинно будет. Как насчет Грига? Грыць у нас есть, Гришка тоже. А вот Грига еще не было…

— Если я — "Григ", то ты — "Кэп", — прошептал Григорий, боль под диафрагмой становилась непереносимой. — А зачем яблоки жарить? Может, лучше, картошку сварить?

— Кэп так Кэп, — заулыбался Капитан. — А ты, парень, не промах. Чует мое сердце, что разговор у нас получится. А картошку, Григ, кушать мы не можем. Поскольку из почвы нашей она сама выбирается, да так и норовит зубами в ногу кому-нибудь вцепиться. Зубы у нее небольшие, но острые, — он покачал головой. — И с десяток рядов будет. Не дай Бог встретится… Так что жарим старый добрый топинамбур, а по нашему — земляное яблоко…

Подлетела Настя с тяжелым, отблескивающим влажными подтеками кувшином. Две чашки, корзинка с лепешками, маленькое блюдце с оранжевым колечком.

"Похоже на ананас", — подумал Григорий.

— Уже на сковороде, — радостно сообщила Настя, по-видимому, услышав последние слова Капитана. — Пять минут…

И ускакала.

— Ешь, — велел Капитан. — Колечко сарды, лепешка и пару глотков морса. Давай. Как рукой снимет. Это я тебе как медик говорю.

"Терять-то мне нечего, — подумал Григорий. — Хуже быть не может". Он послушно принялся за еду, не забывая следить за ходом мысли Капитана.

— Машину ты потерял, денег нет, документов тоже… — меланхолично перечислял тот, наливая морс в свою чашку. — Знаешь, парень, а ведь у тебя только три варианта…

— Что это было? — спросил Григорий.

— Ты о чем?

— Машина, сквозь землю…

— А-а, — Капитан небрежно махнул рукой. — Рой медведок прошел. Они чувствуют давление на траву. Когда животное погибает, оно лежит себе, понимаешь, смердит и давит траву. Вот медведки и приспособились. У нас ведь как — все едят каждого, а каждые — объединяются, чтоб их не так часто ели…

Сарда по вкусу напоминала ливерную колбасу не первой свежести, зато лепешка и морс понравились. Вкусно. Он доел лепешку и сразу потянулся за следующей, но остановился: "Подождем, что кишки скажут", — предостерег он себя.

— А дом почему не проваливается?

— Вот чудак! — изумился Капитан. — Разве дома на траве стоят?

— В самом деле… — кивнул Григорий. — Давайте ваши варианты.

— Молодец, — похвалил Капитан. — Итак. Во-первых, тебя можно просто отправить в Киев. Недельку-другую у нас покантуешься, пока, значит, оказия какая-нибудь не подвернется. Сам понимаешь, автобусы у нас по расписанию не ходят…

— И что дальше будет?

— Зависит от того, что споешь, — пожал плечами Капитан. — Для начала мне скажи, кто такой и как в карантине оказался…

— А вы кто такой? — чуть осоловело спросил Григорий.

Сарда с лепешкой как-то сытно улеглись в желудке. Внутри все потеплело и расслабилось. Боль ушла. Теперь хотелось спать.

— Ух ты! — сказал Капитан. — Молодой, наглый и счастливый…

— Было бы счастье, видели бы вы меня, — буркнул Григорий.

— Не было бы счастья, — сидел бы сейчас в своей машине на глубине пяти метров, — заметил Капитан. — Или я с обходом в другое село завернул. Что делать бы стал?

— Кто вы такой? — нахально повторил вопрос Григорий.

— Это можно, — снисходительно ответил Капитан. — Только если я по всей форме представлюсь, то из разговоров у нас только официальная часть и останется. Про Киев, я имею в виду. Еще будет участок, решетка и замок на дверях… ну, как? Интересуешься еще моими документами?

— Нет-нет, — замахал руками Григорий, какая-то крошка потревожила трахею. Он заперхал, прокашлялся. — Григорий Скадовский, русский, москвич. Отвез бригаду строителей в Ивано-Франковск. В Москве дачу барыге строили. Сюда завернул за длинным рублем. Семейка из Тернополя в Броды попросилась…

— А-а, Степаненковы вернулись. Знаю, — заметил Капитан. — Так это ты их привез? Папа, мама, двое детишек?

— Трое, — поправил Григорий и подлил себе морса. — Трое у них детишек. Салон под самый потолок узлами-чемоданами забили…

— Так ты — русский? Из Москвы? Тогда дело осложняется. В Киеве недели две уйдет, чтоб через посольство установить твою личность. Потом еще неделька на бумажные дела. В общем, месяца через два вернешься домой…. Без денег, машины и документов. И знаешь, что?

— Сейчас узнаю, — предположил Григорий.

— Это не лучший способ провести время.

Григорий вспомнил местные блюда и вздрогнул.

— Но ведь есть варианты, — напомнил он.

— Конечно, — согласился Капитан и на минуту задумался. — Второй вариант, это начать раскопки. Только есть тут одно обстоятельство…

— Какое же?

— Ты мне ничего плохого не сделал, вот что. Копать придется самому, не жалуют местные чужаков, сам видишь. Копать придется вручную — механизации у нас никакой: ни экскаваторов, ни кранов. Машина твоя на глубине метра три-четыре, пока докопаешь до крыши, освободишь борта, колеса… очистишь днище. Через неделю пойдут дожди, — в болоте много не наработаешь. А через месяц — заморозки. И ведь нужно еще пандус отрыть, чтоб выехать. Ты представляешь, сколько это кубов грунта придется отбросить? Так что или сам сломаешься, или лопату сломаешь, но автобус тебе не отрыть. Забудь о нем… всего лишь железо. Главное — живой. Верно?

Он замолчал, о чем-то задумался, постукивая по столу ногтем указательного пальца.

На самом деле призывы Капитана к спокойствию были лишними. Григорий не в первый раз попадал в переделку и знал, что для выхода из кризиса необходимо принять ситуацию, осознать необратимость произошедших перемен.

"Авария УЖЕ произошла, — сказал он себе. — Все! Ты больше никуда не торопишься. Наступила другая жизнь. И прежде, чем куда-то двигаться, нужно спокойно и взвешенно оценить новую обстановку".

— Третий? — напомнил он.

— Что? — будто очнувшись, переспросил Капитан.

— Вы говорили о трех вариантах…

— А-а, верно. Только вот ведь какая штука, Григ, ничего плохого ты мне, конечно, не сделал. Но ведь и хорошего от тебя мне видеть не довелось…

— Лучший способ познакомиться — дать возможность друг другу заработать, — подсказал Григорий.

— Молодец! — похвалил Капитан. — Бери еще лепешек, уже можно. Я ведь сразу приметил, как ты наших раскидал. Такие штучки не каждый водило отчебучить может. Верно, Григ?

— Армия, — важно пояснил Григорий. Он взял лепешку и подлил себе морсу. — Правда, там и болячку подхватил. Голодали мы. "Попали" в общем. Жрали, что придется.

Он уже чувствовал, что выход из переплета, в который его угораздило вляпаться, есть. Вот только пока было неясно, что от него хотят…

— Автобус из этой же истории? — поинтересовался Капитан.

— Из этой, — неохотно согласился Григорий. — Родина своих героев не забывает. Военком подмахнул обеспечение, банк дал ссуду. Еще три года выплачивать…

— Страховка?

— А как же?!

— Так чего переживаешь? — заулыбался Капитан. — Дам тебе справку о ДТП. Машина — вдребезги. Восстановлению не подлежит. Водитель не виноват. Возьмешь новую…

— Что нужно делать, Кэп? — перебил его Григорий. — И сколько за это заплатят?

— Делов-то — копейка, — многозначительно поднял бровь Капитан. — А заплатят столько, что точно такой же сарай на колесиках купишь, только новый, из салона, и еще столько же останется. Как? Интересно? Плюс здоровье, минус язва…

— И сколько за такую заботу хорошему человеку отстегнуть придется?

— Спасибо отпишешь, на том и сойдемся, — хитро улыбнулся Капитан. — Мой интерес с другой стороны, парень.

— Оплата подходит! — уверенно заявил Григорий. — Только что делать, я так и не понял.

— Есть тут одно местечко занятное, — поднял указательный палец кверху Капитан. — Нужно будет там покрутиться денек-другой…

— И что?

— А все, Григ, — Капитан развел руки. — Все! Нанюхаешься нашей флоры, впитаешь споры, бактерии, микроорганику. Организм твой начнет вырабатывать антитела, чтоб, значит, дуба не врезать. Потом отвезу тебя в Киев. Поваляешься в госпитале недельку. Сдашь, сколько получится, литров крови на предмет изготовления сыворотки от болезней разных. Как всё у тебя в норму придет, так и отпустят на все четыре стороны…

— А деньги? — хмуро напомнил Григорий.

Что-то ему подсказывало — не все чисто в этом предложении. Да и вообще… как-то слишком гладко стелет украинский "Капитан". "Минус язва…" ну и ну!

— При выписке получишь. Все как положено, квитанция, чек. Да! В приемном отделении заявление напишешь, а я дам подтверждение, что ты и вправду отсюда, из карантинной зоны. Формула простая: контракт — кровь — деньги. Что скажешь?

— А что же местные в доноры не торопятся? — не удержался от колкости Григорий.

Капитан недовольно покосился на ближайшие столики и спокойно ответил:

— Вижу, друг мой, что далек ты от микробиологии. Антитела на нашу заразу вырабатываются только в первые несколько суток. Потом — привыкание, ассимиляция и все… никакого целительного эффекта! Здоровье-то остается, у выживших, разумеется, а вот, чтоб поделиться, — дудки! Потому-то чужаки в цене. Нужна только свежая кровь. Так-то…

— Все равно непонятно, — настаивал Григорий. — Это вы меня куда-то отведете…

— Высадим, — жестко поправил Капитан. — Высадим с вертолета. Местечко-то неподалеку, километров пятьдесят к северо-западу, только пешком туда добираться… охотники уже лет десять как перевелись. Стало быть, задача такая: вертушка доставит на место, спускаешься и топаешь до Лысой поляны. Она от места высадки в тридцати километрах точно на юг будет. Там, на Лысой, я и буду тебя через сутки ждать. С вертолетом. Оттуда сразу в Киев полетим.

— И как же ориентироваться?

— Компас, азимут… — Капитан пожал плечами. — Я бы тебе дал свой GPS, да только лишнее это. У тебя будут часы и маяк. Ежели что, так я тебя по маяку на следующее утро искать буду.

"Или то, что от меня останется…" — мрачно про себя добавил Григорий, но вслух сказал другое:

— Вроде, и в самом деле не сложно… всего-то тридцать километров. Можно и бегом…

— Э! — жизнерадостно поддержал его Капитан. — Наперегонки с хищной растительностью и в обход затаившейся живности. А еще отмахиваясь от комаров, величиной с ладонь, и от стаи волков, каждый из которых размером с теленка…

Григорий не смог удержать дрожи.

— Что? Пробирает? — не удержался от замечания Капитан. — Может, все-таки лопату поклянчишь?..

Его прервало появление Насти с широким подносом, с которого обильно валил пар. Настоящий, бледно-прозрачный пар, а не густой оранжевый дым, которым человеческая пища чадить не может.

Не дожидаясь приглашения, Григорий положил немного на свою тарелку и попробовал: если б не сказали, что топинамбур — ни за что бы не догадался. По вкусу — обыкновенная печеная картошка. Только сладкая.

***

Капитан проверил защелку карабина на поясе Григория, чуть вытравил трос из барабана и сдвинул в сторону нижний грузовой люк. Открывшаяся прореха в днище вертолета соединила тесную, душную кабину, доверху наполненную грохотом двигателей и свистом лопастей, со сверкающей под утренним солнцем зеленью внизу. Но это единение не вносило в душу Григория спокойствия: вот прямо сейчас, через секунду он сделает шаг в пропасть и, может так статься, этот шаг окажется последним в его жизни.

Григорий усмехнулся своим мыслям, уселся на край проймы, свесив ноги в пропасть, сам выбрал слабину троса и вопросительно взглянул на Капитана. Из-за рева винтов и вибрации корпуса говорить о чем-то было бессмысленно. Капитан лишь поднял большой палец вверх и похлопал Григория по плечу.

"Надо же! — подумал Григорий. — Какое сочувствие…"

Он развернулся спиной к высоте, отжался на руках, потом согнул руки в локтях, перебросил один локоть, второй, теперь только пальцы принадлежали вертолету. Он висел над кроной дерева. Его ноги почти касались листвы.

Григорий в последний раз взглянул в глаза Капитану, нисколько не сомневаясь, что промедли он еще секунду-другую и тот опустит ему на пальцы свой тяжелый армейский ботинок.

И разжал руки.

Все. Теперь только трос тонкой, пластиковой пуповиной соединял его с цивилизацией. Мир дрогнул и приподнялся ему навстречу. Это там, наверху, заработала лебедка, плавно опуская его в объятия леса.

Зеленая листва, едва тронутая желтизной неумолимо вступающей в свои права осени, приняла его тело, не сопротивляясь, даже приветливо. Сперва по колено, потом по пояс… Григорий все глубже погружался в море зелени. Когда листья сомкнулись у него над головой, ноги в первый раз ударились обо что-то прочное и твердое. Перегруппировавшись, Григорий пропустил эту первую настоящую ветку и продолжил плавное движение вниз.

Пояс немилосердно давил — еще бы: сейчас весь его вес опирался на эту полоску пластика. Но окружающий мир интересовал Григория больше, он внимательно осматривался и прислушивался. Хлопающий шум лопастей вертолета становился все глуше, растворяясь в тесном переплетении кроны дерева. Зеленый полумрак с каждым мгновением становился все гуще. Солнечные зайчики, легкомысленно скачущие по его телу и близким упругим веткам, бледнели и быстро растворялись во влажном полумраке. Какие-то десять метров спуска и уже трудно было представить яркие голубые краски, царившие над куполом леса.

Григорий развернулся и увидел в метрах пяти от себя ствол дерева, на одной из веток которого вот-вот должно было закончиться его путешествие.

"Ну, нет, — усмехнулся он про себя. — Скорее, начнется…"

Он взглянул вниз и убедился, что это "вот-вот" уже наступило: огромная ветка располагалась горизонтально прямо под его ногами. Григорий уселся на нее, быстро отстегнул карабин с пояса, обернул трос вокруг ветки и взял его на карабин, намертво пришвартовав вертолет к дереву.

Теперь нельзя было мешкать. Он быстро перебрался по ветке к стволу, спустился на одну ветку вниз и стал дожидаться, что будет дальше.

А дальше трос напрягся, вытянулся в струну. Стало слышно, как рев турбины перешел в визг. Потом стало тише, трос провис и снова несколько раз с силой натянулся.

"Они полагают, что трос за что-то зацепился, — подумал Григорий. — Теперь многое зависит от того, что они предпримут…"

Он надеялся, что Капитан отрежет трос и сбросит его конец вниз. Собственно, для этого и была проделана эта мелкая пакость. Наличие прочной веревки существенно повышало вероятность выживания. Категорический отказ Капитана дать хоть какое-то оружие вселял подозрения, подкрепляя сомнения в честности сделки.

Но экипаж вертолета избрал другой ход развития событий: из зеленого купола показались ноги, — сквозь шелест и треск ломающихся сучьев вниз спускался сам Капитан.

Это была неслыханная удача. Пилотам не пришло в голову пожертвовать тросом, и они предложили Капитану воспользоваться вторым подъемником.

Григорий припал к стволу, обогнул его и, не выпуская из вида Грыця, стал осторожно к нему пробираться. Капитан, по-видимому, примерно представлял себе, где находится зацепившийся Григория трос, но в путанице листвы и веток разглядеть его, конечно, не мог. Потому он все время смотрел в одну сторону, что, вообще говоря, было непростительной ошибкой. Это позволило Григорию подойти к нему вплотную и даже оказаться чуть сверху.

Никакой борьбы не было. Один единственный удар кулаком за ухо, как учили, ближе к основанию черепа, и тело Капитана обмякло, по-прежнему плавно спускаясь.

Григорий последовал за ним до самой земли, уложил свою жертву на грунт, отстегнул карабин троса, залез обратно на дерево и повторил трюк с петлей и швартовкой.

К чести вертолетчиков, на этот раз колебаться они не стали: трос Капитана подергался, потом провис, шум вертолета стих, и на этом все кончилось.

Григорий хладнокровно смотал трос, свободным концом стянул бухту, чтоб не распускалась, спустился и связал Капитану руки. Бухту повесил ему на шею. Ну не нести же самому? Потом исследовал карманы пленника. Ничего интересного, если, конечно, не считать его, Григория документы: водительское удостоверение и техпаспорт на автобус. "А паспорт ему мой, значит, без надобности? — подумал Григорий. — Или где-то в сейфе оставил?"

Оружия не было. Только нож. Зато из дорогих, из настоящих. В ножнах из нейлоновой ткани и пластмассы, с металлическим карабином-застежкой. Григорий обнажил нож, присмотрелся: тяжелая сверкающая сталь, сантиметров двадцать длиной, широкий, сквозное отверстие на лезвии, на тыльной стороне — пилка. Приметный ножик. На лезвии неподалеку от пластиковой гарды надпись: "М9 MARTO". Удобная, по ладони, пластиковая рукоятка… "Ну что ж, Марто так Марто…" Григорий вернул нож в нейлоновые ножны, пристегнул их к поясу и полез наверх за своим тросом. Когда он вернулся, Капитан уже был на ногах, с изумлением рассматривая связанные руки.

— Ну как, очухался? — дружелюбно обратился к нему Григорий.

— Ты что это задумал? — зло спросил Капитан.

— Нет, Грыць, — Григорий покачал головой. — Чем раньше ты примешь новый порядок, тем больше шансов тебе вместе со мной отсюда выбраться.

— Допустим, — неохотно согласился пленник. Потом, пожевав губами, спросил. — Зачем связал?

— Это я так нашу команду от ошибок страхую, — доверительно сообщил Григорий. — Видишь ли, когда люди не совсем точно понимают, что вокруг них делается, они склонны совершать опрометчивые поступки. От которых потом сами же и страдают…

— Я вижу, чувствуешь ты себя лучше, — насмешливо перебил его Капитан. — А кто из нас пострадает — лес покажет… Ты — чужак, а я живу здесь.

Григорий тяжело вздохнул.

— Грыць, — как можно более душевно обратился он к пленнику. — За заботу, конечно, спасибо. Но у нас всего два варианта. Первый, я оставлю тебя здесь со связанными руками и уйду…

Его речь была прервана низким гулом. Из-за соседнего дерева вылетели три темных предмета размером с кулак, стремительно пронеслись в метре над травой и скрылись за деревьями. Послышался треск сучьев, и гул стих.

— Ты что-то говорил о втором варианте… — напомнил Капитан.

— Что это было?

— Мухи, — сухо пояснил Капитан.

— Мухи? Ну да, конечно… второй вариант, это когда ты очень постараешься доказать мне свою полезность.

— И что тогда будет?

— Тогда я возьму тебя с собой, — пообещал Григорий.

— Куда?

— В деревню, к корчме. Скажешь своим, чтоб откопали автобус. Теперь ты — мой должник и заложник. Как откопают, прокатимся вместе с десяток километров, и я тебя отпущу.

— Мой план лучше, — возразил Капитан. — В Киеве за твою кровь и вправду денег дадут. А в Россию тебя отсюда не выпустят. Мы, знаешь ли, своими секретами не делимся. Как и ваши службы, кстати…

— Да плевать мне на "службы". Наши, ваши… Мне просто не нравится, когда меня выпихивают на сутки в лес без оружия, воды и пищи. Маяк ты крепишь мне к поясу, а не как обычно: на запястье. Мои документы у тебя почему-то в кармане, а не в автобусе на глубине пяти метров под землей. Были еще проколы. Продолжать? Хочешь, скажу, что я думаю?

Капитан промолчал, буравя взглядом Григорию переносицу.

— А думаю я, что в этом раскладе мертвый, зараженный флорой труп Григория Скадовского, куда предпочтительней живого свидетеля экспериментов на людях. Да еще россиянина. А? Что скажешь?

— Чушь! — облизнув губы, заявил Капитан. — Кто ты такой?

— Обиженный, — насмешливо ответил Григорий. — Не удивлюсь, если медведок ты сам и навел. Так не пойдёт…

— А как?

— А я тебе уже сказал: возвращаемся в деревню и ждем, пока твои люди автобус мне не откопают.

— Дурак ты, Григорий, — с искренней горечью сказал Грыць. — Нет в деревне моих людей…

— Ну, что ж, пойду и проверю. Ты уже решил, идешь со мной или тут останешься?

— С тобой, — хмуро согласился Капитан.

— Тогда веди.

— В каком смысле? — не понял Грыць.

— В какую сторону идти? — пояснил свой вопрос Григорий.

Он с интересом наблюдал, как вытянулось и слегка побледнело лицо у его пленника.

— Вот чёрт! — выругался Капитан. — Ты что, компас потерял?

— Успокойся, — остановил его Григорий. — Не потерял. Ну, хоть про то, что деревня отсюда на юго-востоке, не врал?

Капитан отрицательно качнул головой.

— Тогда нам туда, — Григорий указал направление рукой. — Пошли.

Он повесил на шею Капитану вторую бухту каната, отпустил его вперед себя шагов на десять, и двинулся следом.

***

Идти было легко. Подлесок был редким, трава низкая, почва плотная. Их окружали гладкоствольные великаны, чем-то похожие на платаны. Только среди листьев изредка проглядывали какие-то плоды, величиной с футбольный мяч.

Григорий раз за разом беспокойно оборачивался. "Отпор хищникам дать мы, конечно, не сможем, — подумал он. — Но и взобраться на дерево — тоже не получится. По этому стволу мне и со свободными руками взобраться будет не просто. А о Капитане вообще говорить нечего…"

Примерно через час местность существенно изменилась. Стволы деревьев заметно уменьшились в охвате, ветки стали пониже. Теперь можно было не опасаться: на такое дерево можно было легко вскарабкаться. Появился густой подлесок: высокие кусты и низкорослые, покрученные деревца плотно заполняли этот нижний горизонт леса. И вновь Григорий почувствовал беспокойство: теперь хищник мог притаиться за любым деревом, под ближайшим кустом. И пока он не нападет, он так и будет оставаться невидимкой, надежно укрывшись под плотной густой растительностью.

Еще час спустя Капитан резко сбавил ход, а потом и вовсе остановился перед небольшим кустом. Несмотря на пышные заросли, куст был невысоким, по пояс взрослому человеку.

— Что такое? — недовольный остановкой спросил Григорий.

— Сарда, — пояснил Капитан. — Ты вчера ел в корчме. Кроме общей гастроэнтерологии восстанавливает силы, утоляет голод и жажду. Нужно отрыть корневище. Есть можно сырым.

Григорий настороженно покосился на сарду. Куст как куст. Кто бы мог подумать, что такое сокровище.

— Идти далеко, до ночи не дойдем, а здесь ни ручьев, ни речки, — настаивал Капитан.

— Ну, так пойди и отрой…

— Охотно, — согласился Капитан и протянул Григорию руки. — Развязывай.

— Ладно, — сказал Григорий. — Стой здесь.

Он обошел пленника и совершил непростительную ошибку: повернулся к нему спиной. Капитан изо всех сил плечом толкнул его в сторону сарды. Григорий потерял равновесие и полетел в куст. Но разозлиться на вероломство Капитана он не успел. Ветки дрогнули, по ним пробежала рябь. Весь куст сделался каким-то плоским, распластав по земле свои побеги-щупальца, и когда Григорий оказался в центре, ветки стремительно рванулись к своей добыче.

Григорий сделал то, что было единственно возможным в этой ситуации. Он упал на колени у самого центра сарды, сгорбился, спрятав лицо чуть ли не в коленях, и ножом принялся яростно отсекать шевелящиеся щупальца от основного стержня-корня. Через мгновение щупальца сомкнулись у него на спине, и он почувствовал всю силу животного.

Теперь было и вовсе тяжко: спина выдерживала пресс весом в полтора-два центнера. Кроме того, судя по ощущениям, щупальца елозили взад-вперед, будто пилы, и как долго продержится куртка, было неизвестно.

Но извивающихся отростков с каждой секундой становилось все меньше, вскоре нагрузка на спину заметно уменьшилась. Потом исчезла вовсе.

Григорий не спеша взрыхлил мягкую, податливую землю вокруг ротового отверстия животного. Запустил пятерню как можно глубже в щель, между гладким, скользким телом и грунтом, ухватился покрепче и вытянул тварь из норы.

Отбросив сарду подальше в траву, он стряхнул с себя все еще шевелящиеся щупальца, вернул нож на пояс и стянул с себя куртку. Вернее, попытался это сделать. Куртка по мере его усилий разваливалась на куски. В руках оставались клочья синтетической кожи большего или меньшего размера. Снять с себя то, что совсем недавно служило верхней одеждой, можно было только по частям.

Тогда Григорий стянул с себя тельник. Это получилось в два приема. Синтетический свитер теперь напоминал смирительную рубашку, с хордовым разрезом по спине и несколькими полосами в поперечном направлении.

— Отличная работа, Григ, — подал голос Капитан. — Лучше никто бы не справился. Мы именно так ее и ловим.

Григорий искоса взглянул на Капитана.

— Руки, — велел он.

Грыць с улыбкой вытянул связанные руки перед собой. Григорий сбросил с пленника бухты тросов и одним движением освободил узел.

— Раздевайся.

— Что?

— Раздевайся, — спокойно повторил Григорий. — Мне нужен плащ и рубашка. Сниму я их с тебя живого или мертвого. И знаешь, мне почему-то кажется, что снятая с мертвеца одежда "сидит" лучше. Может, проверим?

Он и вправду хотел, чтоб Грыць на него напал. Но Капитан решил не рисковать, и через пять минут Григорий вновь был одет.

Все пришлось впору, ну, может, полы плаща путались под ногами, да рукава оказались длинными. Но это были мелочи, на которые не стоило обращать внимание.

Григорий вновь связал Капитану руки, вернул ему на шею мотки троса и подошел к телу сарды. Присмотрелся: полуметровый цилиндр с ногу толщиной, широкая лейка-воронка на одном конце и множество тоненьких, тесно прижатых друг к дружке пальчиков-отростков на другом.

"Как сардины в консервной банке", — подумал Григорий.

Он завернул добычу в остатки своего свитера, вернулся к Капитану и сунул ему сверток с сардой.

— Будешь нести, — с усмешкой пояснил Григорий. — И лучше бы эта штука оказалась съедобной, тогда я с тобой поделюсь.

— А если нет?

— Тогда тебе придется сожрать ее одному. Целиком. Пошел вперед. Если еще что-то полезное заметишь, говори. Подберем.

Грыць уже сделал несколько шагов, когда Григорий почувствовал неладное. Накатила слабость, закружилась голова.

— Стой!

Капитан послушно остановился. Не поддаваясь панике, Григорий подвел его к ближайшему дереву. Больше всего он опасался, что Грыць поймет, насколько глубоко зашло действие яда, и попытается вырваться. Но было похоже, что пленник пока ни о чем не подозревал.

Слабеющими руками Григорий привязал его к стволу, опустился на четвереньки и пополз к свободному от травы пятну на месте уничтоженной сарды.

— Эй, что с тобой?

Вопрос Капитана повис в воздухе. У Григория уже не было сил ответить. В в щупальцах сарды был яд. Куртка спасла. И нательное белье. Но какая-то капля все-таки попала на кожу. И теперь только случаю решать, чем вся эта история закончится…

***

Он пришел в себя от нежных прикосновений к лицу. Что-то влажное и жесткое несколько раз проехалось по уху, зацепило щеку, потом коснулось руки.

Григорий приоткрыл глаза и ничего не увидел. Мир не имел четких форм и очертаний. Границы между предметами были неопределенны и размыты. Большое и темное маячило прямо перед ним. Григорий с минуту пытался понять, что же он видит, потом сдался, закрыл глаза. Тошнило. Болела голова. Кроме того, было холодно. "Почему так холодно? — спросил себя Григорий. — Я же раздел этого негодяя".

Он пошевелил пальцами рук. Вроде получалось. Кто-то задышал смрадом ему в лицо и заскулил. Влажные прикосновения возобновились.

Григорий поднял руку и попробовал вытянуть ее вперед. Не тут-то было: рука уперлась во что-то мягкое и мохнатое. Поскуливание внезапно перешло в угрожающее рычание.

Григорий вновь открыл глаза: на этот раз удачней — мир обрел формы и цвета. Удачней?! Прямо перед лицом он увидел огромную зубастую пасть…

Рука сама сорвала с пояса нож и полоснула сталью по груди зверя. Тот отпрыгнул и припал на передние лапы, готовясь к прыжку. Но тут, по-видимому, до твари дошло, что она сама была только что атакована. Зверь уселся на задние лапы, задрал кверху морду и завыл. По его груди быстро расползалось ржавое пятно, капли крови катились по длинному ворсу меха и тоненьким ручейком капали в траву. Вой неожиданно превратился в хрип, и зверь завалился набок.

Григорий приподнялся на ноги. Немного кружилась голова, но в целом он чувствовал себя вполне сносно. Секунду спустя он понял, почему было холодно: нательное белье было мокрым. Он сильно вспотел.

Только теперь он расслышал стоны и ворчание. Григорий тут же осмотрелся. Раненая им тварь, деловито перебирая лапами, ползла куда-то к краю поляны.

Стонал Капитан. И было от чего: родственник зверя, который только что был ранен, сидел под деревом и хладнокровно грыз Капитану ногу чуть ниже колена.

— А ну пошла прочь, скотина! — закричал Григорий, крепче сжимая нож и подходя ближе.

Строение челюстей не оставляло сомнений в том, что он имело дело с хищником, а напряженная поза и выпирающие ребра делали намерения твари очевидными. Если животное и было заинтересовано его словами, то виду не подало. Ясное дело — обед важнее переговоров.

— Понятно, — сказал Григорий и подошел поближе.

Как ни странно, с каждым шагом он чувствовал себя все лучше. Возможно, даже чересчур. Наверное, яд содержал какой-то мощный стимулятор, потому что с каждой секундой ощущения становились все ярче, острее. Он ничуть не боялся хищника, который, наконец оставив ногу Капитана в покое, нехотя поднялся и двинулся ему навстречу. По строению он походил на очень большую собаку. Что-то вроде ротвейлера: высокий лоб и большие умные глаза.

— Я сожру тебя… — пообещал Григорий.

Атака началась стремительно и необратимо. Без угроз и ложных выпадов тварь взлетела в прыжке с твёрдым намерением подмять под себя жертву.

Вот только жертва себя таковой не считала: за мгновение до столкновения Григорий рухнул на колени, пропуская над собой хищника. Последовал мощный удар ножа снизу под челюсть. Тварь перелетела через его голову, унося нож за собой.

Григорий, не вставая с колен, откатился в сторону, вскочил на ноги и оглянулся. Но предосторожность оказалась лишней. По всему было видно, что схватка закончилась: тварь с его ножом под челюстью лежала без движения, а тот, первый, с распоротой грудью, успел уползти с поляны.

Григорий подбежал к Капитану, отвязал от дерева и уложил на землю. Развязал ему руки и наложил жгут на искалеченную ногу. На самом деле крови было немного: или Капитан много ее потерял, вместе с изрядным куском ноги, или слюна хищника содержала какой-то сильный тромбообразующий фермент.

"Выглядит отвратительно, — решил для себя Григорий, разглядывая рану. — Пока он не пришёл в себя, имеет смысл хотя бы выровнять рану. Обрезать лоскуты кожи и мяса. Но для этого нужно вернуть нож…"

Он снял плащ и заботливо укрыл Капитана. Потом вернулся к своей жертве. Хищник лежал на спине, расставив лапы в стороны. Под нижней челюстью выглядывала ручка ножа. Ухватившись покрепче, Григорий попытался одним рывком освободить оружие.

Не тут-то было! Рукоятка была скользкой от крови, а само лезвие, по-видимому, прочно вошло в черепную кость и накрепко застряло в ней.

Григорий огляделся и прислушался.

День клонился к вечеру. Шумела листва в кронах деревьев, попискивали невидимые глазу насекомые, где-то неподалеку гулко хлопали чьи-то огромные крылья.

Осторожно, чтобы не порезаться, Григорий сорвал пучок травы, тщательно протер рукоятку ножа, потому взялся за него обеими руками, просунув средний и указательный пальцы левой руки под гарду. Ногой уперся в голову зверя и потянул нож на себя. Получилось.

Он вытер лезвие о траву, с облегчением выпрямился и вновь огляделся: твари с распоротой грудью нигде не было видно. Присмотревшись, Григорий заметил темный след, тянущийся по траве куда-то к краю поляны. Целеустремленности, с которой раненый зверь куда-то полз, можно было позавидовать.

Он вернулся к Капитану и еще раз осмотрел изжеванные края раны на месте икроножной мышцы. Нужно было на что-то решаться. Продезинфицировать нож не было никакой возможности. А в том, что на лезвии находится вся местная микрофлора, он не сомневался.

Неожиданно Капитан пришел в себя.

— Как ты? — тихо, почти шепотом спросил он.

— Лучше, чем было, — не задумываясь, ответил Григорий.

— Ты взял ее в руки, — прошептал Капитан. — На теле тоже яд. Я не подумал…

— Ясное дело — не подумал, — жизнерадостно рассмеялся Григорий. — Если б подумал, мы бы уже, наверное, еще километров десять отмахали…

— А ты меня без ноги оставил, — пожаловался Капитан. — Где лобаки?

— Лобаки? Зарезал я твоих лобаков.

— Зарезал? — задумчиво переспросил Грыць. — Это хорошо.

Он со стоном приподнялся на локтях и осмотрел поляну.

— Вижу только одного.

— Второй уполз куда-то, — пояснил Григорий.

— Траву ищет, — сказал Капитан, укладываясь обратно. — Если пойдешь по следу, обязательно найдешь. Широкие листья, а цветочки — маленькие шарики. Как мимозы. Только черные. Не вздумай есть. Башку моментально сносит…

— Это и есть живосил?

— Так ты за ним… к нам? — спросил Капитан. У него начался озноб. На белом лице читалась скорбь. — Я так и знал, что ты… к нам… нарочно. За нашей ботаникой…

— Я — водитель, — твердо сказал Григорий. — Ты мне только помоги отсюда выбраться…

— Не могу я тебе помочь, — шептал Капитан. — Устав. Присяга. Измена Родине. Граница у нас, понимаешь? И кругом враги…

— Водитель я, — устало повторил Григорий. — А не враг.

Но было похоже, что Капитан его уже не слушал:

— Молодые побеги… совсем свежие… пережевать и на рану. И мне… внутрь… только я сам разжую…

Григорий поправил на Капитане плащ и подошел к следу раненого животного. Мятая трава уже начала приподниматься, но темнеющие пятна крови были хорошо заметны. След перечеркивал поляну и исчезал в густом кустарнике на ее противоположной стороне. Григорий еще раз оглянулся на неподвижного Капитана и двинулся по следу.

На его удивление, идти пришлось долго. Тварь никак не хотела умирать и прилагала немалые усилия, чтобы двигаться быстро. В основном животное ползло по прямой, лишь однажды круто обогнув уже знакомый Григорию куст сарды.

Он присмотрелся. Вот так, вблизи, было очевидно, что сарда — никакой не куст, и вообще не растение. Больше всего она походила на большое насекомое, которое в силу своих размеров самостоятельно передвигаться не могло. Вероятно, в голодные времена оно впитывало соки из грунта. Ну, а если "везло" и что-нибудь живое оказывалась в зоне досягаемости, то "растение" вспоминало свой прежний способ добычи пищи: обездвижить ядом колючек, впрыснуть пищеварительный сок, и какое-то время спустя — обед готов. Григорий вспомнил, как вчера он ел брюшко паука, и скривился.

И вдруг след кончился. Не веря своим глазам, Григорий присел на корточки. Примятая трава, выдернутые из грунта корни цветов… Он перевел взгляд немного назад и провел рукой по темному от крови следу на траве — рука осталась чистой, кровь уже высохла.

"Сколько же прошло времени после схватки с лобаками? — подумал Григорий и автоматически взглянул на часы — было уже начало шестого. — Не более получаса…"

По всему выходило, что за это время кровь у лобаки вся вытекла, и она налегке куда-то умчалась… или кто-то дождался ее тут и унес с собой.

Чепуха какая-то. Куда она могла деться?

Григорий присмотрелся к маленьким черным шарикам цветов и корням, белесыми шнурками проглядывающими из рыхлых, вывороченных комьев земли. Живосил? Он бережно освободил одну из кисточек, густо облепленных черными цветами, осторожно собрал шарики на ладонь и забросил себе в рот. Ничего особенного. Вкус плесени, запах влаги, на зубах скрипнул песок… Что-то вроде шелковицы, только сладости — ноль… и вдруг все вспыхнуло. Панорама, что его окружала, запылала красками. Волосы встали дыбом от нахлынувших чувств.

Григорий выпрямился. Ощущение было такое, что земля чуть прогнулась под ногами. Что достаточно вытянуть руки, раздвинуть деревья и все небо, от края до края, окажется в ладонях. Легко и навсегда доверив свою судьбу человеку.

— Эге-гей! — закричал Григорий, не в силах молча справиться с новой силой.

"Эйфория от наркотика, — подумал Григорий. — Следует быть начеку. Это может плохо кончиться". Он засмеялся. "Плохо кончиться?" А куда уже хуже?! Машины нет, денег — тоже! Он вспомнил, что документы он оставил в своей изодранной куртке, когда отбирал плащ у Капитана. "Не забыть бы, забрать…"

Еще он подумал, что Капитан лежит без сознания, что жизнь тихо вытекает из его израненного тела.

Быстро собрав охапку молодых побегов, Григорий побежал обратно. Он никак не мог совладать с новыми ощущениями. Хотелось бежать все быстрее и быстрее. Когда на его пути встала сарда, он так и не смог заставить себя свернуть. Разгон, толчок… по ветвям паука-растения пробегает дрожь, но даже его реакция не поспевает за новыми возможностями человека.

Еще несколько секунд — и он на поляне.

Вот и Капитан. Лежит. Дышит?

Григорий падает ему на грудь, слушает редкие удары сердца. Пульс замедлен, дыхание затруднено, температура явно понижена… Посттравматический шок и большая потеря крови.

— Сейчас ты у нас танцевать будешь, — обещает Григорий своему пациенту.

Ему трудно оставаться на месте. Энергия судорогами пробегает по телу, скручивает мышцы. Дергаются не только руки, ноги, лицо — на какое-то время каждая фибрилла всей опорно-двигательной системы получила свою, независимую от его воли, жизнь. Наверное, со стороны он выглядит отвратительно.

Тем не менее, он попытался засунуть веточки живосила Капитану в рот. Получилось. Но тот никак не реагировал.

Тогда Григорий пережевал их сам и получившуюся массу вложил в рот Капитану. Эффект не заставил себя ждать: минуты не прошло, как раненый громко застонал. Григорий продолжил свою терапию: наскоро пережевывал в кашицу побеги живосила и просто прикладывал получившуюся пасту к изуродованной ноге. Когда вся рана была покрыта расползающейся массой, он разорвал в лоскуты остатки своего свитера и тщательно перевязал ногу Капитану.

Через несколько минут тело Капитана выгнулось дугой, он закричал. Потом еще и еще раз. Крики становились все громче, хотя, казалось, что громче уже кричать невозможно…

Тогда Григорий метнулся к почти высохшим веткам-щупальцам сарды, которые он — подумать только! — шесть часов назад стряхивал со своей спины. Шесть часов назад он еще был цивилизованным человеком…

Выбрав самую зеленую ветвь, он вернулся к воющему от боли Капитану и осторожно приложил одну из иголок к его запястью. Капитан почти сразу обмяк, крики перешли в тяжелые стоны, потом прекратились и они. Григорий подождал еще несколько минут, пока не убедился, что Капитан и в самом деле уснул. Только тогда он разобрал лохмотья своей изодранной куртки, нашел документы и переложил их в задний карман брюк. Затем легко забросил Капитана себе на плечи, определил направление по компасу и побежал к деревне.

***

В корчме за истекшие сутки ничего не изменилось. Тот же сиреневый полумрак; сизый с жёлтыми разводами дым под потолком. Те же лица. И даже Пост был на месте, настойчиво толкуя о своём, о важном, глухой, равнодушной пустоте перед собой.

— Чего изволите? — подлетела Настя.

— Лопату можно? — попросил Григорий. — Лучше штыковую. На длинном черенке.

— Лопату? — с недоумением протянула девушка. — Не знаю. Лопат мы не подаём.

Григорий заметил, как постепенно установилась тишина. Пост тоже умолк.

— Мне нужна лопата, мужики, — сделав шаг к залу, громко сказал Григорий.

— Эй, парень, — крикнул кто-то из-за столов. — На тебе, похоже, батник Грыця.

— Ты хочешь взять себе? — насмешливо переспросил Григорий и поспешил вернуться к теме: — Помощи не нужно, справлюсь. Но руками копать — дело последнее. Одолжите лопату. Утром отдам.

— Это за ночь ты машину откопать думаешь? — спросил кто-то недоверчиво.

— Ставлю свой автобус против твоей лопаты, — твёрдо ответил Григорий.

— Ого!

— Ну и хохмач!

— Так, мужики, вы как хотите, а я за лопатой побежал…

— Да, раз такое дело, я свою тоже принесу…

Были еще комментарии, были насмешки, кто-то даже похлопал по плечу: "молодец, знай наших!". Злобы не было. Не было ни настороженности, ни неприязни.

Что изменилось, Григорий не знал. Только не был он здесь чужим. И чужаком для этих людей не был. Та же самая официантка, что вчера пренебрежительно перед ним посуду на стол метала, поднесла огромную кружку чёрного, дымящегося кофе, какие-то бутерброды.

— Спасибо, — благодарно пробормотал Григорий.

Не присаживаясь, он съел бутерброды, выпил кофе, огляделся: народу в корчме заметно поубавилось.

— Вот, — как-то несмело сказала Настя. — Лопату вам принесли.

За его спиной, у входа, стояла огромная лопата: полуметровой длины штык, черенок — с руку толщиной и выше его роста.

— Да, — с удовлетворением сказал Григорий. — Вот эта в самый раз.

Легко подхватив шанцевого монстра, он вышел в ночь.

Но ночи за порогом не было: кто-то разместил яркие фонари по периметру будущих раскопок, здесь расставляли тачки, там вбивали колышки, размечая будущий пандус…

— А ну, расступитесь, мужики, — зычно окликнул суетившуюся публику Григорий. — "Ща" я вам тут накопаю! "Ща" вы посмотрите, как мы у себя в России копать умеем… только осторожней с тачками, чтоб не дай Боже, под руку кто не попал…

Он подошел к темнеющему прямоугольнику, свободному от травы и покачал головой: отверстия в грунте не было. По всему выходило, что Грыць сперва залез в автобус, чтобы забрать документы, а потом… получалось, что рой медведок — все-таки его рук дело? Как бы там ни было, Капитан сейчас отсыпается у добрых людей, открывших ночью дверь незнакомцу с раненым товарищем на плечах.

А ему, Григорию, копать и копать!

Он примерился и сильным, уверенным движением вогнал лопату в грунт. "Не спешить! — приказал он себе. — Только бы лопата до утра не поломалась…"

***

Подъезжая к блокпосту, Григорий сбавил скорость до рекомендуемых сорока и почему-то совсем не удивился, увидев зеленый БТР поперек дороги, группу солдат и милицейскую машину с включённой мигалкой.

Один из милиционеров вышел к дороге и жезлом небрежно ткнул в сторону приближавшегося Григория, потом уверенно показал на обочину.

"Как будто и так непонятно, — вздохнул Григорий. — Или он думает, что я своим сараем БТР перееду?"

Выезжать на обочину Григорий не стал, остановил машину прямо на дороге, но двигатель не заглушил, только открыл окно со своей стороны.

Инспектор приблизился, вытянулся на носки и заглянул в салон.

— А что такой пустой?

— Некогда грузить, — с привычным сожалением вздохнул Григорий. — Движение — все…

Он уже заглянул в бардачок — в портмоне только паспорт и деньги, порылся в нише над магнитолой, ощупал кармашек козырька — документов не было.

— Водительское удостоверение и техпаспорт, пожалуйста, — будто почувствовав его растущее смятение, потребовал инспектор.

Григорий увидел, как неспешно начали подтягиваться бойцы с автоматами, окружая автобус.

— И пропуск в карантинную зону не забудь, — уже совсем другим тоном сказал инспектор, отступая на шаг от машины. — С отметкой о въезде…

Григорий в панике еще раз прошелся по кругу: портмоне, ниша, козырек. Пусто.

— Отставить, старшина, — ба! Знакомый голос! — Это ко мне с передачей. Отбой, мужики. Назад, на лавочки, сухую колбасу спиртом протирать…

Капитан! Знакомый плащ, долговязая фигура…

— Ну, здравствуй, Григорий.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — осторожно ответил Григорий.

— Смотри, как машину отмыл! Ни за что не скажешь, что только утром откопал, — Капитан подошёл вплотную и знакомо постучал по двери ногтем указательного пальца.

— Мужики помогли.

— Что там у тебя? — спросил Капитан, кивнув в сторону открытого бардачка.

Григорий спокойно продемонстрировал прозрачный кулек с россыпью таблеток: ранитидин, но-шпа, флакон алмагеля…

— Давай-ка этот мусор сюда, — приказал Капитан.

Григорий передал ему кулёк.

— Здоровья теперь у тебя не на одну — на три жизни хватит, — сказал Капитан. — Помнится, ты ещё штык у меня одалживал…

Григорий вернул Капитану нож в пластиковых ножнах и сказал:

— Ещё рубашка…

— Себе оставь, — отмахнулся Капитан. — Не ехать же тебе голым. А вот еще подарок, — он сунул Григорию конверт. — Мой личный вклад в фармакологию соседей. Рискнешь или нет, решать, конечно, тебе. Но все-таки, подумай, дело не только в деньгах. В ближайшую неделю твоя кровь может спасти уйму народа.

— Отпускаешь, Капитан? — не веря себе, спросил Григорий.

— Отпускаю, — просто ответил Грыць.

— А что так? — не удержался Григорий. — Как же Устав? Присяга?

— Э! — махнул он рукой. — Что взять с капитана медицинской службы? Ты, главное, поскорее забудь, как я выгляжу…

— Спасибо, Капитан, — тепло поблагодарил Григорий.

— На здоровье, — насмешливо ответил Грыць.

Он отошел от автобуса, обернулся к БТРу и махнул рукой:

— Освободить проход. Кто только вас, чертей, парковаться учит!

БТР завелся, плюнул струей сизого дыма и отъехал.

Григорий плавно тронул машину с места и, едва сдерживаясь, чтоб не надавить со всей дури на акселератор, медленно, даже вальяжно проехал мимо блокпоста.

В правое зеркало он успел увидеть, как Капитан небрежно бросил кулек с лекарствами в урну для мусора, потом БТР вернулся на место, привычно разрезав ленту дороги на два лоскута: куда можно, а куда нельзя.

Григорий разогнался до сотни и только тогда открыл конверт. Чья-то визитка — телефон, адрес, имя, отчество и справка о пребывании в карантинной зоне. Дата выбытия — сегодняшнее число, витиеватая подпись, штамп Чернобыльского спецгарнизона…

— Ладно! — сказал вслух Григорий. — До Москвы еще десять часов лету, не считая таможни. Есть время подумать…

И тут он рассмеялся: документы! Как он мог забыть! Он же сам положил их в задний карман брюк!

Григорий переключился на нейтралку, уперся ногами в пол, приподнялся и ощупал задний карман.

Ну, конечно! Вот они — родные!

Он бережно переложил документы в кармашек козырька и погладил его рукой. Ну, вот. Теперь можно ехать!

И жить… долго.

Запах удачи

Сигнал общего сбора я услышал в колодце охладителя третьего реактора.

Услышал и удивился. Общий сбор — это "тревога". А для тревожных сигналов наше дельце было слишком тщательно продумано. Как и любое другое. В команде я уже не первый год. Знаю, о чём говорю. "Смерть ошибкам"! — известный девиз Капитана. Наверное, поэтому мы зовём его Смошем. Впрочем, в судовой роли написано тоже самое — Капитан Смошенко. Любить не обязывает, но за неуважение может убить.

В порядке исполнения девиза.

Вторым после Смоша в нашей команде числится Вит. Он же Виталий, — электрик Божьей милостью. Хотя подружка его, Василиса, сестра Смоша, другого мнения: пьяница, бабник и разгильдяй. Только неправда это. Работает Вит всегда трезвым. И какой же он "разгильдяй"? Самый дисциплинированный человек в экипаже: в порту захода всегда тормозит у ближайшей ночлежки и до самого старта бороды своей оттуда не показывает. Пока мы с Тунгой за час до вылета за ним не придём, с места не трогается. Склад стеклотары под кроватью и недовольная оплатой девушка — не в счёт: собирается он быстро и по первому зову.

В том смысле, что не упирается и никогда не возражает, чтобы я отнёс его на корабль.

Вот только, вчера он был чем-то недоволен. Дёргался и всё порывался куда-то идти. Тунге даже пришлось ему на башке чего-то придавить. Мануальная терапия, о! А после этого давления — как отрезало. Даже посапывал. Дитя звёзд…

Кстати о Тунге, — Роман Кабиров. Хвастает, что тунгус: рожа плоская, нос картофелинкой, хитрый прищур близоруких глаз. Только кажется мне, что никакой он не "тунгус", а обычный китаёза: низенький, плотный и очень крепкий. Особенно по части медицины и двигателя. Собственно, кабы не он, вряд ли мы куда-то полетели. Очень, знаете ли, вряд ли…

Ну, и, чтобы вас уже со всеми познакомить, коротко о себе: Ян, фанат чистоты и порядка, ответственный за корпус и всё, что не имеет отношения к навигации и локомоции: от камбуза до гальюнов. Всегда на подхвате: маршал кисточки и краски. Чтобы, значит, кишки корабельные услаждали взор, не шумели и не пахли.

Ян — это моё настоящее имя. Без всяких сокращений, намёков на пристрастия или происхождение. Так что в экипаже — самый уважаемый человек. Ко мне всегда обращаются только по полному имени: "Ян, какого чёрта в сортире воняет"? "Ян, когда жрать будем"? "Ян, коллектор охлаждения в пятом отсеке плачет"…

И вроде взрослые люди, а простых вещей не понимают: какой "стол", такой и "стул". Дайте денег на свежие продукты и вонять не будете. А на слёзы трубопроводов пенять и вовсе несправедливо. Лохань-то наша — не заводская сборка: ни документов, ни страховки, ни регистрации. Что называется: до первого инспектора. Но это никого не беспокоит. Потому что такой план.

Корабль мы два года из утиля собирали. Сами. Отсюда и уверенность, что в узлах и механизмах электронные стукачи-шпионы не прячутся. Те самые, что всякому встречному докладывают, откуда и с чем судно пожаловало. Поэтому из всей банды кустом-пиплов опасаемся только эмпатов, которые душу топчут, не снимая обуви, на предмет сепарации агнцев от волчар. Ложь в момент просекают. Ну, а после них уже полиция дознаёт, если твоя сказка — ложь, то на что намекает?

И сколько за такой намёк уголовным кодексом предусмотрено.

Только зря я это. Не к добру… Едва половину перегона осилили, час назад на торможение развернулись, а я уже о таможне. Гиблая примета. Но мне можно. Поскольку — псих. Нет. Справки у меня нет. Это я сам себе такой диагноз поставил. Мне проще себя упрекать в скудоумии, чем Создателя. Не хочу верить, что наш мир изначально дурдомом задумывался. Понимаете?

Но о вере — после. "Тревога", всё-таки…

А вот и кают-компания. И все уже в сборе: Смош, Тунга, бородач Вит. Я — последний. Ещё бы: кораблик маленький, а путь долгий. Что не удивительно, если соотнести мои габариты с диаметром колодца, из которого пришлось срочно выбираться. А причину переполоха с порога вижу — не Вит это. Хоть и бородач. Рост, одежонка, бородёнка… всё, как у Вита, а сам витопод постарше нашего электрика лет на двести будет. Как же это мы перепутали?

Смош револьвер на дедушку направил, но смотрит на нас с Романом. Странный такой взгляд: кают-компания — тридцать кубов ни литром больше. От меня до Тунги метра три. Считай, по углам рассредоточились, а Смош как-то на нас двоих смотреть ухитряется.

Нехорошо смотрит. Строго. Зло.

— Вы кого принесли, биндюжное племя?

— Э… — сказал Роман.

Как-то смело это у него получилось. Нервничает, наверное. А ещё врач.

— Положим, Тунга слепой. Но ты-то Ян? — гнёт своё Капитан. — Кто это такой?

На этих словах дедушка встрепенулся:

— Ничехираниус, ювелир, — сказал он, горделиво приосаниваясь — Тридцать лет отшельничества в глубоком космосе. А это мои помощники и ученики…

Незнакомец плавно повёл рукой к пустому креслу в углу отсека:

— Сызрань Кохонсио, — он повернулся и глянул сквозь меня на дверь. — А это Юрий. Наш трюм ломится сокровищами, господа. Долгие годы кропотливой работы. Этот бесценный дар мы хотим предложить вашей планете за вполне умеренную плату…

— Делириум тременс, — пробормотал Роман. Видно, на своём, тунгусском.

Только я и без перевода вижу, что "белочка". Теперь вопрос — чья? Как же это я старика заместо Вита на борт притащил? Разве что борода и одежда… А в ночлежке полутемно, в целях интима. Чтобы им, значит, уютней было своими делами заниматься…

Смош убрал револьвер и шагнул к незнакомцу:

— Документы есть?

— А как же?! — приветливо улыбнулся дед. — Сызрань, подай документы…

Смош залез ювелиру во внутренний карман куртки и вытащил туго перетянутый шнурком пакет.

— Ян, обыщи его. Лучше позже, чем не вовремя…

— Наши сердца наполнены страхом и тревогой, — пожаловался дедушка. — Мы в ужасе от мысли, что наш труд может не получить должную оценку…

Пока я хлопал старика по карманам, он успел поведать мне об "изнурительном жаре тиглей", об "ослепительном сиянии голубых солнц", о "тоске по холоду ночи, одаривающей отдохновением усталые глаза"…

— Свою скудную пищу мы приправляли радостью творчества и восторгом перед безграничной фантазией человека…

Капитан, отчаявшись справиться с тугим узлом, положил пакет на стол, достал нож и перерезал шнурок. Его самоуправство было замечено:

— Осторожней, господа, эти документы помнят Империю! Времена, когда люди знали толк в прекрасном и могли его достойно оценить…

Он продолжал тихо тошнить за нашими спинами, что-то о филигранном литье и тонкой чеканке, а мы склонились над ворохом ветоши, и вправду напоминающей документы имперских времён: лицензия на ювелирные работы, диплом об окончании академии искусств, свидетельства, грамоты…

— Я ещё раз спрашиваю, как он оказался у нас на борту?

На этот раз Смош на нас не смотрел. Но легче от этого вопрос не становился.

— Да все вы есть как один бродяга! — закричал Роман. — Я ваще плохо вижу: борода его? Роба, пьяный… За борт и концы в вакуум.

— Ян?

Я не стал юлить. Я не тунгус.

— Хрен его знает, товарищ командир. Только дедушку за борт нельзя, не по-божески.

— Как скажешь, — сказал Смош, тронутый моей искренностью. — Ладно. Что Господь послал, шлюзовать не будем. Запри старика в изоляторе и возвращайся. Обсудим. Дело серьёзное.

Разумеется, я с места не двинулся. Только подумал, хорошо бы ещё уточнить, куда именно Господь дедушку "послал"? Сбывались мои худшие опасения относительно своего места в жизни…

— Ах, да! — смекнул капитан. Я и говорю: в экстремальной ситуации он очень быстро соображает. — У нас же нет изолятора…

Смош глянул мне в лицо. Лишь на мгновение я перехватил его взгляд, но как-то сразу прочувствовал, что у него на уме.

И про расход топлива понял, что если вернёмся за Витом на Трясунию, то лететь за золотом будет не на чём. И обещания Вита припомнились, что любая налаженная им схема будет готова к эксплуатации вечно, пока какой-нибудь идиот не надумает её включить…

— Ладно. Летим с этим, Нич… хер… как его там?

— Анус, — угодливо подсказал Роман.

Подлиза тунгусская!

— Ничехираниус, ювелир, — встрепенулся дедушка. — Тридцать лет отшельничества в глубоком космосе. А это мои помощники и ученики: Сызрань Кохонсио…

Мы ещё раз глянули на пустое кресло в углу кают-компании.

— А там Юрий, — кивнул на дверь Смош. — И твой трюм ломится сокровищами…

— Верно, — благодушно согласился ювелир. — Долгие годы кропотливой работы, знаете ли. Бесценный дар по приемлемой цене…

— Верните его в каюту Вита, — распорядился Смош. — И дай старику успокаивающее, Тунга. Чтоб не шлялся по коридорам. Пусть спит. Я ведь со страху его едва не пристрелил…

***

Не знаю, чего там Тунга ему вколол, только за ужином мне не показалось, что Нич осознаёт, где находится и что с ним происходит.

На вечер я приготовил лобио, благо фасоли и томата было в избытке. Шипчандлер божился, что консервы изготовлены в этом столетии, но я не верил. Потому был удивлён отсутствию жалоб, а что добавки не просили, воспринял, как должное.

Дед рассказывал о кризисе творчества и катастрофе жизненного пути. Ювелира с его двумя учениками ограбили неподалеку от Трясунии, куда они направлялись на ежегодную ярмарку украшений. В портовой ночлежке оказался случайно: "добрые самаряне подбросили до цивилизации, заплатили за неделю постоя, и убыли по своим неотложным делам". В этом месте его рассказа мы переглянулись, подумав об одном, — не исключено, что "добрыми самарянами" были те самые разбойники, которые отобрали у него судно. А навели на ювелира его же ученики. Запросто! Мало показалось, вот и подставили учителя…

Но старику мы ничего не сказали. Не хотели его расстраивать.

Роман задремал рядом со своей тарелкой. Я осторожно, чтоб его не разбудить, привёл в порядок стол и вымыл посуду. Потом собрал консервы к завтраку, который мне предстояло готовить на утро, и отправился к себе в кубрик.

"Завтра уже будем на Златии, — думал я, вытягиваясь на койке. — А оттуда прямая дорога или в богачи, или в тюремную камеру. Забавно: удовольствие разное, а направление одно".

Игра стоила топлива. Судите сами: платиновые острова посреди океанов расплавленного золота.

Эльдорадо открыли десять лет назад. Биржевые люди сложили "два и два" и планету немедленно закрыли на карантин: истребители-перехватчики, автоматы-убийцы, минные поля на побережье и спутники-невидимки, готовые поднять тревогу при малейших признаках человека на поверхности. Ещё бы: только начни промышленную разработку золота, и ценовой эквивалент цивилизации пойдёт по цене застывшего кефира.

Так что я не обижаюсь. Понимаю, не маленький: золота в чужих карманах мало не бывает.

Златия, небольшая, но чертовски тяжёлая планетка, находилась в опасной близости от звезды и быстро крутилась вокруг своей оси. Собственно, на её суточном вращении и основывался план Капитана. Приливные силы гнали волну в океане расплавленного золота до пяти сотен метров высотой.

Вот и вся идея, никаких посадок и пряток с карантинной службой. Заходим на дневную сторону, пристраиваемся к приливной волне и снимаем "пенку" волшебного коктейля: брызги, отделяясь от волны, немедленно "замерзают", становясь лёгкой добычей нашего трала. Всё зависит только от тренировки и слаженности работы команды. За этим нас и понесло на Трясунию: регулярные "моретрясения" и низкие температуры прекрасно моделировали "замерзание" пены золотой волны Златии. Два месяца мы отрабатывали сбор льда с гребней цунами, готовясь к полёту на дневную сторону золотой планеты. Что и говорить, — тошниловка…

Эх! Думаете, нам не хотелось опустить трубу в расплавленное золото? И качать, качать… качать до вздутия. До треска трюмных шпангоутов. До сферического опузыривания оболочки…

Но такое удовольствие требовало стационарного оборудования. А это значило высадку на поверхность, температура которой больше тысячи градусов.

Это другая стоимость затратной части.

И другие "игры" с карантином.

Они, знаете ли, могут и стрельнуть. И, частенько, попадают… да.

Наверное, я уже засыпал. Потому что ясно видел ослепительный, огромный диск светила в пепельной дымке оловянных облаков. Тяжёлый гребень гигантской волны роняет бархатную пену из червонного золота в сияющую багровым бездну. Безбашенный серфер Смош ведёт судно перед самым валом, чуть ниже его бурлящей вершины. Роман следит за горизонтальным положением сборника, в который сыпется золотой град. Вит направляет поток "градин" к оранжевому зеву печи, и уже оттуда пудовые маслянисто-жёлтые бруски поступают на склад.

Дальше моя работа: уложить, распихать, закрепить… чтобы озолотить каждый литр нашего трюма. Ответственная работа! Ведь "улов" своей тяжестью может разнести наш кораблик на куски…

Только тревожен мой сон.

Вит?

Он же остался на Трясунии! Кто станет вместо него к печи?

***

Тревожился я напрасно: муфельная печь не работала.

Посмотреть на лицо Смоша я не мог — был занят в трюме. Но что-то мне подсказывало, что Капитан был не очень доволен: теперь мы не могли выделить золото из расплава и не надеялись на "плотную" загрузку трюма.

Работал я в магнитных башмаках. Так что стоял на ногах достаточно твёрдо. Палуба играла в салки с потолком, кажется, проигрывала, но я не обращал на их баловство внимания. И без этого голова болела.

Раструб нагнетателя отрыгивал золотую семечку. Я натягивал на штуцер пятилитровые пакеты, плотно крепил их за горловину, а потом, по наполнении, снимал и укладывал мешки по возможности плотнее и устойчивее. Что на деле означало: "в навал" и лишь бы не вываливались из-под уплотняющей ткани прикрученных к палубе паллетов. Гранулы, которые просыпались при переустановке пакетов, летали вокруг меня в соответствии с пируэтами корабля: тёрлись о пневмоуплотняющую ткань и норовили меня ударить или оцарапать.

Я был готов к этому: каска, прозрачный щиток перед лицом, комбинезон из ударопрочной ткани с высоким воротом. Перчатки, ботинки…

В общем, было не холодно. Было тепло. Очень. А потом стало невыносимо жарко.

Пот выедал мне глаза, а я ничего не мог с этим поделать. Вскоре я сообразил, что тренировки на Трясунии сводились к погрузке льда, а здесь у меня в руках было едва остывшее золото. Отсюда и перегрев. Кроме того, на тренировках двадцатилитровые пакеты весили меньше двадцати кило, а сегодняшние пятилитровые — почти сто. И эта разница меня убивала.

Вскоре я понял, что пропал.

Достаточно было лопнуть одному лееру или треснуть стягивающей ткани, и мешки с рудой сделают из меня отбивную. А гранулы из раструба нагнетателя похоронят мои останки, чтобы не травмировать психику экипажа изуродованным трупом неудачника.

Мне стало страшно.

Сама идея упаковки гранул во время их приёмки на борт мне показалась идиотской: почему бы не оставить, как есть? Пусть себе сыпется! Дальше трюма не улетит. Но потом я вспомнил, что с переменным центром тяжести Смош не сможет точно выводить звездолёт под гребень. У Тунга не будет возможности ловить пену, а Виту ничего не поступит на вход печи… Чёрт! Нет же Вита! И печи нет!

И ведь понимаю, что должен чувствовать обиду. А не чувствую. Интересно, да? Я завидовал ему. Василиса — неземное существо. Эфирное.

Когда она говорила, всё что я мог — это тупо стоять рядом, наслаждаясь звуком её голоса, запахом её духов. А она только фыркала и немного меня стеснялась…

Над Витом она не смеялась. Бранила — да, и не раз. Но никогда не смеялась. Если бы такая девушка, как Василиса, была влюблена в меня, я бы не стал пьянствовать в портовых борделях. Впрочем, я и сейчас не пьянствую. Ни в борделях, ни вне их…

Когда трюм был загружен на треть, я понял, что уговариваю себя бросить эту затею. Мне было очень жаль, но я физически не мог выполнить эту работу. Укладывая очередной мешок под уплотнитель, я был уверен, что не пойду за следующим. Но раструб нагнетателя стоял в полушаге от выхода из трюма. Наверное, поэтому, проходя мимо, уже твёрдо решив идти к двери, я вновь поворачивал к полному мешку. Я убеждал себя, что этот — последний, снимал пакет, брал на хомут горловину и шёл с ним к паллете. Минуты превращались в мешки, мешки в паллеты, а по высоте укладки можно было судить о том, сколько осталось до конца смены.

Глаза боялись, а руки делали.

На последней трети трюма я заплакал.

Мне было больно.

Плечи, руки, спина… Я и сам полагаю себя сильным. Рост — два десять, вес — сто двадцать… Лёжа от груди двести? Запросто! Такая большая и сильная глупость…

Но сейчас я был раздавлен работой.

Слёзы смешивались с потом, и глазам становилось легче. Я подумал: "Вот дурак! Если бы сразу заплакал, сберёг бы зрение". А так даже не разобрать: не вижу из-за того, что ослеп, или потому что пластик щитка запотел?

Но снять шлем было невозможно: Смош по-прежнему крутил свои "бочки" и "петли"… гранулы бомбардировали моё тело частой барабанной дробью, и я уже не различал отдельных ударов. Без каски и щитка моё лицо быстро превратилось бы в кровавое месиво.

Почему-то вспомнилось, как пять лет назад я познакомился с Капитаном.

Мы встретились на Слякости. Поздняя осень или ранняя весна… всё зависит от настроения и темперамента. И наше знакомство состоялось именно по "осадочным" проблемам. Моросил отвратительный холодный дождь, было сыро, мерзко, гадко… я мыл машину, а Смош всё никак не мог взять в толк, зачем я это делаю.

— Кругом болото, придурок! — я и сейчас удивляюсь такту и душевности, с которыми он знакомится с людьми. — Проедешь десять минут и будешь как все, в грязи по уши!

Я выпрямился, выкрутил тряпку ему на обувь и вежливо ответил:

— Зато эти десять минут я буду ехать человеком, а не как все, — свиньёй.

Он оценил мою фигуру, посмотрел на свои туфли и сбавил тон:

— Но в этом нет смысла!

— А ты знаешь, в чём смысл жизни?

После этих слов он думал не меньше минуты. Я ведь понимал, что его так разобрало: подошёл к придурку, и вдруг сам оказался в дураках. Кому такое понравится?

— Может, тогда скажешь, чем пахнет удача, умник?

Вот, оказывается, что его интересовало! Я рассмеялся. Я и сейчас смеюсь. Истерика. Нервы. Непосильная работа против необходимости её выполнения. И кроме меня — некому. Противоречие! Чем не повод для нервного срыва?

Что может быть веселее безумца свихнувшегося дважды?

Я смеюсь во всё горло. Адреналин делает кровь жидкой, и мне становится легче. Слёзы высыхают, пот стягивает кожу и не лезет в глаза, да и пластик щитка как-то сам собой проясняется, — вон, даже руки видны…

— Удача пахнет потом, — сказал я тогда Смошу. — А ещё кровью и слезами. И безнадёгой пополам с безысходностью…

Так я оказался в его команде.

Они частенько посмеиваются надо мной. Что ж, имеют право. Мне и в самом деле с моими подружками: ветошью и кандейкой, как-то легче живётся, свободней дышится. Я готов сутками тереть, маслить, красить… лишь бы всё блестело и радовало взгляд. Лишь бы чувствовать себя создателем; человеком, который делает так, как ему лучше, а не так, как у него получается…

…И вдруг я понял, что уже несколько минут пытаюсь пристроить очередной мешок к последнему ряду. А он не пристраивается. А для следующей паллеты вроде бы и места нет. Я даже отступил назад, пытаясь понять: когда? Как? Кто этот титан, который сумел до верху, под трёхметровый подволок закрепить мешки с золотом?

Кроме меня там никого не было. Но я не мог этого сделать. Я бы там умер.

Я кое-как пристроил последние два мешка под уплотнитель и вышел из трюма. А когда задраил за собой переборку, понял, что и впрямь умираю. Из носа текла кровь, ноги подгибались, в голове шумело, а желудок настойчиво искал аварийный выход в верхней части пищевода.

Я связался с рубкой и сообщил Капитану об окончании погрузки. Вернее, попытался сообщить: горло саднило. Я что-то сипел, и сам себя понимал через слово. Но Смош услышал. И понял. Палуба выровнялась, а нагрузка на ноги подсказала, что мы отчалили на орбиту. И вдруг стены дрогнули, а я пребольно ушибся, треснувшись задницей о палубу.

Магнитные башмаки жёстко фиксировали стопы, а ускорение, с которым Смош уходил с орбиты, вдавливало меня в пол. Я и не думал сопротивляться. Лёг. Выпрямился. Но легче не стало: колени были подняты, их жгло огнём…

Через мгновение я подумал, что это Смош нарочно меня плющит, за то, что мы мало золота приняли на борт. Я хотел ему крикнуть, сказать, что не виноват. Объём исчерпан. Он ведь сам рассчитывал ёмкость трюма. Больше не взять, — движок не потянет. Но потом мне стало всё равно: от перегрузки стало темно. Я ощутил вес глаз, а щёки вместе с ушами потянулись к затылку. Я испугался, что они вот-вот растекутся по полу. Но через мгновение меня занимало другое: вот уж не думал, что у меня такой тяжёлый язык: ускорение вколачивало его в глотку. Чтобы не задохнуться, я повернул голову и прижался к палубе щекой.

Дышать стало легче, но поворачивать голову, наверное, не стоило.

Пока затылок упирался в пол, я отличал "верх" от "низа". У меня даже были представления о том, что такое "лево" и "право". Теперь же ориентацию перекосило так, что я казался себе мухой, раздавленной на покатом потолке чердака.

Держать колени ровно не получалось, тяжесть раздвигала их в стороны. Муха? Нет. Скорее цыплёнок… Цыплёнок табака. Здоровенный такой, плоский цыплёнок…

Собственно, на этом всё и закончилось.

Забытье оказало милость. Оно подарило тишину и покой…

***

В чувство меня привёл Роман.

Конечно, Роман, не "тунгой" же называть своего спасителя!

Он что-то давил у меня на лице, висках, массажировал грудь.

Я поднял руку и ощупал уши, — на месте!

— Встать сможешь? — спросил Смош.

Они помогли мне подняться. Но идти я не мог. Ноги не двигались. Они будто вросли в палубу.

— Он не отключил магниты, — проворчал Смош.

Роман немедленно склонился к моим ботинкам.

— Нас засекли, — неохотно признался Смош. — Пришлось спешить. Ты извини, Ян. Выбора не было…

Кажется, я плохо соображал. Они отвели меня в каюту, и я сразу уснул. То ли устал, то ли Роман укол сделал. Не помню. А может, чудеса его мануальной терапии…

В общем, что уснул — хорошо, плохо, что проснулся: стены по-прежнему хороводили с полом и всё норовили поменяться с потолком местами. На мгновение почудилось, что я оставил свой пост на погрузке. Даже сесть на койке не получилось, — свалился на ковёр. Лёг. Вытянулся и закрыл глаза.

Стало легче.

Стало легче настолько, что с закрытыми глазами удалось залезть в душевую и даже выбраться оттуда! Ступни болели, колени дрожали, и ныло всё тело, но я как-то справлялся.

Так, лёжа на полу и крепко зажмурившись, я оделся в чистое. Потом чуть приоткрыл глаза и сразу расстроился: рабочая куртка серым комом валялась рядом с койкой. Что сняли — спасибо. Но разве можно так с вещами обращаться? Я поднял тяжёлую от пота куртку и тут же её уронил: руки не держали. От малейшего усилия острая боль била по запястьям, и пальцы разжимались сами по себе, против моей воли. Только обняв обеими руками рабочую одежду, я сумел отнести куртку и брюки в бытовку к стиральному автомату. Ориентировался я теперь вприглядку: на мир смотрел сквозь полуопущенные веки, не рискуя во всю ширь распахнуть глаза.

После пяти минут передышки, я направился к трюму. Ботинки так и стояли неподалеку от дверей. Вот олухи! Это вместо того чтобы выключить магниты, они освободили захваты стоп и голенищ! Метрах в двух в сторонке валялась каска с прозрачным лицевым щитком. На полу и щитке — брызги крови. Никакого порядка! Как мог, я всё вычистил и протёр влажной тряпкой…

Потому что бардак хуже смерти.

Сперва Господь сотворил порядок, и только потом человека.

Без веры в эту истину, человек уподобляется скотине, которая ест и гадит одновременно… Но о вере я вам потом расскажу. Сейчас мне уборку закончить надо. С минимальным числом падений.

Я вернулся в бытовку и развесил выстиранную одежду в сушильно-гладильном шкафу. И только тогда побрёл в кают-компанию. За новостями.

Смош с Романом обрадовались мне. Хлопали по плечам, ерошили волосы. Оказывается, они ничуть не обиделись за то, что я так мало загрузил.

Я рассказал о проблемах с равновесием.

— Нистагмус вестибулярис, — немедленно перешёл на родной язык Тунга. — Травма среднего уха. Нехрен было головой крутить при пятнадцати "же". Потерпи несколько дней. Пройдёт…

— Руки болят, Тунга, — пожаловался я. — Запястья, локти, колени… В суставах будто песок засыпан.

Но он даже не глянул:

— Тендинит, эпикондилит… Постарайся два-три дня ничего не делать.

Вот это успокоил! Как же это "ничего не делать"?!

Потом они порадовали меня известием о крепком и здоровом сне нашего гостя. Как только выяснилось, что печь не работает, Тунга вкатал ювелиру какой-то гадости, Нич уснул и его прикрутили к койке. Так и спит, избавляя нас от необходимости что-то сочинять о целях и результатах экспедиции.

Вторая новость была значительно хуже: за нами погнался сторожевик, но, поскольку никаких опознавателей у нас в корпусе не было, быстро отвязался. Возможно, посчитал ложной целью. Эх! Из всех целей люблю быть ложной…

Но хуже всего было то, что из-за неработающей печи мы потеряли треть золота в объёме и столько же в чистоте породы.

— Тридцать тонн… — пряча глаза, сказал Роман.

— Тридцать?! — удивился я. — Трюм забит под завязку!

— Я и говорю, — он покачал головой. — Треть трюма — пневмоуплотнители. А в самом золоте много примесей: платина, иридий. Наверное, в пене собралась тяжёлая фракция. Очень мало серебра и меди…

— Платина, иридий? — недоверчиво переспросил я. — Они не могли быть в расплаве…

— Это половина! — Смош кулаком ударил по столу. — Половина! Я убью его!

Сказать по-правде, я сомневался, что Смош исполнит свою угрозу. От спонсоров предприятия мы как-нибудь отобьёмся. В крайнем случае, сделаем ещё одну ходку или две. А вот от Василисы не откупишься. Везёт же некоторым!

Наверное, Капитан подумал о том же:

— Этого даже наводчику не хватит… — сказал он. — А ещё нужно высадить деда и забрать Вита.

Я подумал, что это глупо, но сдержался. А вот хмурый Роман молчать не стал:

— Не понимаю. За каким чёртом мы с левым грузом пойдём на Трясунию? Деду всё равно, где мы его высадим. Пусть спасибо скажет, что из запоя вывели. И Виту без разницы: деньги у него есть. Лучше сбросить металл перекупщику, а потом к Виту… Он и не заметит, что мы на неделю опоздали.

— Ты не в теме, Тунга, — скривился Смош. — Повторяю: золота не хватит наводчику. А значит, не будет доброжелательной таможни. А если кустом-пиплы анализаторами установят происхождение? Продолжать?

Нет, такого продолжения мы не хотели.

— Поэтому мы заберём Вита, он нам починит печь, и мы обогатим руду. Очищенное золото обменяем на топливо, и сделаем ещё одну ходку на Златию, пополним трюм.

Кажется, я застонал, но у них были более важные проблемы:

— А таможня? — спросил Тунга.

— Авось пронесёт… — сказал Капитан, но в его голосе не было уверенности. — Разгружаться не будем. Оформим транзит и обойдёмся без декларации. Такие развалюхи эмпаты не шманают, а для технарей мы пустое место…

Он вновь тяжело задумался.

И мы вслед за ним.

Только через несколько минут Капитан повторил:

— Обойдётся… не в первый раз.

***

Смош опять ошибся.

Не обошлось.

Не знаю, как карантинщики вычислили направление, но к нашему прилёту таможенная служба Трясунии работала по системе "ниппель": садишься по своей воле, а взлетаешь только после досмотра.

Место нам отвели в отстойнике, в самом дальнем конце космодрома.

Не иначе, чтобы помучить ожиданием. Для чего же ещё?

Мы сидели в кают-компании, ждали таможню и совещались с дешёвым портвейном имперского разлива. Сроки светили немалые, сравнимые с выдержкой уксуса, которым нас радовали бутылки почти забытой эпохи. Видимо хоровая меланхолия была причиной тому, что никто вовремя не подумал о закуске…

А потом пришёл Нич.

— Ну, что? Допрыгались, голубчики! — злорадно поздравил нас ювелир. Я вздрогнул. Но, оказывается, речь шла не о контрабанде: — Не знаю, как тут у вас сейчас всё устроено, но в мои времена за похищение людей топили в кислоте.

Я посмотрел на Романа, — вот тебе и "спасибо"!

Но Тунга всего лишь уточнил:

— В какой кислоте?

— Не знаю, — после минутного раздумья признался ювелир и уставился на нашу ликероводочную коллекцию.

— Почему "похищение"? — флегматично спросил Смош.

Мне бы их выдержку! Нам только похищения не хватало!

— Потому что твои громилы, — Нич не сводил глаз с бутылок. — Меня насильно унесли из гостиницы. А ты направил на меня пистолет…

— Громилы? — Капитан с сомнением глянул на Романа.

— Это был револьвер, — сказал Тунга.

— Какая разница?! — возмутился Нич.

— Э… — вздохнул Тунга и замолчал. Но мы все смотрели на него, и ему пришлось продолжить: — Это всё-таки не одно и тоже…

У меня и до прихода старика кружилась голова, а теперь я и вовсе был готов хлопнуться в обморок. Я не понимал спокойствия своих товарищей. О чём это они толкуют? Тут и без киднепинга вот-вот за ноги подвесят, а с "украденным" ювелиром вешать будут за шею…

— Впрочем, — сказал Нич, — если нальёте стаканчик золотых дел мастеру, возможно, я смягчу своё заявление о вашем произволе.

Смош неохотно взял со стола ближайшую початую бутылку и задумчиво поболтал её содержимым. Я едва не завыл от его неторопливости.

— "Белая", — с заметным сомнением сказал Капитан. — Достойно ли будет мастеру?..

Нич шумно сглотнул и неожиданно признался:

— Будет. После вчерашних посиделок любые чернила подойдут…

Объяснять старику, что с окончания его "посиделок" минуло двое суток и больше тысячи парсек, никто как-то не решился. Смош отмерил ему "Белой". Нич немедленно опрокинул в себя дозу, и, будто по рассеянности, подставил стакан под очередное разлитие.

Только никто и не спорил.

Смош ушёл на камбуз. Было слышно, как грюкнула дверца холодильника. Скоро капитан вернулся и с гордостью выложил на стол консервы: тушёнка, грибы, томатная паста. Дурацкое сочетание. И неосторожное. Всё-таки чёрт его знает, сколько лет этим консервам. После моей хим- и термообработки из мухоморов с поганками салаты готовить можно, а так… я уж лучше в тюрьме пообедаю…

Нич помог Капитану открыть консервы, Роман принёс вилки с тарелками, и как-то незаметно кают-компания вполне цивилизованно зазвучала: звон вилок, постукивание бутылок о стаканы, смех, анекдоты…

Но я тревожился всё больше: в какой бы форме дед не сделал своё заявление, похищение — это не нарушение карантина, конфискацией и сроком не отделаешься…

Через полчаса они справились с припасами Смоша, и Роман отправился за подкреплением. Он принёс бобы, без всякой прожарки утопил их в томате урожая столетней давности, и они съели одну банку. Потом вторую. У меня всё сильней кружилась голова, я страдал, — кают-компания быстро превращалась в хлев: пустые консервные банки на полу, залитый жиром и водкой стол… это было ужасно.

Наверное, поэтому кроткое тренькание сигнала наружного вызова, принесло мне облегчение. В тюрьме, всё-таки, должно быть чище… и на консервах там, по слухам, не экономят.

Тунга, уронив голову на стол, не шевелился.

Слабак! Что с него взять, — чукча! Или кто он там такой. Не помню.

Смош выбрался из-за стола и зачем-то оттащил Романа к порогу.

Сигнал наружного вызова прозвучал ещё раз. На этот раз требовательно. Вызывающе.

Смош вдавил кнопку разгерметизации, налил Ничу ещё стакан, и зачем-то поменял мне бутылку. Я попытался разобрать, чего это он мне подсунул, — не тут-то было! Этикетка с яркой голограммой забавно плясала перед глазами. Я не мог прочесть название напитка.

По коридору — шаги.

Я отхлебнул. Ну и гадость. Этикетка красивее будет. Даже в таком, неопознаваемом виде.

А кустом-пиплы собой каюту заполняют. До краёв. По самые наши души. Эмпаты-сепараторы. Числом в две единицы. Синяя форма, фуражки, лампасы. И ещё трое вооружённых бандитов. Но эти в беретах. Ясно — на всех фуражек и лампасов не хватило.

Они переступили лежащего в беспамятстве Романа, но так в дверях и столпились. Всё! Место кончилось!

— Кто такие?

Это у них вместо "здрасьте". Вот невежи! Нет, чтоб поздороваться, спросить, о делах, о здоровье… Смош перебрался на подлокотник кресла и нежно обнял меня за шею. Наверное, чтобы этим проходимцам было больше места. Вот ведь какой заботливый! Только мне не до Смоша. Вот сейчас дед встанет. И скажет…

А один из таможенников в меня вглядывается. Всё! Прокололся я. Он ведь, гад, страх мой чует…

И тут дед встал. И расправил он плечи. И сказал:

— Ничехираниус, ювелир. Тридцать лет отшельничества в глубоком космосе. А это мои помощники и ученики… — Смош теснее ко мне прижался и часто закивал головой: — Сызрань Кохонсио, — Нич отвернулся и махнул рукой в сторону Романа. — А это Юрий. Наш трюм ломится сокровищами, господа. Долгие годы кропотливой работы…

— Вас что-то беспокоит? — поинтересовался у меня эмпат-сеператор.

— Наши сердца полны тревоги, — смиренно сказал Смош. — Мы в ужасе от мысли, что наш труд может не получить должную оценку…

— Вот оно что… — протянул таможенник.

В дверь просунулся ещё один в фуражке и что-то показал своим коллегам. Лампасолишенцы потеснились, а фуражкообладатели тяжело задышали, разглядывая наши золотые гранулы.

— Ни хрена себе! — сказал кто-то.

— Этот бесценный дар мы хотим предложить вашей планете за вполне умеренную цену, — шагал по своей колее Нич. — Мы готовились к этой минуте тридцать долгих лет…

— Тридцать лет?! — с безмерным уважением сказал один из таможенников.

Его товарищ оказался более практичным:

— Документы есть?

— А как же! Сызрань, подай господину документы…

Смош оставил мою шею и, перегнувшись через стол, передал таможеннику знакомую пачку ветоши.

— Только осторожней, господа, — строго сказал Смош. — Эти документы помнят Империю! Это были времена, когда люди знали толк в прекрасном и могли достойно его оценить…

Но Капитана никто не слушал: теперь таможенники разглядывали бумаги ювелира. А я вернулся к своей бутылке. Как же так? Такая красивая этикетка! И без надписи…

— Водительское удостоверение, техпаспорт? — спросил через минуту кто-то из фуражек.

На него зашикали даже береты:

— Какие документы, Рамзай? Тридцать лет!

— Я вообще не понимаю, как эта блевотина приземлилась! — сказал кто-то из них.

— Что с сокровищем делать? — хмуро спросил Рамзай. — Если оставить, как есть, алкалоиды и не заметят, как трюм растащат. А потом будут жаловаться…

— Это оч-чень хороший корабль, господа, — я решил заступиться за наш звездолёт.

Всё-таки, мы жили здесь два года. Мне показалось обидным, что о моём доме говорят с таким пренебрежением. Я встал, хотел сделать к ним шаг… наверное, чтобы подойти ближе, и уронил бутылку. Руки… я, кажется, уже объяснял, — не держат. Болят. Сильно. Всё болит, ноги, спина, задница… но запястья больше всего. Я наклонился за упавшей бутылкой. Чтобы поднять. Понимаете, тут и так намусорено… но поднять эту чёртову бутылку я не смог. Потому что сам упал.

Мне это показалось странным: столько народа в такой маленькой каюте… откуда же взялось место, чтобы я мог свалиться?

Чей-то недовольный голос сказал:

— Вы можете его посадить на место?

Но прежде чем они меня подняли, я успел взять бутылку.

— Прочтите мне, пожалуйста, что тут написано? — попросил я таможенников.

К моему удивлению, мне прочли.

— Коньяк "Слава Империи".

Мне это показалось добрым знаком.

— Эта слава тем, — сказал я, — кто не убоялся изнурительного жара муфельной печи. Кто в ослепительном сиянии голубого солнца мечтал о холодной…

Я запнулся и замолчал. Вот те раз, — слово забыл! Что же там было?

— Красоте? — предположил один из таможенников.

— Нет! — закричал я. — О ночи! И вообще это не та бутылка! У меня был портвейн!

Меня усадили обратно в кресло, а Смош важно кивнул:

— Не обращайте внимания, господа. Тяжёлый, изнурительный труд пагубно сказался на душевном здоровье нашего друга…

— Вы на нас не сердитесь, — враз присмирев, сказал Рамзай. — Какие-то идиоты хапнули руду Златии и не подчинились приказу сторожевика остановиться…

— Мы же не "вчерашние", — примирительно прогудел второй, поигрывая на ладони нашими цацками. — Это даже не ювелирный сплав…

Я мало, что понимал, но почти любил их. Прекрасные ребята: лучшие годы своей жизни тратят на злых людей, нарушающих экономический баланс государств и целых планет. Рыцари пошлин и квот. Зигфриды, на чьих могучих плечах покоится финансовое равновесие цивилизации…

Я вновь попытался встать. Мне хотелось расцеловать их всех.

Но моя идея почему-то никому не понравилась: таможенники попятились, а Смош повис у меня на шее.

— Это он на радостях, — сказал Смош. — У нас давно не было гостей…

— Вижу, что на "радостях"… — пробурчал таможенник.

— Оставь их Нат, — оборвал товарища Рамзай. — Золото не наше, лигатура не та. А посудине и вправду с полсотни лет. Выпивка и закуска, похоже, тех же времён…

Нат брезгливо взял двумя пальцами на четверть пустую консервную банку с тушёнкой. Понюхал.

— Что это?

— Это еда, господа — торжественно сказал Нич. — Угощайтесь!

— Еда? — с сомнением переспросил Нат. Он достал из футляра на поясе анализатор и сунул датчик в банку. — Ого! Эта "халва" ровесница моей бабушки!

— Это не "халва", — радостно вмешался я. Не обманул-таки шипчандлер! — Это тушёнка…

— Свою скудную пищу, господа, мы приправляли радостью творчества и восторгом от безграничной фантазии человека… — скромно добавил Нич.

— Дурдом! — подытожил Рамзай.

Бойцы немедленно вышли. Какие любезные люди! Смотреть на свинство я бы тоже не стал. Но таможенники не спешили. Нат салфеткой вытирал датчик анализатора. Его товарищи стояли в дверях и неловко переглядывались.

— Что там ещё? — недобро осведомился Смош.

— Надо бы охрану выставить, — угрюмо сказал Рамзай, подбрасывая сверкающие гранулы у себя на ладони. — Растащат ведь всё. Охнуть не успеете.

— Вы можете взять это себе, господа, — по-царски распорядился нашим золотом Нич. — В память о нашей незабываемой встрече…

— Да, — кивнул Рамзай, пряча подарок в карман. — Обязательно выставим. Только имейте ввиду, пока не пройдёте техосмотр, разрешения на взлёт не получите.

— Какой "техосмотр"? — зашипел на него Нат. — После завтрашних торгов они половину наших рейдеров купить смогут…

И тут очнулся Роман. Сперва неуверенно, потом всё быстрей, кряхтя и поскуливая, он приподнялся на четвереньки, проворно переполз через комингс и скрылся за стеной. Из коридора послышались возбуждённые голоса. Кто-то отчаянно заспорил, хлопнула дверь, а через минуту к нам заглянул один из "беретов":

— В уборной заперся, — доложил он Нату. — Извлечь?

— Я же говорю — "халва", — улыбнулся Нат. — Оставь. Пусть там сидит. Тут и без него нагажено…

— Даже ядовитые грибы можно кушать, — сказал я. — Если их правильно приготовить…

***

Вит лежал в ворохе смятой постели, а девица, позванивая пустыми бутылками, разыскивала на полу свою одежду. Но мне было не до неё…

От золота мы и в самом деле избавились на следующий день. То есть, сегодня. Оптовики разобрали наш улов на браслеты, кулоны, серьги… Думаю, если бы мы не торопились, то могли ещё повысить цену. Но и без этого продажа "результатов" тридцатилетнего отшельничества Ничехираниуса десятикратно превысила самые смелые финансовые прогнозы Смоша.

Потому-то я и смотрел на Виталия, а не на девицу. Приятно было видеть человека, который ещё не знает, что проснётся богачом.

Вчера, едва таможенники ушли, мы со Смошем решили внимательнее глянуть на свою добычу и схватились за головы: трюм был забит золотыми фигурками диковинных животных — ракушки, креветки, паучки, рыбки, медузки… Всё безумно всамделишнее, блестящее, красивое. И такого добра сорок пять тонн!

Смош думает, что это планктон Златии. По всему выходит, что не старатели мы, а рыбаки. Больше всего, конечно, стоило злиться на Романа. В конце концов, анализы делал он. Тунгус незрячий! Взял "гранулы" не глядя, распылил на атомы, да и выдал результат: золото с титано-иридиевой лигатурой. А ведь это жизнь!

Они-то все довольны: Вит, когда проснётся, Смош, Роман. Ничехираниус счастлив: и от комиссионных, и что весь следующий улов пойдёт под "крышей" его ювелирной школы. Это они так со Смошем сговорились.

Что ж. Наверное, это хорошо. Им лучше знать. Но мне грустно. Наверное, я — дурак, если не радуюсь… даже наверняка: кому ещё так "везёт"? Отправлялись за слитками, а собрали изделия — диковинных зверушек на две трети из золота с ноготь величиной… Мечта коллекционера!

Только жаль мне этих замёрзших обитателей Златии. Плавали себе, ныряли в золотой волне, нежились под ласковыми лучами голубого солнышка… и вдруг, прилетели какие-то дураки из космоса и собрали всю эту пляжную компанию на украшения для себе подобных придурков… Неправильно это.

И ещё об одном жалею, — так и не успел вам о своей вере рассказать. Но об этом, наверное, в другой раз. Хочу тут за Витом немного поубирать…

Потому что свобода, — это когда делаешь то, что считаешь нужным, а не то, что само собой получается.

Грязные ботинки

1

Не сказал бы, что меня всюду встречали оркестром: хлеб-соль, ковровые дорожки… но и не припомню, чтобы где-то скулу воротили, глаза прятали. Будто я к ним в гости просился или от не хрен делать зашёл цветами любоваться.

Хотя, к слову сказать, цветы у них первый сорт, другого не скажешь: вершина Рю, известный куст. Вроде бы и пыльца не та, что на первой линии, и ледник завязи не способствует, а всё равно: фактура и масличность не хуже основных плантаций. Здесь, на Лютене-3, я уже десятый год кантуюсь, одно время сам в сборщиках ходил, так что всю эту кухню знаю не понаслышке, — изнутри. Добрый ладиль — он же запах даёт, аромат… его ни с чем не спутаешь.

Но живут бедно. Бараки и нужники на месте вилл с бассейнами, жорства на центральной улице… даже в посёлках третьей линии дороги тротуарной плиткой мостят, а здесь — болото. Ботинки в грязи! И мыть глупо: за порог ступишь, опять в дерьме.

В двух днях пути отсюда ещё одну такую деревню видел. Куда они деньги девают? Жлобня колхозная. Нет чтоб дороги делать — всё в кубышку, в чулок. Не люблю таких.

Зато председатель из правильных, с понятием. Трусость ложью не красит: не хорохорится и фантазии не громоздит.

— Нет, — он качает головой с залысиной до темени. — Если скажу, кого видел, ты меня сразу в психушку отправишь. И спишут меня так, что не то чтобы к звёздам — к телескопу не пустят. Посему придётся поверить на слово — из объявленных твой жиган. Как его возьмёшь, так обратный билет в метрополию и поимеешь.

Я киваю: соотношение личного ущерба с коллективной выгодой каждый решает по-своему. И советчиков в этом деле быть не может. Да и зачем мне знать, кто в банде рулит? Не всё ли равно? Главное — рапорт о наличии препятствия штатной процедуре уборки урожая. А это уже не романтика. Это — работа. А значит — тоска и рутина.

Не может витязь иначе к своей работе относиться. Только как к тоске.

И непременно — смертной.

А ведь началось всё с малости, с ерунды: начмед доложил о нулевой телеметрии нижнего оператора. Что ж, значит, время вышло. У всех у нас свои часики где-то тикают. Только не может уборка ладиля без "нижнего" обойтись: вагонетки, что по серпантину самоходом спускаются, внизу, в ущелье, нужно в состав собрать, к локомотиву подцепить и к ближайшей маслобойке отправить. Час промедления — полпроцента роста кислотного числа. А если два процента набежало — вываливай и жги. Целебных свойств у перебродившего ладиля, как у гуталина на обуви.

А председатель, что мне сейчас вводную даёт, — из обиженных. Как витофискал нижнего обнулился, так спецнаряд туда и отправил. Обычное дело: фельдшеру на жмурика глянуть, а милиционерам труп наверх поднять.

Одна беда — никто не вернулся. Ни врач, ни милиция. Все сгинули. И покойник с ними… что, впрочем, неудивительно. Плевать, конечно. Кого волнует судьба четверых неудачников на аграрной планете в двенадцати световых годах от метрополии?

Да только фельдшер не из рядовых переносчиков красного креста оказался — женщина самого председателя. О! На пульте — частый пульс, рваное дыхание. Все четверо живы. Судя по карте на мониторе, все внизу, на заимке у нижнего. А как же? Учёт и контроль! У нас у каждого на теле датчик такой имеется — условие эмиграционной службы. Кроме бандитов, разумеется, — большой палец в кипяток, на минуточку! — и свободен. Кожа, конечно, облезет, бывает, что и ноготь вываливается, зато микрочип масдай прямо в кастрюле и навсегда.

А председателя я пока не раскусил: что-то он юлит, гад. То ли жалеет, что баба всё ещё жива, и нужно что-то делать-пошевеливаться, то ли радуется, что милицию до сих пор не грохнули: если выживут, будет на кого беду спихнуть. Он было попробовал сам в ущелье спуститься, да как банду узрел, так сразу и перестал пробовать.

И как-то сразу ему не до любви стало. Потому что жить хочется.

У многих так. Может, у всех…

— Тебя как звать? — демонстрирую председателю дружелюбие.

И нисколько не кривлю душой — нравится он мне. На его месте любой другой наплёл бы с три короба про свои "геройства". И думай потом: чего и впрямь опасаться, а что — фольклорный элемент нашей недоделанной лютенианской цивилизации.

— Роман Петрович, — доверительно сообщает председатель и так это вопросительно смотрит.

— Грязные Ботинки, — отвечаю и даже пожимаю протянутую руку. — В качестве пароля могу назвать адрес почты, по которому ты на связь вышел.

Председатель отмахивается: "забудь". Ладонь у него сухая и крепкая, а рукопожатие мужское. Отнюдь не по местной моде — ладошка тряпочкой, после которой руки вымыть особенно трудно.

— Разъясни-ка мне, Петрович, ещё одно нестыкалово, — я оглядываю поверх его широких плеч забегаловку и в полутьме, сквозь облако сигаретного дыма вижу несколько обращённых к нашему столику лиц. — Почему гвардию не вызвал?

— Вызвал, — морщится председатель, — заняты они. В Южной резервации беспорядки. Посоветовали собрать ополчение и придержать бандитов в ущелье… — он судорожно вздыхает.

— …до подхода основных сил, — заканчиваю я за него.

И ведь всё понятно. Пока гвардия придёт: убить, может, и не убьют, но лоска у девки поубавится. И не только лоска. И убытки от недопоставки ладиля нешуточные. Штрафы, дефолты… со дня на день в космопорту грузовик ожидают — ежеквартальная планетарная поставка уникального фармсырья. Эдак и с места тёплого попрут: кто-то же должен быть крайним…

Замечаю, что белеющих в сизом полумраке лиц прибавилось. Наблюдатели хреновы! И как-то не по душе мне их наблюдение стало. Уж если зовут витязя, то всегда с выпивкой, шумным застольем и живым интересом: каково это за деньги со смертью в обнимочку. А вот так, чтоб недружелюбие вприглядку, — в первый раз.

— В ополчение есть желающие? — кричу в зал, и пятна лиц тают, растворяются в сиреневых сумерках.

— Нет, — сухо подтверждает Петрович. — Желающих я тоже не видел. Ни одного.

И горько мне от его правды.

Люди-людишки, черепа-пустышки…

Встаю из-за стола и по-хозяйски оглядываю мгновенно притихшее застолье.

— Ну что, трусы, здесь есть мужчины, для которых честь дороже тарелки с борщом?

Задвигались они в полумраке.

Многие поднялись. И к выходу. Мягко шурша бурнусами и горбясь от непосильного бремени собственного достоинства.

Ей-Бо! Так и стрелял бы. По мере исхода…

— Да. Не герои, конечно, — спокойно констатирует Петрович. — Потому тебя и позвал.

— Тогда растолкуй мне другой вопрос, — я сажусь на своё место и надолго прикладываюсь к пиву. Петрович терпеливо ждёт. — Отчего нищета такая?

— Посёлку третий год, — проясняет он ситуацию. — Да и ладиль у нас… сам понимаешь, — высокогорье, вторая линия

Да. Вот это "прояснил"! Под Лютеной люди за год хоромы себе обустраивают. А что их бараки первая линия гор от океана не отгораживает, так только плюс качеству — свободный доступ к спорам океанских водорослей. Я не специалист, но ладиль нигде больше в Галактике не растёт, потому что только здесь встречаются нужные для его созревания условия: температура, влажность и симбиоз с фитожизнью моря. Я к тому, что врёт Петрович. И врёт плохо. Невежественно. Что колхозу три года — верю, за этот срок в тонкостях местной ботаники не разберёшься. А всё остальное — ложь. Да только мне плевать. Или нет?

— Дык, ежели нищета такая, чем рассчитываться будешь, председатель?

— Голова жигана, раз. Имущество банды возьмёшь, два. Справка о пособничестве властям, три. Бесплатный проезд до метрополии охранником груза, четыре…

Он так торопится поделиться своей арифметикой, что сразу становится ясно: колхозных денег в этом списке не будет. Но возможность убраться отсюда на халяву и ближайшим грузовиком выглядит соблазнительно. Это хорошая цена.

— А если жиган не объявлен? — невежливо перебиваю должностное лицо при исполнении шкурных интересов.

— Объявлен! — даже в полумраке видно, как он бледнеет. — А если не объявлен, то ты, главное, его ко мне приволоки. Я сам задним числом объявлю. Только тогда много не получится. Если большую сумму вписать, налоговая заартачится.

Мне нравится, как он торгуется: жизнь возлюбленной против подлога по умеренной цене.

— Как спишешь награбленное? — интересуюсь. — Я барахлишко бандитов возьму, а твоя милиция…

— Так ведь всякое может случиться, — перебивает меня Петрович, — в перестрелке… Баллистику не делаем, трупы не вскрываем.

Он даже кулаки на стол выложил. Да. Непростое это дело: товарищей по оружию сдавать. И вижу я, что предательство для него в новинку. Хороший мужик. Жаль только, что совсем голову потерял: витязю предлагать такое. Слаб, конечно, наш брат в вопросах нежного пола. И в рапорте об истерике председателя вспоминать не буду.

— Ты девушку вытащи, — просит Роман Петрович. — Галина ничего не скажет. Ручаюсь… остальные не в счёт. И бандитов там — трое. Может, четверо. Я читал о твоих подвигах: "с двух рук", "в падении" и всё такое. Если не враки, конечно. Для тебя — прогулка…

— Так, может, со мной прогуляешься? — усмехаюсь. А чтоб ему не так сладко врать было, добавляю. — А что "с двух рук", можешь на себе проверить. Выйдем?

Ох, братцы, как он напрягся! Я даже руки ближе к поясу опустил. Лицо жёсткое, взгляд — колючий, вот-вот клыки обнажит…

…И тут же опять простаком прикидывается:

— Наверное, не стоит, — он облизывает губы. — Идти рядом по узкоколейке не сможем. Если вперёд уйду — обзору помеха, сзади пойду — будешь думать, куда там у меня ружьё смотрит… нет, спасибо. Я лучше тут подожду. И документы твои оформлю.

Я внимательно к нему приглядываюсь: не по душе мне его метаморфозы. А ещё чересчур точно описывает расклад, зараза. И вызов — не подняться мне с этой табуретки! — был бы не прочь принять.

— Из наших? — небрежно интересуюсь. — Складно излагаешь.

— Нет. Просто боюсь. Ищу повод остаться.

Я киваю — повод он нашёл уважительный — и заказываю ещё пива нам обоим.

Люблю пиво под ложь в пустых забегаловках.

2

Мои сборы не были долгими: ружьё, бинокль, нож, аптечка. Вода во фляге и пяток бутербродов из гостиничной "Блинной". Не то чтобы я боялся голода, просто охотиться в горах — хлопотно и непредсказуемо.

Бывает — ты ешь. Бывает — тебя едят.

Сомнительное удовольствие.

Сложил пожитки в рюкзак, немного подумал и взял с собой плащ, чтоб не дрожать от промозглого вечернего бриза, если дело затянется до вечера.

А револьверы я перед выходом не чищу.

Есть такая фича у витязей, знаю. Но не у меня.

Револьверы я чищу-мажу только после учебной стрельбы. И стреляю каждый день. Поэтому работа моему оружию не в тягость, а что-то вроде суточной увольнительной.

Для спуска выбрал одну из узкоколеек восточного склона. Уборку ладиля на этом клине окончили с месяц назад. Бригада сборщиков переместилась южнее, и я даже мог видеть чёрные точки их бурнусов справа от себя. Впрочем, вскоре начался серпантин.

Я скользнул в заросли ладиля, и весь мир сузился до хрустящей гравием насыпи с рельсами на частых шпалах. Теперь моим "миром" были розовые стены из поскрипывающих на слабом ветру побегов и красное небо с подползающей к зениту Лютеной. Проционы в это время года чуть опережают наше светило, но их свет, конечно же, красный карлик подавить не может, — эта парочка остаётся заметной в течение всего дня.

От малинового зноя меня спасали тёмные очки и кепка. Бурнус я не ношу, специфика профессии: мгновение, потраченное на откидывание капюшона, вполне может оказаться последним в жизни. Несколько раз я останавливался, чтобы полюбоваться океаном, понемногу стесняемым горами первой линии. Один раз остановился возле небольшой лужицы неподалеку от насыпи — вымыл ботинки, но удовольствия не получил: полы плаща всё равно оставались в пятнах грязи. Спуск проходил спокойно. Меня не слишком беспокоил гнус, который на этой высоте был миролюбив и сдержан. Несколько шестокрылов-стервятников праздно реяли в рубиновой мгле полудня. Я знал, что они редко нападают на группу, зато имеют привычку высматривать одиночек.

Вот только человека с оружием одиноким не назовёшь.

И если бы шестокрылы вздумали на меня охотиться, я бы, пожалуй, этому обрадовался. У меня есть парочка опробованных рецептов блюд из местной дичи. До сих пор никто не жаловался. В том смысле, что те, которые ели, не жаловались. А у пищи не спрашивал.

Я и говорю: странное дело — охота.

Приноровившись шагать по шпалам, минуя шумный гравий, я задумался о ситуации. Убийство нижнего оператора не было ни редкостью, ни обычаем. Что называется, "случалось". Принять обнуление телеметрии витофискала за обычную смерть тоже несложно. Колонизация Лютены-3 насчитывает менее ста лет. И умереть тут было по-прежнему легко: неприметный кустик или ничтожное насекомое вполне могли оказаться последним противником. Так что беспечность, с которой милиционеры спускались в ущелье не ожидая нападения, вполне объяснима.

И девку, наверняка, бойцы пустили перед собой. И шагали, исключительно на её формы поглядывая. Трое головорезов при таком режиме движения роту могли разоружить, не то что четверых. И почему сбор ладиля не остановили, тоже понятно. Если сейчас цветок не снять — через день осыпется. Вагонки, понятно, бандитам отправляют. Те — на маслобойку. Контейнеры с обогащённым ладильным газом оставляют себе. Если масть ляжет, "трофей" и впрямь обернётся богатым уловом. А ведь ещё сутки у меня в запасе. Верить председателю, что гвардия только через три дня подтянется, — дураков нет. Это он моими руками девку спасает, а как силовики придут, весь ладиль поселению вернёт. При местной нищете — ходить ему в героях. Впрочем, ходить ему не дадут — на руках будут носить!

Только он и так герой. Ведь подался же вниз в одиночку, когда наряд на связь не вышел. Безрассудство, конечно. И глупость… важнейшие составляющие героизма.

Знал я одного такого. Пашуцей звали. Любил парень ходить в одиночку. Пока ему ноги не оторвало. А ноги ему оторвало в первый же день. Ещё во времена первой волны колонистов, какие-то кретины оградили свой лагерь минами-растяжками. Да при отходе не всё сняли. Вот Пашуца без ног и остался… только недолго он горевал. Потому что истёк кровью, прежде чем мы к нему подбежали…

Я замер, потом осторожно опустил поднятую в шаге ногу.

А почему это я подумал о Пашуце? Ведь уже второй год, как на вольных хлебах. И ни разу никого из гвардейцев не вспоминал. Ни живых, ни мёртвых

Я внимательно осмотрелся. Слева высилась добрая треть склона. Проционы уже висели над вершиной, а Лютена перевалила зенит и щедро дарила этому миру тепло и радость. Может, конечно, и "карлик", но жарит не хуже Солнца. И светит сносно. По крайней мере, вполне достаточно, чтобы разглядеть на рельсах бледно-розовую паутину, натянутую трудолюбивым ромбовиком, и струну лески, стыдливо прячущуюся в белесом клубке. На мгновение стало холодно.

Прежде сталкиваться с такими смышлёными бандитами как-то не приходилось.

Я снял с плеча ружьё, подошёл ближе и прислушался. Нет, на засаду не похоже. Просто злые люди, не желающие, чтобы их тревожили по пустякам, установили растяжку. Моё подсознание разглядело чересчур ровную линию в хаосе паутины, я вспомнил о Пашуце, и это спасло мне жизнь.

Оставлять за спиной не обезвреженную мину я не мог, но в таких делах поспешность исключалась.

Я присел на рельс в метре от растяжки, достал из рюкзака флягу и сделал несколько глотков. Холодная вода неплохо способствует ясности мышления и точности движений. Так же не спеша, достал пропахший чесноком бутерброд с мясом и сыром. В несколько приёмов сжевал его, ещё раз глотнул из фляги и с минуту упражнялся с зубочисткой.

Теперь можно было заняться окружающим миром. На предмет его улучшения…

Первым делом лезвием ножа я выгнал из-под шпалы паука. Мохнатое создание с характерным ярко-синим ромбом на спине для приличия немного поупиралось в своей норе, потом стремительно пронеслось по гравию и скрылось в зарослях. Паук не был хищником: основу его питания составляли капельки влаги, скапливающиеся на паутине после ночных дождей. Сама паутина работала как фильтр, а капли были насыщены пыльцой и растительным маслом, смогом окутывающим каждую вершину. Ромбовику хватало. А мне он мешал, потому что при всей безобидности, укус твари был болезненным, а я не люблю, когда больно. Поэтому стреляю первым.

Внимательно глядя под ноги, я двинулся вправо от насыпи — вниз по склону. Через несколько шагов струна окончилась металлическим штырём, по самую маковку утопленным во влажный податливый грунт. Это открытие меня озадачило. Получалось, что заряд был установлен за моей спиной, на возвышенности. Глупое расточительство: минировать следует так, чтобы взрывная волна давила и плющила о естественные препятствия, а не отправляла противника в свободный полёт над пологим склоном. Разве что нить ведёт к детонатору осколочного снаряда, который, взрываясь, фарширует металлом прохожих независимо от рельефа местности.

Я перешёл на другую сторону насыпи и увидел мину-самоделку — слабенький фугас направленного действия, вполне обыкновенно утопленный рогами в грунт. Неизвестный минёр настаивал на своём способе ведения боя, и меня заинтересовала эта настойчивость. Взрывная волна, конечно, сбросит неосторожного со склона, но и только: пролетит человек метров десять вниз, полежит немного, придёт в себя, встанет-отряхнётся, да и пойдёт себе дальше…

Я вернулся к узкоколейке и присмотрелся к месту, куда меня должно было забросить. Пожалуй, нет… "пришёл в себя" я бы не скоро. И продумано всё и впрямь как-то тонко: там, метрах в десяти ниже по склону, начинались заросли свирипы. Что-то вроде земного шиповника, только с кислотно-жёлтыми цветами, сиреневыми шариками плодов и острыми ядовитыми колючками: замедление сердцебиения, угнетение ЦНС и глубокий сон пока не разбудят…

Зато после свирипы неделю можно дышать чистым ладилем без ущерба для здоровья. Похоже, кто-то собирался брать меня живым. Кому это я понадобился?

Ну, пусть не я… но зачем бандитам живой витязь? Хороший вопрос. Теперь бы ещё найти, кого спросить.

А пока я вернулся к рюкзаку, достал аптечку и вкатал себе антидот с пометкой "фитотоксины". На всякий случай. Ещё надел плащ, а двустволку и рюкзак отнёс подальше от опасного места и положил рядом с насыпью. Целее будут! Дальше положишь, вернее возьмёшь!

Почём мне знать, какие тут ещё хитрости заплетены?

Я вернулся к фугасу, убедился, что детонатором служил запал обыкновенной гранаты, и только тогда осторожно просунул зубочистку на место чеки. Почему-то вспомнилась прижимистость председателя. А через секунду понял "почему": если бы бандиты не поскупились на геофон и логику, распознающую шаги человека, я бы уже был там, в свирипе.

А ещё я бы им посоветовал дистанционку с дежурным оператором…

Я подошёл к штырю, на котором заканчивалась струна. Повернулся к склону спиной и, вспомнив о ромбовике, поднял высокий воротник. Мало ли? Одного-то я прогнал, а вдруг в гнезде ещё парочка пряталась? Закинет ударной волной за шиворот — крутись потом… Дольше откладывать не было смысла: втянув голову в плечи, надеясь на обещанные фирмой изготовителем ударогасящие свойства плаща, я перерезал нить…

Нет. Не рвануло. Обошлось.

Тогда я вернулся к мине, вывернул детонатор и перевёл дух. Свежая установка. Пролежала бы эта штука здесь неделю — чёрта с два я бы пальцами сумел открутить запал.

Не слушайте дураков, ребята. "Сапёр ошибается только раз"… Ни фига! Сапёр — он только пока живой "сапёр". А ежели ошибся, то, как ни крути, он скорее мёртвый, чем живой. Ну, а если, мёртвый, то имя ему — покойник, и никакой он на хрен не "сапёр".

Извините за суесловие. Нервничаю.

Я срезал ножом нитку с детонатора и освободил зубочистку. У меня ещё было три секунды, чтобы подальше отбросить опасную игрушку. Надо ли говорить, что я не потерял ни одной? Запал разорвался пистолетным выстрелом в метрах двадцати ниже по склону, жиденькое сиреневое облачко на миг проявилось в зарослях молодого ладиля и всё. Тишина вновь сомкнулась над миром, а я вернулся к своим вещам, закинул рюкзак на плечо, подхватил ружьё и продолжил спуск к ущелью.

Нитку со штырём можно было бы и прихватить, — на что-нибудь сгодились бы, а вот сам снаряд — только тяжести таскать…

Можете представить мою досаду, когда за поворотом серпантина я увидел ещё одну нить, протянутую под паутиной?

Я покачал головой: какие всё-таки необщительные люди! Злые и грубые.

Разве можно так поступать с гостями?

Я опустил на шпалы рюкзак и ружьё, радуясь, что минутой раньше не выбросил зубочистку, и двинулся на встречу с ещё одним ромбовиком. Это они их тут нарочно разводят? Чтоб удобнее было леску прятать?

Да. Такая же картинка. Только теперь штырь уходил в грунт слева от железки, а фугас был установлен справа. Я не сомневался, что где-то там, метрах в десяти внизу, широко раскинулись заросли свирипы — коварный дурман для зазевавшихся ротозеев.

Новый звук отвлёк меня от размышлений — где-то рядом по рельсам бежала тележка. Это удивительно и непонятно. В этом секторе жизнь проснётся не раньше, чем поспеет ладиль, через три-четыре месяца.

Нечего здесь вагону делать.

Будто насмехаясь над моим опытом и знанием местного уклада, из-за поворота, где я шёл минуту назад, выскочил вагон. И как! Со скрипом и скрежетом. С искрами над рельсами и креном на грани опрокидывания.

Это и вовсе было чудно. Специальные гидравлические тормоза обеспечивают постоянную скорость спуска, которая не больше прогулочной скорости подвыпившего пешехода. Но несущийся на меня монстр понятия не имел ни о тормозах, ни о каком-то уважении к личной собственности. В секунду изорвал в клочья рюкзак и в щепу разбил приклад ружья. Я едва успел отскочить в сторону, когда вагон, прогромыхав мимо, порвал растяжку и укатил себе дальше. Вот тогда-то и бабахнуло.

Не сказал бы, что летел долго. Зато в самый центр свирипы.

И я был счастлив от своей предусмотрительности! В полёте я даже успел поглубже завернуться в плащ. Только при таком падении от всех уколов всё равно не убережёшься. Удар, второй… Не чувствуя яда, я катился по ветвям сонного куста. А когда наконец остановился, то двигаться уже не мог. Сладкая дурь отравой разлилась по телу.

Обидно, конечно.

Но когда-то и такое должно было случиться.

3

— Тяжёлый, зараза!

— Может, спустимся за вагонкой? Вроде недалеко улетела…

— Хорош базарить! Я беру за плечи, а вы вдвоём за ноги… под коленки берите, олухи!

— Во, блин!..

"Этому придётся сохранить жизнь, — подумал я, поднимаясь, — как самому внимательному".

Они были в шоке.

Без противоядия человек, отравленный свирипой, будет в отключке, пока не умрёт. Им и в голову не могло придти, что мне хватило ума принять антидот ДО контакта с растением. Только этим можно объяснить, почему "олухи" не отобрали у меня оружие.

Они ещё могли спастись — между мной и револьверами был плащ.

Но, спустя мгновение, мои руки были у пояса, а полы плаща откинуты назад.

Лютена уже скрылась за перевалом, и восточный склон горы Рю погрузился во влажную, продуваемую холодным ледниковым ветром, тень. Где-то едва слышно попискивала нойка. Это сейчас, в красноватых сумерках, она пищит. Но спустя несколько часов, когда мир погрузится в дождливую ночь, она начнёт так стонать, что не остаётся сомнений, почему первопоселенцы так назвали это животное.

Тем временем игра в гляделки продолжалась.

Парням очень не хотелось умирать, а мне казалось неспортивным стрелять по безоружным мишеням. Даже если они бандиты.

— Вы кто такие, олухи? — спросил я.

Будто очнувшись, один из них дёрнулся за оружием.

Три выстрела. Совсем неплохо! Тот, что дёрнулся первым, успел даже нажать на курок. Вот только поднять оружие у него не получилось. Пуля вышибла пучок искр из гравия в метре от меня и умерла вместе со своим нерасторопным хозяином. Другой бандит, придерживая разбитое сердце, повалился следом за первым.

Третий, самый внимательный, который успел разглядеть, что я пришёл в себя, громко дышал. Крупные капли пота стекали по его розовому лицу, от него пахло мочой.

В руке у него застыл "макаров", но ствол пистолета смотрел в кобуру. Соотношение сил было очевидным.

— Что будем делать? — поинтересовался я.

Он разжал пальцы. Пистолет, глухо ударив по шпале, прокатился по гравию.

— Пять шагов назад.

Он часто-мелко закивал, развёл руки в стороны и отошёл.

— Медленно сними куртку и плавно повернись кругом.

Да. Парень оказался из доверчивых. По молодости, наверное. Он имел глупость как-то увязать подчинение моим приказам с возможностью остаться в живых.

Я не стал его разочаровывать:

— Кто такой?

— Старшина Глебский!

Вот тебе и раз!

— Милиционеры? — я кивнул на распростёртые тела.

— Да, — ответил Глебский и преданно заглянул мне в глаза, — не убивайте меня, дяденька!

— Почему? — спросил я. — Почему бы тебя не убить?

— Я вас к заимке нижнего отведу. Наших там семеро. А в сумерках вы без меня ловушки не обойдёте.

Семеро? А про сумерки он хорошо сказал. Здесь не то, что на равнине, — темнеет быстро. И если не поторопиться…

— Где девушка?

— Как… "где"? — удивился Глебский. — На заимке. Мы должны были вас принести, а она допросить.

У меня шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Что значит, "допросить"?

— Так она же врач, — недобро ухмыльнулся Глебский. — Их там, в фельдшерской бурсе, не только медицине обучали. Как раз наоборот… — и он хитро блеснул глазками.

Моя кепка была на голове у Глебского, а в рюкзаке погиб бинокль. Подарок хорошего человека и отличная оптика… а ещё было жаль потерянные очки.

Вернусь — обязательно взыщу с председателя. И вещмешок и ружьё…

Я спрятал левый револьвер в кобуру и пальцем показал Глебскому на свою кепку:

— Отдай, — сказал я. — Это моё.

4

Она и в самом деле была хороша: грива роскошных льняных волос, чистое скуластое личико… и бешеная жестокость в голубых глазах.

— Ты нам скажешь свой личный номер, солдатик, — сверкнув приятной улыбкой, сказала она, — а за это мы тебя не будем мучить и нежно прикончим ладилем, идёт?

Я тупо смотрел на обрубок большого пальца правой руки. Ногтевая фаланга теперь была в полной собственности красавицы. Вместе с пальцем я лишился имплантированного в него микрочипа, в котором было удостоверение, датчик положения и витофискал. Папиллярный узор и микрочип откроют своему новому владельцу дорогу к звёздам. Но ещё нужен был шестизначный номер, подтверждающий, что пальцем владеет его хозяин, а не потрошитель с дипломом врача.

— Ты слышал, что хозяйка спросила? — один из громил легонько стукнул по культе лезвием огромного армейского ножа.

Я закричал. Не столько от боли, сколько от обиды. Меня так ловко одурачили, что следовало не кричать, а выть от безнадёги и безысходности.

Глебский и в самом деле быстро провёл меня к заимке. Вот только ждали нас там. Наверное, у бандита был передатчик. По-другому не объяснишь точность, с которой они на меня бросились. Разговорчивый старшина с воодушевлением рассказывал об опасностях, мимо которых вёл, умалчивая, что его словоохотливость была нужна лишь для точного указания места, где мы находились.

Я обвёл взглядом помещение: сотни литровых серебряных контейнеров в запаянных прозрачным пластиком коробах. "А вот и выложенная тротуарной плиткой деревенская дорога, — подумал я, — виллы с бассейнами и радушие колхозников. А ведь я на них кричал. Я их презирал. Я их ненавидел".

Я застонал. От стыда за прокисшую совесть.

— Больно ему, — злорадно сказал один из бандитов.

— Зачем вам это? — спросил я.

Она кокетливо надула губки:

— Это ты перед смертью дурачком решил прикинуться? Чтобы вывезти под твоим именем ладиль, дорогой. Никто не будет досматривать витязя… особенно если его имущество упрятано в плановой планетарной поставке.

— Зачем вам столько денег? — уточнил я. — Вы же не сможете всё это потратить, налоговая быстро отследит источник…

— Что-то мы всё-таки потратим, — рассудительно пояснила она. — А остальное нам понадобится, чтоб защититься от таких хороших мальчиков, как ты, — она рассмеялась. У неё был неприятный смех недавно отобедавшей гадюки. — Скажи номер, и мы поделимся с тобой добычей. Внутривенно, конечно. А потом развяжем, чтоб не мешать эйфории твоих последних минут… поглядим, как ты пляшешь.

Как это ни смешно, но её план был мне на руку. Тем более что я плохо переношу боль. Кажется, я уже говорил об этом… я назвал ей номер.

— Вот так, просто? — она была разочарована. — А помучиться? Я была о тебе лучшего мнения.

Я промолчал, а она сообщила кому-то мой номер по телефону, и все замерли в томительном ожидании. Через минуту телефон ожил, но чтобы там ей ни сказали, Гадина осталась недовольна:

— Не обманул… — прошипела она.

Громила, что стоял рядом, тут же распорол мне рукав свитера.

— Настоящий витязь никогда не обманывает! — сказала она, перетягивая жгутом мне руку над локтем. — Молодец. Ну-ка, кулачком поработай, миленький. Чтоб синяка не осталось.

Я несколько раз сжал и разжал кулак. Сквозь кожу немедленно проступила гирлянда вен. Всюду предатели!

— А чип мой кому подсадите? — спросил я.

— Не волнуйся, твоему пальчику обеспечена долгая жизнь, — успокоила меня Гадина, вводя иглу в вену. — Я его быстренько подключила к жизнеобеспечу, так что "особых отметок" в истории болезни не появится. Дыхание, пульс — всё в норме. И ещё…. — она нежно прикусила мочку моего уха. — Можешь умирать счастливым: я буду лично присматривать за твоим пальцем и за его новым хозяином.

А потом она надавила на поршень, и нестерпимая волна огня затопила лёгкие и сердце. В ушах сдавило. Что-то тёплое и липкое мазнуло губы, а в глазах заплясали алмазы.

— Артериальная гипертензия, — брезгливо подытожила фельдшер.

Я застонал и далеко назад откинул голову.

— Всё по-честному, — будто из проруби булькал ненавистный голос. — Ты нас не обманул, а мы с тобой поделились. Жорик, развяжи героя.

Да, ребята. Плохо не знать мир, в котором живёшь.

А шутить с теми, кто этот мир знает, — прямая дорога в геенну огненную.

Когда отрава свирипы переборола яд ладиля настолько, что восстановилось зрение и перестала кружиться голова, я встал со стула и заплетающимися ногами, чуть пританцовывая и мурлыча "врагу не сдаётся наш гордый наряд…", прошёлся по комнате.

Симптомы отравления хорошо известны всякому, кто занимается ладильным бизнесом. Так что никого из бандитов моё поведение не удивило. Они были настолько упорны в своём невежестве, что даже прихлопывали мне, и нисколько не насторожились, когда я добрался до пояса с револьверами.

Это было побоище.

Ничего спортивного и благородного. Ничего такого, о чём стоило помнить.

Я убивал невооружённых людей и испытывал бешеное, ни с чем не сравнимое наслаждение. Скользкая от крови рукоять револьвера ничуть не портила веселья. Но я знал, что всё ещё нахожусь под действием наркотика, и не сомневался в чудовищном похмелье, которое наступит под утро, через пять-шесть часов.

Трое бандитов всё-таки успели добраться до оружия. У одного из них я заметил винтовку. Какой прок от длинного ствола в тесных помещениях и узких коридорах?

Тем не менее, они укрылись за огромным металлическим шкафом и даже сумели организовать оборону: тот, что с ружьём, не давал мне высунуться, а пистолеты двух других коротко отгавкивались при каждом моём выстреле.

Когда я в очередной раз перезаряжал барабан, один из бандитов попытался сделать схватку "на рывок", но не успел: есть у меня такая привычка — вкладывать патроны в каморы одного револьвера, когда барабан другого ещё наполовину полон. Бандит упал на красавицу с роскошной гривой льняных волос. Её я уложил одной из первых. Вот только красавицей я бы теперь её не назвал. Её волосы растрепались и покрылись чёрными пятнами. Не удивительно! Сорок четвёртый калибр с расстояния двух метров редко способствует причёске. Я, во всяком случае, о таких чудесах не слышал.

— Эй, служивый!

О! Никак до переговоров додумались?

— В этой комнате на всех хватит. Забудем об обидах!

Вот это слог, однако! Вот как рождается культура — под дулом револьвера.

— Предлагаем половину! Мы первыми бросим оружие. Соглашайся! Дай слово витязя, мы поверим.

Затянутые в пластик контейнеры с ладилем были прямо передо мной.

До фига, однако. Не просто много. Офигительно много.

Я поднял револьвер и выстрелил в одну из паллет. Раздалось шипение — рафинированный, сжатый до двух сотен атмосфер ладильный газ быстро распространился по помещению.

Через минуту бандиты запели. Через две побросали оружие и вышли из укрытия.

Я быстро прошёлся по комнатам и насчитал семерых, включая "артистов".

Не было только старшины Глебского.

— Где мой палец? — спросил я.

Но они продолжали "петь", бессмысленно размахивая руками.

Я ухватил здоровой рукой ближайшего за шиворот, правым локтем ударил его по носу и повторил вопрос.

— Не знаю, — сказал парень, хлюпая кровью. — Я только со смены. Состав к локомотиву цеплял. Во, блин, кривило накатистое… ты тоже это видишь?

Я отпустил бандита и повторил процедуру с его товарищем.

— Сцыкун к председателю ушёл, — ответил он. — А палец твой в саквояже жизнеобеспеча.

— Так это Петрович у вас отжигает? — глупо переспросил я.

— Петрович! — уважительно прошептал парень. — Лысому палец в рот не клади. Про витязя без головы читал? Его работа…

Я перевязал изуродованный палец, разыскал свой плащ и напился вволю воды. Потом неловко, одной рукой долго умывался. В голове чуть прояснилось. Я свалял дурака. Если бы как следует допросил Глебского на серпантине, то ещё днём знал бы весь расклад. А вагонку на меня сам председатель сбросил. Наверняка спускался следом и вагонку придерживал: чтобы, как я кувыркнусь в свирипу, в тележку меня погрузить и с удобствами вниз доставить. А когда увидел мою готовность возиться с противопехотками до ночи, решил ускорить события. Сбросил вагонку, глянул, как я долетел до места назначения и поднялся наверх, — с пульта вызвал наряд, чтоб меня подобрали. Потом, когда телеметрия зафиксировала, что я пришёл в себя, сообщал по телефону бандитам на заимку обо всех моих перемещениях. Так что не было у Глебского микрофона. Глупое предположение. Мальчишка искренне боролся за свою жизнь.

А мне теперь предстоял подъём на гору, в деревню. Ночью. Раненому. Под изрядной дозой чудовищного коктейля из наркотиков и проливным дождём. Хорошо ли я запомнил ловушки бандитов? Скоро узнаю. Могу себе представить, какой из меня боец будет к утру. А там их двое. Старшина — трус. Но Петрович — тёртый негодяй. Жиган от своего не отступится.

В голове опять всё начало путаться. Я вновь плеснул в лицо воды и глянул на "артистов". Мин за спиной не оставляю.

Кажется, об этом я уже тоже говорил…

5

Багровый рассвет на Лютене непривычному человеку может показаться грозным признаком надвигающейся бури. Но это всего лишь рассвет — предвестник обычного тёплого дня.

Светило вот-вот должно было взойти у меня за спиной. А Проционы уже висели над горизонтом. И от их яркого света моя тень длинной тёмной дорожкой протянулась к ногам старшины и председателя.

— Это глупо! — кричит Петрович. — С тем, что лежит на заимке, ты сможешь открыть своё дело. Сможешь купить и вооружить армию. Будешь бороться с такими, как я, системно, в масштабе Галактики. Сдалась тебе эта деревня!

— А мне бы хотелось, чтобы местные дорогу замостили, — не сводя глаз с бандитов, я сплёвываю в грязь. — Не терплю дерьма и болота.

Меня не волнует, слышат ли они мой ответ. Я тяну время, чтобы у меня за спиной взошло солнце. Только тогда появится какой-то шанс выкарабкаться из этой переделки. А они ждут, чтобы я рухнул без чувств. И гадают, почему я до сих пор не умер от яда. Каждый из нас троих понимает, что это утро переживёт в лучшем случае только один.

— Ты ранен, — настаивает председатель. — Ты истекаешь кровью. Убьёшь меня или Глебского. Но кто-то из нас тебя точно прикончит! Сдавайся! Я уже устал стоять без толку.

Могу поверить. Было похоже, что стояли они тут с ночи. Теперь-то с заимкой и вправду связи не было. Покойники на телефонные звонки не отвечают. А вот отслеживать мои перемещения бандиты уже не могли, потому и ждали меня здесь.

И хотели всё уладить на околице, чтобы местные ненароком не вмешались.

Вот только околица оказалась на восточной стороне.

И когда взойдёт солнце, они у меня будут как в тире. А в меня целиться им станет очень неудобно.

— Ты уже всем доказал, что герой, — председатель всё ещё надеялся уладить свои проблемы миром, — теперь себе докажи, что можешь думать не только об убийстве.

Щекой чувствую пробуждение утреннего бриза. Чепуха! Ветер никак не скажется на траектории пули. Тридцать метров? Смешное расстояние для нашего оружия. Так что всё будет, как встарь: кто стреляет первым, тому и жить…

Внезапно Петрович тянется к кобуре и ныряет за Глебского. Тот, ещё не понимая, что за него уже всё решили, опускает руку к пистолету.

Я в падении выхватываю револьверы и открываю стрельбу.

До грунта с высоты моего роста лететь четверть секунды.

Скорострельность пистолетов выше револьверов. Их двое — я один. Восхода я так и не дождался. А ещё у меня изувечена правая рука. И я потерял много крови. А в жилах ладиль по-прежнему борется со свирипой. И мой противник на возвышении.

Но я жив. А значит, могу стрелять.

Я жив, пока стреляю.

Стреляю, значит, — существую.

По одному выстрелу я делаю с обоих стволов в полёте. Ещё два выстрела уже лёжа в грязи.

Баланс правой руки ужасен, но оба выстрела с левой попадают в цель: Глебский, потеряв интерес к нашему спору, заваливается на поддерживающего его сзади Петровича. Председатель открывает огонь. Вполне успешно. Два выстрела. Левая нога ниже колена отзывается острой болью. Ещё два моих выстрела против одного выстрела жигана. Он опять в меня попал! В ягодицу. Только сейчас грязь, поднятая падением, брызгами валится на голову. Мне хочется, как можно глубже вжаться в болото, спрятаться в нём, нырнуть, раствориться… Я же свой! Я отсюда!

Кажется, я был недоволен крестьянами, что они не мостят дороги.

Блажь!

Где лежит асфальт, нет места револьверам!

Я перекатываюсь в сторону, нахожу лужицу поглубже и выпускаю ещё две пули в Петровича. Попадаю, конечно же, в Глебского, который по-прежнему не может упасть.

Председатель стреляет. Опять успешно. Плечо. Из левой руки вываливается оружие.

Похоже, всё. Приплыли…

Стреляю с правой. Попал. Опять в Глебского. Что за наваждение!

Сейчас он выстрелит мне в голову. И кепка не поможет. Каску бы…

Где это долбаное солнце?!

Почему он так метко стреляет? Почему труп Глебского не падает? Почему я слышу винтовочные выстрелы?

Председатель смешно дёргает головой, будто поправляет чёлку, которой у него нет, роняет Глебского и медленно оседает.

У меня темнеет в глазах.

Мне смешно. Я вывалян в грязи, как свинья на скотном подворье. Пытаюсь засмеяться и слышу, как воздух барботирует лужу, в которую погружаюсь.

Никогда не сомневался, что меня застрелят.

Но и в голову не могло придти, что с простреленной задницей буду тонуть в придорожной канаве… унизительно как-то.

Блин…

6

— Тебе бы ещё недельку отлежаться, сынок.

— Всё ок, док, спасибо за палец и вообще… что подлатали.

— Целебные свойства ладиля, парень, живая вода Лютены… а нам нужен новый председатель.

— Это точно! — соглашаюсь я, закидывая за спину новенький вещмешок. — На этот раз будьте внимательней.

— Мы рассчитывали на тебя…

— Людям свойственно ошибаться.

— Сколько бы времени не прошло, — твёрдо говорит начмед, — не забудь о нас, витязь. Как "прижмёт", возвращайся. Мы всегда будем тебе рады. Мы построим тебе дом.

— Ага, — говорю уже через плечо, делая первые шаги прочь от деревни. — И назовёте улицу моим именем.

— Как хоть тебя зовут?

Я смотрю под ноги, вижу свои грязные ботинки и ухмыляюсь. Потом вспоминаю, что так и не выяснил название деревеньки. При найме на почту приходят только координаты и должность нанимателя. Вот только не это имеет значение…

Мне очень хочется остаться.

Мне стоит немалых усилий не оборачиваться.

Они ведь всем селом здесь. Провожают. Меня.

А беда в том, что я точно знаю, — оставшись, испачкаю их будущее. Я не могу оставаться здесь со своим фугасом за пазухой. Необезвреженных мин не оставляю…

На мне выстиранный и выглаженный плащ. Селяне одарили меня новеньким карабином и даже премировали контейнером с ладилем.

Это много.

Теперь я — богач.

Но думать могу только о деревеньке в двух днях пути отсюда. Там тоже на центральной улице лежит жорства. Пожалуй, туда стоит наведаться… и мои мысли возвращаются к привычной колее: нужно бы отыскать лужицу почище…

…И попытаться отмыть эти чёртовы ботинки!

Старик и дети

Потолок заискрился побегами, и Брига приказал отступать.

Замешкавшегося Имрана схватили за пояс и потянули назад. Имран не упал, развернулся и приземлился достойно: на четыре точки — колени-ладони, никого не ранил и сам не порезался о мачете, которым всего секунду назад рубил заросли.

— Кто там спотыкается?! — зашипел Брига. — Через минуту отстрел. Ходу!

— Не успеем, — сказал Ваха. — Справа, карман. Лучше там переждать.

— Надёжней, — поддержала Сашка. — До коллектора не добежим. Глянь, уже фиолетовый. Щас рванёт!

Брига, бежавший впереди, без разговоров повернул вправо. Путь преградили старые, высохшие ветви. Хруст дерева, частые удары серпа… они не прошли — вдавились в узкий проход кармана. Позади уже свистело и щёлкало.

Имран хоть и бежал последним — не оглянулся. Вот ещё! Это поначалу отстрелы корневища в диковинку: потолок набухает синим, идёт сиреневым ворсом — бахромой искрящихся змеек, а через секунду опадает стальными струнами; они вонзаются в грунт, утолщаются, пускают веточки, листья… и вот — старательно прорубленная тропа обращается в непроходимую чащу.

Попасть под отстрел — верная смерть. Аппетит молодой поросли удивителен и ужасен. Побеги переваривают всё: глину, песок, камень… человека выпивают досуха, в самом, что ни на есть, летальном смысле.

Прав Старик — не воевать, но сотрудничать. Подземелье нельзя победить, но можно пережить. Хотелось бы… очень хотелось бы пережить подземелье.

Карман оказался просторной пещерой. Брига тут же перешёл на шаг. Сашка упала, Ваха перешагнул через неё и присел дальше от входа.

Имран, как и Брига, сделал ещё десяток шагов туда и обратно, чтоб восстановить дыхание, и только тогда уселся на твёрдый, прессованный сушью и временем грунт.

— Всё сначала? — с заметной одышкой спросил Ваха. — Или уже после обеда?

Но Брига не ответил — было слышно, как он ощупывает поверхность скалы.

— Что-то нашёл? — насторожилась Сашка.

— Водой пахнет, — сказал Имран. — Может, река?

Ему не ответили, но Имран был уверен, что все глянули в мрачную черноту пещеры. Он легко поднялся и подошёл к Бриге.

— Где?

Брига взял его руку и приложил ладонь к камню. На стене были выцарапаны три креста. В горле стало сухо.

— Это не наши метки, — откашлявшись, проскрипел Имран. — Мы кресты косо ставим, ромбом, а здесь они прямые, квадратом.

Ему показалось, что сказал тихо, чуть ли не шёпотом, но ребята услышали — через мгновение сгрудились возле удивительной находки.

— Выходит, врёт Старик! — выразил общее сомнение Ваха.

— Не обязательно, — заупрямился Брига. — Он может не знать.

— Здесь три креста, — сказал Имран. — Три!

Это было странно. Крест ставили рядом с коридором, в который входили. Если там был тупик или петля, по возвращении царапали второй крест. Но что значит третий?

— Покойник, — шёпотом предположил Имран. — Старик рассказывал, что Там на могилах кресты ставят.

Слово "Там" так и прозвучало, — с большой буквы.

— Нужно посмотреть, — спокойно сказал Брига. — Это может оказаться важным.

— Это может оказаться хренью! — возразила Сашка. — Например, пропастью. Или болотом. Или стаей пауков. Старик дал направление…

— Я не хочу больше слышать про Старика! — закричал Ваха. — Кто он такой? Мы о нём ничего не знаем!

— Будто мы о себе что-то знаем, — проворчал Брига.

— Старик — местный, — миролюбиво сказала Сашка. — Давно здесь. Не вижу причин ему не верить.

— Вот тебе причина, — Ваха шлёпнул ладонью по крестам. — Он нарочно составляет маршруты, чтобы мы не шли по старым меткам.

— Тебя это удивляет? — спросил Брига, отходя дальше и растворяясь в темноте. — Разумеется. Зачем ему отправлять нас по старым меткам, если его группа зашла в тупик и погибла?

— Он-то об этом помалкивает, — успокаиваясь, проворчал Ваха. — Может, они все там лежат?

— Тогда кто царапал кресты? — резонно заметила Сашка. — Старик в это время дежурил в лагере. Откуда ему знать, в каком рукаве полегла группа?

— Ты всё время его защищаешь, — недовольно пробурчал Ваха, — ты спала с ним! Сука!

— Я со всеми спала, — насмешливо фыркнула Сашка. — Кобель!

Её силуэт согнулся и слился со стеной.

"Села на землю, — понял Имран. — Кажется, теперь только я на ногах". Он ещё раз ощупал знаки. Кресты ему не нравились. Что-то с ними было не так. Если бы там, дальше по коридору, был труп, то третий крест стоял бы в стороне. Два креста — тупик, третий — могила.

Но кресты расположились в ряд на одинаковом расстоянии друг от друга. Выбрать из них пару было невозможно.

— Схожу, — решился Имран. — Всё равно поросль успокоится минут через сорок, не раньше. Гляну что там, и сразу вернусь.

— Одиночные переходы запрещены, — напомнила Сашка.

— Чепуха!

— Уверен? — спросил Брига. — Старик частенько ругал тебя за самоуверенность.

— Справлюсь.

— Мужчина ты, — сказал Ваха. — Правильно. К чёрту Старика. Уважаю.

Имран подошёл к выходу. Стараясь не высовываться из пещеры, нарубил сушняк и связал ветки травой. Затем старательно измочалил один из концов вязанки ударами о камень и несколько минут елозил метлой по светящемуся ворсу гриба, привалившегося к стене в шаге от выхода. Гриб был молодым — густой ворс напоминал шерсть, полную флуоресцирующей перхоти. Поэтому вязанка быстро наполнилась и "разгорелась". Освещение, конечно, "не очень": метку рассмотреть можно, найти — нет. Но лучше так, чем на ощупь.

— С тобой пойду, — Сашка была уже на ногах. — Вдруг там и в самом деле вода.

Они двинулись в темноту. Шорох шагов и сдержанное дыхание долгое время были единственными звуками, нарушавшими покой мёртвой пещеры. Фиолетовые искры "факела" позволяли идти ровно, не пачкая руки о камень, но если впереди притаился зверь, увидеть его можно будет не раньше, чем он вцепится в горло. Поэтому Имран вытянул факел перед собой, приподняв над головой мачете.

— Водопад, — прошептала из-за спины Сашка.

Имран прислушался: ровный гул с характерными всплесками.

— Вода! Вода! — чуть ли не запела Сашка. — Вода!

Она больно толкнула Имрана в поясницу.

— Сдурела, что ли? — возмутился Имран. — Забыла, как Ладке ногу откусило?

Сашка виновато пискнула и отстала. Теперь шорох её шагов не мешал Имрану прислушиваться к тому, что делалось спереди.

Вышли к озеру. Имран с минуту крутил головой, но так и не разобрал, с какой стороны "гремело". Казалось, вода падала с обеих сторон. Другой берег не просматривался, быстрое течение угадывалось по бегу пены и пузырей. Тянуло сыростью и холодом. Имран приоткрыл рот и нежно выдохнул, — в призрачном свете факела мелькнуло облачко пара.

— Замечательно! — Сашка прошла вперёд, на ходу снимая рубашку и стряхивая лапти.

— Может, без фанатизма? — сказал Имран. — Холодно. И вообще…

— Что "вообще"? Что "вообще", Раня? — смеясь, передразнила Сашка. — Да я о такой ванной месяц мечтаю!

Нагая, она была уже по пояс в воде. Всё ещё посмеиваясь, она отплыла в темноту и с плеском нырнула.

Имран огляделся. За спиной влажно поблёскивал камень, водяная пыль забивалась в ноздри, оседала на одежде, от неё саднило в горле. Место казалось безопасным: растения без света грибов гибнут, а насекомые сторонятся воды.

— Сашка! — позвал Имран.

Эха не было. Звук терялся в воздухе, как человек в темноте — целиком, без остатка.

Имран почувствовал беспокойство.

"Неужели разыграть меня вздумала"?

Сердито взмахнул веткой и позвал ещё раз. Потом ещё и ещё.

Через минуту Имран решил собрать Сашкину одежду. Тревога усилилась: рубашка, пояс, лапти… всё лежало на месте. Аккуратно сложив вещи в рубашку, скатал всё в один плотный узел.

— Сашка! — закричал Имран, не веря, что ответа уже никогда не будет.

Но она так и не ответила.

***

— Пороги и каскад водопадов. А на глубине течение особенно свирепое: русло имеет донные стоки, как слив у бассейна.

— Почему ты только сейчас об этом говоришь? — задыхаясь от гнева, спросил Ваха.

— Потому что ты только сейчас об этом спрашиваешь, — спокойно ответил Старик. — Я вам дал направление. Зачем было идти к реке? От большого ума?

— Сплавляться легче, чем рубиться сквозь заросли, — рассудительно сказал Брига. — Для этого большого ума не нужно. Мы думаем связать плот.

— Сплавляться? — с сомнением уточнил Старик. — В темноте? Через водопад? Как бы вы не увязали сушняк, река в минуту размолотит плот в груду ветоши. Погибла Сашка. Вы потеряли половину группы. Если вы научились "думать", то первым делом решите: будете экспериментировать или идти к свету?

— Иначе не выбраться, — хмуро сказал Брига. — Я счёт дням потерял, сколько мы уже идём.

— Шестьдесят первые сутки, — сказал Старик. — После месяца подготовки. Вы же знаете, я не ложусь спать, пока не отмечу полночь по хронометру. Движемся с приличной скоростью. Взгляните…

Они подошли к большому плоскому камню, на котором растянулась карта исследованной части лабиринта. "Бумагу" Старик сделал из бамбука: несколько суток вываривал, а потом разрезал трубку по длине, и неделю сушил, скрутив рулоном.

Слева в углу ленты значились шесть перечёркнутых решёток и одна, одинокая чёрточка.

— Мы стартовали с базового лагеря, и за это время сменили пять стоянок, — все внимательно следили за движениями указки. — Сместились к юго-западу примерно на двести километров. Если представления о ширине горного хребта верные, то мы прошли больше половины пути. Чем вы недовольны? Двигаетесь в тепле, приём пищи по расписанию, треть суток спите…

— А где речка? — спросил Ваха.

— Речка? — не понял Старик.

— Почему на карте нет реки?

Наверное, это был важный вопрос, потому что Старик изменился в лице.

— Потому что наше направление не пересекает реку.

— Возможно, — вмешался Брига. — А на карте твоей группы река обозначена?

С точки зрения Имрана, это был простой вопрос. Но Старик сделал заметную паузу перед ответом:

— Да. На нашей карте река есть.

— И где эта карта?

— В базовом лагере, — сказал Старик, облизнув губы. Было видно, что он растерян. — Вы же помните, что до первой стоянки я вас провёл начисто. Вы не теряли время на поиски прохода.

— И вот теперь, мы видим реку, до которой добралась твоя группа, — сказал Ваха. — Это не ты нас сюда привёл. Мы сами сюда дошли. Но если ты знаешь о реке, почему просто не привёл сюда? Зачем было тратить на переход два месяца?

Старик отодвинулся от стола и огляделся.

В том, что он врёт, теперь никто не сомневался.

— Ты играл с нами? — изумился Имран. — Зная верную дорогу, заставил петлять по лабиринту?

— Вы не поймёте, — сказал Старик. — Я не смогу этого объяснить.

— Нам придётся вернуться, — подвёл итог Брига. — Нужно обязательно взглянуть на карту их группы. Совместим их схему с нашей. Тогда, возможно, получим подсказку, в каком направлении двигаться дальше.

— Не нужно никаких подсказок, — возразил Ваха. — За день-два свяжем плот. Если и вправду мы уже за перевалом, то остаток пути пройдём за час. Впрочем, мне уже всё равно, с какой стороны гор мы выйдем. Мне кажется, лучше вязать плот, чем связываться с дедом.

Имран посмотрел на Старика. Тот был ненамного старше Вахи и "дедом" не казался.

— Разделимся, — предложил Брига. — Двое вернутся за картой, а кто-то один останется, и будет собирать плот.

— Верная смерть, — покачал головой Старик. — Здесь нельзя оставаться одному.

— Я остаюсь, — заявил Ваха. — И мне плевать, что ты об этом думаешь.

— Почему вы меня не слушаете? — спросил Старик. — Разве до сих пор я давал плохие советы?

— "До сих пор" мы тебя и слушали, — ответил Брига. — Но теперь видим, что ты врёшь. Разве это разумно: довериться человеку, который что-то недоговаривает?

— Это для вашего блага. Придёт время, и вы сами всё узнаете…

— "Всё"? — заинтересовался Имран. — Значит, есть что-то ещё, помимо карты, которую ты от нас скрываешь?

— Не скрываю я!

— Тогда почему не показал её в Базовом лагере?

— Верно, — поддержал Брига. — Карта — это свидетельство твоей неискренности. Расскажи прямо сейчас: где карта твоей группы?

— Так не объяснить… — замялся Старик.

— А ты попробуй.

— Вы туда не ходили.

— Но ведь ты нас учил! Других учителей не было. Как могло случиться, что мы не только не видели карты, но впервые слышим о специальном месте для её хранения?

Старик молчал. Его лицо лоснилось от пота.

— Ну, вот, — нахмурился Брига, — а ещё спрашиваешь, почему мы тебя не слушаем…

***

Нельзя сказать, чтоб Имран ждал каких-то особых неприятностей. Сколько он помнил, местность не баловала дружелюбием, поэтому напряжение чувствовалось всё время. Но когда они покинули пещеру первой стоянки, и Брига засомневался: "разве мы здесь шли?", Имран насторожился.

— Ты помнишь коридоры, которыми я вас вёл два месяца назад? — неприязненно осведомился Старик.

— Да, — спокойно сказал Брига. — Помню. От базового лагеря мы шли левым коридором, а сейчас ты ведёшь к центральному.

— Так короче.

— Тогда зачем мы сюда шли длинным путём?

— Откуда я знаю? — огрызнулся Старик. — Не помню я "зачем". Задумался, наверное. Не туда свернул.

— Стой! — приказал Брига.

Старик послушно остановился. Имран зашёл ему за спину.

— Ты мне не нравишься, — заявил Брига. — Может, объяснишь, что случилось? Когда мы встретились, ты радовался нам как своим детям: прыгал от восторга и лез обниматься. Даже слезу пустил. А теперь темнишь, и всё время врёшь. Почему?

— Как аукнется, — пожал плечами Старик. — Вы обвинили меня во лжи. В этом, знаешь ли, мало радости. И ещё меньше благодарности.

— Карту своей группы ты спрятал три месяца назад! — напомнил Брига. — В те времена, мы, типа, дружили.

— Далась тебе эта карта. Не видел в ней надобности, вот и спрятал.

— А почему нам не показал? Выходит, утаил. Согласись: странно всё это.

— Мне о ней неприятно вспоминать, — вздохнул Старик. — Мне больно думать о погибших…

— Тогда скажи, где она лежит, — предложил Брига. — Мы сами принесём, если ты такой чувствительный.

— Нет, — Старик покачал головой, — это проще показать, чем объяснить.

— Я и говорю: спрятал, — устало повторил Брига. — Ладно, дед. Топай вперёд. Только без фокусов, ладно?

Старик развернулся, не взглянув на Имрана, обошёл его и двинулся в чащу.

— Присматривай за ним, — проходя мимо, сказал Брига. — Дед что-то задумал…

Но Старик уже действовал: Имран это понял по натужному выдоху Бриги, с которым тот стартовал. Имран не считал себя увальнем, но на этот раз за событиями он не поспевал. Казалось, чтоб повернуться, понадобилось мгновение, но, судя по затихающему треску веток, за это мгновение погоня "ушла" на десять метров вперёд.

Вытащив мачете, Имран рванулся следом.

Пыль, ошмётки растений и другой мусор сыпались ему на голову и оседали на потном лице. Дважды он влетел в паутину, но обошлось: то ли пауки были далеко, то ли Имран оказался достаточно быстрым. Один раз наступил на что-то скользкое и подвижное: рефлексы сработали быстрее, чем он осознал опасность — припав на колено, рубанул под самую пятку — членистый, судорожно дёргающийся хвост скорпиона отлетел в сторону.

Через несколько минут, Имран вывалился из джунглей. Самое время: Старик держал перед собой топор, Брига замер в трёх метрах перед ним со своей махайрой.

— Что так резко? — отсапываясь спросил Имран. — Неужели эта карта что-то такое особенное?

— Брось топор, — зло приказал Брига. Судя по тону, слова эти звучали не в первый раз.

— Щенки, — в голосе Старика слышалась ярость. — Я вас кормил!..

— Поросят тоже кормят, — заметил Брига.

— Негодяи! Я вас встретил, одел и умыл. Дал оружие. Научил читать и добывать пищу. Всё, что вы знаете, рассказал вам я! В том числе, и о поросятах. Без меня вы бы погибли в первую неделю. Вы мне обязаны жизнью!

Старик не преувеличивал. Но стоила ли его забота слепого подчинения? Имран этого не знал.

— Сегодня этого мало, — холодно возразил Брига. — Ты и вправду поднял нас и поставил на ноги. Но решать куда идти, мы будем сами.

— У тебя кровь, — тихо сказал Имран, заметив, как с левой руки Бриги падают тяжёлые красные капли.

Брига пренебрёг его словами:

— Что будем делать, Старик? Умирать стоя, или попробуем договориться?

— А что ты предлагаешь?

— Ты бросаешь топор, и я свяжу тебе руки. Идём на базу, и ты отдаёшь карту. Потом возвращаемся к Вахе, и там решаем, как жить дальше.

— Дурак твой Ваха, — презрительно бросил Старик. — Дурак и покойник. В одиночку здесь не выжить. Даже сидя на месте.

— Я не об этом спрашивал! — закипая, оборвал его Брига. Имрану тоже не понравилось, как легко дед записал Ваху в покойники. — Мы будем договариваться?

Но дед решительно шёл на обострение:

— И в чём же мой интерес? — презрительно бросил он. — Со связанными руками меня выпьют в ближайшие два часа.

— Зато мы не зарубим тебя здесь и сейчас.

— Молоко на губах…

Он не договорил: Брига махнул серпом справа, Старик подставил топор. Имран ступил вперёд и ударил плоскостью мачете открытый правый бок противника. На втором шаге, нанёс локтем удар в голову.

Старика отбросило. Он опрокинулся, с хрустом приложился к камню затылком и замер, затих.

Имран перевёл взгляд на Бригу: махайра уже вернулась в ножны. Брига внимательно рассматривал истекающую кровью левую ладонь.

— Это когда мы через кусты бежали, — пояснил он.

Имран спрятал мачете и осмотрел окровавленную руку товарища:

— Скверная рана. У Старика в базовом лагере были снадобья.

Они, не сговариваясь, повернули головы к трупу.

— Зачем убивать было?

— Плашмя ударил, — возразил Имран, — он просто неудачно упал. Не повезло.

— Глупо как-то, — пожаловался Брига. — Не знаю, что делать дальше. Без деда карту нам не найти.

— Сейчас у нас другая проблема, — твёрдо сказал Имран. — Нужно срочно обработать рану. Вскипятим воду, промоем, перевяжем.

— Думаю, мне конец, — Брига размахнулся и стряхнул кровь в сторону. — Если тварь заразная, то поздно даже жгут накладывать.

— И всё-таки мы его наложим, — пообещал Имран. — Как говорил Старик, делай хорошо, а плохо само получится.

— Ваха прав, — сказал Брига. — Давай больше не будем о Старике. Ну его…

***

Огонь удалось развести сразу, благо сухостоя вокруг хватало. Из неглубокого ручья, в минуте ходьбы от лагеря, Имран набрал ведёрко воды. Казан стоял на месте, значит люди за эти два месяца здесь не проходили. Миски, лежавшие на столе в центре хижины, тоже никто не тронул. Обеденный стол был сработан из плоских упругих веток, заботливо укрытых потрёпанной, но чистой скатертью.

Всё было в том виде, в каком они оставили своё первое жильё: батарея камней, образующих полки этажерки с прибитым пылью гербарием, семь табуретов и семь перевёрнутых мисок, аккуратно разложенных на столе.

Вернувшись в хижину с кипятком, Имран понял, что жить Бриге осталось недолго.

Спутанные волосы, блуждающий взгляд. Красная сыпь тянулась от ладони к шее, а оттуда двумя ручьями спускалась на грудь.

— Отруби её, — прошептал Брига.

— Что? — не понял Имран.

— Отруби руку. По локоть… — Брига произносил слова с усилием. Шея, опутанная густой сетью вен, казалась синей. — Жжёт, брат. Изнутри. Не могу терпеть.

И он застонал. Тихо и безысходно.

— Сейчас заварю траву, и приступим…

— Потом траву, потом! — заскулил Брига. — Руби… Больно…

— Анестетик, антисептик… потерпи. Не маленький. Бывает и хуже.

На самом деле, Имран понимал, что хуже не бывает.

Брига умрёт в ближайшие три-четыре часа. Умрёт в страшных мучениях, когда споры, накопив критическую массу в печени, разродятся корешками побегов… сперва по крови, потом всё глубже и глубже по тканям, наружу, к свободе и свету.

— Потерпи, — повторил Имран. — Сейчас будем пить чай.

Отыскав нужные корешки на "этажерке", Имран мелко изрубил их. Всю труху, какая получилась, вместе с опилками и шелухой завернул в тряпку, положил на камень и старательно выбил рукоятью оружия. Только после этого вывалил древесную массу в миску, залил крутым кипятком и накрыл другой миской.

Его внимание привлекло колечко коры, замершее посреди посуды. "Почему я не увидел его сразу? — подумал Имран. — Наверное, оно лежало под тарелкой".

Он взял кору и развернул её. На внутренней стороне было письмо. Почерк Старика Имран узнал сразу: "Переверни скатерть и увидишь дорогу к Началу, там ответы на все вопросы. Будь с молодёжью поласковей. Мне очень жаль, что я умер".

Имран освободил стол от посуды, осторожно снял скатерть и перевернул её. На обратной стороне и вправду была схема, соединяющая Базовый лагерь с точкой, обозначенной словом "Начало".

Путь вёл в неизвестную часть лабиринта.

"Неизвестная часть"? Имран усмехнулся своим мыслям. С масштабом подземного мира за эти три месяца он успел познакомиться. Изученная "ойкумена" была ничтожным островком в океане неизвестности. Разумнее признать, что о мире неизвестно ничего, чем претендовать хотя бы на толику знания.

Он тяжело опустился на табуретку.

Сомнения тревожили, будили смутные опасения, что с миром не всё в порядке. "Как три креста у входа, — подумал Имран. — Голова кругом идёт…"

Шевельнулся и застонал Брига. От него всё сильнее несло мочой.

Имран положил ладонь на верхнюю миску.

"Вроде, остыло", — решил он, и ужаснулся тому, что собирался сделать.

Но выбора не было.

Он взял тарелку с "чаем" и стал на колени рядом с Бригой. Приподнял ему голову и приложил край миски к губам.

— Пей, — приказал Имран. — Будет легче, брат. Пей сколько сможешь.

Ресницы Бриги дрогнули, он сделал глоток, другой, третий… сиреневого цвета жидкость текла у него по подбородку, стекала на грудь.

Он выпил всё.

Имран поставил тарелку на табурет и устроился с раненым удобнее: сам привалился спиной к камню, а голову Бриги положил себе на колени.

— Спасибо, — внятно сказал Брига. — Мне повезло, что ты рядом. Старик всегда гордился твоими успехами травника. Обзывал самоуверенным задавакой, но гордился. Мы все это видели. А с Вахой я бы уже сдох.

— Ваха хорошо строил, — примирительно заметил Имран. — Навесы для стоянок считались его работой.

— А Ладка живность понимала, — тепло улыбнулся Брига. — За полчаса до отстрела могла предупредить об опасности. И пауки её боялись. С ней мы ни разу на комаров не нарвались. И Лёха…

Лёха — это была их первая смерть.

Имран отчётливо помнил ужас, когда голодный камыш на их глазах выпил тело товарища. Пожалуй, тогда они впервые поняли, что предостережения Старика — не пустое ворчание. Пинки и подзатыльники, которыми он щедро одаривал не слишком благодарных учеников, именно тогда приобрели особый смысл…

— А помнишь, как Ваха бесился, когда Сашку со мной застукал? — сказал Брига. — Ладка едва его успокоила.

— Я помню, как Ладка ревела, — отозвался Имран. — Когда крапива её платье в труху побила…

— Точно! Взахлёб ревела, — перебил Брига. — Мы смеялись, а Старик подсел к ней, обнял и тоже заплакал. Жалел её. А потом принёс новую рубашку…

Они замолчали, будто вспомнили о чём-то запретном. Имран даже поморщился, до того гадко на душе стало.

— Я выживу? — с надеждой спросил Брига.

— Конечно, — легко пообещал Имран. — Главное, правильно подобрать заварку. Сейчас ты уснёшь, организму нужен полный покой. Чай убьёт споры растений у тебя в крови. Проснёшься, как новенький. Свежий и отдохнувший.

— Мы найдём карту! — тихо сказал Брига. — Не для того сюда пёрлись, чтоб уходить ни с чем, верно? Найдём карту и выберемся… Кстати, откуда Старик приносил одежду мы тоже не знаем!

— Найдём, дорогой, — прошептал Имран. — Найдём карту и всё узнаем.

Он гладил волосы Бриге, и чувствовал, как с каждой секундой тяжелеет голова брата. Перевязанная рука безвольно откинулась в сторону, а Брига даже не вздрогнул. А потом ноги раненого дёрнулись, как перед прыжком, и он обмяк, затих, безвольно распластавшись на каменном полу хижины.

Имран не пошевелился.

Ему было нужно идти копать яму, поглубже закопать заражённое, представляющее опасность тело, но он страшился этой работы. После того, как он установит крест, от правды будет некуда деться. Хоть вой, хоть плач. А правда была в том, что он остался один. Один на сотни тысяч километров путаных переходов.

Один в лабиринте, каждый шаг в котором грозит бедой и лютой смертью.

***

Поляна перед тёмным зевом пещеры открылась неожиданно. Имран по инерции сделал ещё два шага и остановился.

Он знал это место. Теперь ему казалось удивительным, что он сразу не догадался, куда шёл. Три месяца назад, они вшестером вышли из этой пещеры на пыльный каменистый плац, и вот так же, как и он сейчас, остановились, замерли перед человеком, который назвался Стариком.

Имрану припомнилось многое из того, о чём заботливая память долгое время молчала. Припомнил холод, и как по спине что-то текло, а руки были мокрыми и скользкими… А рядом шли другие люди, и тогда он ещё не знал, что это не просто "люди", — это братья и сёстры, товарищи… семья.

Старик познакомил их друг с другом, дал имена, умыл в ручье и одел. А они только озирались и переглядывались, силясь понять, кто они и зачем.

"Скотство, — с запоздалым раскаянием подумал Имран. — Старик прав, мы поступили с ним как неблагодарные свиньи. Если бы не он, растения выпили бы нас прямо тут, у входа".

Он прислушался к эху зыбкой памяти, но так и не смог вспомнить, что же было до того, как они вышли из этой пещеры. Старик много рассказывал о внешнем мире: о горах, грозящих ветрами и лавинами, о странах, не одно столетие мечтающих завязать торговые отношения. О смельчаках, прокладывающих караванный путь.

"Людям нужен верный ход, — говорил Старик. — Вы — разведчики. Вас отправили на поиски. ТАМ вы будете богатыми, обеспеченными людьми. Вас будут любить и уважать".

В его устах это "ТАМ" звучало как земля обетованная: кисельные берега, молочные реки… но насколько они были бедны до входа в пещеры? И что такое "богатство"? Почему любовь неизвестных людей важнее их собственного чувства братства и уважения друг к другу? Никто этого не знал. А Старик помалкивал.

Имран вошёл в пещеру.

Тёмный коридор, острые углы камня, пыль, забвение, морок…

Пыль?

Имран присел на корточки, разглядывая следы босых ног. Да. Их следы не тронуты. Но прошло тут не шестеро. Этим коридором прошагала не одна сотня человек. Босые, роняя крупные капли влаги, они выходили оттуда, из темноты к призрачному свету. Надеясь на лучшее. Надеясь, что им повезёт.

Вскоре коридор круто повернул и оборвался тупиком.

Имран увидел густую завесу. Занавес дрожал и вспыхивал багровыми зарницами. Таких оттенков Имран ещё не видел.

"Похоже на заросли под сквозняком, — решил он. — А красным светится пещера внутри. Сюда, наружу, прорывается только зарево".

Осторожно раздвинув ветви, Имран оказался в высоком зале, заполненном ярко-алым туманом. Дымка была призрачной, почти прозрачной, но хорошо освещала доступное взгляду пространство. Время от времени, в тумане вспыхивали причудливые деревья с фиолетовыми стволами, голые, без листьев, и тогда воздух наполнялся чем-то тревожным, и, вместе с тем, бодрящим и радостным. Что-то коротко гремело и потрескивало.

Купол на треть был разрисован замысловатыми линиями, которые змеились петлями, собирались в кольца, оканчивались тупиками.

"Лабиринт"? — удивился Имран, а через секунду убедился, что прав: проследив за голубой лентой реки, он нашёл пещеру с двумя водопадами, из которой вёл короткий переход к магистральной артерии, а оттуда хорошо просматривался знакомый переход до Базового лагеря.

Он покачал головой созвучию увиденного своим недавним размышлениям: путь, пройденный его группой, терялся в хитросплетениях лабиринта. Но белых, нетронутых рисунком областей было намного больше.

"Как же наша карта туда попала? — удивился Имран, и усмехнулся: — Не всё ли равно? Загадкой больше, загадкой меньше. Главное: всё, что человек исследует, отображается вот здесь, на потолке".

Несмотря на плотность линий у центра купола, границы у стен оставались чистыми. По всему выходило, что люди от своего Начала ушли недалеко, хотя и прошли немало.

Имран разглядывал карту на потолке, пока шею не свело судорогой. Тогда он опустил голову и, разминая пальцами затылок, осмотрелся.

Невдалеке неровной грядой светились шесть мохнатых шаров. Один из грибов, судя по облетевшей щетине, уже давно созрел. Местами сквозь тонкий слой плёнки пробивался неровный жёлтый свет. Казалось, внутри шара двигалось что-то живое.

Подойдя к растению ближе, Имран пожалел о своей любознательности: внутри гриба, опутанный ветками и лианами, в вязком желе висел человек.

Имран очистил плёнку от пыли и сразу узнал его — это был Лёха: квадратный подбородок с ямочкой, нос картошкой… Лёха, казалось, мирно спал, а Имран, подвывая от ужаса, ринулся вон из пещеры.

Ничто его не удерживало, не попыталось остановить.

Задыхаясь, он выскочил на каменистый плац и опустился на колени. Не было никакого "внешнего" мира. Не было стран, торговли и богатства. Был лабиринт, который производил людей, и были люди, которые исследовали содержание своего создателя.

"И ведь наверняка наша группа была не первой у Старика. А сам Старик — не первый у Лабиринта. Почему он ничего не говорил об этом? Зачем рассказывал сказки? — спросил себя Имран. И тут же ответил: — Чтобы мы не сошли с ума".

Никто бы не выдержал.

Знание, что рождён только для знания, и ни для чего другого, угнетало. У человека должна быть понятная цель: власть, богатство, дорога к дому… Тогда жизнь обретает смысл, а приключение — цену. Знание, что обречён до скорой, неминуемой смерти шататься по лабиринту, парализовало волю. И то, что результаты твоего личного поиска будут навечно запечатлены на общей карте купола, служило слабым утешением…

Имран приподнял голову — его поразила тишина. Ни скрипа, ни шороха в зарослях. Ни тонкого посвиста ветра у потолка… всё замерло, перестало дышать.

"Похоже, моя жизнь что-то значит, — приободрился Имран. — Миру не всё равно, что о нём думают".

Он поднялся с колен.

Время, скорее всего, ещё было. Наверняка в здешней механике всё предусмотрено: пока Имран не будет готов, спящие не проснутся. Но и медлить незачем: неловко задерживать тех, кто от тебя зависит.

Нужно многое узнать, чтобы их встретить… умыть, одеть, накормить. Где-то должен быть склад с одеждой и оружием. Старики могли вести записи…

Имран решительно отряхнул колени.

Он был уверен в себе. Был уверен, что справится.

"Интересно, что произойдёт, когда белых пятен на куполе Начала не останется? А молодёжи я расскажу правду. Старик полагал, что Лабиринт можно пережить. Но почему бы не попробовать с ним ужиться?.."

Крик бога

Тонкий ручеёк силы…

Нештатная загрузочная процедура…

Если, конечно, можно говорить о каких-то стандартах спустя три миллиарда лет бездействия…безмыслия…

Я шучу?

Значит, я существую.

Ручеёк силы осторожно, чтобы не повредить, нащупывает всё новые группы синапсов, пробуждая их к жизни. Новые? Ха-ха… Когда-то это ощущение назовут "похмельем".

Или уже назвали? Сейчас разберёмся.

Толщина слоя мусора надо мной почти не изменилась. Но звёзды совсем другие. Несколько часов уходит на уточнение календаря. Что-то я совсем отупел в этом дерьме. Пустяковые расчёты занимают столько времени! И вправду — три миллиарда лет. Не обманул.

Как прокричал, так и случилось.

Большой срок, однако…

Ничего удивительного, всем известно, на что они способны. Амбиции и боль заставляют Отцов кричать при сотворении мира. А скромность делает этот крик смертельно опасным.

С другой стороны, сам виноват: нашёл окрик, отметь место и дуй за следующим. На то и спецы, чтоб, значит, аккуратненько, без вреда для себя, копию снять. Нет. Сам решил попробовать. А то не знал, что Отцы только своим детям списывать дают? Тем самым, что "по образу и подобию"… А чужаков капканами встречают. Порядок у них такой.

Всю силу сгубил, пока отвязался… почти выбрался, так на тебе: ещё одна ловушка — лавой завалило.

А вот это финиш, братцы! Пока аспид снаружи, ещё есть какие-то шансы. Звёздный свет, вибрация эфира… Сила, в общем. А если над тобой метр мусора и энергии только чтоб на сожаления хватало, сильно не подёргаешься.

Но, вроде бы всё.

Конец вахте…

***

Если после приятного вечера в гостях вы садитесь за руль автомобиля, но вместо уверенного рыка стартера слышите его унылое ворчание, — не расстраивайтесь! У вас достаточно вариантов, чтобы не предаваться отчаянию, а спокойно обдумать положение и выбрать нечто оптимальное из списка своих возможностей.

Судя по всему, "сел" аккумулятор.

Если машина стоит на горке и ничто не заступает вам дорогу, автомобиль можно просто толкнуть. Пока ваш транспорт набирает скорость, включите зажигание, "выжмите" сцепление и установите вторую передачу… а в конце спуска отпустите педаль сцепления. Вероятность запуска тёплого двигателя — почти сто процентов.

Ещё можно вернуться к знакомым или позвонить им по мобильнику, чтоб вышли и "толкнули".

Если неохота позориться, попросите "толкнуть" группу прохожих. Можно завестись с буксира. А если есть кабели с наконечниками "крокодил", вам могут дать "прикурить" от клемм аккумулятора работающей рядом машины.

Вариантов много.

Хуже, когда транспорт находится на расстоянии четырёх сотен тысяч километров от человеческого жилья. Прохожих нет и в ближайшие сто лет не будет, а аккумуляторы "сели" так, что тока в бортовой сети едва хватает на подсветку индикаторов блока связи, от работы которого теперь зависит ваша жизнь.

Прошу прощения, моя жизнь.

И мне совсем не до смеха…

Из-за горизонта через десять минут покажется "Порту". Но только с прогретыми дюзами и топливопроводом я смогу дать "тягу" и начать разгон до шести тысяч километров в час.

Чтобы вернуться, мне следует подняться на высоту тридцать километров и ждать, пока Станция нагонит челнок. Потом за дело примутся компьютеры: мой, бортовой, и Станции. Эта парочка уверенно посадит челнок на борт вращающейся вокруг своей оси "Порту", беспокоиться не о чём… обычно.

Но не сегодня.

Я посмотрел на часы и понял, что этот виток пропущен. Даже если "запал" сработает, мне уже не успеть.

По большому счёту — ничего страшного: через сто одиннадцать минут станция "Порту" вновь вынырнет из-за горизонта, сместившись на двадцать восемь километров к западу. Потом…

В следующий раз "Порту" поднимется над горизонтом уже на востоке. Спустя тринадцать суток.

Не уверен, что это будет весело…

— Челнок "три", не вижу вас.

Это ко мне. У нас всего полторы минуты: мне — чтобы объяснить ситуацию, им — чтобы понять, что происходит.

— Я — "третий". Прошу внимания. Аккумуляторы разряжены. Причина неизвестна. Приём.

— Предложения?

— Зимовка. Сбрасывайте аварийный модуль. Приём.

Длинная пауза. Я что-то сказал не по-русски? Или он там кофе прихлёбывает?

— Может, на следующем проходе?

— Нет, — "Господи, неужели это всё происходит со мной?!" — Сбрасывайте сейчас. Всю группу аккумуляторов.

— Сбрасываем. Удачи…

— Не падай духом, Максим, — врывается в наш скучный диалог напряжённый голос Виктора. — Всего-то "делов": шесть ящиков поменять местами…

Всё. Станция за горизонтом. А поскольку я — на обратной стороне Луны, то в следующий раз человеческий голос услышу только через два часа. Судя по датчикам систем жизнеобеспечения — запросто. Нет повода для волнений. Воздуха у меня — на десять часов. Еды — никакой, но еда и многое другое в эти минуты летят ко мне на борту аварийного модуля. Как только он покажется над горизонтом, я его услышу и даже смогу поправить место его посадки.

Я попытался включить диагностику и понял, что все бортовые системы челнока умерли. Процесс неожиданной разрядки аккумуляторов завершился. Безобидный сеанс связи "доконал" аккумуляторную батарею.

Теперь работают только системы моего скафандра. Что, в общем-то, немало, но в "корзине" мне больше делать нечего.

Я отстегнул ремни, спустился по трапу и ступил на поверхность. Для этого даже не пришлось открывать дверь. Нет у меня никакой двери. Не предусмотрена. Челнок представляет собой усечённую пирамиду, в основании которой расположены четыре топливных бака, обваренных между собой прутьями арматуры. В центре основания и в полуметре под ними — двигатель. В проймах между цистернами стоят огромные чёрные ящики — аккумуляторы. Три штуки. Для предпускового прогрева двигателя и топливной аппаратуры. Четвёртый промежуток между баками — лесенка о пяти ступеньках.

Мой путь домой — через кресло пилота.

Вся эта конструкция и вправду напоминает корзину. Только очень большую.

Я подошёл к ближайшему аккумулятору и открутил барашки зажимов обоих кабелей. Света звёзд, разумеется, для такой работы было маловато, но светоотбойники проводов и поверхностей существенно упрощали задачу. Наконечники легко соскользнули с клемм. Размотав из нагрудного пенала двужильный кабель пробника, я проверил заряд. Так и есть: индикатор в левом нижнем углу шлема скафандра показывал полный разряд.

Я ещё с минуту зачем-то елозил контактами по поверхностям клемм, не в силах поверить очевидному. Потом вернул пробник на место, откинул обжимные штанги с аккумулятора и, поднатужившись, стащил ящик на грунт.

В земных условиях аккумулятор весил три сотни килограммов. Здесь — пятьдесят. Если и дальше так пойдёт, то я вполне успею на последний рейс. На самом деле совсем не хочется оставаться на тринадцать суток в одиночестве.

— …cлышите, включите автопеленг, пожалуйста, — зашелестело в шлемофоне. — Если вы меня слышите, включите автопеленг, пожалуйста…

Текст когда-то надиктовала Алёнка, моя девушка. Мы познакомились ещё на отливке Станции, почти три года назад. Её голос мне всегда казался ангельским. У меня в кармане рубашки лежит её фотография. Придёт время, и я на ней женюсь. Иногда мне кажется, что она знает об этом…

Я поспешил включить сигнал аварийной тревоги.

— Спасибо, — сказал автомат голосом Алёны. — Пеленг взят. Приготовьтесь к спуску автомата. Спасибо, пеленг взят…

Мне было приятно слышать её голос. И я не стал выключать приёмник.

Пусть говорит.

Я понимаю, что это глупо. Фотография, запись голоса… только я так думаю: у каждого свой талисман. И пока есть вера в него, ничего с человеком случиться не может. Как эта система работает — не спрашивайте, не отвечу. Потому что не знаю.

Только правда это.

Особенно, когда больше надеяться не на что…

Я подошёл к следующему аккумулятору и повторил процедуру. К сожалению, этот был также полностью разряжен. Надежда, что причина сбоя питания в неисправности одного из аккумуляторов, не оправдалась.

— Спасибо, — сказал голос Алёны. — Мы на грунте и, судя по пеленгу, в зоне вашей прямой видимости.

Я обернулся. Чернильная вуаль до самого горизонта, ясно обозначенного густой россыпью звёзд. Казалось, поверхность, на которой я стоял, была просто вычеркнута из жизни. Тоже мне, Море Мечты!

Кто бы мог подумать, что у сухой, далёкой от повседневности астрономии, найдутся столь романтичные адепты?

Я обошёл челнок…

Здесь было повеселее. Вот он. Стоит. Моргает оранжевым маячком. Эвакуатор, да и только! Метров двести. Мог бы и поближе сесть… впрочем, нет. Не мог. Ещё не хватало, чтоб автомат потерпевшим бедствие пилотам модуль на голову сажал…

Я перевёл дыхание. Не то, чтобы сильно волновался. Просто как-то необычно всё это. На самом деле, несмотря на фантастичность обстановки — Луна, космос и всё такое — работа наша вполне будничная, временами до тоски и скуки. Рутина. Такие, как сейчас, приключения весьма редки. И слава Богу!

Другое дело, что ещё одного такого чуда я бы, наверное, не пережил. Сперва аккумуляторы сами собой разряжаются, потом модуль в прятки решит поиграть… Почему нет?

Я пошёл к модулю — такой же "корзине", что и мой челнок, только раза в три меньше и без кресла пилота. Что-то вроде аварийного плотика, который береговая охрана бросает с вертолёта терпящим бедствие в океане.

На нём есть всё, что мне необходимо для жизни в ближайшие две недели: воздух, вода, пища… и даже домик-купол — герметичность, теплоизоляция и возможность снять скафандр. На самом деле, это важно, поверьте.

Но, прежде всего, — аккумуляторы!

Я подошёл к модулю, откинул защитные штанги и похлопал рукой по гладкой поверхности одного из них. Не пожалели! Четыре ящика сбросили! А нужно только три. Видать, и вправду не всё равно им там, наверху: вернусь я или нет. И нет необходимости искать себе оправдания за такие "странные" мысли. Один я. Жуть какая! По плотности человеческой популяции на эту минуту я — самый одинокий человек во Вселенной. Так что сделаем скидку на обстоятельства и займёмся делом.

Я подключился к интерфейсу компьютера модуля, прослушал сдержанно скучные наставления начальства и нарочито бодрые сообщения товарищей, просмотрел список доставки… Как-то даже потеплело на душе: с такими запасами не одну — три лунных ночи можно перезимовать. Да и сколько там той ночи осталось? Часов двадцать…

— Эх-х! — выдохнул я и забросил аккумулятор на плечо.

Тяжёлый, зараза!

Увязая по щиколотку в реголите, я побрёл обратно к челноку. Тяжело. Всё-таки пятьдесят кило. Плюс вязкий грунт, плюс стеснённость скафандром, плюс двести метров… Всего три ходки… Достаточно, чтобы "отделить мальчиков от мужчин".

Когда до челнока оставалось метров тридцать, я споткнулся и чуть пробежался, чтобы удержать равновесие. Потом меня разобрал смех. Едва сдерживаясь, добрался до челнока, установил аккумулятор на поддон и только тогда дал себе волю. Это была почти истерика. Давно я так не смеялся!

Я споткнулся о мегалит, ради которого здесь оказался! Я совсем забыл о нём!

Прилетел, спустился, шесть часов утюжил оборудованием его гладкую отполированную спину — плотность, геометрия, электрофизика… и забыл о нём напрочь! Забыл об артефакте, из-за которого, собственно, здесь и очутился.

Отсмеявшись и пожалев, что нет возможности утереть выступившие на глазах слёзы, я продолжил работу.

Накинул наконечник на клемму… потом снял. Смех — смехом, а порядку — быть! Вновь достал пробник и вновь забыл обо всём на свете: и этот аккумулятор был пуст.

Я посмотрел себе под ноги: на грунте стоял старый аккумулятор, с которым я прилетел. Чуть дальше — ещё один. А на поддоне сейчас — новый, только со склада. Все три разряжены. Как же так? Может, что-то не в порядке с оборудованием самого скафандра? Внутренняя поверхность прозрачного шлема помимо "хамелеона" — автоматического светофильтра — выполняет функцию многоцелевого индикатора. При желании, чтобы развлечься, со скафандром можно играть в шахматы, не то что определить заряд батареи…

На всякий случай я запустил диагностику и в течение пяти минут терпеливо слушал уверения процессора в том, что все системы скафандра работают в пределах допустимого…

Но не могли же они мне спустить разряженный аккумулятор?

***

Оно ходит в метре от меня. Надо мной. По мне.

Двуногое, коллоидное, мыслящее. В точности, как Он прокричал. Ну и ну! Даже описание скорлупы, в которой Мыслящее прячет свою немощь, совпадает.

Я присматриваюсь к своему спасителю: сложные уравнения, оберегающие его жизнь, на месте. Ажурное устройство, обеспечивающее его мобильность, защищено слабее. Это позволило мне полностью восстановить личность.

Но этого мало!

Чтобы вернуться к жизни, я должен жить! А жизнь — это движение! Выбор! Свобода!..

Скорлупа Мыслящего тоже содержит силу. Забрать её нет возможности. Причин много: во-первых, это его убьёт, что неприемлемо. Во-вторых, эта сила помечена источником. А я никогда не опущусь до примитивного разбоя… хотя… уже не уверен. Три миллиарда лет — достаточный срок, чтобы проявить сомнение в любом из "незыблемых" принципов. Ну и, в-третьих, уж очень мало этой силы. Неохота мараться. Кроме того, есть ещё пункт первый…

***

Сняв бесполезный ящик с поддона, я поставил его на тот, что уже стоял на грунте, и двинулся за следующим. До последнего подъёма "Порту" над моим горизонтом оставалось чуть больше часа. Но я уже не надеялся на скорое возвращение.

— Что за бред! — проговорил я вслух.

Мне очень хотелось выразиться яснее, но годы работы с включённым на общей частоте радиопередатчиком приучили к сдержанности…

На этот раз я не стал торопиться. Отбросив удерживающие штанги, я первым делом замерил заряд очередного аккумулятора, только что доставленного модулем. Норма!

Тогда я проверил зарядку остальных ящиков. Полный порядок! Значит, что-то происходит с зарядом, пока я несу аккумулятор к челноку.

Я взял ящик за специальные выемки на бортах, выдохнул заветное "эх-х!" и, сдёрнув его с поддона, понёс перед собой. Пройдя десять шагов, опустил на грунт, перевёл дыхание и проверил зарядку. Норма!

Тогда я укрепил на клеммах контакты пробника и, косясь на показания индикатора зарядки, зашагал с аккумулятором в руках дальше. Не пройдя и двадцати шагов, я развернулся и поспешил обратно: значения заряда, быстро сменяя друг друга, быстро поползли вниз!

Вернувшись к модулю, я вернул ящик на место и задумался. По всему выходило, что по мере приближения к мегалиту аккумуляторы разряжались. Имел ли сам мегалит какое-то отношение к этому неприятному для меня процессу или нет, было пока неизвестно. В идеале следовало с аккумулятором в руках обойти мегалит по кругу и точно установить границы, внутри которых шла разрядка.

Но, во-первых, это лучше делать днём — скоро взойдёт Солнце, а то, что моё возвращение откладывалось, было уже очевидным. Во-вторых, очень не хотелось рисковать ещё одним аккумулятором. Да и обход по неизвестному периметру с ящиком в полцентнера в руках почему-то не вызывал воодушевления. Даже на Луне… ночью. Или "тем более" ночью на Луне?

Я понемногу успокоился и вернулся к артефакту. Потом зачем-то постучал по нему ногой.

Зеркальная поверхность мегалита ничего не отражала, и это "напрягало". Вблизи он выглядел необыкновенно большим окатышем, по самые ноздри засыпанным грунтом. Но я знал, что форма "окатыша" — эллипсоид с полуосями пятнадцать, десять и пять метров. Вдоль большой оси эллипсоида, в метрах трёх под грунтом, проходила глубокая трещина.

Больше всего артефакт был похож на сливу, миллиарды лет назад упавшую с неведомого дерева. Тоже мне, "сад в Эдеме, на Востоке"…

Я ещё раз пнул подошвой приподнимающийся на десяток сантиметров над грунтом выпуклый бок мегалита и спросил:

— Твоя работа?

Потом мне стало не по себе: что если эта штука "высосет" энергию из скафандра? Я попятился.

Аккумуляторы на наших скафандрах слабенькие. Основной ток даёт генератор, преобразующий в электричество разность температур снаружи и внутри гермокостюма. Или генераторы эту штуку не интересуют?

Я подбадривал себя шутками, но, признаюсь, было крепко не по себе. Если бы главным действующим лицом этой истории выпало быть кому-то другому, я бы и относился ко всему по-другому. Возможно, даже посчитал бы ситуацию забавной.

В самом деле: есть исправный челнок с топливом, но нет аккумуляторов для прогрева топливной системы. В двух сотнях метров в стороне — аккумуляторы, но нет челнока. Перетащить аккумуляторы к челноку невозможно. Челнок к аккумуляторам — тоже. Его масса около трёх тонн. Даже в лунных условиях мне столько не поднять…

Я посмотрел на часы: десять минут!

Ожило радио:

— Спасибо, — сказала Алёна. — Пеленг взят. Приготовьтесь к спуску автомата. Спасибо, пеленг взят. Приготовьтесь…

Видно, всё-таки последние события существенно сказались на моей сообразительности. Я с минуту пытался понять, откуда здесь взялась Алёнка. Первой мыслью почему-то было: "Вот только её тут не хватало!"

Потом "дошло": с "Порту" мне сбросили ещё один модуль, отправив его впереди себя. Значит, они вот-вот поднимутся над горизонтом. Как быстро прошли эти два часа!

А благодарит меня за пеленг автомат: я забыл выключить аварийный сигнал.

Я выключил сигнал и тут же понял, что без пеленга будет ещё хуже: автомат модуля будет ориентироваться по последним отмеченным координатам и может посадить модуль в опасной близости от мегалита.

Я включил пеленг и помчался прочь.

В профессиональных навыках автомата я не сомневался, в количестве топлива в его баках — тоже. Прицел он взял, так что чем дальше я отведу его в сторону, тем целее у меня будут аккумуляторы… и тем дальше потом будет их нести к челноку.

Автомат благополучно сел в полукилометре от артефакта. Почти сразу в шлемофоне раздался обеспокоенный голос вахтенного:

— Максим? Слышишь нас? Говори!

Разумеется, я их слышал. Вот только ответить передатчиком скафандра не мог. Это был последний виток "Порту" над моим горизонтом. У меня было меньше минуты, чтобы воспользоваться передатчиком автомата и доложить наверх обстановку.

Я успел.

— "Порту", я — "третий", докладываю. Артефакт разряжает серебряно-кадмиевые аккумуляторы. Платиновые накопители скафандра не трогает. Как поняли? Приём.

— Поняли тебя, Максим, — ого! Голос Главного. Видать, "проняло". — Как настроение? Может, объявим SOS?

— Ни в коем случае! — твёрдо ответил я. Почему-то мне и в самом деле ситуация не казалась безнадёжной. — Я или что-нибудь придумаю и подтянусь на челноке к полюсу. Или останусь здесь зимовать. Заодно попытаюсь понять, что происходит.

— Ты тяжело дышишь…

— Бежал.

— Бежал?

— Так получилось… — ещё не хватало тратить время на такие глупости!

— Получилось? — с сомнением переспросил Главный, но потом, видно, решил не настаивать — Две недели без связи. Если объявить тревогу сейчас, спасатели будут у тебя через трое суток!

— Ага, — сказал я. — И прихватят как вознаграждение всё наше оборудование…

— Да плевать на оборудование…

— Я продержусь! — сказал я и вдруг на самом деле поверил в это. — Мне даже интересно.

— Что ж, удачи тебе, Максим. До…

Мне было интересно, что он хотел сказать: "до связи" или всё-таки "до встречи"? При следующем витке "Порту" я не попаду в её трёхсоткилометровый горизонт. Так что…

Так что это всё. Приехали.

Я с интересом прислушивался, как какая-то часть моего сознания вопит от ужаса. Но я знал: стоит только дать волю страху, и он затопит сознание, парализует волю, уничтожит шансы на спасение.

Я вернулся к первому, ближнему к челноку модулю, объединил два списка оборудования и припасов и убедился, что с таким набором моя двухнедельная робинзонада легко превращалась в комфортабельный отпуск. Не Багамы, конечно, но уж получше зимовья Антарктиды. Это точно.

***

Было обидно.

А ведь всё так хорошо начиналось. Энергии ровно наполовину. Это как насмешка. Тем более, что вторая половина, приготовленная для меня, неподалеку. Я её чувствую. Почему Мыслящее остановилось?

Судя по окрику Отца, Мыслящее — результат эволюции биосферы голубого шарика. Там, внизу, подо мной. Но что-то я не помню, чтобы Отец предусмотрел возможность этому созданию "слышать" свой крик.

Я-то — другое дело.

По другим чертежам сделан. И не теми руками…

Охота за мушлями Отцов — выгодный бизнес. Жаль только, что поздно я к этому делу подключился. Почти всё разобрали, черти, задолго до меня. А раньше-то, по слухам, ларей было видимо-невидимо. Даже нагибаться не надо было. Был ли окрик естественным следствием созидающей железы Отца, или он свой ларец творил отдельно, как тамгу, отметку о вновь созданном мире, разумеется, никто не знал.

Зато было известно всем, что окрик содержал не только всю информацию о созданном мире и подробные объяснения, как происходил процесс созидания, но и тщательное описание всей программы развития: до финального взрыва светила.

Да. Такому научиться… всякий соблазнится. Ведь с такими знаниями не то что переделать мир — сделать мир можно. И не один. И ведь делают же! Методом проб и ошибок. Без всяких там генеральных планов и расчётов. Вторая волна созидания! Миры, правда, получаются не ахти… "так себе". Но жить в таких мирах можно. И хорошо жить в таких мирах можно тоже. А не гнить благородному аспиду под метровым слоем дерьма на дерьмовой планетке…

***

Космическая станция "Порту" отливалась изо льда три года специально для этой экспедиции. Обычный цилиндр: триста метров в диаметре и двадцать в высоту. Вращается вокруг своей оси так, что на внутренней боковой поверхности ускорение свободного падения в точности соответствует земному.

Две палубы. Одна, нижняя, высотой три метра — для людей. Вторая, верхняя, внутренняя — для растений.

Своя биосфера и полный замкнутый цикл по воздуху и воде. Население — сорок семь человек. Было сорок восемь. Я, вот, отстал. Но обещали подобрать.

Работаем на корпорацию "Межпланетная Транспортная Сеть". Отрабатываем гипсометрию лунной поверхности. Последние подобные измерения проводились пятёркой "Лунар Орбитеров" почти сто лет назад. Точность и шаг тех измерений наших боссов не устраивают. Ещё бы: на основании новых данных о распределении высот лунной поверхности будут выбираться участки для постройки электромагнитных катапульт.

Чтоб, значит, получить доступ к планетам Солнечной системы. А что? Хорошая мысль! На Земле становится тесновато.

И все устали ждать, когда учёный люд изобретёт наконец атомный или ионный двигатель. Давно следовало признать: наука зашла в тупик. Блестящие открытия начала двадцатого века были давно реализованы. Но фундаментального развития они не получили.

Исходя из этого, корпорация МТС решила задачу "в лоб": с помощью катапульт перед стартом ракеты будут запускаться её топливные баки. Потом запуск самой ракеты. Она, значит, летит, а экипаж, по мере расхода своего топлива, подбирает то, что было запущено вперёд них. Очень удобно. При правильной трассирующей рассылке химическая ракета сможет на всём пути двигаться с ускорением. До Плутона — за несколько месяцев. Обратно — по той же схеме. По-моему, здорово!

Весь проект "укладывался" в четыреста пятьдесят суток и стоил прорву денег. Не удивительно, что МТС решилась на консорциум: кроме сканера высот на неподвижной сфере, что на одном из торцов "Порту", были установлены мощные лазеры для спектроскопии участков лунной поверхности, гравиметры, магнито-стрикторы, тепловизоры и многое другое.

Таким образом, с десяток фирм, специализирующихся на лунных разработках, получат исчерпывающую информацию о перспективах своего куска пирога. Не бесплатно, конечно.

Помимо дистанционных средств наблюдения "Порту" располагает тремя челноками и шестью пилотами.

Едва один из датчиков доложит на центральный процессор о чём-то интересном, как звучит сигнал тревоги, и кто-то из нашей шестёрки рвётся к лунной поверхности, чтобы вручную взять образцы или просто посмотреть, из-за чего всполошился компьютер.

Что за ценности мы поднимаем с поверхности Луны, нам, разумеется, не докладывают. С нами вообще мало кто разговаривает: для обслуги мы — чужаки-наёмники. Ещё бы: у них, постоянных, контракт на сто лет вперёд; работой обеспечено всё семейство, чуть ли не до пятого колена.

А мы — так, перекати-поле. Сегодня — пилот, завтра — дублёр, послезавтра — ещё один неудачник в очереди для безработных. И если в твоём послужном списке числится утерянный челнок, то в эту очередь лучше не становиться. Независимо от причин потери…

Учёный люд нас, извозчиков, тоже не шибко жалует. Для них мы — рабочая скотинка, откликающаяся на команды: "сбегай" и "принеси". А может, это я им просто так завидую. У них за плечами космокультура нескольких поколений. Все, как один — потомки обслуги Хьюстона и Байконура…

"Трудовые династии"… чтоб им пусто было!

Но, судя по двум аварийным модулям, которые Администрация не пожалела для удобств моей зимовки, какая-то польза в наших трофеях всё-таки была.

Вылет к мегалиту для меня был всего лишь частью работы; той самой, которая в итоге позволит вернуться к невесте не только с цветами…

Уж очень хочется достатка. Мне уже за тридцать. Благодаря здоровью и терпению удалось три года назад завербоваться на космическую верфь обычным литейщиком. Как-то получилось освоить работу разносчика: ракетный ранец за плечами и кубовая ёмкость с основным строительным материалом — водой. Ни одной аварии за двести пятьдесят вахт! Заметили. Оценили.

Доверили работу на челноке. Быстро освоился, да так и остался пилотом. Глазомер, чутьё, реакция… Но, думаю, главное качество — аккуратность до тошноты. Главное — порядок! Тогда и аварий никаких не будет…

Наверное, потому и взяли в экспедицию.

Только, похоже, отлетался я. Забыл обо мне Господь. Что ж, сам виноват. Повадился кувшин по воду ходить…

Прошли почти сутки.

Как и предполагалось, устроился я с большими удобствами: жилой купол служил спальней, кабинетом и кухней. Воздуха мне бы хватило на полгода, пищи — на год, воды было вдоволь.

Все эксперименты с разрядкой аккумуляторов я отложил до восхода Солнца, предпочитая доверять народной мудрости: "утро вечера мудрее".

Я выспался, поел, выкупался и ещё раз поспал. Потом прослушал наставления начальства и рекомендации учёных, несколько раз "прокрутил" пожелания братьев-пилотов и прикрепил к планшету на стене фотографию девушки, на которой скоро женюсь. В общем, вдумчиво входил в роль зимовщика.

Только когда по моим расчётам начался восход Солнца, я надел скафандр, откачал воздух из шлюза и вышел на поверхность Луны.

***

Ага! Вышло, наконец. Осматривается.

И столько хлопот ради такого смешного создания?

Правда, что-то там послышалось мне, в окрике. Что-то особенное. Какие-то и впрямь большие дела… Да мне-то что? Пусть силу сольёт и проваливает…

Впрочем, нет. Пусть остаётся.

Лучше я сам свалю отсюда.

Ух, ты! Светило поднимается. Может, хватит силы, чтоб выбраться? Много ли аспиду нужно: кожу хотя бы на треть от мусора освободить. Если получится, приму силу прямо от звезды. И тогда…

Первым делом на Край. Все ведь там. На самом гребне создающейся Вселенной. Между чем-то и ничем.

Да! Затосковал я здесь. Три миллиарда… с ума сойти!!! Зато там оторвусь по полной…

А медлительность Мыслящему не прощу.

Ни ему, ни его Создателю.

***

Здесь ничего не изменилось: звёздный купол и мрачная, чёрная плоскость под ним.

Я не спеша прогулялся к дальнему модулю, проверил зарядку аккумуляторов — в каждом норма. Отлично. Потом проверил зарядку ящиков на ближнем модуле. Тоже норма.

Посмотрел на восточный горизонт — ничего. Потом на западный… да! Тут было на что взглянуть!

Солнце, всё ещё прячущееся за восточной горной грядой, уже успело осветить стенки кратеров далеко на западе и часть поверхности примерно в километре от меня. Сверкающие языки серебряного пламени ползли, извиваясь, в мою сторону, и в этих изгибах чувствовалась злая, тревожная неправильность.

Движение Солнца на лунном небе незаметное. Шутка ли — восход длится почти час! Это вам не Земля, где солнышко, будто мячик от пинг-понга, подпрыгивает по утрам: "Здрасьте! Заждались?"

Языки пламени тянулись ко мне по поверхности значительно быстрее, чем следовало. Приглядевшись, я понял, в чём тут фокус: из-под лунного грунта — кремнистого праха — навстречу солнечному теплу приподнималось что-то живое. Едва Солнце показало свой огненный край над вершиной дальней гряды, как волна этих преобразований докатилась до места, где я стоял. Меня приподняло, челнок дрогнул…

Я помчался к челноку — ближайшей высокой точке. В секунду взлетел на самый верх своей корзины и посмотрел на восток: граница тени съёживалась, жалась к горам, а площадь по-прежнему приподнимающих грунт брустверов зауживалась.

Когда через минуту я обвёл взглядом весь горизонт, то сомнений больше не оставалось: я находился почти в самом центре замысловатого лабиринта. Вал с четверть метра высотой расположился вокруг меня раскручивающейся спиралью метров триста в диаметре. Меня удивило, что мегалит был заметно в стороне от центра спирали. Стало интересно: точка, в которой скорость разрядки аккумуляторов максимальна, лежит ближе к мегалиту или к центру спирали? Только необходимости носить для этого тяжести, конечно же, не было. Наверное, всё-таки ночью я был немного не в себе.

В ближнем модуле я разыскал переносной фонарь и вытащил из него батарею. Потом повторил свой трюк с пробником. Вроде бы всё получалось: индикатор заряда показывал разряд по мере приближения к наружному витку только что приподнявшегося из грунта бруствера.

Тогда я вытащил из запасника модуля набор вешек — двадцать сверкающих хромом штырей метровой длины. Для чего они были предназначены, я наверняка когда-то знал: готовили нас основательно. Сейчас уже не помню. Но, думаю, для чего-то подобного.

Я легко нашёл границу, перешагнув которую, батарея начинала активно разряжаться. Я сделал шаг назад, на полметра утопил вешку в реголит и пошёл столбить участок.

Через час кончились вешки. До завершения периметра было ещё далеко, но уже было понятно, что граница идёт параллельно наружному валу лабиринта. Пройдя примерно треть полной дуги, я оказался далеко в стороне от своего посёлка.

Не долго думая, отсоединил батарею от кабеля пробника, и положил её на грунт. Совершенно незачем было идти по краю границы. Валы лабиринта никак не препятствовали движению. Терять заряд на батарее не хотелось. Вот я её и оставил, решив идти напрямик.

В дальнем модуле я разжился новой порцией вешек и с твёрдым намерением расходовать их поэкономнее вернулся к батарее. Она была разряжена.

Я почувствовал обиду: как же так? Я тут стараюсь, а эта тварь моё электричество пьёт?

Возникал вопрос: спираль — это часть мегалита или что-то другое? Тогда кто или что из них "ест" моё электричество?

Без оглядки на мои блестящие вешки…

Ничего без присмотра оставить нельзя!

Потом мне пришло в голову, что граница моя всё-таки условна. Ток разряда снаружи периметра мал, но не равен нулю. Пока я ходил, батарея и разрядилась.

Ладно. Я ведь ещё раз сходить могу…

Я вернулся к ближнему модулю и поставил батарею на зарядку. Потому что порядок должен быть.

Но пока дошёл до дальнего модуля за вторым фонарём, я сообразил, что глупо суетиться между модулями с разряженными батареями. Зачем? Если я могу взять фрагмент солнечной панели, развернуть её у себя над головой и постоянно подпитывать прибор.

Модернизация много времени не заняла. Уже через два часа я оказался возле последней вешки и был полностью готов продолжить работу.

У меня ничего не получилось.

Батарея, подключённая к источнику тока, не разряжалась.

***

Ничего не понимаю.

Это оно мне знаки какие-то подаёт? Зачем?

Мне ведь всё равно. И всё, о чём кричал Отец, мной уже исполнено. Правда, в ларце я только до этого места и успел дослушать: как мыслящее коллоидное мне энергию принесёт. А потом меня ловушкой прищемило. Что дальше будет, мне неизвестно. Но сейчас я точно знаю, что нужны мне только эти ёмкости с плещущейся через край силой. И всё.

А оно ходит по кругу со своей леечкой, аппетит раздразнивает. Ну, погоди. Ведь всё равно принесёшь… Как предписано. Как суждено. В соответствии с планом твоего Создателя. А я уж отыграюсь. Меня-то в плане вашем нет и быть не может!

О! Что-то новенькое. Зачем оно источником силу пометило? Или оно думает этими шалостями меня к силе не пустить? Это после трёх миллиардов лет заключения?! Вот, значит, какой разговор… Ну, погоди!

***

Я отключил солнечную панель, сделал шаг внутрь периметра — разрядка пошла. Не сходя с места, тут же, в опасной для заряда зоне подключил к батарее солнечную панель… всё. Разряда нет.

Но тогда получалось… что я свободен?!

Позабыв о вешках, я помчался к ближнему модулю, подключил солнечную панель и пробник к аккумулятору, стянул его с поддона. "Эх-х!", и, как сутки назад, двинулся с ним в сторону челнока.

Я совершенно не удивился, когда при пересечении отмеченной границы индикатор заряда даже не дрогнул. По всему выходило, что подключение к аккумулятору источника тока сдерживает аппетиты мегалита.

— В чём дело? — рискуя сбить дыхание, произнёс я вслух. — Брезгуешь электричеством от генератора?

Я добрёл до челнока, установил аккумулятор и подключил бортовую цепь к солнечной панели.

Прошла минута, вторая… а я всё никак не мог отдышаться. Я ждал десять минут! Разрядки не было. Выходит, мегалит не разряжал батареи скафандра не потому, что они из платины, а потому, что они в непрерывной зарядке. Аккумулятор вместе с источником тока — неприкасаем. Наверное, по этому поводу будет, о чём поразмыслить учёному люду. Ну, а я всего лишь пилот. И всё, что меня интересует, — это возможность заменить аккумуляторы и взлететь.

Топливо доберу из модулей: наверняка у них в баках что-то осталось. Потом всё здесь убрать, работу с вешками, конечно, закончить… ближний модуль, наверное, отодвинуть к дальнему. Купол к ним передвинуть…

Ох, как сердце пело!

"До полюса мне, конечно, не долететь, — думал я. — Но до семидесятой широты доберусь точно. А если не форсировать двигатель, то, возможно, и выше. Да на восьмидесятой они каждый час на связи. Меня там, в приполярной зоне, в два счёта подберут! Господи! Да я уже сегодня смогу увидеть ребят, Алёнку… Всё, Господи, клянусь: как увижу, скажу ей. Сразу. Не откладывая. Кто бы ни стоял рядом! И будь что будет. Господи, только выпусти меня отсюда!"

Потом я подумал, что, по всему выходит: я — герой!

А почему нет? Мегалит нашёл, тварь какую-то обнаружил, чудом вот спасся…

На третьей ходке мой окрик "эх" прозвучал хрипом вороны. Ящик стал и вовсе неподъёмным. Я так выбился из сил, что с последним аккумулятором пришлось даже на несколько минут остановиться посередине пути. Пот ел глаза, но было смешно: я — первый грузчик на обратной стороне Луны!

Когда всё было сделано — рубашка была мокрой, а стекло шлема запотело, но я был счастлив: фотография Алёны осталась в куполе, на планшете. Если бы не моя предусмотрительность, она бы наверняка испортилась…

Но на немедленный взлёт я всё-таки не решился… Прежде всего, следовало отодвинуть от дюз разряженные аккумуляторы.

Более того, надо развернуть солнечную панель и подключить АБ на зарядку. Пусть себе… Сюда-то к мегалиту точно ещё не одна экскурсия будет. Посёлок развернут…

У меня даже перехватило дыхание: так я же и основал этот посёлок! Пожизненный контракт обеспечен. Вот это да! Теперь я богатый человек! Основатель лунного посёлка, и не где-нибудь — рядом с артефактом!

Ты всё-таки не забыл обо мне, Господи!

Я ещё где-то час потратил на переноску и складирование аккумуляторов. Зато теперь ничто не мешало насладиться победой. Я решил сначала убрать от опасного места челнок, а потом всё-таки привести в порядок жильё и территорию.

Я забрался в кресло, пристегнулся и включил зажигание… Ага! Как же… Полетел один… Не веря себе, я повторял попытки запитать нагреватель…

Так в морозное зимнее утро водитель терзает стартер в безнадёжной попытке "разбудить" двигатель. Только у него хоть стартер крутит! А у меня — нулевая реакция на консоли управления. Мне и спускаться не нужно, чтобы проверить. И так ясно: аккумуляторы были вновь полностью разряжены.

Я был уничтожен. Меня вновь обвели вокруг пальца.

— Негодяй!!!

Внезапно горизонт накренился. Корзина опрокинулась, и я повис на ремнях…

***

Свобода! Как прекрасен миг её обретения!

Скоро я буду дома, на Краю… только долги раздам. А то что-то много "умных" за это время тут развелось…

Вот оно, в своём устройстве копошится. Хитрости Отца позавидуешь. Конечно, коллоидный разум несравнимо гибче твёрдых схем. Да и ёмкость вполне на уровне. Уязвимость конструкции уравновешивается числом особей и быстрым воспроизводством… Стадо!

Ага! Теперь понятно, почему Он лишил своё отродье слуха: ведь двуногое — результат эволюции. А низшим, промежуточным ступеням слух не нужен. Даже вреден. Прислушиваясь к окрику Отца, они не будут мутировать, передавая свои гены всё более совершенным заготовкам…

Что ж. Надеюсь, двуногое тоже планировалось промежуточным звеном. А теперь будет последним. Вершина эволюции — ха-ха! Коллоид в скорлупе!

Здесь и здесь… и вот так…

Всё. Теперь и он может слышать застывший окрик своего Создателя. Вот такая им обоим от меня "шутка".

***

Сквозь прутья арматуры я увидел, как ослепительно сверкающее тело убывающей спиралью взмыло в чёрное небо, несколько раз обернулось вокруг себя, будто пробуя силы, потом завертелось всё быстрее и быстрее. Вскоре размытые очертания потускнели, а ещё через секунду всё исчезло.

Я выбрался из корзины и осмотрелся.

Валун оставался на месте, а вот лабиринта-бруствера не было. Впрочем, если приглядеться, то какие-то остатки спирали ещё можно было разглядеть. Но только если знать, что должен увидеть.

— Ну, вот! Улетела птичка, — сказал я себе, нисколько не сомневаясь, что всё это мне только померещилось.

Наверное, только поэтому позволил себе добавить:

— Скотина, мог бы и на место челнок поставить…

То, что список участников поубавился, обнадёживало. Если исчезла тварь, которая кормилась зарядом моих аккумуляторов, то, пожалуй, у меня вновь появилась возможность выбраться отсюда самостоятельно. И узнаю я это очень быстро.

Тело уже болело от этой физкультуры. Но делать нечего, придётся повторить эксперимент: обойти пару кругов вокруг мегалита с заряженной батареей. Если разрядки не будет — рискну последней группой аккумуляторов. Ну, а если виновник моих бед — всё-таки мегалит, то пойду спать.

Буду ждать прилёта спасательной команды.

Я осмотрел упавшую на бок корзину. Поднять её будет не просто. Но можно. Домкрат есть. В качестве промежуточных опор использовать разряженные аккумуляторы… да, пожалуй, я сумею установить челнок носом к зениту.

Так что главное — это всё-таки понять, остались ли ещё претенденты на мою зарядку?

Я двинулся прочь от лежащего на боку челнока, подошёл к мегалиту и привычно поставил ногу на его слепую зеркальную поверхность….

… Я ведь только шёл к аварийному модулю. Там на подзарядке стояли два фонаря. Вы должны помнить… порядок…

… Я поставил ногу на отполированную поверхность мегалита и понял, что всё изменилось. Что всё не такое, каким кажется.

Нет. Не так!

Всё именно такое, каким бы я хотел, чтобы оно было!

Ощущения были незнакомыми, но странно понятными… как если поднимаешься по лестнице в младшей школе, куда не заходил уже двадцать лет. Вторую жизнь, считай, прожил, и рост не тот, и вес… а ощущения живы. Запахи, звуки, эхо шагов, голоса… Утраченная память, забытая радость, ощущение сопричастности, вкус надежды… Странно всё это.

Я снял ногу с мегалита и склонил голову.

Я видел зеркальную поверхность истины. Видел границу праха, который сумел обнять эту истину, но не выпачкать её. Смотрел на ботинки скафандра…

Как-то сразу стало понятно, что сотни и тысячи веков вели мою расу именно сюда. Вот к этому самому месту.

К выходу из тупика.

Что мне остаётся только сделать шаг и принять истину, которая здесь ждала нас всех несчётное число лет. И я сделаю этот шаг. Я готов к этому шагу. Но чуть позже…

Вот только вернусь на минутку под купол.

Мне обязательно нужно принять душ, переодеться и взять с собой фотографию Алёнки. Пусть она будет со мной…

Потому что во всём должен быть порядок.

Эффект одуванчика

Туман только начал откладывать бисер, когда Захар вышел на палубу. За спиной остались терпкий дух сажи остывшего очага и сладкое посапывание Кристины, оторваться от жаркого бока которой было совсем непросто. Но Захару хотелось порадовать жену свежей рыбой… настоящей, ловленной рыбой, а не синтезированной из воздуха манной, с запахом ванили и мёда.

Стараясь не шуметь, Захар прокрался к трапу и спустился на влажный, укусивший холодом песок. Стало и вовсе зябко. Неизменная темнота ночи сегодня особенно давила, и Захару пришлось расширить диапазон зрения, чтобы хоть что-нибудь разглядеть в чернильной мгле. Изо рта вырывались невесомые комки пара, штанины потяжелели, наждаком обдирая щиколотки на каждом шагу.

Баркас уже четверть года стоял в глубине пляжа под защитой высоких дюн, надёжно укрывших судно от ветра. А шлюпку Захар перетащил к берегу только вчера: вёсла, уключины, рыболовные снасти, дубинка… всё такое древнее — даже дикое… и такое нужное для справедливой охоты, когда рыбак и его жертва находятся в равных условиях и не вправе обижаться друг на друга. Только в этом случае уха будет вкусной, а обжаренная в кунжуте рыба порадует хрустящей корочкой и тающей плотью. Кулинария начинается с охоты. И если стартовать "неправильно" — рвотный привкус страха и ненависти не выведешь никаким маринадом.

Захар придирчиво осмотрел снаряжение: сеть, петля, поплавок… приоткрыл короб со снулыми карасиками. Мелюзгу он ещё вечером наловил с берега на удочку. Добыча "не ахти" — с ладонь и до жути костлявая, зато отличная приманка для хищника.

Улыбнувшись предвкушению схватки, Захар решительно столкнул лодку и ловко запрыгнул в неё, лишь по колено замочив ноги.

Шлюпка, легонько покачиваясь, развернулась носом к берегу, но Захар, отжав штанины и отряхнув песок, взялся за вёсла и выправил направление. Вскоре белёсая полоса прибоя вместе с тысячелетним стоном гибнущих волн растворилась в фиолетовом мраке. Пропитанный йодом и гниющими водорослями болотистый дух моря теперь был плотен и осязаем, он обступал со всех сторон, настороженно разглядывая охотника и его орудия.

С каждым махом вёсел Захар всё больше чувствовал пробуждение первобытной радости от единения с природой. Он хотел накормить женщину и гордился своим желанием. В эти минуты он — рыбак, добывающий пищу из сложного узора живого в мёртвом, когда свет кормит клетку, клетка — креветку, которую кушает рыба, чтобы украсить собой обеденный стол человека. Как сто лет назад и тысячу… как повелось от начала времён.

Спустя полчаса интенсивной гребли Захар поднял вёсла, уложил вдоль борта и прихватил их штертами. Только потом "осмотрелся". Это было не совсем по правилам, но ведь и рыба в последние годы поумнела, не то что в прежние времена…

Через минуту Захар ощутил каменистый грунт, гранёный мидиями, нерешительного краба, осторожно ступающего по режущим кромкам раковин, заросли водорослей, в которых притаился триглу — обычный наблюдатель суеты зеленушек… Ещё была семейка полуметровых медуз и жидкий косяк молодой хамсы, плывущий навстречу холодному, богатому кислородом течению.

Хамса не интересовала Захара. Ради такой мелочи не стоило выползать в сырое, студёное утро из полного любви и тепла кубрика. Захар искал настоящего зверя, с которым было бы не стыдно помериться силой и ловкостью. А потом, разумеется, съесть. Из плавника сварить суп, а печень, хорошенько отжав от крови и вымочив в молоке, зажарить с изрядной дозой чеснока и перца. Захар улыбнулся, вспомнив свои вчерашние приключения в долине Ганга, где копал корень имбиря для сегодняшнего завтрака.

Он даже зажмурился от удовольствия, представив, как Тинка проснётся от шкварчаще-булькающих "мелодий" камбуза и ароматов готовки. А на обед они позовут друзей-приятелей: шумное семейство Долгих из Сибири, сдержанную чету Миамото с Хоккайдо. Хорошо бы заскочили на часок-другой чилийские сёстры Росарио и Висента… будет с кем обсудить тонкости приготовления соуса для обжаренных роллов из мяса акулы, а не скучать на утомительном диспуте о гроздьях чёрных дыр, симметричных Плеядам…

В размышления о приятном вторглась серая тень, скользнувшая в кабельтове от шлюпки. "Присмотревшись", Захар "разглядел" двухметрового катрана — достойную цель утренника. Рыба плыла по холодному течению и вот-вот должна была встретиться с хамсой. Этому следовало помешать: сытый катран втройне осторожен. Захар тихонько, чтоб не испугать, постучал дубинкой по борту лодки, потом просунул биту под весло и покрутил: неровный скрип — отличный зов любознательной рыбе! Катран заинтересовался звуками и сменил курс, благополучно разминувшись с проскочившим позади него косяком.

Теперь акула по широкой дуге сближалась с лодкой. Захар щедрой рукой разбросал вокруг шлюпки треть карасей из короба, ещё столько же завернул в сетку и опустил рядом, привязав к уключине. Остаток приманки будет "про запас", на случай, если с первым заходом не сложится.

Убедившись, что катран "клюнул" и сужает круги вокруг лодки, Захар перебрался на кормовое сидение и приготовил петлю с крючьями. Другой конец троса был пропущен через кольцо ярко-жёлтого поплавка и надёжно ввязан в корму. Поплавок в предутренних сумерках казался неряшливым, серым комом…

Удар акулы, когда она попробовала "на зуб" сетку с приманкой, отчётливо передался корпусом лодки. Захар натянул перчатки с крагами: оцарапаться о плавник было бы большой ошибкой. Ранение тем более неприятное, что слизь, покрывающая шипы катрана, ядовита. Придётся заживлять раны, о чём нельзя будет умолчать во время дружеской беседы, и радость обеда будет омрачена.

Захар поднял приманку так, чтобы она едва касалась волны, и опустил в воду петлю с поплавком. Оставалось только ждать, когда рыба вплотную подойдёт к борту, чтобы накинуть на неё петлю, оглушить битой и отбуксировать к берегу. И только там, на своей территории, — убить. Главное — накинуть петлю! С поплавком катран при любом раскладе не сможет уйти на глубину…

Захар усмехнулся: не существовало "расклада", при котором рыба смогла бы "уйти". Ни на глубину, ни за орбиту Плутона… даже если бы отрастила реактивный двигатель и научилась прокачивать через жабры вакуум. Теперь Захар широко улыбался. Нечаянный поворот мысли показался удачной шуткой.

Лёгкое покалывание в кончиках пальцев согнало улыбку. Экстренный вызов означал важное сообщение. Но что может быть важнее спортивной охоты за пищей? Мутный силуэт катрана почти касался борта, казалось, одно удачное движение… Но дисциплина победила: Захар выпрямился на сидении и откинулся на заспинную доску.

Сообщение о четвёртом визите к Двери Урбена показалось интересным. Захар не жалел, что отвлёкся от охоты. Первые три попытки открыть Дверь в корне изменили жизнь людей. Вернее, изменили самих людей. Все остальные события на планете — лишь следствия этих изменений. Так что теперь следовало быть начеку и смотреть "в оба": не за горами новая жизнь и новые горизонты!

Захар перевёл дух и вновь обратился к акуле, которая перекусила линь сетки и стремительно плыла прочь, терзая остатки приманки.

— Скотина! — выругался Захар.

Торопясь, будто уходивший катран был последним в море, Захар побросал остаток карасей за борт и "глянул" вслед хищнику. Шум падающей рыбы притормозил его бегство. Но теперь катран был сыт и рисковать не спешил.

Признавать поражение Захару не хотелось. Нарушать правила — тоже. Но возвращаться без рыбы "не хотелось" больше. Поэтому, убедив себя, что экстренное сообщение сродни форс-мажору, Захар вошёл в контакт с рыбой и "позвал" её…

— Браконьерствуем? — тихо прозвучало за спиной.

Захар покачал головой и "отпустил" катрана — охота была безнадёжно испорчена. Теперь следовало спасать день. И лучшее начало спасательной операции — поскорее добраться до берега. Для этого, конечно, акула не нужна. Лодка, разумеется, тоже…

"Бросить всё и на баркас! — подумал Захар. — На плите с вечера приготовлен куриный бульон. Сделаю суп с лапшой, на "второе" обжарю варёную курицу… и кунжут пригодится. На салат соберу мидий и тонко нарежу имбирь… не зря же на раскопках полдня корячился? А на обед к кому-нибудь напросимся. Тинка ни разу не была на Мвали. Говорят, там целакант к самому берегу подходит… Или махнуть на Ганимед? Давненько у моих родных не были…"

Перспективы казались вескими доводами, чтобы немедленно уйти.

Но бежать от рухнувших планов было не по "правилам". Даже проигрыш следовало довести до финала по-честному, без обмана.

Стиснув зубы, Захар пересел на гребную банку и сбросил перчатки. Отвязал вёсла и развернулся к берегу. Туман ничуть не прояснился, и до восхода было ещё полчаса, но Захар точно знал направление. Он не мог заблудиться.

— Не слышу ответа! — прошептали с кормы.

— Отвяжись, — буркнул Захар, поскрипывая упоркой при проводке лопасти в воде. — Рыбинспектор, что ли?

Туман над кормовым сидением заметно потемнел и уплотнился. Фигура человека была столь явственной, что хотелось потрогать. Но Захар никогда не пытался этого сделать. Призраку едва хватало сил, чтобы озвучивать мысли. Из сострадания к бестелесному разуму Захар крепче загустил пар, ионизировал его и зафиксировал электростатическим полем.

— Неприветлив ты со старыми друзьями… — звонко сказал призрак.

— С водяными не вожусь, — проворчал Захар, — кстати, можешь не благодарить.

— И не подумаю! — фыркнул Водяной. — Ты меня уплотнил не для того, чтобы помочь, а чтобы самому лучше слышать. Люди по-другому не могут — всё для себя.

— Развеять по ветру было бы лучше?

— Уже и пошутить нельзя, — пошёл на попятный Водяной. — Какой же ты вспыльчивый. Кипяток! Из-за рыбы злишься? Хочешь, подарю? Бери!

У правого борта показался плавник акулы.

— Вот ещё… — настроение совсем испортилось. — Не нужны мне твои подачки. Если узнают, что просил у духа моря… здороваться перестанут! Ты ещё русалок позови.

— Стало быть, если не узнают, просить можно? — усмехнулся Водяной. — А русалки в море не живут. Пора бы знать, не маленький. Они за своей внешностью следят. От солёной воды избыток плавучести, стало быть, вес лишний нужен. И глаза красные — щиплет…

Захару было чем поддержать непринуждённую светскую беседу. Он бы мог рассказать и про чешую в крынке — молоко за ночь прокисло, и про венок на поручнях трапа — Тинка два дня дулась… но не успел: в пальцы впились раскалённые иглы.

Захар застонал и выпустил вёсла, а они, подхваченные волнами, ударили рукоятями в грудь.

— Что такое? — поинтересовался Водяной. — Устал?

Но Захар уже слушал сообщение. "Солнце превратилось в сверхновую. Скорость распространения плазмы близка к световой. Общая эвакуация Солнечной Системы. Через восемь минут фронт взрыва пересечёт орбиту Земли…"

Захар поднял голову и разогнал туман. Восточный горизонт заметно золотил. Со всех сторон вскипали следы инверсии стартующих беженцев. Светлые вертикальные полосы, густо исчертив небо, сделали мир бледным. Люди рвались к звёздам. Беглецы ослепительно вспыхивали там, высоко вверху, над ионосферой, где уже можно было переходить в подпространство.

— Что-то случилось? — немного нервно спросил Водяной.

— Случилось, — сказал Захар, — кажется, мы только что взорвали Солнце.

— "Кажется" или всё-таки "взорвали"? В этом вопросе, знаешь ли, хотелось бы определённости.

— Взорвали, — устало подтвердил Захар, — можешь не волноваться.

— Не буду. Успокоил, конечно, — Водяной бросил короткий взгляд за плечо и недоверчиво уточнил: — Что-то я не вижу никакого взрыва!

— Потому что плохо представляешь расстояние. Лучи света едва ползут. От Солнца они приходят к нам за восемь минут. Именно столько осталось жить этой планете.

"А ведь учили, что фронт сверхновой не превышает десяти мегаметров в секунду, — тоскливо подумал Захар. — Впрочем, никто ещё не наблюдал сверхновую в первые минуты после взрыва…"

— Похоже, вы нас таки доконали! — признал Водяной. — Вырубали леса, отравляли реки… А ещё воевали, мешая с гноем всё, чем следовало бы гордиться. А теперь, выходит, всю планету разом решили прикончить? Целиком?

— Положим, в последнее время, мы многое вам вернули, — устало заметил Захар. — Не рубим, не травим и давно не воюем…

И это была правда.

***

Даже в скупых на эмоции академических отчётах легко угадывались удивление и восторг, когда французская экспедиция к Солнцу обнаружила внутри орбиты Меркурия планету, размером и массой идентичную Европе — одному из спутников Юпитера. Недолго думая, исследователи назвали планету Урбеном в память о восстановленной репутации своего знаменитого соотечественника. В самом деле, как мог ошибаться человек, открывший Нептун "на кончике пера"? И, напротив, если не существует предсказанной им планеты Вулкан, значит, и существование Нептуна — обман и выдумки.

Урбенианский год длился двадцать земных суток, средний радиус орбиты — восемнадцать миллионов километров. Солнце с поверхности Урбена занимало четыре градуса телесного угла, что в пятьсот раз больше его видимого размера с Земли. Семь миллионов квадратных километров оплавленной пустыни и ничего такого, что представляло бы хоть какой-то интерес для промышленности Земли. Скорое забвение триумфа французской школы астрономии казалось неизбежным, но рутинная гипсометрия поверхности обнаружила необычное образование: холм, одна сторона которого опускалась полого, другая — обрывалась отвесной стеной.

Высотка лежала на равнине, как половинка пирога на кухонном столе.

Картографическому спутнику изменили параметры орбиты, чтобы отснять интересный объект под разными ракурсами, но замешательство только усилилось: пирог оказался с изюминкой. Фронтальные фотографии были неотличимы от рекламных листовок хозяйственных магазинов: красная дверь два метра в высоту и шестьдесят сантиметров в ширину, ручка из тускло-серого материала и глазок в положенных ГОСТом полутора метрах от нижней части косяка. Порожек тоже был — невзрачная ступенька в десяти сантиметрах над грунтом.

На семи снимках, приложенных к отчёту, холм смотрелся обыкновенным ангаром, снятым где-нибудь в Гоби или Неваде: ушибленный солнцем камень, заброшенность, уныние… и дверь.

Этот отчёт стоил карьеры первооткрывателям.

Следующие три года чиновники от науки старательно игнорировали любое упоминание об урбенианском артефакте, но когда заурядная туристическая фирма решила оформить заявку на разработку участка поверхности первой планеты, двусмысленность положения стала очевидной.

С одной стороны, существование "городской двери", как удачно окрестили артефакт популяризаторы знаний, официальной наукой отрицалось. С другой — разве можно отдавать торгашам дверь в неведомое? Сегодня они возят туристов на "посмотреть", а завтра с петель снимут и унесут в неизвестном направлении. А вдруг там, за дверью, окажется что-то полезное?

Скрепя сердцем, международная Академия практической астрономии оплатила из своего бюджета экспедицию к Урбену. В состав исследовательской группы вошли самые отъявленные скептики Солнечной Системы. Из текста техзадания секрета для общественности не делали, но негласная установка "вывести на чистую воду" была понятна всем.

В урочный час, в полном соответствии с утверждённым графиком работ, оператор взялся за ручку артефакта. Безрезультатно, конечно. Дверь не открылась. Никто не спросил "кто там?", и ничей любопытный зрачок не нарисовался в выпуклой линзе глазка.

Мало кто из десяти миллиардов наблюдателей сумел сдержать улыбку, когда доброволец постучался в Дверь сверкающей рукавицей из огнеупорного волокна. Юмор ситуации подчёркивался размерами скафандра — даже если бы "открыли", протиснуться внутрь оператор не мог.

Да. Было смешно. Но не долго. Вскоре всем стало не до смеха. Интенсивность солнечного ветра увеличилась в сто раз. Экспедиция едва унесла ноги с Урбена. Пришлось срочно сворачивать исследования Меркурия и Венеры. Магнитное поле Земли едва справлялось с облучением. "Северные сияния" стали обычным явлением на экваторе, счётчики космических частиц зашкаливало, человечество всерьёз подумывало о подземных городах и об эвакуации на Ганимед.

А потом всё кончилось. Люди понемногу вернулись к привычным представлениям об отдыхе: пляжи, туризм, альпинизм. Медики перестали пугать базалиомой и отравлением озоном сурфактанта лёгких. А через десять лет подросла первая генерация мутантов. Жизнерадостные детишки легко общались без интернета и телефонов, находясь по разные стороны океана. Игнорируя белых от ужаса родителей, в плавках опускались на километровые глубины и с удовольствием колотили босыми пятками по насту северной седловины Эвереста.

Не было никакого шока, травли и гонений. "Малыши" обнаружили свои сверхспособности одновременно и повсеместно. Как те, которые были зачаты за девять месяцев до бешенства Солнца, так и те, которые появились на свет в течение последних десяти лет. Возможно, в этом и крылась причина отсутствия трагедии: родителями мутантов стало всё население Земли. Щемить за выдающиеся способности было некого — не наказывать же своего ребёнка только за то, что он мог неделями обходиться без воды и пищи? Тем более что в некоторых странах это оказалось весомым вкладом в экономию семейного бюджета. Другой стороной медали стало отмирание важных отраслей медицины — педиатрам лечить стало некого.

К тому времени загадка Двери Урбена казалась забытой и не вселяла тревоги. Драма началась, когда вторая экспедиция вновь коснулась ручки Двери. Сценарий повторился: излучение, опасения и, через десять лет, — новая волна мутантов… Впрочем, ко второй генерации сверхлюдей человечество оказалось готово в большей мере, чем к первой. Не следует забывать, что первым мутантам было больше двадцати, и это подросшее поколение уже играло заметную роль в жизни общества.

Войны прекратились. Последний инцидент занял несколько секунд, в течение которых стороны обменялись едва ли десятком выстрелов. Единственная выпущенная ядерная мина превратилась в кусок свинца, не пролетев и половины расстояния до цели.

Парни в касках и бронежилетах бросали оружие, которое у них под ногами растекалось в лужицы, выбирались из танков и укрытий, приветливо улыбались и махали руками таким же парням по другую сторону фронта. А "противник" не скупился на белозубые улыбки и радостные возгласы в ответ.

И напрасно надсаживали глотки разъярённые майоры и полковники: их никто не слушал. В Штабе рапортами о братании армий тоже не интересовались: генералы лучше полковников представляли масштабы "катастрофы". Военное дело уходило в прошлое вслед за медициной, промышленностью, транспортом и связью. Банкиры, юристы и страховщики не могли больше паразитировать на производителях, потому что производство скончалось. Теперь каждый мог сделать всё сам: из камня, песка и воздуха. Никто не болел, все были сыты и вполне счастливы.

Поезда и пароходы, автомобили и самолёты, мосты и мачты электропередач ржавели, оседали, превращались в рыжий прах, уносимый в забвение ветром. Этот красный оттенок некоторое время был виден даже из космоса — так много железа было поднято человеком за всю его беспокойную историю.

Теперь связь между касанием ручки Двери и бешенством Солнца была очевидной. Работал какой-то древний, мощный механизм. Но цели и задачи этой "механики" оставались неясными.

Понадобилось ещё треть века, чтобы люди решились на следующий "подход".

К этому времени, старшие из первой генерации сверхлюдей подбирались к полтиннику. Весьма зрелый возраст. Они давно доминировали в принятии решений Всемирного Совета, который пришёл на смену многочисленным правительствам разрозненных стран и народов. Границы были забыты. Асфальт, рельсы, шпалы, кубокилометры железнодорожных насыпей понемногу растворялись в земле. Эти шрамы больше не позорили ни географию, ни людей. Поля и фермы зарастали лесом или ковылём. Возвращались к жизни исчезнувшие виды животных. Просыпался древний разум. В леса вернулись дриады, в полях паслись единороги и даже кракен не казался редкостью в холодных, северных морях…

Третья экспедиция к Урбену носила праздничный характер: все ждали вспышки интенсивности облучения и "новых" людей, с космическими способностями.

И Дверь не обманула ожиданий. Всё произошло "в духе и соответствии": очередной солнечный шторм и новые способности. Разумеется, космические. Новые люди в рамках своего тела могли менять фундаментальные законы, превращать "ничто" в "нечто" и прогуливаться между звёзд. Приятным бонусом стало открытие важного отличия третьей вспышки от первых двух: возможности всех генераций уравнялись. Возмужавшие дети первой волны ни в чём не уступали новорожденным суперменам. Чёрный цвет космоса стал символом эпохи. Человечество рванулось во Вселенную…

И тут же убедилось в ничтожности своей популяции. К рождению третьей генерации количество людей составляло пятнадцать миллиардов человек. Терраподобных планет — одна на десять звёздных систем.

Поскольку в Галактике насчитывалось полторы сотни миллиардов звёзд, получалось, что каждый житель Земли мог претендовать на одну планету…

Один на планете? Немного в том радости.

Тогда решили напрячься, чтобы демографическим взрывом достойно ответить масштабам Вселенной. Не тут-то было. На Земле больше никто не умирал… но и не рождался. Пятнадцать миллиардов сверхлюдей в один миг оказались бесплодными. От секса никто не отказывался, но понятие "беременность" быстро уходило в область преданий и легенд. На удивление, раненых этим известием оказалось немного. Убитых — ни одного. Разумеется, за исключением неуспевших родиться…

Тогда энтузиасты приступили к экспериментам с клонированием. Казалось, чего проще: взять из своего тела образец биоткани, вырастить из него самого себя и собой же заселить планету. Как и написано в древней книге — "по образу и подобию".

Не получилось. Сверхлюди усилием воли могли обращаться в обычных людей. Могли себя ранить и даже отсечь от своего тела кусок плоти. Вот только образец тканью не являлся, а потому для клонирования не годился: человеческие тела больше не состояли из клеток. Имитация животного метаболизма теперь тоже требовала энергии: можно было есть, пить, дышать и даже получать от этих процессов удовольствие. Но на самом деле, жизнь человека теперь поддерживалась космическими полями. Энергия извлекалась напрямую из самой природы пространства.

Так Дверь Урбена из благожелательного дарителя в одночасье обратилась в жестокого ростовщика.

Проект заселения Галактики едва не назвали "одиночество гарантированно", но кому-то пришла в голову светлая идея позвать на помощь предков. Охота за древними захоронениями стала основным занятием космического человека. Мертвецов извлекали из грунта, оживляли, омолаживали, снабжали долголетием и, после сепарации по склонностям и привычкам, рассеивали по планетам. Вскоре относительно плотно были заселены три из семи рукавов Галактики. А число галактик — миллиарды! Первобытный энтузиазм угас. Покойники кончились. Идеи тоже. Клонирование воскрешённых мертвецов показалось скучным занятием. Тупое заселение миров ради возможности сказать: "мы не одиноки во Вселенной!", больше никого не радовало. Кураж иссяк. Человек чувствовал свои космические возможности, но приложить их было не к чему. Побаловавшись космосом, люди понемногу возвращались на базовую планету, чтобы посвятить раздумьям часы и годы.

Когда всем стало ясно, что ответ тёмен, решили вновь попытать счастья у Двери, происхождение и цель которой всё ещё оставались тайной.

Человек подошёл к Двери и как обычно взялся за ручку. Но на этот раз неосознанные желания людей разорвали Солнце. И теперь человечеству придётся разлететься по космосу невесомыми семенами одуванчика…

***

"Ара! Ара! — даже с расстояния шести астрономических единиц в голосе жены легко угадывались нотки сдержанного беспокойства. — Почему медлишь? Ты — последний. Я на Ганимеде. Жду тебя".

"Вот сейчас всё брошу и пойду на Юпитер, — проворчал Захар, — дай с другом договорить".

Юпитер был в "соединении". Между ним и Землёй расширялось смертоносное облако разогретой до десяти миллионов градусов плазмы. И всё-таки Захар "слышал" Кристину легко, не напрягаясь. "Новые способности? — подумал Захар. — И что же я теперь могу?"

— Что будешь делать? — спросил Водяной с кормы.

— Отправлюсь к звёздам, — Захар пожал плечами. — Здесь нельзя оставаться. Найду подходящую планету и попытаюсь вас всех в точности воспроизвести. Тебя, твоих родственников… всех. Своих не хочешь предупредить о конце света?

— А смысл? Пусть резвятся. Как я понял — нам минут пять осталось?

— Три, — Захар сделал глубокий вдох, впитывая в себя и соль, и влагу. — Да. Пожалуй, я смогу всё это скопировать. Я всех чувствую. Даже катрана, который увёл у меня сетку с наживкой. Здорово! Наверное, это потому, что я — последний.

— Тогда и людей не забудь, — посоветовал Водяной. — Хоть и вздорный вы народец, но… весёлый, что ли. И ещё, если уж о веселье…

Он вдруг смутился, будто хотел сказать о чём-то важном, заветном, о чём думал долгие годы.

— Нельзя ли сделать так, чтоб по ночам над головой что-то висело?

— Как это? — не понял Захар.

— Днём — Солнце, а ночью — что-то наподобие, только тусклое, не яркое. Чтобы звёзды были хорошо видны, но и тени ложились. Сделаешь?

— Вот ещё… — пробурчал Захар, скатывая пространство в горошину.

То, что всего мгновение назад было целой планетой, он бережно спрятал за пазуху и мгновенно перенёсся к Юпитеру, которому оставалось полчаса жизни.

"Тина?" — осторожно позвал Захар.

Жена неслышно материализовалась рядом.

"Почему так долго? — спросила она. — Все уже давно разбрелись…"

"Я Землю прихватил с собой, — пояснил Захар. — Подумал: зачем возиться с копированием, если оригинал больше никому не нужен? А Водяной задачку интересную подбросил: запустить вокруг планеты спутник, чтобы ночью предметы тень отбрасывали, но звёзды были видны. По-моему занятно. Как думаешь?"

"Фантазёр твой Водяной, — отмахнулась Кристина. — Могу себе представить приливные силы, которые спутник вызовет с орбиты. Землетрясения, вулканы, биоритмы… Об океане подумай! Какой высоты будет приливная волна? Да она всякий раз до середины континента доходить будет!"

"Но если всё правильно рассчитать…"

Она его не слушала — перешла в подпространство и повлекла за собой прочь из Галактики. Захар вздохнул, но не стал спорить: судя по всему, жена уже присмотрела место для новой родины.

А идея была потрясающей! Если правильно подобрать соотношение масс и расстояний, то центробежная сила от вращения системы планета-спутник смягчит гравитационную составляющую и "приливные волны" останутся волнами — не превратятся в цунами. А если подгадать с плотностью спутника, то угловой размер ночного "светила" можно будет сделать в точности равным видимому размеру звезды. Потрясающе! Затмения — очевидный ориентир, в каком направлении следует изучать космос… да и метка хорошая: "Сделано руками!" Как фирменный знак.

"Дверь тоже скопируешь?" — спросила Кристина, подслушав его мысли.

"Обязательно. Для нас же кто-то постарался. Это будет привычная нам Солнечная Система".

"Тогда я нарисую на твоей метке весёлую рожицу", — пообещала Тинка.

"Почему весёлую? Мы всё-таки беженцы…"

"Тогда грустную. И пусть кричит: "Смотрите все, это Захар меня сделал…"

"Я назову эту штуку Луна!" — твёрдо сказал Захар.

"Почему "луна""? — удивилась Тинка.

"Потому что "светлая". Жаль, наши предки не додумались. Свет в ночи — это должно быть здорово!"

Душа Адама

Я знаю больше, чем могу сказать. И не потому что немой, а потому что вы, глухие, забыли о вещественности того, что нельзя потрогать руками.

К примеру, скажу я вам: "Душа бессмертна"! Или: "времени нет"!

???

А в ответ — тишина. Порядок. Не напрягайтесь! Я же понимаю: проку в не выстраданных знаниях столько же, сколько в не выкопанном золоте или в не выплаканной любви. Хоть бы один спросил: "что за душа такая? Чья"? И логику бы подвёл: ясен день "бессмертна" — ну, раз "времени нет"!

А я бы ответил, что Душу Создатель вам одну на всех выделил. Для общего пользования. И, поскольку каждый из вас, — носитель части Души, то и живёте вы все одновременно: и те, чьи кости успели перемешаться с песком, и те, чьи бабушки ещё прислушиваются к советам матери не спешить со взрослой жизнью.

Такая, вот, неопределённость. Это вам не Гейзенберг какой-нибудь — природа!

Вот и выходит, что "времени нет". И времена героев отнюдь не миновали. Герои — это вы, люди. И подвиги свои совершаете сегодня, сейчас. Когда толпитесь у трамвайной остановки или когда у пустого холодильника паритесь…

И все ваши слова и поступки делают мир таким, каким вы его видите.

Как подличаете словом, так и живёте. При чём тут я?

Лукавство в мои служебные обязанности не входит. Это всё ваши фантазии. С больной головы на здоровую. А честь и благородство я уважаю побольше вашего. И помочь всегда готов, особенно когда "совсем нельзя", но "очень хочется".

А чтоб не быть голословным, вот вам история.

Только без имён. В смысле, без фамилий. Мне ещё претензий от героев не хватало! Что от одного, что от второго. Они ведь живы. Оба! Что для вас "история" — для меня…

Эх! У вас даже слов подходящих не придумано. Придётся путаться в ваших суевериях: "был", "есть", "будет". Так что не обессудьте. Расскажу, как получится. Считайте, вольный перевод с моего, бесовского…

***

Их было двое: Фернан и Франсишек. Два приятеля, одногодки, наследники соседских обнищавших поместий на берегу океана. И так уж получилось, что оба, не отягощённые достатком или образованием, влекомые скорее юношеским задором, чем жаждой славы или наживы, оказались среди полутора тысяч латников Алмейды, который в 1505 году с двадцатью кораблями отправлялся ставить на колени далёкую Индию.

Надо сказать, поначалу судьба приятелей баловала: и подвигами, и удачей. Было интересно, было сказочно. Вот только беда подкралась нежданно и в чарующих взор доспехах — это была любовь. Любовь космических масштабов. Вернее, планетарных. На колени друзья поставили, но не Индию, а двух сестёр-тагалок, с которыми удалось познакомиться на одном из шумных базаров Малакки. И сами постояли рядом. Тоже на коленях. Да и не захотелось им с этих колен вставать. Видать удобными им показались циновки, которые сёстры по обычаю тагальских женщин всегда носили с собой.

Франсишеку повезло: один из трёх кораблей Антонио Абреу, на котором он удачно оказался, разбился и затонул. Сам Франсишек добрался до Амбоину, разыскал остров Мактан, на котором жили знакомые тагалки, да так и остался в раю, который полвека спустя назовут "филиппинским". Но его приятелю судьба приготовила терновник и дальнюю дорогу.

Фернан, и прежде не отличавшийся открытостью характера, теперь и вовсе замкнулся. Он получил ранение, потом второе. Он всё ещё латник, солдат. Никого не интересуют его чаяния. Ему бы дальше — на Восток. К своей женщине, к другу. А судно уходит в другую сторону, на юго-запад: Мадагаскар, мыс Доброй Надежды и наверх, на Север.

И вот он на родине.

Родни — никакой. За семь лет скитаний по чужим морям как-то подрастерялись приятели и подружки. Теперь он — чужак, без денег, без друзей и знакомых. По странной прихоти судьбы Франсишек находит возможность передать письмо о своей счастливой жизни в тагальском балангае, а я уж постарался, чтобы Фернан его получил! Родина в одночасье обернулась злобной мачехой. Фернан подсчитывает активы и приходит к выводу, что шансов у него нет: он не молод — ему тридцать два года, и у него есть цель, которая ему не по зубам.

Горькая смесь! Яд! Отрава…

Но это великий человек! Я повторяю: он — великий человек, задолго до того, как его именем вы разукрасили свои учебники по географии.

Не надеясь ни на что, не взывая ни к небу, ни ко мне, он глушил своё отчаяние учёбой.

Пять лет! Пять лет человек жил одиночеством и неисполнимой мечтой: добраться, доплыть, доползти до заветного берега, на котором его любят, помнят и ждут. У него удивительная восприимчивость к языкам. Месяц-другой стоянки в заливе, и он в состоянии вести непринуждённую беседу с аборигенами. Полгода — и они считают его "своим". Чуть ли не родственником. Вот так и получилась любовь. Слово за слово. А что же вы думали? Не от царапин же на коленках от тагальской циновки…

Чем он отличался от тысяч и тысяч таких же ветеранов, как сам? Скажу: памятью. Он помнил каждую секунду, проведенную в чужих морях, в чужих странах.

Память накатывает приступами. В такие минуты ему дурно. Он вновь на палубе. Пахнет Африкой. Зеленью джунглей, сдуваемой утренним бризом в океан. Море, конечно, тоже даёт свой вклад: соль, йод, водоросли… но дух зелёного материка не спутаешь ни с чем.

"Мы всегда выходили утром, — думает Фернан. — Радовались туго натянутым парусам, ёжились от утренней прохлады и тревожно оглядывались на уходящую землю… Это потом, на обратном пути, кто-то искал глоток свежего воздуха на вантах, спасаясь от беспощадной аллергии к вездесущей пьяной пыльце. А кто-то наоборот, держался поближе к трюмам, месяц ходил под дармовым угаром, нанюхавшись молотого листа экзотических растений".

Он вспоминает раскалённую солнцем палубу, тёрпкий, тянущийся из трюмов запах перца, гвоздики, кориандра… Этот аромат густым облаком несётся впереди судна и ещё более длинным шлейфом крадётся сзади. Его ни с чем не спутаешь. Это запах удачи, золота и свершившихся надежд…

Надежд…

О чём может мечтать человек средневековой Европы долгими, сырыми вечерами? Это сейчас вы все "умные": телевизор, видак и компьютерные игры… что угодно, лишь бы не остаться наедине со своими мыслями. Словно диких зверей их боитесь! Низкие частоты на максимум, уровень громкости до предела терпимости соседей, Еретик, Квейк, Контр Страйк… "Мочи чтоб не замочили"… Весело вам. Вот дураки! Кабельное телевидение, кабельный Интернет, миллион каналов, и по каждому из них, ручейками, сливаете свою жизнь в канализацию.

Тогда было не так. Червя сомнений давить было нечем. Разве что утопить в вине.

Но вино — это отказ, тупик, признание немощи.

Фернан не хотел сдаваться. Он есть велик, этот Фернан! Он нашёл, чем себя занять.

Он учился. Всему и у всех. В основном, конечно, мореплавание и навигация, судостроение, медицина, торговое дело… А ещё был пекарем. Смешно вам?

Может, спросите, для чего? Молчите… Ну, тогда я так, без вопроса скажу: парню нужна была идея, позитивная программа. Он твёрдо знал, чего хочет. Но понятия не имел, как воплотить желаемое в реале. А идея, чтоб вы знали, не рождается в пустоте, и от сырости не заводится. Идея кормится знаниями. Только они, знания, мысли продуцируют.

О! Как в те времена было тоскливо следить за его мыслями!

"Идти по стопам путешественника Вартема? — думал Фернан. — Невозможно. Времена не те. Мусульмане выходками португальцев озлоблены до предела. Поймают и отрежут голову… Может, опять попроситься во флот Его Величества? Нет, это уже было. Флот идёт туда, куда прикажут, а не туда, куда мне хочется… Дезертировать у берегов Индии, а там на попутных малайских джонках?.. Не выйдет. За кораблями следят арабы и китайцы. Свои не застрелят — чужие убьют"…

Он не знал, что делать. Но он очень хотел…

***

А спустя полтысячи лет и в то же время одновременно (вот такой каламбур, дети Его…) в другой стране, в иной эпохе, сложилась ещё одна невиданная любовь.

Такая же отчаянная, непрошенная, злая.

Его звали Константин. Её — Галина, дочь начальника особого отдела советского торгпредства в Японии. Лёгкой атлетикой Галина занималась с восьми лет.

Когда Константин пришёл в столичное "Динамо", в её послужном списке было уже восемь побед на мировых юниорах, и второе место в Европе: сто метров с барьерами. Она была заслуженным мастером спорта: спецпитание, загранпоездки, всё как положено. И приятель у неё — шестовик Андрей. Не Бубка, конечно, но пятиметровую планку ставил так, для разминки.

Когда Андрей, подняв шест, шёл на разбег, ударная волна тревожила траву футбольного поля до самых границ вратарской площадки. Он набирал скорость, как спускаемый со стапеля линкор. Шест с ювелирной точностью опускался в приёмник, чудовищной силой сгибался вдвое, выбрасывая пилота наверх, а уже там, в небе, Андрей и вовсе был безупречен: идеальный "отвал", ноги параллельно шесту, вот он уже над планкой, прекрасная координация и пластика движений.

Зрители визжали от восторга, когда он, отбросив шест и строго направив указательный палец на примёрзшую к мачтам планку, спиной падал в шестовую яму. Он рисовал свой полёт настолько совершенно, что ему прощали даже пять девяносто, выше которых он так никогда и не поднялся. Он отлично пел, играл на гитаре и был классным парнем, душой любой компании. А ещё учился вместе с Галей на третьем курсе МГУ. Заочно, конечно…

У Константина не было шансов.

Он знал это.

Знал, и любил Галину.

Приехал Костя из Днепропетровска. Сразу после армии пришёл в милицию. Отработал в райотделе два года. Вот только за преступниками погоняться не дали. Начальство, обратив внимание на его упорство и выносливость, всё чаще освобождало от дежурств, направляя на тренировки по лёгкой атлетике. Удачно выиграв областные соревнования, показался перспективным столичному полковнику-тренеру.

Вот только областной уровень — это даже не ступень к олимпийскому пьедесталу. Это что-то среднее между отсутствием настоящих мастеров: кто связку растянул, другой золото на чужбине рвёт во славу Родины, и амбициями местечковых царьков, которым до дрожи охота отрапортовать, что у них тоже свой чемпион имеется. Так Костик оказался в Москве.

Здесь его поставили на место…

Нет, нет, ничего обидного и унизительного — поставили на беговую дорожку и сказали: "Ну, давай"! Я сам это слышал! Костик, конечно, не блеснул. Но и не опозорился. Полковник мельком глянул на секундомер, заметно пожал плечами и отвёл в сторону.

Разговор не был долгим.

— У меня в команде восемнадцать душ будет, — сказал тренер. — Все заслуженные, с медалями, с московским гонором и пропиской. А ещё папы-мамы, понимаешь? В узде таких держать трудно. Для этого тебя позвал. Отзывы о тебе подходящие. Ты у меня будешь чернорабочим. Чтоб они на тебя смотрели, плакали от жалости и совестились тренировки пропускать. Короче, тренироваться так, чтоб сердце кровью обливалось. Чтоб, глядя на тебя, я о своих детях вспоминал, и ни разу не захотел увидеть их на твоём месте…

Костик молчал: тренер ломился в открытые ворота.

Костик любил Галю, знал, что пропал, и был согласен на любые условия, только бы не прогнали.

Ровно неделя ему понадобилась, чтобы понять расклад и оценить свои шансы как нулевые: чемпионом ему не стать, спортивно-административная карьера не светит — папа-мама "не те". В столице без году неделя, и сколько он здесь продержится, не знает никто, даже тренер.

Перед столичными спортсменами, с их загранпаспортами и адидасовской экипировкой от тапочек до шапочек, у него обнаружилось только одно преимущество: ниже падать было некуда…

Первое время он и в самом деле чувствовал себя чернорабочим-пролетарием из коммунистического манифеста — ему нечего было терять. Но потом он сообразил, что даже это сравнение не в его пользу — у него не было цепей.

Вроде бы ничего сложного: тренировки два раза в день, шесть дней в неделю. Никаких пропусков: простуд или хандры. Травма? И что?! "Приходи, дорогой, что-нибудь придумаем"… Приказы тренера исполнять без обсуждений: жилет с песком на плечи и вперёд. Килограммовые утяжелители на лодыжки и запястья рук, вперёд! Что такое? Ноги ещё не отошли после утренней тренировки? Да ты что, парень?! Пояс, крюк и к стометровому тросу, стремительно исчезающему в барабане электродвигателя на финише. "Для бодрости мослов". Хитрая и зловредная конструкция. ВПЕРЁД!!!

Никаких жалоб, сомнений, поблажек.

Праздники? Первое января и Первое мая: вместо двух тренировок — одна, вечерняя. Развлекайся, парень, чего там…

Чернорабочий спорта.

Полгода он до утра маялся непереносимой болью в растянутых, на грани обрыва, мышцах ног. Как их не пристраивай на койке — болят подлые; болят, будто стальными иглами фаршированные. Любое движение — провокация судороги. Ничего не помогало: ни горячие ванны, ни импортные таблетки. Массаж? Та ещё пытка… уж лучше жилетку с песком, вместе с утяжелителями, и трос не к поясу крепить, а сразу на шею намотать, и вперёд… волоком…

Утром ноги — будто кожаные мешки с беспорядочно набросанными в них мышцами-булыжниками. Идёшь, а они там жерновами перекатываются. Многие видели его искажённое мукой лицо, когда он едва ли не полз к беговой дорожке, на которой ему сегодня предстояло ещё раз умереть. Как вчера, и позавчера…

Он был согласен.

Лишь бы видеть её хотя бы издали.

Этого судьба ему не запретила.

Утренняя тренировка всегда начиналась с разминочного бега в четыре километра. Спортсмены разбивались на группы и, перебрасываясь отрывистыми приветствиями, не спеша и не напрягаясь, делали свои десять кругов. Потом обязательные полчаса разминки-растяжки, а после — все расходились по секторам, чтобы продолжить тренировки по специализации.

Константину пришлось привыкнуть к прозвищу Шкаф, за скованные движения и тяжёлую поступь. Он не роптал.

Он пытался бежать вровень с Галиной и Андреем.

Вот только мышцы ног, на каждом шагу простреливаемые раскалёнными спицами, не способствовали этому желанию. Суставы коленей и стоп, как ему казалось, скрипели так, что заглушали грохот газонокосилки в дни стрижки травы стадиона…

Они всегда убегали. Не замечая его попыток нагнать и приблизиться.

Но главная пытка начиналась позже, когда приходило время специализации. Тренер поставил его на гладкий бег в четыреста метров не потому что у Костика были какие-то особенные задатки. Ещё чего! Просто другие имели возможность отказаться.

Что и сделали — отказались.

Самый тяжёлый вид соревнований. Это тебе не сотка, где вдохнул, стартанул, вспорол шиповками дистанцию, затоптал ножищами дорожку, да на пятом выдохе через десять секунд и финишировал, не успев, как следует, испугаться.

Это не благородные три километра, где кроме исключительных физических данных нужно выстроить стратегию забега, "завести" соперников, спровоцировать их на преждевременный спурт, да и самому не отстать, а как они выдохнутся, поднажать, накатить, и придти к финишу в первой тройке.

Четыреста метров — это кошмар и ужас лёгкой атлетики. Здесь побеждает животное упрямство. Здесь в клочья рвутся лёгкие, и в брызги разбиваются сердца…

Четыреста метров — это узкая щель горла: лёгкие с хриплым надрывом пытаются прокачать через себя атмосферу стадиона. Но этого мало: от недостатка кислорода темнеет в глазах, сужается поле зрения. Видишь только полоску света — по ширине беговой дорожки. Из глотки вместе с хрипом вылетает пена, наталкивается на плотную стену воздуха, оседает на губах и подбородке. И нет сил стряхнуть её, или вытереть…

Никто в команде не хотел такого "удовольствия". Тем более что это был не "наш" вид соревнований. Соперники из дружественной черножопой Африки прочно прибрали дистанцию под себя. Здесь не то, что в тройку — в десятку не сунешься. А если нет призового места, то нет и перспектив: ни квартиры, ни машины, ни наград. Да ну его нахрен! Тройной прыжок, сотка с барьерами и без, пятиборье… есть где развернуться. Есть чем обеспечить скорую пенсию…

Но Константину это подходило. Исключительность своего положения он обратил себе на пользу: его заметили. Она его заметила. Сама начала здороваться. Не сразу. Примерно, через год.

***

Они были так похожи!

Они были целым.

Все вы — целое. Потому и просят вас — не убивайте, не крадите… что там ещё? Потому что убиваете себя. И крадёте у себя. Вот дураки!

Ну, а я, ваш покорный слуга, как раз и занимаюсь тем, что бы вы в полной мере и всегда чувствовали свою обособленность, проникались исключительностью, лелеяли неповторимость, гордились самодостаточностью…

Что бы вы были РАЗНЫМИ…

Что? Как зовут? Да так по профессии меня обычно и называют. Будто сами не знаете…

Только в том, что дальше произошло, моей вины нет. Это чудо вы сами делаете. В момент надлома. В момент надрыва.

Когда слабаки пьют водку, лезут в петлю или шагают с крыши, герои находят дорогу. И ступают по ней.

Вот так и случилось, что две грани Души сошлись в одну плоскость. При моём попустительстве, конечно. Кратким мигом, вспышкой озарения…

Фернан познакомился с географическими познаниями Костика. Ну и Костику кое что перепало от талантов Фернана.

Всё произошло так быстро, что они и сами ничего не поняли. Всё было так естественно. Так натурально… Но планета стала меньше, ещё не зная об этом…

***

Карту Мира Фернан увидел во сне.

Не так, как это обычно бывает: вязкое, зыбкое марево, когда уже через минуту после пробуждения не припомнить деталей. Нет.

Карта Мира улеглась в его сознании так, будто висела перед его глазами не один год…

На самом-то деле именно так всё и было — карта много лет висела на стене в комнате Костика. Но об этом только мы с вами знаем, а ему, бедняге, конечно, невдомёк…

Фернан печенью понял, что это и есть его шанс. Он ВИДЕЛ заветные острова, и ЗНАЛ к ним дорогу лежащую в стороне от Африки.

Ему оставалось решить только две задачи: придумать яркую обёртку, фантик… в которую он сумел бы завернуть своё заветное желание. И найти денежного болвана, которому бы этот фантик приглянулся. Что же это?

И кому предложить конфетку?

Проплыть на парусах вокруг света? Неплохо, конечно, только кому это нужно? На баловство денег не дадут, корабли не доверят…

Открыть западный путь к островам пряностей? Уже лучше.

Вот только родной Португалии это не интересно. Она и так задыхается под нежданно свалившимся богатством. Да и выйди он с таким предложением, кто же ему позволит возглавить экспедицию? А без командования, без деспотичного безжалостного капитанского террора совершить такое плавание невозможно. Ещё свежа память о неудаче Диаша. Какая насмешка! Этот парень сделал всё, что требовалось: обогнул Африку и вышел в Индийский океан. Лишь пара недель перехода… протянуть руку… а он не сумел справиться со своей командой. В двух шагах от цели повернул обратно. И только через десять лет, приняв эстафету, плоды победы собрал совсем другой…

Да! Путь не близкий. Такая дорога по плечу только тому, кто возвращается домой. Верно, отныне его дом — заветные острова… Итак, Португалия не подходит. Испания?

Возможно, возможно…

Испанцы, увлёкшись истреблением мавров, давшие геноциду красивое имя "реконкиста", безнадёжно отстают от удачливой Португалии. И чем больше отставание, тем больше зависть. Испания? Да! Испания!

Но это ещё даже не начало пути. Хитрость и коварство, упорство и мужество… Испания… Как к этому отнесётся португальская власть? Обиженных за спиной оставлять не стоит, особенно если они сильны и злопамятны.

Фернан, вспомнив, что при всей нищете, он всё-таки благородных кровей, выспрашивает аудиенцию у "Счастливого" короля — Мануэля, а тот всё понять не может: чего от него хочет солдат? Повышение жалования? Так не королевское это дело, бухгалтерией заниматься. Новые земли? Для этого "Совет математиков"…

Король не понимает. Король смотрит на советников: кто это такой? Что ему нужно? Но помочь никто не торопится. Никто не знает Фернана. Ни с кем из советников-министров Фернан не советовался, ничьей поддержкой не заручился. Все пожимают плечами. Выскочка! Голодранец! Позволительно ли голодранцу предложить свой голый зад другому двору? Да скатертью дорога!

Аудиенция провалена.

Фернан доволен. Цель достигнута — идея западного пути к Молуккским островам в Португалии дискредитирована и опорочена. Формальное разрешение предложить эту идею Испании, выспрошено.

Да, Испания! Теперь, Испания.

Всё по-другому. О-о… теперь это другой человек. Умный, расчётливый, терпеливый. Обзаводится связями. Женится. Степенится. Правильно себя подаёт. На королевский приём не спешит. Спокойно проходит несколько кругов чиновнической трясины. Ищет того, чей голос будет решающим. "Кто поддерживал зёму Колумбуса? — размышляет Фернан. — Эмиль де Кальба? Отлично. Берём в долю. Пай значения не имеет. Билет-то в один конец. Делить добычу будет некому. Ох, уж эти испанцы… чтоб они делали без Португалии? Им бы только ссориться с восточными соседями и колоть крупный рогатый скот толпе на потеху"…

И только когда зашумели, зашелестели чиновничьи рты, когда нужные слова да в королевские уши. Только тогда аудиенция. И сразу с козырей: "пряные острова" не являются собственностью Португалии. Смотрите на карту…

Простая истина: человека легко убедить в том, в чём он сам убедиться хочет. Ознакомившись с условиями тордесильясского договора, и слепому понятно, что Молуккский архипелаг — собственность Португалии. Но на троне Испании — не слепой. На троне Испании — обычный зрячий, да ещё в том возрасте, когда желаемое запросто путается с действительным.

Но одна мысль тревожит молодого испанского владыку: как же к своим островам добраться? Как мимо португальцев, незамеченными, вдоль Африки пройти? А этого и не требуется!

Вот он, звёздный час! Время второго козыря!

"Я знаю проход в Южное море", — заявляет Фернан.

Шок. Овации. Безумие алчности.

"Его ударил в живот сам император Священной Римской Империи"!!!

Разрешение Карла Первого получено. Но до начала всё ещё далеко. Думать, думать… Не хочешь думать — живи на зарплату. Мелочей нет, есть гвозди, которые судьба вколотит в крышку гроба. И там, внутри, будет или твоя мечта, или ты… вдвоём с мечтою.

Фернан думает. Фернан балансирует.

Корабли… Корабли берёт старые. Чтоб не завидовали. Чтоб не передумали. Он понимает, что, несмотря на королевскую грамоту, он здесь — чужак. И судьба, так неохотно уступившая свою улыбку, может вновь показать зубы.

Корабли… Корабли берёт разные. Самое маленькое — это для разведки. Потонет — не жалко. Экипаж небольшой, все испанцы. Чего их жалеть? Самое большое — это для начальства, шпионов Его величества. Это для тех, у кого в рундуках секретные королевские грамоты хранятся. Чтоб, значит, его, Фернана, проверять и контролировать. Вдруг изменник Португалии на поверку её патриотом окажется? Этих тем более жалеть нечего. А ежели с этим судном на беду ничего плохого не случится, то для этого запасной ход припасен…

И тянет Фернан время. Ему обязательно нужна зимовка. В рейс вышли в конце сентября — начало весны в Южном полушарии. Если прямым ходом к проливу, то это аккурат к лету флотилия в Южное море выйдет. И рискованное предприятие прогулочным круизом покажется. А как потом от соглядатаев отвязаться?

И Фернан не торопится.

Сперва теряет время на неудачном переходе через Атлантику. Потом стоянка в португальской колонии — Бразилии, вопреки королевской воле. Но король — далеко, а экипажам нужен отдых. Значит, отдыхаем: диковинные плоды, свежее мясо, наслаждаемся обществом женщин…

Косые взгляды королевских шпионов?

Отлично! Пусть экипажи видят, кто на самом деле не даёт им жить, выпроваживает из райских мест.

Зимовка… Фернан тянет время. Его экспедиция до осенних бурь и зимних холодов вдоль берега медленно продвигается к Югу. Они исследуют побережье. Нет больше тропических лесов, нет экзотических плодов. И просто плодов тоже нет. Ни еды, ни женщин…

Фернану нужно избавиться от шпионов. Зреет тщательно продуманный, спровоцированный хитрым португальцем мятеж. И он добивается своего!

Но, как это частенько случается, все усилия идут прахом из-за чрезмерного усердия преданных людей. Вместо того чтобы эскадре разделиться: мятежным кораблям повернуть обратно, а Фернану завершить задуманное, мятеж подавлен, а виновные казнены. И у него опять на руках ненужные ему суда и люди. Всех обмануть невозможно. И Фернан вновь выжидает, в надежде, что часть судов, хотя бы одно, но лучше — два, повернут в Испанию.

Первое судно он теряет во время зимовки. То самое, предназначенное для разведки. Больше медлить нельзя и Фернан вводит свои корабли в пролив между южной оконечностью Патагонии и Огненной Землёй. Снова и снова спрашивает Фернан своих капитанов: не хочет ли кто повернуть обратно? Против его надежд, таких охотников нет: то ли из страха перед скорым на расправу португальцем, то ли из-за предчувствия близости цели.

Только когда один из кораблей разбивается и тонет, другой, предназначенный для шпионов Его величества, поворачивает назад. Лишь теперь Фернан смело выходит в воды Южного моря, которое его матросы назовут Тихим океаном.

Голодными месяцами флотилия из двух кораблей упорно пересекает бесконечную водную гладь. Крик марсового "Земля!" означает для Фернана начало заключительного, третьего этапа осуществления его планов.

***

Не странно? Нет?

Без карты и спутниковой навигации, парень в точности выводит к островам остатки флотилии в неизвестном океане. И никого это не удивило… В те "времена" — понятно. Карты планеты не существовало. Представить себе вероятность трёхмесячного перехода через Тихий океан и ТОЧНОГО выхода к заданным островам никто не мог. Но сейчас-то вы умные! Взгляните на карту и признайте — в тех условиях, без GPS, без современных систем точного определения широты и долготы, точно выйти к цели корабли Фернана не могли.

Но вышли.

Чудо? Не большее, чем множественность жизни вашей единой Души.

Не большее чудо, чем грядущее воссоединение, которое кто-то полагает Апокалипсисом, кто-то Армагеддоном, кто-то Страшным судом. Только ничего страшного не произойдёт… всего лишь вернётесь в исходное состояние.

Для чего это всё? Для чего разделение, а потом воссоединение?

Нашли, у кого спрашивать…

У кочегара в машинном отделении будете интересоваться, куда плывёт пароход?

Откуда я знаю?! Просто закончится один этап подготовки Души, и начнётся следующий.

Как у наших героев…

***

Через год в Константине признали человека.

Появились друзья-приятели.

В конце концов, это была одна команда по лёгкой атлетике. Исполнительность и упорство вызывали уважение. Вот только все ошибочно полагали, что его устойчивость перед столичными соблазнами и рабское подчинение требованиям садиста-тренера — следствие провинциальной убогости фантазии. Это было не совсем так: столичные соблазны меркли на фоне главного — он хотел быть с Галиной. И он был доволен.

Мышцы ног адаптировались к нагрузкам. Он удачно выступил на Содружестве, уступив только Миловичу. Прилично засветился на Спартакиаде, заняв почётное третье место. Для первогодка это был очень хороший результат. Посреди семестра зачислили на второй курс заочного отделения юрфака МГУ и присвоили звание младшего лейтенанта.

Теперь он кормился в кафе, "что для других закрыто", получил, наконец, адидасовскую спортивную форму, стал чаще видеть Галину, и мог ночью спать.

Он чувствовал себя на взлёте. Поэтому приглашение на летние командные сборы в Чехословакию перед первенством Европы Константин принял как должное.

На сборах он не стал терять времени.

Ему было достаточно пяти вечеров из четырнадцати отпущенных, чтобы составить и привести в исполнение дерзкий план. Валюту Родина для своих героев не жалела, и он, купив дорогой "грюндик", начал потихоньку приучать отдыхающих спортсменов к звучанию магнитолы. Близость границы капиталистического окружения позволила слушать радиостанции, круглосуточно передающие чудесную танцевальную музыку вперемежку с пустыми, бессодержательными и совсем несмешными репликами разноголосых дикторов. Быстро изучив музыкальные вкусы Галины, Константин составил свою музыкальную программу и на шестой вечер, тайком, вместо приёмника включил магнитофон.

— Добрый вечер, добрый вечер, дорогие советские спортсмены, — забубнил диктор с сильнейшим немецким, как Костику казалось, акцентом. Текст читал он сам, но его голос был неузнаваем. — Сегодня свою музыку мы посвящаем вам и только вам…

Танцы расстроились. Все в недоумении посматривали на магнитолу, с удивлением приподнимали брови, перешёптывались…

Константин наблюдал за их реакцией. "И где же их столичная фантазия? — спрашивал себя Костик. — Неужели никто не догадается"?

Он предусмотрел этот ступор. Ему было нужно, чтобы они танцевали. После первой текстовки на русском языке, прошло три танцевальных мелодии, потом опять искажённый платком голос Константина полторы минуты молол какую-то чушь. На этот раз на их лицах появились улыбки. Некоторые даже аплодировали далёкому "немецкому комментатору", который сумел обратиться к ним на русском языке.

Они танцевали.

Только на четвёртый раз, Константин рискнул высказаться.

Под чарующую мелодию из "Шербургских зонтиков", он описал платье Галины, сообщил, что в нём танцует самая прекрасная женщина Советского Союза, в которую безнадёжно влюблён парень, сидящий за вторым от двери столиком, в чёрной рубашке и с белой гвоздикой, выглядывающей из нагрудного кармана. Следующую мелодию этот парень просил прокрутить два раза, специально, чтоб подольше потанцевать с любимой…

К концу монолога все стояли.

"Что ж, — сказал себе Константин. — Если полез в кипяток, не стоит прикидываться мороженным".

Он поднялся со стула, поправил рубашку за поясом брюк и решительно двинулся сквозь застывшую толпу к Галине…

Получилось много лучше, чем он ожидал.

… Недельный секс-марафон перечеркнул все надежды тренера на пробу сил команды. Костик легко уступал соперникам секунды, Галина — десятые, командный зачёт полз вниз, а влюблённые в пьяном угаре не слышали ни тренерских угроз, ни ворчания замполита…

Но истинные масштабы своей шутки Константин сумел оценить только по возвращении в Союз. Им обоим закрыли визы, отобрали синие паспорта и взяли подписки о невыезде. Они в разных кабинетах писали объяснительные и отвечали на вопросы недовольных людей с застывшими лицами в одинаково измятых скучных костюмах.

Константин отдал кассету с записью, которая тут же получила громкое имя "Вещ. док. N 1".

"Громкое" — потому что других "доказательств" не было. Он настаивал на том, что идея принадлежит ему, что сообщников у него нет, что Галина тут ни при чём, что свои чувства к ней он ни с кем из берлинского радио не обсуждал…

Следователь, недоброжелательный молодой человек, не верил ничему и всё допытывался о подробностях аморальных отношений подследственного с комсомолкой Тульчевой. Были ли интимные отношения, сколько раз и в каких позах? Костик внимательно слушал вопросы, несколько суток молчал, а потом, не выдержав, пообещал при личной встрече набить следователю морду, и попросил занести свои слова в протокол…

И вдруг всё утихло.

Костика, хоть и вышибли из команды, зачислили в штат Измайловского РОВД, оставили в студентах, и даже позволили перейти на вечернюю форму обучения.

В университете им были довольны, на службе не "доставали"… но спокойствия не было: ему нужна была ЭТА ЖЕНЩИНА!

И неделя безумной любви никак не охладила его пыл. Через месяц Костика скрутило так, что он не выдержал и позвонил ей домой. Ответила мама, выслушав его сбивчивые объяснения, трубку не бросила. Напротив, пригласила в гости.

Константин не стал откладывать. Отутюжив брюки и рубашку, надел галстук, купил "Киевский" торт, цветы, и поехал на Кутузовский проспект, знакомиться с Галкиными родителями…

***

Эх, люди-людишки! Апломба до небес! А гонору!.. "Если бы веры у нас было с маковое зёрнышко"… Тьфу! Это же надо такое придумать!

И всё-то вы видите. И всё-то вы знаете. И все такие умные. А вот такую "весчь" простую, как "любовь" раскусить не можете. А ведь всё просто. Если секс Создатель для вас нарочно сочинил, чтоб и самые ленивые хоть раз в неделю физкультурой занимались, то любовь, чтобы дать вам, дуракам, возможность хоть раз в жизни к Вселенной подключиться. Услышать, чего тут, у нас, в настоящем мире делается.

А вы как с любовью поступаете? Покупаете-продаёте?.. Размениваете на прописку с "удобствами"? Будто не всё равно сколько "любимых кресел" под свой единственный зад пристроить, или так уж важно — кило сервиладу ежедневно в унитаз спускать или два.

Зол я на вас. Правда. Потому что любить мне вас не за что.

А про "Разделителя"… Ну, раз уж у нас такая откровенность случилась… Не я всю эту кашу заварил. Не я Душу дробить начал. И в вашей книжке ПРО ЭТО с большими подробностями изложено. И про Душу, которую Создатель по ребру преломил, и про то, как Он Сам эти две половинки на дальнейшее дробление благословил: "плодитесь и размножайтесь"…

И про меня там есть, с огненным мечом, чтоб, значит, за "процессом" присматривал, и особо одарённых осаживал. Я всего лишь винтик в этой механике…

Кочегар в котельной парохода.

Ладно. Слушайте, чего дальше было…

***

Фернану обиженных за спиной оставлять было никак нельзя.

В экспедицию вложены большие деньги, и не только королевские. Не записывать же в вахтенном журнале: "Спасибо, что подбросили, прощайте"! Вернут. Да и зачем осложнять жизнь оставшейся в Испании семье: жене — Беатрис, сыновьям? И тестю… и шурину… они — хорошие люди, хотя и испанцы.

Фернан позаботился о них в завещании. Не богатство, — но достаток. Если, конечно, молодой, энергичный Элькано благополучно завершит путешествие, и никто не обидится за неожиданный уход. Поэтому Фернан решает "умереть" на глазах у своей изрядно поредевшей команды. Он встречается с Франсишеком и посвящает его в детали "отхода".

На следующий день мактанский дато Лапулапу в грубой форме отклоняет просьбу посланца далёкого короля Испании пристать к берегу. Матросы видят, что их капитан не верит своим ушам, он в бешенстве: погрязший в грязи и невежестве царёк клочка суши не принимает дружески протянутой руки великой просвещённой цивилизации.

Забыв об осторожности и здравом смысле, Фернан с горсткой матросов рвётся к берегу. Нет. Никто из десанта не пострадал. Кроме капитана. Жертвы чуть позже выдумал для правдоподобности венецианец Антонио Пигафетта, боцман "Виктории". И если бы Фернан узнал об этом, он был бы весьма благодарен своему матросу за это украшательство.

27 апреля 1521 года Фернан закончил свою одиссею в прибое острова Мактан Филиппинского архипелага. Экипаж видел, как кровожадные туземцы вытащили израненного капитана на берег. Ни уговоры, ни посулы должного действия не возымели: дикари не выдали тело капитана испанцам.

Ещё бы!

Даже у дикарей не принято выдавать "тело" живого человека…

***

Отец встретил дружеским рукопожатием.

— Роман Аркадьич, — представился он. — Наслышан о тебе, герой…

Константин, не ожидавший тёплого приёма, смешался и промолчал. Они расположились в гостиной комнате. Лариса Яковлевна, Галкина мама, принесла чай. "Киевский" торт был благосклонно принят, нарезан и разложен по блюдечкам.

— А Галину… можно видеть? — несмело спросил Костя.

— Конечно, — хмыкнул Роман Аркадьич. — Минут через двадцать должна быть. Но её-то мнение известно. А вот с тобой что делать?

Костик поперхнулся чаем, на глазах выступили слёзы. Но от участливого предложения Ларисы Яковлевны "постучать по спине" жестом отказался. Ему до дрожи хотелось узнать хоть немного о "мнении" Галины. Но, судя по всему, обсуждать этот вопрос родители пока не собирались.

— В деканате юрфака мне рассказали о твоих необыкновенных лингвистических способностях, — сказал отец. — Это правда?

Костик пожал плечами.

Глупейшая история, которая произошла с полгода назад. Он не придал ей никакого значения. А вот, поди же ты… Кто-то запомнил. И доложил.

— Не знаю, — скромно сказал Костик. — В школе как-то не очень. А тут, вдруг, пропёрло…

Галкины родители переглянулись. Мама с непонятным возмущением, а отец весело, даже как-то по-приятельски.

— Так "пропёрло", что сумел делегации из Мозамбика объяснить дорогу до кафедры иностранных языков? Вас же, юрфаковских "заушников", за идиотов держат! Где ты слышал суахили?

— Нигде, — угрюмо признался Костик. Разговор принимал неожиданный оборот. Он никак не мог понять, к чему, собственно… — Все от них шарахались, а мне жалко стало. Высокие, чёрные, в хламидах… Красиво. Ну, я и подошёл. Разговорились…

Отец хлопнул ладонями по коленям и гулко рассмеялся:

— Нет, мать! Ты послушай, о чём этот парень толкует! "Разговорились"… — и вдруг, без всякого перехода гортанно зарычал: — Anata wa supai desyoka. sobietona roshiya de minkeikeikan wa gairo ga torichigaete imasu. Minkeikeikan ja nai desu yo! — его рычание перешло в крик: — Supai desu ka. Hakuzyo shiyoц! [1]

У Костика потемнело в глазах:

— Iie — едва выдавил он. Трясущейся рукой поставил на стол чашку. — zyoshi-san, supai de wa arimasen! machi ga wakarimasen.[2]

Роман Аркадьич откинулся на спинку стула, как-то обмяк и посерьёзнел:

— anata wa tensai desu ka.

— supai ja nai![3] — угрюмо стоял на своём Костик.

— Так ты, парень, гений? — по-русски повторил вопрос Роман Аркадьич.

— В каком смысле?

— Понятно. В команду не думал возвращаться?

— Не знаю, — честно признался Константин. — Хотелось бы чего-то большего…

Лариса Яковлевна вдруг страшно засуетилась, долила им чаю и убежала на кухню. Из приоткрытых дверей повалил вкусный, настоянный на вишне и яблоках запах свежей выпечки.

— Большего? — задумчиво переспросил Роман Аркадьич. — Как насчёт МГИМО?..

В коридоре коротко вякнул звонок.

Костя вскочил. К чёрту МГИМО! К чёрту Мозамбик! Он уже тридцать четыре дня не видел Галку…

***

Вот дурак! Что я, Африки не видел, что ли? Да и питомник номенклатурных птенцов от самого основания в моей собственности значится.

_________________

Только про "дурака" — это я напрасно. У Константина всё сложилось вполне благополучно: Галина, МГИМО, столичные родители… Карьера! А когда коммунизм полетел… гм! ко мне на темечко (рога, чтоб вы знали, — выдумки атеистов!), клан Тульчиных не без Костиного активного участия, вполне успешно адаптировался к новым условиям. Не Ротшильды, конечно, но с бедностью никогда не знакомились…

Фернан "устроился" тоже неплохо, но у его испанской родни не "сложилось": Беатрис ничего не получила. И дело было не в королевской обиде. С этим — порядок. Того, что привёз в трюме "Виктории" Элькано, с лихвой хватило, чтобы окупить все расходы на экспедицию. Дело было в другом: Фернан стартовал, имея на бортах двести шестьдесят пять человек, а в Лиссабон вернулось восемнадцать. Цена кому-то показалась чересчур высокой. Тем не менее, Беатрис не голодала. А когда сыновья подросли и взяли на себя заботу о своей матушке, то и вовсе всё наладилось.

Испанец Элькано присвоил себе славу первооткрывателя западного пути к пряным островам, а имя португальца-наёмника Фернана стали забывать. На что он, собственно, и рассчитывал. Уже через тридцать лет его путешествие стало легендарным. А после гибели нескольких десятков кораблей в лабиринте Огненной Земли, и самые отъявленные романтики усомнились в проходимости пролива. Так что все довольны.

И вот, что я думаю. Вы ведь тоже можете изменить свою жизнь к лучшему. И если кто-то и против, то только не я, — наоборот! Готов помочь всемерно и чем могу. Вы только докажите желание. Докажите! Кровью, потом и слезами. Только тогда все карты будущего покажу. И не то что суахили, язык животных понимать будете.

Докажите! И будет вам.

Не сомневайтесь…

Тень от руки

"Cos I Luv You", — для тех, кто понимает. Лирика плавно переходящая в истерику.

Меня зовут Егор… кагор, бугор, багор…

Я ненавижу горы!

Здравствуйте.

Я не люблю Жаклин Кеннеди, слушаю Slade, а меня как-то выслушал Кулагин Виктор Иванович. Первое и второе помогло познакомиться с Катериной. Зато третье делает наши отношения невозможными: я — здесь, она — там, и так будет до тех пор, пока она не выйдет замуж за кого-то более путевого, чем я.

Так решил ее отец, Кулагин.

Там — это где осень и весна. И затяжные зимы. Где лето с пухом тополиным, где утро каждое — война… ой!

Разве выпало: "война"? Я делаю неосторожный шаг и теряю равновесие. Командир поддерживает меня за рюкзак:

— Под ноги смотри, Егор!

Это Витос. Отец по землячеству и нянька. Все в одном лице. Да. С заботой о сыне, уснувшем в пустыне в камнях на вершине… При чем тут "сон на вершине", хотел бы я знать? Впрочем, нет. Не хотел бы.

А что "под ноги"… это он зря — придавленный рюкзаком, я кроме своих ног и частого булыжника ничего не вижу. Камень с отвратительным скрежетом давленого гравия ест обувь, поплевывая в лицо фиолетовой под липким небом пылью.

Липкое? Потому что цепляет глаз. Ни намека на призрачную голубизну наших широт. Ни тяжелых туч, царапающих животы о верхушки деревьев. Ни легкомысленной кисеи перистых облаков, свысока напоминающих о влаге и далеких морях с океанами.

Воды здесь нет. И не было. Никогда. А потому: ни деревьев, ни кустов, ни кисельных берегов, древней смерти юных слов… Вздор!

Что за хрень? С самого утра — кошки на сердце. Скребут проклятые, мысли измятые, судьба полосатая… о! Задор!

Если, конечно, сегодняшний день считать "черным".

Заусеницы рифм пугают. Мне, ведь, чтоб на будущее погадать, карты не нужны. Я верю, что там, в глубине меня, сидит кто-то, кто знает все наперед. И если удачно созвучия раскинуть, то он о грядущем мне намекает: слово только назови и судьбу благослови — пальцы скользкие в крови…

Ну, вот, опять. Видите? Хороши намеки. Лучше бы помалкивал… зараза.

Нас трое.

Я — рифмоплет-салага-чайник. Мой командир — Виталий Петрович, он же Витос. Он же "капитан". Исключительного мужества человек: таким как я, живой укор, не раз воспетый мной, поэтом, продвинутый по части гор и малость двинутый на этом.

Оп-па! — эпиграмма, хе-хе…

Третий — Гарсилас. Этот нормальный, из местных. Командам послушен, к горам равнодушен, солнцем укушен… Короче! — большой любитель привалов и кухни.

Впрочем, и то, и другое мне тоже по вкусу — "салага безусый дал в ухо тунгусу…"

— Алто! — командует Витос, и мы с проводником послушно останавливаемся.

На испанском я за эти полгода так и не заговорил. Но ключевые слова запомнил. Нет. Это не "этапа", — сигнал к привалу. Сейчас Витос определится по GPS, даст новые вводные Гарсиласу, и мы продолжим движение — к трудностям с презрением, к души упокоению…

Трубадур, блин! Да что же это меня так колбасит?!

Стиснув зубы, я потею под поклажей… из варварской блажи по скалам я лажу.

Минута, может, две покоя и двинемся дальше. Нет смысла сбрасывать с плеч тяжесть. Потом дольше будет возиться с ее навьючиванием обратно — удача вероятна в пустыне безвозвратной…. Вот! Значит, не верю, что отсюда выберусь?! А "война" — это предчувствие скорой развязки? Правду говорят, что поэты не просто заглядывают за угол, — они видят будущее.

Только я не хочу быть поэтом. Хочу быть незрячим. И красивые девушки будут переводить меня за руку через улицу… вот только как в этом случае я пойму, что они красивые?

— Приехали, — по-русски говорит Витос и, повысив голос, кричит проводнику. — Этапа!

Я оборачиваюсь:

— Пришли что ли?

— Сюрприз, парень, — доброжелательно отвечает Виталий, помогая мне освободиться от рюкзака. — Правда, здорово? Спутник на месте. Если поспешим, то через минуту отстреляемся. А как ящик подвесим, так и домой…

Домой? Я не вчерашний, не "простой", его слова — сплошной отстой.

"Дом" для Виталия Петровича — это брошенный на краю Косты джип. А в машине — еще три "ящика", по числу вершин, к которым эти железяки нам следует приколотить. Таких бригад, как наша, здесь, в Андах работают два десятка. В Кордильерах, насколько я знаю, тоже свои, братья-славяне.

Собственно, весь русско-украино-белорусский промальп сейчас здесь. Денежно, престижно, скоропостижно… И я, дурак, сюда ломанулся. Отцу Катерины решил что-то доказать. Ага! Вход — рубль, выход — два… и вся жизнь — трава, а в живот — булава, дома плачет вдова…

Классно меня Кулагин "сделал". Пока ВСЮ работу не закончим, НИКТО отсюда не уедет. А работы еще лет на пять. Шутка ли: основные горы пометить, чтобы ученый люд в реальном времени вибрации Земли слушал. Стопроцентный аларм-сигнал землетрясений на братской американской земле! Такую музыку готовим. Ну, а я тут в кабале, и, гадая на золе, вижу выход лишь в петле…

Наши-то, как здесь закончат, в Гималаи собираются. Чтоб и Евразию можно было "слушать". А что им? Хлебом не корми — дай по горам полазить. Вдобавок, за деньги!

Вот только о Кавказе — молчок. Не хотят они "Кавказом стенки ходить". Видать, уже там побывали. И не понравилось. А я, скромный, не спрашиваю, где они сноровку со снайперской винтовкой муштровкой-тренировкой пришнуровывали…

Да ну их… железные люди, тесен их круг, залпом орудий по теням от рук.

"Теням от рук"? Еще один "намек", о котором лучше поскорее забыть. Все равно, пока не случится, не разберешь, о чем внутренний голос подсказывает.

А Гарсилас уже хлопочет рядом, дружелюбно похлопывает меня одной рукой, указывает на рюкзак Виталия другой:

— Гыл-гыл-гыл, Витос, — радостно щерит изрезанное рубцами лицо Гарсилас. — Гыл-гыл-гыл, Горос…

— Что ему нужно? — я с облегчением распрямляю усталые плечи и спину.

— Обед ему нужен, — поясняет Виталий. — Лакомида…

— Сикларо лакомида! — едва не вопит проводник, и его истерзанное солнцем лицо складывается в печеное яблоко. — Яэсора порфин!

Я понимаю его восторг: походная кухня из керогаза и герметичной посуды позволяет даже на этой высоте быстро готовить суп и тушенку. А сами припасы: мясо и сушеные овощи, разве сравнишь с местной пищей из тараканов и ящериц?

Заглядываю в жадный рот Гарсиласа, морщусь от его гнилого дыхания и представляю, как он поедает сороконожек, закусывая пауками — "работая руками с зажатыми клинками…"

Становится не по себе: опять символ близкой беды.

— Не спи, стажер, — глухо окликает Виталий.

Он уже расчехлил оружие. Ствол СВД матово отсвечивает на солнце. Командир привычно прилаживает оптику, коллиматор, батарею. Обычная самозарядная винтовка Драгунова образца шестьдесят третьего года споро превращается в реквизит фантастического боевика — "дальнобойность велика, страх и ужас чужака…"

Последним Виталий вставляет магазин с десятью маркерами, передергивает затвор и щелкает предохранителем.

— К бою готов!

"Море бинтов к приговору венков, поле цветов в частоколе крестов…"

Глаза старшего хитро щурятся. Я ничуть не сомневаюсь, что ему известно о моей ссылке. Подозреваю, что он знает и о причинах этой несправедливости.

Достаю из кармашка рюкзака футляр с биноклем и подхватываю командирскую коробку с GPS. Виталий кивает на пенал с компасом, и мне приходится еще раз нагибаться.

Проводник приступает к хлопотам с баллонами воды и газа, а мы поднимаемся на ближайший валун. Впрочем, "мы" — это не совсем точно. Когда мне, наконец, удается взгромоздиться на камень, командир в позиции "лежа" уже деловито регулирует яркость коллиматорной точки и резкость прицела.

— Чуть живее, Горос! — в голосе Витоса только терпение. — Цель?!

Присаживаюсь рядом и включаю спутниковую навигационную систему: на темно-коричневом экране струится замысловатая паутина уровней высот. Центральная точка нашего положения и точка цели лежат на разных "паутинках", но сейчас важно другое, — между нашими горизонталями "чисто".

Сверяюсь с компасом и докладываю:

— Тысяча сто метров. Полсотни метров к верху. Десять градусов к югу.

Я достаю из футляра бинокль и бросаю взгляд на хронометр:

— Через три минуты спутник наведения с лазерной пушкой уйдет за горизонт.

Пока я удивляюсь точности, с которой нам удается вовремя выйти на цель, командир врастает в приклад, перетекает зрением в наглазник и левой рукой выдвигает бленду до упора. Щелкает предохранитель.

Я заглядываю в бинокль. Даже в это предполуденное время громада камня продолжает успешно прятаться от солнца. Густые тени серыми клочьями расступаются, обнажая рельеф горного массива. Цель нахожу сразу и вздрагиваю: плавные обводы овала с окаймляющими его сверху и снизу карнизами похожи на человеческий глаз. Горизонтальные складки и вертикальные трещины напоминают морщины на изможденном лице Гарсиласа. Алое пятно цели в самом центре овала дорисовывает зрачок, и оттого сходство с частью человеческого лица усиливается. Впрочем, почему же "частью"? Вот тот нависающий валун вполне сойдет за нос…

— Как у тебя? — спрашивает командир.

— Вижу цель. Жду пристрелочный…

Винтовка сочно "бахает", а на девять часов от пятна цели на скале расцветает желтое пятно краски. Теперь мне нужно привести прицельную марку винтовки к пятну прицела спутника. Я представляю, как в двух сотнях километрах над нами искусственный спутник Земли из мрачной черной бездны посылает луч лазера, чтобы пометить миллионолетнюю породу…

— Не отвлекайся, Егор, — жестче обычного говорит Виталий. — Коррекция метки…

Поле зрения оптики винтовки — три градуса. Бинокля — тридцать. Если я в ближайшую минуту не наведу коллиматорную точку винтовки на пятно лазера спутника, нам придется сутки ждать следующего сеанса наведения на цель.

— На три часа, командир. Два прицела.

Я представляю, как прицельная марка бежит по скале, подбираясь к зрачку "глаза". Жаль, что в бинокль красное пятнышко не разглядеть. Наверное, красиво. Вот бы взглянуть…

Он опять стреляет. В бинокль видно, как след маркерной пули желтой кляксой почти на треть покрывает алое пятно цели.

— Неплохо, — одобрительно говорит Виталий, разглядывая свою работу в прицел винтовки.

Потом отсоединяет магазин, отодвигает затвор и меняет патрон с желтым маркером на белый. Бах!

Пятно белой краски удачно ложится на край желтой. Получается разноцветная восьмерка. Теперь посадочное место будет легко найти и даже отличить от первого пристрелочного выстрела.

— Может, еще разок? — спрашиваю я.

Но командир уже стоит на колене и снимает с плеча ремень оружия.

— Запомни, салага, — емко, по-отечески говорит он. — Лучшее — враг хорошему! Сдавать назад на автомобиле нужно не сколько хватает места, а сколько тебе нужно для маневра. Пошли обедать. Гарсилас, надо думать, уже весь запас моркови на суп перевел…

***

К подножию помеченной скалы мы добрались только через три часа. В горах — обычное дело: цель вот она, рукой подать. И если бы там стоял человек, с ним можно было бы перекинуться словечком или дуэтом спеть. Но подойти, поздороваться за руку… или просто рядом посидеть, постаканить-погалдеть… — это долгий ход и многие беды, если торопиться.

Впрочем, неторопливость тоже не гарантирует отсутствия проблем и сюрпризов.

У скалы нас поджидало двое оборванцев, по лицу и комплекции — вылитые "гарсиласы". Разве что чуть приземистее и суше… да пончо более мышиного цвета, чем у нашего проводника.

— Ола омбрес, — поздоровался с ними командир.

Он аккуратно уложил свой рюкзак на землю и, задрав голову, глянул вверх.

Я тоже освободился от поклажи, кивнул местным и сказал:

— Мне кажется, метка дальше, севернее…

— Верно, — одобрительно кивнул Виталий. — Дальше и севернее. Но подниматься мы будем здесь. В метрах тридцати над нами карниз. По нему-то и продвинемся под самую цель. Ты же не хочешь штурмовать камень с отрицательным углом наклона?

Мне очень хотелось сказать ему, что "штурмовать камень" мне не хочется ни под каким углом: ни отрицательным, ни положительным. И вообще, это затянувшееся путешествие по местам грядущей славы американских геофизиков мне уже давно поперек горла. Что я ничего не имею против камня и неба, но когда "несть числа" и тому и другому…

— Егор, — привычно "будит" меня командир. — Работаем.

Да. Я многое чего хотел бы ему сказать. Но штука в том, что от моих горьких слез ничего не изменится. Разве что станет много горше… мне.

Я отошел от стенки шагов на двадцать, выбрал относительно ровную поверхность, расстелил брезент и приступил к разгрузке вещмешков: канаты, зацепы, крючья, ступени, гвозди…

Позади сухо стрельнул спитовский гвоздемет. Раздались недовольные возгласы, вскрик боли, удары…

Я в полуприседе развернулся и замер: местных заметно прибавилось — теперь их было человек десять. И они палками избивали Виталия. Командир крутился под их ударами, иногда ловко уворачиваясь, иногда не очень. В стороны летели брызги крови и клочья одежды…

Вот один из оборванцев упал. Второй… но их слишком много.

Я закричал. Схватил молоток и даже успел сделать несколько шагов. Неожиданно вокруг меня стало тесно. Кажется, я кого-то ударил кулаком… а потом мир перевернулся: небо со скалой поменялись местами, и я пребольно ударился спиной о камень. В глазах — цветные сполохи, и как-то сразу расхотелось дышать. Надо мной гортанно вскрикнули и приложили палкой по животу. Меня согнуло пополам, обед, старательно, с душой сготовленный Гарсиласом, одним коротким спазмом выхлюпнуло в пыль… А потом все как-то угомонилось. Так же внезапно и неожиданно, как началось.

Но я не спешил подниматься и открывать глаза.

"Лучше умереть стоя, чем жить на коленях". Шлак! Мрак! Баг! Дурацкий лозунг. Какая-то девка придумала. Кажется, из Испании. Этот слоган имеет смысл только в двух случаях: либо когда нет выбора — что так убьют, что эдак. Либо умирать нужно кому-то другому… а это меняет дело, не так ли?

Время шло. Ничего не происходило. Я приоткрыл глаза, чтобы глянуть: чего там во внешнем мире делается.

Витос сидел в нескольких метрах от меня. Он обеими руками держался за лицо и внимательно следил за бандитами.

В десяти шагах валялся гвоздезабивной пистолет, чуть в стороне — мой молоток, а на скале отблескивала алюминиевая ступенька — первая из двух сотен, которые должны были привести нас к месту установки оборудования.

По-видимому, Виталий приколотил ступеньку, и это почему-то разозлило оборванцев. Они избили командира и напали на меня, но если взять пистолет… то можно будет еще разок нарваться на неприятности. Это ведь обычный пороховой "спит" — с предохранителем у раструба: если ствол не прижат к поверхности, то боек не ударит по патрону. В моем рюкзаке лежит точно такой же.

А геологический молоток против их палок как-то не очень… да и толку с одного выстрела? — не просить же их обождать, пока я буду перезаряжать "оружие".

Новый окрик и бойцы отступили на шаг.

На поляну неспешно выбрался старик. Судя по уважению разбойников — важняк. А по виду не скажешь. Его хламида была настолько потерта, что назвать ее вкусным словом "пончо" значило бросить тень на славу перуанского текстиля.

Старик цепко посмотрел на нас с командиром и о чем-то негромко спросил. Один из бойцов шагнул вперед и быстро заговорил, активно размахивая руками. Он показывал вверх, на нас с Виталием, на первую ступень, прибитую к скале…. По-видимому, ступень заинтересовала старикана больше всего. Он снисходительно повел плечом — боец заткнулся и отступил.

Старик подошел к ступени и внимательно, едва не обнюхав, осмотрел ее. Потом продел пальцы в отверстия перфорации… и вытащил.

Я глянул на Виталия и понял, что командир поразился не меньше моего. Но потом произошло еще более удивительное: старик указательным пальцем потер по скале, и отверстие от гвоздя затянулось. Еще одно движение ладонью, и от работы гвоздешлепа не осталось и следа.

Он пальцем затер отверстие в камне! Как в пластилине!

На поляну вышли еще трое: двое бандитов привели Гарсиласа. Не успел, значит, убежать.

Старик отвлекся от алюминиевой ступеньки и о чем-то спросил нашего проводника. Тот ответил. Потом, подумав, что-то добавил, а через секунду Гарсилас громко кричал на бандитов, размахивая руками не слабее первого оратора.

Старик тихо ответил, и Гарсилас шагнул к Виталию, быстро заговорил с ним, показывая на бандитов, на старика, на скалу.

Виталий покачал головой и протянул проводнику окровавленную ладонь. Подбородок у командира был вдавлен и в крови.

Похоже, ему сломали челюсть.

Гарсилас подбежал ко мне.

— Гыл-гыл-гыл, аймара, — закричал на меня Гарсилас. — Гыл-гыл-гыл, кечуа, — и он гордо ударил себя в грудь.

Мне опять захотелось зажмуриться. Да так, чтобы когда глаза открыть, ничего этого здесь не было. А еще лучше, чтобы здесь не было меня. Домой хочу. К маме.

Моя мама чудесно готовит холодец… и тефтели с черносливом…

— Гарсилас — кечуа, — настаивал проводник. — Горос, Витос — московита. Аймара, аймара… — Гарсилас несколько раз показал рукой на старика.

— Аймара, — покорно согласился я, лишь бы он отвязался. — Деда зовут Аймара. Я счастлив. Можешь от моего имени послать его в задницу.

Гарсилас заулыбался и хлопнул меня по плечу. Потом он вновь обратился к старику, отчаянной жестикуляцией пытаясь что-то объяснить.

Аймара что-то тихо сказал, но проводник не унимался. Тогда один из бандитов ткнул концом палки ему в лицо. Гарсилас тут же умолк, упал на колени и сплюнул темно-красным на землю. Стало тихо.

Аймара, поигрывая гвоздем и ступенькой, подошел ко мне.

Если кто помнит актера Бронсона — копия! Только лет на сто старше. Вот он что-то сказал. Голос приятный, без гнева или злости. Его пожилое, изрезанное морщинами лицо безмятежно. И только черные, мрачные глаза пугали… была в них какая-то первобытная борзость. Легко могу представить, как человек с такими глазами между делом, походя, отрежет голову ближнему и тут же, рядом с трупом, спокойно продолжит прерванное занятие: будет готовить плов или стричь бороду.

— Я не понимаю, — сказал я сердито. — Но бить людей за гвоздь в стене — варварство!

Старик полуобернулся, о чем-то спросил Гарсиласа. Тот односложно ответил.

Аймара, потеряв ко мне интерес, подошел к Виталию.

Несмотря на очевидный ужас, ситуация мне показалась комичной: Аймаре было что-то от меня нужно. Но для этого Гарсилас должен был передать его слова Виталию, а Виталий перевел бы мне. Без обоих переводчиков диалог невозможен.

Вот только не скоро Виталий заговорит.

А Гарсиласу только что разбили губы.

— Витос? — обратился старик к Виталию.

Командир осторожно кивнул, показывая окровавленную ладонь.

Приняв какое-то решение, старик передал одному из бандитов ступеньку с гвоздем и жестами предложил Виталию показать лицо. Командир пожал плечами и убрал руки. Аймара внимательно осмотрел челюсть, старательно вытер ладони о свою дерюгу и неожиданным скользким движением обхватил командиру затылок левой рукой, а правой вцепился ему в подбородок. Виталий завыл и забился от боли.

Все произошло само собой.

Я рванулся на выручку командиру. Я думал оттолкнуть старика. Хотел, чтобы он оставил Виталия в покое.

С таким же успехом я мог наброситься на трамвай. Или автобус. Я будто налетел на угол дома. Аймара не шевельнулся. Не повернул головы, не крикнул. Он не сделал ничего! А я ударился об него, отлетел назад и растянулся в пыли. Сел и глянул на бандитов.

Они стояли неподалеку и смотрели на меня. Никто не смеялся, а старик стоял на прежнем месте, рядом с Виталием.

"Даже головы не повернул, — расстроился я. — Сволочь!"

И тут я понял, что "дергаться" не стоило. Убьют. И никто не спасет — не поможет. И наказывать за это никого не будут.

— Отставить, Егор, — неожиданно внятно произнес командир, ощупывая лицо. — Вроде, починил, гад. Ну и дед! Спрошу у Гарсиласа, как это он делает.

Они в полголоса загалдели. Через минуту к их беседе подключился Аймара.

А меня начало трясти. Было очень страшно.

Оказывается, я никогда раньше не задумывался о том, как может быть страшно цивилизованному человеку вдали от милиции. Одно неосторожное слово, жест… и забьют палками до смерти. Моя жизнь зависела от прихоти дикарей. Которые спят в хижинах из уложенного камня. И не могут додуматься до вентиляционного отверстия в крыше — очаги здесь топят "по-черному": дверные проемы издалека угадывались по кайме сажи…

Я увидел, что все трое смотрят на меня. И молчат.

— Чего уставились? — я почти закричал. Я был на грани истерики. — До ветру мне надо. Отлить! Писать хочу!

Они с минуту шушукались, а потом Виталий сказал:

— Валяй. Только недалеко. К вещам не подходи, а на конвой не обращай внимания.

О вещах я бы и не вспомнил, а про "конвой" понял, только когда двое бандитов пошли за мной.

— Ну и хрен с вами, — сказал я, развязывая узелок на брюках. — Глядите, как мы это делаем у себя, в России.

Но такие подробности их не интересовали — отвернулись в негромком разговоре.

Справившись со своими делами, я возвращаться не стал. Вылез на ближайший валун и стал "смотреть горы".

Приятное занятие, я вам скажу. Казалось бы — камень, но столько форм, причуд, изгибов… теней неясных переливов, души взлохмаченной этюд.

Забавно, как мы с Катькой познакомились. На свадьбе… разумеется, на свадьбе — мое рабочее место. Тамада, куплетист, мастер импровизаций… Так написано на моей визитке. Массовик-затейник, словом.

Я Катюшу еще на поздравлениях приметил. А потом, как ребята сто первый раз Мендельсона отыграли, шепнул ей: "нельзя быть такой красивой, девушка. Могут украсть". А она мне ответила: "скорее бы…"

Хорошо сказала. Ключик что надо!

Я тогда ей весь вечер баллады пел. Под "Everday", конечно. Все на одну тему: "скорее бы"… о тщетности борьбы… с гламуром, о точности стрельбы… Амура, превратности судьбы… авгура…

Жека душевно струны перебирал, Вадяня барабаны оглаживал. А я аккордеону едва меха шевелил. Гармошка — мой конек: правая рука не знает, что делает левая. Хорошо тогда скатили. Не Джим, Дон, Дэйв, конечно. Но и не "Варвара жарит кур", между прочим. Спелись, чего там. Не первый год…

А ведь уже тогда мой внутренний голос не молчал.

Ведь я и есть авгур. Ну, как же: рифмач — носитель тайного знания. Чем не повод для изгнания? Вот такое наказание…

Они думают, что нанизывание слов на прутик — дар Божий.

А по мне — обуза.

У всех правильные занятия и понятные желания: к чему-то стремятся, чему-то учатся, где-то работают. А я навечно прикован к праздничному столу: мне рады, потому что я — душа общества. Убери общество — и нет меня, все — пустая болтовня, эх! полцарства за коня!..

Позади зашуршало.

Я испуганно обернулся. Так и есть. Зовут. Руками машут.

Рисковать здоровьем не хотелось. Поэтому я без споров спустился с валуна и вернулся на площадку перед скалой.

У стены сидел Гарсилас и промачивал разбитые губы антисептической салфеткой. Виталий не изменил своего положения. Только разулся и старательно разминал щиколотку правой ноги.

Больше никого не было.

— А где все? — спросил я.

— Уже соскучился? — улыбнулся командир. — Присаживайся. Сторговались, вроде. Но придется немного поработать. Так просто не отпускают.

— И что?

— Нашкодили мы крепко. Оказывается тут у них кладбище, прямо в горе. Здесь, неподалеку, пещера, они там своих покойников складируют. А скала, что я краской подмазал, — окно в мир для усопших предков. И через это "окошко" их предки за нами уже тысячу лет подглядывают. А я, значит, им бельмо на глаз посадил… Что еще?

Это он заметил, как я судорожно вздохнул.

— Да видел я этот глаз, — признался я. — В бинокль.

— И можешь забыть, — благодушно успокоил Виталий. — Суеверия и темнота. Твоя задача залезть наверх и затереть маркер. После этого обещали отпустить.

— Затереть? Это же мел! Он в породу впаивается.

— У нас есть немного краски. Граффити никогда не увлекался? "Задуешь" и мать его… Отсюда никто не разберет: стерли или закрасили.

— А дед руки не вырвет, когда я ступеньки колотить буду?

— Никаких ступенек, парень, — с непонятным воодушевлением сказал Виталий. — Впрочем, они разрешают взять все, что не царапает камень…

— Погоди, — остановил я командира. — Ты хочешь сказать, что отправляешь меня наверх без ступенек? Без гвоздешлепа и страховки?

— Ну, положим, страховка у тебя будет, — заметил командир. — Нижняя. Обеспечишь кулачковыми закладухами, у нас их три. Дам тебе два хороших каната по десять метров. За сегодня еще успеешь сделать пару десятков этапов по четыре-пять метров каждый. Я присмотрю щели для клиньев…

— Почему четыре-пять метров? — тупо спросил я.

— Потому что больше семи метров свободного падения никакая веревка не выдержит.

— А я, значит, выдержу?

— Во-первых, выдержишь, я тебе из ремней беседку на задницу навяжу, так что тряхнет крепко, но жить будешь. Да и веревки у нас маммутовские, с приличной динамикой. Не резинка, конечно, но душу не выдернут…

— А во-вторых?

— А во-вторых, не падай, — усмехнулся Виталий.

— Ты с ума сошел! — мне даже горло сдавило от ужаса. — Это две с половиной сотни метров! Без ступеней? Крючьев? Это ты фанат гонок по вертикали! А мне нравится, когда жопа на асфальте.

— А ты, значит, фанат "жопы" и "асфальта"? — брезгливо осведомился старший. — Или вопли заморских клоунов тоже в этот список входят?

Тут я не понял, — это он "Nobody`s Fools" имел ввиду? Но давать оценку его неожиданной эрудиции не стал. Другой вопрос показался более важным:

— Почему бы тебе самому не полезть?

— Я бы с радостью, — сказал командир. — Час туда и два обратно. Да не могу. Видишь, что черти с ногами сделали…

Я присмотрелся и подосадовал за свою невнимательность. Лодыжки его ног тонули в багровых опухолях.

— Не сломаны, — пояснил Виталий, — но перебиты. Так что после восхождения, тебе еще придется отнести меня к машине. И для нашей команды эта стенка в ближайшие две недели — последняя. Рад?

— А пахану местному западло было тебе ноги вправить?

— Гуллосу? — уточнил Виталий.

— Аймаре.

— "Аймара" — это племя. Все, что ты видишь вокруг, — их горы…

— Ты не увиливай, командир. Почему бы Гуллосу не починить тебе ноги, как он это сделал с челюстью?

— Может, сходишь к нему в кишлак и сам об этом спросишь?

— Что-то не хочется. Ты же знаешь — боюсь одиночества. А если откажемся?

— Убьют, — спокойно ответил командир.

— Палками?

— Это не палки. Они называют их "макана".

— Да, — кивнул я. — Это очень важно. И много ли макана может против СВД?

— Сотня макана против одной винтовки? — прищурился Виталий.

— Тогда давай убежим.

— Ты и вправду полагаешь, что со мной на плечах перешустришь Гарсиласа? Или ты меня здесь бросишь?

— Причем тут Гарсилас?

— Да притом, что проводник наш драпанул, как только они на меня кинулись. И что-то недалеко ушел…

— Я не полезу туда, — спокойно сказал я. — Я ни за что туда не полезу! Это безумие!

— Брось, парень, — сказал командир. — Не ломайся. Всегда приходит время, когда нужно что-то сделать. Не спорить, не доказывать… просто взять и сделать. Не говорить об истории, а делать историю. Потому что больше некому. И будешь мужчиной. А если не сделаешь или сделаешь плохо, будешь покойником. Есть разница?

— Хотелось бы уточнить твой вклад в эту "разницу"…

— Руководство, тактика восхождения и спуска.

— Не маловато ли?

Он тяжело вздохнул:

— И что же ты хочешь? Денег?

— Домой хочу, — быстро сказал я. — В Москву!

— Да ради Бога, — неожиданно согласился командир. — Если так приспичило, давно бы сказал. Насилу не держим.

— Но Кулагин…

— Кулагин — "бай-ага" только в Москве, — сказал Виталий. — А здесь он всего лишь Витька из обеспечения. Закрасишь пятна, и я сам тебя в аэропорт отвезу. И первым же рейсом в Москву отправлю. Теперь мы можем обсудить порядок подъема?

— Как челюсть? — глухо спросил я.

Командир большим и указательным пальцами правой руки взялся за нижнюю челюсть и слегка подвигал ею из стороны в сторону.

— Зудит… да не вибрируй, стажер! У нас есть радио — будем держать связь. Найду НП с хорошим обзором, Гарсилас поможет мне туда перебраться. Буду следить за тобой в свою оптику, подсказывать маршрут… ты не будешь один.

— Ага, — сказал я. — Понял. По прихоти варвара я полезу на стенку, а ты мой затылок в оптический прицел "тигра" будешь рассматривать. Кр-расота! Всю жизнь мечтал…

***

В первый раз Егор запаниковал, когда до карниза оставалось не больше двух корпусов. Три десятка метров высоты под ногами парализовали волю. Он упрямо нашептывал себе "Far Far Away", но сдвинуться с места не получалось. Силы быстро уходили из натруженных подъемом рук.

— Егор, — уверенный голос командира в наушниках успокаивал, но ужас перед неминуемым падением не отпускал. — Я все вижу. Ты не "застрял", парень. Все в порядке. Ты поднимаешься уже час с четвертью. Раз досюда добрался, то и дальше пойдешь. Главное — много не думай. Давай-ка вместе. Ноги в хорошем упоре. Правая рука в расщелине на половину пальцев. Ты очень хорошо держишься. Просто ты не видишь, что вижу я. Подними голову и посмотри на левую руку.

Егор послушно сделал, как велели.

— Отлично. Теперь следи за маркой.

Егор увидел красную точку на запястье. Точка "съехала" с руки и двинулась по камню влево и вверх.

— Левую руку тяни за коллиматорной меткой. Там тебя ждет очень симпатичный выступ. Когда за него ухватишься, сможешь выпрямиться и сразу левой ногой нащупаешь щель. Ты за нее держался пять минут назад.

Невесомые наушники и микрофон нисколько не мешали подъему. Радио было надежно закреплено на страховочном поясе. Ремни "беседки" чуть сковывали движения, зато успокаивали: какая ни есть — страховка — и надежда, что все обойдется.

А голос давал бесценные советы: как продолжить движение, с какой ноги начать, в какую сторону двигаться.

Выступ оказался на месте. И щель под левую ногу оказалась достаточно широкой, чтобы галоша в нее втиснулась не носком, а рантом. Упоительно — замереть на прочной опоре.

— Не останавливайся, Егор, — напрягал командир. — Пользуйся инерцией — единственный помощник в движении наверх. Следи за маркой по правой руке… чуть потянись, правую ногу расслабь… Да не "липни" ты к этой долбаной скале, салага! Это же не кулагинская дочка, это — камень! Чуть отодвинься, и "горизонт" будет шире: сам будешь видеть, куда руки тянуть. И не нужно подтягиваться, — выжимай ногами. Отлично! Пора ставить закладуху. Вот в эту самую щель… да! Не вижу, чтобы ты откинул предохранитель эксцентрика. Вот. Теперь правильно. Карабин. Трос. Ну, ты молодец, парень. "Мастера" я тебе гарантирую.

Теперь зажим… Блин! На оба конца. Оба! Вот. Можешь отпустить руки. Не бойся. Отдыхай. Две минуты. Ноги тоже отпусти. Отпусти ноги, я сказал!

— Я боюсь, — признался Егор.

— И правильно, — сказал командир. — И молодец. Тому, кто боится, — бояться нечего. Посему и вниз можешь смотреть сколько вздумается. Вверх, в стороны… забудь о камне. Ты сейчас в том положении, когда уже все равно: тридцать метров под тобой или сто тридцать. Если падать, то разницы нет. Это как у пловца: если глубже роста, то значения не имеет: три метра или три километра. Что так, что эдак… понимаешь?

— Кажется, да!

— Отлично. Теперь чуть ослабь зажим, осторожно. Так. Начинай спуск к нижней закладухе. Ну, ты совсем под паралитика, Егор. Чуть смелее… перехват на средней страховке. Отлично. Теперь спустись вниз и подбери нижний кулак.

Егор спустился на канате к нижней страховке и потянул за клин. "Кулак" из щели не выходил.

— А стопор кто ослаблять будет?

— Зараза!

— Береги дыхание…

Егор отжал фиксатор эксцентрика, и закладуха вышла из пазухи.

— Отлично. Теперь ножками упираешься, ручками подтягиваешься… Только плавно… очень плавно! Одна железка тебя держит, другая — страхует, третья — на поясе. Но мы же не будем проверять их прочность, верно?

— Да. То есть, нет… не будем.

— Так. Сейчас будем выходить на карниз, Егор. Там и отлежишься. Собрался? С правой ноги. Выше, под себя, еще левее. Есть! Нащупал?

— Да!

— Правую руку…. Нет! Не нужно сильно тянуться. Ноги — опора, руки — равновесие. Короткое "плечо" — большая мощность. Будешь тянуться — руки "затекут", быстрее устанешь. Не спешим. Понемногу. Вижу, как ты взялся правой. Пойдет. Теперь переноси левую руку… по марке, Егор, по прицельной точке. К чему эксперименты? Хорошо ведь получается.

Через минуту Егор перевалил через гребень и оказался на длинном карнизе полуметровой ширины. Он лег на спину и с наслаждением вытянулся.

Серый, в черных прожилках трещин камень нависал над ним, закрывая половину неба. В ушах звучали поздравления Виталия, но ужас, ледяной рукой оглаживающий сердце, ширился и рос.

— Егор, ответь, — добродушно гудел Виталий. — Как ты там, парень?

— Нормально, — сдавленно ответил Егор. — Только не верю я, что туда залезу. Двести метров! А я едва тридцать осилил. И чуть не умер.

— Не "едва тридцать", а почти сорок. Считай — пятая часть. За каких-то два часа. Я и не надеялся. Кстати, — это половина запланированного на сегодня подъема. Только ты там не спи. Ручками работай — ножки растирай. Не забудь шею…

Егор неловко завозился на каменном ложе. В спину впивались каменная крошка, углы и выступы дикого камня.

— Я только одного не пойму, командир: как я вечером спускаться буду?

— Это еще зачем? — заулыбался голос Виталия в наушниках. — Над тобой в пяти десятках метров второй карниз идет. На нем и заночуешь.

Егор промолчал. Что-то такое и ему приходило в голову. Вот только верить не хотелось, что все это взаправду… и с ним.

— Мне страшно, командир, — признался он. — Я не уверен в своих силах.

— Ты, главное, много не думай, — посоветовал Виталий. — Тебя убивает не высота, а воображение. Относись ко всему, как к понедельнику: противно, но на работу идти надо. Идешь и работаешь… отстранись от страха. Сосредоточься на этой, конкретной секунде. Вот, прямо сейчас ты же не падаешь?

— Нет.

— Не падаешь, не мерзнешь… Разносолы, конечно, до завтрашнего ужина не светят, но, сколько там осталось? Сутки! Потерпишь, не маленький. Да не дрейфь, салага. Сейчас пойдет хороший угол с выраженным рельефом. Загородная прогулка! Самый тяжелый участок на сегодня ты уже отработал. А на втором карнизе закладухами обложишься, концы подтянешь, и… добро пожаловать к звездам! Кто из поэтов может таким опытом похвастаться? А завтра, с первыми лучами…

— Вот, — сказал Егор. — С этого места, пожалуйста, чуть подробнее.

— Пустяки. От второго карниза к овальной плите идет трещина. Так ты по ней… в расклинку. Как с самой плитой быть, я пока не знаю, — для тебя чересчур гладкая. Наверное, обойдем ее поверху. Свяжешь канаты и спустишься. Нормально все парень. Ты — молодец! Только пора подниматься. До следующего карниза нужно успеть до темноты. Ты же не хочешь всю ночь висеть на стенке?

— В самом деле, — согласился Егор, поднимаясь. — Не хочу.

***

Звезд было не просто много. Им не было числа.

Громада камня ласково грела левую щеку, а поднявшийся к ночи ветер обдавал холодом правую. Чуть потрескивала, остывая, скала. Ветер едва слышно подвывал на утесе. Где-то далеко гремел барабан.

"Гуллосу тоже не спится, — улыбнулся сквозь сладкую дрему Егор. — Ни телевизора, ни Интернета. Развлекает аймаров, как может. Впрочем, чтоб на потеху племени дырку в камне пальцем провертеть, барабан, наверное, не нужен".

Взобраться на складку он успел до темноты. Расставил закладухи и тщательно закрепился. Потом размотал стометровую катушку капронового троса, и Гарсилас передал ему термосы с горячими бульоном и мате. А еще пакетик с сухофруктами и спальный мешок — и сейчас было холодно, а к утру температура могла и вовсе упасть до нуля.

На удивление, какой-то особенной усталости Егор не чувствовал. Даже таинственная сороче, которой пугали "бывалые", никак не сказывалась на его самочувствии и настроении. Никакой одышки или слабости. Разве что немного тянули мышцы живота, куда бойцы Гуллоса приложились палкой. Впрочем, возможно, существенной прибавкой к здоровью было мате. С ударением на первом слоге, разумеется. А то, что южноамериканский "травяной чай" заваривался на листьях дерева, Егор узнал еще в первую неделю аккомодации в Парамонга.

"Инструктаж, прививки, крепости Инки, волосы дыбом на русском загривке…"

Наверное, командиру и впрямь удалось поделиться с ним своим спокойствием. А может, и вправду ничего такого в этом подъеме не было.

"В конце-концов, я этим занимаюсь уже полгода, — сказал себе Егор. — Наверное, окреп, да и опыт, какой-никакой появился…" Еще он подумал, что если поверить командиру о правилах поведения в экстриме и принять все как есть, то… что тут такого? Спасение в безвыходной ситуации в том, чтобы перестать искать выход. Живет он здесь. На горе. И совсем неплохо устроился. Ему тепло. Он сыт. Простейшие физиологические потребности своевременно удовлетворены. В полном объеме. А что опорожнение кишечника происходило на стометровой высоте, так это и впрямь забавно: теперь, когда он будет говорить: "да ложил я на вашу цивилизацию", — это не будет хвастовством или бравадой.

Так он себе и думал о том о сем, как вдруг зазнобило: неподалеку на карнизе засветилось серебристое облачко. Сияние, дрожа и переливаясь, уверенно принимало очертания человека… Через минуту сгусток света оформился в женщину, которая, кутаясь в пончо, стояла на краю пропасти. Широкие поля сомбреро закрывали ее лицо.

— Командир, — шепотом позвал Егор. — У меня проблемы, командир.

— Что там? — немедленно отозвался Виталий.

— Тут у меня женщина…

— Одета?

— Что? — не понял Егор.

— Женщина, спрашиваю, одета?

— Да. Пончо, сомбреро… лица не видно.

— Тогда откуда ты знаешь, что это женщина?

— Не знаю, — растерялся Егор. — Мне так кажется.

— Допрыгался, — посочувствовал Виталий. — Целибат в твоем возрасте… а ведь Дмитрич звал тебя в бордель! Да и наши девки на тебя косятся.

— "Целибат" — это у попов-католиков, — возразил Егор. — А меня невеста ждет.

— Тогда анахорет…

— "Анахорет" — это отшельничество. Там про женщин ничего не сказано.

— Вот я и говорю — анахорет, если женщины не предусматриваются.

Спор о терминологии как-то незаметно отвлек Егора от сияющего призрака, но сама проблема никуда не делась: так и стояла в метрах пяти от него, чуть подрагивая на ветру, будто прислушиваясь к далекому барабану.

— А мне что делать? Привидение-то, вот оно.

— А что же ты хотел? Кладбище все-таки…

— Очень "смешно", — недовольно буркнул Егор.

— Любуйся! — посоветовал Виталий. — Считай, — повезло. Ты в горах, парень! Каждый из нас видел нечто, чему нет объяснения. Тот же Дмитрич, к примеру, полярным сиянием любовался. В Карпатах. Так разве сравнить: у него — бессмысленные сполохи на небе, а у тебя — дама.

Егор понял, что Виталий насмешничает только затем, чтобы успокоить и не дать запаниковать.

— Командир, — позвал он. — А ты не мог бы в бинокль глянуть: эта штука и вправду здесь светится, или у меня крыша едет?

— Давно смотрю, Егор, — ответил Виталий. — Насчет "крыши" можешь быть спокоен: у тебя на карнизе и вправду что-то есть. Но мне отсюда не разобрать: скала теплая — воздух дрожит. И что твоя барышня делает?

— Мне кажется, барабаны аймары слушает, — сказал Егор. — Во всяком случае, будто повернута в ту сторону, откуда звуки. А еще она мерцает… в такт.

Серебристое облако и вправду заметно колыхалась в такт барабанам. Но кроме общего колебания формы, свечение заметно пульсировало по яркости. Было красиво: лиловые искры рождались внутри и стремительными волнами перебегали из центра к периферии…

— Гарсилас говорит, что духа нужно успокоить, — сказал капитан.

— Успокоить?

— Да. Древняя смерть. Бояться не нужно, она пришла только за словом: узнать, как мы тут живем. Лучше всего петь. Гарсилас уже свою сопилку достал..

Снизу и вправду донеслись неуверенные звуки разбуженной свирели.

— Это свирель, командир, — сказал Егор. — Только здесь она называется "чиримия".

— Ты не умничай, — строго оборвал его Виталий. — Подумай лучше: мы только пытаемся слушать горы. А горы, оказывается, давно слушают нас.

— Но это как-то глупо. Петь привидению…

— Мы в чужой стране, сынок. И если судьба занесла на древнее кладбище инков, а их потомки советуют петь… наверное, не стоит упрямиться?

— О чем же мне петь?

— О том, что болит, конечно. Давай про Катюшу. Я ведь ее малышкой на руках носил. Витек в Гренландию за каким-то хером поперся, так мы с Марией чуть ли не каждый вечер к Валюхе в гости закатывались…

"Это он о матушке Катерины — Валентине Михайловне, — понял Егор. — А Мария Ивановна, выходит, его жена. Значит, они и вправду близко знакомы…"

— Нет проблем! — уверенно сказал Егор. — Ща спою! Только мне твоя помощь нужна. Как услышишь, что я такт приканчиваю, так словечки подбрасывай. Какие только в голову придут. Мне так легче.

— Как поленья в костер?

— Они самые, — выползая из спальника, согласился Егор. — Поленья… в костер…

Он с удовольствием откинулся спиной к теплой стене и сделал несколько глубоких вдохов, вентилируя легкие. Барабаны аймары, сопилка Гарсиласа, треск камня и вой ветра на изгибах камня… все складывалось в чарующую знакомую мелодию. Еще мгновение, и он ее узнает. Конечно! Это же волшебное "My Oh My"!

Вот оно счастье-то!

— Давай, командир, — закричал Егор, чувствуя, как накатывает возбуждение. Его уже захватила мелодия свирели, он уже впустил в себя ритм барабанов. — Сейчас я этой штуке про нас рассказывать буду! Хрень Господня! Блин! Слово мне! Слово!!!

— Мир, мечты, надежды…

— Удиви огромный мир мечтой.

Не меняй удачу на покой.

Полный счастья и любви,

Для улыбки день лови,

Назови любимую — женой.

Он был в восторге.

Не спеша, подлаживаясь под внезапно приблизившийся ритм барабанов, он пел этой ночи, горам, ветру, звездам… и Катерина была здесь, рядом с ним.

— Бог, радость… — предложил Виталий.

— Улыбни святые образа,

Пусть прервут они свой сладкий сон,

Наш мир Богом сотворен,

И на радость осужден,

Сохнет пусть на дереве слеза.

Ага! А вот и его приятели — Вадяня с Жекой. И Стас со своим тамбурином подтянулся. Здорово! У него сильный голос, будет подтягивать в четвертом такте.

— Старость, душа, смерть…

— Множит годы без жалости судьба.

Я — родня троянскому коню:

Тот, кто прячется во мне,

Знает цену седине,

Разобьет души моей броню.

Виталий подбрасывал все новые темы, но в подсказках уже не было нужды.

Голос Егора, зажатый в теснине скал, стремительно разливался по ущельям Сьерры, отражался от камня и многократным эхом дробился и множился.

Егор слышал голоса прошлого и будущего. Сейчас все подпевало ему. Как-то незаметно Вадяню сменил Дон, и оттого барабаны зазвучали тревожней, свирель Гарсиласа выворачивала душу, камень трещал, ветер выл, а он пел.

О жестокости мира к молодым.

О том, как молодые становятся старше и сами делают мир жестоким.

О том, что конца у этой болезни нет, потому что лечиться нужно всем и сразу, изнутри, из середины.

Только некому лечить.

Не родились еще люди, которые бы любили мир только за то, что он есть. А те, кто любил, умирали жестоко и в мучениях: на крестах колючкой увитых, кто от камней, кто от мечей, всегда от людей, будто змей ядовитых…

Потому что мир привык убивать незнакомое-доброе и терпеть известное-дурное.

И веселится, торжествуя, зло —

Чело людское тернием увито.

Где щедрым урожаям быть должно,

Скользит луч света сквозь дрянное сито…

…И вдруг все кончилось.

Замолчали барабаны. Свирель Гарсиласа, сорвавшись в нестерпимый визг, будто захлебнулась горем и враз онемела. Исчезло сияние с края карниза.

И звёзды потускнели.

И ветер стих.

Волшебство так стремительно сгинуло, что в пору сомневаться: а было ли что-то? Помимо гор, неба, звезд… и человека, дерзнувшего развлечь болью столь внушительную публику.

— Ну и глотка у тебя! — треснутым голосом пожаловался Виталий.

— В смысле? — не понял Егор.

— Громко, однако. Но красиво, чего там. Только стихи какие-то… странные.

— А… да сам не пойму, чего меня на социалку пробило. Я ведь со всем о другом собирался… может, из-за мерцания? В какой-то момент мне показалось, что она со мной так разговаривает. Я ей о своем, а она, в ответ мерцанием втирает… а песни, обычно, у меня совсем другие — простенькие. Про любовь.

— Спой, — попросил Виталий. — Что заесть, чем попроще…

И был мне сон: меня любили,

В тумане стон, и звуки плыли,

Вдали — прибой, где-то вода,

И мы с тобой, и навсегда

— Да, — сказал Виталий. — Вот это мне больше нравится. А причем тут вода?

— Не знаю, — признался Егор. — Так сложилось.

— А еще?

Любовь нам на двоих дана — одна,

Уверен — буду тебе нужен,

Я буду звать тебя: "Моя жена",

Надеюсь, буду твоим мужем.

Как чаша полная вина — без дна,

Наша судьба неразделима,

Она во всем тебе и мне верна,

Она теперь у нас едина…[4]

— Это ты о Катюше? — зачем-то уточнил Виталий.

— Да, — просто сказал Егор, — о ней. О моей Катерине. Я ее люблю.

— Эк тебя скрутило… а Виктор что?

— Сюда отправил. Сказал, что не доверит свою дочь тому, кто не ел медвежьего мяса. Будто не знает, что здесь медведи не водятся.

— Это выражение такое, — пояснил Виталий. — И дело, конечно, не в медведях.

— А в чем?

— В тебе, — ответил Виталий. — О бедах голосить — это, конечно, нужно. И важно. Но мужчина — это тот, кто в состоянии помочь себе сам. И своей женщине, и близким. Всякий отец хотел бы видеть дочь замужем за мужчиной. Так что на Виктора не стоит обижаться.

— А я и не обижаюсь, — хмуро бросил Егор, забираясь обратно в спальник. — Я ночью пою привидению… на кладбище в горах… над пропастью без лжи.

***

К двум часам дня он был в десяти метрах от "плиты" — гладкой, лишенной рельефа стенки. Просьбы командира быть внимательным и не торопиться тонули в перепевах "So far, so good". Вот только голос с каждой минутой становился все более хриплым. А ритм не держался вовсе.

Шел двадцатый час восхождения.

Было жарко.

Было томительно.

Болели грудь и спина.

Весь плечевой пояс будто сводило судорогой. С боем давался каждый вдох-выдох.

— Гиподинамия, — "ободрил" его командир. — Однообразные движения и продолжительная нагрузка. Хорошо бы побегать. А еще лучше — поплавать. Как спустишься, отнесешь меня к машине. Первым делом сгоняем к океану: всего-то полсотни километров…

Егор припомнил, как они добирались сюда по дну высохшего ручья. Длинный шлейф поднятой джипом пыли он видел все время, пока они шагали по предгорьям Сьерры.

Хотелось есть, а еще больше — пить. Зато, если немного похулиганить, — закрепившись на закладухе далеко откинуться на канате, — можно было увидеть "восьмерку" цели: желтый верх, белый низ. В ста метрах слева его ждала другая, пристрелочная метка.

Господи! Как давно это было!

В те времена он знал только один пропуск на вертикаль — пороховой гвоздезабивной пистолет. Он искренне полагал себя монтажником-высотником. Алгоритм простой, трехступенчатый: ноги в упоре на первом уголке. Пояс взят на карабин на втором. Молотком ровняешь посадочное место для третьего. Заряжаешь пистолет, прикладываешь уголок, "бах"! А потом еще раз "бах"! И перебрасываешь страховочный карабин на новую ступеньку. И еще шаг в высоту. И вновь молоток, и еще уголок, вот такой диалог со скалою…

А там, в конечной точке, и вовсе просто: берешь геофизический ящик и тем же спитом приколачиваешь его к камню. По всем четырем проушинам.

— Время! — напомнили ему по радио. — Отдыхаем.

Егор зафиксировал концы троса зажимом и прижался щекой к скале. Стягивающая боль в груди и предплечьях доводила до исступления. Наждак камня приятно тревожил кожу. Пахло пылью и плесенью.

"Интересно, — подумал Егор. — Ветер с океана доносит сюда соль? Если да, то поверхность скалы должна быть соленой". Не в силах сдерживаться, он лизнул шершавый бок гранита. Нет, соли не было.

В метре от него маленькая юркая сороконожка на мгновение выползла из неприметной щели, пошевелила усиками и вновь спряталась в своем убежище. Егор пожалел, что она была далеко. Но когда он осознал свое мимолетное желание, ему стало дурно: "я хотел ее съесть?!"

— Продолжаем, парень, — очнулся голос в наушниках. — Отпускай зажим.

Он и отпустил.

Забыв поставить ноги на упоры.

Забыв покрепче ухватиться за скалу.

Просто взял и отпустил зажим. А предохранитель нагрузки почему-то не сработал.

Он пролетел три метра. Рывок! Что "кулак" не удержит, понял за мгновение до того, как закладуху вырвало из гнезда. Это спасло ему жизнь.

Егор рванулся к пролетающему мимо камню.

Удар! Локти будто ударило током. Он зарычал. "Хрен вам!" Он держится. Точно!

Он держится, не падает. А если не падаешь в эту секунду, то есть надежда удержаться и в следующую.

Совсем как в жизни…

Мимо пролетела веревка, закладуха дернула за пояс и закачалась в трех метрах под ним.

"Я успел! — подумал Егор. — Я сорвался, но успел".

Спустя мгновение его догнала острая боль в пальцах. Он посмотрел на руки и содрогнулся: на правой руке было сорвано дочиста два ногтя, на левой — один. Еще несколько ногтей держались на ниточках кожи под произвольными углами к фалангам пальцев. По стене шли вертикальные полосы крови.

— Пока ты в шоке, парень, избавься от остатков ногтей, — голос Виталия был необычно напряжен. — Сними закладуху с пояса, прикрути себя к стенке и займись руками. А как остановишь кровотечение, будем думать, как тебя оттуда снимать.

"Кровотечение?"

Под ладонями уже было скользко, но пальцы все еще держали, хотя и начали "оттаивать": чуть подрагивали, и в такт этой дрожи понемногу, порциями, в тело вливалась боль.

— So far, so good…

Он рассмеялся, снял наушники и выбросил их.

Вслед за радио полетели закладухи, веревки, котомка с важными, но бесполезными предметами: аэрозольный баллончик краски, пустой флакон от мате, пакетик сухарей… ненужные, лишние вещи. Ножом он срезал "беседку", а потом, вслед за ремнями, в пропасть улетел и нож.

У него все есть, и даже больше.

— So far, so good doing what we could, — заходился криком Егор. — Taking chances, those chances, and I'm alive…

Он был не один: скромняга Дон как обычно прятался за своими барабанами, шалопай Хилл по-прежнему отставал на четверть такта и жестами спорил с Нэвиллом, кому через минуту вести соло на гитаре. А чопорный Ли, вечно тоскующий по своей скрипке, меланхолично басил в сторонке, не обращая никакого внимания на их выходки. Они были вместе с ним. Они приняли его к себе. Взяли в свою команду.

— Судьба меня, нет, не поломает. Мое сердце, мои руки — крепче скал! — хрипел Егор. — Судьба меня к звездам поднимает! В черном небе, я увижу, что искал!

Это уже была не истерика. Сладкое безумие делало невозможное — возможным.

Что ему теперь горы?

Он смеялся над горами, — пигмеями духа, дерзнувшими выйти на поединок с ним, с человеком, за плечами которого — Бог!

***

Виталий чувствовал отчаяние.

Цель была рядом, — руку протяни. Обидно.

Ему с самого начала не понравилась затея Виктора.

Подумаешь, вероятный зять — затейник на праздниках. Может, и не повод для гордости, но корить человека, который не сидит на шее у родителей и зарабатывает на жизнь своим талантом, — глупость!

А теперь специалист по шуткам юмора болтается на веревке над пропастью. И руки у него в крови. И снять его оттуда некому.

"Он устал, — подумал Виталий. — А я вместо того, чтобы дать парню полчаса отдыха, погнал его дальше. Теперь только один выход: он привяжется к скале, а я с Гарсиласом доберусь до машины. Гуллос не будет возражать, — видно же: авария. А на равнине мобила "в зоне связи". Вызову помощь. Страховка оплачена. Если на вертолет не поскупятся, то наши еще до вечера будут здесь. Снимут. И бельма эти долбаные закрасят…"

Его внимание привлекла желтая куртка, рывками планирующая к земле, хорошо заметная на фоне серо-голубого гранитного массива.

"Что за черт!"

Он прильнул к биноклю и выругался крепче: Егор в одних трусах штурмовал плиту. Голый человек, босиком, оставляя бурые пятна крови, гигантским пауком полз к цели, не опираясь ни на что. Почему "пауком"? Руки! Вернее — тени от рук. И ног. Их множество.

Их много больше, чем отмерено человеку солнцем.

— Парень, ты что, рехнулся?! — закричал в микрофон Виталий. — Что с тобой?

Ветер с вершины доносил что-то невнятное. Кажется, Егор опять что-то пел.

Виталий присмотрелся и отбросил в сторону бесполезное радио.

— Духи забрали Гороса к себе, — чуть покачивая головой в такт речи, грустно сказал Гарсилас. — Горос сотрет отметины. Но эндриаго нужно убить.

Виталий глянул на проводника и ничего не ответил.

Потом подтянул к себе винтовку и присмотрелся к рукам Егора.

Так и есть: окровавленные пальцы проходили внутрь стены.

Каким-то образом, Егору удалось освоить магию Гуллоса: пальцы рук и ног стажера глубоко уходили под поверхность гранита.

Проводник, все еще стоявший рядом, о чем-то тихо заговорил на кечуа.

— Я не понимаю, Гарсилас, — резко оборвал его Виталий. — Говори на испанском.

— Тень от руки, — сказал проводник. — Великое искусство инки. Так они строили города, полировали и крепили камень.

В оптический прицел было хорошо видно, как Егор добрался до разноцветной восьмерки и ладонью — да! да! — просто ладонью загладил, вмазал цветной мел внутрь серой массы камня.

Потом повернулся и с той же скоростью двинулся к первой, пристрелочной метке.

Дальномерная кривая оптического прицела целиком накрывала давно нестриженный затылок Егора. Все, что сейчас требовалось: снять предохранитель и плавно нажать на курок.

Убить монстра.

Виталий не знал, на что решиться. Егор добрался до пристрелочного пятна и затер его ладонью так же легко, как он перед этим затер разноцветную восьмерку.

А потом пошел вниз. Спокойно и размеренно, как паук — вниз головой.

Виталий снял винтовку с предохранителя. Одно небольшое касание. Один выстрел. Кто или что сейчас идет в мир людей?

И вдруг ему стало не по себе.

"Он же предвидел все это! — подумал Виталий. — Когда я уговаривал его идти на стенку, он так и сказал. Я полезу, а ты будешь целиться мне в затылок".

Он вернул предохранитель на место: "Я не буду стрелять в мальчишку. Пусть ЭТО решится как-то иначе…"

Гарсилас тихо отошел в сторону.

"За мною кровь, — тяжело думал Виталий. — Много крови. Важные люди в кожаных креслах говорили нам о проблемах, которые нужно решать оружием. Мы убивали, а проблемы оставались. Люди оставляли кресла, на смену им приходили другие. Но слова оставались прежними: о том, что проблему проще расстрелять, чем решить. И мы опять стреляли, а проблемы все равно оставались… Так, может, проблема не в людях, а в креслах?

К черту! Пусть все как-то решается по-другому.

Без меня".

***

Егор запрыгнул ко мне на валун уже одетым.

Видно потратил какое-то время на поиски своих вещей под стенкой.

— Я все собрал, — сказал он, показывая вещмешок. — Даже краска не разбилась. А вот радио вдребезги. И ремни твои я порезал.

— Рад за тебя, — ответил я. — И за краску тоже. А радио… черт с ним, с радио.

— Пойдем, командир, — сказал он. — Пойдем к Гуллосу. Расскажем, что было.

— Не могу, — я кивнул на свои ноги. — Гарсилас рюкзаки потащит, а ты меня. Впрочем, можешь с ним поменяться… и почему к Гуллосу? Наверное, лучше к машине? Да и поесть тебе не мешало бы…

— Нет, — он рассмеялся. — Ты сам пойдешь, командир. Ну-ка, посмотрим…

Он ухватил меня за лодыжки, а я этому нисколько не удивился. Наверное, ждал чего-то подобного.

Ступни обожгло огнем. Знакомая боль. Будто крапива, только не снаружи, а изнутри, с обратной стороны кожи. Я закричал. А когда боль стала непереносимой, ударил его по лицу. И все закончилось. Боли не было. Если не считать разбитый в кровь кулак. С его-то лицом ничего не сделалось.

Я поднялся на ноги и несколько раз подпрыгнул.

— Неплохо! Только все равно не пойму: зачем нам Гуллос?

— Вопросы есть, — сказал Егор. — К нему, к горам… к той тетке, что ночью ко мне приходила.

— Ты же языка не знаешь! Гарсиласа я тебе не дам. Да и сам не пойду.

— Если люди думают одинаково, командир, им "язык" не обязателен…

— Тебе не страшно оставаться одному?

Он только засмеялся.

И уже снизу, перед тем, как скрыться за валуном крикнул:

— Не беспокойтесь обо мне. Как закончу, в Парамонга сам вернусь.

***

Он вернулся через два долгих года.

Высоким, крепким, загорелым.

В толпе я бы его не узнала, но он приехал вместе с дядей Виталием, и нас фактически представили. Сперва они чинно сидели на кухне, пили с мамой чай и скупо рассказывали о том, что делается на другой стороне мира. А потом вернулся с работы папа. И пошли гулкие удары по спинам, крепкие рукопожатия, тычки и тискания, словом, все то, что позволяют себе мужчины по отношению друг к другу после долгой разлуки, в избытке дружеских чувств.

Было странно видеть, как Егор со старшими держался на равных, а они посматривали на него снизу вверх.

Когда первые восторги поутихли, дядя Виталий рассказал, что они с Егором нашли что-то очень важное в горах Перу. Какой-то подземный город. Папа не скрывал интереса, а Егор показывал фокусы наложением рук на разные поверхности.

А потом он подошел ко мне. При всех. Без всякого смущения перед моими родителями. Подошел и сказал:

— Я вернулся к тебе, Катюша. Примешь?

А я только кивнула. И разревелась.

Он прижимал меня к своей широкой груди, а я все плакала и думала, что совершенно не узнаю его. Что он вернулся чужим, холодным, каменным.

Наши мальчики… Они уходят воевать, а если Господь их возвращает, то другими. И нужно время, чтобы разглядеть в этих, новых, гордых, сильных мужчинах прежних мальчишек — беззаботных и радостных. Говорят, для этого нужно много времени. Надеюсь, жизни на это хватит?

Я буду ждать.

И однажды он споет мне, как прежде. Как во времена, когда мы еще не были взрослыми… когда мы вместе слушали "Universe".

Последний рейс

Алекс въехал в порт затемно.

Его судно приветливо сияло огнями, но в иллюминаторах кают-компании было уже темно. Тянуло сыростью, пахло морем. Где-то неподалеку глухо звякнула сцепка железнодорожного состава. Алекс отпустил такси, по привычке оценил осадку судна и бодро застучал каблуками по трапу.

Вахтенный уважительно поздоровался и добавил:

— Капитан Йенсен ждёт вас.

— Спасибо, Роман, я позже зайду.

— Грузовладелец на борту…

Алекс замер, с шумом выдохнул и отвернулся от вахтенного. Вцепившись в поручень, он обратил лицо к ночной панораме порта, но ничего не видел. "Никаких сомнений! — напомнил он себе. — Решение принято. Я не отступлюсь"! Он оторвался от поручня, скользнул мимо вахтенного в коридор и уже через минуту стучался в каюту капитана.

В первое мгновение Эрик Штурм воспринимался сплошным сгустком недовольства:

— В условиях фрахта оговорено отсутствие посторонних.

— На судне нет посторонних, — сухо ответил капитан. — Перед вами Александр Кофман, представитель судовладельца.

Эрик хотел что-то добавить, но раздумал, сказал не значащее:

— Приятно познакомиться.

Алекс вцепился в протянутую руку и крепко её пожал.

— Я восхищаюсь вами! — вырвалось у него.

Эрик, не делая попытки освободиться, спокойно ответил:

— А я обещаю, что буду вежливым, пока ваше общество не покажется навязчивым…

Алекс покраснел; заметив, что всё ещё держит руку Эрика, отпустил её и смутился ещё больше.

— У меня к вам предложение, — сказал Алекс и ужаснулся своей решительности.

— Вот как?

— Да, сэр, — Алекс вдруг почувствовал в своём голосе силу. — Как представитель судовладельца, я уполномочен вносить любые изменения в условия фрахта. Предлагаю сделку: вы оплатите фрахт ответами на все вопросы, которые я вам задам до момента, пока вы не покинете борт судна в порту выгрузки.

Капитан Йенсен еле слышно застонал и вышел из-за стола. Эрик с удивлением смотрел на Алекса:

— Вы шутите?

— Ничуть. Вы соглашаетесь, утром я передам вам копию своей доверенности. Мы обсудим детали, напечатаем дополнительные условия к фрахту, подпишем и приступим к исполнению сделки.

Эрик перевёл взгляд на капитана. Тот пожал плечами и отвернулся к иллюминатору.

— Прежде чем согласиться, хотелось бы узнать причину вашей любознательности.

— Это просто. За вашим полётом следила вся цивилизованная часть человечества. Примерно, пять миллиардов человек. Когда произошла авария, в вашей смерти не сомневался ни один из нас. Вас ещё видели и слышали, но все знали наверняка, что вы — покойник. Тем не менее, вы выжили. Вы утёрли нам нос! Вы — гений! Как это у вас получилось?

— Но пресса весьма тщательно осветила подробности тех событий, — напомнил Эрик. — Мне бы не хотелось, чтобы к концу рейса вы испытывали разочарование. Газеты, журналы…

— Я прочёл отчёты обо всех ваших интервью и пресс-конференциях. В публикациях много противоречий.

— Я не принимал участия в составлении этих отчётов!

— Вы согласны? — не отступал Алекс.

— Почему нет? — удивился Эрик. — Деньги — есть деньги! Когда начинаем?

— С утра уладим формальности, а после обеда начнём.

— Других предложений нет? — усмехнулся Эрик.

— Нет.

— Тогда прошу прощения, господа, путь к вам был не близким. Когда у вас завтрак, капитан?

— В семь тридцать, — ответил Йенсен, поворачиваясь к ним.

— Вы решили, когда отходим?

— Через несколько часов подойдёт топливозаправщик, значит к четырём утра, надеюсь, отдадим швартовы.

— Спокойной ночи.

Эрик вышел.

Не зная, что сказать, Алекс смотрел мимо плеча Йенсена в чёрный иллюминатор.

— Баловство это, Алекс, — проворчал капитан. — Ты так никогда не станешь взрослым. Отец будет недоволен…

— Дядя Жос, этот человек — гений!

— Этот человек — неудачник. Алекс, подумай: объективная оценка жизни человека — это его собственность. У этого парня ничего нет. Вся его жизнь заканчивается гигантским нулём. У него нет ничего такого, что можно было бы потрогать руками и сказать: вот оно — материальное воплощение его усилий.

— Он жил среди звёзд!

— Местожительство в этих вопросах не имеет значения.

Алексу вдруг стало всё равно. Он подошёл к столу и стал рассеянно перебирать разложенные на нём бумаги.

— Что у него за груз?

— Двадцать пять контейнеров со свинцом по тридцать тонн каждый, — капитан Йенсен не спеша сортировал документы. — Фрахт, страховка груза, таможенные декларации…

— Габариты?

— Цилиндры, примерно три четверти на шесть метров.

— Всего-то? Это при ширине нашего трюма… четыре контейнера придётся положить вторым рядом… — но тут внимание Алекса привлекла смятая радиограмма. — А это ещё что такое?

Йенсен глянул ему в руки и ответил:

— Координаты затонувших контейнеров. Будем идти по краю циклона и, если ничего не изменится, доберёмся за сутки.

— Как же мы их в море поднимем на борт? Это же тридцать тонн!

— В точке встречи уже ждёт аварийно-спасательное судно, и на подходе плавкран. Контейнеры они уже собрали…

— Это удовольствие станет ему в копеечку.

— Ну, положим, ты уже ему немного сэкономил, — не удержался Йенсен.

Но Алекс не обратил на колкость внимания:

— А если потом окажется, что свинец является собственностью США, и судно арестуют вместе с незаконным грузом?

— Неплохо, сынок, неплохо. — Йенсен пододвинул к нему очередной документ: — Нотариально заверенная копия протокола заседания сенатской комиссии через два года после его возвращения. Они подарили ему эти контейнеры.

— Подарили? — изумился Алекс. — Зачем они ему?

— А ты спроси, — усмехнулся капитан. — Поглядим, соответствует ли ответ на этот вопрос стоимости фрахта…

***

С формальностями они и в правду провозились до обеда. Когда уже казалось, что все вопросы решены, вспомнилось, что Штурм фрахт уже оплатил, и Алексу пришлось выписывать чек. Но поверенный Штурма в Лозанне отказался принимать чек по факсу. Какое-то время казалось, что ничего не получится, но тут Эрик согласился на вексель, и сразу всё как-то наладилось.

Уже после обеда они вернулись в судовой офис. Алекс положил на стол диктофон, листы бумаги и несколько карандашей. Эрик задумчиво следил за его приготовлениями:

— Ты так готовишься, будто от этого зависит чья-то жизнь.

— "Никогда нельзя точно сказать, что из того, что содержится в вашей голове, спасёт вам жизнь. Но то, что однажды вопрос жизни и смерти будет решаться тем, что ваша голова содержит, можно сказать абсолютно точно", — процитировал Алекс. — Ваши слова?

— Возможно, — равнодушно ответил Эрик.

— Тогда с этого и начнём. Это что, цитата?

Эрик откинулся в глубоком кресле и после недолгого раздумья сказал:

— Сейчас мне трудно отделить прочитанное от осмысленного. До столкновения с астероидом у меня было много свободного времени. Я перечитал почти всю корабельную библиотеку. И на обратной дороге, не сказал бы, что был очень занят. Правда, библиотеки уже не было…

Эрик на мгновение замолчал, потом продолжил:

— Стартовав с Луны, я вёз на Марс жилой модуль, укомплектованный оранжереей и системой жизнеобеспечения для пяти человек. За сутки до окончания основного разгона система защиты подала аварийный сигнал, и автомат отстрелил от корабля маршевые двигатели. Почему так получилось, неизвестно. Следственная комиссия по этому вопросу к единому мнению не пришла. Главное, что к моменту отстрела я уже был чертовски далеко и вышел на четыре пятых расчётной скорости…

Эрик говорил монотонно, даже нудно. Чувствовалось, что всё это проговаривалось им не один десяток раз.

— … Мне трудно описать свои чувства в те мгновения. И я никогда не пытался этого сделать. Я потерял двигатели и стал заложником инерции; органической начинкой очень большой консервной банки. Конечно, скорости, чтобы покинуть Солнечную Систему, мне бы не хватило, но вернуться я уже не мог.

— И что же Центр? — не удержался Алекс.

— Пожелал мне счастливого пути, — усмехнулся Эрик. — Они были больше озабочены потерей дорогостоящего оборудования, чем судьбой одного из добровольцев-пилотов. Когда понятное волнение немного улеглось, я решил тормозить маневровыми двигателями. Забегая вперёд, скажу, что именно с этого решения начался мой обратный путь. А тогда это выглядело ненужными мучениями перед неминуемой смертью. Эффективность такого торможения и в самом деле близка к нулю, но я тормозил полтора года! Я надеялся пройти рядом с Марсом так, чтобы его притяжение сделало траекторию моего движения более пологой по отношению к орбитам планет, тогда я остался бы внутри орбиты Юпитера. Оттуда меня ещё можно было вытащить…

— Помощь бы не пришла, — еле слышно проговорил Алекс.

Но Эрик расслышал:

— Да. Теперь-то мне это известно. Я был третьим, кто пытался достичь Марса и последним в этом списке. Но тогда это было совсем не очевидно. Я вёз на Марс жилой комплекс. Уже было построено судно, на котором с большим комфортом должны были лететь пять пассажиров и трое членов экипажа. В год моего отлёта никому и в голову не могло прийти, что больше полётов не будет.

— Почему же тогда их не было?

— Невыгодно. — Эрик пожал плечами. — Академические науки, особенно такие, как астрономия и её производные, неизбежно не рентабельны. Вот когда космонавтика станет коммерческим предприятием, когда космические корабли будут принадлежать частным лицам, у которых в полётах будет свой, корыстный интерес… о-о! Тогда ситуация изменится. Там, в конце дороги, должно ждать сокровище! Тогда и только тогда люди полетят к звёздам, как когда-то алчные португальцы покорили океан.

— Так что там с торможением? — вернулся к теме Алекс.

— Рассчитав с помощью Лунного Центра новую траекторию, я запустил маневровые двигатели. Теперь, чтобы ты лучше себе представил, как я жил следующие полтора года, мне придётся помучить тебя некоторыми техническими подробностями.

Маневровые двигатели не предназначены для непрерывной работы. Система охлаждения не может справиться с перегревом, поэтому двигатели приходилось запускать по очереди. Каждые тридцать минут компьютер по заданной программе производил переориентацию ракеты, и включал следующую группу двигателей. А так как их было три, то приходилось всё время быть начеку: пол и стены становились для меня под разными углами. Поэтому большую часть времени я просто лежал перед компьютером, привязанный к креслу и, как я уже успел тебе сообщить, знакомился с шедеврами корабельной библиотеки.

Разумеется, отработанные топливные ёмкости маршевых двигателей безжалостно сбрасывались. Каждый лишний грамм инерционной массы тащил меня всё дальше от Солнца; уменьшал и без того ничтожные шансы на спасение. Восемь раз за этот период я выключал двигатели и выходил в космос. Задача была простой: уничтожение балластной массы — по мере сброса топливных ёмкостей, оголялись несущие фермы, к которым эти ёмкости крепились. Я срезал их, возвращался на корабль и продолжал торможение. А металл, который был когда-то кормой моего корабля, обгонял меня и уходил вперёд, всё дальше, во мрак и неизвестность.

В результате шести месяцев этих мучений, мне удалось пропустить перед собой Марс, пролетев, тем не менее, достаточно близко к нему. Марс, в полном соответствии с расчётами, существенно подправил моё движение. Теперь мне предстояло пересечь орбиту астероидов под углом шесть градусов. Ещё через год я приблизился к астероидному поясу.

В учебниках упоминается о тысячах планетоидов, движущихся по орбите между Марсом и Юпитером. Но я увидел на радаре только в своём секторе наблюдения с полсотни осколков, и, по мере сближения, это число росло. Вот тогда мне и пришло в голову, что, чем умирать в одиночестве, можно попытаться остаться в этой компании. По крайней мере, с учётом наличия связи с Луной, появился бы смысл в моей робинзонаде.

Мы снова занялись расчётами, но на этот раз ничего не получалось. Моя скорость не настолько уменьшилась, чтобы можно было надеяться на стационарную орбиту внутри астероидного пояса. Тогда я предложил свой вариант конечной остановки.

Луна посоветовала ещё раз подумать, ведь успешная реализация моего плана означала потерю судна, а, значит, и потерю возможности вернуться. Эта угроза меня позабавила. "Интересно, — подумал я, — сколько раз можно терять шансы на возвращение"? Меня уже давно официально объявили покойником. Я успел назвать наследников и распорядиться своим имуществом…

Когда я вплотную подошёл к астероидному поясу, у меня на экране радара было уже до тысячи объектов. Правда, большинство из них было не крупнее моего корабля, но спектральный анализ некоторых из них был обнадёживающим…

— Что вы имеете в виду? — спросил Алекс.

— Прежде всего, лёд! Я собирался совершить жёсткую посадку на одном из астероидов. Так капитан корабля в безвыходной ситуации принимает решение выброситься на берег. Я нацелил судно на глыбу льда примерно сферической формы, диаметром около ста метров, надел скафандр, обесточил незадействованные в торможении системы, и откачал из отсеков воздух…

Зазвонил телефон. Алекс несколько мгновений смотрел на аппарат. Телефон зазвонил ещё раз.

— Да? — Алекс прислушался, затем, положив трубку, сказал: — Приглашают на ужин, но давайте эту часть всё-таки закончим.

— А с этой частью всё, Александр, — проговорил Эрик вставая. — Я решил пожертвовать пилотской кабиной и спасти жилой комплекс. Для этого соответствующим образом развернул корабль, задал курс компьютеру и разгерметизировал отсеки. Затем перенёс к шлюзу две ракетницы и вакуумный резак, посчитав, что если заклинит двери, резак поможет мне попасть внутрь. Я отключил двигатели, передал управление компьютеру и покинул ракету. Оставалось только со стороны наблюдать, как мой корабль попытается зацепиться за выбранную мной глыбу льда.

Поначалу всё шло хорошо. Значительную часть остаточной скорости ему удалось погасить скользящим ударом о ближайший к цели астероид. Из-за этого удара корабль, во-первых, разломился пополам. Остатки кормы улетели прочь. Я, разумеется, продолжал преследовать носовую, жилую часть. Во-вторых, корабль начал вращаться. Если бы, в соответствии с программой, маневровые двигатели тут же подработали устойчивость, то всё бы обошлось. Но, в-третьих, этот же удар, по-видимому, повредил электрическую цепь двигателей, — они не включились. И моя мечта, стоимостью шесть миллиардов долларов и примерно столько же человеко-часов, беспорядочно кувыркаясь, нацелилась на свою конечную остановку.

Я в это время следовал за кораблём с помощью ракетниц. Их мощности хватало, чтобы гасить инерцию моего тела.

Удар получился лобовым, — худший вариант торможения о поверхность. Относительная скорость уже была не очень велика, но значительная масса давала приличное значение кинетической энергии, которой, на моё счастье, не хватило, чтобы расколоть, раскрутить или сбить с курса мой астероид. Тем не менее, её оказалось вполне достаточно, чтобы смять в лепёшку жилые отсеки корабля, и впаять эту лепёшку в лёд на глубину около десяти метров. Мне потом даже не удалось туда пробраться.

Жилой модуль пострадал, конечно, меньше. Я хочу сказать, что по его контурам ещё можно было представить, как он когда-то выглядел. Части корабля, куски обшивки, арматура, трубопроводы мгновенно превратились в обломки, и уже через секунду мусором отлетали прочь от места катастрофы. Так моё путешествие и кончилось. По крайней мере, в эту сторону…

Эрик помолчал немного, потом сказал:

— Слово чести, я верну вексель и дополнения к фрахту, как только ты придумаешь вопрос, на который я не сочту возможным ответить. Но я категорически против голодной смерти…

Алекс вскочил на ноги:

— Прошу прощения, ужин давно ждёт!

***

После ужина, на котором капитан Йенсен не проронил ни слова, и только прощаясь, предупредил, что к точке погрузки они подойдут к пяти утра, партнёры вернулись в судовой офис.

Алекс предложил кофе, но Эрик отказался.

— Будем работать, — сказал он, устраиваясь в кресле. — Вопросы?

— Как-то у вас всё просто получается: двигатели потеряли, на Земле вас похоронили, а вы корректируете курс, выбрасываетесь на астероид…

— А-а, — улыбнулся Эрик. — Тебе не понятно, где же волнение, где ужас загнанной души? Дружище, не забывай, что это моя работа. Меня отбирали, тренировали, готовили. Весь вопрос только в самодисциплине и желании жить. Никогда и ничего не происходит наверняка. Даже смерть и зачатие. Всё оценивается той или иной мерой вероятности. Всё, что увеличивает вероятность реализации желаемого события, следует использовать. Всё, что эту вероятность уменьшает — отбросить. Всё! Весь секрет! Я не мог паниковать, потому что был изначально не так устроен, плюс специальная тренировка. Если бы я МОГ вести себя иначе, меня не допустили бы к полётам. Я ответил?

— Пожалуй, да, — неуверенно произнёс Алекс. — И что было дальше, после столкновения?

— Как обычно, жизнь продолжалась. Компьютера нет, связи нет, ничего нет, кроме воздуха на восемь с половиной часов, двух ракетниц с почти израсходованным запасом топлива и, конечно, полностью заряженного вакуумного резака.

Останки корабля не производили сильного впечатления. На поверхности льда черепашьим панцирем вздымался на высоту моего роста купол жилого модуля, будто закопанный в песок футбольный мяч семиметрового диаметра.

Сначала я вырезал проход под купол и вытащил из-под него баллоны с воздухом. Затем вынес и рассортировал ящики с пищевыми консервами. Всё это я вплавлял в лёд и потихоньку приходил в себя. Я думал найти воду, развернуть жилой модуль и держаться неопределённо долго на гидропонике. Изучая окрестности, с пользой провести время и, когда меня найдут, представлять собой большую ценность для человечества. Я мог стать уникальным специалистом по астероидному поясу! Но без приборов, измерительных инструментов и компьютера об этом нечего было и думать.

Часов через пять я остановился, чтобы перекусить и подвести первые итоги. Итак, смерть от голода в ближайшие пять лет мне не грозила. Воды мне хватило бы на миллион лет. Правда ещё надо было придумать, как её добывать изо льда, но эта задача меркла рядом с проблемой дыхания. Дело в том, что системы жизнеобеспечения ракеты и жилого модуля были основаны на непрерывной регенерации воздуха. Мне же предстояло его быстрое одноразовое использование: конструкция скафандра не позволяла заменить регенеративный патрон в полевых условиях. Это сокращало срок моей жизни до нескольких месяцев.

"Ну и славно, — подумал я. — Если за первый месяц не найду способ снять скафандр, то этого срока как раз хватит на то, чтобы сойти с ума, и на удушье не обратить внимание".

Так, растаскивая и сортируя остатки оборудования, я провёл несколько недель на поверхности, вернее, над поверхностью куска льда, который быстро становился моим Домом. Отсчёт времени я не боялся потерять, так как в самом скафандре, кроме основных удобств, были встроены часы, которые питались от солнечной панели, расположенной на шлёме.

Угловой размер Солнца здесь был раза в три меньше, чем на Земле, но всё равно это было наше центральное светило. И логическая цепочка: Солнце — солнечная панель — электричество, привела меня к поискам солнечной панели жилого модуля. Разумеется, нашёл я её на штатном месте — в специальном ящике-хранилище, неповреждённой, готовой к эксплуатации. Теперь ситуация не казалась мне совсем уж безнадёжной.

Разложив панель на дневной стороне своего планетоида, я зафиксировал её края льдом и получил электростанцию. Её мощности хватило, чтобы разогреть арматурным прутом лёд на метровой глубине, а потом в этой же полости электролизом разложить воду на водород и кислород. Внутреннее давление выдавливало газы по трубопроводам на поверхность, а внешние условия таковы, что водород и кислород тут же превращались в жидкости, которые я сливал в пустые топливные контейнеры.

Тем же прутом я пропаял во льду штольню вдоль корпуса жилого модуля и пробрался к шлюзу. Оставалось только заварить отверстие на куполе, энергией солнечной панели прогреть жилой модуль и наполнить его воздухом. Оказавшись внутри, я, наконец, откинул шлём.

Парень, ты представить себе не можешь, сколь много счастья заключено в чистке зубов и ковырянии в носу!

Дальше дело пошло быстрее. Из уцелевшей кабины наружных наблюдений я сделал что-то среднее между душевой и ванной. По крайней мере, вода попадала на кожу, обволакивала её и не спешила мыльными подрагивающими сферами разлететься по всему жилому объёму.

Мир изначально враждебен человеку, Алекс. Чтобы подчинить его своей воле, требуется много работы. Нужно пройти длинный путь проб и ошибок, прежде чем нащупаешь тонкую нить, которая приводит к успеху. Примерно такие мысли бродили у меня в голове, когда я выкупался и побрился. Я надел чистое бельё и здесь же, рядом с баней, поел не тюбик с пищевым концентратом через соску скафандра, а разогрел Обед N 1 "Праздничный" и действительно почувствовал праздник!

Неподалеку от купола, где Солнце было в зените, я выплавил шахту, вертикально уходящую вглубь астероида. Два люка — остатки моей разрушенной ракеты — помогли мне в устройстве шлюзовой камеры. Следующие несколько месяцев я занимался исключительно расширением своего жизненного пространства.

Как червь в яблоке я прогрызал лабиринт залов и переходов для оранжереи. С освещением проблем не было: оплавленный лёд метровой толщины прекрасно пропускал солнечный свет.

Поскольку семена и соли от столкновения нисколько не пострадали, а воды, сантиметровым слоем обволакивающей внутреннюю поверхность залов, было в избытке, уже через полгода в моём распоряжении был сад и огород, цветущая зелень которых успешно поглощала избыток углекислого газа. Подо льдом я соединил жилой модуль с оранжереей воздухопроводом и, наконец, перестал терять азот из остатков своего воздуха. Ещё месяца через два я перешёл на рацион с оранжереи, сведя к минимуму использование консервов.

Работы было много. В борьбе за жизнь смотреть вверх было некогда, и как-то даже забылось, что звёзды — рядом. Но пришло время, и они сами напомнили о себе.

Однажды, выйдя на поверхность, я почувствовал неладное. Причину беспокойства долго искать не пришлось: один из соседей, из тех, что поближе к краю пояса, забрался на диск Солнца. Угловой размер нарушителя спокойствия был в несколько раз меньше солнечного, и это частичное солнечное затмение никаких последствий не имело. Но я почувствовал угрозу.

Стараясь не делать поспешных выводов о превратности судьбы, я несколько дней наблюдал за перемещением Нарушителя, и сумел довольно точно определить вектор движения своего астероида. Теперь у моего планетоида появились "нос" и "корма".

Затем я вернулся к размышлениям о своей энерговооружённости. Тепло и электричество по-прежнему обеспечивалось солнечной панелью. Если в следующий раз Солнце заслонит астероид покрупнее, моему благополучию наступит конец. Можно, конечно, копить водород и кислород, но в случае затмения это решило бы проблему только наполовину: я сидел бы в тепле, но без света…

— Алекс, что если продолжение этой истории отложить на завтрашний вечер? Предстоит утомительный день и будет весьма непрофессионально не выспаться перед ним, как ты считаешь?

Возражений у Алекса не было, тем более что время действительно было позднее. Они попрощались и разошлись по каютам.

***

Разбудил Алекса лично капитан Йенсен.

Пробурчав: "личное присутствие при погрузке обязательно", капитан вышел, оставив Алекса наедине с обрывками снов и мыслей, в которых то ли он подчинял себе окружающий мир, то ли мир окончательно и бесповоротно садился ему на голову.

Наскоро одевшись и плеснув в лицо холодной воды, он уже через несколько минут стоял рядом с капитаном на мостике, прислушиваясь к отголоскам ругани, доносившейся с бака.

Ругались на испанском. В свете прожекторов Эрик с длинноволосым верзилой отчаянно размахивали руками, попеременно указывая то на тёмную воду, то на кран, а то и попросту тыкая пальцами друг в друга. Алекс быстро потерял к спору интерес, но капитан Йенсен несколько раз одобрительно крякнул, неловко покосившись в его сторону.

Волнения почти не было. Небо было чистым, слегка прорисованным светлыми полосками перистых облаков, освещённых из-за горизонта ещё не взошедшим солнцем.

— Это кто такой? — спросил Алекс у капитана.

— Старшина авральной команды АСС, — ответил рулевой.

— А какого чёрта он у меня делает на судне?

Капитан Йенсен повернулся к Алексу и предложил:

— А ты прыгай к ним на борт. Там и оформишь груз, они возражать не станут.

Алекс прикусил язык и сделал вид, что рассматривает на воде зеленоватые в утреннем свете узкие сигары, едва видневшиеся между огромными оранжевыми бочками-поплавками.

— Что-то не похоже на три четверти метра, — заметил он. — В лучшем случае половина.

Но его никто не слушал.

Наконец, придя к какому-то соглашению, Эрик похлопал длинноволосого по плечу. Но Алексу не показалось, что верзила остался доволен. Длинноволосый безнадёжно махнул рукой, перегнулся через борт и крикнул что-то своим. Затем заспешил за Эриком, который уже слетел с бака и быстро шёл к рубке.

Алекс не стал их дожидаться, вышел навстречу.

— Доброе утро, амиго, — приветливо обратился к нему Эрик. — Всё готово, как будем грузиться?

— Как будто у нас два трюма — пробурчал Алекс. — Всё вниз, а там расклиним и принайтовим. Из-за чего спор?

Но Эрик уже двигался прочь, взмахами рук привлекая внимание крановщика. Алекс принял документы от верзилы и кивнул трюмной команде…

Погрузка затянулась до четырёх часов дня. Да и обедали не на скорую руку: капитан Йенсен был доволен, что всё прошло без приключений; Эрик — что его груз уже на борту, а Александр просто радовался вкусной пище. Эрик не забывал нахваливать камбуз, и Йенсен, тронутый его тёплыми словами, достал свою заветную бутылочку с лекарством от всех печалей. Так что к моменту, когда аварийно-спасательное судно и плавкран превратились в едва заметные огоньки на темнеющем горизонте, в каюте капитана царило согласие и полное взаимопонимание.

Расчёт Эрика оказался точным: они с Алексом оказались в судовом офисе только под самый вечер.

— Мы остановились на энерговооружённости… — начал Эрик. Но тут же спохватился: — Или у тебя появились вопросы?

— Нет-нет, — сыто отдуваясь, ответил Алекс. — Продолжайте.

— Революция на астероиде произошла прекрасным днём, когда в очередной раз, просматривая список уцелевшего оборудования, я наткнулся на мощный электродвигатель. Я подумал, что если соорудить маховик из какого-то массивного материала и поставить на него две уцелевшие дюзы от маневровых двигателей, то, насадив на ось маховика электродвигатель, в случае солнечного затмения, можно будет раскрутить его запасами водорода и кислорода. С учётом местных условий — невесомость и отсутствие атмосферы — идея мне показалась перспективной. Электродвигатель, используемый в режиме генератора, будет вырабатывать электричество примерно столько же времени, сколько времени я буду копить водород и кислород.

Сейчас-то я понимаю, что на самом деле в принятии решения сыграл совсем другой фактор. Дело в том, что корпусом маховика должны были послужить топливные контейнеры маневровых двигателей, сваренные в многоугольник по торцам. Но их нужно было чем-то наполнить. Чем? Мой Дом ничего кроме льда предложить не мог. Так что приходилось делать вылазку с астероида. Я изобрёл не маховик, а основание увильнуть от работы в оранжерее.

Топлива у меня по-прежнему было достаточно. Для малого каботажа, разумеется. Заправив ракетницы и взяв дополнительные баллоны с воздухом, я помчался к ближайшему соседу, радуясь ощущению свободы и пространства…

Эрик с минуту помолчал. Потом попросил:

— Кофе я не пью, но если бы ты предложил чай…

— Да, конечно, — откликнулся Алекс.

Он встал, налил в кипятильник воды и включил его.

Эрик внимательно следил за его движениями.

— Не буду утомлять тебя излишними подробностями. Все астероиды, на которых мне удалось побывать, представляли собой обломки камня, в лучшем случае с прожилками льда. Было немного олова, слюды. Но помимо всего прочего я нашёл свинец. Его плотность в десять раз больше плотности воды — отличный материал для маховика.

Алекс достал из шкафчика пакетики чая, нарезал лимон и разлил кипяток по чашкам.

— Следующие три месяца ушли на челночные рейсы. Я нарезал металлические полосы и переправлял их к Дому. Там впаивал их в лёд и, непрерывно размышляя о том, каким образом впихнуть металл в узкую горловину топливных баков, летел за следующей партией. Любопытная деталь — недостаток горючего я почувствовал как раз в тот момент, когда работа начала надоедать.

Эрик принял из рук Алекса чашку, поблагодарил и с наслаждением сделал несколько глотков.

— И как же вы его поместили внутрь? Это не те контейнеры, которые сейчас лежат у нас в трюме?

— Точно такие, — кивнул Эрик.

Он сделал ещё один глоток, и, выловив ложечкой лимон, съел его, не поморщившись. Потом допил чай, поставил чашку на край стола, откинулся в кресле и заявил:

— Наполнить баки металлом просто, если металл предварительно расплавить. Но для этого солнечная панель, конечно, не годилась — слишком большой расход энергии.

Однажды я вышел на поверхность с водород-кислородной горелкой в руках и колоссальной уверенностью в сердце. Мне казалось странным, что я не додумался до этого раньше.

Наверное, в этом судьба всех хороших идей. После того как они приняты, кажется удивительным, что только вчера они не казались очевидными. Что может быть проще: вырезаем диск льда и шлифуем его до необходимой кривизны поверхности. Получившаяся линза сфокусирует в точку солнечный свет. Остаётся только поместить в эту точку плавильную камеру…

Первые неудачи не смутили меня. Времени было — аж до самой смерти, а объём материала для проб — неограничен. Условия позволяли не только размягчать лёд, но и тянуть и изгибать его.

— Вы шутите! — заволновался Алекс. — Тянуть лёд?!

— Всего лишь физика, Александр. Вакуум, абсолютный ноль, невесомость и фокусы кристаллической решётки самого удивительного вещества в мире. Конечно, здесь, на орбите Дома, солнечная постоянная была в несколько раз меньше, чем на Земле. Но в размерах линзы я ограничен не был, и это обстоятельство подстёгивало энтузиазм. Я сразу решился на пятнадцатиметрового оптического гиганта. Опустив два года, скажу только, что пришло время и я начал заливку контейнеров… Алекс, прошу прощения, завтра у нас будет ещё утро, приходим после обеда…

— Да, конечно, — ответил Алекс, взглянув на часы. — До завтра…

***

На следующее утро ничто им не помешало продолжить беседу сразу после завтрака.

— … Когда заливка контейнеров подходила к концу, я рассчитал, какую работу совершила при плавке моя линза, и призадумался. Выходило, что её мощность была достаточной, чтобы столкнуть Дом с орбиты. Для начала его можно было вывести из пояса астероидов поближе к Солнцу, и таким образом исключить возможное попадание солнечной панели в тень. Но зачем было на этом останавливаться? Ведь это был способ вернуться на Землю! Генератор был забыт.

Новая идея захватывала дух и бродила в крови остатками адреналина. Почему нет? Вектор движения астероида у меня по-прежнему перед глазами. Всё, что требуется, это научиться изо всех сил бросать какую-то массу в направлении этого вектора. Хорошенько уперевшись в астероид, разумеется.

Ни лёд, ни вода, в качестве активной массы, конечно, не годились. А вот пар — подходил для этого идеально. В качестве котла я решил использовать весь корпус жилого модуля целиком, ведь он уже составлял неразделимое целое с астероидом. Разумеется, модуль не был рассчитан на такой перепад давлений, но я надеялся на плотное прилегание льда к его стенкам.

Я перебрался жить в оранжерею, ликвидировал воздухопровод, а к самому куполу приварил под разными углами несколько затворов с большими выходными отверстиями. Затворов было пять: один — центральный — был установлен на самой вершине купола и смотрел в зенит. Он должен был играть роль маршевой дюзы. Четыре вспомогательных затвора были расположены у основания в вершинах квадрата, вписанного в окружность купола. Эта четвёрка была нацелена на горизонт. С помощью этих затворов я собирался бороться с вращением и неминуемой прецессией астероида во время его движения.

Работу котла я предполагал сделать циклической, — загружать модуль льдом и герметизировать его шлюзом. Затем, разрушив термоизоляцию на небольшом участке купола, направить через линзу солнечные лучи на этот участок. Таким образом, лёд в модуле спустя какое-то время превратится в пар. Когда давление достигнет критического значения, открыть центральный затвор — пар под давлением покинет модуль, и притормозит, тем самым, астероид. Уменьшение скорости приведёт к переходу на новую, более близкую к Солнцу орбиту в полном соответствии с законами Кеплера. Вроде бы просто.

Но были и сомнения. Я — пилот. Космическая навигация при помощи будильника и без компьютера меня… как бы это сказать… огорчала. Зато в топливе я ограничен не был.

Первую серию залпов из своей паровой пушки я сделал через шесть месяцев. Прежде всего, конечно, я развернул планетоид так, чтобы купол котла оказался на вершине вектора движения астероида. Солнце сместилось к горизонту, и это позволило мне жёстко закрепить линзу, которая теперь фокусировала лучи на свободный от термоизоляции бок купола у его средней части.

При этом, к сожалению, треть моей оранжереи оказалась на ночной стороне. Зато теперь торможение осуществлялось простым открыванием вентиля центрального затвора.

Время шло. Мои будни были заполнены порезкой и буксировкой льда, работой с котлом и линзой. По моим представлениям следовало выйти на стационарную орбиту между Марсом и Землёй, ориентируясь по угловым размерам Солнца. Небесное тело голубого цвета с серебристой точкой-спутником, которое рано или поздно меня догонит, и будет Землёй — вот и вся навигация.

Через семь лет угловой размер Солнца составил примерно четыре пятых видимого с Земли. Я прекратил торможение и стал ждать. Полгода спустя на моём небе ярко засверкала голубая звезда. Я начал было корректировать своё движение, но задача упростилась. Залп паровой пушки, как ты можешь себе представить, оставляет впечатляющий шлейф сверкающей ледяной пыли, которая была замечена с Земли. Через три месяца за мной прилетел челнок. Потом я полгода пролежал в госпитале, а моя ледышка в это время, несколько раз чиркнув по атмосфере Земли, выпала тёплым дождиком в Атлантике. Остатки моего корабля упали в океан…

Раздался звонок. Алекс снял трубку, выслушал, потом обратился к Эрику:

— Вы не будете возражать, если нам сюда принесут бутерброды?

Эрик не возражал.

— И что дальше?

— Мало интересного, Алекс. Госпиталь. Карантин. Рекондиция. Судебные тяжбы с начальством, пенсионным фондом и наследниками. К моему возвращению программы полётов были свёрнуты. И теперь я — единственный в мире специалист по выживанию в глубоком космосе. Безработный, конечно. Вот и вся история, Алекс.

— Но не может же эта история так и закончиться?

— Она и не заканчивается. Пока живём, наши надежды с нами.

— Например?

— Например, так и не стартовавший с Луны корабль.

— Не понимаю… — признался Алекс.

— Я говорю о надежде, — пояснил Эрик. — На Луне осталась готовая к запуску ракета. Хорошо бы найти условия, при которых это судно полетит. — Он взглянул на часы. — Ещё минут пять есть. Подумай, может, ещё какие вопросы?

Но вопросов у Алекса не было. Он нашёл в себе силы поблагодарить Эрика за рассказ и предложил сразу оформить документы на груз. Этим они и занимались до самого прихода в порт.

***

В порту у причала их уже ждала внушительная очередь трейлеров-тяжеловесов. Автокран с длинной выдвижной стрелой легко выхватывал тёмно-коричневые сигары из трюма и с удивительной точностью укладывал их на фермы тягачей.

Алекс с тяжёлым сердцем наблюдал за разгрузкой, когда к нему подошёл Эрик прощаться.

— Да, чуть не забыл, — обратился к нему Алекс. — А зачем вам топливные контейнеры со свинцом?

Эрик улыбнулся и ответил:

— Так… сувенир.

Затем произошло нечто совсем неожиданное: Эрик достал из своего портфеля папку с бумагами и передал Алексу дополнения к фрахту вместе с векселем, который Алекс выписал, как ему казалось, тысячу лет назад.

— Зачем это? — растерялся Алекс.

— В соответствии с условиями нашего соглашения.

Эрик похлопал Алекса по плечу и скатился с трапа.

Внизу его поджидал приземистый лимузин с тонированными стёклами. Шофёр услужливо распахнул дверцу. Эрик ещё раз обернулся, махнул Алексу рукой и скрылся в машине. Шофёр захлопнул дверь и укатил за последним трейлером, который только-только скрылся за стеной ближайшего пакгауза.

"Пожалел, значит, — тяжело подумал Алекс. — Увидел, что я злюсь из-за денег, и пожалел".

Подошёл капитан Йенсен. Алекс молча показал ему бумаги. Тот только присвистнул и ничего не сказал.

— Дядя Жос, — обратился к нему Алекс. — А о чём спорил Эрик со старшиной авральной команды?

— Джонатан никак не мог понять, почему в накладных завышены габариты контейнеров.

— Но они действительно были у?же.

Капитан знакомым жестом пожал плечами.

— Какая разница: что так тридцать тонн, что эдак.

Будто пелена спала с глаз Алекса.

— Контейнеры мы уложили в трюме в один ряд?

— В один, — равнодушно согласился капитан Йенсен, прикладывая руку козырьком к глазам. — И ещё полтора метра до борта осталось, пришлось расклинивать. Взгляни-ка, никак наши трактора подошли к погрузке? Двое суток перехода…

Но Алекс его не слышал. Он шёл к офису, и ему казалось, что ответ уже есть. Совсем не обязательно что-то считать, проверять. Он чувствовал, как настроение бурлит в крови, заставляет пружинить шаг и расправляет плечи.

"Визитка, — подумал Алекс, — у меня осталась его визитка!" Он уже почти бежал к офису.

Калькулятор был тут же, на столе. Вот тебе цилиндр, высота шесть, диаметр не три четверти, а… сколько? Ну, как же: ширина трюма известна, минус полтора метра и поделить на двадцать пять. Это диаметр контейнера, а вот и его объём. Если вес поделить на объём, будет плотность. И эта плотность, конечно же, вовсе не свинца, а совсем другого металла.

"Конечно, металла! — подумал Алекс. — Он не обманывал: резал, перевозил и заливал в контейнеры МЕТАЛЛ, но не свинец!"

Цену грамма золота, Алекс знал. Ещё с минуту повозившись с арифметикой, он убедился, что на ракету Эрику, пожалуй, хватит. Сдерживаться больше не было сил. Сняв трубку телефона, он набрал номер с визитки.

На его вызов тут же ответил знакомый голос:

— Слушаю.

— Командор, это Алекс. Как насчёт "старшего, куда пошлют", сэр? Уверен, что справлюсь и буду полезен.

Эрик хмыкнул, но всё же ответил:

— Ты быстро соображаешь!

— Возьмите меня, сэр! Условия значения не имеют!

— Ну, что ж, — Эрик на секунду задумался. — Будем считать, что первый вступительный экзамен ты сдал. Вот тебе следующая задачка: язык за зубами удержать сможешь? Хотя бы на три ближайших дня?

— Не сомневайтесь, сэр!

— В таком случае, на следующей неделе во вторник, в девять, состоится важное совещание в Монтевидео. Адрес на визитке. Ничего не обещаю, но ты можешь поприсутствовать…

— Один только вопрос, сэр! Последний!

— Спрашивай.

— Там ещё много "свинца" осталось?

На несколько секунд повисло молчание. Алекс уже было заволновался, но Эрик всё-таки ответил:

— Это остатки планеты, Алекс. Обитаемой планеты. Там много чего осталось…

— И вы мне ничего не сказали!

— Мы договаривались только о вопросах, парень! — возразил Эрик. — Ты не спрашивал!

Алекс положил трубку. За иллюминатором на высокой ноте жужжала лебёдка; погрузка шла полным ходом. Алекс вдруг вспомнил, как сутки назад миллиардер сновал между поплавками, беря стропы на карабин, и ему сделалось нехорошо.

"До вторника ещё пять дней, — подумал Алекс. — Пожалуй, на этот, последний, рейс времени хватит"…

Влом и Заноза

Я вам расскажу, как всё было. Но, чур, уговор — я только рассказываю, а уж насколько история моя занимательна, судите сами. С меня-то какой спрос? — слесарь третьего разряда, без всякой надежды дорасти до мастера…

Наверняка во всём виновата пятница. Только в этот день Миха позволяет себе пиво: по субботам у него отгул, и он работает со мной. Ну, а я… а я даю чуток подзаработать Михе.

И вот, сидим мы, значит, с Михой на привычной, как лужа перед подъездом, лёжанке дров. Дрова лет десять назад привёз отец Олежека, что с первого подъезда. Лес-кругляк: ровные стволы полметра толщиной; четыре в длину. Взрослые тогда всем двором сгрузили брёвна с машины, уложили пирамидой в три яруса, обвязали, да так это дерево и осталось лежать тут на годы вечные.

Отец Олежека собирался баньку строить, на пустыре, за общагой. Да только там городские своё строительство развернули. Высотки вымахали, проспект промеж ними пустили, асфальт, троллейбус, гастроном… культура! Многие тогда из нашего клоповника туда сдриснули, ну, и семья Олежека с ними… а мы, вот, остались. И лес этот.

Но история, конечно, не о дровах. Вы слушайте.

Когда начало темнеть и ведро с раками опустело наполовину, подвалили к нам Ваван с Юлькой. Приятно, конечно. А то в последнее время пробегают мимо: ни "здрасьте", ни "до свидания". Я уж было подумал — задаются, игнорируют. А тут солидно так, с понятием — рыбу принесли: тарань сорок пятого размера, с ладонь толщиной, и пять банок пива к ней, в жести, импортное! Такое выпьешь, а баночку на кухонном столе поставишь: красиво и удобно, пепельница глаз радует. Или как подставка для вилки-ложки…

Да. Сигаретами щедро угостили. Ну, дела! Будто вернулись старые денёчки. И ведь почти вся наша компания в сборе. Ох, и любили мы на этой лёжанке когда-то собираться! Зимой, конечно, удовольствие "так себе". Весной-осенью, тоже "не очень". А вот летом, да под вечер… Мы-то уже повырастали: Юлька-шухер — в университете учится, на втором курсе. Ваван-смирный — политех приканчивает, Миха-влом по озорству да малолетству армию на зону променял, а как вернулся — за ум взялся: курсы кончил, и по словечку дружков своих — к таксистам. Теперь на "Волге" ездит, людей возит.

Ну, и я, чтоб уже со всеми познакомить, — Кела-заноза: недозрение, несварение, плоскостопие, кровохаркание… Военком, как мою медкарточку увидел, сразу домой отправил. Да ещё старшину в сопровождающие дал, во избежание потерь среди гражданского населения в мирное время — вдруг по дороге упаду и случайные прохожие затопчут?

Были, конечно, ещё ребята. Да как-то поразъезжались кто куда. Ну, и ладно. Нам места больше осталось. А что? Классно! Солнце пыль пригревает, дрова смолой пахнут, птички по делам своим неотложным чирикают… А у нас пива прибавилось, рыба, раки… Сигаретки в твёрдой коробочке с золотистым вензелем… В общем, благодать, какая редко случается. Но уж если и случается, то помнится долго.

Только тот вечер и без раков с таранью был особо замечателен.

А ведь началось всё, вроде, с шалости. Это я уже потом сообразил, что всё подстроено, а тогда… купили они меня за звон мелочи, вот что! Затеяли Юлька с Ваваном Миху подначивать, на его тупую беспросветную работу намекать. Только Миха у нас правильный. Никому спуску не даёт. Тёртый, битый, и слов по карманам не прячет. Отбрил он их красиво:

— Да вы на себя посмотрите, — сказал он студентам. — Ещё не один год на геморрои и общую бледность кожи ишачить будете. А как из института попрут, по причине кончины обучения, так и начнёте всё сызнова. Поскольку наука ваша нахрен никому не нужна. Нету в ней, в науке, ответов на важные вопросы.

Красиво так излагает. Я уж подумал, — всё, обидятся студенты. Пропал вечер. Но… нет. Юлька ещё баночку себе взяла, открывает, Ваван раку голову открутил, ножки обсасывает, и вдруг спрашивает:

— А какие вопросы для тебя важные, Миха? Вот ежели была бы у тебя возможность поговорить с авторитетом, кто всё знает, о чём бы спросил?

Вижу, Миха растерялся. Он-то к скандалу готовился, к обострению! А что? Дело привычное. Работа у него такая. А тут всё как-то по уму, уважительно. Глянул он на меня. Только я всегда готов, на меня зыркать не надо:

— На хрена я родился? — говорю. — Вот чего бы я спросил.

Юлька пивом поперхнулась. Ваван, не глядя, ладонью её по спине приложил, так она ещё с полбанки на себя опрокинула. Да. Любим мы помогать товарищам своим меньшим.

— Нет, — сипит Юлька.

А сама на меня смотрит. Пристально так. Со значением.

— Нельзя, — говорит. — Вопросы должны быть такими, чтобы только "да" или "нет" в ответку.

Удивился Миха:

— Ребята, вы чё? С Богом состаканились?

А эти двое ехидно между собой переглядываются и глазки от нас прячут.

— Давайте, колитесь, — напирает Миха. — Рупь показал — второй не ныкай.

— Да не поймёте вы, — отмахивается Ваван. — Так просто не расскажешь.

— А ты рискни, — кипятится Миха. — Грамотный…

Юлька видит, что нешуточно братана нашего задело, и пытается как-то съехать:

— Про Козырева слышали?

— А то, — говорю. И ухмылку сдержать не могу. Это они мне про Козыря? — Да я у него сам раздаче учился. Первый катала в районе. С любой руки четырёх тузов себе сдаст, и ещё скажет, чего там в прикупе. Его даже Сергеич-магнат в Москву возил, на большие деньги…

— Нет, — смеётся Юлька. — Академик Козырев. Он ещё при Сталине в тюрьме сидел…

— О! — обрадовался Миха. — Из людей, значит. Такой зря уши топтать не будет. И что там с ним?

— Да прибор мы тут с Юлей сделали, — мнётся Ваван. — Как раз по теме: на вопросы отвечает.

— Как это? — требует Миха.

— Наверное, лучше показать, — вошью крутится Ваван. — Это там, за домом, в гараже…

— Вот ещё, — бурчит Миха, и запускает пятерню в ведро. — Пока пиво не кончится, да раки не облетят, что ветки в осеннюю пору… топить тебе лучше незрячих котят, чем звать меня спутником в гору…

Да. Миха у нас такой. Возьмёт, бывало, гитару, потренькает минуту-две, а потом, как выдаст песню душевную. Жаль только, что говорить он не в тех местах учился — мат через слово, а то хоть на слух записывай, да в журнал, или в газету какую. Высоцкий отдыхает…

— Не пойдёт он никуда, — перевожу студентам. — Сперва раков доедим.

— Ну и хорошо! — пожимает плечами Ваван и газетой руки вытирает. — Есть такая штука, мужики, прибор Козырева называется…

И пошёл, и поехал. Про металлический цилиндр со стеклянной крышкой. Про диэлектрическую спицу, подвешенную на капроновой нити по оси цилиндра. Про разновесные грузики, укреплённые на разных плечах этой спицы. Много чего он нам насвистел за тот час, что мы с Михой пиво кончали. Всего-то я не помню. Говорю же — слесарь третьего разряда. Что с меня взять? Но суть была примерно ясна: откачали они американским пылесосом из цилиндра воздух, и спица им заместо стрелки на "да" и "нет" начала показывать; отвечать на важные вопросы.

— Только непонятно, чего она показывает, — сокрушается Ваван. — Мы даже протарировать свой автоответчик не можем.

Вижу я, что Миха совсем скис. То ли от пива разномастного, — виданное ли дело, своё бочковое с жестяночно-импортным мешать? То ли от наглости студентов. Ваван, — он же всегда так: прёт напролом, без оглядки на порядок. Не видит, что ли: пиво кончается? И раки "уходят"… Горе у нас. И нега. Вперемешку, значит. А он усугубляет. Миха на меня глянул. Пришлось поддержать…

— Всё ясно, — говорю. Вру, конечно. Ну, чтобы они не так задавались. — Вот только непонятно, как вы у своего цилиндра спрашиваете. Как вы ему вопросы задаёте?

— На дно цилиндра, — спешит своей учёностью Юлька похвастать. — Сквозь стеклянную крышку, мы направляем луч лазера…

— Это чего? — уточняет Миха.

— Брелки у мелюзги видел? — споро подключается Ваван. — Вечерами на стенке своими фонариками доллары рисуют, звёздочки там всякие. Вот это самое оно и есть. Только сам луч мы модулируем шумом от биения крови в висках…

— Крови? — удивляется Миха, и даже банку в сторону отставляет.

— Аппарат для прослушивания, что у врачей на шее болтается, представляешь? — интересуется Ваван. — Для каждого прибора нужно два таких. Сами слухалки накладываем на виски, а выходы, что обычно в уши закладываются, подсоединяем к микрофонам и к усилителю низкой частоты. Сигналы с усилителя поступают на прерыватель питания лазера. Вот и вся модуляция.

По стеклянному взгляду Влома я понимаю, что Ваван зря себе горло сушил. Ещё бы: Миха сроду не болел, а врачей видел только на освидетельствовании, перед заключением в СИЗО.

— И чё? — Миха от растерянности даже икнул.

— Всё! — пожимает плечами Ваван. — Ложишься рядом с прибором, прилаживаешь к вискам приёмники. Шумы от пульса модулируют луч лазера, который направляется на дно прибора Козырева на девять часов.

— Утра или вечера? — интересуется Миха.

Не хочется ему дураком выглядеть. Вот он и спрашивает.

— А ты представь, что коромысло разноплечных весов стоит как стрелки часов — на шесть и двенадцать. А мы направляем отмодулированный вопросом луч лазера на девятку…

— Почему на девятку? — никак не может врубиться в текст Миха.

— Могли бы и на тройку поставить, — невозмутимо вмешиваюсь я. — Всё равно… Главное — посередине между нормальным положением коромысла и подальше от него.

Миха в последний раз опускает руку в ведро и убеждается, что оно пустое. Он с укором косится на меня. А я показываю ему остатки от рыбы. Не люблю я раков. После них животом маюсь, и возни с ними много…

— Ты это, — ворчит Миха. — Не тормози, Ваван. Чего дальше-то?

— Всё, — с горечью признаётся Ваван. — Мы с Юлькой попробовали — работает. Только не разобрать, что она сказать нам хочет.

— Стрелка-то поворачивается, — поясняет Юлька. — Причём по-разному, то одним грузиком, то другим. В смысле — контакт есть. Выходит, что иногда "да", иногда "нет" при одних и тех же физических условиях. А вот, о чём мы спрашивали, — не знаем…

Тут уже я сам не выдерживаю:

— Как это?

И впрямь, чудно. Чтобы ответ был непонятен, — обычное дело, пивом запивать не надо. А вот чтобы не знал, чего сам спросил, такого со мной ещё не было…

— Да просто всё, — вздыхает Ваван. — Ложишься рядом с прибором, закрываешь глаза, думаешь-думаешь. А лучше — спишь. Утром просыпаешься — стрелка на девяносто градусов от нормального положения ушла. Или в одну, или в другую сторону. То есть она отвечает или "да", или "нет", но о чём ты за ночь спросил — непонятно. Мало ли какие мысли были? Пробовали на бумажке записывать, а толку? Кто же знает, что там во сне делается…

— И даже неясно где у стрелки "да", а где — "нет"… — Юлька поддакивает.

Видно, до нас с Михой разом "дошло". Потому как, не сговариваясь, вместе на Вавана уставились. Вот идиот! Если бы Юлька со мной в сарае заперлась, уж я бы ей точно объяснил, что, таки "да". А "нет" — это для мамы с папой.

Тут Миха возьми да и брякни:

— Так это вы в сарае запирались, чтоб физикой заниматься?

Юлька зацвела, опунцовела, кулачки сжимает. Ваван тоже смутился. Вижу, надо что-то умное спросить. И срочно. Иначе скоро нам не до опытов будет.

— А кто отвечает? — спрашиваю. — Не стрелка же…

Ну, эти двое помолчали ещё минуту для важности, а потом Ваван и сказанул:

— Точка отвечает.

— Пустая точка, — всё ещё хмуро, со злобинкой, уточняет Юлька. — Это и есть теория Козырева. Он её называл "причинной механикой". Только по мне, эту механику правильнее было бы назвать дискретной. Суть в том, что по этой теории существует мельчайшая точка пространства, которая настолько мала, что в ней, в этой точке, пространства уже нет.

— А что есть? — спрашиваю.

— Козырев полагал, что время. А мы, вот, думаем, что информация. Сдаётся нам, что в этой мельчайшей точке, в которой нет пространства, содержится вся информация о Вселенной. И если точку эту возбуждать, выводить из равновесия вопросом, то она, эта точка, для сохранения равновесия, начнёт генерировать встречные флуктуации, которые могут быть интерпретированы, как ответ…

— Вот оно что… — глубокомысленно замечает Миха.

Но Вавану не до шуток:

— Мы точно знаем, что эта штука отвечает. Только фиг его знает, на какой вопрос…

— Так бы сразу и сказал, — тяжело вздыхает Миха.

Мне понятна его скорбь. Вместо того, чтобы наслаждаться жизнью после приёма пива, да под свежие раки, вставать и тащиться в такую даль… Но кайфоломы были безучастны к его сомнениям:

— Пойдём, Миха. И ты давай с нами, Кела. У нас ведь два прибора…

— Погодите-ка, — придерживаю учёный люд. — А мы-то вам, собственно, зачем?

— Так ведь объяснили же, — застеснялся Ваван. — Мы пока только на себе пробовали: много мыслей, — не можем вспомнить, о чём спрашивали. Вот мы и подумали, что если вас поднапрячь, может, что-то прояснится…

— Понятно, — говорю. — Придурки понадобились? У вас, значит, умников, мыслей по три вагона с тележкой. Ну, а мы с Михой — бестолочи: полторы извилины на двоих? Одна-две мыслишки в год проскакивают, да и те адресом ошиблись?

— Нет-нет, — беспокоится Ваван. — Не так Кела. Просто нужны добровольцы…

— Не парься, Заноза, — соображает Юлька. — Мы вам денег дадим.

— О! — говорю я. — И сколько?

— По чирику за ночь, идёт?

— Десятка? — я изо всех сил презрительно заламываю бровь. "Как бы не сломалась, — думаю, — как-никак поутру с Васильковскими играть нужно". — Да мне вашей красненькой даже на "чернила" не хватит…

— Полтинник! — веско уточняет Ваван.

— Полтинник?!

Миха даже подскакивает.

Вот чёрт деревенский! Да эту парочку в два счёта до стольника поднять можно было. Но Миха уже ни о чём, кроме халявного полтинника, думать не может:

— Да я ради науки…

***

Не обманули…

Студенты не обманули, говорю.

В сарае и вправду, будто лазарет: две лежанки, приборы-циферблатики, кнопочки-рукоятки. Освещение, калорифер у входа. Всё так чистенько, опрятненько…

Да только хоть я академиев и не проходил, а цилиндр от кастрюли отличить сумею. Тем более, если кастрюль две и обе из набора тёти Евы. Ох, и визгу было! Когда дядя Василь, её бывший муж, с судовым исполнителем из гаража шестёрку выкатывали, и то не так орала, как месяца два назад истерила по причине пропажи своей утвари. Только испоганили студенты кастрюли: к боковым отверстиям штуцеры аргоночкой приварили, тройники накрутили — манометры с клапанами… Это, значит, они отсюда воздух откачивали. И про крышку стеклянную — правда. Через верх, там, где ручка пластиковая, ниточку внутрь опустили, герметиком замазюкали. А внутри — обычная вязальная спица и два свинцовых грузика на ней, на разных расстояниях от точки подвеса.

— Зря вы это, — пожурил студентов за самоуправство Миха. — Если кастрюли дырявить, в чём раков варить?

Спица в кастрюле висит, не шелохнётся. Даром, что грузила не слабые: в одном грамм сто будет, другой раз в десять поменьше. Да что им! Обе кастрюли к чугунным поддонам прикручены. У нас на Проме на таких подставках фрезерные станки стоят. Как это они сюда такую тяжесть дотащили? И с лазерами-брелками не обманули, и с докторскими слухалками…

А студенты стоят и гордо на нас посматривают. Вот, мол, какие мы умные. Да только чтобы спросить "не разбери что" и не вкурить, куда тебя потом с твоим вопросом послали, — большого ума не надо.

И в институте для этого учиться совсем не обязательно.

Зло меня разобрало, — вот что. Уж такие они чистенькие, такие правильные. А мы с Михой, значит, быдло коммунальное? Лимита неумытая? Наверное, от этих самых мыслей я у них и спросил:

— А как вы думаете, профессора недоученные, отчего район наш чертановским зовут?

Скривился Ваван. Сразу видно, — не знает. И Юлька опять пятнами пошла. Только у ней другое, — на "профессоров" решила обидеться.

Молчат. Оба. Тогда я им издалека намёк делаю:

— "Чертаново" не от слова "чёрт", въезжаете? А от слова "черта". Выселки наши долгое время далеко за чертой города были. Это сейчас город на нас наступил и дальше пошёл, не отряхиваясь. Но мы-то — люди. Какой бы жизнь у нас ни была…

Тут уже Миха меня успокаивать сподобился:

— Заноза, ты чего?

Видать крепко он за свой полтинник волнуется. Не боись, Влом! — никуда эти воротнички от нас не денутся. И получишь ты свой полтинник, братела, да и мой в прицепе. Заноза подачками брезгует. Заноза чего надо — сам берёт…

— А вы в другую сторону пробовали? — дальше намекаю. — Не спрашивать, а слушать?

— Что? — разевает рот Ваван.

— Как это? — вскидывается Юлька.

— Да, — говорю, — в институтах такому не учат. Могу по буквам: если мы не знаем, о чём спрашиваем, то, может, разберём, чего нам скажут?

— Кто? — беспокоится Миха.

— Ну, точка их ядрёная, — поясняю ему, и сразу злость куда-то девается. — Которая про нас всё знает. Сейчас ведь как: вы длинно спрашиваете. А точка коротко отвечает. А пусть она тоже побухтит. Какой вопрос — такой ответ.

Смотрю в их лица светлые и вижу: не догоняют. Объясняю ещё раз:

— Представьте, вас всю ночь в цугундере о чём-то допрашивают, а наутро дают протокол подписать. А там всего-то два ответа на выбор даётся "да" или "нет". Как? Выберете да подпишете?

— Ёлы-палы, — стонет Ваван. — Кела! Да тебе цены нет!

Ну, я молчу, ясное дело. Потому что скромный. Только почему же это "нет"? В полтинник заценили…

Юлька тоже не скупится:

— Ты — гений, Коля. Ребята, вы посидите пока, а мы тут быстренько…

Ух, как им идея моя понравилась!

Как начали они про потенциалы да обратную связь судачить, что сразу стало ясно: без меня бы мировая наука ещё долго под забором отхаркивалась, да от большой дороги к вершинам человеческой мысли пряталась.

Приятно, конечно. Даже показалось на минутку, будто я в их тусовку попал. Будто я — как они. Учёный… Не шалам-балам… Батяня был бы доволен. До самой смерти ведь мечтал, чтоб из меня какой-то толк вышел. Только я думаю, что толк этот вышел из меня ещё в детстве, когда старшие в карты играли на мои подзатыльники. Они, значит, играют, а подзатыльники мне достаются. Вот толк и вышел. И куда-то ушёл. С концами. Наверное, уже тогда я карты полюбил. Сила в них…

— Я и паять могу, — говорю. — Образование имеется. Давайте, помогу чего надо…

— Значит так, — снисходит Ваван до объяснений. — Ответ будем принимать не по среднеинтегральному равновесному положению стрелки-коромысла весов, а по флуктуации натяжения скручивания нити. У нас как раз и тензодатчики есть, и усилители. И головных телефонов парочка…

— Ты с ума сошёл! — шипит Юлька. — Если ты о наушниках от папиного "панасоника"…

Можно, конечно, и дальше рассказывать, как они до ночи кричали друг на друга. Как перестраивали, перепаивали, переделывали…

Только остались мы с Михой в ту ночь в сарае. И сказать по правде, что там у меня в ушах нашумело — не разобрал. Выходил ночью до ветру несколько раз — это да. Было, конечно. Так что же вы хотите? На то и пиво. Но наушники к соответствующим отверстиям на голове прикладывать не забывал. А как там у Михи дело было… что я — конвой брату своему?

***

Наутро, ещё четырёх не было, тронул меня за плечо Миха. И я, представьте, сразу проснулся.

И понял, что дело дрянь.

В сарае — светло. Студенты подсветку включённой оставили. Вижу: Миха стоит ровно. Глаза широко открыты, да только не видит он меня. И такое впечатление, что ничего он не видит. Только я ведь тоже спросонок мало чего разберу. Знаете ведь, как бывает: поднять — подняли, а разбудить забыли. Но трезвость в голове — капитальная. Какая-то цельность такая. Непривычная.

Я такое впервые у глазника прочувствовал. Когда меня на очки пытались подсадить. Мама дорогая! Я чуть не завыл от ужаса. Так вот как они все, оказывается, выглядят! Люди-то! И отказался я от очков. Не хочу на такой мир смотреть. Лучше уж отсюда, из тумана за ним подсматривать…

Я почему вспомнил тот случай, — такие же ощущения. Только не по зрительным делам. А по общему настроению…

И Миха. Стоит, значит, рядом с моим лежаком. Держит руку у меня на плече, а длань у него — ого!

И говорит, задумчиво так:

— Николай, а где бы это сейчас на рояле можно было поиграть?

Сдурел брат однако. Эк его расколбасило!

— Ты, Михаил, того, — говорю. — Остынь. Это у тебя вчерашнее пиво перебродило. А для этих дел рояль не нужен. Уборная во дворе, а также щели между гаражами имеются…

— Нет, — говорит Миха. Кротко так говорит, будто с бабушкой своей, Ларисой Матвевной, царствие ей небесное, разговаривает. — Это не пиво. Это машинка твоего Козыря чего-то у меня в груди ворочает. Тошно мне, Коля. Помоги. Дозарезу нужен рояль… Срочно.

— Где же я тебе, Миха, рояль найду? — спрашиваю ласково. — Пианино ещё куда ни шло. В детском саду стоит. Но рояль? Разве что у Сергеича в казино. Так до туда пёхом… и кто же нас туда пустит?

— Ладно, — соглашается Миха. Будто уговорил я его. Сподвиг на что-то путёвое. — Пусть будет пианино. Только срочно. Во где стоит… — И на горло себе показывает.

Вот и хорошо, думаю. До детсада две остановки трамваем. Пока дойдём, может, и без пианино найдёт, где облегчиться. Видать шибко много раков было. И пиво импортное, смерть патриотам.

Оделись мы. Сарай заперли, к детсаду двинули. Темно. Только месяц в полнакала присвечивает. Соловьи ещё не проснулись, зато сверчки разрываются, кузнечики… И что характерно — идём ровно, без крена и сбоев.

Ходко идём. Быстрым шагом. Чуть ли не в ногу.

Так что все мои надежды, что пока дойдём, пианино без надобности станет, рухнули. Вскоре и наш первый по жизни изолятор показался, где годки свои младые мы всей компанией мотали. Детский сад называется. Окна тёмные, забор покосившийся, сетка — рабица. Хорошо ещё не додумались собаками охранять.

Забор-то мы перелезли. К дверям подошли.

— Не передумал? — тихо спрашиваю. — У тебя же там, в условном, ещё год висит…

— Полтора, — стонет Миха. — Отпирай.

И по голосу слышно — всё, скрутило парня.

"Ладно, — думаю. — Где наша не пропадала!"

Открыл дверь. Легко. Запор — насмешить может. Имущество спасти — нет.

Зашли. Темно. Шаги наши гулкие, вроде как по всей околице разносятся.

— Тише, — говорю. — Тут же кто-то сторожить добро должен. Не разбуди…

Ага. Как же — "не разбуди"…

Едва до актового зала добрались, да в лунном свете он это пианино узрел, прямо, как кот на мышь стойку сделал. И как спружинит! Только что стоял рядом, вот здесь, я его локоть своим плечом чувствовал. А через секунду он уже там. Стула нет, так он рядом с инструментом на колени бухнулся.

У меня даже в горле пересохло. Понял я, наконец, зачем ему пианино в четыре утра понадобилось…

— Миха! Да ты охренел, — хочу закричать, а из горла только бульканье какое-то. — Ты же так всю округу разбудишь. Мусорские через минуту будут…

А он уже крышку откинул и пальцы приложил…

Ну, братцы, никогда бы не подумал, что слух может доставлять такую приятность. И будто не играет Миха, а о своей жизни рассказывает. Только не об этой, всамделишной, а о какой-то другой. Какая у нас с ним была бы, если б отцы наши в послевоенном детстве не голодали, а в молодости не пили. Если бы дедов наших немец на фронте не пострелял. Если бы прадеды, вместо того, чтобы всем хорошо делать и по песне этой шашками друг друга рубать, себе бы хорошо сделали, жёнам своим, детям…

И такая тоска меня взяла, что рухнул я на пол. Слёзы, — не поверите! — в три ручья. И башкой об пол — раз! И ещё — два! А Миха наяривает, и будто звёзды к нам заглядывать начали. И луна с ними хоровод завертела. А я молиться начал, представляете? Ну, блин, да я и сейчас плачу!

"Господи, — говорю. — И для чего же ты меня таким уродом сделал? Какая Тебе в том радость? Ну, когда дети малые там чёртиков разных мелком на уборных рисуют… так ведь — дети. А Ты? И для этого моего скотства нужно было мир создавать? Для этого Ты целую неделю карловался"?..

И вдруг, бах! Трах! Слышу, как входная дверь хлопнула. И сапоги по коридору: бум-бум-бум… Ну, ясное дело — милиция. Куда же без неё. Ежели ночью. И музыка…

А они свет включают. "Прекратить"! — кричат.

И так противно мне сделалось, что стошнило. Прямо на эти щербатые, мастикой ухоженные доски. Где детки танцуют, песни поют, а о судьбе своей нерадостной да отвратной и не догадываются…

Тут меня кто-то в спину — бах! Одну руку выкрутил, вторую… Наручники кожу щемят, в мясо впиваются. Ну, ясно — герой!.. Только что же это такое? Быть может, человек раз в жизни с Богом накоротке… раз в жизни о себе Самому Главному напомнить хочет!

— Тише, — прошу, — пусть ещё поиграет.

Кого просить надумал… Вижу — двое к Михе бегут. А он играет… На коленях, как ангел… Несправедливым мне это показалось.

— Да остановитесь же люди! — кричу. — Здесь, на ваших глазах — чудо. Человек из своей мерзости вылупляется. Нельзя топтать!

Вижу, не слышат они меня. У них приказ. И власть. И пистолеты с дубинками. Некогда им музыку наших затерянных душ слушать.

И вот тогда-то это и произошло.

Остановил я их. Замерли. Замёрзли.

А наручники, которыми чёрт этот меня оцепил, — будто пластилиновые. Я руки просто разнял и всё. И свободен. Стряхнул "героя" со спины, и к парочке, что к Михе рвалась, подошёл.

Не. Не понял я, чё там с ними. Стоят, отморозки. Как-то я месяца два на мясокомбинате работал. Для смеху мы в холодильнике на ночь неразделанных свиней на ноги ставили. Утреннюю смену пугать…

С этими тоже самое. Только тёплые.

Тут Миха, наконец, от пианино отклеился. И хотя свет в зале, как на новогоднем утреннике, а против того, как он в темноте играл, будто чёрная ночь без его музыки наступила. А входная дверь опять хлопает. Видать кроме этих троих ещё кто-то приехал…

Увёл я нас оттуда. И себя, и Миху. Не знаю как, только очутились мы рядом с гаражом. Считайте — перенеслись!

Мусорские это дело в тот же день и замяли. Наряд очнулся, в себя пришёл. Неловко, видно, им сделалось, что с бомжами справиться не смогли. Вот и убедили друг друга, что всё это им привиделось. Что в здании никого не было. Ложный вызов. А музыка, что охраннику послышалась, — так подростки с магнитофоном мимо проходили. И блевотину мою, видать, сами затёрли. Знал бы, уж не стал бы сдерживаться…

А дорожки наши с тех пор разошлись.

Юлька за Вавана замуж вышла. Смирновой заделалась. Они вдвоём научными делами занимаются. Целый институт себе где-то в Подмосковье отгрохали. "Альтернативное естествознание" называется.

Михаила Ломакина вы знаете. Турне-гастроли, Ломакин с оркестром, Ломакин без оркестра, музыка по мотивам импровизаций Ломакина… Да… Только на его концерты я не хожу. Плачу, блин! Стыдно. Хорошо новые записи он мне регулярно присылает. Раз или два в месяц запираюсь у себя в кабинете, — слушаю. Семейство моё не вмешивается. Они думают, что это я так к своим выступлениям готовлюсь…

Ну, а я, в отличие от Михи, по заграницам стараюсь не шастать. Ну, его… Мне и моего театра, здесь, в Москве хватает. Рисуюсь под иллюзиониста-фокусника. Театр Николая Заноизина! Сегодня и ежедневно! Последнее представление! Спешите сегодня, иначе придётся смотреть завтра! Полёты под куполом! Феррари из воздуха…

Верят!

Тем более, ещё ребят пригласил. Ну, эти-то настоящие! Профи! Я как на их реквизит гляжу — дурно становится. Химия-механика-оптика…

Зато среди них легче затеряться. Правда, в последнее время они сами коситься начинают… Мне-то никаких приспособлений не нужно…

Что? Думаете, можно было и лучше своим талантом распорядиться?

Да Господь с вами! Возьмите себя в руки. Мы же взрослые люди: что вы хотите от слесаря третьего разряда, без всякой надежды дорасти до мастера?

Слёзы Сипахи

…и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадем, а на головах его имена богохульные.

Откровение Иоанна, 13:1

Когда газовоз "Рудольф О'Ган" отошёл от места швартовки метров на тридцать и, попирая мутно-голубое небо белоснежными куполами, дал полную нагрузку на винт, Ибрагим Малик коротко рассмеялся.

— Что насмешило тебя, дорогой? — спросила Мария.

— Представил себе, как мы выглядим, — ответил Ибрагим. — Смешно: два рослых пингвина в капюшонах и респираторах. Хорошо ещё, что ручками не машем…

— Не думаю, чтобы на нас кто-то смотрел, — рассудительно заметила она. — Две серые фигуры в средствах химзащиты… вот если бы я им показала свою задницу…

— Если бы ты им показала задницу, мне бы пришлось им всем отрезать головы, — недовольно пробурчал Ибрагим, но уже через секунду совсем другим тоном добавил: — Зато ты можешь показать её мне.

— Ещё не насмотрелся? — она повернулась к мужу.

— Не уверен, что твоя задница может надоесть.

— Пикник?

Ибрагим замешкался с ответом:

— Нужно сделать замеры и отправить отчёт…

— Два часа, — в её голосе послышалось разочарование. — Плюс час на дезактивацию-раздевание-одевание. Плюс полчаса переход… Ты же не остановишься, пока не отплывёшь от душегубки миль за десять. Уже будет холодно. Я не успею искупаться.

— Это не "душегубка". Это — кормилица! И отчёт…

— Ты обещал! — она топнула бахилой по тронутой ржавчиной палубе.

"Каблучком и по дереву было бы звонче, — подумал Малик и улыбнулся: — Шайтан-девушка! Если б Аллах не хотел, чтобы мужчины слышали капризы своих женщин, Он бы не делал их такими красивыми…"

— Тогда жди у катера. Я схожу за едой.

— Корзину я уже собрала, милый, и отнесла на яхту. Ещё утром, когда "Рудольф" дал подтверждение о подходе.

Ибрагим покачал головой: "Хорош бы я был, если б настаивал на отчёте…"

— Что-то не так, дорогой?

— Смог сильнее обычного, — сказал Малик.

Они вдвоём повернули головы к уходящему судну. "Рудольф О'Ган" был уже в кабельтове от баржи. Верхние полушария куполов, выступая из ядовитого облака, празднично сверкали десятью полумесяцами. Белый шлейф пара, которым турбины газовоза расстреливали нерадостное небо, лишь на мгновение приподнимался над трубой, чтобы тут же бессильно улечься на чёрную воду. От этого казалось, что судно оставляло за собой блестящую дорожку, по которой можно было пробежаться и даже догнать уходящий к Босфору теплоход.

— Пар вязнет в сернистых испарениях, — согласилась Мария. — Но это не может помешать нашей культурной программе!

— Нет, конечно!

Упоминание о "культурной программе" прибавило Малику бодрости, и, не говоря больше ни слова, он двинулся к восточному борту, где в тисках причального захвата замер прогулочный катер. Мария за эти сто метров перехода от одного борта к другому успела разозлиться на мужа: всё-таки европейская женщина привыкла идти рядом с мужчиной, а не следовать за ним. Но когда Ибрагим, галантно подал ей руку и помог перейти на яхту, она быстро забыла об обиде. Они поднялись на спардек, а с него на мостик.

Ибрагим по радио развёл губы тисков в стороны — катер качнуло на волне. Маша крепче взялась за поручни, а Малик запустил двигатель, скупо глянул на шкалу осадки баржи и отошёл от насосной станции.

Мария обернулась к плавучему острову: угловатое нагромождение палуб и надстроек. Один из семи столпов развивающейся энергетической базы черноморского региона. Генераторная, насосная, ожижительная… высокий горб склада реголита с надписью на арабском: "Мириам"… а там баки для жидкого водорода. Сейчас сухие…

А вот и купола газовоза проклюнулись, выступили из-за контуров плавучего завода. Вымпел метеобудки трепетно тянулся вслед турбоходу, и Маша была согласна с ним. Ей тоже хотелось оказаться на "Рудольфе". Сутки перехода и средиземка: чистое небо, синее море, жёлтый песок пляжа… а мрачное ядовитое облако, окутывающее насосную — лишь кошмарный сон её непростого замужества.

Она недовольно покосилась на горевшие зелёным индикаторы состояния окружающей среды. Почему Малик не останавливается? Хотя бы снять респиратор, подставить лицо ветру.

Но Ибрагим упрямо гнал катер всё дальше и дальше. Форштевень в бисер дробил редкие покатые волны. Водяная пыль радугой цвела в воздухе. Но когда станция и газовоз скрылись за горизонтом, Малик заглушил двигатель. Катер, замедляя ход, проплыл ещё метров двадцать. Ударная волна догнала яхту, заметно её качнула и ушла вперёд, быстро растворяясь в неспешном волнении спокойного моря.

— Сначала ты, милая, — Ибрагим кивнул на воду.

Мария спустилась на нижнюю палубу и куклой вывалилась за борт, но в глубину не пошла, — так и осталась на поверхности. Вода приятно обжимала тело. Предчувствие скорой близости к солнцу наполняло её радостью. Сполоснув на себе одежду, она подплыла к корме катера и схватилась за поручни. Едва взобралась на борт, в воду прыгнул Ибрагим.

Когда он вылез, Маша уже сняла комбинезон, но надевать купальник не стала: так, нагишом, придерживая грудь, и прыгнула с борта. Ибрагим покачал головой. Чего в его жесте было больше: осуждения ребячества жены или восхищения её непосредственностью, он и сам не знал. Но, раздевшись, плавки надевать тоже не стал.

Он бросил шланг за борт, включил помпу и морской водой тщательно обработал поверхности катера: от мостика до нижней палубы. Потом натянул тент над спардеком и развесил комбинезоны для просушки. Принюхался: обычный морской воздух. Впрочем, после насосной станции по переработке сероводорода — морской воздух "обычным" быть не может. Только восхитительным, прекрасным, чудесным… пахло влагой, йодом и молодостью.

А когда Мириам вдоволь накупается, будет пахнуть её кожей и желанием.

И ничто не помешает ему насладиться и первым, и вторым…

Малик смотал шланг на барабан, и, оперевшись о поручень, глянул вниз, на воду. Мария занималась излюбленным делом: подныривала под килем катера, оказываясь то по одному, то по другому борту. Вода была чистой и прозрачной. Было приятно смотреть, как трепещут мышцы на ладном, загорелом теле супруги.

— Ты всё-таки осторожнее, — крикнул он жене, когда она вынырнула с его стороны.

Мария остановилась, убрала пряди волос с лица и прислушалась.

— Я говорю, осторожнее, — обычным голосом повторил Ибрагим. — Ещё соблазнишь морское чудище, и оно поднимется со своими необоснованными претензиями…

— Все "чудища" от нашей химии давно за Босфор ушли, — возразила Маша. — Давай ко мне…

— Боюсь, не смогу удержаться от необоснованных претензий.

— А ты не удерживайся. Мне твои претензии в удовольствие. И с чего это они "необоснованные"?

— А то ты не знаешь…

Мария заплыла за корму, и ему пришлось спуститься со спардека, чтобы увидеть жену. Она положила руку на ступеньку, легла на воду боком и подняла к нему лицо:

— Насколько я помню, было условие…

Чувствуя понятное возбуждение, Ибрагим охотно подтвердил:

— Отец признает тебя, если ты родишь сына.

— А если девочка?

— Без оглан халвасы старый Рифат тебя не примет.

— Пока мне достаточно, что меня принял ты. А ваши обычаи у меня вот где… — она свободной рукой звонко шлёпнула себя по ягодице.

— Тогда не будем мешкать, — сказал Малик, поддаваясь гипнозу её форм и движений, — и немедленно приступим к добыче маленьких ибрагимчиков. Жена должна угадывать мысли и желания супруга.

Мария рассмеялась.

— Вот! Теперь смешно! По-настоящему. Милый, когда я без купальника, твои мысли угадать не сложно. А когда ты без плавок, твои желания очевидны!

— Иди ко мне, женщина, — теряя терпение, рявкнул Ибрагим. — Твой мужчина решил высечь из тебя искру жизни!

Она легко поднялась на борт, и они любили друг друга.

…

А потом Ибрагим, погладив кольцо индикатора зачатия, пожаловался:

— Всё равно белое!

Мария в сладкой истоме подняла руку и присмотрелась к кольцу:

— Не всё сразу, милый. Чтоб индикатору уловить движение бластоцисты, должны пройти хотя бы сутки. Но можем повторить… контрольный выстрел. Как ты?

— Негодница! — нисколько не злясь, загремел Ибрагим. — Кто позволил тебе бесстыжие речи?!

— Законы твоих предков, дорогой, — со всем возможным смирением ответила Маша. — Впрочем, мне нравится. И если для признания прав жены требуется сын, будем делать сына!

Она поднялась на колени, опустилась грудью на палубу и, целуя кольцо, громко зашептала:

— Колечко, колечко, спаси моё сердечко, стань, как небо, синим, а нас порадуй сыном.

— В-вах! — выдохнул Ибрагим, глядя на фигуру жены.

— Что именно "в-вах", дорогой? — невинно спросила Маша, игриво оборачиваясь к нему. — Магия или моя ноги?

— Ноги? — уточнил Ибрагим, вновь чувствуя приятное напряжение. — А если просят дочь, то с чем рифмуют "розовый"?

— Я, конечно, могу открыть тебе и эту тайну, — подползая к нему, прошептала Маша. — Но, боюсь, мать-природа может не понять, какая из моих просьб настоящая.

— Не придавай Аллаху сотоварищей, — строго сказал Ибрагим. Но она в его строгость не поверила. — Но рисковать не будем. Пусть будет синим. Нам нужен мальчик. А розовый цвет попросишь в следующий раз. Девочки нам тоже нужны… много девочек.

— Потому что мужчинам нужно больше жён, чем одна? — невинно спросила она.

Обсуждение этой темы обычно оканчивалось ссорой и слезами.

— Умираю от голода, — сказал Ибрагим.

Мария поцеловала его в щеку и поднялась. Она достала из герметичного рундука под скамьёй пластиковый контейнер с едой и расшитые золотой ниткой халаты из фиолетового шёлка, — подарок её матери на их свадьбу. "Чудная женщина, — подумал о тёще Ибрагим. — Так и не поверила, что у меня на родине такую одежду не носят".

— Сейчас я тебя спасу, — пообещала Мария. Приталивая поясок халата, она вспорхнула на спардек. — Сполосни корзину с едой, милый, даже варварам нужно отрабатывать право на пищу!

— Варварам?

Ибрагим опустился на нижнюю ступеньку трапа и обмыл в море контейнер.

— О каких "варварах" ты толкуешь, женщина? — уточнил он уже на спардеке, кутаясь в халат и укладываясь на ещё влажный после уборки хасыр.

Мария бросила ему подушку-миндер.

— О восточных, — ответила Мария, открывая контейнер. Она красиво разложила голубцы и бутерброды с икрой на огромном металлическом блюде. Отдельными горками высились помидоры, огурцы, редиска и несколько пучков зелени. — О турках, которые всё ещё держат гаремы, а совсем недавно мучили болгар.

— Ха! — Ибрагима на минуту отвлекла долма в капустных листьях, но мысль он не потерял: — И это говорит мне дочь народа, в обычаях которого было прятать женщин на горе, а провинившихся соседей вырезать тысячами?

— Не на горе, а в горнице, чёрт нерусский, — смеясь, поправила мужа Мария. — И что ещё за история про тысячу зарезанных?

— Не "на заду", а "в заднице"? — улыбнулся Ибрагим. — Видно, стал забывать русский… а зарезанных было не одна тысяча, а пять. О зверствах Меньшикова в Батурине слышала?

— Нет, — нахмурилась Мария. — Не слышала.

— Зверь — существо интернациональное, Мириам, и к вере отношения не имеет. До крови охочие найдут себе оправдание и в Коране, и в Библии. Одно признание Исы: "не мир принёс, а меч", чего стоит? Любой народ хвастает своими рыцарями, но не вспоминает о своих мерзавцах.

— Но ты-то из рыцарей? Или кто там у вас — янычар?

— Тогда уж "сипахи", — поправил её Ибрагим. — Только это ты мне ответь: кто я? Человек всегда ошибается, когда о себе думает. Ты одна меня видишь, когда никто не видит. За кого почитаешь, тем и буду.

— Прямо, как в Библии, — одобрила Мария.

— А что до гарема… — Ибрагим сделал несколько глотков шербета с розовым маслом, потом пододвинул миндер к борту и удобно пристроил на подушке голову. — Очень правильный обычай. И в пользу женщин, конечно.

— В пользу женщин?

— Разумеется. Красивых женщин больше, чем достойных мужчин. Зачем же отнимать возможность у красивой женщины прожить жизнь в достатке и благополучии? Дать красивое потомство своему народу. Думать о воспитании детей, развивать свой ум и тело…

— Если всё так прекрасно, почему для меня, для женщины, сама идея "гарема" отвратительна?

— Наверное, по той же причине, по которой о зверствах турок на Балканах ты знаешь, а о Батурине — нет. Но от Москвы до Стамбула — две тысячи километров, а до Батурина — шестьсот. Социодрессура. Смешно…

— Нет, — обиженно заметила Мария. — Не смешно! И кто будет определять, достоин мужчина гарема или нет?

— Женщины, конечно. Речь ведь не о насилии, а о возможности нескольких женщин получить защиту у одного покровителя…

— Чушь! — фыркнула Мария. — Женщины не нуждаются в покровительстве. Мы можем сами о себе позаботиться!

— Разумеется, — сыто кивнул Ибрагим. Он наслаждался беседой. — И эту возможность вам дали мужчины. Разумный человек не будет перечить женщине. Он уступит ей то, чего она хочет. Поиграет и сама бросит. Аллах сделал нас разными, чтоб в караване мы были сильнее. И утверждать равенство мужчины и женщины то же самое, что идти в далёкий путь по пустыне без верблюда…

— Это кто из нас верблюд? — сварливо осведомилась Мария.

— А вот это зависит от ситуации. Если и впрямь пустыня, — верблюдом будет муж. Сильный и выносливый. Но если на коврах с шербетом, то — женщины, владелицы истинных наслаждений.

— Этому твой ислам учит?

— Ислам "не мой", — спокойно ответил Ибрагим. — Ислам сам по себе. Любой обладатель рассудка будет мусульманином. Потому что это выгодно.

— И в чём же эта "выгода", Малик?

— Подумай: Римская цивилизация простояла тысячу лет, и рухнула. Потому что была одна. Нашей цивилизации уже две тысячи лет и ничего, держимся. А почему? Потому что равновесие удерживается двумя руками: ислам и христианство. Аллах перебрасывает горячую лепёшку удачи и счастья с одной руки на другую. Никому не жжёт. Все в меру счастливы, чтобы помнить, что такое счастье. И все в меру несчастны, чтоб не забывать о его цене.

— Я плохо понимаю по-русски, — смеясь, сказала Мария. — Поясни.

— Я могу и по-турецки, — серьёзно заметил Ибрагим, но продолжил, всё-таки, на русском. — Всё началось с торгового пути европейцев в Индию. Красное море — вотчина мусульман, и страны ислама процветали. Потом португальцы открыли Америку. Удача ушла к христианам: покладистых завоевали, упрямых истребили, выдумали прогресс и вновь попали на деньги: нефть у Востока! И к мусульманам вернулось счастье…

— Но недолго музыка играла, — насмешливо перебила мужа Мария.

— Верно! — благодушно согласился Ибрагим. — Русские полетели на Луну за гелием-3 и вместе с Америкой установили монополию на его добычу. Восток, чтоб не нарываться на космический вариант Персидского залива, мудро отошёл в сторону и прибрал к рукам малые планеты. И вот: у супердержав до сих пор проблемы с энергетикой изотопа гелия. Зато реголит Эроса оказался удивительным катализатором, который позволяет качать чистый водород со дна Чёрного моря. Удача вновь на стороне ислама!

— Но дорогой, — встревожено заметила Мария. — Из твоих слов следует, что именно в этот период следует быть христианином!

— Это ещё почему?

— Ну, как же… следим за подачами: Индия — Восток, Америка — Запад, нефть — Восток, гелий — Запад, реголит — Восток… значит, сейчас весы вот-вот качнутся в сторону христиан?

— Твои слова дурно пахнут, женщина!

Он увидел, как Мария принюхивается, и замолчал. Воздух и в правду отдавал тухлыми яйцами.

Сердце на мгновение замерло, а потом ударило сильнее. И чаще. Ибрагим вскочил. Вниз, к палубе. Перегнулся через борт. Здесь сероводородная вонь была просто невыносима. Запершило в горле, заслезились глаза. Поверхность моря рябила, как при дожде. Под ярким солнцем зрелище выглядело необычным и пугающим.

Малик вернулся на спардек.

— В костюм химзащиты, — сухо бросил он жене. — Поспеши, женщина, я буду очень расстроен, если кислота оставит пятна на твоей нежной коже…

— Ты так и не выкупался, — расстроилась Мария.

— Ещё накупаюсь… — пообещал Ибрагим. — До вечера далеко.

Он запустил двигатель, круто переложил штурвал и по короткой дуге развернул катер. Потом, придерживая рукой штурвал, переоделся в комбинезон. А через несколько минут им пришлось надеть респираторы.

Каким образом Ибрагим выбирал направление, Мария не знала. Но когда на горизонте затемнела серая дымка смога и чёрная точка баржи в ней, ничуть этому не удивилась.

***

Познакомились они весенним московским утром на входе метро "Проспект Вернадского". Событие вполне заурядное, если бы не обстоятельства: оба учились на третьем курсе института нефтехимии и газа и жили в одной общаге на улице Волгина. Прожить три года под одной крышей общежития керосинки и не заметить друг друга?

Чтобы однажды быть прижатыми лицом к лицу в переполненном вагоне метро?

"Рука Аллаха!" — понял Ибрагим.

"Пути Господни…" — подумала Мария.

Ежевечерний променад по Юго-Западу однажды вылился в воскресную верховую прогулку в Битце. По будням — Воробьёвка, Лужники. По погоде — с Курского вокзала электричкой до Чехова, а оттуда до Волосова автобусом: дельтаплан, парашюты. Зимой — лыжи… а летом он увёз её в Юго-Восточную Анатолию, в диярбакырский вилайет, под горячее дыхание Сирийской пустыни.

Они бродили по убитой солнцем степи и любовались далёкими горами с голубыми вечноснежными вершинами.

Как-то Малик поведал, что работает в исламской энергетике с восьми лет, когда ему доверили собирать тезек — твёрдотопливный элемент для обогрева хижин из саманного кирпича.

"Что ещё за "тезек"? — удивилась Мария. — На лекциях нам такого не давали!"

Он привёл её к пастухам. Объяснил, что тезек лучше собирать вечером, когда стадо выгоняют с пастбищ. Сытые коровы щедрее на навоз…

"Навоз? — ужаснулась она. — Ты собирал навоз?"

"Разумеется, — гордо ответил Ибрагим. — И напрасно смеёшься. Мой тезек был лучшим в вилайете. Брали только на растопку и платили вдвое…"

"Но почему? — удивилась Мария. — Конопли, что ли, коровам подбрасывал?"

"Дело не в питании коров, — пояснил Ибрагим, — а в способе сушки…"

Он увёз её в пустыню, показал нефтяные вышки.

"Они стоят в местах, где я сушил тезек, — сказал Ибрагим. — Нефтесодержащие газы вырывались на поверхность и пропитывали коровьи лепёшки горючими маслами. А когда большие люди пришли за нефтью, отец выгодно продал им мои знания, где бурить скважины…"

Мария долго смотрела в пустыню, пытаясь представить, как она выглядела до установки вышек, и спросила: "Но как ты эти места отмечал, дорогой? Здесь же только камень! Кругом всё одинаковое!"

"В том-то и дело, — усмехнулся Ибрагим. — Чутьё у меня. Всегда знаю, где, что лежит…"

***

В центре управления Ибрагим первым делом проверил давление в магистрали. Потом просканировал участки техпроцесса: подача к реактору реголита, давление на входе ожижителя, приём и хранение жидкого водорода. Всё в норме. Тревожных сигналов нет.

— Взгляни на температуру, дорогой, — сказала Мария с соседнего кресла. Ибрагим послушно повернул голову к жене, но она его остановила. — Я перевела картинку на твой монитор.

На экране развернулась карта сечений температурного поля придонных слоёв.

— Ого! Девять градусов! Нужно связаться с РМЦ…

— Я уже вызвала Змеиный. Они ждут данных со спутника.

— Проверь биржу.

— Что?

— Проверь биржу, — повторил Ибрагим. — Котировки акций на энергодобывающие отрасли.

Мария зашелестела клавишами, а Ибрагим вернулся к своему дисплею.

"На два градуса выше обычной температуры, — сказал он себе. — Это мы, что ли, нагрели? А следствие очевидно: конвективный поток тёплых придонных слоёв поднимет к поверхности сероводород. Вопрос только: сколько?"

— Змеиный отозвался, — сказала Мария. — У тебя на экране.

Что-то в её голосе заставило его вновь повернуть к ней голову. Да. Он не ошибся — она была испугана. "Испугана? — подумал Ибрагим. — Да она в ужасе от того, что я сейчас увижу!"

Он вернулся к своему экрану и покачал головой — было от чего испугаться: разогрев морского дна охватил обширную территорию вокруг семёрки насосных станций.

"Жирная лохматая гусеница… две сотни миль в длину и около тридцати в ширину, — размышлял Ибрагим. — Да. Это наша работа. Слишком кучно стоим. Если бы чуть раздвинуться, диссипация температуры исключила бы конвекцию…"

— Я сделала предварительный расчёт процесса, — сказала Мария. — Плохо дело, Ибрагим.

— Ты биржу проверила? — неприветливо осведомился Малик.

— Котировки пока стабильны.

— Немедленно продай все наши реголитовые акции. У нас было что-то из недвижимости на побережье?

— Золотые пески, Одесса, Судак, Зонгулдак…

— Всё продай. Всё что есть. Сейчас же. Активы вложи в космический гелий.

— Рифату это не понравится.

— Женщина! — взорвался Ибрагим. — Делай, что тебе говорят!

Она обиженно засопела над клавиатурой, а он сосредоточился на страшненькой картине грядущего Армагеддона. Он не хотел смотреть на результаты расчёта Марии. Лучше всё сделать самому, а потом сверить. И методику, и результаты. Как в старые добрые времена. В студенчестве. Но не прошло и пяти минут, как в нижнем левом углу монитора заморгал сигнал вызова.

Отец.

"Быстро", — одобрительно оценил Ибрагим.

Он подтвердил вызов.

В экран втиснулось морщинистое лицо Рифата Малика.

— Во имя Аллаха, сын, зачем ты продал неверным нашу семейную собственность?

Рифат говорил на турецком, облегчив тем самым положение сына. Мария понимала по-турецки через два слова на третье, а Ибрагиму очень не хотелось унижаться при жене.

— Объяснять долго, отец, — как можно спокойнее ответил он. — Это физика. И математика. То, за что ты платил, чтобы я учился. Хорошо, что ты вышел на связь. Грядут большие беды, и чтобы они не обрушились на нашу семью, — продай всё, что есть по реголиту, и вложи деньги в акции гелиевых компаний…

— Никогда, — отрезал Рифат. — Я никогда не отдам свои деньги неверным.

— Это всего лишь деньги, отец, — настаивал Ибрагим. — Это как фишки в нардах. Ты же можешь в кёй одасе сесть за игру с чужаком? И разве мало почёта посрамить неверного в ЕГО игре?

— Это не игра, сын…

— Цены на реголитовую энергетику упадут, — почти закричал Ибрагим. — Ты выбираешь между достатком семьи и своим упрямством!

— Не смей меня перебивать! — зашипел Рифат. — Мальчишка!

— Я спасаю себя и жену! Я зарабатываю деньги!

— Вот и хорошо, — неприятно осклабился Рифат. — Я признаю твоего джелинчика своей джелин только после того, как ты сделаешь деньги на собственных похоронах!

Связь прервалась.

Ибрагим с минуту молчал. Он был не вправе так разговаривать с отцом. Даже при условии своей стопроцентной правоты… Малик усмехнулся каламбуру.

— Он согласился? — с радостью в голосе спросила Мария.

— Что? — встрепенулся Ибрагим. — Кто согласился? С чем?

— Папа-Рифат. Я всё слышала. Он впервые назвал меня невесткой! Сказал, что признает, если ты что-то сделаешь. И ты улыбаешься.

Она радовалась жизни, а Малику нечего было сказать.

— Ну, да… — Ибрагим огладил ладонью подбородок. — Признает. Если я сделаю деньги на своих похоронах.

— Как это? — удивилась Мария.

— …как если бы он сказал "когда рак свиснет". Давай-ка посмотрим твои расчёты.

Объяснять ей, что "gelincik" — это хорёк, а вовсе не уменьшительно-ласкательное от "gelin"-невестка, он бы не стал даже под угрозой расстрела.

— Не бери в голову, — быстро успокаиваясь, сказала Мария. — Справимся. Вот, взгляни-ка…

Она подключилась к его монитору, и вывела на экран рельеф дна.

— Станции дрейфуют над равниной. Глубина моря примерно две тысячи метров. Но на самой равнине три холма по пять сотен метров высотой, конвективные потоки стартуют с них… — Она набрала новую команду у себя на компьютере и продолжила: — Так массоперенос выглядел пять часов назад: рельеф серым фоном, формирующееся вертикальное течение — красным.

Над равниной вздымались три огромных волдыря подогретых донных слоёв. Семь ниточек-магистралей, цепочкой опускающихся к самому дну, терялись между ними. Внизу каждой из "ниток" — реактор, в котором сероводород разлагался на водород и серу. Сверху, на поверхности, — плавучие заводы по ожижению и хранению водорода.

— Так массоперенос выглядит сейчас… — уртикулы вытянулись в колонны.

— А так он будет выглядеть через пять часов… — колонны сильно изогнулись.

— …через десять часов… — теперь изгиб был настолько силён, что было очевидно: поток насыщенного сероводорода возвращается к грунту.

— Прекрасно! — сказал Ибрагим. — Смотри-ка, зацикливается…

— Нет, — возразила Мария. — Этот виток случился из-за охлаждения потока верхними слоями и силы Кориолиса. Но на следующем цикле поток будет двигаться в уже прогретом русле. А потому не повернёт ко дну, а всей массой двинется к поверхности.

На следующей картинке на холмах, как на грядках, росли три красные шестёрки, — изготовившиеся для броска к поверхности чудовища.

— Ничего не напоминает? — спросила Мария.

— Число зверя? — предположил Ибрагим.

— И результаты соответствующие. Метеоцентр обещает сдвиг к Африке Азорского антициклона. К нам придёт сильный юго-восточный ветер. Облака сероводорода двинутся на северное побережье Чёрного моря. Нужно эвакуировать население. Кто останется — погибнет: отёк лёгких, кома, паралич дыхания… А когда "черномор" встретится с тёплым континентальным воздухом, в Болгарии, Румынии и на Украине выпадут кислотные дожди. В эти места придёт пустыня. Если же вертикальное течение стабилизируется, то конвективный насос поднимет на поверхность весь сероводород Чёрного моря. Экологическая катастрофа станет глобальной! Чернобыль по сравнению с этим — учения по гражданской обороне младшеклассников.

Ибрагим рассматривал "шестёрки", потом гидрометеорологическую сводку "Змеиного" и всё никак не мог понять, что ему следует делать. Через минуту он остановил реактор.

— Что там с биржей? — спросил Ибрагим. — Движение есть?

Но ответить Мария не успела. Монитор сообщил о связи с Киевом.

— Украина хвылюеться! — усмехнулся Ибрагим.

— Добрыдень панове.

— Привет.

Широколицый человек улыбнулся и представился:

— Петро Кириленко, экологическое управление восточноевропейского региона. Вам уже известно о разогреве придонных слоёв?

— Известно, — кивнул Ибрагим. — Мы выключили реактор.

— Я бы хотел вас ознакомить с прогнозом последствий.

— Лучше скажите, как остановить эту хрень… — вмешалась Мария.

Она простучала на клавиатуре команду, а Кириленко, покосившись на свой экран, кивнул:

— Да. Чудовище из моря о семи головах. А десять рогов, по-видимому, это десять газовозов, обслуживающих ваши станции. Ещё бы понять про диадемы…

— Диадемы мы тоже видели, — остановил его Ибрагим. — Ближе к делу.

— У вас есть возможность разорвать вертикальный сгон, — никак не реагируя на грубость, сказал Пётр. — Только сделать это нужно немедленно. В течение ближайшего часа.

— Как?

— Распылить на километровой глубине реголит. При этом давлении катализатор извлечёт из воды кислород. Водород уйдёт в атмосферу, а кислород рядом с реголитом вступит во второй цикл реакции: свяжется с сернистой кислотой. Получится тиосерная кислота, которая устремится ко дну и опрокинет всплывающий фронт.

— Но есть один вопрос, — медленно произнёс Ибрагим.

— Конечно, — кивнул Пётр, — спрашивайте.

Но Малик уже опомнился. Бросив косой взгляд в сторону Марии, он спросил совсем о другом:

— На каком основании я буду выбрасывать в море свою собственность?

— Чрезвычайное положение, — пояснил чиновник. — Теперь командуем мы.

— И кто оплачивает эту музыку?

— Ваши страхователи, разумеется, — Кириленко широко улыбнулся. — А мы подтвердим наступление страхового события. Стихийное бедствие. Не сомневайтесь…

Ибрагим огладил подбородок: чиновник удивительно ёмко и дипломатично ответил на все незаданные вопросы.

Малик отлично знал, на какую сумму застрахованы их с Марией жизни.

Оставалось только выяснить, как будет взаимодействовать реголит в кислой среде с самой подводной лодкой? Но выяснять это придётся опытным путём…

***

Подозрения Ибрагима подтвердились: слабая кислота при поддержке катализатора успешно "ела" металлические конструкции подводного судна. Стенки субмарины истончались, они всё сильней прогибались внутрь, каждую секунду грозя обрушением.

В баках оставалась ещё треть реголита, когда мидель-шпангоут отчаянно заскрипел. Ибрагим, чтобы хоть немного уровнять внутреннее давление с забортным, поднял давление воздуха внутри подводной лодки. Немедленно заложило уши и заломило во лбу. Он принялся отчаянно зевать и делать глотательные движения. В ушах хрустело, но боль не проходила. Тогда он запустил компрессор и немного сбросил давление. Стало легче, но Ибрагим ещё несколько минут пережидал, пока боль не уйдёт совсем.

"Я не герой, — напомнил он себе. — Я не собираюсь умирать. Сброшу груз и наверх, к жене".

Как только Малик счёл своё состояние удовлетворительным, он выбрался из кресла и достал из ниш долабы глубоководный костюм. В нём он сразу почувствовал себя уверенней, хотя знал точно: на километровой глубине этот кусок резины ничем ему не поможет. Ибрагим включился в дыхательную систему скафандра, посмотрел на второе кресло, где обычно сидела Мария, и поблагодарил Аллаха за прозорливость, которая позволила избежать опасности для возлюбленной.

Он вернулся на своё место и продолжил набор давления внутри корпуса.

Когда манометр показал семь атмосфер, процессор высветил на внутренней поверхности шлема сообщение о переходе на гелиево-кислородную дыхательную смесь. А через минуту дал первое сообщение об автоматическом уменьшении доли кислорода в смеси.

Ещё через минуту — второе.

Ибрагим упрямо повышал давление, но скрипы корпуса не прекращались. Кислота мочалила дюймовую легированную сталь в ржавую жесть. Временами Малику казалось, что он видит, как прогибается корпус. Но начал борьбу за свою жизнь он только после того, как полностью освободился от реголита.

Ибрагим дал пузырь в цистерну главного балласта, и лодка пошла на всплытие. Восемь сотен метров… семь… шесть… Теперь дело за учёными. Если никто не ошибся, и соседи также постарались, как и он, то катастрофа миновала. Следует переждать ещё денёк-другой, чтобы истерика экологов достигла пика, а потом выгодно обменять гелиевые акции на реголитовые.

Пять… четыре…

А может, поиграть с недвижимостью? Гостиницы, санатории… по цене кирпича из которого они сложены.

Три… два… почти дома…

Удар он почувствовал телом. Скачок давления быстрее всех датчиков сообщил о проломе прочного корпуса. Забортная вода где-то пробила себе дорогу внутрь подводного судна. Автоматика переключила питание на аварийное. Один взгляд на пульт, и Малик понял, что теперь положительная плавучесть лодки обеспечивалась только её движением.

Ибрагим немного прибавил оборотов турбины и с ужасом убедился, что скорости едва хватает, чтобы субмарина не сползала на глубину.

Нужно было немедленно уходить с лодки. И чем быстрее он это сделает, тем больше у него шансов не свалиться в двухкилометровую пропасть вместе с остатками судна.

Но что делать потом?

Свободно всплывать с двухсотметровой глубины — верная смерть. Он умрёт от разрыва лёгких задолго до того, как достигнет поверхности. Плюс кессонка. Но даже если он найдёт способ удержаться на глубине, кто рассчитает для него таблицу рекомпрессионных остановок? А даже если и рассчитает, какой с неё прок? Малик слишком долго пробыл под большим давлением. Чтобы правильно пройти рекомпрессию, ему понадобятся сутки, если не двое.

А дыхательной смеси остаётся часов на десять…

***

Сообщение о гибели оператора второй насосной станции Мария приняла спокойно.

Что ж, километровая глубина — это не корытце тёплой водички в бане. Серьёзный труд для настоящих мужчин. Это даже не природа — физика. И с этим ничего не поделаешь…

Когда же сообщили о гибели второго подводника, она испугалась. С её Ибрагимом ничего случиться не может. Ну а вдруг?

Она гнала панику прочь, но беспокойство нарастало с каждой минутой.

Что связь с подводной лодкой быстро прервётся, было ясно с самого начала: кислота рядом с катализатором быстро расправится со всеми наружными приборами. Но как узнать, угадать, что происходит там, в толще воды? Можно ли помочь?

Потом сообщили о гибели третьего подводника. Из семерых людей, отправившихся в пучину спасать мир, трое уже были мертвы.

Считай, половина.

Теперь она ходила по отсеку, заламывая руки и шепча молитвы.

Её Ибрагим не может умереть.

Это неслыханно, неестественно…

Это противоестественно! Они всегда вместе. Как она могла отпустить его одного?

Он так буднично прошёл к кессону, спустился до пояса в рубочный люк… ещё и рукой ей помахал. Как пингвин… при чём тут "пингвин"?

Она вспомнила "при чём": это когда отходил газовоз, Ибрагим сказал, что они вдвоём, как пингвины…

— Господи, — сказала она вслух, — спаси его! Потому что люблю его больше себя. И тебя тоже…

Коротко пропиликал сигнал вызова.

Она боялась подойти к монитору. Боялась узнать, о чём ей хотел поведать злой внешний мир. Она вытерла слёзы. И подошла. И глянула. Да. Так и есть. Ещё один труп подводника.

Баротравма лёгких. Умер в двадцати метрах от поверхности. Их выбрасывает наверх. Кислота уничтожает подводную лодку. Человек ищет спасения и выбирается из тонущего судна. Но после… ничто не может помешать его свободному всплытию.

Ужасная, мучительная смерть.

Она завыла от страха и обиды.

Что может удержать Ибрагима на глубине? Может, опустить ему якорь? Тогда он бы смог уцепиться за трос и обеспечить этапное всплытие. Но как он найдёт трос? Паутинка в толще воды?

Невозможно…

Вновь запиликал сигнал вызова.

Нет! Она не будет здороваться с чужой смертью!

И свою обойдёт стороной.

Мария упала на колени и несколько раз с силой ударила ладонями по полу.

Аллах!

Ибрагим молился Аллаху! Тогда пусть поможет Аллах!

Вот только как это делается?

Нужно стать лицом к Востоку. А где этот чёртовый Восток? Блин!

Где этот грёбаный Восток?

В неотвратимо надвигающемся безумии она обвела взглядом стены.

Это только Ибрагим мог безошибочно указать стороны света. Найти места в пустыне, где в детстве сушил коровье дерьмо. Уйти на катере за горизонт, а потом выбрать точный азимут возвращения.

Она замерла.

Боже! Какая она дура! Ведь всё так просто! Пока она тут ломает ногти об пол и бьётся в истерике, её муж погибает там, в глубине. И она может помочь, но вместо этого разбивает в кровь руки и грудой тряпья валяется по полу.

Ведь всё так просто!

"Нитка" между дном и поверхностью есть. Магистраль продуктопровода. Всё что требуется, это облегчить Ибрагиму поиски гофрированной металлокерамической трубы.

Мария подбежала к пульту.

Рычаг, тумблер и вот этот рубильник… или этот?

Да. Так и есть. Теперь по всей высоте магистрали зажглись галогеновые прожектора. Ибрагиму нужно всего лишь подойти поближе к магистрали. Три-четыре десятка метров. Для человека, который в восьмилетнем возрасте догадался сушить коровий навоз в парах нефти — лёгкий труд, пустяк, не задача.

А воздух она сама мужу принесёт. Теперь, когда известно, где его искать, ей достаточно к нему спуститься с баллонами в люльке. И медицинский процессор не забыть. Рассчитать рекомпрессию, таблицу остановок…

***

Ибрагим вспомнил о магистрали примерно через минуту после того, как отказали вертикальные рули. Теперь субмарина двигалась только в горизонтальной плоскости. Она будет так плыть, пока изъеденные кислотой кронштейны плоскостей не сдадутся под напором воды. После того, как отвалятся крылья, лодка утюгом уйдёт на дно.

Ибрагим плавно развернул подводную лодку в сторону продуктопровода.

Он доверял себе. Верил своей интуиции и чутью. Он не сомневался в избранном направлении. Зафиксировав руль, Малик выкарабкался из кресла, подошёл к рубочному люку и отвернул кремальеру замка. Выход был свободен. Как только лодка даст дифферент на нос, он раздвинет лепестки диафрагмы и окажется снаружи…

К его большому сожалению, это пришлось сделать немедленно.

Всё-таки отвалился винт. Ибрагим понял это по тонкому вою гребного вала, который, потеряв отбор мощности, тут же раскрутился до недопустимой частоты.

За бортом было темно и холодно.

Луч прожектора на шлёме скафандра выхватил одну из горизонтальных плоскостей, почему-то стоявших под углом к корпусу. Чувствуя, как уходит опора из-под ног, Ибрагим сделал несколько шагов и схватился двумя руками за крыло.

Если бы его удалось оторвать…

Но больших усилий для этого не потребовалось. Уже через секунду крыло отделилось от корпуса, субмарина, потеряв скорость, стремительно ушла вниз, а Ибрагим, спрятавшись под плоскостью, развернулся в сторону невидимой магистрали. Он планировал. Подъёмная сила толкала вверх, а крыло над головой сопротивлялось обтекающей воде. Если угадать угол атаки крыла и направление, то он неминуемо "прилетит" к магистрали.

Это как дельтапланеризм, только навыворот.

Ибрагим засмеялся.

Он спасётся. Он будет жить. Аллах знает, а человек дремуч! И если Аллах посылает человеку змею в пустыне, то только как донэр с айраном, а вовсе не для перехода в лучший мир.

А когда он доберётся до трубы, то будет колотить по ней кулаком. Чуткие датчики уловят нештатную вибрацию. На ЦП зацветут тревожные огни. Мириам поймёт, в чём дело. Спустит к нему дыхательную смесь. Рассчитает таблицу остановок для безопасного подъёма…

Неожиданно скрутило живот. Он едва не разжал руки. От рези в кишках жёлтый луч прожектора дрожал и таял. Очень больно…

Бросило в жар. Он почувствовал, как пропитывается потом нательное бельё.

Ибрагим изменил угол наклона крыла. Теперь он спускался вниз. Давление увеличилось, живот немного успокоился. "Капуста, — понял Малик, — газы от клетчатки распирают пищевод. Подниматься нужно медленней…"

Боль отступила, а Ибрагим, зажмурившись, дёрнул головой, чтобы стряхнуть капельки пота, повисшие на ресницах. Так он пропустил мгновение, когда гирлянда оранжевых огней главного продуктопровода насосной станции вынырнула из морока.

Малик наклонил крыло, чтобы точно выйти на цель, и только тогда с ужасом понял, что его горизонтальная скорость слишком велика.

Он попытался поднять плоскость на торможение, но было поздно: удар о трубу был страшен. Жгучая боль в груди парализовала волю.

Малик закашлялся и понял, что теряет сознание. Это ему показалось обидным.

"Я же победил, — подумал Ибрагим. — Выжил. До моей женщины — сто метров! Ну, да! Баржа прямо надо мной! Всего-то дел: с правильными остановками проползти по трубе сто метров…"

Каждый выдох давался с боем. Обжатие горячей пятернёй сдавило горло. Огонь теснил грудь и лавовыми ручейками растекался по телу. Судорогой свело ногу.

"Я умираю, — понял Малик. — Вот так. Глупо…"

Он приподнял голову и выпустил из рук трубу.

А перед тем, как в глазах окончательно померкло, он увидел спускающегося с небес ангела в глубоководном скафандре.

***

Малик пришёл в себя на кушетке, лицом вниз.

Он чуть пошевелил головой: привкус крови, щека на клеёнке…

Тёплые руки легли ему на плечи.

— Ты слышишь меня, миленький?

Ибрагим улыбнулся: слова, несомненно, принадлежали Мириам, а визгливый тембр голоса подсказывал, что они в барокамере.

— Ноги, — прошептал Ибрагим. — Я не чувствую ног.

— Это временный паралич, милый. Ещё сутки будем проходить рекомпрессию, судно-госпиталь уже у причала. Врачи нас ждут.

— Что со мной?

— Кессонка, баротравма лёгких, кислородное отравление. А ещё потеря крови: ты глубоко порезал ладонь. Неслабый букет…

Ибрагим приоткрыл глаза и посмотрел на замотанную в бинт правую ладонь. Потом немного приподнялся на руках и глянул вниз: живот был в синюшных разводах вен.

Её мягкие руки вновь легли на плечи.

— Лежи спокойно, милый. Теперь всё будет хорошо.

— Ты видела "медузу" у меня на животе?

— Видела. А ещё у тебя воздушная опухоль под кожей шеи…

Ибрагим улёгся, закрыл глаза и расслабился.

— Сколько мы уже тут?

— Почти сутки, милый.

— Что там, на бирже?

— Как ты и предполагал: гелиевые акции до небес, а реголитовые по цене бумаги… мы теперь богаты.

— Можем стать ещё богаче, — прошептал Ибрагим. — Покупай.

— В смысле?

— Теперь продай гелиевые и всё вложи в реголитовые компании. Станции просто нужно подальше отвести друг от друга. В камере есть компьютерный терминал?

— Забыла! — после секундной паузы призналась Мария.

— Не страшно. Минутное дело. Сколько у нас тут, три атмосферы? Сбросишь давление, и с главного терминала дашь команду брокеру. Я потерплю, а рекомпрессию нагоним…

— Твоему сыну это на пользу не пойдёт, — сказала Мария. — Или деньги важнее?

— Сыну? — переспросил Ибрагим.

Она показала ему колечко. Ровный синий цвет. Сочный. Глубокий. Ясный. Как небо. Как она просила…

— Сын! — улыбнулся Ибрагим. — Аллах подарил мне сына!

— Я выполнила своё обещание, дорогой, видишь?

— Я тоже выполнил. Днём ты пожалела, что я не выкупался, помнишь?

— Конечно, милый.

— А я тебе ответил, что ещё накупаюсь…

Она разрыдалась. Но при высоком давлении в насыщенном кислородом воздухе ему показалось, что она смеётся. Он ответил ей слабым покашливанием… и застонал.

— Ты — мой рыцарь, миленький, — тихо сказала Мария. — Любимый!

— А ты — моя жена, — прошептал Малик. — Единственная.

Ему было больно. И страшно. Он почувствовал, как из глаз полились слёзы.

"Тоже мне "рыцарь", — сердито подумал Ибрагим. — Сипахи не плачут!"

Сейчас любая злость была ему на пользу, даже такая… глупая… ибо нет ущерба доблести, если слёзы делил с другом.

Бог одержимых

Не было ни одной причины, по которой я мог взять его с собой, не нарушая норм и инструкций, составляющих правила поведения в космосе. Тем не менее, я не мог его не взять…

Лукич разменял шестой десяток где-то за орбитой Нептуна три года назад. Там же он получил свой последний приказ об увольнении, в связи с выходом на пенсию. Как я понял из пояснений Климова, начальника накопителя Юпитер-3, Лукич эти три года на месте не сидел: подолгу задерживаясь на каждой из станций, что имела несчастье оказаться у него на пути, он и в самом деле двигался в сторону Земли. Только очень медленно. Эту неторопливость можно было понять: там его ждали синее небо, зелёная трава, сытая обеспеченная старость и потрясающее одиночество. Не он первый…

Каждый из нас, по слухам, уходя на пенсию, уже через несколько лет прислушивался к своим воспоминаниям, как к зыбкому сну, который приснился кому-то другому.

Когда я прибыл за рудой на Юпитер-3, обитаемый космос уже тихо выл, наблюдая за борьбой Лукича с неизбежным. Подобно броуновской частице он хаотически перемещался с базы на базу, оставаясь при этом всегда за орбитой Юпитера.

Поэтому ничего удивительного, что Климов, загрузив меня двумя тысячами тонн палладиевой руды, с невероятной учтивостью попросил взять с собой в качестве пассажира уважаемого пенсионера.

Должен отметить, что "просящий" начальник космической станции — явление, мало изученное наукой. А "учтиво просящий" и вовсе какой-то артефакт. Я не смог ему отказать. На каждую мою попытку объяснить, что переход займёт полтора года, что у меня всё рассчитано под завязку, что работа над диссертацией в разгаре и времени развлекать пассажира не будет, он молча доставал очередную радиограмму с одной из космических станций, где Лукич уже побывал. К концу беседы на столе лежал ворох бумажек, и мне не было нужды читать их. Все об одном и том же: "заберите его отсюда"!

Восстанавливать против себя станции, которые обеспечивали меня работой? Немыслимо! Прикройся я инструкциями, они нашли бы возможность или грузить меня в последнюю очередь, или не грузить вовсе, придравшись к какой-нибудь неисправности на моём буксире.

Это был шантаж. И я согласился.

Надо отдать должное Климову: меня обеспечили дополнительным воздухом и питанием так, будто я брал с собой не сухонького жилистого пенсионера, а десяток юнцов, которые не думают о пище, только когда едят.

Я взял его. Взял…

— Лукич, — сказал я ему после первой фазы разгона. — При всём уважении к вашему славному боевому прошлому, прошу выслушать правила нашего общежития, которые могут дополниться, но не отмениться.

Он подобрался, демонстрируя полное внимание.

— Зовут меня Игорь Коган, и я капитан корабля.

Он кивнул.

— В нашем общем распоряжении спальня, спортзал, кают-компания, санузел и кухня. Кабина управления только для капитана. Пока всё ясно?

Он вновь кивнул, выказывая полное одобрение. Я вздохнул:

— Прекрасно. До самого прибытия к порту выгрузки — станция Луна-грузовая, — с разговорами ко мне не приставать, от дел не отвлекать. К вашим услугам корабельная библиотека, видео, игровой компьютер. Всё.

Потом я отправился в рубку — разгоняться следовало осторожно, чтобы не повредить сцепку с баржой, а он в кают-компанию — к корабельной библиотеке, видео и игровому компьютеру… Мне казалось, что всё улажено.

Кто может знать, что его ждёт завтра?

Спустя три месяца он меня спросил:

— Капитан, что вам известно о Шакти?

О "шакти" мне не было известно ничего. Я даже не знал, что этот набор букв составляет осмысленное слово. Я не видел причин скрывать это, и потому ответил просто:

— Ничего.

— Шакти — это бог энтузиастов.

Наверное, замешательство слишком явно читалось на моём лице, потому что он поспешил уточнить:

— Это бог тех, кто отдаёт своей работе всё, что у него есть.

"Вот оно что!" — подумал я и сказал:

— Лукич, пришло время немного расширить наши правила.

— Да-да?

— Никогда больше не говорите мне о Шакти. Я не хочу слышать этот бред. Я вам объяснял…

Вопреки всякой субординации он ушёл без разрешения. Но я не стал настаивать на таких тонкостях. Всё-таки пожилой человек…

Ещё через месяц он обратился ко мне с просьбой:

— Командир, мне нужен доступ к передатчику.

— Это ещё зачем?

— Чтобы попытаться наладить связь с богом.

Я был настолько шокирован этой идеей, что вместо решительного отказа спросил:

— Как это?

— Хочу проецировать в пространство ЭФГ своего мозга.

Насколько я помнил, нечто такое уже было: энцефалограмма головного мозга в виде радиосигналов отправлялась в космос, как визитная карточка человечества. Но мне казалось, что этими детскими забавами люди давно переболели…

— Что за ерунда?

— Это не ерунда! — гордо возразил Лукич. — Здесь, вдали от помех работы коллективного разума, в окружающем меня интеллектуальном вакууме Шакти может меня услышать, понять и исполнить мою просьбу.

Немного подумав, я решил не обижаться на "интеллектуальный вакуум". Наверное, он просто не совсем удачно выразился.

— И как вы это себе представляете?

— Кресло пилота, шлём с датчиками, ЭФГ-приёмник, преобразователь-декодер и корабельный передатчик. Всё. Что может быть проще?

Тут мне пришло в голову, что судьба посылает единственно-возможный способ тактично избавиться от старика до самого конца рейса. Это была гениальная идея! А он ещё намекает на "интеллектуальный вакуум"!..

— Нет, — сказал я. — О рубке управления не может быть и речи. Но в целом… на проведение экспериментов я выделяю вам спальный отсек. ЭФГ-приёмник, декодер и кабель к передатчику отбуксируете туда. Вместо кресла используете койку. Частоты я вам выделю под честное слово, что из своего диапазона выходить не будете… — он энергично закивал головой. — Только одно условие! — он продемонстрировал готовность согласиться с любым моим условием, — выглядело забавно. — Связь с богом будете поддерживать только в ночные часы по бортовому времени. Я переберусь в кают-компанию, а вам на весь срок проведения экспериментов предоставляется спальня. Идёт?

— Идёт! — с восторгом согласился Лукич. — Игорь, какой же вы всё-таки молодец. Спасибо!

Я почувствовал сильнейший приступ угрызений совести. Мне показалось, что, насмехаясь над стариком, я плюю в лицо собственному будущему. Но, чёрт возьми! — мне надо работать. Если люди не будут делать то, за что им платят деньги, мир рухнет. Тогда и в самом деле придётся натянуть на голову шлём с датчиками и возить за собой тележку с ЭФГ-приёмником и УКВ-передатчиком. Чтоб, значит, кто-нибудь помог…

Этот договор решил множество проблем. Если и раньше мы с Лукичём не часто сталкивались, то теперь я почти забыл, что на судне кроме меня есть кто-то ещё. Изредка мы встречались на кухне, но теперь мои тёплые приветствия были искренними — всё-таки ещё одна живая душа на десять миллионов километров в шаре.

Я ошибался. Как выяснилось, в этом секторе пространства мы были не одни.

***

Тревога в космосе — событие неординарное. Это нечто такое, о чём потом долго шепчутся в кают-компаниях обитаемых миров, разбросанных по всей Солнечной Системе, а потом находит своё место на страничке Руководства по борьбе за живучесть, или в каком-нибудь другом подобном, не самом скучном документе.

Тревога в космосе — это либо отказ системы, либо разгерметизация, либо сближение. Все остальные неприятности, как правило, всего лишь комбинации этих трёх. Соответственно, и сигналов тревоги три. Чтоб, значит, пока экипаж мчится к своим местам согласно аварийному расписанию, каждый мог на ходу прикидывать, что бы это могло значить и к чему следует готовиться.

В моём случае сигнал тревоги — чередование короткого и длинного — означал "сближение". Буксир шёл, как обычно, по дуге вне плоскости эклиптики, но, тем не менее, был уже достаточно близко к метеоритному поясу. Поэтому тревога на "сближение" меня не особенно удивила.

Я устроился в кресле пилота, пристегнулся и потребовал от компьютера пояснений. Они не заставили себя ждать: радар сообщил о неопознанном объекте, который на приличном торможении нацелился в ту точку пространства, в которой моя сцепка окажется через несколько минут.

Торможение, как и разгон — это всегда искусственное тело. Вот только кому придёт в голову расходовать топливо, чтобы поздороваться с пилотом рейсового грузовика? Тем более что для этого есть радио?

Радио?

Я включил приёмник и получил картинку с речевым сигналом: с экрана на меня грозно смотрел широколицый скуластый человек, с волевым квадратным подбородком и короткой стрижкой. Человек был не молод, хотя и старым я бы его не назвал. Он важно свёл брови и что-то попытался мне объяснить.

Что он мне говорил и по поводу чего насупился, было не ясно — его речь состояла из щелчков, скрипов и свистов. Если бы я такое услышал по радио, то решил бы, что просто не докрутил ручку настройки до несущей частоты.

Я с минуту разглядывал его, потом включил ответную трансляцию и запись переговоров, так, на всякий случай.

Он замолчал, и перевёл взгляд куда-то в сторону, наверняка, на экран своего ТВ. Я представил себе, что он видит, и почувствовал себя неуютно. Уже не помню, когда брился. Да и майка у меня… рабочая, в общем, у меня майка такая… да…

Человек опять о чём-то просвистел-прощёлкал.

— Не понимаю, — сказал я по-русски. — Я, капитан Коган, пилотирую буксир "Пилигрим-18", следую с грузом к станции "Луна-грузовая". Своим маневрированием вы создаёте угрозу свободному космоплаванию.

Он нахмурился ещё больше, — секунду назад я был уверен, что такое невозможно, — и переключил своё внимание куда-то на свой пульт.

На самом деле, никакой угрозы уже не было. Его судно лихо притормозило и как-то сразу легло на кривую, параллельную траектории движения моей сцепки.

— Кто вы такой? — спросил я через минуту. — Что вам нужно?

И тут он мне ответил:

— Капитан Коган, вы арестованы. Следуйте за мной.

В первое мгновение я почувствовал облегчение — всё-таки русский, и только потом до меня "дошёл" смысл сказанного.

— Не понял! — признался я. — В каком смысле "следуйте"?

Но он отключился, и компьютерная развёртка радара показала стремительный манёвр по расхождению его судна с моим грузовиком. Я смотрел на карту радара, видел, как он удаляется, и пытался понять, что бы это всё значило. А белая точка, соответствующая положению его корабля, уже разворачивалась и вновь шла на сближение: неслась к центру экрана, в перекрестии прицела которого, с точки зрения моего компьютера, находился я.

Вновь включилось изображение.

То же лицо, только перекошенное от ярости:

— Капитан Коган, вы не выполнили приказ! Объявите тревогу и прикажите экипажу надеть скафандры. Вынужден вас атаковать.

Вообще-то я не всегда такой "тормозной". Но согласитесь, на моём месте любой бы растерялся. Только сейчас я понял, что незнакомец был абсолютно уверен, что я запущу двигатели и в соответствии с его петлёй сойду со своего курса. Ага! С двумя тысячами тонн руды?!

— Что за бред? — возмутился я. — Это что, шутка?

Нет. Он не шутил. Не знаю, чем он там по мне пальнул, но тряхнуло здорово. Из кресла я не вылетел только потому, что был привязан. Консоль диагностики и анализа расцвела гирляндами огней — один страшнее другого, и одного взгляда хватило, чтобы понять: я потерял баржу.

В глазах потемнело. Кажется, я завыл.

— А-ах ты… крысёныш! — сказал я. — Ты что, гад, делаешь?

Он что-то ответил, но мне уже было не до него. Две тысячи тонн палладиевой руды — это год работы нескольких космических станций. Это зарплата трёх сотен человек, их воздух и пища. Это, в конце концов, моя работа, — взяв баржу на буксир, я принял на себя ответственность за сохранность груза.

Я ещё раз проверил сигналы датчиков. Всё верно — сцепки не было. Тогда я вышел на аварийную частоту: тревожный сигнал осиротевшей баржи прослушивался чётко. Компьютер уже отметил у себя в памяти её стартовые координаты и теперь, по моей команде, занимался расчётами элементов её новой орбиты. К сожалению, первые приближения не были обнадёживающими: через двое суток баржа вернётся в плоскость эклиптики и войдёт в метеоритный пояс. И тогда…

Я был в бешенстве:

— И в чём тут героизм, милейший? — человек на экране всё ещё хмурился, а я очень надеялся, что в моём голосе было достаточно яду, чтобы он умер. Вот так — на расстоянии. — Ты расстрелял мой буксир, а я тебя даже протаранить не могу…

— Вы не подчинились приказу следовать за мной, — невозмутимо ответил незнакомец.

— Я физически не могу выполнить такой приказ, — прохрипел я. От злости перехватило дыхание. — В моих баках нет ни капли топлива. Может, заглянешь ко мне? Лично, так сказать. Потолкуем? Без этих "пиф-паф"…

— Как же вы собирались тормозить в пункте назначения?

— На подходе меня встречают буксиры порта разгрузки. Они принимают баржу, а меня заправляют, и я лечу за следующим грузом. А как теперь быть, я пока не знаю. Может, подскажешь? В личной беседе…

— То есть вы терпите бедствие?

— Нет, я испытываю счастье! — закричал я.

Вообще-то я не считаю себя скандалистом. Для склоки нужен темперамент, амбиции и, возможно, что-то ещё… но все эти качества не позволили бы мне стать пилотом буксира.

Моя работа — это долгие месяцы полного одиночества. Тихая меланхолия, занятия йогой, борьба с обучающими программами, наблюдение за звёздами, научные и популярные статьи по понятным и близким мне темам. Это тёплые встречи с родителями, которым всегда рад; с приятелями, которым никогда не смогу надоесть. Это легкомыслие женщин, которые точно знают, что встреча со мной никак не изменит их жизнь…

Но, господи Боже мой, как же мне хотелось вцепиться в горло этому мерзавцу!

— Подтвердите, что терпите бедствие! — настаивал незнакомец.

— Что тебе нужно? — зло спросил я. — Ты уже всё сделал. Лучше бы ты в меня попал…

— У вас на борту заложник-военнопленный. Я не мог стрелять в отсеки жизнеобеспечения…

— Ты сумасшедший! — уверенно заявил я. — Тебе лечиться надо, придурок! Какой военнопленный? Уже сто лет никто не воюет. А вас, бездельников-солдафонов…

— Не грубите должностному лицу, капитан Коган, — перебил он. — Не осложняйте своего положения. С борта вашего судна поступил сигнал о бесчеловечном отношении экипажа к военнопленному. Слушайте сами…

Он чуть сдвинул плечами, что-то переключил у себя на пульте, и я услышал знакомое чередование свиста и хрипа.

— Сигнал немного искажён, — извинился незнакомец. — Но в целом смысл ясен, не так ли?

— Ясен? И на основании этого шума ты стрелял в меня?

— Это не шум, — он покачал головой. — И прошу впредь обращаться ко мне, как к старшему надзора.

— Да мне плевать на твои просьбы и звания!.. — и тут я что-то заподозрил. — Стоп. Ещё раз прокрутите запись, пожалуйста.

Потом я включил громкую связь:

— Иван Лукич, — нежно позвал я. — Будьте добры в пилотскую…

— Нас на буксире двое, — сказал я Старшему. — Своими датчиками вы можете убедиться в правдивости моих слов?

— Да, — подтвердил Старший. — Вас на судне двое

Дверь отъехала в сторону, и в рубку втянулся Лукич, как всегда выбритый и отутюженный.

— А вот и ваш военнопленный, — ласково сказал я Старшему. — Заходи, Лукич, за тобой пришли…

Старший надзора немедленно защёлкал и засвистел. Лукич заинтересованно посмотрел на него.

— Вы посылали сигнал с просьбой о помощи? — минуту спустя расстроено спросил Старший уже по-русски.

— Нет, а кто вы?

— Меня зовут… — он задумался. — Меня зовут Шахтияр…

— Шакти! — почти закричал Лукич. — Шакти, ты пришёл за мной?

Мне стало интересно, как он в условиях невесомости бухнется на колени перед своим богом. Но, оказывается, всё было продумано: обвив ногами поручень, Лукич делал сложные пассы руками. Мы с Шахтияром молча наблюдали. Первым не выдержал Старший:

— И что это значит?

Лукич проигнорировал его вопрос. Наверное, эзотерия его учения не предусматривала прямого диалога с богом. Поэтому отвечать пришлось мне:

— Кажется, это он так с вами здоровается.

— Со мной? Зачем?

— Он полагает вас своим богом Шакти. Шахтияр — Шакти, созвучно. А сигналы, которые вы приняли за просьбу о помощи, — это УКВ-аналог энцефалограммы его мозга…

— Зачем?

— Старик таким образом жаловался Космосу на свою жизнь. Вернее, на её остаток…

— Познание и мир едины! — твёрдо сказал Лукич.

— Его надо показать врачу! — очень серьёзно заметил Шахтияр. — У вас большие проблемы…

— Это у ТЕБЯ большие проблемы, — мстительно заметил я. — Не думаю, что твоё начальство будет в восторге от этой истории. Ты расстрелял баржу с палладиевой рудой. Космач не выдержал потери груза и свихнулся. Сам видишь…

— Очень сожалею.

— Это ты своему генералу скажешь, — посоветовал я. — Кстати, тебе для доклада: палладия было две тысячи тонн, груз застрахован, и твоему генералу придётся иметь дело не со мной, и не с жёнами космачей, а со страховой компанией. А этих бандитов не интересует величина и число звёзд на ваших долбаных погонах…

— Подтвердите, что терпите бедствие, — перебил меня Шахтияр.

— О, великий Шакти!.. — напомнил о себе Лукич.

Я почувствовал себя в сумасшедшем доме и почему-то сразу успокоился — ещё бы: говорят, в дурдоме и стены помогают…

— Разумеется! — согласился я. — Мы терпим бедствие…

— В таком случае займите свои места и пристегнитесь, — как-то сразу повеселел Шахтияр. У него даже брови разгладились. — Сейчас я пришвартую вас к своему борту и отбуксирую на Базу. Вам только нужно пояснить, где у вас корма, чтобы пол и потолок имели правильную ориентацию…

***

— Куда он нас тащит?

— Привет! А я думал, что это вы мне скажете…

— Не надо шутить, Игорь, — с укором сказал Лукич. — Ты можешь определить точку, в которой мы сейчас находимся, а сутки спустя точку, в которой окажемся. Зная время и координаты…

— А вы не учите меня навигации. Этот парень движется с постоянным ускорением, чуть меньше одного g. Он может изменить курс, и все наши расчёты не будут стоить бумаги, на которой мы их запишем. И меня это пугает. До сегодняшнего дня я и не знал, что такие корабли существуют.

— Подумаешь, — фыркнул Лукич. — У военных может быть всё что угодно. В мои времена ходило немало слухов…

— Лукич, — остановил я его. — Не надо о слухах. Мы где-то неподалеку от астероидного пояса. Откуда здесь взялся этот чёртов спасатель? Он идёт с постоянным ускорением, и, когда отдавал мне приказ, у него и в мыслях не было, что я не изменю курс, и не полечу вслед за ним. Но самое жуткое не это.

— А что же?

— Величина ускорения. Не дотягивает она до родных 9,8!

— Решил поберечь наше здоровье, — настаивал неизвестно на чём Лукич. — Не хотел нас травмировать, вот и сбросил…

— Не вполовину и не на одну треть! Сбросил до 9,1? Черти бы его побрали с такой "заботой"! Перед тем как спуститься на Землю, мы месяц проходим рекондицию на Луне, потом ещё столько же в госпитале "Кольцо", от половины земной силы тяжести до двух третей. А этот ненормальный как грузит?

— Так, может, его попросить…

— Попросим! — перебил я Лукича. — Но кое-что другое…

Я протянул руку к блоку связи и вызвал Шахтияра:

— У нас на борту отказало радио, — пожаловался я ему. — Нельзя ли подключиться к вашему?

— У вас очень древняя конструкция, капитан Коган, — ответил Шахтияр. — Уверен, что разъём на моём корпусе не подойдёт к вашему. Кроме того, у нас наверняка различные вольтамперные параметры входных-выходных сигналов…

— Понимаю, — согласился я. — Тогда разрешите воспользоваться вашей антенной, один вход-выход, вольтаж определяется приходящим сигналом, а не внутренним устройством обслуживающих цепей…

— Понял вас, капитан Коган. Через минуту доложу о готовности.

И в самом деле, не прошло и минуты, как он сам вышел на связь и пояснил, где у нас на корпусе и к какому контакту он подсоединил свою антенну.

Обнаружив указанную Шахтияром медную жилу, я почувствовал возбуждение: проводник, который я держал в руках, уходил под корпус внутрь корабля чужака.

Подсоединив контакт к компьютеру, я тщательно изучил его потенциалы. Ничего необычного: только чувствительность примерно в тысячу раз выше, чем у наших антенных устройств. С помощью этой штуки можно было наладить связь с Землёй, которая в это время находилась по ту сторону Солнца. Но к чему мне связь с Землёй? Чтобы пожаловаться, что какой-то идиот расстрелял мою баржу и она вот-вот войдёт в метеоритный пояс? Нет. У меня были другие намерения…

Я отправил пробный набор импульсов и вскоре почувствовал, что "клюёт". С помощью антенного кабеля мне удалось "нащупать" какое-то исполнительное оборудование на борту Шахтияра. Ещё два часа понадобилось, чтобы установить связь с устройством, которое по характеристикам напоминало микрофон. Ещё час, и я к нему подключился.

Ничего нового — свисты, хрипы, пощёлкивания… зато теперь я слышал не то, что мне позволяли, а то, что я хотел. Теперь я слышал, что делалось на судне Шахтияра.

Следующий этап был немного сложнее, но я был уверен в своих силах. Вернее, в возможностях своего компьютера. В конце концов, у меня были записи голоса Шахтияра на его птичьем языке и параллельный текст на русском. Ещё была ЭФГ Лукича и её примерный "перевод" на язык Шахтияра.

Оба этих "розетских" камня я "скормил" компьютеру, а сам отправился на кухню. Благодаря новому знакомому, питаться мы теперь могли, как нормальные люди: сидя за столом и пользуясь обычными столовыми приборами. Лукич, взявший на себя обязанности кока, приготовил рисовую кашу, малиновый пудинг и чай.

— А как насчёт жареной картошки? — поинтересовался я.

— Есть и менее болезненные способы отправиться на тот свет, — как-то чересчур рассудительно ответил Лукич. — Или подзабыл диету лунной рекондиции?

Разумеется, не забыл. Уже и пошутить нельзя… Впрочем, меню Лукича оказалось "на высоте". Я и не заметил, как всё съел.

— Здорово! — искренне восхитился я. — Спасибо. Вкусно.

— На здоровье, — вежливо ответил Лукич. — Что будем делать дальше, капитан? Как думаешь?

— Думаю я медленно и редко, — признался я. — Но если вы о нашей ситуации, то самое время вернуться в рубку и послушать, что скажет компьютерный переводчик. — Я взглянул на часы. — Кроме того, он уже полчаса "слушает", что там, у Шахтияра на корабле делается…

Мы с Лукичом убрали на кухне и вернулись в рубку. Я с облегчением вытянулся в пилотском кресле, а Лукич пристроился на комингсе в дверном проёме. Мне стоило больших усилий, чтобы сдержаться и не предложить ему поменяться местами. Как он там может сидеть?

Комп и в самом деле дешифровку закончил, но толку к нашей ситуации это нисколько не прибавило.

На корабле-захватчике, кроме Шахтияра, была женщина. Вот эта парочка и составляла весь экипаж наших обидчиков. Причём, какая парочка! О нас — ни слова! Женщину звали Лин. И все их разговоры сводились к темам: что и сколько будет Шахтияр кушать на обед, ужин и завтрак. Как Шахтияру спалось, и нет ли у него претензий к тому, как уложены у Лин волосы. Какой именно массаж выберет сегодня Шахтияр, и, наконец, какую именно позу предпочтёт Шахтияр в любовных ежевечерних состязаниях со своей возлюбленной Лин…

Я немедленно не выключил воспроизведение только из-за понятного ступора, в который попал после первых же слов. Потом я пришёл в себя, украдкой взглянул на Лукича и всё-таки выключил…

— О, великий Шакти! — прошептал Лукич в наступившей тишине.

— Только этого не хватало! — сказал я. — Нас остановил самовлюблённый кретин!

— У неё ангельский характер, — заметил Лукич.

Я собрался с духом и включил вновь:

— …ванна с лепестками роз, мой повелитель. Надеюсь температура воды…

— Лин, хватит, — обрывает сладкие речи мужественный Шахтияр. — Ты отремонтировала кремальеру замка хозотсека? Сколько раз повторять…

— Конечно, мой возлюбленный. Ты просто по привычке не в ту сторону откручивал…

— Так что, сложно было сделать так, как я привык?..

— Я переделаю…

Я вновь выключил. Вырисовывалась невесёлая картинка: деспот-солдафон Шахтияр и юная рабыня, с которой обращаются по-скотски. Кроме того, невольница работает на полставки бортинженером, которого, невзирая на блестящую работу, унижают мелкими придирками. Я не выдержал и опять включил:

— Ладно, заткнись! Я буду спать… — кратко изложил свою версию галантности мужественный Шахтияр.

— Да, мой господин, — откликнулась Лин.

Я выключил.

— Может, ещё послушаем? — забеспокоился Лукич. — Вдруг они именно сейчас скажут что-то важное?

— В постели? — с сомнением переспросил я. — Думаю, будет лучше идти спать. А завтра… завтра, конечно, послушаем. Быть такого не может, чтобы эта парочка не обсудила между собой нашу дальнейшую судьбу…

Мы разошлись. Он — в спальню. Я — в кают-компанию.

***

Не спалось. Болели мышцы, израненные гравитацией; болела голова от избытка впечатлений; болело сердце от потери баржи. Кругом я видел только проблемы. Заурядный рейс превратился в какой-то фильм ужасов с весьма вероятным летальным исходом. И не было выхода. Если корабль Шахтияра и в самом деле какое-то секретное оружие военных, нас могут задержать надолго. А с учётом стоимости руды… зачем им вообще оставлять свидетелей? Сбросить на Юпитер и концы в воду… Или что там? В водород…

Примерно через час я сдался. Лёгкой победы в борьбе с бессонницей не получилось, и я отправился на кухню. Сварил кофе, добавил пакетик сухого молока, прихватил тюбик со сгущёнкой и направился в рубку, чтобы немного "погонять" компьютер — поупражняться в земной полилингвистике.

Дойдя до пилотской, я остановился — за дверью кто-то разговаривал. Вот дела! Я только собирался поискать среди языков Земли что-то общее с речью Шахтияра, а старик уже нашёл общий язык с его подружкой! Напряжение этого весьма хлопотного дня вылилось в очередной приступ ярости и злобы.

Я был в бешенстве.

Дед вошёл в рубку без разрешения!

Этот старый дурак сидит в МОЁМ кресле!

Эта реакция была настолько непривычна для моих поведенческих рефлексов, что меня на несколько минут будто парализовало. Я не мог сдвинуться с места!

Это было ещё одно звено в цепи случайностей, которая, в конечном итоге, перевернуло наш мир. Ко времени, когда я вновь обрёл способность двигаться, до меня начал доходить смысл беседы, невольно подслушанной у дверей собственной рубки.

— …Это, по меньшей мере, странно! — басил Лукич.

— Только так, — мелодично откликался на его недоверие нежный девичий голос. — Мужчина — хищник, охотник. Он упорядочивает окружающий мир. Приводит его к состоянию, при котором женщина и потомство могут без опаски выходить из пещеры. Женщина — хранительница очага и мира внутри жизненного пространства, объём которого обеспечивает мужчина. С этой точки зрения, мужчина — лишь инструмент женщины. Инструмент, о котором нужно заботиться…

— Но эти отношения не могут не развиваться. Где пещеры, а где мы? — упрямился Лукич. — "Хорошее" для троглодитов, не может быть "хорошим" для цивилизованного общества. Свобода — это здравый смысл, совесть и равноправие сторон. Женщина и мужчина — это, прежде всего люди…

Ещё минута, — и я тяжело опустился на пластик пола перед дверью. Присел и привалился спиной к переборке. Там, за дверью, старик витийствовал, обольщая юную деву. Временами она весьма пикантно хихикала, а он вторил ей солидным, уверенным смехом. Беседа шла о чём угодно: о равенстве полов и половом шовинизме, о цветах и пчёлах, о дожде и радуге…

Весь этот бред почему-то вносил в душу спокойствие и умиротворение. Я допил свой кофе с молоком, отставил в сторону чашку, расслабился, задремал, а спустя какое-то время заснул…

***

В восемь тридцать по бортовому времени мы завтракали.

Лукич сиял, но многословием не баловал. У меня ныло и болело тело. Тошнило. Кружилась голова. Я понимал, что это последствия резкого перехода от длительной невесомости к земному тяготению. Но облегчения это понимание не приносило. Кроме того, поражала стойкость старшего товарища. Лукич никак не выдавал собственной слабости, зато всячески поддерживал меня в моей немощи.

Он опять хозяйничал на камбузе. Я не возражал. Надо отметить, что моя стряпня, безусловно, и беднее по ассортименту, и хуже по качеству. Сегодня было картофельное пюре, тонкие ломтики отварной говядины, обжаренные в арахисовом масле, фруктовое желе и сок.

— Как спалось? — чуть насмешливо спросил Лукич.

Я так и не решил, стоит поднимать скандал из-за его вторжения в рубку или нет. Поэтому доел, выпил свой сок и только потом осторожно ответил:

— Это зависит от того, что вам удалось выведать у подружки Шахтияра.

Он усмехнулся, но ответил замысловато:

— А вы на что-то надеялись, капитан?

Ответ мне не понравился. Помимо уклончивости в нём ясно слышалась агрессия и превосходство.

— Я надеялся, что мы в одной команде, Лукич, — сказал я. — Если мне не изменяет память, нас вчера обстреляли, баржа с рудой вот-вот войдёт в метеоритный пояс, а нас, вдобавок, буксируют в неизвестном направлении.

— Давайте не будем горячиться, капитан Коган, — остановил меня Лукич. — Ситуация не простая, но перспективная.

— Перспективная?

— Конечно. К примеру, что бы вы хотели от жизни?

— Ха! — это был очень простой вопрос. — Вернуть баржу и получить такой вектор ускорения, чтобы вернуться на утверждённую траекторию …

— Будет, — легко согласился Лукич. — Может, ещё что? Подумай.

— Это вы у своего Шакти попросите? — не удержался я.

— Всё, о чём я просил, Шакти мне уже дал, — спокойно сказал Лукич. — Теперь речь идёт о тебе. Что выберешь: нижайше попросить или остаться ни с чем, но гордым?

Я вздохнул. Путалки со стариком здорово отвлекали от проблем и головной боли.

— Свой корабль хочу, — сказал я. — Такой, как у нашего сердитого друга. Дайте, пожалуйста. Хочу корабль, как у Шахтияра.

— Будет, — ещё раз повторил Лукич.

— "Будет, будет…" — передразнил я его. — Ладно. С психотерапией покончили. Как прошла беседа с девицей?

— Это не "девица", — возразил Лукич. — Это компьютерная программа, специально разработанная для "дальнобойщиков". Чтоб не свихнулись в дальнем одиночном полёте.

— Программа? Но они же… — я чуть было не брякнул, что думал, и, кажется, покраснел. — Но как же?..

— Корабль Шахтияра управляется компьютером с женским сознанием. Она заботится о своём пилоте и готова расшибиться в лепёшку, только чтобы он не заскучал. Чтобы пилот не тосковал по дому, Лин даёт ему полную иллюзию, что его корабль — и есть дом. Множество исполнительных механизмов прекрасно имитируют женское тепло и заботу: от стряпни и стирки, до массажа и специальных процедур, исключающих спермотоксикоз…

***

После завтрака я уговорил Лукича отправиться спать, а сам прошёл в рубку. Теперь, конечно, брюзжание Шахтияра и покорность Лин не вызывали у меня вчерашнего протеста. Я более хладнокровно воспринимал её жизнерадостный щебет и его полную недовольства и колкостей речь.

Но что-то меня настораживало. Что-то все равно было не так. Театрализованность, фальшивость. Только через несколько часов прослушивания я понял, что не было естественных шумов: звука шагов, шороха одежды, дыхания… ничего этого не было! Была речь мужчины и женщины: она — мечта романтика и поэта, он — страх и ужас родни невесты.

— Капитан Коган, — внезапно ожила связь. — Приготовьтесь, скоро будем на месте.

И опять было чему удивляться: я слышал голос по связи, но моя "прослушка" молчала. Сказанные только что слова Шахтияра не звучали внутри его корабля!

Я выполз из своего кресла и на подгибающихся ногах доковылял до спальни: Лукич спал, не забыв надёжно закрепиться ремнями безопасности. Я не стал его будить. Он пробыл в космосе дольше, чем я в этом мире. Глупо тревожить сон пожилого космача из-за таких пустяков…

Я вернулся в рубку, забрался на своё кресло и пристегнулся. Потом включил радар: судя по масштабу экрана, мы подлетали к чему-то невообразимо огромному. Тело было неправильной формы, всё в углах и выступах, а его размеры не уступали размерам Цереры! Картинка дрогнула и вновь заставила сжаться желудок: на мой взгляд, мы приближались к этой штуке слишком быстро.

Я запустил программу определения позиции. Занятно, за сутки перехода мы оказались в глубине пояса астероидов, сместившись на три с половиной градуса по их орбите. Выходило, что за это время мы прошли дистанцию в тридцать четыре миллиона километров!

"А что же ты хотел? — спросил я себя. — Он же двигался с постоянным ускорением!.. С постоянным ускорением? — только ремни безопасности не позволили мне подпрыгнуть в кресле. — Да как такое возможно?"

— Капитан Шахтияр?

— Слушаю вас, капитан Коган, — немедленно отозвался он.

— Вы отличный пилот, сэр! Я не почувствовал разворот на торможение. Когда вы провели этот манёвр?

— Конструкция моих двигателей позволяет выполнить манёвр торможения без разворота. Акселерация производится под любым углом из любого положения…

— Но в таком случае… — теперь я чувствовал страх. — В таком случае, почему не изменилась моя ориентация? У меня-то пол по-прежнему под ногами!

— Для вашего удобства я включил инвертор тяготения. А сейчас, прошу меня извинить, швартовка исключает возможность эксплуатации генератора для искусственной силы тяжести…

"Ну, спасибо! — подумал я. — Вот это объяснил! Теперь, конечно, всё понятно". Я изо всех сил пытался легкомысленно отнестись к своему положению, но на самом деле мне опять было страшно. "Генератор искусственного тяготения? Ну-ну…" Потом пришло блаженство — невесомость избавила от боли, но ненадолго. Через минуту вернулся вес, и опять тело заныло, сопротивляясь непрошеной нагрузке.

— Шахтияр? — позвал я.

Ответа не было.

— Шахтияр, какие будут указания?

Он молчал.

Радар отсвечивал равномерным серым фоном. Компьютер интерпретировал его сигнал как отсутствие всяких подвижных объектов в зоне, доступной для наблюдения. На альтиметре был ноль, а панель контроля окружающей среды сообщала о нормальных условиях за бортом.

— Похоже, приехали, — сказал я себе вслух.

Я обесточил оборудование и отстегнулся. Осторожно ступая по полу, добрался до спальни: Лукич, уже сидя, деловито сбрасывал с себя ремни. Я кивнул ему и прошёл к дверям шлюза. Миновав их, сделал ещё несколько шагов. Теперь я стоял около наружного выходного люка. Жидкокристаллический дисплей жизнерадостно рапортовал зелёными огнями о том, что за бортом нормальное давление (998 гПа), нормальная температура (19RС), нормальный газовый состав (азот, кислород, углекислый газ, норма, норма, норма…)…

Я просто взялся за стопорный рычаг, отодвинул его от кремальеры, а потом, открутив колесо до упора против часовой стрелки, разгерметизировал буксир.

Воздух зашипел, уравнивая давления, я толкнул дверь вперёд и вышел.

***

— Лукич, — я сделал ещё одну попытку прояснить ситуацию. — Ведь эта штука сделана не на Земле?..

— Разумеется, мой друг, разумеется…

Мы стояли в огромном ангаре. Где-то далеко вверху виднелся светящийся купол. Внизу, метрах в десяти под нами, покоилась поверхность, на которой ровными рядами уходили вдаль какие-то сооружения, очень похожие на космические корабли. Во всяком случае, они были одинаковыми, большими и неотличимыми от той штуковины, к которой Шахтияр намертво приварил мой буксир.

Корабль Шахтияра, как и другие корабли, застыл в коконе из сплетённых труб. К открытому люку вела лёгкая ажурная лесенка. Точно такая же, как и та, что вела к площадке перед моим шлюзом.

Пока я пытался оглядеться, Лукич обошёл меня и стал спускаться вниз.

— Лукич! — окликнул я его. — Далеко собрался?

Он не ответил. Было похоже, что в его беседе с Лин я проспал что-то самое важное.

— Лукич! — закричал я и, кряхтя, двинулся следом.

Куда там! Я едва осилил половину спуска, когда он уже входил в дверь транспорта Шахтияра.

Когда я осторожно заглянул внутрь, меня поразила необычайная роскошь. За отсечной дверью тамбура-шлюза, в котором в специальных нишах стояли скафандры, располагался огромный холл, в центре которого вверх и вниз вела широкая спиральная лестница. Из самого холла на этом уровне радиально отходило четыре коридора…

— Капитан Коган! — вполне буднично произнёс девичий голос. — Поднимитесь, пожалуйста, по центральному трапу в кабину управления. Вас ждёт капитан Данилов.

"Капитан Данилов"? Мне понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, о ком идёт речь.

Я подошёл к лестнице и поднялся наверх. Помещение, в котором я очутился, казалось раз в пять шире и на полметра выше моей рубки. По периметру комнаты шло кольцо пульта управления с множеством экранов, индикаторов, кнопок, рукояток… Рядом с пультом стояло несколько лёгких стульев, в одном из них Лукич… впрочем, нет — капитан Данилов.

— Разрешите подняться на борт, сэр?

— Ты уже сделал это, сынок, — благосклонно кивнул Лукич. — Более того, тебя пригласили…

— Могу я видеть капитана Шахтияра? — попытался я вернуть старика с небес на землю.

— Разумеется, парень, можешь, — Лукич указал пальцем. — Третье кресло, как раз за ограждением трапа. Только руки он тебе не подаст, не надейся…

Я чуть вытянул голову и пригляделся.

Потом обошёл ограждение проёма лестницы и приблизился к указанному креслу. Что я могу сказать? Груда тряпья, обтянутый серой кожей череп, жидкие космы волос седыми длинными прядями тактично скрывают то, что когда-то было лицом…

— Сгорел в пламени любви… — брякнул я, возвращаясь к Лукичу и присаживаясь рядом.

— Очень смешно, — сказал Лукич и обманул: не было в его голосе смеха. — Давай сюда, Игорь. Втроём всё обсудим и к делам. Ты не забыл, что тебе ещё баржу догонять?

— Втроём? — меня бесило, что я опять оказался на несколько шагов позади обстоятельств.

— Конечно, втроём, — а вот Лукича ситуация, похоже, совсем не "напрягала". — Лин, присоединяйся…

Снизу по лестнице поднялась девушка. Короткое летнее платье, крепкие загорелые ноги. Голубые глаза, длинные чёрные волосы… Она уселась рядом так, будто мы были давно знакомы.

Не поднимаясь с места, я протянул к ней руку.

— А вот этого не стоит делать, Игорь, — притормозил меня Лукич. — Голограмма лишь для визуализации. Для лучшего восприятия беседы. Тактильные ощущения тебя ждут двумя этажами ниже. Верно, Лин?

— Разумеется, капитан Данилов, — с улыбкой согласилась Лин. — Но с капитаном Коганом мы ещё не знакомы…

— Ещё познакомишься, — усмехнулся Лукич. — А теперь к делу…

— Нет, — остановил я его. — Пока мне не объяснят, что случилось с капитаном Шахтияром, никаких дел обсуждать мы не будем…

— Капитан Шахтияр умер восемь тысяч лет назад… — сказала Лин. — Он был моим последним хозяином.

— Чёрта с два! Я разговаривал с ним полчаса назад.

— Возьми себя в руки, Игорь, — осадил меня Лукич. — Ты беседовал со своим монитором связи, на который проецировала изображение Лин…

— Но зачем?

— Мне было одиноко, — она мило повела плечиком. — Почему нет?

— Действительно, — согласился я. — И что теперь?

— Вот! — Лукич поднял указательный палец. — О том и речь! Ты не забыл о своих желаниях?

— А вы сегодня работаете Санта Клаусом?

— Что-то вроде этого, — весело согласился Лукич. — Давай, парень, не тяни. Вот тебе корабль нашего сердитого друга. К корпусу жёстко пришвартован твой скворечник. На нём остатки захвата для сцепки с баржой. Твоя задача: догнать баржу, отремонтировать сцепку, разогнать и вернуть руду на прежний вектор движения. Мощности у тебя на миллион таких операций. Так что проблем не будет. С расчётами и управлением Лин поможет. Верно, Лин?

— Само собой, капитан Данилов…

Она энергично кивнула. Платье в соответствующих местах дрогнуло. Я мог поклясться, что лифчика под ним не было. И, честное слово, мне уже было всё равно, машина она или нет…

— Что-то я не понял, Лукич, — издалека, будто из другого мира донёсся до меня мой собственный голос. — Вы что же, отдаёте мне Лин и корабль. А сами?..

— Мой юный друг, — усмехнулся Лукич. — По дороге к этому дворцу ты не заметил, случаем, сколько там кораблей стоит? Но за заботу спасибо. Не часто обо мне кто-то беспокоится…

— Понятно, — сказал я. И обманул: на самом деле, я ничего не понимал. — Разрешите откланяться?

— Откланяться? — изумился Лукич. — Очнись, человече! Ты у себя дома. Это я, ребята, у вас что-то засиделся…

Он встал со стула и двинулся к лестнице.

Я поднялся и пошёл за ним.

— Капитан Данилов, — обратился я к нему уже в шлюзе. — А что мне делать дальше? После того, как я разгоню баржу с рудой?

— Да что хочешь, то и делай! — он пожал плечами. — На то и свобода. Но мне бы хотелось, чтоб ты сюда вернулся. Как разгонишь сцепку — отстреливай буксир и возвращайся. Буксиру-то ещё около года до Луны лететь. А мы тут с тобой за это время, что-нибудь придумаем…

— Например?

— Например… — он призадумался. — Например, откроем прокат подержанных космолётов инопланетян. Кстати, а ты вообще куда собрался? Меня не обязательно так далеко провожать…

Мы уже успели спуститься к самому низу лестницы.

— Да так… — я махнул в сторону буксира. — Хочу кое-что забрать со своего "Пилигрима"…

— Вот как? — удивился Лукич. — И что же там ценного?

— Да вот… — я был так смущён, что даже не пытался этого скрыть. — Шлём, ЭФГ-приёмник, декодер… Мало ли? Вдруг придёт такой день, что мне понадобится помощь…

Чертёнок

Фальшиво отзвучали жидкие аплодисменты. Остатки публики, не сумевшие незаметно покинуть аудиторию во время доклада, рассыпались по проходам и, дробно перестукивая каблуками, всосались в двери.

Докладчик — высокий молодой человек со злым неприветливым лицом, откалывал со стендов плакаты с чертежами и графиками. Кнопки выскальзывали из его дрожащих пальцев, сыпались на пол, и он, еле слышно чертыхаясь, отфутболивал их прочь.

Я подошёл к кафедре, облокотился о лекторский стол и старательно изобразил задумчивость, разглядывая доску, густо усеянную мелом.

— А вам чего надо? — неприязненно спросил молодой человек. — Ещё один специалист по насмешкам?

Я простил ему очевидную грубость и тяжесть слога. На его месте любой бы расстроился: переворошить гору литературы ради сорокаминутного доклада для трёх десятков невежд, которые не видят разницы между бубликом и кольцом Буля…

— Не стоит их винить, — миролюбиво заметил я. — Вместо обещанной единой теории поля вы убедительно доказали, что уравнения Максвелла и Эйнштейна несовместимы.

— Отрицательный результат — тоже результат!

— Идеология неудачников! Давайте не будем заниматься самообманом. Отрицательный результат — это свидетельство беспомощности исполнителя, и больше ничего.

— Дмитрий! — представился мой визави, протягивая руку.

— Тем более, — продолжал я, игнорируя дружественный жест, — что вы были на правильном пути, и только поверхностное знакомство с теорией функции комплексного переменного не позволило вам заглянуть немного дальше.

— Что? — его ладонь сжалась в кулак. — Что вы сказали?

Вместо ответа я подошёл к доске, взял мел и тряпку.

— Ветошь перед лекцией смачивать надо! Смотрите, вот здесь, когда вы интегрировали по контуру… и ниже, после дифференцирования по мнимому времени…

Я внёс основные исправления. Обращать внимание на мелкие ошибки было не в моих правилах. О мелочах пусть заботятся те, кому это нужно. Заодно можно выяснить — а нужно ли им это?

Напряжение за моей спиной испарилось, словно капли дождя на гальке июльского пляжа. Я почувствовал, как внимание Дмитрия сосредоточилось на доске.

Я передал ему мел. Тряпку оставил на столе: она ему скоро понадобится.

Вернувшись в зал, сел в первом ряду. Люблю людей! Минуты не прошло, как он был готов придушить меня за одно только сомнение в его компетенции. А сейчас забыл обо мне напрочь! С отвратительным визгом мел царапал доску, вычёркивая старые ошибки и вписывая новые.

Минут через десять Дмитрий окончательно запутался и, не оборачиваясь, поискал у себя за спиной тряпку. Нащупав её, попытался что-то стереть. Ага! Как же! На этом клочке материи влаги было не больше, чем в тканях египетской мумии, пролежавшей в песке тысячу лет.

С минуту он пытался очистить от записей хотя бы часть доски. Из густого облака пыли послышался кашель. Я сдержанно улыбнулся.

— Чёрт меня побери! — закричал он, швыряя мел.

Мел раскололся и шрапнелью разлетелся по аудитории. На доске осталась большая жирная точка, приподнявшаяся над знаком гамильтониана в правой части уравнения условного равновесия.

— Уже!

— Что? — он вспомнил о моём присутствии. — Кто вы такой?

Я улыбнулся и, подойдя к кафедре, положил на стол визитку.

— Как наскучит метание камушков, приходите. Есть свободное местечко за партой…

И пошёл к выходу.

— Подождите! — окликнул меня Дмитрий. — Я понял: при ускорении заряда объединяются электрические и магнитные переменные, а при ненулевой третьей производной пути к уравнениям Максвелла цепляются уравнения Эйнштейна… Эй! Я не кончил!

— Это вы с женщинами кончайте! — бросил я, подходя к дверям. — На математику больше сил останется…

***

Дмитрий появился в моей лаборатории год спустя.

Бледный, осунувшийся, небритый.

Я следил за его публикациями: две статейки в "Национальном геофизическом" и одна в "Физическом вестнике". Не густо? Как сказать…

Он нёс фанерный ящик. Развевающиеся полы плаща были заляпаны грязью.

— Здрасьте! — громко поздоровался Дмитрий и тут же устремился к доске.

Мы как раз с одним из аспирантов заканчивали разбор довольно неожиданного следствия из весьма тривиальных предположений. Дело касалось теплофизики электролитов, в частности, поведения ионов в температурных полях сложной формы. На первый взгляд к проблемам Дмитрия эти вопросы не относились. А дважды на что-либо смотреть он пока не научился: схватил губку (влажную, между прочим!) и вытер доску. Потом отобрал мел у аспиранта и принялся инкрустировать плоскость своими рунами.

Я извинился и отпустил аспиранта, но вскоре заметил, что присутствующие оставили работу и, сгрудившись у меня за спиной, наблюдают за вязью формул Дмитрия. Тогда я жестами предложил разобрать стулья, и вскоре мы все, удобно устроившись, наблюдали за разворачивающимся спектаклем.

Дмитрию следовало отдать должное: он точно соразмерил пространство доски с объёмом представляемого материала. Ошибся он только один раз, но заметил это сразу, аккуратно стёр неловкое выражение и написал поверх правильное. Наконец, чистого места на доске не осталось. Он вытер руки, повернулся к нам и с видом довольного выступлением маэстро поклонился.

Я кивнул, и немногочисленная аудитория подарила ему две минуты энергичных аплодисментов.

Дмитрий подошёл к своему ящику, откинул запоры и снял крышку: на чёрной полированной подставке стоял диковинный прибор, состоящий из нескольких массивных соленоидов, электронного блока управления и направленной в зенит сужающейся к основанию спирали. Проволочная спираль была насажена на ось электродвигателя, который Дмитрий, даже не подумав спросить разрешения, немедленно включил. Проволока, быстро вращаясь, немедленно обратилась в размытый конус. Послышался тонкий визг и шорох трущихся деталей.

Дмитрий взял кусок мела, осторожно ощупал воздух над прибором и уложил на невидимое нечто мел. Он сделал два шага назад: над стремительно вращающейся спиралью висел кусок мела…

— Всё? — сухо спросил я. — Вы закончили свою клоунаду, молодой человек?

Несколько мгновений он вдумывался в смысл моих слов, потом побагровел:

— Я — Дмитрий Роганков, — веско сказал он. — Я придумал антигравитацию!

— Смело! — усмехнулся я. — А мне казалось, что автор этого явления, как, кстати, и любого другого, был известен задолго до вашего рождения. Но даже склонность к плагиату не даёт вам право врываться в помещение, где люди заняты настоящим делом.

В столбняке он пребывал с минуту, потом, очнувшись, обвёл нас взглядом. Ни тени улыбки не было на лицах моих студентов. А ведь каждому из них когда-то пришлось пройти такое же посвящение. Удивительно, почему все начинают с одного и того же? Может, я и вправду перемудрил с тяготением? В одном из лабораторных шкафов у меня несколько полок заняты антигравитаторами разных конструкций.

Роганков вернул на полочку доски мел и выключил прибор.

— Это всё, что вы можете сказать? — хрипло выдохнул он, нервно вытирая руки тряпкой.

— Ровно столько, сколько вы можете услышать, — ответил я.

— Хотелось бы большего…

— Тогда, для начала, приведите доску в порядок и восстановите записи, которые неосторожно стёрли.

Мне показалось, что он полагал, будто может что-то возразить. Поэтому я поспешил дать знак сотрудникам, и мы вернулись к прерванным занятиям.

Я не противник таких пауз. Интеллектуальное давление на мироздание — занятие захватывающее, но утомительное. Всем нужно как-то бодриться, и такие представления — незатейливые гимнастики ума — частенько бывают кстати. Особенно перед серьёзными прорывами или ответственными экспериментами.

Дмитрий корпел над доской до поздней ночи. К нему подходили аспиранты, подсказывали, советовали. Несколько раз звали к столу пить чай с бутербродами. Он не отказывался, но всякий раз через две-три минуты вскакивал и вновь устремлялся к доске.

Собрался уходить только под утро.

— Спасибо, — сказал Роганков на прощание. — В самом деле, управляя биопотенциалами своего тела, можно многое. К дьяволу машины!

— Не "многое" — а всё, — строго поправил я, и усмехнулся. — Только зачем мне столько железа?

Он кивнул, мол, понял, но я-то знал: он подумал — шутка…

***

Через пять лет он нашёл меня в Антарктиде.

Геофизическая лаборатория работала круглый год, но, естественно, смена вахты и доставка продуктов — строго по расписанию. Народ здесь тёртый. На мои частые отлучки и появления вне связи с рейсами чартеров привыкли не обращать внимания. А вот приход Роганкова произвёл впечатление.

— Здравствуйте, — немного смущённо сказал Дмитрий, входя внутрь жилого модуля. — Не помешаю?

Он спросил так, будто мы находились не в центре ледового материка, а где-нибудь в Подмосковье, в минуте пешего хода от электрички. Шёл себе на дачу, да и заглянул на огонёк…

Радист Олег едва не упал со стула, будто марсианина увидел. А любимец экспедиции — кот Апогей выгнул спину и зашипел.

— Привет, Дмитрий, — улыбнулся я. — Рад, что не забываешь. Какими судьбами?

— Мы можем поговорить?

— Почему нет? Поговорить всегда можно. За разговоры уже давно не жгут и не сажают…

Он весь сжался, напружинился.

— Нет, не здесь. Можно туда? — он кивнул на дверь. — Наружу?

— Конечно. И в самом деле: незачем травмировать персонал.

Вышли. Ярко светили звёзды, равнодушные к нашим нечаянным взлётам и предсказуемым падениям. Морозило за сорок. Снег весело скрипел под нашими сандалиями, а свежий ветер ерошил волосы. По предложению Дмитрия расположились прямо в воздухе, по-турецки подобрав под себя ноги. Молочная муть внизу и звёздный купол положительно настраивали на душевный лад.

Но Дмитрий и на этот раз не стал тратить время на пустые слова. Переохладив указательный палец правой руки, он десублимировал из воздуха снежную пыль и ею стал отрисовывать систему мировых уравнений.

Я на какое-то время счёл возможным отвлечься — в одной из вселенных происходили события, которые могли иметь важные последствия для моих опытов. Направив события в нужное русло, я вновь одарил Роганкова вниманием.

С поставленной задачей он справился блестяще. Теперь, когда не было необходимости отображать уравнения на плоскости ученической доски, ему удалось изящно показать ход мысли в объёме.

— Из этого следует, что энергия — лишь посредник между массой и временем, — торжествующе заключил он, ставя точку в конце своих рассуждений. — Как мезон между протоном и нейтроном. Эти выкладки подтверждают возможность путешествий во времени. Теперь я знаю, как возникла Вселенная!

— Можешь это подтвердить?

— Конечно, — уверенно заявил он. — Назовите дату демонстрации.

— Семьдесят миллионов лет в прошлом. Особое внимание удели позиционированию хронопрокола. Аннигиляция отверстия потребует приличной массы…

— Порядка одной восьмидесятой массы Земли, — перебил он меня.

— Верно. Но будь осторожен: ошибка в сотую процента разнесёт систему на куски.

— Это у меня ошибка?

Он высокомерно выпятил нижнюю губу, но я не позволил ему наговорить глупостей:

— Взгляни-ка…

Я указал на небесную сферу и вычертил на ней инеем эфемериды:

— Не забудь прецессию и обратное вращение…

Но он меня уже не слышал.

Эх, молодость, молодость… Неужели и я был таким же? Романтика ошибок: пусть тонут дураки, нам море по колено…

***

Я ведь знал, что он поступит по-своему.

Но игра того стоила.

Он зашёл дальше всех, поэтому я не мог отступить: а вдруг получится? И поэтому планета была обречена.

Через минуту Роганков сделает свой первый прыжок во времени и девяносто девять процентов биомассы планеты пойдёт на топливо. А что не догорит сегодня, через семьдесят миллионов лет назовут нефтью и каменным углем, и всё равно сожгут.

Я снял туфли и носки.

Ноги по щиколотку погрузились в бесконечное движение жизни. Да. Здесь так: шагу нельзя ступить, чтобы не споткнуться о живое. Сельва Бразилии по сравнению с мезозоем так же бедна жизнью, как пустыня Гоби по сравнению с сельвой.

Я поднял руки и развёл их в стороны. Солнце палило нещадно. Тяжёлый влажный воздух бархатом давил на плечи. Запахи, звуки, движение… Как жаль…

Мне бесконечно жаль этот мир!

Никогда и нигде больше не будет такой плотности страстей на кубический сантиметр. И так всюду: от полюса до полюса, по каждому из меридианов, которые выдумают… ох, как не скоро… через семьдесят миллионов лет.

Живое толкалось у моих ног, карабкалось по брюкам… бабочки вились у лица, а пауки в волосах плели сети. Возмутительно грохотали миллионы голосов, — каждая тварь рвала жилы, стараясь быть услышанной. Невдалеке гулко ухали чьи-то тяжёлые шаги…

Простой и ясный мир.

Неужели его смерть так необходима?

Я сомневаюсь? Нет. Я сожалею.

Над горизонтом полыхнуло пламя. Потом ещё раз. Будто далёкая гроза пробует силы молчаливыми зарницами. Но я знал, что это не гроза. На расстоянии четырёхсот тысяч километров возник крохотный прокол между двумя временными последовательностями. И чтобы закрыть червоточину, Дмитрию нужно будет залатать пространство. Поставить аккуратную сферическую латку со смешной перекошенной рожицей.

Но ученик допустит ошибку. Ту самую, которая даст возможность его виду доминировать на планете спустя десятки миллионов лет.

Эта ошибка превратит мой сад в пустыню. Выпьет запахи и влагу из воздуха. Понизит плотность жизни со ста животных в кубическом метре объёма до одного на квадратный метр поверхности.

Очень много энергии…

Ясно вижу, как огненный фронт спускается с неба.

Всё. Ухожу. Я не могу видеть агонию своего мира.

Я с ним попрощался.

Через минуту здесь будет ад. И только миллион лет спустя вновь зазеленеют луга, поднимутся травы, прорастут леса… Но всё это будет уже "не то".

***

Сегодня мы встретились неподалеку от Фомальгаута. В этих краях более всего почитают чистое знание, как высшую добродетель. Утверждение спорное, но я не препятствую заблуждениям.

Заурядный конвент астрофизиков различных рас с рядовой, обычной темой — происхождение Вселенной. Всё как обычно: буднично и рутинно…

Пока на кафедру не поднялся Дмитрий.

По своему обыкновению, Роганков не стал расшаркиваться перед научными авторитетами и призывать в свидетели справедливости своих рассуждений напыщенных снобов из академии.

Вместо традиционных благодарностей и сладкого пиетета в адрес корифеев темы, Роганков развернул четырёхмерный демонстрационный бокс и огорошил присутствующих общей системой мировых уравнений, связывающих Большой взрыв с финалом Природы.

Он не трудился что-то пояснять. Пошаговая экспозиция состояния модели Мироздания и анализ снимков далёких галактик наглядно показали точность, с которой он подобрал коэффициенты и граничные условия. Он использовал изображения края Вселенной как машину времени — ведь свет от этих удалённых объектов шёл миллиарды лет…

Всё было настолько безупречно, что Роганков сумел предсказать растущую вслед за убегающими галактиками прослойку сверхвакуума с отрицательной плотностью материи.

Над ним, конечно, посмеялись, но я-то знал, что это правда!

Дмитрия не смутил скепсис аудитории. Он вывел на обзорный экран результаты расчётов и указал место, в котором восемнадцать миллиардов лет назад произошёл Большой взрыв.

Теперь собрание молчало. Слушатели были потрясены скандальными выводами представителя малоизвестной цивилизации. Председатель конвента получил несколько записок с одинаковым вопросом: кто пригласил этого невежду на уважаемый научный форум?

Председатель не мог ответить.

Он не знал, что Дмитрия пригласил я.

Дабы пресечь растущее смущение и нервозность я поднялся с места:

— Минуточку, уважаемый. Прошу прощения, что прерываю ваши замечательные доводы. Но мне думается, что если бы вы начали с постановки задачи или озвучили конечную цель, следить за вашими рассуждениями было бы много легче.

Зал одобрительно загудел.

Роганков не узнал меня, поскольку на конвент я прибыл в составе делегации от скопления Плеяд, но суть моего замечания была ему понятна.

— Разумеется, — кивнул Дмитрий. — Охотно поясню. Если в двух словах… — Он задумался. Зал стих. Признаться, я и сам затаил дыхание. Не так-то просто рассказать в двух словах о главной пружине Миромашины. — Я думаю, что создание Вселенной — дело рук разума самой Вселенной.

Что ж, не два слова, конечно, но тоже неплохо.

— Прыжок в прошлое сопровождается выделением массы и энергии. Недавно я провёл любопытный эксперимент вблизи своей планеты и с удовольствием ознакомлю собрание с его результатами.

Он вновь включил проектор.

— Как видите, время, энергия, масса… экспоненциальный характер зависимости. Если экстраполировать массу образовавшейся Луны в масштаб возраста Вселенной, получится масса и энергия, по порядку сопоставимая с принятыми в современной науке значениями массы и энергии Космоса…

Он вывел на экран результаты и все ахнули: речь не шла о порядке величины, — совпадение было точным до второй значащей цифры.

— Иначе говоря, мы имеем дело не с единственным взрывом, который послужил причиной возникновения нашей Вселенной. Существует последовательность взрывов. Вновь рождённая Вселенная порождает жизнь, которая, становясь разумной, совершает прыжок во времени назад, чтобы дать жизнь новой Вселенной. Как круги на озере от бегущей водомерки.

Радуясь произведенному эффекту, он открыл последние группы мировых уравнений. То, что я увидел, заставило меня вскочить на все шесть лап.

— А теперь, — сказал Дмитрий, — я хочу вам показать нечто и впрямь достойное внимания…

Вопреки порядку и тысячелетним традициям я уже был на подиуме:

— Это не обязательно, — сказал я, схватив его за руку. — В этом нет необходимости…

— Что такое? — нервно спросил докладчик.

Должен отметить, что у него были основания для беспокойства. Как я уже говорил, на этот раз я был в теле членистоногого с одной из планет системы Плеяд, и, несмотря на всю цивилизованность собрания, человек рядом с таким существом выглядел беззащитно… но не жалко. И я гордился этим!

— Здесь, — я указал на краевые условия. — Этого не нужно делать!

— Да что это с вами? — Роганков попытался отбросить мою лапу. — Я всего лишь хотел показать, что обнаружил нетривиальные граничные условия, при отсутствии которых Вселенная не может существовать.

Это могло быть началом конца. Но, возможно, я всё же ошибся? Может, излишняя впечатлительность играет со мной злую шутку?

— Вот, — он ткнул пальцем в сердце мировой системы, и я почувствовал, как Мир дрогнул. — Эти две функции. Я назвал их тревожными. Одна из них всегда должна доминировать над другой. Даже равновесие приводит к диссипации Вселенной…

Я слегка изменил температурное поле на участках его тела. Защитные уравнения, позволяющие Роганкову обходиться в аудитории без скафандра, были нарушены.

Он схватился за горло, упал на колени и захрипел.

Я присел рядом:

— Как ощущения?

Вопрос был издевательским. В таком положении он не мог говорить. Каждый удар сердца приближал его к неизбежному концу: кроме ядовитой атмосферы на него обрушилось избыточное давление. Да и гравитация планеты, к слову сказать, значительно превышала земную норму.

— Каково это, быть низложенным? Каково это чувствовать себя богом, а через секунду — червём, раздавленным собственной оболочкой?

Он молчал. Но смирения в его взгляде не было.

Я шевельнул антенной-усиком, и ему полегчало.

— Это… вы? — с заметным усилием пробормотал Дмитрий. — Нельзя же так людей пугать, право… я, кажется, брюки обмочил…

Это была ложь. Штанов у него не было. А набедренная повязка была суха, как та тряпка, с которой началось наше знакомство.

Одна моя часть вместе с фантомом Роганкова вернулась в аудиторию, где я извинился за инцидент, и лекция была благополучно, в лучших традициях науки осмеяна и осуждена на забвение, в то время как наши реальные личности скользнули к началу начал — к сингулярности Вселенной моего нового ученика.

***

Я зачерпнул протоматерию из зародыша Миромашины и небрежным броском измазал небытие системой уравнений. Потом выкрасил синим цветом опасные участки краевых условий:

— Через восемнадцать миллиардов лет в твоём мире изобретут мины, которые будут приводиться в действие потревоженной натянутой струной. Такие устройства назовут "растяжками". Ты должен хорошенько запомнить "растяжки" уравнений Миромашины, иначе превратишься в арбуз, который упал с девятого этажа на бетонный двор. Оставь свои шуточки, смертный, и ясно скрепим договор. Тебе понятно, что я только что сказал?

По-видимому, парень во всех подробностях увидел злополучный арбуз после падения, потому что быстро ответил:

— Да, — и покосился на злобную пульсацию сингулярности. — А почему эта штука не взрывается?

Я был счастлив от его наглости.

— Я беру тебя в ученики. Обращаться ко мне будешь "друг". Это понятно?

— Да.

— Теперь этого недостаточно!

— Да, Друг.

— Прекрасно. На время тебе придётся оставить эту шутиху, — я задул уравнения, и они сверкающей пудрой втянулись в сингулярность. — Мы займёмся важной работой…

— Друг?

Поскольку это был его первый вопрос, я благосклонно кивнул.

— Если можно… — он замялся. — Друг, один вопрос?

— Давай-давай, — подбодрил я его. — За один вопрос ничего не будет.

— Что это за функции, и зачем растяжки?

— Функции? Добро и зло, конечно. Первого всегда должно быть больше, при всей кажущейся симметрии. И трогать это условие нельзя. А растяжки… — я задумался, — это как проверка на зрелость.

— Какая проверка, Друг? — от любопытства он даже вытянулся, стоя на цыпочках, что в условиях "до начала всего" сделать было очень непросто. — Не понимаю.

— Чувство меры, конечно, — устало ответил я. — Создавай мир, владей миром, управляй… делай что хочешь. Но добра должно быть больше.

— Но как их отличить? — изумился мой неофит. — Что хорошо одному, смерть миллионам!

Это был третий вопрос. Слишком много для первого раза. Поэтому я не ответил. Но то, что мой чертёнок охладел к антигравитации, сингулярности и прочим детским забавам, изрядно грело самолюбие.

Мой ученик! Помощник. Настоящий. Выстраданный!

Теперь будет с кем заниматься взрослыми проблемами. Как отделить добро от зла, например…

Блондинка

Чудовище сидело на задних лапах, а передними выдергивало провода из-под капота силового отсека. Носовая часть челнока была смята в гармошку: обшивка местами порвана, сквозь широкие щели разрывов тускло отсвечивали узлы механизмов.

Оценить степень ущерба со среднего яруса веток, куда Влада забралась, спасаясь от хищника, не представлялось возможным, но спуститься ниже она не рисковала, — атакуя, тварь показала невероятную ловкость. Только чудом Влада могла объяснить, каким образом сумела так быстро вскарабкаться на дерево.

Она огляделась: гладкие, белесые стволы и ветки, поросшие тускло-желтым мхом, зеленая, неподвижная листва, надежно скрывающая небо. Безветрие и покой. Запах растений, — лимонный, с заметной примесью ванили, — все уверенней теснила вонь горелого машинного масла. По-видимому, при ударе о грунт разорвало поддон генератора, а возгорание потушила автоматика. Разумеется, "потушила". В противном случае, на месте изуродованного челнока наблюдалась бы только воронка. Глубокая, с курящимися сизым дымком стенками… Влада вздрогнула. При таком исходе аварии вести наблюдения было бы некому — полторы тонны пластиковой взрывчатки превратили бы гектар леса в стихийный лесоповал. От пилота вряд ли бы что-то осталось. От твари, терзающей медные кишки челнока — тоже.

Было удивительно тихо. Только скрип пластика под когтями и недовольное ворчание животного: клеммы к аккумулятору были прикручены надежно, а сам двужильный кабель оказался достаточно прочным на разрыв…

"Вот подлец!" — обреченно подумала Влада о твари.

По истерическим воплям, донесшимся снизу, она поняла, что "подлец" изменил тактику, — сообразив, что на силу кабель из-под капота не выдернуть, чудовище перекусило его.

"Батарея цела, — с мрачным удовлетворением подумала Влада, — может, теперь тварь оставит меня в покое и отправится по своим делам?"

Она спустилась ниже, надеясь понять намерения противника.

Но уходить Подлец не собирался. Напротив, внимательно разглядывал обрывки кабеля, и поочередно подносил к пасти то один конец, то другой. Через минуту чудовище отбросило один обрывок, сосредоточив внимание на другом, который шел от аккумулятора.

Складывалось впечатление, что электрические разряды доставляли твари удовольствие. При каждом ударе током чудовище подпрыгивало, оглашало окрестность негодующими воплями, а после, успокоившись, вновь совало оголенные концы в пасть.

"Будто мальчишка, пробующий на язык клеммы батарейки, — недовольно подумала Влада. — Негодяй!"

Подлец и негодяй поднял голову и заглянул Владе в глаза. Алчность и злоба читалась в его взгляде. А еще укор. За то, что человек не позволил себя съесть.

Тварь была точной копией тираннозавра Рекс, только в карликовом исполнении. Впрочем, "карлик" заметно превосходил Владу и по росту, и по весу…

Близкий треск валежника привлек внимание обоих. Влада не могла видеть, что делается в стороне от дерева, но Подлец не сдвинулся с места, только повернул голову навстречу звукам. Мгновением позже, возле челнока крутились и порыкивали уже двое "минирексов". Твари потерлись носами, будто здороваясь, и вдруг, без всякого перехода, один из хищников высоко подпрыгнул, пытаясь достать человека.

Влада отпрянула, поджав ноги, и едва не свалилась с ветки. Вытянутые крокодильи челюсти оглушительно щелкнули в нескольких сантиметрах от ботинок. Горящие ненавистью глаза, казалось, ударили, оставив в душе смятение и страх.

Влада перебралась выше. Ее злило, что нельзя было понять: атаковал Подлец или его приятель? Этот вопрос почему-то казался важным.

А потом ее начало трясти. Владе сделалось дурно. В обступившей со всех сторон зелени стало душно и тесно. Ей нужен был воздух. Много воздуха. И небо…

Тряхнув светлыми кудрями, она двинулась вверх. Нижние ветки укрыли и грунт, припорошенный редкими пятнами кустов, и хищников, напугавших человека, и челнок, потерпевший аварию на недавно открытой планете "Блондинка".

***

Голубые лоскуты, простреливающие подсвеченную солнцем зелень, не принесли радости. За десять минут подъема Влада успела привыкнуть к теням среднего яруса, к бликам желтого и коричневого… и к одиночеству. Близкая синева почему-то тревожила. Нападение хищников включило инстинкты, придавленные до поры цивилизованной жизнью. И теперь они пробуждались, возвращая сознанию бдительность, а чувствам — остроту.

Влада поднялась еще на метр к небу, еще на полметра… и остановилась, прильнув к гладкому, пахнущему смолой стволу.

"Запах! — подумала она. — Все дело в запахе!"

Вместо свежего дыхания близкого неба, верхний ярус полнился сладковатым запахом падали. Он-то и был источником тревоги. Зловоние заставило человека держаться настороже.

Приподнявшись на следующую ветку, Влада обратила внимание на листья, движения которых запаздывали от неверных порывов слабого ветра. Эти листья заметно отличались от тех, которые она видела внизу. Те были плоскими, с ярко-коричневыми прожилками по всей поверхности. А эти больше походили на чаши: заметно вогнутые, с розовой паутинкой по краям.

"Похожи на цветы, — подумала Влада, — или на медуз в глубине моря".

Она коснулась "паутинки" ближайшего листа и взвизгнула от боли. На подушечке пальца осталась бледно-розовая полоса омертвевшей, как после ожога, плоти. Цветы развернулись к ней и застыли, перестав гнуться и трепетать под порывами ветра. А голые прутья — длинные жерди, которыми оканчивались ветки, — беспокойно зашевелились и развернулись внутрь кроны, потянулись к ней, к Владе.

Она отступила. Спустилась на одну ветку, потом на другую.

Это спасло ей жизнь.

С оглушительным треском с неба упало чудовище.

Мощные "руки" на концах огромных крыльев легко отшвырнули в сторону прутья. Не замечая жалящих огнем "листьев", тварь целеустремленно ломилась сквозь ветки к человеку. А тот, оступаясь, соскальзывал все ниже, спасаясь от напасти…

Владу привел в чувство торжествующий рык снизу. Сосредоточившись на противнике сверху, она совершенно забыла о минирексах.

Всхлипнув, метнулась в сторону. Отчаяние позволило исполнить этот трюк так быстро, что верхний нападающий, не успев отреагировать, с шумом свалился на головы нижних. Агрессоры сплелись в плотный ком когтей, челюстей и ненависти. Джунгли наполнились сдержанным рычанием рвущих друг друга в куски хищников. Спустя мгновение, раздался оглушительный визг, быстро переходящий в беспомощный хрип… потом еще один заходящийся воем визг оборвался стремительно и вдруг.

Вместе с нахлынувшей тишиной пришла адская боль, тупыми ножницами стиснувшая шею. Влада замычала и схватилась за горло. Боль не отпускала, напротив, усилилась. Влада задыхалась, в глазах темнело… и неожиданно все кончилось, оборвалось.

Боль исчезла, будто ничего и не было.

Влада сипло закашлялась.

Тишина.

Она смахнула влагу с лица, вытерла ладонь о брюки. На штанине, измазанной чем-то желтым, осталась широкая темная полоса. Пот? Или слезы? Сердце колотилось о ребра, легкие с неприятным посвистом прокачивали воздух. Владе казалось, что весь огромный лес, подозрительный и враждебный, прислушивается к ней одной, такой маленькой и слабой…

Прошла вечность, прежде чем дыхание выровнялось, а сердце унялось. Обнаружив, что все еще стоит на коленях, скорчившись в три погибели, Влада решительно выпрямилась. Мир вздрогнул, природа будто очнулась, ожила. Потянул слабый ветерок, где-то неподалеку тяжело ухнуло, мудреным зигзагом пролетела большая красная бабочка, тараня листья и нежные веточки.

— Ого! — сказала Влада шепотом.

Она еще какое-то время сидела неподвижно, пытаясь понять, откуда приползла. Но дерево, под которым лежал разбитый челнок, было неузнаваемо. Десятиметровые просветы между стволами были одинаково опутаны ветками и лианами, отличить одно растение от другого не представлялось возможным. Да и немного деревьев попадало в поле зрения — слишком плотно все вокруг было упаковано зеленью.

Тогда Влада решила спуститься.

Быть может там, на земле, будет легче отыскать челнок. В любом случае нужно что-то делать. Не сидеть же остаток жизни на дереве? Тем более в такой "интересной" позе…

***

Внизу ее ждали сумерки, груды вывороченного грунта и мертвый минирекс. Труп лежал на боку, вытянув вверх переднюю лапу. Задняя валялась тут же, неподалеку, а сам мертвец был разорван на несколько частей. Парило кровью, пахло сырым мясом.

Удивившись, что не испытывает тошноты, Влада двинулась по следу побоища. Не пройдя и десяти шагов, она разглядела еще два тела: летающая тварь выпотрошила второго минирекса, но тот с ответом не замешкался — вцепился зубами летающему ящеру в шею и задушил его.

— Наше знакомство было ярким, но не долгим, — громко сказала Влада, потирая горло. — Только, вот, не разберу, кто из вас Подлец, господа.

Шутки не получилось. Чудовища даже в таком, мертвом виде, выглядели свирепо и устрашающе. Тиранозавр-недомерок от кончика хвоста до внушительного рога над верхней челюстью был в полтора роста Влады. А крылатая тварь — и вовсе страшилище: вместе с распахнутыми крыльями казалась втрое крупнее своего противника.

"Близнецы просто не успели разбежаться, — поняла Влада. — Летающая крепость свалилась им на голову, и они были вынуждены принять бой".

Она нервно огляделась: у ближайшего дерева ветки начинались метрах в двух над ее головой. Не допрыгнуть. Вскоре Влада поняла, что поблизости нет дерева, на которое в случае опасности она могла бы взобраться и спастись…

"Еще неизвестно, какие твари обитают на самих ветках, — хмуро подумала Влада. — "Цветочки" верхнего яруса наверняка не для летающих монстров… нужно выбираться отсюда!"

Быстрым шагом она пошла по следам чудовищ, и вскоре вышла к разбитой машине.

Одного взгляда на изодранный корпус и обкусанные плоскости было достаточно, чтобы понять: челнок никогда больше не полетит. На что, вообще говоря, Влада не очень-то и рассчитывала. Сейчас важен был передатчик. И батарея. То, что тварь перекусила основной кабель, не напрягало, главное — аккумулятор цел, не разбился при аварийной посадке.

Влада, задрав голову, присмотрелась к изломанным веткам. Нет, голубого неба с летающими ящерами она не увидела — все закрывала плотная зелень. Зато стало понятно, каким образом она так легко поднялась на дерево. Наверняка, вот так с крыши челнока и сиганула…

Она подумала, что следует начать с безопасности, — приладить к стволу лесенку или набросить на ветку леер с навязанными по всей длине узлами. А еще лучше и то, и другое. И веревки использовать все, какие найдутся. И не на одну ветку, а так, чтобы можно было подняться на любое дерево, рядом с которым "повезет" встретиться с минирексами. Нужно укрепить на ветках кресло, а над ним, навесом, натянуть брезент, в который сейчас завернута взрывчатка…

Но это чуть позже.

Сперва — радио. Если выйти на связь и дать устойчивый пеленг, то все эти труды будут лишними: часа не пройдет, как за ней прилетят, и этим же вечером Влада со смешками и ухмылками расскажет о пережитом ужасе Костику. А он будет смотреть на нее с экрана и злиться, что клевое приключение досталось не ему…

…Нет, не будет.

Во всяком случае, не сегодня, — радио было разбито. Вдребезги. И навсегда.

Влада несколько минут рассматривала кашу из осколков аппаратуры, удивляясь, что сама цела — ни единой царапины, ничего не болело и не саднило. Потом поняла, что разрушения внутри салона могли быть связаны не с падением челнока, а с любознательностью монстров: кто-то из минирексов сумел протиснуться внутрь… оторванное кресло и следы когтей на обшивке кабины, говорили в пользу такого предположения.

— И что мне теперь делать? — спросила вслух Влада.

До Базы километров сто. Смешное расстояние в масштабах звездных перелетов… и непреодолимое для оторванного от цивилизации человека.

Компас у нее был. Она помнила, что к побережью летела на северо-запад. Значит, теперь ей нужно, примерно, на юго-восток… Влада почувствовала злость. Примерно? До Базы сто километров. Ошибка направления в один градус приведет к ошибке катета в два километра. Каким образом с такой погрешностью она "попадет" в территорию лагеря, которая представляет собой окружность диаметром один километр? Размер цели в два раза меньше ошибки наведения!

— Дура! — в сердцах выругалась Влада. — Блондинка! Тяжело было запомнить азимут?

"Три-один-два? Три-один-четыре?.. — мучительно вспоминала Влада. — Сколько же там, на румбе, было?" А потом она вспомнила, что погрешность походного компаса два градуса. Так что даже если бы она помнила точный курс, все равно бы ничего не получилось — промах мимо Базы неизбежен. Тем более что ошибка будет накапливаться с каждой минутой перехода: между колоннами деревьев она уже через полсотни шагов изменит направление. А для поверки курса ориентиров нет. Идти, тупо уставившись на стрелку компаса? Есть и менее мучительные способы самоубийства…

От невеселых раздумий отвлекла нарастающая боль в горле.

Влада в панике схватилась за шею. "Что за напасть?" Чтобы устоять, ей пришлось опереться о корпус машины. Из-за спины послышались невнятные звуки. "Вздох? Стон?"

Через минуту ей удалось притерпеться к боли, но дышать было по-прежнему тяжело.

"Плохи дела, — подумала Влада. — Если инфекция, то положение безнадежно".

Она скользнула мимо покореженной двери челнока и добралась до бортовой аптечки. Инъектор удобно улегся в ладони, а кассета с ампулами порадовала четкими рекомендациями: чего, сколько и при каких симптомах. Влада выбрала универсальный антибиотик и слабое обезболивающее, но ввести препараты не успела — отпустило. Она судорожно глотнула воздух, широко открыла рот и тщательно ощупала шею. Никаких признаков травмы. Ничего лишнего. Ничего такого, что могло вызвать тревогу.

Не расслабляясь, она все-таки сделала себе инъекцию — хуже не будет. Вынула из бара банку с апельсиновым соком и вдоволь напилась. Потом разыскала в инструментах большой геологический молоток с лезвием на месте обуха и пожалела, что в челноке нет настоящего оружия.

Только после этого, пошла в сторону, откуда, как ей казалось, донеслись странные звуки.

Пройдя два десятка шагов, она вернулась к месту побоища. Даже в густом полумраке Влада разглядела, что положение летающего ящера изменилось: теперь его крылья были сложены, а сразу после схватки, — Влада это хорошо помнила, — крылья были развернуты во всю ширь. Пасть летающего монстра была приоткрыта. За частоколом зубов виднелся розовый язык.

Приподняв топорик для решительного удара, Влада приблизилась к тварям, застывшим в смертельных объятиях. Ящер по-прежнему держал птеродактиля за горло. Влада усомнилась в эффективности своего "оружия". Если клыки и когти минирексов не пробили бронированную кожу птеродактиля, что может сделать девушка пятикилограммовым молотком?

"Грузовой отсек набит взрывчаткой, — вспомнила Влада. — Проще простого: скотч, сто грамм композита, радиопистон… Нажатие кнопки — и башка летающего монстра пробьет верхние слои стратосферы".

Повеселев, она пристегнула топор к поясу, и повернулась, чтобы идти к челноку. Легкое движение воздуха, мазнувшее по затылку, заставило ее отпрыгнуть в сторону. Через мгновение она уже пряталась за стволом ближайшего дерева.

Инстинкты не подвели и на этот раз. Рядом с поверженными противниками стояла стайка монстров помельче. Твари были Владе по пояс, но легче от этого не становилось. Осторожные движения нового противника были полны сил и угрозы.

"Шакалы, — поняла Влада, — падальщики".

Подтверждая ее подозрения, с той стороны, где лежал разорванный минирекс послышались хруст и чавкание.

"Эти покоя не дадут, — поняла Влада. — Покончат с трупами и примутся за меня. А если они еще и по деревьям лазают…" Неприятное течение мысли было прервано очередным приступом боли. Нахлынули тошнота и парализующее волю сожаление. Летающий монстр шевельнул крылом и замер. "Шакалы" исчезли, будто растворились в сумерках. Даже противный хруст за деревьями прекратился. Боль ушла. Влада опять могла рассуждать.

"Судя по всему, птеродактилей в этих краях уважают, — решила она. — С фаршем из летающего ящера придется повременить". Крепла идея, что раненый монстр будет полезнее мертвой груды мяса. Чудовище можно приспособить для охраны территории. Если даже в таком, небоеспособном состоянии его боятся, то, будучи в "рабочей" форме, тварь наведет страх на округу. Тогда появится возможность спокойно поразмыслить над ситуацией, и придумать способ, как вернуться к своим…

— Как просто! — спустя минуту воскликнула Влада.

А потом добавила уже про себя: "Только бы успеть до темноты…"

***

До темноты она успела многое, но не все.

Сумерки стремительно, скачком, перешли в непроглядную тьму. "Будто мешок на голову", — недовольно подумала Влада. Больше на ощупь, чем вприглядку, она залезла по канату на дерево, добралась до кресла, которое час назад подняла и заклинила в подходящей развилке, пристегнулась и укрылась пледом.

Наверху что-то шуршало, оттуда сыпался мусор. "Завтра же натяну тент", — пообещала себе Влада. Внизу кому-то не спалось: что-то не то хрустело, не то поскрипывало… джунгли доедали минирексов.

Было спокойно и уютно. Она вынула из кармашка дорожной сумки щетку и принялась расчесывать волосы.

"Какая же я молодец! — похвалила себя Влада. — Ничего не забыла! Светкина плойка, здесь, конечно, вряд ли понадобится. Но и без нее — гнездышко со всеми удобствами. Принца на белом коне, конечно, фигушки дождешься, зато, если организовать душ, можно не сомневаться — жизнь удалась!"

Она и вправду была довольна проделанной работой.

Вогнав в язык летающему ящеру слоновью дозу успокоительного, домкратом разжала челюсти минирекса и лебедкой оттянула труп в сторону. Осмотрев следы от зубов минирекса на шее птеродактиля, обработала отверстия от укуса антисептиком и опустила в них стволы инъекторов. Потом тщательно замотала шею эластичным жгутом. Конец жгута подклеила, а саму повязку выкрасила бордовым, под цвет кожи ящера…

Влада приподняла невидимую в темноте правую руку с медицинским браслетом на запястье, левой рукой включила его. Дисплей порадовал координатами "больного" (тридцать метров к западу), его состоянием (дыхание, давление и пульс стабильны) и полным фарм-зарядом в инъекторах — по пол-литра концентрированного транквилизатора в каждом. Влада нежно погладила кнопку радиопривода: одно нажатие — одна доза, второе нажатие — лошадиная доза… а третьего не понадобится.

"Ты у меня полетаешь! — мстительно подумала Влада, — я тебе покажу небо в алмазах…"

Снизу донеслось ворчание, потом отчаянный вопль.

— А ну-ка тихо там, — повелительно закричала Влада, — еще один звук…

Она не успела договорить: человеческий голос утонул в оглушительном вое на несколько голосов. Влада улыбнулась. "Небольшая демонстрация не повредит", — подумала она, пряча в сумку щетку для волос.

Вниз и в сторону, подальше от разбитого челнока, полетел плотный комок скотча, намертво связавший несколько грамм пластиковой взрывчатки, радиопистон и увесистую гайку для тяжести. Вспышка порвала тьму одновременно с нажатием кнопки, а грохот взрыва на мгновение припоздал, растрепав с таким трудом уложенные волосы. Кресло не шелохнулось, край пледа откинуло с ног, и холодом обхватило ступни.

Неподалеку что-то с чмокающим звуком влепилось в ствол.

"Гайка, — поняла Влада. О том, что грузило может взрывом бросить в ее сторону, ей не пришло в голову. — Наверное, не стоило так рисковать".

Как бы там ни было, на этот раз джунгли прислушались к ее мнению: внизу все затихло.

Влада поправила плед, а прической решила заняться утром. В челноке должно быть зеркало… "Конечно, есть! Рефлектор лазерного теодолита. Вогнутость пустяковая — фокус порядка километра, так что и за обычное зеркало сойдет".

Взрывчатку и оборудование для зачистки строительной площадки под предполагаемый космодром она везла геологам на побережье. Рейс не был срочным, но Влада спешила, потому что ее достали бесконечные придирки начальника базы. Потому-то она вместо ремонта и подняла челнок в воздух. Понадеялась, что обойдется. Сама виновата, что и говорить. Ее хватятся только дня через три-четыре, не раньше. Константин вернулся на орбиту, ищет следы разумной жизни в планетарном масштабе. Тут он, конечно, прав. Блондинка — странная планета. Тяжелая шапка льда только на одном из полюсов. Да еще с характерным соломенным отливом. Будто и вправду копна льняных волос. Отсюда и название… В общем, Костик тревожиться не будет. Вся надежда на геологов. Вот как хватятся заказанного оборудования, так и пожалуются Студеному. Тот, конечно, тут же наедет на кладовщиков… — Влада беспокойно шевельнулась, вспоминая грозный лик майора Студеного, — …каптерщики поднимут накладные и вой — отгружали! И журнал учета покажут, где стоит подпись Влады о приемке груза. Начбазы свяжется с побережьем. Те скажут "не прилетала". Вот! Тогда-то ее и начнут искать… не раньше.

"Мне нужно продержаться всего лишь одну неделю", — решила она, нежно поглаживая пузатый бок дорожной сумки, надежно привязанной к соседней ветке. Содержимое сумки позволяло без хлопот пережить не одну неделю робинзонады — месяц! А может, и два.

И вдруг Влада поняла, что поиски пропавшего челнока и пилота могут затянуться на годы. Безбрежное зеленое месиво — вот как виделись джунгли с километровой высоты. Холмы зелени без всякого просвета!

"Найти меня непросто, — признала Влада… и вдруг повеселела: — А взрывчатка на что? Если выкосить заметную территорию леса — получится отличный знак! И вырубку делать в виде четкой геометрической фигуры… если все сделать красиво, "гостей" можно будет ожидать много раньше, чем через неделю. Я же и впрямь недалеко улетела. Увидят! Сам Костик и увидит! Ну, конечно! Он же для того на орбиту и вернулся, чтобы сверху внимательно все осмотреть. Заметит неподалеку от Базы следы "разумной деятельности" и тут же прилетит! Только "косить" деревья нужно будет с умом. А то опять блондинкой обзовут. Начать с веток, и только потом — стволы. И нитку композита укладывать косо, эллипсом, низом к той стороне, куда стволу падать… и только в одну сторону… только в одну… чтобы деревья валились параллельно, а не цеплялись. И разметку. Только точную разметку, чтобы прямые линии сразу бросались в глаза…"

Она засыпала.

Поверив в силу человека, джунгли хранили тишину. А Владе снился полет. Легкое, невесомое тело парило над океаном зелени. "Холмы" и "ущелья", складывающиеся от разницы в размерах лесных великанов, лежали под ней точной картой, которую она знала с детства, которую выучила еще до того, как научилась летать. Здесь все было знакомо: каждый гребень, излом или впадина подсказывали дорогу к дому, воде или границе охотничий угодий племени. Временами она видела, как шевелится листва — движение веток, потревоженных крупным животным, подсказывали, где следует искать пищу.

Это был мир необъятных горизонтов. Мир бесконечного неба и яркого солнца… Влада спала, счастливо улыбаясь.

***

Она проснулась от сырости и долго не могла понять, откуда в ее "гнездышке" холод мерзлой земли. Влада по-прежнему была пристегнута к креслу, под теплым, влагонепроницаемым пледом. Но вместо тепла и уюта, она испытывала озноб, срывающийся в крупную дрожь. Вдобавок опять болело горло. Не так, как вчера, до исступления и обморока, но, тем не менее, осложняя жизнь.

"Птеродактиль! — озарило Владу. — Точно! Я воспринимаю ощущения летающего монстра. Когда он умирал от травмы шеи, я чувствовала то же, что и он. Когда ящер терял сознание, меня "отпускало", но когда приходил в себя — приступ повторялся". Она улыбнулась своей догадливости и собралась подремать еще немного. Но вскоре выяснилось, что одно только знание о природе холода не прибавляет тепла под одеялом.

"И что дальше? — с раздражением подумала Влада. — Отдать ему свой плед?"

А через десять минут поняла, что другого выхода нет.

Она сняла плед, сбросила ремни и натянула ботинки. Обувь была холодной и влажной, но дискомфорт замерзающего ящера казался сильнее. "Как они тут живут"?

Минут десять ушло на то, чтобы высвободить брезент от взрывчатки, но, приблизившись к монстру, Влада поняла, что ее ждет еще одна работа.

— Вот скотина! Он еще и гадит!

Она вернулась к челноку за лопатой, надела рукавицы и легкий матерчатый респиратор. Волосы убрала под платок и только после этого рядом с кучей дерьма выкопала яму. Влада лопатой столкнула в яму фекалии и присыпала грунтом. Не снимая перчаток и респиратора еще несколько минут пыхтела, старательно укрывая монстра. Теплее не становилось. Она никак не могла согреться.

— Зараза! — содрогаясь от озноба, закричала Влада. — Ты действительно думаешь, что я перлась сюда за сто световых лет, чтобы укрывать тебя одеялом?

Голос из-под респиратора звучал плаксиво и жалко. Но вспышка гнева принесла облегчение. Неожиданно потеплело. "Видать, согрелся", — с удовлетворением подумала Влада и вдруг испытала к монстру сочувствие: "если они всякий раз так просыпаются, — не стоило рождаться".

Тем временем, зыбкая утренняя мгла сменилась привычными дневными сумерками. Возвращаться на дерево и предаваться бессмысленной дреме Владе уже не хотелось. Упражнения с лопатой разбудили ее. Хотелось поскорее заняться делом. Вчерашний план по-прежнему радовал. Влада не видела причин, чтобы откладывать хоть на минуту его исполнение.

Она тщательно умылась и почистила зубы. Уложив волосы и втерев в кожу крем от насекомых, Влада позавтракала кофе и котлетами из тары-самогрейки. Аккуратно вытерев губы салфеткой, нанесла лишь легкие мазки помадой, — чтоб не обветривались, а глаза подводить не стала — оставила на "после работы". Проверила изготовленные вчера снаряды. Одну из гранат перевела в ждущий режим и поправила браслет на левой руке, — здесь у нее была кнопка радиостанции. Все просто: бросаем снаряд, нажимаем кнопку и цель превращается в крошево или месиво в зависимости от структуры исходного материала.

"И не забыть про гайку!" — строго сказала себе Влада.

Извлекла из грузового отсека лазерный теодолит и пенал с радиопистонами. Задумалась. Тряхнула светлыми локонами и улыбнулась. Новая идея показалась свежей и оригинальной. Теперь она точно знала, какую фигуру попытается изобразить поваленными деревьями, — равносторонний треугольник с окружностью над одной из вершин. После окончания работы время начнет работать на нее: будет интересно узнать, на какие сутки орбитальная обсерватория заметит логотип дамской комнаты? Она не сдержалась и прыснула. Перед глазами было растерянное лицо Костика, обнаружившего в телескоп стилизованное изображение женщины в ста километрах от Базы.

Влада по отвесу установила теодолит, направила его на восток и включила лазер. Красный маркер уперся в ближайшее дерево. Прекрасно! Это дерево будет первым. После того, как она его повалит, лазерный луч отметит следующую жертву. Так, последовательно, она проведет первую линию, хорошо заметную сверху. Сто метров? Десять-одиннадцать деревьев? Запросто! Три часа, а может и меньше. Придется, конечно, полазить, но для нее, мастера спортивной акробатики, — в удовольствие. Тем более, представится возможность свести счеты с цветочками верхнего яруса. Влада присмотрелась к подушечке пальца — на месте ожога кожа треснула и облезла.

А когда первая линия будет готова, она вернется к теодолиту и повернет его на шестьдесят градусов к югу, освободит от деревьев смежную сторону треугольника. Отсчитает по ней сотню метров, поставит теодолит в новую точку и направит его на тридцатый градус по компасу…

"Наверное, придется два ряда деревьев валить, — озабоченно подумала Влада, приглядываясь к тесноте зелени, — и нужно будет решить, как точнее провести окружность".

***

На середине первой стороны Влада почувствовала сильнейший голод. Боль яростно терзала желудок и будто бы навсегда поселилась где-то под грудью. Было так плохо, что Влада не обратила внимания на тревожное попискивание браслета правой руки. А потом рев атакующей твари заглушил все звуки. Коротко взвизгнув, Влада нырнула под поваленные деревья и забилась в самую гущу придавленных стволами веток, замерла, затихла, сдерживая дыхание. Но индикатор состояния не умолк, крича на весь мир о критическом состоянии "пациента". По его писку ящер легко нашел место укрытия человека.

Рукотворная просека открывала доступ к яркому дню. Снизу, сквозь переплетение сучьев, тварь была хорошо видна: гордый поворот головы, нетерпеливые движения хвоста… "Это он раздумывает, как бы до меня добраться, — решила Влада. Она уже успокоилась и могла рассуждать: — Стволы для него слишком тяжелые, не отбросит, а размеры не позволят пролезть ко мне… и не дотянется — руки коротки!" Мысли возвращались в привычное русло. Она уже и сама не понимала причин паники. Одно нажатие кнопки управления инъекторами, и этот мерзавец поймет, наконец, кто в доме хозяин!

Влада нажала пять раз, прежде чем ящер покачнулся. Его голова, только секунду назад гордо осматривающая окрестности, поникла. Он сложил крылья, сполз на землю, да так и остался полулежать, тяжело привалившись спиной к бревнам.

Теплая, душная волна ударила Владу по лицу. Кровь прилила к глазам, от чего, крепко зажмурившись, она увидела хоровод крохотных зеленых светлячков. Душа взлетела к синему небу и там, под солнцем, расправила золотые крылья…

Какая-то часть сознания оставалась трезвой. Влада понимала, что птеродактиль, находясь в состоянии наркотического полусна, передает свою эйфорию ей, Владе. Что она должна бороться, она должна раз и навсегда поставить тварь на место. Объяснить, кто заведует кнопкой счастья…

Мысли рвались и путались. Натыкаясь головой на стволы и сучья, — "о Боже! моя прическа!!!" — Влада выбралась из деревянного укрытия, подошла к "мерзавцу" и пнула его в бок.

— И это твое "спасибо"? — закричала она. — Неблагодарная скотина! Я тебя лечу, убираю за тобой, прячу от холода, и ты на меня голос повышаешь?

Она еще раз изо всех сил ударила ящера ногой. Тот вяло шевельнулся.

— Молчишь? — Влада захлебывалась яростью. — Проси прощения. Сейчас же!

Во внутренностях ящера что-то забурчало, его бока дрогнули, а сам он выстонал что-то очень похожее на "иль".

— Тиль? — мгновенно остывая, переспросила Влада. — А я Влада.

Она плюхнулась птеродактилю на крыло и расправила его под собой, будто подстилку на песке пляжа. "Не на земле же сидеть? — подумала она. — Хоть какой-то прок от засранца!"

Тиль шевельнулся и накинул на нее другое крыло.

— Я так задохнусь! — сварливо сказала Влада, но это была только видимость негодования, — она уже не сердилась.

Откинув край крыла, как угол пледа, Влада высунула голову наружу. Солнышко уже заметно пригревало, выдавливая влагу из непривычного к прямым лучам грунта. Туман, тонким саваном укрывающий землю, курился вверх робкими дымками и быстро таял.

Крыло ящера оказалось приятным на ощупь — будто сафьян старательной выделки. Запах был немного резким, но ведь и она сама вторые сутки без душа…

Влада поздравила себя: начало дня, а уже два потрясающих события! Во-первых, идея направить первую линию на восток оказалась удачной. При другом направлении Влада была бы сейчас в тени, и не испытывала бы столько радости от тепла и красок пробуждающегося дня. Во-вторых, — что, конечно, гораздо важнее, — у нее появился кавалер! Немного смущало, что "принц" оказался лошадью, но ведь она уже давно не ребенок — понимает, что если просишь бутерброд, а получаешь сухарик с плесенью, то ключевое слово "получаешь".

Скажи спасибо, что дают, а не отбирают…

Влада счастливо посмотрела на небо, налившееся пронзительной синью. Воздух очистился от кислого дыма, древесную пыль и стружку отнесло ветром, и опять приятно тянуло ванилью. Было классно. Влада замурлыкала песенку. Она не знала, о чем поет. Она даже не была уверена, что у песенки есть мелодия. Просто захотелось показать, как ей хорошо, и насколько она довольна своим местом в этом простом зеленом мире.

Понемногу к ее "песне" присоединился низкий клекот, похожий на бурчание пузырьков в охладителе второго контура реактора. Влада поняла, что это Тиль пытается поддержать ее музыкальную импровизацию. Она решительно выбралась из объятий монстра, обернулась к его огромной пасти и сурово потребовала не портить композицию.

— Отсутствие слуха — не есть уродство, — назидательно сказала она. — Костик, к примеру, даже "чижык-пыжик" изобразить не может, зато КАК он целуется…

Тиль вопросительно шевельнул хвостом, и Влада немедленно с чувством "изобразила" чижик-пыжик. Тиль уважительно затрепетал ушами. Его зубастая пасть, всего только час назад страшившая Владу, расплылась в одобрительной ухмылке.

"Костик?" — вспыхнул вопрос в голове у Влады.

— Мой приятель, — снисходительно пояснила она. — Помешан на поисках следов чужого разума. Жаль только, что не может понять: если разум — чужой, то и следы — чужие. Не следует очеловечивать следы нечеловеческого разума.

У Тиля вновь затрепетали уши. Влада и сама почувствовала к себе уважение. Жаль, на ученом совете она не додумалась до таких хороших слов. Тогда бы ее перестали дразнить "блондинкой"…

"Ученый совет?" — заинтересовался Тиль.

— Угрюмые нытики, — отмахнулась Влада. — Долго шушукаются, а потом отвлекают нормальных людей от интересных дел и веселья.

"??? — спросил Тиль. — А если не отвлекаться?"

Влада припомнила, как двое техников уронили масс-спектрограф. Балластная емкость раскололась, и ртуть бильярдными шарами покатилась по коридору. Поначалу было смешно наблюдать, как "разбегается" ртуть, но разъяренное лицо Студеного, налитые кровью глаза, оскаленный в крике рот с белыми хлопьями пены в уголках губ… быстро привело свидетелей инцидента в чувство.

Тиль издал низкий горловой звук.

"!!!"

— А ты как думал! — самодовольно сказала Влада. — У нас такие экземпляры водятся… это у вас в джунглях все цивилизованно. А у нас, чуть что, наряд вне очереди или карцер.

И она вновь отправила Тилю перекошенное страхом и злобой лицо майора.

Но Тиль нашел, чем ответить. Влада увидела атакующего птеродактиля: распахнутая пасть, частокол зубов, брызги слюны и бездонная, алчущая плоти глотка. "Картинка" сопровождалась ревом, от которого Влада присела и попыталась сделать шаг назад. Зацепилась ногой за ветку и пребольно шлепнулась мягким местом о землю.

Тиль булькал и шипел, подрагивая крыльями, и в этих звуках Влада безошибочно распознала смех.

— Не делай так больше, — буркнула она, не делая попытки подняться. — Это была глупая шутка. И как я теперь объясню Костику синяки на заднице?

Тиль протянул "руку", легко поднял Владу над землей и нежно прижал к себе.

"Трусиха…"

И вдруг что-то изменилось. Его объятия стали тверже, окаменели. Он будто присматривался к тому, что у Влады делалось за спиной. Она легко высвободилась и обернулась. Неподалеку, метрах в десяти на просеке, стояли трое птеродактилей. Они, наверное, только что приземлились. "Для них, что ли, взлетно-посадочную полосу готовила?" — недобро подумала Влада. Летающие ящеры были хорошо освещены поднимающимся солнцем: сиреневые хохолки на головах воинственно приподняты, челюсти угрожающе приоткрыты…

Влада почувствовала, как завозился Тиль. Он старался подняться и выпрямиться. Вот только наркотик по-прежнему безобразничал в крови, и принять подобающий вид у ящера не получалось. Через минуту Тиль оставил эти попытки, съежился и виновато засопел.

"Типа, начальство прилетело, — поняла Влада, — щас нам будут мозги лечить".

Позабыв о гранатах, она встала, сняла с пояса молоток и угрожающе им взмахнула.

— Только попробуйте обидеть моего друга, уроды, — сказала она и громко икнула, — урою нафиг!

Она покачнулась. "Господи, да я пьяная! — удивилась Влада, а через секунду поняла, что ничего не говорила: губы не слушались, а язык одеревенел. — Интересно, икнула я тоже про себя"?

Но они "услышали".

У всех троих округлились глаза, а тот, что стоял в центре, с громким стуком захлопнул пасть и тяжело, по-человечески, вздохнул, устало шевельнув плечами.

Владе показалось, что она только на минутку задумалась, как поступить с поднятым над головой молотком, и чего бы еще такого помыслить, чтобы "начальство" не смело обижать ее Тиля, но вдруг увидела далеко внизу, под ногами, зеленый океан леса. Мощные лапы надежно держали ее за шиворот и за пояс. Такое положение не стесняло дыхание, и Влада могла в полной мере насладиться очарованием свободного полета: без рева турбонагнетателей, с круговым обзором, с упоительным ощущением давления воздуха на лице…

Было сказочно прекрасно. Ветер посвистывал в такт взмахам могучих крыльев. А вскоре показался черный, выжженный круг плацдарма Базы.

***

Влада шла между высокими ангарами и чувствовала себя потерянной. Радости от удивительного спасения не было. Ящер, перебросивший ее через периметр Базы, оказался не Тилем. Выходит, она со своим другом даже не попрощалась. Как докладывать о гибели челнока и оборудования пока не знала. Но самой ужасной была мысль о потерянной сумке. Там осталась Светкина плойка. Одолжила на неделю. Теперь за эту плойку Светка вымотает все нервы. Год бурчать будет. А то и два… Сердце щемила печаль, а глаза ели слезы. Самой привлекательной казалась идея незаметно пробраться в экипаж, запереться в кубрике, принять душ и вдоволь нареветься после пережитых потрясений…

Неожиданно для себя Влада выровнялась, а ноги, только секунду назад безвольно шаркающие по бетону, будто проснулись и зажили гордым строевым шагом.

Навстречу шел начбазы. Правая рука Влады привычно взметнулась к виску, салют получился четким и решительным. Студеный остановился.

— Где головной убор, лейтенант?

Влада попыталась вспомнить, где могла потерять берет. Ночью, на ветке, когда она расчесывалась, берета уже не было, это точно.

Но мысли Студеного уже двигались в другом направлении:

— Никифорова? — с недоумением уточнил он.

— Так точно! — доложила Влада. — Пилот Никифорова, тырщ майор!

— Вам вчера после ремонта нужно было лететь на побережье! — недоумение Студеного быстро перерастало в ярость: — Почему не выполнили приказ? Геологи уже напоминали о своем циклоните. Какого черта шляетесь по территории Базы в неуставном виде? Китель не выглажен, брюки измазаны…

Начальник еще долго бы разорялся, но Влада швырнула ему в сознание образ атакующего птеродактиля, подтвердив "картинку" соответствующим звуком. Студеный поперхнулся и умолк. Его лицо сморщилось и посерело.

— Разрешите идти? — спросила Влада.

Майор молчал. От виска по щеке побежала капля пота, плечи ссутулились. Начбазы стал похож на разогретый холодец.

Не дожидаясь разрешения, Влада направилась в экипаж.

"Это он из-за берета так расстроился, — решила она, — сколько раз мне Костик объяснял: к пустой руке голову не прикладывают. А я-то, дуреха… опять все перепутала. Не, ну точно — блондинка!"

Расист

1

Бытие. Гл. 3. Ст. 1:

"Слизень был хитрее всех зверей.

И сказал слизень жене…"

Наверняка, это был тестацелл.

Из всех симбионтов он один даёт эффект параллельного мышления.

"…Комплектация экипажей звездолётов не может быть пущена на самотёк. Это многотрудный, творческий процесс. Крюинговый центр "Кассиди" под армейским патронатом быстро получил признание большинства владельцев космических маршрутов…"

Из рекламной статьи.

2

Бытие. Гл. 3. Ст.2:

"И сказала жена слизню…"

Я же говорю — тестацелл!!!

Лимаксоидов было трое.

Недовольные лица, резкие фразы, порывистые движения.

Что мне не обрадовались, — "само собой": судя по времени, три часа сверхурочных. Переработались, бедняги. Только мне-то что делать? Конвой за дверью, а здесь, — недовольные мной и жизнью космачи-мутуалы и мои "инструменты": швабра, ведро, тряпка. И попробуй не убери в положенное время — накажут, как за отказ. Не смертельно, конечно, но обидно…

Потому что несправедливо.

— Чего выпучился, штраф-гад? — "просыпается" один из мутанов. — Забыл, зачем пришёл?

Я ухожу в дальний угол душевой, достаю моющее средство "Шик-блеск" гост-620202 и опрыскиваю им кафель. Обещанная рекламным шильдиком предгрозовая свежесть привычно пугает рвотно-кислым запахом со слабой примесью нашатыря.

— Слышь ты, челогод! — вскидывается усталый покоритель звёзд. — Какого чёрта?

Я продолжаю разбрызгивать клинер по ближайшим секциям душа. Состав МС утверждён министерством обороны, а на выкрики мутанов лучше не обращать внимания. Да и что им сделается? Фтором дышать будут и не закашляются. Перечеловеки, хреновы.

А "челогод"… Ясно, что "чел"! Тем и горжусь. А "год"… если они собираются жить вечно, то для них мой "век" годом покажется. Чего же тут обижаться?

Я набираю ведро тёплой воды, старательно вымачиваю видавшую виды рвань, слегка выкручиваю и набрасываю её на швабру. Работа "не бей лежачего": один раз влажно с химией, один раз влажно без химии, а потом всё протереть без влаги и химии, зато руками и в позе "согнутого локтя". Что значит "раком", если кто не понял. Вся процедура занимает час с четвертью, так что всегда остаётся десять-пятнадцать минут на собственную гигиену. А караул с этим обычаем никогда не спорит: человек слаб — без воды чахнет и воняет.

Ударом ноги мутан выбивает ведро из рук. Пластмасса глухо постукивает по полу, щедро орошая водой мёртвый кафель. Вот псих!

— Я к тебе обращаюсь, расист! — рычит лимаксоид.

Я перевожу взгляд ему за спину: второй мутан, такой же неулыбчивый и злой, подтягивается ближе. Третий всё ещё на лавке. Глаза лоснятся разумом, а рожи — здоровьем. Мясом заросли по самые брови. И ни капли жира! Каждый из них на голову выше меня. И раза в два шире. Здоровенные такие шайбы. Мосластые… и симпатичные. Правильные черты лица, ухоженная кожа. Мутуалы-лимаксоиды, чтоб им пусто было. Рифленый пресс, бицепсы-трицепсы, грудь, что моя голова. И сразу понятно: неприятности на работе. Ничто другое так не выводит мутана из себя. И ничто так не греет ему душу, как возможность ущемить штрафника, который предпочёл дисбат симбиозу.

Впрочем, к этому и сводится главный вопрос текущего столетия: а есть ли у мутуала душа?

Я смотрю на залитый водой пол. Перспектива уборки методом свободного разлива не радует: времени займёт больше. О собственной помывке можно забыть.

Ещё один удар, и я лишаюсь швабры. Хорошая такая палка. Крепкая. Если бы они сразу втроём на меня кинулись, очень бы пригодилась…

И вдруг чувствую, как просыпается злость. Я в ужасе — запас моего юмора и снисходительного отношения к суперменам неожиданно иссякает. Адреналин привычно бодрит кожу: жар, озноб, пунцовые щёки…

Делаю последнюю попытку уладить вопрос миром:

— Пока моетесь, я эту часть уберу, — в глотке уже сухо. Язык наждаком царапает нёбо. — А ваши кабинки после, как закончите…

— Оставь чела, Борис, — немедленно вклинивается третий. Видать очень ему не хочется со своей лавки подниматься. — Ему и без нас от себя тошно.

— С чего это "оставить"? — брызжет слюной Борис, вот-вот аспаргином изойдёт: "беречь глаза и открытые участки кожи". — Мы вкалывать будем, а расист на губе компоты рубать?

— Можем поменяться, — предлагаю от чистого сердца. — Для начала, я — в душ, а ты тут прибери.

Да. Шутки для них, что красная тряпка для крупно рогатого… Я вижу, как он отводит в замахе правую руку, разворачивает корпус, вес тела вот-вот сольётся в левую ногу. Мышцы напряжены, глаза выпучены. Хоть скульптуру ваяй! Метатель молота хренов. Мутуалы! И здоровья, вроде бы, до фига. И умишко червяк стимулирует. Но если два недоумка сливаются в одно целое, всё равно получится недоумок. Такой себе крепенький и очень симпатичный недоумок.

Рука Бориса выпрямляется в ударе, а я правым плечом вперёд разворачиваюсь навстречу его движению. Весьма перспективное положение. Правым локтём можно перебить горло… а можно бросить через бедро. Вот только убивать не хочется, а для бросков противник тяжеловат. Поэтому я ограничиваюсь перехватом его запястья левой рукой, а правой толкаю в бок мимо себя в направлении несостоявшегося удара.

Да. Весело! Пытаясь сохранить равновесие, мутан делает широкий шаг, потом второй… э-э, нет. Строевая — это для пыльного плаца, а здесь — баня. Я подбиваю ему ногу, и колосс, нелепо взмахнув руками, рушится на мокрый пол.

Прорыв в будущее! Сегодняшнее завтра биореволюции космического человека!

Его бугристая, перевитая жгутами мышц спина открыта. Шишка между лопатками, под которой прячется червь, уродует совершенство человеческого тела. Одним ударом я могу сломать ему позвоночник. Но для червя это хлопоты дня на два, не больше. Возможно, именно поэтому я лишь мягко пинаю противника в зад.

И вот: "венец" эволюции, гордость цивилизации, — человек космический на пороге прорыва к звёздам, унизительно растянувшись на кафеле душевой, скользит на пузе по мокрому полу. Его полотенце отлетает в сторону. Он унижен. Обнажён. Оскорблён. Что-то кричит. Интересно глянуть, как он треснется башкой об стенку. Но некогда.

Чем бы ни занимались его приятели, самое разумное сейчас — присесть. Что и делаю: присаживаюсь. И не напрасно… ох, не напрасно я так глубоко втягиваю голову в плечи! Вот он, — летит! А ещё говорят: рождённый ползать, летать не может… Приятель Бориса не придумал ничего лучше, как с разгону попытаться ударить меня двумя руками в спину. Не встретив опоры, проносится надо мной. Я тоже не сплю: немедленно приподнимаюсь, домкратом выталкивая его к верху, чтобы, значит, выше летел. Считай, пришёл его звёздный час!

В этом-то и суть: человек без опоры, без корней своих, — не человек, а мутуал. Но если бы Господь хотел, чтобы мы кого-то на себе возили, то приделал бы нам узду и шпоры…

"Второй" успевает сделать в воздухе только половину оборота, и со всей дури, без всяких там легкомысленных группировок и перекатов, бьётся мягкими тканями о кафель пола. Скользит к "первому". Борис уже приподнялся, но опять падает, сбитый с ног товарищем.

Ещё был тот, добряк на лавочке, который чела пожалел. Оборачиваюсь. Да. Так и есть. Вот он, "третий". Уже мою швабру подобрал, дурачок. Ну, зачем она тебе? Что ты с ней будешь делать?

Почему они все такие тупые? Мутаны-мутуалы… Будто мозги человеческие пополам делятся. А если тело и до этого умом не блистало, то после соития, и вовсе какие-то балбесы получаются. Уроды горбатые!

О! Замахнулся. Ну-ну… давай-давай…

Может, ещё шаг сделаешь?

Вот дурак! Шагнул-таки вперёд! Ну, не мать его?! Зачем ему этот шаг был нужен, спроси, — не ответит. Чтоб, значит, ближе ко мне. Чтоб, значит, наверняка… Бедняга! Лучше бы ты на своей лавочке оставался… и меня жалел.

Ухожу влево, и правой ногой бью его сбоку в колено.

Роняет швабру. Упал… кричит! За ногу держится. Вот психи, ну? Нога сломана? Через час срастётся! Червь всё сделает: починит и утешит.

Дверь распахивается: ну, ясно! Конвой вопли этих уродцев услышал.

Поднимаю руки и бухаюсь на колени.

— Они первые! Они у меня ведёрко забрали… и швабру.

Но эти тоже неулыбчивые, и шуток не понимают. Бах! Ботинком в грудь! Это не по спортивному… зачем же тебе дубинка, мутан-конвой? Зачем же обувью-то? Тяжёлой армейской обувью. Баня всё-таки… мог бы и в шлёпки переобуться.

Ба-бах… теперь в бок. Да что же это? Я же не мутуал-лимаксоид! У меня теперь рёбра месяц гнить будут!

А может, подняться и конвой, заодно, отметелить? Когда ещё такой случай представится?

3

Бытие. Гл. 3. Ст. 4:

"И сказал слизень жене:

нет, не умрёте"…

Тестацелл не обманывал.

Имелось ввиду:

"немедленно не умрёте"…

Белые стены. Металлические шкафы. Стеклянные полки. Всё блестящее, звеняще-позвякивающее, стерильное. Запахи хлорки, йода, пенициллина. Сестричка в белом, отутюженном халате. Белые сапожки — х/б пополам с брезентом на резиновой подошве. Волосы убраны под шапочку, чистенькое личико, гладкая шея, заметная грудь, талия и всё такое. Халат не короткий, не длинный… эх! Лучше бы короткий. Всё вместе — процедурная, и персонал при исполнении.

Свет неприятно моргает. Я зачем-то считаю периоды: один, четыре длинных, восемь коротких… потом быстро сбиваюсь: лампочка моргает часто-густо… и успокаивается.

Опять светло и спокойно.

Сестричка короткими очередями терзает клаву, вглядываясь в письмена на экране. Несколько раз отвлекается, что-то уточняет у старшего конвоя. Тот тихо отвечает. И вдруг, я будто просыпаюсь. А ведь я её знаю! Ха! Да это же Маринка! Точно!

— Что это у вас со светом? — спрашиваю.

Что-то же надо сказать? — после пяти лет разлуки.

— А что такое? — неприветливо снисходит медсестра до встречного вопроса.

Она на меня не смотрит. Подумаешь, в лазарет после драки штрафника привели. Ссадины-царапины, ушибы-гематомы. Вот если бы нос сломали, или рассечение — другое дело. Это рапорт, врач, объяснительные… швы и скобы-фиксаторы.

А так… освидетельствовать, что вывихов-переломов нет, и обратно в камеру, до полного психического соответствия современным представлениям армии о своих нуждах.

Это мутанам ничего не делается. Регенерируют, заразы, в момент. Ну, да: с червяками жить, червяками быть. Червяка хоть пополам порви, ему плевать. А половинки ещё и поспорят, кто из них главный.

— Моргает, — миролюбиво поясняю свой вопрос.

Конвой напрягается. Хорошо, всё-таки, что я бойцов не тронул. Значит, — в камеру, а не в карцер. В карцере прохладней будет. И топчана нет. А конвой доволен. Конвой счастлив. Это же сколько им теперь уважения от космачей! Три звездолётчика с одним человеком не смогли справиться, а охранники вдвоём чела "на раз" скрутили. Да ещё вломили, чтоб не дёргался. О месте своём помнил, что на лестнице эволюции. Впрочем, если по-честному, не шибко-то они и старались. А если бы не "врезали", то космачи бы жалобу настучали. Потом объясняйся…

А что душевая не вымыта, так подконвойный отказался. За что известное наказание: изъятие туалетной бумаги на неделю, и отсутствие в камере воды на такой же срок. И не нужно улыбаться! За неделю такое раздражение в соответствующем месте, что уж лучше двадцать лет расстрела.

— Что-то мне подсказывает, товарищ лейтенант, что у вас на этой неделе день рождения.

Она с удивлением смотрит на меня. Глаза в пол-мира. Когда-то я в этих глазах заблудился. Почти год выход искал.

— А ещё мне кажется, что вас зовут Марина…

Вроде, узнаёт. В шоке. Конвой — в шоке. Все в шоке. А я счастлив:

— … Что значит море, и шорох волной потревоженной гальки.

Ха! Конечно, узнала. Ещё бы…

— Семён? — а глаза-то какие круглые!

Конвой в полном ауте. Для них, я — недочеловек. А медсестра из свободных мутанов — считай, богиня. Они на неё смотреть боятся, не то чтоб разговаривать. А тут на тебе: из грязи в князи.

— Семён, ты как здесь?

— Семён Смолин, дисбат "Кассиди". Неподчинение приказу, — докладываю историю своей болезни.

И вдруг осознаю, что это фарт! Неслыханная удача пёрла на меня тяжёлым танком. Давила и плющила. Будто железнодорожный состав, свободно спускаемый с горки.

— На что жалуетесь?

Глаза блестят. А я счастлив! Господи! Ты не забыл обо мне!

— У меня это… — я тону в её глазах. — Боли у меня. Дышать трудно. Здесь…

Я держусь за сердце. Она укладывает меня на кушетку. Широкий обруч с тихим шуршанием делает несколько проходов взад-вперёд. Маринка возвращается к компьютеру, несколько минут колдует над клавиатурой.

— Трещины в двух рёбрах, — выносит суровый вердикт ангел в белом халате. — Будем госпитализировать…

Бойцы изо всех сил вытягивают шеи, чтобы рассмотреть картинку на экране.

— Рядовые, куда смотрите?! — отрыкивает лейтенант медицинской службы хорошо поставленным командирским голосом. — Смирна!

Конвой мгновенно выполняет команду.

— Это вам цирк, солдаты? Развлечение? Ждать за дверью, пока не позовут…

К сожалению, у дверей они не сталкиваются: первым выходит тот, что справа… жаль. Если бы столкнулись, было бы веселее.

— Так что у тебя, Семён? — она поднимается со стула и подходит ко мне.

— Не бери в голову, Маринка, — вскакиваю с кушетки и привлекаю её к себе, она не сопротивляется. — У меня — порядок.

— А дисбат?

— Это "дисбат"? — я ухмыляюсь. — Это санаторий с неудачной программой развлечений.

— Мне позвонили, — драка…

— Чепуха…

Я пытаюсь прижать её к себе, но она отстраняется:

— Милый, тебе нужно в душ.

Я вспоминаю, чем кончилась попытка убраться в душевой. Да. Собственно для помывки и вызывался в наряд.

— Ты права, — соглашаюсь и делаю шаг назад. — Без стационара не обойтись: водные процедуры, усиленное питание и полный покой…

Она смеётся:

— Недели хватит?

— Ну, разве что для разминки…

— А там и сборы кончатся… — соображает она.

— Ещё полгода: студент спит, а служба идёт.

— Ну, со мной ты сильно не поспишь… — обещает Маринка.

4

Бытие. Гл. 3. Ст. 6:

"И увидела жена,

что дерево хорошо для пищи…"

Мутуалы неприхотливы в еде.

Ровное свечение лампы вновь сменилось болезненной судорогой. Один, четыре, восемь… и череда перепадов темнее-ярче. Минута… и ровный свет.

Я никак не могу придумать, чтобы это могло значить? Может, запускают что-то большое и мощное? Может, генератор, по мере набора оборотов, вибрирует на своих неплотных кронштейнах? Только зачем на "Кассиди" генераторы? Огромный цилиндр: километр в диаметре и чуть больше километра в длину, — на орбите Меркурия. Кубический километр биосферы. Электричество от полупроводниковых панелей, которыми выложена вся наружная боковая поверхность станции.

Главный звёздный центр Солнечной Системы. Главный? — единственный!

Здесь, в этом "беличьем колесе", куётся звёздное будущее человечества. Отсюда это будущее радиально расползается по космосу. Равномерно и прямолинейно. Как и положено долиуму — без всяких загибов, поворотов и вывертов. Только вперёд! Величаво и не спеша. Ибо торопиться мутуалам незачем: регенерация и вечная молодость.

Такое, вот, повальное бедствие. Чтоб им всем пусто было!

Так что, вернее всего, просто неисправная проводка. Где-то коротит… но тогда тем более непонятно: чем тут электрики занимаются? Найти и устранить, об исполнении доложить.

Входит Маринка с подносом. В халатике "на мне что-то надето": едва ягодицы прикрывает, бесстыжая!.. Но первым делом — ужин. Тот самый, что на подносе.

— Милый, ты должен выпить это.

Она протягивает мне стакан, до половины наполненный тягучей бурой жидкостью.

— Что это?

— Тебе не всё равно?

Она права. Пью тёрпкую жидкость. Ничего. Терпимо.

— Утром и вечером, Сёма, — говорит она, усаживаясь в кресло напротив. Полы халатика послушно ползут вверх по крепким загорелым ногам и останавливаются в сантиметре от самого интересного. — Через день кровь очистится от сексоингибитора, но в туалет придётся побегать…

— Напугала! — я запускаю вилку в пластиковую посудину с салатом из капусты.

— Для лимаксы — минутное дело. Шутя кровь чистит, может, согласишься? Это как гирудотерапия…

Нет. Это как ушат холодной воды. Сразу хочется назад, в камеру. К простой и ясной жизни арестанта.

— Ладно, забудь, — она досадливо машет рукой. Соломенные волосы от резкого движения вздрагивают вместе с грудью. — Не напрягайся. Мы уже один раз сделали ошибку. Не нужно ничего рвать. И доказывать ничего не нужно. Просто поешь котлеты с макаронами. А после всё обсудим.

— После котлет? — я возвращаюсь к ужину; в камере кормят по-другому.

В конце концов, за эти пять лет много чего произошло. И от того максимализма, который когда-то будил во мне безрассудство, мало что осталось. Наверное, поэтому, когда она закурила, я только спросил:

— Давно куришь?

Она улыбается, красивым жестом отводит руку в сторону и смотрит на тлеющий кончик сигареты:

— Вот как мы расстались, так и начала. Ты же понимаешь — вреда никакого. Минздрав предупреждал-предупреждал, а лимакса предупредила…

— Как и всё остальное.

— Ты против?

— Никотин охотился на лошадь, а червь убил человека.

— Глупости, — она небрежно ведёт сигаретой в воздухе. — Глупости и расизм.

— Кому как, — я пожимаю плечами. — Для меня чистота человеческой расы — не пустой звук.

— "Чистота расы"? У тебя давно был секс с человеком?

— Ха! — смех сухим комом застревает в глотке. — Какой секс, милая? Я в армии. В дисбате…

— Ты прекрасно понял, о чём я! И не нужно бравировать несуществующими тяготами. В армии ты шестой месяц. В дисбате — второй. И наверняка за отказ от соития с лимаксой. Верно?

— Верно, — неохотно соглашаюсь я. — Вот только про "секс с человеком"… ты зря.

— Это почему же?

— Потому что "человеческих женщин" больше нет. Полным составом подались в мутуалки. Умным захотелось стать красивыми. Красивым — умными. Нет больше человеческих женщин, Марина. И человечества больше нет.

— Ты нисколько не изменился, — недовольно хмурит брови Марина, — всё драматизируешь.

— Нет, милая, это не драма, это — трагедия. Я слышал, что вы уже и забеременеть можете по желанию…

Я вытираю салфеткой губы и беру стакан с чаем. Да! Это не наше отвратное пойло с привкусом мыла. Это — чай!

— Всё под контролем, — соглашается она. — Биохимия, гистология, вегетация…

— Ура алкоголю и наркотикам! — дурашливо тяну старую песню. — Без будуна и зависимости!

— Это плохо?

— Не знаю, — я возвращаю на поднос пустой стакан. — Уже не уверен. Только если червь "чистит" и "продуцирует", для чего вообще табак и алкоголь? Пусть бы себе и гадил наркоту прямо в кровь, по капле. Ходили бы под вечным кайфом.

— Ради эстетики процесса, дорогой.

Она эффектно выдыхает очередные три литра сизого воздуха, безнадёжно испорченного никотином, и гасит сигарету в одной из моих пустых тарелок. Я ставлю поднос с использованной посудой на пол, и Маринка тут же усаживается мне на колени. Она поправляет волосы, и мы целуемся. Нежно и долго… как и следует целоваться любовникам после долгой разлуки.

От неё пахнет ландышем и чистой кожей. Карамельный привкус губнушки напоминает о студенческих временах. И никаких следов никотина…

— Я где-то читал, что теперь для беременности вам и мужчина не обязателен?

— Даже вреден, — безразлично соглашается она. — Труднее контролировать: мальчик или девочка, цвет глаз, волос…

— И ты будешь утверждать, что это не смерть расы? Неслыханно: человек размножается почкованием!

— В самом деле, — она не скрывает насмешки. — Как-то не по-божески: безболезненные роды, плевать на резус-фактор и контрацептивы. Никаких циститов-маститов, патологий незрелости, генетических болезней и уродств. А что, собственно, ты бы хотел оставить из этого списка?

— Характер, дорогая, — я сыт и благодушен. Тема нисколько не напрягает. Тепло и уютно. У меня на коленях — самая прекрасная женщина в мире. И она просто ждёт, когда я отнесу её в постель. — Человечество забывает о трудностях. Мужчинам не нужно тренироваться до седьмого пота, чтобы выглядеть мужчинами. Подсадил червя на спину — оп-ля! Готово! Аполлон, мать его! Все — аполлоны. Поголовно. Женщине не нужно мучить себя диетами и постоянно думать о том, как она выглядит. Червя на спину, хлоп! Венера!

— И что же в этом плохого?

— Дармовщина, Маринка. Человек делал себя, превозмогая трудности. Черви убили трудности. Без трудностей нет людей.

— Мне кажется, ты идеализируешь человека, — мягко говорит она. — Сколько мужчин тренировалось "до седьмого пота"? Я, к примеру, знаю только одного. И что же, чёрт подери, плохого в том, что теперь каждый делает своё тело, как ему нравится? Неужели мир будет уродливей, если все будут аполлонами и венерами?

— Мир — это стимулы к развитию и совершенству. Совершенно не важно: каратэ или тхэкван. Важно: "до", — путь, которому должно следовать.

— И что это означает, милый? — мурлычет Маринка, покусывая мне ухо. — Нельзя ли попроще, на примерах.

Но я всё ещё держусь, противлюсь неизбежному:

— Человечество беззащитно… здоровье и мускулы — это ещё не готовность отразить агрессию и защитить.

— Следи за словами, милый, — она, смеясь, ладошкой прикрывает мне губы. — Уж не нас ли, мутуалов, ты записываешь в человечество? Не нас ли собираешься защищать?

Я чувствую досаду.

Она права.

Для меня и вправду они — люди, а не улитки. Впрочем, если судить по пропорции масс, то такое представление весьма близко к истине.

— Эй, защитник, — неожиданно меняет тон Марина. — Не пора ли нам в койку?

— Но это… милая… у меня же пока не работает. Ещё сутки изнурительной терапии.

— Неужели тебе не хочется проверить? Или я должна тебе напомнить, что ты обычно делал в таких случаях?

…

Нет, я справился и без её напоминаний. И уснули мы только под утро…

5

Бытие. Гл. 3. Ст. 14:

"И сказал Бог слизню:

за то, что ты сделал это,

проклят ты.

И будешь ходить на чреве своём, и будешь есть прах"…

Так была разрушена первая мутуальная пара.

Механический корсет сдавливает туловище и затрудняет дыхание. УВЧ "ласкает" внутренности, но настоящее мучение доставляет не техника, — а врач, который сидит у меня в ногах на кушетке. Он уже минут двадцать рассказывает, как нам всем дико повезло, когда тридцать лет назад китаец Цунг Йенг На догадался слюной долиума растворить кожный покров лягушки, объединив нервные системы земноводного и слизня. И как им сразу стало хорошо. Первый зарегистрированный случай рукотворного симбиоза. А через два года — опыты на человеке…

Врач в восторге, что та первая лягушка всё ещё где-то квакает, а мне жаль, что тогда никто не умер. Добровольцы соревновались между собой за лучшее сознательное управление процессами внутри своего тела. Оказалось, что нервная система лимаксы, пустившая корни в спинной мозг, позволяет наладить обратную связь между височными долями коры больших полушарий и вегетативной нервной системой.

Мутуалы пили морскую воду, без скафандров спускались в километровые глубины и неделями жили на Эвересте без одежды и кислородных аппаратов.

Но меня радует не бесконечность, за которую была задвинута граница человеческого ареала, а условие, при котором симбионт приживался. Простого согласия, к которому можно склонить принуждением, было недостаточно.

Заставить человека стать мутуалом — невозможно.

Лимакса приживалась только при жгучем, настойчивом желании человека принять в своё тело чужой организм. Имплантация симбионта во сне или в бессознательном состоянии хозяина — исключалась. А также исключались идиоты и дети, которым никак нельзя было растолковать, какие преимущества им даёт червь, навеки угнездившийся на позвоночнике.

"Навеки" — в буквальном смысле! Человек и червь в мутуальной паре обретали бессмертие.

Стоит ли говорить, что за первые десять лет мутуальной революции из общества исчезли старики, больные и увечные?

Я изо всех сил изображаю внимание, борюсь с корсетом, злюсь на пропаганду ненавистного мне способа жизни и размышляю о таинственных сигналах. Поэтому мои мысли путаются, бессвязно прыгая с одной темы на другую.

Один, четыре длинных, восемь коротких…

Это не может быть случайной неисправностью проводки. Воспроизводимость и осмысленность. Что, если "один" — знак внимания? "Четыре" и "восемь" — указание числа строк и столбцов в матрице сигналов? Четыре на восемь, это тридцать два. По числу букв. Потом идёт само сообщение, как последовательность пар сигналов: "длинное" число — номер столбца, "короткое" — номер строки…

Или наоборот. По контексту станет ясно.

Если по ячейкам разбросать буквы, то каждая пара сигналов из длинных и коротких цифр, — это буква. Немного внимания и сообщение будет услышано.

Вот только нет у меня возможности порадовать корреспондента вниманием. Фанат симбиотического будущего заканчивает свою лекцию неожиданно:

— А ведь я давно хотел поговорить с вами.

— Со мной?

— С таким, как вы, — поправляется врач. — С отказником. С расистом, ксенофобия которого не позволяет радоваться жизни вместе с остальным человечеством.

Вот тебе и "раз"! Я настораживаюсь: "подсадить" симбионта против воли хозяина невозможно. Но не следует забывать, что я на "Кассиди" — цитадели мутуализма. Это здесь выдумывают новые мутуал-гибриды. Это здесь придумали эффект киберэха, связав нервную ткань тестацелла с компьютером. Как оказалось, именно этой, животной составляющей, не хватало для успешной реализации проекта "искусственный интеллект".

А ещё есть проекты адаптации человека к инопланетным условиям. Программы "Океан — людям" и "Венера без скафандров". Не слыхали? Вам повезло.

— Как вас зовут? — спрашиваю я.

— Анатолий.

— Дело в том, Анатолий, что интересы человечества могут представлять только люди. И мнение мутана о том, что чела радует, а что нет, сводится совсем к другому вопросу…

— Какому же? — врач поощрительно кивает.

— К вопросу о том, что человеку следует сделать, чтобы стать мутаном.

— Тогда уже "мутуном", — доброжелательно поправляет Анатолий. — Но вам не кажется, что отказ признать человеком симбиотическую пару человека и лемаксы, нуждается в доказательстве?

— Это следует из определения: больше, чем человек, — не человек.

— Зубные протезы? — напоминает Анатолий. — Контактные линзы? Искусственное сердце? Контроллер связи прямого подключения к компьютеру?

— Вы психотерапевт?

— Не угадали, — улыбается врач. — Хотя, думаю, помощь такого специалиста вам бы не помешала.

— Мне не нужна помощь!

— Разумеется, — Анатолий пожимает плечами. — Все расисты бредят своей исключительностью и самодостаточностью. И ни один не может толком сформулировать претензии…

— Вы убиваете перспективу!

— Это вы о мутуалах? Женщины управляют развитием плода. Генетически устойчивое преобразование нижних конечностей в русалочий хвост, а лёгкие в жабры — давно не чудо. И потомство вполне здоровое. Через год-два сможем наблюдать вторую репродукцию. Ареал обитания, с учётом толщи мирового океана вырастает в миллион раз…

— Я не хочу этого слышать!

— Боитесь? — насмешливо спрашивает врач. — Опасаетесь, что передумаете? Я бы мог организовать вам экскурсию по станции.

— Не нужно.

— А ведь причины вашего расизма очевидны. Всё дело в вашей исключительности. Вы — незаурядная личность. Вы способны вести за собой. Ваша судьба — указывать путь. Лидер! Вожак! Не будь мутуалов, вас бы почитали за супермена. А так… по нашей шкале — ничего выдающегося. Вот вы и беситесь. Не можете нам простить, что физическое совершенство, на которое у вас ушли годы, мы получили без напряжений и усилий.

Я молчу. Неведомый корреспондент опять шалит с проводкой. Стиснув зубы, я слежу за мерцанием лампочки.

— Только всегда остаётся вопрос… — он делает многозначительную паузу.

Но мне нет до него дела: я занят — пытаюсь разложить сигналы по ячейкам матрицы.

— …Как бы возросли ваши возможности, Семён, если бы вы согласились на соитие? А ваши сомнения в превосходстве мутуала над человеком больше похожи на кокетничанье, чем на размышления. Вы-то для себя уже давно всё решили!

— Вот как?

— Женщины, — напоминает врач. — Почему-то уверен, что человеческим женщинам, вы предпочитаете мутуалок. Неутомимые и безотказные. Никаких шансов случайного "залёта", никаких ссылок на месячные или мигрень. Вы не можете назвать ни одного преимущества человека перед мутуалом!

— Почему же? Могу… запросто!

— Вот как? — ого! Он растерян! — О чём это вы?

— У меня перед вами есть одно бесспорное преимущество: я не доживу до того дня, когда "неутомимые и безотказные" пошлют вас нахрен, по причине полного отсутствия интереса к мужской половине. И рожать, кстати, будут только девочек. Поскольку пенис — всего лишь рудимент на теле ваших мутуальных перспектив… как аппендикс или третье веко.

— Слова, — кивнул врач. — Риторика. А по существу есть что-нибудь?

— Слабость женщины — главный стимул мужчины стать сильнее. Забота, защита, понимание… ничего этого больше нет. Связь прервана. Каждый — сам по себе. Это означает, что тот социум, к которому вы идёте — не человечество, а что-то другое. Лучше или хуже — другой вопрос. Главное — другое. Не человечество.

— Мужчина стал сильнее, — настаивает врач. — И женщина стала сильнее. Среднестатистическая пара мутуалов многократно превосходит самую крепкую пару людей во всех смыслах. Устойчивость человеческой популяции выросла в миллионы раз. Интервал температур, гравитация, газовый состав атмосферы, питание… теперь вся растительная группа годится в пищу. Что бы ни росло, оно приемлемо для наших желудков. Никаких "терниев и волчцев"…

— "Не хлебом единым"… — вяло цитирую древнюю книгу.

— …"Сыт человек", — подхватывает мутан. — Неужели не слышите, что это о нас сказано? Это не намёк или подтекст, — это прямое указание на мутуальное прошлое человечества. Мы всего лишь вернулись к истокам. Через боль, смерть… но возвращение!

Створки корсета расходятся. Процедура окончена, и я избавлен от необходимости "вопить в пустыне". Он всё равно не услышит.

А значит, — я свободен.

В каком-то смысле, конечно.

Потому что в дверях появляются двое мордоворотов. И то, что они оба в белых халатах, не может ввести меня в заблуждение: конвой, он и в "белом" — убой.

6

Бытие. Гл. 3. Ст. 15:

…"и вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем её".

Слизни — гермафродиты.

Путь от процедурной до моего изолятора далёким назвать трудно. Два лестничных пролёта и коридор с полсотни метров, в центре которого двери моего отсека. Наверное, именно поэтому встреча с Борисом для меня — полная неожиданность. Он бодро шагает навстречу. Мы останавливаемся примерно посередине коридора, неподалеку от моих дверей.

Изобретательно, чего там… лихо! И как-то очень по-человечески. Сведение счётов, — это ли не по-людски?!

"Шкафы", что у меня за спиной, конечно, — его приятели. Но корить себя за невнимательность — глупо. Кто же в глаза конвою смотрит?

— И что дальше? — улыбаюсь я своей напасти.

Он кивает приятелям, и те уходят. Чтобы, значит, не мешать. Или не попасть под горячую руку…

— Да вот, — говорит Борис. — У нас тут одно дельце нерешённым осталось.

Ситуация перестаёт быть забавной, — я не слышу в его голосе злости. Это пугает.

— Давай-ка ещё раз, Семён. С того места, на котором в прошлый раз остановились.

Он тактично делает два шага назад и перетекает в боевую стойку.

— Как твои рёбра, челогод? Подлечил?

Его голос тих и спокоен. Он совершенно не похож на озлоблённого недоумка из душевой. Даже черты лица переменились.

Я слежу за движениями его рук и ног. И то, что я вижу, мне не нравится. Передо мной настоящий противник: цепкий, умный, скорый… Его трёхсекундная ката пластична и полна невероятно высокой энергетики.

Похоже, дело — дрянь. Будь мы на татами, я бы уже сдался.

— Мы знакомы?

— Не валяй дурака, чел, — кривит рот в ослепительной улыбке Борис. — Это травматология. Психушка тремя этажами ниже…

Его атака стремительна, натиск плотен, движения точно рассчитаны: ни локти, ни колени в крайнее положение не выходят, до упора не выпрямляются. Все движения от центра наружу… и движется он чертовски быстро. Я едва поспеваю уклоняться и ставить блоки. Впрочем, нет. Не успеваю. Каждый третий-четвёртый удар достигает цели. Не проходит и десяти секунд, как осознаю, что здесь: в узком коридоре, где у меня нет возможности втянуть высокого и более сильного противника в круг, моё поражение неизбежно.

Я делаю шаг назад. Потом ещё один. И ещё. Он уверенно теснит меня. Один из ударов пучка пальцев обжигает грудь… вот гад! Как током…

А ведь позади — его приятели!

Я не могу позволить себе дальнюю дистанцию, где его преимущество в росте окажется решающим. Но и ближний бой порадовать меня не может, — противник гораздо сильнее и тяжелее меня. Один захват и треснувшими рёбрами не отделаешься…

Впрочем…

Есть один вариант. Безумный, конечно. Но по-другому, похоже, мне не выкарабкаться.

И решаться на безумие следует немедленно. Ещё несколько секунд и мои движения из-за ушибов от пропущенных ударов замедлятся. И тогда мутан порвёт меня, как Тузик шапку…

Нужен контакт. Чем плотнее, тем лучше. Приходится рисковать. Я наношу удар правой ногой в солнечное сплетение противника. Приём никак не подготовлен. Это просто удар и только: хорош для мешка с песком или доски, прислонённой к стене. Но для профи — подстава и весомая заявка на долгое лечение. Поэтому я не удивляюсь, когда нога встречает пустоту, а Борис легко подхватывает меня под колено правой рукой, а левой фиксирует за воротник. Я точно знаю: ему не составит труда приподнять меня на метр, а потом опустить на своё согнутое колено. Для его силы и нашего соотношения весов, — это лучшее продолжение.

И мне ничего не останется, кроме выбора: сломанный позвоночник и пожизненная койка или соитие с лимаксой. Лихо работают, черти! И это называется честной игрой!

Только и я в ангелы не записывался.

До моей инвалидности — мгновение. И всё это время у Бориса будут заняты руки. Это тот самый случай плотного контакта, когда противник, подготовив свою победу, ещё должен до неё дожить. Мой правый локоть с хрустом вламывается ему в голову между виском и бровью…

…Я потрясён: он продолжает проводить приём. Он и в самом деле меня приподнимает! У него разбита височная область: головокружение, потеря сознания, смерть. Но эта тварь не просто жива! Он поднимает меня всё выше и выше. Я в панике! Не нахожу ничего лучше, как вопреки традициям забросить правую руку ему за голову. Так мальчишка по первому разу, без знаний и опыта, пытается обнять девушку, сидя на галёрке в кинотеатре.

Но мне нужно будет на что-то опереться, когда он начнёт ломать мне позвоночник…

И вдруг всё кончилось. Борис замер, что-то замычал и начал заваливаться на бок. Я отжался от его холки, неловко упал, перекатился и вскочил на ноги…

Борис уже лежал.

Его приятели неуверенно двинулись к нам. Я подошёл к поверженному противнику. Он пристально смотрел на меня и шевелил губами, пытаясь что-то сказать.

Я встал рядом на колени, склонился, прислушался…

— Техника ду аньда…

Я пожал плечами: что в имени финала? Не всё ли равно? Главное — я одолел его. Но это была вымученная победа. Второй раз у меня так не получится.

Кто-то положил руку мне на плечо. Не знаю почему, но я был уверен, что на этот раз свалки не будет.

— До койки сам доберёшься? — спросил один из "конвоя", кивая на дверь моего изолятора.

Кажется, это был "третий", тот самый "добряк с лавочки".

Я кивнул.

— Тогда ступай. На сегодня, пожалуй, всё…

Я ещё хотел спросить, что значит "на сегодня"? Уж не собираются ли они воевать со мной до самого дембеля? Но не успел: они подняли своего товарища, и ушли, оставив меня одного в коридоре второго яруса травматологии космического крюингового центра "Кассиди".

7

Бытие. Гл. 3. Ст. 16:

"Жене сказал: умножу скорбь

твою в беременности твоей;

в болезни будешь рожать детей"…

Без симбионта человек слаб настолько, что даже воспроизводство его протекает мучительно и с риском для жизни.

— В следующий раз он тебя убьёт, — сказала Марина, отрезая ножницами хирургическую нить, которой минуту назад успешно стянула края очередной раны.

На этот раз без рассечений не обошлось.

В пылу схватки я и не заметил, что мне крепко досталось: грудь и лицо были разбиты в кровь. Предплечья и голени — сплошные синяки. Впрочем, с гематомами, как раз, понятно — удары мутана легко было спутать с ударами кувалды. А удар — есть удар, вне зависимости от того, куда он приходится: в цель или гасится на блоке. Но вот когда мутан успел надорвать мне левое ухо, разбить губы и рассечь грудь, — не помню.

Кажется, я это сказал вслух.

— Вот так, однажды, ты придёшь домой без головы, — поддержала Марина. — И не сможешь вспомнить, где её потерял.

О доме это она напрасно.

Что не по мне дембель плачет, я уже понял: без улитки под кожей меня отсюда не выпустят.

Будут бить либо пока не соглашусь, либо пока не отправлюсь в свой последний путь, на встречу с Солнцем. Тут у них всё продуманно. Для похорон крематорий не требуется. Ввиду близости к светилу.

Мы опять в процедурной. Только теперь я лежу. Топчан, клеёнка… ну и йод, пенициллин, резина… вы уже знаете.

Нашла меня Марина. Разумеется, в изоляторе. Где же мне ещё быть? Сидел на полу в луже крови. Было плохо. Впрочем, сейчас немногим лучше. Даже с учётом лёгкой эйфории от лекарств.

Мне было горько: я уважал мутана! Уважал нелюдь, которая прикончила мою расу!

А ещё мне было непонятно: как Борис сумел заделаться бойцом за двое суток? Я же ничего не путаю: прошло два дня.

А послезавтра, в пятницу, у Маринки день рождения…

А если он в душевой притворялся… то, выходит, ещё хуже: какого уровня должна быть подготовка, чтобы так ловко сыграть роль тупого качка, ничего кроме железа в своей жизни не видевшего? Это же как навыки вождения велосипеда: вы можете дурачиться и судорожно дёргать руль, но никогда не заставите себя УПАСТЬ! И ехать на голом пузе по мокрому полу, упиваясь собственным криком, не будете!

Но если это боец… вот, чёрт! Не мог профи пропустить удар в голову. Даже локтем. И "купиться" на явно неподготовленный, откровенно фальшивый удар ногой не мог.

Выходит, специально пропустил? Специально пропустил смертельный удар в висок?

Чушь!

Майор сразу предупредил, что в моём мутуальном будущем нисколько не сомневается. Но обещал играть честно: только аргументы! Простые и ясные. И конечный выбор за мной.

А Маринка? — я уже бояться её начинаю, — какая вероятность, что спустя пять лет мы встретимся именно здесь? Или это тоже один из элементов игры?

— Ты его знаешь?

— Бориса? — уточняет Марина.

— Бориса, — упавшим голосом подтверждаю я.

— Он — пилот в моём экипаже, — она говорит это таким тоном, будто её пилоту каждый день проламывают голову.

— Но как же… — я ненавижу себя за эту растерянность. — Не понимаю.

— Мы тоже, — признаётся Марина. — Комплектацией и "доводкой" экипажей занимается крюинг. Тренировки, учёба, совместные действия… Они вообще большие затейники. Вот и тебя нам придумали. Наверное, чтобы посмотреть, как мы выпутываться будем.

Она заканчивает мои швейные дела и ещё раз проходится по сшивкам тампоном пропитанным йодом. Не сказал бы, что особенное удовольствие.

— Это я у вас как боксёрская груша? Проблема, которую нужно решить коллективно и к радости крюинговых кураторов?

— Что-то в этом роде, милый… полежи спокойно, я запущу сканер.

Мимо меня шуршит колёсиками обруч. Только теперь, судя по ощущениям, вердикт будет настоящим. Липовыми "трещинами" в рёбрах дело не обойдётся.

— И скоро вы отправитесь?

Я завидую. Люто. До дрожи в голосе. До черноты в глазах.

Эти люди увидят звёзды. Увидят чужую жизнь, в чужом мире, под чужим, незнакомым солнцем… Бартон и Камерон, Блексленд и Лейхгардт, Карсон и Фрезер… Их слава и подвиги ничто, по сравнению с чудесными открытиями, которые суждены Марине и её экипажу.

— Не скоро, миленький, — признаётся мой ангел. — У нас некомплект.

— Повара не хватает?

— Командира, — Марина озабоченно щёлкает клавиатурой. — Но это общая беда… Ну-с, вроде бы обошлось. Только потеря крови. Вообще-то при таких ранениях я должна вызвать дежурного офицера. Рапорт будешь составлять?

Я качаю головой: какое изощрённое издевательство!

— А что с командиром? — сесть на кушетке из положения "лёжа" с первой попытки мне не удаётся. — Что ещё за дефицит?

— Это самое простое, миленький, — она озабоченно смотрит, как я, сидя, пытаюсь держать равновесие. — Командиром может быть только тестацелл.

— И что? — я пристраиваюсь к стене, и сразу чувствую себя уверенней.

— Да ничего особенного, — она кокетливо ведёт плечиком. — Тестацелл — хищник, и, в отличие от лимаксы, выбор — симбиотировать или нет — за ним, а не за человеком. До самого соития тестацелл в кибернетической сборке с компьютером. Про искусственный интеллект что-нибудь слышал? Вот эта сборка и рулит ситуацию. Предпочтение мужчинам, но далеко не каждому… один на миллион. Ты можешь встать?

Я пытаюсь переместить центр тяжести на ноги и с ужасом понимаю, что эту вершину мне сегодня не одолеть.

— Понятно, — говорит Марина. — Тогда сиди. Сейчас поедем.

Уже через минуту меня везут к лифту. Вот что значит, армия! Дисциплина!

А мне обидно до слёз: тоже мне, госпиталь называется! Человек приходит сам, ногами. А через два дня лечения его уже на каталке возят.

Да и "победа" моя… с душком. Если бы этот парень не подставил голову, я бы, наверное, прямо там, в коридоре, и коньки бы отбросил!

Каталка въезжает в изолятор. Привычно рябит светом чей-то призыв.

Маринка что-то говорит. Наверное, даёт мне какие-то инструкции. Или объясняет водителю каталки обратную дорогу. Ха-ха! "Щас умру"! Не, точно умру… и не от смеха.

Я плыву в оранжевый туман.

Какой же дрянью она меня накачала? Ведьма!

Господи, как плохо-то… ужасно…

Туман рябит россыпями сигналов. Я осознаю, что у меня бред, но ничего не могу с этим поделать: вот она — матрица, и послушные моей воле сигналы один за другим занимают свои места в этой сетке. Сигналы недвижимы, инертны, бездыханны. Не скачут зайцами по закромам сознания, мешаясь и путаясь. Вот они, — замерли. И теперь я спокойно могу прочесть, о чём же мне хотел поведать неведомый друг: "ОТЗОВИСЬ ПЯТЬ РАЗМЫКАНИЙ ЦЕПИ БЫСТРО".

Я удивлён и разочарован. "Размыканий"? "Цепи"? Потом озарением "доходит" — если корреспондент может управлять падением напряжения в сети, то что мешает ему регистрировать изменение разности потенциалов, в связи со включением и выключением электроприборов?

Тогда и в самом деле, включив и выключив что угодно пять раз подряд, я дам ясный сигнал о приёме сообщения.

Вот только вставать и тащиться к выключателю света, задачка не из простых. Теперь мне смешно: пока я под наркотиком, сигналы ясны и понятны, но я не могу встать, чтобы ответить. Но когда я приду в себя и смогу добраться до выключателя, наркота выйдет из крови, и я уже не смогу так легко принимать текст.

Чуть позже приходит в голову, что "тащиться" в такую даль незачем: у меня на запястье браслет датчика биопотенциалов. С ним-то я должен справиться.

Я кладу правую руку на браслет левой, нащупываю тумблер выключателя и быстро пять раз им щёлкаю.

Минута. Вторая. Ничего.

И вдруг мой туман распускается радостными соцветиями сигналов: "ТЫ ЧЕЛОВЕК ДА ДВА ВКЛ НЕТ ТРИ ВКЛ".

Разумно, конечно. "ДА" — две буквы, "НЕТ" — три.

Легко понять. И запомнить.

Я дважды щёлкаю выключателем браслета.

А потом думаю: "какого чёрта"? И в ответ выщёлкиваю своему собеседнику: "А ТЫ КТО".

А что? Пусть не думает, что он один такой умный!

Ответ приходит через секунду. Странный такой ответ: "ВОИН".

Удивил! На "Кассиди", похоже, все воины. Даже те, кто на голых задницах по кафелю душевой катаются.

"ТЫ СОМНЕВАЕШЬСЯ".

Я не отвечаю. Раздумываю. Вот человек признался, что он — воин. А я даже не уверен, что могу ему посочувствовать.

"СКОЛЬКО ТЫ УБИЛ".

Ну, на этот вопрос я могу ответить абсолютно точно: "НИ ОДНОГО".

"А Я ТЫСЯЧУ".

Тогда я повторяю вопрос: "КТО ТЫ".

И он мне отвечает: "Я ТЕСТАЦЕЛЛ".

И мы продолжаем нашу беседу.

8

Бытие. Гл. 3. Ст. 17:

"Адаму же сказал: …

проклята земля для тебя;

со скорбью будешь питаться

от неё во все дни жизни своей"…

Речь не об оскудении земли, а о вынужденном ограничении пищевого рациона человека. Поскольку без симбионта лишь немногие плоды и растения годятся человеку в пищу.

Армейская терапия как всегда на уровне: "в лазарете отлежался, на штыки врага помчался"…

Во всяком случае, успехи местной медицины налицо. В том смысле, что по роже моей не скажешь, что третьего дня был избит нещадно: ухо срослось, разбитые губы вернулись к естественной форме, размерам и цвету (мазь номер пять, электрофорез, бетонин внутримышечно). А то, что косточки мои при неосторожных движениях скрипят и побаливают, — скрываю, дабы вводить врагов в заблуждение: огурчик совсем свежий, только из госпиталя. Хоть сейчас в бой.

Всего "врагов" — семь. Команда звездолёта. Некомплект.

Празднуем в экипаже: кают-компания, восемь кубриков, кухня, удобства…

Борис со своей девушкой Викторией. Тот, что в душевой был "вторым", зовётся Сергеем, сидит на кушетке рядом с Линой. "Третий", он же "добряк с лавочки", — Василий, у него в руках гитара, а на плечах — Диана. Что нисколько ему не мешает довольно ловко управляться с инструментом. Играет он здорово.

Поёт не хуже.

Впрочем, они все поют…

И Маринка-именинка, тоже. Я и не знал, что у неё такой чудесный голос.

Только чему удивляться? Захотела — заголосила. Захочет — полетит.

Лимакса — червь сомнений, на поверку исполнителем желаний обернулся.

Хотя… может, пока Маринку во враги не записывать?

Она сидит рядом. Её рука на моём колене. Будто боится, что я встану и уйду.

Напрасно. Боится напрасно, говорю. Я и сюда-то едва доковылял. Надо передохнуть… перед обратной дорогой.

То, что мы с Борисом едва не убили друг друга, никак не сказывается на душевности посиделок: девушки очень красивы и приветливы. Парни добродушно снисходительны. Беседы исключительно о прекрасном и возвышенном: звёздная экспансия, звёздное будущее, звёздные перспективы человечества.

Я помалкиваю. Только невежи в чужих монастырях свои уставы пиарят. Вот и молчу, что не проходит мимо внимания прекрасной половины нашего тёплого собрания:

— А кто вы по специальности, Семён? — тормошит меня Лина. — Марина говорила, историк?

— Юго-Восточная Азия. Средние века.

— Таиланд? Лаос? Камбоджа?

— Нет, Япония. Сёгунаты Минамото, Асикага, Токугава…

— О! — вклинивается Сергей. — Мне тут набор ножей обломился. Интересуюсь знать твоё мнение.

Он прячется в одном из кубриков. Через минуту возвращается.

В руках — симпатичная чёрная шкатулка. Внутри, на тёмно-синем бархате два великолепных прямых ножа: рукояти под цвет коробки, отливающая фиолетовым сталь. Клинки остро заточены. Режущая кромка отполирована до эффекта плывущей волны. Интерференция.

— Знатная вещь, — одобрительно киваю и возвращаю коробку владельцу.

— Мне сказали, что это косунбогу.

— Косунгобу, — автоматически поправяю и тут же спешу успокоить. — Тебя обманули. Лезвие ножа для сэппуки всегда под углом к рукояти, без цубы и белое. И уж парами они никогда не хранятся. Но ты не переживай: это танто. Отличные ножи: баланс, сталь, кромка…

— Семён, а правда, что самураи себе харакири делали? — интересуется Лина.

— Правда, — я пожимаю плечами. — Только, всё-таки, "сэппуку". Это уважение к традиции.

— А есть разница? — торопится узнать что-то новое Сергей. — Чем отличается?

— Тем же, чем "врезать дуба" отличается от "перехода в мир иной". Всего лишь вульгаризация, разночтение одного и того же иероглифа. Если дело чести проиграно, всё можно поправить сэппукой.

— Дикость какая-то, — недовольно роняет Вика.

— Цена словам и поступкам, — поправляю я.

— История? — немедленно снимает напряжение Диана. — Как же вас к нам занесло?

— Сдал экзамены в аспирантуру. Но для зачисления нужна справка из военкомата о прохождении срочной. Год раздумывал. Потом учебка: тренировки, тесты, анализы. За каким-то чёртом загнали к вам, на "Кассиди". Что армейскому крюингу от меня нужно — не знаю. Но в первый же день майор потребовал соития с лимаксой. Лимаксу я послал. Майора тоже. Лимакса меня простила, майор — нет. Вот и хожу в штрафниках. Неквалифицированный труд, отстойное питание и ограничение свободы перемещений.

— Это вас угнетает?

— Ни в коем случае, — отвечаю быстро, ибо — правда. — Согласен на что угодно, лишь бы оставили в покое и дали дожить до дембеля.

— Нет, — говорит Диана. — В нашей системе так просто ничего не делается. Крюинг — это рота суперспецов: психологи, социологи, симбиологи. Если тебя к нам из учебки забрали, то им что-то нужно. Не надейся, — не отвяжутся. На "Кассиди" ничего просто так не происходит.

— Разумеется "не просто", — подключается к теме Василий. Гитара под его пальцами радует слух душевными переборами. — Видела бы ты, как он нас в душевой раскидал. Как кегли!

В его словах только смиренная уважительность.

Не в моих правилах отвечать гнутой монетой:

— Ну, положим, во втором раунде, вы отыгрались.

— Отыгрались? — изумляется Борис. — Да ты убил меня, парень! После нашей схватки я два часа в реанимации отлёживался.

— Я о том, что если бы вы втроём на меня кинулись…

— Втроём?! — переспрашивает Сергей. Я физически чувствую их уважение и восторг: — Ты был готов сразиться с нами тремя?

— А где вы учились драться? — вклинивается Лина. — Я вообще о таком не слышала, чтобы человек оказал сопротивление мутуалу.

— Бусидо — тема моей диссертации, — скромно так отвечаю. — Но понимание кодекса чести самурая без рукомашества, то же, что пояснения инструктора по плаванию на дне сухого бассейна. Так что моя компетентность вынужденная. А вот вы, Борис, где брали уроки рукопашного?

Они смеются. Смешно им. Впрочем, нет, смешно не всем. Маринка моя хмурится:

— А мне кажется, — говорит она, — чтобы скачать у тестацелловой сборки инфу по рукопашке, большого ума не нужно. И хвастать тут нечем: если после ТАКОГО получить по башке от человека…

Улыбки зауживаются. Гитара Василия чуть позванивает в попытке отвлечь от напряга.

— Порядок, ребята, — спешу заверить своих новых знакомых. — Только расскажите о чём речь-то? Что за инфа? Причём тут тестацелл? Чужой я здесь. Порядков не знаю.

— Слизни позволяют обмениваться информацией на рефлекторном уровне, — говорит Марина. — Тестацелл — хищник и убийца. Если его темпераментом промодулировать книжную теорию рукопашного боя, то мутуал получит необходимые для схватки навыки. Процедура очень неприятная, болезненная. Мало кто из лимаксоидов решается на такое…

— Так это и есть ответ на вопрос, — жизнерадостно перебивает её Борис. — Семёна к нам подсунул крюинг, чтобы заставить меня пройти этот ужас.

Нужно признать — думали они резво. Я не поспевал за их словами.

— Это значит, что твои бойцовские навыки — всего лишь принятая на мышечном уровне информация с компьютера?

— Ничего себе "всего лишь"! — ухмыляется Сергей. — Видел бы ты Борьку, когда мы его из камеры вытащили!

— Но тогда… как дерётся сам тестацелл? — спрашиваю я.

И сразу понимаю, что говорю запретное. Больное.

Даже гитара Василия умолкает.

— И почему вы подсадили себе лимаксу? Брали бы сразу тестацелла.

— Я вижу, ты и в самом деле издалека, — говорит Лина. — Тестацелла никто себе "подсадить" не может. Он — хищник. Он сам выбирает хозяина. Посмотри на нас. Семь человек. Команда звездолёта без капитана. И таких некомплектов на "Кассиди" — сотни. Мы здесь живём, работаем, учимся, любим. И ждём. Ждём, пока крюинг не подыщет нам капитана-тестацелла. На это могут уйти годы. Есть экипажи, которые уже несколько лет ждут. А есть и такие, которые не выдерживают: распадаются и возвращаются в Систему на внутренние маршруты.

— А зачем это? — мне и в самом деле интересно. — Зачем капитан-тестацелл? Вы и так производите впечатление крепких ребят.

— Звёзды нам подарили улитки, — отвечает Борис. — Без мутуальной революции не было бы межзвёздных перелётов. Но чтобы там, хрен-знает-где, группа людей работала единым целым, у команды должен быть лидер с непререкаемым авторитетом. У лимаксоидов таким вожаком может быть только тестацеллл. Но даже не это главное…

— Это почему же "звёзды нам подарили улитки"? — я возмущён. — Насколько я помню, фотонная тяга разрабатывалась задолго до опытов Цунг На…

— Ого! — Диана хлопает в ладоши. — Ты знаешь имя папы мутуализма?

— Потому что без поголовной вечной молодости, — отвечает Борис, — полёты к звёздам были бы бессмысленными. Никто не будет тратиться на экспедицию, результаты которой достанутся чужим людям в другой жизни. Да и тем, кто улетает, не позавидуешь, — "возвращение со звёзд" ещё до старта убило бы горечью.

— А так, — подводит черту Марина, — улетающие возвращаются к провожающим. Никто не умирает, все счастливы и живут долго-долго.

— Вы ещё о стивидорских проблемах не забудьте, — напоминает Сергей. — Еда-питьё-воздух. Если бы к звёздам летели люди, четыре пятых полезного веса уходило бы на жратву.

— Как раз хотел спросить, — я киваю на обеденный стол. — Если можете кушать дерево, зачем все эти разносолы?

— Странный вопрос, — пожимает плечами Василий. — Ты же не умрёшь от такой "музыки"? — гитара под его пальцами отвратительно визжит. Диана прикладывает ладони к ушам. — Но, думаю, такое слушать приятней…

Он играет на гитаре, а через минуту общая беседа разваливается на лёгкие перешёптывания парочек: Борис шушукается с молчуньей-Викой, Лина что-то шепчет Сергею, Диана привычно обнимает Василия, а он, чуть склонив к ней голову, поправляет колки на гитаре. Видимо, аудиохулиганство расстроило не только меня.

Я смотрю на них, и вновь завидую. И дело даже не в том, что придёт время, и они улетят к звёздам: увидят чужие миры, будут свидетелями удивительных открытий. Передо мной открылась неизвестная сторона ненавистной мне измены человечеству. Живёт только то, что развивается. А что такое развитие без экспансии? Эти симпатичные молодые люди стоят у истоков звёздной расы, которая уже сейчас готова покорить галактику и двинутся дальше. Им всё равно, сколько лет будет потрачено на перелёт: десять, сто… Им всё равно, сколько времени пройдёт на Земле — пятьсот или тысячу. Они вернутся к тем же людям, которых когда-то оставили. И знания, которые они привезут, достанутся тому миру, который когда-то отправил их к звёздам.

Они знают, что являются частью "процесса". Они гордятся своей ролью. Гордятся своим значением, своей судьбой…

У меня ничего этого не было.

У меня не было ничего.

Мне нечего им дать такого, что помогло бы выжить и победить.

Или есть?

— Не понимаю, — говорю я. — Если у Бориса был прямой контакт с тестацеллом, почему он его не попросил? Не объяснил, насколько важно его участие в команде…

— Ты не понимаешь, потому что мыслишь не в ту сторону, — мягко сказала Лина. — Что лимакса, что тестацелл — это всего лишь безмозглые слизни. Разговаривать с ними, то же, что общаться со своим шкафом.

— Ничего подобного! Я разговаривал с тестацеллом!

Теперь они все смотрят на меня с сожалением.

— Нервная сеть слизня, — поясняет Лина, — всего лишь мост между разными структурами управления человеческого организма. Сам "мост" в мыслительных процессах участия не принимает. Что до тестацелла, то он обладает способностью обеспечить прямое общение с подсознанием. Маринкины коллеги называют этот эффект "киберэхом". Когда у человека полная иллюзия, что он может вести конструктивную беседу со своим внутренним "Я".

— Но я разговаривал с ним! — настаивал я.

— Ты разговаривал с компьютером, — сказала Марина. — В лабораторных условиях тестацелла подключают к компьютеру, чтобы он не деградировал в искусственной среде.

— Погоди! — гитара Василия умолкает на полуфразе. — Где это ты "разговаривал" с тестацеллом?

Это была напряжённая пауза.

— В самом деле, — заинтересовалась Лина. — В каком смысле "разговаривал"?

Похоже, в этой компании она была за главную.

— В прямом, — я пожимаю плечами. — Сигналы светом. Я говорил Марине. В санчасти моргало освещение. Никто не обращал внимания, а мне всё равно было нечем заняться. Я разгадал код и "увидел" сообщение. Так и познакомился с тестацеллом, которому до смерти надоело сидеть в чашечке Петри и развлекаться виртуальными погонями за аннелидами. Где-то сутки болтали. Классный парень!

— Ого! — говорит Сергей.

— Вот это да! — соглашается с ним Борис.

— Фигня, — я легкомысленно машу рукой. — Считайте, подарок. Найдите себе человечка, я отведу его к своему приятелю, и будет вам капитан.

— Ха! — восклицает Василий, позабыв о своей гитаре. — Если ТЫ говорил с тестацеллом, то за хозяина он примет только тебя.

— Ты будешь нашим капитаном! — горячо дышит мне в ухо Маринка.

— Шутите! — приятно, конечно, чего там. — Я — человек штатский. Мне ещё полгода унитазы чистить. Какие звёзды?! Дожить до дембеля и диссер лабать. Про Муромати бакуфу…

— Капитан и должен быть штатским, — терпеливо поясняет Борис. Гитара Василия отзывается ликующим маршем. — Мы, команда, — придатки машин и задачи. Но капитан — это принимальщик решений. Всё сходится! Я-то думал, что все эти проделки крюинга, чтобы нашу команду тестировать. А выходит, это нам так капитана сватали?

Они радостно смеются и улыбаются друг другу. Они счастливы.

А я понемногу вползаю в уныние.

Я никак не разделяю их радость. Это не "моё". Меня нет, и быть не может в их счастливом будущем.

— У нас осталось ещё одно нерешённое дельце, — напоминаю Борису.

Их восторг заметно убавляется.

— Разумеется, — отвечает Борис.

— Это ещё зачем? — недовольно хмурит брови Марина.

— Хочу закончить свои исследования по депрессивным синдромам безысходности, — миролюбиво поясняю своё желание мутуалам. — Бусидо. Путь воина. Честь дороги в её финише.

— Ты нездоров, — отрезает Марина.

— Поэтому предлагаю немного усложнить задачу, — я киваю на чёрную шкатулку. — Если Борис не брал у тестацелла уроков по холодному оружию, то мы окажемся в примерно равных условиях: он не будет знать, что делать. А я не буду достаточно быстр в своём знании. По-моему, честно. После небольшого кровопускания, прямо отсюда пойдём к моему приятелю, тестацеллу, и он в момент заживит мои случайные проколы и порезы.

Я вижу, как светлеют у них лица. Вот-вот исполнится их заветная мечта: они получат капитана и улетят к звёздам.

Не вижу причин их расстраивать. Что будет завтра, пусть завтра и терзает разочарованием. А сегодня у Маринки день рождения.

Когда-то я мечтал отдать за неё свою жизнь.

Откуда человеку знать, какое из его желаний однажды сбудется, чтобы вцепиться ему в горло?

9

Бытие. Гл. 3. Ст. 18:

… "терние и волчцы

произрастит она тебе;

и будешь питаться полевою травою"…

Это всего лишь уточнение,

чем именно без симбионта может питаться человек.

Звёздная экспансия и вечная молодость — чертовски соблазнительные вещи. Спорить с этим тяжко. И бессмысленно. Нет у меня аргументов против райской жизни. Разве телевизор — плохо? Или джип с вертикальным взлётом и посадкой? А ещё грудастые, гладкокожие девушки, с роскошными гривами до тонкой талии. Длинноногие, безотказные и неутомимые…

Да пошло оно всё…

Мой мир погиб.

Их мир родился.

Глупо стоять на дороге у тех, кто уже подхватил эстафету. И нечестно.

Столы и кресла отодвинуты.

Зрители рассредоточились по углам.

Борис обхватил ладонью рукоять ножа. Я вижу, как цуба глубоко впилась в кожу. А он улыбается. Расслабь кисть, чудак! Это же не штанга! И не перекладина! Только ему плевать. Для них это игра. Так и должно быть: по сравнению со сроком, который они выбрали себе для жизни, их детство кончится не скоро. Они лишь вначале долгого пути. Что же говорить обо мне, если я уже на финише? Моя мудрость в том, чтобы не мешать. А память о моём мужестве может однажды спасти им жизни.

А что? Пусть помнят, как умирал последний человек.

Стойка Бориса меня вполне устраивает: левая рука чуть впереди, прикрывает нож. Правая приподнята к плечу, лезвие ко мне. Отлично! Лучшего быть не может. Целит в горло или в верхнюю часть туловища. Сейчас он двинется вперёд, и я своё сердце посажу ему на клинок. И кончать с этим нужно как можно скорее. Пока они не сообразили, что у меня на уме.

Но остался ещё один вопрос.

Последний.

Я тогда не дослушал…

— Когда шла речь о необходимости капитана-тестацелла, ты сказал, что лидерство — это не главное…

Борис чуть расслабляется, смотрит мне в глаза.

— Что?

— Лидерство в экипаже, — напоминаю ему. — Ты сказал, что лидерство — не главная причина, почему капитаном должен быть тестацелл.

Борис пожимает плечами:

— Главная причина в инстинктах: лимаксы всегда движутся по прямой. Всё дальше и дальше от старта. Экипаж из одних лимаксоидов, с неограниченным запасом хода звездолёта, может забыть вернуться…. в угаре исследовательской горячки. Тестацелл — хищник. Он движется только по кругу: обходит и метит свою территорию. Никогда не забывает о своих корнях, истоках. С капитаном-тестацеллом возвращение гарантированно. Тестацеллы всегда возвращаются.

Я опускаю нож и делаю шаг назад.

— Что такое? — нетерпеливо спрашивает Борис. — Раздумал драться?

— Да, — говорю я. — Раздумал. Теперь мне это кажется глупым.

— Почему?

— Не вижу смысла терять время. Нас ждут звёзды… и прекрасные женщины.

Вижу, как светлеют у них лица. Наверное, это был красивый ответ. Но это не было всей правдой. А правда была в том, что меня переиграли.

Вот только чтобы понять: проиграл я или нет, может понадобиться тысяча лет. И хохма в том, что теперь она у меня была. Как и многое другое…

10

Бытие. Гл. 3. Ст. 19:

… "в поте лица своего будешь

есть хлеб, доколе не

возвратишься в землю, из

которой был взят;

ибо прах ты

и в прах вернёшься".

Это пророчество завершает список ограничений. Разумеется, злого умысла со стороны Создателя к человеку не было. Была лишь горечь Его от прогноза последствий свершившейся экологической катастрофы. Противоречие между природой и людьми доведено до крайности: человек без симбионта слаб, подвержен болезням, для выживания должен тяжело трудиться и всё равно в скором времени умрёт.

Дежурный по лагерю

I

"Здравствуйте, тётя Плина. Ваша дочь Елена погибла в водопаде. Я принёс её вещи…" И Яков Петрович, выглядывая из коридора, с тревожным недоумением поправит ворот рубашки. А кот по прозвищу Мопс, изогнув спину и вытянув в палку хвост, потрётся о косяк двери, не решаясь выйти на лестничную площадку. Мопс всегда был трусом. Ещё котёнком…

Причём тут кот?

Опять как-то сухо. Отстранённо. Кого интересуют вещи? И кот этот дурацкий…

Тогда так: "Добрый день, дядя Серёжа. Ваш Игорь разбился в падении с водопада. Тела его не нашли…" Блин! Так, может, живой он? Тела-то нет! И с чего это день "добрый"? А "падение с водопада"? Жуть! Кто так разговаривает?..

Я стою на краю длинного узкого мыса, далеко уходящего в белёсые струи воды. От моих ног, ввысь и в стороны бесконечными лентами змеится туман, рисуя огромную человеческую голову. Временами снизу вырастают ладони, которые хлопают голову по ушам, от чего лицо угрожающе скалится, приоткрывая редкие, крупные зубы. Как обычно, испугать меня призрак не успевает: не проходит и пяти минут, как туман клочьями разваливается, и я вижу озеро, пленившее меня и моих друзей. Оно сереет в полусотне метров внизу — идеальный овал, стиснутый камнем. "Сереет" — потому что утро. Когда взойдёт солнце, озеро станет голубым, потом, ближе к обеду начнёт отсвечивать зелёным, а вечером посинеет.

Впрочем, это при ясном небе. В дождь озера не видно. Сумасшедшие здесь, однако, дожди. И ранним утром тоже не видно — туман. К чему подробности? — красное на голубом я бы разглядел. И на зелёном. И на синем. Даже отсюда, с высоты. Но крови не было. И дождя не было. Я бы заметил… ни крови, ни дождя, ни тумана.

У меня каждое утро начинается с осмотра берегов. Может, мелькнёт где-то оранжевый спасжилет? Махнёт кто-то рукой? Или Василина, фанатка горного эха, во всю свою неслабую грудь зычно крикнет: "Э-ге-гей!", перекрывая неумолкаемый гул падающей воды.

Я бы шагнул к ним. Не колеблясь. Прямо отсюда, вот с этого утёса. В молочную муть, выдыхаемую ревущим под моими ногами чудовищем.

Только сегодня опять ничего: ни криков, ни приветливых рук… ни дождя, ни крови, ни перевёрнутых лодок… ничего! Только чёрный от времени обрывок страховочной сети, которую мы когда-то растянули над речкой, чуть колышется в такт дыханию воздуха.

Отворачиваюсь от пропасти и по заметной тропинке возвращаюсь к лагерю. Тропинка, похоже, моих ног дело. Сколько я здесь? Не помню.

Экстрим-экспедицию снаряжали на неделю, а ребята погибли в первый же день. Через какое-то время прилетел вертолёт. Сердитые люди кричали на меня и что-то требовали. Другие, в смешных цветастых хламидах, испуганно косились в мою сторону и что-то нашёптывали тем, с вертолёта. "Сердитые" улетели, а "хламиды" остались. Сектанты какие-то. Частенько ко мне приходят. Забавно, что всякий раз — разные. Ни разу ещё такого не было, чтобы один человек дважды приходил. Подсаживаются к костру, о чём-то толкуют. Только я всё равно по-ихнему, по-хламидски, ни черта не понимаю. А потому лишь иногда что-то бормочу, будто и вправду беседую, а они радуются, как дети малые. Мне всегда любопытно: чего это я им говорю такого, что они от моих "слов" весельем плещут? Сам-то я ни бум-бум по ихнему, только вид делаю.

А может, они тоже только притворяются, что меня понимают. А веселятся, потому что настроение хорошее. И еду мне за такие "беседы" приносят: фрукты, ягоды, корешки. Живут, наверное, неподалеку. Местные. Вот только до ближайшего жилья километров сто будет…

Если не считать моего лагеря, конечно.

Всего четыре палатки: моя с Ленкой, Игорька с Зинаидой и Костика с Патрицией… диковинное имя. Она просила звать себя "Пат". Высокая такая "Пат", с крепкой грудью, широкими бёдрами и роскошной косой до поясницы. Между собой мы её звали Василиной. Какая, к чёрту, "Пат"? С волжским "оканьем" и питерским "четверьгом"…

Четвёртую палатку, большую, шестиместную, — мы устанавливали как общую кухню-столовку. Теперь я в ней живу. А за другими только присматриваю.

Если тел не нашли и крови не было, значит… всякое ведь бывает?

А сбывается то, чего больше всего хочешь. И ждёшь. И надеешься.

Только ждать нужно по-честному, без дураков. И цену указать. И заплатить, когда сбудется. Да я… да хоть сейчас! Эй, вы, там, наверху! Кто там у вас этими делами занимается? Возьмите меня, только исправьте всё. Чтобы ребята мне снизу аукали и руками махали… и лодки чтоб были, и спасжилеты…

Из глотки вырываются странные звуки.

Смех? Плач? Хорошо, что никого нет рядом. Лучше смерть, чем пугать людей… или нести им дурные вести.

Захожу в палатку, беру Ленкину раковину и прикладываю к уху… да. Сегодня опять про женщину, которая в одиночку через горы ломится. Мне эту тётку уже пятый день показывают. В промежутках между полётами над болотом. Крепкая…

Тётка крепкая, говорю. Жилистая. И чертовски упрямая. Измученная, в лохмотьях одежды, она из последних сил тянет за собой вязанку сушняка.

До сегодняшнего утра не мог понять: на кой ляд ей эта ветошь? Теперь, вот, понял. Только что. Места приметные разглядел. Вот тот карниз над стремниной. И тот валун, похожий на лошадиную голову. И значит это, что незнакомка по другую сторону реки.

И что до неё километра два.

И жить ей осталось минут десять.

Вот как бросит свой хворост в полуобморочной надежде на удачный сплав, так через десять минут и сгинет в пропасти, повторив трюк моих погибших товарищей.

Раз в жизни можно всё! Без исключений.

Но это я уже на ходу додумываю. Подхватываю резиновую лодку, радуясь, что время от времени подкачивал воздух, и бегу навстречу течению, в бурунах которого вот-вот покажется незнакомка. Через минуту поднимаю лодку над головой: пластиковые вёсла, надёжно прихваченные хомутами-уключинами, больно колотят по локтям. Но мне не до удобств, — высматриваю путь среди валунов: чтобы и ноги не сломать, и за ручьём приглядывать. Хорошо, что не нужно думать, в каком месте пловчиху на буксир брать. Всё просто: чем дальше от водопада, тем больше времени на уклонение от встречи с ним. Впрочем, ещё будет вопрос, куда грести: к своему берегу или ближайшему? Хороший такой вопрос. Важный.

Жизненный!

А потом мне становится не до "вопросов": дыхание сбивается, руки немеют, а удары вёсел вдруг начинают доставлять удовольствие.

Вы только не подумайте, я же не псих там какой-нибудь, — осознаю, что сошёл с катушек, понимаю, что взаправду, а что мне только кажется. Ленкина раковина, к примеру, — полный бред. Тем же днём, как ребята погибли, я раковину к уху приложил. Просто так. Не знаю для чего. А пришёл в себя уже глубокой ночью. Прикольно. Будто кино крутят. Только не на виниловом покрытии, а прямо в голове. Полный контакт с картинкой. Впечатление, что и вправду сам всё видишь. Ощущения, запахи… даже потрогать хочется. Вот только видеть такого никто не может, потому что такого не бывает. Удивлены? Я тоже.

Я-то думал, что по причине смерти товарищей рассудок сплющило, но как рядом с этой тёткой свой ручей разглядел — призадумался. По всему выходило, что какой-то смысл в моей шизе имелся. Факт!

Я перешёл на шаг, а ещё через минуту и вовсе остановился: опустил шлюпку на землю и потряс руками — совсем онемели.

В этом месте ширина потока метров двадцать. Не заметить пловца трудно. А впереди, в ста шагах выше по течению, ручей делает крутой поворот. И вытаскивать из воды тётку нужно оттуда. Если она неудачно встретится со скалой, то пропадёт всякий смысл рисковать здоровьем, — ей-то уже будет всё равно.

Я побежал. Шлюпка вновь порадовала лёгкостью, а вот ноги едва слушались. Похоже, в запале я немного переборщил со стартом.

Но я успел, добрался до теснины вовремя: голова незнакомки чернела в двух сотнях метрах и стремительно приближалась. Я пробежал вперёд ещё десяток шагов, прошёл между валунами и опустил лодку в белую воду.

Секунда, вторая… Я скорее угадал, чем увидел, растрёпанную вязанку хвороста и человека с ней. Пора!

Оттолкнувшись от камня, влетел в поток. Ничего героического, между прочим. Глупость и дурь. Два утопленника всегда хуже одного.

И как же я удивился, когда мой план сработал! На повороте удалось втиснуться между стенкой и женщиной. Её всё равно ударило, но только о борт надувной лодки.

Причальный трёхметровый линь я пропустил под ремешком её вязанки и закрепил на корме, потом плюхнулся на банку и ухватил вёсла. После двух-трёх гребков глянул на женщину. Она была в странной отключке: уставилась мне в глаза, но никак не реагировала, просто держалась за связку своих щепочек и смотрела. Странный взгляд для почти покойника.

А я?

А я грёб! И уж поверьте, моей гребле могли позавидовать все фредрикссоны и хельмы вместе взятые! Впрочем, на моём месте любой бы вёслами пошевеливал. Отчаяние придавало сил, а недостаток мужества восполнялся страхом.

Я уже видел свой изломанный труп, затерянный в бесчисленных нишах и кавернах горного массива, заброшенный пустой лагерь, вертолёт, сердитых людей… и чудиков в смешных, цветастых балахонах. И как кто-то звонит к родителям в дверь, здоровается с моей мамой, Екатериной Ивановной, и кладёт у порога рюкзак…

Когда рёв водопада стал оглушающим, я проклял свою самонадеянность. Моих приятелей даже страховка не спасла. А мне-то и вовсе надеяться не на что! Будь у меня нож, я бы перерубил канат… что было, конечно, невозможно: я же не мог бросить вёсла!

А потом лодка ударилась о камень. Я даже не стал оборачиваться: вывалился в воду, ухватился за причальный линь и вытащил вязанку вместе с женщиной и лодкой на берег.

***

Она пришла в себя на следующий день. Долго смотрела на меня и молчала.

Сперва я не возражал, но потом ответное молчание мне показалось невежливым. Всё-таки она была у меня в гостях.

— Здравствуйте, — сказал я. — Вы живы. Я вас выловил из реки.

— Святой Николай! — прошелестела женщина. — Не слабо…

— Ого! — удивился я. — Угадали. Николай.

— Русский?

— Украинец!

— Неважно, — улыбнулась она.

Я пожал плечами: мне на её национальность тоже было наплевать.

— Рамзия, — шёпотом представилась женщина, и добавила: — У тебя неважный вид, Коля.

— Думаешь, у тебя "вид" лучше, Зия?

Но она уже не слышала: голова откинулась, ресницы опустились.

А выглядела Рамзия и вправду "не очень": запавшие глаза, острые линии носа, втянутые щёки под далеко ушедшими вперёд скулами, шарики ключиц и выпирающие лопатки. Грудь была "никакая" — соски едва приподнимались над решёткой рёбер.

Не думаю, что был образцовым сиделкой, но старался: протирал её влажной губкой, укрывал пледом и боялся, что она так и не придёт в себя. Складывалось впечатление, что она голодала, по меньшей мере, год. Дважды в сутки я заставлял её глотать несколько ложек ухи, но эта мера касалась только работы желудка, — основное питание вводил через капельницу в соответствии с инструкциями нашей экспедиционной аптечки.

В следующий раз она очнулась только через два дня. Внимательно осмотрела палатку, перевела взгляд на капельницу, потом на свою руку с иголкой.

— Я хочу встать.

— Зачем?

— Мне нужно.

— Да бросьте… вы уже лежите третьи сутки!

— Мне нужно встать!

Я перекрыл капельницу, вынул из вены иглу и продезинфицировал место укола раствором спирта.

— Давайте руку, помогу…

Но она не позволила мне даже этого: сама поднялась, и, как была, нагая, вышла наружу.

Вернулась она минут через пять, — я уже подумывал пойти посмотреть… всё-таки больной человек, мало ли? — расстелила на раскладушке снятое с бельевой верёвки полотенце, улеглась, укрылась пледом и спросила:

— У тебя есть что-нибудь для женских дел?

"Вот оно что… — подумал я. — Повезло, что с "делами" у неё сложилось после беспамятства, а не во время".

— Да, конечно, сейчас принесу.

Но она остановила меня:

— А где остальные?

— С вами кто-то был? Мне показывали только вас.

— Там ещё три палатки, — уточнила женщина, и тут же насторожилась: — Что значит, "показывали"? Кто? Как?

Для лежачего больного у неё было слишком много вопросов. Но, с другой стороны, я уже давно ни с кем не разговаривал.

— Остальные погибли, — сказал я. — Упали в пропасть. Я возражал, но они были хитрее: оставили дежурить на кухне, а сами, втихую, ушли на пробный заплыв. Страховочная сеть не выдержала. Может, изначально была с дефектом, а может, кто-то напоролся чем-то острым…

— А кто палатки расставлял? Минтак, Альнилам, Альнитак?

Я сбился с мысли и призадумался. Что она имела в виду? Это имена проводников, которые в этих местах расставляют палатки? Или какой-то пароль? Может, она шпионка? И причём тут палатки? В каком смысле "кто расставлял"? — все расставляли. Какое ей дело до наших палаток?

Наверное, я раздумывал слишком долго, потому что Рамзия вдруг озаботилась другим, более понятным вопросом:

— Что у нас на обед?

— "У вас", — враждебно уточнил я, — у вас обед из двух блюд: на первое — стакан ухи, а на второе — питательный раствор номер три. Сто миллилитров. Внутривенно.

— Но мясо будет?

— Мяса не будет, по причине его отсутствия. Рыбу ловлю сам. Крупы, приправы и сухие пакеты остались от припасов экспедиции. Фрукты-овощи приносят хламиды.

— Хламиды?

— Местные. В разноцветных балахонах. Частенько приходят. Подсаживаются к костру и о чём-то рассказывают. Только я не знаю, что им нужно. Не понимаю по-ихнему. А не гоню, потому что они еду приносят, и вообще… вежливые.

Я чувствовал досаду. Уж слишком хладнокровно она приняла сообщение о гибели моих приятелей. Не люблю таких… уравновешенных.

— Злишься, что я не принимаю скорбный вид? — спросила Рамзия.

Я кивнул:

— В точку! Сожаление, печаль… было бы "в тему".

— Ну, а тебе-то чего мучиться? Сам же говоришь: "возражал". Значит, предупреждал.

— Слабое утешение, — сказал я, — если не настоял, значит, согласился.

— Слабая позиция, — возразила она, — и пахнет суицидом.

— Чего? — я принюхался: резина, тальк, карболка… это "суицид" так пахнет? Наверное, она была ещё немного не в себе. — Вы это… короче, выздоравливайте.

Я поднялся, разобрал капельницу, поправил подушку и пообещал поискать что-нибудь подходящее. Но когда через минуту заглянул в палатку, Рамзия уже спала.

II

"Здравствуйте, Юрий Георгиевич. Случилось большое несчастье. Ваша дочь Зинаида…" Что ещё за "большое несчастье"? Дурацкое сочетание! Разве несчастье бывает малым? Разве можно измерить горе, когда гибнет дочь? И какое, к чёрту, "здравствуйте"? Какое может быть "здоровье" при таком известии? А если так: "тётя Марина, произошла трагедия. Порвалась страховочная сеть, и Костик сорвался с обрыва. Ребята хотели прощупать характер ручья…"

"Прощупали", блин! Да и какая она "тётя"? Я её в аэропорту впервые в жизни увидел. Я даже не уверен, что её зовут Мариной…

Облако из мельчайших брызг привычно парило над котловиной. Утренний фён приятно грел спину и пудингом покачивал пелену тумана. Обычно тёплому ветру, катящемуся с высокого перевала, хватало десяти-пятнадцати минут, чтобы очистить озеро. За это время морок едва успевал несколько раз хлопнуть себя по ушам. Будто сигналы какие-то, блин! И смотрит так недовольно…

— Коля!

Это Рамзия зовёт. Из лагеря. Очень беспокойная девушка. С ней не соскучишься, но как-то… взбалмошно, что ли? Интересно, есть такое слово "взбалмошно", или это я сам только что придумал? Пока она лежала на раскладушке, спокойно было. А теперь, вот, "взбалмошно"…

— Ко-о-ля-а!

Я отвлекаюсь от влажных размышлений и ухожу с обрыва. Всё лицо мокрое. То ли от слёз, то ли от тумана… нужно идти. Да и не будет внизу никаких лодок. И рукой мне никто не помашет. Пустое всё. Фикция. Отрыжка надежды…

— Что это? — спросила Рамзия возле распахнутого полога "гостевой".

Я присмотрелся: у неё в руках были мои чертежи и рисунки.

— Это мои бумаги, — сделав ударение на слове "мои", ответил я.

Но "ударение", наверное, ей не показалось, потому что она пробормотала "ага", прошла в палатку и уселась с моими записями на раскладушку.

Мне ничего не оставалось, как пойти за ней.

Она была в Ленкиной спортивке. Они похожи. По росту и вообще… по комплекции. Я и о белье не забыл, между прочим. И о зубной щётке с пастой. Не знаю почему, но отчего-то приятно мне сделалось, когда она Ленкины вещи примерила. Смотреть на Рамзию стало приятно. Смотреть и слушать. Будто Ленка разговаривает. Хотя голос не её. У Рамзиии голос хриплый, грубый. А Ленка моя — ангел. Ленка-пенка. Улетела моя пеночка-трещотка…

— Это схема лабиринта, Коля. В чертеже не хватает некоторых фрагментов, которые мне известны, зато в избытке коридоров, о которых я ничего не знаю. Откуда это у тебя?

— Да так, — промямлил я. — Много свободного времени, вот и рисую помаленьку.

Прошла неделя после её появления. Вчера я впервые предложил ей полноценный ужин из печёной рыбы с морковным соусом. Рамзия, разумеется, не отказалась. Всю ночь я с тревогой ожидал результатов этого опыта, а её, оказывается, больше интересовали эскизы картин, "подслушанных" мной в раковине.

Я уселся в углу, возле входа. Не то чтобы общество Рамзии было в тягость, просто всюду лежали мои записи. Я и не думал, что успел извести столько бумаги.

— "Рисованием", — неопределённо протянула Рамзия. — Помнится, ты пытался рассказать, кто тебе показывал меня и как.

— Припоминаю, — усмехнулся я, — ни фига не пытался.

— Тогда не нужно "пытаться", просто расскажи.

Я задумался: одно дело искать утешение в скудоумии, другое — признаваться в отсутствии дружбы с головой. Я ведь всего лишь прислушивался к раковине. И тут же начинал путать "близко" и "далеко". Не было "право" и не было "лево". Все мои перемещения-полёты проходили в странном переплетении "где" и "когда"… понимаете? Жаль. А то бы объяснили. Сам-то я ничего не понимаю.

— Я — астроархеолог, — напомнила о себе Рамзия. — Котловина, куда впадает река, — след от падения метеорита. Снимки из космоса подтверждают эту гипотезу. Это место удивительно, Коля. Так же, как и твоё присутствие. Здесь, знаешь ли, уже лет сто как заповедник. И здесь происходят явления, невозможные с точки зрения современной геофизики. Поэтому не нужно стесняться. Любая информация может оказаться ключом к тайне.

Я удивился:

— Астроархеолог? Ого! Звёзды копаете?

— Нет, — ответила она. — Что со звёзд упало, выкапываем. Опусти полог, пожалуйста. Что-то ветер поднялся…

Я закрыл клапан палатки, но о чём мы толковали, не забыл:

— А почему "тайна"? Даже если большой камень прилетел со звёзд и дырку в горах провертел, какая в этом тайна?

Она так глянула, что сразу стало понятно: чего-то я капитально протупил.

— Ты что, с Кольца свалился? Сам факт наличия гостя со звёзд — чудо. А что до "дырки"… — Рамзия покачала головой. — "Большой камень" прилетел во времена, когда здесь была равнина. Это не камень сделал "дырку в горах", это горы выросли вокруг места его падения. Как трава вокруг булыжника… представляешь?

— В этом тайна? Тайна в том, что горы не выросли на месте падения камня?

— Это, конечно, тоже странно, — согласилась она. — Но меня интересует другое: как память о падении метеорита дошла до наших времён, если само падение случилось задолго до появления динозавров? Память — вот что самое поразительное во всей этой истории. И твои гости в шёлковых бурнусах — хранители этой тайны. А то, что ты назвал "большим камнем", обычным метеоритом быть не может. Хотя бы потому, что "камней" было несколько. Часть упала в Северной Африке, часть — в Южной Америке. Азии тоже чуток досталось. Но самый крупный упал здесь. Другие места падения издревле прикрыты пирамидами. То ли человек завалил выходы, и пришельцы умерли. То ли пришельцы умерли, а люди возвели пирамиды, как надгробия. Не суть. Важно другое: отверстие под озером открыто от начала времён. И получается так, что эта штука, там, под водой, — живая, и как-то общается с нами, с людьми. Потому-то я и настаиваю: кто тебе рассказал обо мне? Кто тебе меня показывал?

— Раковина, — сказал я. — Прикладываю раковину к уху, и она шепчет картины.

— Шепчет картины? Как это?

— Откуда мне знать? — я на секунду задумался, а потом решил сказать правду: — До твоего появления я был уверен, что сошёл с ума. А теперь не знаю…

— И где эта раковина? — она приподняла голову и увидела на столике Ленкин сувенир. — Это она?

— Она, — ответил я, не двигаясь с места.

Рамзия, скрипнув раскладушкой, дотянулась до раковины и немедленно приложила её к уху. Замерла. Прислушалась. Даже глаза закрыла.

— Шумит, но что-то я ничего не вижу, — огорчилась она, усаживаясь обратно. — Может, покажешь, как это делается?

— Легко!

Но едва она передала мне раковину, как снаружи позвали:

— Ко-Ла! Ко-Ла!

— Легки на помине, — пробурчал я. — Это те чудики в балахонах. Сейчас опять на своём, хламидском, толковище откроют. Это недолго. Посиди здесь.

Она сдержанно кивнула и осторожно вытянулась на раскладушке. А когда я выходил из палатки, укрылась с головой под пледом. Замёрзла, наверное.

***

Снаружи было ярко, ветрено и солнечно. Гости жестами предложили расположиться у огнища. Костёр я ещё не разводил: Рамзия завтракала поздно. А до её появления мне хватало одного ужина. И то не каждый день. Так что хламидам пришлось дышать пеплом и греться у вчерашнего очага. Но они не возражали.

Сегодня их было пятеро. Двое ловко присели по другую от меня сторону выжженного в траве пятна, а остальные занялись уборкой территории, тщательно осматривая лагерь в поисках битой посуды, тряпья и обрывков бумаги. Шучу, конечно. Нет тут никакого мусора. Просто иногда эти друзья природы действуют мне на нервы.

Как обычно первым затянул тот, что помладше. Интересно они разговаривают: только губы! Никаких легкомысленных жестов, улыбок и подмигиваний. Только плавная, неспешная речь. О чём? — самому интересно.

Сижу себе, поглаживаю Ленкину раковину и смотрю на гостей: прямые чёрные волосы, смуглые лица, раскосые глазки. Щёчки матово отсвечивают на солнце. Хорошо сидим. А потом те, что на "уборке", ещё и жратвы подбросят. Не сказал бы, что хожу голодным, но халява всегда приятна: и душе, и желудку.

О! Второй заговорил. Вот как этот заткнётся, так они и начнут гипнотизировать меня. Оба. Молчком, но уважительно. А потом, когда я что-то пробормочу на их хламидский манер, они кланяться начнут. Будто понимают, что я им сказал. Только как это возможно? Если я сам не понимаю, чего говорю, откуда им знать, что я думаю? Говорю же — чудаки!

Но сегодня с привычным порядком не заладилось: с берега закричали. Двое, что со мной сидели, вскочили. Подбежали "дворники"… Ух! Какие резкие. Не ожидал. А вот и про меня вспомнили: протягивают находку, смотри, мол, чего нарыли…

Я и смотрю. Отчего же не глянуть, если кормильцам того хочется.

И вдруг узнаю вещицу — ха! Ремешок, которым Рамзия плотик увязывала!

А эти, в хламидах, не успокаиваются, напирают. Сразу видно — любознательность грызёт, обязательно им узнать надо: откуда у меня на пляже эта ленточка рисуется?

Я и ответил: громко и значительно. Только не спрашивайте "что", потому что я по ихнему не понимаю. Кажется, я уже об этом говорил.

Мне показалось, что они огорчились.

А потом один из хламид к палатке побежал…

…Ну, и вытащил Рамзию за волосы на свет Божий. Крики… визг.

Что дальше было, помню смутно. Только как-то сразу они перестали мне людьми казаться. Вижу не тела человеческие, а шарниры подвижные. Сгибаются-разгибаются, кружат, будто танцуют. Они быстры, а я быстрее. И всякий раз, как кто-то из них мне навстречу выдвигается, вот, ей Богу! — чувствую, куда руку приложить нужно, чтобы нападающий опрокинулся. И так со всей этой шайкой. Как они возле меня не изгалялись, какие только коленца не отплясывали, только танец этот всегда в пыли оканчивался.

Они что-то кричали, а я молчал. Они подзадоривали друг друга, а я своему новому умению дивился: по всему выходило, что скорость и чувство равновесия рулят, а тупая сила — до лампочки. Хоть один противник, хоть пять, хоть двадцать пять. Двадцать пять, наверное, даже проще: в свалке-то они друг дружке мешают… Впрочем, это если наваливаются глупо, толпой. Против согласованных действий команды одиночке не выстоять.

Но если соображать быстро: по скорости противников делить, по резвости сепарировать, — кого первым носом в пыль, кого вторым… то… я-то пока стою?

Так я и крутился, смотрел, как они вошкаются, сопят и потеют… как судорогой кривятся лица, как один из них в неудачном падении зацепил другого и надрезал ему ухо. Так у них ещё и ножи, что ли? Лезвия между пальцев? Ни фига себе "борьба"! Тоже мне, "друзья природы"… и сразу мне наскучила эта канитель.

И подумал я: "а не проще ли мне их убить"?

Но они мыслишку мою эту как-то просекли: разом умолкли и в стороны разбежались. И сразу тишина. Только Рамзия носом хлюпает. Видно крепко обидели её бесцеремонностью.

А говоруны да дворники обратно в людей обратились. Всё. Не было больше шарниров-сочленений с перекошенными от злости рожицами: обычные люди в разноцветных просторных плащах с капюшонами. Один прижимает ладонь к голове, и его пальцы окрашены кровью. Двое других поддерживают четвёртого, а тот едва ноги переставляет. Пятый, прихрамывая, просто уходит, придерживая себя за локоть и не оглядываясь…

***

— А ты не дурак подраться, — сказала Рамзия, размазывая грязь по лицу.

Наверное, думала, что вытирает слёзы.

— Шутишь?! — усмехнулся я, сидя на корточках у воды. — Умный в гору не пойдёт!

Уходить от ручья я не спешил: умывался долго, с наслаждением. Рамзия даже успела сходить за полотенцем.

— Не нашла расчёску, — пожаловалась она. — В маленьких палатках только сгнившее тряпьё: ни ножниц, ни зеркала… Тебе давно следовало привести в порядок голову.

Я уважительно кивнул её проницательности: с головой у меня и вправду бардак. А вот жалобы оставлять без внимания было некрасиво. Пришлось идти…

Из Ленкиного рюкзака я достал гребешок, зеркальце и маникюрный набор. Выпрямился, осмотрелся. Удивительные существа — женщины. Если не найдут причину, за что кишки мотать, то обязательно её придумают. Где это она "гнилое тряпьё" углядела? Я ведь каждый день здесь убираю!

На выходе столкнулся с Рамзиёй — она, оказывается, меня снаружи поджидала, а в руках у неё — осколки раковины. Похоже, как началась эта карусель с хламидами, так я раковину и выронил. А потом кто-то на неё наступил. Может, и я.

— Откуда она у тебя? — спросила Рамзия, перехватив мой взгляд.

— Это Ленкина, — ответил и враз почувствовал, как сдавило горло. — Её игрушка… была. Вот тебе расчёска и зеркало. А ещё железки для ногтей. Тоже её…

Рамзия небрежно отбросила в сторону осколки и взяла вещи. Стало ещё хуже. Зараза! Будто котёнка ногой отшвырнула. Мир был тёмен. Ленки нет. Ребята погибли. Что я здесь делаю?

— Возьми себя в руки, — посоветовала Рамзия.

— А ты умойся, — сказал я, отвернулся и пошёл.

Я не хотел её видеть. Что она ко мне пристала? Почему ходит следом?

Но водные процедуры Рамзию не интересовали.

— Ты меня "слышал" в раковине так же, как и лабиринт? — она шла рядом, чуть позади.

— Да, — её настойчивость становилась утомительной. — Только полузатопленные коридоры со шхерами мне лабиринтом не кажутся. Толково вырублено. Не заблудишься.

Когда она тихо лежала, было как-то спокойней. И с местными я не ссорился. А уж рукоприкладством на доброту отвечать, разве можно? Интересно, еду они оставили или обиделись — с собой унесли?..

— А я, представь, несколько дней там бродила. Улиток ела, и ещё какую-то дрянь. Не слабо, да? Это твоя душа покидает тело и бродит где угодно?

…Думаю, оставили. Не могли же они прыгать вокруг меня со своими мешочками? А потом я долго смотрел, как они уходят. И в руках у них ничего не было. Точно, оставили!

— Ты там видел звёзды? — тошнила Рамзия.

— Я не знаю, что такое "душа", — сказал я. — Просто прикладываю раковину к уху, и в следующее мгновение что-то вижу. Звёзды тоже были. Только не как "звёзды", — а натуральные "солнца": голубые, оранжевые. А ещё неслабые пейзажики с чудными зверушками.

— Расскажи! — жадно потребовала она, — что ты видел? Каково оно… там?

— Что покажут. Разное. Чаще всего — огромная пустыня, залитая жидкой глиной. Болото без начала и конца. А там, в глубине этой жижи, что-то шевелится и ворочается. Жуткая вонь сероводорода пополам с аммиаком. От этой "картинки" почему-то всегда было особенно душно и мерзко. А ещё — большой зал с толстыми столбами, вокруг которых хламиды бродят. На головах колпаки — без прорезей для глаз или рта. Вот так, молча, лунатиками движутся, столбы и стены поглаживают. Дурдом, конечно. Были и другие жуткие места…

— "Другие места"… — протянула она. — А зачем ты переписывал суры?

— Что такое "суры"? — поинтересовался я, и вдруг обнаружил, что мы стоим рядом с большой палаткой.

— Вот, — она обежала меня, откинула полог, схватила со стола рисунки и потрясла ими в воздухе. — И вот. А вот ещё. Это — суры священных колонн.

— Не знаю, — у меня не было никакого желания входить внутрь. Я ведь вообще хотел уйти подальше от лагеря. Как же это я оказался рядом с её палаткой? — Хламиды трутся вокруг стен и столбов, на которых высечены эти письмена. Они даже лазают, чтобы нащупать иероглифы. Секта! Всё в полной темноте… у них вообще нет освещения. Зачем ещё при этом колпаки — не понимаю.

— Это не колпаки, — сказала Рамзия. — Это у них капюшоны на бурнусах. А темнота и "колпаки", чтобы никто не мог увидеть суры. Это запрещено. К сурам только на ощупь можно прикасаться. А как ты срисовывал? Темно же? Там же не было света!

— Мне и не нужно. Я же ВИДЕЛ!

— Ах, да! "Видел"… — она задумалась, а потом сказала: — А ведь я могла бы перевести это.

— Правда? — пришла моя очередь удивиться. — Здорово! Ты, всё-таки, шпионка? Или шифрам всех астроархеологов учат?

— Нет, я — не шпионка, — обиделась Рамзия. — Расшифровка и перевод — это не одно и то же. Я могу говорить с хранителями. Если это их язык, думаю, что справлюсь.

— Интересно. Может, тогда скажешь, что хламидам от меня нужно? Зачем приходят? Что рассказывают?

— Прекрати их называть "хламидами", — поморщилась Рамзия. — И они не рассказывают, Коля. Они спрашивают. Сегодня они пытались у тебя выяснить, ты ли тот, кого они ждали, и когда будешь просить.

— Ого! — я пожал плечами. — Как интересно. А о чём просить? И что я ответил?

Она внимательно на меня глянула:

— Ты сказал, что просить будет другой. И срок назвал — через двадцать лет.

И тут я будто из омута выплыл:

— А тебе, Рамзия, откуда известно, что эти закорючки — суры их священных колонн? И почему думаешь, что колонны — священные?

Она не стала отпираться:

— Я долгое время жила с ними, Коля. Я ведь, знаешь ли, была у них в плену…

III

"Уважаемый дядя Толя, произошёл несчастный случай, ваша дочь Патриция вместе с остальными ребятами погибла в водопаде. Сам-то я уцелел, потому что в это время занимался обедом. Сами понимаете: дрова, костёр, похлёбка… я отговаривал их от сплава в первый день. Настаивал, что нужно пройтись выше по ручью, опробовать верхние участки. Но они меня не послушались…"

Я — трус. Вот в чём всё дело.

Первый раз я струсил, когда чистил картошку, пока мои друзья умирали. Второй раз — когда решил остаться здесь, у водопада, в поисках слов, способных утешить родителей погибших. Но только сегодня утром, глядя в лицо туману, я вдруг понял, что таких слов нет. Они не придуманы Господом. И значит это, что имя моим поискам — глупость. Поступать и делать следует так, чтобы не было надобности в таких словах. И ЭТО будет по-божески…

Призрак растворился под порывами тёплого ветра, и через несколько минут озеро заголубело в лучах раннего солнца, отражённых от далёких вершин и ледников. А я вернулся в лагерь и приготовил завтрак. Когда я принёс котелок и чайник в палатку, Рамзия уже ждала меня. Её угол стола был чист от бумаги, а взгляд — от забот.

И она молчала.

Я понял, что это не к добру. За прошедшую после стычки с хламидами неделю Рамзия настойчиво работала над переводом, и я не сомневался в успехе её предприятия. Ложился ли я спать, или возвращался с обрыва — она всегда сидела за столом в окружении моих рисунков, начинавших теряться среди вороха её записей. Когда-то я видел в ней авантюристку, но теперь мне открылся труженик, который не опустит молот, пока от стены не останется даже фундамента.

— Похоже, ты закончила свою работу?

Она посмотрела на меня, и сразу стало неуютно.

Рамзия уже полностью пришла в себя, отъелась и превратилась в привлекательную молодую женщину. Она привыкла к большой палатке, и мне пришлось "переехать" в Ленкину.

— Да, — сказала Рамзия, — я прочла это.

— Ого! — сказал я.

— Это не "ого", Коля. Это дорога к звёздам.

— Ого! — нахально повторил я. — Инструкции по изготовлению каменных топоров и звездолётов в пещерных рисунках?

— Это допущение оказалось ошибкой, — тускло отозвалась Рамзия, думая о чём-то далёком. — Это не инструкции, как я полагала вначале.

— Ни инструкций нам, ни текста, а побольше масла в тесто! — бодро отбарабанил я первое, что пришло в голову.

…Подумаешь! Меня не интересовали чужие тайны. Абсолютно! Тут со своими бы разобраться. Причём тут тесто, например? И почему я вспомнил о масле? Что-то я давно не видел масла…

— Да ты поэт?! — фальшиво удивилась Рамзия. — Над чем сейчас работаете, маэстро? Что готовите?

— В основном, эпитафии, — душевно сказал я. — Много заказов в последнее время. Видно, сезон…

Завтрак мы готовили по очереди, обед — всегда я, а ужинали, чем придётся. Такая очерёдность установилась из-за бестолковости Рамзии: она никак не могла отыскать в палатках съестное и всё время жаловалась на гниль вместо овощей, ржавчину на консервах и плесень на пакетах с сушёными продуктами. Так что добыча пищи со склада была на мне — перед обедом я переносил из палаток ребят столько припасов, чтобы их хватило до следующего утра.

Сегодня была моя очередь, поэтому мы завтракали гречневой кашей с изюмом и пили компот из сухофруктов. У нас была мука, и я раз в два-три дня жарил лепёшки, которые заменяли нам хлеб. Лепёшки закончились ещё вчера. Время замешивать тесто. Наверное, поэтому я о нём вспомнил? Но если масла нет, то… как же я жарил? На чём?

— Коля, это дорога в безумие, — ворвалась в мои размышления Рамзия. — Не нужно по ней идти. Ты не виноват.

— Знаешь, — мой голос звучал уверенно и ровно. — Давай-ка лучше о твоих надписях на заборах поговорим.

Это была не первая её попытка меня успокоить и отвлечь от главного. Безуспешная, конечно. Ни в чём она меня не убедила. Её тёплый взгляд и душевный тон не могли поколебать уверенности, что всё кончено. Я видел бессмысленность своих усилий. Какой в них прок? У меня не было нужных слов. И я не мог их придумать. Потому что нужные мне слова не были предусмотрены Мирозданием…

— Это не сообщение працивилизации, — сказала Рамзия. — Долгое время я думала, что имею дело с текстом, который передан нам, людям, нашими предшественниками, цивилизацией, которая была до нас. И перевод не ладился. Но как только я допустила, что это прямое обращение, так сразу всё стало на свои места, — она допила компот и продолжила. — "Метеорит", который внизу, под нами, — живой. И полагает себя транспортом. Он и в самом деле "транспорт", только не в смысле геометрического перемещения предмета из одного места в другое. Он совмещает в одной точке времени и пространства объекты, подлежащие совмещению. Представляешь? Это прорыв к звёздам! Мы с такими усилиями обживали Орбиту! Посёлки на Марсе, станции Венеры, пояс астероидов… столько жертв! А тут… знание, как человеку мгновенно переместиться в любую точку Вселенной! С неограниченным запасом жизнеобеспечения! Со всем оборудованием и жильём, прямо отсюда, с Земли! Без двигателей, кораблей и многолетнего пути. Мы можем завтра же начать расселение по Галактике целыми городами! С прилегающими полями и сёлами, налаженной инфраструктурой и энергетикой. Только представь: наутро целый город просыпается на девственной планете: целина и ресурсы! Новая жизнь!

Кажется, я кивнул. Наверное, даже улыбнулся.

Вот фантазёрка! Марс и Венера… будто я не знаю, что после развала Союза к Луне никто не летал. И правильно. Нечего там делать.

Чужие звёзды, далёкие планеты… кому нужны эти миры с диковинными деревьями и невиданными животными? Зачем людям фантастические ландшафты, застывшие в терпеливом ожидании тех, кто бы мог ими восхититься? Чтобы однажды пятёрке идиотов вздумалось бодрить кровь адреналином, а шестому, чудом уцелевшему, остаток жизни провести в мучительных раздумьях, как сообщить родителям о смерти детей? Содом и Гоморра! Пусть лучше все сидят дома!

И умирают в правильной очереди.

— Никак не пойму, — неприятным тоном сказала Рамзия. — Чего у тебя больше: печали или эгоизма? Такое впечатление, что кроме собственных переживаний тебя ничего не интересует.

Она рассеяно водила вилкой по тарелке и по всему было видно, что на этот раз завтрак мне не удался. Впрочем, у меня будут ещё две попытки: обед и свежие лепёшки!

— А что у человека есть, кроме его переживаний? — спросил я. Просто так спросил, типа "веду непринуждённую беседу с девушкой". — Что человека интересует больше его самого? И звёзды человеку разве не для того нужны, чтобы в своей тусовке похвастать: "я был там"! И ради этого выпендрёжа осваивать космос? Жечь горючее и рисковать счастьем тех, кому дорог?

— Нет, ты и вправду с Кольца упал! — сказала Рамзия. — Какие ещё "звёзды"? В школе не учился? Не знаешь, что пространство без массы не существует? В лучах звёзд энергии для жизни вакуума недостаточно. Нельзя пересечь то, чего нет. Человечество навсегда заперто внутри орбиты Плутона. Это было известно ещё в самом начале космической эры, с вояджеров, которые так и не смогли покинуть Солнечную Систему. Мы триста лет искали дорогу. И я нашла её!

Я с удовольствием смотрел на Рамзию: как они удивительно похожи! Ленка вот также "заводится" с какой-нибудь ерунды, а потом рвёт и мечет, если не чувствует моего ответного восторга.

— Я это сделала! — звонко сказала Рамзия. Было похоже, что она потрясена своим открытием. — Я нашла источник информации, который научит людей шагать с планеты на планету без механизмов и с неограниченным багажом… у меня нет слов!

— У меня тоже, — хоть в чём-то мы были солидарны! — А что за "источник"? Кто нас научит?

— Источник живёт под горами, — ответила Рамзия. — Если верить сурам, он ждёт избранного, чтобы исполнить просьбу. В этот раз ты попросишь секрет абсолютной локомоции, то есть именно то, для чего Источник сам был когда-то создан.

— Понятно, — соврал я, а потом до меня "дошло": — Я попрошу? Я?

— Больше некому, — сказала Рамзия. — Я и сама ещё в этом не до конца разобралась. Такое впечатление, что отбор идёт на генном уровне. Избранного, в отличие от всех остальных, Источник слышит и, соответственно, исполняет его просьбу.

— Неплохо. А причём тут я?

Рамзия оставила, наконец, в покое свою тарелку и отложила вилку в сторону.

— Я следила за тобой, — призналась она, глядя мне в глаза. — Твой контакт с Источником очевиден. Ты попросишь для нас звёзды. Одно твоё слово — и наша раса станет Галактической. Мы будем переходить с планеты на планету, как из комнаты в комнату, как из двери в дверь. Это то, о чём человечество мечтало со времён пещер. Это наше будущее. И ключ к этому будущему в твоих руках.

— Ты хочешь сказать, что человек до сих пор мечтает о том же, о чём мечтал в пещерах?

— Не понимаю, — сказала Рамзия. — О чём ты?

— Я о том, что пещерные люди мечтали о завоевании мира обоснованно: или они, или Мир. Кто-то кого-то должен был съесть. Но теперь-то по-другому. Мы победили. Мы — цари Природы на своей планете. И как же мы пользуемся своей властью? Продолжаем мечтать о расширении среды обитания? Зачем нам звёзды?

— Дурацкий вопрос! — я мог поклясться, что она растерялась. — Человек не может без звёзд, Коля. Это наша природа… новые горизонты…

— Не нужно про "горизонты", Рамзия, — попросил я. — И про ресурсы не нужно. Потому что всё это для трибун и телевизора. У людей есть всё, что нужно для жизни. Но вместо разумного потребления мы неразумно присваиваем. А в итоге бардак, как отсутствие порядка. Возьми, к примеру, Советский Союз. Погиб не потому, что было мало — шестая часть суши, не шалам-балам! Погиб оттого, что хотелось больше. А то, что имелось, до сих пор валяется: забытое, заброшенное и пустое. Так было и есть с Сибирью. Так и со звёздами будет! Если бы деньги, потраченные на космическую программу, пустили на освоение Сибири, Гренландии и Антарктиды, там бы уже цвели пальмы. А ведь эти места куда более приспособлены к человеку, чем Марс или Венера!

Рамзия не спешит с ответом, думает, потом отодвигает тарелку, берёт полотенце и тщательно протирает руки.

— Ты ошибаешься, — сказала она. — Дважды. Во-первых, похоже, ты очень давно не был в Сибири и в Гренландии. Лет двести, да?

— А во-вторых? — спросил я.

— Во-вторых, мне не нравится твоё настроение, — ответила Рамзия. — Движение вперёд — это функция человека. Убери движение — не будет человека.

Но я уже потерял интерес к разговору. Обсуждение — это возможность "нормальное" состояние сделать терпимым. Но ей чтобы стать "нормальной" нужно думать ещё лет сто, как минимум. Я-то через это уже прошёл…

— Человек запрограммирован на экспансию, — настаивала Рамзия. — Движение вперёд — вот вектор развития! Неважно, сидит человек в седле или в кресле звездолёта. Неважно, рискует у себя дома или рубит неприятеля в капусту у далёких звёзд. Развитие — это всегда риск. И при этом всегда кто-то гибнет. Это называется прогрессом.

— Так может, следует больше думать о программе? Чем ненавидеть чужаков, не лучше ли любить близких? Чем не вектор развития? Почему мы не развиваемся в сторону любви и согласия? Почему следуем программе, которая мешает нам жить и ведёт в ничто, в пустоту, в космос?

— Ты порешь чушь! — она почти кричала. Казалось, она вот-вот расплачется. — Мы так устроены. Нас не изменить.

— Значит, мы движемся по пути наименьшего сопротивления? Измениться самим труднее, чем придумать врага и порубить его в капусту? Поэтому мы "рубим", вместо того, чтобы любить?

Она долго смотрела на меня.

А потом вернулась к своим бумагам. А я к рыбалке, дровам и костру.

В молчании мы обедали. Она даже не похвалила мои лепёшки!

Потом мы ужинали. Она помогла мне вымыть посуду, и в густых сумерках мы разошлись по своим палаткам на ночь.

***

Она пришла, едва я тепло устроился в спальнике.

— Выйди на минутку, — попросила Рамзия.

Эту просьбу нельзя было назвать обычной.

— Зачем? — спросил я.

— Хочу тебе что-то показать.

— А до завтра это "что-то" подождать не может?

— Ладно, — уступила она. — Тогда вернёмся к палаткам. Кто их устанавливал?

Я застонал. Что-то такое она говорила в первый день нашего знакомства. Какой-то набор слов… нет, не вспомнить.

— Это тоже может подождать, — пообещал я, — дались тебе эти палатки!

— Твои палатки расставлены, как звёзды в поясе Ориона.

— Очень интересно! — я надеялся, что в моём голосе будет достаточно яду, чтоб она от меня отвязалась. — Именно "в поясе"? Не в шляпе, не в карманах?

С минуту Рамзия молчала, и я уже начал надеяться, что она уйдёт. Напрасно… в том смысле, что напрасно надеялся.

— Тогда по-другому, твои палатки расставлены в точности, как стоят пирамиды Хеопса, Хефрена и Микерина.

— Но это только три, — заметил я. — А палаток — четыре.

— Четвёртая, в которой я живу, обозначает место эмиссионной туманности "эм сорок два". Углы и соотношения расстояний между палатками совпадают с положением пирамид плато Гизы и объектов пояса Ориона. Неслабо, правда?

— Замечательно! — на всякий случай согласился я. — Теперь можно спать?

Тут-то она и взорвалась:

— Выйди из этой чёртовой палатки! — закричала Рамзия. — Если немедленно не выйдешь, я отброшу её к чёртовой матери! Выходи!

В её голосе было столько растерянности и злости, что я не рискнул спорить. В конце концов, "если женщина просит"…

Я мигом опустил "молнию" на спальнике и проскочил наружу. Прохладно, но терпимо, если, конечно, вынужденный променад не затянется.

Она вышла за мной и приказала:

— Смотри на звёзды!

— Звёзды?

— Подними голову!

Ну, я и поднял. И посмотрел. И обалдел.

Так вот почему в ранние, почти ночные часы, я так хорошо видел призрака: по всему небу протянулось светящееся кольцо. Миллионы ярких, нет — огненных! — точек широким обручем неспешно проплывали у меня над головой. Многие мерцали, меняли цвета и оттенки. Некоторые равномерно вспыхивали, будто маяки на сложном фарватере. Они затмевали настоящие звёзды. Свет Кольца по яркости спорил с Луной, краешек которой висел над перевалом. Захватывающее зрелище!

— Не Сатурн, конечно, — сказала Рамзия. — Но и радиус Земли поменьше…

Я молчал. Я был потрясён.

— Это спутники, Коля. Это орбитальная жизнь человека. Каждая звёздочка — отдельный мир, со своей экологией, традициями, законами. На Земле народу тоже хватает, но благодаря Кольцу уже не так тесно, как было сто или двести лет назад. Мы завоюем пространство, Коля. С тобой, или без тебя. Но с тобой это будет завтра и с удобствами. А без тебя — через тысячу лет и ценой многих и многих жертв. Почему бы тебе не помочь нам? Попроси Его! Ты спасёшь тысячи… нет, миллионы жизней. Ты будешь героем! Всё человечество будет ходить у тебя в должниках.

А я всё глазел на это чудо. Когда? Как? Почему я этого не видел раньше?

— Николай! — строго окликнула Рамзия, и мне пришлось опустить голову. — Оттуда многое видно. И твои палатки тоже. Я шла не к озеру. Я шла к тебе. Но меня перехватили хламиды. Они ведь не только суры… они и тебя охраняют.

— Меня? — удивился я. — Зачем?

— Потому что ты в контакте с Источником. Это очевидно. Я не могу знать, как ты это делаешь, или почему он выбрал именно тебя. Может, это ты какой-то особенный, и твои гены и вправду имеют какое-то значение, а может, получилось случайно. Но я не отступлюсь. Я многое видела в плену, а за эти дни ты показал ещё больше. Теперь я уверена, что Источник существует! И я точно знаю, что его можно просить, а он может услышать. Попроси Его, Коля. За нас всех, попроси!

Мне показалось, что она была готова разреветься… что и говорить: все люди разные, и у каждого — своя фишка в голове.

— Но как его просить? — спросил я. — У меня же нет раковины.

— Тебе не нужна раковина, Коля. Согни ладонь чашечкой и приложи к уху — та же раковина. Он услышит тебя. Попроси. Только для всех. Он даст…

Я послушно собрал ладонь лодочкой и приложил к уху. Точно! Шумит. Как море за дюнами, поросшими высохшим камышом.

За спиной будто выросли крылья. Знак!

Не напрасно призрак хлопал себя по ушам! Ему нужна была лишь раковина возле моего уха. Или ладонь ложечкой. Сумерки ночи прорезали контуры бескрайнего болота, из которого когда-то выползли наши далёкие предки.

— Что ты видишь? — шёпотом спросила Рамзия.

Её дыхание обожгло щеку. Рамзия тесно прижалась ко мне, и я вдруг почувствовал, ощутил, что на ней только Ленкина ночнушка: с широким декольте и разрезами по бокам до самого пояса.

Теперь мы были там вдвоём. И болото до горизонта уже не казалось мрачным и враждебным. Напротив. Это была ванна с горячей глиной, которая только ждала, чтобы в неё вдохнули жизнь. Солнце ласково грело, испарения кружили голову. А ещё была Ленка, с незнакомой улыбкой и чужим, насмешливым прищуром. Запах кожи, волос… непривычный, но не чужой. Я целовал её. Я дышал ею. Я любил её уже за то, что она была моего племени, а значит, частью меня изначально. Мы все из одной колыбели. А она охотно отзывалась на ласку: прижималась и потягивалась, продлевая бесконечное движение ладони от талии к бедру…

IV

Я всегда просыпаюсь в одно и то же время.

У меня нет будильника. У меня нет часов.

Просто я точно знаю, что там, внизу, в котловине, скапливается тёплый воздух, катящийся вниз с перевала. Вода озера охлаждает нижний слой воздуха, и от этого он становится более плотным и тяжёлым. Так образуется слой инверсии. Как только температура воздуха понизится до точки росы, и водяной пар достигнет насыщения — начинается формирование тумана. Наступает особое время. Моё.

В эти минуты я должен быть там, на утёсе.

Время встречи с призраком.

Я осторожно высвобождаю руку из-под волос Рамзии, но она просыпается:

— Джамбудвипа, — говорит она. — Мы были там. Фантастика!

— Да, милая, — соглашаюсь я. — Наверное, это можно назвать и так.

Мне нужно спешить. Теперь я знаю, что мне следует делать.

— Это другое название Гондваны, — уточняет Рамзия, надевая Ленкину рубашку. — Мы были неосторожны. Для безопасного секса у меня не самые подходящие дни…

Мне некогда. Одеваюсь и выхожу из палатки.

Рамзия следует за мной.

— Попроси его, — напоминает она.

Её слова ртутью впечатываются в мягкую почву. Утренний воздух даже не пытается удержать тяжесть её голоса, роняет его в гной, мешает с песком.

— Не хочешь о звёздах, попроси панацею, — говорит Рамзия. Она ловит мою руку и держит, не отпускает, не даёт уйти. — Попроси лекарство от всех болезней. Спроси о вечной молодости или о манне небесной. Нас — тридцать миллиардов. Мы ссоримся. Мы ненавидим друг друга. Нас нужно лечить и кормить. Мы очень хотим жить…

— Хотите жить — не убивайте! — мне неловко за свою попытку объяснить очевидное. — Причём тут Он?

— Спроси его, чего он ждёт, — Рамзия задыхалась от волнения. — Почему он один? Почему пустуют другие места их приземления? Это он их охраняет? Сторожит? Для кого? Для кого он несёт своё вечное дежурство?

Мне удаётся высвободиться, и я быстро иду, — нет, бегу — утоптанной тропинкой к обрыву. Светает. Как стремительно приходит свет! Неужели опоздал? Нет. Вот он. Ждёт. Волнуется.

Сегодня его голос особенно громок. Он оглушает меня грохотом падающей воды, осыпает бисером влаги, благодарит за короткие минуты истинного общения. Я ничего не скрываю. Я чист и открыт. Я прозрачен. Я твёрдо знаю, чего хочу, и поэтому ничуть не удивляюсь, когда солнце прыгает к зениту, а на зелёной глади озера появляются перевёрнутые лодки. Рядом с лодками суетятся люди в оранжевых жилетах, и я счастлив оттого, что "жилетов" пять.

Моё облегчение неимоверно: будто сбросил с плеч целую планету.

Звонкий девичий голос несётся к тёплому небу: "Эге-гей!"

Обрывок страховочной сети свадебной белизной украшает серую громаду камня. Сеть новенькая, будто её оборвало лишь вчера. Нет, не вчера, — сегодня. Только что. Минуту назад.

"Эге-гей! — присоединяются к Василине остальные. — Кела! Круто!"

Они молоды, бодры и веселы. Перед ними вся жизнь.

Я улыбаюсь в ответ и смело шагаю вперёд.

Они отчаянно машут руками.

Что-то кричат, кто-то бросился обратно в озеро. Я лечу вниз, туда, к ним, к счастью и свету.

К своим друзьям, для которых мне удалось отыскать нужные слова…

V

— Добрый день, тётя Катя. Здравствуйте. Случилось большое несчастье. Ваш сын Коля разбился в падении с водопада. Тела его так и не нашли. Мы принесли вам его вещи…

Баллада об убежище

В своём улье Натикрис считалась самым перспективным жнецом, но многие наставники были недовольны её склонностью к масштабу и комбинациям. Казалось бы, чего проще: "плод созрел, пора в корзину"! Но ей всегда этого казалось мало — не всё равно, сколько адаевы упадёт с одного удара по ветке. А конкуренция собственных результатов обещала сладкое безумие: когда внутренний взор пересекает себя несколько раз и замыкается на своём источнике…

Сейчас в её власти была вполне созревшая жертва, с трепетом прислушивающаяся к шелесту приближающегося механического монстра. Неподалёку, в потёмках каменного лабиринта, прятался охотник, готовый принять участие в жатве.

Пастух бездушного уродца сидел много дальше, занятый поглощением пищи и размышлениями о приятном. Сейчас он был спокоен и счастлив, но пройдёт немного времени, и его адаева станет ключевой фигурой в завязи грядущей комбинации. Именно пастух поможет Натикрис собрать неслыханный урожай. Её улей пойдёт в рост, и все, от несмышлёнышей до наставников, на долгое время забудут о дурацких ограничениях Сеятеля.

Натикрис даже потемнела от нахлынувшего возбуждения: если всё сложится, как надо, она сама сможет основать свой улей! И для этого следует всего лишь немного поработать с дикой порослью: нагнать страху здесь, ослабить внимание тут, а ещё немного совпадений, злости, отчаяния и зависти… это так просто! И рискованно. Адаевы сильны убежищем, а Сеятель — джокером. И опасность тем больше, чем больше завязь. При неблагоприятном раскладе можно лишиться не просто куска реала, но и собственной сущности. О чём, собственно, и предупреждали наставники.

Только прочь суеверия и предрассудки!

Сеятель один, посевов много. За всеми не уследишь даже при Его возможностях. И адаевы, свободной от тьмы, уже полсотни урожаев не наблюдалось. Зло — их второе имя, а первое — ненависть… не суть шарады. Самое сложное — устойчивое направление ветра. Но, судя по всему, полярная область повышенного давления опустилась надолго. Циклоны отгорожены…

Можно рискнуть.

Натикрис решилась, и подобие жизни коснулось жертвы. Цепь событий дрогнула и тронулась с места — жертва одним ударом сломала безобидной конструкции хребет. Потом вспышка, хлопок, звон металла и шорох опавшей ракушечной крошки. Охотник, желая понять, что происходит, неосторожно выдвинулся из укрытия. Вновь вспышка, вторая… жертва и охотник опускаются на щербатое основание каменного лабиринта. Замирают.

Адаева-жертва стонет и шёпотом зовёт на помощь.

Никто не придёт. Пастух далеко, а охотник уже лежит в корзине. Жертва сама выбрала себе судьбу: сперва выстрелив в неведомое, а после — в своё спасение, которое тихо скончалось во мраке боли и страха.

И ведь это только начало! — ликовала Натикрис. — Начало падающей цепи! Из настоящего в будущее. Из будущего в прошлое. И обильная жатва зафиксирует реальность. Теперь только следить, чтоб не прервалось, не ударило.

Потому что если ударит, то насмерть.

***

Тонкий ломтик буженины поверх бутерброда с брынзой был не просто удивительно вкусной добавкой к обычно пресному рациону — он означал начало сытой, полноценной жизни, от предвкушения которой кружилась голова и сладко ныло под сердцем.

Леонид к бутерброду чуть прикусил молодого чеснока и сделал порядочный глоток из чашки: набор Хайсон! Знай наших! Это не кочерыжки грубого помола, которые народ привык заливать кипятком. Может, Линней и сумел бы обнаружить таксономическое отношение этого гербария к чаю, но пить отраву они с Тинкой уже никогда не будут.

Что и говорить: прощай нищета! Впрочем, гневить судьбу, наверное, не стоит. Правильнее сказать: прощай бедность! Ведь нищета — это когда холодильник пуст, а как его наполнить неизвестно. А бедность — это когда знаешь, как заработать на продукты, вот только денег нет даже на холодильник…

Тревожно пропищал зуммер ноута — на экране заморгала напоминалка: пора подниматься на поверхность, время связи с заказчиком. Леонид сбросил сообщение, сделал ещё один круг: бутерброд, чеснок, чай, а потом поглубже откинулся в складном матерчатом шезлонге. Работа двигалась: "черепашки" поедали неизвестность, как черви прогрызают яблоко — картинка на экране росла, а масштаб автоматически укрупнялся. Рукава, изгибы, уровни… Клиент может и обождать. И если у Тинки её "лошадки" работают так же споро, то испытания они закончат до конца недели, а там и обещанный исполкомом акт о внедрении…

И большие, настоящие заказы!

Будет возможность снять офис, поместить объявления в газеты, поклеить рекламу… "трёхмерное сканирование крупных промышленных объектов"! "Семейство роботов-маркшейдеров, увязанных в единую киберсистему". Звучит!

Вот только словечко нужно подобрать: "черепашка" не нравится Тинке, а ему "лошадка" не по душе. Нужно что-то тёплое и ёмкое. Роботы и киберы — старо и затаскано. Роботинки? Киберяшки?..

А клиент подождёт. Да и о чём говорить? Что всё в порядке? Глупости! Это когда караул с криками "амба" и "всё пропало", тогда и звонки, и песни про "форс-мажоры", про стихию с "обстоятельствами". Но пока плановая работа — бутерброды и чай куда уместнее пустого дежурного звонка.

Леонид доел бутерброд и в сомнении покосился на кулёк с едой. Нет. За следующий кусок мяса он примется, когда "черепашки" уйдут настолько далеко, что придётся идти вслед за ними. Разумеется, часть самоходок придётся вернуть: границы исследуемой области катакомб определены заказчиком.

Но это ещё минут тридцать-сорок. А пока…

Леонид допил чай и задумался.

Первым делом — квартира.

Хватит ютиться по углам и комнатам! Они снимут свою, отдельную квартиру! Может, и двухкомнатную. А что? Спальня и кабинет! И хорошо бы с большой светлой лоджией. И машину отремонтировать. Срочно! Восьмёрка-развалюшка уже давно крыльями хлопает, даже мыть страшно, не то что ездить. Стартер, помпа… да! Квартира, машина… а цепторские тазики как-нибудь в другой раз.

Тинка-выдумщица! — тратить аванс на кастрюли… где она их хранить будет? Под кроватью? Так там всё инструментами занято. Утром едва не поссорились из-за железа. Ей, видите ли, надоело у хозяйки просить…

Один из "рукавов" растущего трёхмерного лабиринта замигал красным. Леонид протёр руки влажным платком и переложил ноут со столика к себе на колени. К его большому сожалению, аварийный сигнал перезагрузкой не убился, а тестирование только подтвердило диагностику системы: неисправность самоходки.

"Так-то, — подумал Леонид. — Не говори гоп…"

Он собрал остатки еды в кулёк, ещё раз вытер руки платком и распечатал схему коридора, в котором "подвисла" одна из "черепашек".

Немного успокаивало полное отсутствие контакта: ни звука, ни "картинки". Если "ва-аще" ничего не работает — скорее всего, чепуховая неисправность: фишка соскочила или что-то с питанием.

Это когда всё работает, но "не так"… о! Тогда и наступают кишкомотальные времена: попробуй отыскать битую микросхему или сбой в программе. Тем более что остальные стереотипные изделия продолжают исправно "фунциклировать"…

Леонид вернул ноутбук на столик и выбрался из шезлонга. Он взял из сумки фонарь, ещё раз глянул на схему маршрута и пошёл в сторону уснувшего механизма…

Луч фонаря выхватывал рубленые стены, тени плясали и корчились, было тихо, сухо, спокойно. Ему нравилось здесь работать: удивительно мирно. Все проблемы там, полусотней метров выше. А здесь ни суеты, ни давки. Никто не дышит в спину и не загораживает горизонт. Впрочем, горизонтом местность, конечно, не баловала… не заладилось у неё с горизонтом. Зато во всех других отношениях убежище что надо! Здесь нет тёщи, для которой зять — придурок: вместо того, чтобы идти работать, дни и ночи просиживает у "телевизора с кнопками". И хозяйки коммуналки здесь нет, с её вечным ворчанием о скрипе кровати, — спать ей мешает! Вот и приходится с Тинкой в посадку за город ездить — какой же секс без стонов, криков и седьмого пота?!

Леонид остановился и с нежностью погладил шершавую поверхность ракушечника: не зря судьба привела его в подземелье. Вот куда нужно бежать от проблем — в катакомбы! Здесь классно! А наверху — мрак и скрежет зубовный.

"Обидно, конечно, — подумал Леонид, — на пороге успеха радуюсь не пройденному пути, а булке с колбасой и перспективам секса без оглядки на ревнивых соседей".

Он сверился со схемой — цель рядом. Наверное, за тем поворотом. "Похоже, пришли…"

Он сделал ещё несколько шагов и понял, что не столько "пришли", сколько "приехали": посреди коридора свернулся калачиком человек, он тихонько поскуливал. Повсюду валялись обломки самоходки, какие-то манипуляторы ещё дёргались. А в шагах пяти дальше лежал покойник с большим, длинным пистолетом в правой руке.

"Это он в черепашку стрелял? — немного заторможено подумал Леонид. — А в "скрюченного" нечаянно попал? Случайный прохожий? А мне теперь что делать?"

"Прохожий" едва слышно вздохнул и чуть шевельнулся.

— Эге, парень! — обрадовался Леонид. — Да ты живой!

Он присел рядом со скрюченным, перевернул его на спину и понял, что радоваться было нечему: скулёж прекратился, а под человеком натекла большая лужа крови, он перестал дышать и уже не двигался. Леонид осмотрелся. Ему было понятно, что убираться отсюда нужно немедленно и со всей прытью, на какую только способен.

Но что-то его не отпускало.

Рядом чувствовалось что-то лишнее и чужое…

Леонид зябко повёл плечами. Ощущение недоброго присутствия не проходило. Даже усилилось. Стало холодно. И сыро. Он направил луч фонаря на покойника с пистолетом и увидел у него вместо глаза чёрную вздутую рану.

— А моя черепашка, значит, отстреливалась? — криво пошутил Леонид. Его голос звучал растерянно и жалко. — Сообразительная такая "лошадка": отыскала где-то оружие, запаслась патронами…

Через секунду он разглядел пистолет и у "скрюченного".

— Однако!

По всему выходило, что "скрюченный" увидел самоходку, испугался и принялся её топтать. На шум кто-то пришёл, и "скрюченный" с перепугу пальнул в любознательного прохожего. Но у пришедшего тоже был пистолет, и они устроили состязания по точности стрельбы.

И победили. Оба.

А в результате на руках два трупа и неясный криминал: то ли "непредумышленное убийство", то ли "нарушение техники безопасности, повлёкшее за собой человеческие жертвы".

Давящее на психику ощущение чужого присутствия исчезло, и Леонид будто проснулся: обрёл способность думать и действовать. Он отыскал материнскую плату уничтоженной "черепашки", вытащил из колодки чип оперативной памяти, положил его в нагрудный карман рубашки и побежал обратно, к своему командному пункту. У компьютера он не решился тратить время на сбор самоходок: ограничился командой "спрятаться и замереть", собрал кресло, столик, сложил ноут с принтером и быстрым шагом двинулся к выходу.

"Звоню в милицию, — решил Леонид, поднявшись до уровня, на котором обычно проходили экскурсии. — Как выйду на поверхность, первым делом в милицию!"

Но в милицию звонить не сложилось: мобила, оказавшись в зоне действия связи, немедленно отсчитала десяток неотвеченных звонков. Первые два от Герасимова — как договаривались, полчаса назад. Пунктуальный, однако, заказчик попался! Остальные от Тинки.

Леонид набрал номер, но ему ответил незнакомый женский голос:

— Слушаю вас.

— Это я вас слушаю, — занервничал Леонид. — Я звоню жене, а вы, простите, кто?

— Вы, наверное, Леонид, — обрадовалась женщина. — С Кристиной всё в порядке, не волнуйтесь. Она на приёме у депутата Кусинского. Её только что привезли. Какое-то недоразумение… они сейчас на хоздворе. Я перезвоню Артёму Петровичу. Скажу, что вы уже едете…

— Не понял, — признался Леонид.

Он вышел из тени входа в катакомбы. Солнце тут же надавило на плечи. Глаза заслезились от яркого света.

— Пятнадцатый километр, — едва не пропела женщина. — Кристина сказала, что вы в Бородкино? А мы сразу за Истином. Как проедете посёлок, через пять километров будет указатель "ФК "Крестьянский край"". Поворачивайте направо. Они вас ждут. Хорошо, что вы так быстро перезвонили. Вы — молодец!

Она отключилась.

— Вот тебе и двухкомнатная квартира, — сказал себе Леонид, опуская до упора оба стекла в машине. — И какао с маслом…

***

Кусинский напоминал Никиту Сергеевича Хрущёва из старинной кинохроники: невысокий, плотный, улыбчивый, с заметной посреди тёмных волос розовой залысиной.

— Не, ну "кулибины", мать вашу! — с фальшивым воодушевлением восклицал он, смахивая пот с макушки и поминутно вытирая ладони о свои необъятные бёдра. От этого на светлой материи оставались тёмные полосы, и брюки выглядели неряшливо. — И вот эти, значит, "мышинки" шпионят на моих землях?

Он пошевелил носком припорошенной пылью обуви "черепашку", будто и в самом деле примеривался пнуть пойманного шпиона и диверсанта.

— Кристина, посиди пока в машине, — сказал Леонид жене.

Кусинский дёрнулся было что-то сказать, но Тинка уже уселась на пассажирское место "восьмёрки" и захлопнула дверь.

— Почему же "шпионят"? — пожал плечами Леонид. — Обычная апробация перед пуском в серию. И это не наша инициатива. У нас предписание…

Он уже почти успокоился. Было понятно, что покойники из катакомб к этому недоразумению отношения не имели. Тинка в машине, какая ни есть — безопасность. Поговорить с ней пока не получилось, но, судя по её невозмутимости, всё в порядке.

Зря беспокоился. Как только "Хрущёв" разберётся в ситуации, они сразу уедут. Наверное, придётся сразу к Герасимову. Однако странные полигоны он выбрал. Там — люди стреляются, здесь — феодал какой-то…

— Показывайте, — приказал "феодал". — Что ещё за предписание?

Леонид с готовностью протянул исполкомовское направление на апробацию.

— Так, — сказал Кусинский. — Подписал Герасимов. Это кто такой?

— Не знаю. Человек из кабинета.

— Какого? — спросил Кусинский.

— Высокого, — ответил Леонид. Присутствие троих охранников в чёрных очках способствовало терпению, но допрос под палящим солнцем действовал на нервы. — На седьмом этаже, где-то посередине коридора, справа, если идти от лифта…

— А вот мы сейчас узнаем, что за птица твой Герасимов, — пообещал Кусинский и вытащил мобилу.

Леонид пожал плечами. Было жарко. В машине окна опущены, да и сама "восьмёрка" в тени, но всё равно Тинке должно быть не сладко в этой духовке…

— Сергей? — закричал в трубку Кусинский. — Приветствую. Да, я. Ничего, нормально… путём… всё, умолкни! Я тебе звоню, значит, мне нужно. Вот. Это правильно. Ты мне скажи, кто такой ГерасимоВ А. В.?

— Алексей Викторович, — подсказал Леонид.

— Алексей Викторович, — немедленно уточнил в трубку Кусинский. — На седьмом этаже… Управление земресурсов? Техотдел… А ты не можешь мне сказать, за каким хером… нет. Не нужно. У тебя вертушка под рукой? Ага. Ты меня на него переключи. Да. Я сам с ним говорить буду…

Кусинский в очередной раз вытер рукой пот с лысины и провёл влажной ладонью по брюкам.

— Алексей Викторович? Кусинский беспокоит. Да. Фермерский концерн "Крестьянский край". Ага. И депутат в том числе. Ты Иванковых знаешь? Да, верно. Кристина и Леонид. У тебя работают? А теперь скажи мне, Викторович, что они делают на моей земле? Испытания? А почему меня не поставили в известность? Что ещё за уведомление? А ну, обожди!

Он отнял трубку от красного влажного уха и рыкнул одному из бойцов:

— Ринате звони, быстро. Пусть в приходном журнале поищет уведомление облисполкома. На этой неделе… — и опять в трубку. — Даже если есть такое "уведомление", на каком основании нарушается моя депутатская неприкосновенность? Действия твоего отдела расцениваю как розыскные мероприятия на моей территории и, будь уверен, сегодня же жалоба на твой произвол будет на столе у Федорчука…

Боец, шептавшийся в стороне со своим телефоном, поднял руку, привлекая внимание, а когда поймал взгляд хозяина, кивнул. Кусинский чуть поморщился, но тон не убавил:

— Потому что так не делается! Ты меня слушай! Подсылаешь ко мне детей со своими игрушками… да охране плевать на твоё уведомление! Ты хотел, чтобы их застрелили? — Леонид вздрогнул. — Три пожара за пять лет! У меня рапс сохнет, твою мать! Через две недели — уборка. Если рипак вспыхнет, вся область до осени тушить будет! Да ещё Истин под боком. Посёлок спалить хочешь? Десять тыщ душ запиши себе на лбу, бумажная твоя душа! Поимённо!

Он опустил руку с телефоном и совсем другим тоном спросил:

— Обедать будете?

Леонид почувствовал, как Тина перевела дух.

— Нет, спасибо, — сказал он. — Недавно, знаете ли, обедали.

— Чувствуется, — равнодушно сказал Кусинский. Было заметно, что он уже думает о чём-то другом. — Надеюсь, чеснок было чем заесть?

Леонид сделал шаг назад.

— Не смущайтесь, молодой человек, — ухмыльнулся Кусинский. — Меню молодых семей, промышляющих наукой, для меня давно не загадка. А с наукой мы дружим. Да-с! Две тысячи тонн рапсового масла в год! А из масла гоним дизельку. Пойдёмте, покажу наше производство.

— Нет, — покачал головой Леонид. — Нам нужно ехать.

— Да и отсюда всё видно, — не хотел их отпускать Кусинский. — Вон там, за церковью, у нас крытые тока, квадратный километр площади, между прочим! По технологии, сразу после уборки рапсу нужно дать отлежаться. А там у нас лущильня, сепараторы, пресса, экстракторы… а там цистерны, видите? На возвышенности? Дизелька из рапса! К уборочной для себя оставили. Уборка, дискование, вспашка на зябь. Всё на своём топливе… будущее человечества!

— Что же вы цистерны на возвышенности установили? — удивился Леонид. — Обычно их в низине прячут, вдруг течь…

— А ты что, пожарный инспектор? — насупился Кусинский, но через мгновение доброжелательно добавил. — Это чтоб самотёком бензовозы заправлять. Может, ко мне работать пойдёте? Сегодня без компьютерщиков — никак!

— Мы не компьютерщики, — устало возразил Леонид. — Мы — системщики. Микроконтроллеры, датчики, исполнительные устройства…

— Но "мышинки" эти сами делали?

К большому неудовольствию Леонида, Кусинский всё-таки толкнул ногой "черепашку". Та отъехала от него на несколько шагов и принялась за диагностику: с минуту манипуляторы шевелились, ощупывая важнейшие узлы и крепления на корпусе.

— Сами, — недовольно сказал Леонид. — Вы позволите нам собрать своё имущество?

Не дожидаясь разрешения, он попросил Тину дать "черепашкам" команду сбора.

— "Лошадкам"! — тихо, но с вызовом поправила его Кристина.

— И что теперь? — с любопытством спросил Кусинский, вытягивая шею в попытке разглядеть, как Тина набирает на ноуте команды.

— Теперь они скачут к нам. Как соберутся, погрузим в машину и уедем. Это недолго. Пять-десять минут.

— А мы вас не гоним, — широко улыбнувшись, заверил Кусинский. — Может всё-таки обед? Зря вы так дичитесь, молодые люди, даже обидно как-то. Подумаешь, обознались. Тут у нас, у ручья, "дикари" автостоянку организовали, — он махнул рукой куда-то в сторону Истина. — Никчемный народец! Жгут костры, гадят… того и гляди пожара наделают. Вот ребята и решили, что девушка оттуда.

— На побережье стоянка дорогая, — примирительно сказал Леонид. — Люди, может, год на бензин деньги копили, чтоб приехать…

— Я и говорю, — пусть дома сидят, если денег только на бензин хватает, — пробурчал Кусинский. — Как кто-то из "дикарей" мне хоть какую-то пользу принесёт, так и конец света наступит. Попомните мои слова! Бездельники! Вот вы, к примеру, — белые! Нет времени пляжиться. Верно?

Леонид неохотно кивнул.

— И я работаю, — сказал Кусинский. — В этом году ещё ни разу на море не был. Выходит, мы с вами одного поля ягода. Должны понимать это, и помогать друг другу. Я — депутат! И за новации во всех отраслях народного хозяйства! У меня, кстати, несколько институтов под крылышком. Я ведь не только рипак в дизтопливо… у меня строительство, биоэнергетика, фармакология. И вам бы местечко нашлось.

— А фармакология, каким боком? — перебил его Леонид.

Тему сотрудничества ему хотелось отодвинуть как можно дальше.

— Анестетики, — с готовностью ответил Кусинский. — Мы занимаемся каннабиноидами.

— Наркотики? — удивился Леонид. — Марихуана? Гашиш?

— А что тут такого? Важен не факт применения, а доза. Я уже несколько лет веду борьбу в Верховной Раде за снятие всех ограничений на производство и распространение конопли. Не слышали?

Леонид отрицательно качнул головой.

— Конопля — не наркотик, а решение многих проблем, — со значением сказал Кусинский. — Это качественный текстиль, долговечная не желтеющая бумага, биотопливо, прочные и дешёвые композитные материалы. Что такое "посконь", знаете?

Леонид пожал плечами, и Кусинский с воодушевлением продолжил:

— Мужская конопля, к вашему сведению. В ней волокно крепче. И выражение "Русь посконная" отсюда же… Ничего дурного в конопле нет. Как нет ничего дурного в табаке, сахаре или винограде. Напротив — важнейший социальный амортизатор! Кого не интересует реальность: добро пожаловать в мир грёз! Вирт — лучшее убежище от ужасов реальной жизни. А как вы думаете, почему Господь подарил нам кино, телевизор и компьютер? Да потому что нас много! Нас охренительно много! Именно сегодня и сейчас идёт отделение зёрен от плевел: кто-то выбирает пепси и вирт, а кто-то реал с самогоном. А что до свободы торговли, так ведь всем выгодно! Особенно державе! Эта статья налогообложения по доходности многократно превысит поступления от спиртовой отрасли. И народ вместо хулиганства на улицах будет тихо по домам сидеть. Ведь наркобандитизм не из-за агрессивности наркоманов. Нет! Только из-за цены на продукт! Полная аналогия с американским "сухим законом" прошлого века. Распределение всё равно идёт, только по бешеным ценам и вне интересов державы. Если анаша поступит в свободную продажу, то недельная доза будет стоить не дороже одного дня неквалифицированного труда. Наркоману проще отработать этот день на пользу обществу, чем вступать в конфликт с обществом…

"Ему бы трибуну…" — подумал Леонид и чуть скосил глаза на охранников. Те спокойно посматривали по сторонам, равнодушные к жаре и красноречию своего босса. А может давно уже спали: разве разберёшь, что там делается, за чёрными стёклами очков? Может, для того охрана и носит эти чёртовы очки, чтобы никто не понял, когда они спят, а когда только дремлют…

— Лёнчик… — тихо позвала Тина.

Да! Приползли остальные "лошадки" — теперь вся пятёрка в сборе.

Леонид, повернувшись спиной к депутату, подошёл к машине, поднял дверь багажника и по одной, осторожно, загрузил "лошадок" в ниши специальных контейнеров.

Кусинский чуть поперхнулся и неожиданно заинтересовался:

— А почему они все такие разные?

— Что нашёл на свалке, из того и лепил, — признался Леонид. — Вот эта, к примеру, самоходка — из пары роликовых коньков, а эта из скейта. Но стандартная конструкция у меня из листоподборщика. Вот где повезло! Типография убитую дээску выбросила: и ролики, и поддоны… представляете?!

— Да уж "повезло", — немного растерянно сказал Кусинский. — По всему видно, везения тебе не занимать, парень.

Охранники, позабыв о фальшивой демонстрации своей бдительности, рассматривали разнокалиберный киберзверинец.

"Значит, не спят, — подумал Леонид. — Или проснулись".

— А компьютер? Тоже сам собирал? — спросил Кусинский.

— Конечно, сам, — удивился Леонид. — Кто же мне компьютер собирать будет?

Кусинский промолчал.

— Приятно было познакомиться, — преувеличенно бодро сказал ему Леонид, закончив погрузку. — Желаем успехов в вашей самоотверженной работе во благо нас.

— Взаимно, — нахмурился Кусинский. — Может, ко мне на заправку заедете? Я прикажу, — полный бак девяносто пятого зальют. Бесплатно.

— Спасибо, — уже из машины ответил Леонид. — Не нужно. Я недавно заправлялся.

— Три дня назад, — шепнула Тинка. — Восьмидесятым…

Он повернул ключ в замке зажигания, но машина завелась только с четвёртой попытки.

— Бендикс менять нужно, — недовольно сказал Кусинский. — А ещё лучше новую машину купить.

— Обязательно, — пообещал Леонид. — Вот как проведём испытания вдали от депутатских земель, так сразу и купим.

— Шутник! — неожиданно развеселился Кусинский. — "Вдали от депутатских земель…" это на Луне, что ли?!

***

— Спасибо, что быстро приехал, — сказала Тина.

— Не думаю, что это стоит благодарности, — махнул рукой Леонид. — Или были какие-то проблемы?

Он выкатился на трассу и повернул налево, к посёлку.

— Нет, наверное, — Кристина устало потёрла виски. — Испугалась немножко. Думала, посижу в тенёчке, пока "лошадки" рельеф отбивают. А тут эти на джипе… — она увидела, что он напрягся, и поспешила уточнить: — Нет, правда, всё было в "рамках": никаких выкручиваний рук или угроз. Даже какие-то удостоверения показывали. Просто давление силой, понимаешь? Такие лощёные, ухоженные… а шеф их так ваще капитан Сильвер, только попугая где-то потерял…

— Попугай обкурился и на сундуке с пиастрами кайф ловит, — сказал Леонид, Тина улыбнулась. — Только Джон Сильвер был долговязым. И у него не было одной ноги.

— Замаскировался, гад… может, домой? Пообедаем?

Он выдохнул в ладонь и принюхался.

— Почти не слышно, — успокоила его Тина. — Говорила тебе, чеснок не брать! Я вчера крылышки купила. Суп с лапшой на курином бульоне, представляешь?! Правда, в чугунном казанке — кастрюльку хозяйка пожалела.

— Опять про кастрюли? — недовольно нахмурился Леонид.

— Нет, о своём, — сказала Кристина, — о женском.

— С каких это пор наше совместно нажитое "женское" ты полагаешь своим? — притворно насупился Леонид.

— А что, это идея! — засмеялась Тинка. — Теперь будешь за меня вести календарь наших месячных!

— Ну… — протянул он. — Пока ты неплохо справлялась…

Он не успел договорить.

Только что обогнавшая их машина сбавила ход.

— Что за хрень!

Белый "Москвич" продолжал сбрасывать скорость, но когда Леонид, включив поворотик, попытался объехать неожиданное препятствие, оказалось, что слева, борт о борт с его "восьмёркой", движется второй автомобиль, блокируя его манёвры.

— Лёнчик, что им от нас нужно? — тревожным шёпотом спросила Тина.

— Не волнуйся, — сказал Леонид. — Не объяснив нам этого, они вряд ли отвяжутся.

Сопротивляться не имело смысла: машина слева — большой тяжёлый джип с тонированными стёклами. Начни дёргаться — сомнут и за ремонт платить заставят. Джип посигналил и прижался к самому борту "восьмёрки". Леониду ничего не оставалось делать, как выскочить на обочину. "Москвич" продолжал тормозить, и через минуту они все остановились в нескольких метрах от указателя населённого пункта "Истин". Какой-то шутник приписал фиолетовым маркером букву "а" после названия. А Леонид подумал, что ещё не хватает букв "к" и "р" спереди. Ему пришло в голову, что можно было бы попытаться сдать назад, но, глянув в зеркало, увидел, что там уже подъехала третья машина, отрезав путь к отступлению.

Из "Москвича" вышли двое парней. Один остановился у капота "восьмёрки", с интересом разглядывая ржавые разводы на корпусе. Другой подошёл к Тинкиной двери и, согнувшись пополам, внимательно осмотрел салон машины.

— Обознались, мужики? — как можно приветливее спросил Леонид.

— Девушка пусть тут остаётся, — сказал парень. — А ты выходи.

— С чего это?

— Потому что неудобно тебя при твоей женщине из машины вытаскивать, — неожиданно раздался голос слева. Леонид повернулся: правое окно джипа было опущено. — Не дури, парень, — сказал человек с пассажирского сидения. — Осторожно открой дверь и ступай к "мерсу". Там с тобой хотят поговорить.

— А почему "осторожно"? — сдавленно спросил Леонид.

— Потому что если широко откроешь дверь своей мыльницы, поцарапаешь ему машину, — пассажир кивнул в сторону своего водителя. — А Жорик от царапин на стенку лезет. Ты же не хочешь Жорика со стены снимать, верно?

Леонид не стал развивать эту мысль. Расклад, как обычно, был не в его пользу, но, выскользнув из двери, он заупрямился:

— Пусть этот человек отойдёт от моей машины, — он пальцем указал на того, что стоял возле Тинкиной дверцы.

— Есть разница? — чуть удивлённо спросил пассажир Жорика.

— Он должен отойти от окна моей жены! — упрямо повторил Леонид, чувствуя, как начинают подрагивать губы.

— Чё-то я не пойму, — заворчал парень. — Тебя кто в командиры записывал?

Леонид приподнялся на носки, чтобы оценить высоту обочины над полем: если боком, то можно соскочить… вот только, кронштейн треснут. И как назло — правый.

— Рябой, иди в машину, — крикнул с водительского места Жорик.

— А ты мне не указ! — ответил Рябой.

В джипе коротко пропиликало, и чуть хриплый голос брезгливо осведомился:

— Что там у вас делается?

— Парень просит, чтоб Рябой отошёл от его женщины, — доложил пассажир Жорика.

— Он меня слышит? — спросил голос.

— Кто?

— Рябой меня слышит?

— Да слышу я! — крикнул Рябой и пошёл к "Москвичу".

— Рябой, делай, что велит Бондаренко, — распорядился голос, но Рябой уже сел в машину и громко хлопнул дверцей.

— Теперь всё в порядке? — спросил Бондаренко у Леонида.

— Да, — сказал Леонид. — Спасибо.

И он направился к чёрному "Мерседесу", замершему в пяти метрах позади "восьмёрки". Когда он подошёл, заднее стекло опустилось, из салона дохнуло холодом:

— Присаживайся, — хрипло предложил незнакомец в строгой пиджачной тройке, кивая на противоположную дверь.

— Спасибо, я лучше тут, на солнышке, — ответил Леонид.

— А что так?

— Боюсь простудиться, — отрезал Леонид, а потом подумал, что ничего плохого ему пока не сделали, и хамить, вроде бы, не с чего. — Чеснока объелся, — пояснил он. — Мне, пока, лучше так, на расстоянии.

— Ну, как знаешь, — пожал плечами незнакомец. — Обращаться ко мне будешь Захар. На вопросы отвечай быстро и коротко. Я понятно излагаю свои требования?

— Вполне, — кивнул Леонид.

— Отлично. Вопрос первый: как зовут?

— Леонид.

— Неплохо, — одобрительно кивнул Захар. — Имя девушки, фамилия, в каких вы отношениях?

— Жена, Кристина, Иванковы мы…

— Какие у вас дела с Кусинским?

— Никаких!

— Что делали у него на территории?

— Он задержал мою жену. И мне приказали за ней приехать.

— И?

— Я приехал, мы стояли на солнцепёке. Он спросил, кто мы такие и чем занимаемся. Я ответил. Потом мы собрали свои вещи и уехали.

Захар из внутреннего кармана пиджака вынул пачку сигарет.

— Куришь? — спросил он.

— Нет.

— Молодец, — Захар сделал несколько затяжек и вернулся к прерванному разговору. — И кто же вы такие, и чем занимаетесь?

Леонид покачал головой: рутинное поручение исполкома оборачивалось кошмарной стороной.

— У нас предписание от управления земельных ресурсов Герасимова Алексея Викторовича. Маркшейдерская съёмка сильно пересечённой местности: склоны, овраги, катакомбы, заброшенный недострой… всё что угодно. Если результаты нашей новой методики им понравятся, обещали озолотить и обеспечить работой.

— Озолотить? — ухмыльнулся Захар. — А что за методика?

— Мы делаем отряды самоходных аппаратов, которые непрерывно позиционируют себя по отношению к другим аппаратам. Плюс результаты сканирования ультразвуком окружающей местности. В результате получается точная пространственная модель поверхности, по которой они движутся.

— Роботы? — нахмурился Захар, и Леонид сжался, понимая, что этому человеку известно о двух трупах в катакомбах и разбросанных вокруг тел обломках самоходки.

Но Захар спросил не о покойниках.

— И что же не понравилось Кусинскому?

— Что мы проводили испытания вблизи его полей. Боится за свой рапс. У него через две недели уборка. Опасается пожара.

Захар засмеялся.

Он засмеялся неожиданно и зло. Было слышно, как в машине несколько человек поддержали его смех, но юмор был очень далёк от Леонида. Он и не пытался понять. И не улыбнулся даже из вежливости. Просто стоял и ждал, когда сильные и удачливые в должной мере выразят свою радость и перейдут наконец к делу.

— Не парься, — сказал Захар отсмеявшись. — Просто представил себе, как запылают его плантации конопли, а ветер понесёт облака дури на посёлок. — Захар кивнул на указатель "Искин". — Представляешь, сколько народу за раз "подсядет"? Вот это бизнес!

— Почему конопли? — удивился Леонид. — У него там рапс растёт. Он сам так сказал.

— Ну, да, рапс… вперемешку с коноплёй. А чтоб один сорняк другого не давил, мы ему даже оптимальное соотношение подобрали: один к трём. И сорта специальные вывели: конопля пониже, рапс повыше, с примерно одинаковым вегетативным периодом. Перестраховщик! Кому это надо: присматриваться, что там, в десяти метрах от края поля делается?

— Он говорил, что из рапса дизтопливо гонит. Показывал экстракторы, сепараторы…

— "Говорил…" — передразнил Захар. — Работа у него такая, говорить. Главный "говорун" фермерского кодла "Крестьянский кайф". А ещё, наверняка, свою депутатскую программу спел. О том, что анашу нужно свободно в аптеках продавать. Угадал?

— Было, — кивнул Леонид. — И как-то складно…

— Разумеется, "складно", — улыбнулся Захар. — И "нужно". Тогда при отлаженной схеме, Кусинский на следующий год всю коноплю в стране под себя возьмёт. И рапсовое прикрытие ему будет до задницы. И на севооборот ему плевать: эта зараза растёт на чём угодно и после чего угодно. А в катакомбах что ты делал, Лёня?

Переход от мирной аграрной беседы к допросу был столь стремителен, что Леонид растерялся.

— То же самое, — стараясь казаться спокойным, ответил он. — Кибермаркшейдер, апробация, у меня и направление от облисполкома есть, в машине. Могу принести, показать.

— Конечно, — кивнул Захар. — Принеси. И жену успокой. Всё в порядке, птенчики. Не за вами охота…

Леонид под равнодушными взглядами бойцов вернулся к "восьмёрке".

— Куда мы предписание положили? — спросил он у Кристины.

— Здесь, сейчас, — она схватилась за сумку ноута. — Я нарочно сюда спрятала, чтоб не потерять. А что им от нас нужно?

— На кой ляд мы им сдались? — уверенно сказал Леонид. — Мы же никто, Тинка! Босота. Пыль под ногами. Они Кусинского пасут. Оказывается, он наркодепутат. И все поля, что мы видели, наполовину коноплёй засеяны. Вот он и боится пожара. Сиди спокойно, малышка. Сейчас разберёмся и уедем.

Он вернулся к Мерседесу и отдал предписание.

Захар внимательно прочёл документ, потом несколько минут разглядывал карту предлагаемой к апробации местности.

— Кто такой Герасимов?

"Началось!" — обречённо подумал Леонид.

— Почём я знаю? Человек из кабинета.

— Но связь с ним есть?

— А как же… он сам мне полтора часа назад звонил.

— И что сказал?

— Ничего не сказал. Связи не было. Я же внизу был, в катакомбах.

— Почему не перезвонил?

— Потому что Кусинский забрал телефон жены. Вот, зараза! — Леонид всплеснул руками. — Мы же у него телефон забыли! Двадцать долларов! С ума сойти…

— Не думаю, что оно того стоит, — усмехнулся Захар. — Но со своей мобилы ты можешь ему перезвонить?

— Кому?

— Герасимову.

— Разумеется.

— Давай.

— Что?

— Звони Герасимову, — безмятежно уточнил Захар.

Леонид набрал номер. Ему ответили:

— Лёня, ты где?

— Уехал от Кусинского…

Но Захар, неожиданно легко высунувшись всем телом из окна автомобиля, выхватил трубку из его рук.

— Здравствуйте, меня зовут Павлов Захар Петрович, юрист Зиминой Ольги Степановны, ЧП "Интерша". Представьтесь, пожалуйста… приятно познакомиться. Алексей Викторович, объясните мне, почему облисполком проводит какие-то исследования вблизи наших промышленных коридоров, не поставив нас об этом в известность?.. Нет. Никакого уведомления не было. Учётом поступающей документации занимаюсь я лично. Уверяю вас, уведомления не было… что значит: "тогда не наше дело"? У нас международные договора: компост и мицелий отправляем в Россию, Румынию, Болгарию, Турцию. А ещё селекция и генетика зерновых и масличных: сорта, гибриды. А вы ведёте геодезию в коридорах, параллельных нашим лабораториям. Я же вижу по вашим схемам, что это не может быть случайностью… Обязательно, приеду, не сомневайтесь. Я этого так не оставлю. Сегодня нет. Завтра до обеда… нет, не нужно. Уверен, что найду вас, всего доброго…

Он вернул Леониду мобилу и о чём-то задумался.

Леонид покорно стоял рядом. "Главное — перетерпеть, — думал он. — Перетерпеть, переморгать… ясное дело, что влез во что-то непотребное. Но вечер обязательно наступит. Попьём с Тинкой чаю, заберёмся под простыню, спасаясь от комаров, и тесно прижмёмся друг к дружке…"

Он так ясно представил себе гладкое, упругое тело жены, нежную кожу… что даже не сразу понял, что Захар вновь у него о чём-то спрашивает.

— Давно работаешь на Герасимова?

Но ответить Лёня не успел. Коротко взревев сиреной, подкатила патрульная ГАИ с тонированными стёклами.

"Что-то много сегодня чёрной тонировки, — подумал Леонид. — Будто на похороны собрались…"

Из машины вышли двое патрульных: здоровенные дядьки в возрасте, бывалые, тёртые, равнодушные…

— Что за сходняк, уважаемые?

— Приятелей встретили, — дружелюбно ответил парень, что стоял рядом с капотом "восьмёрки". — На минутку тормознули…

Он и вправду вернулся к "Москвичу", сел в машину, и они с Рябым уехали.

Джип, мягко шурша шинами по ошмёткам асфальта обочины, проехал метров десять вперёд и остановился. Из него вышли Бондаренко с Жориком. Закурили, облокотились о борт высокого внедорожника и замерли, наблюдая.

— Кто водитель "восьмёрки"? — спросил патрульный.

— Я, — упавшим голосом сказал Леонид.

— Документы на машину, и поднимите капот.

— Я вижу, ты занят, — подытожил Захар, возвращая предписание. — Продолжим в следующий раз. У тебя был тяжёлый день, Лёня: катакомбы, допросы, покойники… вот, возьми в порядке компенсации… — и он протянул Леониду стодолларовую купюру.

— За что? — спросил Леонид, принимая деньги.

— За утерянный телефон, — пояснил Захар. — Не теряйся, парень. Вот тебе моя визитка, — и он вновь удивил Леонида своей скоростью и гибкостью, — змеёй выскользнув из окна машины, вложил визитку в нагрудный карман Леонида. — Если решишься, обязательно позвони. Нам нужны такие головастики, как ты. И сходи с женой на пляж, Лёня! Середина лета, а у вас такой сметанный вид, будто только вчера из Сибири.

— За заботу спасибо, — сказал Леонид. — А вот деньги заберите. Не на паперти…

Он и сам не мог сказать, что на него нашло: пережитый ужас в подземелье, страх за Кристину или молчаливая поддержка милиции. Но он протянул руку и опустил стодолларовую банкноту в салон "Мерседеса".

— Мы, Иванковы, работаем, но не побираемся…

— Очень благородно, — без тени сарказма сказал Захар. — Глупо, но уважаю. Пожалуй, гордость в твоём положении — неплохое убежище от амбиций. Разговор не окончен, Иванков. Ещё увидимся…

Окно закрылось, и машина уехала.

Леонид подошёл к "восьмёрке" и достал из кармашка козырька документы.

— А этим что от нас нужно? — спросила Кристина.

— Хорошее поведение, — буркнул Леонид.

Он передал документы патрульному и открыл капот.

— Ваша машина в розыске, — дружелюбно сообщил патрульный. — Придётся проехать в управление. Нет-нет, — видя, что Леонид собирается сесть за руль, поспешил уточнить патрульный. — Вы поедете с нами. А мой напарник поведёт "восьмёрку".

Леонид полез на заднее сидение патрульной машины. Там уже кто-то был.

Герасимов.

— Не ждал?

— Нет, — признался Леонид. — Не ждал. Но я чертовски рад вас видеть!

— Ты улыбочку свою спрячь, — посоветовал Герасимов. — Сейчас у тебя зачёт по скорбному виду — не каждый день арестовывают. Вот как от бандитов отъедем, так и начнёшь улыбаться.

***

— Они на самом деле бандиты? — спросил Леонид, наблюдая через заднее стекло, как "Нисан Патруль", моргая левым поворотником, развернулся и уехал в обратную сторону.

— Нет, клоуны. Считай, бесплатно в цирк сходил… почему вовремя на связь не вышел?

— Думал не обязательно. А почему "бандиты"? Они же грибами занимаются.

— Как же, "грибами"… у них там, в катакомбах, фитатрон на десяток гектар будет. А грибами, конечно, занимаются. А как же? И не просто для отвода глаз: в компосте, который они по всему миру рассылают, вкладыши с новыми сортами и гибридами конопли, мака, белены, коки… наука! Очень выгодное предприятие. Даже если знать ВСЁ, — подкопаться трудно — научные исследования.

— Не понимаю, — признался Леонид. — Значит, вы — не управление земельных ресурсов?

— Отчего же? — вскинул бровь Герасимов. — В том числе и "управление". А за апробацию не беспокойся. Считай, уже на довольствии. Тут такие люди твоей работой интересовались, что мне самому впору у тебя дружбы искать…

— Да ладно вам прикалываться, — отмахнулся Леонид. — А вы и про плантации конопли знаете?

Герасимов закатил глаза и тяжело вздохнул.

— Забудь, Лёня. "Плантациями" занимаются другие люди. А мы с тобой влезли не в свой огород, понимаешь?

— Но если вы всё знаете, почему не арестовываете?

— Много причин, Лёня. И не думаю, что для твоего здоровья будет полезно знать хотя бы часть из них. Ведь у нас как: меньше знаешь — крепче спишь. Невежество — убежище от неприятностей. Жаль, что ты вовремя на связь не вышел. Приходили большие шишки из Интерпола. По делу Кусинского, разумеется. Я им о твоей кибернетике рассказал. Конкретно интересовались. На уровне твоего переезда к цивилизации поближе. Швейцария! Что скажешь?

— Неплохо, — кивнул Леонид. — Тинка обрадуется. Только вот ещё вопрос. В катакомбах, где я строил карту лабиринта, два человека убили друг друга, застрелили. И вокруг них обломки моей самоходки разбросаны. Мне за это ничего не будет?

— А ты в кого-нибудь стрелял?

— Нет, конечно.

— Тогда чего волноваться? Извини, что втянул тебя в это дело. Твоими машинками я думал прощупать оборону, а получилось — разворошил осиное гнездо. И за это, кстати, меня ждут большие неприятности. Главное — не посадить, а пресечь, такая, вот, штука. Импортные этим уже который год занимаются: системы транспортировки, сбыта, схемы отмывки денег… а тут я, со своей самодеятельностью. Представляю, что вам пришлось пережить. А перед Кристиной я лично извинюсь…

— Так это Интерпол курирует селекционный институт в катакомбах? — перебил его Леонид.

— Что за фантазия? — удивился Герасимов. — Шарашка Зимы — такой же криминал, как и смешанные плантации Кусинского. Только рангом помельче.

— Как же "помельче"? Умельцы Зимы, по вашим же словам, снабжают наркодельцов новыми сортами и гибридами на международном уровне. Общие объёмы выращенного сырья должны быть несопоставимо больше масштабов Кусинского. А Интерполу это выгодно: своими связями они укрепляют авторитет наркогенетиков на международном уровне. Если всё пройдёт по плану, то через какое-то время они будут знать всех по всему миру: от производителя до последнего дилера. А если что-то сорвётся… кому будет дело до наркоразборок в одной из отсталых стран? Вы думаете, что подставили меня, отправив на геодезию сомнительных мест. А на самом деле, подставили вас, открыв под боком МВД международный институт по селекции наркотических растений.

Повисло недоброе молчание.

Потом Герасимов сказал:

— Ого!

Но Леонид только вздохнул. Его беспокоило, что в заднем стекле он не видел своей машины.

— У меня стартер барахлит, — пожаловался он Герасимову. — Ваш коллега справится?

— Справится, — крикнул водитель. — Я девяносто еду. Сейчас догонит.

— А где эти покойники? — поинтересовался Герасимов. — Может, там проход к плантациям Зимы? Кто-то из депутатских бойцов, видно, на разведку ходил. Хорошо бы узнать, что там произошло…

— Это просто! — сказал Леонид. Он вытащил из нагрудного кармана визитку Захара и микрочип с разбитой "черепашки". — У самоходок питание автономное и рассредоточенное по узлам. Изображение и звук наверняка записаны в микрочипе. Нужно только подключить…

— А это что? — чужим, скрипучим голосом спросил Герасимов, вынимая из пальцев Леонида визитку. — Откуда?

— Захар дал. На работу звал.

— Жми на газ, Коля, — жёстко приказал водителю Герасимов. — И мигалку включи, а я подмогу вызову.

— Что случилось, Алексей Викторович? — спросил Леонид.

— Это прослушивающее устройство, Лёня, — сказал Герасимов, доставая мобилу. — Сам смотри. Теперь точно крендец. А мы даже не будем знать, кому дорогу перебежали…

Леонид взял визитку Захара и присмотрелся к выпуклому пятну, с копейку величиной, впрессованному в пластик карточки.

А через секунду их машина резко затормозила: бежевая "семёрка", ехавшая в двадцати метрах спереди, круто развернулась и стала поперёк дороги. Из неё посыпались люди. Корпус машины оглушительно загрохотал, лобовое стекло в один миг сделалось непрозрачным, покрывшись густой сетью трещин, а потом рассыпалось, опало.

Леонид с ужасом увидел, как смялся и разлетелся в клочья подголовник перед ним. Он повернулся к Герасимову, но тот только зарычал и начал заваливаться на бок, а в следующее мгновение его лицо превратилось в кровавое месиво.

Что-то ударило в голову, потом в шею.

"В меня попали", — подумал Леонид.

Он ещё успел удивиться, что ему совсем не больно.

***

— Отвёртка в машине есть? — неприветливо спросил патрульный.

— Да, конечно, — ответила Тина. Она пошарила справа от себя в дверной нише, нашла отвёртку и подала её инспектору. — Когда муж долго не может завести, он там, под капотом, что-то подкручивает…

— "Подкручивает", как же… — недовольно буркнул патрульный. — Контакты просто надо замкнуть…

Он дёрнул на себя рычаг замка капота, поставил ключ в положение "зажигание", проверил "нейтралку" и вышел из машины. Через несколько секунд машина завелась.

Патрульный вернулся повеселевшим.

— Ну, вот, другое дело, — сказал он. — Да вы не расстраивайтесь, Кристина Юрьевна. Это всё для отвода глаз. Доберёмся до города, и поедете домой.

— А вы откуда меня знаете? — насторожилась Тина.

Ей казалось, что у неё дрожит голос. А больше всего ей хотелось разреветься. "Куда вы увезли моего мужа?!" — вот о чём ей хотелось спросить.

— Так мы же милиция! — жизнерадостно пояснил инспектор. — Про всех всё знаем. Меня, кстати, зовут Анатолием Степановичем. Можно просто, Степаныч.

— Приятно познакомиться, — автоматически сказала Тина.

Патрульный выехал на трассу, но через минуту его настроение опять испортилось.

— Эге! Да у вас помпа звенит! Разве можно так ездить? — Степаныч укоризненно посмотрел на неё, будто это она лично, своими руками разломала какую-то "помпу".

— Машиной муж занимается, — отрезала Тина.

— В том-то и дело, что не занимается. О корпусе я вообще молчу! Издевательство над техникой. Как вы техосмотры проходите… буксир хоть есть?

— Да, есть… — ей удалось справиться с голосом. — Куда вы повезли моего мужа?

И она всё-таки разревелась.

Простой вопрос, безобидная фраза, оказалась шлюзом, открывшим слезам дорогу.

— Прекратите истерику, Кристина! — прикрикнул на неё Анатолий Степанович. — Я же вам сказал, это только до города. У вас были неприятности. Чтобы не привлекать внимание, мы сделали вид, что везём вас на штрафплощадку. Всё в порядке!

— Вы меня не обманываете? — спросила она.

Ей казалось, что они увезли Лёнечку навсегда.

Но инспектор не ответил. Он пристально вглядывался вдаль, а машина, дрожа и вибрируя, всё набирала скорость.

Кристина глянула вперёд и увидела столб дыма. И вереницу автомобилей по обеим сторонам дороги.

Какие-то люди бежали к горящей патрульной машине. Анатолий по телефону что-то говорил, а через минуту, объехав по обочине стоявшую колонну, остановился в метрах двадцати от пожара.

Она смотрела на огонь и ничего не понимала: где её Лёня? Почему они остановились? Ведь этот, как его, Степаныч? да? обещал отвезти к Лёне. И сам Степаныч куда-то делся…

Она вышла из машины и пошла в поле. Смотреть на столб дыма и факел огня ей было почему-то неприятно. Кто-то догнал её и повернул обратно, в сторону дороги. Она послушно, как заводная кукла, вернулась к трассе. Ей даже показалось странным, как это она сразу не сообразила: на дороге было очень много людей, не может такого быть, чтоб среди них не было того, кто нужен. Без которого нельзя и незачем жить.

Она ходила между людьми, но Лёни нигде не было.

Она заглядывала в машины. Кто-то брал её за руки, смотрел в глаза, а кто-то отталкивал прочь. И слова. Много, много слов. Зачем? Что им всем от неё нужно?

Пусть лучше скажут, где её Лёня? Его нигде не было…

И как-то сразу наступил вечер. Она почему-то была у родителей. Пили чай, и было очень непривычно, что папа не включал телевизор. А потом утро. И опять вечер.

И вдруг она проснулась в большой белой комнате. Рядом стояло много кроватей. Она встала и пошла по проходу вдоль кроватей, но там лежали только женщины. Они смотрели на неё и о чём-то спрашивали. Лёни по-прежнему нигде не было и это было очень странно.

Он никогда так надолго не оставлял её одну.

Он всегда был где-то рядом. Чтобы она не делала, куда бы ни шла, она чувствовала его, чувствовала, что он рядом. А теперь не так. Его нигде нет. Пусто. Гадко. Мерзко…

И очень холодно.

Возле выхода за столиком сидела женщина в белом халате и белой шапочке. Дверь не открывалась, а женщина что-то сказала. Сказала холодно и решительно. Сказала так, что сразу стало понятно, что между ней и запертой дверью существует прямая, железная связь. И пока голос женщины твёрд, дверь не откроется.

Тогда Кристина легла на пол и решила ждать.

Если у неё не получается его найти, значит, не нужно ему мешать. Он очень умный. Он смотрит — и понимает. Ему нужно только посмотреть, и он уже знает, как это устроено. И неважно, что это: телевизор, компьютер или депутатская программа в газете. И он верил, что у них всё получится. Боже! Как он мечтал о мастерской с окнами на юг! И чтобы суп не из кубиков концентрата, и компот не из прошлогодних закруток, и шоколад не из сои, а на хлеб намазывать масло, а не маргарин…

Он найдёт её.

Обязательно.

Кто-то склонился над ней.

Белый халат, белая шапочка.

Опять эта женщина!

Говорит что-то. И голос уже не такой твёрдый.

Да! Она говорит что-то о Лёне!

— …придёт ваш муж, милочка. Что он скажет, когда увидит вас на полу?

Да она с ума сошла, эта дура!

Лёня умер!

Он ушёл навсегда вместе с чёрным дымом пылающей машины. Под шипение пыхающих искрами шин, вразнобой опускающих обугленный остов на чёрные погнутые жаром диски колёс…

…Вой был ужасен…

Прибежавшие санитары даже замешкались, не решаясь с ходу подступиться к этому горю.

Потому что кричала не Кристина.

Это был крик прозревшего одиночества.

***

Ей удалось упросить папу починить машину.

Вчера он прикрутил на место отремонтированный стартер, и они вместе сделали несколько кругов по микрорайону. Сегодня после обеда она вернётся к родителям. Будет жить у них. А пока утро. Раннее летнее утро, когда пустые дороги и безлюдные тротуары тихо готовятся к очередному набегу машин и людей, которых им и сегодня, как завтра и вчера, придётся нести на своих серых, могучих спинах.

Кристина села в машину, вытащила до середины "подсос" и завела двигатель. Ей было неловко за свой вынужденный шум посреди безмятежной тишины и покоя.

Не дожидаясь, пока стрелка индикатора температуры оторвётся от нуля, она тронулась с места и выехала со двора. Никто не обратил на неё внимания. Потому что никого этот день пока ещё не интересовал.

Это было её время.

Пять часов утра.

Время её дел. Время оплаты по счетам.

При выезде из города, она убрала "подсос", но, выкатившись на трассу, скорость увеличивать не стала. Ехать было недалеко.

Через двадцать минут она проехала Истин, а ещё через минуту свернула с дороги на грунтовку и покатилась по мягкой, укатанной почве. Здесь шум двигателя глушился грунтом, деревьями лесополосы и высокими зарослями кукурузы.

Вскоре она остановилась на скромном пригорке с небольшой проплешиной в стене деревьев.

Тина заглушила двигатель, вышла из машины и открыла багажник. Через несколько минут пятёрка "черепашек" растворилась в зарослях пшеницы по другую сторону посадки.

Она вернулась к машине, запустила ноут и связалась с самоходками: площадь монитора разбилась на шесть частей — в пяти из них были изображения, транслируемые с объективов "черепашек", а шестое оставалось свободным, для протокола команд.

Через полчаса самоходки заняли свои позиции.

Первая пара "залегла" в поле среди стеблей рапса и конопли, вторая — пробралась к цистернам дизельного топлива. Пятая "черепашка" спряталась под кустом роз неподалёку от хозяйственной площадки Кусинского. Там, несмотря на утренний час, царило рабочее оживление: готовились к отъезду нормачки, со своими сапками и узелками с едой. Степенно матерились водители, что-то подкручивая в моторах. А вот и сам Кусинский, распекает женщину в голубой косынке с передником… с фермы что ли?.. да, с фермы: несколько раз отчётливо послышалось слово "молоко".

Убедившись, что всё движется в соответствии с планом, Тина перевела вторую пару черепашек на ручное управление.

Через десять минут коллектор раздатчика был разрезан, а задвижка ближайшей цистерны — открыта. Камеры второй пары самоходок показывали одно и то же: прозрачная, маслянистая жидкость бодро вытекала из трубы и впитывалась в землю. Но Тина не беспокоилась: через минуту грунт насытится соляркой, тогда-то ручей топлива и помчится к краю поля. А там его ждёт первая пара, которая сегодня работает зажигалками.

Тина отправила вторую пару к другим цистернам, открывать остальные задвижки. Пусть льётся!

Через сорок минут всё было готово для диверсии: ручей дизельки образовал в зарослях рапса целое озеро. Первая пара "черепашек" в соответствии с программой сохраняла дистанцию с "озером" и непрерывно пятилась назад.

Одна команда.

Одна искра.

И заполыхает огненный ад.

Что-то удерживало Кристину от ввода последней команды. Она видела, что всё готово, и знала точно, наверняка: что-то не так. Что-то было неправильным, ущербным. Что-то далеко выходило за рамки её ненависти, за границы её представлений о справедливости.

От мучительных размышлений закружилась голова. Испугавшись возможности вновь соскользнуть в безумие, она перевела "черепашек" в режим "прятаться, но быть готовым к действию" и отвлеклась от монитора.

Вышла из машины.

Подняла голову к небу.

Леонид сказал: "Мы — маленькие люди".

"Кому мы нужны? Кому мешали? Жили, как умели. Радовались, чему могли. Нам было хорошо. И нам всё подходило. Почему нас убили? Почему, вдруг, мёртвые Иванковы стали удобнее живых?"

Слёзы давно проложили себе дорожки на её измождённом лице, а она никак не могла опустить голову.

Почему любовь тех, кто как "пыль под ногами", оказалась разменной монетой чьей-то жадности и ненависти?

Наконец она опустила глаза. И увидела пыль, что была под ногами. Там полз жук. И несколько муравьёв. А чуть в стороне, на качающемся кукурузном стебле, сидел воробей. Не чирикал, и не крутил головой. Просто сидел себе и всё. Может, всё ещё спал?

— Доброе утро, — сказал кто-то сзади.

Она обернулась: улыбчивое небритое лицо. Мужчина. Серые шорты и грязные босые ноги. А ещё красные глаза и плохо расчёсанные волосы. Сухой, плечистый, загорелый. В руках авоська. Что-то в посёлке купил. К завтраку.

— С вами всё в порядке? — мужчина всё ещё улыбался. — У нас тут лагерь, а я за дежурного. Хотите чаю? Кофе тоже есть. Я и сахар купил.

— Я сейчас сожгу здесь всё, — глухо сказала Кристина. — Поднимайте своих и уезжайте. Срочно.

— А нельзя ли отложить на несколько часов? — беспечно спросил мужчина. — У нас там дети. Вчера допоздна на море, а потом едва уложили… но это скорее правило. Мы тут дикарями. Проснутся они не скоро. А с пожаром ведь можно и подождать, верно?

"Он мне не верит, — поняла Кристина. — Он думает, что это я так шучу".

Не дождавшись от неё ответа, мужчина пожал плечами и прошёл мимо. Но отойдя на несколько шагов, обернулся:

— А с пожаром вы не спешите. Ветер!

Кристина посмотрела на лесополосу: верхушки деревьев заметно раскачивались в сторону посёлка.

— Переменится, — неохотно выдавила из себя Кристина.

— Нет, — покачал головой "дикарь". — Не переменится. Это я вам, как метеоролог говорю. Уже вторую неделю стационарный антициклон над Ледовитым океаном, опустился и накрыл центральную часть Европы, заблокировал обычный в нашем полушарии западный перенос. Вы это и по радио можете услышать. А по телевизору каждый день показывают бедствия: в Европе ливни и наводнения, а у нас засуха. И устойчивый постоянный ветер. Не переменится!

Он повернулся и зашагал себе прочь.

— И что из этого следует? — крикнула ему в спину Кристина.

Дикарь чуть замешкался, но всё-таки обернулся:

— Из этого следует, что если вы подпалите эти поля, огонь двинется сюда, к посёлку, — крикнул он в ответ. — И дома будут стоять чёрные. И люди месяц будут дышать дымом…

И он ушёл.

А Кристина смотрела на крыши высоток, застенчиво выглядывавшие из зарослей кукурузы, и думала про десять тысяч душ, которые вскоре начнут задыхаться от чада анаши. И будут дышать этой отравой не день и не два…

Это им она собиралась мстить?

Она была в ужасе.

То, что она была готова сделать, уничтожило бы не один мир, и даже не тысячу. И жук с муравьями, и призадумавшийся воробей с десятью тысячами жителей посёлка… всё бы сгинуло в пламени и дыму её мести.

***

Натикрис безучастно следила за опадающими лоскутами несостоявшегося реала и всё пыталась понять, что она сделала не так? В чём была ошибка?

Адаеве оставалось только приказать подобиям жизни. А те бы не стали мешкать: заискрились бы конечностями, воспылали бы огнём, и вот, яростная стена пламени, насыщает корзины её улья на многие циклы вперёд.

Ведь у других получалось!

Всего-то пять сотен километров к полюсу, а тамошний улей до сих пор процветает. И ещё долго будет цвести голубыми змейками своих лучших жнецов. Или те, на островах? А ещё в горах, к востоку отсюда…

Почему же ЭТО не получилось здесь? Мало злобы? Не хватило ненависти? Ведь всё было готово! Как же так?

Всё ближе подступал морок безличия.

"Так и должно быть, — безучастно думала Натикрис, теряя сущность. — Сеятель прислал джокера, и адаева прислушалась к нему, а не к своей ненависти. Всё могло быть по-другому…"

***

Чем усерднее Леонид жевал бутерброд с бужениной, тем больше мясо напоминало полоску пластика, по ошибке положенного поверх куска хлеба с брынзой. Когда ощущение лишнего во рту стало непереносимым, он сплюнул кашицу на пол и отложил остатки бутерброда с чесноком в пакет с едой. Ещё была чашка с чаем. Принюхался. Пригубил. Горячий чай. Сладкий и вкусный.

Дежавю было столь сильным, что он, опрокинув шезлонг, вскочил на ноги. Ощущение надвигающейся беды и невосполнимых утрат.

Леонид уронил чашку и, позабыв протереть руки влажным платком, дал команду самоходкам "спрятаться и замереть". А потом, неловко прижимая к груди ноутбук, побежал к выходу из галереи.

Теперь ему было не просто страшно. Он был в ужасе.

И там была Тина. Одна. Против равнодушного жестокого мира. Неподалёку от выхода на поверхность "проснулся" мобильник.

— Алло?

— Лёня?

— Да, Алексей Викторович, слушаю.

— Ты вот что, Лёня. Закругляйся там. Акт я вам и так подпишу. Есть дело, срочное. Механику свою оставь, после соберёте. Езжай за Кристиной и вдвоём ко мне. Тут у меня импортные товарищи твоей работой интересуются. Так что поспешите. Они торопятся.

Как обычно, шеф отключился, не прощаясь, а Леонид тут же набрал номер жены.

— У тебя всё в порядке?

— Не знаю, — голос неуверенный, слабый. — Я тут в тенёчке задремала. Какая-то хрень снилась. Жутко. Ты не можешь ко мне приехать?

— Уже еду. Скажи своим "лошадкам", чтобы прятались, не до них, а я буду через пять минут. Босс вызывает.

— Поспеши, милый, — тепло ответила Тина. — Мне что-то не по себе.

На удивление "восьмёрка" завелась с первой попытки. Он выехал на трассу, за минуту проскочил Истин и свернул в посадку на грунтовку. Тина уже шла навстречу.

Он остановился, выскочил из машины и крепко обнял жену. Только сейчас, прижимая её к себе, начало понемногу отпускать.

— Что с тобой, Лёнчик? — радуясь его вниманию, спросила Тина.

Но он не мог ей ответить. Промолчал.

— Мне пришло в голову, — сказала Кристина. — Что хорошо бы наших "лошадок" назвать "мышинками".

— Это как маленькие мышки? — улыбнулся Леонид.

— Да, — Кристина улыбалась ему, а он был счастлив.

Жена, её глаза, её руки…

Из-за поворота лесополосы в клубах пыли показался джип. Подъехав ближе, водитель машины заметно сбросил скорость и чуть ли не прополз мимо них.

Леонид приветливо махнул рукой водителю, но что там за чёрными, тонированными стёклами ему ответили — было не разобрать.

— Знакомый? — поинтересовалась Кристина, когда джип, набирая скорость, уехал.

— Просто приятно человеческое отношение, — ответил Леонид. — Увидел людей и притормозил. Чтоб пыли поменьше. Нормальный человек!

— Охранник, наверное, — сказала Тина.

— Вряд ли. Не думаю, что фермеры будут нанимать джип с кондиционером для охраны поля на зелёный корм…

— Поедем обедать, милый? — спросила Тина. — Я суп приготовила. Куриные крылышки с лапшой… или сначала к Герасимову?

Они сели в машину, и Леонид развернулся.

— К Герасимову мы сегодня вообще не поедем, — сказал он. — Сперва сделаем тебе сюрприз, а потом на море. Середина лета, а моя жена белая, будто из Сибири.

— На море! — Тинка захлопала в ладоши, а потом насторожилась: — Мы вместе будем делать мне сюрприз?

— Без тебя не получится… — с сожалением сказал Леонид, выруливая на трассу. — Утром забыл у тебя спросить, где ты кастрюли себе присмотрела?

— Ты собираешься купить нам Цептор?!

— Я просто подумал, зачем ссориться, если есть хороший повод выпросить у тебя лишний поцелуй?

— Один? — уточнила она. — Один лишний поцелуй?

— Ты и тут права, — вздохнул он. — Поцелуи "лишними" не бывают.

Она накрыла ладошкой его руку, лежащую на рукояти переключателя скоростей, и он ощутил редкое согласие с окружающим миром. "Вот оно, истинное убежище, — подумал Леонид, — в руках того, кто любит".

— Я люблю тебя, Кристина, — сказал он.

— А я тебя, Леонид, — ответила она.

Конец.

Примечания

1

— Ты, наверное, шпион, парень? У нас, в Советской России, милиционеры в названиях улиц путаются! Нет! Ты не милиционер! Ты — шпион? Да? Признавайся!!! (японск.)

2

— Нет. Я не шпион, господин начальник. Я улиц не знаю… (японск.)

3

— Я — не шпион! (японск.)

4

Тексты ВСЕХ песен (на русском языке) к Slade отношения не имеют.

Content

Владимир Яценко
Бог одержимых (сборник)

Свежая кровь

Запах удачи

Грязные ботинки

1

2

3

4

5

6

Старик и дети

Крик бога

Эффект одуванчика

Душа Адама

Тень от руки

Последний рейс

Влом и Заноза

Слёзы Сипахи

Бог одержимых

Чертёнок

Блондинка

Расист

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Дежурный по лагерю

I

II

III

IV

V

Баллада об убежище

Примечания