Константин Арбенин

Заявка на подвиг

Сказочное повествование

Саше Арбениной – любимой, жене, другу

I

ДЕЛО НЕБЫСТРОЕ

Жил на свете рыцарь – не то чтобы бедный, а, скорее, среднего достатка. Звался он барон Николай. Жилось ему так себе, не очень хорошо, а виной всему – нетвердый характер и рассредоточенность. Этот рыцарь ни одного подвига не мог довести до конца. Начинал очень лихо, героически, а потом как-то сдувался, отвлекался на какую-нибудь даму сердца или на оружие (и в том и в другом он хорошо разбирался и был страстный коллекционер) и пускал дело на самотек. И его благородные замыслы тихо сходили на нет.

Бывало, вызовет на поединок негодяя, бросит ему в лицо перчатку, а утром проспит и в назначенный час на дуэль не является. Ничего, думает, я его, мерзавца, еще раз вызову да время-то попозже назначу, поближе к вечеру. А потом все никак не соберется перчаток купить, чтобы вызов сделать. Пока соберется – уже другой рыцарь того негодяя давно заколол, оказывается.

А еще вопиющий случай был. Завелся близ Анахронезма (так назывался город, в котором наш рыцарь проживал) лютый змей и стал похищать окрестных принцесс и герцогинь для бесстыдного пополнения своего гарема. Вот и вздумал барон Николай того змея наказать и пленниц освободить, раструбил о своем намерении на весь свет, снарядил коня, вооружения на него понавешал, доспехи пастой «гойя» надраил до ливрейного блеска, а, едва тронувшись в путь, вспомнил, что забыл провиантом запастись. Тогда притормозил он своего коня возле ближайшей продуктовой лавки, зашел в нее, но вместо покупок начал разводить разговоры с тамошней продавщицей из мясного отдела. Как зацепился языком – так и все, пиши пропало! Змей ждет, принцессы и герцогини ждут, конь ждет, придворный оркестр – и тот ждет, репетирует туш. А рыцарь уже позабыл обо всем – до конца рабочего дня так и прошептался со своей продавщицей сердца, а потом вышел на двор – темно уже, конь куда-то упасся, спать хочется. В итоге побрел горе-рыцарь домой, думает: завтра коня найду и по новой в путь отправлюсь. А на завтра, понятное дело, запал уже пропал, настроение небоевое, ну и прочие уважительные причины... Хорошо еще конь у него ученый был, сам дорогу домой находил. Да еще хорошо, что змей нынче гуманный пошел – принцессам и герцогиням создает приемлемые условия, такие, что те нормально плен переносят, а некоторые и вовсе потом от свободы отказываются. И потом, среди рыцарей немалая ныне конкуренция – нашлось, кому змея-похитителя покарать и заслуженную славу себе заработать.

И уж совсем опозорился барон Николай с крестовым походом. И, главное, ведь сам всех знакомых рыцарей взгоношил: идемте, говорит, на неделю в крестовый поход! Те со службы отпросились, укомплектовали рюкзаки и палатки, настроили лютни, переодели дам сердца в походное. А рыцарь накануне выхода вспомнил вдруг, что в этот день футбол показывают – чемпионат феодальных округов! Ну ладно, думает, я только посмотрю самое начало, как там бретонцы с нормандцами сыграют – и нагоню своих. Сел, уставился в чудо-ящик, да так неделю и не вылезал из замка! Кстати, дама сердца, которую он с собой в тот крестовый поход пригласил, нашла себе в походе другого ухажера, а нашему олуху устроила по возвращении настоящую сцену из рыцарских времен. И поделом.

Словом, все рыцари – как рыцари, а наш – неумеха и разгильдяй; все больше дома сидит, а если выползет куда, то еще хуже получается. Домой возвращается ни с чем – щетиной заросший, лицом опухший, латы вечно помяты очередной дамой сердца или ее законным мужем, словом, не рыцарь, а какой-то вечный бой. Старушки, которые возле его замка яйцом торговали, так и прозвали его: бой-рыцарь.

Вот таким балбесом протянул барон Николай до сорока лет, подрастерял на своем ратном пути обе коллекции, врагов себе не завел, друзей распугал и на День рождения остался в полном одиночестве. Призадумался о жизни своей бестолковой. «Мне бы, – вздыхает, – хоть бы один подвиг до конца довести! Хоть бы один свой геройский замысел осуществить!» Повздыхал-повздыхал, покручинился – и почувствовал вдруг всем своим нутром, что на этом присказка его закончилась, а значит, пора бы начаться уже и сказке. С горя выпил он лишнего и пошел на улицу куролесы куролесить: искать ветряные мельницы или еще что-нибудь, с чем можно сразиться, не отходя, так сказать от кассы. То есть, пошел своей сказке навстречу.

Неизвестно доподлинно, что же там произошло ночью – было это началом сказки или еще только быль заканчивалась, – а только утром следующего дня обнаружился наш новорожденный рыцарь в кусте шиповника под стеной своего трехкомнатного замка. Меч его был выгнут скрепкой, а латы измяты, как яичная скорлупа. Судя по всему, он все-таки сразился ночью с какими-то местными разбойниками.

И так случилось, что одна молодая незамужняя женщина по имени донья Маня, которая проживала тут же неподалеку, отправилась этим утром купить полтора десятка яиц, пока не кончились деньги. Купила и смотрит – лежит в кустах рыцарь. Она и стала спрашивать:

– Чей это рыцарь? Кто рыцаря обронил?

А старушки, которые яйцом торговали, говорят:

– Да это ничейный рыцарь. Это ж бой-рыцарь, он никому не нужен – ни на размен, ни на сдачу.

– Как это не нужен? – удивилась женщина. – Мне рыцарь очень даже пригодится.

Старушки ее отговаривать принялись:

– Оставь, красавица, с ним только морока на голову, это ж бракованный рыцарь, шалопут, ни одного подвига до конца не досовершил!

А донья Маня на них цыкнула, ухватила рыцаря под мышки – хватка у нее ничего себе была – и утащила к себе в дом, да так ловко, что ни одного купленного яйца не побила по дороге.

Проспался барон Николай, пришел в сознание, а донья Маня растворила ему кофе, приготовила яичницу. Он и размяк – стал о своей жизни рассказывать да на судьбу всуе пенять.

– Это не беда, – говорит ему донья Маня, – что ты подвиги до конца не доводишь. Некоторые вообще их и не начинают: считают, что подвиги – это пережиток. Так что, не отчаивайся, не все у тебя потеряно, твоя сказка еще только начинается. И вообще, это тебе сказочно повезло, что ты со мной повстречался. Вот я за тебя возьмусь – так ты такое совершишь, о чем другие рыцари и мечтать не пробуют!

– Нет, – возражает рыцарь, – мне дамы сердца не нужны больше, от них только суета и нервозность. Мне другое нужно: оруженосца бы мне, я б тогда горы свернул.

– Хорошо, – говорит девушка. – Я твоей дамой сердца быть вовсе и не собиралась – была бы охота! А насчет оруженосца... это можно попробовать. Так и быть, бой-рыцарь, буду твоей оруженоской, дело хорошее.

– Оруженоской? – изумляется рыцарь. – А время у тебя есть? Подвиги, знаешь ли, – дело небыстрое.

– Время есть, – отвечает донья Маня. – Я учительницей младших классов работаю в бюргерской спецшколе, и сейчас у меня как раз летние каникулы.

– Тогда по рукам!

Согласился барон Николай на такой альянс и по этому случаю у своей оруженоски еще чашечку растворимого кофе попросил – больно вкусный!

А, допив кофе, почувствовал он насущную необходимость принять душ или даже ванну. Донья Маня выдала ему полотенце и мохеровый халат, но предупредила, что вода у нее только холодная: горячую, видите ли, опять отключили.

– Ну да это не беда, – добавляет, – ты ж рыцарь, тебе ж закаляться полезно.

Барон Николай на это заявление такую мину поперек лица изобразил, что самому во рту кисло стало.

– Нет, – говорит, – это не дело – доблестному рыцарю в холодной воде плескаться. Пойдем лучше ко мне, у меня в замке газовая колонка, горячая вода круглый год без перебоев.

Оруженоска на него посмотрела с укоризной и говорит:

– Вот теперь мне все ясно. Поэтому ты, друг ситный, и не доводишь до конца свои подвиги: ты, оказывается, эгоист. Думаешь только о себе, чтобы только тебе хорошо было! А горячей воды, между прочим, во всем Анахронезме нет! И вот что я тебе скажу на правах верной рыцарской оруженоски: ты должен всем горожанам – твоим, между прочим, соседям – прийти на помощь и воду горячую в их дома вернуть! Если не ты, то кто же? И это будет твой первый личный подвиг, которой – при активной моей поддержке, разумеется – ты доведешь до самого логического завершения. Понял?

– Как это? – огорчается рыцарь. – Прямо вот так, с места в карьер? Не успели познакомиться – и сразу за подвиги!

– Подвиги не ждут, – твердо заявила донья Манья и втолкнула барона Николая в ванную, – А чтобы лучше прочувствовать неотложность экспедиции, не ерепенься, залезай сейчас же под холодный душ и раз и навсегда забудь обо всех газовых колонках на свете. Закаляйся, бой-рыцарь мой, барон Николай. А я пока у старушек выспрошу, в каком направлении нам ту горячую воду искать.

Через полчаса барон Николай из ванной вышел – весь раскрасневшийся, взбодрившийся, в оранжевом доньи-манином халате похожий на перезрелый персик. Тут и оруженоска вернулась.

– Значит так, – говорит, – я все, что нам нужно, узнала. Горячей воды нет, потому что из городской котельной похищена важнейшая деталь – Золотой Вентиль. Без этого Вентиля гномы-водопроводчики воду включить не могут. А украл его злостный великан по имени Аноним Имярекович Псевдонимов. Ничего о нем больше не известно, кроме того, что он этот Вентиль крадет каждое лето и этим своим воровством сильно утомил всех жителей нашего города, они его на чем свет стоит ругают.

– И что же мы будем делать? – интересуется рыцарь.

– План такой: идем его искать, вызываем на поединок, побеждаем, забираем Золотой Вентиль, возвращаемся, врубаем горячую воду. После чего ставим памятную зарубку на твоих латах. Если, конечно, такую зарубку не поставит тебе Аноним Имярекович на чем-нибудь другом.

– И всего-то! – горячится рыцарь. – Это запросто, это делов-то на три дня, не больше... Вот только – не опасно ли?

– Опасно, – отвечает оруженоска. – Еще как опасно. А ты чего ж хотел – безопасных подвигов?

Рыцарь нахмурился, пошарил вокруг себя руками.

– Да нет, – говорит. – А, кстати, где мои латы?

– Я их в кузню сдала, мастера у меня там знакомые: отстучат к завтрашнему утру, вот тогда и в путь двинемся.

Рыцарь походил из угла в угол, еще чем-то озадачился.

– А как же я великана на поединок вызывать буду? – размышляет. – У меня ж ни одной перчатки не осталось – все по негодяям раскидал! Есть только кухонная рукавица – горячие кастрюли хватать, но она мне дорога как память, мне ее одна дама сердца подарила, сама сшила... У тебя перчатки лишней не найдется?

– Ну, хватит про ерунду болтать, – перебивает донья Маня. – Без перчаток обойдемся, слава богу, не в каменном веке живем, не в античности – средневековье на дворе! Повесткой его вызовем: время, место, что иметь при себе, вместо печати – черная метка. Сразу явится, как миленький, знаю я этих прохвостов!

На том и порешили.

Утром оруженоска сбегала к кузнецу, получила отремонтированные латы, восстановленный меч да на обратном пути взяла в прокат вьючного ослика. Приготовила завтрак, разбудила барона Николая и заставила его сделать зарядку. Пока пять раз не отжался, в кухню его не пускала – с рыцарями только так и надо. Потом из рыцарского замка забрали оставшееся оружие, погрузили его на осла, туда же – два тюка с консервами и бутербродами. Коня поклажей нагружать не стали: рыцарь от долгого сидения дома тяжеловат сделался, а конь, наоборот, отощал на вольных хлебах – в пору бы рыцарю коня-то на себе тащить.

– Я, – говорит оруженоска рыцарю, – помимо твоего вооружения, еще линейку взяла.

– Какую линейку? – зевает барон Николай.

– Обыкновенную, школьную. Я этим видом оружия очень хорошо владею, проверенная вещь, надежная.

И тронулись в путь – сонный рыцарь на коне да его оруженоска на навьюченном под завязку ослике. Поехали искать великана Анонима Имярековича.

Однако, не так-то просто оказалось на его след напасть. Целых пять дней колесили по горам да по лесам, вкушали прелести и лишения рыцарской жизни. Оруженоске с бароном Николаем нелегко пришлось, он совсем форму потерял, ныл постоянно: это ему не так, это ему не то, вода в озере не фильтрованная, яблоки на яблоне немытые, в пустыне ему жарко, в пещере холодно, в ручье мокро, ох и привереда! И все время домой вернуться хотел, донья Маня еле-еле его сдерживала, вперед толкала, несколько раз даже линейкой по затылку шлепнула для профилактики.

Наконец, в одном селении из-под полы приобрели запрещенный путеводитель «Леса, горы и пещеры средневековья» с картой-схемой. Таких путеводителей когда-то много выпущено было, но потом их по приказанию самого короля Артура Артуровича сожгли – как издание, приоткрывающее постороннему глазу военные тайны королевства. Только несколько экземпляров у спекулянтов-первопечатников осталось, вот один из них донья Маня и выменяла на банку единорогового паштета. Там, на этой карте-схеме, и обнаружили наши герои среди прочих достопримечательностей обиталище злостного великана Псевдонимова А.И., подходить к которому в путеводителе настоятельно не рекомендовалось.

Еще два дня пути добирались до означенного пункта, чуть, было, не заблудились: у барона Николая, ко всему прочему, обнаружился топографический кретинизм, а он сознаться в том долго не решался, пока вообще не зашли в тупик; что же касается компаса, то с ним рыцарь и вовсе обращаться не умел. Только донья Маня ситуацию спасла – взяла компас в свои умелые руки, обозвала рыцаря «двоечником» и вернула экспедицию в нужное русло.

Сказка-то скоро сказывается, да не скоро подвиг совершается. Вот, наконец, достигли рыцарь и его оруженоска ворот великанского замка. Кругом – скалы и трава по пояс. Высокий частокол из острых бревен, ворота, на воротах – почтовый ящик величиной с человеческую дверь. Разбили наши герои возле ворот палаточный лагерь, барон Николай от усталости сразу уснул крепким рыцарским сном, а донья Маня выписала хозяину замка повестку, в которой обязала его явиться с вещами и личным оружием на поединок завтра утром, в 9:00, на территорию прилегающего к замку заброшенного баскетбольного поля. Нарисовала череп и кости для устрашения, поставила свою школьную печать и опустила повестку в почтовый ящик. И только уж потом спать легла, да и то спала вполглаза, всю ночь настороже была, за рыцаря своего переживала. А утром проснулась ни свет ни заря, приготовила легкий походный завтрак, потом, как обычно, растолкала рыцаря и отсчитала с него за завтрак пятнадцать отжиманий.

Вышли на заброшенное баскетбольное поле, стали ждать великана. В 9:00 нет великана. И в 9:15 нет. Наконец, в 9:35 смотрят – бежит, торопится.

Прибежал, в одной руке чемодан какой-то, в другой давешняя повестка. Говорит, тяжело дыша:

– Извините, проспал... – и протягивает повестку: – Великан Псевдонимов Аноним Имярекович по вашей повестке явился собственной персоной.

– Так-так, – говорит оруженоска. – Какой вид оружия предпочитаете?

– Позвольте для начала узнать, с кем имею честь сражаться? – спрашивает великан.

– Барон Николай, рыцарь, – объясняет донья Маня. – Девиз написан на щите.

– Я, извините, в латыни не силен.

– Это не латынь, – говорит оруженоска, – это просто у данного рыцаря с родным языком плохо, трояк с минусом по правописанию. У вас какое зрение?

– У меня дальнозоркость, плюс два.

– Вот поэтому вы и не можете прочитать. А если бы у вас была близорукость, минус три, вы бы прочли запросто. Читаться это должно так: «Подвиг – дело небыстрое». Еще вопросы есть?

– А какой же то рыцарь, – спрашивает великан, – народный или заслуженный?

– Просто рыцарь, – отвечает оруженоска. – Доблестный и героически настроенный.

– А... – говорит великан, – ну ничего страшного... Очень приятно. Я тоже – просто великан, без званий. Значит, мы в одной весовой категории.

– Это как сказать, – говорит донья Маня великану, а рыцарю своему шепчет: – Мелковат великан, не впечатляет. Спорим, ты его с трех ударов в нокаут отправишь?

– Спорим, – кивает рыцарь и берет ее руку в свою. – Со второго.

А великан, и правда, невелик собой, всего в два с половиной человеческих роста, по великанским меркам – ниже среднего. Да и мышцами не особо рельефен, плечи тоже узковаты, в общем и целом – ничего страшного нет.

– Мы тут поспорили, – говорит великану оруженоска, – разбейте нас, пожалуйста.

И подставляют спорщики Псевдонимову свои сцепленные в рукопожатии руки. Великан кивнул, размахнулся, и, разбивая, ногтем задел барона Николая по уху. Вроде и не особо сильный удар был, да только рыцарь так сразу навзничь и пал без сознания, лишь латы зазвенели.

– Я не хотел, – кричит великан Псевдонимов. – Я случайно.

– Да ты что ж, ирод, творишь! – набросилась на него донья Маня. – Еще оружие не выбрали, а он уже тумаки раздает! Сейчас дисквалифицирую и победу барону Николаю сразу запишу, верзила такой!

А великан Псевдонимов аж покраснел – он же действительно не хотел, действительно случайно он рыцаря задел, больно уж рука у него тяжелая. Он оруженоску успокаивает, оглушенного пальцем теребит, чтобы в сознание пришел.

– Не лезь, – отталкивает тот палец донья Маня, – тоже мне помощник выискался!

– Честное слово, я не хотел, – оправдывается великан.

Слава богу, рыцарь быстро в сознание пришел, а то бы несдобровать великану Псевдонимову.

– В общем, это не считается, – говорит оруженоска и рыцарю своему подняться помогает.

– Хорошо, хорошо, – соглашается великан.

Донья Маня развела поединщиков в разные углы поля, сама посередине встала.

– Значит так, – говорит. – Вам, господин Псевдонимов, засчитываются два штрафных очка – за опоздание и за фальстарт. Ясно? Но как вызванная сторона вы имеете право выбирать оружие. Ну? Какое оружие выбираете?

– Оружие у меня одно, – говорит великан. – Я дубину предпочитаю, необработанную, стоеросовую. Вот у меня как раз дуэльный наборчик с собой захвачен.

И выставляет на обозрение большущий, черным бархатом обитый футляр чемоданного типа, в котором аккуратно – одна к другой – уложены две сучковатых дубинищи. Барон Николай как увидел эти предметы, так всем остовом своим покачнулся, даже доспехи у него похолодели, но, делать нечего, правила есть правила. Донья Маня дубины осмотрела внимательно, прощупала сучки.

– Хорошо, – говорит, – принимается. Берите дубины и вставайте друг против друга. Сражаться будем до нокаута.

Помогла она рыцарю забраться на коня – он и стал с великаном практически одного роста. Дала ему в руки дубину – едва дотянула ее из футляра до рыцаря. Потом взяла в руки свисток, сосредоточилась, подает команды:

– Лупить начинаем по свистку. Все понятно? Псевдонимов, спину не горбите! Барон Николай, ворон не считай, на противника гляди!

Досчитала до трех, свистнула. Оба поединщика замахнулись да как съездят дубинами друг по другу. От первого удара рыцарь с коня слетел, а великан на попу шлепнулся.

– Отлично, – кричит донья Маня, а сама от увиденного морщится. – Давайте, давайте, не расслабляться!

Конь рыцарский накала не выдержал, в сторонку отошел, прилег отдохнуть на травку. Поднялись обе стороны на ноги, плюнули на свои ладони, дубины покрепче перехватили.

– Может, хватит? – кряхтит рыцарь.

– Разговорчики во время боя! – строжит оруженоска. – Брек! Сходимся, сходимся, – а сама глаза зажмурила со страху.

Размахнулись, барон Николай великану снизу вверх заехал, только челюсть чуток набок свернул, а тот его сверху вниз шибанул, – как гвоздь, по пояс в землю вогнал.

Пока рыцарь равновесие свое восстанавливал, великан Псевдонимов пощупал челюсть рукой, вставил ее на прежнее место, сплюнул и говорит:

– Давайте-ка, ребята, на этом закончим поединок, а то, чего доброго, действительно до нокаута дело дойдет. А я шибко сомневаюсь – надо ли? Ежели я этого доблестного незаслуженного рыцаря следующим ударом в землю забью по шляпку, то его уже потом выкопать навряд ли удастся – почва тут плотная, каменистая.

Донья Маня смотрит на картину боя задумчиво, слова великановы в уме взвешивает. А барон Николай торсом извивается, щит бросил и пытается свой шлем на голове поправить – он от удара сплющился и сквозь смятые прорези не видать ничего. Великан подошел к рыцарю, достал из кармана великанскую бутылочную открывалку, помог рыцарю шлем снять. Покатился шелом по камням, как консервная банка, да куда-то в расщелину канул. Великан взглядом его проводил, присел рядом с рыцарем, закурил трубку великанскую.

– Перекур, ребята, – говорит.

Донья Маня принялась рыцаря своего за подмышки тягать, да что-то трудно идет – очень прочно он в землю зашел, будто не гвоздем его вбивали, а шурупом закручивали.

– Вы бы лучше, ребята, объяснили, – говорит великан, – по какому такому злодейскому поводу я вам понадобился. Что вам нужно-то от меня? Почто деремся-сражаемся не на живот, а до полного нокаута? Может быть, я и так готов на уступки пойти, без мордобоя. Рукоприкладство, ребята, не метод, это я вам как злодей со стажем говорю.

– А то ты не знаешь, – подает голос вкрученный в землю барон Николай, – по какому поводу мы к тебя явились!

– Не знаю, ребята, – пускает дым великан. – Много за мной злодейств числится.

– Да ну, – не верит донья Маня. – Неужто много? А так по вам и не скажешь, приличный великан. Если б не курили, у меня б вообще на ваш счет хорошее мнение сложилось бы.

– Злодейств-то много, – вздыхает великан Псевдонимов, – да только ни одно из них не закончено, ребята. Ведь я, ребята, не простой злодей, а злодей-неудачник. Ни одной своей пакости до конца довести не могу, представляете! Не получается, и все тут – хоть ты плачь!

И рукой махнул – сам себе опечалился. Рыцарь и оруженоска переглянулись – посмотрели друг на друга многозначительно, со смыслом.

– Да, – говорит оруженоска, – видать, вы действительно в одной весовой категории. Одновески.

А великан продолжает рассказывать:

– Берусь за несколько пакостей одновременно, потом все путаю, отвлекаюсь... Всех врагов подвожу, всем сподвижникам мешаю...

– Нам, – говорит барон Николай, – Золотой Вентиль нужен, который ты у добрых горожан вероломно похитил. Помнишь такой, или от обилия злодейств позабыл?

– А, – говорит великан, – это... Вот что вам, оказывается, нужно! Ну, с этим Вентилем вообще история...

– А в чем дело-то? – спрашивает оруженоска. – На что он вам сдался?

– Да не мне он сдался, – вздыхает великан. – Тут вот какая котовасия. Есть у меня дружок один, дракон Жора, ему лет сто назад какой-то заезжий рыцарь в неравном поединке зуб такой же вот дубинкой выбил, самый рабочий зуб, резец жевательный. А зубных врачей дракон Жора ужас как боится, не летит новый зуб вставлять, вот и перебивается уже сотню лет супчиками да жидкими кашками, без мяса совсем отощал, с морды спал. Зимой-то еще ничего, зимой-то он в спячку впадает, а по весне просыпается и начинает со страшной силой выть от вегетарианской своей тоски. Так воет, бедолага, так воет! За триста верст слышно. Я терплю, терплю, а потом не выдерживаю, ребята, – срываюсь с места и отправляюсь дружку своему Жоре золото на зуб добывать. А Вентиль этот и по весу подходящий, и не охраняет его никто особо, вот я по привычке-то все его и тягаю, поскольку дело проверенное.

– Ну а дальше-то что? – спрашивает донья Маня.

– Ну, что-что... А то. Дальше как получается? А так, что Вентиль – это ж еще не зуб, это только полдела. Его надо переплавлять, выковывать, вставлять... А мне ох как лень всем этим заниматься. Нет, поначалу-то я загораюсь, раздуваю горн, строю планы, как я этот зуб сделаю да дракону Жоре подарю... А потом как-то гасну. И знаете, что еще, – сомнения меня терзать начинают. И вот какого плана сомнения. Я ж злодей, стало быть, совершать должен злые дела, а другу помочь – это ж доброе дело! Так?

– Так.

– Вот то-то и оно!

– Да, – говорит барон Николай, – дело оно доброе, но людям-то ты зло причиняешь, оставляешь их без горячей воды, а им без нее – ни себя не помыть, ни посуду!

– Вот то-то и оно! – напирает великан. – И что получается? Получается – налицо неразрешимое противоречие! Одним – зло, другим – добро; это уже двурушничество какое-то получается, ребята, лицемерие! А это не мой профиль: я злодей, но не лицемер и не двурушник. Вот я от этого противоречия мучаюсь-мучаюсь, маюсь-маюсь, а там, глядишь, и к вою драконьему привык-притерпелся – вот тогда я беру ваш Золотой Вентиль и несу его обратно, где взял, от греха подальше, чтоб совесть злодейская меня по ночам не ела. Тем более, что у меня к тому времени куча других неотложных злодейств накапливается, не до зуба мне... И так уже в течение многих-многих лет эта история со мной повторяется: будто в замкнутом кругу живу, ребята!

– Ерунда какая-то, – говорит оруженоска.

– И не говорите, – кивает великан, встает и цепляет барона Николая пальцами под мышки. – Давай-ка подсоблю...

Ухнул – и вытянул рыцаря из почвы. Барон Николай сразу на щит присел, ботфорты скинул, портянки размотал – ноги у него затекли сильно. Оруженоска ему пальцы массажировать принялась, а сама с великаном разговор продолжает.

– Все это поправить можно, – говорит, – нет в мире безвыходных ситуаций. Пора бы вам это знать, не маленький уже.

И посмотрела на него снизу вверх. Великан плечами пожал, трубку по новой табаком заправил. А оруженоска продолжает:

– Я вот знаю одного рыцаря, у которого, хоть он и не великан, та же проблема была: не мог ни одного подвига до конца довести.

Псевдонимов уши навострил, заинтересовался. Да и рыцарь тоже на оруженоску с таким вниманием уставился, будто ушам своим не верит и читает по губам.

– Ну и как? Чем дело кончилось? – спрашивает великан с пристрастием.

– Да не кончилось еще, – продолжает оруженоска, – но уже огромные подвижки произошли. Один подвиг, считай, почти до конца довел. А все почему, – поверил в себя, в свои силы. В нужность свою поверил. Ну и человек рядом нашелся, который его поддержал и подтолкнул в правильную сторону.

– А, – махнул великан рукой, трубку выбивать стал. – У меня такого человека нет. Тут ни одной живой души, лишь камни да червяки земляные. И потом, я в нужность своих злодейств ну никак поверить не могу. Кому они нужны, ребята?

– Вот и прекрасно. Так, может, вам вообще злодеяния забросить и заняться чем-нибудь другим? Чем-нибудь, к чему у вас сердце лежит и душа тянется, в нужность чего вы готовы поверить.

– Ну как же я все это хозяйство брошу, ребята! – сокрушается великан. – Вы подумайте: столь ко злодеяний! Я столько сил в них вложил, да что там сил – душу я в них вложил! А вы говорите – бросить. Нет, ребята, не годится.

– Во что душа вложена, то незавершенным остаться не может, – говорит ему донья Маня. – Душа – она только в целостном предмете обитает, в недоделках души нет.

– Да? – задумался великан. – Правда?

– Правда, – говорит оруженоска. – И все эти недопеченные злодеяния вытягивают из вас душу, потому что хочется им одушевиться за чужой счет. Вот вам пример: наш педагогический коллектив – я учительницей работаю – въехал осенью в новое здание, а школу ту сдали с недоделками! Так дети в ней учиться не могут, учителя учить не могут, розги вянут, завхоз хозяйством заведовать не в состоянии! Все друг у друга душу выматывают, а почему – потому что это не школа, а полуфабрикат! Вот и получается, что недоделка – сама по себе уже есть злодейство. Кстати, и недоделанный подвиг – это чистой воды злодейство.

– А недоделанное злодейство, стало быть, – подвиг? – удивляется великан. – Так выходит?

– Может, и так, – говорит донья Маня. – Хотя это не факт.

– Эй, погодите, – встревает в разговор рыцарь. – Я чего-то уже ничего не понимаю, – Про что вы говорите? Дети-то здесь при чем? Вы лучше скажите мне, кому победа-то засчитывается? Кто бой выиграл? Или мы не закончили еще?

– Ничья, – объявляет оруженоска. – Когда двое встретились, из которых ни один закончить не может, то побеждает дружба. Так что, подайте, дорогие друзья, друг другу руки и скажите так: «Мирись, мирись, и больше не дерись, а если будешь драться...»

– А Вентиль? – не унимается рыцарь. – Руку подать мне не жалко, но как же с Вентилем-то быть?

– Да отдам я тебе твой Вентиль, успокойся, – говорит великан, забирая рыцарскую рученку в свое великанское рукопожатие. – Легкая у тебя рука, парень! Мне бы такую руку, я б давно бы все начинания закончил... На складе он у меня лежит, цел и невредим, сейчас пойду принесу. Дай только мне с барышней твоей договорить.

– Это не барышня, – поясняет рыцарь, – это оруженоска моя, донья Маня.

– Повезло тебе, – говорит великан, – с оруженоской, парень.

Только донья Маня хотела рыцарю затрещину дать, чтоб слишком много спеси из себя не выпячивал, да в этот миг откуда-то из-за скал послышался рык – такой истошный, что аж кустарники содрогнулись, и частокол завибрировал.

– Во, – тычет пальцем в небо великан Псевдонимов, – это дружок мой, дракон Жора, по мясной пище тоскует. Жуткое дело, ребята.

– Мне что же, – грустно спрашивает барон Николай свою оруженоску, – еще и с драконом этим сражаться надо? – и обратно на левую ногу правую портянку наматывает.

– Да не надо с ним сражаться, – встает великан, – оставьте вы его в покое, он с роду ничего плохого людям не делал! А они его зуба лишили, диетой заморили, теперь еще сражаться хотят! Принесу я вам этот чертов Вентиль. Только Жору не трогайте и меня в покое оставьте: у меня столько злодейств накопилось, сколько вам и в кошмарном сне не привидится! Хоть бы одно до конца довести...

И побежал великан на склад – только подошвы засверкали.

– Все-таки я так и не понимаю, – говорит рыцарь оруженоске, – я подвиг совершил или нет? Закончил или же не закончил?

– Совершил, – отвечает оруженоска, – но не закончил еще. Погоди, не торопись, сам же говоришь: подвиг – дело небыстрое.

Ноги у великана Псевдонимова длинные – шустро он обернулся. Как обещал, принес Золотой Вентиль в целости и сохранности, даже в какую-то промасленную бумагу завернутый, даже и прокладка на нем почти новая, но не золотая, а простая – резиновая.

– Распишитесь, – говорит, – в ведомости.

– Это зачем? – удивляется рыцарь.

– Для злодейской отчетности, – отвечает великан. – Хоть все это ерунда, все равно, носом чувствую, попрут меня скоро из злодеев за разбазаривание награбленного, попрут – и даже злодейской пенсии не дадут!

– А вы тогда к нам приходите, – говорит оруженоска. – Мы вас в рыцари примем, экстерном; оруженосочку вам найдем. Мужчина вы статный, с руками, с головой. Опять же поболтаем – о подвигах и злодействах.

– Точно, – поддакивает барон Николай. – У меня замок есть, малогабаритный, но трехкомнатный, он сейчас пустой стоит. Я-то вот теперь, с доньей Маней, в спартанских условиях закаляюсь... Забрасывай, браток, свои недоделанные злодейства – и айда к нам. У нас с тобой, Аноним Имярекович, общего много: будет, о чем речи вести.

Великан свою большую голову почесал, глянул куда-то за леса, за горы, в сторону города и говорит:

– Подумаю, ребята. Подумаю. Заманчиво...

Расстались крепкими друзьями. Великан Псевдонимов наших героев даже проводил немного, через речку перенес. На прощанье велел его не забывать и присылать ему письма и бандероли по адресу: Безымянное ущелье, замок Инкогнито, А.И.Псевдонимову до востребования. А Вентиль обещал больше не скручивать.

Обратная дорога вроде как вдвое короче показалась – донья Маня сразу компас себе взяла, барону Николаю восьмерки на пересеченной местности выписывать не позволила. В пути о многом говорили: оруженоска рыцарю в основном все о школе да о средневековой педагогике, а тот ей все про футбол да про оружие всякое.

– Кстати, – говорит донья Маня, – линейку, выходит, я зря брала: не понадобилась она в бою-то.

– Ну как же! – возражает рыцарь. – Если б ты меня в дороге линейкой не закалила, а бы тех дубинных ударов не выдержал.

Прежде, чем домой вернуться, заехали в котельную. За бутылку «Круглостольной» гномы-водопроводчики вставили Золотой Вентиль куда следует и пустили воду горячую.

– Ну вот, – говорит донья Маня, – и поставлена в твоем подвиге точка. Теперь и зарубку делать можно. Только это подвиг – не подвиг еще, так, подвижок. Подвиг, сдается мне, впереди еще. Но все равно – с почином тебя, бой-рыцарь мой, барон Николай.

– Первый подвиг комом, – соглашается барон Николай, – но все-таки...

Как приехали домой, первым делом рыцарь в теплую ванну залег. Вода, правда, от долгого застоя приняла синевато-коричневый оттенок, но рыцарь ждать, пока грязь протечет, не стал: рыцарю закаляться полезно. Зато оруженоска уже в очищенной воде ванну принимала, наслаждалась всеми прелестями завершенного ее рыцарем подвига. После водных процедур сели в халатах кофе пить. И все бы хорошо, да только донья Маня уже о следующих подвигах толкует, строит героические прожекты, намечает объекты будущих опасных сражений и смертельных схваток. У нее этих подвигов на уме – ну просто не перечесть: готова сразу после кофе собираться уже в следующую экспедицию. Барона Николая такая ретивость несколько огорчила, но поскольку он очень доволен был в этот момент собою и всем вокруг, то он позволил себе не сердиться на оруженоску, а ограничился небольшим порицанием.

– Дорогая... – начал он было это порицание, но осекся, смутился и поспешил поправиться: – Дорогая оруженоска, разве не заслужил я после всех свершений хотя бы вечер отдыха? Так сказать, для тех, кому за сорок. Сегодня, видишь ли, «Лангедок» с «Гасконцем» играют четвертьфинал, очень хочу посмотреть. А?

– Ну ладно уж, – махнула рукой донья Маня. – Отдыхай до завтра, но помни: еще много подвигов у нас впереди. Враги не дремлют – то воду отключат, то парадную загадят, то еще чего – у меня целый списочек составлен. Всем им теперь житья не дадим, не будь я оруженоска славного рыцаря! Смотри свой дурацкий футбол, а я пока за яйцами схожу, неплохо бы нам учинить праздничный ужин.

И пошла за яйцами. Едва успела: старушки-торговки палатки свои сворачивают, домой торопятся.

– Ой, милая, – говорят, – давай скорее, а то там воду горячую дали, бежим мыться!

А еще спрашивают:

– Как там наш бой-рыцарь поживает-то? Что-то его не видно, небось, выкинуть пришлось?

– Да нет, неплохо поживает, – отвечает донья Маня. – Я из этого боя второй сорт сделала.

– Ну! – удивляются старушки. – А первый сорт из второго сможешь сделать?

– А что, попробую. Все в наших руках.

И пошла оруженоска домой, рыцаря своего кормить.

На этом заканчивается наша первая история, но не заканчивается сказка – для барона Николая и его оруженоски доньи Мани она только-только началась. Вон уже и продолжение не за горами. Это ведь подвиг был – так себе подвиг, подвижок. Подвиг-то впереди будет.

II

ЛЕТНИЕ ДОСПЕХИ, ЗИМНИЕ ДОСПЕХИ

На третьей неделе июня наконец-то в Анахронезм пришла настоящая сказочная жара. Рыцарям пора было переходить на облегченные доспехи, а у барона Николая таковых никогда не было, – обычно летом он подвиги даже и начинать не пробовал. Донья Маня пообещала достать что-нибудь подходящее через одну свою знакомую, работавшую в магазине рыцарского снаряжения, но не раньше конца месяца. И пока тянулось ожидание, рыцарь и оруженоска занимались исключительно подвигами бытового характера. Наведя порядок в квартире доньи Мани, они временно переместились в замок барона Николая, чтобы и там произвести генеральную уборку. Рыцарь работал без огонька, говорил, что нет смысла заниматься уборкой там, где никто не живет (возвращаться туда, в свою прежнюю жизнь, он категорически отказывался), но донья Маня сумела убедить его закончить и это дело.

– Там, где нас нет, тоже должно быть хорошо, – говорила оруженоска. – На чистоту и гость слетается, и сдавать можно...

Самым интересным моментом в том процессе стала чистка антресолей. Барон Николай не разбирал их лет десять, не меньше – то руки не доходили, то ноги не доставали. И вот, наконец, рыцарь и оруженоска отворили форточки, закатали рукава и принялись за очередной пыльный подвиг.

– О, сколько нам открытий чудных готовит эта антресоль, – декламировал по памяти барон Николай, подавая сверху всяческое барахло.

Здесь были клюшки, удочки, древние настольные игры типа костей и домино, коробки с елочными шарами и украшениями, неиспользованные хлопушки и бенгальские огни, тубус с рулоном старых календарей вперемешку с чертежами каких-то подземных ходов, санки и годные только для езды по паркету счеты.

Помимо всей этой всячины, выудили из пыльных закромов корзину, до верху забитую старыми детскими рукавичками. Все они были непарные, ветхие, поеденные молью, перепачканные и выцветшие. Донья Маня подивилась находке и посмотрела на рыцаря с подозрением.

– Ты же говорил, что у тебя нет перчаток!

– Нашлись? – удивился и барон Николай. – Я уж думал, что они давно канули.

Донья Маня нахмурилась. Что-то нехорошее прошло через ее лицо.

– Откуда это у тебя? – спросила она.

Барон Николай смутился, – он всегда смущался, если его обвиняли в чем-то незаслуженно, зато от заслуженных обвинений отнекивался на самом голубом глазу, комар носа не подточит.

– Нет, не подумай чего... – забубнил он. – Сейчас объясню. Понимаешь, у меня не было денег на перчатки, а подонков кругом развелось столько, что хоть каждый день новую пару раскидывай. Вот я и стал подбирать на улицах потерянные детьми варежки. Впрок, так сказать. А то, что они детские, – так мне не носить же: главное, что ритуал соблюден. Думаю: наберу побольше, а потом буду кидаться ими в рожи всякой сволочи, чтобы... Ну, ты поняла. А когда набрал, запропостил куда-то эту корзину, так и не нашел потом. Да этим рукавицам сто лет в обед. Впрочем, может быть, пригодятся еще?

– Не смей, – оруженоска шлепнула рыцаря по руке, которой он полез, было, в коробку. – Не трогай. Их надо немедленно выбросить.

– Почему?

– Подбирать потерянные рукавицы – плохая примета. Моя бабушка говорила, что таким образом ты принимаешь вызов чужой судьбы. А судеб тут, – она помешала рукой разноцветный ворох, – немало, прямо скажем.

Приметы начинают действовать в тот момент, когда мы узнаем об их существовании. Как говориться, не тронь лиха, – проживешь тихо.

На следующий день донья Маня пошла в свою школу по каким-то там несрочным летним делам и вернулась заплаканная. В ответ на расспросы барона Николая она протянула ему газету «Ночной Анахронезм» и обвела мокрым от слез пальцем заметку «Ужасы культуры».

«Странные дела происходят по вечерам в нашем Парке Культуры имени Гонзика и Маржинки, – рассказывала заметка. – В тихих аллеях завелось таинственное чудовище, по всем приметам напоминающее сухоходящую рыбу Вылиз. Чудовищные биологи комментируют: это существо заморского происхождения и в наших краях не водится. Те же ученые утверждают, что оно крайне опасно для жизни: нападает без предупреждения, набрасывается из-за угла, слизывает с человека одежду, обувь, волосяной покров и татуировки, а может и вообще зализать до смерти. Положение усугубляется тем, что в Парке Культуры находится знаменитый пряничный Дворец Творчества Юных Бюргеров (ДТЮБ), и, стало быть, прогуливаются в столь опасном месте в основном несовершеннолетние дети. Уже четверо юных бюргеров пострадало от нападения якобы не существующего в наших широтах монстра, и лишь то обстоятельство, что сейчас каникулы, не позволяет принять критической ситуации массовый характер. Доколе нам терпеть такой ужас? Неужто в нашем славном городе перевелись рыцари и некому защитить бедных детей? Неужели мы отдадим их на растерзание заморскому чудищу!?»

– Жаль, – сказал на это барон Николай.

Он понял, почему плачет донья Маня: это был дворец, где занимались дети из ее школы, возможно даже, что и среди пострадавших были ее ученики. Впрочем, если бы это были другие дети, она все равно бы приняла это сообщение близко к сердцу. Но в данном случае рыцарь не чем не мог помочь ни ей, ни детям, он мог только выразить сочувствие и принести соболезнования. А поскольку пафоса он не любил, то он и сказал лишь: «Жаль».

– Что жаль? – не поняла оруженоска.

– Жаль, что я рыбу не переношу, а то бы я взялся за этот подвиг.

– Подвиг? – оруженоска вытерла слезы и оживилась. – А это идея... Как же я сама не додумалась...

– Постой, – испугался такой оживленности рыцарь, – ты не поняла: я действительно не переношу рыбу.

Но донья Маня уже развязывала надетый на барона Николая фартук и стаскивала с его рук резиновые хозяйственные краги.

– Как это не переносишь? – спросила она походя, разыскивая чехол с рыцарским оружием.

– А разве я тебе не говорил? – занервничал рыцарь. – Совершенно не переношу даже запаха, терпеть ее не могу. И не ем ее никогда.

– А тебя есть ее никто не заставляет, – сказала оруженоска. – И нос можно ваткой заткнуть, если уж на то пошло.

– Но как же... как же без летних доспехов?

– Ничего, один подвиг можно и без доспехов совершить: еще и ценнее получится.

И барон Николай понял, что дело решенное и обжалованию не подлежит.

Поскольку Парк Культуры располагался совсем неподалеку от рыцарского замка, решили пойти пешком. Рыцарь все-таки напялил на себя зимние доспехи (чтобы чудовище не слизало чего-нибудь жизненно важного) и теперь маялся от жары и стеснения в движениях.

– Постой, помедленнее, – ворчливо одергивал он вырывавшуюся вперед оруженоску. – Я не могу так быстро... Нет, ну кто ж это совершает подвиги летом! Ну какие летом подвиги? Я вообще летом не могу о делах думать.

– А ты не думай, ты действуй, чего тут думать!

– Летом надо отдыхать, а не действовать. Небось, все рыцари в отпусках, все нормальные герои разъехались по пансионатам, по домам отдыха, один только я пыхчу, как нанятый.

– Отдыхать надо активно, – ехидничала донья Маня. – Лучший отдых – перемена подвига.

Но подойти к воротам им не удалось. Кордон из десяти вооруженных всадников загородил дорогу, – в парк никого не впускали. Небольшая, но шумная толпа зевак гудела вокруг всадников и создавала нервозную обстановку.

– В чем дело? – рыцарь остановился, снял шлем, вытер с лица преждевременный пот.

Оруженоска, не выпуская из рук оружие, отправилась в народную гущу выяснить, что же происходит.

– Поздравляю, – сказала она, вернувшись, – ты оказался не единственным рыцарем, который пыхтит, как нанятый, а не поправляет здоровье в пансионате.

– Опередили? – с облегчением спросил барон Николай.

– Да, – кивнула донья Маня, – с минуты на минуту сюда для сражения подъедет известный в свете доблестный рыцарь Дон Капитон. Он-то и будет побеждать рыбу. Уже все готово к сражению – и масло привезли, и панировочные сухари.

– Подъедет? – убедившись, что сражаться не придется, рыцарь решил поупорствовать. Он поставил шлем на мостовую и расшнуровал кожаный воротник. – Постой, но мы же прибыли раньше него. Почему же ему такие привилегии?

– Вот это его вассалы, – оруженоска показала на всадников, – они все приготовили и застолбили место. Ты бы еще дольше наколенники застегивал!

Барон Николай как-то неудовлетворенно мотнул головой. В этот момент с противоположной стороны улицы к воротам подъехала и остановилась пышно раскрашенная карета с двумя кучерами, запряженная тройкой отборных лошадей. Из нее вышел красавец-мужчина, одетый просто, но дорого: кудрявый парик, черные лосины, ботфорты на платформе и шикарный крестоносский дождевик. Барон Николай машинально перевел глаза на свои нечищеные с ранней весны сапожищи и подумал, что конкуренции с этим типом ему не выдержать. Народ завопил от радости, находившиеся в толпе женщины (их было большинство) метнули в прибывшего залп разноцветных букетиков. Дон Капитон раскланялся, бросил в толпу несколько воздушных поцелуев, поправил висевший на бедре меч и без лишних церемоний пешком отправился в Парк Культуры. Трое всадников преданно проследовали за ним.

– Ну ладно, пойдем! – Барон Николай одернул оруженоску, которая уж слишком увлеченно уставилась на не своего рыцаря. – Об остальном узнаем из новостей.

И он сгрузил на нее сверх оружия еще и бесполезный теперь шлем.

Какой-то неприятный осадок остался на душе барона Николая после этого неудачного марш-броска. Как будто он дал осечку, как будто у него что-то перехватили и принизили его рыцарское достоинство, как будто отняли у него кусочек славы и полкоролевства в придачу. Впрочем, зачем ему слава и полкоролевства? У него и так есть все, что нужно рыцарю: оруженоска, конь, крыша над головой. А летние доспехи – дело наживное. И все же что-то не давало ему покоя. На следующее утро он даже не включил чудо-ящик и не стал слушать радио. Только выйдя из ванной и увидав, как донья Маня читает газету, он с деланным равнодушием спросил:

– Ну, чем там закончилось дельце? Рыбу зажарили?

– Ничего не понимаю... – смятенно произнесла оруженоска, отрывая взгляд от газетного листа.

Ее тревожный тон как-то сразу положительно подействовал на рыцаря: он почувствовал, что его достоинство не совсем еще втоптано в грязь, и очень сильно воспрянул.

– И что же там такое непонятное? – спросил он, молодецки растирая свой животик полотенцем.

– Тут написано, – стала рассказывать донья Маня, – что Дон Капитон вовсе не сражался с рыбой... Что рыбу никто в парке не нашел, что она прячется. Что это, оказывается, не так-то просто – разыскать там рыбу...

– Ну и? – заинтересовался рыцарь.

– И он – этот Дон Капитон – теперь вселился в пряничный дворец, и будет там жить, пока не обнаружит в парке рыбу и не уничтожит ее.

– А как же дети? – не понял рыцарь. – Где они будут теперь творить?

– Вот именно: где и что?! – вскрикнула донья Маня, потом скривила губы и беззвучно зарыдала в газету. – Детям теперь одна дорога – на улицу... Мы этот дворец... с таким трудом... выбивали...

– Ну, может, им предоставят другой дворец, – предположил барон Николай.

– Как же! Держи карман! – плакала донья Маня. – Специально все сделали, пока каникулы: дети в лагерях, педагоги в отпуске, весь персонал тоже черт знает где... Приедут в августе, а тут – ни кола, ни дворца...

– Слушай, чего ты все время ревешь! – укорил ее барон Николай. – У тебя что – рыцаря нет, что ли!

Оруженоска подняла глаза и удивленно уставилась на обернутого полотенцем рыцаря.

– Прости, – всхлипнула она, – это я машинально. Все никак не привыкну, что рядом со мной теперь есть... настоящий рыцарь, все забываю... что я не одна...

Они вновь явились к воротам парка, когда уже изрядно потемнело. Барон Николай на этот раз не надел доспехов, а пошел налегке – в потертых джинсах, в толстовке, – и теперь все время мерз: земля еще не прогрелась, и вечером холодало рано.

Ворота парка были освещены факелами и крепко заперты, там и сям висели фосфоресцирующие таблички «Частная территория». Двухсотлетние дубы и столетние вязы, знакомые рыцарю с детства, уже не перешептывались о пустяках; рыцарю показалось даже, будто они протягивают свои ветви сквозь прутья ограды и умоляют освободить их. Возле калитки стоял привратник в латах с алебардой в руках, еще двое латников раскидывали кости в охранной будке. Барон Николай и донья Маня в растерянности остановились возле калитки, и привратник, хотя они и не спешили войти, на всякий случай загородил дорогу алебардой.

– Пропуск, – сказал он безо всякого выражения.

– У нас нет пропуска, – ответила оруженоска. – Нам нужно видеть доблестного рыцаря Дона Капитона.

– Приходите завтра в восемь утра, – посоветовал привратник, – их доблесть в это время будет выезжать по делам, вот и поглядите на него издалека.

– Вы не поняли, – продолжала оруженоска, – нам нужно с ним поговорить. У нас к нему дело, нам необходимо кое-что важное выяснить.

Лицо привратника не выразило никаких эмоций. Все так же бесстрастно он пояснил:

– На прием к их доблести надо записываться у секретаря, но хочу предупредить, что очередь очень большая, и аудиенции расписаны на месяц вперед. У их доблести очень много денег, но очень мало времени, поэтому второе он ценит дороже.

Барон Николай и донья Маня опешили. Рыцарь рванулся вперед:

– Эй, служивый, твой хозяин что – доктор? Чего это ради я к нему на прием должен записываться? Плевать я хотел на его деньги. Я, служивый, твоего Дона Капитона хочу вызвать на дуэль! Есть у меня подозрения, что он – порядочная скотина.

Но привратника такие слова не удивили. Он, ничуть не изменившись в лице, ответил:

– Для этого вам нужно записаться на прием к адвокату его доблести, – спорными и раздорными делами занимается именно он. И потом...

Привратник оглядел рыцаря оценивающе, не решаясь высказаться дальше.

– Их доблесть с вами сражаться не будет, – понизил он голос.

– Это почему? – спросила оруженоска.

– Их доблесть принимает вызовы только от равных ему по доблести рыцарей. А у вас, как я вижу, даже соответствующего обмундирования нет. – И он добавил совсем тихо, так, чтобы даже его товарищи в будке не услышали: – Уходите вы, отсюда, ребята, от греха подальше, не связывайтесь...

Видя, что рыцарь и оруженоска продолжают стоять в растерянности, привратник разгладил свои пышные усы и совсем тихо сказал еще кое-что:

– Если только вы принесете рекомендательное письмо от какого-нибудь известного деятеля, от выдающегося лица – их доблесть это страсть как любит. А так – без обмундирования, без рекомендации – совершенно бесполезно.

Рыцарь и оруженоска постояли еще немного неизвестно зачем, помялись, попереминались с ноги на ногу, но никакого чуда не дождались. Тогда оруженоска решительно потянула барона Николая за ремень и, отойдя подальше от калитки, шепнула:

– Я знаю одну прореху в ограде. Если они ее еще не обнаружили, у нас есть шанс!

Они спокойно прошли еще несколько метров, пока не убедились, что охрана больше не видит их, потом скользнули в кусты и долго крались вдоль ограды.

Прореха оказалась на месте – едва разглядели ее в сумерках. Оруженоска легко бочком проскользнула между разогнутых прутьев и поманила рукой рыцаря. А у того возникли непредвиденные сложности: он долго не мог пролезть в дыру, – животик мешал.

– Я ж все-таки рыцарь, а не ниндзя, – сказал он в свое оправдание, когда, пыхтя, догнал в темноте донью Маню.

– Современный рыцарь должен быть гибким, – шепотом заявила оруженоска, кладя на землю чехол с оружием, – в какой-то мере он должен быть и ниндзей.

– Тогда кем же должна быть его оруженоска? – прошептал барон Николай.

И в этот миг они услышали вопль – такой громкий и неприятный, что дубы затрепетали листьями, а вязы зашевелили под землей корнями. Эхо запрыгало между деревьями сотней невидимых мячиков. Это был не звериный, не птичий, не человеческий, это был чудовищный вопль – вопль чудовищно голодного существа!

Оруженоска и рыцарь замерли, оглоушенные такой неожиданностью.

– Говорят, так кричит сухопутная рыба, – дрожащим голосом произнесла оруженоска.

Барон Николай прижал ее к себе – так ему было менее страшно. Донья Маня пальцем указала вглубь парка.

Они увидели, как из темноты к ним прямой наводкой приближаются два светящихся огонька. Но, чем ближе они приближались, тем меньше страха оставалось в бароне Николае. Наконец рыцарь и вовсе вышел из оцепенения, проворно нащупал в кармане кусок ваты, заткнул себе нос и гнусаво спросил донью Маню:

– Ну, чего мы там из оружия захватили? Этот вопрос ободрил оруженоску. Она зашарила руками вокруг себя, но стало уже так темно, что чехол с оружием никак не находился. Чудовище приближалось, рыцарь нетерпеливо разминал ладони, как бы пытаясь ощутить ими рукоять меча или черенок палицы, а донья Маня обшаривала влажную траву и никак не могла найти положенное ей тут оружие. И чем дольше она искала, тем больше кружилась ее голова, и тем меньше оставалось шансов что-нибудь найти.

Огоньки были уже совсем близко, они то расходились слегка в стороны, то снова съезжались к воображаемому рыбьему носу. «А рыба-то – косоглазая!» – подумал барон Николай, плюнул на ладони и встал в специальную рыцарскую стойку, из которой было сподручней разить врага. Но вот только разить пока было нечем: оруженоска суматошно ползала под ногами и только сбивала с толка.

Наконец она наткнулась на какую-то палку, в отчаянии схватила ее и сунула рыцарю в руки. А сама тот час упала на землю и прикрыла голову локтями.

Огоньки приблизились вплотную и оказались такими яркими, что тут же ослепили барона Николая. Он выпустил из рук корягу и зажмурился.

– Стой, руки вверх! – раздалось совсем рядом. – Предъявите документы!

Голос был явно человеческий. Донья Маня подняла голову и вместо чудовища увидела двух рослых латников с фонариками на шишаках.

Не прошло и двадцати минут, как нарушителей частной собственности очень вежливо вышвырнули из тех же главных ворот. Предварительно латники культурно и доходчиво разъяснили рыцарю и его оруженоске, что им не стоит даже надеяться еще раз искать встречи с Доном Капитоном, ибо их внешний вид сильно не понравились начальнику патрульной службы, а он имеет полномочия отказывать в доступе на территорию парка непонравившимся ему лицам, не затрудняя себя объяснением причин. Кроме того, латники самым любезным образом разыскали и вернули визитерам не только чехол с оружием, но и корягу, которой отмахивался рыцарь.

– Это не мое, – сказал барон Николай, слегка оправившись от пинка под зад.

– Твое, твое, – уверила донья Маня, которую пинать не посмели. – Ты этим собирался разить чудовище.

– Фу ты... – расстроился рыцарь и палку выбросил. – Хорошо, что я не успел его победить, – вот бы это чудище всех их там зализало!

– Ты вату-то из носа вынь, рыцарь, – ласково сказала оруженоска. Они молча отправились домой по безлюдным средневековым улочкам. Уже возле своего замка решили еще немного прогуляться – подышать воздухом перед сном. Барон Николай, наконец, вернулся к животрепещущей теме:

– Надежно он забаррикадировался, этот Купидон. Как же нам его выкурить-то?

– Надо достать весомое рекомендательное письмо, – предложила донья Маня. – От волшебника, например, какого-нибудь. Чтоб они все испугались и допустили тебя к самому. Тогда бы ты его вызвал на дуэль, а уж от вызова-то он не сможет отказаться, все ж таки рыцарь. Не пришлет же он вместо себя адвоката?

– Знаешь, я не удивлюсь, если пришлет.

– У тебя есть знакомые волшебники?

Рыцарь задумался.

– Волшебников – нет, а вот одного отшельника знаю. Он, пожалуй, не хуже волшебника в некоторых вещах соображает.

– Кто такой?

– Кентавр Сандалетов, магистр средневековых наук, преподавал у нас в училище рыцарское дело. Его все рыцари знают, и он всех знает, – несколько рыцарских поколений у него учились. Стало быть, и Дон Капитон в курсе.

– А где он живет? Пошли к нему прямо сейчас.

– Он в городской темнице сидит, на самом верхнем этаже, с балконом. Вон, смотри, – и он показал на едва подсвеченный силуэт самой высокой башни в районе.

– За что же это его посадили? – удивилась оруженоска.

– Его не сажали, он сам сел, добровольно. Он ленивый отшельник, в тюрьме сидит на всем готовеньком: еда, койка, баня, ветеринар. Не знаю вот только, как к нему попасть.

– Элементарно, рыцарь, – сказала на это донья Маня. – В городской темнице работает отец одного моего двоечника, – думаю, он мне не откажет. Пойдем, время еще детское.

– Время, может, и детское, – решительно возразил барон Николай, – но я рыцарь взрослый и хочу спать. Меня, знаешь, как сильно пнули, – надо бы хоть пятак к копчику приложить. Завтра с утра пойдем.

Кентавр Антиох Сандалетов, магистр рыцарских наук, отправляясь на новое место жительства, пожертвовал все свое движущееся и не движущиеся имущество муниципальному хозяйству, с собой же взял только носовой платок, стеклянную баночку с раствором для сотворения мыльных пузырей да три чемодана альбомов с фотографиями своих выпускников. Затворнику выделили одиночную камеру с балконом на самой верхушке тюремного донжона, откуда был виден весь Анахронезм – так сказать, Анахронезм в разрезе. Как добровольно заключенному кентавру многое разрешалось (городские власти не были заинтересованы в его возвращении), в том числе и внеплановые свидания прямо в камере, однако до сих пор никто ему свиданий в тюрьме не назначал. Поэтому, когда тюремщик Паша доложил о приходе гостей, кентавр изо всех своих лошадиных сил попытался не выказать к этому интереса.

Тюремщик впустил в камеру барона Николая и донью Маню.

– Здравствуйте, магистр, – поклонился рыцарь. – Вы меня помните?

Заключенный стоял посреди просторного балкона и, дуя в специальную рамку, выпускал на волю мыльные пузыри разнообразных размеров и оттенков. На верхнюю человеческую часть его тела была надета темно-синяя тюремная роба с большим карманом на боку, голова кентавра была почти лысая. Услышав приветствие, магистр Сандалетов небрежно посмотрел на рыцаря и, повернувшись спиной, продолжил свое легкомысленное занятие.

– Я барон Николай, вы преподавали у нас рыцарское дело, лет двадцать пять тому назад... В тридцатом РыцПТУ – не помните?

– Короче, – сказал Сандалетов, не разворачиваясь (и рыцаря, и оруженоску он наблюдал в мыльных пузырях, как в зеркалах заднего вида). – Что вам надо?

– У нас к вам очень важное дело, – начал барон Николай.

– Я не занимаюсь делами, – разочарованно отозвался магистр, – тем более, очень важными. Я не для этого удалился от людей. Единственное дело, которое для меня важно – эти мои мыльные пузыри. Все остальное – тщета и глупость.

– Вы мизантроп? – спросила донья Маня.

– Наоборот. Я очень люблю людей и поэтому совершенно не могу среди них жить. У меня разрывается сердце, когда я вижу, как они все глубже и глубже погрязают в собственной глупости. То ли дело пузыри – вершина творения! Они легче воздуха и устремлены только вверх.

– Но пузыри недолговечны.

– А, по-вашему, люди долговечны? Их век не многим более велик, чем век этих прекрасных шаров. Все относительно. Кстати, – он вдруг оживился, – я сам разработал рецепты некоторых пузырей и, если вам интересно, могу поделиться кое-какими тонкостями приготовления исходных растворов.

Пока гости не успели выказать возражений, кентавр, цокая, подошел к столику, на котором у него находилась алхимическая мини-лаборатория.

– Вот, смотрите, – изящным жестом он обвел склянки, пробирки и реторты, принялся перебирать колбы и поочередно размахивать ими перед рыцарем и оруженоской. – Это особо крупные пузыри. А это наоборот – женский бисер, карликовый сорт. Это сорт жемчужный, шары такого сорта переливаются на свету перламутром, могут быть глянцевыми, а могут матовыми. Глянцевые чуть дороже. Это сорт «витамины», они похоже на разноцветные драже. А два дня назад я наконец-то получил раствор для особо прочных пузырей. Они не лопаются даже от прикосновения мужских рук и могут существовать до трех суток. Представляете?

– Поздравляю, – сказал барон Николай. – Очень рад за вас.

– Вот посмотрите.

И отшельник продемонстрировал свое искусство: ловко раздул пузырь величиной с шаровую молнию, отпустил его, и тот, повиснув в воздухе, долго болтался на одном месте, как медуза в аквариуме. Когда кентавр говорил о пузырях, движения его становились бодрее, осмысленнее, в голосе появлялась теплота, в движениях – проворность.

– Видите, он не улетает и не лопается, – азартно рассказывал он, тыкая пальцем в пузырь. – Какая упругость, какое невозмутимое спокойствие! Согласитесь, что он великолепен?

– Красиво, – согласился барон Николай без воодушевления.

– И все-таки, – сказала донья Маня, – мне кажется, что это не та красота, которая может спасти мир.

– Красота едина, – возразил мастер Сандалетов, мгновенно сдувшись, – она не может быть та или не та. А что касаемо мира, то я вообще не понимаю, зачем его надо спасать. Спасать мир – значит, спасать всю ту глупость, которая в нем расплодилась и расцвела махровым погибельным грибком. Его, горемычного, не спасать надо, ему надо дать достойно умереть, и чем раньше, тем лучше. Пока его забористая молодецкая тупость не превратилась в полный старческий маразм. Пока он не сдох под каким-нибудь космическим забором, этот ваш мир.

– Красиво сказано, – вздохнул барон Николай, – концептуально.

– Да уж, – кивнула донья Маня, но тон ее не обещал ничего хорошего: она, похоже, этой концепции не разделяла. – Красота! Ты, я гляжу, привел меня к настоящему мудрецу. К такому круглому мудрецу, который все свою мудрость выдул в пузыри и пустил по ветру.

– Это она про меня? – спросил остолбеневший кентавр у рыцаря. – Смелая женщина.

– Оруженоска моя, – глуповато улыбнулся барон Николай.

И в этот момент барон Николай понял, что он зря пришел сюда с доньей Маней, – надо было одному идти.

– Как же вы можете так себя вести? – оруженоска уже впрямую набросилась на кентавра. – Вы мудрец, вы философ, вы выше всей человеческой глупости! Но разве мудрость в том, чтобы уличать других в глупости? Разве стоит достигать высот духа для того лишь, чтобы смотреть на всех сверху вниз?

– Ошибаетесь, – капризно буркнул магистр, – я вообще не смотрю вниз, я боюсь высоты. Я смотрю только вверх, на небо – туда, куда улетают мои пузыри. Там не страшно.

– Не могли бы вы все же на некоторое время опустить свой взор на землю и помочь нам? – примирительно попросил барон Николай. – Поверьте, дело действительно очень важное.

– Важное для кого? – уточнил Сандалетов, поглядывая на донью Маню и смекая, что уже вряд ли удастся отвязаться от непрошеных гостей. – Только не говорите мне, что это важно для человечества, иначе мы с вами точно не сговоримся. Я люблю людей, но человечество – терпеть не могу.

Он посмотрел на рыцаря и оруженоску презрительно – не как на людей, а как на представителей человечества, – взболтнул бутылочку и принялся выдувать новый пузырь.

– Нет, магистр, не для всего человечества, – сказал барон Николай, – но для лучшей его части, – он помолчал намного. – Я имею в виду детей.

– Детей?

Такого ответа Сандалетов не ожидал. Раздуваемый им пузырь шумно лопнул, и блестящая капля зависла на крючковатом носу.

– Детей... – задумчиво повторил магистр, скосив оба глаза к этой радужной капле, как бы пытаясь в ней разглядеть подсказку. Капля не покидала нос, и некоторое время все трое стояли, молча и совершенно беспричинно уперев взгляды в эту малую порцию мыльной воды. Наконец Сандалетов стер каплю тыльной стороной ладони и сказал растерянно:

– О детях я как-то не задумывался...

– Вы не единственный, кто о них никогда не задумывался, – с наскока подхватила тему оруженоска. – Как раз в этом-то суть нашего дела.

Магистр посмотрел на нее пристыжено и стал защищаться, нападая.

– Я не говорил «никогда», – заметил он и отошел к перилам балкона. Там он снова повернулся к гостям спиной и продолжил свои размышления вслух. – Дети... Помню, помню.

– Да, – не уступала оруженоска, – именно так они и говорят: «Дети? Помню, помню...» Они думают о них только, если напомнить.

– Кто это – они? – сердито спросил Сандалетов и обернулся.

– Взрослые мира сего. Пичкают их всякой уродской едой, поют для них идиотские песенки, показывают дурацкие мультфильмы, печатают дебильные книжки, выстругивают дегенеративные игрушки, – а потом удивляются, почему это из таких умниц вырастают эдакие глупцы и тупицы! Да потому что яблоко от яблони – сами знаете что!

Кентавр нетерпеливо перебирал копытами, но перебивать не решался. Барон Николай смущенно дернул оруженоску за рукав и шепнул закрытым ртом:

– Остынь, не на педсовете!

Но донья Маня была задета за живое; все возмущение, накопленное горьким педагогическим опытом, стало переливаться через ее края.

– «Дети – наше будущее»! – декламировала она с издевкой. – Какое будущее! Дети – это наше настоящее. Это мы, взрослые, – их будущее, их крайне невеселое будущее. Вот посмотрите на себя: вот такое будущее ожидает наших детей!

Кентавр и рыцарь без удовольствия посмотрели друг на друга.

– «Наши дети будут лучше нас»! – продолжала донья Маня. – Хорошенькое придумали успокоение! Да не будут они лучше нас, если мы такие свиньи, если мы так по-свински к ним относимся! Легко успокоиться тем, что дети будут лучше нас, и продолжать свинячить по полной программе. Только и прогресс тогда будет невелик: ну будут они чуть меньшими свиньями, чем мы, но все равно – свиньями!

– Может, хватит о свиньях? – осмелился предложить кентавр.

– Нет, не хватит! – отрубила донья Маня.

Мизансцена поменялась таким образом, что кентавр и рыцарь стояли, чуть ли не прижавшись друг к другу плечами, как нашкодившие школьники, а оруженоска вышагивала перед ними и, не прерывая своей речи, то наскакивала на них, то отбегала, то снова наскакивала, размахивая маленькими кулачками перед лицами обоих.

– Почему? – говорила она. – Почему, скажите, никто про детей не помнит, пока они не достигли призывного возраста? Почему хорошие детские фильмы показывают в шесть утра? Что имеется в виду: что они уже встали или что они еще не легли? Где вы видели таких детей? Почему учебники печатают на папиросной бумаге? А потом удивляемся: с чего это они курят! Да с того, что эта бумага только на самокрутки и годится! А почему детские вещи стоят в два раза дороже взрослых? Почему обувь такая дорогая, когда она такая маленькая? Это потому что для детей все нужно делать так же, как для взрослых, только дороже? Да они ведь и так растут все время, болеют все время, всегда сопливые, голодные, разорванные!

– Ужас какой! – прошептал магистр Сандалетов.

– Да если хотите знать, – уже спокойнее сказала оруженоска, – дети – это единственная разновидность хомо-сапиенсов, не зараженных глупостью.

– Вы думаете? – встрепенулся Сандалетов.

– Я знаю, – ответила донья Маня, – я в школе работаю.

Магистр растерянно цокнул копытами и помахал хвостом, как бы отгоняя мысли, заходившие с тыла. Поняв, что в речи оруженоски наметилась передышка, он осторожно спросил:

– Ну а чем же я, собственно, могу помочь детям? Какое я имею к ним отношение?

Донья Маня уже стала ловить ртом второе дыхание, но барон Николай быстро оттолкнул ее вбок и сам стал говорить: рассказал кентавру о Дворце Юных Бюргеров, о таинственной рыбе и о странном поведении доблестного рыцаря Дона Капитона. Кентавр слушал напряженно, вслушивался во что-то помимо слов, а в конце рассказа повернул голову к оруженоске, будто именно от нее ждал еще чего-то важного. Донья Маня поймала этот взгляд и внесла свою весомую лепту.

– Дети, – сказала она, – как никто, любят мыльные пузыри. – А потом и вовсе как бы невзначай добавила: – Кстати, во Дворце была единственная в городе детская студия по выдуванию мыльных пузырей. И больше ее не будет. Вот у вас, я вижу, тут не только растворы в ассортименте, но и всякие разные рамки, лекала для фигурного выдувания, набор «Юный алхимик»... а у детей таких широких возможностей больше не будет. Если мы с вами не вмешаемся, они вынуждены будут выдувать пузыри по старинке – через соломинку, дедовским способом. Разве это нормально? Разве это не произвол?

Последние слова сильно тронули Сандалетова – просто-таки толкнули. Он выпучил глаза, скривил голову на бок, забил копытом и угрожающе засопел.

– Через соломинку... Ну уж нет! Такого я допустить не могу!

Этот аргумент решил дело. Сандалетов кивнул в пространство, будто подтвердил кому-то невидимому то, что решение принято. Потом свесился с балкона и, окидывая взглядом неприятную ему картину анахронезмской жизнедеятельности, спросил:

– Так чем я могу помочь?

– Нам нужно рекомендательное письмо к Дону Капитону, – сказала оруженоска, – иначе нас даже к воротам не подпускают.

– И всего-то? – нахмурился кентавр, раздумывая, нет ли здесь подвоха.

– А чего еще? Остальное мы сами сделаем.

– Мне бы только до него дорваться, – сказал барон Николай, – а там я б ему уже настроил физиономию на соответствующую волну!

Кентавр понял, что подвоха нет.

– Ну, вот что, – сказал он. – Рекомендательное письмо я вам напишу, хоть три. Но надо все это серьезно обмозговать. Похоже, дело это не такое простое, с наскока его не возьмешь. Рассказывайте мне еще раз все по порядку и со всеми подробностями.

Пока рыцарь и оруженоска сбивчиво повторяли всю историю, кентавр жил параллельной жизнью. Оставив в покое свои пузыри, он вынул из-под тюремной койки чемодан с выпускными альбомами, смахнул с него пыль, после чего долго и сосредоточенно листал альбомы.

– По-моему, эта рыба – никакое не чудовище, – заметил он, когда все подробности были исчерпаны рассказчиками. – Обыкновенная биологическая аномалия. Поймите, детки мои: нет чудовищ, – есть природа и чудеса. Чудовище существует только одно: человеческая глупость. Вот самое страшное и самое непобедимое чудовище. Еще ни одному герою не удавалось одержать над ним победу. Все остальные чудовища – лишь жалкие карикатуры на то, что живет рядом с людьми и внутри них. Все эти сухопутные рыбы и гигантские шотландские головастики – ерунда, лягушатник; победить их – раз плюнуть. Только какой в том прок, когда непобедима глупость!

– Вам из тюремной башни виднее, – притворно согласилась донья Маня.

– Да при чем здесь тюремная башня, – обиделся Сандалетов и захлопнул очередной альбом. – Если хотите знать, эта темница – самое светлое место во всей моей биографии.

Рыцарь осуждающе зыркнул на оруженоску. Но кентавр обиду забыл мгновенно: он уже не на шутку заинтересовался делом – сказался двадцатилетний простой.

– В общем, – продолжил он, – давайте рыбу пока оставим, а расскажите-ка мне лучше об этом благородном рыцаре Доне Капитоне. Если он из наших, из анахронезмских, то мимо меня он пройти не смог. Но почему-то я такого рыцаря не помню, да и в архиве не нахожу. Что он собой представляет?

– Вполне приличный человек, – пожала плечами донья Маня.

– Ага, это уже кое-что, – довольно заметил Сандалетов, – В наше время выглядеть приличным человеком по карману только вору и разбойнику.

– Вот выписка из справочника «Кто есть что», – барон Николай слазил в карман. – Капитон Дон, уроженец города Анахронезма, заслуженный рыцарь королевства, член-корреспондент Академии Геройств, видный деятель Конкисты, друг и наставник краснокожих, Почетный секретарь Общества Терлимско-Анахронезмской Вражды и Кавалер Ордена Подтяжки.

– Это что за орден такой? – набычился кентавр. – Никогда не слышал.

– Недавно вернулся из Нового Света. Заключил контракт с Агентством фантастики и приключений на двадцать два подвига в год. Представляете – двадцать два подвига в год, в разных городах!

– Да какое ж это рыцарство?! – магистр подивился не столько ушлости Дона Капитона, сколько восхищенной наивности барона Николая. – Это самый натуральный «чес», это не могут быть полноценные подвиги, это фанерные подвиги!

Оруженоска и рыцарь одновременно закусили губы – слова кентавра подтверждали их худшие предположения. Но это были еще только цветочки. А вот ягодки магистр оставил на сладкое:

– Так вот, – сказал он, подводя итог, – сдается мне, что этот ваш красавчик – и есть настоящее чудовище. Да, да, и не глядите на меня так. Я полагаю, это он и запустил в парк рыбу, чтобы приобрести себе тамошний дворец. Он откуда приехал? Из Нового Света? Что он там делал? Не знаете! А я вам скажу: Америку открывал. А именно в Америке и водится всякая пакость типа вашей рыбы, – он ее оттуда и привез. Это я доподлинно знаю: всю дрянь к нам везут из Америки; не надо было ее открывать.

– Но он же рыцарь!? – взмолился вдруг барон Николай.

– Не смешите мой круп, юноша, – осклабился кентавр. – Ничто человеческое рыцарям не чуждо. Я выпустил несколько поколений рыцарей и знаю, какие метаморфозы случаются с иными из них.

После этого он взял со стола баночку с изображенным на этикетке черепом, отлил из нее жидкость в маленький пузырек и произнес торжественно:

– Вот, детки мои, то, что вам нужно: ядовитые пузыри сорта «Последняя улыбка Роджера». Легки на деле и просты в обращении. Надо просто надуть шар и кротким дыханием направить его в сторону предполагаемой жертвы. Достаточно, если шар лопнет вблизи нее – малейшая капля отравляет организм даже через одежду и убивает его в течение сорока пяти минут.

– А как же дуэль? Как же поединок? – не понял барон Николай.

– Поединка не будет, уверяю вас, – потряс баночкой кентавр. – Дон Капитон не из тех людей, которых можно уничтожить в честном бою или на дуэли. Таких можно только ликвидировать – с помощью изощренной хитрости. Подобное устраняют подобным, дитя мое.

– Никогда в жизни, – нахмурился барон Николай. – Никогда в жизни у меня это не получится.

Рекомендательное письмо магистра Сандалетова возымело свое действие. Рыцарю назначили аудиенцию, вписав его в специальную очередь – для тех, кого Дон Капитон принимает без очереди. Барон Николай позволил оруженоске одеть себя как можно приличнее, причесать и даже завязать галстук. На этом он попросил донью Маню отдохнуть – после ее сомнительного поведения в тюрьме он решил отправиться к Дону Капитону один. Оруженоска не подала виду, что обиделась, а наоборот сказала, что у нее и без того забот достаточно, но сама тайком отправилась следом за рыцарем (у нее все в порядке было с топографией – она знала более короткие пути) и на всякий случай осталась подстраховывать его у ворот парка.

Привратники провели барона Николая через парк и у входа в пряничный дворец передали телохранителям Дона Капитона – огромным мужичищам с лицами плюшевых поросят. Обыскав рыцаря на предмет оружия, телохранители ввели посетителя внутрь. В кабинетах здания вовсю шла перестройка, и новый хозяин принимал посетителей внизу – прямо в огромной зале, которая еще совсем недавно называлась фойе.

Дон Капитон стоял возле окна и баловался золотыми гантельками – перебрасывал их из руки в руку, как начинающий жонглер. Это был мужчина среднего роста, но широкоплечий и складно сложенный. Все в нем было прекрасно, во всяком случае, так казалось на первый взгляд. Лицо его выглядело лет на тридцать пять – сорок, усики и бородка эспаньолка были одного тона с париком, а кожа – какой-то золотистой. Пристегнутая с двух сторон к поясу одиночная зеленая подтяжка проходила через плечо наподобие помочи. На ногах доблестного рыцаря красовались домашние туфли, удивившие гостя чрезмерно тяжеловесной подошвой.

Завидев доставленного гостя, Дон Капитон добродушно улыбнулся, отложил гантельки, взял полотенце и сделал несколько шагов навстречу, жестом повелевая телохранителям отпустить рыцаря.

– Вы хотели со мной драться? – спросил он запросто, вытирая лицо и руки.

Барон Николай кивнул, несколько смутившись.

– Это замечательно, я давно не развлекал себя дуэлями. Но позвольте вам сначала предложить чашечку кофе. Вы пьете кофе? Я привез из Нового Света настоящий бразильский, очень рекомендую.

Барон Николай смутился еще больше и снова кивнул.

– Присаживайтесь, – Дон Капитон вел себя, как радушный хозяин. – Выпьем по чашечке, поговорим, обсудим наше дело. Может быть, и достигнем согласия, – кто знает, барон Николай!

Они присели за стол.

– Вы, значит, знакомы с магистром Сандалетовым? – любезно поинтересовался Дон Капитон, пока лакей разливал кофе.

– Да, я у него учился.

– Вот как? Я тоже. Выходит, нас учили одному и тому же.

Оба помолчали, не веря, что их может связывать что-то общее.

– Жалко старика, – сказал Дон Капитон. – Совсем стал плох наш конек-горбунок.

– Почему же плох? – не понял рыцарь. – По-моему, он в отличной форме.

– Какую форму вы имеете в виду – тюремную? – рассмеялся хозяин. – Плох тот заключенный, который не мечтает стать надзирателем. Разве не глупость вся это его затея с добровольным заключением в тюрьму?

«И этот туда же, – отметил барон Николай, – тоже все о чужой глупости говорит». И от досады он принялся оглядывать обстановку. Новый хозяин еще мало что успел поменять в этом пряничном дворце, а может, и не хотел ничего менять. На стенах висели детские рисунки и фотографии лучших юннатов, выгородки из гладких булыжников обрамляли клумбы с маргаритками и незабудками, в углах молча переживали свои немые трагедии запыленные баобабы. Но кривые ученические скамейки, столь милые сердцу барона Николая, были унесены, и гардероб – слева от входа – тоскливо поблескивал голыми крючками. И пахло уже не кислыми школьными булочками, а тяжелым мужским дезодорантом. Да и мозаичная композиция, во всю стену изображающая Гонзика и Маржинку, идущих по дремучему лесу, блестела своими камешками как-то не так жизнерадостно, как прежде, – будто у сказки вдруг поменяли финал.

– Ну что ж, – сказал Дон Капитон, так и не дождавшись ответа. – Давайте поговорим, так сказать, как коллеги, как однокашники, как рыцарь с рыцарем.

– А разве рыцари друг с другом разговаривают? – барон Николай чуть ослабил узел галстука. – По-моему, они сражаются.

– Ну, это пережитки. Я много лет жил в Новом Свете, так вот там давно уже никто не с кем не сражается, все конфликты и спорные вопросы рыцари выясняют через своих адвокатов. В крайнем случае, пользуются услугами киллеров. И это, надо сказать, очень облегчает жизнь, сберегает время и нервы.

– Адвокатам и киллерам надо платить, – заметил барон Николай.

– Разумеется. А вы что, хотели, чтобы справедливость торжествовала бесплатно? Кулаками справедливости не добьешься в современном мире. Сегодня машут кулаками и всякими там железками только очень небогатые рыцари.

Барон Николай опустил голову, задумался.

– А как же быть, если небогатый рыцарь хочет вызвать на поединок богатого? – спросил он.

– Гм... – теперь задумался Дон Капитон. – Вообще-то это не положено. В Новом Свете такого не бывает.

– Слава Богу, мы с вами в Старом свете живем, – с облегчением сказал барон Николай. – Поэтому я все же посмею себе вызвать вас на поединок. Придется вам, ваша доблесть, помахать железками.

Дон Капитон недовольно хмыкнул, встал и, не выпуская из рук чашку, подошел к окну.

– Но я так и не услышал, какие у вас ко мне есть претензии? – сказал он.

– Ничего личного, ваша доблесть, – барон Николай сделал глоток кофе. – Но уж больно подло вы себя ведете. Рыцарское звание позорите, мошенничаете, обижаете беззащитных ребятишек.

– Конкретнее, – повернулся Дон Капитон. – Мне нужны факты, я человек дела.

– А вы какого дела человек? – ухватился рыцарь. – Доброго или злого?

– Вот ведь досада, – хозяин, разведя руками, чуть не расплескал остатки кофе, – вы совсем тут одичали в этом Анахронезме! Да будет вам известно: добра и зла не существует. Понимаете, не существует! Об этом уже написано несколько книг, уже все ведущие философы высказались по этому поводу.

– Знаете, – задето сказал барон Николай, – я не очень-то верю этим всяким ведущим, даже если они философы. А вы, коли вы такой умный, философов слушаете, то зачем вам дворец в пряничном стиле? Вам бы пошел готический замок.

– В Новом Свете все живут во дворцах, замки нынче не в моде. – Он вдруг приблизился к рыцарю лицом к лицу, зашевелил ухоженными бровями. – Войдите вы в мое положение: я приехал из-за границы, много лет не был в родном городе, жить мне негде! Я подыскал себе подходящее жилье и купил его. В чем подлость?

– Жилье – это дворец с парком?

– Да, и заметьте, с бракованным парком – в нем жить нельзя, в нем чудовище водится.

– Это жульничество. По честному вы не могли его купить: это же муниципальная собственность, она принадлежит народу!

– Друг мой, – Дон Капитон оттянул подтяжку и щелкнул себя по груди, – всем, что принадлежит народу, распоряжаются конкретные народные представители. Это называется человеческий фактор. И пока существует человеческий фактор, можно купить что угодно. Вот я и купил этот дворец.

– А чего ж вы королевский дворец не купили? – простодушно возмутился барон Николай. – Не подходит, что ли, вам район? Или слабо с королями тягаться, с детьми-то полегче будет?

– Ну вы шутник, – усмехнулся Дон Капитон. – Его Величество король Артур Артурович находится на своем месте; король должен сидеть во дворце. А вот детям не во дворцах место.

– А где же?

– Во дворах. Разве нет? Артур Артурович в своей резиденции важные дела делает, а дети эти Бог знает, чем здесь занимались, какими-то глупостями. Пусть лучше сидят дома и уроки зубрят – родителям спокойней будет; или в школе на продленном дне! А не хотят в школе – так мало ли всяких детских заведений! Есть детские дома, детские комнаты... Королевство, слава богу, о них заботится.

– Но в Парке Культуры им разве нельзя погулять?

– Нельзя, – Дон Капитон оскалился. – Дети и культура – понятия несовместимые. Ваши эти юннаты довели этот прекрасный парк до непотребного состояния. Они бегали по траве и кидались желудями, они лазили по деревьям, они плевали в ручей! Они так измяли весь ландшафт, что приличным людям невозможно даже в гольф поиграть. Вот вы, небось, в гольф любите играть?

– Нет, ваша доблесть, я футбол предпочитаю, – гордо ответил рыцарь.

– Жаль, но все равно постарайтесь меня понять: у меня есть гуманитарный план. Я сделаю из этого парка отличное поле для гольфа, а потом буду за небольшую плату пускать сюда детишек – и мне выгода, и детям польза: пусть приобщаются к цивилизованной игре, чем склянки попусту пинать.

– Да позвольте! – возразил рыцарь. – Какие ж нормальные дети будут играть в гольф?! У этой игры только название детское, а на деле она так скучна, что ни одному ребенку и в голову не придет в нее играть.

– Ерунда! Я найду, чем их завлечь. Пусть это будет гольф с препятствиями, или там – гольф с живыми клоунами, с быстрой едой... И для родителей понастроим чего-нибудь, я знаю, что родителям нужно.

– Откуда вы знаете? Вы сами-то родили кого-нибудь?

– Сохрани Господь! – Дон Капитон ловко перекрестился. – Но я взрослый человек и знаю, чего душа взрослого требует. Я, знаете ли, в этой жизни такое повидал, о чем вы и в кошмарном сне не мечтали! Я, мой друг, ради своего идеала пережил такое, о чем в сказке говорить даже неприлично.

– У вас есть идеал? – оживился барон Николай.

– Да, идеал чистой красоты, – Дон Капитон сделал мученическое лицо и вознес глаза к потолку. – Ради него я перенес двадцать шесть пластических операций! Я четырежды был после них в коме и трижды умирал клинически. Во имя красоты я не раз шел на верную смерть, не задумываясь ложился под скальпель. Я стремился к этому идеалу, как проклятый, и до сих пор так и не достиг желаемого! Нет предела совершенству. Так что, эту роскошь безумную я всей своей жизнью заслужил. А юннаты ваши – за что их во дворцы пускать? За коленки разодранные да за пеленки описанные?

Он усмехнулся, отпил кофе, откинулся на спинку кресла и посмотрел на барона Николая с деланным пониманием.

– Вам жалко юннатов. Понимаю. Положим, мне их тоже жалко. Но мы с вами – в абсолютном меньшинстве с этой своей жалостью, всем остальным – до лампочки. Народ, как всегда, безмолвствует. Все нормальные люди занимаются своими делами и плюют на то, что не касается их личного благополучия. Они ленивы, трусливы и глупы; и дети у них такие же. Такова жизнь, дорогой вы мой! Так не лучше ли и нам с вами наплевать на все это стадо?

Барон Николай вдруг понял, что не все в этом человеке прекрасно. Как минимум, один нюанс бросился ему в глаза: Дон Капитон постоянно что-то держит в руках, постоянно за что-нибудь цепляется, перепрыгивает с предмета на предмет, будто боится, что взлетит, если оставит руки пустыми. Вот и сейчас он вертел в пальцах серебряную ложку. Это наблюдение так позабавило рыцаря, что он почувствовал в себе уверенность: ему-то ведь не обязательно было держаться за что-то, кроме своих принципов и убеждений.

– Все плюют, – упрямо сказал барон Николай, – а рыцари не плюют. Рыцарю нельзя плевать, у него же перед лицом – забрало, и если он его оплюет, то сам же в эти свои слюни и будет носом постоянно тыкаться.

– А у меня вот забрала нет, – простодушно заметил Дон Капитон. – Я, знаете ли, доспехи не ношу – не приемлю никакого стеснения в движениях. Я свободу люблю. И плевать я тоже люблю, ничего не могу с собой поделать.

И Дон Капитон демонстративно собрал во рту порцию слюны и со смачным присвистом плюнул на персидский ковер. В самое красивое место узора попал. После чего сделал глоток кофе и спросил:

– А вы что любите?

Барон Николай медлил с ответом. Он смотрел на испоганенный ковер и думал: «Это называется не «плюнул», это называется «харкнул» – вот как это называется...» Потом он все-таки сосредоточился, вспомнил что-то более существенное и не очень громко сказал:

– Я мыльные пузыри люблю.

Дон Капитон состроил вопросительную гримасу.

Барон Николай полез в карман и вынул продолговатую баночку с мыльным раствором. Телохранители напряглись и дернулись, как канаты. Но Дон Капитон снисходительно улыбнулся и взглядом велел им расслабиться.

Барон Николай размешал рамкой жидкость и дрожащей рукой поднес ее ко рту. Подул несмело, – и прозрачная плоскость выгнулась радужным мешочком. Подуть бы еще – но почему-то духу не хватало, да еще взгляд рыцаря уперся на мозаичных Гонзика и Маржинку, и те как-то неободрительно на него посмотрели.

Что-то дрогнуло и в лице Дона Капитона. Его пристрелянный взгляд вдруг срезался вбок и хаотично заметался по предметам, пока не уцепился за стоявшую на столике коробку сигар.

– А я вот сигары предпочитаю, – нарочито громко сказал хозяин. – Хотите? Есть кубинские, есть гавайские.

Барон Николай остановился, втянул в себя воздух и, так и не выдув пузырь, убрал баночку обратно в карман. Вздохнул с облегчением – и отказался от сигары.

– Знаю: курение вредно, Минздрав предупреждает... – улыбнулся Дон Капитон. – Но не могу, знаете ли, отказать себе в удовольствии. Один раз живем, если не врут отцы инквизиторы. Вот я и хочу – прожить эту жизнь так, чтобы не было потом мучительно больно за каждый день, прожитый без удовольствия. Ни дня без удовольствия – вот мой девиз. Ни шага без роскоши. Все, что есть на свете красивого, должно быть моим и служить мне.

Он выдул порцию дыма в лицо барона Николая.

– Этот дворец мне слишком понравился, поэтому он теперь мой. Люблю красоту и красивые вещи.

– Дворец – это не вещь, – сказал барон Николай. – А если и вещь, то чужая.

– Ошибаетесь, дорогой друг, – спокойно сказал Дон Капитон. – Это – вещь, к тому же – это моя вещь. Я ее купил, значит, она моя.

– Не держите меня за дурака, – рыцарь распрямил плечи. – Я знаю, каким образом заполучили вы эту покупку. Я, ваша доблесть, вообще знаю чуть больше, чем вы думаете.

– Многия знания умножают печаль, – покачал головой Дон Капитон.

– Это в том случае, если ты не можешь ими воспользоваться, – парировал барон Николай и допил кофе.

– Ах, так... – Дон Капитон слегка огорчился. – Стало быть, вы собираетесь воспользоваться этими вашими знаниями... Весьма опрометчиво с вашей стороны, дорогой друг, весьма опрометчиво.

Он встал и в задумчивости отошел к окну, стряхивая при этом пепел прямо на ковер. Барон Николай поморщился, представив, что бы по этому поводу сказала донья Маня.

– Воспользоваться... – казалось, Дон Капитон искал, за что бы еще зацепиться. – Ну вот, мы все спорим, спорим, а между тем, сама собой нашлась точка нашего с вами соприкосновения: я тоже более всего ценю в вещах пользу. Да и людей я рассматриваю именно с этой точки – с точки зрения практической пользы. – Он рассмеялся и заговорщицки, так чтобы не слышали телохранители, шепнул барону Николаю: – Честно говоря, я вообще не вижу особой разницы между вещами и людьми!

Барон Николай хотел возразить, что он, мол, совсем не то имел в виду, но в голове его зазвенело, в глазах запрыгали жирные солнечные зайцы, – видимо сигары у Дона Капитона были слишком крепкие, да и дымил он ими прямо рыцарю в лицо.

– Люди – те же вещи, – Дон Капитон продолжал гнуть свою линию, – Бывают дешевые, бывают дорогие, бывают редкие, а бывают – ширпотреб. Бывают – новые с иголочки, а бывают – рухлядь, которую уже бесполезно чинить. И у каждого свои правила пользования и свой срок годности. У каждого своя польза и своя цена. Вот вы – в чем ваша ценность?

– Не знаю, – рыцарь пожал плечами.

– А вы узнайте. Познайте себя, определитесь в цене. Вполне возможно, что мы бы могли оказаться друг другу полезными. Обоюдно, понимаете? Ведь из каждого человека можно извлечь пользу.

– Боюсь, ваша светлость, – с трудом проговорил барон Николай, – что вы видите перед собой человека, из которого никто никакой пользы извлечь не может.

– По-моему, вы прибедняетесь. Пользу можно извлечь из кого угодно. Я, например, мог бы вам достать машину для мыльных пузырей. Интересует? Или летние доспехи. И вы – подумайте хорошенько, чем вы можете мне быть полезны, а когда надумаете – приходите, милости прошу. Тогда и продолжим разговор. Плохой мир лучше доброй ссоры.

– К вам очень трудно попасть, – пожаловался рыцарь.

– Я распоряжусь, чтобы вас впустили ко мне в любое время дня и ночи. Только без оружия приходите, чтобы не было проблем с моими парнями. Мы же теперь почти друзья, не так ли?

Дон Капитон встал, затушил сигару о край бронзовой пепельницы, разогнал рукой дым и посмотрел на гостя в упор. Барон Николай тоже встал. Они сдержанно раскланялись. Рыцарь вышел из зала, пятясь, пошатываясь, не сводя глаз с задымленной улыбки Дона Капитона и тщетно пытаясь понять ее скрытый смысл.

– Ну, не смог я, не смог, – разводил потом руками барон Николай. – Никого в жизни никогда не убивал, и тут – чувствую, не могу. Даже как-то и не хочу! Да и глупо это как-то – убить злодея мыльным пузырем!

– Не вижу в этом ничего глупого, – нахмурился Сандалетов. – По-моему, очень достойная смерть.

– Ну а почему ты не вызвал-то его?! – изумлялась донья Маня. – Вот и отпускай тебя одного, ни с чем справиться не можешь!

– У меня – оправдывался барон Николай, – все поплыло в голове, мысли затуманились, будто убаюкал он меня. Я напрочь забыл, зачем пришел.

– Голова болит? – спросил Сандалетов.

– Болит.

– Понятно. Кофе да сигары эффективнее любого колдовства: одурманивают собеседника и вводят его в состояния легкой внушаемости. Я же говорю: всякую дрянь к нам из Америки тащат! Я сегодня в газете прочитал: оказывается, одна капля никотина убивает половину кентавра, представляете!

– Вы стали читать газеты? – приятно удивилась донья Маня.

– Только чтобы быть в курсе нашего дела, – поспешил оправдаться кентавр. – А вы еще не читали? Там, кстати, пишут, что Дон Капитон начал выкорчевывать двухсотлетние дубы и осушать парковый ручей – якобы для того, чтобы чудищу было негде прятаться.

Барон Николай схватился за виски, вскочил и закричал:

– Где? Где эта газета?

И увидав на столе магистра печатный лист, стремительно схватил его, стал истерически рвать на куски, бросать их на пол и затаптывать. Оруженоска испугано закрыла ладонями рот. Сандалетов, увидев, как болезненно побагровело лицо рыцаря, взял со стола баночку с мыльным раствором и выплеснул содержимое барону Николаю в лицо.

– Это полезный раствор, питательный, – сказал он донье Мане, как бы смягчая резкость своего поступка. – Делает кожу воздушной, насыщает морщины минералами. Кстати, вам, девочка моя, очень рекомендую.

Барон Николай осел на скамейку, обтер лицо ладонью и медленно заговорил.

– Простите меня, сорвался... Выкорчевывать дубы, осушать ручей... Когда я был маленьким, мы с ребятами целыми днями пропадали в этом парке. Играли в войну, в гладиаторов, в доисторических космонавтов. Помню, у нас был такой ритуал: все прожеванные жвачки мы прилепляли к внутренней стене Волчьего грота. Этот грот до сих пор хранит пласты нескольких поколений, и где-то там, под слоями этой жеваной резины, есть и мои жвачки! Понимаете? А в ручей мы бросали пивные пробки – уже когда были повзрослее, – на счастье, чтобы вернуться. Я, правда, так никуда и не уезжал... Может, слишком много побросал пробок? И они – эти мои пробки – сейчас ржавеют там, в парке, на самом дне. А еще позже, когда мы еще взрослее стали, мы складывали бутылки из-под вермута в дупло большого дуба: мы прятали в них послания людям будущего. А сколько признаний в любви вырезали мы на коре, сколько смелой критики начертали на перилах Лисьего мостика, сколько пряничных кирпичей растащили с этого дворцового долгостроя! Это же целые археологические залежи, это же память нескольких поколений! А сколько взрослых людей оставило в этом парке свой неизгладимый след! А теперь – что же получается? Приходит какой-то дядя, какой-то Рыцарь Наглого Образа – и всю эту одиссею одним махом пускает под газонокосилку! Получается, он вычистит весь наш парк от его животрепещущей истории и изгладит все наши следы?! Засеет его дурацкой синтетической травой, расставит стриженные под пуделей кустики! Сколупает всю жвачку, выгребет все пробки, выкорчует все бутылочные послания? А что же тогда будут читать люди будущего? Куда же вернуться те, кто хотел обязательно вернуться? В этот стерилизованный гольф-клуб с быстрой закуской и живыми клоунами? Да один парковый сторож Евгений Евгенич стоил всех клоунов на свете! И закуски вкуснее тех пряничных кирпичей не придумало еще человечество...

Кентавр слушал рыцарский монолог с каким-то античным трепетом, а оруженоска молча обтекала слезами. Наконец она не выдержала и сказала:

– Ты бы, рыцарь дорогой, вот это все сказал бы ему – Капитону своему!

Барон Николай горько вздохнул:

– Второй раз у меня не получится. – Он вдруг встрепенулся. – Но я не допущу произвола! Я не позволю, не потерплю, не дам! Я ему... я ему... Я еще преподнесу ему сюрприз из детства!

И он помаячил кулаком перед заплаканными глазами оруженоски так яростно, будто Дон Капитон был уже повержен и находился между пальцами этого кулака.

– Сложное дело... – задумчиво произнес кентавр. – Тут нужна какая-нибудь лазейка, какой-нибудь рычаг, чтобы перевернуть этого непотопляемого. Так значит, говорите, двадцать шесть пластических операций? Вот за что, стало быть, дают этот самый Орден Подтяжки. В мое время не было еще такого ордена.

Оруженоска отошла в угол и заплакала навзрыд. Барон Николай даже испугался – зачем он размахался своим кулаком!

– Вы что? – спросил Сандалетов.

– Все напрасно, – всхлипнула донья Маня, – такого храбреца ни за что не одолеть. Зря мы все это затеяли, не по зубам нам Дон Капитон.

– Какого храбреца? – не понял рыцарь, разжимая кулак и показывая донье Мане, что там никого нет.

– Я думаю, – всхлипывала донья Маня, – этот Орден Подтяжки дают только исключительным храбрецам. Я уж, на что не трусиха, а ни на одну пластическую операцию никогда не решилась бы... хотя и хотела бы кое-что изменить в своей внешности.

– Он что же, выходит, только по этому поводу в госпиталях лежал? – скептически спросил Сандалетов, продолжая расхаживать туда-сюда и размышлять вслух. – Только рожу подтягивал? Стало быть, ему лет может быть гораздо больше, чем мы предполагали. Го-о-раздо больше. Да и внешне он совсем изменился. Правильно?

И кентавр, приклонив передние ноги, полез под койку и снова стал вытягивать оттуда чемоданы с выпускными альбомами. На этот раз его заинтересовал самый дальний чемодан, с самыми старыми его выпускниками. Воздух наполнился пылью времен, и рыцарь с оруженоской отошли подальше, к балконной ограде.

Воспользовавшись паузой, оруженоска призналась рыцарю:

– Знаешь, в том парке есть и моя жвачка...

Барон Николай обнял ее за плечи и тихо спросил:

– А чего ты там говорила про пластические операции? «Хотела бы кое-что изменить...» Ты что же – недовольна своей внешностью?

– Ну... – оруженоска промокнула платочком глаза, вытерла носик, – не совсем.

– Странно, – усомнился барон Николай и, отойдя на некоторое расстояние, окинул оруженоску предвзятым взглядом. – Странно. Лично я твоей внешностью доволен на все сто.

Оруженоска посмотрела на него в зеркало своей пудреницы.

– То есть... ты хочешь сказать, что...

– Ничего я не хочу сказать, – выпалил барон Николай и стремительно чихнул.

– Ну и слава Богу, – гордо вздохнула оруженоска и тоже чихнула, расчихав пудру.

Третьим чихнул кентавр Сандалетов, – он приближался к собеседникам с альбомом в руках и на ходу смахивал хвостом пыль со старинного переплета.

– Нашел кое-что, – сказал магистр. – Теперь мы этого Ахиллеса возьмем за пятку!

– Компромат? – радостно спросил рыцарь.

– Еще какой! – и кентавр многозначительно сообщил: – Оказывается, этот ваш Дон Капитон сам когда-то был ребенком!

– Жаль, что вы пришли к завтраку, я обычно завтракаю один, – сказал Дон Капитон, поднимаясь из-за стола и откладывая нож с вилкой. – Вот если бы вы заглянули вечером, я бы с удовольствием уступил вам свой ужин... Мой повар готовит дивный черепаховый стэйк. А?

– Спасибо, я недавно ужинал, – сказал барон Николай. – И мое дело не терпит отлагательства.

– Что это у вас? – спросил Дон Капитон. – Крупнокалиберные мыльные пузыри? Или архитектурный проект площадки для гольфа?

В руках барон Николай держал старенький дерматиновый тубус бежевого цвета, – тот самый, что нашли на антресолях.

– Не бойтесь, – сказал барон Николай, отставив тубус к стеночке, – это не опасно, ваши парни меня прозвонили на входе.

– Я не боюсь, – усмехнулся Дон Капитон.

И все же, увидев решительность на лице барона Николая, он поспешил достать из коробки сигару, отгрыз кончик и выплюнул его – опять-таки прямо на ковер. Рыцарю даже показалось, что он сделал это нервно.

– Я прошу вас воздержаться от курения, – одернул хозяина гость, – у меня от ваших сигар болит голова. И еще я настоятельно прошу вас не плевать на ковер и не стряхивать на него пепел.

– Почему? – Дон Капитон выжал из себя последние остатки добродушия.

– Потому что это не ваш ковер. И дворец не ваш. А причиненный ковру ущерб вам придется восполнить.

Дон Капитон чуть было не сорвался, но выдержал испытание. Он только похлопал в ладоши, приказывая удалиться телохранителям.

– Давайте на чистоту, – сказал он, оставшись с гостем наедине. – Присаживайтесь. Я вот никак не пойму, за что вы меня не любите?

– Какой непонятливый, – причмокнул губой барон Николай. – Ну, хотя бы за то, что вы не любите детей.

– Многие люди не любят детей.

– Но вы их не любите активно. Вы – активный педофоб.

Дон Капитон все-таки вспыхнул. Впервые барон Николай увидел на его лице краску, но не розовую, а какую-то желто-позолоченую, будто тонкие золотые нити проступили сквозь кожу и превратили благородный пергамент в клетчатый тетрадный лист.

– Что это значит? – брезгливо спросил Дон Капитон. – Объяснитесь.

– Вы отнимаете у детей последнее.

– Последнее!? – Дон Капитон расхохотался. – У детей не может быть чего-нибудь последнего, у них все впереди!

– И ради этого «впереди» вы хотите отнять у них сегодняшнее счастье. Ради чего? Ради собственного удовольствия, которого у вас и так в избытке!

– Вы заблуждаетесь, вы ничего не понимаете в жизни, – зашелся Дон Капитон, – У детей невозможно отнять счастье. Все дети счастливы по определению. Нищий ребенок в сто раз счастливее престарелого миллионера, потому что детство – само по себе и есть бесплатное счастье. Ребенок счастлив независимо оттого, что вокруг него происходит, – хоть чума, хоть война, хоть музыкальная школа – ему все в радость. А вот это, – Дон Капитон обвел взглядом помещение и пейзаж за окном прихватил, – вся эта красота нужна мне – мне, взрослому и заслуженному человеку Дону Капитону, я в ней нуждаюсь больше, чем эти беспечные голодранцы! Я только среди всего этого могу чувствовать себя относительно счастливым.

– Это потому что вы не человек, а вещь, – сказал барон Николай. – Дорогая, красивая, но испорченная и совершенно бесполезная вещь. Вам нужна красивость, а не красота; красоты вы не чувствуете. Вы – драгоценная безделушка, с пустотой внутри. И то, что вы называете человеческим фактором, на самом деле – фактор вещевой.

– Вы, что ли, правда, не боитесь разговаривать со мной в таком тоне? – Дон Капитон пристально посмотрел на гостя. – Или так искусно претворяетесь?

Барон Николай вздохнул.

– Пожалуй, – сказал он, – я побоялся бы так с вами разговаривать, если бы пришел сюда только за самого себя, если бы я был, так сказать, частным лицом. Но рыцарь, как правило, выступает как лицо общественное. И как лицо общественное я не имею права вас бояться.

– Вы, – пригрозил Дон Капитон, – на общественное лицо не похожи.

– Я, ваша доблесть, общественен в другом, не доступном вашему пониманию смысле. Считайте, что я не боюсь вас как уполномоченный по правам маленького человека.

– Какого такого маленького человека? – усмехнулся Дон Капитон. – Лилипута, что ли?

– Маленького человека в широком смысле, – не сдавался барон Николай. – Я в данный момент не боюсь вас как полномочный представитель детей.

– Как вы мне надоели со своими детьми! Носитесь с ними, как баба, ей богу! Дети, дети! – Он махнул рукой. – Дети – это абстракция. Назовите мне имена, фамилии, адреса, места работы родителей, тогда это будет иметь хоть какой-нибудь вес.

Барон Николай помедлил, поразмышлял. Потом полез во внутренний карман и достал блеклую черно-белую фотографию, загибающуюся по краям от ветхости.

– Никакая не абстракция, вполне конкретные дети. Ну, вот хотя бы – был такой мальчик, – сказал он, положив фото на стол. – Или, скажете, его не было?

Дон Капитон удивленно посмотрел на фотокарточку. Целую минуту он всматривался. Потом стал встревожено хлопать себя по карманам, видимо, разыскивая то ли очки, то ли валидол, но так ничего и не нашел. И руки его вдруг впервые остались сами по себе, так не за что и не ухватились – беспомощно зависли в воздухе. А вслед за тем лицо его как-то опустилось и стало вдруг совсем некрасивым и немолодым, золотой блеск сменился бронзовым отливом. Что-то стариковское промелькнуло в его глазах.

– А вот этого вам не следовало делать, – чеканно произнес он, нависая над рыцарем всем своим телом, – совсем не следовало вам этого делать.

– Вам тоже много чего делать не следовало, – обиделся рыцарь, – а вы делали и продолжаете делать.

И тут Дон Капитон впервые выпустил себя из жесткой узды – он дернулся, пытаясь схватить фотокарточку, но тут же опомнился и снова дернулся, быстро убрав руку назад. Барон Николай взял фото и от греха подальше засунул себе в карман.

– Мне надо вернуть ее владельцу, – объяснил он. – Это не мое. Это подарок.

– Отдайте это мне! – совсем не своим голосом прошипел Дон Капитон.

Барон Николай посмотрел ему в глаза, и в мозгу его просвистела фраза Сандалетова: «Этот ваш красавчик – и есть настоящее чудовище». Да, не было никаких сомнений – перед рыцарем в облике статного ухоженного мужчины с подрагивающими усиками стояло самое настоящее чудовище – с чудовищно жадными глазами, с чудовищно хищными руками, с чудовищно опустевшей душой. «В чудовище, – мысленно вывел рыцарь, – все должно быть прекрасно, иначе все сразу поймут, что это чудовище.»

– Нет, не могу, – барон Николай встал и медленно попятился, – подарки – не отдарки. Представляю, что вы с ней сделаете, подари я вам эту карточку. Разорвете и бросите в камин.

– Какой камин! – Дон Капитон попытался вернуться к человеческому тону и даже улыбочку изобразил. – Какой камин, – лето на дворе!

– Ну, значит съедите. От вас всего можно ожидать, ваша почерневшая доблесть.

Дон Капитон не двигался с места, а рыцарь все пятился и пятился, пока не наткнулся на стену.

– Я вам другое подарю, – сказал он, нащупывая рукой свой тубус. – Вам понравится. Я всю ночь готовил вам этот подарок, оруженоске своей спать не дал...

Он решительно раскрыл тубус и, к очередному удивлению Дона Капитона, извлек из его половинок большую похожую на конфету хлопушку, разукрашенную по-новогоднему. Направив картонный ствол на Дона Капитона, он зажмурился и не без усилия дернул за веревочку.

Раздался – не выстрел уже, но еще и не взрыв, – взрывчик. Запахло паленым и праздниками, облако конфетти распылилось по залу. Вбежали заинтригованные телохранители, но разглядеть ничего не смогли. Лишь когда конфетти улеглось, и в воздухе остались только самые легкие его кружочки, они увидели, что Дон Капитон с ног до головы увешан непарными варежками и перчатками маленьких детских размеров. В своей неподвижности он был похож на новогоднюю елку, а телохранители стояли вокруг с разведенными руками, будто собирались водить хоровод. Одна вязаная рукавица прилипла к сорочке пострадавшего в области сердца и тихо тлела, другая повисла на челке и медленно съезжала на лоб. Телохранители выжидали: если хозяин уже погиб, им можно было не беспокоиться. Но хозяин был жив: он вдруг зашевелился и, едва заметно покачнувшись, смахнул рукой огонь с прожженных мест. И тогда телохранители, сконфуженно крякнув, бросились к барону Николаю, схватили его за руки и потащили вон из зала.

– Выстрел за вами! – закричал барон Николай, понимая, что может и не успеть членораздельно произнести эту фразу. – Приятного аппетита!

Дон Капитон дождался, пока зал опустел, глянул на прожженную в нескольких местах сорочку, потрогал оплавившиеся края дырок пальцем и огорченно произнес:

– Гадость какая.

До самого вечера Донья Маня ставила рыцарю компрессы на синяки, смазывала бальзамом ссадины. И хотя рыцарь пострадал в неравной потасовке, то есть самым благородным образом, она с ним не церемонилась, а наоборот строго с него спросила:

– Ты почему варежки сразу не выбросил, когда тебе сказано было?

Рыцарь оправдывался: мол, поставил корзину возле двери, а потом другой мусор вынес, а про нее забыл, ну и т.д. В общем, не убедил оруженоску в чистоте своих намерений. Но та, хоть и строга была, все же и пожалеть барона Николая находила возможность, и приятное ему сказать не забывала.

– Какие ж это телохранители! – причитала она ласково. – Такое хорошее тело – испортили! Вот за уши бы их отодрать как следует!

– Ничего, до свадьбы заживет, – успокаивал рыцарь. – И потом, они же не мое тело охраняют, а этого подонка.

– Тогда так бы и назывались: телоохранители, а еще правильнее – телоохранники. А то – телохранители!

В семь часов вечера пришел почтальон с посланием. Оруженоска вскрыла конверт и вслух с выражением прочитала послание от Дона Капитона:

«Досточтимый любитель детских забав и уполномоченный маленьких человечков! Ваш вызов принят. Но хочу заметить, что, будучи человеком цивилизованным и используя все последние достижения гражданских прав и свобод, я жду вас не на поле брани, а в помещении Люмпенского Районного Суда, куда мною переданы материалы по обвинению вашей персоны в покушении на мою личность. Приходите на заседание завтра в полдень и прихватите с собой пару свидетелей, – они вам понадобятся больше, чем секунданты. Не явитесь добром – приведут силой. Рыцарь Старого и Нового света, почетный конкистадор республики, кавалер Ордена Подтяжки, спешившийся всадник Дон Капитон.»

– И все-таки ты его вызвал! – гордо сказала донья Маня, едва сдерживаясь, чтобы не расцеловать своего побитого рыцаря. – Значит так. Свидетелями будем я и Сандалетов. А материалов против Капитона у нас предостаточно.

– Нет, – возразил рыцарь, – и ты, и Сандалетов – лица заинтересованные, толку от вас мало. В этой истории единственный стоящий свидетель – это рыба.

– Но рыба ничего не скажет, – рыбы не говорят!

– Да они и по суше не ходят, – заметил барон Николай. – И по ночам не стонут.

– А вдруг нет никакой рыбы? – усомнилась донья Маня. – Вдруг это не рыба, а газетная утка?

– Посмотрим, проверим, – деловито отнекивался рыцарь. – И вообще, когда народ безмолвствует, самое время заговорить рыбам.

– Я понесу твои удочки, – засуетилась оруженоска.

Но барон Николай остановил ее.

– Ты – оставайся дома и пиши обвинительную речь, иначе мы ничего не успеем. Вспомни все, приклей газетные вырезки. Встретимся утром в суде, дорогая моя оруженоска. Я очень на тебя надеюсь.

– А, значит, я иногда все-таки нужна тебе?

– Не иногда, а всегда и везде. Именно поэтому я и не брал тебя с собой: этот Дон Капитон – это тебе не великан Псевдонимов какой-нибудь.

Барон Николай сам принял душ, сам побрился, попросил оруженоску заклеить ссадины парадным пластырем и сам нашел темные очки. Оруженоска заставила его надеть высокие резиновые ботфорты с шерстяным носком и вязаную шапочку, которую он обычно пододевал под шлем.

– На суд надо идти без очков, – посоветовала она. – Пусть присяжные видят, что с тобой сотворили эти головорезы!

– Нет, – замотал головой рыцарь, – не рыцарское дело – жалобить судей фонарями да фингалами. Обойдемся без подсветки.

Оруженоска ахнула:

– Боже мой! Тебе дали по башке, и ты стал говорить, как настоящий рыцарь!

– Это еще что! – присвистнул барон Николай. – Я еще сейчас действовать начну!

Уже у самых дверей Донья Маня схватилась за рыцарские рукава, как бы не давая ему уйти.

– Ты же не переносишь рыбу! – то ли ужаснулась, то ли восхитилась она.

Барон Николай сделал героическое лицо, повел бритыми желваками.

– Что рыба, – тихо сказал он. – Дети в опасности.

Оруженоска вдруг как-то обмякла, перехватила рыцаря за плечики кафтана и, повиснув на его груди, еле слышно произнесла:

– Хочешь, я накопаю тебе червей?

Барон Николай, совершенно не ожидая этого от себя, погладил оруженоску по волосам и ответил уже совсем не героическим голосом:

– Нет. Буду ловить на живца.

Рыцарь пришел в Люмпенский Суд без семи минут двенадцать. На макушке его красовалась шерстяная вязаная шапочка типа «петушок», на глазах бликовали черные пиратские очки. Донья Маня уже была здесь, она сидела на двухместной скамье ответчика и оберегала соседнее место, будто кроме самого ответчика кто-то мог его занять. Народу в партере и на галерке было много, но все вели себя тихо – очевидно это были завсегдатаи, любители театра справедливости. Присяжные (их было двадцать четыре: шесть пар из бюргеров и шесть пар из просторабочих) уже разместились в своей специальной ложе, а вот скамья истца все еще пустовала.

Пристроив удочки в подставку для зонтов, барон Николай разыскал секретаря, зарегистрировался и занял место рядом со своей оруженоской.

– От тебя пахнет рыбой, – тихо сказала та.

– Это к счастью, – рыцарь приподнял черные очки, подмигнул донье Мане и взял ее за руку.

Оруженоска показала на присяжных и еще тише заметила:

– Судя по их недовольным физиономиям, Капитон обошелся без подкупа; решил, что справиться с нами бесплатно.

– Это хорошо, что он держит меня за дурака, – удовлетворенно кивнул рыцарь.

– Видимо, ты произвел на него правильное впечатление, – пожала плечами оруженоска.

Ровно в двенадцать раздался гонг, распахнулась судейская дверь, и трое почтенных вельмож в черных балахонах и черных квадратных колпаках появились в зале. В этот же самый миг раскрылись другие двери, и Дон Капитон со своей свитой вошел в помещение с противоположной стороны. Зрители встали – не понятно было, кого они приветствуют: судейскую тройку или же прибывшего минута в минуту истца. Судьи проследовали на свои кафедральные места, а Дон Капитон, оставив двух телохранителей возле входа, прошел через весь зал и уселся – нога на ногу – в удобный шезлонг, который третий телохранитель принес с собой. В руках истец держал платиновую табакерку (в зале запрещалось курить, но нюхать можно было что угодно). Рядышком на скамье пристроился его адвокат – потасканного вида господин в белой сорочке и черных панталонах, в красных туфлях с бубенчиками на носках и с приколотой к рубашке опознавательной табличкой «Мистер Ёрик». Зрители опустились на свои места, близорукие приставили к глазам бинокли, тугоухие приспособили к ушам воронки.

– Заседание начинается! – сообщил Председатель судейской коллегии и трижды постучал буковой киянкой по дубовому бруску.

– Кто там? – спросил Судья левой руки.

– Мудрость и справедливость, – ответила Судья правой руки.

– Заходите, будьте как дома, – хором проговорили присяжные.

Эту репризу разыгрывали в начале каждого слушания как символический судебный ритуал. Устроившись покомфортней на своих тисовых тронах, судьи велели представителю истца ознакомить суд с исковым заявлением. Адвокат Дона Капитона, позвякивая бубенчиками, вышел к трибунке.

– Глубокоуважаемые господа присяжные, – всепроникающе зазвучал его дискант, – горячо любимые судьи, дорогой Председатель! Ищем заступничества и уповаем на ваш светлый разум!

И далее мистер Ёрик зачитал заявление своего подопечного, в котором говорилось, как «некий барон Николай, называющий себя рыцарем, под благовидным предлогом проник во дворец благороднейшего Дона Капитона и совершил покушение на его жизнь путем выстрела в упор из огнестрельного оружия неизвестного типа. И только чудо помогло благороднейшему Дону Капитону избежать смерти и отделаться легкими ожогами.» К заявлению обвинитель прилагал медицинскую справку о восьми ожогах, прожженную в пяти местах мужскую сорочку и обугленную орденскую подтяжку.

– Что скажете на это? – спросил судья у ответчика.

Барон Николай только собрался отвечать, как вдруг его опередила донья Маня.

– Позвольте мне, – сказала она, вставая и что-то по ходу дела помечая в своем блокнотике. – Я представляю сторону ответчика и хочу высказать несколько замечаний по поводу услышанного только что обвинения.

Председатель закивал головой.

– Итак, – начала оруженоска. – В выданной нам копии обвинения черным по белому написано: «совершил покушение путем выстрела в упор...» Я спрашиваю уважаемых судей и не менее уважаемых присяжных заседателей: как мог ответчик покушаться на жизнь Дона Капитона, если стрелял он не в него, а в какой-то упор? Что это был за упор? Во что он упирался? Куда он исчез и почему истец не представил нам этот упор в качестве вещественного доказательства? Не потому ли, что дактилоскопические и баллистические экспертизы данного вещдока могут привести к выводам, совершенно противоположным образом трактующим события, изложенные в заявлении истца? А?

Барон Николай даже рот открыл. Мистер Ёрик испуганно вчитывался в текст искового заявления. Сам Дон Капитон сохранял бесстрастное спокойствие, даже табакерки не приоткрыл. Председатель переглянулся со своими коллегами и кивком велел доньи Мане продолжать.

– Второе. В заявлении истца сказано, что выстрел был совершен «из огнестрельного оружия неизвестного типа». Я спрашиваю уважаемый суд: кто он – этот неизвестный тип? Зачем барону Николаю, если он хотел убить истца, понадобилось стрелять из оружия какого-то неизвестного типа, когда у него есть разрешение на свое? Почему данный тип не найден и не вызван в суд в качестве свидетеля для дачи показаний?

Оруженоска сделала паузу и к удовольствию своему отметила, что все взгляды в этом зале устремлены сейчас только на нее.

– И последнее... пока последнее. «Только чудо помогло Дону Капитону...» – сказано в заявлении. Какое это чудо? Нельзя ли поподробнее остановиться на этом моменте и обратиться за консультацией к господам инквизиторам, – пусть они объяснят, по какому такому праву Дон Капитон пользуется чудесами в целях личной безопасности. Есть ли у него разрешение на сотворение либо же принятие помощи от подобных чудес? И к какой категории относится данное чудо: «В» – волшебное или «К» – колдовское? Это весьма значительный нюанс. У меня все. Пока все.

И оруженоска гордо села на место.

– Ты где этому научилась? – спросил рыцарь.

– Тебе понравилось? – улыбнулась донья Маня.

– Нет, – холодно ответил барон Николай, встал и подошел к трибунке.

Оттуда он поклонился суду и громко сказал:

– Прошу прощения, уважаемый суд. Моя представительница несколько поторопилась. Прошу вас аннулировать все, что она сказала. Я рыцарь, и намерен защищаться сам, старым рыцарским способом. То есть использовать для защиты правду, только правду, ничего кроме правды.

Ропот недоуменного одобрения пошел по залу, в этом ропоте слышно было, как мнения зрителей разделились и одни стали глухо спорить с другими. Донья Маня моргала, не решив – обидеться ей на рыцаря или восхититься им. Адвокат истца облегченно улыбался своему непроницаемому господину. Дон Капитон сунул ус в табакерку. Председатель развел руками.

– Вы понимаете, что так вам будет гораздо труднее? – спросил он.

– Понимаю, – ответил рыцарь. – Но мне так легче.

– Ну, тогда снимите очки, – сказал Председатель. – Правду у нас положено говорить с открытыми глазами.

Барон Николай снял очки и Председатель велел ему продолжать.

– Я, господа хорошие, в Дона Капитона не стрелял, – заявил ответчик, – и покушаться на него не собирался. Я просто хлопнул перед ним хлопушку с сюрпризом, коим являлись старые детские перчатки. Символически эта шутка должно было означать вызов на дуэль. Я не виноват, уважаемые судьи, что у Дона Капитона не развито образное мышление и совершенно отсутствует чувство юмора. Тем не менее, Дон Капитон понял мои действия правильно – и он принял мой вызов. Только в качестве оружия он выбрал суд. Ваш суд. Так что, все вы, уважаемые господа, сами того не подозревая, являетесь сейчас секундантами на нашей с Доном Капитоном дуэли. Но я надеюсь, что у глубокоуважаемого суда, у господ присяжных, у всех присутствующих хватит чести и достоинства не стать всего лишь слепым оружием в руках этого сомнительного рыцаря.

Барон Николай замолчал; молчал и зал, видимо, осознавая свой новый статус.

– За что вы вызвали истца на поединок? – спросил Председатель после паузы.

– Основания эти по пунктам изложены вот здесь, господин Председатель, – барон Николай велел оруженоске передать ему приготовленную справку о злодеяниях Дона Капитона. – Если говорить в двух словах, этот так называемый рыцарь вел себя как самый настоящий разбойник и лицемер.

– Прошу занести эти слова в протокол! – выкрикнул капитоновский адвокат.

– Принимается, – сказал Председатель и попросил секретаря, – запишите там, что истец вел себя как самый настоящий разбойник и лицемер.

Донья Маня довольно откинулась на спинку скамьи: она все-таки решила восхититься своим рыцарем, она просто не могла им сейчас не восхититься. Она даже поискала взглядом, нет ли среди зрителей кого-нибудь из старушек, торговавших яйцом, – вот бы они узнали, какую героическую личность подобрала она на их территории! И еще она пожалела, что кентавра Сандалетова нет в зале – вот бы и ему посмотреть, на что еще способны некоторые представители человечества!

А барон Николай от защиты перешел к нападению. Он обстоятельно поведал суду о том, как Дон Капитон путем незаконной махинации овладел зданием Дворца Творчества Юных Бюргеров и оставил десяток детских коллективов без помещения. К сему присовокупил он подготовленный доньей Маней список достижений этих коллективов за два года работы – слеты, смотры, олимпиады, муниципальные и общекоролевские награды, призы, дипломы, ценные подарки.

Этот список почему-то особенно рассмешил истцов: адвокат откровенно хохотал, слушая его, а в момент оглашения ценных подарков даже Дон Капитон снизошел до улыбки.

– Всем жителям города, – сказал мистер Ёрик, когда барон Николай поставил точку, – прекрасно известно, почему в этом дворце дети больше находиться не могут, равно как и взрослые. Для самых неинформированных я поясню: в парке дворца живет чудовище, соприкосновение с которым опасно для жизни и здоровья. И мой досточтимый подопечный рыцарь Дон Капитон совершил гражданский подвиг, поселившись в таком месте и обрекя... (он запнулся) обречя...

– Неправда, – прервал его барон Николай. – Дон Капитон не подвергает себя ни малейшей опасности, потому что в парке нет никакого чудовища.

Зал замер. Лицо адвоката так и оплыло от удовольствия, насмешливо зазвенели бубенцы на туфлях. Довольно нюхнув из табакерки, зашелся золотым румянцем и Дон Капитон.

– Нет?! – переспросил адвокат.

– Нет, – повторил барон Николай. – И вам, господин адвокат, как и вашему хозяину, это прекрасно известно.

Мистер Ёрик вышел, как-то юродиво изогнувшись, из-за своего стола, прошел вдоль судейских тронов, вдоль мест присяжных, охватил озорным взглядом толпу и во время всей этой экскурсии продолжал повторять на разные голоса:

– Нет чудовища?! Нет чудовища?! Нет чудовища?!

А затем захохотал, шлепнулся на пол, заелозил на спине, высоко задрав ноги и в истерике бренча бубенцами.

Рыцарь подождал, пока мистер Ёрик закончит свои показательные коленца, и только тогда с расстановкой сказал, обращаясь к судьям:

– Тот, кто обитает в парке, на самом деле тайно запущен туда самим Доном Капитоном, а значит чудовищем не является. По нашему средневековому законодательству существо, имеющее приручившего его хозяина, не является чудовищем, а считается домашним животным. Вот, например, никто же не называет чудовищем уважаемого господина адвоката.

Мистер Ёрик выпрямился, неуверенно хохотнул и вернулся на свое место.

– У вас нет свидетелей, – сказал он, вытирая тряпицей вспотевший от трудов лоб и перетасовывая на столе документы.

Барон Николай, ничуть не задетый такой самонадеянностью, обернулся к судьям и объявил:

– У меня есть свидетель. И не простой, а главный.

Убедившись, что все вокруг ждут, что же он скажет дальше, барон Николай для начала снял с головы шерстяную шапочку. И тут судьи, публика и присяжные увидели, что рыцарь не только совершенно лыс, но и начисто лишен бровей! Зал ахнул – так неожиданно это было, так угрожающе это выглядело.

– И где же ваш свидетель? – спросил Председатель.

– Сейчас, – рыцарь пошел к дверям, рассказывая по дороге: – Видите ли, я где-то читал, что свидетелей надо убирать. Вот я и убрал его подальше, на всякий случай. А сейчас я с вашего позволения его достану.

Он полез в карман и достал оттуда – нет, не свидетеля, а кусок ваты. Разделив его на две части, он заткнул себе ноздри. И только после этого распахнул двери во всю ширину и выкрикнул ломко и увесисто, будто забил решающую костяшку в партию домино:

– Рыба!

В коридоре тотчас послышался шум, грохот, какие-то шлепки и чмоки – вылезал из укрытия далеко убранный свидетель. В зале действительно запахло свежей рыбой. Зрители ахнули и замерли в оцепенении. Опираясь на передние плавники и ими же подтягиваясь, как тюлень в посудную лавку, в помещение резко и неуклюже вполз Вылиз. Задел крайнюю скамейку, опрокинул какого-то зрителя, скользнул плавником по полу, оставив неприятный скользкий след, и пока добрался до трибунки успел – совершенно случайно, машинально – слизнуть шляпы с двух разфуфыренных дамочек. Впрочем, тут же их вернул – слегка, правда, обслюнявленные.

Упершись перепончатыми ладонями в края трибуны, Вылиз гулко вздохнул и почти человеческим голосом прохрипел, слегка заикаясь:

– Не м-м-могу м-м-молчать! Хочу дать пок-к-казания!

После этого рыба попросила стакан воды. Выпив, она положила правый плавник на фолиант и добровольно присягнула говорить правду, только правду, ничего кроме правды.

Здесь в нашей сказке наступает очень ответственный момент, и потому необходимо сделать логическую паузу. Если бы это был кинофильм, то можно было бы дать затемнение, – чтобы зритель посидел с полминуты в темноте. А если бы это был телесериал, то самое время закончить серию, пустить титры, или хотя бы прерваться на рекламу: рассказать что-нибудь про полезность рыбных консервов. Еще вариант – вставить интермедию, или музыкальный номер, что-то типа «Три кита, три кита...». Но у нас другой жанр – литературное повествование, современная сказка, поэтому ничем мы эту композиционную лагуну наполнить, к сожалению, не сможем. Разве что упомянуть, как барон Николай сел на место, как нежно посмотрел он на оруженоску, а та в ответ так же нежно погладила его голую голову и сказала, что новая прическа ему очень к лицу. И еще она сказала ему: «Когда ты не боишься, ты очень смелый!» Впрочем... похоже, этого и достаточно. Пора, стало быть, выходить из затемнения, заканчивать рекламную паузу, приглушать песню – сказка продолжается.

Рыба говорила долго и путано, с трудом справляясь со своим языком.

Перво-наперво из рассказа выяснилось, что Вылиз – это не имя собственное, а название вида южноамериканских морских амфибий, обитающих в Индейском океане недалеко от бухты Барахты; и что сама она, рыба-свидетель, является вовсе не самцом, как пишут в газетах, а самкой Вылиза. И эта деталь имеет чрезвычайно важное значение в свете разбираемого дела. Далее рыба рассказала, каким подлым браконьерским способом она была выловлена Доном Капитоном из прибрежных вод и отлучена от своих малолетних детей, и как новый владелец перевез ее через океан в контейнере с бразильским кофе, обманув таможню и пограничников.

На этом месте рассказа Дон Капитон что-то шепнул адвокату, тот вскочил и закричал:

– Протестуем! По этому эпизоду спешим заявить, что существо нагло лжет. Если бы его везли в кофейном контейнере, то кофе в доме Дона Капитона пахло бы рыбой. А кофе у его светлости отменное, – он вдруг улыбнулся судье самой широкой улыбкой: – Приходите попробовать, ваша справедливость.

Судья вопросительно посмотрел на свидетеля.

– К-к-контейнера было два, – прокомментировала рыба. – Тот к-к-кофе, в котором меня в-в-везли, он п-п-продал в к-к-кофейную лавку.

– Подлец! – раздался выкрик из зала: это вскочил один из зрителей. – Я уже третий день пью эту гадость и не могу понять, в чем дело!

Вслед за ним с места привстал присяжный – из чернорабочих.

– Мерзавец! – гневно добавил он, грозя пальцем Дону Капитону. – Я сегодня утром из-за этого кофея отлупил свою жену!

– А меня наоборот жена отходила по тому же поводу, – присовокупил другой присяжный, из бюргеров. – Троглодит рода человеческого!

Зал загудел; в нем нашлось еще пять-шесть человек, успевших отведать рыбный кофе, и все они отвесили Дону Капитону сдачи – по крепкому словцу. Были и такие, которые утверждали, что это провокация, организованная самой рыбой, но таких было явно меньше – анахронезмцы любили кофе. Адвокат растерянно сел на место. Дон Капитон не дрогнул лицом, только слегка побледнел: наверное, пожалел, что не заплатил присяжным перед заседанием.

– Протест отклонен, – заявил судья, с трудом утихомирив зал. – По эпизоду о продаже порченого напитка поручаю провести отдельное расследование. Присяжных призываю держать себя в руках и не выкрикивать с мест. – Он растерянно развел руками: – Я сам сегодня утром напился вонючего кофе, и ничего, молчу... Продолжайте, свидетель.

Дон Капитон еще немного побледнел, а рыба продолжила свой рассказ.

Итак, Дон Капитон привез Вылиза в Анохронезм, однажды ночью выпустил погулять в Парке Культуры да там и оставил. Он был в курсе, что у Вылиза сильно развит материнский инстинкт, а также знал каким образом он проявляется в неволе: в дали от своих детенышей рыба бросается на всех подряд и вылизывает с головы до хвоста, как поступает она со своими вылизятами. Дон Капитон точно рассчитал, что рыба никогда никого до смерти не залижет, но напугать может достаточно сильно. Ну а то, что в парке в основном гуляют дети, было ему на руку: детей напугать легче; они и думать не могли, что таким образом чудище всего лишь выражает нерастраченные свои ласки. А потом Дон Капитон переселился во дворец – ведь именно из-за него он все это и затеял, – а рыбу с тех пор держал в аквариуме, в котором раньше юннаты разводили гигантских черепах (черепах он съел). Днем рыбу он запирал, чтобы при свете дня ее – не дай Бог – не поймал какой-нибудь храбрец-удалец типа барона Николая, а вечером выпускал на охоту, заставляя громко и устрашающе выть.

Как только речь зашла о съеденных черепахах, адвокат снова вскочил и совсем было собрался что-то выкрикнуть, но Дон Капитон решительно, хоть и невозмутимо, дернул его за сюртук. Адвокат сел обратно, не сказав не слова, и больше в свидетельские показания не встревал.

В финале рассказа рыба поведала о том, что произошло сегодня ночью. Дон Капитон не знал, что Вылизы могут говорить по-человечески, он думал, что они способны только страшно кричать. Наверное, потому, что сам он никогда и не пробовал говорить с ней, а всегда только страшно кричал. Барон Николай был первым человеком, кто заговорил с рыбой на равных и кому она ответила взаимностью. Он не испугался проникнуть в парк ночью, в темноте, через прореху в ограде. Юркий и незамеченный, как ниндзя, он прокрался мимо всех капитоновских патрулей и засел в засаду возле пруда. Рыба набросилась на смельчака, но не успела облизать полностью – рыцарь заговорил с ней по-человечески. А, поговорив по душам, оба многое друг для друга прояснили. Узнав от рыцаря, что Дон Капитон использует ее в бесчестной игре против беззащитных детей, рыба возмутилась и решила выступить на суде. И вот она здесь, и вот она дает показания.

– Мы не р-рабы, мы – р-р-рыбы! Р-р-рыбы не н-немы! – в завершении добавила рыба, – Я сама м-м-мать, я понимаю, что такое д-д-дети.

И она громко вздохнула, обдав судейскую тройку запахом далекого океана.

– Молодец, рыбка! – выкрикнул с места барон Николай, потом посмотрел на оруженоску, решительно вырвал из ноздрей ватные тампоны, выкинул их прочь и горячо вдохнул полным носом.

Председатель прокашлялся. Присяжные зашушукались. Рыба попросила еще воды. Зрители зашевелились. Только Дон Капитон и мистер Ёрик сидели ровно и неподвижно, стараясь не смотреть друг на друга.

Судьи недолго посовещались, и Председатель объявил:

– В связи с неожиданно открывшимися новыми обстоятельствами дела, суд считает целесообразным рассмотреть факты, изложенные рыцарем бароном Николаем, совокупировать их и вынести свое решение по поводу обоих участников дуэли... простите, процесса – Дона Капитона и барона Николая. Суд удаляется на совещание. Делайте ваши ставки, господа.

Когда зрители удалились из зала, и прислуга открыла окна для проветривания, произошло событие, на первый взгляд маловажное, но в конечном итоге значительно повлиявшее на исход дела. Лакеи принесли судьям и присяжным по чашечке кофе, – и кофе этот, конечно же, оказался из той же злосчастной лавки. Не зря, значит, было сказано: не плюй в забрало...

Через час мучимый изжогой Председатель суда зачитал обвинительный приговор: барона Николая оправдать и отпустить; рыбу Вылиза депортировать на историческую родину к малым деткам; Дона Капитона как представляющего опасность для жителей города немедленно заключить под стражу и сопроводить в тюрьму для окончательного выяснения всех открывшихся в ходе заседания нелицеприятных фактов; недвижимое имущество конфисковать и вернуть юным бюргерам.

Выслушав приговор, Дон Капитон, теперь уже с трудом сохранявший хладнокровие, повернулся к мистеру Ёрику и весомо кивнул ему. Адвокат достал с самого низа своих бумаг лист в позолоченной папочке – судя по всему, этот документ был у него припасен на крайний случай. Барон Николай почувствовал, как пропотела под шапочкой его новоиспеченная лысина, – судья ведь не успел еще ударить киянкой по бруску, а стало быть, исход суда не поздно еще было развернуть в противоположную сторону. Закон есть закон.

– Глубокоуважаемые господа присяжные, горячо любимые судьи, дорогой председатель, – заговорил мистер Ёрик, вставая и оглядывая зал мутным взором. – Дело в том, что мой подзащитный не может быть заключен в тюрьму.

– Как это? Почему? – судья выпучил глаза.

– Как это? Почему? – многоголосым эхом откликнулся зал.

– Вот справка, выданная Главным королевским управителем тюрем, – адвокат высоко поднял своего бумажного джокера. – В ней говориться доподлинно, что в настоящей момент ни в одной тюрьме королевства нет свободных мест. Все камеры переполнены под завязку, тюрьмы никого больше принять не в состоянии, приговоренные месяцами стоят в очередях... Мест нет, понимаете?

Растерянный шепот прошелестел по залу. Судьи, присяжные, зрители – все уставились на адвоката, пытаясь добиться у него каких-нибудь пояснений и добавлений к сказанному. Адвокат выдержал упертые в него взгляды и непробиваемо повторил:

– Вам ясно сказано: мест нет!

– Позвольте мне, – барон Николай поднялся со скамьи, вышел к трибуне, отодвинул адвоката и повернулся лицом к залу. – Дон Капитон давеча спрашивал меня, не могу ли я быть ему чем-нибудь полезен. Так вот, мне кажется, я наконец-то смогу для него кое-что сделать. Я обязуюсь, господа хорошие, сегодня же выхлопотать обвиняемому неплохое местечко в тюрьме, здесь поблизости. Так сказать, по знакомству, без очереди и совершенно бесплатно.

И, посмотрев на Дона Капитона, он тихо, но так, чтобы слышали все, сказал:

– Вы ошиблись, ваша доблесть: дети не всегда счастливы. Их счастье во многом зависит от взрослых.

После чего любезно улыбнулся бывшему истцу и даже слегка помахал ему своей шапочкой. Тот неожиданно побронзовел лицом и выронил на пол табакерку; судорожно пошарив вокруг себя руками в поисках предмета, за который можно уцепиться, он в итоге схватился за свое сердце – видимо, ничего более тяжелого рядом не оказалось.

В тот же знаменательный день, но поздно вечером в дверь рыцарского замка позвонили.

– Кто там? – спросил барон Николай.

– Кто, кто! – ответили из-за дверей. – Кентавр в пальто!

На пороге действительно стоял Сандалетов и одет он был действительно в пальто, – другой штатской одежды, видать, для кентавра не нашлось. В руках он держал довольно большой саквояж. Оглядев барона Николая, кентавр спросил:

– Почему это посадили Дона Капитона, а обрили вас? – и, не дожидаясь ответа, протянул оруженоске саквояж: – Осторожнее, здесь мои растворы.

Обтерев копыта, магистр проследовал в гостиную.

– Ну вот, – сказал он, – поскольку я остался без крыши над головой по вашей милости, то я и посмел побеспокоить вас, детки мои, в столь неурочный час. – А потом добавил неуклюже: – Мне больше идти-то не к кому.

– Магистр, вы можете жить здесь сколько угодно, мы завтра же переберемся вот к ней, – сказал рыцарь и пальцем указал на донью Маню.

– И чему мы вас только учили! – огорчился кентавр. – Пальцем на даму показывает, говорит о ней в третьем лице! Придется мне вас, юноша, несколько поднатаскать по правилам хорошего тона.

– Поднатаскайте его, поднатаскайте! – радостно закивала донья Маня. – А то он никак на первый сорт не тянет, а мне перед старушками отчитываться надо...

Магистр не понял, о чем идет речь, но в подробности вдаваться не стал.

– Поздравляю с удачно завершенным подвигом, – протянул он руку барону Николаю.

– Да что вы, – засмущался тот. – Какой-то разговорный подвиг получился. Ни разу мечом не взмахнул, только дважды пролез через дыру в ограде – вот и все подвиги!

– А я ведь говорила тебе, что без доспехов обойдется, – сказала оруженоска.

– Если цивилизация и дальше будет двигаться в эту сторону, – барон Николай нахмурил те места, где раньше у него были брови, – то, глядишь, доспехи вообще вымрут за ненадобностью, а за ними и оружие. А потом – чего доброго – и сами рыцари!

– Ну, что-нибудь из этого обязательно вымрет со временем, – пессимистично сказал магистр Сандалетов. – А что с рыбой?

– Вы хотите есть? – догадалась оруженоска. – Сейчас будет рыба. Представляете, барон Николай решился и на этот подвиг! Просто не знаю теперь, куда и деваться от его подвигов, – и она радостно упрыгала на кухню.

Рыцарь довольно покраснел.

– Я с удовольствием поем, – кивнул кентавр. – В тюрьме я ел, как лошадь... Но я имел в виду другое, я про рыбу Вылиза спрашиваю – какова ее судьба?

– Все в порядке, – сказал барон Николай. – Ее уже отправили в Новый Свет: оформили все таможенные документы и в бочке с надписью «Живая рыба» переправляют через границу. Транзитом пойдет.

– А выпустить ее в залив никому не пришло в голову?

– Действительно... – рыцарь удивленно хмыкнул. – Не пришло...

– О, Боже! – схватился за голову кентавр. – До чего же все-таки глупы люди!

– Ну почему вы обращаете внимание только на глупость! – с кухни закричала оруженоска. – Лучше бы порадовались за нас, подивились бы, как у нас все здорово получилось, а? Разве торжество справедливости в отдельно взятом районном суде не говорит о том, что люди иногда пользуются и умом?

– Да ничего особо умного не произошло, – проворчал кентавр. – Просто глупость искренняя победила глупость замаскированную – вот и все.

– Так, может, именно таким образом и проявляется мудрость жизнеустройства? – увлеченно предположила оруженоска.

Сандалетов пожал плечами.

Донья Маня внесла в комнату сковородку (в кухне-то кентавру не развернуться). Пока устраивались за столом, барон Николай протянул магистру фотографию.

– Возвращаю ваш портрет. Спасибо, если бы не вы, у нас бы ничего не получилось.

– Тем не менее, весь последний раунд вы прекрасно отыграли без меня.

Сандалетов повернул фотографию и перечитал надпись: «Любимому Учителю от любимого ученика на долгую добрую память. Капа Живчук, 8-я группа.»

– Знаете, о чем я давно мечтаю? – расстроено спросил кентавр, убирая карточку в карман. – Не догадаетесь.

– Облегчиться до состояния воздушного шара и воспарить, – предположила оруженоска.

– Нет, это не то. Я имею в виду мечту нутряную, потаенную, из самого дальнего уголка души. Такую мечту, в которой и себе-то не всегда признаешься. Больше всего на свете я, детки, мечтаю совершить какую-нибудь неслыханную, отчаянную глупость. Глупую-глупую, отчаянную-отчаянную!

– Мне бы ваши заботы, магистр, – сказал барон Николай, осторожно закладывая в рот кусочек жареной мойвы. – Я вот уже лет двадцать мечтаю о совершенно противоположном.

Следующий день кентавр, рыцарь и оруженоска провели весьма своеобразно. Кентавр Сандалетов, магистр всех рыцарских наук, носился по улицам Анахронезма, громко стуча копытами о булыжник мощеных улиц и не соблюдая ни одного правила дорожного движения, а на спине его сидели барон Николай и донья Маня. Кентавр ржал и дергался всем телом, как школьник на переменке, периодически он пытался скинуть с себя ездоков, но те упорно хватались за его пальто, друг за друга, за напуганных прохожих, чтобы только – по правилам этой игры – удержаться на кентавре.

– Да здравствует глупость! – кричал магистр, и вторили ему рыцарь с оруженоской: – Да здравствует глупость во веки веков! Да здравствуют дети и кентавры! Да здравствуют оруженоски и рыцари! Да здравствуют Гонзик и Маржинка!

Уже подъезжая вечером к дому, барон Николай, у которого от бесконечного хохотания заболела челюсть, сказал донье Мане:

– Ты видела лица своих старушек, которые яйцом торгуют? Похоже, тебе придется писать объяснительную.

– Ничего, разберемся, – ответила оруженоска.

Дома их ждал неожиданный и не особо приятный сюрприз: в вечерних новостях сообщили, что доблестный рыцарь Дон Капитон скончался в тюремной камере «от приступа сердечности» – именно так было написано в газете.

– Подтяжки лопнули, – не удержался рыцарь от несколько грубого комментария.

Донью Маню почему-то прежде всего взволновала судьба телохранителей.

– Они, выходит, теперь будут – телохоронители? – спросила она.

Потом подумала, что надо и о покойном сказать что-нибудь, но обязательно хорошее: теперь уже нет смысла подходить к нему объективно. И она проговорила неуверенно:

– Какой был... красавец-мужчина!

– Да уж, – нахмурился Сандалетов. – Трудный случай. Пластическая хирургия тут бессильна. Потому что, если душа у тебя с горбинкой, все равно ее скальпелем не выпрямишь. И если совесть у тебя плосковата – силиконом не нарастишь. И глупость не удалишь, как бородавку. И если биография у тебя черная, никакой химией высветлить ее не удастся. Такая красота не только мир не спасет, она и одного человека спасти не может.

– А, значит, мир все-таки нужно спасать? – ухватился барон Николай.

– Значит, красота все-таки разная бывает? – ухватилась и оруженоска.

– Глупости, глупости, – растеряно забубнил магистр.

– Что глупости?

– Все глупости... Я вот чего... Пойду-ка я, друзья мои, обратно, раз место освободилось. Вы уж не обессудьте, – не могу я здесь, тоскливо мне.

Как не отговаривали рыцарь и оруженоска магистра, как не уговаривали остаться, ничего сделать не смогли. Ранним утром кентавр почистил зубы, расчесал гребешком хвост, поблагодарил хозяев за прием и, надев пальто, стал раскланиваться.

– Саквояж не забудьте, – подсказала донья Маня.

– Саквояж передайте детям в мыльнопузырный кружок, – сказал Сандалетов, – это я для них принес. Я думаю, им мои смеси понравятся. И приводите их как-нибудь ко мне, я им покажу Анахронезм с высоты добровольного узника. Ну и сами заходите, не забывайте старого дурака.

Барон Николай и донья Маня пошли проводить недолгого гостя.

За квартал до тюрьмы столкнулись с похоронной процессией. Убогая тюремная лошадка медленно везла телегу с гробом Дона Капитона по пустой утренней улице. Ни телохранителей, ни родственников, ни друзей, ни даже кучера не было, только бежали сбоку несколько любопытных ребятишек, да позади телеги тащился скрючившийся мистер Ёрик. Бубенцы на его башмаках были замотаны черными тряпочками и перевязаны бечевкой. Он рыдал.

Кентавр, рыцарь и оруженоска остановились и преклонили головы. Только барон Николай приклонил голову не сильно и слегка подглядывал: ему очень хотелось понять, претворяется ли адвокат или по-настоящему оплакивает своего хозяина?

Так, подглядкой, барон Николай проводил в последний путь доблестного рыцаря, героя Старого и Нового света, почетного конкистадора республики, кавалера Ордена Подтяжки, спешившегося всадника Дона Капитона.

III

МНОГО ШИПОВ И ОДНА БУЛАВКА

В сказке все происходит так же, как и в жизни, но есть, как говорится, нюансы. И, коль уж назвался сказочным героем, так изволь все тяготы и лишения сказочной жизни переносить героически, не ныть, на судьбу не жаловаться и на счастливый конец раньше времени не напрашиваться. Тогда, может быть, сказка оценит твой героизм и повернется к тебе своим человеческим лицом, явит чудо. А если не явит, то есть еще запасной вариант – сделать чудо своими руками. Хотя, это уже сложнее, тут одного героизма мало, тут нужен сказочный талант и сказочное терпение. Потому как чудо – оно в любые руки не дается: руки для этого должны быть чистые.

Барон Николай и его оруженоска донья Маня на сказку не жаловались, жили, как могли, с совестью своей не пикировались, и временами им вдвоем даже сказочно хорошо бывало.

Правда, и сложностей в их сказочной жизни хватало. Подвиги, конечно, приносили моральное удовлетворение, но материально совершенно не поддерживали. Были у оруженоски кое-какие сбережения, так их пришлось истратить на долгожданные летние доспехи. Барон Николай упирался, корчил благородство, но, заполучив обмундирование, сделался вдруг таким счастливым, что не спал целую ночь: как напялил все эти налокотники, наколенники, бутсы и гетры, так сутки в них перед зеркалом и упражнялся. Получалось: с одной стороны – счастье, а с другой – урон бюджету. Чтобы как-то эти стороны уравновесить, обновленный барон Николай садился вечерами на своего рябого коня и, разъезжая по улицам Анахронезма, красовался, а заодно подвозил за небольшую плату случайных пассажиров туда, куда им было надо. Проще говоря, подхалтуривал. Оруженоске тоже иногда удавалось подработать репетиторством: ее приглашали отрепетировать какой-нибудь вступительный экзамен. Ослика же пришлось пока вернуть в пункт проката, но донья Маня мечтала при первом же удобном случае выкупить его насовсем – так она сроднилась с четвероногим. Только вот удобный случай подворачиваться не спешил. В общем, жили без разносолов, по народному принципу: от чуда до чуда – то тяжело, то худо. А на большее и расчета не было.

– Для честных людей мы еще очень даже неплохо живем, яичницу лопаем, – успокаивала оруженоска себя и своего рыцаря. – Тем более на каникулах. Единственное, что печалит – это то, что лето проходит, а мы все в городе торчим. Эх... Я бы не отказалась махнуть на какое-нибудь Айвазовское море, недельки на две!

– Не люблю море, – бурчал барон Николай. – Тебе надо было не рыцаря себе заводить, а морского пирата. То рыбу ей подавай, то море.

– А я его не заводила, он сам завелся.

Барон Николай на это скептически отмалчивался и делал вид, что намеков не понимает. В лучшем случае он говорил:

– Вот подвернется какой-нибудь подвиг на стороне – прогуляемся, растрясем городскую смурь.

И подвиг не заставил долго ждать.

Середина июля была ознаменована двумя важными событиями. Первое представляло интерес только для барона Николая и его оруженоски: великан Псевдонимов почтовым голубем извещал их о своем скором прибытии. После некоторых раздумий он принял предложение заселиться в пустующем замке барона Николая, чтобы в городе выучится экстерном на рыцаря – переквалифицироваться из злодея в положительного персонажа. Великана ждали во вторник вечером. А во вторник утром произошло второе важное событие, – оно носило характер общегородского ЧП, поэтому о нем рыцарь узнал из чудо-ящика. Новость поразила его, как, впрочем, и всю прогрессивную часть мужского населения Анахронезма.

А дело было вот в чем. В эти дни в стране проходил футбольный чемпионат – королевский кубок имени Св. Грааля. В ближайшую субботу анахронезмский клуб «Телемахида» должен был сражаться с «Ксероксом» из соседнего города Допотопска за место в самой высшей лиге. И вот совершенно неожиданно вся анахронезмская команда была вероломным образом похищена – прямо с тренировочного поля. Какой-то дракон прямо с неба свалился на головы футболистов, похватал их всех горстями и, прихватив для комплекта и тренера, улетел в неизвестном направлении. По чудо-ящику показали даже любительскую видеосъемку этого происшествия: вот поле, вот бегают футболисты, вот прыгает вратарь, вот сердито кричит тренер, и вдруг – грохот, затемнение, пиротехнические эффекты, картинка начинает прыгать, слышен рев чудовища и матерные протесты похищаемых. Дальше ничего не разобрать, видимо, снимавший что-то потерял – то ли сознание, то ли камеру.

Барон Николай до полудня не выключал чудо-ящик в ожидании новых подробностей о футбольном деле. Вскоре сообщили некоторые данные о похитителе: дракона звали Спартак Динамыч Крыльесоветов, четыреста семнадцати лет от роду, разведен, имеет одиннадцать голов, увлекается спортом и пиротехническими фокусами. О месте обитания на всякий случай всенародно объявлять не стали; рыцарям же, желающим сразиться с драконом, рекомендовано было обращаться в Министерство подвигов и происшествий.

– Я пойду их спасать, – наконец не выдержал барон Николай и все высказал чудо-ящику прямо в экран, – это мой долг, я этого так не оставлю, я никакому дракону не спущу подобные выходки прямо накануне Кубка! Я ему покажу, как с неба валиться, я на нем доспехи-то свои обновлю!

И он принялся бегать по квартире, собирая разбросанные повсюду подбородники, подбрюшники, наплечники и прочие детали нового летнего инвентаря.

– Похоже, подвигом пахнет, – поняла оруженоска, из кухни наблюдая за рыцарской беготней.

Но подвиг осложнялся тем, что данный дракон был занесен в красную книгу как последний представитель вида одиннадцатиголовых. В порядке вещей считались драконы о трех, о семи головах, даже о девяти и о двенадцати, но одиннадцатиголовых больше не было в природе – это было какое-то ненатуральное число. Поэтому уничтожать единственный экземпляр строжайше запрещалось законом. Об этом тоже сообщил чудо-ящик в очередном выпуске новостей, когда рыцарь почти совсем уже, было, собрал все свое обмундирование.

– Интересные отношения между законом и драконом, – всплеснула руками оруженоска. – Дракон может сожрать закон, а закон дракона съесть не может. Что же получается – их взаимовыгодное существование?

Барон Николай в такие юридические тонкости вдаваться не любил, поскольку совершенно в них не разбирался. Он, наконец, нашел свой правый наколенник и, посмотревшись в зеркало, отправился в городскую ратушу, чтобы добыть себе официальное разрешение на битву с вредоносным чудовищем. Донья Маня вытерла руки о передник, собрала в рюкзачок горячие пирожки и догнала рыцаря на полдороги.

– Он уже съел тренера! – интригующе сообщил ей барон Николай, который по пути успел узнать последние новости.

– Какой ужас! – донья Маня закрыла лицо пакетом с пирожками.

– Ничего, – на ходу стал ее успокаивать рыцарь, – пока что ничего страшного не произошло: этого тренера давно надо было съесть.

Оруженоска помолчала, обдумывая вышесказанное, но скоро эту думу заслонила совсем другая мысль.

– Тебе повезло, что дракон похитил футболистов, – сказала она, улыбаясь, – а не какую-нибудь женскую сборную, по плаванию, например, или по гимнастике. Иначе бы я тебя не пустила бы их спасать!

– Да я бы и не взялся за такое, – хмыкнул барон Николай. – Я к плаванию равнодушен, да и гимнастикой не особо...

– А вот это не по-рыцарски! – отчитала оруженоска. – Выходит, ты мужиков своих футбольных защищать берешься, а за женщин и не подумал бы вступиться!

– Ну, знаешь, на тебя не угодишь! – барон Николай расстроился и поэтому добавил без всякой логической связи: – Я все-таки свободный рыцарь, и волен увлекаться какими угодно видами спорта!

– Волен, волен, – кивнула оруженоска, – покуда не уволен.

Через час они уже шатались по дворцу, где располагалось Министерство подвигов и происшествий, и искали нужную дверь. Дверей было очень много, но вот нашлась и искомая – с табличкой «Комиссия по борьбе с неорганизованными драконами».

Очереди, к счастью, не оказалось. Прием вел толстенький кривоногий мосье в малиновых чулках, с припудренным носом, с лицом рыхлым и розовым, как промокашка. Когда рыцарь вошел, мосье проветривал у форточки свою сопревшую лысину, слегка приподняв рыжеватый парик. Увидев посетителя, мосье располагающе улыбнулся, поправил парик и прошествовал на свое место. На бедре у него позвякивал кортик, за спиной болтался декоративный колчан. На большом дубовом столе перед мосье бок о бок лежали толстая амбарная книга и тонкая, почти ученическая тетрадка. Он очень приветливо поздоровался, поправил нарукавники, перевернул песочные часы, с неизъяснимым наслаждением раскрыл гроссбух на заложенном месте и спросил:

– А допуск на сражения с драконами у вас имеется?

Барон Николай гордо положил на стол свой старенький диплом, в котором говорилось, что он сдал все рыцарские экзамены и вследствие этого допущен к сражению с драконами и другими боевыми чудовищами арсеналом до двадцати двух голов. Припудренный мосье отнесся к документику с уважением, повертел его в руках, взвесил на ладони и прочитал от корки до корки. Затем вытащил из колчана гусиное перо, очинил его кортиком и вписал данные рыцаря в гроссбух.

– Поздравляю вас, дорогой рыцарь! – сказал он, возвращая диплом. – Вы стали шестьдесят вторым претендентом на участие в поединке с драконом Крыльесоветовым С.Д.!

– Как вы сказали? – обалдел барон Николай, которого всегда пугала арифметика и всякие цифры. – Шестьдесят... каким? Вторым?

– Да-да! Представляете, не перевелись еще рыцари в наших пенатах! – радостно заметил припудренный. – Столько заявок! Но не волнуйтесь, допущены к конкурсу будут не все, поскольку прежде надо соблюсти еще кое-какие формальности.

И он нежно провел рукой по тонкой тетрадке.

– Какие формальности? – перестал что-либо понимать барон Николай.

– Так, мелочи. Чтобы участвовать в конкурсе, вы должны предоставить комиссии по борьбе с неорганизованными драконами... записывайте: а) подробный подвиг-план; б) смету поединка с учетом одиннадцатипроцентного поголовного налога; в) расчет предполагаемых потерь; г) схему противопожарной безопасности на поле боя. Перед конкурсом придется также пройти медкомиссию, поэтому лучше заранее сдать анализы и взять справку из психдиспансера, чтобы в последний момент вас не сняли с дистанции, а то будет обидно, правда? И еще необходимо застраховаться, без страховки мы рыцарей к участию в конкурсе не допускаем.

– От чего же страховаться? – совсем обезнадежено спросил рыцарь.

– От съедения драконом, – развел руками мосье. – Да, уважаемый, такой вариант мы тоже, к сожалению, должны иметь в виду...

Мосье посмотрел на иссякающие песочные часы и у него внезапно будто бы иссяк запас приветливости: он помрачнел, почесал лысину под париком и, встав с места, направился к форточке.

– Срок подачи документов – до следующего вторника, – сказал он на ходу. – В выходные мы не работаем.

– Позвольте, – удивился рыцарь, – но в эту субботу уже должен состояться матч!

– Ничего не знаю, – замотал головой напудренный, давая понять, что он не сильно разочарован этим фактом. – Какой такой матч? Я тоже люблю спорт, но не до такой же степени. Речь идет о жизни и смерти, молодой человек.

Оруженоска ждала барона Николая в рыцарской курилке, другого места для ожидания не нашлось. От нее пахло табаком и разило сплетнями.

– Я узнала много интересного о нашем драконе, – сообщила она севшим от чужого дыма голосом. – Особые приметы, вредные привычки и, главное, адрес. А у тебя что?

– Отфутболили, – растерянно объявил рыцарь и, пока они выбирались из дворца, рассказал все, слегка путая цифры и перевирая пункты официальных требований.

– Ну, понятно, – сказала донья Маня, – когда ты соберешь последнюю из этих справок, от твоих «телемасиков» останутся только шипы. Вот уж точно: подвиг – дело небыстрое.

– Какие шипы? – не понял рыцарь.

– Ну, которые на бутсах, – пояснила оруженоска.

Барон Николай остановился.

– Что делать? – задал он извечный вопрос всех рыцарей.

– Что делать? – задумалась и оруженоска. – Ехать освобождать футболистов – завтра, прямо с утра. И так кучу времени потеряли.

– А как же... – усомнился барон Николай.

– Победителей не судят, – отрезала оруженоска.

– А если я его... не победю? Если – он меня?

– Тогда тем более – судить будет некого, – безжалостно констатировала донья Маня.

Барон Николай обдумал сказанное, кивнул, внутренне согласившись, а еще через мгновение сомнения исчезли с его лица и глаза бешено загорелись: он вспомнил, что речь идет о футболе.

– Завтра с утра? – рыцарю стало невтерпеж. – А может, прямо сейчас?

– Рвение твое похвально, – осадила оруженоска, – но через час приезжает Псевдонимов. Надо же его встретить, разместить, мы же обещали. Замок барона Николая был старый, «доартуровский», поэтому потолки в нем были высокие – великан помещался не сутулясь, еще вершок оставался про запас.

Псевдонимов прибыл пешком. За спиной его возвышался непомерных размеров рюкзак, из которого торчали пики и сабли, лыжи и клюшки, лопата и несколько саженцев, из карманов рюкзака свисала всяческая великанья утварь: супер-чайник, гипер-кофейник, мега-перцемолка и бурдюк из цельной воловьей шкуры, заменявшей великану походную флягу. В руках Псевдонимов держал знакомый чемодан с набором дуэльных дубинок. Войдя в замок, гость вытер пот, снял с плеч рюкзак и попросил даму разрешения стянуть с ног сапоги.

– Ужас как ноги ноют, ребята, – сказал он, напяливая захваченные с собой тапочки, – с самого утра ведь в пути, и все пешком. Да еще автостопщики все плечи отсидели. И ведь мало того, что на шею садятся, так еще ведь они, ребята, болтают без умолку, да все в самое ухо!

Ознакомившись с квартирой, Псевдонимов стал задавать вопросы.

– А есть тут у вас магазин для великанов? А в кино таких пускают? А сухой корм для людоедов продают?

– Ты что – людоед? – удивился барон Николай.

– Окстись! – отмахнулся Псевдонимов. – Этот корм вовсе не из людей делают, а из сои и бобов, плюс вкусовая добавка «хомо сапиенс». Вкусно и гуманно!

– Знаете, – сказала донья Маня, – соя – это не очень полезно, и все эти вкусовые добавки...

Псевдонимов развел руками.

– Что же, по-вашему – натуральных людей есть полезнее?

– Ну... Есть еще такие люди, которых надо бы... – начала было оруженоска, но потом решила лекцию по поводу еды отложить до более подходящего случая.

Видя, что барон Николай горит желанием поведать Псевдонимову все о футболистах, она отступила на кухню.

– Я вам сейчас гоголь-моголь приготовлю. И вот тут пирожки еще, с рисом.

Псевдонимов, выслушавший рассказ с неподдельным участием, покачал головой и озабоченно заглянул в свой ежедневник.

– Ай-ай-ай, ребята, у меня ведь на завтра уже назначено собеседование. Никак не получится у меня с вами пойти!

– Да уж сиди, раз приехал, – сказал рыцарь, – не великанье это дело – драконов побеждать. Сами справимся.

Псевдонимов подумал, помял подбородок.

– Ну, тогда я вам хотя бы советом помогу, – решил он и запихнул в рот сразу три пирожка, – расскажу, как его цепче прихватить, этого Спартака Динамыча.

– А вы его знаете? – оруженоска раздала всем по порции гоголь-моголя.

– А как же, – подмигнул Псевдонимов, – знал когда-то. По крайней мере, с двумя его головами я был дружен, с четырьмя приятельствовал, еще с тремя был знаком шапочно, а две остальные мне уже тогда были крайне несимпатичны.

Псевдонимов одним глотком проглотил свою порцию, затем встал, взял из камина уголек и нарисовал на стене нечто, напоминающее ощипанный павлиний хвост из одиннадцати перьев.

– Вот смотрите, ребята, – сказал он, – положим, это головы дракона. Их, как мы знаем, одиннадцать. Секрет заключается в том, что у всех этих голов разные характеры. А дальше пошла арифметика: слушайте, ребята, внимательно. Как минимум три драконьи головы трусоваты – они так сказать, аутсайдеры. Как минимум три головы претендуют на лидерство. Остальные – это середнячки, серая массовка, пассивные подчиненные. Понимаете, ребята? Твоей, Коля, задачей, будет выявить до начала поединка этих самых лидеров, чтобы именно их потом первыми вывести из строя. Оставшись без главных голов, драконий организм начнет паниковать, перессорится сам с собой – и его можно будет брать голыми подмышками. Вот приблизительно так, ребята.

– То есть, – стала соображать оруженоска, – все решают кадры. Правильно?

– Точно, – кивнул великан. – Я бы даже сказал: все решают стоп-кадры. Застопорил в нужных местах – и вся система развалилась.

– Спасибо за науку, Аноним Имярекович, – поблагодарил рыцарь. – Сведения ценные, пригодятся.

Псевдонимов почему-то вздохнул еще глубже прежнего.

– Все-таки жаль, что у меня не получится с вами смотаться... Ну вот что, ребята, стратегия стратегией, а одной психологией вы этого змея все равно не сломаете. Тут чудо необходимо. Как бы благородны не были помыслы, а без чуда дракона не одолеешь.

– Чудо? – переглянулись рыцарь и оруженоска. – Где ж нам его взять?

– Да есть тут у меня кое-что, – Псевдонимов потер руки и придвинул к себе початый рюкзак. – Захватил я всякие трофеи со склада, чтобы злодеям не доставались. Правда, так все, по мелочам. Но есть там одна штуковина, ребята, которая, вам может оказаться очень даже полезной.

Он расшнуровал завязки, расстегнул застежки, отцепил крючки и карабины, и на пол посыпались всевозможные предметы, на первый взгляд совершенно не напоминающие о чудесах.

– Значит так, что тут у нас? – стал комментировать Псевдонимов, разгребая сказочный скарб. – Ага, лыжи-скороходы. Ну, это не по сезону. Гамак-самолет. Он вам тоже не подойдет: во-первых, одноместный, а во-вторых, шибко сильно укачивает, только космонавтов в нем тренировать. А вот это, ребята, полезная вещь – одноразовые салфетки-самобранки. Возьмите несколько штук, в дороге очень даже пригодится... Но искал я вовсе ни их, а совсем другое. И где же? Ага, вот он, голубчик, ты-то нам и нужен! – Псевдонимов распрямился. – Прошу любить и жаловать, ребята: мяч-кладенец!

И великан протянул рыцарю белый в черных ромбиках мяч. На первый взгляд это был самый обычный мяч, самых обычных человеческих размеров. Барон Николай взял чудесный дар с трепетом, осторожно попробовал на надутость – мяч был упруг и издавал умопомрачительный запах свежего спортивного инвентаря.

– Не рвется, не сдувается, сам в ворота забивается! – пояснил великан.

Барон Николай не удержался и два раза набил мяч носком – больше не получилось.

Стояло влажное июльское утро, когда наши герои вышли из дома, взобрались вдвоем на рыцарского коня и тронулись в путь. Не только ради футбола рыцарь решился на такое поистине героическое начало подвига, были и другие уважительные причины встать в пять утра. Во-первых, ужасно не хотелось позориться перед горожанами, передвигаясь по улицам вдвоем в одном седле. А во-вторых, в это время на улицах не было пробок: выехали из города быстро и беспрепятственно.

С собой взяли только самое необходимое – палатку, аптечку, перловую крупу, соль и еще не вошедшие в моду широкополые мушкетерские шляпы с перьями – от солнца лучше не придумаешь.

Мяч-кладенец, пристроенный в плетеную хозяйственную авоську, висел на седле барона Николая и при движении приятно бился об его правую икру. За спиной рыцаря сидела донья Маня и не менее приятно обнимала рыцаря за талию (он все еще считал это место талией). Новенькие доспехи поблескивали в лучах восходящего солнца. В летних доспехах, с мячом на боку и оруженоской за спиной барон Николай чувствовал себя помолодевшим на полжизни: вот что значит хорошая рыцарская форма! Да и донья Маня не давала ему спуску, на каждом привале заставляла отжиматься, приседать, прыгать и – как самый важный элемент подготовки к подвигу – выделывать всякие финты с мячом. Оруженоска становилась в условные ворота и так ловко отражала удары рыцаря, что тому приходилось порядком попотеть, чтобы забить гол. А без гола перловая каша барону Николаю не выдавалась: такова спортивная жизнь.

На вторые сутки пути рыцарь уже сносно попадал по воротам и набивал мяч двадцать три раза. Донья Маня даже хвалила его.

– А скажи-ка мне вот что, – допытывалась она, тычась полями своей шляпы в его затылок. – Допустим, ты уже победил дракона и освободил футболистов. А они в благодарность предлагают тебе место в команде, чтобы ты поучаствовал в субботнем матче. Ты бы согласился?

– Глупости какие ты говоришь, – пробубнил барон Николай и по тому, как он раскраснелся его загривок, оруженоска поняла, что угадала его желание.

Через некоторое время после этого разговора путешественники выехали на развилку. Посреди раздваивающейся дороги стоял огромный верстовой столб.

– Правильной дорогой едем, – сказала донья Маня, спешиваясь. – Эта штука называется Столб Желания. По преданию, к нему надо прикоснуться, и тогда твое желание обязательно исполнится.

Рыцарь и оруженоска, подошли к камню, одновременно положили на него ладошки и, задумавшись о своем, замерли, будто под прицелом фотографа. Пронеслись волшебные секунды, но вот вылетела невидимая птичка и чирикнула: «Отомри!»

– Ты карты взял? – спросила донья Маня.

Рыцарь кивнул и спешно вынул из заднего кармана брюк колоду игральных карт – походных, потрепанных.

– Олух! – сказала оруженоска. – Ты же не то взял! Ну и как мы по этим картам узнаем, в какую нам сторону?

– Просто... – виновато замялся барон Николай. – Давай так: если шестерка выпадет налево, то пойдем налево, а если направо, то...

Шестерка выпала направо. Оруженоска покачала головой, но смирилась с неизбежностью. Она только подумала: «Если бы наша географичка увидела такое бескультурье, с ней бы приключился инфаркт!»

Но дело было не в бескультурье, а в том, что барон Николай вследствие своей футбольной одержимости не мог уехать в неправильную сторону: нюх болельщика вел его единственно правильной дорогой, и не нужны были ему в этом путешествии ни карты, ни компасы, ни умение ориентироваться в пространстве. Он шел по следу инстинктивно, не задумываясь, как розыскная собака или волшебный клубок-поводырек. И в четверг вечером наши герои без всяких задержек добрались до места драконьей дислокации.

Они сразу узнали, что попали именно туда, куда надо: Спартак Динамыч давно превратил в пустыню это местечко. Вокруг не было ни листочка, ни кусточка, ни травинки, сплошные камни, пепел, песок. Вместо птиц летали рваные полиэтиленовые пакеты, на колючих кустах висели пустые консервные банки, хрустели под ногами бутылочные осколки, изо всех расщелин торчали обглоданные кости. Огрызки нескольких зданий напоминали о том, что когда-то здесь был курорт, жили люди. Теперь живые души не обитали в этих местах, только призраки и приведения скользили по камням и прятались за мусорными кучами.

Рыцарь разглядел валявшуюся на выжженной земле табличку и пнул ею ногой. Грязевая взвесь поднялась в воздух и обнажила надпись: «Турбаза «УЖИН ТУРИСТА».

– Турбаза? – удивилась донья Маня, оглядывая пейзаж. – Похоже на городскую свалку.

– Да, – принюхался барон Николай, – никогда не думал, что дракон может так загадить место своего обитания.

– Ну почему, – пожала плечам оруженоска, – я слышала, что современные драконы стараются ни в чем не отставать от людей.

В ночь перед поединком барона Николая замучила бессонница. Он сидел у костра на развалинах пункта проката и, задумавшись, кидал в пламя обломки лыжных палок и огромные деревянные шахматные фигуры. Подрагивал поросячьим хвостиком молодой месяц. Цикады тянули свое нескончаемое болеро. Оруженоска вылезла из палатки, накинула на плечи спальник, притулилась рядом с рыцарем.

– Ты чего не спишь? Боишься, что ли? Волнуешься?

Рыцарь неопределенно поводил головой, вздохнул.

– Это ничего, что волнуешься, – сказала оруженоска, – даже заслуженные рыцари перед подвигом, говорят, волнуются. Это нормально.

– Да нет, – отвечает барон Николай, – не в волнении дело, другое тут. Что-то надоело мне все. Устал. Больно уж работа у меня однообразная, монотонная.

– Как же однообразная? Это подвиги-то совершать – монотонная работа?

– Да, монотонная, – барон Николай с незатаенной тоской посмотрел на небо. – Потому что каждый раз одна и та же история: злодеи, поединки, победы. Какое уж тут разнообразие – рутина зеленая!

Оруженоска руками всплеснула от такого скудоумия. Но рыцарь вовсе не из глупости так отвечал, а была у него заготовлена целая философская теория – тут же сейчас же и заготовилась, двадцать минут назад.

– К сожалению, – стал он объяснять, – не может быть в нашей профессии особого разнообразия. Ведь с кем мы, рыцари, имеем дело? Со злодеями. А что может быть скучнее и однообразнее злодейского образа жизни? Да ничего не может быть. Плохие люди вообще банальны до безобразия, это только на первый взгляд кажется, что их проделки отличаются изобретательностью. А на самом деле... – он махнул рукой. – Вот ты посмотри: о чем мечтают хорошие люди?

– О чем? – заинтересовалась донья Маня и стала примерять на себя мечты хороших людей.

– О разном, – помог с ответом барон Николай. – Столько у них всяких мечтаний и устремлений, что даже взглядом не охватить весь, так сказать, ассортимент. А плохие? Плохие люди все мечтают об одном и том же: о богатстве, о власти, о мировом господстве. О том, как бы ничего не делать, а чтобы другие за тебя все делали. Как бы всех обмануть, а самому оказаться на коне. Вот и все их устремления. И с такими одноклеточными организмами приходится иметь дело, причем всю сознательную жизнь! Все лучшие мои годы – амебам этим под хвост, извини за выражение! Разве это не обидно!? Еще как обидно, Маня.

Оруженоска вздрогнула: рыцарь впервые назвал ее по имени.

– А я, признаться, полагала, что злодеи бывают разные, – задумчиво проговорила она.

– Как же, разные! – барон Николай хмыкнул и принялся ворошить костер фигурой черного шахматного ферзя. – Различаются только типы, и то их всего два, – это я себе давно уяснил. Первый тип – это совсем тупые, те, которые прут напролом и только физической силой пытаются одержать верх. А второй тип – злодеи-интеллектуалы вроде нашего Дона Капитона; эти много думают и сперва сплетают свои хитрости в голове, а уж потом только осуществляют их на практике. Первые не могут связать двух слов, а вторые обожают вести долгие и нудные беседы с претензией на знание человеческой психологии, а также обожают оправдывать собственную неполноценность всяческими философическими базами. Вот на этом вся их разница и закончилась, дальше начинается сплошная беспросветная одинаковость. Потому как те и другие одинаково пошлы и бездарны. Те и другие одинаково обречены, ибо слишком уверены в неоспоримости своих доводов. А жизнь умнее любой философии, Маня, она способна одним махом оспорить самые искусно выстроенные доводы. Я уж не говорю о том, что она способна сплющить любую физическую силу.

Оруженоска кивнула. Она впервые видела барона Николая таким взволнованным и размышляющим, и ей это понравилось.

– А завтра, – спросила она, – как ты полагаешь, с каким типом придется столкнуться?

Барон Николай опять вздохнул и пожал плечами. Оруженоска взяла его за рукав.

– Слушай, тебе все-таки надо отвлечься, отдохнуть.

– Да как я отвлекусь! – ответил барон Николай. – Сна ни в одном глазу, уж на что только не смотрел – и на луну, и на огонь, и в темноту всматривался. Ничего не помогает.

– Пойдем, я тебе помогу, – сказала оруженоска и пальцем поманила его в палатку. – Я хорошее средство знаю. Отвлеку тебя, успокою, рыцарь мой размышляющий.

– Да как? – недоумевал рыцарь.

– Сейчас увидишь. Средство верное, веками проверенное. Пойдем, пойдем, Коля.

– Может, не надо, Маня, – рыцарь стал догадываться, о чем речь. – Может, останемся друзьями, сохраним служебные отношения, а?

– Надо, Коля, надо, – убеждала оруженоска. – Дружба дружбой, служба службой, а отдыхать каждому необходимо.

У дракона Спартака Динамыча Крыльесоветова было все, что должно быть у дракона в самом расцвете сил и средств. Сверх того у него имелась собственная турбаза, пещера в скале, слуги-призраки и дюжины три разнообразных болезней, не считая мелких недугов, хворей и ран. Только не было у него своей футбольной команды. В детстве Спартачок мечтал о настольном футболе, но дракончикам не дарили человеческих игрушек, а потому мечта детства так и не осуществилась. И вот теперь, когда дракон повзрослел, обрел вес и значение, когда его возможности сделались почти неограниченными, он решил завести себе самых настоящих футболистов – профессионалов из плоти и крови. Вот как опасно откладывать исполнение детских мечтаний до взрослости! И позавчера его мечта сбылась, точнее, он сам ее сбыл: слетал до ближайшего стадиона и прихватил себе первую попавшуюся команду – у драконов все просто. А чтобы пресечь попытки спортсменов сбежать, он съел тренера – как самую, на его многоокий взгляд, ненужную фигуру в футбольном деле. Остальных он пока есть не собирался, лишь слегка припугнул.

И распорядок жизни у Спартака Динамыча был простой: сутки через двое. То есть, сутки он маялся от безделья, а потом двое суток дрыхнул без задних ног.

Притащив в стойбище футболистов «Телемахиды», стал он с ними всячески играться: то бегать велит десять кругов вокруг всей турбазы, то отжиматься прикажет, пока сок из них сочиться не начнет, то приседать заставит – кто ниже. Нарадовался вдоволь, насмеялся до упаду, в коим-то веке почувствовал приятное утомление. Устроил футболистам показательный отбой за тридцать секунд, а потом довольный завалился на бок и заснул глубоким многосерийным сном.

И пробудился бы Спартак Динамыч только к вечеру послезавтрашнего дня, если бы не неожиданность. Не свет не заря растормошили дежурную голову слуги-призраки и нервно сообщили, что прибыл какой-то рыцарь. И что предлагает этот рыцарь Спартаку Динамычу «выйти поговорить». Дракон четырьмя головами удивился, пятью другими зевнул и, разбудив остальные две, нехотя поплелся на выход.

Вышел Спартак Динамыч из пещеры, дыхнул огнем в небо, щелкнул хвостом о скалу.

Смотрит: стоит перед ним маленький человечек, рыцарь в летних доспехах, а чуть поодаль возле покосившихся футбольных ворот стережет походные вещи какая-то женщина. Удивился дракон еще больше: кто такие? Если за футболистами пришли, то почему не войско прислали, а какую-то одиночную самодеятельность? Непонятное дело.

Рыкнул дракон в десять ртов (одна голова ангиной болела, рычать не могла), развернул свое несметное туловище фасадом к незваному гостю, уставился на него зло и сонно.

А барон Николай стоит и не шевелится. С ним, как только он дракона вблизи увидел, произошло неожиданное: стало ему очень страшно. Очень-приочень. Он ведь никогда раньше таких крупных драконов вблизи не видел, ну, разве только на черно-белых учебных гравюрах. А тут вся эта красно-зеленая туша заслонила рыцарю солнце, обдала телесным жаром, пахнула пещерной плесенью, – и барон Николай струхнул. Ему вспомнился первый свой детский ужас, когда папа повел его в зоологический музей и там беззлобно, по-отцовски, потерял сынишку между скелетом сциллы и чучелом харибды. Вот так же непереносимо жутко стало барону Николаю и сейчас, как будто и не было этих сорока прожитых лет, сотни нажитых шишек и приобретенной жизненной черствости, заменяющей на безрыбье бесстрашие. Барон Николай снова стоял лицом к лицу с чудовищем, и не было в его душе ни капли храбрости, и хотелось ему горько заплакать и стремительно убежать. И крутилась в голове непонятно из каких школярских глубин всплывшая фраза: «Чудище обло, озорно, стозевно и лаяй». Он уже скривил рот, пригнулся и стал разворачивать корпус, как бы готовясь к низкому старту, но тут увидел перед собой лицо верной своей оруженоски.

– Мама! – инстинктивно произнес он.

– Мало? – сердито удивилась донья Маня, а потом замахала на рыцаря рукой: – Достаточно. Ты сначала этого победи. А то – мало ему! Герой, ишь ты!

Ай-ай-ай, а про оруженоску-то барон Николай от страха позабыл! Это повезло ему, что она его испуга не заметила. И как же опрометчиво он давеча расписывал донье Мане неотвратимость своей победы!

И, перебарывая страх не только духом, но и всем телом своим, барон Николай повернулся обратно лицом к дракону и уперся взглядом ему в пупок: нашел, так сказать, точку опоры. А пупок у дракона крупный, похож на лунный кратер.

Долго смотрели друг на друга дракон и рыцарь, а молчали еще дольше. Два не выспавшихся, не способных к смертельному поединку существа стояли супротив и выдумывали, как бы все это дело замять, как бы все отложить или отменить вовсе. Но у них были свидетели, а свидетели любое дело сильно осложняют. И ладно бы только призраки, призраки не в счет, а вот эта женщина, оруженоска рыцарская – именно ее присутствие заставляло поединщиков помнить о рыцарской отваге и о драконьей доблести. И оставалось им только молчать, пряча друг от друга свои взгляды, мотивы и намерения. Спартак Динамыч молчал, потому что ему не по чину было заводить разговор первым. А рыцарь от страха молчал, рот у него не открывался.

Неизвестно, сколько бы продолжалась то молчание, если бы вдруг не прервал ее некий громкий звук: это в желудке дракона заурчала недопереваренная пища. Рыцарь тут же перестал бояться и взглянул дракону в центральную пару глаз. Чудище смутилось и, чтобы это смущение скрыть, заговорило первым.

– Ты кто такой? – строго спросило оно.

Рыцарь опешил, но, удивляясь, как это страх в нем так быстро сменился наглостью, ответил ровно и без запинки:

– А почему это вы мне тыкаете?! Мы с вами на брудершафт не выпивали, так по какому же праву вы позволяете себе так обращаться к незнакомому человеку?

Дракону такое начало разговора не понравилось.

– По обычному драконьему праву, – сказала его рябая голова, седьмая слева. – Мы ко всем людишкам так обращаться привыкли и нарушать своих привычек не намерены.

– Хорошо, – кивнул барон Николай. – Только тогда и я с тобой на «ты» разговаривать буду. Хоть это и не в моих привычках, но по такому экстренному случаю я своим привычкам изменю.

Дракон переглянулся сам с собой всеми одиннадцатью головами.

– А как же это ты с нами на «ты» будешь, когда нас много?

– А так, без церемоний, как с одним сидячим местом. Слышал такую поговорку: «Драконов по хвостам считают»?

В повседневной жизни барон Николай никому так не хамил, но, видимо, от страха повалила из него яростная нерыцарская наглость. Представил он себя стоящим в очереди – и язык сам собой стал откликаться на предлагаемые обстоятельства.

А Спартаку Динамычу не только начало, но и продолжение разговора не понравилось. Насторожило его такое развязное поведение: не может же простой мелкий человечешко, пусть и рыцарь, так дерзко ставить себя перед драконом! Не иначе как есть у него в рукаве некий нечеловеческий козырь. Тут, думает дракон четвертой своею головой, уши надо держать востро!

– Это что же, – пытается он прощупать ситуацию, – ты нам головы порубать хочешь? Сражения с нами требуешь?

– Эх ты, – кривится барон Николай, – серость многотонная! Не бойся, не сражаться я с тобой хочу, а соревноваться по-спортивному. Я, между прочим, рыцарь прогрессивных взглядов, зовут меня барон Николай. Не слышал? И пришел я к тебе безоружным, с одним только требованием: освободи футболистов, которых ты позавчера с тренировки похитил.

То, что рыцарь явился без оружия, еще больше Спартака Динамыча насторожило. Одна его голова, пятая, даже подумала: а не пора ли уже прямо сейчас взять да и сдаться?

– Никаких футболистов я не знаю, – сказала другая голова, вторая справа, одноглазая, – поэтому освобождать мне некого.

– Вот-вот, – подтвердила седьмая голова, рябая да конопатая, – не для того похищали, чтобы обратно освобождать. И самим футбол нужен.

Рыцарь угрожающе-строгим взглядом обвел все одиннадцать морд.

– Может, ты их уже съел?

По рядам драконьих голов пронеслось некоторое волнообразное беспокойство. Спартак Динамыч в нерешительности почесался пузом о землю, подергал лапами, видимо, размышляя, какой из своих голов предоставить слово. Остановился на восьмой – самой плешивой. Говорит рыцарю голова:

– Должны мы тебя, гость непрошеный, огорчить. Мы от поединков освобождены.

– Как это освобождены?

– Так, обыкновенно, по болезни. У нас от ветеринара справка имеется с продолговатой государственной печатью.

– И что же у тебя за болезнь, твое злодейство? – сочувствует рыцарь.

– А болезней у нас много – на каждую голову своя болезнь. Мы, гость непрошеный, болельщик знатный, со стажем, с пожизненными инвалидностями. У нас одних медицинских карт – целая библиотека. Не тебе, малек, тягаться с нами в болезнях-то.

– Понятное дело, – соглашается барон Николай. – Я в этом-то как раз с тобой тягаться и не собираюсь, я болеть не люблю. А ты, как я погляжу, сильно болезни свои уважаешь и болеешь, стало быть, с полной самоотдачей! То-то на твоей территории запах такой больничный и куда ни взгляни – сплошные анализы. Твои болезни, кстати, не того – не заразные?

– Дурень ты, рыцарь незваный! – заявляет восьмая, плешивая. – Мы ж не просто так болеем, мы ж за команды за разные болеем!

– Ах, все ж таки – заразные?

– Да ну тебя! Какой тугодум попался на наши головы! Мы ж говорим тебе: мы не сами по себе болеем, а за разные команды. Тьфу ты... То есть, за команды разные!

– Понял, понял, не кричи, – успокаивает дракона рыцарь. – И за какие же ты команды болеешь, твое злодейство?

Хотел было дракон ответить, да больно насмешливым показалось ему выражение рыцарского лица. Уж не издевается ли тот над ним? И ладно бы только над ним, так он еще его драгоценные драконьи болезни обижает и принижает! А ведь Спартак Динамыч свои болезни и вправду сильно уважал, всячески завышал им цену и любые насмешки в их адрес воспринимал, опять же, очень болезненно. В таком замкнутом круге и существовал. Вот как рыцарь ему тот круг снова замкнул, осерчал на него Спартак Динамыч и пустил в ход свою тяжелую артиллерию – самые грубые головы в беседу ввел, самые злые языки задействовал.

– А ты, что ли, интервью у нас пришел брать? – огрызается на рыцаря одноглазая голова, вторая слева. – Так мы интервью по средам даем, а сегодня пятница – день не приемный. Зайдите позже.

– Да нет, – парирует рыцарь, – мне интервью твои не нужны, и на прием я к тебе записываться не собираюсь. Ты ведь, небось, таких, как я, только внутрь принимаешь? То-то, а я еще снаружи побыть хочу. Мне, твое злодейство, другое надо: намерен я с тобой сразиться, и намерение это мое – ух какое твердое!

– Мы ж объяснили тебе, – сокрушается седьмая голова, конопатая, – с нами сражаться нельзя. Бюллетень у нас, больничный лист, понимаешь? Нарушение режима может получиться. А нам против ветеринаров никак нельзя идти.

– Точно, – кивает восьмая голова, плешивая, – идти против докторов – это все равно, что идти против болезни.

– Это беззаконие! – поддакивает и вторая голова.

– Чего? – возмущается барон Николай и по сторонам оглядывается – призраков да оруженоску в свидетели призывает. – Нет, вы посмотрите на законопослушника! Беззаконие, говорит! Сам законы нарушать горазд, а от других законности требует!

Оруженоска с трудом сдерживается, чтобы в беседу не встрять: обещала она барону Николаю молчать. Вот она и выполняет обещание, только жестами выражает свое отношение к происходящему. Зато уж такие жесты у нее живописные – хоть иероглифы с них рисуй.

– Это какие такие законы мы нарушаем? – осклабилась вторая голова. – Человечьи что ли? Так мы на них плевать хотели жесткой технической слюной. У нас свои законы имеются, по ним и проживаем.

– Погоди, – одергивает вторую голову восьмая и рыцарю объясняет: – Мы, между прочим, и ваши человечьи законы не нарушали вовсе. Нам именно по вашему закону положено по человеку в месяц съедать для поддержания себя в боевой готовности. Показать выписку?

– Да-да, верно, – подтверждает седьмая голова, – мы военнообязанные, мы к штурмовой авиации приписаны. Вот мы свой годовой паек-то и взяли – ни человеком больше, ни человеком меньше, только свое.

– А то от ваших генералов дождешься положенного, как же! – добавляет вторая.

И тут опять зычно заурчало у дракона в животе.

– Жестковат тренер? – сочувствует барон Николай. – Эх-хе-хе.

Ощерился дракон четными головами, нечетными улыбается глупо.

А рыцарь паузой воспользовался, кое-какие предварительные итоги в уме подвел. Вроде он уже окончательно бояться перестал, освоился, привык к драконьим масштабам и пригляделся к его чудовищным головам. Одно ему ясно уже сейчас: у его противника сколько голов – столько и мнений. То он пожизненный инвалид, то он военный авиатор, то болельщик со стажем, – просто шизофрения какая-то, размножение личности. Только главное пока не выяснил – разве ж так сразу же разберешь, кто из голов, так сказать, у руля организма, а кто к хвосту сторожем приписан? Вот, например, седьмая, рябая, голова много активности проявляет, да уж больно простовата. А восьмая, лысая, вроде и с мозгом внутри, да слишком паясничает и хорохорится попусту. Вторая, одноглазая, – совсем уж грубая, неотесанная. Шестая улыбается, позолоченными зубами посверкивает, а не слова не сказала. Четвертая – мало того, что молчит все дорогу, так еще и никаких особых примет не имеет. Пятая трусовата слишком, даже брови у нее дрожат все время, видать, на мокрое место приставлены. Первая, та, что с бородой седою, нечищеной, – слишком дряхлая, изношенная. А об остальных вообще подумать пока нечего, никак себя не проявили. Прикинул барон Николай, что к чему, да и решил пока выводов не делать, а постараться еще с драконом поговорить, чтобы он свои головы рельефнее выставил, чтобы и анфас и профиль засветил.

– Ладно, – говорит, – хватит чепухой заниматься, слушай мои условия. Становимся друг против друга и пробиваем пенальти. Знаешь, что такое пенальти?

Обиделся дракон, первой дряхлой головой затряс старчески.

– Нас, между прочим, Спартаком Динамычем не за красивые глаза зовут, – ворчит. – Ты, малек, еще манной кашей давился, когда мы уже лет двести как за нашу сборную болели с пристрастием!

– Вот и отличненько, приятно иметь дело с больным профессионалом. Значит, пробиваем пенальти по очереди. Мои ворота – вот эти покосившиеся, а твои – вход в пещеру. Играем до трех очков, как в сказках полагается.

– Да что ты такое придумал, гость незваный! – возмущается пятая голова, бровастая. – Зачем пинать нас хочешь!? Что мы тебе сделали плохого?

– Давай лучше в другую какую игру поиграем, – предлагает восьмая, плешивая. – Я вот, например, в «жмурики» люблю играть, а? Только, чур ты – жмурик.

– Дудки! – обрубает рыцарь. – Дело у нас футбольное, значит, и решать его будем футбольным способом. Как правильно сказал один мой коллега: кто с мячом к нам сунется, тот от мяча и погибнет!

– Дык ты, малек, погибели нашей хочешь! – ухмыляется вторая, одноглазая. – А ты про презумпцию невиновности слышал? Ты сначала нашу вину докажи, а потом уже соревнования устраивай! А то, может, мы невиноватые вовсе.

– Вон она, твоя невиновность, – рыцарь пальцем на драконье брюхо показывает, – из желудка твоего голос подает с заметной периодичностью.

– Бездоказательно, – отнекивается седьмая голова. – Может, это у нас язва разбушевалась. У нас, знаешь, она какая: не язва, – Визувий!

И как дыхнет в сторону рыцаря своим многодневным перегаром. Но выстоял барон Николай – слегка только пригнулся да на доспехи свои новые взгляд бросил: не оплавились ли?

– Ты меня отрыжками-то своими не стращай, – отвечает. – Язва – это дело вкуса. А к таким запахам я привычный, у меня у самого вся сознательная юность в общепите прошла. Сам, между прочим, остреньким люблю побаловаться... то есть, любил... – он оглянулся на донью Маню и указал дракону в ее сторону: – Ты вот ей спасибо скажи, что я питаться стал по-человечески, а то бы я тебе сейчас в ответ так дыхнул адекватно, что и продолжения у нашей сказки не последовало бы. Сбил бы всю твою неполную дюжину кеглей одним своим шаром.

Оруженоска поморщилась от таких речей, а дракон «спасибо» говорить ей не собирается, напирает на рыцаря второй головой:

– Что ты прицепился, как банный лист! Не имеешь права, мы – существо неприкосновенное! Мы в красную книгу занесены!

– А я к тебе, твое беззаконие, прикасаться и не собираюсь, мне это даже противно. Я тебя посредством мяча лупить буду. А по любому закону рикошет прикосновением не считается.

Ну, уж таких речей Спартак Динамыч перенести не мог! Это уж чересчур – на его неприкосновенную уникальность посягать, поносить ее последними грязными словами! Нажал-таки рыцарь на любимую драконью мозоль, нашел у него педаль газа.

– Что?! – переспрашивает дракон на всякий пожарный случай, а сам уже огнем наливается.

А рыцарь повторять не спешит и разжигает тот пожар до последней степени сложности.

– А что слышал! – говорит дерзко.

Спартак Динамыч взревел паровозно, выпустил из ноздрей дымные струи и так размахнулся лапищей, что чуть было не размазал рыцаря в лепешку. У самого рыцарского лица остановил свою гигантскую пятерню. А барон Николай даже с места не сдвинулся, только глаза закрыл и с жизнью мысленно попрощался. Но виду, правда, не показал – постеснялся доньи Мани.

Дракон тогда лапу чуть правее отвел да как всковырнет ею землю – что тот экскаватор! Раз поддел – и целую яму вырыл, только комья на рыцаря полетели, только насыпь у его ног образовалась.

– Вот тут твои косточки закопаю, – говорит вторая голова, указывая своим единственным зрачком на свежевырытую яму. – И поливать каждый день буду, регулярно, сам догадайся чем.

Барон Николай сделал два шага и заглянул вглубь.

– Ну что ж! – говорит. – Давай усложним условия, приблизим мой футбол к твоим «жмурикам». Сколько же тут, голов-то твоих уместится? Пожалуй, что три, не более. Давай так: три твоих головы против одной моей. Согласен? Фора очень выгодная: у тебя одиннадцать жизней получается, а у меня – одна всего! В случае выигрыша ты у меня ее – жизнь эту – забираешь, а я у тебя – только футбольную команду да три головы. Ну что ты молчишь, идет?

Задумался Спартак Динамыч, все головы в пучок собрал, пальцами зашубуршил: не может отказаться от такого выгодного предложения.

– Это как? – с мрачной миной переспрашивает седьмая голова. – Не на голы играем, а на головы?

– Голы, головы – какая разница! – заявляет рыцарь. – До трех голов играем – что не понятно?

Спартак Динамыч затих, пошел в нем некий сложный процесс взаимодействия алчности с жадностью. Уж что верх одержало – неизвестно, но решил дракон от такой выгодной сделки морды не воротить. И даже мысль пятой его головы – о том, что раз человек такое глупое предложение делает, значит, точно у него козырь припасен, – не остановила дракона.

– Идет! – говорит после минуты размышления и хвостом хлестко щелкает: приняты условия.

Обговорили детали поединка, отсчитали по одиннадцать метров от обеих ворот, определили поле спортивной брани, очертили боковые линии. Бросили жребий, кому первому бить; выпало барону Николаю. Оруженоска бегает по всему полю, помогает в разметке, крупные камни и острые осколки с поля убирает, а призраки, слуги драконьи, вообще рады-радешеньки: сто лет у них никаких спортивных мероприятий не было, а тут целое футбольное представление намечается.

Вроде все к матчу готово, стороны у своих ворот разминаются. Оруженоска барону Николаю мяч подкинула, тот дракону его показывает, а дракон на это лапой «нет проблем» делает, у него, дескать, свои мячи найдутся.

Метнулись призраки по драконьему указанию в пещеру и притащили из нее большую корзину с десятью мячами – такими же новыми и пахнущими, как и рыцарский мяч-кладенец (их позавчера раздобыли специально для похищенной команды). Высыпали это богатство на землю. «Вот те на! – думает рыцарь. – Как же я кладенец от других мячей отличу?» Оглянулся в замешательстве на оруженоску, а та сама в растерянности пребывает, ничего посоветовать не может. Она и молчать-то устала, а сказать ей на это нечего. Барон Николай подобрал какой-то засохший листок, плюнул на него исподтишка и прилепил к своему мячу. Пометил кладенец таким образом и только после этого вытряхнул его из авоськи в общую кучу.

Спартак Динамыч на все эти приготовления глядит заинтриговано: никак не раскусить ему, чего это рыцарь там мельтешит.

– А позволь узнать, гость непрошеный, – осторожно спрашивает голова номер четыре – самая обыкновенная голова, без особых примет, – кто тебя ко мне подослал и кто тебе подсказал со мною биться?

– Совесть мне подсказала, – отвечает рыцарь, – других подсказчиков не имею.

– Вот как! – удивляется голова и с недоверием на рыцаря смотрит. – То есть, ты по собственной своей инициативе футболистов выручать вызвался? Так, что ли?

– Точно так, твое беззаконие. По собственной инициативе. Я – рыцарь, я футбол люблю и судьба любимой команды мне не безразлична. Вот и пришел я сюда, чтобы защитить спортивную честь моего родного города!

– Ну правильно, – усмехается седьмая голова, – чью еще честь остается защищать рыцарям в наши дни? Только спортивную!

Донья Маня от этих слов покраснела, а барон Николай вспыхнул.

– Ну, знаете ли! – вспылил он. – Это уже хамство! Я не потерплю таких намеков!

Он заходил по полю взад-вперед, потом резко остановился и торжественно заявил, прямо и решительно глядя во все драконьи морды разом:

– Защищайте ваши ворота, милостивый государь! – от возмущения рыцарь временно перешел на «вы». – Я имею честь атаковать вас!

Спартак Динамыч недовольно запыхтел, медленно отполз к воротам и двумя средними лапами на всякий случай прикрыл свое драконье достоинство (оно-то у него как раз в одном экземпляре было).

Глухо загудели зрители-призраки. Оруженоска выбежала на середину поля, взмахнула носовым платком – подала знак к началу игры.

Барон Николай взял первый попавшийся мяч (кладенец пока выискивать не стал), установил его на обозначенном месте, плюнул почему-то на ладони, вытер нос и отошел на два шага назад. Размахнулся – и нанес первый удар.

Мяч сильно влево ушел, в скалах затерялся.

Стало быть, теперь драконова очередь пробивать. Изогнул Спартак Динамыч свое долгое тело бумерангом, подобрал мяч задней правой лапой, вжал его в почву, а затем, добросовестно прицелившись, щелкнул по нему ногтем. Мяч скользнул по гальке, оторвался от земли и, выписав в воздухе дугу, шлепнулся в двух шагах от рыцаря. Барон Николай даже не шелохнулся: сразу просчитал, что мяч летит гораздо выше.

– Мимо, – говорит.

Подбежал к мячам и стал среди них кладенец выглядывать. Но что-то не видать ни на одном боку пометку, наверное, мяч ею вниз повернулся. Барон Николай замер в растерянности, закусил губу, заводил руками, как фокусник. А дракон торопит его, требует немедленно бить, а то он промах засчитает.

Рыцарь схватил наугад приглянувшийся мяч, отошел на исходную позицию, прицелился и ударил «пыром» со всею рыцарской силой. Мяч свистнул стремительно – да и угодил со всего маху дракону в пупок, там и застрял. Спартак Динамыч крякнул и принялся когтем выцарапать мяч из своего лунного кратера.

– Прости, твое злодейство, – сам себе дивится барон Николай. – Это я не специально.

– Ну, готовься, баскетболист, – ворчит дракон второю головой. – Держи сдачу!

– Сдачи не надо! – отвечает дракону рыцарь, а сам вратарскую стойку принимает, от сосредоточенности глаза прищуривает.

Оруженоска, увидев, как дракон разгневался, как всерьез стал к делу подходить, руками за грудь схватилась, нащупала под одеждой ладанку, зашептала что-то многословное.

Ударил дракон по мячу – штанга! Охнули призраки, ахнула донья Маня. Старые ворота от того тычка затрещали, вправо накренились.

Пока рыцарь с оруженоской ворота выравнивали, донья Маня ему какую-то малую вещицу в ладонь сунула. Ойкнул рыцарь – та вещица его в палец уколола.

– Не ойкай, держи, – шепчет оруженоска. – Это булавка, будешь протыкать ею мячи: кладенец сдуться не должен!

Ай да оруженоска! Здорово придумала!

Послал ей барон Николай бесконтактный поцелуй, взял мяч из кучи, думает: «Кладенец я в следующий раз отыщу, а то, не равен час, дракон подвох заподозрит.»

А Спартаку Динамычу не до подозрений, в смятении он. До сего момента он твердо считал, что драконы более совершенные существа, чем люди, поскольку они могут мыслить несколькими головами одновременно. Но сейчас вдруг именно эта многомудрая система показалась ему не только излишней, но и всерьез мешающей победить. В сложившейся ситуации каждая его голова мыслила что-то свое и сумма всех этим мыслей была такова, что мозги не подавали телу никакого импульса: видимо сигналы одних пяти голов начисто гасили сигналы других пяти голов. А одиннадцатая голова – так уж сложилось исторически – воздерживалась и своим малодушным воздержанием тормозила весь процесс управления организмом. «Одиннадцать голов хорошо, а одна все же лучше» – с завистью подумал Спартак Динамыч и даже не понял, какой из голов он это сделал: произошла в нем полная дезориентация мысли.

В этот самый момент срезал барон Николай по мячу со всего маху, смотрит: отвалилась боковая голова у Спартака Динамыча. Шлепнулась в грязь, будто яблоко с яблони упало, – ни тебе крови, ни тебе крику, только поискрила шея, как при коротком замыкании, да тут же и обесточилась, повисла жгутом. Видно, для дракона голову потерять – что для ящерицы хвост отбросить, плевое дело.

Спартак Динамыч потере только удивился: сам не ожидал. Повел он десятью оставшимися шеями, лапой поверженную свою часть в бок брезгливо отодвигает.

– Одиннадцатый номер, – говорит, – младшенькая. Знать, не голова и была...

А барон Николай тоже обмер – не понимает, то ли он обычным мячом дракону голову снес, то ли это ему кладенец случайно под ногу подвернулся. Посмотрел – а тот мяч обратно из пещеры выкатился и сам к другим своим собратьям прибился.

– Гнилая голова была, упадническая, – продолжает оправдываться восьмая голова. – Мы и сами ее выкинуть собирались, она только мешала все время нытьем своим.

– Так что, рыцарь, ты особо не радуйся, – подвывает третья голова, – ты нас не победил еще а, наоборот, получается, лишил нас слабого звена, сильнее нас сделал и приуменьшил нашу уязвимость!

– Да на здоровье, – отвечает барон Николай. – Я тебя, твое беззаконие, сейчас до такой неуязвимости обработаю – нечего уязвлять будет. Будут тебя звать Спартак Динамыч – Неуязвимый Змей. Здорово?

Рыцарь от первой удачи почувствовал некий спортивный азарт, аж затрясло его мелкой соревновательной дрожью. Выбрал он еще один мяч, ударил в том азарте наобум – ни прицела, ни посыла. Дракон легко мяч передними лапами поймал и впереди себя выставил.

Спартак Динамыч лапы разминает, хвостом площадку вокруг себя подравнивает. Только вот беда: без головы дракону не сподручно как-то стало, все ж таки привык за четыреста лет к одному положению вещей, а тут в одночасье все изменилось. Равновесие нарушилось, слева противовесу нет: знать, все ж таки была от одиннадцатой хоть какая-то польза. Занял Спартак Динамыч позицию неуклюже, бочком, вывернул лапу по-лягушачьи, загнул палец и прицелился, выверяя траекторию полета сразу всеми головами. А барон Николай наблюдает весь этот процесс с некоторой даже радостью: разглядел в противнике перемену, подметил, как тому стало неудобно телесами управлять.

– Ты бы, твое беззаконие, хоть бы ногти подстриг, что ли, – насмехается злобно. – Небось, такими крючьями мяч-то несподручно пинать, это ж тебе не хоккей на траве.

Спартак Динамыч занервничал, щелкнул по мячу косо и смазал вбок.

– Угловой! – довольно разводит руками рыцарь.

Отбегает за мячом, а сам думает: «Ладно, с углового все равно толку мало, возьму мяч первый попавшийся, кладенец в следующий раз высмотрю.» Да, видать, кладенец-то сам к его ноге льнет: как заехал с угла по дракону, так и снес ему еще одну голову – девятую.

Заголосили призраки, присвистнула оруженоска. А дракон взвыл, не смог на этот раз чувства свои скрыть: боли не чувствует, да только обида еще больней боли будет! Заискрил снова, голову свою пропащую лапой в яму отпихнул. На призраков огрызается, хвостом грозит увесисто.

А расчудесный мяч назад отскочил, опять к куче сбоку прибился – и крутиться долго, дает рыцарю себя запомнить.

– Два ноль, Спартак Динамыч, – сообщает рыцарь, тот мяч примечая. – Снова я бью.

А Спартак Динамыч совсем расстроился, четыре губы разом закусил.

– Вот такой вот, стало быть, ты защитник справедливости, – хрипит тенорком его десятая голова, та, которая без ближайших соседей осталась, – такой вот ревнитель добродетели! Тебе, значит, голову смахнуть – что фамилию зачеркнуть!

– Ты, твое злодейство, на болезни жаловался? – спрашивает рыцарь и сам же отвечает: – Жаловался. Вот я тебе и ампутировал кое-что, для оздоровления организма.

– Мы на болезни не жаловались, мы ими гордились! – говорит десятая голова. – А вот на тебя, окаянного, мы точно жалобу-то в олимпийский комитет напишем!

– Да, да, да! – присоединяется седьмая. – Пусть дисквалифицируют тебя за неспортивное поведение!

– Пиши, если хочешь, – вздыхает рыцарь. – Только словами-то горю не поможешь. Поздновато к слову прибегать, когда уж почитай две трети дела сделано. Лучше сдайся подобру-поздорову, коли совсем без всего остаться не желаешь.

– Подобру-поздорову?! – рычит седьмая голова. – Это вот так, по-твоему, добро выглядит? С кулаками да в бутсах?

– Тебе еще повезло, твое злодейство, – отвечает на то барон Николай, – это еще облегченный вариант, есть у добра и более жесткие формы, более здоровые.

– Знаем, – говорит четвертая, – повидали на своем веку всякого добра. Только, по-моему, добро в форме – это уже не добро. А?

Остановился рыцарь, задумался, мяч на руке взвесил.

– Не знаю, – говорит. – Мне тут один злодей знакомый – я его, между прочим, победил недавно – говорил, что добра и зла вообще в природе не существует.

– В природе, может, и не существует, – отвечает четвертая голова, – а в других местах встречается.

– Это в каких же местах?

– А сам догадайся.

– Сейчас я тебе догадаюсь, твое злостное беззаконие, – размахивается рыцарь. – Сейчас я тебе навешу блинка в какое-нибудь неприродное место!

Рыцарь весь от азарта своего издергался, опьянила его полупобеда. Донья Маня ему кулаки показывает: дескать, умерь прыть свою кровожадную, доиграешься! А он в ее сторону и вовсе оглядываться позабыл. Шлепнул по мячу с шиком, как умелец, да от дури своей самодовольной промахнулся, хотя кладенцом бил. Свалил кусок скалы, Спартаку Динамычу вход в пещеру попортил. А дракон на то не жалуется – ему только выгода: ворота на целый метр уже стали.

А дракон видит, что рыцарь тоже вроде как голову потерял, и успокоился, взял себя в лапы. Не все еще потеряно, думает, эдак еще отыграться можно. Вот только подустал он уже порядочно: не с его комплекцией мячи пинать с утра да на несвежую голову. И стал он хитрить: время растягивает, продолжает рыцаря в отвлеченные разговоры вовлекать. Одной головой разговаривает, изматывает рыцаря, а другими отдыхает да думает, как бы дальше не оплошать.

– А вот мы что-то не поймем, – говорит лысая голова, – ты сам-то за кого болеешь?

– Я за спорт болею, – отвечает барон Николай, немного остывая.

– Вот как? И что же у тебя болит?

– Душа у меня болит.

Дракон рассмеялся четырьмя головами сразу, да так искренне рассмеялся, что рыцарю не по себе стало.

– Ты, гость незваный, спорт с физкультурой путаешь, – вступает в разговор четвертая голова (та, которая без особых примет). – Вы, людишки, постоянно их смешиваете, божий дар от яичницы отличить не можете. А между тем физкультура и спорт – вещи сугубо разные. Спорт калечит, а физкультура оздоравливает.

– Это как это спорт калечит? – не верит барон Николай.

– А вот так, например, – говорит дракон.

Распрямляет свое тело, вытягивается в полную длину и, передохнув, со свего маху – бац! Прямо в живот рыцарю мяч запускает.

Рыцарь рухнул на землю, съежился вареной креветкой – ужас как ему больно, никакие доспехи не помогли. Такое у него ощущение, будто в районе солнечного сплетения у него внеплановый закат произошел. Спартак Динамыч довольно потирает передние лапы, решил, видать, противника силовыми приемами заморить. Оживились и призраки – бубнят, спорят между собой. Оруженоска к рыцарю бросилась, да он сам уже на ноги встал – скрюченный, как саксаул.

– Приседай, родной! – умоляет донья Маня. – Давай, милый: и-раз, и-два, сели-встали, сели-встали!

Барон Николай приседает – вверх-вниз, вверх-вниз, – горлом хрипит, ртом воздух ловит, руками живот под панцирем прощупывает.

– Вот, – говорит четвертая, глядя на эти приседания, – это уже физкультура пошла, общеукрепляющие упражнения. Уловил, рыцарь, разницу?

– Уловил, – говорит барон Николай дракону, слегка отдышавшись.

– Больно?

– Больно.

– За спорт больно?

Рыцарь прежнюю дурь из себя выдохнул, распрямился.

– Больно мне, – говорит, – оттого, что ты и тебе подобные у спорта в ногах путаются, мешают ему развиваться и процветать. Если бы не вы, вредители, я, может, сам бы со спортом дружил, и вообще – здоровых людей больше бы вокруг было. А вы ради своей выгоды, ради своего обжорского удовольствия, любую идею готовы сожрать, любое начинание обесценить! И физкультуру готовы с грязью смешать, и спорт на смех выставить!

– эх, не там и не за то у тебя болит, – покачивается сочувственно четвертая голова. – Это у тебя задница ноет, которую тебе от дивана оторвать пришлось – и то лишь для того, чтобы в субботу опять перед ящиком усесться, с пивом и чипсами. Если бы ты действительно за спорт радел, то не с нами бы сражался, а со своими королевскими министрами и прочей руководящей братией. Это они, мыслители драгоценные, всеобщей дружбе со спортом препятствуют. Физкультуру они давно уже сгубили, а теперь и спорт в посмешище превращают. Мы-то что – ну умыкнули одну команду, ну слопали одного хрящеватого тренера! Не от этого спорт вырождается, – уж поверь нам, рыцарь спортивного образа!

– От чего же?

– А от того, голуба, что главной фигурой в спорте стал сегодня болельщик. Его Величество Болельщик! И цель теперь у твоего спорта – не здоровое тело, а опустошенный карман. Ты вот на себя-то посмотри, спортсмен, на свой живот. Вот в чем трагедия-то нынешнего спорта – в том, что физическую культуру подмял под себя тотализатор. – Голова с отчаянием причмокнула увесистой губищей, вздохнула не по-драконьи. – Такие вот спортивные новости, гость непрошеный.

– Ничего подобного, – упирается рыцарь, в волнении мяч на исходную ставит. – Ни надо агитации! Наш король Артур Артурович всегда по спортивному вопросу однозначно высказывался, всегда о нем с уважением говорил! Он сам занимался какими-то там видами спорта, да и по сей день занимается. Я, к сожалению, не помню, какими – то ли пинг-понгом, толи борьбой какой-то... сейчас не припомню.

– Жаль… – все так же отчаянно говорит все та же четвертая голова, – жаль, что ни один из ваших королей не занимался шахматами. Или шашками хотя бы. От короля-шахматиста толку было бы больше. Разве не так?

Барон Николай нахмурился. Дракон говорил то, о чем рыцарь и сам не раз думал, но уж больно не хотелось ему соглашаться с драконом даже по мелочам. Он обернулся к оруженоске, но и ее вид уверенности рыцарю не добавил. «А ведь эта голова – четвертая-то – самая толковая, размышляет он. – Надо было от нее избавляться в первую очередь. Да поздно; она до сей поры не проявляла себя, все за другие головы пряталась. И потом, даже как-то жалко ее сносить – единственная нормальная голова, интеллигенцией попахивает!» (И ведь не далек был от истины: эта самая голова именно интеллигентами лакомиться любила.)

А дракон увидел, что ввел рыцаря в смятение, и говорит:

– Давай, гость дорогой, твоя очередь. Если по существу ответить нечем, так силу покажи – защити свою справедливость точным попаданием в предполагаемого противника. – И специально, стервец, слово «предполагаемого» выделил интонационно, добавил рыцарю сомнений.

Барон Николай нахмурился, размахнулся и зафинтилил мяч в штангу.

И захрипел от досады: головой трясет, кулаками по наколенникам стучит, на месте крутиться. И донья Маня тоже в отчаянии – платочек свой носовой на мелкие лоскутки изорвала, все поливитаминины из аптечки сжевала.

А Спартак Динамыч рычит удовлетворенно, тело свое массивное переваливает с боку на бок – готовится к ответному удару. И видно по выражению некоторых его морд, что удар тот будет не простым, а может, даже решающим. Донья Маня от переживания левый глаз рукой зажмурила, одним правым смотрит: сглазить боится. Барон Николай весь сгруппировался, всего себя в ловушку превратил, все сомнения и мысли в сторону отбросил.

– Что ж, объясним тебе про королей и шахматы, раскроем тебе этот секрет напоследок, – говорит четвертая драконья голова с интеллигентной такой угрозой в голосе. – Ты ведь его больше никому сообщить не сможешь. А чтобы дамочка твоя не проболталась, я и ее вслед за тобой тоже съем, в качестве, так сказать, бонуса.

Одной лапой мяч обвел – не ударил, другой взмахнул – только воздух задел. Это у него такие обманные финты. У барона Николая от них в глазах двоиться стало, по телу судорога прошло.

– Запоминай, рыцарь, – продолжает четвертая голова размеренно, – король не может быть шахматистом, потому как сам он есть всего лишь шахматная фигура!

Сказал, захлопнул пасть, схватил всею пятерней мяч, сжал кулак до хруста да и пульнул из-под ногтя – будто вишневой косточкой выстрелил. Барон Николай чудом отбил этот мяч. Точнее, отбил он его головой, но выглядело это как чудо. А заключалось чудо в том, что в самый миг удара вышло из-за горизонта солнце и, засверкав за спиной рыцаря, ослепило Спартака Динамыча. Самую малость дрогнула у дракона толчковая лапа – да и этого хватило, чтобы выстрел получился с изъяном...

Оруженоска, наблюдая этот напряженный момент, съежилась всем телом – аж раздавила вдрызг пузырек с йодом, который держала наготове в правой руке.

Барон Николай, шатаясь, поднялся с земли, отряхнул грязь с лица, выплюнул изо рта песочек, похлопал ладошками по заложенным от удара ушам. Потом прогнал плавающие перед глазами круги и отстранил нырявшую между теми кругами оруженоску.

Едва картинка мира выпрямилась, установилась и перестала двоиться, рыцарь вдруг точно понял, какой из мячей ему следует выудить из кучи. Нетвердой походкой подошел он к мячам и, взяв кладенец, ухмыльнулся в сторону противника.

А Спартак Динамыч семью языками цокает, двумя ртами сплевывает – такая его лютая досада разобрала! Все последние силы он в ту пилюлю вложил, и все, получается, напрасно.

– Ты, значит, еще и шулер, твое беззаконие, – обращается к дракону барон Николай громким контуженым голосом. – Мухлюешь в открытую, мячи передергиваешь, запрещенными способами запускаешь снаряд. Нехорошо. Да еще шантаж, угрозы прямо под руку, даму приплел. Куда это все годится, твое злобное беззаконие!

Вернулся рыцарь на исходную позицию, бережно положил мяч на траву, пригляделся к драконьим воротам. Вроде как, и слух стал к нему возвращаться.

– Льготы, говоришь, у тебя, бронь? Знаю я твою липовую бронь, не прочнее она моих летних доспехов. Но сейчас я ее из липовой в самую настоящую превращу, причем без всякой волшебной палочки. И тогда – прощай, авиация! Придется тебе, твое безголовие, в мультиках сниматься – в массовке. Хочешь, пока не поздно, похлопочу за тебя, устрою на хорошее место?

– На лесоповал, что ли? – загнанно посмеивается Спартак Динамыч второй одноглазой головой. – Язву свою казенными харчами поправлять? Дураков нет.

– Значит, твое злостное беззаконие, отказываешься от моей гуманитарной помощи?

– Да уж как-нибудь своими головами проживем, без лысых.

– Ну тогда, как говорится, знай наших, – разбегается рыцарь. – Тогда получай, злодей, оскара за все свои спецэффекты!

Разбежался и как даст по мячу щечкой – такого дрозда закрутил, что сам от отдачи чуть в канаву не спикировал.

Призраки руками всплеснули, оруженоска за волосы схватилась – не верят глазам своим.

Спартак Динамыч даже шевельнуться не успел. Переглянулся, головы пересчитал, а их всего восемь! Думал сначала, что сбился со счету, а потом оглядел окрестности – так и есть, дымится в кустах любимая его голова – шестая, средняя, самая представительная и уполномоченная: он ею со всякими нужными людьми разговаривал, для исключительно важных бесед приберегал!

Поблекли призраки, сидят – не высовываются, некоторые из них совсем незаметными стали, а некоторые принялись потихоньку мутировать в цвет рыцарских доспехов. Оруженоска молчит, но руками на радостях такие сигнальные кренделя выписывает – матерый флажковый позавидовал бы!

– Все, партия! – говорит барон Николай, задыхаясь. – Выпускай, футболистов, твое безголовие, пока я тебе оставшиеся клубни не посшибал!

А Спартак Динамыч как заревет хором:

– Нет! Не позволю! Не честно! Давай дополнительное время!

Стал землю лапами топтать, хвостом каменную пыль околачивать, ртами разноцветные искры метать. Сам с собой в перепалку пустился – одна голова на другую набрасывается, обвиняет в спортивной некомпетентности, третья четвертой хамит, пятая плачет, шестая разнимать пытается, седьмая цинично смеется, а восьмая тянет всех в пещеру – подальше от этих рыцарских штучек. Не организм, а какая-то коммунальная кухня с хвостом!

Но до полной паники не дошло, – четвертую голову-то, самую рассудительную, барон Николай так и не сбил. Пожалел или промахнулся – непонятно, а только факт налицо: четвертая голова на месте осталась, ситуацией завладела, панику среди своих предотвратила, навела в стане тишину и порядок. Оплошал, выходит, барон Николай с четвертой головой – главнейшую деталь в своем противнике из строя вывести не сподобился!

– Три ноль, рыцарь, – говорит четвертая голова, – твоя правда, никуда от нее не деться. Только игровое время-то у нас еще не истекло, значит, и игра не окончена. Так?

Барон Николай кивнул – ничего не попишешь. Дракон выпрямился, осанку восстановил, живот вперед выпучил.

– Берем тайм-аут, – говорит восьмой головой.

Развернулся – и уполз в пещеру без лишних комментариев, пока рыцарь возразить что-либо не надумал.

Барон Николай руками развел, на оруженоску смотрит. Растерялся он; победить – победил, а как ту победу удержать, как ею воспользоваться, не знает. И донья Маня стоит, от счастья подрагивает и тоже о дальнейшем не смыслит. Посмотрели они друг на друга, похлопали глазами. И обрадоваться им хочется, и удачу спугнуть боятся. Барон Николай знак донье Мане подает: погоди, мол, еще только полуфинал, расслабляться рано. И, чтобы форму спортивную не растерять в томительном ожидании, принялся мяч набивать.

А между драконьими головами в этот самый момент происходит совещание. Страсти внутри Спартака Динамыча кипят нешуточные: не будь головы частями одного организма, давно бы уже передрались и перегрызли друг друга. Только общая база их и удерживает от междоусобицы.

Тон, конечно, четвертая голова задает.

– А я вам говорю, – настаивает, – что дополнительное время брать нельзя! Баста! Если этот малый снесет нам еще одну башку, нам полный каюк будет!

– А че ты боисся? – ухмыляется первая. – Пусть сносит – у нас еще в запасе найдутся бошки! Или ты за себя волнуисся?

– Я за общее тело болею! – восклицает четвертая.

– Много на себя берешь, коллега, – вставляет седьмая. – Смотри, как бы пупок не расшнуровался.

– А расшнуруется – всем лихо будет, – вставляет десятая, – пупок-то общий!

– Ребята, давайте жить дружно, – ратует троечка. – У нас столько общего! Все ж таки на одной платформе стоим! Из одного места все ж таки произрастаем!

– Эй, там, на галерке, – голосит восьмерка, – сопливым слова не давали!

Тут четвертая голова как гаркнет на всех, даже огня в слова свои подпустила:

– Дураки пупырчатые! Вы подумайте мозгами своими – головы вы или что! Сейчас нас осталось восемь, это уже не одиннадцать, а значит, мы уже свою исключительность потеряли!

– Исключительность не в количестве, а в качестве, – возражает вторая. – Как говорил наш дедушка: не имей сто голов, а имей сто рабов!

– Это ты другим объясняй, чулок кожаный, – продолжает четвертая. – Не знаю, как там качество, а с таким количеством нас из красной книги завтра же вычеркнут. И рабы все разбегутся тотчас: зачем им безголовый хозяин!

– Теряем головы, коллеги! – голосит пятая голова. – И какие головы! Лучшие!

Остальные шикают на нее – хотят дослушать, что четвертая скажет.

– И выходит, коллеги, что если мы еще одной башки лишимся, то будет нас всего семеро. А семиголовый дракон – это, коллеги, все равно, что полосатая зебра. Общее место, посредственность, понимаете? Каждый второй дракон в королевстве – семиголовый. И лишат нас всех привилегий, снимут с нас все льготы и спецдотации, отнимут кредиты и гранты! Как мы будем жить? На что?

– Отнимут у нас грантЫ, и будут нам всем – кранты! – заливается в истерике пятая.

– А шеи? Шеи не в счет? – в отчаянии спрашивает третья.

– Шея без головы права голоса не имеет и интеллектуальной ценностью не считается! Вот посадят к нам на свободные шеи кого-нибудь со стороны, заставят их гнуться в три погибели – вот тогда вы мои слова попомните! Пожалеете тогда, что головами-то разбрасывались направо и налево! Но поздно будет.

– А сейчас? Сейчас еще не поздно? – спрашивает пятая и, не дожидаясь ответа, начинает громко-громко рыдать.

Барон Николай расхаживал взад-вперед перед разинутой пастью пещеры и от долгого ожидания перестал прислушиваться к тому, что происходит внутри. И когда он стал уже думать совсем о другом (а у него было сегодня, о чем подумать), из недр скалы раздался шум. Несколько призраков выпорхнуло, проскользнуло мимо рыцаря и выстроилось двумя прозрачными рядками вдоль воображаемого поля. Барон Николай подбежал к мячу и оглянулся на оруженоску. Та кивнула – обеспечила свою поддержку. Рыцарь улыбнулся ей напряженно и, встав в спортивную стойку, приготовился к худшему.

Некоторое время опять не слышно было никаких звуков, только шушукались в скалах призраки. Потом, наконец, из темноты пещеры раздался гулкий цокот и трое бледных, испуганных футболистов устало вышли на поляну. Солнечный свет ослепил их, и они долго еще щурились и закрывали глаза руками, прежде чем разглядели барона Николая и его оруженоску.

Вслед за тем появились еще двое футболистов и вратарь, затем из пещеры вышли еще пятеро: трое вели под руки двух последних – самых изнемогших. Все одиннадцать «телемасиков» были налицо. Они стояли возле пещеры, щурились, как байбаки, и все еще не могли поверить, что их уже не собираются съедать.

Барон Николай радостно поглядел на донью Маню. Та в ответ чумазо улыбнулась.

Вслед за футболистами выпорхнули еще несколько призраков. Один из них подплыл к барону Николаю и протянул ему какую-то бумагу.

– Распишитесь в получении, – любезно попросил призрак.

Рыцарь пробежал глазами список из двенадцати фамилий, последняя из которых была зачеркнута.

– Э, нетушки, погодите с автографами, – рыцарь решительно замотал головой и отстранил бумагу. – Только полная и безоговорочная капитуляция! Аллес капут, ферштейн? Ну-ка, прозрачный, веди меня к своему шефу.

И он, слегка подтолкнув бесплотного слугу, двинулся в пещеру. Призраки попытались было преградить рыцарю дорогу, но он прошел сквозь них и очень скоро очутился в опочивальне Спартака Динамыча – огромном, тускло освещенном факелами гроте. Драконья туша сидела спиной ко входу и неровно сопела в четырнадцать ноздрей (у одной из оставшихся голов был насморк, и она дышала ртом). Барон Николай для начала присмотрелся к месту: не очень-то благоустроенно жил Спартак Динамыч, по-звериному жил – одно слово, неорганизованный дракон!

– Ну что это за дела, твое беззаконие! – заговорил рыцарь. – Я тебя там жду, а ты тут осел...

– Чего тебе еще надо? – дракон повернул в его сторону пятую голову.

– Как чего! Отпустил футболистов – молодец, это честно и по-спортивному, хвалю и восхищаюсь. Но уж давай начатое дело до конца доведем: как я, по-твоему, их обратно доставлять буду? Завтра уже матч, а они на ногах едва держатся. А у меня, между прочим, один конь на всех! Короче, транспорт давай, твое беззаконие, сумел утащить, сумей и...

Он вдруг осекся и прислушался к драконьему сопению.

– Ты чего, твое безголовие, плачешь, что ли?

Дракон вместо ответа подвел вторую голову к одному из призраков.

– Володя, – приказал, – вызови им летучих обезьян за наш счет – пускай подавятся. И чтоб побыстрее, чтоб духу их человечьего здесь больше не было.

Призрак поклонился и упорхнул. Дракон больше на рыцаря не смотрел, но чувствовал спиной, что тот все еще стоит позади него с открытым от удивления ртом.

– Иди, победитель, – всхлипнул Спартак Динамыч сразу тремя ртами (на нервной почве у него синхронизация какая-то проявилась), – не стой за спиной, а то ведь мы не вытерпим – спалим тебя ненароком.

– А чего ж сразу не спалил? – спрашивает рыцарь – не нагло уже, а озадаченно. – Духу не хватило? Или на ужин приберечь хотел? А может у тебя того – благородство кое-какое в закромах осталось? Как атавизм, а?

– Много ты понимаешь в атавизмах-то, – ступенчато всхлипнула пятая голова. – Мы, может, с детства о настольном футболе мечтали. Мы, может, триста лет только и жили этим. Мы, может, и наиграться-то не успели вдоволь, а теперь – и без футбола, и без лучших голов осталися. Может, мы вообще первый раз в жизни мяч пинали, может, мы преимущественно болельщик! У нас, может, столько болезней, что и признаться совестно! Может, нам жить осталось лет сто семьдесят пять от силы! А ты нас – как щенка, в сухую, на корпию расщипал!.. Смял ты нас, победитель, бессовестно втоптал в самую глухую безнадегу. Мы теперь сами себя не понимаем, сами с собой договориться не можем. Покусали вон друг друга! Стыдно, ей богу... Браконьер ты живодерский – вот кто ты после этого! Уходи прочь, гость непрошеный, видеть тебя не желаем.

Барон Николай замычал, как бы не умея выдавить из себя подходящие слова.

– Так я ведь...

– Иди, прошу тебя, – говорит пятая.

– Только ты это... – вдобавок жалобно попросила седьмая, – ты... дамочке своей, про то, что видел здесь, не рассказывай, будь человеком.

И зарыдал горячими струями – будто шестнадцать труб в подвале прорвало.

Рыцарь не стал ничего больше говорить, повернулся и пошел к выходу. В душе его что-то протяжно заныло, какой-то печальный фагот заиграл. Он подумал: «Вот тебе и чудище – обло, стозевно, но уже не озорно и не лаяй.» И еще сейчас ему вспомнились слова своего старого наставника кентавра Сандалетова, слышанные еще в ученическую пору. «Первая седина, – сказал тогда Сандалетов, – ударила мне в бороду, когда я увидел своего лютого врага побежденным и плачущим. Нелегкое зрелище...»

«Мане не скажу» – твердо решил рыцарь.

То, что он увидел, выйдя из пещеры, отвлекло его от мрачных мыслей. Толпа футболистов с криками «Оле-оле-оле!» подбрасывала донью Маню в воздух. Оруженоска громко и измучено хохотала (видимо, от щекотки), на шее у нее трепыхался бело-фиолетовый шарфик, подмышкой она придерживала мяч-кладенец, весь исчирканный росписями, а в левой руке сжимала дудку с клаксоном – излюбленный сувенир футбольных болельщиков. Видимо, во время отсутствия барона Николая освобожденные пленники вышли из ступора и дали волю своим эмоциям. Увидев рыцаря, они опустили оруженоску на землю и кинулись к своему спасителю.

Оруженоска с трудом оттащила рыцаря от ошалевших футболистов.

– Послушай, рыцарь дорогой, – начала она с тревогой в голосе, – а мы ничего не перепутали? Это вообще та команда?

– В каком смысле? – не понял ее тревоги барон Николай.

– Да из них же никто по-нашему не разговаривает! – оруженоска округлила глаза. – Только «але» да «але»! И вместо автографов – вот, гляди: крестики, снежинки какие-то, пляшущие человечки!

Барон Николай посмотрел на донью Маню как на безграмотную.

– Ну ладно, ладно, – она даже отпрянула от такого взгляда. – А чего ж ни все такого вида... интернационального, мягко говоря?

– Темнота! – затряс головою рыцарь. – Это легионеры! Вон тот сарацин с номером «два» на футболке – это же лучший форвард сезона! А вот этот эфиоп, шестнадцатый, – это хав, полузащитник экстра класса, мастак, каких мало...

Донья Маня узнала вкратце о всех футболистах – о турке, двух бедуинах, двух выкупленных из рабства афроевропейцах, индейце из Нового Света, каннибале из племени Трикапу и даже о самом настоящем орке, выкопанном футбольными селекционерами откуда-то из Внутреземья. И все они, к ее удивлению, были лучшими анахронезмскими стопперами, голкиперами, либеро и т.д. (она не запомнила эти сложные средневековые термины). Выслушав лекцию, оруженоска все же не удержалась от вопроса.

– А ты уверен, – спросила она, – что тренера съел дракон, а не они сами?

Барон Николай пожал плечами. Похоже, этот вопрос волновал его меньше всего.

Летучих обезьян оказалось ровно двенадцать, и возникла непредвиденная загвоздка: каждая из обезьян могла поднять в воздух лишь одного человека – таковы были правила техники безопасности. Идти же на нарушения этих правил обезьяны категорически отказывались. Победная радость барона Николая сменилась глубокой озабоченностью. Ведь вместе с рыцарем и оруженоской футболистов выходило тринадцать, стало быть, один в этой чертовой дюжине получался тринадцатый лишний. Или одна? Барон Николай виновато поглядел на оруженоску.

– К сожалению, – задушено произнес он, – Спартак Динамыч успел съесть только тренера...

Оруженоска поняла намек.

– Как ты можешь так говорить, – она попыталась улыбнуться. – Не к сожалению, а к счастью.

Рыцарь взглянул на нее еще виноватее.

– Ну ладно, – понимающе вздохнула донья Маня. – Ты ведь свой подвиг уже совершил, к тому же, самостоятельно, почти без моей помощи. Ступай теперь, не томи. Я как-нибудь без этого Кубка переживу, да и до дома доберусь как-нибудь. Держи дудку.

Она сунула ему в руку клаксон.

Гримаса сомнения перекосила барону Николаю рот. Внутри него как бы соревновались в этот миг две стихии: одна была футбол, а названия другой он сам пока не знал. И не просто соревновались, а шли щека к щеке и вырывались вперед с попеременным успехом. Какая ж возьмет? У футбола опыта оказалось больше.

– После матча только особо не задерживайся, – попросила донья Маня, – сразу домой ступай.

Рыцарь вдруг упал на правое колено и взял в свои рыцарские руки ее ладонь. А ладонь от пролитого на нее йода была вся рыжая и в солнечном свете отливала золотом. Рыцарь даже удивился – повертел эту ладошку, понюхал. И поцеловал так, как никогда еще на свете ни один рыцарь не целовал руку своей оруженоске. А потом, будто бы боясь словами испортить такое тонкое взаимопонимание, бегом побежал за футболистами.

Только оставшись одна, донья Маня вдруг поняла, как сильно она утомилась. Она присела на камень, достала из рюкзака салфетку-самобранку, поплевала на нее и обтерла лицо от пыли. Заодно и глаза промокнула – так, на всякий случай. Затем убрала мяч-кладенец в авоську (его ведь надо было вернуть Псевдонимову) и устало поплелась за пригорок, где был оставлен на привязи рыцарский конь.

– Соскучился, Федотушка? Сейчас тронемся в обратный путь. Обратно-то легче будет, обратно без хозяина поедем, налегке. Обратно всегда легче ехать.

После вынужденного молчания ей нравилось говорить. Она уже принялась отвязывать коня, когда вдруг услышала доносившиеся из-за пригорка знакомые звуки – стучали друг о друга летние доспехи, и пыхтел, как цирковой слоненок, барон Николай.

Донья Маня в изумлении обернулась.

– Ты чего? Что-то забыл?

Рыцарь помотал головой – он сбил дыхание и не мог выговорить ни слова, только присел на камень и вытер лоб рукавом.

– А как же кубок? – все больше беспокоилась за него донья Маня, – Беги скорее, догоняй! Они же сейчас улетят! Как же...

Рыцарь махнул рукой.

– А ну его, – с выстраданным отвращением, наконец, сказал он. – Расхотелось что-то. Похоже, я в футбол наигрался на всю жизнь.

В этот момент летучий эскорт с сиреной и мигалками (все это прилагалось к обезьянам) взмыл в небо, распугав стаи полиэтиленовых мешков, и быстро исчез из виду. Оруженоска проводила его тревожным взглядом, а рыцарь только слегка глаз скосил.

– Но кубок... – совсем растеряно пробормотала донья Маня, не понимая, как это все могло произойти.

– Все, о футболе больше не слова, – перебил ее рыцарь. – У меня другое предложение.

Он вытащил из кармана давешнюю колоду карт, подмигнул с хитринкой и принялся раскладывать карты рубашками кверху. И вдруг оруженоска к изумлению своему увидела, как из ничего не значащих узорчатых линий, пятен, закорючек и значков, изображенных на рубашках, сложилась цельная географическая карта – дороги, горы, реки, болотца, Драконья пустыня, город Анахронезм, краешек Айвозовского моря, кусочек города Допотопска. Оруженоска поглядела на своего рыцаря с некоторым даже восхищением.

– Вот тут сейчас мы находимся, – барон Николай ткнул пальцем в нижний левый угол пасьянса, – а вот – Айвазовское море. Совсем рядом. Верхом мы часа за три-четыре туда доберемся.

Он еще чего-то хотел добавить, пояснить, но доньи Мане не нужны были ни добавки, ни пояснения, она еще раз взглянула на карты, на рыцаря – и молча упала в обморок. И это был самый приятный обморок в ее жизни.

Обычно в сказке все происходит так, как бывает в жизни. Но иногда в сказке случается так, как и должно быть в сказке. И вот именно такое сказочное стечение обстоятельств переживали сейчас наши герои барон Николай и донья Маня. Они лежали на пустынном песчаном пляже спинами вверх, их нежно жгло розовое курортное солнце, пятки бодали соленые морские барашки. Барона Николая, правда, такая идиллия несколько настораживала, он периодически вскакивал и тряс донью Маню за плечи – ему то и дело мерещилось, что она снова в обмороке.

– Послушай, – спросил он, очередной раз растормошив оруженоску. – Все вертится и вертится у меня в голове фраза: «Чудище обло, озорно, стозевно и лаяй». Откуда это, не знаешь?

– Не помню, – ответила оруженоска. – Наверное, из жизни.

– Но только не из нашей, – барон Николай перевернулся на спину, подставил солнцу свой живот, а глаза прикрыл бело-фиолетовым футбольным шарфиком.

Вообще-то он терпеть не мог загорать, валяться на песке и купаться: в теплой соленой воде он ощущал себя чем-то вроде пельменя. Вообще-то он с удовольствием предпочел бы вместо всего этого полежать в горячей ванне или посмотреть чудо-ящик. Но странное дело: сейчас рыцарь думал в первую очередь не о том, чего хочется ему, а о том, как бы сделать приятное своей оруженоске. Такое нарушение субординации случилось с ним впервые в жизни, и он вдруг ощутил, что простое человеческое счастье, которое сейчас испытывает донья Маня, лежа не прибрежном песке, – это и его счастье тоже.

– Ну что, – спросил барон Николай, вспомнив о Камне Желания. – Сбылось твое желание?

– Нет, – радостно вздыхая, ответила донья Маня, – не сбылось.

– Как? – удивился рыцарь. – А разве ты не это загадывала? – и он большим пальцем обвел пляжный пейзаж, будто небрежно вырезал из рамы кусок холста.

– Нет, я другое загадывала: чтобы тебя приняли в команду, хотя бы временно, и чтобы ты поучаствовал в матче.

– Глупости какие, – смутился барон Николай. – Хотя, честно сказать... я загадывал то же самое.

– Значит, и у тебя не сбылось? – донья Маня вздохнула еще радостнее. – Чудеса... Какое это счастье, что не все наши желания сбываются.

– Ну... может, мы просто что-то напутали с этим Столбом Желания? Может, у него какое-нибудь другое предназначение...

Барон Николай порылся в своих небрежно сложенных доспехах и выудил из кармана небольшой бумажный листок салатного цвета.

– Что это? – спросила донья Маня. – Счастливый билет?

– «Телемахи» подарили, – похвастался рыцарь, – в благодарность. Это зеленая карточка – бесплатный пропуск на все матчи с их участием. Между прочим, на две персоны.

– Да что ты! – оруженоска всплеснула руками. – Повезло.

Но рыцарь недовольно хмыкнул.

– Ага, повезло. Особенно, если учесть, что я в жизни на стадионе не был, да и не собираюсь. Я ж – ты знаешь – только у чудо-ящика болею, а так... – Он махнул рукой, досадливо плюнул на пропуск и прилепил его к своему носу – от загара. – Лучше б они мне талоны на овес подарили, балбесы.

– Не переживай, – со спокойной строгостью сказала оруженоска. – Расслабься и получай удовольствие. О завтрашнем дне мы подумаем завтра.

Барон Николай полчаса лежал молча. Но когда он снова начал говорить, донья Маня поняла, что все это время он думал исключительно о завтрашнем дне.

– Как же я могу не думать! – сказал он. – Я не могу не думать. Солнце, воздух и вода – это здорово, но на что мы будем жить, когда вернемся? Опять халтурить да собирать пустые бутылки из-под джиннов?

– Я чего-то не пойму, – поделилась своими подозрениями оруженоска, – ты, что ли, надеялся, что не вернешься?

– Надеялся – это уж слишком, – замялся барон Николай, – но такую возможность я где-то как-то допускал. Сугубо гипотетически. И надо отметить, что это допущение придавало мне бодрости и улучшало настроение... А теперь...

– А теперь – придется жить долго и счастливо, – отрезала оруженоска и велела рыцарю перевернуться на спину. – И чтобы никаких упаднических мыслей, ясно! Чтобы никаких волнений. Ерунда, выкрутимся, где наша не пропадала. Продадим что-нибудь. У меня есть одна вещица, которую можно загнать.

– Что за вещица? – вяло заинтересовался барон Николай.

– Антикварная вещь – средневековый глобус. Был списан и торжественно унесен из школы еще в мою бытность пионервожатой.

– Глобус? А что это такое?

– Нет, все-таки с географией у тебя очень плохо, – поразилась донья Маня. – Глобус – это макет Земли в масштабе. – И она, привстав, стала показывать на пальцах: – Черепаха, на ней три кита, а на китах – такая лепешка типа коровьей. Это и есть Земля.

– Лепешка?! – барон Николай понизил голос, огляделся и прошептал оруженоске приватно: – А мне говорил один человек, по большому алкогольному секрету, что Земля – это шар. Понимаешь? Она – как огромный мяч, а вовсе не лепешка никакая. Как ты думаешь – брехня?

– Брехня – не брехня, – так же тихо сказала оруженоска, – но вот пока эта версия не подтвердилась, глобус и надо продать.

Они полежали, обдумывая перспективу и просчитывая возможную сумму от предстоящей продажи Земли вкупе с китами и черепахой.

– Где моя булавка? – вдруг вспомнила оруженоска.

– Какая булавка? – барон Николай попытался представить мыслительную цепочку, приведшую оруженоску от глобуса к булавке, но не смог.

– Я тебе давала булавку, чтобы ты прокалывал мячи. Куда ты ее дел?

– Ах да, что-то было такое, – барон Николай заерзал на песке, принялся похлопывать себя по голому телу, как бы усердно разыскивая булавку. – Постой, я же ее тогда приколол к воротнику и...

Он порылся в одежде и быстро нашел искомое.

– Ну вот она, тут. Я, как приколол, так и позабыл о ней сразу же.

– Погоди, – засомневалась оруженоска. – Так ты, что ли, мячи ею не прокалывал?

Рыцарь отрицательно завертел головой.

– А как же ты выиграл? Как же ты кладенец среди других мячей разыскал?

Рыцарь утомленно вздохнул – разговоры о футболе его явно укачивали. Он улегся на спину, закрыл ладонями глаза и лениво сказал:

– Я ж тебе объясняю: все само собой получилось. Без всякого волшебства, без всякой психологии. Я уж перестал думать, где кладенец, где не кладенец, – просто брал мяч первый попавшийся и... ну не до этого мне было...

– Стало быть, – присвистнула оруженоска, – ты дракона по честному победил? По спортивному, без всяких допингов? Как говорят мои двоечники: по чесноку его обработал? Ай да рыцарь, ай да первый сорт!

– Только не падай в обморок, – умоляюще попросил барон Николай.

– Хорошо не буду, – уступила донья Маня. – Но в таком случае, доблестный мой рыцарь, я преклоняю пред вами колени и снимаю шляпу.

Барон Николай с прищуром посмотрел на солнце, крякнул и пошел на «вы».

– Вот как раз именно шляпу, великолепная донья Маня, можете не снимать.

Пожалуй, на этом моменте мы и закончим описания третьего подвига барона Николая и его верной оруженоски, потому что самое время оставить их наедине. Как говорится, дружба дружбой, служба службой, а отдыхать всем надо. Тем более что именно сейчас начинается увлекательнейший матч – анахронезмская «Телемахида» играет с допотопским «Ксероксом»! Так что, заканчивайте чтение, включайте чудо-ящик.

IV

ОБЩЕСТВЕННОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

Когда рыцарь барон Николай и его верная оруженоска донья Маня вернулись из очередного похода, было начало августа. Тролли жгли торф в своих подземельях, и в городе было затруднительно дышать, все кругом прокоптилось, на улице стоял плотный смог, тушующий людей на расстоянии вытянутого кинжала. Но даже это атмосферное обстоятельство не нарушало прекрасного расположения духа, которое испытывал барон Николай – он только что завершил свой третий, можно сказать, юбилейный подвиг и ощутил, наконец, настоящий вкус геройства. Ему стало нравиться совершать подвиги регулярно, он стал получать удовольствие – от самого процесса, от его удачного завершения, а также от некоторых сопутствующих подвигу отдыхательных мероприятий.

Вечером, когда барон Николай и донья Маня устроили, как у них повелось, скромный праздничный ужин, явился неожиданный гость. Рыцарь посмотрел в глазок и не поверил своему глазу: на пороге стоял его давнишний товарищ – граф Ромка по кличке «эсквайр». Ромка выглядел великолепно: на нем были дорогие шпоры с бриллиантовыми вставками, свежевыстиранный воротничок и модный кудрявый парик. Незваный гость стиснул барона Николая в недолгих объятиях, поцеловал ручку оруженоске и, презрев предложенные войлочные тапочки, прямо в ботфортах прошествовал на кухню.

– С ума сойти, Колян, сколько лет я тебя не видел! – сказал он, присаживаясь к столу и доставая из-за голенища бутылку коньяка «Приорат». – Грешным делом, думал, что тебя и в живых-то уже нет! А тут вдруг, куда не приду, везде о твоих геройствах судачат, везде подвиги твои обсуждают! Ну, я обрадовался, думаю: всплыл Колян. Навел справки – и вот я здесь. Рад тебя видеть, черт возьми!

– И я рад, Ромка, – ответил рыцарь и представил своего приятеля донье Мане: – Это же Ромка-эсквайр, мы с ним вместе учились, в двадцатом РыцПТУ, – и он хлопнул себя по коленке. – Ромка, вечный троечник!

Оруженоска холодно кивнула и, повернувшись к мужчинам спиной, стала готовить закуску.

– А ты – хорошист чертов! – добродушно выругался Ромка-эсквайр и поднял первый тост. – За встречу, Колян!

– А что, действительно обо мне говорят? – поинтересовался барон Николай, закусывая свое легкое смущение кусочком сыра.

Ромка-эсквайр хохотнул.

– Слухом земля держится. Не только говорят, но и пишут. Про то, как ты великана там какого-то уложил, как замочил рыбу говорящую, как... еще там кого-то отметелил – не помню уж... И про футбол – что, мол, у тебя теперь своя команда в высшей лиге. Да вот, сам почитай, нельзя ж так печатным словом пренебрегать, – и он выбросил из-за пазухи свежий номер «Чумы-инфо».

Оруженоска с некоторой брезгливостью взяла газету, стала листать ее окровавленные страницы. К счастью, кровь оказалась не настоящая, а нарисованная средневековыми мастерами изобразительного искусства.

– Какую-то ерунду пишут, – сказала она с недоумением. – Да еще и с ошибками! Эх, моя б воля, я бы таких писателей быстро б объяснительные писать заставила!

Барон Николай газету не стал читать вовсе – глянул на картинки и втихую запихнул ее куда-то под стол, с глаз долой.

– А ты-то как? – спросил он приятеля. – Чем живешь?

– Я в порядке, Колян. Бог троечников любит. Работаю оруженосцем у одного барыги, тоже рыцаря.

– Как? – не поверил барон Николай, подумав, что товарищ его шутит. – Как это – оруженосцем? Ты же сам рыцарь. Троечник, но рыцарь!

– А, – махнул тот рукой и разлил коньяк по рюмкам. – Какие проблемы! Сейчас оруженосцем быть выгодней, платят больше.

Барон Николай при этих словах невольно поглядел в сторону доньи Мани, а та наоборот обернулась и поглядела на него. Ромка-эсквайр, увидев такую мизансцену, поспешил пояснить свою мысль:

– Я имею в виду – у богатого рыцаря. А ответственности – гораздо меньше.

– Боитесь ответственности? – поинтересовалась донья Маня.

– Я? Нет, – мило улыбнулся Ромка-эсквайр. – Я ж и говорю: чего ее боятся, когда я ни за что не отвечаю. За все Мыловар отвечает – с него и спрос. Мыловаром я, значит, шефа своего зову, рыцаря. Он ведь в прошлом мыловар и шилоторговец, черт его побери. И вот ведь биография у человека – завидки берут! Когда-то скромно варил мыло, на этом деле и раскрутился: обменял для начала левую партию мыла на вагон скобяных изделий. А потом поднялся на шилоторговле: обыкновенные сапожные шилья стал продавать втридорога, рекламируя их как мобильное карманное оружие. Ну, хорошо разрекламированный товар, понятное дело, пользовался спросом – и конквистадоры с удовольствием брали, и инквизиторы. Ну а потом за совокупный вклад в оружейное дело Мыловара нашего произвели в рыцари. И пошло-поехало: кое-какие подвиги сам совершил худо-бедно, кое-что под его именем другие провернули, а теперь у него такая свита, что самому вообще ничего совершать не надо. Да и Мыловар сам руки марать не любит – чистюля! Что ж, при его средствах можно себе позволить такую чистоплотность... В общем, теперь он заслуженный рыцарь, и каждый его подвиг приносит такие проценты, что всем сателлитам хватает, не говоря уже о ближайших сподвижниках типа меня. Вот, друзья мои, о ком писать бы надо, да не статьи, а книжки: человек сам себя сделал – из какого-то паршивого мыла! А посему давайте, друзья, выпьем – за то, что рыцарство и в наше смутное время имеет место быть!

Мужчины выпили, донья Маня слегка пригубила – не хотелось ей пить за какие-то мыльные пузыри. Закусили яблоком, поговорили еще немного, посмотрели бароновы школьные фотографии, нашли на них Ромку (он к тому времени начал уже двоиться), потом еще выпили, потом перебрались в комнату. Ромка-эсквайр стянул ботфорты, снял парик, в общем – вел себя довольно бесцеремонно. Барон Николай даже позавидовал ему: как это он так развязно держится в совсем незнакомом месте. Донья Маня напротив была явно недовольна гостем, поплевывала через плечо каждый раз, когда тот поминал черта, и даже осталась на кухне – якобы что-то готовила.

– Ну, – в очередной раз поднял бокал Ромка-эсквайр. – За твои, Колян, подвиги! – И, выпив, спросил без всякого интереса: – Ты сколько их совершил-то уже?

– Три, – гордо ответил барон Николай и для наглядности продублировал эту цифру пальцами.

– Три? – до кривизны изумился Ромка-эсквайр. – Всего?

– Он недавно начал новую жизнь, – высунулась из кухни донья Маня. – Поэтому счет тоже начат заново.

– Ну ладно, – хмыкнул Ромка-эсквайр, – черт с ними, три – это тоже нормалек. В принципе, можешь уже в Союз Рыцарей вступать.

– А что это за Союз? – поинтересовался барон Николай.

– Ты что, с седла свалился! – удивился Ромка-эсквайр. – Ну, ты даешь, Колян – еще рыцарем себя называет! Это ж такая главная рыцарская организация, общественный орден, черт бы его побрал. Сам король Артур Артурович является почетным его членом. Неужели не слышал?

– А вы состоите в этой организации? – спросила донья Маня.

– Нет. Я оруженосец. Я при Мыловаре и так, как сыр в мыле состою... то есть, в масле стою... Мне все эти чертовы привилегии – до свечки.

– А что за привилегии? – опять спросила донья Маня.

Ромка горько хохотнул над невежеством своих собеседников, выпил и стал перечислять льготы и привилегии, которые улыбаются члену Союза Рыцарей:

– Казенный загородный замок, спецконюшня, путевки в Новый Свет, бесплатные протезы, индульгенции с очень божеской скидкой. С инквизицией, опять же, проблем меньше. Ну и выслуга лет идет, что тоже немаловажный фактор в наши дни.

– Это ты про права рассказал, – говорит барон Николай, – а обязанности каковы? На парады ходить надо?

– Парады очень редко бывают, по большим праздникам, это ерунда. Членские взносы небольшие совсем. Главное – надо иногда на заседании поприсутствовать, осудить какого-нибудь оступившегося рыцаря, проголосовать.

– Древний Рим какой-то, – осуждающе фыркнула донья Маня. – Гладиаторы.

– А воздержаться можно? – робко спросил барон Николай.

– В принципе, можно, – неуверенно кивнул Ромка-эсквайр. – Только воздержание еще никому в карьерном росте не помогало. Как говорится, все в наших руках, надо только знать когда их поднимать за, а когда против. – Ромка хохотнул, потом выпрямил затекшие ноги и мечтательно потянулся. – А вообще у рыцарей жизнь славная! Особенно у председателя Ивангоева и его замов; да и не жизнь вовсе, а баллада – вечерний звон, калина-малина! Они же королевские заказы на подвиги распределяют, себе, конечно, берут самые сливочные и непыльные. Как говориться: распределяй – и властвуй!

– Что это за королевские заказы? – отказался понимать барон Николай и даже встал со своего места: у него тоже ноги затекли. – Как это – подвиги по заказам, что ли?!

– Колян, ты меня пугаешь своей житейской безграмотностью, – посетовал Ромка-зсквайр. – Просто какой-то вечер вопросов и ответов у нас получается. Вот скажи мне: как ты узнаешь, какой тебе подвиг совершить надо?

– Как... – задумался барон Николай и посмотрел на оруженоску, будто ожидая подсказки. Но донья Маня была противницей подсказок, она молчала. – Ну как... По велению души. Если не я, то кто же. Ну и так далее.

Ромка расхохотался. Барон Николай зарделся и посмотрел на оруженоску. Оруженоска кивнула ему одобрительно, будто твердую четверку поставила.

– Ты, старик, неисправим, – отхохотав, заключил Ромка-эсквайр, – ничему тебя жизнь не научила. Вот мой Мыловар – тот знает, как и какие подвиги совершать надо. Он лишнего греха на душу не возьмет, с этим у него строго.

– Какие же подвиги он совершает? – с чуть заметной издевкой спросила донья Маня.

– Высокооплачиваемые, – гордо, хоть и заплетающимся языком, заявил Ромка. – Мой Мыловар – рыцарь vip-категории, он не с каждым злодеем драться будет, а только с тем, у которого кое-что припрятано в закромах и темных подвалах, и не на какой-нибудь черный день припрятано, а на долгую счастливую жизнь. Потому что любой подвиг, Колян, должен не только самоокупаться, но и приносить доход, – иначе смысла в нем нет! Иначе это не профессионализм, а так – хобби.

Наступила пауза, во время которой Ромка чуть не уснул. Рыцарь и оруженоска глядели на гостя, не зная, что и сказать на все эти постулаты и заявления. Мало того, они не знали, что в данном случае делать. В душе барона Николая перетягивали канат два желания: с одной стороны ему страстно хотелось взять эсквайра за шкирку, за этот самый его накрахмаленный кружевной воротник, и спустить с лестницы. С другой стороны ему было приятно, что в коем-то веке к нему заглянул старый школьный приятель, да еще так удачно устроившийся в этом мире, так много знающий и так интересно рассказывающий всякие неприятные вещи.

Сам барон Николай, конечно, понимал, что в мире существуют не только рыцари без страха и упрека, но и другого рода рыцари – с большой дороги. Понимать понимал, но задумываться об этом не хотел – жалел свою нервную систему, и без того довольно расшатанную. Даже, когда судьба столкнула его с Доном Каптоном, он постарался сохранить в себе уверенность, что такая чудовищная личность – только случайное исключение в доблестном и благородном рыцарском строю. А теперь неугомонная до поучений судьба снова тыкала его носом в это самое сомнительное место, а он все еще надеялся, что в его сказке такого места быть не должно!

Окончательно запутавшись в мыслях и чувствах, барон Николай ухватился за давно проверенное средство: взял бутылку и, разлив остатки коньяка, выпил залпом, отчаянно.

– Мыловар мой – добрейшей души человек, – заключил Ромка-эсквайр, проснувшись и сразу опорожнив свой бокал, – за спасибо и гоблина пальцем не тронет. Умница... А хочешь, Колян, я тебя в этот чертов Союз пристрою, по дружбе?

Затем он привстал и, подобрав с пола левый ботфорт, вынул оттуда вторую бутыль «Приората».

На следующий день барону Николаю было стыдно – за себя, за своего горе-приятеля, за все выпитое, услышанное, высказанное и невысказанное. А также за все, чего он не помнил. Он слонялся приведением по квартире, дефилировал от койки к туалету и обратно и всячески старался не попадаться на глаза оруженоске, что при небольших размерах жилплощади было совсем не просто. Давешнее ощущение свершенного подвига начисто испарилось, рыцарь более не чувствовал себя героем сказки, – скорее, персонажем сатирического антиалкогольного плаката. Полдня он занимался мысленным самобичеванием. Наконец, не выдержав угрызений совести, явился на кухню с повинной.

– Как ты думаешь, – спросил он пришибленно, – если я брошу пить – это будет подвиг?

– Навряд ли, – ответила донья Маня, не отрываясь от своих хозяйственных занятий.

– Навряд ли подвиг, или навряд ли брошу? – попытался выяснить рыцарь.

Донья Маня будто бы и не замечала его – на глупые вопросы не отвечала и даже лицом к несчастному не разворачивалась. Собрала грязное обмундирование и пошла в ванную стирать. Рыцарь понуро следовал за ней, но дальше приставать с вопросами опасался. Наконец, донья Маня сама обратилась к барону Николаю.

– Ты бы лучше о другом подумал, – сказала она как-то отстраненно. – Насчет Союза Рыцарей. Может, стоит тебе туда вступить?

– Зачем это? – удивился рыцарь. – Я в жизни ни в каких общественных организациях не состоял и состоять не собираюсь, мне это не к чему.

– Тебе, может, и не к чему, – кивнула оруженоска, – и мне не к чему. Но нам теперь не только о себе думать надо. А вдруг у нас появиться маленький рыцарчик? Времена нынче тяжелые, бабушек и дедушек у нас нет, без общественной поддержки трудно малыша на ноги поставить, да еще – рыцаря.

Барон Николай так и осел от этих слов на диван, так и застряли у него в открытом рту все остальные вопросы, и даже голова болеть перестала. Каких угодно аргументов ожидал он от своей оруженоски, но только не такого! А донья Маня ничего к сказанному прибавлять не стала, пошла себе дальше белье стирать, дала рыцарю самому все взвесить и обдумать. И ведь точно рассчитала: барон Николай посидел минут десять в прострации, а потом начал думать.

И думал он три дня и три ночи, спал с открытыми глазами, ел без аппетита, пил только воду, а на четвертый день сам, безо всякого со стороны доньи Мани намека, позвонил Ромке-эсквайру и стал выяснять, что нужно для поступления в этот самый Союз Рыцарей.

Ромка злобно обрадовался, обозвал барона Николая хорошистом-конформистом и обнадежил:

– Значит так, Колян: минимум три документально подтвержденных подвига и три рекомендации от рыцарей со стажем не меньше трех лет. Бог троечки любит! Поставишь моему Мыловару бутылку хорошего портвейну, он тебе рекомендацию подмахнет, а его рекомендация дорогого стоит, Колян. Он у меня портвейн шибко любит, стервец чертов, а остальное у него все есть. Передашь через меня бутылочку, а я для тебя по старой дружбе... Ну, ты понял. А остальных двоих поручителей сам найдешь. Договорились? Приходи послезавтра ко мне, обсудим детали. Только без бабы своей приходи, ладно? Рука у нее тяжелая больно.

Последние слова барон Николай донье Мане пересказывать не стал, а об остальном доложил обстоятельно. Стали вдвоем думать, у кого брать рекомендации и как документально подтвердить свершенные подвиги.

– Ну вот что, – говорит оруженоска. – Одну рекомендацию у твоего мастера Сандалетова возьмем, он не откажет. Вторую, стало быть, Мыловар с барского плеча отвесит. Надо только портвейна хорошего где-то раздобыть.

– У меня в замке есть несколько бутылок «777 года», – заметил рыцарь. – Если только их Псевдонимов еще не опорожнил...

Прежде, чем перейти к практической стороне дела, барон Николай попытался выяснить у доньи Мани вопрос принципиального характера:

– Ну ладно, дорогая моя оруженоска, а это-то все – будет считаться за подвиг или так, типа общественного поручения?

– Ну не все же рыцарю подвиги совершать, – ответила оруженоска, – должны у него быть и просто приключения. Будем считать это общественным приключением.

Рыцарь вздохнул – разочарованно, но не обреченно.

Всю следующую неделю барон Николай и донья Маня были заняты сбором документов. Они носились по городу, как угорелые (впрочем, отчасти они таковыми и были – торфяники все еще дымили) и добывали справки, выписки, рекомендательные письма. Барон Николай немного филонил: быстро утомлялся, просыпал, жаловался на здоровье, охотно откладывал сегодняшние поручения на завтра, словом, вел себя, как самый настоящий рыцарь, занимающийся не своим делом. Очень скоро он стал всерьез скучать по сражениям и драконам, путешествиям и опасностям, – так ему осточертела эта бумажная кампания. Донья Маня наоборот вкалывала за троих (да, доктор подтвердил: теперь уже точно за троих) – стояла в очередях, ругалась с нерадивыми писцами, делала замечания безграмотным делопроизводителям, постоянно бегала за консультациями к самым знающим людям – старушкам, торговавшим яйцами, – а дома не выпускала из рук телефонной трубки, даже когда готовила и ложилась спать. При этом она еще успевала стирать белье, протирать пыль и находить рыцарю потерянные им в пределах квартиры вещи. Барон Николай поражался такой трудоспособной жизнестойкости и иногда сам спешил внести свою лепту в общее дело, но сдержанно, без надрыва: созванивался пару раз с Ромкой-эсквайром да еще разок встретился с ним – передал три бутылки портвейна «777 год»: Мыловару, секретарю и самому Ромке.

Ромка-эсквайр, как все пройдохи, оказался сентиментален, от подарка растрогался и на следующий день сам, без предупреждения, заявился в гости. Руководил его действиями некий административный зуд, из-за которого он не мог сидеть на месте, особенно с похмелья. Этот зуд с порога передался барону Николаю и тот, опередив Ромку-эсквайра, стал докладывать ему о ходе дела.

– У нас проблемы с рекомендациями, мы никак третьего поручителя найти не можем, – рассказывал он. – Но мы придумали маленькую хитрость. Есть у нас один хороший знакомый – великан Псевдонимов. Он раньше злодеем был, а теперь учиться на рыцаря по ускоренной программе, практически заканчивает уже. Вот и получается: со стажем у него все в порядке, а что тот стаж злодейским был, мы умолчим. Уязвимое место Псевдонимова – это то, что у него у самого подвиги пока такие... как бы это сказать... средненькие: два курсовых и один дипломный. Как думаешь, пройдет у нас такой номер?

– Пройдет, – махнул рукой Ромка-эсквайр, – поставите еще бутылку секретарю тамошнему Вите Тигрошкурцеву – и все пройдет, никто копать эти подробности не будет. Меня, господа хорошие, больше другой ваш подвиг беспокоит – тот, который с Доном Капитоном. Уж больно фигура была известная, у всех на слуху. Шибко сомнительный подвиг, боюсь, не прокатит.

– Что же в нем сомнительного? – удивился барон Николай.

– А то, что официально считается, будто Капитоныч умер как настоящий герой – от старых ран. Между прочим, он бывший член Союза и с председателем Ивангоевым когда-то совместные имел дела, какие-то там подвиги за ними в соавторстве числятся. И к тому же – ему памятник на днях поставили. А ты, Колян, получается, победу над ним ставишь себе в заслугу.

– Ну и что? – поражается рыцарь. – Мы-то знаем, кем он был и от чего умер, а памятник – мало ли на кладбище памятников!

– Темнота ты, Колян, беспросветная. Памятник ему не на кладбище поставили – если б так, так ничего бы страшного, – памятник ему прямо перед ратушей забубенили, в центре города. Бронзовый, с мемориальной доской. И торжественное открытие было – с речами, с плакальщицами, с арбалетным салютом и возложением цветов безвременно ушедшему рыцарю. Только такой балбес, как ты, может об этом ни черта не знать.

Барон Николай так удивился, что произнес совершенно неуместную фразу:

– А меня чего ж не пригласили? – Потом опомнился и говорит: – Да ты шутишь, Ромка! Как же может быть, чтобы преступнику памятник торжественно открывали?

Оруженоска тронула его за рукав:

– Я тебе не хотела говорить... Действительно: памятник перед ратушей. Сама вчера видела.

Тут барон Николай еще больше удивился, даже растерялся и от этого опять спросил глупость:

– В полный человеческий рост?

– В два, – ответила донья Маня. – В два полных человеческих роста, не считая пьедестала.

Барон Николай выругался не по-рыцарски, пнул ногой диван и ушел в ванную – закрылся там, воду включил. Ромка-эсквайр испугался, как бы его приятель не утопился, и на всякий случай быстро ушел – чтобы не впутываться в такое мокрое дело.

Нет, не думал барон Николай топиться. Но тот факт, что Дону Капитону поставлен возле ратуши памятник, да еще в два человеческих роста, поверг его в глубокое уныние. Полдня он не разговаривал с оруженоской (будто это она памятники расставляет!), не ел и не смотрел чудо-ящик. Но к обеду не выдержал и изъявил желание чем-нибудь подкрепить свои силы. Донья Маня обрадовалась такому повороту настроения, приготовила лазанью и поделилась с рыцарем своими соображениями.

– Мы о Доне Капитоне в заявлении упоминать не будем, – сказала она рассудительно, с хитрецой. – Подвиг-то у тебя двойной был, вот мы и напишем про рыбу – как ты хищную рыбу перевоспитал и сделал из нее друга человека. Чем не подвиг?

Рыцарь в очередной раз подивился находчивости своей оруженоски и, почти не сопротивляясь, согласился о Доне Капитоне больше не думать и не вспоминать. С тем и полез ремонтировать порушенный пинком диван.

И вот, наконец, в четверг, двенадцатого числа, барон Николай надел свежее белье, нацепил свои летние доспехи и в сопровождении оруженоски отправился в Замок Круглого Стола – резиденцию Союза Рыцарей. Ромка-эсквайр заверил накануне, что все, как он выразился, на мази, и можно не волноваться, однако рыцарь побороть волнение не мог, дергал шеей и все время машинально хватался рукой за парадные ножны. Как не била его оруженоска по рукам, но к середине пути перчатка была вся в масляных пятнах – донья Маня смазала кинжал машинным маслом. Но еще больше барон Николай разволновался в приемной, когда выяснилось, что женщинам в зал входить строго воспрещается, и оруженоску попросили подождать в передней. Барон Николай вдруг ощутил, насколько он прикипел к этой женщине, насколько ущербным он чувствует себя без нее, как она ему все-таки нужна, ну просто необходима! Стараясь, чтобы донья Маня не узнала об этих его мыслях («Чего это я, в самом деле, как маленький!»), он небрежно махнул ей замасленной перчаткой и отважно вошел в рыцарский зал.

Рыцари ели руками и пили глотками. Рыцари чавкали, как стадо единорогов, и скрипели челюстями, как мельничные жернова. Рыцари активно курили; смог коптящих торфяников смешивался с табачным рыцарским дымком, и у барона Николая слегка закружилась голова от такой дымовой завесы. В воздухе, казалось, можно подвешивать не только топоры, но и мечи, палицы и всякое другое вооружение, не говоря уже о шанцевом инструменте. Круглый стол удивил барона Николая тем, что он был не сплошной, а с дыркой посередине – такой большой деревянный бублик. В центре этого бублика возвышалось пустое кресло: то было почетное место короля Артура Артуровича, вследствие своей занятости никогда на заседаниях не присутствующего. Вокруг стола сновали в поисках костей и огрызков породистые охотничьи псы на тонких жилистых лапках.

Во главе бублика восседал председатель Рыцарского Союза сиятельный князь Тристан Роландович Ивангоев – бочкоподобный мужчина с тремя вторыми подбородками. В своем червленом панцире он был похож на гигантских размеров муху или майского жука. Справа от него сидел вице-председатель – напоминающий морскую черепаху герцог Иксигреков, у которого вторых подбородков было только два. Ну а слева похрапывал первый зам – маркиз Альфабет; справедливость требует отметить, что он ни на кого похож не был, да и второй подбородок у него имелся в наличие только один. Барон Николай отметил для себя, что и председатель, и все остальные члены застолья находятся в неважной спортивной форме, точнее сказать, такой формы у них попросту нет. Подвижностью обладал здесь лишь секретарь и главный делопроизводитель Союза бойкий шевалье Витя Тигрошкурцев: он без устали сновал между заслуженными рыцарями, шелестел бумагами за своим отдельным столиком, что-то записывал и помечал, снова оказывался возле большого стола, впрыгивал на стремянку, чтобы достать со стеллажа папку с нужными документами, – и шустрил, шустрил, шустрил. Казалось, что в нем собрана энергия всех этих жующих и чавкающих господ рыцарей.

Барон Николай представился и поклонился собранию, а затем некоторое время стоял под перекрестным огнем направленных на него любопытных взглядов, не всегда приятственных. Председатель Ивангоев смотрел на новичка долго, пока не обглодал до основания свиную ляжку. Наконец он запил пережеванное и, указав костью на табурет для неофитов, сказал гулким голосом человека большого во всех отношениях:

– Садись, доблестный муж.

– Я не муж, – от волнения барон Николай стал говорить вовсе не то, что хотелось бы, – я холостой еще. Да вот тут у меня все написано...

– Ну, раз холостой, – заулыбался председатель, – тогда постой.

И все рыцари, оценив рифмованную шутку, так и грянули смехом. А председатель еще одну шутку им подкидывает, прозаическую, – со скрытой улыбкой говорит:

– Садись, садись. Как говориться, в мужских ногах правды нет.

И снова все хохотом зашлись. Барон Николай для приличия улыбнулся – широко, но без всякого чувства юмора; как-то он здешний юмор не чувствовал.

– Значит, хочешь к нашему столу присоединиться? – спрашивает председатель понимающе. – Стать частью нашего Союза желаешь? Похвально. Документы, значит, принес нам всякие?

Он выбросил кость собакам и жирной пятерней разгреб на столе место для документов.

– Ложи их сюда, – велит. – Будем смотреть, думать.

– Запачкаются, – замечает барон Николай.

– Ничего, – молвит председатель, – засаленные документы хуже горят.

И снова весь зал зарезонировал от довольного рыцарского хохота.

Председатель извлек откуда-то из-под панциря позолоченный лорнет и уставился в бумагу, снова вызвав у барона Николая ассоциации с гигантским насекомым, сидящем на бублике. Первым делом Ивангоев изучил подписи рекомендующих. Две фамилии ему ничего не сказали, а вот фамилия Мыловара произвела положительный эффект.

– У! – выгнул бровь председатель. – Граф фон Шилов! Это достойная рекомендация. – И повернув свою мушиную голову к сидящему здесь же Мыловару, спросил его: – Что скажешь, Семен, о своем протежете?

Мыловар явно оказался застигнут врасплох. Он встал, прожевал уже уложенную в рот черемшу, вытер руки о штаны, хмельно откашлялся. Затем бросил осоловело-разбойничий взгляд на барона Николая, которого видел впервые, и изо всех сил попытался вспомнить то, чего никогда не было. И, видимо, вспомнил.

– Хороший рыцарь, – наконец сказал он. – Крепкий, выдержанный. Немного терпкий... Кисловат. Но послевкусие – вау!

– Кисловат? – переспросил председатель и посмотрел на новичка поверх лорнета: а ведь действительно кисловат! Вслух же он резюмировал: – Ладно, кто не без греха. Ты лучше скажи вот что: не имел ли порочащих связей?

– Я? – не понял Мыловар.

– Да не ты, – рыкнул на него председатель, – с тобой, Семен, давно уже все ясно. Я про протеже твое спрашиваю.

– А... Нет, не имел, кажется. Во всяком случае, – добавил Мыловар, – замечен в таковых не был.

И он поспешил сесть на место.

– Вот и слава богу, – сказал на то председатель. – Вот и хорошо. Не был замечен – это еще и лучше, чем просто не был. Это как-то более понятно, более по-нашему, по-человечески, правильно я говорю, господа доблестные рыцари? Ну что ж, значит, с формальностями мы разобрались.

Рыцарь облегченно вздохнул. Однако вздохнул он преждевременно – ничего еще не закончилось, все еще только продолжалось. Председатель отложил бумажки в сторону, хлебнул пенного пива, заел балыком, вытер руки о щеки и его юмористическое лицо стало серьезным, а взгляд въедливым.

– А вот скажи, рыцарь, начистоту. Есть у нас сведения конфиденциального характера – а здесь все свои, так что стесняться не будем, – что у тебя в хозяйстве на должности оруженосца баба числится. Верно?

– Женщина, – поправил барон Николай, слегка смутившись (не столько вопросу, сколько тому, что опять донью Маню назвали бабой) – Оруженоска. А разве это запрещено?

– Да пока нет, – разводит руками председатель, – потому как прецедентов таких не было еще, ты первый. Ну да я не о том спросить хотел...

Председатель почесал лорнетом нос, как бы готовя разбег для новой шутки.

– А вот о чем. Может у тебя в таком случае заместо дамы сердца – того... мужик? Как говориться, джентльмен сердца? Или там – печени? А?

И он резко, по лошадиному, заржал, давая тем самым команду к хохоту и остальным рыцарям. Барон Николай покраснел лицом и вытянулся фигурой, будто его подвесили вверх ногами.

– Ладно, шучу, – перестал гоготать председатель. – Это я так, чтобы ты, голубок, убедился: нам здесь все о тебе известно.

– Да я и не сомневался в этом, – слукавил барон Николай.

– Не сомневался? А чего тогда всякой ерунды тут понаписал? – председатель со скрытой угрозой схватил рыцарские листки.

Вот тут барон Николай снова покраснел, но на этот раз съежился – будто его ударили ногой в живот. А председатель, приблизив лорнет к глазам, снова вперился в бумажки.

– Черт-те что написано. Победил великана... Псевдо... Что это значит? Что это за псевдо-великан? Ненастоящий великан, что ли, был? Непонятно.

Барон Николай объяснил, с трудом сдерживая раздражение, что великан самый настоящий, а Псевдонимов – это его фамилия. Объясняет, а сам в это время думает: «Как-то действительно все это нелепо звучит. Как-то мельчают подвиги от пересказа и объяснений, теряют свое правдоподобие...»

– Далее, – продолжает председатель. – Перевоспитал хищную плотоядную рыбу, заставил ее заговорить и дать показания... Какие показания? Ну да рыба твоя меня мало интересует, я мясо предпочитаю, поэтому перейдем сразу к третьему подвигу. Вот это вообще нонсенс: выиграл бой у одиннадцатиголового дракона Спа... Спа... – он сожмурился.

– Спартака Динамыча Крыльесоветова, – подсказывает рыцарь.

– Во-во, Крыльесоветова! Знаю я эту рептилию, встречались. Беспроигрышный дракон. Как же это ты его победил?

– Всухую, – отвечает барон Николай. – Три – ноль.

– С дополнительным временем сражались? – глаза Ивангоева загорелись тайным блеском пожизненного болельщика.

– Да, – для пущего эффекта рыцарь немного приврал, – только это усугубило его поражение: я в дополнительное время ему третью башку-то и снес.

Председатель покачал головой и посмотрел на барона Николая с недоверием.

– Ну хорошо, – говорит, – допустим. Хотя, по моему убеждению, животных надо защищать, а не бошки им сносить. А где протокол сражения? Где заключения судейской коллегии? Где результаты медэкспертизы, справки о захоронении голов... Сколько голов было?

– Три, – растерянно ответил рыцарь. – Два и в дополнительное...

– Не верю, – вдруг театрально загремел Ивангоев, привстав с места и выкидывая вперед руки. – Не верю!

Барон Николай от неожиданности вздрогнул. Рыцари круглого застолья зааплодировали. Председатель раскланялся, сел и недовольно поерзав на своем кресле, оглядел своих жвачных компаньонов. Всем своим видом он давал понять коллегам, что с молокососом пора закругляться. И рыцари, не переставая жевать, обличительно закивали, как бы показывая тем самым, что и они не верят новичку. А заместители – те не только закивали, но и скривили физиономии в отрицательную гримасу.

– Ну вот что, доблестный рыцарь, – уже спокойно, без театральных приемчиков сказал Ивангоев, – с такими документами – только в октябрята или к бойскаутам. Мелочевка какая-то, семечки, ни одного крупняка. Я имею в виду: ни одного подвига в особо крупных размерах. А у нас серьезная организация, понимаешь? Посмотри на них, – он обвел пальцем чавкающих рыцарей, – это все серьезные люди, мужчины с большой буквы «мэ». А теперь на себя посмотри. Ну куда ты со своим, так сказать, рыльцем полез на эту доску почета?

Барон Николай выпрямил плечи, пытаясь сохранить достоинство, беззвучно вздохнул, слегка поклонился и, развернувшись на каблуках, пошагал к выходу.

– Постой, торопыга, – окликнул его председатель. – Ишь, гордый какой!

Рыцарь остановился, как-то неохотно повернулся к столу.

– Слушай сюда. Резюме у меня на твой счет такое будет... Вышел бы тебе окончательный отказ, коли б не фон Шилов тебя в нашу организацию рекомендовал. Семена я уважаю, он рыцарь – что надо, без страхов, без упреков, без всякого там... Слышишь, Семен, я тебя уважаю!

Мыловар привстал из-за стола насколько смог, дал знать, что он в курсе, и тут же снова плюхнулся на свое сидячее место.

– И, что бы ты не думал, – продолжает председатель, – что мы все здесь формалисты и бюрократы, вот – смотри.

Он взял рыцарские листки, вытер ими, как салфеткой, рот, потом скомкал донельзя и картинно зашвырнул в угол залы, где на них набросились охотничьи псы, тотчас разорвав в клочья пропитанную жиром бумагу.

– Нам справки не нужны, правда, господа? – обратился Ивангоев к своим коллегам-сотрапезникам. – Мы и сами грамотные, сами справку написать можем. Вон Витя нам любую справку выпишет. Как, Витя, напишешь нашему Николаю справку?

Витя встал и весело кивнул.

– Вот видишь, напишет Витек тебе справку. Мне, Коля, от тебя только одно нужно – разборчивая подпись. От авторитетного лица, такого авторитетного, чтобы я ему сразу поверил бы. Будет подпись – так и быть, поверю, что ты – достойный нашего стола рыцарь. Примем тебя в Союз, даже без испытательного срока. Что называется, от вашего стола – нашему столу. А вот если подписи ты мне не найдешь – тогда извини! Тогда, как говориться, безоговорочная капитуляция по всем фронтонам. Тогда – иди, дроля, во чисто поле, отдыхай и ищи, так сказать, иные пути общественного признания. Понял ты меня, рыцарь-с-оруженоской?

Барон Николай неуверенно кивнул.

– Значит так, – председатель вынул из-за пояса позолоченные часики, – сейчас у нас половина десятого. Мы тут всю ночь будем заседать – время еще есть. Но и регламент соблюдать надобно – не всю же ночь, Коля, нам делами заниматься, надо и душу отвести, в кегли, понимаешь, поиграть, дамочек сердца потискать, то да се. Поэтому, давай договоримся следующим образом. Если ты до двадцати четырех нуль-нуль нам подпись на свою справченку не представишь, мы тебе засчитываем, так сказать, осечку. Пятнадцать минут джентльменских обождем, так и быть, а потом все – баста. Как говориться, сдавайте латы в металлолом, помогайте развитию феодального хозяйства. (Всеобщий смех.) Бывай, барон Коля, я все сказал.

Председатель отмахнулся от рыцаря рукой, будто мошку прогнал, а потом громко, по-доброму и совершенно беспричинно засмеялся, спровоцировав на такой же безудержный хохот остальных рыцарей круглого стола.

У выхода барона Николая ждала донья Маня. Увидав лицо своего рыцаря, все сплошь в красных пятнах, она поспешила привести его в чувства.

– По-моему, – сказала она, – этот Ивангоев – типичный пещерный тролль после неудачной пластической операции. Тарзан Реликтович. Мое мнение: таких надо выгонять за дверь или ставить в угол, а не сажать во главе стола. Эх, вызвала бы я его родителей на педсовет, да боюсь, поезд ушел давно!

– Ты что, его видела? – спросил рыцарь.

– Я подглядела в щелочку.

Барону Николаю, едва он представил, что донья Маня наблюдала всю эту сцену, стало не по себе. Он расстроился и несколько даже разозлился.

– Дорогая оруженоска, – желчно заявил он, – подглядывать – это непорядочно.

– Непорядочно женщин не пускать в присутственные места, дорогой рыцарь, – парировала донья Маня.

Барон Николай не нашелся, что ответить, поэтому промолчал. Подумав, он сказал:

– Знаешь, у меня вообще такое чувство, что мы ввязались во что-то непорядочное. Поэтому хорошо, что все так обернулось.

– Как обернулось? – не поняла оруженоска. – Еще ничего не обернулось. Или ты хочешь вспомнить старое и не закончить начатое с таким трудом дело?

Рыцарь посмотрел на нее ошарашено, пожал плечами.

– Извини, – говорит, – но это дело я не то, что закончить, я его даже продолжить не могу: оно не от меня зависит. Не буду же я этот Союз приступом брать, чтобы только меня в него приняли! Просить и умолять я тоже не намерен, да и не умею – нас в рыцарском училище этому не обучали. А взятки давать мне просто противно. Вот и выходит, что нет у меня никакой возможности, никакого шанса довести это дело до конца.

– У тебя есть шанс, – сказала донья Маня. – Ты забываешь, дорогой мой рыцарь, что у тебя всегда есть шанс – в лице твоей верной оруженоски.

Барон Николай посмотрел на донью Маню. Многое было намешено в этом взгляде: и восхищение, и раздражение, и надежда, и недоверие, и гордость, и недоумение. Даже еще кое-что было, но барон Николай не разобрал, что это. Он иногда ловил себя на мысли, что рядом с этой женщиной совершенно ничего не понимает и глупеет прямо у себя на глазах.

– Ты что-то придумала? – спросил он, с удовольствием поглупев еще на чуть-чуть.

– Есть одна мыслишка, – ответила оруженоска. – Диспозиция такая: ты идешь домой, пишешь новую справку и без четверти двенадцать снова являешься к Круглому Столу. А подпись и все остальное я беру на себя. Адью, дорогой мой рыцарь встретимся в полночь!

В одиннадцать часов вечера затеялся дождь – впервые за последние три недели.

Без шести минут двенадцать барон Николай вернулся в рыцарский зал с новой справкой без подписи. Почти ничего не изменилось: рыцари все также сидели и жевали, еды и напитков меньше не стало – видимо, официанты уже принесли новые порции. Только окна были отворены еще шире, чтобы проветрить прокуренное помещение, да в уголке появился небольшой менестрельский оркестрик, играющий средневековый шансон:

Ах, разве тебе, Лаура,

Было у нас так плохо,

Разве тебе не хватало

Золота-серебра…

Символический королевский трон куда-то убрали и теперь посреди круга сам председатель, хорошо назаседавшийся, отплясывал гопака. Плясал он самозабвенно: панцирь снят, вторые подбородки ходят ходуном, пот бьет ключами, сквозь шелковую рубашку с отложным воротником просвечивает бледно-синяя солдатская майка. Председатель давно уже не думал ни о каком бароне Николае, поэтому, окончив пляску, посмотрел на прибывшего с недоумением – не сразу вспомнил, кто таков и зачем явился.

– Ты что, дроля? – спрашивает удивленно. – Подпись добыл? Или с какими другими подношениями?

Барон Николай молча протянул председателю справку. Тот глянул мутно, ничего разобрать не может: в глазах у него раздвоение, буквы пляшут гопака.

– Подпись, – гремит он голосом, будто палицей сотрясает, – подпись-то есть тут?

– Сейчас будет подпись, – говорит барон Николай и глядит на свои часы. – С минуты на минуту.

Председатель нахмурился. Только хотел было обратно новичку его пустую бумажку сунуть да взашей послать, как случилось по всей зале некоторое сотрясение. Полыхнули свечи, дернулась люстра, пошатнулся, опрокинув несколько бутылок, стол. Ливень метнул в окна пару хороших ведер, окатив особо пьяных рыцарей. Оркестрик взял паузу и именно в этот миг, как будто по заведомо разработанной партитуре, прозвучал первый удар грома и чиркнула своей гигантской спичкой молния. Председатель замер, слегка оглушенный, и справку отдать не успел.

– Это что? – спрашивает он, озираясь. – Уж не твоя ли лягушонка в коробчонке едет?

– Нет, – отвечает ему рыцарь, – это мой поручитель подпись ставить идет.

И тут, по всем законам оперного жанра, разверзлись входные двери, хлынул зеленоватый могильный свет, и в проеме показался собственной персоной памятник Дону Капитону – грозный, мемориальный, каменный. Охранники, с криками трусливого отчаяния промчавшись через зал, скрылись в неизвестном направлении. Официанты и лакеи, побросав подносы, кинулись в подсобку. Собаки поджали хвосты и сбились в дальнем темном углу, скользя по полу тонкими лапами. Музыканты закрыли телами свои инструменты. А далее от раскрытых дверей прошелся по всему залу сквозняк, бесцеремонно раздул бумаги на секретарском столе и стал их гонять промеж не прерывающих жевание рыцарей. Витя бросился те бумаги догонять – да где там! Тут как раз снова грянул гром, зазвенели разбитые стекла, дым смешался с ливнем, и в блице молнии барон Николай увидел, как рыцари наконец-то перестали жевать.

Потому что каменный Дон Капитон – в два человеческих роста высотой, в четыре разплечья шириной – не спеша входил в залу, и от каждого его бронзового шага сотрясался пол и выпадали из подсвечников оплывшие восковые стерженьки.

Перестав жевать, рыцари частично протрезвели и все, как один, полезли под стол. Только председатель не полез, – не из храбрости своей, а потому, что парализовал его ужас. Витя Тигрошкурцев дергает его из-под стола за шпору, а тот стоит столбняк столбняком, и только справка в его вытянутой руке дрожит мелким рукописным ознобом.

Памятник подошел к столу, осмотрелся по сторонам и молвит камнепадным голосом:

– Поднимите мне забрало!

Барон Николай, которого явление памятника тоже немного в холодок бросило, опомнился, подставил себе табуретку, залез на нее и забрало каменному Дону Капитону отворил с усилием. Тот окинул помещение загробным взглядом, углядел в сердцевине стола белолицего председателя, ухмыльнулся злобно и попер к нему напрямки, в щепки ломая попавший под колено стол. Председатель, почувствовав неминучую опасность, из ступора вышел, зашевелил губами, руками затряс, горлом забулькал:

– Кап... Капитоша! – говорит. – Кап.. какими судьбами?

И руку ему для рукопожатия протягивает – изо всех последних сил храбрится: соображает, что новичок-рыцарь на него смотрит.

Памятник отмахнул своей каменной десницей рыхлую председательскую пятерню и так ему чеканит:

– Лапы убери, копна еловая!

– Кап... кап... – булькает председатель.

– Ты на кого капаешь! – обозлился Дон Капитон, схватил со всего маху председателя за грудки, к лику своему подтянул и дыхнул земельным духом в его официальное лицо.

– Подпись тебе нужна, моль бумажная?

И тряхнул его три раза. У председателя от первой встряски весь третий дополнительный подбородок на нет сошел. От второй встряски второй дополнительный испарился, а от третьей – и первый дополнительный пропал. Вырвал Дон Капитон из председательской руки справку, откинул вытряхнутое тело на пол.

– Бюрократы катаные! – ругается, разглядывая документ.

Углядел на столе вазочку с кетчупом, обмакнул в нее бронзовый палец и ткнул в справку – так припечатал, что достоверней не бывает. Тут, как бы в подтверждение содеянного, ахнул печатью гром, и молния присовокупила свою быструю роспись. Памятник постоял еще, взял со стола первую попавшуюся бутыль, опорожнил залпом, ухватил оттуда же малосольный огурчик, закусил, крякнул-скрипнул.

– Дело сделано, – говорит, оборачиваясь к барону Николаю. – Пора мне на пьедестал, как бы не занял кто. А то много развелось... соавторов.

Проломил еще кусок стола и пошел к выходу, отмахиваясь от летающих по залу бумажных листов. В дверях столкнулся с оруженоской, сказал ей «Пока» и честь отдал по всей форме.

Те рыцари, которым памятник, проходя через стол, отдавил разные места, выползли на свет в поисках рыцарских аптечек, которых, к слову сказать, на положенном месте не оказалось. А остальные не спешат из-под стола выползать – им там спокойнее. Многие из них под столом уже освоились, потаскали снаружи еду и напитки и там продолжают свое рыцарское времяпровождение, жуют-запивают.

Витя Тигрошкурцев председателя с пола приподнял, стал ему валидол в рот всовывать, спрашивает у него что-то. А председатель ответить не может, он без дополнительных подбородков говорить разучился – в них вся сила его слов располагалась, весь, так сказать, оглушающий собеседника резонатор. Председатель только смотрит вокруг пустым глазом, новичка бессовестного разыскивает. Разыскал, посмотрел на него пугливо, без всякого юмора, промычал что-то невнятное.

Витя к рыцарю повернулся, рукой ему машет, чтоб уходил поскорей.

– Иди, – говорит, – зачислен, считай. Завтра после двух придешь за корочкой.

Барон Николай развернулся, пошел к дверям. У порога мнется его оруженоска – смотреть смотрит, а войти в залу не решается. Больно чудны ей мужские дела. Барон Николай, как только увидел ее, задумался, потом развернулся резко, обратно к столу пошел.

– Да нет, – бубнит себе под нос, – не надо. Я уж как-нибудь сам перебьюсь, без привилегий, без уцененных индульгенций ваших.

Взял со стола свою справку с тяжелым томатным пятном и разорвал ее на мелкие кусочки.

– Извиняюсь, – говорит вслух, – за беспокойство, господа рыцари. Передумал я, беру свое заявление обратно. Порочащих меня связей иметь не хочу.

И только после этого удалился, оруженоску за руку прихватив.

Гром прекратился, ливень утихомирился до крупного дождя. Барон Николай большими шагами (очевидно, насмотревшись на ходячий памятник) шел по темным переулкам, весь углубившись в себя и не обращая внимания на бежавшую рядом с ним донью Маню. Оруженоска, промокшая до нижнего белья, стойко держала над своим рыцарем зонт, хотя и едва поспевала. Наконец барон Николай остановился, поглядел на спутницу, забрал у нее зонт и спросил:

– И как тебе это удалось?

– Ты меня еще плохо знаешь, – сказала оруженоска, смахивая с носа дождевую капель. – Ты просто не в курсе, какие я подвиги совершала, пока у меня рыцаря не было. Огого! Однажды самого управляющего нашим феодально-жилищным хозяйством уболтала заменить во всем доме батареи – старые на новые. Ты можешь себе такое представить? Вот. Так неужто мне с памятником не договориться!

Барон Николай глубоко вздохнул и уже не таким быстрым шагом продолжил путь. Оруженоска взяла его за локоть, уютно пристроилась под зонтом.

– А ведь этот памятник, – стал вслух размышлять барон Николай, – он на Дона Капитона не похож вовсе. Капитон же доспехи не носил! Да и наследников у него не было – откуда они набежали, памятник построили! Не понимаю.

– Было бы наследство, а наследники найдутся, – рассудительно сказала донья Маня. – А про памятник я слышала, что его лепили с другого конкистадора, хотели отправить в Новый Свет, да что-то не задалось. Вот тогда его и продали наследникам Капитоныча – чтобы не пропадало добро... если это можно назвать добром. А наследники-то его никогда не видели, вот и купились...

– Да уж, добро-то то еще!

Тяжело вздохнул рыцарь и голову так понурил, что чуть в фонарь не врезался. Понятно было, что не памятник его сейчас больше всего волнует, а совсем другое.

– Не переживай, рыцарь мой, обойдемся без их Союза, – растолкала его оруженоска. – Вон, Дон Кихот – не состоял в Союзе, и ничего, самый известный рыцарь. Ланцелот тоже сам по себе был, и Лоэнгрин. А кто скажет, что они не рыцари? Да и всякие там Ахиллесы с Одиссеями – не состояли, не участвовали, не привлекались.

– Да? – с надеждой принял успокоение барон Николай. – А Ричард Львиное Сердце?

– Ай-ай-ай, а еще хорошист! – сочувственно покачала головой донья Маня. – Это же вымышленный персонаж, мифологический.

Рыцарь пристыжено замолчал.

Пока дошли до дома, донья Маня рассказала барону Николаю некоторые подробности. О том, например, как бронзовый Дон Капитон долго не мог слезть с высокого пьедестала. И о том, как она подставила ему садовую лесенку, которая под каменными ногами, конечно, сразу же проломилась. И еще о том, как, свергшийся с лестницы Дон Капитон ужасно разозлился и принялся метать громы и молнии, от чего, видимо, и переменилась погода. Барон Николай, представив все это, даже хихикнул пару раз и с удовольствием отметил, то чувство юмора к нему постепенно возвращается.

– Ну вот, – сказал рыцарь оруженоске уже дома, когда они грелись у масляного радиатора, – как это не печально, но этот подвиг... вернее, это приключение мне все-таки не удалось закончить.

– Глупый рыцарь, – сказала донья Маня. – Ты не просто закончил его, ты закончил его с отличием! Такую правильную точку поставил – и без всяких подсказок, сам!

Барон Николай выпучил глаза, не очень-то поверив своим ушам. Но оруженоска продолжала в том же духе.

– Знаешь, – сказала она, – может быть то, что ты сегодня совершил, это и не подвиг, но я почему-то тобой горжусь. Есть такие поступки, которые ни в чем не уступают подвигам. Сегодня ты поступил, как самый настоящий рыцарь – высший сорт рыцарь.

– Но ты же ведь хотела... – барон Николай запутался. – То есть, я уже не знаю, чего ты хотела... Но эту кашу заварила ты!

– Бывают и у оруженосок проколы, – спокойно ответила донья Маня. – На то и существуют рыцари – чтобы исправлять ошибки оруженосок.

Барон Николай хмыкнул.

– А как же мы теперь – без Союза? – вопросительно вздохнул он. – Это нам он не нужен, а нашему малышу он бы не помешал.

– Ну, это мы спросим у малыша, лет эдак через «дцать», – успокоила донья Маня. – Думаю, ему виднее. Может, его вполне устроит и наш союз.

– Это какой такой наш союз?

– Союз рыцаря и оруженоски. Несокрушимый и легендарный.

– А что, есть такой? – спросил барон Николай, зная, впрочем, ответ.

Бронзовый Дон Капитон своими слоновьими шагами распугал всех подземельных троллей – больше они этим летом торф жечь не пробовали. Погода наладилось, правда, не надолго – лето подходило к концу, грибные дожди входили в моду.

Донья Маня некоторое время после случившегося беспокоилась, что члены Союза теперь ее рыцаря в покое не оставят: начнут привлекать к ответственности, потребуют компенсации и т.п. Однако опасения ее не оправдались, от рыцарей больше не было ни слуху не духу, – видно, не хотели они еще раз связываться с бароном Николаем, а более всего – с его каменным поручителем. Ромка-эсквайр – и тот пропал, будто циклоп его языком слизнул, не звонил и не проявлялся больше. Даже на школьных фотографиях как-то поблек и отодвинулся в тень, за спины однокашников. А еще позже стали доходить до рыцаря и оруженоски различные слухи, из которых – крупица к крупице – сложили они некоторую правдоподобную картину случившегося с Союзом Рыцарей после ночного визита. Оказывается, Союз распался, точнее сказать, разделился на три разных организации. Круглый стол не выдержал такого потрясения, и бывшие союзники разделили его, но не поровну. Самый большой кусок оттяпал Витя Тигрошкурцев, его организация стала именоваться «Герои Полукруглого Стола». Мыловар тоже ухватил порцию и стал председателем второй по величине организации – «Анахронезмский Рыцарский Союз». Говорили, что туда граф фон Шилов принимает в основном рыцарей без особой родословной, то есть самих себя сделавших – с мылом ли, без мыла ли... Ну а прежний «Союз Рыцарей», которому от стола остался совсем небольшой сектор, перешел под руководство герцога Иксигрекова, сменившего на боевом посту ушедшего на заслуженный отдых светлейшего князя Ивангоева (оказавшегося на поверку вовсе не Тристаном Роландовичем, а Тарасом Парамоновичем). И что характерно, ни один из новых Союзов не обладал могуществом того единого прежнего бублика, – вот что значит целостность нарушена. Хотя могущество – дело наживное, это вам любой злодей подтвердит.

– Я все в этой истории понял, – сказал по прошествии недели барон Николай. – Все уяснил, все представил. Но есть одна мелочь, которую я никак понять не могу и которая меня гложет своею неразгаданностью.

Оруженоска посмотрела на рыцаря вопросительно.

– Откуда взялся зонт? – спросил он. – Откуда, дорогая моя оруженоска, у тебя в руках оказался зонт, если всю дорогу стояла жара?

Донья Маня улыбнулась.

– Дорогой мой рыцарь, – сказала она, – должны же у меня быть небольшие профессиональные секреты.

Барона Николая несколько разочаровал такой ответ. Он задумался и спросил:

– И много у тебя таких профессиональных секретов?

– Немного, – ответила оруженоска. – Но все-таки они есть, как же без них.

– Ладно, – согласился после некоторого раздумья барон Николай. – Если без них нельзя, то пусть будут.

На том и порешили. Барон Николай в последние дни вообще старался не возражать оруженоске – опасался, как бы себе дороже не вышло. Ведь донья Маня заметно переменилась: стала нервная, бросалась на рыцаря по чем зря, говорила гадости о футболе. К тому же она перестала готовить – яичницу и лазанью больше не могла видеть. Рыцарь кормился бутербродами и растворимыми супами, а иногда ему даже приходилось самому ходить в магазин! Старушки, торговавшие яйцами, сердились, что он совсем перестал обращать внимания на их товар, а все больше покупает в соседнем ларьке развесные соленые огурцы.

– Ты что ж это, голубок, – кричали они, – за старое, что ли, взялся? Закуску опять потягиваешь?

– Это не мне, милые женщины, – отвечал на скаку Барон Николай.

– А кому же? – останавливали его старушки.

– А вот вы сами эту загадку отгадайте. Кто это: третий – а не лишний?

И, отмахиваясь от дальнейших расспросов, рыцарь скорее бежал домой.

Забегая в темноту парадного, он глядел в перспективу и понимал, как мелки и несущественные были все его подвиги, совершенные этим летом, по сравнению с тем, что ожидало его в ближайшем будущем. Но он делал несколько шагов вверх по ступеням и чувствовал, что готов к новым подвигам, вернее к одному большому подвигу, который уже начался, и окончание которого невозможно было предугадать или представить, как невозможно человеку представить в виде законченного сюжета всю его жизнь целиком. А значит, этот подвиг не надо спешить заканчивать, думал он, – надо просто научиться наслаждаться его началом, его продолжением, его процессом. Рыцарь отворял ключом дверь и говорил себе: надо просто жить в этой сказке, не забывая, что это твоя сказка, и что она – самая интересная. А как все закончиться – решать не нам. И даже не нашим королям. И уж тем более не общественным организациям.

Санкт-Петербург, 2006

Content

Константин Арбенин
Заявка на подвиг
Сказочное повествование

I ДЕЛО НЕБЫСТРОЕ

II ЛЕТНИЕ ДОСПЕХИ, ЗИМНИЕ ДОСПЕХИ

III МНОГО ШИПОВ И ОДНА БУЛАВКА

IV ОБЩЕСТВЕННОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ