Розамунда Пилчер

Дикий горный тимьян

Посвящается Робину, Кристи и Оливеру

1. ПЯТНИЦА

Много лет назад, когда еще не было объездной дороги, шоссе пролегало по центральной улице деревни, и бесконечный поток грохочущих машин, казалось, вот-вот вытрясет душу из прелестных домиков, построенных в духе времен королевы Анны, и небольших магазинчиков с выступающими вперед окнами. Тогда, не так уж и давно, Вудбридж был просто деревней, которую нельзя было миновать.

Но после того как проложили объездной путь, все изменилось к лучшему, говорили местные жители. Наоборот, к худшему, считали владельцы магазинчиков, гаражей и хозяин придорожного кафе, куда частенько заходили водители большегрузных автомобилей.

Зато теперь обитатели Вудбриджа, отправляясь за покупками, могли переходить главную улицу, не опасаясь за свою жизнь и не беря на короткий поводок своих собак. В выходные дни дети в коричневых бархатных кепочках, надвинутых по самые брови, восседая на разномастных лохматых скакунах, отправлялись в местные клубы любителей езды на пони, и жители деревни уже не раз устраивали на свежем воздухе всякого рода встречи и мероприятия, как, например, дружеские чаепития и благотворительные базары. Придорожное кафе, где прежде обедали водители, стало дорогим гастрономическим магазином, ветхая табачная лавка была куплена кичливым молодым человеком, который приторговывал антиквариатом, а викарий уже начал строить планы проведения праздника по случаю трехсотлетия небольшой старинной церкви. И Вудбридж зажил прежней жизнью. Он вернул себе то, что было свойственно ему всегда.

Холодным февральским утром, когда стрелки часов на церковной башне показывали без десяти двенадцать, видавший виды «вольво» завернул за угол и медленно поехал по главной улице Вудбриджа между широкими мощеными тротуарами. Сидевший за рулем молодой мужчина, не обращая внимания на грохочущий поток транспорта, окинул взглядом весь протяженный пустынный ее изгиб, увидев радующую глаз нерегулярность в расположении домов и магазинов с выступающими эркерами, манящую перспективу и видневшиеся вдали обрамленные ивами луга.

Высоко в зимнем небе плыли, наползая друг на друга, облака, и слышался гул самолета, направлявшегося к аэродрому Хитроу. В остальном все было тихо и спокойно; казалось, вокруг ни души. «Вольво» миновало недавно покрашенный паб с лавровыми деревцами в кадках по обе стороны от входной двери, парикмахерскую «Карл Кауфнер», винный магазин с эркером из бутылочного стекла и антикварную лавку, забитую старинными вещами, свидетелями лучших времен, с сильно завышенными ценами.

Мужчина подъехал к знакомому дому. Остановил машину у края тротуара и выключил мотор. Гул самолета затих после легкого рокотанья, и снова воцарилась утренняя тишина. Залаяла собака, и на дереве с робкой надеждой запела птица, сбитая с толку бледным солнечным светом, очевидно, приняв его за приход весны. Мужчина вылез из машины, хлопнув дверцей, и стоял, глядя на плоский симметричный фасад дома с приятными пропорциями и входной дверью с веерообразным окном наверху. Дом стоял вровень с тротуаром, к входной двери вела небольшая каменная лестница, а высокие окна были плотно задернуты гардинными шторами.

«Это был дом, который никогда не выдавал своих секретов», — подумал человек.

Он поднялся по ступеням и позвонил в дверь. Медная пластина вокруг звонка была начищена до блеска, так же как и львиная голова с дверным молоточком. Дверь, недавно покрашенная в желтый цвет, весело блестела, и на ее поверхности не было ни единого пузырька или царапины. На лужайке возле дома в тени было холодно. Он поежился, хотя и был в теплой куртке, и позвонил снова. Почти тотчас же послышались шаги, и желтая дверь распахнулась. На пороге стояла молодая девушка с сердитым лицом; вид у нее был такой, будто ее оторвали от важных дел досадным звонком и она хочет поскорее к ним вернуться. У нее были длинные светлые, как молоко, волосы. Девушка была в майке с коротким рукавом, под которой угадывалась детская округлость фигуры, в переднике, гольфах и красных кожаных ботинках на деревянной подошве.

— Вам кого?

Он улыбнулся и сказал «доброе утро». Досада и нетерпение на ее лице тут же растаяли и уступили место совсем другому выражению: она увидела, что он не из тех, кто продает уголь или собирает пожертвования на «Красный Крест»; это был высокий представительный молодой человек с бородой викинга в чистых, тщательно выстиранных джинсах.

— Скажите, миссис Арчер дома?

— Мне очень жаль, — на лице девушки было написано искреннее сожаление. — Она уехала в Лондон. За покупками.

На его взгляд, ей было лет восемнадцать, а акцент говорил о том, что она приехала из Скандинавии, вероятней всего, из Швеции.

— Значит, не повезло, — сказал он, надеясь, что в голосе его прозвучит искреннее огорчение. — Мне нужно было позвонить или еще как-то связаться с ней, но я решил воспользоваться случаем и заехать. Думал застать ее дома.

— А вы друг миссис Арчер?

— Видите ли, я близко знал Арчеров несколько лет назад. Но последнее время мы как-то потеряли связь. Я возвращаюсь в Лондон с юго-запада, и по пути мне вдруг пришла в голову мысль навестить старых знакомых. Ну, ничего. Это неважно.

Он стал нерешительно пятиться назад. Как он и рассчитывал, девушка постаралась его задержать, сказав:

— Когда она вернется, я скажу ей, что вы заезжали. Она будет дома как раз к чаю.

В этот момент часы на церковной башне пробили полдень.

— Сейчас только двенадцать. Я не могу так долго ждать. Ну, ничего. Может быть, мне скоро еще раз придется ехать мимо.

Он оглядел улицу.

— Здесь где-то было небольшое кафе…

— Его уже нет. Теперь там гастроном.

— Не беда. Куплю бутерброд в пабе. А то я уже проголодался. — Он улыбнулся ей с высоты своего роста. — До свидания. Очень приятно было познакомиться.

И повернулся, как бы собираясь уйти. Он чувствовал, что она колеблется, думает, как быть; ему казалось, он сам направляет ее мысли.

— Я бы могла…

Стоя одной ногой на верхней ступеньке, он обернулся.

— Могли бы что?

— Вы и вправду старый друг семьи?

Ей очень хотелось поверить ему.

— Конечно. Но мне нечем это подтвердить.

— Видите ли, я только что собиралась приготовить что-нибудь к обеду для себя и малыша. Могла бы приготовить и на вашу долю.

Он укоризненно поглядел на нее, и она покраснела.

— А вы бесстрашная девушка. Уверен, вас уже не раз предостерегали от разговоров с незнакомыми мужчинами, которые звонят в дверь.

Девушка растерялась. Ей и вправду твердили это не раз.

— Все дело в том, что если вы и вправду друг миссис Арчер, она бы, наверное, была рада, если бы я пригласила вас в дом.

Видно, ей скучно и одиноко. Всем девушкам-иностранкам, приезжающим изучать иностранный язык, одиноко и скучно, ибо им приходится за стол и квартиру выполнять всю работу по дому. Такова их участь.

— Так можно попасть в беду.

Девушка невольно улыбнулась.

— Надеюсь, со мной этого не случится.

— А что если я украду столовое серебро или начну приставать к вам с самыми постыдными намерениями?

Странно, но такая возможность не вызвала у нее никакого беспокойства. Скорее, она приняла его слова за шутку и совсем успокоилась. Даже хихикнула с видом заговорщицы.

— Только попробуйте. Я закричу, и на помощь мне сбежится весь город. Здесь в Вудбридже все знают всё и обо всех. Секретов нет ни от кого.

Она отступила назад и широко распахнула желтую дверь.

Он слегка помедлил — ровно столько, чтобы его нерешительность была замечена, — и пожал плечами. Затем со словами: «Ну, что ж, отлично» он переступил порог и последовал за ней. На лице у него было такое выражение, словно он с большой неохотой, наконец, уступил уговорам. Девушка закрыла входную дверь. Он посмотрел ей в лицо сверху вниз:

— Ответственность за последствия ложится на вас.

Взволнованная этим маленьким приключением, она снова засмеялась и тоном радушной хозяйки предложила:

— Не хотите ли снять пальто? — Она взяла его куртку и повесила ее. — Пожалуйста, проходите в кухню. Может быть, выпьете пива?

— Спасибо, с удовольствием.

Она пошла по коридору, который вел в глубь дома к современной кухне, выходящей окнами в сад, залитый бледными лучами зимнего солнца. В кухне был идеальный порядок, все сияло чистотой: яркие поверхности, сверкающая плита, нержавеющая сталь и полированные панели из тикового дерева. Пол был выложен белыми и голубыми плитками, похожими на португальский кафель. На подоконнике стояли цветы, а стол возле окна был накрыт к обеду. Он увидел высокий детский стул, яркий пластик на столе, маленькие ложечки и керамическую кружку.

— Так вы присматриваете за малышом?

— Да.

Она стояла возле холодильника, доставая для него банку пива. Потом закрыла холодильник и направилась за оловянной кружкой, висевшей около вымытого до блеска соснового посудного шкафа.

— За внуком миссис Арчер.

— И как его зовут?

— Томас. Том.

— А где он сейчас?

— В кроватке. Он отдыхает. Через минуту-другую я поднимусь и принесу его сюда. Ему пора обедать.

— А сколько ему лет?

— Два года.

Она подала гостю оловянную кружку и банку пива. Он открыл ее и аккуратно, без пены, налил пиво в кружку.

— Он, вероятно, гостит здесь у бабушки, да? Я хотел сказать, его родители, должно быть, в отъезде?

— Нет, он здесь живет. — Ее улыбающееся с ямочками лицо опечалилось. — Это грустная история. Его мать умерла. — Она нахмурилась. — Странно, что вы этого не знали.

— Я же говорил, что давно не виделся с Арчерами. Мне очень жаль.

— Погибла в авиационной катастрофе, когда возвращалась домой после отдыха в Югославии. Она у них была единственная дочь.

— Так, стало быть, они взяли внука к себе?

— Да.

Он отхлебнул холодное и очень вкусное пиво.

— А что же его отец?

Девушка повернулась к нему спиной и склонилась к плите, что-то там рассматривая. Кухня наполнилась таким аппетитным запахом, что у него даже слюнки потекли. До сих пор он не ощущал, до какой степени проголодался.

— Они жили врозь, — сказала она. — Я о нем ничего не знаю.

Она закрыла плиту, выпрямилась и снова окинула его настороженным взглядом.

— Думаю, что и это вам должно быть известно.

— Нет, я ничего не знал. Меня некоторое время не было в Англии. Уезжал — сначала в Испанию, потом в Америку.

— Понятно. — Она посмотрела на часы. — Ничего, если я вас оставлю ненадолго? Мне пора идти за Томасом.

— Да, если вы уверены, что я не имею намерения покуситься на ложки.

Его поддразнивания привели ее в хорошее настроение, и она снова улыбнулась.

— Не думаю, что вы способны на такое.

Она была олицетворением здоровья и свежести. Как стакан молока.

— Как вас зовут?

— Хельга.

— Вы шведка?

— Да.

— Арчерам повезло, найти такую помощницу нелегко.

— И мне повезло. Это хорошее место, они ко мне очень добры. Некоторым девушкам плохо живется. Я знаю немало примеров.

— Днем вы, наверное, ходите на занятия?

— Да. Изучаю английский и историю.

— Вы прекрасно освоили английский.

— Еще я изучаю литературу. Сейчас мы проходим Джейн Остен.

Она была так довольна собой, что он засмеялся.

— Ну, Хельга, несите сюда малыша. Может, он и не хочет есть, а я так умираю с голода.

Она почему-то снова покраснела и ушла, оставив его одного в сверкающей чистотой кухне.

Он ждал. Слышал, как она поднялась наверх, вошла в комнату. Потом он услышал ее спокойный голос; затем звук раздвигаемых штор. Он поставил кружку с пивом и, тихонько ступая в своих ботинках на резиновой подошве, пошел назад по коридору. Он открыл дверь и вошел в гостиную. Все та же обитая ситцем мебель, рояль, книжные полки, непритязательные акварели. В камине неоклассического стиля сложены дрова, но огонь не горел. Несмотря на это, в комнате было тепло из-за центрального отопления и сильно пахло гиацинтами.

Царившие здесь чистота и порядок, дух благополучия, достатка и уюта, как и прежде, вызвали в его душе гнев и озлобление. Ему отчаянно хотелось увидеть брошенное вязание со спутанными нитками, разбросанные газеты, собаку или кошку на старой подстилке. Но ничего подобного здесь не было. Лишь размеренное тиканье часов на каминной полке напоминало о ходе времени.

Стараясь не шуметь, он стал крадучись обходить гостиную. На рояле были расставлены фотографии. Мистер Арчер в цилиндре с гордостью показывает какой-то третьестепенный орден, врученный ему королевой в Букингемском дворце; его усы похожи на зубную щетку, на жилете — пятно, на обширном животе. Юная миссис Арчер с весьма неясными чертами в подвенечном платье. Малыш на меховом ковре. И Жаннетт.

Он взял в руки стилизованный портрет и вгляделся в него. Хорошенькая, она всегда была хорошенькая. Даже сексуальная, но как-то по-своему, необычно. Он вспомнил ее ноги, необыкновенно красивые, и ухоженные руки. Но ничего больше вспомнить не мог. Ни ее голоса. Ни ее улыбки.

Он женился на ней, потому что ее родители не хотели, чтобы у нее был внебрачный ребенок. Когда они узнали, что их единственная обожаемая дочь завела роман с отвратительным Оливером Доббсом и фактически живет с ним, весь их аккуратный упорядоченный мирок рассыпался как карточный домик. Миссис Арчер слегла от нервного потрясения, а мистер Арчер, вспомнив недолгие годы, проведенные в армии, выпрямив спину и поправив галстук, пригласил Оливера пообедать в своем клубе в Лондоне.

Оливер, на которого состоявшийся между ними разговор не произвел никакого впечатления, впоследствии описал его совершенно беспристрастно, как сторонний наблюдатель. Даже тогда их беседа казалась ему нереальной, как сцена из старомодного романа.

Жаннетт — наша единственная дочь, начал издалека мистер Арчер. С ней связаны большие надежды. Конечно, не может быть и речи о взаимных упреках, да и не стоит сожалеть о том, что уже произошло. Это для него совершенно очевидно. Он знает, что Оливер из хорошей семьи, учился в престижной школе, и потому какой смысл ему работать в лавке, где торгуют жареной рыбой с картошкой?

Оливер возразил ему, что смысл в этом есть и заключается в том, что он писатель, а эта необременительная работа дает ему возможность заработать на жизнь, чтобы заниматься писательским трудом.

Мистер Арчер снова прокашлялся и завел речь о родителях Оливера. Оливер сказал мистеру Арчеру, что его родители живут в Дорсете и еле сводят концы с концами. Кроме того, они не могут простить его за непослушание. Они всегда жили на скромную пенсию военнослужащего и отказывали себе во всем, чтобы наскрести денег на обучение сына в престижной школе. Когда в 17 лет он ее окончил, они пытались уговорить его заняться каким-нибудь разумным, надежным делом. Например, пойти служить в армию, во флот, стать дипломированным бухгалтером высшей категории, банкиром, юристом. Но он хотел быть только писателем и, по существу, им уже был. Его решение обернулось для них горьким разочарованием. Потерпев поражение, они, что называется, умыли руки, отвернулись от сына, оставив его без гроша в кармане, и упорно не желали больше поддерживать с ним отношения.

На этом тема о родителях Оливера была исчерпана. Тогда мистер Арчер изменил курс и зашел с другой стороны. Любит ли Оливер Жаннетт? Будет ли он ей хорошим мужем?

Оливер ответил, что вряд ли он будет хорошим мужем, поскольку очень беден.

Мистер Арчер прокашлялся в третий и последний раз и перешел к делу. Если Оливер согласится жениться на Жаннетт и стать законным отцом ребенка, мистер Арчер готов позаботиться о, так сказать, материальной стороне дела, чтобы молодые могли жить… гм… хорошо.

Оливер спросил, насколько хорошо? И мистер Арчер уточнил, пристально глядя в глаза Оливера, сидевшего напротив, при этом его нервные пальцы передвигали с места на место бокал, поправляли лежавшие на столе вилки, крошили хлеб. К тому времени, как он закончил свои пояснения, на месте, где стоял его прибор, был хаотический беспорядок, но Оливер понял, что для него все складывается очень неплохо.

Живя в лондонской квартире с Жаннетт и получая ежемесячные поступления на свой банковский счет, он может бросить работу в рыбной лавке и закончить пьесу. У него уже была написана книга, которая все еще находилась у его агента. Но пьеса — это другое дело, ее надо довести до ума, пока она не выела душу как отвратительная раковая опухоль. С ним всегда так. Он никогда не бывает доволен собой, если не живет двойной жизнью. Одна жизнь — реальная, с женщинами, едой, выпивкой и общением с друзьями в пабах; другая жизнь — населенная его персонажами, которые казались более живыми и симпатичными, чем те, с которыми ему приходилось встречаться в реальной жизни. И уж, конечно, более интересными, по его мнению, чем Арчеры.

За обедом в клубе Оливер и мистер Арчер пришли к соглашению, которое потом было скреплено переводными векселями, юридическими бумагами и подписями. Жаннетт и Оливер своевременно вступили в брак, о чем была сделана соответствующая запись в книге актов гражданского состояния, и, похоже, именно это и нужно было Арчерам. Брачный союз просуществовал всего несколько месяцев, и Жаннетт еще до рождения ребенка вернулась в родительский дом. По ее словам, со скукой и одиночеством она еще могла мириться, но терпеть оскорбления и побои было выше ее сил.

Оливер почти не замечал ее отсутствия. Он продолжал жить в ее квартире и спокойно, без помех закончил пьесу. После этого он освободил квартиру, запер дверь, ключ отправил Жаннетт по почте и уехал. Ребенок родился, когда он был в Испании, и там же он прочел в газете недельной давности о гибели жены в авиационной катастрофе в Югославии. Жаннетт к тому времени была для него человеком, когда-то давно встретившимся ему на жизненном пути, и ее гибель не вызвала у него никаких эмоций. Эта женщина осталась в далеком прошлом.

К тому же он заканчивал уже второй роман. Подумав о Жаннетт минут пять, он с облегчением погрузился в мир своих героев, гораздо для него более интересных, которые продолжали жить своей жизнью у него в голове.

Когда Хельга снова сошла вниз, он уже сидел в кухне у окна, спиной к солнцу, с удовольствием потягивая пиво. Дверь отворилась, и она появилась, держа на руках ребенка. Он был больше, чем предполагал Оливер, на нем был красный комбинезон с нагрудником и белый свитер. Волосы у него были рыжеватые с золотистым отливом, как у новеньких пенсов, однако лица не было видно — малыш спрятал его, уткнувшись носом в восхитительную шею Хельги.

Она улыбнулась Оливеру, глядя на него поверх плеча ребенка.

— Он стесняется. Я сказала ему, что у нас гость, и он не хочет на вас смотреть.

Она наклонила голову к малышу.

— Ну же, глупенький, этот дядя хороший. Он будет с нами обедать.

Ребенок недовольно что-то промычал и еще глубже спрятал лицо у нее на груди. Хельга засмеялась, подняла его и посадила в высокий детский стул, чтобы он, наконец, отпустил ее. Наконец, малыш и Оливер посмотрели друг на друга. Томас оказался этаким крепышом с голубыми глазами. Оливеру еще не приходилось общаться с детьми. Никогда. И он сказал:

— Привет.

— Скажи дяде «здравствуйте», Томас, — подсказала Хельга и добавила: — Он не любит разговаривать.

Томас уставился на незнакомого дядю. Одна половина лица у него раскраснелась, наверное, та, что лежала на подушке. От него пахло мылом. Хельга застегнула пластиковый нагрудник сзади на шее, а он, не отрывая глаз, смотрел на Оливера.

Хельга пошла к плите за обедом. Она вынула из духовки пастушью запеканку и брюссельскую капусту. Маленький кусочек запеканки она положила на круглую тарелочку, размяла его вилкой и поставила перед Томасом.

— Ну, теперь ешь, — сказала она, вкладывая ложку ему в руку.

— Он, что, уже сам ест? — спросил Оливер.

— Конечно. Ему два года. Он уже не маленький, да, Томас? Ну-ка покажи дяде, как ты умеешь есть.

В ответ Томас положил ложку. Он, не мигая, смотрел на Оливера голубыми глазами, и Оливер почувствовал некоторую неловкость.

— Давай поедим, — сказал он. Он поставил на стол кружку с пивом, взял ложку Томаса с размятым мясом и картошкой и поднес ее ко рту малыша; рот тут же открылся, и содержимое ложки оказалось внутри. Но и жуя, Томас продолжал неотрывно глядеть на Оливера. Оливер отдал ему ложку. Прожевав то, что было во рту, Томас улыбнулся, обнажив двойной ряд обворожительных белых зубок с застрявшей в них запеканкой.

Ставя перед Оливером тарелку с едой, Хельга заметила его улыбку:

— Ну вот, он признал вас другом.

Она принесла еще одну тарелку и села во главе стола.

— Он очень доброжелательный мальчик.

— А что он делает весь день?

— Играет, спит, днем гуляет в прогулочной коляске. Обычно его вывозит на прогулку миссис Арчер, но сегодня это сделаю я.

— Он любит смотреть картинки в книжках или еще что-нибудь?

— Да, любит, только иногда рвет их.

— А игрушки у него есть?

— А как же. Ему нравятся маленькие машинки и кубики. Вот мягкие игрушки, зайчиков и мишек, к примеру, он не любит. Я думаю, ему не нравится плюш, из которого они сделаны. Понимаете?

Оливер занялся пастушьей запеканкой, которая оказалась горячей и очень вкусной.

— А вы умеете обращаться с маленькими детьми? — спросил он.

— Дома в Швеции у меня есть младшие братья и сестры.

— А Томас вам нравится?

— Да, он славный малыш. — Она подмигнула Томасу: — Томас, ты ведь славный мальчик, да? Он почти никогда не плачет, как некоторые капризули.

— Наверное, ему скучно оттого, что его растят бабушка с дедушкой?

— Он еще слишком мал, чтобы знать, скучно ему или нет.

— Ну, а когда он вырастет?

— Конечно, когда ребенок предоставлен сам себе, ему скучно. Но в Вудбридже есть и другие дети. Он заведет себе друзей.

— А вы обзавелись друзьями?

— Здесь есть еще одна девушка, которая, как и я, приехала сюда изучать язык и помогает по хозяйству за стол и квартиру. Мы вместе ходим на курсы.

— А друг у вас есть?

Она улыбнулась так, что на щеках обозначились ямочки.

— Мой друг остался дома, в Швеции.

— Он, должно быть, скучает без вас.

— Мы пишем друг другу. И потом, это ведь только на полгода. Через шесть месяцев я вернусь в Швецию.

— А как же Томас?

— Я думаю, миссис Арчер подыщет другую девушку вроде меня. Хотите еще запеканки?

Обед продолжался. На десерт девушка предложила фрукты, йогурт и сыр. Томас ел йогурт. Оливер очистил апельсин. Хельга, стоя у плиты, варила кофе.

— Вы живете в Лондоне?

— Да. У меня квартира на первом этаже недалеко от Фулем-Роуд.

— И вы сейчас туда поедете?

— Да. Я неделю провел в Бристоле.

— Вы там отдыхали?

— Ну, кто же ездит отдыхать в Бристоль в феврале? Нет, конечно. Я ездил внести кое-какую правку в мою пьесу, которую ставит театр «Фортуна». Актеры жаловались, что некоторые реплики трудно произносить, язык сломать можно.

— Так вы писатель?

Она широко раскрыла глаза.

— Вы сочиняете пьесы? И их ставят в театре? Вы, наверное, хороший писатель.

— Хотелось бы так думать.

Он клал в рот дольки апельсина. Их вкус и горьковатый запах кожуры напомнил ему об Испании.

— Но главное, что думают другие. Критики и люди, которые платят за то, чтобы побывать в театре.

— А как называется ваша пьеса?

— «Гнутый пенс». Но не спрашивайте меня, о чем она, потому что слишком долго рассказывать.

— Мой друг тоже пишет. Он пишет статьи по психологии для университетского журнала.

— Они наверняка безумно интересны.

— Но это ведь совсем не то, что писать пьесы.

— Не совсем то, конечно.

Томас съел йогурт, и Хельга вытерла ему рот, сняла нагрудник и вынула мальчика из детского стульчика. Он подошел к Оливеру и, чтобы удержать равновесие, оперся руками о его колено. Сквозь поношенные джинсы Оливер ощутил тепло маленьких крепких пальчиков. Томас с любопытством поднял на Оливера глаза и улыбнулся, отчего обнажились ровные белые зубки, а на щеках появились ямочки. Он протянул руку, чтобы потрогать бородку Оливера, который слегка пригнулся, чтобы малыш мог до нее достать. Томас засмеялся. Оливер поднял его и усадил на колено. Он ощутил себя сильным и преисполненным душевного тепла.

Хельга была очень рада всем этим знакам дружеского расположения.

— Ну вот, вы и подружились. Если бы у меня была здесь книжка, вы бы показали ему картинки, пока я соберу посуду и сложу ее в посудомоечную машину. Потом мы пойдем с ним гулять.

Оливер уже решил про себя, что ему пора уходить, но сказал: «Хорошо», и Хельга пошла искать книжку, оставив его наедине с Томасом.

Томасу очень понравилась борода Оливера. Тот поднял малыша и поставил к себе на колени, так что его глаза оказались вровень с глазами Томаса. Мальчик теребил бороду, а Оливер притворно вскрикивал. Томас заливался смехом. Он было снова потянул бороду, но Оливер поймал его руку и удержал в своей.

— Ах ты, разбойник, больно же!

Томас внимательно посмотрел ему в глаза.

— А ты знаешь, кто я? — тихо спросил Оливер, и Томас снова залился смехом, как будто этот вопрос был самой смешной шуткой.

Хельга вернулась с книжкой и положила ее на стол. Книжка была большая, в яркой глянцевой обложке, с картинками, на которых были нарисованы домашние животные. Оливер открыл ее наугад, а Томас уселся к нему на колени и, навалившись грудью на стол, стал рассматривать картинки. Пока Хельга убирала тарелки и выскребала сковороду от остатков пастушьей запеканки, Оливер переворачивал страницы и называл нарисованных животных и прочие предметы, показывал на дом, калитку, дерево и копну сена. Когда они открыли картинку, где была нарисована собака, Томас залаял, а когда увидел корову, то замычал. Все было очень весело и забавно.

Потом пришла Хельга и сказала, что пора им с Томасом идти одеваться для прогулки. Она забрала Томаса и унесла наверх. Оливер остался сидеть в кухне, ожидая их прихода. Он смотрел на идеально прибранную кухню, на идеально ухоженный сад за окном и думал о том, что скоро Хельга уедет и на смену ей приедет другая девушка, тоже на полгода, и так до тех пор, пока Томасу не исполнится восемь лет. Тогда его отправят в какую-нибудь престижную, но, скорее всего, бесполезную подготовительную школу. Он представил, как его сына запустят в конвейер традиционного обучения, где он научится заводить нужных друзей, играть в нужные игры и — Боже сохрани! — никогда не ставить под сомнение необходимость лишенных смысла традиций.

Оливеру посчастливилось этого избежать. В семнадцать лет ему удалось разорвать путы и вырваться на свободу только потому, что у него было непреодолимое желание писать и безудержное, неукротимое стремление идти своим путем.

А как сложится жизнь Томаса?

Вопрос беспокоил Оливера, но он постарался отринуть его как чисто гипотетический. Его совершенно не касается, в какую школу пойдет Томас. Какое ему дело? Он закурил сигарету от нечего делать и снова открыл книжку Томаса. На чистом листе в начале книги аккуратным почерком миссис Арчер было написано черными чернилами:

Томасу Арчеру

В день рождения

От бабушки.

И вдруг это стало делом первостепенной важности. В душе Оливера вспыхнула злоба, и если бы мать Жаннетт стояла с ним рядом, он бы набросился на нее со словами — уж он-то знал, как побольнее ее уязвить, а может, и с кулаками, как уж придется. Он не Томас Арчер, лицемерная сука, он Томас Доббс. Он мой сын!

Когда Хельга спустилась вниз с Томасом на руках, одетым в некое подобие лыжного костюма и шерстяную шапочку с помпоном, Оливер уже надел пальто и ждал ее в прихожей.

— Пора идти, меня уже ждут в Лондоне.

— Конечно.

— Большое спасибо за обед.

— Я расскажу миссис Арчер, что вы заезжали.

— Конечно, скажите, — улыбнулся он.

— Но я не знаю, как вас зовут.

— Скажите просто, что заезжал Оливер Доббс.

— Хорошо, мистер Доббс, — она помедлила, стоя у лестницы, потом сказала: — Мне нужно надеть пальто и вытащить коляску. Вы не подержите Томаса?

— Конечно.

Он взял у нее ребенка, посадил его на плечо.

— Я скоро приду, Томас, — пообещала она, повернулась, пошла по коридору под лестницей и скрылась за стеклянной дверью.

Хорошенькая доверчивая глупышка. Надеюсь, они не слишком будут ее распекать. Ты можешь не спешить, милочка. Держа на руках сына, он пересек переднюю, вышел через желтую дверь, спустился по лестнице и сел в машину.

Хельга услышала, как по улице проехала машина, но ей и в голову не пришло, что это машина Оливера. Когда она вернулась с прогулочной коляской, ни Оливера, ни Томаса нигде не было видно.

— Мистер Доббс?

Он оставил дверь открытой, и дом наполнился жгучим зимним холодом.

— Томас?

Но за дверью был лишь безлюдный тротуар и безлюдная улица.

2. ПЯТНИЦА

Больше всего устаешь тогда, пришла к выводу Виктория Бредшоу, когда слишком мало работы. Это несравненно утомительнее, чем когда дел слишком много, и сегодняшний день тому яркий пример.

В феврале торговля одеждой идет плохо. Вообще говоря, покупают плохо не только одежду, но и все остальное. Рождество осталось позади, а январская распродажа оставила самые грустные воспоминания. Утро еще сулило слабые надежды: робко проглянуло солнце, чуть подморозило, но днем тучи закрыли небо, и теперь было так холодно и сыро, что люди, не совсем лишенные здравого смысла, и носа на улицу не показывали, а сидели дома у камина или в теплых квартирах с центральным отоплением, разгадывали кроссворды, пекли сладкие пирожки или, удобно устроившись, внимали телевизору. Погода не вдохновляла их на раздумья о новом гардеробе к весеннему сезону.

Стрелка часов приближалась к пяти. На улице на смену хмурому дню спешили густые сумерки. Над закругленным окном витрины было написано: «Салли Шарман». Изнутри буквы смотрелись задом наперед, как в зеркале, а дальше за этими иероглифами сквозь пелену дождя видна была Бошамп-Плейс. Прохожие, прячась под зонтиками и уворачиваясь от порывов ветра, старались удержать в руках свертки и пакеты. Поток транспорта застыл на Бромтон-Роуд, ожидая зеленый свет. По ступенькам, которые вели с улицы, в стеклянную дверь магазина вбежала закутанная в непромокаемый плащ женщина, словно спасаясь от преследования. Вслед за ней в магазин ворвался порыв холодного ветра, и дверь с шумом захлопнулась.

Это была Салли в своем черном плаще и огромной шляпе из рыжей лисицы; со словами «ну и денек» она сложила зонт, сняла перчатки и стала расстегивать плащ.

— Ну, как прошла встреча? — спросила Виктория.

У Салли была встреча с молодым дизайнером, который решил заняться оптовой торговлей.

— Неплохо, — сказала она и набросила плащ на подставку для зонтов, чтобы обсох. — Совсем неплохо. Куча новых идей, интересные цвета. Хорошо продуманные модели. Он меня удивил. Я думала, что, поскольку он такой молодой, будут сплошные джинсы и рабочие рубашки, но я ошиблась.

Она сняла шляпу, стряхнула с нее дождевые капли и, наконец, вернула себе привычный облик элегантной длинноногой женщины.

Узкие брюки, заправленные в высокие сапоги, и свитер грубой вязки, который на ком-нибудь другом выглядел бы как старая половая тряпка, на ней смотрелись очень стильно.

Она начала трудовую жизнь в качестве модели и на всю жизнь сохранила долговязую, похожую на жердь фигуру и лицо с безобразными фотогеничными, выступающими скулами. Благодаря своей профессии она всегда проявляла интерес к редакционным статьям модных журналов и, используя накопленные в этой области знания, широкий крут знакомств и природное тяготение к бизнесу, открыла собственный магазин. Ей было около сорока; она была разведена, практична и расчетлива, и гораздо более отзывчива, чем хотела казаться окружающим. Виктория работала у нее почти два года и любила ее.

Салли зевнула.

— До чего ненавижу деловые встречи за обедом! Потом я всегда чувствую себя выбитой из колеи, и весь оставшийся день идет насмарку.

Она засунула руку в свою необъятную сумку и вынула сигареты и вечернюю газету, которую бросила на стеклянный прилавок.

— Ну, а что было здесь?

— Да почти ничего. Я продала бежевую пелерину, кроме того, заходила одна покупательница она полчаса рассматривала со всех сторон пальто из шотландской ткани, но, ничего не купив, ушла; сказала, что ей нужно подумать. Ее смутил воротник из норки. Говорит, что она против убийства животных.

— Скажи ей, мы уберем этот воротник и вместо норки поставим искусственный мех.

Салли прошла за плотную занавеску, отделявшую небольшой офис в глубине магазина, села за письменный стол и стала разбирать почту.

— Знаешь, Виктория, я тут подумала и решила, что сейчас самое время для тебя взять недели две отпуска. Скоро торговля пойдет бойчее, и тогда я уже не смогу отпустить тебя отдохнуть. К тому же у тебя не было отпуска Бог знает сколько времени. Правда, отдыхать в феврале — сомнительное удовольствие, куда бы ты ни поехала. Может, поедешь покататься на лыжах? Или погостишь у мамы в Сотогранде? Как там в феврале в Сотогранде?

— Думаю, ветрено и дождливо.

Салли подняла глаза на Викторию.

— Ты не хочешь брать две недели отпуска в феврале, — сокрушенно вздохнула она, — я поняла это по твоему голосу. — Виктория не стала возражать. Салли снова вздохнула: — Если бы у моей матери был роскошный дом в Сотогранде, я бы ездила к ней в гости каждый месяц, конечно, если б могла. Ты плохо выглядишь, тебе надо отдохнуть. Ты такая худая и бледная. Глядя на тебя, я чувствую себя виноватой, можно подумать, что я перегружаю тебя работой. — Салли открыла очередной конверт. — Мне казалось, мы уже заплатили за электричество. Я даже уверена. Очевидно, это ошибка компьютера. Должно быть, в нем произошел какой-то сбой. С ними это бывает.

Виктория облегченно вздохнула, потому что вопрос о ее неожиданном отпуске в конце февраля был на время забыт. Она взяла газету, которую Салли бросила на прилавок, и от нечего делать стала ее просматривать, лениво переворачивая страницы; ее глаза скользили по сообщениям о происшествиях как серьезных, так и незначительных. В Эссексе наблюдается наводнение, Африке снова угрожают лесные пожары. Пожилой граф женился в третий раз, а в Бристоле в театре «Фортуна» полным ходом идут репетиции новой пьесы Оливера Доббса «Гнутый пенс». Вроде и не было никакой причины, но это крошечное сообщение сразу привлекло ее внимание. Оно было задвинуто в самый конец последней колонки новостей о развлечениях. У него не было ни заголовка, ни фотографии. Просто имя Оливера, которое вдруг бросилось ей в глаза среди мелкого шрифта, как громкий призыв.

— И это последнее предупреждение! Я точно помню, как в прошлом месяце выписывала чек! Виктория? Что ты там рассматриваешь?

— Так, ничего. Крошечное сообщение о человеке, которого я когда-то знала.

— Надеюсь, не о том, что его отправляют в тюрьму?

— Нет, он пишет пьесы. Ты когда-нибудь слышала об Оливере Доббсе?

— Конечно. Он пишет для телевидения. Я видела телеспектакль по одной из его коротких пьес несколько дней назад. Он также написал сценарий к документальному фильму о Севилье. Что он еще сотворил, чтобы попасть в газету?

— Он поставил свою новую пьесу в Бристоле.

— Какой он из себя? — рассеянно спросила Салли, мысли которой еще были наполовину заняты нечеткой работой лондонской электрической компании.

— Обаятельный.

Салли встрепенулась. Она очень интересовалась обаятельными мужчинами.

— И ты-таки попала под его обаяние?

— Мне было восемнадцать, и я была впечатлительна.

— Все мы были впечатлительны в годы нашей юности. Это я не о тебе. Ты и сейчас прелестное дитя, я завидую твоей молодости.

Вдруг она потеряла всякий интерес к Оливеру Доббсу, а также и к этому дню, который тянулся так непозволительно долго. Салли откинулась на спинку стула и зевнула.

— Черт с ним. Давай закроем магазин и пойдем по домам. Слава Богу, еще существуют выходные. Перспектива два дня ничего не делать — ну просто райское блаженство! Сегодня вечером я буду смотреть телевизор, сидя в горячей ванне.

— Я думала, ты куда-то пойдешь.

Личная жизнь Салли была сложной и вместе с тем насыщенной. У нее было несколько приятелей, каждый из которых не подозревал о существовании остальных. Подобно ловкому жонглеру она внимательно следила за их передвижением и, чтобы не перепутать случайно имена, называла их всех одинаково: «дорогой».

— Никуда не пойду. А ты?

— Мне придется идти на вечер к друзьям моей матери. Думаю, ничего интересного там меня не ждет.

— Ну, не скажи. Жизнь полна неожиданностей.

Одно из преимуществ заведения на улице Бошамп-Плейс заключалось в том, что магазин был недалеко от дома. На работу можно ходить пешком. Квартира на Пендлтон Мьюз принадлежала матери, но сейчас в ней жила Виктория. Обычно она получала большое удовольствие от этих пеших прогулок. Если идти кратчайшим путем по узким протоптанным тропинкам, уходило не больше получаса, зато эти прогулки давали возможность размяться, подышать свежим воздухом и получить заряд бодрости в начале и в конце трудового дня.

Но в этот вечер было так холодно и дождливо, что одна только мысль о том, чтобы тащиться в такой дождь и ветер пешком, была просто невыносима; и Виктория в нарушение собственного правила никогда не брать такси легко поддалась искушению, вышла на Бромтон-Роуд и остановила машину.

Из-за одностороннего движения на некоторых улицах и автомобильных пробок она потратила на дорогу домой на десять минут больше, чем если бы шла пешком, и к тому же это обошлось ей весьма недешево — она протянула таксисту фунтовую банкноту, а он дал ей мизерную сдачу. Кроме того, он высадил ее у арки, отделявшей ее дом от проезжей части, так что Виктории пришлось еще пройти по лужам и мокрым блестящим булыжникам мостовой, прежде чем она добралась до спасительной синей двери своей квартиры. Она открыла дверь ключом, вошла в прихожую и зажгла свет; потом поднялась по крутой узкой лестнице, покрытой старым потертым ковром, и, добравшись до верхней ступеньки, оказалась в своей маленькой гостиной.

Оставив у входа зонтик и сумку, Виктория направилась к окну, чтобы задернуть шторы и оставить ночь за окном. В комнате сразу стала уютно и покойно. Она зажгла в камине газ и прошла в крохотную кухоньку вскипятить воду для кофе. Потом включила телевизор, но тут же выключила, поставила на проигрыватель пластинку с увертюрой Россини и направилась в спальню снять плащ и сапоги.

Заглушая Россини, засвистел чайник, требуя внимания. Она заварила в кружке растворимый кофе, вернулась к камину, придвинула поближе сумку и вынула оттуда принесенную Салли газету. И снова нашла сообщение о пьесе Оливера Доббса и постановке ее в Бристоле.

«Мне было восемнадцать, и я была впечатлительна», вспомнила она слова, сказанные ею Салли, но теперь Виктория знала, что, кроме того, она была еще одинокой и уязвимой — созревший плод, готовый от дуновения ветерка оторваться от родной веточки.

И именно Оливер оказался в тот момент под деревом, чтобы, не прилагая никаких усилий, подставить руки и поймать его.

Восемнадцать лет. Первый год в школе искусств. Почти никого не зная, будучи болезненно застенчивой и крайне неуверенной в себе, она была польщена и испугана, когда одна из старших соучениц, вероятно, из жалости, небрежно перебросила ей не очень понятное приглашение на вечеринку.

— Не знаю, что это за вечеринка, но мне сказали, я могу привести с собой кого захочу. Нужно только захватить бутылку чего-нибудь, но мне кажется, ничего не случится, если ты придешь с пустыми руками. Во всяком случае, это хороший способ завести друзей и пообщаться. Давай я напишу тебе адрес. Хозяина зовут Себастьян, но это неважно. Просто приходи, если захочешь. Можно прийти в любое время, это тоже не имеет значения.

Виктория никогда не видела таких приглашений. Она решила, что не пойдет. Вообще-то, она просто трусила. Но в конце концов она все-таки надела чистые джинсы, взяла бутылку лучшего кларета из маминых запасов и отправилась на вечеринку.

В результате она оказалась с этой бутылкой в руке на последнем этаже дома в западном Кенсингтоне. Кругом ни одного знакомого лица. Не прошло и двух минут, как кто-то со словами «Как это мило» освободил ее от кларета, и больше никто не сказал ей ни единого слова. Комната была полна дыма, увлеченных разговором мужчин в каплях пота, девушек с серыми лицами и распущенными, похожими на водоросли волосами. Были даже чумазые малыши, один или два. Есть было нечего, да и пить, после того как она лишилась своего кларета, тоже. Девушки, которая ее пригласила, нигде не было видно, а подойти к тесным группам оживленно разговаривающих людей, расположившихся на полу, диванных подушках и единственном продавленном диване с явно обозначившимися круглыми пружинами, она стеснялась. Пойти же взять пальто и уйти тоже казалось неудобно. В воздухе витал сладковатый предательский запах марихуаны; Виктория стояла в глубине эркера, сосредоточенно размышляя о возможности полицейского рейда, как вдруг услышала, что кто-то рядом сказал: — Мы ведь незнакомы, не правда ли?

Вздрогнув от неожиданности, Виктория обернулась так резко и неуклюже, что чуть не выбила из рук незнакомца стакан.

— Извините…

— Ничего. Почти ничего не пролилось. Если только чуть-чуть, — сказал он великодушно.

Он улыбнулся, стараясь обратить все в шутку, и она благодарно улыбнулась в ответ за хоть какую-то попытку завести с ней дружескую беседу. И еще она была благодарна за то, что из столь удручающей компании единственный человек, который заговорил с ней, не был ни грязным, ни потным, ни пьяным. Напротив, он оказался весьма презентабельным. Даже привлекательным. Очень высокий, стройный, с длинными рыжеватыми волосами, доходящими до ворота свитера, и изысканной аристократической бородкой.

— Вы ничего не пьете?

— Нет.

— Хотите выпить?

Она снова ответила отрицательно потому, что ей пить не хотелось, и потому, что ответь она утвердительно, он мог бы уйти за выпивкой и больше не вернуться.

Ответ приятно удивил его.

— Вот это вам не нравится?

Взглянув на содержимое его стакана, она сказала:

— Я представления не имею, что там у вас.

— Вряд ли кто-нибудь это знает. Но на вкус напоминает… — Он задумчиво сделал небольшой глоток, как профессиональный дегустатор покатал его во рту из стороны в сторону и, наконец, проглотил. — Красные чернила и анисовое драже.

— И как это понравится вашему желудку?

— Узнаем завтра утром.

Он посмотрел на нее с высоты своего роста, и на лбу у него обозначилась складка; похоже, он сосредоточился и пытается что-то понять.

— Стало быть, мы с вами незнакомы.

— Полагаю, что нет. Меня зовут Виктория Бредшоу.

Даже произнося собственное имя, она чувствовала некоторую неловкость, но он, как видно, считал, что никакой причины для смущения или неудобства нет.

— А чем вы занимаетесь?

— Я только что поступила в школу искусств.

— Теперь я понимаю, каким образом вы оказались в такой своеобразной компании. Вам нравится?

— Не очень, — сказала она, поглядев по сторонам.

— Вообще-то, я имел в виду школу искусств. Но если вам здесь не очень нравится, почему вы не идете домой?

— Мне казалось, это было бы невежливо с моей стороны.

Он рассмеялся.

— Знаете, в такого рода компании вежливость котируется не так уж высоко.

— Но я здесь всего десять минут.

— А я не более пяти.

Он допил остатки вина в стакане, запрокинув назад свою импозантную голову и подождав, пока последние капли загадочного зелья стекут к нему в рот, как будто это были последние капли холодного вкусного пива. Потом поставил стакан на подоконник.

— Пошли. Мы уходим.

Он взял ее за локоть и, искусно лавируя между гостями, повел к выходу; без всяких извинений, даже ни с кем не попрощавшись, они покинули квартиру. Когда они оказались на лестничной площадке, она повернулась к нему:

— Я не это имела в виду.

— Что это?

— Я вовсе не хотела, чтобы вы ушли с вечеринки. Я просто сама хотела уйти.

— Откуда вы знаете, что мне не хотелось уйти?

— Но это же вечеринка.

— Я без сожаления покидал такого рода вечеринки много-много лет назад. Ну, ладно, поторапливайтесь, давайте поскорее выберемся на свежий воздух.

Уже на тротуаре в мягком свете летних сумерек Виктория снова остановилась.

— Ну вот, теперь все в порядке.

— И что это должно означать?

— Теперь я могу взять такси и отправиться домой.

— Вы что, боитесь меня? — улыбнулся он.

Виктория опять смутилась.

— Нет-нет, нисколько.

— Тогда почему стараетесь убежать?

— Ни от чего я не убегаю. Просто я…

— Хотите домой?

— Да.

— Нет, это невозможно.

— Почему?

— Потому что сейчас мы едем искать итальянский ресторан, где готовят спагетти или что-то в этом роде. Закажем бутылку настоящего вина, и вы расскажете мне историю своей жизни.

Неожиданно в поле зрения показалось такси, и Оливер поднял руку. Такси остановилось, и он бережно усадил ее в машину, сказав таксисту, куда ехать, и минут пять они сидели в полном молчании. Затем такси остановилось, и он так же бережно высадил ее. Расплатившись с шофером, он повел ее по тротуару к маленькому непритязательному на вид ресторану, где вдоль стен теснилось несколько столиков, а в воздухе висел густой табачный дым и вкусно пахло готовящейся едой. Им отвели столик в углу. Было так тесно, что Оливер с трудом смог поместить свои длинные ноги, чтобы они не мешали снующим между столиками официантам. Он заказал бутылку вина и попросил меню, затем закурил и, обернувшись к Виктории, сказал:

— Давай.

— Давай что?

— Давай рассказывай. Историю своей жизни.

Она улыбнулась.

— Я не имею представления, кто ты такой. Я даже не знаю, как тебя зовут.

— Меня зовут Оливер Доббс. — И добавил очень дружелюбно: — Ты должна рассказать мне все, потому что я писатель. Самый настоящий писатель, которого публикуют, с собственным агентом и огромным превышением кредита в банке. А также непреодолимым желанием слушать. Знаешь, никто не хочет слушать других. Люди лезут из кожи вон, чтобы рассказать о себе, а слушать никто не хочет. Это тебе известно?

Виктория вспомнила своих родителей.

— Думаю, ты прав.

— Вот видишь. Думаешь, но не уверена. Никто ни в чем не уверен. Нужно больше слушать других людей. Сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

— Я думал меньше. Увидев тебя у окна на этой дурацкой вечеринке, я подумал, тебе нет и пятнадцати. Я уже собирался позвонить в социальную службу, которая следит за поведением несовершеннолетних подростков, и сообщить, что один из них, вместо того чтобы сидеть дома, разгуливает ночью по улицам.

Тем временем на стол с глухим стуком опустилась литровая бутылка вина, уже без пробки. Он взял ее и, наполнив бокалы, спросил:

— Ты где живешь?

— На Пендлтон Мьюз.

— Где это?

Она объяснила. Он присвистнул.

— Ничего себе. Я и не думал, что девушки из таких фешенебельных районов идут учиться в школы искусств. Ты, должно быть, очень богата?

— Вовсе нет.

— Тогда почему ты живешь на Пендлтон Мьюз?

— Потому что это дом моей матери, только она сейчас живет в Испании, и я пока поселилась у нее.

— Все любопытнее и любопытнее. А почему миссис Бредшоу в данное время живет в Испании?

— Ее зовут не миссис Бредшоу, а миссис Пейли. Полгода назад мои родители развелись. Мама снова вышла замуж за человека по имени Пейли, а у него дом в Испании, в Сотогранде, потому что он хочет играть в гольф круглый год. — Она решила выложить все сразу. — А отец уехал жить к своей двоюродной сестре, у которой на юге Ирландии есть пришедшее в запустение поместье. Там он грозился выращивать пони для игры в поло; впрочем, он всегда был полон грандиозных замыслов, которые, не будучи человеком дела, не мог осуществить. Мне кажется, что и на этот раз будет то же самое.

— А маленькую Викторию оставили жить в Лондоне?

— Виктории уже восемнадцать.

— Конечно, я помню, она уже взрослая и весьма опытная особа. Ты одна живешь?

— Да.

— Тебе не очень одиноко?

— Уж лучше жить одной, чем с людьми, которые друг друга терпеть не могут.

Оливер состроил гримасу.

— Родители — это тяжкое бремя, как ты считаешь? Мои-то уж точно, правда, несмотря на разлад, до развода у них дело так и не дошло. Они продолжают портить друг другу жизнь в далеком Дорсете, а во всех своих неурядицах, стесненных обстоятельствах, повышении цен на джин и даже в том, что куры плохо несутся, винят меня или правительство.

— Я люблю своих родителей, — сказала Виктория, — и меня очень огорчило, что они перестали любить друг друга.

— У тебя есть братья или сестры?

— Нет. Я у родителей одна.

— Стало быть, позаботиться о тебе некому?

— Я сама прекрасно могу о себе позаботиться.

Он недоверчиво посмотрел на нее.

— Теперь о тебе заботиться буду я, — безоговорочно объявил он.

После этого вечера Виктория не видела Оливера Доббса две недели, и за это время пришла к убеждению, что больше не увидит его никогда. Но снова пришла пятница, и именно в этот вечер, чувствуя себя бесконечно усталой, она вдруг бесповоротно решила заняться весенней уборкой дома, хотя в этом не было никакой необходимости; а потом надумала еще и вымыть голову. И как раз когда она, стоя на коленях возле ванны, смывала волосы под душем, вдруг раздался звонок в дверь. Завернувшись в полотенце, она открыла дверь и увидела Оливера. Виктория так обрадовалась, что тут же заплакала; он вошел, закрыл за собой дверь, заключил ее в объятия и вытер ей лицо концом полотенца. Потом они пошли наверх, он вынул из кармана куртки бутылку вина, а она принесла стаканы, и они, устроившись у газового камина, пили вино. И когда вино было выпито, она пошла в спальню переодеться и расчесать свои длинные светлые, еще влажные волосы. Оливер сидел на краю кровати и смотрел на нее. Потом он повез ее в ресторан ужинать. Не было ни извинений, ни оправданий по поводу его двухнедельного отсутствия. Он был в Бирмингеме — вот и все, что он сказал. Виктории же и в голову не пришло спросить его, что он там делал.

Примерно в таком же духе происходили их встречи и дальше. Он исчезал из ее жизни и появлялся вновь — непредсказуемо, но с удивительным постоянством. И каждый раз, когда возвращался, никогда не рассказывал, где он был. Может быть, на Ибице, на Балеарских островах или в Уэльсе в доме у какого-нибудь нового знакомого. Он был не только непредсказуем, но и до странности скрытен. Никогда не рассказывал о своей работе, и Виктория даже не знала, где именно он живет — знала лишь, что недалеко от Фулем-Роуд, и квартира у него — на первом этаже. У Оливера часто менялось настроение, и пару раз она была свидетельницей ужасной вспышки гнева, с которой он не смог совладать, но ей казалось, что с этим можно мириться, если помнить, что он писатель и настоящий художник. Впрочем, было в нем и много хорошего. Он был веселым, любящим и очень компанейским человеком. Ну, просто добрый старший брат. В то же время он был необычайно привлекателен, почти неотразим.

Когда они не виделись, она убеждала себя, что он работает, воображала его сидящим за машинкой. Он пишет и переписывает, рвет написанное и снова начинает писать, стремясь достигнуть известной только ему одному степени совершенства. Временами у него появлялось немного денег, и он мог потратить их на Викторию. Иногда же не было ни гроша, и тогда Виктория приносила продукты из магазина и готовила ему ужин у себя дома, покупала бутылку вина и короткие сигары, которые, она знала, он очень любит. Как-то был у него период тяжелой депрессии, когда дела шли из рук вон плохо. Работа не ладилась, пьесы и книги никто не хотел покупать, и, чтобы выбраться из этого отчаянного положения, он устроился в небольшое кафе по ночам мыть посуду в автоматической мойке. Через какое-то время дела стали налаживаться, и ему удалось продать пьесу независимому каналу телевидения, но он продолжал работать в кафе — нужны были деньги, чтобы платить за квартиру.

У Виктории не было других приятелей среди мужчин, да они и не были ей нужны. Почему-то она не могла себе представить Оливера с другими женщинами. Причин для ревности у нее не было. Не так уж много давал ей Оливер, но ей хватало.

В первый раз она услышала о Жаннетт Арчер, когда он объявил, что собирается жениться.

Шли первые дни лета, и окна ее квартиры были распахнуты настежь. Внизу миссис Тингли, соседка из четырнадцатой квартиры, высаживала герань в декоративные кадки, а мужчина, который жил через две двери, чистил машину. На крыше дома ворковали голуби, и деревья, уже одетые распустившейся листвой, заглушали доносившийся издалека шум автомобилей. Они сидели на банкетке возле окна, и Виктория пришивала пуговицу к его пиджаку. Пуговица еще держалась, и Виктория предложила прихватить ее, чтобы не оторвалась совсем. Она нашла иголку и нитку, сделала на конце узелок и воткнула иголку в выношенный вельвет, когда Оливер произнес:

— Что бы ты сказала, если бы я объявил тебе, что собираюсь жениться?

Виктория протолкнула иголку, и та вонзилась ей прямо в большой палец. Боль была мгновенной, но мучительной. Она осторожно вытащила иглу и следила за тем, как красная бусинка крови на пальце росла и росла.

— Сунь палец в рот, и побыстрей, иначе ты закапаешь кровью весь пиджак.

Но Виктория не пошевелилась; тогда он схватил ее за руку и сунул ее палец себе в рот. Глаза их встретились.

— И не смотри на меня так, — сказал он.

Виктория смотрела на свой палец. Боль пульсировала в нем, как будто по нему стукнули молотком.

— По-другому я смотреть не умею.

— Ну, тогда хоть скажи что-нибудь.

— Я не знаю, что надо говорить в таких случаях.

— Могла бы пожелать мне удачи.

— Я не знала… что ты… то есть, я не знала, что ты был…

Даже в этот ужасный момент она старалась быть рассудительной, вежливой, тактичной. Но Оливер презирал всяческие недомолвки и грубо перебил ее.

— Ты что же, и не подозревала, что у меня есть кто-то другой? Это, если хочешь знать, прямо строчка из старомодных романов, которые читает моя мать.

— Кто она?

— Ее зовут Жаннетт Арчер. Ей двадцать четыре года, она хорошо воспитана и образованна. У нее прекрасная квартирка, неплохая машина и хорошая работа, и мы живем с ней уже четыре месяца.

— Мне казалось, что ты живешь в Фулеме.

— Вообще, да, но не сейчас.

— Ты ее любишь? — спросила она, потому что ей было просто необходимо это знать.

— Виктория, у нее будет ребенок. Ее родители хотят, чтобы я женился на ней, потому что у ребенка должен быть отец. Это для них очень важно.

— Я всегда думала, что ты не слишком почтительно относишься к родителям.

— Да, это так, если родители вроде моих, нытики и неудачники. Но у этих родителей много денег. А мне деньги очень нужны. Нужны, чтобы иметь время писать пьесы и книги.

Она чувствовала, что вот-вот заплачет. Глаза наполнялись слезами, и чтобы скрыть их от него, она наклонила голову и снова взялась за иголку, но слезы неудержимо текли по щекам и крупными каплями скатывались на вельветовый пиджак. Увидев их, он сказал:

— Не плачь. — Он взял ее за подбородок и поднял заплаканное лицо.

— Я люблю тебя, — сказала Виктория.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Но ты не ждешь ребенка.

Серебряный перезвон каминных часов очень ее удивил. Семь часов. Виктория посмотрела на часы, не веря своим ушам, потом взглянула на часы на запястье. Семь часов. Россини давно умолк, оставшийся в кружке кофе совсем остыл, за окном по-прежнему шел дождь, а через полчаса она должна быть на вечере в Кемдон-Хилле.

Ее охватила легкая паника. Через минуту все мысли об Оливере Доббсе были забыты. Виктория вскочила на ноги и заметалась по дому. Схватила кружку с кофе и отнесла ее в кухню, включила воду в ванной, бросилась в комнату к гардеробу и стала вынимать одну за другой вещи, в которых можно было бы пойти на вечер, но все они казались ей неподходящими. Кое-что она все-таки нашла и теперь стала искать чулки. Подумала, не вызвать ли такси. Или, может быть, позвонить миссис Ферберн и извиниться, сославшись на головную боль? Но тут же отказалась от этой мысли, потому что Ферберны были друзьями матери, и приглашение было выслано заблаговременно, а Виктория всегда боялась кого-нибудь обидеть. Она пошла в ванную, которая уже наполнилась паром, закрыла краны и плеснула в ванну немного душистого масла, и пар смешался с его ароматом. Затем она убрала свои длинные волосы под шапочку, намазала лицо толстым слоем крема, промокнула его бумажной салфеткой и влезла в горячую ванну.

Через пятнадцать минут она снова была на ногах и уже одета. Черная шелковая водолазка и поверх нее свободная блуза с вышитыми фазанами. Черные чулки, черные туфли на очень высоких каблуках. Она подкрасила свои густые ресницы черной тушью, надела серьги, брызнула на себя духами.

Теперь пальто. Она раздвинула шторы, открыла окно и выглянула на улицу, чтобы посмотреть, какая погода. Было очень темно и по-прежнему ветрено, но дождь, казалось, перестал. На улице все было спокойно. Камни мостовой блестели, как рыбья чешуя. В черных лужах отражался свет старомодных уличных фонарей. С улицы под арку заворачивала машина. Она ехала осторожно, как крадущаяся кошка. Виктория выпрямилась, закрыла окно и задернула шторы. Потом сняла висевшее за дверью старое меховое пальто, уютно закуталась в него, ощутив привычный комфорт, проверила, взяла ли она ключи и бумажник, выключила газовый камин и свет во всех комнатах наверху и стала спускаться по лестнице.

Она успела спуститься лишь на одну ступеньку, когда раздался звонок в дверь.

— Черт, — пробормотала она. Наверное, это миссис Тингли пришла попросить молока. У нее в доме всегда почему-то кончалось молоко. И, наверное, она хочет поболтать. Виктория сбежала по лестнице и распахнула дверь.

На другой стороне улицы под лампой был припаркован автомобиль, напомнивший ей крадущуюся кошку. Большой старый «вольво»-универсал. Однако водителя нигде не было видно. Она удивилась и, постояв минуту в нерешительности, пошла было к машине посмотреть, в чем дело, когда из темноты сбоку от двери вышел мужчина и бесшумно направился прямо к ней, отчего у Виктории душа ушла в пятки. Он назвал ее по имени, и сердце ее замерло, как бывает, когда спускаешься в скоростном лифте с двадцать третьего этажа. Ветер нес по улице обрывок газеты. Она слышала, как колотится ее сердце.

— Я не был уверен, что ты все еще здесь живешь.

Она подумала, что в обычной жизни так не бывает. Так бывает только в книгах.

— Я думал, что ты переехала.

Она покачала головой.

— Столько времени прошло, — сказал он.

У Виктории пересохло в горле.

— Да, — подтвердила она.

Оливер Доббс. Она внимательно вгляделась в него, ища перемен, но он совсем не изменился. Все в нем по-прежнему. Те же волосы, та же бородка, светлые глаза, глубокий и ласковый голос. Даже одежда на нем такая же, как прежде: далеко не новая, однако на его высокой худощавой фигуре она отнюдь не казалась потрепанной, а выглядела несколько своеобразно.

— Я вижу, ты куда-то уходишь.

— Да, ухожу и страшно опаздываю. Но… — она отступила назад. — Ты входи, а то на улице холодно.

— Значит, можно войти?

— Можно. — И она снова сказала: — Мне нужно идти, — как будто ее уход был сейчас своего рода аварийным люком, некоей возможностью спастись во вроде бы невозможной ситуации. Она повернулась и стала подниматься по лестнице. Он пошел было за ней, но вдруг замедлил шаги, сказав:

— Я забыл в машине сигареты.

Он метнулся к входной двери и выскочил на улицу. Она ждала его на лестнице. Через минуту он вернулся и закрыл за собой дверь. Она снова пошла вверх по лестнице и, включив свет на верхней площадке, встала спиной к выключенному камину.

Оливер последовал за ней, осторожно и внимательно осматривая уютную комнату, светлые стены, мебель, обитую веселым ситцем с весенними цветами. Угловой буфет из соснового дерева, который Виктория нашла в магазине подержанных вещей и сама привела в божеский вид, ее картины, ее книги.

Он удовлетворенно улыбнулся.

— Здесь ничего не изменилось. Все осталось так, как было. Это здорово, когда ничего не меняется. — Он перевел взгляд на ее лицо. — А я думал, что ты уехала. Вышла за кого-нибудь замуж и переехала. Я был почти уверен, что дверь откроет совершенно незнакомый мне человек. И вдруг появилась ты. Это просто чудо.

Виктория поняла, что совершенно не знает, что сказать. Наверное, я лишилась дара речи, подумала она. Пытаясь найти хоть какие-нибудь слова, она заметила, что тоже оглядывает комнату. Под книжным шкафом был небольшой бар, где она держала скудный набор бутылок с напитками.

— Хочешь что-нибудь выпить? — спросила она.

— Да, очень хочу.

Она положила сумочку и присела на корточки перед баром. Там оказался херес, полбутылки вина, почти пустая бутылка виски. Она вынула виски.

— Боюсь, что выбор небольшой.

— Отлично. — Он взял у нее бутылку. — Я сейчас…

Он исчез в кухне. Он вел себя в ее квартире как дома, будто ушел из нее только вчера. Она услышала звон стекла, шум воды из крана.

— Тебе налить? — крикнул он.

— Нет, спасибо.

Он вышел из кухни со стаканом в руке.

— Где будет вечер, на который ты идешь?

— В Кемдон-Хилле. У друзей моей матери.

— И долго он будет продолжаться?

— Не думаю.

— Ты вернешься к ужину?

Виктория чуть было не рассмеялась, потому что в этом был весь Оливер Доббс — он приглашает ее на ужин в ее собственной квартире.

— Думаю, что да.

— Тогда отправляйся в гости, а я подожду тебя здесь.

Заметив выражение ее лица, он быстро добавил:

— Это важно. Мне нужно поговорить с тобой. И разговор у нас будет долгим.

Его слова прозвучали зловеще, как будто за ним кто-то гнался, например полиция или какой-нибудь головорез из Сохо с пружинным ножом.

— С тобой ничего дурного не случилось?

— Ну, что ты забеспокоилась! Ничего не случилось. — И добавил совсем буднично и спокойно: — У тебя в доме есть еда?

— Есть немного супу. Бекон и яйца. Я могу сделать салат. Или, если хочешь, можем пойти поужинать в ресторан. Здесь совсем рядом есть греческий ресторан, он только что открылся…

— Нет, мы никуда не пойдем. — Он сказал это так решительно, что у Виктории снова возникли дурные предчувствия. А он продолжал: — Я ничего не хотел говорить тебе, пока не выясню, какова у тебя ситуация. Дело в том, что в машине есть кое-кто еще. Нас двое.

— Двое?

Она тут же представила себе или подружку, или пьяного приятеля, или даже собаку.

Вместо ответа Оливер поставил стакан и снова сбежал вниз по лестнице. Она слышала, как он распахнул дверь и зашагал по мостовой. Она вышла на верхнюю площадку и ждала его возвращения. Дверь осталась открытой, и, вернувшись, он осторожно закрыл ее ногой, потому что руки у него были заняты — он держал большой сверток с мирно спящим малышом.

3. ПЯТНИЦА

Было четверть восьмого, когда изнурительный рабочий день подошел к концу и Джон Данбит, наконец, въехал в своей машине на относительно спокойную улицу Кадоган-Плейс через узкий проезд между тесно стоявшими автомобилями и с трудом протиснулся к нужной ему парадной двери, чтобы там припарковаться. Он выключил мотор, погасил свет, протянув руку, взял с заднего сиденья пухлый портфель и плащ. Затем вылез из машины и запер ее.

Он вышел из конторы и начал нелегкий ежедневный путь домой под проливным дождем, но сейчас, спустя полчаса или около того, дождь вроде бы чуть-чуть утих. Было темно и ветрено, и по небу, бронзовому от света городских огней, неслись дождевые тучи, не предвещавшие ничего хорошего. Однако после десяти часов работы в жарком и душном помещении ночной воздух показался ему свежим и бодрящим. Медленно шагая по тротуару с портфелем, стукавшимся о его ногу, он пару раз глубоко вздохнул, набрав полные легкие воздуха, и подставил лицо свежему холодному ветру.

Держа в руках связку ключей, он поднялся по ступеням к входной двери. Дверь была черная, с медной ручкой и почтовым ящиком, которые привратник каждое утро полировал до блеска. В свое время этот старый высокий лондонский дом был переоборудован под квартиры, но в парадном и на лестнице, хотя устланной ковром и содержащейся в чистоте, воздух оставался спертым и затхлым, как в непроветриваемых закрытых помещениях с центральным отоплением. Этот застоявшийся дух встретил его и теперь, как встречал каждый вечер. Он закрыл дверь, толкнув ее задом, забрал почту из почтового ящика и стал подниматься по лестнице.

Джон жил на третьем этаже в квартире, которая очень хитроумно была устроена из главных спален старого дома. Эту меблированную квартиру подыскал для него коллега, когда Джон приехал из Нью-Йорка в Лондон для работы в Европейской штаб-квартире Варбургской инвестиционной корпорации. Он поселился в ней сразу же по прибытии из аэропорта Хитроу. Сейчас, спустя полгода, она стала для него знакомой и привычной. Нет, не домом, но знакомой и привычной. Вполне подходящим жильем для одинокого мужчины.

Он вошел, зажег свет и увидел на столике в прихожей послание от миссис Роббинс, женщины, которую порекомендовал ему привратник для уборки в квартире по утрам. Джон виделся с ней только один раз, в самом начале, когда передал ей ключ и попытался объяснить, что ему от нее нужно. Миссис Роббинс заявила ему, что в объяснениях нет никакой необходимости. Это была величественная дама, которая носила необыкновенные шляпы и использовала свою респектабельность как рыцарские доспехи. В конце встречи ему стало предельно ясно, что не он нанимает ее на работу, а она выясняет, подходит ли он ей для ее услуг. Так или иначе, он, по-видимому, успешно прошел испытание, и она взяла его под свою опеку наряду с еще одним или двумя достойными ее внимания обитателями этого дома. С тех пор он ни разу с ней не встречался, а связь осуществлялась путем обмена посланиями, которые они оставляли друг другу; точно таким же образом каждую неделю производилась оплата ее труда.

Он поставил портфель, бросил плащ на стул и, взяв очередную записку миссис Роббинс, понес ее вместе с почтой в гостиную. Здесь все было выдержано в бежевых и коричневых тонах и все казалось до крайности безликим. На стене висели чужие картины, на полках, примыкавших к камину, стояли чужие книги, и у него никогда не возникало желания что-либо изменить.

Иногда, без всякой видимой причины, он вдруг остро ощущал пустоту своей личной жизни. Потребность в душевном тепле, понимании, любви охватывала его, прорываясь сквозь старательно возведенные им барьеры. В таких случаях его просто захлестывал поток воспоминаний о том, как он приходил домой в сверкающую красотой нью-йоркскую квартиру с белым полом, белыми пушистыми коврами и почти совершенным убранством, которое создавала Лайза — с присущим ей чувством цвета, вниманием к мелочам и полным пренебрежением к банковскому счету своего мужа. Вечером Лайза непременно была дома и ждала его — эти воспоминания относились к началу их совместной жизни — такая красивая, что у него перехватывало дыхание, всегда в чем-то воздушном, и благоухающая сногсшибательными экзотическими духами. Она целовала его, давала ему в руку стакан мартини и вся светилась от радости. Но гораздо чаще, почти всегда, он был рад провести вечер в тишине и покое, как, например, сегодня: не спеша прочитать почту, выпить стаканчик виски, чтобы восстановить силы после трудового дня. Он обошел комнату, включая везде свет, включил электрический камин, который мгновенно высветил горку поленьев, якобы горевших в глубине. Потом задернул коричневые шторы, плеснул в стакан шотландского виски и стал читать записку миссис Роббинс.

Послания ее всегда были кратки и содержали сокращенные слова, что придавало им сходство с важными телеграммами.

«Чистке пропала пара носк. и 2 нос. платка. Звонила мисс Менсфилд, просила вас позвон. сегод. вечер.».

Он стал просматривать остальную почту. Заявление банка, отчет компании, пара приглашений, письмо, посланное авиапочтой, от матери. Отложив эти письма, чтобы прочитать их повнимательнее позже, он сел на ручку кресла, взял телефон и набрал номер.

Она тут же ответила, и голос ее звучал, как и всегда, будто она в страшной спешке едва переводит дух.

— Алло!

— Таня.

— Дорогой мой, я уж думала, ты никогда не позвонишь.

— Извини, я только что вошел и только сейчас узнал, что ты звонила.

— О, бедняжка, ты, должно быть, очень устал. Слушай. Тут возникло одно досадное обстоятельство, из-за которого я не смогу поехать с тобой сегодня вечером. Дело в том, что я сию минуту еду за город. Утром мне позвонила Мэри Колвилль, там должен быть какой-то танец, а одна из девушек заболела, и она в отчаянии из-за своих номеров, и я просто вынуждена была согласиться. Я пыталась отказаться, сказав, что сегодняшний вечер у меня занят, тогда она пригласила и тебя приехать завтра на субботу и воскресенье.

Она остановилась, но не потому, что ей нечего было больше сказать, а потому, что на большее у нее не хватило дыхания. Джон понял, что улыбается. Эти неудержимые потоки слов, нехватка дыхания, ее запутанные дружеские связи придавали ей особое очарование в его глазах главным образом потому, что она была полной противоположностью его бывшей жене. За Таней вечно нужно было следить, чтобы она не разбрасывалась, держать ее в каких-то рамках. Она же была чуть-чуть сумасшедшая, и потому мысль о том, чтобы держать в каких-то рамках Джона, никогда не приходила в ее прелестную пустую головку.

Он посмотрел на часы.

— Если сегодня вечером ты еще хочешь поприсутствовать на обеде в чьем-то загородном доме, то у тебя осталось не так много времени.

— О, дорогой, конечно, я ужасно опаздываю, но это совсем не то, что ты должен был сказать. Тебе следовало бы сказать, что ты бесконечно огорчен.

— Конечно, я очень огорчен.

— И ты завтра утром приедешь туда, да?

— Таня, я не могу. Сегодня мне сообщили, что я должен отправляться на Ближний Восток. Так что вылетаю завтра утром.

— Я этого не вынесу. Сколько ты там пробудешь?

— Всего несколько дней. Самое большее, неделю. Все зависит от того, как пойдут дела.

— Ты позвонишь, когда вернешься?

— Обязательно.

— Я звонила Имоджен Ферберн и сказала, что сегодня вечером быть у нее не могу. Она меня поняла. Она говорит, что очень хочет тебя увидеть, даже если ты приедешь без меня. Любимый, до чего же отвратительно все складывается! Ты в бешенстве?

— Да, в бешенстве, — спокойно заверил он ее.

— Но ты ведь понимаешь?

— Я очень хорошо понимаю. Поблагодари Мэри за приглашение и объясни ей, почему я не приеду.

— Обязательно, конечно, я все ей объясню…

Еще одна присущая ей черта — она никак не могла закончить телефонный разговор. Поэтому он решительно перебил ее:

— Послушай-ка, Таня. У тебя сегодня вечером встреча. Положи трубку, быстро собирайся и поезжай. Если тебе повезет, ты приедешь к Колвиллям с опозданием на два часа.

— О, милый, я тебя обожаю.

— Я позвоню.

— Позвони непременно. — Она зачмокала губами, изображая поцелуи. — Пока…

Положив трубку, он сидел, уставившись на телефон и размышляя о том, почему он не чувствовал разочарования оттого, что прелестная обольстительная девушка променяла его на более соблазнительное приглашение. Он размышлял об этом минуту или две и, в конце концов, пришел к выводу, что это не имеет никакого значения. Он позвонил в ресторан и отменил заказ на столик на сегодняшний вечер; затем допил виски и пошел в ванную принять душ.

Он как раз собирался выйти из дома, чтобы отправится к Фербернам, когда снова зазвонил телефон и вице-президент компании по пути домой в служебном «кадиллаке» решил поделиться с Джоном кое-какими мыслями о предстоящей поездке в Бахрейн. Обсуждение этих новых соображений, сравнение их с первоначальными и запись в блокнот отняли не меньше пятнадцати минут, так что когда Джон, наконец, добрался в Кемдон-Хилл, он опаздывал уже на три четверти часа.

Вечер был в самом разгаре. Вся улица была занята припаркованными машинами. Ему пришлось помыкаться еще минут пять, прежде чем он нашел местечко для своего автомобиля. Затем Джон позвонил в дверь, которая тотчас же распахнулась, и человек в белом пиджаке (вероятно, нанятый на этот вечер) сказал: «Добрый вечер» и пригласил подняться по лестнице.

Это был приятный, знакомый Джону дом, роскошно обставленный, весь устланный коврами и щедро напоенный ароматами тепличных цветов. Пока он поднимался по лестнице, гул голосов становился все громче и громче. Сквозь открытую дверь, которая вела в гостиную Имоджен, он увидел толпу незнакомых людей, одни из которых пили, другие курили, третьи уминали канапе, и все вместе говорили без умолку. На верхней площадке лестницы сидела парочка. Джон улыбнулся, извинился и обошел их. Девушка, как будто извиняясь за то, что они там сидят, сказала:

— Мы вышли, чтобы глотнуть чуточку свежего воздуха.

Возле открытой двери стоял стол для напитков, а за ним — еще один нанятый официант, обслуживавший гостей.

— Добрый вечер, сэр. Что будете пить?

— Виски с содовой, пожалуйста.

— Со льдом, конечно, сэр?

Джон усмехнулся. Это «конечно» означало, что бармен угадал в нем американца, коим он и был на самом деле. Сказав «конечно», он взял стакан и спросил:

— Как мне найти миссис Ферберн?

— Боюсь, вам придется пройти в гостиную и поискать ее там. Как иголку в стогу сена, я бы сказал.

Джон кивнул в знак согласия, сделал большой глоток виски и смешался с толпой гостей.

Все было не так уж и плохо. Его узнавали, с ним здоровались, почти сразу же вовлекали в один из кружков, предлагали бутерброд с лососем, сигару и даже номер лошади, которая будет фаворитом. «Беспроигрышний вариант, старина. В три тридцать завтра в Донкастере». Подошла девушка, которую он едва знал, поцеловала его и, как ему показалось, оставила след от помады на его щеке. Высокий молодой человек с лысиной старика пробрался вперед и сказал:

— Вы ведь Джон Данбит, не так ли? Меня зовут Крамли. Я был знаком с вашим предшественником. Как обстоят дела в банковском мире?

Джон отхлебывал виски маленькими глотками, но стоило ему отвернуться, один из официантов подскочил и вновь наполнил его стакан. Кто-то наступил ему на ногу. Затем появился молодой человек в форменном галстуке, таща за руку упирающуюся девушку. Ей было лет семнадцать, а ее волосы походили на пух одуванчиков.

— Эта девушка хочет с вами познакомиться. Она не сводит с вас глаз.

— Найджел, ты просто ужасен.

К своему величайшему облегчению, Джон, наконец, заметил хозяйку дома. Он извинился и с некоторым трудом пробился сквозь толпу в другой конец комнаты.

— Имоджен.

— Джон! Дорогой мой!

Она была очень красива. Седые волосы, голубые глаза, кожа гладкая, как у молодой девушки. Держалась смело, даже вызывающе.

Он вежливо поцеловал ее, потому что она, очевидно, этого ожидала, подняв к нему прелестное лицо.

— Вечер удался на славу.

— Я очень рада видеть вас. Жаль, что Таня не смогла прийти. Она позвонила, сказала, что должна ехать к кому-то в гости за город. Ужасно жаль. Я так мечтала увидеть вас обоих. Ну, ничего, вы приехали, и это главное. Вы уже видели Реджи? Он ждет-не дождется, когда сможет поговорить с вами о таких скучных вещах, как фондовый рынок или о чем-то в этом роде.

Рядом остановилась пара гостей, хотевших попрощаться с Имоджен.

— Не уходите, — сказала она Джону незаметно и обернулась к гостям, расплываясь в улыбке.

— Дорогие мои, вам и впрямь нужно уйти? Очень огорчительно. Я была безумно рада повидать вас. Приятно слышать, что вам понравилось…

Она снова повернулась к Джону.

— Знаете, Джон, поскольку Таня не пришла и вы без дамы, я хотела бы вас попросить занять разговором одну девушку. Она хороша как картинка, так что не думайте, будто я желаю испортить вам вечер. Беда в том, что она почти никого здесь не знает. Я пригласила ее потому, что она дочь наших самых близких друзей, и мне кажется, она чувствует себя не в своей тарелке. Сделайте доброе дело, будьте с ней поласковее.

Джон, которому его мать-американка с детства прививала правила поведения на светских вечерах (Имоджен об этом знала, иначе никогда не обратилась бы к нему с подобной просьбой), сказал, что рад быть полезным, и спросил, где найти девушку.

Имоджен была небольшого роста. Она встала на цыпочки и обвела взглядом гостиную.

— Она вон там, в углу.

Ее маленькая женственная рука, словно тиски, обхватила его запястье.

— Я провожу вас и представлю ей.

Она тут же приступила к выполнению своего намерения, пробираясь между гостями и ни на минуту не ослабляя своей мертвой хватки. Джон волей-неволей следовал за ней, чувствуя себя громоздким кораблем, которого тянет буксирное судно. Наконец они добрались до места. Это, в самом деле, был тихий уголок в комнате, возможно, потому что находился дальше всего от двери и бара, и совсем неожиданно там оказалось место, где можно постоять, свободно двигать локтями и даже посидеть.

— Виктория.

Она примостилась на ручке кресла и вела беседу с пожилым господином, который, очевидно, собирался на какой-то другой прием, потому что на нем был смокинг и черный галстук. Услышав свое имя, она встала, однако невозможно было сказать, из вежливости перед Имоджен или чтобы избавиться от своего собеседника.

— Виктория, я очень надеюсь, что прерываю не самую увлекательную беседу. Я хочу познакомить тебя с Джоном. К сожалению, его девушка не смогла прийти сегодня, и я прошу тебя быть с ним особенно любезной.

Джон чувствовал неловкость и за себя, и за девушку, но продолжал вежливо улыбаться.

— Он американец и один из самых любимых моих друзей…

Откашлявшись и наспех попрощавшись, пожилой господин в смокинге тоже встал и растворился в толпе гостей.

Она по-прежнему крепко держала его за руку. Вполне возможно, что приток крови к кисти уже прекратился, и через мгновение пальцы у него начнут отваливаться.

— Джон, это Виктория. Ее мать — одна из самых близких моих подруг, и когда мы с Реджи в прошлом году были в Испании, мы провели у нее в Сотогранде несколько дней. Удивительно красивый дом.

Она наконец разжала пальцы. Джон словно освободился от наручников.

— Здравствуйте, Виктория.

— Добрый вечер.

Имоджен неудачно выбрала слова. Девушка вовсе не была хороша как картинка. Но от нее веяло безукоризненной чистотой и свежестью, и Джон с некоторой ностальгией вспомнил американских девушек, с которыми дружил в юности. Волосы у нее были совсем светлые и шелковистые; прямые и длинные, подстриженные умелой рукой, они красиво обрамляли лицо. Голубые глаза, правильные черты лица, длинная шейка и узкие плечи. Ничем не примечательный нос и очень примечательный рот — красивый и выразительный, с ямочкой в одном уголке. Такое лицо легко представить где-нибудь на свежем воздухе — у румпеля под парусом или в начале головокружительного спуска на лыжах, но никак не на коктейле в лондонской гостиной.

— Кажется, Имоджен упомянула Сотогранде?

— Да, верно.

— И давно ваша матушка живет там?

— Скоро три года. А вы были когда-нибудь в Сотогранде?

— Нет, но у меня есть друзья, увлекающиеся гольфом, так они ездят туда при каждом удобном случае.

— Мой отчим играет в гольф каждый день, поэтому он решил там пожить. Их дом совсем рядом с полем для гольфа. Отчим выходит из садовой калитки и сразу оказывается у десятой лунки. Все очень просто.

— А вы играете в гольф?

— Нет. Но там есть и другие развлечения. Можно купаться, играть в теннис, ездить верхом, если нравится.

— А что делаете вы?

— Я не часто выхожу из дома, но когда выхожу, чаще всего играю в теннис.

— Ваша мама приезжает в Англию?

— Да, два или три раза в год. Она обегает все художественные галереи, смотрит шесть спектаклей, покупает кое-что из одежды и снова уезжает.

Он улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. Они помолчали. Тема Сотогранде была исчерпана. Она перевела взгляд на его плечо, а потом снова на лицо, — очевидно, не хотела показаться невежливой. Ему показалась, что она кого-то ждет.

— Вы многих здесь знаете? — спросил он.

— Нет. Вряд ли. Скорее всего, никого, — сказала она. — Очень жаль, что ваша девушка не смогла прийти.

— Ей пришлось поехать за город, как уже сказала Имоджен.

— Да-да. — Она наклонилась, взяла горсть орехов с тарелки, стоявшей на низком кофейном столике, и стала их есть, кладя в рот по одному. — Кажется, Имоджен сказала, вы американец?

— Совершенно верно.

— На слух вы на американца не похожи.

— А на кого я похож на слух?

— На что-то среднее между американцем и англичанином. У вас среднеатлантический выговор. Как у Алистера Кука.[1]

Он был поражен.

— У вас тонкий слух. Моя мать — американка, а отец англичанин, вернее шотландец.

— Стало быть, на самом деле вы англичанин?

— У меня двойное гражданство. Я родился в Штатах, в Колорадо.

— Там живут ваши родители?

— У них ранчо на юго-западе штата.

— Мне трудно представить, где это.

— К северу от штата Нью-Мексико. К западу от Скалистых гор. К востоку от Сан-Хуана.

— Надо будет заглянуть в атлас. Но звучит весьма впечатляюще.

— Место и в самом деле впечатляющее.

— Наверное, на лошади вы выучились ездить прежде, чем научились ходить, да?

— Примерно так.

— Могу себе представить, — сказала она, а у него возникло странное чувство, что она и в самом деле может. — И когда вы уехали из Колорадо?

— Когда мне было одиннадцать лет. Меня послали учиться в школу на восточное побережье. Оттуда я приехал в Англию, в Веллингтон, потому что там в это время находился отец. Затем я поехал в Кембридж, в университет.

— У вас и вправду не только двойное гражданство, но и двойная национальная принадлежность. А что было после Кембриджа?

— Я вернулся в Нью-Йорк и жил там некоторое время, а теперь вот я опять в Лондоне. С лета.

— Вы работаете в американской фирме?

— В американском инвестиционном банке.

— А в Колорадо наезжаете?

— Конечно, как только выпадает возможность. Я не был там какое-то время только потому, что здесь сейчас очень много работы.

— Вам нравится жить в Лондоне?

— Да, очень нравится. — Выражение лица у нее было такое, будто она упорно о чем-то думает. Он улыбнулся. — А вам разве не нравится?

— Нравится. Но я здесь живу и хорошо знаю город, и мне трудно даже представить, что я могла бы жить где-нибудь в другом месте.

Опять разговор иссяк, и воцарилось молчание. И опять ее взгляд стал блуждать, пока не остановился на золотых часах на ее тонком запястье. Для Джона Данбита было непривычно видеть, как хорошенькая девушка, которую он развлекает разговором, смотрит на часы. Он ожидал, что это вызовет у него досаду, но неожиданно для себя решил, что это забавно, хотя и не в его пользу.

— Вы кого-нибудь ждете?

— Нет.

Он подумал, что в лице ее есть некая отстраненность, делающая его непроницаемым для постороннего взгляда; оно спокойное, вежливое, но и недоступное. Ему хотелось знать: она всегда такая, или их общению мешает фатальная невозможность установить дружеский контакт во время светской беседы на коктейле. Чтобы поддержать беседу, она задала ему некоторое количество вежливых вопросов, но трудно сказать, слышала ли она хоть половину его вежливых ответов. Они обменивались банальностями, но ничего не узнали друг о друге. Может быть, именно это ее и устраивает? Он никак не мог решить: она к нему совсем равнодушна или просто застенчива. Кроме того, она снова стала оглядывать полную гостей комнату, как будто мечтала улизнуть; но тогда зачем она вообще пришла? Раздосадованный, он был уже готов отбросить все формальности и прямо спросить ее об этом, но она его опередила, объявив без всяких предисловий, что ей пора уходить.

— Уже поздно, а я здесь уже очень давно. — Кажется, она тут же поняла, что это не очень вежливо с ее стороны. — Извините, я не хотела вас обидеть, я не имела в виду, что именно здесь с вами, я имела в виду вообще на этом вечере. Мне приятно было с вами познакомиться, но я должна идти, уже слишком поздно.

Джон ничего не сказал. Она улыбнулась светлой, вселяющей надежду улыбкой.

— Мне, правда, нужно домой.

— А где находится ваш дом?

— На Пендлтон Мьюз.

— Это совсем рядом со мной. Я живу на Кадоган-Плейс.

— Чудесное место. — В ее голосе уже звучало беспокойство. — Там, должно быть, очень тихо.

— Да, очень тихо.

Она украдкой поставила свой стакан и набросила на плечо ремешок от сумки.

— Ну, так я пойду попрощаюсь.

Вдруг он почувствовал, как его охватывает незнакомое, хотя вполне естественное чувство досады, и сказал себе: «Будь я проклят, если позволю ей так легко от меня отделаться». Во всяком случае, виски он уже допил, Тани, о которой нужно было бы позаботиться, с ним не было, так что вечер потерял для него всякий интерес. Где-то на заднем плане замаячили завтрашний день и поездка в Бахрейн. Ему еще нужно упаковать вещи, проверить бумаги, оставить послание для миссис Роббинс.

— Я тоже ухожу.

— Но вы только что пришли.

Он допил виски, поставил пустой стакан и сказал:

— Я отвезу вас домой.

— Вам вовсе необязательно провожать меня.

— Знаю, что необязательно, но вполне могу вас подбросить.

— Я могу взять такси.

— Зачем вам брать такси, когда нам все равно по пути.

— Право же, вам нет необходимости…

Ему стало надоедать это бессмысленное пререкание.

— Для меня это не проблема. Я тоже не хочу опаздывать. Завтра рано утром я должен успеть на самолет.

— В Америку?

— Нет, на Ближний Восток.

— Что вы там будете делать?

— Разговаривать.

Он взял ее под локоть, и они стали пробираться к двери. Имоджен, с одной стороны, была удивлена тем, как быстро Джон поладил с дочерью ее любимой подруги, с другой — ее раздосадовало, что Джон побыл у нее в гостях совсем недолго.

— Но, Джон, дорогой мой, вы ведь только что пришли.

— Вечер отличный, но я завтра улетаю на Ближний Восток, к тому же утренним рейсом…

— Но завтра суббота. Просто бесчеловечно заставлять человека улетать в субботу. Хотя, я полагаю, такая судьба уготована всем начинающим воротилам бизнеса. Мне очень жаль, что вы не можете побыть у меня подольше.

— Мне тоже очень жаль, но что поделаешь. Нужно.

— Все равно, я очень рада, что вы приехали, очень мило с вашей стороны. Да, вы поговорили с Реджи? Хотя вряд ли, но я ему все объясню, а вы непременно приходите к обеду, когда вернетесь в Лондон. До свидания, Виктория. Очень рада была тебя повидать. Я напишу маме, что ты прекрасно выглядишь.

На площадке лестницы он спросил:

— У вас было пальто?

— Да. Я разделась внизу.

Они спустились вниз. На стульях в прихожей лежала целая гора пальто. Она раскопала свою вышедшую из моды шубку, доставшуюся ей в наследство и довольно поношенную. Джон помог ей надеть ее, а человек в накрахмаленном белом пиджаке открыл перед ними дверь. Они шагнули в продуваемую ветром темноту и зашагали по тротуару туда, где была припаркована его машина.

Стоя перед светофором в конце Черч-стрит, Джон почувствовал, что проголодался. В обед он съел всего один сэндвич и с тех пор совсем ничего. Часы в машине показывали девять. Зажегся зеленый свет, они выехали на широкую улицу и попали в поток автомобилей, двигавшихся на восток к Кенсингтонскому парку.

Он думал о том, что хорошо было бы сейчас пообедать. Он покосился на сидевшую рядом девушку. Ее близость, ее сдержанность были для него загадкой, и ему очень хотелось ее разгадать. Она заинтриговала его; и он вдруг ощутил в себе беспричинное желание преодолеть ее отстраненность и понять, что таится за этим закрытым для постороннего взгляда лицом. У него было такое чувство, что он натолкнулся на высокую стену с надписью «Посторонним вход воспрещен», а за стеной воображение рисовало ему зачарованные сады и манящие тенистые аллеи. Он видел ее профиль на фоне огней, ее подбородок, потонувший в меховом воротнике шубки, и подумал: «А почему бы и нет?»

— Не хотите ли пообедать со мной в каком-нибудь ресторане?

— О, вы очень любезны, — повернувшись к нему, сказала Виктория.

— Я голоден, и если бы вы согласились составить мне компанию…

— Я очень вам благодарна и не хотела бы вас обидеть, но мне нужно домой. Я пообедаю дома. Я обещала.

Уже два раза она повторила слово «дом», и это озадачило его, потому что подразумевало родственников. Интересно, кто ждет ее. Сестра, любовник или, может быть, муж? Все возможно.

— Ну, что ж. Я просто думал, что вы свободны сегодня вечером.

— Вы очень-очень любезны, но я, в самом деле, не могу…

Воцарилось долгое молчание, которое она иногда нарушала, показывая, как лучше проехать к Пендлтон Мьюз. Когда они подъехали к арке, которая отделяла Мьюз от улицы, она сказала:

— Высадите меня здесь. Дальше я пойду пешком.

Но теперь в нем заговорило упрямство. Если уж она не захотела с ним пообедать, то он, по крайней мере, довезет ее до самой двери. Он повернул и направил машину в тесный угол под арку. Автомобиль медленно заскользил между гаражами, окрашенными дверями и кадками, в которых уже скоро расцветут яркие весенние цветы. Дождь перестал, но камни мостовой были мокрые и блестели в свете фонарей, как на сельской улице.

— Какой номер дома?

— В самом конце. Боюсь, что вам трудно будет развернуться. Придется выезжать задом.

— Ничего.

— Вот эта дверь.

В квартире горел свет. Он лился из окон второго этажа и из небольшого окошка в синей входной двери. Она с беспокойством взглянула на верхние окна, как будто ожидала, что вот-вот распахнется окно и высунется чье-то лицо, чтобы сообщить ей плохую новость.

Но ничего не произошло. Она вышла из машины, и то же самое сделал Джон — не потому что ждал, что она пригласит его зайти, а потому что был хорошо воспитан, а хорошие манеры предписывали не просто высадить пассажирку, но и, отперев дверь, вежливо распахнуть ее и тем самым обеспечить безопасность и благополучие дамы.

Она нашла ключ и открыла дверь подъезда. Ей, очевидно, не терпелось скорее подняться по лестнице.

— Огромное спасибо, что вы довезли меня до дома. Вы очень добры, и вам не стоило беспокоиться…

Она замолчала. Сверху явственно донесся плач разобиженного ребенка. Этот плач пригвоздил их к месту. Они посмотрели друг на друга, девушка была удивлена не меньше Джона. Крик продолжался и становился все громче и требовательнее. Джон ожидал какого-то объяснения, но объяснения не последовало. В резком свете, который падал с лестницы, ее лицо неожиданно показалось ему очень бледным. Сдавленным голосом она сказала:

— Доброй ночи.

Он понял, что пора уходить. Подумал про себя: «Черт тебя побери», а сказал:

— Доброй ночи, Виктория.

— Желаю хорошо провести время в Бахрейне.

— Постараюсь. — А про себя подумал: «К черту Бахрейн».

Синяя дверь захлопнулась у него перед носом. Свет за ней погас. Он поглядел на окна. Задернутые шторы хранили тайну. «И тебя тоже ко всем чертям», — подумал он.

Усевшись в машину, он на полной скорости ехал задом всю дорогу назад до поворота на улицу и едва не задел опору арки. Здесь он минуты две посидел спокойно, пытаясь восстановить душевное равновесие и вернуть себе привычное хорошее настроение.

Маленький ребенок. Чей он? Вероятно, ее. Она вполне может иметь ребенка. Вот только сама она выглядит почти ребенком. Но у нее может быть муж или любовник. Девочка с ребенком.

Он подумал: «Надо рассказать об этом Тане. Вот она будет смеяться. Ты не могла поехать на вечер к Имоджен, поэтому я поехал один и провел вечер с девушкой, которая спешила домой к маленькому ребенку».

Понемногу досада и раздражение улеглись, пропал и голод, и он ощутил пустоту и скуку. Он решил отказаться от обеда, поехать домой и съесть бутерброд. Его машина продвигалась вперед, и его мысли продвигались вместе с ней, неспешно переключаясь на завтрашний день, на ранний вылет, на поездку в аэропорт и долгий перелет в Бахрейн.

4. ПЯТНИЦА

Оливер сидел на диване и держал малыша, стоявшего у него на коленях. Когда Виктория поднялась по лестнице, первое, что бросилось ей в глаза, это затылок Оливера и круглое, красное от непрерывного плача, залитое слезами лицо его сына. Малыш, удивленный ее неожиданным появлением, на минуту перестал плакать, а затем, увидев незнакомое лицо, снова залился слезами.

Оливер в надежде отвлечь Томаса стал подбрасывать его вверх, но это не помогло. Виктория положила сумочку и, подойдя к ним поближе, остановилась, расстегивая пальто.

— Он давно проснулся?

— Минут десять назад.

Малыш истошно орал, и Оливеру пришлось повысить голос, чтобы его перекричать.

— Что это с ним?

— По-моему, он хочет есть.

Оливер встал и взял мальчика на руки. На ребенке были хлопчатобумажные брючки и белый свитер, весь измятый. Волосы у него были золотисто-рыжие, спутанные и потные на затылке у самой шеи. Единственное, что удалось узнать Виктории у Оливера перед отъездом к Фербернам, это то, что ребенок — его сын, и ей пришлось довольствоваться только этой скудной информацией. Уезжая, она оставила их вдвоем: малыш мирно спал, Оливер отхлебывал из стакана виски с водой.

А сейчас… Она смотрела на эту сцену с тяжелым сердцем. Ей мало что известно о маленьких детях. Ни разу в жизни ей не приходилось держать на руках ребенка. Чем их кормят? Что им нужно, если они так горько плачут?

— Как его зовут?

— Том.

Оливер снова подкинул его в воздух и постарался повернуть его лицом к Виктории.

— Эй, Том, поздоровайся с Викторией.

Том еще раз взглянул на Викторию и истошным криком дал им знать, что он о ней думает. Она сняла пальто и бросила его на кресло.

— Сколько ему?

— Два года.

— Если он голоден, надо дать ему поесть.

— Это разумно.

Помощи от него не дождешься. Виктория оставила его с малышом и отправилась в кухню поискать что-нибудь подходящее для ребенка. Она внимательно осмотрела полки в буфете, обнаружив там специи, белковую пасту для бутербродов, муку, горчицу, чечевицу, бульонные кубики.

Что он задумал, вернувшись в ее квартиру, в ее жизнь после трехлетнего молчания? Что он делает здесь с ребенком? Где мать Тома?

Конфитюр, сахар, овсяные хлопья. Пачка, купленная ее матерью во время ее последнего приезда в Лондон. Помнится, она собиралась испечь какой-то особенный пирог.

— Он будет есть кашу? — крикнула Виктория.

Оливер не ответил, потому что не слышал ее из-за истошных воплей сына. Виктории пришлось подойти к открытой двери и повторить вопрос.

— Думаю, да. Мне кажется, он будет есть что угодно.

Едва сдерживая раздражение, Виктория вернулась на кухню, поставила на огонь кастрюльку с водой, всыпала туда овсяных хлопьев и нашла миску, ложку и кувшин молока. Когда каша закипела, она уменьшила огонь, вернулась в гостиную и увидела, что ее гостиную полностью оккупировал Оливер, она перестала быть в ней хозяйкой. Повсюду были следы его пребывания: его виски, его пустой стакан, его окурки, его ребенок. На полу валялась детская курточка, подушки на диване либо смяты, либо распластаны, воздух звенел от отчаянных воплей разобиженного малыша.

Это было невыносимо.

— Хватит, — сказала Виктория и решительно взяла Томаса на руки. Слезы градом катились у него по щекам.

— Последи, чтобы каша не пригорела, — бросила она Оливеру, понесла Томаса в ванную комнату и поставила его на пол. Внутренне приготовившись к самому худшему в виде переполнившегося влагой памперса, она расстегнула брючки Тома и обнаружила, что никакого памперса в них нет, а брючки совершенно сухие. В ее бездетном доме, естественно, не нашлось горшка, но, проявив чудеса изобретательности, ей, наконец, удалось уговорить его помочиться в унитаз. Почему-то это скромное свершение положило конец слезам.

— Вот и умница.

Он поднял к ней заплаканное лицо и неожиданно улыбнулся обезоруживающей улыбкой. Затем он взял губку и стал ее жевать, а Виктория, преисполнившись благодарности за то, что он перестал плакать, не стала ее отнимать. Она застегнула ему брючки, умыла его и повела на кухню.

— Он сходил в туалет.

Оливер уже опорожнил бутылку виски, которую оставила ему Виктория. Он стоял со стаканом в одной руке и с ложкой в другой, помешивая ею кашу.

— Она, вроде бы, уже готова.

Каша и в самом деле была готова. Виктория положила немножко каши в миску, полила ее молоком, села за кухонный стол, посадив Тома себе на колени, и дала ему ложку. Он не заставил себя ждать. После первой ложки она поспешно потянулась к чайному полотенцу и обмотала его вокруг шейки малыша. Через минуту миска была пуста, и Том, видимо, рассчитывал получить еще.

Оливер отошел от плиты:

— Я выйду на минутку, — сказал он.

Виктория встревожилась: у нее возникло подозрение, что если он уйдет, то уже не вернется и она останется с малышом одна.

— Тебе нельзя уходить.

— Это почему?

— Потому что ты не можешь оставить меня с малышом. Он ведь совсем меня не знает.

— Он точно так же не знает и меня, но, тем не менее, по-видимому, доволен жизнью и уплетает кашу за обе щеки. — Оливер оперся ладонями о стол и, наклонившись, поцеловал ее. В первый раз за три года, но последствие от поцелуя было до боли знакомо. В груди что-то растаяло, а внизу живота что-то замерло и опустилось. Сидя за столом с его ребенком на коленях, она подумала: «Нет, только не это».

— Я всего на пять минут. Хочу купить сигареты и бутылку вина.

— Но ты вернешься?

— До чего же ты недоверчива! Да, я вернусь. Теперь тебе будет не так-то легко от меня отделаться.

На самом деле он отсутствовал минут пятнадцать. Когда он вернулся, в гостиной все было прибрано, подушки на диване взбиты и расставлены по местам, пальто повешены на место, а пепельницы освобождены от окурков. Он нашел Викторию в кухне, где она, надев передник, мыла салат.

— А где Томас?

Она не обернулась.

— Я уложила его в свою кровать. Он больше не плачет. Наверное, он скоро снова заснет.

Оливер решил, что повернутый к нему затылок выражал непримиримость. Он поставил пакет с бутылками и, подойдя к ней, повернул ее к себе лицом.

— Ты сердишься?

— Нет, просто беспокоюсь.

— Сейчас я все объясню.

— Придется.

Она снова повернулась к мойке и занялась салатом.

— Я не стану ничего объяснять, пока ты не будешь слушать как полагается. Брось свой салат, иди сюда и сядь.

— Мне казалось, ты проголодался. Уже очень поздно.

— Неважно, сколько сейчас на часах. У нас впереди масса времени. Ну же, иди сюда, сядь рядом.

Он купил бутылку вина и еще одну бутылку виски. Пока Виктория развязывала фартук и водворяла его на место, он нашел кубики льда и налил в стаканы виски. Она ушла в гостиную, и он пошел вслед за ней. Виктория сидела на низенькой табуретке спиной к камину. Она не улыбнулась ему. Он подал ей стакан и поднял свой.

— Ну, что, за встречу?

— Хорошо, за встречу. — Тост, как будто, был безобидный.

Стакан обжигал холодом пальцы. Она отпила немного и почувствовала себя лучше. Во всяком случае, была почти готова услышать то, что собирался сказать Оливер.

Он уселся на край дивана и посмотрел ей в глаза. На нем были джинсы с художественными заплатами на коленях и поношенные, все в пятнах, замшевые ботинки. Виктория невольно задумалась о том, на что он мог потратить плоды своего писательского успеха. Возможно, на виски. Или на дом в более благоприятном районе Лондона, нежели задворки Фулем-стрит, где он жил прежде. Она подумала о большом «вольво», стоявшем у ее дверей. Вспомнила золотые часы на его длинном тонком запястье.

— Нам нужно поговорить, — сказал он снова.

— Говори.

— Я думал, ты вышла замуж.

— Это ты уже говорил. Когда я открыла дверь.

— Но ты не замужем.

— Нет.

— А почему?

— Не встретила человека, за которого хотела бы выйти замуж. А может быть, не нашла человека, который хотел бы взять меня в жены.

— Ты продолжаешь учиться в художественном колледже?

— Нет, я бросила его через год. Учеба шла плохо. У меня был небольшой талант, но, чтобы стать художником, этого мало. Ничто так не удручает и не отбивает охоту к учению, как недостаток таланта.

— И чем же ты сейчас занимаешься?

— Работаю. В магазине женского платья на Бошамп-Плейс.

— Не Бог весть что.

Виктория пожала плечами.

— Ничего, сойдет и это. — На самом деле они должны сейчас говорить не о Виктории, а об Оливере.

— Оливер…

Но он не хотел слушать ее вопросы, возможно, потому, что еще не решил для себя, как на них отвечать, и поспешно перебил ее.

— Как прошел вечер?

Виктория поняла, что он всячески увиливает от разговора. Она пристально взглянула на него, а он встретил ее взгляд с невинным видом, за которым таилась настороженность. И она подумала: «Какая разница? Ведь он сказал, что у нас масса времени, целая вечность. Рано или поздно ему придется все объяснить». И ответила:

— Как обычно. Много гостей. Много спиртного. Все разговаривают ни о чем.

— А кто привез тебя домой?

Она очень удивилась. Неужели он так этим заинтересовался, что даже решил спросить ее? А потом вспомнила, что его всегда интересовали люди, неважно, знал он их или нет и нравились ли они ему. Часто в автобусах он прислушивался к разговорам. Любил заводить беседу с незнакомыми людьми в барах и официантами в ресторанах. Что бы с ним ни происходило, он все заносил в свою цепкую память, перемалывая и переваривая все это, с тем чтобы когда-нибудь позже оно вошло в написанные им книги или пьесы в виде обрывка диалога или целого события.

— Один американец.

— Какой американец? — тут же заинтересовался он.

— Просто американец.

— То есть лысый, средних лет тип, обвешанный камерами и фотоаппаратами? Серьезный? Искренний? Ну, давай выкладывай. Ты же должна была что-нибудь заметить.

Конечно, Виктория заметила. Он был высокий, хотя и не такой, как Оливер, но более плотного телосложения, широкоплечий, подтянутый. Он выглядел так, словно в свободное время до изнеможения играет в сквош или по утрам бегает трусцой по парку в кроссовках и теплом тренировочном костюме. Курчавые жесткие волосы, которые, если их коротко не стричь, выходят из повиновения. Но у него волосы были искусно подстрижены, возможно, самим мистером Трампером или каким-нибудь другим известным мастером в одном из самых престижных мужских парикмахерских салонов Лондона. Его голову, которой мастер придал прекрасную форму, они облегали, как мягкий плюш.

Она вспомнила выразительные черты лица, загар и чудесную белозубую американскую улыбку. Почему у всех американцев такие красивые зубы?

— Нет, он совсем не похож на нарисованный тобой портрет.

— А как его зовут?

— Джон, фамилию не помню. Не расслышала, когда миссис Ферберн представляла нас друг другу.

— Ты хочешь сказать, что сам он ни разу ее не назвал? Тогда он не стопроцентный американец. Они без конца напоминают тебе, как их зовут и чем они занимаются, даже не спрашивая, хочешь ли ты с ними знакомиться или нет. «Хай! — он прекрасно сымитировал нью-йоркский акцент. — Джон Хакенбекер. „Консолидейтед алюминиум“. Очень рад за вас, что вы познакомились со мной».

Неожиданно для себя Виктория улыбнулась. Ей вдруг стало стыдно, как будто она обязана была вступиться за молодого человека, который привез ее домой в своем элегантном «альфа-ромео».

— Ты ошибаешься. Он совсем не такой. К тому же завтра улетает в Бахрейн, — добавила она, как будто это могло послужить очком в пользу американца.

— А-а. Так он в нефтяном бизнесе.

Виктория начала уставать от его нападок.

— Понятия не имею.

— Кажется, ты на удивление мало узнала о своем новом знакомом. О чем же вы тогда говорили, черт возьми?

Вдруг его осенило, и он улыбнулся.

— Кажется, я знаю. Вы говорили обо мне.

— О тебе я уж, конечно, не говорила. Но думаю, сейчас самое время, чтобы ты рассказал о себе. И о Томасе.

— А при чем здесь Том?

— Ладно, Оливер, не увиливай.

Он засмеялся, заметив ее раздражение и досаду.

— Не очень-то я любезен, да? А ты скоро лопнешь от любопытства. Ну, так знай: я его украл.

Это признание было настолько хуже всех ее опасений, что Виктория, сделав глубокий долгий вдох, едва не задохнулась. Немного успокоившись, она спросила:

— У кого ты его украл?

— У миссис Арчер, матери Жаннетт. Бывшей моей тещи. Ты ведь не знаешь, что Жаннетт погибла в авиакатастрофе в Югославии вскоре после рождения Тома. С тех пор ее родители взяли Томаса к себе. У них он и жил все это время.

— Ты его навещал?

— Нет. Никогда у них не был. И никогда его не видел. Сегодня увидел в первый раз.

— А что же произошло сегодня?

Он допил виски. Потом встал и направился в кухню налить еще. Она слышала, как звякнула бутылка о стакан, как попадали в стакан кубики льда, как он открывал и закрывал кран. Через некоторое время он вернулся и сел на прежнее место, откинувшись на пухлые диванные подушки и вытянув перед собой длинные ноги.

— Всю неделю я был в Бристоле. У меня там готовится к выпуску пьеса в театре «Фортуна». Уже идут репетиции, но мне нужно было поработать над ней с продюсером, кое-что переписать в третьем акте. Сегодня утром, направляясь в Лондон, я всю дорогу думал о пьесе. Я не особенно смотрел по сторонам и неожиданно увидел указатель «Вудбридж», а это тот самый городок, где живут Арчеры. И я подумал: «А почему бы не заехать к ним?» Свернул с шоссе и решил нанести им визит. Можно сказать, это был каприз. Или указующий перст судьбы, которая вдруг вытянула свою грязную руку.

— Ты виделся с миссис Арчер?

— Нет. Миссис Арчер уехала в Лондон, чтобы купить простыни или еще что-то в фешенебельном универмаге «Херродс». Но дома была девушка по имени Хельга, которая помогает миссис Арчер по дому. Ее не пришлось долго уговаривать, чтобы она пригласила меня в дом пообедать.

— Она знала, что ты отец Тома?

— Нет.

— И что было дальше?

— Дальше она усадила меня за кухонный стол и отправилась наверх за Томасом. Потом мы все вместе обедали. Она накормила нас простой здоровой пищей. Все в доме было просто и здорово и казалось безупречно чистым, как будто пропущенным через стерилизатор. Весь дом походил на огромный стерилизатор. В нем не было ни собаки, ни кошки, ни одной достойной чтения книги. Стулья выглядели так, будто никто никогда на них не садился. Сад со множеством безобразных цветочных клумб смахивал на кладбище, а дорожки были такими прямыми и ровными, будто их проложили с помощью линейки. Я совсем было позабыл о бездушности этого дома.

— Но для Тома он был родным домом.

— Я задыхался в нем. Тому тоже предстояло в нем задыхаться. У него была книжка, где на первом листе была надпись: «Томасу Арчеру от бабушки». И это было последней каплей — ведь он не Томас Арчер, а Томас Доббс. Так вот, девушка пошла за коляской, чтобы вывезти Тома на прогулку, а я взял его на руки, усадил в машину, и мы уехали.

— А Том не возражал?

— Да вроде бы нет. Скорее, он был доволен. По дороге мы где-то остановились возле небольшого парка, и там он погулял. Мы покачались на качелях, поиграли в песочек. К нему подошла собачка и поговорила с ним. Потом пошел дождь, так что я купил ему печенье, мы сели в машину и вернулись в Лондон. Я отвез его к себе домой.

— Я не знаю, где ты живешь.

— По-прежнему в Фулеме. Тот еще район. Ты там никогда не была, я знаю. Но это не квартира для жилья, а место работы. Полуподвал, довольно неприглядное местечко, и хотя я договорился с одной солидной женщиной родом из Вест-Индии, живущей на втором этаже, что она будет приходить и убирать квартиру раз в неделю, думаю, что от этого лучше не станет. Во всяком случае, я привез туда Тома, и он, к моему облегчению, уснул у меня на кровати. Затем я позвонил Арчерам.

Рассказал он все это легко, как бы мимоходом. Оливер никогда не знал нравственных сомнений и страха причинить боль другим, но Виктории чуть не стало дурно.

— Оливер, ну как ты мог?

— А что такого? Почему бы мне не взять его с собой? В конце концов, он мой ребенок.

— Но она, наверное, беспокоится, места себе не находит.

— Я же сказал ее девушке, как меня зовут. Миссис Арчер знает, что он со мной.

— Но…

— Знаешь, что я тебе скажу? Ты сейчас очень напоминаешь мне мать Жаннетт. Можно подумать, что у меня в голове одни только дурные намерения. Как будто я хочу навредить своему ребенку, вышибить ему мозги, ударив головой о кирпичную стену, или что-то в этом роде.

— Я вовсе так не думаю. Просто мне очень ее жаль.

— Не нужно ее жалеть.

— Но она хочет, чтобы он был с ней.

— Да, конечно, хочет, но я сказал ей, что пока я сам буду о нем заботиться.

— А можешь ли ты? Я имею в виду по закону. Не обратится ли она в полицию, к адвокатам или в верховный суд?

— Она уже угрожала мне обратиться во все эти инстанции. Судебная тяжба, суд по делам опеки — все это в течение десяти минут она вдалбливала мне в голову. Но, видишь ли, она ничего не может сделать. И никто не может. Он мой ребенок. Я его отец. И я не преступник и имею полное право заботиться о нем.

— Но в этом-то все и дело. Ты не сможешь заботиться о нем.

— Все, что от меня требуется, — это обеспечить ему дом, приличное содержание и условия для его воспитания.

— В полуподвале в Фулеме?

Наступило долгое молчание, пока Оливер задумчиво и с особым тщанием тушил сигарету в пепельнице.

— Вот почему, — наконец сказал он, — я здесь.

Итак, все сказано. Карты раскрыты. Вот почему он приехал к ней.

— По крайней мере, теперь ты честен со мной, — сказала она.

— Я всегда честен, — возмутился Оливер.

— Ты хочешь, чтобы я заботилась о Томе?

— Мы могли бы заботиться о нем вместе. Ты ведь не хочешь, чтобы я отвез его в мою сырую грязную квартиру?

— Я не могу заниматься с ним.

— Почему?

— Я работаю. Я каждый день хожу на работу. И в моей квартире нет комнаты для ребенка.

— И еще — что скажут соседи? — ехидно подсказал он.

— Соседи тут ни при чем.

— Можешь сказать им, что я твой кузен из Австралии. Можешь также сказать, что Том мой сын от туземной женщины.

— Брось свои шуточки, Оливер. Ничего смешного тут нет. Ты украл собственного ребенка. Почему он не заливается горючими слезами от горя и испуга, мне совершенно непонятно. Миссис Арчер очень расстроена, это очевидно, так что в любой момент мы можем ожидать у нашей двери полицию, а ты только и делаешь, что отпускаешь дурацкие шуточки.

Лицо его стало серьезным и замкнутым.

— Если ты вправду так думаешь, тогда я заберу мальчика и уеду.

— Да не в этом дело. Просто ко всему случившемуся ты должен отнестись серьезно.

— Хорошо. Буду серьезен. Посмотри на меня, сейчас у меня самый серьезный вид.

Виктория даже не улыбнулась.

— Ладно, не злись. Я никогда бы к тебе не приехал, если б знал, что ты так рассердишься.

— Я не знаю, зачем ты вообще приехал.

— Потому что считал тебя как раз тем человеком, который мне поможет. Я думал о тебе и хотел сначала позвонить, но потом я представил себе, как к телефону подходит незнакомый мне человек или, что еще хуже, чопорный муж — и что я ему скажу? «Говорит Оливер Доббс. Известный писатель и драматург. У меня с собой маленький ребенок, заботу о котором я хочу поручить вашей жене». Вряд ли это было бы приятным сюрпризом.

— А что бы ты сделал, если бы меня не было дома?

— Не знаю. Придумал бы что-нибудь. Но ни за что не повез бы Тома обратно к Арчерам.

— Возможно, тебе бы пришлось вернуться к ним. Ты не можешь обеспечить ему надлежащий уход.

Но Оливер перебил ее, словно не слышал, что она ему говорила.

— Послушай, у меня есть план. Я уже говорил тебе, что положение Арчеров весьма шаткое, но все же можно предположить, что они разовьют бурную деятельность. А это может осложнить нам жизнь. Думаю, нам нужно уехать из Лондона. Ненадолго, конечно. В Бристоле скоро пойдет моя пьеса, но там мне делать уже нечего. Я сделал все, что мог. Премьера состоится в понедельник, а после этого о ней будут судить критики и широкая публика. Так что давай уедем. Ты, я и Том. Просто дадим деру. Махнем в Уэльс или на север Шотландии, или в Корнуолл навстречу весне. Мы…

Виктория смотрела на него и не верила своим ушам. Она была возмущена, оскорблена, потрясена до глубины души. Он что, воображает — в самом деле воображает, — что у нее нет ни капли гордости? Ему даже в голову не приходит, какую страшную боль он причинил ей! Три года назад Оливер Доббс исчез из ее жизни, одним махом разбив все, оставив ее в полном одиночестве собирать в меру своих сил разлетевшиеся осколки. А теперь она снова ему понадобилась — для того, чтобы заботиться о его ребенке. И вот он уже сидит и строит планы, стараясь соблазнить ее, уверенный в том, что рано или поздно ему удастся сломить ее сопротивление.

— Никаких туристов, свободные дороги. Нам даже не придется регистрироваться в гостиницах, которые сейчас нуждаются в постояльцах, и поэтому будут принимать нас с распростертыми объятиями…

Он продолжал строить планы, рисуя картины синих морских просторов и полей, поросших желтыми нарциссами, извилистых проселочных дорог — такое вот беспечное бегство от досадных осложнений. А она слушала и дивилась его эгоизму. Ради минутной прихоти он увез своего сына. Захотел какое-то время подержать его подле себя. Но ему нужен человек, который заботился бы о ребенке. И вот, пожалуйста, Виктория. Все очень просто, как незамысловатая арифметическая задача.

Наконец он замолчал. Лицо его светилось энтузиазмом. Он был уверен, что не может быть никаких возражений против столь радужной перспективы. Немного помолчав, Виктория спросила, потому что ей очень важно было знать:

— Интересно, почему ты подумал обо мне?

— Наверное потому, что ты это ты.

— Ты хочешь сказать глупая?

— Нет, не глупая.

— Тогда готовая все простить.

— Ты просто не можешь быть другой. Этого у тебя не отнимешь. Кроме того, нам было хорошо вместе. Совсем неплохие были времена. И ты была рада меня видеть, я в этом уверен. Иначе ты бы не впустила меня в дом.

— Оливер, не все душевные раны выставляют напоказ.

— И что это должно означать?

— Наверное, в наказание за мои грехи я любила тебя. И ты это знал.

— Видишь ли, — осторожно напомнил он, — я никого не любил. И ты это знала.

— Кроме себя самого.

— Возможно. И своей работы.

— Я не хочу, чтобы кто-то причинял мне боль. Я не желаю больше страдать.

На губах его появилась улыбка.

— Очень решительное заявление.

— Я никуда с тобой не поеду.

Он ничего не ответил, но не отводил своих светлых немигающих глаз от ее лица. От сильного ветра в окнах задребезжали стекла. На улице завели машину. Женский голос окликнул кого-то по имени. Возможно, они собирались к кому-то в гости. Издалека доносился приглушенный шум уличного движения.

— Ты не можешь на всю оставшуюся жизнь оградить себя от душевных травм. В противном случае тебе придется отказаться от всякого рода общения.

— Я только говорю, что не хочу, чтобы ты причинял мне боль. У тебя это слишком хорошо получается.

— И это единственная причина, почему ты не хочешь с нами ехать?

— Я думаю, одной этой причины вполне достаточно, но есть и другие, более практического характера. Во-первых, я работаю.

— Продаешь одежду каким-то дурочкам. Позвони в магазин и отпросись, придумай какой-нибудь повод. Скажи, у тебя умерла бабушка или что у тебя появился ребенок… и это, кстати, будет почти правдой. Подай заявление об уходе. Я теперь богат. Я о тебе позабочусь.

— Это ты мне уже обещал. Давным-давно. Но обещание не выполнил.

— У тебя поразительная память.

— Некоторые вещи очень трудно забыть.

Ее маленькие каминные часы мелодичным звоном пробили двенадцать. Виктория поднялась, поставила рядом с ними пустой стакан и увидела в зеркале Оливера, который наблюдал за ней, глядя в зеркало, висевшее на противоположной стене.

— Ты боишься? Может быть, дело в этом? — спросил он.

— Да.

— Меня или себя?

— Обоих. — Она отвела глаза от зеркала. — Пойдем-ка ужинать.

Было уже двенадцать часов, когда они закончили свой импровизированный ужин, и Виктория вдруг почувствовала такую усталость, что, казалось, у нее не хватит сил собрать и вымыть грязную посуду. Оливер вылил к себе в стакан остатки вина и собирался закурить еще одну сигарету, видимо, на сон грядущий, но Виктория отодвинула стул и сказала:

— Я иду спать.

Оливер слегка удивился.

— Ты не слишком-то дружелюбна.

— Ничего не могу поделать. Такая уж есть. Если я сейчас же не лягу, я засну стоя.

— А что, по-твоему, должен сделать я?

— Я вовсе не хочу, чтобы ты что-нибудь делал.

— Я вот что имел в виду, — терпеливо разъяснил он, как будто она вела себя в высшей степени безрассудно. — Ты хочешь, чтобы я уехал к себе домой в Фулем? Или чтобы я ночевал в машине? Или ты хочешь, чтобы я разбудил Томаса и увез его в ночь и никогда не появлялся у твоего порога? Скажи.

— Ты не можешь увезти Томаса. Он спит.

— Тогда я поеду ночевать в Фулем, а Том останется с тобой.

— Этого ты тоже не сделаешь. Вполне возможно, что ночью он проснется и испугается.

— В таком случае я остаюсь здесь, — заявил он с таким видом, как будто он, так и быть, готов терпеть любые неудобства. — Где прикажешь мне спать? На диване? На каком-нибудь комоде? На полу перед дверью в спальню, как старому псу или преданному рабу?

Она решила не вступать с ним в саркастические пререкания.

— В гардеробной есть диван. Там все заставлено чемоданами с мамиными вещами, которые она надевает, приезжая в Лондон, но диван больше в длину, чем софа в гостиной. Я пойду приготовлю тебе постель.

Виктория оставила Оливера с неизменной сигаретой, стаканом вина и горой грязной посуды. В тесной гардеробной она нашла подушку и шерстяное одеяло. Отодвинув от дивана коробки и уложенные на них стопки вещей, она накрыла его чистой простыней. В комнате было душно и слегка пахло средством против моли (возможно, от маминой шубы?); она распахнула настежь окно, и шторы сразу заколебались от холодного сырого воздуха, который ворвался из царившей за окном темноты.

Из кухни доносились звуки — похоже, Оливер решил либо сложить, либо даже вымыть посуду. Виктория удивилась, ибо он никогда не отличался домовитостью, но все равно, это ее тронуло, и, несмотря на смертельную усталость, она хотела было пойти помочь ему, но потом подумала, что если выйдет к нему, то снова начнется разговор, а стоит только начать, как Оливер опять примется уговаривать ее поехать куда-нибудь с ним и Томасом. И Виктория, решив оставить его наедине с посудой, пошла к себе в спальню. Здесь горела лишь небольшая лампа на тумбочке. На одной стороне двуспальной кровати сладко спал Томас, одна рука откинута в сторону, большой палец другой — во рту. Виктория уже сняла с него одежду, оставив лишь маечку и трусики. Сложенная одежда лежала на стуле, а ботиночки и носочки были на полу под стулом. Она наклонилась и взяла его на руки. Тельце было теплое и мягкое. Она отнесла его в ванную комнату и уговорила еще раз пописать. Он почти не проснулся: голова моталась из стороны в сторону, а палец все время оставался во рту. Она отнесла его обратно в постель, и он, с облегчением вздохнув, снова заснул. Дай Бог, чтобы он не проснулся до утра.

Виктория выпрямилась и прислушалась. Оливеру, очевидно, уже наскучило возиться с посудой, и он вернулся в гостиную, где теперь разговаривал по телефону. Только Оливер мог звонить кому-то в полночь. Виктория разделась, расчесала волосы, надела ночную рубашку и осторожно легла с другой стороны кровати. Том даже не пошевелился. Она лежала на спине, уставясь в потолок, потом закрыла глаза и попробовала уснуть. Но сон не шел. В голове крутились мысли об Оливере, воспоминания о прошлом, и к тому же, она чувствовала какое-то возбуждение: сердце учащенно билось, и это бесило ее, потому что как раз этого она хотела меньше всего. Наконец, отчаявшись дождаться сна, она открыла глаза и протянула руку за книгой, решив, что чтение успокоит ее и поможет заснуть.

В соседней комнате телефонный разговор закончился, и Оливер включил телевизор. Однако большинство каналов уже кончили работать, и, в конце концов, он тоже решил идти спать. Она слышала, как он ходил по комнате, выключая лампы, а затем направился в ванную. Она положила книгу. Шаги Оливера пересекли небольшую площадку и остановились перед дверью в ее спальню. Она слышала, как повернулась ручка, и дверь открылась. В проеме возникла его долговязая фигура, силуэт которой выделялся на фоне ярко освещенного коридора.

— Еще не спишь?

— Нет, — ответила Виктория.

Они говорили тихо, чтобы не разбудить спящего ребенка. Оливер, оставив дверь открытой, подошел к кровати и сел на край.

— Звонил приятелю. Ничего важного.

— Я тебе постелила.

— Знаю, уже видел.

Похоже, уходить он не собирался.

— А что ты собираешься делать завтра? — спросила она. — С Томасом?

Он улыбнулся:

— Я решу это завтра. — Он дотронулся до книги. — Что читаешь?

Это была книга в мягком переплете. Виктория показала ему обложку.

— Это одна из тех книг, которые можно перечитывать вновь и вновь. Примерно раз в год. Я беру ее и как будто снова встречаюсь со старым другом.

Оливер прочитал заглавие вслух:

— «Орлиные годы».

— Читал?

— Может быть.

— Ее написал человек по имени Родди Данбит. В ней рассказывается о жизни маленького мальчика в Шотландии между двумя мировыми войнами. Это автобиографическая книга. Он пишет о себе и своих братьях, которые росли в прекрасном доме под названием Бенхойл.

Оливер положил руку на ее запястье. Ладонь была теплая, пальцы сильные, и ласковое прикосновение было очень нежным.

— Это было где-то в Сазерленде. Вокруг дома высились горы, а рядом плескалось их собственное озеро. У него был сокол, который прилетал и брал пищу прямо из его рта…

Его рука поползла вверх по ее обнаженной руке, слегка надавливая и массируя.

— …и ручная утка, и собака по кличке Берти, которая любила яблоки…

— Я тоже люблю яблоки, — сказал Оливер.

Он взял длинную прядь волос с ее шеи и положил на подушку. Она слышала, как громко бьется ее сердце. Кожа в том месте, где он ее гладил, как будто горела. Она продолжала говорить, отчаянно стараясь звуком своего голоса заглушить эти тревожные отклики плоти.

— …там была поляна у водопада, куда они часто ездили на пикники. И еще ручей, бежавший через пляж, а в горах водилось много оленей. Он пишет, что водопад был сердцем Бенхойла.

Оливер наклонился и поцеловал ее в губы, и поток слов, наконец, прекратился. Она знала, что он все равно ее не слушает. Потом он отбросил покрывавшие ее одеяла и просунул руки ей под спину; его губы оторвались от ее рта и, пройдясь по щеке, приникли к ямке на шее.

— Оливер…

Она произнесла его имя и остановилась. Когда он ушел от нее три года назад, она вся как бы застыла, но сейчас под тяжестью и теплом его тела она согрелась, ее решимость растаяла, и в ней пробудились давно забытые инстинкты. Она было подумала «ну, нет» и уперлась руками в его плечи, стараясь оттолкнуть его, но он был в тысячу раз сильнее, и ее слабое сопротивление было жалким и бессмысленным, как попытка сбросить с себя огромное дерево.

— Оливер, нет.

Она могла бы и не произносить эти слова вслух. Он просто продолжал нежно ласкать ее, и скоро руки ее, как бы сами собой, сползли с его плеч и под курткой обвились вокруг его спины. От него пахло чистотой и бельем, высушенным на свежем воздухе. Она почувствовала на себе, сквозь тонкую хлопковую рубашку, его грудную клетку, твердые мускулы под кожей. Услышала, как он сказал:

— Теперь ты уже не притворяешься.

Последние остатки здравого смысла заставили ее сказать:

— Оливер, здесь Томас…

Ей показалось, что ее слова его позабавили и он беззвучно смеется. Он отодвинулся от нее и встал, возвышаясь над ней во весь свой рост.

— Это легко устроить, — сказал он и поднял ее на руки так же легко и просто, как носил собственного сына. Ей казалось, что она невесома, что у нее кружится голова, и стены ее спальни вдруг завертелись и поплыли, и он понес ее сквозь открытую дверь через освещенную площадку в темноту свежепроветренной маленькой гардеробной. Она все еще пахла камфарой, и кровать, на которую он ее опустил, была узкой и жесткой; шторы шевелил легкий ветерок, а накрахмаленная наволочка, когда она коснулась ее шеи, оказалась прохладной.

Вглядываясь в темноту, где с трудом можно было различить его лицо, она сказала:

— Я не хотела, чтобы это случилось.

— Зато я хотел, — сказал Оливер, а она подумала, что ей надо бы рассердиться, но теперь уже слишком поздно. Потому что теперь она уже хотела этого.

Много позже — а она знала, что это было много позже, потому что она слышала перезвон каминных часов, которые пробили два, — Оливер поднялся на локте и склонился над Викторией, ища в темноте пиджак, чтобы достать из кармана сигареты и зажигалку. Язычок пламени на секунду осветил небольшую гардеробную, потом в ней снова воцарилась благодатная темнота, и виден был лишь кончик горящей сигареты.

Она лежала на его полусогнутой руке, положив голову ему на оголенное плечо.

— Хочешь, будем строить планы?

— Какие планы?

— О том, что мы будем делать завтра. Ты, я и Томас.

— Разве я еду с вами?

— Конечно.

— Разве я сказала «да»?

Он засмеялся и, поцеловав ее, сказал «да».

— Я не хочу больше страдать.

— Не нужно так бояться. Тебе вообще нечего бояться. Просто небольшой отпуск, перемена обстановки. Много смеха. Много любви.

Виктория не ответила. Ей нечего было сказать, мысли ее путались. Она только знала, что в первый раз с тех пор, как он оставил ее тогда, она снова обрела чувство покоя и умиротворенности. И завтра или послезавтра она уедет с Оливером. Она снова доверилась ему. На радость или на горе. А вдруг в этот раз что-нибудь да получится. Вдруг он переменился? И теперь все сложится иначе? Если он сумел так сильно привязаться к Тому, то есть вероятность, что он сможет отнестись серьезно и к другим людям. Понять, что такое верность и постоянство, что такое любовь. Но как бы там ни было, жребий брошен. Назад дороги нет.

Она глубоко вздохнула, но вздохнула скорее от сумятицы в голове, нежели оттого, что чувствовала себя несчастной.

— Куда же мы поедем?

— Куда ты захочешь. Интересно, есть ли пепельница в этом темном чулане?

Виктория, протянув руку, нащупала пепельницу, которая, она знала, стоит на тумбочке, и протянула ее Оливеру.

— Как называется место, о котором ты лепетала, когда так упорно старалась не поддаться страсти и уклониться от любовных объятий? То место, которое описывается в «Орлиных годах»?

— Бенхойл.

— Хочешь туда поехать?

— Но это невозможно.

— А почему бы и нет?

— Это же не гостиница. Мы не знакомы с людьми, которые там живут.

— Я знаком. Виктория, святая простота.

— Что ты хочешь сказать?

— Я знаком с Родди Данбитом. Мы встретились два года назад. Сидели рядом на одном из унылых обедов, устроенных телевидением в честь получавших премии писателей. Он был награжден за его последнюю книгу, а мне вручили пустяковую статуэтку за телесценарий о Севилье. Но не в этом дело. Главное, мы сидели там в окружении безмозглых старлеток и алчных, как акулы, агентов и радовались тому, что судьба свела нас вместе. К концу вечера мы уже были друзья до гроба, и он изо всех сил приглашал меня в Бенхойл. До сих пор я еще не воспользовался его приглашением, так что, если хочешь, мы вполне можем поехать к нему в гости.

— Ты это серьезно?

— Вполне.

— Ты уверен, что это были не пустые слова, которые люди говорят друг другу после приятного вечера, а потом начисто забывают или даже жалеют о сказанном до конца жизни?

— Нет-нет, он не из тех, кто бросает слова на ветер. Он даже дал мне свою визитную карточку этаким старомодным манером. Я могу найти его телефон и позвонить.

— Ты думаешь, он вспомнит тебя?

— Конечно, вспомнит. Я скажу, что хотел бы приехать к нему погостить на несколько дней с женой и ребенком.

— Не кажется ли тебе, что гостей получится слишком много? Да, к тому же, я тебе не жена.

— Тогда я скажу, что еду с любовницей и ребенком. Он будет в восторге. В нем есть что-то раблезианское. Он тебе понравится. Он очень толстый и всегда чрезмерно, но вежливо навеселе. Во всяком случае, так было в тот вечер к концу обеда. Но даже в пьяном состоянии Родди Данбит в десять раз обаятельнее, чем большинство мужчин, трезвых как стеклышко.

— Сазерленд далеко, и ехать туда придется долго.

Оливер воткнул сигарету в пепельницу и потушил ее. Он снова перегнулся через Викторию и поставил пепельницу на пол. Она почувствовала, что улыбается в темноте, и сказала:

— Ты знаешь, я думаю, что с гораздо большим удовольствием поеду в Бенхойл, чем куда бы то ни было.

— Ты забыла еще кое-что упомянуть. Ты едешь в Бенхойл со мной.

— И Томасом.

— Ты едешь в Бенхойл со мной и Томасом.

— Ничего лучше я и вообразить не могу.

Оливер нежно положил руку ей на живот; медленно-медленно его рука заскользила вверх по ее телу, а потом легла на маленькую обнаженную грудь.

— А я могу, — сказал он.

5. ВОСКРЕСЕНЬЕ

В середине февраля пришли зимние холода. На Рождество было солнечно, а в Новый год тихо и тепло, и все последующие зимние дни текли медленно и безбурно, с небольшими дождями и легкими морозцами. «Наверное, нам повезет», — говорили не очень сведущие люди, однако пастухи и фермеры с гор, умудренные опытом, думали иначе. Они приглядывались к небу, принюхивались к ветру и знали, что худшее еще впереди. Зима просто притаилась. Она выжидала.

Настоящие морозы грянули в начале месяца. После этого пошел снег, затем подули штормовые ветра. «Пришли прямо с Урала», — говорил Родди Данбит, прислушиваясь к завыванию пронизывающего ветра с моря. Море стало серым, свирепым и мрачным, как аспидно-серый мокрый шифер; волны прибоя с белыми гребнями набегали на песчаный берег Кригана и оставляли длинную полосу самого разного мусора: старые коробки из-под рыбы, порванные сети, спутанные веревки, пластиковые бутылки из-под моющих средств, резиновые покрышки и даже изуродованные башмаки.

Холмы стояли, укутанные белой пеленой снега, вершины их терялись во мгле бушующего в небе бурана. Снег несся из всех долин и полей и оседал на землю, образуя высокие сугробы, которые блокировали узкие дороги. Овцы в своих тяжелых зимних шубах еще могли переносить такой буран, но коровы искали спасения в углах загонов, сложенных из камня, и фермеры дважды в день подвозили туда корм на тракторах.

Привыкшие к суровым зимам местные жители ожидали их каждый год и воспринимали как неизбежное зло. Обитатели небольших ферм и отдаленных коттеджей на малых холмах на время оказывались полностью отрезанными от мира. Но за толстыми стенами домов и с внушительными запасами торфяных брикетов зимняя стужа была не страшна, тем более что в каждом доме всегда было вдоволь овсянки и корма для скота. Жизнь продолжалась. Красный почтовый фургон ежедневно объезжал горные долины, крепкого телосложения домохозяйки в резиновых сапогах и трех шерстяных кофтах выходили из дома покормить кур и вывесить белье на леденящем ветру.

Итак, было воскресенье.

Господь — Пастырь мой;

Я ни в чем не буду нуждаться:

Он покоит меня на злачных пажитях…

Трубы отопления в церкви были чуть теплыми, сквозняк — продирающим до костей. Прихожане — из-за непогоды их было совсем немного — громко пели последний псалом заутрени, а их голоса заглушал бушующий за окнами ветер.

Джок Данбит, стоя один в специально отведенном для обитателей Бенхойла месте, держал Псалтырь руками в митенках, но даже не смотрел в него, отчасти потому, что пел этот псалом всю жизнь и знал его наизусть, отчасти потому, что впопыхах забыл очки дома.

Перед тем как ему уйти, Эллен сердито ворчала:

— Ты уж совсем из ума выжил, думая, что доберешься до церкви в такую погоду. Все дороги завалены снегом. Заехал бы к Дейви и попросил его подвезти тебя.

— У Дейви своих дел по горло.

— Ну, так остался бы дома да посидел у камина, послушал службу по радио. Ну, хоть раз в жизни?

Но он был упрям и неуступчив, и ей пришлось, в конце концов, со вздохом, возведя глаза к небу, смириться.

— Ну, что ж, пеняй на себя, если кончишь жизнь в каком-нибудь сугробе по дороге к церкви.

При одной мысли о том, что такое может случиться, Эллен разволновалась. Несчастья придавали вкус и остроту ее жизни. Она всегда первой произносила: «Так я и знала». Досадуя на Эллен, Джок поспешил скорее уйти из дома и впопыхах забыл очки, но из упрямства решил за ними не возвращаться. Однако его решение ехать в церковь было вознаграждено: старый «лендровер» благополучно преодолел на самой малой скорости четыре мили заснеженной дороги и доставил его в церковь. Хоть Джок изрядно промерз и почти ничего не видел без очков, он был рад, что ему все-таки удалось осуществить задуманное.

Всю свою жизнь, если не возникало какого-нибудь препятствия вроде болезни, войны или другого стихийного бедствия, по воскресеньям он всегда приходил в церковь. Когда был ребенком — с родителями; когда служил солдатом — по надобности; когда повзрослел и стал владельцем Бенхойла — из чувства долга, для поддержания традиций, чтобы подавать хороший пример. А сейчас, когда постарел, — за утешением и надеждой. Старая церковь, слова церковной службы, мелодии псалмов — это то немногое, что не менялось на протяжении всей его жизни. Возможно, сейчас, в конце, только они и остались неизменными.

Так, благость и милость

Да сопровождают меня во все дни жизни моей,

И пребуду я в доме Господнем многие дни.

Он закрыл Псалтырь, склонил голову, получая благословение, поднял со скамьи лежавшие рядом водительские перчатки и старую твидовую шапку, застегнул пальто, обмотал шею шарфом и двинулся к выходу по главному проходу.

— Добрый день, сэр. — Атмосфера в этой церкви была самая дружеская. Люди общались между собой в полный голос. Не было здесь перешептываний, будто в соседней комнате лежит умирающий.

— Ужасная погода. Здравствуйте, полковник Данбит. Как там у вас на дорогах?

— Молодец, Джок, проделать весь этот путь к церкви в такую погоду — это просто подвиг.

Последние слова за спиной Джока произнес сам пастор, нагнавший его в проходе. Преподобный Кристи был человеком могучего телосложения с плечами, как у игрока в регби. И все-таки Джок на полголовы выше его.

— Я боялся, что в церкви народу будет негусто. Рад, что добрался, хотя и было это нелегко, — сказал Джок.

— А я думал, что вы там, в Бенхойле, оказались отрезанными от мира.

— Телефон, и правда, молчит. Должно быть, где-то внизу повреждена линия. Но мне удалось доехать, спасибо «лендроверу».

— Холодный выдался день. Не зайдете ко мне? Пропустим по бокалу хереса прежде чем вы отправитесь в обратный путь.

Его глаза лучились добротой. Он был хороший человек, и жена у него была милой и простодушной. Джок на минуту представил себе гостиную в доме пастора, кресло, которое для него придвинут поближе к жарко пылающему камину, аппетитный запах жарящегося воскресного барашка. Чета Кристи всегда жила в свое удовольствие. Он подумал о темном сладком согревающем хересе, о радушной миссис Кристи и чуть было не принял приглашение. Но все-таки устоял.

— Нет, — сказал он, — лучше вернусь пораньше, пока погода окончательно не испортилась. И Эллен ждет. К тому же не хотелось бы, чтобы констебль нашел меня в сугробе замерзшим и с запахом алкоголя.

— Ну, что ж, вполне вас понимаю. — За добрым выражением лица и оживленными интонациями скрывалась озабоченность. Пастору больно было видеть утром Джока, одиноко сидевшего на своей скамье. Большая часть прихожан по какой-то причине теснилась ближе к выходу, а Джок, подобно изгою, оказался в грустном одиночестве.

Он выглядел стариком. Впервые мистер Кристи отметил про себя, как сильно Джок сдал за последнее время. Слишком худ, слишком высок, в твидовом костюме, висевшем на его тщедушном теле, как на вешалке, с припухшими и покрасневшими от холода руками. Ворот рубашки отставал от шеи, во всех движениях ощущалась неуверенность, даже в том, как он ощупью искал Псалтырь и фунтовую банкноту, которую, как обычно, бросил в урну для пожертвований.

Джок Данбит, владелец Бенхойла. Сколько ему? Шестьдесят восемь, шестьдесят девять? По нынешним временам, не так уж и стар. По крайней мере, для наших краев, где люди доживают до восьмидесяти и остаются бодрыми и энергичными, продолжая активно вскапывать свои огороды, держать кур и захаживать вечером в деревенский трактир, чтобы опрокинуть стаканчик. Но в сентябре прошлого года у Джока случился сердечный приступ, и с тех пор он стал явно сдавать. Чем же ему помочь? Если бы он был простым фермером, мистер Кристи наведывался бы к нему, угощал бы булочками, испеченными миссис Кристи, наконец, предложил бы нарезать щепы для растопки, но Джок не был рядовым фермером. Он был подполковник Джон Ретбон Данбит, потомок камеронских горцев, владелец Бенхойла, мировой судья. Он был горд, но не беден. Он был стар и одинок, но не беден. Напротив, он был всеми уважаемым человеком, имеющим большой дом, фермерское хозяйство, около двенадцати тысяч акров земель на холмах, более тысячи овец, немного пахотных земель, немного охотничьих угодий, немного мест для занятия рыболовством. Во всех отношениях завидная собственность. И если большой дом постепенно приходит в упадок, а воротничок на его рубашке потерт, это не значит, что он беден. Это означает, что он схоронил жену, что у него нет детей, что старая Эллен Тарбат, ухаживающая за Джоком и его братом Родди, уже не справляется с хозяйством.

И в какой-то момент на глазах у всех старик начал сдавать.

Мистер Кристи пытался подобрать нужные слова для продолжения беседы. Вопрос о самочувствии домашних, как правило, вызывал живой отклик у собеседника, но не в этом случае, потому что у Джока не было семьи. Один только Родди. «Хоть о нем спросить, в бурю любая гавань хороша», — подумал пастор.

— А что ваш брат? В целости и сохранности?

Джок ответил с искоркой юмора:

— Вы говорите о нем, как о банке сельди. Думаю, у него все в порядке. Мы не так часто видимся. Живем каждый сам по себе. Родди — в своем доме, я — в своем. — Он кашлянул. — Встречаемся по воскресеньям за обедом.

Интересно, подумал мистер Кристи, о чем же они беседуют? Он никогда не встречал таких разных братьев: один такой замкнутый, другой такой общительный. Родди — писатель, творческая личность, хороший рассказчик. Книги, которые он написал почти двадцать лет назад, до сих пор переиздаются. Недорогие издания в бумажной обложке всегда можно найти в книжных киосках на вокзале и даже на прилавках самых заштатных, провинциальных магазинчиков. В краткой аннотации на последней странице обложки под фотографией Родди тридцатилетней давности можно прочитать: «Классика. Глоток свежего воздуха. Родди Данбит знает свою Шотландию и мастерски описывает ее на страницах этой книги».

Родди посещал церковь только на Рождество и на Пасху или по поводу чьих-либо похорон. Но чем это объяснялось: внутренними ли убеждениями или природной леностью, пастору было неведомо. Родди и в деревне появлялся нечасто. Покупки для него делала жена пастуха Джесс Гатри. «Как поживает мистер Родди?» — спрашивает бывало у Джесс зеленщик, ставя две бутылки виски «Деварс» рядом с картонными пакетами с зеленью. Джесс, отводя глаза от бутылок, уклончиво отвечает: «Не так уж плохо», что можно было истолковать как угодно.

— Он над чем-нибудь сейчас работает? — спросил мистер Кристи.

— Что-то говорил о статье для «Обозрения». Вообще-то… я просто не в курсе. — Джок провел нетвердой рукой по затылку, приглаживая редеющие седые волосы. — Он редко рассказывает о своей работе.

Другой бы после этих слов прекратил расспросы, но мистер Кристи не сдался и спросил о третьем брате семьи Данбитов:

— А как поживает Чарли?

— На Рождество я получил от него письмо, где он сообщал, что они с Сьюзан отдыхают на горном курорте в Аспене. Это в штате Колорадо, как вам известно, — добавил он вежливо, будто мистер Кристи мог и не знать.

— И Джон с ними?

Возникла небольшая пауза. Джок откинул голову назад. Его выцветшие, слегка слезящиеся от холода глаза уставились в какую-то далекую невидимую точку поверх головы пастора.

— Джон больше не работает в Нью-Йорке. Его перевели в лондонское отделение банка. Теперь он работает там. Уже больше шести месяцев.

— Так это же замечательно.

Церковь почти опустела. Они медленно, бок о бок, пошли по центральному проходу к выходу.

— Да. Для Джона это хорошо. Очередная ступенька в карьере. Он умница. Я думаю, не успеем мы оглянуться, как он станет президентом. Я имею в виду президентом банка, не Соединенных Штатов Америки…

Но мистера Кристи не так-то просто было увести в сторону от интересующей его темы.

— Я не это имел в виду, Джок. Я хотел сказать, что, если он теперь живет в Лондоне, ему нетрудно будет время от времени приезжать в Сазерленд, чтобы повидаться с вами и Родди.

Джок резко остановился и обернулся. Его глаза сузились. Он вдруг насторожился и стал похож на свирепого старого орла.

Мистер Кристи был поражен, даже слегка растерялся под этим пронзительным взглядом.

— Я просто так предположил. Мне кажется, вам в Бенхойле не помешали бы молодые лица. «Да и присмотреть за вами следует», подумал он, но вслух произнес: — Лет десять уже прошло, как Джон в последний раз приезжал к вам.

— Да. Десять лет. — Они медленно двинулись дальше. — Ему тогда было восемнадцать. — Старик, казалось, раздумывает, ведя спор с самим собой. Пастор тактично молчал, и его молчание было вознаграждено. — Позавчера я написал ему. Пригласил приехать погостить летом. Охота его никогда не интересовала, но порыбачить, думаю, не откажется.

— Вряд ли ему нужна подобная приманка, чтобы приехать в Шотландию.

— Ответа от него пока нет.

— Дайте время, он ведь занятой человек.

— Это конечно. Боюсь только, что теперь у меня не так много времени осталось на этом свете. — Джок усмехнулся той редкой кривой усмешкой, от которой сразу потеплело и смягчилось выражение его лица и которая всегда обезоруживала собеседника. — Хотя рано или поздно все там будем. Вам ли этого не знать…

Они вышли из церкви, ветер подхватил и надул полы одеяния пастора. Он наблюдал, как Джок Данбит с трудом забрался в старый «лендровер» и отправился в нелегкий и непредсказуемый обратный путь. Невольно он тяжело вздохнул. Он старался помочь. Хотя что сделаешь, когда кончается жизнь?

Снегопад прекратился к великой радости Джока. Он с трудом двинулся по тихой пустынной деревне, проехал через мост и свернул в сторону холмов возле дорожного указателя на Бенхойл и Лох Муи. Дорога была узкая, в одну колею, с местами разъезда, отмеченными черно-белыми полосатыми столбиками, но сейчас на ней не было ни одной машины. В такую погоду даже воскресенье не может развеять уныние. Продуваемый ледяными сквозняками, склонившись над рулевым колесом, с шарфом, намотанным по самые уши, и шапкой, надвинутой глубоко на лоб и крючковатый нос, Джок Данбит доверился своему «лендроверу», как доброму коню, и тот тащил его домой вверх по колее, которую они вместе проложили утром.

Он думал о словах пастора. Пастор, конечно, прав. Он хороший человек. Заботливый и деликатный. Он совершенно прав.

Вам не помешали бы молодые лица.

Он вспомнил, каким был Бенхойл много лет назад, когда он, его друзья и друзья брата заполняли дом. Он вспомнил холл, заваленный рыбацкими бахилами, чай на лужайке под серебристыми березами, а в августе освещенные солнцем красноватые холмы, отвечавшие эхом на выстрелы ружей. Вспомнил домашние вечеринки перед балом в Инвернессе в честь открытия охотничьего сезона, спускавшихся по лестнице девушек в длинных красивых платьях, старый фургон, отъезжавший на железнодорожную станцию в Криган за гостями.

Но те дни, как и все остальное, остались в прошлом. Для братьев молодость тоже позади. Родди так и не женился; Чарли взял в жены очаровательную девушку, но американку, и уехал с ней в Штаты, занялся скотоводством, помогая тестю на ранчо на юго-западе Колорадо. И хотя сам Джок женился, у них с Люси так и не родились дети, о которых они мечтали. Джок и Люси любили друг друга, и даже эта несправедливость судьбы никак не омрачила их семейного счастья. Когда же пять лет назад Люси скончалась, он впервые понял, что такое настоящее одиночество, которого прежде никогда не знал.

Вам не помешали бы молодые лица.

Живительно, что пастор заговорил о Джоне всего через несколько дней после того, как Джок написал ему письмо. Как будто он знал об этом. Ребенком Джон часто приезжал в Бенхойл с родителями, позже, когда подрос, — с отцом. Он был спокойный, серьезный маленький мальчик, смышленый не по годам и очень любознательный и потому без конца задавал самые разные вопросы. Но даже тогда его любимым дядей был Родди, они вдвоем часами где-то пропадали: искали ракушки, слушали пение птиц или тихими летними вечерами стояли с удочками, ловя форель в глубоких темных заводях реки. Во всех отношениях очень милый примерный ребенок, но Джоку так и не удалось сблизиться с ним. Скорее всего, потому, что Джон не разделял страсти Джока к охоте. Джон с удовольствием мог подсечь, поймать и разделать рыбу, и очень скоро достиг в этом деле больших успехов, но отказывался идти в горы с ружьем, и даже когда ему удавалось выследить оленя, единственным его оружием был фотоаппарат.

Потому письмо и далось Джоку с таким трудом. Джон не бывал в Бенхойле в последние десять лет, и между ними возникла пропасть, которую сейчас Джоку с огромным трудом приходилось преодолевать с помощью слов. Не то чтобы он не любил парня, поспешил уверить себя Джок. Он помнил Джона Данбита восемнадцатилетним спокойным, сдержанным молодым человеком с не по возрасту зрелыми высказываниями и суждениями. Джок уважал их, но его смущали холодность и вежливая самоуверенность Джона. С тех пор они как-то потеряли связь. Да и столько всего произошло за эти годы, Люси умерла, и осталась пустота. Чарли, конечно, писал, сообщал новости. О том, что Джон поступил в Кембридж, о том, что играл в теннис и даже был членом университетской команды, о том, что окончил экономический факультет и получил диплом с отличием. Затем он поехал в Нью-Йорк, был принят на работу в Варбургскую инвестиционную корпорацию, причем только благодаря собственным заслугам, без всякой помощи влиятельных американских друзей. Через некоторое время он поступил в Гарвардскую школу бизнеса, а в положенное время женился. Чарли был слишком тактичным, чтобы сообщить какие-нибудь подробности о неудачной женитьбе сына, но постепенно, из чтения между строк, Джок понял, что у молодых что-то не складывается. Поэтому он расстроился, но не удивился, когда пришло сообщение о разводе и улаживании юридических тонкостей. Хорошо еще, что у них не было детей.

Наконец все связанные с бракоразводным процессом споры были улажены. Судя по всему, душевная травма не помешала дальнейшему продвижению Джона по службе. Назначение в Лондон стало последним в длинной череде повышений в должности. Джок ничего не смыслил в банковском деле, это была еще одна причина, по которой ему трудно было наладить контакт с американским племянником.

«Дорогой Джон!

Твой отец написал мне, что ты снова в Англии и работаешь в Лондоне…»

Было бы проще, если бы хоть что-то связывало его с молодым человеком. Общие интересы, например, с которых можно было бы начать письмо.

«Когда у тебя будет отпуск, может, приедешь на несколько дней сюда в Шотландию, погостить в Бенхойле?»

Сочинение писем всегда давалось ему с трудом. На это письмо ушло почти полдня, и все-таки он остался им недоволен. Но он поставил в конце свою подпись, написал адрес на конверте и запечатал его. Было бы гораздо проще, подумал он с тоской, если бы Джон хоть чуть-чуть интересовался охотой на куропаток.

В этих размышлениях он проехал половину пути. Узкая, с глубокой колеей заснеженная дорога сделала поворот, и впереди под темным небом показались серые, как чугун, воды озера Лох Муи. На ферме Дейви Гатри горел свет, а на дальнем берегу озера виднелся Бенхойл, огражденный шеренгой сосен; их иссиня-черный силуэт выделялся на фоне заснеженных склонов гор.

Построенный из серого камня, длинный и невысокий, с обрамленной башенками островерхой крышей, дом смотрел окнами на широкую покатую лужайку и на озеро. И хотя дом был слишком большой, продуваемый со всех сторон сквозняками, так что его невозможно было натопить, хотя он был ветхий и постоянно нуждался в ремонте, это был его дом и единственное место на земле, где он всегда хотел жить.

Через десять минут он уже был там. Вверх по склону и через ворота, через решетку для скота, и вниз по небольшой аллее из рододендронов. Дорога к главному входу изгибалась широкой, покрытой гравием дугой. В дальнем конце ее виднелась нарядная каменная арка, соединявшая одно крыло дома со старым конюшенным блоком, где теперь жил брат Джока Родди. За аркой находился просторный, выложенный булыжником двор, в дальнем конце которого стояли гаражи — там раньше хранились кареты и открытые коляски для прогулок и выезда на охоту, а теперь стоял старый «даймлер» Джока и старенький зеленый «эм-джи», куда Родди с трудом втискивал свое грузное тело, когда у него возникало желание совершить экскурсию во внешний мир.

Рядом с этими разномастными транспортными средствами Джок Данбит и припарковал свой «лендровер». Взяв лежавшую рядом на сиденье стопку воскресных газет, он вылез из машины, захлопнул дверцу и вышел на двор. На булыжнике толстым слоем лежал снег. В гостиной у Родди горел свет. Осторожно, стараясь не поскользнуться и не упасть, он прошел по двору к входной двери и вошел внутрь.

Дом Родди представлял собой двухэтажное здание, его перестроили из старой конюшни в самом конце войны, когда Родди вернулся в Бенхойл. Он с энтузиазмом сам взялся за перепланировку. Спальни и ванные комнаты находились на первом этаже, кухня и гостиная на втором. На второй этаж вела лестница, сделанная из тикового дерева, без перил, она была похожа на корабельный трап. Стоя внизу, Джок окликнул Родди.

Над головой Джока послышался скрип половиц. А через мгновение появился массивный силуэт Родди.

— А, это ты, — сказал он, как будто это мог быть кто-нибудь еще.

— Я привез газеты.

— Поднимайся. Какой жуткий сегодня день.

Джок поднялся по лестнице и прошел в гостиную, где Родди проводил все дни. Чудесная комната, светлая, просторная, с потолком, повторявшим форму крыши, с огромным, чуть ли не во всю стену, окном; из него открывался вид на озеро и горы, от красоты которого в ясную погоду дух захватывало. Сегодня же вид из окна леденил душу. Снег и серая вода; убегающие от ветра, покрытые белыми барашками волны; вдалеке холмы, окутанные мраком…

Это была холостяцкая комната и в то же время комната, говорившая о хорошем вкусе владельца, — полная книг и бесполезных мелочей, радующих взгляд. Резная каминная полка, сине-белый кувшин с букетом пампасной травы, подвеска из бумажных рыбок, возможно, из Японии. Половицы, отциклеванные и покрытые лаком; то тут, то там разбросанные коврики. Старые кресла и гостеприимно манящий к себе продавленный диван. В камине (который был специально построен при реконструкции здания и обошелся недешево) на торфяных брикетах потрескивала пара тлеющих поленьев. В комнате царил какой-то необычно приятный аромат. Смесь сигарного дыма, дымящегося торфяника и сильный запах льняного масла.

Старый друг Родди, Лабрадор Барни, разлегся на коврике перед камином. При появлении Джока он приподнял свой подернутый сединой нос, зевнул и снова уснул.

— Ты ездил в церковь?

— Да. — Джок начал расстегивать замерзшими пальцами пуговицы пальто.

— Знаешь, телефон не работает, наверное, где-то внизу обрыв линии. — Родди пригляделся к брату. — Ты весь посинел от холода. Выпей чего-нибудь.

Тяжело ступая, он пошел к столику, на котором держал бутылки и стаканы. Джок заметил, что перед братом уже стоял немаленький бокал темного виски. Сам он никогда не пил днем. Это было не в его правилах. Но сегодня, после того как пастор упомянул о стаканчике хереса, идея выпить не раз приходила ему на ум.

— У тебя есть херес?

— Только светлый. Сухой, как кость.

— Очень хорошо.

Джок снял пальто и подошел к огню.

Каминная полка Родди всегда была загромождена всякой пыльной ерундой. Начинавшие сворачиваться в трубочку фотографии, старые курительные трубки, кувшинчик с фазаньими перьями, старые приглашения, возможно, даже оставшиеся без ответа. А сегодня к каминным часам была прислонена блестящая открытка с красивой каллиграфической надписью, тисненая по краям золотом и безумно претенциозная.

— Что это? Похоже на королевский указ.

— Ну, не совсем. Приглашение на обед в Дорчестер. По случаю вручения телевизионных наград. За лучший документальный фильм года. Одному Богу известно, зачем меня приглашают. Я уж думал, меня давно вычеркнули из всех списков. Вообще-то, если бы не скучные послеобеденные речи, мне всегда доставляло удовольствие бывать на подобных сборищах. Знакомиться с молодыми писателями, видеть новые лица. С ними есть о чем поговорить.

— Ты поедешь?

— Я слишком стар, чтобы пересекать всю страну ради бесплатного похмелья.

Он опустил на стол свой бокал с виски, отыскал херес, выбрал подходящий бокал и налил брату, а потом, вытащив из пепельницы тлеющую недокуренную сигару, вернулся к камину.

— Если бы все это происходило в каком-то цивилизованном месте, в таком, как Инвернесс, я бы снизошел до участия, чтобы придать вес мероприятию, которое иначе превратится в вульгарную грызню. Но, к сожалению… — Он поднял стакан. — Твое здоровье, старик.

Джок улыбнулся:

— Твое здоровье.

Родди был на девять лет младше Джока. В молодости Родди был самым привлекательным из троих братьев, весельчаком и волокитой, разбившим больше девичьих сердец, чем можно было вообразить, но так и не отдавшим никому своего. Женщины его обожали. Мужчины относились к нему с опаской. Он был слишком хорош собой, слишком умен, слишком талантлив во всем, что не принято считать подходящим талантом для мужчины. Он рисовал, писал, играл на рояле. Он даже умел петь.

На охоте с ним в засаде всегда оказывалась самая симпатичная девушка, и он частенько забывал, что цель мероприятия — стрелять в куропаток. Ни звука, ни шороха не доносилось из его убежища, пока у него над головой спокойно пролетали стаи куропаток. А в конце охоты его находили увлеченным беседой со своей спутницей, с ружьем, из которого не было сделано ни единого выстрела, и со скулившим от скуки охотничьим псом.

Наделенный незаурядными способностями, Родди Данбит шутя окончил школу и в ореоле славы отправился в Оксфорд. Он всегда был создателем направлений и законодателем мод. Если все носили твид, он предпочитал вельвет, и скоро все ходили в вельвете. Он был председателем драматического общества Оксфордского университета и прославленным участником дискуссий. Никто не был застрахован от его остроумных замечаний, которые хоть и делались обычно в доброжелательной манере, но иногда больно задевали.

Когда началась война, Джок уже был солдатом Камероновского полка. Родди, движимый глубоким чувством патриотизма, который он никогда не выставлял напоказ, в первый же день войны пошел на призывной участок. Ко всеобщему удивлению, он записался в королевский отряд морских пехотинцев, объяснив всем, что ему просто нравится их нарядная форма. И буквально тут же оказался в школе подготовки спецподразделений, где ему приходилось карабкаться по отвесным кручам с помощью веревки и выпрыгивать из учебного самолета с закрытыми глазами, вцепившись рукой в вытяжной трос парашюта.

Когда война окончилась и страна вернулась к мирной жизни, все, кто еще не был женат, бросились исправлять положение. Началась эпидемия свадеб, и Джок тоже не устоял. Но только не Родди. Он славно продолжал ту жизнь, которую вел до 1939 года: возвел себе дом в Бенхойле и начал писать. Первыми вышли в свет «Орлиные годы», за ними «Ветер в соснах» и затем «Рыжий лис». Он купался в лучах славы, ездил с лекциями, выступал с речами на банкетах, появлялся на экранах телевизоров.

К этому времени он стал полнеть. Если Джок оставался все таким же худощавым, то Родди сильно поправился. Постепенно его талия расплылась, появился двойной подбородок, красивые черты лица утонули в пухлых щеках. И все-таки он был привлекателен, как прежде, и когда у газетчиков кончались сплетни о важных персонах, на посвященных светской жизни колонках появлялись выцветшие фотографии Родди Данбита («Орлиные годы») на обеде с миссис такой-то, которая, как всем известно, была ревностной защитницей дикой природы.

И все-таки молодость прошла, затерялась где-то в прошлом. Наконец, даже негромкая слава начала иссякать. Перестав быть желанным гостем в Лондоне, он вернулся, как и всегда возвращался, в Бенхойл. Писал короткие статьи, сценарии к телефильмам о жизни природы, небольшие заметки в местные газеты. Ничто не могло изменить его, он оставался прежним Родди, очаровательным, остроумным и занимательным рассказчиком, все еще продолжавшим впихивать свое располневшее тело в вельветовый пиджак и готовым ехать в любую даль по темным проселочным дорогам, чтобы покрасоваться на какой-то второстепенной вечеринке. И, что удивительно, всегда каким-то чудом, полусонный и весьма нетрезвый, возвращался на рассвете домой.

Однако он стал слишком много пить. Не напиваться, не буянить, просто его уже редко можно было видеть без стакана виски в руке. Стал меньше двигаться. Из человека физически почти неутомимого он превращался в хронического лентяя. Ему трудно стало даже съездить в Криган. Его жизнь протекала теперь в добровольном заточении в Бенхойле.

— Как дороги?

— Ничего. Но на «эм-джи» ты далеко не уедешь.

— Я никуда и не собирался.

Он вынул изо рта сигару и бросил ее в камин. Она тихо вспыхнула. Он наклонился, взял из большой корзины, стоявшей у очага, несколько поленьев и подбросил их в камин на серую кучку торфяного пепла. Подняв облачко пыли, свежие поленья вспыхнули и загорелись. Раздался громкий треск, и несколько искр вылетели на старый коврик у камина. Ноздри Джока наполнились запахом паленой шерсти. Родди затоптал искры подошвой башмака.

— Тебе надо поставить решетку, — заметил Джок.

— Мне решетки не нравятся. И потом, они загораживают все тепло. — Он задумчиво посмотрел в камин. — Думаю купить сетчатые экраны. Видел вчера в рекламе, но забыл, где они продаются.

Он опорожнил стакан и направился к стоящим на столике бутылкам.

— Может, хватит? Уже второй час, — сказал Джок.

Родди взглянул на часы.

— Господи, и правда. Странно, что Эллен до сих пор не позвала нас своим скрипучим голосом. Может быть, тебе удастся уговорить ее пользоваться старым гонгом? Его можно вынести на конюшенный двор. Как это было бы пристойно — меня к воскресному обеду в большом доме зовет благородный голос гонга. Изысканная жизнь, и все такое. Мы не должны расслабляться, Джок. Мы должны поддерживать наш статус, даже если некому оценить наши усилия. Вспомни офицеров старой империи, обедавших в джунглях в накрахмаленных рубашках и черных галстуках. На таких людей надо равняться.

Бокал хереса помог Джоку немного расслабиться и развязал язык.

— Пастор сегодня утром сказал, что нам в Бенхойле не помешали бы молодые лица.

— Прекрасная мысль. — Глядя на бутылку виски, Родди заколебался, потом решился и плеснул себе хереса. — Общество крепких парней и миловидных девушек. А что случилось со всеми юными родственниками Люси? В доме вечно вертелись ее племянники и племянницы. Шныряли туда-сюда, как мыши.

— Они выросли. Обзавелись семьями. Вот что с ними случилось.

— Давай организуем великое воссоединение и вернем их назад. Поместим в разделе личных объявлений «Таймс» приглашение: «Данбитам в Бенхойле требуются молодые лица. Рассматриваем любые предложения». Можем получить забавные ответы.

Джок вспомнил о письме, которое он написал Джону. Он еще не рассказал о нем Родди, приняв осторожное решение сначала подождать ответа от Джона и только потом поставить в известность брата.

Теперь же он заколебался. Они с Родди редко виделись и редко беседовали так задушевно. Если он заговорит о письме сейчас, они смогут обсудить ситуацию за воскресным обедом. В конце концов, рано или поздно все равно это надо будет обсудить. Он допил херес:

— Родди…

Но его прервал стук во входную дверь и порыв ледяного ветра, ворвавшийся в дом, когда она распахнулась. Снизу послышался срывающийся хриплый голос.

— Уже начало второго. Вам это известно?

Родди безропотно ответил:

— Да, Эллен.

— А полковник у тебя?

— Да, он здесь.

— Я видела «лендровер» в гараже, но Джок не появился в большом доме. Идите-ка скорее, пока птица не пережарилась.

Эллен никогда особенно не стеснялась в выражениях.

Джок поставил пустой стакан и пошел за пальто.

— Мы идем, Эллен, — сказал он. — Идем прямо сейчас.

6. ПОНЕДЕЛЬНИК

Узнав, что телефонная связь вышла из строя, Родди Данбит нисколько не огорчился. Ему никому не хотелось звонить, и он от души наслаждался тем, что никто его не беспокоил — он был недосягаем.

Так что когда утром, в половине двенадцатого, стоявший на его столе телефон вдруг зазвонил, он вздрогнул, до смерти перепугавшись, а потом разозлился.

Ночью ветер стих, предварительно разогнав все облака, и утро, несмотря на поздний рассвет, выдалось ясное и тихое. Небо было холодное, бледно-бледно-голубое. Солнце, поднимаясь над дальним краем озера, окрасило укутанные снегом холмы и поля сначала в розовый цвет, а потом в ослепительно белый. Лужайку перед домом украшали затейливые узоры кроличьих и заячьих следов. Побывал здесь и олень, пришедший полакомиться молодыми кустами, посаженными Джоком в самом конце года. На снегу лежали тени деревьев, похожие на длинные серовато-седые синяки и шрамы. По мере того как солнце поднималось над вершинами холмов, небо наливалось голубизной и отражалось в водах озера. Прихваченный морозом снег сверкал на солнце, а воздух был настолько тих и неподвижен, что, открыв окно, чтобы бросить птицам горсть крошек, Родди мог слышать блеяние овец, пасущихся на склонах дальнего берега озера.

День мало располагал к активной деятельности. Но, сделав над собой усилие и вспомнив о приближающемся последнем сроке сдачи, Родди все-таки закончил статью для журнала «Шотландский вестник». Кончив работу, он снова предался безделью, усевшись у окна с сигарой и с биноклем под рукой. Недавно он видел диких гусей, кормившихся на старой стерне пахотных полей за соснами. Иногда в суровое время вроде нынешнего они прилетают на эти поля тысячами.

Услышав телефонный звонок, он сказал вслух: «Черт возьми!», и при звуке его голоса Барни насторожился, поднял морду с коврика и пару раз ударил хвостом по полу.

— Все хорошо, старик. Ты тут ни при чем, — он положил бинокль, встал и неохотно пошел к телефону.

— Родди Данбит слушает.

В трубке раздались странные высокие звуки. На минуту в душе Родди появилась надежда, что этот надоедливый аппарат все еще не работает, но тут попискивание прекратилось, в трубке возник голос, и надежда Родди умерла.

— Это Бенхойл?

— Да. Родди Данбит слушает.

— Родди, говорит Оливер Доббс.

Немного помолчав, Родди спросил:

— Кто?

— Оливер Доббс. — Голос приятный, молодой, глубокий, отдаленно знакомый. Родди порылся в своей уже не очень надежной памяти, но безуспешно.

— Что-то не могу припомнить, дружище.

— Мы встречались на обеде в Лондоне пару лет назад. Сидели рядом…

Из глубин памяти всплыло воспоминание. Конечно же! Оливер Доббс. Умный молодой человек. Писатель. Получил какую-то премию. Ну и напились же они тогда!

— Ну, как же… — Он притянул стоявший сзади стул и устроился на нем поудобнее. — Дорогой мой, как я рад тебя слышать. Откуда ты звонишь?

— Из Озерного края.

— Что ты там делаешь?

— У меня небольшой отпуск, и я направляюсь в Шотландию.

— Ты, конечно же, заедешь к нам?

— Вот поэтому я и звоню. Я пытался дозвониться до тебя вчера, но мне сказали, что телефонная связь нарушена. Когда мы с тобой встретились, помнится, ты пригласил меня погостить в Бенхойле, и я решил воспользоваться приглашением.

— И хорошо сделал. Я очень, очень рад.

— Я подумал, что мы могли бы заехать к тебе на пару дней.

— Непременно приезжай. — Перспектива провести пару дней с этим умным, веселым молодым человеком была очень заманчивой. — Но… кто это мы?

— Вот в этом как раз и загвоздка, — сказал Оливер Доббс. — Мы едем вроде как семьей. Виктория, я и Томас. Ему всего два года, но он не капризен и хорошо себя ведет. Найдется ли у вас место для нас троих? Если нет, то мы, как говорит Виктория, могли бы остановиться где-то поблизости в гостинице что ли, если это возможно.

— В жизни не слышал подобной чепухи, — с возмущением сказал Родди. Гостеприимство Бенхойла было легендой. Надо, правда, признать, что вот уже пять лет после смерти Люси имена гостей все реже появлялись в книге посетителей — толстой, в потрепанном кожаном переплете, лежавшей на столике в передней большого дома, но это вовсе не означало, что в Бенхойле не оказывали самого теплого приема любому гостю. — Конечно, приезжайте прямо сюда. Когда вас ждать?

— Скорее всего, в четверг. Мы решили ехать вдоль западного побережья. Виктория никогда не была в Северном нагорье.

— Тогда поезжайте через Стром и Ахнашин, — Родди знал все дороги в Шотландии как свои пять пальцев, — а затем вниз вдоль реки Страс на Ойкель и Лайрг. Таких красивых мест вы еще не видели!

— У вас там снег?

— Было много снегу, но сейчас погода снова наладилась. К вашему приезду дороги уже освободятся.

— Послушай, ты уверен, что мы не помешаем?

— Уверен и очень, очень рад. Мы будем ждать вас в четверг к обеду. И оставайтесь, сколько вам заблагорассудится, — добавил он с безграничным радушием потенциального хозяина, не собирающегося обременять себя утомительными заботами о проветривании постелей, уборке спален, а также готовкой завтраков, обедов и ужинов.

Телефонный звонок, неожиданный как гром среди ясного неба, привел Родди в приятное расположение духа и легкое возбуждение. Положив трубку, он немного посидел, докуривая сигару и предвкушая, как ребенок, предстоящий приезд гостей.

Он любил молодежь. Видя, как предвестники старости — в том числе избыточный вес и лысеющая голова — подбираются к нему со всех сторон, он, тем не менее, ощущал себя молодым. Родди с удовольствием вспоминал, как быстро между ним и Оливером Доббсом установилось тогда полное взаимопонимание. Как сидели они на обеде с серьезными лицами, едва удерживаясь от смеха, вынужденные слушать бесконечные скучные речи, изобилующие избитыми фразами.

В какой-то момент Оливер, стараясь не двигать губами, отпустил какое-то замечание по поводу размера груди сидевшей напротив дамы, и Родди подумал: «Ты мне напоминаешь меня самого». Возможно, так оно и было. Оливер был его alter ego, молодым человеком, которым когда-то был Родди. Или, вернее, молодым человеком, которым он стал бы, если бы обстоятельства жизни сложились иначе, если бы не война…

Радостью необходимо было поделиться. Но дело не только в этом. Нужно сообщить Эллен Тарбат о приезде гостей. Она, конечно, подожмет губы, будет качать головой и примет новость со смирением мученицы. К этому давно все привыкли и перестали обращать внимание. Эллен всегда поджимала губы, качала головой и вздыхала с видом мученицы, даже если весть была самой радостной.

Родди затушил сигару; он встал с кресла и, даже не надев пальто, спустился вниз. Пес пошел вслед за ним. Как только они вышли из дома, их сразу охватил утренний холод. Пройдя по заиндевевшим булыжникам конюшенного двора, они вошли в большой дом через заднюю дверь.

В бесконечных коридорах пол был каменный. Здесь царил холод. Из них двери вели в прачечные, кладовые, погреба и чуланы для продуктов. Наконец, он открыл зеленую, обитую сукном дверь и вошел в просторную прихожую старого дома. Здесь температура была на несколько градусов выше. Прихожая была залита солнечным светом, проникавшим сюда через высокие окна и окошко во входной двери. В лучах солнца танцевали пылинки. В огромном камине тлела кучка пепла. Родди остановился, чтобы подбросить в камин несколько брикетов торфа из стоявшей рядом корзины, и отправился искать брата.

Он, как и предполагал, нашел Джока в библиотеке. Тот, сидя перед старомодным шведским бюро с выдвижной крышкой, которое принадлежало еще их отцу, был погружен в бесконечные счета и другие бумаги, относившиеся к управлению фермой.

С тех пор как умерла Люси, гостиную по обоюдному молчаливому согласию заперли, и теперь Джок проводил дни в библиотеке. Это была любимая комната Родди, потертая и обшарпанная, со стенами, уставленными книгами, со старыми кожаными креслами, продавленными, но удобными и надежными, как старые друзья. Сегодня эта комната тоже была наполнена бледным солнечным светом зимнего дня. Здесь тоже горел камин, и два золотистых Лабрадора, любимца Джока, лежали у огня, наслаждаясь теплом.

Когда Родди открыл дверь, Джок взглянул на него поверх очков, вечно съезжавших на кончик длинного, похожего на клюв носа.

— Доброе утро, — сказал Родди.

— Здравствуй. — Джок снял очки и откинулся на спинку стула. — Зачем пожаловал?

Родди вошел и закрыл дверь.

— Я принес тебе отличные вести. — Джок вежливо ждал приятных новостей. — Можно даже сказать, что я вроде сказочной феи, обещающей исполнить все твои желания.

Джок терпеливо ждал. Родди улыбнулся и осторожно опустил свое грузное тело в кресло, стоявшее ближе всего к огню. После перехода через двор и блуждания по холодным коридорам Бенхойла у него закоченели ноги, и он, сбросив домашние тапки, шевелил пальцами, являя всему свету дыру в носке. Придется попросить Эллен заштопать.

— Вчера, — сказал Родди, — ты сказал, что пастор в Кригане считает, было бы неплохо, если бы у нас в Бенхойле появились молодые лица. Так вот, они к нам едут.

— И кто же это?

— Замечательный и очень умный молодой человек по имени Оливер Доббс и с ним, как он выразился, «своего рода семья».

— А кто такой Оливер Доббс?

— Если бы ты не был таким старым консерватором, ты бы о нем слышал. Он очень умен, написал несколько удачных книг и получил литературные премии.

— А-а, — проговорил Джок. — Один из тех.

— Он тебе понравится.

Это удивительно, но он и вправду может понравиться Джоку. Родди считал своего брата консерватором, но Джок им не был. Он был либералом до мозга костей. На первый взгляд — холодный и гордый, а на самом деле — благородный, терпимый и хорошо воспитанный. Джок никогда не отказывал человеку в своей приязни. Он всегда готов был в свойственной ему сдержанной и застенчивой манере внимательно выслушать и понять точку зрения другого человека.

— А что означает, — мягко спросил Джок — «своего рода семья»? Из кого она состоит?

— Я плохо себе это представляю, но в любом случае, пожалуй, нам лучше не посвящать в это Эллен.

— Когда они приезжают?

— В четверг. К обеду.

— И где мы их разместим?

— Я думаю, где-нибудь здесь, в большом доме. Здесь больше места.

— Ты должен поговорить с Эллен.

— Я уже морально готовлюсь к этому разговору.

Джок посмотрел на него долгим насмешливым взглядом. Родди усмехнулся. Джок откинулся на спинку стула и стал тереть глаза как человек, который не спал всю ночь.

— Сколько времени? — спросил он. Родди, которому страшно хотелось выпить, ответил, что уже двенадцать, но Джок не понял намека, а если и понял, то не подал виду, сказав только: — Пойду прогуляюсь.

Родди никак не выразил своего разочарования. Ну, что ж, он пойдет к себе и выпьет стаканчик там.

— Прекрасное утро, — сказал он.

— Да, — откликнулся Джок. Он выглянул в окно. — Прекрасное. И Бенхойл тоже прекрасен как никогда.

Они перекинулись еще парой фраз, и Родди, набравшись мужества, направился в кухню искать Эллен. Джок встал из-за стола и вместе с собаками, следовавшими за ним по пятам, через прихожую пошел в комнату, где хранились охотничьи ружья. Он снял с крючка охотничью куртку, сбросил домашние туфли, влез в зеленые резиновые сапоги. Снял с полки охотничью шапку и надвинул ее на глаза. Обмотал вокруг шеи шарф. В кармане куртки нашел вязаные митенки и натянул их. Из отверстий торчали пальцы, распухшие и темновато-красные, как говяжьи сосиски.

Он нашел свой посох, длинную пастушью палку с крюком. Наконец, слава Богу, он вышел из дома. Холодный воздух ударил ему в лицо, пронизывающий холод впился в легкие. Уже несколько дней он чувствовал себя больным, приписывая плохое самочувствие усталости и отвратительной погоде. Но неожиданно ощутив робкое тепло февральского солнца, как-то повеселел. Возможно, надо чаще выходить из дома, но ведь должна быть веская причина, чтобы сделать необходимое для этого усилие.

Шагая по скрипучему снегу к озеру, он думал о молодых людях, которых Родди пригласил погостить, и перспектива их визита совсем его не пугала. Он, как и брат, любил молодых, но почему-то всегда тушевался в их присутствии, ощущал скованность. Он понимал, что его манеры, его внешность старого солдата смущали их, но что тут поделать, раз таким уродился? Когда имеешь собственных детей, таких проблем не возникает.

Гости. Для них нужно готовить комнаты, растапливать камины, может быть, даже открыть старую детскую. Он забыл спросить Родди, сколько лет ребенку. Жаль, что сейчас нельзя ловить рыбу — лодка на приколе, да и лодочный сарай заперт на зиму. Мысленно он возвращался к другим гостям, другим детям. К себе и своим братьям, когда они были маленькими, их друзьям, а потом к многочисленным племянникам и племянницам Люси. Он часто называл их друзьями и родственниками Кролика. Он улыбнулся про себя. Друзья и родственники Кролика.

Он дошел до самого озера. Оно простиралось перед ним в обрамлении ледяной кромки, из-под которой беспорядочно пробивались бледные зимние камыши. Над ним кружила парочка чибисов, и Джок запрокинул голову, чтобы последить за их полетом. Солнце слепило глаза; ему пришлось приложить руку ко лбу козырьком, чтобы защититься от нестерпимого блеска. Собаки бегали по снегу, опустив носы, вынюхивая волнующие запахи. Они обследовали лед, делая маленькие нервные наскоки, но не были достаточно смелыми или, вернее, безрассудно-храбрыми, чтобы отважиться выйти на сверкающую ледяную поверхность.

День в самом деле выдался чудесный. Джок обернулся и поглядел на дом. Он стоял чуть выше его над заснеженным склоном: такой знакомый, любимый, надежный. В его окнах отражался солнечный свет, из труб вился дымок, поднимаясь прямо в неподвижном воздухе. Пахло мхом, торфом и еловой смолой. Позади дома высились холмы, уходившие в голубое небо. Его холмы. Холмы Бенхойла. На душе стало спокойно и как-то удивительно хорошо.

И Джок, умиротворенный и довольный, двинулся дальше с пастушьей палкой в руке и с бегущими по пятам собаками и безмятежным спокойствием в душе.

Он не появился к обеду, и Эллен забеспокоилась. Она пошла к главному входу и обнаружила только цепочку следов, ведущих к озеру. Джок уже не раз опаздывал и раньше, но сейчас ее интуиция, интуиция шотландских горцев, подсказывала ей, что случилась беда. Она побежала к Родди, а тот позвонил Дейви Гатри, и когда через минуту Дейви появился в своей машине, оба направились на поиски Джока.

Найти его было не так уж и трудно, ибо его следы и следы его собак были хорошо видны на снегу. Они нашли всех троих на пастбище, у сложенной из камня ограды. Джок лежал спокойно, с безмятежным выражением лица, повернувшись к солнцу. Собаки скулили и волновались, зато их хозяин — это было совершенно ясно — навсегда избавился от всех волнений и тревог.

7. ВТОРНИК

Томас Доббс в новых красных резиновых сапожках сидел на корточках у кромки воды, завороженный этим неизвестным ему доселе зрелищем, и оглядывал новый для себя мир немигающим взглядом бывалого мореплавателя. Никогда в своей короткой жизни ему не приходилось сталкиваться с чем-то таким большим, таким искрящимся, таким мокрым. Были здесь и другие развлечения: мелкие, разбегавшиеся в разные стороны волны озерной зыби, такие веселые, сверкающие на солнце; крики морских птиц, кружащих в зимнем небе над его головой, изредка проплывающие мимо лодки. Время от времени он набирал в горсть песок и бросал его в воду.

За спиной Томаса в нескольких метрах сидела на галечном пляже Виктория и наблюдала за ним. Она была в плотных вельветовых джинсах и трех свитерах, один из которых одолжила у Оливера. Она сидела, подтянув колени к груди и обхватив их руками, чтобы согреться. Было не на шутку холодно. Но в десять утра в феврале на севере Шотландии — почти на самом ее севере — странно было бы рассчитывать на более теплую погоду.

Назвать это пляжем можно было с большой натяжкой — всего лишь узкая полоска гальки, отделяющая стену гостиничного сада от воды.

Здесь пахло рыбой и дегтем, кругом валялся мусор, выброшенный с рыбачьих лодок, обрывки бечевы, рыбьи головы, некий лохматый предмет, который на поверку оказался старым гниющим ковриком.

«Край света», — сказал вчера вечером Оливер, когда «вольво» съехал с автострады и начал свой долгий спуск к морю. Но Виктории отсутствие людей доставляло удовольствие. Они заехали гораздо дальше на север, чем планировали, и так далеко к западу, что всего один неверный шаг — и можно свалиться в море. Но величественный пейзаж, свежесть, необычность цветов, прозрачный воздух — все это превратило утомительное путешествие в приятное приключение.

Вчера утром они проснулись в Озерном крае под шум проливного дождя. Но по мере приближения к Шотландии с запада налетел ветер и разогнал облака. Вчера после полудня и сегодня утром тоже небо было безоблачным, воздух холодным и колючим. Укрытые снегом макушки дальних холмов сверкали в лучах солнца как стекло, а воды морского залива отливали густой синевой.

Сверившись с картой, Виктория узнала, что залив, мимо которого они проезжали, назывался Лох Мораг. Небольшой городок с маленькими магазинчиками, с лодками, привязанными к волнорезу, с единственной гостиницей в центре под названием «Лох Мораг Отель» также назывался Лох Мораг. (Оливер заметил, что хозяина гостиницы и его жену, наверное, тоже зовут мистер и миссис ЛохМораг.) Построенный с единственной целью — обслуживать рыбаков и рыболовов (и, как гласила рекламная брошюра, постояльцам предоставляется все — от пресной воды до морской рыбалки), он был большим и безобразным, выстроенным из непонятного камня цвета печенки, с башенками, бойницами и амбразурами. Интерьер украшали выцветшие турецкие ковры и обои цвета овсяной каши, но в комнатах, где собирались постояльцы, приветливо горели в каминах торфяные брикеты, и, главное, люди были очень дружелюбны.

— Хочешь что-нибудь съесть, малыш? — приветливо спросила дама в розовато-лиловом платье, исполнявшая в это тихое время года обязанности официантки, барменши и регистратора отеля одновременно. — Может быть, яичко или овсяную лепешку? — Томас завороженно смотрел на нее. — Или булочку с вареньем?

В конце концов, они остановились на сваренном в мешочек яйце и яблоке, а гостеприимная хозяйка (миссис ЛохМораг?) отнесла все это в комнату на подносе и побыла с Томасом, пока Виктория принимала ванну. Когда Виктория вышла из ванной комнаты, миссис «ЛохМораг» и Томас играли с розово-белым ситцевым поросенком, которого они купили накануне перед отъездом из Лондона вместе с одеждой, зубной щеткой и ночным горшком. Виктория тогда хотела купить ему симпатичного медвежонка, но Оливер сказал, что Томас не любит плюшевые игрушки, и выбрал поросенка.

Поросенка с черными глазами-бусинками назвали Хрюшей. На нем были синие брючки с красными подтяжками. Томасу он понравился.

— Какой чудесный у вас сынок, миссис Доббс. Сколько ему?

— Два.

— Мы подружились, но за все это время он не произнес и слова. Вас это не волнует?

— Он неразговорчив.

— Но ему уже пора говорить. — Она усадила Томаса на колено. — Не ленись, малыш. Ну же, скажи «мама». Это нетрудно. Скажи хотя бы, как зовут твоего поросенка. — Она взяла игрушку в руки и повертела ею перед Томасом, заставляя поросенка танцевать. Томас улыбнулся.

— Его зовут Хрюша, — объяснила Виктория.

— Какое забавное имя. Томас сейчас скажет «Хрюша».

Но Томас так ничего и не произнес. Он и вправду был молчуном. Но это не умаляло его очарования. Скорее, добавляло. Он был таким жизнерадостным и непритязательным ребенком, что четыре дня путешествия с ним не доставили ничего, кроме удовольствия. Весь долгий путь на север он просидел на коленях у Виктории, теребя свою новую игрушку и глядя из окна на проезжавшие грузовики, на проплывавшие мимо поля и города, искренне радуясь всему новому, еще не виданному, и не пытаясь что-то сказать по этому поводу. Когда они останавливались перекусить или просто поразмять ноги, он присоединялся к ним, ел свою яичницу с ветчиной, пил молоко или жевал яблоко, которое Оливер очищал и резал на кусочки. Когда Томас уставал или скучал, он засовывал в рот большой палец, сосал его, с очаровательной уверенностью устраиваясь поудобнее на коленях у Виктории, и либо спал, либо напевал что-то себе под нос, прикрыв глаза шелковистыми темными ресницами, выделявшимися на круглых розовых щечках.

— Интересно, почему он все время молчит? — однажды спросила Оливера Виктория, когда Томас сладко спал у нее на руках и не мог слышать их разговора.

— Возможно, потому, что никто с ним никогда не разговаривал. Возможно, они слишком заняты были стерилизацией дома, вылизыванием сада и кипячением его игрушек.

Виктория была не согласна с Оливером. Такой спокойный и уравновешенный ребенок никак не мог вырасти в семье, где его обделяли вниманием. Напротив, его поведение, его добрый нрав указывали на то, что всю свою короткую жизнь он был окружен заботой и любовью.

Она сказала это Оливеру, и он тут же взъярился.

— Если они так безмерно заботились о нем, тогда почему он по ним не скучает? Вряд ли они так уж ему дороги — он ни разу не спросил о них!

— Он вообще ни о чем не спрашивает, — заметила Виктория. — И, скорей всего, именно то, что он ничего не боится и уверен в себе, доказывает, что он рос среди любящих взрослых. Никто его никогда не обижал, и поэтому он никого не боится. Поэтому он так хорошо ведет себя с нами.

— Ерунда, — коротко бросил Оливер. Ему ненавистно было любое доброе слово, сказанное об Арчерах.

Виктория знала, что сейчас он безрассуден и несправедлив:

— Если бы Томас все время ревел и требовал дедушку с бабушкой, капризничал, мочился в штанишки и вел себя так, как ведут себя большинство детей в подобной ситуации, ты бы тоже обвинял во всем Арчеров.

— Ты рассуждаешь, игнорируя логику, и впадаешь в порочный круг.

— А вот и нет, — ответила Виктория, не зная толком, что такое порочный круг с точки зрения логики, и поэтому не имея возможности продолжать спор. Она замолчала. Надо обязательно позвонить миссис Арчер, думала она. Или написать ей, или как-то еще сообщить. Оливер должен сообщить ей, что с Томасом все в порядке. Может быть, чуть позже.

Это была, пожалуй, их единственная ссора. В других отношениях вся эта безумная затея, которая, казалось, просто обречена была закончиться провалом, развивалась весьма успешно. Все шло как по маслу — было просто, легко, приятно. Зимние дороги пусты и без пробок; чудесный пейзаж за окнами, чистое небо — все способствовало наслаждению и радости.

В Озерном крае шел дождь, но они надели непромокаемые куртки и совершили длинную-предлинную прогулку с Томасом, как всегда веселым, на плечах у отца. В их спальнях в крошечном отеле на берегу озера приветливо горели камины. К пристани в конце сада были привязаны лодки. Вечером услужливая горничная посидела с Томасом, пока они ужинали при свечах запеченным лососем и бифштексами с кровью, которые никогда не знали, что такое морозильная камера.

Той ночью, лежа в мягкой темноте под теплыми одеялами в объятиях Оливера, она наблюдала за колыхавшимися занавесками — окно было слегка открыто — и ощущала на щеках прохладу влажного воздуха. Из темноты за окном доносился лишь плеск волн и скрип привязанных к стенке лодок, и что-то подсказало ей, что подобная идиллия не может продолжаться долго. Обязательно что-то случится. И все испортится.

Но ее опасения не подтверждались. Ничего плохого не случалось. Следующий день был еще лучше. Дорога бежала на север в Шотландию, и когда они пересекли границу, выглянуло солнце. После обеда впереди показались острые, покрытые снегом вершины Западного нагорья. У подножия Гленкоу они остановились в пабе; выпили чаю и съели домашние блинчики, обильно политые маслом. А дальше окрестности стали еще живописнее, и Оливер, сказав Виктории, что это место называется Лохабер, начал напевать песню «Дорога к островам».

«И конечно, мы поедем через Таммел, через Лох Ранох, через Лохабер…»

Сегодня они в Лох Мораге. Завтра или послезавтра будут в Бенхойле. Виктория потеряла всякое ощущение времени. Наблюдая за Томасом, она укуталась потеплее. Счастье, решила она, должно быть осязаемым. Этаким нечто, что можно взять в руки и спрятать подальше, как бы в коробочку с крышкой или бутылку с затычкой. Чтобы когда-нибудь, когда станет грустно, вынуть его, оглядеть, потрогать рукой, понюхать и снова стать счастливой.

Томасу надоело бросать песок в море. Он поднялся на ножки и огляделся по сторонам. Заметил сидевшую все на том же месте Викторию. Заулыбался и пошел к ней по замусоренному пляжу.

Сердце Виктории переполнилось нежностью. Она думала: если я так привязалась к Томасу за четыре дня, что же должна чувствовать миссис Арчер, которая даже не знает, где он находится?

Размышлять об этом было невыносимо. Она испуганно отогнала неприятную мысль подальше и протянула руки навстречу Томасу. Он дошел до нее, и она заключила его в свои объятия. Ветер, играя длинными волосами Виктории, пощекотал ему щечку, и малыш рассмеялся.

Пока Виктория с Томасом сидели на пляже, Оливер ходил звонить. Накануне вечером в Бристоле состоялась премьера «Гнутого пенса», и ему не терпелось узнать, что написали критики в утренних газетах.

Не то чтобы он места себе не находил — он знал: пьеса хороша, лучшая из тех, что он написал. Но нельзя сбрасывать со счетов некоторую непредсказуемость критиков, которая может застать врасплох. Ему не терпелось узнать, как прошел спектакль, как приняла пьесу публика, оправдала ли начинающая актриса Дженнифер Клей ожидания, которые они с продюсером на нее возлагали.

Он проговорил с Бристолем почти час, слушая цитаты из восторженных отзывов, доносившиеся с расстояния в шестьсот миль по гудящей телефонной линии. Критики из «Санди таймс» и «Обсервера», как ему было сказано, собираются приехать посмотреть спектакль в конце недели. Дженнифер Клей находилась на полпути к славе, и пара важных театральных деятелей с Уэст-Энда уже выразила некоторую заинтересованность пьесой.

— Короче, Оливер, по-моему, у пьесы есть все шансы стать гвоздем сезона.

Оливер остался доволен, но он бывал на репетициях и особенно не удивился. Закончив разговор с Бристолем, он позвонил своему агенту и услышал подтверждение сказанного. Более того, кто-то в Нью-Йорке проявил интерес к его пьесе «Человек во тьме», которая с успехом прошла прошлым летом в Эдинбурге.

— Тебя это интересует? — спросил агент.

— В каком смысле «интересует»?

— Поедешь в Нью-Йорке, если придется?

Оливер обожал Нью-Йорк. Один из его самых любимых городов.

— Я готов ехать, даже если не будет особой нужды.

— Как долго тебя не будет?

— Пару недель.

— С тобой можно как-то связаться?

— После четверга я буду в Бенхойле, в Сазерленде. В гостях у приятеля по имени Родди Данбит.

— Тот, что написал «Орлиные годы»?

— Тот самый.

— Какой у него номер телефона?

Оливер открыл свой кожаный еженедельник, полистал его.

— Криган, два, три, семь.

— Хорошо. Записал. Если будут какие-то новости, позвоню.

— Буду очень обязан.

— Ну, тогда счастливо, Оливер. Прими еще раз поздравления.

Агент положил трубку. Чуть помедлив, словно не желая прекращать такой значимый разговор, Оливер тоже положил трубку на рычаг, посидел какое-то время, глядя на телефон, и тут понемногу в нем стало нарастать чувство облегчения. Ну, вот и все. «Гнутый пенс» выпущен в жизнь, как выросший ребенок. Ребенок, зачатый в любви, появившийся на свет в нечеловеческих родовых муках, выкормлен, выпестован, выращен не без помощи угроз и уговоров, и больше Оливер за него ответственности не несет.

Все кончено. Он вспомнил о долгих, мучительных репетициях, об амбициях актеров, об их капризах и слезах. Чего только не было — и паника, и переписывание отдельных сцен, и отчаяние, и полное неверие.

По-моему, у пьесы есть все шансы стать гвоздем сезона.

Скорей всего, пьеса принесет ему немало денег. Может быть, он даже станет богатым. Но это лишь малая награда по сравнению с чувством облегчения и свободы, которые он сейчас испытывал при мысли, что все позади.

А что впереди?.. Он достал сигарету. Что-то ожидало его впереди, но он не был уверен, что именно. Он знал только, что его подсознание, то есть та его часть, где происходит творческая работа, уже наполнялось новыми персонажами. Людьми, живущими в каком-то определенном месте, ведущими определенный образ жизни. Голоса и диалоги. Диалоги выстраивались сами собой, жили своей жизнью. Слова, лица людей, произносивших их, уже существовали в его воображении.

Эти первые признаки появления новых героев делали ежедневное существование Оливера таким же насыщенным и драматическим, каким оно бывает у влюбленных. Именно это и было для него самым лучшим в писательстве — словно нервное ожидание перед поднятием занавеса в затемненном зале в самом начале спектакля: ты еще не знаешь, что будет происходить, но уже уверен — тебя ждет необыкновенное, волнующее зрелище, гораздо лучше того, что ты когда-нибудь видел.

Он поднялся с кровати, подошел к окну и распахнул его навстречу холодному утреннему воздуху. Чайки с криком кружили над трубой видавшего виды рыбацкого судна, уходившего в открытое море навстречу западному ветру.

На той стороне темно-синей воды высились покрытые снегом холмы, внизу под ним был садик отеля и узкая полоска пляжа. Он смотрел на Викторию и своего сына Томаса. Они не замечали, что он наблюдает за ними. Он видел, как Томас, устав играть с песком, поднялся и направился по пляжу к Виктории. Она протянула к нему руки, прижала к себе, и ее густые светлые волосы скрыли круглую румяную мордашку Томаса.

Сочетание этой умилительной сцены и его собственного состояния эйфории наполнило Оливера незнакомым чувством покоя. Он знал, что чувство это мимолетно; оно может продлиться день, или только час или два. Но вдруг ему показалось, что мир стал как-то светлее и радостнее; что самый незначительный эпизод может приобрести огромную значимость; что привязанность может превратиться в любовь, а любовь — затасканное слово — в страсть.

Оливер, закрыв окно, пошел вниз по лестнице сообщить им приятную новость.

8. ЧЕТВЕРГ

Мисс Риджуей, безукоризненный личный секретарь неопределенного возраста, без четверти девять утра уже сидела за своим столом, когда Джон Данбит появился из лифта на девятом этаже нового административного здания «Ридженси-хаус» и вошел в роскошные элегантные помещения, занимаемые корпорацией «Варбург инвестмент корпорейшн».

Когда он появился в дверях, она подняла голову, сохраняя как всегда вежливое и невозмутимое выражение лица.

— Доброе утро, мистер Данбит.

— Здравствуйте.

У него еще никогда не было секретарши, которую он называл бы полным именем, и иногда это официальное «мисс Риджуей» застревало у него в горле. Ведь они работали вместе уже несколько месяцев, и ему было бы гораздо легче и приятнее называть ее Мэри, или Дафной, или как-то еще. Но все дело в том, что он даже не удосужился узнать ее имя, к тому же в ее манере держаться было что-то настолько строгое и официальное, что у него не хватало смелости спросить, как ее зовут.

Иногда, глядя на нее, когда она сидела, положив одну красивую ногу на другую, и писала то, что он диктовал, безукоризненной скорописью, он старался представить себе ее частную жизнь. Может быть, она заботится о престарелой матери или любит делать добрые дела? Или ходит на концерты в Альберт-Холл? Или ездит в отпуск во Флоренцию? Или, подобно секретарше из какого-то фильма, снимает очки и распускает свои тусклые мышиного цвета волосы, принимая любовников и предаваясь необузданным страстям? Он был уверен, что никогда этого не узнает.

— Как прошла поездка? — спросила она.

— Хорошо. Вот только самолет опоздал вчера вечером. Нам пришлось задержаться в Риме.

— Вы получили телеграмму? Ту, что от вашего отца?

Она окинула взглядом его темный костюм и черный галстук.

— Да. Спасибо.

— Она пришла во вторник утром. Я подумала, вы захотите ее прочитать. Я тут же переправила копию в Бахрейн. Оригинал лежит у вас на столе вместе с личными письмами… — Джон прошел в свой кабинет, и мисс Риджуей поднялась со стула и проследовала за ним… — и вчерашним номером «Таймс», в котором было напечатано это сообщение. Я подумала, вы захотите прочитать его.

Она предусмотрела все. Он снова сказал «спасибо», открыл портфель, вынул отчет и двенадцать листов писчей бумаги, исписанных его аккуратных почерком, которые он написал в самолете, когда возвращался в Лондон.

— Пригласите одну из машинисток. Вице-президент хочет иметь этот материал как можно скорее. Когда придет мистер Роджерсон, попросите его позвонить мне. — Он взглянул на свой письменный стол. — А сегодняшний номер «Уолл-стрит джорнал»?

— Здесь, мистер Данбит.

— Мне нужна также «Файнэншл таймс». У меня не было времени купить ее. — Мисс Риджуей пошла к двери, но он окликнул ее. Она вернулась, и он дал ей еще несколько газет. — Если можно, найдите, пожалуйста, информацию о техасской компании под названием «Олбрайт»; она производит буровые работы в Ливии. И отправьте телекс шейху Мустафе Саиду, и это… и это…

— Это все? — спросила мисс Риджуей минуту спустя.

— Пока все. — Он улыбнулся. — Я буду вам очень благодарен, если вы принесете большую чашку черного кофе.

Мисс Риджуей понимающе улыбнулась.

— Сейчас принесу, — сказала она и вышла из кабинета, бесшумно закрыв за собой дверь.

Он сидел за своим полированным столом, раздумывая о том, с чего бы начать. На подносе с входящими лежала высокая стопка бумаг, письма были аккуратно скреплены с относящимися к ним документами и положены — он это знал — в порядке срочности, самые срочные наверху. Три личных письма вложены в середину его книги для записей. Промокательная бумага, как и всегда, свежая и абсолютно чистая. Тут же лежал вчерашний номер «Таймс».

Он взял трубку зеленого аппарата и позвонил по внутреннему телефону.

— Попросите мистера Гарднера.

Он прижал трубку подбородком к груди и в ожидании Гарднера открыл газету на последней странице.

— Говорит Джон Данбит. Он еще не пришел?

— Он пришел, но в данный момент его нет на месте. Передать ему, чтобы он вам позвонил?

— Да, пожалуйста.

Он положил трубку.

«ДАНБИТ. 16 февраля в Бенхойле, Сазерленд, на 68-м году жизни скоропостижно скончался подполковник Джон Ретбон Данбит, связист Камеронского полка шотландских горцев. Заупокойная служба в приходской церкви в Кригане в 10.30 утра в четверг, 19-го февраля».

Он помнил дядю: высокий, худощавый, настоящий отставной военный, с бледно-голубыми глазами, с носом, похожим на нос корабля. Его длинные ноги, которые легко взбирались на холм, поросший высоким, доходящим до колен вереском; его страсть к рыбалке и охоте на куропаток; его любовь к своей земле. Они никогда не были очень близки, но все равно Джон ощущал потерю, как и должно быть, когда уходит из жизни человек, с которым ты связан кровными родственными узами.

Он отложил газету, вынул телеграмму от отца и прочитал еще раз текст, который уже читал в Бахрейне два дня тому назад:

«ТВОЙ ДЯДЯ ДЖОК СКОНЧАЛСЯ ОТ СЕРДЕЧНОГО ПРИСТУПА В БЕНХОЙЛЕ В ПОНЕДЕЛЬНИК 16 ФЕВРАЛЯ ТЧК ПОХОРОНЫ КРИГАНЕ 10.30 ЧЕТВЕРГ УТРОМ 19 ФЕВРАЛЯ ТЧК БУДЕМ БЛАГОДАРНЫ ЕСЛИ СМОЖЕШЬ ПРЕДСТАВИТЬ МАМУ И МЕНЯ НА ПОХОРОНАХ ТЧК ОТЕЦ».

Он уже послал телеграмму из Бахрейна родителям в Колорадо с объяснением, почему не сможет выполнить просьбу отца. А также в Бенхойл для Родди с выражением сочувствия и такими же объяснениями, а перед отъездом из Бахрейна нашел время написать Родди еще и письмо с соболезнованиями, которое отправил почтой первого класса по прибытии в аэропорт Хитроу.

Остались еще два письма: одно, написанное от руки, другое — напечатанное на машинке. Он взял первое и стал его вскрывать, но вдруг остановился. Его внимание привлекли особенности самого написания. Написано старомодным пером авторучки, черными чернилами, прописные буквы выписаны очень четко. Он посмотрел на штамп и увидел «Криган» и дату — десятое февраля.

Он почувствовал спазм в животе. Кровь стынет в жилах, говаривал отец, когда Джон был маленьким и пугался чего-то незнакомого. Так вот как это бывает, когда кровь стынет в жилах.

Он вскрыл конверт и вынул письмо. Его подозрения подтвердились. Письмо было от Джока Данбита.

«Бенхойл

Криган

Сазерленд

среда, 9 февраля.

Дорогой Джон!

Твой отец пишет мне, что ты вернулся в Англию и работаешь в Лондоне. Я не знаю твоего домашнего адреса, поэтому пишу тебе на работу.

Прошло уже много времени с тех пор, как ты гостил у нас. Я просматривал записи в книге гостей, и кажется мне, это было лет десять назад. Я понимаю, ты очень занятой человек. Но если у тебя будет хоть несколько свободных дней и ты вспомнишь о нас, приезжай к нам на север и погости в Бенхойле. К нам можно лететь или доехать поездом с Юстонского вокзала в Лондоне до Инвернесса, а я или Родди там тебя встретим. До Кригана тоже ходят поезда, но очень редко, и можно потерять несколько часов. У нас была очень теплая зима, но, мне кажется, холода еще впереди. Лучше сейчас, чем весной, когда поздние морозы губят молодых куропаток.

Сообщи мне, что ты думаешь по этому поводу и когда тебе будет удобно навестить нас.

С нетерпением жду встречи с тобой.

С наилучшими пожеланиями, любящий тебя

Джок».

Неожиданное, как снег на голову, прибытие этого экстраординарного приглашения; совпадение по времени; то, что оно было написано всего за несколько дней до рокового сердечного приступа, — все это очень взволновало Джона. Он откинулся на спинку стула и прочитал письмо от начала до конца, сознательно ища некий внутренний смысл между тщательно прописанными и присущими только Джоку высокопарными словами и оборотами. Но не нашел ничего.

Кажется, это было десять лет назад.

Да, десять лет назад. Он вспомнил себя восемнадцатилетним, когда обучение в веллингтонской школе было позади, а впереди его ждали все радости Кембриджа. Тогда он провел в Бенхойле часть летних каникул вместе с отцом. С тех пор он там не бывал.

Наверное, он должен бы чувствовать себя виноватым, что так долго не приезжал в Бенхойл. Но за это время столько всего произошло в его жизни! Кембридж, потом Нью-Йорк, Гарвард, а каникулы — либо в Колорадо на ранчо с отцом, либо в Аспене, на лыжном курорте. А затем в его жизнь вошла Лайза, и тогда все свое свободное время и силы он стал тратить на то, чтобы наладить семейную жизнь. Всячески ублажать и развлекать Лайзу, требовавшую удовольствий и роскоши, для которой (его жена ни минуты не сомневалась) она была создана. Женитьба на Лайзе означала конец отдыху в Колорадо. Жизнь на ранчо казалась ей скучной, а для катания на лыжах Лайза была слишком хрупкой и слабой. Она обожала солнце, и они отправлялись на остров Антигуа, на Багамы или на острова Вест-Индии, где Джон скучал по горам и старался сохранить физическую форму, занимаясь подводным плаванием или парусным спортом.

После развода он с головой ушел в работу, так что у него не было времени даже выехать за город. Именно президент компании обратил на это внимание, сделал ему строгое внушение и перевел в лондонское отделение. Этот перевод, сказал он Джону, будет не только повышением по службе, но и жизненно важной для него переменой. Работа в Лондоне не такая напряженная, как в Нью-Йорке, конкуренция не столь ожесточенная, внешние условия и окружение поспокойнее.

«У тебя будет возможность съездить в Шотландию, навестить Джока и Родди», — сказал отец, когда Джон сообщил ему о переводе в Лондон. Однако в Бенхойл он так и не выбрался. Всегда возникало то одно, то другое. И теперь ему вдруг пришло в голову: ведь он виноват, что так туда и не съездил. Но, по правде говоря, дело было в том, что Бенхойл, несомненно, чудесное место, не казался Джону слишком уж привлекательным. Он вырос в сердце Скалистых гор, а холмы и лесистые долины Сазерленда были для него слишком мирными, домашними. Там тоже можно половить рыбу, но разве ее сравнить с рыбной ловлей в притоках могучей Анкомпагры, которая протекала по отцовской земле. В Бенхойле была ферма, но и она не шла ни в какое сравнение с бескрайними просторами ранчо, а охота на куропаток с ее правилами, горскими обычаями и традициями, «раз прицелился — стреляй», оставляла Джона совершенно равнодушным.

Даже когда он был еще мальчиком, все в нем восставало против убийства зверей и птиц; он никогда не охотился на оленя или лося вместе с другими мужчинами, и ему казалось, что вовсе необязательно делать это только потому, что ты в Шотландии и все от тебя ожидают, чтобы ты отказался от своих привычек и убеждений, которые впитал с молоком матери. И, наконец, самая важная причина состояла в том, что ему казалось, дядя Джок не очень-то его любит. «Он просто очень сдержан и застенчив», — убеждал его отец, но как бы тот ни старался, Джон никогда не мог достичь взаимопонимания со старшим братом отца. Разговоры между ними, как ему помнится, всегда были похожи на скрип несмазанных колес.

Он вздохнул и положил письмо, а затем вскрыл конверт, продолжая раздумывать о письме дяди Джока. Он вынул единственный листок и увидел старомодную шапку на фирменном бланке и дату:

«Маккензи, Лайт и Даджион, поверенные

Присяжные стряпчие

Трейд-лайн, 18

Инвернесс

Вторник, 11 февраля

Джону Данбиту, эсквайру

Варбург инвестмент корпорейшн

Ридженси-хаус Лондон

Дорогой мистер Данбит!

По делу: Джон Ретбон Данбит, усопший.

Должен сообщить Вам, что, согласно завещанию Вашего дяди, Джона Ретбона Данбита, Вы наследуете поместье Бенхойл в Сазерленде.

Предлагаю Вам при первой возможности приехать в Шотландию и встретиться со мной, чтобы обсудить практические меры по управлению означенной собственностью и о ее будущем.

Буду рад видеть Вас в любое время.

Искренне Ваш,

Роберт Маккензи».

Когда мисс Риджуей вернулась в кабинет, держа в руках изящную чашку веджвудского фарфора с кофе, Джон неподвижно сидел за столом, опершись локтем на книгу для записей, подперев подбородок рукой.

— Вот ваш кофе, — сказала она.

Он взглянул на нее, и выражение его темных глаз было таким мрачным, что сердце ее дрогнуло, и она поспешила спросить, все ли в порядке и не случилось ли чего-нибудь.

Он ответил не сразу. Потом откинулся на спинку стула, уронив руку на колени, и сказал: «Да, случилось». И после долгой паузы, во время которой он не выказал никакого желания пролить свет на свой краткий ответ, она поставила чашку на стол и, закрыв дверь кабинета с присущим ей тактом, оставила его одного.

9. ЧЕТВЕРГ

По мере того как они продвигались на восток, поднимаясь по склону и все больше удаляясь от тихих морских заливов западной Шотландии, оставляя за собой фермы, поселки и запахи выброшенных на берег водорослей, пейзаж за окнами менялся с невероятной быстротой: свободная от машин дорога, петляя, уходила ввысь в бескрайние просторы безлюдной вересковой пустоши, которая могла бы показаться необитаемой, если бы не бродившие кое-где заблудшие овцы да парящий в небе стервятник.

День был холодный и пасмурный. Ветер неспешно гнал с востока серые клочья туч; время от времени в просветах между ними показывались бледно-голубая полоска неба и лучик неяркого зимнего солнца, что не только не скрашивало, но еще более подчеркивало унылость пейзажа.

Эта равнина с широкими полосами темного вереска и заплатами пожухлой травы простиралась во все стороны, насколько хватало глаз; то тут, то там виднелись зияющие торфяные выемки и мрачные глазницы болот. Затем стали попадаться островки снега, похожие на белые пятна на крупе пегой лошади, в основном в лощинах и канавах и на луговых угодьях, обнесенных низкими каменными оградами. Чем выше в горы уходила дорога, тем больше и выше становились наносы снега, а у самого края пустоши, то есть на самой высокой точке перевала, все вокруг было укрыто снегом толщиной в полфута и больше, и дорога под колесами «вольво» обледенела и грозила бедой.

Казалось, они очутились в Арктике или на Луне, и уж точно там, куда им и в голову не пришло бы поехать. И вдруг так же внезапно унылая и безлюдная вересковая пустошь оказалась позади. Они миновали водораздел, и дорога незаметно снова повела вниз. Вокруг были реки, водопады, рядами стояли лиственницы и ели, потом появились одинокие горные коттеджи, затем земледельческие фермы и, наконец, деревни. Теперь они ехали вдоль огромного озера мимо плотины крупной гидроэлектростанции через маленький городок, главная улица которого шла по берегу озера, мимо отеля и лодчонок, вытащенных на гальку. Появился указатель: «К Кригану».

Виктория оживилась.

— Мы почти приехали.

Она наклонилась, вытащила из бардачка купленную Оливером топографическую карту и с неуклюжей помощью Томаса развернула ее. Край карты накрыл руль, и Оливер раздраженно откинул его.

— Осторожней, я не вижу дорогу.

— До Кригана всего шесть миль.

Томас ударил игрушечным поросенком по карте, выбив ее из рук Виктории. Карта упала на пол.

— Убери, пока он ее не порвал.

Оливер зевнул и поерзал на сиденье — этим утром поездка была не из легких. Виктория подняла карту, сложила ее и положила на место. Дорога шла под гору, извиваясь между крутыми склонами, покрытыми зарослями папоротника и березовой порослью. Компанию им составляла небольшая речушка, которая журчала и искрилась, образуя на своем пути водовороты и водопады. Солнце нехотя вылезло из-за тучи; последний поворот, и впереди открылась сверкающая серебром морская гладь.

— Живительно, — заметила Виктория. — Уезжаешь от одного моря, поднимаешься в горы, пересекаешь пустошь и снег и спускаешься к берегу другого моря. Смотри, Томас, вон море.

Томас равнодушно посмотрел в окно. Он устал от поездки, устал сидеть у Виктории на коленях. Засунув в рот большой палец, он откинулся назад, сильно стукнув Викторию по груди своей крупной головой.

— Ради Бога, сиди спокойно, — одернул его отец.

— Он всю дорогу сидел спокойно, — вступилась Виктория. — Вел себя очень хорошо, ему просто надоело. Как ты думаешь, в Кригане есть пляж? Настоящий, песчаный. Мы еще не были на настоящем песчаном пляже. Все попадавшиеся нам на востоке оказывались каменистыми. Мы с Томасом могли бы сходить на пляж.

— Я спрошу у Родди.

Виктория задумалась.

— Надеюсь, он не рассердится, что мы вот так свалились ему как снег на голову. Постараемся не доставить им много хлопот.

Она никак не могла избавиться от беспокойства по этому поводу.

— Ты уже раз двадцать это повторила. Перестань нервничать.

— Боюсь, ты просто загнал Родди в угол, и у него не было времени, чтобы придумать благовидный предлог.

— Он искренне обрадовался возможности побыть в маленькой веселой компании.

— Он знает тебя, но не нас с Томом.

— Значит, вам нужно показать себя с наилучшей стороны. Уверен, Родди все равно, будь ты о двух головах да с хвостом в придачу. Он просто вежливо поздоровается и, надеюсь и верю, нальет мне добрую порцию джина с тоником.

Криган их удивил. Виктория ожидала увидеть обычный небольшой шотландский городок с узкой главной улицей, обрамленной рядами невыразительных каменных домов, построенных вровень с тротуаром. Однако главная улица Кригана оказалась широкой, обсаженной деревьями, с мощеными тротуарами по обе стороны. Дома, стоявшие несколько поодаль от улицы и отделенные от нее и друг от друга широкими газонами и довольно большими садами, имели импозантный вид, отличались простотой пропорций и элегантностью отделки, навевающих воспоминания о периоде расцвета шотландской архитектуры.

В центре города главная улица переходила в просторную площадь; в центре ее, утопая в высокой траве, возвышались гранитные стены и крытая шифером башня большой красивой церкви, которая, казалось, была аккуратно поставлена в середину зеленого ковра.

— Как здесь мило! — воскликнула Виктория. — Настоящий французский городок.

Оливер, однако, подметил другое.

— Он пуст.

Оглядевшись по сторонам, Виктория убедилась в правоте его слов. Тишина нависла над Криганом подобно благочестивому унынию священного дня отдохновения. И что еще хуже, не раздавался веселый перезвон колоколов. К тому же вокруг, казалось, не было ни души, стояли лишь несколько машин.

— Все магазины закрыты, — сказала Виктория, — и жалюзи опущены. Должно быть, сегодня укороченный день.

Она высунулась в окошко, подставив лицо ледяному воздуху. Томас тоже попытался высунуться, но она втянула его обратно и посадила на колени. Она вдыхала пропитанный солью запах моря и выброшенных на берег водорослей. Над их головами послышался крик чайки.

— Вон магазин открыт, — сказал Оливер.

Это был газетный киоск с пластиковыми игрушками в окнах и стойкой с разноцветными открытками у двери. Виктория закрыла окошко от пронизывающего ветра.

— Хорошо бы купить открытки.

— Зачем нам открытки?

— Кому-нибудь послать.

Она замялась. С самого утра еще в Лох Мораге ее не покидала мысль о беспокойстве и переживаниях миссис Арчер из-за Томаса. Пока у нее не было удобного случая поделиться своими мыслями с Оливером, но теперь… Она набрала в грудь побольше воздуха и продолжила с решимостью человека, собирающегося ковать железо, пока горячо.

— Например, бабушке Томаса.

Оливер молчал.

Не обращая внимания на его молчание, Виктория продолжала:

— Хоть две строчки о том, что он жив и здоров.

Оливер продолжал молчать. Это было плохим знаком.

— Что в этом плохого? — Она слышала в своем голосе умоляющие нотки и ненавидела себя за это. — Открытку, письмо, хоть что-нибудь.

— Отстань.

— Я хочу послать ей открытку.

— Черта лысого мы ей пошлем.

Она не могла поверить в подобную черствость.

— Ну зачем ты так? Я думаю…

— Если не можешь додуматься до чего-нибудь более умного, лучше не думай ни о чем.

— Но…

— Мы уехали только для того, чтобы избавиться от Арчеров. Если бы я хотел, чтобы они доставали меня адвокатскими письмами и частными детективами, я бы остался в Лондоне.

— Но если бы она знала, где он…

— Заткнись, наконец.

Дело было не столько в том, что он сказал, сколько в том, каким тоном. Воцарилось молчание. Через некоторое время Виктория повернулась и посмотрела на него. Окаменевший профиль, выдвинутая вперед нижняя губа, прищуренный, устремленный прямо перед собой взгляд. Они выехали из города и стали набирать скорость, когда сразу за поворотом неожиданно появился указатель на Бенхойл и Лох Муи. Оливер от неожиданности резко затормозил и со скрежетом колес повернул на узкую дорогу в сторону холмов.

Виктория смотрела перед собой невидящим взглядом. Она знала, что Оливер неправ и именно из-за этого упорствует. Но Виктория тоже умеет быть упрямой.

— Ты же говорил, что у нее нет никаких законных оснований, чтобы вернуть Томаса. Он твой сын, и за него отвечаешь только ты.

Оливер ничего не ответил.

— Если ты так в себе уверен, почему бы не дать ей знать, что с ним все в порядке?

Оливер продолжал молчать, и Виктория выложила на стол последнюю карту.

— Хорошо, если ты не хочешь сообщить миссис Арчер, что Томас в безопасности, тогда напишу ей я.

Наконец Оливер заговорил.

— Если ты это сделаешь, — сказал он тихо, — если ты посмеешь хотя бы позвонить, обещаю, я изобью тебя до синяков, живого места не оставлю.

В его голосе слышалась реальная угроза. Виктория посмотрела на него в недоумении, стараясь успокоиться, убедить себя в том, что это всего лишь слова, и он пустил их в ход как самое сильное оружие. Но не могла. Убийственный холод его гнева поверг ее в дрожь, будто он уже ударил ее. Его окаменевший профиль стал расплываться по мере того, как ее глаза наполнялись нелепыми непрошеными слезами. Она быстро отвернулась, чтобы он ничего не заметил, и потом украдкой смахнула слезы с глаз.

Так они и прибыли в Бенхойл — мрачные и недовольные друг другом.

Похороны Джока Данбита прошли с пышностью, положенной человеку его уровня. В церкви и позже на кладбище было полно одетых в траур людей всех профессий и сословий, которые приехали отовсюду — иногда за много-много миль — проститься со старым добрым другом и выразить ему свое уважение.

На поминках были только свои. Самые близкие сослуживцы совершили путешествие в Бенхойл, чтобы собраться в библиотеке у пылающего камина, отведать домашнего печенья Эллен и запить его одним-двумя стаканчиками лучшего шотландского виски.

Приехал и Роберт Маккензи, не только семейный адвокат, но и закадычный друг Джока Данбита. Роберт был шафером на свадьбе Джока и Люси, Джок — крестным отцом старшего сына Роберта. В день похорон Роберт появился в церкви в длиннополом черном пальто, делавшем его похожим на работника похоронного бюро, а затем был в числе тех, кто нес гроб.

Теперь, исполнив свои обязанности, со стаканом в руке, он принял обычный бодрый деловой вид. В разгар церемонии он отвел Родди в сторонку.

— Родди, надо поговорить.

Родди окинул его проницательным взглядом, но на длинном лице профессионального юриста нельзя было ничего прочесть. Родди вздохнул. Он ждал чего-то в этом духе, но не так скоро.

— К твоим услугам, старина. Ты что хочешь? Чтобы я заскочил к тебе в Инвернесс в начале следующей недели?

— Возможно, попозже. Это будет в самый раз. А сейчас мне бы хотелось переговорить с тобой, как только все это закончится. Это займет не больше пяти минут.

— Хорошо. Может, останешься на обед? Вряд ли кроме супа и сыра подадут что-то еще, но мы будем очень рады.

— Прости, не могу. Мне надо возвращаться. У меня встреча в три. Так могли бы мы перекинуться парой слов, когда все уйдут?

— Безусловно. Никаких проблем…

Родди перевел глаза на других гостей и, заметив пустой бокал в руках одного из них, заспешил к нему со словами:

— Еще чуть-чуть, на посошок…

Атмосфера не была мрачной. Кроме счастливых эпизодов вспоминать было нечего, и вскоре многие заулыбались, слышен был даже смех. Когда гости, в конце концов, начали разъезжаться, кто в «рейндж-роверах», кто в лимузинах, кто на пикапах, кто на потрепанных грузовичках, Родди провожал всех, стоя у парадной двери Бенхойла и будто прощаясь с участниками удачной охоты в конце славно проведенного дня.

Это сравнение пришлось ему по душе, поскольку именно в таком свете хотел бы видеть все происходящее сам Джок. Последняя машина проехала по аллее рододендронов, через решетчатое ограждение и скрылась за поворотом. Остался только старый «ровер» Роберта Маккензи.

Родди вернулся в дом. Роберт уже ждал его, стоя у камина спиной к огню.

— Все прошло отлично, Родди.

— Слава Богу, не было дождя. Нет ничего хуже похорон в проливной дождь. — Родди до этого выпил всего два стакана виски. У Роберта еще оставалось на дне стакана. Родди плеснул себе чуть-чуть. — Так о чем ты хотел поговорить со мной?

— О Бенхойле.

— Я так и думал.

— Джок никогда не говорил с тобой о его дальнейшей судьбе?

— Нет, мы не обсуждали эту тему. Вроде бы не было нужды. — Родди задумался. — А судя по тому, как все обернулось, стоило.

— Он не упоминал молодого Джона?

— Ты имеешь в виду сына Чарли? Никогда. А в чем дело?

— Он оставил Бенхойл Джону.

Родди как раз разбавлял виски водой. Часть ее пролилась на поднос. Он поднял глаза на Роберта, и взгляды их встретились. Родди медленно опустил кувшин с водой.

— О Господи.

— Ты не знал?

— Представить себе не мог.

— Джок хотел обсудить свое решение с тобой. Он непременно собирался это сделать, но, возможно, удобный случай так и не представился.

— Видишь ли, мы не так часто виделись; хоть жили в одном доме, а виделись нечасто… — Родди замолчал. Он был смущен и сбит с толку.

— Ничего не имеешь против? — тихо спросил Роберт.

— Против? — голубые глаза Родди широко раскрылись от изумления. — С какой стати? Конечно, нет. Бенхойл никогда не принадлежал мне в той мере, в какой он принадлежал Джоку. Я ничего не смыслю в фермерском деле, в уходе за домом и садом. Я никогда не увлекался охотой на зверей или куропаток. Я просто живу здесь. Я квартирант.

— Так ты не ждал, что Бенхойл перейдет к тебе? — с облегчением вздохнул Роберт.

Трудно было представить, что Родди может с чем-то не согласиться, но он вполне мог оказаться разочарованным. И вот теперь выясняется, что он даже не разочарован.

— По правде, старина, я и не думал об этом. И не представлял себе, что Джок может умереть. Он казался таким крепким: ходил с Дейви Гатри по холмам, пригонял овец домой, даже работал в саду.

— У него же был сердечный приступ, — напомнил Роберт.

— Несерьезный, как сказал врач. На вид он был в полном порядке. Ни на что не жаловался. Хотя он вообще был не из тех, кто жалуется…

И снова замолчал. Даже для Родди Данбита, подумал адвокат, не вполне ясно, к чему я веду разговор.

— Но, Родди, после смерти Джока ты не мог не задумываться о том, что станет с Бенхойлом.

— По правде говоря, старина, у меня не было времени задуматься. Столько всего сразу наваливается, когда случается подобное. Я просыпался ночью в холодном поту, стараясь вспомнить, что еще я забыл сделать.

— Но…

Родди улыбнулся:

— И, конечно, по большей части тревожился напрасно.

Роберт начал терять терпение. От обсуждения будущего Родди он перешел к сути дела.

— Что касается Джона. Я ему написал, но еще не получил ответа.

— Он в Бахрейне. Я получил от него телеграмму. Вот почему он не смог присутствовать сегодня на похоронах.

— Я пригласил его приехать ко мне, чтобы обсудить судьбу имения.

— Конечно, это необходимо сделать. — Родди подумал и не вполне убежденно произнес: — Он не захочет здесь жить.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что Бенхойл его совершенно не интересует.

— Джок, судя по всему, не разделял твоего мнения.

— Мысли Джока иногда трудно было угадать. По-моему, он не особенно любил сына Чарли. Они всегда были так подчеркнуто вежливы друг с другом, а это, как ты знаешь, недобрый знак. Кроме того, Джон Данбит выбрал себе другую карьеру. Он умен, хладнокровен, удачлив, предприимчив, умеет делать деньги. Не то чтобы он в них особенно нуждался, их у него и так достаточно, особенно у его матери. К тому же он американец.

— Только наполовину. — Роберт позволил себе улыбнуться. — И от тебя я меньше всего ожидал, что ты мог бы его в этом упрекнуть.

— Я и не упрекаю. Я ничего не имею против Джона Данбита. Честно. Он был чрезвычайно способным и развитым мальчиком. Но представить его в роли помещика? Что он будет делать здесь, в Бенхойле? Ему всего двадцать восемь. — Чем больше Родди думал об этом, тем абсурднее казалась ему эта мысль. — Наверное, он даже не знает, с какой стороны подойти к овце.

— Этому нетрудно научиться.

— Но почему все-таки Джон?

Они мрачно переглянулись. Родди вздохнул.

— Я знаю почему. Потому что ни у Джока, ни у меня нет детей. Больше передать некому.

— И что, по-твоему, будет с Бенхойлом?

— Скорей всего, он продаст имение. Жаль, конечно, но, честно говоря, я просто не представляю себе, как еще он может им распорядиться.

— Сдавать внаем, например, или приезжать сюда на выходные или в отпуск.

— Дачный домик с четырнадцатью спальнями?

— А если продать дом и оставить за собой землю?

— Ему не удастся продать дом без права на охотничьи угодья, а земля необходима Дейви Гатри для выгула овец.

— Если он продаст Бенхойл, что станет с тобой?

— Имение стоит шестьдесят четыре тысячи долларов, не так ли? А что я? Я прожил здесь в общей сложности, исключая отъезды, всю жизнь. Слишком долгий срок, чтобы оставаться на одном месте. Я уеду. Поеду за границу. Куда-нибудь подальше. — Роберт представил себе Родди на Ибице в панаме и засмеялся. — Например, в Криган. — Теперь ты все знаешь, — сказал он, допил виски и поставил пустой стакан. — Надеюсь, общими усилиями нам удастся как-то все это уладить. Думаю, Джон рано или поздно приедет сюда, то есть в Бенхойл. Ты не возражаешь?

— Нисколько. В любое время. Пусть позвонит мне.

Они направились к двери.

— Буду держать тебя в курсе.

— Спасибо. Кстати, Роберт, спасибо тебе за то, что приехал. И вообще за все.

— Мне будет не хватать Джока.

— Нам всем будет его не хватать.

Он уехал, направляясь в Инвернесс на свою деловую встречу, полный забот деловой человек. Родди проводил удалявшийся «ровер» взглядом. Наконец он остался один, наконец-то все позади. Все прошло на удивление гладко. Никаких накладок, порядок на похоронах был образцовым, по-солдатски четким, будто их организовал сам Джок, а не его несобранный брат. Родди глубоко вздохнул не то с облегчением, не то с грустью. Посмотрел на небо, услышав гогот невидимых за облаками диких гусей. Из узкой долины повеяло морским ветерком, и синевато-серая поверхность озера покрылась рябью.

Джока больше нет, и Бенхойл теперь принадлежит молодому Джону. Возможно, этот день был не только концом начала, но, если Джон решит продать все, он станет началом конца. Потребуется время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Но в книге жизни Родди содержался единственный рецепт для решения подобных грандиозных проблем — действовать медленно и не спеша, без суеты, шаг за шагом, и никакого предвосхищения событий. Никаких поспешных действий. Жизнь сама расставит все по местам.

Родди посмотрел на часы. Они показывали половину первого. Его мысли переключились на остаток дня, и вдруг он вспомнил о едущей сейчас в машине молодой паре, собирающейся провести в Бенхойле пару дней. Об Оливере Доббсе, его подружке и их ребенке. Оливер ведь из тех мужчин, рядом с которыми всегда крутятся женщины.

Они могут приехать в любой момент, и это немного взбодрило его. День выдался печальным, думал Родди, но, закрывая окно, Господь обязательно открывает дверь. Он не был уверен, можно ли отнести эту старую мудрую пословицу к Оливеру Доббсу, но, понимая, что просто нет времени предаваться бесплодной скорби, нашел в этой мысли утешение.

Однако, подумав об утешении, он тотчас же вспомнил о физических страданиях, которые ему пришлось вынести в это утро.

А все его килт, юбка шотландского горца! Он не надевал этот костюм больше двух лет, но посчитал, что на похоронах хозяина Бенхойла обязательно должен появиться в килте. Утром, достав пропахший нафталином костюм из гардероба, он обнаружил, что юбка с трудом сходится у него на талии. Помучившись с застежкой минут пять, а то и больше, он вынужден был пойти в большой дом и обратиться за помощью к Эллен Тарбат.

Он нашел ее на кухне, одетой в иссиня-черный костюм, предназначенный специально для похорон, и в самой мрачной шляпке — впрочем, среди ее шляпок не было ни одной, которая не повергала бы в уныние, — уже прикрепленной к прическе огромной шляпной шпилькой с блестящей головкой из черного янтаря. Эллен оплакала смерть Джока вдали от посторонних глаз, в одиночестве, в своей спальне наверху. Теперь, осушив слезы, поджав губы, она протирала стаканы для виски, перед тем как расставить их на покрытом камчатной скатертью столе в библиотеке. При появлении Родди, придерживающего на талии юбку, словно банное полотенце, Эллен, произнеся, как он и предполагал, «я так и знала», отложила в сторону полотенце и отважно бросилась ему помогать и изо всех сил, таившихся в ее тщедушном теле, стала тянуть кожаные ремешки юбки, подобно худосочному конюху, пытающемуся затянуть подпругу на огромной раскормленной лошади.

Наконец, благодаря ее неимоверным усилиям, язычок пряжки вошел в последнюю дырочку кожаного ремешка.

— Есть, — торжествующе произнесла Эллен. Ее лицо раскраснелось, из пучка на голове выбилось несколько седых волосков.

Застывший со втянутым животом Родди осторожно выдохнул. Юбка охватила его живот, как хорошо затянутый корсет, но застежки удивительным образом устояли.

— Ну, слава Богу. Ты молодчина, Эллен.

Эллен поправила прическу.

— Если хочешь знать, тебе давно пора сесть на диету или отвезти костюм в Инвернесс, чтобы портной его расставил. Иначе рано или поздно тебя в нем хватит удар, и следующим похоронят тебя.

Разозлившийся Родди быстро покинул кухню. Застежки продержались все утро, но теперь, к счастью, он мог, наконец, избавить себя от мучений, поэтому Родди пошел к себе, скинул свой торжественный наряд и переоделся в самую удобную одежду.

Он уже облачался в старый твидовый пиджак, когда послышался шум подъезжающего автомобиля. Из окна спальни Родди увидел, как темно-синий «вольво» двигался по дорожке вдоль рододендронов и остановился прямо у кромки газона перед входом. Родди мельком взглянул на себя в зеркало, пригладил растрепавшиеся волосы и вышел из комнаты. Его старый пес Барни поплелся за ним. Он все утро провел запертым в комнате, и теперь ему очень хотелось на волю. Они вместе вышли со двора, как раз когда Оливер вылезал из машины. Родди пошел к нему, шурша гравием, и протянул руку.

— Оливер!

Оливер улыбнулся. Он нисколько не изменился, с удовольствием подумал Родди. Он не любил, когда люди менялись. На тот памятный обед на телевидении Оливер пришел в бархатном пиджаке и экстравагантном галстуке. Сейчас же на нем были выцветшие вельветовые штаны и большой не по размеру норвежский свитер, а в остальном он ничуть не изменился. Те же медно-рыжие волосы, та же бородка, та же улыбка.

Оливер пошел навстречу Родди. Лицезреть его, высокого, молодого, красивого, доставило Родди необыкновенное удовольствие.

— Привет, Родди.

Они пожали руки, Родди даже взял руку Оливера в обе руки, до того рад он был его видеть.

— Ну, как ты, дружище? Молодец, что выбрался. И точно в срок. Легко нас нашел?

— Без проблем. Мы купили в Вильяме топографическую карту и просто следовали красным линиям. — Оливер оглянулся по сторонам, окинул взглядом дом, лужайку, серую гладь озера, холмы вдалеке. — Классное местечко.

— Ты прав, замечательное. — Стоя бок о бок, они любовались пейзажем. — Не очень удачный для знакомства с ним день. Я просто должен был бы организовать для вас хорошую погоду.

— Погода нас не пугает. Несмотря на холод, все, о чем мечтает Виктория, это посидеть на пляже.

Тут Оливер вспомнил о своих пассажирах. Он собрался было пойти за ними, но Родди его остановил.

— Подожди секунду, старик. Мне надо тебе кое-что сказать. — Родди почесал в затылке, подыскивая нужные слова. — Видишь ли… — Но, поняв, что ходить вокруг да около не удастся, он перешел прямо к делу. — В начале недели скончался мой брат Джок Данбит. Сегодня утром в Кригане прошли похороны.

Оливер ужаснулся. Он уставился на Родди, стараясь переварить услышанное, затем произнес: «Боже мой», и в его голосе отразились все переживания, которые он испытывал в этот миг: сожаление и сочувствие, а также мучительное замешательство.

— Дорогой мой, не принимай близко к сердцу, я сразу тебе это сказал, чтобы ты правильно оценил ситуацию.

— Проезжая через Криган, мы удивлялись закрытым ставням, не понимая, в чем дело.

— Теперь знаете. Здешние жители привыкли отдавать дань уважения умершим, тем более такому человеку, как Джок.

— Прими мои искренние соболезнования. Когда это случилось?

— В понедельник. После полудня. Как раз в это время. Он прогуливался с собаками, когда у него случился сердечный приступ. Мы нашли его на лугу у ограды.

— И ты не мог связаться со мной и предупредить, чтобы мы не приезжали, потому что не знал, где я! Ну и ситуация!

— Я действительно не знал, где ты, но даже если бы знал, не стал бы звонить. Я так хотел тебя повидать, и был бы страшно расстроен, если бы вы не приехали.

— Вряд ли нам стоит здесь оставаться.

— Останьтесь, пожалуйста. Мой брат умер, похороны прошли, и жизнь продолжается. Единственно, я планировал разместить вас в большом доме, но теперь, без Джока, вам будет там неуютно. Поэтому предлагаю пожить вместе со мной в «конюшенном доме». Экономка Джока Эллен и Джесс Гатри с фермы приготовили постели и разожгли камины, так что все готово к вашему приезду.

— Ты правда не хотел бы, чтоб мы отправились восвояси?

— Дорогой мой, если вы уедете, мне будет очень грустно. Я так мечтал провести несколько дней с молодыми людьми. Последнее время я редко вижу молодые лица…

Он посмотрел в сторону автомобиля и увидел, как девушка, наверное, устав сидеть в кабине, пока мужчины беседовали, вышла из машины и, держа за руку маленького мальчика, направилась по травянистому склону к озеру. Одета она была, как и Оливер, в брюки и толстый свитер. Голова у нее была обвязана красным с белым хлопчатобумажным шарфиком, гармонировавшим по цвету с красным комбинезоном малыша. Эта живописная парочка оживила унылый серый пейзаж незамысловатыми яркими красками.

— Пойдем, я тебя познакомлю, — сказал Оливер, и они медленно двинулись к машине.

— Еще один вопрос: я так понимаю, вы не женаты?

— Нет. Тебя это смущает? — усмехнулся Оливер.

Услышав в словах Оливера скрытый намек на то, что его взгляды давно устарели и он перестал понимать молодежь, Родди Данбит в глубине души обиделся.

— Господь с тобой. Нисколько не смущает. Дело твое, это меня совершенно не касается. Хотя есть один щекотливый момент. Хотелось бы, чтобы работающие в Бенхойле люди думали, что вы женаты. Звучит старомодно, знаю, но и люди здесь старомодные, не стоит оскорблять их чувства. Я уверен, ты меня понимаешь.

— Да, конечно.

— У Эллен, экономки, может случиться сердечный приступ: если она узнает суровую правду, то грохнется в обморок, и один Бог знает, какова тогда будет участь Бенхойла. Она живет здесь целую вечность, никто уже не помнит, сколько ей лет. Приехала совсем молоденькой из какой-то отдаленной деревушки присматривать за моим младшим братом и осталась, как гранитная скала, навеки. Ты с ней еще познакомишься, но не ожидай встретить радушную улыбающуюся старушку. Эллен груба, как старые башмаки, и может быть просто невыносимой! Старайся поэтому ее не обижать.

— Разумеется.

— Итак, представляю вас как мистера и миссис Доббс.

— Хорошо. Пусть будет мистер и миссис Доббс, — согласился Оливер.

Виктория, крепко зажав в ладони пухлую ручонку Томаса, стояла возле камышовых зарослей на берегу Лох Муи и боролась с ужасным ощущением, что она приехала туда, где она быть не должна.

Путешествие, вселяющее надежды, лучше, чем приезд. Особенно приезд, принесший только чувство одиночества и разочарования. Это был Бенхойл; но Бенхойл, который жил в ее воображении, — это Бенхойл, увиденный глазами десятилетнего мальчика, которым был тогда Родди Данбит. «Орлиные годы» воспевали лето, голубое небо, долгие золотые вечера, холмы, покрытые лилово-розовым вереском. Эта идиллия не имела ничего общего с продуваемой ветрами сумрачной местностью. Виктория не узнавала тот Бенхойл. Где миниатюрная весельная лодка? Где водопад, у которого Родди с братьями устраивали пикники? Где босоногие дети?

Ответ прост. Исчезли навсегда. Остались на страницах прочитанной книги.

Так вот он какой, настоящий Бенхойл. Столько неба, столько простора, столько покоя… Только ветер шумит в сосновых кронах, и вода плещется у берега, шурша озерной галькой. Холмы подавляли своими размерами и безмолвием. Они замыкали долину, поднимаясь прямо на противоположном берегу озера. Взгляд Виктории скользил вверх по их склонам, по громадным скалистым выступам и каменным осыпям, по темным пятнам вереска, поднимаясь ввысь к отдаленным вершинам, которые тонули в облачной дымке серого неба. Их внушительные размеры, их настороженность подавляли ее. Она чувствовала себя ничтожной, беззащитной, неприметной букашкой, неспособной ничего изменить, и в первую очередь так неожиданно испортившиеся отношения с Оливером.

Как ни старалась она убедить себя, что это лишь глупая ссора, в глубине души понимала, что дело гораздо серьезнее — это разрыв, горький и неожиданный. И возник он по ее вине. И зачем только она завела тот глупый разговор об открытке? Тогда ей казалось важным отстоять свое мнение. Теперь все испорчено. Оба не проронили ни слова после злобной выходки Оливера. Возможно, в этом Виктория тоже была виновата. Надо было дать ему отпор, ответить угрозой на угрозу, если потребуется, ударом на удар. Доказать Оливеру, что с ее мнением нужно считаться, а не впадать в ступор как кролик перед удавом, с глазами, полными слез — ведь она даже не видела дорогу.

Виктория чувствовала себя опустошенной. Эта ссора, Бенхойл, усталость, от которой болело все тело, неприятное ощущение утраты собственной индивидуальности — все это мучило ее. Кто я? Что я делаю в этом забытом Богом месте? Как я здесь очутилась?

— Виктория. — Трава заглушила их шаги, и она вздрогнула от неожиданности, услышав голос Оливера. — Виктория, разреши представить тебе Родди Данбита.

Она повернулась и увидела перед собой дородного небрежно одетого мужчину, похожего на любимого плюшевого мишку. Редкие седые волосы, развивающиеся на ветру, лицо, заплывшее жирком. Он улыбался ей, и его голубые глаза лучились дружелюбием. При виде Родди подавленность Виктории и первое устрашающее впечатление от Бенхойла немного рассеялись.

Они пожали друг другу руки, а затем Родди перевел взгляд на Томаса.

— А это кто?

— Это Том.

Виктория нагнулась и взяла Томаса на руки. Щеки мальчика раскраснелись, на губах была земля от камешков, которые он пробовал на вкус.

— Привет, Том. Сколько тебе лет?

— Ему два, — ответил Оливер. — И ты, наверное, обрадуешься, узнав, что из него трудно вытянуть хотя бы слово.

Поразмыслив, Родди произнес:

— Что же, замечательный малыш, думаю, тебе не о чем беспокоиться. — И, повернувшись к Виктории, сказал: — Не в лучшем виде предстал перед вами Бенхойл. Слишком пасмурно.

У его ног сидел старый черный Лабрадор. Томас, заметив пса, стал извиваться, давая понять, что хочет спуститься на землю, чтобы погладить собаку. Виктория спустила его с рук, мальчик и Барни оглядели друг друга, и Том прикоснулся к мягкой с проседью морде.

— Как его зовут? — спросила Виктория.

— Барни. Он очень старый. Почти такой же, как я.

— Я так и думала, что у вас есть собака.

— Виктория — одна из твоих поклонниц, — заметил Оливер.

К нему вернулось обычное добродушное расположение духа, и Виктории хотелось надеяться, что разразившаяся утром ссора хоть на время забыта.

— Чудесно. Что может быть лучше, когда рядом есть хотя бы одна поклонница.

Виктория улыбнулась.

— Я так хотела увидеть водопад!

— Даже в безоблачный день он отсюда не виден. Там за выступом есть небольшая лагуна. Если распогодится и я найду ключ от сарая, где хранится лодка, мы поплывем туда, и вы увидите все своими глазами.

Острый, как лезвие ножа, порыв ветра пронзил их до костей. Виктория поежилась, а Родди вспомнил о своих обязанностях хозяина.

— Пойдемте-ка в дом, а то подхватим воспаление легких. Заберем ваш багаж из машины и начнем располагаться.

И снова Виктория обманулась в своих ожиданиях. Он повел их не в большой дом, а через арку и конюшенный двор к своему дому. Спальные комнаты располагались на первом этаже.

— Эта ваша с Оливером, — пояснял Родди, как заправский портье. — Рядом гардеробная, где будет спать малыш, а вот ванная. Здесь не очень просторно, но достаточно уютно.

— По-моему, все прекрасно.

Виктория усадила Тома на кровать и огляделась по сторонам. Из окна открывался вид на озеро, на подоконнике стоял небольшой кувшин, полный подснежников. Уж не Родди ли поставил их туда? — подумала Виктория.

— Этот дом необычный — гостиная и кухня находятся наверху. Но мне так нравится. Когда вы распакуете вещи и устроитесь, поднимайтесь наверх, выпьем чего-нибудь и поедим. Томас ест суп?

— Он ест все.

Родди сделал удивленное лицо, заметив: «Какой молодец», и ушел.

Виктория села на край кровати, взяла Томаса на руки и стала снимать с него куртку, осматривая при этом комнату. Она сразу влюбилась в нее — в побеленные стены, незамысловатую мебель. Здесь было все, что нужно для жизни. В углу комнаты был даже камин, в котором тлел брикет торфа, а рядом с камином стояла корзина, и в ней еще брикеты на случай, если понадобится поддержать пламя или оставить камин горящим на всю ночь. Она решила лечь спать при свете камина. «Это так романтично, — осторожно обнадеживала она себя. — Может быть, все в конце концов еще и уладится».

У нее за спиной появился Оливер с чемоданами. Он поставил их на пол и закрыл за собой дверь.

— Оливер…

Он резко перебил ее.

— Случилась большая неприятность. В понедельник скончался брат Родди. Сегодня утром Криган был пуст, и все жалюзи закрыты по случаю его похорон.

Виктория уставилась на него поверх головы Томаса с ужасом, не веря своим ушам.

— Почему же он нас не предупредил?

— Не мог. Не знал, где мы. Клянется, что, несмотря ни на что, очень хотел, чтобы мы приехали.

— Это всего лишь слова.

— Не думаю. Мне кажется, наш приезд пришелся как нельзя кстати. Он поможет ему развеяться. В любом случае мы уже здесь и не можем уехать.

— Но…

— И вот что еще. Мы для всех, как было и при регистрации в гостинице, мистер и миссис Доббс. Не стоит забывать, что здесь еще много ретроградов.

Он стал обследовать комнату, открывая шкафы и двери, и был похож на большого длинного кота, который решил ознакомиться со своим жилищем.

— Классно. Здесь будет спать Томас?

— Да. Оливер, давай только переночуем.

— С какой стати? Тебе здесь не нравится?

— Очень нравится, но…

Он подошел и закрыл ее протестующие губы поцелуем. Виктория замолкла. Ссора все еще стояла между ними. Она не могла решить для себя, воспринимать ли поцелуй как извинение или ей самой нужно сделать первый шаг к примирению. Пока она размышляла, Оливер снова поцеловал ее, потрепал Томаса по головке и ушел. Она слышала, как он взбежал по лестнице, потом до нее донеслись обрывки его разговора с Родди. Вздохнув, она сняла Томаса с кровати и понесла в ванную.

В полночь в полной темноте, нагрузившись бренди, Родди Данбит взял лампу, посвистел собаке и отправился в обход дома, как он объяснил Оливеру, посмотреть, все ли двери и окна плотно закрыты, и проверить, все ли в порядке у старушки Эллен в ее мансарде.

— А что с ней может случиться, — недоумевал Оливер. Их представили ей вечером, и она показалась ему старше, чем сам Господь Бог, но столь же грозной.

Виктория давно ушла спать. Томас тоже спал. Оливер закурил сигару, которую дал ему Родди, и вышел на свежий воздух.

Его встретила тишина. Ветер стих, не было слышно ни звука. Под ногами, пока он шел по дорожке, шуршал гравий, но и он стих, как только Оливер ступил на траву. Через подошвы ботинок он чувствовал ее холодную сырость. Дойдя до озера, он пошел вдоль кромки воды. Воздух был морозный. Его легкая одежда — вельветовый пиджак и шелковая рубашка — не могла его согреть; холод разливался по телу, как ледяной душ. Он наслаждался этим ощущением и чувствовал себя посвежевшим и полным сил.

Его глаза постепенно привыкли к темноте. Очень медленно начали вырисовываться массивные силуэты холмов. Он любовался неярким мерцанием озера. В ветвях деревьев за домом заухала сова. Он вышел на небольшой причал. На деревянном настиле его шаги звучали глухо. Он дошел до его конца и бросил окурок сигары в воду. Раздалось шипение, и вокруг снова стало темно.

Он снова слышал голоса своих героев. Говорила старуха. «Твой отец так бы не поступил». Она жила в его голове много месяцев, да, но это же Эллен Тарбат. Но это не Эллен из Сазерленда. Ее звали Кейт, и она приехала из Йоркшира. «Твой отец никогда бы не позволил себе так поступить!» Она была раздражена, измотана и в то же время непобедима. «Он всегда жил по средствам. И был гордым человеком. Когда я похоронила его, я выставила на поминки окорок. А эта несносная миссис Хекворт проводила в последний путь своего мужа простыми плюшками».

Это была Кейт, и в то же время это была Эллен. Так всегда случалось. Прошлое и будущее, вымысел и реальность сплетались в тугой узел, и он уже не знал, где кончается одно и начинается другое. Все это вместе взятое начинало расти у него внутри, как опухоль, пока не овладевало им целиком, без остатка, и тогда он уже был одержим этими людьми. А потом они оживали на страницах его книг, становились героями его романов и пьес.

Неделями, а то и месяцами он мог пребывать в состоянии прострации, неспособным ни на что, кроме отправления самых насущных естественных потребностей, будь то сон или поход в ближайший бар за сигаретами.

Предвкушение этого состояния наполняло его нетерпением. Несмотря на холод, ладони у него вспотели. Он обернулся и посмотрел на темные очертания большого дома. В мансарде горел свет, и он представил себе, как старушка Эллен семенит по комнате, кладет в стакан вставную челюсть, молится и ложится в постель. Он видел ее лежащей в постели, уставившись в потолок, и ее острый нос торчит из-под простыни в ожидании прихода сторожкого старческого сна.

Свет проникал через шторы и из окон гостиной Родди. И из спальни в первом этаже, где спала Виктория.

Он медленно пошел к дому.

Она спала, но проснулась, когда он вошел и включил лампу у кровати. Он присел рядом, она повернулась к нему, зевнула, увидела, кто это, и произнесла его имя. На ней была тонкая ночная сорочка из батиста, отделанная кружевом, а светлые волосы разметались по подушке, подобно нежно-желтому шелку.

Он развязал галстук и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Она спросила:

— Где ты был?

— У озера.

— Который час?

Он скинул ботинки.

— Уже поздно. — Наклонился, взял ее голову в ладони и начал медленно целовать.

Наконец он уснул, но Виктория еще час или дольше лежала без сна в его объятиях. Занавески были отдернуты, холодный ночной воздух проникал в комнату через открытое окно. В камине горел брикет торфа, всполохи огня светлыми бликами отражались на низком белом потолке. Утренняя ссора растворилась в любви. Виктория успокоилась. Она лежала умиротворенная, полная безмятежной уверенности в том, что такому счастью ничто не может помешать.

10. ПЯТНИЦА

Она проснулась внезапно, вдруг, и никак не могла понять, где находится. Увидела широкое окно и за ним небо — бледное, чистое, безоблачное. Очертания холмов были резкие и острые, как стекло, самые высокие вершины уже осветили лучи восходящего солнца. Бенхойл. Бенхойл, должно быть, во всей красе. День обещал быть чудесным. Может быть, им с Томасом удастся сходить на пляж.

Томас. Бабушка Томаса. Миссис Арчер. Сегодня она напишет миссис Арчер письмо. Вот так, во сне, ее мозг, поняв, что она до бесконечности будет метаться в сомнениях, принял за нее решение. Нужно прямо с утра написать письмо и отправить при первой возможности. Адрес она узнает на почте в Кригане, попросив нужный телефонный справочник. Вудбридж находится в Гемпшире. Это небольшой городок. Не может быть, чтобы там жило много людей по фамилии Арчер.

В ее голове начинал складываться текст письма. Пишу, чтобы сообщить Вам, что Томас здоров и вполне счастлив.

А как же отец Томаса? Оливер тихо спал, повернувшись к ней спиной, выпростав длинную руку из-под одеяла полуоткрытой ладонью вверх. Виктория приподнялась на локте и вгляделась в его умиротворенное лицо. В этот момент он казался таким беззащитным и ранимым. Он любил ее. Любовь и страх не могут спать вместе. Она не боялась Оливера.

Тем не менее, решила она, осторожно положив голову на свои подушки, Оливеру незачем об этом знать. Оливер не хотел, чтобы я Вам написала, — продолжала она обдумывать письмо, — поэтому будет лучше, если вы сделаете вид, что не получали этого письма и не будете пытаться искать нас.

И почему такая невинная ложь не пришла ей в голову раньше. Миссис Арчер поймет ее. Она всего лишь будет рада весточке о судьбе пропавшего внука. А в конце письма Виктория пообещает написать снова, чтобы держать ее в курсе. У миссис Арчер появится надежда, что между ними установится постоянная переписка.

Из-за закрытой двери соседней комнаты послышался шорох. Это просыпается Томас. Утреннюю тишину потревожили странные звуки «эээ-эээ-эээ». Томас пел. Она представила себе его: большой палец во рту, в руках поросенок, которым он колотит в стену рядом с кроватью. Скоро пение прекратилось, после некоторого шарканья открылась дверь, и появился сам Томас.

Виктория закрыла глаза и притворилась спящей. Малыш забрался на кровать, лег ей на живот и попытался открыть ее веки пальчиком. Она увидела его мордашку совсем рядом — голубые пугающе приближенные глаза, носик, почти касающийся ее собственного.

Она еще не написала его бабушке, но сегодня уж обязательно. Эта уверенность избавила ее от чувства вины и наполнила нежностью к Томасу. Она нежно обняла его. Он прижался щекой к ее щеке и задумчиво толкнул ее в живот. Через некоторое время, когда стало ясно, что он уже не угомонится, Виктория встала. Оливер продолжал спокойно спать. Она отвела Томаса в его комнату, одела, потом оделась сама. Оставив Оливера спать, они рука об руку пошли наверх в поисках завтрака.

Домашнее устройство в Бенхойле было хорошо налажено: два особняка — большой и конюшенный дома шли в одной упряжке. Вчера Оливер, Виктория и Том пообедали супом и сыром в приветливой, неприбранной гостиной Родди, по-простому, у стола, придвинутого к окну, будто на пикнике. Ужин же подавался в огромной столовой большого дома. По какому-то негласному соглашению они все переоделись по этому случаю. Оливер надел вельветовый пиджак, Родди был в тесном облегающем костюме из шерстяной шотландки и кушаке, прикрывавшем зазор между рубашкой и темными брюками, которые, вероятно, уже не застегивались на талии. В камине горел огонь, на столе стояли свечи в серебряных подсвечниках, с отделанных панелями стен на них смотрели внушительные, потемневшие от времени портреты представителей рода Данбитов. Виктория пыталась угадать, кто из них Джок, но спросить не решалась. Было что-то пугающее в незанятом стуле во главе стола. У нее было ощущение, что они — нежеланные гости, словно без разрешения вошли в чужой дом, и в любой момент хозяин может их обнаружить.

Однако она явно была единственной, кого терзало чувство вины. Оливер и Родди, ни на секунду не останавливаясь, болтали о мире писателей, издателей, продюсеров, о чем Виктория не имела никакого представления. Беседа не без помощи большого количества выпитого текла плавно, не прекращаясь ни на минуту. Даже старушка, Эллен, казалось, не видела ничего предосудительного в веселых разговорах в вечер похорон хозяина дома. Она сновала из стороны в сторону в стоптанных башмаках, в своем лучшем фартуке поверх черного платья, принимая тяжелые подносы из кухонного люка, убирая грязные тарелки. Виктория хотела было помочь, но Родди остановил ее.

— На кухне Джесс Гатри, она и помогает Эллен. Она будет смертельно обижена, если вы хотя бы приподниметесь со своего стула, — пояснил он Виктории, когда Эллен не могла их слышать, и Виктории пришлось вопреки своему благородному порыву сидеть и позволять себя обслуживать.

В какой-то момент во время ужина Эллен отлучилась минут на десять. Вернувшись с кофейным подносом, она объявила без предисловий, что малыш спит как ангелочек. Виктория поняла, что Эллен проделала весь длинный путь по каменистым дорожкам, через двор, чтобы посмотреть, спит ли Томас. Она была тронута.

— Я как раз собиралась сходить его проведать, — сказала она, но Эллен поджала губы, будто Виктория сказала что-то обидное.

— Зачем вам отрываться от ужина, если я могу приглядеть за ребенком?

Виктория поняла, что получила выговор.

На следующее утро она с трудом осваивалась в незнакомой, чужой кухне, открывая поочередно дверцы шкафчиков, и в конце концов раздобыла яйца, хлеб и кувшин молока. Да еще Томас без конца путался у нее под ногами. Она нашла подходящие тарелки, кружки, ножи и вилки. А к тому же масло и банку растворимого кофе. Накрыла покрытый пластиком столик, посадила Томаса на стул, повязала ему посудное полотенце вокруг шеи, сняла верхушку яйца, и он, успокоившись, приступил к его уничтожению.

Виктория приготовила чашку кофе и села напротив Томаса.

— Хочешь, пойдем на пляж?

Томас перестал есть и посмотрел на нее. Она заметила желток у него на подбородке и вытерла его салфеткой. В этот момент она услышала, как дверь, ведущая в дом со стороны двора, открылась и закрылась. Кто-то медленно поднимался по ступеням. В следующий момент в дверном проеме показалась Эллен.

— Доброе утро, — сказала Виктория.

— Так вы уже встали! А вы, оказывается, ранняя пташка, миссис Доббс.

— Меня Томас разбудил.

— Я зашла спросить, не покормить ли его завтраком, но вижу, вы уже сами справились.

Ее манера общения приводила Викторию в замешательство, потому что по ее тону невозможно было понять, одобряет она или осуждает твои действия. Бесполезно было и читать по ее лицу, потому что на нем вечно было написано неодобрение; выцветшие глаза холодны и пронзительны, губы поджаты, будто кто-то продел в них веревочку и затянул концы в узел. Ее волосы, жидкие и седые, были зачесаны назад и собраны в тугой пучочек на затылке. На макушке сквозь редкие волосы просвечивала розовая кожа. Тело Эллен будто съежилось с годами, поэтому вся ее одежда — весьма пристойная, но вне времени и моды, — казалось, была ей велика. Зато руки ее производили впечатление: большие, сильные, покрасневшие от постоянной уборки, с опухшими суставами, похожие на корни старого дерева. Она стояла, сложив их на животе поверх цветастого фартука, и являла собой живой пример вечной труженицы. Виктории трудно было определить, сколько ей лет.

Она осторожно спросила:

— Не хотите ли чашечку кофе?

— Я его никогда не пью. Не люблю.

— Тогда чаю?

— Нет-нет. Я уже пила.

— Может быть, присядете отдохнуть?

Сначала Виктории показалось, что даже это невинное проявление дружелюбия будет отвергнуто, но Эллен, возможно, умиленная пристальным взглядом Томаса, взяла стул и уселась во главе стола.

— Доедай яичко, — сказала она Томасу и обратилась к Виктории: — Какой чудный малыш.

— Вы любите детей?

— Очень. Сколько же их было раньше в Бенхойле, носились по всему дому.

Она явно пришла взглянуть на Томаса и поболтать. Виктория молчала, ожидая продолжения рассказа.

— Я приехала сюда присматривать за маленьким Чарли. Чарли был младшим в семье. Я и за остальными детьми присматривала, но Чарли был полностью на моем попечении. Теперь он в Америке. Женился на американке.

Будто сами по себе, ее руки потянулись вперед, чтобы намазать Томасу маслом поджаренный хлеб и порезать его на небольшие кусочки.

Виктория сказала:

— Мне ужасно неловко оттого, что мы вот так приехали сразу после… но мы же не знали, что…

Она замолчала в замешательстве, уже жалея, что завела разговор на эту тему, но Эллен осталась невозмутимой.

— Вы имеете в виду внезапную кончину хозяина и вчерашние похороны?

— Да-да.

— Это были прекрасные похороны. Собрались все самые уважаемые люди.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Знаете, он был очень одиноким. У него не было детей. Его супруга страшно переживала из-за своего бесплодия. «Знаешь, Эллен, — говорила она, — вот и ты есть у нас, а наверху пустая детская стоит в ожидании детишек, но, похоже, так и не дождется ни одного». Так оно и вышло.

Она вложила в руку Томаса очередной кусочек хлеба.

— И что с ней случилось?

— Она умерла. Лет пять назад. Умерла. Настоящая красавица. Веселая. — И, обращаясь к Томасу: — какой вкусный завтрак. Ешь, малыш.

— А у вашего мальчика… у Чарли есть дети?

— Да, у Чарли есть сын, и такой смышленый. Они часто приезжали на лето, все втроем. Это было чудесное время. С пикниками на холме или на пляже в Кригане. У меня было слишком много дел по дому, поэтому я отказывалась ездить с ними, но Джон всегда возражал, говорил: Эллен, пойдем с нами, без тебя это будет уже не пикник.

— Его звали Джон?

— Да, его назвали в честь полковника.

— Вы, должно быть, скучали по нему, когда ему пришлось вернуться в Америку.

— После их отъезда здесь стало скучно как в могиле.

Виктория, глядя на Эллен, вдруг ощутила к ней огромную симпатию. Прошло чувство неудобства и робости.

— Я уже кое-что знала о Бенхойле до приезда сюда, потому что прочитала все книги Родди.

— Те времена, до войны, когда мальчики были молодыми, были самые счастливые.

— Он, должно быть, был забавным мальчишкой, при его любви к необычным домашним питомцам.

Эллен прищелкнула языком и в ужасе всплеснула руками при одном воспоминании.

— Иногда я думала, он сведет меня в могилу. Ну, просто маленький чертенок! Лицо у него было, как у ангелочка, но только Бог мог знать, что этот ангелочек надумал натворить. А уж когда приходилось освобождать карманы его штанов перед стиркой, они вечно были полны скользкими червями.

Виктория рассмеялась.

— Кстати, а где здесь можно постирать? Мы уже четыре дня путешествуем, но у меня не было возможности привести в порядок одежду. Скоро нам просто нечего будет надеть.

— В стиральной машине.

— Если я приду после завтрака в большой дом, вы покажете мне, где она стоит и как ею пользоваться?

— Не волнуйтесь. Я сама все выстираю. Зачем вам на отдыхе заниматься стиркой? И если вы захотите прогуляться с мужем, я могу присмотреть за ребенком, — добавила она с хитрецой.

Она явно не могла дождаться момента, когда останется с Томасом наедине и он будет в ее полном распоряжении. Виктория вспомнила о письме, которое собиралась написать.

— Тогда я пройдусь по магазинам. У нас кончилась зубная паста, заодно куплю сигареты Оливеру. Я могла бы съездить в Криган на нашей машине, если вы согласитесь присмотреть за Томасом. Он не любит ходить по магазинам.

— Естественно. Слишком скучное занятие для малыша. — Эллен наклонилась и закивала Томасу, как будто у них был тайный уговор. — Останешься с тетей Эллен, милый? Поможешь Эллен помыть посуду?

Томас пристально смотрел в маленькое, морщинистое лицо, двигающееся вверх-вниз так близко к его лицу. Виктория с некоторым беспокойством следила за тем, как он к этому отнесется. Было бы ужасно, если бы он, раскричавшись, обидел Эллен в лучших чувствах. Но Томас и Эллен признали друг друга. Между ними была огромная разница в возрасте, но оба они принадлежали к одному миру. Томас закончил завтрак, слез со стула, поднял поросенка с пола у холодильника и понес показывать Эллен.

Она взяла поросенка и заставила его танцевать на столе, распевая своим старческим, скрипучим голосом детскую песенку. Томас заулыбался. Он положил ручонку ей на колено, и ее рука с шишковатыми пальцами легла на его пухлые пальчики.

Удивительно, как все становится просто и понятно, когда решение принято. Проблемы испаряются, трудности рассасываются. Эллен унесла Томаса и грязное белье, одним махом избавив Викторию от двух самых срочных дел. Родди и Оливер пока не появились — должно быть, все еще спали после выпитого накануне вечером виски. Виктория пошла в гостиную Родди за писчей бумагой и обнаружила не отдернутые до сих пор шторы и застоявшийся запах сигар. Она открыла окна и выбросила содержимое пепельниц в камин, в остатки вчерашнего огня.

В стойке для хранения всего необходимого для почтовых отправлений на заваленном бумагами письменном столе Родди она нашла чистые листы и листы в виде бланков со знаком Бенхойла. Виктория засомневалась, какой лучше использовать. Если писать на простом листе, не указывая адреса, миссис Арчер не узнает, где их искать. Она может заподозрить, будто им с Оливером действительно есть что скрывать.

А лист в виде бланка с тиснением выглядит более импозантно, весомо и подействует на нее успокаивающе.

«БЕНХОЙЛ, КРИГАН, САЗЕРЛЕНД».

Просто и незамысловато. Миссис Арчер должно понравиться. Она взяла бланк, нашла конверт с темно-синим тиснением. Взяла из матового серебряного подстаканника шариковую ручку. Как будто кто-то уже обо всем позаботился, чтобы облегчить ей задачу.

«Дорогая миссис Арчер!

Пишу, чтобы сообщить Вам — с Томасом все в порядке. С тех пор как мы уехали из Лондона, он чувствовал себя хорошо, почти не плакал, не просыпался по ночам. Аппетит у него хороший».

Она остановилась, посасывая в раздумье ручку и решая, стоит ли писать миссис Арчер о том, что Томас ни разу не спросил о бабушке. В конце концов, Виктория решила, что это будет нетактично.

«Как Вы поняли, мы находимся в Шотландии, здесь светит солнце, и, может быть, мы с Томасом сходим на пляж…»

Она снова остановилась и перешла к финальной, самой щекотливой части.

«Оливер не знает, что я Вам пишу. Мы говорили о письме, но он был категорически против. Будет лучше, если он не узнает о том, что я Вам написала, и Вы не будете нас искать. Напишу позже и сообщу вам, как чувствует себя Томас.

С уважением,

желаю всех благ,

Виктория».

Какая Виктория? Она не была Викторией Доббс, но и Викторией Бредшоу больше себя не чувствовала. Решив не упоминать свою фамилию, она подписалась только именем. Потом вложила письмо в конверт и сунула конверт в карман кардигана. Спустившись вниз, она тихонько прокралась в спальню, взяла сумочку и кошелек. Оливер не пошевелился. Она вышла, села в «вольво» и поехала в Криган.

Родди Данбит в длинном в синюю и белую полоску фартуке, делавшем его похожим на преуспевающего мясника, стоял у разделочного стола в своей кухоньке, резал овощи для супа на обед и старался отвлечься от мучающего его похмелья. В полдень он нальет себе укрепляющего, лечебного напитка из имбирного эля и коньяка под названием «лошадиная шея», но сейчас только без четверти двенадцать. Чтобы занять время и не впасть в искушение выпить раньше срока, он решил заняться таким успокаивающим делом, как приготовление пищи. Он любил готовить, и у него это прекрасно получалось. Еще приятней сварить обед не только для себя, но и для небольшой компании.

Компания, то ли по уговору, то ли случайно, в лучших традициях Бенхойла, куда-то испарилась. К тому времени, как Родди, наконец, встал, девушка по имени Виктория и ребенок исчезли. Родди был им за это благодарен. Нет ничего хуже слоняющихся по дому от скуки гостей. Ему нужно было побыть наедине с собой в тишине и покое и не спеша заняться делами по хозяйству.

Но он все же пошел в большой дом, чтобы осторожно осведомиться об этом. Эллен сказала ему, что Виктория уехала на «вольво» в Криган. Ребенок остался с Эллен — помогает ей развешивать белье и копается в корзинке с бельевыми прищепками.

Появившийся, в конце концов, Оливер с полным равнодушием воспринял сообщение о подобном независимом поведении членов его семьи. Более того, Родди показалось, что он был рад отделаться от них на час-другой. Они с Оливером плотно позавтракали вдвоем и решили съездить во второй половине дня в Уик. Там некий друг Родди, устав от ожесточенной конкуренции на юге и бесконечных разъездов, решил организовать скромную типографию, специализирующуюся на издании небольших тиражей художественно оформленных книг в переплете, изготавливаемом вручную. Родди интересовало все, что связано с виртуозной работой истинных мастеров, он давно собирался как-нибудь съездить посмотреть на печатные станки в действии, побывать в переплетном цехе. Оливер воспринял идею с неменьшим энтузиазмом.

— Викторию возьмем с собой? — спросил Родди.

— О, ей, скорей всего, захочется заняться чем-нибудь с Томасом.

Они позвонили в Уик и договорились о встрече. Помаявшись немного бездельем, Оливер признался, что охотно бы поработал. Снабдив его блокнотом, Родди отправил его в библиотеку большого дома, где Оливер, если ничего не случится, может спокойно провести утро.

Родди же, оставшись наедине с собой, развел большой огонь, написал пару писем и принялся за приготовление супа. В воздухе начал распространяться бодрящий, острый запах сельдерея, в окно светило солнце, из транзистора тихо лилась музыка Вивальди. Зазвонил телефон.

Родди выругался и продолжал резать сельдерей, как будто телефонный аппарат без его участия может сам ответить на звонок. Но, естественно, ему все-таки пришлось отложить нож, вытереть руки о посудное полотенце и пойти в гостиную.

— Родди Данбит.

— Родди, это Джон Данбит.

У Родди подкосились ноги. Хорошо, что за спиной оказался стул. Его словно громом поразило.

— Я думал, ты в Бахрейне.

— Я вернулся вчера утром. Мне так жаль Джока и так жаль, что я не успел на похороны.

— Не волнуйся, старина, все понятно. Спасибо за телеграмму. Откуда ты звонишь? Из Лондона? Тебя так хорошо слышно, будто ты говоришь из соседней комнаты.

— Я не в Лондоне. Звоню из Инвернесса.

— Из Инвернесса?

Мысли в голове Родди, заторможенные выпитым накануне коньяком, ворочались туго.

— Ну, ты даешь. Когда ты приехал в Инвернесс?

— Я выехал вчера вечером экспрессом. Прибыл сюда сегодня утром. Провел утро с Робертом Маккензи. Он сказал, что хорошо бы позвонить тебе… приехать в Бенхойл.

— Разумеется. Отлично! Погостишь несколько дней. Останешься на субботу-воскресенье. Когда тебя ждать?

— Где-нибудь после обеда. Я взял напрокат машину. Можно приехать сегодня во второй половине дня?

— Замечательно, — начал Родди и тут вспомнил о неожиданном препятствии. Он хлопнул себя по лбу театральным жестом нахлынувшего воспоминания, абсолютно бесполезным, поскольку зрители отсутствовали.

— О черт. А меня не будет. Я уже договорился ехать в Уик. У меня тут приятель гостит, и мы решили съездить туда, посмотреть типографию. Но это неважно. Мы ненадолго, а дома останется Эллен.

— Как она?

— Несокрушима. Мы все у нее по струнке ходим. Я предупрежу, что ты приедешь. Попрошу тебя встретить.

— Надеюсь, я не очень вас обеспокою?

Родди вспомнил, что Джон всегда отличался безупречными манерами.

— Ничуть не обеспокоишь. — И добавил: — Чего уж там, ты теперь хозяин Бенхойла. Тебе нет нужды спрашивать разрешения приехать в свой собственный дом.

После короткого молчания Джон серьезно сказал:

— Пожалуй, я как раз хотел побеседовать с тобой на эту тему. Нам нужно о многом поговорить.

— Вот и поболтаем после ужина. С нетерпением жду встречи — мы ведь так долго не виделись.

— Да, слишком долго, — согласился Джон.

Минут через десять вернулась Виктория. У Родди как раз был готов суп, он прибрался на кухне и потягивал долгожданное бренди с имбирным элем. Он сидел у окна, наблюдая за стаей черно-белых уток-пеганок, кормящихся на берегу озера, когда послышался звук приближающегося автомобиля. Вскоре снизу раздался шум открываемой и закрываемой двери. Он окликнул:

— Виктория!

— Да, это я.

— Я здесь наверху. Один. Присоединяйтесь.

Она повиновалась, взбежав по лестнице, и увидела его в дальнем конце комнаты, одиноко сидящего в компании Барни.

— А где все? — спросила она, подойдя ближе.

— Оливер в большом доме, закрылся в библиотеке и работает. Томас все еще с Эллен.

— Пойду заберу его.

— Не суетитесь. С ним все в порядке. Лучше сядьте и выпейте вина.

— Я не хочу пить.

Она присела рядом с ним, снимая шарф. Вдруг он подумал, как же она хороша. Вчера, когда он впервые увидел ее, она показалась ему слишком застенчивой, бесцветной и даже скучной. За ужином она не произнесла почти ни слова, и Родди не мог понять, что нашел в ней Оливер. Но сегодня утром она совершенно преобразилась. Сияющие глаза, розовые щеки, не сходящая с губ улыбка. Теперь Родди недоумевал, почему Оливер не женится на этой девушке. Может быть, дело в ее прошлом? Сколько ей лет? Где он с ней познакомился? Давно ли они вместе? Она казалась слишком юной, чтобы быть матерью двухлетнего малыша. Хотя в наше время молодые люди вступают в связи, едва окончив школу, обрекая себя на сидение дома, что юному Родди в свое время казалось совершенно неприемлемым.

— У вас глаза горят от радости, и волосы распушились. Должно быть, в Кригане произошло нечто приятное.

— Просто сегодня такое прелестное, ясное утро. Видно далеко-далеко, все сверкает и сияет. Не думала, что так долго задержусь. Хотела всего лишь купить зубную пасту, сигареты, другие мелочи, но Эллен любезно предложила посидеть с Томасом, а Криган оказался таким милым городком, что я решила прогуляться, зайти в церковь, побывать в том доме, который все называют Домом настоятеля, но сейчас там почему-то магазин ремесленных изделий.

Ее энтузиазм был как бальзам на душу.

— Вы что-нибудь купили?

— Нет, может быть, позже вернусь и что-то обязательно куплю. Там продавались изумительные шотландские свитера. А потом я заглянула на пляж. Мне не терпится сводить туда Томаса. Казалось бы, на берегу должно быть холодно, на самом же деле совсем наоборот — солнышко здорово пригревает.

— Рад, что вы так прекрасно провели утро.

— Да. — Она взглянула ему прямо в глаза, и что-то погасло в ее лице. — Мне не удалось ничего сказать вчера вечером, но… понимаете, Оливер рассказал мне о вашем брате, и я очень вам сочувствую. Я ужасно переживала из-за того, что мы приехали так не вовремя.

— Ну что вы! Для меня ваш приезд только благо.

— Я так не думаю. Я чувствовала себя с самого утра такой виноватой. И вместо того чтобы помогать вам или Эллен, я взяла и бросила на нее Томаса.

— Вам пошло на пользу расставание с ним на часок-другой.

— Вы правы, я получила удовольствие.

Они понимающе улыбнулись друг другу.

— Вы сказали, Оливер работает?

— По крайней мере, он так сказал.

Виктория поморщилась.

— Он не говорил, что намерен поработать.

— Может быть, просто хочет записать кое-какие мысли, пока они не забылись.

Родди вспомнил о запланированной поездке в Уик.

— Если хотите, поедем с нами. Правда, Оливер предположил, что вы предпочтете побыть с Томасом.

— Лучше я останусь здесь.

— В таком случае, можете кое-что для меня сделать. Сегодня где-то после обеда приедет молодой человек. Он хочет остановиться на день или два. Если мы не вернемся к его приезду, не могли бы вы встретить его, развлечь разговором, напоить чаем, чтобы он чувствовал себя как дома.

— Конечно. Но где он будет жить? Мы ведь заняли весь ваш дом.

— Он будет жить в большом доме. Я уже переговорил с Эллен, и она страшно воодушевилась: льняные простыни постелены, все отдраено и отполировано.

— Кажется, у нее забот полон рот и без новых гостей.

— Дело в том, что этот молодой человек — любимец Эллен. Он мой племянник Джон Данбит.

Виктория уставилась на Родди в недоумении.

— Джон Данбит? Сын вашего брата Чарли? Эллен рассказывала мне о нем сегодня утром за завтраком. Но я думала, он в Америке.

— Оказалось, что нет. Он только что звонил мне из Инвернесса.

— Эллен, должно быть, на вершине блаженства.

— Так и есть. Не только потому, что он приезжает погостить, но и потому, что он новый хозяин Бенхойла. Мой брат Джок оставил Бенхойл ему в наследство.

Виктория смутилась.

— А я думала, владелец Бенхойла вы.

— Не дай Бог.

Она улыбнулась:

— Из вас получился бы прекрасный хозяин.

— Вы очень добры, но от меня никакого проку. Я слишком стар, слишком погряз в своих привычках. Лучше пусть новая метла начисто выметет всех нас. Когда я сообщил Эллен эту новость, ее пронзительные глаза заблестели то ли от набежавшей слезы, то ли от триумфа.

— Не стоит так о ней говорить. Мне она нравится.

— Мне тоже, но рано или поздно она доведет меня до психушки.

Он вздохнул и заглянул в пустой стакан.

— Вы и вправду уверены, что не хотите выпить?

— Абсолютно уверена.

— В таком случае, будьте паинькой, идите к Оливеру и вашему малышу, спустите их на землю и скажите им, что обед будет готов через десять минут.

Родди с трудом поднялся с кресла у окна и пошел подбросить дров в угасающий огонь. Как всегда, они мгновенно вспыхнули, и, как всегда, Родди затоптал горящие угольки, выпавшие на многострадальный коврик у камина.

Виктория удалилась выполнять его просьбу, но задержалась у лестницы.

— Где, вы сказали, мне искать Оливера?

— В библиотеке.

Она затопала по деревянным ступеням, словно нетерпеливый ребенок. Оставшись наедине с собой, Родди снова вздохнул. Он долго боролся и наконец сдался. Налил себе еще стаканчик и пошел с ним на кухню проверить свой ароматный суп.

Виктория заглянула в комнату.

— Оливер.

Он не писал. Он сидел за столом у окна, опустив руки и вытянув ноги, но не писал.

— Оливер.

Он повернулся и несколько секунд смотрел на нее, не узнавая. Наконец его отсутствующий взгляд стал осмысленным. Он улыбнулся, как будто она только что его разбудила. Подняв руку, потер затылок.

— Привет.

— Пора обедать.

Она прикрыла дверь и подошла к нему. Оливер прижал ее к себе, зарывшись лицом в ее толстый свитер, наслаждаясь, как ребенок, его теплом. Воспоминания о прошлой ночи наполнили ее нежностью. Она положила подбородок ему на голову, посмотрела сверху на стол и листки бумаги, покрытые чертиками, закорючками и мелким убористым почерком Оливера. И снова сказала:

— Пора обедать.

— Не может быть. Я пробыл здесь не больше пяти минут.

— Родди сказал, ты сидишь тут с самого завтрака.

— Куда ты ездила?

— В Криган.

— И что ты там делала?

— Прошлась по магазинам.

Он отстранил ее от себя и пристально посмотрел ей в глаза. Виктория хладнокровно выдержала его взгляд и повторила:

— Ходила по магазинам. Купила сигареты, боялась, что у тебя кончаются.

— Умница.

— Кстати, приезжает погостить кое-кто еще, сегодня после обеда.

— Кто же?

— Джон Данбит. Племянник Родди. — И продолжила с фальшивым шотландским акцентом: — Молодой новый хозяин Бенхойла.

— Боже мой, — сказал Оливер, — прямо как в романе Вальтера Скотта.

Она засмеялась.

— Так ты пойдешь обедать?

— Да, — ответил он, отодвигая в сторону блокнот и разминая затекшие ноги, затем потянулся и зевнул. — Но для начала я хочу выпить.

— Родди не терпится выпить с кем-нибудь.

— А ты идешь?

— Сначала поищу Томаса. — Они направились к двери. — Эллен сидела с ним все утро.

— Браво, Эллен, — сказал Оливер.

Джон Данбит во взятом напрокат «форде» проехал Ивентон, и дорога повернула на восток. Справа под безоблачным зимним небом появился залив Кромарти Фирт, синий, как Средиземное море, и во всем великолепии прилива. Позади него возвышались мирные холмы острова Блэк Айл, четкие очертания которых в ярком солнечном свете напоминали отточенное лезвие бритвы. Плодородные поля спускались к самой кромке воды; на верхних склонах паслись овцы; красные трактора, издалека казавшиеся игрушечными, бороздили тучную темную землю.

Ослепительная яркость этого дня была послана ему как нежданный подарок. Он покинул Лондон, тонувший в серой пелене дождя, и сел в поезд-экспресс в состоянии крайнего изнеможения. Устав после напряженной двухдневной работы, страдая от разницы во времени после длительного перелета, все еще в шоке от известия о неожиданно свалившемся на него наследстве, оставленном Джоком Данбитом, он выпил две грандиозные порции виски и забылся таким глубоким сном, что кондуктору пришлось расталкивать его, чтобы сообщить: поезд прибыл в Инвернесс уже пять минут назад.

Теперь, на пути в Бенхойл, несмотря на неутешительные новости, которые он собирался поведать его обитателям, он никак не мог отделаться от ощущения, что едет отдыхать частично — из-за возникавших в пути ассоциаций. Чем дальше становился Лондон и ближе Бенхойл, тем ярче оживали воспоминания. Он хорошо знал эту дорогу. То, что он не ездил по ней вот уже десять лет, казалось, не имело никакого значения. Будто он проезжал здесь только вчера. Единственное, чего не хватало, так это отца рядом с ним на сиденье, оживленного предвкушением встречи с Бенхойлом и беспокоящегося о том, чтобы Джон не пропустил ни единого до боли знакомого ориентира.

Дорога разветвилась. Залив Кромарти Фирт остался позади, Джон перевалил через холм Струи и стал спускаться к очередному великолепному заливу Дорнох Фирт. Его взгляду открылись поросшие лесом склоны далекого берега, а за ними покрытые снегом вершины холмов Сазерленда. Дальше к востоку виднелось открытое море, спокойное и синее, как летний день. Он открыл окошко и почувствовал сырой, будоражащий воспоминания дух болот и торфяников, вдохнул долетающий снизу резкий запах выброшенных на берег моря водорослей. Дорога пошла под уклон, и «форд» покатился по пологому склону, легко преодолевая плавные повороты.

Через сорок минут Джон уже был в Кригане. Он начал притормаживать, чтобы не пропустить указатель на Бенхойл. Наконец он увидел его и съехал с основной дороги. Все по-прежнему было знакомо, но теперь он чувствовал это как-то иначе — наверное, потому, что ехал по землям Бенхойла. Вон дорожка, по которой они шли в пасмурный день с отцом и Дейви Гатри через вершину дальнего холма вниз к безлюдной долине озера Лох Феосайг. Там они порыбачили, а поздно вечером Джок забрал их домой.

Внизу журчала речка; он миновал место, где однажды больше двух часов сражался с лососем. Впереди показалась первая гряда стрельбища для охоты на куропаток. Вот и ферма Гатри. Исхоженный вдоль и поперек двор украшало развевавшееся на ветру подобно флагам белье, овчарки рвались с цепи, яростно облаивая автомобиль.

Последний поворот, и взгляду Джона открылся длинный изгиб озера Лох Муи и в конце его — одинокий, погруженный в послеполуденную дремоту солнечного дня старый серый дом.

Это был самый страшный момент, но его сердце зажато в кулак и решение принято. «Я продам Бенхойл», — сказал он Роберту Маккензи этим утром, потому что в первую же минуту, прочитав завещание, он знал: у него нет другого выбора.

Высматривала ли Эллен Тарбат машину, Джон не знал, но она уже была тут как тут. Едва он успел открыть багажник и вынуть чемодан, как она появилась на парадном крыльце и стала спускаться по ступеням ему навстречу. Нетвердая походка, съежившаяся с годами фигурка, пряди седых волос, выбившиеся из пучка, приветственно распростертые красные, искореженные временем руки.

— Ну, наконец-то. Какое счастье! Столько лет прошло…

Он поставил на землю чемодан и пошел ей навстречу. Обнимая Эллен, он согнулся почти вдвое, и подставляя щеку для поцелуя, ощутил в замешательстве хрупкость и невесомость старой женщины. Ему хотелось поскорее увести Эллен в дом, чтобы порыв ветра ненароком не унес ее. Она же схватилась за чемодан и уже попыталась тащить его. Он едва успел ее остановить, с трудом освободив его из цепляющихся рук.

— Что ты делаешь? Я сам понесу.

— Ладно, пойдем в дом, в тепло.

Эллен шла впереди, он следовал за ней, они поднялись по ступеням, вошли, и она тщательно закрыла за собой высокие входные двери. Джон прошел в просторный холл, где его встретила смесь запахов дыма от торфа, сигар, мастики для пола и кожи. С завязанными глазами, мертвецки пьяным или умирающим, по этому букету запахов он всегда смог бы безошибочно определить, что снова находится в Бенхойле.

— Как доехал? Я так удивилась, когда Родди утром сказал, что ты приезжаешь. Я думала, ты где-то там у арабов.

— А где Родди?

— Они с мистером Доббсом уехали в Уик. Но к вечеру он вернется.

— Как он?

— Вроде бы держится очень хорошо. Весь этот ужас со смертью твоего дяди, мы все были просто в шоке… — Она повела его наверх, медленно-медленно поднимаясь по ступеням и держась за перила. — Знаешь, у меня было предчувствие. Когда он не пришел к обеду, я сразу поняла: что-то случилось. И оказалась права.

— Может быть, такая смерть для него и к лучшему.

— Да-да, ты прав. На прогулке с собаками. В прекрасном расположении духа. Но для тех, кого он оставил, это было страшным ударом.

Эллен добралась до поворота и остановилась передохнуть, отдышаться перед следующим пролетом. Джон переложил чемодан в другую руку. Они двинулись дальше.

— Вот ты и вернулся в Бенхойл. Мы с Джесс думали-гадали, как все будет после внезапной смерти полковника, но как-то неловко было выспрашивать. Поэтому когда Родди сказал мне сегодня утром, что ты приедешь, можешь себе представить, как я обрадовалась. Да ведь он самый подходящий человек для Бенхойла, сказала я Родди. Сын Чарли! Лучше Чарли никого не было.

Джону не хотелось продолжать этот разговор, и он решительно сменил тему.

— А как ты, Эллен? Как поживешь?

— К сожалению, не молодею, но стараюсь поддерживать в доме порядок.

Зная размеры дома, он удивлялся, как ей это удается и откуда она берет силы делать что-то еще. Наконец они добрались до последней ступеньки. Интересно, где он будет спать. Его терзало подозрение, что Эллен хочет поместить его в дядину спальню. Она вполне могла додуматься до этого ужаса. И он вздохнул с благодарностью, когда она повела его в лучшую комнату для гостей, где когда-то спал его отец. Она открыла дверь навстречу потоку солнечного света и бодрящего свежего воздуха. Охнув, Эллен пошла закрывать окна, и Джон, войдя вслед за ней, увидел высокие, широкие кровати с белыми накрахмаленными покрывалами, туалетный столик с зеркалом в резной волнистой раме, покрытый бархатным покрывалом шезлонг. Даже поток свежего воздуха не смог выветрить запах полировки и карболки. Эллен явно потрудилась на славу.

— Здесь все, как прежде. — Закрыв окна, Эллен бестолково засуетилась, поправляя накрахмаленный льняной коврик и открывая дверцы громадного гардероба, чтобы проверить, есть ли вешалки. Джон положил чемодан на подставку для багажа у изножья одной из кроватей и подошел к окну. Солнце клонилось к закату, вершины холмов зарумянились. Подстриженная трава газона покрывала все пространство до кустарника и дальше тянулась до березовой рощицы. Любуясь всем этим, Джон заметил, как среди деревьев показались две фигуры, не спеша направлявшиеся к дому. Девушка и маленький мальчик. За ними плелся еще более уставший, чем они, старый черный Лабрадор.

— Ванная за этой дверью. Я повесила чистые полотенца и…

— Эллен, кто это?

Эллен выглянула в окно, напрягая свои старые глаза.

— Это миссис Доббс и ее сынок Томас. Доббсы приехали всей семьей погостить к Родди.

Они появились из-за деревьев и теперь шли по открытому месту. Тащившийся за матерью ребенок вдруг увидел воду и направился к озеру. Девушка поколебалась и нехотя пошла за ним.

— Предлагаю вам с ней выпить чаю в библиотеке, а Томас попьет чай со мной. — И продолжила, завлекая его: — Там в духовке у меня булочки, а на подносе наготове вересковый мед.

Джон ничего не ответил и продолжал смотреть в окно, что немного обидело Эллен. Ведь она открыла вересковый мед специально к его приезду.

— Я повесила у раковины полотенца, чтобы ты мог помыть руки, — напомнила она ему обиженно.

— Хорошо, — рассеянно отозвался он.

Эллен ушла. Он слышал, как она медленно спускается по лестнице. Девушка и ребенок, казалось, спорили о чем-то. Наконец она наклонилась, взяла его на руки и понесла к дому.

Джон отошел от окна, вышел из комнаты, спустился вниз, а затем вышел из дома. Они сразу увидели его, и девушка, возможно, от неожиданности, замерла. Он пересек гравиевую дорожку и стал спускаться по газону. Он не мог бы сказать, в какой именно момент она узнала его. Он-то узнал ее тотчас, как только они появились из-за деревьев.

Она была в джинсах и изумрудном свитере с замшевыми накладками на плечах. За его приближением следили два почти слившихся лица, девушки и мальчика. Две пары широко раскрытых голубых глаз были удивительно похожи. Нос у нее был покрыт веснушками, чего раньше не было.

Миссис Доббс. И, несомненно, с тем самым ребенком, который громко рыдал в тот вечер, когда Джон провожал ее домой. Миссис Доббс.

— Привет, Виктория.

— Привет.

Теперь их было четверо за обеденным столом, и место во главе стола больше не пустовало.

На Виктории было вечернее платье в восточном стиле из мягкой синей шерсти, ворот и обшлага рукавов отделаны золотой нитью. Она сделала к вечеру прическу, зачесав волосы наверх, прическа показалась Джону Данбиту слишком претенциозной и неуместной. Одна-две пряди светлых волос свисали сбоку и, вместо того чтобы придавать ей искушенный вид, лишь подчеркивали ее юный возраст. Обнажившаяся сзади длинная шея сделала ее похожей на беззащитного ребенка. Ее глаза были подкрашены, прекрасный рот оставался бледным. Отстраненное, загадочное выражение лица осталось прежним. Чем-то это нравилось Джону. Он с удовлетворением подумал, что если ему не удалось тогда преодолеть ее отстраненность, то не смог сломать эту преграду и Оливер Доббс.

— Они не женаты, — рассказал ему Родди за аперитивом перед обедом, пока они ожидали появления Доббсов. — Не спрашивай почему. Она такая очаровательная малышка.

Очаровательная, но неприступная. Возможно, в постели, в пылу любовной страсти, возведенные ею преграды рушатся. Он перевел взгляд с Виктории на Оливера и с досадой отметил про себя, что эти волнующие картины ему неприятны. Встряхнувшись, Джон заставил себя прислушаться к тому, что говорил Родди.

— Важно продолжать инвестировать в земледелие. И не только деньги, но и ресурсы, и время. Задача состоит в том, чтобы заставить плодоносить ранее бесплодные земли, дать работу местным жителям, положить конец бесконечному оттоку населения в большие города.

Родди Данбит открывался с совершенно неожиданной стороны. Беря апельсин из вазы в центре стола, Виктория задавала себе вопрос, со сколькими людьми он поделился этими, несомненно, выстраданными соображениями. В его словах звучала убежденность человека, прожившего в Шотландии всю жизнь, хорошо знающего ее проблемы и готового решительно возразить любому, кто предлагает простое, но легкомысленное, неверное или непрактичное, с его точки зрения, решение. Во главу угла он ставил людей, все время возвращаясь к ним. Без людей нет общины. Без общины невозможно будущее, невозможна жизнь.

— А что ты думаешь о лесоводстве? — спросил Джон Данбит.

— Все зависит от подхода. Джеймс Дочарт, например, фермер из Глен Толста, высадил на склоне холма лесную полосу примерно в четыре сотни акров…

Виктория стала чистить апельсин. Джон провел в Бенхойле часов пять. У нее было целых пять часов на то, чтобы прийти в себя от его внезапного появления, но она до сих пор чувствовала себя сбитой с толку. То, что молодой американец, с которым она познакомилась в Лондоне, и Джон Данбит, племянник Родди и единственный сын любимого Эллен Чарли, — одно и то же лицо, казалось невероятным, просто не укладывалось у нее в голове.

На самом же деле вот он сидит в мягком свете свечей во главе стола, спокойный и внимательный, глаза устремлены на Родди, выражение лица серьезное. На нем темный костюм и белоснежная рубашка, в его руке — бокал портвейна. Блики свечей играют на массивном золотом перстне с печаткой.

—.. но сделал все так, чтобы эти четыре сотни акров не помешали содержанию нескольких коров и четырехсот овец, которые стали к тому же давать больше приплода. Однако в понимании нашего правительства лесоводство для фермеров в здешней холмистой местности неприемлемо. Посадки хвойных деревьев сплошняком дадут лишь три процента дохода на вложенный капитал и оставят без работы немало пастухов.

Миссис Доббс. Рассказал ли ему Родди о том, что они с Оливером не женаты; может быть, он сам догадался. Виктория терялась в догадках. В любом случае, он не сомневается, что Томас — ее сын. Наверное, это к лучшему. Они с Оливером больше не нуждаются в оправданиях и объяснениях. Она сама выбрала этот путь. Ей хотелось принадлежать кому-то, быть кому-то нужной. Теперь она принадлежит Оливеру и нужна Томасу. Она стала делить апельсин на дольки. Сок стекал по ее пальцам на покрытую тонким растительным орнаментом тарелку из мейсенского фарфора.

— А как насчет туризма? — спросил Джон. — Горного и островного.

— Заманчивая идея, очень привлекательная, но опасная. Нет ничего менее перспективного для местных жителей, чем ставка на туристов. Можно переоборудовать дома в дачные коттеджи, можно построить бревенчатые домики, можно, наконец, принимать туристов в своем доме, но достаточно одного холодного дождливого лета, чтобы отпугнуть среднего семьянина. Ладно, если он рыболов или любитель пеших прогулок или птиц. Его дождь не отпугнет. Но женщина с тремя детьми, проведя пару бесконечно тоскливых недель в маленьком коттедже, за окном которого беспрестанно моросит дождь, в следующем году потребует отвезти ее в Торремолинос.[2]

Оливер вздохнул. Он выпил два бокала портвейна, и его начало клонить ко сну. Он прислушивался к беседе не потому, что ее тема особенно его волновала, а потому, что его очень заинтересовал Джон Данбит. Олицетворение, казалось бы, спокойного, воспитанного жителя Новой Англии, в дорогой рубашке, со среднеатлантическим акцентом. Оливер исподволь наблюдал за ним, когда он говорил. Что им движет? Что таится за этим вежливым, невозмутимым выражением лица? И, самое любопытное, что он думает о Виктории?

Он знал, что они уже встречались в Лондоне. Виктория сама рассказала Оливеру об этом, пока он принимал перед ужином ванну, а она причесывалась перед зеркалом.

— Просто удивительно, — произнесла она самым небрежным, повседневным тоном. Ему знаком был этот тон — фирменный знак Виктории, означавший «держись подальше», который всегда возбуждал в нем неуемное любопытство. — Именно он провожал меня с вечеринки в тот вечер. Помнишь? Когда Томас плакал.

— Ты имеешь в виду Джона Хакенбекера из консорциума «Консолидейтед алюминиум»? Нет, не помню. Просто удивительно! — Интересная ситуация. Он обдумывал ее, пока, выжимая губку, обмывал грудь коричневатой от торфа водой. — И что он сказал, увидев тебя снова?

— Да ничего. Мы пили чай.

— Мне казалось, он улетел в Бахрейн.

— Он был там, но теперь вернулся.

— Ишь ты, какая перелетная пташка. А чем он занимается в свободное от перелетов время?

— Кажется, он банкир.

— Почему же он не в Лондоне, где ему полагалось бы заниматься обналичиванием чеков населения?

— Оливер, он банкир иного рода. К тому же, ему дали несколько дней отпуска, чтобы привести в порядок дела в дядином имении.

— И как он ощущает себя в роли нового владельца Бенхойла?

— Я его не спрашивала, — холодно произнесла она.

Он знал, что раздражает ее своими расспросами, но продолжал поддразнивать.

— Наверное, уже видит себя в шотландской юбке. Все американцы обожают переодевания.

— Глупейшее обобщение.

На этот раз в ее голосе был слышен металл. Оливер понял, что она на стороне нового гостя. Он вылез из ванны, обернулся полотенцем и вышел в спальню, где встретился в зеркале с настороженным взглядом голубых глаз Виктории.

— Какие умные слова ты знаешь.

— Просто он совсем не такой американец.

— А какой же?

— Не знаю. — Она положила расческу и взяла кисточку для ресниц. — Я ничего о нем не знаю.

— А я знаю. Я поговорил с Эллен, пока она купала Томаса. Если найти к ней подход, открывается кладезь пикантных сплетен. Выяснилось, что отец Джона Данбита женился на богатой наследнице. А теперь Джону навязывают Бенхойл. Как говорится, тому, у кого все есть, да прибудет. Он родился с серебряной ложкой во рту и с тех пор ее оттуда не вынимает.

Все еще в полотенце, он начал бродить по комнате, оставляя на ковре мокрые следы.

— Что ты ищешь?

— Сигареты.

Тому, у кого все есть, да прибудет. Родди предложил Оливеру сигару. Тот откинулся на стуле и сквозь клубы дыма, прищурив глаза, стал наблюдать за Джоном Данбитом. Он видел перед собой темные глаза, крупные черты загорелого лица, коротко стриженные черные волосы. Оливер решил для себя, что он похож на баснословно богатого молодого араба, совсем недавно сменившего джеллабу на европейский костюм. Сравнение доставило ему удовольствие. Он улыбнулся. Джон взглянул на улыбающегося Оливера, но, хотя в его лице не было враждебности, не улыбнулся в ответ.

— Как насчет нефти?

— Нефть, нефть! — Родди походил на Генри Ирвина, декламирующего: «Колокола, колокола!»

— Ты считаешь, она принадлежит Шотландии?

— Так считают националисты.

— А как насчет миллионов, которые вложили британские и американские частные компании в еще не открытые месторождения? Если бы не они, нефть все еще находилась бы на дне Северного моря, и никто бы об этом не знал.

— Говорят, то же самое произошло на Ближнем Востоке…

Их голоса становились все тише и тише. Слов уже не разобрать.

На смену их голосам пришли другие, настоящие. Послышался голос девушки, обиженный и рассерженный.

— И куда ты собираешься?

— В Лондон. Искать работу.

— А чем тебе не нравится Пенистоун? Чем хуже работа в Хаддерсфильде?

— Мам, только не такая работа. Я хочу стать моделью.

— Ну да, моделью — разгуливать по улицам почти голой.

— Это моя жизнь.

— А где ты собираешься жить?

— Что-нибудь найду. У меня там друзья.

— Знай: поселишься с Беном Лаури — я тебя знать больше не хочу. Говорю не шутя. Это мое последнее слово…

— Настоящих ремесленников скоро совсем не останется. Именно настоящих, а не пришельцев неизвестно откуда, обитающих в продуваемых ветром сараях, где они делают шелковые шарфы, которые нормальному человеку и в голову не придет купить. Или ткут твид, больше напоминающий ткань для кухонных полотенец. Я веду речь о традиционных ремеслах. О портных, шьющих национальную шотландскую одежду, и серебряных дел мастерах, которых переманили большими деньгами на буровые вышки и нефтеперерабатывающие заводы. Возьми того человека, у которого мы побывали сегодня. Его дела идут в гору. Он начинал с двумя помощниками, теперь у него уже десять работников, половине из которых нет и двадцати.

— А рынки сбыта?

— В том-то и дело. Прежде чем перебраться на север, он о них позаботился. — Родди обернулся к Оливеру. — Как звали издателя, с которым он работал в Лондоне? Он называл имя, но я запамятовал.

— Что-что? — переспросил Оливер, возвращаясь к беседе. — Извини, я не следил за вашим разговором. Издателя? По-моему, Хэкетт и Хэнсом.

— Точно. Хэкетт и Хэнсом.

И тут Родди запнулся, вдруг поняв, что слишком долго разглагольствует. Он обернулся к Виктории, чтобы извиниться, но именно в этот момент она, к своему ужасу, широко зевнула. Все рассмеялись, а она страшно смутилась.

— Мне не скучно, просто клонит ко сну.

— Немудрено. Мы ведем себя беспардонно. Простите. Нужно было оставить эту беседу на потом.

— Все в порядке.

Но сделанного не вернешь. Зевота Виктории скомкала и прервала беседу. Свечи догорали, догорал и огонь в камине. Родди посмотрел на часы и увидел, что стрелки показывают уже половину одиннадцатого.

— Боже мой, неужели так поздно? — И с безукоризненным эдинбургским акцентом продекламировал: — «Как летит время, миссис Вишарт, когда нам весело».

Виктория улыбнулась.

— Это от свежего воздуха клонит ко сну. Не потому что поздно.

— Мы к нему непривычны, — добавил Оливер, откинулся на стуле и потянулся.

— Чем собираетесь заняться завтра? — спросил Родди. — Чем всем нам заняться завтра? Выбирайте, Виктория. Что бы вам хотелось? Если верить прогнозам, завтра выдастся хороший денек. Что, если поехать к водопаду? И устроить рядом с ним пикник? Есть другие предложения?

Других предложений не было. Родди, довольный, продолжал:

— Возьмем лодку, если мне удастся найти ключи от сарая. Томас наверняка с удовольствием поплавает на лодке. Эллен соберет нам корзинку с едой. Возле водопада разведем костер, у которого погреемся.

Все с одобрением встретили его предложение, и на этой ноте вечер подошел к своему завершению. Оливер допил портвейн, потушил сигару и встал.

— Отведу-ка я Викторию спать.

Обращаясь ко всей компании, он при этом внимательно посмотрел на Джона. Лицо того ничего не выражало. Виктория отодвинула стул, Оливер поднялся, чтобы помочь ей.

— Спокойной ночи, Родди, — сказала Виктория и подошла поцеловать его на прощание.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Джон, — сказала она, но уже без поцелуя. Оливер открыл ей дверь. Когда Виктория выходила из комнаты, он обернулся к оставшимся в полутемной столовой и с обворожительной улыбкой произнес:

— Увидимся утром.

— До завтра, — откликнулся Джон.

Дверь закрылась. Родди подбросил торф и разворошил огонь. А потом они с Джоном придвинули стулья поближе к камину и продолжили беседу.

11. СУББОТА

Прогноз синоптиков сбылся лишь частично. День был солнечный, но время от времени небо заволакивали облака, гонимые западным ветром, и воздух казался напоенным влагой, будто все вокруг: и холмы, и вода, и небо были выписаны огромной влажной кистью художника.

Дом и сад укрывали от непогоды окружавшие их холмы, и только едва ощутимый ветерок покачивал здесь ветки деревьев, пока Родди и его гости переносили свой внушительный багаж и снаряжение в старую рыбацкую лодку. Но стоило им отплыть сорок ярдов, как ветер задул в полную силу. Поверхность темно-коричневой воды вспучилась и покрылась крупными волнами с пенистыми гребнями, ударявшими в борта лодки. Путешественники облачились в разномастные водонепроницаемые одежды, которые были найдены в охотничьей комнате Бенхойла и розданы всем участником перед отплытием. На Виктории была ветровка цвета хаки с огромными накладными карманами на застежках, Томаса укутали в видавшую виды охотничью куртку, обильно запятнанную кровью давным-давно распростившейся с жизнью птицы или зайца. Этот наряд сковывал его движения, что чрезвычайно радовало Викторию, поскольку проще стало сдерживать его поползновения непременно выпрыгнуть за борт.

Джон Данбит, по общему согласию, сел на весла, длинные и тяжелые. Все молчали, слышались лишь скрип уключин, посвистывание ветра и удары волн о борта лодки. На Джоне была черная штормовка, когда-то принадлежавшая дяде Джоку, и зеленые болотные сапоги; голова непокрыта, лицо мокрое от брызг. Он греб со знанием дела, мощно раскачиваясь взад и вперед, и, подчиняясь его напору, старая неповоротливая лодка рассекала носом волны. Один или два раза он поднимал весла и оборачивался, чтобы оценить, насколько ветер и течение снесли лодку в сторону от курса, и оглядеть окрестности. Во всех его движениях чувствовалась уверенность. Но это естественно — ему не раз приходилось проходить этот путь раньше.

На скамье в середине лодки сидели Родди и Оливер. Родди спиной к Виктории, зажав между колен Барни; Оливер, оседлав сиденье, спиной к борту, облокотившись об него обеими руками. Оба смотрели в сторону приближающегося берега, Родди изучал склоны холмов в бинокль. Со своего места Виктория видела только очертания лба и подбородка Оливера. Он был в куртке, выцветших джинсах и поношенных кроссовках. Ветер подхватил его волосы и закинул назад, натянутая на скулах кожа покраснела от холода.

На дне лодки плескались лужицы воды. Время от времени, вспоминая о них, Родди опускал бинокль, рассеянно брал старый оловянный черпак и выливал скапливавшуюся воду за борт. Правда, это мало помогало. Хорошо еще, что корзинки для пикника, ящик со щепками для растопки, брезент и свертки с подстилками были надежно защищены от соприкосновения с натекающей водой. Еды взяли с собой столько, что ею можно было накормить целую армию. Разнообразные термосы и бутылки, чтобы не бились друг о друга, были упакованы в специальную коробку с перегородками.

Вычерпав в очередной раз воду, Родди снова взялся за бинокль.

— Что ты там высматриваешь? — спросил Оливер.

— Оленей. Не поверишь, как трудно заметить их на фоне холма. На прошлой неделе, когда пошел снег, их можно было увидеть в бинокль из окна, а сегодня нет ни одного.

— Куда же они делись?

— Может быть, ушли на ту сторону.

— А много их здесь?

— Бывает, до пятисот. Оленей и ланей. В холодную погоду они спускаются и едят приготовленное для скота сено. Летом после захода солнца они приводят оленят попастись на лугу и попить воды из озера. Если подъехать к озеру вдоль берега по старой дороге для скота с выключенными фарами, можно застать их врасплох. А потом включишь фары и увидишь необыкновенную картину.

— Ты охотишься на них? — спросил Оливер.

— Нет. Но у нашего соседа есть разрешение на отстрел, которое дал ему Джок. Да и морозильник в Бенхойле забит оленьими ляжками. Обязательно попроси Эллен угостить вас перед отъездом. Хотя оленина бывает суховата и жестковата, но Эллен умеет ее готовить как никто.

Он перекинул через голову кожаный ремешок, на котором висел бинокль, и протянул его Оливеру.

— Посмотри сам, может, что и разглядишь молодыми-то глазами.

И вот, как в сказке, приближавшийся берег начал открывать свои секреты. Теперь из размытого расстоянием единого пейзажа вырисовывались обнаженные скалы, изумрудные поляны, пляжи с белой галькой. Подножие холма покрывал плотный ковер из папоротника, немного выше росли вереск и одиночные шотландские сосны. Далекую линию горизонта обрамляла неровная, выложенная из камня ограда, отделявшая владения Бенхойла от соседских. Местами она разрушилась и зияла дырками, похожими на дыры в челюсти от выпавших зубов.

Водопада пока не было видно. Держа Томаса в объятиях, Виктория наклонилась к Родди, чтобы спросить, где же он, и как раз в этот момент лодка обогнула большой каменистый мыс, и их взгляду открылся небольшой залив.

Она увидела перед собой пляж, покрытый белой галькой; сбегающий с холма ручей, который, извиваясь, прокладывал себе путь через заросли вереска и папоротника и с высоты двадцати футов низвергался с гранитного уступа вниз, в образовавшееся под ним озерцо. Белый, как перистые облака, искрящийся в солнечном свете, в окружении тростника, мха и папоротника — именно таким и представляла его себе Виктория.

Родди обернулся, с улыбкой наблюдая за выражением восторга на ее лице.

— А вот и он. Стоило ведь ради этого проделать такой путь, а?

Охваченный, как и Виктория, радостным волнением, Томас потянулся вперед и вырвался из ее объятий. Прежде чем она успела его схватить, он споткнулся, потерял равновесие и ударился о колено отца.

— Смотри! — Это было одно из немногих слов, которыми он пользовался. Он стал колотить отца по колену кулачком. — Смотри!

Но Оливер был поглощен созерцанием окрестностей в бинокль Родди и то ли не замечал Томаса, то ли не хотел его замечать. Томас повторил «смотри» и, пытаясь привлечь внимание отца, поскользнулся и упал, ударившись головой о скамейку, на дно лодки в лужу ледяной воды.

Естественно, он испугался и заревел. Виктория потянулась к нему на помощь. Вытаскивая его из воды, она обратила внимание на выражение лица Джона Данбита. Он не смотрел на нее, он смотрел на Оливера. И на лице его читалось: с каким удовольствием я дал бы тебе в нос.

Киль лодки врезался в береговую гальку. Джон вынул весла из воды и перелез через борт. Один за другим все последовали его примеру. Родди отнес на безопасную сушу Томаса, Оливер взял носовой фалинь и привязал его к большому, врытому в землю бетонному столбу, который, скорей всего, служил именно для этой цели. Виктория подала Джону корзинки для пикника и подстилки и спрыгнула на берег. Береговая галька шуршала под подошвами ее ботинок. Шум водопада перекрывал все другие звуки.

Пикники в Бенхойле, казалось, подчинялись строгому протоколу. Родди и Барни шли впереди, остальные следовали за ними груженные скарбом. На лужайке между водопадным озерцом и полуразрушенными стенами полевой времянки они и разбили лагерь. Здесь было традиционное место для костра: обуглившиеся головешки в кольце из почерневших камней, свидетелей былых пикников. Местечко было хорошо укрыто со всех сторон, и можно было видеть только, как над головой несутся облака. Полуденное солнце то выглядывало, то пряталось за тучку. Когда оно появлялось, от него веяло настоящим теплом, а темные воды озера впитывали в себя голубизну неба и играли солнечными зайчиками.

Путешественники скинули свои непромокаемые куртки. Томас отправился самостоятельно обследовать берег. Джон Данбит взял палку и стал сгребать золу в кострище. Родди вынул из корзины с напитками две бутылки вина и поставил их у края озерца, чтобы охладились. Оливер раскурил сигарету. Убедившись, что бутылки не опрокинутся, Родди остановился полюбоваться парой птичек, испуганно щебетавших, кружа над порогом водопада.

— Кто это? — спросила Виктория.

— Нырки. Водяные дрозды. Рановато им еще вить гнезда.

Родди начал взбираться по крутому склону, чтобы посмотреть поближе, есть ли там гнезда. Оливер с по-прежнему висящим на груди биноклем подумал-подумал и последовал за ним. Джон искал материал для растопки, собирая горстями пучки пожухлой травы и обуглившиеся веточки вереска. Только Виктория собралась помочь ему, как увидела Томаса, направляющегося к озеру. Она побежала за ним вдогонку и едва успела подхватить его на руки.

— Томас! — Она крепко прижала его к себе и рассмеялась, зарывшись лицом в его шейку. — Нельзя входить в воду.

Она пощекотала его, он сначала захихикал, а потом выгнул дугой спину в знак протеста и от обиды.

— Мокро! — прокричал он ей в лицо.

— Да, ты совсем промок. Пойдем поищем, чем еще можно заняться.

Она повернулась и понесла его назад, к ручейку, который сбегал по гальке от водопада к озеру. Усадив рядом с ним Томаса, она набрала горсть камушков и начала один за другим кидать их в воду. Томасу понравилось бульканье воды, он присел на корточки и тоже стал бросать камни. Виктория оставила его, пошла к кострищу, сняла с термоса пластмассовую крышку и вернулась назад.

— Смотри. — Она присела рядом, наполнила крышку галькой, а потом опрокинула ее в кучку. — Смотри, это замок. — Она дала крышку Томасу. — А теперь ты попробуй.

Осторожно по одному Томас стал складывать камушки в крышку. Это занятие полностью его захватило. Его неумелые растопыренные пальчики, покрасневшие от холода, его сосредоточенность были трогательны.

Наблюдая за Томасом и преисполнившись нежностью, которая становилась для нее с каждым днем все привычнее, Виктория размышляла о материнском инстинкте. Должен ли он присутствовать у человека, не имеющего своих детей? Если бы Томас не был таким очаровательным ребенком, может быть, она и не испытывала бы к нему этого необъяснимого, инстинктивного желания защитить его и заботиться о нем. Однако в ней это желание присутствовало. Подобно малышу из какого-то старого сентиментального фильма, Томас нашел путь к ее сердцу и поселился в нем навсегда.

Вся эта история, казалось ей, была, по меньшей мере, странной. Когда Оливер впервые сообщил ей о том, что украл Томаса у Арчеров, Виктория хоть и была шокирована, но одновременно и тронута. Что такой человек, как Оливер Доббс, под влиянием отцовских чувств решился на подобный поступок, само по себе было прекрасно.

Надо было видеть, с какой радостью он заботился о Томасе, покупал ему игрушки, носил на плечах, играл с ним вечерами перед сном. Но как ребенку быстро надоедает новая игрушка, так и Оливер скоро охладел к сыну и перестал его замечать.

Происшествие в лодке было типичным проявлением его отношения к Тому. Нехотя, но Виктория все-таки постепенно укреплялась в мысли, что неожиданная идея выкрасть Томаса была вызвана не чувством отцовской гордости и ответственности за судьбу сына, любви к нему, а, скорее, ненавистью, желанием отомстить тестю и теще.

Ей было больно думать об этом. Не только из-за тени, которую подобные размышления бросали на поступки и черты характера Оливера, но и потому, что заставляли задуматься о неопределенности будущего Томаса и, опосредованно, ее собственного.

Томас ударил ее кулачком и произнес: «Смотри!»

Виктория обернулась и увидела целую груду камушков и его светящуюся гордостью чумазую мордашку. Она посадила его на колени и обняла.

— До чего же я тебя люблю!

Он засмеялся, будто она сказала что-то очень смешное. Его смех подействовал на нее успокаивающе. Все будет хорошо. Она любит Томаса, она любит Оливера, Оливер любит ее и, — конечно, по-своему, не особенно обнаруживая это, — Томаса. В такой атмосфере, полной любви, ничто не сможет разрушить семью, которой они стали.

Она услышала за спиной шорох гравия — кто-то шел к ним. Повернувшись, она увидела Джона Данбита. За его спиной виден был синеватый дым разгоравшегося костра. Родди и Оливер куда-то исчезли. Она поискала их глазами и увидела вдали на полпути к пограничной стене две удалявшиеся фигуры.

— Боюсь, придется отложить обед еще на час. Они полезли высматривать оленей.

Он подошел к ней и постоял, глядя на воду, на освещенный солнцем полускрытый деревьями силуэт дома. Отсюда он казался таким желанным и почти сказочно-прекрасным. Из трубы поднимался дым, в открытом окне трепетала, словно флаг, белая занавеска.

— Ничего страшного. Подождем. Если Томас проголодается, я всегда могу дать ему что-то заморить червячка, это поможет дождаться обеда.

Он присел рядом с ней и откинулся назад, опираясь локтями о гальку.

— Ты еще не проголодался? — спросил он у Томаса.

Томас ничего не ответил. А потом слез с колен Виктории и снова пошел играть с пластиковой крышкой.

— А вы не хотите поискать оленей?

— Не сегодня. Да я видел их прежде. И потом, лезть на эту высоту… Никогда бы не подумал, что Оливер так живо заинтересуется жизнью дикой природы.

В его голосе не слышалось и намека на критику, но Виктория почему-то кинулась защищать Оливера.

— Его все интересует — новые места, люди, новые впечатления.

— Знаю-знаю. Вчера вечером, когда вы ушли спать, Родди наконец-то рассказал мне, что он тоже писатель. Забавно, ведь когда мы знакомились, я подумал — где-то я слышал это имя, но не мог вспомнить где. А после слов Родди до меня дошло, и я вспомнил, что прочитал пару его книг и видел телеспектакль по его пьесе. Он очень умен.

Сердце Виктории растаяло.

— Да, это правда. Сейчас в Бристоле как раз ставят его новую пьесу под названием «Гнутый пенс». Премьера прошла в понедельник. Продюсер говорит, она станет событием сезона. Как только они найдут театр, он, возможно, повезет ее в Уэст-Энд.

— Отлично.

Она продолжала расхваливать Оливера, как будто ее похвалы могли стереть воспоминание о выражении, мимолетно промелькнувшем на лице Джона Данбита, когда Томас упал в лодке.

— Ему не всегда так везло. В том смысле, что в этой сфере всегда чрезвычайно трудно выбиться в люди. Но он не хотел ничем другим заниматься и, по-моему, никогда не терял надежды и веры в себя. Родители практически отказались от него, потому что Оливер не захотел стать военным, или адвокатом, или кем-нибудь еще в этом роде. Вот почему он начинал практически на пустом месте.

— И как давно это было?

— Кажется, сразу после окончания школы.

— А вы давно его знаете?

Виктория наклонилась и набрала горсть камушков. Те, что у самой кромки воды, были мокрые, блестящие и холодные.

— Около трех лет.

— В тот момент он уже преуспевал?

— Нет. Ему приходилось браться за самую грязную, неблагодарную работу, чтобы заработать себе на еду и на жилье. Он таскал кирпичи, ремонтировал дороги, работал мойщиком посуды в дешевом ресторане. А потом им заинтересовался издатель, и его пьесу поставили на телевидении. С тех пор его дела резко пошли в гору, и он ни разу не оглянулся назад. Они с Родди познакомились на телевидении. Родди, наверное, вам рассказывал. Вот так мы и оказались в Бенхойле. Я прочла «Орлиные годы», когда училась в школе, и с тех пор время от времени перечитываю эту книгу. Когда Оливер сообщил мне, что знаком с Родди и мы едем к нему погостить, я просто не могла в это поверить.

— Ну, и как, ваши ожидания оправдались?

— Да-да. Если еще привыкнуть к тому, что здесь не всегда лето.

Джон рассмеялся.

— Это уж точно.

Ей подумалось, что он на глазах молодеет, когда смеется.

Солнце, которое последние несколько минут пряталось за облаком, сейчас показалось снова и щедро одарило их своим ярким блеском и теплом. Виктория легла на гальку и подставила лицо нежным лучам.

— Единственно, что омрачило наш приезд, это весть о кончине вашего дяди. Я настаивала на том, чтобы сразу уехать, но Родди и слышать об этом не хотел.

— Может быть, для него ваше появление стало подарком — вы ведь очень скрасили его одиночество.

— Эллен рассказывала, что вы часто приезжали сюда мальчиком. Ну, то есть, пока не переехали в Колорадо.

— Я приезжал сюда с отцом.

— Вам нравилось в Бенхойле?

— Да, но я никогда не чувствовал здесь себя как дома. Вот в Колорадо на ранчо — совсем другое дело.

— А что вы делали, когда сюда приезжали? Охотились на оленей и куропаток, как положено настоящему мужчине?

— Я любил рыбачить. Охота мне не по душе. Я никогда не охотился. Из-за этого у меня возникали некоторые сложности.

— Почему? — невозможно было представить себе, чтобы у Джона Данбита возникали какие-то сложности.

— Потому что я был не как все. Остальные охотились. Даже отец. Дядя Джок не мог этого понять. — Он ухмыльнулся. — Иногда мне казалось, что он меня недолюбливает.

— Ну, что вы. Он любил вас. Иначе не оставил бы вам в наследство Бенхойл.

— Он оставил его мне только потому, что больше некому было, — в его голосе не прозвучало никаких эмоций.

— А вы подозревали, что имение достанется вам?

— Мне это и в голову не приходило. Может быть, вам это кажется странным, но это так. Вернувшись из Бахрейна, я нашел на столе письмо от адвоката. — Он нагнулся, набрал горсть галечника и стал кидать камни с завидной меткостью в торчащий у кромки озера бетонный столб. — Было еще одно письмо. От Джока. Скорей всего, он написал его дня за два до смерти. Как-то не по себе было получить письмо от покойника.

— Вы переедете сюда?

— Не смог бы, даже если бы сильно захотел.

— Из-за работы?

— Да. И по другим причинам. Сейчас я работаю в Лондоне, но в любой момент меня могут снова перевести в Нью-Йорк. У меня есть свои обязательства, в том числе перед семьей.

— Перед семьей? — удивилась Виктория.

А с другой стороны, чему удивляться? Она познакомилась с Джоном в Лондоне на вечеринке, она думала, что он холостяк, на самом же деле он вполне мог оставить жену с детьми в Штатах. Все бизнесмены в мире вынуждены вести подобный образ жизни. В такой ситуации нет ничего необычного. Она попыталась представить себе его жену: симпатичную, элегантную, каковы, по ее мнению, все американские женщины, хозяйку огромной сверхсовременной кухни и просторной машины, на которой она ездит за детьми в школу.

— Под семьей я подразумевал мать и отца.

Виктория смущенно рассмеялась.

— А я подумала, вы женаты.

Тщательно прицелившись, Джон метнул последний камушек — он попал в столб, с шумом отскочил и упал в воду. Повернувшись к Виктории, Джон сказал:

— Я был женат. Теперь уже нет.

— Простите, — растерялась она.

— Ничего страшного. — Он ободряюще улыбнулся.

— Я не знала.

— А зачем вам знать?

— Действительно, незачем. Просто мне о вас тут рассказывали, и Родди, и Эллен. Но никто не упомянул о том, что вы были женаты.

— Моя семейная жизнь длилась всего пару лет; к тому же они не были знакомы с моей бывшей женой. Я хотел привезти ее сюда. До женитьбы я часто рассказывал ей о Бенхойле, и она с радостью соглашалась приехать. Она никогда не была в Шотландии, и в ее воображении рисовались самые романтичные картины: пронзительные звуки волынки, густые туманы, красавец принц Чарли с пледом на плечах. Но после женитьбы… Не знаю… Почему-то уже ни на что не хватало времени.

— Ваш переезд в Лондон связан с разводом?

— Частично. Чтобы начать все с начала, во всех отношениях.

— У вас есть дети?

— Нет. Пожалуй, и хорошо, что нет, учитывая, как все сложилось.

Теперь она поняла, что Джон совсем не такой, каким она его представляла. Когда они встретились впервые, он поразил ее своей сдержанностью, уверенностью и невозмутимостью. Видимо, под этой маской за внешним лоском скрывается обычный человек: ранимый, уязвимый, возможно, одинокий. Она вспомнила, что в тот вечер он должен был прийти на вечеринку со спутницей, которая по какой-то причине его подвела. Потому он и предложил Виктории поужинать с ним, а она отказалась. Размышляя об этом теперь, она смутно понимала, что, очевидно, подвела его тогда.

— Мои родители развелись, когда мне исполнилось восемнадцать. Казалось бы, я была достаточно взрослой, чтобы справиться. Но что-то при этом происходит в твоей жизни. Все меняется. Ты навсегда теряешь уверенность в будущем. — Она улыбнулась. — А это именно то, чего хоть отбавляй в атмосфере Бенхойла. Сами стены источают эту уверенность. Думаю, это отчасти зависит от людей, которые тут жили и живут сейчас, и от того, как они живут, ведь, пожалуй, за столетие здесь ничего не изменилось.

— Вы правы. Во всяком случае, на моей памяти здесь действительно ничего не изменилось. Даже запах сохранился.

— Что же теперь будет с Бенхойлом?

Джон ответил не сразу. Помолчав немного, он произнес:

— Я продам его.

Виктория взглянула на него в недоумении. Его темные глаза смотрели в ее глаза не мигая, и под этим неотрывным взглядом она поняла, что он уже все решил.

— Как же можно, Джон?

— А что еще делать?

— Оставить его себе.

— Я не фермер. Не охотник. Даже не чистокровный шотландец. Я американский банкир. Что я буду делать с Бенхойлом?

— Вы можете управлять им…

— С Уолл-стрит?

— Нанять управляющего.

— Кого именно?

Поразмыслив, она, естественно, пришла к мысли о Родди.

— Если я банкир, то Родди писатель, дилетант. И больше он ни на что не способен. Другое дело Джок. Неординарный человек, он всегда был опорой семьи. Он не только прогуливался по окрестностям с собакой, отдавая распоряжения. Он работал. Он поднимался с Дейви Гатри в горы, чтобы пригнать овец. Он помогал во время окота принимать и обмывать ягнят. Он ездил на рынок в Лэрг. Он же следил за лесными угодьями, за садом и сенокосом.

— Можно ведь нанять садовника?

— Есть тут пенсионер, который приезжает на велосипеде три раза в неделю из Кригана, но его сил и времени хватает лишь на уход за огородом и заготовку дров для дома.

Но Виктория не унималась.

— Родди столько обо всем знает. Вчера вечером…

— Он много знает, потому что прожил здесь всю свою жизнь, но значение имеет только то, что он может сделать. Боюсь, без Джока, который всегда его всем обеспечивал и время от времени подстегивал, Родди просто пропадет.

— Пусть хотя бы попробует.

Джон с сожалением покачал головой.

— Это же очень крупное поместье. Двенадцать тысяч акров пашни, которые надо обрабатывать, загороди, за которыми нужно следить, более тысячи овец, за которыми нужно ухаживать. Не говоря уже о рогатом скоте, об урожае, о дорогостоящей технике. Все это требует больших капиталовложений.

— То есть вы не хотите рисковать деньгами?

Он усмехнулся.

— Как и всякий банкир. Но дело не в этом. Я могу позволить себе потерять какую-то часть денег. Дело в том, что за собственность стоит держаться только тогда, когда она является жизнеспособным предприятием или, по крайней мере, может окупать себя.

Виктория отвернулась от него и, обняв руками колени, смотрела на старый дом. Какой он теплый, гостеприимный, этот дом, какие замечательные люди в нем живут. Ей совсем не хотелось думать о том, может ли он быть жизнеспособным предприятием.

— А как же Эллен?

— В этом-то и проблема. Не только Эллен, но и семейство Гатри.

— Они знают, что вы собираетесь продать Бенхойл?

— Пока нет.

— А Родди?

— Я сказал ему вчера вечером.

— И что он ответил?

— Он не удивился. Сказал, что так и думал. А потом налил себе неимоверную порцию коньяка и сменил тему.

— А как вы думаете, что станет с Родди?

— Не знаю, — признался Джон. Впервые за все время его голос звучал печально. Виктория обернулась к нему, и снова их глаза встретились. Его взгляд был хмурым и унылым, и ей стало жаль его: да, Джон оказался перед трудным выбором.

Она вдруг выпалила:

— Он слишком много пьет, я имею в виду Родди.

— Знаю.

— Мне он нравится.

— Я тоже люблю его. Всех их люблю. Вот почему все так не просто.

Она чувствовала, что должна подбодрить его.

— Может быть, все как-то разрешится.

— Чудес не бывает. Вы кто? Мистер Микобер?[3] Я продам его, у меня нет другого выхода. Сейчас Роберт Маккензи, адвокат из Инвернесса, составляет объявление. Оно будет опубликовано в центральных газетах в середине следующей недели. «Продается роскошное шотландское поместье для занятий спортом». Видите, уже ничего нельзя изменить.

— Если бы я смогла…

— Не сможете, поэтому не будем больше об этом говорить.

Томасу начинала надоедать игра. К тому же он проголодался. Он бросил пластиковую крышку и взобрался к Виктории на колени. Джон посмотрел на часы.

— Почти час дня. Пойдемте посмотрим, чем можно перекусить…

Они медленно поднялись. Виктория отряхнула от галечника джинсы.

— А как же Родди и Оливер? — спросила она и посмотрела в сторону холма. Родди и Оливер уже спускались, двигаясь гораздо резвее, чем при подъеме.

— Тоже проголодались и наверняка захотели пить. Пойдемте.

Он наклонился, взял Томаса на руки и повел их назад, к тлеющему костру.

— Посмотрим, что положила Эллен нам в корзинки.

Скорей всего, благодаря удавшемуся на славу пикнику, напомнившему былые времена, беседа за ужином шла не о литературной лондонской жизни и не о будущем Шотландии, а превратилась в праздник воспоминаний.

Насытившийся свежим воздухом, раскрасневшийся от вина и вкусной еды, Родди превзошел себя, подгоняемый к тому же племянником — он без остановки сыпал анекдотами и забавными историями из прошлого.

Они сидели за полированным, освещенным свечами столом. Все с удовольствием слушали Родди. В его рассказах возникали, как живые, старые соратники и соседи, чудаковатые, надменные вдовы. Вспомнили, как однажды на рождественском празднике загорелась елка; как некий нелюбимый всеми племянник на охоте влепил почетному гостю заряд дроби и был с позором отправлен домой; о давней зиме с метелями, отрезавшими дом от всего мира на целый месяц, когда его обитателям приходилось растапливать снег, чтобы сварить кашу, и играть в бесконечные шарады, чтобы скоротать время.

Всплыла история о перевернувшейся лодке, которую шериф Бентли забыл поставить на ручной тормоз, в результате чего она оказалась на дне; о даме благородного происхождения, находившейся в стесненных обстоятельствах, которая приехала погостить на субботу-воскресенье, а прожила два года в лучшей гостевой комнате.

Истории долго не кончались, но даже когда они вроде и закончились, Родди невозможно было остановить. Только Виктория хотела предложить разойтись спать, поскольку было уже заполночь, как Родди отодвинул стул и повел всех через холл в пустую и пыльную гостиную. Здесь стоял большой, накрытый старой простыней рояль. Родди откинул ее, пододвинул стул и начал играть.

В комнате царил жуткий холод. Шторы давным-давно были сняты, а ставни закрыты наглухо, так что старые мелодии отражались от пустых стен громом оркестра. Висевшая в центре высокого, роскошно декорированного потолка огромная хрустальная люстра сверкала, как гроздь сосулек, отбрасывая разноцветные блики, отражавшиеся в меди решетки перед камином из белого мрамора. Родди пел песни довоенных лет — самые сентиментальные из репертуара Ноэля Коварда, а также сочинения Коула Портера.

Мне не нужно шампанское,

Оно не приводит меня в восторг.

Скажи мне только, почему так бывает…

Остальные сгрудились вокруг рояля. Оливер, в котором с неожиданным поворотом вечера вновь ожил драматург, курил сигару, пристально глядя на Родди, будто боялся пропустить малейший нюанс в выражении его лица.

Джон прошел к камину, держа руки в карманах. Виктория нашла стоявшее посреди комнаты кресло, накрытое выцветшей синей клетчатой тканью, и присела на ручку. Она видела Родди со спины, над его головой в центре стены висело зеркало между двумя портретами — безусловно, Джока Данбита и его жены Люси.

Слушая старые добрые мелодии, она переводила взгляд с одного портрета на другой. Джок был изображен в парадном костюме своего полка, золотом блистали эполеты, на Люси же была юбка из шотландки и зеленоватый свитер. У нее были карие глаза, на губах играла улыбка. Виктория размышляла, сама ли Люси обставила гостиную, выбрала этот бледный ковер с рисунком из роз или унаследовала обстановку от свекрови и не стала ничего менять. А что бы сказали Джок и Люси, если бы узнали, что Бенхойл будет продан? Были бы они огорчены, рассержены или поняли бы Джона? Глядя на Люси, Виктория решила, что та, скорей всего, была бы на стороне Джона. Что касается Джока… на лице Джока застыло выражение торжественной непроницаемости. Светлые глубоко посаженные глаза не выражали ничего.

Виктория почувствовала, что все больше замерзает. Она надела в тот вечер, непонятно по какой причине, самое неподходящее платье, без рукавов, слишком легкое для зимнего шотландского вечера. Такое платье подходит к загорелым рукам и босоножкам.

Ты сливки в моем кофе,

Ты молоко в моем чае…

Виктория поежилась и, пытаясь согреться, обняла себя за плечи. Джон Данбит тихо спросил ее, не замерзла ли она. Виктория, поняв, что он наблюдает за ней, почувствовала себя неуютно. Она опустила руки на колени и кивнула, давая понять, что не хочет мешать Родди.

Джон вынул руки из карманов и подошел к ней, сдернув покрывало с кресла во французском стиле из розового дерева. Он превратил покрывало в подобие шали и накинул его ей на плечи так, что она утонула в складках старой, мягкой, хлопковой ткани, уютной и приятной на ощупь.

Он не вернулся к камину, а устроился на другой ручке кресла, положив руку на спинку. Его близость успокаивала так же, как покрывало, которое он на нее накинул, и скоро Виктории уже было тепло.

Родди наконец остановился, чтобы перевести дух и отхлебнуть глоток из стоявшего перед ним на рояле стакана.

— Ну, наверное, довольно, — обратился он ко всем присутствующим.

Но Джон возразил:

— Нет, так не пойдет. Ты еще не спел «Не уезжай, моя милая».

Родди, нахмурившись, взглянул через плечо на племянника.

— Когда ты слышал, как я пою эту старую песню?

— По-моему, когда мне было лет пять. Отец тоже любил ее петь.

Родди улыбнулся.

— До чего же ты сентиментален, дружок.

Он повернулся к роялю, и неуютные стены пустой призрачной гостиной наполнились звуками старинного шотландского вальса.

Приходит лето,

И дивно зацветают деревья.

И дикий горный тимьян

Вырастает вокруг цветущего вереска.

Пойдешь ли ты со мной, моя милая?

Я построю замок для любимой,

И рядом будет прозрачный фонтан,

И на него я сложу

Все цветы, что растут в горах.

Пойдешь ли ты со мной, моя милая?

А если моя верная любовь покинет меня,

Я, конечно, найду другую

Там, где дикий горный тимьян

Растет вокруг цветущего вереска.

Пойдешь ли ты со мной, моя милая?

12. ВОСКРЕСЕНЬЕ

Было десять часов утра священного дня отдохновения. Снова поднялся с моря северо-восточный ветер, свежий, холодный, пронизывающий насквозь. Высоко в небе плыли облака, и в промежутках между ними изредка проглядывало нежно-голубое, как яйцо малиновки, небо. Трудно было поверить, что еще вчера они нежились у водопада на солнышке, предвкушая скорый приход весны.

Джон Данбит сидел у печи на кухне в доме Гатри и пил чай. Кухня казалась уютным гнездышком. В печи красновато поблескивал огонь, а толстые стены и тщательно закрытые окна защищали от неистового ветра. Пахло горящим торфом, и к этому запаху примешивался аппетитный аромат тихо кипящего на плите бульона. Стол в центре комнаты был уже накрыт к обеду.

Джесс собиралась в церковь. Она взяла с комода шляпку и, слегка присев, чтобы видеть свое отражение в зеркале, надела ее. Переводя взгляд с нее на Дейви, Джон отметил, что из всех обитателей Бенхойла они изменились меньше всех. Джесс осталась такой же стройной, привлекательной, с чуть тронутыми сединой вьющимися волосами. Дейви выглядел даже моложе, чем его помнил Джон, с теми же ярко, голубыми глазами, с теми же пучковатыми рыжими бровями.

Джесс натянула перчатки.

— Ну вот. Мне пора идти. Простите, но я обещала заехать за Эллен Тарбат и отвезти ее в церковь.

Она взглянула на внушительные часы, стоявшие на каминной полке.

— А вы, если хотите сходить в горы и вернуться домой к обеду, заканчивайте распивать чаи и отправляйтесь в путь.

Она вышла. Тут же послышался скрежет коробки скоростей, урчание видавшего виды мотора, и небольшой серый фургон Дейви, прыгая по неровной дорожке перед домом, удалился в сторону Бенхойла.

— Водитель из нее никакой, — мягко сказал Дейви.

Он допил чай, поставил кружку на стол и встал.

— Но она права. Пора идти.

Он вышел в небольшую прихожую, снял с крючка у входной двери свою непромокаемую куртку, надел охотничью войлочную шляпу, взял пастуший посох и подзорную трубу. Два спавших у камина золотистых Лабрадора мгновенно вскочили, заслышав звуки его шагов и предвкушая прогулку. Они носились туда-сюда, тыкаясь Дейви в колени, крутя хвостами. Джесс сказала Джону, что это собаки Джока Данбита.

— Бедняжки, они были рядом, когда он умирал. Потом долго бродили по Бенхойлу, как пара бесприютных душ. Сначала от старшей хотели избавиться, ведь ей почти девять лет. Но мы на это пойти не могли. Полковник так любил ее, она такая симпатяга. Вот мы и взяли их к себе. Дейви никогда бы не позволил собаке находиться в доме. Но эти две за всю свою жизнь в глаза не видели конуры, поэтому Дейви пришлось уступить. Они, наверное, могли бы остаться в Бенхойле, но у мистера Родди своя собака, а у Эллен и так полно дел, ей некогда ухаживать еще за двумя этими «малышками».

Дейви открыл входную дверь, и обе собаки, выскочив во двор, стали носиться, словно щенки, под бельевой веревкой по стелящейся под ветром траве. При их появлении закрытые в загоне овчарки Дейва зашлись в лае и стали метаться вдоль проволочного ограждения.

— Заткнитесь, глупые, — добродушно прикрикнул на них Дейви.

Но они продолжали лаять, и их лай был слышен даже тогда, когда Джон с Дейви и двумя собаками вышли через заднюю калитку в каменной ограде и отправились через вересковые заросли в путешествие.

Больше часа шли они до каменной ограды, отделявшей с севера земли Бенхойла от простиравшейся за ними пустынной долины Феосайг. Долгий непрерывный подъем с неторопливостью, свойственной Дейви Гатри, с остановками только на то, чтобы отметить какой-то ориентир, поискать глазами на склонах оленей, понаблюдать за парящей над их головами пустельгой. Собак далеко не отпускали. Время от времени из зарослей вереска то и дело выпархивали куропатки и, возмущенно крича, покружив низко над склоном холма, улетали прочь.

Перед ними открывалось огромное пространство. Бенхойл остался внизу, озеро превратилось в длинную свинцово-серую ленту, дом и деревья скрылись за холмами. К северу вершины все еще были покрыты снегом, лежавшим в глубоких лощинах, куда не проникает низкое зимнее солнце. Поднявшись еще выше, они увидели Криган, который издалека казался горсткой серых домиков с зеленой полоской поля для гольфа и миниатюрным шпилем церкви. За ним виднелось затянутое дымкой море.

— Да, день сегодня сумрачный, — промолвил Дейви.

На вершине холма не было даже вереска, только торфяные выемки, усеянные островками странных на вид мхов и лишайников. Земля стала сырой и рыхлой, черная вода сочилась из-под подошв, пока они осторожно двигались вперед. Повсюду были видны следы оленьих копыт и помета. Когда Джон и Дейви наконец достигли полуразрушенной ограды, на них налетел северный ветер. Он свистел в ушах, врывался в ноздри и легкие, вздувал их непромокаемые куртки. У Джона на глазах даже выступили слезы. Он перегнулся через ограду и посмотрел вниз, в долину. В самом низу виднелось черное бездонное озеро. Никаких признаков человеческого жилья! Только овцы и пустельги, и на фоне далекого холма белая пара чаек, летящих с моря.

— Это наши овцы? — спросил Джон, пытаясь перекричать ветер.

— Да-да, — закивал Дейви.

Он повернулся и сел на землю, стараясь укрыться от ветра. Джон вскоре присоединился к нему.

— Но это не земли Бенхойла.

— И не Феосайга, но многие его овцы пасутся вместе с нашими.

— А дальше что? У вас есть загон?

— Мы начнем собирать их в загон где-то в конце месяца. Потом отгоним вниз, в овчарни, там они и будут пастись, возле фермы.

— И когда появятся ягнята?

— Где-то в середине апреля.

— Тогда будет теплее, чем сейчас?

— Бывает и холоднее. В апреле случаются такие снежные бури, что холмы белеют, как зимой.

— Это, естественно, не облегчает работу.

— Естественно, нет. Мне самому приходилось вытаскивать овец на сносях из канав и сугробов. А бывало, овца сбросит ягненка, и ничего не остается, как самому тащить его в овчарню и выкармливать из рожка. Джесс прекрасно умеет выхаживать слабых ягнят.

— Не сомневаюсь. И все равно непонятно, как вы со всем этим управитесь вдвоем. Родди рассказывал, как много помогал мой дядя во время окота овец. Вам потребуется помощник, может быть, двое, на следующие полтора месяца.

— Да, это действительно проблема, — спокойно согласился Дейви.

Он ощупал карман и вытащил бумажный пакет. Достал из него два больших бутерброда. Один протянул Джону, за другой взялся сам и стал задумчиво жевать, тщательно разжевывая каждый кусок.

— Я разговаривал с Арчи Туллоком, и он согласился помочь мне в этом году.

— А кто он?

— Фермер. У него несколько акров земли по дороге в Криган. Но он пожилой человек — ему уже за семьдесят — и в скором будущем земледелие станет ему не по плечу. Сына у него нет. Где-то за месяц до своей смерти твой дядя говорил со мной о земле Арчи. Он хотел приобрести ее и присоединить к Бенхойлу. Земля или пашня всегда пригодятся. И потом, Арчи владеет хорошим пастбищем у реки.

— А он согласится продать?

— Да-да. У него сестра в Кригане, и он не раз говорил, что хочет к ней переехать.

— Значит, у нас будет больше земли и еще один дом.

— Ваш дядя планировал нанять еще одного помощника и поселить его на ферме. Он был замечательный человек, но после первого сердечного приступа стал понимать, что не вечен, как все мы.

Дейви откусил очередной большой кусок и снова стал жевать. Вдруг внимание его голубых глаз привлекло какое-то движение на склоне холма. Он опустил недоеденный бутерброд, воткнул посох в землю и вытащил подзорную трубу. Он положил ее на крюк и, придерживая большим пальцем левой руки, приник к окуляру глазом. Наступило долгое молчание, прерываемое лишь шквалами ветра.

— Всего лишь зайчонок. Совсем маленький.

Дейви убрал трубу в карман и потянулся к недоеденному бутерброду. Старая собака взволнованно принюхивалась.

— Ах ты, старая жадная карга, — прикрикнул на нее Дейви.

Джон прислонился к ограде. Неровные камни впивались в спину. После долгой прогулки сам он согрелся, лицо же замерзло. Впереди в череде облаков открылся просвет. Солнечный луч разорвал мглу и золотым дождем пролился на темные воды Лох Муи. Заросли папоротника на холме приобрели золотисто-коричневый оттенок. Это было прекрасное, удивительное зрелище, и в тот миг он вдруг неожиданно для себя понял: вся эта необъятная земля принадлежит ему! И Бенхойл, и это… Он набрал горсть черной торфяной земли и растер ее между пальцами.

Перед ним открылась вечность. Здесь все было так, как много лет назад; и останется таким и завтра, и через много-много грядущих недель и месяцев. Любые действия казались неуместными и неразумными, и эта мысль застала его врасплох, поскольку он никогда не страдал приступами апатии. Он сделал себе имя, зарекомендовал себя как удачливый бизнесмен, принимая быстрые и остроумные решения, с уверенностью в своей правоте, не оставляющей места для душевных колебаний.

И сегодняшний поход он организовал только для того, чтобы оказаться наедине с Дейви и сообщить ему как можно тактичнее о том, что в середине следующей недели Бенхойл будет официально выставлен на продажу. А теперь он обсуждает планы на будущее, будто собирается зарыть себя здесь до конца жизни.

Джон медлил. Ну и что в конце концов? Стоит ли именно сегодня, в это утро, в эту минуту перечеркивать все, ради чего трудился Дейви Гатри? Возможно, думал Джон, прекрасно при этом осознавая, что просто отдаляет решение проблемы, было бы лучше устроить что-то вроде семейного совета в столовой Бенхойла и избавить себя от столкновения с человеческим фактором, отгородясь щитом деловой обстановки. Пригласить за стол Эллен Тарбат, и Джесс, и Родди для моральной поддержки. А лучше всего пригласить адвоката Роберта Маккензи приехать из Инвернесса и председательствовать на совете. Тогда можно переложить на него это неприятное дело — пусть он сообщит дурные вести собравшимся, всем и сразу.

Солнце спряталось за тучу. Снова захолодало и помрачнело. Джон и Дейви молчали, но молчание их было дружеским и абсолютно естественным. Джону подумалось, что Дейви Гатри, настоящий шотландский горец, очень похож на ребят с ранчо в Колорадо, которые работали на его отца. Гордые, независимые, знающие себе цену, считающие себя не хуже других, а в каком-то смысле, может быть, и лучше. Им нет нужды самоутверждаться, поэтому с ними легко говорить прямо, без обиняков.

Джон знал, что должен быть откровенен с Дейви. Нарушив молчание, он произнес:

— Как давно вы в Бенхойле?

— Почти двадцать лет.

— А сколько вам?

— Сорок четыре.

— Выглядите моложе.

— Правильный образ жизни позволяет поддерживать здоровье, — улыбнулся Дейви, — плюс чистый воздух. Вам не кажется, что атмосфера в Лондоне, Нью-Йорке и в других больших городах удушающая? Когда мы с Джесс выезжаем за покупками в Инвернесс, мне не терпится поскорей вернуться домой и вдохнуть чистый воздух Бенхойла.

— Знаешь, когда работаешь, не очень-то задумываешься над тем, чем дышишь. И потом, когда я начинаю задыхаться в Лондоне, отправляюсь на ранчо в Колорадо. Там воздух настолько чист, что первый же вдох пьянит, как глоток виски.

— Да-да. Думаю, на ранчо легко дышится. И потом, какие просторы!

— На самом деле наше ранчо не такое большое, как Бенхойл. Около шести тысяч акров. Но у нас, конечно, больше скота. Шесть сотен акров представляют собой орошаемые луга для производства сена, остальные — пастбища свободного выгула.

— И какую породу коров вы выращиваете?

— Самые разные. От герефордской и черного ангуса вплоть до самой незамысловатой, называемой на западе «ходячим молокозаводом». Если снега выпадает много и поздней весной не случается заморозков, мы можем прокормить до тысячи голов скота.

Дейви помолчал, жуя травинку и мирно глядя прямо перед собой. Потом сказал:

— Один фермер из Росшира поехал как-то на ярмарку быков в Перт и там познакомился с крупным скотоводом из Техаса. Они разговорились. Техасец спросил фермера, сколько у того земли. Фермер ответил: «Две тысячи акров».

Тут до Джона дошло, что Дейви не продолжает их дискуссию о фермерстве, а рассказывает анекдот. Стараясь ухватить суть или, не дай Бог, не рассмеяться в неположенном месте, он слушал с напряженным вниманием.

— Фермер задал тот же вопрос техасцу. Тот ответил: «Вам не понять. Вам трудно представить эту цифру. Но вот что я вам скажу. Если я сяду в свою машину и буду ехать вдоль ограды моих владений, мне не хватит дня». На что фермер, немного подумав, ответил: «Когда-то давным-давно у меня была подобная машина. Так я от нее избавился».

Наступила долгая пауза. Дейви продолжал смотреть вперед. Джон как мог сдерживался, а потом расхохотался. Дейви повернулся к нему. Его голубые глаза чуть заблестели, но в остальном он как всегда оставался невозмутимым.

— Да-да, — произнес он со своим мягким сазерлендским акцентом. — Я так и думал, что вам понравится. Неплохая шутка-прибаутка.

Одетая в свое лучшее выходное платье, Эллен Тарбат надвинула шляпку на лоб и приколола ее к пучку массивной шляпной булавкой. Эта купленная всего два года назад классическая шляпка была украшена пряжкой. Нет ничего лучше пряжки, чтобы подчеркнуть элегантность шляпы.

Она взглянула на кухонные часы: они показывали четверть одиннадцатого. Эллен собиралась в церковь. Она приготовила своим вместо обычного жаркого холодный обед. Почистила картофель, испекла пирог с вареньем, накрыла обеденный стол. Теперь она готова к приезду Джесс. Дейви не пойдет с ними в церковь, потому что они с Джоном Данбитом отправились смотреть на овец. Эллен не одобряла подобные мероприятия в воскресные дни и сказала об этом Джону, но он ответил, что у него мало времени и ему скоро надо возвращаться в Лондон. Эллен недоумевала, зачем ему ехать в Лондон. Сама она ни разу там не была, но ее племянница Анна пару лет назад съездила, и то, что она порассказала о Лондоне, отбило у Эллен всякую охоту когда-либо последовать ее примеру.

Надев шляпку, она потянулась за пальто. Утром она заранее снесла вниз все вещи, чтобы не подниматься лишний раз по крутым лестницам в свою спальню в мансарде. Лестницы утомляли ее больше всего. Она ненавидела усталость и ненавидела стук своего сердца, когда оно колотилось от усталости. Иногда она ненавидела свою старость.

Она надела пальто, застегнула его на все пуговицы и поправила лацкан, к которому заранее приколола брошь с дымчатым топазом. Потом взяла вместительную сумочку и надела черные перчатки. В глубине дома послышался телефонный звонок.

Она приостановилась, вспоминая, кто есть в доме и кого нет. Миссис Доббс ушла с малышом на прогулку. Джон был с Дейви. Телефон продолжал звонить, и Эллен, со вздохом отложив сумку и перчатки, пошла отвечать. Из кухни через холл она прошла в библиотеку. Телефон стоял на письменном столе полковника. Эллен подняла трубку.

— Да?

В трубке слышались раздражающие щелчки и потрескивания. Телефон Эллен тоже ненавидела.

— Да?

Теперь в ее голосе слышалось раздражение.

После очередного щелчка раздался мужской голос:

— Это Бенхойл?

— Да, Бенхойл.

— Я хотел бы поговорить с Оливером Доббсом.

— Его нет, — быстро ответила Эллен. Джесс Гатри должна была приехать с минуты на минуту, и она не хотела заставлять ее ждать. Но от звонившего не так-то легко было отделаться.

— Вы не могли бы найти его? Речь идет об очень важном деле.

Слово «важное» заставило ее прислушаться. Она обожала, когда приезжали важные люди и происходили важные события. Это давало пищу для разговоров не только о ценах на баранину и о погоде.

— Мм… Может быть, он в конюшенном доме?

— Вы не могли бы позвать его?

— Это займет некоторое время.

— Я подожду.

— Телефонные разговоры стоят недешево, — коротко заметила ему Эллен. Никакая важность не может оправдать греховную расточительность.

— Что-что? — опешил собеседник. — Да не волнуйтесь об этом. Буду очень благодарен, если вы его найдете. Передайте ему, что звонит его агент.

Эллен вздохнула, смирившись с опозданием на первый псалом.

— Хорошо.

Она опустила на стол трубку и проделала долгий путь через заднюю дверь к конюшенному дому. Когда она открыла заднюю дверь, порыв ветра едва не вырвал дверную ручку у нее из рук. Наклонившись вперед, чтобы противостоять ветру, придерживая рукой свою элегантную шляпку, она прошла по дорожке и открыла входную дверь дома Родди.

— Родди! — Она постаралась крикнуть погромче, и от этого голос сорвался.

Прошло какое-то время, затем наверху послышались шаги, и на лестнице появился мистер Доббс собственной персоной. Прямо каланча, подумала Эллен.

— Его нет, Эллен. Он уехал в Криган за воскресными газетами.

— Вас к телефону, мистер Доббс. Утверждает, что он ваш агент и что это очень важно.

Его глаза засветились.

— Отлично.

Он скатился с лестницы с такой скоростью, что Эллен едва увернулась, иначе он бы сбил ее с ног.

— Спасибо, Эллен — бросил он, проносясь мимо.

— Он ждет на другом конце провода, — крикнула она ему вдогонку. — Бог знает, во сколько это ему обойдется.

Но мистер Доббс был уже так далеко, что не слышал ее ворчания. Эллен скривилась. Ну и люди. Она плотнее надвинула шляпку и поторопилась в меру своих сил за ним. Дойдя до кухни, она увидела в окно ожидающий ее фургон Гатри с Джесс за рулем. Только открыв входную дверь, она вспомнила, что от волнения забыла перчатки.

Оливер говорил с Лондоном по телефону больше получаса. К тому времени, как он снова зашел в конюшенный дом, Родди уже вернулся из Кригана с кипой воскресных газет, уютно устроился в глубоком кожаном кресле у камина и предвкушал встречу с первым стаканчиком джина с тоником.

Он отложил «Обсервер» и взглянул поверх очков на взбежавшего через две ступеньки Оливера.

— Привет. Я думал, все меня бросили.

— Мне пришлось отлучиться к телефону.

Оливер сел в кресло напротив Родди, свесив руки между костлявыми коленями.

Родди окинул его проницательным взглядом, почувствовав в словах Оливера с трудом подавляемое волнение.

— Надеюсь, новости хорошие?

— Очень. Звонил мой агент. Все решено. Новая пьеса после завершения спектаклей в Бристоле пойдет в Лондоне. В том же составе, с тем же продюсером, со всем остальным.

— Отлично. — Родди уронил газету на пол и поднял руку, чтобы снять очки. — Это замечательная новость, дружище.

— Есть еще кое-что хорошенькое, но об этом потом. В том смысле, что еще не все окончательно обговорено и подписано.

— Искренне рад за тебя.

Родди посмотрел на часы.

— Хоть солнце еще не в зените, мы могли бы пропустить за это дело по…

Оливер прервал его.

— Правда, есть одна проблема. Ты не будешь возражать, если Виктория с Томасом останутся у тебя на пару дней? Мне нужно съездить в Лондон. Завтра же. Всего на сутки. Из Инвернесса есть пятичасовой рейс в Лондон. И хорошо бы кто-нибудь подвез меня, чтоб я успел на него.

— Конечно. Можешь оставить их здесь на сколько хочешь. Я отвезу тебя на «эм-джи».

— Всего на два дня. Я вернусь на следующий же день. А потом заберу Викторию с Томом, и мы отправимся на юг.

Мысль об их отъезде расстроила Родди. Ему не хотелось снова оставаться одному, и не только потому, что ему было приятно общество молодой пары, — после отъезда Оливера, Виктории и маленького Томаса он не сможет более закрывать глаза на реальность, у него не будет оправдания. А реальность была неутешительна. Джок скончался. Джон собирается продать Бенхойл. Связи и традиции разорвутся навсегда. Конец прежнему образу жизни.

— Зачем вам уезжать? Вам незачем уезжать, — произнес он с затаенной надеждой оттянуть роковой момент.

— Мы должны уехать, и ты это знаешь. Ты и так был необыкновенно добр и предельно гостеприимен, не можем же мы гостить в твоем доме вечно. В первый день гость золотой, во второй серебряный, а в третий ломаный грош. Мы уже пробыли три дня, так что завтра за нас и гроша ломаного не дашь.

— Я буду скучать по вам. Все будут скучать. Эллен души не чает в Томасе. С вашим отъездом все здесь изменится.

— Останется Джон.

— Джон не останется дольше, чем надо. Он не может. Ему нужно возвращаться в Лондон.

— Виктория сказала, что он собирается продать Бенхойл.

— Неужели он обсуждал это с Викторией? — удивился Родди.

— Так она сказала вчера вечером.

— Да, он действительно хочет его продать. У него нет другого выхода. Честно говоря, я так и думал.

— А что будет с тобой?

— Все зависит от того, кто приобретет Бенхойл. Если это будет богатый американец и азартный спортсмен, возможно, он оставит меня мальчиком на побегушках. Представляю себя отдающим честь и протягивающим руку за щедрыми чаевыми.

— Тебе надо жениться.

— Кто бы говорил, — отпарировал Родди.

Оливер ухмыльнулся.

— Я — другое дело, — самодовольно произнес он. — Я принадлежу к другому поколению. Мне позволено придерживаться иных моральных ценностей.

— Именно иных.

— Не одобряешь?

— Какая разница, одобряю я или нет. Я слишком ленив, чтобы судить о том, что меня не касается. Возможно, раньше я тоже был слишком ленив, чтобы жениться, хотя именно этого от меня и ждали. Я никогда не делал того, что от меня ожидали. Холостяцкая жизнь — неотъемлемая часть моего бестолкового времяпрепровождения; как и писание книг, любование птичками, тяга к бутылке. Мой брат Джок махнул на меня рукой.

— А мне нравится такой образ жизни. По-моему, мы с тобой в этом отношении очень похожи.

— Наверное. Но у меня есть золотое правило. Я никогда не связывал свою жизнь ни с кем, потому что знал — рано или поздно я могу сделать человеку больно.

Оливер с удивлением взглянул на Родди.

— Ты имеешь в виду Викторию?

— Она очень ранима.

— Она к тому же умна.

— Голова и сердце — две разные вещи.

— Рассудок и чувства?

— Пусть так.

— Я не могу связать себя, — сказал Оливер.

— Ты уже связал. У тебя ребенок.

Оливер потянулся за сигаретами. Прикурил одну от щепки, зажженной от огня в камине. Когда она разгорелась, он бросил щепку в огонь.

— Не слишком ли поздно читать мне отцовские нравоучения?

— Еще можно все изменить.

Они встретились взглядом, и Родди увидел в бесцветных глазах Оливера знакомый холодок. Оливер снова заговорил, но лишь для того, чтобы сменить тему.

— Ты не знаешь, где Виктория?

Таким образом он дал понять, что разговор окончен. Родди вздохнул.

— Она повела Томаса на прогулку.

Оливер встал.

— В таком случае пойду поищу ее. Расскажу последние новости.

Он вышел из комнаты, сбежал по деревянной лестнице и хлопнул входной дверью. Его шаги отдавались звонким эхом в мощенном булыжником конюшенном дворе. Родди так и не удалось узнать о намерениях Оливера. Он подозревал, что только все напортил, лучше бы ему помалкивать. Через некоторое время он опять вздохнул, поднялся с кресла и пошел наливать себе долгожданный джин с тоником.

На пути из березовой рощи Виктория увидела, как из-под арки конюшенного двора появился Оливер и пошел по гравиевой дорожке вдоль дома. Он курил сигарету. Только она хотела окликнуть его, как он заметил их с Томасом и направился прямо по траве им навстречу.

Томас, который устал еще на полпути к дому, восседал на закорках у Виктории. Увидев приближающегося Оливера, Виктория наклонилась и спустила Томаса на землю. Он побежал вперед и добежал до Оливера раньше нее, уткнувшись головой в отцовские колени и обнимая их ручонками.

Оливер не взял его на руки, а стоял как замороженный, дожидаясь, пока Виктория подойдет поближе.

— Где вы были? — спросил он.

— Гуляли. Мы нашли еще один ручей, правда, не такой красивый, как тот, с водопадом.

Она подошла совсем близко.

— А ты чем занимался?

— Говорил по телефону.

От прогулки и холодного воздуха щеки у нее раскраснелись, спутанные белокурые волосы развевались на ветру. Она где-то нашла полянку желтых морозников, сорвала пару цветков и засунула их в петлицу куртки. Оливер притянул ее к себе и поцеловал. Она пахла свежестью, холодом и яблоками. Губы у нее были мягкие и чистые, и поцелуй так же невинен, как родниковая вода.

— Кому звонил?

— Не я звонил, мне позвонили.

— Кто?

— Мой агент.

Он отпустил ее и наклонился, чтобы отцепить Томаса от своих колен. Они направились к дому, но Томас запротестовал. Поэтому Виктории пришлось вернуться и взять его на руки. Догнав Оливера, она спросила:

— И что он сказал?

— Сообщил хорошие новости. «Гнутый грош» поедет в Лондон.

Она остановилась как вкопанная.

— Оливер! Это же изумительно.

— Я тоже завтра еду в Лондон.

Она изменилась в лице.

— Я уезжаю и оставляю вас с Томасом здесь.

— Ты шутишь.

Он рассмеялся:

— Не надо устраивать сцены, дурочка. Я вернусь на следующий день.

— А почему мы не можем поехать с тобой?

— Какой смысл ехать в Лондон на один день? В любом случае, я не могу говорить о делах, когда вы с Томасом все время вертитесь у меня под ногами.

— Но мы не можем остаться здесь без тебя!

— Почему?

— Я не хочу, чтобы ты меня здесь бросил.

И тут Оливер разозлился. От добродушного поддразнивания он перешел к раздраженному ворчанию.

— Я не бросаю тебя здесь. Я просто уезжаю в Лондон на сутки. Улечу и прилечу. А когда вернусь, мы упакуем вещи, сядем в машину и поедем обратно на юг. Вместе. Ну что? Теперь ты счастлива?

— А что я буду делать без тебя?

— Думаю, жить. Это не так уж трудно.

— Но мне очень неловко перед Родди. Сначала мы свалились ему как снег на голову, а теперь…

— С ним все в порядке. Он рад, что вы с Томасом погостите еще день-два. А насчет того, что мы свалились ему на голову, так он совсем не хочет, чтобы мы уезжали. Как только мы уедем, ему придется вернуться к реальности, а этого ему совершенно не хочется.

— Как тебе не стыдно так говорить о Родди.

— Это ужасно, но это правда. Да, он обаятельный, забавный, прямо персонаж со страниц комедии тридцатых годов типа Раттигана в молодости. Но я сомневаюсь, что ему в жизни хоть раз приходилось совершать какой-нибудь поступок.

— Он воевал. Всем, кто был на войне, приходилось совершать поступки. Именно для этого они там и были.

— Я имею в виду поступки в личной жизни, а не в области национальной безопасности. Когда нельзя укрыться от решения вопросов за бутылкой бренди.

— Знаешь, Оливер, терпеть не могу, когда ты начинаешь так говорить. Но все равно не хочу, чтобы ты уезжал и оставлял нас с Томасом здесь.

— Мне пора.

Виктория промолчала. Он обнял ее за плечи, наклонился и поцеловал в макушку.

— И, пожалуйста, не дуйся. Во вторник приедешь на «вольво» встречать меня. А если при этом еще и очаруешь меня, так и быть, приглашу тебя на ужин в Инвернессе, закажем бараньи потроха и чипсы, а потом будем плясать народные шотландские танцы. Захватывающее предложение, как считаешь?

— Не уезжай, пожалуйста.

На этот раз она улыбалась.

— Не могу. Дело есть дело. От этого зависит мой успех, а расставанием с тобой я всего лишь расплачиваюсь за успех.

— А стоит ли?

Он снова поцеловал ее.

— Знаешь, в чем твоя беда? Ты не умеешь быть счастливой.

— Неправда.

— Знаю, что неправда, — уступил он.

— Здесь я была счастлива.

Виктория смутилась, втайне надеясь, что Оливер скажет то же самое. Но он промолчал. Она перекинула тяжеленного Томаса с руки на руку, и они молча пошли к дому.

13. ПОНЕДЕЛЬНИК

Стоя на верхней площадке лестницы, Родди окликнул Викторию.

Виктория, которая все утро гладила рубашки и носовые платки Оливера, разбирала носки и свитера и теперь укладывала вещи в чемодан, выпрямилась, оторвавшись от дела, отбросила с лица прядку волос и открыла дверь спальни.

— Я здесь!

— Поднимайся сюда. Здесь Джон и Оливер. Мы решили пропустить по стаканчику.

Было почти половина первого, стоял ясный холодный день и ярко светило солнце. После обеда Родди и Оливер собирались ехать в аэропорт. Четверть часа назад Эллен увела Томаса, чтобы подготовить его к обеду, потому что сегодня обед будет особым — Эллен готовила его вместе с Джесс Гатри — и стол накроют в большой столовой Бенхойла. Так решила Эллен. Она всегда придерживалась того мнения, что человек, отправляющийся в поездку, даже короткую, должен плотно поесть, и Оливер, очевидно, не был для нее исключением. Вот почему она и Джесс все утро трудились на кухне не покладая рук. Из большого дома доносились аппетитные запахи, отчего создавалось впечатление, будто предстоит что-то важное, и в воздухе витало предвкушение какого-то праздничного события наподобие дня рождения или последнего праздничного дня.

Сверху, из гостиной Родди, до Виктории доносились приглушенные голоса мужчин. Она закрыла чемодан и защелкнула замки. Потом подошла к зеркалу, причесала волосы, обвела взглядом комнату, чтобы удостовериться, что ничего не забыла, и пошла наверх к собравшимся там мужчинам.

День был ясный и солнечный, и потому мужчины собрались не вокруг камина, а у огромного окна. Оливер и Родди сидели на диване спиной к свету, а Джон Данбит — на стуле, взятом от письменного стола. Увидев Викторию, Родди сказал:

— Вот и она. Иди сюда, мы тебя ждем.

Джон встал и отодвинул стул в сторону, чтобы дать ей пройти.

— Что будешь пить?

Подумав, она сказала:

— Пожалуй, ничего. Мне что-то не хочется.

— Да ладно, — сказал Оливер. Он вытянул свою длинную руку и обнял ее. — Не ломайся. Ты все утро трудилась, собирая мои вещи. Ты заслужила стаканчик.

— Ну, ладно.

— Что ты хочешь? Я принесу.

Все еще в объятиях Оливера, она посмотрела на Джона и сказала:

— Может быть, светлое пиво?

Он улыбнулся и направился в кухню, чтобы взять из холодильника банку пива.

Но едва он успел ее открыть и вылить в стакан, как раздался звук открывшейся двери, и до них долетел голос Эллен; она сообщила, что обед готов и уже на столе и что он простынет и станет невкусным, если они не придут сию же минуту.

— Черт бы ее подрал, — тихо сказал Родди, но делать было нечего, и все они, каждый со своим стаканом, спустившись по лестнице, направились через двор к большому дому.

Столовая была залита солнцем, большой стол накрыт белой скатертью. На буфете стоял дымящийся ростбиф, блюда с горячими отварными овощами стояли на плитке; проголодавшийся Томас уже сидел в нагруднике в старом детском стуле, который Джесс Гатри притащила из бывшей детской.

Эллен, с трудом передвигая больные ноги, ходила вокруг стола, указывая, кому где сесть, жалуясь, что ростбиф остывает, и ворча, что нет смысла готовить вкусную еду людям, которые не могут прийти к обеду вовремя.

— Ну хватит ворчать, Эллен, — добродушно заметил Джон. — Это неправда. Мы тут же встали, как только ты нас позвала. Кто будет резать ростбиф?

— Ты, — тут же сказал Родди и уселся спиной к окну подальше от буфета. Он никогда не умел хорошо резать мясо. Джок всегда делал это сам.

Джон, наточив нож с костяной ручкой, принялся за работу с виртуозностью и хваткой искусного мясника. Эллен взяла первую тарелку для Томаса, сама порезала ему мясо на кусочки, размяла овощи с мясным соком, превратив их в коричневое месиво, похожее на кашу.

— Вот это для нашего малютки. Ну-ка ешь скорее, дружок, и будешь большим-пребольшим мальчиком.

— Нельзя сказать, чтобы у нас с едой были большие проблемы, — пробормотал Родди, когда Эллен вышла и закрыла за собой дверь, и все рассмеялись, потому что этим утром все заметили, что щечки Томаса заметно округлились.

Они покончили с первым блюдом и приступили к испеченному Эллен яблочному пирогу со сладким заварным кремом, когда зазвонил телефон. Все ждали, как, по всей видимости, было принято в Бенхойле, когда кто-то другой снимет трубку. Наконец Родди сказал: «О черт».

Виктория пожалела его.

— Может, я подойду?

— Нет, не беспокойся.

Он не спеша положил в рот еще кусочек яблочного пирога и неторопливо направился к двери, продолжая ворчать:

— Надо же было выбрать такое дурацкое время для звонка.

Дверь в столовую он оставил открытой, и они могли слышать его голос, доносившийся из библиотеки.

— Это Бенхойл. Родди Данбит у телефона.

Какое-то время он молчал, а потом сказал:

— Кто-кто? Что? Да, конечно. Не кладите трубку. Я сейчас за ним схожу.

Минуту спустя он снова появился в столовой, все еще держа в руке салфетку, которую прихватил с собой.

— Оливер, дружище, это тебя.

— Меня? А кто? — спросил Оливер, подняв голову от тарелки.

— Не имею представления. Какой-то мужчина.

Он вернулся к своей тарелке с яблочным пирогом, а Оливер отодвинул стул и пошел к телефону.

— Я вот думаю, почему бы не изобрести такое устройство, чтобы оно могло отключать телефон во время обеда?

— Ты всегда можешь просто снять трубку, — мягко предложил Джон.

— Да, но я могу забыть повесить ее обратно.

Томасу надоело возиться с пудингом, и Виктория, взяв его ложку, стала ему помогать.

— А можно просто не снимать трубку. Пусть себе звонит, — сказала она.

— Я недостаточно последователен. Какое-то время я могу терпеть, но недолго. А вдруг, думаю я, мне расскажут что-то очень интересное; тут же срываюсь с места и галопом бегу к телефону, однако слышу всего лишь голос чиновника из департамента налогов и сборов. Или незнакомца, который ошибся номером.

— Если это всего лишь ошибка, зачем тогда ты идешь к телефону? — спросил Джон.

Это всех рассмешило, тем более что услышать шутку от Джона можно было нечасто.

Когда Оливер вернулся, все уже кончили есть. Родди курил сигару, а Джон принес из кухни поднос с кофейным сервизом. Виктория чистила Томасу апельсин — как бы плотно малыш ни поел, он всегда любил закончить трапезу апельсином. Апельсин был сочный, и Виктория так увлеклась этим занятием, что даже не подняла глаз на вошедшего Оливера.

— Надеюсь, новости хорошие, — услышала она голос Родди.

Последний кусочек апельсиновой корки упал на тарелку, и она стала делить апельсин на дольки. Оливер ничего не ответил.

— Ничего серьезного, надо думать?

В голосе Родди звучало беспокойство.

Оливер опять не произнес ни звука. Его молчание вдруг привлекло внимание Виктории. Оно становилось слишком долгим и слишком натянутым. Даже Томас притих. Он держал в руке апельсиновую дольку и пристально смотрел через стол на отца. Виктория ощутила покалывание в щеках и поняла, что все на нее смотрят. Она взглянула на Родди, потом подняла глаза на Оливера. Увидела его лицо, чрезвычайно бледное, и глаза, холодные, немигающие. Она почувствовала, как кровь отливает от щек, и безотчетное чувство обреченности тошнотой подкатывает к горлу. Она сглотнула.

— В чем дело? — спросила она тонким, еле слышным голосом.

— Знаешь, кто сейчас звонил? — обратился к ней Оливер.

— Представления не имею.

Она не могла сдержать дрожь в голосе.

— Чертов мистер Арчер. Он звонил из Гемпшира.

«Я же просила ее не звонить. Я обещала написать ей опять. Я объяснила ей, что Оливер против».

— Ты им написала.

— Я… — У нее пересохло в горле, и она снова сглотнула. — Я не писала ему. Я ей написала.

Оливер подошел к столу, положил ладони на столешницу и наклонился к ней.

— Я же запретил тебе писать ей. — Каждое слово было, как удар молотка. — Я же сказал, чтобы ты не смела ни писать ей, ни звонить, ни связываться с ней никаким другим способом.

— Оливер, я должна была…

— Каким образом ты вообще узнала, куда ей писать?

— Я нашла ее адрес в телефонной книге.

— Когда ты отправила письмо?

— В четверг… нет, в пятницу… — Виктория совсем растерялась. — Не помню точно.

— Что я в это время делал?

— Кажется, ты спал.

Получалось так, что она действовала тайком, исподтишка, и она вынуждена была как-то постоять за себя и оправдаться.

— Я говорила тебе, что хочу написать ей. Для меня было невыносимо, что она ничего не знает о Томасе… не знает, где он.

Выражение лица Оливера не смягчилось ни на йоту. Виктория с ужасом почувствовала, что сейчас заплачет. Губы ее задрожали, комок все еще стоял в горле, глаза наполнились ужасными постыдными слезами. Она вот-вот расплачется перед всеми!

— Она знала, черт возьми, где Томас.

— Нет, не знала.

— Она знала, что он со мной. И это все, черт побери, что ей нужно было знать. Он был со мной, а я его отец. Что я с ним делаю и куда везу его, никого не касается. И в первую очередь тебя.

Слезы уже текли у нее по щекам.

— Но, я думаю… — только и успела она сказать, прежде чем он перебил ее.

— Я никогда не просил тебя думать. Я велел тебе помалкивать и не раскрывать рта.

Вслед за этим тяжелый кулак Оливера с силой обрушился на обеденный стол, отчего все, что было на столе, зазвенело и задрожало. Томас, ошеломленный непривычной для него яростью и злобой, заключенной в словах, которых он не знал, но интуитивно понял, решил последовать примеру Виктории и ударился в слезы. Глаза его превратились в щелочки, рот открылся, и остатки наполовину пережеванного апельсина повалились изо рта на нагрудник.

— О, Бога ради… Оливер, перестань.

Она вскочила на ноги, хотя колени у нее дрожали, и постаралась вытащить Тома из стула и утешить его. Томас прижался к ней, спрятал испачканное сладкой массой лицо у нее на шее, чтобы спрятаться от громкого крика.

— Перестань сейчас же, при Томасе. Прекрати!

Но он проигнорировал ее отчаянный призыв. Он уже не мог совладать с собой.

— Ты знала, почему я не хотел связываться с Арчерами. Потому что понимал: как только они узнают, где мы, на меня тут же посыплются слезливые просьбы, а если я на них не откликнусь, то угрозы. Именно так и случилось. Теперь не успеем мы оглянуться, как к нам явится чиновник в черном сюртуке, чтобы вручить письмо от адвоката или кого-то в том же роде…

— Но ведь ты говорил… — Она не могла вспомнить, что он говорил. Из носа лило, и она едва могла говорить из-за слез. — Я… я…

Она едва понимала, что именно силилась сказать. Возможно, «я сожалею», но это последнее унизительное признание, так и не произнесенное, все равно уже не могло утихомирить Оливера. Ни рыдающий сын, ни плачущая любовница, ни все извинения мира.

— Знаешь, кто ты? Ты лживая сучка.

И выдав этот заключительный залп оскорбительной брани, Оливер выпрямился, повернулся и торжественно удалился. Виктория осталась стоять в столовой с лицом, залитым слезами, с рыдающим в истерике ребенком на руках, возле перепачканного стола и при полном молчании двух потрясенных этой сценой мужчин. Но хуже всего было унижение и стыд.

— Дорогая моя, — сказал Родди.

Он вышел из-за стола, подошел к Виктории и встал рядом. Она понимала, что нужно перестать плакать, но не могла остановиться или вытереть слезы, или даже поискать носовой платок, пока на руках у нее рыдающий Томас.

— Ну-ка, — сказал Джон Данбит.

Он подошел, взял у нее Томаса и прижал его к своему широкому плечу.

— Вот так. Сейчас мы пойдем поищем Эллен. Может быть, у нее найдется для тебя конфетка. — С Томасом на руках он направился к двери. — Или шоколадное печеньице. Ты любишь шоколадное печенье?

— Дорогая моя, — повторил Родди, когда они ушли.

— Я… я ничего не могу поделать… — всхлипнула Виктория.

Смотреть на нее было невыносимо: заплаканное лицо, хлюпающий нос, рыдания и все прочее; и он заключил ее в объятия и притянул к себе, нежно гладя по голове. Немного погодя, он дотянулся рукой до нагрудного кармана своего старого твидового пиджака, вытащил красно-белый носовой платок и дал его Виктории, чтобы она смогла высморкаться и вытереть слезы.

После этого все понемногу улеглось, и на этом кошмарная сцена закончилась.

Виктория отправилась искать Оливера. Больше ей ничего не оставалось делать. Она нашла его на берегу озера. Он стоял у дальнего края мостков и курил. Если он и слышал ее шаги по траве, то не подал виду, потому что даже не обернулся.

Она подошла к мосткам и окликнула его. Он выждал минуту-другую, а потом бросил недокуренную сигарету в покрытую солнечными бликами воду и обернулся, глядя ей в лицо.

Виктория вспомнила, как он сказал: «Если ты посмеешь только лишь приблизиться к телефону, я изобью тебя до синяков». Но тогда она не поверила его угрозе, потому что за все время, пока они были вместе, она никогда не видела настоящего приступа его необузданной исступленной ярости. Теперь она знала, что это такое. Возможно, его жена, Жаннетт, тоже видела эти приступы ярости. В таком случае вполне возможно, что это было одной из причин, почему их брак длился всего несколько месяцев.

— Оливер.

Его глаза были устремлены на ее лицо. Она знала, что оно все распухло от слез и выглядит ужасно, но даже это не имело теперь никакого значения, как и все остальное, кроме необходимости помириться после этой отвратительной ссоры.

— Прости меня. — Он все еще молчал. Немного погодя, он глубоко вздохнул и пожал плечами. — Я знаю, тебе трудно понять, — продолжала она. — Да и мне тоже было трудно, ведь у меня никогда не было своих детей. Но после того как я провела с Томасом несколько дней, я начала понимать, что это такое иметь малыша, которого любишь. — Наверное, она говорила совсем не то, что нужно. Ее слова звучали сентиментально, а она вовсе этого не хотела. — Привязываешься к ребенку, прикипаешь сердцем.

Как будто он частичка тебя самой. И если кто его обидит или просто угрожает его благополучию, ты готов убить обидчика.

— И ты воображаешь, что миссис Арчер готова меня убить?

— Нет. Но я точно знаю, что она сходит с ума от беспокойства.

— Она всегда меня ненавидела. Да и он тоже.

— Возможно, ты не давал им повода относиться к тебе иначе?

— Я женился на их дочери.

— И у них появился внук.

— Он мой сын.

— В этом все дело. Томас твой сын. Ты много раз говорил мне, что Арчеры не имеют на него законных прав. Так почему ты не хочешь проявить к ним немного великодушия? Он — все, что у них осталось от дочери. Оливер, ты должен, должен это понять. Ты человек умный и восприимчивый, ты пишешь пьесы, которые волнуют человеческие сердца. Почему же ты не можешь разобраться в ситуации, которая затрагивает твое собственное сердце?

— Наверное, у меня его нет.

— Ошибаешься. — Она робко улыбнулась. — Я слышала, как оно бьется. Тук-тук-тук, всю ночь напролет.

Ее слова возымели действие. Угрюмое выражение его лица немного смягчилось, как будто он усмотрел в происходящем некий мрачный юмор. Не так уж много, но Виктория приободрилась, набралась смелости, пошла по мосткам и встала рядом с ним. Она обняла его за талию, засунув руки под куртку, и прижалась щекой к его грубому толстому свитеру.

— А Арчеры, это неважно. Что бы они ни делали, это ничего не изменит.

Его руки двигались по ее спине вверх и вниз, как будто он рассеянно гладил собаку.

— Чего не изменит?

— Моей любви к тебе.

Главные слова были сказаны. Гордость, чувство собственного достоинства уже не имели значения. Ее любовь к Оливеру была для них талисманом, тем, за что она должна держаться. Именно она соединяла их двоих и Томаса в единое целое.

— Должно быть, ты сошла с ума.

Он не извинился за брань и обвинения, которыми осыпал ее за обедом. Интересно, извинится ли он перед Родди и Джоном. Виктория была почти уверена, что нет. Просто потому, что это Оливер Доббс. Но это тоже неважно. Главное, она навела мост через возникшую между ними пропасть. Рана, оставшаяся после этой кошмарной сцены, причиняла боль, но, возможно, со временем она заживет. Она понимала, что всегда есть возможность собраться с силами, подняться и начать все сначала, сколько бы раз ты ни упал.

— А если это и так, ты не будешь возражать?

Он не ответил. Он положил ей руки на плечи и отодвинул ее от себя:

— Я должен идти. Мне пора уезжать, а то я опоздаю на самолет.

Они направились к Родди. Оливер взял чемодан и пару книг. Выйдя из дома, они увидели старый «даймлер», припаркованный перед домом, и ожидавших их Родди и Джона.

Казалось, все решили вести себя так, будто ничего не случилось.

— Я подумал, в большой машине нам будет удобнее, — объяснил Родди. — В «эм-джи» некуда положить вещи.

Он говорил деловым тоном, и Виктория в душе была ему благодарна.

— Прекрасно.

Оливер открыл заднюю дверь, втащил свой чемодан и положил на него книги.

— Ну, что ж, — ухмыльнулся он.

На лице его не было и тени раскаяния, напротив, его, кажется, забавляло отсутствие какого бы то ни было выражения на лице Джона Данбита.

— До свидания, Джон.

— Мы еще увидимся, — сказал Джон, но руки ему не подал. — Я до среды буду здесь.

— Отлично. Прощай, Виктория.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

— До завтра, — сказала она. — Когда прибывает твой самолет?

— Примерно в семь тридцать.

— Я приеду тебя встретить.

— До встречи.

Они сели в машину. Родди завел мотор. «Даймлер», задумчивый и величественный, двинулся вперед, шурша шинами по гравию. Он проплыл между рододендронами, миновал решетку для скота и выехал за ворота.

Они уехали.

Он очень боялся, что теперь, когда все кончилось и он остался с ней наедине, она снова начнет плакать. Не то чтоб он боялся слез или чувствовал неловкость, когда кто-то плачет. Совсем нет, он был бы почти рад ее слезам. Но он понимал, что сейчас было бы уж очень не ко времени заключить ее в объятия, чтобы утешить, как сделал это Родди.

Виктория стояла к нему спиной. Она уже перестала махать рукой вслед отъезжавшей машине. Ее прямая и стройная спина говорила о том, что она очень мужественный человек. Он видел твердую линию плеч под толстым свитером, собранные в конский хвост длинные светлые шелковистые волосы. Это воскресило в его памяти жеребчика, которого холил его отец очень давно на ранчо в Колорадо. Напуганный однажды неловким обращением, он перестал доверять людям, и только чуткое и внимательное отношение помогло частично вернуть его доверие к ним. Но понемногу, не торопя жеребчика, Джон сумел добиться от него полного доверия.

Он знал, что ему нужно быть предельно осторожным. Он выжидал. Спустя некоторое время, поняв, вероятно, что Джон не собирается незаметно исчезнуть и тактично удалиться, Виктория, отбросив с лица волосы, обернулась. Она не плакала. Она улыбалась. Улыбкой, которая озаряет лицо, но не трогает глаз.

— Вот так-то, — бодро сказала она.

— Сегодня славный денек. Как раз для прогулки в горы. Там сейчас очень красиво.

— Да, вероятно.

— Ну так может, прокатимся и мы тоже.

Улыбка на лице Виктории стала застывшей и страдальческой, и он понял, что именно этого она все время боялась: он жалеет ее и хочет как-то отвлечь от тяжелых воспоминаний. Он быстро добавил:

— Мне все равно надо бы съездить в Криган. Во-первых, в аптеку, у меня кончился крем для бритья. И потом я надеюсь купить «Файнэншл таймс». Я не просматривал биржевые курсы уже три дня. — Это была неправда, но хороший маневр, предлог не хуже любого другого.

— А как же Томас?

— Оставим его с Эллен. Ему хорошо с ней.

— Я еще не ходила с ним на пляж.

— Сводишь в другой раз. Если ты не скажешь, куда мы направляемся, он не захочет ехать.

Она подумала и, наконец, сказала:

— Ну, ладно. Схожу к Эллен, предупрежу, что мы уезжаем.

Все шло отлично.

— Ты найдешь их за домом, на лужайке, где сохнет белье. Я выведу машину и через минуту-другую буду ждать тебя здесь.

Когда он подъехал во взятом напрокат «форде», она уже сидела на ступеньках перед входной дверью, поджидая его. Он знал, что в Кригане будет ветрено и холодно, а на ней было пальто совсем не по погоде, но задерживаться не хотелось. И тут он вспомнил, что в машине на заднем сиденье лежит его свитер. Притормозив около нее, он потянулся через сиденье, открыл дверцу, и Виктория села рядом. Без дальнейших разговоров они пустились в путь.

Они ехали небыстро. Спешить было некуда. Чем дольше они будут ехать, тем больше времени, как он надеялся, будет у Виктории, чтобы успокоиться и прийти в себя.

— Как Томас? — как бы между прочим спросил он.

— Ты был прав. Они с Эллен хорошо ладят. Эллен сидит на солнышке и что-то вяжет, а Томас играет с поросенком и с прищепками для белья. — И с грустью добавила: — Такая безмятежная картина.

— Томас не твой сын?

Виктория сидела возле Джона очень тихо. Она смотрела перед собой, следя за извивами узкой дороги. Руки ее, крепко сжатые, лежали у нее на коленях.

— Нет.

— Не знаю почему, но я все время считал, что он твой сын. Я полагаю, что Родди тоже так думал. Во всяком случае, он ни разу не дал мне повода в этом усомниться. А знаешь, он похож на тебя. И это удивительно. Конечно, в отличие от тебя он очень толстый, но в остальном, правда, здорово на тебя похож.

— Он не мой сын, он сын Оливера. Мать Томаса звали Жаннетт Арчер. Оливер женился на ней, но брак их распался, и она вскоре погибла в авиакатастрофе.

— А какое отношение к этому имеешь ты?

— Я уже много лет имею к этому отношение… — Голос ее задрожал. — Извини меня, пожалуйста, я, кажется, сейчас снова заплачу.

— Это не страшно.

— Тебя это не раздражает? — в ее голосе слышалось удивление.

— С какой стати это должно меня раздражать?

Он наклонился вперед, открыл бардачок и вытащил оттуда большую коробку бумажных салфеток «Клинекс».

— Видишь, я во всеоружии.

— Американцы всегда пользуются бумажными платками.

Она вынула один и высморкалась.

— Когда не можешь сдержать слез, это ужасно, правда? Стоит только начать, и никак не остановишься. Вообще-то я плачу очень редко.

Но не успела она закончить это смелое заявление, как слезы снова полились. Джон спокойно ждал, словно не замечая и ничего не говоря. Немного погодя, когда рыдания затихли, перейдя во всхлипывания и шмыганье носом, и она решительно высморкалась, он заметил:

— Если человеку надо выплакаться, я не вижу причин, почему он должен себя сдерживать. Я всегда заливался слезами, когда был ребенком и меня увозили в школу в Фессенден. И отец никогда меня не останавливал и не говорил, что это не пристало мужчинам. А иногда мне даже казалось, что он сам готов был разрыдаться.

Виктория улыбнулась вымученной улыбкой, но ничего не сказала, и Джон решил больше об этом не говорить. Всю дорогу до Кригана они молчали. Маленький городок купался в холодных лучах послеполуденного солнца. На улицах было чисто и почти пусто, не видно было скромных групп туристов, которые заполнят их ближе к лету, когда начнется летний сезон.

Он остановил машину около аптеки.

— Тебе ничего не нужно купить?

— Нет, спасибо.

Он оставил Викторию в машине и вошел в аптеку, где купил крем для бритья и несколько лезвий. Затем направился в газетный киоск и спросил «Файнэншл таймс», но газеты там не оказалось. Он купил мятные конфеты и пошел к машине.

— Держи. — Джон бросил пакетик Виктории на колени. — Если ты их не любишь, мы отдадим Томасу.

— Может быть, их любит Эллен. Старикам всегда нравятся мятные конфеты.

— Это же ириски. Эллен не сможет их жевать. У нее вставные зубы. Ну, что будем делать дальше?

— Наверное, вернемся в Бенхойл.

— Это все, чего тебе хочется? А тебе не кажется, что мы могли бы здесь прогуляться? Например, сходить к морю, на пляж?

— И ты знаешь, как туда пройти?

— Конечно. Я часто приезжал сюда в детстве.

— А у тебя нет дел, которыми надо заняться?

— Ни единого.

Пляж в Кригане отделяло от города поле для гольфа, и подъехать к песчаной полосе на машине было невозможно. Поэтому Джон припарковал свой «форд» у клуба. Когда он выключил мотор, они услышали негромкое завывание ветра. Длинные полоски бледной травы, обрамлявшие ровные зеленые лужайки, при каждом порыве ветра клонились к земле, а яркие непромокаемые куртки двух заядлых игроков раздувались на ветру, напоминая воздушные шарики. Джон застегнул молнию своей старой кожаной куртки и протянул руку за свитером, лежавшим на заднем сиденье.

Свитер был голубой и очень толстый, с высоким отворачивающимся воротником, плотно облегающим шею. Виктория натянула его через голову, и плотный, связанный резинкой воротник потянул за собой ее волосы. Она вытащила их и распустила по плечам. Манжеты целиком закрывали ей руки, а нижняя кромка свитера доходила почти до колен.

Они вышли из машины, и ветер набросился на открытые дверцы с такой силой, что пришлось приложить немало сил, чтобы закрыть их. К морю вела дорога прямо по зеленому полю для гольфа. Под ногами рос горный тимьян, и можно было запросто споткнуться о базальтовый выступ, заросший утесником. За полем для гольфа начинались дюны, поросшие жесткой травой, которые в этих краях называют «вересковыми пустошами», тут же был небольшой поселок из домов-фургонов и маленькие полуразвалившиеся домишки, летом раскрывавшие свои ставни; здесь можно было купить шоколад, газированные напитки и мороженое. Дюны заканчивались обрывом и песчаным склоном. Было время отлива. Далеко отступившее море обнажило полосу белого песка. Вдали разбивались о берег волны, увенчанные снежной пеной и тучей брызг. Вокруг не было ни души — ни единой собаки или резвящегося ребенка. И только чайки кружили над головой, крича о своем презрении ко всему миру.

После мягкого сухого песка дюн пляж под ногами казался очень плоским и твердым. Они побежали, чтобы согреться. Чем ближе к морю, тем чаще попадались неглубокие лужи, питаемые каким-то таинственным источником. В них отражалось яркое небо, а кругом валялось несметное количество раковин. Виктория подняла одну, потом другую — они были крупные и, главное, совершенно целые.

— До чего же хороши! Я еще никогда не видела таких раковин. Почему они не разбиты и не попорчены?

— Думаю, потому что берег песчаный и песок мелкий.

Он тоже стал рассматривать раковины, радуясь, что они отвлекают Викторию от неприятных мыслей. Он нашел скелет морской звезды и хрупкую, превратившуюся в окаменелость клешню миниатюрного краба.

— А это что? — спросила она.

Он осмотрел раковину.

— Это песчаная мактра. А вон та голубая — съедобная мидия.

— А эта? Она очень похожа на ноготь на ножке ребенка.

— Она называется «клин».

— Откуда ты все это знаешь?

— Я часто приходил сюда собирать раковины, когда был мальчишкой, а Родди дал мне книгу, чтобы я учился различать их.

Дальше они шли молча и, наконец, оказались у моря. Они стояли, подставив лица ветру, и смотрели, как набегает на берег прибой. Волны поднимались, закручивались и разбивались, с шумом разливаясь по песку, и вода цвета аквамарина была чистая и прозрачная.

Эта раковина лежала на песке, там, где во время отлива до нее не могла дотянуться волна. Джон нагнулся, поднял ее и положил, мокрую и блестящую, на ладонь Виктории. Она была кораллового цвета с ребрами, расходящимися, как солнечные лучи, полукруглая по форме, так что, если бы сложить ее со второй половинкой, получился бы шар размером приблизительно с теннисный мяч.

— Вот это находка, — сказал он.

Виктория стояла с открытым ртом.

— Что это?

— Это малый гребешок, и какой же он крупный.

— Я думала, такие раковины находят только в Вест-Индии.

— А теперь ты знаешь, что они встречаются и в Шотландии.

Она отодвинула ладонь от себя на некоторое расстояние, любуясь формой раковины и получая удовольствие просто от прикосновения к ее поверхности.

— Я сохраню ее навсегда. Как украшение.

— А может, как сувенир.

Виктория посмотрела на него, и он увидел, как пробивается ее первая улыбка.

— Да. Возможно, и как сувенир.

Они повернулись спиной к морю и отправились в долгий обратный путь. Песчаный пляж казался бесконечным, а дюны маячили где-то далеко-далеко. К тому времени, как они добрались до крутого песчаного обрыва, с которого так легко спустились вниз, Виктория начала выдыхаться, и Джону пришлось взять ее за руку и тащить вверх по склону, увязая в песке и соскальзывая вниз. На полпути к верхнему краю обрыва она вдруг стала смеяться, а когда они, наконец, добрались до верха, то оба совсем запыхались. Не сговариваясь, они повалились без сил в защищенную от ветра впадину, где песок был покрыт густой жесткой травой и пучки сухой травы задерживали самые сильные порывы ветра.

Здесь даже ощущалось тепло солнечных лучей. Джон лег на спину и подставил солнцу свою толстую темную замшевую куртку. Виктория сидела, уткнувшись подбородком в колени, все еще любуясь своей раковиной. Ее волосы рассыпались по плечам, благодаря огромному воротнику свитера она казалась еще более худой и хрупкой, чем на самом деле.

Немного помолчав, она сказала:

— Может быть, мне не стоит оставлять ее себе, а лучше отдать Томасу.

— Томас не оценит.

— Оценит, когда станет старше.

— Ты любишь Томаса, да? Несмотря на то что он не твой ребенок?

— Да.

— Хочешь, поговорим об этом?

— Я не знаю, с чего начать. Да и вряд ли ты поймешь меня.

— А ты попробуй.

— Ну, что ж… — она глубоко вздохнула. — Арчеры — дедушка и бабушка Томаса.

— Я так и понял.

— Они живут в Гэмпшире. Оливер, возвращаясь из Бристоля, проезжал мимо Вудбриджа — это городок, где живут Арчеры…

Медленно, нерешительно, она рассказала, что знала, о похищении Томаса. Все время, пока длился рассказ, она сидела спиной к Джону, и он вынужден был слушать, глядя ей в затылок. И это ему совсем не нравилось.

— …в тот вечер, когда ты привез меня после приема у Фербернов и Томас громко плакал — именно в тот вечер они и приехали.

Он вспомнил тот вечер накануне его отлета в Бахрейн. Тёмное небо и сильный ветер, и небольшой дом на Пендлтон Мьюз. Виктория прячет лицо в воротник мехового пальто, в глазах у нее тревожное предчувствие и страх.

— …и всем троим поехать ненадолго отдохнуть. И так мы приехали в Бенхойл, потому что Оливер был знаком с Родди. Я уже рассказывала тебе.

— Я так понимаю, ты не работаешь, и тебя ничего в Лондоне не держит.

— Нет, я работаю. В магазине готового платья на Бошамп-Плейс, а Салли, у которой я работаю, все равно очень хотела, чтобы я взяла отпуск. Она отпустила меня на месяц и взяла временно себе в помощь девушку, пока я не вернусь на работу.

— А ты собираешься вернуться?

— Не знаю.

— Почему?

— Может быть, я останусь с Оливером.

Такой ответ заставил Джона замолчать. Он не мог взять в толк, как какая-нибудь девушка могла желать остаться с этим необузданным эгоистом. Несмотря на его самые благие намерения спокойно и беспристрастно оценить ситуацию, он чувствовал, что постепенно начинает злиться.

— Я понимала, как миссис Арчер, должно быть, беспокоится, и сказала Оливеру, что, по-моему, нужно ей написать, но он пришел в бешенство, не хотел, чтобы они знали, где мы. Но я все-таки послала ей письмо. Я объяснила ей, что Оливер запретил мне писать о Томасе, но, наверное, письмо попало в руки мистера Арчера.

Теперь, когда она благополучно добралась до конца своего повествования, Виктория, по-видимому, решила, что пришло время посмотреть Джону в глаза. Она повернулась к нему лицом, всем своим видом выражая полное доверие. Она сидела на песке, подобрав под себя ноги.

— Это он звонил во время обеда. Теперь ты понимаешь, почему Оливер так взбесился.

— Да. Думаю, что да. И при этом все равно считаю, что сцена была отвратительная.

— Но ты ведь понимаешь?

Было очевидно, как это для нее важно. Но Джону от того, что он понимал, легче не становилось. Самые худшие его подозрения подтвердились. Все стало на свои места, кусочки картинки-загадки сложены, и рисунок проявился. Один человек эгоистичен, другой — жаден. Когда между ними встала гордость, чувство обиды и даже злоба, никто ничего не выиграл, а пострадали невинные. Именно невинные. Роковое слово, но как иначе можно назвать Викторию и Томаса?

Он стал думать об Оливере. При первой же встрече между ними возникла антипатия. Подобно собакам, они обошли друг друга и ощетинились. Джон уверял себя, что его антипатия необоснованна, инстинктивна, и как хорошо воспитанный человек, находящийся в чужом доме, всячески старался не показывать ее. Но антипатия была взаимной, и очень скоро Джона стало возмущать небрежное отношение Оливера к Виктории, его бесцеремонное обращение с Родди и почти полное отсутствие интереса к собственному ребенку. Уже через два дня общения с Оливером Джон понял, что ему неприятно иметь с ним дело. А теперь, после безобразной сцены за обеденным столом, он терпеть его не мог.

— Если ты останешься с Оливером, ты выйдешь за него замуж?

— Не знаю.

— Что ты имеешь в виду: ты не захочешь выйти за него или он на тебе не женится?

— Не знаю. — Бледные щеки ее порозовели. — Не знаю, захочет ли он… Он такой чудной. Он…

Душа Джона вдруг переполнилась неистовым непривычным гневом. Он грубо прервал ее:

— Виктория, не будь дурой. — Она уставилась на него широко открытыми глазами. — Да-да, именно это я хочу сказать. Не будь дурой. Перед тобой целая жизнь, прекрасная и многообещающая, а ты говоришь, что выйдешь замуж за человека, который, возможно, не любит тебя настолько, чтобы на тебе жениться. Брак — это не любовный роман. И даже не медовый месяц. Это работа. Долгий и тяжкий труд, когда оба партнера работают не покладая рук. Удачный брак меняется, совершенствуется, но при этом всегда становится все лучше и лучше. Я видел это на примере своих родителей. Неудачный же брак потонет в сумбуре мелочных обид и взаимных упреков. Это я тоже пережил, предпринимая мучительные и бесплодные попытки сделать другого человека довольным и счастливым. И почти всегда никто не виноват. Просто складывается общая сумма тысячи пустячных недовольств, несогласия, дурацких мелочей, которые в прочном браке игнорируются или забываются во врачующем акте любви. Развод — не выздоровление, а хирургическая операция, даже если в семье нет детей. А у вас с Оливером уже есть ребенок — Томас.

— Я не могу отступиться.

— Вполне можешь.

— Хорошо тебе рассуждать. Твой брак хоть и распался, но у тебя остались родители, работа. У тебя есть Бенхойл, как бы ты ни решил с ним поступить. Если у меня не будет Оливера и Томаса, у меня не будет никого и ничего. Ничего дорогого для меня и никого, кому я была бы нужна.

— У тебя есть ты.

— Наверное, этого мало.

— В таком случае, ты себя очень сильно недооцениваешь.

Виктория поспешно от него отвернулась, и ему снова пришлось довольствоваться ее затылком. До него вдруг дошло, что он кричал на нее, и это его удивило, потому что впервые за много месяцев он принял близко к сердцу чужую жизнь и был так задет, что даже позволил себе повысить голос.

— Извини меня, — сказал он хрипло.

Виктория ничего не ответила и не двинулась с места.

— Это только потому, — произнес он более мягко, — что мне просто больно видеть, как ты портишь себе жизнь.

— Ты забываешь, что это все же моя жизнь, — сказала она обиженно, совсем как ребенок.

— И жизнь Томаса тоже, — напомнил он, — и Оливера.

Она по-прежнему не двигалась. Он взял ее за локоть и повернул к себе. Сделав над собой усилие, она посмотрела ему в глаза.

— Тебе придется очень любить Оливера. Гораздо больше, чем он любит тебя. Чтобы ваша жизнь как-то сложилась.

— Я знаю.

— Значит, ты идешь на это с открытыми глазами.

— Я знаю, — повторила она и, потихоньку высвободив руку, добавила: — Видишь ли, у меня никогда никого не было. Никого, кроме Оливера.

14. ВТОРНИК

Ветер, подумал он, точно такой же, как в Шотландии, но в Лондоне он ведет себя совсем иначе. Он подкрадывается из-за угла, срывает в парке почки с деревьев и засыпает улицы обрывками бумаги. Люди наталкиваются на него, мучительно морщась, и плотно запахивают пальто. Ветер ведет себя, как ворвавшийся в город враг.

Дождь начался, когда такси, на котором он ехал из Фулема, наконец завернуло в хитросплетение подъездных путей к аэропорту Хитроу. Такси, словно островок в бесконечном потоке транспорта, миновало туннели и кольцевые развязки. То здесь, то там вспыхивали огни, отражаясь в мокром дорожном полотне. В небе гудел самолет, ожидая разрешения на посадку. Повсюду сильно пахло бензином.

Простояв некоторое время в очереди, такси наконец въехало под козырек терминала. Оливер вылез, вытащил свой чемодан и, стоя на краю тротуара, полез в карман за деньгами. Таксист скользнул взглядом по чемодану пассажира.

— Вот. — Оливер протянул ему деньги.

— Вы уверены, что я привез вас куда нужно, приятель? Здесь только внутренние линии. Первый терминал.

— Все правильно.

— Я видел наклейку на вашем чемодане. Вам нужно к третьему терминалу. Там международные линии.

— Нет. Мне именно сюда. — Он улыбнулся. — Сдачи не надо.

— Ну, что ж. В конце концов, вам уезжать — вам лучше знать.

Оливер взял чемодан и прошел через стеклянные двери и дальше по гладкому полу обширного зала большого здания, вверх по эскалатору, следуя указателям, которые вели к внутренним линиям.

В зале ожидания было как всегда много народу. Все места были заняты пассажирами, ожидавшими объявления о посадке. Здесь пахло кофе, сигаретным дымом и присутствием человека. Оливер медленно шел по залу, вглядываясь в пассажиров, как будто ища человека, с которым у него назначена встреча. Он увидел усталую женщину с пятью детьми, двух монахинь. Потом взгляд его упал на мужчину в твидовом пальто и котелке, погруженного в чтение газеты. Его кейс стоял на полу между ног. Оливер остановился перед ним.

— Извините.

Мужчина оторвался от чтения газеты и удивленно посмотрел на Оливера. У него было бледное лицо, аккуратный воротничок и черный галстук. На носу очки. Юрист, подумал Оливер, или бизнесмен.

— Ради Бога, извините. Я обратил внимание на вашу бирку. Вы ведь летите в Инвернесс?

— Да, — сказал мужчина тоном, не оставлявшим сомнения в том, что это Оливера совсем не касается.

— Рейсом в пять тридцать?

— Да.

— Не будете ли вы так любезны доставить туда мое письмо?

Он полез в карман и вынул конверт.

— Видите ли, я договорился, что прилечу в Инвернесс этим самолетом, но никак не могу этого сделать, а меня будут там встречать.

Человеку в очках, видимо, совсем не хотелось брать письмо. Возможно, он подумал, что в конверте спрятано взрывное устройство и что он и остальные пассажиры взлетят на воздух и отправятся на тот свет, пролетая над Пеннинами.

— Я узнал, что мне не удастся лететь, только часа полтора назад, и я не могу позвонить ей — девушке, которая должна меня встретить, — потому что она едет в Инвернесс из Сазерленда, и, конечно, уже в пути.

Человек в очках посмотрел на конверт, потом на Оливера. Оливер изо всех сил старался предстать человеком открытым и искренним. Мужчина положил газету.

— Если я возьму ваше письмо, как я узнаю молодую даму?

— У нее длинные светлые волосы и, очевидно, она будет в брюках. Ее зовут Виктория Бредшоу, — и как маленькую приманку добавил: — она очень привлекательна.

Но мужчина на приманку не клюнул.

— А как мне быть, если ее там не окажется?

— Она обязательно будет. Обещаю. Непременно будет.

Мужчина наконец неуверенно взял конверт.

— Не лучше ли вам отдать его стюардессе?

— Это можно бы сделать, но вы знаете, как они заняты, без конца разносят чай. И еще беда в том, что у меня нет времени дожидаться, пока стюардесса придет, потому что я должен попасть на международные линии и успеть на другой самолет.

— Ну, хорошо, — согласился наконец мужчина. Приняв решение, он позволил себе скупо улыбнуться. — Можете оставить письмо.

— Очень вам благодарен, — сказал Оливер. — Большущее спасибо. Извините, что побеспокоил вас. Желаю вам приятного полета.

— Вам тоже, — сказал человек в очках и вернулся к чтению газеты.

Оливер поднял свой чемодан и ушел. Он спустился по лестнице, вышел из здания и пошел под дождем к третьему терминалу. Там он прошел регистрацию на нью-йоркский рейс и теперь снова был один, сам по себе. Он был на своем пути.

Он свободен. Все кончено. Промежуточный эпизод, короткая случайная встреча подошла к концу. Актеры разошлись, и сцена опустела. Как чистый холст, она ждала, чтобы Оливер населил ее своими персонажами, создал свой собственный захватывающий мир.

— Значит, ты вернулся.

— Конечно.

— Значит, ее больше нет.

— Нет.

— Ты можешь это сказать. В доме остается странное чувство, когда его покидает последний ребенок. Тебе кажется, они там на все времена, но они уходят. И в самом деле, очень мало что остается. За исключением телевизора. Телевизор есть всегда.

— Извините.

Оливер уже был на самом верху лестницы. Он обернулся и встретился лицом к лицу с мужчиной в котелке. Ему понадобилась минута, чтобы мысленно перестроиться, и тогда Оливер узнал его. Он держал кейс в одной руке, а письмо Оливера в другой.

— Извините меня, но молодая девушка, которой я должен передать письмо… не могу вспомнить, как ее зовут. Вы написали ее имя на конверте, но мне трудно разобрать ваш почерк. Это мисс Вероника Бредшоу, не так ли?

— Нет, — сказал Оливер, — это… — он запнулся, стараясь вспомнить, — Виктория.

Он полагал, что пришло время осознать, что он уже старый. Не зрелый мужчина, умудренный опытом, или какие там еще есть менее грубые, более вежливые слова. Просто старый. Ему шестьдесят. Джоку, когда он умер, было шестьдесят девять. Если ему, Родди, суждено умереть в шестьдесят девять лет, то, стало быть, ему осталось наслаждаться жизнью только девять лет. Или это означает, что еще девять лет ему придется наполнять чем-то жизнь, пока он не обретет вечный покой? А если это так, то чем предстоит ему заполнить эти девять лет? У него не будет Бенхойла, который укрывает его от холодных ветров внешнего мира, и он знает — и знает уже несколько лет, — что, в сущности, исписался. В голове у него уже не складывается замысел интересной книги и даже самой банальной статьи. Его друзья, общение с ними, когда-то заполнявшее жизнь и приносившее столько удовольствия, осталось в прошлом. Его сверстники начали уходить в мир иной, а прелестные женщины, которые когда-то очаровывали его, стали бабушками и не в состоянии устраивать вечеринки, обеды и прочие бесконечные развлечения прошлых лет, ибо инфляция съела все, а старые слуги отправились на покой.

Наливая второй стакан виски, чтобы как-то подбодрить себя, Родди Данбит сказал себе, что во многих отношениях он был человеком удачливым. Да, он станет старым и, может быть, одиноким, но, по крайней мере, бедность ему не грозит. Даже если Бенхойл будет продан, у Родди Данбита найдутся деньги, чтобы купить, даже прямо сейчас, скромный дом, где он будет доживать свой век. Где именно будет этот дом, он еще не решил, но вот Эллен будет для него тяжелой проблемой, которая, как тень, подсознательно сидит у него в голове. Не может быть и речи о том, чтобы оставить ее на произвол судьбы. Если ему не удастся уговорить кого-нибудь из ее многочисленных родственников взять к себе эту ворчливую старуху, тогда придется поселить ее в своем доме. При одной мысли о том, что ему придется жить в небольшом доме наедине с Эллен Тарбат, у него мурашки бегали по спине. Он молил Бога о том, чтобы этого не случилось.

Было восемь вечера, и он был дома один, и именно это одиночество было причиной его мрачного настроения. Оливер — в Лондоне, но сейчас, пожалуй, — тут Родди взглянул на часы — сейчас уже подлетает к Шотландии. Виктория уехала его встречать в аэропорт в этом огромном «вольво». Томас в спальне первого этажа. Эллен искупала и уложила мальчика, и теперь он мирно спал. Джон в большом доме, а что делает, одному Богу известно. Все эти дела с Бенхойлом, которыми ему пришлось заниматься, очень его озаботили, и в последнее время он весь день ходил как в воду опущенный, ни с кем и словом не перемолвился. В довершение ко всему погода окончательно испортилась, пошел дождь со снегом и задул сильный ветер. Вершины гор снова укрылись снегом.

Где же весна? — вопрошал себя Родди. В такой вечер и с таким настроением вполне можно было поверить, что она уже никогда не придет. В космосе произойдет какой-то сбой: начнут сталкиваться звезды, землю станут сотрясать землетрясения, и планета Земля навсегда окажется в объятиях вечной зимы.

Довольно. Человек не может допустить, чтобы депрессия завела его так далеко. Откинувшись назад в кресле, он полулежал, вытянув ноги на коврике перед камином, где устроился его старый пес. Решив, что пришло время предпринять меры для поднятия духа, Родди еще раз посмотрел на часы. Сейчас он пойдет в большой дом и выпьет с Джоном. Потом они пообедают и немного позже, когда вернутся из аэропорта Оливер и Виктория, все вместе посидят у камина, слушая рассказы Оливера. Предвкушение этих приятных событий заставило его сделать усилие и подняться с кресла. Газета, которую он читал некоторое время назад, соскользнула с колен. На дворе завывал ветер; холодный вихрь взобрался по лестнице и прошелся по коврику, лежащему на натертом полу. Этот дом обычно был очень уютным, но ни одна дверь или окно, сделанные человеческими руками, не могли сдержать вторжения северо-западного ветра. В комнате было прохладно. Камин догорал. Родди вынул из корзины поленья и побросал их на догорающие угли, соорудив хороший костер, который все еще будет гореть, когда он вернется сюда позже вечером.

Он погасил лампу, сказав:

— Пойдем, Барни.

Пес с трудом поднялся, очевидно, ощущая, как и Родди, приближение старости.

— Не ты один постарел, — произнес Родди, погасил лампу в центре комнаты, и вместе они стали медленно спускаться по лестнице.

В опустевшей неосвещенной комнате было тихо и спокойно. Огонь то вспыхивал, то угасал. Одно полено вдруг затрещало и вспыхнуло. Раздался треск горящего дерева, и фонтан искр взметнулся вверх, как фейерверк, рассыпавшись на коврике перед камином. Оставленные без присмотра, они стали тлеть. Порыв ветра прокрался по лестнице наверх. Один уголек вспыхнул и лизнул угол упавшей на пол газеты. Маленькие язычки пламени поползли по газете. Они становились все больше и смелее и скоро охватили ножку столика возле кресла, где обычно сидел Родди, где у него лежали книги, сигары и стопка старых журналов. Вот они уже добрались до сухих прутьев старой корзины, где он держал поленья. Скоро край шторы начал медленно тлеть.

Джон Данбит сидел за письменным столом в библиотеке, где он провел весь день, разбирая бумаги дяди, раскладывая счета по ферме и личные счета в две аккуратные стопки, чтобы передать их Роберту Маккензи, биржевому маклеру Джока в Эдинбурге и своему бухгалтеру.

Дядя содержал деловые бумаги в полном порядке, и это очень облегчило ему задачу, но все равно дело было кропотливое и, конечно, печальное. Ибо в его бумагах встречались старые записные книжки-еженедельники, приглашения на танцы, выцветшие фотографии людей, совсем Джону незнакомых. Группы военных в форме, сфотографированных в Красном Форте в Дели; снимок партии оружия в джунглях, приготовленного, по-видимому, для охоты на тигра, свадебные фотографии. Некоторые снимки были сделаны в Бенхойле. В маленьком мальчике он узнал своего отца, а в стройном юноше — Родди; он был в белых фланелевых брюках, и казалось, вот-вот запоет, исполняя главную партию в какой-то довоенной музыкальной комедии.

Дверь отворилась, и в комнату неторопливым шагом вошел нынешний Родди. Джон был рад его видеть, да к тому же это был хороший предлог, чтобы отложить работу. Он отодвинулся вместе со стулом назад и поднял фотографию.

— Посмотри, что я нашел.

Родди подошел поближе взглянуть на фотографию через его плечо.

— Господи Боже мой! Внутри каждого толстяка есть худой человек, который стремится выбраться наружу. Где ты ее нашел?

— Среди кучи старых бумаг. Который час? — он взглянул на свои часы. — Уже четверть девятого? Ничего себе. Не ожидал, что так поздно.

— Четверть девятого в омерзительно холодный зимний вечер. — Родди вздрогнул. — Меня чуть ветром не сдуло, когда я шел сюда через двор.

— Давай что-нибудь выпьем.

— Отличная идея, — сказал Родди так, как будто об этом даже не думал.

Он направился к столу, где Эллен уже выставила бутылки и стаканы, а Джон попытался прикинуть, сколько таких стаканчиков пропустил его дядя, сидя в одиночестве у себя в гостиной, но тут же сказал себе, что это не имеет никакого значения, и вообще это не его дело. Он чувствовал только, что очень устал, и перспектива восстановить силы с помощью стаканчика виски показалась ему вдруг очень заманчивой.

Он встал и пошел к камину, чтобы разжечь дрова и подвинуть кресло Родди поближе к огню. Родди принес стаканы, вручил один из них Джону и опустился в кресло со вздохом, похожим на вздох облегчения. Джон остался стоять, и тепло от огня поднималось вверх по его спине; он только сейчас понял, что весь застыл от холода, сидя в нише перед окном.

— Твое здоровье, — сказал Родди, и они выпили. — Когда народ возвращается, не знаешь?

— Не имею представления, — загорелое лицо Джона было безучастным. — Думаю, около десяти. Зависит от того, прилетит самолет вовремя или нет. Вполне может опоздать из-за сильного ветра.

— Ты и вправду завтра уезжаешь в Лондон?

— Да. Мне необходимо. Возможно, я вернусь на следующей неделе или через неделю, но сейчас, когда у нас проходит такая крупная сделка, я должен быть там.

— Хорошо, что ты смог сюда выбраться.

— Мне здесь понравилось. Жаль, что все должно так закончиться. Я бы очень хотел, чтобы Бенхойл был у нас, как и прежде.

— Мальчик мой, все когда-то кончается, но затраченные нами деньги окупились с лихвой.

Они стали вспоминать былые времена, и оба наслаждались теплом камина и дружеским общением, и время летело незаметно. Они уже два раза добавляли виски в стаканы (вернее, Джон два, а Родди все четыре), когда за дверью послышалось шарканье ног и в комнату вошла Эллен. Они нисколько не удивились этому неожиданному вторжению, ибо Эллен уже очень давно входила без стука. Она казалась усталой и очень старой. При сильном ветре и холоде у нее нестерпимо болели кости, а она была на ногах почти весь день. Об этом можно было судить по ее лицу. Губы были крепко сжаты. Она пришла с твердым намерением поставить их в известность об ужине.

— Не знаю, когда вы оба собираетесь есть, но ужин готов, и можете приступать в любое время.

— Спасибо, Эллен, — сказал Родди с легким сарказмом, которого она даже не заметила.

— А когда остальные вернутся из Инвернесса, я не знаю, но им придется довольствоваться бульоном.

— Это именно то, что им нужно, — заверил ее Джон и добавил, желая ее успокоить: — Мы будем в столовой через минуту. Мы просто решили пропустить по стаканчику.

— Это я и сама вижу.

Она еще потопталась немного, придумывая, к чему бы еще придраться.

— Родди, перед приходом сюда ты посмотрел, как там малыш?

— Что? — Родди нахмурился. — Нет. А что, разве надо было?

— По-моему, это первое, что надо было сделать, прежде чем оставлять крошку на целый вечер.

Эти придирки начинали действовать Родди на нервы.

— Эллен, да я только что пришел оттуда. Ведь мы оставляем его там каждый вечер, и он спокойно спит.

— Ну, ладно, что там говорить. Пойду проведаю его сама.

Она снова зашаркала к двери. Она казалась такой бесконечно усталой, такой старой с похожими на палки черными ногами в стоптанных башмаках, что Джон не выдержал. Он поставил стакан на стол.

— Ладно, Эллен, не беспокойся. Я пойду посмотрю.

— Да мне нетрудно.

— Мне тоже нетрудно. Я мигом. А когда вернусь, мы сядем обедать, а потом ты пойдешь спать.

— Кто это сказал, что я пойду спать?

— Я. У тебя такой усталый вид, что кровать — самое подходящее для тебя место.

— Ну, не знаю…

Качая головой, она направилась в кухню, а Джон пошел вниз длинным, вымощенным каменными плитами коридором, который вел на конюшенный двор. Сегодня здесь было холодно, как в темнице, и лишь еле-еле горели голые лампы, раскачивавшиеся от ветра. Ему казалось, что его окружают какие-то смутные неясные тени.

Он толкнул заднюю дверь. Ветер подхватил ее и едва не вырвал у него из рук. И на секунду, которая показалась ему вечностью, он застыл на пороге.

Ибо впереди, через мощеный двор, в доме Родди все окна верхнего этажа были охвачены танцующими языками пламени и залиты оранжевым светом. Огонь и дым вырывались из-под крыши, и за завыванием штормового ветра он слышал яростные звуки бушующего пламени, гудящего, как в топке, треск горящего дерева, похожий на ружейные выстрелы. У него на глазах стекло одного из окон взорвалось и разлетелось на мелкие осколки, а рама развалилась от нестерпимого жара. В мгновение ока языки пламени вырвались из образовавшейся пустоты, и Джон почувствовал на лице их опаляющий жар.

Томас.

Он кинулся через двор и открыл дверь прежде, чем успел взвесить последствия. Лестница была в огне, ветер раздувал пламя, и все здание превратилось в пылающий факел, от которого он отпрянул. Из-за удушливого дыма было нечем дышать. Он отвернулся и, прикрывая лицо поднятой рукой, побежал вдоль узкого коридора, открыл дверь первой спальни.

— Томас! — Он не имел представления, где спит Томас. — Томас!

Эта спальня была пуста. Распахнул вторую дверь.

— Томас!

Сейчас он находился точно под гостиной Родди. Из-за дыма он ничего не видел. Дым ел глаза, из них текли слезы. Он закашлялся.

— Томас!

Его голос превратился в хриплое карканье. Пробираясь сквозь дым, он нащупал дверь еще одной спальни. Здесь, слава Богу, воздух был немного чище.

— Томас!

Ему ответил громкий плач. Не было ни минуты, чтобы вздохнуть с облегчением или вознести слова благодарности за то, что ребенок еще не задохнулся. Было очевидно, что обуглившийся потолок спальни вот-вот обрушится. Едва Джон сгреб Томаса и поднял его с кровати, как с потолка упал огромный кусок штукатурки и обуглившиеся рейки посыпались сверху с грохотом, похожим на грохот камнепада. Он взглянул наверх и увидел похожую на кратер дыру с неровными краями, и в ней — адское пламя. Томас испустил пронзительный вопль, а Джон прижал лицо малыша к плечу и, спотыкаясь, выбрался из комнаты.

Едва он ступил на порог, как остатки потолка рухнули вниз, и пол, ковер, кровать Томаса и все вокруг погибло под лавиной горящих обломков.

Рокот самолета из Лондона, опоздавшего из-за встречного ветра на пятнадцать минут, было слышно задолго до того, как он появился в поле зрения. Вечер выдался темный, со штормовым ветром и низкой облачностью. Он неожиданно вынырнул из плотного мрака в конце взлетной полосы и приземлился на черный, покрытый лужами асфальт. Вскоре после этого началась обычная суета. Грузовики и цистерны со всех сторон стали подъезжать к самолету. Двое мужчин в черных непромокаемых комбинезонах подкатили трап. Открылись двери, и на верхней ступеньке трапа появилась стюардесса. Пассажиры медленно начали сходить по трапу и зашагали через бетонированную площадку, продуваемую всеми ветрами, к зданию аэропорта. Они с трудом удерживали в руках чемоданы, корзинки и растрепанные свертки. Ветер старался сорвать с них одежду, а они пытались увернуться и спрятать голову от дождя. С одной женщины ветром сорвало шляпу.

Виктория, засунув руки в карманы пальто, стояла внутри у стеклянных дверей, ожидая Оливера. Другие встречающие один за другим уходили, встретив друзей или родственников. «А вот и ты, дорогой. Хорошо долетел?» Нежные поцелуи. Вошли две монахини, встреченные священником в небольшой черной шапочке, положенной католическому пастырю. «Я на машине, она ждет нас», — сказал он деловым тоном. Затем появилась женщина с целым выводком детишек и без мужа, который мог бы ей помочь. И, наконец, несколько бизнесменов с портфелями.

Поток пассажиров заметно поредел. Оливера все не было. Она представила его сидящим в кресле салона в ожидании, когда кончится толкотня в проходах и дверях. Потом он выпрямит свои длинные ноги, достанет пальто и неспешной походкой пройдет к выходу. Может быть, остановится поболтать со стюардессой. Виктория грустно улыбнулась при мысли о том, как хорошо она знает его повадки.

— Извините.

Голос послышался прямо у нее за спиной. Виктория вздрогнула и обернулась. Она увидела бизнесмена в котелке, с портфелем и в жестком накрахмаленном воротничке.

— Вы случайно не мисс Виктория Бредшоу?

В руке он держал конверт.

— Да, это я.

— Я так и подумал. Это письмо для вас. Ваш друг просил меня передать его вам.

— Мой друг? — Она не спешила брать письмо.

— Молодой человек с бородкой. Боюсь, я не запомнил, как его зовут. Он просил отдать письмо вам.

— Но разве его не было в самолете?

— Нет, он не смог полететь. Мне кажется, вы все узнаете из письма.

Виктория вынула руку из кармана и взяла письмо. Она увидела написанные плотным почерком Оливера слова: «Мисс Виктория Бредшоу».

— А где он?

— Он сказал, что не может лететь этим рейсом. Еще он рассказал мне, как вы выглядите, и попросил отдать вам письмо.

— Понятно. Благодарю вас. Я… извините за причиненное вам беспокойство.

— Никакого беспокойства, уверяю вас, — заверил он. — А теперь я должен идти. Жена ждет меня в машине. Она уже, наверное, беспокоится, не случилось ли что со мной.

Он стал пятиться назад, торопясь уйти. Потом коснулся шляпы рукой со словами «прощайте».

— До свидания.

Она осталась одна. Все разошлись. Лишь несколько человек из обслуживающего персонала быстро перемещались по аэропорту. Какой-то человек в рабочем комбинезоне катил тележку с багажом. Потрясенная Виктория стояла в полном замешательстве, держа в руке письмо Оливера, не понимая, что ей с ним делать.

На другой стороне зала прибытия она увидела небольшой буфет. Она пересекла зал по полированному полу, села на один из высоких стульев и заказала чашку черного кофе. Милая приветливая женщина налила ей кофе из электрического кофейника.

— Вам с сахаром?

— Нет, спасибо.

Она вскрыла конверт и вынула письмо.

— Ужасная ночь, а?

— Да.

Она открыла сумочку, нашла кошелек и заплатила за кофе.

— Вам далеко ехать?

— Да. Мне нужно в Сазерленд.

— О Господи, как далеко. Вам еще дальше, чем мне.

Виктория развернула письмо. Он напечатал его на машинке.

Душа преисполнилась холодом, предчувствием беды. Она обхватила рукой кружку с горячим кофе и стала читать.

«Фулем

Вторник, 24 февраля.

Виктория!

Если бы я был другим человеком, я бы начал это письмо с того, как трудно его писать. Но я не собираюсь этого говорить, потому что мне никогда не было трудно писать, даже когда я садился писать письма, подобные этому.

В Шотландию я не вернусь. Я провел весь день с моим агентом, и он очень хочет, чтобы я поехал с ним в Нью-Йорк, где режиссер по имени Сол Бернстайн уже ждет, чтобы подписать со мной контракт и начать работу над постановкой моей пьесы „Человек во тьме“ на Бродвее с большим, как я надеюсь, размахом.

Так что я улетаю в Нью-Йорк из аэропорта Хитроу сегодня вечером».

Но он не может так поступить со мной.

О, еще как может. Не в первый раз.

«Я не знаю, когда я вернусь. В этом году, в будущем году, когда-нибудь или никогда. И уж никак не в ближайшем будущем. Слишком многое поставлено на карту относительно моего будущего. Слишком многое надо обдумать. Слишком много замыслов роится в моей голове.

Я принял это решение, думая о тебе. Вообще-то я думал о тебе вчера всю ночь. Ночь — самое подходящее время, чтобы все продумать и расставить по местам. Ночью темно и тихо, и истина проступает более отчетливо. В темноте ее лучше видно.

А истина в том, что я никогда не мог бы жить с тобой, потому что я никогда не мог жить долго ни с одной женщиной. Давным-давно, когда я оставил тебя в первый раз, я говорил тебе, что никогда никого не любил, точно так же дело обстоит и сейчас. Я думаю, что у меня к тебе особое чувство, и, тем не менее, единственное, что мне в этой жизни интересно, — это новые замыслы в моей голове и желание перенести их на бумагу.

Это решение ни в коей мере не связано с тем, что произошло в Бенхойле. Оно никак не связано с тем, что ты написала Арчерам, и уж никак не связано с тобой. Те несколько дней, что мы провели вместе, просто незабываемы, и ты подарила мне чувство упоительного восторга, которое больше всего походит на счастье. Но то были дни, украденные у времени, и сейчас пришло время вернуться к реальности.

Тебе придется кое-что за меня сделать. Например, ты должна отвезти Томаса назад к Арчерам и вверить его заботам любящих деда и бабушки. Меня все еще огорчает, что он будет жить с ними. Я все еще с омерзением думаю о том, по какой избитой колее они, несомненно, направят его жизнь, но сейчас уже очевидно, что это просто один из фактов моей жизни, с которым придется примириться.

Еще одна проблема — это „вольво“. Ты вряд ли захочешь возвращаться на нем в Лондон одна. Если я прав, попроси Родди, чтобы он освободил тебя от него. Может быть, ему удастся продать его в Кригане. Скажи, я напишу ему.

Еще одна досадная проблема — это деньги. Я уже договорился с моим агентом и в конце письма напишу его имя и адрес с тем, чтобы по возвращении в Лондон ты могла с ним связаться, и он возместит тебе все расходы, которые ты понесешь.

Вот и все. Я не собирался заканчивать письмо на такой прозаической и торгашеской ноте. Я не хотел ничего заканчивать именно так. Но счастливые концы обходят мою жизнь стороной. Я никогда их не ждал, а самое забавное, что никогда их не хотел».

Она плакала. Слова расплывались и дрожали у нее перед глазами, она с трудом разбирала их. Слезы капали на бумагу, и подпись, сделанная от руки, вся расплылась.

«Береги себя. Жаль, что я не могу кончить словами, что я люблю тебя. Может быть, немного все же люблю. Но этого никогда не будет достаточно ни для тебя, ни для меня.

Оливер».

Виктория сложила письмо и убрала его в конверт. Порывшись в сумочке, она нашла носовой платок. Что толку плакать? Ее ждут два часа пути, ночью, при штормовой погоде, ей просто необходимо перестать плакать. Иначе она окажется в канаве, или в реке, или столкнется с другой машиной, и ее, покалеченную, придется вытаскивать из разбитого «вольво», и что тогда будет с Томасом?

Некоторое время спустя приветливая женщина за стойкой, уже не в силах издалека наблюдать за душевными страданиями своей единственной клиентки, спросила:

— С вами все в порядке?

— Да, — солгала Виктория.

— Плохие новости?

— Нет, не очень.

Она снова высморкалась и слезла со стула.

— Может быть, еще чашечку кофе? Или что-нибудь поесть?

— Нет. Спасибо. Все хорошо. Правда, хорошо.

На пустынной парковке одиноко стоял «вольво». Она нашла ключ и села за руль. Пристегнула ремень безопасности. Где-то высоко в небе гудел самолет, наверное, заходил на посадку. Она подумала о том, что хорошо бы сейчас быть в самолете, летящем куда-нибудь, куда угодно. Хорошо бы приземлиться на какой-нибудь раскаленной от солнца полосе, вдоль которой стоят пальмы, там, где никто ее не знает, где она могла бы зализать свои раны и начать все сначала. Как преступник, который хочет начать новую жизнь, стать другим человеком.

Именно так и сделал Оливер, уладив все свои дела с помощью единственного письма, сбросив с себя все обязательства, как старый пиджак. Сейчас он уже летит в трансатлантическом лайнере над океаном, а Виктория и Томас отступают в прошлое, стираются из его памяти. Они уже не важны. Важно то, что ждет его впереди. Она представила себе Оливера, потягивающего виски с содовой и со льдом, он весь в предвкушении захватывающих событий, ожидающих его впереди. Новая постановка. Возможно, новая пьеса. Нью-Йорк.

Оливер Доббс.

«Единственное, что мне в этой жизни интересно, — это новые замыслы в моей голове…»

Это был ключ к Оливеру, его личный, тайный ключ. А Виктория никогда даже не приближалась к пониманию присущей только ему, и самой сокровенной, стороны его личности. Вполне возможно, что, если бы она была равной ему по интеллекту, синим чулком с университетской степенью, все было бы по-другому. Вполне возможно, если бы она знала его дольше или лучше, если бы была более сильной и могла выносить смены его настроения… Если бы не была такой уступчивой или могла бы предложить ему что-то свое взамен…

Но я отдала ему себя.

Этого ему оказалось мало.

Я любила его.

Но он не любил тебя никогда.

Я хотела создать ему счастливую жизнь. Я хотела создать счастливую жизнь Томасу.

Она стала думать о Томасе. При мысли о нем ею овладели прежняя нежность и нелепое желание защитить его. Пока еще она нужна Томасу. Ради него она должна быть расторопной, спокойной, деловой. Томаса надо отвезти обратно к Арчерам, по возможности, без особых треволнений. Она представила себе, как спокойно укладывает вещи, покупает билеты на поезд. Берет такси, чтобы отвезти его в Вудбридж, находит дом Арчеров, звонит в дверь. Она видит, как открывается дверь…

Дальше ее воображение не идет. Потому что как только Томас исчезнет из ее жизни, наступит конец. Все будет кончено. И не только реальность, но и мечта.

Она завела мотор, включила фары и дворники и двинулась вперед, прочь от небольшого аэропорта и дальше к выезду на главную дорогу.

Через два часа Виктория добралась до Кригана, но только когда она повернула на узкую дорогу, ведущую к Бенхойлу, поняла, что что-то неладно. Погода, непредсказуемая как всегда, стала улучшаться. Ветер немного поутих, облака стали менее плотными. А так как ветер разорвал их в клочья, они неслись по ночному небу, оставляя просветы, в которых были видны звезды и поднимавшийся на востоке, бледный, только что народившийся месяц.

Однако вовсе не свет от звезд согревал встающую перед ней темноту и подкрасил небо в теплые тона, как будто впереди был целый город с зажженными уличными фонарями. Совсем не звездный свет отбрасывал блики, разгорался и посылал в небо клубы дыма. Она опустила окно и почувствовала запах горящих костров, в которых осенью жгут листья. Костров? Скорее, это горит вереск. Кто-то поджег вереск и не сумел потушить, и в горах начался пожар. Но разве вереск жгут в феврале? Даже если жгут, то огонь давно бы потушили.

Вдруг ей стало страшно. Она нажала на акселератор, и машина рванулась вперед, то и дело поворачивая на узкой извилистой дороге. Яркость зарева не уменьшалась. Она миновала дом, где жили Гатри, и приближалась к последнему повороту дороги. И вот перед ней открылся дом, ворота и сосны, и она увидела, что горят не костры и не вереск, горит сам Бенхойл.

Мощный мотор взревел, и «вольво» рванулся через решетку для скота вверх по склону прямо к дому. От яркого пламени было светло как днем. Она увидела машины, стоящие где попало, пожарную машину, огромные, похожие на змей шланги. Повсюду были люди, перепачканные, с покрасневшими глазами. Какой-то человек попал в луч ее фары, на бегу давая указания другому, и она в ужасе узнала в нем Дейви Гатри.

Огонь не затронул большой дом, хотя свет изливался из каждого окна. Но дом, где обитал Родди… Она так резко остановила машину, что заскрежетали тормоза, в спешке с трудом освободилась от ремня безопасности, нащупала ручку двери, потянула ручной тормоз. Паника, как самая страшная болезнь, мешала дышать, грозя перекрыть кислород.

Томас.

Арка перед конюшенным двором была цела, а от дома Родди почти ничего не осталось. Только каменный щипец выстоял в огне; он торчал застывшей руиной с дырой вместо когда-то яркого, как глаз, окошка среди бушевавшего пожара.

Томас в спальне на первом этаже, в кроватке. Надо бы узнать, но не было времени спросить, не было времени ждать ответа. Она пошла к горящему дому, потом побежала. Горький дым забил ноздри, а сильные порывы ветра обдавали ее жаром.

— Томас!

— Эй, осторожно, — закричал какой-то мужчина. Она почти добежала до арки.

— Виктория!

Она слышала позади себя приближающиеся шаги. Чьи-то руки сомкнулись кольцом вокруг нее, поймали и крепко держали в объятиях. Она старалась высвободиться.

— Виктория.

Это был Джон Данбит. Так как она не могла ударить его рукой, она ударила его по голени каблуком ботинка. Он с силой повернул ее к себе лицом.

— Ты что, не понимаешь? — закричала она, глядя в неясные очертания лица Джона Данбита. — Там же Томас!

— Да перестань же…

Она снова ударила его, а он взял ее за плечи и встряхнул.

— С Томасом все в порядке. Все хорошо. Он в безопасности.

Наконец она затихла. Она слышала собственное дыхание, затрудненное, вымученное, как у человека при смерти. Отдышавшись, она посмотрела ему в лицо. В отсветах пожара она видела темные глаза, покрасневшие, с красными прожилками, и его перепачканные лицо и рубашку.

— Его нет в доме? — тихо спросила она.

— Нет. Мы его вытащили. Он не пострадал. И хорошо себя чувствует.

Успокоившись, Виктория вся обмякла, слабая, как котенок. Она закрыла глаза, боясь, что ее стошнит или она упадет в обморок. Она пыталась сказать Джону, что ноги у нее, как вареные спагетти, но не могла найти ни слов, ни сил, чтобы их выговорить. Но теперь это уже было неважно. Потому что Джон поднял ее на руки и понес через двор в большой дом Бенхойла.

К полуночи все более или менее улеглось. Пожар потушили, и на месте дома Родди остались лишь дымящиеся развалины, груды закопченного камня, обгоревших бревен и досок. Машины Джону удалось спасти от огня: он вывел их задним ходом из гаража на лужайку возле озера, пока Родди вызывал по телефону пожарных. Разобравшись с машинами, а также канистрами с бензином, которые стояли повсюду в гараже, и с топливом для сенокосилок и бензопил, он почувствовал облегчение и перестал беспокоиться за судьбу большого дома. Но, несмотря на все его усилия, огонь уничтожил крышу гаража и все, что осталось внутри.

И, тем не менее, главный дом чудесным образом остался невредим. В его комнатах устраивались на ночлег все обитатели Бенхойла. Томас безутешно рыдал, но не от страха, а оттого, что потерял Хрюшу. Ему никак не могли объяснить, что поросенка больше нет. Эллен нашла ему другую игрушку — медвежонка, который когда-то был любимцем отца Джона, но при виде этого безобидного, облезшего существа Томас зарыдал еще горше и, в конце концов, заснул, держа в объятиях деревянный паровозик, весь изрезанный и поцарапанный и без одного колеса, потерянного много лет назад.

Эллен перенесла бедствие стоически, что было вполне в ее духе. Только в самом конце она сдала, и ее стала бить дрожь. И тогда Джон усадил ее и дал немного бренди, а потом Джесс Гатри уложила в постель. Джесс и Дейви прибежали в Бенхойл раньше, чем Родди позвонил в пожарную команду; именно Дейви организовал добровольных помощников на борьбу с огнем и помог приехавшим из Кригана пожарным, которым так неожиданно пришлось покинуть свои уютные дома и кресла у камина, установить помпы и приступить к тушению пожара.

Что касается Виктории… тут размышления Джона резко застопорились, как будто он потянул за ремень, сдерживающий движения лошади по кругу. Он отметил про себя один неопровержимый факт. Она вернулась из Инвернесса одна, и ни у кого не было ни времени, ни желания расспросить ее, что случилось с Оливером. Что же касается Джона, то ее неожиданное появление в середине стихийного бедствия, ее безумное устремление к горящим руинам, оставшимся от дома Родди, стало для него просто немыслимой кульминацией всего этого ужаса, и у него была только одна мысль в голове — удержать ее на краю огненной стихии и увести в безопасное место.

Он отнес ее в свою спальню за неимением более удобного места и положил на собственную кровать. Она открыла глаза и еще раз спросила:

— Томас в самом деле спасен?

И ему ничего не оставалось, кроме как еще раз повторить то же самое. И тут пришла Джесс Гатри со словами утешения и теплым питьем. Сейчас Виктория, скорее всего, спит. Если повезет, она проспит до самого утра. А утром можно будет не спеша поговорить обо всем на свете.

Итак, была полночь, и все кончилось. Джон стоял на берегу озера спиной к воде и смотрел на дом. Он понимал, что смертельно устал и опустошен и что не осталось у него ни физических, ни душевных сил, и, тем не менее, под этой мучительной усталостью было спокойствие и умиротворение, каких он не знал уже много лет.

Почему к нему пришло именно это ощущение, было для него загадкой. Он знал всего лишь, что Томас жив и что Оливер Доббс не вернулся из Лондона. Он вздохнул с огромным удовлетворением, как будто в одиночку успешно справился с какой-то немыслимо трудной задачей.

Бурный вечер мало-помалу перешел в тихую, мирную ночь. Ветер стих, тучи поредели и превратились в редкие легкие облачка, плывущие по небу, как клочья тумана. Высоко в небе висел серебряный месяц, и на темных водах озера играли серебристые лунные блики. Мимо пролетела утиная пара. Кряквы, решил он. Минуту он следил взглядом за их силуэтами на фоне неба, потом их поглотила темнота, и крик их растворился в безбрежной тишине.

Но вот возникли другие звуки. Зашумели верхушками сосны, стал слышен шепот воды, плещущейся вокруг деревянных свай старой пристани. Он глядел на дом и видел уют горящих в окнах огней. И темные холмы позади.

Его холмы. Холмы Бенхойла.

Он долго стоял так, засунув руки в карманы, пока не почувствовал дрожь во всем теле, и понял, что здорово продрог. Он обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на озеро, затем медленно поднялся вверх по лужайке и вошел в дом.

Родди не спал. Он тихо ждал в библиотеке, тяжело опустившись в старое кресло Джока у затухающего камина. У Джона защемило сердце, когда он посмотрел на дядю. Из всех обитателей дома он пострадал больше всех. И не только потому, что лишился своего дома, одежды, книг и бумаг, всех своих личных любимых вещей, скопившихся за долгую жизнь, а потому, что остро сознавал свою вину за все, что произошло.

— Я должен был думать, — снова и снова повторял он, лишившись своей обычной словоохотливости при мысли о возможной трагедии, с ужасом осознав, что могло произойти с Томасом. — Я просто никогда не думал.

Но всегда бросал дрова в открытый камин, не задумываясь, давил ногами искры и угольки, падавшие на старый коврик, и никогда не думал о том, чтобы поставить каминную решетку.

— Последнее, что советовал мне Джок, это поставить каминную решетку. Но я так ничего и не сделал. Все откладывал. Ленивый ублюдок, все откладывающий на потом. Вот и дооткладывался.

И снова говорил:

— А что, если бы Эллен не пришло в голову подумать о малыше? Что, если бы ты, Джон, не пошел проведать ребенка… — Голос его задрожал.

— Забудь об этом, — быстро перебил его Джон, потому что вспоминать это было невыносимо. — У нее хватило соображения вспомнить о малыше, вот я и пошел его проведать. Да что тут говорить, мне самому должно было прийти это в голову без всякого напоминания Эллен. Я в такой же степени виноват, как и ты.

— Нет, виноват я один. Мне нужно было думать…

Джон стоял в остывающей комнате, глядя на брата своего отца, испытывая к нему жалость и любовь, которые в эту минуту никак не могли помочь Родди. Он был безутешен.

Полено рассыпалось в потухающем камине. Часы показывали четверть первого. Джон сказал:

— Почему ты не идешь спать? Джесс постелила нам всем наверху. Нет никакого смысла сидеть здесь и дальше.

Родди протер рукой глаза.

— Да, — наконец произнес он. — Смысла нет никакого. Боюсь только, что не смогу заснуть. В таком случае… — он замолчал. Затем помешал прогоревшие угли и сверху положил еще дров. Через минуту дрова занялись, и язычки пламени стали лизать сухую кору. Родди угрюмо уставился на них.

— Все позади, — твердо сказал Джон. — Больше об этом не думай. Все кончено. И если это хоть как-то утешит тебя, подумай о том, что ты потерял все, что у тебя было.

— Это не важно. Вещи для меня мало что значили.

— Почему бы тебе не выпить?

— Я не хочу пить.

Джон постарался не выдать своего удивления.

— Ты не будешь возражать, если я выпью?

— Ради Бога.

Джон налил себе немного бренди и долил стакан доверху содовой. Сидя лицом к дяде, он поднял стакан.

— Твое здоровье.

Грустная усмешка засветилась в глазах Родди.

— Каким же истым шотландцем ты становишься.

— Я всегда таким был. Во всяком случае, наполовину.

Родди с трудом вылез из кресла, сказав:

— Оливер не вернулся из Лондона.

— Вероятно, нет.

— Хотел бы я знать, почему.

— Не имею представления.

— Думаешь, он еще приедет?

— Тоже не имею представления. Я просто бросил Викторию на свою кровать, и тут же пришла Джесс и занялась ею. Завтра мы непременно все узнаем.

— Он все-таки странный человек, — задумчиво сказал Родди. — Конечно, умный. Может быть, немножко слишком умный. — Глаза их встретились у камина. — Слишком умный для этой юной девушки.

— Пожалуй, ты прав.

— И, тем не менее, у нее ведь ребенок.

— Могу сообщить тебе новость: Томас не ее ребенок.

Родди поднял брови.

— В самом деле? Ну, ты меня удивил. — Он покачал головой. — Мир полон сюрпризов.

— У меня заготовлено для тебя еще несколько сюрпризов.

— Да что ты!

— Ты хочешь их услышать?

— Ну, выкладывай.

— Ты мне сейчас сказал, что не хочешь идти спать. Так вот, если нам суждено сидеть здесь всю ночь, мы могли бы о многом поговорить.

— Хорошо, — сказал Родди и приготовился слушать. — Ну, говори.

15. СРЕДА

Джон Данбит, держа в руках поднос с завтраком, осторожно задом открыл дверь из кухни и направился через прихожую к лестнице и затем вверх по ступеням. На улице легкий ветерок, младший брат вчерашнего урагана, шевелил верхушки сосен и будоражил поверхность озера, покрывая ее рябью, но холодное красноватое солнце уже поднималось на бледно-голубом холодном небе, заглядывая в окна дома. Старый Лабрадор Родди даже нашел яркий солнечный ромб на полу возле камина и лениво растянулся в нем, наслаждаясь скудным теплом солнечных лучей.

Джон пересек лестничную площадку и осторожно, с трудом удерживая поднос в равновесии на одной руке, постучал в дверь собственной комнаты. За дверью послышался голос Виктории:

— Кто там?

— Коридорный, — сказал Джон и открыл дверь. — Я принес тебе завтрак.

Она была еще в постели, но уже сидела, и вид у нее был бодрый, вероятно, она проснулась какое-то время назад. Шторы были отдернуты, и первые слабые лучи солнца уже коснулись угла комода и окрасили золотом ковер.

— День обещает быть погожим, — сказал Джон и широким торжественным жестом опустил поднос ей на колени.

— Но мне не нужен завтрак в постель.

— Однако он уже прибыл. Как ты спала?

— Как будто меня напоили снотворным или наркотиком. Я как раз собиралась спуститься вниз. Дело в том, что я забыла завести часы, они остановились, и я даже не знаю, сколько сейчас времени.

— Почти половина десятого.

— Нужно было меня разбудить.

— Я решил, что тебе надо выспаться.

На ней была ночная сорочка, которую ей одолжила Эллен. Она была из крепдешина персикового цвета, вся в ажурной строчке и вышивке — когда-то она принадлежала Люси Данбит. Поверх нее вместо пеньюара была накинута белая шерстяная шаль. Спутавшиеся во время сна волосы лежали спереди на одном плече, а под глазами были похожие на синяки темные круги. В эту минуту она показалась Джону особенно хрупкой. Казалось, если бы он взял ее в руки, она тут же рассыпалась бы, как хрупкая фигурка из китайского фарфора. Она оглянулась.

— Это ведь твоя комната, правда? Проснувшись, я никак не могла понять, где я. Это твоя комната?

— Да. В тот момент это была единственная комната, где была застелена кровать.

— А ты где спал?

— В гардеробной дяди Джока.

— А Родди?

— В спальне Джока. Он все еще там. Вчера мы с ним проговорили до четырех утра, поэтому он сейчас сладко спит, наверстывая упущенное.

— А… Томас? — Голос ее прозвучал так, словно ей все еще трудно произнести его имя.

Джон придвинул стул и уселся так, чтобы видеть ее лицо. Он вытянул свои длинные ноги и сложил руки на груди.

— Томас внизу, в кухне, сейчас Эллен и Джесс кормят его завтраком. Кстати, ты почему не ешь? Завтрак остынет.

Виктория без особого энтузиазма оглядела яйцо, тосты и кофейник и сказала:

— Вообще-то, я не очень хочу есть.

— Ты просто ешь, и все.

Она неохотно принялась за яйцо, сняв скорлупу с верхушки. Потом снова положила ложку.

— Джон, я ведь даже не знаю, как все это случилось. Ну, то есть, как начался пожар?

— Никто толком не знает. Мы сидели в библиотеке и решили пропустить по стаканчику перед обедом, и Родди сказал, что он подбросил дров в камин, прежде чем уйти. Я думаю, дрова, разгораясь, трещали и искры сыпались на коврик перед камином, а потушить было некому. А тут еще поднялся жуткий ветер. Стоило одной искре разгореться, как вся комната запылала, как костер.

— Но когда вы впервые поняли, что дом горит?

— Пришла Эллен сказать, что обед готов, и стала ворчать, что Томаса оставили одного. Я поднялся и пошел посмотреть, как он там. И увидел, что весь дом объят пламенем.

— Какой ужас! И что ты сделал? — тихо спросила она.

Он стал рассказывать о событиях минувшего вечера, стараясь преуменьшить трудность и опасность происходившего. Он считал, что на Викторию и так обрушилось слишком много неприятностей и переживаний и не стоит усугублять их красочным описанием кошмарных событий в задымленной комнате Томаса: обрушившийся потолок, объятый пламенем кратер и сущий ад над головой. Он знал, что эти жуткие картины сохранятся у него в памяти, как кошмарный сон, на всю оставшуюся жизнь.

— Он очень испугался?

— Конечно, испугался. Я думаю, взрослый мужчина и то бы испугался. Но мы благополучно выбрались оттуда через окно одной из спален, и когда мы прибежали в дом, Эллен взяла Томаса в свои руки, а Родди стал звонить о пожаре в Криган. Я же побежал чтобы вывезти машины из гаража, прежде чем взорвется бензин и все мы взлетим на воздух.

— Ты успел что-нибудь спасти из дома Родди?

— Ничего. Все сгорело. Абсолютно все, что у него было.

— Бедный Родди.

— Потеря имущества не слишком его беспокоит. Он очень страдает оттого, что пожар, как он считает, возник по его вине. Он говорит, что ему следовало быть осторожнее, что надо было поставить каминную решетку, что не нужно было оставлять Томаса одного.

— Мне очень жаль его.

— С ним сейчас все хорошо — я успокаивал его до четырех утра. И с Томасом все в порядке, если не считать, что он лишился своего поросенка. Прошлой ночью он спал в обнимку со старым деревянным паровозиком. Конечно, кроме поросенка, он лишился и всей одежды. Он и сейчас еще в пижаме, но сегодня утром Джесс поедет с ним в Криган, где он обновит свой гардероб.

— Я думала, он все еще там, — сказала Виктория. — То есть, когда я возвращалась из аэропорта и увидела зарево пожара. Сначала я думала, что жгут листья, потом решила, что кто-то поджег вереск, а когда я увидела, что горит дом Родди, я уже ни о чем больше не могла думать, кроме как о Томасе, который был где-то там в глубине…

Голос ее задрожал.

— Но его там не было, — заметил Джон. — Он был в безопасности.

Виктория глубоко вздохнула.

— Я думала о нем, — сказала она, — всю дорогу от Инвернесса. Дорога казалась бесконечной, и я все время думала только о нем.

— Оливер не вернулся из Лондона. — Эти слова Джон произнес не как вопрос, а как констатацию факта.

— Да… Его не было в самолете.

— Он звонил тебе?

— Нет, он передал письмо.

Решительно, как будто пришло время покончить со всякими фантазиями, Виктория съела пару ложек из яйца.

— И как он это сделал?

— Он дал письмо одному пассажиру. Я полагаю, он описал мою внешность; во всяком случае, этот пассажир передал мне письмо. Но я все ждала. Думала, он вот-вот сойдет по трапу.

— И что же он написал в письме?

Есть и одновременно рассказывать было невозможно, и она отодвинула поднос. Откинулась на подушку и закрыла глаза.

— Он не вернется, — устало сказала она. — Он улетел в Нью-Йорк. Он сейчас в Нью-Йорке. Вылетел вчера вечером. Какой-то продюсер собирается ставить его пьесу «Человек во тьме», и он улетел на переговоры с ним.

— Но вообще-то он вернется назад? — Джону пришлось набраться мужества, чтобы задать этот вопрос.

— Думаю, однажды вернется. В этом году или в следующем, когда-нибудь или никогда. — Она открыла глаза. — Так он сказал. Во всяком случае, в ближайшем будущем нет.

Он ждал, и она добавила:

— Он меня бросил, Джон, — сказала она так, как будто у Джона еще могли остаться сомнения на этот счет.

Он ничего не ответил.

Она продолжала свой сбивчивый рассказ, стараясь говорить так, будто не придает этому слишком большого значения.

— Получается, он уже дважды бросил меня. Это вошло у него в привычку. — Она попыталась улыбнуться. — Я помню, ты говорил, что я дура и глупо веду себя с Оливером. Но в этот раз я в самом деле думала, что все будет иначе. Я думала, что ему захочется того, чего никогда не хотелось прежде. К примеру, купить дом и создать домашний уют для Томаса… а также жениться. Мне казалось, он хочет, чтобы мы втроем были все время вместе. Как одна семья.

Джон внимательно следил за ее лицом. Возможно, неожиданное исчезновение из ее жизни Оливера Доббса, кошмарные переживания в связи с пожаром стали своего рода катарсисом. Но он ясно видел, что прежние преграды между ними и ее холодная сдержанность наконец рушатся. Наконец-то она стала честной с самой собой, и ей нечего теперь скрывать от него. Душа его переполнилась дивной радостью и торжеством, и он сразу почувствовал, что это продолжение той радости и удовлетворения, которое охватило его прошлой ночью.

— Вчера на пляже в Кригане я и слушать тебя не хотела, но ты был прав, так ведь? Ты был прав, говоря об Оливере.

— Хотел бы я сказать «Жаль, я был не прав», но, если честно, сказать этого не могу.

— Но ты ведь не собираешься сказать «Я же говорил тебе».

— Никогда этого не говорил и не скажу.

— Понимаешь, беда Оливера в том, что ему никто не нужен. В этом все дело. Он признался в своем письме: единственное, что возбуждает у него интерес, — писательский труд. — На лице ее появилась страдальческая улыбка. — А я-то всегда думала, что я…

— И что ты теперь намерена делать?

Виктория пожала плечами.

— Не знаю. Не знаю, с чего начать. Оливер пишет, что я должна отвезти Томаса назад к Арчерам, и я все думаю, как это сделать. Я даже не знаю, где они живут, и не могу представить себе, что я им скажу, когда доберусь до них. К тому же я не хочу расставаться с Томасом. Не хочу прощаться с ним. Это все равно что часть себя оторвать. А тут еще эта машина. Оливер пишет, что если «вольво» останется здесь, то, может быть, Родди сумеет его продать. Он говорит, что, если я хочу, я могу поехать на нем в Лондон, но вряд ли я рискну, тем более с Томасом. Я хочу лететь самолетом или ехать поездом из Инвернесса, но это значит…

Джон решил, что уже не в силах все это слушать. Он перебил ее, громко сказав:

— Виктория, прошу тебя, больше ничего не говори.

Прерванная на полуслове, Виктория смотрела на него с открытым ртом, удивляясь резкости его интонаций.

— Но мне необходимо это обговорить. Мне надо что-то делать…

— Нет, не надо. Тебе не надо ничего делать. Я все беру на себя. Я организую возвращение Томаса к деду и бабушке…

— Но у тебя много своих дел.

— …я берусь даже умиротворить их…

— У тебя много хлопот с пожаром, Родди и Бенхойлом.

— …судя по всему их нужно умиротворить. Я беру на себя Томаса и позабочусь о тебе, но что до машины Оливера, то мне наплевать, пусть она хоть сгниет на свалке. И Оливер Доббс с его гениальностью и сексуальной доблестью и тем, что возбуждает его интерес, пусть провалится в тартарары. И я больше слышать не хочу об этом эгоцентричном сукином сыне. Договорились?

Виктория задумалась. Лицо ее было серьезно.

— Он никогда тебе не нравился, да?

— Я старался этого не показывать.

— Это было заметно, совсем чуть-чуть и изредка.

Джон усмехнулся.

— Хорошо еще, что я не расквасил ему нос.

Он посмотрел на часы, потянулся и встал.

— Ты куда? — спросила Виктория.

— Вниз, звонить по телефону. Мне нужно позвонить в тысячу мест. Так почему ты не ешь завтрак? Тебе больше не о чем беспокоиться.

— Нет, есть. Я только что вспомнила.

— О чем это?

— О раковине. Моей королевской сердцевидке. Она была на подоконнике в моей спальне. В доме Родди.

— Мы найдем другую.

— Мне нравилась прежняя.

Он открыл дверь, говоря:

— У моря полно подарков.

В кухне Джесс Гатри чистила картошку.

— Джесс, где Дейви?

— Он утром пошел на холм.

— Ты увидишь его?

— Да, в двенадцать он придет обедать.

— Попроси его зайти ко мне, мне нужно с ним поговорить, хорошо? Где-нибудь после обеда, ну, скажем, в половине третьего.

— Я передам ему, — пообещала она.

А если моя верная любовь покинет меня,

Я, конечно, найду другую

Там, где дикий горный тимьян

Растет вокруг цветущего вереска.

Пойдешь ли со мной, моя милая?

Он отправился в библиотеку, плотно закрыл за собой дверь, разжег камин, уселся за письменный стол дяди и приготовился звонить. Ему предстояло сделать массу звонков.

Он позвонил в свою контору в Лондоне. Поговорил с вице-президентом и парой коллег. Потом со своим секретарем мисс Риджуей.

Он позвонил в справочную и узнал адрес и номер телефона Арчеров. Он позвонил им в Вудбридж и говорил с ними довольно долго.

Благополучно договорившись обо всем, он позвонил на вокзал в Инвернесс и заказал три билета на фирменный поезд на следующий день.

Затем он позвонил адвокатам Маккензи, Литу и Даджену. Он поговорил с Робертом Маккензи и затем, немного позже, связался со страховой компанией и поговорил об убытках от пожара.

Был уже полдень. Подсчитав разницу во времени, он позвонил отцу в Колорадо и вытащил его из постели в очень ранний час. С ним он говорил час с лишним.

Наконец, в самом конце, он позвонил Тане Манелл, набрав ее лондонский номер по памяти. Но телефон был занят, и, подождав немного, он положил трубку. Еще раз звонить он не стал.

16. ЧЕТВЕРГ

На сборы ушло совсем немного времени просто потому, что собирать было нечего. Все, с чем Виктория и Томас приехали в Бенхойл, погибло в огне. И поэтому все их пожитки уместились в бумажном пакете: пижама и деревянный паровозик, который подарила Томасу Эллен.

Прощание было недолгим, ибо шотландские горцы — люди сдержанные и не любят выставлять своих чувств напоказ. К тому же не было времени для долгого прощания. Едва успели позавтракать в кухне Бенхойла — Томас еще не успел дожевать свой тост, пришло время уезжать. Джон Данбит вошел в роль главы семейства, четкого и пунктуального, и стал всех торопить, настойчиво повторяя, что пора отправляться в путь.

Виктория была ему бесконечно благодарна. Ей даже казалось, что он слегка переигрывает. Его машина уже стояла перед дверью, чемодан лежал в багажнике, а сам Джон предстал в совершенно ином облике, сняв удобную повседневную одежду, в которой все привыкли его видеть, и выйдя к завтраку в строгом темном костюме и галстуке. В новом одеянии он совершенно преобразился. Изменился не только его внешний вид, но и манера поведения. Он уже не был тем симпатичным добродушным парнем, каким казался последние несколько дней, но выглядел человеком ответственным, не терпящим возражений, с которым необходимо считаться. Он осуществлял руководство, но не агрессивно, а спокойно и уверенно. У Виктории сразу стало легче на душе и появилась уверенность, что все будет как надо. У них не случится прокола на дороге, они не потеряют билеты, у них будут носильщики и заказанные билеты, и они не опоздают на поезд.

— Пора ехать.

Эллен положила в рот Томасу последний кусочек тоста, вытерла ему губы и вынула его из высокого стульчика. На нем были клетчатые брючки и голубой свитер, купленные для него со скидкой Джесс Гатри в принадлежавшем ее невестке маленьком магазинчике в Кригане; ему также купили синие ботиночки с высокой шнуровкой и синий анорак с красными полосками наверху. Эллен старательно пригладила золотисто-рыжие волосы Тома. Ей очень хотелось поцеловать его на прощание, но в присутствии всех она не решилась. Ее глаза последние дни часто наполнялись слезами в самое неподходящее время. Эллен называла это «побежали». «Мои глаза опять побежали», — обычно говорила она, виня в этом ветер или сенную лихорадку. Она никогда не плакала. Временами, когда ее захлестывали чувства, например на свадьбах, днях рождения или на похоронах, она пожимала руку виновнику торжества и этим ограничивалась. Так было и теперь.

— Вот он, готов, — сказала она и поставила его на ножки. — Надень курточку.

Она взяла анорак и наклонилась, чтобы помочь ему застегнуть молнию.

Теперь все были на ногах. Виктория поспешно допивала кофе; Родди стоял, почесывая затылок, но был не слишком безутешен, чего она больше всего опасалась. Похоже, он на удивление быстро оправился от шока после пожара и потери всего имущества. К тому же он оказался очень организованным и уже провел весь вчерашний день с представителем страховой компании, и даже начал устраивать себе гнездышко в большом доме: спал в спальне своего брата и по-прежнему в библиотеке бросал в камин поленья так же небрежно, как и раньше. Правда, камин в библиотеке был обложен вокруг каменной плиткой и окружен огромной каминной решеткой из утолщенных прутьев. И все же, сказал Родди, он поставит настоящую преграду огню в виде цепной занавески. Он как-то видел такую в рекламе. Как только он найдет рекламное объявление, он тут же закажет такую же для Бенхойла.

— Пора ехать, — повторил Джон.

Все двинулись из кухни, миновали прихожую и вышли через главную дверь. На улице опять было холодно и даже подмораживало, но, судя по всему, должно было проясниться. Настала минута прощания с садом, с озером, с холмами вокруг него, сверкающими в кристально чистом воздухе утра. Прощания с дружелюбным мирным домом, с печальными, обугленными останками дома, бывшим пристанищем Родди. Прощания — Виктория это знала — с мечтой. А может быть, с кошмаром. И только время определит, с чем именно.

— О, Родди!

Он раскрыл свои объятия, она подошла к нему, и они обнялись.

— Возвращайся, — сказал он. — Приезжай навестить нас всех.

Он поцеловал ее в обе щеки и отпустил. Томас, радуясь предстоящей поездке в автомобиле, который стоял возле дома, самостоятельно забрался на заднее сиденье, прихватив с собой деревянный паровозик из бумажного пакета, и уже играл с ним.

— Прощайте, Эллен.

— Приятно было с вами познакомиться, — бодро отозвалась Эллен и протянула свою красную натруженную руку для рукопожатия.

— Вы были к нам бесконечно добры. Вы и Джесс. Не знаю, как вас благодарить.

— Ну, в добрый путь, — смутившись, быстро проговорила Эллен. — Садитесь и не заставляйте Джона ждать.

Только Джону было позволено ее поцеловать. Ей пришлось встать на цыпочки в ее старых стоптанных ботинках, чтобы до него дотянуться. Потом она стала рыться в рукаве платья в поисках носового платка.

— О Господи, какой резкий ветер, — заметила она, не обращаясь ни к кому в отдельности. — От него прямо-таки слезы бегут.

— Родди.

— До свидания, Джон.

Они пожали руки, с улыбкой глядя друг другу в глаза.

— Я как-нибудь приеду. Позвоню тебе и сообщу, когда.

— В любое время, — сказал Родди.

Прощание закончилось. Они сели в машину, пристегнулись ремнями безопасности. Джон завел машину, и они уехали. Виктория едва успела обернуться на своем сиденье, чтобы помахать рукой и бросить прощальный взгляд на Родди и Эллен, стоявших на покрытом гравием развороте дороги перед домом. Родди махал рукой, и Эллен махала тоже, и ее белый носовой платок был похож на маленький флажок. А затем они скрылись за поворотом, за зарослями рододендронов.

— Терпеть не могу прощаться.

Джон, не отрываясь, смотрел на дорогу.

— Я тоже, — сказал он.

Позади них Томас возил свой паровозик вниз и вверх по сиденью. «Пых-пых-пых», — пыхтел он, изображая паровоз.

Он играл с паровозиком почти весь день, отрываясь ненадолго, чтобы поспать, посмотреть в окно и время от времени вместе со взрослыми пройтись по коридору, пообедать и выпить чаю. А пока поезд с грохотом мчался на юг, погода, не считаясь с пожеланиями пассажиров, становилась все хуже. Не успели они пересечь границу между Шотландией и Англией, как откуда-то наползли огромные дождевые тучи и закрыли все небо, а вскоре полил дождь. Холмы остались позади, и за окнами была только плоская, невероятно скучная равнина. При виде этих плоских мокрых полей за окном настроение Виктории все ухудшалось.

Она вдруг осознала, что очень хорошо быть бодрой и разумной в отношении собственного будущего, когда находишься на расстоянии восьмисот миль от него, но теперь с каждой минутой и каждым поворотом колес ты становишься к нему все ближе. И она была совсем не готова встретиться с ним лицом к лицу.

Ее вовсе не беспокоила отдаленная перспектива оставшейся жизни, которая, надо думать, сама собой войдет в какую-то колею. Что касается Оливера… именно сейчас она о нем не думала. Как-нибудь потом, говорила она себе, она наберется душевных сил и мужества. Когда вернется домой, в свою квартиру, где вокруг будут знакомые вещи. Вещи помогают, что бы ни говорили люди. Будут вокруг и друзья. Вспомнила Салли. Она уже сможет поговорить об Оливере с Салли. Здравые взгляды Салли, ее нетерпимость к выходкам противоположного пола вообще быстро помогут увидеть весь этот злосчастный эпизод в истинном свете.

Нет, хуже всего для нее было предстоящее в скором времени тяжелое испытание передачи Томаса Арчерам, прощание с ним навсегда. Виктории трудно было представить, что она скажет Арчерам. К сожалению, ей совсем не составляло труда представить себе, что могут сказать ей Арчеры, считая ее сообщницей Оливера.

Приходили в голову и другие пугающие возможности развития событий. Что если Томас не захочет к ним возвращаться? Что если он, едва взглянув на них, расплачется или горько зарыдает и крепко прижмется к ней?

Он так быстро привык к ней, всего за две недели, он был так счастлив и так привязался к ней. Ей казалось, что она разрывается между двумя противоположными желаниями: одна ее половина хочет, чтобы она была нужна Томасу так же, как он нужен ей, а другая готова шарахнуться в сторону, как пугливая лошадь, при мысли о том, что это может привести к скандалу.

Она посмотрела на Томаса. Он сидел на противоположной стороне купе первого класса, выставив ноги перед собой и прижавшись теперь уже растрепанной головой к руке Джона Данбита. Джон развлекал его, рисуя на розовых страницах «Файненшл таймс». Он уже нарисовал лошадь, корову, дом и теперь рисовал поросенка.

— Видишь, у него большой нос, который торчит спереди. Он нужен ему, чтобы нюхать и находить пищу, когда он хочет есть. Сзади у него хвостик, похожий на завиток.

Он нарисовал хвостик. Лицо Томаса расплылось в улыбке. Он устроился поудобнее и приказал:

— Еще, — и засунул большой палец в рот.

Виктория закрыла глаза и прислонилась лицом к залитому дождем окну. Иногда легче удержать слезы, если сидеть с закрытыми глазами.

Задолго до прибытия поезда в Лондон на Юстонский вокзал на улице совсем стемнело, и Томас снова заснул. Когда поезд остановился, Виктория взяла его на руки. Его голова болталась из стороны в сторону на ее плече. Джон нес свой чемодан. Они сошли на темный перрон в обычную суету спешащих пассажиров, тележек, носильщиков, багажных и почтовых фургонов. Виктория с тяжелым Томасом на руках с тоской думала о том, что им предстоит тащиться вдоль всего перрона, стоять в очереди, чтобы взять такси…

Но ее предположения не оправдались, и она скоро поняла, что сильно недооценивала Джона Данбита. Ибо из толпы пассажиров вышел мужчина в черном костюме и серой форменной фуражке.

— Добрый вечер, мистер Данбит.

— Джордж, ты просто чудо. Как ты догадался, где нас искать?

— Я переговорил с контролером, и он сказал, что вы будете в этом конце поезда.

Не мешкая, он взял у Джона чемодан, а Джон тут же взял у Виктории Томаса. Они пошли по платформе вслед за одетым в форму человеком.

— Кто это? — спросила Виктория, едва поспевая за длинноногим Джоном.

— Это мой служебный шофер. Я велел секретарю прислать его встретить нас.

— Он на машине?

— Надеюсь, он приехал на моей машине.

Джон не ошибся. У вокзала им пришлось пару минут подождать, когда Джордж нырнул в дождь и темноту и почти тут же появился, сидя за рулем машины Джона. Он вышел, а они — Виктория с продолжавшим спать Томасом на руках и Джон — заняли места в «альфа-ромео».

— Большое спасибо, Джордж. Все очень хорошо. А как ты доберешься к себе?

— Я поеду на метро, мистер Данбит. Очень удобно.

— Еще раз спасибо.

— Не стоит, мистер Данбит.

— Как это мило, — сказала Виктория.

— Мило с его стороны?

— Да, мило с его стороны, и вообще мило, что нас встретили. Не нужно ждать такси, автобуса или толкаться в метро. Как приятно увидеть на перроне приветливое лицо.

Машина мчалась на запад по мокрому от дождя шоссе. Спустя три четверти часа они свернули с шоссе на боковую дорогу, которая вела в Вудбридж. Здесь были небольшие поля, и зеленые изгороди, и заливные луга, окаймленные ивами.

В окнах небольших коттеджей, построенных из кирпича, то тут, то там мелькал свет. Они ехали по мосту, когда вдруг раздался паровозный гудок.

— Это к счастью.

— Что?

— Ехать по мосту, когда под ним проходит поезд.

— Что еще к счастью? — Ей так нужна была удача!

— Пересекающиеся письма. Если ты посылаешь кому-то письмо, а этот человек посылает письмо тебе, и письма пересекаются, это к большой удаче.

— По-моему, со мной этого не случалось.

— А еще счастье приносят черные коты, подобранные булавки и молодой месяц.

— В ту ночь, когда был пожар, на небе был молодой месяц.

— Стало быть, молодой месяц считать не будем.

Наконец впереди замелькали огоньки небольшого городка. Они проехали указатель с надписью «Вудбридж».

Дорога делала плавный поворот и переходила в длинную широкую главную улицу. Машина замедлила ход и тихо покатила вперед. Здесь были магазины и пивной бар, светящийся вывеской. Чуть отступя от дороги, за каменной стеной, возвышалась церковь.

— Но мы не знаем, где они живут.

— Нет, знаем. Они живут по правой стороне, в красном кирпичном доме с желтой дверью. Это единственный трехэтажный дом. Вот и он.

Он подъехал к краю тротуара. Виктория увидела небольшую лестницу, которая вела с тротуара к двери, маленькое полукруглое окошко в двери и высокие освещенные окна. Виктория спросила:

— Откуда ты знаешь, что это тот самый дом?

Он выключил мотор.

— Потому что я звонил миссис Арчер, и она мне рассказала, как его найти.

— Она очень сердито разговаривала?

— Нет, напротив. Она была очень мила.

Потревоженный внезапной остановкой, Томас проснулся именно в этот момент. Он зевнул спросонья, потер глаза, с недоумением оглянулся по сторонам, будто с ним сыграли какую-то злую шутку. Он все еще держал в руках деревянный паровозик.

— Ну, вот ты и дома, — с нежностью сказала Виктория.

Она пригладила ему волосы. Хотелось, чтобы он выглядел опрятно.

Томас моргнул. Слово «дом» явно ни о чем ему не говорило. Он уставился в темноту. Джон тем временем открыл дверцу, поднял Томаса вместе с паровозиком с колен Виктории. Она достала с заднего сиденья пластиковый пакет с вещами Томаса и пошла вслед за ними.

Они подошли к желтой входной двери, и Джон позвонил. Почти тотчас послышались шаги, будто хозяин дома только и ждал их звонка, и дверь распахнулась. Свет из ярко освещенной теплой прихожей упал на всех троих, и они оказались как актеры на сцене в луче прожектора.

— Добрый вечер, — сказал Джон. — Я Джон Данбит.

— Я так и думал, — ответил приятной внешности мужчина лет шестидесяти, седовласый, невысокий, не очень импозантный, но приятный. Он не попытался выхватить Томаса из рук Джона, а просто посмотрел на Томаса и сказал:

— Привет, старина.

А затем отошел в сторону и добавил:

— Прошу вас, заходите.

Они вошли, и он закрыл за ними дверь. Джон наклонился и поставил Томаса на пол.

— Пойду позову жену. Может быть, она не слышала звонка.

Но она его услышала. И появилась из двери в глубине узкой прихожей. У нее были седые вьющиеся волосы и лицо, которое не стареет с годами и выглядит молодо и в восемьдесят лет. На ней была синяя юбка, кардиган под цвет юбки и розовая блузка с бантом. В руке она держала очки. Виктория представила ее сидящей за чтением или разгадыванием кроссворда в ожидании встречи с внуком.

Все молчали. Они с Томасом пристально смотрели друг на друга из разных концов прихожей. И тут она заулыбалась. Наклонилась вперед, упершись руками в колени.

— Кто это к нам приехал? — обратилась она к Томасу. — Да это, кажется, Томас вернулся домой! И к кому же он приехал?

Виктория застыла в беспокойном ожидании. Но ей не стоило волноваться, потому что Томас, после небольшой паузы, наконец, все понял: его порозовевшее личико мало-помалу озарилось выражением полного восторга. Он набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул его вместе с первой произнесенной им осмысленной фразой:

— Это моя бабуля!

Он бросился к ней, она тут же подхватила его на руки и прижала к себе.

Все были взволнованы. Миссис Арчер смеялась, и плакала, и снова смеялась, и тискала внука. Мистер Арчер вынул носовой платок и высморкался. Заинтригованная шумом, сверху сломя голову сбежала молоденькая девушка, кругленькая, пухленькая, хорошенькая, похожая на молочницу. Как только удалось уговорить миссис Арчер на минуту выпустить Томаса из объятий, он тут же был подхвачен другой парой любящих рук. Наконец его отпустили и разрешили подойти к деду. Тот уже закончил сморкаться и тоже взял его на руки, стал по-мужски подбрасывать, что Томасу явно нравилось.

Все это время Виктории и Джону ничего не оставалось как стоять и наблюдать за происходящим. Виктории хотелось скорее уехать, исчезнуть, пока все радуются и не начали, не дай Бог, выступать с упреками, но как это сделать, никого не обидев, она не знала.

Сам Томас положил конец трогательной сцене воссоединения. Он вырвался из дедовых рук и решительно направился к лестнице, ведущей к детской, где, как ему помнилось, он оставил кучу любимых игрушек. Дедушка и бабушка не стали его удерживать, с ним пошла маленькая толстушка. Как только они исчезли за поворотом лестницы, Виктория потянула Джона за рукав. Даже если миссис Арчер это заметила, она не подала виду.

— Простите, что заставили вас ждать. Но все это так… — Она смахнула слезу и высморкалась в кружевной платок. — Пойдемте, мы угостим вас чем-нибудь.

— Нам, правда, пора… — начала Виктория, но миссис Арчер ничего и слышать не хотела.

— Останьтесь хотя бы ненадолго. Присаживайтесь поближе к огню. Эдвард, мистер Данбит наверняка не откажется что-нибудь выпить…

Оставалось только последовать за ней через дверь в приятную гостиную с обитой ситцем мебелью. В старомодном камине мягко мерцал огонь, на рояле стояли семейные фотографии, комната была украшена изысканными букетами цветов, прелестными подушками, из тех, что кладутся на диваны только для красоты.

Но в комнате было тепло и уютно, и, видя явно добрые намерения миссис Арчер, ее искреннюю признательность, Виктория постепенно расслабилась. Мужчины пошли, по всей видимости, за напитками, и они с миссис Арчер на какое-то время остались наедине. Виктория села на диван, и миссис Арчер не выразила неудовольствие по поводу смятых ею подушек.

— Сигарету? Ах, вы не курите. Вы, должно быть, очень устали. Весь день ехали. К тому же с малышом. А мне хорошо известно, каким непоседой бывает Томас.

Виктория поняла, что миссис Арчер волнуется не меньше ее самой, а ее приветливость была настолько не похожа на ожидаемый Викторией враждебный прием, что она совсем смешалась.

— Он вел себе прекрасно. Он всегда хорошо себя ведет. И все время, что был с нами, вел себя прекрасно.

— Ведь это вы написали мне то теплое письмо? Вы ведь Виктория?

— Да.

— Так мило с вашей стороны. Так внимательно.

— Оливер был вне себя.

— Я хотела извиниться за это перед вами. Я бы никогда не стала звонить и искать вас, но мой муж прочитал письмо и был так возмущен, что мне не удалось отговорить его звонить в Бенхойл и выяснять отношения с Оливером. Просто я не смогла. Нечасто так бывает, что он меня не слушает, но в этот раз я так и не сумела отговорить его, — добавила она, и на ее прелестном лице появилось выражение озабоченности.

— Ничего страшного.

— Надеюсь. Знаете, Эдвард всегда недолюбливал Оливера, даже когда тот был женат на Жаннетт. Но он очень привязан к Томасу. И когда Оливер Бог знает откуда появился в нашем доме и похитил Томаса, можете себе представить, что тут творилось. Бедная Хельга зашлась в истерике, виня во всем себя. Эдвард грозился заявить на Оливера в полицию. И все это время я не знала, что с моим малышом. Просто кошмар.

— Я вас понимаю.

— Верю.

Миссис Арчер кашлянула.

— Ваш… ваш друг, мистер Данбит, позвонил мне вчера и сказал, что вы привезете Томаса. А еще он сказал, что Оливер уехал в Америку.

— Да.

— Насчет пьесы?

— Да, — повторила Виктория.

— Как вы думаете, он вернется назад?

— Думаю, да. Рано или поздно. Но уже не будет докучать Томасу. Не то чтобы он был к нему равнодушен, они прекрасно ладили, просто Оливер не годится для роли отца.

Они переглянулись. Виктория улыбнулась. Миссис Арчер ласково заметила:

— Ни для роли мужа, так ведь?

— Да, наверное. Хотя я просто не знаю.

— Он разрушитель, — произнесла миссис Арчер.

Вряд ли кто-либо еще мог ей такое сказать. Виктория знала, что это правда. Но знала и другое.

— Меня ему не удалось разрушить, — сказала она миссис Арчер.

Мужчины вернулись в гостиную. Мистер Арчер нес поднос с бокалами и бутылками, Джон следовал за ним с сифоном содовой. Разговор вертелся вокруг обыденных тем. Поговорили о погоде в Шотландии, о погоде в Гемпшире, о состоянии фондовых рынков, о колебаниях курса доллара и фунта. Не дожидаясь просьбы, Джон спокойно протянул Виктории разбавленное водой виски. Эта маленькая услуга наполнила ее чувством благодарности. Она только и делала, что испытывала к нему благодарность, то за то, то за это. Ей вдруг пришло в голову, что его поразительная предупредительность тем более поразительна, что проявляется очень ненавязчиво, как бы сама собой. Возможно, он самый добрый из всех знакомых ей людей. Она ни разу не слышала от него дурного слова в чей-то адрес, если не считать того случая, когда он обозвал Оливера сукиным сыном, и то только тогда, когда тот улетел в Америку, бросив ее и сына и стесняться в выражениях уже не имело смысла.

Теперь она наблюдала за ним, занятым беседой с Арчерами. За его серьезным с крупными чертами лицом, которое неожиданно озарялось улыбкой. За темными, коротко стриженными волосами, за черной глубиной его глаз. Он весь день путешествовал с маленьким ребенком, однако не обнаруживал признаков той усталости, которую испытывала Виктория. Он выглядел таким же свежим и бодрым, как в момент отъезда из Бенхойла, и Виктория завидовала ему и восхищалась этой жизнестойкостью, потому что ей ее явно не хватало.

Ничто не может сломить его, думала она. Неудачный брак не оставил в нем видимых следов горечи. Все у него всегда будет в порядке, потому что он любит людей и, главное, людям он по душе.

Казалось, его искренняя доброжелательность передается даже по телефонным проводам, иначе как ему удалось в коротком разговоре с миссис Арчер вчерашним утром все уладить, выгородить Викторию, получить отпущение грехов за похищение Томаса и организовать воссоединение миссис Арчер с внуком?

Жаль только, думала она, что у меня нет времени узнать его поближе. Не успеет она оглянуться, как настанет момент прощания. Он отвезет ее в Лондон и оставит у порога квартиры на Пендлтон Мьюз. У нее даже не будет предлога пригласить его зайти в дом, чтобы занести багаж, так как никакого багажа у нее нет. Они просто попрощаются. Может быть, он поцелует ее на прощание. И скажет: «Береги себя».

Вот так все и окончится. Джон Данбит уйдет из ее жизни и тут же вернется в водоворот своей, значимой и важной, о которой она не имеет никакого представления. Она вспомнила о безымянной подруге, которая не смогла прийти на вечеринку к Фербернам. Скорей всего, первое, что сделает Джон, вернувшись в уютную тишину своей квартиры, наберет ее номер и сообщит, что он благополучно добрался до Лондона. «Поужинаем завтра вечером? — предложит он. — И я обо всем тебе расскажу». И с другого конца провода донесется ее нежный голосок: «Отличная мысль, дорогой». Виктория представляла ее красивой, элегантной, светской, со всеми знакомой.

— Не будем больше вас задерживать, — сказал Джон, допив виски и вставая. — Вам ведь не терпится пообщаться с Томасом, перед тем как он ляжет спать.

Арчеры тоже поднялись. Виктория, вдруг вернувшись к реальности, попыталась выбраться из мягких диванных подушек. Джон взял у нее из рук пустой бокал, протянул ей руку и помог встать.

— Мы бы хотели предложить вам что-нибудь перекусить, — сказала миссис Арчер.

— Нет-нет, спасибо. Нам нужно возвращаться в Лондон. У нас был тяжелый день.

Все вышли в прихожую. Миссис Арчер спросила Викторию:

— Вы не хотите попрощаться с Томасом?

— Нет.

И добавила, устыдившись резкости своего ответа:

— Не стоит снова его расстраивать. Не то чтобы расстраивать, видно, что он искренне радуется возвращению домой, просто… просто лучше мне просто уйти.

— Наверное, вы привязались к Томасу за эти дни, — сказала миссис Арчер.

— Да.

Все смотрели на нее. Она чувствовала, что начинает краснеть.

— Да, наверное.

— Пойдем, — сказал Джон, открывая входную дверь и прекращая этим разговор. Виктория попрощалась и очень удивилась, когда миссис Арчер потянулась, чтобы поцеловать ее.

Вы так хорошо ухаживали за ним. Не знаю, как вас благодарить. Он такой румяный и веселый, судя по всему, это приключение ему не повредило.

— Надеюсь.

— Возможно, когда погода улучшится, вы захотите приехать как-нибудь в субботу или воскресенье повидать его. Пообедаем вместе. Сходите с Томасом погулять.

Она обернулась к Джону и пригласила его тоже приехать.

— С удовольствием, — ответил Джон.

— Почему ты молчишь?

— Снова стараюсь не расплакаться.

— Ты же знаешь, я спокойно отношусь к твоим слезам.

— В таком случае я не буду плакать. Как странно: если знаешь, что твои слезы никого не тронут и не заденут, пропадает всякое желание плакать.

— Ты хотела поплакать из-за чего-то конкретного?

— Наверное, из-за Томаса. В первую очередь, из-за Томаса.

— С Томасом все в порядке. Незачем из-за него плакать, если только из-за того, что ты будешь скучать по нему. У него есть прекрасный дом, его окружают любящие люди. А как он кинулся к бабуле.

— Я в ту минуту чуть не расплакалась.

— У меня самого перехватило горло. Ты ведь можешь видеться с ним, когда захочешь. Ты понравилась миссис Арчер. Ты не прощаешься с Томасом. Ты получила постоянное приглашение видеться с ним.

— А они милые, правда?

— Ты думала, все будет по-другому?

— Не знаю, что я думала, — сказала Виктория и добавила, вспомнив: — Я ничего не рассказала миссис Арчер о пожаре.

— Я обо всем рассказал мистеру Арчеру, пока мы в столовой доставали бокалы из буфета. В общих чертах, не заостряя внимания на угрозе для Томаса превратиться в обугленную головешку.

— О, Джон, ради Бога!

— Иногда приходится называть вещи своими именами, чтобы не отрываться от реальности.

— Но этого ведь не случилось.

— Да, не случилось.

Оба замолчали. Машина медленно двигалась по узкой проселочной дороге. Мелкий моросящий дождь окутал все туманом. «Дворники» ходили из стороны в сторону.

Наконец Виктория нарушила молчание.

— Пора оплакивать Бенхойл.

— Ну что ты за человек, только и ищешь повод, чтобы поплакать.

— Мне так жаль было с ним расставаться.

Джон ничего на это не ответил. Автомобиль теперь резво катил вниз по извилистой дороге, но когда появился указатель придорожной автостоянки на обочине, Джон начал притормаживать. Вот и она. Джон съехал с дороги, остановился, поставил машину на ручной тормоз и выключил мотор.

«Дворники» перестали отплясывать свою сумасшедшую пляску. Теперь был слышен только шорох дождя и тиканье панельных часов.

Виктория обернулась к нему.

— Почему мы остановились?

Он включил лампочку внутреннего освещения и взглянул на нее.

— Успокойся. Я не собираюсь насиловать тебя. Просто есть о чем поговорить. Задать несколько вопросов. И мне хочется видеть твои глаза, когда ты будешь на них отвечать. Прежде, чем мы продвинемся еще на шаг, я хотел бы иметь полное и исчерпывающее представление о твоем отношении к Оливеру Доббсу.

— Мне казалось, тебе противно слышать его имя.

— Это в последний раз.

— Миссис Арчер отозвалась о нем очень точно. Не думала, что она так мудра. Она назвала его разрушителем.

— И что ты на это ответила?

— Я сказала, что меня разрушить ему не удалось.

— Это правда?

Она поколебалась секунду, прежде чем ответить. И затем сказала «да». Потом взглянула на Джона и улыбнулась, и у него забилось сердце.

— Это правда. Я давно знала, но боялась в этом признаться даже самой себе. Наверное, каждому нужно пройти через большую несчастную любовь, для меня Оливер и был таким испытанием.

— А когда он вернется из Америки?

— Мне кажется, он никогда не вернется… — Она запнулась, размышляя, потом с уверенностью произнесла: — Даже если он вернется, я больше не захочу его видеть.

— Потому что он обидел тебя или потому, что ты его разлюбила?

— Думаю, я разлюбила его еще в Бенхойле. Не могу сказать, в какой точно момент. Это происходило постепенно. А теперь… — она сделала неопределенный жест рукой, — он мне просто безразличен.

— Тогда остаемся мы двое. И, покончив с Оливером Доббсом, можем перейти к другим темам. До того как я остановил машину, ты сказала, что если стоит о чем поплакать, так это о Бенхойле. По-моему, самое время сообщить тебе, что оплакивать его не стоит. Ты сможешь в любое время вернуться туда и снова встретиться со всеми, потому что я не собираюсь его продавать. По крайней мере, пока.

— Но ты же говорил…

— Я передумал.

— О-о!.. — Казалось, она вот-вот разрыдается, но она не заплакала. — Джон!..

Тут она начала смеяться, потом обвила его шею руками и поцеловала.

Джон знал, что ее обрадует эта весть, но никак не ожидал таких искренних, душевных объятий.

— Эй, ты меня задушишь.

Она будто и не слышала его.

— Так ты его не продашь? Ты просто молодец! Ты сохранишь Бенхойл!

Он обнял ее и притянул к себе. Она казалась такой хрупкой, беззащитной, ее светлые шелковистые волосы щекотали ему щеку, а она продолжала тараторить, как восторженное дитя.

— Ты же говорил, что это неразумно, непрактично. — Она немного отстранилась от него, но он продолжал удерживать ее в своих объятиях. — Ты же сам говорил, что без мудрого руководства дяди Джока Бенхойл не сможет существовать.

— Да, говорил, но потом передумал. Я оставляю его за собой, по крайней мере, на год, а там посмотрим.

— И что же заставило тебя передумать?

— Не знаю.

Он покачал головой, будто ему и самому не вполне ясны причины решения совершить поворот на 180 градусов.

— Может быть, причиной тому стал пожар. Может быть, именно в тот момент я понял, как дорого человеку то, что он через минуту может потерять. В тот вечер я испытал настоящий шок. Тебя там не было, но только благодаря Господу Богу большой дом уцелел и не сгорел дотла, как все остальное. Ночью я вышел в сад и просто стоял и смотрел на дом. А он так и стоял на фоне холмов, и я в жизни не испытывал такой благодарности, как в этот миг.

— И кто же им будет заниматься?

— Родди и Дейви Гатри, кроме того, наймем работника.

— Родди?

— Да, Родди. Ты же сама говорила, что Родди больше всех интересуется здешними землями. Он знает о Бенхойле столько, сколько мне не узнать за сотню лет. Единственно, почему он раньше не принимал активного участия в жизни Бенхойла — это потому, что он ленив, и потому, что всегда был Джок, который все за него решал. Теперь, когда Джока уже нет, а работы невпроворот, у Родди есть шанс бросить пить и удивить нас своими делами.

— А где он будет жить?

— В большом доме с Эллен. Мне удалось разом решить все мои проблемы. Как всегда, они будут ворчать друг на друга. Но большой дом достаточно велик, чтобы они не сталкивались лбами и не прикончили друг друга. — Помолчав, Джон добавил: — Мне очень хотелось бы на это надеяться.

— Ты правда думаешь, что из этого что-то получится?

— Я же сказал тебе, подождем год. Вообще-то я уверен, что все получится. Мой отец думает так же.

— Откуда ты знаешь, что по этому поводу думает твой отец? Он же в Колорадо.

— Я звонил ему вчера утром. Мы долго говорили об этом.

Виктория невольно восхитилась им.

— Сколько же ты успел обсудить по телефону за утро!

— Как всегда. Я ведь большую часть своего рабочего дня провожу именно за разговорами по телефону.

— Даже если это так, мне бы и в голову не пришло позвонить кому-то в Колорадо.

— Когда-нибудь стоит попробовать.

Итак, по крайней мере, в ближайший год Бенхойл останется при своем хозяине. Скорей всего, Джон прав, и Родди сможет в корне изменить свою жизнь. Ему ведь всего шестьдесят. И что ему мешает превратиться в этакого здоровяка, которому нипочем рубить деревья, лазать по холмам; он сбросит вес, покроется загаром и будет в отличной форме. Кончено, такой поворот событий не вполне убедителен, но нельзя отвергать и такой вариант, кстати, вполне вероятный. А живя в большом доме, он, возможно, возобновит дружеские связи, будет устраивать небольшие вечеринки и приглашать друзей погостить. Эллен снимет покрывала с мебели в гостиной и повесит шторы. Кто-то разведет огонь в камине, гости в вечерних платьях расположатся в креслах вокруг рояля, а Родди станет играть и петь свои любимые песни.

— Все получится, не может не получиться, — сказала Виктория.

— Отставив в сторону Бенхойл и Оливера Доббса, можем теперь перейти к более важным темам.

— К каким?

— К тому, что касается нас с тобой.

Виктория насторожилась, но, прежде чем она стала протестовать, Джон решительно продолжил:

— Я думал, что было бы неплохо начать с самого начала. Мне кажется, с самой первой встречи знакомство наше складывалось неудачно. И только сейчас, после всего, что произошло, мы наконец начали понимать друг друга. И первое, что я намерен исправить, — это пригласить тебя пообедать. Я подумал, что, приехав в Лондон, мы отправимся в ресторан, или, может быть, ты предпочтешь сначала заехать домой, переодеться и привести себя в порядок? Тогда я завезу тебя домой и вернусь за тобой немного позже. Можем поехать ко мне, выпить что-нибудь и отправиться ужинать от меня. Вариантов, как ты понимаешь, достаточно. Одно неизменно — я хочу быть с тобой. Не хочу с тобой расставаться. Понимаешь меня?

— Джон, не стоит меня жалеть. И тебе нет необходимости опекать меня.

— А я и не опекаю. Я сейчас думаю только о себе, потому что я хочу быть с тобой больше всего на свете. Я знал, что однажды снова по-настоящему полюблю. Но не знал, что это случится так скоро. Чего я точно не хочу — это втянуть тебя в новое любовное приключение, прежде чем ты сможешь перевести дух и оглянуться по сторонам. И вообще привыкнуть к этой мысли.

Не хочу с тобой расставаться.

Как в кино. В трогательном финале, когда начинает звучать слащавая любовная тема. Как в мыльных операх. А на экране появляются звезды или солнечные лучи, пробивающиеся сквозь ветви цветущих яблонь. Но сейчас ничего этого не было. Всего лишь машина, темнота за окошком, мужчина рядом, отношения с которым уже зашли довольно далеко.

После некоторой паузы Виктория нерешительно произнесла:

— Знаешь, ты самый замечательный человек, который встретился мне в жизни.

— Для начала достаточно, — сказал Джон.

Они поглядели друг на друга долгим взглядом. Виктория заулыбалась, он наклонился и поцеловал ее в смеющиеся губы. А после поцелуя отпустил ее лицо и взялся за руль, повернул ключ зажигания и завел мощный мотор. Машина тронулась с места. Скоро они доехали до пересечения проселочной дороги с автострадой. Машина поднырнула под путепровод и взобралась на пандус для выезда на автостраду. Им пришлось чуть притормозить, чтобы влиться в плотный трехрядный поток автомобилей, спешащих на восток.

— Когда мы были в доме Арчеров, — сказала Виктория, — я вдруг поняла, что не хочу с тобой расставаться. Но мне и в голову тогда не пришло, что ты не захочешь расставаться со мной.

В потоке машин образовалось свободное место. Джон плавно переключил скорость, и «альфа-ромео» рванулась вперед.

— Наверное, нежелание расставаться и означает любить, — сказал он.

Перед ними расстилалось широкое скоростное шоссе, ведущее в Лондон.

Об авторе

Первый рассказ известной английской писательницы Розамунды Пилчер был опубликован в журнале «Woman and Ноше», когда ей было восемнадцать лет. Во время Второй мировой войны она работала в Министерстве иностранных дел, а потом — в составе женской вспомогательной службы британских Военно-морских сил в Портсмуте и на Вест-Индском флоте. В 1946 году вышла замуж за Грэхэма Пилчера, у них четверо детей и много внуков. Сейчас писательница с мужем живет в Шотландии.

Розамунда Пилчер — автор замечательных романов, множества рассказов и пьес. В одном из интервью на вопрос, что она считает для себя самым важным в творчестве, Пилчер так сформулировала свое кредо: «Я никогда не стану писать о тех местах или людях, которых плохо знаю. Все, о чем я рассказываю, мне близко и дорого». И действительно, она пишет о жителях Корнуолла, где родилась, о Шотландии, где живет уже много лет.

Романы Розамунды Пилчер переведены на многие языки. А ее бестселлеры «Семейная реликвия», «Сентябрь», «В канун Рождества», «Возвращение домой» завоевали признание во всем мире.

Романы «Под знаком Близнецов» и «Дикий горный тимьян», также пользующиеся большой популярностью, впервые представлены русскому читателю.

Примечания

1

Кук Алистер — американский журналист, родившийся в Англии.

2

Курортный городок на юге Испании.

3

Персонаж романа Ч. Диккенса «Дэвид Копперфильд», неунывающий оптимист.

Content

Розамунда Пилчер
Дикий горный тимьян

1. ПЯТНИЦА

2. ПЯТНИЦА

3. ПЯТНИЦА

4. ПЯТНИЦА

5. ВОСКРЕСЕНЬЕ

6. ПОНЕДЕЛЬНИК

7. ВТОРНИК

8. ЧЕТВЕРГ

9. ЧЕТВЕРГ

10. ПЯТНИЦА

11. СУББОТА

12. ВОСКРЕСЕНЬЕ

13. ПОНЕДЕЛЬНИК

14. ВТОРНИК

15. СРЕДА

16. ЧЕТВЕРГ

Об авторе

Примечания