Виктория Николаевна Вартан

Быть похожим на Давида Сасунского

Родиться сильным и бесстрашным, как Давид Сасунский

Вечно увязывался за братьями этот глазастый мальчишка из соседнего двора, вечно околачивался возле них! Армен и Сурен просто шагу не могли ступить без него. Вот и теперь, стоило им выйти за калитку, он тут как тут.

— Куда вы идёте? — Мальчик испытующе вглядывался в лица братьев, будто те собирались что-то от него скрыть.

— В лес, за ежевикой, — ответил старший из братьев, Армен.

— А можно, — умоляющим голосом попросил мальчик, — можно и мне с вами?

— Нет, нельзя, Давид, — важно, словно взрослый, отрезал Армен. — Ты ещё слишком мал, чтобы идти с нами.

— Ничего я не маленький, я уже давно в школу хожу, — почувствовав себя задетым, сказал мальчик.

Братья, снисходительно улыбаясь, переглянулись: перейти в третий класс вовсе не значит уже стать им ровней. Разве одно и то же — быть учеником седьмого класса, как Армен, или, скажем, пятого, как Сурен, и — третьеклашкой?

— Нет, Давид, ты лучше посиди дома, — принялся уговаривать мальчика Армен. — Ты ведь знаешь, за ежевикой идти надо далеко-далеко — аж до самых Лысых гор. Говорят, что больше всего её в лощине между ними. Да тебе пешком туда и не дойти! Нет, кроме шуток, ты устанешь до смерти…

— Это мне туда не дойти пешком? Да я сильнее и выносливее всех в классе! Как Давид Сасунский. Мама говорит, что я родился очень крупным, сильным и бесстрашным, каким родился Давид Сасунский, поэтому она и назвала меня Давидом… А что вы смеётесь? Не верите — спросите у неё сами… — сказал Давид и примолк, заметив, что Армен и Сурен откровенно смеются над его словами.

Спрашивать было не надо. Кто ж в посёлке не знал, что своего единственного позднего ребёнка Аревик Аракелян назвала именем героя армянского народного эпоса Давида Сасунского? Кто не знал, что, едва лишь мальчик стал соображать, мать только и делала, что без устали рассказывала сыну о легендарном богатыре! И мальчишка поэтому вбил себе в голову: раз он носит имя Давида Сасунского, должен походить на него во всём! И теперь мальчика зовут не иначе как Давидом Сасунским. Особенно прозвище пристало к нему после одного случая.

Как-то в прошлом году Армен и Сурен, спускаясь вместе с другими мальчишками с гор, встретили Давида, который поднимался им навстречу со своим чёрным щенком Санасаром на плечах. Щенок, радостно поблёскивая чёрными глазами, спокойно, точно пушистый воротник, лежал на плечах своего маленького хозяина, мальчик крепко держал щенка за ноги, чтобы тот не свалился ненароком.

— Ты чего это? Куда? — окружили Давида мальчишки.

— Тренируюсь… Каждый день поднимаюсь в гору с Санасаром на плечах. С каждым днём он становится тяжелее, а я всё равно его поднимаю, потому что становлюсь сильнее, — гордо ответил Давид.

— А зачем это? — удивился Сурен.

— А чтобы стать таким же сильным, как Давид Сасунский.

С того дня ребята прозвали его Давидом Сасунским и при каждом удобном случае поддразнивали его, но маленький упрямец продолжал всюду таскать на плечах своего уже взрослого и, надо сказать, довольно тяжёлого пса…

Увидев, что братья продолжают весело смеяться над его словами, Давид снова принялся упрашивать их:

— Ну, очень прошу, возьмите меня с собой… Что вам, жалко, что ли, если я тоже пойду с вами? Я же для вас буду собирать ежевику, а не для себя…

В широко расставленных огромных глазах Давида была такая мольба, что Сурен, младший из братьев, не выдержал.

— Да ладно, Армен, пусть идёт с нами.

— Ну хорошо, пусть. Слушай, ты, Давид Сасунский, если начнёшь скулить и проситься домой раньше времени, в следующий раз мы тебя никуда не возьмём с собой, понял?

— Не буду, не буду, вот увидишь, Армен!

— Ну смотри же, — сказал Армен и зашагал по дороге, ведущей к подножию Лысых гор. За ним двинулся Сурен, а вслед за ними, загнав Санасара во двор, побежал и Давид.

Спустя час, а может, и больше мальчишки добрались до подножия Лысых гор. Хотя солнце стояло довольно высоко в безоблачном небе, здесь, в глубокой лощине, поросшей ежевикой, колючим кустарником и высокими деревьями, было тенисто и прохладно.

— Вай, смотрите, сколько тут спелой ежевики! — обрадовался Сурен.

Ежевики тут действительно было видимо-невидимо. Блестящие тёмные ягоды густо покрывали тонкие колючие ветки, напоминая гроздья чёрного винограда. Мальчишки жадно накинулись на ягоды, и скоро их руки и лица почернели от ежевичного сока.

— Вай, смотрите, как я оцарапал себе все руки! — сказал вдруг Сурен.

— И я тоже, — откликнулся Давид из-за кустов ежевики.

— Постойте! — сказал Армен. — Давайте сначала сделаем крюки, а потом будем собирать ягоды.

Он достал карманный нож с зелёной пластмассовой ручкой, срезал с дерева длинную ветку, состругал с неё все сучки и веточки, кроме одной, на конце. Сурен и Давид восхищённо следили глазами за его ловкими движениями.

— А теперь сделайте и вы себе такие же крюки, — сказал Армен, протягивая нож мальчикам. — Только смотрите не потеряйте мой нож.

У Давида палка с крюком на конце получилась не такая длинная, как у Армена или у Сурена, но всё равно с её помощью стало гораздо легче собирать ежевику: притянешь к себе ветку — и собирай на здоровье. Не надо лезть в самую чащобу, рвать одежду и царапать колючками руки. У Давида не было с собой ничего, и поэтому он собирал ягоды в горсть и ссыпал их то в корзинку Сурена, то в корзинку Армена — смотря кто из братьев стоял к нему ближе.

Когда корзинки наполнились, Армен сказал:

— Теперь давайте посидим немного в прохладе под деревом — и домой.

Мальчишек разморило полуденной жарой, и они чуть не уснули под тенью огромного орехового дерева.

— Ну довольно, пошли, — наконец скомандовал Армен и, взяв свою корзинку с ежевикой, двинулся по тропинке, которая вилась вдоль маленькой речушки на дне лощины. Но не прошли они и ста шагов, как вдруг Армен остановился и стал лихорадочно шарить по своим карманам.

— Мой нож! Ты мне его вернул, Давид? Где мой нож?

— Да, вернул… кажется… не помню, — растерялся Давид.

Армен тщетно снова и снова шарил в карманах. Ножа не было. Давид и Сурен тоже вывернули карманы, и тоже напрасно. Ножик исчез.

— Ты не вернул мне нож. — Армен шагнул к мальчику. — Где ты его потерял? Вспомни: где?

Давид стоял и растерянно моргал, не зная, как ему быть.

— Ну что воды в рот набрал? Вспомни, где ты его обронил. — Армен взял мальчика за плечи и сильно тряхнул.

— Не знаю… не помню, кажется, положил на камень, около кустов, — пролепетал Давид и невольно попятился назад.

— Я тебе говорил, что не надо его брать с собой? Говорил я тебе? — сердито обратился Армен к брату.

Сурен промолчал.

— Ну, Давид, что молчишь как истукан? Говори: где ты оставил мой нож? — всё больше и больше распалялся Армен.

— Постой! — вмешался Сурен. — Чем ругаться, лучше давайте вернёмся и поищем нож там, где мы мастерили крюки.

— Ты думаешь, он его оставил там? — Армен с надеждой посмотрел на брата.

— Ага, вот увидишь, мы найдём ножик.

— Ну, шагай вперёд. — Армен грубо подтолкнул Давида сзади.

Мальчики повернули назад, к ежевичным кустам.

Армен, расстроенный, шёл и угрюмо смотрел себе под ноги, надеясь найти свой складной, с красивой зелёной ручкой ножик, доставшийся ему два года назад такой дорогой ценой…

В пятом классе Армен вдруг обнаружил, что ему позарез нужен нож, свой, собственный. Хоть какой-то: кривой или ломаный, ржавый или тупой — всё равно какой, но только собственный, которым можно обстругать палку, смастерить рогатку, наточить карандаш, и вообще — мало ли что можно, когда у тебя есть собственный ножик! Армен стал упрашивать отца, чтобы тот купил ему ножик.

— Нет, не проси, не куплю. Нож не игрушка для детей.

Тогда Армен вместе со своим младшим братом принялся обыскивать все углы и закоулки в доме в надежде найти какой-нибудь заброшенный, покрытый ржавчиной кухонный нож. Но поскольку их мать никогда не держала в доме старые ненужные вещи, то поиски оказались безуспешными.

— А давай стащим нож из столового набора, — в конце концов предложил Армен, — и зароем в землю.

— Зачем? — удивился Сурен.

— Чтобы заржавел от сырости. Через неделю откопаем и положим на место. Мама увидит, что нож заржавел, возьмёт и выбросит на помойку, а мы подберём.

Они так и сделали. Закопали в огороде сверкающий полировкой новенький нож из набора. Но когда через десять дней они его откопали, то нож блестел так, точно его только что купили: он был сделан из нержавейки. Тогда Армен взял острый камень и принялся изо всех сил по ножу бить, чтобы притупить или покорёжить — словом, придать ему негодный вид. Но, на беду, за этим занятием его застал отец и, узнав, почему он портит вещь, снял ремень и принялся пороть сына. Это продолжалось до тех пор, пока на вопли сына не выбежала во двор мать, а за ней дядя Гарегин, мамин брат, заглянувший к ним на огонёк.

— За что ты его так? — спросил он.

— Вот, полюбуйтесь, что он сделал с ножом! — сказал отец и протянул им нож с побитым лезвием. — Хотел испортить вещь, чтобы потом завладеть ею. Каков плут, а?

На следующий день дядя Гарегин зашёл снова и принёс в подарок Армену новенький перочинный ножик с зелёной пластмассовой ручкой.

— Напрасно балуешь, — строго сказал отец. — Ты же знаешь, что он вчера провинился.

— Нет, не напрасно, — ответил дядя Гарегин. — Если он пошёл на такую уловку, стало быть, ему очень нужен перочинный ножик. Правда, Армен?

Армен только кивнул — слова благодарности комом застряли у него в горле…

Вот сколько досталось ему, прежде чем он стал владельцем собственного ножа! А этот недотёпа взял да и потерял такую ценность!

— Ну вспомни, Давид: куда ты положил ножичек, после того как сделал крюк? — спросил Сурен, когда все трое вернулись туда, где они собирали ежевику.

Давид ничего не ответил, встал на четвереньки, стал шарить руками в примятой траве. Сурен тоже стал искать.

— Я тебе говорил — не надо его брать с собой? — уже в который раз попрекнул брата Армен. — Вот и связывайся с такой малышнёй. Ну, Давид, давай ищи мой ножик. Куда ты его подевал?..

— Не знаю… — Давид выпрямился, виновато глядя на Армена.

— Ты же говорил, что положил на камень. На какой, вспомни!

— Забыл… Не помню…

— Тогда подойди-ка сюда. — Давид послушно подошёл к Армену. — Сюда, сюда, к дереву. — Он взял Давида за плечи и подтолкнул к молодому раскидистому дубку. — Стань спиной к стволу. Так, хорошо…

Сурен, перестав искать в траве, удивлённо поглядел на брата.

— Ты чего?

— И ты иди сюда, — скомандовал Армен. Он достал из кармана кусок бельевой верёвки, из которой собирался сделать себе плеть. Стал медленно распутывать её. — Встал? Держи за этот конец, я распутаю верёвку, — обратился Армен к Сурену, который смотрел на брата во все глаза, открыв рот. — Ты помнишь, — повернулся Армен к Давиду, стоявшему спиной к дубу, — ты помнишь, как пахлеваны[1] связали по рукам и ногам Давида Сасунского? — Мальчик кивнул, в глазах его зажёгся невольный интерес. — Сейчас мы с Суреном тоже тебя привяжем к дереву, на всю ночь…

— Вай, ты хочешь привязать его к дереву? На всю ночь?.. Да ведь страшно же будет ему тут, в лесу! — прервал брата Сурен.

— Ничего, не будет. Он родился смелым и бесстрашным, как Давид Сасунский, правда? — Мальчик радостно кивнул, следя, как Сурен и Армен привязывают его к дубу. Он и не думал сопротивляться, наоборот, — обрадовался, что потеря ножа оборачивается для него игрой в любимого народного героя. — Постоишь тут, привязанный всю ночь к дереву, и вспомнишь, куда ты подевал мой ножик. А утром, когда мы придём за тобой, скажешь нам. Хорошо?

— Ага, — робко улыбнулся Давид.

— А может, не стоит, а, Армен? — поднял на брата глаза Сурен. Ему явно не по душе была вся эта затея.

— А тебя не спрашивают. Пошли, а то становится поздно. Ну, пока, Давид Сасунский.

— Пока… — растерянно сказал Давид. В его глазах появилось нечто похожее на страх: будто теперь, сию минуту до него дошёл смысл всего происходящего…

День уже начал клониться к вечеру, когда братья, в последний раз оглянувшись на привязанного к дереву Давида, пустились с корзинками в путь. Но едва они свернули с тропинки на просёлочную дорогу, как услышали его голос:

— Э-эй! Су-рен! А-ар-мен! Раз-вяжи-ите меня!

— Так я и знал, — улыбаясь, сказал Сурен и побежал вверх по тропинке, чтобы отвязать плачущего мальчишку: ветер до них донёс испуганный рёв Давида.

— Постой! — Армен схватил брата за руку. — Ничего с ним не случится. Поплачет-поплачет и успокоится. Но зато это его отучит увязываться за нами.

— Но…

Сурен привык подчиняться старшему брату, и Армену легко удалось уговорить его.

Сумерки уже сгущались, когда братья вернулись домой.

— Вай, как много ежевики насобирали! Молодцы, можно сварить и варенье, — обрадовалась мать. — А теперь умойтесь и садитесь ужинать, отец придёт сегодня позже. Не будем его ждать.

Ребята так проголодались, что, забыв обо всём на свете, набросились на еду. Но тут дверь веранды отворилась, и вошла тётя Аревик, мать Давида. Лицо у неё было очень встревоженное. Сурен чуть хлебом не подавился, увидев её.

— Угощайся ягодами, Аревик, — сказала соседке мать.

— Не до угощения мне, Вартуш, — ответила та. — Ребята, вы не видели нашего Давида?

— Нет, — ответил Армен и уткнулся в тарелку.

Сурен, перестав жевать, вопросительно глядел на брата, стараясь поймать его взгляд.

— Мы ходили за ежевикой, нас целый день не было дома, — наконец сказал Армен.

— Вся извелась от тревоги, — вздохнула тётя Аревик. — Пойду его искать… Ума не приложу, куда он запропастился. И собаки его что-то нигде не видно. Как сквозь землю провалилась… — И женщина направилась к дверям.

Вартуш сочувственно проводила соседку взглядом.

— Слушай, Армен, давай сходим за Давидом, — улучив момент, когда мать вышла во двор, сказал Сурен.

— Нет, не пойдём. Пусть проведёт там ночь. Будет ему наука — как терять чужие ножи.

— А вдруг на него нападут волки?

— Не болтай глупостей. Волки давно перевелись в наших краях. Завтра, — сказал Армен, сладко потягиваясь и зевая, — с утра пораньше отправимся за ним. А теперь спать, спать…

— Но ведь он пожалуется взрослым, — размышлял вслух Сурен, — скажет, что это мы привязали его на всю ночь к дереву.

— Тогда мы объясним, что играли в Давида Сасунского. Дурачок ведь сам дал себя связать, разве нет? И вообще, не приставай больше ко мне со своими глупыми разговорами.

Был тёплый вечер, и мать постелила мальчикам на веранде. В широко распахнутые окна вливался аромат цветущих роз. Армен сразу же заснул, а Сурен ещё долго прислушивался к голосу тёти Аревик, искавшей сына по всему посёлку: «Э-э-э-эй! Давид! Э-э-эй, Давид!»

— Армен, Армен… — прошептал в темноте Сурен. — Уже спишь? Неужели смог уснуть?.. — недоуменно прошептал он.

Сурен крепко зажмурил глаза, пытаясь тоже уснуть. Напрасно. В его воображении одно видение мгновенно сменялось другим: вот Давид, одинокий и охваченный жутким страхом, стоит, привязанный к дереву… Вот уже к нему подбираются, лязгая зубами, волки… вот он, онемевший от ужаса, смотрит на их оскаленные пасти, на поблёскивающие при лунном свете волчьи глаза. Сурен вдруг почувствовал под ложечкой холодную пустоту, а колени стали ватными, — точно такое же чувство он испытал, когда однажды заглянул в горах в глубокое ущелье. Снова и снова ему представляется Давид, одинокий и брошенный ими в ущелье, и снова волки, и снова… Сурен крутился в постели с боку на бок: вай, скоро наступит утро?.. Но наконец, измученный кошмарами, неожиданно для себя погрузился в тревожный сон.

Среди ночи Сурен вдруг проснулся и с криком: «Волки, волки напали на Давида!» — выскочил в одних трусах и майке во двор и бросился к соседям. Следом за ним, разбуженный криками брата, побежал Армен, но, не посмев войти, остановился у порога, потому что увидел в комнате тётю Аревик, ломающую в горе руки, и множество женщин. Там была и его мать.

— Вай, что ты говоришь, Сурик-джан? Да ты просто это со сна! — сказала мать Армена и Сурена, вскочив со стула. Она тоже вместе с другими соседками всю ночь утешала обезумевшую от горя мать Давида. — Бог мой, да у тебя жар, сынок, лихорадка! — воскликнула Вартуш, пощупав лоб сына.

— Вай, дом мой обрушился! — заголосила тётя Аревик. — Да что вы стоите? Чего ждёте?! Скорей на помощь моему мальчику!

Она подбежала, схватила за плечи плачущего Сурена и стала трясти его изо всех сил.

— Так это вы его повели в лес? Вы его бросили там? Сейчас же веди нас туда! Сейчас же, слышишь!..

— Он… Мы его привязали к дереву. Армен… — сбивчиво пролепетал Сурен, дрожа всем телом.

Но в эту минуту в комнату вошёл отец Давида в окружении других мужчин. Вид у них был мрачный, потому что поиски мальчика не увенчались успехом. Вслед за ними тихо вошёл Армен и стал у порога.

— Левон! Скорей, Давид в лесу! — вскричала при виде мужа тётя Аревик. — Эти негодники Армен и Сурен привязали его к дереву! Идёмте скорей!

Отцу Армена стало стыдно за своего сына. Он подошёл к нему и дал увесистый подзатыльник. Заметив, что все посмотрели на него с осуждением, мальчишка, покраснев, испуганно уставился в пол.

— Ладно, оставь его, — глухо проговорил отец Давида.

— А теперь, паршивец, веди нас к Давиду, — приказал Армену отец.

За горами уже стало розоветь, тонкой прозрачной пеленой стелился над холмами и долиной утренний туман, когда родители Давида, Армен, его отец, ещё несколько соседей и родственников быстро зашагали по просёлочной дороге, ведущей к Лысым горам. Армен шёл позади всех.

— Смотрите, во-он кто-то идёт по дороге! — вдруг заметил отец Давида.

И тут все увидели вдали в утренней дымке одинокую фигурку, идущую навстречу им.

— Смотрите, и собака рядом! — крикнул кто-то. — Да ведь это Давид идёт! Клянусь чем хотите, это Давид со своей собакой.

— Это Давид, мой мальчик! — вскричала, задыхаясь от бега, тётя Аревик. — Вай, да буду я твоей жертвой, сынок! Жив, жив и невредим…

Спустя несколько минут она крепко обнимала Давида, взъерошенного, с осунувшимся лицом и оторванным рукавом, но счастливого. Рядом прыгал от радости пёс Санасар.

— Мама, мама! — говорил Давид, уклоняясь от поцелуев. — Помнишь, как злые пахлеваны Аслан и Какан связали по рукам и ногам Давида Сасунского и бросили в горах? Помнишь, как он разорвал верёвки и освободился, помнишь? Я тоже, как Давид Сасунский, освободился из плена. И знаешь, кто мне помог разорвать верёвки? Санасар! Он зубами дёргал, дёргал за верёвку, а я поднатужился — и разорвал её. Честное слово, не веришь? Спроси Армена и Сурена. Смотри, смотри: даже следы верёвок остались на руках! И ни капельки, ни капельки не боялся, честное слово! А всё потому, что со мной был мой верный Санасар!

Сурен в тот же день слёг в жестокой лихорадке, и его увезли в больницу, потому что к вечеру поднялась высокая температура и он, не переставая, всё время бредил, упоминая каких-то волков, Давида, дерево и ещё о чём-то странном и непонятном.

После того как увезли брата, Армен весь вечер ходил по дому и по двору как неприкаянный, всё у него валилось из рук, он едва дождался прихода матери.

— Мам, ну как Сурик? Лучше ему?

— Слава богу, лучше немного, заснул, — усталым голосом ответила мать. — Но он ещё долго пролежит там. Врач сказал, что его надо серьёзно лечить.

— А от чего же его будут лечить?

— От чего?.. — машинально повторила за Арменом мать. — От чего, говоришь? — И вдруг в упор посмотрела сыну в глаза: — А сам ты не догадываешься?..

Пешком к Давиду Сасунскому

Если бы автобус не остановился…

В это жаркое августовское утро, как только захлопнулась за матерью калитка, Давид лихорадочно стал собираться в дорогу. Он отрезал хлеба и овечьего сыра, налил в пол-литровую бутылку воды, сложил всё это в холщовую сумку и, оставив на столе записку, в которой наскоро нацарапал: «Мама, я пошёл в Ереван, вернусь только к вечеру», вышел из дому. За ним увязалась было его собака, но Давид загнал её снова во двор и приказал:

— Ты останешься дома, Санасар. Понятно?

Пёс, наклонив голову в знак покорности, глянул на мальчика умными, преданными глазами.

«Разве это справедливо, — размышлял мальчик, шагая по улице, — что я ни разу не видел памятника Давиду Сасунскому?» Он не видел памятника даже на картинке! Подумать только, родиться таким же сильным и бесстрашным, как Давид Сасунский, быть таким похожим — сколько раз мама сама говорила ему об этом! — на легендарного народного богатыря, носить его имя и ни разу в жизни не увидеть памятника, который много лет назад поставили герою в Ереване. Где же справедливость? Да и узнал он об этом памятнике недавно — всего лишь несколько дней тому назад. От мамы.

— Мама, а какой был из себя Давид Сасунский? — спросил однажды Давид свою мать, после того как она рассказала ему об одном из бесчисленных подвигов народного героя. — Как я хотел бы увидеть хотя бы его фотокарточку!

— Ишь чего захотел! — рассмеялась мать. — Тогда ведь фотографии и в помине не было. Но моя бабушка рассказывала, какой он был из себя: высокий, богатырского сложения. И знаешь, сынок, у него были точно такие же чёрные кудри и большие глаза, как у тебя. — Потом вдруг, словно вспомнив что-то очень важное, воскликнула: — Вай, совсем запамятовала! Надо же такое! Ведь в Ереване на привокзальной площади стоит памятник Давиду Сасунскому — он верхом на своём коне и с мечом в руке. Да, да, сынок, я видела сама этот памятник, когда ездила туда к тёте Марго в гости. Ты его тоже обязательно увидишь. Отец часто ездит в Ереван по своим служебным делам, я попрошу его как-нибудь взять и тебя. Тогда ты своими глазами увидишь этот замечательный памятник — стоит посередине бассейна скала, а на этой скале верхом на вздыбленном коне Давид Сасунский с огромным мечом в руке.

И вчера утром, когда отец собирался в очередную командировку в Ереван, мать попросила:

— Левон, может, ты заберёшь с собой и Давида, а?

— А зачем?

— Понимаешь, он ни разу не был в Ереване. Надо показать мальчику город, а главное — памятник Давиду Сасунскому. Он просто бредит им.

— Правда, папа, возьми и меня с собой. Ну, пожалуйста, прошу тебя, возьми меня с собой в Ереван!

— Нет, Давид-джан, не смогу. Дел у меня там по горло, и я буду очень и очень занят. Понимаешь, сынок, некогда мне будет показывать тебе город и его музеи. Мы поедем туда осенью, на октябрьские праздники. Я, мама и ты. И остановимся у тёти Марго, маминой сестры, что гостила у нас прошлым летом. Она уже давно ждёт нас к себе в гости. А сейчас, сынок, мне будет очень неудобно: я ведь буду жить в гостинице вместе со своим сослуживцем. Да и еду я туда всего на два дня.

И несмотря на просьбы Давида и его матери, отец уехал вчера в Ереван без него… «Раз так, — решил втихомолку Давид, — я сам, один отправлюсь в Ереван. Я знаю туда дорогу. Пешком дойду туда». Он слышал, взрослые часто при нем говорили, что до Еревана рукой подать.

Давид вышел за пределы посёлка. Солнце стояло уже высоко над горами. Оно было белое-белое, даже глазам стало больно смотреть на него. И ни единого облачка на небе. «Значит, день будет жаркий», — решил Давид. Он порадовался, что надел серую полотняную кепчонку.

Тут, в низине, главная асфальтированная дорога, что проложена посередине посёлка, выбегает в долину, затем раздваивается. У самой развилки дорог он увидел невысокий столб с дорожными указателями. Но и без этих голубых стрелок он знал, что, которая пошире, ведёт к Еревану. Давид посмотрел в сторону посёлка, прислушался, однако он ушёл достаточно далеко, и сюда никакие звуки из посёлка не доносились. Как ни напрягай слух, ничего не услышишь. Даже лая собак. В неподвижном знойном воздухе стоял неумолчный звон кузнечиков и разных других насекомых.

Внезапно из гущи высокой, иссохшей добела придорожной травы выпорхнула какая-то серая птица и исчезла высоко в синеве неба. От неожиданности Давид шарахнулся в сторону. Он потянул носом — пахло сухим чабрецом, чем-то ещё приятным — и снова посмотрел на видневшиеся вдали крыши домов, прятавшихся от зноя в густой зелени фруктовых садов. «Если мама и хватится меня, то лишь к вечеру, конечно, когда вернётся с птицефермы», — подумал он и быстро зашагал по асфальту.

Едва он подумал об этом, как услышал шум приближающейся со стороны посёлка машины. Неужели его уже хватились? Он кубарем скатился в придорожный ров, спрятался в высокой и пыльной, пахнувшей сеном траве. Но машина не останавливаясь промчалась мимо. Пронесло! Давид встал, с облегчением вздохнул и поглядел машине вслед.

Легко сказать — пойти пешком в Ереван. Не так-то это просто оказалось на деле. Вот уже два часа он шагает по такой жаре, а дороге всё нет конца. Сверху нещадно палит солнце, а внизу, под ногами, раскалённый асфальт. Изредка мимо проносятся грузовики и переполненные пассажирами рейсовые автобусы. Но хоть бы одна машина остановилась! Правда, он ни разу и не догадался поднять руку.

Зной усилился. Давид облизал сухие губы и оглядел из-под руки местность. Кругом, насколько хватало глаз, зеленели виноградники. Горы уже синели где-то далеко позади. Справа и слева от дороги, под прямым углом к ней тянулись ряды виноградных лоз.

Внезапно Давид почувствовал страшную жажду. Он достал из сумки бутылку с водой и сделал несколько жадных глотков. Вода оказалась тёплая-тёплая. Противно стало пить. Он отёр рукавом пот с лица… Может, поесть? Но только не тут на солнцепёке. И он перепрыгнул через ров, заросший чертополохом и всякими другими сорняками.

Тут, в тени виноградных лоз, обвивавших бетонные столбы, веяло приятной прохладой. Из гущи виноградных листьев аппетитно выглядывали крутые гроздья чёрного винограда, подёрнутого тончайшей жемчужной пылью. И вдруг ему очень захотелось винограда с сыром и хлебом.

Не успел он доесть хлеб с сыром и виноградом, как вдруг где-то справа от него послышался громкий, заливистый лай собаки. Через несколько минут из-за гущи спутанных виноградных лоз выскочил огромный волкодав и кинулся к нему. Сердце у мальчика неистово забилось от страха, но он не растерялся: схватил с земли камень и бросил в собаку. Он понял, что попал в неё, так как волкодав, дико взвизгнув от боли, исчез в винограднике так же неожиданно, как и появился. Давид тревожно оглянулся, пытаясь унять бешено стучавшее сердце. Однако через пять минут снова раздался лай, и уже не одной собаки, а целой своры. Давиду стало страшно, но он лихорадочно стал искать глазами: чем бы защититься? У самой обочины дороги лежал большой, увесистый камень. Он перепрыгнул через ров и обеими руками поднял кусок гранита.

Лай приближался всё ближе и ближе, и вот уже свора собак, скалясь, окружила Давида. Он обеими руками высоко поднял камень и, держа его наготове, всякий раз, когда к нему подступал близко какой-нибудь из разъярённых псов, замахивался им, делая вид, что вот-вот бросит в него.

— Эй! Кто там залез в виноградник? — услышал Давид голос приближающегося сторожа. — Вылезай скорей, не то собаки разорвут на части!

В это же самое время по дороге мимо него проехал автобус, но Давид даже не оглянулся. Он только успевал отпугивать камнем то одну собаку, то другую. Краем глаза Давид заметил, что автобус, отъехав метров десять, остановился. Из него выскочил высокий человек. «Наверное, водитель», — успел подумать Давид. С ломиком в руке он бежал на помощь к мальчику. Вслед за высоким человеком из автобуса вышли несколько пассажиров, все они бежали к Давиду, на ходу поднимая с земли камни.

— Беги к автобусу, мальчик! — крикнул высокий, подбежав к Давиду. — Беги скорее к автобусу! Я с ними справлюсь!

Давид бросился бежать, однако, отбежав несколько метров, остановился, тяжело дыша. Оглянулся назад на высокого. Тот, замахиваясь ломиком, отгонял от себя собак. Мальчик, словно загипнотизированный, смотрел на высокого — страшно было подумать, что было бы с ним, если бы автобус не остановился… Только теперь он понял, что одному было бы не справиться.

— Беги сюда, мальчик, сюда! — кричали сгрудившиеся у автобуса остальные пассажиры.

— Эй! — крикнул появившийся сторож. — Не трогайте собак! Не трогайте совхозных собак! Я их сам уйму!

И сторож стал окриками и палкой отгонять собак, а те, услышав голос своего хозяина, начали успокаиваться и одна за другой исчезли в винограднике. Через несколько минут, что-то недовольно бурча под нос, ушёл и сам сторож.

Симон, Амо и красноносый пассажир

— Амо, может, ты сядешь за руль? — спросил высокий своего напарника, коренастого человека с грустными глазами и короткими чёрными усами, когда пассажиры вошли в автобус и уселись по своим местам.

— А ты что, уже устал?

— Устать-то не очень устал, а вот попить воды и познакомиться с этим мальцом поближе охота. — При этих словах высокий положил свою огромную руку на голову Давида и добродушно улыбнулся ему.

— Ну, раз так, Симон, тогда я поведу машину. — Амо как-то странно крякнул, провёл рукой по усам и сел на водительское место. Давид посмотрел на его жёлтую футболку: она вся взмокла от пота и прилипла местами к спине. Амо включил зажигание, мотор заработал.

— Так куда же ты путь держишь по такой жаре? — спросил Симон, присев перед мальчиком на корточки, так как с высоты своего роста он видел лишь полотняную кепчонку Давида да кудри, выбившиеся из-под неё.

— В Ереван.

— Клянусь вот этой прекрасной дорогой, — при этих словах Симон энергично постучал по асфальту, — ты поступаешь правильно, что едешь в Ереван! Это замечательный город! Забирайся скорей в автобус: мы тоже едем туда.

Давид вскарабкался в автобус, вслед за ним — Симон.

— Садись вот тут, на переднее место, рядом со мной, — сказал Симон, усаживая мальчика на переднее сиденье у окна.

Машина тронулась. Окна и люки в крыше автобуса были открыты, и ветер, врывавшийся в салон машины, приятно обдувал разгорячённые от жары лица пассажиров.

— Очень испугался собак? — спросил Симон, улыбаясь. Давид заметил между его крепкими зубами небольшой просвет. — Небось и сейчас ещё у тебя поджилки трясутся от страха? А?

— У меня? — Мальчик возбуждённо вскочил с места. — Да я никогда ничего не боюсь — как Давид Сасунский!

— Вот как! Что ж, правильно, настоящий мужчина никогда и ничего не должен бояться. А как тебя зовут?

— Давид. Мама меня назвала так в честь Давида Сасунского.

— Товарищи! — Симон обернулся назад к пассажирам. — Все слышали эту замечательную новость? Этого мальчика назвали Давидом в честь Давида Сасунского!

Пассажиры заулыбались. Раздались голоса:

— Правильно сделали — хорошее имя!

— Нынче многих так зовут!

— Вот и дождались наконец, что на армянской земле родился новый богатырь! Этот тост — за нового Давида! — воскликнул пассажир с красным как перец носом и отпил глоток из бурдюка, что лежал у негр на коленях. — Аминь!

Все засмеялись.

— А сколько тебе лет? — спросил Симон у Давида, когда все умолкли.

— Восемь с половиной.

— Смотри-ка, а я-то думал, больше — лет двенадцать.

— Что ж тут удивительного! Я родился крупным и сильным, как Давид Сасунский! — гордо сказал Давид. — И даже похожим на него, поэтому мама и назвала меня его именем.

С секунду Симон внимательно разглядывал мальчика долгим, изучающим взглядом, потом неожиданно вскричал:

— Братцы, а он и впрямь новый Давид! Клянусь своим двухметровым ростом, ты как две капли воды похож на Давида Сасунского! У него тоже румянец был во всю щёку и такие же глазищи, как у тебя. И такая же шапка чёрных кудрей!

Слова Симона вызвали у пассажиров весёлый смех. Мальчик же благодарно посмотрел на великана — тот говорил очень серьёзно, без улыбки.

— Хочешь пить? — спросил Симон, достав из сумки большой термос.

— Очень.

Симон наполнил пластмассовую крышку водой из термоса и протянул Давиду. Мальчик с жадностью выпил: вода была ледяная, словно из родника.

— Вкусная? — спросил Симон.

— Да, очень.

— Ещё бы! Это же ереванская! Самая вкусная вода в мире! Я только её и пью всё время. Не веришь? — спросил Симон, заметив, что по лицу мальчика пробежала недоверчивая улыбка. — Вот, видишь? — Он показал на термос. — У меня два таких термоса. Когда я выезжаю из Еревана в рейс, я наполняю их ереванской водой. Один выпиваю по дороге из Еревана, другой — когда возвращаюсь туда. — Он наполнил водой пластмассовый стакан и выпил залпом.

— Дай и мне попить, Симон, — попросил Амо, не спуская глаз с убегавшей вдаль дороги.

Симон наполнил стакан, встал с места и подал воду Амо. Тот, всё так же не отрывая меланхоличного взгляда от асфальтовой ленты, выпил. Потом тыльной стороной ладони вытер рот и усы.

— А ты думаешь, почему я такой высокий? — спросил Симон мальчика, беря протянутый пустой стакан. — Не знаешь? — Симон с лукавой улыбкой поглядел на Давида. Тот покачал головой. — Потому что с детства пью только ереванскую воду.

— И никогда, никогда не пьёте ничего другого? — Давид с сомнением поглядел на Симона.

— Ни-ко-гда!

— Даже вина?

Давид смотрел на Симона во все глаза, не зная, верить его словам или нет.

— Даже вина. Если бы я пил вино, я был бы такого же роста, как вон тот дядька, что сидит слева от нас в третьем ряду. Видишь? Во-он тот, — сказал Симон, показывая на человека с красным как перец носом и бурдюком на коленях.

Давид повернул голову и увидел круглолицего плотного человека лет пятидесяти пяти или шестидесяти, с красным большим носом и чёрными усами, который в эту минуту отпивал из кожаного бурдюка с вином. Сделав долгий глоток, он вытер губы и опустил бурдюк на колени.

— Это я выпил за здоровье своего сына, к которому я еду на свадьбу! — сказал он и весело подмигнул Давиду.

— А что, он очень маленького роста? — тихо спросил Давид, повернувшись к Симону.

— Чуть выше тебя. Когда доедем до места, увидишь сам. Видишь ли, он всю жизнь пьёт одно только вино и поэтому не вышел ростом. На всю жизнь остался маленьким.

— Правда? И только из-за того, что пьёт вино?

— Клянусь вот этой чудодейственной ереванской водой!

— Послушай, не морочь ты мальчишке голову, — сказал вдруг Амо, на секунду обернувшись к своему напарнику.

— Это я морочу ему голову? Я не голову ему морочу, а просвещаю. А кстати, кроме шуток, Амо, если бы ты никогда не пил вина, может, ты вырос бы с меня ростом тоже.

Амо ничего не ответил, лишь махнул на Симона рукой: мол, что с тобой говорить.

«Чокнутый, что ли, этот Симон? — подумал Давид. — Ну, если не чокнутый, то всё-таки странный он какой-то. Ну и пусть! Зато с ним очень весело». Некоторое время в автобусе царило молчание. Кое-кто даже дремал, свесив голову на грудь.

Давид посмотрел в окно. Дорога шла вверх между густыми садами, а дальше — опять сады и сады. За ними мальчик разглядел вдали жёлтые и зелёные квадраты каких-то посевов.

— Послушай, — спросил вдруг Симон мальчика, — а к кому ты едешь? У тебя есть где остановиться в Ереване?

— Да, я еду к тёте Марго, маминой сестре. Она живёт рядом с железнодорожным вокзалом.

Опять помолчали.

— А что это ты вдруг решил отправиться в Ереван? — спросил Симон. — Родители послали?

— Повидать Давида Сасунского.

— Смотри-ка, а я и не знал, что он живёт в Ереване! — воскликнул Симон.

Пассажиры — те, кто прислушивался к разговору Симона и Давида, — громко рассмеялись.

— Да не его самого, а памятник ему, что стоит на привокзальной площади.

— Ты что ж, собирался дойти до него пешком? — Симон, присвистнув, уставился на мальчика во все глаза.

— А что? Давид Сасунский не такие ещё расстояния проходил пешком. А я тоже, как и он, очень выносливый.

— Клянусь своими крепкими зубами, что не сходятся вот тут, — Симон постучал указательным пальцем себе по передним зубам, — и ты дошёл бы до Еревана пешком!

— А собак, Давид-джан, — подала вдруг голос пожилая женщина в набивной шёлковой косынке, сидевшая прямо за ними во втором ряду, — собак ты действительно не испугался?

— Если честно, — Давид потупился, — конечно, я испугался немножко. Но я знал, что, если продержусь какое-то время, либо сторож прибежит, либо машина какая-нибудь остановится…

— Клянусь вот этими самыми руками, — прервал мальчика Симон, воздев свои ручищи, — без которых я не мог бы и дня прожить, что Давид нисколько не испугался сторожевых псов! Он просто не хочет хвастать. — И великан при этих словах посмотрел на мальчика с неподдельным восхищением.

— Вообще-то, это правда: я не испугался их, — обрадованно согласился Давид, начисто забыв пережитый недавно страх. — И не заплакал. — Что было чистейшей правдой: Давид никогда не плакал. Во всяком случае, старался не плакать.

— Молодец, сынок, молодец, — похвалила Давида женщина в набивной шёлковой косынке. Она ласково улыбнулась мальчику.

— А теперь я пью за нового Давида, который не испугался злых собак! — воскликнул вдруг пассажир с красным как перец носом и, приподняв с колен бурдюк с вином, сделал большой глоток.

Дорога слегка поднималась в гору. Хотя солнце было уже давно не в зените, в нагретом автобусе стало ещё жарче.

— Эй, Амо-джан! — вдруг крикнул со своего места пассажир с бурдюком. — Послушай, Амо-джан, видишь слева впереди густые красивые кусты? Останови-ка, сынок, возле них свою арбу!

— Опять? Не останавливай, Амо-джан, — запротестовала сидевшая рядом с ним старуха с большой корзиной на коленях. — Так мы только к ночи доберёмся до Еревана, — продолжала возмущаться старуха, — если из-за этого пьяницы будем то и дело останавливаться в пути!

— Да какой же он пьяница, если всё время говорит тосты, — возразил старухе Симон. — Он ведь каждый раз пьёт за чьё-нибудь здоровье.

— Послушайте, а где вы видели армянина, который безо всякого повода напивается! — крикнул человек в круглой, как блин, кепке. — У доброго армянина всегда найдётся что сказать, прежде чем он сделает глоток вина!

— Да отнимите у него бурдюк с вином! — крикнула с задних рядов какая-то женщина.

Но пассажир с красным как перец носом уже поднялся с места и теперь, держась за спинки кресел, пробирался к выходу. На лице у него было написано крайнее нетерпение, глаза с тревогой бегали по сторонам. Давид заметил, что он и в самом деле очень маленького роста.

— Ладно, Амо, — добродушно смеясь, сказал своему напарнику Симон, — останови. Только это уже в последний раз, отец. Мы ведь и так опаздываем, а тут из-за тебя всё время приходится останавливаться.

Амо, резко притормозив, остановил автобус, и Давид увидел, что старик, выйдя из машины, быстро-быстро засеменил к кустам, за которыми он на несколько минут исчез.

Пассажиры продолжали громко возмущаться:

— Ещё бы: всю дорогу он посасывает из бурдюка!

— Отнять у него вино!

— Этак он привезёт сыну на свадьбу пустой бурдюк!

— На этот счёт вы можете не беспокоиться, — сказал Симон, — в багажнике автобуса у него лежат ещё два бурдюка с вином.

Когда старик поднялся в автобус, мальчик заметил, что выражение нетерпения сменилось на его лице прежней весёлостью.

— Вай, какое облегчение! — сказал он, сев на своё место.

— Стыда у тебя нет, вот что я тебе скажу! — напустилась на него старуха с корзиной на коленях. Она осторожно придерживала корзину, покуда хозяин бурдюка протискивался к своему месту у окна.

Давид ещё раньше заметил, что старуха во время поездки то и дело приподнимала край платка, которым была накрыта корзина, и украдкой заглядывала туда.

А пассажир с красным как перец носом между тем уселся на своё место, приподнял бурдюк и крикнул:

— За самых хороших водителей на свете! Симон, Амо, ваше здоровье, ребята! — и на несколько минут приложился к отверстию бурдюка.

— Опять за своё взялся? — возмутился кто-то из пассажиров.

В это время машину неожиданно сильно тряхнуло (дорога пошла плохая), и раздался испуганный поросячий визг. Все недоуменно переглянулись. Только старуха с беспокойством обхватила свою корзину руками.

— Эй, кто там везёт поросёнка? — Симон встал с места и оглядел всех пассажиров. — Я ведь предупреждал, что провоз домашних животных на автобусах запрещён! Эй, признавайтесь: что там хрюкнуло?

— Да кому же хрюкать тут, как не ему, — возмущённо сказала старуха, метнув сердитый взгляд на своего соседа. — Когда столько пьёшь, немудрено и в свинью превратиться.

— Я хрюкнул? — вытаращил на неё глаза пассажир с бурдюком. — А может, твой поросёнок, которого ты спрятала в корзине?

— В корзине я везу виноград своей дочери.

— Ладно, хватит вам переругиваться, — примирительно сказал Симон. — Вы лучше взгляните за окно: мы сейчас проезжаем по самой плодородной местности Армении.

Пассажиры все стали смотреть в окно. И Давид тоже; его внимание привлекли деревья, мимо которых в эту минуту проезжал автобус: на них краснели не то яблоки, не то персики.

— Дядя Симон, — спросил Давид, — что это на деревьях, яблоки или персики?

— Это персики. А знаешь, в этой долине растут самые вкусные персики в мире.

— Правда? — спросил Давид и посмотрел на деревья.

— Святая правда. И знаешь почему?

— Почему?

— Потому что растут они на самой вкусной земле в мире!

— За самую вкусную землю в мире! — громко провозгласил тост пассажир с красным как перец носом и отпил вина из бурдюка. — Аминь!

Старуха с отвращением отодвинулась от него. Остальные рассмеялись, оглянувшись на красноносого балагура.

— Слушай, Симон, — бросил через плечо Амо, — ври, да знай меру.

— Вай, не веришь? — Симон весь подался вперёд. — Да я сам, своими глазами видел, как один репатриированный армянин, едва спустившись по трапу самолёта, со всех ног кинулся к ближайшей клумбе с цветами и ну выгребать пригоршнями землю из-под цветов да запихивать себе в рот…

Тут пассажиры разразились таким громким смехом, что Симон вынужден был умолкнуть.

— Вот заливает! — крикнул кто-то.

— А что значит «репатриированный армянин»? — спросил Давид, когда пассажиры несколько поуспокоились.

— Не знаешь, что значит «репатриированный армянин»? — Симон на секунду задумался. — Ну как тебе получше объяснить? Репатриированный армянин — это армянин, который всю свою жизнь живёт за границей, на чужбине, и вдруг на него нападает такая тоска по Армении, такая зелёная тоска, что в один прекрасный день он бросает всё на свете, сломя голову мчится в аэропорт, покупает билет, садится в самолёт и летит сюда, на родину! Ну так вот — я сам однажды в аэропорту видел, как один такой репатриированный армянин, спустившись по трапу, бросился к клумбе и стал уписывать за обе щеки землю из-под цветов. Служитель аэропорта, заметив такое безобразие, кинулся к этому самому армянину, схватил его за полу пиджака. «Эй, мистер, перестаньте трескать землю! — закричал он. — Сейчас же перестаньте! Так можно всю армянскую землю слопать, не на чем будет виноград и персики сажать! Тут вас много приезжает, и на всех не напасёшься земли! Ведь и так одни горы да скалы остались!» А тот репатриант слушает да наворачивает землю. Ну насилу оторвали его от этой клумбы, прямо-таки за уши оттащили…

Пассажиры все подались вперёд, слушая рассказ Симона. Лица одних выражали откровенное недоверие, другие слушали вполне серьёзно. А Давид, разинув рот, ловил каждое слово Симона. В жизни своей он не встречал такого чудно́го человека. И ему всё больше и больше нравился великан. Очень он уж был занятный человек!

— Не слушай его, мальчик, — сказала, смеясь, тётка в набивной косынке. — Всё это — одни выдумки! Ну, может, взял человек горсть родной земли, чтобы поцеловать её, — такое я и сама видела не раз. А то надо же придумать: ел землю! Да кто же этому поверит? — Она пожала плечами и рассмеялась, оглянувшись на остальных пассажиров.

— Вай, не верите, значит, мне? — Симон немножко привстал с места, повернулся лицом к пассажирам. — Так ведь, братцы, земля-то армянская, а стало быть, и самая вкусная на свете! Чего же тут ещё удивляться, что наголодавшиеся по ней армяне её едят. — Новый взрыв смеха прервал речь Симона. — Вот что, Давид-джан, — повернулся Симон к мальчику, — пусть они мне не верят, пусть. В конце концов, это их дело — верить мне или нет, но ты-то мне веришь, что этот приезжий армянин при мне лопал нашу землю? А? Веришь мне? Да любой из нас вёл бы себя точно так же, если бы столько лет прожил на чужбине.

— Я тебе верю, — ответил Давид.

— А что, всякое бывает на свете, — сказал серьёзно пассажир лет сорока в полосатой рубашке. Это были первые слова, произнесённые им за всю поездку.

— Да её, нашу землю, некоторые даже посылают своим больным родственникам за границу, — вдохновенно продолжал Симон, видя такую поддержку со стороны пассажиров. — Как съедят её, так эти больные заграничные армяне сейчас же встают с постели. Всю хворь как рукой снимает! Вай, не верите мне? Клянусь сорок пятым номером своей ноги!

Все рассмеялись. И Давид тоже. «Не поймёшь, шутит этот Симон, — подумал он, — или говорит серьёзно».

— Эй, Амо! Так, что ли, тебя зовут? — крикнул с четвёртого ряда мужчина в круглой, как блин, кепке. — Долго твой напарник будет нам голову морочить своими россказнями?

— Да уж коли он завёлся, теперь до самого Еревана не замолчит! — ответил Амо, не оборачиваясь. — Это он, чтобы я не заснул за рулём, болтает что в голову придёт. А то по такой жаре недолго и задремать за рулём.

— Амо-джан! — крикнул вдруг, приподнявшись с места, пассажир с бурдюком. — Амо-джан, если будем проезжать мимо каких-нибудь симпатичных кустов, останови свою арбу, сынок! — Давид обернулся на его голос и увидел, что бурдюк с вином сморщился и уже заметно уменьшился в размерах, нос же старика ещё больше покраснел.

— Опять «останови»! — раздался чей-то возмущённый голос.

— Не останавливай, Амо! — сердито сказала старуха с корзиной на коленях. — Дотерпит до Еревана, ничего ему не сделается.

— Ладно, Амо, останови, — сказал Симон. — Не порть человеку жизнь. А то, глядишь, не выдержит и прямо тут, в машине, и случится с ним грех.

— И поделом ему будет, — буркнула старуха и пронзила своего соседа злым взглядом. Она хотела ещё что-то сказать, но громкий хохот пассажиров, вызванный словами Симона, помешал ей.

— Где тут остановишься, — не оборачиваясь крикнул Амо, — когда кругом одни только поля и бахчи!

— А во-он впереди, рядом с дорогой, стоит какая-то будка! — сказал Симон. — Это, кажется, как раз то, что ему нужно. Останови-ка автобус возле неё.

Едва Амо остановил автобус, как красноносый пассажир, кинув бурдюк на сиденье, ринулся к выходу. Спотыкаясь и покачиваясь, он побежал, перепрыгивая через огромные полосатые арбузы и жёлтые дыни, прямо к покосившейся деревянной будке. Давид, вытянув шею, следил за ним, как, впрочем, и все остальные пассажиры. Красноносый балагур, добежав до будки, толкнул ногой дверцу и исчез за ней — и тут же как ошпаренный выскочил, держась за штаны, словно его ужалила спрятавшаяся там змея. Вслед за красноносым с лаем выскочила большая чёрная собака и кинулась за ним, а через минуту из-за будки выбежал и мужчина в папахе, с палкой в руке. Это оказался сторож. «Больше места не нашёл, негодяй!» — заорал он, потрясая в воздухе своей палкой. Глядя на него, в автобусе все покатились со смеху, даже Амо, лицо которого всю дорогу не покидало серьёзное, меланхоличное выражение.

— Вай, чуть не угодил в пасть этой зверюге, — трясясь от страха, пробормотал старик, влезая в автобус. На его бледном лице теперь по-прежнему краснел только нос.

— А что, отец, разве это оказалось не то, что тебе нужно? — справившись с приступом смеха, спросил Симон.

— Не знаю, сынок, что это за будка, — ответил старик, к которому уже вернулось чувство юмора, — да только не та, что мне нужна.

— Ха-ха! Да ведь он угодил в сторожевую будку! — весело крикнул мужчина в круглой, как блин, кепке.

Иногда и машину жаль, хоть она и не живая тварь

Дорога стала круто подниматься в гору, и машина медленно полезла вверх, с трудом преодолевая подъём. Мотор вдруг стал подвывать, издавая какие-то странные жалобные всхлипы.

— Дядя Симон, — спросил Давид своего нового друга, — наверное, машине сейчас трудно, да?

— Конечно, трудно. Тут, наверху, разрежённый воздух, вот ей и дышится тяжело: не хватает кислорода. Пожалуй, ей надо помочь. Эй, Амо! Слышишь, как трудно приходится нашей старушке? Останови-ка, а? Давай попросим пассажиров пройтись вверх пешком.

Все, умолкнув, прислушались: сердце у машины и в самом деле работало натужно, с перебоями. Амо остановил автобус, и все пассажиры вышли и отправились в гору пешком. Веяло горной прохладой, вдали в закатных лучах солнца виднелась снежная шапка Арарата. Давид, держась за руку Симона, шагал вместе со всеми за ползущей вверх машиной.

Скоро автобус достиг перевала, а спустя двадцать минут подошли и пассажиры. В хвосте плелась старуха в тёмном платке, а впереди неё — весельчак с красным как перец носом.

— Небось устала, мамаша? — снова принялся балагурить Симон. — А каково было бы машине всех вас тащить в гору?

— Э-э, что там говорить, сынок, — сказала старуха, тяжело отдуваясь. — Конечно, жалко её, хоть и не живая тварь. — Отдышавшись, она с озабоченным видом подошла к автобусу, дёрнула ручку дверцы и… тут же испуганно отпрянула назад: из машины с весёлым хрюканьем вывалился розовый поросёнок — морда вся перепачкана в красном вине, глаза косят. Шлёпнувшись на землю, поросёнок с трудом встал на ноги и, радостно повизгивая и шатаясь из стороны в сторону, пошёл куда глаза глядят.

— Вай, да эта свинья, кажется, вылакала всё моё вино! — первым опомнился хозяин бурдюка. — Господи, она, наверно, ничего мне не оставила!

— Чей это поросёнок? — еле сдерживая смех, спросил Амо, открывая дверцу водительской кабины. — Мы же предупреждали: возить домашних животных в пассажирском автобусе запрещено!

— Мой, мой! — запричитала старуха в тёмном платке. — Везу дочке в подарок! Вай, так я и знала, что он вылезет из корзины. Чтоб ему провалиться в землю!

Все покатывались с хохоту, глядя на пьяного поросёнка, беззаботно машущего колечком закрученного хвостика.

— Да вы поглядите, поглядите на него, как его шатает! Ха-ха-ха! Совсем окосел, бедняга!

— Нализался так, что еле на ногах стоит!

— А что вы удивляетесь? — спросил мужчина в полосатой рубашке. — Я читал: свинья — это единственное животное, которое по доброй воле пьёт спиртное. Это было напечатано на страницах «Недели».

— Всю дорогу не давала мне житья, а сама, оказывается, незаконно везла в корзине пьяницу поросёнка! — весело напустился на старуху старик с красным как перец носом.

— А ты лучше помалкивай, — огрызнулась старуха. — Рядом с таким выпивохой, как ты, самая добропорядочная свинья и то станет пьяницей.

— Дурной пример заразителен, ха-ха-ха! Это уж точно, отец, — расхохотался Симон.

Наконец подвыпившего поросёнка водворили в корзину, и автобус тронулся в путь. Дорога теперь шла под гору, и машина больше жалобно не стонала. Но старуха в тёмном платке ещё долго не успокаивалась: она то и дело отвешивала тумаки пьяному поросёнку, сердито при этом приговаривая:

— Какой срам! Везу в подарок пьяного поросёнка. Что люди скажут, а? Вай, чтоб провалиться тебе в землю! — И старуха шлёпнула поросёнка по розовой спине. В ответ раздался добродушный визг.

— Что скажут люди? — рассмеялся Симон. — Скажут: свинья всегда останется свиньёй! Что с неё взять!

Встреча с Давидом Сасунским

Жёлтое, как круглая дыня, солнце опускалось за город, когда они въехали в Ереван. Давид припал к окну и не отрываясь смотрел по сторонам — тут всё ему было в диковинку: и огромное множество людей на улице, и потоки автомашин, и многоэтажные дома — всё-всё. Утомлённые дорогой пассажиры молча глазели по сторонам.

Спустя десять или пятнадцать минут Амо остановил автобус на одной из стоянок ереванского автовокзала.

— Погоди-ка, — задержал Давида Симон, когда тот собрался было выйти вслед за последними пассажирами из автобуса. — А где живёт эта твоя тётя Марго, знаешь?

Амо, который всё ещё сидел на водительском месте, тоже посмотрел на мальчика вопросительно. Он большим клетчатым платком вытирал пот с лица и шеи.

— Я же говорил: рядом с привокзальной площадью — там, где стоит памятник Давиду Сасунскому.

— А как туда пойти, знаешь? — спросил Амо.

— Вай, разве ты не знаешь, что он в первый раз приехал в Ереван? Откуда же ему знать, как туда добираться? — спросил Симон.

— А вы мне объясните, и я дойду, — сказал Давид.

— Туда надо ехать, а не идти, — сказал Амо, пряча в карман платок. — Это во-первых, а во-вторых, деньги у тебя есть на транспорт?

— Конечно, вот! — Давид сунул руку в карман и достал горсть мелочи: среди множества медяков блеснуло несколько серебряных монет.

Симон задумчиво поглядел на Давида, почесал в затылке, потом вдруг сказал Амо:

— А что, если я свезу парнишку к его тётке на нашей колымаге?

— А диспетчер? — Амо с сомнением посмотрел на своего напарника. — Он же будет рвать и метать.

— А ты придумай, что ему сказать. Ну скажи, что у меня сын родился, что ли, и я должен был срочно поехать в родильный дом, или что-нибудь ещё. Ну придумай сам, что ему сказать, ладно? А я мигом обернусь туда и обратно.

Давид стоял и слушал их, с надеждой поглядывая большими глазами на своих новых друзей. Амо посмотрел на мальчика, потом вдруг улыбнулся ему и согласно махнул рукой.

— Ладно, давай. Только по-быстрому.

Пустой автобус громыхал в этот предвечерний час по людным улицам Еревана. Давид только и успевал вертеть головой то вправо, то влево: столько кругом было для него интересного!

Наконец Симон остановил автобус на привокзальной площади, у края тротуара.

— Вот, вот Давид Сасунский! — взволнованно воскликнул мальчик, вскочив с места и показывая рукой на памятник, стоящий посередине бассейна. За памятником возвышалось красивое здание железнодорожного вокзала с гербом Армении на башне. — Я его сразу узнал — это он!

Давид с немым восхищением смотрел на богатыря, сидящего на своём коне, о котором народ сложил столько легенд. Густая грива коня развевалась по ветру, ноздри широко раздуты, высоко подняты передние ноги, словно конь вот-вот оторвётся от скалы и умчит Давида Сасунского на новый ратный подвиг во славу своего отечества. Мальчик и не помнил, сколько времени он стоял неподвижно, не в силах оторвать восхищённого взгляда от громадного памятника, как вдруг он почувствовал на своём плече руку Симона.

— Ну как, нравится?

— Очень…

— Ну вот, твоя мечта и сбылась: ты своими собственными глазами увидел Давида Сасунского. А теперь вылезай скорей из автобуса — мне надо спешить назад, на автовокзал. Амо, наверное, совсем заждался меня. — Давид открыл дверцу. — Постой, а адрес своей тётки ты знаешь?

— Да, — соврал Давид. Ему не хотелось задерживать Симона дольше, хотя расставаться с ним ему было очень и очень жаль. — Она тут рядом с вокзалом живёт.

«Пусть едет, — подумал он, — а то Амо его ждёт не дождётся на автовокзале. А я кого-нибудь спрошу, и мне покажут дом тёти Марго».

— Ну тогда будь здоров, Давид! Удачи тебе!

— И вам тоже! Спасибо за всё, дядя Симон!

Когда автобус огибал площадь, Симон высунулся из окна кабины и приветственно махнул Давиду рукой. Мальчик тоже помахал ему рукой и смотрел вслед автобусу до тех пор, пока машина не исчезла за поворотом; потом он, сунув руки в карманы, двинулся к бассейну, у которого стояло несколько человек. «Наверное, тоже приезжие», — подумал мальчик. Потому что люди эти стояли и любовались статуей Давида Сасунского и о чём-то между собой горячо спорили. Давид тоже стал у края бассейна и принялся внимательно рассматривать памятник. Так вот каким был человек, совершивший столько славных подвигов! Богатырь, он защищал слабых и обездоленных и наказывал жестоких и несправедливых. Мальчик, словно его пригвоздили к земле, стоял и всё смотрел, смотрел на легендарного героя… Давид не заметил, как погас день и зажглись уличные фонари, не заметил, как на здании вокзала вспыхнула неоновая надпись «Ереван», осветив над ним герб Армении.

Давид вдруг почувствовал, что он проголодался. Мальчик пересёк площадь и подошёл к лоточнику, торговавшему горячими пирожками с мясом. Давид купил два пирожка, стал рядом и начал есть.

— Дядя, — спросил Давид у лоточника, — не знаете, где тут дом Погосян Марго?

— Дом Погосян Марго? А кем она тебе приходится?

— Это моя тётя.

— Твоя тётя? А на какой улице она живёт?

— Она живёт тут недалеко, рядом с вокзалом.

— Так, стало быть, ты не знаешь ни улицы, ни номера её дома?

— Нет. А зачем? У нас в посёлке все друг друга и так знают. А вы не знаете тут всех?

— У вас в посёлке? — Лоточник вытаращил на него глаза. — Ты, значит, приезжий? — Давид кивнул. Лоточник с секунду рассматривал мальчика, потом оглянулся по сторонам, ища милиционера. Но тут к нему подошёл покупатель и отвлёк его внимание от мальчика. Давид отошёл от лотка.

Он остановил ещё нескольких прохожих, но так никто ему и не показал дом тёти Марго. Прохожие, недоуменно окидывая его взглядом, только пожимали плечами.

Вокзальные часы показывали ровно десять. Народу на площади стало заметно меньше. Давид понял, что не найти ему своей тёти в этом большом городе, и он уже больше никого не спрашивал о ней. Он решил как-нибудь дотянуть до рассвета, а утром добраться до автовокзала и найти там своего нового друга Симона.

К одиннадцати вечера мальчика стала одолевать усталость, и он сел на одну из скамеек лицом к памятнику Давиду Сасунскому. Рядом, на других скамейках, сидели какие-то люди с портфелями и дорожными сумками на коленях. А один мужчина и вовсе улёгся на скамейку, положив чемоданчик под голову. От нечего делать Давид стал снова разглядывать статую посередине бассейна. На память стали приходить некоторые из историй про Давида Сасунского, рассказанные ему матерью. Несмотря на поздний вечер, было душно и жарко, и Давид не заметил, как он задремал, сидя тут на скамейке.

Когда он очнулся от своего тревожного сна, огни на площади уже кое-где погасли. Ночь стояла жаркая, насквозь прожжённая южными звёздами. Давид потянулся и посмотрел вокруг себя. Площадь была почти безлюдна. Только у самого входа в вокзальное здание стояли двое мужчин и, наверное, в ожидании своего поезда коротали время в неторопливой беседе. Давид снова повернулся к памятнику. Теперь, когда машины не сновали вокруг площади и город почти опустел, памятник тёмной громадой возвышался над бассейном. Давид долго глядел на гигантского всадника, и вдруг ему показалось, что тот вот-вот сорвётся с места и понесётся вскачь по безлюдным улицам уснувшего города…

Давид встал со скамейки и перебежал площадь — благо не было никакого движения на улицах. Луна, расплескавшаяся по бассейну, слегка посеребрила поверхность воды. Мальчик лёг на бетонный край бассейна и с наслаждением опустил руку в прохладную воду. И вдруг, к своему удивлению, он нащупал дно — бассейн оказался до смешного мелким. Он снова поднял глаза на статую, и внезапно ему неодолимо захотелось взобраться на памятник и усесться на лошадь Давида Сасунского. Он оглянулся: площадь по-прежнему была почти безлюдна, лишь у самого вокзала остановилось такси, из него вышли несколько человек и принялись выгружать на тротуар вещи. Давид спрыгнул в бассейн. Вода была ему лишь до колен.

По уступам скалы-пьедестала мальчик легко взобрался на маленькую площадку, над которой вздыбился конь-богатырь.

Затем, ухватившись за бронзовую ступню Давида Сасунского, он, словно обезьяна, вскарабкался по ноге статуи вверх. Это было нетрудно, так как, удивляя всех, юный Давид не раз взбирался на самое высокое ореховое дерево в Саришене, гладкий ствол которого был словно отполирован мальчишескими животами и руками. Ещё одно усилие — и мальчик уселся на широкую спину коня, впереди своего прославленного тёзки. Он задрал голову и увидел очень близко над собой привставшего на туго натянутых стременах богатыря с большущим мечом в руке. Давид благоговейно коснулся ещё тёплого от солнца бедра его. Подумать только, он вдвоём с Давидом Сасунским на его коне! При этой мысли радость волной хлынула в сердце. Хоть бы кто-нибудь увидел его сейчас! И самое главное, когда он расскажет об этом ребятам в посёлке, ведь не поверят же ему, не поверят! Вот что самое обидное-то.

Он уселся поудобнее, победным взглядом окинул площадь. И вдруг почувствовал, что усталость снова стала убаюкивать его. Веки, помимо его воли, сомкнулись, и мальчик, привалившись плечом к мощному бедру Давида Сасунского, погрузился в глубокий сон.

Внезапно тяжёлая рука легла мальчику на плечо. Давид встрепенулся, у него перехватило дыхание: это была рука его великого тёзки — Давида Сасунского!

— Ты пришёл ко мне вовремя, Давид! Я как раз собираюсь на ратный подвиг. Поедешь со мной?

— Да… А куда?

— До меня дошла весть, что огромный дэв о семи головах поселился в пещере рядом с родником, которым пользовались жители одной маленькой деревни. Говорят, что люди и животные в этой деревне гибнут от жажды, сады высыхают на корню и всё вокруг них превращается в пустыню. Дэв навалил огромный камень на родник и денно и нощно сторожит его, потому что крестьяне отказываются выдать за него замуж самую красивую девушку в деревне. Надо убить дэва и спасти от гибели эту деревню. Поедешь со мной туда, не испугаешься?

— Нет, Давид Сасунский, я никого и ничего не боюсь! — вскричал Давид. — Я поеду с тобой на любой подвиг!

— Я знал, — сказал громовым голосом Давид Сасунский, — что не перевелись ещё на земле армянской храбрецы! Тогда возьми этот меч в руки, — прибавил он, достав из-за пояса другой меч, поменьше, чем его собственный. — Отныне он будет твоим. А сейчас поехали вместе со мной сражаться с семиголовым дэвом. Только держись крепко за гриву коня.

И Давид Сасунский дёрнул поводья своего коня, и конь, словно у него выросли за спиной крылья, сорвавшись с места, плавно понёсся высоко над городом. Мальчик, низко припав к спине скакуна, крепко ухватился за его длинную гриву. Он глянул вниз и увидел мерцающую россыпь ереванских огней. В ушах свистел ветер, мимо проносились разорванные мощной грудью коня клочья облаков.

Скоро город исчез из виду, а на востоке заалела утренняя заря. Теперь они неслись над острыми вершинами снежных гор, глубокими тёмными ущельями. Ещё минута, и конь, стукнувшись копытами о землю, понёсся вскачь по выжженной солнцем долине, мимо высохших полей и садов, мимо покосившихся крестьянских жилищ, где на порогах печально сидели люди в чёрных одеждах. Наконец тёзки остановились у подножия невысокой горы, у родника, заваленного огромной глыбой камня. Рядом зиял большой вход в пещеру.

— Эй, чудовище семиголовое! — закричал громовым голосом Давид Сасунский, потрясая мечом. — А ну, вылезай на свет божий, померяемся силами в честном бою! Посмотрим, кто кого одолеет!

Задрожала вдруг земля под ногами, зарокотали вокруг горы, и из зияющей тьмы пещеры выскочила, изрыгая из пасти огненные языки пламени, огромная голова дэва. Давид Сасунский в мгновение ока вместе с маленьким Давидом бесстрашно ринулся в бой с отвратительным чудовищем и на всём скаку отсёк ему голову. Но в ту же секунду из пещеры выскочила вторая голова дэва.

— Давай, Давид, не зевай! — крикнул Давид Сасунский своему юному соратнику.

Юный Давид сильным ударом меча отрубил вторую голову дэву. И уже в следующее мгновение тяжёлый меч Давида Сасунского отсёк третью. Четвёртую удалось отхватить юному Давиду своим мечом. И не прошло и получаса, как под молниеносными ударами обоих Давидов покатились пятая, шестая и седьмая головы.

Когда обезглавленное тело чудовища упало, загромоздив собой вход в пещеру, Давид Сасунский спрыгнул на землю, следом за ним спешился его юный соратник. Потом они вдвоём подошли к роднику, ухватились за глыбу и легко откатили её в сторону. И тут вдруг забила прозрачным живительным ключом вода, зажурчала и побежала по склону. И уже сюда, к роднику, с ликующими криками бежали дети, старики и женщины. Томимые страшной жаждой, они припали пересохшими губами к журчащей воде и пили, пили, словно опасаясь, что дэв внезапно снова может воскреснуть и лишить их родника. Между тем долина вдруг на глазах изумлённых людей зацвела, зазеленела, покрылась яркими цветами. Кругом раздавались радостные крики и весёлое щебетание птиц. Люди, счастливые и благодарные, громко славили обоих Давидов за подвиг, совершённый ими. «Да здравствуют армянские богатыри!» — кричали они.

— А теперь, Давид, — обратился Давид Сасунский к своему тёзке, — давай-ка и мы попьём этой родниковой воды и отправимся в путь. Нас с тобой ждут новые славные подвиги!

Юный Давид с наслаждением подставил лицо и руки под прозрачную журчащую струю и тут…

— Мальчик! Мальчик! — услышал он, словно издалека.

Почувствовав на лице и руках брызги воды, Давид пошевелился.

— Мальчик! Эй, мальчик, да проснись же ты!

— Вай, посмотрите, где спит этот мальчишка! — раздавались голоса. И… если бы он не схватился за бронзовое бедро Давида Сасунского, от неожиданности и испуга свалился бы спросонья вниз.

Давид открыл глаза и увидел у самого края бассейна какого-то человека в фартуке, направлявшего струю воды из шланга так, чтобы брызгами воды его разбудить. Рядом с человеком в фартуке стояли милиционер и две женщины. Утреннее солнце ослепительно сияло над головой.

— Нет, надо же придумать такое!

— Как будто больше негде было ему переночевать!

— А может, и негде было, откуда вы знаете? — высказала предположение только что подошедшая старуха.

— Мальчик! — снова крикнул милиционер, увидев, что Давид окончательно проснулся. — Сейчас же слезай с памятника!

Давид, весь ещё во власти недавно увиденного сна, непонимающе поглядел вниз — на милиционера и на толпу, собравшуюся у бассейна.

— Ну что, ты не понимаешь армянского языка? — снова закричал милиционер. — Слезай с памятника!

Давид в полусне удивлённо посмотрел на милиционера, потом поднял голову к лицу Давида Сасунского, возвышавшемуся над ним, и тут вспомнил всё: и как он вчера убежал из дому, и Симона, и как ночью влез сюда, на памятник, — всё-всё, что приключилось с ним за последние сутки.

В толпе, заметив, наверное, недоумение в глазах мальчика, кто-то рассмеялся. Давид легко соскользнул с памятника и, весь обрызганный каплями воды и растерянный, вылез на край бассейна. Подошли ещё несколько прохожих. Утреннее солнце набирало силу, и уже в воздухе стало ощутимо жарко. Милиционер положил руку на его плечо.

— Тебя как зовут?

— Давид…

В толпе громко расхохотались. Кто-то выкрикнул: «Ай да мальчишка!»

— Я тебя спрашиваю серьёзно, — продолжал милиционер, — как тебя зовут?

— Давид… — Мальчик в смущении и страхе уставился на свои мокрые ноги.

— Опять за своё! Ну ладно, разберёмся в детской комнате, — теряя терпение, сказал милиционер. — Ты почему ночевал на памятнике? Тебе что, негде было ночевать?

Давид смущённо продолжал рассматривать свои ноги.

— Ты ответишь или нет?

— А может, бедному мальчику и в самом деле негде было ночевать? — неожиданно вступилась за Давида какая-то женщина из толпы.

— Вай, что вы напали на мальчика? — поддержала её вторая. — Ничего с памятником не случилось!

— Гражданка, не вмешивайтесь, пожалуйста. Дело совсем не в памятнике, — оборвал женщину милиционер. — Так тебе негде было ночевать? Да? Негде было? — Милиционер взял Давида за подбородок.

— Да…

— Значит, ты не здешний?

— Не здешний.

— Наверное, мальчишка сбежал из дому, — сказал кто-то из собравшихся.

В эту минуту к толпе подошла высокая женщина с продуктовой сумкой, из которой торчали два белых батона. Поднявшись на носки, она с любопытством вытянула шею.

— Давид! — вдруг закричала она. — Давид!

— Ещё одна сумасшедшая! — рассмеялись в толпе.

Женщина, не обращая внимания на смех, пробиралась вперёд сквозь толпу.

— Давид!

— Тётя Марго! — радостно откликнулся мальчик и кинулся к ней.

Тётя Марго крепко обняла своего племянника.

— Разве так можно, Давид? Мама твоя сходит с ума от беспокойства, а ты вон, оказывается, где! Всю ночь ни она, ни я не сомкнули глаз, только переговаривались по телефону. Даже в милицию звонили. Вай, как хорошо, что я вышла за хлебом. Как всё удачно кончилось!

Ни за что ни про что

Воскресный день начался для Давида чудесно: солнце весело купалось в прозрачных облаках, в неистовом восторге заливались над головой птицы на деревьях, а на столе его ждали любимая жареная картошка и яичница.

В это утро завтракали в саду всей семьёй, что случалось не так уж часто: по утрам родители вечно спешили на работу. После завтрака мама пошла в дом, достала из шкафа новенький костюм, недавно привезённый отцом из города, слегка отутюжила его и протянула Давиду:

— Надень-ка свой новый костюм. Но прежде почисти ботинки да умойся как следует по пояс.

Давид удивлённо взглянул на мать: что это вдруг? Ведь костюм был куплен для особых случаев.

— Сегодня мы идём к тёте Соне в гости. Она пригласила нас на шашлык, — пояснила мать.

Давид страшно обрадовался: во-первых, он очень любил бывать в гостях у тёти Сони, где его ждала тьма-тьмущая двоюродных братьев и сестёр (сам-то у матери он был один); во-вторых, сегодня наконец он пощеголяет в новом костюме цвета хаки, с погончиками на плечах и нагрудными карманами, который удивительно напоминал военную форму, что была на отце Шагена, когда тот приехал прошлой осенью из армии в отпуск.

Тщательно умывшись и причесав свои вихры, Давид надел новый костюм, начищенные до блеска ботинки и, так как родители ещё не были готовы — отец дочитывал утренние газеты, а мать доглаживала своё платье, — побежал на улицу: уж очень ему не терпелось похвастать перед мальчишками новым костюмом военного покроя.

— Давид! Не уходи далеко — через полчаса мы отправляемся к тёте Соне! — вдогонку крикнула ему мать.

— Да, да — далеко не уходи! — попросил и отец, на миг оторвавшись от газеты.

— Хорошо!

Давид, радостный и возбуждённый, выскочил на улицу. Но — увы! — на улице не оказалось ни души. Не перед кем было покрасоваться в костюме, похожем на военную форму, если, конечно, не считать одной-единственной белой курицы, усердно возившейся в земле посередине дороги. Заметив Давида, она замерла на секунду, с оскорбительным равнодушием рассматривая мальчика своим оранжевым глазом, потом принялась вновь деловито копать яму в земле.

Давид снова оглядел безлюдную улицу и вдруг… упал духом. «Куда подевались все соседские мальчишки?» — подумал он. Да и вообще, какой прок в том, что он, подобно своему великому тёзке Давиду Сасунскому, всегда готов к славным делам и подвигам? Что он полон сил и желания помогать слабым и обездоленным? А где взять-то этих слабых и обездоленных? И Давид уныло поглядел на белую курицу, не обращавшую теперь на него ни малейшего внимания.

И вдруг, словно в ответ на его мысли, судьба сама послала ему слабое, беззащитное существо, которое, конечно же, нуждалось в его помощи, — достаточно было одного лишь взгляда, чтобы убедиться в этом: из-за угла, со стороны базара, появилась дряхлая-дряхлая старушка в армянском национальном костюме. На вид лет сто, не меньше. В правой руке у неё была суковатая палка, на которую она опиралась при ходьбе, левую оттягивала большая плетёная корзина, доверху наполненная яблоками и грушами. Согнувшись в три погибели под тяжестью своей ноши, старушка еле-еле волочила ноги. Заметив её, Давид сорвался с места и стремглав помчался к ней.

— Бабушка, — сказал он, ухватившись за корзину, — дайте я вам помогу донести!

— Не тронь, негодный мальчишка, не тронь! — завопила неожиданно на всю улицу старушка, не выпуская корзины из костлявой руки. — Не тронь, я тебе говорю, не тронь! — продолжала она истошно визжать. И вдруг… хвать Давида по спине своей палкой. На какой-то миг в глазах мальчика потемнело от боли, однако не такой он был человек, чтобы отступить от задуманного. К тому же он искренне верил в своё высокое предназначение на земле.

— Да я помочь вам хочу, помочь! — сказал он, стараясь вырвать у неё корзину.

— Эй, люди! На по-омо-щь! — завопила старушка точно резаная.

И тут, откуда ни возьмись, словно из-под земли, рядом со старухой возник долговязый мальчишка лет двенадцати-тринадцати — ещё один защитник слабых и обездоленных.

— Я те дам обижать глухую старуху! — заорал он вдруг и так двинул Давида в челюсть, что у того снова потемнело в глазах. — Я те дам обижать мою соседку!

На какую-то долю секунды Давид ошарашенно вытаращил на долговязого глаза, но, несмотря на явное неравенство сил, бесстрашно бросился на своего обидчика, и через минуту, сцепившись, мальчишки покатились по пыльной земле, изо всех сил дубася друг дружку.

— Ладно, Мартун-джан, оставь его, негодника! — прошамкала глухая старуха, пытаясь разнять мальчишек. — Он больше не будет хулиганить — хватит!

Противник был старше и, естественно, сильнее Давида, и поэтому через несколько минут он уложил Давида на обе лопатки. Усевшись верхом на мальчике, долговязый спросил:

— Ну, будешь ещё обижать мою соседку? Будешь?

— Никто и не думал её обижать, — буркнул Давид, шмыгнув носом.

— Ага, ври побольше. — И, отвесив последний тумак, долговязый отпустил Давида.

— Спасибо, Мартун-джан, спасибо, — поблагодарила старуха. — Защитил меня. А ты, часом, не домой, сынок? — Долговязый кивнул. — Тогда помоги мне донести корзину. Уж больно тяжела.

— Хорошо, Марьям-нани. — И, собрав рассыпанные по земле груши и яблоки, долговязый взял корзину в руки и зашагал рядом со старухой.

Когда они отошли прочь, слёзы обиды, злости и стыда навернулись на глаза Давида, но так как он никогда не забывал, что носит славное имя легендарного Давида Сасунского, то не дал им покатиться по щекам. Отряхнув пыль с одежды, он потёр ушибленные места, оглянулся вокруг: не видел ли кто? К счастью, единственным свидетелем его позора оказалась белая курица, которая в эту минуту стояла, неподвижно уставившись на Давида. Вдруг ему показалось, что в глубине её оранжевого глаза вспыхнули, заплясали весёлые искорки.

— Кыш! — топнул он на неё сердито. — Кыш! Нечего тебе глазеть на меня!

Курица испуганно взмахнула крыльями, отлетела далеко в сторону и с безопасного расстояния глянула на мальчика своим круглым глазом, теперь уже с нескрываемой насмешкой.

Когда Давид, толкнув калитку, вошёл во двор, отец его ещё сидел за столом, читал газету. Опустив её, он с изумлением посмотрел на приближающегося к нему сына.

— Вай, где ты так вывалялся?! Да ты посмотри, во что ты превратил свой новый костюм! Где ты его так замызгал, а?

Давид шмыгнул носом и виновато опустил голову, придерживая рукой оторванный нагрудный карман.

— Подрался? — с обманчивым спокойствием спросил отец и встал с места. — С кем?.. С кем, я тебя спрашиваю?

То ли от стыда, то ли по какой-то другой причине Давид, набычившись, упрямо молчал. И поскольку у его отца никогда не хватало ни времени, ни терпения на то, чтобы вызвать сына на откровенный разговор, он попросту подошёл к сыну и, схватив за левое ухо привычным движением (тем самым, каким он вечером заводит будильник), несколько раз крутанул его. Ухо Давида мгновенно покраснело, повисло свёклой у левой щеки, а от сильной боли у него в третий раз за последние полчаса потемнело в глазах, но и тут — по причине уже известной — он не проронил ни слезинки.

— Аревик! — крикнул отец Давида. — Аревик, выйди-ка из дому!

Мать вышла во двор, нарядная и аккуратно причёсанная, готовая идти в гости.

— Вот, полюбуйся на своего красавца. Погляди, во что он превратил новый костюм.

Мать, увидев Давида, испуганно ахнув всплеснула руками:

— Вай, боже мой! Кто это тебя так?!

И взгляд её сначала задержался на пыльных, всклокоченных волосах и распухшей губе сына, потом, скользнув по измятому, с оторванными погончиками и карманом костюму, с изумлением остановился на грязных исцарапанных ботинках.

— Кто… тебя так? — растерянно повторила она, вновь подняв глаза на сына.

Давид опустил голову и утёр рукавом нос. Он терпеть не мог, когда его жалели, именно в такие минуты ему больше всего хотелось реветь.

— Как же, расскажет он тебе! Он же упрям, как ишак! — сказал отец и, махнув на Давида рукой, снова уткнулся в газету.

— Ладно, потом разберёмся. А теперь пошли переодеваться, не то опоздаем в гости, — сказала мать и, взяв мальчика за руку, повела в дом.

И поскольку у Аревик всегда хватало времени и терпения на сына, то спустя пять минут Давид выложил матери всё, что приключилось с ним в это воскресное утро.

— Представляешь, мам! Три раза получил взбучку! И все три раза — ни за что ни про что! — со слезами в голосе воскликнул он в конце своего рассказа.

В плену у людей

— Мам, расскажи про Давида Сасунского! — Мальчик приподнялся на постели и, вытянув тонкую шею, умоляюще посмотрел на мать, тщетно стараясь поймать её взгляд. — Ну, мам, прошу тебя, расскажи ещё что-нибудь про него!

Но мать продолжала прибирать в комнате: молча сложила покрывало, повесила на никелированную спинку кровати, потом задёрнула кружевные занавески на окне и только тогда подошла к сыну.

— Спи, Давид-джан, уже поздно. Ты ведь не маленький, чтобы на ночь тебе сказки рассказывать. Слава богу, тебе уже скоро девять.

Мать подоткнула одеяло на сыне, села рядом на стул. «Сама виновата», — подумала она, глядя на Давида усталыми глазами. С малых лет мальчик привык слушать её рассказы о подвигах легендарного народного богатыря Давида Сасунского. Иной раз приходится даже придумывать всякие истории про него, когда подводит память. Что ж тут удивительного, что почти каждый вечер мальчик упрашивает её рассказать про своего любимого героя, которому к тому же он подражает изо всех сил?

«О чём же рассказать ему? — подумала она, ласково глянув на сына, с жадным вниманием смотревшего на неё. — Ведь просила же отца купить в Ереване книгу о Давиде Сасунском, — вспомнила Аревик с досадой, — подарили бы сыну на день рождения. Вот была бы ему радость!» «Нигде не смог купить. Нет в продаже», — сказал тогда Левон, когда вернулся из города. «Что-то не верится, — подумала она, — чтобы в столице да нельзя было бы достать книгу о Давиде Сасунском. Видно, плохо искал».

— Ну, мама-джан, — прервал Давид размышления матери, — прошу тебя, ещё про один подвиг расскажи, и всё! Ну, пожалуйста, жалко тебе, что ли! — Давид уже по глазам видел, что она почти согласилась.

Аревик взяла со стола начатый носок и села в изножье кровати. Спицы так и замелькали в её руках.

— Ладно, слушай, — начала она. — Ты помнишь, я рассказывала, как Мсра-Мелик завидовал своему сводному младшему брату Давиду Сасунскому, его богатырской силе и отваге, да? Я, кажется, рассказывала тебе об этом, да?

— Ага, — кивнул Давид, не отрывая от лица матери своих широко расставленных чёрных глаз.

— Так вот, однажды коварный Мсра-Мелик, который славился не столько своей силой и добрыми делами, сколько вероломством, поручил двум пахлеванам…

— Это ты уже рассказывала, мама! Я про это знаю: как Давид Сасунский, спасся, сбросив обоих пахлеванов в реку с Ватманского моста.

— Ну вот видишь — тебе уже известны все подвиги Давида Сасунского. Ты даже можешь теперь сам о нём рассказывать людям. — Мать помолчала и принялась сосредоточенно поднимать спицей спущенную петлю на вязании. От усердия она даже сдвинула тонкие чёрные брови. — Когда я была маленькой, бабушка мне часто рассказывала про Давида Сасунского. Теперь я многое позабыла, Давид.

— А сама говорила, что Давид совершил много-много подвигов, о которых люди не должны забывать. А ты вот взяла да и забыла… — Давид разочарованно умолк.

В наступившей темноте внезапно с дальнего конца посёлка донёсся лай чьей-то собаки. Санасар из своей конуры сонно тявкнул в ответ и тут же затих.

— Постой, а я рассказывала тебе, как Давид Сасунский освободил из заточения всех лесных зверей? — вдруг оживилась мать, подняв глаза от вязания. И так всегда: начинает с неохотой, потом увлекается. «Как маленькая», — подумала она про себя.

— Каких зверей? Нет, не рассказывала.

— Тогда слушай. Отец Давида, которого народ прозвал Мгером, Разрывающим Львов, был очень смелым охотником, и больше всего на свете он любил охотиться на горе Цовасар. Когда же он умер, пришёл туда зловредный Мсра-Мелик и объявил жителям города Сасун: «На этой горе охотиться буду только я!» Сасунцы же, которым хорошо был известен злодейский нрав Мсра-Мелика, не пытались и близко подойти к запретной горе. Давид, конечно, ни о какой горе и знать не знал, потому что его дядя не только сам скрывал всё от мальчика-богатыря, но и другим запретил ему об этом рассказывать. До поры, до времени, конечно…

— Почему?

— Он боялся, что Давид может отправиться на гору Цовасар и там встретить Мсра-Мелика.

— Ну и что? Он ведь сильнее Мсра-Мелика, чего ему бояться?

— Сильнее-то он Мсра-Мелика сильнее, но дядя Давида опасался, что Мсра-Мелик хитростью и коварством может погубить племянника. И правда, Давид по молодости лет был уж очень доверчив и неопытен.

Но однажды какая-то старуха всё же проговорилась молодому богатырю о горе Цовасар.

Давид тут же прибежал к своему дяде и стал просить: «Покажи мне дорогу к горе Цовасар, где любил охотиться мой отец — Мгер, Раздирающий Львов, и я поеду туда». — «Не надо, — ответил Давиду дядя, — там тебя может убить Мсра-Мелик». — «Так он же убьёт меня, а не тебя! Если не укажешь дорогу к Цовасару, клянусь хлебом и вином, я тебя накажу!» — закричал Давид в гневе.

— Я же сказал, что Давид Сасунский никого и ничего не боялся! — Давид резко сел в постели. Глаза его горели от возбуждения. — И что ему бояться? Он ведь сильнее всех на свете!

— Сынок, не прерывай меня. Дай докончить. Ещё посуду надо помыть… А я сегодня так устала на птицеферме. Ложись, ложись — слушай дальше. «Хорошо, хорошо, — сказал Давиду дядя, — я сейчас же сведу тебя на гору Цовасар. Только не сердись».

«Возьмите и нас с собой! — попросили тут жители города Сасун. — Там, наверное, тьма-тьмущая волков, медведей, козуль, диких баранов!»

И вот дядя Давида вывел свою лошадь, оседлал её. А Давид взял отцовский лук, стрелы и тоже сел на своего коня и двинулся за дядей. А следом за ними помчались сасунские молодцы на своих скакунах. Когда они подъехали к горе Цовасар, то увидели, что она обнесена высокой стеной.

«Дядя, что это за стена?» — спросил Давид. «Ее воздвиг твой отец, чтобы звери не убежали».

Услышав это, Давид вырвал огромный дуб с корнями и стал пробивать стену.

— Вырвал дуб с корнями?! — Давид даже рот открыл от удивления. — Как это можно вырвать дуб?

— Ты забываешь, сынок, что Давид Сасунский был не простым человеком, а богатырём… — Мать наклонилась и погладила сына по голове. — И обвалился огромный кусок стены, и глазам жителей Сасуна открылся густой тенистый лес, прозрачные горные родники и озёра, вокруг которых разгуливали тесными стадами медведи, лисицы, олени, дикие бараны и разные другие звери.

Обрадовались сасунские молодцы, схватились за свои луки и хотели убить дикого барана или козулю. «Эй, вы! Не смейте трогать зверей! — закричал Давид громовым голосом. — Мой отец заточил в темницу вольных зверей, а я освобождаю их не для того, чтобы вы убивали их!» — «Но, Давид, — взмолился его дядя. — Мы же проголодались. Убьём хоть одного барана и зажарим его». — «Нет, не стану я убивать пленных, — твёрдо сказал Давид. — Эти звери в плену, а разве можно убивать пленных? Пленного зверя и старуха может убить. А мужчина должен охотиться только на вольного зверя».

И пошёл Давид крушить ножищами и кулачищами стену вокруг горы Цовасар, пока она не превратилась в груду развалин. «Гей вы, пленные звери! — загремел его богатырский голос. — А ну, выходите отсюда побыстрей да живите отныне на воле!»

Потом Давид обежал всю гору кругом, обшарил каждый куст и скалу — а вдруг где какой зверёк притаился. Жалко ведь его! «Ну а теперь, — обратился он к сасунцам, — кто из вас поудалей, может охотиться, только по-честному, как положено мужчине». Вот какой человек был Давид Сасунский, — улыбнулась мать. Но горящий взгляд мальчика был устремлён не на мать, а поверх её головы, куда-то вдаль, где ему виделась сказочная гора Цовасар и освобождённые Давидом звери…

— А дальше? — очнулся Давид.

— Всё. На этом и кончается сказ. А теперь спокойной ночи, сынок. — Мать потрепала ему волосы, выключила свет и вышла из комнаты.

Как-то в конце ноября Левон — отец маленького Давида — отправился в горы на охоту. Добравшись до подножия горной гряды, он привязал лошадь у родника, а сам с ружьём в руке стал бродить по склонам высоких гор, поросших густым кустарником и лиственницей, высматривая под деревьями свежие следы горных коз или диких баранов. Однако то ли их становится мало в наши дни, то ли, спасаясь от людей, горные козы стали выбирать теперь дикие, неприступные участки гор, где они могут спокойно щипать траву в расщелинах скал, — как бы то ни было, не всякому охотнику нынче удаётся напасть на след этих диких животных.

Небо было безоблачное, ясное. Светило яркое солнце. Часа два безуспешно побродив с ружьём наготове, Левон решил подняться выше в горы, ближе к вершинам, где пореже деревья и кустарники и где над крутыми теснинами нависают огромные нагромождения недоступных отвесных скал. И вдруг, когда, казалось, он потерял всякую надежду, Левон случайно поднял голову и — удача! — заметил на выступе скалы гордый силуэт застывшего хозяина гор, словно обозревавшего свои владения. Голову его украшали крутые витки рогов.

«Ну и красавец!» — подумал Левон и с сожалением спустил курок. Козёл дёрнулся всем телом, подпрыгнул высоко в воздухе и в следующую минуту рухнул вниз. Левон очень обрадовался, что попал в козла. Он побежал к подножию скалы. Там он увидел подстреленного козла, который лежал на боку. Животное тяжело дышало, из правого бедра хлестала кровь. Левону стало не по себе, он перевязал ему рану, чтобы остановить кровь. Горный козёл дёрнулся разок, но затем бессильно уронил голову на землю и притих. К вечеру с добычей поперёк седла Левон вернулся в посёлок.

— Мама, папа убил горного козла, смотри! — закричал Давид, когда отец въехал во двор.

— Нет, не убил, а только тяжело ранил. Помоги-ка спустить его на землю, — сказал Левон выбежавшей из дома жене.

Давид радостно суетился вокруг лошади. Горный козёл, придя в сознание, задвигал головой, словно пытаясь освободиться от пут.

— Вай, как хорошо, что ты привёз его живым! — сказала мать, когда спустили козла на землю.

— А почему, мам? Ты его хочешь приручить?

— Ну что ты, Давид! — рассмеялась мать. — Подлечим его, откормим, а к Новому году заколем. Мясо вкусное — отменный будет шашлык.

— Я тоже об этом подумал, Аревик, — сказал отец. — Поэтому и не доконал его.

Аревик с Давидом промыли рану на ноге козла — при этом Левон его крепко прижимал к земле, чтобы не дёргался, — перевязали.

— Давид, заботы о козле будут на тебе, — сказала мать. — Мне хватает и на птицеферме хлопот с курами.

Давид с готовностью согласился. Он любил возиться с животными. С этого дня всё своё свободное время он посвящал раненому зверю, которого привязали в сарае. Мальчик назвал его Саро (горец), он носил ему душистое сено и воду и, пока козёл ел и пил, гладил его и приговаривал: «Ешь, Саро, ешь сколько хочешь».

Саро скоро стал узнавать его, не шарахался в сторону, как в первые дни, и даже подпускал к себе Санасара, собаку Давида. Часто ел сено прямо из рук мальчика. К счастью, пуля не задела кость, и рана быстро зажила. Козёл уже мог стоять на раненой ноге. И всё бы ничего, если бы не глубокая тоска, которую Давид часто замечал в глазах своего подопечного.

Как-то отец заглянул в сарай.

— Смотри, как нагулял бока твой Саро!

Давид кормил козла с рук.

— Молодец, сынок, хорошо его откормил, — продолжал отец. — Ты получишь самый лакомый кусочек.

— Что? — изумлённо спросил мальчик. Он совсем, совсем забыл, что козла скоро заколют. — Какой кусочек?..

Наступил наконец и канун Нового года. Отец Давида тщательно наточил с вечера большой охотничий нож, а мать приготовила глиняную посуду для бастурмы.

— Завтра заколем козла, — сказал отец за ужином. Давид молча уткнулся в свою тарелку. — Завтра полакомимся шашлыком.

На другой день отец вернулся с работы пораньше и сразу же направился в сарай. Через минуту он выскочил назад.

— Аревик, выйди-ка во двор!

— Вай! Что, пожар, что ли? Что ты так кричишь?

— Козёл исчез!

— Как исчез? Вечером Давид носил ему воду в сарай.

— А теперь козла там нет! — Левон растерянно уставился на жену. — Украли его ночью!

Муж и жена молча смотрели друг на друга, не зная, что и думать.

— Как же могли его украсть, когда Давид всегда его закрывал на ночь? — И вдруг её пронзила догадка: — Давид! Где мальчик?..

— Как где? В школе, конечно.

Аревик бросилась в дом, но через минуту вышла обратно.

— Сумка его дома… Значит, сегодня не ходил в школу. Я, кажется, догадываюсь, где он сейчас… — медленно проговорила она в раздумье, вспомнив случай, который произошёл некоторое время тому назад на птицеферме.

…Как-то днём, после школы, Давид заглянул к матери на птицеферму. Аревик в это время в специальных загородках кормила только что вылупившихся инкубаторных цыплят. Вид этих беспомощных крошечных существ, лишённых материнской заботы, очень тронул Давида.

— Это бройлеры, — пояснила Аревик сыну. — Через семь недель они будут взрослыми.

Давид, не удержавшись, поднял тёплый золотистый комочек, прижал к щеке.

— Мама, а можно я буду помогать тебе растить их?

— Можно.

И стал Давид частенько бегать на птицеферму. Он помогал матери выращивать цыплят. Они росли буквально на глазах: не по дням, а по часам.

Однажды в понедельник Аревик пришла с работы домой и сказала:

— Завтра будут бить цыплят.

— Наших? А за что их будут бить? — спросил Давид.

— Ни за что, — рассмеялась мать. — Просто птицеферма должна послать в Ереван очередную партию кур.

«Мы так с мамой старались, чтобы они выросли здоровыми и крепкими, — подумал Давид, — а их возьмут и убьют».

Давид побежал к своему дружку Шагену и, рассказав ему о готовящейся бойне на птицеферме, предложил вместе с ним спасти цыплят от смерти. «Как Давид Сасунский спасал», — сказал он Шагену.

Вечером, едва дождавшись темноты, мальчишки побежали на птицеферму. В сумке Давида были припрятаны кое-какие отцовские инструменты. Ребята незаметно подкрались к той самой загородке, куда Аревик днём выпускала своих подопечных цыплят и кур, и тихо, чтобы не привлекать внимание сторожа, отодрали четыре узкие доски от забора. Образовалось несколько довольно больших отверстий.

Вечером, когда вся семья собралась за ужином, отец Давида спросил жену:

— Ты чем-то расстроена?

Давид посмотрел на мать: лицо у неё действительно было расстроенное, было видно, что она недавно плакала.

— Да, — ответила она. — Какие-то хулиганы ночью проделали дырки в заборе, и когда я пришла утром на работу, то не нашла ни одного цыплёнка — все вылезли из загородки и разбрелись по всему полю. Начальство подняло страшный крик: по моей вине теперь птицеферма не выполнит месячный план поставки. И я… я даже, — подбородок у матери задрожал — получила выговор…

— За что? — спросил Давид. Он не ожидал такого поворота событий и расстроился за мать.

— Я считаю, ни за что… В конце концов, на птицеферме есть сторож, и именно он должен отвечать за всё, когда мы уходим домой.

Давид опустил голову. Он стал рассматривать узор на клеёнке.

— Но цыплят в конце концов всё-таки собрали? — спросил отец Давида.

— Да разве можно было их собрать? Мы просто дождались сумерек, когда они сами вернулись на насест… Поэтому я сегодня и задержалась на работе.

— И они вернулись? — спросил Давид. — Цыплята?

— Конечно, а куда они денутся? После этого заделали отверстия в заборе, и только тогда я отправилась домой. Утром надо будет пораньше встать и пойти на работу. Как бы чего ещё не случилось: решили завтра их забить.

«Всё, всё было напрасно, — подумал с досадой Давид. — Зря только маму огорчили. Глупые, глупые цыплята…»

Вот что вспомнила Аревик, когда она узнала об исчезновении козла и Давида.

— Я догадываюсь обо всём, — повторила она.

— Послушай, что ты сама с собой разговариваешь? О чём ты догадываешься? — Левон смотрел на жену с озадаченным видом.

— Я догадываюсь, что Давид выпустил козла на волю.

— Что?! Не может этого быть! Не сделает он такой глупости!

— Он выпустил козла на волю точно так же, как он выпустил цыплят на птицеферме. Забыл, как он это сделал?

— Ну пусть только он вернётся домой! — рассердился отец.

Не успел он произнести эти слова, как Давид, открыв калитку, вбежал во двор. Он раскраснелся от бега и часто-часто дышал.

— Давид, куда ты дел козла? — Отец поднял с земли прут и медленно двинулся на сына. Давид испуганно попятился назад и спрятался за спину матери.

— Я… я отвёл его к подножию Лысых гор и отпустил там. Я отпустил его на свободу. Слушай, папа, — вдруг переменив тон, с жаром начал Давид. — Ведь пленных зверей не убивают! Их и старуха может убить. Вот, спроси маму, — сбивчиво продолжал он, выглядывая из-за спины матери. — Правда, мама?

— Я тебе сейчас покажу, негодник! Гляди-ка, яйца курицу учат! А ну, Аревик, отойди в сторону! Сейчас он у меня получит за своеволие!

— А вот и не отойду! — неожиданно сказала мать. — Не отойду! Видали, какой смелый нашёлся! Напустился на маленького, тягаться с ним задумал. А вот если ты настоящий мужчина, возьми и отправься сейчас в горы да попробуй снова поохотиться за козлом, теперь, когда он на свободе и здоров, а пленного зверя и старуха может убить!

— Вот именно, пленного зверя и старуха убьёт! — повторил и Давид.

— Что?! — взревел отец, когда способность говорить снова вернулась к нему. — Нет, честное слово, вы оба спятили. Вы что, забыли? Я же пригласил на шашлык друзей! С минуты на минуту они будут здесь. И как я объясню им всё? Что мой сын отпустил на волю горного козла? Да они же засмеют меня! Кто мне теперь на слово поверит, что я подстрелил козла на охоте, кто?!

Отец в сердцах сломал злополучный прут, поднялся по ступенькам и бешено хлопнул дверью.

Ссора

— Давид, я пригласила на свой день рождения Гришиных родителей, — сказала в тот злополучный день Аревик сыну. Помолчав минутку, она добавила: — Конечно, с ними придёт и Гриша. — Мальчик метнул на мать недовольный взгляд и промолчал. — Я тебя прошу, не ссорься с ним, не забывай, что сегодня он будет твоим гостем. Ты мне обещаешь не ссориться с ним?

— Да, — буркнул Давид.

Что ж, ничего не поделаешь, сегодня придётся терпеть этого лопаза — бахвала и выскочку, — которого мало кто любит в классе. Давид вздохнул, опустил голову и принялся накручивать на указательный палец край голубой футболки… Пусть мама и папа дружат с Гришиными родителями — пусть, он лично ничего против этого не имеет. Но зачем его, Давида, заставляют дружить с этим хвастуном? Он же терпеть его не может!

— Давид, не вытягивай футболку! — заметила мать. Давид оставил в покое одежду. Он закусил нижнюю губу и поднял глаза к потолку, словно это был единственный в комнате объект, заслуживающий его внимания. — Я не понимаю: почему ты не любишь Гришу? — продолжала мать более мягким тоном. — По-моему, он прекрасный мальчик: хорошо воспитан, всегда аккуратно одет и причёсан, и к тому же круглый отличник. Вместо того чтобы подружиться с ним и брать с него пример во всём, ты бегаешь за этими негодными братьями Арменом и Суреном. — Давид перевёл взгляд на окно. — Может, ты всё-таки объяснишь мне, за что ты не любишь Гришика?

Мальчик пожал плечами и ничего не ответил.

«А за что его любить? За что?» — мысленно возразил матери Давид. И снова уставился в окно.

Ему было за что не любить Гришу. Да хотя бы за тот случай, который произошёл в конце учебного года в школе. Из-за Серго Бабаяна.

Давид мог бы рассказать матери про Серго — тихого, забитого мальчика из многодетной семьи, — как тот, однажды придя в класс и увидев, что несколько учеников перед уроком усердно зубрят заданное им на дом стихотворение, вдруг вспомнил, что забыл его выучить. А в тот день учительница по армянскому языку должна была выставить оценки за второе полугодие.

— Вай, мама-джан, я пропал! — проговорил Серго побелевшими губами и потерянно поглядел на Давида, который сидел с ним за одной партой.

Давид знал, что Серго ужасно боится своего отца, который никогда не тратит слов на воспитание своих сыновей. Отец Серго считал, что на всех шестерых у него просто не хватило бы ни времени, ни терпения, ни слов. Каждый вечер он молча брал в руки дневники своих пяти сыновей (шестой ещё ходил в детский сад), молча изучал их и молча принимался пороть провинившегося. И даже протестующие вопли жены не могли помешать ему воспитывать своих отпрысков таким способом.

Давид сочувственно посмотрел на Серго — и вдруг его осенило.

— Ребята, Серго забыл выучить стихотворение! — крикнул он, вскочив на скамейку. — Если он получит двойку, отец отлупит его. Давайте всем классом откажемся отвечать урок!

— Ну и что из этого? — подал голос Гриша.

— Как что? Не поставит же она двойки всему классу.

Класс согласился, потому что нашлось ещё несколько учеников, не выучивших стихотворение.

Учительница пришла в недоумение.

— Как, никто не выучил? — спросила она. — Неужели я забыла задать вам на дом стихотворение?

— Да! Забыли! — раздалось несколько голосов.

— Как же так? — удивилась она, заглянув в журнал. — А у меня тут отмечено, что я вам задала стихотворение на дом. — Она нахмурилась и оглядела класс. — Поднимите руки, кто выучил стихотворение?

Никто не поднял руки, кроме… кроме Гриши. Обрадованная учительница вызвала его к доске. В классе вдруг стало тихо-тихо.

Гриша прочёл стихотворение без единой запинки и сел на место. Учительница похвалила его за честность и прилежание и поставила ему пятёрку. А всем остальным выставила в дневнике двойки не только по армянскому, но и по поведению. «За то, что пытались солгать мне», — сказала она всем. А на следующий день Серго не мог сидеть за партой, так здорово отец ему всыпал.

Вот что мог рассказать Давид своей маме. Но он и не подумал этого сделать. «К чему?» — решил он.

Выслушав эту историю, мама скажет: «Вот видишь, какой Гриша честный мальчик? Он не захотел, как вы, солгать учительнице».

— Самый правдивый мальчик в классе — это Гриша! — часто говорила учительница после этого случая.

И вот сегодня Давид должен будет терпеть его у себя дома на семейном празднике.

— Давид! — прервала мать его размышления.

— Чего? — Давид оторвал взгляд от окна и недовольно взглянул на мать.

— Так за что же ты не любишь Гришика? — повторила мать свой вопрос.

— Ни за что, — буркнул Давид и уставился в пол.

Минуты две мать в раздумье смотрела на курчавую макушку сына, потом вдруг сказала:

— А хочешь, пригласим и твоих друзей, Гукасянов? — Мама Давида очень жалела Анаит и Каро, которым приходилось после смерти их матери жить с мачехой.

Давид весь просиял от радости.

— Хочу, мама-джан, очень хочу! — И он помчался сказать Анаит и её семилетнему братишке, чтобы они тоже пришли на мамин день рождения.

К двум часам дня гости стали собираться. День выдался погожий — солнечный, но не очень жаркий, в ветвях туты весело, будто их тоже пригласили на пиршество, суетились плутоватые воробьи. В распахнутые окна веранды виднелся длинный стол, уставленный всякими закусками, напитками и фруктами. А из-за сарая, где отец Давида развёл огонь для шашлыка, потянуло дымком и запахом жареного мяса.

Гриша и его родители явились позже всех. Давид заметил, что одноклассник, как всегда, одет в чистую рубашку с короткими рукавами и серые, тщательно отутюженные брючки, а тёмные волосы зачёсаны на косой пробор.

— Тётя Аревик! — обратился Гриша к матери Давида так громко, словно та была туга на ухо. — Поздравляем вас с днём рождения, желаем крепкого здоровья и большого счастья! — И протянул ей огромный букет красных и белых роз.

— Спасибо, Гришик-джан, спасибо, — растроганно поблагодарила Аревик мальчика и взяла протянутый букет. — Ах как хорошо они пахнут! — воскликнула она, погрузив лицо в цветы. Потом она обратилась к Гришиной маме, которая, улыбаясь, смотрела на сына: — Аня, как тебе удалось так хорошо воспитать сына?

Гриша потупился, стал носком ботинка катать по земле камешек.

— Да что ты, Аревик-джан! — воскликнула Гришина мама. — Мой Гриша — самый обыкновенный мальчик. — Но она с умилением посмотрела на сына. А Гришин папа с довольной улыбкой потрепал его по волосам.

Несколько гостей подошли и присоединились к разговору. Тут Давид заметил Анаит с братишкой. Они подошли тоже и стали несколько поодаль от всех. И брат и сестра были в той же самой будничной одежде, в которой застал их Давид, когда прибежал утром звать в гости. Мачеха и не подумала их приодеть. Каро робко выглядывал из-за плеча сестрёнки.

— А учится как? Хорошо? — спросил один из подошедших гостей, толстый брюнет с усиками, обращаясь к Гришиным родителям.

Гришина мама только открыла рот, чтобы ответить толстяку, но сын опередил:

— Я — круглый отличник!

Давид хмыкнул и посмотрел на Анаит, но девочка с самым серьёзным видом слушала разговор.

— Вай, ты — круглый отличник? — удивился толстяк. В глазах его появились искорки юмора. Он оглядел всех присутствующих. — Вы только подумайте — он круглый отличник!

— А по дому помогаешь родителям? — спросила Гришу жена толстяка.

— Помогаю.

— Он делает всё в саду и в огороде, — ответила вместо Гриши его мама. Она уже с нескрываемой гордостью смотрела на сына. — И у него ещё хватает времени успешно заниматься в кружке юных мичуринцев.

— Я буду агрономом, когда вырасту, — заявил Гриша.

Все посмотрели на него так, будто перед ними стоял оживший музейный экспонат. Давид видел, что Гриша готов был лопнуть от важности.

— Да у вас просто идеальный мальчик! — воскликнула жена толстяка, обращаясь к Гришиным родителям.

Разговор этот был прерван отцом Давида. Он вдруг появился из-за сарая, держа в обеих руках шампуры, на которые было нанизано множество кусочков жареного мяса вперемежку с красными помидорами и сладким перцем.

— Аревик! — весело позвал он жену. — Зови гостей к столу — шашлык уже готов!

Мама Давида пригласила всех взрослых гостей на веранду, а ребятам сказала:

— А вы, дети, садитесь во-он за тот стол. — И она показала рукой на старый самодельный стол, что стоял во дворе под деревом.

Гриша побежал и уселся за накрытый стол. Анаит взяла братишку за руку и, как большая, повела его к столу, но почему-то вдруг остановилась и посмотрела на Давида взглядом, в глубине которого таилась неуверенность. Каро недоуменно поднял на сестрёнку глаза.

— Ну, почему стали? Да вы идите, садитесь, вот сюда, напротив меня, — позвал брата и сестру Давид.

Чего только не было на столе! У ребят просто глаза разбежались. Тут была и баклажанная икра, которую так вкусно готовит мама Давида, и овечий сыр, и шашлык из баранины, и ярко-красные блестящие помидоры, уложенные на тарелки вокруг горки свежей зелени, и сладкая гата[2]. Не тратя времени на разговоры, ребята налегли на угощение, запивая всё свежевыжатым виноградным соком.

Из открытых окон веранды до ребят доносились весёлые голоса взрослых, звон бокалов, длинные тосты, которые громовым голосом произносил толстяк с чёрными усиками.

— Не торопись, Каро, ешь спокойно, — тоном взрослой сказала брату Анаит. — Никто у тебя не собирается отнимать гату.

— Вку-ушная гата, — с трудом произнёс мальчуган: рот его до отказа был набит лакомством. — Очень вкушная…

— Ну, это что! — заметил Гриша. — Если бы ты попробовал гату, которую печёт моя мама, — вот это гата! Язык проглотишь вместе с ней! — Давид громко фыркнул. — А ты не фыркай, не фыркай. Когда придёшь на мой день рождения, я тебя угощу маминой гатой, и ты убедишься сам. Моя мама каждый год печёт гату на мой день рождения. Анаит, — повернулся Гриша к девочке, — а на твой день рождения тоже пекут гату?

Девочка растерянно посмотрела на него, потом, вдруг перестав жевать, с застывшим выражением лица уставилась себе в тарелку.

Давид неприязненно взглянул на Гришу. На несколько секунд за столом повисло неловкое молчание. Озадаченный, Гриша обвёл всех глазами и вдруг воскликнул, хлопнув себя по лбу:

— Вай! Я забыл — у тебя же нет мамы!

Давид яростно ударил под столом по ноге Гриши.

— Ты чего дерёшься? — возмутился тот, потирая коленку. — А что, разве я неправду сказал? Я же сказал правду! И вообще, я всегда говорю правду, всегда!

— «Правду, правду»! — зло передразнил его Давид. — Эх ты… Да что с тобой говорить!

Давид отвернулся от него. Ух, как бы он врезал сейчас по Гришиному самодовольному, гладкому лицу, если бы… если бы тот не был сегодня его гостем. Ну ничего, он ещё его поколотит, в другой раз.

— Ладно, давайте есть груши, — пересилив себя, сказал Давид и передвинул тарелку с грушами поближе к Анаит и Каро.

Некоторое время все четверо, забыв размолвку, с аппетитом ели большие жёлтые груши.

— А это у тебя настоящие часики? — вдруг спросил Гришу маленький Каро.

— Конечно, настоящие. Вот послушай, как они тикают. — И Гриша приставил левую руку к уху мальчика. — Ну как, тикают? — Маленький Каро энергично закивал. — Мне их подарила мама за то, что я кончил учебный год на все пятёрки. А папа подарил мне маленький транзистор. Они мне ещё обещали купить велосипед. Мой папа сказал, что я уже слишком большой, чтобы ездить на старом, трёхколёсном.

Девочка и её братишка притихли. Мальчуган, разинув рот, смотрел во все глаза на Гришу. Давид надкусил грушу и в упор посмотрел на хвастуна.

— А тебе что подарили? — спросил Гриша.

— Ничего, — буркнул Давид.

— Ах да-а, — медленно протянул Гриша, — у тебя же есть одна тройка.

Давид вспыхнул, но промолчал.

— А я вам не говорил, что через неделю я с папой и мамой еду в Москву? — заявил Гриша. Каро отрицательно покачал головой. — Папа сказал, что, как только мы приедем в Москву, он сразу же поведёт меня на Красную площадь и покажет мне Мавзолей Ленина, а потом — ВДНХ. А знаете, что такое ВДНХ? Это…

— Ты всё врёшь, врёшь! — заорал вдруг Давид. — Ты — противный брехун! Вот ты кто! — Он вскочил из-за стола так стремительно, что чуть не опрокинул свою тарелку на землю.

— Я тебе покажу, как обзываться! — вскочил из-за стола и Гриша.

Сжав кулаки, мальчишки стали друг против друга, словно два задиристых петуха, готовых ринуться в драку. Анаит и её брат испуганно смотрели на них.

— Это ещё что такое? — крикнула мама Давида, появившись в окне веранды. — Сейчас же перестаньте ссориться! И тебе не стыдно, Давид? Неужели ты хочешь испортить мой праздник?

Из-за её плеча показалось встревоженное лицо Гришиной мамы. Но Аревик её успокоила, что-то сказав ей вполголоса.

Мальчишки разжали кулаки и, полоснув друг друга злыми взглядами, нехотя сели за стол.

Около пяти часов вечера гости вышли во двор прогуляться, а мама Давида, бабушка и тётка принялись убирать грязную посуду, чтобы потом накрыть стол к чаю. Самовар уже давно шумел возле сарая. А ребята принялись играть в волейбол в углу двора — там, где деревья росли реже. Но игра у них не ладилась, потому что Анаит и Каро плохо принимали мячи.

— Эх ты, мазила! — крикнул девочке Давид. — Если мяч летит высоко, ты подпрыгивай тоже высоко, чтобы взять его. Поняла?

Анаит кивнула.

— Ну, давай ещё раз. — И, высоко подбросив в воздух мяч, Давид сильным ударом правой послал его Анаит. — Ну, мазила, не зевай!

Девочка не успела опомниться, как мяч попал ей прямо в лицо. Она закрыла лицо руками и заплакала:

— Вай, мама-джан! Мой нос!

Когда Анаит отняла руки от лица и увидела на них кровь, которая у неё пошла носом, она так громко заревела от испуга, что на них оглянулись взрослые. Каро, глядя на сестрёнку, тоже залился слезами.

Давид ужасно растерялся.

— Ну, Анаит, я не хотел тебе сделать больно… Я… я нечаянно… Я правда не хотел. Честное слово…

— Что тут случилось? — прибежала мама Давида с полотенцем в руках. — Подрались? — И вдруг она заметила, что у девочки идёт носом кровь. — Боже мой! Кто это тебя так?..

— Никто, — плача, невнятно пробормотала девочка.

— Как это «никто»?

Подошли несколько гостей и бабушка Давида.

— Вай, ахчи! — запричитала она. — Что это с твоим лицом, Анаит-джан? Бедный ребёнок! Пойдём, пойдём, я тебе умою лицо и руки. — И старушка, взяв плачущую девочку за руку, увела её с собой в дом. Каро поплёлся за ними вслед.

— Она что, упала и разбила себе нос, да? — спросила Гришина мама и вопросительно взглянула на мальчиков.

— Да это Давид ударил её мячом по лицу, — заявил Гриша.

— Давид?! — Аревик удивлённо посмотрела на сына. Тот, побледнев, отступил на шаг. — Как ты мог ударить девочку, сироту?

— Я… я нечаянно попал ей в лицо.

— Врёт он! — энергично вмешался в разговор Гриша. — Я видел, как он её ударил. Наверно, за то, что она плохо играла в волейбол. Он всё время обзывал её мазилой.

— Я? Я ударил Анаит?! — Давид подскочил к нему со сжатыми кулаками. И не успели взрослые и глазом моргнуть, как он, коршуном налетев на Гришу, сбил его с ног и начал тузить.

— Давид! Давид! — крикнула сыну Аревик. — Сейчас же перестань!

— Вай, боже мой! — запричитала Гришина мама, суетливо, словно наседка, бегая вокруг дерущихся мальчишек. — Да помогите же моему мальчику! — Наконец ей удалось схватить Гришу за руку и оттащить от Давида. Она обняла его за плечи и стала успокаивать его так, будто сыну было не девять лет, а всего пять. Она достала из кармана платок, утёрла ему слёзы, поцеловала.

— Тебе не больно, Гриша-джан? Этот паршивец не ушиб тебя?

А Гриша ревел в три ручья.

— И тебе не стыдно, Давид? — начала выговаривать сыну Аревик.

Давид будто не слышал слов матери. Тяжело дыша, он угрюмо исподлобья смотрел на Гришу и его мать.

— Ты почему затеял с ним драку? — Отец Давида, который всего лишь несколько минут назад вышел из дому, больно схватил сына за ухо. — Он же твой гость. — И при этих словах отец прокрутил Давиду ухо на девяносто градусов. — Как ты посмел побить своего гостя?

— А зачем он врёт? — Давид с трудом удерживался от слёз. — Я ведь нечаянно попал в Анаит мячом, а он говорит, что я ударил её нарочно.

— Наш Гриша никогда не врёт! — с возмущением крикнула Гришина мама Давиду. Она всё ещё обнимала сына за плечи. — Он самый правдивый мальчик в классе. А то, что ваш Давид большой выдумщик и задира, — тут она повернулась к родителям Давида, которые с виноватым видом стояли перед ней, — так об этом знают все!

— Ладно, Аня, успокойся, — попробовала было успокоить Гришину маму Аревик, — В конце концов, дети есть дети…

— Что?! Дети есть дети? А я тебе вот что скажу: если у тебя такой задиристый сын, то нечего и звать к себе в гости порядочных людей, — в запальчивости заявила Гришина мама хозяйке дома. Затем она резко повернулась к мужу: — Пошли домой. Больше ноги моей тут не будет! — бросила она напоследок хозяевам и, схватив сына за руку, направилась к калитке.

Они ушли. Оставшиеся гости с осуждением посмотрели на Давида. Мальчик не знал, куда деваться. Он совсем не ожидал такого оборота событий. «Ну, почему, почему они ему, этому Грише, верят, а мне — нет?» — с горечью думал он.

— Эх ты, испортил мамин день рождения, — наконец проговорил толстяк с чёрными усиками.

— Я тебя о чём просила сегодня утром, Давид? — чуть не плача, повернулась к сыну Аревик. — Я же тебя просила, просила не затевать ссору с Гришей!

Давиду стало жаль маму, жаль испорченного дня рождения и больше всего — себя. Но как, как им объяснишь, что он не виноват?..

— Нечего сказать, — сердито выговаривал отец Давида, — порадовал мать в день её рождения. Молодец! — Помолчав, он добавил: — Ну вот что, если ты не умеешь жить в мире с людьми, тогда отправляйся в сарай и сиди там в одиночестве, пока я тебя не позову. А вечером я с тобой поговорю как следует.

Обида встала комом в горле у Давида. Но он даже не попытался оправдаться.

Он боялся ещё больше испортить всем настроение, боялся, что в порыве возмущения может наговорить маме дерзостей, но больше всего на свете боялся при гостях расплакаться.

Он просто повернулся и пошёл прочь от всех…

Урваканы

История, с которой всё началось

День был жаркий, и Давид с Шагеном решили пойти на речку, что огибает посёлок Саришен с западной стороны. Чуть повыше того места, где две женщины чистили щётками ковры, мальчишки нашли небольшую, но довольно глубокую заводь, скинули с себя одежду и в одних трусах бултыхнулись в прохладную воду. Они с наслаждением начали плескаться, обдавая друг друга потоками холодной воды.

— А ну, сейчас же вылезайте из воды! — вдруг крикнула им одна из женщин — та, что помоложе. — Вы что, не видите, что мы чистим ковры? Всю воду замутили! Идите купаться во-он туда! — И она показала рукой в ту сторону, где речка, размыв берега, разлилась так широко, что вода там лишь скрыла бы козе копыта.

— А там очень мелко! — прокричал в ответ Шаген. — И вода мыльная от ваших ковров!

— Ну тогда подождите, сейчас прополощем ковры — и уж купайтесь себе где хотите!

Мальчишки нехотя вылезли из воды и растянулись на траве под горячими солнечными лучами, недалеко от женщин. Те снова принялись полоскать свои ковры.

— Вай, как поясница разболелась, — сказала старуха, с трудом разгибая спину. — В прежние-то годы, когда была помоложе, бывало, весь день, с утра до вечера стираешь на речке, и ничего, а тут один ковёр и то не могу дочистить…

— А ты, тётушка Гоар, передохни, я сейчас прополощу свой, а потом и за твой ковёр примусь, — сказала молодая женщина старухе.

Тётушка Гоар уселась на камень недалеко от Давида и Шатена, провела мокрой рукой по усталому потному лицу.

— Погляди-ка, Арус, — сказала она вдруг, посмотрев из-под руки на огромное инжировое дерево, ветви которого, низко свисая над речкой, почти лежали на полуразвалившейся каменной ограде, — как много инжиру в этом году у Сиран на дереве! Какой крупный, жёлтый… — И со вздохом добавила: — Вот ведь как несправедливо устроен мир: у такой одинокой, больной старухи, как я, вдруг ни с того ни с сего высыхает дерево, а у Сиран, дом которой полон всякого добра, детей и внуков, инжировое дерево с каждым годом растёт всё выше и выше… и всё больше и больше плодоносит… — Она вздохнула. — А ведь в один год сажали, да и земля такая же… Рядом ведь живём.

— А разве она не угощает тебя инжиром? — спросила Арус, с шумом бросив на плоский прибрежный камень вчетверо сложенный мокрый ковёр, чтобы с него стекла вода. — Вы же соседи.

Мальчишки, закрыв глаза от бьющего в лицо яркого солнца, лежали на траве и прислушивались к неторопливой беседе женщин. Ребята уже давно обсохли, но жара их разморила, и у них пропала всякая охота двигаться.

— Да что ты, Арус-джан! Даже внукам своим она запрещает рвать инжир. Она варит варенье, сушит, а остальные ягоды продаёт на базаре. — Тётушка Гоар снова поглядела на ветки, усыпанные спелым инжиром. Давид заметил, как она проглотила слюну, и ему вдруг тоже ужасно захотелось инжиру. — Уже три года не ем инжира. С тех пор как высохло моё дерево. А если бы ты знала, Арус, как я его люблю!

— А ты, тётушка Гоар, сходила бы на базар, да и купила бы. Много ль тебе надо?

— Да разве купишь на пенсионные деньги чего-нибудь на базаре? Нынче так всё дорого, что туда и не подступиться.

Тётушка Гоар со вздохом встала с места и подошла к ковру, с которого вся вода уже стекла.

— Мальчики, теперь мутите воду сколько душе угодно, — сказала Арус и взвалила себе на плечо чистый ковёр.

И женщины, громко беседуя, ушли.

— А знаешь, Шаген, — задумчиво начал Давид, проводив взглядом тётушку Гоар и Арус, — мама мне рассказывала, что Давид Сасунский когда видел, что у кого-то было много добра, а у других ничего, он всегда отнимал у богатого это добро и делил поровну между бедняками… И вообще он был очень справедливый человек.

Давид приподнялся на локте, поглядел на свисавшие над водой тяжёлые ветви инжира, будто любовавшиеся собственным отражением в воде. Потом перевёл взгляд на высохшее инжировое дерево тётушки Гоар, которое словно в немой мольбе воздело к небу тёмные голые ветви. Шаген сразу понял, что Давид, неистощимый на всякого рода выдумки, затевает что-то интересное. Недаром же мальчишки его прозвали Давидом Сасунским.

— Будь Давид Сасунский сейчас жив, наверняка он отнял бы у бабки Сиран часть её инжира и раздал бы тем, у кого нет во дворе инжирового дерева, — лукаво улыбаясь, продолжал Давид. — Чтоб все могли поесть, правда?

Шаген хотел что-то ему ответить, но вдруг, осёкшись на полуслове, вскочил на ноги и воскликнул:

— Понял! Мы это сделаем сами, да?

— Вот именно. Давай отнимем у этой жадины, старухи Сиран, инжир и отдадим тётке Гоар.

— Но ведь Сиран глаз не спускает с дерева, пока не поспевает инжир, всё время торчит у себя во дворе, никуда не уходит. Весь посёлок об этом знает, — высказал свои сомнения Шаген.

— А мы всё-таки это сделаем. Обязательно, сегодня же, — твёрдо сказал Давид. И тут же с жаром стал излагать Шагену свой план.

Вечером, часов около десяти, Давид, дождавшись, когда отец и мать ушли спать, оделся и побежал к Шагену. Тот уже ждал его у своих ворот. Вечер был тёплый, облитый лунным светом.

— Взял во что рвать инжир? — тихо спросил Шаген. В темноте поблёскивали лишь голубоватые белки его серых глаз.

— Ага, вот… сумку, — так же тихо ответил Давид. — А ты что взял?

— Я тоже взял мамину старую продуктовую сумку.

— Тогда пошли скорей…

Они побежали к реке. Посёлок Саришен спал, лишь кое-где в окнах ещё горели огни. К счастью, в окнах бабки Сиран уже не было света. Вскарабкаться на ограду, а с ограды на инжировое дерево было для мальчишек минутным делом. Стараясь не шуметь, они принялись наполнять сумки спелым инжиром.

— У меня уже полная сумка, — сказал вполголоса через некоторое время Давид.

— И у меня почти полная, — сказал Шаген невнятно — рот у него был набит инжиром.

— Ну тогда хватит, давай слезем.

Мальчишки спрыгнули с ограды на узенькую полоску берега и, сгибаясь под тяжестью собранного инжира, пошли к дому тётки Гоар. Видно, она легла спать: двор её был погружён в темноту.

— Погоди тут, — прошептал Давид. — Я посмотрю…

Он поставил сумку на землю, а сам забрался за ограду. В темноте белела постель тётушки Гоар, которая имела обыкновение летом, в жаркую погоду, спать на широкой скамье под деревом.

— Подай сумку… — попросил Давид.

Шаген поднял сумку с инжиром. Давид взял её и спрыгнул во двор. Прыгая, он задел ногой камень, тот со стуком упал на землю. Давид в замешательстве застыл на месте, с замиранием сердца прислушиваясь к храпу тётушки Гоар, но старуха, к счастью, спала крепко. Выждав минуту или две, Давид на цыпочках подошёл к колченогому столу, стоявшему перед лавкой. Он осторожно высыпал почти половину инжира прямо на клеёнку. Потом так же осторожно, чтобы не разбудить старуху, он побежал назад к ограде.

— Всё?.. — спросил Шаген, беря сумку с оставшимся инжиром. Он что-то жевал.

— Всё… — ответил Давид, спрыгнув с ограды на землю. — Да хватит тебе лопать инжир!

— А разве мы не съедим остальное?

— Да ты что? Раздадим тем, у кого нет во дворе инжирового дерева. Как сделал бы Давид Сасунский…

— Но то Давид Сасунский, а то мы, — разочарованно протянул Шаген.

Мальчишки пошли вверх по улице, поднимавшейся прямо от речки. Поравнявшись с домом Аси Тер-Терян, девочки из их класса, они остановились.

— По-моему, у них нет инжирового дерева, — сказал Шаген, — давай им дадим немного.

— Давай…

Они подошли к полуоткрытой калитке и заглянули во двор. Там никого не было, но в окнах ещё горел свет.

— А куда высыпать? — прошептал Шаген.

Через весь двор была протянута верёвка, на которой сушилось бельё.

— Сейчас… — Давид снял с верёвки полотенце, расстелил его на ступенях веранды. — Давай, сыпь сюда…

Выйдя на улицу, они осторожно прикрыли за собой калитку.

— У кого ещё нет инжира? — спросил Давид.

— Не помню… — ответил Шаген.

— У Араика есть? По-моему, у них тоже нет.

— Ага, у них нет инжирового дерева.

Дом Араика стоял за домом бабки Сиран. Они вернулись к реке и берегом обошли дом Сиран с другой стороны. Калитка у Араика оказалась на запоре. Из живой изгороди, что тянулась вдоль берега речки, торчали колья, на которые были надеты крынки для просушки. Мальчики сняли одну из них, наполнили её инжиром и, прикрыв большим листом лопуха, поставили у калитки.

— Ох и вкусный инжир, — проговорил Шаген с полным ртом. — Попробуй, Давид… — Проглотив, он снова бросил в рот крупную ягоду.

— Опять ешь? Мы ведь не для себя рвали! — сердито сказал Давид, осторожно ступая по узкому берегу речки.

— Но ведь и у нас с тобой во дворе нет инжирового дерева! — с жаром возразил Шаген.

— Ну и что?

— А то, что Давид Сасунский и сам бы поел инжира, если б у него во дворе не было инжирового дерева.

— Нет, он не стал бы есть, — упрямо повторил Давид, проглотив слюну. — Он для себя не стал бы отбирать у других…

— Ну, ты как хочешь, а я съем ещё…

У дома деда Маркоса они опять остановились, и Давид высыпал весь инжир из своей сумки прямо на верх широкой каменной ограды. Пошли дальше. Шаген шёл рядом и не переставая жевал инжир. Давид угрюмо молчал. Вдруг он круто остановился.

— Дай сюда! — буркнул он.

— Что? — спросил Шаген.

— Как что? Инжир, конечно, чего же ещё!

— На, возьми, тут осталось ещё немного, — смеясь сказал Шаген. — Давно бы так.

— Слушай, Левон, — сказала за ужином мать Давида, протягивая мужу тарелку. — Ночью кто-то обобрал инжировое дерево бабки Сиран. Говорят, сегодня чуть свет она уже ругала и проклинала всех на свете. Особенно досталось соседям…

Давид, низко опустив голову, с шумом принялся хлебать суп.

— А кто тебе рассказал об этом? — спросил отец.

— Сато Тер-Терян. Ты же знаешь, она работает вместе со мной на птицеферме, а живёт по соседству с бабкой Сиран. Сегодня чуть свет её разбудили старухины крики. Давид, не стучи ложкой, сынок, ешь спокойно, никто за тобой не гонится. Сиран, оказывается, как раз сегодня задумала собрать инжир и отнести на базар. Сегодня же воскресенье.

— Наверное, это сделали мальчишки, — сказал отец. — Но если разобраться, так ей и надо, этой скупой старухе.

— Но самое удивительное, — продолжала мать, — что Сато нашла утром у себя на веранде больше килограмма инжира. Давид, не ёрзай, веди себя красиво за столом.

— Да, не иначе как кто-то решил проучить старуху за её скупость, — заметил отец со смехом.

— Да ты погоди, это ещё не всё. Кто-то оделил ночью инжиром и других соседей. Инжир нашли у себя во дворе и тётушка Гоар, и Погосяны, и дед Маркос. Сперва они подумали, что старуха Сиран, вдруг раздобрившись, решила угостить всех своих соседей, потом, рассказывает Сато Тер-Терян, когда все услышали, как она проклинает ночных воров, поняли, что она и не думала угощать их инжиром.

— Да это же ясно, просто кто-то решил сыграть злую шутку над этой скупердяйкой Сиран, — сказал отец Давида и встал из-за стола. «Так ей и надо», — подумал Давид и тоже встал из-за стола.

История с дедом Маркосом

— Слушай, Давид, — сказал Шаген, когда через два дня они встретились, — я вчера с моим дедушкой был в сельпо и слышал, как дед Маркос сказал: «Все уже в посёлке запаслись дровами на зиму, только у меня ещё нет ни одного полена». Правда, Давид, это же несправедливо: у всех уже есть дрова, и только у деда Маркоса их нет?

— А почему же у него нет дров?

— Да оба его сына уехали жить в город, а у него самого очень болит спина, поэтому он и не может поехать в лес за дровами. Я слышал, как он жаловался моему деду. Они же дружат. Как ты думаешь, — сказал Шаген с жаром, — будь сейчас жив Давид Сасунский, допустил бы он такое — чтобы у всех были дрова, а у деда Маркоса ни одного полена?

— Ну что ты, конечно нет! — воскликнул Давид. — Он этого ни за что бы не допустил. — Потом, вдруг оживившись, предложил: — А давай возьмём по нескольку поленьев с каждого двора и снесём во двор деда Маркоса, а?

— Давай.

В тот же день, поздно вечером, Давид и Шаген посетили в посёлке всех, кто не держал во дворе собак. Они не сделали исключения даже для себя. Полночи они не спали, перетаскивая со всего посёлка поленья во двор деда Маркоса.

На следующий день мальчишки пошли в сельпо, где, как всегда, уже сидело на ступеньках несколько стариков. Там был и дед Маркос, который радостно рассказывал присутствующим:

— Ну так вот… встаю я, братцы, сегодня утром, выхожу во двор и вдруг вижу у калитки большую кучу дров. И дрова-то всё сухие, полешки один к одному.

— Вай, Маркос-джан, неужели правду говоришь? — удивился самый древний из стариков.

— Кто же это мог привезти тебе дрова? — спросил другой. — Будто знали, что сам ты не можешь за ними поехать.

— Я вот тоже думаю, думаю и никак не придумаю, кто же это мог завезти мне дрова, — счастливо улыбаясь, сказал дед Маркос и погладил длинную бороду.

— Кто бы это ни был, дай бог ему долгих лет жизни! — сказала тётка Гоар, стоявшая с кульком сахара, купленным в сельпо. — Я тут недавно тоже нашла у себя во дворе инжир. И до сих пор не знаю, кто это угостил меня.

— Вай, неужели не догадались, что это урваканы спустились с гор? — воскликнула древняя старуха, вязавшая чулок.

Давид и Шаген украдкой переглянулись: они знали по рассказам стариков, что урваканы — это души умерших добрых людей. Они обитают на вершине высокой горы, у подножия которой находится саришенское кладбище. Старухи верят, что урваканы, приняв облик туч и облаков, день и ночь следят с вершины горы за жизнью в Саришене и часто наказывают дурных людей, насылая на их дома и сады град или молнии. Когда грохочет гром на окутанной тучами и облаками вершине горы, старухи говорят, что это сердятся урваканы, и, боясь их гнева, все поспешно закрывают двери и окна на запор.

Багратов осёл

— Что новенького? — спросил Давид Шагена спустя несколько дней после операции с дровами. Ему уже не терпелось совершить какую-нибудь новую проделку.

— Ничего, — ответил Шаген. — А у тебя?

— У меня тоже никаких новостей.

— А давай сходим к сельпо. Там всегда много народу. Может, чего и услышим, — предложил Шаген.

В этот полуденный час у сельпо действительно было много людей. Мальчики пристроились на ступеньках крыльца. Недалеко на лавочке сидели два старика и, перебирая свои чётки, беседовали. К одному из них подошёл мужчина в кепке. Это был дядя Арташес, отец Армена и Сурена — мальчишек, что жили по соседству с Давидом.

— Дядя Баграт, одолжи мне на завтра своего осла.

— А зачем тебе? — Дед Баграт даже перестал перебирать чётки.

— Да мне надо съездить в районную больницу навестить Сурена.

— А почему не на автобусе?

— Понимаешь, мне надо рано поехать и рано вернуться. Дел у меня много завтра в конторе, не могу надолго отлучиться, — объяснил дядя Арташес.

— Рад бы дать осла, но не могу, — сказал дед Баграт. — Мне самому надо завтра утром съездить на бахчу за арбузами и дынями.

— За дынями можно съездить и послезавтра. Никуда они не денутся.

— А мальчишки? Они ж каждый день наведываются на бахчу. Нет, брат, не обижайся, но осёл нужен мне самому.

— Что ж… — грустно сказал отец Армена и Сурена. — Тогда мне придётся встать часа в четыре утра и отправиться в больницу пешком. — И он, ссутулившись, пошёл прочь от стариков.

Давид посмотрел вслед своему соседу и толкнул локтем Шагена. Тот поглядел на него вопросительно.

— Пошли, есть дело, — сказал Давид и встал с места.

— Какое дело? — спросил Шаген, когда они отошли в сторону.

— Надо во что бы то ни стало достать осла для отца Сурена.

— А как?

— Сейчас скажу как…

Поздно вечером, когда отец с матерью легли спать, Давид бесшумно вылез из постели и в чём был — в трусах и майке — выпрыгнул из окна веранды.

Шаген уже стоял и ждал его в условленном месте — у дома деда Баграта, того самого, который пожалел дать своего осла.

— Принёс морковь? — тихо спросил Давид.

— Ага, — вполголоса ответил Шаген, — вот…

— Тогда пошли…

В доме ни огонька. Давид толкнул калитку, однако она оказалась запертой изнутри. Он просунул руку за штакетник и открыл крюк.

— Давай сюда морковку… — тихо сказал Давид, толкнув калитку. Шаген последовал за ним.

Они проскользнули во двор и стали осторожно пробираться к навесу, под которым был привязан осёл. Животное мирно жевало сено из кормушки. Давид подошёл к ослу, потрепал его длинные уши, потом протянул ему морковь. Осёл сразу же обхватил морковь мягкими тёплыми губами.

— Отвяжи его, — тихо сказал Давид Шагену.

Шаген отвязал осла и, держа за поводья, потянул в сторону калитки. Давид шагал рядом с ослом, держа следующую морковь перед самым его носом. Осёл, словно загипнотизированный лакомством, послушно шёл за Давидом.

Когда они подошли к дому Армена и Сурена, Давид скормил ослу всю оставшуюся морковь, толкнул калитку и пропустил вперёд Шагена. Шаген прошёл вперёд, таща за собой осла.

Стараясь не шуметь, мальчишки привязали осла к тутовому дереву, бросили ему охапку сена и, на прощание приласкав его, вышли на улицу и тут же разошлись по своим домам.

Утром, едва продрав глаза, Давид выскочил из дому и бросился к ограде, отделявшей их двор от соседского: осла под тутовым деревом не оказалось.

После завтрака к Давиду явился Шаген. Больше часа приятели возились с Санасаром, собакой Давида, всё время поглядывая на соседний двор. Около двенадцати часов мальчики увидели наконец на осле отца Сурена.

— Дядя Арташес! — крикнул Давид через ограду. — Вы съездили в больницу к Сурену?

— Да.

— Ну и как он там?

— Хорошо. Скоро вернётся домой. Может, дней через пять. — Он снял поклажу с осла и поставил на крыльцо. — Хороший осёл у Баграта, послушный.

— Значит, нашему мальчику уже лучше? — спросила мать Сурена, выйдя на крыльцо. — Ну слава богу… А где ты взял осла?

— Видно, Баграт поздно вечером привёл его к нам во двор. И даже не стал меня будить, привязал к дереву и ушёл. — Дядя Арташес погладил серого по спине. — Он, Баграт, только с виду кажется чёрствым, а на самом деле сердечный человек… Вай, что это вы гогочете? — спросил отец Сурена, повернувшись к Давиду и Шагену.

— Будешь есть? — спросила дядю Арташеса его жена.

— Нет, сначала отведу осла его хозяину, ну и поблагодарю за доброе дело, а оттуда побегу в контору, — ответил дядя Арташес и вышел, ведя осла под уздцы.

— Давай побежим тоже! — сказал Давид.

— Куда?

— Посмотрим на деда Баграта — какую он состроит гримасу, когда к нему придёт дядя Арташес с ослом.

Мальчишки добрались до Багратова дома раньше, чем отец Сурена с ослом. Давид с Шагеном спрятались в кустах за забором и стали ждать.

Когда дядя Арташес вошёл с ослом во двор к Баграту, тот на него посмотрел так, словно перед ним стоял урвакан.

— Это ж мой осёл!.. — воскликнул он в изумлении, хлопнув себя по бёдрам.

— Да, твой осёл, — ответил отец Сурена. — В целости и невредимости. Я должен покаяться перед тобой, Баграт-джан. Я думал о тебе плохо… А ты, оказывается, добрейший человек. Надо же, сам привёл ко мне осла, чтобы я мог съездить к больному сыну…

— Что-о?! Я?! — гулко стукнул себя в грудь Баграт. Глаза его готовы были выскочить из орбит. — Привёл к тебе своего осла? Что я, дурак, чтобы приводить к тебе своего осла?

Давид и Шаген затаив дыхание слушали их разговор.

— Как?! Разве не ты привёл ко мне во двор поздно вечером осла? — спросил дядя Арташес и с изумлением уставился на Баграта.

— Я?! Вай! Да ты что, смеёшься надо мной? Я его с самого утра ищу по всему посёлку. Весь извёлся от беспокойства… Чего это ради я буду приводить к тебе своего осла?

— Что же, стало быть, твой осёл оказался добрее, человечнее тебя: видно, он сам явился ко мне поздно ночью, — сухо сказал отец Сурена и Армена, повернулся и вышел на улицу.

Мальчишки притаились за кустом, растущим возле штакетника, когда дядя Арташес, что-то сердито бормоча под нос, прошёл мимо. Но едва только он исчез из виду, они безудержно расхохотались.

— Аревик, слышала про эту историю с Багратовым ослом? — обратился отец Давида к жене за ужином. Она кивнула. — И вообще, удивительные вещи происходят в нашем посёлке за последнее время.

— Старухи говорят, что это всё дело рук урваканов. Каждую ночь они спускаются со своей горы в посёлок и…

— Урваканы?! — воскликнул Давид. — Они считают, что это всё урваканы делают?! Вай, не могу!.. — И мальчик расхохотался.

— Слушай их побольше, — смеясь, сказал отец матери, — они тебе что хочешь наговорят.

— Послушай, Шаген, знаешь, какие слухи пошли по посёлку? — спросил Давид, когда приятели на следующий день направились к сельпо послушать, о чём толкуют люди.

— Какие?

— Представляешь, старухи думают, что всё, что мы сделали, — сделали урваканы.

— Ну да?!

— Честное слово! Мама вчера рассказывала за ужином.

— Значит, мы с тобой — урваканы? Вот здорово!

— Конечно! Это ж про нас с тобой…

Месть

Недалеко от сельпо друзья встретили Анаит Гукасян. Она стояла у своей калитки и плакала. Плечи её вздрагивали от сильных рыданий. Давид и Шаген остановились возле плачущей девочки.

— Ты чего это ревёшь? — спросил Давид покровительственным тоном.

Но Анаит не ответила. Она продолжала плакать.

— Обидел кто? — спросил Шаген, внезапно тоже почувствовавший себя представителем сильной половины человечества.

Анаит, размазывая по лицу слёзы, кивнула.

— Кто тебя обидел? — спросил Давид.

— Она… — срывающимся голосом проговорила Анаит и зарыдала снова.

«Она» — это, понятно, мачеха, Лусик, на которой год назад женился после смерти жены отец девочки. Память о матери была ещё очень свежа у Анаит, и она ни за что не хотела называть мачеху мамой, за что ей частенько и доставалось от неё.

— А что случилось? — спросил Шаген.

— Она… ударила меня за то, что я разбила сервизную чашку… — Плечи Анаит снова затряслись от плача.

Давид и Шаген быстро обменялись взглядами. Друзья теперь понимали друг друга с полуслова.

— Не плачь, Анаит, — сказал Давид, — увидишь, она тебя больше пальцем не тронет. Правда, Шаген?

— Очень даже правда, — подтвердил Шаген.

Разумеется, после этого разговора Давид и Шаген повернули назад: им уже не было никакой надобности идти к сельпо за последними местными новостями.

Давид и Шаген, спрятавшись за живой изгородью, долго наблюдали за двором Гукасянов. Несмотря на поздний час, в этот вечер в Саришене стояла несусветная жара, и поэтому Лусик, мачеха Анаит, решила постелить себе на лавочке, под большим ореховым деревом, неподалёку от живой изгороди. Для Анаит и её брата Каро она постелила на веранде, где были распахнуты окна и двери, а мужу — на ковре, прямо на земле, ещё тёплой от дневного зноя. Скоро они уснули.

В руках у Давида был длинный шест, на конце которого была прикреплена поперёк короткая палка.

— Давай сюда рубашку, — прошептал Давид.

Шаген достал из-за пазухи белую отцовскую рубашку и надел её на крестовину, которую держал в руках Давид. Получилось настоящее пугало.

Убедившись, что все крепко спят, Давид влез на изгородь, а оттуда на ореховое дерево. Шаген подал ему крестовину с надетой на неё белой рубахой. Держась свободной рукой за ветку, Давид свесился над лавкой, на которой спала Лусик, и, раскачивая над её головой пугало, страшным голосом завыл:

— У-у-а-а… у-у-а-а!

— У-у-у-у-у! — вторил ему снизу Шаген.

— Вай, что это?! — проснувшись, закричала Лусик. — Вай, мама-джан! Вай, мама-джан, урваканы! — завизжала она громко и натянула на себя одеяло: перед её широко раскрытыми от ужаса глазами, издавая страшный вой, раскачивалась в воздухе какая-то белая фигура с растопыренными руками.

— Что?! Кто?.. Урваканы? Какие урваканы? — вскочил с постели отец Анаит и, схватив карманный фонарь, подбежал к Лусик.

Но Давид бросил во двор камень, обёрнутый в тетрадный листок, соскользнул с дерева и уже был по ту сторону изгороди. В следующую минуту друзья что есть мочи бежали по безлюдной улице.

— Ур…ваканы… Только что я сама своими глазами видела… Вот тут, надо мной… летали в белом саване… — заикаясь от страха, лепетала Лусик. Она дрожала всем телом.

— Какие урваканы? — рассердился на неё муж. — Что ты мелешь чепуху? Ложись-ка скорей в постель и спи, ты ведь не старуха, чтобы верить в урваканов! Смотри, ты своими криками разбудила даже детей.

Анаит и её маленький брат Каро действительно вышли во двор и испуганно слушали разговор отца с мачехой.

— Тебе, верно, привиделся страшный сон…

— Да ведь они даже бросили камень в меня! — воскликнула Лусик.

— Опять она за своё, — с досадой сказал отец Анаит, а сам всё-таки направил луч света на землю. И вдруг… — Что это? — Он поддел носком ноги какой-то предмет, белеющий в траве. Потом наклонился, поднял брошенный Давидом камень, обёрнутый в бумагу, и прочёл: — «Если ещё хоть раз обидишь Анаит, провалишься сквозь землю. Урваканы».

На следующий день у сельпо только и было разговору, что об урваканах, которые ночью летали над двором Гукасянов. Давид и Шаген слушали все эти толки и перемигивались. Они очень гордились, что вызвали такой переполох в посёлке.

— Мариам, слышала, как урваканы напугали ночью Гукасян Лусик? Они летали всю ночь над их двором и выли страшными голосами. Среди них, наверно, была покойная мать Анаит и Каро, она привела урваканов, чтобы отомстить за своих детей.

— Слышала, слышала, но не очень-то верю во все эти россказни.

— Вай, ты не веришь мне! Я сама слышала, какой Гукасяны ночью переполох подняли у себя во дворе. Я ведь рядом с ними живу. Лусик до сих пор не может опомниться от страха.

— Хорошего человека урваканы не напугают, а, наоборот, помогут ему, — глубокомысленно изрёк худощавый старик, которому на вид было лет сто, не меньше.

— Да уж что правда, то правда, — хорошему человеку урваканы всегда придут на выручку, — сказал дед Маркос, у которого была непоколебимая вера в свои добродетели и который теперь уже нисколько не сомневался, что дрова ему ночью привезли именно урваканы.

— Верно говоришь, Маркос, — поддержал его Карапет, дедушка Шагена. — Ведь наказали же они за жадность старуху Сиран. Хе-хе! Отобрали у неё инжир и раздали соседям. И знали-то ведь, когда сделать это: как раз накануне базарного дня. Хе-хе!

— А я вот что думаю, Карапет, — сказал дед Маркос. — Как бы там ни было, Лусик теперь не посмеет обидеть сирот, правда?

— Истину говоришь, Маркос, истину.

— Ну, мне пора домой, — сказал дед Маркос, вставая с лавки. — Пойду сварю себе похлёбку да лягу сегодня вечером пораньше. Утром мне надо поехать к себе на участок и собрать виноград. Эх, если бы урваканы взяли да за ночь собрали мой виноград, вот было бы хорошо! Не знаю, как я один и справлюсь… Нынче ведь хороший урожай, гроздья тяжёлые, налитые.

— А ты бы подождал, пока мы свой соберём, а потом всей семьёй поможем и тебе, — предложил дедушка Шагена.

— Спасибо, попробую-ка сам. Пока.

Давид толкнул Шагена в бок.

— Ты чего? — спросил тот.

— Не соображаешь? Поможем деду Маркосу собрать виноград?

— Нет уж, так далеко ночью я не пойду. Это же за посёлком, — сказал Шаген. Действительно, виноградники и бахчи находились километрах в десяти от посёлка.

— А мы туда пойдём рано, с петухами, — вполголоса, чтобы не услышали присутствующие, уговаривал Шагена Давид. — Только я не знаю, где участок деда Маркоса.

— Я тоже не знаю. Дедушка Маркос! — остановил деда Маркоса Шаген, когда тот уже повернулся уйти. — А далеко ли твой участок?

— Мой участок? — Дед обернулся к мальчикам. — Он находится в самом конце виноградников.

— Над обрывом у речки? — решил уточнить Давид.

— Да. Его отовсюду видать, потому как там, в винограднике, растёт большущее ореховое дерево. Я его посадил, когда ещё молодым был… Кажется, в том самом году я и женился, — докончил он, обращаясь к старикам, сидевшим на лавке. Потом вдруг, словно спохватившись, оглядел мальчиков: — А зачем вам знать, где мой участок?

— Да низачем… — несколько смутились они. — Мы просто так…

И снова дед Маркос

Рано утром Давид и Шаген уже были на участке деда Маркоса. Вооружившись садовыми ножницами, они срезали спелый виноград кисть за кистью и складывали на траву в тени орехового дерева. Они очень торопились, потому что надо было собрать виноград до прихода деда Маркоса. Мальчики уже собрали довольно большую кучу винограда, когда невесть откуда взявшийся сторож схватил Шагена за руку.

— Я вам покажу, как воровать чужой виноград! — заорал он. — Я вам сейчас…

— Мы… мы… — пробормотал в страхе Шаген. — Мы не воруем…

— Правда, дядя, мы не воруем, — не растерявшись, спокойно подтвердил Давид, — а мы помогаем деду Маркосу собрать урожай.

— Так он знает, что вы здесь? — спросил сторож, всё ещё крепко держа Шагена за локоть.

— Нет, он не знает… Мы хотели потихоньку…

— Мы хотели, чтобы он не знал, кто помог, — пояснил Давид.

— Знаете что, не морочьте мне голову! Лучше отведу-ка я вас к вашим родителям, а уж они пусть сами разбираются. Ты, кажется, внук Карапета, да? — обратился он к Шагену. Тот кивнул. — А ты чей? — спросил он Давида.

— А я сын Аревик Аракелян. Дядя, отпустите нас! Честное слово, мы пришли помочь, а не воровать. Мы только хотели… помочь деду Маркосу.

— Враки! Если вы действительно хотели помочь деду Маркосу, вы могли бы ему самому сказать об этом. Это его только обрадовало бы…

— А мы… мы хотели, чтобы он думал, что ему помогают урваканы, — решив говорить откровенно, сказал Давид.

— Что? Урваканы? Вай, больше ничего не могли придумать в своё оправдание?

Но тут раздался противный скрип, и у входа на участок остановилась маленькая арба, запряжённая ослом. На козлах сидел сам дед Маркос. Арба была уставлена пустыми плетёными корзинами.

— Эй, Вано, добрый день! — крикнул дед Маркос, слезая с арбы. — Что тут происходит?

— Я в твоём винограднике двух воришек поймал. Они собирали твой виноград. Вон сколько уже успели собрать… — Сторож движением головы показал на груду винограда под ореховым деревом.

— А я-то думаю, что это они вчера выспрашивали, где мой виноградник, — сказал дед Маркос, подходя к мальчикам.

— Дедушка Маркос, честное слово, мы хотели только помочь!

— Мы хотели как лучше…

— Так вы вчера могли мне об этом сказать, — сказал укоризненно дед Маркос. — Я бы только спасибо вам сказал.

— Я им то же самое говорю, — поддакнул деду Маркосу сторож. — И знаешь, что они мне ответили? Они сказали: «Мы хотим, чтобы дед Маркос думал, что ему помогли урваканы собрать урожай». В общем, чепуху какую-то городят!

— Урваканы? Постой, постой, кажется мне становится понятным кое-что. — Дед подошёл поближе к мальчишкам. — Да отпусти ты его руку, Вано, никуда он не убежит! Ты тут сидишь целыми днями в виноградниках и не знаешь, что весь Саришен только и говорит об урваканах. Слушайте, ребята, так не вы ли виновники всех этих слухов об урваканах? Только говорите правду. — И дед Маркос добродушно поглядел на Давида и Шагена.

Мальчики потупились.

— А может, это вы угостили меня инжиром с дерева старухи Сиран?

Давид и Шаген опустили головы ещё ниже.

— И дрова тоже вы притащили ко мне во двор?

— Мы-ы, — промычали враз оба.

— И это вы напугали ночью Лусик Гукасян?

— Да.

— Ты когда-нибудь слыхал о добрых урваканах, Вано? — рассмеялся дед Маркос, повернувшись к сторожу. — Нет? Ну так я тебе сейчас расскажу.

Тупица

Возвращаясь из школы домой, Давид вдруг заметил Волчка, сиротливо сидевшего у ворот Армена и Сурена. Он подошёл к собаке, почесал ей за ушами и ласково заговорил. Волчок, благодарно виляя хвостом, радостно закружился вокруг мальчика.

Это была охотничья лайка, которая принадлежала Руслановым, приехавшим со своими двумя сыновьями в гости к Петросянам — соседям Давида. Накануне отъезда Руслановых Волчок внезапно тяжело заболел, и хозяева вынуждены были на собственной машине вернуться в Ленинград без него. Они не могли отсрочить свой отъезд, поскольку не хотели, чтобы Олег и Юра опоздали к началу школьных занятий. Но и отправиться в такой далёкий путь с больной собакой они не решились: это было рискованно. Выход из затруднительного положения нашёл отец Армена и Сурена, дядя Арташес.

— Слушай, Петя-джан, — сказал он на ломаном русском языке своему гостю, — оставь Волчока у нас. Я позову ветеринара, и он будет лечить. Не беспокойся, мальчики будут хорошо за ним посмотреть. А зимой, во время зимних каникул, когда я приеду к вам вместе с Арменом и Суреном в гости, мы привезём и вашего Волчока. Хорошо?

Спустя две недели Волчок с помощью местного ветеринара был уже на ногах, но очень скучал по своим хозяевам. Он жалобно поскуливал, мало ел, а иногда часами напролёт неподвижно лежал под деревом, уставясь прямо перед собой.

Вообще-то это был пёс как пёс, и, если бы не Сурен, никто никогда и не догадался бы, что Волчок глупая собака. Как-то Сурен предложил устроить соревнование между Волчком и Санасаром, собакой Давида. Санасар выполнил все команды Давида, а Волчок не понял ни одной — даже элементарных «Лежать!», «Встать!» и «Фу!». Он недоуменно смотрел в глаза Сурену и, силясь понять, что ему говорят, поднимал то одно ухо, то другое или же наклонял голову набок, однако так до него и не дошло, что же от него хотят мальчики. Стоял дурак дураком и тупо глядел на них своими грустными глазами.

После этого случая Армен и Сурен стали презирать Волчка за его глупость, почти не обращали на него внимания и даже прозвали беднягу Дмбо, что по-армянски означает «тупица». Кормить они его кормили, а вот играть — не играли. Иногда Давиду казалось, что Волчок страдает от одиночества, от пренебрежительного отношения своих временных хозяев, и мальчик его часто ласкал.

Вот и сейчас Давид наклонился, погладил одиноко сидевшего у забора Волчка, потом толкнул калитку соседей, чтобы впустить пса к ним во двор, но она оказалась заперта изнутри.

— А что, их нет дома?

Волчок поднял острую морду к Давиду, растерянно захлопал глазами, мучительно пытаясь понять мальчика, но, разумеется, по своему обыкновению, ничего не понял.

— Ах ты глупыш, глупыш. — И Давид снова ласково потрепал Волчка по голове. Потом, приподнявшись на носки, он крикнул через ограду во двор: — Сурен! Армен!

Но во дворе никого не было видно. «Наверное, ещё не пришли из школы, — подумал Давид. — И бабка их, как всегда, заперлась и отдыхает на своей тахте».

— Видать, их нет дома, — проговорил Давид и посмотрел на поднятую к нему морду пса. — Ах ты, бедолага… Ничего-то ты не понимаешь, ничего-то ты не соображаешь… Небось трудно тебе приходится в жизни, да? — Волчок наклонил голову. — Ладно, пошли ко мне в гости. — Давид выпрямился, поманил собаку рукой. На этот раз Волчок понял мальчика, покорно последовал за ним.

Едва Давид открыл калитку, как Санасар с радостным лаем бросился к нему, стараясь лизнуть своего маленького хозяина в лицо или же хотя бы потереться о его ноги.

— А у нас сегодня гость, — сказал Давид, показывая рукой на Волчка.

Санасар, словно поняв слова своего хозяина, подошёл к стоящему поодаль Волчку, вытянул морду, добродушно обнюхал того. Волчок в ответ завилял хвостом.

Оставив собак во дворе, Давид вошёл в дом, поел, потом вынес кое-что поесть и псам. Наигравшись с ними вволю, Давид взял в руки книжку, которую учительница русского языка велела прочитать дома вслух. Начало она прочитала вслух в классе сама, а конец рассказа велела дочитать дома. «Интересно, нашёлся мальчик, которого отряд потерял в лесу?» — подумал Давид и открыл книжку на нужной странице.

— «Но тут вожатый, — громко начал читать Давид, стараясь произносить русские слова без армянского акцента, — заметив, что ребята разбрелись по лесу, забеспокоился. «Надо собрать их вместе, — подумал он, — а то неровен час, ещё кто-нибудь может заблудиться в лесу». «Ко мне, ребята, сюда! — крикнул вожатый. — Ко мне!..».

И… Давид прервал чтение, он поднял голову: к нему со всех ног мчался Волчок. Пёс, взметнув облако пыли, остановился перед ним с таким видом, словно ожидал следующей команды: уши торчком, в глазах напряжённое внимание. С секунду Давид удивлённо смотрел на собаку — и вдруг догадался. Решив проверить свою догадку, Давид отложил книгу, встал.

— Лежать, Волчок! — скомандовал он на русском языке. Волчок лёг на землю.

— Встать!

Волчок послушно вскочил на ноги. Санасар стоял рядом и удивлённо таращился на своего хозяина: он ничего не понимал, для его слуха, наверное, команды на русском языке звучали такой же тарабарщиной, какой звучали для Волчка команды на армянском.

— Сурен! Армен! Идите-ка сюда! — подбежал Давид к ограде, как только услышал из соседнего двора голоса вернувшихся братьев. Мальчики подошли близко к забору.

— Что ты орёшь как резаный? Пожар, что ли? — спросил Аршен.

— Волчок не Дмбо, не тупица! — захлёбываясь словами, взволнованно сказал Давид. — Он просто-напросто не знает армянского языка!

Братья смотрели на Давида недоверчиво.

— Разве собаки знают языки? — спросил Сурен.

— Не верите? Сейчас увидите сами. — Давид стал подавать команды Волчку по-русски, и пёс чётко выполнил все команды.

Братья изумлённо уставились на Давида.

— Вай, а откуда ж ты узнал, что Волчок понимает только русский?

— Случайно, — ответил Давид и тут же рассказал им, каким образом он обнаружил, что Волчок вовсе не тупица, а просто-напросто не знает армянского языка.

Армен

— Давид, подойди-ка сюда! — позвала сына Аревик, заметив, что тот опять стоит у низкой каменной ограды, отделявшей их маленький двор от просторного двора соседей, заросшего высокой сочной травой.

Давид нехотя подошёл к матери. В руках он держал суковатую ветку, с которой сдирал зеленовато-коричневую тонкую кору. Под ней обнажалась влажная белая древесина.

— Ты меня удивляешь, Давид, — сказала мать, поставив на землю большую потёртую сумку, с которой она обычно ходила на работу.

— Чем? — спросил Давид, хотя прекрасно знал, чем он удивляет мать.

— А тем, что чуть свет ты опять торчишь у их ограды! — Сложив на груди руки, она с упрёком посмотрела на своего упрямого сына. — Неужели ты не можешь жить без Армена и Сурена? Разве у тебя нет других товарищей, что вечно лезешь к этим негодным мальчишкам со своей дружбой? Ну хорошо, Давид-джан, — терпеливо продолжала она, глядя на кудрявую макушку Давида, возившегося со своей веткой, — если уж ты не можешь себя чем-нибудь занять, сходи к Шагену или же его позови сюда: он мальчик хороший и, кроме того, твой одноклассник. — Теперь она говорила с жаром, словно старалась вбить сыну в уши каждое слово: — Перестань возиться с палкой! Ты же видишь — я с тобой разговариваю. — Мальчик поднял глаза на мать. — Армен и Сурен — плохие, злые мальчишки, к тому же много старше тебя. Не лезь к ним, ничему хорошему ты у них не научишься!

— Ничего они не злые, — буркнул Давид, умудрившись отодрать зубами тонкую ленточку коры.

— Перестань, зубы испортишь! — Давид послушно опустил палку. — Как же они не злые, если у них хватило жестокости привязать тебя к дереву и бросить одного на всю ночь в тёмной лощине? Неужели ты забыл и простил им этот ужасный поступок?

— Ну, мам, ты же знаешь, что Армен привязал меня к дереву за то, что я потерял его любимый ножик… Он сказал, что если я останусь всю ночь в лощине, то вспомню, где обронил его.

— Постой, постой! Ты ведь говорил, что после того, как сделал себе крюк, ты вернул ему ножик.

— Я говорил: «Кажется, вернул…» Но может, и обронил в кустах, не помню я, мама, честное слово, не помню!

— Ну хорошо, — теряя терпение, сказала Аревик, — допустим, что ты потерял его нож, всё равно это бессердечно — бросить восьмилетнего мальчишку одного в лесу, да ещё привязанного к дереву! А вдруг на тебя напал бы какой-нибудь зверь?

— Но, мам, я же тебе объяснил, как всё получилось! Я сам, понимаешь, сам согласился, чтобы они привязали меня к дереву! Ну, как Давида Сасунского, помнишь? Это же была игра!

— Не оправдывай их, Давид-джан, — всё равно они плохие мальчики, особенно Армен, и я запрещаю тебе водить с ними дружбу, понял? — сказала мать строгим тоном.

Давид опустил голову.

— Понял…

Когда мать наконец ушла на работу, Давид состругал с ветки все сучки и неровности, аккуратно обрезал концы, и у него получилась отличная гладкая трость. Потом он стал бесцельно слоняться по тенистому, расцвеченному яркими солнечными бликами двору, пока… пока ноги сами не понесли его к ограде.

Заглянув через ограду в соседний двор, Давид увидел в нескольких шагах от себя Армена.

Он сидел на плетёной корзине и что-то мастерил. «Интересно, что он там делает», — подумал Давид и, присмотревшись внимательнее, заметил в руках Армена складной нож с яркой зелёной ручкой — тот самый ножик, который он потерял две недели назад, когда они собирали ежевику у подножия Лысых гор…

Армен поднял голову, и в то же мгновение глаза его встретились с чёрными, широко расставленными глазами Давида. Кровь медленно стала приливать к лицу Армена… Давид отвернулся и, ни слова не промолвив, отошёл прочь от ограды.

Спустя несколько дней после происшествия у Лысых гор Армен нашёл ножик с зелёной ручкой в своей куртке. Нож просто провалился за подкладку сквозь дыру в кармане. Сначала мальчик хотел рассказать всем о находке. Но потом, поразмыслив, он решил: «Зачем? Пожалуй, не стоит об этом никому говорить, в особенности же брату и Давиду. А то получится, что мы с Суреном, не разобравшись как следует, ни за что ни про что привязали Давида к дереву на всю ночь. Чего доброго, — подумал он, — эти мальцы ещё перестанут меня слушаться…» А он, Армен, привык, чтобы мальчишки уважали его и слушались. Словом, он решил никому не говорить, что ножик нашёлся.

Но в тот злополучный день, когда, случайно подняв голову, он встретился с глазами Давида, глядевшими на него с безмолвным удивлением и упрёком, — в тот день с внезапной ясностью ему раскрылась вся гнусность своего поведения. И в тот же вечер, едва он закрыл глаза, ему представилось: два чёрных, широко открытых глаза с укоризной глядят прямо ему в лицо… Армен крепко зажмурился, зарылся лицом в подушку.

Осуждающие глаза Давида с этого времени стали видеться ему всюду, в любое время дня и ночи. Вот он возвращается вечером домой, и вдруг его ослепляет яркий свет фар едущей навстречу машины, — и в то же мгновение ему представляются два огромных, светящихся укором глаза. Вот он достаёт зачем-то ножик из кармана и снова видит перед собой глаза Давида…

И сегодня, в это чудесное летнее утро, едва проснувшись, он выбегает во двор, сладко потягивается, но вдруг взгляд его падает на ограду. Ему снова видятся два огромных чёрных глаза с застывшим в них немым укором… и день безнадёжно испорчен для Армена.

— Пошли на речку купаться? — предлагает младший брат, дёргая его за рукав.

— Не, неохота…

— Ну тогда махнём в сады за алычой?

— Не-е…

— А что, будем сидеть дома? — разочарованно говорит Сурен.

Армен неопределённо пожимает плечами и мрачно оглядывает цветущий под окнами куст ярко-красных роз, над которыми порхает несколько белых бабочек.

— А ты чего такой? — сказал Сурен, поглядев на сумрачное лицо брата. Тот снова пожал плечами. — Ну ладно, ты как хочешь, а я пошёл. — И Сурен, махнув рукой, вышел на улицу.

Оставшись один, Армен взял книжку, полистал и бросил; потом сбил с дерева яблоко, надкусил — оно оказалось кислым-кислым, и он швырнул его в траву.

Ну никакого настроения чем-нибудь заняться всерьёз — никакого!

Часа через два или три явился Сурен, весёлый и раскрасневшийся от солнца.

— Где ты был так долго? — спросил его Армен.

— Мы с Давидом ходили на речку.

— С Давидом?.. — Армен испытующе посмотрел на брата. «Неужели Давид наябедал ему, что я нашёл ножик и не сказал об этом?»

— А что?

— Нет, ничего, ничего… Я просто так… — с показным безразличием пробормотал Армен и отвернулся.

— Знаешь, Армен, мы с Давидом научили Санасара переплывать речку с палкой в зубах. Нет, правда, не веришь? Я стоял на одном берегу, Давид на другом, а Санасар доставлял палку то мне, то Давиду. Честное слово, не веришь? — спросил Сурен, по-своему истолковав странное выражение на лице старшего брата.

Через несколько дней Давид (матери дома не было), заглянув через ограду в соседний двор, увидел, что братья строят новый курятник, — старый почти разваливался, да и размерами он уже давно не устраивал их: кур в этом году их мать развела значительно больше, чем в прошлом.

Давид выбежал на улицу и, толкнув калитку соседей, вошёл во двор.

Первым его увидел Армен. Глаза у него вспыхнули.

— Что пришёл? — спросил он, переменившись в лице.

— Я… хочу помочь… — робко проговорил Давид.

— А, Давид, молодец, что пришёл! — сказал Сурен. — Давай, тащи сюда по одной те длинные рейки, что свалены у дерева.

Мальчик, обрадованный, побежал к дереву.

— Слушай! Катись ты со своей помощью знаешь куда! — вдруг ни с того ни с сего заорал Армен. — Не нужна твоя помощь, не нужна — понятно?

Давид остановился как вкопанный, посмотрел на Армена. У него задрожали губы, но он ничего не ответил.

— Да ты что, с цепи сорвался?! — крикнул удивлённо Сурен. — Не обращай на него внимания, Давид! Он, верно, не на ту ногу сегодня встал. Давай, тащи сюда рейки.

Но Давид, понурившись, побрёл к калитке…

После этого Давид уже старался не заглядывать к соседям. Всё время играл со своим одноклассником Шагеном или учил Санасара разным собачьим премудростям.

Вот и сегодня, в это тёплое летнее утро, стоя у порога своего дома, он забрасывал резиновый мяч в конец двора, а Санасар тащил его в зубах назад — к своему маленькому хозяину.

— Сюда! Сюда, Санасар! — крикнул Давид, заметив, что собака в этот раз очень долго возится в траве у ограды. — Сюда! Сюда, Санасар!

Наконец пёс подбежал и положил к ногам Давида какой-то небольшой, блеснувший изумрудной зеленью предмет. «Да ведь это складной ножик Армена!» — мелькнуло у мальчика. Давид поднял его с земли и стал рассматривать: да, сомнений не могло быть, это ножик Армена. «Как он попал к нам во двор?» — подумал мальчик и бросил взгляд на соседний двор, но там никого не оказалось. Давид сунул нож в карман и стал слоняться по двору, время от времени нетерпеливо поглядывая через ограду на соседний двор. За ним неотступно, по пятам, следовал Санасар, недовольно поскуливая, раздосадованный тем, что его маленький хозяин перестал с ним играть.

Наконец часам к десяти Давид увидел, что братья вышли из дому и, громко разговаривая между собой, направились по улице. Поспешно выскочив на улицу, Давид окликнул старшего:

— Армен!

Тот оглянулся, но не остановился и пошёл дальше. Сурен остановился и вопросительно посмотрел на Давида.

— Армен, погоди! — Давид побежал за ним и схватил за рукав. — Вот твой ножик, возьми, — радостно сказал он, протягивая на ладони ножик с изумрудно-зелёной ручкой.

— Это… это не мой ножик… — замявшись, пробормотал Армен, глядя в сторону, словно говорили не с ним, а с кем-то ещё.

— Как не твой?! А чей же?

— Твой! Твой! — вспыхнул вдруг Армен. Щёки его запылали краской. — Ну что ты на меня вылупил свои глазищи? Теперь этот ножик твой — понятно тебе, дурья твоя башка?! — заорал он вдруг и быстро зашагал от Давида прочь. Давид изумлённо посмотрел ему вслед.

— Это же ножик Армена! — обрадованно воскликнул Сурен, подойдя к Давиду и увидев у него в руке нож. Давид стоял как истукан и всё ещё глядел вслед Армену, будто и не слышал ничего. — Послушай, а где ты нашёл его? — спросил Сурен.

Давид обратил к нему отсутствующий взгляд.

— Что?..

— Где ты нашёл ножик Армена?

— Нигде… — буркнул Давид, сунув в карман ножик, и, повернувшись, медленно зашагал к своему дому.

Сурен проводил его удивлённым взглядом, потом, пожав плечами, побежал догонять Армена.

Примечания

1

Пахлева́н (арм.) — богатырь.

2

Гата́ (арм.) — печенье.

Content

Виктория Николаевна Вартан
Быть похожим на Давида Сасунского

Родиться сильным и бесстрашным, как Давид Сасунский

Пешком к Давиду Сасунскому

Если бы автобус не остановился…

Симон, Амо и красноносый пассажир

Иногда и машину жаль, хоть она и не живая тварь

Встреча с Давидом Сасунским

Ни за что ни про что

В плену у людей

Ссора

Урваканы

История, с которой всё началось

История с дедом Маркосом

Багратов осёл

Месть

И снова дед Маркос

Тупица

Армен

Примечания