Иар Эльтеррус

Влад Вегашин

Иная Терра

Книга вторая

Иной смысл

Пролог

Сквозь узкие щели между темными, тяжелыми шторами с трудом пробивались тонкие полоски света. Лучи заходящего солнца причудливо высвечивали прихотливые изгибы сигаретного дыма и гасли, успевая выхватить из полумрака профили двоих мужчин.

Сколько часов они находились здесь? Может, два или три, а может, и десять. Если кто и знал, то точно не кто-то из них — оба были слишком погружены: первый в собственное повествование, а второй — в его восприятие.

— Страшный путь, — негромко проговорил седой мужчина, когда его собеседник на минуту умолк. — Не хотел бы себе такого… Что-то я знаю из книг, но там сказано общими словами, а вы рассказали подробно.

— Я никому еще столь подробно не рассказывал о своей жизни, — на лице Командора ордена Аарн появилась тень улыбки, однако только на губах, глаза не смеялись, в них застыла боль. — И это только начало. Я сейчас остановился на том, что взошел на трон империи, которую позже назовут Темной. Впереди еще многое, но давайте прервемся ненадолго, мне слишком больно это вспоминать…

— Понимаю. Я ведь тоже рассказал еще не все. Наверное, стоит теперь мне продолжить, а потом — снова вы.

— Согласен. Это будет наилучшим выходом. Я все никак не могу понять, как вы сумели добиться столь ошеломляющего результата. Не вижу, как можно было изменить людей, почти потерявших свои души.

— Это было нелегко, — вздохнул седой. — И долго. Но я был не один, один бы не справился… Ни за что не справился бы. Вы ведь понимаете?

— Естественно, — согласился Командор.

— Хочу все же задать вам несколько вопросов.

— Задавайте.

— Сперва я хотел бы сказать, что поначалу считал вас вымышленным героем, — седой пристально смотрел на Командора. — О том, что вы реальны, мне сообщило некое странное существо, или, возможно, сущность, посетившее наш мир. Не спрашивайте, кто это, из моего дальнейшего рассказа все станет ясно.

— Вот как? — Илар откинулся на спинку кресла и задумался. — Любопытно.

Интересно, кто это мог быть? Владыка Хаоса? Очень сомнительно, сущность такой силы вряд ли заинтересовалась бы одним миром, она мыслит масштабами вселенных. Кто тогда? Неужели?.. Он улыбнулся. Почему-то Командор был почти уверен, что не ошибся. Что ж, время покажет.

— Еще я хотел спросить об артефакте, — после недолгого молчания снова заговорил мужчина. — Он с вами и сейчас?

— Да, — подтвердил Илар. — От этой ноши мне не избавиться. Мой путь, как Командора ордена Аарн, почти завершен. Вскоре я уйду туда, где нужна моя помощь, где я смогу принести пользу. Я и так слишком задержался.

Его собеседник тяжело вздохнул.

— Вам странно будет это слышать, или, возможно, вы сочтете, что я просто не могу понять того, о чем вы говорите — но я вам отчасти завидую. Иметь возможность идти выше и дальше, пусть даже через боль и отказ от всего, что дорого… я бы многое за это отдал, — он сделал паузу, а потом добавил, и в его голосе звучало сомнение пополам с горечью: — А может быть, и нет.

Илар пристально посмотрел в глаза своего визави. Тот не отводил взгляда, и Командор вдруг ощутил чувства, которые не мог удержать даже абсолютный щит терранца. Эмоции, простые и понятные каждая по отдельности, вместе образовывали совершенно безумную смесь, от которой начинала кружиться голова. Он вслушался, пытаясь осознать, что же за чувства обуревали собеседника, и, кажется, даже почти понял…

— Не надо. Пожалуйста, — очень тихо сказал седой. И Илар отступился. Того, что он успел считать, было более чем достаточно. Пожалуй, даже больше, чем он на самом деле хотел бы знать.

Несколько минут они сидели в тишине. Солнце опустилось на горизонт, в комнате стало совсем темно.

— Я хочу понять — как вы смогли измениться, стать, по сути, полной противоположностью того, чем являлись? Обычно властолюбцы не меняются, их приходится уничтожать.

— Да, это так, — Илар усмехнулся. — Наверное, я просто объелся властью и осознал, что есть что-то иное, недоступное мне. Потому и ушел. Но не буду гнать лошадей, я потом поведаю вам обо всем. А теперь я хочу услышать продолжение вашего рассказа. Возможно, ваш путь — это выход для очень многих миров…

— Возможно, — пожал плечами собеседник. — Миры, думаю, все разные. И люди в одном не похожи на людей в другом.

— Во многом все же похожи.

— Не знаю, сам не видел, поэтому не могу судить.

Он помолчал, затем прокашлялся и начал говорить. В хриплом, иногда срывающемся голосе было отчетливо слышно, что он не рассказывает — он вновь переживает то, что сейчас уже стало далеким прошлым, но по-прежнему осталось в близком «вчера».

Наступила ночь, а в комнате все осталось таким, каким было перед закатом — разве что собеседники поменялись местами. Теперь Илар внимательно слушал историю своего визави, все глубже погружаясь в нее, проживая чужую жизнь вместе с ее обладателем, этим седым мужчиной. Командор знал: он должен понять, как простому человеку удалось достичь невозможного. И он узнает.

Первая часть

I. I

Двадцать тысяч дней и ночей пройдет,

Человек родился, человек умрет.

Люди боятся смерти.

Так было всегда, так есть, и так всегда будет. Сменяются поколения и нравы, уходят и вновь возвращаются эпохи, когда жизнь человеческая не стоит ломаного гроша, но так или иначе, люди боятся смерти.

И это естественно. Человеку вообще свойственно бояться неизвестности.

Люди на протяжении многих тысячелетий ищут способ справиться со своим страхом. Они придумывают себе все новые и новые объяснения того, что ждет за гранью, откуда никто не возвращается: одни верят в загробную жизнь, рай или ад, другие надеются на перерождение в иных мирах и телах, третьи допускают вероятность посмертного существования хотя бы в виде призрака, четвертые находят более оригинальные пути — но все как-нибудь, да объясняют себе, что будет «потом». Люди ищут себе кумиров, совершивших невозможное: ни одна религия, ни одна мифология не обходится без святого, чудотворца, бога, героя — неважно, кого, лишь бы он вернулся к жизни, умерев.

Но вера, неважно, во что, помогает не всегда, а главное — не всем: что толку от рая или ада, от бесконечной цепочки реинкарнаций, если нет сил поверить в них всей душой, нет сил не надеяться — знать, что это будет. И люди, на время удовлетворяясь найденным объяснением, через год или десять лет, но начинали искать новый способ борьбы со страхом смерти. Над смертью стали смеяться — и в моду вошли истории о забавных, неповоротливых зомби, раз в году, на праздник Всех Святых, люди стали одевать маски и костюмы разнообразных мертвецов, пугать знакомых и пугаться, если кто-то из ряженых успел выпрыгнуть из-за угла и скорчить страшную рожу первым, а после вместе смеяться над секундным ужасом. Смерть стали презирать — и появлялись тысячи тысяч героев, бесстрашно бросающихся в самое пекло, насмешливо скалясь в лицо костлявой. Смерть даже стали любить и желать — и на улицах городов появились печальные молодые люди в черных одеждах и в черном гриме, воспевающие смерть в балладах и стихах.

И многим удалось справиться.

Многим — но далеко не большинству.

А потом наступил девятнадцатый век, мир вздрогнул, и изменения, медленно шедшие уже долгое время, внезапно ускорили свое течение. Прежние ценности стремительно утрачивали свое значение, жизнь человека стала дороже и, одновременно, — во сто крат дешевле: если раньше любой человек, выйдя из дома с клинком у бедра, рисковал быть вызванным на дуэль, то в двадцатом веке мало кто мог похвастать личным оружием. Вот только если несколько столетий назад уничтожить целую страну не представлялось возможным даже стотысячной ордой, то сейчас для этого достаточно было нажать кнопку — и территория, на которой еще недавно высились города, жили люди, росли цветы и деревья, плодоносила земля и носились в лесах звери, за несколько часов превращалась в безжизненную и смертоносную серую пустыню.

Страх перед смертью усилился.

Но люди продолжали бороться.

Смерть сделали торжественной и официальной. Ее погребли под ворохом бюрократической волокиты по оформлению свидетельства о смерти, под кучей небрежно сваленных на холодную надгробную плиту венков и букетов из символически-мертвых искусственных цветов. На могиле известного рок-певца стали собираться поклонники его творчества — вспоминать музыканта, пить дешевый портвейн, кричать песни под расстроенную гитару без первой струны, а потом бить морды тем, с кем не сошлись во мнениях, не замечая, что в пылу пьяной драки топчут ногами принесенные на могилу цветы.

Потом грянула катастрофа две тысячи двадцатого года, по Терре пронеслись ураганы, землетрясения, извержения вулканов, наводнения, страшные лесные пожары… В кошмаре стихийных бедствий сгорели религии, не осталось роскошных католических соборов, величественных мечетей и стройных минаретов, строгих и красивых православных церквей и монастырей, не стало синагог, буддистских храмов… Что-то восстановили, но очень немногое — люди были заняты тем, чтобы выжить, и убедившись, что боги не очень-то торопятся отвечать на молитвы, не сохранили желания воссоздавать богам дома, предпочтя позаботиться о себе.

Человечество сумело выжить. Люди продолжали умирать.

И продолжали бояться смерти — не больше, чем раньше, но и не меньше.

Но теперь смерть стала скучной обязанностью.

Именно на такие мысли навевал центральный зал главного крематория Внешнего города — высокие, облицованные гладким блестящим мрамором стены, казенно-белые потолки без малейшего следа лепнины, простые плоские светильники, матовый пол под ногами. Постные лица служащих, уже давно не пытающихся надевать маски профессионального сочувствия. Нервные взгляды людей, по старой традиции вынужденных провожать умерших в последний путь и из-за этого терять деньги за пропущенный рабочий день. Строгое расписание малых залов — на одну кремацию не более пятнадцати минут.

И поразительное равнодушие родственников, приятелей, сослуживцев, коллег — всех, пришедших попрощаться.

Нет, все-таки люди стали меньше бояться смерти. Чужой смерти.

Стас, в ожидании церемонии примостившийся в углу, непроизвольно оглядывал большой зал. У самого входа стояли трое мужчин в дорогих костюмах, они оживленно что-то обсуждали, иногда весело улыбаясь и даже посмеиваясь. Рядом с Ветровским на скамейке примостился субтильный паренек с ноутбуком, Стас его даже узнал — Антон Комалев с третьего курса.

«Неужели у него так мало времени, что он даже сейчас учится?» — отвлеченно подумал юноша, и бросил быстрый взгляд на экран.

Оказалось, Антона волновали вовсе не занятия. Его гораздо больше волновала драка с детально прорисованным монстром, похоже, «боссом» уровня. С трудом удержавшись от гримасы отвращения, Стас отвернулся.

Девушка лет семнадцати жевала жвачку, болтая по мобилу. Судя по голосу, разговор шел о чем-то достаточно веселом. Молодой человек поминутно бросал взгляды на часы, нервно кусал губы и говорил своей спутнице, даме лет шестидесяти: «Скорее бы уже покончить с этим, у меня переговоры через час». Дама степенно кивала модельной прической — ей тоже нужно было идти, дома ее ожидала подруга, с которой теперь можно будет говорить спокойно, не оглядываясь на восьмидесятилетнюю маму за стенкой. Лет семьдесят назад несчастную сдали бы в дом престарелых, но теперь, увы, подобных заведений не существовало, и приходилось мучиться в одной квартире с умирающей.

Мимо мужчин в костюмах прошла тоненькая девушка в черном. Ее лицо было мокрым от слез, глаза покраснели и припухли, девушка едва сдерживала громкие рыдания. Стас видел ее пятнадцать минут назад, когда выходил покурить — она сидела прямо на каменном поребрике и пыталась дрожащими руками вытащить сигарету из пачки. Мужчины в костюмах презрительно и насмешливо посмотрели ей вслед. А Ветровский с ужасом понял, что не считая тех, кто пришел проводить Кирилла Бекасова, девушка в черном была, наверное, единственной в зале, кто искренне горевал о своей потере.

Нет, не единственной! Открылись двери одного из малых залов, начали выходить люди. Двое мужчин буквально вынесли женщину лет пятидесяти, пребывавшую в полуобморочном состоянии. Они почти дошли до выхода, как несчастная пришла в себя, и начала вырываться.

— Пустите меня, пустите! Леночка, Леночка, родная моя девочка, она там, они ее сожгли, боже мой, пустите меня! Леночка зовет меня, я не могу, пустите! — кричала женщина, потерявшая недавно двенадцатилетнюю дочь.

Люди брезгливо отворачивались. Один из сопровождавших, совсем еще подросток, кривя губы, негромко произнес:

— Мама, заткнись, прекрати меня позорить.

Стасу нестерпимо захотелось забыть все, выпустить из подсознания Стека и вбить малолетнему поганцу его слова обратно в паршивую глотку, вместе с кровью и крошевом выбитых зубов.

— Вы не могли бы увести ее? — холодно поинтересовался один из «дорогих костюмов», закрывая подушечкой большого пальца динамик мобила. — У меня серьезный разговор, а тут эти крики…

— Да, конечно же, — кивнул юноша. — Извините.

Несчастную мать выволокли на улицу.

Стас смотрел ей вслед и чувствовал, как скулы сводит от ненависти. Лютой и беспощадной ненависти ко всей этой равнодушной мрази, неспособной ни посочувствовать чужому горю, ни даже испытывать боль от утраты собственных родных и близких. Да и существует ли для этих лощеных бизнесменов в костюмах, для девчонки с мобилом, которая с хихиканьем пересказывала подруге кошмарную сцену, для паренька, так и не оторвавшего взгляда от нарисованных монстров, для юноши, велевшего матери заткнуться и не позорить его, существует ли для них всех само понятие «родные и близкие»? Или же все, абсолютно все на свете для них измеряется деньгами и удовольствиями?

Прикусив губу, Стас направился к дверям, на ходу зубами вытягивая из пачки сигарету. Прикурил, едва выйдя на улицу — и тут же увидел, как сопровождавшие ту женщину люди рассаживаются по машинам. Она сама сгорбилась на скамейке, не вытирая слез, не сдерживая рыданий, не видя ничего вокруг. Стоявший рядом сын резко бросил какую-то фразу — женщина только помотала головой. Юноша сплюнул, развернулся и пошел к одной из машин. Спустя минуту потерявшая ребенка мать осталась одна.

Стас почувствовал, что сердце разрывается на части — от сострадания, от страха за несчастную, от ненависти к равнодушным, бросившим ее одну, и от дикой, невыносимой, сводящей с ума боли потери. Голова закружилась, Ветровский вынужден был схватиться за стену, чтобы не упасть.

«Леночка, родная моя, девочка моя любимая… Почему ты, почему этот нелюдь выбрал именно тебя? Маленькая моя девочка, ну почему же именно ты? Больно, пусто без тебя, холодно и незачем… Почему я отпустила тебя вечером к подруге? Почему именно тебя он выбрал? Господи, за что ты ее? Она же чистая, светлая, а он ее… а они ее сожгли, мою Леночку… Господи, да есть ли ты на самом деле, если допускаешь такое?..»

На негнущихся ногах Стас приблизился к скамейке, непрошенная, случайная считка продолжала рвать душу невыносимой мукой

«Да как я смею жить, когда тебя нет, Леночка? Ты прости меня, глупую, слабую… Мы встретимся скоро, девочка моя… Очень скоро встретимся!»

Женщина стремительно вскочила, безумно огляделась. Ее взгляд упал на стремительно несущиеся по проспекту машины, и заплаканное лицо озарила пугающая радостная улыбка.

Холодная, и в то же время — отчаянная решимость полоснула по нервам. Последние несколько метров Ветровский преодолел бегом.

— Постойте! — вскрикнул он, хватая осиротевшую мать за руку. — Подождите, пожалуйста!

Она удивленно и раздосадовано посмотрела на юношу, бывшего в этот миг единственной преградой к воссоединению с дочерью. А Стас, тяжело дыша, сжимал пальцами тонкую, бледную кисть и не знал, не понимал, не чувствовал, что именно он должен сделать.

— Не делайте этого, пожалуйста, — пробормотал он, прекрасно осознавая, что это не те слова, неправильные — сейчас она придет в себя, замкнется, вежливо и спокойно отошьет непонятно о чем говорящего парня, а потом придет домой и… кто знает, что именно она выберет? Ассортимент богатый: острое лезвие в теплой воде или крепкая веревка на высоком турнике, сделанном для сына, или распахнутое настежь окно на седьмом этаже…

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — осторожно сказала женщина, и попыталась высвободить руку. Но юноша сжимал пальцы крепко ровно настолько, чтобы не причинить ей боли, но и не позволить вырваться. — Да отпустите же меня!

— Да, конечно, простите, только прошу — выслушайте меня! — взмолился Ветровский, чувствуя, как поднимается холодная металлическая стена, чтобы вновь оградить его от чужих эмоций.

— Хорошо, я вас слушаю, но отпустите же меня!

Стас разжал пальцы, виновато отступил на шаг.

— Вы извините, что я так… я просто видел вас, и… Не знаю, не могу это объяснить нормально, просто… — он сбивался, не в силах подобрать слова. — Я просто хотел попросить вас, чтобы вы не делали этого, — собравшись с силами, выпалил он, поднимая голову.

— Я не понимаю…

Стена восстанавливалась с пугающей скоростью.

— О том, что вы собирались сделать, — сказал Стас, его взгляд стал жестким. — Вы смотрели на машины и думали, что они несутся с достаточной скоростью, чтобы удар был смертельным. Вы потеряли дочь и не хотите жить, считаете, что не имеете на это права. Я видел вашего сына, и понимаю, что он вас не удержит — просто не захочет, такая мразь, как он…

— Молодой человек, вы говорите о моем сыне! — она зло сощурилась, в глазах блеснула яростная, тигриная готовность защищать своего детеныша. — Будьте добры выбирать выражения, когда говорите о моем единственном сыне! — уже тише и спокойнее добавила женщина.

Стас не нашелся, что возразить. Нет, он мог сказать все, что думал о малолетнем эгоисте, но это ничего бы не дало. Материнская любовь слепа, и иногда это хорошо… жаль, что только иногда.

— Простите, я постараюсь быть корректнее, — проговорил он.

И тут до собеседницы дошло, о чем начал говорить этот странный юноша.

— Что вы имели ввиду, говоря, что я смотрела на машины и думала… — начала она.

— Именно то, что сказал. Я не смогу ничего объяснить, но… вы обещали меня дослушать, — перебил ее Ветровский. — Вы хотите покончить с собой, я это знаю. Вы чувствуете себя никому не нужной, вы знаете, что сыну вы… не очень нужны, вы потеряли любимую дочь. Вы считаете, что на вас всем наплевать, никто не огорчится, если вас не станет, а вы воссоединитесь с дочерью. Просто скажите, я ведь прав.

Не отрывая завороженного взгляда от темно-карих глаз собеседника, она медленно кивнула — и словно бы в один миг лишилась последних сил. Опустила голову, устала осела на скамейку, пряча лицо в ладонях.

— Вы правы, — глухо произнесла женщина. — Вы правы. Да, я никому не нужна, сын меня не любит, моя дочь умерла — а я почему-то осталась жить. Это несправедливо, что я жива, когда Лены нет. И я хочу это исправить. И исправлю. Вы во всем правы, — она говорила короткими, оборванными фразами, явно пытаясь сдержать, не показать рыдания. — Чего вы хотите?

— Я хочу только сказать, что нет людей, которые никому не нужны, — тихо ответил Стас, до боли стискивая кулаки — он вспомнил, как сам был уверен в собственной ненужности, и как все изменилось после встречи с Вениамином Андреевичем. — Вы потеряли дочь… я не буду говорить, что понимаю, как это больно, потому что я не могу понять в полной мере, каково это, и никто, кто через такое не прошел, не сможет понять. Но совсем недавно я потерял своего отца, которого очень любил. И в какой-то степени я все же могу вас понять. Знаете, он не был мне родным. Он взял меня с улицы, голодного, озлобленного, малолетнего наркомана и бандита. Он сделал мне документы, он усыновил меня, помог поступить в институт, он… он научил меня быть человеком. А потом его убили. Пока я не встретил его, я тоже был уверен, что никому не нужен, а теперь точно знаю — не бывает тех, кто никому не нужен, просто некоторые люди еще не нашли тех, кому они нужны.

— Но как найти? — уже не сдерживая слез спросила она, поднимая голову. В ее взгляде, все таком же потерянном и полном жгучей боли, затеплился едва различимый, еще очень маленький, готовый в любой миг погаснуть, но все-таки уже живой огонек надежды. — Как найти, где искать? Просто ждать?

— Можно — ждать, — кивнул Стас. — Но если ждать, не прикладывая усилий, то можно и не дождаться. Вы потеряли дочь… Знаете, сколько никому не нужных детей, брошенных родителями, содержится в нечеловеческих условиях в детских домах? Каждый из них, как бы не казался замкнут и озлоблен внешне, мечтает всерьез только об одном — обрести семью, найти тех, кого можно будет любить, и кто будет любить. Они нуждаются в том, чтобы быть нужными просто так, чтобы просто жить — и быть нужным.

— Найти Лене замену? — голос женщины дрогнул, она покачала головой. — Нет, я не…

— Вы никогда не найдете замену дочери, — оборвал ее Стас. — Вы просто найдете маленького человечка, который будет в вас отчаянно нуждаться, которого вы сможете любить и который будет любить вас. И самое главное — вы сможете воспитать его человеком. Я ни в коем случае не агитирую вас, не говорю, что следует поступить именно так, я просто называю как минимум один выход.

— Ребенок из детского дома… — проговорила она, словно пробуя мысль на вкус. — Ребенок из детского дома… Но мало ли кем могли быть его родители? А если наркоманы, или убийцы…

Стас отступил на шаг, его взгляд стал холодным.

— Это вам решать, что важнее: дать шанс маленькой жизни или же решить, что риск слишком высок. Любовь и правильное воспитание способны изменить даже закоренелого наркомана и бандита, поверьте, я проверил это на себе. Решать вам. Я лишь назвал один из вариантов. Подумайте. Может быть, именно в эту минуту в холодной постели без одеяла и белья плачет девочка, потерявшая недавно родителей и оказавшаяся никому не нужной.

— Откуда вы знаете так много о детских домах?

— Я состою в благотворительной организации, занимающейся помощью одному такому дому, — легенда давно была отрепетирована, и Стас выговорил ее без малейшей запинки — впрочем, легенда уже стала частью реальности. — Простите, мне пора. Если надумаете — адреса детских домов Петербурга можно узнать в городской сети.

Он развернулся и, не оборачиваясь, быстро пошел обратно к зданию крематория. Все что Стас мог, он сделал, дальше решать будет она сама. Жить и быть нужной тому, кто как никто другой в этом нуждается — или сдаться.

Люди всегда должны решать сами, что для них важнее.

— Кирилл должен был стать великолепным хирургом, одним из лучших в городе, а возможно — и в стране. Это огромная потеря для медицины. Я от лица Петербургского центра хирургии приношу соболезнования родным и близким Кирилла.

— Кирилл был прекрасным студентом, он всегда хорошо учился, и я не припомню сейчас юноши более любознательного, инициативного, и в то же время исполнительного, чем он. Это большая потеря для нашего института…

— Кир был прекрасным другом, он никогда не отказывался помочь с учебой, объяснял непонятные моменты, умел поддержать в трудную минуту…

— Кирилл был на редкость добрым и отзывчивым человеком, — твердо сказал Стас, когда очередь дошла до него. — Он помогал группе «Серебряный Ветер» всем, чем только мог, он покупал для детей вещи и присылал волонтеров, он сам, несмотря на свою занятость, участвовал в ремонте спален в детском доме… Дети очень горюют по нему. Смерть Кирилла — огромная потеря для всего человечества, — закончил он под удивленными взглядами присутствовавших.

Да, с первой встречи мнение о Бекасове у Ветровского изменилось кардинально. В тот раз уставший после первого благотворительного вечера и разозленный «проверкой», которую устроил Кирилл, Стас счел веселого пятикурсника эдаким баловнем судьбы, которому все преподнесено на тарелочке с рождения — деньги, влиятельность, успешность, красота, ум… Вторая встреча изменила все — перед Стасом стоял человек, умеющий ставить цели и добиваться их собственным трудом, знающий цену, нет, бесценность доброты и любви, искреннего уважения, сочувствия, способный на бескорыстность и сострадание, и готовый тратить немалую часть времени, средств и сил на такое «бесперспективное» занятие, как благотворительность. Быть может, пройди чуть больше времени, и они смогли бы стать настоящими друзьями, но страшное, безумное в своей нелепости самоубийство перечеркнуло все.

Слишком страшное и слишком нелепое, чтобы в него можно было поверить.

Малый зал казался слишком тесным для собравшихся — проводить Кирилла пришли, кроме его родителей и нескольких близких друзей, некоторые преподаватели ВИПа, два врача из центра хирургии, у которых Бекасов проходил практику, и бесчисленное количество студентов — некоторых Стас знал, они состояли в волонтерской группе под патронажем «Серебряного Ветра», некоторых встречал в коридорах, кого-то видел впервые. Зал не смог вместить единовременно всех желающих и потому студенты заходили по очереди, группами человек по двадцать. Постоянно присутствовали при церемонии прощания только родители, врачи из центра и трое молодых людей, близких друзей Кирилла. Ветровскому бросилось в глаза, что один из них держался чуть особняком от остальных. Это был юноша лет двадцати, с коротко подстриженными темными волосами и глубокими карими глазами, покрасневшими не то от слез, не то от банального недосыпания.

Стас не стал выходить с группой, с которой зашел — он встал чуть в стороне, но так, чтобы ему было видно мертвенно-бледное лицо Кирилла, с которого даже визажисты из похоронной фирмы не смогли убрать страдальческого выражения.

«Кто мог заставить тебя покончить с собой и как?»

Вопрос пришел легко, и не вызвал ни малейшего сомнения в верности построенной формулировки: именно заставил, только кто и как? А главное — зачем? Кому ты помешал, хороший и добрый парень Кирилл Бекасов?

Ветровский тяжело вздохнул, отворачиваясь. Смотреть на мертвое, чуть искаженное предсмертной болью лицо было тяжело.

Отвернулся — и на миг встретился взглядом с холодными глазами цвета чайной розы.

Полноватый мужчина лет сорока стоял у самой стены и с выражением странной задумчивости на привлекательном, располагающем лице медленно оглядывал собравшихся, то и дело возвращаясь к Кириллу. Казалось бы, ничего особенного в мужчине не было, не считая странного оттенка глаз, но Стас на миг почувствовал, как по позвоночнику прокатилась ледяная дрожь подсознательного страха.

В этот момент кто-то тронул его за плечо. Ветровский обернулся — за его спиной стоял тот самый темноволосый молодой человек, что держался чуть поодаль друзей и родителей Бекасова, но с самого начала церемонии не отходил от гроба ни на шаг.

— Вас ведь Станислав зовут? — спросил он.

Юноша кивнул.

— Да. Кажется, мы с вами не знакомы…

— Алексей. Я был… другом Кирилла. Очень близким другом. Он говорил мне о вас, о вашей группе. И я подумал, что именно вы, возможно, сможете мне помочь.

— Почему именно я? — удивился Стас.

— Хотя бы потому, что вы — один из немногих, кто вообще умеет помогать, — по губам Алексея скользнуло подобие улыбки.

— И в чем же вам нужна помощь?

Друг Кирилла нервно огляделся, прикусил губу.

— Здесь слишком много людей, да и, если честно, безумно хочется курить. Вы не против выйти на улицу?

Едва оказавшись за дверьми центрального зала, Алексей сунул в зубы сигарету. Сжал зубами фильтр, едва не перекусив его, и посмотрел в глаза собеседнику. Его взгляд был полон тоски и боли, а еще — решимости.

— Стас, вы верите, что Кирилл мог покончить с собой? — тихо спросил он.

Ветровский несколько секунд помолчал, а потом медленно помотал головой.

— Нет. Кирилл — не мог. Он был… не из той породы.

— Я знаю. Я знаю… знал Кирилла ближе, чем можно представить, наверное, я знал его лучше, чем кто-либо еще. Но увы, я знал недостаточно, — он достал зажигалку, прикурил — Стас заметил, что пальцы Алексея подрагивали. — За два часа до своей смерти он отправил мне письмо. Обыкновенное бумажное письмо, в простом белом конверте без надписей. Он просто бросил его в почтовый ящик в моей парадной. И теперь я могу с абсолютной уверенностью утверждать, что Кирилла убили.

I. II

Они ни в кого не верят

И никогда не плачут…

Есть ли у человека душа? А если есть — то что она такое, зачем нужна? Нести бремя прегрешений после смерти, или скитаться бесчисленной чередой перерождений, или раствориться, уйти в небытие, когда прекратит свое существование бренное тело? А может, душа уходит в тот миг, когда тело покидает разум, и лежащий в состоянии овоща паралитик уже лишен этой загадочной субстанции, по некоторым версиям отличающей людей от животных? Впрочем, иные версии предполагают наличие души и у зверей, а то и у растений — мало ли, кем был «в прошлой жизни» чахлый парковый клен, какие преступления совершал в бытность свою человеком, за что переродился даже не собакой, или на худой конец, мышкой — а деревом? Если же душа есть частица Бога, то откуда же Он берет все новые и новые души, и куда расширяет территорию рая и ада? Ведь за два тысячелетия их официального существования и кущи, и геенна должны были бы переполниться. Еще можно допустить, что душа есть часть не Бога, а некоего Великого Разума, Волей своей создавшего галактики и вселенные, и давшего любимым из своих созданий нечто большее, чем просто способность мыслить… правда, кто сказал, что именно человеки оказались лучшим, что у этого разума получилось?

Есть множество теорий, откуда у человека душа. Есть множество неопровержимых доказательств как ее существования, так и отсутствия. Есть множество самых безумных теорий о том, что происходит с душой во время жизни и после ее окончания. Нет только точных ответов на все эти вопросы. И оно, наверное, к лучшему.

Где-то в иных мирах и пространствах, быть может, все уже доказано и определено. Возможно, где-то душу научились вынимать из тела в прямом, не фигуральном смысле, и препарировать ее с детским энтузиазмом садистов-исследователей, а где-то — убедились в ее существовании и изменили свою жизнь. Возможно, где-то… но не здесь. Не на Терре.

Пожалуй, на всей Терре был… было одно-единственное существо, способное ответить на вопросы — есть ли душа, откуда она и зачем. Беда лишь в том, что имея возможность ответить, оно не ведало ответа. Просто потому, что не имело в нем необходимости.

Ведь в знаниях о душе по-настоящему могут нуждаться лишь те, кто наделен душой, но никак не холодный, объединенный общей ошибкой разум, раскинувший свои слабые пока еще щупальца над застывшей в невидимой духовной агонии планетой. Разум, зовущий себя Законом, мнящий себя инструментом, самообразовавшимся для управления и изменения, отсечения лишнего и… еще раз отсечения лишнего.

Этакий скульптор и резец скульптора в одном флаконе. Неспособный созидать, но зато прекрасно умеющий уничтожать. Хотя это еще один извечный вопрос: кто есть убийца, человек или меч? Солдат, нажимающий на курок, или автомат в его руках, выплевывающий очереди смерти? Наверное, убийца все же тот, кто отнимает жизнь по своей, пусть даже навязанной роли. А если взять глобальнее: генерал, отдающий приказ «никого не щадить, пленных не брать», или выполняющий распоряжение боец?..

…сколько ангелов поместится на острие иглы, может ли Бог создать камень, который окажется неспособен поднять?..

Закон был всесилен — и беспомощен, как и любой закон, неважно, с какой буквы он пишется, строчной или прописной. Как и любому закону, ему требовались исполнители. И как и любой закон, он находил их — тех, кто слишком далеко зашел за доступную человеку грань Добра и Зла. Точнее — просто добра и зла: во всем, что не касалось непосредственно его самого, Закон предпочитал избегать излишнего пафоса.

Марионеток никогда не было много, их было ровно столько, сколько необходимо. Они послушно дергались на своих ниточках, влекомые волей Закона в нужную сторону, и принимали действительное за желаемое: запятнавшие себя в прошлом непростительными преступлениями искренне считали, что творимое ими есть благо для мира и искупление для них самих, а те, кто слишком близко подошел к той грани, за которой начинают называть святыми — просто верили во все, что им внушалось.

Сравнивая исполнителей воли Закона, задумываешься о том, чем является в этой аналогии сам закон. Кукловод? Отнюдь. Кукловод — это всего лишь продвинутая марионетка. А Закон… ну, что-то вроде директора кукольного театра. Как и любой директор, он зависит от Кукловода настолько же, насколько и Кукловод от него. Как поведут себя марионетки на сцене — на то воля Кукловода.

По крайней мере, тот, кого марионетки называли Кейтаро-дону, привык считать именно так.

Солнечные лучи пронизывали сочную зелень листвы, разбрасывая золотистые поцелуи по лепесткам цветов и мягкой невысокой траве, покрывавшей почти половину небольшого сада. В тени густого, усыпанного мелкими белыми звездочками куста, на сплетенной из ветвей циновке сидел человек. На вид ему было от сорока до семидесяти — возраст японцев с трудом поддается точному определению. Невысокий, худощавый, жилистый. В распахнутом на груди кимоно виднелась крепкая грудь, покрытая затейливой однотонной татуировкой. Коротко подстриженные черные волосы местами разбавила седина, а мочка правого уха была рассечена надвое. Японец сидел совершенно неподвижно, положив вывернутые ступни на бедра, его непроницаемые, темные до черноты глаза смотрели в одну точку.

Другой японец, увидев сейчас этого человека, постарался бы незаметно удалиться, чтобы не мешать медитации, процессу самосовершенствования. Европеец, усмехнувшись, пробормотал бы что-нибудь о бездельниках, которым нечем заняться. Но и первый, и второй были бы не правы: Кейтаро не медитировал, но и тем более не бездельничал. Кейтаро, Кукловод Закона, думал.

Вчера ему все же удалось стабилизировать дошедшую до критической точки ситуацию в Лондоне, так волновавшую Закон. Первоначальные сложности, связанные с необходимостью действовать в рамках человеческой морали, отпали сами собой, едва удалось найти приемлемое обоснование. Сегодня все европейские новостные сайты судачат о жуткой резне в заброшенной часовне на окраине города и призывают англофранцузский филиал МСБ предпринять меры против потерявших всякий страх христиан-англиканцев. Конечно, по официальной версии в часовне собрались ни в чем не повинные исследователи, безобидные дурачки, верящие в тонкие материи, энергетическую природу вселенной и тому подобные глупости — дурачки, имевшие полное право верить во что угодно, так как это право подкреплялось их общественными статусами и многомиллионными состояниями. А кровожадные англиканцы, настроенные категорически против любых проявлений так называемой «магии» и даже основавшие в две тысячи пятьдесят первом году Орден Новой Инквизиции, прознали об исследованиях и устроили на месте собрания кровавую резню. Кейтаро проследил лично — все улики были подброшены, все нужные люди — куплены или убеждены, а алиби «инквизиторов» — опровергнуты.

Конечно же, на самом деле жертвы не имели ничего общего с «безобидными изыскателями», а смешной и бледный Орден Новой Инквизиции, кроме пафоса и громких слов не мог предложить своим адептам ровным счетом ничего. Со времен Катастрофы, когда в пламени и потопе почти полностью исчезли привычные религии — христианство во всей его многоконфессиональности, буддизм, ислам, иудаизм и другие — и до сего дня по всему миру то и дело возникали различные Церкви, Ордена, Братства и тому подобные псевдорелигиозные организации. Большая часть их гибла, не успев даже заявить о себе, несколько самых крупных сумели найти свое место в новом мире, влившись в стройную систему денежных отношений. В самом деле, если звонким евро регулируется общение друзей, родителей и детей, мужей и жен, то почему Бог должен оставаться в стороне? Ведь он точно так же может оказывать своим верующим всевозможные услуги, но теперь не за добровольные пожертвования, а по фиксированному прейскуранту.

В основном же ордена и церкви представляли собой небольшие, очень четко структурированные секты с жесткой иерархией и безумным количеством обрядов, заповедей, внутренних законов и громких красочных пророчеств, обещающих страшную кару всем неверным и безмерное счастье и процветание своим адептам. Одной из таких церквей была новая Англиканская церковь, никогда не имевшая ровным счетом ничего общего с оригинальной. Орден Новой Инквизиции — да, все свежеиспеченные секты, казалось, почитали святейшей обязанностью вставить как можно больше слова «новый» в названия — являлся дочерней структурой англиканцев, так называемым силовым отрядом, занимавшимся антимагической пропагандой, борьбой с экстрасенсами и тому подобным бредом. Боролись они, как правило, даже не выходя из дома.

А вот «зверски убитые злодеями безобидные исследователи» — те представляли собой нечто куда более значимое, нежели доморощенные инквизиторы. Их было двенадцать человек, и каждый действительно являлся настоящим экстрасенсом. Среди них были двое телепатов, один телекинетик невероятной силы, слабенький пророк, один сноходец, несколько пирокинетиков и кто-то еще — но их непосредственные способности не имели никакого значения. Гораздо страшнее было их знание. И страшно оно было — для Закона, неспособного выдержать конкуренцию.

Кейтаро знал: если бы эти двенадцать экстрасенсов правильно провели планируемый ритуал, то с высокой вероятностью повторили бы пройденный четыреста лет назад другой дюжиной энергетов путь. Они прошли бы ранее знакомыми путями, а наткнувшись на нечто неизведанное — точно так же не стали бы отступать, пользуясь представившейся возможностью. Они обрели бы знание, отдав в уплату свои тела и индивидуальность, их разумы слились бы воедино, получив возможность влиять на судьбы людей и всего мира. Те, первые, назвались Законом — кто знает, какое имя взяли бы себе вторые… и вторые ли? Этого Кейтаро не знал. Зато он знал другое — допустить возникновения новой силы нельзя.

Кукловод получил распоряжение от директора театра, написал сценарий и, утвердив его, — потянул за ниточки. Извлек нужных кукол из сундуков, размял пальцы — и марионетки сыграли роли, оставили нужные следы и впечатления, а сами скрылись до поры. Директор был доволен.

Кукловод — не очень.

Зачем театру — директор? Зачем свободному творчеству — управляющий? И разве беда, что театр — всего лишь мир, населенный живыми и пока еще даже чувствующими разумными?

Когда-то давно, несколько мгновений/веков назад, Кейтаро стал первой марионеткой Закона — перепуганной, ничего не понимающей сущности, обретшей неожиданно возможности, но еще не научившейся ими пользоваться, одновременно с тем утратившей все, что было естественно, стабильно, вечно и незыблемо. Соприкоснувшиеся в преступном ритуале разумы разных, совсем непохожих друг на друга людей, слились воедино, породив нечто надчеловеческое, но в то же время, одновременно с этим «над», рухнувшее так низко, что подняться вновь до уровня человека уже не представлялось возможным. Сущность паниковала, сущность не понимала, сущность боялась потерять то малое, что сохранила, и то бесконечно, чрезмерно многое, что неожиданно приобрела. Сущность мертвой хваткой вцепилась в первого попавшегося, кого оказалось возможно подчинить себе. Вломилась в сознание, сметая естественные природные защиты и барьеры, в одно мгновение сделав сильного, крепкого, здорового человека почти что овощем, способным лишь выполнять простейшие команды. Марионетку разорвали на части тугие канаты чужой воли, резкие рывки неопытного кукловода — но у кукловода не было другой марионетки, и пришлось пришивать на место руки и ноги, заново собирать разлетевшуюся на кусочки голову, вкладывать сознание и взращивать в нем покорную преданность хозяину.

Кейтаро был самым слабым из исполнителей Закона. Он не получил почти никаких способностей, разве что усилил то, чем обладал и так. Он не обрел мудрости веков, как ошибочно полагали многие. Он потерял прежнюю память, лишился свободной воли, утратил собственную личность… Но не до конца. И потому он оказался лучшей марионеткой Закона. Он сумел восстановить потерянное, он смог собрать по кусочкам мозаику-себя, пусть даже и не полностью. А самое главное — через несколько мгновений/десятилетий он обрел свободу, о какой не мог даже мечтать ни один из его невольных коллег. Марионетка прошла своим путем и вышла на новый уровень, став кукловодом. Но проблему существования директора это не решало.

До определенного момента — не решало.

Когда разразилась катастрофа, Кейтаро надеялся, что мечущийся в попытке сохранить свое псевдо-я Закон утратит контроль над ним. Увы — не вышло, как Кукловод не старался. Но за прошедшее время он научился ждать. Его считали мудрецом, полагая, что мудрость его — дар Закона. Но мудрость его звалась жизненным опытом, и Кейтаро считал ее исключительно собственной заслугой. Как и сам факт своего существования.

Он научился ждать — и ждал еще пятьдесят лет.

Сейчас пришло время действовать.

Марионетки покинули сундуки и заняли свое место на сцене, ниточки были натянуты, а декорации — расставлены. Это должно было быть особое представление: пьеса, где одновременно играют куклы и живые люди, и ни первые, ни вторые не знают, кто они, и не знают, что по воле Кукловода меняются ролями — на мгновение или навсегда.

Критическая ситуация в Лондоне, отвлекшая внимание Кейтаро, благополучно разрешилась, в который раз подтвердив его мнение: то, что люди называют моралью — это прекрасно и обязательно должно существовать, и чем этичнее и вернее с точки зрения этой морали поступки людей — тем лучше. Самое главное — не забывать, что сам Кейтаро уже давно не человек, и морально-этические принципы людей совершенно неприменимы к нему самому.

Кейтаро чувствовал: Закон удовлетворен его действиями и на некоторое время не станет проявлять излишнего внимания к своей продвинутой марионетке. Не заметит, что нити в его прохладных щупальцах — фальшивые, а Кукловод стоит если еще не выше, то по крайней мере, на том же уровне, что и сам Закон.

Времени на реализацию следующего уровня плана было совсем немного, но Кейтаро знал, что он успеет.

I. III

Он шел мне навстречу, навстречу всем,

Кто явился смотреть, как он рухнет на ринге.

В жизни каждого рано или поздно происходит какое-нибудь событие, которое заставляет человека всерьез пересмотреть свои взгляды на то или иное, порой такое событие даже полностью меняет мировоззрение… правда, следует признать, что для столь радикальных изменений необходимо нечто и впрямь грандиозное, по крайней мере, в масштабах чьей-либо судьбы. Хотя иногда достаточно даже мелочи.

Темная, тягучая Нева медленно и мерно несла свои воды мимо набережных и островов, не обращая внимания на сидевшего на корточках у самого края пандуса юношу в потертом джинсовом костюме. Он застыл совершенно неподвижно, только короткая дрожь темных ресниц выдавала в нем живого человека, а не искусно выполненную статую. Взгляд его не отрывался от водной глади, подернутой мелкой, нагнанной свежим ветерком, рябью.

В жизни каждого рано или поздно происходит какое-нибудь событие…

Для Олега таковым стало самоубийство Кирилла Бекасова. Самоубийство, совершенное у него на глазах блестящим студентом, гордостью медицинского факультета, любимцем девушек, красавцем и спортсменом — проще говоря, человеком, не имеющим ни единого повода добровольно расстаться с жизнью. И дело было даже не в подозрительных обстоятельствах гибели молодого медика.

Олег отдавал себе отчет в том, что творил. Он знал и помнил имя каждого, кто уже погиб по его вине. Разве что мать… юноша уже забыл ее лицо и никогда не ставил в один ряд с другими своими жертвами, вольными или невольными, которых он помнил. Несколько бандитов из трущоб, один повесившийся банковский служащий, двое уволенных с работы полицейских, один из которых вскоре был убит «при невыясненных обстоятельствах», а второй больше не смог устроиться на работу и, по меркам Питера, тоже был почти что мертв. Острее всех помнилась единственная девушка, совсем еще девчонка, из банды парня по кличке Математик, но тут Олег не чувствовал за собой особой вины — бандитку погубила глупость и жадность парня, который полез за деньгами, когда надо было отсидеться в укрытии.

Однако, даже помня лица и имена, Олег не осознавал в полной мере, что есть смерть. Скорее, пытался своеобразно оправдаться в собственных глазах, приравнивая себя к гордым страдальцам со страниц приключенческих книг, которые днем творили зло во имя добра, а ночами мучились угрызениями совести, вспоминая лица своих жертв. До сих пор он не видел смерть в действии, лишь из коротких сводок и отчетов узнавал о свершившемся факте. Мать же казалась ему мертвой еще задолго до того, как Черканов спокойно и с тихой радостью сделал ей последний укол.

А три дня назад он впервые увидел смерть в лицо, почувствовал на щеке ее равнодушное дыхание, заглянул в бесконечно мудрые и безразличные глаза. И ему стало страшно.

Каждый, расставшийся с жизнью при косвенном содействии Олега, теперь вставал у него перед глазами, и юноша вынужден был переосмысливать все смерти, к которым был причастен. И нельзя сказать, что это давалось ему легко.

Со дня гибели Кирилла Черканов практически не спал, если не считать сном то тревожное забытье, в которое его погрузили пережитый стресс и успокоительные препараты, в избытке вколотые ему врачами, спешно прибывшими к институту. Каждый раз, стоило Олегу смежить веки, как он снова проваливался в тот кошмар, снова навстречу ему, не разбирая дороги, едва удерживаясь на ногах, шел шатающийся Бекасов и снова падал на колени, с бледных губ срывались последние слова… Рука поднимала пистолет, приставляя его к виску, палец жал на курок, а Олег каждый раз не успевал отвернуться…

Проще было не спать, но Черканов понимал — вечно бегать от преследующего его во сне Кирилла он не сможет. Кто-нибудь другой пошел бы к психоаналитику — но у Олега не было ни денег, ни доверия к представителям смежной профессии. И тем более, едва ли нашелся бы такой психоаналитик, которому он решился бы объяснить все тонкости своей беды.

Оставался еще один способ решения проблемы. Совершенно дурацкий, нелогичный, необоснованный и вообще кажущийся бредом спятившего на фоне чтения мистической литературы подростка, но зато — единственный. Этот способ Олег нашел, задав себе вопрос: зачем покойный Бекасов может мучить того, кто невиновен в его смерти? Ответ оказался прост, хоть и звучал глупо: Кирилл не был самоубийцей. То есть, де-юре, конечно же, был — он сам поднял пистолет и сам в себя выстрелил. Но де-факто он сделал это не по своей воле, его каким-то образом заставили! А Олег оказался ближе всех в момент выстрела, и потому именно ему неупокоенный дух теперь и снится в поисках того, кто сможет выяснить правду, отомстить, а может, и открыть эту правду общественности, очистив имя Кирилла.

От версии за версту несло шизофреническим бредом, но иных вариантов у Черканова не было. Да и с этим-то… Во-первых и в-главных, он понятия не имел, как именно искать человека, виновного в самоубийстве Бекасова. Во-вторых, попросту боялся — рабочая версия принимала за аксиому возможность вынудить здорового и счастливого человека покончить с собой, и кто сказал, что сам Черканов окажется застрахован от подобного, что его не найдут через несколько дней повесившимся на карнизе в комнате общежития? В-третьих, Олег не представлял себе, что будет, не выполни он желание покойного, а мистические россказни стращали скорым утаскиванием на тот свет неудачника, не оправдавшего надежд мертвеца. Было еще в-четвертых и в-пятых, но до них вряд ли могло дойти дело — в общем-то, Черканову за глаза и за уши хватало даже не первого, а третьего пункта.

От долгого сидения в одной и той же позе затекли колени и бедра. Олег поднялся на ноги, с удовольствием потянулся и вновь тоскливо уставился на воду.

Кто может знать что-либо о Бекасове, что способно вывести на след убийцы? Друзья? Так их у блестящего студента и души компании было огромное количество, и ни с кем из них у самого Черканова не было даже шапочного знакомства. Девушка? Так их, по мнению большинства, у красавчика-спортсмена водилось совсем немногим меньше, чем друзей, и их Олег также не знал, за исключением разве что Марины Велагиной… но к ней идти очень не хотелось. Кто еще мог быть достаточно близок к покойному, чтобы рассказать нечто, способное дать доморощенному сыщику Черканову хоть какую-нибудь ниточку к разгадке?

Сыну алкоголички и наркоманки, никогда не знавшему собственного отца, потребовалось почти полчаса, чтобы произнести сперва мысленно, а потом уже и вслух недлинное и так чуждо звучащее для него слово:

— Родители.

…Кириллка, он был совсем не такой, как современная молодежь… Он добрый был, отзывчивый, помогал всем, кому мог… Знаете, он ведь половине однокурсников своих помогал, объяснял, кто чего не понимал, с курсовыми помогал, все такое… причем не за них делал, а показывал, как надо! И денег, как другие отличники, никогда не брал, все по-честному! Знаете, Олег, мне даже иногда было стыдно, что у такого замечательного мальчика такая мать! Я же обычная женщина, жила как все, судьбу свою складывала, как все… и в учебе другим мешала, чтобы лучшую оценку получить, и в работе тоже бывало всякое… Мужа своего у лучшей подруги увела… да-да, налейте еще вина, пожалуйста! Вы извините, что на вас все это вываливаю, но поговорить больше не с кем… Бросил меня сынок одну совсем… А он у меня хороший был, любил меня… Замечательный мальчик… Представляете, он ведь не пил, не курил, спортом с детства занимался, ни в какие компании плохие не попадал никогда! Девочки? Нет, девочек он не водил. Говорил, что у него кто-то есть, но я плохо помню, особо никогда не прислушивалась — это ж все несерьезно, ему всего-то двадцать один год был, сперва ж карьеру надо сделать, человеком стать, а потом уже можно и о семье задумываться. Вот друзей у него много было, это да… Особенно с одним молодым человеком он дружил, как там его звали… Леша, кажется. Правда, я не помню, вместе они учились или все-таки нет? А впрочем, неважно. А вот девушки у него не было, по крайней мере, постоянной. Хотя была одна подружка, вот уж не знаю, какие отношения их связывали… но она такая была, не очень красивая… вряд ли Кириллка мог на ее позариться, он у меня красивый мальчик был… Но дружил с ней, да. Даже пару раз домой приводил, ну да мы с мужем никогда не препятствовали. Как звали ее? Что-то не припомню. Мария, кажется, или как-то так. А вы почему спрашиваете? А, общая знакомая? Может быть, конечно. Вы же учились вместе с моим мальчиком, да? Тогда вы ее знаете, такая серьезная девочка, темненькая, прилежная… Да, точно, Марина, а не Мария… По фото? Скорее всего, узнаю. Да, точно, она! Ой, кажется, муж пришел… Здравствуй, Коля, а мы тут с Олегом… Нет, что ты!

— Галя, иди спать. А вы, молодой человек, с какой целью пришли?

Николай Бекасов оказался куда более строгим, резким, и подозрительным человеком, чем его жена. Он устроил Черканову короткий, но подробный и жесткий допрос, не поверил, казалось, ни единому слову юноши, а потом твердо, хоть и вежливо, выпроводил из квартиры, прозрачно намекнув, что появляться здесь еще раз будет не самой лучшей идеей. Впрочем, Олег был и сам не против покинуть дом Бекасовых — все, что ему было нужно, он узнал. Телефон Алексея Галина Артуровна дала ему без вопросов, стоило наполнить ее бокал в очередной раз, а номер загадочной Марии-Марины Черканову был без надобности — с Велагиной он учился на одном факультете и даже на одном курсе.

И все же, ситуация категорически не укладывалась в голове Олега. Что самоубийство Кирилла, что его убийство — одинаково противоречили всей имевшейся информации. Бекасов не имел ни повода добровольно расстаться с жизнью, ни врагов, желавших ему в этом помочь. Бекасов вообще казался идеальным! Красив, умен, обеспечен, успешен, любим, уважаем — и почти нет завистников и недоброжелателей, не говоря уже о врагах. «Таких не бывает, таких просто не может, не должно быть — тех, кому все досталось на блюдечке с голубой каемочкой, от рождения полной мерой и всего только хорошего!» — думал Олег, не замечая, что сжимает кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже синеватые полукруглые следы. Ему хотелось совершенно по-детски сесть на землю и разреветься. Почему другим дано с детства все — игрушки, родительская забота, хорошие школы, чистая красивая одежда, вкусная еда — а ему лишь побои, упреки, оскорбления, грязные обноски и недельные голодовки? Почему у других родители если не бизнесмены или крупные управляющие, то хотя бы стабильно работающие люди, имеющие свое жилье и постоянный доход, заботящиеся о детях, обеспечивающие им какое-то будущее — а у него из родителей была лишь мать, да и та алкоголичка и наркоманка, в жизни не волновавшаяся ни о чем, кроме очередной бутылки или дозы? Почему именно ему, Олегу Черканову, так не повезло в жизни? Все вокруг, абсолютно все, начиная с покойного Бекасова и заканчивая треклятой сволочью Ветровским, имеют нормальные семьи, любящих родителей, теплые дома, а он один вынужден перебиваться с хлеба на воду в попытке выжить?

Охваченный острейшим приступом жалости к себе, Олег не думал о том, что завидует тому, за кем несколько часов назад захлопнулась заслонка печи крематория.

И, разумеется, он ничего не знал о судьбе Стаса. А если бы даже и знал — скорее всего, позлорадствовал. Мол, «так ему и надо — а почему к нему судьба была добрее, чем ко мне, почему именно его взял к себе добрый инженер?»

В жизни каждого рано или поздно происходит какое-нибудь событие, которое заставляет человека всерьез пересмотреть свои взгляды. Вот только события, призванные сделать лучше именно нас, произошедшие, быть может, в том числе и для того, чтобы именно мы взглянули по-новому на свои поступки и мотивации, и как знать — возможно, стали бы лучше, чище, добрее, честнее… Зачастую эти события остаются незамечены нами или неверно истолкованы, или же и вовсе их важность и значимость оказываются перечеркнуты нашей злобой, обидой, завистью.

Лютая ненависть Олега ко всем, кому, по его мнению, несправедливо повезло в жизни, его черная зависть к каждому, имевшему то, чего лишен был он сам, сыграла свою роль. Он больше не думал о том, что случилось с Кириллом, и не помнил коснувшегося щеки холодного, равнодушного дыхания смерти, прошедшей совсем близко.

У Олега Черканова была цель. По его мнению — благая, бесконечно прекрасная и необходимая всему человечеству… точнее, той его части, которая этого блага заслуживала. И он готов был пойти на все, чтобы это цели достичь. Шагать по трупам? Легко! Они сами виноваты — оказались слабее, не смогли победить. Предавать и продавать доверившихся? Запросто! Они сами виноваты — нельзя доверять, никогда и никому. Лгать и изворачиваться? Пусть! Обманутый сам виноват в том, что позволил себя обмануть.

Только одним Олег пока не готов был пожертвовать во имя своей цели — собой. Если не станет его — то кто создаст лучший мир? Совершенная уверенность в собственной исключительности, в своей избранности, надежно защищала юношу от нападок совести и тому подобной ерунды. Нет, угрызения совести, чувство вины, и прочая дребедень — это роскошь для дураков, а он, Олег Черканов, родился для великой цели. И все, что ему придется ради достижения этой цели сделать, легко оправдывается ее величием и благом для тех, кто встанет на его путь, для тех, кто пойдет за ним.

Пока же, кипя от злости и негодования, ненавидя всех и каждого, кому повезло хоть самую чуточку больше, чем ему, Олег быстро шел к общежитию института, сжимая кулаки и кусая губы.

Небо затянули серые облака, зарядил частый, холодный и колкий дождь — люди открывали зонты, прятались по машинам и флаерам, теснились под металлическими грибами метростанций. Черканов шел по середине тротуара, не глядя вокруг. Волосы быстро намокли и неаккуратными полосами облепили лицо и шею, струйки воды стекали за шиворот…

Шипучая энергия злобы покинула Олега, выметенная резкими порывами усилившегося ветра, ярость и ненависть прошли, уступив место детской обиде и разочарованию, а еще — свинцовой усталости. Он неожиданно осознал, сколько времени уже не спал и как же тяжело стоять на ногах… На глаза попалась какая-то скамейка, Черканов не размышляя опустился на нее, запрокинул голову, подставляя лицо колким иголочкам дождя, закрыл глаза… Через несколько секунд стало темно и спокойно.

Он пришел в себя от того, что его кто-то настойчиво тряс за плечо, тормошил, что-то зло и раздосадовано выговаривая:

— Нашел, придурок, место, где спать! До общаги два шага! Тьфу ты, пропасть… Черканов, мать твою, вставай! Простынешь!

Олег мысленно скривился — он узнал этот голос. Он узнал бы его в какофонии тысячи тысяч голосов.

— Ветровский, отвали. Не твое собачье дело! — Черканов дернул плечом, пытаясь сбросить руку заклятого врага, но тело подло отказывалось повиноваться, вместо рывка выдав какое-то нелепое подергивание, да и резкая, грубая фраза прозвучала как-то жалко.

— Ага, не мое, — покладисто согласился Стас. — Давай, вставай!

Сопротивляться было лень. Кроме того, по большому-то счету Олег понимал правоту однокурсника, а принцип «назло маме отморожу пальчик» никогда не казался ему умным. Мысленно сказав себе: «Я не принимаю помощь, я просто использую подвернувшийся человеческий инструмент в своих целях», он поднялся со скамейки — и тут же был вынужден ухватиться за плечо Ветровского. Ноги отказывались держать юношу.

— Черт знает до чего себя довел, — проворчал Стас, который, казалось, сам уже не рад был, что не прошел мимо. В какой-то момент Черканов даже понадеялся, что тот бросит его и уйдет, но надеждам не суждено было сбыться. Человек, которого он считал своим личным врагом номер один, крепко обхватил его за плечи и повел в сторону общежития — благо, до него и правда оставалось не более километра.

— На хрена ты это делаешь? — машинально пробормотал Олег еле слышно, и тут же прикусил язык, надеясь, что Стас его не услышит — вступать в пререкания ему не хотелось совершенно.

Но Стас услышал.

— Тебе нужна помощь. Я могу помочь, ничего не теряю при этом, а только приобретаю, — пояснил он. — Такая мотивация для тебя доступна?

— Где-то я это уже слышал, — огрызнулся Черканов, мгновенно пожалев, что связался с этим подлецом. — Дай припомнить… не на вступительных ли экзаменах, когда ты, ссылаясь на эту свою «помощь», меня подставил?

Ветровский резко остановился, явно едва удерживаясь от того, чтобы оттолкнуть однокурсника.

— Я тебе уже говорил, я сам ошибся! Тесты у всех поступающих разные, у меня были другие вопросы! Я был уверен, что подсказываю правильно!

— Да ладно, не заливай, — хрипло рассмеялся Олег. — Какая теперь уже разница. Я все равно тебя сделал!

Стас хмыкнул. И в следующее мгновение Черканов до боли прикусил губу, отчаянно жалея, что не может поймать и запихать себе в глотку опрометчиво брошенные слова. Он до боли отчетливо вспомнил тот подслушанный летним днем телефонный разговор между соперником-абитуриентом и каким-то его приятелем.

«— Ты все сделал?

— Да. Витценко принял меня за отца, а я позаботился о том, чтобы он не заговорил бы с ним на эту тему в случайном разговоре. Велел говорить насчет Черканова только тогда, когда я сам начну, так что проблем не будет.

— А как это будет выглядеть со стороны? Как Витценко обоснует бесплатное место для Олега?

— Понятия не имею. Но это уже не наши проблемы. Главное, что я перечислил деньги, и он поступит.

— Тогда только один вопрос: если я провалю последний экзамен, Олег выйдет на первое место автоматом. Что тогда?

— Тогда ты пойдешь на второе бесплатное. Какая разница-то? Я только не понимаю, зачем тебе это.

— Гранд, я же объяснял. Я видел, в каких условиях живет Олег. Ему необходимо это бесплатное обучение, жизненно необходимо!»

Тогда Олег четко решил для себя — во что бы то ни стало, он поступит сам, одержит победу над Ветровским, окажется лучше! Так и вышло… но до сих пор его иногда терзали сомнения: а правда ли он — сам? Или все же он попал на бесплатное лишь потому, что об этом позаботился Стас?

— Немедленно меня отпусти! — зашипел Черканов, пытаясь вывернуться из жесткой хватки.

— Хорошо подумал? — ухмыльнулся Стас. — Ну ладно.

Хватка разжалась. Олег резко рванулся в сторону, но голова предательски закружилась, земля под ногами ушла куда-то в сторону, и через несколько секунд он с ужасом обнаружил себя в наиболее унизительном из всех положений — почти на руках у заклятого врага.

Черканов ругался, угрожал, проклинал — но больше Ветровский его не выпускал, практически на себе таща к общежитию. Сообразив, наконец, как нелепо он выглядит, Олег успокоился, хотя внутри него клокотала ярость. К счастью, сокурсник хотя бы молчал.

Через несколько минут они оказались у входа в корпус. Стас молча кивнул охранникам, знавшим большую часть студентов в лицо, затащил Олега в лифт, прислонил к стенке.

— Какой этаж?

Ломаться было глупо. Унизить его сильнее Ветровский уже не мог.

— Третий.

Еще через пару минут все было кончено: Стас отобрал у Олега ключи, когда тот с третьей попытки не смог попасть в замочную скважину, отпер дверь, втолкнул юношу внутрь.

— Дальше сам справишься? — почти приветливо поинтересовался он.

Черканов только кивнул, сжав зубы и с трудом сдерживая рвущиеся с губ ругательства. Все, сейчас это кончится, сейчас этот уйдет, и можно будет…

Но Ветровский все не уходил, стоял на пороге, смотрел на Олега, и будто бы чего-то ждал.

— Чего тебе еще надо? — рявкнул тот, не выдержав. — Какого хрена ты еще здесь?

— Вот и я думаю… — странным, словно не своим голосом проговорил Стас. — Счастливо оставаться.

Дверь закрылась.

Сил Олега хватило лишь на то, чтобы сбросить комом у кровати мокрую одежду, закутаться в удивительно теплое одеяло и закрыть глаза…

Кирилл Бекасов ему сегодня не снился. То ли решил дать отдохнуть, то ли у Олега просто прошел шоковый синдром.

I. IV

Когда-нибудь замедлить бег,

И уже не спеша

Увидеть, как берет разбег

Душа…

Небольшая планета на задворках вселенной медленно плыла вокруг желтой звезды, как и миллионы лет до того. Ничто внешнее не смущало покой мира, ставшего колыбелью очередному разумному виду, все шло как обычно. Под пологом атмосферы, конечно, что-то все время происходило, кто-то рождался, кто-то умирал, кто-то любил и верил, помогал другим, не жалея себя, а кто-то не умел любить и готов был на все, чтобы вырвать еще кусок из глотки ближнего и дальнего. Множество разумных населяло этот мир, внешне схожие, а внутренне очень разные, стремящиеся каждый к своему.

Наверное, все шло бы и дальше привычным образом, но внезапно что-то произошло. В недоступном человеческому пониманию пространстве, которое кое-кто именовал изнанкой реальности, невдалеке от планеты возникла некая сущность, которой здесь быть не должно было. Нечто совершенно чуждое любому живому миру, нечто настолько отличное от всего человеческого, что впору было содрогнуться и сделать все, лишь бы только не встречаться с этой сущностью. Слишком она пугала, слишком жуткой являлась.

Сущность окинула пространство ментальным взором.

— Кажется, нашел… — ушел в никуда многомерный образ, несущий тысячи подтекстов и смыслов.

Приблизившись к планете, Плетущий Путь провел ее быстрое сканирование. Что ж, все ожидаемо, ничего необычного — очередной клон Земли с несколько отличающейся историей. Вот только общая ситуация здесь значительно хуже, чем была там, где некогда обосновался Эрик. И это при том, что в этом мире отсутствуют иерархии, как таковые. Довольно странно, между прочим, но не невозможно, подобное не раз встречалось.

Палач мысленно вздохнул. Люди, что же вы с собой творите? Зачем вы превращаете себя в зверей, а то и в бездушных големов? Вы же частицы Творца, вам же дано столько, сколько никому другому! Но вы этого не цените, вы жаждете урвать побольше и побыстрее, любой ценой, сейчас — и только для себя. Не все, конечно, но те, кто не стремится урвать, находятся на дне жизни, им не преуспеть в мире корысти, подлости и жестокости. Опять же, понятно, случаются исключения, но таковые только подтверждают правило.

Впрочем, следовало все же посмотреть на ситуацию пристальнее, не зря ведь его так сильно тянуло сюда в последние месяцы, предчувствиям такой силы Палач предпочитал доверять. А тянуло именно сюда, он наконец-то нашел это место. Все началось неожиданно для самого Эрика, поначалу он просто не понимал, что его гнетет, куда ему нужно и что вообще с ним творится. Только после тщательного осмысления происходящего Палач осознал, что должен отправиться в некую другую вселенную, на другую Землю, и там кому-то помочь. Чем помочь? Кому помочь? Как именно помочь? Ничего непонятно. Но несмотря на неясность, вскоре это «должен» стало для него императивом. Таким образом Творец частенько доводил до Плетущего Путь свои пожелания — не требования, те не исполнить он просто не мог, а именно пожелания. Их можно было и игнорировать — желаемо, но не необходимо. Однако Эрик, по возможности, старался их исполнять, хоть и в меру своего разумения. Дома все шло относительно гладко, он предупредил Елену, давно способную самостоятельно руководить иерархией, что будет довольно долго отсутствовать, и отправился в путь.

Поиск нужного мира длился несколько стандартных месяцев, Эрик переходил из вселенной во вселенную, отыскивал там аналог Земли, исследовал и, выяснив, что это не то, уходил дальше. Каких только вариантов развития земной истории не открылось ему! Бесчисленное множество, многие отличались от привычного едва-едва, многие — очень сильно. И вот, наконец, мир, который он так долго искал.

Оставшись на орбите Терры, как называли свою Землю местные жители, Палач приступил к тщательному сканированию — нужно узнать все, что только возможно, прежде чем принимать какое-либо решение. Вскоре Эрику стало ясно, что если дела здесь пойдут так же, как шли до сих пор, то лет через двести несчастный мир закричит от боли, и сюда придет кто-нибудь из его коллег. Придет уже для Суда, результатом которого станет, скорее всего, полная стерилизация планеты.

Эрик не спешил, он начал методично просматривать сначала историю мира, а затем все случившееся в нем в последние годы. Как ни странно, фокус событий, как и на Земле, приходился на Санкт-Петербург, именно там происходило нечто непонятное, даже ему пока непонятное. Отложив это до поры до времени, Палач принялся за то, что заменяло на Терре иерархии.

Закон?! Обнаглевшие экстрасенсы, по собственной глупости и неопытности объединившиеся в единую сущность, некое убогое подобие планетарной системы Контроля, осмелились назвать себя Законом?! Не слишком ли? По мнению Эрика — слишком. Прихлопнуть эту тварюшку, что ли? Труда это не составит. Однако некоторому размышлению Палач решил пока этого не делать — свято место пусто не бывает, вместо этой сущности вскоре обязательно возникнет новая, и еще неизвестно окажется ли она лучше прежней. Как бы много хуже не оказалась, ведь человеческие составные части сущности сильно влияют на то, какой она станет. Эта, по крайней мере, хотя бы стремится к благу — в своем понимании, конечно, но все же стремится, пусть даже забывая, как все и всегда, куда устлан путь благими намерениями. Лучше сделать так, чтобы сущность не смогла совершить некоторых особо страшных ошибок, а там, глядишь, она и повзрослеет. Поймет что-нибудь, перестанет творить черт-те что.

Но помочь следовало отнюдь не сущности, это Эрик ощущал четко. Нескольким людям, хотя одного из них человеком назвать было трудно. «Закон» попытался создать своего «палача». И создал некое странное крылатое существо. Отследив историю Косты, Плетущий задумчиво хмыкнул где-то глубоко внутри себя — вот бедолага, ему можно только посочувствовать. Косте стоит помочь. Эта мысль породила ощущение правильности принятого решения.

Следующими внимание привлекли три необычные ауры «людей» — две живые и одна затухающая. Похоже, опоздал, одного из тех, кому следовало помочь, уже нет в живых. И умер он не своей смертью, для Плетущего Путь это было ясно, как божий день, хотя внешне все выглядело, как самоубийство. Эрик быстро отследил потоки событий и вероятностей, и понял, что за смертью Кирилла стоит псевдомаг из так называемого Братства. Раздавить, что ли, эту гадину? Нет, нельзя, он еще недостаточно ориентируется в ситуации здесь, не выстроил модель, на основании которой можно действовать.

Второй молодой человек, Олег Черканов, Эрику не слишком понравился, цели-то у парня были благие, зато методы просто отвратительны. Не понимает, что таким образом он нивелирует и цели. Нужна ли ему помощь? Пока трудно сказать, но, скорее всего, нет. Придется полностью просканировать глупого мальчишку, чтобы понять почему он так ведет себя. Потенциал Олега огромен, но растрачивает он свой потенциал не на то. Остается надеяться, что только пока, что он еще осознает.

Затем Палач обратил свой взор на третьего, Стаса Ветровского, и внутренне улыбнулся. Этот, в отличие от Олега, сразу вызвал у него сочувствие. Впрочем, даже не сочувствие, а понимание и уважение. Мальчику много довелось пережить, но он не сломался, сумел сохранить в себе стремление к доброте, стремление к мечте. Отследив истоки его мечты, Палач несколько удивился — не так давно ему пришлось пообщаться с вернувшим себе память прежних жизней Иларом ран Даром. Но в этой вселенной ордена Аарн нет и никогда не было! Откуда же взялись синие книги, произвевшие такое впечатление на Ветровского? Странно, даже более, чем странно. Какая-то тут взаимосвязь, но пока неясно какая. Необходимо будет выяснить, это крайне важно.

На Стаса следовало посмотреть поближе, но в данный момент он был на занятиях, до окончания которых оставалось еще два часа. Поэтому Эрик материализовался невдалеке от университета, на небольшой улочке — захотелось посмотреть на местный Питер своими глазами. Плетущий Путь любил этот странный город, он не походил ни на один другой, чем-то неуловимым от них отличался.

В темном углу одной из питерских подворотен внезапно сгустился туман, прошло несколько мгновений, и на улицу вышел высокий, мертвенно бледный человек с белоснежными волосами ниже лопаток, в плаще до пят того же цвета. Только узкие черные, похоже, непрозрачные очки выбивались из общей картины. Однако слепым человек явно не был, так как шагал уверенно, обходя лужи. Встречные люди подсознательно ощущали его абсолютную чуждость этому миру и непроизвольно отводили глаза, не желая видеть существо, отрицающее самим своим бытием привычную реальность. Этого бледного незнакомца не могло существовать, он просто не должен существовать! Поэтому никто не запомнил встречи с ним. Разве что девушки провожали взглядом беловолосого красавца, но и они забывали о нем, стоило ему скрыться из виду.

Эрик, наоборот, с немалым любопытством изучал питерцев. Они сильно отличались от знакомых ему по Земле людей — большинство почти потеряло души, сплошная мглистая серость клубилась внутри, а встречались и вовсе изъеденные пустотой. Кто же так поизгалялся над людьми этого несчастного мира? Или они справились самостоятельно? Еще неясно. Однако здесь даже зовущих к небу песен не пели и не сочиняли. Только пустые попсовые песенки без смысла звучали в местном эфире. Одно это говорило о том, что эгрегор планеты на грани коллапса. Возможно ли спасти агонизирующий мир? Наверное, да — именно это и пытаются, похоже, сделать Ветровский и Черканов, каждый своим способом. Потому, видимо, Эрика сюда и прислали. Чтобы помочь немного тем, кто сможет, кто справится, вытянет неподъемную задачу. И он поможет.

Палач не спеша шел по улицам, продолжая сканировать спешащих по своим делам людей. И почти не встречал среди них тех, кто достоин был хотя бы милосердия, не говоря уже о чем-либо другом. Судя по всему, они все же сами сделали себя такими, а значит, сами и ответственны за свой выбор — условия жизни, воздействие среды и прочее в том же духе оправданием являться не могут, каждый отвечает за себя перед Творцом самостоятельно. Изредка, правда, попадались чистые души, не поддавшиеся давлению окружающего мира, не ставшие подобием остальных, сколько бы бед на них не свалилось. Ради них стоило спасать этот несчастный мир. Только ради них. Других, продавших души серости, Эрик предпочел бы раздавить, как давят вшей, испытывая по отношению к ним лишь гадливость, но не имел на это права. Пока не имел. Вскоре, если Ветровский и Черканов не преуспеют, у него или у кого-то из его коллег это право появится…

К моменту окончания лекций Плетущий Путь стоял метрах в десяти от входа в здание факультета, накинув на себя полог незаметности. Подошло время окончания очередной пары, и вскоре мимо него двинулась молодежь. Он продолжал сканировать всех вокруг. Губ Палача коснулась почти незаметная улыбка — среди студентов, как ни странно, оказалось довольно много сохранивших свои души, еще не превратившихся в зверье. К сожалению, многие из этих чистых мальчишек и девчонок по прошествии нескольких лет сдадутся, станут такими, как все, не способными творить и мечтать. Мертвый мир сломает их, превратит в ничто. Горько и больно это осознавать, но иначе не бывает. Не у всех достает сил сопротивляться давлению общества — здесь ведь преуспевают только те, кто оставляет за бортом лучшие человеческие качества. Забывает честь, веру, любовь, доброту, сострадание.

На пороге появился в компании нескольких приятелей Стас Ветровский, они о чем-то непринужденно болтали, бурно жестикулируя и не обращая внимания ни на кого вокруг. Эрик погрузился в душу мальчишки — давно уже он никого столь тщательно не сканировал, последней, пожалуй, была Елена Станцева, нынешний глава иерархии Равновесия Земли. И чем глубже в душу Стаса погружался Палач, тем больше понимал, почему Создатель направил его сюда. Ведь мальчишку погубят, затравят и затопчут, он слишком опасен для серых, для их «ценностей». Потенциал просто огромен, вопрос в том, что реализовать этот потенциал Стасу просто не дадут. И прежде всего «Закон» со своими слугами. Значит, нужно защитить мальчишку. Но не от всего. От прямого ментального и энергетического воздействия — да. От остального — нет. Должен сам научиться справляться с напастями, обычными человеческими бедами и несчастьями, не ломаясь и сгибаясь. Правда, можно еще немного повысить его сопротивляемость и усилить вероятность благоприятного исхода. Это совсем нетрудно сделать. По крайней мере, для Палача нетрудно.

За несколько мгновений сформировав нужное плетение, Эрик отпустил его. Стас на мгновение запнулся, споткнулся, словно ощутил что-то, хотя это было и невозможно, затем помотал головой, словно избавлялся от наваждения, что-то бросил приятелю и двинулся дальше. Палач проводил его легкой улыбкой — теперь мальчишка защищен. Взять его разум под контроль в этом мире не сумеет никто, ни один из местных, доморощенных «магов». Не этим убогим тягаться с Плетущим Путь.

Еще через три минуты на пороге появился Черканов. Эрик полностью просканировал и его, что подтвердило прежние выводы — в защите Олег не нуждался. Он сейчас подходит к перепутью, очень важному для него перекрестку. И пока он не сделает выбор, ничего предпринимать нельзя. Парень сам должен понять или не понять, принять или не принять, стать тем, мог бы стать, или нет. Все в его руках. Или в этом мире возникнет еще один «кукловод», плюющий на жизнь других и идущий к власти по трупам. Или же появится человек, способный спасти множество других, да о чем речь, спасти сам мир, если у него появится такая возможность. К сожалению, Черканов и Ветровский — враги, а им нужно работать вместе, иначе не справятся. Но прийти к этому они должны сами, подталкивать ни в коем случае нельзя. А если не поймут? Что ж, тогда лет через двести Эрик снова наведается сюда. Для Суда.

Проводив Черканова взглядом, Палач не спеша двинулся прочь. Предстояло много дел. И прежде всего — Коста. Его нужно отыскать и просканировать полностью, а затем — поговорить. Он того стоит. И на многое способен, нужно только немного помочь. Совсем немного…

I. V

Смотри мне в глаза -

Мне нужен твой взгляд.

Сегодня я способен дать бой.

Ночь обрушилась на город внезапной хищной птицей, распростерла свои темные крылья, скрывая в тягучем мраке улицы и дома, припозднившихся прохожих, шелестящие кроны деревьев. Одно за другим гасли окна, меркли яркие рекламы закрывающихся магазинов и кафе, ну а ночных маркетов и клубов вблизи общежития Высшего Института Петербурга не было. По крайней мере, окон Стасовой каморки не достигал свет ни одной крикливой неоновой вывески.

Ветровский сидел на удивительно широком для крохотной комнаты подоконнике, держа на коленях ноутбук, и невидяще смотрел во тьму за окном. Прикуренная, да так и забытая сигарета дымилась в безвольно повисшей руке, столбик пепла уже накренился, угрожая в любой миг упасть и рассыпаться серой пеленой, но Стас не замечал этого.

Слишком много всего одновременно. Он еще не успел узнать ничего о том, кто убил отца, а теперь должен был понять, кто заставил покончить с собой Кирилла. В Ордене все шло тоже отнюдь не гладко — только забылась та страшная история с книгой, найденной в комнате Вики инспекционной бригадой, только удалось откупиться от проверяющей детский дом комиссии, к вящему неудовольствию Анны Ивановны, только получилось пресечь расползавшиеся по институту мерзкие слухи, как случилось нечто, чего Стас никак не мог предположить. Точнее, предполагать-то он предполагал и даже надеялся, вот только подумать не мог, что это станет проблемой: в Орден вступило слишком много людей. Юноша разрывался на части, пытаясь уследить за всем происходящим и не выпустить ничего из-под своего контроля, но на всех желающих попросту не находилось дел. Привлекать еще больше народу к работе с детским домом он не мог — «штат» преподавателей-воспитателей был укомплектован полностью, на ремонт иных помещений, кроме спален, еще не собрали средства, внеочередной творческий благотворительный вечер провели буквально на днях, а никаких других проектов в голову пока не приходило. Взять на себя помощь еще одному детдому Орден пока не мог по чисто финансовым причинам. Пока что удавалось отправлять ребят волонтерами в муниципальные больницы — бесплатная медицина еще не исчезла полностью, хотя все к тому шло, зато и условия в больницах были такие, что любой человек, имевший хоть какую-то возможность обратиться к платным врачам, предпочитал залезть в долги, лишь бы не иметь дела с так называемыми эскулапами. Новоявленные члены ордена хмурились и ругались себе под нос — они желали всего и сразу, хотели видеть результаты своего труда и никак не понимали, что результаты есть, просто они не так очевидны. Будь ситуация вокруг хоть немного иной, Стас бы просто не принимал в Орден этих обычных парней и девчонок, совершенно не мечтателей, просто желающих для себя побыть добрыми, но каждый раз, когда он уже готов был сказать «нет» очередному желающему, в душе поднимал голову страх — а вдруг его отказ окажется последней каплей, и именно из-за него неплохой, в сущности, человек все же сорвется, скатится до уровня большинства, станет как все — эгоистом и потребителем? Он уже понимал: желания делать добро мало, нужно еще, чтобы это желание оказалось правильно мотивировано. Нет ничего действительно достойного даже в добром поступке, если этот поступок совершен с желанием показать свою доброту самому себе. Нет героизма в подвиге, совершенном ради подвига. Лишь искреннее, чистое желание помогать просто потому, что кто-то нуждается в помощи, творить добро лишь из-за того, что оно кому-то нужно, жертвовать не ради гордости своей жертвой, а ради того, для чего жертва принесена…

Гордиться по праву можно тогда, когда то, чем ты гордишься не совершено ради повода гордиться.

Резкая трель мобила вырвала Стаса из тяжких раздумий. Едва не выронив сигарету, он потянулся к тумбочке, бросил взгляд на дисплей — Алексей.

— Я слушаю.

— Привет, — голос молодого человека звучал как-то потерянно и безжизненно. — Я тебя не очень отвлекаю?

— Нет, что ты. Совсем не отвлекаешь. Что-то случилось?

— Вовсе нет. Я просто хотел тебе сказать… в общем, я подумал — наверное, мы оба ошибались. Кирилл и правда покончил с собой.

Стас, опешив, едва не выронил мобил.

— Что? Погоди, Леш, что случилось? Что ты такое говоришь? Ты же сам меня уверял, что…

— Я ошибался, — неожиданно непреклонно оборвал его Алексей. — Стас, запомни: Кирилл покончил с собой. Он сам принял это решение. Мои выводы из его предсмертного письма — ошибка. Твои — наши — умозаключения по поводу того, кто мог его заставить — еще более страшная ошибка. Забудь все, что я тебе говорил.

— Леша, я не понимаю, — медленно проговорил Ветровский, судорожно пытаясь заставить себя найти хоть какое-то объяснения странным словам приятеля.

— Не надо ничего понимать, — отрезал собеседник. — Просто запомни: Кирилл покончил с собой. Точка. Никто его не заставлял, это невозможно — заставить кого-то убить себя. У Кирилла была причина так поступить. Не спрашивай, какая, я все равно не скажу. Просто поверь.

— Ты где сейчас? — голова кружилась, от острого непонимания заломило виски. — Нам надо встретиться, скажи, где ты — я подъеду.

— Я не могу. Завтра я уезжаю из города, надо еще вещи собрать и дела некоторые закончить.

— Когда ты вернешься?

— Никогда. Прощай и прости, что втянул тебя в это.

В динамике противно забились безжизненным пульсом короткие гудки — Алексей оборвал связь.

Несколько секунд Стас тупо смотрел на все еще светящийся дисплей. Потом нажал кнопку сброса, кинул в пепельницу давно потухшую сигарету и нервно прикурил новую.

Поведение Леши не лезло ни в какие ворота. Все те полтора месяца, что Ветровский знал его, друг Кирилла четко показывал, что не остановится ни перед чем — лишь бы найти убийцу Бекасова. Он ни разу не усомнился в том, что убийца есть, и совершенно великолепно разнес в пух и прах все хлипкие аргументы Стаса, когда тот в какой-то момент стал задумываться — а в самом ли деле Кирилла убили?

В тот памятный день, когда они познакомились на похоронах Бекасова, Алексей произвел впечатление человека надежного и честного. Довольно замкнутого, но умеющего доверять и заслуживающего доверия.

Стас незаметно для себя соскользнул в воспоминания…

По окончании траурной церемонии молодые люди почти сразу отделились от остальных и отправились в находившееся неподалеку кафе, где можно было согреться после долгого стояния на пронизывающем апрельском ветру и поговорить в спокойной и тихой обстановке.

— Вот, — просто сказал Алексей, протягивая визави сложенный вдвое лист простой белой бумаги.

«Здравствуй, Леша.

Мой мир перевернулся. Больше, чем тебе, я доверял только одному человеку. Ты знаешь об этом, и я знаю, что тебя всегда это задевало. Прости — кажется, я ошибался. Сегодня все решится. Я не могу полностью понять и осознать, что происходит и почему — но сегодня я доберусь до правды. Я не могу сейчас доверять электронным способам связи, и потому пишу это письмо. В полдень я буду ждать тебя на Крестовском острове, возле виртуал-центра. Я был не прав, скрывая от тебя важнейшую часть моей жизни, и сегодня я исправлю эту свою ошибку. До встречи.

Кирилл»

Далее следовал тщательно вымаранный постскриптум.

— Это сделал он? — тихо спросил Стас, указывая на старательно зачерканную строку. Алексей покачал головой.

— Нет, я. Это… личное, и не имеет отношения к делу.

— Понятно, — кивнул Ветровский, и вновь перечитал письмо. К счастью, Кирилл писал от руки, а не распечатал набранный на компе текст. — Алексей, у вас есть еще образцы его почерка?

Молодой человек поколебался, но все же вытащил из сумки несколько тщательно упакованных в пластик листов, исписанных ровным, быстрым почерком, и протянул собеседнику.

Стас с немалым удивлением понял, что перед ним стихи. Ему очень нравился Кирилл — целеустремленный, уверенный в себе, отзывчивый и добрый парень, способный легко поступиться своими интересами ради других, но в то же время Бекасов казался совершенно земным человеком, не тратящим время на «бесполезные» мечтания. И тут вдруг — стихи! Причем весьма хорошие стихи, живые и искренние.

Но Ветровского сейчас волновала отнюдь не просмотренная им потенциальная «крылатость» Кирилла. Гораздо важнее был почерк. Судя по тому, что до упаковки в тонкий пластик листы изрядно потрепались, строчки не выводились намеренно красиво — это был обычный образец почерка. Ровный, крупный, с четким наклоном вправо, едва заметными фигурными завитушками заглавных букв. Почерк, которым уверенный человек пишет в относительно спокойном состоянии.

Стас старательно вспоминал все, что он читал в книге «Выявление психологического портрета и эмоционального состояния индивида по образцам почерка». Книга эта была написана еще в конце двадцатого века и сейчас в программу обучения не включалась — от руки уже почти никто не писал. Однако Ветровский когда-то прочел ее от корки до корки — по ней он писал доклад по истории психологии.

Алексей молча сидел, допивая третью чашку кофе, и лишь наблюдал за работой нового знакомого. А Стас по всем правилам проводил сравнительный анализ.

— Письмо было написано в состоянии крайнего эмоционального возбуждения, — наконец резюмировал он. — Кирилл писал очень быстро — в заглавных буквах отсутствуют декоративные элементы, которые он использовал обычно. Однако, строчки не прыгают, они ровные и прямые, хотя лист не линован. Буквы крупнее, чем в других образцах, написаны с сильным нажимом — на словах «сегодня все решится» бумага чуть не прорвана. Это не почерк человека, собравшегося покончить с собой. Говорю, как психолог, изучавший эту тему. Содержание письма… Здесь сложнее. Изучай его полицейский следователь, он сделал бы вывод, что «выясненная правда» подкосила Кирилла, и он решился на самоубийство. Например, выяснил какую-то страшную правду о своей девушке…

— У него не было девушки, — Алексей как-то странно улыбнулся.

— Ну, о ком-то еще, — пожал плечами Стас. — О ком-то, кому доверял сильнее, чем лучшему другу. Вы знаете, о ком может идти речь?

— Только предполагаю. Кстати, может, перейдем на «ты»?

— Да, конечно.

— Я не знаю точно, но… у Кирилла был кто-то вроде наставника. Кир безмерно его уважал, почти преклонялся. Этот наставник был для него всем, он имел огромное влияние на Кира, вплоть до того, кто Кир несколько раз менял свои решения — действительно важные решения, от которых могла зависеть его судьба. Менял он их потому, что «учитель против».

— А давно у Кирилла появился этот… учитель?

— Давно. Мы знакомы три года, а к моменту нашей встречи он уже был.

Стас помедлил, формулируя.

— Ты уверен, что наставник не мог… довести Кирилла до такого решения?

— Скорее уж, он мог заставить Кира такое с собой сделать, — очень тихо проговорил Леша. — Ты мне не поверишь, но все же… Знаешь, были в двадцатом веке очень популярны так называемые энергеты, экстрасенсы и тому подобные «маги»? — он дождался кивка визави, и продолжил. — Вот мне кажется, что этот учитель как раз из таких. Да и Кирилл кое-что умел…

— Что именно — умел? — с нажимом спросил Стас, не отпуская взгляд собеседника.

Алексей потянулся за сигаретой, прикурил, затянулся несколько раз, нервно перебирая пальцами воздух, словно никак не мог решиться. Но Ветровский не отводил глаз, и молодому человеку ничего не оставалось делать.

— Он умел подчинять себе людей. Не гипнозом, нет — просто говорил так, что его слушали, слышали и слушались.

— В этом нет ничего мистического, это называется императивной речью. Я тоже так умею, правда, пока еще слабо.

— Нет, — Леша замотал головой. — Императивная речь — это разовый приказ. Когда тебе говорят: «Встань!», ты думаешь: «Зачем?», но думаешь, уже вскочив на ноги. Я знаю, я интересовался этим вопросом. А Кир умел говорить так, что его просто слушались безусловно, не спрашивая и не уточняя, без особо четких формулировок — он просто говорил: «Сделай то-то», и человек шел это делать, даже если на выполнение распоряжения требовались дни или недели. Императивная речь на такое не способна.

Стасу пришлось кивнуть — собеседник был прав.

— Но даже и такое может объясняться гораздо проще. Допустим, он просто пользовался непререкаемым авторитетом…

— Ага, сразу у трех сотен студентов одного вуза, — усмехнулся Алексей. — Понимаешь, я же на себе это проверил. В прошлом году как-то раз мы встретились в одном закрытом клубе, хотели хорошо провести время, отдохнуть, расслабиться — и тут ему позвонил этот учитель. Кир сказал, что ему придется уйти. Я разозлился, меня уже достало, что он чуть что — сразу срывается бегом к наставнику, как ручная собачонка. Наговорил всякого, чтобы он не смел никуда уходить, что я… что мы серьезно поссоримся, если он уйдет, и так далее. Он на меня посмотрел так… очень странно, и сказал что-то вроде: «Иди домой, ложись спать и не злись ни на меня, ни на учителя». Я встал и пошел, хотя буквально секунду назад был готов стоять до конца. Пришел домой и лег спать, хоть и собирался еще сделать лабораторную работу для одного сокурсника — я так подрабатываю. И на следующий день, когда я проснулся, было такое странное ощущение, что я почти не помню прошедшего вечера, словно был сильно пьян, хотя мы выпили буквально по паре легких коктейлей. И правда не злился — хотел злиться, но не мог. А как-то раз он запретил мне дурно отзываться об этом его учителе — и я больше ни разу не смог сказать ничего из того, что об этом думал. Еще Кир умел предчувствовать будущее. Однажды я не успел как следует подготовиться к экзамену, времени оставалось совсем немного, я психовал… Кир на меня посмотрел так странно и говорит: «Учи такую-то тему, отвечать будешь по ней». Я посмеялся, но совету последовал. И на следующий день на экзамене вытащил билет именно по этой теме! Потом еще было так: мы говорили по мобилу, я дома был, и мне предки начали пилить мозги, что я ерундой страдаю. Я сказал Киру, что сейчас на улицу выйду и перезвоню. Он напрягся и говорит: не ходи! Я ответил, что все ерунда, и я через пять минут перезвоню. Вышел, сел на скамейку, только мобил достал — а больше ничего не помню. По голове ударили. Пришел в себя уже в больнице. В общем, больше я Киру не перечил, когда он вдруг говорил вот так.

Стас слушал монолог нового знакомого и проклинал злодейку-Судьбу за то, что узнал столь многое о Бекасове тогда, когда стало уже поздно. А ведь насколько полезен мог бы быть Кирилл Ордену, как многому мог бы научить! Ветровский почему-то безоговорочно поверил лешиному рассказу о «сверхъестественных» способностях Кира — в конце концов, ничего действительно мистического в них не было, человек вообще способен на гораздо большее, чем он привык считать.

— Значит, все дело в этом так называемом наставнике, — проговорил Ветровский, с трудом заставляя себя отбросить печальные мечтания на тему «Как хорошо было бы, если бы…». — Рабочие версии: первое — он довел Кирилла до самоубийства, второе — он заставил Кирилла убить себя. Одно от другого отличается не сильно, в итоге все сводится к тому, что именно по прямой вине наставника Кирилл погиб. Так?

— Да, — на секунду задумавшись, кивнул Леша.

Азарт закипал в венах Стаса: будучи мальчишкой, он не успел наиграться в сыщиков — слишком рано пришлось начать выживать всерьез. А теперь он нашел реальное преступление, которое совершил реальный преступник.

Убийство Вениамина Андреевича загадочным крылатым отступило на последний план — в неполные семнадцать лет психика еще гибкая и пластичная, и хорошо умеет защищаться от страшных ударов, способных прикончить человека более взрослого. Подростки более восприимчивы, но и приходят в себя после трагедий гораздо быстрее. Стас переживал смерть приемного отца страшно, с болью и кошмарами, но — он ее пережил. Первый месяц он был одержим идеей найти убийцу, но потом случилось слишком много всего — появление Агнессы и то, что за ним последовало, катастрофа в Ордене, исчезновение так до сих пор и не вышедшего на связь даже через интерсеть Гранда — как удалось выяснить Стасу, семья испанского посла господина Гильермо покинула Российскую Федерацию в связи с переводом г-на Гильермо на другую должность. Разговор с Катей Годзальской в какой-то момент подстегнул энтузиазм Стаса, юноша убедился, что крылатый не был его персональной галлюцинацией, но неожиданное появление Бекасова…

Стоп!

Ветровский схватился за сигарету, не обращая внимания на Алексея.

Первая встреча с Бекасовым. То есть, как сказать — первая… До того Стас несколько раз видел Кирилла в институте, знал, кто он такой, но тогда впервые заговорил с ним. Не после благотворительного вечера, как он думал до этого момента, а тогда, в парке, после неудачного разговора с Катей. Вот только почему он не особенно об этом вспоминал? Почему выкинул из головы странную реакцию Годзальской на рисунок, почему словно забыл, что она знала крылатого убийцу?

«Значит, вот как ты умеешь… умел управлять людьми, Кирилл Бекасов?» — с некоторой злостью подумал Стас.

Впрочем, теперь это не имело особого значения. Обоих убийц в любом случае следовало найти и покарать.

— Хорошо. Что ты знаешь о нашем подозреваемом? — оборвал Ветровский свое задумчивое молчание.

Знал Леша немногое. Он никогда не видел загадочного «учителя», а друг особо не вдавался в подробности — все, что он рассказывал о наставнике, сводилось к бесконечному уважению и чуть ли не обоготворению Дориана, как называл его Кирилл.

— У Кира была своя студенческая организация, то есть, когда-то студенческая — сейчас в нее входит немало людей, давно окончивших институт, и даже тех, кто никогда в нем не учился. Люди из разных слоев общества, в основном — средний и чуть выше среднего. Несколько человек, близких к верхам. Я не знаю, чем именно они занимались, а Кир никогда не распространялся. Он почему-то не хотел, чтобы я впутывался в это.

— Н-да… Негусто, — вздохнул Стас. — Что-то мне даже в голову не приходит, с чего можно было бы начать…

И вот тут-то Алексей и показал свой нрав. Он резко вскинул голову, сощурился, в глазах его горела решимость.

— Да, негусто. Но я в любом случае не отступлюсь. Я точно знаю — Кирилла убили. Скорее всего — его учитель. И я найду доказательства, найду преступника, и он ответит! Стас, я пойму, если ты откажешься. Для меня Кир был лучшим другом, самым близким человеком во всем мире, он единственный по-настоящему понимал меня. Я просто не могу иначе — я должен докопаться до правды и заставить убийцу заплатить. Понимаю, это рискованно и опасно, и ты совсем не обязан…

— Леша, — негромко прервал его Ветровский. Негромко — но Алексей тут же умолк, словно только и ждал, когда же его перебьют. — Я сказал «негусто», и что я не знаю, с чего начать. Я не говорил, что отказываюсь. Просто… может, у тебя есть идеи?

Идеи у Леши были. Совершенно безумные, но были. Одну за другой новоиспеченные приятели отбрасывали их, строили новые гипотезы и планы по их подтверждению, и снова отбрасывали. Наконец, был выстроен более-менее стройный план: Алексей сказал, что Кирилл достаточно часто разговаривал по телефону с наставником, и он может назвать точное время как минимум трех звонков за последние несколько дней. Следовательно, необходимо было достать распечатку исходящих звонков с номера Кира и проверить, на какой номер он звонил в определенное время. А потом по базе выяснить, на кого зарегистрирован этот номер.

Увы, идея с треском провалилась. Больше того, ее провал едва не разбил зарождающееся доверие Стаса к Леше. Потому что Кирилл Бекасов никому не звонил в то время, которое указывал Алексей. Молодой человек едва не плача доказывал, что звонки и правда были… и Стас все же предпочел поверить, списав все на особую секретность номера наставника — в конце концов, номера телефонов действительно влиятельных людей попросту отсутствовали в базах, и звонки на эти номера или с них нигде не фиксировались.

Парочка доморощенных сыщиков выстроила новые версии и планы. И все они один за другим рушились — незаметно и предсказуемо, без сокрушительных обломов, но неумолимо и бесследно. В бесплодных поисках прошел месяц. За это время вырос в несколько раз состав Ордена — к Ветровскому примкнули некоторые бывшие последователи Бекасова. А потом начался май, подступила сессия и расследование само собой приостановилось.

Зато Алексей вступил в Орден. И оказался одним из немногих, в кого Стас действительно верил — крылатый в лучшем смысле этого слова. Мечтатель, и в то же время человек, осознающий реальность. Искренний, открытый со своими, никогда не отказывающий в помощи, готовый работать — именно он сумел каким-то образом привести Ордену почти тридцать человек волонтеров, согласных не только помогать с приведением детдома номер три в приличное состояние физически, но и жертвовать на это пусть небольшие, но все-таки средства. Леша же и возглавил эту группу, доводя себя до изнеможения — волонтерскую деятельность он сочетал с учебой на четвертом курсе и работой. Также Стас случайно узнал, что его новый друг играет на гитаре, причем музыку собственного сочинения, и надо заметить, очень хорошо играет! Выяснив этот факт, Ветровский немедленно уговорил приятеля открыть в детдоме небольшой класс игры на гитаре — в Ордене был гитарист, Виктор Галль, но при всех его качествах и талантах, преподаватель из него был никудышный. Дети полюбили новоявленного «учителя музыки», Леша отвечал им взаимностью, и как-то раз даже пожаловался Стасу, что страшно жалеет о необходимости спать хоть иногда — он с гораздо большей радостью проводил бы время со своими подопечными.

В общем, ничего не предвещало беды и поворачивалось, казалось, к лучшему.

А теперь вдруг — этот звонок.

В ушах Стаса все еще звенели слова Алексея, никоим образом не вязавшиеся со всем тем, что Стас об Алексее знал:

— Стас, запомни: Кирилл покончил с собой. Он сам принял это решение. Мои выводы из его предсмертного письма — ошибка. Наши умозаключения по поводу того, кто мог его заставить — еще более страшная ошибка. Забудь все, что я тебе говорил. Кирилл покончил с собой. Точка. Никто его не заставлял, это невозможно — заставить кого-то убить себя. У Кирилла была причина так поступить. Не спрашивай, какая, я все равно не скажу. Просто поверь.

Нет, что-то здесь было нечисто. И Ветровский даже подозревал, что именно.

Алексей нашел убийцу. И решил отомстить сам, не впутывая приятеля.

Стас спрыгнул с подоконника, положил ноутбук на стол и бросился к двери, на ходу включая пеленгатор — они с Лешей еще в самом начале расследования обменялись кодами мобилов, дав друг другу допуск на пеленг.

Если Ветровский все понял правильно — то времени оставалось совсем немного.

I. VI

Кто-то поставил на мне пробу,

Знать бы только, кто этот «кто»?

Человек не зол изначально. От рождения каждый чист, и как не определена его судьба, так не определен и моральный уровень. Генетика, сколько бы не говорили противники усыновления приютских сирот, не решает, станет человек вором или займется благотворительностью, начнет убивать — или же будет защищать людей, изобретет и продаст новый наркотик — или вырастет врачом, что спасет тысячи жизней. К сожалению, не решает этого полностью и сам человек. Характер, ценности, взгляды и нормы — все это формируется с раннего детства. Ничтожна вероятность того, что с младенчества знающий лишь голод, издевательства, побои ребенок вырастет высокоморальным, достойным человеком, ведь он с рождения полагает нормой именно издевательства и побои, и к окружающим будет относиться так, как относились некогда к нему. Мало кому хватает силы воли и стремления к добру, чтобы даже в самых скотских условиях остаться человеком. К сожалению, дети, выросшие в ласке и заботе, имеют ничуть не меньше шансов стать зверьем, нежели их сверстники, никогда ни ласки, ни заботы не знавшие — увы, человек с гораздо большей легкостью и готовностью скатывается вниз, чем поднимается наверх. Человек почему-то чаще всего предпочитает легкий путь, как бы омерзителен он ни был.

А самое страшное, что каждое злое слово, каждый подлый поступок имеют свойство эскалировать. Чем больше человек видит зла вокруг себя, тем больше зла впускает в свою душу. Подросток отбирает у малыша игрушку и ломает ее, насмехаясь над неспособным постоять за себя ребенком — а в подсознании детеныша отпечатывается: так можно и даже нужно поступать. Запоминается преступный принцип, пресловутое право сильного. Вот только почему люди не хотят понимать: право сильного — это право помочь слабому стать сильным, право сильного — это право быть добрым. Но люди почему-то решили, что право сильного — это право быть мразью.

И ведь даже неплохие в сущности люди не думают о возможных далеких последствиях своих поступков. Простой человек, по-своему добрый и честный, возвращаясь вместе с сыном на машине домой, проезжает мимо пары пьяных отморозков, избивающих мальчишку. Отец бросает взгляд — и поспешно отворачивается, нажимая на газ. Он — здоровый сильный человек, ему ничего не стоило бы разогнать ублюдков, вот только сегодня он устал и хочет поскорее домой. Он не думает о том, что сын не видел, как на прошлой неделе он защитил от приставаний шпаны девушку возле метростанции — сын увидел и запомнил, как папа равнодушно проехал мимо того, кому требовалась помощь. А кто авторитетен в глазах мальчика более, чем отец? И как знать, быть может, когда постаревший отец будет возвращаться из магазина, и на него нападут наркоманы, мимо безразлично пройдет молодой человек, чей папа когда-то точно так же проехал мимо избиваемого мальчишки?

Поступки окружающих нас людей отображаются на наших характерах, мировоззрениях, судьбах, и чем авторитетнее для нас люди, тем сильнее влияют на нас их действия. Увы, мы редко можем влиять на них и еще реже мы способны скорректировать их влияние. В детстве мы просто не осознаем, что происходит и как реагирует наше подсознание, а в более сознательном возрасте зачастую уже поздно. Но есть еще один фактор, влияющий не меньше, а порой даже и больше: наши собственные реакции, поступки и эмоции. И этот фактор, в отличие от первого, нам подвластен — если есть желание и готовность не поддаваться ищущему путь к нашей душе злу.

Злость, обида, ненависть, презрение, отчаяние — их много, наших внутренних врагов, и с какой радостью мы раз за разом проигрываем им! Злимся — и отталкиваем от себя, обижаемся — и отвергаем протянутую руку, ненавидим — и не замечаем, как собственной ненавистью убиваем чье-то зарождающееся добро, презираем — и отказываем в помощи, отчаиваемся — и не видим выхода. А ведь можно отказаться от мести и ненависти, отвергнуть презрение и обиду, изгнать прочь отчаяние — и мир станет светлее и добрее как к нам, так и к тем, кто вокруг. Жаль только, что для подавляющего большинства проще закрыться, отвернуться, отказаться от всего, что делает жизнь чище.

Олег Черканов, как и любой другой, изначально не нес в себе зла. И он был достаточно силен и богат духовно, чтобы суметь выдержать все то, что отравляло его детство. Вот только и в его жизни оказался момент, сыгравший роль бабочки на плечах штангиста — обменянные матерью на бутылку дешевой выпивки учебники, сумку с которыми он сорвал с плеча шестиклассника. Именно тогда Олег и решил, что мир — его враг и заслуживает только такого отношения, какое может быть к врагу. Он предпочел доверию — подозрение, дружбе — ненависть, пониманию — месть.

У Черканова было несколько воспоминаний, посвященных его оде ненависти к миру. Первое из них — та история с книгами. Второе — как его едва не до смерти избил один из материных собутыльников: мальчику не удалось достать им денег на выпивку. Грязный, поросший клочковатой бородой мужчина бил тринадцатилетнего мальчика, а мать стояла в стороне и азартно выкрикивала: «Врежь ему, Мишка, чтобы знал, как родную мать без куска хлеба оставлять!». В третьем воспоминании господствовала сердобольная женщина из соседнего дома, которая все пыталась подкармливать маленького волчонка, а Черканову казалось, что она издевается над ним и унижает его своей жалостью. Четвертое, пятое и шестое воспоминания оказались отданы мерзавцу Ветровскому. Как он посмел сначала так подставить Олега на приснопамятном экзамене, а потом с честными глазами лгать, что «хотел как лучше», и уверять, что пытался помочь? Страшно унизительным был и подслушанный в парке разговор Ветровского, в котором заклятый враг «договаривался» насчет бесплатного места для Черканова, и этим разговором украл у Олега всю сладость заслуженной победы. Недавнее же происшествие и вовсе выбило юношу из колеи, правда, злился он в большей степени на себя. Это же надо, так опозориться — принять помощь Ветровского, позволить врагу увидеть его, Олега, в таком плачевном состоянии, и даже не иметь возможности отказаться!

Стоит ли говорить, что именно за последнюю помощь Олег возненавидел Стаса сильнее, чем за все предыдущее?

Зато загадка самоубийства Кирилла Бекасова его больше не волновала. Много чести этому надутому индюку, так гордому собственным успехом, красотой, деньгами!

Да, до своей гибели — вне зависимости от ее обстоятельств — Бекасов был врагом номер два для Олега, сразу же после Ветровского. И сам Кирилл ужасно удивился бы, успей он узнать, чем заслужил такую честь. Кирилл понятия не имел, что отбил у Олега девушку. Правда, об этом не знал никто, кроме самого Олега. Равно как и сам Олег был единственным, кто до недавнего времени понятия не имел — Марина Велагина никогда не была девушкой Бекасова. Они просто дружили. Но Черканова это не волновало: при всей своей сдержанности в обычное время, при всей своей холодности и расчетливости он порой делал поспешные выводы, а сделав их — держался этих выводов до последнего, не желая признавать собственной неправоты.

О Марине он узнал не так давно, около трех недель назад. Причем самым что ни на есть идиотским способом…

До начала пары оставалось всего две минуты, и Олег понимал, что не успевает. Сломя голову, он мчался через холл первого этажа к лифтам, издали заметив, что автоматические створки открыты и кто-то удерживает кабину на этаже. Он влетел в лифт, не успев разглядеть невольного спасителя, а потом было уже поздно — двери закрылись, и кабина мягко тронулась.

— Здравствуй, Олег, — сдержано поздоровалась Велагина.

Черканов мысленно выругался — только этого ему не хватало! С того дня, как он увидел Марину с Бекасовым, он прекратил с ней общаться, благо, это оказалось очень легко — достаточно было холодно, хоть и вежливо, сказать ей, что он более не нуждается в ее услугах, так как полностью выздоровел, и поинтересоваться, сколько он должен ей за приобретенные вещи и лекарства. Правда, реакция девушки его несколько удивила — Марина побелела, ее губы задрожали, а потом она вдруг резко влепила юноше пощечину, развернулась и убежала.

— Здравствуй, — пробормотал Олег, чувствуя себя донельзя неловко, и отвернулся к двери.

На электронном табло сменялись цифры: два, три, четыре… Аудитория, где проходила первая пара — обществознание — находилась на пятом этаже. И в тот момент, когда огоньки на панели готовы были смениться, показывая этаж назначения, лифт вздрогнул и остановился. Табло погасло, померкли лампы под потолком.

— Вот черт! — ругнулся Черканов уже в голос. — Что происходит.?

— Кажется, мы застряли… — с дрожью проговорила Марина. — О боже… Олег, там должна быть кнопка вызова помощи…

— Не поможет, — вздохнул молодой человек. — Видишь, лампы погасли? Значит, энергоподача нарушена. Даже если вызвать бригаду, они не смогут нас вытащить, пока не дадут электричество.

— Господи… — в голосе Велагиной слышалась паника. — И… сколько мы можем просидеть?

— Аварийный генератор включат не позднее, чем через полчаса. Им давно не пользовались, так что раньше, чем минут через двадцать, не получится, — автоматически ответил Олег. — Да не бойся, ничего страшного в этом нет — пары все равно не будет!

— Да при чем тут пара! Плевать я на нее хотела! — почти истерически вскрикнула Марина, сползая по стенке кабины на пол.

— Тогда в чем дело? Меня ты точно можешь не бояться.

— Мужчина! — на несколько секунд женское пренебрежение возобладало над паническим страхом. — Все-то вы сводите к своей драгоценной персоне…

— Тогда в чем дело? — он пропустил нападку мимо ушей.

— Не твое дело, — мрачно отозвалась девушка.

— Как скажешь, — легко отозвался Олег — меньше всего ему хотелось сейчас разговаривать с этой… предательницей.

По крайней мере, он очень старался думать, что ему этого не хочется.

Время ползло медленной, старой змеей, оставляющей на своем пути обломки чешуи — секунды. Тонкая и длинная стрелка нерешительно подрагивала, перебираясь с деления на деление — казалось, мгновения тянутся часами. Панический страх Марины, который Олег ощущал кожей, давил на него тяжестью многотонной плиты.

— Ну чего ты боишься? — в конце концов не выдержал он. Черканов надеялся, что ему удастся произнести эти слова отстраненно и даже немного раздраженно — но не вышло, его голос прозвучал мягко и успокаивающе.

Марина подняла голову.

— Олег, у меня сильно выраженная клаустрофобия, — еле слышно произнесла она. — Я же никогда не пользуюсь лифтом, всегда по лестницам бегаю… только сегодня на пару опаздывала и решила…

Сперва Черканов хотел выругаться. Потом передумал. Сел рядом с девушкой на пол, обнял за плечи.

— Я знаю, что в таком случае это глупо звучит, но постарайся все-таки не бояться. Ты же психолог и понимаешь, что боязнь замкнутого пространства — иррациональна. На самом деле ничего страшного не происходит, — как можно мягче проговорил он.

— Понимаю. Но от этого, к сожалению, не легче, а даже хуже. Страх того, чего бояться не нужно, пугает еще больше, ему подсознательно начинаешь приписывать некие мистические объяснения, — почти нормальным голосом отозвалась Марина. От объятия она не отдернулась, наоборот — придвинулась ближе к однокурснику.

Несколько минут они сидели в тишине, прижимаясь друг к другу.

— Поговори со мной о чем-нибудь, — прошептала Велагина. — Страшно…

И Олег начал говорить. Об учебе — ничего другого в голову не пришло. Они обсудили последние события институтской жизни, коротко перемыли косточки преподавателям — ни одному, ни другой сплетничать не было привычно, и тема исчерпала себя быстро. Перешли на соучеников — и случилось то, чего нельзя было избежать: Черканов упомянул Кирилла.

Марина отреагировала странно, необычно для девушки, чей парень трагически погиб. Она тяжело вздохнула, крепче сжимая пальцы Олега.

— Кирилл — страшная потеря для нас всех… — сказала она. — Я не представляю себе, что будет дальше. Без него… нет, не представляю.

— Жизнь не закончилась ни для кого, кроме него, — циничнее, чем хотел, ответил Черканов. — Ты молодая, умная, симпатичная — у тебя будет еще кто-то, кто не бросит тебя так, как он.

Велагина повернула голову, и Олег ощутил на себе ее взгляд — сперва непонимающий, потом — обиженно-насмешливый.

— Олег, ты что — думал, что я с ним встречаюсь?

— Э… А разве нет? — брякнул он прежде, чем понял, каким идиотом только что себя выставил.

— Конечно же, нет! Мы просто очень хорошие друзья… были очень хорошими друзьями. Он совершенно не в моем вкусе, мне нравятся парни совсем другого типа, а я — уж тем более, не подходила ему. Погоди, так ты… Ты из-за этого перестал со мной общаться? Приревновал?

— Разумеется, нет! — в неискреннем негодовании соврал Олег и поспешил увести разговор в сторону от опасной темы. — Просто мне его мама сказала, что он встречался с тобой.

— Его мама вообще ничего о нем не знала, — фыркнула девушка. Ее клаустрофобия, казалось, куда-то исчезла, и Черканов даже на мгновение заподозрил, что его просто разыграли. — Чем хочешь клянусь, мы были друзьями, и только. А ты когда с Галиной Юрьевной познакомился?

— Да так… после похорон…

— Я тебя на похоронах не видела, — нахмурилась Марина.

— А я и не стремился, чтобы меня кто-нибудь увидел, — нашелся Олег. — В общем, мы с ней немного поговорили, и она сказала, что он с тобой встречался.

— Я же говорю — это неправда! Она просто и в самом деле ничего о нем не знала! — завелась девушка, и Черканову пришлось срочно искать способ свернуть и с этой темы тоже, благо, нашлось о чем поговорить и кроме треклятого Бекасова.

А спустя десять минут вспыхнул свет.

Они встретились на следующий день — Олег, пересилив себя, пригласил Марину в студенческую кофейню, в которой ему, как круглому отличнику, полагалась пятидесятипроцентная скидка по студкарте. Нет, он уже давно не испытывал к девушке никаких чувств, но интуиция подсказывала ему, что он может получить от нее какую-то действительно ценную информацию. Какую и как — он и сам не знал, однако с интуицией решил не спорить.

И интуиция не подвела. Черканов получил своего козырного туза. Получил — и спрятал в рукав, до поры, до времени. Месть — это хорошо, но, во-первых, ее следует подавать в холодном виде, во-вторых, месть ради мести непродуктивна, и от нее нужно получить не только удовлетворение, но и выгоду, а в-третьих — время еще не пришло. Туз годится далеко не для каждой комбинации.

Время шло своим чередом. Олег общался с Мариной, их встречи становились все чаще, а разговоры — все откровеннее. И спустя месяц после того, как они ухитрились застрять вдвоем в лифте, Велагина впервые упомянула о студенческой организации, созданной Кириллом и практически распавшейся после его смерти. Сначала Черканов только посмеялся — разумеется, не при девушке. Три немаленьких группы студентов в одном-единственном институте! То ли он до сих пор многого не знал о студенческой братии, и все вузы страны представляли собой этакие инкубаторы по выращиванию организаций по изменению мира — что маловероятно — то ли ВИП обладал какой-то особенной способностью притягивать к себе людей, желающих добиться чего-то гораздо большего, чем даже вожделенное для подавляющего большинства кресло высокого начальника в крупной корпорации.

Олег стал понемногу выспрашивать у Марины подробности о Кирилловой организации. И чем больше он узнавал, тем сильнее укреплялся в мысли: все, что от этой организации осталось, необходимо переманить к себе и как можно быстрее. В последнем его утвердила новость о том, что некоторые «бекасовцы» примкнули к инициативной группе «Серебряный ветер», то есть — к злейшему врагу Черканова, Стасу Ветровскому. Впрочем, Олег не сомневался, что те, кто будет выбирать между ним и Стасом, выберут все-таки его — чего бы там ни добился Ветровский со своими детскими домами и прочей дурацкой благотворительностью, Черканов сможет предложить больше. Намного больше.

Деньги, полученные от действовавших по указаниям Иванушки бандитских группировок, поступали на подставные счета через подставных лиц. Олег никого не использовал дважды, только один раз — а потом, честно заплатив подставному оговоренную сумму, уничтожал всякий раз заново приобретаемую через интерсеть чип-карту. Оказавшись на счетах, деньги немедленно начинали крутиться — почти без сбоев работала программа одного из членов команды, Романа Юдина, заканчивавшего последний курс финансового факультета, специалиста по рынку ценных бумаг. Деньги работали, постоянно принося прибыль, и тонкими ручейками стекались со всех сторон к Олегу. Вскоре после Нового Года были зарегистрированы три компании, обещающие со временем разрастись в полноценные корпорации, но даже сейчас готовые приносить прибыль. Однако Черканова интересовали не финансы, получаемые в достаточном объеме из иных источников. Гораздо важнее было то, что инженерная компания, занимающаяся официально разработками новых проектных решений для крупного строительства и непосредственной реализацией этих проектов, была идеальным прикрытием для создания собственной исследовательской и инженерной базы. А собственная база открывала возможность заняться разработкой принципиально новых технологий, при помощи которых Олег и планировал реализовать свой план-максимум на ближайшие пятнадцать лет — создание собственного государства, отдельного и независимого, живущего по отличным от прочих стран законам. Свое карманное Эльдорадо…

Людей, поддерживающих Черканова, нашлось немало. Что и неудивительно — талантливые молодые ребята, полные идей, но обреченные существующим строем всю молодость горбатиться простыми инженерами в корпорациях, работая над тем, что этим корпорациям выгодно, и практически не имея шансов когда-нибудь получить возможность заниматься тем, что им было действительно интересно — они с превеликой радостью ухватились за такую возможность, предоставляемую им Олегом. Уже сейчас была полностью оборудована инженерно-проектная база в Питере, где пока еще только в теории, но разрабатывалось новейшее оружие, построенное на совершенно ином принципе действия, нежели ныне существующее. Да, до получения первых опытных образцов пройдет еще не меньше трех-четырех лет, но какое это имеет значение в сравнении с тем фактом, что работы уже ведутся? Не говоря уже о том, что в попытках создать эти опытные образцы получались другие технические новинки, и некоторые из них вполне могли быть впоследствии доработаны, доведены до ума, а как известно, всему можно придумать применение. Даже забавной электрозажигалке с пультом дистанционного управления.

Кирилл Бекасов, по всей видимости, тоже это понимал. Но у Бекасова не было достаточных средств, как и не было умения их находить — в отличие от Олега. И Черканов твердо вознамерился найти способ переманить к себе большинство бекасовцев — люди, умеющие думать головой и желающие реализовывать это свое умение, лишними быть не могут. Особенно если не забывать о четкой структуре иерархии и ограничении допуска большинства ко всей информации. Впрочем, действительно всеми данными обладал лишь сам Черканов. Остальные знали только то, что им позволено было знать. К примеру, тем же ребятам-инженерам или программистам совершенно ни к чему были сведения о том, как именно их замечательный командир добывал стартовый капитал, и тем более незачем знать, что он продолжал пополнять многочисленные небольшие счета тем же способом. Да и о конечной цели — создании Эльдорадо — информацию имели лишь самые приближенные помощники Олега.

Первое время, до Нового Года, Черканов всерьез опасался конкуренции со стороны Ветровского и его так называемого Ордена. Однако прошло еще несколько месяцев — и Олег успокоился: чего бы там на самом деле не задумывал Стас, его благотворительные акции привлекали лишь прекраснодушных идиотов, неспособных ни ставить перед собой реально важные цели, ни тем более — достигать их. Что бы ни крылось под концертами и сборами пожертвований, Олегу это не угрожало. И даже потенциально подходящие ему люди, уходившие в итоге к Ветровскому, молодого человека не огорчали — если им милее красить стены в пропахших нищетой детских домах, это их выбор. Вряд ли из таких могли бы получиться действительно стоящие люди, они слишком ограничены своими моральными догматами, несчастные, обиженные миром и неспособные осознать: цель оправдывает любые средства, если это действительно великая и благая цель.

Пожалуй, на данный момент Олега беспокоили только два момента. И первым из них был все тот же загадочный тип, которого молодой человек с самого начала обозвал Арийцем, и который до сих пор периодически появлялся в его снах. Приходил, наблюдал, не отвечая на вопросы и вообще никак не показывая, что слышит обращенные к нему слова. Только месяц назад Ариец впервые пошел на контакт — но так, что Черканову пришлось достаточно долго себя убеждать в том, что у него не шизофрения.

В ту ночь ему снилась война. Страшная, кровопролитная, безумная война. Сцены сражений, места ведения боевых действий до и после, марширующие войска, бегущие из взрывающихся домов от летящих с неба бомб люди. Сотни, тысячи тел, сжигаемых в огромных крематориях. Военнопленные, отправляемые на самые тяжелые и опасные работы. И снова — бои, бои, бои… Пылающий городок, где, казалось, горел даже воздух. Выбегающий из дверей человек, охваченный пламенем, падающий на землю и бьющийся в конвульсивной агонии.

А самым страшным было то, что видеоряд не сопровождался звуком. Олег отчетливо видел лицо сгорающего заживо, видел его распахнутый в нечеловеческом крике боли и ужаса рот — но не слышал ни единого крика. Видел содрогающийся в руках автомат — но не слышал стрекота очереди. Видел рушащийся, пылающий город, рассыпающиеся карточными домиками здания — и все совершенно безмолвно.

Олег брел через этот апокалипсис, сам не зная куда и зачем. И совсем не удивился, выйдя из горящего города прямо в огромную долину, заваленную трупами, где на камне, чуть в стороне, сидел Ариец.

— Наконец-то, — сказал тот, не оборачиваясь. — Я уже думал, мне придется вечность тебя дожидаться.

— Где я? Что здесь происходит? — пробормотал Черканов самые банальные слова из всех, что пришли ему в голову.

— В моем сне. Здесь убивают, — четко ответил Ариец. — Еще вопросы?

На этот раз Олег думал дольше. Он чувствовал, что должен спросить правильно.

— Зачем я здесь?

Собеседник усмехнулся.

— Чтобы говорить со мной.

— А для чего… все это? — он обвел рукой страшный пейзаж.

— Ни для чего. Ты не можешь услышать меня в своих снах, и мне пришлось привести тебя в мой.

Он обернулся. Теперь Олег мог разглядеть его. Впрочем, ничего нового он не увидел — черная военная форма с серебряной отделкой, очень светлые короткие волосы, пристальные темно-синие глаза, резкие, словно высеченные в мраморе, черты лица, ассоциирующиеся почему-то с древними скандинавами.

— И о чем ты хочешь со мной поговорить? — рискнул Черканов.

— Я — ни о чем. Это ты хочешь со мной поговорить, — спокойно и серьезно проговорил Ариец. — Ты поставил себе цель и добиваешься ее. Но ты молод и у тебя нет жизненного опыта. Я старше тебя примерно в десять раз, и у меня опыт есть. Тебя терзают вопросы — я дам ответы на некоторые из них.

— Пока что у меня два вопроса, — молодой человек немного пришел в себя и вновь обрел уверенность.

— Ты можешь называть меня Теодор, большего я пока не скажу. Потому что больше тебе доверять некому.

— Что-что? — опешил Олег.

— Ты хотел спросить, кто я такой, и почему ты должен мне доверять, — без тени снисходительности в голосе пояснил Ариец. — Я ответил на твои вопросы.

Черканов вздрогнул, отступил на пару шагов. На несколько секунд он забыл, что находится во сне и всерьез испугался разговора с существом, читающим мысли.

— Я не читаю твоих мыслей, — опровергая собственные слова, добавил Ариец. — Просто, как я уже говорил, у меня богатый жизненный опыт.

— Ты мне снишься, — вспомнил Олег. — Ты мне только снишься, это мой сон, и я в любой момент могу проснуться.

— Вообще-то не совсем, — на мгновение его губы дрогнули в насмешливой улыбке. — Это ты снишься мне, это мой сон, и проснуться ты пока что не можешь. Впрочем, для первого контакта достаточно. Возможно, в следующий раз мне удастся достучаться до тебя и не затаскивая в свой сон. Я просыпаюсь. До встречи, Олег.

Ариец исчез. А спустя кратчайший миг — исчез окружающий мир. Без спецэффектов и рушащегося на землю неба. Просто вокруг стало темно, Черканов начал медленно падать в бездонную пропасть, а потом стало тепло и спокойно. А затем Олег проснулся.

Больше Теодор не появлялся и нельзя сказать, что юношу это огорчало.

Второй момент, беспокоивший его, был несколько менее мистическим, но все равно до сих пор оставался необъясненным. Терабайтный микрочип, который Олег, повинуясь необъяснимому порыву, подобрал рядом с телом Бекасова и сунул в карман куртки. После, уже придя в себя, он перепрятал чип в маленькое отделение бумажника. И больше его не видел. Выпасть из прочного псевдокожаного чехла, закрытого на все застежки, чип не мог. Олег проверил все карманы и отделения, но — не нашел ничего. Чип исчез.

Хотя на фоне загадочного Арийца этот факт, конечно же, померк.

Вторая часть

II.I

Визг тормозов, музыка крыш -

Выбор смерти на свой страх и риск.

Пульс бился в висках гулко и настойчиво — как маятник старинных часов, только гораздо, гораздо быстрее. Стас резко остановился, заставил себя медленно вдохнуть, задержал дыхание на полминуты, и выдохнул.

— Нет, так дело не пойдет, — пробормотал он.

Первый суматошный порыв — броситься на помощь другу, несомненно, попавшему в беду — прошел, и к юноше вернулась способность размышлять логически.

Если он, спасая Алексея от пусть еще неведомых, но наверняка весьма зловредных неприятностей, вляпается в проблемы сам, это ничего, это не страшно. Но если он из-за своей поспешности не сумеет не только без потерь выбраться из этого сомнительного приключения, но и Лешке не поможет — то «спасательная операция» теряет всякий смысл. Следовательно, надо хоть как-то подготовиться.

Стас вытащил из чехла мобил, вывел на экран карту, на которой тревожным холодно-синим огоньком мигал пеленг Алексея, прикинул расстояние, и ругнулся — Парк Победы, другой конец города. До метро — далеко, да и ходят поезда в такое время редко. Такси — дорого, очень дорого, Стас даже не был уверен, что ему хватит имеющихся денег на поездку хотя бы в одну сторону.

Озарение пришло издевательски случайно. Ветровский мысленно обозвал себя идиотом, и выбрал в контактах мобила «Галль».

— Вить, привет. Прости, что звоню так поздно, не разбудил? Хорошо, что не разбудил… Вить, я к тебе с просьбой. Можно твой грав взять до утра? Очень надо, правда. Спасибо! Я сейчас к тебе поднимусь за картой…

Бегом преодолевая четыре лестничных пролета — ночью в общежитии не работала часть лифтов — Стас благодарил судьбу за то, что единственный в Ордене обладатель личного транспорта, Виктор Галль, живет здесь, а не где-нибудь в районе Банковского проспекта, к примеру.

— Что случилось? — гитарист дожидался приятеля, стоя в дверях своей комнаты. Электронный ключ-карту от гравицикла он держал в руках. — А впрочем… потом расскажешь, вижу, торопишься.

— Вить, спасибо тебе большое! — выпалил Стас, буквально выхватывая карту. — Я даже не знаю, как…

— Перестань, — неловко улыбнулся Виктор. — Мы — Орден, в конце концов. Удачи тебе.

Мощная и красивая машина послушно рванула с места. Ветровский с благодарностью вспомнил работу в курьерской компании «Гермес», где смог отточить зачатки навыков вождения, полученные еще в трущобах.

Огни ночного города сливались в рваную световую ленту по обе стороны дороги. Сумасшедший ветер бился в стеклопластиковое забрало шлема, трепал пижонскую бахрому на рукавах куртки, и в любой другой ситуации Стас был бы безмерно счастлив в такой гонке. Но не в этот раз. Сейчас все мысли юноши занимал Алексей. Что случилось, куда он вляпался, чего такого узнал, и почему это подействовало на него настолько… угнетающе? Голос Леши по телефону казался совершенно безжизненным, равнодушным, но не так, будто ему было все равно, как отреагирует собеседник, а будто бы ему вообще абсолютно все в мире стало совершенно безразлично.

За последний месяц друзья не продвинулись в своем расследовании смерти Кирилла ни на шаг: Стас начинал готовиться к скорым экзаменам, да и дела Ордена отнимали немало времени, Алексей же, совершенно не обращая внимания на надвигающуюся сессию, отдавал всего себя работе в детском доме, и как-то даже признался Стасу, что подумывает оставить свой институт и пойти на третий курс педагогического факультета все того же ВИПа. За всем этим расследование как-то отошло не то, что на второй, а вовсе на десятый план. И вдруг — этот звонок. Ветровский видел Лешу буквально два дня назад, тот выглядел уставшим, но довольным, и даже затаенная тоска о погибшем Кирилле, казалось, почти ушла из темных глаз Алексея. Ничто не говорило о том, что он продолжает поиски убийцы тайком от Стаса.

Огни сливались в полосу, ветер за пределами шлема кричал, словно бы пытаясь дозваться до юноши, мотор грава негромко гудел, цифры на спидометре ненавязчиво намекали на превышение скорости раза в полтора, но Стас игнорировал показатели. Чем быстрее сокращалось расстояние, отделявшее его от Парка Победы, тем сильнее иррациональный страх сжимал сердце, тем чаще накатывали приступы ужаса, спазматически сжимающие горло и мешающие дышать. Но странное дело — вместе с тем крепла и уверенность в правильности действий, и молодой человек все прибавлял и прибавлял скорость.

Московский проспект ровной лентой стелился перед ним.

До точки назначения оставались считанные минуты.

***

три часа назад

— Я слушаю.

Спокойный голос уверенного в себе человека. Сочетание интонации и тембра отчетливо рисовало образ некоего усредненного бизнесмена, слегка полноватого, но следящего за собой, одетого в дорогой, хоть и не «от кутюр» костюм, и обладающего приятным, располагающим и совершенно незапоминающимся лицом.

— Вы — учитель человека по прозвищу Велес?

Как ни старался Алексей унять собственное перевозбуждение, вызванное неожиданной удачей, пойманной за хвост, ему так и не удалось сдержать нервную дрожь в собственном голосе. На контрасте со спокойными и уверенными интонациями собеседника эта дрожь показалась ему какой-то… проигрышной, что ли? Точнее Леша не смог бы объяснить.

Тот, другой, некоторое время помолчал, словно бы тщательно обдумывая услышанное и выстраивая возможные схемы разговора. Хотя — кто знает, может, так оно и было? Во всяком случае, Леше показалось, что, несмотря на разделяющее их расстояние, собеседник изучал его пытливым взглядом, глядя в упор, проникая в самое сокровенное, и даже глубже.

— Допустим. С кем имею честь беседовать?

— Я… — Алексей замялся. Врать этому загадочному человеку, чей номер телефона удалось добыть совершенно случайно, казалось почти немыслимым. — Я знаю, что это вы убили Кирилла!

Собеседник рассмеялся — спокойно, как и разговаривал, совершенно необидно и как-то даже… сочувственно?

— Я не совсем понимаю, о чем вы говорите, молодой человек. Кроме того, вы так и не ответили на мой вопрос: с кем я разговариваю?

Слова не вязались с первой реакцией — смехом — настолько, что Леша замотал головой, пытаясь придти в себя. Мысли словно опутала толстая, липкая паутина.

— Меня зовут… Антон, — выдавил он, лишь в последнее мгновение сдержав едва не сорвавшееся с языка собственное имя.

— Полагаю, мое имя вам известно, — едва заметно усмехнувшись, ответил Дориан. — Итак, вы обвиняете меня в убийстве вашего… друга. Пожалуй, вы меня заинтриговали достаточно, чтобы я согласился с вами встретиться. Разумеется, на нейтральной территории. Фонтан в парке Победы вас устроит? — и тут же, не дожидаясь ответа: — Вот и хорошо. Я буду ждать вас там через час. До встречи… Антон.

Короткие гудки — разговор закончен.

Леша остолбенело уставился на трубку мобила. Набирая несколько минут назад номер онемевшими от возбуждения пальцами, он не очень-то задумывался, как поведет разговор. И уж тем более он предположить не мог, что все обернется так.

До встречи ровно час. Дом молодого человека находился буквально в десяти минутах ходьбы от метростанции, плюс еще столько же — от станции до парка. И в поезде минут пятнадцать — итого на дорогу чуть больше получаса. Леша заметался по комнате, судорожно собираясь — «байкерский» прикид из псевдокожи выглядел по-дурацки, но зато прочный материал способен был защитить от…

От чего? От непреодолимого приказа броситься под проезжающий автомобиль или на рельсы стремительно летящего метропоезда? От банальной пули или чуть менее банального плазмера? Даже от ножа не спасет, если быть совсем честным. Тем более, что первая из угроз в свете случившегося с Бекасовым казалась наиболее вероятной.

Но эти штаны и куртку Алексей покупал вместе с Кириллом, и парни тогда долго еще дурачились, «играя» в байкеров. Одежда напоминала о погибшем друге, и как бы это не казалось сентиментально — именно этот аргумент стал решающим.

Нож в карман — исключительно для собственного спокойствия. Конечно, Леша посещал секцию единоборств, но интуиция подсказывала ему, что все его не особо великие умения не помогут. Он сам не знал, на что рассчитывал, отправляясь на эту встречу. Но и не идти не мог.

Сев к компу, Алексей быстро написал короткую записку на электронную почту Стаса, поставил отправление с задержкой три часа — чтобы друг не ринулся спасать его раньше времени, и ненароком не попал в неприятности. В глубине души Леша понимал, что врет самому себе — на самом деле он просто эгоистично не хотел разделить свою месть даже со Стасом.

Он вышел из комнаты, бросив прощальный взгляд на погасший голоэкран компа. Неприятно сосало под ложечкой — юноше было страшно. Но сильнее страха пылала жажда отомстить, и Алексей аккуратно и тихо закрыл дверь — не разбудить бы родителей.

Уже у самой двери ему пришла в голову еще одна безумная идея. На цыпочках он прокрался в спальню родителей, бесшумно вытащил из тумбочки негромко похрапывавшего отца ключи и отпер дверь кабинета. Где он может держать это? Ящики стола? Нет, тут только бумаги… Может, в шкафу, за толстыми папками — отец доверял электронным носителям, но предпочитал всю важную информацию держать также и в твердой копии. Нет, тоже пусто…

Значит, сейф. Небольшой сейф, встроенный в стену, традиционно прикрытый фоторамкой с объемным снимком всей семьи, сделанным года два назад. Код должен быть простой, отец часто пользуется сейфом, он не стал бы устанавливать здесь длинную и сложную комбинацию.

Полминуты подумав, Леша уверенно набрал: два-ноль-пять-один-ноль-шесть-один-семь. Дата его рождения.

Тихо щелкнул замок, и тяжелая дверца медленно отошла в сторону. Просто и банально… казалось бы. Если не знать, что в документах юноши везде стояло девятнадцатое июля, а не семнадцатое — ошиблись при регистрации.

Алексей грустно улыбнулся — отец не изменял себе ни в чем, семья всегда была для него важнее всего. Жаль только, что свой долг перед женой и сыном он видел в первую очередь в финансовом обеспечении, и с раннего утра до позднего вечера пропадал на работе.

Стопка бумаг, несколько перехваченных старой резинкой пачек купюр — британские фунты стерлингов. Нет больше Британии, уже сто тридцать лет как нет, а самая дорогая до двадцатого года валюта таковой и осталась — самой дорогой и самой надежной. Ради ее сохранения французы даже отказались от родных франков при объединении с Англией.

А в дальнем углу неожиданно просторного сейфа — простой плазмер полицейского образца. Официально оформленный, с разрешением и всем прилагающимся. Отец занимал достаточно высокую должность в крупной корпорации, и имел все основания заботиться о собственной безопасности, равно как и о безопасности семьи.

Закрепив кобуру на поясе, Алексей тщательно запер сейф и вышел из кабинета, не забыв закрыть за собой дверь. Вернул ключи в тумбочку, бросил еще один взгляд на родителей и покинул спальню.

Спустя несколько минут он уже бежал к высившейся невдалеке станции — в запасе у него оставалось всего десять минут сверх положенных на дорогу получаса.

Поднявшись на платформу, Леша посмотрел на табло — поезд через пять минут. Вытащив мобил, он активировал связь с контактными аудиосенсорами, пролистал трек-листы, пытаясь подобрать что-нибудь, подходящее по настроению — но в голову ничего не шло. Чертыхнувшись, Леша закрыл глаза и наугад коснулся стилусом экрана.

Тихо заплакала скрипка.

Алексей скрипнул зубами — он плохо знал классику, хоть и слушал иногда, но это произведение Моцарта не узнать не мог. Слишком сильно врезалась мелодия в память на похоронах Кирилла.

Серебристая стрела метропоезда подлетела к платформе под аккомпанемент виолончелей.

Как ни странно, за те двенадцать с половиной минут, что поезд летел от Северного Парка до Парка Победы, Леша полностью успокоился. Он спокойно вышел на платформу, спустился на лифте вниз, и скорым ровным шагом направился к входу в парк и дальше, по аллее к фонтану. Сердце билось в такт ритму композиции «O Fortuna», куртка приятной и будто бы надежной тяжестью лежала на плечах, нож, зажатый в ладони — просто так, для уверенности — холодил кожу.

Не дойдя до фонтана полутора сотен метров, Алексей выключил музыку, взглянул на экран — до встречи оставалось семь минут.

Собеседник появился точно в назначенное время. Он оказался ровно таким, каким представлялся по голосу — слегка полноватый ухоженный мужчина лет сорока на вид, темноволосый, одет в дорогой, но не слишком броский костюм. А еще он прямо-таки излучал совершенную уверенность в себе. Казалось, он абсолютно точно знает, с кем он встретился, чем визави может ему угрожать, а главное — что на самом деле вышеозначенный визави не может ему угрожать ровным счетом ничем, даже если притащит с собой бета-версию аннигиляционной бомбы.

— Доброй ночи, Алексей, — он улыбнулся, и Леша только сейчас разглядел его глаза — невероятно светлые, цвета чайной розы, глаза, в которых затаилась улыбка пополам со смертельной опасностью. — Итак, о чем же вы хотели со мной поговорить?

— Мне показалось, это вы назначили мне встречу, — ровно проговорил молодой человек. Странное спокойствие, непонятным образом обретенное в поезде и только усилившееся за время краткой прогулки по парку, медленно, но верно уступало место прежнему страху. Но пока что Леша держался, причем без особых усилий.

— Встречу вам назначил я, — согласно кивнул Дориан. — Но обсудить на этой встрече я желал бы повод, по которому вы мне звонили. Прежде чем кидаться обвинениями, справедливыми или не очень, я попрошу вас для начала спокойно рассказать мне все.

Алексей отошел на пару шагов, опустился на бортик фонтана, закурил.

— Я с самого начала знал, что Кир не покончил с собой. Он просто не мог этого сделать. Я знал его лучше, чем кто-либо еще… за исключением, пожалуй, его загадочного учителя, которого он уважал и ценил безмерно. Кира любили все, и это не будет преувеличением — он не делал ничего специально для этого, просто он был такой, что его нельзя было не любить. У него не было врагов — может, несколько недоброжелателей из числа завистников, но никого, кто мог бы ненавидеть его настолько, чтобы даже пожелать ему смерти, не говоря уже о том, чтобы и в самом деле убить. Единственной фигурой в его окружении, о ком я не мог сказать наверняка ничего, оставался этот самый учитель. Я долго — практически с самых похорон — искал этого учителя. Я расспрашивал родителей Кира, его друзей, сокурсников — никто ничего не знал. Я перекопал все пятнадцать терабайт информации на диске его компа, вскрыл все запароленные папки — но не нашел ничего. Я отдал немалую сумму за пиратскую базу данных СПб-мобайл, и обманом выудил у них отчет по звонкам Кирилла в те дни, когда он разговаривал с учителем при мне. Меня ждало разочарование: в это время на номер чип-карты Кира не было ни одного входящего звонка, но ведь я точно помнил!

Сигарета обожгла пальцы. Леша вздрогнул, прерывая свой монолог, затряс головой.

— Продолжайте, мой друг, продолжайте, — мягко проговорил Дориан, глядя в расширившиеся от непонимания глаза собеседника.

Алексей хотел выхватить плазмер. Хотел прикусить губу и не проговорить более ни слова. Хотел вскочить и убежать как можно дальше.

Вместо этого он вновь начал говорить.

— В какой-то момент мои поиски окончательно зашли в тупик. Я не знал, что делать дальше. Помог мой друг, Стас. Он тоже был близко знаком с Киром. Стас пригласил меня в свою волонтерскую группу, занимающуюся помощью детскими домами, — мысли об Ордене Леша старательно гнал прочь, запрещая самому себе даже мысленно упоминать его. На это уходили все его силы, но почему-то он чувствовал, что поступает правильно. — На время я забылся, и даже не думал больше о поиске убийцы. А потом мне пришло письмо из СПб-мобайла: «вы давно не пользуетесь чип-картой номер такой-то, желаете ли вы ее заблокировать? Я вспомнил: давно, года два назад, Киру срочно потребовалась чип-карта, и я ее ему купил. Она была оформлена на мое имя. Я только сегодня до этого додумался. Когда сообразил — посмотрел по интерсети его модель мобила, и убедился: она поддерживает одновременное полноценное использование двух чип-карт. Дальше все было просто: я вполне легально запросил у СПб-мобайла списки вызовов. Номер, с которого звонили в те самые дни и часы, совпал с последним вызовом, сделанным за полтора часа до смерти Кира. Дальше я пробил по базе номер, и позвонил по нему. Позвонил вам. Не понимаю только, почему полиция не проверила последние вызовы, чип-карта-то должна была быть в мобиле…

— Я приказал Велесу выкинуть карту в Неву, — Дориан задумчиво изучал визави. — Сразу после нашей встречи.

Леша почувствовал, что липкий и тягучий, как патока, туман отпускает его разум. Тут же вспомнились последние желания — молчать, стрелять, бежать.

Молчать было поздно. Бежать — стыдно.

Он решил стрелять.

Прохладная рукоять плазмера удобно легла в ладонь. Алексей сидел очень удачно — левым боком к Дориану, и тот не мог видеть движения его руки.

Он никогда в жизни не стрелял из плазмера. Из пистолета и винтовки — было дело, отец несколько раз брал сына с собой в тир. С другой стороны — а чего тут может быть сложного? «Вскинул, прицелился, нажал на спуск — и никаких проблем. Я справлюсь».

В данный момент вопрос: «куда потом девать труп?» занимал его несравнимо больше.

Плазмер казался почему-то очень тяжелым, гораздо более тяжелым, чем в тот момент, когда молодой человек доставал его из отцовского сейфа. Леша чувствовал себя бабочкой, пытающейся поднять бревно — но выбора не было.

Рука выскользнула из кармана вяло и лениво, словно бы в замедленной съемке. Алексей повернулся к Дориану — тот не отводил от юноши насмешливого взгляда, в светлых глазах читалось: «я все знаю».

Леша тряхнул головой, и с силой вцепился зубами в щеку с внутренней стороны. Можно было бы прикусить губу, но слишком заметно.

Не то, чтобы очень сильная, но достаточно резкая, отрезвляющая боль словно отогнала оцепенение. Не колеблясь более ни секунды, он поднял руку, на ходу активируя лазерный прицел, поймал красным пятнышком голову Дориана и выстрелил.

И только теперь понял, насколько же быстро, оказывается, текло время в те секунды, когда он пытался вытащить оружие из кармана.

Ослепительно полыхнула белая вспышка — затянутая, долгая. Алексей видел комок раскаленной плазмы, стремительным, но все-таки слишком медленным росчерком преодолевающий разделявшее его и Дориана расстояние. Видел, как исказились черты лица визави, как расползлись в уже искренней, злой усмешке полноватые губы, как смертоносная плазма коснулась дорогой ткани пиджака — и…

Дориан исчез. Растворился. Пропал. Растаял, как туманный морок.

Теплая, мягкая, неожиданно сильная ладонь накрыла сжимавшие плазмер пальцы. Вторая рука легла на плечо, твердо разворачивая — и вот Дориан появился там, где и стоял все это время, прямо перед Лешей, уже без тени улыбки глядя ему в глаза.

Пальцы безвольно разжались, плазмер упал в подставленную ладонь. Дориан взмахнул рукой — оружие с тихим всплеском рухнуло в фонтан.

Алексей заворожено смотрел в светлые глаза, не в силах отвести взгляд или хотя бы зажмуриться.

— Это было лишним, мальчик мой. Совершенно лишним, понимаешь? Ты очень зря это сделал. Я хотел договориться по-хорошему, но по-хорошему ты понимать не желаешь. Что ж, придется по-плохому, хотя видит бог, я этого не хотел.

— Убийца, — неоригинально прошептал Алексей.

— Ну да, убийца, — спокойно согласился Дориан. — Ну и что с того? Каждый из нас убийца, мальчик мой. Каждый. Вот и ты сейчас станешь убийцей. Нет, не надо сопротивляться, так будет только хуже — для тебя, и тех, кто тебе дорог.

Леша медленно выдохнул — и сдался. В глубине души он кричал и вырывался из ледяных тисков воли Дориана, но что он мог противопоставить этому опытному патологоанатому человечьих душ? Конечно же, ничего.

— Сядь, успокойся, закури, — Дориан выпустил плечо молодого человека, с удовольствием полюбовался, как мгновенно и беспрекословно тот выполнил его приказ, и продолжил: — А теперь доставай свой мобил, и звони.

Алексей не стал спрашивать, кому.

Он и так знал, кто больше всего на свете в данный момент интересует его собеседника.

— Поговори с ним — неважно о чем, главное, чтобы он приехал. Можешь сказать, что я убью тебя, если он не приедет, или что здесь такой праздник жизни, что ты хочешь его здесь присутствия, или что тебя избили бандиты, или что ты поймал убийцу — все, что угодно, только бы он приехал. Ты меня понял?

— Да, Учитель… — еле слышно прошептал молодой человек.

Дориан нахмурился.

— Не стоит называть меня так, мой мальчик. Ты этого не заслужил, да и вряд ли когда-нибудь заслужишь. Впрочем, не думай об этом.

Леша кивнул, и уставился в экран мобила. Медленно прокрутил список контактов, ища нужный, коснулся сенсора…

— Стой, — он вздрогнул. Дориан приблизился, сжал пальцами подбородок юноши, вздернул, заставляя посмотреть себе в глаза. — Что ты собираешься ему сказать?

Алексей заметался, судорожно пытаясь скрыть свое существование, остаток собственного «я», то немногое, что еще могло противиться неодолимой воле собеседника, но тщетно. Тиски сжались сильнее, и последние искры сознания погасли.

— «Приезжай как можно скорее. Если ты не приедешь, меня убьют», — механически процитировал он.

— И как, по-твоему, он отреагирует на такие слова?

— В лучшем случае — не приедет. В худшем — хотя бы поймет, что это ловушка, и сумеет как-нибудь подготовиться.

— Все еще пытаешься сопротивляться, — с тихой, неподдельной грустью констатировал Дориан. — Пойми же, несносный мальчишка, сопротивляться мне — глупо, да и опасно к тому же. Звони своему другу. Говори все, что хочешь — но, во-первых, он не должен ничего заподозрить, а во-вторых — он обязан приехать. Если у тебя что-либо не получится — расплачиваться за это станет он, а не ты. Тебя я даже отпущу… хочешь?

Алексей содрогнулся.

— Нет, — вымолвили непослушные губы.

— Вот и правильно. Выполняй мои приказы, и все будет хорошо. Я даже никого не убью, если ты все сделаешь правильно. Понял?

— Да…

— Действуй.

Мобил в ладони еле заметно завибрировал, отзываясь на прикосновения к экрану.

— Привет. Я хотел тебе сказать… в общем, я подумал — наверное, мы оба ошибались. Кирилл и правда покончил с собой. Стас, запомни: Он сам принял это решение. Мои выводы из его предсмертного письма — ошибка. Твои — наши — умозаключения по поводу того, кто мог его заставить — еще более страшная ошибка. Забудь все, что я тебе говорил. Завтра я уезжаю из города, надо еще вещи собрать и дела некоторые закончить. Нет, я не вернусь. Никогда. Прощай.

— Вот и хорошо, — Дориан улыбнулся, забирая из рук Леши мобил. — Ты все сделал правильно.

II.II

Сегодня я снова пою,

Пою для тех, кто свалился с Луны!

Холодный, промозглый вечер влажной пленкой оседал на обнаженной коже. Водная взвесь, заполонившая воздух, ложилась на перья, скатывалась в крохотные прозрачные бусинки, посверкивающие в свете фонарей. В стороне темнела непроглядная пропасть канала — неглубокого, но из-за непроницаемо-черной воды кажущегося бездонным.

Слишком холодно для конца весны. Вчера было жарко до умопомрачения, а сегодня наоборот — холодно и сыро. Впрочем, у OverTown случались и не такие ошибки.

Коста повел крыльями, чуть повернул голову, пытаясь определить, где он находится. Левее широкой лентой стелилась медлительная на вид Нева, с другой стороны чернел узкий канал, перечеркнутый горбатым мостиком. Крылатый давно здесь не был, но сумел определить: Каменный остров, ближе к Петроградской стороне.

А вот чего он понять не мог, так это того, как же он здесь оказался? Коста не помнил, чтобы он шел сюда, или летел, равно как не мог представить, зачем ему могло понадобиться в ранний еще вечер являться в достаточно людное место, где неизбежно приходилось тратить уйму энергии на сокрытие крыльев и отведение от себя чужого внимания.

Невдалеке светилась мерцающая вывеска крохотного, но очень и очень дорогого кафе. Крылатый присмотрелся — и уверенно направился в сторону светящихся огоньков, бегущих словно бы по воздуху. Он не знал и не понимал, почему именно туда, зачем, для чего? Зато чувствовал, что так надо.

Коста остановился, не дойдя нескольких метров до узких ступеней, покрытых каменным узором. Посмотрел на вывеску, внимательно ее запоминая. Бросил взгляд на часы — огромные, «под старину», в чугунной витой раме — половина двенадцатого. Значит, не вечер, значит, почти ночь. Каменный остров, кафе «Береговой узор», за полчаса до полуночи.

В следующее мгновение он открыл глаза, резко садясь на постели.

Ему никогда не снились сны. Ну, почти никогда. По крайней мере, в этой жизни, после того, как в его жизнь вошла синеглазая девочка, давшая изуродованной душе шанс если не искупить совершенное, то хотя бы спасти тех, кого можно было спасти от таких, каким был он сам. В той жизни — да, были и сны, и мечты во снах. Но с того дня, как Коста ощутил тяжесть крыльев за спиной, с того дня, как стальные кромки перьев впервые обагрила кровь насильника и убийцы, сны его не посещали. И тем более — столь яркие и отчетливые, запомнившиеся до последней мелочи. А сейчас крылатый запомнил все: водную взвесь в воздухе, капельки, осевшие на перьях, влажную пленку на коже, слабый ветерок с Невы, черно-бездонный провал канала. А еще — вывеску кафе и часы: половина двенадцатого.

Поднявшись с тахты, Коста подошел к компу. Коснулся сенсора, запуская машину, взглянул на мерцающие в нижнем углу голоэкрана цифры — двадцать один час и три минуты. Значит, время еще есть. Крылатый глубоко вдохнул, выдохнул и открыл первую папку с фотографиями. Этот ритуал он не нарушал никогда.

Он сам не знал, почему так легко поверил сну, который мог быть наслан кем угодно, мог оказаться ловушкой, а его, Косты, приход на встречу — последней ошибкой в жизни. Братство Повелителей ничего не забывает и не прощает, и крылатый прекрасно понимал: он жив лишь потому, что они не способны с ним справиться. Понимал — но все равно ни на секунду не усомнился в целесообразности и безопасности принятого решения.

Будь что будет — он пойдет на эту встречу.

Вечер был точно таким, каким Коста видел его во сне. Слишком холодным для конца мая, почти что морозным в сравнении со вчерашней жаркой духотой. Остров тоже был тем же, и Нева, и черный канал, и светящаяся невдалеке вывеска — «Береговой узор».

Подниматься по резным ступенькам было чуть страшновато, но крылатый, привычно погасив лишнюю эмоцию, толкнул дверь.

В кафе было на удивление пусто. Только бармен за стойкой, нервно полирующий бокал — причем создавалось ощущение, что конкретно этот бокал он терзал уже довольно давно. А в дальнем от входа углу сидел один-единственный посетитель. Коста с некоторым удивлением присмотрелся к нему.

Первая мысль была: нет, но каков пижон! Белоснежный плащ, неестественно светлые — не белые ли? — волосы, и непроглядно-черные, как вода в канале, очки. Перед посетителем стояла единственная чашка кофе, ничего больше.

Несколько секунд крылатый размышлял — стоит ли подойти, или он должен встретиться все же с кем-то другим? Его сомнения оборвал сам пижон.

— Ну что стоишь? — внезапно заговорил он. — Присаживайся, Коста.

«Откуда он меня знает?!» — замер на месте тот.

Однако быстро взял себя в руки и опустился на стул напротив. Посмотрев на неожиданного визави вблизи, Коста отметил его крайнюю необычность. Слишком белая для человека кожа, слишком белый для города плащ. И волосы — в самом деле, белоснежные. Единственной выделяющейся на фоне кромешной белизны деталью были узкие черные очки, стекла — да стекла ли? — которых напоминали кусочки непрозрачной черной слюды.

Довольно долго они сидели молча, а затем беловолосый едва слышно произнес:

— Я рад, что ты не пренебрег моим приглашением.

— Кто ты? — ровно спросил Коста.

— Таких, как я, обычно называют Палачами.

Коста вздрогнул. По коже пронеслась волна холода, на мгновение сердце захватил ужас — и тут же сменился ни с чем не сравнимым облегчением. Нет, нет, он точно знал, что мир еще не безнадежен, что его еще можно спасти — значит, Палач пришел за ним. Но разве… разве он уже искупил то, что сотворил в той, бескрылой жизни? Нет же…

— Ты ошибаешься, — мягко сказал Палач. — Я не за тобой. Я здесь для того, чтобы помочь юноше, отца которого ты убил.

В памяти Косты в тот же момент прозвучал крик осиротевшего, но еще не осознавшего потерю мальчишки, и его взгляд, полный боли и непонимания. Крылатый сглотнул образовавшийся в горле комок, привычно подавил полоснувшие по нервам эмоции: боль, стыд, ярость… ненависть к тому, в чьей руке был он, меч по имени Коста.

Нет, сейчас не время для эмоций. Совсем не время.

— Зачем тебе я? — хрипло спросил он.

— Вы с ним заняты одним делом.

— Поясни, — слегка приподнял бровь крылатый.

— Это становится очевидно, когда видишь всю картину целиком, — пожал плечами Палач. — Оцениваешь причины и их следствия. Знаешь, кто, какую, и когда сыграет роль. Одним словом, видишь всю мозаику, а не ее разрозненные кусочки.

— Покажи.

В сознании Косты вспыхнули тысячи образов-осколков, они переплетались, сливались, смешивались, постоянно изменялись, не давая понять, что они собой представляют. А затем осколки мозаики внезапно слились в единое целое, где всему было свое место и время, все было взаимосвязано. Коста неожиданно для себя понял, почему Теодор так отреагировал на известие о Кате Годзальской, почему Кейтаро приказал убить инженера Ветровского, осознал подоплеки тысяч непонятных ему до сих пор событий. А затем все закончилось, осколки мозаики рассыпались, и он снова стал самим собой.

— Я тебе не завидую… — глухо произнес Коста.

— А я — тебе, — дернулись в намеке на усмешку уголки губ Палача. — Кстати, меня зовут Эриком.

— Мое имя ты знаешь.

— Знаю.

Довольно долго они молчали, глядя в никуда и, наверное, думая — каждый о своем. А потом Коста едва слышно спросил, не сумев удержаться:

— У меня есть шанс когда-либо искупить?..

— Перед Создателем ты уже искупил, — чуть дрогнули губы Эрика. — А вот сумеешь ли искупить перед собой — зависит только от тебя.

— Искупил?

— После той ночи, которую ты провел с женщиной, ты не перестал быть. Это тебе ничего не помогло понять?

— Я запретил себе думать об этом.

— А зря. Пройдемся, зачем людей пугать… раньше времени, — лениво сказал Эрик.

Коста пожал плечами, встал и двинулся к выходу. Палач достал из кармана купюру, положил на стол и двинулся за ним.

Луна висела над островом, пронзая ветви и листья холодным белым светом. Двое шли по узкой тропинке к недалекому пруду, наполненному той же непрозрачной чернотой, что плескалась в канале и очках Палача.

— Ваш мир почти мертв, — неожиданно сказал Эрик.

— Да. Почему так считаешь ты? — внимательно посмотрел на него Коста.

— У вас даже музыки живой не осталось… На той Земле, где сейчас живу я, она есть. И она зовет к небу.

Он помолчал и продекламировал:

Пусть пророчит мне

Ветер северный беду —

Я пройду и через это,

Но себе не изменю!

Ветер, бей сильней!

Раздувай огонь в крови!

Дух мятежный, непокорный,

Дай мне знать, что впереди!

Чтобы жить вопреки!

— Да, у нас такого уже давно не поют… — впервые за весь разговор в голосе Косты появилась горечь.

Что он имел ввиду, говоря о другой Терре? Нет, крылатый и раньше допускал вероятность существования других миров, как полностью отличных от его родного, так и похожих на него до мелочей. Но как же странно было не допускать, не подозревать, а знать точно! Как же удивительно оказалось — ощущать настоящее, чувствовать мироустройство не так, как привычно, зашоренно, предвзято и стереотипно, а по-живому. Зная, что и почему происходит, к чему приводят те или иные события, чего надо избегать, а к чему — стремиться…

Нет, пожалуй, он все-таки завидовал Эрику. Но никогда бы в этом не признался. Да и предчувствовал — цена слишком велика для него. Возможно, она слишком велика даже для Эрика. Хотя тот, конечно, тоже ни за что не признался бы.

Они остановились возле пруда. Налетел легкий ветерок, приятно обвевая лицо. У противоположного берега крякали жирные утки, однако к стоявшим у самой воды собеседникам за подачками подплыть почему-то не осмелились.

— Почему ты все-таки здесь? — спросил крылатый. — Ведь время еще не настало?

— Не настало, — подтвердил Палач. — Я ощутил, что так надо. Ваш «закон» пока не перешел грань, но очень недалек от этого.

— Что такое «закон»?

— Это та тварь, которая отдает тебе приказы.

Мир рухнул. Обрушился в одно мгновение, как карточный домик под порывом ветра. То, что он всегда считал незыблемым и верным, надежным, как само Мироздание — оказалось миражом, мороком, прикрывающим то, борьбе с чем посвятил всю свою жизнь крылатый.

Нет, сейчас Эрик ничего не показывал ему. Но Коста учился быстро, очень быстро — и что-то успел перенять в те краткие мгновения, когда видел мозаику целиком. Сейчас оказалось достаточным всего лишь поменять плюс на минус, чтобы паззл сложился. Теперь все стало ясно. Хотя нет, не все, конечно — но основное он понял. Прочее же станет ясным позднее, когда он в спокойной обстановке все обдумает, проанализирует и сделает выводы. И кому-то эти выводы очень, очень не понравятся.

Пока же — надо узнать ответ на главный вопрос. Узнать у того единственного, кто может его дать.

— Как ее можно уничтожить? — совершенно безэмоционально поинтересовался Коста.

— Пока она еще нужна, — не менее спокойно ответил Эрик.

— Сдерживающий фактор? — уточнил крылатый.

— Именно, — кивнул Палач. — Устранить сейчас — случится апокалипсис.

— Оставить, как есть?

— Тоже не выход.

— Вода камень точит… — неожиданно усмехнулся Коста, поговорка в его устах звучала странно.

Эрик остановился и обернулся, крылатый ощутил на себе взгляд скрытых тьмой глаз и продолжил:

— Он говорил, что я меч в его руке. Бывает ли, что меч проворачивается в скользкой от крови ладони?..

— Бывает, — усмехнулся Палач.

Коста коротко кивнул.

— Пока, думаю, достаточно, — Эрик отступил на шаг. — Мы еще встретимся.

И растворился в воздухе.

Над горизонтом поднималось солнце, когда Коста глубоко вздохнул, выключил комп и откинулся назад, на спину, расправляя крылья и накрывая ими почти весь пол. Он давно понял, что аналитические программы несовершенны, но также подозревал, что всего не может дать и погружение в себя, медитация, собственный анализ. Понял давно — и, поняв, стал сочетать. Это всегда давало результат.

Так и сейчас.

Теперь он знал почти все. И в то же время понимал — открывать свое знание нельзя, он все еще принадлежит Закону, и Кейтаро-дону в любой миг может оборвать нить его жизни. И оборвет, едва поймет, что цепной убийца сорвался с крючка и больше не будет послушной марионеткой в руках кукловода. Была возможность открыться Теодору — но, хорошенько все обдумав, крылатый решил этого не делать. Он не сомневался, что немец на данный момент не представлял, чему служит, но не был уверен, что тот сумеет осознать. Признать факты — да, но Теодор слишком прямолинеен, а порой — чрезмерно самоуверен, с него станется найти каким-то чудом Кейтаро и спросить напрямую. А это погубит и самого Теодора, и Косту заодно.

Нет, пока раскрываться нельзя. Никто не должен знать, даже догадываться! Крылатый будет делать вид, что все по-прежнему. Пока он связан принадлежностью Закону — можно только готовиться. Но это только пока.

Коста знал: Эрик еще вернется. Слишком многое осталось несказанным, слишком многое повисло в воздухе, потому что еще не пришло время. Но время придет.

Время придет!

II.III

Мне бы антиударное сердце,

Мне бы солнцезащитный взгляд,

Мне бы ключик от этой дверцы…

Что такое интуиция? Энциклопедия даст простой и четкий ответ: способность чувствовать уже имеющиеся логические цепочки, и моментально делать вывод, не осмысляя отдельные звенья этих цепочек. Проще говоря — способность принимать правильные решения, минуя промежуточные результаты. Или же, в другом своем значении — получение верного ответа, минуя логические обоснования, основываясь только на собственном жизненном опыте, воображении и эмпатии. Так ответит энциклопедия.

А для живого человека, привыкшего мыслить и воспринимать действительность не энциклопедическими сложными формулировками, а на уровне собственных чувств и познаний, интуиция есть то, что на самом деле можно называть шестым чувством в мире, где девяносто девять процентов населения лишь скептически морщатся, услышав слова «экстрасенсорика», «телепатия» и тому подобное. Шестое чувство — интуиция — заставляет отказаться от перелета, остановившись у самого трапа самолета, которому суждено через двадцать пять минут рухнуть с двенадцатикилометровой высоты. Срабатывает шестое чувство — человек на секунду замирает, вместо того чтобы сделать шаг вперед — и сорвавшаяся с козырька крыши сосулька разбивается вдребезги в метре перед ним. Интуитивное предчувствие, смутное, неоформленное — и человек не торопится ехать на метро, предпочитая гораздо более медленный автобус, а тем временем на станции, где он должен был сесть в поезд, террористы взрывают бомбу.

А порой шестое чувство вынуждает совершать поступки и вовсе нелогичные и никоим образом объяснению не поддающиеся. Однако те люди, что успели убедиться в том, что интуиция, как правило, не подводит, предпочитают прислушиваться к ней.

Стас с полным правом относил себя к тем, кто доверяет своей интуиции. И когда буквально в полукилометре от цели он поймал себя на мысли, что ему очень хочется вот прямо сейчас, сию секунду, купить в ночном мини-маркете чего-нибудь попить — юноша решил потерять несколько драгоценных минут.

Гравицикл с тихим гудением замер у входа в парк. Правила запрещали перемещение по аллеям и дорожкам парковой территории на любом автотранспорте, делая исключение только для полиции и других городских служб, но сейчас Стасу было на это глубоко наплевать. Мгновение поколебавшись, он выключил двигатель, переставил настройки на бесшумное, но медленное передвижение, вновь запустил машину и медленно миновал главные ворота — со стороны станции старого, еще подземного метро, можно было проникнуть в парк через калитку для пешеходов.

Ветер негромко шелестел молодой листвой, теплая и еще темная майская ночь укрывала Стаса своими крыльями, под гравитационной подушкой еле слышно шуршал устилавший дорожку гравий.

Он увидел их издали: Лешку, сидевшего на бортике фонтана, обхватив руками колени и спрятав лицо, и — на противоположной стороне фонтанного бассейна — средних лет мужчину в костюме. Редкие фонари бросали бледные тени на лица, просвечивали мертвенно-стальным сиянием тонкие струи воды, взметывавшиеся на десятки метров и разлетающиеся ослепительными брызгами, но с той стороны, откуда подъехал Стас, света не было.

Стараясь даже не дышать, юноша неспешно подвел машину к границе освещенного круга, и коснулся пальцами ключ-карты грава.

Что теперь? Он ничего не планировал и даже предположить не мог, как действовать дальше. Да и смысл был бы планировать, если он даже не знал, что будет его ждать по прибытию на место?

Острое чувство опасности полоснуло по нервам, как неожиданно включенная в спокойствии ночной тишины полицейская сирена бьет по ушам. Стас нервно дернулся, грав шевельнулся, трогаясь с места и сдвинулся на полметра вперед, оказываясь в круге света.

Мужчина, стоявший у фонтана, поднял голову и улыбнулся. Несмотря на разделявшее их расстояние, Стас мог бы поклясться, что разглядел издевательскую улыбку на пухлых губах и безжалостный приговор в светлых глазах цвета чайной розы.

В следующее мгновение его словно ударили чем-то тупым по голове. Искрящиеся брызги фонтана закрутились в тошнотворном вальсе, слабо светящиеся цифры на табло грава смазались в мигающее, режущее глаза пятно, желудок комом подкатил к горлу, а в голову словно бы ворвались холодные, скользкие змеи…

А спустя один удар сердца все кончилось. Правда, Стас только потом понял, сколь кратковременным был этот кошмар — тогда ему казалось, что пытка длилась вечность.

Змеи, тошнота, ослепление — все прошло так же внезапно, как и началось. Юноша поднял голову, все еще не в состоянии сфокусировать зрение на противнике — и поймал его непонимающий взгляд.

Времени на раздумья не оставалось. Стас рванул чип-карту, выключая и тут же вновь заводя машину — при перезапуске автоматически включался стандартный режим двигателя — и бросил грав вперед, удерживая руль только правой рукой. Левой же он наугад выхватил из боковой сумки стеклянную бутылку с пивом и со всей силы швырнул ее во врага — а в том, что перед ним враг, Ветровский не сомневался ни секунды.

Времени на то, чтобы чему-либо удивляться, не было. Стас выжал из гравицикла всю возможную скорость.

Дориан ожидал чего угодно, но только не этого. Мальчишка каким-то образом сумел противостоять его вторжению! Ведь все шло по плану, все было как обычно — слабенькая природная защита, какая есть у любого человека, и которую не составляет ни малейшей сложности преодолеть — и все, чужой разум подчинен и подавлен! Но в последний миг, когда информация уже готова была открыться Дориану, когда он уже был уверен, что обладает секретом этого странного парня, что-то произошло. Словно острейший нож несгибаемой воли отсек его ментальные щупальца, буквально вышвырнув опытнейшего практика из чужого сознания.

Не без труда погасив начавшую подниматься злость, Дориан быстро подготовил новое вторжение, уже не пассивное, проникающее в разум медленно, плавно и осторожно, а атакующее, способное за минуту сделать человека идиотом, овощем. Он глубоко вдохнул, сосредоточился и открыл глаза — с визуальным контактом атаковать было проще.

Последним, что он увидел, прежде чем на несколько секунд потерять сознание, было ребристое донышко бутылки темно-коричневого стекла.

Но даже такого удачного и сильного удара было мало, чтобы вывести Повелителя из строя. Едва прошла навалившаяся на мгновение темнота перед глазами, Дориан быстрым движением стер заливающую глаза кровь из рассеченной брови и попытался найти взглядом несносного мальчишку…

…но не успел. Холодная вода с плеском расступилась, обволакивая его тело, тошнотворно громко хрустнувшие в момент второго удара ребра распространяли по нервам волны обжигающей боли, проникшая в легкие влага душила могущественного практика, почти что мага, как обычного, смертного человека!

Стас понятия не имел, почему поступил именно так. В какой-то момент ему казалось, что противнику хватит и неожиданно меткого удара бутылкой, но тот, хоть и пошатнулся, схватившись за лоб, но все же устоял на ногах. Дальше — как, впрочем, и до того — Стас действовал на чистой интуиции: разогнавшийся грав проносился в каких-то десятках сантиметров от врага, и Ветровский, рискуя свалиться с машины, резко толкнулся всем корпусом влево, ударив мужчину плечом в грудь, чуть выше и левее солнечного сплетения.

Сила удара оказалась достаточной, чтобы тот перелетел через бортик фонтанного бассейна и с оглушительным плеском рухнул в воду, обдав чудом удержавшего машину Стаса веером брызг. Чаша фонтана здесь была достаточно глубокой, чтобы при известном невезении даже утонуть, тем более, после таких ударов — Ветровский был уверен, что слышал хруст ломающихся ребер. Однако, учитывая странность незнакомца, рассчитывать на такое везение юноша не мог. Он отстраненно пожалел, что нет пистолета.

Негромкий даже не стон — жалобный щенячий скулеж — заставил Стаса забыть о недобитом враге.

Леша сидел прямо на земле, ритмично раскачивался из стороны в сторону и тихо подвывал на одной ноте. При виде его Ветровскому на миг захотелось все-таки выловить гадину из фонтана, и размозжить ему голову о бортик бассейна.

Алексей выглядел, как готовый пациент психиатрической лечебницы, отделение для буйных. Лицо бледное, как мел, глаза совершенно безумные, скрюченные пальцы впиваются в щеки, оставляя карминно-алые полосы на неестественно белой коже. Молодого человека трясло крупной дрожью, по щекам градом катились неправдоподобно крупные слезы.

— Лешка…. - прошептал Стас, с ужасом глядя на того. — Лешка, что с тобой? Лешка!

Тот не отзывался, больше того — вообще никак не реагировал на голос друга. Ветровский спрыгнул с грава, схватил Алексея за плечи — тот затрясся еще сильнее, в глазах появился дикий, панический страх.

— Отпусти, отпусти, отпусти, отпусти, отпусти… — как заведенный, повторял он, хотя попыток вырваться, к счастью, не предпринимал.

— Леша, послушай меня, — как можно спокойнее проговорил Стас, не отводя взгляда от лица друга. Одновременно с тем он представлял себе, как от него идет теплый поток надежности и чувства безопасности, мягко обволакивая несчастного защитным покровом. — Это я, Стас, ты узнаешь меня? Леша, приди в себя, пожалуйста. Не бойся меня, не надо бояться…

Благодаря словам ли, интонациям ли, а может — чем черт не шутит? — и импровизированной «эмпатии», Алексей и правда немного успокоился. Он продолжал тянуть свое «отпусти, отпусти», но уже гораздо тише, скрюченные пальцы разжались, и весь он как-то обмяк.

Продолжая говорить что-то совершенно бессмысленное, но успокаивающее, Стас заставил Лешу сесть позади него на пассажирское сиденье гравицикла, на всякий случай накинул на них обоих ремень, завел машину и погнал к выезду из парка, стремительно разгоняя грав.

То ли Ветровскому сегодня действительно везло, то ли просто совпадение, но до общежития он доехал без каких-либо приключений. Леша на пассажирском сиденье совсем затих, перестав даже бормотать непрерывное «отпусти, отпусти».

Подогнав грав к крыльцу корпуса, Стас позвонил Галлю. Виктор отозвался не сразу — еще бы, в пять часов утра в предсессионные дни нормальные студенты как раз уже ложатся спать, ведь к восьми уже надо идти на занятия — но все-таки трубку снял. Обложил приятеля в полтора этажа, что для интеллигентного гитариста было верхом сквернословия, но пообещал сейчас спуститься.

— Ты только не спрашивай ничего, хорошо? — умоляюще пробормотал Ветровский в ответ на полный изумления взгляд заспанного Галля.

— Ты среди ночи берешь у меня грав, куда-то срываешься на третьей космической скорости, через пару часов возвращаешься с невменяемым Лехой на руках и помятым крылом грава, и просишь ни о чем тебя не спрашивать, — задумчиво протянул Виктор. — Окей, командор, как скажешь. Давай-ка его сюда, машину я потом отгоню.

Что самое главное, в словах Галля не было ни грана иронии.

Вместе они подняли Алексея в комнату Стаса, где Витя уточнил, не нужна ли еще какая-нибудь помощь, а получив отрицательный ответ, пожелал спокойного сна и удалился — ставить гравицикл на место и ложиться спать. Ветровский отстраненно позавидовал его крепчайшим нервам и полному отсутствию неуместного любопытства — сам он так не смог бы.

Закрыв дверь за Галлем, Стас подошел к столу, открыл дверку и достал из дальнего угла бутылку недорогого коньяка, подаренную кем-то из приятелей на день рождения. Вытянул пробку, плеснул где-то до четверти в высокий стакан, прикурил сигарету, и залпом проглотил коньяк, тут же глубоко затянувшись. Пальцы юноши заметно тряслись.

Освободившееся от осмысления непосредственной необходимости — вести грав, нести Лешу, выпроводить, не обидев, Виктора — сознание начало наполняться всяческой неуместной и даже вредной сейчас ерундой, наподобие «что-это-было-и-как-такое-вообще-может-быть!?!». Стас с силой провел пальцами по лицу, отпил еще коньяка — прямо из горлышка. В три глубоких — чтобы в горле запершило — затяжки прикончил сигарету и повернулся к Алексею.

— Ну и что мне с тобой теперь делать? — тихо проговорил он.

Леша сидел на полу, обхватив колени руками — так же, как он сидел на бортике чаши фонтана, когда Стас только подъехал. Он уже не пытался раскачиваться из стороны в сторону и молчал, но вкупе со смертельной бледностью и безумными, притухшими глазами молчание производило еще более гнетущее впечатление, чем если бы он продолжал просить его отпустить.

Ветровский подошел, присел на корточки напротив друга.

— Леша, ты меня узнаешь? — тихо спросил он.

Алексей закрыл глаза. Спекшиеся губы неохотно разомкнулись, и Стас скорее угадал, чем услышал:

— Да.

— Ты осознаешь, что происходит? — в памяти Ветровского мгновенно всплыл его доклад, сданный два месяца назад: «Первичная адаптация людей, попавших в шоковые ситуации».

— Не знаю… не уверен… голова болит, — он неожиданно поднял голову, и посмотрел на друга. Взгляд молодого человека вновь стал осмысленным. — Стас, дай мне успокоительного посильнее, если есть. И снотворного хорошо бы… — он вновь уронил голову на грудь.

Спустя пятнадцать минут Алексей безмятежно спал, напичканный сильнодействующим успокоительным и стаканом все того же коньяка в качестве снотворного.

А вот Стасу сон в голову не шел. Он сидел за столом, разложив перед собой чистые листы бумаги и стремительно покрывал их совершенно бессмысленными на сторонний взгляд схемами, перечеркивал, замарывал, чертил заново….

Произошедшее не укладывалось в голове. Сознание категорически отказывалось принимать все случившееся, как факт. Разум предлагал все новые и новые варианты объяснения, не имеющие с реальностью ничего общего — от отравления неизвестным галлюциногеном до того, что на самом деле Стас сейчас спит, и все это ему приснилось.

Но в глубине души юноша прекрасно понимал, что все события сегодняшнего дня — не галлюцинации, не сон, не болезненный бред, а всего лишь новая грань реальности. Грань, уже однажды коснувшаяся его, но тогда ускользнувшая от понимания и осознания. Он однажды уже сталкивался с этим — в ту памятную ночь, когда крылатый убийца лишил жизни Вениамина Андреевича.

«Крылатый, убийство приемного отца, Катя Годзальская, Кирилл Бекасов и его самоубийство, странный человек со светлыми глазами, все события сегодняшней ночи — звенья одной цепи» — неожиданно отчетливо осознал Стас.

Дориан умел проигрывать. Правда, очень странно умел — только «в среднем». Ему никогда не доводилось проиграть в игре, где ставки действительно были высоки, а проигравший терял все, включая, зачастую, жизнь, не говоря уже о положении. В играх же среднего калибра он проигрывать умел, считая, что правильный, грамотный, хорошо продуманный проигрыш зачастую приносит больше, чем выигрыш. Но хуже всего у петербуржского практика обстояли дела с проигрышами в мелочах.

Несерьезные, вторичные провалы, ерундовые обломы, неудачи в малом — они выводили Дориана из себя. Обычно спокойный, сдержанный, обманчиво-мягкий, он мгновенно впадал в плохо контролируемую ярость, стоило сорваться какому-нибудь третьестепенному плану. Он способен был всерьез проклясть водителя автомобиля, слегка забрызгавшего его туфли, или наорать на случайно толкнувшего в толпе человека, да так наорать, что у бедняги начинался острый приступ мигрени, не снимаемый никакими препаратами, и проходящий лишь тогда, когда, когда успокаивался сам Дориан.

Эта взрывная особенность в целом уравновешенного характера немало мешала практику, однако поделать с ней он ничего не мог — естественная плата за дар влияния на чужой разум.

Сегодня же Дориан впервые не мог понять, как реагировать на происшедшее.

Выбравшись из фонтанного бассейна и убедившись, что обоих парней и след простыл, практик, удивляя самого себя безэмоциональностью и спокойствием, дошел до флаера и отправился домой. Стоя под тугими струями горячего душа — после «купания» он испытывал определенное отвращение к глубокой и просторной ванне-джакузи — Дориан пытался найти в себе хоть какие-то отголоски эмоций, какую-нибудь реакцию на случившееся. И не находил ровным счетом ничего, кроме слабого удивления и непонимания: как такое вообще могло произойти? Он ведь просчитал каждую вероятность! Все уже было предопределено, и неизбежные попытки мальчишек сопротивляться его воле не имели ни малейшего значения! По крайней мере, не должны были иметь…

Эмоции вернулись лишь тогда, когда Дориан, закутавшись после душа в тяжелый махровый халат, сидел в оранжерее и машинально скользил взглядом по сочной зелени листьев, отмечая девственно-тугие бутоны и уже раскрывшиеся, насыщенно-алые и лимонно-желтые цветки алтайских роз. Он протянул руку, осторожно, едва касаясь, погладил растение — и неожиданно для самого себя сжал пальцы, не обращая внимания на впивающиеся в мягкую ладонь шипы, не замечая жалобного хруста, с которым преломился жесткий темный стебель. Лицо исказила гримаса ярости, с губ сорвалось утробное, звериное рычание.

— Какого дьявола?!?

Чудовищным усилием воли практик заставил себя успокоиться. Бросил виноватый взгляд на сломленный бутон, осторожно, словно дитя, положил его на влажную, жирно-черную почву.

— С самого начала, — приказал он себе вслух. — Я должен разобраться с самого начала. Вот только где оно, это начало?

Где первая ошибка? Решение изменить политику Братства? Привлечение Велеса к работе или, может, его устранение? Или этот мальчишка, Стас, обладающий кошмарной защитой, которую Дориан не только не смог преодолеть, но даже и защититься от нее оказался не в состоянии? Блокирующая контратакующая защита — даже представить страшно! Кто мог поставить ее неопытному юнцу, даже не способному использовать все ее свойства? Уж явно не сам Стас — тогда бы он уже знал все планы Дориана, по крайней мере, относящиеся непосредственно к нему самому.

Да, если бы Ветровский узнал планы Повелителя, он бы нашел способ добить его, пока практик был не в состоянии оказать сопротивление.

Дориан лишился ученика, на которого возлагал достаточно большие надежды. Да, потеря Велеса не означала краха задуманного, петербуржец никогда не делал ставку на единственный план. Но если бы глупого упрямца, так некстати проявившего свои дурацкие принципы, удалось заменить Ветровским — надо заметить, обладающим значительно большим потенциалом, хоть и куда менее развитым на данный момент — то все обернулось бы к лучшему.

План родился в тот момент, когда Дориан услышал в динамике мобила голос этого паренька, Алексея. Он давно ждал звонка «расследователей», хотя рассчитывал, что позвонит ему Стас, а не Леша. Впрочем, так было даже лучше — осторожного Ветровского казалось проще вытащить на наживку. Дальнейшее представлялось делом техники: вторжение, изменение буквально нескольких мелочей — и уже возможен спокойный, почти доверительный разговор. А доверительный разговор — это прекрасный плацдарм для прощупывания противника, выяснения его слабых и сильных сторон, и последующей вербовки. Дориан не сомневался, что он сумеет перебороть чистоплюйство мальчишки, воззвав к тем его качествам, что помогли Стасу выжить в трущобах.

Да, практик хорошо подготовился к этой встрече. Собрал всю информацию о Ветровском, составил четкий психологический портрет, тщательно продумал разговор. Но весь план рухнул! Хуже того: Дориан не только потерял возможность заменить Велеса Стасом, Дориан еще и понес такое унижение, какого ему не приходилось испытывать со времен… с давних, в общем, времен. Его, Повелителя и члена Братства, какой-то мальчишка ударил бутылкой по голове и окунул в фонтан!

Бокал со звоном рассыпался мелкими осколками.

— Ничего, мы еще посмотрим, кто кого, — прошипел практик, как никогда мало похожий на человека в этот миг.

Станислав Ветровский и подумать не мог, что ему только что объявили войну. Причем не кто-нибудь, а, пожалуй, самый могущественный человек в Петербурге.

По крайней мере, Дориан Вертаск себя таковым считал.

II.IV

У нас нет имен, я не хочу отвечать,

Нет сил брать и нет сил отдавать.

Как можно сделать из человека животное — в худшем значении этого понятия? Как из разумного, мыслящего, адекватного существа сделать зверя страшнее голодной гиены? Как свести на нет воспитание, моральные принципы, врожденное стремление к созиданию и познанию? Есть два способа: полная вседозволенность и наоборот — столь же полное лишение каких-либо свобод. Возвышение вплоть до осознания себя властителем жизней и душ, сравнимым с Богом, или же низведение до состояния предмета, лишенного воли, выбора, самой личности.

Некоторым представителям homo sapiens порой бывает необходимо превратить определенных людей — или, как вариант, определенное количество людей — в животных. Не зверей, не хищных волков или гиен-падальщиков, готовых рвать глотки за кусок уже тронутого гнилью мяса, а безропотно тянущих плуг лошадей и покорно идущих на скотобойню коров.

И как показывает практика, заключение в тюрьме образца две тысячи пятидесятых годов и позднее — один из лучших способов добиться желаемого результата.

Тотальная обезличенность: совершенно одинаковая одежда, типовая обстановка камер, день по распорядку от подъема до отбоя. Идентичные стрижки, порядковые номера — индивидуальные, используемые лишь в документации, и барачные, основные. Строго лимитированный и тщательно продуманный досуг, распланированный до последней секунды. Строем — на помывку, строем — на работу, строем — на просмотр одобренных руководством фильмов. Строем в столовую, строем в туалет, и на оправление нужды — отмеренные минуты. Провинился один — на наказание идет весь барак. Строем. Нормированный лексикон, за употребление запрещенных слов — наказание. Нормированная жестикуляция, за совершение запрещенных движений — наказание. Нормированное общение, за наличие запрещенных связей — наказание.

Разве что мысли нормировать пока что не научились, и отслеживать запрещенные — а не то тоже ходили бы на наказание. Строем.

А существующая система исполнения наказаний фактически обрекала на пожизненное заключение каждого, кто не мог отнести себя к состоятельным людям, и кому при том не повезло заработать срок от трех лет и более. Кто был осужден на год-два, еще ухитрялся лет через десять-двенадцать выйти на свободу — пусть со сломленной психикой, угнетенной личностью и полным отсутствием воли, но все же на свободу. Правда, большинство таких «освободившихся» в скорейшем времени либо спивались, либо кончали с собой, либо совершали какое-нибудь преступление — с целью попасть обратно. В заключении кормили, давали одежду и крышу над головой, раз в неделю работа заканчивалась на три часа раньше, и людей водили смотреть одобренные фильмы, а раз в месяц можно было целый день отдыхать, хоть и по расписанию. Чем не жизнь? На воле не было и этого.

Но, тем не менее, невзирая на весьма и весьма однозначную статистику, каждый, кто попадал в цепкие лапы правосудия, был на сто процентов уверен в себе. «Я выдержу». «Я буду хорошо себя вести, не стану нарушать правила, и меня выпустят в срок». «Я успешно пройду тестирование, обучусь, принесу компании пользу — меня освободят, и я останусь там работать уже как свободный человек».

Увы, статистика оказывалась сильнее. Условно-досрочно не выходил никто — не считая, конечно, тех, кого выкупали родственники. Те немногие, кто и впрямь умудрился никак себя не проявить — ни в хорошем, ни в плохом смысле — порой и правда выходили, отсидев пару-тройку своих сроков. Но их судьба складывалась по одному из трех вариантов: алкоголизм, самоубийство, возвращение в заключение. Те же, кто и в самом деле сумел успешно пройти тестирование и стать полезным компании-владельцу…

Игорь Галес, осужденный по статьям: один-четыре-шесть пункты «эй» и «си», два-два-один, пункт «би», и три-один-пять, пункты «эй» и «ди», не скрипел на суде зубами, не бил кулаком в стену одиночной камеры, шипя сквозь зубы: «Я выберусь!», и вообще — совершенно не планировал ни выходить когда-нибудь на свободу, ни даже просто выживать. Если уж на то пошло, он вообще не очень-то хотел жить — жалел только, что выкинутая сдуру пуля лишила его возможности умереть в тот же день, что и Юкка. Маленькая любимая Юкка, застреленная каким-то полицейским — хотелось верить, что тем самым, чью жизнь потом унес выстрел самого Игоря-Математика. Тот самый, последний.

Первую неделю после суда он провел в отделе тестирования осужденных, для начала — день в больничном крыле, где несколько деловитых медиков проверяли его здоровье. Потом — два дня молодого человека с утра до вечера гоняли на разнообразных тренажерах до полного изнеможения — замеряли его физические данные: силу, выносливость, гибкость, скорость, реакцию и многое другое. Затем последовали всевозможные тесты его знаний и непосредственных умений, после чего огласили распределение: инженерный отдел корпорации «Россия». Узнав об этом, Игорь равнодушно пожал плечами. Ему было совершенно все равно, где существовать и что при этом делать. Психологи, наблюдавшие все это время за состоянием новоиспеченного раба, только переглянулись.

На присвоение индивидуального номера, под которым он теперь будет фигурировать во всех официальных документах, кроме внутренней документации корпорации — два-ноль-семь-один-три-шесть-девять-четыре-восемь-восемь — Игорь отреагировал точно так же: безразлично кивнул.

К новому месту обитания Галес привык за один день. В тренированной памяти легко отложился распорядок дня, списки разрешенного и запрещенного, его непосредственные трудовые обязанности, расположение барака и порядковые номера сокамерников. Сам он теперь стал номером тридцать два-шестнадцать-восемь. Эти цифры расшифровывались следующим образом: тридцать два — номер отдела, к которому его приписали; шестнадцать — номер барака; восемь — личный номер раба в бараке. Номер решал для раба все: где жить, за каким столом есть, какого числа выходной, в какой день недели работа оканчивается на два часа раньше, с рабами из каких бараков можно общаться: категорически запрещалось общение между рабами из четных бараков, и, соответственно, между рабами из бараков нечетных. Только перекрестно.

С соседями Игорю повезло: двое неудачливых уличных грабителей, отсидевших по три и четыре года, пожилой инженер, заработавший десять лет за саботаж, избивший полицейского и севший на два года бывший боксер, преподаватель математики, загремевший за «кражу особо ценного перстня» из кабинета ректора, старенький карманник, недавно разменявший восьмой десяток, но сохранивший былую ловкость, и семнадцатилетний парень, севший незадолго до Галеса по обвинению в изнасиловании. Учитывая хрупкое телосложение паренька, изнасиловать он смог бы разве что бабочку, да и та, наверное, вырвалась бы, но… У кого деньги, тот и прав. Паренек тот, номер тридцать два-шестнадцать-семь — называть свои имена или звать кого-либо по имени рабам строго запрещали — как-то по секрету поделился своей историей. В него влюбилась дочка какого-то бизнесмена, но он предпочел ей свою девушку. Так отвергнутая девица, желая отомстить, пожаловалась на парня папеньке — мол, изнасиловал. Тридцать два-шестнадцать-семь даже глазом не успел моргнуть, как оказался в камере, потом в суде, на тестировании и, наконец, здесь. Игорь спокойно выслушал его, равнодушно покивал. Но у паренька сдавали нервы, ему требовалось выговориться и совершенно неважно, будут его при этом слушать, или нет.

Спустя три недели последовало и первое наказание — тридцать два-шестнадцать-семь все-таки сорвался. На утренней перекличке, когда назвали его номер, он сперва молчал, бледнея все сильнее и сильнее, а потом вдруг истерически засмеялся, размазывая хлынувшие слезы по щекам. Игорь хотел было его удержать, он знал, что бурные проявления эмоций запрещены, а отвечать за истерику тридцать два-шестнадцать-семь будет весь барак, но не успел — парнишка повалился на пол, исступленно колотя по нему руками и ногами, и в голос орал: «Антон, Антон, Антон, меня зовут Антон, я Антон, я не номер, я человек, я Антон, Антон, Антон!»

Подбежали врачи, тридцать два-шестнадцать-семь вкололи успокоительное и увели в медблок. А вечером, после окончания работ, по громкой связи объявили: «Отдел номер тридцать два, барак номер шестнадцать, немедленно направиться к девятому лифту». Старичок-карманник задрожал, боксер скрипнул зубами.

Выбор наказаний за провинности рабов департамент управление исполнения наказаний оставляло за приобревшей их корпорацией. Там, куда попал Галес, в почете были наказания телесные.

Рабам приказали встать в ряд лицом к стене, снять рубашки и поднять руки на уровень магнитной полосы. Когда все выполнили распоряжение, надзиратель активировал их наручники — плотно охватывающие запястья браслеты из специального сплава, снабженные датчиками и магнитными элементами, с щелчком прилипли к полосе. Игорь чуть повернул голову — за спинами рабов стоял исполнитель наказаний. В одной руке он держал планшетку, с которой как раз начал зачитывать проступок, совершившего его и положенное наказание, в другой — тонкий, отливающий металлом стек. Движение Галеса не укрылось от взгляда надзирателя, и первый удар получил он.

Даже предложи Игорю миллион евро и немедленное освобождение, он не сумел бы описать того, что ощутил. Но до этого момента он даже не подозревал, что может существовать такая боль. И, конечно же, не знал, что нейро-хлыст исполнителя наказаний не выставлен даже на четверть мощности, а так больно ему — всего лишь с непривычки.

После третьего удара в глазах потемнело, и Игорь потерял сознание. Ему вкололи какой-то препарат, мгновенно привевший молодого человека в себя, и приостановленная экзекуция продолжилась. После четвертого удара вдруг заорал боксер, обкладывая надзирателя, исполнителя наказаний, корпорацию, тридцать два-шестнадцать-семь и весь мир многоэтажным матом — исполнитель наказаний немедленно взмахнул хлыстом. Боксер замер, выпучив глаза и смешно вытянув губы трубочкой, а потом обвис. Подошел врач, коснулся шеи — и отрицательно помотал головой. Исполнитель наказаний зло выругался — стоимость погибшего раба, за вычетом того, что тот уже отработал, придется выплачивать ему.

Труп унесли, экзекуцию продолжили. По ее окончании рабов отправили на десять минут в душ — смыть пот, проступившую местами кровь, а кому-то — и результат недостаточной крепости сфинктеров. В душе преподаватель математики загнал тридцать два-шестнадцать-семь в угол и тихо сказал ему: «Еще раз подставишь — я тебя сам умножу на ноль».

Игорь равнодушно отвернулся.

Тюремщикам совершенно не было нужды его ломать — он сломался еще задолго до суда.

Во всяком случае, сам Игорь был в этом уверен.

II.V

А ты каждую ночь

Мечешься в панцире стен,

К потолку сведя свое небо…

Бывает иногда так, что есть все: желание действовать, знание — как именно действовать, понимание последствий своих действий, четкое осознание должной последовательности событий, конкретно поставленная цель и четко видимая дорога к ней. Нет только одного — сил действовать. Претворять в реальность планы, двигаться к цели, реализовывать задуманное. И четко знаешь: что, зачем, куда, для чего, как… Непонятно только, какими силами. В такие моменты кажется, что хуже ситуации просто не придумаешь.

На самом деле, есть нечто пострашнее. Все то же самое — только с точностью до наоборот. Сил хватит Тибетские горы на своих плечах в Сибирь перенести, энергия брызжет — хоть вместо электростанции обеспечивай пару-тройку мегаполисов, да и уверенности в себе достаточно, чтобы прямо сейчас развязать святую войну со всем миром. Вот только точки приложения нет. Хочется действовать, прямо сейчас — но непонятно, как действовать! Любая цель достижима — а дороги к ней нет, даже нехоженой тропинки не существует.

Стас оказался именно во второй ситуации. Казавшаяся до сих пор не решаемой, мозаика неожиданно начала складываться — пусть только по краешкам, пусть лишь образовав намек на рамку, но начала! Стала ясна связь Телепата, как окрестил Ветровский Дориана, и Крылатого, вспомнилась Катя Годзальская и ее неожиданное знакомство с убийцей, открылась тайна гибели Кирилла, и…

И на этом все встало. Стас был одержим жаждой деятельности, он словно бы лишился потребности спать или просто отдыхать, он ни секунды не мог провести в бездействии — а приложить эту энергию ему оказалось некуда.

Прошло три с лишним месяца с той ночи в Парке Победы. Алексей медленно, но верно шел на поправку — телепатический контакт не прошел даром для молодого человека. Первый месяц он не мог спать без лошадиной дозы снотворного — его мучили безостановочные кошмары, столь умело прикидывающиеся реальностью, что даже проснуться с криком не всегда удавалось. Да и наяву Лешу порой одолевали галлюцинации, несколько раз он бросался на людей, принимая их за Дориана, а однажды Стас буквально снимал его с крыши общежития — во время очередного приступа юноша решил всерьез вознамерился покончить с собой, но, к счастью, так и не решился сделать последний шаг. Потом кошмары сменились бессонницей, галлюцинации — постоянными головными болями, а периодические суицидальные желания — продолжительными апатиями. Но с этим бороться было уже проще: Стас почти силой вытащил Алексея в детский дом, на занятия к старшим классам, заранее предупредив ребят, что у друга сейчас «очень тяжелый жизненный период, ему пришлось перенести серьезную трагедию, и теперь уже ему нужна помощь, тепло, сочувствие и поддержка — только тссс, это очень большой секрет!». Понемногу юноша и впрямь начал приходить в себя, снова стал улыбаться и шутить, однако Стас видел: нынешний Алексей — лишь тень себя прежнего, который был до роковой ночи в Парке Победы. В конце июля Орден организовал для учеников старших и средних классов недельный выезд в Карелию — в поездке, казалось, Леша пришел в себя окончательно, но стоило приехать обратно в Питер, как все вернулось на круги своя… Тогда, в мае, Стас ухитрился заставить Алексея забрать документы из института и перевестись-таки на педагогический в ВИП, а также путем долгих переговоров и немалых трат выбил для него комнату в общежитии. Как Леша договаривался с родителями, Стас не знал, хоть и пережил три пренеприятнейших часа, дожидаясь друга у подъезда его дома.

Пожалуй, то время, когда приходилось одновременно выхаживать Лешу, решать его дела, готовиться к экзаменам и сдавать их, реализовывать проекты Ордена, проводить встречи, следить за работой в детском доме, распределять дежурства в больницах и параллельно еще зарабатывать на жизнь, оказалось для Стаса лучшим временем этого года. Потом кончилась сессия, Алексей более-менее пришел в себя, а часть орденцев разъехалась на каникулы по своим городам. Ветровский было вздохнул с облегчением — теперь будет время заняться расследованием. Но его ждало крупное разочарование.

Катя Годзальская уехала на лето в Испанию, и никакой возможности связаться с ней у Стаса не было. Да и если бы была — он не рискнул бы заводить такой разговор не в личном порядке. Попытки узнать что-либо о Дориане провалились — номер мобила в базах СПб-мобайла не значился, людей с таким именем в Петербурге оказалось семеро, и Стас проверил фотографии всех — ни один не был даже относительно похож на светлоглазого человека из парка. Других же зацепок у юноши не имелось.

Зато появилась возможность создать «филиал» Ордена в другом городе: Стасу написал парень из Москвы, знакомец Женьки Алфеева, студент-пятикурсник с юрфака МГУ. После долгой переписки и короткой личной встречи — Антон, как звали москвича, приезжал на день в Питер — пошел более откровенный и открытый разговор об Ордене. Идея сразу нашла отклик в душе Антона, он прочел отрывки из книги — Стас отсканировал несколько десятков страниц, рассудив, что картинку с запрещенным текстом отследить гораздо сложнее, чем сам текст — а прочитав, на неделю с лишним исчез из сети. Ветровский начал уже волноваться и подозревать неладное, когда Антон вернулся. И сходу заявил, что нашел еще троих единомышленников, и они готовы работать. С чего начинать?

Вслед за Москвой подтянулся Архангельск. Там оказалось сложнее — три человека, узнавшие об Ордене из разных источников, они никак не могли скоординироваться между собой, встретиться и определить, кто конкретно будет получать информацию из питерского отделения. Стас замучался раз за разом расписывать каждому одно и то же:

«Первым делом вам нужно минимальное финансирование, — писал он. — Если нет возможности скинуться и обеспечить его собственными силами, можно, к примеру, проводить творческие благотворительные вечера. Это не так сложно, как кажется! Сперва нужно согласовать программу, которая окажется интересна достаточно большому кругу потенциальных гостей и, желательно, будет содержать в себе нашу идею. Пусть это будет музыка — найдите талантливого гитариста с хорошим голосом, не такая большая редкость, или небольшой инструментальный ансамбль, например, скрипка, флейта и синтезатор. Еще — чтение стихов со сцены, но нужно очень тщательно подбирать как чтеца, так и репертуар! Зрители не должны заскучать, пусть в программе будут юмористические стихи, но юмор в них должен быть добрым, не пошлым, пусть это будут лирические баллады о любви, природе, красоте — только хорошо написанные, ну и обязательно — смысловая нагрузка: стихи о душе, о силе духа… У нас большой успех имеют выступления молодого фокусника — казалось бы, ничего сложного, репертуар простейший, любой человек, потренировавшись пару месяцев, сможет показывать такие трюки, главное правильно их обставить. Еще можно привлечь ребят с театрального — костюмированные сцены, особенно с фехтованием, очень хороши. Главное — не забывать об идеологической составляющей, в остальном вы ограничены лишь своей фантазией!

Когда у вас будет примерная программа и возможные исполнители, ищите зал. Лучший вариант — это актовый зал института: во-первых, бесплатно, в худшем случае — за очень символическую плату, во-вторых, гарантирует хотя бы минимум публики. Если не получится с актовым в институте, можно попробовать арендовать за, опять же, небольшие деньги школьный спортзал — но там встанет вопрос с оборудованием, спортзалы, как правило, не оснащены звуковыми системами, колонками и всем прочим, не говоря уже о стульях и сцене. Также можно попробовать обратиться в общие столовые — они могут предоставить зал на один день, как под банкет, но это выйдет не очень дешево. Еще можно связаться с небольшими клубами — в дневное время они могут сдать в аренду зал очень и очень недорого.

Дальше все просто: намечен зал — начинаете репетиции. Когда чувствуете, что готовы — согласовываете дату, печатаете рекламные объявления, распространяете их в вузах, школах, студенческих и молодежных объединениях, на работе, словом, везде. К самому выступлению можно — и очень желательно — сделать сувениры, которые вы будете продавать: значки, ручки, тому подобные вещи. Макеты можно получить, связавшись с нами на сайте «аарн» в русской зоне. Еще стоит напечатать сборники рассказов и стихов, репродукции рисунков — в общем, всячески оправдывать ту часть нашего объединения, которая «творческая».

Я не буду говорить, что все очень просто. Все не просто. Реализация одного только этого проекта стоит сил, времени и денег. Не рассчитывайте, что вам с первого раза удастся даже отбить затраченные на вечер средства — но вероятность есть. На второй вечер людей придет больше. Не бойтесь экспериментировать, не бойтесь действия! Если вы действительно хотите построить в нашем мире Орден, если вы действительно хотите сделать этот мир лучше — дерзайте! Это в наших — и ваших — силах! Нужно только желание и готовность работать. Поверьте личному опыту, если эти две составляющие присутствуют — то вероятность успеха более чем высока».

Закончив набирать очередное письмо, прогнав его через шифровальную программу и отправив, Стас устало откидывался на спинку стула и на несколько минут замирал, не шевелясь и почти не дыша. Идеи Ордена захватывали его с головой, рождались все новые и новые проекты, к сожалению — пока что не реализуемые в силу нехватки финансирования, но ведь рождались же! С начала учебного года Ветровский планировал организовать для своих — тех, кому доверял полностью — занятия в школе единоборств: на эту мысль его натолкнула история с Аликом Гонориным, которого избили двое старшекурсников, когда он во всеуслышание объявил, что один их приятель украл у него мобил. Вора с позором вышвырнули из института, перед этим заставив купить Алику новый мобил взамен украденного и уже проданного — ректор Витценко старательно блюл репутацию своего учебного заведения — но дружки «пострадавшего» решили отомстить «стукачу». Тогда-то Стас и задумался: аарн в большинстве своем не отличались особыми боевыми навыками, и все, как один — за исключением, пожалуй, самого Стаса — были полностью лишены хамоватой наглости, которая порой действует на задиристых, но трусливых хулиганов почище реальной угрозы. Обдумав все, Ветровский решил организовать для всех желающих занятия. В идеале он хотел бы снимать зал и индивидуально заниматься с тренером из «своих», но в силу отсутствия тренера, идеал пока что оставался недостижим.

Завтра начинался сентябрь. Первый день второго учебного года. Стас ждал начала занятий с напряженным предвкушением — наконец-то! Будет чем занимать себя почти полные сутки, оставляя на сон необходимые четыре-шесть часов! А главное — завтра он увидит Годзальскую и, если повезет, даже сможет с ней поговорить. Если же повезет совсем серьезно — то, быть может, даже узнает что-нибудь о крылатом убийце.

II.VI

Со стороны — игра, и кажется, как будто

Две стороны совсем вошли во вкус.

Есть такие дни, которые заранее, вне зависимости от событий, погоды, настроения и морального состояния, наполнены особенным, только своим предвкушением, эмоциональным фоном и энергией. Новый год, например — даже если не отмечать его, все равно, выйдешь на улицу, и чувствуешь запах елок, пробивающийся, невзирая на мороз, видишь ряженых Дедов Морозов со Снегурочками, и пусть совсем чуть-чуть, но ощущаешь атмосферу праздника. Или восьмое марта с его бесконечными охапками мерзнущих мимоз и женщинами в вечернем метро, что везут букеты — преимущественно, все те же мимозы. Конечно же, первое сентября, первоклассники с гладиолусами в половину их роста и выражениями лиц: «я обязательно выживу», и снова вечером в метро — учительницы с такими охапками цветов, что кажется почти жестокостью подарить еще хотя бы один! А еще, скажем, двенадцатое мая, праздник Мира, день окончания Мировой Войны, всюду черно-желтые георгиевские ленточки, и ветераны в орденах, и молодые идиотки и идиоты, которым хочется надавать по мордам за то, что ленточки эти георгиевские, символ Победы, гордости, славы повязывают едва ли не на трусы.

Впрочем, двенадцатое мая — это уже далекое и хорошо позабытое прошлое, оставшееся навсегда там, в другом мире, мире, где еще не было чудовищного катаклизма две тысячи двадцатого года, когда доведенная до грани гибели планета обрушила на головы старательно уничтожающего ее человечества такие стихийные бедствия, каких не могли измыслить даже самые изощренные режиссеры и сценаристы фильмов-катастроф. Многое, очень многое осталось там. Двенадцатое мая — в том числе.

А вот первое сентября осталось. Гладиолусы, выращиваемые заботливыми бабушками на дачных участках, сменились яркими оранжерейными розами и герберами — у тех, чьи родители могли себе позволить себе покупать живые цветы, конечно же. Сменили вид школы, облекшись красивой отделкой и обзаведясь пришкольными территориями — просторными, убранными. Изменились классы, теперь полностью оборудованные компами. Стали совсем другими учителя: теперь это были строгие профессионалы, для которых ученики являлись не больше и не меньше, чем инструментом отрабатывания заработной платы. Хотя справедливости ради надо признать: деньги свои новые преподаватели отрабатывали честно.

Прежними остались только дети. Да и то — лишь на первых порах. Дети быстро начинали понимать, что главная ценность в этом мире — деньги. Девочка-ботанка, в первых классах принципиально не подсказывавшая никому, всенепременно давала списать на контрольной — разумеется, не бесплатно. Шестиклассник — золотые руки выполнял на уроках труда задание за себя и еще одного парня, с которым даже не разговаривал — за деньги. Дружили — по выгоде: либо с одноклассниками своего круга, либо с теми, кто мог быть чем-то полезен.

Самым же удивительным явлением во всем этом кошмаре оказывались студенты. Эти самые вчерашние дети, уже к пятому классу не мыслящие дружбы без выгоды, почему-то отбрасывали всяческие «сословные различия», веселой гурьбой вливаясь в огромные вестибюли alma mater. Разбивались на группки и парочки, плавно перетекающие одна в другую, делились новостями, обменивались впечатлениями, оставшимися от летних каникул, присматривались к новичкам-первокурсникам…

Студенты были точно такие же, как в страшно далеком прошлом, оставшемся за гранью двадцатого года.

Олег чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Нет, он вовсе не был одинок и неприкаян, к нему то и дело подходили знакомые, приятели, однокурсники и ребята из «Мира», как пафосно обозвал их организацию Савелий Кашемиров, еще недоучившийся, но уже весьма грамотный и способный пиар-менеджер. Олег мог присоединиться к очень многим компаниям, перекинуться парой слов с несколькими преподавателями и поздороваться за руку с ректором, зайдя к нему в кабинет.

Вот только все это было неправдой. Этот Олег Черканов, спокойный, милый юноша, отличник, душа компании, никогда не отказывавший в помощи — он был фальшивым от гладкой, «прилизанной» макушки и до самых пяток — такой, каким его знали большинство студентов ВИПа. Был и другой Олег Черканов: холодный, сдержанный, жесткий и в чем-то даже жестокий, прекрасно умеющий использовать все окружающее и всех окружающих, без особых сложностей играющий чувствами людей, незримо вынуждая их действовать так, как было выгодно ему — словом, такой, каким его знали преклоняющиеся пред своим предводителем ребята из «внутреннего круга» организации «Мир».

Проблема заключалась в том, что этот второй Черканов с настоящим Олегом имел общего ничуть не больше, нежели первый. И каждый дружелюбный взгляд, каждое похлопывание по плечу, каждое рукопожатие и уважительный наклон головы, все это, даже в самом искреннем проявлении, все равно оставалось ложью.

Вторую половину августа Олег провел в области, полностью арендовав маленький двухместный домик в захиревшем лесном отеле «Сосновая роща» на берегу озера. Кроме него, постояльцев в доживающей свои последние дни «Роще» не оказалось, и молодой человек две недели провел в полном одиночестве. Домик был оборудован всем, что необходимо для жизни: маленький холодильник, загодя набитый продуктами, плитка, шкаф с минимумом посуды и даже старенький комп с плазменным экраном, подключенный к телевидению и имеющий возможность настройки выхода в инфосеть. Впрочем, комп Олег так ни разу и не включил. Все эти дни он читал, гулял в одиночестве по лесу, иногда — купался в озере, благо, август выдался на удивление теплым. Мобил Черканов отключать не стал, но сменил чип-карту, оставив новый номер только самым близким соратникам на случай форс-мажорных обстоятельств.

А еще Олег думал. Много и усиленно. Его давно не покидало ощущение, что он где-то ошибается, упускает из виду что-то очень важное, не учитывает некий основополагающий фактор. Молодой человек был уверен: если он найдет это неучтенное нечто, то все изменится. Что именно есть это «все», и в какую сторону оно должно или может измениться, он не мог себе представить, но чувствовал — хуже не будет.

За две недели такого добровольного отшельничества Черканов привык к окружающим его звукам: шелесту листвы, щебету птиц, редкому басовитому гавканью гигантского черного ньюфаундленда, обладавшего одновременно пугающей внешностью и поразительно добродушным характером. Шелест страниц — Олег взял с собой несколько старых бумажных книг из библиотеки института. Бульканье старинного железного чайника на плите, запах крепко заваренного черного чая, мешающийся с ароматом свежескошенной хозяином «Сосновой Рощи» и ньюфаундленда травы. Белые простыни, пропахшие смолой и солнцем, плеск обнаглевшей в отсутствие рыболовов плотвы в озере, барабанящий порой по тонкой крыше веранды дождь, басовитое гудение шмеля, укрывшегося от льющейся с неба воды…

Олегу казалось, он попал в другой мир, где не было высотных зданий из стекла и пластибетона, бесконечных лабиринтов серых улиц, кричащих неоновых реклам, шумного и суетливого рабочего люда, блестящих флаеров, дорого одетых бизнесменов, важных чиновников, крикливых студентов и бесконечных скучных лекций, на которых сам Олег мог бы немало рассказать преподавателям о том, чему они пытались учить. В этом мире было только небо, озеро, лес, книги, покосившийся домик и вечно удирающий от ньюфа толстенный рыжий кот, завевший привычку сворачиваться девятикилограммовым клубком на коленях единственного постояльца и своим громоподобным урчанием перекрывать шум дождя и лай в очередной раз обманутого пса. Кот был совершенно замечательный: да, наглый, толстый, прожорливый, но зато с ним можно было просто помолчать. Или поговорить, зная, что тебе ничего не ответят, зная, что никто не заподозрит в безволии, никто не обвинит в малодушии, никто не посмеется над страхами. Кот только мурчал, вне зависимости от того, говорил Олег, просто молча гладил рыжие бока и чесал за порванным давным-давно ухом, или же читал, иногда рассеянно проводя ладонью по блестящей кошачьей шерсти.

Тем сложнее оказалось возвращаться в мир стекла, бетона, флаеров и реклам. Черканов уже успел пожалеть, что дал себе этот двухнедельный отдых от всего, четырнадцать дней возможности побыть собой. Такие знакомые чужие лица, понимающее непонимание в каждом правдиво-лживом взгляде, режущая слух речь, обрывки неинтересных разговоров, автоматически воспринимаемые и тут же отбрасываемые… Они злили Олега, раздражали его своим присутствием, самим фактом существования. Не придумав ничего лучшего, молодой человек мстительно сравнил их с роящимися мухами, слетевшимися на известно что.

Он был почти рад увидеть Ветровского. Несмотря на всю свою ненависть, злость, обиду, в глубине души он понимал, что его заклятый враг, по крайней мере, всегда был искренен.

Эта мысль, нежеланная и непрошенная, разозлила Черканова даже сильнее, чем опостылевший за первые же минуты возвращения в него «цивилизованный мир». Кляня себя за краткое проявление безволия, Олег отошел в сторону от основной массы студентов, прислонился к изукрашенной кованым орнаментом ограде. Сжав кулаки, он проводил Стаса взглядом, убедился, что тот скрылся в дверях главного корпуса и не станет в ближайшее время мозолить глаза, и на мгновение зажмурился, заставляя себя восстановить самоконтроль.

— Они совсем как мухи, слетевшиеся на кусок, гм, дерьма, — прозвучал рядом незнакомый голос.

Олег мгновенно открыл глаза, поворачиваясь к неожиданному собеседнику. А ведь буквально секунду назад здесь никого не было, Черканов мог бы в этом поклясться!

Как бы то ни было, сейчас перед ним стоял человек лет тридцати пяти. Хорошо одетый, слегка полноватый, с мягким, располагающим лицом и неправдоподобно светлыми глазами. Дориан Вертаск, одним словом, хотя Олег этого пока что не знал.

— Читаете мысли? — насмешливо осведомился Черканов, цепко оглядев незнакомца и сделав все выводы, какие только можно было сделать из его вида.

Ответ собеседника, предсказуемый донельзя, тем не менее, оказался чертовски неожиданным.

— Да, — коротко отозвался Дориан.

И Олег отчего-то моментально ему поверил. Тут же подобрался, освобождая разум от ненужных, вредных и попросту опасных сейчас мыслей, успев коротко порадоваться тому, что не брезговал теми немногочисленными психоэнергетическими практиками, что казались более-менее правдоподобными.

— Защищать свой разум вы умеете, Олег Андреевич, — спокойно отозвался Дориан, в свою очередь изучая молодого человека. В его глазах смешались легкая насмешка сильнейшего, слабая тень покровительственности более опытного и неприкрытая заинтересованность подобного. — Но почему-то пренебрегаете этим умением в повседневной жизни. Опытный телепат уже выпотрошил бы ваше сознание, на свой выбор оставив вас либо идиотом — в исключительно медицинском смысле этого слова — или же не позволив вам заметить, что внутри вас кто-то основательно покопался.

— А вы — недостаточно опытный телепат? — Олег был напряжен до предела, он чувствовал в собеседнике одновременно и опасного противника, и полезного союзника, и понимал, что только от него зависит, станет ли светлоглазый первым или вторым.

— Нет, я просто не настроен по отношению к вам враждебно, Олег Андреевич, — улыбнулся Вертаск. Черканов смотрел прямо в светлые глаза и никак не мог понять — ошиблось его чутье, и перед ним просто хороший — первоклассный! — психолог, способный действительно предугадать мысли по выражению лица и позе, или же визави и правда тот, кого обычно называют экстрасенсом. Впрочем, проверить было несложно — Олег выпустил на поверхность несколько не особенно важных мыслей, и едва заметно улыбнулся, не отводя взгляда. В глубине светлых глаз промелькнула и скрылась насмешка, Дориан продолжил: — Простите, не знал, что вам так неприятно, когда вас называют по имени-отчеству, Олег. Нет, я действительно читаю ваши мысли. А экстрасенс… это понятие слишком замарано бесчисленными шарлатанами от психиатрии. Я предпочитаю зваться практиком. Мое имя — Дориан. Дориан Вертаск. Нет, я не умею материализовывать предметы и создавать иллюзии, хотя могу заставить вас увидеть то, чего нет. И — да, мне надоело доказывать вам, что я действительно телепат. Вы же не хотите, чтобы я развернулся и ушел?

Сраженный, Олег поднял руки в шутливом жесте, спешно натягивая маску «свой парень».

— Все, все, убедили. Я вам верю, — улыбнулся он.

Дориан покачал головой.

— Этот образ вам не идет.

Черканов мысленно выругался. Потом мгновение подумал — и выругался уже вслух.

— А какая разница? — пояснил он удивленно приподнявшему бровь Повелителю. — Все равно услышите.

— Не преуменьшайте достоинства своей защиты, — покачал головой тот. — Я, конечно, могу сломать ее, и достаточно легко, но вряд ли — незаметно для вас.

Олег сделал вид, что поверил.

Дориан сделал вид, что не заметил.

— И какой же образ мне, по-вашему, идет? — успешно подавив нервозность, осведомился Черканов.

— Смотря с кем, — Дориан ответил, не задумываясь. — С толпой — один, с избранной частью толпы — другой, с теми немногими, кто к толпе относится только тогда, когда ему это выгодно — третий. Ну а с тем, кто вас понимает, лучше и вовсе обойтись без образа — в таком случае сильно уменьшается вероятность неверной или даже превратной трактовки слов, да и просто в целом способствует увеличению понимания.

Наверное, случись этот разговор год назад, Олег бежал бы от странного практика со всех ног. Да и полгода назад тоже едва ли стал заводить разговор с опасным сумасшедшим, какие бы аргументы в пользе реальности своего телепатического умения тот не приводил. Но после визитов Арийца, сиречь, Теодора, верить в нечто паранормальное стало как-то легче.

— Что ж, как скажете, — теперь он смотрел на Дориана серьезно и без тени насмешки. — Тогда перейдем сразу к делу. Чем я вас заинтересовал, что вы от меня хотите и что можете предложить взамен. Или же наоборот — что есть у вас такого, что нужно мне и чего вы хотите в качестве благодарности?

— Какая четкая позиция, — практик тоже перестал улыбаться. — Обозначить приоритеты, выяснить интересы, уточнить выгоду, договориться о стоимости. Удобно, точно, конкретно. В большинстве случаев я бы согласился остановиться на этом, но не сейчас. И мне от вас, и вам от меня нужно гораздо больше, чем то, что можно решить за один-два разговора. Помимо того, мои планы простираются довольно далеко и достаточно во многом совпадают с вашими, чтобы можно было говорить о каком-либо планомерном сотрудничестве. Нет-нет, я вас не тороплю.

Олег почувствовал, что голова начинает раскалываться. Слишком, слишком много всего одновременно! И именно тогда, когда он еще не оправился от резкой смены обстановки, от неожиданного выпадения в шумную реальность цивилизованного мира, к которому не успел морально подготовиться!

Вертаск же тем временем продолжал:

— Для начала можно поговорить об одном деле, в котором наши интересы совпадают.

— И что же это за дело?

— Знаете, как говорили в древности? «Враг моего врага — мой друг». Это одно из тех крылатых выражений, что с годами не утратили актуальности. Исходя из него, я могу утверждать, что вы мне друг, как и я вам.

— И кто же наш общий враг? — осторожно уточнил Олег, все еще не решаясь поверить в свое везение.

На губах Дориана появилось хищное подобие улыбки, больше похожее на оскал.

— Станислав Ветровский, разумеется.

II. VII

Темную, темную ночь нельзя обмануть

Спрятав огонь ладонью руки.

Счастливы те, кто могут заснуть…

Довольно часто в разговоре о природе и ее явлениях можно услышать такой вопрос: какое время года вы любите больше всего? Каждый раз, слыша этот вопрос, Стас недоуменно пожимал плечами, не понимая, как вообще на него можно ответить? Как можно любить какое-то время года полностью? Нет, наверняка есть люди, которым по душе ледяная промозглость и гнилые листья конца осени — не календарной, а реальной, есть те, кому нравятся лютые холода до минус тридцати пяти градусов и завывающие за окном метели, есть поклонники холодной мартовской слякоти и липкого снега с дождем, найдутся и любители июльского пекла при полном отсутствии ветра. Но, наверное, их все-таки не так много. В свою очередь, мало кто не оценит ароматное тепло и густо-индиговое небо в августе, усеянное россыпью звезд, сложно не признать прелести мягкого, пушистого снега, укрывающего город фантастическим белым покрывалом. А многих ли оставят равнодушными трогательные листочки, лохматыми пучками вылезающие из лопнувших почек, мать-и-мачеха, золотыми солнышками пятнающая железнодорожные насыпи, неуверенно обступающая ноздреватые посеревшие останки сугробов майская трава?..

Вот разве что осень — даже золотую, воспетую Пушкиным — любят немногие, невзирая на всю ее красоту.

А Стас не понимал, как можно ее не любить. Он упивался поздним сентябрем, до последней капли вбирая в себя желтые листья с зелеными каемками по краям, резную хрупкость златобагряных кленов, шелест палой листвы под ногами на дальних, оставленных нетрудолюбивыми дворниками в первозданной запущенности аллеях. Он любил бродить по лужайкам и газонам между деревьями, нарочито шаркая ногами и при каждом шаге подбрасывая в воздух осенние ворохи, любил медленно идти между кленов, иногда наклоняясь и поднимая особенно красивый лист. А порой Стас просто прислонялся к ровному стволу, перебирая пальцами ало-золотую охапку, и закрывал глаза, слушая медленный и печальный полет осколков осени — и это времяпрепровождение было ему куда приятнее, а главное — полезнее, чем пустая трата времени в аудитории.

Первого сентября он радовался началу занятий, но достаточно быстро заскучал: из всех предметов по-прежнему представляли интерес лекции и практики от силы четырех педагогов. Все прочее вызывало выворачивающую челюсть зевоту и острое сожаление о потерянном времени. Уже через две недели Стас решительно взялся за изменение своего институтского расписания, безжалостно повычеркивав половину лекций и примерно треть практических занятий. К счастью, ему было, у кого скопировать конспекты, узнать темы лабораторных работ и даты внутрисеместровых зачетов, все остальное же проще было выучить самому. Практически, Ветровский перевел себя на вечерне-заочную форму обучения, продолжая при том числиться на дневном.

Зато у него появилось время на такие вот прогулки, дающие возможность спокойно, без суеты подумать о делах Ордена… да и своих личных тоже. Например, о том, как найти хоть какие-нибудь следы существования загадочного Дориана, или как встретиться с Годзальской, до сих пор избегавшей встречи с ним — Стас видел ее пару раз, но девушке всегда удавалось в последний момент ускользнуть. Катя определенно не хотела с ним разговаривать — что, впрочем, и не удивительно.

Время шло, золотая осень сменилась промозглым октябрем, зарядили дожди — мелкие, но не прекращающиеся целыми неделями. Мокрый город замерзал под порывами налетающего с моря ледяного ветра, в общежитии включили отопление на две недели раньше, чем обычно. Деревья, еще недавно стоявшие в хоть и поредевших, но все еще ярких кронах, облетели за считанные дни, а багряные, алые, золотые, пестрые листья, размокнув в лужах, укрыли пожухшую траву грязным темно-коричневым ковром.

Зато прочие аспекты жизни словно бы пытались компенсировать мерзкую погоду. Учеба давалась Стасу легко, дела Ордена шли в гору — шестнадцатого сентября были завершены переговоры с еще одним детским домом, и уже близился к окончанию ремонт, функционировала театральная студия, два дня в неделю проводились индивидуальные дополнительные занятия по школьной программе, а первого ноября должен был состояться большой праздник для всех воспитанников — аналогичный праздник для детей из детдома номер три прошел первого октября. Сейчас Стас вынашивал план совмещения таких мероприятий, что дало бы детям возможность познакомиться со сверстниками из других домов. Также он обдумывал, с какой стороны подступиться к третьему детскому дому, хотя и понимал, что сейчас Орден это не потянет. Работало московское отделение — они уже провели один благотворительный вечер, правда, не окупили даже своих расходов, но, тем не менее, не отчаивались и готовились ко второму вечеру, заодно собирая информацию по детдомам. Кроме того, питерская группа — не все, только те, кому Стас действительно доверял — начали заниматься в секции самообороны, что хоть и не дало пока что результатов в области непосредственно боевых навыков, но зато еще больше сплотило команду. А вот в области эзотерических изысканий никаких успехов добиться пока что не удалось. Групповые медитации, изучение бесконечных практик — все это было, но максимум, чего удалось достичь — это с закрытыми глазами, по одному эмоциональному фону опознавать, кто из соорденцев стоит рядом, да и то, получалось не у всех. Самое обидное, что опознавать по эмоциональному фону худо-бедно, но некоторые научились, а вот считывать этот фон — увы. Даже Ветровский больше не наблюдал собственных стихийных вспышек эмпатии с того дня, когда считал женщину возле крематория.

Вот только, несмотря на то, что свободного времени оставалось немало, Стас постоянно чувствовал себя уставшим. Утром, когда шел в детдом, проспав ночью не меньше восьми часов, днем, гуляя по парку и вороша ковер листьев, вечером, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза — он ощущал гнетущую усталость, тяжелым грузом лежащую на душе. Чем только молодой человек не пытался объяснить самому себе это чувство! Вот только ни одна версия не выдерживала проверки. Он грешил на накопленную усталость, и на неделю вовсе устранился от всех дел, не ходил на занятия, переложил свою работу в детском доме на других, сославшись на необходимость отдохнуть — но ничто не изменилось ни во время отдыха, ни после него. Смена деятельности помогла ничуть не больше. В конце концов Ветровский и вовсе додумался до каких-то кармических намеков за неотомщенного отца и заброшенные поиски Дориана, представлявшего безусловную угрозу Ордену, но вскоре отринул эту мысль, как бесперспективную. Он все еще хотел найти убийц — и светлоглазого, и крылатого — но желание это было каким-то вялым, вплоть до того, что он раза три имел возможность поговорить с Годзальской, и все три раза этой возможностью не воспользовался.

А главное — последние несколько месяцев Стаса не оставляло смутное ощущение не то нависшей над Орденом даже не опасности — ее неясной тени, не то некоей глобальной неправильности, ошибочности выбранного им для Ордена пути. Или если не ошибочности, то как минимум — недостаточности. Вот только он даже примерно не представлял, что можно изменить, чем дополнить деятельность «инициативной группы», а главное — в какой области.

Иногда же Стас ловил себя на мысли, что готов обрадоваться чему угодно, лишь бы был гром среди ясного неба. Лишь бы случилось нечто внезапное, к чему он не готов, чего он не ожидает, на что не знает, как реагировать. Нечто новое, что заставит встряхнуться, сбросить опостылевшую незаинтересованность жизнью, вдохнуть по-новому, как уже давно не было.

Сегодняшний день ничем не отличался от предыдущих дней, недель, месяцев. С вечера небо затянуло непроглядными свинцовыми облаками, зарядил бесконечный осенний дождик — серый и мелкий, а с моря раз за разом налетали порывы шквального ветра, взметывающего в воздух отяжелевшие от постоянной сырости листья.

Стас медленно брел по мокрому, хлюпающему под ногами ковру, полуосознанно избегая аллей и дорожек. Настроение было обычным — никаким. Не хотелось ничего, и даже утреннее письмо из Москвы, где координатор отделения Ордена рассказывал об успехе второго благотворительного концерта, ничуть не подняло настроения.

Очередной порыв ветра сорвал капюшон куртки, растрепав волосы. Ветровский поморщился, натягивая скользкую от воды ткань, заправил отросшую светлую прядь за ухо, потянулся было за сигаретами, но тут же передумал — при такой погоде как ни прикрывай ладонью, а все равно покурить не получится. Можно было бы пойти в общагу, поработать над проектом, ответить на письма, закончить дизайн сайта для компании, продающей плееры — но не хотелось. Говоря по честному, вообще ничего не хотелось, даже курить — потому Стас и отправился бесцельно шататься по мокрому, больному парку, намокая и простужаясь под таким же мокрым и больным дождем.

Зато сейчас здесь никого не было. Молодой человек был один на один с природой и городом одновременно. Руки в карманах, пальцы правой медленно скользят вдоль кнопок управления плеером — тем самым, которых полно на недоделанном сайте — но на музыку настроения тоже нет. Вполне достаточно еле уловимого шороха дождя, пружинящих мокрых листьев и собственных мыслей.

Конечно же, он ее не заметил. Он вообще никого не замечал.

А когда заметил, было уже поздно — потому что она тоже его заметила.

— Привет, — пробормотал Стас, не придумав ничего умнее. И попытался улыбнуться. Просто так, из вежливости, а не потому, что был рад долгожданной встрече.

— Привет… — отозвалась Катя. Но улыбаться не стала.

— Чего мокнешь? — грубее, чем хотел, спросил Ветровский.

— Могу спросить о том же, — она чуть обиженно отвернулась.

— Извини. Не хотел тебя задеть, — коротко отозвался молодой человек. — Но и правда не ожидал тебя здесь увидеть.

Что-то еле заметно коснулось сознания, что-то очень непривычное… да нет же привычное! Просто очень хорошо забытое.

Усталость от необходимости так долго держать в себе столь многое, что рвется наружу, хочет быть высказанным, требует свободы и крика о себе на весь мир, всю вселенную, все Мироздание!

Нет, это была даже не короткая эмпатическая вспышка — просто во взгляде, на миг пересекшемся с его собственным, Стас явственно прочел такие знакомые чувства — знакомые, и в то же время ему, каким-то чудом в свои семнадцать ни разу не влюблявшемуся, чуждые.

Пусть чуждые. Но просто сказать несколько ни к чему не обязывающих фраз и пойти дальше он уже не мог. Просто не мог.

— Давай поговорим, — Ветровский спокойно встретил немного испуганный взгляд серых глаз, и снова улыбнулся — еле заметно, но уже искренне. — Я тебе не враг, честно.

— Мне — может, и не враг, — Катя отступила на шаг, прижавшись спиной к корявому стволу тополя.

— Я вообще никому не враг, — твердо произнес Стас.

— Я помню наш прошлый разговор, — доверия в голосе девушки не прибавилось ни на йоту, но, по крайней мере, она не стремилась сама оборвать разговор и уйти. Это вселяло надежду.

— Я тоже помню. Но с тех пор многое изменилось.

— Например?

— Например, я сам. И мое отношение. Можно, я буду откровенным? — разумом он понимал, что «гонит лошадей», и любым неосторожным словом может разрушить то немногое, чего удалось добиться и еще одной попытки уже не будет. Но в то же время интуитивно чувствовал: лучшая тактика в этом разговоре — предельная откровенность и искренность, никак иначе. И Стас начал говорить — быстро, сбивчиво, не дожидаясь ответов, которые не были нужны. — Я помню все, что сказал тебе тогда. И с тех пор не изменилось ничего, кроме меня самого. Я вижу, что ты веришь этому… крылатому. Я не знаю тебя, но ты не производишь впечатления дуры, равно как и не кажешься человеком подлым или способным легко оправдывать подлость. Ты вообще его не оправдываешь, ты просто не веришь, что он мог сделать то, что он сделал… по моему мнению, сделал. Значит, у тебя есть повод не верить. Я не знаю, что тебя с ним связывает, но вижу, что ты его знаешь. Я его — не ненавижу. Сейчас — не ненавижу. Я изменился и многое узнал. В том числе — что иногда человек не то, чем он кажется, как и его поступки. Я хочу знать правду. Хочу знать, что произошло там. Кто убил моего отца, если не крылатый, а если это был все-таки крылатый — то почему он это сделал. Я хочу знать правду. Мне нужна эта правда!

Стас замолчал. Глубоко вдохнул, и полез-таки за сигаретами. Пальцы слегка дрожали.

Катя тоже молчала, и сейчас молодой человек ни по взгляду, ни по выражению лица не смог бы даже предположить, о чем она думает.

Сигарета истлела до середины, когда девушка наконец заговорила.

— Я сказала тебе в прошлый раз, и сейчас повторю: я не знаю, кто он, где его найти, как с ним связаться. Не знаю. Если бы знала — давно бы уже… Но если я его когда-нибудь увижу — я передам твои слова. Это все, что я могу сделать. А сейчас мне пора, извини. Удачи.

Она поправила ремень сумки на плече и, не глядя на собеседника, направилась к аллее, осторожно ступая по размокшим листьям.

Стас долго смотрел ей вслед, пока тоненькая фигурка не скрылась в туманной пелене дождя. На душе было муторно. Да, он добился своего, поговорил с Катей, узнал, что она действительно не знает, как найти крылатого, но Ветровского не оставляло ощущение неправильности. Словно он походя сделал что-то… нет, не очень плохое — скорее, позволил плохому случиться.

Гулять больше не хотелось. Стас с отвращением посмотрел на сигарету, отсыревшую и погасшую, и направился к аллее. Проходя мимо урны, щелчком отправил в пасть мусоросборника мокрый окурок — но не попал. На секунду молодой человек приостановился, но нежелание лезть пальцами в жидкую грязь победило, и он пошел к общежитию.

Недокуренная сигарета размокала под осенним дождем.

И, быть может, именно она и оказалась одной из тех ошибок, что «способны сбить с пути даже просветленного Дао»…

***

23.10.2072

«Здравствуй!

Антон, я понимаю, что ты очень расстроен. Я тоже прошел через это — больше того, я потерял больше половины состава Ордена на тот момент. Тогда было больно и обидно, сейчас же я рад. Рад тому, что они отсеялись на том этапе, когда еще не стали по-настоящему частью семьи, частью Ордена. Пусть это эгоистично, но я и правда рад. Ты тоже это скоро поймешь. А пока что — просто держись. К нам еще придут.

Пока же — в двух словах о детдоме.

Когда я впервые пришел в пресловутый детдом номер три, я ошизел. Честно, много всего повидал, но чтобы так?!? Ну, я тебе рассказывал — голые стены, никакого постельного белья, а то и одеял нет. В столовой — помои, которые даже трущобные наркоманы жрать не станут. Дети голодные, больные, запаршивевшие. Это было страшно. По-настоящему страшно. Даже страшнее, чем новенький флаер завучихи Анны Ивановны.

У вас в Москве наверняка есть не один такой же детдом. Возьми кого-нибудь, у кого хорошо подвешен язык, и обойдите несколько адресов. Посмотрите, где что творится. На самом деле, наиболее сложная часть — выбрать, кому именно помогать. Плохо — везде. И меня до сих пор совесть ест за те приюты, которым мы предпочли третий. Это почти всегда так — если выбираешь, кому помочь, то это автоматически означает, что ты одновременно с тем выбираешь и кому не помочь…

Определитесь с адресом — покупайте вещи. Ни в коем случае не новые — руководство детдома перепродаст. И сразу уточняю — нет, вам не повезет нарваться на приют, в котором приличное руководство. Все по той же причине: такому приюту вы помогать не станете. Там хоть как-то, но справляются сами. Я понимаю, что им тоже нужна помощь, и искренне восхищаюсь теми, кто не ворует, имея власть и возможность — в наше время это, увы, такая редкость, что приходится восхищаться, хотя по идее — оно должно быть в норме вещей. Так вот, вещи покупайте — в хорошем состоянии, но не новые. Технику, к примеру, можно брать: во-первых, несколько устаревшую, во-вторых — с не очень значительными внешними дефектами. Дальше: обязательно проверьте столовую. Там смотрите по обстоятельствам. Если все очень плохо — пусть кто-нибудь пойдет работать туда поваром вместо имеющегося. Неофициально, конечно, и бесплатно. Вряд ли в этом руководство откажет.

Не стесняйтесь казаться идиотами, но идиотами внимательными. Пусть местные Анны Ивановны не считают вас опасными. Надо будет дать взятку — дайте. В случае чего мы поможем финансово, но сразу скажу — много дать не сможем, у нашего отделения сейчас третий детдом на очереди на ремонт. Но если что совсем критичное — пиши, я что-нибудь придумаю.

Дальше. Ремонт. Ну, тут сам понимаешь — все, что можно, надо делать своими руками. Но на те же энергокабели, если среди вас нет специалиста по ним, лучше позвать профессионала. В общем, экономьте, но не перестарайтесь.

Если будет возможность, постарайтесь проводить с детьми занятия, общайтесь с ними. Им не хватает любви и простой человеческой заботы.

Все, подробнее напишу потом — извини, мне нужно бежать!

Есть вопросы — спрашивай.

А пока что — ищите детдом.

Неба, Ветра, Звезд и Крыльев!

Стас»

***

25.11.2072

«Привет, Шурик!

Рад твоему письму, рад, что в Архангельске тоже идет работа. Поздравляю с удачным концертом! Провести первый же вечер так удачно — огромное везение, но я понимаю, что в большей степени это результат проведенной тобой и твоей группой работы.

Что касается второй части твоего письма. К сожалению, это закономерно: когда группа людей трудится, не покладая рук, над одним сложным проектом, потом реализует его, но сил и возможности повторить нечто подобное в ближайшем времени нет, зачастую случается упадок интереса. Но справиться с этим довольно просто: совместный досуг. Сделай так, чтобы максимум свободного времени члены группы проводили вместе. В идеале — еще и с пользой: я, к примеру, свое отделение почти полным составом загнал на тренировки. И общую форму поддерживаем-улучшаем, и навыки самообороны приобретаем. Подумай над этим. Я не предлагаю конкретно тренировки — смотри сам по своим ребятам, что лучше сделать.

Главное — чтобы были вместе и чтобы всем было интересно. И, конечно же, времяпровождение должно быть завязано на личные взаимоотношения — пойти играть всей компанией виртуал-центр, к примеру, можно, но играть только командой. Не допускай соперничества внутри команды — кроме здорового, естественно.

В общем, сплачивай команду.

Будут вопросы — пиши, я проверяю почту каждый день.

Стас.

P.S. Кстати, перед Новым годом имеет смысл провести еще один вечер.

Неба, Ветра, Звезд и Крыльев!

Стас»

***

16.12.2072

«Антон, доброго времени суток!

Ты уверен, что стоит проводить праздник в таких масштабах? Сейчас важнее закончить ремонт. Нет, праздник, разумеется, обязательно надо провести, но скромнее. Сделай упор не на роскошество стола — и, кстати, не забывай, как питались эти дети до вашего появления, не стоит перекармливать жирным, сладким и прочим вредным. Организуйте с ребятами что-то вроде того же вечера, только с новогодними мотивами и ориентированное на детей. Радости, поверь, будет больше.

Жду ответного письма.

Неба, Ветра, Звезд и Крыльев!

Стас»

***

28.12.2072

«Виктор, приветствую!

Рад присоединению Нижнего Новгорода.

В присоединенных файлах — общая информация. Пожалуйста, прочитай, обдумай и напиши мне, что ты по этому поводу думаешь и чем готов заниматься. Ну и о своей команде расскажи!

С наступающим Новым Годом!

Неба, Ветра…

Стас»

***

«Шурик, привет!..»

«Антон, держитесь там. Я завтра переведу деньги…»

«Виктор, вы молодцы!..»

«Шурик, ты не прав. Уход троих еще ничего не значит, даже если это была половина твоей группы. Давай так: я приеду на выходных — только на один день, но приеду — и мы поговорим…»

«Антон, здравствуй! Поздравляю с успехом! Но не стоит торопиться…»

Иногда Стасу казалось, что большая часть Ордена — это его электронная почта. «Инициативная творческая группа» набирала популярность, со страшной скоростью распространяясь по всей территории России. Ежедневно Стасу приходили десятки, сотни писем — ему писали координаторы отделений, члены этих самых отделений, просто заинтересованные и не очень люди. Давно уже речь не шла о книге и идеологии Ордена. Люди называли себя — «аарн», даже примерно не представляя себе, о чем идет речь. Но Стасу верили, верили фанатично. Любое его слово воспринималось, как закон, каждое высказывание становилось аксиомой. И Стаса это пугало.

Но была и хорошая сторона. Ведь по большому счету, не так уж важно, работали с детскими домами и школами, больницами и богадельнями, приютами, отдельными многодетными семьями и одинокими стариками Крылатые Аарн или же просто добрые люди, готовые тратить свое время, силы, деньги на помощь тем, кто в этой помощи нуждался, и не получать взамен ничего, кроме чудовищной усталости, истрепанных нервов и настоящего душевного удовлетворения от доставленного обездоленным счастья. Главное, что они делали. Даже если не мечтали о Крыльях и Небе. Они — делали.

И это в любом случае было правильно.

Вот только ощущение ошибки с каждым днем становилось сильнее, несмотря на то, что жизнь стремительно летела вперед, хорошея с каждым днем. Стас прекрасно сдал зимнюю сессию, удивив половину преподавателей и г-на ректора, уже собиравшегося готовить отчисление злостного прогульщика. Питерская — она же основная — часть Ордена за прошедшие год с лишним успела стать семьей — сказалось то, что почти все свободное время ребята проводили вместе, отдыхая ли, работая ли, учась ли. По России функционировало еще четыре отделения — в Москве, Нижнем Новгороде, Архангельске и Калуге, еще в нескольких городах собирались группы.

Алексей полностью оправился от пережитого, и ему уже не снились кошмары. И он, пожалуй, был единственным, кроме Стаса, кто тоже ощущал, что что-то не так. Правда, у Лешки эти ощущения приняли другой вид — ему периодически казалось, что на него смотрит кто-то, смотрит недобро и многообещающе.

В остальном же все было хорошо. Хорошо настолько, что Стас иногда просыпался ночью в холодном поту, всей кожей ощущая нависшую беду.

Однако время шло, а жизнь летела и хорошела. И постепенно Ветровский перестал обращать внимание на это гнетущее чувство близящегося краха.

А зря.

Третья часть

III. I

Это не значит почти ничего,

Кроме того, что, возможно, я буду жить.

Его разбудила музыка.

Нет, не так.

Коста спал и слышал музыку. Странную, непривычную… или просто очень давно забытую. И правда, когда он в последний раз слушал музыку? Еще до трансформации, это точно, но насколько до? Несколько дней, месяцев или лет? Или он перестал слушать тогда, когда отказался от человеческого пути, выбрав путь зверя — в наихудшем смысле этого слова? Нет, конечно же, бизнесмен Константин не отказывал себе и в эстетических удовольствиях, но никогда не слушал песен со словами, которые понимал. Итальянские оперы — пожалуйста. А вот русский рок, металл, бардов и менестрелей — никогда. Его мутило от первых же звуков, а строчки, если он случайно вслушивался в них, вызывали головную боль. Слишком резким был контраст между тем, о чем пела такая музыка, и тем, что представлял собой он сам.

После трансформации уже не Константин — Коста, сам лишил себя музыки. Как и любого, абсолютно любого времяпрепровождения, не несущего непосредственной практической пользы его делу, его служению, его искуплению. Он знал, что после катастрофы почти исчезли рок-группы, музыканты-металлисты, менестрели, барды, исполнители простой, незамысловатой, но наполненной глубочайшим смыслом авторской песни. Знал — но и только. Сам же забыл все то, что когда-то вызывало боль и омерзение — он только после понял, что омерзение было направлено на самого себя, оттого и больно было нестерпимо.

А сейчас Косте снилась музыка, гитары и голос, сильный и гордый. Сначала — тихий перезвон струн, спокойная мелодия, задевающая что-то более глубокое, чем можно предположить, и негромкий голос.

Где предел, за которым все можно понять и прозреть?

Жизнь бросала тебя и слепая не трогала смерть…

Так захочется встать в перекрестье лучей, в круге света,

Чтобы ввысь подняла, закружила небес глубина…

А потом — резкий, но гармоничный переход: жесткие гитарные риффы, четкий ритм баса — и снова голос, голос, и слова!

Снова

Будет

Плыть за рассветом рассвет…

Сколько еще

Будет

Жить в тебе мир, которого нет?

Но молчанье в ответ…лишь молчанье в ответ.

Больше всего Коста не хотел просыпаться. Музыка рвала душу, боль выжигала изнутри, хотелось упасть на колени, сжаться в комочек и кричать, кричать от невыносимой муки осознания утраченного, выброшенного, ставшего ненужным, но не переставшего при этом быть жизненно необходимым. Но эту боль требовалось выдержать, пережить и вновь подняться — уже свободным. Помнящим.

Крылатый открыл глаза.

Музыка не стала тише — наоборот, во сне, перешедшем в явь, она казалась громче и отчетливее. Коста повернул голову в сторону источника звука — и отчего-то совершенно не удивился, увидев знакомую фигуру в белом плаще и непроницаемо-черных очках.

Наверное, нужно было поздороваться, но — прерывать песню?

Гонит ветер осенний листвы умирающей медь,

Замолчала душа и не хочет ни плакать, ни петь…

О бетонные стены домов разбивается твой крик.

От желанья уйти до желанья остаться — лишь миг…

Эрик сидел на подоконнике, рамы были широко распахнуты. Невидимый, но ощущаемый взгляд Палача устремлен в золотые и необычно-темные, багрянистые всполохи рассвета. Коста остро чувствовал присутствие живого человека в его обиталище, где многие годы не было никого, кроме хозяина. Эрик находился здесь, полностью физический и реальный — и в то же время находился где-то невероятно далеко отсюда, там, куда самому Косте никогда не будет дороги.

На мгновение подумалось, что Палачу, быть может, тоже заказан путь в это неведомое, прекрасное далеко, и оказаться там он может только так, замерев недвижно на подоконнике и глядя в живой рассвет чужой и равнодушной Терры.

Поймав себя на столь странной и даже в чем-то еретической мысли, крылатый немедленно ее отогнал. Палач — это Палач. Его логику смертному, пусть даже и такому, как Коста — не понять. Его мысли и замыслы — терра инкогнита для тех, кто не приблизился к подобному уровню. Его мечты… нет, об этом не хотелось даже думать. Коста не мог предположить, о чем может мечтать существо такой силы, обладающее колоссальным опытом и прожившее не подлежащее осознанию число тысяч лет.

Крылатый не мог понять только одного: плеера. Зачем Эрику плеер, почему он слушает терранскую музыку, когда может слышать мелодию Гармонии Сфер?

Конечно, он никогда не решился бы спросить. А если бы решился — ответ его очень сильно удивил бы. В том случае, если бы Палач ответил.

Песня закончилась, смолкла мелодия. Крылатый почувствовал непреодолимое желание попросить оставить ему копии песен, но плеер Эрика был с той, другой Терры, где еще не забыли, как петь, и еще не научились использовать микрочипы в качестве карт памяти для плееров.

— Здравствуй, Коста, — произнес Палач, не оборачиваясь. Коснулся панели плеера, выключая его.

Крылатый на мгновение растерялся, не зная, что ответить. Потом поднялся, подошел к окну.

— Ты все еще не передумал, — Эрик не спрашивал, он утверждал. — Это хорошо. Я не хотел бы разочаровываться в тебе.

— Я тоже, — голос со сна был хриплым, Коста сам удивился его звучанию.

— Знаю. Иначе я не пришел бы.

Несколько минут прошло в молчании. Эрик смотрел в гаснущий восток, где необычайное нежно-багряное зарево сменялось по-зимнему ослепительным голубым небом, по которому медленно поднимался ярко-золотой солнечный диск. Коста смотрел на Эрика, и белизна волос казалась ему не менее слепящей, чем солнце.

Светило поднялось над горизонтом, и молчание, до того казавшееся легким и свободным, стало сгущаться, липкой пленкой оседая на губах. Крылатый не смог выдерживать его долго.

— Закон все еще нужен этому миру? — негромко спросил он.

Палач помедлил, кивнул. И добавил:

— Но «закон» — это далеко не единственная ваша проблема. Я рассчитываю на то, что ты это понимаешь.

— Братство? — уточнил Коста.

— И братство — тоже. Я не дам ответов, ты должен найти их сам. Они перед тобой, осталось только открыть глаза и увидеть.

От странных речей и неожиданной безапелляционности Эрика Косте почему-то стало не по себе. Но уточнять он не решился.

— Теперь ты свободен от наблюдения этого «закона» и его подручных, — продолжил тем временем визави, и крылатый вздрогнул, не в силах сразу осознать услышанное. С губ сорвалось только донельзя нелепое:

— Что, уже? Но как?

Эрик обернулся, взгляд его, не замечая преграды непрозрачных очков, поймал взгляд Косты — и внезапно Палач усмехнулся. Не зло, скорее даже доброжелательно.

— А ты ждал молний, светопреставления, магических пентаграмм и древних заклятий? — иронично произнес он. — Должен тебя разочаровать, этого не будет.

— Нет, я… — Коста смутился. В первый раз за многие, многие годы.

— Бывает так, что самое важное случается буднично, — обронил Эрик, вновь переводя взгляд в небо.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — нет, он понимал. Но боялся так, как никогда в жизни. Боялся проснуться.

— Я имею в виду то, что ты услышал. Ты свободен от «закона»… если это можно так назвать. Ты — свободен. Но не приведи Создатель тебе заставить меня пожалеть об этом, — Палач произнес эти слова негромко, даже почти мягко, но Коста почувствовал, как встают дыбом тонкие волоски на загривке. А Эрик тем временем продолжал: — Они об этом не узнают столько времени, сколько ты сам себя не выдашь. Наложенные на тебя запреты я снял. Теперь ты сам себя ограничиваешь. Не ошибись, это будет страшнее, чем если бы ты попал под наказание этого «закона». Это все… пока что. Мы еще встретимся. И не забывай о том мальчике, которого ты оставил сиротой, выполняя преступный приказ.

Коста вздрогнул, подался вперед, открыл рот, желая объяснить, оправдаться — в первую очередь, верно, перед самим собой — но Палач уже растворился в воздухе. Несколько минут крылатый молча смотрел туда, где только что стоял самый необычный из всех возможных визитеров, и думал о том, что перед Эриком оправдываться было бы глупо — тот и так все знал и понимал. Но — сказал. Обвинил — зная, что Коста не мог иначе.

Или мог?

Или — не обвинил? Может быть, просто преследовал некую цель, смысл которой Косте еще только предстоит постичь?

Только спустя несколько минут крылатый заметил, что маленький плеер, который Эрик за миг до ухода накрыл ладонью, лежит на подоконнике. Промелькнула и исчезла мысль, что Палач мог его забыть — не тот он… человек, чтобы что-то забывать.

Коста осторожно притронулся кончиками пальцев к белому металлу корпуса. Реликвии ценнее у него не было.

Управление оказалось простым — наверное, в силу отсутствия множества лишних функций, которыми грешили современные плееры. Крылатый настроил воспроизведение в случайном порядке, закрыл глаза и нажал на «пуск».

Звенели струны, пела скрипка, мелодия летела к звездам, и Коста летел вместе с ней, наконец-то понимая, что могут дать ему крылья, до сих пор воспринимавшиеся исключительно как оружие и инструмент передвижения. Осознание накатывало волна за волной, минута за минутой расцветали, обретая смысл своего движения.

Он больше часа просидел, невидяще глядя в голубой квадрат неба за окном. Он осознавал.

А потом резко поднялся на ноги, одним прыжком взметнулся на подоконник, и прыгнул, расправляя крылья.

Коста ожил.

III. II

Побледневшие листья окна

Зарастают прозрачной водой,

У воды нет ни смерти, ни дна…

Каждый месяц казался холоднее предыдущего. Каждая неделя и каждый день.

В этом не было бы ровным счетом ничего удивительного, если бы не один момент, требующий уточнения: месяцы, недели, дни и часы холодали уже больше года.

Первое время она надеялась. Как на работу ходила в любимый ресторан, всякий раз заказывая одно и то же, и сидела за тем же самым столом — только на его месте. И удивляла поначалу официантов, привыкших, что красивая шатенка приходит одна, а покидает ресторан в компании нового кавалера. Не спала ночами, стоя у приоткрытого окна, пока температура в комнате не опускалась до уровня заоконной зимы, потом закрывала раму, сидела неподвижно часами на кровати, завернувшись в одеяло, и смотрела в снежную круговерть за окном. Забывалась тяжелым сном под утро, вскакивала к благословенной первой паре, позволявшей погрузиться в учебу и не думать ни о чем. Она стала лучшей студенткой своей группы — но это не принесло ни радости, ни даже удовлетворения. Вечером она снова шла в ресторан, и очень быстро начала замечать надпись «Извините, столик зарезервирован» на информационном табло того самого стола. Она приближалась, и надпись гасла, официанты знакомо кивали и не предлагали меню, через десять минут принося такие же, как тогда, бокалы. И смотрели не осуждающе, как раньше — теперь в их взглядах было сочувствие.

Когда миновала зима, она перестала надеяться. По-прежнему ходила в институт, работала над своими проектами для Велеса — но отстраненно, безэмоционально, словно ей было все равно, какой результат принесут ее труды. Собственно, ей и было все равно. Велес видел, что с девушкой что-то не так, он пытался с ней поговорить и помочь, но… что он мог сделать? Конечно же, ничего. Велес достаточно быстро это понял, как и понял, что лучше не лезть к соратнице в душу.

Незаметно прошла весна. Она ходила на занятия, иногда — в ресторан. Работала, загоняя себя до полусмерти, чтобы можно было сразу заснуть и не думать, не вспоминать.

А потом погиб Велес. Рухнуло все, что держало ее в этой жизни. Она пришла на его похороны одной из последних. Молча стояла у гроба, не отводя взгляда от воскового лица единственного человека, который еще был ей дорог. Быстро вышла из зала, когда усыпанный цветами ящик почти бесшумно двинулся в пасть кремационной печи.

Вечером она долго сидела в горячей ванне, медленно поглаживая пальцами острый кухонный нож, но так и не решилась. Ночью ей приснился Крылатый. Утром она вновь начала надеяться.

Нет, это не было любовью. Это было чем-то другим… или же просто чем-то, гораздо большим, чем любовь. Это было… как предназначение в старых фэнтези-сказках. Приговор.

Прошло лето, прошла осень. Прошел год со дня встречи. И надежда вновь угасла.

Она все чаще задумывалась о том, чтобы оборвать это бессмысленное и никчемное существование. Уже давно не было ни боли, ни страха, ни грусти и тоски, ни надежды — одна только пустота, и ничего кроме нее.

Слабый, едва ощутимый в течение дня ветер к вечеру превратился в шквальный, и налетал резкими порывами, швыряя в лица спешащих прочь от непогоды прохожих холодный колючий снег, больше похожий на дробленый лед. Хотелось домой, завернуться в теплый плед, а лучше — лечь в горячую ванну с ароматной морской солью — безумно дорогой, но зато натуральной.

Катя вздрогнула, поймав себя на мысли о горячей воде. Она уже давно не принимала ванну, только душ — слишком хорошо помнила леденящий соблазн острого лезвия. А сейчас почему-то подумала именно о ванне. Подумала с желанием — но исключительно физическим. Тело хотело жить, тепла, еды и прочего, чего обычно желает тело, а душа…

Душа хотела холода. Пронзительного, неумолимого, абсолютного холода, несущего за собой обманчивую теплоту — и небытие.

Девушка торопливо поднялась из-за столика кафе, провела картой по терминалу оплаты, на мгновение прижала к сканеру подушечку большого пальца и вышла в снег и вечер.

На западе догорало солнце. Несколько минут Катя стояла, не отводя взгляда от ало-сиреневой феерии, пока кто-то очень торопливый не толкнул ее в плечо, пробегая мимо.

Она прикусила губу, сдерживая непрошенные и нелогичные слезы. Последний раз посмотрела на небо — и пошла по проспекту в сторону Каменного острова, не слишком задумываясь о том, куда именно идет, а главное — зачем? Просто шла, куда придется, невидяще скользя взглядом по броским вывескам и ярким рекламам.

У входа в торговый центр она остановилась. Подумала немного и зашла — просто чтобы отогреться и назавтра не заболеть, ведь тогда придется сидеть в одиночестве дома и вспоминать, вспоминать, вспоминать… Катя не могла сказать, когда именно она возненавидела помнить тот день.

Внутри торговый комплекс выглядел иначе: никакой крикливости, гротескной яркости, пышной рекламы — стиль хай-тек, блестящий хром и матовое стекло, четкие, но не аляповатые вывески, предназначенные не столько привлекать, сколько информировать. Никогда не испытывавшая недостатка в финансах, Годзальская интуитивно выбрала самый дорогой из встретившихся ей комплексов.

Внимание девушки привлекла непривычно начертанная надпись. Смутно она припомнила, что этот шрифт называется готическим, хотя понятия не имела, почему. Надпись приглашала посетить магазин старинного холодного оружия. Секунду поколебавшись, Катя толкнула неожиданно тяжелую дверь.

И словно бы попала в другой мир.

Внешний вид магазинов снаружи жестко регламентировался руководством центра, внутри же владельцы имели право делать все так, как им было угодно. И здешний хозяин не поскупился на антураж.

Стены, снаружи стеклянно-матовые, изнутри были покрыты досками — настоящими деревянными досками, а не пластиковой имитацией, а доски усеивали крюки, подставки, упоры, на которых во множестве висели мечи, сабли, топоры, шпаги, и многое другое, чему Катя даже не знала названия. На высоте чуть более метра крепились неширокие прилавки, также из натурального дерева — на них лежали ножи, метательные звезды, кинжалы, саи… Повсюду сталь, камни, кость, натуральные кожа и дерево, и снова сталь, сталь, сталь. Почему-то девушка сразу поняла — здесь нет ни единого клинка, которым нельзя убить. Только оружие, а сувениры стоит искать в другом месте.

Кроме Кати, в магазине находилось еще два человека — продавец и посетитель, но последнего Годзальская сначала даже не заметила: он был так похож на то, что здесь продавалось, что казался частью обстановки. В отличие от продавца — немолодого, грузного мужчины с гладким черепом, лишенным волос, коротко подстриженной бородой, одетого в дешевый и плохо сидящий костюм, который он к тому же совершенно не умел носить. А посетитель, так естественно смотревшийся среди орудий убийств, настолько же неестественно выглядел бы вне этого помещения. Чего стоил один только потертый, видавший виды кожаный плащ старомодного покроя — настолько старомодного, что Катя даже не взялась бы сказать, сделан он по выкройкам периода посткатастрофы, или гораздо раньше, уже был достаточным поводом для охранников сперва убедиться в платежеспособности клиента, и лишь потом впускать его на этажи. Впрочем, у действительно богатых людей свои причуды…

— Вам что-нибудь подсказать? — осведомился продавец, окинув девушку долгим и слишком пристальным, чтобы казаться допустимым, взглядом.

Она нахмурилась. Продавец был странным: задал вопрос прежде, чем посетительница даже успела осмотреться или же сама дала понять, что ей нужна консультация.

— Нет, — коротко ответила Катя, надменно вскинув голову и не удостоив плохо одетого мужчину взглядом.

— Простите, но это магазин оружия, — ничуть не смутился тот. — Сувенирная продукция — этажом выше…

— Я знаю, — она почувствовала, что слегка краснеет. — Мне и нужен магазин… оружия.

— В таком случае смотрите и выбирайте! Если что-то заинтересует, обращайтесь — я подробно расскажу…

— Покажете вблизи и дадите потрогать, знаю, — отмахнулась девушка. — Не беспокойте меня пока что.

— Как вам будет угодно, — слегка поклонился продавец. От этого движения пиджак сморщился на плечах, смялся привычными складками. — Однако рекомендую вам обратить внимание на ассортимент этого стенда.

Возможно, он и был прав, но Катя из чистого упрямства направилась в строго противоположном направлении, к оружию прошлого века.

Здесь наблюдалось не меньшее буйство разнообразия, нежели на других стендах, с более старинными клинками. Российский армейский нож «Вишня», классический испанский мачете, поздний танто — судя по дате на табличке, изготовленный незадолго до того, как американские атомные бомбардировки стерли Японию с лица земли. Наградные клинки, самодельные ножи времен Великой Мировой Войны и многие, многие другие…

— Если вы ищете клинок для боя — я бы посоветовал вам что-нибудь стандартное, вроде Ka-Bar первой серии. Такой нож удобен и прочен, даже жаль, что их перестали выпускать, — прозвучал спокойный голос за спиной девушки. В первый момент она вздрогнула, потом хотела уже одернуть навязчивого продавца, а потом поняла, что говорит вовсе не он.

— А почему перестали? — зачем-то спросила она, чувствуя, как пересыхает во рту.

— Их выпускали в Соединенных Штатах Америки, — обладатель кожаного плаща сделал шаг вперед, оказываясь в поле зрения собеседницы. — А Соединенные Штаты уже больше ста лет как закончились.

— И то верно, — смутилась Катя. Могла бы и сама догадаться.

— Так вот, для боя этот клинок подойдет весьма неплохо. Качественная сталь, удобная рукоять — не проскользнет в руке, даже если ладонь будет в крови. Да и в кости застрять не должен… — задумчиво протянул он.

Годзальская содрогнулась.

— Нет, нет… мне не нужен нож для боя.

— Для красоты могу посоветовать разве что зайти в магазин сувениров, — покачал головой знаток холодного оружия. В его речи проскальзывал какой-то знакомый акцент. — Здесь продают орудия убийства, они не предназначены для того, чтобы висеть на стене и служить декором. Для чего вам нож?

Катя прикусила губу, взглянула на собеседника, ловя внимательный и холодный взгляд темно-синих глаз. Резкие, грубоватые черты лица, светлые волосы, и этот акцент… Конечно же, он немец. Но что отвечать на вопрос о ноже?

— Мне нужен нож для… для души, — неожиданно для самой себя выпалила девушка.

— Для души? — немец приподнял бровь. — Странно… но ладно. Тогда взгляните на этот клинок.

Он протянул руку к соседнему стенду, осторожно взялся за необычного вида рукоять, как у старинного дуэльного пистолета.

— Крис. Клинок с острова Ява, когда-то распространенный в Малайзии и на Филиппинах. Это оружие не очень широко известно, но с ним связано множество легенд — забавно, не находите?

Катя не находила. Катя вообще ничего не видела и не слышала, не в силах отвести взгляд от кинжала в руках собеседника.

Необычная рукоять, кажущаяся на первый взгляд неудобной — но девушка чувствовала, что так только кажется. Удивительная ассиметричная форма лезвия — клинок волнился, и Катя насчитала на нем тринадцать изгибов. Сталь покрывал странный узор, на первый взгляд случайный, но через несколько секунд начавший складываться в определенный рисунок. Очень знакомый рисунок.

Немец что-то еще говорил про нестандартную пяту, какие-то углубления для пальцев, про мастеров, изготовлявших такие кинжалы, и про что-то еще. Катя его не слышала.

— Можно? — шепотом спросила она, даже не заметив, что перебила, наверное, довольно увлекательное повествование.

— Конечно. Будьте осторожны, он остер, как и положено оружию, — холодная сталь коснулась кожи. Девушка осторожно взяла крис, пальцы сомкнулись на рукояти. Как она и полагала — очень удобно лежащей в руке.

— Я его куплю, — твердо сказала Катя. — Сколько он стоит?

— Я не продавец, — с легким смешком отозвался немец.

— Да, вы владелец, — странно, но Годзальская была в этом уверена.

В синих глазах появилось — впрочем, ненадолго — удивление.

— Вы правы, — бледные, бескровные губы дрогнули в намеке на улыбку. — В таком случае, он ничего не стоит. Я дарю его вам.

— Дарить ножи — к беде, — она припомнила старинную примету.

— Вы суеверны? — «удивился» хозяин магазина. — В таком случае, вам нельзя даже покупать этот кинжал. Согласно легенде, крис изготовлялся каждый раз по личному заказу, с учетом характера и способностей его будущего обладателя, и один клинок мог принадлежать только одному человеку. После смерти обладателя кинжал хоронили вместе с ним. Исключение — родовой крис, передаваемый от отца к сыну, но вряд ли даже в таком случае вы можете иметь на него право. Так вы суеверны?

— Нет, — быстро ответила Катя. Расстаться с крисом было уже выше ее сил.

— В таком случае — примите его от меня в дар, вот и все.

— Спасибо… — что-то казалось неправильным, но вот только что именно?

— Не за что. Кстати, не желаете ли кофе? На верхнем этаже есть прекрасное заведение, там недурно готовят и варят великолепный кофе.

Он что, ухаживает за ней? Дорогой — очень дорогой — подарок, как будто бы просто так. Приглашение «на чашечку кофе». Внимательный взгляд — не оценивающий, просто внимательный.

Катя сделала шаг в сторону и посмотрела на потенциального кавалера. Среднего роста — немного выше, чем она сама. Лицо грубоватое, но скорее привлекательное, чем нет. Красивый цвет глаз, холодный, правда, но все равно красивый. Сложен хорошо, даже под плащом видно линию плеч и полное отсутствие пивного животика, коим грешат любители пива. Явно не беден — не то, чтобы Катю волновало финансовое положение любовника, но встречаться с теми, кто был сильно беднее ее, она не любила. Всегда возникало множество проблем, от попытки сесть «богатой дурочке» на шею и до постоянного уязвления болезненной мужской гордости, когда дама запросто расплачивалась в ресторане и за себя, и за кавалера, не видя в этом ничего зазорного.

В конце концов, почему бы и нет?

— Почему бы и нет? — повторила она вслух и попыталась улыбнуться. — Меня зовут Екатерина.

— Теодор, к вашим услугам.

Кофе в ресторане и впрямь оказался восхитительным. Равно как и пирожные с заварным кремом, и свежая клубника со сливками. Собеседник был ненавязчив, но интересен, он с легкостью поддерживал разговоры на любую тему, которую могла предложить Годзальская, он, не скрывая, любовался девушкой — но без малейшей непристойности не то, что на словах, но даже и во взгляде. Пожалуй, в такого запросто можно было бы и влюбиться… если бы не узор на крисе.

Узор, сложившийся в летящего крылатого человека с длинными волосами.

Теодор рассказывал, помимо всего прочего, про узоры на крисах. Эти узоры появлялись из-за неоднородной структуры металла и очень многое означали. Мастера, делавшие такие клинки — их называли эмпу — умели создавать определенные типы узоров, однако особенно ценились крисы с узором случайным, когда эмпу в процессе работы не знал, каким именно выйдет клинок. Крис имел сакральное значение, и чем отчетливее был какой-либо контур в узоре, будь то животное, к примеру, или созвездие, тем сильнее с точки зрения магии был этот крис. Выше всего ценились узоры, в которых можно было увидеть человека.

А если — не просто человека? Если — конкретного человека, которого она видела один раз, и которому уже тогда отдала всю свою жизнь?

Катя солгала Ветровскому, сказав, что почти ничего не помнит. Она помнила. Помнила неожиданное пробуждение и крылатую фигуру на окне, свой отчаянный, необдуманный, инстинктивный бросок, и резкую боль у нижнего края ребер, и следующее беспамятство. Помнила тепло, исходящее от чужих, но таких близких рук, помнила четко очерченный профиль, чуть искаженные страхом черты — сквозь ресницы, чтобы не дать ему понять, что она не спит. Помнила его вторую попытку уйти, и свое понимание: отпустить сейчас — потерять навсегда. И пусть назавтра это все покажется лишь сном, результатом бурной фантазии, но в глубине души она всегда будет помнить, что что-то потеряла, возможно — что-то, что должно было стать смыслом ее жизни. Помнила, как осознала все это — и уже не думая и не сомневаясь выскользнула из-под одеяла, обвила руками его шею, шепнула — «не отпущу!»… и не отпустила. До самого утра. Пока не уснула.

А потом он ушел, чтобы больше никогда не приходить. Он не мог прийти, не имел права… откуда она это вдруг знает? Он не мог, а не «не хотел»! Он не забыл, он просто не имел права, возможности, веры… Она сама должна его найти, и она найдет!

— Екатерина, простите, что прерываю ваши размышления, но я должен уйти, — голос Теодора звучал как-то странно, да и смотрел он на девушку теперь по-другому. Нет, не разочарованно, а как-то… огорченно-равнодушно, что ли?

— Да, конечно, — рассеянно отозвалась Катя. — Спасибо вам… за кинжал.

— Боюсь, вам он не поможет, — странно ответил немец, поднимаясь. — Прощайте, Екатерина. Был… рад знакомству.

Он развернулся и быстро вышел, оставив Годзальскую в недоумении смотреть ему вслед.

Даже не спросил мобила. Сделал такой подарок, явно заинтересовался, угостил в кафе, поддерживал беседу — а потом внезапно ушел, не оставив визитку и не спросив ее номера. Рассчитывает, что покорил девушку настолько, что она придет сама? Нет, не той породы человек. А впрочем, какая разница? Катя была рада, что он ушел. Теперь, когда она поняла, почему Крылатый исчез, почему не появлялся все эти почти полтора года, недавнее желание попробовать начать жизнь с чистого листа и нового романа пропало, словно его и не было — точно так же, как пропала пустота, заполнявшая душу Кати последнее время. Как забавно звучит — пустота пропала!

Катя радостно улыбнулась подошедшей официантке, попросила еще кофе с пирожным, и, откинувшись на спинку плетеного кресла, задумалась. Она должна найти Крылатого сама, но как это сделать? Во всех местах, где, как ей казалось, она могла бы его встретить, девушка уже побывала, и не один раз…

За огромным панорамным окном, открывающим вид на Каменный остров и дальше, на Петропавловскую сторону, начиналась метель. Давно уже стемнело, и освещенный огнями город скрывался в белом безумии.

В кафе было жарко, очень жарко. И как Катя не замечала этого раньше? Выйти бы, подышать воздухом хоть немного, позволить ветру растрепать прическу… Просто выйти из этой духоты, где кружится голова, на свободу!

Хотелось кричать — то ли от радости и переполняющего счастья, то ли от липкого, сковывающего горло ужаса.

— Простите, вы в порядке? — профессионально обеспокоилась подошедшая с кофе официантка. — Вы так побледнели…

— Мне дурно, — пожаловалась Катя. — У вас очень жарко, так жарко, что дышать нечем… Может, есть столик под кондиционером?

— Извините, но кондиционер — прямо у вас за спиной, — смутилась немного удивленная девушка.

— Да? А я не заметила… Скажите, а здесь нет какого-нибудь балкона, где можно было бы немного подышать воздухом?

— Есть летняя терраса, в теплое время года там открытый зал, но сейчас метель за окном, и…

— Черт с ней, с метелью, — Катя махнула рукой, поднялась, опираясь на стол. — Мне нужно на воздух, но я не хочу спускаться вниз. Проводите меня на террасу.

Официантка попыталась еще что-то возразить. Годзальская вздохнула, и полезла в сумочку. На ощупь нашла кошелек, не глядя, достала купюру.

— Возьмите и проводите меня на террасу.

Судя по округлившимся глазам официантки, купюра была крупной. Но сейчас Кате не было до этого дела.

Терраса оказалась шестиугольной крытой ротондой, открытой со всех сторон — попасть на нее можно было по довольно крутой лестнице, выводящей в центр помещения. Снега было на удивление немного — видимо, его регулярно убирали. Заверив официантку, что посетительница сама спустится вниз, как только ей полегчает, а сейчас она хочет побыть одна, Катя подошла к ограждению, опустила ладони в колючий снег — набрала полную пригоршню, и растерла лицо, порадовавшись отсутствию макияжа.

Стало легче, но смутное чувство, до того незаметное за волной дурноты, начало набирать силу. Угроза, опасность — неосознанная и даже несформированная до конца, но уже существующая. Отчего, почему? От кого? И кому — ей или Крылатому?

Почему-то захотелось еще раз взглянуть на крис. Сейчас Катя жила инстинктами, сейчас она доверяла каждому своему желанию, и чем неожиданнее и необъяснимее оно было, тем больше доверия вызывало.

Пальцы наткнулись на рукоять, стоило опустить руку в сумочку. Катя осторожно достала подарок странного немца, извлекла кинжал из ножен, взглянула на узор, складывавшийся в четкий рисунок. Настолько же четкий, как был у того парня, Стаса, в прошлом году… уже даже позапрошлом. Девушка повернула крис, решив посмотреть на узор с другой стороны.

Там скалился череп. Отчетливый, детально прорисованный. Кажется, даже не родной — протравленный намеренно.

Раньше, когда Катя рассматривала клинок в магазине, его не было.

Внезапно череп оскалился. Вопреки всем законам логики — во-первых, нарисованные черепа не скалятся, во-вторых, черепа вообще не скалятся. Но череп оскалился.

Катя вскрикнула. Панический ужас взял за горло, метель вдруг усилилась в разы, обращаясь смерчем, в белом вихре проступила темная, страшная тень. Девушка вскинула руки в защитном жесте, клинок оказался слишком близко, и волнистое лезвие прочертило алую дорожку по руке, легко прорезав тонкий свитер и блузку, а за ними — кожу, сосуды, сухожилия…

— Нет!

Пальцы сжались на рукояти сильнее, Катя, не замечая раны, снова взмахнула рукой, пытаясь отогнать тварь из белого смерча, отступила на шаг, еще на один…

Гладкие, тонкие подошвы сапог легко скользили по снегу под ногами. В спину толкнулось ограждение, земля ушла из-под ног, и Катя ощутила, что летит. Летит с крыши двадцатипятиэтажного здания, летит вниз, и что бы там внизу не оказалось, лед, бетон, или даже сугроб — ее не спасет уже ничто.

III. III

И жив птицелов, пока птица поет.

Кто из нас птица, а кто — птицелов?

Бывает так, что все радужно. Все получается именно так, как задумано, во всем везет, каждое начинание приводит к успеху, каждое знакомство оказывается полезным, а даже если и случается какой-либо провал, то в итоге и он идет на благо. На гребне такой удачи многие взлетали столь немыслимо высоко, что падая, разбивались вдребезги.

Кейтаро ненавидел, когда ему везло. Хладнокровный и сдержанный, он скрипел зубами и сжимал кулаки, едва замечая в пределах своей деятельности след озорной Фортуны. Удача — нечто заранее непредсказуемое, больше того — как и все в жизни, требующее уравновешивания. А что уравнивает на весах случайностей неоправданное, неожиданное везение — не результат собственного труда, а именно подарок судьбы? Только столь же неоправданная неудача, случающаяся вопреки всем предпринимаемым предосторожностям.

Кейтаро ненавидел удачу. И — следует заметить, не без повода — считал, что если бы большинство людей дало себе труд задуматься, что такое «везение», откуда оно происходит и что за него бывает, то они разделили бы его позицию. В то же время Кукловод, не имевший привычки лгать себе, радовался факту, что большинство — да что там большинство, практически все население Терры — неспособно к его уровню мышления и осознания. И это было правильно — марионеткам ни к чему понимать замыслы господина и повелителя.

Кейтаро ненавидел слепой случай. Он всегда умел его избегать: не принимал «подарки судьбы» в ином виде, кроме уравновешивающего недавнее невезение фактора, старался не принимать слишком выгодные предложения, если не мог достоверно убедиться в том, что их происхождение является результатом его собственной работы, и никогда, никогда не участвовал ни в каких играх, предполагающих победу удачей, а не трудом и разумом. Кукловод был уверен, что защитил себя от капризов Фортуны.

Но вот уже полтора месяца он все больше и больше опасался, что все же привлек к себе внимание своенравной судьбы. Все шло слишком хорошо — все удавалось, все получалось, во всем сопутствовал успех, и зачастую — в тех случаях, когда Кейтаро изначально ждал провала… конечно, предварительно к нему подготовившись. Но провала не следовало, и Кукловод нервничал все больше и больше.

Прохладный зал VIP-номера в лучшем отеле Испании настраивал на рабочий лад. Палящие солнечные лучи не проникали сквозь плотные, тяжелые шторы, бесшумно работающий кондиционер безупречно охлаждал и увлажнял чрезмерно сухой для побережья воздух. Зал был обставлен стильной и удобной мебелью — Кейтаро терпеть не мог старинные, тяжелые кресла и массивные столы, предпочитая им эргономичный хай-тек. На стеклянной столешнице красовались несколько мощных компов, только один из которых был подключен к интерсети — вычислительной мощности любого из них было бы достаточно, чтобы координировать действия спутников на орбите планеты, но Кукловод Закона ставил перед собой задачи посложнее. Например, в последнее время его волновал президент совета директоров мировой корпорации Hi-Tech — он проигнорировал уже два более чем прозрачных намека на то, что России не следует поставлять новейшие компы ни за какие деньги, и допустим лишь обмен технологий — Кейтаро здорово интересовала последняя разработка московской корпорации «Космос». Русские ухитрились создать пока еще только чертежи вполне рабочего варианта атмосферного купола, установка которого на Луне, в местах основных залежей ценных ископаемых, окупит себя буквально за полгода и начнет приносить чистую прибыль. Впоследствии, когда залежи будут истощены, вполне возможно реализовать проект «Лунный город», поместив на спутнике планеты несколько исследовательских космических лабораторий, а позже — чем черт не шутит — плотнее заняться исследованиями Марса. В конце концов, нарушителей законов достаточно во всех странах, вот пусть это человеческое отребье приносит хоть какую-то пользу. Не рисковать же законопослушными гражданами, которые могут еще пригодиться и здесь, в сравнительно комфортных условиях.

Итак, президент совета директоров Hi-Tech. Кейтаро коснулся экрана, в тысячный раз ввел пароль, открывая досье. Ничего примечательного, ни на чем не прижмешь — ни наркотиков, ни сокрытых налогов, ни порочащих связей… Значит, придется устроить. Можно было бы просто убрать несговорчивого президента, но он еще не исчерпал ресурс полезности.

Кого отправить? Кукловод задумчиво перебрал в голове своих марионеток. Отбросил всех силовиков: грубые исполнители, неспособные — да и не имеющие права — пользоваться мозгами, вроде российского Косты или английского Профессора, могли только испортить дело. Практики Братства тоже не подходили — нет, любой из так называемых Повелителей справился бы с задачей, но лишний раз связываться с этой структурой Кейтаро не хотел. Маги из числа марионеток? Вариант, хотя все равно не то…

А вот это подойдет. Отличный психолог, прирожденная актриса, к тому же наделенная уникальными внешними данными. Чем не вариант?

Японец усмехнулся, устанавливая связь с далекой Новой Зеландией.

Спустя минуту на экране компа отобразилась спальня… девочки лет десяти, в лучшем случае. Роскошное убранство в розовых и белых тонах, заваленная мягкими игрушками кровать, плакаты с певичками, похожими на куколок, и с героями популярных мультиков… Обитательница комнаты вписывалась в обстановку идеально: совершенно очаровательная девочка лет двенадцати, с золотистыми кудряшками и огромными, по-детски наивными голубыми глазами. Разве что фигура не по годам развита — но это бывает.

Только Кейтаро знал, что крошке Алисе на самом деле за пятьдесят, а число мужчин, с которыми она спала за свою жизнь, исчисляется четырехзначным числом.

Коротко объяснив марионетке, что от нее требуется, Кукловод оборвал связь. Вот и все. Спустя пару недель президент Hi-Tech либо сделает все, что от него требуется, либо весь мир — а главное, его любимая супруга — узнает о сексуальной связи «примерного семьянина» с тринадцатилетней девочкой. Для Алисы ничего не значит возраст и наклонности объекта — она способна была соблазнить даже пожилого гомосексуала, не рассматривающего ребенка, да еще и женского пола, в качестве сексуального партнера даже в кошмарных снах, или стопроцентно гетеросексуальную женщину, испытывающую к девочкам такого возраста только материнские чувства.

Внезапно Кейтаро улыбнулся. Его посетила идея, как избавиться от проклятого везения.

Список контактов. Выбор. Связь.

— Делай, что хочешь, но не допусти контакта Алисы с Франком Малиньяр в течение месяца. Условие одно: ни Малиньяр, ни Алиса не должны пострадать. В остальном — действуй по обстоятельствам.

Вот и все. Он помешает самому себе. И неважно, кому удастся выполнить приказ — другого ждет неудача. А пока что надо подстраховаться.

— Мне нужно полное досье на Виктора Андреевича Манежского, главного инженера семнадцатого отдела российской корпорации «Космос». В первую очередь — на чем его можно прижать. Также найди контакт с парой его ближайших помощников — реальных, а не тех, кто проходит таковыми по бумагам. Меня интересует проект под номером девяносто три за авторством Манежского. Доложишь через неделю.

Что-то давило на виски. Дурное предчувствие, не имеющее под собой никаких оснований. Что-то совершенно лишнее, неправильное, какого раньше не было.

Где-то была ошибка.

Вот только где?

III. IV

Мы боялись себя, мы дичились судьбы.

Весь мир кроме нас знал нашу мечту:

Обнять эту ночь где все окна слепы…

Холодный ветер трепал волосы за спиной, хлестал по груди и плечам, жалобно свистел, рассекаемый жесткими маховыми перьями. Взмах, еще один — Коста метнулся влево, перевернулся вниз головой и сложил крылья. Воздушные потоки подхватили, закрутили — и тут же выпустили. Крылатый камнем летел вниз, укрытая снегом и льдом земля стремительно приближалась.

За секунду до столкновения он перевернулся, стремительно расправляя крылья. Злой ветер вывернул суставы, но Коста удержался, мягко спружинил ногами, отталкиваясь от обледенелой снежной корки, и вновь взмыл в небо.

Полет, набор высоты, крутое пике, выход, кульбит… Он давно не летал так — свободно и просто потому, что хотел. Наверное, он еще никогда не летал просто потому, что хотел. Крылья — инструмент долга, и только. Может, это было неправильно, но в чем-то такое отношение помогало выживать, выполнять приказы Кейтаро и не сойти с ума при этом.

Теперь было можно не выживать, а жить. Коста тихо и немного безумно засмеялся.

Этого не могло быть. Просто не могло быть. Даже теоретически, даже предположительно, даже во сне или кошмаре.

Этого. Не. Могло. Случиться.

Но это случилось.

Это было на самом деле.

Усмешка, едва заметное движение бровей. И слова, сорвавшиеся с бледных, почти белых губ.

«Я имею в виду то, что ты услышал. Ты свободен от Закона… если это можно назвать Законом. Ты — свободен. Но не приведи Создатель тебе заставить меня пожалеть об этом…»

После ухода Эрика Коста больше часа сидел неподвижно, уставившись в одну точку невидящим взглядом, и, кажется, даже не дышал, погрузившись в музыку и собственную мятущуюся душу.

А потом сорвался с места, прыжком преодолев отделявшее его от окна расстояние, оттолкнулся от подоконника, расправляя крылья. И полетел. Просто так.

Небо на востоке светилось золотисто-багряными тонами рассвета, хотя солнце и встало уже больше двух часов назад. Но для Косты рассвет сегодняшнего дня остался в душе навсегда, краски небес запечатлелись на сердце, а ликование новорожденного дня наполнило его жизнью и смыслом.

Он летал весь день. Бесился в небе, как внезапно обретший крылья мальчишка-мечтатель. Чем выше, тем холоднее становился воздух, но Коста был мокрый, как мышь — он еще никогда так не уставал физически и никогда еще не был так счастлив.

Да был ли он вообще когда-либо счастлив?!? По-настоящему счастлив, а не как в тот день, когда услышал свой приговор и узнал о возможности хотя бы частичного искупления совершенного им.

Нет, не был. Никогда. Никогда — до сегодняшнего дня.

Эрик мог потребовать чего угодно. Коста сделал бы все, принял бы все — за один только этот день он готов был отдать все на свете: жизнь, свободу, даже крылья, готов был вернуться к тому существованию, которое вел все долгие годы со дня оглашения приговора и трансформации. Не готов он был лишь на одно — вернуться в ту жизнь, что была до встречи с хрупкой светловолосой девочкой, показавшей ему, кем он был и что творил. Да, сейчас Коста знал, что никакой девочки не было — был лишь Закон, принявший нужное обличье. Но, по сути, это не так уж много меняло.

Набрав максимальную высоту, Коста распластал крылья, позволив себе свободно скользить по воздушным потокам. Как же это, оказывается, прекрасно — летать! Какое же счастье — жить!

На горле сжались ледяные пальцы ужаса. Ужаса — и понимания. На сей раз — полного, настоящего понимания.

Жить. Летать. Мечтать. Верить. Творить. Желать. Дышать.

Скольких он лишил этого? Скольким оборвал крылья, скольких предал жуткой смерти просто так, себе в угоду, для собственного удовольствия? Как вообще можно было получать удовольствие от такого? Как можно наслаждаться жуткой предсмертной болью безжалостно замученной женщины? Как?!!

И какое он имеет право после всего этого — летать, дышать, желать, жить?

Правильно, никакого.

Что-то внутри него протестовало, но Коста не обращал на это внимание. Оправданий нет и быть не может. Права на жизнь — тоже нет, и тоже не может быть. Пусть страшно, пусть больно — но он жил все эти годы, украденные у несчастных жертв.

Но больше он жить — права не имеет.

Перевернуться в воздухе головой вниз, сложить за спиной ставшие бесполезными крылья, что оплачены чужой кровью и мукой. Высота чудовищна — не выживет даже он.

Скорость выше с каждой секундой. Кара все ближе. Пока жив — дышишь, пусть и не хочешь, пока жив — имеешь шансы, хоть ими и не пользуешься, пока жив — можешь искупить, даже если в прощении не нуждаешься.

А он не имел права на то, чтобы заслужить прощение.

Земля приближалась быстрее, чем когда-либо.

Коста закрыл глаза, мысленно улыбаясь.

Его спасли инстинкты. Подавленное и запрещенное самому себе многие годы назад вновь обрело силу, когда прозвучало безразличное, констатирующее: «Ты свободен». Он хотел жить слишком сильно, сильнее, чем когда-либо — потому и решился убить себя, потому и не смог.

В сотне метров от земли закричал, развернул крылья, сопротивляясь неминуемому, почти что весь обратился в эти крылья — единственное, что могло спасти. Сопротивление воздуха рвало суставы, рвало сухожилия, выдирало широкие маховые перья едва ли не с мясом.

Но все-таки он смог. За мгновение до соприкосновения с землей изменил структуру крыльев, сгруппировался, почти что полностью заворачиваясь в кокон стальных перьев.

Страшный, несмотря на все предпринятое, удар выбил воздух из легких, заставил подавиться собственным криком. Коста покатился по бугристому, заледенелому склону, внутренним слухом он разбирал за сумасшедшим грохотом сердца хруст ломающихся костей и треск разрываемых мышц, но заставлял себя сосредоточиться лишь на одном — не размыкать крыльев.

Последний раз ударившись всем телом об осколок гранита, крылатый понял, что безумное падение прекратилось, и он жив. Набрав полную грудь воздуха, Коста на несколько секунд задержал дыхание, потом резко выдохнул, одновременно раскидывая крылья и вытягиваясь.

Острая боль пронзила все тело, от кончиков пальцев рук и ног и до кромок перьев, которые, теоретически, вообще не должны были чувствовать ровным счетом ничего. По подбородку потекла кровь, а по вискам — слезы, и их не удалось сдержать.

Так больно — физически — ему не было со дня трансформации.

Небо на закате окрасилось алым, и вскоре погасло — зимний закат короток, и редко ярок.

Боль понемногу отступала — Коста почти видел, как повышается до предельной границы количество эндорфинов, как запускаются механизмы регенерации, ускоренной до недостижимого уровня. Теперь нужно было поторопиться.

Левая рука уцелела, зато плечо правой было раздроблено — оно пострадало больше, чем что-либо еще. Придется обойтись одной рукой.

Превознемогая вспыхивающую при каждом движении жгучим пламенем боль, Коста сел, упираясь в землю крылом. С трудом дотянулся до ноги, положил пальцы на согнутую в том месте, где суставов просто не могло быть, голень, резко дернул, ставя на место.

Крик сорвался, застряв в горле. Перед глазами потемнело.

Но через буквально минуту он уже тянулся к следующему перелому…

Умная и чертовски сложная машина, в которую Закон превратил его тело, могла очень и очень многое. Например, сложить из кое-как поставленных на место осколков плеча — здоровые, без следов дробления, кость и суставы. Но вправлять переломы — не умела. Если бы крылатый оставил ногу переломанной под углом в сорок градусов — она могла бы так и срастись. Как-то раз ему даже пришлось потом заново ломать самому себе кости.

Когда Коста закончил, тонкий серп растущей луны поднялся высоко над горизонтом. Крылатый поднялся на ноги, осторожно, медленно расправил крылья, вытянул руки, проверяя, все ли в порядке? Его все еще слегка мутило, в животе сворачивалась тугим клубком отложенная боль — но это все уже не имело особого значения. Он мог летать и сражаться, а все ушибы и царапины, отбитые внутренние органы и прочие менее значительные повреждения вполне могут подождать до ночи, когда он ляжет спать и восстанавливаться. Например — что это вообще было?

Коста глубоко вдохнул, медленно выдохнул, снова вдохнул. Опустился на смерзшийся снег, скрестил ноги, закрыл глаза, погружаясь в полумедитативное состояние. Здесь не было места эмоциям и желаниям, разум легко отбрасывал привнесенное и оставалась лишь самая суть. Четко и коротко формулируя вопросы, крылатый достаточно легко получал от себя такие же четкие и короткие ответы.

Я хотел умереть? Нет. Я хочу жить? Да. Я пытался убить себя? Да. Почему я пытался убить себя? Потому, что считал себя не вправе жить. Сейчас считаю себя не вправе жить? Нет. Утром я считал себя не вправе жить? Нет. Я узнал что-то, что заставило меня так считать? Нет. Тогда почему я вдруг так решил?

Потому что кто-то захотел, чтобы я так решил.

По бледным губам скользнула тень злой улыбки. Что ж, хорошо. Недолго можно поиграть и по чужим правилам. Но вначале надо узнать ответ на еще один вопрос…

Коста сосредоточился на секундах падения, заставляя себя вспомнить и заново пережить эмоции, испытанные за этот краткий промежуток времени.

Сначала была боль, ненависть и отвращение к себе. Мгновенное принятие решения — и ни с чем несравнимое облегчение от понимания: сейчас все это закончится. Свободное падение, приближающаяся с пугающей скоростью земля — и… Вот оно!

Полоснувшая по нервам угроза. Сигнал страшной, смертельной опасности — и не в падении дело, нет, не в падении, здесь что-то другое… кто-то другой! Вмешательство? Нет, вмешательство было раньше, и Коста его не заметил, проморгал и едва не поплатился жизнью. Но если не понимание того, что решение было принято не им — то что?

Неуловимый, слишком быстро проскользнувший образ. Знакомый, но старательно забытый. Разметавшиеся по подушке темные волосы, огромные серые глаза, в которых ни тени страха, только спокойное тепло и… что-то еще, чему Коста не знал имени. Припухшие от поцелуев — его поцелуев! — губы, на которых играет счастливая, хоть и усталая улыбка. Тонкие пальчики, расправляющие смятые белые перья, радостный негромкий смех, осторожные объятия.

Почему он вспомнил ее? Еще одна жертва и, быть может, жертва в гораздо большей степени, нежели те, кого он убил. Брошенная на произвол судьбы девочка, которая не смогла забыть странную, страшную, прекрасную ночь с крылатым чудовищем в почти человеческом облике. Почему он ее вспомнил именно в тот миг?

Сейчас этот вопрос занимал Косту гораздо больше, чем другой вопрос: кто же пытался его убить? Или не убить?

Он открыл глаза, тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Сейчас следовало добраться до укрытия, где он будет в безопасности. Там можно и расслабиться, позволяя телу закончить восстановительные процессы, и все обдумать, и, наконец, поесть — чудовищное ускорение метаболизма при регенерации потребляло столь же чудовищное количество энергии.

Коста чуть приподнялся, меняя положение ног. Напрягся, с силой оттолкнулся, на мгновение вытягиваясь отпущенной тетивой, и с силой взмахнул крыльями, медленно, но верно поднимаясь все выше. Оказавшись метрах в четырехстах от земли, он направился к городу, стараясь одновременно и не терять высоту, и как можно реже делать сильные махи — вывернутые плечи, треснувшие и не зажившие до конца кости, еще не полностью восстановившиеся сухожилия вынуждали двигаться с максимальной осторожностью.

Летать ночью над городом, оставаясь незамеченным, было легко — люди не имели привычки смотреть в небо, тем более — ночное и зимнее. Ну чего там может быть нового? Все как всегда. Спутник Терры, гигантские газовые шары, искусственные спутники и космические станции международных масштабов, заходящие на посадку корабли с Луны — все видено неоднократно еще в детстве, когда зачем-то глядели часами в небо. Теперь смотреть не на что, ничего не изменилось. Все важные вещи, серьезные — они под ногами или в руках. В небе важного нет и быть не может, это всего лишь небо.

Крылатого они тоже не видели, хотя Коста практически не маскировался.

Кольцо трущоб, опоясавшее Санкт-Петербург, хоть местами и разорвано центральными трассами, отделенными от Свободного Города высокими стенами, но, тем не менее, плотно сжимается вокруг Питера. Здесь, как ни странно, приходилось соблюдать наибольшую осторожность — жители трущоб имели привычку ждать опасности с любой стороны, в том числе — с неба. Над Питером Коста летел уже свободнее.

Проспекты, яркие рекламы, серебристые стрелы метроконструкций, по которым стремительно проносятся обтекаемых обводов поезда, на обоих уровнях улиц — сплошные потоки автомобилей и флаеров, по тротуарам — немногочисленные уже прохожие… Громады торговых и развлекательных центров, жилые небоскребы, похожие на муравейники, только совершенно безликие. Вечерний шарм Питер утратил давно — его сохранил лишь Петербург, центр города. Там остались и старинные, хоть и тщательно отреставрированные, здания, и золотые шпили, и купола превращенных в декоративный элемент храмов, и даже разводящиеся каждую ночь, невзирая на время года, мосты. Там осталось все — и не осталось ничего. Когда сердце города отобрали богачи и заправилы, сердце перестало биться, хотя и сохранило внешнюю красоту и иллюзию жизни.

Усиливающаяся метель мешала лететь, не рискующий пользоваться крыльями в полной мере Коста то и дело проваливался в воздушные ямы, и думал уже — не опуститься ли на крышу метропоезда, на нем добравшись максимально близко к укрытию? Идея заслуживала внимания, и крылатый чуть изменил направление, планируя пересечь район наискось и добраться до ветки, ведущей к его логову.

Торговая улица, причудливое строение отеля, окруженное семью тридцатиэтажными домами — странный архитектурный ансамбль. Чуть дальше — два торговых центра-близнеца, отличающиеся только цветом наружной обшивки стен…

Коста сам не знал, как заметил крохотную фигурку на террасе и чем она привлекла его внимание. Просто почему-то посмотрел — и изменил траекторию полета, снизив высоту и направление планирования. Он не думал, зачем это делает, тело подчинялось сейчас не разуму, а интуиции и инстинктам.

И не ошибся.

Девушка — а фигура была именно девичьей, он не мог ошибиться — пошатнулась, сделала шаг к краю, к низкому, декоративному ограждению. Коста не смог разглядеть в метели, от чего она бежала, чего боялась, от чего пыталась защититься блеснувшим во вскинутой руке кинжалом со странным лезвием. Но зато Коста видел, как поддались перила, одно мгновение удерживавшие девушку над пропастью, как хрустнули непрочные доски, сквозь метель донесся короткий вскрик — и она полетела вниз, как совсем недавно летел он. Только у нее шансов выжить не было совсем.

Совсем?

Коста все еще не думал. Он сложил крылья, метаморфируя плоть, кости, перья в сталь, и камнем рухнул следом. В бою он никогда так не делал, обращая в сталь только кромки перьев, этого, как правило, хватало, но сейчас крылатый преследовал совершенно иную цель.

Скорость, с которой Коста падал несколько часов назад, казалась сейчас плавным спуском. «Только бы успеть вернуться в нормальное состояние», успел подумать он — и уже поравнялся с девушкой.

Мгновенный метаморфоз, казалось, сожрал последние крохи энергии. Но Коста успел. Распластал крылья, ловя восходящий поток, и подставил руки, подхватывая девушку.

Она была в сознании. Смотрела на него огромными и такими знакомыми серыми глазищами, улыбалась.

— Я тебя все-таки нашла…

И потеряла сознание.

А Коста приземлился.

Ускорение свободного падения было слишком велико, расстояние до земли — мало, а совокупный вес крылатого и Кати — достаточен, чтобы крылатый рухнул на колени, не сумев удержаться на ногах. Он понимал, что совершает нечто, близкое к самоубийству, но все же заставил себя сосредоточиться и накрыть их обоих чем-то вроде купола, отводящего глаза — прохожие, чей взгляд случайно падал на странную пару, не замечали в ней ничего необычного.

И в самом деле, подумаешь — крылатый мужчина, обнаженный по пояс, держит на руках бессознательную девушку. Да такое сплошь и рядом встречается, смотреть не на что. Ровным счетом ничего интересного.

Коста отстраненно поразился собственному сарказму и завалился на спину. Распластал по земле крыло, переложил на него Катю, чуть повернулся, чтобы накрыть ее вторым крылом — и замер, выжидая, пока срастутся новые трещины в костях ног, еще не успевших полностью восстановиться после предыдущего падения.

— Что же сегодня за сумасшедший день? — тоскливо прошептал он.

Регенерация шла чертовски медленно — не было ни сил, ни энергии. Коста вымотался до предела еще за те несколько часов, что бесился в воздухе, наслаждаясь свободой, а ведь с этого все только началось!..

Прошло минут пятнадцать, и крылатый решительно поднялся на ноги, подхватывая так и не пришедшую в себя Катю. Удерживая ее одной рукой, осторожно вынул из ладони девушки волнистый клинок, который она так и не выпустила, переложил в сумку, мимоходом поразившись — падала с двадцатипятиэтажного здания, а сумочку ухитрилась не уронить. Осторожно перекинул Катю через плечо — так, чтобы не задеть крылом — оттолкнулся от земли, заставляя себя не чувствовать пронзившей переломанные ноги боли, и взлетел.

Он помнил, что Годзальская жила сравнительно недалеко отсюда, помнил направление и внешний вид улицы, и этого было вполне достаточно. Теперь надо только ровно взмахивать крыльями, ловить потоки, планировать, когда возможно — и он доберется. Оставит девушку в ее квартире, возьмет что-нибудь в холодильнике, потом заберется на чердак, съест, что удастся найти, и отлежится часа три — чтобы хватило сил добраться до укрытия. Там уже можно будет и насытиться, и полностью восстановиться.

Вот и знакомая улица, и памятный дом. Вон перекресток, у которого он оставил в прошлый раз флаер. Окно спальни, через которое дважды сбежал: первый раз неудачно, второй — с твердой решимостью никогда больше не приближаться к этому дому.

Оглядевшись, Коста приземлился у парадной. На ощупь нашел в Катиной сумочке брелок с картой и ключами, приложил магнит к считывателю — дверь отворилась. Быстро прикрыл за собой тяжелую металлическую створку, метнулся к лифтовой платформе — лишь бы никто не зашел и не вышел сейчас, он чувствовал, что уже не сумеет их прикрыть!

От входа раздался характерный писк: кто-то открывал дверь. Крылатый наугад мазнул по сенсорной панели лифта, и с облегчением почувствовал, как платформа мягко толкнулась под ноги. Этажа он не помнил — пришлось перебирать, и с третьей попытки Коста угадал. Минуту заняла возня с ключами и картами — дверь в квартиру Годзальской проектировали откровенные параноики.

Наконец последний замок поддался, и Коста с облегчением ввалился в прихожую. Быстро запер за собой двери, поддавшись минутному порыву, скинул сапоги, не выпуская девушку, прошел в комнату, и осторожно положил ее на кровать.

И замер, не в силах отвести взгляд, не в силах убрать ладонь, не в силах скинуть ее пальцы со своего запястья.

Ресницы Кати дрогнули. Крылатый дернулся — но не успел. Серые глаза смотрели внимательно и строго.

Руки обвились вокруг его шеи.

— Я тебя не отпущу.

Дежавю накрыло с головой. Все точно так же, как тогда, словно и не было этих года, трех месяцев, и двенадцати дней. Все точно так же, но сегодня он обязан уйти — или не сможет уйти уже никогда.

Коста дернулся, вырываясь из девичьей хватки, шагнул назад, лихорадочно соображая, что надежнее — справиться со всеми замками дверей, или прыгнуть, добраться до окна и вырваться из страшной ловушки.

Его подвел кот. Откормленный до безобразия огромный котяра, бесстрашно подкравшийся к странному существу и невольно подставивший роскошный хвост, на который Коста предсказуемо наступил. Непривыкший к такому обращению зверь зашипел и впился в босые ступни крылатого всеми десятью когтями передних лап. Коста дернулся, оступился, неловко взмахнул крылом, пытаясь удержать равновесие — жалобно зазвенела, рассыпаясь осколками, расписанная вручную хрустальная ваза — и рухнул на спину, едва сдержав рвущийся с губ стон.

Катя вскочила, бросилась к нему, сразу замечая многочисленные следы крови на коже, еще не успевшие полностью затянуться красноватые рубцы, снежную бледность и неестественную худобу.

— Что с тобой? — быстро спросила она, опускаясь рядом на колени. — Как тебе помочь?

Он задержится совсем ненадолго. Буквально на несколько минут. Чуть-чуть подкрепит силы, чуть-чуть придет в себя, совсем немного — и уйдет, и никогда больше не вернется.

— Мне нужно поесть. Чего угодно, лучше всего мяса, — хрипло ответил Коста, ощущая себя полным идиотом, нет, хуже — бестактным эгоистичным придурком.

А Катя, казалось, больше всего ждала чего-нибудь именно в таком духе.

— Ты сможешь встать? Хотя нет, лучше лежи, я сейчас принесу… — она вскочила, кинулась к двери, но замерла в проеме, резко обернулась. — Обещай, что не сбежишь.

— Не смогу, — он попытался улыбнуться. Поймал ее взгляд и пояснил: — Сбежать не смогу.

— Обещай, — она не отводила взгляда, не шевелилась, кажется — даже не дышала.

И Коста сдался.

— Обещаю.

Катя прекрасно понимала, что на самом деле должна сейчас: во-первых, валяться в полуобмороке, во-вторых, находиться в шоковом состоянии после пережитого, в-третьих, до дрожи бояться всего и вся, и, наконец, в-четвертых — хотя бы трезво оценивать происходящее и адекватно реагировать. Вместо всего перечисленного она переживала сейчас только об одном — найдется ли что-нибудь поесть в холодильнике, ну хоть что-нибудь, не говоря уже о мясе!

Нашлась какая-то колбаса, кусок сыра, и половина багета. С сомнением посмотрев на тарелку, Катя добавила помидор, и вернулась в комнату.

Крылатый не сказал ни слова, сразу же взявшись за еду. Девушка задумчиво посмотрела на скорость исчезновения продуктов и потянулась за мобилом.

— Доброй ночи. Примите, пожалуйста, заказ…

Продиктовав адрес, она положила мобил на стол, и повернулась к гостю. Тарелка была пуста, и сей предсказуемый факт почему-то заставил Катю улыбнуться.

— Через сорок минут придет курьер. Прости, я дома редко ем и не готовлю практически никогда…

— Не нужно так напрягаться ради меня, — осторожно подбирая слова, проговорил Коста. Он чувствовал себя как никогда странно. Много, много лет прошло с тех пор, как он говорил с кем-нибудь вот так вот.

— Не говори ерунды! — она даже обижалась до невозможности мило. Крылатый вдруг подумал, что он, наверное, спит — и он бы в это поверил, если бы не режущая боль в ногах и тупая — по всему телу. — Как ты себя чувствуешь?

— Паршиво. Я сломал ноги. Дважды, — неожиданно честно ответил Коста, и тут же добавил, видя, как она переменилась в лице. — Не успел полностью регенерировать…

— Ничего не понимаю…

— Все в порядке, я скоро приду в себя.

Катя решительно поднялась с дивана, подошла к нему, протянула руку.

— Насколько я понимаю, встать ты можешь. Тебе нужно в душ.

Коста пытался протестовать, но…

Спустя минуту он стоял в просторной ванной комнате, прислонившись спиной к стене. Смертельная усталость застилала разум, крылатый не мог даже открыть глаза. Сквозь полусон он разобрал голос девушки: «Нет, так дело не пойдет», а в следующее мгновение ощутил легкое прикосновение рук к животу. Инстинктивно дернулся, напрягся, заставляя себя все же открыть глаза, и мягко, но уверенно перехватил ее руку.

— Одно из двух — или ты раздеваешься сам, или я раздеваю тебя, — ничуть не смутившись, проговорила Катя, глядя ему в глаза.

Коста разжал пальцы, опустил голову и больше не сопротивлялся — ни когда Катя усадила его в ванну и стала поливать теплой водой из душа, ни когда она осторожно, бережно оттирала мягкой мочалкой спекшуюся на коже кровь, перемешанную с потом, быстрыми и пугливыми движениями пальцев перебирала и мыла перья, наносила шампунь и бальзам на длинные волосы, а потом руками расчесывала темные длинные пряди. Коста послушно сидел в горячей, пахнущей чем-то цветочным, воде, и блаженствовал. Еще никогда в жизни ему не было одновременно так страшно, больно и прекрасно. А с каждой минутой, с каждым новым прикосновением ласковых пальцев страх и боль отступали, и счастье усиливалось. Естественно, он не сопротивлялся, когда девушка буквально вытащила его из ванны, тщательно вытерла кожу и перья огромной махровой простыней, потом завернула его в такое же полотенце, довела до комнаты и усадила на расстеленную кровать. Потом она исчезла на несколько минут, а может, часов — как только Коста перестал ощущать ее рядом, он словно бы отключился, и пришел в себя, только почувствовав тепло ее кожи рядом.

— Подожди, не засыпай… Тебе надо поесть.

Надо — значит, надо.

Он ел, совершенно не ощущая ни температуры, ни вкуса — просто потреблял так отчаянно необходимую ему энергию. Ел, пока не наелся, пока не опустела последняя тарелка — а было этих тарелок немало. Ускоренный метаболизм имел свои преимущества, но также он имел и свои недостатки.

— Спасибо, — прошептал крылатый, закрывая глаза.

— Подожди, не засыпай… Ложись нормально, под одеяло, и сними полотенце, оно же влажное…

Коста послушно позволил снять с себя полотенце, и забрался под одеяло, на мягкие и чистые простыни. Опустил голову на подушку…

— Подожди, не засыпай…

Через несколько секунд она оказалась рядом, обняла, прижалась всем телом — горячим, живым телом.

— Подожди, не засыпай… Как тебя зовут?

— Коста.

Он провалился в сон.

III. V

Воздух выдержит только тех,

Только тех, кто верит в себя.

Бессилье бывает разным. Самое безболезненное — бессилье, выраженное в физической невозможности что-либо сделать. По крайней мере, так всегда было для Теодора. А вот бессилье от зависимости, бессилье сказать «нет», бессилье поднять голову и отказаться — такое бессилье жгло нервы и заставляло ненавидеть. Безжалостно, беспощадно — бессмысленно. Он был бессилен сказать «нет», и мог только ненавидеть. Молча и покорно.

Именно так он ненавидел Кейтаро-дону. Ненавидел с того дня, когда понял, как его поймали. Ненавидел Кейтаро — и до безумия, до сжатых кулаков, до скрежета зубов завидовал Косте. Крылатый мог не задумываться о своем бессилии, крылатый даже умел находить в нем плюсы — его извращенная, искореженная совесть видела в получении приказа оправдание преступности этого приказа. Теодор так не умел. Во время войны самым страшным было — получить очередной приказ из штаба, от паршивых протирателей штанов, которые даже не представляли себе до поры, что война — это не только разноцветные стрелки на карте, означающие передислокацию войск, а погибшие бойцы — не только равнодушные списки на плохой бумаге и суммы выплат вдовам. Для него война закончилась раньше, чем для многих других, и уж тем более — раньше, чем стороны подписали мирное соглашение. Война закончилась, когда самолет, на котором он летел, попал под обстрел и рухнул тяжелой развалиной металла и смерти. Война закончилась в тот момент, когда он пришел в себя в госпитале, открыл глаза — и тут же, невзирая на все обезболивающие, на которые не поскупились для обладателя наград и медалей, боевого офицера высокого ранга, командира одной из лучших дивизий, почувствовал себя тем, что от него оставила катастрофа. Бесполезный, бессильный обрубок, способный только видеть и слышать.

Первые дни он ненавидел. Столь же люто, сколь и бессильно ненавидел себя, войну, врачей, а в особенности — тех, кто вытащил то, что от него осталось, из горящего самолета буквально за несколько мгновений до взрыва. Да, Теодор остался в живых. Но — зачем? Без ног, парализованный, немой, неспособный даже достать наградной пистолет и пустить себе полю в висок — он не хотел так существовать. Но его не спросили.

Война закончилась спустя долгих три года, проведенных между сном и безумием. Он не мог даже попросить об эвтаназии. Он не мог ничего.

Был подписан мир, были подписаны приказы о наградах. Ему дали внеочередное звание — зачем? Всем званиям, наградам, медалям Теодор предпочел бы выстрел в висок. Но его опять не спросили — а даже если бы и спросили, он не смог бы ответить. Застрелиться — просто и честно. Просить, чтобы кто-то застрелил тебя — слабость и трусость. Теодор понимал несостоятельность этой логики, но ничего не мог поделать.

Война кончилась, началась жизнь. У него не осталось родных и близких, кроме тех, кто отрекся от него еще давно, когда Теодор отказался следовать по семейному пути, предпочтя военное училище медицинской академии. Героя войны оставили в наспех оборудованном госпитале для таких, как он — кто сделал для страны и для победы слишком много, чтобы просто сдать в хоспис, и кого некому было отдать. Вокруг были вежливые и квалифицированные медицинские сестры, профессиональные врачи, терпеливые сиделки — и полутрупы вроде него самого.

Прошел год — Теодор надеялся, что или умрет, или смирится. Не получилось ни того, ни другого. К тому же… он не мог говорить, но зато он слышал. Слышал новости по радиовещанию. Слышал, как клеймят тех победителей, что оказались неугодны мировому правительству. Слышал, как обвиняют в преступлениях против человечества тех, кто проводил зачистки так называемых «мирных поселений» на захваченных англичанами и французами землях. Поначалу он поражался — неужели они не понимали, что представляли собой эти «мирные поселения»? А потом понял: представляли. Но миру был нужен козел отпущения, победившей стороне требовалось остаться в белом. А чтобы остаться в белом после такой войны, нужно на кого-то свалить все то, что не к лицу тем-кто-в-белом. И Теодор стал одним из тех, на кого свалили.

Он не жаловался. Он помнил тех, кого убил. Помнил зачистки, помнил расстрелы. Помнил тяжелую отдачу ствола, и аккуратную дырочку посреди лба тринадцатилетнего подростка. Правда, еще он помнил, как этот подросток всадил нож в горло его солдата — но кого это волновало? В конце концов, он не отрицал собственной вины.

В какой-то момент госпиталь быстро и безукоризненно расформировали. Кого-то, с наименее запятнанной репутацией, перевели в городские больницы, кого-то показательно судили — Теодор не хотел даже представлять себе омерзительность суда над парализованными калеками, в которых превратились бывшие офицеры и командиры частей. А кого-то просто вышвырнули, сплавив в приюты и хосписы. Среди этих, последних, оказался и сам Теодор. И обрадовался — в хосписе точно долго не протянуть.

Но организм оказался крепче, чем он надеялся. Шли дни, месяцы, они сложились в год, Теодор оставался жив.

А потом появился он. Сухощавый, безукоризненно вежливый, с холодным бесстрастным лицом. Вошел в палату, огляделся — ни тени брезгливости. Присел на край койки, внимательно посмотрел в глаза парализованному командиру дивизии. И начал говорить.

О преступлении и наказании. О грехе и искуплении. О свободе и зависимости. Об относительности всех означенных понятий. О шансе. Нет, не так — о Шансе. А потом сказал:

— Герр Майер, если вы согласны на мое предложение — скажите «да». Если не согласны — промолчите, и я уйду. Вы меня больше никогда не увидите.

Теодор толком не понял, в чем заключается предложение. Зато он понял, что над ним издеваются — паралич голосовых связок не позволял выдавить даже стон. Ярость затопила разум.

Он внимательно посмотрел на собеседника.

А потом неожиданно для самого себя, сказал:

— Да.

Кейтаро удовлетворенно кивнул, и Теодор отключился.

Он пришел в себя в совершенно другом месте. Открыл глаза — и осознал себя живым. Целым. С ногами и руками. Он почувствовал свое тело, которого не ощущал несколько лет.

Кейтаро объяснил все. Про Силу, нуждающуюся в исполнителях. Про несовершенство мира, находящегося под угрозой гибели. Про скрытый дар Теодора к тому, что тот всегда презрительно именовал «магией». Про долгую, очень долгую жизнь. Про служение миру, закономерно продолжающее служение стране.

И Теодор еще раз согласился. Позже он понимал, что тогда нужно было делать только одно — застрелиться, пока еще была возможность. Потом он принес клятву — и возможности не стало. Теодор никогда не думал, что клятву невозможно нарушить, если есть желание ее нарушить. Оказалось — клятвы бывают и нерушимыми в прямом смысле.

А потом он узнал о цене искупления. И понял: раньше было не бессилье. Бессилье — теперь. Когда нет ни единого шанса. Когда это — навсегда.

Шло время, Теодор служил Кейтаро и служил силе, которой принадлежал Кейтаро. Выполнял приказы — не как раньше, а дословно. Пока не появился призрак шанса.

Силе можно противопоставить только другую силу. Теодор Майер прекрасно понимал это. Также он понимал, что открытое противостояние не приведет ни к чему, кроме ужесточения контроля за ним самим — его даже не убьют, Кейтаро только затянет потуже строгий ошейник и укоротит поводок. И Теодор решил создавать свое оружие для Кейтаро — но только он знал, что в итоге это оружие обернется против японца.

Братство Повелителей. Как хороша была идея! И как бездарно она была загублена. Как легко, даже изящно Кейтаро провел его! Достаточно оказалось всего лишь на время лишить Теодора контроля над Повелителями. Братья оказались во власти Кейтаро, а тот легко и непринужденно перенаправил их деятельность в то русло, которое было выгодно Кейтаро и силе, которой тот служил.

Впоследствии Теодору почти удалось уничтожить созданное им же оружие. Чужими руками, разумеется — но к тому моменту он уже мастерски научился этому, ранее презираемому, методу.

В какой-то момент пришло смирение со своей судьбой. Смирения хватило надолго, Теодор сам не ожидал, что выдержит столько времени. А потом сложился новый план.

Не сказать, что он был в восторге от этого юноши, Олега Черканова. С другой стороны… нет, пожалуй, Черканов и впрямь являлся идеальной кандидатурой. И то, что при их последней встрече во сне Олег отказался сотрудничать, тоже было плюсом. Гораздо большим, чем если бы он сразу же доверчиво согласился.

План, стройный и четкий, но в то же время гибкий и способный подстраиваться под обстоятельства, Теодор составил еще даже до того, как показывал Косте своего избранника на роль оружия против Повелителей… а на самом деле — против Кейтаро.

И все шло согласно этому плану, пока Теодор с досадой не обнаружил Дориана в непосредственной близости от Олега. Кто-то другой, быть может, и не насторожился бы — мало ли, по какой причине могут единожды пересечься два человека, никоим образом между собой не связанные — но Теодор слишком хорошо знал, кем и чем являлись последователи его собственных выкормышей.

В другой ситуации он, возможно, не стал бы торопить события. Понаблюдал бы за Черкановым, попробовал бы выяснить — что нужно противнику от молодого человека, проверил бы сны Олега. Но только в том случае, если бы ему противостоял кто-то другой, не Дориан. И вообще не кто-либо из Братства.

Убедившись, что встреча Черканова с Повелителем носила не единичный характер, и уж точно не была случайной, Теодор решил действовать. Его позицией по жизни было: «лучшая защита — это нападение, а сдачи лучше всего давать еще до того, как тебя ударили».

Теодору уже давно не приходилось столь тщательно готовиться к вторжению в чье-то сознание — встречаться на физическом уровне с практиком, чей уровень силы на данный момент был неизвестен, ему не хотелось. Продумав все возможные варианты, он остановился на встрече во сне — причем во сне оппонента, а не в собственном. Вот только Дориану лучше считать, что это он находится в чужом сне. Подготовка заняла почти двое суток, зато теперь Теодор был уверен — все пройдет именно так, как ему требуется.

Когда Дориану исполнилось десять лет, он пообещал себе, что его жизнь ни в коем случае не будет похожа на жизнь его родителей. И выполнил данное самому себе обещание. Он работал, как проклятый — с того самого дня, когда решил, что лучше умрет, чем повторит судьбу отца или матери. И самым сложным оказалось работать над собой. В то время, когда сверстники играли во дворе, ходили большой компанией в кино или на концерты, проводили время в компьютерных клубах, общались, Дориан учился. Ему не хватало времени — и он приучил себя спать четыре часа в сутки, не больше. Ему не хватало книг — он сумел выиграть городскую олимпиаду по химии и получить главный приз, ноутбук. Ему нужны были деньги на реализацию первого проекта — и он полгода ел только рано утром и поздно вечером, дома, откладывая выдаваемые на завтраки и обеды в школе деньги.

Позже он сумел наверстать упущенное, а некоторые привычки обернулись против него самого. Дориан тратил немалые деньги на зарплаты выписанных из Италии и Франции поваров, он стал завсегдатаем элитнейших борделей, обстановка его дома обошлась в такую сумму, на которую можно было бы десять лет безбедно жить многодетной семье. Но одна привычка не изменилась — Дориан по-прежнему спал четыре часа в сутки, и ни минутой больше.

И каждую ночь он видел сны. Иногда красочные, полные приключений и фантазий, которые не мог реализовать в жизни, иногда черно-белые, являющие все потаенные страхи, извлекающие из глубин памяти самые жуткие воспоминания.

Сегодня был черед последних. Дориан брел по заснеженному плато. Вдали высились черно-серые громады гор, слева темнел провал пропасти. С каждым шагом плато сужалось, через сотню метров Дориан уже был вынужден прижиматься к выщербленной скале — пропасть казалась все еще далекой, но он точно знал, что горы обманывают его, хотят забрать его жизнь — провал совсем рядом, один неосторожный шаг, неловкое движение, и камни под ногами рассыплются в пыль, обнажая серый лед, дорогие кожаные туфли заскользят, и он сорвется, и будет несколько бесконечно долгих минут лететь в пропасть, а потом из туманной мглы, скрывающей предгорья, выступят острые осколки породы, пронзят тело, но не убьют — он будет еще много часов лежать, истекая кровью и замерзая, но никак не сможет ни умереть, ни проснуться, пока не закончатся проклятые четыре часа, отведенные на сон. Вот только это в том, живом и нереальном мире часов всего четыре, и только двести сорок минут — а здесь каждый миг длится вечность…

Нет, подобного ему еще ни разу не снилось. Но все черно-серо-белые сны проходили по одному и тому же сценарию, все заканчивались одинаково — долгой, мучительной агонией.

Иллюзия камня под ногами отступала, из пропасти поднимался туман — густой, как кисель. Он обволакивал тело по пояс, подло скрывая тончайшую грань, отделяющую от гибели.

Налетел ветер. Дориан вцепился в скалу, до крови — бесцветно-серой в этом лишенном красок мире — раня руки. Ветер казался неестественным — во снах никогда не было ветра.

Через несколько секунд порывы стихли. А из тумана в десятке шагов от Дориана выступила фигура.

Это был человек. Среднего роста, среднего телосложения, с короткими волосами какого-то усреднено-темного оттенка. И без лица — над воротничком и до самой линии волос клубился все тот же мерзкий серый туман.

Повелителя накрыло волной сумасшедшего, неконтролируемого ужаса. Вскрикнув, он отшатнулся, пальцы соскользнули с влажного от крови выступа, за который он до того держался. Камень под ногами рассыпался в пыль — Дориан не мог этого видеть, но он чувствовал, как надежная опора исчезает, туфли скользят по крупитчатому льду, и он срывается, падает…

Дориан медленно выдохнул, провожая взглядом застывшую на краю пропасти фигуру. Пусть лучше падение на скалы, чем стоять перед этим…

Удары сердца отмеряли оставшиеся секунды. Промелькнула мысль — лучше не спать вовсе, чем так. А потом сердце пропустило удар, еще один, сознание сковала липкая паника.

Человек с туманом вместо лица плавно спускался следом. Казалось, он двигался в десятки раз медленнее, чем падающий Дориан, но почему-то спустя еще несколько суматошных, перепуганных ударов он оказался рядом. Нечто, прячущееся в клубящемся тумане лица, заглянуло в глаза Повелителя.

— Что ты такое? — губы не слушались, но Дориан все же смог вытолкнуть из сведенной ужасом глотки слова.

— Тебе лучше этого не знать, — прошелестел ответ. — Но я останусь с тобой навечно, если ты не выполнишь мое условие. Ты никогда не увидишь иного сна, кроме этого. Ты каждую ночь будешь трястись от ужаса при виде собственной постели. Ты будешь заставлять себя не спать — сутки, двое, трое — но рано или поздно усталость одолеет тебя, и ты провалишься в сон. Этот сон. И я буду ждать тебя. В следующий раз ты напьешься, прежде чем ложиться, надеясь, что хмель не позволит тебе видеть сны — и через мгновение, трезвый и умирающий от страха, ты увидишь меня.

В бесстрастном голосе не было угрозы. Констатация факта, не более — но лучше бы это оказалась угроза.

— Я согласен на твое условие, — Дориан так и не сумел заставить голос не дрожать, хотя очень старался. Это унижало и заставляло соглашаться на любые требования.

— Оставь мальчишку в покое. Не приближайся к нему, не пытайся контактировать с ним. Узнаю, что ты снова появился вблизи него — мы встретимся вновь, и наша следующая встреча будет куда более неприятной для тебя.

В следующее мгновение Дориан открыл глаза, лежа на собственной постели. Простыни были мокрыми от пота, кожа — липкой, неприятно пахнущей. Влажные волосы слиплись сосульками, а сердце билось часто-часто.

Повелитель сделал несколько глубоких вдохов, поднялся на ноги. Вышел в гостиную, почти рухнул в кресло. Еще раз глубоко вдохнул, плеснул в стакан виски, выпил, не чувствуя вкуса, налил еще.

— Кто же ты такой, Стас Ветровский, что у тебя такие защитники? — пробормотал Дориан, чувствуя, как панический страх отступает, но не уходит полностью, сворачивается кольцами глубоко в сознании и замирает.

Дориан знал, что если он нарушит условие — ужас снова выползет из своего убежища, обовьет удавьими кольцами.

Но сдаваться Повелитель не умел. Он найдет способ не разбудить страх и добиться своего. Обязательно найдет.

Бывают такие дни, совершенно несовместимые с плохим настроением. Что бы ни случилось, какие бы проблемы не настигли — выходишь на улицу, видишь небо в веселых пятнах гримасничающих облаков, чувствуешь на лице легкие поцелуи солнечных лучей, слышишь щебет весенних птиц, ощущаешь кожей ласковые объятия ветра — и вопреки логике дурного настроения, улыбаешься. Быть может, сквозь слезы, неуверенно и даже боязно — но улыбаешься.

Сегодня был именно такой день. Майский — почему-то чаще всего подобные дни хорошего настроения случаются именно в мае. Впрочем, Олегу совершенно не нужно было ненавязчивое волшебство солнца, неба и ветра — он и так был счастлив. Укорял себя за это счастье чуть слышно, но все равно радовался. Смотрел на беззаботно болтающего с однокурсницами Ветровского — и едва удерживал порыв натянуть улыбку до ушей, совершенно искреннюю улыбку кота, укравшего лучшую в мире сметану. Да, наиболее счастливым в этот день Олега делал именно Ветровский, и чем веселее и радостнее он становился, тем больше радовался и Олег.

Сложно не радоваться, и даже сложно скрывать эту радость, когда смотришь на своего врага, счастливого и довольного жизнью, но при этом знаешь: перед тобой уже не человек. Перед тобой труп, просто он об этом еще не знает.

— Что тебя так развеселило? — Марина, как всегда, появилась неслышно. Олег чуть помрачнел — снова не заметил, как она подошла! — но тут же вновь вернул беззаботное выражение лица. Еще не хватало себя выдать!

— Ничего особенного, — он протянул руку, обнял девушку за плечи. Исключительно по-дружески, хотя хотелось, конечно, большего. Но Олег еще в тот памятный день, когда повезло застрять с Велагиной в лифте, пообещал себе: между ними не будет никаких отношений, кроме приятельски-рабочих. Иногда он об этом жалел — влюбленность, что он испытывал на первом курсе, давно прошла, но влечение к умной, привлекательной, верной женщине, на которую можно положиться и которой можно доверять, никуда не делось. Приходилось ограничиваться дружбой — для секса Олег предпочитал использовать профессионалок. Максимум удовольствия, минимум лишних эмоций и никак иначе. Он понимал естественность потребности в сексе — в конце концов, он был молодым парнем без каких-либо проблем по этой части. Но попытки завести любовные отношения со знакомыми потерпели полный крах — заносчивые и красивые, казавшиеся даже умными девушки, после первой же ночи решали, что теперь у них отношения «на всю жизнь», закидывали пробные удочки относительно брака, и что самое неприятное — почему-то решали, что теперь у них есть право лезть в жизнь Олега, интересоваться, чем он занимается, и закатывать истерики, узнав, что прошлую ночь он провел не в своей комнате в общежитии, а неизвестно где, да к тому же еще и отказывался отвечать на прямой вопрос: «где — читай, с кем — ты был этой ночью?». Нет-нет, раз женщины так зависимы от секса, он будет пользоваться услугами профессионалок. Конечно, Олег понимал, что из этого правила есть исключения, что наверняка существуют — и даже в его окружении — женщины, с которыми можно быть, и которые при том не станут посягать на его жизнь. Он даже допускал, что именно Марина Велагина является таким исключением. Но рисковать не хотел. Быть может, он даже знал причину — что бы он себе не говорил, Марина привлекала его до сих пор. И пока был хоть один шанс на то, что перевод их отношений в иную плоскость все испортит, Олег не желал рисковать.

— Непривычно видеть тебя улыбающимся, — руку на своем плече она восприняла, как нечто само собой разумеющееся: не попыталась никак ее сбросить, но и придвигаться ближе не спешила.

— Просто хорошее настроение, только и всего. Так бывает даже у меня, не поверишь!

— И в самом деле, поверить сложно, — она говорила серьезно, но в уголках губ притаилась улыбка. Черканов еще пару месяцев назад неожиданно для себя обнаружил, что, оказывается, очень хорошо умеет улавливать вот такие полутона ее настроения, почти не проявляющиеся внешне, но почему-то заметные для него.

А еще Марина умела заметив — не спрашивать. Олег был уверен, что она поняла сейчас: он лжет, что-то произошло. Но спрашивать — не станет, оставив за ним право на секреты.

Молодой человек вновь перевел взгляд на Ветровского, смеявшегося над незамысловатой шуткой флиртовавшей с ним девушки. Кажется, даже той самой, от лица которой он, Олег, писал чуть не погубившую Стаса записку перед вступительными экзаменами.

«Смейся, смейся, — подумал он. — Тебе недолго осталось смеяться».

Да, теперь уже — и правда, недолго. Все было готово, оставалось буквально несколько дней. И когда они пройдут, эти дни — Ветровский перестанет существовать. Но перед этим он увидит его, Олега, и в его глазах обязательно прочтет, узнает, кто автор его кошмара. Доказать ничего не сможет, все выверено и идеально. Но будет знать.

Когда несколько месяцев назад Дориан потребовал подождать с реализацией плана по устранению Ветровского хотя бы до середины весны, Черканов был очень недоволен. Его раздражало, что придется снова и снова созерцать ненавистного однокурсника, видеть его счастливую физиономию, замечать, как действует, порой мешая планам Олега, его дурацкая благотворительная группа… Прошло немного времени — и Черканов перестал злиться. Он смог понять на собственных ощущениях смысл пословицы: «Месть — это блюдо, которое следует подавать в холодном виде». Чем дольше он видел Стаса, уже зная, какая участь его поджидает — тем больше радовался отсрочке. А когда Дориан дал добро на начало реализации плана, Олег каждый день проживал, как наркотик. Разумом он понимал, что подобная зависимость от собственной ненависти ему не к лицу, но успокаивал себя словами о том, что когда Ветровского не станет — он освободится от своей ненависти, и разум вновь получит свою власть и свободу. И все будет хорошо.

«Тебе осталось совсем немного, Стас. Еще несколько дней — и ты перестанешь существовать. Нет, твоя жизнь не прервется — пока что. Но ты позавидуешь мертвецам. Я обещаю, Стас, позавидуешь!».

III. VI

И «да» его было настоящее «да»,

А «нет» — настоящее «нет».

Просто удивительно, как по-разному могут просыпаться люди. Одни, услышав звонок будильника, спокойно выключают его, встают, словно бы и не спали крепким сном буквально несколько минут назад, и начинают сразу же заниматься делами, другие — с величайшим трудом отрывают голову от подушки и еще как минимум час практически не способны соображать. Третьи способны, не просыпаясь, на крик из соседней комнаты: «Тебе выходить через полчаса», твердым голосом ответить: «Я уже встал, сейчас причешусь и выйду», четвертые вообще ухитряются проснуться только в начале рабочего или учебного дня, и с некоторым удивлением понять, что они практически не помнят ни о том, как собирались и завтракали, ни о том, как добирались. Есть еще те, кто просто выключает будильник и безмятежно засыпает еще на несколько часов, вне зависимости от любых внешних обстоятельств. Как только люди не просыпаются!

Коста всегда просыпался мгновенно, словно выныривая из холодной воды. Едва открыв глаза и дослушав бой часов, открывал глаза, поднимался с тахты, садился к компу — не проходило минуты с момента пробуждения, как он уже чем-то занимался. Он просыпался — и был готов к бою. В любое мгновение.

Сегодня все оказалось иначе. Совсем иначе.

Шелковистые простыни приятно холодили тело, легкое одеяло грело, но под ним не было душно. На мягком матрасе очень удобно было лежать на боку, полураскрыв оперенные крылья. Чуть завившаяся непослушная прядь необычно мягких волос, упавшая на лицо, слегка щекотала верхнюю губу и кончик носа при каждом вдохе-выдохе. А под правой рукой ощущалось непривычное живое тепло.

Левое же запястье охватывала стальная полоска.

Коста отчаянно не хотел просыпаться. Он очень медленно, плавно выплывал из глубин спокойного, ровного сна без сновидений. И ему было до неприличия хорошо.

Пока он не почувствовал сталь на запястье, ограничивающую движение. Тело отреагировало раньше, чем сознание — кромки перьев посерели, облекаясь сталью, крылья потяжелели, готовые к бою. Мышцы напряглись, Коста превратился в туго сжатую пружину, готовую к броску.

И только после этого открыл глаза.

Катя сидела рядом, накрыв плечи простыней, и наблюдала за спящим в ее постели крылатым. Она, казалось, даже не заметила метаморфозы перьев.

Чувство опасности, пробудившееся на мгновение, отступило. Коста перевел взгляд — левую руку охватывал стандартный металлический наручник полицейского типа — еще старый, не магнитный, а соединенный цепочкой. Вторая дужка которого крепилась к изголовью кровати.

— Что это? — спросил он, вновь посмотрев на девушку.

Та смутилась.

— Я не хотела, чтобы ты ушел, как в прошлый раз…

— Понятно. Эта вещь тебе нужна?

— Нет… то есть, что ты имеешь ввиду?

— Не нужна. Это хорошо.

Коста чуть напрягся, дернул, рассчитав силу — он совершенно не хотел ломать кровать.

Цепочка, соединявшая браслеты, жалобно звякнула — и порвалась.

Крылатый протянул охваченную сталью руку Кате.

— Снимешь?

Она чуть приоткрыла рот, без страха, но с удивлением глядя на обрывок цепочки.

— Какой же ты сильный…

Ключ легко провернулся в замке, браслет с щелчком разомкнулся.

— Спасибо.

Было холодно. И еще — очень стыдно за вчерашнюю слабость. За то, что не смог уйти, за то, что вообще пришел, за то, что позволил за собой ухаживать. За то, что вообще позволил себе снова появиться в ее жизни.

Надо было просто отнести ее домой, и тут же уйти. На чердаке чуть отлежаться и отправиться в убежище. И навсегда забыть этот адрес, эту квартиру, а главное — эту девушку.

Надо было. Но, дьявол, до чего же не хотелось!

А теперь придется объяснять, почему они не должны видеться. Но сперва — надо выяснить, что вчера произошло. Выяснить — и уйти. Несмотря на слова Эрика, несмотря на то, что теперь крылатый был свободен, он не стал менее опасен для окружающих. У него достаточно врагов, и врагов беспощадных. И эти враги ни за что бы не упустили возможность как-либо манипулировать Костой через тех, кто имел неосторожность стать ему дорог.

Он поймал взгляд девушки и понял: вот теперь она боится. Но не его, а того, что он уйдет. То, что еще оставалось от прежнего Косты, безразлично заметило: правильно боится. А тот Коста, что вчера расправлял крыло, чтобы Кате удобнее было лить воду на широкие маховые перья, внутренне содрогнулся. Он не мог, не хотел уходить!

Он должен был уйти. И должен был об этом сказать. Прямо сейчас.

Но вместо этого с губ сорвались совсем другие слова.

— Что вчера произошло? Почему ты… упала?

Катя немного помолчала, потом легла рядом, положив голову ему на плечо. Коснулась кончиками пальцев пера, провела — Коста почувствовал, как по телу пробежала легкая судорога от этой мягкой, ненавязчивой ласки.

— Я не знаю, — наконец проговорила Катя. — Я вообще не понимаю, что произошло.

— Расскажи. С начала. Попробуем понять.

Он старался говорить еще короче, чем обычно — только для того, чтобы она не уловила дрожи в его голосе.

— Я… мне с утра было плохо. Холодно и тоскливо, знаешь, бывает — просто так, безо всякой причины. После института я не хотела идти домой, но дел никаких не было, занять себя оказалось нечем. Хотя, наверное, я просто плохо искала… Я зашла в какое-то кафе, пообедала — не потому, что есть хотелось, а просто по привычке. Вообще я все вчера делала «просто». Просто потому, что вроде как так надо. Потом пошла гулять — не куда-то, а так, бесцельно. Зашла в торговый центр, там побродила… и наткнулась на странный магазинчик. Оружейная лавка. Там было столько всяческих ножей и кинжалов, сколько я даже в кино не видела, причем все настоящее, никаких сувениров. И еще там был человек… я сперва приняла его за продавца, потом — за посетителя, а в результате выяснилось, что он хозяин этого магазина. Он подарил мне кинжал. Очень странный кинжал… И мне показалось в какой-то момент, что он за мной… ну, вроде как ухаживает. Угостил кофе с пирожными — а потом ушел. Внезапно встал, сказал, что ему надо уйти — и ушел, даже не спросив номера мобила. А мне вдруг стало душно. Я попросила официантку проводить меня на террасу, там постояла — вроде, стало легче. А потом появились тени… Нет, ты, наверное, сочтешь меня сумасшедшей!

— Не сочту. Продолжай.

Катя глубоко вдохнула. Ей явно было сложно рассказывать, но в то же время — с каждым словом становилось легче. Коста обнял девушку крепче и добавил, постаравшись, чтобы слова прозвучали как можно мягче.

— Не бойся ничего. Просто расскажи.

— Я не помню почти ничего… только ощущения. Зачем-то достала кинжал, порезалась им… Не понимаю, как это получилось. Потом появились тени, они надвигались со всех сторон, хотели забрать меня. Стало страшно, как никогда в жизни, я посмотрела на лезвие, там… там был узор, а в этом узоре — ты… а с другой стороны — череп, оскаленный череп, очень злой. Я чувствовала исходящую от него ненависть… Нет, я сперва посмотрела, потом появились тени, а потом я порезалась! И закричала, но меня никто не мог услышать, вокруг выла метель, стало очень холодно, и эти тени, их все больше и больше… Я хотела убежать, избавиться от этого, хотела выбросить кинжал, но только сильнее сжимала его. А потом упала. Я не помню, как и почему. И не помню, что было дальше — я потеряла сознание, падая, и пришла в себя уже здесь… Ты меня поймал?

— Да, — хрипло сказал Коста. Ненависть сводила горло. Он не знал, даже не догадывался, Катя не рассказала ничего, что могло бы точно указывать на виновника, но Коста кожей ощущал виновника. Убийцу. — Как он выглядел? Человек, который подарил кинжал.

— Я не помню, — девушка прижалась сильнее. — Помню только кожаный плащ… он вообще был странно одет, не по нашему времени. Но я не помню ни лица, ни голоса.

— Ясно. Что с твоей раной?

Идиот. Сволочь бесчувственная. Он должен был спросить об этом раньше! Ладно, вчера он был не в состоянии вообще что-либо замечать, но сегодня-то!

Вместо ответа Катя подняла руку. На внутренней стороне предплечья змеился тонкий сизый шрам. На вид ему было не меньше месяца.

— Понятия не имею, как, но… Вчера я замотала руку бинтом, и забыла — не до того было. А сегодня вот так вот…

— Это хорошо. Покажи мне нож.

Малазийский крис. Прекрасно сбалансирован — для криса. Лезвие бритвенно-острое, клинок классический, с тринадцатью изгибами. Узор на лезвии произвольный, ни в какие отчетливые картинки не складывается.

— Сейчас ты видишь что-нибудь в узоре?

Катя долго разглядывала клинок, потом покачала головой.

— Нет… Ничего не вижу, просто узор, и все. Но вчера был рисунок, я точно помню!

— Была иллюзия рисунка, — покачал головой крылатый. — И я знаю, кто это сделал. Нет, не спрашивай — не отвечу. Не имею права. Но я разберусь с этим. Он больше не станет причинять тебе вред.

Не станет. Потому что незачем. Потому что Коста сегодня уйдет, чтобы больше никогда не вернуться. Ярость клекотала в груди, но он сдерживал желание сию секунду сорваться с места, найти Теодора и заставить ответить за то, что тот едва не сделал.

— Как скажешь…

Она закрыла глаза, прижимаясь всем телом к нему. В этом не было ничего от сексуальности и вожделения — только тепло и близость. Все. Коста вздохнул, и тоже закрыл глаза, наслаждаясь последними мгновениями счастья, от которого он сегодня навсегда откажется.

Эта история с крисом и падением слишком четко дала крылатому понять, насколько уязвим тот, у кого появляется некто, ему дорогой. И сколь страшная опасность угрожает тому, кто рискнет стать дорог Косте. Он не хотел Кате такой участи и не хотел каждую секунду думать о том, в безопасности ли она. Сам он обеспечить ей реальную защиту не мог. Кто он, в конце концов, против того же Кейтаро? Или даже Теодора, у которого нет ни единого шанса против крылатого в прямом бою, но который просто не позволит делу дойти до боя. Оглушит ментальной атакой и сделает все, что посчитает нужным. Это против людей Коста силен или даже против Повелителей. Но из слуг Закона он — слабейший.

— Коста… Ты не уйдешь? То есть, конечно, уйдешь… но ты ведь вернешься?

Надо было сказать правду. Или соврать — но так, чтобы она поверила.

Он не смог.

— Не знаю.

— Я без тебя не смогу, — тихо проговорила Катя и уткнулась носом ему в шею.

Коста поверил. Сразу и безоговорочно. А поверив — заставил себя об этом забыть. Она не могла без него — а он не мог, не имел права быть с ней. Ради нее самой — какая фальшивая, по сути, фраза! Жаль, что так оно и было.

— Ты не знаешь меня. Не знаешь, кто я, что я делаю. Если бы ты знала…

— …то это ничего бы не изменило. Я не маленькая влюбчивая девочка, правда. И я знаю, что не смогу без тебя. Не смогу — и все тут.

— Даже если…

— …даже если Ветровский говорил правду. Даже если то, что он говорил — самое малое из того, что ты делал и делаешь. Это ничего не изменит. Это не изменится, даже если я сама этого захочу… — очень тихо прошептала она. Коста повернулся, посмотрел ей в глаза — и ему стало страшно. Потому что она говорила чистейшую правду, которой не могла знать. Но знала.

Так. Стоп. Причем здесь Ветровский?

— Ветровский?

— Да, Стас Ветровский. Он учится в том же вузе, что и я, только на психфаке, — она поняла его непонимание по-своему. — Это еще в прошлом году было… Вскоре после того, как мы с тобой впервые виделись. Он нарисовал тебя и уронил листок, а я подняла и узнала. Он настоял на разговоре, и рассказал, что ты якобы убил его отца. Мы тогда не договорили, пришел Кирилл, и мне удалось сбежать. Потом Стас долго вообще ко мне не подходил, а недавно мы случайно встретились в парке. Он повторил, что ты убил его отца, точнее, что он видел тебя над телом отца, но если он ошибается, он хочет это знать, а если не ошибается, то тоже хочет… извини за сумбурность. Я ему не верю, вернее, я верю, что он верит в то, что говорит, но он просто ошибается…

— Нет, — Коста коротко перечеркнул горевшую в глазах девушки надежду. — Он не ошибается, он говорит правду. Хотя иногда это одно и то же. Но не в этот раз. Я действительно убил его отца.

— За что? — она не понимала. Но она и не боялась. Косту это одновременно радовало, пугало и злило. Насколько проще было бы обоим, если бы Катя просто отказалась иметь с ним дело!

В глубине души крылатый понимал, что даже если он покажет ей те фотографии, она может и не испугаться. Он прочел это знание в ее глазах и поверил.

— Не знаю. Это был приказ, который я должен был исполнить. Не спрашивай меня об этом, пожалуйста. Я не стану говорить.

— Хорошо, не буду… — она покорно наклонила голову, прижалась сильнее. — Я тебя все равно…

Каким-то чувством Коста успел понять, что она скажет. И отчетливо осознал, что этим словам звучать нельзя.

Он сделал единственное, что мог в том положении, котором находился — накрыл ее губы своими, ловя смертельно опасное признание, впитывая в себя, не позволяя роковой фразе прозвучать.

Поцелуй не был ни страстным, ни тем более исступленным. Несколько минут оба медленно и плавно изучали друг друга. Закрыв глаза, водили кончиками пальцев по коже. Чувствовали свое дыхание на чужой коже, и чужое — на своей. Чужое становилось своим.

В какой-то момент стало слишком близко, и Коста разорвал поцелуй. Осторожно, насколько мог, но разорвал.

Время сыпучим песком текло мимо, а они лежали рядом, ощущая свое-чужое тепло, и молчали.

— Стас говорил, он хочет знать правду, — негромко произнесла Катя, когда молчание начало становиться слишком густым и тягостными. — Я обещала, что передам тебе, если когда-нибудь увижу.

— Ты знаешь его лучше. Что даст ему правда?

— Я ее не знаю, — пожала она плечами. — Ты мне не сказал всего.

— Я не смогу сказать.

— Знаю. Потому не спрашиваю больше.

— Спасибо…

— Не нужно меня благодарить.

Сколько еще времени они так пролежали, Коста не знал, да и не хотел знать. Он впитывал каждое мгновение счастья, пусть вовсе не такого безоблачного, как хотелось бы, но все-таки чистого и настоящего счастья. Да, он понимал, что поступает по-свински, давая сейчас Кате надежду, но сил отказаться не было.

Секунды, минуты, часы текли плавно и размеренно, а крылатый все никак не мог решиться. Говорил себе — «еще пять минут», «еще полчаса», «еще мгновение» — и оставался.

— Ты хочешь уйти, да? — конечно, она почувствовала. Еще бы…

— Не хочу. Но должен.

Секунды две она колебалась, Коста чувствовал ее напряжение и решимость. Потом сказала.

— Я тебя не отпущу, пока ты не объяснишь.

— Что именно?

— Причину, по которой ты так хочешь от меня сбежать.

— Я не хочу сбежать. Но больше — я не хочу подвергать тебя опасности. Вчера тебя пытались убить. Я знаю, кто, знаю, почему. Но я не знаю, окажусь ли рядом в следующий раз.

— Я могу быть очень осторожна. Могу не выходить из дома, или переехать за город, или еще что-нибудь.

— Это не защитит тебя. Пойми, угроза — не вовне. Угроза — я, — пусть ее убедит хоть это…

— Не для меня, — она уверенно помотала головой. — Ты можешь быть кем угодно, но я знаю, что ты не причинишь мне вреда.

— Ты не первая, кто это говорит. Но ты не станешь той, кому я в этом поверю.

— Почему?

— Потому что я знаю — ты ошибаешься. Я опасен, и я не стану подвергать этой опасности тебя.

— Но…

— Хватит! — резко оборвал ее Коста. Отстранился, сел на кровати, повернувшись к девушке спиной. — Я знаю, о чем говорю. Поверь мне.

— Хорошо, — ее голос прозвучал странно и отстраненно. Крылатый не выдержал — обернулся. Катя сидела, обхватив колени руками, смотрела на него. Длинные волосы, рассыпавшись по плечам и спине, окутывали ее полупрозрачным покрывалом. — Хорошо. Я поверю. Но только если и ты поверишь мне.

— В чем именно?

— В том, что я без тебя не смогу. Я была мертвой с того момента, как перестала надеяться, что еще увижу тебя. Если бы с крыши меня не столкнул страх перед тенями — я бы прыгнула сама, просто несколько позже. Видишь, у меня нет истерики или чего-нибудь еще, я не пытаюсь тебя запугать, правда. Я просто не могу без тебя жить, не могу и не хочу. И не буду. Если ты опять исчезнешь — я закончу это… существование. Оно мне не нужно, если со мной нет тебя.

— Ты не понимаешь…

— Нет, это ты не понимаешь, — голос был твердым, не срывался, в нем звучала какая-то… обреченность, что ли? Косте стало страшно: он понял, что Катя говорит правду. Не то, во что она верит, а то, что есть на самом деле.

Но шанс все равно был. Страшный, отвратительный, жуткий, пугающий больше, чем самая безумная кара, какую способен измыслить проклятый Закон, но этот шанс был. А вот выбора уже не было.

— Дай мне время, — попросил он. — Дай мне хотя бы год.

— На что?

— На то, чтобы либо гарантированно обезопасить тебя, либо убедить в том, что я тебе не нужен, — сказал крылатый, и тут же понял, что сморозил полную чушь.

Взгляд Кати сделался ледяным.

— У тебя есть полгода на все, что ты сочтешь нужным. Если по истечении этого времени ты не сумеешь мне доказать и показать, что мне без тебя, а тебе — без меня будет лучше… то в следующий раз ты меня не поймаешь. Это не угроза и не шантаж. Прости, но я не смогу жить так, как последний год. Понимаю, что звучит бредово, но ты — моя судьба. Я это знаю.

— А если сумею? Доказать.

— Тогда проблема отпадет сама собой. Да, еще ты всегда можешь сказать, что просто сам не хочешь быть со мной. Но ложь я почувствую.

— Знаю. Иначе уже сказал бы.

— Полгода.

— Я запомнил.

Он сидел на краю ее кровати, и ощущал себя полным идиотом. Хотя бы потому, что его не отпускало ощущение, что он только что впервые поссорился со своей… нет, даже в мыслях этого не произносить.

— Твои штаны в ванной, — безразлично сказала Катя. — Я их кое-как отмыла и зашила, но они из очень жесткой кожи, так что вышло не очень.

— Спасибо.

Одевшись, крылатый подошел к окну.

— Коста, подожди… — она быстро поднялась, подошла — обнаженная, как и была. — Я буду ждать. Просто буду ждать, и ты не забывай, хорошо?

— Даже если бы я хотел, я бы не смог забыть, — честно признался он.

Тонкая ладонь легла на плечо, скользнула по коже, перебралась на основание левого крыла. Пальцы погладили перья…

Катя вдруг улыбнулась. Неожиданно, очень неуверенно — но улыбнулась. Коста поймал ее улыбку, понял причину — и улыбнулся тоже. Развернул крыло.

— Выбирай.

— А тебе не будет больно?

И тут Коста расхохотался. Он смеялся так, как не смеялся, наверное, ни разу в жизни, прошлой или нынешней, до слез, до сведенных судорогой скул, до разболевшейся головы.

Сперва Катя, кажется, испугалась. Потом несмело улыбнулась… а через минуту уже смеялась вместе с ним.

И перо она все-таки выбрала. Осторожно, но крепко взяла его пальцами, Коста накрыл ее ладонь своей и дернул.

Спустя полчаса крылатый летел над ночным Питером и думал, кто же сошел с ума? Он, Катя, или весь мир? Пока получалось, что мир. Верить в это хотелось, но было страшно. Несмотря на страх, Коста верил.

Хотя и знал, что пройдет еще одна-две вечности между ударами маятника, и реальность вернется, принеся с собой осознание, понимание, вину. Но пока этого не случилось, еще пару кратких вечностей он может хранить в себе воспоминание о своем счастье.

III. VII

Ты уехал за счастьем,

Вернулся просто седым…

Вселенское равновесие существует. К сожалению, оно почему-то всегда работает в негативную сторону, уравновешивая все хорошее, и почти никогда — наоборот. К примеру, если несколько дней стоит прекрасная погода, просыпаешься утром с мыслью «Жить — хорошо!», кажется, начинаешь влюбляться в симпатичную и неглупую однокурсницу, на рабочем и учебном фронтах все так хорошо, что даже не пугает ни капельки приближающаяся сессия, а любые технические накладки в реализации нового проекта кажутся ерундой — то через день-другой обязательно зарядят гнусные холодные дожди, однокурсницу застанешь целующейся с главным институтским бабником, проект сорвется из-за какой-то мелочи, а подлый комп сожрет файл с готовым, но безалаберно не скопированным куда-нибудь еще курсовиком. Нет, не обязательно случится все из вышеперечисленного, но хоть какую-нибудь подлянку равновесие обязательно преподнесет.

Сегодня это была погода. Дождь начался еще с вечера, в новостях погоды для метеозависимых значились грозные предупреждения, и Стас так и не смог заснуть — даже самые сильные обезболивающие были не в состоянии успокоить привязавшуюся головную боль, хорошо знакомую любому, страдающему вегето-сосудистой дистонией, болезнью Петербурга. Ближе к утру он оставил попытки все же поспать сегодня ночью, а когда на улице уже окончательно рассвело — выбрался из постели, быстро собрался и пошел гулять. Да-да, именно гулять, невзирая на паршивую погоду.

Дождь и порывы холодного ветра быстро сдули остатки сонливости, головная боль, обидевшись на такое явное пренебрежение, куда-то делась. Стас брел по улочкам Питера, не особо задумываясь, куда и зачем идет. На душе было неспокойно — уже второй день его не отпускало смутное дурное предчувствие. Настолько смутное, что молодой человек даже не мог понять, к чему именно оно относится — к нему лично или к делам Ордена, или к чему-то еще…

Стас остановился посреди улицы, запрокинул голову, подставляя лицо прохладным мелким каплям. Глубоко вдохнул, отгоняя плохие мысли, потянулся всем своим существом к льющейся с неба воде, к таинству дождя, таинству омовения и очищения — он давно уже забыл, что такое «плохая погода», научившись в каждом проявлении природы видеть жизнь и смысл. Ну, почти в каждом.

Он не знал, сколько времени простоял вот так, наслаждаясь влажными прикосновениями, наполняющими его душу прохладой и свежестью чистоты. Мысли, до того сумбурным роем клубившиеся в больной голове, с каждым вдохом приобретали отчетливость и кристальную прозрачность, гнетущее ощущение, не дававшее покоя последние два дня, стекло по фалангам пальцев, на мгновение задержалось на ногтях, и странно-глухими в этой звенящей чистоте дождя каплями сорвались на асфальт, растворившись без следа.

Стас мог стоять так долго, гораздо дольше, чем допускал город. С сожалением вздохнув, он выпрямился, открыл глаза, несколько раз моргнул, стряхивая влагу с ресниц.

И только теперь заметил того, кто уже несколько минут наблюдал за ним, стоя в тени многоэтажного дома.

Высокий, крепко сложенный человек. Кожаные штаны, тяжелые ботинки. Промокшие длинные волосы змейками облепляют лицо и плечи, несколько прядей падают на грудь. Крылья за спиной полурасправлены, с кончиков перьев срываются звенящие капли.

В одно мгновение от безмятежного покоя, царившего на душе Стаса, не осталось и следа. Сознание затопила ненависть, по нервам стегнула утихшая было боль потери. Хотелось закричать от переполняющей злости, но ярость перехватила горло, не выпуская наружу ни звука, не позволяя бешенству выплеснуться куда-либо. Был только один путь, и сейчас Ветровский не думал, да и попросту не помнил о том, что говорил Кате Годзальской. Он не собирался разговаривать с убийцей, он собирался его убить.

Тихо щелкнуло лезвие выкидного ножа, Стас сделал два быстрых шага, сконцентрировался на цели — все, как учили. И прыгнул. Быстро, точно, резко. Сейчас, еще одно мгновение, даже меньше — десятая доля мгновения, и острая сталь прорвет обнаженную кожу, проскользнет между ребрами, пронзит сердце. И неважно, что будет дальше — сейчас он просто делает то, что должен сделать. Нет, даже не так — он делает то, чего не может не сделать.

Наверное, мальчишке казалось, что он очень быстр и тренирован. Что его бросок стремителен, атака безошибочна, и удар неотвратим. Наверняка он так и думал.

Коста спокойно проводил взглядом прыжок Ветровского. За миг до столкновения мягко отшатнулся в сторону, перехватывая руки, чуть сжал правое запястье Стаса — тот негромко вскрикнул, выпуская нож.

Несколько секунд Коста пристально вглядывался в глаза юноши. Ярость и ненависть в них сменились каким-то странным, смешанным чувством. Крылатый никак не мог понять, каким именно, хоть и ощущал, что это очень важно — именно сейчас понять.

Сперва он хотел просто отбросить Стаса, но почему-то передумал. Медленно разжал руки, Ветровский тихо всхлипнул, и осел на асфальт. Обхватил себя за плечи, не отводя взгляда от Косты. И крылатый внезапно понял — нет, далеко не все, но самое главное: он понял, что его поняли. Понял — и не поверил.

Стаса трясло. Перед глазами метались картинки чужих воспоминаний, сердце сжималось от чужой боли, сознание меркло от чужого ужаса и от собственного понимания. Сквозь эту тугую полупрозрачную пелену чужого он еле улавливал слова этого… существа, которое убило тысячи людей, но и кару несло такую, что Стас оказал бы ему величайшую милость, убив. Но крылатый сам не позволил себя убить — он добровольно принял свое воздаяние и не считал себя вправе прервать мучительную жизнь.

Когда он снова обрел способность дышать и осознавать реальность, крылатого рядом не было. Ветровский медленно поднялся на ноги, все еще не до конца понимая, что произошло. Помотал головой, стряхивая влагу с волос и лица, смахнул каплю с кончика носа. Трясущимися руками достал чудом не вымокшие сигареты, закурил, укрывшись от дождя под аркой.

Ненависти не осталось. Обида — да, но не на меч, а на руку, державшую его. Убивает не меч — а крылатый был только лишь мечом. Может, сложись жизнь Стаса иначе, он не был бы способен это осознать, но все было именно так, как было. И он знал.

Он еще найдет того, кто на самом деле виновен. Он отомстит.

К первой паре Стас пришел вымокший до нитки, продрогший, но в его глазах можно было разглядеть тень принятого решения — если уметь видеть. Ни о чем уже не думая, он спокойно вошел в аудиторию, опустился на свое место, запустил комп.

И случайно поймал взгляд Черканова. Злой взгляд, в котором светилось предвкушение. Ветровский вздрогнул, ощутив это предвкушение — наверное, именно такими были глаза крылатого когда-то давно, когда он… нет, об этом лучше не думать.

Галина Викторовна о чем-то рассказывала, Стас слушал ее в пол-уха. Пальцы привычно метались над клавиатурой, записывая лекцию. Он отстраненно подумал, что надо купить, наконец, хороший диктофон и поставить функцию распознания голоса — прекрасно поставленную речь декана программа переведет в текст безошибочно.

Все еще смутное, но уже обретающее форму дурное предчувствие усилилось, заставив Ветровского чуть повернуть голову и посмотреть на Олега. Черканов не отрывал взгляда от двери, лишь иногда глядя на часы. Эмпатия Стаса, все еще обостренная после невероятной вспышки, передавала ему напряженность ожидания, некоторую нервозность и готовое прорваться ликование. Еще совсем немного…

Стас поймал себя на обжигающе-остром желании уйти. Сослаться на плохое самочувствие, отпроситься с середины лекции — Галина Викторовна поймет, он, в конце концов, лучший студент факультета… ну, один из двух лучших студентов.

Он не успел.

Без стука распахнулась дверь аудитории. На пороге возникли трое полицейских. Один из них, с нашивками лейтенанта, первым шагнул вперед, коротко произнес, не позволяя преподавательнице возмутиться невиданным произволом.

— Станислав Ветровский присутствует?

Стас медленно поднялся на ноги. Все, бежать поздно. Не успел.

Недоразумение? Конечно же, нет. Слишком много торжества в глазах Черканова. На лице лишь удивление, такое же, как на лицах остальных, но взгляд… Взгляд ясно говорил Стасу: да, это сделал я, мой враг.

— Я — Станислав Ветровский.

Лейтенант кивнул своим спутникам, те мгновенно оказались рядом с юношей. Стас не успел даже охнуть — на запястьях сомкнулись холодные браслеты магнитных наручников.

— Вы арестованы. Не сопротивляйтесь, это лишь усугубит вашу участь. Вы имеете право на адвоката, вы имеете право хранить молчание, вы имеете право на выкуп после суда. Вам есть что сказать?

Стас помотал головой. Предчувствие беды исчезло — ему на смену пришло ощущение полного краха.

Под прицелом плазмеров его вывели из аудитории.

Четвертая часть

IV. I

…остался как приют невежд

Витраж из сотканных желаний,

Разбитый автором надежд.

— Вы арестованы. Не сопротивляйтесь, это лишь усугубит вашу участь. Вы имеете право на адвоката, вы имеете право хранить молчание, вы имеете право на выкуп после суда. Вам есть что сказать?

Студенты, оцепенев, смотрели, как на их сокурсника надевают наручники, как выводят из аудитории под дулами плазмеров. Женьке казалось, что он слышит их мысли, суматошные, напуганные… жалкие.

«Ни фига себе, в нашем институте, вот так вот?»

«А я думала, Ветровский — приличный парень. Хорошо, что я с ним не общалась почти!»

«Тьфу, напугался. Боялся, за мной… хорошо, что его забрали, не меня».

«Ой, как страшно… и любопытно! Как в детективах!»

«Интересно, а за что его?»

И в самом деле. А за что?

Алфеев вскочил, бросился следом за полицейскими, даже не заметив, что вслед за ним, игнорируя крик Галины Викторовны, метнулся Олег. Женька выбежал в коридор, Черканов застыл в дверях.

— За что вы его забираете? В чем его обвиняют? — выкрикнул Алфеев, впервые в жизни готовый ринуться в драку.

Лейтенант остановился, обернулся. Чуть скривился, и ответил:

— Ветровский задержан по постановлению следователя. Его подозревают в подделке документов, сетевом покушении на человека, распространении запрещенной литературы, подрыве государственных устоев и… — на лице полицейского отразилось крайнее отвращение: — Педофилии.

В первый момент Женьке показалось, что он ослышался.

— В чем? — тихо переспросил он.

И в этот же момент так и стоявший в дверях Черканов ахнул:

— Педофилия?

И не было ни единого сомнения в том, что хоть кто-то из находившихся в аудитории его не расслышал.

Первый, он же самый сложный этап операции по избавлению от ненавистного однокурсника прошел как по маслу, без единого сбоя. Олег с трудом сдерживал улыбку всякий раз, когда вспоминал взгляд Ветровского, в котором читались страх и понимание. Да, Ветровский определенно догадался, кому обязан таким поворотом событий. Вот только доказать он ничего не смог бы. Ничего и никому. Хотя бы потому, что кто теперь будет его слушать, после таких обвинений?

«Ничего, это еще только начало», — подумал Черканов. Ему мало было уничтожить самого Стаса — в конце концов, при всех своих недостатках, Ветровский — крайне живучая тварь, раз уж сумел уцелеть не только в трущобах, для этого много ума не надо, а еще и заполучив такого врага, как Дориан Вертаск. Нет, для того, чтобы месть свершилась полностью — а также затем, чтобы у Олега больше не путались под ногами всяческие мироспасители и моралисты — следовало уничтожить этот поганый Орден Ветровского. А раз надо — значит, он его уничтожит. В конце концов, учитывая обвинение…

Нет, Черканов почти не сомневался — Стас сумеет отвертеться от большей части предъявленного, возможно, даже от всех ложных обвинений. Но и того, что останется, вполне хватит для того, чтобы надоедливого соперника посадили на пару лет. А где пара лет, там и все пять-шесть… ему хватит.

Ветровский больше не опасен. Так или иначе, на два года он точно сядет, а за это время Олег успеет уйти достаточно далеко, чтобы уже почти бывший однокурсник больше никогда не смог перейти ему дорогу. Сейчас же нужно раздавить этот Орден.

Решение пришло недавно, и Черканов до сих пор поражался его простоте и изяществу. Одно-единственное обвинение — и все, девяносто процентов этих орденцев отвернутся от своего предводителя, даже не выслушав его объяснений. А половина еще и попытается морду набить… попыталась бы, будь это физически возможно. И ведь как хорошо все сошлось — основное направление работы Ветровского, маленький секрет покойного Кирилла Бекасова, напавшая на Велагину в момент паники разговорчивость и несколько крайне удачных снимков. Остальное — дело техники, причем как в переносном, так и в самом что ни на есть прямом смысле.

Кстати, о технике. Олег посмотрел на часы — пора. Неспешно поднялся из-за стола, потянулся, разминая затекшие мышцы, и вышел в коридор. Поторчал пару секунд у лифта, зашел в распахнувшую створки кабину, кивнул полузнакомому парнишке с третьего курса. Лифт еле ощутимо дернулся, заскользил по шахте вниз.

У Олега зазвонил мобил.

— Я слушаю, — он повернулся в пол-оборота к попутчику, так, чтобы тот слышал слова его собеседника.

— Олег, привет. Ты где сейчас?

— В общаге, почти на первом. А что?

— Помнишь, ты вчера у меня с чипом работал?

— Ну да, помню. И?

— И то, что когда ты уходил, ты перепутал чипы, и забрал мой! А он мне нужен сейчас!

— Во блин… а я и не заметил, — двери кабины открылись, третьекурсник вышел. Олег сделал приглашающий жест ожидавшим лифт девушкам — мол, заходите, я передумал выходить. — Ладно, сейчас заскочу — я еще даже из кабины не вышел.

— Ага, ну давай, я жду.

Теперь как минимум три человека подтвердят, что в появлении Черканова на этаже педагогического факультета не было ничего удивительного — он зашел отдать чужой чип, только и всего. Олег понимал, что перестраховывается, но поделать ничего не мог — ему было физически некомфортно, когда он думал, что из-за пары вовремя заданных вопросов весь его план может рассыпаться, как карточный домик. Метод устранения Ветровского многому научил молодого человека — он прекрасно понимал, что раз ему удалось таким образом избавиться от противника, использовав его мелкие просчеты, то никто не даст гарантии, что какой-нибудь умник не сможет в один далеко не прекрасный день точно так же использовать просчеты Олега. Посему — лучше перестраховываться. Пусть даже его личное присутствие не является необходимостью, но так самому же будет спокойнее.

Лифт остановился, Черканов шагнул в холл четвертого этажа. Налево — общежитие будущих медиков, справа расположились студенты педагогического. Ему туда — приятель, которому надо отдать чип, очень удачно живет в следующей комнате за той, что на самом деле нужна Олегу.

Молодой человек шел по коридору, на ходу перебирая содержимое карманов в поисках чипа. «Миниатюризация — это хорошо, — вскользь подумал он, — но иногда кажется, что разработчикам стоило бы поумерить свой пыл, а лучше — направить его в другие области».

Кто-то перехватил Олега за плечо.

— Пожалуйста, назовите вашу фамилию, факультет, курс, — рослая, спортивного телосложения девушка-пятикурсница с нашивкой «Инспекционной бригады» на плече смотрела на Черканова так, будто бы видела его впервые в жизни. В общем-то, так оно и было — откуда ей знать, что перед ней — глава организации «Мир», который давал ей четкие и подробные инструкции буквально три часа назад.

«Да, возможно, я усложняю. Но так будет надежнее. Это не та игра, которую я могу себе позволить проиграть».

— Олег Черканов, факультет психологии, второй курс, — спокойно ответил он. — Чем-то могу помочь?

Голос уверенный, но с толикой сомнения — мало ли, что надо ИБ от него? Нормальный ответ и нормальные интонации для второкурсника, которому вроде как нечего бояться, но у которого наверняка найдется в анамнезе один-другой случай нарушения общих правил.

— Маргарита Фомова, — представилась девушка в ответ. — Инспекционной бригаде получено провести обыск, нужен свидетель. Могу я рассчитывать на вашу помощь?

Несколько секунд помяться — никто не приходит в восторг от таких предложений — потом согласиться. Примерно так на его месте и вел себя среднестатистический второкурсник.

— Да, конечно.

— Тогда следуйте за мной.

Маргарита кивнула трем стоявшим в течение короткого разговора в стороне парням — двое были с нашивками ИБ, третий, пухлый коротышка с медицинского, являлся вторым свидетелем. А заодно — самым болтливым в институте человеком. Олег еще с первого курса знал — если хочешь, чтобы какая-то информация за день стала известна всему ВИПу, донеси эту информацию до Костика Малюткина. Костик оказался здесь тоже неслучайно — но об этом уже знал только Олег.

Маргарита коротко, но уверенно постучала в дверь.

— Кто там? — раздался знакомый голос, и Черканов внутренне улыбнулся.

— Алексей Каноров?

— Да, — дверь распахнулась, на пороге стоял закадычный друг Ветровского.

— Маргарита Фомова, Инспекционная бригада. Нам поручено провести досмотр ваших личных вещей и содержимого жесткого диска компа. Вот постановление ректора, подписано вашим деканом.

Леша побледнел, сделал шаг назад, чем мгновенно воспользовалась Маргарита, ловко оттеснив парня к стенке и пройдя в комнату. Следом за ней вошли остальные, и в двухместной каморке мгновенно стало очень тесно.

— На каком основании обыск? — выдавил из себя Каноров.

— Вы замечены в близких отношениях со Станиславом Ветровским, арестованным по серьезному обвинению. Обыск проводится в комнатах всех, с кем он тесно контактировал. Если вы храните у себя что-либо запрещенное, лучше признаться сразу — это смягчит вашу вину.

«Ей бы на юриста учиться, а не на программера».

Взгляд Алексея неожиданно стал злым.

— У меня нет ничего запрещенного, а личное я, как умный человек, в институте не держу, — выплюнул он. — Валяйте, обыскивайте.

«Дурак ты, а не умный человек. Был бы умный — обошелся бы без этакого почти что признания».

Парни быстро переворошили немногочисленные вещи Канорова, а Маргарита села за комп. Подключила чип, запустила сканирующую программу, и программу, вскрывающую несложные пароли папок и файлов напрямую через операционную систему. Пальцы запорхали над клавиатурой, иконки, окна, строки состояния сменялись на экране с такой скоростью, что Олег тут же переменил свое мнение: на факультете программирования, специальность — сетевая безопасность, Фомовой было самое место.

Внезапно девушка вздрогнула, чуть отстранилась от компа — ровно настолько, чтобы обоим свидетелям было видно. На ее лице появилось выражение гадливости.

— Тьфу ты, мерзость какая.

Леша подошел, бросил взгляд на открытое фото — и побледнел еще сильнее.

— Это… я не знаю, что это! У меня ничего такого не было… это вы подбросили!

Краем глаза Олег отследил, как Костик Малюткин делает шаг в сторону, осторожно достает из кармана мобил и делает снимок.

Алексей что-то закричал, Черканов даже не стал вслушиваться, что именно, кинулся к двери, потом тут же — к сидевшей за компом Фоминой. Парни из ИБ почти силой оттащили его от Маргариты. Та встала, отключила чип.

— Я доложу вашему декану об обнаруженных снимках и поставлю перед ним вопрос о допустимости вашего дальнейшего обучения на педагогическом факультете, — с отвращением проговорила девушка. — Конечно, это ваше личное дело, и вы сможете, в случае чего, продолжить обучение по другой специальности, но к детям вас подпускать нельзя. Также эта информация будет передана следовательской группе, занимающейся делом Ветровского. Сочтут они необходимым привлечь вас в качестве свидетеля или же выдвинут обвинение — уже их дело.

Дальнейшее Черканова не интересовало. Он выслушал сухую благодарность за содействие и покинул комнату.

Дело было сделано. Малюткин разнесет информацию по всему институту, а в совокупности с предъявленными Ветровскому обвинениями такие подробности произведут эффект разорвавшейся бомбы. Все же, как удачно этот слюнтяй Алфеев вчера влез!

Воспоминание заставило Олега улыбнуться. И в самом деле, как удачно!

В самом начале существования Ордена — пока проходили первые встречи, прорабатывались и готовились к реализации первые проекты, налаживалась связь с первым детдомом, проводились первые благотворительные вечера, никто не думал о какой-либо иерархии внутри Ордена. Стас был главным, он отвечал за все, он назначал координаторов проектов в Петербурге и координаторов отделений в других городах — а те уже выбирали ответственных среди своих людей. Где-то через полгода стало ясно, что Стас один уже просто не справляется со всеми делами, что свалились на него в связи с расширением Ордена по всей России. И тогда рядом встали Алик Гонорин и Женя Алфеев. Не претендуя ни на какие особые звания и должности, они просто сделали шаг вперед, подставляя свои плечи. Именно им Стас не боялся доверить решение сложных вопросов, когда сам он уже не успевал, именно они вели переписку с недавно созданными отделениями в новых городах, именно они в случае отсутствия Стаса проводили собрания Питерского отделения Ордена.

И не было ничего удивительного в том, что именно они объявили о внеочередной встрече питерского отделения через день после ареста Стаса. К сожалению, только через день. Они опоздали всего на сутки.

К удивлению Женьки, на встречу пришли почти все. Но по их лицам, по плотно сжатым губам, по разочарованию и отвращению во взглядах, по эмоциональной холодности и отстраненности, он понял — вчерашние братья и сестры уже все знают, и многие пришли попрощаться. В конце концов, по их мнению, собратья не были виноваты в том, что командир оказался таким… такой… тварью.

И все же Алик попытался. Он умел говорить, умел убеждать — но в этот раз и он был бессилен. Хотя бы потому, что последних новостей он просто не знал.

Не знал, что почти что все студенты ВИПа уже видели фотографии с компа Алексея.

— О чем ты говоришь, Алик? — тяжело вздохнула одна из девушек. — Я еще могла теоретически поверить, что обвинение в… педофилии сфабриковано, что кто-то хочет избавиться от Стаса. Могла бы, но только если бы сам Стас не скрывался так от нас. Если он скрыл, что он, гм, гей, то почему бы ему было и не скрыть свое… влечение к… несовершеннолетним?

— Он — кто?!? — потрясенно выдохнул Женька.

А Алик впервые в жизни не мог сказать ни слова.

Алиса покраснела, но взгляда не отвела.

— Вы в институтскую локалку сегодня вообще заходили? — спросила она.

— Нет…

— Так зайдите. И посмотрите.

В сети института, невзирая на близящуюся зачетную неделю и грядущие за ней экзамены, об учебе не говорил никто. Все обсуждали выложенные Костей Малюткиным фото.

Фото явно было перефотографировано с экрана компа. Сбоку виднелись чьи-то плечи, обтянутые черной рубашкой, какие носили члены ИБ. Фотографию оформляла темная рамка экрана, но это все становилось заметно лишь позже. Сперва в глаза бросались два человека, изображенные на оригинальном снимке.

И Женька, и Алик безошибочно узнали Стаса и Лешу. Молодые люди сидели в открытом кафе. Губы и нос Алексея были вымазаны в тающем мороженом, белая сливочная полоска прочертила смуглую щеку, глаза сияли. Стас, довольно улыбаясь, касался кончиками пальцев этой белой дорожки, судя по всему, осторожно ее стирая. Перед Стасом стояла только чашка с кофе, но на его губах, ярких и распухших, как бывает после долгих страстных поцелуев, белели следы взбитых сливок, венчавших Лешину вазочку с мороженым. В таких же сливках был перепачкан и Алексей.

— Там еще одно есть. Если еще остались сомнения, — сказала Алиса.

Да, второе фото не допускало ни малейшей двусмысленности в толковании. Неизвестный фотограф запечатлел поцелуй, который при всем желании нельзя было назвать дружеским, или каким-либо еще. Это был поцелуй любовников.

— Гадость какая! — похоже, кто-то из орденцев второй снимок увидел только сейчас.

— Что скажете?

Женька молчал, в прострации глядя куда-то сквозь экран.

Алик еще раз внимательно посмотрел на фото, пожал плечами.

— Монтаж. Я уверен на сто процентов, это обычный монтаж. Вероятно, именно из-за необходимости смонтировать и обработать изображение перед нами цифровой фотокадр, а не голографическое объемное изображение, которое очень тяжело подделать с достаточной достоверностью. Если найти человека, хорошо разбирающегося в таком монтаже, он легко докажет, что фото — не настоящее, это компиляция, обработка, что угодно. Но только не реальный снимок.

— Алик, мне бы очень хотелось тебе верить, — Алиса посмотрела ему в глаза, но тут же отвела взгляд. — Но пойми нас… Стаса обвиняют в педофилии — ты говоришь, обвинение сфабриковано. Мы видим снимки, на которых он… ну, ты понял. А ты говоришь, что это тоже не настоящее, это фотомонтаж. А вспомни, что было год назад, когда Стас говорил Витценко, что мы для него просто инструмент… Ты тогда убедил нас всех, что мы не правы, что Стас нас защищал. Но забыть эту историю мы вряд ли сможем. А теперь это… нет, Алик, прости. Для нас это слишком. Мы очень хорошо работали вместе, мне не хочется оставлять наши проекты, и я полагаю, что если мы открестимся от Стаса, то сможем продолжать работать с детскими домами.

Алиса снова смотрела ему в глаза. И Алик понял — все. Убеждать, говорить — уже бессмысленно. Они все решили еще до того, как пришли. А пришли лишь для того, чтобы попытаться склонить на свою сторону его и Женьку.

— От чьего имени ты говоришь?

— От имени всего… почти всего питерского Ордена. Алик, пойми нас — мы не хотим терять все то, чего смогли добиться! Даже если ты прав, а мы все ошибаемся, и Стас в самом деле ни в чем не виновен, а его арест и эти фотографии — всего лишь подстава, его уже смешали с грязью и уничтожили. Он больше не сможет ничего сделать для Ордена, он только все испортит. Из-за него…

— Из-за него у вас будут проблемы, так? — негромко закончил Женя. — Ты можешь не продолжать. Не надо больше лжи и оправданий. Я понимаю и так, правда. Но Орденом вы не будете. Назовитесь, как хотите — вам же лучше, нет никакой связи со Стасом и теми, кто остался на его стороне, да и к запрещенной книге привязки не будет.

— Орден — уже достаточно раскрученный бренд, — высказался кто-то. — Нам будет сложно начинать с новым именем.

— А это уже ваши проблемы, не мои, — пожал плечами Женя, и Алик поразился холодному равнодушию, звучавшему в его голосе.

— С какой стати мы должны поступать так, как хочешь ты? — Алиса сузила глаза.

— Все очень просто. Все деньги Ордена — в моих руках. Вы получите что-либо только в том случае, если навсегда откажетесь от идеи называться Орденом.

— Ну ты даешь… — прошептал Алик, глядя на друга со странной смесью восхищения и ужаса.

Финансами Ордена заправляли двое ребят с экономического. Три человека могли в любой момент перевести все деньги под свой контроль — Алик, Стас, и Женя. Стас по понятной причине не мог, а Алик просто не догадался. Зато догадался Женя. И хорошо, что догадался — те двое с экономического сейчас явно были на стороне Алисы. В то же время Гонорина пугала такая предусмотрительность. Алфеев словно бы с самого начала был уверен, что те — отступятся, предадут.

— И как ты проконтролируешь нас? Что будет тебе гарантией того, что мы, получив деньги, не назовемся Орденом?

— Все просто. Вы получите только одну шестую часть всего нынешнего фонда. Через год — еще одну шестую. За этот год вам проще будет раскрутить новое имя. Сумма достаточно солидная, чтобы вы как следует подсуетились ради нее.

— Можно сделать проще, — заговорил Саша Годин, до того момента остававшийся незамеченным. — Юридически оформить собственность на торговое имя, с запретом использования этого имени кем угодно и при каких угодно обстоятельствах. Тогда не придется лишний раз пересекаться.

— Неужели так неприятно с нами общаться? — огрызнулся Алик. Он не ждал от тихого, спокойного, всегда тактичного парня такого… злого пренебрежения.

— Не с вами. С ними, — коротко ответил Саша, пересекая комнату и становясь рядом с Женей. — Я остаюсь.

Гонорин прикусил язык.

— Прости…

— Забей. Я понимаю.

Алик вскинул голову, обвел всех взглядом.

— Кто остается в Ордене? — тихо спросил он.

— Я остаюсь. А разве это не само собой разумеется? — Виктор Галль недоуменно приподнял бровь.

— Я тоже останусь.

— Инга?

— Почему бы и нет? Не вижу смысла идти с ними, но и бросать начатое не хочу, — Куприянова как-то неопределенно передернула плечами, глядя мимо Алика, и ему показалось, что в мыслях девушка далеко от этого всего.

— Кто-нибудь еще хочет остаться? — спросил Женя. — Учтите, обратно вернуться будет нельзя.

— Я останусь, — решился Азамат.

— Почти как в начале, только без Андрея и девчонок, — попытался улыбнуться Виктор. Улыбка вышла натянутая и неестественная.

Зулкарнов с надеждой посмотрел на Вику.

— Может, и ты?..

Девушка покачала головой. В ее глазах стояли слезы.

— Извините, ребята. Если будет нужна помощь — вы знаете, где меня найти. Я ухожу… Нет, Алиса, я просто ухожу. От всех. Я не останусь ни с той, ни с другой стороной. Зарегистрировать «Орден» как торговую марку… как же это мерзко!

Не в силах уже сдерживать рыдания, она выбежала из комнаты. Через несколько секунд хлопнула входная дверь.

— Кто-нибудь еще хочет остаться? — в очередной — и последний — раз спросил Женя. — Нет. Ну что же…

— Женя хочет сказать, чтобы вы все выметались из штаба! — рявкнул Алик. — Ключи можно не сдавать, вечером здесь будут стоять другие замки.

Квартира на окраине Приморского района, невероятно просторная, хоть и однокомнатная, снятая в качестве орденского Штаба, опустела за считанные минуты.

— Менять замки не придется, — безэмоционально сказал Виктор.

— Почему?

— Нас осталось… сколько? Шесть человек. Еще Леша… если он не уйдет после всего этого. Зачем нам столько места?

— Будем, как раньше, встречаться у меня дома? — предложил Женя. Виктор кивнул.

Повисло тягостное молчание.

— Регистрировать Орден как торговую марку — мерзко… да, мерзко! — неожиданно прервал тишину почти истерический крик Саши. — А что я мог еще предложить, если в этом мире даже хорошие дела надо делать через мерзкое?

— Саш, успокойся. Вика просто была не в себе…

— Да неважно, в себе или нет! Она же права, понимаешь? Да, это отвратительно! Но это единственный способ…

— Мерзко не то, что ты предложил, — вклинилась Инга. — Мерзко то, что нам вообще пришлось столкнуться с таким дележом. И ведь это еще не закончилось — придется связываться с ними, распределять, кто с какими проектами и в каких районах будет работать…

— Конкурирующие ордена, м-мать вашу… Вот вам и неконкурентность в реалиях Терры.

— Ничего. Мы выберемся, — неожиданно жестко сказал Женя. — А теперь, раз уж мы все здесь, давайте перейдем к делу. Итак, у кого какие идеи относительно вытаскивания нашего… нашего командора из тюрьмы?

IV. II

Я не могу заснуть, и так бывает всегда

Когда всходит твоя одинокая звезда

— Я уже боялась, ты сделал выбор, и больше не придешь.

— Еще — не сделал.

— Не будем об этом?

— Не будем.

Он пришел ночью, когда она уже ложилась спать. Просто позвонил в дверь — она беззаботно открыла, думая, что опять сосед, старенький профессор, перепутал двери. Он стоял на пороге, вода ручьями стекала с него, струилась холодными струйками по обнаженной коже, по штанам, по перьям.

— Я думала, ты постучишь в окно… — она несмело улыбнулась, все еще не уверенная, что не спит.

— В окно неудобно. Карниз очень узкий. Я на нем не помещаюсь.

— Я позвоню в оконную кампанию, скажу, чтобы переделали.

— Мне несложно войти в дверь.

— А мне несложно позвонить.

— Ты упрямая.

— Ты тоже…

— Я… — он запнулся, отвел взгляд. Быстро посмотрел на соседскую дверь — они так и разговаривали, стоя на пороге. Отодвинул девушку в глубь квартиры, захлопывая за собой тяжелую, надежную сталь. Взял ее руки в свои, поднес к губам. — Я скучал, — хрипло выдавил он незнакомые, непривычные слова, смысл которых постиг лишь недавно.

— Я скучала…

Первый поцелуй был жадным, взахлеб и до дрожи. Второй — долгим и страстным. Третий — плавным и нежным.

Коста с трудом сумел оторваться от желанных губ.

— Я не должен… мы не должны…

— Не должны — но будем, — согласилась Катя.

Только минут через десять она отстранилась, окинула крылатого быстрым взглядом. — Ты вымок, замерз и зверски голоден. Проходи на кухню, я сейчас приду.

Она появилась буквально через минуту, с огромным пушистым пледом, джинсами и полотенцем. Тщательно вытерла гостя, заставила переодеться, укутала в плед.

— Минут через десять будет еда, а я пока сделаю глинтвейн.

— Что можно приготовить так быстро? — удивился Коста.

— Курьера из ресторана, конечно же, — она рассмеялась, и на душе сразу стало легко и свободно.

Он впервые пришел к ней. Сам, по своей воле. Не «случайно пролетал, решил зайти». Теперь он сидел на полу, прислонившись спиной к стене, наблюдал, как она хлопочет над глинтвейном, и улыбался. Губы, как всегда, плотно сжаты — но глаза его улыбались, и она не могла этого не заметить.

Отчасти он и сейчас ненавидел себя. Но не позволял себе об этом думать, не давал страху, ненависти, отвращению вырваться наружу. Он позволил себе прийти — и сегодня он не будет портить все им обоим.

Курьер прибыл ровно через десять минут. Катя притащила на кухню несколько контейнеров, разложила мясо и птицу по большим тарелкам, отдельно высыпала горку картошки. Забравшись с ногами в кресло, с улыбкой наблюдала, как он насыщается — быстро, но не торопливо. Потом наполнила глинтвейном две высоких стеклянных чашки.

Они сидели рядом, закутавшись в один на двоих плед, пили глинтвейн, ощущая плечами присутствие друг друга, мягкое тепло чужой кожи, слушали дыхание. И были счастливы.

— Расскажи о себе что-нибудь, — тихо попросила Катя. — Нет, я понимаю, что ты весь — одна большая крылатая тайна, но хоть что-нибудь! Такое… повседневное, обычное.

«Повседневное — то, что делается каждый день. Что я могу рассказать тебе? Как просматриваю фотографии девушек, твоих ровесниц, которых я убил? Как изучаю информационную базу, решая, чью жизнь я сегодня прерву потому, что я решил, что кто-то того заслуживает? Как я просыпаюсь с первым ударом маятника, слушаю бой часов и напоминаю себе, кто я такой, для чего существую и что должен? Что рассказать тебе, ангел мой? То, что я не имею права даже приближаться к тебе?»

— Ты всегда такой голодный… почему? Не верю, что у тебя нет денег на еду.

— Во-первых, мне непросто зайти в ресторан или магазин и купить поесть, — с тихим смешком ответил Коста. Да, об этом можно рассказать. — Во-вторых, у меня очень быстрый метаболизм. Например, я не могу опьянеть — алкоголь выводится из организма быстрее, чем успевает подействовать. Я расходую огромное количество энергии, когда летаю или перестраиваю тело — ты видела размах моих крыльев, они способны поднимать меня в воздух, но пролететь сто метров для меня по расходу энергии примерно то же самое, что для человека — пробежать километр в полной выкладке.

— Но если ты не можешь сходить в магазин, то как и где ты ешь?

— Ты помнишь нашу первую встречу?

— Когда ты меня наглым образом споил? — Катя невинно улыбнулась, и Коста легко подавил поднявшее было голову чувство вины. — Помню, конечно. Погоди… У тебя не было крыльев!

— Были. Просто невидимые и неосязаемые. Это я тоже умею, но энергии тратится безумное количество. Ты просто не обратила внимания, сколько я тогда ел, пока мы сидели в ресторане. Особенно шоколад и орехи.

— Завтра же закажу на дом шоколад и орехи! Но погоди, это получается, ты тратишь энергию, чтобы сделать крылья, гм, невидимыми и неосязаемыми, чтобы пойти купить еду, чтобы восстановить энергию. Замкнутый круг?

— Смотря сколько покупать еды, — теперь он улыбнулся по-настоящему, а Катя рассмеялась.

— Представляю тебя, выходящего из магазина с бычьей тушей на плечах!

— Я покупаю готовое мясо в кулинарии. Не умею готовить.

— Хочешь, я тебя научу?

— У меня все равно нет кухни, равно как и возможности тратить время на приготовление пищи. Зачем, если можно купить уже готовую?

— Ммм… домашнее — вкуснее!

— Мне без разницы, какой вкус у энергии, — пожал плечами Коста. Поймал взгляд девушки и тут же поправился: — Но если приготовишь ты, это будет уже совсем другое. Не просто энергия.

Глинтвейн закончился, и они перебрались в спальню. Катя долго и тщательно расчесывала его длинные темные волосы, перебирала пряди, гладила перья… а потом все получилось само собой.

Они проникали друг в друга медленно и бережно, с каждым слитным движением все больше объединяясь. В каждом стоне, вздохе, жесте они становились единым и цельным, без единого изъяна и неправильности.

Коста впускал ее в себя так глубоко, так близко к сокровенному, как никого и никогда, Катя отдавала ему все самое себя без остатка — как никому и никогда. Слабый лунный свет скользил по ее молочно-белой весенней коже, и Коста видел в ней настоящего ангела в обрамлении его собственных белоперых крыльев.

— Останься здесь, со мной…

— Останусь.

— Не только сегодня. Оставайся и завтра, и послезавтра, и потом тоже…

— Нет.

Коста приподнялся на локте, заглянул в ее умоляющие глаза.

— Я не могу, не хочу, не буду рисковать тобой. Ты — единственное, что у меня есть. Единственное, что делает меня живым. Но у меня есть долг, и этот долг убьет тебя, если я буду слишком близко. Те, кто хочет до меня добраться, не остановятся ни перед чем. А я… я не смогу жить, если из-за меня погибнешь ты. Понимаешь?

— Да… теперь ты хотя бы не говоришь, что ты сам для меня опасен. Это уже хорошо.

— Но я сам тоже для тебя опасен, — он резко помрачнел, сел на постели, подогнув одну ногу под себя.

«Я никогда не должен об этом забывать. Никто не знает, когда и почему я могу сорваться».

— Не говори так. Вообще об этом не говори! — она приподнялась, протянула к нему руки, обняла. — Не надо… не хочу сегодня что-нибудь портить… лучше иди сюда…

Разве он мог сопротивляться?

Это было месяц назад. С тех пор Коста не видел Катю, не приближался к ее дому, старался даже не думать о ней. Она может просить его не говорить — но его молчание ничего не изменит. Что бы не сделал с ним Закон, как бы не изменил его природу, гарантий все равно не было. Коста еще помнил, как содрогается от ужаса податливое молодое тело, как красива стекающая тонкими ручейками по нежной девичьей коже алая кровь, как прекрасна и несравненна предсмертная дрожь, когда можно сцеловывать с опухших, искусанных губ последний вдох… Он помнил, и эта память заставляла его дрожать от ужаса при одной мысли о том, что он когда-нибудь не удержит себя и… нет, нет, НЕТ! Даже думать об этом — невыносимо.

За окном его укрытия стемнело. Коста выключил комп, открыл раму, на мгновение замер на подоконнике. Что сегодня? Куда? Зачем? Он не знал. Сегодня на удивление не хотелось убивать.

Он прыгнул, в падении расправил крылья, вновь набрал высоту и полетел над городом, пристально разглядывая улицы и редких прохожих. Парень и две девушки спешат к зданию клуба, опаздывают на вечеринку. Трое мужиков во дворе дома пьют пиво, обсуждая прошедший день. Женщина неспешно идет от магазина к дому, в руках тяжелые пакеты — время за полночь, и действуют ночные скидки. Спрятавшись в тени деревьев, двое подростков осторожно курят сигарету на двоих, то и дело оглядываясь — не заметили ли дома их отсутствие. Влюбленная парочка целуется на скамейке. Компания подвыпивших парней в камуфляжной форме вываливается из бара, они идут по улице, громко обсуждая фигуру идущей впереди них девушки. Девушка кажется Косте смутно знакомой, но с такого расстояния не разглядеть, он спускается ниже, но она сворачивает в переулок, сокращая дорогу до метростанции. Компания останавливается на перекрестке, они переглядываются — и идут за ней.

Коста шевельнул крыльями, ускоряясь. Успеть приземлиться, скрыть крылья, добежать — до того, как ублюдки совершат непоправимое. Девушка не должна увидеть его крылья, иначе было бы все совсем просто… Впрочем, не впервые. Он успеет и так.

Из переулка раздался крик. И если фигуру Коста узнать не сумел, то этот голос… Он камнем рухнул вниз: увидит крылья — и пускай, она их, в конце концов, уже видела, и не раз.

Двое держали Катю, один — заломив руки за спину, второй — за волосы. Третий срывал с нее джинсы — блузка уже была разодрана в клочья, к обнаженной груди тянулся четвертый, он же последний. Девушка кричала, пыталась освободиться — но тщетно: ее держали крепко и умело.

Первым пострадал последний — приземляясь, Коста отсек ему руку. Тут же ударил крылом вправо, пробивая грудную клетку того, что держал Катю за руки. Дико, нечеловечески закричал оставшийся без руки, он в ужасе смотрел на обрубок, не замечая крылатого — Коста качнулся в сторону, взмахнул крылом, и обезглавленное тело рухнуло на асфальт. Еще один насильник в панике выпустил волосы несостоявшейся жертвы, метнулся в сторону, но не успел — Коста ударил снизу, быстро и страшно, рассекая тело от паха до плеча. Последнего он схватил за горло, поднял над землей, с лютой ненавистью глядя в глаза. Сжал сильнее, несколько секунд наслаждался предсмертным хрипом, а потом сдавил резко, грубо, прорывая кожу и плоть и чувствуя, как хрустят под пальцами хрупкие шейные позвонки.

Отшвырнув уже мертвое тело, обернулся — Катя смотрела на него с ужасом. Коста только сейчас понял, какую совершил ошибку, дав волю гневу — стоило убить всех быстро и, по возможности, без нарушения целостности оболочек. В крови было все: он сам, стены и асфальт под ногами, трупы, Катя. Коста прикусил губу.

— Они не успели тебе что-нибудь сделать? — тихо спросил он.

— Н-нет… ты прикончил их раньше…

Он вздрогнул.

— Если бы я не…

— Я… понимаю… но…

— Я говорил, что я опасен, — оборвал крылатый. — Идем отсюда, тебе нужно привести себя в порядок.

— Куда?

— Ко мне.

Коста сделал шаг вперед, она не отступила — только закрыла глаза. Он легко подхватил девушку на руки, взмыл в воздух. Быстро набрал высоту и заскользил к убежищу.

— Душ за этой дверью. Тебе помочь?

— Нет! Я… мне надо побыть одной…

— Хорошо. Я пока найду одежду и чего-нибудь выпить.

— Нет! Не уходи… мне страшно… — она подняла на крылатого полные слез глаза. — Просто… если можешь — побудь здесь. Я быстро, обещаю.

— Хорошо. Вот, возьми пока… моя старая рубашка, она чистая.

Катя скрылась за дверью. Зашумела вода, но сквозь плеск острый слух Косты улавливал рыдания.

Что, вот так и заканчиваются прекрасные сказки для убийц, что не заслужили даже такого недолгого счастья?

В нижнем ящике комода, который не открывался уже много лет, нашелся и кофе, и даже немного коньяка с незапамятных времен. Там же обнаружилась старая электрическая плитка… да, это было очень давно.

Когда Катя вышла из душа, заплаканная и несчастная, выглядящая совсем миниатюрной в слишком просторной и длинной для нее рубашке, под которой было разве что уцелевшее белье, на полу перед тахтой уже стояли две чашки с горячим кофе, бокал коньяка и поломанная плитка шоколада.

— Пей и ешь. Тебе нужно восстановиться, — тихо сказал Коста. Он сидел на подоконнике, вертел в пальцах оставленный Эриком плеер. Кровь с тела и крыльев он уже стер.

— А ты?

— А тебя не смутит необходимость пить кофе, сидя рядом с тем, кто только что на твоих глазах порубил на куски четверых людей? — резко и даже почти что зло спросил он. Но Катя расслышала в его голосе боль.

— Не смутит. Они… наверное, они заслужили свою участь.

Он спрыгнул с подоконника, подошел, сел рядом.

— Выпей и съешь хотя бы пару кусочков. Поможет.

— Прости меня…

— За что?

— За то, что испугалась… — она зябко поежилась, обхватила обеими руками горячую чашку. — Это не из-за тебя… то есть, я не… Нет, не так. Я не изменила своего отношения к тебе. Я просто испугалась, я никогда не видела столько крови и… не видела, как выглядит разрубленный пополам человек или человек без головы, и передо мной никогда не падали отсеченные руки…

— Я убил их так, как было наиболее целесообразно. Не подумал, как это выглядит со стороны, — стараясь, чтобы это прозвучало как можно равнодушнее, сказал Коста.

— Прости меня… — тихо повторила она. — Прости…

— Подожди… мы не о том говорим, — он сжал пальцами виски, помассировал. — Ты не должна извиняться… Вообще, что ты делала в таком районе поздно ночью?

— Я бабулю навещала. Она не в ладах с моими родителями, отказалась переезжать в более престижный район, чтобы не быть им обязанной… с ней только я общаюсь. Пока чай пили и разговаривали, как-то время быстро пролетело, я поздно спохватилась.

— Почему не вызвала такси?

— Да я всегда от нее на метро ездила, так проще и быстрее…

— Зато на такси безопаснее. Не делай так больше.

— Хорошо…

Несколько минут прошли в молчании. Потом Катя вдруг сказала:

— Помнишь Стаса Ветровского?

Еще бы он его не помнил!

— Разумеется.

— Его арестовали вчера. За педофилию и что-то там еще.

Коста приподнял бровь.

— Ты в это веришь?

— Не знаю…

— Не верь. Такой идеалист как он скорее удавится, чем тронет ребенка. Я встречался с ним и кое-что понял.

— Его оправдают?

— Не знаю.

Она промолчала. Он — тоже.

Прошло еще минут двадцать, кофе остыл, коньяк закончился.

— Коста… можно спросить?

— Конечно.

— Если бы там, в переулке, была не я, а какая-нибудь другая девушка — ты бы все равно их убил.

— Да. Но так, чтобы она не увидела крыльев. Это моя работа — убивать.

— Как это случилось? Ну, в смысле, как ты стал… так делать?

Коста глубоко вздохнул.

— Это называется «пришло время быть откровенным», да? — с усмешкой проговорил он. — Что ж, это должно было произойти. Хорошо, я расскажу. Но только если ты пообещаешь…

— Что?

А в самом деле, что? Никогда больше его не вспоминать?

— Ничего. Сама решишь, что тебе со мной делать. В конце концов, если кто-то имеет право убить меня за то, что я совершил, то это ты.

— Что ты такое говоришь, Коста?

— Сперва выслушай меня, а потом решай. Я родился в прошлом столетии. Сейчас мне около ста лет, может, чуть больше. Мой отец — один из пьяных моряков, которые изнасиловали мою мать. Она растила меня одна, денег в семье не было, а мне очень многого хотелось. Я не обращал внимания, чего ей стоило потакать моим капризам. Однажды она продала единственное свое украшение, золотое кольцо, чтобы купить мне модные джинсы, а я заметил, что кольца нет, только через месяц. Лет в четырнадцать я начал заниматься бандитизмом, и чем дальше — тем хуже. А в двадцать два я впервые убил девушку. Изнасиловал и убил, неумело, но жестоко. Мне понравилось…

Коста говорил долго и подробно настолько, насколько это было возможно. Говорил негромко и отстраненно, полностью погрузившись в воспоминания. Он даже не замечал, что по его щекам текут слезы.

— Она должна была стать тридцать восьмой и наверняка не последней. Но мне повезло, повезло так, как я не заслужил. Я до сих пор не знаю точно, кто она была, почему она пришла — мне никто этого не объяснил. Она заставила меня осознать, какая же я мразь. На протяжении всей жизни я сеял вокруг себя только зло, боль, страх, ненависть. Я не знал, что дальше делать. Хотел застрелиться, но… знаешь, умереть — это было слишком мало для меня. Я не заслужил даже смерти. И я должен был как-то искупить. Я бросил свои дела, уехал из Москвы в Питер. А по дороге в купе зашла она. И рассказала, что я могу встать на сторону тех, кто борется с такими, каким был я сам. Конечно же, я согласился.

— Коньяк закончился… — прошептала Катя, глядя на бутылку.

— Хочешь еще? Впрочем, о чем я… конечно, хочешь. Я сейчас принесу. А пока… я хочу, чтобы ты это увидела. Ты должна понять, что я такое.

Комп включился совершенно бесшумно. Коста включил проецируемую клавиатуру, открыл папку с фотографиями. Запустил первый цикл снимков.

— Тридцать семь циклов, в каждом — пятнадцать снимков. Я вернусь через полчаса.

— Несмотря ни на что, ты не боишься, что я уйду, — несмело улыбнулась Катя. На экран она пока что не смотрела.

— Не уйдешь. Здесь нет дверей, а до земли — десятки метров, — он вскочил на подоконник, оглянулся. — Просмотри снимки. Я прошу.

Он бросился в ночную тьму.

IV. III

Одинокие волки и страшные звезды,

И остаться нельзя, и бежать слишком поздно.

Камера предварительного заключения — чуть больше двух квадратных метров. Метр восемьдесят на метр двадцать. Узкая койка, подобие откидного столика. Под койкой — ведро. И тяжелые, безликие, серые стены, крохотное зарешеченное окошко в стальной двери, низкий потолок. Самое время подумать о бренности всего сущего, а заодно — своей собственной.

Стас лежал, закинув руки за голову и глядя в потолок. На гладкой поверхности расфокусировывающемуся против воли взгляду даже зацепиться не за что — Ветровский считал бы мух, но и тех нет! А воображение пасовало.

Он сидел здесь уже не меньше суток. А может — и больше, как тут высчитаешь время, когда отобрали абсолютно все, что на нем было, включая белье, и заставили переодеться в серую тюремную робу?

Паника, страх, попытки доказать свою невиновность — все это осталось во вчерашнем дне. А может, позавчерашнем — кто теперь разберет? Сейчас Стас просто пытался занять себя хоть какими-нибудь мыслями, любым способом, но отвлечься от размышлений о собственной судьбе, и, что страшнее — о судьбе Ордена.

С ним все было понятно. Он упустил врага, недоглядел, недооценил всю глубину и силу ненависти, что испытывал к нему Черканов. Стас точно знал, по чьей вине он здесь — тот взгляд в аудитории, когда его пришли арестовывать, не допускал иного толкования ситуации. Другое дело, что Ветровский даже примерно не мог предположить, каким образом Олег сумел такого добиться. Выдвинутые обвинения — не подозрения, а именно обвинения, соответственным образом подтвержденные и задокументированные — это не нелепая попытка ленивого полицейского повесить на так кстати подвернувшегося парня убийство Вениамина Андреевича. Это тщательно проработанный план, подразумевающий неплохие связи, сложную предварительную подготовку, долгий сбор информации и кучу всего прочего, что вообще-то не по силам сироте-второкурснику, питающемуся в бесплатной институтской столовой. Такой план требует, помимо всего прочего, немалых денег — там заплатить за информацию, здесь дать взятку, тут купить с потрохами следователя, подписавшего не постановление о задержании, а сразу полноценный ордер на арест. Следовательно, вина уже почти доказана, суд — только формальность, не более.

Когда Черканов успел обзавестись необходимыми связями и деньгами?

И Черканов ли?

Вздрогнув, Стас принялся перебирать в мыслях всех тех, кому он и его Орден перешли дорогу. Кто мог оказаться на подобное способным? Нет, хотеть-то наверняка хотели многие, но кто располагал достаточными ресурсами для реализации такого плана?

Перед внутренним зрением проносились лица, вспоминались имена, фамилии, должности — и все отметались. По самым разным причинам, но отметались. Пока не остался только один.

— Телепат, — беззвучно прошептал Стас.

Как там его звали? Лешка упоминал, когда рассказывал о своем расследовании. Человек, которого называл своим наставником и учителем покойный Кирилл Бекасов. Покойный, между прочим, именно благодаря своему «учителю».

Дориан.

Мог ли он найти общий язык с Черкановым? Глупый вопрос. Конечно же, мог. Общий враг — это, знаете ли, очень неплохо сближает.

Защелкали замки, дверь распахнулась. Двое тюремных охранников с автоматами встали по обе стороны узкого проема, в камеру вошел еще один. Стас без лишних понуканий вскочил, повернулся спиной, завел руки за спину. Его уже водили на допрос, и он быстро усвоил, что надо делать, чтобы не получить лишний раз по почкам ни за что.

Защелкнув наручники, охранник повел Ветровского по коридору, потом по лестнице. Запнувшись о ступеньку, Стас едва не упал, дернулся, пытаясь сохранить равновесие — горло, охваченное тонким электроошейником, ожгло болью.

Обернувшись, он увидел нацеленный на него плазмер.

— Шаг в сторону расценивается как попытка побега, — предупредил конвоир, показывая зажатый в левой руке пульт управления наручниками.

— Прыжок на месте — как попытка улететь, — удивляясь самому себе, пошутил молодой человек, но конвоир даже не улыбнулся.

— Лучше не нарывайся. У меня сыну десять лет, и я таких, как ты, собственными руками бы давил! Еще раз рыпнешься — разряд будет сильнее. Тебе не понравится.

Стас вздрогнул. Он до сих пор не смог осознать в полной мере, в чем именно его обвиняют. Это не укладывалось в голове, оставаясь за гранью восприятия.

— Я не…

— На допросе будешь оправдываться, — конвоир несильно, но болезненно ткнул его дулом плазмера в шею. — Давай, шагай.

До очередной тяжелой двери Стас шел молча. В голове было пусто и очень холодно. Он даже не боялся — отчетливо понимал, что если обвинение не удастся опровергнуть, то он найдет способ до отправки на место отбывания наказания покончить с собой. С таким приговором все равно не живут. Мысль о смерти не пугала — страху просто не было места в отчужденном безразличии, охватившем юношу.

Допросная комната, куда его привели уже двое конвоиров, оказалась просторной, даже очень просторной — с порога невозможно разглядеть тонущие в темноте стены. В центре комнаты — стол, заваленный бумагами: почему-то электронные системы здесь не в чести. Кроме бумаг, на столе лампа на гибкой металлической ножке. Сейчас свет от нее падает на гладкую столешницу, но Стас от порога уже увидел, как безжалостный яркий луч ударит в лицо, по глазам, ослепляя, не давая сосредоточиться, мысли станут путаться, и в его лепете дознаватель услышит только то, что ему нужно услышать. А Ветровский подпишет, не читая, потому что глаза будут слезиться, и он даже не увидит, что же записано «с его слов».

Стаса усадили на металлический стул, стоявший в метре от стола. Расцепили наручники за спиной, но тут же завели руки за голову, зафиксировали запястья на спинке стула. Звонко лязгнули ножные крепления — допрашиваемый не должен иметь ни малейшей возможности сдвинуться с места.

Конвоиры проверили крепость фиксации и вышли, оставив обвиняемого наедине с его страхами, оправданиями, мыслями, просьбами. Правда, у Ветровского не было ничего из вышеперечисленного, но кого это волновало?

Время ожидания тянулось липкой патокой. В комнате было жарко, Стас чувствовал, как струйка пота стекает вдоль позвоночника, как с каждой минутой становится тяжелее дышать, воздух кажется спертым и тяжелым, а затекшие от неудобной позы мышцы болят все сильнее.

«Они что, решили оставить меня здесь умирать от недостатка кислорода?»

Паническая мысль все же пробилась сквозь щит безразличия к собственной судьбе, заметалась, распространяя удушливые волны предательского страха. Юноша боролся с желанием закричать — даже не позвать на помощь, а просто напомнить, что он здесь есть. Нет, он бы обязательно закричал — если бы не понимал, что именно этого от него ждут.

Прошло еще несколько минут, а может, часов. Стас сидел, запрокинув голову, дышал редко и глубоко. Когда щелкнули запоры на двери, а в комнате резко посвежело, он медленно выпрямился, насколько позволяли фиксаторы и внимательно посмотрел на вошедшего.

Дознаватель обладал такой внешностью, что встреть его Стас, допустим, завтра в камере — он бы его не узнал. Не красавец, не урод. Волосы не светлые и не темные, средней длины. Правильные черты лица — но словно бы карандашный портрет слегка потерли ластиком по всем линиям. Про людей с таким типом внешности часто говорят — «идеальный шпион». Ветровский раньше не думал, что они действительно существуют — по крайней мере, он ни одного не встречал. А сейчас понял — встречал, и неоднократно. Просто не замечал. С такого человека взгляд соскальзывает, как ртуть, его не видишь, даже стоя напротив, его не запомнишь, не узнаешь на фотографии, не найдешь в толпе «встретимся у выхода из метро».

Словом, почти что «человек Шредингера», с той лишь разницей, что жив-то он жив, но вот существует ли? Он есть — и в то же время его как будто бы и нет.

«Человек Шредингера» пересек допросную, остановился перед столом, и уставился на Стаса с видом: «что вы здесь делаете?».

— Фамилия, имя, номер дела, предъявленное обвинение, — проговорил он со странной интонацией: вроде бы и не спрашивал, но в то же время как будто бы сам не знал.

Ветровский еще раз глубоко вдохнул, выдохнул, и в упор посмотрел на дознавателя. Издевается? Не похоже. В глубине души медленно поднимало голову что-то знакомое, прежнее, что-то, что он очень хотел забыть.

— Ветровский Станислав. Номер дела не знаю. Обвинение тоже.

— Вас не могли задержать, не указав, за что.

— Значит, я не помню, — равнодушно сказал Стек.

— Что ж, найдем по фамилии, — столь же равнодушно пожал плечами дознаватель, садясь за стол.

Разумеется, дело лежало прямо перед ним.

Разумеется, сначала он перебрал обе стопки бумаг.

— Что ж, Станислав Вениаминович, приступим. Вам предъявлено несколько разных обвинений. Первое, основное — педофилия, действия сексуального характера по отношению…

— Я знаю, что такое педофилия, — перебил его Стек. — Я не делал никогда ничего подобного. Слышите, никогда!

— Вот и хорошо. Но я все же продолжу. Тревожный сигнал поступил из детского дома номер три, от…

— Завуча, — снова перебил его молодой человек. — Анны Ивановны Сухаревой.

Дознаватель оторвался от изучения дела, и неодобрительно посмотрел на Ветровского.

— Верно. Согласно ее заявлению, вы обманом добились возможности проводить время наедине с детьми, выдавая себя за члена некоей организации, которая якобы занимается благотворительностью.

— Во-первых, я действительно…

— Станислав Вениаминович, будьте любезны — помолчите и дайте мне прочитать дело. Должен же я знать, в чем вы виноваты, — уголки губ мужчины чуть раздвинулись. Вероятно, это должно было обозначать улыбку, вот только получилось не очень похоже.

— Я ни в чем не виноват! — Стек себя уже почти не контролировал.

— Неужели? — теперь дознаватель улыбнулся шире, и даже немного искреннее. — Вот совсем-совсем ни в чем не виноваты? Что ж, я это проверю и разберусь. А вы все же помолчите.

Поняв, что перегнул палку, юноша умолк. Сидел напряженный, натянутый как тетива лука, и не отводил взгляда от «человека Шредингера».

— Итак, с целью убеждения администрации в собственной добросовестности и усыпления их бдительности вы даже произвели в здании детского дома косметический ремонт и приобрели некоторые необходимые вещи. Далее вы получили право проводить для детей праздники и даже организовать в детском доме кружки-студии. Завоевав, таким образом, доверие администрации и расположение детей, вы…

Стас сидел, не шевелясь и даже не дыша. Он не мог слушать этот фантасмагорический бред — но и не слышать его был не в силах.

А равнодушный голос продолжал:

— За все время, что ваша так называемая благотворительная организация «сотрудничала» с детским домом номер три, вы совершили действия сексуального характера по отношению к двенадцати детям, не достигшим двенадцатилетнего возраста. Троим из них не исполнилось даже восьми лет. Все пострадавшие — мужского пола.

— Ложь, — процедил Стек сквозь зубы.

— А как, по-вашему, обстояло дело?

— Мы сделали ремонт в здании, открыли кружки. Проводили праздники и экскурсии. Но не давали никаких денег администрации детдома, не доверяя завучу. Мы ей мешали. Видимо, она решила меня устранить.

— Вы были руководителем этой вашей… благотворительной организации?

— Да, я являюсь ее руководителем.

— С какой целью вы занимались благотворительной деятельностью?

— Вы не поверите, — Стек хрипло рассмеялся. — С благотворительной. И, кстати, я могу задать два вопроса?

Дознаватель задумался минуты на три. Перечитал несколько листов из дела, проверил собственные записи. И кивнул.

— Пожалуй, можете.

— Первое: могу я узнать имена тех, кто якобы пострадал от моих… действий?

«Человек Шредингера» перечислил.

Стас тяжело вздохнул.

— Второй вопрос, он совсем простой. Вы детей спрашивали? Или просто приняли слова заявительницы за чистую монету?

— Дети до двенадцати лет не могут давать свидетельские показания. Но их осматривали врачи, и сомнений в совершении в их адрес…

Дальше Стас уже не слышал. Его затрясло от ужаса, стоило только представить, что кто-то и в самом деле… Создатель, пускай будет так, что врачей купили! Все, что угодно, только не это!

— Вы меня слышите? — вклинился в сознание голос дознавателя.

— Нет, — честно признался Ветровский.

— Я спрашивал, есть ли вам что сказать по существу обвинения.

— Я невиновен. Если вы расспросите самих детей, вы в этом убедитесь.

— Что ж, так и запишем: «от добровольного признания своей вины отказался».

— Нет, я не отказался. Я отрицаю, это разные вещи.

— Поверьте, Станислав Вениаминович, для меня — да и для вас — это совершенно одно и то же, — он снова улыбнулся, и Стеку стало не по себе. — Что ж, перейдем к следующему обвинению. Подделка документов.

И тут Стас понял, что он действительно влип.

IV. IV

Мы живем в городе братской любви,

Нас помнят, пока мы мешаем другим.

Самое главное при реализации сложного, многоступенчатого плана, задействующего различные ресурсы в не связанных между собой областях и использующего незнакомых друг другу и, опять же, никоим образом не связанных друг с другом людей — не расслабиться, когда кажется, что все: машина заработала, шестеренки завертелись, теперь все получится. После давней истории с бандитом, отказавшимся передать нанимателю захваченную наркоту из, смешно подумать, идеологических соображений — кажется, Математик было его прозвище — Олег всегда учитывал человеческий фактор. И знал — когда машина завертелась, надо быть чуть ли не собраннее и внимательнее, чем на стадии проработки плана. Мало ли, что может случиться? Он не стал вмешиваться слишком глубоко — достаточно запустить шестеренки, а дальше следить, чтобы каждый винтик оказался на своем месте. Совершенно ни к чему менять исправные шестерни на другие, такие же, только с личным клеймом мастера. Предъявленных обвинений хватит, чтобы все сработало, даже если Ветровский сумеет отбиться от половины. Судья и прокурор на суде будут настоящими, непристрастными настолько, насколько они вообще умеют быть. Проще говоря, настолько, насколько повезет Ветровскому… а Ветровскому уже не повезет. Даже если и повезет — он не отвертится.

Однако, несмотря на общую собранность, Олег понимал, что перенапрягается и нервничает сильнее, чем стоило бы. Что поделать — обратная сторона личной заинтересованности. Ему нужно было во что бы то ни стало посадить своего личного врага, и он выкладывался по полной, чтобы этого добиться. Не спал ночами, отказывал себе в отдыхе, по двадцать раз проверял и перепроверял, все ли подготовлено, все ли идет так, как надо. Так, как он решил.

Сейчас Ветровский уже трое суток как был за решеткой. Шли допросы, прокурор изучал дело, лениво похрапывая за монитором — дело было плевое настолько, насколько только возможно. Подсудимый — человек без документов и, следовательно, гражданства. Такого посадить — как два пальца. Шестеренки крутились, винтики сидели крепко и на своих местах, жернова набирали ход, готовясь размолоть и выплюнуть того, кому не повезло стать врагом Олега Черканова.

А сам Олег никак не мог сбросить хоть часть напряжения, сковывавшего тело и разум. Он не мог думать ни о чем другом — только о Ветровском. Что сейчас происходит в камере предварительного заключения или в допросной? О чем его спрашивают, что он отвечает, кто, а главное — как его допрашивает? Бьют ли, или применяют подавляющие волю препараты, или обходятся психологическим прессингом? Вынудили ли его сознаться в чем-либо? Понял ли он, насколько глубоко влип, и догадался ли, кто за всем этим стоит? Как он себя ведет, сидя в одиночке-КПЗ? Бесится, бьется головой о стены, кидается на охранников или сидит с каменной физиономией, или впал в апатию? Вместе со всеми этими мыслями всплывали и такие, что Олег сам их пугался и пытался затолкать подальше, что вообще-то не было ему свойственно. Но что еще делать с внезапно возникающим вопросом: «А как бы я себя вел, окажись я на его месте?». Оболганный, преданный, опозоренный. Брошенный теми, кому верил. Обвиняемый в таком преступлении, даже тень которого — позор в глазах любого человека. Олег спрашивал себя — и не находил ответа.

Напряжение достигло критической точки, оно требовало выплеска. В конце концов, Олег среди ночи вызвал такси и поехал в Санкт-Петербург, подгадав время под момент сведения мостов.

Хорошо знакомый многим состоятельным людям адрес: угол Большой Пушкарской и Кинотеатральной улиц, неприметное снаружи заведение. На входе — двое молчаливых охранников в темных, неброских костюмах. Они вежливы, даже если посетитель одет, как житель трущоб, но только пока не убедятся в отсутствии клубной карты, после чего незваного гостя в лучшем случае выкинут на улицу. Счастливые же обладатели золоченого прямоугольника проходят дальше, где их встречает обворожительная Луиза. Обворожительная лишь за счет своей поразительной харизмы — мадам весит более ста пятидесяти килограмм и давно разменяла шестой десяток. Зато она прекрасно понимает, чего на самом деле хочет клиент, и предоставляет ему именно то, что ему нужно. За одним исключением — в заведении мадам не было ни одного «работника» любого пола младше шестнадцати лет. Олег искренне уважал Луизу и не в последнюю очередь — именно за это. Он сам предпочитал взрослых, опытных женщин, которые смогут доставить удовольствие, не заставляя мужчину прикладывать какие-либо усилия.

Эдита, как и всегда, не разочаровала редкого, но щедрого гостя. После третьего раза Черканов чувствовал себя полностью выжатым, и в то же время знал — Эдита потратит от силы минут пять на то, чтобы вновь привести его в состояние полной боевой готовности. Однако сегодня он больше не хотел ее — сбросив напряжение столь нехитрым способом, он хотел спокойно полежать, временами прикасаясь к наполненному приятным пряным вином бокалу, и подумать.

Женщина легко уловила настроение клиента. Приподнялась на локте — грива светлых, некрашеных волос упала Олегу на грудь — внимательно посмотрела на него.

— Мне остаться, или уйти?

— Оставь меня на час… или нет, пока я не позову. Не уходи далеко — я оплатил всю ночь. Так что просто отдохни.

— Я буду ждать, — ее слова звучали искренне, и Черканов даже допускал мысль, что она говорит правду. Но только допускал — любая элитная проститутка обязана быть прекрасной актрисой, и клиенты должны верить в ее чувства.

Когда за Эдитой бесшумно закрылась дверь, Олег встал, обернул вокруг бедер простыню и устроился в кресле, возле столика с вином. Пригубил, наслаждаясь вкусом напитка, и расслабился.

Мысль вновь скользнула в сторону Ветровского, но сейчас Олег отнесся к этому гораздо спокойнее. Как бы он повел себя на месте Стаса? Не так, как наверняка вел себя Стас. Тот чувствовал себя преданным теми, кому он доверял — Олег не мог испытывать такого чувства, Олег никому не доверял. Он всегда был готов к предательству со стороны кого угодно. Разве что Левтанову доверял настолько, что даже посвятил его в планы относительно Ветровского, но все же не удивился бы, если бы Левтанов его предал. Оказавшись на месте Стаса, Олег стал бы думать. Кому заплатить, кого запугать, кого отстранить, кого, быть может, убить или покалечить. Как повернуть ситуацию к своей выгоде, или, по крайней мере, ничего не потерять. Ветровский же наверняка сейчас мучает себя угрызениями совести — ведь найдет, в чем себя обвинить! — и страдает от предательства своих приятелей из ордена, благородно отказываясь от помощи, чтобы никто не пострадал. Последнее, кстати, правильно — если кто-нибудь попытается влезть между Черкановым и его врагом, Черканов сотрет этого кого-нибудь легче, чем жернова перемалывают зернышко. А может, Ветровский пока еще ничего и не знает — и тогда ему плохо от неизвестности, от того, что он одновременно и подозревает, что многие от него отвернулись, и считает себя предателем из-за того, что подозревает в предательстве других. У идеалистов странная, вывернутая психика, они все — моральные мазохисты, им необходимо страдать за светлую идею и за собственное несоответствие декларируемым принципам. Олег хорошо таких изучил на примере все того же Ветровского.

Опять Ветровский… нет, лучше подумать о Левтанове. Все же, как хорошо, что Олег решил ему довериться!

***

около месяца назад.

— Владимир, нужно поговорить, — коротко бросил он в трубку.

— Пять минут, — так же коротко отозвался юный юрист.

Через пять минут он и в самом деле был в комнате Олега.

— В чем дело?

— Я решил устранить Ветровского и его Орден. Они нам мешают, сам знаешь. Тех, кто потолковее, можно переманить к нам, не допуская пока до серьезных дел, а мелочь пусть тонет как хочет, — в этот раз Черканов решил обойтись без долгих вступлений.

— Как много слов. На тебя не похоже… — протянул Володя, поймал взгляд командира, осекся. — Извини. Каким образом ты собираешься это сделать?

Черканов довольно улыбнулся и рассказал.

— Мысль хороша… даже, я бы сказал, великолепна, — с уважением оценил Левтанов. — Но есть пара моментов. Во-первых, «преступление против государства». Нафига? Недоказуемо по факту. Проще реальный переворот устроить, чем собрать достаточно улик, тем более — подставных. Второе — педофилия. В принципе, примерно то же самое, хотя с уликами проще, но я тебе честно скажу: я в подобном пачкаться не желаю, и тебе очень не советую.

— Преступление против государства мне нужно, чтобы сломать его до суда. Пусть осознает, что ему грозит. Пусть обвинение рассыплется на первом слушании — это неважно. А педофилия… во-первых, усилит эффект. Во-вторых… Если он сядет за свои поддельные документы, книжку эту дурацкую, и еще какую-нибудь ерунду, мы сделаем Ордену мученика. Святого мученика. Нам это надо? Нет. Конечно, с него снимут в итоге обвинение в педофилии, но сперва его за педофилию арестуют. И я сделаю так, чтобы об этом узнал весь институт. Заодно избавимся от Канорова, иначе он найдет способ попортить нам жизнь.

— А от Канорова как?

— Я подброшу на его комп голографии непристойного содержания. Погоди ржать, таких больше ни у кого нет. Дело в том, что Каноров — гей. И он давно посматривает на Ветровского так, как Ветровскому не понравилось бы. Я подброшу на комп Канорова фото и голографии с обнаженной натурой Ветровского — толковый дизайнер у меня есть, он очень правдоподобно это сделает. А потом организую обыск Инспекционной бригады — и дело в шляпе. Вся информация мгновенно разойдется по ВИПу. Орден расколется, как пить дать. Это только сейчас они такие сплоченные да верные, а как узнают, что их обожаемый предводитель — гей, да еще и педофил к тому же, тут же все разбегутся.

— Это было бы правильно, будь их предводитель и в самом деле таковым.

— Нам какая разница, правильно это, или нет?

— Главное, что это выгодно?

— Именно. Единственное, что меня беспокоит — Ветровский ведь вполне может нанять толкового адвоката. Тогда придется повозиться.

— Не может, — Левтанов потянулся, зевнул. — Документы у него поддельные? Поддельные. Значит, он не имеет документов. Значит, он не гражданин. Значит, он не имеет целой кучи прав. К примеру — совершать сделки, как физическое лицо. К примеру — нанимать адвоката и оплачивать его труд. Также, поскольку он лицо без гражданства, государство не предоставит ему бесплатного защитника. Разве что… нет, точно не помню, это надо смотреть. Но, кажется, в каких-то случаях допустимо выступление в качестве защитника гражданского лица, не имеющего юридического образования и не являющегося членом коллегии адвокатов. Или просто допустимо, когда рассматриваются дела, в которых обвиняемый — лицо без гражданства…

— В Ордене есть хоть один хороший юрист?

— Сашка Годин хороший. Но он не по уголовке специализируется, так что вряд ли он сможет чего-либо добиться. Других из ордена на юрфаке нет.

— Значит, все должно получиться, — удовлетворенно подытожил Олег.

— Да. Адвоката у него не будет или все равно, что не будет. Даже если часть обвинений он сумеет опровергнуть, на семь-восемь лет его посадят. Этого хватит, чтобы остаться за решеткой на всю жизнь.

— А если он соберет на выкуп?

— Ни единого шанса. Он же лицо без гражданства! Значит, у него нет родственников, которые имели бы право внести выкуп. Также у него нет документов, кроме поддельных. А счета, зарегистрированные на поддельные документы, арестовываются государством. Наличными же там платить нельзя, только через безнал. Он не сможет заплатить.

— Он заплатит, — Олег хищно улыбнулся. — Он заплатит мне. За все заплатит.

IV. V

Мертвый город с пустыми глазами со мной,

Я стрелял холостыми, я вчера был живой…

— Ветровский, на выход!

Он медленно повернул голову, окинул конвоира взглядом, лишенным всяких эмоций. Что им еще от него надо? Допросы закончились еще неделю назад. «Человек Шредингера» вежливо попрощался, пожелал удачи на суде. Тогда Стас еще мог шутить, хоть и со злой горечью, но чаще огрызался.

— Удача — для тех, кто неспособен сам ничего добиться, — наверное, не стоило этого говорить, но сдержаться не получилось. — Я предпочитаю успех.

— Успех возможен лишь тогда, когда от вас что-либо зависит, — покачал головой дознаватель. — А в данном случае я могу пожелать лишь удачи… да и та вряд ли поможет. Прощайте, Станислав Вениаминович. С вами было приятно работать.

Ветровского отвели обратно в камеру. Потянулось ожидание. Первый день Стас просто валялся на койке, пытался спать, думал, вспоминал допросы. На второй день, отлежав себе все, что только можно, он принялся бродить по камере — три шага от стены до двери, столько же обратно. Если очень короткие шаги делать. На третий день скука стала невыносимой, он начал даже скучать по допросам — в конце концов, его там не били, не хамили, и вообще, на удивление спокойно разговаривали. На четвертый день молодой человек начал тихо, методично биться головой в стену камеры. Охрана заметила, пришел тюремный врач, вколол какой-то препарат, от которого Стас проспал сутки, а проснувшись, даже не стал вставать с постели. Так и лежал, поднимаясь лишь по самой острой нужде, игнорируя все происходящее — впрочем, происходило вокруг только одно: два раза в день открывалось узкое окошко в двери, в щель проталкивалась миска и полиэтиленовый пакет с водой. Через пять минут их забирали — нетронутыми. По вечерам приходил врач, заставлял пить воду, делал какие-то уколы, от которых болела рука, а сгиб локтя распух и покрылся синяками, как у наркомана.

Иногда Стас, пугаясь собственной апатии, пытался заставить себя думать. К сожалению, в голову не лезло ничего, кроме нерадостных размышлений о собственной судьбе. Он раз за разом прокручивал в мыслях все, сказанное им и ему на допросах, и все отчетливее понимал, что приговор суда может быть только одним: обвинительным по всем пунктам, кроме, разве что, совсем притянутого за уши «попытки подрыва государственных устоев». А все из-за документов. Если бы все обвинения были ложными, шанс еще был бы. Но, как минимум, документы у него и правда были поддельными. Ну, почти поддельными — сути это не меняло. Да и от распространения запрещенной литературы не отвертеться — следователи нашли где-то человек десять, готовых подтвердить, что Ветровский предлагал им прочесть некую книгу, а когда они соглашались, предупреждал, что она, скажем так, не совсем легальна. А точнее — совсем нелегальна.

Раз уж виноват по двум пунктам обвинения — соответственно, гораздо выше вероятность того, что виноват и по другим трем. Сетевое покушение опровергнуть невозможно — взлом личного компа пострадавшего был осуществлен именно с компа Ветровского. В общем-то, Стас знал, кто на самом деле виноват — но… Во-первых, не хотел ввязывать в это Лешу. В конце концов, ему хуже уже не будет. Во-вторых… да, «во-вторых» было куда сложнее: Стас вообще не желал больше ни видеть, ни знать Алексея Канорова.

Полторы недели назад Женька и Алик сумели-таки добиться свидания с другом. То, что они рассказали, оказалось для молодого человека едва ли меньшим шоком, чем обвинение в педофилии.

***

десять дней назад

Стас был так счастлив увидеть обоих, что вначале не заметил ни некоторой отстраненности Гонорина, ни трагического выражения на лице Жени. Не до того было — он жаждал узнать, что происходит в Ордене, кто как отреагировал на известие о его аресте, не случилось ли еще чего-нибудь.

Алфеев мялся, явно не горя желанием отвечать. Алик полминуты помолчал, потом посмотрел Ветровскому в глаза.

— Стас, ответь мне честно. Моего отношения к тебе это в любом случае не изменит. Но мне нужна правда. Я понимаю, это личное дело, но…

— Но — что?

— Стас, ты — гей?

Сперва ему показалось — ослышался. Но, судя по выражению лица Женьки, Алик и правда это спросил. На полном серьезе.

Стас встал, выпрямился, насколько позволяли скованные руки и ноги, и проговорил.

— Торжественно и искренне клянусь, что всегда принадлежал исключительно к гетеросексуальной ориентации и никогда не испытывал ни малейшего влечения к представителям своего пола. Более того, даже из любопытства никогда не пробовал. Если ты хочешь спросить меня, не педофил ли я часом…

— Нет, нет! — Алик выставил перед собой руки. — Об этом и речи быть не может. Прости, что пришлось спрашивать, но нам нужно было убедиться. В конце концов, с девушкой тебя никто не видел…

— А с парнем кто-нибудь видел? — с сарказмом поинтересовался Стас.

Женька и Алик разом сделали вид, что на столе лежит нечто крайне интересное и достойное внимательного разглядывания. Стас ждал. Наконец Алфеев нехотя ответил:

— Ага. Весь институт.

— Что? — «нет, у меня определенно что-то со слухом».

— Весь институт видел фотографии тебя с Алексеем Каноровым, на которых вы почти что целуетесь. Также на компе Канорова найдены голографии тебя же в, гм, обнаженном виде и очень, так сказать, откровенных позах.

Стас открыл рот. Потом закрыл его. Медленно, осторожно опустился на скамью. И участливо поинтересовался.

— Ребята, вас по голове не били? Мы с Лешкой дружим, да, но мы не… геи. Я не представляю, откуда эти фото и голограммы.

— Леша — гей, — тяжело обронил Алик. — Он, эээ, встречался с Бекасовым.

Бред. Бред, бред, бред же!

— Что ты несешь? — в голосе Ветровского звучал неподдельный ужас.

— Стас, выслушай меня внимательно и не перебивай. Я тебе расскажу все, а ты потом это прокомментируешь, — тихо сказал Женя. — И да, на всякий случай — учти: мы тебе верим. И все, что ты скажешь, мы будем считать правдой.

— Спасибо…

— Не за что. Мы твои друзья, и… мы твои друзья.

— Рассказывай.

— На следующий день после твоего ареста ректор подписал распоряжение для инспекционных бригад — проверить всех, кто плотно с тобой контактировал, в особенности — тех, кто работал в детдомах. В том числе — Канорова. При инспекции в его компе была найдена фотография. Вы сидите в кафе, едите мороженное и почти что целуетесь. Там реально видно, что вы только что целовались.

Стас скрипнул зубами и сжал кулаки.

— Одним из свидетелей был Костя Малюткин, главный сплетник ВИПа. Он ухитрился перефотографировать снимок с экрана и эту свою фотографию выложил в институтскую сеть. Через несколько часов после этого несколько человек с кафедры информатики взломали комп Канорова и покопались в его файлах… основательно так покопались. Ничего по ордену там, естественно, не было, зато было дофига порнухи. Ну, не совсем порнухи… так называемых эротических рассказов с тобой в главной роли — причем твое тело описано с редкой точностью, до последней родинки на заднице, пардон.

— Если ты помнишь родинку на моей заднице, походив со мной и остальными в душ после спортзала, то почему бы и ему не запомнить? — язвительно поинтересовался Стас. — Тем более, раз уж он специалист… по задницам. Ладно, ладно, молчу. Продолжай.

— Кроме рассказов были очень хорошо сделанные голограммы и фотки, про которые я говорил. Мы изъяли их из сети — спасибо Галине Викторовне, она не верит в твою виновность и считает, что тебя подставили, в том числе с этими фотками. Исследовали — они обработаны в программах, причем конкретно так обработаны. В тот же день, когда ему взломали комп, Каноров уехал из общаги. Куда — неизвестно. Дома его нет. Комп он, соответственно, забрал с собой. Пушистый зверь песец заключается в том, что мы переусердствовали при изъятии материалов из сети — копий не осталось нигде, кроме как у нас. И теперь мы не можем доказать, что это не мы обработали снимки. Нам не верит почти никто.

— П…ц, — емко прокомментировал Стас, не прибегая к смягчающим сравнениям из разряда северной фауны. — Полный п…ц. Значит, так: я общался с Лешей только как с другом, о его ориентации понятия не имел — хотя мог и догадаться, конечно. Любая информация с его компа — лажа и подстава. Это все, что я могу сказать по данному вопросу.

— Я так и думал, — кивнул Женя. — Но не уточнить мы не могли.

— Я понимаю. Вы пытались с ним связаться, объяснить ситуацию?

— Да. По мобилу он не отвечает, я написал письмо на электронку. Согласно уведомлению, письмо прочитано, но ответ так и не пришел. Я считаю, что он смылся, спасая собственную задницу. В конце концов, с его деньгами он может и переехать в Москву, например, или еще куда-нибудь. Да и в Питере живет больше миллиона человек, он вполне может затеряться среди них. Его даже уголовно преследовать не за что, у нас тут… свобода нравов.

— Это же надо — так ошибиться в человеке… — верить в предательство Леши было больно, но как Стас не искал, он не мог найти объяснения даже не поступку — молчанию в тот момент, когда ответ мог бы многое исправить. — Что ж, не будем больше о нем. Что с Орденом?

На столе вновь возникло нечто, заслуживающее детального изучения. Подождав около минуты, Ветровский тяжело вздохнул.

— Говорите, не тяните. Хуже уже некуда, по-моему. Впрочем, догадаюсь сам: остались только вы двое? — произнося эти слова, Стас больше всего хотел, чтобы Алик вскинул голову, посмотрел возмущенно, и назвал две-три фамилии ушедших.

— Ну, не совсем… Еще Инга, Витя, Саша Годин, Азамат. Остальные ушли с Алисой. Вика вообще ушла ото всех, сказала, что не может разорвать себя пополам, — Женя вкратце пересказал события на последнем собрании Ордена.

— А регионы? — тихо спросил Стас. В голове шумело, а перед глазами все расплывалось.

— Большая часть отвалилась. Осталось несколько человек… в Москве раскол, они сместили Антона, потому что он поддержал тебя. С ним еще двое. И по мелочи раскидано — где один, где двое. В Архангельске и Череповце тихо — пока что не отреагировали никак. Точнее, не решили, что делать.

— Значит, Ордена больше нет? — слова Стаса едва удалось расслышать.

Алик вскинул голову, глаза его сверкали.

— Пока есть мы — есть и Орден. Считай это естественным отбором. Кроме того, я думаю, что многие вернутся, когда тебя освободят.

— Во-первых, не вернутся. А даже если и вернутся — обратно никого не принимать. Кроме Вики — она ушла по уважительной причине, — Стек поднял холодный, жесткий взгляд на Гонорина. — Во-вторых — увы, меня не освободят. Два обвинения из пяти мне не опровергнуть хотя бы потому, что они соответствуют действительности. Остальные три… Нет, меня не освободят. И я хочу, чтобы вы знали: если мне не удастся избежать обвинения в педофилии, я покончу с собой сразу после вынесения приговора. Сами понимаете, с таким не живут.

Повисло тягостное молчание. Потом Женя неуверенно кивнул.

— Мы понимаем. И принимаем твое решение. Но только после того, как будут исчерпаны все средства, хорошо?

— То есть, как только будет вынесен приговор. Апеляции не будет — я не являюсь официально гражданином страны, и для меня не предусмотрены права граждан. Мне даже адвоката не выделили.

— Твоим адвокатом буду я, — Алик первый раз за весь разговор улыбнулся. — На самом деле, у нас есть план… но о нем нельзя здесь говорить. Стас, мы ничего не можем обещать. Но мы сделаем все.

— Ветровский, оглох? Быстро на выход! — для пущей убедительности конвоир на мгновение дал слабый разряд на ошейник. Неприятно, но терпимо.

Конечно же. Сегодня суд. Вот куда его ведут…

Стас тяжело поднялся на ноги, покорно завел руки за спину. Привычно щелкнули наручники.

Зал суда казался очень просторным, невзирая на небольшие размеры — быть может, из-за того, что большая часть скамей пустовала, присутствовало от силы человек пятнадцать. Знакомых лиц почти не было — только Алик, Женька, и Инга «Ее-то они зачем притащили?» — мелькнула и тут же скрылась ненужная мысль. Рядом с Алфеевым сидела сухопарая дама лет пятидесяти, с длинными седыми волосами, уложенными в сложную прическу. Она перелистывала бумаги, время от времени показывая Жене какие-то конкретные места. Гонорин занимал место адвоката за небольшим столом, стоявшим рядом с клеткой обвиняемого. Стас бросил взгляд на стопку листов перед ним — через крупную решетку открывался достаточный обзор. На верхнем листе красовались несколько карикатур — на судью, полную и высокую женщину преклонного возраста, на прокурора — ее ровесника, наоборот, худощавого и низкого, на секретаря суда — девушку из анекдотов про блондинок, с грудью четвертого размера и килограммом косметики на лице, и на Алфеева. Между рисунками в беспорядке виднелись строчки — наброски стихов вперемешку с номерами статей из уголовного кодекса, крупными буквами — ФИО судьи и прокурора: Алик имел привычку путаться в именах и фамилиях.

Почувствовав взгляд Ветровского, новоявленный адвокат чуть сдвинулся, позволяя тому разглядеть вторую половину листа. Там крупными буквами было написано: «Все получится!», и стояли подписи всех тех, кто остался. Всего шесть подписей… целых шесть подписей.

— Встать! Суд идет! — фраза, не изменившаяся и после катастрофы. Равно как и некоторые атрибуты, например, судейский молоток.

Фамилии и имена-отчества, должности, перечень прав, перечень обвинений — теперь уже официальный. Отчет о проделанной следственной работе. Обвинительная речь прокурора. И, наконец, речь адвоката.

Алик поднялся со своего места, поправил костюм. Окинул взглядом зал, улыбнулся судье, незаметно подмигнул секретарю.

— В первую очередь я хотел бы, чтобы многоуважаемый суд изменил список обвинений, выдвигаемых в адрес моего клиента.

— Протестую! — подскочил прокурор.

— Протест отклоняется, продолжайте.

— Так вот, я предлагаю господину прокурору, извините, забыл его фамилию, отказаться, как минимум, от обвинения моего клиента в подрыве государственных устоев. Хотя бы для того, чтобы не превращать многоуважаемый суд в фарс.

Прокурор снова вскочил, но Гонорин не дал ему раскрыть рот.

— Госпожа судья, посмотрите на моего клиента. Ему восемнадцать лет. Он круглый сирота. Он отлично учится в институте, работает, помогает деньгами городским больницам, за свой счет покупает лекарства для тяжелобольных пожилых людей, о которых не могут позаботиться их дети и внуки.

— А также детским домам, с известной целью, — вставил прокурор.

Взгляд Алика стал серьезным.

— Именно. Детским домам. Но к этому вопросу мы вернемся отдельно. Так вот, госпожа судья. У вас очень ответственная и важная должность. Вы работаете восемь часов в день, то есть, сорок часов в неделю. А теперь представьте, что вам одновременно с работой нужно учиться на дневном отделении института, не забывая готовиться к занятиям. Получается не меньше сорока часов в неделю. Еще людям надо спать и питаться, и даже если мы будем совсем жестоки, на сон и еду необходимо хотя бы шесть часов в сутки, то есть, сорок два часа. Согласно представленным мною документам, не менее пятнадцати часов в неделю мой клиент был занят проведением студий для детей, работой в больнице, подготовкой и проведением экскурсий. Все эти данные, официально задокументированные, приложены мною к делу. Если они вдруг потерялись — ничего страшного, у меня есть комплект подтвержденных копий, и я готов предоставить его в любой момент. Также мой клиент занимался в спортзале десять часов в неделю, и проводил время со своей девушкой — не менее пятнадцати часов в неделю. А теперь немного арифметики. Сорок плюс сорок плюс сорок два плюс пятнадцать плюс десять плюс пятнадцать. Получается… — он на несколько секунд задумался. — Получается сто шестьдесят два. В неделе же у нас семь дней по двадцать четыре часа. Итого — сто шестьдесят восемь часов. Ваша честь, у моего клиента в восемнадцать лет было целых шесть часов в неделю на подрыв государственных устоев! И это в том случае, если ему было достаточно шести часов в день на еду и сон.

— Словоблудие, — буркнул прокурор. — В ваших блестящих способностях к арифметике мы убедились, спасибо. Но если хотите… Защита утверждает, что, помимо всего прочего, подсудимый тратил пятнадцать часов в сутки на общение со своей, гм, девушкой. Защита может представить суду этого… простите, оговорился, эту девушку?

Алик улыбнулся еще лучезарнее.

— Защита вызывает свидетеля Ингу Куприянову.

И вот тут-то начался фарс. Стас наконец-то понял, почему Алик решил начать с этого обвинения — вовсе не потому, что его легко было опровергнуть. Просто его можно было опровергнуть, выставив прокурора идиотом.

Но как они уговорили Ингу пойти на лжесвидетельство?

А прокурор тем временем не выдержал издевательства.

— Обвинению известно, что подсудимый имеет гомосексуальную ориентацию! У него не может быть девушки! Обвинение настаивает на проверке искренности свидетельницы!

— Протестую! — спокойно проговорил Гонорин. — О гомосексуальной ориентации моего клиента, судя по вашей убежденности, известно только вам, в материалах дела ничего подобного не обнаружено. Я не буду спрашивать, откуда у вас такая уверенность…

— Протестую!

— Протест отклонен. Адвокат, продолжайте.

— В ответ на требование прокурора я выдвигаю встречное требование: созвать независимую психологическую комиссию, которая проведет обследование моего клиента и вынесет вердикт о его гомосексуальности, а также о склонности к педофилии.

Это было попадание в яблочко. Согласно закону, после подобных заявлений прокурора адвокат имел право требовать подобного обследования — а оно автоматически отмело бы обвинение в педофилии.

— Суд удаляется на предварительное совещание, — объявила судья. Взгляд ее ничего хорошего прокурору не обещал.

Совещание продлилось недолго — от силы, минут десять.

— Решение суда: дать согласие на психологическую экспертизу обвиняемого. Отказать в требовании проверки свидетельницы Куприяновой на детекторе лжи до получения результатов экспертизы обвиняемого. Суд продолжает свое заседание.

— Спасибо, ваша честь! Итак, вернемся к нашим, то есть, государственным устоям. Мой клиент обвиняется в преступлении против государственных устоев, статья три-четыре-четыре, пункт «би», — Алик лучезарно улыбнулся. — Господин прокурор, не будете ли вы столь любезны сообщить суду, какие действия попадают под статью «преступление против государственных устоев», и классифицируются, как «деятельность, направленная на насильственный захват власти в государстве, насильственную отмену действующей конституции, а равно подрыв ее авторитета в обществе».

Прокурор на секунду замешкался, пытаясь понять, в чем подстава, но ничего криминального в просьбе адвоката не нашел, и принялся перечислять. Долго и со вкусом. Приводя примеры. А потом перешел к доказательствам: создание преступной группировки, объединенной антигосударственными идеями, внедрение антигосударственных идей воспитанникам государственных детских домов под видом пропаганды морали, создание планов по расширению территории влияния с Петербурга и Москвы на территорию всей Российской федерации, успешное претворение в жизнь первого этапа этих планов, создание проектов корпораций, которые в дальнейшем должны были обеспечивать преступную группировку финансами…

— Благодарю вас, господин прокурор. Я полагаю, этого более чем достаточно для признания моего подзащитного виновным. У вас ведь есть доказательства преступности группировки, доказательства совершенных группировкой преступных действий, список антигосударственных идей, внедряемых группировкой — особенно десятилетним детям, это важно! И, конечно же, вы уже подписали ордер на арест корпораций, созданных преступной группировкой из двадцати студентов, внедряющих свои антигосударственные идеи в неокрепшие умы воспитанников детских домов? Простите, ваша честь, я понимаю, что увлекся. Ваша честь! Я — студент. У меня бывает сессия, зачетная неделя, просто рефераты, доклады, курсовые. И мне не всегда удается сделать так, чтобы преподаватель остался доволен моей работой, зачастую мне приходится с нуля переделывать доклад, а это достаточно долгий, тяжелый, кропотливый, и зачастую весьма занудный труд.

— Протестую, — вяло сказал прокурор. — Это не относится к делу.

— Протест принят.

— Ваша честь, простите, я опять увлекся. Позвольте мне договорить, и вы убедитесь, что моя речь вполне относится к делу.

— Договаривайте.

— Так вот, когда я, уставший на зачетной неделе, несу реферат преподавателю по естествознанию, а он мне говорит, что все, конечно, хорошо, но вот это надо убрать, это переделать, здесь добавить, а лучше выкинуть его в урну и написать новый, потому что он, видите ли, у кого-то нечто похожее уже принял… Мне остается только выругаться, и пойти с друзьями пить… гм, сок. И жаловаться на преподавателя. А потом выясняется, что он так прокатил не только меня, и за бутылочкой… сока мы вместе придумываем и расписываем в красках план зверского убийства этого преподавателя тысячью различных способов, один страшнее другого, и рефератам там тоже отводится место. Мы даже придумываем, как заманить преподавателя туда, где никто не услышит его криков. Но почему-то нас после этого не судят за покушение на убийство группой лиц по предварительному сговору с отягчающими обстоятельствами! А моего клиента за планы «сделать мир немного лучше» почему-то судят. Господин прокурор, — Алик резко развернулся к обвинителю, крылья носа хищно трепетали, глаза торжествующе блестели. — Скажите, господин прокурор… а вы никогда не совершали такого преступления? Я имею ввиду, покушение на убийство с отягчающими, план которого вы мысленно составляли, и, быть может…

— Протестую! — оскорбленно возопил прокурор.

— Протест принят. Адвокат, вы переходите все разумные границы.

— Простите, ваша честь, просто я счел несправедливым, если моего друга будет судить за воображаемое преступление кто-то, кто сам подобное преступление совершал, но притом не был за него наказан, — гордо проговорил Гонорин, расправляя плечи.

— Защита или обвинение желают что-либо еще сообщить суду?

— Нет, ваша честь!

Прокурор печально помотал головой.

— Нет, ваша честь.

— Суд удаляется на предварительное совещание.

— Суд посовещался и принял решение: снять с обвиняемого обвинение в совершении преступлений против государственных устоев, статья три-четыре-четыре, пункт «би». Удовлетворить требование о проведении полной психологической экспертизы обвиняемого. Отказать в требовании о проверке свидетельницы Куприяновой на детекторе лжи до получения результатов экспертизы. Суд откладывается на время проведения психологической экспертизы, о времени и месте следующего заседания участникам будет сообщено.

Экспертиза была назначена на следующий же день. Разумеется, ее результаты показали полное отсутствие у Ветровского сексуального влечения к лицам своего пола, а также к лицам, не достигшим полового созревания. Доказательная база обвинения рушилась на глазах.

Дориан, узнав об этом, пришел в ярость. Откуда только взялся этот шустрый мальчишка, Гонорин? Кто-то из приятелей Ветровского? Но с юридического факультета был только один «аарн», Александр Годин. Он остался в группе, поддерживающей Ветровского, но никакого участия в суде не принимал — максимум, консультировал Гонорина.

Повелитель связался с Олегом. Выяснилось, что Гонорин — сокурсник Стаса, его близкий друг.

— Психолог, значит… что ж, хорошо. Ты можешь сделать следующее?

— Встать, суд идет!

Второе слушание не понравилось Стасу с самого начала. Как минимум, тем, что и прокурор, и судья были другими. Алик, разумеется, это тоже заметил. И не преминул поинтересоваться, отчего же нарушаются законы. Ответ судьи, мужчины лет сорока, обладателя блестящей лысины и равнодушного лица, вызвал у Ветровского горькую усмешку.

— Андрей Васюленко отстранен от должности за несоответствие. Елена Павлова вчера попала в автомобильную аварию, и в данный момент находится в больнице.

— Надо же, как некстати, — негромко, но отчетливо проговорил Алик. Стас вздрогнул — он понял то же самое, что и друг: Гонорин — следующий. И то, что он смог прийти хотя бы на это заседание — исключительно случайность и везение.

Но Алик явно не собирался сдаваться. Он тут же выдвинул протест: почему ему не сообщили об изменениях в составе судебного заседания? Протест был отклонен — «вы не являетесь членом коллегии адвокатов». Алик выдвинул новый протест — легитимность его защиты была подтверждена официально — но дальше дразнить быка красной тряпкой не стал.

Прокурор начал с обвинения в распространении запрещенной литературы и использования поддельных документов. Те два обвинения, которые невозможно было опровергнуть при всем желании, тем более, что противник догадался изменить формулировку: ведь Стас не подделывал свои документы, он их только использовал.

Алик вертелся ужом на сковородке, выискивая любые смягчающие обстоятельства — об оправдательном приговоре по этим двум обвинениям не приходилось и мечтать. Смягчающих нашлось немало, все они должны были быть учтены, но…

— Не меньше года только по этим пунктам, — тяжело вздохнул Гонорин, когда суд удалился на перерыв. — Но ничего, мы еще поборемся.

— Поборемся… — эхом отозвался Стас. Поборемся, как же. — Алик, у меня к тебе просьба одна… несложная, но пообещай, что ты ее выполнишь.

— Иди к черту, — мгновенно среагировал друг. — Даже не думай, я буду твоим адвокатом до конца.

— А если тебя покалечат или даже убьют? Как мне с этим жить?

— Извини, но на данный момент у меня больше возможностей потакать своему эгоизму, чем тебе — своему, — Алик хитро улыбнулся. — Мне будет хуже, если тебя все-таки посадят за педофилию, и ты перегрызешь себе вены, чем тебе, если мне переломают пару ребер.

Возразить было нечего. То есть, было чего, но вот смысла возражать — не было. Алик принял решение.

— Встать, суд идет!

«Как же мне это уже надоело…»

Прокурор взялся за педофилию. Поставил под сомнение достоверность результатов экспертизы — «обвиняемый изучает психологию, что могло помочь ему обойти тесты, также обвиняемый занимается боевыми искусствами, что могло позволить ему контролировать свое тело в достаточной степени, чтобы обмануть полиграф». В красках зачитал показания свидетельницы Анны Сухаревой, чье сердце «обливалось кровью при виде детишек, психику и судьбы которых искалечил этот зверь в человеческом облике». Оказалось, что Сухарева так переживала за бедных детишек, что даже попала в больницу с сердечным приступом, и потому не может присутствовать на заседании. Однако в материалах дела есть подробный протокол ее допроса, с которым защита, конечно же, может ознакомиться.

Чем дальше, тем больше мрачнел Стас. И тем спокойнее становился Алик. Карикатур он в этот раз не рисовал.

— Благодарю вас, ваша честь, я закончил, — поклонился прокурор.

— Может, потребуешь переноса заседания до выздоровления свидетельницы? — шепотом поинтересовался Ветровский.

— Не, это лишнее. Мы сейчас будем бить их вшивых тузов козырями, — так же шепотом отозвался Алик, и громко сказал: — Защита вызывает свидетеля Веронику Никольскую.

На свидетельское место вышла тоненькая, изможденная женщина в истрепанной, ветхой, хоть и чистой одежде, принесла присягу.

— Ваше имя и место работы.

— Вероника Ивановна Никольская, сотрудник клининговой компании «Кристалл».

— У вас есть дети?

— Да, сын Андрей, ему девять лет.

— Где он проживал в течение последних двух лет? Если таковых мест было несколько, то перечислите их все.

— Первые полгода от этого срока — со мной. Потом, когда финансовая ситуация стала совсем невыносимой и мы лишились жилья, мне пришлось временно отдать его в детский дом номер три. На прошлой неделе я забрала его оттуда.

— Скажите, почему вы отдали ребенка в детский дом? Неужели там ему могло быть лучше, чем с матерью?

Глаза женщины наполнились слезами.

— Там он, по крайней мере, имел крышу над головой и горячую еду три раза в день.

— В детском доме? — Алик весьма правдоподобно изобразил удивление.

— В этом — да. После того, как шефство над этим детдомом взяла студенческая благотворительная организация «Серебряный ветер».

— Почему же вы забрали ребенка? Ваше положение настолько улучшилось, что вы можете обеспечить ему «крышу над головой и горячую еду три раза в день»?

— Мое положение и правда улучшилось, но не настолько. Ребенка я забрала, потому что завуч отстранила «Серебряный ветер».

— А почему это случилось?

— Потому что ее руководитель обвиняется в преступлениях…

— Вам известно, что, согласно обвинению, ваш сын был среди тех детей, которые подверглись сексуальному насилию со стороны моего клиента?

— Да, я слышала эту ложь, — кивнула женщина.

— Протестую! — вскочил прокурор. — Оскорбление…

— Протест принят.

— Обвинение требует отстранения свидетеля.

— Протестую, это незаконно, — тут же возразил Алик. — Отстранение свидетеля после одного протеста со стороны обвинения возможно только…

Минут пять Стас наблюдал за пререканиями Гонорина с прокурором и судьей, и думал, что Алику надо бы перевестись на юридический. Или хотя бы получить второе образование. Если он за пару недель так сумел подготовиться…

Пререкание Алик выиграл.

— Продолжим. Впредь прошу вас выражаться корректнее.

— Да, конечно. Простите.

— Повторю вопрос: вам известно, что, согласно обвинению, ваш сын был среди тех детей, которые подверглись сексуальному насилию со стороны моего клиента?

— Да, известно.

— Вы говорили с сыном об этом?

— Да. Он утверждает, что ничего подобного не было. Он очень хорошо отзывается о Стасе, говорит, что его все любили, и он никогда никого не обижал. Я ходила с сыном к психологу и к детскому врачу — оба подтвердили, что ребенка никто не насиловал и не растлевал. Вот их заключения.

— Протестую, — прокурор скрипнул зубами. — Свидетельница…

— Свидетельница — мать. Согласно закону, мать ребенка, не достигшего четырнадцатилетнего возраста, имеет право замещать его в суде. Мы не имеем возможности пригласить детей, якобы подвергшихся насилию, в силу их возраста, но мать имеет право свидетельствовать за своего ребенка, — равнодушно оттарабанил Алик.

Стас мысленно аплодировал.

— Защита вызывает свидетеля Илону Самойлову.

Вышла та самая седовласая дама, что оба заседания сидела рядом с Женькой.

— Вы являетесь членом независимой палаты психологии и психиатрии, а также членом государственной ассоциации врачей, так?

— Да, я доктор психологических наук.

— Защита попросила вас провести независимое обследование детей — воспитанников детского дома номер три, в отношении которых, по заявлению обвинения, было совершено сексуальное насилие. Вы провели эту экспертизу?

— Да.

— Сообщите суду ее результаты.

Свидетельница разразилась длинной тирадой, из которой Стас понял от силы две трети, даром, что учился на психфаке. Судя по лицам судьи и прокурора, они поняли от силы одну шестую. В том числе — заключение.

— Таким образом, можно со стопроцентной уверенностью заявлять, что из обследованных детей лишь один подвергался каким-либо действиям сексуального характера… — она сделала паузу, Алик улыбнулся, глядя, как загорелись глаза прокурора. — Однако это произошло в раннем детстве, еще до попадания ребенка в детский дом. Кроме того, эти действия совершила женщина.

Все. Козырного туза никакая карта не бьет.

— Суд выслушал показания свидетелей и удаляется на предварительное совещание, — мрачно провозгласил судья, поднимаясь на ноги.

— Суд тщательно рассмотрел обстоятельства дела, и принял решение: снять с обвиняемого обвинение в растлении лиц, не достигших полового созревания, и совершении насильственных действий сексуального характера по отношению к лицам, не достигшим полового созревания. Суд продолжит рассмотрение прочих обвинений через три дня.

IV. VI

Бесы просят служить, но я не служу никому.

Даже тебе, даже себе, даже тому, чья власть.

И если Он еще жив, то я не служу и Ему.

Я украл ровно столько огня чтобы больше его не красть.

Ночь обволакивала, окутывала уютным покрывалом, встречный ветер яростно трепал волосы. Коста мчался так быстро, как только мог, плечи уже болели от сумасшедшей гонки, крылья ломило, но он радовался этой боли: она помогала заглушить боль душевную, что была куда невыносимее.

Крылатый с зимы, с того самого дня, когда поймал падающую с крыши девушку, твердил себе: это не будет длиться вечно, даже просто долго не будет. Сказки кончаются, и кончаются быстро, а сказки для таких как он, воплотившиеся в жизни, имеют привычку заканчиваться еще и страшно. Ему еще повезло — во-первых, у него была эта сказка, а во-вторых, страшно она закончится только для него. Катя не пострадает. Интересно, захочет ли она, чтобы он рассказал свою историю до конца, после того, как просмотрит фотографии, или потребует, чтобы он немедленно выпустил ее из своего логова, и больше никогда, никогда не появлялся в ее жизни? Возможно, и захочет…

Он распластал крылья, ловя потоки воздуха, закрыл глаза. Как же давно это было…

— Вас зовут Константин, я верно произношу? — невысокий сухощавый японец, уже немолодой, но все еще крепкий и здоровый, смотрел на него со странной смесью эмоций в глазах. Здесь были и презрение, и брезгливость, и удовлетворенность, и интерес, и даже в какой-то степени немножко уважения. А может, уважение он придумал себе сам.

— Да.

— Бизнесмен, бандит, садист, убийца. Как вы собираетесь с таким жить?

— Я хочу искупить.

— Как? Вы можете вернуть кого-то из тех, кого вы убили, к жизни?

— Нет. Но я… — это было почти что озарение. — Я мог бы защищать людей от таких, как я.

— Хорошее звучание, — скривился японец. Его русский был небезупречен, но все же весьма на уровне — явно прожил в России не один год. — Волк, оберегающий овец от других волков.

— Он будет им лучшим охранником, чем пес.

— Быть может, быть может. Мы можем попробовать. Но на что вы готовы для — нет, не искупления, а для того, чтобы мочь начать искупление?

— На все, — не раздумывая, ответил вчерашний бизнесмен.

— Боль. Унижение. Насилие. Страшные нагрузки. Еще боль. Отказ от личного. Отказ от самого себя. Запреты — никто не должен видеть, нельзя прикоснуться к женщине, нельзя ничего, кроме исполнения долга. Готовы?

— Да, — он не колебался. Теперь, когда от его мира не осталось ничего, даже пепла, он был готов на все.

— Хорошо. Когда вас… подготовят, вы можете убедиться, что мы не злоумышленники и мошенники. Тогда вы переведете на нас все свои средства. Даже ангелам вроде той, что вас привезла, нужно питаться — она все-таки не полностью ангел.

В тот же день его отвезли на скрытую в Пиренеях базу.

Так начался ад. Сколько раз он, отказавшийся уже от прежнего имени, но не обретший нового, проклинал свое согласие! Сколько раз жалел, что не застрелился, пока была возможность! Теперь было поздно: он дал согласие, и больше не имел ничего — даже его собственные тело, разум, воля теперь принадлежали Закону, хранящему мир.

Его тело переделывали лучшие хирурги и ученые. Заменяли органы, суставы, даже кости. Срастили верхние ребра в почти непробиваемый панцирь. Усилили мускулатуру в несколько раз. Изменили расположение мышц на спине и груди. Изменили сами кости, снизив вес взрослого мужчины среднего телосложения и роста до пятидесяти килограмм. В мышцы день за днем вводили какие-то специальные составы, вызывавшие дикую, непереносимую боль. А под конец прирастили крылья. Огромные, мощные, легко поднимающие человека в воздух. Когда руководитель проекта в последний раз проверил все медицинские показатели на новейшем томографе, устало выдохнул и поставил на толстенной папке печать «завершено», новоиспеченный крылатый вздохнул с облегчением. Как оказалось, зря.

Теперь начались тренировки. Он должен был научиться владеть тем, что получил. Трансформировать крылья, костную ткань, и даже часть мускулатуры. Запускать регенерацию и управлять ею — этому учили, калеча. И лишь в последнюю очередь его учили летать, учили убивать — быстро или медленно, на лету, стоя на земле, лежа или сидя, и даже находясь в другой комнате.

Так прошли три года. Три долгих года он был подопытным кроликом — японец с самого начала не скрывал, что программа экспериментальная, что-то может и не получиться, и сохранность жизни, не говоря уже о здоровье, никто не гарантирует. Прошло три года — и наступил последний день трансформации бывшего бизнесмена Константина Чайкина, садиста и убийцы, в другого убийцу — крылатого и идейного. Сперва его отправили на чрезвычайно болезненную процедуру изменения структуры эпидермиса, а после, обнаженного, дрожащего, истекающего кровью из глубоких ран — местами кожа не выдержала его рывков и лопнула — привели в большой полутемный зал.

— Подойди и встань на колени, — велел японец.

Он беспрекословно подчинился. Холодный и шершавый камень причинял сильную боль мучительно восприимчивой после трансформации коже.

— Сегодня Закон принимает тебя своим слугой. Тебе дается шанс искупить совершенное тобой зло. С этого мига ты навечно принадлежишь Закону. Ты не имеешь право допускать, чтобы кто-нибудь видел тебя таким, ты не имеешь права разговаривать с кем-либо, кроме собратьев во служении Закону, о том, что с тобой происходило и о том, что с тобой сделали. Ты навеки останешься таким. И ты никогда не коснешься женщины с иной целью, кроме как для выполнения своего долга перед Законом и миром. Если ты нарушишь последнее условие — ты умрешь в тот же миг, от тебя не останется даже праха, а душа твоя никогда не будет прощена. И да будет так во веки веков, и останется неизменным, даже если мир развеется пеплом.

Зал наполнила ледяная тьма. Абсолютная чернота, в которой не знаешь даже, открыты твои глаза, или закрыты. Холод проник внутрь крылатого, в самую душу, вывернул его наизнанку, разглядел — пристально, как ученый-микробиолог разглядывает в сверхмощный микроскоп какую-то новую бактерию и пытается определиться, будет ли от нее толк.

Я принимаю тебя, Коста.

В следующий миг все исчезло. Тело на мгновение пронзила столь сильная боль, что крылатый вскрикнул, не в силах ее выдержать.

— Меня зовут Кейтаро, — проговорил японец. Теперь он смотрел на него почти как на равного. Почти.

Коста с усилием вырвался из воспоминания. Как давно это было… и в то же время — как недавно. А ведь он долго, очень долго верил в искренность Кейтаро, в нужность и полезность таких, как он сам и Теодор, в величие и правоту Закона… Честно сказать, окончательно крылатый перестал в это верить лишь после первой встречи с Эриком.

Когда Коста вернулся, уже начинало светать. Он осторожно приземлился на подоконник, несколько секунд помедлил, прежде чем взглянуть на сидевшую к нему в пол-оборота Катю. Но тянуть долго не представлялось возможным — он поднял взгляд.

По щекам девушки, не останавливаясь, текли слезы. Прозрачные, и, наверное, уже даже совсем не соленые. Крылатый перевел взгляд на экран.

«Системное сообщение: безвозвратное удаление файлов (555 шт.) завершено».

— Коста.

Она обернулась, посмотрела ему в глаза. Губы шевельнулись, и он без труда прочел:

Я. Тебя. Люблю.

— Я…

— Не говори ничего. Не надо. Просто пойми: прошлое должно оставаться в прошлом. Не забывай, такое нельзя забывать — но не превращай прошлое в настоящее. Я буду с тобой, пока я жива, и никакие силы не смогут меня переубедить. Потому что…

Я. Тебя. Люблю.

IV. VII

А черти, знай, мутят воду в омуте…

Так, стало быть, ангелы — где-то здесь!

— Ну что с тобой делать прикажешь? — тяжело вздохнул Алик. Пересел со стула на стол, опустил подбородок на сцепленные руки и сверху вниз посмотрел на Стаса. Ветровский отвел взгляд.

— Оставить самому расхлебывать последствия собственных же решений? — неуверенно предположил он.

— Иди в задницу, — немедленно отреагировал Гонорин. — Впрочем, ты и так уже там. По самые ушки, блин.

— Мне же проще — идти никуда не надо, — он безразлично пожал плечами.

— Стас, возьми себя в руки! — Алик спрыгнул со стола, плюхнулся на стул. Через несколько минут он вновь проделает этот короткий путь, а потом обратно, и снова, и снова… за последние два часа доморощенный адвокат менял свое местоположение уже раз двадцать, если не больше. — Итак, что мы имеем на данный момент? Самые тяжелые обвинения мы отмели, никаких больше преступлений против государства и никакой, тьфу-тьфу-тьфу, педофилии. Осталась — сущая ерунда! Подделка документов — да фигня, ты не знал, ты не мог, ты не представлял, ты бедный-несчастный, да куда тебе идти было, налоги ты платил, государству тебе предъявить нечего. Выкрутимся как-нибудь, устроим приговор в виде штрафа, отправишься на месяц на отработку, за это время мы как-нибудь денег еще наскребем и доплатим оставшееся от штрафа. Это все фигня. Про запрещенную литературу я вообще не говорю, это не экстремизм и не терроризм, максимум, на что она может сгодиться прокурору — увеличить срок на пару месяцев, если удастся добиться приговора в виде заключения на срок от полугода. Все упирается в это гребаное сетевое покушение, которого ты не совершал. И ты знаешь, кто его совершил, но почему-то не желаешь признаваться! Какого черта, Стас? Или это какая-то твоя великая любовь, которую ты от всех прятал, и ты ее покрываешь?

Ветровский вытаращил глаза. Несколько секунд смотрел на Алика — а потом расхохотался, громко, почти истерично. Надо же, только недавно отбился от подозрений в нетрадиционной ориентации, а тут Алик так… пальцем в яблочко. Попал ровно в середку, да только не в ту.

— Ну что ты ржешь? — обиделся Гонорин. — Я, между прочим, серьезно.

— Ага… я тоже, честно, — сквозь выступившие от смеха слезы пробормотал Стас.

— Да ты что? И кто же она, эта твоя… — он осекся, внимательно взглянул на друга. — Нет, нет, нет. Только не говори мне, что…

— Я и не собираюсь тебе ничего говорить!

— Значит, не любовь — ты же у нас стопроцентный гетеро, согласно экспертизе, которой я склонен доверять, — негромко проговорил Алик. — Тогда скажи, почему ты покрываешь Канорова?

Стас мгновенно посерьезнел.

— Кого я покрываю и почему — это мое личное дело, Алик. И не надо в это лезть.

— Нет уж, друг, — Алик чуть наклонил голову, его взгляд стал жестким. — Если хочешь знать, мое личное дело — добиться того, чтобы тебя не сгноили в тюрьме. Твоя совесть — это действительно, твое личное дело. Что ж, раз ты не хочешь мне помогать — я разберусь сам. Найду и Канорова, и доказательства его вины. А ты, если хочешь, можешь потом хоть из Ордена меня выгонять. Но раз я взялся тебя защищать — значит, я буду тебя защищать.

Он встал, посмотрел на друга — и быстро вышел. Стас хотел его остановить, но то ли не успел, то ли не очень-то хотел на самом деле. В конце концов, Алик имеет право делать так, как считает нужным, равно как и сам Стас имеет право поступать так, как считает нужным он. Стас ничего не сказал, никого не выдал. То, что Гонорин догадался, — не вина Стаса.

Выйдя из здания следственного изолятора, Алик несколько минут стоял у дверей, обдумывая дальнейшие действия. Пока что все складывалось идеально — Саша Годин нашел где-то эксперта-психолога, Илону Самойлову, а Женька сумел уговорить Веронику Никольскую подтвердить в суде, что ее сын не подвергался никакому насилию со стороны обвиняемого. Алик выругался: вот уже думать начал юридическими формулировками. Интересно, как вообще юристы живут вне работы? «Дорогая, я подаю прошение об обеде»?

Гонорин вытащил из кармана пластиковую банку с соком, с сомнением ее разглядел, открыл. Сок оказался теплый и липкий, но очень уж хотелось пить.

В общем, самые страшные и опасные обвинения удалось снять без особых проблем. Если бы еще отделаться от покушения… Нет, определенно надо найти Канорова. Найти и либо заставить признаться, либо самому собрать доказательства. Н-да, пожалуй, второе будет попроще. Ну, попытка не пытка…

Алик быстро набрал номер Леши. Как и всегда — длинные гудки. Сбросил, набрал заново — все то же самое.

— Нет, ну какая же ты все-таки сволочь! — пробормотал он, быстро набирая текст письма.

«Привет. Ты не ответил на мое предыдущее письмо — остается только надеяться, что оно до тебя не дошло, а прочитано было кем-то другим. Ну да ладно, пишу тебе по другому поводу. Ты в курсе, что Стас в КПЗ, он под судом. Его обвиняют, помимо прочего, в сетевом покушении на какого-то бизнесмена. Я знаю, что на самом деле это сделал ты. Нет, Стас тебя не выдал, я выяснил это самостоятельно. Если в тебе есть хоть капля порядочности, признай свою вину — тогда, возможно, мне даже удастся сделать так, чтобы Стаса выпустили. В противном случае… ты понимаешь. Очень жду ответа. Алик»

Уведомление о доставке, уведомление о прочтении — отправить.

Доставлено абоненту.

Спустя десять минут — прочитано абонентом.

«Леша, ты прочел мое письмо двадцать минут назад. Ответь хоть что-нибудь. Дай мне уже определиться в отношении тебя, черти тебя дери!»

Отправлено, доставлено, прочитано.

Алик допил сок, метко зашвырнул банку в «саможорку», посмотрел на часы. Снова закурил.

«Прошел час, Леша. Либо ты сейчас мне ответишь, либо пеняй на себя — я найду доказательства твоей вины».

Он поднялся со скамейки, где провел последний час, и направился к набережной. Неспешно пересек мост, глядя на необычно яркие при светлом еще сумеречном небе, но мысли его были далеки от небесных красот. Как доказать вину Канорова? Какой вообще информацией он владеет о Леше? Гм… Каноров гей. Уже неприятно, но личное дело, в конце концов. Каноров был любовником Бекасова. А это тут при чем? Бекасов покончил с собой в конце прошлого учебного года, около года назад. Очень странное самоубийство, у которого, казалось, не было причины. А самоубийство без причины очень часто бывает убийством — ну, или доведением до самоубийства. Кто мог довести Бекасова? Первый вариант — Каноров, решивший избавиться от надоевшего любовника. Первый — и последний. Что нам это дает? Да ничего. Даже если Леша и правда прибил Бекасова, это, во-первых, уже не докажешь, а во-вторых — все равно к делу отношения не имеет. Кстати, о деле… пострадавшим от сетевого покушения является некий бизнесмен по имени Дориан Иванович Вертаск. Н-да, ну и имечко… Какая связь может быть между прикончившим любовника Каноровым и бизнесменом, сыном человека с простым именем, решившего за это имя отыграться на ребенке? Да никакой. Если только…

Стоп. Не оттуда идем. Леша пытался что-то явно нехорошее сделать этому Ивановичу. Вопрос: зачем? Или — за что? А если предположить, что на самом деле у него с Бекасовым было все, что называется, хорошо? И покушение на Вертаска — это месть? Ладно, примем версию за рабочую. Что из этого следует? Только то, что надо еще раз внимательно прочитать все материалы по делу, особенно тщательно изучив все, что есть на этого Вертаска. В конце концов, в данный момент Алик выступает как государственное лицо, осуществляя защиту физического лица в суде… тьфу ты, пропасть, опять! Короче, он имеет право запрашивать различные материалы, простому смертному недоступные, и в том числе — полное досье на фигурантов по делу. Даже пострадавших. Имеет право — и им воспользуется. Прямо сейчас.

— Алло, здравствуйте, соедините, пожалуйста, с секретариатом. Девушка, добрый вечер. Вы простите, что так поздно, но есть одна проблема… Да, я понимаю, но дело в том, что я — адвокат, у меня очень скоро слушание, но не хватает некоторых документов. Девушка, я уверен, что именно вы точно можете мне помочь! Никто не может, только вы! Ой, простите… а как же вас тогда называть? Ну что вы такое говорите, я вовсе не издеваюсь! Просто у вас голос такой молодой, красивый, и я уверен, что не только голос. Это не комплимент, это правда! Ну и что, что не вижу — девушка с таким голосом просто не может быть некрасивой! В любом случае, простите меня, пожалуйста, если я вас обидел ненароком! Но мне и правда безумно нужна ваша помощь. Меня зовут Алик Гонорин, сейчас я занимаюсь делом номер четырнадцать дробь двадцать восемь дробь сто тридцать пять, по этому году. Мне срочно необходима информация об одном из фигурантов, пострадавшем. Дориан Иванович Вертаск. Да, вы правы — его папаша был изрядным шутником. Так вот, мне нужно максимально полное досье на него. Адрес моей почты должен быть в деле, отправьте на него, пожалуйста! Спасибо вам большое! Простите за нескромность, но как вас зовут? Мне бы хотелось…

Сильный удар в плечо не дал ему договорить. Алик не успел даже охнуть, как кто-то — он не разглядел ни лица, ни одежды — вырвал из пальцев мобил, еще раз толкнул Гонорина, сбивая с ног, и бросился бежать.

Молодой человек взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, но уже понимая — не удержится на ногах. Высокий бордюр, отделяющий пешеходную часть от проезжей, предательски ударил под колени, и Алик полетел под колеса грузовика.

— Что, Алик на меня совсем обиделся? — вместо приветствия сказал Стас, глядя на Женьку. Раньше друзья всегда приходили на свидания вдвоем, а сегодня Алфеев явился один.

— Алик в реанимации, — тихо произнес Женя, глядя куда-то в сторону. — Он в коме, врачи борются, но никаких гарантий не дают…

Стас замер, не желая верить услышанному, но поздно — поверил еще до того, как Алфеев заговорил, еще до того, как поссорился с Аликом, поверил тогда, когда сообщили об отводе прокурора и автокатастрофе, в которую попала судья. Его враг не собирался больше давать молодому человеку шанс выбраться и средства для достижения своей цели не выбирал.

— Как это случилось? — тихо спросил он, когда пауза и ожидание Женьки стали совсем невыносимыми.

— Ограбление. Он шел по набережной, разговаривал по мобилу. К нему подбежал какой-то парень, выхватил мобил, толкнул и бросился бежать. Алик не удержал равновесия и упал на проезжую часть, прямо под грузовик. Под колеса не попал, как ни странно, но его очень сильно ударило, он сломал позвоночник… в общем, врачи «опасаются делать положительные прогнозы», но и не говорят, что все совсем плохо. Черт его знает, что это значит в переводе на человеческий язык…

— Это все из-за того, что он ввязался в это дело, — безжизненным голосом сказал Стас. — Я же предупреждал, еще после смены судьи и прокурора. Я говорил, что до него доберутся.

— Он хотел тебя защитить… — робко вставил Женя, но Ветровский тут же его оборвал.

— Хотел. И даже защитил. И где он теперь? Все, с меня хватит. Я…

— Стас, мы поговорили — Саша Годин заменит Алика, он неплохой юрист, хоть и не такой обаятельный, как Алик, но…

— Нет, — бледный, как смерть, он поднял голову, посмотрел на друга в упор. — Я отказываюсь от другого адвоката, и навязать мне его силком вы не сможете. Достаточно одного аарн, пострадавшего из-за меня.

— А кто из нас будет аарн, если мы оставим тебя в беде?

— А кого вы делаете из меня, заставляя принимать такие жертвы? Нет, Жень. Я не хочу, чтобы Саша тоже попал под грузовик. Мне более чем достаточно одного пострадавшего. В конце концов, я могу защищать себя сам. Самое главное Алик уже сделал, от полного п…ца он меня спас, с покушением ничего не сделать, а по мелочи я как-нибудь и сам отбрешусь. В конце концов, мы обсуждали с ним линию защиты, я знаю, что и как говорить. Я справлюсь. И я не хочу, чтобы кто-нибудь еще пострадал. Все. Хватит.

— Но тебя посадят…

— Женя, меня и так посадят! — взорвался Стас. — Сетевое покушение — все, конец! Его не опровергнуть!

— Алик говорил, ты знаешь, кто тебя подставил, — неожиданно сказал Алфеев.

— Алик ошибался, — холодно ответил Ветровский. — Меня никто не подставлял специально, я влип по собственной глупости, и только. Кто виноват на самом деле, я понятия не имею. Алик напутал — я говорил только, что я знаю, кто подставил меня в институте, но об этом я тоже говорить не буду — знаю я вас, натворите глупостей во имя справедливости.

— Стас, ты лжешь, — Женя сказал это так тихо, что Стас сначала не был уверен, что правильно расслышал. — Ты же мне лжешь. Все ты знаешь, но почему-то не говоришь. Ладно, это твое дело, тебе решать. Я не Алик, я не умею грудью на амбразуру. Зато я терпеливый и въедливый. И я раскопаю, в чем тут дело.

— Ага, Алик говорил то же самое, — Ветровский тяжело вздохнул. — Вот когда последний раз ко мне приходил — тогда и говорил. А потом его бросили под грузовик. Или ты и правда веришь, что это все совпадения? И отстранение неспособного противостоять Алику прокурора, и автокатастрофа дружелюбно настроенной судьи, и то, что случилось с Аликом… Ты думаешь, это случайность? За все эти «случайности» кто-то очень хорошо заплатил, поверь мне. И лучше в этот клубок не лезть.

— Ага. Я не полезу, а ты отправишься в тюрьму на десяток лет. И останешься там до самой смерти, как водится.

— Жень, ты что, не понимаешь? — Стас глубоко вдохнул, вспоминая слова Инги: «чтобы действительно убедительно солгать, надо поверить в то, что твоя ложь на самом деле — правда».

— Не понимаю, — Взгляд Алфеева был уставшим и почему-то виноватым.

— Кто-то очень хочет меня устранить. Меня и Орден. Чего стоит одна только эта история с фото и голографиями, которых никогда не существовало. И если я каким-то волшебным образом ухитрюсь избежать тюрьмы, через два дня после освобождения меня собьет флаер, или убьют грабители, или я оступлюсь и упаду под метропоезд, или вывалюсь спьяну из окна своей комнаты… вариантов множество. Сейчас тюрьма для меня будет защитой. Там я буду в гораздо большей безопасности, чем на свободе. Я сделаю все, чтобы получить минимально возможный срок, но рисковать еще кем-то я не могу. Понимаешь?

— Из тюрьмы не выходят…

— Это распространенное заблуждение! Я когда-то жил в трущобах… я знал там одного парня, который отсидел и вышел. У него был срок год, он просидел пять лет — но только из-за своего характера.

— А у тебя, можно подумать, характер весь белый и пушистый! — фыркнул Алфеев.

— Жень, если так надо — я буду белым и пушистым, и очень послушным. Год проведу за решеткой, за это время все поуляжется. Вам оставлю несколько проектов, реализовывайте потихоньку, только максимально тайно. И пусть понятие «Орден» даже не всплывает нигде. Продолжайте работать с теми детдомами, которые потянете, не оставляйте третий — Анна-Ванна их совсем загнобит, если вы уйдете. А потом я вернусь, и продолжим уже вместе, — Стас был убедителен, как никогда. Беда только в том, что Женька не хуже его помнил про главное правило вранья. С другой стороны, что он теперь мог?

— Как мне хотелось бы тебе верить, — пробормотал он.

— Жень, попробуй меня понять, — тихо сказал Стас. На этот раз он говорил действительно правду. — Вы все для меня — братья и сестры. Ты, Алик, Инга, Азамат, Витя, Сашка. Вы с Аликом — даже больше, чем братья. Потерять кого-то из вас… это слишком больно, Жень! Лучше я проведу в тюрьме лишний год, чем кто-то из вас еще пострадает!

Это было нечестно и эгоистично. Стас сам понимал подлость своей аргументации, но поделать ничего не мог. Как выразился Алик, он бы потерял больше, чем кто-либо другой, и поэтому имел право поставить свой эгоизм выше.

Со встречи с Женькой прошло часа два. И почти все это время Ветровский сидел на койке, обхватив колени руками и опустив голову. Алик, Алик, ну как же так, а? Вечно тебе больше всех надо… Помочь, защитить, спасти, выручить, начиная с мелочей — весь факультет знал, что Гонорин никогда не откажется объяснить, если что-то непонятно, оценить реферат и сказать, что неправильно, прикрыть отсутствующего, одолжить денег, если они у него есть — и заканчивая готовностью рисковать своей жизнью, спасая свободу друга.

Защелкали замки.

— Ветровский, на выход!

Он привычно подчинился, только уже в коридоре сообразив, что понятия не имеет, куда его ведут. Первая мысль была суматошно-злая: Алфеев с Годиным решили все же делать по-своему!

— Куда мы идем?

— Свидание, — коротко ответил конвоир.

Пока шли до комнат для свиданий, Стас успел перебрать в уме все варианты того, кто же захотел его увидеть, от реальных до настолько фантастических, что услышь его мысли судья — быть бы Ветровскому не в тюрьме, а в больнице, со штампом «шизофрения» на лбу. Кто-то из орденцев или сокурсников, кто не поверил во всю эту ложь про педофилию? Оставшаяся в стороне Вика? Пришедший поглумиться Олег? Или и вовсе Крылатый?

Человек сидел за столом спиной к вошедшим, его голову скрывал капюшон бадлона. Конвоиры завели Стаса в комнату, расстегнули кандалы, оставив только тонкий электроошейник: здесь везде видеонаблюдение, только дернись не в ту сторону — и тут же получишь такой электрический разряд, что шевелиться еще долго не захочется.

Когда тюремщики вышли, человек за столом обернулся, снимая капюшон.

Стас уронил челюсть.

Напротив него сидел Леша.

— Нет, это ты ничего не понимаешь, — беспредметный разговор в стиле «ты меня не понимаешь» порядком утомил Ветровского. — Из-за твоих художеств, как тридэшных, так и литературных, меня опозорили на весь институт. Из-за этого распался Орден. Нет, я понимаю, что хреновый был Орден, если из-за такого распался, но речь не о том. Меня обвиняют в преступлении, которого я не совершал, но которое совершил кто-то, вошедший в интерсеть с моего компа. Угадаешь, кто? Этому кому-то писали мои друзья, прося о помощи — этот кто-то читал письма, но не отвечал на них. Но это все фигня. Не поверишь, я и правда не имею никаких претензий по поводу этого дурацкого преступления. То есть, имею, но они фигня. Потому что я реально обижен только на одно: скажи мне, Леша, нахрена ты устроил у себя на компе этот гребаный гейский фан-клуб, посвященный моей персоне? Эти все порнорассказы, обработанные фотки, голографии и прочее? Нахрена?

Каноров устало провел рукой по волосам, тяжело вздохнул.

— Я был тобой увлечен. Ты мне нравился… да и сейчас нравишься. Нет, не перебивай — дай теперь мне сказать. Я понимал, что ты совершенно гетеросексуален, и мне ничего не светит. Но я не знаю… ты влюблялся когда-нибудь безответно? Наверняка влюблялся. И представлял себя с любимой, может, стихи ей писал, которых никто кроме тебя не видел, или еще что-нибудь в этом духе.

— Но не порнуху же!

— Во-первых, не порнуха, а эротика. Разница огромна, поверь. А во-вторых, я не говорил, что я в тебя влюблен. Увлечен, не более. Если хочешь, считай это компенсаторикой на потерю любимого человека и попыткой заполнить образовавшуюся пустоту.

— Онанизмом на фотки голых мужиков, к которым пририсована моя голова?

— Нет, восхищением тобой в прозе. Фото и голографии я не делал, — твердо сказал Леша. Он был бледен, только на скулах полыхал лихорадочный румянец, глаза неестественно блестели. Но весь его вид выражал непоколебимую решимость.

— Тогда откуда они? Сами скомпилировались?

— Их подбросили. Я готов поклясться чем угодно, что я их не делал.

— А с какой стати я должен тебе верить? — взорвался Стас. — Ты год вешал мне лапшу на уши, притворялся другом, на самом деле желая меня отыметь, ты подставил меня перед всем институтом, ты подставил меня, влезая в комп этого Дориана с моего компа, ты спокойно свалил все на меня и слился в неизвестном направлении, не отвечая на письма и звонки. Ты, наконец, весь этот год пи…ел мне о своей невдолбенной дружбе с таким замечательным Кириллом Бекасовым, а на проверку выходит, что не было никакой дружбы, одна только педерастия! Почему я должен тебе верить, а?

Алексей побледнел еще сильнее.

— Стас, ты потом будешь жалеть о том, что сказал такое. Ты ведь даже не знаешь, зачем я пришел, почему не отвечал на письма, — тихо произнес он, но Ветровский уже не мог остановиться.

— С чего ты взял? Я не буду ни о чем жалеть и слов своих назад не возьму! А зачем ты пришел и где пропадал — мне плевать. Небось отрывался в каком-нибудь гей-клубе, наслаждался тугими задницами!

— Ты в самом деле считаешь меня такой мразью, что…

— В самом деле! И в конце концов… чего еще ждать от такого, как ты? Педик долбанный! — Лешка дернулся, как от удара, его лицо стало снежно-белым. А Стас, резко поднявшись на ноги, громко крикнул: — Охрана!

Дверь открылась моментально.

— Мы закончили. Отведите меня в камеру, пожалуйста.

Он ни разу не оглянулся.

— Встать, суд идет!

Стас поднялся на ноги прежде, чем успел осознать сказанное. Это обязательное церемониальное вставание перед началом каждого заседания успело и утомить, и войти в привычку.

Сегодня все должно закончиться. Сегодня суд рассмотрит доказательства по последним пунктам, которые еще не успели обсудить раньше, и вынесет окончательный вердикт. От пяти обвинений осталось только три, причем наименее серьезных — к сожалению, их было вполне достаточно для того, чтобы отправить Ветровского в рабы к какой-нибудь корпорации лет на десять, если постараться.

— Рассматривается дело номер четырнадцать дробь двадцать восемь дробь сто тридцать пять, текущий год. Подсудимый, Станислав Вениаминович Ветровский, обвиняется в покушении на жизнь, здоровье, безопасность и право на коммерческую тайну путем сетевого проникновения, в распространении запрещенной министерством безопасности литературы, в сознательном и злонамеренном использовании поддельных документов и поддельного идентификационного чипа. Все прочие обвинения на данный момент с подсудимого сняты.

— Уважаемый суд, я располагаю доказательствами невиновности обвиняемого по… одному из пунктов и хотел бы выступить.

Стас поднял голову на звук знакомого голоса, и едва не свалился со своей табуретки. Между рядов скамей пробирался Леша.

— Ваше имя, возраст, род занятий?

— Каноров Алексей Геннадиевич, двадцать два полных года, студент Финансово-экономического Университета.

— Что вы желаете сообщить суду?

— Я хочу сказать, что подсудимый невиновен в покушении на Дориана Вертаска.

— У вас есть доказательства?

— Я просто это знаю. Ветровский не мог этого сделать по одной простой причине — это сделал я.

— Но атака была проведена с компа Ветровского.

— Это так. До недавнего времени я был студентом Высшего Института Петербурга, как и Ветровский. Мы были хорошими приятелями, и я часто заходил в интерсеть с его компа, равно как и он с моего. Незадолго до того, как я собирался осуществить взлом компа Вертаска, мой комп сломался. Я не хотел ждать, и совершил взлом с компа Ветровского.

Прокурор сыпал вопросами, пытаясь подловить Канорова на лжи, но ведь Леша и правда сделал это сам…

А Стас сидел, оцепенев, не в силах пошевелиться. Он даже почти не дышал — мир вокруг него рассыпался цветными осколками, стены, люди, небо и земля обращались в зеркала, в которых он видел себя — таким, каким был вчера, когда бросал в лицо Алексею отвратительные слова. Искренне и полностью веря в собственную правоту.

— Почему вы решили признать свою вину?

— Есть такое понятие, господин прокурор, — легко и беззаботно улыбнулся Каноров, и от этой улыбки Стасу стало очень светло и очень больно. — Оно называется «совесть».

— Не дерзите суду, — устало сказал судья.

— Прошу прощения.

— Почему вы не пришли раньше?

— Я имел неосторожность сообщить о своем намерении родителям. Они хорошие и честные люди, но слишком меня любят. Меня заперли в квартире, лишив средств связи, читали приходящие мне письма, без моего ведома перевели меня в другой институт, считая, что это поможет мне быстрее забыть друзей. Вчера мне удалось украсть из сумки матери запасной комплект ключей и выбраться из квартиры, когда она ушла.

— Но почему вы пришли только сегодня?

— Мне требовалось уладить некоторые дела.

— У вас есть адвокат?

— Нет, я в нем не нуждаюсь. Я полностью признаю свою вину.

— С какой целью вы взламывали комп Дориана Вертаска?

— Я подозревал, что Вертаск причастен к гибели моего лучшего друга, человека, которого я искренне любил. Он совершил самоубийство год назад. Кроме меня, он близко общался только с Вертаском, хотя я не знаю, что именно их связывало. Когда он покончил с собой, я заподозрил Вертаска и решил проверить. В том числе мне нужна была информация с его компа. В итоге мои подозрения не оправдались.

Он говорил спокойно, четкими, явно продуманными заранее фразами. Продуманными, заготовленными, отточенными — явно не сегодня и даже не вчера решил признать свою вину и спасти друга.

Стас, до боли сжимая пальцы на прочной решетке, люто и самозабвенно ненавидел самого себя.

— Эта история выглядит очень странной, — задумчиво произнес прокурор. — И освободиться из-под домашнего ареста вам удалось очень кстати…

— Я требую проверки с препаратом, — пожал плечами Леша.

— Препарат небезопасен.

— Я знаю. Однако продолжаю требовать проверки с препаратом. Согласно закону от четвертого мая две тысячи шестьдесят третьего года, гражданин, не находящийся под судом, вправе требовать такой проверки прямо в зале суда, если его слова незаконно ставят под сомнение.

— Я знаю закон, молодой человек, — поморщился прокурор. — Что ж… суд удовлетворит требование свидетеля?

— Суд удовлетворит требование, — кивнул судья.

Все происходило быстрее, чем Стас мог осознавать. Он только-только понял, на чем именно настоял Леша, а того уже закрепляли ремнями на специальном кресле, поднесли бумагу на подпись.

— Вы уверены?

— Абсолютно, — Каноров поставил подпись, позволил зафиксировать правую руку. — Вводите, доктор.

Судебный врач быстро и безразлично сделал инъекцию. Выждал пять минут, проверил зрачки пациента, задал несколько вопросов и махнул прокурору.

— Начинайте. У вас двадцать минут, потом действие препарата закончится. Можно обойтись без начальных вопросов.

— Спасибо, но я предпочитаю классическую схему, — прокурор подошел к Канорову, закрепил на его воротнике микрофон. — Как вас зовут?

— Алексей Геннадиевич Каноров.

— Вы осознаете, где и зачем находитесь?

— Да. Я в зале суда, признаюсь в совершенном мною преступлении.

Вопросы сыпались один за другим, разные, но в сути похожие. Как, зачем, почему… Прокурор докопался до «лучшего друга», заставив Лешу признаться, как все было на самом деле, вынудил подробнейшим образом рассказать, как и что он делал, проникнув на комп Вертаска, что предпринял потом… Все шло по стандартной схеме. Кроме последнего вопроса.

— В результате ваших действий вы убедились в невиновности Вертаска?

Алексей вздрогнул. В его взгляде, до того спокойном и даже почти равнодушном, заметался страх.

— Я… не… не хочу… Нет.

— Что? — потрясенно переспросил прокурор.

— Нет, не убедился.

— Это уже не относится к делу, господин прокурор, — властно, но слегка нервозно перебил судья. — Если у вас еще есть вопросы по существу — задавайте их, времени осталось мало.

Вопросов больше не было. Через пять минут действие препарата закончилось, на Канорова надели наручники и увели. Выглядел Леша страшно — его слегка трясло, взгляд не мог сфокусироваться, ноги заплетались. И ему было очень страшно. Если физическое состояние объяснялось побочным действием препарата, то страх явно имел совершенно иную причину. И причина эта звалась — Дориан Вертаск.

— Подсудимый, встаньте! С вас снято обвинение в покушении на жизнь, здоровье, безопасность и право на коммерческую тайну путем сетевого проникновения. Вы обвиняетесь в распространении запрещенной министерством безопасности литературы, и в сознательном и злонамеренном использовании поддельных документов и поддельного идентификационного чипа. Вам есть что сказать в свое оправдание?

— Нет, — хрипло ответил Стас. — Я признаю свою вину и ожидаю решения суда.

— Суд удаляется на совещание.

Вот и все.

Глоссарий

— здесь и далее в эпиграфах — строчки из песен групп «Алиса», «ДДТ», и «Nautilus pompilius», если не указано иное.

— строчки из песни «Приносящий удачу», группа «Високосный год».

— падмасана, одна из основных асан в йоге. Распространенное название — поза лотоса

— Международная Служба Безопасности

— речь идет о событиях и героях, описанных в книге И. Эльтерруса «Вера изгоев».

— современный игровой клуб, оснащенный мощными компами и имитационными комбинезонами, позволяющий почти полностью погрузиться в виртуальную реальность.

— авторы приносят свои извинения за ошибку в первой части, где г-н Гильермо назван послом Франко-Германской коалиции. На самом деле, такого государственного образования в данном мире нет.

— сокращенное название гравицикла.

— современное название Проспекта Просвещения.

— модификация наушников. Представляет собой две тонкие пластины, крепящиеся на внутренней стороне ушных раковин, связь с проигрывающим устройством — беспроводная.

— метростанция «Северный Парк» расположена на месте современной Пионерской.

— версия в исполнении группы Therion

— Валерий Кипелов, «Жить вопреки».

— строчки из песни «Приносящий удачу», группа «Високосный год».

— здесь — способность поставить себя на место другого человека или животного, способность к сопереживанию.

— Во время катастрофы 2020 года чудовищное землетрясение и наводнения смыли с лица земли Таллин и половину территории современной истории. Изменилась карта глубин Финского залива, и залив, как таковой, перестал существовать, став частью Балтийского моря.

— Валерий Кипелов, «На грани».

— новое название Торжковской улицы.

— Кинотеатральная улица — нынешняя улица Шамшева.

— урна со встроенным унитожителем мусора. Такими урнами оборудованы все районы Санкт-Петербурга и большая часть проспектов, парков, скверов Питера — разумеется, только в благополучных районах.

Content

Иар Эльтеррус
Влад Вегашин
Иная Терра
Книга вторая

Иной смысл

Пролог

Первая часть

I. I

I. II

I. III

I. IV

I. V

I. VI

Вторая часть

II.I

II.II

II.III

II.IV

II.V

II.VI

II. VII

Третья часть

III. I

III. II

III. III

III. IV

III. V

III. VI

III. VII

Четвертая часть

IV. I

IV. II

IV. III

IV. IV

IV. V

IV. VI

IV. VII

Глоссарий